Анна Исакова

Ах, эта черная луна!

Рождение любви из духа ненависти

В общем и целом, в этом не было ничего удивительного, но в частности и с определенными оговорками эта история совершенно невероятна.

Анна Исакова

Роман Анны Исаковой «Ах, эта черная луна!» ускользает от однозначного определения. Он начинается как семейная сага, этакая еврейская версия Форсайтов, перебивается картинами великосветской жизни — скорее Вербицкая, чем Голсуорси, — развивается по законам авантюрного повествования, переходит в эпос, продолжается в притчево-символическом ключе и завершается пьесой-эпилогом. «Мы начали жить в драме, и это почетно, потому что до сих пор мы жили в водевиле», — комментирует один из героев эти жанровые метаморфозы. Отсюда очевидная мозаичность романной структуры: многофигурная композиция не мешает четкому делению персонажей на главных и фоновых, сюрреалистический гротеск сочетается с любовью к психологическим подробностям и бытовым деталям, а гофманиана сопровождается вкраплением (вполне, впрочем, умеренным) языка, каким говорили герои Шолом-Алейхема и Бабеля. Фантастическое здесь перемешано с обыденным, сны продолжаются в реальности, а видения материализуются.

Мне кажется, понимание того, что «Луна» развивается по законам двух во многом противоположных начал — собственно романного и притчево-символического — помогает осмыслить специфику этой вещи. Притча однонаправлена и жестко функциональна, это история с моралью, брезгующая всем лишним; роман, напротив, принципиально случайностен, избыточен. Их сочетание дает параболу — притчу, развернутую в роман и оттого щеголяющую самодостаточными деталями. Именно по такому принципу построена книга Анны Исаковой.

Собственно, потому и главных героев в «Луне» два — романный (Юцер) и притчевый (Любовь). Все прочие персонажи, поначалу кажущиеся едва ли не идеальными, не выдерживают испытаний и один за одним гибнут — физически или духовно. Жена Юцера, ясновидящая Мали, нередко позволявшая себе говорить с мужем, «как с нашкодившим гимназистом», кончает с собой, находясь на грани безумия; ее подруга София превращается в фигуру откровенно комическую; муж Софии, Гец подбрасывает гэбэшному начальнику донос на своего лучшего друга.

Постепенно понимаешь, что герои «Луны» делятся на тех, кто умеет прощать, и на тех, кто лишен этого дара. А поскольку речь идет об истории еврейского народа в XX веке и действие происходит в послевоенной Прибалтике, то естественно, что способность эта проявляется прежде всего в их отношении к Германии и к «немецкости». Автор целомудренно едва затрагивает тему Холокоста (так же, как она лишь упоминает о деле «врачей-убийц», которое должно было стать прелюдией к советскому продолжению нацистского геноцида). Но образы Катастрофы кровоточат в душах героев, и потому проблема индивидуального прощения оборачивается в книге вопросом об исторической памяти и о выборе пути.

При таком прочтении романа одной из ключевых его сцен оказывается эпизод с пленным немцем-маляром. Из всех персонажей «Луны» лишь Юцер проходит это испытание, отделяя человека от функции. И София, — полагающая, что «немцев надо истребить до последнего», и Мали, уверяющая мужа, что «ненависть лечит», и поддерживающий их Гец переносят свое отношение к нацизму на немецкий народ, на его язык и культуру, оказываясь не в силах отделить Германию Гете от Германии Гитлера. Именно в этот момент определяется их судьба, обозначается место каждого героя в системе персонажей романа — и Мали в конечном итоге гибнет, убитая не только злобой Натали, но и своей собственной неспособностью простить раскаявшегося палача Антанаса, тогда как победитель Юцер не держит зла на предавшего его Геца.

Другой важнейшей темой «Луны» является тема рока, судьбы. Автор испытывает своих героев, помещая их в предложенные историей экстремальные обстоятельства и исследуя готовность этим обстоятельствам сопротивляться. Рискну заметить, что советские декорации важны здесь не столько для демонстрации политических симпатий-антипатий (меньше всего оснований видеть в «Луне» роман антисоветский), сколько как знак пограничной ситуации, заставляющей человека острее чувствовать «жизнь, данную на миг, жизнь, которую надо отстаивать в каждый миг, каждый миг, проживаемый как последний».

Безжалостный, как истинный экзистенциалист, автор раз за разом поясняет, что никакие ссылки на внешние обстоятельства здесь в расчет не принимаются и оправданием служить не могут. Даже лагерь, как многократно подчеркивается в романе, лишь проявляет в героях то, что было заложено в них изначально, но до поры до времени дремало.

Подобно героям античной трагедии, персонажи «Луны» оставлены один на один с фатумом — не случайно роман завершается небольшой пятиактной драмой-диалогом. Но в отличие от классических образцов, протагонист тут торжествует; гибнет — хор. Победителем и в этом поединке оказывается философ и бонвиван Юцер, «понимающий жизнь как пчела на горячем цветке», по слову поэта, любитель женщин, охоты, верховой езды, отвергающий смерть как слишком «легкий выбор в безумии существования». Спор между ним и прочими персонажами романа —это спор активиста с фаталистами; в финале, в ответ на предложение «смириться», Юцер обещает, что всегда будет «пытаться изменить порядок вещей в свою пользу».

И — характерная черта авторского романного мышления — герой, готовый противостоять судьбе, в конце концов вознаграждается. Вознаграждается Любовью — той самой, что, по слову Данте, «движет Солнце и светила». Образ дочери Юцера подчеркнуто аллегоричен — достаточно сказать, что, кажется, ни разу в романе девочка не называется уменьшительным именем. Автор не поддается искушению создать портрет идеальной женщины — Любовь, как и положено любви, избалована, капризна, коварна, жестока. Но она «держит мир в руке, как яблоко, а потому он ей принадлежит. Вместе со всеми людьми, собаками, кошками и цветами».

В финале «Луны» романное начало вновь вытесняется притчевым. Как символический жест прочитывается брак Любови с немецким режиссером Гансом Нетке. Дочь Юцера завершает судьбу отца, реализуя его мечту об окончательном подведении черты под прошлым, об абсолютном прощении. Характерно, что она носит то же имя, что и погибшая в гетто сестра Миры Яглом, и таким образом в условном мире романа как бы наделена правом делать выбор от лица погибших в Катастрофе.

Таким же символическим жестом оказывается эмиграция Любови. От вечного бытия-на-краю, где «ничто не Приносит облегчения», но «все усугубляет страдание и боль», от «тревожной жизни в беспрестанном ожидании дурного конца», дочь Юцера возвращается в мир нормы, в ту жизнь, которой лишились ее родители в катаклизмах XX столетия.

Михаил Эдельштейн

Ах, эта черная луна

Роман

1. Рождение Любови

В пыльных углах космической пустоты прячутся ленивые ангелы, а суетные ангелы снуют в этой пустоте без передышки.

Но может ли пустота иметь угол? А если то не-место, в котором прячутся ангелы, не является пыльным углом, то где же они прячутся и от кого? Нет, в самом деле, от кого могут прятаться ангелы, пусть даже ленивые?

От Того, кто сказал «Эйха»? Нет, мы не собираемся писать роман о первом человеке и постараемся не писать о последнем человеке, несмотря на то, что последний человек — это ближе к нашему сегодняшнему состоянию. Так от кого же могут прятаться ленивые ангелы? Разумеется, от неленивых, от тех, кто может донести «наверх».

Но доносить им вроде некому, поскольку погруженная в созерцание себя Высшая Сущность, которая и есть все, не может видеть пользы в доносах. Раз она — все, то любой донос есть донос на нее самое, а она знает про себя все априори.

Выходит, ангелы доносят друг на дружку вверх по иерархии, которая куда-то ведет, но никуда не приводит. Нам кажется, что это глупо, но кто сказал, что ангелы умны? Они же являются всего лишь сгустками человеческих мыслей и проекцией человеческих поступков. Суета и поспешность мысли порождают неленивых ангелов, нерешительность и раздумчивость — ленивых. А люди — это и есть все, что не является Высшей Сущностью, которая освободила им немного места от себя, сама не ведая, для чего.

Мысли Юцера текли вяло, как и положено течь чему бы то ни было в тридцатиградусную жару. Арык, между тем, журчал. Вода его была покрыта хлопьями мыльной пены. Местная баба стирала в арыке белье. А может быть, и не местная. Местные редко занимались стиркой.

Стирка подходит северному климату, подумал Юцер. Влажному и сырому. Это не одно и то же. Влажность создает сырость, а сырость производит гниль и прель. Дождь с утра и до утра. Сверкающие цинковые крыши. Гниющее дерево. Гниющие листья. Гравиевая дорожка, уходящая вглубь парка. Сверкающие капли воды на тяжелых еловых ветвях. На кончиках зеленых игл. Влажный дух, поднимающийся от земли. Ноги, погруженные в мягкую траву, мокрые по щиколотку. Продрогшая корова тупо глядит вдаль. На мостках, вдвинутых в излучину реки, стоит баба. Тугая, влажная, прохладная деревенская баба. Над бабой радуга. Под бабой семицветная река. Юдке, Юдке, варф дайн дудке, кум ахейм ун ес дем юйх.

— Я думаю, что поздравления мало уместны в нашей ситуации, — сказал Юцер доктору Гойцману, вышедшему во двор больницы, чтобы сообщить другу о рождении дочери.

— Почему же? — возразил д-р Гойцман. — Теперь, когда война сравняла шансы на жизнь для младенцев и взрослых мужчин, поздравления как раз уместны.

— А в чью пользу складывались шансы до войны? — поинтересовался Юцер.

— В пользу взрослых мужчин, разумеется, — ответил доктор.

— Ну, если так… — задумчиво произнес Юцер.

Девочка родилась далеко от того места, где должна была родиться. Большая вошь застыла на потном лбу акушерки. Кричал муэдзин.

Черноволосая худенькая Мали, запеленутая в серую от прикипевшей грязи больничную рубаху, старалась не забыть, что рожать надо быстро, потому что каждую минуту в комнату могла войти Роза, главный и единственный врач роддома.

Роза была влюблена в доктора Гойцмана. Гойцман был другом Юцера. Юцер был мужем Мали. Роза ревновала. Она не понимала, почему доктор Гойцман помогает Мали носить кошелки с базара. Она не хотела, чтобы Гойцман столовался у чужих людей, чтобы он ел из Малиных рук. У Розы была дикая интуиция. Дикая, как у местных ишаков, которые всегда упрямились по делу. Разве это пустое упрямство не желать идти по пути, который пахнет опасностью за версту? Дороги тут никогда не чинили. Ямы забрасывали чем попало, и ишаки в них падали. Их далеко не всегда оттуда вытаскивали. Кому хочется вытаскивать ишака из ямы в такую жару?

У среднеазиатских ишаков внимательный взгляд. У Розы тоже. Черт с ними с кошелками и с обедами, но доктор Гойцман смотрел на Мали так, что Розе хотелось ее убить.

Не будь Роза столь страстно ревнива, Мали не пришлось бы рожать вообще. Она боялась делать у Розы аборт, а кроме Розы, делать его было некому.

Когда вошь юркнула, наконец, под косынку, ребенок крикнул.

— Девочка, — сказала акушерка, — большая, толстая девочка.

— Не показывай ребенка Розе, — торопливо прошептала Мали акушерке, — я тебе заплачу. Покажи на другого ребенка.

— Почему? — удивилась акушерка.

Впоследствии, когда Любовь огорчала ее непослушанием, Мали говорила: «Ребенка ведь можно не только отравить, но и подменить».

Когда ребенок закричал, Мали потеряла равновесие. Во время родов она пыталась удержать равновесие на двух кулачках, подставленных под ягодицы, потому что ей было противно погружать тело в застиранные простыни.

Вообще-то Мали умела удерживать равновесие в любом положении, даже стоя на голове. Когда Мали вставала на голову, в мире начинали происходить катаклизмы. Если бы она встала на голову сейчас, вонючая среднеазиатская больничка, набитая вшами, людьми и ржавыми инструментами, взлетела бы в воздух.

Этого делать не надо, остановила себя Мали. Если бы я знала географию, тогда ничего. Но при моем географическом идиотизме, я могу оказаться на линии фронта. Рожать в окопе — это, наверное, ужасно. Впрочем, очевидно, там тоже кто-нибудь рожает.

Те, кто не знаком с Мали, могли бы подумать, что у роженицы началась родовая горячка. Но тот, кто давно с ней знаком, счел бы этот бред признаком доброго расположения духа.

В мазанке, в которой Юцер и Мали снимали угол, вшей не было, не смотря на то, что вши были всюду. Мали ссылалась на волшебное действие карболки. В соседних мазанках тоже пользовались карболкой, но там вши не обращали на нее ни малейшего внимания.

Они не знают, что умственное усилие обладает магнетической силой, пустила Мали мысли по другому, более безопасному пути. — Когда помехи становятся непереносимы, их можно убрать мыслью. Роза слишком велика и толста. Ее трудно отодвинуть. Но Розы нет, потому что я не хочу, чтобы она была. Может быть, мне нужно было решиться на аборт. Я могла приказать ей не делать того, что хотят сделать ее пальцы. Если бы я понимала, как делают аборт, это было бы возможно. Но я не знаю. Я могла отодвинуть палец не там, где надо.

Час кормежки! — объявил низкий женский голос.

Темные руки положили на Малину подушку квакающий сверток.

— Не плачь, — улыбнулась младенцу Мали, — мир все-таки прекрасен.

Она вытащила правый кулачок из-под правой ягодицы и прижала сверток к себе. Младенец открыл невидящие глазки и закряхтел.

— Не плачь, — повторила Мали и вытащила левый кулачок из-под левой ягодицы, — мы еще потанцуем. Ах, если бы твой отец был сейчас рядом! Это доставило бы мне несомненную радость. Как красиво мы рожали в нашем старом мире! Какой это был апофеоз родовых мук, криков, шепотов и цветов! Но еще большую радость доставили бы мне зеркало и расческа, — вздохнула она и, высвободив грудь из больничной рубашки, вложила в маленький шершавый ротик вздувшийся темный сосок.

Юцер тем временем покинул больничный двор и пошел узкой улочкой, по краю которой бежал арык с вонючей густой водой. Он обошел стороной площадь перед мечетью, свернул направо, потом налево и вышел к дынному полю.

Раз уж дитя родилось живым и невредимым, несмотря на войну и узость таза моей супруги, то с этим надо что-то делать, подумал Юцер.

— Ты! — крикнул он и поднял к небу кулак. — Ты! В твоем ли ведении этот мир или нет, но сделай же что-нибудь!

Небо должно было содрогнуться, как содрогнулось оно, когда Юцер впервые прервал отношения с Владыкой. Он стоял тогда на краю другого поля и рыл яму. Юцеру было восемь лет. Его мать умерла от тифа, и хевре-кадише не хотели ее хоронить. Эти трусливые людишки боялись за свою маленькую глупую жизнь. Юцеру пришлось хоронить покойницу самостоятельно. Мама лежала на серой простыне, на которой умерла и на которой Юцер дотащил ее до поля. Из-за этого простыня стала еще и мокрой. Тогда он так же, как и сейчас, вознес к небу кулак, и небо потемнело. Ударил гром, с туч слетела молния и ударила в стоявшее неподалеку дерево. Земля под ногами Юцера пошла трещинами. Ему осталось только расширить щель и подтащить к ней тяжелое, плохо пахнущее тело.

Там должен быть обгоревший ствол. Как он мог забыть! Он искал ее совсем не в том месте! Это хорошо. Теперь ему необходимо вернуться туда, чтобы найти дерево. Когда человеку необходимо вернуться, он возвращается. Земля наклоняется под его ногами, и он соскальзывает туда, где должен оказаться.

— Ты слышишь меня?! — крикнул Юцер. — Сделай что-нибудь! Я бы предпочел, чтобы тебя не было, потому что если ты творишь все эти безобразия, тебя все равно, надо уничтожить. Погляди сейчас в свой пуп и подвинь мысль! Ребенок родился! Война не кончается! Сделай же что-нибудь!

Но на сей раз небо висело неподвижно. Невидимая рука лениво передвигала по нему маленькие облака.

— Ну, хорошо же! — крикнул Юцер и повернулся к Владыке спиной. Он вернулся тем же путем, что и пришел.

Доктор Гойцман стоял во дворе, словно и не уходил все это время.

— Проведи меня к Мали, — потребовал Юцер.

— Это невозможно, но необходимо, — согласился доктор. Он вытащил из-за пазухи сложенный конвертом врачебный халат, помог другу завязать тесемки и повел его по темной лестнице на второй этаж.

Юцер внимательно осмотрел спеленутого младенца, бросил беглый взгляд на Мали, отметил темные круги под ее глазами и вконец расстроился.

— Я решил, что девочку будут звать Викторией, — сказал Юцер.

— Поздно, — улыбнулась Мали. — Я уже дала ей имя. Девочку зовут Любовь.

— Надеюсь, она не станет испытывать все возможности, заложенные в этом имени, — сказал Юцер.

— Отчего же? — удивилась Мали. — Пусть испытает. Возможности, заложенные в придуманном тобой имени, гораздо более удручающие.

— Не знаю, не знаю, — отозвался Юцер. — Я вижу в этих возможностях большую сладость.

— Если у нас когда-нибудь родится сын, — ласково сказала Мали, — мы обязательно назовем его Победителем.

— У нас не будет других детей, — нахмурился Юцер. — Мы и так совершили безответственный поступок, и дай нам Бог не поплатиться за это.

Мали молча кивнула. Судьба ребенка, рожденного в разгар Большой Войны, пугала и ее. Но Мали знала, что с этим ребенком все будет в порядке. А о других детях она пока не загадывала.

Юцер был небольшого роста, но на мир смотрел свысока. Так было не всегда. Какое-то время он жил с верой в добро и порядок. Потом Юцер перестал уважать мир, в котором жил.

«Когда я был маленьким, — как-то сказал он своему другу Гойцману, — и молодым, каждая жизнь искала свой смысл. Я мог не соглашаться с этим смыслом, и мое несогласие возвышало меня. А сейчас каждая жизнь ищет себе цену и старается взять подороже. Это меня унижает. Меня вынуждают не думать, а торговаться».

Вообще-то Юцера звали иначе. Его мать была, очевидно, незатейливой женщиной. Только очень простая душа могла назвать сына Юдл. Что до отца, тот вообще с трудом вспоминал, что у него есть сын. А когда вспоминал, никак не мог придумать, что с этим делать. Когда отец Юцера не глядел в священные книги, как Всевышний глядит в собственный пуп… когда отец Юцера переставал подражать своему кумиру, он оказывался в пыльной захламленной комнате, в которой ему совершенно нечем было заняться. Он вздыхал, кряхтел, слонялся, переставлял вещи и снова погружался в свои книги.

Положительно, если бы мать Юцера не вздумала умереть от тифа, ее сыну предстояла бы скучная никчемная жизнь. Но она умерла. Юцеру ничего не оставалось, как похоронить ее и заняться собой.

Поссорившись со Всевышним, он оставил хедер, записался в школу и ходил в нее за семь верст. Выходить из дому приходилось с первыми петухами. Самой большой проблемой Юцера были ботинки. Он нес их, перекинутыми через плечо, и надевал в ложбине перед входом в город. Одной пары ботинок должно было хватить на год. На Песах приходил пакет с деньгами от тети Сони. Юцер вскрывал его, отсчитывал столько, сколько нужно было, чтобы заплатить за обучение, купить новые штаны, школьный мундир и ботинки. То, что оставалось, он отдавал отцу.

Оставалось мало. Хорошо еще, что для тети Сони дети ее покойной сестры так и остались на всю жизнь бедными сиротами мал мала меньше. Если бы так и было, денег тети Сони не хватило бы на ботинки для каждого. Но Моник давно вырос, бросил бомбу в урядника, попал в козу и скрылся. Это случилось еще до смерти мамы. Через несколько лет Моник обнаружился в Америке. Юцер писал ему длинные письма, но жалел деньги на марки. Дважды он послал пачки старых писем через знакомых. В третий раз письма ушли дипломатической почтой. К тому времени Юцер стал Юцером, жил в большом городе, менял рубашки три раза на дню и дружил с послами. Дипломатическая почта принесла ответ. Моник прислал письмо и рассказ, напечатанный в еврейской газете Чикаго.

Моник стал писателем.

Ничто не предвещало такой поворот. Моник был обыкновенным местечковым дурачком. Щекотал девушек и дрался с их кавалерами. Но все-таки не каждый местечковый дурак решает бросать бомбы в урядника. И не у каждого достанет ума попасть при этом не в урядника, а в козу.

И все-таки местечковый дурачок остается собой, даже если он бросает бомбу в урядника и пишет рассказ. Длинный рассказ о бедном еврейском мальчике в Америке, который несет чахоточному дяде селедку.

Раз в месяц, а то и в два отец берет мальчика за руку, и они идут по огромному городу пешком, потому что денег на кэб у них нету. На другом конце города их не ждет бедный еврейский шапочник. Не ждет и удивляется тому, что они пришли, что кто-то еще помнит о его существовании. Когда они приходят в последний раз, дяди уже нет в живых. Некому отдать селедку Они плетутся назад и съедают селедку в парке на лавочке. Теперь они совершенно одиноки. Им не к кому идти и не о ком больше заботиться.

Бедный Моник! Если бы он родился не в Вилкавишках, а, скажем, в Вене, то в детстве он читал бы греков, в отрочестве римлян, а в юности знаменитых европейцев. Тогда его селедка могла бы стать парадигмой мироздания. Но Моник читал в детстве Пятикнижие, в отрочестве «Шульхан арух», а в юности революционные брошюры. Поэтому селедка для него — мицвэ пролетарской солидарности.

Второй брат, Беня, добрался до Италии и стал живописцем. Он написал Юцеру, что вернется, когда станет знаменитым. Юцер на это не слишком надеялся. Бенчик воровал всегда. Он воровал сахар, удочки и калоши. Теперь он наверняка ворует стили, формы и идеи. Тот, кто находит выход в воровстве, продолжает воровать даже когда у него есть сколько угодно сахара, удочек и калош.

Гитл и Сорл поймали женихов. Женихи оказались бестолковыми мужьями, но Юцера это никак не касалось.

Вдруг он вспомнил, что в Европе идет война. Что отец, Гитл и Сорл остались там, где убивают. Бенчик, скорее всего, не пострадал, решил Юцер. Тому, кто умеет воровать, легче пережить войну.

Когда тетя Соня вспомнила про племянников, дома остался только Юцер, а ему нужны были деньги на гимназию, ботинки, штаны и мундир. Он их имел. И писал тете Соне благодарственные письма от имени всех своих братьев и сестер.

В соседнем городке была еврейская школа, но Юцер записался в немецкую. Имя Юдл он сменил на Юлий. Часто писал на промокашке Юлий Цезарь Рекс. Однажды соединил первые буквы слов и услышал: «Юцер». Это имя за ним и осталось.

Трудно сказать, когда именно он привык к белоснежным рубашкам, которые менял три раза на дню. Зато Юцер мог объяснить, почему рубашек должно быть три. Утром потому, что начало каждого дня следовало превратить в праздник. После рабочего дня — дабы отметить наступление времени отдыха и размышлений. Полуденная рубашка не должна была быть накрахмаленной. К ней Юцер не носил галстук. К вечеру он переодевался в рубашку особой белизны. Вечер был для Юцера торжественным событием, даже если он не отправлялся в гости или в театр и не собирался принимать гостей у себя. За вечерним столом — обеденным или письменным — Юцер бывал величав, глубокомыслен и благодушен. То было время, когда он обдумывал свою жизнь или обсуждал с собой или с друзьями свои и чужие великие и невеликие мысли.

Разговор о том, как Юцер с женой очутились в маленьком среднеазиатском городке и поселились в мазанке за арыком, у нас впереди. А пока проследим за ходом его мысли в этот жаркий полуденный час, поскольку их ход все еще принадлежит тому времени, когда он менял три рубашки на дню, и дает представление о том Юцере, который был и которого вскоре не станет.

Моя жизнь началась со сломанных часов. Со старых испорченных часов, которые я разобрал и собрал. Именно тогда я понял, что стрелку можно заставить двигаться даже тогда, когда ее время остановилось. Мои дуры сестры решили, что я гениален потому, что сумел в пятилетием возрасте починить часы. Они и сейчас не в состоянии понять, что гениальность — это умение заставить часовую стрелку работать на тебя. Кто знает, что они переживают сейчас? Я бы все-таки хотел, чтобы все они остались живы. Чтобы мне не пришлось есть селедку в полном одиночестве. Никто из них не знаком с Мали, никому из них она бы не понравилась и ни один из них не понравится ей. Это у меня еще впереди.

2. Дворцовые тайны

Мали принесла Любовь в мазанку, где детский крик должен быть лишить сна девять человек. Десятой была сама Мали, которая умела спать бодрствуя и в любом ином положении.

Первым был Юцер. О нем Мали беспокоилась больше, чем обо всех других. Юцеру требовался крепкий сон, иначе он становился невыносим.

Второй была сестра доктора Герца Гойцмана, которого тут все звали по-домашнему Гецем. Ей еще не довелось нянчить своего ребенка. Сестру Геца звали Надин, или Госпожа Порядок. Надин постоянно собирала то, что Мали разбрасывала. Госпожа Порядок складывала вещи в стопочки и каждую стопочку перевязывала ленточкой. От этого порядка Мали часто вставала на голову, но толку в том не было. Когда Мали вставала на голову, Надин тут же закрывала двери в мазанку и выставляла подбородок. На дворе могла бушевать песчаная буря, солнце могло окружить себя тысячей протуберанцев, муэдзин мог спутать час молитвы, и арык мог потечь вспять, но в доме должен был быть порядок. И Мали сдавалась первой.

Третьей была младшая сестра Геца, Госпожа Непосредственность, иначе Перл, а также Перка. Некоторые называли ее за глаза Госпожой Посредственностью, но Мали подобных шуток не одобряла. Когда Непосредственность не спала, она смотрела на все большими влажными глазами, в которых мир отражался, как в кривых зеркалах. Иногда Мали заглядывала в них, чтобы развлечься, но чаще пропускала сентенции младшей сестры Геца мимо ушей. Делала она это не из дурных побуждений, а из страха запутаться в словах, натыканных невпопад.

Надин старалась предупредить дурацкие выходки Перл и упорядочить ее слова и действия. Мали считала, что упорядоченная непосредственность — это просто катастрофа, но мнения своего не высказывала.

Тут следует пояснить, как семья доктора Геца оказалась в мазанке вместе с Юцером и Мали. В общем и целом в этом не было ничего удивительного, но в частности и с определенными оговорками эта история совершенно невероятна.

В общем и целом маленькие среднеазиатские городки переполнились в годы войны беженцами. Мазанок не хватало, они шли по курсу золота и зачастую вмещали даже по пять семей. А в частности дело было так.

Юцер и Гец дружили с школьных времен. Два еврея в немецкой гимназии могут либо возненавидеть друг друга, либо подружиться. Юцер и Гец использовали оба варианта: сначала поссорились на всю жизнь, а потом стали неразлучными друзьями. Положение их было неравным. Папа Геца был очень богатым человеком. А Гец был очень легкомысленным юношей.

Директор гимназии, господин Вильгельм Шнаббе, гаскалист и выкрест, никак не мог терпеть в своем заведении неуспевающего еврейского ученика. С другой стороны, он не мог себе позволить выгнать из гимназии сына самого крупного в уезде лесопромышленника. За бокалом вина на благотворительном ужине г-н Шнаббе посоветовал г-ну Гойцману нанять для сына репетитора. Лучше, пояснил он, если это будет некто живущий в доме. Еще лучше, если это будет ученик того же класса. Голова у Геца хорошая, но он ленив и бездумен. Поэтому ему нужен не столько знающий учитель, сколько постоянный стимул. Почему бы г-ну Гойцману не взять в дом бедного отличника Юлиуса Раковского? Пусть юноши живут вместе, вместе развлекаются и вместе работают.

Так Юцер решил проблему ботинок. Они теперь не снашивались из-за долгой дороги. Репетиторствовать ему не нравилось. Юцер решил, что пришел в этот дом не учить, а учиться. Он учился единственному, чему можно было научиться в доме Гойцманов, — капризничать за столом и тратить деньги на ненужные вещи.

Благодаря Юцеру Гец стал таки отличником. Благодаря Гецу Юцер стал светским человеком. Распорядок дня был такой: сначала Юцер готовил уроки вслух, а Гец запоминал, лежа на диване и объедаясь шоколадом. Сколько шоколада мог съесть Гец? Столько, сколько было в доме на данный момент. И еще столько, сколько было бы, если бы мадам Гойцман не считала, что от шоколада заводятся глисты. Сколько страниц прочитанного ему вслух текста Гец мог запомнить? Сколько угодно и навсегда. Его память была феноменальной.

После серьезных занятий Гец обыгрывал Юцера в шахматы. Потом они шли в город развлекаться. Город был маленький, развлечений в нем было мало, но Гец выжимал из провинции больше, чем иной в состоянии выжать из столицы.

Одной из задач Юцера было сортировать для Геца барышень, и удерживать его от флирта с теми, на которых положено жениться. За это мадам Гойцман доплачивала ему отдельно.

А вечером Юцер отбирал у Геца очередную книгу. Гец редко возражал, поскольку редкая книга захватывала его настолько, чтобы он захотел дочитал ее до конца. Покупать книги Юцер научился позднее, когда они переехали в столичный город Ковно и поступили в университет.

Гец решил заняться медициной, чтобы не становиться лесопромышленником. Мадам Гойцман уважала врачей и любила лекарства. Гец надеялся, что она отобьет его от отца и от лесопилок. Старший Гойцман понимал только в лесе и в чолнте, но он женился на образованной девице и считался с ее точкой зрения.

Юцер записался сразу на два факультета. Он изучал право, надеясь превратить это знание в деньги. Он изучал философию, потому что ее изучение доставляло ему удовольствие.

— Если бы мой отец был богатым человеком, я бы, пожалуй, бросил юриспруденцию и начал изучать историю, — сказал как-то Юцер.

— Ты ничего не понимаешь в лесопромышленниках, — раздраженно ответил Гец.

Гец раздражался все чаще. Он не заметил, как произошло, что Юцер стал выбирать ему галстуки и водить с собой на светские рауты. Они поменялись ролями так неожиданно, словно это случилось за один день. Гец пытался вспомнить этот день и не мог.

Юцер стал любимцем света, а свет исходил от дам. К тому времени Юцер уже менял рубашки три раза в день и носил смокинг и фрак так, словно в них родился. Потом в их жизни появилась Натали. Она и была свет. Город, в котором Натали носила платья, юбки, жакеты, накидки и шубки, меняла шляпки, а также посещала файфоклоки и покровительствовала музам, становился столичным, где бы он ни был расположен — в литовских лесах, в Пиренеях или на Сене.

Почему Натали выбрала из всех многочисленных поклонников именно Юцера, оставалось для Геца загадкой по сей день. Но так случилось. К расходам на смокинги и фраки прибавился расход на кобыл. По утрам Юцер и Натали катались верхом в городском парке. Коней для верховых прогулок приходилось нанимать, и денег едва хватало на кобылу. Жеребцы стоили дороже.

Натали была очень богата. Вернее, богатым был ее сумасшедший муж. К счастью, муж Натали не был ревнивцем. Поговаривали, что он все-таки ревновал, но не свою жену к юным гусарам, а юных гусар к их дамам, в том числе и к собственной жене. Как бы то ни было, на связь Натали с Юцером сумасшедший смотрел благосклонно.

Натали решила подарить Юцеру коня. Сделать это открыто она не могла. Тут требовалась интрига. Развернулась она так. Находясь по делам в Берлине, Натали подцепила там польского графа. Бог весть, зачем понадобился ей польский граф. Ляхов она не любила. Какие дела были у Натали в Берлине, не знал никто. Натали много ездила по свету. Юцер, смеясь, называл ее Матой Хари, и Натали этот титул нравился.

Все же внезапная поездка Натали и ее графа к турецкому султану удивила даже Юцера, который к тому времени перестал удивляться чему бы то ни было.

Натали уже побывала в Египте, Сирии, Палестине и в Константинополе. Восток ее раздражал. Она считала, что дело это не тонкое, а глупое и грязное. Тогда зачем же?

— Мне захотелось посмотреть знаменитую спальню Великого Турка, отделанную жемчугом, — объяснила Юцеру Натали.

Юцер уклончиво пожал плечами. Натали относилась к жемчугу презрительно, как, впрочем, и ко всем другим камням. Все знали, что Натали не носит украшений, потому что по ее мнению они вульгарны.

— Платье, — говорила она, — должно быть сшито так, чтобы ничто не могло его украсить.

Поскольку светская хроника на пяти основных языках Европы называла Натали одной из самых шикарных женщин мира, этому приходилось верить. Во всем остальном Юцер не верил ни одному слову любимой женщины.

Рассказ Натали о поездке к султану звучал так: «Нам дали аудиенцию. Человек, устроивший ее, предупредил, что спальню разрешат посмотреть только в том случае, если мы согласимся поцеловать туфлю владыки. Граф оскорбился и начал кричать, что честь польского шляхтича не позволяет ему целовать вонючую пантофлю янычара, а я сделала балетное па и поцеловала собственную руку, прикоснувшуюся к туфле. Графа отправили домой, а меня провели внутрь. Спальня оказалась вульгарной, как я и ожидала. Но в ней лежал для меня подарок: шикарное жемчужное ожерелье. Для графа был приготовлен в подарок конь. Я сделала огорченное лицо и объяснила, что не ношу жемчугов. Потом добавила, что коня взяла бы. Мне сказали, что этот конь не для женщин. Я попросила посмотреть.

О! Если бы мне велели поцеловать потную подмышку этого турка, я бы и это сделала за такого коня. Это уникальное произведение природы. Я попросила разрешения сесть на него верхом. Меня долго отговаривали, но потом переменили седло и позволили. Как мы мчались! Ни один мужчина в мире не способен возбудить в женщине подобный восторг!»

Тут Натали с испугом оглянулась на Юцера, но было уже поздно. Юцер потянулся к шляпе, собираясь откланяться.

— Я хотела сделать тебе комплимент, — растерянно пробормотала Натали, — в конце предложения была запятая. За ней должно было последовать слово «кроме». Кроме тебя, разумеется. И этого коня я предназначила для тебя.

— Никакого коня не было и нет, — сказал Юцер. — Все это ты выдумала.

— Конь отправлен в особом вагоне, — торопливо сказала Натали. — Он скоро прибудет, вот увидишь.

— Не увижу. Скорее всего, тебе завтра сообщат, что конь погиб в пути. Даже если для этого поезду, в котором его везут, придется трижды перевернуться. Все эти россказни прикрывают какую-то гнусную проделку. Скорее всего, ты никуда не уезжала из Берлина. Я не стану спрашивать, что ты там делала, но уверен…

— Ш-ш-ш, — пролепетала Натали, — я не могу выдавать чужие тайны.

— Боже, как я устал от всех этих нелепиц, — простонал Юцер и положил шляпу на место.

Когда Натали считала, что ее мужчина должен остаться довольным, она этого добивалась. Юцер забыл о коне. Но конь прибыл и был точно таким, каким его описала Натали. Только седло оказалось все-таки мужским.

— Ты летала на этом коне во сне? — насмешливо спросил Юцер.

— Ты же знаешь, что полет фантазии для меня дороже любого другого полета. Когда младший Линдберг поднял меня на своем аэроплане…

— Помню, помню, — кивнул Юцер, — у тебя так растрепались волосы, что тебе ровно ничего не было сверху видно.

Натали потупилась и прочертила хлыстиком несколько линий на сырой земле. Она подумала, что приступ страха и воздушной болезни сделали бы рассказ о Линдберге более правдоподобным.

Юцер принял подарок турецкого султана и пожелал сесть на своего коня немедленно. Он был хорошим наездником, и никто его желанию не воспротивился. Но кончилась верховая прогулка печально. Конь понес. Юцер не удержался в седле и сломал ногу. Кто только не приходил к его постели! Юцера завалили подарками и знаками внимания. А оставшаяся на всю жизнь легкая хромота его только украсила.

— Теперь ты настоящий Мефисто, — мурлыкала Натали.

К фракам и смокингам Юцера Гец привык. Но арабский скакун вывел его из равновесия. Ответом Геца турецкому султану стала Мали.

Гец привез ее из Вены, где Мали изучала психоанализ и прочие оккультные науки.

Если подходить к вопросу серьезно, то Гец не то чтобы привез Мали с собой, он скорее сопровождал ее в поездке к родственникам. За Мали тянулся длинный хвост светских скандалов, в которых имена знаменитых людей Европы причудливо переплетались друг с другом. Мали была достойным ответом не только турецкому султану, но и Натали. А между тем, была она хрупкой девицей мечтательного, а вовсе не авантюристского склада. Мужчин сводил с ума ее низкий голос, мечтательные зеленые глаза и огромная грива волос цвета воронова крыла. Но ни одному мужчине не удалось свести с ума Мали, а потому речь идет совсем об иных скандалах, чем мы привыкли думать.

Из-за нее бросали невест, глотали яд, впадали в меланхолию, женились на дурнушках с плохим приданым и уезжали в Индию. Мали же даже не понимала, зачем они все это проделывают. Ее называли Снежной Королевой или ледышкой. И вдруг Мали попросила Геца сопровождать ее в поездке к родным. Это был скандал почище всех других скандалов. Мали, презревшая дипломатов, богатых наследников, знаменитых музыкантов и даже одного из отцов психоанализа, стала невестой какого-то Герца Гойцмана. Скажем так, она стала его потенциальной невестой, поскольку Гецу еще предстояло уладить дело с его провинциальными родителями.

— Должен ли я сообщать о твоем новом увлечении мадам Гойцман? — спросил Юцер друга.

Гец покраснел и насупился.

— Тогда решим так: на людях Мали будет появляться со мной, а не на людях — твое дело.

Юцер переоценил или недооценил свои возможности. Вскоре возник проклятый треугольник, который Натали все же удалось перекроить, ласково и осторожно вытеснив из него Геца. Натали и Мали стали неразлучны. Юцер болтался между ними, как неприкаянный. Гецу Натали подсунула свою подругу Софию, славившуюся смуглой красотой и трезвым умом, имевшей прекрасную репутацию и папу-банкира. Более того, Натали удалось познакомить Софию с мадам Гойцман, и Гец оказался под прессом.

Неизвестно, чем бы все это кончилось, не подпиши Риббентроп договора с Молотовым. В Ковно пришли советские парни. Натали не показывалась с утра, а вечером Юцер пошел с Мали в модный ресторан поглядеть на новых хозяев. Хозяева сидели за сдвинутыми столами и громко праздновали. На одной из дам была надета ночная сорочка Натали. Эти сорочки шили в Праге по специальному заказу, их нельзя было спутать ни с какими другими. Мали подошла к столу и попросила солонку. В старые времена такой жест был бы воспринят поднятием брови. Солонки разносил официант. Но пришло новое время, позволявшее дамам появляться в кафе в ночных сорочках. И что из того, что солонка могла означать ссору?! Дружить с этими господами Мали не собиралась. Вензель должен был быть на левом рукаве. Он там был.

Юцер и Мали побежали к дому Натали. Парадная дверь была запечатана. Они прошли с черного хода и выслушали переложенный рыданиями рассказ Эмилии, домохозяйки, экономки и конфидентки Натали о том, как пришли, натоптали и увели в одном плащике и на высоких каблуках. Потом Мали зашла в ванную, взяла на память кусок французского мыла, которое изготавливали для Натали на заказ в Париже, и занавес опустился.

Началось напряженное существование. Вывезли в Сибирь родителей Геца. Надин и Перл гостили в это время у брата и остались с ним. Гец отрастил бороду и поменял фамилию. Юцер устроил его учетчиком на автобазу. Университет они к тому времени успели закончить, но Гец ушел из больницы после того, как старшая медсестра как-то справилась о здравии мадам Гойцман.

А Юцер опять оказался наверху. Его приглашали к сдвинутым столам в ресторане, и дамы в ночных сорочках начинали возбужденно щебетать при его появлении. Происхождение у него было безупречное. Ни собственного дома, ни заводов. Коня реквизировали как имущество Натали. Иногда Юцер видел его издалека под тяжелым и неумелым седоком. Юцер стал директором той самой автобазы, доходы и расходы которой учитывал Гец.

Когда началась война, вернее, когда она докатилась до их мест, Юцер и Гец взяли с автобазы маленький автобус и погрузили в него Мали, Надин, Перл, Софию, родители которой оказались там же, где и родители Геца, и канистры с бензином. Они поехали в сторону родных мест, собирались прихватить с собой сестер Юцера и его папашу, но по дороге встретили бывшего одноклассника по имени Пранас, который сказал, что ехать надо в другую сторону.

— Ничего там больше нет, все убивают, всех убивают, у всех вилы в крови, — бормотал Пранас.

Он был то ли пьян, то ли невменяем.

Юцер велел Гецу крутить баранку в обратном направлении.

Они прорвались через границу, докатились до Витебска, там бросили автобус и пересели в поезд. Ехали куда попало. В Пугачеве Юцер и Мали расписались. Отмечали событие вареной картошкой. Наутро Гец поплелся расписываться с Софией. Он был не в себе. Ему хотелось шоколада. Неизвестно как и неизвестно где, но Юцер раздобыл несколько твердых и посеревших от времени конфет. Гец жевал их с наслаждением, ни с кем не поделившись.

— Я отменяю этот брак. Мой муж мне противен! — вдруг крикнула София.

— Хочу тебе напомнить, что мы попали в страну, где живут не чувствами, а по справкам, — ответил Юцер.

— Но я не собираюсь делить с этим человеком постель! — завопила София.

Юцер оглядел угол, в котором были сложены их драные тюфяки и нищенские пожитки.

— Когда дело дойдет до дележа постелей, выставишь свои претензии арбитрам.

История с женитьбой и со справками наполняла его гордостью. Единственной грамотейкой в русском языке среди них была София, окончившая русскую гимназию. Юцер устроил ее на работу в местный исполком машинисткой. Оказалось, что русская гимназия в Ковно имела определенные преимущества перед средней школой в Пугачеве. София писала справки и сводки каллиграфическим почерком и высоким стилем. Это очень нравилось местным начальникам. Ее допустили ко всему, в том числе к бланкам. По плану Юцера и с легкой руки Софии всем выдали новые паспорта вместо якобы утерянных.

Юцера теперь звали Юлием Петровичем, Геца — Григорием Петровичем, и стали они братьями Раковскими. Братья женились на девицах Амалии Викторовне и Софии Викторовне Ром, ставших, таким образом, сестрами. Фамилия и несколько подправленное отчество принадлежали Мали. Опасности в них не было, поскольку Витольд Ром, варшавский архитектор, ни в каких советских черных списках числиться не мог. Правда, он был женат на дочери мемельского промышленника Франкфуртера, однако об этом никто давно уже не помнил. Пока Мемель менял национальность и государственную прописку, Франкфуртер ухитрился разориться и стать управляющим в маленьком имении литовского шляхтича, предпочитавшего в качестве местожительства Канны, а о дочери Франкфуртера, уехавшей в Варшаву, все успели забыть. У братьев Раковских появились две сестры — Надежда Петровна и Прасковья Петровна, некогда Надин и Перл. Затем возник спор по поводу пятой графы. Юцер хотел, чтобы братья стали русскими, а их жены остались еврейками.

— Посмотри на Геца и послушай себя, — вскипела София, — принять вас за русских может только сумасшедший.

— Тогда мы с Гецом запишемся литовцами.

— Оставь, — вмешалась Мали, — в этой сумасшедшей стране тайное обязательно становится явным и лучшее может оказаться худшим. Евреи тут есть и как-то они живут. Будем жить так же.

Юцер решил выяснить, как тут живут евреи. Рассказы ему не понравились, но менять справки было поздно. Однако оказалось, что приезжие евреи стекаются в Среднюю Азию, где трудно умереть от холода и голода, но легко — от вшей и тифа.

— С болезнями мы справимся, — решила Мали, — а вши боятся карболки.

Мали плохо знала характер среднеазиатской вши, но о своем решении они не пожалели.

Вот так и оказались в одной мазанке Юцер с Мали и жена Геца с золовками. Сам Гец, диплом которого, естественно, пропал во время бегства, объявил о своем медицинском образовании и был принят терапевтом в местную больницу. В немалой степени благодаря стараниям доктора Розы Сулимановой. Доктор ожидала со стороны Геца благодарности, и он ее отблагодарил. Гец переехал жить в домик при больнице. Брать с собой Софию при живой Розе Сулимановой было бы беспечно. Тем более что София не желала делить с ним постель. Правда, теперь она об этом больше не вспоминала, но Гец решил оказаться злопамятным.

При Софии, оказавшейся в странном семейном положении, были мальчик и девочка, которых она нашла на железнодорожной станции в Алма-Ате. Девочку звали Адина, а мальчик откликался не прозвище Чок. Почему его так прозвали? Во-первых, мальчика звали Исаак, а София называла его Исачок. Во-вторых, он часами не то пел, не то скрипел нечто протяжное, как какой-нибудь сверчок. В-третьих, он любил придумывать сны.

— Твой чокнутый наговорил сегодня такое… — сообщала Софии то Надин, то Перл-Прасковья, которую кто-то прозвал Пашей и имя это к ней прилипло.

— Не смейте называть его этим словом! — накидывалась на них София.

— Твой чок… — осекались они.

Так мальчик стал Чоком, и к этому имени привыкли.

Из-за детей София устроилась на работу молниеносно. Детям нужно есть, а еду выдавали по карточкам, а на производстве карточки были богаче. При малышах не было ничего, кроме узелка с одеждой. Мама их умерла от тифа прямо на станции за день до того, как на этой станции появились Раковские. Это подтвердила станционная торговка пирожками. Про папу дети ничего не могли рассказать.

— Он был большой или маленький? — спрашивала София.

— Я видел его во сне, — признался Чок. — Он был завернут в белую простыню, на которой горели огненные звезды.

— По-моему, ребенок описывает бомбежку, — задумчиво сказал Юцер.

— По-моему, его водили в театр, — вмешалась Надин.

— А по-моему, он просто чок… — сказала Паша.

Мали грустно улыбнулась и поцеловала мальчика в лоб.

— Что ты сделал, когда проснулся? — спросила она.

— Зажмурил глаза.

— Почему?

— Потому что, как только я открыл глаза, он исчез. Теперь навсегда. Я это знал, а они кричали: «Открой глаза, открой глаза, под поезд попадешь!» Я открыл глаза, и он пропал.

— Я думаю, это все-таки была бомбежка, — сказала Мали.

Она закрыла глаза, наполнила их синим светом, нырнула в него и вынырнула невдалеке. Оттуда ей был виден разбомбленный поезд, спокойный лесок за ним, горящее дерево, бегущие, кричащие, сидящие и лежащие люди. На насыпи сидела рыжеволосая женщина. Возле нее стояла девочка, в которой Мали узнала Адину. Рыжий мальчик спал у женщины на коленях. Женщина приоткрыла рот, о чем-то задумавшись. Рядом стоял потертый чемодан и на нем узелок. Мальчик заворочался, женщина расстегнула пуговицы на платье и дала ему грудь. Она сделала это спокойно и нежно.

— Бомбежка была, но отца там не было, — сказала Мали, открыв глаза. — Твоя мама была рыжей?

— Она была как Чок, — подтвердила Адина. — И папы там не было.

— Ты же говоришь, что не помнишь папу.

— Не помню, — кивнула Адина. — И его там не было.

Мали была уверена, что Софии и ее детям крик новорожденного не помешает.

Поведение оставшихся троих волновало ее чуть больше. Восьмой была Хелена. Когда-то Хелена была личной секретаршей Юцера на автобазе. Когда они решили бежать, Хелена канючила, чтобы ее взяли с собой. Мали удалось напустить туман и отвлечь Юцера от этой мысли. В Алма-Ате они встретили Хелену на улице. Она торговала пирожками. От неожиданности Мали растерялась. А через несколько минут было поздно. Хелена раздала всем по пирожку, сняла с себя фартук и объявила, что едет с ними. Она и выбрала этот забытый Богом городок. Ее в него приглашал клиент по фамилии Сталь.

— Он там большой начальник, — щебетала Хелена, — он нам поможет.

Мали знала, что Хелена влюблена в Юцера, как кошка, но это не было причиной неприязни к ней. Мали считала, что женщина, которая не стелит мужчине постель, а только проскальзывает в нее, не играет роли в жизни этого мужчины. Мали опасалась Хелены по другой причине. Кроме названных лиц, в мазанке жили семнадцатилетние близнецы Саша и Яша, которые влюбились в Хелену без оглядки на свою спасительницу и покровительницу Мали. А Хелена без конца плела против Мали интриги, используя для этого не только близнецов, но и дуру Пашу.

До сих пор их мышиная возня Мали не занимала. Однако сейчас она несла ответственность за Любовь.

— Мыши опасны для детей, — сказала она ни с того ни с сего. У Мали была дурная привычка выносить умственные вердикты вслух.

— Мыши? — взвизгнула Хелена и забралась с ногами на кровать, которую делила с Пашей.

— Можешь не демонстрировать свои безупречные ножки, мы все знаем, откуда они растут, — одернула ее София.

Она умела понимать Мали лучше, чем кто бы то ни было, включая Юцера. Только Натали могла сравниться с ней в этом умении, но Натали была сейчас далеко. Она вмерзла в лед, и ее еще только предстояло из него вытаивать.

— Вот что, — сказала София, — ребенку нужен воздух и простор. Хелене с близнецами придется переселиться. Я нашла свободные койки в мазанке за углом.

— Почему мне? — надулась Хелена.

— А что будет со мной? — растерялась Паша-Перл.

— А что мы будем есть? — испугались близнецы.

Мали подарила Софии одну из самых дорогих своих улыбок. София приняла подарок с достоинством.

— Ты, — сказала она Паше, — можешь переселиться к Хелене. Если хочешь, конечно. А близнецам придется отправиться на сбор тыквы. Там требуются здоровые руки и твердокаменные лбы.

— Мне не нужна напарница в постели, — встрепенулась Хелена.

— Ты меня бросаешь? — всхлипнула Паша и выбежала из комнаты.

Близнецы растерянно посмотрели друг на друга и разошлись по углам. О том, что когда-нибудь Мали перестанет их кормить, они уже думали, но надеялись на отсрочку.

— Ты просто хочешь освободить кровать для своих сопливых придурков! — набросилась на Софию вернувшаяся в мазанку Паша.

— Детям действительно нужна кровать, — кивнула Мали.

— Ненавижу! Всех вас ненавижу! Утоплюсь! — крикнула Паша.

— Арык за стеной, — усмехнулся Юцер. — Но лучше умой лицо и начни накрывать на стол. У нас сегодня праздничный ужин.

— Нам можно участвовать? — робко спросил близнец Саша.

— Разумеется, — радушно отозвался Юцер.

Мали привела в дом этих отбившихся от родни и от рук оболтусов, когда Юцер решил поселить в нем Хелену. С тех пор он уже много раз обдумывал, как бы это избавиться от всех троих. Выход, найденный Софией, очень его обрадовал. Тем более, что близнецов наконец заставили добывать себе пропитание.

— Тыква — очень питательный продукт, — сказал Юцер. — Кроме мякоти, она дает еще и семечки.

Юцер незаметно для себя перенял привычку Мали говорить обрывками мыслей. Мали переглянулась с Софией. Обе спрятали по улыбке в края губ. Мали положила свою в правый угол, а София — в левый. Юцер нахмурился при виде этого маневра, но ничего не сказал. Вместо этого он нагнулся к Любови и пощекотал ее запеленутый живот. София и Мали напряглись. Юцер не любил кричащих детей, и нехорошо было бы начинать торжественный ужин с детского крика.

Сверток не крикнул, а пукнул. Юцер радостно рассмеялся.

— С таким отношением к жизни перед нами открываются невиданные возможности, — объяснил он присутствующим радостно.

3. Цыганская правда

Когда Любовь чуть-чуть подросла, Мали решила пойти к цыганке. Она сама умела читать в книге жизни, но ей хотелось посоветоваться с специалистом. Дорогу к цыганам нашла София.

В очередях Софию принимали за испанку. В тех азиатских местах в то время встречались настоящие испанцы и испанки. София их не любила. По ее мнению, они были на другой стороне. Что это за стороны, объяснять не приходилось. Тот, кому София имела привычку открывать свои мысли, это и так понимал. А тот, кому она своих мыслей не открывала, не должен был догадываться об их содержании. Если бы Софию прижали к стенке и спросили, имеет ли она в виду войну в Испании, она бы удивилась и сказала, что имеет в виду 1492 год. Немногие из собеседников Софии знали бы, что случилось в том году, но она и этого никому объяснять не хотела. Если бы объяснений потребовали под угрозами и пытками, София бы сказала, что в 1492 году король и королева изгнали из Испании ее прадеда. И она могла это доказать, потому что девичья фамилия ее мамы была Галеви, а всем известно, что Галеви жили в Кордове. У Софии были давние счеты с испанцами, и ей не нравилось быть похожей на них.

— Пусть считают меня цыганкой, — объявила София Мали после очередной стычки в очереди.

Мали понимала, что София злится оттого, что никак не может решиться объявить себя в очереди еврейкой.

— Обвесят и обсчитают назло, — объясняла София эту свою беду.

— Скажи-ка, — произнесла Мали задумчиво, — а знаешь ли ты, что такое настоящие цыгане? Может быть, тебе не стоит рекомендоваться подобным образом? Может быть, лучше считаться испанкой?

— Я знаю, что сейчас цыгане на нашей стороне, — возразила София. — Их тоже убивают ни за что.

— Всех убивают ни за что, — сказала Мали. — Если вдуматься, то убивать человека не за что. Он не дает ни пуха, ни пера, ни мяса.

— Немцев надо истребить до последнего! — крикнула София.

— Не знаю, — вздохнула Мали, — то, что происходит, просто безумие. Помнишь, боги наслали нечто похожее на ахейцев. Такие вещи не происходят сами по себе. Это похоже на Апокалипсис.

— Удивляюсь твоей глупости, — возмущенно сказала София. — Если в мире скопилось такое количество ненависти, что она сумела залить весь мир, источник этого зла должен быть уничтожен.

— Не знаю, не знаю, — несколько растерянно, а потому вяло, парировала Мали, — у любого источника зла есть свой, более глубокий, источник. Мне бы не хотелось сейчас в него заглядывать. Давай лучше познакомимся с цыганами и выясним, что они из себя представляют.

София не любила откладывать задуманное в долгий ящик. Не прошло и двух дней, как она сообщила Мали, что познакомилась с цыганской королевой и сумела завоевать ее доверие.

— Мы званы на цыганский файфоклок, — объявила София.

— Не знаешь ли, что они подают в это время суток? — поинтересовалась Мали. — Чем вообще питаются цыгане?

— Я уверена, что в данное время они питаются, как все, тем, что можно добыть.

— Было бы хорошо, если бы они не питались бараньими глазами, — пожелала Мали. — Я этот вид местного деликатеса плохо перевариваю.

София рассмеялась.

— Цыгане вряд ли питаются бараниной, хотя украсть барана, конечно, легче, чем коня, — успокоила она подругу. — В любом случае, чужаков не станут угощать краденым мясом. Во всяком случае, я бы этого делать не стала.

Мали вспомнила украденную совместно с Софией курицу, которую они запекли в глине, а глину с остатками перьев и костей потом закопали на пустыре. Вкус у курицы был восхитительный. Юцер поверил тогда, что курицу они выменяли на парижскую пудреницу Софии. А пудреницы у Софии действительно больше не было, потому что на базаре, куда они носили ее продавать, пудреницу украли цыганки. Тогда они и решились на кражу курицы.

Вернее, ни на что они не решались.

— Поищи пудреницу в голове, — велела подруге София. Мали открыла ей свое умение нырять туда и выныривать оттуда, где неизвестное становится явным.

Мали напрягла воображение. Но поскольку она была голодна, то вместо пудреницы увидела курицу. Поймать ее было делом мгновения. София тут же набросила на куриную голову платочек и завязала его двойным узлом. Потом они торжественно продефилировали за угол, и никто за ними не погнался.

— Нет ли в этом таборе нашей пудреницы? — невпопад спросила Мали.

— Допустим, что за выяснением этой подробности мы и идем туда, — предложила София.

Табор располагался на городской свалке. Цыганская королева, не старая еще женщина с выщипанными и подведенными по европейской моде бровями, приняла гостей радушно. Она сидела на рваных подушках за занавесом, сшитым из разных кусков материи, среди которых попадался и набивной ситец, и бархат, и даже кусочки меха. Занавес был перекинут через проволоку, связывавшую два телеграфных столба.

— Уютно у вас, — сказала Мали, с интересом оглядывая простирающийся за занавесом пустырь с высокими и низкими кучами мусора.

— Плохое место, — не согласилась с Мали цыганская королева. — Мы привыкли к зелени, к лесу, к реке.

Мали было странно слушать эти жалобы. Густая зелень, лес и река принадлежали ее воспоминаниям, в которых цыган, между тем, не было.

— Если бы здесь был лес, — вежливо ответила Мали, — были бы грибы и ягоды, а так — одни тыквы, дыни и арбузы.

Наверное, и цыганской королеве было странно слушать жалобы гостьи, потому что в ее воспоминаниях о цыганских грибах и ягодах не было наряженных в выцветшие парижские крепдешины дам.

Столом служил брошенный на землю платок. Угощали баранками, конфетами-леденцами, халвой и липкими местными лепешками в меду. Лепешки подавали в картонной крышке от обувной коробки. Чайник закипал на разложенном тут же костерке. Цыганская королева хлопнула в ладоши и что-то крикнула подбежавшей девчушке. Та ответила гортанно и убежала вприпрыжку. Потом прибежала с разномастными пиалами в подоле. Адина попросила разрешения поиграть с девочкой.

— Иди играй! — позволила хозяйка и снова что-то крикнула в пустоту. За занавес тотчас набежало большое количество глазастых заморышей, после чего Чок и Адина исчезли, как та пудреница.

— Безопасно ли играть тут, на пустыре? — заволновалась Мали.

— Не волнуйся, — сказала цыганка, — что должно случиться, то случится, а на пустыре это случается реже, чем в другом месте.

— Так зачем же вы все-таки пришли? — спросила цыганская королева после того, как чай был выпит и баранки съедены.

Мали чуть было не ляпнула про пудреницу, но София вовремя остановила ее взглядом.

— Мы пришли, чтобы понять, что такое цыгане, — сообщила она предельно откровенно.

— За цыганской правдой пришли? — усмехнулась цыганка и замолкла.

Она молчала минут семь. Мали собралась было уже идти восвояси, но тут цыганка вдруг оживилась.

— Расскажу вам одну историю. Это правдивая история. Я ее слышала от своей матери, а при ней все это и приключилось.

Мы ходили тогда по Галиции. Попали в дикое место. Хозяин себе барин, власти далеко. У хозяина банда головорезов. Скучное место. Собрались уходить. Цыганам нужен праздник, базар, веселье. И вдруг пропал у барина конь. Тут же обвинили цыган, и трех самых сильных мужчин посадили в панский погреб. Мы погреб осмотрели — не достать оттуда никого. Дерево, железом обитое, и собаки злые. Мы ушли. А один из задержанных цыган сказал хозяину: «Нас сгноишь и коня не найдешь. Отпусти меня, я коня приведу».

Отпустил его хозяин, и цыган исчез. Побили крепко двух остальных.

«Если не вернется ваш товарищ, повесим вас обоих», — сказали.

Второй цыган говорит: «Отпусти, найду коня и беглого приведу».

Подумал хозяин и отпустил его. И он тоже пропал. Пришли за третьим, вешать повели. Он говорит: «Я тебе покажу, где твой конь пасется, потому что никто этого коня не крал». «Все равно повешу», — сказал хозяин. «Знаю, что повесишь, а только мне надо тебе цыганскую правду показать». Приводит он хозяина в овраг. Трава там высокая, и конь хозяйский по ней катается. «Это дружки твои его подкинули, думали, я тебя пощажу, — сказал ему хозяин. — А я тебя все равно повешу». «Вот это и есть цыганская правда, — сказал цыган. — Конь цел, а цыгана все равно вешать будут».

— Так значит, цыгане все-таки украли коня? — спросила София.

— Не знаю, — ответила цыганка. — Если бы цыгане его своровали, ни за что бы не возвратили.

— Но ведь на волоске оказалась человеческая жизнь! — возмутилась Мали.

— А человеческая жизнь — она все время на волоске. За нее ни один цыган гроша ломаного не даст, не то что коня.

Чайник опять закипел, и они выпили еще по пиале чая.

— Как зовут младенца? — спросила цыганка.

— Любовь.

— Хорошее имя. Дай-ка ее мне.

Мали опасливо протянула цыганке спеленутую Любовь.

— Туго пеленаешь, — пожурила ее цыганка. Потом она вытащила из-под подушек баночку с сурьмой и насурьмила младенцу бровки, что-то при этом приговаривая.

— Хорошая Любовь будет, — сказала и провела черную черточку по детскому лбу, — сама любовь дарить будет, но об нее не обожжется. Не тронет ее любовь. Но ты это и так знаешь.

Мали спешно протянула руки и, забрав ребенка, прижала его к груди.

— Где же мои хулиганы? — начала беспокоиться София.

Она потянулась к сумке, где лежали часы, но сумки на месте не оказалось.

— И сумки нет, — сказала София растерянно.

— Сейчас все будет на месте, — обещала цыганская королева и крикнула так, что дрогнула тяжелая занавесь.

Тут же появились цыганята и с ними грязные и счастливые Адина и Чок.

— А сумка? — спросила София.

Цыганка свела брови и зашипела. Место опустело, только Адина и Чок стояли, растопырив пальцы. А через минуту сумка оказалась рядом с Софией. Она была пуста. На сей раз, цыганская королева только взглянула грозно. Цыганята опять забегали. Они прибегали, бросали вещи в сумку и снова убегали. Вскоре сумка была полна и кое-какие вещи валялись рядом с ней. Мали увидала среди них свою парижскую пудреницу и потянулась за ней.

— Эту вещь не продавай, — сказала цыганка. — Пусть останется талисман. Тут в сумке много вещей на продажу. Осторожно только. Захочешь продать — поезжай в другой город.

Мали хотела сказать Софии, чтобы та разобрала вещи и взяла только то, что ей принадлежит, но та уже скрылась за занавесом, даже не попрощавшись, как следует.

— Простите мою подругу, — извинилась Мали перед цыганской королевой, — я верну вам все, чего в сумке не было.

— Это будет мне обидно, — отозвалась цыганка. — А часы я твоей подруге не верну. Они мне нравятся.

Цыганка вытащила из-за пазухи серебряную луковицу с обсыпанным мелкими бриллиантами вензелем и с любопытством посмотрела на циферблат. Часы принадлежали некогда Теодору Штубу, отцу Софии. Мали поклонилась и вышла. Занавес оставался приподнятым еще несколько секунд, а затем опустился.

Назавтра они пошли на пустырь за часами. София готова была отдать за них серьги с изумрудами. Но на пустыре не оказалось ни занавеса, ни цыган. София заплакала.

— Как ты думаешь, — спросила ее Мали, — евреи бросили бы своих товарищей на волю судьбы в этом погребе?

— Евреи не цыгане! — зло отрезала София. — У них есть сантименты.

— Не знаю, не знаю, — вздохнула Мали, — компаньон моего деда, бежавший с кассой, был как раз нашей породы.

— Поищи в голове мои часы! — велела София зло.

— Боюсь, что опять найду курицу, — не согласилась Мали.

— Тогда поищи мне телячью отбивную на косточке и салат нисуаз.

— Хорошо, — вздохнула Мали и напряглась.

Из калитки третьего дома слева вышел барашек.

— Боже мой! — всплеснула руками София. — Что мы будем с ним делать?

— Ничего, — грустно заметила Мали. — Лучше подумай, что мы будем делать с моей головной болью. Сколько раз я тебе говорила, что от этих упражнений у меня начинает болеть голова!

София виновато понурилась.

— Я не всерьез, — прошептала она. — К тому же я не просила баранью отбивную.

— А где я возьму тебе тут теленка?! — совсем уж разозлилась Мали. — Думать надо, что ты просишь! Кстати, хочешь ли ты сейчас, чтобы тебя принимали за цыганку?

— Ни за что, — мотнула головой София, — лучше умереть испанкой!

4. Большая интрига

Юцер сидел на краю бахчи и думал. Вдалеке сидел узбек-сторож и следил за Юцером. Иногда он делал вид, что засыпает, опершись о палку. Так сторож поступал и раньше, чтобы позволить Юцеру украсть арбуз. Или дыню. Но Юцер не двигался, и сторож стал медленно приближаться к нему. Сторож любил знать, что на уме у людей, сидящих на краю бахчи и не желающих красть арбузы или дыни. Однако на сей раз он бы не мог догадаться, да и беспокоился напрасно.

Юцер не замечал сторожа. Юцеру казалось, что он сидит перед балетной декорацией. Задник был аляповато выкрашен в алые и оранжевые тона. Сцену занимали огромные зеленые шары с черными полосками и продолговатые объекты цвета меда. Юцер начал перебирать в памяти цвета меда — от темного гречишного до светлого цветочного. Он попробовал по памяти на вкус по капельке от каждого. Память ему и в этом не отказала. Хоть бы пчела прожужжала. Пчел не было. Между Юцером и задником сцены кружилась здешняя мошка, которую Юцер неправильно называл гнусом. В балетной постановке мошка должна светиться. Поползли ленивые мысли о том, каким именно цветом должна светиться среднеазиатская гнусь.

Юцер тряхнул головой и поискал более продуктивную ассоциацию. Теперь он был не балетным принцем, собирающимся станцевать мятежный танец между арбузами и дынями, а сэром Лоуренсом, принцем пустыни. Да, да, именно Лоуренсом. Дело требовало хитроумного замысла и отважного исполнения. Тем более хитроумного и отважного, что происходило оно в чужой стране, где бродили шайки разбойников, замыслы которых было важно разгадать, предупредить и заменить другими, выгодными Юцеру. Дело в том, что Юцер узнал вещь огромной важности, и с этим нужно было что-то делать.

Узнал он ее от Капы. Капа служила машинисткой в том заведении, в котором Юцер работал завхозом. Работа его была достаточно прибыльной и позволяла использовать некоторые прежние навыки и умения. До того Юцеру пришлось побывать учителем математики и немецкого языка в средней азиатской школе. О периоде учительства Юцер вспоминал с содроганием. Неизмеримо легче было считать покрышки.

А что я, в сущности, умею? Толковать законы, диктовать моды, осчастливливать женщин, создавать деньги и тратить их. Еще — руководить людьми. Это важно! Такое умение требуется всем и во всех обстоятельствах. Кроме проклятого среднеазиатского захолустья. Где существуют законы, которые я толковать не умею. Где ходят в гимнастерках или в халатах. Где деньги делают иначе и иначе тратят. Ну, женщины, они, положим, всюду одинаковы. Как и способы делать деньги. Как и законы, которые придумывают для того, чтобы управлять людьми. То есть регулировать способы добывания денег и их эквивалентов. А также способы их употребления. Думай, Юцер, думай! Люди везде одинаковы.

Здешний мир оказался устроенным так, что искать в нем почетное место было и невыгодно, и опасно. Юцер заведовал хозяйством небольшого предприятия, делающего резиновые покрышки, и вполне преуспевал в своем деле. Покрышки выпускались по плану и даже сверх плана. Нужные для производства материалы всегда оказывались в наличии, поставщики получали то, что надеялись получить, бухгалтерские записи велись тщательно и разумно. Вела их София, хорошо знавшая русский язык. В общем, Юцеру не на что было жаловаться, и у его начальства не было причин жаловаться на него. Юцер не лез в то, что его не касалось, не старался выслужиться, был отменно вежлив даже с последним вахтером и научился пить ужасный местный алкоголь. Этому умению помогала Мали, которой были открыты не только тайны выведения вшей. Мали научилась делать из местных трав терпкую и горькую настойку, несколько капель которой в стакане воды, принятые перед выпивкой, оставляли голову трезвой.

Так бы все и шло, если бы не Капа. При мысли о ней Юцер готов был вообразить себя лилльским палачом.

Деревяный помост, уже испачканный кровью. Ее привозят в железной клетке, растрепанную, бледную, едва шевелящую потрескавшимися губами. Дамы в первом ряду утыкают носы в надушенные платки, потому что от арестантки за версту несет прокисшим потом. Ее плоское лицо отечно, приплюснутый нос производит пузыри соплей при каждом всхлипе…

Юцер ощутил тошноту и немедленно открыл глаза. Капа обычно выглядела именно так, как он ее себе представил. Правда, эшафот был уготовлен не ей, а Юцеру. Капа сама и была этим эшафотом.

И до того Юцеру приходилось дарить ласки женщинам, оставлявшим его равнодушным, но делал он это по собственному выбору. А мерзкая бесцветная, толстая, потная, глупая, горячая Капа с желанием Юцера не собиралась считаться изначально. Она была женой главы местного УКВД, товарища Осипа Сталя, а Юцер был западником и почти что перемещенным лицом. Капа имела право выбора, и Юцер не мог, не смел отказаться.

Единственным утешением во всей этой истории Юцеру служило то, что Капа боялась своего законного повелителя таким животным страхом, что ни о каких открытых притязаниях с ее стороны речи и быть не могло. Капа не приказала Юцеру удовлетворить ее избыточную женскую страсть, она ушептала его в узких проходах между колоннами покрышек. В этом зловонном шепоте, сдобренном запахом ужасных духов, которыми Капа несколько раз на день протирала зубы, Юцер слышал только одно: «Иначе я расскажу о тебе Осипу такое….»

— Я изнасилован, понимаешь, изнасилован, — жаловался Юцер Мали, которой привык докладывать кое о чем из своих мужских приключений.

— Это, конечно, ужасно, — шептала Мали в небольшое пространство подушки между собой и супругом (подушка была одна и достать вторую не удавалось), — но ты должен перетерпеть. Вот если бы мы могли достать хороших французских духов для этой жены Потифара, а то от тебя так воняет, что даже Хелена начала о чем-то догадываться…

— В прежние времена я бы повел эту Капу в ванную и хорошенько вымыл, — прохрипел Юцер.

