Иосиф Герасимов

КОННЫЕ И ПЕШИЕ

Роман

Глава первая

Разглашению не подлежит

Утром Валдайскому позвонил помощник министра, предупредил: сейчас ему доставят важный документ.

Записка была небольшая, всего три странички, на хорошей лощеной бумаге; принес ее молодой человек с непроницаемым узким лицом, твердыми, неподвижными глазами, одетый в костюм спортивного покроя, из тонкой бежевой шерсти в клеточку. Подав кожаную папку, предупредил: «Для ознакомления» — это значило: документ должен забрать с собой, а Петр Сергеевич не мог делать из него выписок. Молодой человек сел не в кресло, а на стул, стоящий подле длинного стола, спиной к окну, видимо, так ему легче было разглядывать Петра Сергеевича; он закинул ногу на ногу, обхватил колено замком крепких пальцев.

Петр Сергеевич не сразу понял, что речь в записке идет о Ханове, хотя он был назван с самого начала: все-таки это был старейший директор наиболее крупного завода в объединении и многие серьезные дела завязывались на нем. Но эта записка была о другом, она ошарашивала своей неожиданной беспощадностью: Ханов вор.

Как только Петр Сергеевич сообразил, в чем обвиняют Ханова, ему сделалось жарко, он почувствовал, как повлажнело у висков, сунул два пальца за воротник, чтобы освободить его от галстука. Он прочел записку один раз, второй… Дача под Москвой… Это совсем близко — тридцать километров от кольцевой дороги… Вагон тонкокатаного листа, выданного сверх плана, отправлен бог весть куда… Пока еще это только записка.

Позвонил министр:

— Там к тебе подошли с документами? Никаких разглашений по этому поводу. Но нужно твое мнение.

— Кому?

— Мне. Завтра к концу дня.

Значит, всего лишь информация, уголовное дело не возбуждено… Пока.

Откуда этот молодой человек? Из прокуратуры?.. Нет, кажется, Петр Сергеевич видел его в министерстве, и не раз. Да бог с ним! Ханов, Ханов… Борис Иванович…

Петру Сергеевичу захотелось крикнуть, стукнуть ладонью по столу: «Неправда! Этого не может быть!» Он взял сигарету из пачки, закурил; молодой человек терпеливо ждал, казалось, он застыл в своей позе, даже задержал дыхание. Петр Сергеевич курил редко, несколько сигарет в день, когда особенно нервничал. Он вдруг понял: сейчас все равно не способен осмыслить эту записку, нужно какое-то время, чтобы понять: возможно ли, чтобы с Борисом случилось такое… «Но нужно твое мнение». Это могло означать только одно: заведут ли на Ханова уголовное дело, чтобы начать предварительное следствие, или ограничатся серьезной проверкой для принятия административных мер, зависело в какой-то степени от Петра Сергеевича.

Следствие… Стоит его начать, слухи расползутся не только по заводу, по области, достигнут Москвы, а Борис не мальчик, стал директором в войну, за ним прочная репутация честного и смелого человека; на любой серьезной конференции, как только объявляли о его выступлении, все сбегались в зал, знали — Ханов говорит остро, никого не боясь… Может быть, клевета?

Петр Сергеевич поднял голову, спросил об этом молодого человека.

— Надо проверять, — ответил тот сухо, не меняя позы. — Но…

Петр Сергеевич ждал, что последует за этим «но», а молодой человек молчал, стало слышно, как тонко звенькают оконные стекла от густого потока машин, несущегося по улице.

«Проверять» — это и значило начать следствие, оно или подтвердит все, что изложено в записке, или отвергнет, хотя бы частично.

— Так что же «но»? — тихо спросил Петр Сергеевич.

— У нас редко бывает неточная информация, — помедлив, нехотя сказал молодой человек.

Петр Сергеевич хотел спросить: «У кого это у вас?» — но тут же понял нелепость вопроса, закрыл папочку из тонкого коричневого коленкора.

— Благодарю.

Молодой человек быстро вышел, почти бесшумно притворив дверь; тут же зазвонил телефон, трубку надо было снять обязательно, но Петр Сергеевич не мог поднять руки. Телефон смолк, и вскоре приоткрылась дверь, Лидочка просунула испуганное лицо; она не стала пользоваться селектором, решила заглянуть сама: что случилось? Но, увидев Петра Сергеевича сидящим за столом, растерянно проговорила:

— Петр Сергеевич, вам…

— Я не могу сейчас говорить, — глухо ответил он.

Она все ждала, не зная, как поступить дальше, смотрела на него в тревоге.

— Я сам… сам сообщу, — махнул он рукой, и Лидочка торопливо закрыла дверь.

У него не было сил подняться, подойти к окну, где он любил стоять, когда надо было обдумать нечто важное: ощутил ноющую боль в сердце, расстегнул рубаху, несколько раз провел по груди ладонью. Он уже давно привык, что каждый день нес с собой больше неприятностей, чем радостных сообщений, это было естественно и нормально, он тут и сидел, в этом кабинете, чтобы больше заниматься неприятностями, находить выход из дел, которые казались безнадежными, или исправлять то, что напортачили другие; все это было привычным, он знал: движется дорогой, усыпанной острыми каменьями, давно научился не замечать боли от мелких ран, потому что направление дороги определено им самим, и движение по ней считал главным в своей жизни. Но эта записка о Ханове не укладывалась в понятие будничных неприятностей, это был удар, и с неожиданной стороны. Может быть, для кого-нибудь история с Хановым тоже стояла в ряду неизбежных неприятностей, потому что в нынешнем году, да еще, пожалуй, и раньше, стали внезапно высвечиваться темные закутки огромного хозяйства, и в закутках этих обнаружился смердящий мусор, о существовании которого вроде бы никто не предполагал, а на самом деле запах из этих закутков доносился давно, да люди, занятые срочными и сверхсрочными делами, старались его не замечать. А ныне то об одном директоре, в чьих руках сосредоточены огромные денежные средства, вынесут данные следственных органов на коллегию, то обнаружится целая шайка мошенников, торгующих дефицитным металлом, то откроются приписки… От всего этого можно было свихнуться, потому что в скверных делах оказывались замешанными люди, которым искренне верили. Однако же Петр Сергеевич считал эту очистительную работу великим благом, потому что, придя в этот кабинет, твердо решил: ему нужна обнаженная правда о положении дел, какой бы уродливой и неприглядной она ни была… Все так, все так… Но Ханов… Это совсем другое дело, это почти родной человек, которому он так верит… Дача под Москвой… Дача. Почему-то все остальное как-то стушевывалось, отодвигалось в тень, хотя по сравнению с каменным двухэтажным домом, воздвигнутым, как это указывалось в записке, из «строго фондированного материала», другие обвинения выглядели весомее. Однако же загородный дом всплывал перед глазами, как яркое дразнящее пятно, и Петр Сергеевич вдруг понял, почему: на дачу можно взглянуть, хоть сейчас поехать и убедиться в реальности ее существования. Борис ни разу не обмолвился, что у него есть дом под Москвой, а ведь он мужик хвастливый. Петр Сергеевич запомнил название поселка, указанного в записке, в котором находилась дача Ханова, его адрес. «Вот что я сейчас сделаю… К черту все дела… Надо ехать, надо немедленно ехать». Он еще не успел как следует обдумать свое решение, а рука уже тянулась к клавише селектора.

— Лида, машина на месте?.. Я выезжаю, пусть подают к подъезду.

А через десять минут шофер вез его к кольцевой дороге; стоило Петру Сергеевичу сесть на привычное место, как сразу сделалось спокойнее, хотя он и сам не знал толком, зачем ему нужно было взглянуть на дачу Ханова… Что это даст? Да ничего. Скорее всего в нем вызрела потребность вырваться на какое-то время из министерской круговерти, отвлечься от звонков, неотложных дел, посетителей, чтобы сосредоточиться на мыслях о Ханове. Ведь он так многим обязан Борису, может быть, целой жизнью, и никто на всем белом свете не способен это понять.

Они подружились еще студентами и вместе в сороковом году поехали на преддипломную практику в Свердловск… Сороковой год… Это так далеко, это совсем иная жизнь, ее и вспомнить в подробностях невозможно… В сороковом они расстались, чтобы встретиться через пятнадцать лет при тяжких для Петра Сергеевича обстоятельствах, и уже после этой встречи были все годы рядом.

Борис — студенческий товарищ, потом человек, протянувший руку помощи в тяжкий час… Если вспоминать, то надо хотя бы с поездки в Свердловск в том самом сороковом…

В день отъезда отец дал письмо старому другу:

— Да ты его знаешь, Петька, он приезжал к нам. Помнишь, у него бородка такая, как у Калинина? Он в горном институте лекции читает. Специалист серьезный… А вообще-то заходи к нему запросто, он рад будет. Мы ведь с ним еще в гражданскую такой каши нахлебались! Ну, увидишь сам…

В Свердловске стояла нестерпимая жара, хотя еще была середина мая: жара давила каменной сухостью, обжигала щеки, дышать было тяжко. Валдайский устроился вместе с Борисом в заводском общежитии, начал работать в прокатном цехе, а в выходной день, вспомнив об отцовском письме, решил сходить по указанному на конверте адресу. Ехать нужно было от завода на трамвае к центру города, к мощенной булыжником площади, а потом идти пешком до серого дома, очень похожего на тот, в котором получил квартиру отец еще при жизни матери, только, пожалуй, этот свердловский дом был пониже и поуютней, подле него густо росла сирень, от ее цветов исходил тонкий, кружащий голову запах. Увидев этот дом на улице, где стояли старые невысокие здания, местами облупившиеся, Петр Сергеевич подумал: тут живут, конечно же, привилегированные, и потому он вряд ли застанет профессора Скворцова; выходной день такие люди проводят или на даче, или в загородном доме отдыха. Утренние его приготовления показались зряшними; собирался он тщательно, по случаю жары облачился в холщовый костюмчик «Мосшвейторга», бывший тогда в моде, начистил зубным порошком матерчатые туфли, надел белую рубашку, вышитую васильками.

На стук отворил дверь сам Степан Николаевич, грузный, с рыхлым лицом, у него и в самом деле была бородка клинышком.

— Чем могу? — басовито спросил Степан Николаевич; видимо, он принял Валдайского за студента и насмешливо оглядел, но тут же Петр понял, откуда эта насмешливость: на Скворцове была такая же рубашка, вышитая васильками, холщовые брюки и белые матерчатые туфли.

Петр не удержался, расхохотался и неожиданно ляпнул:

— Мы как из одного детского сада.

— Ну, что вы, мил человек, — все так же усмехаясь, отвечал Скворцов, — я в детский сад и не хаживал. В гимназии обучался и вроде бы вместе с вашим батюшкой.

— Как же вы узнали? — удивился Петр.

— А по облику, дорогой, по облику… Да ты проходи, Петя… Это что — отцовское письмо у тебя? Ну, давай. — Он вскрыл конверт, быстро пробежал письмо, приблизив его к глазам, и рассмеялся. — Ну, это хорошо, ну, это прекрасно! — И крикнул: — Женщины, у нас молодой мужчина в гостях!

Потом они обедали за длинным столом, покрытым скатертью с желтыми вышитыми виноградными гроздьями, в комнате на стене висел портрет академика Ферсмана — круглолицый, с обширной лысиной, веселый человек с озорным и в то же время внимательным взглядом. Петр узнал академика, потому что читал кое-какие его книги о минералах, ими многие зачитывались. В углу портрета была собственноручная подпись академика: вначале стояло «А» с какой-то петлей, а потом, похожее на пенсне, надетое на костлявый нос, шло «Ф», а уж дальше аккуратными буквами была написана вся фамилия. Петр не удержался, сказал насчет пенсне, и Степан Николаевич рассмеялся:

— Хорошо подмечено!

Рассмеялась и жена его, Зинаида Павловна, низенькая, подвижная, с быстрыми глазами, она курила длинные папиросы, а старшая дочь, Вера, тоже невысокая ростом, но строгая лицом, с большими глазами беспощадной голубизны — Петр прежде и не видывал таких глаз, немного робел перед ней, — нахмурилась, заметила:

— Ничего хорошего… Глупость какая-то. При чем тут пенсне? Ферсман — бог. А это серьезно…

— Ну, что ты, Верочка? — тут же вмешалась Нина, младшая дочь Скворцова, и прыснула, теребя толстую русую косу. Сразу было видно, что она веселого нрава.

Вера ничего больше за весь обед не сказала, но потом Петр узнал, что она приехала в Свердловск ненадолго, только что была в экспедиции на Кольском полуострове, а теперь едет куда-то под Самарканд искать серу. По профессии — геолог, ученица Ферсмана, с которым ее свел отец. Нина же начала задирать Петра, в ответ на замечание матери: «Да остановись же, Ниночка?» — она еще больше расходилась, и Валдайский принял ее игру, обрел уверенность и отвечал на уколы Нины так остроумно, что Степан Николаевич восторженно хохотал и одобрительно кивал.

— Вот она, московская-то школа!

Он провел у Скворцовых весь день, а вечером пригласил Ниночку погулять, и они пошли к пруду, который был совсем неподалеку. Прилегающие к нему скверы, как выяснилось, были любимым местом горожан для вечерних прогулок, и потому народу здесь собиралось много. Он взял Ниночку под руку, и она вскинула голову, гордясь собой и кавалером, часто раскланивалась со знакомыми. Было ей в ту пору девятнадцать лет, и окончила она первый курс университета на филологическом факультете. Так состоялось их знакомство.

Борис Ханов тогда сказал:

— С такими не гуляют, на таких женятся.

Петр и женился на Нине, но не совсем обычным путем. Однажды, гуляя днем — Петр был свободен от работы, — они поднялись на гору, где стоял старинный дом, некогда принадлежавший уральскому миллионеру, в котором теперь располагался Дворец пионеров. К дворцу этому примыкал обширный парк с беседками, прудом и островками. Петр и Нина забрели в чащу, наткнулись на одну из беседок; в парке в этот день проходили какие-то соревнования, и потому в этой стороне было пустынно. Они сели на скамью и принялись целоваться, для них это уже было не в новость, однако поцелуи их становились все горячее и горячее, и в какое-то мгновение Ниночка в руках его полностью ослабла, а он, уже опытный в подобных делах, не сумел сдержаться, опрокинул ее на скамью… Но тут случилось скверное: над самым ухом Петра раздался милицейский свисток, однако он, видимо, не сразу отрезвил Валдайского. Сильные пальцы схватили за ворот, руку заломили, и Петр оказался сидящим на полу беседки.

Потом его и плачущую Ниночку приволокли в отделение милиции, и они оказались перед потным, с расстегнутым воротом белой гимнастерки дежурным; тот, выслушивая доклад постового, что-то черкал на бумаге, казалось, с безразличным видом. Петр так был ошарашен, что не сразу понял, в чем его обвиняют, а поняв, мгновенно сообразил: дела не шуточные. Постовой доказывал: этот парень в холщовых штанах насиловал в беседке девушку и, если бы он не уловил чутким слухом что-то неладное, то парень ушел бы безнаказанным. Ниночка же ничего отвечать не могла, только безысходно плакала. Дежурный попросил у Петра документы, тот протянул заводской пропуск, дежурный повертел его в руках и намеревался было что-то спросить. Но Петр не дал, решительно сообщил, что, конечно же, нехорошо получилось, он, безусловно, виновен в нарушении порядка, да дело-то в том, что Ниночка Скворцова его жена и он, берется это доказать. На вопрос, каким же образом, ответил: ему понадобится три часа, чтобы привезти документы; тогда дежурный спрятал его заводской пропуск в стол, согласился — подождет три часа, но не более, потому что к тому времени у него закончится дежурство.

Ниночка после слов Петра, видимо, от изумления перестала плакать, он взял ее за руку, вывел из отделения милиции, потащил к трамвайной остановке, по пути прося взять дома паспорт и дожидаться его на углу возле площади, вымощенной булыжником. Он высадил ее в нужном месте, а сам поехал дальше. Взяв в общежитии паспорт, выскочил на проезжую часть улицы, ему повезло — удалось перехватить грузовик, на нем он вернулся к нужному месту. Ниночка его ждала, одетая в другое, нарядное платье, он схватил ее за руку и направился в загс, который был неподалеку. В те времена на оформление брака уходило не более чем полчаса, не было таких очередей, как в наши дни, не было и долгого ожидания после подачи заявлений; приняла их добродушная полная женщина, взяла паспорта, вписала их фамилии в книгу, выдала свидетельства, похожие на большую квитанцию, и пожелала хорошей совместной жизни. Они тут же отправились в отделение милиции.

Дежурный взял их документы, внимательно прочел и расхохотался, он смеялся долго, до слез, вытирая их кулаком, затем вернул документы, уважительно произнес:

— А ты крепкий парень.

Когда он снова вышел из отделения милиции, Ниночка растерянно пробормотала:

— А что я скажу папе и маме?

Он обнял ее, поцеловал, ответил:

— Что мы муж и жена. Но это скажу я.

Зинаида Павловна и Степан Николаевич были дома, и, когда Петр сообщил им, что они с Ниночкой расписались, Зинаида Павловна недоуменно воскликнула: «Ого!» — но Степан Петрович, собрав бородку в кулак, улыбнулся, кивнул: правильно, мол, он очень рад, — и тут же напомнил Зинаиде Павловне, что они сами-то расписались совсем недавно, потому что прежде среди интеллигенции, прошедшей революцию, распространялась мода не оформлять брак — этим подчеркивалось взаимное доверие да и подлинность истинных отношений, не нуждавшихся в формальных доказательствах.

Молодые в то время свадеб справлять не любили, считалось это проявлением мещанства, однако ж Скворцовы-старшие решили соорудить вечеринку и пригласить на нее близких знакомых, а отцу Петра дали телеграмму.

На этой вечеринке Борис Ханов держал речь, низенький, плотный, в полосатой футболке, он кричал: они живут в стремительное время, и выигрывает тот, кто решает сразу, и Петр в этом смысле для него образец.

Петр и в самом деле не досадовал на себя или на обстоятельства, которые вынудили его сделать этот шаг; мгновенно приняв решение, он и не помышлял отступиться от него, тут же поверил: этот брак — благо для него, Ниночка — приятная женщина, милая и добрая, и он сделает все, чтобы они жили согласно и интересно. А когда прошло время и они переехали в Москву, где старший Валдайский выделил им в квартире комнату, он и впрямь почувствовал, как Ниночка стремительно отвоевывает все большее пространство в его буднях, постепенно уверовал, что жизнь без нее сделалась бы невозможной.

Он пошел работать на завод к концу сорокового года, а Ниночка перевелась в Московский университет на второй курс. Начинал Петр работу на заводе тяжело, хотя уже трижды побывал на практике, но все же тогда его опекали опытные инженеры; тут же надобно было принимать решения самому, а в прокатном цехе, куда его определили, оборудование было изношенным, вальцовщики работали в основном старые, не очень-то считались с молодым инженером, хотя порядки утвердились строгие, дисциплина жесткая, особенно карали за опоздания, и в обязанности Петра входило наблюдение за этим. Когда один из старых рабочих опоздал на три минуты, Петру пришлось его отчитывать, он предупредил вальцовщика: если такое повторится, это отразится на его заработной плате. Он чувствовал на себе злой и вместе с тем насмешливый взгляд рабочего, ему было неловко, и Петр чуть было не вспылил, когда тот тихо пробормотал:

— Сопли утри…

Петр, однако, сумел сдержать себя, не позволил обиде разрастись, понимал: если невзлюбит этого рабочего, тот ответит ему тем же, а у того есть друзья-приятели, и тогда на его авторитете инженера можно ставить крест: ведь он еще ничем не завоевал симпатии к себе в цехе.