— Тебе уже приходилось общаться с женщинами, которые нуждались в мыле и воде? — удивилась Мали.

— Да, — прошептал Юцер. — Грязь не отпугивает мужчин. Но я не выносил горячих женщин. От женщины должна исходить прохлада. Прохладными должны быть даже капли пота, попадающие мужчине на язык.

— Ты переходишь разумные пределы нашего взаимного доверия, милый, — сонно ответила Мали.

Юцер засопел и отвернулся. Иногда Мали позволяла себе говорить с ним, как с нашкодившим гимназистом.

Мука Юцера все длилась и длилась. Капа была в восторге от своей находки, и менять его ни на кого не собиралась. А нынешним утром она позвала любовника на склад.

— Это опасно, — шепнул ей Юцер, — сегодня разгрузочный день. Там полно рабочих.

— Другого дня может не быть, — ответила Капа.

На складе было и вправду людно. Им пришлось пробираться поодиночке вдоль стен в самый дальний угол. Там, за завалом бракованных покрышек, покрывая лицо любовника вонючими поцелуями и обливая его слезами, Капа рассказала, что Сталь решил выселить всех западников в Сибирь. Эта мысль уже не раз приходила ему в голову, но сейчас он добился разрешения свыше.

— Он узнал о нас с тобой? — испугался Юцер.

— Да нет же! — зло ответила Капа. — Если бы! Я бы его уболтала. Дело в том, что Сталя отшила эта твоя София.

— Когда нас собираются вывезти? — спросил Юцер.

— А хоть и нынешней ночью! Но я думаю, дня два-три еще есть. Оська только вчера запил, а звереет он на третий день, не раньше.

— Как настоящая фамилия твоего благоверного? — неожиданно для себя спросил Юцер. Он давно хотел задать этот вопрос.

— А черт его знает. Тайна! Какой-нибудь Хаимзон. Он же из ваших. Обрезанный.

Почему-то это известие ободрило Юцера и придало ему сил. Он спешно попрощался с Капой, обещав обязательно еще с ней увидеться, придумал себе какое-то занятие за пределами завода и вот теперь сидел на краю бахчи и думал. Мысли его разбегались, поэтому Юцер старался придать им связанную посторонним сюжетом форму. Он часто заставлял свои мысли двигаться в хореографическом исполнении, но нередко прибегал и к помощи синема. Лоуренс, принц пустыни, был его любимым киногероем.

Оська не самый большой хохем, трам-та-та-дам. Его можно перехитрить. Но кто, кто может отдать приказ, отменяющий постановление товарища Сталя, усатого дурака в непомерно больших сапогах? Думай, Лоуренс, думай. Завтра бедуины нападут на твой лагерь. Твое местное английское начальство замыслило тебя погубить. Помощи тебе ждать неоткуда. Разве что твой друг в Высшей ставке… Именно он, именно он…

Весь путь к почтамту Юцер составлял в уме судьбоносную телеграмму. На поданной телеграфистке бумажке значилось:

«Задержка поставок покрышек угрожает фронту тчк

Требуются срочные меры тчк

Местные органы власти бездействуют тчк

Требуется немедленное вмешательство тчк».

Телеграфистка взглянула на имя и фамилию отправителя мельком, зато фамилия и имя адресата ее парализовали.

— Вы телеграфируете… самому? — прошептала она, закатывая глаза.

— Он единственный не дремлет, — сухо ответил Юцер.

Всю ночь Мали шептала про себя разные слова, пытаясь отвести беду. Она плохо себе представляла, как это вдруг начнут хватать всех беженцев с Запада и кидать их в теплушки, зато прекрасно представляла себе тех троих, которые придут под утро за ее Юцером. Сталь будет впереди, это уж точно.

Увидев перед собой усатое пористое лицо с большим носом, Мали встала с кровати, разбудила Софию и вывела ее на улицу, к арыку.

— Послушай, — сказала Мали грозно и внушительно, — если Юцер мог вытерпеть домогательства Капы, то и тебе не зазорно перетерпеть некоторые неприятные моменты с этим Оськой. Ради общего блага.

София заплакала.

— Поплачь и привыкни к этой мысли, — посоветовала Мали. — Он войдет первым, и ты сразу же пойдешь к нему навстречу. Этой походкой пойдешь, ну ты же знаешь.

София вильнула бедрами и покраснела.

— Библейская Эсфирь… — сказала Мали многозначительно.

София согласно кивнула.

А за Юцером все не приходили. Слух о выселении начал распространяться. Ему верили и не верили, но все же готовили узелки. Юцер же разгуливал по городку, заложив руки за спину. Всем казалось, что он прогуливается просто так, а Юцер искал Капу. Ее не оказалось на работе, она сказалась больной. Юцеру позарез нужна была информация. Привычек и распорядка дня Капы он не знал, оставалось слоняться по городку, надеясь на случай. Побродив без толку по базару, Юцер направился к бахче, отдохнуть и подумать.

Он шел себе и шел, отгоняя невеселые мысли, и вдруг услышал за спиной удары толстой подошвы о песчаный грунт. Юцер решил не оглядываться. Ни мягкие чувяки местных жителей, ни сбитые подошвы пришлых людей такого звука не издавали. Эти шаги могли принадлежать только одному человеку. «Пусть возьмет меня вдалеке от дома», — подумал Юцер. Он не верил, что Мали позволит себе рыдать, визжать и унижаться перед этим подонком, но предсказать ее поведения все-таки не мог. Шаги за спиной ускорились. Юцер пошел медленнее. Шаги ушли вправо и зазвучали сбоку.

— Юлий Петрович, — услыхал Юцер, — дорогой наш Юлий Петрович!

Юцер развернулся и попал в раскрытые объятия Осипа Сталя. От гимнастерки усатого ублюдка несло несносными Капиными духами.

— Дорогой мой, — лопотал начальник УКВД, — каким орлиным глазом надо обладать, чтобы увидеть то, на что все мы закрыли глаза! Каким горячим сердцем патриота надо обладать, чтобы не смириться с несправедливостью! Только одно скажу тебе: ты должен был сначала прийти ко мне, раскрыть мне глаза. Этого я тебе простить не могу, это мы должны запить большим количеством хорошего вина. Но — восхищаюсь. Восхищаюсь и даже, можно сказать, преклоняюсь!

Юцер холодно отстранился. Он уже понял, что стратегия Лоуренса сработала, но все еще не мог поверить своему счастью.

— Где телеграмма? — спросил Юцер зло и хрипло.

— У меня, у меня, дорогой. Почтальон не мог ее донести, у него ноги подкашивались. Я ему сказал: «Дай мне. Я лично отдам ее в руки нашего героя».

Оська вытащил из верхнего кармана гимнастерки аккуратно сложенную телеграмму и подал ее Юцеру.

«Товарищу Юлию Раковскому лично тчк

Благодарю за бдительность тчк

Меры приняты тчк

Усилиями таких людей зпт как вы зпт мы победим тчк

Иосиф Сталин».

В тот вечер соплеменники Юцера с облегчением распаковывали узелки. Юцер решил проявить благородство и отправился разыскивать Капу, чтобы утешить ее. Оказалась, что Капа была накануне отправлена с детьми к матери в другой город. Про Осипа Сталя рассказывали, что он пьет горькую в здании КГБ и ждет ареста.

Юцер повернул голову в сторону пустыни, улыбнулся и пожалел, что в пустыне не стоит группа синема. Потом он поднял глаза к небу, отвесил ему сухой полупоклон и пошел к мазанке.

5. Юцер идет на север

— С такой телеграммой в кармане, — задумчиво сказал Юцер, — я могу передвигаться по всей их державе. Это как охранная грамота…

Мали тут же поняла, что он имеет в виду.

— Туда, — возразила она, — живьем не добраться, и уж во всяком случае, оттуда живьем не выбраться.

— Можно попробовать, — нахмурился Юцер.

Он был раздражен. Людям, пришедшим с Запада, наконец, разрешили идти на фронт, а его не взяли. Помешала легкая хромота. И из-за этой безделки его не пускают на фронт!

Юцер был очень раздражен, очень и очень. Он был тем более раздражен, что Хаимке Виршувкера, несносного дурака, эгоиста и мизантропа, признали годным к воинской службе. Только воспоминание о том, как эта тухлая рыбина симулировала сумасшествие, пытаясь уклониться от армии, слегка облегчало горящее чувство обиды. С тех пор, как Виршувкера признали годным, то есть целых четыре дня, он стоял с восьми утра до восьми вечера под окнами сумасшедшего дома, которым заведовал Гец, и гнусавил на весь двор: «Гретхен, ву бис ду, дайн Фаустус из до».

Бедный Гец извелся.

— Я не могу признать его сумасшедшим, — объяснял другу Гец, — не только потому, что он не сумасшедший, но и потому, что он решил симулировать Фауста. Подумай сам, кто по их логике может так сойти с ума? Не знаешь? Я тебе скажу: немецкий шпион! Мы живем в сумасшедшей стране, в которой надо уметь сойти с ума. Этот ублюдок не заставит меня подвести его ни под военный трибунал, ни под Сталя. Пусть орет под чьими хочет окнами. А меня пусть оставит в покое! В крайнем случае, пусть объявит себя Марусей, я помогу ему отравиться.

Юцер молча жевал травинку.

— Ну придумай же что-нибудь, — взмолился Гец.

— Придумаю, если не будешь мешать мне думать. Виршувкер уже не может поменять версию. Он неделю орет про эту свою Гретхен. Весь городок это повторяет. А помнишь ли ты анекдот про погорельца? Шляется бродяга по городкам и просит у братьев-евреев деньги на восстановление сгоревшего дома. Местный раби его спрашивает: у тебя есть справка от твоего ребе, что ты погорелец? А бродяга ему отвечает: пожар был такой большой, что и ребе сгорел вместе со справкой.

— И что? — взвился Гец. — Что ты предлагаешь? Сжечь сумасшедший дом и кричать под окнами этого Виршувкера: «Фаустус, ву бис ду?» Мне нужен серьезный совет, а не светская болтовня!

— Твое раздражение мне понятно. Ход твоей мысли — нет. Даже Виршувкеру не пришла в голову мысль объявить себя не Фаустом, а Гретхен. Но я вовсе не это имел в виду.

— А что именно ты имеешь в виду?

— Пойди к Сталю, посоветуйся. Скажи, что у Виршувкера точно сумасшествие, но странное. Задури ему голову, пользуясь латинской терминологией, объясни, что начальство может подумать не то, что есть, а это не на пользу самому Сталю. Доведи дурака до того, что он сам велит тебе дать Виршувкеру справку о том, что дом сгорел вмести с ребе.

— Нет, — сказал Гец, подумав, — я не пойду к Сталю. Я его боюсь. У него рыбьи глаза и бесцветная кровь. Пусть Виршувкер орет до потери сознания. Я в это дело вмешиваться не собираюсь.

— А я все-таки попробую поехать на Север, — сказал другу Юцер. — Нельзя дать такой телеграмме пропасть впустую.

Гец понял, что спорить бесполезно, и рекомендовал Юцеру уехать как бы в Алма-Ату, найдя для этого дело.

— Пусть не будет ни проводов, ни слез. Уйди поутру и пропади. А спустя несколько дней я распущу слух, будто бы видел тебя в Алма-Ате в больнице. Ногу подвернул, или что-то в этом роде. Еще лучше — скажу, что ты загулял, и что ходят слухи, будто тебя свела с верного пути жена какой-то важной шишки. А дамы твои пусть уедут отсюда. Будто в Алма-Ату, а сами — куда угодно. Сталь тебе не простит этой телеграммы. Все равно найдет к чему придраться. Может, это и к лучшему, что ты решил ехать.

— То, что он задумал, опасно, — пожаловалась подруге Мали. — Ты же понимаешь, что это не просто поездка с Юга на Север. Это же еще и военное время, подозрительность и охрана.

София завистливо вздохнула. Юцер сам взвалил на себя подвиг Орфея. Она спросила себя, мог ли бы Гец поехать за ней в Сибирь, и не стала дожидаться ответа.

— Где ее держат? — спросила тихонько.

— Точно не известно. Есть предположения, что где-то на Лене.

— На ком? — испугалась София.

— На реке Лена, — терпеливо повторила Мали. — Вспомни географическую карту. В Ледовитый океан втекают реки Обь, Енисей и Лена.

— Карта тех мест меня никогда не интересовала, — призналась София. — Но почему-то я уверена, что эти реки втекают во что-то другое.

— В Каспийское море, например? — насмешливо спросила Мали. — Туда, к твоему сведению, втекает долготекущая Волга. Я вот только не пойму: в Каспийском море водится осетрина, а я никогда не слыхала про волжскую черную икру. Икра почему-то всегда астраханская.

— Что напоминает мне о том, что нам следует переселиться в другую дыру где-нибудь поблизости, — вдруг сообщила София.

— Это зачем же?

— Гец сказал, что Сталь не простит Юцеру ни телеграммы, ни его поездки. Лучше будет, если мы уедем из этого городка. Кроме того, Юцеру надо ехать с деньгами, а деньги можно получить, только продав сама знаешь что. Продавать это здесь нельзя. Покупателя на такую вещь можно найти только в большом городе, через который будем проезжать по дороге в наше новое логово. В городе М. для нас с тобой есть работа. Им требуются учительницы географии, физики и иностранных языков. Там есть нормальная школа, а Адине уже надо где-нибудь учиться. И кроме того, там живет один польский человек, к которому я очень расположена, — добавила София и раскраснелась так, что Мали стало жарко.

— Сильно сомневаюсь в том, что мы сможем преподавать географию, не говоря уж о физике, — задумчиво пожевала она губами.

— Помады жалко, — поставила ей на вид София. — Не понимаю, к чему ты сегодня намазала губы.

— Я хочу восстановить свой прежний облик, — вздохнула Мали. — Гоже ли это, чтобы рыцарь отправился в столь опасный путь, оставив за спиной полудохлый идеал в цыпках и со свалявшимися волосами?

— Не думаю, чтобы на этой Лене дамы выглядели лучше, — фыркнула София. — Что до географии и физики, то они описаны в учебнике. Собеседование с нами будет проводить мой знакомый поляк. А потом нам наконец доведется выяснить, куда впадают русские реки. Я готова взять это на себя. С французским и немецким, надеюсь, у тебя проблем не будет?

— Могут возникнуть проблемы с русским, — напомнила Мали. — Я, как тебе известно, кончала не русскую, а немецкую гимназию.

— Ш-ш, — испуганно оглянулась София. — Думай, что говоришь!

— Но они же изучают немецкий язык в их школах и даже нанимают для этого учителей.

— Конечно, — согласилась София, — но только таких, которые по-немецки не говорят, не пишут и не читают. Ты должна иметь это в виду. Говорить и писать по-немецки тебе придется с ошибками.

— Это будет труднее, чем говорить по-русски без ошибок, — вздохнула Мали.

План Софии Юцеру понравился. Он и сам думал о том, как все лучше устроить.

— Преподавать языки, которые ты знаешь и любишь, — сказал Юцер жене, — дело более почетное, чем кормить совершеннолетних близнецов грудью.

Мали задохнулась. Только Хелена могла рассказать Юцеру об этом курьезе. Чтобы хоть как-то утишить свой гнев, Мали представила себе, как Хелена приходит в их мазанку со своими сплетнями, а там уже живут чужие люди. И ни следа от прежних жильцов не осталось! Ха! Гецу надо будет сказать, чтобы держал новый адрес в тайне. Впрочем, он и так не проговорится.

А дело, о котором насплетничала Юцеру Хелена, было так: с рождением Любови в мазанке стало голодно. До рождения дочери Мали работала учетчицей дынь. Она ездила с бахчи на бахчу на двугорбом верблюде и считала. Не на бахче, разумеется, а на приемных пунктах. С работы Мали привозила дыни и другие продукты, которые по карточкам не выдавали. Например, верблюжье молоко, исключительно полезное для укрепления легких Чока и Адины. После родов Мали обленилась. В дни авралов она учитывала покрышки в конторе Юцера, но таких дней было немного.

— Тебе надо начать работать, — сказала как-то София, — Адинка совсем синяя. Да и сколько можно бродить вдоль арыка с младенцем на руках? Ты же сойдешь с ума от этого променада.

— А что мне, возить ее с собой на верблюде? — удивилась Мали.

— Вот глупости! — возмутилась София. — Возьмем ей кормилицу из местных. Они хорошо питаются, а у тебя не молоко, а сиротские слезы.

— И кто же будет с ребенком? Та же местная грязнуля со вшами в голове и басмой на бровях?

Софья задумалась.

— Адинка уже большая, в школу она не ходит, играть ей не с кем. Перепеленать ей как раз плюнуть. И я рядом. Да и Пашка дурака валяет. На нее, конечно, ребенка оставить нельзя, но приглядеть, если что, это она может.

Так Мали снова оказалась на своем любимом верблюде. Медленное колыхание верблюжьего хода было ей по душе. Утром она отплывала в пропитанное дынным духом марево, а к вечеру приплывала назад, усталая, но вполне счастливая. Проблема состояла в том, что Мали боялась пережечь молоко. Времена были тяжелые, а молоко, собиравшееся у нее в груди, в карточках не нуждалось. Не дай Бог было ему пропасть! Поэтому каждые три часа молоко нужно было сцеживать. Смотреть на то, как молоко сворачивается в капли, и превращается в серый след на сухой горячей земле, было обидно. Хоть бы земля его впитывала!

— Сцеживай в кружку и выпивай, — посоветовала подруге София.

— Не каннибал же я! — возмутилась Мали.

А близнецы, между тем, работали на погрузке дынь, то есть именно там, где Мали эти дыни считала. Почему-то они были голодны, хотя место их работы считалось сытным.

— Не могу смотреть на эти вонючие дыни, — канючил один близнец, а другой в это время с отвращением сплевывал.

Как-то близнецы подошли к Мали в тот момент, когда она опустошала грудь. Они постояли рядом несколько минут, потом один из них опустился на колени и протянул к груди губы.

— Дай! — попросил он хрипло.

Мали испуганно прикрыла грудь.

— Дай, жалко тебе! — заканючил близнец. Второй облизал потрескавшиеся губы.

Мали почувствовала, как испарина выступила на ее плечах и пояснице. Сама не понимая, что делает, она протянула грудь, которую тут же облепило чем-то влажным, прохладным и шершавым. Стало жарко, и мысли расплылись в огромное мокрое пятно. Мали не удержалась и счастливо застонала.

Стон испугал ее. Она вытащила сосок из мокрого рта, обтерла его и спрятала грудь под платье.

— Пошли вон! — крикнула близнецам. — Пошли вон, и чтобы глаза мои вас больше не видели!

Вот и все. И больше совершенно ничего. А эти паршивцы рассказали, видно, Хелене, которая немедленно побежала с сообщением к Юцеру. Какая мерзость!

— Не понимаю, почему это близнецов не призвали в армию? — сказала Мали.

— Молоко на губах не обсохло, — сухо ответил Юцер.

6. Потерянный бриллиант

Как мы помним, когда Гец привез с собой из Вены Мали, Юцер крутил безумный роман с Натали. Натали была светской дамой, женой самого богатого человека в городе. Увидев Юцера, Мали узнала в нем мужчину, которого показывали ей год за годом вещие сны. Почему-то в этих снах Натали не присутствовала. Мали встала на голову, но мир не шелохнулся. Сильная рука держала его на привязи. Мали поняла, что против Натали у нее нет приема. Увидев задумчивый взгляд Юцера, очерчивающий вокруг Мали мужской магический круг, Натали тоже поняла, что бессильна против вещих снов.

Дамы подружились. Юцер оказался стороной треугольника, и вскоре он к этому привык. Натали много путешествовала, Мали, напротив, все откладывала свой отъезд в Вену. Языки городских сплетников чесали свою пряжу, добавляя в нее цвет, блеск и лоск. Трудно сказать, чем бы все это кончилось, но пришло время больших перемен к худшему. Мужа Натали прикончили в подворотне, а Натали арестовали.

Несмотря на то, что Юцер успел подружиться с демонами, вызволить любимую женщину из их рук ему не удалось. Натали увезли на Лену.

А в ее конфискованном доме было много бриллиантов. Она держала их в хрустальном графине, а графин в сейфе. Но два самых крупных бриллианта, чистых как слеза, были спрятаны в двух кусках французского мыла. Мыло лежало в парных мыльницах севрского фарфора. Мыльницы были большие, старинные, на высоких ножках. Они украшали ванную комнату.

Натали не пользовалась мылом для умывания. Для умывания она использовала настой мыльных трав, который готовила для нее Эмилия. Эмилия жила в услужении у Натали много лет и была ее доверенным лицом. Юцер называл ее просто Ведьмой.

Именно у Ведьмы Мали научилась собирать, сушить и толочь травы, а также составлять из них целебные снадобья на все случаи жизни. Травы помогали от вшей, перепоя, простуды, колик и сердечной боли.

Когда Натали забрали, Ведьма исчезла. Юцер с Мали еще успели с ней поговорить, а после этого Эмилию никто больше не видел.

Мали решила забрать из ванной в доме Натали два круглых куска французского мыла, а бриллианты пустить на то, чтобы выкупить Натали.

Дом уже конфисковали, но еще не запечатали. Когда Мали пришла туда, Эмилия складывала свои вещи в большой чемодан из телячьей кожи, который ее хозяйка всегда возила с собой. В ванной Мали нашла только один мыльный шар.

— А второй где? — спросила она у Эмилии.

— Нема, — усмехнулась Ведьма.

Мали решила, что Эмилия забрала бриллиант себе.

Юцер пытался использовать свой связи хотя бы для того, чтобы поговорить с Натали, но новые знакомцы только боязливо щурились. Один из них сказал: «Забудьте об этой даме, иначе и вы рискуете оказаться на Лене».

Так появился адрес.

И вот сейчас, когда магическая телеграмма оказалась у Юцера в кармане, он решил ехать на Лену.

А тот кусок мыла, который Мали забрала из старинной мыльницы, Мали и София хранили на груди в холщовом мешочке, и делали это по очереди. Пока кусок был большим, его носила между грудей София. Мали не могла рисковать, поскольку была деликатного телосложения.

Мылись этим мылом только при особой надобности. Мали знала тайну мыльных трав, а травы эти росли везде. Поначалу они мылились французским мылом, пьянея от его запаха, только когда наползала черная тоска. Случалось это не так уж редко, и мыло уменьшилось с размеров индюшачьего яйца до размеров куриного. Прошло два года, и мыло уменьшилось до размеров голубиного яйца, а к середине третьего года не сделало бы чести и перепелке. Теперь и Мали могла носить его на груди, не особенно рискуя. Решили, что носить будет та, у которой в это время нет черных мыслей. У Софии черные мысли появлялись чаще, поскольку ее дети голодали. Но иногда черные мысли посещали Мали. Тогда она быстренько звала Софию и передавала ей мешочек.

Последний раз мылом мылилась Мали, придя домой из роддома. Мыло стало величиной с большую бусину, и было решено больше им не пользоваться.

— Мы намылимся в день победы, — возбужденно сказала София.

— Кто знает, что это будет за день, — вздохнула Мали.

И вот день расставания с мылом настал, хотя до победы было еще неблизко.

Поначалу хотели просто надеть мешочек с мылом Юцеру на шею и отправить его в путь с этим подарком для Натали. Однако, для того чтобы отправиться в столь долгий путь, нужны были деньги, которых не было. Кроме того, какая польза могла быть от бриллианта на Лене?

— Эскимосы и не знают, поди, что такое бриллианты, — предположила София.

— Отчего ты решила, что на Лене живут эскимосы? — удивилась Мали.

— Если Лена втекает в Ледовитый океан, то там есть юрты, а если там есть юрты, то кто же в них живет, как не эскимосы? — ответила София раздраженно.

— Безупречная женская логика! — рассмеялся Юцер.

Он уже давно обратил на Софию не совсем беспристрастное внимание, но воли себе давать не стал.

Поначалу хотели помыться мылом друг за дружкой и до конца. Но ни один из трех не решался мылиться последним.

— Эта штучка может просто упасть в таз, и ее нельзя будет найти, потому что вода скрывает бриллианты, — возбужденно сказала София.

Решили пойти на Цыганский пустырь, распилить там мыло, а потом намылиться мыльной крошкой.

На пустыре было людно. Там бегали мальчишки, среди которых София узнала Чока.

— Он никогда мне не рассказывал, что водится с местными мальчиками, — растерялась София.

— Если война не закончится к будущему году, наш Чок начнет водиться с местными девочками, — усмехнулся Юцер.

— Упаси нас Господь, — всполошилась Мали, — здешние люди за это убивают.

— Или заставляют жениться, — не сдавался Юцер.

Он был расположен воинственно.

— О чем вы говорите?! — вскрикнула София. — Ребенку всего пять лет.

Мали прикусила губу и наступила мужу на ногу.

— София, вы окончательно одичали и перестали понимать шутки, — сказал Юцер совсем уж раздраженно.

София смахнула слезу, после чего изобразила на лице сиротскую улыбку.

— Во что играют дети? — полюбопытствовал Юцер. — Дворовые дети, между прочим, — добавил он и многозначительно поглядел на Софию.

«Что это с ним случилось?» — спросила себя Мали, но вслух задавать вопрос не стала. Юцер вел себя странно. Он долго не соглашался доставать из мыла бриллиант, настаивая на том, что везти его надо именно в мыле. Потом он захотел распилить мыло в полном одиночестве, сообщив Мали, что постоянное женское общество и тесная опека начали стеснять полет его фантазии. Затем заявил, что ему следует подготовиться к путешествию в Ад, а для этого все герои всегда уходили в пустыню. Пустыня же лежит за околицей, и надо бы его туда отпустить дня на два.

Мали приготовила лучший обед, какой можно было состряпать в дикарских условиях, но и это Юцера не успокоило. Он был раздражен совершенно по-петушьи. Тут Мали впервые искренне пожалела о том, что Натали вмерзла в лед на Лене. У Юцера бывали подобные приступы в добрые времена, и Натали умела с ними справляться.

Дети играли в ножички. Юцер решил поучаствовать. Он вступил в круг вместо Чока. У Чока осталась полоска земли, едва вмещавшая потертый носок юцерова ботинка. Юцер нахохлился и несколько минут изучал позиции сторон. Затем поставил ножичек на кончик пальца, подкинул его легким броском и отчертил треугольник, вполне позволявший удобный упор ноги. Дальше все шло строго по намеченному Юцером плану. Линии неприятеля сминались одна за другой. Юцеровы владения росли неравномерно, но неизменно в выгодную для него сторону. Чок широко раскрыл глаза и зажал уши.

— Это он от волнения, — прошептала София. — Очевидно, внутренний голос в такие мгновения говорит ему нечто важное, поэтому он старается изолировать все посторонние звуки.

Мали согласно кивнула.

Когда завоевание круга было почти завершено, Юцер передал ножичек Чоку. Чок отчаянно замотал головой.

— Проиграй, мой сын. Проматывать отцовское наследство так приятно! — сказал ему Юцер и потрепал мальчика по щеке.

Свет костерка освещал круг, стоявшего в нем Юцера, взволнованного Чока и кусок провода, протянутого неизвестно откуда и непонятно куда. В окружающей световой круг кромешной мгле по волчьи сверкали глаза проигравших детей.

— Они убьют Чока, если мы отойдем, — испуганно прошептала София.

— Пока мы здесь, его никто не тронет, — успокоила ее Мали, — а завтра мы отсюда уедем.

Юцер, меж тем, разложил костерок вдалеке от детского костра, разложил на коленях платок, взял из рук Софии мыльный шарик и начал остругивать его ножичком. Дамы напряженно молчали. Юцер стругал. Лиловатая стружка ложилась лепестками на платок, издавая легкий запах сирени.

— Крепки, однако, французские духи, — сказал Юцер, — четвертый год болтаются на ваших потных прелестях и все еще благоухают.

Мали хотела было обидеться, но раздумала. А стружка все падала, завиток за завитком, и нож вот-вот должен был заскрежетать о бриллиант. Однако скрежета не случилось. Остатки мыла раскрошились в пальцах Юцера. Он посучил пальцем о палец, сбрасывая на платок последние крошки.

Молчание было долгим.

— Где же он? — спросила София сдавленным голосом.

— А кто вам сказал, что бриллиант в мыле был? — задал встречный вопрос Юцер.

— Натали. Она всегда рассказывала, что в каждом из кусков мыла лежит по бриллианту.

— И каждый величиной с голубиное яйцо! — расхохотался Юцер. — Неужели вы не знали, что Натали патологическая врунья? Не было у нее никаких бриллиантов ни в мыле, ни в графине. Я из этого графина пил. В нем была обыкновенная водка, от горлышка до дна.

— Какая глупая шутка! — раздосадованно воскликнула Мали. — Почему ты нам не сказал об этом раньше?

— Зачем? Эта штука придавала вам уверенность. Вот, возьмите.

Юцер протянул Мали золотой портсигар, в котором что-то звенело. — Там есть еще несколько золотых монет. Это должно вас успокоить. Только подумайте хорошенько перед тем, как назовете какой-нибудь день черным. За ним может наступить день еще чернее.

— А ты как же? — спросила Мали.

— Я не пропаду. У меня еще кое-что есть.

— Ты мог мне об этом рассказать, — надулась Мали.

— Зачем? Чтобы возникали ненужные споры? Или чтобы цыганки подсовывали вам грошовую пепельницу взамен часов с бриллиантами?

— Не надо ссориться перед отъездом, — попросила Мали.

А Юцер вдруг посмотрел в сторону детского костра, вскочил и понесся к нему нелепыми прыжками. Мали и София с ужасом следили за огромной тенью Юцера, перебросившей через плечо маленькую тень Чока. Потом тень Юцера исчезла, а несколько секунд спустя тишину разорвал гром, а тьму осветило огненное извержение.

Когда Мали и София подбежали к костру, Юцер уже поднялся с земли и поднимал с нее испуганного Чока. На месте костра зияла яма. Детей видно не было.

— Там должны быть раненые или мертвые, — сказал Юцер. — Попробуйте разобраться. Одна из вас пусть пойдет за милицией. Чока надо отправить домой. Сегодня же ночью уезжайте в свой город М. А мне лучше исчезнуть. Если у Сталя осталась хоть щепотка еврейских мозгов, он поймет, что пришел его час.

— Что все-таки случилось? — спросила Мали.

— Эти кретины бросили в костер гранату. Поначалу они кидали патроны. Я хотел их остановить, но успел только выхватить Чока.

— Тогда почему вам надо исчезнуть? — спросила София.

— Потому что эту диверсию припишут мне.

— Это безумие. Мы сможем доказать…

— Неужели вы еще не поняли, что система, в которой мы оказались, не признает доказательств? — спросил Юцер раздраженно. — Да так и лучше. Я никак не мог решиться оставить вас тут одних. Но небо распорядилось по-своему.

Он поцеловал Мали, велел передать поцелуй малышке и растворился в темноте.

София решила отвести Чока домой. Мальчик трясся и ковырял в носу. Мали осталась одна. Она нашла сухую ветку, подожгла ее головешкой и обошла яму по периметру. От того, что она увидела, ее стошнило. Помощи никому уже не требовалось. Мали медленно побрела домой. По дороге она вспомнила о платке с мыльной стружкой, вернулась на пустырь, нашла платок, сунула его в карман, присыпала костер землей и ушла восвояси.

В милицию она решила не идти. Ей хотелось пропасть, раствориться во мгле вслед за Юцером. Но это вызвало бы подозрения. Мали пошла к местным евреям, Моисовым.

— Не знаете, что был за гром? — спросила Мали осторожно.

Моисовы удивленно на нее посмотрели.

— У вас тут так шумно, — нервно рассмеялась Мали, — ничего не слышно. А я стояла у арыка и слышала гром.

— Это бывает, — сказал Моисов. — Лето уходит, барухашем. Садись пить чай.

Когда она пришла домой, все уже спали.

— Тут никто ничего не слышал, — прошептала ей София.

— И мы не слышали ничего, кроме дальнего раската грома. Это бывает. Лето уходит, начинаются грозы.

— Как мы будем тут без Юцера?

— Он скоро вернется. Поехал в Алма-Ату на несколько дней. Не велика беда, — бездумно ответила Мали, и тут же заснула.

Они оставались на месте недели две, а потом исчезли. На пустыре их никто не заметил, а если кто и видел, смолчал. А может, Сталю было не до них. Его вызвали в районный центр, а это вряд ли предвещало что-нибудь хорошее.

Мали же долго топила баранье сало, от чего по мазанке разошлась ужасная вонь. Из сала она попыталась сделать свечу, чтобы помянуть погибших детей, сжечь в огне дурные мысли завистливых людей и тем самым обеспечить себе легкую дорогу. Жир коптил, дымил, пригорал от бесконечных попыток поддержать в нем огонь, но фитиль никак не разгорался.

— Что это за жертвоприношение? — подозрительно спросила София.

— Пытаюсь зажечь свечу в пользу нашей благополучной поездки.

— Так возьми обыкновенную свечу.

— Кто знает, есть ли в городе М. электричество, — вздохнула Мали.

— Электричество есть везде, — нахмурилась София. — Для них оно служит талисманом. До тех пор, пока есть электричество, будет советская власть.

— Готеню, — взмолилась Мали, — сделай же в этой стране всесоюзное короткое замыкание.

— Ша! — прикрикнула на нее София, — сколько раз я должна говорить тебе, что в этой стране стены имеют уши!

— Бедные стены, — сокрушилась Мали, — как они страдают! Ты знаешь, раньше я любила поселяться в старых гостиницах, таких, в которых живут не богатые бездельники, а люди среднего достатка, авантюристы и банкроты. Там снятся удивительные сны, потому что из пор в стенах ночью вылетают мысли и слова прежних жильцов. А тем, кто будет жить здесь после нас, наши мысли будут совершенно непонятны. Мы словно голубые попугаи, поселившиеся в стране, где живут зяблики. Мне очень одиноко и страшно, София. Может быть, мы все же останемся здесь, где есть Гец и где мы знаем хоть кого-то, хоть что-то…

— И они знают нас. Нам нужно бежать отсюда. Кроме того, если мне еще месяц придется прожить здесь с Пашкой и Надин, я повешусь сама или их отравлю.

— Хорошо ли мы поступаем, оставляя их одних? — задумчиво спросила Мали.

Ответа она не ждала. София не любила глупых вопросов и бывала строга, когда их ей задавали.

7. Императорский конь

Уйдя с пустыря, Юцер пошел в сторону железнодорожной станции. Его видели на вокзале. Рассказывали, что он некоторое время маячил между поездами, путями и мешочницами, а потом пропал. Куда он пропал, никто сказать точно не мог.

Появился он спустя некоторое время в другом месте, и об этом мы расскажем в свое время. Однако нам не удастся выяснить со всей достоверностью, как он появился в новом месте и куда исчез в данной точке нашего повествования. По этому поводу существует несколько версий.

Одну из них услышит от Юцера Любовь. Юцер расскажет ей следующее: «Однажды мне нужно было исчезнуть. Дело не терпело отлагательства и случилось в вечеру. Ночь, спасительница беглецов, дала мне передышку до рассвета, и я, представь себе, спал. Это странно — спать в ожидании худшего, но положение мое было столь отчаянным, что никакое иное действие просто не приходило в голову. Разбудил меня крик муэдзина. Он кричал пронзительно».

В этом месте Любовь прервет рассказ отца вопросом, что такое муэдзин. Юцер кратко введет ее в историю ислама, но мы не станем тратить времени на это довольно банальное объяснение, из которого будет явствовать, что Юцер не был ни большим знатоком религии Зеленого Пророка, ни ее большим почитателем.

Надо сказать, что до пребывания в Средней Азии Юцер очень любил зеленый цвет. У него были зеленый сюртук для верховой езды, зеленая курительная комната и зеленые домашние тапки. Если бы правила хорошего тона не предписывали синий цвет поутру, серый пополудни и черный вечером, Юцер, без сомнения, отдавал бы предпочтение зеленому в любое время суток. Но после четырех лет, проведенных в среднеазиатской пестроте, он невзлюбил яркие краски, а зеленый цвет, призванный успокаивать нервную систему, стал Юцера безумно раздражать.

«Это тупой, эмоционально убогий, совершенно не вдохновляющий цвет!», — сказал он на второй год пребывания в Средней Азии жене, выменявшей остатки французской губной помады на зеленое покрывало для кровати. Покрывало называлось «сюзане» и было вышито зелеными нитками по куску хлипкой хлопчатобумажной ткани. Мали гордилась покупкой, и Юцер не хотел ее огорчать, но больше это сюзане не появлялось в их домашнем обиходе.

А в ночь, проведенную на железнодорожной станции, Юцеру вдруг взял и приснился зеленый сон. Поначалу перед глазами просто колыхались зеленые наплывы. Юцер не ощущал себя ни утопленником, ни гостем в подводном царстве. Воды в его сне вообще не было.

Наплывы были похожи на спускающийся с небес занавес. Юцер пытался понять, из какой ткани этот занавес сделан. В тканях он разбирался хорошо, некогда вел дела одной мануфактуры и дело это изучил досконально. Но для ткани, увиденной во сне, названия у него не находилось.

Чем-то эта ткань напоминала туркменский шелк, но не была плотной. И наплывы были похожи на туркменский рисунок. На салатном фоне темно-зеленые пласты. Ткань пузырилась. Было ясно видно, что тяжелые ярко-зеленые полосы тянут легкую светло-зеленую основу за собой. Занавес падал, скользя, словно в небесах разворачивали рулон. Зеленые волны набегали одна на другую. И опять же, воды в этом зрелище не было ни капли.

Чем выше Юцер задирал голову, тем легче и воздушнее казался ему занавес. Когда он переводил взгляд в нижнюю часть картины, салатного цвета там уже почти совсем не было. На землю лилась густая темно-зеленая краска. Она масляно блестела и имела вид зеленой ртути.

А когда все внизу уже было густо-зеленым и колыхалось, верхняя часть занавеса начала редеть. Это можно было понять так, что краска в небесах закончилась. Занавес стал сворачиваться в струю, а струя начала приобретать форму коня. Вскоре перед Юцером встал огромный зеленый конь. Конь бил копытом по зеленой ртути под ногами, превращая ее в изумрудную пену. Хвост и грива у коня были такие же изумрудные, легкие и пенистые.

Юцер узнал коня еще до того, как краска окончательно сгустилась. Он крикнул: «Султан!». Конь приветственно вздернул голову и заржал.

— Однако, друг, ты порядочно позеленел, — сказал Юцер. — Надо было выбрать иной оттенок, напоминающий патину. Мне бы понравилось скакать на бронзовом коне. Хотя, это уже, кажется, было где-то использовано.

Султан презрительно фыркнул и отвернулся, но тут же скосил на Юцера зеленый глаз.

— Хорошо, хорошо, — поспешил исправить оплошность Юцер, — ты красив и так. Ты божественно красив.

Султан наклонил голову и стал щипать изумрудную пену.

— Что ж, — сказал Юцер, — я еще не знаю, ходишь ли ты иноходью или летаешь, но пришло время это узнать.

Он вставил здоровую ногу в стремя, подтянулся и перебросил хромающую конечность через седло. Собственно, седла на Султане не было, как не было стремени и уздечки. И в то же время все это было, потому что Юцер всем этим пользовался. Опять же, непонятно, как он пользовался, потому что в пальцах его было ощущение влаги, а не кожи. А влаги вокруг не было. Юцер решил не морочить себе голову этими вопросами.

На боку его оказался меч, в руках — золотой кубок. Юцер опрокинул кубок в рот. Жидкость была пьянящей, живительно прохладной и напоминала хорошее сухое вино. Сладких вин Юцер не любил. До сих пор он считал, что амброзия должна была быть сладкой, и обрадовался собственной ошибке. Впереди, в зеленой дали, появилось огненное сердце. Оно то сжималось и темнело, словно собиралось потухнуть, то расширялось и начинало пылать.

— Вперед, — сказал Юцер Султану, — вперед, за Пылающим Сердцем!

В этот момент, откуда ни возьмись, появился посох. Во всяком случае, то, что появилось, могло быть посохом и вряд ли годилось на что-нибудь иное. Посох поначалу ухарски вертелся, словно пьяный дворник, решивший продемонстрировать полную власть над заплетающимися ногами, а потом подскочил к Пылающему Сердцу и звезданул по нему изо всех сил. Сердце взлетело, охнуло, рассмеялось и вспыхнуло. Потом оно упало вниз и потухло. Посох снова подкинул его, и оно опять загорелось. Так они и неслись впереди, играя и показывая путь.

Увлеченный неожиданным зрелищем, Юцер только тогда и понял, что движется, когда сообразил, что, несмотря на прыжки сердца вверх, волшебное серсо передвигается все-таки вперед, а за ним движется зеленый конь.

Как именно двигался конь, Юцер понял не сразу. Это не был бег, но не был и полет. Конь тек вперед, то деформируясь до неузнаваемости, то приобретая соответствующие коню формы.

«Я лечу на облаке!», — догадался Юцер.

Однако полет не сопровождался движением воздуха и ничего, кроме коня, посоха и сердца вокруг не было, поэтому не было и ощущения полета или вообще движения. Волшебное серсо все время было впереди, конь то растекался, то сжимался, и все это продолжалось без конца. Юцеру стало скучно.

Он вытащил из ножен меч и запустил его в волшебное серсо. Меч пронзил сердце, и оно запылало с невиданной силой. Посох попытался было выбить меч из сердца, но отскочил. Видно, он попал на острие меча, поскольку расщепился.

«Чем это я занимаюсь?», — подумал Юцер.

Он открыл глаза и погрузился в темноту. Когда он снова закрыл их, зеленый конь заржал. «И куда же мы летим?», — спросил коня Юцер. Конь скатил к краю глазницы насмешливый глаз и сказал хрипло: «Теперь это ты должен мне сказать, куда мы летим, если тебе не хотелось лететь по велению сердца». Юцер ударил коня правой шпорой, махнул рукой вправо и велел: «Туда!». И они полетели дальше.

Юцер не станет пересказывать дочери этот сон. Он просто скажет, что все началось с чудесного сна.

«Когда я открыл глаза, — закончит этот рассказ Юцер, — светлело. Подо мной стучали колеса, надо мной висели вонючие ноги в портянках, и в горле першило. Оказалось, что в полном беспамятстве от усталости и страха я влез в отцепленный вагон и заснул. Сон оказался настолько захватывающим, что я не почувствовал, как вагон прицепили к поезду, как он наполнился людьми и поехал. А рассказываю я это к тому, что иногда полезно поддаться отчаянию и выпасть из привычного мира. Поди поспи, а завтра все как-нибудь образуется».

Из этого рассказа мы можем заключить, что в ночь погони Юцер пережил некое мистическое состояние. Но была ли погоня?

На этот вопрос трудно, даже невозможно ответить.

Мали с Софией ничего об этом не знают, поскольку в ту ночь они не выходили из мазанки. Наутро они побоялись показываться в городе, потому что были уверены, что Оська Сталь перестал пить горькую и уже не дремлет. Но уже к вечеру обе пошли гулять по центральной улице, всячески подбадривая друг дружку.

Город гудел. Все рассказывали про взрыв на пустыре, ругали беспутных местных мальчишек и гадали, у кого они украл и гранату. Сходились на том, что граната украдена из УКВД, и что теперь уж Сталю точно не сдобровать.

— С Чоком все в порядке? — спросила у Софии работница шинного завода. — Говорят, его часто видели на пустыре.

— Он уже давно туда не ходит, я ему запретила, — торопливо ответила София.

— Вчера у него был жар, — вмешалась Мали, — видно, перегрелся. На ангину не похоже.

— Самая настоящая ангина! — оспорила ее диагноз София. — Он не мог подняться с постели вчера, и пролежит не меньше недели.

Работница заботливо поцокала языком.

Прошла неделя. На вопрос, куда подевался Юцер, Мали раздраженно отвечала, что они поссорились, и Юцер решил уехать в Алма-Ату.

— Завел себе там шашню? — усмехнулась Капа.

Она вновь появилась в городе, что намекало на укрепившуюся позицию Оськи Сталя.

— Вот именно, — вспыхнула Мали.

— Никуда не денется, вернется.

Мали сдержанно кивнула.

Они затянули свой отъезд на две недели и уехали, когда о событии уже перестали говорить.

Нанять проводника с ишаками было несложно. Средняя Азия умеет заметать следы и хранить тайны. Ишаки там всегда наготове, и проводники не задают лишних вопросов. С другой стороны, барханы тоже умеют хранить тайны. Нашим дамам попался исключительно порядочный проводник, который не убил их по пути, чтобы завладеть нехитрым скарбом несчастных путешественниц. А мог бы и убить. Но беглянки так боялись Оськи Сталя, что даже не подумали о реальной опасности.

— А чего мы тогда испугались? спросила как-то Мали Софию.

— Раз испугались, была причина, — мудро ответила подруге София.

Впрочем, приведенные свидетельства происшедшего не являются единственными.

Близнецы рассказывали, что после исчезновения Юцера по городку пополз слух, что в отделении доктора Геца появился новый пациент с манией величия. Пациент называл себя Господином Мира и Императором Вселенной. Гец относился к нему внимательно и держал в отдельной палате. К тому же было замечено, что с момента исчезновения Юцера Мали часто навещала доктора Геца и что, уходя от него, она улыбалась той самой улыбкой, с какой возвращалась не раз после прогулок с Юцером по бахче.

И вместе с тем, если бы Юцер действительно скрывался под видом сумасшедшего в больнице своего друга, он должен был приехать туда, куда приехал в конечном счете, именно из Средней Азии. А приехал Юцер почему-то с Севера. Так что концы в этой версии не сходятся. К тому же, близнецы забыли отметить, что с появлением в больнице Господина мира из-под окна исчез Хаимке-Фауст. Правда, ходили слухи, что его отправили в военный госпиталь, а оттуда на фронт. Проверить это нельзя. Виршувкер был польским беженцем, а с этими беженцами многое произошло. Хаимке мог оказаться, например, в армии Андерса и очутиться в Палестине. Правда, его и там с тех пор никто не видел. Но никто его специально и не искал. Есть и другие доказательства тому, что Хаимке Виршувкер не стал Господином Мира, но стоит ли их приводить?

Существуют версии еще более фантастические, чем те, которые мы уже привели.

Например, говорят, что Юцер все-таки побывал на Лене и встретился с Натали. Тот, кто знает, как действовали пути сообщения в СССР в последний год войны, в эту версию поверить не может. Проехать без командировки из Средней Азии на Лену, попасть в одно из самых строго охраняемых мест страны, да еще встретиться там с женщиной, помещенной в резервацию? Да это чистая фантазия!

И все-таки, мы приведем свидетельства двух лиц, утверждающих, что встреча Юцера и Натали на Лене произошла.

Первым лицом является Чок. Тот самый Чок, который так и не успел проиграть в ножички созданную Юцером империю. Тот самый, который остался жить только благодаря политическому чутью Юцера. И тот самый, которого Юцер впоследствии приблизил к себе настолько, что многие считали Чока его приемным сыном.

Так вот, Чок как-то беседовал с Юцером о женщинах.

«Как-то мы разговаривали о бабах, — в свойственной ему грубоватой манере рассказывал Чок, — а Юцер был большой бабник, это ни для кого не новость. Так вот, он сказал мне: „Женщина должна быть не просто желанием, она должна быть призывом. В моей жизни была такая женщина. О! У нас хватило ума не скреплять наши отношения ничем, кроме поцелуев. А расходиться мы любили больше всего на свете. Мы все время расходились, разъезжались, расставались. И всегда этот момент приносил облегчение. Но потом это начиналось… Тонкий, еле уловимый призыв. Он звучал в вечернем воздухе, пробивался из букетов, которые я дарил другим женщинам. Он исходил от духов, которыми она никогда не пользовалась, для того только, чтобы напомнить мне ее запах. Он звучал в музыке! Одной нотой, случайным аккордом. Постепенно он начинал изводить меня. Я слышал ее голос там, где этот голос никогда не звучал. Я чувствовал ее прикосновение, когда рядом никого не было. Я начинал сходить с ума. Я говорил невпопад. И когда я уже бывал готов лететь, плыть, бежать к ней, она вдруг появлялась. Измученная призывом. Изломанная сопротивлением ему. Покорная. Безумная. Как мы бывали счастливы! До ближайшей ссоры, до появления скуки, до первых признаков отвращения.

А однажды ее увезли. Увезли силой, чтобы погубить. И я ничего не мог для нее сделать. Мне было жаль ее. Жалость, мой мальчик, это надгробный камень любви. Я решил, что между нами все кончилось. Высшая сила, думал я, не объявляет своих вердиктов, но вердикты эти непреложны. Перед высшей силой следует преклонить голову.

Четыре года я жил, как жил. Мне казалось, что я и не узнаю ее, если когда-нибудь встречу. А потом это началось снова. Призыв. Я умолял ее отстать. Я объяснял ей, что все это ни к чему не приведет. Но все началось снова. И я опять был готов лететь, плыть, бежать.

Путь был нелегким. Я не стану тебе его пересказывать. Все подобные путешествия одинаковы. Звери, люди, чудовища. Сирены в ватниках, Цирцеи в чернобурках. Циклопы в гимнастерках. Убогие, сироты, прокаженные. Братство сирых. Волшебные превращения, смекалка, хитрость, удача, помощь несуществующих богов.

Мы встретились. Ее привели ко мне в избушку за бутылку водки. Конвоиры орали за окном, пытались разглядеть нас сквозь замерзшее стекло, швыряли в окна снежки и замерзшие рыбины в двери. Там была уйма замороженной рыбы. Потом ее увели. Я долго лежал на нарах, обессиленный, замерзший, хмельной. Лежал и ждал, когда придут за мной. Должны ведь были прийти. Но не пришли. И я поплелся в обратный путь“».

Из этого рассказа следует, что:

а) Юцер встречался с какой-то хорошо известной ему женщиной, которую привели к нему и увели от него конвоиры;

б) что свой обратный путь на Запад он начал не с Юга, как предполагают некоторые, но с Севера, как нам и было известно.

Нам кажется, что из этого следует, что Юцер побывал на Лене, где водятся конвоиры, снег и замороженная рыба. Водились, во всяком случае, в то время, о котором идет речь. Нам не удалось обнаружить Сирену в ватнике, Цирцею в чернобурке и Циклопа в гимнастерке, которые могли бы пролить свет на это путешествие, а потому вопрос по-прежнему остается открытым.

Второе косвенное доказательство того, что Юцер и пациент Геца, который называл себя Властелином Мира, — разные лица, мы находим в свидетельстве самого Геца.

Как-то за праздничным столом разгорелся спор. Спорили о гениальности.

— Гениальность, — сказал Гец, — отличается от безумия только конечным результатом. В обоих случаях мы имеем дело с выходом за границы нормального. Но гениальность видоизменяет нормальное, тогда как безумие на это не способно.

— Позволь, позволь, — не согласился Юцер, — тогда безумие можно назвать ущербной гениальностью. А это несправедливо. Ведь, по большей части, безумцы просто не отличают нормальное от ненормального, тогда как гении прекрасно сознают, где проходят границы обыденного и преступают их совершенно сознательно.

— Не так все просто, — возразил Гец — Помнится, был у меня пациент, возомнивший себя Господином Мира. Его навязчивая идея вовсе не была непоследовательной. Мой пациент считал, что Господином Мира является тот, кто назначен на эту должность Высшей Силой, и утверждал, что является таким назначенцем. А поскольку подтверждающих этот факт документов нет и быть не может, утверждал мой пациент, ибо они создаются постфактум, то я держу его в больнице незаконно. Мне пришлось согласиться с его аргументом. Количество людей, приводивших тот же аргумент и действительно ставших на его основании владыками мира сего, велико. Только незнание истории могло дать мне право продолжать держать самозванца в стенах психиатрической лечебницы. То есть в данном случае сумасшедшим должен был объявить себя я. И все же…

Мы не станем следить за этим спором до его завершения, тем более что спор затянулся глубоко заполночь. Отметим только важные для нас детали:

а) Гец явно не ассоциировал Юцера с пациентом, называвшим себя Господином Мира;

б) Юцер столь же явно не ассоциировал себя с этим типом.

Вопрос, что делала Мали в сумасшедшем доме у Геца в те две недели, которые она провела в среднеазиатском городке после исчезновения Юцера, и почему выходила оттуда с благостной улыбкой на устах, таким образом, тоже остается открытым. Да и стоит ли верить свидетельствам близнецов, находившихся в то время под влиянием коварной Хелены, да еще и обиженных на Юцера за то, что им пришлось собирать дыни?

8. Шоколад

Когда война закончилась, Мали и София с детьми вернулись в родные места. Еще до этого они решили не жить на пепелище. Неподалеку от их бывшего родного города располагался другой город, в котором ни одна из них никогда не жила. В старые времена между этими городами проходила государственная граница. Новые времена эту границу стерли. В новом для них городе воспоминания не бродили парками и улицами. Там не было их бывших квартир, и чужие люди не сидели ни в Малиных креслах цвета слоновой кости, ни на диване Софии со спинкой из витража в стиле арт деко. Кроме того, в этом городе ничто не напоминало обеим о погибших родственниках, убитых друзьях, разрушенной жизни и о прежних фантазиях и надеждах.

Новый город лежал в руинах. Гец приехал по вызову Юцера. Когда, как и откуда приехал сюда Юцер, оставалось секретом. Геца тут же назначили восстанавливать здравоохранение, поскольку другие врачи приехать еще не успели. А Юцеру было поручено восстановить экономику. Не в самом широком, а в самом узком понимании этого слова. Он должен был достать хоть какую-нибудь еду и хоть какую-нибудь одежду, раздавать которые следовало по карточкам.

Обосновавшись и выправив себе нормальные паспорта с истинными фамилиями и отчествами, друзья вызвали к себе жен с детьми. Новая власть уже не интересовалась стариком Гойцманом, скончавшимся в лагере от тифа, или отцом Софии, умершим там же от разрыва сердца. Она интересовалась стрептоцидом.

Надо сказать, что Гец на сей раз назвал Софию своей женой совершенно естественно и без каких бы то не было сомнений. Со старой жизнью было покончено, а для новой жизни никого лучше он бы найти не мог. София же с полным сознанием происходящего оставила своего спасителя, польского инженера по имени Войцек, и поехала к Гецу, поскольку того требовали от нее и порядок, и порядочность и забота о грядущем дне. София хотела вернуться в прошлое, чтобы обрести будущее.

Гец поселился в маленьком домике, вокруг которого лежали руины. Домик, который выбрал для своей новой жизни Гец, сохранился чудом.

— Если это место оказалось счастливым для себя, — сказал Гец, — оно может оказаться счастливым и для меня.

Юцер не разделял точку зрения друга.

— Особняк в центре города всегда будет привлекать к себе внимание и злые взгляды, — сказал он. — Почему бы тебе не поселиться в одной из пустующих квартир в одном из уцелевших больших домов? Я видел квартиры получше этого твоего коттеджа.

Гец настоял на своем. Он уже написал Софии об этом домике, распределил в письме комнаты, попросил ее захватить с собой его сестер и менять своих распоряжений не собирался.

Юцер же расположился на верхнем этаже большого склада. Собственно, это и был главный распределитель еды и одежды, которые ему все же удавалось где-то доставать.

В этой должности Юцер продержался недолго. Он считал, что она опасна для его жизни, и был, очевидно, прав. В городе, объявленном столицей, появились свои Стали, их было много, и старые друзья, оказавшиеся у власти, вряд ли могли обеспечить Юцеру стопроцентную защиту.

Не прошло и года, как Юцер переехал в облюбованную квартиру в восьмиквартирном доме. Но Любовь привезли из Средней Азии в квартиру над складом, и она на всю жизнь запомнила, пусть и смутно, большое помещение, заставленное коробками, и людей на полу. Людей приводила с улицы Мали, а порой они приходили сами. Они стучали в дверь осторожно, радостно откликались на восторженные восклицания Мали, но в первые дни ходили все же на цыпочках и говорили шепотом. Потом люди наглели, спорили из-за очереди в ванную и проверяли, насколько равномерно Мали распределяла между ними скудную пищу. В конце концов, они исчезали, и их заменяли новые.

Любовь привыкла к чужим людям, которые поначалу без конца тискали ее и целовали, а потом начинали раздражаться, когда малышка хныкала или шалила. Вскоре Юцеру надоело то состояние, которое он называл проходным двором.

— Я начну грубить твоим гостям, — предупредил он жену.

— Ты не можешь лишить меня права знать, что случилось с нашей жизнью, — резче, чем ей бы хотелось, ответила Мали. — Каждый из этих людей был ее частью в свое время, и каждый приносит невероятный рассказ о ее продолжении.

— Все эти рассказы можно выслушивать и в парке на скамейке. Надеюсь, что когда-нибудь тут откроются для этой цели кафе. В крайнем случае, всех их можно приглашать раз в кои-то веки на ужин.

— Ничто так не открывает души, как общая кухня и общая ванная, — задумчиво сказала Мали. — К тому же, когда я вдруг встречаю на улице знакомого, мне кажется, что воздух сгустился и произвел из себя человека. Их появление спасает от сумасшествия. Вокруг нас все пахнет смертью, как туман на болотах.

— Я не разделяю твою меланхолию, — ответил Юцер. — Вокруг нас выстраивается новый мир. Это предоставляет возможность исключить из него тех, кто раньше был включен в него по ошибке. Большую часть этих твоих пришельцев из прошлого я и раньше выносил с трудом.

Мали поджала губы, но после того как один из ее подопечных украл из ящика весь шоколад и продал его на черном рынке, ее отношение к прошлому несколько изменилось.

— Откуда в ящике оказалось так много шоколада? — удивился Юцер.

Вскоре он получил ответ. Мали поймали на месте преступления. Секретарша Юцера заметила между ящиками с продовольствием подол знакомого платья. Она прокралась за ящики и увидела, как Мали, ползая на четвереньках, прорезает отверстия в коробках и вытаскивает оттуда пачки трофейного шоколада.

Секретарша тут же побежала к Юцеру и все ему рассказала. Если бы она побежала к его заместителю, дело могло обернуться Бог весть чем. Но секретарша обожала Юцера и не желала ему зла. Так умение обращаться с женщинами спасло Юцера в очередной раз, но тем же вечером он подал заявление об уходе.

— В прежней жизни я бы попросил обыскать тебя там же, в магазине, — сказал Юцер жене. — Меня остановило только понимание того, что советская власть не понимает шуток. Потом, конечно, я сам защищал бы тебя в суде. Зачем, кстати, было воровать этот дурацкий шоколад? Ты его никогда особенно не любила.

— В прежней жизни я бы не стала воровать шоколад, — сухо ответила Мали. — Кто станет воровать то, что можно купить? А делала я это по просьбе Геца. На их карточки шоколад не выдают, а он по нему ужасно соскучился.

— Могла попросить у меня, — сказал Юцер.

— Ты бы ответил, что Гец съел за свою жизнь столько шоколада, что может перебиться год-другой.

— И был бы прав, — неодобрительно пробурчал Юцер.

Эта история имела самое непосредственное отношение к процессу воспитания Любови. С того случая в доме никогда не водился шоколад. А сама история рассказывалась неоднократно. Дослушав историю до конца в десятый раз, Любовь, к тому времени уже десятилетняя барышня, сказала:

— Не знаю, что там у тебя были за причины уходить, но легче было поделиться с секретаршей и с заместителем.

Юцер сглотнул слюну и промолчал.

— Ребенок в опасности, — донес он вечером жене. — Яд уже проник в ее головку. С этим надо что-то делать.

— Уезжать, — в который раз повторила Мали, — надо уезжать. В этой стране нельзя жить, а воспитывать в ней детей просто безнравственно.

Юцер нахмурился и запел арию из «Травиаты». Как выбраться из советской мышеловки, он не знал, и собственное бессилие его раздражало.

Между тем, такая возможность однажды ему представилась, и он ею пренебрег. Ночью в дверь тихонько постучали. Дверь открыла Мали, и незнакомый человек сунул ей в руку записку. Сунул и побежал вниз по лестнице.

Мали прочла ее, положила на лоб и прижала ладонью. Потом она прикрыла глаза. В комнате запахло махоркой и гнилью.

— От этой записки несет опасностью, — сказала Юцеру Мали. — Будь осторожен.

Писал записку двоюродный брат Юцера, Орчик. Юцер знал, что он остался в живых и даже воевал, но повстречаться им до тех пор не удалось.

И вот Орчик вызывал Юцера на тайное свидание в лесу. Ехать надо было немедленно, и Юцер раздумывал — на чем? Автобусы в такой час не ходили. Юцер решил идти пешком.

Время было беспокойное. В лесах водились бандиты. Кроме того, человека в приличном пальто мог остановить всякий, а пальто у Юцера было приличное. Мали принесла из кладовки потрепанный плащ. Плащ был так ветх, что его прежний хозяин, перебираясь на постоянную квартиру, оставил эту рухлядь у Юцера.

— Терпеть не могу маскарад, — сказал Юцер и отодвинул плащ рукой.

Мали не двигалась с места и смотрела умоляюще.

— Хорошо, — сказал Юцер, — но никогда больше.

Мали снова приложила записку ко лбу и вслушалась внимательнее, чем прежде. Она услыхала гул машин, выстрелы и крики. Но не сразу, далеко не сразу. Все это случилось после небольшого перерыва.

— Ты можешь идти сейчас, — сказала Мали Юцеру, — но ни на что не соглашайся. И предупреди Орчика об опасности. Что-то связанное с машинами и военными. Он не должен ехать на машинах. Хотя бы в ближайшие недели.

— Я передам, — улыбнулся Юцер, — я передам ему, что ты не велишь ему ездить на военных машинах. Он будет растроган твоей заботой.

Юцер шел долго, петлял, заходил в чужие парадные, пережидал, менял направление и пользовался проходными дворами. Хвоста он не заметил. Улицы были безлюдны. Юцер вошел в еще одно известное ему парадное, спустился в полуподвал, поднялся по лестнице и вышел на соседнюю улицу. Потом снова вошел в полуразрушенный дом и опять вышел дворами на соседнюю улицу. Постоял под деревом, подождал. В полной тишине должны были быть слышны шаги того, кто шел бы за ним по одной из трех параллельных улиц, оставшихся в стороне. Юцер решил ждать десять минут. Почему именно десять, он не знал.

Десять минут тикали вечность. Шагов он не услыхал. Спустился к реке и пошел к лесу.

Юцер двигался бесшумно, стараясь не торопиться. Натали часто говорила, что в спешке человек выдает себя. Она любила разгадывать шифры и часто оглядывалась на ходу. Иногда пряталась в парадных. Это было в Париже. Зачем она моталась по всей Европе? Что несло ее в Турцию, Египет и Палестину? Была ли она действительно связана с какой-нибудь разведкой? Арестовали ее явно не за это. На кого она работала? Почему не боялась советской власти и осталась в городе? Впрочем, многие остались. Да и куда им было бежать? В Германию? В Германии Натали бывала часто. Так часто, что он решил — у нее есть там любовник. Нет, Натали ненавидела Гитлера. Так, может быть, она работала все-таки на Советы? Но тогда почему ее сослали?

Узкий мостик оказался коварным. Как Юцер не старался шаркать подошвами и ставить ногу с носка, шаги грохотали, словно он шел по листу железа. Дорожка вела с мостика прямо в лес, но Юцер предпочел спуститься в канаву и переждать. Он ждал долго и дождался. Со стороны леса послышались шаги. Высокий тощий человек в военной форме и шинели, наброшенной на плечи, вышел из-за деревьев и подошел к мосту.

— Орчик! — выдохнул Юцер.

Орчик вздрогнул, пригнулся, словно вокруг стреляли, помедлил несколько секунд и прыгнул к Юцеру в канаву.

Трудно сказать, стали бы они обниматься в прежние времена или нет. Орчик был сыном тети Сони, той самой тети Сони, благодаря которой у Юцера были школьные учебники и ботинки. Однако дружны они не были. Добрая тетя Соня не пускала бедного племянника в парадные комнаты. Его принимали на кухне, кормили остатками обеда и выдавали на прощание сверток с вчерашним пирогом. В пирог бывали запрятаны монеты. Иногда на кухню приходила сама хозяйка, глядела на жующего Юцера с грустью и говорила, покачивая головой: «Вылитая Хая!».

Юцер не винил тетю Соню. Скупость адвоката Сыркина, Сониного мужа, вошла в городе в поговорку. А когда Юцер стал своего рода знаменитостью, тетя Соня позвала его к обеду. Он пошел и познакомился там с Орчиком. Орчик был лоботряс. Он играл в карты и как-то проигрался в пух и прах. Юцер дал ему денег. Заплатил тете Соне за ботинки, так сказать. Заплатил, и больше платить не собирался.

Чего хочет Орчик на сей раз?

Орчик посмотрел на Юцера исподлобья, потом нехотя протянул руки, и они обнялись.

— Почему ты живешь в лесу? — спросил Юцер. — Ты что-нибудь натворил? Тебя ищут?

— Нет, я не хочу, чтобы меня видели в городе. Я уезжаю. Завтра ночью два автобуса пойдут к границе. Польша, потом Германия. Оттуда — в Америку. В автобусе есть для тебя место. Поедешь?

— Я не один, — ответил Юцер.

— Знаю. В автобусе есть два места. С местами плохо, но я об этом позаботился. Поехали, Юцер. При этой власти жить нельзя.

— Знаю, — вздохнул Юцер, — но ехать не могу. За мной следят.

— Ты пришел сюда без приключений, — тихо сказал Орчик, — придешь точно так же и завтра. Я еще раз объясняю тебе: пойдут два автобуса. Ты поедешь в первом. Со мной. Все будет в порядке.

— Нет, — отказался Юцер. — Я могу подвести всех. За мной следят. А с чего ты вдруг так обо мне заботишься? — спросил он, и пожалел об этом.

Орчик нахмурился.

— Кроме тебя никого не осталось, — сказал он угрюмо. — Человек имеет право на одного живого родственника. Кроме того, я надеялся открыть с тобой дело. Ты счастливчик, Юцер. Твой бутерброд всегда падает правильно.

А через несколько дней к Юцеру пришел Гец. Он был так взволнован, что очки с трудом держались на его свистящем и сопящем носу.

— Надин арестовали, — сказал Гец.

— Где? Почему? С какой стати?

Надин, сестра Геца, госпожа Порядок, по сути своей не могла совершить преступления.

— Она была в автобусе, который пытался пересечь границу, — ответил Гец. — Автобусов было два. Первый прошел, второй задержали. Рассказывают, что первый автобус вышел почти открыто и проехал без труда, а второй носился туда и сюда, словно специально привлекал внимание.

— Почему, — спросил Юцер, — почему ты не рассказал мне о том, что Надин решила ехать?

— Я сам ничего об этом не знал. Она была необычно мила весь день, потом ушла из дома, сказав, что заночует у подруги. А потом пришла ее подруга и рассказала о том, что случилось. А чем бы ты мог помочь, если бы знал?

— Этого мы уже никогда не узнаем, — тихо ответил Юцер.

— Никогда не прощу Орчику эту историю, — сказал Юцер жене, когда они улеглись, отохав и отплакав. — Никогда. Он знал, что второй автобус не пройдет. Они сдали его заранее. Поэтому Орчик сказал, что в первом автобусе мне ничего не грозит. Он знал, понимаешь, знал.

— Глупости, — одернула его Мали. — Бред и досужие домыслы. Я отказываюсь в них верить. Зря мы не поехали с ним. Были бы сейчас в Германии.

— Или в одной камере с Надин.

— Бедная Надин, — вздохнула Мали. — Теперь и ее погонят на Лену. Но она хотя бы рискнула. Нас могут тоже отправить туда в любой момент. А мы даже не пробуем спастись.

Юцер долго лежал с открытыми глазами. Он представлял себе Париж, сизый воздух, сизые крыши, мокрые от дождя тротуары, кондитерскую наискосок от Тюильри.

— Никогда, — прошептал с тоской, — никогда.

«Никогда не говори „никогда“», — послышалось ему.

Юцер приподнялся, посмотрел на жену. Мали крепко спала. Он закрыл глаза и задремал. Во сне ему привиделся снег, бесконечное заснеженное пространство, глупые глаза замерзшей рыбины, мужской гогот.

— Никогда — глупое слово, — услышал он голос Натали, — людям не положено им пользоваться. Как и словом «всегда», впрочем.

9. Анютина глазка

Любовь шла по миру, и мир качался у нее под ногами. Ее ножки, обутые в новенькие ботиночки — большая редкость по тем временам — ступали неловко. Рядом с маленькой Любовью шла большая Паша, и ее рыжие волосы полыхали. Время от времени Любовь поднимала глаза и голову, чтобы на них подивиться. Шли они рядом и даже взявшись за руки, потому что Паша, младшая сестра Геца, нанялась присматривать за Любовью. Она пришла к Мали в гости, села на кухонный табурет, хотя кресла пустовали, и сказала:

— Мои дни черны, как ночи. Почему я не села вместе с Надин в автобус и в тюрьму?

— У каждого своя судьба, — вежливо ответила Мали. — Ты что, поругалась с Софией?

— Поругалась? Нет! Так низко падать мне невыгодно.

— Падать вообще невыгодно, — сказала Мали, стараясь не рассмеяться, — но что все же случилось?

— Во-первых, я не могу смотреть на то, как мой брат переводит наше семейное имя на змеиных выкормышей.

— Повтори то, что ты сказала, но так, чтобы появился смысл, — потребовала Мали.

— А тебе не понятно? Мой брат — последний Гойцман на свете. А эта змея не хочет рожать нам наследников из-за своих приемышей.

— Ага, теперь понятно. Но то, что ты говоришь, нечестно. Ты прекрасно знаешь, что София не может забеременеть, хотя очень этого хочет.

— То, чего эта змея хочет, всегда случается. Пусть постарается.

— Паша, опиши точнее муху, которая тебя укусила, — потребовала Мали. — Что там у тебя во-вторых?

— Змея сказала, что я не вношу лепту и что она посылает меня на обувную фабрику к мужикам и дворовым девкам.

— Скажи спасибо, что не на конюшню. А теперь посуди сама: если Гец работает, София работает и даже Адинка подрабатывает, почему ты должна сидеть на балконе и щелкать семечки?

— Вот, пожалуйста, она уже насплетничала. Смотрит мне в рот и считает каждую семечку. И знайте: дочь фабриканта Гойцмана не будет резать кожу на подошвы!

— Хорошо, этого она делать ни за что не будет. А чем дозволено заниматься дочери фабриканта Гойцмана?

— Обедневшим дамам можно наниматься в гувернантки. За этим я к тебе пришла.

— Наниматься ко мне в гувернантки?!

— К твоей дочери. Ребенок растет, как свинья в канаве. Когда она в последний раз слушала фортепьянный концерт?

— В ее возрасте еще обходятся музыкой сфер, — ответила Мали голосом более резким, чем ей бы хотелось. — Гувернантки, моя крошка, не объясняют тем, к кому они нанимаются, как именно надо воспитывать хозяйских детей. Это им объясняют те, кто их нанимает, как именно они хотят, чтобы это происходило. Надо быть сумасшедшей, чтобы нанять тебя в воспитательницы, поскольку ты — самая невоспитанная из всех людей, каких я знала или знаю. Но чего не сделаешь ради спокойствия Геца?! Как я понимаю, ты собираешься требовать зарплату. А поскольку я не могу реально оценить объем вреда от твоих услуг за пять дней в неделю, называй сама сумму.

— Я хочу переселиться к вам. Лучше идти в люди, чем на обувную фабрику. Пусть Гецу будет стыдно, пусть позор падет на его голову!

— Он с удовольствием обменяет на этот позор головную боль, причиняемую тобой. А мне она за что? Да и Юцер уйдет из дома, если я ему об этом объявлю.

— Как уйдет, так и придет. Можно подумать, что он никогда из дома не бегал! Я буду работать за кров, стол и чаевые.

— Чаевые возьмешь с Геца. С ребенком будешь только гулять и не больше двух часов в день. Во все остальное время и до вечера чтобы я тебя в доме не видела. Гуляй в парке, глазей на новостройки, грызи семечки на балконе или считай ворон. Но чтобы дверь на балкон оставалась закрытой, а ты была за ней. Понятно?

— А когда у тебя начинается вечер? — деловито спросила Паша.

— В восемь вечера, когда нас нет дома, и в полночь, когда у нас гости.

— А когда вы есть дома, когда он начинается?

— После ужина и в соседней комнате.

— А что я должна делать в дождь?

Мали задумалась. Дожди в их местах шли часто.

— Придумала! — воскликнула Паша. — В дождь я буду писать письма.

— Кому?

— Мирале. Мы вместе учились, потом она пережила Гитлера, и ей повезло. Она и замужем, и в Канаде! Нам есть, о чем поговорить друг с другом.

— И с КГБ. Нет, письма в Канаду из этого дома ты писать не будешь. Но сама по себе мысль неплоха. Мы найдем тебе работу, основанную на чистописании. Ты просто создана для публичной библиотеки. Будешь искать жирные пятна от детских пальцев на книжных страницах. А потом мы подыщем тебе комнату в чужой квартире. Совсем чужой. Этих людей я не хочу знать ни по имени, ни в лицо, и лучше, чтобы они оказались людоедами. А пока поживешь здесь. На дворе май, так что у меня есть время на твое трудоустройство до сентября.

— Что случится в сентябре? — поинтересовалась Паша.

— В сентябре начнутся затяжные дожди. Поэтому в сентябре ты будешь в своей комнате писать доносы на новых соседей и посылать их мне. Ни в какое другое место, слышишь?

— Мои новые соседи могут оказаться хорошими людьми, — сказала Паша и для верности хлопнула кулаком по колену.

— В таком случае мне придется повеситься, — мрачно ответила Мали.

Вот как получилось, что маленькая Любовь и большая рыжая Паша шли, взявшись за руки, по единственному в городе бульвару. Любовь смотрела при этом под ноги, а Паша по сторонам.

У недавно поставленного памятника Черт-те-кому им встретился хромой Янкл, сын Буни Буним. Янкл вежливо поклонился и засеменил в противоположную сторону.

— Янкл! — крикнула Паша. — Янкл! Как давно мы не знакомы?

— Всегда, — растерянно промямлил Янкл и нерешительно замедлил шаг.

— Так вернись сюда и посмотри, как дочь Гойцмана служит чужим людям!

— Разве ты идешь не с дочкой Юцера? — удивился Янкл.

— Так я иду с дочкой Юцера! Но почему я иду? И как я дошла до этого? Спроси меня, Янкл!

— Я не любопытен, — торопливо ответил Янкл и побежал.

Любовь внимательно следила за тем, как он бежит.

— Некрасиво следить за тем, как другие хромают, — выговорила ей Паша. — Надо сделать вид, что ты ничего не замечаешь.

Любовь поджала губки. Она уже не любила, когда ей делали замечания. Вырвав ручку из потной Пашиной ладони, Любовь побежала, прихрамывая, в сторону большой лиловой клумбы.

Оказалось, что бежать, хромая, еще сложнее, чем бегать без затей. Любовь шлепнулась в цветы, завизжала и стала сучить ногами.

На нее надвинулась большая тень, но тени она не заметила. Зато Любовь ощутила сильный запах страха. В этом запахе был оттенок «Серебристого ландыша», поэтому Любовь поняла, что он исходит от Паши.

Она перестала сучить ногами и прислушалась.

— Кто вам позволил запускать ребенка в цветы! — услышала Любовь. Голос был густой, темный и липкий, как овсяная каша «Геркулес».

— Я не запускала. Это не ребенок, а зверенок! За ней нельзя уследить! А я — нянька, понимаете господин полицейский, я просто несчастная нянька, живущая на иждивении у чужих людей!

— Мало платят что ли? — спросил голос.

— Вообще не платят! — ответила Паша трагическим шепотом.

— И правильно делают! — рассмеялся голос. — За ребенком уследить не можешь. Ушиблась, небось?!

Любовь почувствовала ветер за спиной и под животом. Она летела прямо в солнце. Потом солнце полетело в сторону, а Любовь плюхнулась во что-то шерстистое и пахнущее псиной.

— Какой кукленок! — завертелся-заскользил голос, ставший масляным.

После этого Любовь оказалась на земле и на ногах.

Почему-то это происшествие запомнилось ей на всю жизнь. Никогда больше никто не запускал ее в солнце.

Паша же рассказывала эту историю так:

— Он мог посадить нас навсегда и надолго. Подумать только, залезть с ногами и животом в первую и единственную клумбу во всем городе! А он мне сказал: «Почему вы не следите за ребенком?». А я сказала: «У нее сегодня день рождения». И инстинкт меня не подвел! Он нагнулся, сорвал несколько цветков и протянул нам букетик. А эта нахальная девчонка сказала: «Еще!». Он опять нагнулся и сорвал еще несколько анютиных глазок. У него была большая лиловая попа в протертых милицейских штанах, с дыркой в шве. Из дырки выглядывали желтые трусы. Он был похож на анютину глазку.

— Милицейская задница не может напоминать цветок, — брезгливо поморщился Юцер, — это неаккуратное сравнение.

— Все может напоминать все, что угодно, — ответила Мали, — особенно цветы. Они ведь такие разные. А почему ты соврала, что у нее день рождения? Она же родилась в ноябре.

— Люди неблагодарны по своей поганой природе! — возмутилась Паша. — Я спасла эту семью от сумы и виселицы, но спасибо мне все равно никто не скажет!

— Юцер! — процедила Мали сквозь зубы. — Если ты меня сейчас не удержишь, я немедленно отправлю этот дефект мироздания назад к Гецу.

Забегая вперед, можно рассказать, что Паша прожила у Юцера и Мали долго.

Ее никак не удавалось устроить на работу.

— Эта идиотка имеет свойства бумеранга, — жаловалась Мали Софии. — Я закидываю ее в библиотеку, она возвращается ко мне со свистом. Я запускаю ее в горисполком, она прилетает назад на третий день. Даже городская баня не терпит ее присутствия!

— Если она вернется к нам, вылечу я, — объявила София и потупилась.

— Понимаю, — вздохнула Мали, — но мои нервы на пределе. Я трачу бесценную нервную энергию на защиту от Паши вместо того, чтобы направлять эту энергию на нужные и добрые дела.

— Я это заметила, — кивнула София.

Глаза ее были такими грустными, что Мали тут же пожалела о сказанном.

— Это просто минутная слабость, — торопливо заверила она подругу. — Я буду работать над тем, чтобы этот бумеранг занесло в какое-нибудь недоступное для нас место.

— Нет, нет, — испугалась София. — Гец так страдает из-за того, что случилось с Надин.

— Об этом я и не думала! — так же испуганно прошептала Мали. — Ну может же найтись какой-нибудь Ванюшка-дурак, который приедет за нашей красавицей на самоходной печи. Согласись, это было бы неплохо. А мы бы пожертвовали на это дело последний золотой рубль Геца и пуховое одеяло.

— Даю вдобавок две подушки и скатерть. Но слишком уж это невероятно, — раздумчиво сказала София. — Однако курица и баран все-таки появились из твоей головы. Продолжай пробовать, но будь осторожна.

— Я постараюсь, — обещала Мали. — Только бы Юцер не вышел из берегов. С этим я совершенно не умею справляться.

А Юцер как раз в это время беседовал с Гецом.

— Пойми, — убеждал его Гец, — если вы вернете нам Перл, моя жизнь превратится в ад. У них с Софией биологическая несовместимость. Один из нас сядет в тюрьму за убийство, и никак нельзя предсказать, кто это будет.

— Я постараюсь успокоить Мали, — обещал Юцер.

Придя домой, он долго выжидал, прежде чем приступить к разговору с женой.

— Присутствие Паши в нашем доме, — начал объяснять он, — даже полезно Любови. Перед ребенком нужно все время держать как самую высокую, так и самую нижнюю планку.

Он говорил это, время от времени оглядываясь на дверь в столовую, где Паша писала очередную статью в газету. Мали надоумила ее писать статьи и посылать их в газеты под псевдонимом. «Что видишь, то и описывай, — объясняла Паше Мали. — Драка в очереди — опиши. Беспорядок в аптеке — освети. Только без имен и адресов. Этого не надо».

Паша занималась творчеством часами, отрываясь только для того, чтобы проконсультироваться относительно очередного псевдонима. Казалось, что она погружена в это занятие с головой, но уши ее вибрировали, втягивая все раздававшиеся в доме звуки.

— Так это я — нижняя планка? — визгливо крикнула Паша, просунув голову в дверную щель. — И кто это говорит?! О, моя бедная мама, если бы ты это слышала! Ты пригрела на сердце змею! Да, я низко упала телом, но мой дух еще парит над зловонием этого дома! О, если бы я могла описать те безобразия, которые тут происходят!

— Это будет твой последний подвиг в этом мире, — угрожающе произнесла Мали.

— Меня можно запугать, но нельзя опорочить! На сей раз я подпишусь псевдонимом «Чуткая душа». Тебе нравится?

— Лучше подпишись «Чуткие уши», — не поднимая глаз от вязания, ответила Мали.

Паша с шумом захлопнула дверь.

— У нее это называется: «Я сказала правду им в лицо!». Юцер, эта планка лежит так глубоко подо всем, что есть человеческого в нашем мире, что лично я поступилась бы ею, не раздумывая, — сказала Мали.

— Помни о Надин! Если бы я был к ней более внимателен, возможно, Надин была бы сегодня с нами.

— Ты тут ни при чем. Ты ничего не знал о намерениях Надин. А кроме того, не скажешь ли ты мне, от кого это Надин бежала в тайне от всех? Не от Пашки ли? Поверь мне, советская власть мешала ей меньше, чем это чудовище!

— Ш-ш, — приложил Юцер палец к губам, — у стен есть уши.

— Чуткие уши! — громко сказала Мали.

Умение никому не нужных людей занимать мысли людей полезных друг другу и обществу, непостижимо. В тот же час и ту же проблему обсуждали, сидя в гостиной за чашкой кофе, Гец и София.

— Я чувствую себя жутко неловко из-за истории с Перл, — сказал Гец, отложив газету. — Мы посадили ее на чужую шею, и у этой истории нет конца.

— Юцер и Мали нам не чужие, — ответила София чуть резче, чем ей хотелось бы. — Фактически, Юцер и ты — братья.

— Может быть, но Перл ему не сестра.

— Давай снимем ей комнату.

— У кого? Приличные люди не согласятся, а подонки ее кому-нибудь сдадут или куда-нибудь запрячут. Она же идиотка.

— Но вредная. Может быть, побоятся?

— Не стоит рисковать. Может быть, возьмем ее к нам? Можно выделить для нее комнату с отдельным входом. Смотри, я уже все придумал и нарисовал. Мой кабинет переходит в столовую, мы отнимаем всего полтора метра у Адинки, получается коридор. А тут мы прорубаем дверь.

— Кухня.

— Что — кухня? — переспросил Гец.

— Остается общая кухня. Гец, в качестве приживалки она еще терпима, а в качестве полноправного члена семьи — нет! Мы долго шли друг к другу, а она опять нас разведет. Прошу тебя, оставь эту мысль.

— Как ты можешь смотреть в глаза Мали?

— Стараюсь этого не делать.

— А я не могу больше играть с Юцером в шахматы! Все время прислушиваюсь, не стоит ли Перл за дверью.

— Играйте здесь. Что касается взгляда в глаза — вы уже на такое друг у друга насмотрелись…

Эти разговоры в обоих домах возникали и погасали неоднократно. Вопрос все же решился, неожиданным для всех образом.

— Значит так, — сказала Паша однажды вечером, — Я уезжаю в Израиль через Польшу.

— То есть как? — поразилась Мали. — Поразилась она не столько Пашиным словам, сколько совпадению. С тех пор, как поляков начали выпускать в Польшу, Мали все время пыталась найти в своей голове жениха для Паши. Образ не появлялся. Никакое лицо не казалось достаточно ужасным, чтобы совершить над ним подобное насилие.

— А так, — гордо произнесла Паша. — Поляки едут в Варшаву. Из Варшавы пускают, куда берут, а берут сегодня только в Израиль. Я уже нашла себе фикцию, и он будет приходить каждый вечер дотемна, потом я буду выводить его из дома тайком, как ты выносишь сумки из гастронома. Соседи должны думать, что фикция живет с нами. Я не скажу тебе, что он хороший человек. Он пьяница и паскудство. Но это хорошо, потому что раз я никогда не была замужем, мне могло бы это понравиться, а он — гой.

— Нормальные люди так не поступают, — сказала Мали. — Нормальные люди советуются со своей семьей и друзьями, прежде, чем принимать такие решения.

— Нормальные люди не заставляют родных сестер прислуживать в чужих семьях, не женятся на змеях и не воспитывают чужих кукушат, — отпарировала Паша. — Мне не о чем советоваться с Гецом, я могу только советовать ему, но он пускает мои советы вокруг ушей. А вы мне не семья, и что я делаю, это не ваше дело!

Фикция оказалась большим темным и мрачным мужчиной в мятых штанах и клетчатой рубашке. Звали фикцию Болек. Он долго пробовал на зуб последний золотой рубль Геца, потом засунул его за щеку и раскупорил бутылку водки.

— Плюнь или напиши расписку, — потребовала Паша.

Скорее всего, Болек не умел писать, потому что промаявшись над пустым листом минут пять, он выплюнул на него монету.

— Подавись! — сказал он Паше. — И лучше спрячь это жидовское золото, а то я его пропью.

Паша обтерла монету и положила ее в лифчик.

— Держи, пока не поедем в Израиль, — приказал ей новоиспеченный муж. — Ты думала бросить меня в Варшаве? Фиг! Я поеду с тобой, потому что мне сказали, что там всегда есть работа для поляка в субботу, когда жиды празднуют. За работу платят деньги, а водка там дешевая, потому что жиды ее не пьют. И кроме того, там всегда есть кому дать в морду, потому что жидов много.

— Гевалт! — крикнула Паша. — Вы же понимаете, что я не повезу этого Ашмодая к сынам Якова, даже если из-за этого моя жизнь будет разбита!

— Надо было смотреть, что берешь, — расхохотался Болек. Зубы у него были только в глубине рта. Спереди торчали черные корешки.

— Какой ужас! — шепнула Мали Софии. — По-моему нужно доплатить за немедленный развод и вызволить Пашку.

— Ты забыла, что рубль был последним? — холодно справилась София. — Нам не на что ее выкупать, и это к лучшему.

— А знает ли уважаемый пан, — вкрадчиво спросил Юцер, — что жиды заставляют работать на себя в субботу, но обычно не платят? Кроме того, дешевой жидовской водки не бывает, а если бывает, то она выходит боком тому, кто ее пьет. И еще: единственное, чем может похвастаться сионистский жид, так это тем, что он научился давать сдачи.

— Так! Правильно! Скажи это еще раз, Юцер, я должна запомнить! — потребовала Паша.

— Этот разговор мы продолжать не будем! — стукнул кулаком по столу Гец. — Он зашел в тупик.

— Не волнуйся за свой народ, — насмешливо сказал Юцер, — я уверен, что Паша сумеет отплатить полякам за все наши обиды.

К этому времени Болек успел опрокинуть в рот три стакана водки и глядел на мир благостно, а на Пашу даже обожающе.

— Он не опасен, — шепнула Софии Маля, — его только надо вовремя напоить, и он становится ласковым теленком. По-моему, наш бумеранг залетел в нужный огород.

— Я тоже так думаю, — милостиво согласилась София.

Ангелы пыльных углов смотрят на мир с огорчением. Они понимают, что мир нельзя изменить, да и незачем этим заниматься, поскольку от каждой перемены он становится только хуже. Ленивые ангелы могли бы тоже сновать туда и сюда, как это делают не ленивые ангелы, но не видят в этой суете никакой пользы ни для себя, ни для мира, ни для того, кто его создал. Грустно сознавать правоту ленивых ангелов. Совершенно невозможно объяснить ее беспокойным деятельным людям. Снимут ли Геца с работы после того, как Пашка уедет? Не должны, они же сами разрешают полякам вернуться в Польшу. Впрочем, когда они действовали рационально?

Но районным психиатром они его оставят. У них мало хороших специалистов, а директорствовать Гецу в любом случае осталось недолго, поскольку он не хочет вступать в их партию. Нам обоим недолго осталось упиваться властью, поскольку мы не приспособлены к суетной беготне.

— Гец, — предложил Юцер, — а не сыграть ли нам партию в шахматы?

— С удовольствием, — немедленно откликнулся Гец, — мы давно отказываем себе в этом удовольствии. Я играю черными и выигрываю.

— Позволь себе проиграть, играя белыми. Мне это будет намного приятнее, — не остался в долгу Юцер.

10. Маги Великого Потопа

Великие Маги создают мир заново. Они бросают в тигель все лучшее, что осталось от прошлых миров, и добавляют недостающее и неизведанное. Исключение составляют Маги Великих Потопов. Им приходится строить мир из идей, то есть практически из ничего, поскольку допотопные идеи нельзя превратить ни во что стоящее, сколько бы неизведанного и недостающего к ним не прибавлять.

И еще вот что: Маги Великих Потопов не владеют старой рецептурой. Пока они разыскивают древние записи и сверяют по ним, какого цвета должно быть варево в тигле, как располагаются в нем слои и кристаллы, или что-то там еще, сосуд взрывается. Происходит это всегда внезапно. Если бы можно было сохранять преемственность, философский камень давно был бы найден и весь мировой сор давно бы трансформировался в чистое золото. Но Маги ухитряются перессориться в стадии красного петуха, и эксперимент гибнет. Потом происходит очередной потоп, и все приходится начинать снова.

Ipse: все Маги есть Маги Великих Потопов. Значит: мир, стоящий того, чтобы в нем жить, никогда не был построен и никогда не будет.

Юцер повернулся на левый бок и подумал, что диван у Геца ужасный. И что надо бы поговорить на этот счет с директором комиссионки.

Гец не умел устраивать свою жизнь, но он умел делать жизнь по-старинному приятной.

Вот сейчас Гец варил кофе. За пять военных лет все забыли, как это делается. А Гец помнил. Он помнил, что нельзя покупать кофейные зерна из мешков, рогожных или бумажных. Зерна должны храниться в плотно закрытой и совершенно сухой фарфоровой банке.

У Геца была такая трофейная, герметически закрывающаяся и необычайно красивая банка. Он высыпал из нее зерна на совершенно сухую раскаленную сковороду и водил ею над средним огнем волнообразными движениями. Кофейные зерна шуршали. Вначале они шуршали, как шуршит зеленая листва, потом шуршание становилось более сухим, а в конце — звонким. Хорошо прожаренные кофейные зерна шуршат, как сухой камыш. Когда они так шуршат, их надо пересыпать в кофемолку.

Гец раздобыл где-то и старую кофемолку с ручкой из красной меди с фарфоровым катышком на конце. Кофемолка была сделана из тщательно отполированного красного дерева. Внизу, на выдвигающемся ящичке сверкала медная табличка с выгравированными в ней старонемецкими буквами. Буквы были протравлены черным. KAFFEE.

Юцер опять повернулся, на сей раз на правый бок, и принюхался. Судя по запаху, процесс поджарки кофейных зерен закончился. Кофейный дух разошелся по всем комнатам и бередил душу. Он перекрыл запахи пирожных и даже запах «Стефании», изготавливать которую не умел никто, кроме Софии.

Кто бы подумал, что столь избалованная барышня, как София, умевшая раньше разве что красиво есть «Стефанию», научится выпекать это сложное кондитерское изделие и сделает это только потому, что ни один ресторан и ни одна кондитерская его больше не выпекает и не подает? Маги Великих Потопов — великие маги. Они достают из памяти звуки, запахи и даже кулинарные рецепты. Юцер решил, что он был не прав относительно допотопных идей и что ему следует еще раз обдумать этот вопрос.

Он встал, поправил рубашку, обул ботинки, надел пиджак и вышел в гостиную. Гости начали собираться. Накрывать на стол у Геца полагалось при гостях. Делали это дети.

Жутко важная Адина в белом фартуке носилась от буфета к столу и обратно. Она снова и снова проверяла, как лежат вилки, правильной ли стороной обращены к ним ножи и хорошо ли протерты фужеры.

Адинка подрастала и превращалась в хорошенькую барышню. «Этакий рыжий чертенок, в завитушках, вопросительных знаках и персиках», — подумал Юцер. Слово «персики» его смутило, и он перевел взгляд на Чока.

Чок тоже подрос, но в юношу еще не превратился. У него была хорошая круглая мордашка, которую рыжие волосы и веснушки не украшали и не портили. Лицо Чока всегда выражало смесь внимания с озабоченностью, а в глазах бродила недодуманная мысль, которую он постоянно откладывал на потом. В данный момент мальчик был сосредоточен на салфетках. Он складывал их особым образом, так, чтобы салфетка парусом вздулась на тарелке. Когда концы салфетки не хотели сходиться в правильном направлении, на лбу Чока вздувалась жилка и по ней стекала капелька пота.

Возле Чока вертелась Любовь. Когда Юцер перевел взгляд на дочь, на лице его возникла бессмысленная улыбка. Любови было всего пять лет, но она уже была так хороша, что взгляды прилипали к ней со всех сторон. Она шла по миру, окруженная роем улыбок, таких же бессмысленных, как улыбка Юцера.

Неважно, какими именно были или казались ее ротик, глазки, щечки, носик и кудряшки. В этих деталях не было большого изъяна, они были ладно пригнаны друг к другу и не вызывали нареканий. Дело было совсем в ином. Любовь держала мир в руке, как яблоко, а потому он ей принадлежал. Вместе со всеми людьми, собаками, кошками и цветами. Потому люди улыбались ей, собаки и кошки терлись о ее ноги, а цветы в ее руках не вяли. Мали отметила эту особенность и всегда заставляла Любовь нести цветы в гости или держать их в руках, пока Мали наливала в вазы воду.

А Юцер любовался дочерью с особо изощренным чувством: девочка была частью его самого, и он каждодневно старался эту свою часть в ней увеличить и выпятить. Да, Юцер лепил в дочери свою мечту, свою Галатею. Но разве мечта — не часть человека? Несомненно, часть, и даже главная из всех частей.

Оторвав наконец взгляд от крутившейся между Адиной, Чоком и гостями Любови, Юцер перевел его на лицо жены, стоявшей поодаль. Мали тоже смотрела на дочь и улыбалась. В ее улыбке, как ни странно, Юцер уловил легкую примесь беспокойства и горечи. «Надо поговорить об этом», — подумал Юцер и, обведя взором присутствующих, с удивлением воззрился на Чока. Мальчик закончил возню с салфеткми. Взгляд его был обращен на Любовь. Это был совершенно созревший мужской взгляд. Чок изнывал от любви. Юцеру стало беспокойно. «Что ж, подумал он, — надо будет обратить внимание на этого мальчика. В нынешней жизни найти ей пару будет нелегко. Возможно, следует все заранее подготовить».

Тем временем София заняла гостей рассказом о Ваське. Когда София была в ударе, она говорила так живо и страстно, что энергия слов вполне заменяла энергию мысли. Повесть о том, как ее кот Васька пренебрег свежей рыбой в пользу котлеты, утащенной со стола, превратился в новеллу Мериме. На Ваську было жутко смотреть, в нем проступал Локис.

Гойцманы жили в первом этаже очаровательного особнячка в самом центре города. Поначалу им принадлежал весь дом, но как и предсказал проницательный Юцер, с верхним этажом вскоре пришлось расстаться. Юцеру удалось вмешаться, и вселили туда не чужих людей, а старых знакомых Геца.

Доктор Аарон Меирович и его жена Вера жили до войны в Париже. У них была дочь Дита. «Похожая на вашу Любовь», — говорила Вера и смахивала слезу.

Доктор Меирович с женой приехали перед самой войной в родные места, чтобы увезти с собой в Париж старую мадам Меирович. Дита осталась с няней. Через несколько дней после их приезда Литва стала советской. Доктор Меирович начал хлопотать о возвращении в Париж, но его не выпускали. Потом пришли немцы. Потом было гетто. Меирович бежал, попал в лес к партизанам и выжил. А Вера оказалась в концлагере. Дита выросла на чьих-то чужих руках. Они ее больше не видели.

Похожую историю можно было услышать почти за каждым праздничным столом в этом городе, где собирались евреи. Приехали перед самой войной — не из Парижа, так из Брюсселя или Тель-Авива. Не за матерью, сестрой и братом, так за женой, любимой или неизвестно зачем. Попали не в гетто, так в эвакуацию, не в партизаны, так в советскую армию. Дочь не осталась в Париже, так ее убили, она умерла от тифа или пропала. Не было семьи, где бы нечто подобное не произошло. Но вторая часть приключений Меировичей была непонятной, и даже странной.

Веру Меирович освободили из концлагеря английские солдаты. Она могла ехать куда ей угодно, и естественно было бы думать, что Вера поедет в Париж. Но она решила вернуться не к дочери, а к мужу. В том, конечно, случае, если он остался жив. А в ином случае Вера возвращалась никуда и ни к кому.

В сущности, так и получилось. На границе толпу освобожденных лагерников окружили солдаты и повели в неизвестном направлении. До Лены их не довезли. Подержали где-то на Урале год и отпустили. Вера села в поезд без билета, ее провезли под юбками, лавками и тюками сердобольные тетки-мешочницы. Она сошла на перрон и растерянно оглянулась. Идти ей было некуда. Она медленно скользила взглядом по малознакомому пейзажу. Вера бывала в этом городе, но никогда в нем не жила и знала его плохо. Что-то притягивало взгляд («как щипцами», — говорила Вера, а Мали тихонько поправляла: «как магнитом»). Наконец, она поняла, что это было. Неподалеку от Веры стоял высокий мужчина в потрепанной шинели. Это был Аарон Меирович, который пришел на вокзал встречать свою боевую подругу Надю Лукашенко. Однако Меирович вернулся домой, в свою новую квартиру, расположенную во втором этаже особняка, который нашел Гец, не с Надей, а с Верой, чем очень обрадовал Софию, поскольку с Верой она была некогда шапочно знакома, а с Надей не хотела знакомиться вообще.

София считала, что Вера подходит к ее стилю жизни больше, чем какая-то Надя, хотя, что это будет за стиль, тогда было еще не понятно. Если для кого-нибудь все еще загадка, почему это Софию должно было занимать, кто станет или останется женой Аарона Меировича, скажем, что происходило это по двум причинам. Во-первых, София страдала обостренным чувством справедливости, согласно которой не Надя Лукашенко, прикрывшая собой Меировича на какой-то переправе в Брестских лесах, а именно Вера, пожертвовавшая ради него не только дочерью, но и Парижем, должна была оставаться его женой, потому что жен не меняют на переправе. А во-вторых, у нее был прямой интерес, чтобы ее соседкой была не Надя, с которой у нее вообще не было ничего общего, а Вера, с которой у Софии было, правда, мало общего в прежней жизни, но… но поскольку прежняя жизнь — это уже нечто общее, из этого общего можно было начать строить отношения в жизни нынешней.

Меировичи уселись за стол напротив Юцера. Юцер прислушался.

— Я мышь в советской мышеловке, — объясняла Вера Меирович пожилой женщине в тесно облегающей блузке из черного муара. Блузка была явно перешита из чего-то, и перешивала ее плохая портниха. — Мое единственное утешение состоит в том, что я попала сюда не из-за куска сыра.

— Нашла чем гордиться! — вступил в разговор Аарон. — Получается, что ты не просто мышь, а еще и очень глупая мышь.

— Кто эта женщина рядом с Меировичами? — спросил Юцер жену.

— Какая-то врачиха из больницы Геца.

— Вера говорит с ней так, словно за окном Елисейские поля, а не коварный советский пейзаж.

— Надеюсь, что Гец знает, кого он зовет в гости, — совсем тихо шепнула Мали.

Вера Меирович была очень живой маленькой или, как говорили в компании Юцера и Геца, карманной женщиной с кукольным личиком и твердым характером. В ее доме был железный порядок, который разрешалось нарушать только двум пуделихам, Изольде и Юдифи, откормленным до состояния дородных ярок. Рацион пуделих был тщательно составлен и неукоснительно исполнялся ненавидящей собак домработницей. Изольда и Юдифь гуляли по часам и спали днем с двух до четырех. В эти часы Вера гостей не принимала.

Даже сейчас, сидя за праздничным столом, Вера завела разговор о собаках.

— Взрослые и дети, — пропела она, — не забывайте, что в доме есть собаки. Гусиных костей они не едят. Оставьте нам, пожалуйста, немножко вкусненького мяса.

— Вера, прекрати! — выговорила ей София. — Ты помешалась на своих пуделихах. Иногда я думаю, что твоей Дите повезло. Ты бы и ее раскормила.

— Дети, — ответила Вера, — отличаются от собак тем, что не слушаются. Иногда мне так хочется, чтобы хоть одна из моих собачек отказалась от манной каши!

Аарон прописывал пациентам диеты и моционы. Его советы стоили денег, но Юцера он мучил бесплатно.

— Правильно есть означает правильно жить, — сказал Аарон, глядя Юцеру в тарелку. — Тот, кто не ест, что попало, как попало и где попало, прилагает усилие к упорядочиванию природного хаоса Вселенной. Обратите внимание на то, что в стране, где едят менее прожаренную пищу, люди пьют больше вина и страдают невоздержанностью нрава. Вместе с тем, эти люди ближе к природе и едят больше сырых овощей и фруктов. Поэтому французские парки отличаются от английских, как католицизм от англиканства. Если бы вовремя обратили внимание на то, что Черчилль любит непрожаренные бифштексы, необъяснимые черты его характера стали бы совершенно понятными.

— Налагаешь ли ты запрет на французскую кухню, ввиду того, что французский стол стал причиной французского коллаборационизма? — ехидно спросил Юцер.

— Французская кухня, — ответил Аарон, — хороша только во всем своем объеме, ее нельзя употреблять частично. Только очень качественные овощи и фрукты не требуют термической обработки и только очень хорошее мясо можно есть полусырым. А поскольку продукты такого качества у нас не водятся, нам подходит английский стол.

Юцер был англофилом, но любил сочное мясо. По его просьбе София приготовила кровавый бифштекс с луком, который Юцер сейчас и поедал. Прочие гости ели гусятину и маринованный язык.

— Ты слишком всеяден, Юцер — не удержался доктор Меирович, — это не может не сказаться на твоем здоровье. Разве можно есть кровавый бифштекс на ночь глядя?

— Воспитание, как и французская кухня, хорошо только во всем его объеме. Его тоже нельзя употреблять частично. Говорила ли тебе твоя мама, что еда, находящаяся в чужой тарелке, выпадает из круга твоих интересов?

— Для врачей в этом пункте делается исключение, — пробормотал доктор Меирович.

Он не выносил Юцера. Доктору Меировичу хотелось хоть раз заставить этого выскочку заткнуться. Он хотел этого еще с довоенных времен.

София предложила гостям перейти на веранду, откуда можно было спуститься в сад. Адинка стала считать заказы на чай и кофе. «Чай на правой руке, кофе на левой», — шептала она, стараясь ничего не напутать. В открытую дверь веранды втекал аромат сирени. Внюхавшись, можно было различить в нем легкую примесь пионов.

Внезапно запах пионов усилился. В дверях веранды появилась Любовь с большим букетом в руках. Гости тревожно затихли.

— Ты должна была взять ножницы, — спокойно, но холодно сказала София. — И лучше было попросить у меня разрешения рвать цветы в саду.

— Это балеринки! — радостно объявила Любовь. — Совсем как там.

Любовь показала пальцем на акварель с изображением балерины, в розовой пачке. — Они красивые, как… ты и мама.

София рассмеялась.

Мали вскочила и взяла дочь за руку. Она явно собралась дать ей урок приличного поведения.

— Оставь, — попросил Юцер. — «Они красивые, как мама». За это не наказывают.

Любовь погрузила лицо в букет, понянчила его в объятиях, как куклу, потом велела Софии принести вазу.

— Я подержу цветы, пока ты будешь наливать воду.

— Детей надо воспитывать, пока они маленькие, — назидательно сказал доктор Меирович.

Гости его не поддержали. Что-то изменилось в атмосфере комнаты. Запах чая стал надрывно томным, все вокруг показалось более изысканным и воздушным. Голоса начали звучать на полтона выше, чем обычно, и жесты участников церемонии стали вычурными.

София села к фортепьяно. Она редко делала это вообще, тем более — при гостях. Звуки запутались в тяжелых деревянных балках, пересекавших потолок. Руки Софии запутались в клавишах.

— Я так давно не играла, — сказала София извиняющимся тоном. — Я все забыла. Сама не знаю, что это мне пришло в голову сейчас…

Пожилая дама в плохо перешитой блузке подошла к Софии и попросила разрешения сесть за инструмент.

— Тот, кто действительно умеет играть, ничего не забывает, — тихо, но отчетливо сказал доктор Меирович.

Мали опустила палец в бокал с вином, потом незаметно брызнула им в сторону доктора. Меирович поперхнулся, закашлялся, покраснел и выбежал из комнаты.

— Тот, кто умел себя вести, никогда не забывает, как это делается, — достаточно громко произнес ему вслед Юцер.

А женщина за роялем продолжала играть, не обращая внимания на то, что происходит в комнате. Она играла прекрасно. Ей бурно хлопали.

— Мне сказали, что вы работаете в больнице, а вы, оказывается, пианистка, — обратилась к ней Мали.

— И то, и другое верно, — ответила женщина густым хриплым голосом. — Давайте познакомимся. Вы мне симпатичны. Меня зовут Сарра.

— Вы не из этих мест?

— Из этих, но я училась в Венской консерватории. А потом осталась там преподавать.

— Вы вернулись до войны?

— После, — хрипло ответила Сарра и закашлялась. — Это длинная история. Я пошла из Вены домой пешком, когда все это началось. Сегодня в это трудно поверить. Дошла, как видите. По дороге попала к партизанам. Стала медсестрой. Но стреляла я с большим удовольствием, чем лечила. Я хорошо стреляю. Стрельба — это тоже вопрос музыкального слуха. А тут Герц послал меня в медицинский институт. Меня приняли сразу на третий курс, и сейчас я доктор. Не Бог весть какой, но доктор.

— Я вижу, вы подружились, — наклонился к беседующим дамам Гец. — Сарра особенный человек, Мали. Очень особенный.

— Вижу.

— Господа! — стукнул ножом по бокалу Юцер. — Прошу минуту внимания. Власти решили расчистить гетто. Развалины снесут. Пустят бульдозеры. Не следует ли нам побродить по этой территории и поискать там то, что не хотелось бы позволить сбросить в грузовики, как обычный мусор?

Воцарилось молчание.

— Властям это не понравится. Да и что мы можем там найти?! Пусть уберут с наших глаз этот кошмар, так будет лучше, — сказал доктор Меирович.

Брови Софии сошлись на переносице, щеки вспыхнули, и голос ее задрожал:

— Мы должны хотя бы положить цветы на обгоревшие камни!

— Там могут быть вещи, фотографии, документы, — сказал Юцер. — Я побродил между развалин, перевернул несколько камней. Нашел повязку капо и куклу.

— Повязку капо и куклу! Из-за этого мы должны рисковать?! Как хотите, но на меня не рассчитывайте! — крикнул Меирович.

— Когда идти? Сейчас? — спросила Сарра.

— Я предлагаю в субботу вечером, — сказал Гец. — Нужна была бы машина. Трудно сказать, что мы там найдем.

— Машина есть, — раздался голос из угла.

Рыжий большой человек, до сих пор почти не принимавший участия в разговоре поднял руку. Он пришел с женой, тоже рыжей, и с поседевшим, но все еще, несомненно, рыжим тестем.

— Кто это? — спросила Сарра.

— Инженер Боровский, — ответила Мали. — Гриша Боровский. Хороший человек.

— Его жена говорит с отцом на иврите? Я не ошиблась?

— Они все говорят на иврите. Ее отец был директором ивритской гимназии. А с Гришей они вместе со школьных лет. Их история особая.

Сарра прочистила горло, от чего ее голос стал менее хриплым и еще более басистым.

— Расходились, сходились, терялись, находились? — спросила она деловито.

— Напротив, никогда не расставались.

— Действительно, особая история, — совершенно серьезно подтвердила Сарра.

Тем временем Любовь оказалась возле отца Малки Боровской, продолжавшего сидеть на веранде. Она поизвивалась вокруг спинки кресла, в котором сидел этот старый человек по имени Нахум Кац, и вдруг уселась к нему на колени. Нахум принял эту выходку как нечто само собой разумеющееся.

— Хочешь о чем-то спросить?

Любовь кивнула.

— Тогда спрашивай.

— На каком языке вы говорите с тетей Малкой?

— На иврите. Это очень древний язык, — ответил Нахум Кац, — На нем говорили древние евреи.

— Древние евреи говорили на непонятном языке, — сообщила Любовь кукле Фрице голосом школьной учительницы. — Давным-давно древний еврей женился на древней еврейке…

Юцер прислушался и подошел поближе.

— Потом у них родился древний ребенок, — сказала Любовь неуверенно и разрыдалась.

— Даже ребенку стало страшно от этой древней сказки, — расхохотался Юцер. — Реб ид, вы запугали и заморочили невинное дитя. Гец, София, Мали, идите сюда, послушайте. Нахум рассказал Либхен про древних евреев, а она…

Из соседней комнаты донесся дружный хохот. Любовь зарыдала громче. Нахум обнял ее, прижал к себе и спросил шепотом:

— Почему твою куклу зовут Фрица?

— Потому что она трофейная. Паша сказала, что незачем играть с Фрицей. А папа сказал, что куклы сраму не имут.

— Вот как…

В этот момент Юцер снова вышел на веранду.

— Чем это вы тут занимаетесь? — спросил он подозрительно.

— Говорим о древних младенцах, — ответил Кац.

— Нужно ли?

— Реб ид, — строго сказал бывший директор ивритской гимназии, — когда-нибудь к этому возвращаются даже те, кто позволяют своим детям называть любимую куклу Фрицей.

Праздник несомненно удался. Не доругались, не помирились, жизнь продолжается. Меирович, скорее всего, стукач. Советская рулетка — не придут за тобой сегодня, придут завтра. Пир во время чумы. В старые добрые времена людей честно вешали на деревьях. Сейчас деревья стоят, как ни в чем не бывало, обычные зеленые деревья. На каждом по сотне повешенных. Играет музыка в аду, играет музыка в аду, играет музыка…

— Юцер, София права.

— Что?

— Я говорю, София права, надо взять Любовь с нами в гетто.

— Ты сошла с ума?

— Юцер!

— Прошу прощения, я не в себе. Задремал, очевидно. С какой стати надо показывать ребенку это?

— Она должна знать. Она должна понимать, кто она и кто они.

— Оставь. Нахум Кац уже все ей рассказал. Она уже знает. Право, Мали, пойдем домой. Ребенок наверняка падает с ног.

— Ребенок уже спит. Пусть остается здесь. Гец, свари Юцеру кофе, он перепил. Кофе ему поможет.

Юцер снова прикрыл глаза в ожидании кофе. Сквозь гудящую головную боль он услыхал голос Малки Боровской.

— Евреи, — говорила она, — похожи на женщин. Того, чего хотят евреи и женщины хочет Бог. К сожалению, ни женщины, ни евреи не знают, чего им хотеть.

— Сегодня мы празднуем тот день, когда они захотели правильно, — прозвучал хриплый голос Сарры.

— Дай Бог, чтобы не перехотели, — ответил голос Малки. — Дай бог, чтобы не начали опять надеяться на лучшее.

— Где Меирович? — спросил Юцер, мгновенно протрезвев.

— Пошел писать донос, — ответила Сарра и рассмеялась.

Малка и Юцер ответили ей приступами дурацкого смеха, который ни один из присутствующих уже не мог сдержать.

11. Появление Ведьмы

Юцер все-таки решил повести Любовь в гетто.

— Надо ли? — спросил Гец.

— Я уже задавал этот вопрос, — вдруг разозлился Юцер, — и когда я его задавал, ты говорил, что надо.

— Я имею в виду: надо ли перекладывать собственную вину на детей?

— О чем ты? — невнимательно спросил Юцер.

Он прекрасно знал, о чем говорит Гец, но продолжать этот разговор не хотел. Дело было в том, что Юцер решил взять в дом немецкую бонну. А началось все с маляра.

В городе появились немецкие военнопленные. Пленных разбирали по предприятиям. Юцер же к тому времени уже был большим начальником в Госплане.

— Послушай, — спросил он у начальника стройтреста, — а нет ли у тебя хорошего маляра? Квартиру нужно отремонтировать.

Маляр нашелся. Самый лучший. Но — пленный немец. Юцер побродил минут пять по кабинету, потом начал ходить быстрее и, отрубая рукой такт, стал читать в голос «Кто мчится, кто скачет…». Естественно, на немецком языке.

Секретаршей Юцера была София.

Она испуганно заглянула в кабинет, потом захлопнула дверь и закрыла руками уши. София сидела так минут десять, опять вошла в кабинет, хлопнула в ладоши и крикнула: «Прекрати!».

Вообще-то на службе они были на вы, но дело было не служебное.

— Что на тебя нашло?! — спросила София очень зло и очень громко.

— Я решил взять на работу маляра-немца. Мали хочет по-особому покрасить детскую, а приличного маляра не найти.

— Немца?! — на сей раз, очень тихо переспросила София. — Немца?! Того, кто убил твоего отца и твоих сестер?

— Этот немец служил не здесь, а на Украине.

— А! Так, может, это тот, кто убил семью Адины и Чока?

— Он вообще никого не убивал. Служил писарем.

— Участвовал в допросах, переписывал скарб тех, кого вели к ямам…

— Ты — ошалевшая дура! — разозлился Юцер. — Обе вы ошалевшие идиотки, и ты, и моя жена. Ничем не лучше Пашки! Я не дам вам забрать у меня Гете. Ты ведь явилась со скандалом не из-за маляра, про которого ничего не знала. Тебя взбесил Гете! Гете!

Причиной драматического появления Софии в кабинете начальника был вовсе не Гете, а Петр Васильевич Никодимчик, который должен был с минуты на минуту явиться на назначенную ему встречу. Он не должен был слышать, как Юцер декламирует нечто, ему, Никодимчику, неизвестное, на чистом немецком языке. Но теперь София была готова спровоцировать Юцера на продолжение декламации, и пусть Никодимчик услышит! Юцер это почувствовал.

— Продолжим разговор вечером, — сказал он мрачно.

София хлопнула дверью.

Она посидела за столом в изнеможении, потом позвонила Мали и вызвала ее на прогулку. К приходу Юцера Мали была готова. Юцер понял, что произошло, по странной перемене перспективы.

Когда Мали становилась на голову, стены сужались к потолку, люстры метались от стены к стене, большие напольные китайские вазы дрожали, а цветы в них источали резкий мускусный запах.

— Ни один немец не переступит порог моего дома, — сказала Мали, и люстра, звякнув, застыла в правом углу.

— И это говоришь ты, человек немецкой культуры!

— Это говорю я, твоя жена и мать твоего ребенка. С того момента, как воздух этого дома вдохнет и выдохнет фашист, у тебя не будет ни жены, ни дочери.

Люстра снова звякнула, поплыла по кругу, но вдруг изменила направление, поехала обратно, а потом раздвоилась.

— Это ультиматум? — спросил Юцер.

— Да.

Юцер бросил шляпу в кресло, постоял молча и сел на нее. Люстра звякнула, направилась было к своей розетке в центре потолка, но тут же остановилась.

— Хорошо, — сказал Юцер. — А теперь выслушай меня до конца. Я не хочу продолжать эту жизнь так, как мы ее себе устроили. Она стала плохой и глупой. Я ненавижу тех, кто убивал. Я готов убивать их. Я готов. Я даже предпринял кое-что. Я составил списки тех, кто убивал. И выследил некоторых, и вписал в списки их новые имена, фамилии и адреса. Потом я передал эти списки, куда надо. Я донес, Мали. Это было нелегко, но я это сделал. А теперь дай мне построить себя заново. Я не хочу жить без Гете. Я не хочу жить без немецкой культуры. Она у меня в крови. Я хочу опять стать хозяином собственной души.

— И в этом тебе должен помочь маляр-фашист?

— Маляр. Не фашист, а маляр. Я хочу разделить эти понятия. Маляр. Мне нужен маляр. Я не хочу знать о нем ничего, кроме того, что он маляр. Я не хочу никого любить за его муки. И не хочу никого ненавидеть за свои муки. Я вообще не хочу любить или ненавидеть маляра! Я хочу платить ему деньги за ра-бо-ту! Мали, посмотри, что с нами стало!

Стены выпрямились, лампа вернулась в розетку, но вазы продолжали подрагивать, и цветы источали все тот же противный запах.

— Хорошо. Пусть фашист покрасит стены. Это даже занятно. Пусть замазывает щели с пристрастием и немецкой педантичностью. Пусть. Но тебе это не поможет. Тебе станет от этого только хуже. Ненависть иногда лечит, Юцер.

В пыльных углах Вселенной прячутся ленивые ангелы. Ангелы, которые не кричат на площадях, не воруют божественный огонь, не устраивают катаклизмов, а только удивленно молчат. Придет ли когда-нибудь их время?

Маляр вошел в кухню и попросил стакан воды. В кухне была только Паша. Она налила воду в стакан и выплеснула ее в лицо маляра. Маляр утерся и пошел докрашивать стену. Вечером Паша рассказала об этом Юцеру и Мали. Она была горда собой.

— Я хочу избавиться от твоей сестры, — сказал Юцер Гецу.

— За то, что она не захотела подавать воду фашисту? Я бы сделал то же самое. А если бы не решился сделать, ненавидел себя за это.

— Ты волен делать, что хочешь. Но у меня все-таки должен быть свой дом, в котором я делаю то, что считаю нужным. Мы снимем ей комнату и будем за нее платить.

— Дело не в деньгах, — сказал Гец. — Я отказываю тебе в праве наказывать ее за этот поступок. Пусть переезжает назад к нам.

— Нет, — сказала Юцеру Мали. — Нет и нет. У нее было право поступить так, как она поступила. Если ты выгонишь Пашку за это, мы станем изгоями, Юцер. У Меировича появится право не подавать нам руки. И я это право признаю.

И вот, не прошло и недели, как Юцер затеял историю с бонной. На сей раз стены сошлись над его головой и люстра висела неподвижно. Ей просто некуда было двинуться. В комнате исчез воздух. Вещи прилипли к полу, цветы в вазах опустили головки, а белый какаду в голубой клетке прикрыл глаза крылом.

Не двигалась и Мали. Она сидела в кресле, бледная и сосредоточенная. Юцер отметил, что ее лицо похоже на недодержанную фотографию: ни теней, ни подробностей.

— Теперь уйти придется тебе, — сказала Мали глухо. — И теперь это не подлежит обсуждению.

— Я не до такой степени влюблен в фройлен Мюнц, чтобы отказаться от тебя и от Любови, — вяло ответил Юцер. — Мы же говорили, что девочке нужна твердая рука и какое-то воспитание. Ну, не хочешь, как хочешь. Пойдем лучше ужинать. И уйми свои флюиды. Бедный Коко испытывает невероятные муки в этом магнитном поле.

Попугай, услыхав свое имя, приподнял крыло и моргнул. Это было смешно. Юцер смеялся в полном одиночестве. И ужинал один. А теперь он решил вести Любовь в гетто. Отношения с Мали были натянутые, но против этой затеи она не возражала. Собственно говоря, она первая это и предложила. Однако согласие Юцера не смягчило ее. Мали встала на голову, и теперь от нее и от окружающего мира можно было ждать чего угодно.

Время было зимнее. Пока подошли к развалинам гетто, стемнело. Горел костер. К нему подходили люди, здоровались с уже стоящими. Все друг друга знали. Приход Юцера удивил людей, стоявших возле костра.

— Вот уж не думал, что ты придешь, — сказал маленький кривой человек.

— Почему же ты так не думал, Янкелевич? — насмешливо спросил Юцер.

— Разве тебя касаются еврейские дела?

— Смотря какие дела ты называешь еврейскими. Если еврейское дело — выкуп жуликов из тюрьмы, то этим я действительно не интересуюсь.

— На нас был навет.

— Двадцать восемь рулонов ткани и пятьсот банок сгущенки — это навет? Вы что, воровали, чтобы прокормить еврейский детский дом? Или тебе лично необходимы пятьсот банок сгущенки для поддержания здоровья?

— Не кричи так, могут услышать.

— Как по мне, пусть слышат.

— Странно, что ты не написал донос.

— Я и сам удивляюсь.

Детей у костра не было. Любовь оказалась единственным ребенком, которого привели в гетто. На камне у костра сидела мадам Званицер.

— Юцер, — сказала мадам Званицер, — нужно найти деньги.

— Много?

— Много. Еврейская девочка прижила бастарда и живет с ним в подвале, рядом с гнилой капустой.

— Тянет на пятьдесят рублей, — сказал Юцер и полез за кошельком.

Когда-то он работал на старого Званицера. Мануфактуры Званицера — это же было имя! А теперь новая власть лезла вон из кожи, чтобы построить мануфактурный завод. Зачем же было вывозить старика на Лену? Его молодой жене повезло. Она была на заседании всемирного ОРТа, когда это случилось. Юцер не знал, как и когда мадам Званицер вернулась из Парижа, где она скрывалась все это время и чем занималась. Однако благотворительность осталась для нее привычкой.

«Надо будет сказать Мали, чтобы звала Асю Званицер в гости, — подумал Юцер. — Хорошие люди на улице не валяются».

Мали ушла в гетто раньше. У костра ее не было.

— Видели мою жену? — спросил он у мадам Званицер.

— Видела. Они ушли вон туда.

— Можно оставить при вас мою дочь?

— Разумеется, можно. Очаровательный ребенок. Тебе повезло, Юцер.

— Мне повезло, — мурлыкал под нос Юцер, оглядывая темные проходы между развалинами домов, — мне чертовски повезло…

Люди подходили к костру, переговаривались на идиш, приносили какие-то вещи, складывали их у ног мадам Званицер. Иногда всхлипывали, иногда смеялись. Мадам Званицер всхлипывала и смеялась вместе с ними. Любови это надоело. Она отошла подальше и оглянулась. Мадам Званицер рассматривала альбом с обгоревшей обложкой. Любовь отошла еще немножко и снова оглянулась. Мадам Званицер подозвала к себе какую-то тетеньку, и они стали рассматривать альбом вместе. Любовь отошла совсем далеко и опять оглянулась. Теперь вокруг мадам Званицер стояло несколько тетенек, и все они рассматривали альбом. Любовь повернулась и пошла себе по тому, что когда-то было улицей.

Под ногами то тут, то там проступала брусчатка. Света еще хватало, чтобы ее разглядеть. Местами брусчатку накрывали щебенка и пыль. Любовь обходила завалы, перепрыгивая с кирпича на кирпич. Кирпичи качались под ногами. Неожиданно перед ней появилась ступенька. Любовь залезла на нее и посмотрела вверх. Она была на лестнице, но лестница никуда не вела. Ступеньки шли вверх, а потом обрывались. Любовь залезла на вторую ступеньку, потом на третью и на четвертую. Лестница начала качаться. Любовь попробовала слезть на третью ступеньку. Лестница закачалась сильнее. Любовь описалась и разрыдалась. Лестница начала сползать вниз. И вдруг остановилась.

— Дзецко! — услыхала Любовь. Голос шел сверху. Она оглянулась. Над лестницей торчала голова старухи.

— Спускайся поволе, — велела голова. — Я держу лестницу. Спускайся помалу.

Любовь перевернулась на живот и осторожно спустила ноги.

— Так, так… — одобрительно кивнула старуха.

Когда Любовь слезла с последней ступеньки, старуха велела ей отойти влево. Любовь сделала шаг, провалилась по колено в щебенку и пыль и опять заревела.

— Не плакай. Плакать будем потом. Ходь далей. Ходь.

Любовь вытащила ногу, поставила ее на черный кирпич, подскользнулась и упала.

— Не плакай, не плакай, — убеждала ее старуха, — катись далей. Не вставай, катись.

Любовь не поняла, что ей надо делать, приподнялась и вправду покатилась. Ее понес поток щебенки. А справа, оттуда, где располагалась лестница, раздался грохот, и пыли стало много больше.

Любовь лежала в груде щебня и пыли, закрыв уши руками. Сильные руки подняли ее и прижали к чему-то мягкому, шершавому и теплому. Несколько минут она не шевелилась. Потом подняла голову и снова увидела над собой голову старухи, завернутую в большую серую пуховую шаль. До земли было далеко. Старуха оказалась высокой.

— Кто ты? — спросила Любовь.

— Меня зовут Миля. Твое счастье, что я тобе увидала, — ответила старуха. — Чего ты на ту лестницу полезла? Ледве я ее удержала. Где твои родзице?

Любовь не ответила.

— Кто твой татусь?

Любовь сглотнула сопли.

Старуха подняла голову и прислушалась. Пространство было пронизано негромкими голосами. Осторожно ступая, старуха полезла куда-то вверх. Шли недолго, но, судя по тяжелому дыханию старухи, дорога была крутой. Наконец, старуха остановилась. Спустила Любовь на землю, отряхнула ее пальтишко и крепко прижала девочку за плечи к своему костлявому бедру. Они стояли на груде развалин, высоко. Над ними располагались тонкий месяц и несколько звезд. А внизу взблескивали огоньки. Огоньки двигались в разных направлениях. Внизу слева был виден большой неподвижный огонь.

— Костер жгуть, — бурчала старуха. — Что деется? Кто енти?

— Я хочу к папе, — произнесла Любовь нечетко.

— А кто твой татусь?

— Ю-ю-цер.

— Юцер… Озябло, дзецко?

Старуха размотала шаль, запеленала в нее на Любовь. Сразу стало тепло.

— Ну, пойдем до папки.

Не успели они приблизиться к костру, как разные люди начали хватать Любовь за руку и тащить за собой. Старуха спокойно разжимала их руки, а ручку Любови из своей руки не выпускала.

— Что пристали к дзецку? Перепужаете малое. Сами дойдем.

От костра уже бежала к ним перепуганная Мали.

Старуха отпустила Любовь, даже слегка подтолкнула ее. Но Мали застыла, растопырив руки. Девочка прижалась к ее ноге и с удивлением глядела вверх на руки матери, не желавшие опуститься и сжаться вокруг нашедшейся дочки.

— Ведьма? — тихонько спросила Мали. Глаза ее были широко распахнуты и выражали ужас.

Любовь закрыла глазки, сказала «ой!» и сильнее прижалась к материнскому бедру.

— Чего спужалась? — спросила старуха. Улыбаться она, видно, не умела.

— Откуда ты?

— А с того света. Пришла посмотреть, как вы тут живете, — спокойно ответила старуха. — За дитем не следишь. Она чуть не пропала. Хорошо, я там оказалась. Сон мне был беспокойный. Решила выйти из своей норы, посмотреть. Гляжу, дитя на лестнице качается, а лестница кулится, кулится, вот-вот упадет.

— Что ты тут делаешь?

— Живу.

— В этих развалинах?

— В других беспокойнее.

— Ведьма, гетто собираются сносить. Завтра придут бульдозеры.

— От как? Тады плохо мое дело.

— Приходи жить к нам. За ребенком нужен уход. И хозяйством нужно заняться. От меня немного проку.

— Уж это точно. Все пригорает, небось? Сколько ты мне скаврод перепортила, это не сосчитать.

— Придешь, Ведьма?

— А сейчас и пойду. Дите надо домой нести, оно опысалось.

— Мали! — крикнула от костра мадам Званицер, — поглядите, что там случилось с Софией.

Мали повернула голову. На горе битого кирпича стояла София и прижимала к груди небольшую коробочку. Другой рукой она била по темноте и что-то при этом кричала. Голова Софии была откинута, волосы стояли дыбом. С ней явно что-то стряслось.

— Что она там нашла? — испуганно спросила Мали.

— Трупик младенца Ханки Менакер, — спокойно ответила Ведьма.

— Откуда ты знаешь?

— А я тут усе знаю. Младенчика того я принимала, я и задусила. Ханка того требовала. Акция была. А потом Ханка на себя руки наложила.

— Ты была в гетто в войну? Что ты тут делала?

— Помогала. Приносила, уносила, роды принимала. Я много детей отсюда унесла. А Ханка не захотела. Сироте, сказала, нет жисти. Ладно. Забирай свое дитя и пошли. За пани Софией присмотрють. Домой к ней сбегаешь. Ей теперь долго не спать. И добре, что это место зароють. Злое место, добра на ем никогда не будеть.

Так в доме появилась Эмилия по прозвищу Ведьма. Юцер очень ей обрадовался. Ходил вокруг, придумывал поводы наведаться на кухню, заказывал давно забытые блюда, ластился. Мали посмеивалась над ним, но и сама вела себя не лучше. Шепталась со старухой долгими вечерами, что-то такое у нее выведывала. Еще они играли в карты. Карты были особенные, с картинками и очень потрепанные. Эмилия называла их цыганскими. По этим картам можно было многое предсказать, но Мали и Ведьма не всегда сходились во мнениях. Ведьма старалась повернуть гадание к лучшему, а Мали гадала на черное.

Единственной, кому старуха тут же встала поперек горла, стала Паша. Она шпионила за Ведьмой и доносила на нее Юцеру и Мали.

— Юцер, — сказала как-то Паша, усаживаясь в кресло напротив его письменного стола, — вы считаетесь интеллигентным человеком. Так, может быть, вам интересно, что делается в вашем доме с тех пор, как в нем поселилась эта темная жмудь?

Юцер отрицательно помотал головой.

— Юцер! Сегодня днем я стою за дверью в детскую и слушаю. Жмудь говорит ребенку: «Не гляди на снег, это колдовство, оно утомляет душу». Я захожу и вижу: шторы затянуты посередине белого дня. Я раздвигаю шторы и говорю так: «Не слушай ее. Снег — это снег, белая вода. Тебе нужен свет, иначе ты будешь так же скрючена рахитом, как эта старая жмудь». А жмудь говорит мне: «Брысь с глаз, а то порчу наведу». Вы должны ее выгнать, Юцер. Она наведет на нас все, что угодно. Она уже сделала из вашей жены городскую сумасшедшую. Ваша Малка жжет днем свечи, как какая-нибудь деревенская божематка.

— Что такое «божематка», Паша?

— Как будто вы не знаете?! Эта Ведьма повторяет через слово: «божематка, божематка». Нет, я не позволю превратить еврейский дом в какую-нибудь ксенгарню.

— Ксенгарня — по-польски «библиотека». Почему же ты не хочешь превратить наш дом в библиотеку?

— Я имею в виду ксендзов. И она водит Любовь в костел!

— Вот что? Хорошо, я с ней поговорю.

Поговорить Юцер решил не с Эмилией, а с Любовью.

— Давно ли ты была в костеле? — спросил он тем же вечером за шахматами. Любовь проявляла в шахматах недюжинные способности. Тренировал ее Гец, а Юцер только способствовал поддержанию интереса к игре.

— На неделе, — спокойно ответила Любовь.

Она была очень увлечена игрой, а потому отвечала открыто. Вообще же Любовь была скрытной и разговаривала осторожно, тщательно выбирая слова и подозрительно прислушиваясь к ответам. Она ждала подвоха от всех, включая мать и отца. Юцера это огорчало. Мали, наоборот, это качество старательно развивала. «В нашем доме говорят такое, что скрытность ребенку не помешает, а нас может спасти от беды», — сказала она как-то Юцеру.

— И что ты там делаешь, в костеле?

— Смотрю и слушаю.

— Красиво?

Любовь утвердительно кивнула.

— Тебе нравится креститься?

— Мне Эмилия не разрешает. По рукам бьет.

— Почему?

— Она говорит, что это Богу обидно. Бог с явреями разговаривает по-своему.

— Тебе никогда не хотелось выяснить, как?

— Нет. Все со всеми разговаривают по-разному. Мама сказала, когда я вырасту, научусь так говорить. А пока не надо болтать.

— Мама права, — согласился Юцер. — Но папе и маме можно и нужно рассказывать все.

— Зачем? — спросила Любовь и стукнула конем.

Юцер потянулся за фигурой.

— Мат, — остановила его Любовь. И назидательно добавила голосом Геца, — В шахматы надо играть всей головой.

— Это верно, — согласился Юцер, — но мне бы хотелось вернуться к вопросу доверия. Определенным людям доверять надо, иначе жизнь превратится в кошмар.

— Почему? — спросила Любовь.

Она расставила заново фигуры и сделала первый ход.

— Потому что иногда обязательно требуется с кем-нибудь поделиться своими мыслями и переживаниями.

— Зачем? — спросила Любовь и двинула коня.

— Что — зачем?

— Зачем надо открывать глупым людям мои мысли?

— Кого ты называешь глупым? — начал вскипать Юцер.

— Тех, кто не умеет читать чужие мысли сам. Пашка, например.

— Ты должна говорить «Паша», а еще лучше: «Пера».

— Все говорят Пашка, только Гец говорит «Пера».

— Все-таки, называй ее, пожалуйста, Пашей.

— Почему?

— Потому что ты маленькая, а она большая. Кто же это умеет читать твои мысли?

— Ведьма умеет.

— Не Ведьма, а Эмилия.

— Ну, Эмилия. И мама умеет.

— А я?

— Когда хочешь, умеешь. Но ты всегда занят собственными мыслями. Тебе мои мысли вовсе не нужны.

— Очень даже нужны, — смутился Юцер. — Но мне трудно все время их отгадывать. Давай договоримся: мне ты будешь их рассказывать. Перед сном.

— А ты будешь меня за них наказывать?

— Нет. Но я выскажу свою точку зрения на эти мысли. Хорошо?

— Увидим, — сказала Любовь и, облизнув губы, повела в бой ладью.

— По-моему, ты играешь слишком рискованно, — сказал Юцер.

— Не-е, ты же убрал королеву. А когда нас повезут на Лену?

— На какую Лену? — испуганно спросил Юцер.

— Ведьма… Миля сказала, что готовят эшелоны и всех явреев повезут на Лену. А мама сказала, что я останусь с Милей, и она меня вырастит. А Миля сказала, что надо ехать к Натали, отвезти ей камушки, и нельзя все время прятаться. Если было суждено ехать на Лену, надо ехать. А без Ведьмы нам ехать нельзя, мы не умеем ни печки топить, ни выживать на снегу. А мама сказала, что Ведьму все равно не возьмут, у нее паспорт неподходящий. А Ведьма сказала, что она уже давно выправила себе яврейский паспорт. А мама сказала, что вырастить ребенка важнее, и что камушки на Лене не нужны, за них там могут убить. А Ведьма сказала, что все в руках Божьих, и что как сложится, так и будет.

— Господи! — простонал Юцер и закрыл глаза руками.

Именно в этот момент Любовь сказала: «Мат».

— Сыграем еще партию? — предложил Юцер.

— Не стоит, — постановила Любовь. — Если бы мы играли на конфеты, тогда бы, может, и стоило.

— Ну кто, кто жалеет тебе конфеты! — совсем по-бабьи всплеснул руками Юцер. — От них зубы портятся, это тебе понятно?

— Они от всего портятся, — невозмутимо ответила Любовь. — Даже от зубного порошка. Мама сказала Миле: «Не может быть, чтобы зубы и парусиновые туфли требовали одинакового ухода. Этим зубным порошком нельзя чистить зубы, я в этом уверена». А Миля сказала: «Зубы можно чистить и песком, а им чистят кастрюли. А в войну порошка не было, так чистили травой, и здоровее были».

— И какой вывод ты сделала из этого разговора? — спросил Юцер.

— А никакой, — ответила Любовь. — Все равно Миля скажет вечером: «Чисть!» и сунет зубную щетку в порошок. Они просто так говорят, для вентиляции зубов. Молчат, молчат при Пашке, а как она за дверь, начинают болтать как сороки.

Юцер вздохнул, растерянно почесал макушку и поплелся в столовую. Ему хотелось немедленно поговорить с Мали о воспитании дочери, но Мали дома не оказалось, и острое желание немедленно что-то предпринять стало угасать. «Если слухи насчет эшелонов верны, — подумал Юцер, — то перед смертью не надышишься. Пусть ест шоколад и не чистит зубы, но пусть вспоминает нас с любовью». Юцер уже знал то, что Любови еще не сказали: Ведьма согласилась исчезнуть с ребенком за час до того, как придут за Юцером и Мали. Одного он никак не мог понять: о каких камушках говорила Ведьма и что она собиралась передать Натали?

12. Лукуллов пир

С точки зрения Эмилии, лечь спать означало умереть. Поэтому по утрам она поздравляла всех с наступившим для них утром.

— Поздравляю вас, проснувшись, — поздравила она Юцера и на сей раз. — А мы с Любушкой идем на рынок. Будет вам Кульев пир на ваш день рожденья! Так пани Мали решила. Только свечек надо будут сжечь больше дюжины.

— Почему? — поинтересовался Юцер.

— Завистников много, — деловито ответила Эмилия.

— Значит, будем стрелять по женихам Пенелопы?

— Вот! А я и забыла, как пани Наталья их обзывали.

Ходить с Эмилией на рынок было любимым занятием Любови. Мясные ряды она не любила. От вида кровоточащего мяса ее тошнило. Больше всего Любовь притягивал открытый рынок, где кудахтали куры, визжали свиньи и ржали кони. Туда она и потянула Эмилию. На подводах лежали тугие кочаны капусты. Но капусту уже заквасили, потому к возам с капустой на сей раз даже не подходили. Не подходили и к возам с картошкой. Она уже была засыпана в низкие деревянные ящики в сарае. К возам с углем тоже не подходили. Крутились по подмерзшему снегу между конями, возами, мешками, визжащими свиньями и сбежавшими от хозяев петухами.

Эмилия заметила на одном из возов окровавленный мешок и отправилась к нему. В таких мешках лежала говядина или телятина, которую Юцер по совету Геца настрого запретил покупать. Телятина эта была «черной», то есть не прошедшей санитарный надзор. Эмилия считала, что она и есть самая свежая.

— Ну зачем вам мясо с милицейскими червями? — пыталась она уговорить Юцера.

— А если у этой телки был сап… или как его… круп?

— А если у той дохлой коровы, на которой милицья свой штамп ставить, что было, так вам об этом докладуть? А ни в раз! Возьмут с мужика деньги и заштампують. Я же не у кажного одного покупаю, я же тех людей в лицо узнаю. Они мне в глаза смотреть побоятся, если падаль продадут.

Окровавленный мешок унесли за воз, с глаз подальше. Эмилия долго копалась в мешке то наощупь, то засовывая внутрь лицо. Потом отобранные куски завернула в хустки, то есть в куски принесенного из дома чистого полотна. Все это завернули еще в газету, потом в оберточную бумагу и взвесили. Торговалась Эмилия недолго, зато долго пересчитывала сдачу. Потом сложила ее в мешочек, повешенный через шею на шнурок, и уложила телятину на дно большой клеенчатой сумки.

Эмилия еще покрутила головой, заглянула под возы, но желаемого не увидала. Гусей почему-то не было. Три тощих поросенка валялись в луже. Блеяла привязанная к колышку патлатая коза.

— Чтобы это гуся на базар не привезли, разрази их гром! — обозлилась Ведьма. — Иде такое видано! Придется куплять оштампованного.

Проштампованную говядину и ощипанных штампованных кур и гусей продавали на крытом рынке. Эмилия вошла в помещение с брезгливым выражением на лице. Она купила несколько костей и комок говядины «для отвода глаз». Тщательно завернула покупку в газету, а отойдя буркнула: «Хустки на его жалко!». Они поплелись вдоль замызганного кафеля, с которого свисали серые скомканные кишки и сальники, покрытые желтоватым жиром. Прилавки были высокие, Любови не было видно, что там на них лежит. Вдалеке виднелись сложенные горками куриные тушки. Задирать голову Любовь не стала. Она не любила смотреть на подвешенные за крючья багровые коровьи туши с торчащими ребрами. Любовь дернула Эмилию за подол, раз, еще раз и еще. Эмилия не отзывалась. Гусей не было и в крытом ряду.