Петр рассказывал о своих промахах отцу, у того за плечами все же был немалый опыт, и тот отвечал: это неизбежность, через такое надо пройти, он, конечно, может ему подсобить, но лучше бы сын сам находил решения, сам набивал шишки на лбу, опыт старших не всегда годится молодым, да это все равно, что присвоить себе чужие мысли, выдать их за свои, рано или поздно это скажется, обнаружится слабость, а чтобы стать сильным, нужна волевая тренировка. Петр Сергеевич это понимал и принимал, он верил отцу и, когда ущемлялось его самолюбие в цехе, особенно людьми, стоящими ниже по должностной лестнице, принимал это покорно, стараясь понять, в чем ошибся. Все же это было для него мучительным: с детства привык, чтобы окружающие относились к нему уважительно, умел утвердить свои права во дворе, в школе, в институте. С Ниночкой он о своих неудачах не говорил, перед ней держался твердо, показывая, что все у него спорится, он крепок и силен, и она видела его таким, пылко награждая нежностью и обожанием… Так дожили они до войны.

Заводской коллектив быстро редел, люди уходили в армию, но Валдайского не вызывали в военкомат, и он знал — почему: на инженеров-металлургов была наложена броня, но он был здоров, силен, и с каждым днем становилось все невыносимее от косых взглядов в автобусах, в метро, а после того, как отец, старый военный специалист, отбыл в распоряжение какого-то штаба, ему и вовсе сделалось невмоготу, и он твердо решил идти на фронт. Удалось в конце сентября с группой заводских товарищей эвакуировать Ниночку в Свердловск, а сам он двинулся на призывной пункт. После трехмесячной подготовки получил звание лейтенанта и был направлен в боевую часть командиром взвода.

Начинал он с неудач, дважды был ранен, но не тяжело и возвращался в строй, затем, уже командуя батальоном, снискал славу наиболее отчаянного и удачливого из офицеров, доводилось в решающий момент самому вести солдат в атаку, иногда ходил вместе с разведчиками к немцам, чтобы добыть «языка», за что был наказан вышестоящим начальством, но это на него не подействовало; закончил он войну на Курляндском полуострове, где шли тяжелые бои даже после того, как Германия капитулировала, закончил командиром полка и в июле сорок пятого возвратился в Москву, где уже ждала его Ниночка.

Она за эти годы еще более похорошела, во всех движениях появилась величественная плавность, щеки были румяны, белокурые волосы густы, и хоть она немного пополнела, округлилась — это ей шло. Петр Сергеевич, глядя на нее, радовался и гордился, что у него такая жена. Да и вообще они были чудесной парой: он, высокий, широкий в плечах, с быстрыми глазами, острый на язык, иногда тонко насмешливый, выделялся среди своих сверстников. Никто из ребят, с кем он учился в школе, а затем в институте, вернувшись с войны, не имел столько орденов и медалей, да никто и не дослужился до такой высокой должности, кроме Бориса, который в войну стал директором завода, но Петр Сергеевич тогда только слышал об этом, Ханова же не встречал, завод, которым тот командовал, был небольшой, находился часах в шести езды от Москвы…

Петр Сергеевич сначала пошел сменным инженером, но уже через два года стал начальником цеха. Привыкнув командовать людьми на фронте, он и здесь вел себя так же свободно и легко, видел: люди ему подчиняются, относятся с уважением, да и прокатный цех сделался одним из передовых на заводе, план давали, хотя работали на изношенном оборудовании; о Петре Сергеевиче стали говорить: он в цехе долго не задержится, хорошо умеет ладить с людьми, и потому быть ему вскоре или главным инженером, или заместителем директора. Может быть, так бы все и случилось, если бы не страшная история, происшедшая осенью сорок девятого года.

Шел конец квартала, и было видно: цех с планом заваливается, а заказ был срочный — арматурные стержни, их ждали на стройках; надо было жать во что бы то ни стало, да Петр Сергеевич не мог себе и представить, чтобы цех не выполнил задания.

— Будем работать на повышенных режимах, увеличим максимально обжатие, скорость.

Цеховой технолог, низенький, с серым лицом очкарик, завопил:

— Да вы что! У нас стан на ладан дышит. Все же полетит к черту!

Петр Сергеевич махнул рукой:

— Давайте отсюда, из цеха! Беру все на себя. Надо было, мы и по минным полям проходили… А тут…

Стан и в самом деле был старый, проработал под полной нагрузкой всю войну, понятно, делали ему профилактику; вальцовщики работали в войлочной плотной обуви на толстой подшитой подошве, стояли на металлических полах, а они были елозные, как и во всем цехе: огненная змея вырывалась из клетки, ее хватали клещами, и она, совершая петлю, попадала в очко. Работенка не из легких, требующая ловкости и опыта… Петр Сергеевич отобрал лучших, поставил к стану, сам командовал, все увеличившая и увеличивая скорость и обжатие раскаленного металлического стержня, дело вроде бы пошло, по его подсчетам выходило — еще сутки такой работы, и цех с заданием вылезет.

Но случилась беда, та, о которой и предупреждал технолог; на таких скоростях стан еще не запускали, и огненный стержень, миновав вальцовщиков, вырвался по скользкому полу в цех; это было чем-то похоже на полет трассирующего снаряда, только еще страшнее, одного из рабочих перерезало пополам, троих искалечило, круглая полоса взвилась вверх, опутала балку крана, побила все стекла под сводами… Этот летящий чудовищный змей навсегда врезался в память Петра Сергеевича…

Его судили, но до этого почти полгода шло следствие, и Петр Сергеевич взят был под стражу. Да, конечно, он знал, с самого детства знал — беда не приходит одна: за две недели до суда, не выдержав всего случившегося, от сердечного приступа умерла Нина. Они жили в заводском доме, и в этом же доме проживали семьи погибшего и двоих вальцовщиков, получивших увечье; жена погибшего подошла к Нине, плюнула ей в лицо. Каждый раз, когда Нина выходила из дома, она старалась быстрее пересечь двор. У них уже был Алеша, ему исполнилось полтора годика, он родился в самом конце сорок восьмого… Алешу взяла к себе Нинина сестра Вера Степановна, он и узнал об этом из ее письма.

С того мгновения, как поступила к нему эта весть, с Петром Сергеевичем что-то случилось, он словно окаменел да и на суде сидел, ничего не слыша, не видя, на вопросы отвечать не мог, чем сильно раздражал судью. Потом ему рассказывали: адвокат пытался объяснить поведение Валдайского тем, что люди его характера, способные к решительным действиям, самым смелым и отчаянным поступкам, азартные, активные, бывают особенно угнетены в периоды депрессии и начинают выглядеть совершенно безвольными… Может быть, так и было, скорее всего, что так, потому что никакого страха перед неизбежным наказанием он не испытывал, он просто перестал быть самим собой: страшная авария в цехе и смерть Нины вывели его за границы реального существования.

Петр Сергеевич вернулся из заключения осенью 1955 года и не предполагал, что судьба ему уготовила встречу с Борисом Ивановичем Хановым…

Шел мелкий дождь, желтые листья налипли на тротуар, он поскользнулся на них, но удержался на ногах, оглядел дом, окрашенный в светло-зеленый цвет, в этом переулке неподалеку от Колхозной площади он никогда прежде не бывал.

Петр Сергеевич вошел в подъезд, положил на ступеньку мешок, снял влажный после дождя брезентовый плащ с капюшоном, несколько раз встряхнул, кинул на лестничные перила, отер лицо и руки носовым платком, оглядел сапоги — они были в порядке, их хорошо начистил веселый малый в будке возле вокзала; крепкие яловые сапоги, сшитые настоящим мастером, в них ноге сухо.

Перекинув плащ через руку, оставшись в суконном костюме, Петр Сергеевич шагнул в лифт, в кабине висело небольшое зеркало. Петр Сергеевич пригладил волосы, рыжеватые усы, приподнял подбородок, проверил, хорошо ли выбрился, провел рукой по красному, обветренному лицу и остался доволен.

Он вышел на шестом этаже, остановился перед дверью с цифрой «19» и только теперь ощутил волнение, осознав, где он и зачем прибыл. До этой минуты он делал все неторопливо, словно побуждаемый обстоятельствами; такое состояние давно сделалось для него привычным, оно давало возможность замкнуться, надежно ограждало от окружающего, каким бы оно суровым ни было. Ехал несколько суток в поезде, вокруг колготился разный народ, менялись иногда в вагоне пассажиры; он был безразличен к ним, не вникал в их разговоры, споры, в их суету, делал все, что они просили, делился едой, выходил на станциях, чтобы купить газет, горячей картошки на базарчике, соленых огурцов или яблок, но, как только сошел на перрон московского вокзала, сразу же забыл этих людей, их лица, голоса, их истории, услышанные в дороге.

Он пошел в вокзальный туалет; хотя вода в кране была холодной, вымылся до пояса с мылом, достал из мешка опасную бритву, чтобы снять с лица густую щетину. Вокруг него также мылись, брились, причесывались, повязывали галстуки сошедшие с поезда мужики; один из них, заметив шрамы на спине Петра Сергеевича, спросил сочувственно:

— На каком фронте трубил, землячок?

Петр Сергеевич даже не обернулся, уловив в голосе заискивающие нотки, по ним понял, начнет сейчас что-нибудь клянчить: или рубль на опохмелку, или закурить.

— Ты слышишь, землячок?

Петр Сергеевич надел рубаху, снял с крюка пиджак, который повесил перед глазами, ответил, все так же не глядя на спрашивающего:

— Отвали.

Вроде бы он сказал это негромко, но почему-то в туалете притихли, ненадолго, но притихли, как это бывает, когда раздается внезапная команда, в которой ощущается требовательная сила; он сам смутился такого эффекта, постарался побыстрее покинуть вокзал.

Почистив сапоги, пошел к стоянке такси, там зазывалы-водители, насадив в машину бабок с корзинами, кричали: «Кому на городской рынок?» Он сел в первую машину, где было свободное место, назвал нужный переулок.

— Крючок делаем, — сказал хитроватый шофер.

Петр Сергеевич не ответил. Валдайский ехал по Москве, где так давно не был, но еще не ощущал города, да и езда была недолгой. И только теперь перед дверью с цифрой «19» вздрогнул, у него мелькнуло: «А ведь дома», — но это был не его дом, где он жил до войны и после нее, где родился его сын. Он знал из писем Веры Степановны, что она обменяла его квартиру и свою комнату на трехкомнатную квартиру в другом конце города, и Петр Сергеевич понимал, для чего, — помнил жестокие законы двора, по которым неизбежно его сын попал бы под обстрел мальчишеских вопросов о минувшей трагедии, слухи тащились бы за ним многие годы, перекочевали бы в школу, нанося немалый ущерб его духовной самостоятельности. И все же те пять лет, что Петр Сергеевич не был в Москве, он видел свой дом таким, каким его оставил, видел комнаты, по которым ходил когда-то его отец, сквер за окном, трамвайную линию, и вот сейчас должно было все это разрушиться: ведь за этой дверью, перед которой он стоял, все было не так, как он представлял много раз.

Чтобы подавить волнение, закурил, понимал — не имеет права на слабость, должен быть спокоен, но дверь внезапно отворилась как-то странно, без щелчка замка, без скрипа, и по ту сторону порога, в коридоре, освещенная светом лампы, стояла невысокая женщина, одетая в строгий костюм с белой кофточкой, украшенной оборками, аккуратно причесанная; она смотрела на него, улыбаясь, сказала тихо:

— Здравствуй, Петр, проходи.

Он вздрогнул, потому что не узнал ее голоса, ему всегда казалось — у этой женщины голос жесткий, с хрипотцой, а сейчас он прозвучал весело и чисто, и глаза ее не были ледяными и колючими, как в послевоенное время, да вроде бы они вообще лишились своей голубизны, потемнели, сделались глубокими.

— Ну, что же ты стоишь? — Она взяла его за руку. — Я тебя давно жду. Поезд ведь полтора часа назад пришел…

Петр Сергеевич перешагнул порог, оказался в прихожей, где стояли высокое зеркало, телефон на тумбочке, большая вешалка. Из кухни тянуло теплом и запахом вкусной еды; он повесил брезентовый плащ, кинул мешок на пол.

— Здравствуй, — сказал он.

Вера Степановна встала на цыпочки, потянулась губами к его щеке, он наклонился невольно, и она поцеловала его, он почувствовал мягкое тепло ее губ.

— Ну, проходи, вот сюда, — сказала она.

Комната была большая и чем-то очень знакомая, он огляделся и вдруг понял: шкафы, набитые книгами, камни на полках, диван с кожаной спинкой, портрет академика Ферсмана на стене с его собственноручной подписью — все это он видел в Свердловске у Степана Николаевича. Она заметила его удивление, сказала:

— Я привезла кое-что на память. После смерти родителей. Это мне дорого…

Но были и новые шкафы, тоже с книгами и минералами; у окна стоял письменный стол, заваленный бумагами, посредине — обеденный, круглый, вокруг которого — четыре стула с высокими спинками.

— Алеша? — спросил он.

— У него другая комната, пойдем, я покажу.

Они снова пересекли прихожую. Комната сына выходила на улицу, в окно были видны красные листья на тополевых вершинах; здесь стояли широкая тахта, покрытая синим покрывалом, тоже письменный стол, два шкафа. Он еще раз обвел глазами комнату, ему подумалось: наверное, где-то должен быть его портрет, если не его, то хотя бы Нины, но на стене висела небольшая картина, изображающая мрачный лес и валуны.

— А где он сам? — спросил Петр Сергеевич.

— Сегодня — у моей подруги Сони Шварц. Ты ее немного знаешь.

Никакой Сони он не помнил. Нахмурясь, сказал:

— Я же тебе дал телеграмму. Почему его нет?

— Об этом мы потом, — ответила она спокойно. — Сейчас пойдем, я тебя покормлю.

Он хотел ей ответить резко: ехал сюда не обедать, ехал к сыну, потому что никого, кроме Алеши, из родных у него нет, и если что-то делалось им в эти годы, то ради нынешного дня, когда он сможет увидеть Алешу, сможет взять к себе, чтобы научить тому, что не удалось сделать самому; он был отцом и всегда это помнил.

Еще раз оглядел комнату, шагнул к письменному столу, где лежало несколько тетрадок, взял одну из них, прочитал: «Тетрадь для русского языка ученика первого класса „Б“ Алексея Скворцова»…

— Что это? — спросил он.

Но ему не ответили, он обернулся: Веры Степановны в комнате не было. Он торопливо взял другую тетрадь, и там стояло: «Алексея Скворцова», — и над учебником сверху было выведено «А. Скворцов».

— Черт возьми! — сказал Петр Сергеевич. — Да как же это?!

Держа тетради в руках, вошел в другую комнату, где Вера Степановна накрывала на стол.

— Почему он под твоей фамилией? — спросил Петр Сергеевич, ощущая, что гнев подступает к горлу, и торопливо ослабил тугой узел галстука, расстегнул ворот рубахи.

Она посмотрела на него, усмехнулась, ответила:

— А под какой он должен быть?

— Надеюсь, ты не забыла мою фамилию?

— Садись-ка ты лучше, — вздохнула она. — И оставь эти тетрадки. Мы так давно не виделись, что говорить нам еще долго-долго. И о твоей фамилии тоже.

Она сказала это просто и в то же время властно; он покорился, сел, оглядел стол, еда была обильная: селедка, розовая ветчина, телячья колбаса, икра, помидоры, соленые огурцы, а на блюде жареное мясо с картошкой. Да Вера Степановна всерьез готовилась к встрече.

Петр Сергеевич молча ел, поглядывал на нее и обдумывал, как себя вести с Верой Степановной дальше; он уже понимал — за Алешу предстоит бой, Вера Степановна не только, видать, заботилась эти годы о его сыне, но и приучила к себе, вот даже отцовской фамилии лишила; может быть, он и зовет-то ее мамой, ведь когда умерла Нина, ему было полтора годика. Наверняка забыл и родную мать, и отца — память у детей некрепкая.

Она сказала:

— С Алешей, Петр, так: пока будет жить со мной.

— Что это значит «пока»? — усмехнулся он. — Год, два или десять лет?

— Ты ведь еще не устроен.

— Я вкалывал, чтобы приехать не с пустыми руками. Мы с ним проживем, не бойся.

— При чем тут деньги? Если бы у тебя их не было, я бы нашла. Он считает меня своей матерью.

— А кто же отец? — Опять усмехнулся он. — Какой такой Скворцов?

— Он знает, что у него есть отец, знает, что далеко.

— Так в чем же дело?

— Он не знает только одного — что случилось с тобой. И я бы не спешила с этим. Он не простой паренек. И неизвестно, что с ним произойдет, когда на него обрушится прошлое… Ты присмотрись, что делается вокруг.

— А что делается вокруг?

— Может быть, там, где ты жил, люди не испытали таких потрясений…

Петр Сергеевич понял, о чем она; мог бы ей многое поведать на эту тему, не только в лагере, но и в дороге наслышался немало. В поезде люди заходились в истеричных спорах, одни орали о душегубстве, другие вопили: да мы с тем именем в атаку ходили, — случалось, заводились до драки. Прошлое и в самом деле ураганом врывалось в настоящее, многое корежа на своем пути. Но при чем тут он и его Алеша? Петр Сергеевич положил себе на тарелку вкусного, сочного мяса; он был голоден, целый день ничего не ел, рано утром в поезде выпил полстакана чаю — и все.

Вера Степановна ждала, когда он поест, а он не торопился, к нему вернулась его устойчивая непроницаемость; он мог так молчать часами, и никто бы не добился от него ни единого слова. Он отрешился и от Веры Степановны, и от этой квартиры, только видел перед собой мальчишку, каким он был изображен на фотографии, присланной Верой Степановной. Он не раз с ним разговаривал мысленно, и это были интересные разговоры: то про войну, то про тайгу или завод. Петр Сергеевич знал: Алеше интересно все, что он рассказывает, так же интересно, как было ему самому, когда он слушал отца.

«Ну что, парень, — сказал он ему сейчас. — Нам хотят продлить разлуку… Дадимся?»

Мальчишка молчал.

«Я ведь обещал тебе: мы будем ходить в лес, я научу тебя разжигать костер с первой спички, ходить на лыжах… Я тебя многому научу. А главное, чтобы ты стал инженером. Настоящим. Как твой дед, как твой прадед… Я ведь тоже, как они, работал с металлом. И ты должен продолжить все это. А, парень?»

Но мальчишка молчал.

«Понятно. Она вбила тебе в голову, что, кроме нее, у тебя никого нет на свете. Но это — вранье… А человек не может жить, ведомый враньем. Он упрется в тупик рано или поздно. Поверь мне, парень. Я это знаю точно».

Но он опять не услышал голоса сына, ведь когда они расстались, Алеша умел произносить всего несколько слов, да и видел его Петр Сергеевич редко, с ним возилась Нина; он не мог услышать его голоса, потому что не знал его.

«Черт возьми! — подумал он. — Так, пожалуй, мы не договоримся».

Петр Сергеевич отодвинул от себя тарелку, словно из тумана, выплыло перед ним лицо Веры Степановны; она сидела в ожидании, подперев кулачком подбородок; только теперь он разглядел, что за эти годы она вовсе не постарела, а вроде бы стала даже моложе. Большой лоб был чистым, без морщин, он открывался весь, потому что волосы были зачесаны вверх валиком — наверное, нынче такие прически в моде, он замечал их и у других женщин, — кожа на щеках зарозовела. «Ей ведь тридцать шесть, она на год старше меня», — подумал он.

— Зачем ты увезла его к своей Соне? Чтобы мы не встретились?

— Не только, — ответила она. — Я его оставляла там и прежде, когда уезжала в командировку. У Сони большие дети. Они отвозят его в школу, да и вообще там надежно.

— Но сейчас ты не в командировке.

— Я уеду сегодня вечером. На Украину. Мне нужно было уехать еще несколько дней назад, но я ждала тебя.

Петр Сергеевич достал пачку «Беломорканала», щелкнул бензиновой зажигалкой, глубоко затянулся.

— Дай мне, — попросила она.

Он протянул ей пачку, спросил:

— Где живет твоя Соня?

Она так и не закурила, отложила папиросу, провела рукой по скатерти и неожиданно тихим, едва дрожащим голосом проговорила:

— Петя… Не забирай его у меня. Сейчас не забирай…

Он отвык от женских слез и испугался, что она сейчас может заплакать, хотя это вовсе не было похоже на нее, и все же он увидел, как повлажнели ее глаза и в них возникла мольба.

— Ты сам… сам знаешь, что может случиться.

Вот теперь Петр Сергеевич и в самом деле удивился, он вдруг ощутил пронзительную жалость к этой женщине, и это было странно, необъяснимо для него, потому что за годы их разлуки ему никого не приходилось жалеть. Там, где он был, этого не понимали да и не могли понять, а теперь чувство, возникшее в нем, было так остро, так неожиданно, что вызвало у него растерянность.

— А как же мне? — с трудом произнес он.

— Ты ведь помнишь, какой я была, — тихо произнесла Вера Степановна. — Тогда, после войны… Помнишь?

Он помнил.

— Я ожила из-за Алеши… Так случилось… Я из-за него ожила. — И вдруг она заспешила, заговорила торопливо: — Он еще придет к тебе, вот увидишь — придет… Только нужно время… Мне и ему… Нужно время. Дай нам его… Я тебя очень прошу, Петя, дай нам его. — И, пока она говорила, у нее и в самом деле навернулись слезы, она их не вытирала, слезы медленно ползли по ее щеке.

— А мне что делать? — теперь уже в полной растерянности проговорил он.

— Я скажу, я сейчас скажу все, — заторопилась она. — Ты все начнешь сначала… Только не перебивай! Нет, не сначала, ты продолжишь. Я ведь знаю, ты любишь свое дело… Очень любишь. Я нашла Прасолова… Это Володин приятель. Помнишь, я тебе все говорила о Володе Кондрашеве… Его убили — ты знаешь… А Прасолов, он профессор. Ты, наверное слышал… Но не в этом дело. Он сразу нашел выход. Запросил институт: с кем ты кончал? Вас мало в живых осталось, очень мало. Но есть Борис Ханов… Ты должен его помнить, не можешь его не помнить…

— Я его помню, — ответил он.

— Ну, как хорошо! — обрадовалась она. — Он сейчас директором завода. Прасолов его хвалил. Я говорила с Хановым. Они строят прокатный цех… Какой-то очень новый хороший цех. Зовет тебя, говорит: все для Петра сделаю. Ты поезжай к нему… И квартиру обещал…

Петр Сергеевич потрясенно смотрел на нее, ничего подобного не ждал; понимал: со справкой об освобождении из заключения да и после того, что он натворил в прокатном цехе, его на инженерную должность не возьмут, а пока он докажет свое умение — годы пройдут.

— И кем же он меня возьмет?! — удивленно спросил он.

— Не знаю… Я в этом не разбираюсь. Но Ханов мне сам говорил: у Петра хорошая школа, он не мог всего забыть, ведь дорос до начальника цеха… А авария? На таком оборудовании и не то могло быть. В общем, вы встретитесь, и он все скажет. До него тут шесть часов езды на поезде. Ты завтра должен быть там.

— А ты?

— Я уеду через час. Переночуешь здесь, захлопнешь дверь. Твой поезд в семь утра.

Папироса у него погасла, — видимо, отсырел табак, — он снова щелкнул зажигалкой и задумался: да, ничего не скажешь, хватка у Веры сильная; пока он добирался до Москвы, она сложа руки не сидела.

— Ты обживешься, — теперь она говорила спокойно, — войдешь в нормальную жизнь, будешь потом приезжать к нам. Постепенно Алеша привыкнет к тебе… Ну, разве это не разумно?

— А фамилия? — ухватился он еще за один довод, хотя чувствовал — сдается, ведь все, что предлагала Вера Степановна, и в самом деле было разумным; она все хорошо продумала.

— Ему исполнится шестнадцать, будет получать паспорт — сам решит. Не ломать же сейчас все, когда он ходит в школу.

Но он ощутил обиду; да, конечно, эта женщина многое сделала и для его сына, и для него самого, она хотела, чтобы слухи о его вине в гибели человека никакими путями не дошли до мальчишки; он не должен расти ущербным, но… неужто ему всю жизнь носить чужую фамилию, когда есть своя, и не такая уж плохая? «Хорошо, пусть будет пока так», — решил он.

— Ладно, — сказал Петр Сергеевич. — Договорились.

Она улыбнулась, он мог бы поклясться, что прежде никогда не видел ее улыбки, до войны они встречались несколько раз — и все время она была по-деловому озабочена, а в войну… С той ночи, когда он встретил ее на фронте, и все годы после войны она казалась окаменелой, словно все у нее внутри выгорело дотла, а теперь он увидел, как Вера Степановна улыбается, мягко и весело, и глаза ее лучатся, и от этой улыбки все лицо ее как бы освещается изнутри. «А ведь она красива», — отметил он.

— Тогда я приберусь и пойду укладываться. Ты позавтракаешь один.

— Подожди, — сказал Петр Сергеевич, вышел в прихожую, принес мешок, вынул оттуда нерпичью шубейку и меховые сапожки.

— Это Алеше, — сказал он. — Тут таких не шьют.

— Красота какая! — ахнула Вера Степановна.

— А это тебе. — Он кинул ей большую шкуру черно-бурой лисицы, знал, они вошли в моду, поэтому выбирал с особой тщательностью, чтобы мех был длинный, густой, серебрился бы волнами от легкого дыхания.

Вера Степановна прижала эту шкуру к себе, утопила в ней лицо, рассмеялась:

— Уютная какая! Спасибо.

— Еще деньги…

— Денег не надо! — сразу же оборвала она. — Я достаточно зарабатываю, а тебе сгодятся.

Она постелила ему на диване в большой комнате, показала, как пользоваться газовой горелкой в ванной, — при нем таких не было еще, — переоделась в походное, взяла чемодан и рюкзак, сказала:

— Устроишься — напиши. Я вернусь через неделю…

Он остался один, принял ванну, переоделся в чистое белье, что лежало у него отдельно в мешке, прошелся по комнате, вглядываясь в фотографии, стоящие за стеклами шкафов; на некоторых из них можно было узнать Веру Степановну то среди елей, мхов, то верхом на лошади, то на осле и даже на верблюде.

Одна фотография привлекла его особое внимание, показалась знакомой, она была изрядно потрепана по краям, хотя и отпечатана на плотном картоне; на ней был запечатлен худощавый человек с большими, застывшими то ли в испуге, то ли в ожидании глазами, на его тонкой шее намотано кашне, заправленное за борта мятого пиджака. «Наверное, снимался без рубашки», — подумал Петр Сергеевич и тут же вспомнил, что именно так же решил, когда в сорок третьем Вера Степановна в землянке показывала ему эту фотографию… Да, да, это был Владимир Кондрашев, тот самый, о ком она только что упоминала в разговоре за столом.

Он открыл шкаф, вынул карточку, перевернул, там едва различимо было написано фиолетовыми чернилами: «Любимой моей Вере от скитальца Володи» — и стояла дата: «1940 год, Самарканд».

Он смотрел на фотографию Кондрашева и не знал, да и не мог знать — пройдет несколько лет, и она обойдет чуть ли не весь мир, потому что другого снимка этого человека нигде больше не сохранилось, но до того времени, когда все это случится, минет еще десять лет.

Он аккуратно поставил фотографию на место.

Утром он ехал поездом, смотрел, как мокли под дождем наполовину освобожденные от листвы леса, и пытался припомнить все, что было у него связано с Хановым; для этого надо было вернуться в довоенные годы, когда он был студентом. Они и вправду были одно время дружны с Борисом; тот жил неподалеку, и они часто из института возвращались вместе домой, иногда забегали куда-нибудь в кино или выпить пива. Ханов был кругленький, крепкий, любил беззлобно подшутить над товарищами, придумывал всякие розыгрыши, всегда знал свежие анекдоты, умел их сочно рассказывать, девочкам нравился и сам не обходил их вниманием. Как-то Валдайский засиделся с Борисом в библиотеке, шли пешком долго, неторопливо, наслаждаясь легким морозцем, было уже за полночь, Борис внезапно остановился, сказал:

— Пойдем к девчонкам в общежитие, здесь рядом.

— Спят ведь уже.

— Ну и хорошо.

Он повел Валдайского к общежитию, они подошли к пожарной лестнице, поднялись по ней на третий этаж, Борис толкнул ногой окно, оно легко открылось, первым, уцепившись за карниз, перевалился внутрь, потом помог Валдайскому; они очутились в длинном коридоре, где тускло горела лампочка. Борис указал на большую двустворчатую дверь, сказал: наши здесь, двенадцать девчонок, входим тихо, лезь к любой под одеяло — не прогонит, только смелей. Валдайскому стало смешно, но он все же последовал за Борисом. Дверь на хорошо смазанных петлях даже не скрипнула: большая комната освещалась мутным лунным светом, льющимся в окна; все здесь дышало густым теплом: девчонки спали. Борис шепнул: вон, мол, справа третья — Люська, она ничего, давай к ней, а я налево, к Светлане. Они разошлись крадучись, и Валдайский вдруг обо что-то споткнулся, и это что-то издало невероятный грохот, и сразу же все как по команде вскочили, зажегся свет, и Валдайский оказался в кругу хохочущих девчат, эмалированый таз валялся у его ног.

— Бей их, девчата! — крикнула какая-то с азартом.

И полетели подушки, туфли; они с Борисом с трудом вырвались в коридор, прижали спинами двери; Борис хохотал от удовольствия. Только сейчас до Валдайского дошла вся глупость их предприятия, он сообразил: Борис нарочно втравил его в эту историю, чтобы завтра, рассказывая другим, можно было представить все в лицах.

— Ты идиот, — шепнул он Борису, едва сдерживая дверь.

Тот вдруг метнулся в сторону, принес гладильную доску, подпер ею дверь, схватил Валдайского за руку, шепнул:

— Смываемся!

Они скатились по лестнице вниз, каким-то чудом открыли входную дверь, вывалились на улицу.

— Борька, я тебе сейчас морду набью! — сказал Валдайский.

Тот понял, что он не шутит, мягко взял под руку, засмеялся:

— Так ведь интересно было. Если бы не этот таз…

— Тогда бы нас просто убили.

— Ну, ты плохо девок знаешь, — сказал Борис и стал представлять, как бы им весело было, не налети Валдайский на таз.

Странно, что из всего прошлого вспомнилась эта нелепая история, а ведь Борис бывал у него дома, много беседовал с отцом; он всегда хотел знать больше того, что давали в институте. Отцу он, по всей видимости, нравился, тот не раз говорил:

— Твой Борька вдумчивый парень. Это хорошо.

Наверное, не случайно он стал в войну директором завода.

И еще… Вера вспомнила о Прасолове. Этого худощавого подвижного человека он видел: тот выступал на одном из министерских совещаний, выступал толково, но сейчас трудно припомнить, что именно говорил, и еще Валдайский знал — этот самый Прасолов еще до войны работал на Урале, а в войну много сделал по прокатке броневого листа. С тех пор с ним стали считаться, иногда его статьи появлялись в журналах. Вообще его имя было на слуху. Может быть, Борис Ханов где-то работал с ним? Но как Прасолов мог быть связан с Кондрашевым? Ведь, насколько Петр Сергеевич помнил из рассказов Веры Степановны, Кондрашев строил мосты и никакого отношения к прокатным станам не имел. Да ведь не только дело сближает людей, могло быть и что-то другое… Жаль, конечно, что он не расспросил ничего об этом у Веры…

Чем ближе подъезжал он тогда к нужной ему станции, тем беспокойнее становилось: он давно разуверился в том, что все задуманное или запланированное свершается. Директор завода — крупный человек, к нему, бывает, и на прием не так легко попасть, и, конечно же, Борька совсем не тот, что был в студенчестве, в его руках судьбы многих людей. Директор завода — это как генерал; Валдайский закончил войну майором, командовал полком совсем недолго, потому что прежнего командира полка убило шальным снарядом, а потом, уже в заключении, испытал на себе всю силу унижения человека, подчиненного исполнительской воле, его мог попирать каждый; правда, так было до тех пор, пока в нем не вызрел бунт и он понял, что и тут должен защищать свое достоинство. Он это понял, и борьба за себя была тяжелой. Но об этом вспоминать не хотелось…

От станции до города надо было ехать два часа одним автобусом, а потом другим — до завода.

Вышел на небольшой полукруглой площади, ему указали на трехэтажное здание управления; вахтер у входа спросил: «К кому?» Он ответил: «К директору», — тот заглянул в список, кивнул: иди на второй этаж.

Приемная была обширная, светлая, в ней сидели люди. Справа обитая дерматином дверь с табличкой: «Директор Б. И. Ханов», а слева дверь с другой табличкой: «Главный инженер И. Г. Сироткин». Пока Валдайский оглядывался, молодой человек в полувоенном костюме поднялся из-за письменного стола, спросил:

— Вы откуда, товарищ?

— Моя фамилия Валдайский, — ответил Петр Сергеевич, потому что ничего другого сказать о себе не мог.

Молодой человек приветливо улыбнулся, указал на вешалку:

— Вешайте свой плащ. Мешок можно сюда. — И нажал кнопку селектора: — Борис Иванович, Валдайский приехал.

Петр Сергеевич услышал в ответ веселый голос:

— Давай его…

Валдайский неторопливо одернул костюм, поправил галстук. «Значит, Борис Иванович», — повторил он про себя, потому что отчества Бориса не помнил, а может быть, и не знал никогда; все же нерешительно отворил двери, но тут же рассердился на свою робость и, быстро пройдя затемненный тамбур, вошел в кабинет.

Ханов встретил его почти у порога, а не сидя за столом; он был плотный, с крутым лбом в залысинах, на висках чуть засеребрились волосы, одет в серого цвета с синей искоркой костюм — таких Валдайский еще и не видывал. Быстрые глаза мгновенно оглядели фигуру Петра Сергеевича — он даже кожей ощутил этот проницательный взгляд.

— Ну, здравствуй, Петр, — протянул руку Ханов и тут же рассмеялся. — Ничего вымахал, лапу мне чуть не отдавил!

Только теперь Петр Сергеевич заметил: Ханов ему по плечо. Борис Иванович обернулся к человеку, который сидел за длинным покрытым зеленым сукном столом, скрестив руки на груди. У него было землисто-желтое лицо, печальные глаза, но он тоже улыбался.

— Вот, Илья Григорьевич, знакомься. Однокашник. Вместе по девкам бегали. — Ханов хохотнул.

Валдайский невольно усмехнулся: уж не на тот ли случай намекает Борис Иванович, который вспомнился ему в поезде?

Ханов прошел за массивный стол, указал рукой, чтобы Петр Сергеевич садился в кресло, и сразу же подобрался, сказал:

— Зачем Прасолова тревожил? Мог прямо ко мне.

Петр Сергеевич отмолчался; не объяснять же, что он Прасолова вовсе и не знает.

— Ну, о тебе я кое-что слышал, — сказал Борис Иванович, — знаю, что цехом командовал, конечно, как многие тогда, как военный командовал. И про войну знаю. Мне вот там не удалось побывать. Здесь, так сказать, победу ковали, сталь делали, ну, и еще другое… Завод у нас, Петр, тяжелый, скрывать не стану. Пообветшал, порасшатался, там — дыра, там — прореха. Денег нам особо не дают, на Украину основные фонды шли, чтобы заводы восстанавливать, на Урал. А мы вроде бы сбоку припека, хотя на курской руде работаем и много чего можем. Вот Илья Григорьевич тут свое здоровьишко порастряс. Прокатный цех у нас нелегкий. Однако задание получили — новые профили осваивать, потому этот цех у нас — точка горячая. Но строим новый, трудно, но строим. Знаю, дела ты своего забыть не мог. Пойдешь к начальнику цеха помощником по оборудованию, возни будет много. Да ты вроде мужик холостой, себя не очень жалеть станешь. Жилье тебе пока дадим в общежитии. Комнату отдельную. Через полгода в новом доме получишь квартиру, если, конечно, тут зацепишься. — Он нажал кнопку селектора. — Кадры? Сейчас зайдет к вам Валдайский Петр Сергеевич. Оформляйте, как я говорил. Да, и с бытом тоже. Все.

Когда он произносил слова в селектор, голос отвердел, стал напорист, и это от Петра Сергеевича не укрылось.

Валдайский поднялся, но Борис Иванович остался сидеть за столом, снова улыбнулся:

— Устроишься, приглядишься, тогда повидаемся. Порасскажем друг другу, что сможем.

Печальный взгляд молчаливого Ильи Григорьевича почему-то смущал, и Валдайский заспешил из кабинета.

В отделе кадров проторчал около часу, заполнял анкеты, потом ему выписали временный пропуск, дали ордер в общежитие. Опять ехал автобусом, сидел у окна, теперь уже внимательно вглядывался в улицы города; сначала объехали большой пруд, дождя не было, но вода казалась серой, местами плавали желтые листья; домишки замелькали невысокие: двух-трехэтажные, некоторые деревянные, кособокие — эти, наверное, простояли тут с дореволюционных времен, но несколько домов было и массивных, с колоннами, окрашенных в желтый цвет, таким же оказалось и общежитие.

Худощавая старуха с черным злым лицом неприветливо взяла у него ордер, выдала ключ. Комната была на втором этаже, в ней стояли железная койка со свежей постелью, ободранный шкаф, небольшой письменный стол со следами ожогов на ножках — кто-то из прежних жильцов, наверное, гасил о них папиросы; была даже настольная лампа, стены с трещинами, побелка пожелтела, пахло дустом — значит, делали дезинфекцию. Петр Сергеевич прошелся по комнате, подошел к окну, отодвинул сиротливо свисающие шторы в синих цветочках; за деревьями стальным отливом блестела гладь пруда, на другой стороне улицы синела вывеска «Гастроном».

«Ну вот и хорошо, — подумал он. — Город как город. От Москвы недалеко. Да и сам себе свободен…» Вот это, пожалуй, было главным, неожиданно с острой ясностью он ощутил смысл этого слова — «свободен» и, не удержавшись, счастливо рассмеялся, смеялся легко, беззаботно, такого давным-давно не было с ним… Он на месте, он прибыл, и он свободен. Важно было бросить якорь, всерьез оглядеться, а потом он сможет начать свое плавание, если не для себя, то во имя сына… Какими же путаными дорогами шел он ко всему этому, и все же сейчас, по прошествии времени, мог бы назвать себя везучим человеком: прошел через такую войну — остался жив, хотя лез в самое пекло, потом авария и смерть жены, ударило так сильно, что вполне мог бы сойти с ума; да, суд был строгий, но его и надо было судить: дело ведь не только в статье Уголовного кодекса, он ведь сам относился беспощадно к тем, кто подводил других, кто не щадил людей. Он потом не раз думал: если бы ему самому пришлось судить себя, он бы, может быть, выбрал меру наказания куда более жестокую, чем это сделал суд.

Так началась еще одна его жизнь, и началась она во многом благодаря Ханову.

— Это где-то здесь, Петр Сергеевич, — сказал шофер.

Валдайский вздрогнул, огляделся, машина медленно двигалась по асфальтированной аллее, по обе стороны ее за канавами с пожухлой травой поднимались заборы, окружавшие дачи. Сразу было видно: живут здесь люди крепкого достатка, все чистенько, аккуратно, над заборами кое-где вздымались тесно прижатые друг к другу ветвями темные ели, местами весело блестели золотом березки, за деревьями просматривались крыши домов.

— Вот, — сказал шофер.