— Чего пани ищет? — услыхала Любовь квакающий голос.

Любовь поднялась на цыпочки, потом отступила несколько шагов назад и вытянулась, сколько могла. Голос принадлежал толстой тетке, закутанной в коричневую шаль из козьего пуха. Лицо у тетки было смешное, круглое и складчатое, словно тыква, багрово-желтое в красные прожилки. А нос совсем лиловый. «Пугало колючее, всех людей вреднючее», — тихонько пропела Любовь и высунула язык. Ни тетка, ни Эмилия не обратили на нее внимания.

— Гуся, — сказала тетке Эмилия, — ищу гуся.

— Нет гусей, — понизила голос тетка. — Дехфицит. Кудай-то их выслали, в Москву что ли.

— Такого не могет быть, чтобы ни одного гуся на базаре не осталось! — возразила Эмилия.

— Для доброго человека, может, и найдется. Для себя берегла, но вам, так и быть, отдам.

— Три. Мне нужно три гуся.

— Свадьбу играете? — предположила тетка.

— Ага. Свадьбу. Есть три гуся? А то одного брать — это же кому раньше?

— Трех нету, — строго ответила продавщица. — Второго возьмешь у Марыси, вон в синей шапке стоит, а третьего взять негде. Я же сказала: дехфицит.

— Или три, или не буду брать! — заупрямилась Эмилия.

Тетка вздохнула.

— Ну правда, себе надо. Рождество на носу.

— К Рождеству достанешь, — не сдавалась Эмилия. — Такого быть не должно, чтобы всех гусей выслали. Такого быть не может.

— Ладно. Давай сумку.

— А посмотреть?

— Дома посмотришь. Чего его смотреть, когда он последний?!

— И правда, — вздохнула Эмилия.

За людным и вонючим мясным отделом шел молочный ряд. Блестел белый кафель, тетки сверкали стерильными передниками, сладко пахло молоко и кисло — творог. Эмилия обошла весь ряд, подставляла бабам руку, как для поцелуя. Бабы капали на тыльную сторону жилистой Эмилиной кисти сметану. Эмилия слизывала ее, растирала языком по небу, вслушивалась во что-то, иногда заставляла и Любовь попробовать. Наконец она согласилась на покупку и вытащила из сумки тщательно промытую банку. Баба налила в нее сметану, высоко подняв ложку. Сметана текла по воздуху, изгибаясь и посверкивая.

Покончив с молочным рядом, вышли к ларькам. Там продавали зелень, яйца, фрукты и овощи на развес. Эмилия разглядывала яйца на свет, давила редис, растягивала гороховые стручки, щупала помидоры, нюхала яблоки. Любови все это скоро надоело. Она ушла к теткам, продававшим сласти: сахарных петушков на палочках, длинные конфеты в самодельных обертках и молочные ириски, сваренные из сгущенки. Надеяться Любовь могла только на подарок. Она знала, что Эмилия «ентой пакости» покупать не будет. Продавщицы на сей раз попались вредные. Они словно не замечали молящих детских глаз, а когда замечали, отворачивались. И все же Любови повезло.

— Так это ж Эмилина жидовочка! — сказала толстая тетка в тесной бурого цвета кофте. — На те петуха.

Обернулась к соседке по ряду и добавила: «Тая жмота, Эмилька, нигды дзецку конфекта не купит. И как эту грымзу в няньках держуть!».

Крепко зажав сахарного петушка в липкой ладони, Любовь убежала за будку.

А тем временем взволнованная Эмилия носилась по базару, сновала в толпе, заглядывала под подводы и залезала на цементные тумбы. Наконец, тетка, давшая Любови конфету, сжалилась над старухой и показала ей проход между лотками, где пряталась вымазанная красной краской воспитанница.

— Ела цукерки? — сурово спросила Эмилия.

— Ела.

— Ну и цо теперь? Папке докладать?

Любовь мотнула головой.

— Грех на душу брать? Почто мне чужие грехи? Не возьму. Не спросит, не скажу, а спросит — сама винись.

Юцер не стал спрашивать. А Любовь ходила с постной физиономией и страдала.

— Не посылай ребенка на базар, — сказал Юцер жене за ужином, — очевидно, весь этот гам и шум ее угнетают.

— А я и не посылала, — вздернула плечи Мали. — Сама бежит. А куксится потому, что объелась сливами. Ела сливы?

Любовь со спокойной совестью ответила, что не ела.

— А что ты там делала? — не унимался Юцер.

— Смотрела, как лошади писают.

— И как они это делают?

— Льют в снег желтый кипяток. А Эмилия говорит: «Нашла на что смотреть! Скотине не стыдно, так ты ж не скотина!». Почему писать стыдно?

— Считается, что прилюдно это делать стыдно. Есть вещи, которые надо делать наедине с собой.

— А мне нравится при всех.

Юцер беспомощно взглянул на жену.

— Тебе нравится делать все, чего делать нельзя, — раздраженно сказала дочери Мали. — Иди лучше посмотри, что там Эмилия творит на кухне. Меня она не пускает, чтобы я ее секретов не выведала. А тебе все можно. Посмотри, потом мне расскажешь.

— Две промашки кряду, — заметил Юцер. — Ребенка послали подсмотреть и, воспользовавшись доверием любящего его существа, еще и предать. Что с тобой приключилось?

— Сама не знаю. С тех пор как Ведьма появилась в доме, ребенок ведет себя странно. Говорит черт-те что, ни с кем не считается и никто, кроме Ведьмы, ей не нужен.

— Волшебство, значит. А ты подними перчатку. Ты ведь у нас тоже не из последних… мгм… ведунь. Приворожи.

Мали лениво пошевелила плечами.

— Тяжесть такая… Все время кажется, что собирается гроза.

Юцер посмотрел на жену внимательно, но промолчал.

— Может быть, тебе все же стоит вступить в их партию, — продолжила Мали, — это какая-никакая, а все же защита.

— Внутри еще страшнее, чем снаружи. Я очень ленив, Мали. Мне бы шапку-невидимку, и пошли они все ко всем чертям.

— Жизнь проходит, — вздохнула Мали. — В Париже сейчас продают фиалки и ходят на выставки и в Опера. Еще, говорят, стал модным ресторанчик на Гар дю Нор.

— Откуда у тебя сведения о Париже?

— Ванда получает журналы. Ей сам черт не брат, ее муж — министр.

— Вот почему мы вдруг решили стрелять по женихам Пенелопы! Ванда будет?

— Будет. У нее роман с Борей Ароновским.

— И Зойкина квартира, конечно же, у нас. А что будет, если муж-министр об этом догадается?

— Ты поговоришь с ним и его успокоишь. Он же твой университетский приятель. Кстати, распорядись насчет столов и стульев. Гостей собирается человек пятьдесят.

Юцер любил серьезные организационные задачи. К обеду гостиная была освобождена от обычной мебели, место которой заняли козлы и доски. К наступлению темноты столы оказались накрыты. Юцер недовольно оглядел разномастные тарелки.

— Еще один раз, только один раз я хочу увидеть прилично накрытый стол, — сказал он тихо и обиженно.

— Какое значение имеют тарелки и рюмки, когда от запахов, выползающих из Эмилиной кухни, можно потерять сознание в километре от вашего дома, — сказал подоспевший Гец.

Пир во время чумы, или Декамерон. Такел мене фарес. Сверкающие маски и шорох бархатных плащей. Пиджаки с развернутыми плечами. Дамы в крепдешинах. Играла музыка в саду, играла музыка в аду… Кто-то дует в волшебную дудку; и ноги сами просятся в пляс. Ах, герцогиня, вы потеряли башмачок, танцуя на дороге, ведущей к эшафоту!

— О чем задумался, дружок? — спросил Гец и, обхватив Юцера за талию, вывел его на балкон.

Юцер зажмурился, и не сразу понял, что его ослепило.

— Привет от мужа Ванды, — сказал Гец. — Я увидел этот столп света с улицы. На твои окна наставлен прожектор.

— Откуда?

— Прямо из КГБ. Помаши им ручкой, Юцер.

— Что делать? Не расходиться же.

— Ни за что. Пировать, Юцер. Пировать так, чтобы у них потекли слюнки. Чтобы им захотелось отведать Эмилиных яств. Чтобы… они сдохли от зависти, Юцер.

— Что это может означать?

— Все или ничего. Какая разница? Давай пить и гулять, словно завтра никогда не наступит. Сегодня меня сняли с работы. Пациентка написала в министерство письмо, что я ее травлю. А главное, она не хотела писать. Кто-то ее заставил. И, представь себе, замминистра сказал мне, что так будет лучше для меня. Для меня! Я поднял их чертово здравоохранение из руин. Потом я ушел заведовать дурдомом. Тогда они тоже сказали, что так будет лучше для меня. И этот замминистра, мальчишка, глупец, мой ученик, он до вчерашнего дня не переставал мне звонить, требуя советов по любому поводу. Знаешь, Юцер, иногда мне даже хочется, чтобы все это скорее кончилось. Иногда я жалею, что не был в том автобусе рядом с Надей. Или что не остался с отцом и матерью. Или что они детьми спаслись во время погрома, что дало им возможность родить меня. Или…

— Нельзя соглашаться на увольнение, — возбужденно сказал Юцер. — Ты словно признаешься в содеянном. Это опасно. Надо дать бой.

— Кому? — удивился Гец. — Ты газеты читаешь? Ежу ясно, что началась пальба по галкам и врачам. Возможно, этим не кончится. Ты слышал про эшелоны?

— Пойдем выпьем, — мягко и спокойно сказал Юцер. — Все-таки мне сегодня тридцать девять лет. Это много или мало?

— В самый раз. Сколько бы не было — в самый раз. Ты мог умереть сто раз за эти годы. Почему ты не умер, Юцер?

— Потому что мне нравится жить. И тебе тоже. Я не люблю мужскую истерику, Гец. И, поверь мне, завтра будет нормальный день. Какой-то дурак решил наставить прожектор. Ну и что? Может, это и вправду идея мужа Ванды? Может быть, он решил ее выследить? Надо предупредить Борьку. Этот дурак не знает, что ему делать со своей красотой.

После крепкого зимнего воздуха, в теплом дурмане комнаты, настоянном на духах, ранее называвшихся «Букет императрицы», а ныне переименованных в «Красную Москву», у Юцера закружилась голова. Только императрица, решил он, могла позволить себе столько бергамота и сандалового масла. Этот букет требовал огромных зал и бархатных портьер, чтобы не висеть в воздухе так тяжело и удушливо.

Он постоял у приоткрытой двери ша балкон, разглядывая гостей. В комнате стоял густой гул, прерываемый взрывами смеха. Дамы были красивы и разнообразны. Большинство в бальзаковском возрасте, но как хороши! Горячая южная красота Софии выгодно контрастировала с ослепительной белизной Ванды. Ах, эти васильковые глаза! Некогда они опьянили Юцера, и похмелье было тяжелым. Та ссора с Натали была, пожалуй, самой крупной. Потом появилась Мали, и никакие интрижки Юцера более не казались Натали опасными. Есть нечто утихомиривающее в тройственном союзе. Он устойчив, его гораздо тяжелее разомкнуть, чем мерцающую прямую, проходящую всего через две беспокойные точки.

К Софии и Ванде подошла Мира Яглом. В каком году она стала королевой красоты? В сороковом. За год до войны. Всего тринадцать лет назад! Как она была хороша! Нет, пожалуй, сейчас она даже лучше. Тогда у нее было капризное бездумное лицо. А сейчас ее глаза глубоки и печальны. Говорят, что она была любовницей немецкого офицера и так спаслась. А если и была? У Миры была девятилетняя сестра, которая была так красива, что дополнительный подарок природы — необыкновенный голос — казался кощунственным излишеством. Как ее звали? Господи, как он мог забыть! Девочку звали Любовь. Она погибла. Ее просто пристрелили, когда она пыталась подобрать оброненный немецким офицером кусок хлеба. Возможно, это был тот же офицер, который спас ее сестру. Возможно, он бросил хлеб неслучайно. У этой девочки были странно печальные глаза, когда она была совсем малюткой. Почему столь здоровое и счастливое дитя излучало печаль в добрые времена, когда жизнь ей улыбалась? Дано ли детям предвидение?

Юцер беспокойно обежал глазами гостей, но Любови среди них не было. Его взгляд остановился на Мали. Пожалуй, Мали все же лучше всех. Красивее Миры Яглом, но королевой красоты ее бы не выбрали. В ее лице нет ни одной правильной черты, в ней вообще нет ничего правильного. Лицо беспокойное, вернее, беспокоящее. Движения отрывистые. Но как мила! И как неправильно элегантна! В ее присутствии мужчины все еще теряют разум и волю. Вот Борька Ароновский, первый любовник города и окрестностей, только что из Рима (тринадцать лет не в счет), склоняется перед ней, искарежен немыслимой тягой, обуглен, не может отойти. Бедная Ванда!

A-а, Белла! Оу! Вас разнесло, мадам. Некогда вы были грациозны, как газель. И эти намасленные глаза! Когда вы оборачивались на ходу, посылая прохожим по маленькой отравленной стреле, они хватались за грудь и готовы были следовать за вами до первого поворота. Но не дальше, но не дальше.

Что мерещится газелям? На кого они глазеют? И в какие дни недели приручаются газели?

— Опять задумался? О чем ты задумываешься, о суровый Лоуренс, ненавидящий мужскую истерику?

— Все о том же, друг Гец, все о том же. Не знаешь ли ты, как дела у нашей Беллы? Она стала такой… соблазнительно пухлой и эротически полусонной.

— Нравятся ли суровому Лоуренсу полные дамы?

— У каждой свой шарм, Гец.

— Ты неисправим. При такой жене!

— Моя жена невещественна. Сколько не пей из этого родника, жажды не утолить. Приходится время от времени опускаться до более грубой пищи.

— О чем сплетничаете, приятели? — подошел к друзьям Боря Ароновский. — У меня — предложение. О-то-то Кричман заведет свою шарманку. Он принес не только патефон, он еще притащил гору старых пластинок. Помните Дольского, друзья? «В палангских волнах утонуло мое счастье, и злые волны мне его не возвратят…». Ненавижу Дольского! На мой взгляд, самое время исчезнуть в недрах этой квартиры с бутылочкой армянского коньяка и легкой закуской. Либо зови к столу, Юцер, либо выуди из кухни что-нибудь интересное. Я улавливаю запах жареного гуся, что означает: у Ведьмы наверняка водится паштет.

Попав на кухню, Юцер замер. Огромная печь-плита была плотно заставлена горшками и подносами с мясом и пирогами, а буфет — салатницами, селедочницами, тарелками и блюдами с холодной закуской. На кухонном столе стояли блюда с тортами, вазы с парфе, суфле и муссами, засахаренными цукатами, печеными яблоками, орехами в меду и еще какими-то штучками, названия которых Юцер не знал. Но не изобилие еды поразило его. На табурете, поджав под себя ноги, сидела вполоборота к нему Любовь. Высунув язык и раздув щеки, девочка старательно водила маленьким факелом по глянцевой поверхности огромного торта, превращая крем в карамель. Блики огня играли на ее щеках, пронзали хрусталь ваз, зажигали изнутри мед и цукаты, отражались в темном стекле окна. Сцена была пронзительно прекрасной.

— Эмилия, сказал Юцер подрагивающим голосом, — можно ли ребенку играть с огнем?

— Я следю, — ответила Ведьма.

— А не следует ли подавать к столу? Гости заждались.

— А вот закончим играть с огнем и подадем. Пусть проголодаются.

— Пожалуй, я скажу дамам, чтобы начали носить.

— Каким еще дамам? Сами поднесем. Ну, Любушка, кончай баловаться.

Эмилия дунула на смоченную спиртом вату, намотанную на палочку. Факел погас, и стало темно.

— Ну вот… — захныкала Любовь.

Юцер удивленно помотал головой и осторожно прошел по коридору. На выходе его ослепил мертвенный залп света. В комнате, где орал патефон, тем не менее, стояла мертвая тишина. Гости недоуменно разглядывали друг друга.

— Что это? — раздался чей-то голос.

— Это мой институтский приятель, муж Ванды, решил обеспечить нам аварийное освещение, — сообщил Юцер. — Прожектор на крыше КГБ повернут в нашу сторону. А света нет по причине курцшлюса. Эмилия задула Прометеев огонь, и электричество погасло из солидарности. Кто-нибудь из мужчин умеет чинить пробки?

— Где у вас проволока? — спросил Чок.

— Неужели никто, кроме этого юноши, не умеет справляться с электричеством?

— Он справляется с ним даже в нашем доме. А у нас короткое замыкание не бедствие, а хроническое состояние, — отозвался Гец.

Юцер вышел с Чоком в коридор посветить мальчику свечкой. Мимо них пробежала взволнованная Ванда. Юцер слушал, как цокают вниз по лестнице ее каблучки. Чок не успел проверить все пробки, как свет зажегся сам по себе. Пока длилось прожекторное затмение, Эмилия успела заставить стол блюдами. Гости очнулись от потрясения и тут же принялись за еду.

— Ванда убежала в страхе, — шепнула Юцеру Мали, — неужели Пранас способен на такой финт?

— Пранас способен на все. Особенно если замысел грандиозен, а исполнение просто. К тому же, кто сказал, что это его сценарий? Почему не предположить, что свет погасила своей железной волей Ведьма, чтобы создать драматический эффект скатерти-самобранки? Кстати, надо пойти посмотреть, горит ли прожектор.

— Горит, — отозвался Гец, — я проверил.

— Значит, дело не в Ванде, а в Ведьме. Красивый трюк. На следующем пиру потребуем его на бис.

— Это не шутка, Юцер, — начал бубнить Гец. — Это очень серьезно. Следующего пира может не быть.

— Тогда будет о чем вспомнить, если останется чем вспоминать. Ешь, Гец. Такого стола я не припомню даже во времена Натали. Это — ответ Ведьмы Чемберлену. У нее свой счет со временем и с людьми. Мифический пир на весь мир. На стол поданы все до последнего гуси, водящиеся в наших местах. Числом три, и больше ни одного гуся в мире нет. Это ли не повод для веселья?

Стол затих. Слышен был только дробный стук вилок и ножей.

— Что-то мы заглохли, — встрепенулся Юцер. — Нет ли у кого-нибудь хорошего анекдота? Впрочем, предпочтительнее рассказывать забавные истории. Гец, изложи историю с дамой-патронессой в туалете.

— Я не рассказчик.

— Тогда я расскажу, — отозвалась с противоположно конца стола Сарра. — История прелестная. Приехала к нам в больницу шишка с бородавкой. Два битых часа призывала искоренять и бдить. Мы единогласно согласились. Потом был банкет, на который меня не позвали. Потом она пошла в туалет. Величины эта дама необъятной и неописуемой. Из тех, о ком во времена моей молодости говорили: «на один двойной корсаж три метра мадаполама уходит». Корсажи из мадаполама, между прочим, делали двойные, потому что ткань дрянная. А чтобы вам наглядно объяснить, о чем идет речь, представьте себе, что вы обнимаете баобаб. Так вот, захотелось баобабу в туалет, а туалет во дворе. Не мне вам рассказывать, что такое туалет во дворе. Дырка на помосте. Помост к приезду шишки обновили. Новенький, струганный. Приятного аппетита, Мирочка. Туалет — вещь необходимая. Продолжаю. Проводили шишку в туалет всем старшим врачебным составом. Встали деликатно поодаль. Ждут. И вдруг раздается крик. Но какой! Так кричать может только баобаб, когда его рубят под корень. Все всполошились. Старший врачебный состав состоит из мужчин. Им входить в будку неловко. Зовут меня. Беру скальпель, просовываю в дверную щель, сбрасываю крючок, вхожу и вижу… — Тут Сарра начала хохотать и долго хохотала, отмахиваясь от себя и своего видения. — Вижу: по помосту разбросаны могучие верхние конечности, меж ними вставлена орущая голова. Все остальное — в дырке.

— Ну и дыры у вас там в туалете! — сказала Мира.

— У нас сейчас все безмерное и безразмерное. А как бы вы вытаскивали из туалета баобаб? Мужчины не хотят, женщины не могут, ситуация рэ-волюционная. И с этого места идет рассказ о моем подвиге. Поэтому я беру самоотвод. О моем подвиге расскажет доктор Гойцман.

— Я же уже сказал, что я плохой рассказчик. И почему я должен рассказывать о блоках и веревках? Это было ужасно. Сарра привела больничную кобылу, на которой возят уголь, дрова, белье и покойников. Товарища Никитину обвязали веревками, перекинули веревки через толстый дубовый сук и кобыла пошла. Саррочка вела ее под уздцы сквозь осенний туман, а возле туалета выстроились нянечки с простынями. Товарища Никитину госпитализировали на ночь и четыре раза отмывали. Один раз дегтярным мылом, два раза хозяйственным и один раз туалетным. А нашего завхоза уволили. Поскольку он был тихим евреем по фамилии Крест, то теперь в больнице из этой проклятой нации остались только Сарра и я. Впрочем, с сегодняшнего дня осталась одна Сарра.

— Связано ли это только с туалетной историей? — задумчиво спросила Мали. И тут же попросила Миру Яглом спеть, пока горячее не принесли.

Мира отказалась. София шепнула Мали, что после гибели сестры Мира не поет. За столом поселилась гнетущая тишина. А в это время Любовь с Чоком пировали под столом. Они допивали остатки из спущенных под стол бутылок и закусывали украденными Любовью на кухне пирожными.

— Смотри, — показала Любовь на две сплетающиеся и расплетающиеся ноги, оголенную женскую и наполовину прикрытую задравшейся брючиной мужскую. — Что они делают?

— Блядуют.

— А что это?

— Закрой глаза, покажу, — шепнул Чок.

Любовь послушно закрыла глаза.

— Ну? — спросил Чок.

— Ты меня поцеловал.

— Это и называется «блядовать». Еще они ложатся друг на друга. Хочешь, покажу?

— Нет, — почему-то разозлилась Любовь.

— Когда-нибудь я тебе все равно покажу.

Любовь стала выбираться из-под стола.

Как раз в это время Эмилия внесла телячье жаркое под хреном и брусникой. По комнате разошелся запах, в котором специалисты пытались обнаружить составные части маринада.

— Чеснок, цедра и коньяк, — вскрикнула Вера.

— Имбирь! — радостно выдохнула Сара.

— Яблочный уксус! — твердо произнесла София.

Ведьма растянула губы в то, что по понятию ее организма было улыбкой.

— Это — мешковая телятина, — громко сказала Любовь. — На ней нет штампа.

Улыбка сползла с лица Ведьмы. Мира со стуком положила вилку на скатерть. За столом воцарилось замешательство.

— Мали, — сказала Сарра, сидевшая на дальнем конце стола, — положите мне кусок этой восхитительной некошерности. Я доверяю Эмилии больше, чем санинспектору. Ее взгляд не замутнен корыстью.

И снова вилки зацокали, и ножи застучали.

— Как ты могла! — шепнула дочери Мали.

— Рассчиталась за цукерки, — тихо произнесла Эмилия. — Не печалься, Мали, это дзецко за себя постоить.

— Пусть уйдет с моих глаз! — зло сказала Мали. — Ненавижу предателей!

— Расскажи мамусе, что было в школе, — попросила у Любови Эмилия.

— А ничего не было. Адинке сказали, что ее папа — отравщик. Танька Зайцева сказала.

— Адина мне ничего не рассказала, — растерянно прошептала София.

— А чего ей было рассказывать? Она рыдала.

— Ну, ну, и что ты сделала? — спросила Эмилия. Глаза ее лучились.

— Рассказала директрисе, что говорила про нее Танька в раздевалке. Теперь Таньку выгонят из школы.

— Час от часу не легче! — крикнула Мали.

— Дак она же за Адинку заступилась! — растерялась Эмилия.

— Когда в белой семье рождается негритенок — это позор. Но когда в порядочной семье растет безнравственное чудовище… это… это…

— Это подарок небес, — хмуро заключил Гец. — Вот как бы я мог защитить Адинку? А пигалица смогла. Может быть, нам следует у нее учиться?

— Мне страшно, — прошептал Юцер.

— А мне уже нет. Я уже привык, — ответил Гец и положил себе на тарелку еще кусочек гуся. — Ешь, друг. Не исключено, что это наша последняя совместная трапеза.

13. Пожар

Любовь отдали в школу раньше времени. Ей было всего шесть лет, а в школу принимали с семи. Но выхода вроде не было.

Сначала к Мали пришла дворничиха Андзя. Ее большие красные щеки тряслись, как студень.

— Ваша бандытка, — сказала Андзя, — привязала пустую консервную банку к хвосту кота Мица и отнесла его на чердак. Там сушится белье, там я убираю, как в квартере, там завсегда тихо и чисто. И Миц — добрый кот, никого не тревожит. Но банка на хвосте может зварьевать кого угодно. Мой Миц начал носиться по белью мадам Познер. А я все ее белье перестирала, кто мне за это заплатит?

Мали пошла за кошельком.

Через несколько дней к ней пришла Рахель, мама толстого Ильюшки.

— Твоя дочь, — сказала Рахель, умяв два куска яблочного пирога, — играет в ножички на деньги и дружит с хулиганами. Вот! — Рахель засунула руку в карман юбки, пошарила в бездонных глубинах этого кармана и где-то возле колена обнаружила то, что искала. — Вот! — повторила она торжествующе. — Этим она хотела бить Ильюшу. Я это у нее отобрала. Вот!

— Что это? — удивилась Мали, разглядывая свинцовый браслет с дырками и выпуклостями.

— Кастет! — торжествующе крикнула Рахель. — В дырки суют пальцы, моя рука не входит, кто-то отлил эту штуку по ее нежной ручке. Вот! Этим бьют и убивают! Это — холодное оружие! Оно есть только у хулиганов! И за это сажают!

— Боже мой! — испугалась Мали. — А из чего его делают?

— Из свинца.

— И где они его берут?

— Хулиганы? Откуда я знаю! Спроси у своей красотки.

Мали решила отложить разговор с Любовью до удобного момента. Долго ждать не пришлось.

— Юцер, — осторожно приступила к делу Мали, решив вовлечь в разговор еще и мужа, — сегодня Любовь приехала домой на милицейской машине. Она каталась со своими дружками на задней лестнице троллейбуса.

— Отчаянный ребенок! — покрутил головой Юцер.

— Дома была только Пашка, — хмуро продолжила Мали. — Она открыла дверь, увидела милиционера. И у нее потемнело в глазах.

— О! — улыбнулся Юцер.

— Не смешно! — отрезала Мали. — Выслушав рассказ милиционера, Перпашка стала гоняться за Любовью по квартире. А твоя Либхен скакала по диванам, столам и стульям, как Андзин кот по белью мадам Познер.

— Какой кот? По какому белью?

— Неважно. Как кот, который бегает по белью. А потом она выскочила на задний балкон, где стоят кадушки с капустой и мочеными яблоками. Пашка ринулась за ней. Тогда Любовь залезла на балконную решетку и стала на ней балансировать.

— Это опасно! — всполошился Юцер.

— Твоя очаровательная дочь говорит, что ничуть, потому что ноги прочно держатся в кольцах решетки. Она имеет привычку залезать вместе со своими новыми друзьями на балконы с крыш и там не раз проделывает этот смертельный трюк.

— Господи! — испугался Юцер. — Это действительно не смешно. Кто эти новые друзья?

— Не знаю. Она отказывается назвать имена.

— И что было дальше?

— Дальше Пашка испугалась насмерть и просила Любовь слезть. Обещала, что ничего ей не сделает. Наша красавица велела ей сесть за кадушку, иначе она, мол, с решетки не слезет. Паша послушно полезла за кадушку. Тогда Любовь спрыгнула с решетки, юркнула за балконную дверь и закрыла ее на крючок. А потом подперла дверь щеткой. Пашка просидела на балконе до моего прихода. Она так стучала в балконную дверь, что…

— Могу себе представить. А где была Эмилия?

— Эмилию я отпустила на несколько дней.

— Либхен наказана?

— Нет. Я ждала твоего прихода.

— У меня не было ощущения, что моего прихода кто-нибудь ждал. Кроме пересохших котлет. Им было скучно на обгоревшей сковороде. А где Паша?

— Куксится в столовой. Позвать?

Юцер кивнул. К его удивлению, Паша не стала ни рыдать, ни обвинять Любовь. Напротив, она ее защищала.

— Ребенок сходит с ума от скуки, — сказала Паша. — И я давно говорила, что нельзя разрешать ей бегать по городу со всеми этими шкоцим. Чему хорошему они могут ее научить? А капустой надо было заняться давно. Она напустила столько пены, что если бы я не оказалась на балконе, капуста бы скисла.

— Чем ты ее протыкала? — поинтересовалась Мали. — На балконе была палка?

— Нет, я сделала это пальцем.

Мали поморщилась.

— Ребенка надо отдать в школу, — объявила Паша.

— Она еще маленькая, ее не примут, — возразил Юцер.

— Я берусь поговорить с Серафимой.

Учительница Серафима была подругой Паши.

— Школа — не самое большое счастье, — сказал Юцер, — но нынешняя улица страшнее. Впрочем, эта улица тоже учится в школе, и уберечь от нее нельзя. Может быть, лучше отправить Либхен с Ведьмой в деревню? Там нет опасных крыш и балконов. И дети там не балуются, а работают. Пусть годик попасет гусей.

Услыхав столь неожиданное предложение, Паша сначала вскочила, потом села на пол.

— Это еще что? — крикнул Юцер. — Что это должно означать?

— Он еще спрашивает! — разрыдалась Паша. — Я протестую! А как еще я могу протестовать, если меня никто не слушает?! В этом доме я — Иов. Ведьма совсем одурманила твою голову! Зачем тебе понадобилось отсылать девочку в леса? Чтобы она вконец одичала? Чтобы у нее стали большие ноги от ходьбы босиком? Когда вы послали ее прошлым летом на дачу с этой жмудью, они там только и делали, что копали картошку и ели ее наряду со свиньями. Почему еврейский ребенок в еврейском доме должен есть только свинину, вареную, копченую, жареную и просто так? Это называется воспитание? Отдайте ее в школу. Я буду провожать ее туда утром и забирать после уроков. Я могу сидеть на лавочке в школьном дворе целый день и следить. После школы она будет обедать, потом отдыхать, потом я пойду с ней на прогулку. Потом она будет делать уроки, играть гаммы, вышивать и клеить, как все нормальные дети. А во двор мы ее больше не пустим. Ты велел мне дать ребенку немножко дышать, и вот чем это кончилось!

— Хорошо, — неожиданно согласился Юцер. — Ты меня убедила. Если ты решаешь не давать кому-нибудь дышать, дышать ему будет нечем. А Серафима может помочь?

— Если захочет, сможет. Я постараюсь, чтобы она захотела.

— Со мной никто не советуется, — сказала Мали, — но на случай, если кто-нибудь вздумает спросить: я согласна.

Так Любовь попала в школу раньше положенного срока.

И так в ее жизни появилась классная руководительница Серафима Павловна, еврейская женщина с обеспокоенным лицом. Наверное, именно так должны были выглядеть серафимы, прятавшие под своими крыльями скинию завета. У этих ангелов, про которых никто не мог сказать, женского они пола или мужского, должны были быть такие же горестно-напряженные лица и такая же хлопотливая повадка.

Серафима отвечала за своих воспитанников, что было непросто в послевоенное время.

— Иногда мне кажется, что я воспитываю кусачих дворняжек, — жаловалась она Паше.

Может быть, именно поэтому Серафима прилагала огромное усилие, чтобы вбить в головы своих питомцев главный для них знак препинания.

— Пожар! — кричала она и пряталась за стул. А потом вскакивала, рисовала на доске огромную палку и вбивала под нее точку.

— Война! — вскрикивала Серафима и снова пряталась.

Вызванный к доске ученик радостно ставил восклицательный знак рядом со словом «война».

— Что это вы их пугаете? — раздался вдруг квакающий голос директрисы. Никто не заметил, как она вошла и притаилась у печки. — Нет у нас пожаров и нет у нас войны. А ну-ка ты, — она показала на Любовь, — иди к доске и пиши: «Да здравствует коммунизм — светлое будущее всего человечества». Какой знак мы поставим в конце?

Серафима Павловна побледнела и зажала лицо в ладонях. Любовь посмотрела на нее злобно и поставила точку. На сей раз Любовь увидела Серафимины мысли. И пусть знает, что точка — это плата за вчерашнюю тройку!

— Вот оно, ваше воспитание! — сказала директриса Серафиме, стерла точку и на ее месте нарисовала огромный восклицательный знак.

— Садись. А дома напишешь это предложение сто раз. Вы же, Серафима Павловна, начните преподавать детям великое учение Маркса—Энгельса—Ленина—Сталина, которое должно стать основой их жизни. А то заладили: «Война!», «Пожар!»

Серафима залилась нехорошим румянцем.

— Вчера мы читали про Ленина в детстве, — сказала она запинаясь.

— Что значит вчера?! — взвизгнула директриса. — Вы должны говорить об этом каждый день и каждый час!

«Да здравствует» — начала выводить на доске Серафима, и зазвенел звонок.

Все это Серафима рассказала Паше. Она вызвала ее на лавочку в городском парке и изливала перед ней душу в словах и слезах, считая Пашу ответственной за то, что Любовь вообще попала в школу раньше положенного времени.

— Это у них семейное, — оглянувшись по сторонам, сообщила Серафиме Паша. — Они все читают мысли и делают колдовство. Так они совратили моего брата и женили его на змее.

— Я не верю в колдовство, — рыдала Серафима.

— И плохо, — отчитала ее Паша. — Лучше верить и бояться, чем не верить и получать выговор.

Тем же вечером Паша донесла этот разговор до сведения Юцера, но тот только отмахнулся. Время было таким опасным, что эти разговоры, раньше его потешавшие, теперь казались полным бредом.

С того дня прошло четыре года. Любовь училась хорошо. Учителя ее побаивались, одноклассниками она верховодила, а друзей у нее, можно сказать, не было. На Лукулловом пиру с прожектором ей уже шел одиннадцатый год. Время бежало быстро.

Через три дня после пира, когда Мали раскладывала свой цыганский пасьянс, Эмилия возилась на кухне, Любовь делала уроки, а Паша писала письмо в газету, с улицы вошел разрумянившийся Юцер.

— Собака сдохла! — крикнул он от двери.

Мали смешала карты, легла на них головой и начала смеяться. Она смеялась так долго, что люстра закружилась над ее головой и упала бы, если бы Яцек, сын дворничихи Андзи, давным-давно не закрепил ее на намертво вмурованном в гипсовую розетку крюке.

— Он сдох! — хохотала Мали, — сдох, сдох, сдох!

— Кто сдох? — спросила вошедшая в комнату Любовь.

— Это не твое дело! — прикрикнул на нее Юцер.

Любовь обиженно надулась и вышла. Юцер спохватился и поспешил за ней.

— Что ты изучаешь? — спросил он голосом густым и сладким, как прошлогодний мед.

— Все ту же дребедень, — тусклым голосом ответила Любовь.

— Ну, разве коммунизм — это дребедень? Это мечта. Жизнь, в которой нет ни богатых, ни бедных, ни плохих, ни несчастных. Все делают то, что могут и хотят. И никто никого никогда не обижает.

— Что ты ей такое рассказываешь! — возмутилась Мали. — Не хватает тех глупостей, какие вбивают в школе?

— Жалко смотреть на ребенка, — растерянно пробормотал Юцер. — Можно же рассказывать детям сказки.

— А я учу вовсе не про коммунизм, — спокойно сказала Любовь.

До этого она с большим увлечением следила за тем, как отец и мать спорят.

— Про что же? — заинтересованно спросил Юцер.

— Про Наполеона.

— Расскажи, расскажи, — обрадовался Юцер. — Кто же такой, по-твоему, Наполеон?

— Узурпатор и агрессор, сведший на нет достижения Великой Французской революции, — отчеканила Любовь.

— Ну, я пошла, — насмешливо пропела Мали. — Кстати, что за вонь в этой комнате! Мышь что ли сдохла?

Юцер проводил жену мрачным взглядом. Так он выглядел, когда боролся с собственными пороками, которых у него было много. Любовь было подумала, что отец вытащит из кармана трубку и табак, которые были ему строжайше запрещены, но Юцер только засунул руку туда, где лежали эти восхитительные запретные предметы, и сказал:

— Во времена Наполеона кровавая гильотина почти прекратила свою работу. Лучшие умы Европы с восторгом встречали армии Наполеона, которые несли просвещение и прогресс. Знаешь ли ты, сколькими открытиями мы обязаны ученым, которых Наполеон возил с собой по всему миру? Возьмем, хотя бы Шампольона…

— Наполеон объявил себя императором! — возразила Любовь.

— Наполеон был императором, — устало ответил Юцер. — Он был великим императором и великим человеком.

— Если я скажу такое, — ответила Любовь, — мне поставят двойку, а тебя вызовут в школу.

— Отвечай, как велено, — вздохнул Юцер, — но помни правду. Тут действительно жуткая вонь. Я скажу Эмилии.

— Не надо, — спокойно сказала Любовь, — если Сталин и вправду сдох, я сама все уберу. Может, оно и не понадобится.

— Что? — удивился Юцер.

— Зачем тебе знать? — дернула плечом дочь.

Дело же было в том, что за месяц до этого Юцер вызвал Любовь для разговора. Он сидел за обеденным столом и катал по скатерти катышек хлеба, что обычно Мали категорически и никому не позволяла делать.

— Вот что, — сказал, наконец, Юцер, — ходят слухи, что евреев будут вывозить в Сибирь. Будто бы эшелоны уже стоят на запасных путях. Нам с мамой деваться некуда, меня все знают. А ты ехать не должна — в Сибири плохо и холодно. Вот ты и останешься с Эмилией. Ты же ее любишь.

Любовь спокойно кивнула. Всю ночь она думала, как это будет. А к утру все решила. Решила же она притвориться, будто остается с Эмилией, а когда все уедут — отправиться за ними вслед. Она была уверена, что в этом ей помогут хорошие советские люди. Пока суд да дело, Любовь начала изучать географический атлас, чтобы проложить маршрут в Сибирь. Карта Сибири была испещрена голубыми линиями. Вот и хорошо, подумала она, плыть легче, чем идти пешком. Тут ей пришло в голову, что грести она не умеет. Это осложняло дело. Любовь спустилась во двор и долго бродила там, чертя палочкой по подмерзшему снегу сложные схемы.

— Что это ты рисуешь? — спросил незаметно подошедший Чок. Он уже считался старшеклассником, а с Любовью водился, как бы ее опекая. Любови это не нравилось, но льстило.

— Думаю, как проехать по рекам в Сибирь.

— Я тоже думаю, — признался Чок. — Тебя с кем оставляют? С Ведьмой? А нас с пани Марусей. Которая портниха. Динка наотрез отказалась. Сказала, что поедет с Гецом и Софией. Я тоже так сказал, но меня они вообще не слушают. Да и Динке велели оставаться, чтобы за мной следить. Динка все время плачет вместе с Гецом. А София на них кричит.

— Надо плыть, — сказала Любовь. — Я проверила по карте. В трех местах не получается. Тут, тут и тут. Речки кончаются. Но между ними земли совсем немножко.

— Дура ты, — грубо прервал ее Чок. — На масштаб посмотрела?

— На чего?

— То, что на карте немножко, может оказаться сто километров. Или тысяча.

— Это много? — испуганно спросила Любовь.

— Очень много, но мы проберемся.

Чок засвистел и стал стирать чертеж ногой.

— Не смей рисовать маршрут в школе. Никто ни о чем не должен знать.

Любовь кивнула.

— Послушай, — предложила она, — давай учиться грести. Я видела у моста лодку.

— Давай, — согласился Чок.

В лодке, вмерзшей в застывшую прибрежную глину, не было весел. Чоку пришлось их украсть. Это было нелегко и заняло много времени. А Любовь времени не теряла и каждый день ходила освобождать лодку от снега. И в солнечный февральский день они поплыли. Поначалу все шло просто великолепно. О борт ласково терлись желтоватые лепешки льда. Пахло родниковой водой и приближающейся весной. Мимо проплывали все еще покрытые ледяной коростой берега. Там, где лед стаял, виднелись рыжие клоки земли. А вдоль набережной бежали люди и кричали: «Дети в лодке!»

— Какое им дело! — разозлилась Любовь.

— Взрослым всегда до всего есть дело, — спокойно объяснил ей Чок.

Перед большой излучиной реки лодка мягко ткнулась носом в песчаную косу. Любовь и Чок вылезли на берег и пошли домой. Они шли лесом по расчищенной дорожке. Мимо пробежал милиционер в окружении нескольких мужчин.

— Наверное, нас ищут, — сказал Чок.

— Пс-с-с, — попыталась удержать смех Любовь. — Давай путать следы.

— А как?

— Ботинками назад. Вот смотри! — Любовь вытащила ноги из бурок, сняла толстые шерстяные носки, поджала пальцы и надела бурки шиворот навыворот.

Чок посмотрел на свои разношенные ботинки, казавшиеся огромными рядом с бурками Любови, и покачал головой.

— Не получится.

— Тогда пяться. Только наступай сначала на носок.

— Зачем?

— Чтобы след вышел правильный. Я в книжке читала.

Милиционер попался то ли ленивый, то ли не сообразительный. Убедившись, что погони нет, Любовь переобулась. А придя домой, тут же направилась к стопке чемоданов, стоявших в ее комнате за дверью. Чемоданы оказались заполненными зимними вещами Мали и Юцера. Любовь долго распихивала вещи по остальным чемоданам, закрывала и открывала крышки, возилась с замками, запарилась, пообедала и опять принялась за дело. В освободившийся чемодан она решила складывать вареные яйца, колбасу, хлеб и пироги себе и Чоку в дорогу. От них и пошла вонь. Но в тот день ни Юцер, ни Мали не стали выяснять, в чем дело.

— Сдох! — сказал Юцер и сел за письменный стол, — сдох. А я думал, что дьявол бессмертен.

— Может прийти другой, еще хуже, — тихонько ответила Мали.

Юцер несколько погас, потом встряхнулся.

— Авторитет не тот, — сказал твердо, — сейчас начнется свара. Может, в этой неразберихе о нас и забудут.

— На время, — согласилась Мали.

А назавтра в школе, где училась Любовь, была траурная линейка. Из учительской по всему коридору неслись рыдания.

— Скажешь речь, — подошла к Любови Серафима Павловна. — Только без фокусов.

— А что надо сказать?

— Сама придумаешь. Когда ты хочешь, у тебя все хорошо получается.

Любовь послушно кивнула. Потом она пошла в туалет и долго мыла там глаза с мылом. С мыльными пузырями в саднящих глазах появилась за кулисами, где шла бестолковая толкотня. В глазах лучилось, кололо, горело. Плохо разбирая путь, Любовь подошла неверным шагом к краю сцены и сказала:

— Спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство!

Зал взвыл.

Рыдающая директриса притянула Любовь к себе. Так она и осталась сидеть на сцене за столом, покрытым красной скатертью, среди плачущих навзрыд учителей. Мыло перестало действовать. Но Любовь уже рыдала по-настоящему.

— Бедные дети, — шептала директриса, гладя ее волосы. От директрисы пахло духами «Лесной ландыш», которыми иногда пользовалась Мали.

Белый бюст на сцене вписывался в картину печали. Любовь часто ходила на кладбище за ландышами. Там было много бюстов, гипсовых и мраморных.

— Как ты рыдала! Ай! Актриса! — презрительно шепнул Любови Чок. Его поставили стоять навытяжку перед бюстом Сталина в школьном коридоре.

Любовь опустила голову.

— Я буду ждать тебя во дворе, — пробормотала тихо.

Чок сделал вид, что не слышит.

— Подлиза и подхалимка! — сказал Чок сурово, когда они встретились в школьном дворе.

— Неправда! Я вовсе не плакала, а намазала глаза мылом.

— Это лучше, — помягчел Чок. — Он убивал евреев. Помнишь про эшелоны?

Любовь кивнула. Некоторое время они шли молча.

— Ты уверен, что он виноват? — спросила Любовь.

— Уверен, — хмуро ответил Чок. В его голосе не было убедительности.

— Чок, — предложила Любовь, — давай пойдем на вокзал, посмотрим, стоят ли эшелоны.

До вокзала было далеко. Они шли, с удовольствием меся весеннюю грязь, смешанную с льдом.

— Чок, а что такое «эшелоны»? — спросила Любовь.

— Поезда, составленные вагонов, в которых возят солдат и коров.

Любовь никогда не видела, как возят по железной дороге солдат и коров. На запасных путях стояло много теплушек. Одни были закрыты, двери других зияли.

— Ты думаешь, эти? — спросила Любовь.

Чок присел на корточки, поковырял прилипший к колесам снег.

— Эти. Видишь, они стоят тут давно. Снега ведь весь месяц не было.

Они залезли в темную длинную конуру на колесах. По углам воняло мочой. В щели между досками набился снег. В теплушке было холодно и темно.

— А где сиденья? — спросила Любовь.

Чок покрутил пальцем у виска и выскочил наружу.

Потом они долго шли кружными путями. Город жил нормальной жизнью, ничего особого нигде не происходило. Придя домой, Любовь рассказала Юцеру про теплушки.

— Почему ты решила, что это те самые вагоны? — спросил Юцер.

— Колеса вмерзли в снег.

— Мало ли… На запасных путях всегда стоят ненужные товарные вагоны. Выброси это из головы. Что было в школе? — поинтересовался он вдруг.

Любовь неопределенно махнула рукой.

— Надо шить ребенку новое пальто, — ни с того ни с сего заявила Мали.

Юцер согласно кивнул. Он очень любил, когда Любови что-нибудь шили.

— Придется опять идти к Штейману.

— Прошлого кошмара нам недостаточно? — насмешливо спросила Мали.

— Прекрасное пальто сшил. Просто Любушка из него выросла.

— К тому же застегивается по-мужски.

— Это потому, что Штейман — мужской портной, — сытым голосом ответил Юцер. — У него петли хорошо ложатся только на левый борт.

Мали дробно засмеялась. Любовь насупилась. Разговоры о новом пальто шли давно. Сначала Мали говорила о нем в сослагательном наклонении: «Надо бы пошить ребенку пальто…». «В деревне городское пальто будет выглядеть подозрительно», — не соглашался Юцер. «А кто ей сошьет пальто без нас?». «Эмилия что-нибудь придумает». Новое пальто означало избавление от старых страхов.

Мужеский портной Штейман шил пальто членам правительства и костюмы членам ЦК. Но Юцер оставался его любимым клиентом, потому что понимал в крое и умел носить вещи. Кроме того, Штейман не мог забыть, как щеголь Юцер заказал ему перед войной пальто, хотя Штейман был еще тогда никто, просто никто. «Юцер, — жалобно пожаловался Штейман совсем недавно, встретив постоянного клиента в городе, — они же не могут остаться без портного! Кто будет шить им костюмы для съездов?». «Боюсь, что даже для вас они не сделают исключения», — пробормотал тогда Юцер.

А теперь Штейман пошил Любови новое пальто, и она пошла в этом пальто с Юцером на первомайский парад. Мали следила с балкона за тем, как Юцер и Любовь идут по улице. Любовь задрала головку и помахала Мали красным флажком.

— Ведьма, — крикнула Мали, вернувшись в комнату, — что жгут от злости?

— Возьми тимьяну, — ответила из кухни Эмилия, — и добавь в огонь мандаринной цедры.

А Любовь, между тем, шла с Юцером по улице. Воздух был возбужденный, из громкоговорителей лилась музыка. Все было красное сквозь тень от бегущих флагов: воздух, деревья, небо и люди. Многие размахивали маленькими красными флажками. Любовь тоже стала махать флажком. Раздраженный Юцер поначалу забрал его, а потом вернул, не сказав ни слова.

Люди вытекали из всех улиц, кричали и пели. Юцер говорил с ними не своим голосом и много улыбался. Ему жали руку незнакомые люди, которые тоже дергались, дымились и улыбались. Играли на аккордеонах. Пили спиртное и кофе из термосов. Одни улицы были закрыты, другие открыты, но никто не знал, какие открыты, какие закрыты, и все все время спорили. Шли туда и сюда, и назад, и вперед, и в сторону. Юцер нервно смотрел на часы, потому что надо было вовремя прийти на площадь Кутузова, а приходилось петлять.

Наконец они подошли к площади. Подходы были совсем свободны, но около сада Дома Офицеров началась давка. Все бежали и кричали: «Пошли!». Мужчина в кожаной куртке нес два портрета на палках. Он крикнул Юцеру: «Возьмите же портрет!». Юцер покорно протянул руку. «Пошли, пошли!» — кричали с разных сторон. Все стали выстраиваться в шеренги. У многих в руках были букеты цветов из крашеной туалетной бумаги. Любовь протянула руку, и незнакомая тетенька дала ей один такой цветок. Любовь тут же оцарапалась о проволоку, которой был закручен хвостик цветка. Юцер обвязал ей палец носовым платком. «Свежая революционная кровь!», — сказал высокий дяденька вкусах. Юцер поглядел на него затравленно, потом улыбнулся.

Они все шли и шли. От красного цвета у Любови закружилась голова и началась тошнота. В это время они оказались недалеко от дома, и кто-то предложил Юцеру отвести Любовь домой. Дядька с усами сказал: «Жалко, товарищи! Еще минут двадцать, и мы пойдем мимо трибун». Они пошли дальше. Но тут Любовь описалась. «Форс мажор!», — тихо сказал Юцер и, вручив портрет полной даме, объяснил ей ситуацию. «Ничего не поделаешь, — улыбнулась дама, — с детьми вечно что-нибудь случается».

Они выскользнули из шеренги, слились с толпой, стоявшей вдоль проспекта, свернули в боковую улицу и побежали к дому.

— Папа, — спросила Любовь уже в парадном, — а парады теперь отменят?

— Не думаю. Тебе все это очень не понравилось?

— Наоборот, — звонко ответила Любовь, — очень даже понравилось. Я хочу повесить флаг в моей комнате.

— Поговори об этом с мамой, — мрачно ответил Юцер. — Успех этой затеи я тебе гарантировать не могу.

Мали не стала обсуждать проблему красного уголка в своей квартире. Она пыталась выяснить, почему это Любовь не нашла туалета по дороге.

— Они все время бежали, — оправдывалась Любовь. — Бежали и стояли. И вокруг не было ни туалетов, ни кустов, одни только портреты и флаги. И так много людей! И все пели!

Она говорила возбужденно. В ее глазах пылал восторг, неслись тачанки и стрекотали пулеметы.

— Вперед! — вдруг крикнула Любовь и понеслась с вытянутой рукой, в которой подрагивала сабля и развевался красный флаг, к большому зеркалу на противоположной стене. — К победе коммунизма! — заорала Любовь, вслед за тем раздались сокрушительный грохот, звон, крик и плач.

Любовь налетела на зеркало со всей силой революционного пыла, и зеркало пало.

— Так это всегда кончается, — прошептала Мали тусклым голосом.

Ругать Любовь не имело смысла. Восклицательный знак, трудолюбиво вдолбленный Серафимой Павловной, сделал свое дело. Мали прошептала «аф капорес», определив тем самым зеркало в искупительную жертву, и отправилась за щеткой и совком. Этим пришлось заняться ей, поскольку Эмилия была занята перевязкой оцарапанных пальцев Любови.

«Волк на козлика напал, волк с горы в реку упал, козлик не боялся, рожками бодался», — напевала она, раскачиваясь из стороны в сторону, крепко прижав к плоской груди рыдающего ребенка. Любовь всхлипывала, вздрагивала и постепенно успокаивалась.

— Ну и денек, — пожаловалась Мали Юцеру, сидевшему за письменным столом.

— Только что звонил Гец, его вызвали к замминистра. Скорее всего, собираются вернуть на работу.

— Кончилось? — спросила Мали осторожно.

— На данный момент вроде кончилось, — пожал плечами Юцер.

14. Повешенный

В доме Юцера неохотно говорили о веревке. Но когда начали возвращаться повешенные, о веревке пришлось вспомнить.

В старые добрые времена у Юцера было два лучших друга. Одним был Гец, другим — Леня Кац.

Мали вошла в их мужской треугольник особым образом. Получилось так, что Юцер забрал ее у Геца, а Леня Кац пытался забрать у Юцера. Если наложить на этот треугольник другой, тот который образовался между Мали, Юцером и Натали, получится сложная романтическая фигура. Но на деле все сложилось просто. Гец страдал молча и недолго. Потом в его жизнь бочком, бочком вошла София. Между тем, Натали оказалась на Лене, а Леня Кац в Барнауле.

И вот Кац вернулся. Он был первым из воскресших, и его возвращение стало событием.

— Кац вернулся, — говорили люди друг другу и вздыхали.

Было совершенно естественно, что Леня Кац прямо с вокзала пришел к Юцеру. Он не сообщал о своем приезде заранее и застал Юцера врасплох.

— Это ты? — потрясенно сказал Юцер, недоверчиво вглядываясь в сутулую фигуру, торчавшую перед его письменным столом. Потрепанный, замасленный и выцветший плащ болтался на пришельце, как на огородном пугале.

— Я, — широко улыбнулся пришелец.

У него во рту не было ни одного зуба.

Леня Кац был в прошлом сказочно богат и не позволял себе пить две чашки кофе в одних и тех же манжетах. Прежде чем заказать вторую чашку, он выходил в туалет и надевал чистую пару. Юцер отметил, что беззубый рот Каца раздражает его в той же мере, в какой раздражала прежде бессмысленная игра с манжетами.

— Тебе надо вставить зубы, — сказал Юцер.

Наверное, надо было сказать что-нибудь другое. Вскочить, обнять, заохать. Но Юцер сказал то, что пришло ему в голову. Он был очень и очень растерян.

— Ха! — ответил Кац. — Когда будут деньги на бифштексы, начнем об этом заботиться.

— Бифштекс я велю тебе подать сейчас же, — ответил Юцер. — И зубы мы тебе вставим немедленно. Завтра же пойдем к дантисту.

— Ты что же, богатеньким стал? — процедил Леня Кац.

Уничижительный суффикс покоробил слух Юцера. Когда-то Кац с легкостью помогал Юцеру деньгами и просил не смущать его проблемами возврата. Юцер это помнил.

Эмилии было велено подать гостю рубленый бифштекс с яйцом и порезать овощи мелко-мелко. Потом Юцер и Кац долго сидели в креслах друг против друга. Юцер молчал, а Кац рассказывал. От этих рассказов в комнате стало зябко, и Юцер велел затопить печь, несмотря на то, что на улице стоял май.

Потом он попросил Эмилию приготовить гостю постель в комнате, которую занимала Паша, а ее попросил перейти на короткое время в столовую.

Паша принялась охать и стонать. Пришлось перетаскивать в столовую ее любимый диван. Все это заняло много времени. Мали, по счастью, задержалась у Софии. Юцеру не хотелось, чтобы она увидела Каца также внезапно, как он сам. Мали надо было к этой встрече подготовить.

Все устроилось наилучшим способом. Мали пришла домой, когда спал не только уставший от пути и бифштекса Кац, но даже Пашка, навертевшись, накряхтевшись и напричитавшись, заснула беспокойным сном.

Рассказав о Каце и о своем дурацком промахе, Юцер объявил Мали, что накопленные деньги придется отдать на доброе дело.

— Он тебе этого не простит, — тихо сказала Мали.

— Оставь, — возразил Юцер. — Я думаю, он все еще в тебя влюблен. Для него время остановилось. Ему было неприятно слышать о том, что мы живем вместе, что у нас дочь. Боюсь, ему было неприятно чувствовать, что в какой-то мере наша жизнь благополучна. Он дал мне понять, что ты наверняка все еще тайно влюблена в него. За эти страшные годы он придумал такое количество сказок о себе, тебе и о нашей прежней жизни, что я диву давался. Но сдержался и ни разу его не поправил.

— Он тебе этого не простит, — повторила Мали.

— А я бы не простил себе, если бы не использовал случай вернуть старые долги.

Получив новые зубы, Леня Кац стал улыбаться часто. Мали его улыбка не нравилась.

Не нравилось ей и то, что Кац не ищет ни работу, ни квартиру, заказывает себе блюда у Эмилии и в отсутствие Юцера располагается за его письменным столом.

Юцер отмахивался от Малиных жалоб. Он велел Эмилии исполнять все причуды гостя. Мали же старалась поменьше бывать дома, а находясь в доме, страдала мигренями и в разговорах участия не принимала.

Как-то Юцер вернулся домой раньше, чем ожидалось, и нашел Каца роющимся в ящиках письменного стола.

— Неподобающее занятие, — сухо заметил Юцер. — Не пора ли тебе знать честь?

— А мне негде жить, — безмятежно ответил Леня Кац, — у тебя же есть лишняя комната.

— У меня нет ничего лишнего, — спокойно ответил Юцер. Было видно, как он старается не потерять самообладания.

— Не пыли, — усмехнулся Кац. — Я нашел у тебя в столе несколько интересных бумажек. Впрочем, кое-какие вещи мне известны и с твоих слов. Например, история некоего автобуса. И соображения относительно качества нашей дорогой власти. Пропиши меня в лишней комнате, и все это останется между нами.

— Я подумаю, — ответил Юцер.

— Даю тебе сутки на размышление, — улыбнулся Леня Кац.

Проходя мимо застывшей у комода Мали, он обхватил ее за талию, и зажмурился.

— Все еще душиста, — пробормотал и вышел вон.

— Что делать? — растерянно спросил Юцер.

— Следовало бы спросить: «Чего не надо было делать»! — зло ответила Мали и кинулась к входной двери. Юцер ждал, что она вот-вот вернется, но Мали пришла лишь под утро.

Юцер был уверен, что знает, где она была.

— Как жить после этого? — спрашивал он себя.

А Леня Кац исчез, и в городе его с тех пор не видели.

Юцер долго мучился неведением, и наконец случай позволил ему задать не выходивший из головы вопрос.

— Как ты мог подумать, что я пошла к этому подонку, чтобы выкупить тебя у него своим телом? — возмутилась Мали.

— А что именно ты делала всю ту ночь? И куда исчез Кац?

— Всю ту ночь мы с Софией искали Зиновия Кульчинского. Пришлось ехать в Неменчины, там он прописан.

— Кульчинский?

— Кульчинский. Тот самый, который был счетоводом в фирме папаши Каца.

— Тот самый, кто обокрал Каца-старшего и сел за это в тюрьму?

— Так говорили. Зиновия не пришлось уламывать долго. Леню он ненавидит. Видишь ли, Зиновий никаких денег не крал. Их взял Леня, и я об этом знала. Еще я знала, что Зиновий поклялся сгноить Леню или до конца Лениной жизни не давать ему покоя.

Зиновий повел нас к одному человеку, который спал с Кацем, как он говорит, на одних нарах. Тот нам кое-что порассказал. Зиновий прибавил кое-что от себя. А потом мы поехали к официантке Тоне. Там обнаружился пьяный Кац. Увидев Зиновия, он тут же протрезвел. Мы рассказали твоему другу кое-какие детали из его жизни. А потом я сказала ему, чтобы убирался, пока не поздно, потому что к одиннадцати утра мы с Зиновием идем с отчетом в Нехороший дом.

— Шантаж… — грустно отметил Юцер.

— Ответ на шантаж. И не буду повторять: «Я тебе говорила». И не буду упрекать за деньги, бессмысленно выброшенные на золотые зубы Каца.

История с Кацем разбередила Мали душу. Она стала еще более грустной и задумчивой, чем обычно.

Мали не то чтобы стояла на голове. Она свисала с потолка заледеневшей сосулькой. От этого в доме стало холодно и неуютно, несмотря на солнечный май и большие букеты сирени, кое-как распиханные по вазам. Распихивал их Юцер. Он же и приносил эти букеты. Обычно, когда дом был полон цветов, Мали порхала над ними, опускаясь то к одному, то к другому, чтобы поправить веточку, выровнять стебелек или добавить к букету ленточку. Сейчас она к цветам не прикасалась. Устало молчала, зябко ежилась, и ничто не могло ее разморозить.

И вдруг букеты ожили. Юцер увидел в них перемену, как только вошел в дом. Они поменяли вазы, располагались в них привольно и прихотливо, с удовольствием отдавали запах и чувствовали себя очень хорошо.

Мали сидела в кресле, закинув ногу на ногу, легкая и красивая, как никогда, и вдохновенно орудовала пилкой, затачивая ногти.

— Я решила поехать в бывшее имение, — сказала она, не сводя глаз с ногтей.

— Ты уверена? — осторожно спросил Юцер.

— Более чем. Мне просто снится, как я катаюсь по нашему озеру на лодке.

— Бог знает, как там теперь все выглядит.

— Бог, несомненно, знает. А я узнаю, когда приеду. Мне удалось разыскать телефон Марии. Представляешь, у нее там есть большой дом, она сдает комнаты на лето, и у нее есть телефон.

— Как она отнеслась к твоему звонку?

— Плакала.

— Ты сняла у нее комнату?

— Она не хочет брать денег, но я с этим справлюсь. Комната с террасой. Любу положим на террасу, а у нас будет большая комната с запахом дерева. Можно спать и в саду. Как когда-то. Бабушка ставила мне кровать под яблони. Ворчала, что это неприлично, а сама оставалась в саду до полуночи и болтала со мной, как подросток.

Юцер неодобрительно покачал головой, но отговаривать жену не стал.

Поначалу Мали вела себя как обычная дачница: вставала рано, долго гуляла в лесу, собирала ягоды. Потом приходила завтракать.

Мария кормила ее отдельно от остальных постояльцев. Только ей она подавала пышные блины с малиной и сливками, какую-то особую рисовую кашу и невиданные омлеты с зеленью и сыром.

После завтрака Мали с Любовью уходили кататься на лодке по озеру. Любовь и не знала, что Мали так хорошо управляет лодкой. Катались не в центре озера, как все дачники, а в протоках за ним. Мали прекрасно ориентировалась в узких полосках воды, поросшей камышом, умело работала веслом, знала, где весло упрется в дно, а где нужно отталкиваться от берега.

Как-то Мали прыгнула в лодку и поманила Любовь к себе. Любовь разбежалась, прыгнула и не долетела. Мали скользнула в воду, вытащила дочь, ввалила ее в лодку, влезла сама, и только тогда увидела, что весло уплыло.

— Бог с ним, — рассмеялась. — Такое уже бывало. Поплывем без весел.

Она умело подгребала рукой, и лодка шла в нужном направлении. Лодка не то чтобы плыла, она медленно кружилась среди настила кувшинок, прорезая носом водную полынью. Кувшинки были молочно-белые, сквозь белизну просвечивал желток.

Мали перегибалась через борт, выхватывала очередной бутон, подтягивала его к себе, нажимала пальцем на зеленую головку, и кувшинка вдруг раскрывалась. На твердых желтых наплывах сердцевины сверкали капли.

Любовь решила попробовать повторить этот фокус. Она долго боролась с длинным стеблем, пытаясь сорвать цветок. Лодка закружилась быстрее, и листья стали уходить под воду. Вскоре растерзанный цветок лежал на ее ладони. Лепестки мутнели на глазах. Мали раздраженно отвернулась.

— Красоту не всегда можно присвоить, — выговорила она дочери. — Иногда ею нужно просто наслаждаться.

— Почему?

— Потому что присвоенная красота часто гибнет.

— Ты всегда понимаешь, что говоришь? — спросила Любовь.

Мали вытянулась в струнку и стрелой ушла под воду.

Любовь подождала минуту, другую, но Мали не появлялась. Девочка попробовала грести рукой, однако лодка не двигалась с места. Прошло минут десять, потом Любовь начала орать. Водная гладь перебирала мелкими волнами, застывала и снова начинала морщиться, а Мали все не было. И никакой другой лодки тоже не было. Любовь перестала кричать. Она тупо смотрела в воду и боялась шевелиться. Вдруг в воде появилось длинное тело. Вместо головы у него были водоросли. Любовь откинулась и закрыла лицо руками. Кто-то наклонил лодку и перевалился через борт. Любовь почувствовала ледяное прикосновение и что-то липкое поползло по ее ноге. Девочка побледнела и еще крепче зажмурилась.

— Хорошо, — услышала она голос матери, — бледная храбрость по вкусу Цезарю.

Любовь приоткрыла глаза. Мали сидела боком на носу лодки, вытаскивала из волос водоросли. На некоторых сверкали маленькие синие цветы, похожие на незабудки.

— Зачем ты это сделала? — спросила Любовь. — Никогда больше я не поеду с тобой в лодке. Пашка права. Ты сумасшедшая.

— Пусть будет так, — спокойно ответила Мали.

Назавтра Мали повела Любовь «в млечный путь». Мали была в черном шелковом халате, вышитом крестиком. На халате китаянки сворачивали и разворачивали разноцветные ленты в головки хризантем. Между китаянками текла золотая река. На Любови была панама в виде ромашки. Мали любила приделывать к маленьким тульям вздымающиеся кривобокие поля. Ее шляпы были похожи на бабочек, присевших на пенек. Мали научилась делать эти смешные шляпки и снабжала ими приятельниц. Сама она шляп не носила, но на сей раз одела к шелковому халату маленький черный шелковый ток с вуалью. Юцер обратил внимание на экстравагантный наряд жены, но не стал делать замечаний.

Так они и шли, не обращая внимания на оглядывающихся людей. У Мали в руке был большой белый бидон, у Любови — маленький синий бидончик. Большой бидон был для молока, маленький — для сливок.

Пришли к низкой покосившейся хатке. Крупная немолодая крестьянка в белой косынке и цветастом фартуке растерянно елозила вокруг коровы. Корова поворачивалась к ней то боком, то задом и не давала себя доить.

— В скотину бес вселился, — пробормотала баба растерянно.

— Дай мне попробовать, — велела Мали.

Она подошла к корове, посмотрела ей в глаза, взяла корову за рог и склонила ее голову книзу. Корова топнула ногой, хлестнула себя хвостом и снова задрала голову, упершись рогом в небо. Перед этим рог проткнул маленькую тучу, и она так и осталась висеть над коровьим лбом.

Мали еще раз посмотрела корове в глаз, но на сей раз дольше, потом схватила ее рог, выдернула его из тучки и пригнула коровью голову к земле. Корова жалобно замычала, но голову больше поднимать не стала.

Мали села на скамеечку и начала перебирать коровьи сосцы. Она перебирала их то быстрее, то медленнее, и струи молока выбивали о цинк ведра веселый мотив.

Освободив правую руку, Мали хотела смахнуть со лба муху, но задела шляпку. Шляпка слетела и покатилась по земле. Хозяйка подняла ее и протянула гостье. Их взгляды встретились.

— Паненка Мали… — произнесла крестьянка так, словно перед ней оказалось привидение.

— Я, — ответила Мали. — Как дела, Зося? На пользу ли пошли тебе деньги Франкфуртера? Вижу, что на пользу. Раздобрела, хозяйство развела. Ты бы хоть хату поправила.

Крестьянка пошла задом. Она пятилась, склонившись и выставив зад. Потом повернулась и побежала. Оглянулась на бегу, перекрестилась и побежала еще быстрее.

— Что ты ей сделала? — спросила Любовь неприязненно.

— Привиделась.

— Когда ты научилась управлять коровами? — спросила Любовь.

— Видишь, — показала ей Мали небольшой шрам на щеке, — Когда я была маленькая, корова подняла меня на рога. Это было в имении моего деда с материнской стороны. Его звали Дов-Лейб. А бабушку звали Либа, Любовь, как тебя. Эта противная корова всегда смеялась, когда я проходила мимо. Однажды ее смех так меня разозлил, что я схватила корову за рога и пригнула ее голову к земле.

— Если ты была маленькой, как ты дотянулась до коровьих рогов? — спросила Любовь с усмешкой.

— Гнев поднимает вверх, — ответила Мали серьезно. — Но если ты это замечаешь, то гнев сменяется страхом, и ты падаешь.

— Я хочу попробовать, — сказала Любовь. — Я смогу, вот увидишь.

— Такие вещи происходят сами собой. Если ты станешь делать их на спор, корова тебя победит.

— Не победит, — серьезно ответила Любовь. — Когда я сильно злюсь, я читаю мысли. Если я сильно, сильно разозлюсь, корова моих мыслей испугается.

— Вот оно что, — задумчиво протянула Мали. — Ты только учти: у злых мыслей есть обратная сила. Они наводят на своего хозяина зло.

За всеми этими делами прошло недели две. Как-то за ужином Мали сказала Марии:

— Мне все же надо повидать тех, кто убил мою родню.

— Не надо, — тихо и сочувственно сказала Мария. — Зачем ворошить старое?

Мария и Мали были когда-то подругами. Мали приезжала к деду с бабкой каждое лето, а зимой они с Марией писали друг другу письма. Потом Мали уехала из Варшавы в Вену учиться, а Мария вышла замуж и начала рожать детей.

— Слушай, — сказала Мали вдруг, решительно отодвинув пустую тарелку, в которую Мария пыталась подложить еще кусок пирога, — ты убивала?

— Нет, — ответила Мария. — Но я все видела из окна.

— Ты не вмешалась?

— Нельзя было. Меня бы убили вместе с ними. Ночью мы с мужем всех похоронили. Это была тяжелая работа.

— Ты помнишь, где?

— Конечно, помню. Я ношу туда цветы. Я покажу, где это.

— Не надо, — сказала Мали, придвинула к себе тарелку и начала жадно есть. Потом они долго спорили по поводу бабушкиного способа квасить капусту. Мали, была уверена, что бабушка клала в капусту имбирь, а Мария это яростно отрицала.

После этого дня Мали начала подумывать об отъезде. Мария ее не отговаривала. Но за день до назначенного отъезда вдруг сказала:

— Я хочу отвести тебя к Антанасу. Он стал отшельником.

Мали не помнила, кто такой этот Антанас, но спросить постеснялась.

— Как становятся отшельниками в наши дни? — поинтересовалась она.

— Антанас принял схиму, но живет не в монастыре, а в домике у реки. Ни с кем не видится, молится, ловит рыбу и перевозит желающих через реку. Мост разрушили в войну, а объездная дорога дальняя.

— Какие грехи он замаливает, этот твой Антанас? — подозрительно спросила Мали.

— Тяжкие, — склонила голову Мария, — очень тяжкие.

И они пошли.

— Антанас, смотри, кого я к тебе привела, — крикнула Мария от калитки.

На крыльцо небольшой лачуги вылез незнакомый Мали человек в бесформенном пиджаке поверх старой майки. Он долго вглядывался в лицо нежданной гостьи, крутил головой и громко сопел. И вдруг повалился ей в ноги. Шлепок был таким громким, словно на землю бросили мешок с брюквой. Мали вздрогнула.

А человек валялся на полу, хныкал и пытался лизнуть носок ее ботинка.

— Тебя послал мне Господь, — доносилось снизу его бормотание. — Столько лет я молю, чтобы мне послали кого-нибудь отпустить этот страшный грех. Но я не надеялся, что Он пошлет тебя. Мы с Марией считали, и выходило, что спаслось четверо. Ты и Маня с девочками.

— Они погибли в лагере, — ответила Мали.

— Значит, некого было послать, кроме тебя, — заканючил отшельник. — Господь не хотел оказывать мне столь большую милость, но я выпросил ее смирением и добрыми делами.

— Встань, — сказала Мали, — зачем это?

— Не могу стоять в твоем присутствии.

— Лучше скажи мне, почему ты убивал?

— Запах крови стоял в воздухе, кровь притягивает кровь, кровь проливает кровь, — забормотал отшельник. — Приятно было, когда они кричали, звали меня по имени, когда кровь начинала течь, струиться, взрываться фонтаном… Дьявол, дьявол носился там, дьявол, из глаз которого капала кровь. Простишь ли ты меня?

— Нет, — ответила Мали.

— Ты должна. Когда все кончилось, когда кончилась последняя драка за серебро и пуховые одеяла, за деньги и кольца, когда перестали выносить из домов вещи, а стали, наоборот, тащить свой скарб внутрь, когда начали закрывать двери на скобы и спускать друг на друга собак, я очнулся. Пошел на реку, но вода не освежала. Все вокруг было в липком дьявольском поту. Мир покривился. С тех пор я отмаливаю кровь. Ты должна меня простить.

— Почему? — удивилась Мали. — Если тебя попутал дьявол, с ним и разбирайся. У меня с ним счетов нет.

Она вышла на крыльцо и смотрела на воду, которая начиналась сразу за перилами. Дом отшельника стоял на крутом косогоре. В воздухе плавали ласточки и летали мошки.

— Перевези меня на другой берег, — попросила Мали и запела:

На западном берегу гнездо черной ласточки.

На западном берегу белеют мои косточки.

Перевези меня на другую сторону, месяц мянулис

Пусти меня на ту сторону светлое солнышко.

— Это очень старая песня, — сказал отшельник.

— От тебя и слышала. Ты меня на тот берег возил каждый раз, когда я приезжала к деду.

— Значит, ты меня вспомнила?

— Лучше было не вспоминать, — мрачно ответила Мали.

Они плыли долго. В том году в реке было много воды.

На околице деревни играли дети. Прошла бабка, поздоровалась. Отшельник поклонился, а Мали нет. Бабка зло посмотрела на нее, ойкнула и побежала. Когда они стояли на околице, им были видны открытые окна домов и люди во дворах. Но когда Мали вошла в деревню, окна захлопнулись, и люди исчезли. Она шла одна по пыльной улице, а отшельник плелся позади. Так они дошли до мельницы и начали медленно возвращаться. У покосившейся калитки их ждала женщина. Она протянула Мали серебряный подсвечник. Мали вспомнила, как его ставили на окно в Ханукку, увидела бабушку в кружевном платке на голове, тетушку, себя, двоюродных сестер. Ей не надо было входить в эту картинку, но она вошла, а теперь ей не хотелось оттуда выходить. Пахло сдобой, корицей, старыми книгами и почему-то пеларгонией. Ну, конечно же! Пеларгония стояла на том же подоконнике в углу и, когда свечи разгорались, растение заходилось от восторга и источало такой сильный запах, что бабушка переносила его в другую комнату. У Мали от этого запаха болела голова. Она начала массировать виски легкими движениями пальцев.

Картинка погасла. Один только подсвечник, ханукия, торчал перед глазами, раздражая изломами и вмятинами основания. Видно, кто-то долго и упорно лупил им по орехам. Может ли серебро так покорежиться, если бить подсвечником по человеческой голове? Мали протянула было руку к подсвечнику, потом убрала ее. Подсвечник упал в пыль. И они ушли.

— Что же мне делать теперь? — спросил отшельник, когда Мали собралась домой.

— То, что ты делал прежде.

— Прежде я молил Бога прислать мне кого-нибудь, чтобы испросить у него прощения.

— Ну и продолжай молить. Может, вы договоритесь между собой, а я тут ни при чем.

Мария опустила голову. Она ждала умилительной сцены прощения и, разочаровавшись в своих ожиданиях, родила в себе злобу. Весь обратный путь Мария молчала. Она молчала весь день, до вечера, а вечером собрала прощальный ужин.

— Я помню, как встречали тебя на вокзале, когда ты приехала из Вены в последний раз, вдруг произнесла Мария. — Две пролетки, полные женщин, мужчин и цветов. Поцелуи, слезы, смех. И шепот на улицах: «Приехала внучка старого Франкфуртера!».

— Он не был старым, — тихонько сказала Мали. — Ему не было и пятидесяти.

— Тогда мы говорили о нем «старик». Ты тоже так говорила. А потом обеды в твою честь, вечеринки, гулянья, катанье на лодках по озеру. Как весело было. Как мне было обидно, что я на сносях и двое держатся за полу! Как мне хотелось опять оказаться свободной!.. Пятнадцать человек забили, и пять детей.

— Откуда ты знаешь?

— Антанас считал, когда мы их хоронили.

— Отшельник?

— Убийца.

— Так это ты с ним хоронила? А говорила с мужем.

— Он и был моим мужем. Разве ты не помнишь? — произнесла Мария и опустила голову. Она расплакалась. Плакала тяжело, грубо, хрипя и вздрагивая. Мали вначале неохотно погладила ее по плечу, потом обняла за плечи. Они долго сидели на веранде, обнявшись.

— А почему все-таки ты не взяла подсвечник? — спросила Мария.

— Нет вам прощения, — вдруг зло крикнула Мали, отбросив с плеча руку Марии, — никому, никогда! И тебе тоже нет!

15. Школа Любови

Надо сказать, что история, связанная с предполагаемой высылкой евреев, была куда более серьезной, а связанная с ней интрига, касавшаяся Любови, куда более сложной, чем это можно представить себе из предыдущего рассказа. Для того чтобы изложить ее более или менее связно, следует начать сначала, с того дня, когда партейгеноссе Игорь Вячеславович Головлев пригласил Юцера на разговор.

Впрочем, о надвигающейся беде Юцер узнал впервые вовсе не от него. Как обычно, источником информации стала женщина. На сей раз Юцер держал свои любовные похождения в глубокой тайне. Дело в том, что дамой его сердца стала Ванда, женщина с глазами василиска, жадными и коварными, как она сама. Та самая Ванда, напомним, которая бежала из дома Юцера, когда оказалось, что на квартиру направлен прожектор КГБ, того самого учреждения, которым заведовал муж Ванды и бывший соученик Юцера. Из-за одного этого Юцер не имел права заводить интрижку с Вандой. Все-таки он был главой семейства и хорошо знал нрав женщины, которой в какой-то мере доверился. У него не было сомнений в том, что в сложную минуту Ванда его выдаст. Но устоять он не смог. Ванда была так аппетитна, так неудержимо порочна, так по-женски совершенна. И риск… риск взвинчивал Юцеру кровь. А она стала такой тяжелой, густой и вязкой, эта кровь, что отзывалась в висках не стрекотом, а тупой болью.

Они встречались не чаще раза-двух в месяц в квартире Вандиной сестры, расположенной во дворе, в который выходил черный ход заведения, где работал Юцер. Ванда приходила на несколько часов раньше. Никто не знал, куда выходил на несколько часов Юцер. Никто ничего не знал и не мог знать, но все-таки на душе у Юцера было неспокойно. Потому, когда Ванда пригласила его на срочную и внеочередную встречу, он подумал, что их связь раскрылась, и не видел выхода. Пранас сильно отличался от Оськи Сталя, его позиция во власти была фундаментальной. У Юцера не было никаких шансов с ним справиться.

Однако Ванда не выглядела взволнованной. Вид у нее был не испуганный, но и не фривольный. Юцера пригласили явно не для провокации, но и не для любовных утех.

— Слушай, — сказала Ванда, — Пранас сказал, что скоро начнется охота на евреев. Сначала с ними поиграют, как кошка с мышью, а потом начнут травить, как тараканов.

— Так сказал Пранас? Этими словами?

— Этими. Но это не его выдумка, он, вроде бы, не слишком и доволен. У него нет литовских кадров на еврейские места, значит, придется принимать присланных русских, а это неприятно, и к тому же опасно.

— Разве в учреждении Пранаса есть евреи? — наивно спросил Юцер.

Ванда кинула в его сторону презрительный взгляд и промолчала.

— Нам не надо больше встречаться, — сказала Ванда. — За евреями может начаться слежка. А тебя я могла бы спрятать у своих родственников в Жемайтии.

— Разве эта кампания будет временной?

— Никто не знает, какая кампания временная, какая нет. Ваши за границей поднимут такой шум, что в какой-то момент вся эта история пойдет на убыль. Главное не попасть в первые эшелоны, а тебя в городе слишком хорошо знают.

— Ты не думаешь, что все это Пранас выдумал, потому что узнал про нас?

— Ой-ой! Ему на нас плевать, поверь мне. У него свои игры. Я не лезу в его дела, он не вмешивается в мои. А потом, я же тебе сказала, он недоволен этой ситуацией.

— Н-да, — сказал Юцер и, поцеловав Ванду в щечку, вышел на лестницу.

— Н-да, — сказал он ранним вечером того же дня, рассматривая двор из окна собственной столовой. — Когда-нибудь мне будет не хватать этого пейзажа.

— Или мы куда-нибудь собираемся? — спросила Паша.

Вопрос повис в воздухе. Паша подошла к окну и встала рядом с Юцером. Ей хотелось знать, о каком таком пейзаже идет речь. Сверху им был виден фрагмент двора, сирень под окнами первого этажа, сараи, колодец, дуб и огороды.

— А где пейзаж? — спросила Паша.

— Хотел бы я знать, что происходит в том флигеле, — задумчиво произнес Юцер. — Может быть, я бы даже хотел стать его обитателем. Вернее, оказаться им. У нас слишком большая квартира. Она многим мозолит глаза. Многие могут захотеть ее получить. А этот убогий флигель…

— Флигель! — перебила Перпаша. — Можно подумать! У нас в старые времена был флигель, так там жила семья меламеда Ицика Флюхта, уважаемого человека! А это не флигель, а сарай. И подумаешь, какая тайна, — что там происходит?! Я тебе скажу, что! Там одна комната и полкухни. В кухне висит вышитый плакат: «Кто рано встает, тому Бог подает». А в комнате все одно за другим: кровать за столом, шкаф за кроватью, за шкафом паутина. И пьяный Йозас везде, когда он дома. А когда его нет дома, Андзя ходит по городу и ищет, откуда его можно вытащить. Она его тащит, а он ее бьет.

— А ты откуда знаешь? — удивился Юцер.

— Когда в моем доме мне отказывают в слове, я хожу туда петь песни.

— В дворницкую?

— Подумаешь, в дворницкую! Зато там мне не смотрят в рот, когда я ем семечки.

Из домика выбежала полуголая Андзя. Она была босиком и зачем-то тащила за собой холщовую скатерть, запятнанную то ли вином, то ли кровью. За Андзей выскочил взлохмаченный Йозас в трусах и майке. На его босых ногах были калоши. Они начали бегать друг за другом вокруг колодца. Под конец Йозас схватил Андзю за волосы и потащил в дом.

— Вот, уже происходит. Теперь он засунет ее головой в ведро с водой, а потом они будут петь песни.

— Паша, как тебе не стыдно! Разве это красиво — подсматривать? Кстати, я надеюсь, скатерть не окровавлена?

— Нет, она залита дешевым портвейном. Он сорвал ее со стола, когда разговор зашел о его поблядушке-сестре. Опять, наверное, разбил все стаканы и тарелки в доме. А ты не подсматриваешь, случайно?

— Я оказался здесь и в этот момент совершенно непреднамеренно. А ты говоришь так, словно для тебя это обыденное развлечение. Как часто ты подсматриваешь за ними?

— Каждый день. Их это не волнует. Им это даже приятно. Наконец ими кто-нибудь интересуется! Сейчас я отнесу им несколько тарелок и стаканов.

— Так вот куда они деваются!

— А тебе жалко? Твоя жена перетаскала из всех комиссионок некомплектную посуду. Она говорит, что ей жалко смотреть на отбившиеся от сервиза детали. Думаешь, она помнит, кто от чего отбился и когда? Или, думаешь, ей жалко, что из этих тарелок будет кушать Андзя? Ты женат на пустодомнице, Юцер, и тебе пора к этому привыкнуть!

— Надеюсь, ты не показывала Любови эти дикие сцены и не водила ее в дворницкую?

— О! Бедный ребенок! Не волнуйся, она умеет закатывать сцены не хуже этой. Особенно, когда ей попадаюсь беззащитная я. Ты бы лучше проследил, кого она таскает домой. Вчера тут была такая сцена, что мне некогда было от нее оторваться, чтобы посмотреть в окно.

Юцер улыбнулся Пашкиной формулировке, но разговор о Любови его огорчил.

— Либхен, — спросил он у дочери, — кто у тебя вчера был в гостях?

— Таня.

— Кто это — Таня?

— Она сидит со мной за одной партой.

— Вы дружите?

— Нет. Но я бываю у нее дома. Это недалеко от школы.

— А что там интересного?

— Все. Они живут в подвале. Сначала надо долго спускаться по темной лестнице, и кошки прыгают из-под ног. Потом проходишь мимо бочек с вонючей капустой. А потом есть дверь. А за дверью огромная комната, совсем без света. Ма-аленькое окошечко под потолком.

— И это тебе интересно?

— Ага. Там только одна кровать, застеленная серыми тряпками. И еще занавеска. А за занавеской — грязный умывальник, несколько ящиков, керогаз и скамья. Я спросила у Тани: «Где твоя комната?» А она говорит: «Это как?». Я спросила, где она спит. А она сказала: «С мамкой и Жанкой». А знаешь, что она ест? Хлеб с луком. Грызет луковицу, как яблоко. Ты такое видел? Еще Танька сказала, что, когда к мамке приходит дядька, она и Жанка спят на скамьях. Я попробовала лечь на эту скамью, но там было узко, тесно и твердо.

— Н-да. Этой девочке явно следует помочь. Но следует ли тебе с ней дружить?

— Я же тебе сказала, что мы не дружим. Просто сидим за одной партой.

— И эту девочку ты привела к нам?

— Но я же была у нее в гостях…

— Да, да конечно. А какой получился скандал?

— Не было никакого скандала. Танька походила по гостиной на цыпочках, все перетрогала. Потом спросила, зачем нам картины, если мы не музей. Потом я провела ее в мою комнату. Она пощупала одеяло, положила голову на подушку, села за письменный стол, включила настольную лампу и вдруг как зарыдает! И так противно рыдала, что из носа пошли пузырями зеленые сопли. Я не знала, что сказать и что сделать. И позвала Эмилию.

— И что Эмилия?

— Ничего. Вытерла Таньке нос и увела ее на кухню. А Пашка туда полезла. Эмилия ее выкинула. Пашка не захотела добром, Эмилия ее выкинула за шкирку. Это было смешно.

— Понимаю. Скажи, ты ничего из этой истории не поняла?

— А что тут понимать? Таньке захотелось того, чего у нее нет. А мне бы хотелось пожить, как она. Целый день сама себе хозяйка. Ни Эмилии, ни дуры Пашки, никого. Делай, что хочешь. Только этого дядю Лешу я бы убила, если бы он на меня руку поднял.

— Какой Леша?

— Мамкин хахаль. Так Танька говорит. Из-за которого Таньке приходится ложиться на лавку, когда этот Леша ложится на ее мамку.

Юцер кашлянул, потом полез за трубкой и долго ее набивал.

— Бедные люди раздражены своей бедностью. Поэтому они поступают… не так, как полагалось бы…

— Ой! Только не читай мне нотацию! Бедные, богатые! Мне вся эта дребедень в школе надоела. Люди живут так, как им хочется. Кто мешал Танькиной маме закончить школу и получить специальность? Эмилия наговорила Таньке всякой жалостной ерунды, а та все ревела и ревела. Я ей сказала: «Кончай реветь. Кончишь школу с медалью, поступишь на свой медицинский, накупишь картин и будешь ими хвастать». Она перестала выть. Разве я не права?

— Права, наверное. Но как-то все это несвоевременно и страшно. В твои годы я думал иначе. А тебе перед этой Таней не стыдно?

— За что?

— Ну, скажем, за то, что у тебя есть то, чего у нее нет.

— Почему мне должно быть стыдно? Я же не отнимала у нее ничего.

— Да, и это тоже верно. Но ты все же… поосторожней. Не всех надо водить домой. Отчаявшиеся люди бывают… злобны.

— Это Танька-то? Она мне в рот смотрит и всюду за мной таскается.

— Не забудь брать с собой лишний бутерброд.

— А ты скажи это Пашке. А то она орет: «Не смей таскать сюда шкоцим. Не то я опять буду ходить за тобой в школу». И проверяет, сколько я беру с собой бутербродов.

— Так ты все же заботишься об этой Тане, — обрадовался Юцер. — Продолжай, продолжай. А Паше я скажу.

Юцер ни разу не был в школе, где училась Любовь. Ходила туда Мали. Школа ей нравилась. Она была двухэтажная, домашняя, с уютными деревянными полами и большим садом.

При школе была сторожка, в которой глупая Стефа вязала носки и варежки из козьей шерсти. Коза жила при Стефе. Как то Мали подглядела очаровательную сценку.

— Коза не курица, от желтизны не слепнет, — приговаривал маленький мальчик в сером школьном костюмчике, подкидывая Стефиной любимице все новые охапки желтых цветов.

Мали подумала, что в душе мальчик верит — если дать козе достаточную дозу яда, то яд сработает. Глупая Стефа в это тоже верила. Она гонялась за мальчиком по школьному двору с пучком куриной слепоты в руке и пыталась попасть ему цветами в глаз.

Мали расположилась было на лавочке, намереваясь досмотреть сценку до конца, но заставила себя встать, принять серьезный вид и войти внутрь. Ей нужно было поговорить с директрисой, а разговор предстоял неприятный. Юцер заставил Мали выбрать Любови соседку по парте. Мали долго сопротивлялась.

— Ну как ты не понимаешь, — тихонько сказала она Юцеру, подсев к нему в широкое викторианское кресло и отодвинув томик Ключевского, в тени которого пряталось лицо мужа, — провидение посылает нам самых разных людей и делает это не случайно. Ты не можешь знать, как и для чего послана Любови эта Таня. Возможно, нашей дочери нужно чему-нибудь научиться. Возможно, Любовь так же нужна этой несчастной девочке, как тебе был нужен Гец. Представь себе, что мадам Гец отказалась взять тебя, нищего гения, в их богатый дом. Как бы повернулась твоя жизнь?

— Нашла с чем сравнивать! А всему, чему эта Таня могла научить Любовь, наша дочь уже обучилась.

— Тогда подумай о Тане. Возможно, ты отнимаешь у несчастного ребенка его единственный шанс на счастье.

— Хватит! — разозлился Юцер. — Иногда мне кажется, что Пашка права и ты, действительно, сходишь с ума. Ты слышала рассказ про этого дядю Лешу, который «ложится на мамку»?

— Ну и что? Разве мы не говорили когда-то, что Любови предстоит испытать в том или ином виде все возможности, заложенные в ее имени. Это — одна из них.

Юцер раздраженно засопел и начал выбираться из кресла.

— Иногда мне кажется, — сказал он, наматывая на шею кашне, — что ты не любишь собственную дочь. Иногда мне кажется, что ты вступила в какое-то безумное соперничество с собственным ребенком. Иногда мне кажется, что у тебя не все дома. Я иду прогуляться.

— А мне иногда кажется, что ты любишь ее как-то не так, — сказала Мали ему вдогонку. — Да и меня тоже, — добавила после того, как дверь захлопнулась.

В конце концов Мали сдалась. Она пошла к знакомой парикмахерше, и та назначила ей правильный день. Директриса сидела, растопырив ноги, под чудовищных размеров электрическим колпаком. Жидкие прядки волос были наверчены на огромные бигуди. Мали озабоченно понюхала воздух. «Надеюсь, в этой печке блюда не подгорают», — тихонько шепнула она парикмахерше. Та изменилась в лице и побежала к выключателю.

— Где вы брали вашу кофточку? — спросила она у Мали и подмигнула ей правым глазом.

В данный момент интересы парикмахерши полностью совпадали с интересами Мали. Директрису следовало отвлечь от сожженных волос.

— Эту? Сама сшила.

— Так вы шьете? — заинтересовалась директриса.

— Только для себя. Для развлечения. Вам нравится? Могу сшить и вам такую же. Материал остался, а работы немного.

Через неделю директриса и Мали стали подругами. Вот тогда-то Мали и рассказала ей о визите Тани.

— Эту дружбу надо прекратить, — жестко постановила директриса. — Зайди ко мне в пятницу, решим этот вопрос. Мне эта Маркова давно не нравится. Видела бы ты ее мамашу! Просто блядь какая-то.

Видеть директрису Мали вовсе не хотелось. Еще меньше ей хотелось просить посадить рядом с Любовью Зиночку Головлеву. Об этом попросил Юцер, а Мали чувствовала опасность в имени девочки, которую не знала. Это имя пахло подвохом и призывало к бдительности.

— Ее папа — важный чин в ЦК, — сказал Юцер. — При этом — глубоко порядочный человек. А Любови дружба с Зиночкой не помешает. Насколько я знаю, она играет на фортепьяно, обучается языкам и даже балету. У них будут общие интересы.

— Откуда ты так много знаешь про какую-то Зиночку? — удивилась Мали.

— Ну, тогда скажем, что с ее папой я знаком более чем шапочно. Наши дети учатся, как ты сама понимаешь, в одном классе. Да и по долгу службы…

— Но не из-за этого же ты…

— Все! Все! Все! — крикнул Юцер. — Тема закрыта, и больше мы к ней не возвращаемся.

Главная задача ленивых ангелов — оставаться на поверхности. В крайнем случае, они опускаются под воду и дышат через соломинку. Намокшие крылья тянут их ко дну. Господи, какая это тяжесть! А в это время на берегу пересохшей реки стоит верблюд и ждет великана, который пошел добывать себе великаншу. А на краю пустыни стоит великан и ждет, когда придет верблюд с двумя свечами на двух горбах, ибо только тогда можно будет сыграть свадьбу и восстановить Великое Великанье Царство. Да! Они ждут друг друга и никогда не дождутся. А злобный горбатый карлик бегает то к пересохшей реке, то на край пустыни и носит злую весть. «Верблюд погиб, — говорит он Великану, — я сам видел его обглоданный шакалами скелет». А верблюду он говорит: «Великан лежит под большой скалой, и орлы давно склевали мясо с его костей».

Но великан не уходит с места, и верблюд не движется, и так проходит вечность за вечностью.

Спасти великана и верблюда могут только ленивые ангелы. Но они прячутся под водой и дышат через соломинку.

Поводом для более тесного знакомства между Петром Васильевичем Головлевым и Юцером действительно стало то, что их дочери учились в одном классе. Но инициатором разговора был как раз Головлев.

— Мне кажется, наши дочери учатся в одном классе, — сказал он Юцеру, попросив его задержаться после заседания.

— Если классную руководительницу вашей дочери зовут Римма Викторовна, то так оно и есть.

— Как ее зовут, я не помню, — нахмурился Головлев. — Но Зиночка много говорит о вашей дочери. Ее, кажется, зовут Любовь. Она у нас несколько раз бывала. Моя супруга очень впечатлена прекрасными манерами Любови и тем, как интенсивно вы ее культивируете: языки, музыка, рисование. Словно из дворянского гнезда.

Юцер почувствовал неприятный прохладный пот на затылке.

— Я это к тому, — продолжил Головлев, — что моя супруга очень бы хотела, чтобы девочки дружили. Ну и я, конечно, тоже. Знаете, так трудно найти детям достойных друзей. Вы не против, чтобы Зиночка сидела за одной партой с Любовью?

— Разумеется, нет, — выдохнул Юцер. — Я попрошу жену об этом позаботиться.

— Галочка — это моя жена — уже говорила с директором школы. Но ваша просьба или просьба вашей жены не помешают. И кстати, говорят вы хороший шахматист.

— Средний, — уже более спокойно ответил Юцер.

— Почему бы нам не сыграть партию-другую в домашней обстановке? Мне сказали, что вы очень… интересный собеседник. Говорят, за вами два факультета. Можно полюбопытствовать, какие?

— Юридический и философский. Впрочем, философский закончить не успел.

— Семья?

— Война.

— Ну что ж, — протянул руку Головлев, — значит, о вас говорят правду. Рад буду поговорить с вами на философские темы. А уж от юридических увольте. Тоскливое дело.

Юцер не стал пересказывать Мали этот разговор, но попросил ее зайти к директрисе. Через некоторое время Юцер и Мали получили приглашение посетить Головлевых.

Юцер был удивлен видом накрытого стола. Посуда, хрусталь, цветы и куверты были выдержаны в наилучшем духе. Стиль показался Юцеру несколько архаичным, да и вино, разлитое по графинам, намекало не на европейскую традицию. Но в целом тут понимали толк в застолье, и это было для Юцера неожиданностью.

— Грибы сами мариновали? — поинтересовался Юцер.

— И мариновали, и собирали сами, — охотно поделился Головлев. — На даче их пруд пруди. Охотитесь ли вы?

— Давно уж не приходилось, — уклончиво ответил Юцер.

— Устроим, устроим, — потер руки хозяин. — А хорошо ли вы стреляете?

— Когда-то стрелял недурно.

— Скажите еще, что вы любите верховую езду! — недоверчиво повертел головой Головлев.

— Некогда и этим баловался, — усмехнулся Юцер.

— Полно, да еврей ли вы! — не выдержал хозяин.

Его супруга неодобрительно покачала головой. Скорее всего, она наступила под столом мужу на ногу. Головлев побагровел и откашлялся.

— Я хотел сказать…

— Понимаю, — улыбнулся Юцер. — Евреям это действительно не свойственно, но времена меняются, и евреи меняются вместе с ними. Как все.

— Разумеется, — кивнул хозяин, — разумеется.

— Очень милые люди, — сказал Юцер жене, когда они оказались на улице. Шел легкий снег. Юцер выглядел воодушевленным, его словно распеленали.

— Я надеюсь, ты не будешь ездить с ним на охоту? — просительно сказала Мали.

— Отчего же? Еще хоть раз сесть на коня…

— Не забудь того, что он сказал о евреях.

— А! Какое это имеет значение! Однако рассказам Головлева о его детдомовском детстве я не верю. Не тот стол, не те повадки.

— Возможно, все это от жены.

— Возможно, возможно. Но пахнет тут приличной гимназией и папенькиным поместьем. Впрочем, какая разница! При нынешнем режиме лишнее знание непомерно увеличивает наши печали.

— Все, что исходит от них, пахнет смертью, — неожиданно страстно сказала Мали.

Юцер промолчал.

Они долго бродили в ту ночь по заснеженному городу. Юцер вспоминал старые времена, а Мали то участвовала в разговоре, то отсекала его от себя.

— Ведьма права, — сказала она ни с того ни с сего. — Снегопад — это действительно колдовство. Смотришь на снег, и кажется, что все изменится. Посмотри, он прикрыл старые крыши, залепил выбоины в стенах, облагородил вонючие углы. Когда-нибудь жизнь опять станет нормальной.

— Возможно, — недоверчиво покрутил головой Юцер и тут же поправил шарф, словно он крутил головой именно из-за него.

— Мне кажется, ты в чем-то запутался, — осторожно сказала Мали, поправляя на муже шарф.

— Я не запутался. Меня запутали, попутали, заковали. Когда-то я больше всего на свете боялся оказаться таким, как все. Теперь я боюсь выделиться из окружающего меня беспредметного хаоса. И не за себя боюсь. Мне-то все давно надоело. Я боюсь за вас.

— Может быть, мы сможем как-нибудь уехать отсюда…

— Как? Куда? И кому мы там нужны, такие, какими стали? Все это дурные фантазии, Малинька, плод тоскующего воображения. Вот, снег выпал, — хорошо. Погуляем, поспим, позавтракаем. Главное, все это надо делать с большим удовольствием. С цветочком в вазочке, кружевом на наволочке, уютным зонтиком, в красивой шляпке. Мы должны жить мелко и подробно. Переживать каждый прекрасный миг как событие. Мы должны стать маленькими веселыми китайчиками. Писать на рисовых зернышках. Разглядывать жилки на крылышках стрекоз. Мы должны…

— Я никому ничего не должна! — зло ответила Мали. — Никому. Ничего. Даже тебе ничего не должна!

Всю обратную дорогу она шла молча, время от времени останавливаясь, чтобы яростно притоптать снег. До черной грязи. До грязной воды. До сопревшего осеннего листа.

Между тем, Зиночка и Любовь действительно подружились. Зиночка нравилась всем, даже Паше. Не нравилась она одной лишь Мали.

— Дети не должны вести себя вкрадчиво, — упрямо повторяла Мали.

— Ты отвыкла от воспитанных девочек, — спорил с ней Юцер. — Зиночка не вкрадчивая. Я бы сказал, она несколько… автоматическая. Но это и есть воспитание. Воспитанный человек хочет нравиться окружающим. Он видит в этом свою задачу.

— «Конечно, тетя Мали… Я и сама так думала, тетя Мали… Если вас это раздражает, тетя Мали…». Если бы при этом хоть в глазах промелькнуло: «Не пошли бы вы к чертовой бабушке, тетя Мали!», я бы поверила в твою теорию. А так — не верю! Эту девчонку приставили за нами следить.

— Допустим, что ты права, — сказал Юцер, подумав, — но что остается делать? Поссорить детей? И потом, зачем мы им нужны? Я имею в виду, — этим… Ну, какой в этом смысл?

— Смысл? В их действиях нет смысла. А может быть, есть, но мы не можем догадаться, какой, потому что нам он вообще непонятен. Я хочу перевести Любу в другую школу. Ближе к дому.

— Бред! — вскочил Юцер, до того вертевшийся в любимом глубоком кресле. — Бред! Ты сходишь с ума! Ни один нормальный человек не станет нагружать собственного ребенка подобными… заданиями. А Головлев вполне нормальный человек. Он любит свою дочь.

— Ты слеп, Юцер, — простонала Мали. Нас ждет беда. Я это чувствую.

— Твои чувства тебя не обманывают, — сказал Юцер жене назавтра и бросил ей на колени газету.

Мали развернула газету и начала читать. Пока она читала, ее лицо покрывалось красными пятнами.

— Какой кошмар! Но ты же не врач…

— Какая разница! Завтра они найдут вредительство в Госплане. А возможно, через нас пытаются подобраться к Гецу.

— Господи, — простонала Мали.

— Я попробую поговорить с Гецом. Ты не помнишь, мы ничего такого не говорили при этой Зиночке?

— Вроде нет. Какое это может иметь значение?

— Действительно. Впрочем, если ты права и Зиночку приставили следить за нами, каждое слово может иметь значение.

— Ты знаешь, — неожиданно улыбнулась Мали, — я читаю Ибсена. Вот, послушай: «На полу ковер. В печке огонь. Зимний день. В передней звонок. В комнату входит, весело напевая, Нора. Включает радио. Звучит гимн Советского Союза. Передают постановление по делу врачей. Нора прислушивается к словам диктора: „Ах, Торвальд, надо, чтобы случилось чудо из чудес!“. Хельмер: „Скажи какое!“. Нора: „Нет, Торвальд, я больше не верю в чудеса“. Хельмер (падает на стул у двери и закрывает лицо руками): „Нора! Нора! (Озирается и встает.) Пусто. Ее нет здесь больше. (Луч надежды озаряет его лицо.) Но — чудо из чудес?!“. Снизу раздается грохот мотора. По лестнице стучат сапоги».

— Какая чушь! — крикнул Юцер. — Нора не была врачом!

— А если бы была? Упади в кресло, Юцер, и закрой лицо руками.

Юцер раздраженно задвигал ногами, разыскивая спрятавшиеся под кресло тапки. Он не хотел себе признаться, что Мали стала его раздражать, что порой — только порой — находиться рядом с ней стало неприятно.

— Пойду прогуляюсь, возможно, зайду к Гецу.

— Я с тобой, — просительно протянула Мали.

— Нет, нет, мне хочется побыть одному.

Ангелы пыльных углов — это и есть время. Время, запутавшееся в паутине мироздания. Время, которое идет и не движется. События пробегают мимо него, мимо них. Час дня. Час ночи. О! В этот час не случается ничего доброго. Ангелом какого часа являешься ты, Юцер? Пятого пополудни. В это время не случается ничего. Ни хорошее, ни плохое. В это время рыжая Соре идет на пляж. Она боится воды и не позволяет сыну плавать. Вода — это вода, — объясняла рыжая еврейка визжащему от счастья ребенку. — Так говорят, что морская вода полезна. Когда это не глубоко, так это может быть. Но скажи мне, тебе, что, не хватает воды у берега? Или там, где глубоко, вода уже другая?

— Там рыбки, — захныкал мальчишка.

— Рыбки! — негодуя, ответила его мамаша. — Рыбки! Ты должен думать не о рыбках, а о своей маме! Что бы человек не делал в своей жизни, он должен в первую очередь думать о своей маме. Подумай о том, как себя будет чувствовать твоя бедная мама, если ты, не дай Бог, утонешь.

Где это было? В Ниде. Это было в Ниде за год до войны. Натали и Мали смеялись, а Юиеру хотелось плакать. Он помнил себя пятилетним, прыгающим с мельничного колеса в омут, исполняющим смертельные трюки. Трюки, которые пугали даже крестьянских мальчишек. И никто не говорил ему: «Юдале, нельзя нырять в омут». Никто не говорил ничего. Вокруг была тишина, в которой не было запретов, страхов, любви. Там, где нет страхов, нет любви, и там, где нет любви, нет страхов. Чего же ты боишься, Юцер?

— Любовь, — прохрипел Юцер, — я боюсь за Любовь.

— Вы задумались? — прозвучал чей-то смутно знакомый голос.

Юцер поднял глаза и увидел Головлева. Он стоял под липой, черной, сучковатой, изломанной липой… большой и властный. В клетчатом кашне и сверкающих ботинках. Как могут ботинки так сверкать, если им пришлось погружаться в мокрый снег? Значит, он не шел по мокрому снегу. Значит, он только что вышел из своего учреждения. Вышел, чтобы поговорить с Юцером? Как он знал, как он мог знать, что Юцер идет к Гецу? А если это Мали? Почему между ней и этим партийным бонзой не может происходить то, что происходит между Юцером и Вандой? Тогда все понятно. Тогда все становится понятно. Впрочем, Головлев может просто ждать своего шофера. Случайности встречаются чаще, чем преднамеренные события. Да, он просто ждет своего шофера. От этой мысли Юцеру стало хорошо и спокойно.

— Не будете возражать, если я пройдусь с вами до угла? — спросил Головлев и доверительно взял Юцера под руку. — Я хотел сказать вам вот что… — он сделал паузу и причмокнул губами. — Да, я хотел сказать вам вот что: найдите для Любови временное место жительства. Отправьте ее в деревню. Если у вас нет знакомых, я найду кого-нибудь. А когда все успокоится, мы ее заберем. Видите ли, у нас только один ребенок, и он тяжело болен. Зиночка больна раком крови. Такой медленный убийца, но дни ее сочтены. Мы с супругой поговорили и решили, что возьмем Любовь, когда… Ну, в общем, когда придет время…

— Вы отнимете у меня ребенка?! — крикнул Юцер. Он отступил на шаг, попал ногой в лужу, но выдергивать из нее ногу не стал. — Вы! Вы! Вы сошли с ума!

— Нисколько, — ничуть не смутившись и не изменив голоса, ответил Головлев. — Евреев собираются выслать в Сибирь. Теплушки уже готовы. Вам деваться некуда. Я бы хотел помочь вам лично, но сделать этого не смогу. Неужели вы хотите, чтобы девочка разделила вашу судьбу?

— Нет! — крикнул Юцер, рванул шарф, закашлялся и уже тихо, спокойно и твердо произнес: — Нет! Ребенок поедет с нами.

— Очень глупо! — сдвинул брови Головлев. — Глупо и не по-отцовски. У вас еще есть время подумать. Я уверен, что вы примете правильное решение. Вы же разумный человек.

Юцер долго и тупо следил за тем, как Головлев неторопливо идет по тротуару, обходя лужи. Может быть, подумал он, эта Зиночка вовсе за нами не следила. Больные дети быстро взрослеют. А может быть, ей хотелось любви. Очень больные люди ищут любовь, вымаливают ее, запасаются ею на будущее, на тот час, когда она одна что-нибудь значит. «Меня любят!» — твердо и громко произнес Юцер.

Он стоял один на людной улице. Один в полной пустоте. Один в колючем воздухе. Один в подмерзающей луже. Стемнело, пошел пушистый снег, зажгли фонари.

— Который час? — услыхал Юцер и ответил: «Седьмой». Спрашивавший пробежал несколько шагов вперед, потом развернулся и встал перед Юцером.

— Вы в себе? — спросил он.

— Который час? — спросил Юцер и вымученно улыбнулся.

— Восемь двадцать восемь, аккурат. Давайте я проведу вас домой.

— Я знаю дорогу.

— Может быть. Но я в этом не уверен. Вы стоите здесь, как, извините, фонарный столб, уже столько времени, что я успел съесть у невестки суп и вернуться.

— А почему вы едите суп в такое время суток? — неожиданно для себя спросил Юцер.

— Потому что моя невестка не умеет готовить ничего другого. А какое вам, собственно, до этого дело?

— Никакого, — торопливо заверил его Юцер. И подумал: «Возможно, нас повезут в одной теплушке». — На какую букву начинается ваша фамилия?

— Вы таки сошли с ума. Так где вы живете?

— Очень приятно было познакомиться, — пробормотал Юцер и пошел к переходу. Он решил идти не домой, а к Гецу.

Гец обрадовался его приходу. У Геца были неприятности на работе. Его заставляли госпитализировать в психушку нормального, по его мнению, человека.

— Поверь мне, это не имеет большого значения, — пробормотал Юцер. — Нас всех скоро повезут в теплушках на север, к Натали. Я ненавижу эту власть! — крикнул он вдруг.

— Не кричи, — шепнул Гец. — Власть не услышит. А если услышит, ей на это ровным счетом наплевать.

16. Покойник и его рыба

Никого не удивит рассуждение о том, что разные события могут оказать одинаковое воздействие на совершенно чужих людей, тогда как реакции на одно и то же событие могут быть совершенно разными даже в одной семье. Если для Любови история с эшелонами оказалась всего лишь любопытным приключением, а Юцера все эти драмы совершенно выбили из седла, то с Мали они поступили своеобразно. Начнем с того, что Мали верила картам, а карты не показывали ей ни дальней дороги, ни особо дурных перемен. Мали снова и снова раскладывала потертые картинки, но карты своего мнения не меняли.

Оригинал колоды таро, придуманной А. Е. Уейтом и нарисованной мисс Памелой Колеман Смит еще в 1910 году, был подарен Мали сумасшедшим венским стариком-оккультистом после долгих проб. Старик, которого в узком кругу звали Формидабилис, а в полиции знали как Герхарта фон Шпильзац-Лорейн-Базета, усадил Мали в глубокое кресло перед столом, покрытым зеленым фетром, и завязал ей глаза черным платком с сильным запахом табака и одеколона. В комнате было тепло, даже душно, и совершенно темно, так что платок немного добавил к атмосфере потусторонности. Заговорив Мали до тошноты, Формидабилис начал приносить и уносить колоды карт. Делал он это медленно. Мали слышала его осторожные шаги, шорох разворачиваемой бумаги, скрип шкафных дверей и легкое сотрясение каких-то металлических предметов. Старик был дружелюбен, да и попала она к нему по высокой рекомендации, так что страха Мали не испытывала. Поначалу она все-таки была напряжена, потом напряжение исчезло и осталось только любопытство, затем испарилось и оно. Мали было хорошо и покойно.

— Положи руку на эту карту и скажи мне, что ты чувствуешь? — мягко попросил Формидабилис.

Мали почувствовала скользкий холодок глянцевого картона.

— Не отнимай руку, дай карте согреться, — велел старик.

Карта не согревалась.

— Не твое, — пробормотал старик и отправился за следующей колодой.

Так они перебрали колод шесть, а на седьмой карты оттаяли и разговорились.

— Хм, хм, — прокашлялся Формидабилис. — Кто бы мог подумать?! Это оригинал, типографской колоды у меня нет, тебе придется обращаться с ними осторожно.

Денег за колоду Формидабилис с Мали не взял.

— Карты нашли хозяина, а я их не покупал. Мне их подарили. Значит, они твои.

Мали любила ходить к старику в гости, но однажды он исчез, и никто из Малиных знакомых не знал, что с ним случилось.

А колода следовала за ней из Вены в Ковно, оттуда к мазанке над арыком в Средней Азии и назад, в разбомбленный город над рекой, которую она по старой привычке называла Вилией. За то время, что Мали пряталась в мазанке от фашистов и Оськи Сталя, матрицы ее таро были уничтожены немецкими мракобесами, но Мали этого не знала. Не приходило ей в голову и то, что на всей огромной территории СССР невозможно было найти и купить или выменять набор этих магических картинок и что знающие люди отдали бы за них вещи великой ценности. Но, и не зная всего этого, Мали ни за чем не следила более внимательно и ни с чем не расставалась даже на час более неохотно, чем со своими любимыми картинками. Даже проклятый шарик мыла, в котором должен был спать драгоценный бриллиант, не был для нее дороже.

Малины карты были самым надежным ее собеседником. Никому она не доверяла больше, чем им. Даже Ведьме, а тем более, Софии. Юцеру же Мали не доверяла вовсе. Ее карты следили за ним внимательнее ее взгляда, а в проницательности последнего была заключена тайна большая, чем в таро.

Но взгляд говорил ей одно, а карты — другое. Ни разу за страшные годы войны, а потом за долгие годы жизни на краю постоянно маячившего злого конца не пришли на Малин зов ни Дьявол, ни Замок, ни Смерть, ни даже Колесо Фортуны. Тогда она окончательно растерялась, потом окончательно приободрилась и разуверилась в грядущей катастрофе. Резкий поворот судьбы явно не брезжил за поворотом, а вот мелких неприятностей впереди сколько угодно. Ее жизнь крошилась под руками, рассыпалась крошками по зеленому сукну, уходила в мелкие трещинки стола, на котором она раскладывала картинки и вглядывалась в свою судьбу. И это страшно, но об этих страхах даже рассказать было некому, поскольку все вокруг мечтали именно о таком обычном и медленном жизненном распаде.

А виновницей Малиных страхов карты называли Любовь. У Мали не было оснований не верить картам, а верить им было грустно.

Несколько раз Мали пробовала поговорить об этих страхах с Юцером, но тот отмахивался. Юцер доверял разуму больше, чем интуиции, а картам не доверял вовсе. Оставалась только Ведьма, но и она относилась к Малиным картинкам с недоверием. У Ведьмы были свои ориентиры. София же любопытствовала, но не понимала. Мали осталась наедине со своими страхами, и от этого страхи только усиливались.

Как-то, внимательно вглядевшись в очередной расклад, похожий на все предыдущие, Мали нахмурила лоб и сказала: «Зря я испугалась и не сделала аборт. Карты предупреждали меня об опасности, но она была так далеко! А мне так хотелось подержать в руках собственного ребенка, потому что, хотя ничто не предвещало мне смерти, смерть висела в воздухе и не верила картам».

«Тьфу на тебя! — замахала руками Ведьма. — Рази может человек знать, что для него хорошо, что плохо? Рази глупые карты это скажуть? Рази от судьбы можно уйтить? Дура ты!»

Мали вздохнула и виновато потупилась. В самом деле, разве можно избежать того главного, что судьба приготовила? Она же не стряпает жизнь для каждого по отдельности. Ткет свой ковер, в котором каждая нитка зацеплена за множество других ниток. И никто не знает, ради которой из них трудится неуемная ткачиха. Обидно, конечно, что не тебя имеет она в виду, проталкивая челнок между рядами горячих тел, взвизгивающих от каждого толчка и укола, а общий узор, который тебе и увидеть-то не будет дано, но такова она, судьба. Жаловаться на нее бессмысленно.

Когда школьная директриса, с которой Мали пришлось подружиться, хотя ее душа к этому и не лежала, проболталась насчет желания Головлевых присвоить себе Любовь, потому что Зиночка обречена исчезнуть, а других детей этой паре судьба не обещала, Мали подумала: «Вот и проясняется узор».

Тогда еще план большой катастрофы не был виден никому, кроме того, кто его задумал. Ванда еще не сообщила Юцеру об эшелонах. Головлевы решили присвоить Любовь задолго до того, как узор стал видимым и для них.

Мали начала думать, как же можно присвоить ребенка? Как бы высоко ни заседал этот Головлев, даже там, на их седьмом небе, жизнь проходила по каким-то правилам. Не могут же они так просто прийти и забрать кричащего ребенка из родной семьи, как когда-то отбирали потомство у рабов. Так теперь нельзя, на это они не решатся. Тогда как же? Они могут запутать и обвинить родителей ребенка в мыслимых и немыслимых грехах. Запутать, обвинить и удалить из жизни. Вот как!

Выведя из этого, что карты не врут, и что виной всех грядущих бед действительно должна стать Любовь, но не по своей вине, а ввиду коварства и злобы других людей, Мали воспряла духом.

Будь ее воля, она бы сбежала с дочерью (и Юцером, разумеется) на край света, чтобы спасти их всех, но это никак не могло получиться. Юцер словно шел на поводу у судьбы и сам пристраивал Любовь к Головлевым, обеспечивая тем самым свою и Малину погибель. И Мали решила пожертвовать Юцером. «В этой игре, — говорила она себе, — предусмотрена рокировка».

Ей было стыдно за свои мысли, но сдаваться без боя было еще более стыдно.

Однако рокировка казалась Мали возможной только в самом начале игры, когда она поняла, что Головлев к ней неравнодушен. Поддерживать этот интерес оказалось совсем несложным. А потом… потом будет видно. Эти партийные бонзы, они, конечно, не могут куролесить, как хотят. Их жизнь предписана и предусмотрена, как жизнь какого-нибудь Тутанхамона. Мали не сможет стать женой Головлева ни при каких обстоятельствах, поскольку это разрушило бы его карьеру. Но привязать к себе мужчину таким образом, чтобы ему никак не хотелось расставаться даже с такой рискованной любовью, было несложно. В крайнем случае, фантазировала Мали, он ликвидирует Юцера, но и это не обязательно должно произойти, совсем необязательно. Гранд-визирю может понадобиться прикрытие для незаконной страсти.

Все существо Мали, а главное ее тело, восставало против придуманного ею плана. Головлев вызывал у нее физическую тошноту. Но в жизни, уговаривала она себя, все происходит гораздо проще, чем в фантазии. С этим можно будет смириться, это превратится в привычку, а привычка иногда становится даже приятной в силу самой привычки.

Однако пока Мали колебалась и обдумывала все варианты осады Головлева, план изменился.

Новый план подсказал Мали Юцер, когда говорил о папенькином имении и дворянских привычках семьи Головлевых. Если Головлевым есть что скрывать, скрытое можно сделать явным.

«Не рокировка, а дискредитация», — постановила Мали.

Теперь все ее усилия были направлены на раскрытие тайны Головлевых. Ей удалось выяснить, что муж родом из Орла, а жена из Тулы. Тогда Мали запросилась якобы в Москву, якобы в балет. «Не могу больше смотреть на неуклюжий кордебалет, — объявила она Юцеру, — и слушать гром пуантов. Хочу настоящей музыки и настоящего очарования ею».

Юцер пытался объяснить, что время для прогулок неподходящее, но Мали стояла на своем.

— Нехорошо ты задумала, — выговорила ей Ведьма. — Неправильно.

— Они хотят украсть у меня дочь! — взвизгнула Мали. — Это, по-твоему, правильно?

— Ежели неправильно, то и не выйдеть. Ты за себя в ответе, не за них.

Мали решила, что Ведьма что-то задумала, или что Головлевы ее подкупили, и больше с ней ни о чем не советовалась. Она достала билеты в Большой при помощи того же Головлева и так живо описывала новым знакомым возникшую в ней потребность в великом искусстве, что чуть не сманила Валентину Головлеву с собой. В театре она была, и это все могли видеть. А где Мали была потом, покрыто тем же покровом тайны, что и путешествие Юцера на облаке.

— В этой стране все устроено по часовой стрелке, бегущей в обратную сторону времени, — сказала она Юцеру через некоторое время после своего возвращения, — нет больше орлов в Орле и самоваров в Туле. Вернее, они есть, но их сущность совершенно иная. Я имею в виду «орлиность» и «самоварность», если ты понимаешь, что это такое.

— Разве ты бывала в этих городах? — удивился Юцер.

— Разве нужно ловить жар-птицу, чтобы понять, как устроены ее перья? — в свою очередь удивилась Мали.

Где бы она ни была, и что бы там с ней не произошло, вернулась Мали в таком приподнятом состоянии духа, что Юцер свято и навек поверил в полезное действие балета на его супругу. С тех пор он водил Мали и Любовь в балет неукоснительно и только на гастрольные постановки. А Мали приходилось приходить в восторг от этих посещений несколько искусственно, несмотря на то, что она действительно любила балет.

Короткое время спустя Мали видели беседующей с Валентиной Головлевой. Разговор был не просто мирный, но даже и сердечный. Головлева много плакала, а Мали ее обнимала и утешала. Те, кому эта пара повстречалась в тот день в парках города или в пригородном лесу, были уверены, что разговор идет о Зиночке, здоровье которой внезапно ухудшилось.

Когда Юцер рассказал жене об эшелонах и о предложении Головлева, Мали притихла. Она явно стояла на голове, потому что предметы потеряли свой естественный вид, цветы увядали в горшках и вазах, не успев распустить бутоны, электрический звонок не звонил, радио заходилось чахоточным кашлем, часы показывали неправильное время, а по телефону без конца гудели незнакомые голоса, ошибавшиеся номером. В свете новых обстоятельств Малина поездка казалась напрасной, рокировка бессмысленной, и выхода из ситуации, в которую они все попали, не было.

А карты показывали свое, и никакой катастрофы для Мали и ее семейства в их предсказаниях не было. Не было ее и для Геца с Софией, несмотря на то, что Геца сняли с работы.

И вот тут самое время рассказать, как сложился страшный период для Геца, поскольку, если прочих героев нашей истории одолевали всего лишь страхи, пусть и оправданные, то Геца события ударили в самое солнечное сплетение и сделали это подло. Его обвинили во врачебной некомпетентности, а это легко могло перерасти в статью о вредительстве, хотя оснований для подобных обвинений не было никаких. Гец был хорошим психиатром. Правда, он позволял себе пошутить над диагнозом вялотекущей шизофрении, которая, по его словам, была эмоциональным переживанием по поводу вялотекущей жизни, а потому вряд ли могла считаться заболеванием, но эти шутки он позволял себе только в очень узком кругу, настолько узком, что до чутких ушей власти они не дошли.

Нет, нет, его уволили не за скептическое отношение к изобретениям советской психиатрии, а за неправильное лечение Алдоны Миткене, и для профессиональной чести Геца такое обвинение являлось оскорблением.

Алдона была женщиной простой, недалекой, даже туповатой, но ее муж, Владас Миткус, считался великим физиком местно-национального значения, а потому сам министр здравоохранения лично звонил Гецу с просьбой лично же заняться проблемами Алдониной души. Такие просьбы не были редкостью. Простые души ломались и портились в то время даже чаще, чем сложные. А министры были по большей части связаны родственными узами именно с простыми душами.

Однако, выслушав Алдону, Гец пришел к выводу, что ее душа абсолютно здорова. Алдона ревновала мужа к молодой аспирантке, и делала это вполне обоснованно. Миткус часто не ночевал дома, дарил аспирантке дорогие подарки, даже ездил с ней в Москву и на курорты. Алдона рассказывала о своих семейных проблемах просто и безыскусно. При этом она часто сморкалась в большой мужской платок, без конца поправляла белобрысые кудельки, выбивающиеся из-под шляпки, надетой шиворот навыворот, а иногда забывала про платок и утирала нос рукавом дорогого пальто. Ну да, она была плохо воспитана и мало образована, к тому же подавлена и расстроена, но она не была больна ни психически, ни физически, никак. Здоровая примитивная крестьянская натура, требовавшая правильных домашних отношений. Так Гец и написал в заключении, опустив слова: «примитивная» и «крестьянская».

На следующий день его вызвала к себе парторг больницы, Станислава Францевна, которую Гец звал Славой и ценил за меланхолическое спокойствие, граничащее с аристократической ленью. Как большой обтянутый мхом валун в устье бурной реки принимает на себя ярость потока, не выказывая признаков напряжения и распада, так и Слава невозмутимо пропускала сквозь себя высокий ток циркуляров, приказов, постановлений, указаний, лозунгов, задач, интриг, наветов, телефонных звонков, писем и депеш. Большая часть этого потока расшибалась об ее спокойствие и превращалась в пену. А то, что отказывалось раствориться в воздухе и продолжало теребить, она превращала в разумные слова и выполнимые поступки. Славу в больнице любили и просьбы ее исполняли охотно, понимая, что просит она самый минимум, меньше которого уж никак не возможно.

— У вас тут была дама по имени Алдона, — сказала Слава небрежно, словно приходила совсем не за этим, а только чтобы поговорить о домашних делах Геца и мелких рабочих проблемах. — Что с ней?

— Дамой ее назвать трудно, — улыбнулся Гец. — Она, что, из крестьян?

— Да нет, ее отец был аптекарем, а мать происходит из обнищавшей шляхты.

— Странно, — покрутил головой Гец.

— Обычная история: отец спился, мать издергалась, на воспитание детей не хватало времени. Между тем, играет на рояле. Так что же с ней?

— Переживает измену мужа. Умеренно эмоционально. Очень умеренно.

— Ее надо госпитализировать, — тихо, но твердо сказала Слава.

— С какой стати?!

— Чтобы спасти. Ее и доброе имя нашего ведущего физика.

— В каком смысле?

— В прямом, — еще тише, почти шепотом произнесла Слава. — Миткус тяжелый психопат. Он ее убьет.

— Тогда надо госпитализировать его!

— Невозможно.

— Но если он опасен, то опасен для всех!

— Знаю, — сказала Слава уже обычным голосом. — Поэтому за ним неусыпно следят. А дома уследить невозможно.

— Но эта аспирантка… Она же тоже в опасности.

— Очень авантюрная девица. Если что-нибудь случится с ней, дело можно будет замять. На ней пробы негде ставить.

— То, что вы говорите, Слава, ужасно, — не то вздохнул, не то простонал Гец. — Кроме того, это же глупо.

— Я знаю, — согласилась Слава, — но жизнь состоит из этих ужасных глупостей. Так что мы делаем с Алдоной?

— Я не могу поместить здорового человека в сумасшедший дом!

— Придется, — вздохнула Слава. — Она, кстати, согласна.

— Но почему?! Можно ведь развестись.

— А вот этого наш Миткус как раз и не хочет. Алдоне принадлежит семейный дом с садом в старом пригороде над Вилией. Красивейшее место. Ее брат собирается вернуться из Москвы, где работает над докторской диссертацией. Вот тогда развернется настоящая драма. Дом принадлежит им обоим, ей и брату. Когда брат вернется, спор за владение домом перестанет относиться к области психиатрии. А пока надо оставить Алдону в живых, не дать Миткусу погубить собственную карьеру и не допустить преждевременного скандала.

— Боже, какой бред! — бабьим голосом взвыл Гец. — Дайте этому психопату другой дом над Вилией и оставьте меня в покое!

— Об этом уже думали, но ни Алдона, ни Миткус на другой дом не согласны. Оформляйте ее документы. Поместим в маленькую палату. Со временем все уладится.

— Слава! — сказал Гец голосом, который должен был звучать грозно, но казался жалобным, — такую вещь я могу сделать только по письменному приказанию.

— Письменного приказания не будет, — ласково прожурчала Слава и улыбнулась, отчего на ее щеках образовались ямочки. Сейчас она была похожа на смущенную гимназистку.

— Сделаем так: вы кладете ее в больницу в ваше дежурство, — предложил Гец.

— А вы не выписываете ее назавтра, — согласно кивнула Слава.

Гец потупился и вздохнул. На протяжении почти полугода он старался не замечать Алдону настолько, насколько это было возможно. Ни одной записи Геца в ее истории не было. Потом приехал брат Алдоны, с партбилетом и партназначением. Несчастную тут же выписали, и выписку Гецу пришлось подписать, что он и сделал с большим удовольствием. Алдона благодарила его, брат прислал цветы и бонбоньерку, а что там было с ними дальше, Геца не интересовало.

И вдруг его вызвали в министерство.

— На каком основании вы госпитализировали Алдону Миткене?! — грозно спросил замминистра.

— Я ее не госпитализировал.

— Вы — главный врач больницы и несете полную ответственность, — холодно бросил замминистра.

Так отбрасывают ногой дохлую мышь. Или лягушку. Или гусеницу с воротника. Или замерзшего воробья. Или… или соплю с пальца, зло подумал Гец. Ему стало жарко.

— Для начала мы отстраним вас от работы. На полгода. На время разбирательства. А потом будет видно… И не советую пытаться сбросить вину на других. Не со-ве-тую.

Гец вышел на улицу и задохнулся от колючего зимнего ветра. Он долго стоял, полусогнувшись, массируя лацканы пальто, собирая и отпуская обрывки разговора и мыслей, никак не желавших соединиться в нечто цельное.

Гецу было приятно, что Юцер прибежал сразу, как только услышал неприятную новость. Но их первый разговор был бестолковый и в сущности бесцельный. Юцер говорил о каких-то эшелонах, а сквозь эти эшелоны просвечивали иная тоска и иной страх, причины которого Гецу были непонятны, да и не был он в состоянии пытаться понять, что происходит с другом, потому что самое ужасное происходило все-таки с ним, с Гецом. Ко второму разговору Гец оказался подготовлен гораздо лучше, потому что к тому времени в его голове созрел план.

— Я буду бороться! — сказал Гец другу. — Я не сдамся на гнев и на милость. Нет! Завтра же я пойду к этому сопляку в министерском кресле и сообщу, что он может поцеловать меня… сам знаешь куда!

— Да, да! — вдохновился Юцер. — Мы разрушим его козни и подорвем его влияние, а угрызения совести и стыд сведут его в могилу. Я вижу, вижу духовными очами, что мои враги и твои враги будут низвергнуты. Гец, еще каких-нибудь полгода.

— Ты чего? — подозрительно спросил Гец. — Ты о чем?

— Да так… И что еще ты собираешься делать?

— Я опишу этот случай во всех деталях и передам это письмо, куда надо.

— О! Неужели ты изменил свое мнение? Не ты ли говорил, что писание — это трудолюбивая праздность?

— Когда я это говорил?

— Давно, лет сто шестьдесят тому, точно не помню. Еще ты говорил, что нелегко достается самая малость жизни и свободы, но пока есть вино в кубке и отвага в сердце ты смеешься над кознями владык.

— Я?! Я это говорил? Когда?

— Совсем недавно, фон Берлихинген.

— Ах, вы изволите шутить, Юцер!

— Зачем же? На днях Мали напомнила мне отрывок из Ибсена. Мы начали жить в драме, Гец, и это почетно, потому что до сих пор мы жили в водевиле.

— Я говорю серьезно.

— Я тоже. Серьезнее, чем сам Вольфганг Гете. Гец! Гец! Мы, люди, действуем не сами — мы отданы во власть злым духам. Это их адская злоба ведет нас к погибели. (Садится). Видишь, я сел. Я гибну, гибну! Отчего ноги мои так сини? Извини, синие носки — это совпадение. Рояль в кустах, так сказать. Ледяной едкий пот обессиливает все мои члены. Все кружится у меня перед глазами. Если бы я мог уснуть! Ах!

— Я, кажется, вспомнил, — усмехнулся Гец. — Значит, я — фон Берлихинген! А ты-то кто? Вейслинген? Зикинген? И тот и другой? Не тот и не другой? Я оставляю тебя в развращенном мире. Приходит время соблазна, ему дана полная воля. Негодяи будут править хитростью, и честный попадется в их сети. Какой рояль! И какой величины кусты нужно было приготовить, чтобы он в них спрятался!

— Ага, — сонно ответил Юцер. — Твоя память все еще безотказна. Помнится, эти строчки мы с тобой зубрили лет тридцать пять назад.

— Не больше тридцати.

— Тоже много. Не дури голову себе и другим. Тебе же объяснили, что не со-ве-ту-ют перекладывать вину на других. Предположительно, если ты будешь сидеть тихо, дело закроют.

— А мне надоело сидеть тихо! Речь идет о моей жизни, о самой ее сути. Я добросовестный врач. Я не хочу, чтобы и через десять лет кто-то вдруг сказал: «Там была темная история. Он посадил в психушку здорового человека. Скорее всего, ему хорошо заплатили». Нет! Я буду кричать на всех площадях, что я невиновен. И если мне за это отрубят голову, мое имя останется честным!

— Да, да, фон Берлихинген, ты поступишь именно так. Но это никого не будет интересовать. Через короткое время нас с тобой погрузят в теплушки, скорее всего, в разные теплушки, потому что наши фамилии будут отстоять далеко друг от дружки, ввиду алфавитного порядка списков. Я окажусь рядом с Меировичем, а ты поедешь с Гринштейнами, Гинзбургами, Гемизе, Гофштейнами и Гурвичами. Советую захватить две колоды карт, Гемизе и Гофштейн неплохо играют в покер. Кому, скажи мне, идиот, кому нужны твои благородные выходки в этой скотской теплушке?

— Я не знаю, откуда ты взял историю про теплушки, но в любом случае мы живем сиюминутно, мы уже давно так живем, и каждая из этих минут что-то значит! Я не дам очернить себя так, словно во мне действительно не осталось ничего человеческого. Мне надоело придумывать бабские способы спасения через подкуп или шантаж. Да и нет таких возможностей. А если бы они и были, я не хочу ими пользоваться. Все узнают, какова на самом деле вся правда. Все узнают про этого Миткуса, про звонки министра, про Славу. Пусть! Я должен это сделать!

— Кто — все, Гец?! Кто узнает? КГБ? ВКПБ? ВЦИК? ВПШ? ДОСААФ? У них же нет имен, а потому нет чести. Они зашифрованы, как банковские сейфы. Они тайнопись, написанная белыми чернилами. Поэтому им требуется постоянно полыхающий пожар, чтобы буквы рвались к жизни с транспарантов и плакатов. Тебя уволила буква, тебя посадит буква, тебя расстреляет буква. И ей ты хочешь доверить свою правду? Букве?!

— Нет, — несколько растерянно сказал Гец. — Нет! — повторил он решительно. — Я сделаю так, что о моей судьбе узнает весь мир!

— Гут! — согласился Юцер и хлопнул себя по колену. — Давай разопьем бутылку, потом напишем депешу, засунем ее внутрь и запечатаем сургучом. Можем приложить фотографии. Все же миру следует знать, как мы выглядим. Но спасительная экспедиция не приедет за нами на этот обитаемый остров. И вместе с тем, мы не пропадем совсем уж без вести. Это хорошая мысль, — продолжал убеждать себя Юцер, покончив со вторым стаканом водки. — Это хорошая, благородная и резонная мысль.

На следующий день Гец пошел к Менделю Гемизе. Он не твердо знал, почему следует обратиться именно к этому человеку, но что-то подсказывало: стоит попытаться. Гемизе чинил лифты. В городе их было не так уж много, а Гемизе был один. И было в нем нечто загадочное. Аура. Так называют то, что видно всем, но не существует в природе. То, что складывается из брошенного наугад или невзначай слова, из тайны взгляда, обращенного к чему-то невидимому и неизвестному, из странного слуха, не относящегося ни к чему ощутимому напрямую, и все же связывающего кого-то с чем-то. Мендель Гемизе был окружен аурой, и зря Юцер посмеивался над этим определением. Зря он говорил, что в этой стране все невидимое и неслышимое, присутствующее и одновременно отсутствующее, распускающее слухи и собирающее их имеет только одно название: КГБ.

Зря, шептал про себя на ходу Гец, отмахивая Юцеровы слова и отгоняя их руками, зря, зря, зря! Гемизе не имеет никакого отношения к КГБ. А к чему он имеет отношение? К чему-то, у чего нет ни имени, ни адреса. К чему-то благородному. Все знали, что Мендель Гемизе — благородный человек. Все это знали. Когда с евреем случалась беда, шли к Гемизе. А что может в этом мире человек, починяющий лифты? Ничего он не может. Тогда почему все идут к нему? Потому что совет Гемизе многого стоит. И потому что за ним стоит какая-то сила, хотя никто не знает какая. Когда сына Ицковичей должны были забрить в армию, Мендель Гемизе нашел человека, который знает другого человека, который на ты с военкомом. И когда нужно было найти деньги на лечение Миши Кречмера, Гемизе их нашел. И нашел профессора в Ленинграде, который этих денег не взял. И нашел семью в Ленинграде, которая приютила Салю Кречмер на то время, что ее муж лежал в больнице.

— Чаю? — спросил Гемизе.

Час был поздний. За шкафом, разделяющим комнату на два неравных отсека, кто-то храпел. Мендель Гемизе не был женат. Кто же это? Спросить? Гец несколько раз взглянул в сторону шкафа.

— Пусть вас это не пугает, — сказал хозяин. — Это заезжий человек. Он измучался в дороге и спит крепко.

— Может быть, все-таки перейдем на кухню? — предложил Гец. — Мне не хотелось бы будить усталого человека.

— Разумеется, — охотно согласился Гемизе.

— Я попал в беду, — сообщил Гец.

Гемизе кивнул. Он уже знал.

— Откуда? — удивился Гец. Не получив ответа, спросил: — За что, вам тоже известно?

Гемизе покачал головой. Нет, этого он не знает. Это Гец должен ему рассказать. Если хочет, разумеется. Гец изложил историю Алдоны Миткене во всех подробностях. В некоторых местах Гемизе неодобрительно крякал. А после рассказа о том, как Гец требовал от Славы письменного приказа и как легко от этого требования отказался, он даже ударил кулаком об стол.

— Плохая история, — сказал он после того, как Гец закончил говорить. — Они ищут продолжения для дела московских врачей. В каждом городе будет свое дело, а в нашем городе это будет ваше дело.

— Но я могу доказать…

— Ничего вы не можете доказать! — перебил его Мендель Гемизе.

— Нет, могу. Вот, я все написал. Тут содержание разговора с министром, стенограмма разговора со Славой, копия заключения первого осмотра…

— Заверенная копия?

— Кто может ее заверить? — удивился Гец.

— То-то же! — горестно вздохнул Гемизе.

Они помолчали.

— И все же я хочу, чтобы мир знал обо всем, что случилось, — прервал молчание Гец. — Сначала я думал ехать в союзное министерство, но Юцер считает, что это — пустые хлопоты. Он в панике, кто-то рассказал ему о каких-то эшелонах.

— Юцер знает правду, — перебил Гемизе. — Эшелоны есть, и план вывоза евреев — всех евреев со всех концов страны — в Сибирь тоже есть. Участковые милиционеры и добрые люди в министерствах и на заводах составляют поименные списки.

— Вы шутите! — вскрикнул Гец.

— Не до шуток. Нам остается надеяться на громкий крик евреев всего мира, но трудно сказать, станут ли они кричать.

Они опять помолчали.

— И все-таки я хочу, чтобы мир узнал правду обо мне, — вдруг всполошился Гец. — Я не хочу уходить из этого мира преступником. Я потратил слишком много сил, чтобы им не быть.

— Ваше желание справедливо и будет исполнено, — сказал Гемизе, — но только в случае, если вас арестуют. В ином случае надо молчать. А теперь давайте подумаем о хлебе для вашей семьи на ближайшее время. Об адвокате беспокоиться не надо. Ни один из них не сможет вас защитить, поэтому тратиться на адвоката не надо. Я возьму вас к себе, чинить лифты. Вы умеете держать в руках отвертку?

— Не очень… — растерялся Гец.

— Я вас научу. Это несложно. Лифтов стало больше, и мне давно нужен помощник.

— Боже мой, — простонал Гец и заплакал.

— Ну-ну, — потеребил его Гемизе по плечу, — это лишнее. И потом, все познается в сравнении. У меня есть знакомый, который просидел в лагере пятнадцать лет только потому, что его жена и его квартира понравились нехорошему человеку. Теперь его выпустили, но обязательно посадят снова, потому что они не любят выпускать мышей из мышеловки. Он скитается из города в город, пытается избежать страшной участи. Ищет самую маленькую и отдаленную норку, в которую мог бы спрятаться. И его сын не хочет его узнавать, а несчастный не может сказать мальчику: «Это я, твой отец», потому что тогда его опять посадят. Отчим ребенка — важный человек. У вас же есть семья, друзья, дом…

— Пока что они у меня есть, — задумчиво подтвердил Гец. Он хотел спросить, не того ли странника, что храпит за шкафом, Гемизе имеет в виду, но сдержался.

— В этой стране у всех все есть только до тех пор, пока кто-нибудь не решил это отнять, — пожевал губами Мендель Гемизе. — Завтра я жду вас ровно в восемь на Кафедральной площади возле часов. С этого часа вы — мой ученик.

— А если отдел кадров откажет?

— Оставьте это мне.