Забор был добротный, новый, окрашенный в зеленое, а ворота узорчатые, кованые, отливали черным лаком, рядом такая же калитка, через канаву сооружен мостик из бетонной плиты. Петр Сергеевич вышел из машины. Приблизился к калитке. Отсюда был хорошо виден дом, двухэтажный, сложенный из розового кирпича, чувствовалось — строили его старательно, справа виднелась стеклянная веранда, вверх острым шатром уходила крыша из оцинкованного железа. За забором поднимался дымок, пахло горелыми листьями, наверное, жгли мусор, что накопился в саду. «Может, и собаку держит», — усмехнулся Петр Сергеевич, неторопливо подошел к калитке. Если жгли мусор — значит, в доме кто-то был. Так и не решив, что скажет, чем объяснит свой приезд, если ему откроют, он нажал кнопку звонка, и в глубине дома мелодично звякнуло; тут же на дорожке появилась женщина в распахнутой телогрейке, повязанная синей яркой косынкой, шла неторопливо, и Петр Сергеевич успел ее разглядеть: лет тридцати пяти, чуть полновата, с сочными губами, ямочками на щеках.

Она подошла к калитке, на мгновенье замерла, потом торопливо дернула задвижку, и калитка распахнулась без скрипа.

— Ах ты господи! — выдохнула женщина. — Это же надо, Петр Сергеевич!

Но Валдайский не узнавал ее, не помнил, кто она, но все-таки постарался улыбнуться, кивнул:

— Добрый день, добрый день… Я вот только запамятовал, как вас…

— Маша, — охотно отозвалась она. И тут же с упреком: — Как же вы… Петр Сергеевич? Да вы же меня еще по заводу должны знать. Правда, я тогда девчонкой… Но все же. Да и потом у Бориса Ивановича дома…

Но Валдайский все равно не мог вспомнить, хотя на какое-то время ему показалось, что он много раз видел это лицо, простодушное, доброжелательное… У Ханова дочерей не было, двое сыновей, старший — Леонид, а младший… младший жил на Урале.

— Кажется, вы жена Леонида…

— Ну, конечно же! — рассмеялась она. — У меня нынче отгул. А Леонид приедет, но вечером. Вы к нему?

— Нет, я здесь случайно… проездом… Вот решил… — Петр Сергеевич больше ничего не мог придумать, промямлил все это невнятно, увидел — она насторожилась, но ненадолго, тут же весело затараторила:

— Так, может, зайдете, кофейку выпьете?

— Зайду, — согласился он, — но мне и водички хватит.

У него и в самом деле пересохло в горле. Она пошла вперед. Валдайский двинулся следом по гравиевой дорожке, и с каждым шагом ему становилось идти все тяжелее; только сейчас он сообразил: все-таки, когда ехал сюда, у него еще оставалась слабая надежда, что сказанное в записке, которую принес ему немногословный молодой человек «для ознакомления», окажется неправдой. Но сейчас, когда Петр Сергеевич подходил к этому новому, добротному особняку, схожему с теми, какие видел он в Швеции, сомнений у него почти не оставалось. Правда, еще где-то томилась в подсознании мысль, что сын у Ханова все же профессор, и в этом поселке для ученых он мог бы… Но мысль была никчемная, сейчас никакой профессор запросто, да еще поблизости от Москвы, эдакий дом не поставит, пусть даже он получает свои пятьсот или шестьсот…

Они миновали обширную веранду, где стоял стол для пинг-понга, и вошли в большую комнату. Здесь было тепло, наверное, дом уже отапливался, Валдайский опустился в кресло подле камина, сверкающего синими изразцами, отсюда была видна деревянная лестница, ведущая из коридора на второй этаж, матово отливали точеные балясины. Петр Сергеевич спросил, когда построили этот дом, и женщина охотно заверещала в ответ: мол, целая, эпопея, тут стоял другой дом, академика-вдовца, он сгорел, говорят, замкнуло провода в грозу, дом не восстанавливали, наследников у академика не оказалось, развалины разрушались, а потом уж Борис Иванович расстарался, сумел купить эти развалины, а построились быстро, взялись как следует и построились, а места здесь известные, прекрасные места, и дети эту дачу полюбили, тут можно и зимой, добираться-то нетрудно… Она еще что-то говорила, но у него стоял шум в ушах… Дребедень какая-то, дребедень… Зачем я здесь? Для чего это слушаю?.. Ему опять сделалось душно и нехорошо, он встал, выпил воды, что-то промямлил и поторопился уйти.

Валдайский широко шагал по дорожке к калитке, а женщина семенила за ним и все говорила, говорила, но он не мог обнаружить смысла в ее словах, все сливалось в единый звук: бум-бум-бум… Словно спасаясь от этого звука, Петр Сергеевич быстро сел в машину, захлопнул дверцу, и все понимающий шофер сразу же тронулся с места…

— Домой или?.. — спросил шофер.

Он увидел впереди излучину реки, сказал:

— Останови здесь.

Шел, расстегнув плащ, ему сделалось жарко, хотя на улице было свежо, он это почувствовал, когда вышел из хановской дачи, — по телу сразу пробежал холодок, но теперь это прошло. Он прошагал по тропе к обрыву, здесь стояла скамейка, вокруг валялось множество старых окурков — наверное, жители дачного поселка любили тут сиживать. Да и впрямь обзор с этого места был прекрасный: внизу открывался песчаный плес, тяжелая темно-синяя вода словно бы застыла, течения почти не ощущалось, а справа был мост, по которому сновали крохотные машины, за ним раскинулась деревушка, левее тянулся лес, хмурый, еловый и, наверное, сырой, потому что стоял он в низине, и над всем этим блеклое небо с редкими, как рассеявшиеся дымы, бело-серыми облаками; все вокруг было открыто и бесхитростно, ничего не пряталось, не скрывалось от глаза — так, во всяком случае, ему представлялось, и в этой простоте и узнаваемости пейзажа — сколько он видел подобных мест! — ощущалась некая отринутость от суетного мира, который, казалось, остался за спиной, стоит оглянуться, и ты снова окажешься в его сутолоке. Петр Сергеевич боялся разрушить это ощущение, он сидел, стараясь не шевельнуться, даже не достал сигарет. Медленно, словно исподволь, выползла не имеющая ни хребта, ни твердой опоры, словно гусеница, повисшая в воздухе, аморфная мысль: «Что же теперь делать?» Вроде бы он был беспомощен, этот вопрос, но Петр Сергеевич знал, какая страшная сила стоит за ним, от нее не отмахнешься, не убежишь, постепенно она вытеснит из жизни все остальное и заставит найти ответ, и от того, каким он будет, этот ответ, люди начнут дальше судить о Валдайском, но и не только люди, а и сам он о себе: да, Петр Сергеевич прожил немало лет, и много всякого с ним было, но сейчас ответ на этот вопрос был важнее остального. По отношению к Борису Ханову он не может быть однозначен, нет, не может быть; и не только потому, что Петр Сергеевич так многим обязан этому человеку — в конце концов это его личное дело, — а потому, что у Бориса такая жизнь…

Когда Петр Сергеевич работал в цехе помощником по оборудованию, то много слышал от старых рабочих, как вел себя Борис в войну. Ведь в ту пору Ханов мог позволить себе все, считался чуть ли не единоличным хозяином огромного добра. Петр Сергеевич знал: бывали директора, которые пользовались этим, брали из ОРСов и ковры и хрусталь, да и мало ли еще что. ОРСы у них были под жестким началом. Но даже, вспоминая те годы, рабочие говорили о Ханове как о человеке справедливом, ничего себе в дом не тащившем, часто хлебавшем пустые щи вместе с другими в заводской столовой. Петр Сергеевич и не сомневался, что так оно и было, потому что видел: Ханов не чванлив, хоть и бывает горяч, может наорать, правда, скорее на начальника, чем на мастера или сменного, но быстро отходит, да и после этого чувствует себя неловко… Нет, нет, никогда ничего такого за Борисом не водилось. И еще любили его потому, что знали: если дал какое-то обещание, сделает.

Почти три года прожил Петр Сергеевич в общежитии, а потом ему выделили в новом доме однокомнатную квартирку, в ней и было-то всего: старая кровать с сеткой, купленная на толкучке, стол, несколько ветхих стульев, еще один столик на кухне да тумба с посудой. Но он сюда приходил только ночевать, а так торчал почти все время в цехе. С начальником у него с самого начала не заладилось, был тот невысокий, щуплый, со злыми черными глазами, крыл всех матом, Петра Сергеевича стал называть Усатиком. Валдайский терпел, боялся — сорвется, нахамит начальнику, сразу пойдут круги по воде, ему тут же напомнят, откуда он прибыл на завод. И все же, когда начальник однажды с мостков чуть ли не на весь цех крикнул: «Эй, Усатик, мать твою…», — Петр Сергеевич поднялся к нему по металлическим ступеням, толкнул за переборку, чтобы их никто не видел, взял начальника за грудки так, что посыпались пуговицы с рубахи, приподнял и в побелевшее от испуга лицо проговорил твердо: «Еще раз так ко мне обратитесь, убью». Когда Петр Сергеевич отпустил начальника, ноги у того подогнулись, он невольно опустился на колени и сразу почему-то стал подбирать пуговицы, но Валдайский отвернулся, спустился вниз, в пролет цеха. С тех пор начальник с ним был поосторожней, обращался на «вы», «товарищ Валдайский», но злоба кипела в его глазах. Она и выплеснулась в свое время, да так, что Петру Сергеевичу пришлось пережить тяжкие дни, и если бы не Ханов…

В цехе поставили новый мостовой кран, хороший кран, и кабина удобная, застекленная; кран подавал рулоны к стану, да и вообще выполнял множество работ. И вот, когда нес на крюке стальной рулон, поданный из цеха горячего проката, вдруг рухнул; на глазах у всех произошло небывалое: балка сломалась, будто была деревянной, крюк вместе с рулоном полетел вниз, а в это время по пролету один из рабочих гнал тележку, рулон упал на него. Петр Сергеевич кинулся к рулону, пытался его откатить, будто это могло чем-то помочь, крановщица, молодая женщина, забилась в истерике, ее увезли на «Скорой», она на несколько месяцев лишилась голоса. А потом началось следствие. Петра Сергеевича таскали на допросы — он отвечал за оборудование: поначалу его обвиняли в том, что он разрешил крановщице перегруз, но быстро выяснилось, что кран в тот день даже недогружали, и тогда начальник цеха подсунул следствию новую версию: мол, когда монтировали оборудование, Валдайский принял его с брачком, кран не отвечал техническим нормам, Валдайскому важно было уложиться в срок, вот он и заспешил, недоглядел, а потому серьезно не проверял кран в работе. Это было похоже на правду, потому что нет такого цеха и нет такого места, где бы не старались пустить любую машину в срок или даже раньше срока, потому что от этого зависят все цеховые показатели, да и не только цеховые. Вот тут Петр Сергеевич дрогнул, он понимал: его будут судить, и опять надо будет возвращаться к той жизни, о которой он пытался забыть. Что же у него за судьба такая! Опять авария! Опять?! Работали эксперты, они искали там, на что указал начальник цеха: выясняли, как сдавался и принимался кран, как шел его монтаж, и только Ханов…

Он вызвал Петра Сергеевича в кабинет, ходил по ковру, коренастый, плотный, наклонив, словно нужно было кого-то боднуть, голову с большими залысинами.

— Я осмотрел балку. Внимательно осмотрел. У меня есть подозрение, Петя… серьезное подозрение. Она была сделана из неспокойной стали… Понимаешь? Вот сталь и потекла. Я пытался об этом говорить следователю, тот — к экспертам. Но ведь эксперты — специалисты по монтажу. Нужен ученый-металлург. Понимаешь? Нужен серьезный ученый-металлург, чье мнение будет по-настоящему авторитетным. Я звонил Прасолову. Тот сказал: не мой профиль. Назвал Суржикова. Ты ведь Суржикова знаешь хорошо?

Да, он Суржикова знал, и даже очень хорошо знал.

— Какой он мужик? — спросил Ханов.

— Что ты имеешь в виду?

Ханов поморщился, пробежался вперед-назад по ковру.

— Что имею в виду?! — вскричал он. — Да только одно. Только одно! Сумеет ли объективно проверить мою версию?

— Этот сумеет, — твердо ответил Валдайский.

— Ну вот и все, — с облегчением вздохнул Ханов. — Сегодня же буду настаивать, чтобы прислали его с помощниками на экспертизу.

Петр Сергеевич после этого разговора сразу же направился в цех, он бежал по пролету к тому месту, где лежала снятая с крана, словно бы переломанная балка, он осматривал, оглядывал, чуть ли не обнюхивал ее края; да ведь и так было видно, невооруженным глазом было видно, что Ханов прав, и Валдайскому сделалось неловко: как же сам не догадался сразу о причине аварии? «Тоже мне металлург… Идиот! Неуч!» — ругал он себя. Зачем здесь такой человек, как Суржиков, профессор, доктор наук? Но Ханов знал, что делал, ему нужны были не просто результаты экспертизы, а такие, чтобы не оставляли и доли сомнения у следствия. Суржиков и приехал-то на один день, велел снять пробы, потом отбыл в Москву, запросил завод, где отливали сталь, там подняли карточки плавки, и все оказалось так, как предположил Ханов…

И сейчас невозможно без волнения об этом вспоминать, но в ту пору, когда на глазах погиб человек, да еще такой страшной смертью, а ты примерно за это уже был наказан, и вот снова в гибели обвиняют тебя, а за плечами лагерь и поселение, и никуда не денешься от мыслей, что снова придется возвращаться туда теперь уже до конца жизни, то отчаяние неизбежно. Оно и навалилось на него, когда он приходил после допросов, после смены к себе в однокомнатную квартиру, из окна которой виден был заводской пруд, и только одна мысль сверлила башку: а не покончить ли все счеты с этой жизнью, которая так и не задалась?

Но тут объявилась Вера… К тому времени стала ходить электричка, теперь от Москвы можно было добраться сюда за три часа. Вера и раньше привозила к нему Алешу, не очень часто, но привозила, а тут явилась одна, с чемоданом, сказала: поживет у него; он так и не понял — взяла ли она отпуск или у нее были свободные отгульные дни. Выяснилось: она все знает, то ли ей Прасолов сообщил, то ли до нее какими-то иными путями долетели слухи, что над ним нависла такая беда. Она сразу же принялась за устройство его быта, в квартире появился диван, совсем новый, в эдаком персидском стиле, с красивой узорчатой обивкой, низенький столик — «газетный», приемник «Беларусь», громоздкий, с зеленым индикаторным «глазом», и много всяких других мелочей. Когда Петр Сергеевич возвращался с работы, Вера кормила его, готовила она вкусно, а потом тащила или в городской кинотеатр, или в заводской Дом культуры — она делала все, чтобы он не вспоминал о работе следователей. Это потом он узнал: она какими-то своими путями, кажется, через Ханова, выведывала все, что происходило в цехе.

Валдайский быстро привык к тому, что она ждет его дома, и торопился к ней, потому что стал бояться одиночества; он знал, как она мужественна и терпелива, потому что случай свел их на войне и он видел ее там, в деле.

Это было в сорок третьем. Выпал снег, дороги отвердели после оттепели; они закончили переформирование и двинулись на передовую, шли ночами, скрытно, днем укрывались в лесу, костров старались не разжигать; на четвертую ночь вышли к передовой, стали занимать траншеи, сменяя изрядно поредевший батальон. В обжитой землянке старший лейтенант, оставшийся за комбата, передал карты Валдайскому, подробно объяснил, в каких местах у немцев огневые точки, несколько раз пальцем тыкал в квадрат, где обозначена была высотка, вчера еще наша, но немцы даванули, выбили их, и вот эта высотка справа у них особо укреплена, пытались ее брать, ни черта не вышло. И еще он жаловался: гнилое здесь место, болота, сверху все подмерзло, а провалиться в воду ничего не стоит. Потом они вместе обошли траншеи, батальон старшего лейтенанта уже покинул их, обнялись, хотя прежде и не знали друг друга. Валдайский сказал:

— Ну, зализывайте раны, отдыхайте.

— О бане хорошей мечтаю, — вздохнул старший.

— Будет! — твердо пообещал Валдайский.

Так вот расстались. А через полчаса прибежал вестовой от комроты Германова:

— Товарищ комбат, разрешите обратиться? Баба в траншее.

— Кто такая?

— Ну, не так, чтобы сказать, баба. Лейтенант. От прежних. Уходить не желает. Полагаю, умом тронутая.

— Полагаешь, — усмехнулся Валдайский. — Давай ее сюда.

— Так упирается.

— Что же вы у меня за рота такая? Одну бабу привести не можете?

— Слушаюсь, товарищ капитан!

В землянке хорошо натопили, и Валдайский менял портянки, когда откинулась плащ-палатка у входа и в землянку кто-то вошел. Свет от большой коптилки, сделанной из снарядной гильзы, не доходил до вошедших, и Валдайский не видел их.

— Ну, что там такое?

Женщину, видимо, подтолкнули, и она оказалась перед ним, в телогрейке, ватных штанах, заправленных в кирзовые сапоги, ушанка была сбита набок, лицо исцарапанное, колючие непроницаемые глаза смотрели в упор. Она узнала его первой, сказала тихо, но без удивления:

— Петр?

Валдайский встал, так и не надев сапога, подошел к ней ближе, взяв за плечи, повернул к свету и поначалу все равно не поверил — так она изменилась, не поверил и спросил:

— Ты кто?

Злая усмешка тронула ее губы:

— Не узнал?

Но он уже узнал, но не хотел верить, что это Вера; не мог представить, что она оказалась на переднем крае, такая изменившаяся, ведь она была частью его довоенной жизни, где столько было солнца, радости, веселья, а сюда из той жизни не мог пробиться даже слабый луч.

— Что ты тут делаешь? — растерянно проговорил Валдайский.

— То же, что и ты, — сказала она. — Воюю.

Тогда он засуетился, посадил к печке, налил водки, схватил со стола хлеб со шпигом.

— Ты же вся промерзла. Пей. Ешь!

Она покорно выпила, неторопливо стала есть, руки ее были в грязи, ногти обломаны.

— Но почему здесь? — спросил Валдайский, натянув наконец этот проклятый сапог. Он помнил: Нина писала — Вера где-то при штабе, там оказались нужны топографы, а кто, как не геолог, умеет хорошо читать карты; он думал, что Вера где-нибудь при штабе армии или корпуса, но чтобы на самой передовой…

— А где я должна быть?

Адъютант, расторопный парень, вскипятив чаю, налил горячего в кружку, протянул ей.

— Тогда объясни, — теперь уже строго сказал Валдайский.

Она выпила чаю; наверное, ей стало легче, отставила кружку.

— А что объяснять? У нас там на высотке был наблюдательный пункт. У меня взвод артразведки.

— Ничего себе! Вы чьи?

— Корпусная артразведка.

— Это вас немцы днем с высотки выбили?

— Если бы не этот паразит старшой — не выбили бы. Ему очень жить хотелось. Оставил нас одних…

— Кто там был еще?

— Наш начальник разведки. Селезень, капитан. Он лежит на склоне, его видно.

— Почему ты не ушла?

Тогда она вскинула голову, посмотрела на него так, что ему сделалось не по себе, ответила:

— Я хочу его похоронить.

Ему больше не надо было объяснять, он понял все; еще не видя этой высотки, только зная по карте, где она находится, представил, что это значит. Немцы наверняка заняли там прочную оборону, каждое движение по снегу будет ими замечено, а она хочет выволочить с нейтралки труп… Может быть, немцы уже сами к нему добрались.

— Ну что ж, — вздохнул Валдайский, — пошли, покажешь…

Они шли не очень долго — где по траншеям, где вылезали из них и ползли по-пластунски. Передний край жил обычной ночной жизнью: лениво постреливали, время от времени поднималась ракета, озаряя пространство блеклым светом. Петр Сергеевич про себя отмечал: все-таки они аккуратно провели замену батальона, немцы, видимо, ничего не уловили. Так добрались они до землянки комроты Германова. Капитан был невысок, кряжист, с пышными лихими усами, быстроглазый.

— Высотку просматриваешь? — спросил у него Валдайский.

— Плохо.

— Дашь ракеты. Откуда лучше? — спросил он у Веры.

Та указала на пулеметное гнездо, приподнятое над траншеей.