Гец проработал ремонтником лифтов всего с полгода. Потом его восстановили на работе, признав всю историю ошибкой. За него хлопотали и Слава, и Алдона, и даже ее брат. За это время умер Иосиф Сталин и начались перемены. К лучшему или к худшему, никто не знал, и только карты показывали «без перемен».

В тот день, когда Любовь рыдала вначале мыльными, а потом и подлинными слезами на школьной сцене, Мали снова разложила свои карты и, к своему удивлению, убедилась, что расклад остался неизменным.

— Черт-те что, — сказала Мали Ведьме, — эту колоду словно заморозили. И Головлевы тут точно ни при чем. А еще я думаю, что вскоре мы увидим Натали. Это карты обещают, но ничего хорошего все равно не сулят. Есть ли у тебя соображения по данному вопросу?

— Не до соображениев, — буркнула Ведьма, — огород вскапывать надо. А что Натали скоро будеть, это правда. Мне во сне привиделся покойник, и в его глазу застряла большая рыба.

— Как оба связаны с Натали?

— Не помнишь, что ли, ее письма? Там было написано, что еды у них много, потому что они шли по лёду и видели под им покойника с этой рыбой, но колоть лед не стали. А были бы голодные, раскололи бы.

— Ну, и как это связывается с приездом Наташи?

— А лед-то над покойником таял. Во сне, я говорю, таял лед. Вот оно что.

17. Гортензии в цвету

Натали, действительно, освободили, но случилось это не раньше, чем Геца восстановили на работе, и не раньше, чем Паша, сестра Геца, уехала с фиктивным мужем в Варшаву, а оттуда в Тель-Авив. А с того времени, как Натали уже могла прибыть к Юцеру и Мали, и до того времени, когда она все же приехала, произошло еще несколько событий: Чок поступил на юридический факультет, Адина вышла замуж, а Любовь расцвела так, что ей нельзя было дать пятнадцать лет.

— Почему она не едет? — с тоской вопрошала Мали.

— Мне уж на тот свет собираться пора, а ей не к спеху! — вторила Мали Эмилия.

Но не все, вовсе не все торопили Натали с приездом. Юцер напряженно молчал. Теперь Натали часто являлась ему во снах. Один раз она появилась на бронзовом коне, только слегка напоминавшем Султана. Конь был огромен, его подковы не цокали по булыжнику, а гремели, как литавры. Гудели тяжелые поводья, гулко ударялись друг о дружку бронзовые кисти, украшавшие седло. Сама Натали тоже была из позеленевшей бронзы. Особенно раздражали Юцера ее бронзовые щиколотки, косточки которых выпирали мощными шпорами. Натали сидела в седле по-мужски. Бронзовые бриджи туго охватывали мощные икры, бронзовый камзол обтягивал гигантский бюст, медные щеки свисали на манер бульдожьих, а жокейская шапочка с заломленным козырьком с трудом держалась на копне медной стружки, собранной ветром в фигуру, напоминавшую задранный хвост скорпиона. Приглядевшись, Юцер убедился в том, что перед ним гигантский медный скорпион, посаженный на бронзовое женское тело. Тело же не было телом Натали. Не ей принадлежали бульдожьи щеки, гигантский бюст и тяжелый бронзовый зад. Но и скорпион ничем не напоминал Натали. Тогда почему он решил, что это Натали, и почему это все же была Натали, несмотря на то, что на Натали она не была нисколько похожа?

А бронзовый конь ступал не разбирая дороги, и вскоре Юцер оказался под ним. Зеленоватое брюхо позвякивало над головой, столбы ног перемещались по сторонам, даже не перемещались, а раздваивались и троились, создавая ощущение ряда движущихся колонн. Воздух порозовел, словно мимо этих колонн невидимые демонстранты несли сотни развевающихся красных знамен. И вдруг из огромной, неизвестно откуда взявшейся пушки на Юцера полился зловонный зеленовато-желтый пенный поток. В этот момент он услышал голос Натали: «В полном согласии с Филлисом, кобыл я не покупаю вовсе, поскольку они часто хвостят и мочатся под шпору». Вначале ее смех был проказливым и звонким, потом стал тяжелеть, обрастать металлическими обертонами, а в конце загудел и задребезжал, как огромный колокол. Юцер проснулся, ощупал себя и затрясся от страха. Пижама была насквозь мокрой и дурно пахла. К счастью, накануне вечером Любовь наотрез отказалась от ванны, поэтому в колонке осталась теплая вода. Юцер намыливался, смывал пену и снова намыливался, но даже третья вода воняла конской мочой и имела зеленовато-желтый оттенок.

Назавтра после этого сна Юцер заговорил об ожидаемом приезде Натали с Гецом.

— Я думаю, она понимает, насколько это все непросто, — сказал Гец. — Мы все изменились, Юцер. Ей не надо жить у вас. Пусть поселится у нас на первое время, потом найдем ей комнату.

— У нас нет места, — вмешалась София. — Чоку нужна отдельная комната для занятий. Кроме того, Гец с трудом выпутался из неприятностей. Приезд Натали к нам разбудит спящих призраков. И потом… нужно ли ей вообще приезжать сюда, Юцер? В вашем доме растет Любовь. Многие вещи будут ей непонятны. Времена слишком изменились. То, что вчера казалось естественным, сегодня выглядит безумием.

— Мали ждет ее приезда с неистовой тоской, — неуверенным голосом произнес Юцер, — она словно поставила всю свою жизнь на кон. Приезд Натали ей просто необходим.

— Субституция, — пробормотал Гец. — Может быть, мне стоит поговорить с ней?

— Попробуй.

Гец удивился вялому сопротивлению Юцера. В голосе друга не было не только следов былой страсти к Натали, в нем не было даже дружеского расположения к бывшей даме сердца. Юцер явно боялся приезда Натали и не хотел его. Это обстоятельство придало Гецу смелости. Но разговор с Мали получился такой, что лучше бы его не было.

— Ты?! — вскрикнула Мали. — Ты из всех людей? Как ты мог!

— Я пытаюсь защитить тебя, — тихо-тихо произнес Гец и взял Малины руки в свои.

При этом он пытался заставить Мали смотреть ему в глаза. Если бы это удалось, можно было попробовать что-то вроде гипноза.

— Нет! — крикнула Мали. — Это подлость! Подумай, сколько она пережила.

— Мы все много пережили.

— Как ты смеешь сравнивать. Она… она… — Мали расплакалась, и о гипнозе нельзя было даже мечтать.

— Подумай о Любови. В вашем доме опять начнется безумие.

— В нашем доме столько безумия, что приезд Натали может сделать его нормальным, — ответила Мали сквозь рыдания.

— Успокойся, ну, успокойся же, — Гец притянул Мали к себе, обхватил руками ее голову и начал покрывать ее волосы мелкими быстрыми поцелуями. — Мы все напутали. Мы все запутались. Ты должна была быть со мной. Возможно, Юцер должен был быть с Натали… или с Софией. Я не знаю. Это неважно. Но мы с тобой должны были быть вместе. Помнишь поезд, на котором мы ехали из Вены? Помнишь хромую нищенку, которая обещала нам сто лет счастья?

Мали молча кивнула и отстранилась. Она все еще тяжело дышала, но плакать перестала.

— Почему, — спросила она хрипло, — почему все получилось так странно, так плохо?

— Может быть, потому, что мы были молоды, и жизнь казалась нам вечностью?

— Глупости! — возразила Мали и хлопнула кулачком по колену. — Все получилось так, потому что нас посадили в клетку. Даже звери не хотят размножаться в неволе! А мы в неволе не умеем любить. Я хочу, чтобы Наташа приехала к нам. Она умеет высечь искру даже из мокрого кремня. В общем, зажечь подмокшие спички. В общем, я не знаю, что это за умение, но вокруг Наташи всегда бродят токи. А у меня кончилось электричество. Меня выключили, как настольную лампу. И жизнь погрузилась во тьму.

— Кто знает, осталась ли в Натали хоть капля жизненной силы, — возразил Гец. — Ей пришлось пройти через такое…

— И она жива! Ее письма приходят из другого времени. Из нашего времени.

— Как знаешь, — задумчиво ответил Гец. — У тебя свой счет с миром и свои способы его понимать.

А Юцеру снова приснился сон, и был он не лучше прежнего. Сначала во сне появился перрон. Совершенно пустой, вымытый дождем. За перроном была чугунная ограда, обвитая плющом и заросшая кустарником с большими палевыми и желтыми цветами. Таких цветов Юцер никогда не видел, разве что они попадались ему на картинках. Воздух над перроном был чистый, прозрачный и пьянящий, какой бывает после летнего дождя в лесистой местности. Воздух тоже казался палевым с желтыми наплывами, из чего Юцер заключил, что дело происходит ранним вечером. И был этот вечер легким и радостным, когда все хорошо и ничего больше не надо.

Но Юцер попал на этот перрон не случайно. Он должен был встретить Натали. Поначалу перрон был пуст, Юцер мог поклясться, что никого там не было. И вдруг он увидал посередине перрона женскую фигуру. Женщина сидела спиной к Юцеру на огромном кованом сундуке. Полоски меди, переплетенные в хитрый узор, поблескивали в косых лучах заходящего солнца. Женщина была в легком розовом платье с зеленой отделкой. Возможно, платье было сделано из муслина. Тонкого, изумительного муслина, каким торгуют только в специальных магазинах очень дорогих тканей.

— Натали! — крикнул Юцер и побежал к ней.

Женщина обернулась. У нее было совершенно серое лицо, без глаз, без носа, без губ. Серая шевелящаяся масса, похожая на глину. И вдруг это невероятное лицо улыбнулось беззубой улыбкой и сказало голосом Лени Каца: «Ты стал толстенький и противненысий, Юцер. Но ты все еще можешь на что-нибудь сгодиться». Он квакал, этот голос. И Юцер в ужасе побежал. Он выбежал за ворота, бронзовая ограда осталась позади, а он все бежал, и бежал, увязая в глине, спотыкаясь о древесные корни, раздвигая ветви, пока не упал в мокрую траву.

Траву приготовила Юцеру Мали. Она проснулась от крика: «Натали!», испугалась, зажгла ночник и некоторое время вглядывалась в лицо спящего. Лицо его выражало ужас. Поначалу Мали хотела разбудить мужа, но, справедливо решив, что нехорошо просыпаться от дурного сна, и что такой сон надолго остается в памяти, просто вошла к Юцеру в сон и подложила в него влажной травы.

И все-таки Юцер запомнил этот сон, потому что за завтраком он спросил Мали:

— Как ты думаешь, у Натали есть зубы?

— Разумеется, есть, — ответила Мали небрежно. — Она выглядит замечательно. В определенном смысле чуть хуже, чем раньше, а в определенном — даже лучше. В ней появилась приятная мягкость.

— Откуда ты знаешь? — подозрительно спросил Юцер.

— Мы часто встречаемся во снах, — сказала Мали, — она охотно отзывается на мой призыв. И мы замечательно проводим время.

Последний сон Юцера оказался в руку. Пришла телеграмма, сообщавшая о приезде Натали в пятницу, в три часа дня, поездом из Москвы. Мали и Ведьма перевернули дом вверх дном, а Юцер искал голубые гортензии.

— Они перевелись! — крикнул он в отчаянии, вернувшись домой в седьмом часу вечера накануне назначенного дня. — Это невероятно, но их нет нигде. Я ездил даже к пани Хелене на Зеленую гору. У нее всегда были голубые гортензии.

— Ты нашел пани Хелену? — обрадовалась Мали.

— Нет! Нет ни ее, ни оранжереи, ни этого дома. Ничего нет. Ничего! И нигде нет голубых гортензий. Их нет даже в Ботаническом саду.

— В этом саду нет даже приличных роз, — рассмеялась Мали. — Но все к лучшему. Было бы даже как-то неловко дарить Наташе голубые гортензии, словно она вернулась не из Воркуты, а из Парижа.

— А что дарят тем, кто возвращается из Воркуты? Чертополох?

— Зачем же, — возразила Мали. — Город полон сирени, ландышей и роз.

— Сирень! — вскричал Юцер. — Мещанская сирень! Ландыши! Подарок приказчика белошвейке!

— Остаются розы, — спокойно заключила Мали.

И был беспокойный вечер, и короткой казалась ночь, и наступило утро.

А по утрам Чок поджидал Любовь у универмага, чтобы проводить ее до школы и оттуда отправиться в университет.

— Какой балаган! Ты даже себе не представляешь, какой в нашем доме балаган. Можно подумать, что к нам едет ревизор! И кто она такая, эта Натали? — сказала Любовь Чоку.

— Говорят, большая любовь твоего папы, — не удержался Чок и нахмурился. София велела ему держать язык за зубами.

— Что ты говоришь? У моего старца была большая любовь? Как интересно! А чего тогда так старается моя мамаша?

— У них был любовный треугольник.

— Что это? — удивилась Любовь.

— Любовь втроем, так я понимаю.

— Расскажи.

— Что я могу рассказать? Я этого не понимаю.

— Жаль. Ах, как интересно! Пожалуй, я изменю свое решение и пойду на вокзал встречать эту… биссектрису-разлучницу. Это же надо, как старички развлекаются!

— Они были тогда не старые, — почему-то вздохнул Чок.

— Когда это было?

— Лет пятнадцать назад.

— Так им же было по тридцать! А ты говоришь «не старые». И мой папаша — главный герой! О-го-го!

Любовь была так занята сообщенной Чоком новостью, что ни о чем другом говорить не хотела. А Чок собирался затеять с ней серьезный разговор. Ему рассказали, что Любовь видели в сомнительной компании, среди чуть ли не уголовников и уж точно хулиганов. Это надо было прекратить.

— Какие у тебя дела с Шуркой Егоровым? — спросил Чок нервно и неожиданно резко. У него сел голос и пришлось долго откашливаться.

— А тебе какое дело? — рассмеялась Любовь. — Мы с Шуриком давние друзья. Как-то он отлил мне кастетик. Какая была игрушка! Но маменька его тут же отобрала. А зря. Зря! Такая штучка в кармане придает смелости.

— Не смей дружить с ним! Ты знаешь, что бывает за кастетик в кармане? Будешь сидеть в колонии для малолетних преступников! — горячо и взволнованно сказал Чок. Он даже повысил голос. Он почти кричал.

— А ты кто такой? — возмутилась Любовь. — Ори на свою мамашу. Или на Адинку. А меня оставь в покое.

Она тряхнула головой и решительно повернула вправо.

— Подожди! — крикнул Чок.

— А пошел ты… — донеслось из-за угла.

Чок решил поговорить с Юцером. Прямо сейчас, черт с ним, с университетом! Дело было серьезное и отлагательства не терпело.

Но Юцеру было не до Чока, не до кастета, не до Шурика и даже не до Любови. Он был занят встречей Натали. Пятая рубашка оказалась выглаженной безукоризненно. Четыре предыдущие валялись на ковре, смятые и жалкие. На одной Юцер нашел морщинку на воротнике, на другой были плохо отглажены манжеты, две других были дурного покроя. Мали следила за туалетом супруга с отсутствующим видом.

— Галстук! Это называется галстук! — шипел Юцер, отбрасывая посверкивающие полоски шелка и сатина одну за другой. — У меня нет ни одного приличного галстука! — воскликнул он горько и плюхнулся на диван. — Мне не в чем встречать Натали!

Мали подобрала с ковра серый в красную крапинку галстук, приложила его к лацкану пиджака и одобрительно кивнула.

— Этот, — сказала тоном, не терпящим возражений. — Помочь вывязать?

Юцер поплелся к зеркалу. Лицо его было мрачным. Его раздражали высокие залысины на лбу, складки, разбросанные по лицу как попало, делающие лицо мятым, не добавляющие ему ни значительности, ни мудрости, ни даже интересной уродливости. Ничего. Просто складки вялой кожи. И еще этот жирок! Он и не заметил, как растолстел. Раздался вширь, поправил себя Юцер. Живота нет, второго подбородка тоже. Просто раздался. А Гец остался поджарым. Это потому, что София не умеет и ленится готовить. Надо сказать Ведьме, чтобы клала поменьше жира в пищу.

— Мы едим слишком жирно и сладко, — бросил Юцер. — С этим надо что-то делать.

Мали усмехнулась. Она не поправилась ни на грамм. Даже чуть-чуть подсохла. Линии стали менее округлыми, кожа — менее плотной и сверкающей. Теперь это юное свечение окружает Любовь. Мали размышляла, как заставить Любовь пойти на вокзал. Ей хотелось предъявить Наташе главное произведение своей жизни немедленно, тут же. Прикрыться дочерью. Спрятаться в ее тени.

— Уже час с четвертью, — напомнила она мужу. — Через полчаса мы должны быть в такси.

— Знаю, — недовольно проворчал Юцер. — Такси будет ждать у дома ровно в два.

— Не знаю, можно ли на них положиться, иногда они опаздывают.

— До вокзала не больше двадцати минут езды, — успокоил ее Юцер. — В крайнем случае, поймаем такси на улице.

Ленивые и неленивые ангелы держат мир в равновесии. Ленивые ангелы обеспечивают покой. Неленивые создают движение. Равновесие между покоем и движением — это и есть нормальное существование мира. Плохо, когда ленивые ангелы покидают свои пыльные углы и начинают носиться туда и сюда. Равновесие нарушается, образуется опасный крен, все начинает катиться по наклонной плоскости, ударяться друг о друга, причинять друг другу боль. Из пыльных углов должно раздаваться только удивленное молчание ленивых ангелов. Именно раздаваться — вширь, ввысь и вглубь.

— Мы слишком суетимся, — сказал Юцер вслух, когда они, нагруженные розами, выбежали на перрон.

Поезд уже пришел. Люди бежали навстречу друг другу, по своим делам, к автобусам и такси. А Натали нигде не было видно. Потом перрон опустел. На малюсеньком чемодане спиной к Юцеру сидела женщина. Она была в простеньком ситцевом платье и белом беретике. Серенький пыльник был накинут на одно плечо и спадал на грязный асфальт перрона.

— Натали! — крикнула Мали.

Юцер зажмурился.

Когда он открыл глаза, Мали и Натали шли к нему в обнимку. Лицо Натали казалось немного опухшим, и, конечно, она постарела, но это была та же Натали. С той же гордой осанкой. С той же строптивой походкой. С теми же насмешливыми глазами, в которых мир отражался, как в кривых зеркалах, но иначе, чем у Пашки. Юцер заглянул в них и увидел рыцаря Печального Образа с медным тазиком вместо рыцарского шлема на голове. Он обиженно скривил губы и застыл.

— Юцер! — радостно воскликнула Натали. И улыбнулась. Мелкие зубы весело сверкнули.

— Натали! — улыбнулся в ответ Юцер и прильнул к протянутой руке.

Любовь от разочарования высунула язык. Она ждала настоящего киношного поцелуя.

— У тебя замечательный язычок, — рассмеялась Натали. — Он даже раздвоен на конце. Девушкам не обойтись без жала. Но как хороша! Любительские фотографии не передают ее красоты. Эту Диану надо фотографировать профессионально. Здравствуй, Любовь! — сказала она задорно и протянула Любови руку.

— Здравствуйте, — хрипло ответила Любовь. — А мама рассказывала, что вы грассируете.

— Пришлось переучиваться, — деловито ответила Натали и полезла в сумочку. Вынула коробочку из бересты, положила в ладошку Любови и сжала ее пальцы в кулак. — Это тебе. А грассировать в тех местах не принято, — обратилась она уже к Мали. — Методом Демосфена справилась всего за три дня. Оказалось, что невелика сила привычки.

Любовь возбужденно поднесла к лицу Мали старинный медальон изумительной работы с небольшим изумрудом в центре.

— Ты с ума сошла! — укорила подругу Мали, — это же стоит чертовых денег.

— Пустое! — улыбнулась Натали. — Купила за бесценок у блажной бабульки, а та выменяла его на хлеб у буржуйки. «Гладкая была буржуйка, да голодная», — так бабулька объяснила. И было это незнамо когда. Думаю, при царях, поскольку в наше время буржуйки медальонов до тех мест довезти не могут.

Ведьма на вокзал не поехала. Осталась дома. «Вот и дожила», — шептала она про себя, переходя из комнаты в комнату, поправляя цветы в вазах, смахивая привидевшуюся пыль, оправляя салфетки и накидки. Звонок в дверь привел Ведьму в состояние полного помешательства. «Бегу, бегу!» — орала она и топталась между столом и диваном, не в силах пробить себе дорогу. «Бегу, бегу!» — крикнула и опрокинула стул, а потом долго его поднимала. «Бегу, бегу».

Они долго стояли обнявшись, не в силах оторваться друг от друга.

— К нам ты отнеслась прохладнее, — не сдержалась Мали.

— Это совсем другое, — отмахнулась Натали.

Не прошло и двух дней, как Любовь поразила Чока новой походкой. От этой походки голова кружилась не у него одного.

— Перестань гарцевать! — велел Чок. — На тебя все пялятся.

— В этом весь фокус. Подтянуть живот, выпрямить спину, сдержать бедра, дать ногам свободу от бедер. А?

— Блядская походка. Это тебя Натали научила?

— Она. А как она рассказывает! Слушай! Номер один. — Любовь вскинула голову, повела ею, заставив волосы подняться крылом над правым плечом и опасть. — Слушай же, путник. Не каждому доводилось трогать головки Рафаэля. А этим пальцам однажды повезло. Моя кузина Мария, единственная светлая голова среди Долгоруких, это такие князья, когда-то были на свете князья, и они кичились своим происхождением, а Долгорукие были очень знатны, и мне совершенно безразлично, что я — одна из них… это очень бестолковый клан, но Мария была исключением… так вот, когда мужики решили взять власть вилами и кольями, и они были правы, потому что власть стала безнравственной… а мой дядюшка и его глупые сыновья свято верили в то, что им зачтутся школа и больница в поместье, и мужики никогда на них не пойдут войной… когда сквозь окна гостиной стало видно, как пылают дальние постройки, и павильон, и оранжерея… только тогда они поняли, что нужно бежать и стали зашивать драгоценности в шубы и золотые монеты в подолы платьев… а Мария ничего этого делать не стала… она побежала в галерею, где было много ценных картин, и начала выбивать подрамники из рам и спешно снимать картины с подрамников. Потом она свернула картины в рулон и положила их в холщовую сумку. Вместе с красками, палитрой и кистями. Засунула несколько золотых монет за пазуху и выбежала из дома. Тогда была великая смута, всюду горели костры, и бродили простолюдины с винтовками. Моих родственников обыскивали чуть не у каждого костра. Им пришлось расстаться с монетами, драгоценностями и шубами. Дядюшку убили. Тетушка сошла в дороге с ума. А Марию с ее картинками пропускали беспрепятственно. Кому нужны были картинки, и кто в них что-нибудь понимал? В конце концов, она добралась к нам, в Ригу. Я помню тот день. Картинки разложили по креслам, стульям и столам. А я была совсем маленькой. И я трогала головки Рафаэля, щупала сукно, в которое завернут старый нищий Рембрандта, и смеялась, глядя на пеструю мазню Гойи. Почему-то краски не складывались в моем детском восприятии в картину. Я имею в виду Гойю. Кажется, это была инфанта в розовых тонах. С тех пор я люблю свои пальцы. Они все еще помнят то ощущение. Стоит мне закрыть глаза, и на их кончиках появляется ухо рафаэлевского ангела, они словно наматывают шелковые пряди его волос. Я полагаю, что картины надо трогать. Не в музее, разумеется. Там ты этого делать не должна. Но если у тебя вдруг появится такая возможность, обязательно приблизь пальцы к какой-нибудь замечательной картине. Она останется с тобой навеки.

— Вранье! — пренебрежительно бросил Чок. — Все вранье! Картины Рафаэля в холщовой сумке! Бред какой-то.

— Ничего не бред. Вот, послушай еще. — Любовь снова откинула волосы и повела в воздухе рукой так, словно в пальцах у нее дымилась папироса. — Как-то я приехала на Капри. Сезон еще не начался, но все было готово к празднеству. Цвели гревилеи, сладко пах жасмин и сверкали чисто вымытые кипарисы. Мне было немножко скучно, самую малость, но уезжать было рано. У меня была назначена важная встреча, а мой конфидант запаздывал. Я много бродила по аллеям над морем, и однажды меня поразил незнакомый запах. Я знаю запах каждого цветка Европы и каждого дерева. А этого запаха я не унюхивала нигде и никогда. Я пошла на запах, но вокруг были только знакомые растения и цветы. Запах петлял, как заячьи следы, то вспыхивал, словно огненный куст в пустыне, то растекался по траве и убегал в кусты. Так я дошла до входа в маленький грот. Напротив грота на скамейке сидел высокий молодой человек в белом чесучовом костюме. В руке у него что-то посверкивало. Я подошла ближе. Молодой человек махнул рукой, и запах меня оглушил. В нем было все: и тоска, и сладость, и заключительный аккорд и первые звуки вступления. Он был прекрасен. «Вот вы и пришли, — сказал молодой человек. — Значит, именно вы мне и нужны. Завтра мы поедем кататься на лодке». А я барахтаюсь в этом запахе, как мышь в сметане, и не понимаю, что со мной происходит. Наконец, запах слегка рассеялся. Я поняла, что он исходит из колбы, обыкновенной лабораторной колбы, которую этот человек держит в руках. «Что это?», — спрашиваю. «Духи. Я придумал новые духи». Встал неторопливо и представился: «Кристиан Берре. Лучший парфюмер мира». Безумец. Ах, какой он был безумец! А назавтра мы действительно поехали кататься на лодке. Этот хитрец знал, что в знаменитую пещеру на Капри можно попасть только в момент прилива, на высокой волне. А потом начинается отлив, и выбраться оттуда невозможно. Нужно ждать высокой волны, а она приходит только под вечер. Но мы неплохо провели время. А духи он посвятил мне. Они назывались «Натали». И я долгие годы получала от Кристиана из Парижа фильтры, через которые их пропускают. В этих фильтрах такая концентрация духов, что одного кусочка хватает на долгие годы.

— Опять враки! — усмехнулся Чок.

— Нет! Она дала мне один такой фильтр. Вот он. Понюхай! Почти двадцать лет прошло, а он все еще пахнет. Она сказала, что ей уже не удастся поехать в Париж, но я когда-нибудь поеду. И она даст мне письмо к этому Кристиану или к его наследникам. И я тоже смогу получать эти духи бесплатно. Но она сказала, что ее духи могут мне не подойти. Она сказала, что каждая женщина должна выбрать свои духи сама, а еще лучше, если духи выберут ее. Как это случилось с ней на Капри. Этот Кристиан специально капал на кусты и траву свои духи, но только Натали пошла на запах и пришла к нему. Это правда, правда! А если ты не веришь, иди к черту! Ты мне надоел!

Глаза Любови наполнились слезами. Она оттолкнула протянутую руку Чока и ушла в парк, окружавший ее школу.

18. Фальшивые бриллианты

— Любовь в тебе души не чает, — сказала Мали подруге.

— Она любит мои рассказы. Особенно про любовь. Знаешь, в лагере бабы меня мучили просьбами рассказать про любовь. И обязательно с принцем, изменой и поцелуем в конце. Твоя дочь много сложнее. Ей не нужны ни принцы, ни измены, ни поцелуи. Она понимает про любовь, пожалуй, больше, чем мы с тобой.

— Не знаю, как ты, а я в этой материи не понимаю ровно ничего, — невнимательно ответила Мали. — Ты не должна обижаться на Софию, — продолжила она, стараясь не глядеть на Натали, — она очень изменилась за последние годы. Мы уже не находим общего языка. Впрочем, это началось еще на пустыре.

— На каком пустыре? Расскажи! — оживилась Натали.

Ей надоели расспросы о житье-бытье на Лене. Истории, которые произошли в ее отсутствие с близкими и не близкими ей людьми, интересовали ее куда больше.

— Когда тебя арестовали, а в твою квартиру решили вселить партейгеноссен Рашель Бибкис, я проникла в ванную и унесла один кусок мыла, в котором по твоим рассказам должен был лежать большой бриллиант. Я думала… я хотела передать его тебе. Юцер пытался договориться о выкупе, но ему велели забыть об этой затее, чтобы тебе же не было хуже.

— Юцер хотел выкупить меня на бриллиант, который был спрятан в мыле? — взнесла брови Натали. — Но он прекрасно знал, что никакого бриллианта там нет!

Пришел черед Мали поднять бровь.

— Если он знал, то забыл, а если не забыл, то… В общем, сейчас это уже неважно. Мы носили это мыло на груди всю войну. Иногда осторожно им мылись. Мыла не было. Хорошего мыла, я имею в виду.

Натали понимающе кивнула.

— Ну, а когда Юцер захотел попытаться доехать до Лены, мы решили отправить бриллиант тебе, вернее, выменять его на деньги и купить еды и что там нужно. Мы пошли на пустырь и стали его выколупывать из мыла. Юцер вел себя странно на этом пустыре. Потом там произошло нечто кошмарное, дети подорвались на мине, брошенной в костер. Юцеру удалось спасти Чока. А бриллианта в мыле не оказалась. И София решила, что Юцер забрал бриллиант себе. Меня она не обвиняла, но с тех пор мы перестали быть подругами, вернее, мы перестали быть такими подругами, какими были раньше.

— Странная история, — нахмурилась Натали. — Если бы бриллиант в мыле был, вы бы все равно отправили его мне. Из-за чего же вы поссорились?

— Доверие — самая дорогая вещь. На нем держится дружба.

— Не хочется верить, что эту ерунду говоришь ты! — вспылила Натали. — Дружба держится на обоюдном желании не видеть ничего, кроме того, что хочешь видеть.

— Вроде несуществующих бриллиантов и придуманного великолепия? — не удержалась Мали.

— Бриллианты у меня были, — усмехнулась Натали, — и то, что ты называешь великолепием, не было выдумкой. У меня была возможность жить в гранд стиле, и я пользовалась этой возможностью.

— Зачем же ты врала мне, что бриллианты спрятаны в мыле?

— А зачем тебе нужно знать, где именно они спрятаны? Это была красивая выдумка.

— Проверка моей порядочности? Я ведь могла войти в твою ванную, когда хотела.

— О, да! Я часто вспоминала твою спину в лиловых хлопьях душистого пара. Но особенно хороши были волосы — черные, густые, почти конского свойства, вода стекала по ним и никак не могла проникнуть вглубь. Бывало, запустишь руку внутрь, а они у корней сухие. Как заросли незабудок у болота. Мне всегда хотелось украсить твои волосы незабудками. Длинные черные пряди, перемеженные таким же шершавым, жестким листом с пятнами голубизны, дикой, чувственной, неоправданно яркой…

— Я не понимаю, о чем ты говоришь, — растерянно сказала Мали и облизнула пересохшие губы. — Мы рассуждали о бриллиантах. Ты говоришь, что они были, и что Юцер знал, где они лежат. Почему же он их оттуда не забрал?

— Те, которые лежали в банковском сейфе, пропали. А те, что были спрятаны в доме, он перепрятал, нашел их после войны, сохранил и в первый же день моего приезда мне отдал.

Мали задохнулась. Прошло целых пять минут, прежде чем она смогла говорить.

— Но что тогда берегла Ведьма? — спросила Мали самым спокойным тоном, какой смогла изобразить. — Она мне показывала целую горсть сверкающих камушков, завернутых в старую шаль.

— Бедная Ведьма! Мне должно было прийти в голову, что она может попасться. Но я об этом не думала. Возможно, тем ее и спасла. Знаешь, мыслями можно навести на человека беду. Ведьма берегла стекляшки. Как каждый разумный человек, имеющий в своем распоряжении драгоценности, я заказывала копии из поддельных камней. Вернее, заказывала украшения и вставляла в них поддельные камни. Когда настоящие камни наличествуют, это не позорно. И позволяет избегать ненужных драм. Ювелирные украшения я, как ты знаешь, надевала редко. Они лежали в домашнем сейфе. Их-то Ведьма и хранила. Одну стекляшку она все же продала во время войны, чтобы помочь людям в гетто. К счастью, нравы в то время упали так низко, что покупателю не пришло в голову проверять подлинность камня. Он был оправлен в хорошее золото, и таким образом избежал подозрений. Человек этот сейчас в Канаде, я проверяла. И даже рада, что ему пришлось пережить несколько неприятных минут. Ведьме ничего не грозит. А на камушки я уже купила себе домик в Юрмале. Буду жить в лесу, сдавать комнаты дачникам, собирать ландыши в собственном саду и наслаждаться жизнью.

— Я думала, ты поживешь у нас, — разочарованно сказала Мали.

Она покраснела, потому что на самом деле разочарования не испытывала. Натали жила у них третий месяц и с каждым днем из дома уходил кислород. Дышать было тяжело, а порой дышать приходилось просто через силу. И, как не странно, причиной этой тяжести был Юцер. Порой казалось, что он просто не выносит Натали, что ему трудно на нее смотреть и даже находиться с ней в одном пространстве, ограниченном стенами квартиры, дома, улицей, городом.

— Это из-за Юцера, — сказала Мали виновато. — Я не понимаю, что с ним произошло.

— Тебе это ни к чему, — тихо ответила Натали. — Это между мной и им.

— Но он же так тебя любил!

— Юцер? Он не способен любить никого, кроме самого себя. Да и себя любит слишком придирчиво. Бедняга! Судьба его наказала. Он вылепил себе Галатею, и эта любовь заставит его страдать.

— О чем ты говоришь? — встревоженно спросила Мали.

— О Любови. Юцер влюблен в нее всеми фибрами его сонной души. Любовь сразила его впервые, и он не знает, что с ней делать.

— Боже мой! — Мали подняла руки, словно защищалась от ослепительного света. — Бог мой! Ты сошла с ума. Он отец, и он любит свою дочь. Что в этом плохого?

— Ничего. Для нее. Хотя детям нужна иная отцовская любовь. Зрячая и разумная. Но Любовь без нее обойдется. А вот Юцера эта любовь испепелит. Она бушует в нем, как огонь в топке, а управлять этим огнем он не умеет. Ты у нас такая прозорливая… — сказала она жалостно, — ты должна была это увидеть. София все давно поняла. Она очень… сметливая.

— Все это чушь! — крикнула Мали. В ее голосе дрожали быстрые слезы, слезы обиды, которым нельзя давать волю, потому что они неспособны ни облегчить душу, ни очистить чувства. — Чушь, чушь, чушь! Ты вечно придумываешь черт знает что! Когда-то это было забавно, а сейчас — нет! Нет! Нет! Нет!

— Да. И ты это знаешь. Твоя жизнь — кошмар. Тебе кажется, что ты любишь Геца, но он только суррогат. Настоящая любовь была у нас с тобой.

— Я не знаю такой любви! — замотала головой Мали. — Ее никогда не было.

— Была. Я поняла это в лагере. Там не было мужчин. Там я поняла, как умеют любить женщины. И поняла, что это была за любовь втроем. Третий был лишний, пойми же! Юцер был лишним. А сейчас он это понял.

— Нет, нет, нет! Я не хочу больше слушать. Уходи! Уходи, уезжай, собирай свои ландыши. И если ты внушила эту белиберду Юцеру, я… я не знаю что… я не смогу это вынести!

— Юцер таких вещей вообще не понимает.

— Но именно с ним у тебя какое-то недоразумение.

— Это другое. Тебя это не касается.

— Он не выносит тебя, потому что к тебе тянется Любовь?

— И это тоже. Я была неосторожна. А впрочем, мне все равно, что с ним происходит. Но я рада, что у тебя хватило ума оттолкнуть от себя дочь, вместо того чтобы соперничать с ней.

— Я ничего такого не делала.

— Оставь! Твоя беспомощность накладная, нарочитая. Она позволяет тебе забрасывать сеть с большим умением, а потом глядеть на улов с почти искренним изумлением. Мне понравилась твоя уловка в первые минуты нашего знакомства, но повторить ее я не умею. Дьявольской хитрости не хватает. Обыкновенной сколько угодно, а вот этой, ведьмовской, русалочьей, сатанинской — ее у меня нет. Славно ты их всех тут к рукам прибрала. Но копнуть в себя глубже — побоялась. Берешь себе слишком большой запас прочности. К обрыву подходить боишься. Зато Любовь находит в этом занятии большое наслаждение. Тебе далеко до твоей дочери, ундина.

— Уезжай сегодня же! Я не хочу, чтобы ты была рядом с Любовью. Бог знает, какой белены она уже наелась. То-то вы все время шепчетесь! Ты вливаешь ей в ухо ядовитый отвар.

— Да успокойся ты, твоя Любовь никакому яду не подвластна. Она сама ядовита, как цикута. Мне за тебя страшно. Любови тебе не одолеть. А она хочет увести у тебя Юцера и уведет. Страшно подумать, чем это может для тебя кончиться. Обещай мне, когда будет совсем невмоготу, приехать в Юрмалу. Ничего не делать, ничего не предпринимать, а приехать. И не бойся. Женская любовь не знает насилия. Она нежна и глубока, как тихое озеро. Помнишь, мы любили купаться нагишом в таком тихом озере, окруженном елями. Они отражались в воде, поэтому у берегов вода была темная. А в середине она была прозрачной и светлой, сплошь испещренной розовыми кувшинками. На закате кувшинки закрывались, а на рассвете они дрожали, и ты пыталась переложить их музыку на ноты. Помнишь?

— Нет, — раздраженно ответила Мали, — это такое же вранье, как и все остальные твои рассказы.

— Ну, что ж, — вздохнула Натали, — придется доверить тебя Ведьме. Ты хоть ее слушайся. Она ничего не понимает, но все знает. Храни тебя Бог.

И перекрестила склоненную голову подруги. Не прошло и недели, как Натали уехала.

Больше всех огорчалась по этому поводу Любовь. Она без конца пересказывала Чоку истории, рассказанные ей Натали. Больше всего Любовь любила рассказ о том, как однажды подругу Натали, которая спала с ней на одних нарах, вывели ночью во двор. Снег сверкал, и что-то очень злобное почудилось этой подруге в его сверкании. Пьяный солдат в распахнутом полушубке велел ей поторапливаться. Он повел ее по узкой и скользкой тропке и вывел за ворота. Они о чем-то пошептались со сторожевым, потом оба загоготали.

— Иди, иди! — велел ей солдат. — Тебя купили на вечерок.

— За сколько? — спросила подруга.

— За три бутылки водки, — сказал солдат, сплюнул и грязно выругался. — Продешевили, — хрипло добавил. — Как пить дать, продешевили. Этот недоносок дал бы еще.

Они шли по огромному заснеженному пространству. Подруга спотыкалась о снежные корки, вставшие ребром. Она хотела бежать, чтобы солдат выстрелил ей в спину, и конец. Но бежать не было сил. Идти тоже не было сил. Подруга села в снег, но солдат начал толкать ее прикладом, и она встала. Наконец они пришли к старой бане, которой никто не пользовался с тех пор, как построили новую.

— Не пойду! — сказала подруга тихо.

— Пойдешь! — велел солдат. Он схватил ее за шиворот ватника, пнул ногой дверь и вкинул женщину в предбанник. — Пошла! — велел. — Пошла!

Она долго сидела в предбаннике. Было очень холодно. Очень, очень холодно. И она вошла.

А там, в разогретой бане на полке… там сидел человек, которого она не сразу узнала. А раньше знала очень хорошо. И он начал срывать с нее одежду. И он любил ее против ее воли. Впрочем, у нее не было воли. Она хотела есть. Там были курица, колбаса и чекушка водки. Но она хотела только помидор. Хлеб с маслом и помидор. Она забыла, что на свете есть помидоры. А солдаты хохотали снаружи и бросали в дверь замерзшими рыбинами. Там было много этой замерзшей рыбы. Видно, солдаты ее собирали и складывали в штабель у старой бани. И она думала, как пойдет назад и что случится с ней по дороге. А ее старый возлюбленный потел от жары и от водки, задавал вопросы и гладил, гладил, гладил. Она хотела его убить, но на это у нее бы не хватило сил. Там была кочерга, но она боялась, что не сможет ее поднять.

Чок выслушал историю и задумался.

— Где-то я ее уже слышал, — сказал он удивленно. — Конечно, я слышал ее от Юцера. Но он говорил о себе!

Чок сказал это и зажал себе рот, но слово уже вылетело.

— Вот как! — поразилась Любовь. — Ну, если это про него и Наташу, ему дорого обойдется. Как интересно!

— Ты говоришь так, словно речь идет о ненавистном тебе человеке, — удивился Чок.

— А ты думаешь, что я влюблена в своего папулю? Кроме того, ему полагается. Чего он крутится вокруг этой Натали? У него есть жена и дочь!

— Ревнуешь, что ли?

— Не-е. Развлекаюсь. Надо же понять, что это такое: любовь втроем. А это пустое. Игры. Но моей мамуле так и надо!

— Это еще почему?

— Потому что она сумасшедшая. Колдует над своими картами, и в голове чепуха какая-то. Она отца заморочила. И все время ему на меня жалуется. Иногда мне хочется, чтобы она исчезла. Пропала, как сон.

— Дура ты, — жестко выговорил Любови Чок. — Таких, как твоя мать, поискать надо. Вырастешь — поймешь.

— А я уже выросла. Метр семьдесят два. Не намного ниже тебя.

— Роста в тебе больше, чем нужно, а мозгов мало. И вертятся они вхолостую.

— Ты лучше скажи, целоваться будем или как? — перебила его Любовь.

Деловитость ее тона царапнула слух юноши. Однако когда они погрузились в тихое и теплое колыхание, в мир переворачивающихся плоскостей, в короткое сладкое забвение, похожее на сон, с тем отличием от сна, что, запертые в тесном пространстве, они вовсе не искали из него выхода, это царапанье казалось даже приятным. Оно тикало в мозгу, как часы, не имеющие стрелок и тикающие без причины и следствия.

Потом Чок жалел о том, что не поговорил с Любовью обо всем до конца.

19. Времена Ведьмы

Когда Натали сообщила Мали, что собирается уезжать в Юрмалу, к своим ландышам, и оставляет ее на попечение Ведьмы, она как бы определила судьбу старухи. Одно только сообщение о том, что Эмилия не едет с Натали, а остается, сделало Мали счастливой в тот момент. И пускай себе Натали едет, и чем дальше уедет, тем лучше, лишь бы Ведьму за собой не сманила. И ходила Мали на кухню, и сидела там без дела или за придуманным делом, и хотела задать вопрос, и не решалась.

— Почто маешься? — спросила ее наконец Эмилия. — Чем душу себе тревожишь?

Никакая хитрость не пришла Мали на ум, и она спросила просто:

— Ты осталась по Наташиному поручению?

— Чего? — удивилась Ведьма.

— Ты ведь с ней собиралась уехать, нет разве?

Ведьма присела на краешек стула и стала обтирать фартуком безупречно чистый стол. На лице ее проступила обида, и Мали испугалась. Никогда она не видела, чтобы губы у Эмилии дрожали, чтобы так напряженно из носа вылуплялся клюв, чтобы так зло катались по щекам желваки.

— Что ты, что ты, — заторопилась Мали, — я не хотела тебя обидеть, я так рада, что ты с нами.

— А я на тебя и не в обиде, — напряженным голосом ответила Ведьма. — Никуда бы я не поехала от Любы да от тебя. И Юцера мне бросать бы жалко. Только Наташа меня и не звала.

— А ты хотела, чтоб позвала?

Ведьма молча кивнула.

— Ну, может, она хотела позвать и боялась, что согласишься. Она мне велела тебя слушаться. Вроде как, ты теперь моя спасительница.

— От чего спасать-то? — спросила Ведьма глухо.

— Не знаю. Наташа мне разного наговорила.

— А ты не слушай, — с необъяснимой злостью велела Ведьма. — Ты не слушай. Нехороший она человек.

— Это ты из-за камушков?

— А что камушки? Мне-то без дела, настоящие они или какие. Недобрая она оказалась. Злая. И хитрая.

— А ты подумай, сколько она пережила. Оттуда люди добрыми не возвращаются. Вспомни Леню Каца.

— А тот Кац завсегда был поганый. Старое время таких людей не любило и клеймило. Вот он и притворялся. Я про его и тогда все понимала. И что невинного человека в тюрьму послал вместо себя, знала.

— Ты мне это и рассказала, — пробормотала Мали.

— Ну да. А насчет Наташи я инако думала. Обманула она меня. Горько мне. Чужое зло, оно легко отлипает. А если кому в душу въелось, та душа до зла способная была. Ошибалась я в Наташе. Дурой она меня выставила, вот что!

— А я о Любови беспокоюсь, — тихонько, почти шепотом, пожаловалась Мали. — В ней зла не меньше, чем в Наташе.

— Это может быть, — согласилась Ведьма. — Только в ней добра много больше, чем в Наташе. Любушку зло не победит. Она его в ладони держит, она им командовает.

Мали вздрогнула и затихла. Долго они так сидели. Мали хотела было пойти за картами, но Ведьма остановила ее.

— Себя послушай, — велела сурово. — А картинки эти я бы сожгла. Ты за них, как за мамкину титьку держишься. И чтобы я больше тебя за ними не видела!

Мали послушно кивнула. Картинок она больше не раскладывала, зато без предварительного совещания с Ведьмой она теперь ничего не делала, никаких решений не принимала.

«Околдовали мою Малю», — жаловалась Ведьма неизвестно кому. Она стала разговаривать с собой вслух, правда, негромко. И что она только не делала, чтобы снять с Мали порчу! И волосы ее крала с гребешка, палила их в огне свечи, приговаривая все ей известные магические слова, и яйцо водой, настоянной на пепле этих волос, кропила и под подушку Мали подкладывала. И травы настаивала, шептала над ними, а потом раствор вливала в воду, в которой Мали собиралась купаться. И талисманы добывала у разных ворожей и хитростью заставляла Мали их носить. Ничего не помогало. Куда-то утекла Малина жизненная сила, какой-то нетопырь ее высосал.

Ведьма была уверена, что порчу навела Натали, но не должно было быть у этой женщины сил, которым она, Ведьма, не могла бы противопоставить свои умения. Еще больше озлилась Эмилия на бывшую хозяйку. Так озлилась, что невмоготу ей стало жить, и она умерла.

Почувствовав, что пришел ее срок, Ведьма решила не будоражить семью понапрасну. Все-таки смерть в доме — большая суматоха. А может, и не знала она ничего, а просто пошла поглядеть на весну и вербы наломать. Так, с пучком вербы в руках, ее и нашли на скамейке возле небольшого леска, превращенного в парк. Нашли и увезли в морг. Все документы при ней были, в чистую хусточку завернутые. Значит, знала, решила Мали.

— Да она их всегда с собой таскала, — упрямилась Любовь.

Любовь никогда не признавала за Ведьмой особых качеств. Она просто любила старуху, а от всех фокусов с волосами, яйцами, настоями и приговорами отмахивалась. Может, потому и перестали помогать старухины зелья, что вся их сила гасла под критическим взглядом Любови. «Дикая ты у нас, из каменного века пришла», — говорила Эмилии воспитанница, и старуха на нее ничуть не обижалась. Ждала ее прихода из школы с нетерпением и растворялась в быстром и невнимательном поцелуе Любови, как шоколадка в потной ладошке. Масляно блестела глазками и мурлыкала в хустку. Ей бы и в голову не пришло, что из-за ее смерти Любовь будет так убиваться. Глубокая и сильная тоска, охватившая девочку, поразила и ее родителей.

— Никогда не думал, что наша дочь способна на столь глубокое чувство, — пробормотал Юцер.

Услыхав его слова, Мали вспыхнула и выбежала из-за стола. Она сама с уходом Ведьмы вовсе потеряла голову. Гец считал, что все дело в климаксе, и Юцер охотно с ним согласился. Климакс был ранний, но, по мнению знаменитого гинеколога, к которому Юцер повел жену, это явление не было столь уж редким и выглядело совершенно нормальным.

А с Ведьмой все произошло так быстро, что Натали приехать не успела. Заказала молебен за упокой души у себя в Юрмале. Мали обиделась за старуху. Натали могла попросить отложить похороны на день-два, но она этого не сделала. А молебен был в православной церкви, и это, пожалуй, не считается, Эмилия была католичкой. Мали решила заказать молебен за упокой души в том костеле, куда Эмилия ходила еженедельно. Что это за костел, знала одна Любовь.

— Чего ты вдруг с этими молебнами носишься? Темнота какая-то, — раскричалась она в ответ на спокойный и ласковый вопрос матери. — Ведьма и в Бога-то никакого не верила. Ходила в костел по привычке. Все лучше, чем тебя оглаживать и глупости твои слушать! Надоела ты ей, как мне, как всем вокруг! Вечно глаза на мокром месте, на каждое слово тысяча оговорок, в простоте пописать сходить не можешь. Надоела ты Ведьме, вот она и бегала от тебя. В костеле хоть не пристают с всякими глупостями и сны не пересказывают! На каждое дело семь раз дунет, семь раз плюнет, семь раз вокруг собственного хвоста обежит, да и тогда ничего не решит сама, а побежит советоваться. Кто рядом с тобой может остаться нормальным? Вот и Ведьма, дождалась своей Наташечки и ушла, скучно ей стало. Ждать больше нечего было.

— Что ты такое говоришь… — заслонилась руками от дочери Мали. — Что тебе в голову пришло? Откуда ты все это берешь?! Злая, бессердечная, наглая!

— Это я? Я?! — крикнула Любовь. — Я — бессердечная?! Я — наглая?! Вот ты Ведьме подарки дарила, дарила, а она их что? Что она с ними делала? Не нужны ей были твои подарки! Вот они! Вот они все! — она открыла Ведьмин сундук и начала швырять на пол отрезы, ненадеванные кофты, аккуратно сложенные шали с необрезанными магазинными ярлыками и новенькие туфли. — Вот! А ты спросила, почему она ничего этого не надевала? А я спросила! «Мне в их холодно», — вот что она ответила. Всем от тебя холодно. От тебя и твоих фокусов! Всем! Всем! Всем!

— Не переживай, — погладил жену по плечу Юцер, — девочка не в себе, не знает, что говорит. Ведьма была ей как мать.

— А родная мать ей кто?! Хуже любой ведьмы?! — выкрикнула Мали и затихла.

Юцер предпочел бы, чтобы лампы начали двигаться, а цветы — танцевать в вазах. Чтобы угли в печке гасли сами по себе и разгорались вдруг до посинения. Чтобы звякали, как от порыва ветра, канделябры и останавливались часы. Когда все это происходило, он понимал, что тишина вокруг его жены ложная. Что внутри этой непредсказуемой печи, совершенно холодной снаружи, бушует огонь безумия. Но на сей раз Мали молчала иначе. Ничто не стояло за ее молчанием. Ничегошеньки за ним не стояло.

Мали все-таки выспросила у Любови, в какой костел она ходила с Ведьмой, и заказала там свой молебен.

— Вот и хорошо, — сказал Юцер, — очень правильно. Слишком много обращений к Богу не бывает. Но нужно ли тебе туда ходить? Это место к тебе не имеет никакого отношения, а по городу пойдут слухи и разговоры. Я, конечно, смогу сказать, что ты пошла любоваться архитектурными красотами, но в этом вранье есть какая-то пошлость.

Мали поняла, что просить Юцера пойти с ней — бессмысленно.

А Мали с детства боялась костелов, этих огромных пространств, наполненных чужим шепотом, резкими запахами, непонятными тенями и столпами резкого света, падающего сверху вниз грозно и непреклонно. Она не знала, как себя вести в столь непривычном месте, когда говорить и когда молчать. Впрочем, говорить ей не пришлось. Хор пел мрачно и отрешенно. Дымились свечи, дымились кадила, дым полз по стенам, оживляя мрачные лица на фресках, заставляя их злобно улыбаться. Страх сгустился. Он полз на Мали со всех сторон, курился над полом, наваливался на колонны, окутывал стоявших по углам костела баб. Мали почувствовала его холодные липкие пальцы на лбу и на веках. Давление было невыносимым, сердце грохотало, а ноги подкашивались. Вдруг запел сильный детский голос. Он взмыл ввысь, летел в колонне света к сверкающему куполу. Раздался сильный шум и стук колен. Мали почувствовала приступ дурноты и полетела. Ей казалось, что сильный поток воздуха подхватил ее и понес вверх, к свету, но упала она вниз, в темноту. Очнулась она от воды, затекавшей за шею и с громким стуком капавшей на пол. Над ней склонился тощий мужчина в сутане. От сутаны несло кислым.

— Что случилось? — спросил мужчина по-польски.

— Сомлела от духоты, — ответила Мали на том же языке.

— Ну, ну… — пробормотал мужчина. — Вызвать скорую?

— Нет, — торопливо замотала она головой, — не, не, дзенкуе, дзенкуе от цалего сердца.

Выйдя из костела, Мали отправилась почему-то не домой, а к Гойцманам.

— Что с тобой? — испугалась София. — На тебе лица нет.

— Упала в обморок в костеле, — застенчиво улыбнулась Мали.

— В костеле?! Что ты там делала?!

Возмущению Софии не было предела. Идти в костел ради домработницы?! Падать там в обморок на виду у всех этих антисемитов?! Развлекать публику видом собственного сумасшествия?! Об этом будут говорить по всему городу! Юцер занимает достаточно высокий пост и у него столько врагов! А ребенок! О ребенке тоже надо было подумать! Она комсомолка и у нее могут быть неприятности. Да! Все это пахнет сумасшествием. Или несдержанностью. Невниманием к окружающим и к семье, наконец. Можно подумать, что речь идет о смерти самого близкого человека.

— Ведьма была близким человеком, — робко оправдывалась Мали. — Она не была домработницей.

— Кем же она была?

— Чем-то вроде хранительницы домашнего очага, — пробормотала Мали.

— Ой! Час от часу не легче, — задохнулась от гнева София. — Я думала, она в лучшем случае хранительница чужих бриллиантов. До приезда Натали вся эта история была мне хотя бы понятна. А теперь — нет. Нет! Слушай, ты! — выкрикнула она и ткнула воздух указательным пальцем. — Никто не может быть хранительницей твоего домашнего очага, кроме тебя самой. В этом все дело! Все дело! Было время, когда твой дом был в твоих руках, и это был замечательный дом! В нем все шло по порядку. А теперь ты отошла в сторону и смотришь со стороны, как твой дом распадается. Это началось с приездом Натали. Я уж и не знаю, что она наговорила и наделала там, у вас. И ты, и Юцер словно отравленные. Я не знаю, что между вами произошло, но я тебя предупреждала! Я говорила, не зови ее к себе. И вот — результат! Слушай, — сказала она вдруг, переведя дыхание и успокоившись, — а может, поверишь Гецу и гинекологу? Может, это, действительно, просто климакс? Я знаю одну старушку, она смешивает травки, и это очень помогает.

— Травки… — Мали заставила себя улыбнуться, — травки… Травки я и сама умею смешивать. Череда, спорыш и брусника, а еще душица с крапивой и шиповник. Хорошее средство. Или лист березы, череда, толокнянка, корень одуванчика, рябина и шиповник. Шиповник еще можно соединить с брусникой и крапивой, а к ним хвощ, подорожник и можжевельник. Тоже помогает. Или календула с гречавкой и репешком, а к ним крапива с рябиной. Воду сгонит, сердце успокоит, славное средство.

— Я и забыла, что ты у нас колдунья, — усмехнулась София. — Приворотные, отворотные зелья. Ты, видно, и Гецу что-то подложила. Раньше я ревновала к Сарре, но с этим было легко справиться. А теперь он думает только о тебе. Как я о твоих травках не подумала!

— Дура ты! — вспыхнула Мали и ушла.

И все. И ничего больше тогда не случилось. Никто об этом разговоре не узнал. А о том, что Мали упала в обморок в костеле, куда ходила отпевать Ведьму, говорили долго. Жалели Мали, и Ведьму жалели. Она многим помогла в гетто, ей это не забыли.

Прошел май в сирени и черемухе, пришел июнь с тюльпанами на клумбах. Юцер пошел поздравлять Геца с днем рождения, а Мали сказалась больной и не пошла.

Народу на сей раз было немного. Все постарели. Пили чай со знаменитой «стефанией», любовались пионами в вазах и на грядке, тихонько журчали о том и о сем.

— Какой пустой и скучной стала жизнь, — пожаловался Юцер Гецу. — Власть притихла. Все идет своим чередом. Делать нечего и радоваться нечему, но грустить тоже не о чем. Осталось только мечтать.

— О чем же ты мечтаешь, мой друг? — спросил Гец со скрытой издевкой, которую Юцер не понял и не принял.

— О том, как бы все было, если бы всего, что есть, не было.

— Сложная мысль, — усмехнулся Гец. — И как бы оно было?

— Скорее всего, мы с тобой фланировали бы сейчас по Елисейским полям. Где еще можно наслаждаться весной?!

— В Каннах. В Ницце. А еще лучше — на Карибских островах. Но… не думаешь ли ты, друг, что и там мы бы говорили о том, как жизнь поблекла, как скучно пахнут пионы в семейных вазах, и как не хватает чего-то, что взвинтило бы кровь. Хотя бы один только раз. Еще один раз. Мы просто постарели, Юцер. Мы с тобой стали солидными пожилыми мужчинами в клетчатых фланелевых домашних тапочках. К этому надо привыкнуть.

А Мали, оставшись дома, разложила карты. Она делала это впервые с того дня, как Ведьма раскладывать карты запретила. Но карты не отвечали. Они не разговаривали со своей хозяйкой, не шли на зов, ложились произвольно и каждый раз по-разному. На сей раз появились и Дьявол, и Смерть и Башня и Колесо фортуны, а с ними Солнце, Звезда, Маг, Повешенный и Колесница. Все по очереди ложились на стол, холодные, плоские, немые. Просто картонки. Просто картинки. Мали судорожно собрала их в колоду, еще раз растасовала, разложила кучками по шесть. Открыла первую карту, за ней вторую, потом кинула их и отправилась пить чай. На кухне было прохладно, сыро и сумрачно. Чай долго не закипал, а когда закипел, не было в его бурлении ни энергии, ни напора. Мали стала мыть чайник для заварки, старинный чайник дельфтской работы, купленный по случаю в комиссионке, а чайник выскользнул из рук, упал на пол и разбился.

«Та к счастию, Бог с ним, значит, пришла пора новый чайник покупать. Где ни то он тебя уже ждет», — услыхала она тихий шепот за спиной и резко обернулась. За спиной никого не было.

— Никто и ничто, и нигде… не ждет, — ответила она резко и вернулась в гостиную.

Ей было зябко, и она растопила печь. Дрова были сухие, пламя заполыхало почти мгновенно. Мали сидела, завороженная его всполохами, багряными тенями, перемещающимися с места на место, змейками огненных языков, танцующими, как сказочные саламандры. Стало тепло. Она подошла к столу, перебрала карты пальцами, надеясь почувствовать их дыхание, но карты молчали. Тогда она бросила их в огонь. Они корежились и пищали. Пищали тихо и беспомощно, как задыхающиеся младенцы. Как тот младенец из гетто, которого задушила Ведьма по просьбе его матери. Одна карта сильно изогнулась от жара, поток горячего воздуха понес ее вверх. Она перевернулась, снова изогнулась и вдруг выстрелила. Хлопок был негромкий, но отозвался во всех углах комнаты. Мали сунула руку в огонь. Ей было важно посмотреть, что это за карта. Нижняя часть карты обгорела, но на верхней можно было различить лицо с повязкой на глазах, и над ним основания двух скрещенных мечей. «А, это ты, Ведьма», — пробормотала Мали и бросила карту в огонь.

Потом она долго перевязывала обгоревшую руку. За этим занятием и застал ее Юцер.

— Все сегодня колом, — пожаловалась ему Мали, — дельфтский чайник разбился, и вот, руку обожгла.

Впоследствии этот день неоднократно обсуждался. Говорили Софии, что она должна была пересилить себя и пригласить Мали лично. Позвонить и пригласить. Да, Мали обозвала ее сумасшедшей, но именно это и должно было зажечь в мыслях Софии красный свет, потому что никогда раньше Мали так не поступала. И Юцер не должен был идти в гости один, а пойдя, не должен был задерживаться. Он должен был разглядеть остатки карт в печи и понять, что с Мали происходит нечто необычное. И эта обожженная рука… С чего вдруг человек станет топить печь в июне? Правда, Мали всегда была мерзлячкой, иногда она топила печь и летом в холодные дни, но все-таки на это следовало обратить внимание. А Любовь не должна была оставлять мать одну. Именно потому, что со дня смерти Ведьмы отношения между ними были натянутые. Она уже большая девочка и должна была понять, что мать тяжело переживает то, что между ними произошло… А Гец, кстати, должен был быть внимательнее ко всему, что он видел и слышал. Он все-таки психиатр. Он должен был понять, что с Мали что-то происходит. Он обязан был почувствовать это и предупредить остальных.

Но в тот день ничего не произошло. Ровным счетом ничего. Мали с Юцером попили чай. Потом Мали приготовила для Любови ужин и оставила его на столе под салфеткой, как раньше делала Ведьма. А потом они пошли спать. Мали взяла таблетку от головной боли, но это часто случалось с ней и раньше. Кроме того, болела обожженная рука. И они заснули. А утром Мали проснулась как ни в чем не бывало и даже пела.

Следующая неделя прошла спокойно. Мали позвонила Софии и извинилась перед ней. Они встретились и посидели в кафе. Мали заказала эклер, и София спросила, как можно есть пирожные в таких количествах и не толстеть.

А Мали сказала, что ее организм работает, как крематорий. Сжигает все дотла. На это тоже надо было обратить внимание, и жаль, что София не рассказала об этом разговоре Гецу. Нет, она рассказала. Гец не увидел тогда ничего предосудительного в этой фразе и не видел теперь. Мали любила парадоксальные высказывания.

Вспоминали, как Мали обрадовалась, когда Юцер предложил поехать в Крым. А Любовь стала капризничать. Она не хотела отдыхать с родителями, ей захотелось поехать в Юрмалу к Натали.

— Ты не поедешь туда! — крикнула Мали.

— Еще как поеду! — вскинулась Любовь.

— Почему бы ей не поехать? — удивился Юцер. И опять-таки, этот спор долго обсуждался. Любовь не должна была спорить с матерью. Юцер видел, что решение Любови ехать в Юрмалу вывело Мали из себя совершенно необычайным образом. Она никогда не позволяла себе кричать таким диким голосом. С этим надо было что-то делать. Но что? Что?

Поездку в Крым отменили. Мали решила ехать отдыхать на озера. Ей хотелось поплавать, погрести, побродить по лесам. Это желание казалось нормальным, в нем не было ничего подозрительного. Оно и было нормальным. С этим все соглашались. Ненормальной была спешка. Мали решила ехать немедленно. А Юцер остался на несколько дней в городе, чтобы уладить кое-какие дела.

Вдруг в пятницу… да, в пятницу после полудня… именно в пятницу после полудня… ему показалось, что солнце потухло. Подул сильный ветер. Деревья дрожали. Воздух посерел, и небо стало темнеть. Дождя не было, и погода не казалась предгрозовой. Что-то случилось. Так Юцер почувствовал. Ему захотелось срочно увидеть Мали. Никогда раньше у него не возникало такого сильного, просто непреодолимого желания ее видеть.

Но София в тот же день загорала на балконе и не ощутила никаких изменений в атмосфере. Было жарко, даже душно, и Адинка обливала Софию водой. Да, Адинка была дома, потому что она готовилась к экзамену, и поссорилась со своим Левой, и, кроме того, она была тогда на седьмом месяце беременности.

А Юцер настаивал на том, что с погодой творилось нечто ужасное. Ведь не зря он зашел к замминистра и сказал ему, что хочет немедленно поехать к жене на дачу. Разумеется, была пятница, и он должен был все равно ехать в этот день… нет, он собирался приехать в субботу и даже успел сообщить об этом Мали… но вдруг поездка стала срочной, и замминистра был слегка удивлен, но препятствовать внезапному отъезду не стал. Он даже предложил свою машину с шофером.

Что-то испугало Юцера. Он продолжал настаивать, что дело в погоде, но София была уверена в том, что у Юцера появилось предчувствие. Ведь он поехал прямо с работы, даже не пошел домой за вещами. Зашел в универмаг и купил там две чешские рубашки, трусы и плавки ужасного лилового цвета. Он уже стоял возле кассы, когда его вдруг позвала продавщица из отдела парфюмерии. Он подошел к ней, и она сказала тихонько: «Поступила „Шанель № 5“».

Это было неслыханно. Духи «Шанель» в универмаге! А продавщица оказалась соседкой, жила в соседнем доме и приятельствовала с Мали. Юцер с волнением протянул кассирше счет, он боялся, что та не выбьет. Не может же быть, чтобы «Шанель» продавали просто так, без всякого блата. С таким небольшим блатом. Но кассирша и глазом не моргнула. И он поехал на правительственной машине с французскими духами и плавками в портфеле и с рубашками на заднем сиденье. А в это время, а в это время…

А в это время лодка уже кружилась в тихой заводи, наезжая на розовые кувшинки. Кувшинки пружинили, цеплялись за киль, ныряли под правый борт и выныривали из-под левого. На них садились стрекозы. На них и на черные, как смоль, волосы с вплетенными в них незабудками.

Она взяла большую дозу люминала, села в лодку, догребла до середины озера и выбросила весла. Это подозрительно, сказал Гец. Это подозрительно, потому что, если она выбросила весла, то уверенности в том, что она собиралась сделать, у нее не было. Она думала, что не выдержит и начнет грести к берегу. Она не хотела умирать, а только пугала себя и других. Кого? На озере не было ни одной лодки. Ей некого было позвать на помощь. Возможно, она звала. Гец отрицательно покачал головой. Она приняла огромную дозу снотворного. И она сделала все, чтобы на помощь не мог прийти никто.

— Я знала, что этим кончится, — вдруг произнесла Любовь. — Мы плыли с ней в лодке. Именно здесь она вдруг прыгнула в воду и исчезла. Ее не было долго. И вдруг она выплыла. Вся в водорослях. Именно здесь… В этом самом месте. Тогда я сказала ей, что она сумасшедшая…

Она хорошо знала эти места и это озеро, — поспешно вмешался Юцер. — Она часто бывала в тех местах.

— Кто из нас этого не знает? Кому ты это рассказываешь? — оборвала его София.

20. Колесница

Юцер сидел на скамейке перед клумбой с ромашками, обрамленными розовой кашкой, и глядел на воду, которой не было. Вода тихо плескалась. Там и сям из ее недр выскакивали пузыри, «рыбья отрыжка», как называла их покойная Ведьма.

Ели подходили к самому берегу, а потому вода по краям озера казалась темной. Посередине, куда никогда не добегала тень даже самых высоких елей, вода искрилась и сверкала, словно на дне озера зажгли фонарь. И там, в праздничном сверкании вод, плыл катафалк, украшенный розовыми кувшинками и водорослями, протянутыми, словно цепи, к подводному фонарю и к камням на илистом дне. Возможно, большие сомы, огромные, ленивые, жирные и важные озерные сомы, держали концы водорослей во ртах, украшенных скользкими длинными усами, и тянули катафалк за собой по кругу. Да, скорее всего, именно они распоряжались процессией. Солнце стояло в зените, и Юцер ждал, когда же оно пошлет яркий и твердый луч в самый центр катафалка, туда, где на охапках душистого сена, смешанного с васильками, лютиками и незабудками, лежала виновница торжества.

Сено задымится медленно, поначалу только в том месте, куда солнце поднесет свою спичку. Потом дым начнет подниматься клубами и восходить к нагнувшимся соснам. Катафалк вспыхнет, и искры полетят над озером. Они будут падать в воду и шипеть, а сомы будут продолжать кружить до тех пор, пока ноша не покажется им легкой, пока не лопнут канаты водорослей, пока катафалк не распадется на мелкие части и части эти не станут погружаться на дно. Тогда все кончится. Фонарь погаснет, и сомы расплывутся по своим лежбищам.

Юцера поразило, что обряд происходил совершенно беззвучно. Не пели птицы, не журчала вода, не шуршал о кувшинки катафалк, не трепетали листья. Эта тишина казалась невыносимой, и Юцер заплакал. Женская рука протянула ему носовой платок.

— Это ты! — сказал Юцер так буднично, словно ждал визита именно этой дамы и именно на эту скамейку.

— Я сижу тут уже пятнадцать минут, жду, когда вы вернетесь из дальних странствий, — произнес достаточно мелодичный, но жесткий женский голос, — А причина моего визита проста, — продолжила женщина. — Я хочу выяснить, почему меня не допустили на похороны?

— Разве убийцу зовут на похороны жертвы? — спросил Юцер устало.

Женщина носила траур, и с точки зрения Юцера это было неприлично.

— Но вы же были на похоронах, — ответила женщина. Голос ее утратил всякий намек на мелодию. Он был хриплый и резкий, пожалуй, даже лающий.

— Я?! При чем тут я?

— Главным убийцей я считаю как раз вас, — каркнул голос.

— Если бы вам удалось убить сначала меня, а только потом ее, вы бы были, конечно, еще более счастливы, графиня Монте-Кристо, — сказал Юцер, не оборачиваясь. — Я бы хотел знать, как вы это сделали. Что вы ей сказали, Натали? Все это началось с той минуты, как вы появились в нашем доме. Раскройте вашу тайну, это в обычаях жанра. Мститель всегда объясняет свои замыслы.

— У меня тоже есть вопрос. Ответьте сначала на него. Я хочу знать, были ли в ее волосах незабудки. Мне сказали, что были.

— Не было, — резко, с придыханием отрубил Юцер. — В волосах были водоросли. Озерные водоросли, на которых бывают зачаточные голубые цветочки. Из этого мы заключили, что она поехала просто купаться. Что она ныряла в глубину озера и выплыла, и вернулась в лодку. Но в какой-то момент нечто ужасное пришло ей на ум. То, что вы ей рассказали. Расскажите же это мне.

— Вряд ли кто-нибудь отправляется плавать в озере с флаконом люминала в кармане. Не утешайте себя глупыми сказками, Юцер. Станьте, наконец, мужчиной. Она не могла больше жить в вашем мире сумрачного сознания и беспрерывной лжи. Вам везло с женщинами, наш бедный рыцарь печального образа. Вам везло даже с такими женщинами, которые видели то, что человеческие глаза видеть не должны.