Ракета высветила склон высотки, до него было метров четыреста. Петр успел различить на снегу три трупа, попросил еще раз дать ракету, спросил Веру:

— Который?

— Самый верхний, у куста справа.

— Почему он там застрял?

— Нас прикрывал, — ответила она и чуть не скрипнула зубами. — Если бы эта сволочь старшой кинул нам хотя бы взвод, мы бы там зацепились.

— Ну а что нужно было твоему Селезню?

— За мной пришел.

— Не мог никого послать?

— Не мог.

Валдайский уловил в ее ответе вызов, понял: тут не так просто, на войне какие только отношения не завязываются, и еще он понял — надо этого Селезня вытаскивать с высотки да побыстрее, пока не начало светать. Он понимал, чем это грозило ему: только что новая дивизия заняла оборону, немцы об этом ничего не ведают, стоит попасть к ним хоть одному раненому бойцу, и он, Валдайский, загремит под трибунал, разрешения ему на вылазку никто не давал.

— Из твоего взвода кто-нибудь остался?

— Двое, — ответила Вера Степановна. — Один ранен, а второй… Не потянет второй.

— Ясно, — кивнул он.

Теперь Валдайский твердо знал, что придется ползти самому: Германов в случае чего прикроет, но одному все же тяжело, нужно хоть два человека в помощь.

Они зашли в землянку к Германову, Петр снял трубку, позвонил в соседнюю роту, сказал:

— Через полчаса по команде Германова постреляйте у себя. Пошумите покрепче. Можно и минометы. Мне нужно, чтобы вы их отвлекли, пока я тут ковыряюсь… Все понятно?

Он опустил трубку, капитан Германов деловито спросил:

— Кого из солдат дать?

— Двоих попроворней.

И тогда сказала Скворцова:

— Я вас поведу. Я там каждую ложбинку знаю. Ну, что ты на меня таращишься? — прикрикнула она. — Я ведь тут все исползала. Ясно?

Она говорила зло, будто Валдайский ей пытался возражать, но он не стал с ней спорить, кивнул: мол, согласен.

А через полчаса они вчетвером уже ползли к высотке: едва спустились в небольшой овраг, как слева застучал пулемет, потом второй, разорвались мины, сразу же с немецкой стороны взвились ракеты, но свет их не достигал высотки. Скворцова проворно ползла вдоль низких кустов, торчащих из-под снега, он двигался за ней и думал: если даже все сойдет хорошо, ему держать ответ перед начальством за эту вот стрельбу; наверное, уже сейчас в его землянке зуммерит телефон от командира полка или начальника штаба, и они орут телефонисту: «Валдайского!.. Что у вас происходит?!», — а телефонист ни черта не знает, как не знают и другие. Он едва успевал за Верой, она ползла, петляя, как ящерица, и Валдайский слышал тяжелое дыхание солдат, старавшихся не отстать от них. Он уже различал труп Селезня, как сверху ударила автоматная очередь, колючий снег, взбитый пулями, оцарапал лоб. Скворцова лежала неподвижно, он подумал — ее задело, быстро подполз к ней; она смотрела на него, приложив палец ко рту, и Валдайский понял: дальше ползти не надо. В это время на вершине высотки разорвалась мина, потом вторая. «Молодец Германов, — подумал он, — вовремя сообразил». Комья мерзлой земли посыпались вниз, снова просвистела мина; тогда он рванулся вперед, потянул труп убитого на себя, его подхватили двое солдат…

Они скатывались вниз стремительно, успели залечь в ложбинке, когда снова ударила автоматная очередь, теперь стрелял не один, а несколько человек, но опять заработали минометы…

Когда они занесли труп в землянку Германова, Валдайский прежде всего попросил водки, вылил из фляги на ладошку, обтер лицо, потом взглянул на убитого капитана и удивился: тот был рябой, с плоским скуластым лицом.

— Утром похороним в лесу, — сказал он Вере. — А сейчас ко мне.

Рассвет наползал медленно; Петр лежал на нарах, сделанных из еловых тонких стволов, курил, укрывшись шинелью, а она так и не легла, сидела подле печурки, долго молчала.

— Ты его любила?

— Нет.

— А он?

— Он хотел на мне жениться.

— У него не было семьи?

— Была. До войны, в деревне… Теперь никого.

— Если ты его не любила…

— Какое это имеет значение? — сказала она. — У меня был Кондрашев… Володя. Его убили… Вот и все.

Вера рассказывала медленно, скажет фразу и молчит; он понимал: ей нужно было все это рассказать хотя бы ему, чтобы самой осмыслить случившееся с ней в последнее время; это была странная исповедь, обнаженная, в подробностях, о которых обычно женщины умалчивают, но она говорила по-мужски резко и беспощадно по отношению к себе, но за этой беспощадностью было и нечто иное. Только по прошествии времени он сообразил: такое могла говорить женщина, которая гордится своей любовью, потому что всю себя отдала ей.

Шел снег, когда они за лесочком выдолбили в земле яму, уложили в нее Селезня, поставили столбик с надписью. Вера Степановна все время стояла молча.

— Ну вот и все, — только и сказала она, посмотрела на Валдайского. — Мы пойдем к своим…

Он обнял ее за плечи, поцеловал; ничего не изменилось в ее лице, губы были холодными.

Ее и двух бойцов усадили в грузовик, и они отправились в тыл, а Валдайский должен был вернуться к себе в батальон.

После, когда прошли годы и они повстречались после войны, то никогда не вспоминали о той ночи, о ней никто не знал; казалось, эта ночь навсегда погребена в их памяти.

Но в дни, когда шло следствие, Петр Сергеевич все это вспомнил и стал думать: Вера Степановна приехала сюда из Москвы, чтобы он не был одинок в такие страшные для него дни, это было словно бы ее ответом или даже, вернее, долгом за то, что он когда-то сделал для нее на фронте. Но позднее он узнал, что не только это… он был ей безмерно благодарен за то, что она жила у него, оставив Алешу у своей подруги.

Вера Степановна первая принесла ему весть, что дело прекращено за отсутствием состава преступления. Он вернулся с завода в четыре, а она прибежала через полчаса, красная, возбужденная, сияя синими глазами, кинулась ему на шею и повисла, целуя, плача от радости. «Все, все, — бормотала она. — Господи, какое же счастье, какое счастье…» И в ту ночь он сказал ей: «Давай поженимся. Будем растить Алешку». И она уткнулась ему в грудь и заплакала.

Потом он думал: это правильно, что они решили быть вместе, двое уже немолодых, много переживших людей. А кто еще может стать для него женой? Никто более, пожалуй, никто…

Ханов, узнав о его женитьбе, сказал:

— Все правильно. Только с завода я тебя не отпущу. Мы тебя делаем начальником цеха. Это не я придумал, это рабочие просят. Ну, и вообще у тебя здесь перспектива. Будешь наезжать в Москву. Не мальчик.

Так жили они в разных городах несколько лет, до тех пор, пока Валдайского не забрали в главк. Ханов же и рекомендовал его на эту должность. Ему предлагали хорошую, новую квартиру, но Вера сказала: не будем переезжать, она привыкла к старому дому, да ему и самому нравилась эта квартира, хорошо, что Вера в свое время сумела обменять свою и отцовскую двухкомнатную на эту трехкомнатную. Сейчас у каждого есть свой угол: у него, у Веры, у Алеши…

Ханов, Ханов… Петр Сергеевич еще раз оглядел реку, скользнул взглядом по мосту, темному лесу. «Надо ехать к нему, надо говорить открыто». Да, министр предупредил: никаких разглашений. Ну и что? С Хановым он может говорить прямо, потому что знает: тот не будет вилять, хитрить, прятать глаза, он не из тех, кто станет защищаться ложью, хотя бы перед ним, Валдайским. Ханов сам любил говорить: истина открывается бесстрашию, хочешь знать правду — победи свой и чужой страх, истина всегда требует победы над ложью… «Нам надо увидеться, чем скорее, тем лучше», — твердо решил Петр Сергеевич и встал со скамьи.

Глава вторая

Алексей Скворцов, сын Валдайского

Он ощутил усталость мгновенно, как только окружавшие его люди пришли в радостное возбуждение. Алексей видел — они кричат, хотя не слышал их слов; его толкали в плечо, пожимали руку, а он тупо смотрел, как вращались валки и величаво плыла меж ними полоса, свертываясь в рулон в конце стана, при свете прожекторов сталь синевато поблескивала. Алексей так устал, что хотелось тут же, прямо у пульта, лечь на пол, но он увидел, как бежит по пролету директор, живот у него, обтянутый свитером, колыхался. Директор чуть не сбил Алексея с ног, обнял, уколол щетиной: его, видимо, подняли с постели, и он не успел побриться, от него пахло мятной зубной пастой.

— Ну, Алексей Петрович, ну, дорогой! Ни тебя, ни твоих ребят не обижу! Орлы! Как есть орлы!

Мясистое лицо директора начало расползаться перед глазами, Алексей успел подумать — сейчас упаду, но, наверное, это поняли и другие: Гоша Белозерский подхватил под руку:

— Плохо, шеф?

У Алексея не было сил даже ответить.

Директор засуетился:

— Давайте в мою машину. Отоспитесь. А в четыре — торжественный пуск, потом пируем.

Во дворе ему сделалось легче. Светало. Алексей, прикрыв глаза, жадно вдохнул свежий воздух. Едва он с ребятами вышел из проходной, как увидел лес: снег лежал кое-где на ветвях темных елей, а за елями — знакомые изломы гор, но на них не было снега: темно-серые отвесные плиты, отполированные ветрами, и там, где они соприкасались с небом, пролегала зубчатая едва приметная линия — отблеск лучей встававшего за плотными облаками солнца. Ему показалось — световая линия издает звук, какой издают высоковольтные провода; эту музыку не каждый умел слушать. Алексей Скворцов умел, в звуках, идущих от гор, улавливал зов пространства и сейчас сразу почувствовал, как жаждет покинуть эти места. Ему вовсе не нужно торжество, пусть празднуют монтажники, заводские ребята, — они тут бились с новым станом целый год и так сумели напортачить, что Алексей со своими чуть не чокнулся, пока не докопались до сути… Конечно, он здесь, в Засолье, все равно чужой; заводские сегодня станут говорить речи, потом за длинным столом в местном ресторане «Лада» поднимут тост за Скворцова и его группу, а через неделю забудут, кому они обязаны. В газетах напишут: стан пустил завод, хотя директор не поскупится, отвалит группе столько, что монтажники заскрипят зубами от зависти, и объединение не поскупится — все ведь понимают, что значит уложиться в срок. А у них стан пошел на две недели раньше, хотя еще три месяца назад все казалось безнадежным. Но разве дело только в этих деньгах? Алексей приехал сюда, выручил, и делать ему здесь больше нечего.

Всю дорогу, пока ехали к гостинице — старому, обветшавшему зданию, где каждому из его группы отвели номер, а для него расщедрились на полулюкс с цветным телевизором, Алексей не мог оторвать глаз от световой полосы, окаймляющей горы.

Когда они выходили из машины, Гоша Белозерский участливо спросил:

— Тебе помочь?

— Не надо, отлежусь.

Алексей принял душ, забрался в постель и усмехнулся. Вот ведь какая странная вещь: ребята его работали почти сутки, не вылезая из цеха, потому что он твердо ощутил — сегодня они все закончат и нельзя останавливаться, он знал — этот яростный рабочий азарт передался всем ребятам, и если нужно было бы работать еще пять-шесть часов, никто бы не ушел со своего места, и у него бы хватило сил, но стоило ему увидеть — дело завершено, как тотчас и силы оставили. Он прикрыл глаза, и сразу в темноте замельтешили странные схемы, обрывы, горящие цветные провода, начал метаться от удушливого запаха гари, хотелось вырваться из этой темноты, но его давило к земле, и он покорился… Алексей проспал часов шесть; когда проснулся, пружинисто вскочил, сразу почувствовал, как напряглись мышцы: подошел к окну, отдернул бархатную штору и снова увидел за поселком горы. Он думал — полоса, окантовывающая их, исчезла, но она существовала, отделяя вершины от тяжелого, непроницаемого неба. И снова он услышал странный звук, идущий от этой полосы, и улыбнулся, может быть впервые за множество последних дней, потому что решил: сегодня же будет в Москве, вот соберется и сразу же двинет в аэропорт…

Ведь здесь он не жил, а весь растворился в работе, знал — только его группа может пустить этот проклятый стан. Алексей вспомнил печальные глаза Белозерского, в которых заледенело отчаяние, когда по прибытии в Засолье пришли они в новый цех и увидели, что там творится: из-за какого-то олуха прорвало трубу в маслоподвале, почти все системы вышли из строя, хорошо еще, что не было взрыва, а он вполне мог бы быть. Воду откачали, за дело принялась аварийная бригада, но стоило включить стан для холостой обкатки, как чуть не начался пожар.

— Они так тут напутали, — сказал Гоша, — что легче новый стан поставить, чем решать этот кроссворд.

Белозерский тут же сцепился с монтажниками и проектировщиками, которые начали поучать, как надо решать эту задачу, он зашелся в истерике, и когда, вальяжно переваливаясь, пришел директор, Гоша и на него накинулся, вопя, чтобы вся эта шатия-братия убиралась к чертовой матери, а то он немедленно улетит в Москву.

— Уймите его, — попросил директор.

Но Алексей знал: надо дать Гоше выкричаться, тогда он успокоиться; тут и не такой придет в отчаяние; теперь ковыряйся во всех системах, тресни, разбейся в лепешку, а через четыре месяца стан должен начать давать холоднокатаный лист, иначе всей группе — грош цена.

— Мы начнем завтра. Сегодня отдых. Все, — сказал Алексей директору, и тот понял, хотя сам был накален, только попросил:

— Но мы с вами, товарищ Скворцов, должны поговорить сегодня.

В гостинице Белозерский устроил еще больший тарарам, он теперь кидался на Алексея, упрекал — тот втравил его в эту проклятую жизнь, и вот мотайся по разным богом забытым местам, имей дело с кретинами, которые ничего не понимают ни в электротехнике, ни в автоматике, ни в прокатных станах, да ему на заводе почет, все с ним «пожалуйста да пожалуйста», а тут… Алексей знал, Гоша прав, у него золотые руки и ясный ум, ему везде цена высокая, а та жизнь, в которую Скворцов втащил этого стройного парня с соломенными волосами, сделала из Белозерского бродягу: он был, как и Алексей, холост, квартира в Москве запущена, на кухне стояли грязные банки, обои выгорели так, что не поймешь, какого они цвета: берлога, а не жилье. Белозерский орал на всю гостиницу, чтобы его немедленно везли на аэродром.

Алексей согласился:

— Ладно. Завтра уедешь.

С директором он встретился в тот же день у себя в номере, говорил с ним спокойно, но твердо:

— Мы приехали и сделаем все, что можем. Но пусть никто моих ребят не трогает. У них повышенное самолюбие, как у всех стоящих мастеров. Это надо понимать.

— Я понял, — ответил директор.

Он действительно понял, однако же другие не понимали, смотрели на них, как на заезжих гастролеров, а на самом деле люди его группы жертвовали многим. Кроме Алексея, еще Гаврилов и Сытин были кандидатами наук, они могли бы получить лаборатории в институте, могли корпеть над какой-нибудь ерундой и жить спокойно, но они выбрали скитальческую жизнь, полную неожиданности и риска, как выбрал ее Гоша Белозерский и другие ребята, у кого особый талант — ощущать любой механизм, как свое детище, в которое ты вдохнул жизнь. Людей в группу собирали долго и тяжело. Каждый стоит как работник иногда целого институтского подразделения… Да, конечно, не все понимают: тот, кто жертвует многим и знает цену своему мастерству, не может смириться с несвободой или зависимостью от других, не способных на самоотречение во имя дела. Ведь большинство живет не так, как они, большинство живет оседло, приноравливаясь к обстоятельствам…

Но Белозерский не уехал, он явился на следующий день в отличном настроении, сказал:

— Размотаем этот кроссворд, а то всякая сволочь будет думать, что мы трепачи.

Алексей решил: Гоша, как всегда, пошумел и отошел, но вечером узнал, в чем дело, и испытал огорчение.

В день приезда Алексей заприметил в гостиничном буфете невысокую черноглазую женщину, подсел к ней, легко заговорил, она сообщила ему, что работает на областном радио, здесь в командировке, готовит серию репортажей, будет жить при заводе долго, тогда Алексей без труда договорился о вечерней встрече. Он прождал ее полтора часа в холле на втором этаже, решил, этого ей не простит, время для него — богатство, даже больше, чем богатство. Она позвонила ему сама через два часа, но Алексей не стал с ней говорить, она позвонила еще, он опять положил трубку. Алексей решил ее выдержать как следует — женщина, которая связывается с таким типом, как он, должна быть приучена к точности. Но на следующий вечер Алексей увидел ее в «Ладе» вместе с Белозерским; они подошли к его столику, Гоша был в новенькой синей курточке — такую можно было купить только в валютке, приглаженный, с горячими от ликования глазами. Алексей пригласил их, но посидел немного, ушел, упрекая себя за то, что неправильно вел себя с женщиной: может быть, у нее была веская причина для опоздания. Однако же огорчения были недолги, так как вскоре открылось: девица — пустышка, любит выяснять отношения, и Гоша маялся, не зная, как от нее избавиться; в группе подначки над Белозерским и разговоры об этом стали хорошей разрядкой в минуты полной усталости…

Алексей внимательно оглядел номер, оглядел так, будто только сейчас вошел в него, а не прожил здесь три с лишним месяца, увидел его аляповатое убожество: бархатные портьеры, тяжелые стулья с затертой обивкой, видимо, прежде красной, а теперь имевшей темно-бурый цвет; трюмо, телевизор на тумбочке, старый китайский ковер фисташкового цвета; наверное, в этом номере поставили мебель в шестидесятые годы, да так и не меняли. Нельзя сказать, что он в гостинице жил, он приходил сюда изнуренный работой в цехе, принимал душ, ему едва хватало сил, чтобы добраться до постели, иногда приходил ночью, иногда на рассвете, как сегодня. Начинали они с неудач: когда возились в одном из отсеков маслоподвода, внезапно завалило троих, Суркову сломало ногу, Алексей разорвал свою рубаху, наложил ему тугой жгут; Гоша костерил на чем свет строителей, охрип от ругани; они пробыли в завале несколько часов, пока их не вытащили. Сурков почти месяц провалялся в больнице, его очень не хватало… После того, как Алексей сам отвез Суркова в больницу, пошел к директору, потребовал, чтобы составили акт о скрытых недоделках — пусть строители все проверят. Директор мялся, ему не хотелось заводиться с трестом, ведь он сам подписал приемку цеха, но Алексей пригрозил: сообщит в Москву, приедут контролеры. Директор насупился, после встречал Алексея и его ребят мрачно, но они уже влезли в работу, и наплевать было, кто к ним как относится… Ладно, теперь дело сделано, пройдет время, и уже в Москве, когда они начнут писать отчеты, им покажется, как это бывало не раз: никаких особых сложностей не испытали, все теперь встало на свои места, стан дает ту сталь, которую от него ждали; эта гигантская машина длиной почти в четыреста метров заработала нормально, как ей и полагалось работать…

Алексей взглянул на часы: всего лишь двенадцать. Если собраться, быстро взять такси, то можно успеть на самолет в тринадцать десять, два часа с небольшим лету — и он в Москве. Да и не надо будет слушать торжественных тостов, обниматься с заводскими, многие из них в душе люто завидуют им… Он снял телефонную трубку, набрал номер Гоши, тот ответил сонно:

— Да, шеф.

— Извини, старина, хочу в Москву. Надо лететь немедленно. Не сможешь добыть телегу?

И сразу же голос Белозерского просветлел:

— Постараюсь. Тут с телерадио на пуск приехали, у них две «Волги» и «газик». Через полчаса спускайся, шеф, телега будет, — уверенно пообещал Гоша.

Алексей позвонил дежурному по гостинице, сказал, чтобы немедленно приняли номер и выписали счет — он уезжает, после уложил вещи в чемодан.

«Волга» и в самом деле стояла подле подъезда, Гоша о чем-то разговаривал с шофером; увидев Алексея, выскочил из машины навстречу.

Когда самолет взлетел и накренился, делая разворот, Алексей увидел сверху Засолье: кривые улочки со старыми домиками, их обрамляли строгие кварталы новых домов; река, три моста через нее, пруды и завод, как огромный распластавшийся краб с черной полосатой спиной и двумя вытянутыми белыми клешнями, — так выглядели новые цехи, примыкающие к лесу, и дальше — горы. Теперь они были темными, насупившимися, местами лежал снег, но световая полоса все еще существовала, ее было видно сверху; вдали, где горы сливались с небом, укрытым серой наволочью, полоса искрилась тихим сиянием. Алексей оторвался от иллюминатора, прикрыл глаза; два с половиной часа покоя, можно было хотя бы привести в порядок мысли, мучавшие его…

За день до отъезда в Засолье он караулил Анну в вестибюле института. На улице шел дождь, Алексею пришлось жаться к колонне, чтобы его не снес поток сотрудников, текущий к выходу; в этом огромном доме на набережной разместились два исследовательских института, выход же был один, и в конце рабочего дня вестибюль напоминал станцию метро в часы пик; в этой толпе легко прозевать Анну. Когда людской поток начал редеть, Алексей уже решил, что проглядел ее, но тут уже увидел, как Анна спускается по лестнице, готовясь раскрыть японский зонтик. Он быстро шагнул, взял ее за локоть, заскрипела мягкая кожа синего пиджака, в глазах Анны сначала мелькнула настороженность, потом она рассмеялась — Алексею всегда нравилось, как она смеется: чуть запрокидывая назад голову, обычно строгие глаза мягко блестят, и в них сразу открывается беспечная глубина.

— Ты меня ждал?

— Конечно. Я послезавтра уезжаю.

— А мне кажется, ты совсем перестал жить в Москве.

— Я тебя подвезу. Тогда не нужен будет зонтик.

Алексей выскочил под дождь, домчался до стоянки — парковаться возле института было трудно, машины ставили даже на тротуар, но многие уже уехали, потому он легко развернулся, подрулил к подъезду. Анна сбежала вниз, походка у нее по-прежнему была легкая, словно она не касалась туфлями ступенек лестницы, а пролетала над ними, он это заметил — быстро села в машину. Над Москвой-рекой бушевал дождь, под ним неторопливо и гордо двигалась баржа со щебнем.

— Куда тебя везти? — спросил он.

— К маме.

— Ага, — кивнул он. — Значит, говорят правду: ты ушла от Суржикова?

— Значит, правду, — спокойно, даже, как показалось ему, с веселой ноткой ответила она.

Алексей ехал по набережной, он любил эту дорогу, здесь всегда было просторно, даже в такие послерабочие часы машины ездили редко.

— Что же ты не спрашиваешь, почему? — сказала Анна.

— Разве это важно?

— Во всяком случае, всех интересует именно это.

— Меня интересует другое.

— Лешка, Лешка! — снова рассмеялась она и внезапно поцеловала его в щеку. — Но ты же сам виноват. Ты меня бросил. Очень нагло бросил.

— Об этом мы уже говорили. Сына взяла с собой?

— Да, сына взяла с собой. Почему ты не захотел на мне жениться?

— Потому что был дурак.

— Ты и сейчас дурак: стал меня разыскивать после того, как до тебя докатились слухи. Когда они до тебя докатились?

— Сегодня.

— Вот видишь! А теперь ты уезжаешь. И я не смогу тебе рассказать, как я решилась уйти.

— Я все равно не пойму. Я твоего Виталия плохо знаю.

— Он учился вместе со мной на одном курсе. Да и в институте…

— Ты же знаешь, сколько я бываю в институте, — резко сказал Алексей. — Директорский сынок. Пошел он…

— Зачем ты меня сегодня разыскивал? Только узнать: правда ли, что я решилась уйти навсегда?

— А ты решилась?

— Я ведь не люблю поворачивать обратно.

Алексей знал, как она упряма, сам убеждался в этом не раз.

— Ну, вот мы и приехали, — сказала она. — Когда ты вернешься, давай встретимся.

— Разве я не могу к тебе подняться?

— Нет, — сказала она, и глаза ее потемнели. — Я тебе еще ничего не простила, хотя много о тебе думала. Пока! — И снова поцеловала его в щеку.

Анна шла к подъезду под зонтом; волосы, падавшие на плечи, покачивались в такт шагам, он знал, какие они мягкие, легкие, текут сквозь пальцы, словно темно-золотистый поток, отдающий слабую прохладу; капли дождя попадали ей на джинсы, протертые до голубизны на сгибах; тоска возникла в нем. И в самом деле дурак, что упустил в свое время Анну, не маялся бы так нынче, но в ту пору Алексей мало о ней думал. Отец гонял его по заводам с такой беспощадностью, что он порой и себя-то не помнил от усталости… Да, это было четыре года назад; вернувшись из очередной поездки — почти год он со своими ребятами сидел на «Азовстали», — он ей позвонил:

— Здравствуй, Аня, я вернулся.

— Ты вернулся? А я вышла замуж.

— И за кого же?

— Его фамилия — Суржиков.

— Господи! Ему же за шестьдесят.

— Я вышла замуж за его сына.

— Решила стать родственницей директору?

— Я сейчас положу трубку.

— Я не хотел тебя обидеть, извини.

— Ты меня обидел. Но не сейчас…

Он долго, очень долго ее не видел после того телефонного звонка, старался вытравить все из памяти: она вышла замуж, и у нее своя жизнь, в которую нельзя вмешиваться. Конечно, он виноват перед ней, но гордость и обида не позволили ему признать это, он просто решил вычеркнуть ее из своей жизни — и все, потому что был молод и заносчив. Эта девочка со строгими глазами и мягкими волосами должна была доказать свою преданность, она могла подождать, даже обязана была, и потому в городе на Азовском море он был с другой, оказавшейся примитивной стервой, умеющей преданно смотреть в глаза.

Пожалуй, в нем тогда больше бушевала не молодость, а гордыня, потому что перед ним, мальчишкой, ломали шапку седые люди: спаси, выручи, а он и в самом деле был редким мастером, он умел то, чего не знали даже некоторые из опытнейших специалистов, прошел тяжкую школу у отца… Это было почище, чем институт, да и ни один институт не сумеет дать всего, что нужно специалисту и что приобретается только своим опытом. Ему подавали к гостинице машину, молились на него как на бога, а такому все дозволено, такого обязаны ждать. Но оказалось: ни черта не обязана, плевать Анна хотела, какой он специалист, она увидела в нем низкопробного обидчика, насулившего златые горы, а потом предавшего ее; она не только узнала об этой его стерве, но и поговорила с ней и только тогда решилась на замужество… Когда он с Анной познакомился, она казалась совсем девочкой, хотя училась на третьем курсе; Алексей в то время заканчивал дипломный проект; он встретился с ней в одной шумной компании, где пели какие-то барды под гитару, вытащил ее из душной, провонявшей табаком комнаты, и они всю майскую ночь бродили по улицам… Что толку вспоминать, как они встретились, ведь было самое главное — они уже решили пожениться, а Алексей исчез почти на год… Разве после этого Анна не имела права поступать так, как хотела? Он не знал, что может быть так больно, когда женщина отвечает: «Ты вернулся? А я замуж вышла». Чтобы заглушить эту боль, он твердо решил: никогда не встречаться с ней; наверное, так бы и было, но четыре года назад его группу прикрепили к институту, где работала Анна. Правда, их сектор был на особом положении, он и директора-то Суржикова видел всего несколько раз, он и его ребята, так же, как и другие научно-инженерные группы, жили в институте своей отъединенной, замкнутой жизнью, мало с кем общаясь. Но Аню встречал и был спокоен, а может быть, ему только казалось, что он спокоен… Во всяком случае, когда узнал — она ушла от Суржикова-младшего, — много думал о ней, несколько раз звонил из Засолья. Первый раз это случилось неделю спустя после того, как они начали возню со станом; Алексей позвонил в Москву и, услышав сонный голос Ани, только тогда вспомнил о разнице во времени — в Засолье утро наступало раньше на два часа, чем в Москве.

— Ты с ума сошел! — сказала она. — Ведь у меня мама и сын.

— Извини, у нас уже восемь. Я очень хочу тебя видеть.

— Почему ты мне раньше так не звонил?

— Не умел.

— Тогда прилетай.

— Но я прикован к стану, как раб к галере.

— Хорошо. Я буду ждать.

Потом он звонил ей снова и снова, каждый раз спрашивал: «Ждешь?», она смеялась в ответ. Этот толстопузый директор так и не понял, почему Алексей вкалывал иногда по шестнадцать часов, чтобы на две недели раньше пустить стан. Директор полагал: ребята решили хорошо заработать. Да плевать ему было на эти заработки, его ждали в Москве… ждали…

Он не шевельнулся, когда стюардесса принесла воду, услышал ее голос: «Пить будете?», но не ответил.

В Москве было солнечно; самолет пошел на посадку, и разорвались белые облака, открыв лесные массивы, зазолотились березы, и красными пожарами горели осины.

В аэропорту, пока ждал чемодан, подмывало позвонить Ане, но Алексей сдержал себя: лучше позднее, вечером, когда она будет дома, не стоит ее тревожить на работе. Подходя к такси, увидел свое отражение в стеклянной стене: высокий человек в синей нейлоновой куртке, глупо улыбающийся. «Чему?» — спросил он себя.

Он ехал в такси и жадно вглядывался в улицы, в прохожих, ему все было интересно: и как изменился тот или иной квартал за его отсутствие, — а перемены бывали так быстры, что порой и не узнаешь привычного места, — и как изменились прохожие, а они почему-то всегда менялись, особенно женщины, так казалось Алексею, когда он возвращался домой. Понимал — это обманчиво, просто, чем дальше его отбрасывало от Москвы, тем больше сужался и круг людей, кого он видел и наблюдал повседневно; множество лиц мелькало перед ним в Москве: на улицах, в метро, в магазинах, на работе. В командировке же чаще всего он находился на заводе и по вечерам в гостинице, там некогда было наблюдать за людьми; там, куда он приезжал, от него ждали быстрых результатов, время было спрессовано до предела, где уж тут разглядеть лицо…

Его восприятие окружающего никогда не ограничивалось малым пространством жилья, однообразностью маршрута от дома до школы или позднее до института. С тех пор, как он помнил себя, знал: границы человеческого обитания бесконечны, это внушила ему мать. Она иногда надолго оставляла его на попечение своей подруги Сони Шварц, а в замужестве — Волотковой, в семье которой росло трое мальчишек; и когда возвращалась из командировок, маленький Алексей с восторгом слушал ее рассказы о дальних странствиях. Позднее она стала брать его с собой, и он жил в палатке то под ослепительно синим небом неподалеку от белых вершин Саянских гор, то посреди ковыльных просторов степи, то у таежной речки; он научился хорошо рыбачить, быстро разводить костер, находил товарищей в поселках, расположенных поблизости от стоянки геологов, а иногда и в партии бывали дети, такие, как он. После возвращения в город к обыденной жизни Алексей в размышлениях своих и воспоминаниях населял увиденные летом места людьми, жившими с ним рядом в Москве, и понимал: далеко не все они способны к такой жизни: это взращивало в нем некую высокомерность: мол, я видел и умею то, чего не видели и не умеете вы.

Первым человеком, который всерьез подверг сомнению его ощущение своей исключительности, был отец, о котором он еще совсем маленьким не раз спрашивал у матери: где он и когда объявится? И вот отец появился. Как-то мать отвезла Алексея в город неподалеку от Москвы, они шесть часов ехали на поезде. От той встречи мало что сохранилось в памяти, кроме воспоминания о больших теплых отцовских руках, усах, коловших щеку, и его собственной настырности: ты почему с нами не живешь, все живут, а ты нет? Его привозили к отцу еще два раза, потом отец сам стал появляться у них, жил иногда по нескольку дней, а то и неделю.

Но настоящая встреча с отцом произошла у Алексея, когда он уже учился в девятом классе. До пятого класса мать уходила от разговоров об отце, постепенно он начал ощущать — от него скрывают нечто важное, он сам придумывал причины разрыва отца и матери, сомневался в них, терзался незнанием, потом это проходило. Его не смущало, что у него с отцом разные фамилии, он знал — многие женщины, вступая в брак, сохраняют свою фамилию, а потом передают ее детям, да и, кроме того, фамилия его матери как ученицы академика Ферсмана сделалась известной среди геологов и геохимиков. Когда она начала читать лекции в институте, то услышал: курс профессора Скворцовой вызывает особый интерес студентов.

Алексей узнал правду о родителях, когда учился в девятом классе, узнал от Яши Волоткова, старшего сына маминой подруги. В ту пору Яша еще не носил бороды, был силен, вызвался тренировать в дворовом клубе мальчиков, потому что был боксером-перворазрядником, выходил на настоящий ринг. Однажды в раздевалке Яша ляпнул:

— Да она тебе не мать вовсе, а сестра твоей матери!

— Вы что, с ума сошли? — взвился Алексей.

Яша смотрел на него спокойно, он вообще говорил мало, а сейчас озадаченно почесал тяжелый подбородок, протянул:

— М-м-да-а-а…

— Что это значит? Вы можете объяснить?

Яша обтер полотенцем мускулистые плечи, поднял с пола связку боксерских перчаток, сказал:

— Это значит, что я кретин. Но я не знал, что от тебя это держат в тайне. Пока, старина…

Вот с этого все началось. Алексей понимал: Яша не врет. Зачем это ему?

В тот день мать пришла из института вечером. Он сидел в ее комнате, не зажигая света; за окнами выла метель, она налетала порывами, трясла рамы, скребла колючим снегом стекла. Мать щелкнула выключателем, лицо ее было красно, она подула на пальцы и приложила руки к щекам, ее глаза пытливо уставились на Алексея.

— Что случилось? — Она спросила мягко, спокойно, как всегда спрашивала, когда у Алексея происходили неприятности в школе.

— Это правда, что ты только сестра моей матери?

Она не отняла пальцев от щек, ответила сразу, не меняя интонации:

— Правда.

— Почему ты молчала об этом? — злость выплеснулась из него, прорвалась в голосе, ведь Алексей настроил себя: мать будет запираться или попытается уйти от разговора, а она повела себя так, словно речь шла о чем-то обычном.

— Ты раньше не спрашивал.

— А теперь спросил, да?!

— Только голоса не повышай. Я тебе этого не позволю.

— Но я имею право…

— Имеешь! — жестко перебила она. — На правду все имеют право, но при этом не надо забывать о своих обязанностях.

— И о чем я забываю?

— Сейчас — о вежливости. Но это между прочим. Если же ты хочешь знать, как все было на самом деле много лет назад, то я тебе расскажу. Но только сначала я бы выпила чаю. Надеюсь, ты не забыл его поставить?

Конечно, Алексей забыл; он сидел в темноте, ждал ее, и злость мешалась в нем с обидой, но теперь от ее откровенности и от того, что видел ее, как всегда, собранной, деловитой и вместе с тем со странной печалью в глазах, которая вызывала в нем жалость, он успокоился, пошел на кухню, включил газовую плиту.

— Я переоденусь и приду! — крикнула она ему вслед.

Лишь позднее, когда прошел месяц, а может быть, и больше, Алексей вспомнил, что мать вышла на кухню в том же джерсовом костюме, в котором вернулась из института, и вот тогда он наконец сообразил, каких усилий стоило ей это спокойствие, как много стояло за ним, может быть, весь опыт ее тяжелой сорокатрехлетней жизни и еще вся ее воля. Она села за стол напротив него, обхватила пальцами горячий стакан, — наверное, все-таки у нее мерзли руки, — не отводила глаз, смотрела прямо, и под этим взглядом он чувствовал себя совсем мальчишкой, а не здоровым парнем, вымахавшим на две головы выше ее. Ему хотелось притулиться к плечу матери, чтобы избежать опасности, — так случалось с ним, когда он был маленьким, а она рассказывала ему о своих скитаниях или о страшной войне, но сейчас Алексей не мог не смотреть в глаза матери.

— Я расскажу тебе все, что случилось. Никто не собирался тебя обманывать. Но всему свое время.

Она рассказывала неторопливо, стараясь быть бесстрастной; говорила о своей сестре Нине, о том, как Петр Валдайский женился на ней, как ушел на войну, как вернулся и что случилось после; она никого не обеляла и не очерняла; она рассказывала, как отец, став начальником, цеха, еще чувствовал себя не производственником, а военным, таким, каким он был на войне, и это привело к чудовищной беде, как его судили и как умерла Нина. По мере того как длился рассказ матери, в Алексее все более и более укреплялся страх поверить, что женщина, сидящая напротив него, не мать, а только тетка, и он твердо ощущал: если поверит и примет это, то потеряет ее, а ему не по силам такая потеря…

Когда она закончила, Алексей увидел — она не отпила из своего стакана и глотка.

— Давай, я снова подогрею чай, — сказал он. — И почему ты ничего не ешь?

Теперь Алексей обнаружил удивление на ее лице и догадался: она не осознает, что он не хочет признать этой истории, ему легче ее отринуть, как давнюю и уже не нужную легенду.

— Ну, что же, — сказала она. — Мы сможем к этому вернуться в любое время, когда захочешь, а сейчас надо ложиться спать.

Он тогда еще не понимал, что неприятие факта — та же ложь во имя спасения самого себя. Укрыться ею можно лишь на время, но оттяжка ничего не дает, она лишь усугубляет факт. Стоило ему остаться одному, как изо всех щелей поползли на него вопросы, на которые не было ответов: почему?.. Может быть, вся жизнь сложилась бы иначе, не случись беды у отца?.. Хуже или лучше?.. На все эти вопросы и нельзя было получить ответов по той простой причине, что у истории, касается ли она целых стран или людей, не бывает этого проклятого «если бы», оно всего лишь плод сомнений, а истина лежит в самом факте; но к этому выводу он пришел позднее, а тогда…

— Ма, у тебя сохранилась фотография?

— Чья?

Он хотел сказать «матери», но не смог, потому что твердо верил — настоящая мать стоит перед ним.

— Твоей сестры.

— Ты так решил ее называть? Да, сохранилась, и не одна.

Алексей рассматривал старую довоенную фотографию, на которой две девушки в матросках сидели, прижавшись друг к другу; у той, что была помоложе, лицо озорное; он перебирал и другие фотографии, и везде женщина, умершая в пятидесятом году, выглядела веселой и беспечной, он угадывал — в ней не было никаких тяжких сомнений, внутренней борьбы, только одна радость жизни. Такая должна была выстоять, выдержать, ведь ждала она мужа с войны, значит, могла снова ждать… Что ее убило? Презрение соседей? Вина отца?

Он пытался представить на ее месте хоть одну из знакомых девочек, но не мог. Попробуй скажи какой-нибудь из них: моя мать умерла, не выдержав разлуки отцом, остро чувствуя его вину перед людьми, девочка только рассмеется, скажет — чушь, дешевка для сопляков, прошлый век. Но ведь это совершилось, это было! Пусть в другой жизни, но было… Из-за отца когда-то в цехе погиб человек; судом отец был наказан, отбыл заключение… Ну и что? Разве наказание снимает вину?

Алексей начал этим мучиться всерьез, потому что в происшедшем была некая несовместимость минувшего и настоящего…

Но прошлое просто так не могло исчезнуть в небытие, его не сотрешь, как карандашный рисунок ластиком, оно так же материально, как окружающее.

И он решил за ответами ехать к отцу, решил ночью, неспособный уснуть: пропустит пару дней в школе — не беда, оставил матери записку и двинулся на вокзал.

Алексей звонил в квартиру отца без четверти семь утра. Отец сразу же открыл, он был в костюме, обнял Алексея, провел на кухню, сказал:

— Я тебя ждал. Звонила Вера. Ты глотай чай. У меня есть полчаса… Глотай и выкладывай: зачем приехал?