— Вы имеете в виду жену начальника вашего лагеря, — усмехнулся Юцер. — Как я мог быть таким наивным! Вы ведь уже пытались меня убить. Вы готовы были переспать с часовым, лишь бы он меня застрелил. Но часовой знал, под чьей охраной я нахожусь, и не посмел. Взял с меня бутылку водки за рассказ о вашей просьбе. Зная ваш безумный нрав, я должен был понять, что, промахнувшись, вы только разохотитесь, и будете целиться внимательнее, но от своего не откажетесь. Какой же я идиот! Мне было предупреждение через Леню Каца.

— Он жив?

— Не знаю. Но он пришел к нам оттуда же, откуда пришли вы, и с тем же звериным оскалом. С ним справилась Мали. А вас она не смогла разгадать. Что вы ей наговорили, Натали?

— Можете мне поверить, у меня не было ни малейшего желания целиться именно в нее. Вы не смогли разбудить в ней женщину, Юцер. Вам это не под силу, вы не умеете любить. Она это поняла, и жизнь показалась ей обременительной. Она устала от барахтанья в трясине. И ей было ясно, что ваша дочь готовит решающий удар. Наша королева ушла от всех вас в сон, уплыла в него в цветах и мечтах. Я ей завидую.

— Возможно, я действительно живу во сне, — после короткого молчания сказал Юцер, — но это хороший сон. А вы живете в кошмаре, и, как и раньше, получаете от него удовольствие. Я не стану увеличивать это удовольствие своими придирками. Однако помните: если вы протянете свою костлявую руку к Любови, я вас прикончу. А я достаточно знаю о вас и ваших делах, чтобы запрятать вас в клетку на всю оставшуюся жизнь. Кстати, рассказали ли вы… моей несчастной жене, как вам удалось шантажом и обманом, и более того, подлогом отобрать дачу у бедной вдовы вашего кузена? Или вы наплели ей с три короба про бриллианты и прочие сокровища вашего загадочного острова?

— Бриллианты пришлись кстати, — сухо ответила Натали и ушла.

Она шла спокойно и даже величественно, но ее походка была лишена привычной грациозности.

— Так-то, — усмехнулся Юцер, — так будет лучше.

Он снова попытался представить себе озеро и катафалк, но видел только клумбу с гортензией, а за ней памятник вождю пролетариата с рукой, указующей на здание КГБ. Встав со скамейки, Юцер поплелся к Гецу. Его друг был сломлен смертью Мали не меньше, чем Юцер. Гец искал вину в себе, находил ее, ужасался и погружался во все более глубокое отчаяние. Тайное стало выпирать из всех углов. София забилась в угол и ворочала глазами, как испуганная курица, а порой начинала клохтать и бить крыльями по земле, поднимая в доме душную пыль. С этим надо было покончить.

— Я добился признания от Натали, — сказал Юцер Гецу. — Она знала все слабые точки Малиной психики и ударила по всем клавишам разом.

— Зачем? — растерянно спросил Гец.

— Чтобы отомстить мне, всем нам, за жизнь, прожитую не так ужасно, как ее жизнь. За все, что ей пришлось перенести. Ты должен это понимать. Она наврала Мали черт-те чего, оговорила всех вокруг, вогнала ее в тоску, а ты и сам знаешь, как субтильна была психика покойной к концу зимы.

— Ты напоминаешь мне, что у нее были депрессивные состояния? Я это помню. Я должен был быть начеку.

— Ничего ты не был должен. Мы все были должны… Я не знаю, кто кому и что был должен! Смерть — легкий выбор в безумии нашего существования!

— Ты обвиняешь ее?

— Я никого не обвиняю. Я хочу покончить с обвинениями. Я хочу просить у тебя милости: дай мне скорбеть спокойно о женщине, которую я любил. Может быть, меньше, чем она того заслуживала, возможно, меньше, чем любил ее ты, вероятно, не так, как надо, но любил! Отпусти меня, отпусти себя, дай нам всем передышку, Гец! Дай ей уйти. С этим уже ничего нельзя поделать.

— Так ты знал? — напряженным голосом спросил Гец.

— О ваших отношениях? Разумеется. Я увел ее у тебя, Гец, сам того не желая и не прилагая никаких усилий, но, тем не менее, я постоянно чувствовал себя виноватым. В маленьком среднеазиатском городке дела начали складываться так, что я решил уйти и дать вам свободу выбора. Но почему-то вы не захотели ею воспользоваться. Возможно, потому что Любовь все-таки моя дочь.

— У тебя были сомнения?

— А у тебя их не было?

Гец повесил голову.

— Вот-вот. Но теперь мы уже никогда не узнаем правду, — усмехнулся Юцер, — а потому она останется моей дочерью, образом прекрасной дамы, моей Афродитой. Разве не так должна выглядеть любовь?

— Ты вырастил ее избалованной, капризной, коварной, в чем-то жестокой и слишком самостоятельной. Мали из-за этого очень переживала.

Гец пробормотал эту фразу, стараясь поскорее избавиться от длинного набора нелестных слов. К его удивлению, Юцер не обиделся, а напротив, вдохновился.

— А! — сказал он. — Разве любви приписывают иные качества? Но я не стремился вырастить в ней те или иные свойства. Я даже думаю, что это невозможно: вложить в человека одни свойства и безболезненно изъять другие. Можно подавить, выполоть, разрушить, уничтожить. Этого я действительно не делал. И знаешь, что: красота сама пробивает себе дорогу известными ей путями. Приобретает шипы и яды, потому что слишком много рук тянется к ней, чтобы сорвать, измять, испортить. Тебе так не кажется?

— Возможно, — вздохнул Гец.

— Вот видишь. А как я могу ее защитить? Она должна делать это сама, по собственному разумению. И все же странно, что у Любови пепельные волосы. В моей семье такого цвета волос не было, и в Малиной тоже. Такой цвет волос был у твой матери, Гец. Не смешно ли?! А глаза у нее мои. И подбородок мой, с ямочкой. Все остальное — от Мали. Но рост — твой. Бывает ли так, чтобы ребенок родился сразу от двух отцов? Ты должен это знать, Гец.

— Не бывает, — твердо отрубил Гец.

Ему тоже хотелось скорее покончить с неприятным разговором.

— Любовь — твоя дочь, — сказал он почти грубо. — Я говорил об этом с Мали и знаю наверняка.

— Тем лучше, — рассмеялся Юцер. — Я все равно не собирался от нее отказываться. Попроси у Софии накрыть на стол. Я страшно голоден. В доме есть только еда, которую принесли сердобольные соседки. Она ужасна. Когда узнаешь, чем кормят одутловатых лысых немолодых мужчин их преданные жены, начинаешь понимать, почему эти мужчины выглядят столь неудовлетворенными.

— Значит, с Мали покончено? — спросил Гец с надрывом. — Ты стряхнул ее память с пальцев, спрятал воспоминания в комод и выбросил ключ?

— А это уже моя забота, — неприязненно ответил Юцер. — И тебе до этого нет и не может быть никакого дела.

21. Весна священная

Чок удивился, увидев Любовь на пляже. Мали похоронили всего неделю назад. Любови полагалось сидеть дома в слезах. Она и сидела. Чок заходил к ней утром, принес суп и котлеты, хотел остаться на весь день, но Любовь вдруг разрыдалась, потом приняла какие-то капли и пошла прилечь. Она попросила Чока уйти и вернуться вечером. Чок пошел на пляж немного развлечься. Возможно, он бы не заметил Любовь, поскольку играл в шахматы. Но Ося Мишкин бросил ему на ходу, толкнув ногой доску: «Твоя Любовь изменяет тебе с уголовником. Что будем делать, товарищ юрист?».

Чок не выносил Мишкина. И не выносил хамства. А удар ногой по шахматной доске, на которой разыгрывалась партия, был хамством в высокой степени. Поэтому Чок вскочил, намереваясь нанести товарищу по факультету легкие телесные повреждения. Его действия, несомненно, считались бы оправданными в той общественной среде, которая загорала, развалясь на скомканных старых простынях и полотенцах, на краю небольшой, но живописной речки, катившей свои не быстрые и не медленные воды среди зеленых полей и неспелых еще хлебов под сенью небольших сосновых рощиц и больших хвойно-лиственных массивов. Однако, вскочив, Чок замер, что позволило Оське Мишкину косолапо и неторопливо пройти мимо него к ларьку с бутербродами, мороженым и легкими напитками. А замер Чок потому, что взгляд его упал на лужайку с пролысинами в траве, на которой молодые люди играли в волейбол без сетки.

Словно завороженный, он шел к импровизированной волейбольной площадке, задевая по дороге чьи-то ноги и натыкаясь на обалделые взгляды, направленные в ту же точку, которая притягивала и его взгляд. Взгляды были исключительно мужские. Женщины упорно поворачивались к точке спиной, и спины выдавали высокую степень раздражения их хозяек.

В точке, к которой сходились многочисленные взгляды, играла с мячом Весна. Она то взлетала ввысь, то опускалась, обхватив мяч, то приседала, то отклонялась назад, и снова устремлялась вверх. Можно было сказать, что она летает на мяче или с мячом, а вместо мяча легко было вообразить огромную жемчужину или земной шар. Весна забавлялась с этим круглым предметом, отталкивала его от себя или протягивала к нему руку, в которую он тут же послушно ложился.

Там были и другие игроки, в основном мужского пола, невысокие и длинные, пропорциональные и не очень, кургузые, косолапые, загорелые и вовсе непропеченные, гладкие и поросшие шерстью. Весна царила над ними и правила ими и мячом, а также голубым небом и кустами сирени в отдалении. Она была высокого роста, длиннонога, безупречно сложена, и кожа ее светилась. Лицо скрывали длинные волнистые пепельные волосы, полоскавшиеся в солнечных лучах, но когда она сама или ветерок отмахивали волосы в сторону, открывались огромные серо-голубые глаза, бездумные, как небо, и пухлый смеющийся рот, в котором сверкали мелкие ровные зубы. Еще можно было разглядеть ямочку на ее подбородке. Вот она опять поднялась в воздух, рука размахнулась и грозила сбить солнце, но, не задев даже застывшей над ней любопытной тучки, ударила по мячу. Мяч унесся в небо. Весна спустилась на землю, но не всей ступней встала на нее, а только кончиками пальцев. Вторая нога на секунду застыла в воздухе, потом опустилась на землю и снова приподнялась на кончики пальцев. Тело подалось назад, волосы понеслись вперед, а им вслед взлетела поднятая рука, о которую стукнул вернувшийся тем временем мяч. От удара он снова взлетел, а толпа, собравшаяся вокруг площадки, громко выдохнула: «Ух!».

Так это продолжалось раз пять-шесть, пока мяч не упал за пределы площадки. Весна лениво расправила плечи и откинула волосы с лица. В этот момент Чок и схватил ее за запястье.

— Пошли! — приказал он.

Любовь попыталась высвободить руку. И тогда Чока отшвырнула огромная волосатая рука. Чок летел спиной к солнцу и казался большим темным пятном на фоне яркого полуденного света. Он упал на чье-то одеяло, прямо в тарелку с огурцами и бычками в томате, задев рукой чье-то тело, а ногой — раскупоренный термос с кофе. Чок успел увидеть, как кофе танцует над рекой, распадаясь на струйки и капли, потом над ним поднялся волосатый кулак, и кофе поплыл кругами, багровея и расползаясь по всему горизонту.

Чок не успел увидеть, как снова поднялся волосатый кулак, и как навстречу ему взлетела тонкая загорелая рука. А тот, кто поднял кулак, видел каждый волосок на этой руке, и волоски казались ему золотыми.

— Не надо, Шурик, — спокойно сказала Любовь. — Это мой двоюродный брат.

— Знаю, какой он двоюродный. Я тебя с этим рыжим не в первый раз вижу.

— Допустим. И что?

— А то. Не желаю.

— Да ну? — улыбнулась Любовь. — А я желаю! И что мы с этим будем делать?

Шурик посмотрел на нее тяжелым взглядом и отвел глаза.

— Так будет лучше, — сказала Любовь. — И чтоб больше пальцем его не трогал.

— Не обещаю, — хмуро бросил Шурик.

— А ты не обещай. Ты делай. Если хоть один волосок… с его головы… ну, ты понимаешь… все! Больше ты меня не увидишь.

— Это как? — поразился Шурик.

— А так. Надоел ты мне. Дурной ты. Сегодня такую кашу заварил, мне ее за год не расхлебать. Пошел ты ко всем чертям.

— Ну, это мы посмотрим.

В голосе Шурика прозвучала угроза.

— Посмотрим, — ласково улыбнулась Любовь. — Но лучше тебе на это не смотреть. Больно смотреть будет.

Тем временем Чок открыл глаза. Вернее, он открыл правый глаз. Левый открываться не хотел. Над ним висел тяжелый и болезненный мешок, наполненный кровью.

— Очнулся? — деловито спросила Любовь. — На, выпей кофе. Вы не возражаете? — повернулась она к напуганной тетке в белом лифчике и розовых трусах, которой принадлежали одеяло, термос и разбитая тарелка. Тетка молча кивнула, подняла с травы огурец и начала его грызть. — А теперь пойдем, — сказала Любовь Чоку, с трудом проглотившему глоток кофе. — Проводи меня домой.

— Как ты попала в эту компанию?! Как ты вообще попала на пляж? — спросил Чок.

Слова должны были звучать грозно, но ввиду разбитых и опухших губ выползали из-за них с тяжестью и шепелявым хрипом.

— В эту компанию я попала давно, — улыбнулась Любовь. — Можно сказать, из-за нее меня отдали в школу раньше времени. Из-за Шурика, в основном. Он жил в соседнем дворе, и мы подружились. Лучше его никто не играл в ножички. А он научил меня всему, что знал.

— И воровать тоже?

— Ну уж, воровать! По пьянке и сдуру уперли три велосипеда и продали.

— По-твоему, это не воровство?

— По-моему, это дурь. Только я тут ни при чем. Если бы я там была, ничего бы не случилось. Вернули бы эти дурацкие велосипеды. А его за это отправили в колонию для малолеток. Уходил туда человеком, а вернулся черт знает кем. Он раньше таким не был. Ну, они пришли всей компанией меня развлекать. Соболезновать, то есть. А я боялась, что папуля вернется домой раньше времени и их застанет. Или еще хуже, София припрется. Начался бы такой визг, лучше не надо! Я и предложила пойти на пляж. А почему я должна сидеть дома? От этого что-нибудь изменится?

Чок раздраженно махнул рукой.

— Ты должна мне обещать, что больше не будешь с ними встречаться, — потребовал он.

— Да это они ко мне липнут, — отбивалась Любовь. — Шурик околачивается возле нашего дома с утра до ночи. Что я могу сделать?

— Делать вид, будто ты его не знаешь. Не приманивать. Не улыбаться. Не кокетничать. — Чок загнул три пальца на правой руке и задумался. — Дать твердо понять, что он тебе не пара, — заключил он, решительно мотнул головой и охнул. Голова гудела.

— То, что ты предлагаешь — подлость, — объявила Любовь. — Он мой друг, он попал в беду, и я должна ему помочь.

— Друг! — возмутился Чок. — В этом все дело. Людей не сажают за решетку просто так. Он вор, какой он тебе друг? Я поговорю с Юцером. Может быть, он сумеет тебе объяснить…

— Еще как сажают! — с горячностью отозвалась Любовь. — За что они посадили Натали? И Надин! И столько разных людей!

— Это совсем другое, — поморщился Чок. — Совсем из другой оперы.

— Чок! — спросила Любовь, заметив приближающийся автобус. — А что ты скажешь дома?

— Как было, так и скажу.

— Ой, Чок, не надо! — испуганно попросила Любовь. — Ну, пожалуйста, ну ради меня! Раньше София ко мне не приставала, а теперь она лезет во все, во все вмешивается. Я не хочу скандала. А если она начнет скандалить, я ее пошлю ко всем чертям. Тогда нам обоим будет плохо. Я серьезно, Чок! Придумай что-нибудь.

— Они уже все знают. В нашем городе ОБС работает круглосуточно.

— Что это — ОБС?

— Информационное агентство «одна баба сказала». На пляже наверняка была какая-нибудь доброхотка, Софьина подружка.

— Ну и пусть. Ее слово против твоего! Если ты будешь стоять на своем, ничего не будет. Скажи, что подрался с хулиганом.

— Так оно и было.

— Ну, ладно. Выпутай меня из этой истории, я тебя прошу.

— Попробую, — неохотно обещал Чок, — но чтобы это в последний раз.

— В последний-распоследний, — поклялась Любовь. И, наклонившись к Чоку, зашептала. — Знаешь, Шурку в этой колонии били. Это по правилам? Если меня кто-нибудь когда-нибудь попробует ударить, я его убью.

— Не болтай глупости, — оглядываясь на пассажиров и пытаясь разгадать в них знакомых, шепотом ответил Чок. — Пока ты будешь кого-нибудь убивать, от тебя самой мокрое место останется. Есть один-единственный способ выжить в этом мире — знать, кто тебе друг, кто враг, и не прибиваться к дурной компании.

— Все враги всем, — сказала вдруг Любовь громко. — И все понимают только силу. Они должны знать, — перешла она на шепот, — что в случае чего ты не останешься в долгу. Они должны тебя бояться!

— Ты говоришь о сегодняшней драке? — спросил Чок подозрительно.

— Да нет. Ты бы с ним не справился. Я говорю о себе.

— Какая же у тебя сила? Какую силу ты можешь противопоставить такому Шурику?

Любовь не ответила. Она закусила губу и о чем-то задумалась.

22. Незаконченная симфония

Скандал разыгрывался по нотам. За дирижерским пультом стояла София.

— Скрипки! — сказала она и постучала палочкой по пульту.

Скрипки скрипнули и затихли.

— Скрипки! — крикнула София и сверкнула глазами. Скрипки заиграли.

Она была на пляже. В вызывающем костюме. Ее бедная мать… Все становится понятно. Все наконец понятно. Жизнь покойницы была адом. Хулиган. Если бы только хулиган! Уголовник. Уголовник? Уголовник! Где она с ним познакомилась? Давно. У нее в детстве нашли кастет. Тот же самый уголовник? Да, да, да. С самого детства, вы хотите сказать? Я ничего не хочу сказать, я уже все сказала. Говорят, он чуть не убил Чока. Чуть? Или убил?! Можно сказать, что убил. Чока спасла простая случайность, там был ми-ли-ци-о-нэр. Нет! Не может быть! А я говорю, да. Его посадили? Этого хулигана посадили? Ему удалось бежать. Она ему помогла. Она?! Она спрятала его под полотенцем. Хорошо, что не под юбкой. Я же вам сказала, что она была в неприличном костюме! Какая юбка может быть у такого костюма? Глупости! Никогда не поверю, она же совсем ребенок. Сегодняшние дети… Это не сегодняшние дети, это сегодняшняя школа. Где были учителя? Учителя? Причем тут учителя?

— Валторны! — скомандовала София.

В ее распоряжении была одна валторна, но она была чистосердечна и мелодична.

— Это мой брат, мой единственный брат! — взволнованно пела валторна. — Он чуть не погиб. Юцер, он чуть не погиб, ты слышишь! Любовь… она еще ребенок… жестокий ребенок… а он любит ее до потери сознания… это плохо кончится. Ты должен повлиять, о-о-о… — валторна зарыдала, и Юцер протянул ей носовой платок. — Юцер, мы хотим, чтобы ты запретил Любови встречаться с Чоком, о-о-а-ах… Это тяжело, я знаю, но… но… но… на наших глазах разыгрываются одна драма за другой. Она так красива, кто может устоять… Он не понимает, он готов ради нее на все… Эти хулиганы вокруг… а она все равно уйдет к другому… Ей нужен мужчина, мужчина, который сумеет держать ее в руках… А Чок еще совсем мальчик… Скажи ей, Юцер, ты должен, ты обязан, я тебя прошу, пожалей меня, пожалей нас… о-о-о… а-а-а… ах!

Адина рыдала, она вот-вот должна была родить, и она могла родить раньше срока. Юцер испуганно гладил ее по голове и не находил слов.

— Контрабас, — кивнула София.

Гец топнул ногой и вышел из комнаты. София его догнала и запела виолончелью.

— Ты должен понять, — начала она легато и дольче, — ты должен понять, Гец, что любовь — это музыка созревших для нее сердец. Детская любовь легка и опасна. Она как крепкое вино для тех, кто пьет его впервые: ударяет в голову и ноги, а потом остается только головной болью.

— Это не тебе решать, — упрямо сказал Гец. — И я не позволю тебе превращать меня и Юцера в Монтекки и Капулетти. Юная любовь приходит и уходит, но она вольна делать это самостоятельно. Когда уйдет, тогда уйдет.

— Разве мы можем ждать?! — крикнула София форте и даже пассионато. — Разве ты не видишь, как эта маленькая паршивка берет Чока за горло? Он готов ради нее на все. Он способен даже врать. Мне! Мне, которой он обязан всем!

— Паршивка, говоришь, — сказал Гец, словно цыкнул слюной сквозь зубы. — Паршивка! Речь идет о ребенке, только что потерявшем мать. Ты должна была приголубить ее и приласкать. В тебе нет даже простой бабской жалости, которую любой бродяга рассчитывает найти в сердобольной женской душе. А вы с Мали были подруги. Самые близкие подруги.

— А! Ты говоришь о ней так, словно это не они с Юцером украли у меня бриллиант! — взвизгнула София. В этой фразе не было музыки. Даже София почувствовала неуместность изданных ею звуков.

— Украли бриллиант? — деланно рассмеялся Гец. — Твой бриллиант?

— Я его носила на груди всю войну. Я заслужила свою долю. Они могли хотя бы предложить поделиться со мной. Но они не предложили!

— Насколько я знаю, там не было бриллианта. Ты проходила всю войну с мылом на шее, и это действительно ужасно. Насколько я знаю, никаких бриллиантов вообще не было. Сними с души эту тяжесть. Еще до начала войны Юцер сказал мне, что Натали сильно поиздержалась, и ей пришлось продать фамильные драгоценности. Юцер искал способа заработать деньги на свой гарем, и я лично взял некоторую сумму у отца, чтобы ему помочь.

— Пожалуйста! Они еще были должны нам денег!

— Не нам, а моему отцу. И, поверь мне, будь отец жив, Юцер отдал бы ему долг. Он и так его отдал. Когда ты выгнала из дома дочь кредитора, Юцер взял ее к себе. Я думаю, в долгу мы.

— Я никого не выгоняла! — задребезжала София. — Она сама ушла.

— О, да! Сама! Ты можешь врать кому угодно, но не ври хотя бы самой себе. И прекрати этот концерт. Я не позволю тебе обижать Любовь. И издеваться над Чоком тоже больше не позволю. Кстати, почему ты не стала искать его отца? Он вполне мог остаться в живых.

— Нет никакого отца, — затряслась София в приступе удушья. — Я… а… о… нет… я…

— Ты отстанешь от детей и займешься полезным делом, — приказал Гец. — Найдешь Юцеру хорошую домработницу и сделаешь это в течение ближайшего месяца. Иначе я буду вынужден предложить Меировичу обменяться квартирами с Юцером, чтобы за ним с Любовью был должный присмотр. Столоваться они будут у нас.

— Нет, — тихим и совершенно спокойным голосом ответила София. — Я займусь поисками домработницы уже сегодня.

— Гец совершенно сошел с ума, — сказала она тем же вечером Адине. — Он мне угрожал! Но ничего. Завтра я встречусь с директрисой школы, в которой учится Любовь. По-моему, ее поведение аморально.

— Не надо, — взмолилась Адина. — Не надо портить девочке жизнь. Я поговорю с ней. Она поймет. Не надо выносить сор…

— Этот сор, — решительно ответила София, — надо просто сжечь. Школа шла на поводу у ее родителей, которые все ей позволяли. Пусть же школа исправит свои ошибки.

Произведение грозило превратиться из камерного в симфоническое.

Адина долго боролась с собой, но все же рассказала об этих планах Гецу. Пока не закончились каникулы, Софию еще можно было остановить.

Гец думал тяжело и долго.

— Возьми девочку, и поезжайте куда-нибудь отдохнуть, — сказал он Юцеру. — Софию я успокою. А ты добейся от Любови прекращения связи с этим уголовником. Поезжай! Мы заказали комнату в Паланге, но я лучше увезу Софию на юг. Пусть развеется. Чока мы возьмем с собой. А вы отправляйтесь вместо нас в Палангу. Когда опять соберемся вместе, все будет позади.

Юцер немедленно согласился. Он и сам думал, что надо развести воюющие стороны и дать скандалу передышку в надежде, что передышка его потушит. Кроме того, он не хотел пускать Любовь к Натали и боялся, что дочь потребует именно этого. Но Любовь даже обрадовалась предложению отца. Ей хотелось уехать из города, и как можно скорее. О том, что город переезжает вместе с ней на этот близлежащий морской курорт, она не думала. Не думала она больше и о Натали. Поехать к Натали означало досадить матери, а досаждать больше было некому. Ей стало не хватать Мали. Она надевала Малины платья, кружилась в них по дому, без конца трогала Малины вещи, особенно те, которые раньше трогать не разрешалось, и иногда показывалась Юцеру с мокрыми глазами, что тут же вызывало в нем бурный приступ ответной нежности.

Единственным противником плана Геца оказался Чок. София старательно скрыла от него разыгранный по нотам скандал. На долю Чока в концерте пришлась многозначительная пауза. Оставлять Любовь одну он не собирался, а поэтому не намеревался ехать с Гецом и Софией в Крым. Нет, нет и нет! Гецу пришлось идти к Юцеру, а Юцеру — обращаться за помощью к Любови.

— Мы все, — сказал ей Юцер, — все, — подчеркнул он интонацией, — мы все совершенно обессилены. Тетю Софию надо увезти на юг, иначе она натворит Бог знает что. Ее надо унять. А без Чока она не поедет. Твоя задача его уговорить.

Чуткие уши Любови улавливали обрывки разговоров, затихавших при ее появлении. Вперенные в тарелки взгляды, щеки, еще окрашенные румянцем возбуждения, недосказанные слова, пузырившиеся в уголках губ, не ускользали от ее внимательного взгляда. Как бы дурно Любовь ни говорила о сверхчувствительности матери, и что бы она по этому поводу не думала, она все-таки была дочерью Мали. Ничто не ускользало от ее взгляда, и любая мелочь подлежала немедленной и тщательной оценке.

Любовь согласно кивнула. Чока следовало отправить в Крым, и не только для того, чтобы туда уехала София.

— Я хочу убить одним ударом двух зайцев, — сказала Любовь своей ближайшей подруге Тане. — Мне надо избавиться от девственности, и пусть это будет Чок! А потом он сделает все, что я захочу. Например, уедет в Крым. И тогда я перестану бояться Егорова. И он от меня отцепится.

— Ой! — испугалась Таня и замкнула веснушчатое личико в ладошки. — Ты сошла с ума! От этого бывают дети, — выпалила она, высвободив лицо с юркими глазенками из ладошек. — Все знают, что от этого получаются дети. Тебя выгонят из школы.

— Дети получаются не всегда, — раздумчиво ответила Любовь. Она закусила нижнюю губу, пытаясь задержать готовые сорваться с языка слова.

— Всегда! — запальчиво крикнула Таня.

Ее невоспитанный голосок не умел перепрыгивать через ступеньки интонаций плавно и незаметно.

— Среди вещей уплывшей матушки, — задумчиво протянула Любовь, — есть несколько маленьких тетрадок с разными рецептами…

— Скажи еще, что можно съесть пирожок и так предохраниться, — хохотнула Таня.

— Там совсем другие рецепты… — ответила Любовь неохотно. — С такими умениями непонятно, для чего ей понадобилось самоубиваться.

— Не говори глупости, — прервала подругу Таня. — Твоя мама просто утонула. Все говорят, что она утонула.

— Для того, чтобы утонуть, лежа в лодке, надо больше умений, чем есть в тетрадках, — усмехнулась Любовь.

— В лодке? — изумилась Таня.

Любовь прикусила губу, на сей раз до крови.

— Это я шучу, — сказала она мрачно. — Конечно, утонула. Когда едешь кататься на лодке, надо проверить, умеешь ли ты плавать.

Таня согласно мотнула головой. Она ничего не понимала про самоубийство и ничего не хотела про него знать.

— В общем, там написано, как поступать, чтобы детей не было, и что делать, когда они все же получаются. Но как знать, когда они получаются?

— А ты спроси у Жанны, — предложила Таня, — она знает. А за совет, как от них избавляться, она тебе что хошь отдаст.

Жанна была Таниной старшей сестрой. Нет нужды напоминать, что Таня была той самой девочкой из плохого дома, от дружбы с которой Любовь пытались оградить всего несколько лет назад.

Таня выросла рассудительной и разумной. Она пыталась спасти Любовь от неприятностей, которые та постоянно на себя вызывала с небрежной заносчивостью. Если Любовь и слушалась кого-нибудь, то только ее. Но и Татьяне далеко не всегда удавалось урезонить строптивую подругу.

— Да оставь ты эту ерунду, — махнула рукой Таня. — Успеешь переспать со своим Чоком. Ты лучше скажи, что мы будем делать с Шуркой Егоровым? Может, заявим на него в милицию? Я с мамкой советовалась. Она говорит: «Один стук в милицию, и этот ублюдок окажется за решеткой. Его надо убрать, он за себя не отвечает».

— Тогда меня убьют его дружки, — мрачно сказала Любовь. — Я из-за этого и хочу избавиться от девственности. А забеременею, тем лучше. Тогда он отстанет. А так все спрашивает: «Ты ведь у нас еще целка?». И хмылится. Его это… как тебе сказать… заводит, что ли. Пересплю с Чоком, мне разрешат выйти за него замуж. Твоей Жанке разрешили. А ей было шестнадцать. И мне скоро шестнадцать.

— Не дай тебе Бог, как Жанке. Школу не закончила, а детей уже двое. И мужик вечно пьяный, и денег нет, и жизнь чернее ночи и вонючее отхожего места.

— Школу я кончу, и пить Чок не будет. Главное — отвязаться от Шурика. Понимаешь?

Они посидели друг против дружки, мрачно нахохлившись, потом разошлись.

Тем же вечером Любовь отправилась гулять с Чоком в парк.

— София решила меня извести, — сказала Любовь.

— Не выдумывай, — поморщился Чок.

— Правда, правда. Она сказала, что я сорняк, который надо выполоть.

— Кому она это сказала?

— Кажется, Адинке. А Адинка побежала к Гецу. А Гец — к папе.

— А ты опять подслушивала.

— Ну и что? Зато я знаю, что меня отсылают с Юцером в Палангу, а тебя увозят в Крым. Это чтобы София не побежала в школу и не затеяла скандал. За драку на пляже.

— Забудь. Я с ней поговорю. Она может устроить скандал, но она не злая. За меня и за Адинку может убить, это правда, но против нас никогда не пойдет.

— Она радовалась, когда мама уплыла.

— Неправда. Я сам видел, как она рыдала. Кричала что-то про Юцера. Будто он виноват.

— Теперь она привязалась к Юцеру. А папа говорит, что все произошло после того, как мама побывала у Софии.

— Кто их разберет? Что-то они не поделили, бриллиант какой-то. Я никуда с ними не поеду. Поеду с тобой в Палангу.

— Тогда София точно выставит меня из школы. Ты должен поехать с ними. Только сначала… Чок, давай сделаем это, а потом я забеременею, и мы поженимся.

— Ты сошла с ума. Тебе же нет шестнадцати! А жениться можно в восемнадцать.

— Жанке разрешили.

— Так то Жанка! Прекрати! Прекрати я говорю! Прекрати!

Любовь раздевалась на маленькой лужайке между двумя елями, за которыми садилось солнце. Маленький сверкающий лифчик переливался в малиновых лучах, словно рокайльная виньетка. Он повис на тяжелой еловой лапе, и Чок не мог отвести от него глаза. Вернее будет сказать, что он не решался перевести их на хохочущую Любовь. Краем глаза он видел ее пылающее плечо и золотые волоски на протянутой к нему руке. Земля дрожала под его ногами, он весь трясся, словно прикоснулся к оголенному проводу. Тело не слушалось, оно взрывалось изнутри.

— Прекрати! — крикнул Чок.

Он не кричал, он рычал, выл, лаял, сотрясался от рыка, воя и лая. А Любовь смеялась. Она смеялась так, что ему хотелось ее убить.

— Ты просто боишься, потому что никогда не делал это, — сказала Любовь, отсмеявшись. — Мне сказали, что нужно просто попробовать, и все произойдет само собой. Нужно прижаться друг к другу, закрыть глаза, и все случится само. Не бойся! Иди ко мне.

— Уйди! Уйди! Я тебя ненавижу, — крикнул Чок и побежал куда глаза глядят.

Ели хлестали его по лицу, по раскрытым глазам и по щекам, а он хотел еще, еще, еще! Когда он, пошатываясь, вышел на тропинку, Любовь ждала его на скамейке, одетая и совершенно спокойная.

— Глупый ты, — сказала она. — А теперь этого не будет между нами никогда. С другими будет, а с тобой нет.

— Не смей! — прошипел Чок.

— А это уже не твое дело, — холодно ответила Любовь. — Проводи меня домой и езжай в Крым. Лучшей езжай, если желаешь мне добра. И постарайся убедить Софию, что между нами все кончено навсегда. Этим ты окажешь мне большую услугу. Можно сказать, спасешь.

— Я же тебе сказал: я поговорю с Софией, и все будет в порядке.

— Не будет. Она меня ненавидит. Кроме того, между нами действительно все кончено. Разве ты не понимаешь?

Чок набычился. Он бы отдал все на свете, чтобы не расплакаться, но слезы текли из глаз, и не было силы, которая могла бы их остановить. В тот же вечер он безразлично кивнул на вкрадчивое обещание Софии предоставить ему в Крыму райские удовольствия и небывалые развлечения. Поймав его кивок, София зарделась, как цветок граната, потом ее щеки приняли багровый оттенок спелых зерен того же плода, потом она вошла в кабинет Геца и сказала спокойно и торжественно: «Чок с радостью согласился ехать в Крым».

— Ну и дурак! — раздраженно буркнул Гец.

23. Когда феи играли на флейтах

Утром того же дня, когда Гойцманы поехали на юг, Юцер и Любовь отправились в Палангу. Поезда туда не ходили, а такси не удалось достать, поэтому им пришлось ехать автобусом. Юцеру нравилось следить за тем, как победоносно двигалась по автобусу Любовь, вызывая восхищенные взгляды мужчин и раздраженное невнимание женщин, как легко она покоряла пространство, подчиняя его себе, как без всякого напряжения ей удалось пересесть самой и пересадить Юцера с неудобных задних сидений на менее тряские передние. Мир подчинялся ее красоте и уверенности в своей силе, он подносил ей приношения.

— У нас есть бутерброды, — не застенчиво, а спокойно и с чувством собственного достоинства отклонила Любовь предложение высокого парня спортивного вида и сложения, предложившего им разделить с ним яйца и помидоры.

— От вишен вы же не откажетесь, — радостно включился в игру мужчина лет тридцати пяти в сером пиджаке с немодными, подбитыми ватой плечами.

— У меня есть груши, — ринулся к ним с предложением коренастый юноша в трикотажной рубашке, поделенной по вертикали на красные и синие поля.

Помимо удовлетворения, Юцер испытал при виде столь неожиданного и явного превращения Любови в объект повсеместного внимания мужчин легкий укол в области сердца. Читатель напрасно искал бы в этой сценке набоковские мотивы, несмотря на то, что от Любови исходил легкий мускусный душок, смешанный с запахом ромашки, в растворе которой были тщательно ополосканы ее пушистые волосы, как и на то, что душок этот был уловлен ноздрями Юцера и благосклонно оценен его нервными рецепторами. Однако в нем говорил вовсе не педофильский пыл, которого Юцер никогда не испытывал. Его терзала обыкновенная отцовская ревность.

Мир, через который катил автобус и часть которого была замкнута в нем, еще не знал Гумберта Гумберта. То был мир, вовсе недалеко расположенный от мира Беатриче и даже Рахав, столь пристрастно и несправедливо вовлеченных Гумбертом Гумбертом в узкий и душный круг его патологических влечений. Юная красота приятна человеческому глазу, ибо она обещает продолжение мира, а потому снабжает его устойчивостью. Весна, вечная, победоносная, полная надежд и радости, только она, а вовсе не тупая лобковая боль, подвигала римских патрициев желать видеть вокруг себя юные лица в термах и на пирах. Во всяком случае, так бы думали пассажиры автобуса, шедшего в Палангу, если бы Гумберт Гумберт попытался представить им свои аргументы. Потому никто в этом автобусе не заподозрил Юцера в нечистых помыслах при виде нежности, с которой он дотрагивался до хрупких, но сильных плеч Любови, никто не гонялся за похотливыми блошками его мыслей, поскольку никаких таких блошек не было в природе. А не было их еще и потому, что никто из присутствующих, включая самого Юцера, тогда не знал о существовании дьявольской книги, и никому в голову не приходили Гумбертовы липкие мыслишки, успевшие заразить Америку и Европу, но еще не сумевшие вызвать эпидемию за железным занавесом.

Грузная молчаливая крестьянка, для которой наслаждение праздной красотой было недоступно, а потому недоступна была и здоровая женская ревность, расстелила на чемодане чистую холщовую салфетку и положила на нее несколько огурцов и нарезанное на тонкие ломтики сало. Раз предлагалась складчина, то участвовать мог и должен был каждый.

Тот, кто предлагал Любови яйца и помидоры, выложил их на платок. Там же оказались бутерброды с голландским сыром, взятые Юцером и Любовью в дорогу, яблоки, предложенные мужчиной, и вишни, сложенные в кепку юноши.

Все ели неторопливо и деликатно, подчиняясь местному этикету, стараясь не опережать сотрапезников и не мешать им. Говорили по-литовски, то есть на последнем живом диалекте древнего санскрита, и понимали друг друга до последнего слова и даже без слов. Юцер и Любовь прекрасно владели этим языком, поэтому не были приняты за инородцев. Как всегда в литовской компании, Любовь перевела свое имя на литовский язык и представилась: «Мяйле». Юцер с удовольствием лелеял это имя между небом и языком. Ему нравились все ипостаси имени, будь то Либе, Амор, Милосьц или Лав, но ему не нравилось древнееврейское слово Ахава, которым иногда пользовалась Мали. Юцер считал, что придыхание портит впечатление от прекрасного имени, придает ему ненужный смысл и порочный акцент. Когда Юцер говорил ей это, Мали чуть-чуть поднимала плечи и отводила глаза, что означало: замечание казалось ей неуместным и даже дурацким.

Приехали они в пятом часу пополудни, когда курортный городок только просыпается после двухчасового послеобеденного сна, укрепленного морскими купаньями. Крепкий запах, к ночи распадающийся на отдельные струи вони водорослей, благоухания роз, дразнящего и резкого настоя трав и хвои, а в послеобеденный час бьющий в нос всем букетом, вскружил Любови голову.

— Папа! — вскрикнула она, — как хорошо!

Юцер радостно улыбнулся. Приморский курорт шел к Любови, вернее, он бежал к ней тихими улицами, тянулся головками роз, шиповника, ромашек, георгинов и аптечным запахом руты, цветшей в каждом палисаднике. Любовь казалась частью этого городка, очень важной частью, не менее важной, чем простодушный костел или нескончаемая центральная улица, переходящая в аллею роз, а потом в лесную дорогу, ведущую к чернике, зарослям папоротников и искусственному гроту, увитому плющом. Но без Любови, как, впрочем, и без присутствия всех остальных длинноногих и приземистых, грациозных и увалистых, складных и нескладных тел, пахнущих загаром, бездельем и летней негой, у этого городка пропадая смысл и исчезало назначение.

Нет, решил Юцер, Любовь нынче нужна была городку больше, чем все остальные дачники. Каждый сезон должна была появиться тут одна, особая, всеми признанная и обласканная любовь, без которой дачный сезон не мог начаться, и с отъездом которой он кончался, даже если солнце продолжало сверкать, георгины цвести, а городской оркестр — играть.

Каждый год очередная ипостась любви и женственности выходила из своей раковины, излучая свет и вовлекая в круг множество нимф, дриад, сатиров, вакханок, пейзанок, охотников за красотой и просто любопытный люд. Именно эта процессия, кружащая по городку, наполняющая все его углы шорохом сплетен, взрывами смеха и приступами рыданий, танцующая, флиртующая, оживляющая собой цветники и лужайки, была смыслом короткой летней жизни курорта. Между этой летней жизнью, оживленной появлением любви, и скучным размеренным существованием городка зимой не было никакой связи. Летний мир был душистым миром эльфов и фей, а зимний — размеренным и скучным мирком рыбаков, крестьян и шоферни. Два разных, совершенно разных места на планете. И Юцер чувствовал, что этим летом городком будет править его Любовь.

Вот она, вышла из жестяной раковины потрепанного автобуса, благосклонно прощается с волхвами, принесшими ей первые дары, касается тонкими пальчиками запыленных цветов на городской клумбе и, задумчиво наклонив головку, просит для цветов дождя, небольшого, легкого, оживляющего. Дождик появился незамедлительно. Даже не дождик, а еле заметная водная пыль, которую жадно выпил отмеченный Любовью цветок. Юцер засмеялся. Любовь тоже засмеялась. Расходящиеся от автобусной станции люди понесли этот смех с собой.

Они тащили чемоданы и сумки и при этом улыбались, сами не понимая, чему. Юцеру вспомнилось, как в первый послевоенный год они с Мали приехали на этот самый курорт в трофейном «опеле». Машину одолжил Юцеру знакомый прокурор. Юцер увидел очень ясно покойную жену, выскочившую из машины, поднявшую к солнцу руки. Городок побежал ей навстречу точно так, как сейчас он несся навстречу Любови. Мали могла быть королевой того лета. Она была так хороша тогда, что даже городские козы бежали за ней вслед. Любовь неплохо пела, но ей было далеко до матери. Мали была очень музыкальна, у нее был прекрасный голос. Когда она пела, звуки кружились вокруг ее изящной головки, украшенной смоляным пузырем из тщательно уложенных в два встречных волана волос по тогдашней моде, и норовили слиться в тиару. Но Мали не захотела стать королевой. Она искала не вакханалий пиров и улыбок, а уединения. Юцера это раздражало. Любовь, его Любовь, была совершенно иной. Юцеру надо было бы понять, что опасно позволить царственной тиаре опуститься на головку пятнадцатилетней девочки, но он думал совсем о другом.

Любовь расцвела нежданно, с ней произошел взрыв, она вышла из кокона детства стремительно и радостно, и она была нетерпелива. Ее крылышки трепетали, ей непременно нужно было взлететь, она бы сделала это в любом случае, и нельзя было позволить миру не заметить ее полета. Все, все, все обязаны были любоваться дивным созданием, протягивать к ней ладони, умолять прикоснуться к ним и испачкать пыльцой.

— У тебя хорошее настроение, — отметила Любовь. — Впервые за последние месяцы ты улыбаешься.

— Твоя мама была в молодости очень хороша собой, — неожиданно сообщил ей Юцер.

— Неужели? — насмешливо и отчужденно откликнулась Любовь.

София сняла ту самую дачу, которую обычно снимала Мали: деревянный домик в лесу у дороги на пляж, комната с верандой, с которой хорошо наблюдать за танцами белок в траве. Хозяйка дает обеды, обомшелый ворот колодца негромко скрипит, наматывая ржавую от едкой колодезной воды цепь, голубые сосны сонно шуршат слипшимися иглами, трава на лужайке густа и зелена, цветы на клумбах свежи и ярки.

Юцер побаивался, не слишком ли резко знакомые места напомнят Любови о матери, но девочка словно утопила эту часть памяти. Нежно расцеловала хозяйку, пани Ангелину, долго лизалась с овчаркой, постояла минут десять перед сосной, здороваясь с белками, провела рукой по головкам пионов и зашлепала крепкими подошвами по ступенькам, ведущим на веранду. Никакая тучка не затмила ее улыбки, и ничья тень не потушила радостного блеска глаз. Юцер вдохнул целебный воздух с облегчением, в котором юркнуло легкое разочарование. Он не хотел, чтобы дочь грустила, но ему бы хотелось, чтобы хотя бы на мгновение мысль о матери промелькнула в воздухе.

— На пляж, к морю, на пляж, — стала теребить его Любовь.

Юцер растерянно оглядел комнату и нераспакованные чемоданы. Обычно Мали немедленно отсылала их с Любовью к морю, а сама оставалась и налаживала быт. К их возвращению вещи уже находились в шкафах, ваза наполнялась цветами, плетеная корзинка — фруктами, а Мали излагала порядок дня, часы завтрака, обеда и ужина и прочие мелкие детали быта, которые следовало просто запомнить. Теперь это должен был сделать Юцер, который не представлял себе, как он должен все это решить и устроить.

Разложить вещи… только свои? Поговорить с хозяйкой об обедах, или о завтраках и ужинах тоже? А может, не договариваться с ней, а положиться на случай? Точные часы приема пищи вызовут постоянные трения с Любовью, те самые трения, которые так мешали нормальным отношениям девочки с матерью, а Любовь уже взрослая… почти взрослая… совсем взрослая.

— Пошли! — согласился Юцер.

Пляж их не разочаровал. Дул порывистый ветерок, закатное солнце танцевало на волнах, на мокром прибрежном песке шипела пена. Зная, что в предзакатный час по главной улице медленным поступательным шагом движется процессия фланеров, которая заполнит спуск к молу и мол, они пошли боковой улицей, спустились на пляж по узким деревянным сходням и пристроились на лавочке, с которой процессия была хорошо видна.

— Я плохо одета, — озабоченно прошептала Любовь. — Все старые платья малы. Я захватила несколько маминых платьев, ты не возражаешь?

— Нет, — погрустнел Юцер.

Он должен был подумать о том, что Любовь нужно приодеть. Как-то это вовсе вылетело из головы. Обычно к лету шились платья и обсуждались фасоны. Было бы нелепо заниматься этим сразу после похорон. Но как-то все это надо было устроить. Хорошо, что Любовь сама нашла выход.

— Может быть, в местном универмаге найдется что-нибудь подходящее для тебя, — шепнул Юцер.

Любовь состроила пренебрежительную гримаску. Теперь она заторопилась домой, примерять платья.

Говоря о нескольких материных платьях, захваченных в спешке, Любовь сильно преуменьшила свой подвиг. Она привезла с собой все летние наряды Мали и ни одного своего. Юцер напряженно разглядывал примеряемые дочерью платья и не узнавал их. Мали никогда не одевалась вызывающе. Она скрывалась за платьем, пряталась в него, ускользала от придирчивых взглядов под ворох складок, рюшей, вставок и накидок. На Любови же все эти наряды выглядели так, словно платье не больше, чем цветоножка, незаметная и неказистая, над которой возносится пышный и крикливо яркий нагой цветок. Покрой, призванный скрыть собой Малино тело, почему-то выдавливал из себя тело Любови, описывал его, показывал, выпячивал, выносил за скобки.

— Ты не можешь ходить в этих платьях, — испугался Юцер, — они… они… они явно не твои. Это видно. Это просто бросается в глаза.

Любовь шлепнулась на кровать, широко раскинув руки. Ее рот был раскрыт, как у погибающей птицы.

— Что же делать?! — прошептала Любовь в отчаянии.

— Давай посоветуемся с пани Ангелиной, — предложил Юцер. — Насколько я знаю, она считается портнихой.

Пани Ангелина была дородна, добра, весела и любопытна. Она долго разбирала ворох шелка-штапеля-ситца-крепдешина и постановила: пани Мали не жалела денег на материю. Из каждого ее платья можно сделать два и еще на шарфик останется.

— Фасоны! — волновался Юцер. — Где мы возьмем модные фасоны?

— Я два месяца хожу на мол, — невозмутимо ответила пани Ангелина, — и не видела там ничего, кроме голых плеч и коленок, прикрытых наполовину, а показать плечи и прикрыть коленки — это, пане, еще моя бабушка умела. Зато такой талии, как у нас, нет ни у кого, и таких глазок тоже. А вы, пан Юцер, отправляйтесь в Клайпеду за туфлями. Старые сандалии могут испортить любой фасон. При такой талии пусть лучше ходит босиком.

За три дня швейная машинка пани Ангелины успела настрочить полный гардероб, но Любовь хотела еще, и машинка продолжала строчить. Правда, из-за этого пани Ангелина не готовила ни завтраков, ни обедов, ни ужинов, но с этим Юцер и Любовь научились справляться. А к концу недели Любовь потеряла интерес к нарядам. Она носилась по городу в стае юных и не совсем юных сатиров и менад, царила и правила, дарила и лишала наград. Как-то Юцер бродил по парку, а за его спиной вился шепоток: «Отец Любови». Отец Любови, улыбнулся Юцер, это же чин! Он пожалел, что не с кем поделиться этим соображением. А вечером пани Ангелина вызвала его в сад выпить чашечку кофе.

— Наша Любовь, — сказала пани Ангелина, старательно подливая Юцеру сливки, перемешивая маленькой ложечкой сахар в маленькой чашечке с розами на пузатых боках и пододвигая к нему тарелку со сливочным печеньем, — наша Любовь сводит с ума весь город.

— Да, да, — оживился Юцер, — я это заметил.

— Цо значит «заметил», пан Юцер? — картинно откинула голову пани Ангелина. — Пан должен взять эту ситуацию в руки.

Юцер вспомнил, что когда они впервые поселились в доме, который тогда еще принадлежал не Ангелине, а ее матушке, пани Ядвиге, высокой сухой даме, ходившей по огороду с кружевным зонтиком и половшей его в парусиновых перчатках, Мали обратила его внимание на лавандовые глаза Ядвигиной дочери. «Странная красота, — отозвался тогда Юцер, — яркая и сильная, как лавандовый запах, и незаметная, как этот цветок». «Это потому что местные мужчины не любят носить перстни, а она уже замужем», — ответила Мали. Тогда ее манера говорить загадками еще забавляла Юцера, и он потребовал объяснений. «Наши мужчины, — сказала Мали, — носят жену, как перстень. На правой руке и в дорогой оправе. А местные мужчины прячут их в шкаф, где они пропитываются запахом лаванды, пылятся, стареют и радуют только одну пару глаз. Впрочем, вскоре эта пара глаз перестает их замечать. Они в состоянии заметить только пропажу своей ценности, однако местные дамы пропадать не любят. В конечном счете, они становятся властными старухами и командуют мужьями при помощи ножа и вилки. И еще рюмки», — добавила она, подумав.

Юцер улыбнулся своим мыслям, и его улыбка еще больше раззадорила пани Ангелину.

— За девочкой нужен надзор, — сказала пани Ангелина, — пан Юцер должен знать, куда она идет и с кем. Кто родители этих мужчин, чем они занимаются, что из себя представляют.

— Это слишком тяжелая информация для дачных романов, — пытался отмахнуться Юцер.

— Пан Юцер шутит! — возмутилась Ангелина. — Пан Юцер децидованне шутит, — повторила она и со стуком поставила фарфоровую чашечку на скатерть. — Эти, пшепрашам, кобели должны знать, что наша паненка происходит из хорошего дома, что им не все можно, что им, пан Юцер, ничего нельзя! Мой покойный папа сидел тут, тут, где вы сидите, пан Юцер, и ждал. Каждый вечер он сидел тут и ждал, чтобы кавалеры пришли просить разрешения погулять со мной на молу. Он выспрашивал их про все обстоятельства, иногда заставлял принести ведро воды из колодца или полено из поленницы. Они были наряжены, как женихи, но это не могло помешать принести ведро воды или замшелое полено. Так они показывали уважение к нашему дому. Это мешало им распустить руки, пан Юцер. И это мешало соседям распускать языки. А если кто-нибудь не был готов принести ведро воды или полено, мой татусь находил сто причин, по которым не может отпустить меня гулять. И это помогало. В курортном городе у многих местных девушек жизнь оказывается сломанной. Протанцуют одно лето, потом проплачут всю жизнь. А со мной так не случилось. Мой Владас умер рано, но он дал мне хорошую жизнь. Вы должны делать то, что вы должны, пан Юцер. Красавица дочка — большая забота. Вы не можете от этой заботы отказаться. Это, пшепрашам, ваш долг.

Юцер старался не смотреть на Ангелину. Он несколько раз поймал внимательный и полный сложных расчетов взгляд хозяйки, направленный на него. Тогда Юцеру было лень выяснять, какими мыслями и расчетами полнился взгляд Ангелины. Краем сознания он понимал, что матримониальных планов быть не может, этому мешали национальные границы, строго расчерченные и по большей части не преодолеваемые в этих местах из нежелания и лени, из-за предрассудков и по иным причинам. От короткой интрижки Юцер бы, пожалуй, не отказался, хотя рассчитывал найти на курорте нечто более привлекательное. Тем же краем сознания он понимал, что и этот вариант не преследуется дачной хозяйкой. Пани Ангелина уже существовала вне интересов собственного тела, не тревожимого гормонами.

— Я подумаю, — сказал Юцер и решительно отодвинул стул. — Стало сыро, — объяснил он хозяйке. — Сырость начала отзываться в моей хромоногой ступне. Старый перелом к старости начинает напоминать о себе.

— Вы еще не стары, — улыбнулась Ангелина. — Вам еще жить и жить. Говорят, у вас была замечательная экономка, и она умерла вместе с вашей женой.

— Чуть раньше, — поправил Ангелину Юцер. — Замечательная женщина. Только она и могла справиться с Любовью.

— Я ее помню, — вздохнула Ангелина. — Пани Мали всегда привозила ее на дачу. Не сразу, а недели через две. Не знаю, почему так, но думаю, чтобы экономка успела привести в порядок дом и приготовить его к вашему приезду. Пани Мали была очень умелой хозяйкой. Я поражалась тому, как легко и уверенно она ведет вашу жизнь.

— Да… — растерянно признался Юцер. — Мне это тоже не приходило в голову, пока…

— Мы не умеем ценить тех, кто живет рядом с нами, пока они живы, — траурно прошептала пани Ангелина. — Не пришло ли вам время поискать новую экономку, пан Юцер? Вам одному не справиться с домом и с Любовью.

— Я подумаю. Наверное, нам потребуется новая экономка. А разве вы готовы оставить свой домик?

— Зимой тут холодно, сыро и одиноко. У меня уже нет сил держать коз. Я и с курами с трудом справляюсь. Я бы с удовольствием проводила холодное время года в городе. А летом вы все равно приезжаете сюда.

— Замечательная мысль, — обрадовался Юцер. — Просто спасительная мысль. Я думаю, мы с вами сговоримся.

— Вот и хорошо, — удовлетворенно выдохнула пани Ангелина. — А за Любовью надо присмотреть. Когда мы сговоримся, я смогу вам в этом помочь. А пока сделайте же что-нибудь.

— Я буду над этим думать, — обещал Юцер.

Он решил погулять перед сном и направился в каштановую аллею. Каштаны сладостно кадили, испуская невидимый дым из вознесенных к темному небу фарфоровых чашечек. Каштаны, магнолии, камелии, восково-белые и душистые, сверкающие, как стадо девственниц в наполненной тоской и желанием полутьме. К сожалению, все вместе они редко растут на одной территории. Разве что на Лазурном берегу. Благодатное место, ясные чистые краски, ослепительно белые занавески, незапятнанный кафель. Санаторий природы. Тихая музыка волн. Чувствительные натуры на кушетках, канапе, козетках, скамьях, шезлонгах, в плетеных креслах и гамаках. О, нет, нет, нет! Есть еще одно место, то, где Гец сейчас выгуливает двурогую козлицу, свою Софию. Там они тоже цветут рядом, камелии, магнолии и каштаны, напаивая дивным запахом сумрачные ущелья, ударяя всеми пальцами разом по натянутым струнам, по перетянутым струнам, по струнам, вытянутым из жил. Но люди, гуляющие там под водопадами глициний, под острыми пиками олеандров, это совсем иные люди, нежели на Лазурном берегу. Они мрачные, гремящие, всегда готовые к нежданному взрыву, который не приносит облегчения. Ничто не приносит облегчения. Все усугубляет страдание и боль. Тревожная жизнь в беспрестанном ожидании дурного конца, быстрого, как удар автомобиля, тупого, как вскрик паровоза, кровавого и грязного, пахнущего бензином, соляркой, одетого в цвета ржавчины. Тем острее пахнут для этих людей каштаны и магнолии, тем четче восковые очертания этих райских цветов. Жизнь, данная на миг, жизнь, которую надо отстаивать в каждый миг, каждый миг, проживаемый, как последний.

Я очень устал, подумал Юцер, я очень и очень устал, меня не тянет в Крым, но я не хочу умирать и на Лазурном берегу. Мысль была неожиданной, глупой и даже пошлой. Юцер свернул в Аллею поцелуев. Все скамейки были заняты. Юцеру почудился смех Любови, но, вслушавшись, он отверг это впечатление. В смехе было много визгливых нот, Любови никак не свойственных.

Он вспомнил, как лет десять назад Любовь с товарками шалила в этой аллее. Они заползали под скамейки, дожидались поцелуя сидящей на скамейке парочки, и в этот момент тыкали в щели между досками прутиками. Парочки вскакивали, словно ужаленные, а проказницы исчезали во тьме, в зарослях кустарника.

Мали тогда долго объясняла Любови, как глупы и жестоки такие забавы, а Юцер смеялся. И был прав! Любовь на скамейке вульгарна и требует водевильного решения. Любовь — поверх той бури, какую она вызывает в мозгу и крови — вульгарна во всех ее проявлениях. Особенно в словах. Я не могу без вас жить… Могу! И лучше, чем с вами. Но я принимаю кару, ибо сладка она мне и нестерпимо жжет, а залить нечем, от воды возгорается и от ветра пламя только ярче вспыхивает.

Так! Любовь есть трагедия индивидуума. Трагедия, а не теплая постель. Трагедия, которая может начаться именно тогда, когда любовь решает уплыть на брачном костре к горизонту. Любовь, которая начинается именно тогда и именно потому, что ее превратили из суррогата счастья в трагедию.

Юцер присел на краешек скамейки, на которой сидели, прижавшись друг к другу, кретинистого вида юноша с выпученными глазами и девица с личиком гигиеничной горничной. Присел и зарыдал. Молодые люди переглянулись, осторожно встали и быстро ушли.

Очевидно, Юцер просидел на той скамейке не менее трех часов, потому что, когда он вернулся домой, часы на комоде в прихожей показывали четверть второго ночи. Любовь была уже дома. Она вернулась недавно, была полностью одета и необычайно возбуждена.

— Где ты была и с кем? — устало спросил Юцер.

Он ожидал взрыва, топота и ударов кулаками о подушку. К его удивлению, Любовь ответила охотно и растерянно.

— Я гуляла по пляжу, потом была в «Юре», потом мы гуляли по городу.

— Кто это «мы»? — спросил Юцер строго.

— Я и немецкий режиссер. Они тут снимают фильм. Он немецкий-немецкий, из Франкфурта. Он очень знаменитый. И он немножко похож на тебя.

— Чудно. А знает ли он, сколько тебе лет? И как тебя пустили в «Юру»? В ресторан не пускают недоучившихся школьниц.

— Я сказала, что мне почти семнадцать. Немножко соврала, совсем немножко. Он хочет снимать меня в фильме. У них заболела актриса, и завтра я иду пробоваться на роль. Папа! Это похоже на сказку!

— На очень плохую и страшную сказку. Надеюсь, ты помнишь, что немцы убили всех твоих родственников, а заодно еще шесть миллионов евреев.

— Он не убивал! Во время войны он был подростком. Как Адинка.

— А его родители?

— Они погибли в гестапо. Видишь! Видишь!

— Я хочу с ним познакомиться.

— Он тоже сказал, что хочет с тобой познакомиться. Если проба будет удачной, ты должен будешь подписаться под договором. Пожалуйста, пап, ну, пожалуйста!

— Разрешение ему придется получать не у меня, а у КГБ.

— Он знает. Он говорит, что если проба будет удачной, он поднимет на ноги полмира и получит разрешение.

— Посмотрим, — устало сказал Юцер. — Утро вечера мудренее. Иди спать. Я просто валюсь с ног. Кстати, пани Ангелина хотела бы наняться к нам экономкой.

— Что это?

— Ну, домработницей, только с должным к ней уважением.

— Как Ведьма?

— Никто не будет «как Ведьма». Но кто-то же должен готовить, убирать и следить за домом.

— Замечательно! — неожиданно обрадовалась Любовь. — Она будет шить мне платья. И нам опять будут подавать горячие котлеты, суп и компот.

Юцер ожидал скандала, долгих и вязких препирательств, бессмысленных возражений, или, в крайнем случае, слез.

— Да здравствует великий синема! — бормотал он, ворочаясь с бока на бок.

24. Колесо Фортуны

Немецкий режиссер оказался молодым человеком лет тридцати. Юцер не был знаком с Гумбертом Гумбертом, но ожидал увидеть именно его. Он внимательно вглядывался в черты лица этого Ганса Нетке и искал в них гумбертовское томление и гумбертовскую горячку. Однако Ганс говорил только о кино, рассказывал, как Любовь явилась ему на пляже, окруженная сатирами и менадами, которых он называл раскованной молодежью, вовсе не похожей на тех комсомольцев, которых он ожидал здесь увидеть. И как он протирал глаза, потому что именно такой виделась ему его героиня. И как удачно сломала ногу венгерская актриса, он извиняется, это, конечно, трагическое событие, но такие события в кино часто бывают прологом к появлению настоящего типажа. Ему даже неловко от того, что все происходит, как в кино, как в плохом сценарии, но жизнь сильнее искусства.

Тут Юцер возразил. Искусство, сказал он, учит жизнь и показывает ей, как следует действовать. Оно изобретает для жизни новые формы выражения.

Очень интересно, закричал Ганс Нетке, очень интересно и неожиданно.

А Юцер все не мог решиться заговорить о возрасте Любови. С одной стороны, это должно было быть сказано, а с другой… с другой: Любови представился необыкновенный случай, и надо ли разрушать ее мечту? Девочка столько пережила за последнее время, ей выпал козырь, Мали бы сказала, что Рука судьбы подхватила ее и держит в своей ладони, а это священный момент, и не дай нам Бог мешать этой Руке… вне зависимости от того, что она задумала и к чему это может привести. Да, Мали сказала бы именно это, а на ее мудрость можно было положиться.

В ходе этих размышлений Мали привиделась ему довольно четко, и была на ней в тот момент вялая и уклончивая улыбка, обозначавшая при жизни: «Если тебе хочется верить в то, что ты придумал, я мешать не буду. Не любишь ты делать неприятные для тебя вещи, ну и живи с этим, мой ленивый ангел».

Еще он вспомнил, что Руку судьбы Мали придумала для того, чтобы помочь Юцеру летать самолетом. Командировок было много, а Юцер не любил полетов. Дурноты он не ощущал, но сознание того, что между его ногой и бездной пролегают всего несколько сантиметров хлипкой стали, не оставляло его и мешало насладиться полетом. Тогда Мали и предложила мужу увидеть мысленно Руку судьбы, переносящую самолет с места на место. Не реактивная же сила какого-то случайного мотора движет нами, в самом деле. Она движет всего-навсего самолетом, а судьба выбирает день и час, обстоятельства и место. Это она подсовывает нам техника с трещащей от похмелья головой, а технику — повод для пьянки, и все это для того, чтобы определить нашу судьбу крепостью какого-то винтика, который держит проклятый мотор. Выбор всегда принадлежит судьбе, а потому надо смело отдаться ее воле и не задуривать себе голову ничего не значащим мыслительным сором.

В огромной розовой горсти, насквозь пронизанной лучами солнца, самолет урчал уютно, как вскипающий чайник, а толщина его стали теряла значение. То был хороший прием, и Юцер перенес его на все, что пугало неопределенностью. Ему было бы еще легче, если бы Мали разложила свои путеводные карты и свела Ганса Нетке, валета кубков, конечно, валет, на короля еще не тянет, вот уже какая-то определенность, с замком в молниях, иерофантом в магических пеленках и двумя столпами Храма. Но Мали нет, и нет ее волшебных карт, и никто не может подсказать, надо ли Юцеру открывать сидящему перед ним мужчине тайну Любови.

То, что речь идет о любви, Юцер понял сразу. Любовь светилась, сверкала, ее глаза то глядели умоляюще, то излучали восторг и гордость. Она старалась не пропустить ни слова из разговора, но сама говорила редко и неохотно. Чаще сидела чуть отстранясь и впитывала в себя движения губ, выражение глаз, каждый жест и каждое движение своего кумира. В этом она была похожа на мать. Мали тоже впитывала в себя интересующие ее детали, а потом составляла из них собственные картинки, в которых на первый план выходило вовсе не то, что было сказано или казалось самоочевидным.

Вся последующая неделя прошла в ожидании результата кинопроб. Любови удалось втянуть Юцера в эту игру и даже сделать игру азартной.

— Если… — говорила она, приоткрывая люк надежды, в который немедленно со свистом и воем начинала втягиваться вся их с Юцером жизнь, — если… ты представляешь, какое лицо будет у Софии?

Юцер представлял и блаженно улыбался.

— Пойми, — молил он Мали, которую вытягивал из ее небытия, из пыльного угла в иных мирах и заставлял активно участвовать в их с Любовью жизни, — если у нашей девочки талант, это большое счастье, и знать об этом надо сейчас. Я справлюсь с ее разочарованием, если талант окажется небольшим. С этим мы справимся. Она привыкла к тому, что жизнь ее не балует.

Мали тревожно глядела в его зрачки, медленно качала головой, и губы ее дрожали.

— Ну, хорошо, — соглашался Юцер, — может быть, она избалована, но она очень и очень рассудительна и разумна. Я бы даже сказал — рассудочна. Она не теряет голову.

Взгляд Мали оставался напряженным. Она не соглашалась с Юцером. Когда она, в сущности, с ним соглашалась?!

Однако ее опасения оказались напрасными. Любовь выглядела на экране еще лучше, чем в жизни. Ганс много говорил об ауре и был искренне взволнован. Он решил немедленно снять те эпизоды, которые полагалось снять в этом городке у моря, с тем, чтобы отснятые кадры облегчили его ходатайство о вызове Любови в Германию.

Как-то Любовь вернулась домой со съемок раньше обычного. Стоял теплый тихий вечер. Птицы пели, скрипели, трещали, свиристели. Белки водили под елями бойкие хороводы. Вилкас, пес пани Ангелины, чуть не повалил Любовь на землю, такая в нем проснулась к ней любовь. Пани Ангелина, завидев возвращающуюся актрису, побежала на кухню греть ужин. Для полной удачи создания образа Белоснежки не хватало семи гномов и одной ведьмы. Ведьма отдыхала в Крыму, и начиненное ядом яблоко казалось обезвреженным. Юцер благосклонно принял приветственное помахивание георгин. Несмотря на бросающуюся в глаза наглость цветовой гаммы и простоту форм, эти пухлые и пестрые, как деревенские девки, цветы были наделены чувствительной и благодарной душой.

Любовь была не просто обессилена тяжелым съемочным днем, она едва держалась на ногах. Юцеру бросились в глаза втянутые щеки, опухшие губы, запавшие глаза, окруженные мрачной синевой, и необычная вялость движений.

Сволочь, подумал Юцер и потер грудь на уровне сердца, почему ему понадобилось сделать это именно сейчас?

Вторая мысль была менее пугающей, но еще более безнадежной. Надо было раскрыть этому Гансу тайну возраста Любови. А сейчас уже все равно. И ничего, кроме бешеного стука в ушах, пересохшего рта и глухой боли то ли в сердце, то ли в желудке.

— Ты очень устала? — спросил Юцер участливо. — Как прошел день?

— Нормально, — почти беззвучно ответила Любовь.

Поев и слегка порозовев, она придвинула свой стул к стулу Юцера и начала гладить его руку.

— Что ты? — пробормотал Юцер и погладил дочь по голове.

— Знаешь, я подумала, что если Ганс получит разрешение на мой выезд в Германию, я сюда не вернусь.

— Я уже об этом думал, — неохотно сказал Юцер. — Пожалуй, ты права. Пожалуй, возвращаться тебе незачем. У меня есть друзья заграницей. Они тебе помогут.

— Сначала я вызову тебя! — сказала Любовь неожиданно звонко. — Я хочу, чтобы ты был со мной.

— Если получится, так оно и будет, — подтвердил Юцер.

Он отвел качающуюся девочку к постели, помог ей стащить брюки и майку и уложил, тщательно подоткнув со всех сторон одеяло. Потом он долго сидел у ее постели, не сводя глаз со спящей.

Тем, кому на ум снова приходит Гумберт Гумберт, придется объяснить в последний раз: никаких хрупких ключиц, дергающегося пупка, кошачьего очерка скул, тонкости и шелковистости членов — короче, никакой нимфеточности, вульгарной, демонической, поддельно-бордельной или иной, в Любови не было. То была очень красивая молодая женщина с развитыми вторичными половыми признаками и нормальной психикой. Никакого запретного, скрытого или скрываемого томления она у Юцера не вызывала даже когда его взгляд пытался различить в нынешней Любови сотни других ее образов: в ее два года, пять, семь, девять, десять, одиннадцать, двенадцать, тринадцать и четырнадцать лет. Вот Любовь возвращается с Пашкой с прогулки, держа в крепко сжатом кулачке подаренные милиционером анютины глазки. И вот она стоит посередине майской демонстрации, растопырив ножки в коричневых шерстяных гетрах, и с ужасом смотрит на желтую лужицу, образующуюся между ее ботиночками. Шумный поток людей с флагами и плакатами огибает их с разных сторон, и Юцер склонился над ней, расставив локти, оберегая от толчков, не понимая, что нужно и можно сделать. А вот она на коленках в кухне перед праздничным тортом, высунув язычок, старательно водит маленьким факелом над поверхностью торта.