— Она тебе не сказала?

— Нет.

— Ну, тогда чай потом… Почему я должен узнавать о том, что настоящая моя мать умерла в пятидесятом, от чужих людей? И что тебя судили, потому что погиб в цехе человек?.. Ты не находишь, что это нечестно?

Отец задумался, пощипывая усы и морщась, как от боли; у него уже тогда в волосах была широкая, непокорно торчащая вверх седая прядь.

— Да, конечно, — кивнул он. — Тебе надо было давно об этом рассказать. Но Вера почему-то тревожилась: ты этого не примешь. Не знаю почему… Может быть, боялась — ты перестанешь называть ее матерью.

— Но это глупо.

— Конечно, но у любящих женщин свои заскоки. А я, честно, не придавал этому значения. Может быть, слишком закрутился на работе. Но все равно это нехорошо… А то, что случилось в сентябре сорок девятого в цехе, — это моя пожизненная вина. Я еще тогда жил военными представлениями: любой ценой, а выполни задание… Но завод — не фронт. Здесь не может быть «любой ценой». Здесь должен быть точный расчет, наука, понимание возможностей… Никакой план не может быть выше жизни человека. Никакой… Конечно, тогда были скверные станы. Даже ловушек не ставили. Проволока или полоса — все могло выйти в цех, на людей. Но все равно — это ничего не оправдывает. Инженер в любых ситуациях должен предвидеть последствия. Он отвечает за людей… Вот и все, что я могу тебе сказать.

Его твердый, уверенный голос как-то все сразу поставил на свои места.

— Ты только за этим приехал? — спросил отец.

— Да, конечно.

— Понимаю… Но все равно не тем занимаешься. Хотя упрек твой принимаю и никогда больше ничего таить от тебя не стану. И Вере накажу. Но пора думать и о себе.

— Это как понимать?

— Понимать надо так: кончаешь девятый класс, а профессию себе не определил.

— Как не определил? А геохимия?

— Это дело — Веры. А у тебя дед и прадед работали на металле. Дед, между прочим, одно время с Грум-Гржимайло трудился, специалистом был по калибровке прокатных станов. Прадед еще мальчишкой Аносова застал. Я хочу тебя видеть инженером. И плевать, если в вашей среде это сейчас непрестижно! — Он взглянул на часы. — Машина у подъезда. У меня сегодня обход трех цехов. Давай со мной. Потом поговорим серьезней.

Так он впервые попал на завод и впервые увидел, чем занимается его отец. Алексей шагал с ним рядом по пролетам цехов, останавливался у стана, где обжимался валками раскаленный слиток, а затем летел — от одной клети к другой, превращаясь в плоскую полосу, полет горячего металла, разлетающиеся искры завораживали. Сначала Алексей чуть не сжался в комок, чувствуя себя ничтожным среди этого грохота и яростного движения механизмов, но увидел, как спокоен и деловит отец, как легко он разговаривает с вальцовщиком и инженерами, а те чутко прислушиваются к каждому его слову, и, увидев это, ощутил в отце надежную защиту.

Его отправили домой в директорской машине: Борису Ивановичу Ханову нужно было прибыть на какое-то совещание в столицу, и он взял с собой Алексея.

— Ну что, парень, приедешь к нам летом? — спросил Ханов.

— Зачем?

— Ну, ясно, не отдыхать. Поставим тебя у печи, помахаешь у огня лопатой, узнаешь, как хлеб индустрии достается.

Алексею почудилась насмешка в директорских словах, эдакое пренебрежение к столичному мальчику, а Алексей был заносчив, не терпел насмешек, ответил сердито:

— Приеду и помахаю. Эка невидаль!

Ханов расхохотался, это еще больше разозлило Алексея.

На летние каникулы он приехал к отцу, пошел подручным сталевара на завод.

С тех пор минуло пятнадцать лет, была школа, была армия, институт, работа на заводе.

Нет, отец его не щадил, он еще, когда Алексей был студентом, заставлял, чтобы тот у него в прокатных цехах изучал все работы, всерьез занялся технологией. Потом Алексей не раз думал: а может быть, отец все знал наперед, что станет руководить объединением, насчитывающим двадцать заводов, и ему придется решать почти неразрешимые задачки, а в этом нелегком деле ему понадобится Алексей, но не такой, каким он был после окончания института, желторотым специалистом, а инженером, глубинно знающим технологию прокатки, так глубинно, как не знает ее опытный вальцовщик и ученый, пишущий пухлые труды. Отец заставлял Алексея мотаться по многим заводам, лезть во все мелочи, читать заграничные проспекты и журналы, писать подробные отчеты; он, как тренер, готовящий своего воспитанника в чемпионы, натаскивал его до изнеможения, буквально не давал дыхнуть, гонял до седьмого пота, и Алексею нравился этот дьявольский азарт. На работе мало кто знал, что Алексей Скворцов — сын начальника объединения Петра Сергеевича Валдайского, а те, кто знал, не придавали этому особого значения, потому что видели в Алексее крепкого работника, каких еще поискать.

И Алексей тоже знал себе цену, понимал, что кое-что он уже может. Как-то по просьбе отца он поехал к Борису Ивановичу Ханову. Там на заводе пустили новый стан с полубесконечным способом прокатки, по тем временам — новшество, и отец потребовал от Алексея, чтобы он дал об этом стане заключение. Алексею стан не показался, работал он с остановкой во время сварки полос, о нем писали, что стан повышает производительность и снижает количество некондиционного металла, но Алексей подсчитал: показатели эти вовсе не окупают затрат на строительство таких агрегатов, и надо искать пути к бесконечному процессу. Он написал об этом развернутую записку, показал отцу, тот похвалил, сказал: все точно и очень важно, определяет перспективу, а Ханов, узнав об этой записке, приехал в Москву, пригласил Алексея на квартиру сына. Ханову уже тогда было за пятьдесят, но выглядел он подтянутым, ступал мягко и легко, одет был в хороший серый костюм, ладно облегающий крепкую фигуру, голова лысая, но над ушами курчавились темные с проседью волосы; он весело щурился, разглядывая Алексея.

— А недооценил я тебя, Скворцов, думал: отцов сыночек. А ты вон как проектировщиков и нас — по загривку.

— Что, не согласны? — спросил Алексей.

Ханов рассмеялся:

— В том-то вся и штука, что согласен! Очень даже согласен! — и хлопнул Алексея по плечу.

Ханов уселся в кресло и стал говорить: попади ему такая толковая записка до того, как решили этот стан строить, он бы круговую оборону занял, не допустил бы, а то ведь, когда решали, и Валдайского в главке не было; работавший до него начальник в рот смотрел ученым, что те скажут, то и закон, все на веру принимал, вот они все вместе — главк, наука и проектировщики — на него насели, он поддался, а сейчас бы… Ну что же, правильно он, Скворцов, им врезал, правильно и смело, и Ханов его за это уважает. И тут же предложил:

— Переезжай, парень, ко мне. Сам видел, какой поселок поставили. Дома отличные, Дворец культуры — такой и в столице поискать. Женщины у нас красивые. Небось успел заметить. Должность главного прокатчика у меня свободна. Будут деньги — не твои сто восемьдесят, будет квартира, оженим. А главное, при твоей молодости — все впереди. Ты у нас такого опыта наберешься! Ведь станешь самым молодым главным специалистом во всей отрасли. А?

Он так это вкусно говорил, так радостно, что Алексей невольно загордился, подумал: а может, и в самом деле рвануть? Ведь работа какая и возможности, да и Ханов прав: не все же время за отцовские штаны держаться.

Ханов, видимо, уловил его настрой, сделался серьезным, придвинулся поближе.

— Ты разве не чувствуешь, парень, как воздух гудит? Свежие идеи у тебя есть и еще будут, потому что они не в тесноте, какая тут у вас, рождаются, а на просторе. Ты сам прикинь: все крупные наши металлурги с завода начинали. Мысли плюс опыт — вот тебе и свое миропонимание. Свое! Тогда ты великий, тогда ты человек. Ну! Хватай удачу за хвост, пока сама в руки летит. Я ведь не каждому предложу.

— Я с отцом переговорить должен, — с достоинством ответил Алексей.

— Ну вот, а я-то думал, ты сам за себя решать можешь.

Отец сказал тогда: думай сам, но, я полагаю, ты еще для такой должности не готов, да и мне для других дел нужен. Это все и решило, Алексей не поехал, и бывали минуты, когда сожалел об этом…

Эта вроде бы незначительная история имела свои неожиданные последствия. Алексею позвонили от Суржикова, попросили его прибыть к директору института. В то время Алексей никакого отношения к институту не имел, он удивился, что такой крупный ученый желает его увидеть. И как назло в Москве не было отца, тот умчался на Урал, там были неотложные дела по пуску нового цеха.

Суржиков встретил его весело, пошел от массивного стола навстречу, протягивая к нему сразу обе руки, и Алексей заметил, какие они пухлые, да и сам Николай Евгеньевич был пухлым, толстощеким, из-под лохматых бровей остро смотрели темные глаза, в них ничего нельзя было прочесть.

— Ну, рад, рад видеть сына Петра Сергеевича! — Голос, у директора был приятный, густой, казалось, он заполнял собой все пространство кабинета.

Суржиков лукаво прищурился, оглядел с ног до головы Алексея:

— А похож… Вот, однако же, я почти таким Петра Сергеевича и повстречал. Да, пожалуй, он помужественней был, пожестче… Но помог я ему серьезно… — Суржиков не стал уточнять, в чем он помог в какие-то давние времена отцу. Алексей узнал об этом позднее.

Суржиков показал Алексею на парня, сидевшего в кресле в углу кабинета.

— А вот и мой малый. Знакомьтесь.

Вот тогда в первый раз Алексей увидел Виталия, и тот ему сразу понравился: был крепок, широк в плечах, держался свободно и без тени заносчивости.

— Такое дело, дорогой Алеша, — сказал Суржиков. — Нам Ханов направил твои записки по стану. Почему нам? А вот Виталий у себя в лаборатории разрабатывал технологию для этого стана. И вроде мы шли впереди, а твоя записка отбрасывает нас даже не во вчерашний день, а в позавчерашний…

Алексей насторожился и так же, как у Ханова, спросил:

— Вы не согласны со мной?

Суржиков рассмеялся, весело похлопал его по руке.

— Не моя область, дорогой. Я ведь специалист по плавке… А вот Виташа… У него как раз тема — непрерывность прокатки. И он тут многое накопал. Но твоя записка да плюс мнение практиков — и все его дела летят кверху тормашками.

Виталий сидел напротив Алексея, вольно раскинув руки, и с интересом наблюдал, как отец ведет разговор. Чуть заметная усмешка тронула его губы. По этой усмешке Алексей внезапно понял, о чем сейчас должна пойти речь, сказал:

— Но я ничего не хотел разрушать. Нужна была объективная оценка, вот и все…

— И прекрасно! — воскликнул Николай Евгеньевич. — У нас только один вопрос: ты собираешься публиковать свои данные?

Вот тут Алексей удивился, потому что он ожидал совсем другого: его будут уговаривать все перепроверить, но у Суржикова был иной расчет.

— Зачем же? — спросил Алексей. — Нужна была записка, я ее сделал.

— Понятно, — кивнул Суржиков, заложив руки за спину, прошелся по кабинету, потом опять весело посмотрел на Алексея: — Тогда пусть практика поможет науке. Я тебя очень прошу — передай свои данные… все до мелочей Виташе. Они и в самом деле ему помогут.

— Да пожалуйста! — беспечно ответил Алексей. — Только я приведу их в порядок.

— Ну, вот и прекрасно, вот и прекрасно, — уже механически проговорил Николай Евгеньевич, словно после слов Алексея потерял интерес к разговору, и пошел к столу, стал перебирать на нем бумаги…

На следующий день появился отец, Алексей рассказал о встрече с Суржиковым.

— Если обещал, то давай… Хотя… — Отец задумался. — И самому бы пригодились. А то, что меня Николай Евгеньевич однажды очень сильно выручил, — это правда.

Минуло какое-то время, и Алексей узнал — для Виталия его данные были спасением, он легко подогнал результаты своих исследований под эти данные и опубликовал довольно стоящую работу.

Алексею в ту пору все это казалось мелочью: какая разница, использовал ли Виталий его данные или взял бы их из другого источника, — этот здоровый парень делает свое дело, Алексей — свое, никто никому не мешает. Но, когда узнал, что Аня вышла за Виталия замуж, что-то нехорошее обожгло Алексея: этот чертов папин сынок, мурло с наглой ухмылкой, живет на готовеньком… Он знал, что не прав, потому что слышал: Виталий крепкий работник, его расчетами иногда пользуются прокатчики, и все же… Ревность оглушила его, и Алексей боялся: если встретит где ненароком Виталия, то столкновения не избежать; повод найдется, он бывает горяч, бывает, что не может с собой справиться… все бывает… Но он все же заставил себя забыть о сынке Суржикова. Да и время помогло, навалилось столько работы…

Они много спорили с отцом в те дни, как создавать эти самые группы, спорили дома, заходились в крике, бывало, отец вспылит, Алексей тоже заведется, и орут друг на друга. Мать приходила в ужас:

— Вы мне-то хоть популярно можете объяснить, в чем дело?

— Можем, — с готовностью отозвался Алексей. — Тут вот какая история. Ученые выдвигают технологическую идею, за нее принимаются проектанты, создают модель. Все модели работают прекрасно! Тогда делают огромную сложную машину и отправляют на завод. Монтажники монтируют, наладчики налаживают. А машина не хочет работать, как ее ни уговаривай. А если и начнет, то выдает совсем не то, чего от нее ждут. Все кричат: «Караул!» Горит план, горят премии, все кругом дымится. Что делать? Ну, уламывают руководство: отодвиньте сроки пуска, мы не уложимся. Приезжают на завод ученые, проектанты, машиностроители и еще много разных людей. Все тычут друг в друга пальцами: «Ты виноват! Ты виноват!» Виноватых нет, а машина стоит. Руководство же сроки отодвигать не хочет, оно тоже ушлое, тоже понимает: отодвинь раз, придется отодвигать второй, и… Вот отец и решил создать группы из крепких ребят, которые смогут пустить машину. Где чуть задымится — раз туда такую группу. Подсчитали: выйдет намного дешевле, чем собирать вокруг машины столько разных людей. Лучше объединить союзников, чем сталкивать лбами противников. Хорошая идея?

— Хорошая, — улыбнулась мать.

— Ну, раз Вера одобрила, значит, так и решим! — рассмеялся отец. — Вот что, Верочка, у нас не все понимают — идет глобальная всемирная перестройка технологии. Мир подошел в своем развитии к такому рубежу, что все прежние способы производства промышленных товаров оказались негодными. Не могут удовлетворить всех потребностей. Просто не успевают. И потому работать как прежде стало невозможно. Нельзя чуть ли не четверть суток варить сталь, когда это можно сделать в минуты. Нельзя, чтобы наши станы больше простаивали, чем прокатывали. Да и нельзя, чтоб давали такой скверный лист. Много этих «нельзя». Ведь во всем мире переоснащаются заводы. А у нас кто-то угрелся у стареньких очагов. Нового не знают, да и не хотят знать. А того не разумеют: нет ничего страшнее, чем отстать. А догонять будет тяжко, ой, как тяжко. На заводах столько рухляди! Надо прочистить, обновить цеха. Поставить новые станы, хотя бы те, которые уже есть. И надо торопиться, очень торопиться, а то отставание сделается роковым… Какое слабое место? Внедрение и освоение. Нужна фирма. Сильная, мощная, которая этим бы занималась. А то сотни организаций съезжаются, чтобы пустить одну машину. Год, а то и два дают на ее освоение. Ну, разве это дело? А фирма возьмет это на себя. Будет на хозрасчете. Но мы еще к созданию таких фирм не готовы. И пока я хочу сколотить мобильные группы из толковых ребят, а когда эти группы докажут свою целесообразность, тогда будет и фирма. Нет другого пути у нас, нет. Понимаешь, нет.

Вот они и начали это тяжкое дело, потому что отец и прежде доказывал: не надо строить новых предприятий, особенно в необжитых местах, надо усовершенствовать старые цеха, ставить современные станы. Но осваивали их медленно… И вот эти группы, созданные отцом, многое здесь сделали, их стали называть корпусом Валдайского.

А потом этот отцовский корпус специалистов приобрел внезапно такую славу, что на заводах решили: ребята, входящие в каждую из групп, чуть ли не боги, ну, если не боги, так факиры; на местах словно сговорились — вместо того, чтобы самим трубить на полную катушку, самим думать, как обкатать и пустить стан, — им же дается год на освоение! — стали надеяться: Валдайский направит людей, и они выручат, Петру Сергеевичу больше всех надо, он все сделает, и стан начнет давать прокат вовремя; так вот и развелись захребетники. Ребята из группы Скворцова забыли, как их дом родной выглядит, хуже моряков мотаются, живут вдалеке от Москвы по нескольку месяцев, работают сверх всяких норм, днем и ночью, а потом заводские вопят на весь белый свет: они сами с усами, они герои, им почет, а о скворцовских ребятах — ни слова, приехали, сделали — и отваливай, получив свое, они же чужие, они же из корпуса Валдайского, который и живет-то сбоку припека, при научном институте, другого места для них отец не нашел, да и этого-то с огромным трудом добился, пробил через коллегию решение об эксперименте…

Дней за десять до пуска стана в Засолье приехал отец, приехал в скверные дни, когда ребята порядком измотались и произошла паршивая история с Сытиным. Этот длинноволосый парень с круглой головой, плотно посаженной чуть ли не сразу на плечи, — во всяком случае, так казалось из-за его короткой шеи, — был редким специалистом по вычислительным машинам, он и кандидатскую защищал по управлению станом. Его с трудом вытащили из института, где он сидел на ставке старшего научного, но ему так нравилось все пробовать самому, вносить в машины свои изменения, что он быстро забыл размеренные институтские будни и не представлял себе иной жизни, кроме вот этой, скитальческой. Так вот, этого Сытина выволокли вечером из заводского клуба и посадили на пятнадцать суток. Алексей позвонил директору рано утром домой, сказал: Сытин в милиции, а без него работы могут остановиться; они вместе приехали в городское отделение.

Их встретил бледнолицый майор, веселый, усатенький, сапоги у него скрипели, и сам он чем-то поскрипывал.

— А дак чего, понимаешь, делать? А? Ну безобразил… Дружинники приволокли. Говорят: вот, мол, москвич, а позволяет. Как быть-то? А? — и весело поглядывал на директора.

Алексей знал: Сытин не пьет, более того, он человек в этом смысле странный, у него на спиртное аллергия, стоит ему сделать глоток, как по лицу пойдут красные пятна. Да и задирой он никогда не был, сквозь его толстые очки щурились наивные глаза; вроде бы он был некрасив, неуклюж, но женщины к нему липли; для Алексея было загадкой, что они находили в нем особенного, может быть, вот эту ласковость взгляда или застенчивость, да кто их знает.

— У него лицо красное? — спросил он усатенького майора.

— Ась? — весело переспросил майор. — Ну, по скуле ему, конечно, дали. Дак сопротивлялся. Как же? Дружинники, они тоже народ бойкий. А как?

Директор стал упрашивать: пусть Сытина немедленно отпустят, он ручается за него, нельзя дело большой государственной важности останавливать.

— А правопорядок, а? — поднял палец майор. — Я отпущу, мне шею намылят. Хулиганам поблажка. Как?..

Но торговался недолго, Сытина отпустили, Алексей повез его в гостиницу, чтобы тот переоделся, помылся и пошел в цех: скула у него в самом деле распухла. Всю дорогу Сытин молчал, а когда вышел из ванной, сел, завернувшись в простыню, на кровать, издал тихий и печальный звук.

— Ты что? — удивился Алексей, увидев, как из-под толстых очков медленно сползла по щеке Сытина слеза.