Картинки чередовались в каком-то своем ритме. За Любовью постарше, злобно глядящей на Мали в разгаре их очередной ссоры, возникала Любовь помладше у стопки коричневых чемоданов, издающих зловещий запах. Маленькая и полная решимости с картой Сибири в руках. И тут же — Любовь на руках у Ведьмы, прикрытая пуховой шалью. Горит костер, развалины, гетто. Юцеру чудится немецкая речь в темноте, ему хочется поскорее унести отсюда Любовь. Он видит, как ее уводят в группе детей под присмотром двух полицейских и овчарки. Она оглядывается на него. Не зовет, не плачет, просто смотрит с укором. Этого не было. Это фантазия Юцера, живущая в памяти на тех же законных основаниях, что и подлинные воспоминания.

Съемочная неделя кончилась быстро. Ганс Нетке улетел, а Любовь обезумела. Она то бродила еле живая, засыпала на ходу, не хотела выходить из дома, вылезать из кровати, то сломя голову неслась на телеграф. Менады и сатиры пытались привлечь ее внимание, но теперь они уже не были ей интересны. Бал закончился, карета превратилась в тыкву, а хрустальный башмачок валялся в незнакомом шкафу во Франкфурте. Любовь стала торопить Юцера домой, ей-де нужно собрать учебники и подготовиться к школе.

Юцер и сам не видел больше смысла в дачной жизни. Всего три недели, думал Юцер, разглядывая в окно такси бесконечные поля с расставленными по жнивью снопами, просторные хутора под черепичными крышами и бесконечную череду ивовых изгородей, прошли всего три недели, а жизнь опять летит вверх тормашками… в который же это раз за последнее время?

25. Крушение

В небольших городах новости путешествуют быстро. К возвращению Любови город уже ждал свою кинозвезду. Любови пришлось не хвастаться, а обороняться. Ничего еще не известно, съемки прошли хорошо, но роль сложная. С раздеваниями? — доверительно вопрошали доброжелателями. Любови пришлось объяснять, что фильм о судьбе еврейской барышни и немецкого офицера родом из Мемеля не включает раздеваний в обычном понимании слова. Если не считать тряпья в гетто и… Нет, нет, Любовь еще не знает всего сценария, режиссер своенравен и может изменить его по ходу действия. А правда ли, что режиссер молод и хорош собой?

Когда вопрос был задан в первый раз, Любовь покраснела и тут же сделала вид, что это произошло от возмущения и гнева. Что за подозрения, что за вопросы?! Когда тот же вопрос задали во второй раз, Любовь только удивленно подняла бровь. Ее дыхание было спокойным и ритмичным, пульс даже несколько замедленным, а мимика выражала удивление глупостью собеседника.

— Почему люди такие подлые?! — спросила она Юцера.

— Потому что такова человеческая природа, — спокойно ответил Юцер, попыхивая трубкой.

Он опять начал курить. Сложная процедура набивания трубки, раскуривания, курения и очистки прибора его развлекала и успокаивала. Старые трубки перестали ему нравиться. Юцер поехал к знаменитому трубочнику и вскоре стал обладателем трех новых трубок. В таком количестве курительных аппаратов не было нужды, но оказалось сложно выбрать между прямыми и грубовато простодушными линиями яблоневой трубки, извилистым и увертливым ходом вишневой и солидной меланхоличной трубкой из старой дуплистой груши, все еще украшающей тенистый дворик трубочника. Не найдя в себе душевных сил сделать выбор, Юцер забрал все три трубки, решив уподобить их трем рубашкам. Одну трубку он раскурит за завтраком. Это будет утренняя яблоневая трубка. Обеду будет приличествовать вишневая, а грушевая скрасит одинокий вечер вдовца. Жизнь искала новые формы, но главное — в ней стал появляться уклад.

— Ты хочешь сказать, что все люди подлые? — прищурилась Любовь.

— Нет, — покачал головой Юцер, — но не-подлость требует тяжелой работы ума, характера и чувств. На эту работу большинство людей неспособно.

Любовь удовлетворенно кивнула. Слова отца подходили к ее собственным мыслям.

Гойцманы узнали о приключениях Любови прямо на перроне. Встречавшая их Вера Меирович выпалила новость сразу после поцелуев.

— Ну что ж, — довольно хмыкнул Гец.

— Говорят, — шепотом добавила Вера и оглянулась проверить, не слышат ли ее чужие уши, — говорят, что режиссер… восхитительный молодой человек, хоть и немец. Его родители погибли в гестапо, — торопливо добавила она, заметив бледнеющую и распрямляющуюся кожу на лице Софии. — И говорят, он безумно влюбился в нашу Любочку. Говорят, это настоящий роман.

— Но ей всего пятнадцать лет! — с жаром отметила София.

— Да нет же, через пару месяцев ей стукнет шестнадцать. Для Шекспира она переросток. Так сказал мой муж. Еще он сказал, что судить надо по физиологии, а не по паспорту. С его точки зрения, Любовь уже полностью сформировалась и пригодна для исполнения всех женских функций.

Мадам Меирович конфузливо хихикнула.

София опять побагровела, а Чок опустил голову.

Возвращение из замечательной поездки получилось для Гойцманов неудачным. Один только Гец весело насвистывал. София напряженно молчала. Весь отпускной срок Чок и Гец вели с ней борьбу за будущее Любови. Целый месяц она ставила им условия и выдумывала параграфы. О, они оба должны были дорого заплатить за ее молчание! Чок обещал выбросить эти глупости из головы до окончания университета, а Гец… Чего только он не наобещал.

Все это теперь не имело никакого значения. И, кроме того… кроме того, это было просто нечестно, нечестно и несправедливо. Паршивая девчонка получила от жизни приз, которого не заслуживала. А ведь София уже представляла себе, как доведенная до отчаяния Любовь приходит к ней, и как после долгого материнского разговора София становится наставницей несчастной сироты, ее добрым ангелом и, можно сказать, приемной матерью. Ведь только ради этого она и затеяла весь скандал. Девочку следовало переломить, как упрямого скакуна. Мали не умела этого сделать, а что она, в сущности, умела?

София уже просто видела, вглядываясь в дымку Крымских гор, на поворотах крутых тропинок, в зарослях олеандров, на склоне холма, усаженного розами самых разных цветов, она просто видела, как приезжает сюда с ласковой и кроткой Любовью, как позволяет Чоку нарушить данный обет (без ненужных глупостей, разумеется), а Гец и Юцер беседуют себе на лавочке и она, София, управляет всем этим большим семейством. И Адиночка с мужем и ребенком, разумеется, находится рядом. И они едут на пикник в нескольких машинах, и все происходит точно так, как происходило в родном доме Софии, когда еще жива была бабушка, и обе сестры с мужьями и детьми, и брат, и мамочка, и отец… Все, все полетело в тартарары, превратилось в ненужный сон из-за своенравия этой глупой девчонки. Так что из того, что его родители погибли в гестапо! Да и правда ли это? Все равно он немец, немец, немец!

— Юцер, как всегда, сходит с ума, — сказала она ни к кому не обращаясь. — Ребенку пятнадцать лет, а он подсовывает ей взрослого мужчину, да еще и немца!

— Побойся Бога, — поднял глаза от газеты Гец, — целый месяц ты изводила нас своей дурью. Неужели этого не достаточно?

— Ты как будто рад тому, что несовершеннолетняя сирота делает шаг над пропастью! — взвизгнула София.

— Я счастлив, что она не просто прошла над пропастью по проволоке, но еще и снискала бурные овации, — усмехнулся Гец. — А что до возраста, то любви все возрасты покорны. И нашей Любови повезло. Она ведь могла пропасть в этой жалкой провинции, выйти замуж, нарожать детей и стать такой же кикиморой, как большинство местных дам. А ее ждут большие приключения.

— Ах, так! Ах, так! Что еще ты хочешь сказать, как еще ты хочешь меня унизить!

— Возьми себя в руки, — медленно и недобро сказал Гец. — Судя по истерике, у тебя отобрали еще один не принадлежащий тебе бриллиант. Ты не перестаешь меня удивлять. Леди Макбет в подметки тебе не годится. Слава Богу, что тебе не даны ни власть, ни ситуация, пригодная для раскрытия твоего таланта.

— Я живу среди врагов, — прошептала София.

Она села на корточки перед распахнутым чемоданом и погрузила дрожащие руки в чемоданное нутро, пытаясь успокоиться. Продолжение скандала не вело никуда. Страшная мысль, жгучая, как соляная кислота, вертелась в голове и просилась на язык. Люди шептались об Геце и Мали. Высказывали предположение, что Любовь дочь Геца. София много раз вглядывалась в личико Любови и иногда пугалась. Откуда у ребенка эти пепельные волосы, эти зеленовато-серые глаза? Такой цвет глаз и волос был у матери Геца, да и у самого Геца глаза серые, тогда как у Мали они были просто зеленые, а у Юцера темно-карие. А что, если крикнуть: «Признайся, что она твоя дочь!» Но этого не могло быть, не могло! То, что происходило в мазанке, София знала лучше, чем кто бы то ни было. А если оно происходило не в мазанке? Мали была большим мастером секретов и уверток. Нет, нет и нет. Как-нибудь оно бы вырвалось наружу, в чем-нибудь обязательно бы проявилось. И даже если это правда, надо молчать об этом, молчать, стиснув зубы, молчать до последнего вздоха.

— Пусти, — грубо отодвинул ее от чемодана Чок.

София и не заметила, что это его чемодан. Чок сбросил крышку, щелкнул замками и потащил чемодан к выходу.

— Куда ты? — крикнула София.

— Больше вы не увидите меня в этом доме, — мрачно ответил Чок и скрылся за дверью в переднюю.

София побежала за ним, но Гец схватил ее за руку.

— Пусти! — стала она высвобождать руку.

— Доигралась, — спокойно сказал Гец. — Дай ему уйти и остыть. А если он решит не возвращаться, я его пойму.

— Но он может сделать себе что-нибудь!

— Если ты имеешь в виду самоубийство, я не вижу никаких признаков. На его месте я бы давно ушел к чертовой матери от твоей нелепой опеки. Успокойся, не то и мне расхочется тебя видеть сроком на всю оставшуюся жизнь. Лучше пойду прогуляюсь.

— Ты идешь к Юцеру! — снова побагровела София.

— Разумеется, — спокойно ответил Гец и, отвесив насмешливый поклон, вышел на улицу.

Он пошел к Юцеру, а Юцер шел к нему. У Юцера не получилось пойти на вокзал встречать Гойцманов, да он и не старался особо, очень уж не хотелось видеть Софию. Друзья встретились на полпути и стали фланировать по проспекту. Напрасно думает читатель (как и София, впрочем), что двухчасовая эта прогулка сопровождалась разговором о Любови, Гансе Нетке, Софии или об уходе Чока из дома. Единственное, что сообщил Гецу Юцер по поводу столь взволновавшего Софию события, было сомнение относительно положительного результата хлопот Ганса Нетке.

— Проклятая страна, — резко жестикулируя сказал Юцер, — в которой вместо того, чтобы обсуждать наличие и величину таланта у моей дочери, я забочусь только об идиотской проблеме разрешений и виз. И черт с ним, с талантом, понимаешь? Талант выявляет случай, рок, если хочешь, мойры и парки, а тут все вопросы решают три буквы, какая-то идиотка в отделе виз и регистраций и, как ни абсурдно — управдом.

Гец согласно кивнул. Об уходе Чока он говорить не хотел, поскольку это вынудило бы его рассказывать о скандале, который закатила София, да и о многом другом, о чем Гец не хотел ни думать, ни тем более рассуждать вслух.

Они уже собрались расходиться, и Гец подумывал о том, чтобы напроситься к Юцеру на стакан чая и партию в шахматы, но в этот момент увидел Любовь. Она шла в сторону сквера, плохо освещенного, густо заросшего зеленью и почти безлюдного в это время суток.

Гец решил, что Любовь направляется на свидание с Чоком, который, видно, сидит в этом сквере с чемоданом. Напряженно-злое лицо Любови, ее решительная походка и стиснутые кулачки вполне подходили для подобного предположения. Ей было сейчас не до Чока, она была раздражена необходимостью объяснений. Скорее всего, дело кончится ссорой, подумал Гец, хорошо бы быть там после того, как это случится. Все-таки, мальчишка оказался в ужасной ситуации: ни дома, ни любимой, и все в один день.

Юцер тоже заметил Любовь и тоже забеспокоился. С момента приезда домой, Любовь закрылась дома, старалась реже выходить на улицу, и Таня, ее подружка, в ответ на обеспокоенные вопросы Юцера сказала ему, что дело в Шурике. Юцер уже советовался и с городским прокурором, и со знакомым адвокатом. Оба обещали ему поговорить с начальником милиции. Оба заверили, что при наличии предыдущей судимости справиться с оболтусом будет просто. Но Шурик все еще был на свободе, Юцер сам видел его у своего дома утром.

— Пойдем поглядим, куда это она идет, — предложил Юцер Гецу и только тогда заметил, что его друг уже направляется к ступенькам, ведущим в сквер.

Они шли быстро, почти бежали, но Любовь шла еще быстрее и вскоре скрылась между деревьями.

— Постоим, — предложил Юцер.

Они остановились, Юцер вытащил из кармана трубку и уже собирался полезть в карман за табаком, когда раздался крик. Кричала Любовь.

— Не смей! — услыхали они.

В ответ раздался издевательский мужской смех. Гецу показалось, что мужчина пьян. Смех не выдерживал тональность, ерзал, сползал и снова пытался выпрямиться.

— Уйди по-хорошему! — крикнула Любовь. — Уйди, гадина!

Юцер и Гец понеслись к кустам. Мужской смех захлебнулся, голос ойкнул, матерно выругался и начал сползать, превратился в бормотание, а потом в стон.

Когда им наконец удалось пробраться за кусты, они не сразу поняли, в чем дело. Темнота стояла кромешная. Гец посветил фонариком, который всегда носил с собой, чтобы проверять рефлекс зрачка у пациентов. Фонарик был маленький, да еще заклеенный черной бумагой с небольшим отверстием посередине. Света он давал мало, и луч был узкий. Гец водил фонариком, высвечивая то ветку, то прядь волос, пока Юцер не перехватил проклятое устройство и не содрал черный фильтр. Даже так охватить всю сцену разом фонарику не удалось.

Любовь была жива. Она стояла спиной к Юцеру и Гецу, тяжело дышала и глядела в одну точку, не поворачивая головы, не двигаясь, словно остолбенела. Юцер начал шарить светом по кустам напротив. Вначале фонарик показывал только темно-зеленые, пыльные, мясистые листья, наложенные друг на друга, словно чешуя. Свет спустился ниже и высветил чью-то макушку с растрепанными русыми волосами. Потом появилось лицо, бледное, искаженное гримасой, с открытым ртом. Юцер узнал Шурика. Луч спустился по шее к груди и там, во влажном пульсирующем темном пятне, появилась рукоятка ножа, узкая, фасонисто изогнутая, в нехитром узоре темных и светлых шашечек, образовывавших у пятна, у кармашка клетчатой рубашки перевернутую букву Ш.

— Любушка, доченька, — простонал Юцер.

Любовь обернулась. На ее лице не было ни ужаса, ни страха. Оно было сосредоточено и выдавало напряжение мысли.

— Он хотел меня убить, — сказала Любовь спокойно, — вот, смотри!

Она вырвала у Юцера фонарик и посветила им в направлении правой руки Шурика. Сведенные судорогой пальцы сжимали финку.

— Так, — сказал Гец, приложив руку к шее Шурика под его левым ухом, — жив, подонок. Надо вызывать скорую.

— Нет! — горячо зашептала Любовь. — Если меня заберут в милицию, все пропало. Они никогда не дадут мне разрешение на отъезд во Франкфурт.

— Но это же явная самозащита, — начал втолковывать ей Гец, — тебя отпустят, а его будут судить.

— Нет! Будут спрашивать, откуда у меня была финка. Нет!

— А откуда у тебя была финка? — растерянно спросил Юцер.

— Он мне сделал, — кивнула Любовь на навалившееся на куст тело. — Такая же, как у него. Как эта.

Она нагнулась, расцепила пальцы Шурика и вытащила из них финку с точно такими же шашечками и такой же буквой Ш у перекладины. Вытащила и положила в сумочку.

— Папа, — сказала, обернувшись к Юцеру, — ты должен меня спасти. Возьми это на себя. Скажи, что это ты. Что он замахнулся на меня финкой, а ты это видел и кинулся на него. Папа, спаси меня!

— Хорошо, хорошо, — быстро сказал Юцер, — я скажу, я возьму на себя. Разумеется, я возьму на себя.

— Тогда на рукоятке должны быть следы от твоих пальцев. Возьми ее всей рукой. Вот так.

Любовь положила руку Юцера на рукоятку, торчавшую в темном пятне, и приказала:

— Крепче, всей рукой, всей рукой, обхвати, как следует.

Рукоятка слегка повернулась, пятно набухло и расползлось. Шурик охнул и затих.

— Боже мой, боже мой, что это?! — взвизгнул Юцер. — Я его убил. Я убил!

Гец снова приложил руку к шее Шурика и помрачнел.

— Все, — сказал он, — скорая не нужна. Нужно вызывать милицию.

— Все, — повторила Любовь, и в ее голосе прозвучало облегчение.

Юцер сел на землю. Он сидел, по-турецки скрестив ноги, и тряс головой.

— Вставай, — велел ему Гец, — надо идти звонить.

— Я убил человека, — жалобно протянул Юцер, — я убийца, я его убил.

— Ты не убил, ты защищал свою дочь. Он хотел ее убить. Убить. Убить.

— Я его убил, — сказал Юцер, — я убил. Я помню его ребенком. Он приходил к нам. У него больная мама.

— Ты защищал свою дочь, — повторил Гец.

На сей раз, Юцер не ответил. Он не поднимался с земли и ничего не говорил, только тряс головой и дрожал.

— По-моему, папа сошел с ума, — всхлипнула Любовь.

— По-моему, ты свела его с ума, — хмуро ответил Гец. — Иди, звони в милицию, а я побуду с Юцером.

Судебное разбирательство было таким же быстрым, как и следствие. Юцер тупо молчал, Гец изложил согласованную с Любовью версию. Любовь ее подтвердила. Она плакала на следствии и в суде, ее подруга подтвердила рассказ Любови о нескончаемых угрозах Шурика. Чок рассказал о том, что случилось на пляже. Финку Шурика опознали его дружки.

Юцер получил три года условно за превышение мер обороны.

Адвокат потребовал психиатрической экспертизы. На обвиняемого было жалко смотреть. Он не поднимал головы, дрожал всем телом и не вступал в контакт.

Как свидетельствовал пользовавший Юцера психиатр Гойцман, обвиняемый на протяжении многих лет страдал психической лабильностью, был склонен к периодам депрессии, сопровождаемой галлюцинациями. Так, в конце войны после сильного психического шока пациент пропал на несколько месяцев и на вопрос, где он был, рассказывал о полете на облаке.

— Никогда бы не подумал, — сказал судья, — я ведь был знаком с Юлием Петровичем не один год. Такой милый, образованный и воспитанный человек. Какое горе! Потерять такого человека из-за какого-то подонка!

26. Ангелы пыльных углов

(пьеса)

Акт первый

Служебный кабинет Геца. На запыленном столе папки, книги, журналы, какие-то шнурки, треугольники и квадратики. Гец, одетый в белый медицинский халат, сидит развалившись в кресле и ест яблоко. По другую сторону стола на стуле сидит Юцер. Он в синем больничном халате без пояса. Левой рукой придерживает полу распахивающегося халата, в правой — книга.

ЮЦЕР (морщится). Дома ты никогда не чавкал. Это дань профессии?

ГЕЦ (со злорадной улыбкой). У моей профессии есть несколько плюсов. Один из них — возможность расслабиться. Кроме того, пациенты обычно чавкают. Приходится идти на сознательное сближение.

ЮЦЕР (брезгливо). Зачем же чавкать, идя на сближение со мной? Это сближает не тебя со мной, а меня с покойной мадам Гойцман. Она уделяла столько времени твоим манерам!

ГЕЦ (посмеиваясь). А я ее перехитрил и стал психиатром. Кстати, тебе не следует ходить столь чисто выбритым. Тут это не поощряется.

ЮЦЕР (злорадно). Я — псих, и мне все можно.

ГЕЦ (надкусывает яблоко, потом вытирает сок со щеки рукавом белого халата). Одно из двух: либо ты псих, либо убийца. Если хочешь быть психом, отпускай бороду.

ЮЦЕР (спокойным тоном). И не подумаю! В последнее время я часто размышляю о власти мертвых над живыми. Обрати внимание: несчастный мертвый оборванец Шурик держит меня в сумасшедшем доме, и даже может требовать от меня чавкать так, как чавкал он.

ГЕЦ (перестает чавкать, выпрямляется, снимает ноги с соседнего стула). Хорошая мысль. Я должен записать ее в твою историю болезни.

ЮЦЕР. Зачем?

ГЕЦ. Чтобы проверяющий мог убедиться, как неопровержимо ты безумен. Как ты выразился? «Мертвые имеют над нами исключительную власть. Убитый мной Шурик приказывает мне чавкать». Очень хорошо. Лучше не придумаешь.

ЮЦЕР. Не разыгрывай из себя идиота, Гец. Я говорю о власти мертвых в ином плане. Смотри, этой страной управляет четверка мертвецов, отлитая в бронзу и вылепленная из гипса.

ГЕЦ. Что ты имеешь в виду?

ЮЦЕР (загибает по очереди четыре пальца на правой руке, потом машет получившимся кулаком). МЭЛС. Нами управляет четверка мертвецов под общим именем МЭЛС, Маркс, Энгельс, Ленин, Сталин. Каждый из них в отдельности при их жизни…

ГЕЦ (захлопывает историю болезни). Этого я записывать не буду. За это полагается по меньшей мере электрошок.

ЮЦЕР. Да оставь ты в покое эту дурацкую историю болезни!

ГЕЦ (строго и внушительно, машет авторучкой). Хочу тебе напомнить, что ты все еще на испытательном сроке. Твое сумасшествие должно быть подтверждено. Поэтому время от времени ты можешь себе позволить вспылить и расплакаться. Не затрудняйся. Тут можно все, но в меру. Слезы — лучшее оружие сумасшедшего. За них не наказывают, их даже любят. Кстати, почему ты не хочешь видеть Любовь? Это укладывается в схему болезни, но это жестоко по отношению к ней.

ЮЦЕР (после короткого молчания). Я хочу видеть Любовь. Я безумно хочу ее видеть. Но я не хочу, чтобы она видела меня в этом халате и в этом доме.

ГЕЦ (несколько раз кивает головой). Понимаю. Запишем: «Отказывается от посещения дочери, плачет». Кстати, я принес тебе яблок и пастилы.

ЮЦЕР. Мое сумасшествие превратило Софию в добрую и заботливую женщину?

ГЕЦ (передернув плечами). Яблоки продаются на базаре, а пастила в магазине. Когда ты очень соскучишься по домашней пище, я попрошу Надин сварить тебе бульон.

ЮЦЕР (приподнимается на стуле, оживляется, откидывает волосы со лба). Надин вернулась?! Почему же ты молчишь?

ГЕЦ (глухо). А о чем я должен говорить?

ЮЦЕР (осторожно). Она… сильно изменилась?

ГЕЦ (неохотно, словно его тянут за язык). Нет. Стала молчаливой. Впрочем, возможно, это влияние Софии. Поначалу Надин пыталась что-то рассказать, но вскоре замолкла.

ЮЦЕР. И ты с этим согласен?

ГЕЦ (с мрачным пылом). Я не хочу знать, что с ней произошло там. Я хочу, чтобы она скорее забыла об этом. Пусть репрессирует эти воспоминания, пусть считает их запретными. С меня хватило Натали.

ЮЦЕР (качает головой). Натали не изменилась. Власть мертвецов просто позволила ей быть тем, кем она не могла быть при власти живых.

ГЕЦ. А кто ее мертвец? Я имею в виду, под чьей властью она находится?

ЮЦЕР. До лагеря Натали старательно наращивала на себе новую кожу, и из этой кожи вон лезла, чтобы казаться не такой, какой родилась. А теперь ей это не нужно. Новая жизнь принимает ее такой, какова она на самом деле. Но та, подправленная, погибшая в лагере на Лене Натали имеет власть над нынешней живой Натали. Мертвая Натали совершенно измучила живую. Натали не может избавиться от своего мертвеца даже в юрмальском лесу. Я получил от нее письмо.

ГЕЦ. Дай почитать.

ЮЦЕР. Я его порвал. Оно залито слезами и молит о прощении даже за то, чего никогда не было. Мертвая Натали требует подтверждения о том, что она жила на свете, что она была, что ее вынудили исчезнуть. Никто не может дать это подтверждение, кроме меня.

ГЕЦ. Ты ответил?

ЮЦЕР. Нет. У меня есть привилегии. Сумасшедшие не обязаны отвечать на письма. Однако подумай о мертвецах более широко. Мертвые поэты командуют живыми, мертвый Леонидес посылает под пули солдат, ничего не знающих о его былом существовании. Мы не знаем, кем был этот Леонидес до того, как он решил заполнить собой все Фермопилы на свете. Покойные Сократ с Платоном и Аристотелем по сей день управляют огромной армией схоластов и ученых.

ГЕЦ (задумчиво). Это мы запишем. Но мне кажется, что я уже где-то об этом читал. Не у Фрейда ли? Вот, пожалуйста, пример того, что живые могут воспротивиться мертвецу. В этих стенах Фрейд не царствует и не правит. Он за-пре-щен. Мертвецам можно сказать посмертное: «Ша!», Юцер!

ЮЦЕР. Для того чтобы усмирить мертвых нужно содержать огромный аппарат подавления. А когда аппарат устанет, сломается, распадется, мертвые потребуют двойную дань за долгое пренебрежение ими. Эта страна когда-нибудь переполнится Фрейдом и его бредовыми идеями, поверь мне.

ГЕЦ (бездумно). Я тебе верю. Но ни ты, ни я до этих времен не доживем. Зачем же фантазировать? И, кстати, ты не должен нападать на Фрейда. Мали была его ученицей. Я только слушал некоторые лекции. А она была страстным психоаналитиком.

ЮЦЕР (мрачно). Что породило безумные игры с мистическими бреднями любых толков.

ГЕЦ. Это был ее способ сказать на языке кухарок, правящих этим государством, то, что ей не дозволялось говорить на языке науки.

ЮЦЕР. Она сгорела на этом костре.

ГЕЦ (собирает разбросанные по столу карандаши и складывает их в стакан). Она задохнулась от чада нашей безумной жизни. А ты продолжай мыслить в том же направлении. Расскажи о власти мертвецов Станиславе. Кое-что упусти, ты сам понимаешь, что. А мне скажи вот что: Мали, мертвая Мали имеет над тобой больше власти, чем живая?

ЮЦЕР (качает головой). Нет.

ГЕЦ (вздыхает). Счастливец. Какой же ты счастливец!

Акт второй

Действие происходит в больничном саду; в старой, полусгнившей беседке, закрытой от посторонних глаз густыми зарослями дикого винограда, называемого также бостонским плющом. В беседке — две трухлявые серые деревянные скамьи, между ними — стол. Недалеко от беседки на траве расположился милиционер. Юцер все еще заключенный, а не только пациент. Разговор ведется тихими голосами. Милиционер дремлет. По его расслабленной позе видно, что подслушивать он не собирается.

ГЕЦ. Слава пришла в восторг от «власти мертвецов». Она собирается опубликовать твои мысли в качестве своего научного открытия.

ЮЦЕР. Наконец-то мои мысли будут опубликованы! Кстати, ты сказал ей, что я украл это открытие?

ГЕЦ. Упаси Бог! Я вообще не вмешиваюсь в ваши отношения. Ты ее пациент, а я только сторонний наблюдатель.

ЮЦЕР. По-моему, ты поступаешь дурно. Слава неплохая баба.

ГЕЦ. Есть еще порох в пороховницах? Ну, давай, давай! Ты уложишь ее в три присеста.

ЮЦЕР. Твоя профессия раскрепощает тебя сверх всякой меры. Теперь я понимаю, откуда твоя Сарра набралась смелости рассказывать за праздничным столом о приключениях шишки с бородавкой в туалете.

ГЕЦ. Не пытайся делать психоанализ моей персоне. Ты невежда, набравшийся кое-каких сведений об этом опасном предмете у жены. Нет ничего хуже нахала, оперирующего тремя постулатами неизвестной ему веры.

ЮЦЕР. А я все же попытаюсь. Чем еще я могу здесь заниматься? Реальная жизнь у меня отнята. Я покорно стою в очереди в туалет, хотя по вашим внутренним правилам мог бы мочиться на любой куст этого сада.

ГЕЦ (встревоженно). Выброси это из головы! Тебя перестанут выпускать в сад.

ЮЦЕР (рассерженно). Мне нечего выбрасывать из головы, в моей голове никогда не было подобных мыслей! Для того чтобы действительно не сойти с ума в этом райском месте, мне нужно чем-то себя занять. Скажем, обсудить мою неудавшуюся жизнь. Не хочешь говорить об этом в рамках психологии, давай гадать на Таро. Я, правда, понимаю в этой материи еще меньше, чем в психоанализе, но кое-каким понятиям Мали меня обучила. Ты у нас кто? Мали считала тебя королем кубков. Правда, ты прошел три стадии. Когда вы познакомились, ты был пажем кубков — светловолосый юноша, склонный к раздумьям, в меру услужливый, работоспособный. Если бы не желание насолить папаше, ты бы вполне преуспел в бизнесе. В конечном счете, империя старика Гойцмана легла бы тяжелой ношей на твои хрупкие плечи. Ты это знал, к этому втайне готовился и наверняка в конечном счете стал бы не врачом, а лесопромышленником.

ГЕЦ. Чепуха на постном масле!

ЮЦЕР. Чепуха не способна разозлить рассудительного Геца. Ты знаешь, что все сказанное мной правда. Но… и к этому аспекту Таро покойница относилась особо внимательно… у тебя и в молодости была темная сторона… Скажем так, перевернутая карта твоей молодости показывает сильные, неуемные, с трудом обуздываемые желания, ради исполнения которых ты готов на все: на соблазнение, коварство и даже обман.

ГЕЦ. А на какую карту она гадала, когда имела в виду тебя?

ЮЦЕР. Все по порядку. С возрастом ты перешел в разряд валета кубков. Вечный посланник, гонец судьбы, приглашение к танцу и уклонение от танца, если приглашение неожиданно оказалось принятым. Воздух, тронутый крылышками на башмаках Гермеса, обещание, которое нельзя выполнить… из нерешительности, Гец, из нежелания нести ношу… из хитрости. Да, да, из желания перехитрить судьбу. Гермес, божественный мошенник, раскачивающаяся в лесу ветка, объявляющая о присутствии того, кого уже нет! Как я не догадался сам!

ГЕЦ (хрипло). А кто тебе помог догадаться? Мали? Она так говорила обо мне?

ЮЦЕР. Она не говорила. Она гадала на валета кубков. А я узнал значение этой карты из старой книжки о Таро, которую Мали искала и не нашла. Я украл ее и держал в своем столе. А в мой стол, как тебе известно, не посмел лезть никто, кроме Лени Каца. И разыскиваемая книжка была тому свидетельством. Ах, моя бедная Любушка! Когда меня забрали, она, наверное, тут же бросилась к моему письменному столу и не нашла в нем ничего интереснее старой растрепанной книжки и нескольких бумажек с глупостями, касающихся ленивых и суетных ангелов.

ГЕЦ. Мне пора идти. Продолжим наше гадание завтра.

ЮЦЕР (лукаво улыбаясь). Не стоит так торопиться, Гец. Прошло время, и Мали стала гадать на короля кубков. На солидного светловолосого мужчину, руководимого принципами, занятого наукой, серьезного, вдумчивого, готового протянуть руку помощи. Думаю, однако, что Мали несколько жульничала, раскладывая свои картинки. Она бдительно следила за тем, чтобы твоя карта не легла вверх ногами. Ни за какой другой картой наша общая любовь не следила столь внимательно.

ГЕЦ. В чем причина подобной осторожности?

ЮЦЕР. В теневой стороне твоей безупречной личности, Гец.

ГЕЦ. И что же скрывается в тени?

ЮЦЕР. Обман, Гец, двурушничество, злоба и скандал. А по большому счету карта обозначает потерю веры в добро.

ГЕЦ. У тебя есть претензий ко мне по поводу всех перечисленных параграфов?

ЮЦЕР. Разумеется, нет. Во всяком случае, до тех пор, пока Мали следила за тем, чтобы твоя карта ложилась головой кверху.

ГЕЦ. А потом?

ЮЦЕР. Насчет «потом» у меня есть несколько вопросов. Но об этом завтра. Ты ведь торопишься.

ГЕЦ (хмуро). Я могу побыть с тобой еще пять-десять минут.

ЮЦЕР. Завтра, завтра. Я устал. От ваших таблеток у меня чертовски болит голова.

ГЕЦ. А ты их выплевывай. Я выпишу тебе витамины.

ЮЦЕР. Значит ли это, что меня кормят ненужными мне лекарствами? Побойся Бога, Гец!

ГЕЦ. Успокаивающее тебе не повредит. Ты все еще на грани срыва. Слава считает, что эти таблетки тебе еще нужны. Я пробовал спорить, но последнее слово остается за ней.

ЮЦЕР. Со Славой я договорюсь. Спасибо за совет, друг.

Акт третий

Эта памятная беседа происходила в доме Юцера после отъезда Любови. Разрешение на поездку домой, связанную с необходимостью передать на хранение Гецу, попечителю Любови на время судебных и лечебных дел отца, кое-какие ценности, дала Слава. Конвой стоял на кухне, где для этой цели нашлись и выпивка, и закуска. А Гец и Юцер расположились в гостиной, отделенной от кухни столовой и коридором. Даже если бы милиционеры не закусывали и не выпивали на кухне, звуки из гостиной до них бы не донеслись. И все-таки Гец и Юцер разговаривали полушепотом. А Гец, сидевший в кожаном кресле Юцера за его столом, во время разговора не спускал глаз с полуприкрытой двери в коридор.

ЮЦЕР (бродит взглядом по стенам, мебели, картинам на стенах). Не надо было сюда приезжать. Разоренное гнездо — страшная штука.

ГЕЦ. Скоро ты сюда вернешься навсегда. Я в этом уверен. Вот только…

ЮЦЕР. Что еще? Что еще должно со мной приключиться?

ГЕЦ. Если Любовь не вернется, квартиру начнут отнимать. Предложат обмен. Может, лучше все подготовить? Обменяешься с Меировичами.

ЮЦЕР. Их две на мои три? Да тут вдвое больше квадратных метров, чем у Меировича.

ГЕЦ. Сдались тебе эти метры! А с нами тебе все-таки будет веселее.

ЮЦЕР. Если Любовь не вернется, я уеду к ней, а вместо меня вам подселят каких-нибудь подонков.

ГЕЦ. Если Любовь не вернется, она вряд ли позовет тебя к себе. Не обольщай себя надеждами, Юцер. Расстанься с ней навсегда.

ЮЦЕР. Она перевернет мир, чтобы вызволить меня отсюда, вот тебе мое слово. Я свою дочь лучше знаю.

ГЕЦ. Ради Бога, будь по-твоему, но я боюсь нового срыва. Лучше предполагать плохое и ошибиться, чем возводить замки на песке.

ЮЦЕР. «Лучше водки хуже нет» — не помнишь, кто это сказал?

ГЕЦ. Кто-нибудь из моих пациентов, либо безграмотная нянечка.

ЮЦЕР. Не скажи! Эта фраза принадлежит к высокой литературе. Я даже сказал бы: к поэзии.

ГЕЦ. Где твоя потертая книжица? Я хочу прочитать, что там написано о тебе. На какую карту Мали тебе гадала?

ЮЦЕР. На короля жердей.

ГЕЦ. Есть такая масть?

ЮЦЕР. В обычных картах она называется «трефы». Дай мне эту книжицу. Я не люблю, когда роются в моем столе. Особенно, когда я подсудимый и подопытный. Кроме того, она написана по-французски, а у тебя с этим языком отношения так и не наладились. Вот, читаем: «Паж жердей».

ГЕЦ. Ты сказал «король».

ЮЦЕР. Это вопрос времени. Сначала паж, потом валет, и только потом — король. Зачитываю: «Паж жердей — темноволосый и темноглазый, преданный, любовник, спутник, почтальон. Находясь рядом с любым человеком, постарается свидетельствовать в его пользу. Опасный соперник, если за ним следует паж кубков. Если карта ложится головой книзу: анекдоты, сообщения, плохие новости. А также нерешительность и неуверенность, ее сопровождающая».

ГЕЦ. Ты все выдумал! Не может быть, чтобы это было там написано.

ЮЦЕР. Словарь французского языка на третьей секции книжного шкафа, вторая полка сверху.

ГЕЦ. И про опасного соперника, если за ним следует паж кубков, там тоже сказано?

ЮЦЕР. Слово в слово.

ГЕЦ. Поразительно! Я, знаешь ли, всем своим существом возражал против всяких там холериков-сангвиников-меланхоликов, уговаривал студентов, что изобретательность человеческой психики безгранична, а сочетания качеств делают любые реестры человеко-душ бессмысленными, а ты играешь со мной в какие-то дурацкие картинки… Сколько карт в этой колоде?

ЮЦЕР (задумчиво). Семьдесят восемь. Но перейдем к валету жердей. Это — трансформация, соответствующая ранней зрелости. Читаю: «Внезапный отъезд, отсутствие, бегство, эмиграция. Темноволосый мужчина, дружелюбен. Перемена места жительства. Перевернутая карта: разрыв, раздел, расхождение во взглядах». Соответствует, Гец. Честное слово, ложится на судьбу, как на нотную бумагу. Там-та-ра-рам! Я выпал вам всем для внезапного отъезда, бегства, эмиграции, разрыва и раздела. Что бы вы без меня делали? Но у вас был я, так захотела ваша судьба. А вот что означает король жердей, мужчина в цвете лет, на перевале жизни: «Честность и сознательность. Может означать внезапное наследство. На теневой стороне: суровая доброта, строг, но терпим». А! Какой прогноз! Не зря наша Мали без своих картинок и шагу не делала. Только она ошибалась, когда гадала на себя. Это я говорю тебе по секрету. Она гадала на королеву мечей, иначе говоря на даму пик, на женскую грусть, бесплодие, вдовью печаль, несправедливость и разлуку, с обратной стороны которых нас подстерегают коварство, измена, искусственность, ханжество и опустошенность. Но это вовсе не Мали. Это же типичный портрет твоей супруги. А ей надо было гадать на даму пентаклей, обычно называемую дамой бубен. Но… цвет глаз подвел. А еще правильнее, ей надо было гадать на карту большой арканы, на Жрицу, например. Но она не решалась. Не умела видеть себя в полную величину. А может, не хотела, потому что перевернутой Жрицей была Натали — страсть, сила и обман.

Как видишь, все наши проблемы начинаются с того, что мы не можем определить себя. А в результате перестаем понимать других, и карты перестают с нами разговаривать.

ГЕЦ (совершенно серьезно). Надо не забыть записать: «Мы не находим себя, и карты перестают с нами разговаривать». Карты говорили с тобой, Юцер? У них были голоса? Ты их слышал?

ЮЦЕР (надувшись). У меня не было карт. Карты Мали всегда держала при себе. Я читал это простенькое руководство и медитировал. Это входит в список признаков?

ГЕЦ. Это менее интересно, чем голоса. У нас впереди решение суда. А что ты не договорил в прошлый раз? Насчет злобы, двурушничества и скандала? Что именно ты имел в виду?

ЮЦEP. Ты ищешь ссоры?

ГЕЦ. Какая глупость! Мы же всего-навсего развлекаемся гаданием на сгоревших картах.

ЮЦЕР. И это все? И никаких задних мыслей?

ГЕЦ. Нет. Во всяком случае, у меня.

ЮЦЕР. Хорошо. Мне давно хотелось загадать тебе одну загадку. В КГБ мне показали бумажку, неважно кто, неважно когда и неважно по какому случаю. Доносик. На маленьком листочке. Врачи любят писать на таких половинках нормального листа. Там было несколько интересных сведений обо мне, в том числе рассказ о моих шашнях с женой небезызвестного главы этого заведения, моего сокурсника Пранаса. Ты не знаешь, кто мог написать этот донос?

ГЕЦ (удивленно и нервно). Откуда я могу это знать? Может быть, Леня Кац?

ЮЦЕР. Нет. Леня Кац не мог знать про Ванду, его тут уже давно не было. Про мой роман с Вандой, Гец, знал только один человек, мой ближайший друг, ты.

ГЕЦ (растерянно и испуганно). Как ты можешь! Об этом знали те, кто был приставлен следить за тобой. И за Вандой тоже наверняка следили. Наверняка!

ЮЦЕР. Зачем же было подчиненным Пранаса писать ему доносы на его собственную жену? Такие вещи говорят на ухо, за закрытыми дверьми. Их не доверяют бумаге.

ГЕЦ. Но… но кто-то мог обидеться на Пранаса и послать анонимку прямым путем, доносом в учреждение. Чтобы она прошла через большое количество рук и глаз. Кто-то явно хотел насолить Пранасу!

ЮЦЕР. Нет. Анонимку послали не в учреждение, ее подсунули Пранасу под дверь, удостоверившись, что Ванды нет дома.

ГЕЦ. Значит, кто-то не решался лично рассказать Пранасу столь пикантные вещи про его жену.

ЮЦЕР. Эта история занимала только часть доноса. В другой части содержалось то, чему полагалось лежать в официальном досье. Зачем же было подсовывать эти сведения под дверь?

ГЕЦ. Ну, тогда… Пранас мог сам написать этот донос. Это же он тебе его показал? С какой целью? Чего он от тебя хотел? Чем ты заплатил за его бездействие?

ЮЦЕР. Номером моего старого счета в швейцарском банке и доверенностью на имя старого однокурсника. Денег на счету оставалось очень немного. Скорее всего, Пранас хотел использовать этот счет для прикрытия каких-то своих денежных махинаций.

ГЕЦ. Вот видишь! Он сам сочинил эту бумагу, чтобы вынудить тебя дать ему номер счета.

ЮЦЕР. Тогда он явно перестарался. Ему было достаточно припугнуть меня на словах. А Пранас считал, что оказывает мне услугу. Просил пересмотреть списки друзей.

ГЕЦ. Когда это было?

ЮЦЕР. Давно. Делать этого я не стал. Пересматривать списки друзей — грязная работа. К тому же новые друзья вряд ли окажутся порядочнее старых.

ГЕЦ. Так ты все же подозреваешь меня. И подозревал все это время!

ЮЦЕР. Оставь. Я украл у тебя любимую женщину. Не знаю, как это у меня получилось, но я должен был быть осторожнее. Поначалу ты не был уверен, что твои родители согласятся на этот брак. Ты боялся потерять Мали навсегда. И ты решил, что лучше отдать ее мне взаймы и потребовать вклад назад, когда для этого наступит удобное время. Оно наступило. Я это понял и постарался исчезнуть. Облегчить процесс передачи. Но ты не решился. Возможно, испугался Розы Сулеймановой.

ГЕЦ. Я бы увел Мали в любой момент. Но она почему-то не соглашалась. Она любила тебя, Юцер, и страдала, и не понимала, как завоевать твою любовь. Ей казалось, что ты ее не любишь. Наверное, так оно и было.

ЮЦЕР. У любви есть много имен и разновидностей. Мали была слишком невесома, слишком уклончива. Она была лунным светом, Гец, а я был склонен к солнечному. Иногда я пытался поймать это зыбкое свечение и заточить его в свои ладони, а порой уставал от бесконечной погони. И все-таки я никого не любил больше, чем ее. Кроме Любови. Но зачем ты решил убрать меня, если Мали все равно была для тебя недостижима?

ГЕЦ. Я отказываюсь отвечать на этот вопрос.

ЮЦЕР. А я тебя не заставляю. Ничего не изменилось между нами, Гец. Если сосчитать все доносы, какие я писал твоей матушке, да еще за деньги, этот твой опус их не перетянет. Только скажи, зачем?

ГЕЦ. Мали узнала про Ванду, и на сей раз это ее ударило очень больно. Она много плакала, говорила, что ты готов отдать Любовь чужому человеку, чтобы выжить. Что, если такое случится, она наложит на себя руки. Что ты никогда не был ни настоящим мужем, ни настоящим отцом. Поначалу я подумал, что она говорит со мной как с врачом, и предложил ей рецепт. Ее необходимо было успокоить. Но она рассмеялась и сказала, что таблетки только загоняют боль внутрь, а от боли надо избавляться.

ЮЦЕР. Она просила тебя избавить ее от меня?

ГЕЦ. Нет. Она говорила что-то о том, что порой в крайней ситуации приходится жертвовать фигурой, и что она предпочла бы пожертвовать собой, но у нее нет выхода. Она ничего не просила. Но я услышал то, что хотел слышать. А через несколько дней после того, как я подсунул бумажку под дверь Пранаса, меня уволили с работы. Я пошел к добряку Гемизе, и он рассказал мне про человека, который по доносу друга пошел в Сибирь. В тот момент мне хотелось умереть, Юцер. Я даже обрадовался, что нас всех повезут по этапу. Я этого ждал. Ждал с нетерпением.

ЮЦЕР. Бедный Гец! Твоя карта не так часто вставала на голову. Ты был хорошим другом. По большому счету, ты был просто замечательным другом и таким остался.

ГЕЦ (грустно, с повлажневшими глазами). Нам пора. Попробуй изобразить душевную драму, когда мы вернемся. Только не переигрывай. Просто поплачься Славе в жилетку. Ты у нас должен расчувствоваться после посещения родных пенат.

ЮЦЕР. Положись на меня. Моя дочь не могла унаследовать драматический талант от матери. У Мали его не было. Правда, после твоего рассказа я начал в этом сомневаться.

Акт четвертый

Опять кабинет Геца. На столе в вазе свежие тюльпаны. Гец в накрахмаленной сияющей сорочке и жилете. Медицинский халат брошен на спинку стула. Выражение лица — праздничное. Юцер сидит на табурете в том же больничном халате без пояса. Он небрит, волосы сальные. Угрюм и насмешлив.

ГЕЦ. Покажи ногти.

ЮЦЕР (прячет руки за спину, от чего халат распахивается, открывая бело-серую больничную пижаму с больничным клеймом на животе). Мои ногти — это мое личное дело. Я действую по инструкции главврача. Завтра суд. Я хочу выйти отсюда. Я хочу домой.

ГЕЦ. Эти тюльпаны от Славы. Она уже написала заключение. Я его видел. Завтра ты опять будешь свободным человеком, Юцер.

ЮЦЕР. Эти тюльпаны мне или тебе?

ГЕЦ. Тебе, тебе.

ЮЦЕР. Тогда отнеси их Софии. От меня. А вечером я приду в гости. Но без цветов. Прости, друг, но нести цветы Софии — выше моих душевных сил.

ГЕЦ. А она собирается подать тебе «стефанию». Готовится к твоему приходу, как к визиту Голды Меир, это сейчас ее любимый персонаж.

ЮЦЕР. Не так уж много надо, чтобы завоевать гордое сердце твоей супруги. Пять месяцев прозябания в этом вполне приятном заведении, и София уже полюбила меня за муки. Кстати, скажи мне вот что: сумасшедшие, я имею в виду настоящих сумасшедших, страдают из-за того, что так называемые нормальные люди их не понимают?

ГЕЦ (удивленно). Сформулируй вопрос точнее.

ЮЦЕР (раздражаясь). Чего проще? Когда нормальные люди чувствуют, что их не понимают, они готовы ползать по стенам от досады. А психи не поняты априори, поэтому их называют сумасшедшими. Их идеи не входят в арсенал понятий нормального человека. Это их злит или они настолько убеждены в своей правоте, что им все равно?

ГЕЦ (после раздумья). Одни добиваются понимания и звереют от разочарования в людях. Некоторые превращают свое разочарование в манию преследования. Другие относятся к так называемому нормальному миру снисходительно или с насмешкой. Третьи вообще не принимают его в расчет.

ЮЦЕР. Я так и думал. Но эти три типа отношения к миру свойственны и нормальным людям. Что ты делал, когда тебя несправедливо уволили с работы? Ты рычал и пробовал кусаться. Что до меня, мир не стоит того, чтобы расстраиваться по поводу его несовершенств. Все, что от меня требуется, это протиснуться между глупостью одних и злобой других. Если смотреть на мир трезво, это не слишком сложная задача. А Любовь держит мир в руке, как яблоко, и надкусывает его, когда хочет. Она им владеет, а тот, кто владеет миром, не должен принимать в расчет ничего и никого.

Я все думал, какую карту подобрать для моей красавицы. Малая аркана не для нее, ей там тесно. Вот, скажем, моя карта, выпав кому-нибудь, может означать почтальона. А Любовь не станет гадать, придет ей письмо или нет. Если ей нужно, письмо придет. А если оно не пришло, значит, в нем не было никакой нужды.

ГЕЦ. Ты скорее описываешь отношение Любови к жизни, чем отношение жизни к ней. Но оставь карты! Признаться, они мне немного надоели. Напоминают пособия для дураков. Я тоже не перестаю думать о Любови. История, которая чуть не свела с ума тебя, взрослого человека, оставила ее психически совершенно здоровой. Она убила человека, она подставила родного отца под суд, и ничто в ней не выло и не молило о прощении. Вместе с тем, наша девочка не аморальна. Как же это? Этот вопрос занимает меня как психиатра.

ЮЦЕР. Разве психиатрия управляется моралью?

ГЕЦ. Меняются времена, меняются нравы, а с ними меняются понятия добра и зла, то есть, не только политика и поэзия, но еще и сумасшествия.

ЮЦЕР (пораженно). Ты предполагаешь, что люди начнут сходить с ума по-иному?

ГЕЦ. Они уже сходят с ума по-иному.

ЮЦЕР (задумчиво). Скорее, из сводят с ума по-другому. И знаешь, что? Я не приду завтра вечером к вам. Я буду лежать на диване в своей гостиной, курить трубку и думать ни о чем.

ГЕЦ. Что тебе мешает делать это у нас?

ЮЦЕР. София. Она погонит меня курить на балкон. А ты будешь занимать меня умными разговорами.

ГЕЦ. Ты мне не нравишься. По-моему, тебе понравилось быть сумасшедшим. Иди постриги ногти. Они тебе больше не нужны. Я уже сказал тебе, что Слава отправила заключение в суд. Она влюбилась в тебя, как кошка, и будет драться за тебя, как львица. Как ты это делаешь, Юцер? Как ты покоряешь женщин? Это — одна из загадок, которую я никак не могу разгадать.

ЮЦЕР (с досадой). Мы вернулись на тридцать лет назад. Я помню, как ты лежал на тахте, жрал шоколад и канючил насчет секрета покорения женщин. Я никогда никого не покорял, ясно? Никогда и никого. Если я желал женщину, она это чувствовала, и приходила ко мне… или не приходила.

ГЕЦ. И тебя вовсе не волновало, придет она или не придет?

ЮЦЕР. В ранней молодости в этом вопрос был какой-то азарт. Придет или не придет?! А потом азарт исчез. Я думаю, это случилось после того, как меня изнасиловала Капа Сталь.

ГЕЦ (после недолгого молчания). А любил ли ты кого-нибудь, Дон-Жуан?

ЮЦЕР (отвечает немедленно, словно эта мысль давно примостилась на кончике его языка и только ждала, когда кто-нибудь пригласит ее выступить). Да! Да! Теперь я знаю это точно.

ГЕЦ (с большим любопытством). И кто же она?

ЮЦЕР. Любовь. Никогда и никого я не любил так, как ее. В ней есть все, что я искал. Она коварна, но она и преданна. Я единственный нужен ей до отчаяния, хотя на самом деле ей не нужен никто. Она прекрасна и отвратительна, сильна и беспомощна одновременно. Ей открыты сердца людей, и она может одарить или убить, а порой способна на оба действия единовременно. Когда она рядом, я счастлив, когда ее нет рядом, моя жизнь теряет всякий смысл. Она забирается в мои сны, как в младенчестве забиралась в нашу с Мали постель. Ляжет сбоку, так деликатно и осторожно, но не пройдет и получаса, как вся кровать принадлежит ей, а мы ютимся по краям и боимся спугнуть это прекрасное видение.

ГЕЦ (нахмурившись). Ты говоришь о своей дочери так, как если бы она была чужой женщиной. Это болезнь, Юцер.

ЮЦЕР. Нет ничего здоровее моей любви. Она не требует обладания. Она чиста и возвышенна. Мали как-то учила Любовь, что цветы не надо срывать, потому что красоту все равно нельзя присвоить. А я не должен присваивать Любовь, она моя! И именно потому она будет любить меня больше, чем любого другого мужчину. Она не терпит, когда ее пытаются присвоить. Но она не готова отпустить тех, кто принадлежит ей. Мне кажется, она ненавидит Мали за то, что та посмела уйти без спроса.

ГЕЦ. Будь осторожен. Она может не позвать тебя во Франкфурт.

ЮЦЕР. Раньше могла. А теперь не может. С тех пор, как она повернула мою руку и нож в сердце Шурика, я стал непреложной частью ее самой. Я ее спас, Гец, а этого она не может ни простить, ни забыть. Я не хотел, чтобы она видела меня в этом дурацком халате, это правда. А еще я хотел закинуть крючок с приманкой. Она его проглотила. Ее бедный отец отказывается с ней встречаться! Она добьется его прощения и любви, чего бы ей это не стоило! И так я буду вынужден ее мучить, отказываясь от всех милостей, которые она мне предложит, всю оставшуюся жизнь. Я всегда буду идти на казнь ради нее, и она всю жизнь будет ненавидеть и любить меня одновременно. Приглашение придет скоро. Так скоро, как позволят тамошние обстоятельства.

ГЕЦ. Лучше тебе остаться здесь и не устраивать себе и Любови пожизненное заключение в одной камере.

ЮЦЕР. Ни за что! Я скорее умру, чем откажусь быть рядом с ней.

ГЕЦ. Я был уверен, что ты любил Натали. Все были в этом уверены.

ЮЦЕР (хмурясь). Натали обладала одним качеством: она умела призывать к себе, если сказать проще, она умела быть желанной. Но напиться из этого источника никому не удавалось, и мне тоже не удалось. Я понял это в старой бане на Лене. Не буду рассказывать, чего мне стоило пробраться туда. Орфей не сделал большего ради того, чтобы увидеть Эвридику. И ее привели. О, как она была жалка! Ее глаза сверкали, но они глядели только на еду, и я готов был скормить ей свою собственную плоть. Она ограничилась помидором с хлебом. А потом блеск в ее глазах погас. Она насытилась. Так она насыщалась, когда после очередной безумной ссоры ухитрялась заполучить меня обратно. Насыщалась от одного того, что я пришел на ее зов. И становилась просто жилистой бабой, наполненной физиологией. Но раньше она умела разжечь в своих глазах искусственный блеск. А там, на Лене, ее на это не хватило. Она хотела секса, жадно, неразборчиво. Не любви, а секса, понимаешь? А я не смог. Такого со мной раньше не случалось. Даже с ужасной Капой это все же получалось. А тут — никак. Я гладил ее иссохшее тело, я ее жалел, я бы жизнь за нее отдал, но я не мог поступить с ней, как она того желала. Она обозлилась. Обозлилась настолько, что готова была заплатить охраннику за мою смерть. Это отпугнуло меня навсегда. В моем представлении она стала черной, огромной и ненасытной паучихой с огромным кровавым ртом.

ГЕЦ (задумчиво, припоминая). С тобой был подобный случай. В борделе города Брюгге. Проститутка попалась жалкая, она рассказывала тебе про свои беды, про больных родителей и чахоточного брата. У нее было рваное белье и кривая рука. Тогда ты тоже побрезговал ею, оставил вдвое больше денег, чем положено, и ушел.

ЮЦЕР (потрясенно, всматриваясь в память, обнаруживая следы давно забытого приключения). Боже мой! Боже мой! Значит, Натали увидела на моем лице отвращение. Отвращение и гнусную жалость. Она была права! За это нужно убивать! Я никогда не думал об этом так. Я виноват перед ней. Мне надо будет поехать в Юрмалу.

ГЕЦ. Уймись. Она остается злобной паучихой с окровавленным ртом. Она хотела убить тебя, и она чего-то такого наговорила Мали, чего та не смогла выдержать. На нее обозлилась даже Ведьма. Кстати, не знаешь, почему?

ЮЦЕР. Знаю. Натали заставила Ведьму свидетельствовать в пользу подложного завещания относительно дачного дома ее кузена. Давать ложные показания. Поначалу старуха была убеждена, что все это невинная игра, а потом узнала, что помогла своей бывшей хозяйке обобрать бедную вдову с тремя детьми. Все! Все! Мы уже докопались до самого дна помойного ведра нашей жизни. Скажи, ты всегда доводишь своих пациентов до такой жути? Когда я носил костюм и шляпу, ты не пытался запустить в меня свои ручищи так глубоко. А в этом халате без пояса я совершенно беззащитен. У тебя чертовски опасная профессия.

ГЕЦ. Я только пытаюсь тебе помочь. Ты должен навести порядок в собственной голове, иначе Слава будет пользовать тебя до конца твоей жизни. Ты опять сорвешься.

ЮЦЕР. Ну и хорошо. Это называется: жить. Я сорвусь, я запутаюсь в своих ощущениях, я встану на голову. Моя карта такова, что от этого никому не будет вреда.

ГЕЦ. Не стану напоминать тебе, почему ты здесь. Завтра вечером мы ждем тебя у себя.

ЮЦЕР. Разве ты не пойдешь в суд?

ГЕЦ. Нет. Тебя туда тоже не вызывают. Туда пойдет Слава. Она все сделает как надо. Я в этом совершенно уверен.

ЮЦЕР. Мою судьбу будут решать заочно, и меня даже не просят участвовать в этом представлении. Ужасное свинство.

ГЕЦ. Есть вещи, которые решаются на небесах, в суде, за закрытыми дверьми. Есть вещи, которые не зависят от тебя. Когда ты с этим смиришься, жизнь покажется тебе более терпимой.

ЮЦЕP. Я никогда с этим не смирюсь! И я всегда буду пытаться изменить порядок вещей в мою пользу.

ГЕЦ (зло). Не знаю, есть ли в твоей колоде дурак, но на твоем месте я бы гадал именно на него.

Акт пятый

Дом Юцера. Пустая гостиная. Стены в дырках от гвоздей и пятнах от снятых картин. По разнице в цвете краски на стенах можно определить, где стояли книжные полки, где — диван, где — комод. Пол захламлен бумагой и обрывками веревок. Юцер сидит на кухонном стуле. Рядом с ним два чемодана и дорожная сумка. Он щегольски одет в костюмную тройку. В белоснежных манжетах блестят золотые запонки, галстук умело повязан. На втором кухонном стуле — аккуратно сложенное пальто, клетчатый шарф и меховая шапка. Юцер курит трубку и поглядывает на часы. В комнату входит Гец.

ГЕЦ. Меня послали за тобой. Чок внизу, опять неполадки с машиной. Давай спускаться. Чок снесет чемоданы.

ЮЦЕР. Подождем здесь. Как легко разорить гнездо! Даже свое собственное.

ГЕЦ. Ты предложил Софии забрать из твоего дома все, что ей хочется, и оказалось, что забрать ей хочется все! Мой дом теперь стал твоим домом, Юцер. Я буду сидеть за твоим письменным столом, спать на твоей тахте, есть из твоих тарелок и разгуливать в твоем купальном халате. Это приведет к раздвоению личности. Иногда я буду Гецом, а иногда — Юцером.

ЮЦЕР (разглядывает люстру, одиноко висящую под потолком). Чок обещал снять люстру и отнести ее к вам. Мали ее очень любила. Она трофейная и, насколько я помню, довольно дорогая. Не оставляй ее тут.

ГЕЦ. Приютим и люстру.

ЮЦЕР. Вот деньги, которые я получил за книги, картины и безделушки. Получилась большая сумма. Оказывается, Мали неплохо разбиралась в живописи. Она покупала картины молодых художников, и все они стали знаменитыми. Вот, возьми.

ГЕЦ. С какой стати! Купи на них что-нибудь.

ЮЦЕР. У меня нет ни времени, ни желания тратить эти деньги, кроме того, их просто невозможно потратить быстро с минимальным смыслом. Сумма примерно соответствует деньгам, которыми в свое время меня ссудил твой отец. Они твои. Или отдай их Чоку. Пусть купит новую машину.

ГЕЦ. Я подумаю, как их тебе переслать.

ЮЦЕР (твердо). Они твои. Больше мы об этом говорить не будем.

ГЕЦ. Отдай их Софии. Скажи, что это ее доля в бриллианте, которого не было.

ЮЦЕР. Почему же? А вдруг он все же был?

Вытаскивает из кармана круглый лиловый мыльный шарик, величиной с теннисный мяч, и подкидывает его кверху. Ловит и снова подкидывает. Гец с удивлением следит за этой игрой, напряженно морщит лоб.

ГЕЦ. Что это?

ЮЦЕР. Мыло из ванной Натали.

ГЕЦ. Разве наши дамы не смылили его за долгие годы войны?

ЮЦЕР. Это второй кусок. Как ты помнишь, было два одинаковых куска мыла. Я послал Мали за обоими, но они то ли растерялись, то ли кто-то их спугнул. Второй кусок остался в ванной.

ГЕЦ. Я столько раз слышал от Софии про это чертово мыло, что помню его историю лучше тебя. К их приходу в ванной лежал только один кусок, его они и взяли.

ЮЦЕР. Значит, Ведьме правильно подсказал ее ведьмачий нюх. Она взяла правильный кусок. Этот шарик я нашел в ее сундуке. Хотел отдать сундук со всем его содержимым нашей дворничихе, Андзе, но какой-то бес надоумил меня разобрать сложенные в сундук вещи.

ГЕЦ. Но ты сам говорил, что к тому времени у Натали уже не осталось никаких бриллиантов.

ЮЦЕР. Я говорил правду. Когда она отдала мне оба куска мыла с просьбой продать их содержимое, я выковырял из одного куска недурной камушек. Большой и чистый. И продал. Что же до второго… Мне вдруг расхотелось его доставать и продавать. Я занял у твоего отца денег, а мыло оставил нетронутым. Залепил дырочку в пустом шарике и так долго менял их местами, что сам запутался. Не помнил, в котором из них есть начинка, а в котором — нет. Тогда мы любили такие игры. Да и чем я, собственно, рисковал? Натали была уверена, что бриллиантов в мыле больше нет, а я мог попасть в ее ванную в любой момент. Оказалось, это не так. Согласись, игра получилась интересной.

ГЕЦ. Для гусара. Сегодня все это выглядит безумием.

ЮЦЕР. Так то сегодня. Когда наши дамы решили добывать бриллианты на цыганском пустыре, мой дух смутился. Я не знал, есть в мыле бриллиант или его там нет. Я не знал, прав ли я, решив уступить тебе Мали и Любовь. Я не знал, куда направляюсь и что собираюсь делать. И мне не хотелось продавать бриллиант, если он там был, потому что он уже не имел к Натали никакого отношения. Я мог сказать, что хочу везти бриллиант в обмылке, и покончить с этой возней. Но я продолжал играть. Бриллианта в мыле не оказалось. София затаила обиду на всю жизнь, и все кончилось плохо. Если бы бриллиант в мыле был, Мали пришла бы из костела к лучшей подруге, выплакалась и успокоилась. Но шарик продолжает вертеться. Если бы Ведьма взяла пустое мыло, Любовь не получила бы свой шанс, и Пальмовая ветвь Каннского фестиваля досталась бы не ей.

ГЕЦ. У тебя получается, что Мали должна была заплатить жизнью за успех Любови.

ЮЦЕР. Не должна была. Ведьма могла оказаться менее проницательной. Душа Софии могла оказаться сотворенной из альтруизма высокой пробы. Натали могла погибнуть на Лене, или выйти замуж и остаться в Сибири. Страдания могли трансформировать ее в ангела. Ведьма могла не торопиться умирать, она могла вообще не появиться в нашем доме, если бы мне не пришла в голову дурацкая идея нанимать в бонны эсэсовку, если бы София не устроила из-за этого скандал, если бы я не решил вести Любовь в гетто, если бы… Но все случилось так, как случилось. Благодаря вот этому шарику. (Снова подбрасывает шарик.) Возможно, в нем спит большой бриллиант чистой воды, а возможно, Ведьма давно его выковыряла и пустила на благородные нужды. Говорят, она носила в гетто еду. На что она ее покупала? С другой стороны, у нее ведь были стекляшки, которые она считала бриллиантами. И опять же, если Ведьма считала, что в мыле спит бриллиант, почему она не отдала его Натали? А может, Натали не взяла мыло, поскольку считала, что бриллианта в нем нет? Не знаю, Гец, не знаю и не собираюсь выяснять. Игра продолжается.

ГЕЦ. Ты сошел с ума? А если его найдут таможенники?

ЮЦЕР. Не найдут. Мыло потеряло вид и запах. Кусок старого мыла рядом с зубной щеткой и тюбиком пасты! Не станут в нем копаться. Разве что у них будет наводка. Но и тогда у истории будет забавный конец.

ГЕЦ. Значит, я все еще на подозрении?

ЮЦЕР. Оставь. Я хочу продолжить игру. Она мне нравится.

ГЕЦ. Где же Чок? Может, вызвать такси? У нас полон дом гостей. Весь город пришел провожать тебя. Нас ждут.

ЮЦЕР. Я бы предпочел уехать незаметно.

ГЕЦ. Нельзя войти в ту же воду дважды. Ныне ты не беглец, а респектабельный господин, уезжающий на ПМЖ в Западную Германию к дочери, прелестное личико которой знает весь мир. Кстати, ты давно мог поехать к Любови в гости и остаться там. Но тебе почему-то потребовалось добиваться разрешения на выезд и занимать своей персоной МВД СССР и мировую общественность в течение долгих трех лет.

ЮЦЕР. Во-первых, я хотел иметь возможность вернуться, если пожелаю. Во-вторых, скандал был полезен Любови, благодаря скандалу ее слава разрослась. В-третьих… Любовь должна была выстрадать мой приезд. В-четвертых, так хотел мыльный шарик. Если бы я сбежал, он остался бы в сундуке и достался не тому, кому был предназначен.

ГЕЦ. Нам надо торопиться.

ЮЦЕР (поворачивается к вошедшему Чоку). Не забудь про люстру, Чок.

ЧОК. А вы не забудьте прислать мне фотографию Любови.

ЮЦЕР. Я же дал тебе стопку журналов. Там столько ее фотографий, что ими можно обклеить все стены твоей комнаты.

ЧОК. Я хочу любительскую фотографию, подписанную ее рукой.

ЮЦЕР. Это последний долг моей прошлой жизни, который я исполню немедленно по приезде. (Поворачивается к Гецу.) Я больше никому ничего не должен. Можешь ли ты дать мне мудрый психиатрический совет, как с этим жить?

ГЕЦ (болезненно морщась). Наделать новых долгов.

Об этой книге

Роман относится к жанру человеческой комедии. Герои пытаются выстроить свою жизнь в соответствии с определенными представлениями и правилами, но рок, судьба, ход истории непрестанно вмешиваются, и героям приходится начинать все снова.

Основные действующие лица — евреи, и не только потому, что они соплеменники автора. XX век поставил евреев в особые условия, особенно в Восточной Европе, к которой относится и Литва: они оказались вынужденными перейти из замкнутой общинной культуры в культуру европейскую, пережить Катастрофу, найти способ существования при нежданно свалившейся на них советской власти с ее государственным антисемитизмом и сталинскими гонениями, — и все это на протяжении жизни одного поколения. Как выдерживают подобные удары судьбы любовь, дружба, семья, человеческая психика? Могут ли сохраниться в этих обстоятельствах нормальные человеческие отношения?

Впрочем, что можно считать нормой в калейдоскопе непрерывных общественных и личных катастроф?

Нормален ли любовный треугольник, пронесенный через всю жизнь, и что более нормально в нем — великая любовь или великое предательство? Главный герой совершает подвиг Орфея — в военное время спускается в преисподнюю к одной из своих Эвридик, вмерзшей в лагерный сибирский лед. А в результате — свирепая ненависть этой героини к герою, приводящая к трагедии.

Может ли выдержать испытание суровым временем мужская дружба, в которой есть все — от самопожертвования до предательства, от беспредельной зависти до братской любви?

Автор ставит своих героев в немыслимые, но вполне реальные ситуации, требующие от действующих лиц постоянной рефлексии относительно смысла и этичности каждого их шага и поступка. Реакция героев порой парадоксальна — взаимная вражда оказывается более крепким цементом их взаимоотношений, чем взаимная любовь.

И, наконец, дети. Родительский дом и враждебная ему среда. Красавица-дочь, трезво устраивающая свою жизнь между высокими родительскими идеалами и подворотней с кастетами и финками. Есть ли способ примирить эти два мира? Дочь, ставшая самой большой и по сути безответной любовью отца — любимца женщин, любовью, ради которой он готов идти в тюрьму и отказаться от всех своих принципов. Есть ли у него способ покорить и влюбить в себя эту созданную им самим Галатею?

В этом романе вас ждут смелые любовные приключения, поиски сокровищ, философские споры, сложные интриги, шантаж, убийства, остросюжетные ситуации и мистика «Таро».

Вместе с тем, как пишет в обзоре журнальной публикации романа Елена Пикунова: «Роман этот — единица очень повествовательная, читается глубоко и быстро».

Content

Анна Исакова
Ах, эта черная луна!

Рождение любви из духа ненависти

Ах, эта черная луна Роман

1. Рождение Любови

2. Дворцовые тайны

3. Цыганская правда

4. Большая интрига

5. Юцер идет на север

6. Потерянный бриллиант

7. Императорский конь

8. Шоколад

9. Анютина глазка

10. Маги Великого Потопа

11. Появление Ведьмы

12. Лукуллов пир

13. Пожар

14. Повешенный

15. Школа Любови

16. Покойник и его рыба

17. Гортензии в цвету

18. Фальшивые бриллианты

19. Времена Ведьмы

20. Колесница

21. Весна священная

22. Незаконченная симфония

23. Когда феи играли на флейтах

24. Колесо Фортуны

25. Крушение

26. Ангелы пыльных углов (пьеса)

Об этой книге