Вот уж этого никак нельзя было ожидать от такого серьезного парня.

— Они… изгалялись. За что?.. Я сидел, смотрел, как танцуют… Думал… Мне на людях лучше думается. А они затащили. Там барабан, трубы… какая-то комната… За что они меня, Алеша, а?

— Да кто они-то?

— Широков и еще… Но он же инженер. Он же тоже по автоматике… Били. Говорят: суки, за наш счет жиреете. Вам тысячи, а нам по сто шестьдесят… А потом уволокли в милицию. Держите, говорят, пьяного. Они же местные: им поверили… Я уеду, Алеша. Ты извини, я не могу, когда мне в лицо плюют… И ты же знаешь, я не из-за денег…

Он еще продолжал говорить, икал, поскуливал, Алексею нестерпимо было его жаль: такой парень, добрый, первоклассный работник, прекрасно знает английский, немецкий… Что они там в этой клубной комнате с ним делали? Он и прежде, в других местах, не только в Засолье, видел, как возникала к нему и к его ребятам завистливая ненависть тех, кто работал в цехе и до приезда группы ничего не сумел сделать. Правда, таких завистников было немного, но были; серьезные инженеры, те старались ладить со скворцовскими ребятами, приглядывались к тому, как они работали, старались понять то, что им прежде виделось недоступным. А вот такие, как Широков… Лощеный, с бородкой, в кожаном пальто, глаза колкие, он иногда подходил к ним, молча наблюдал, попыхивая сигаретой, но казался спокойным. Вот поди же ты, в нем что-то копилось, копилось и так вот выплеснулось. Зачем это нужно было Широкову? Напугать Сытина? Допустим, он этого добился. Но без Сытина они не осилят дискретную технику. Его некем заменить. Что делать? Пойти набить морду этому Широкову — возни много, толку чуть, а шум дойдет до Москвы. Жаловаться на него? Ну, влепит ему директор выговор или даже найдет повод и выгонит, но у него же тут дружки-товарищи, проходу ребятам не будет… И внезапно пришло решение. Сытин говорил: Широков — инженер по автоматике, знает вычислительные машины. Пусть Сытин отдохнет, покантуется дня два-три, побудет у себя в номере, почитает, а Алексей потребует от директора, чтобы тот направил в группу этого самого Широкова, пусть-ка он поуродуется вместо Сытина. Посмотрим: вытянет?

Он оставил Сытина в номере, приказал ему выспаться, отлежаться, а через три часа к стану в сопровождении главного инженера подошел Широков. Алексей и словом не обмолвился о Сытине, дал Широкову чертежи, сказал, что нужно сделать, объяснил: если закончит работу за три дня, не такую уж и большую работу, то получит хорошие премиальные, группа выделит из своих, Ничто не дрогнуло в лице Широкова, он слушал, пощипывая длинными пальцами бородку, сказал:

— Ну что ж, приказ есть приказ…

Четырнадцать часов они не выходили из цеха, потом поехали в гостиницу отдохнуть, принять душ, а через шесть часов снова были в цехе. Теперь уже с Широковым трудилась целая артель — кроме него, еще четверо… Дело вроде было простое, УВМ работала в роли советчика, подавала на пульт данные об оптимальных режимах обжатия полос, но Сытин нашел, что три машины, обслуживающие стан, неточно отлажены, работают не синхронно, а отсюда множество всяких бед… Алексей плохо в этом разбирался, но знал — Сытин наткнулся на загадку, но, как ее разгадать, знал только Сытин, он сам придумал, как найти надежный выход, но не довел дело до конца. Надо отдать должное и ребятам Широкова: работали они уверенно, выдюжили еще двенадцать часов, не раз гоняли стан на холостом ходу. На третьи сутки черный от работы и недосыпания Широков подошел к Алексею, пощипал длинными пальцами бородку, усмешливо сказал:

— Пробуем, начальник. Задавай.

Собралась у стана вся группа Алексея, другие рабочие цеха; ведь пошли слухи: мол, заводские заспорили с приезжими, что дадут им сто очков вперед, это чем-то напоминало давние сказы о местных умельцах и пришлых высокомерных мастерах, которым умельцы наверняка собьют спесь, хотя на самом деле все было иначе… Кран подал полосу, стальной лист задали, пустили стан сначала на малых оборотах, полоса пошла, ребята Широкова победно поглядывали на Алексея, но сам Широков стоял в нервном напряжении; кивнул вальцовщику: давай, мол, на полную катушку… Сразу же завыла аварийная система, полоса забурилась, затрещала, металл покорежило, осколок его упал к ногам Алексея, а из-под стана вырвался клуб дыма.

Кто-то крикнул в отчаянии:

— Да вы что, гады? Кабельная галерея загорится!

Мгновенно все вырубили, огонь загасили.

Алексей даже не взглянул на Широкова, сказал:

— Ладно, отдых… Через шесть часов собираемся, будем все сначала разматывать…

Он шел неторопливо из цеха со своими ребятами и слышал, как местные, стоявшие у стана, костерили Широкова на чем свет стоит, орали: теперь вот из-за него и премии не будет, и, глядишь, из зарплаты вычтут…

Сытин и впрямь в эти дни отоспался, отдохнул, опухоль на щеке спала: Алексей все рассказал ему, предложил:

— Ты все-таки возьми Широкова к себе. Ему тут жить. Пусть он рядом с тобой повозится.

Сытин побледнел, сказал:

— Алеша, я все сделаю… все сам… Только чтобы его рядом не было. Он же фашист. Я не могу с такими…

Вот в этот день и приехал отец. Алексей застал его у себя в полулюксе. Петр Сергеевич лежал на диване, читал газету, увидев Алексея, рассмеялся:

— Ну, хорош, ну, хорош! Состязание устраиваешь. Тут у меня директор час торчал, выл, как от зубной боли.

— Да все будет нормально, отец. Только я сейчас сполоснусь, мы и поговорим.

Отец ждал его, сидя за столом, уставленным тарелками с домашней едой: мать напекла пирожков, прислала колбасы, московского хлеба, красивых яблок. Отец сидел, расстегнув ворот белой рубахи, открывалась жилистая, в морщинах, но розовая шея, усы были аккуратно подстрижены, волосы причесаны, но, как всегда, топорщилась седая прядь.

— Да знаю я, все знаю, — говорил Петр Сергеевич. — Злоба человеческая обретает разные формы. Может рядиться и в зависть, или сама зависть может становиться причиной злобы. Но зачем было устраивать этот театр? Ведь цена-то спектаклю дорогая.

— А как их еще можно было убедить, что мы тут не зря хлеб едим?

— Они это знают, Алеша.

— Как видишь, не все.

— Я ведь справки-то об этом Широкове навел. Он в лидерах среди инженерной братии давно ходит. Есть такие мальчики нынче, чтобы у них все под каблуком были. Впрочем, и раньше они встречались. Я вот слышал недавно от одного такого: мол, порядка у нас нет, вся телега расшаталась, все трещит. А почему? Страха не стало. А порядок можно навести одним путем: чтоб народ боялся. Всего боялся. Работу потерять, зарплату, а то и свободу. Страх, мол, такая сила, что она любые горы свернет. Убежденно так говорил. А я ведь, Алеша, испуганных навидался. Нет ничего отвратительнее страха. Человека начинает заботить только одно: чтобы не усилились страдания, чтобы не было больше потерь, — и взгляд его обращен только на себя, только на себя…

Пока отец говорил, Алексей сообразил: отец хоть и журит его, но где-то в глубине души считает — найден верный ход с этим Широковым, этот местный лидер проиграл. Прошло несколько дней. Алексей узнал: Широков увольняется с завода. Но не это было главным в тот приезд отца, нет, совсем не это. Они легли рано, в номере было две кровати, отец рассказал, что директор звал его в главковскую квартиру, но он решительно заявил, что переночует с сыном. Завтра надо было чуть свет вставать, и на сон-то оставалось всего ничего; Алексей забыл задернуть шторы, лунный свет обильно тек в комнату, освещал отца. Тот лежал, запрокинув руки за голову.

— Трудно тебе, Алеша? — тихо спросил отец.

И что-то сразу оборвалось в душе у Алексея, рухнула какая-то опора, словно бы обвалилось то прочное, устоявшееся, что держало его все эти дни в уверенном напряжении, и от этих наполненных тревогой и лаской отцовских слов захотелось совсем по-мальчишески пожаловаться, хотя Алексей вроде бы и забыл, как это делается.

— А ты как думаешь? Лопатим и лопатим, конца-краю не видно… Да не в том дело… Одному трудно, отец. Одному…

— Ты о чем?

— Семьи нет. В мои годы у всех дети… ну, и еще. Всякие случайные бабы надоели. Нормальной жизни хочется.

Отец помолчал, вздохнул:

— Думаю, скоро нам все же фирму дадут. Создадим фирму, хорошую фирму по внедрению новой техники. Тогда не будет такой мотни, тогда все встанет на свои места.

Алексею захотелось рассказать отцу об Анне, просто чтобы он знал, что у его сына есть женщина, по которой он тоскует, но вместо этого Алексей проговорил с горечью:

— Звал ведь Ханов когда-то к себе. Надо было бы… Все же нормальная жизнь.

Отец ничего не ответил, только приглушенно вздохнул, и по этому вздоху Алексей понял: отец чувствует себя перед ним виноватым — и ему стало неловко.

Они простились на рассвете, отцу надо было срочно куда-то лететь дальше, а Алексею — бежать в цех, простились наспех, и в Алексее неожиданно возникло раздражение: да что же и в самом-то деле, неужели отец не видит, как они надрывно живут и работают, всего лишены, даже почитать некогда! А бывало, Алексей пропадал в библиотеках, ходил на вечера поэзии, долго стоял в длинных очередях, чтобы купить билет на спектакль, все это куда-то ушло, только возня возле этого проклятого стана… Да, да, есть высокие цели, да, задуманное важно, и, кроме них, его, может быть, никто не сделает, но цели где-то маячат в отдалении, а нынешнее тяжко, порой невыносимо, и самое удивительное — они сами придумали себе такую жизнь…

Вот что было главным в этом приезде отца в Засолье.

Алексей подъехал на такси к старому светло-зеленому зданию, поднялся на лифте, отворил своим ключом дверь с цифрой «19», крикнул от порога:

— Мама! Ау! Я здесь.

Никто не отозвался, тогда он скинул куртку, пронес чемодан в свою комнату; дверь в отцовский кабинет была закрыта, Алексей прошел к матери; бумаги были разбросаны на письменном столе, значит, она в Москве, он еще раз оглядел комнату и по привычке подмигнул висевшему на стене портрету академика Ферсмана: мол, здорово, друг, давно не виделись. Эта фамильярность стала привычной с детства.

Он сел к телефону и набрал номер Ани.

Глава третья

Обновление минувшего

Иногда Вера Степановна чувствовала себя глубокой старухой, хотя ей шел шестьдесят третий и она еще была крепка, на здоровье не жаловалась, не болела, ходила быстро, читала без очков, но старость ощущалась не столько физически, сколько духовно, особенно когда она подолгу оставалась одна и наваливалась тоска. Отзвуки давно минувших лет долетали до нее, и Вера Степановна явственно видела людей, которых уже не было на земле и которые ей были безмерно дороги; думала: они давно меня покинули, а я все живу, но не могу с ними поговорить и спросить совета; ей начинало казаться — она очень одинока. Потом она стыдилась этой тоски, потому что приучила себя жить собранно, не давать себе роздыху, а тоска оборачивалась слабостью. Вера Степановна корила себя: как ты смела опуститься до этого, у тебя есть Петр, есть Алеша, он твой сын; она и вправду верила, что это так, хотя родила мальчика ее сестра, но с малых лет Алеша при ней, она купала его, просиживала сутками возле его постели, когда он болел, и все, что происходило с ним, было частью ее жизни, а в какую-то пору — даже главной ее частью. А кроме Петра и Алеши, у нее была еще работа, были ученики и старая подруга Соня, которая всегда нуждалась в помощи. Да это и понятно: из могучей, цветущей женщины Соня превратилась в сухонькую старушку, у нее отказали ноги, и она передвигалась по квартире в кресле-каталке, проворно вращая колеса руками. А в последнее время начала слепнуть и когда звонила, то плакала. Вера Степановна жалела Соню, понимала: ничем не может ей помочь, и от бессилия ругалась:

— Вот что, Соня, хватит хныкать! Ну и что, если слепнешь? Не девочка! У тебя есть слух, у тебя есть мозг, даже если ты очутишься в полной темноте, сможешь работать. И ты не одинока, в конце концов можешь надиктовать статью внучке. Что значит — не хочет? Ты ей передай: я приеду, кое-что объясню ей на пальцах, и тогда она у меня быстро захочет. Ну, ты утерла свои слезы?

— Но пойми, Верочка, — отвечала Соня, — я же теперь ничего-ничего не могу… Ни читать, ни телевизор. Да и своим кашалотам обеда не приготовлю. На ощупь ведь нельзя готовить.

Эти разговоры приводили Веру Степановну в смятение, она думала: такое может случиться и со мной, не дай бог дожить до подобного; чтобы уйти от этих мыслей, наваливалась на работу.

Она тосковала по Петру и Алеше; когда они жили дома, просто ощущение, что они рядом, давало ей спокойствие. Когда Алеша уехал в Засолье, она особенно остро ощутила его отсутствие, не находила себе места, ее охватило предчувствие беды. И беда ударила. Но с неожиданной стороны…

Через много лет к ней снова явилась тень Володи Кондрашева. Она была счастлива, когда в конце шестидесятых его имя стали часто упоминать в печати, о нем, погибшем в сорок первом, вдруг заговорили, вытащили на свет божий всю его странную многострадальную жизнь; фотография, которая сохранилась у Веры Степановны и с которой она прошла через войну, — худощавого человека с большими, наполненными надеждой глазами, с тонкой шеей, обмотанной кашне, концы которого были заправлены за борта мятого пиджака, — эта самая фотография была напечатана почти во всех крупных газетах мира. «Любимой Вере от скитальца Володи. Самарканд. 1940 год». И все это произошло из-за маленькой книги, почти брошюры, под названием «Завоевание иных миров», выпущенной им когда-то в Томске. Оказалось, некоторые идеи, высказанные Володей так давно, почти в юности, разработали и использовали конструкторы в ракетостроении. А ведь книжица вышла в тридцатом году, прошла незамеченной, наверное, потому, что в ту пору многие под влиянием идей Циолковского, которые получили широкую огласку, писали о полетах в космос. Тогда казалось — достигнуть других планет человеку не так уж трудно, вот и книжечка Кондрашева имела подзаголовок «Тем, кто будет созидать», и начиналась она со слов: «Не так уж трудно одолеть земное притяжение и взмыть в космическое пространство…» А в конце шестидесятых «Завоевание иных миров» переиздали в сборнике вместе с работами известных пионеров космонавтики. «Я верю, вы построите снаряд, — писал Кондрашев, обращаясь к неизвестному адресату, — в котором уместятся три человека, и они отправятся на Луну, а может быть, и на другие планеты, в другие миры, чтоб покорить их и завоевать для человечества». Но таким было только начало, а дальше шло описание, какой должна быть ракета, приводились чертежи, расчеты, формулы. Во вступительной статье к сборнику говорилось, что многие мысли Кондрашева сейчас выглядят наивно, но есть и удивительное: он писал, что ракета должна работать на жидкостном топливе и запускать ее в космос лучше всего с водной поверхности или из шахты; был представлен и чертеж такой шахты…

После выхода сборника к Вере Степановне зачастили разные люди, их направлял Сергей Сергеевич Лютиков, он-то не упустил возможности объявить на весь белый свет, что был дружен с Володей. Конечно, он был дружен, именно Лютиков и познакомил Веру Степановну с Володей… Кинематографисты сняли о Кондрашеве фильм, она рассказывала в этом фильме о своих встречах с ним; отдала журналисту фотографию Володи, но вот письма… их было немного… эти письма она отдать не могла. Даже Петру не показывала их.

Честно говоря, она не придала особого значения тому, что вот уж несколько лет о Кондрашеве никто не писал; это было понятно — сенсация пошла на спад, превратилась в обыкновенный факт, имя Кондрашева стало известным, все расставилось на свои места, но… Она узнала обо всем случайно, когда поехала навестить Соню. Подруга жила в большой четырехкомнатной квартире в новом районе на Юго-Западе вместе с двумя сыновьями и внучкой. Соня угощала ее чаем, сидя в кресле-каталке, и как-то само собой получилось, что Вера Степановна стала вспоминать их молодость и, конечно же, заговорила о Кондрашеве.

— Ты, наверное, его плохо помнишь, — сказала Вера Степановна. — Кажется, даже вы не встречались. Но ведь как получилось: жил человек, строил мосты, скитался, а вдруг выяснилось, он много интересного сделал для нашего времени. Для космоса. Сколько у нас загадочного! Может быть, и в наших работах кто-нибудь найдет нечто такое, чему мы не особенно придавали значение. Ты знаешь, это ведь очень важно.

Соня уставилась на Веру Степановну блеклыми, почти потерявшими цвет глазами и сказала:

— Володя Кондрашев… Да, конечно… — Она нахмурила густо изъеденный морщинами лоб и покачала головой. — Но ведь, Верочка, с ним были какие-то неприятности… Да, да, я слышала. — И Соня неожиданно понизила голос: — Он в войну убежал к немцам. Вот что я слышала.

— Какая глупость! — ответила Вера Степановна. — Ты, как всегда, что-то путаешь. В сорок втором ко мне пришел солдат, он рассказал, как его убили.

Соня посидела некоторое время молча, покачивая головой, что-то припоминая, потом неожиданно властно крикнула в коридор:

— Яша! Иди сюда. Яша!

Шаркая тапочками, медлительно переваливаясь с ноги на ногу, вошел старший сын Сони, грузный, лысый, с окладистой черной бородой. Он ел яблоко и вежливо поклонился Вере Степановне.

— Слушай, Яша, — сказала Соня, — это ты мне морочил голову, что Кондрашев работал у немцев?

— Конечно, — кивнул спокойно Яша и откусил яблоко. — А что?

— Но ведь это же неправда! — внезапно почувствовав ледяную пустоту под сердцем, сказала Вера Степановна.

— Если это тот Кондрашев, автор книги «Завоевание иных миров», то, пожалуй, правда. — У Яши был величаво-бархатный голос хорошего лектора, и говорил он невозмутимо-уверенно.

— Ты это где-то читал? Или у тебя есть документы? — спросила строго Соня.

— Нет, — сказал Яша и снова откусил яблоко. — Я слышал это в институте. Кондрашев — не мой профиль. Просто слышал от авторитетных людей.

Вера Степановна и сама не ожидала, что может так сорваться.

— К черту ваших авторитетных людей! — крикнула она. — Кто посмел его оклеветать?!

— Верочка, успокойся, — заговорила Соня.

— Нет, подожди… — И Вера Степановна стала торопливо рассказывать, как пришел к ней в феврале сорок второго рыженький солдат.

Яша доел яблоко, повертел в пальцах огрызок, не зная, куда его девать, потом вздохнул и невозмутимо сказал:

— Я же ничего не знаю, Вера Степановна. Ведь это не мой профиль. Но… — Он задумчиво почесал свою лысую голову. — Свидетельства очевидца — не доказательство. Это уж много раз бывало. Его могли подобрать раненым, увезти в плен. Многое могло быть. Годы… Прошли годы…

— А у тех, кто так говорит о Володе, есть доказательства?

— Этого я тоже не знаю… Странно, что вы только сейчас услышали об этом. Ведь слухи о Кондрашеве пошли лет пять назад. Извините, Вера Степановна. — Он поклонился и, шаркая тапочками, пошел из комнаты.

— Какой-то ужас! — тихо сказала Соня. — Ты прости меня, Верочка. Я не думала, что это так тебя взволнует.

— Нет, нет, это хорошо, что я узнала, даже очень нужно, чтоб я узнала… Почему это от меня скрыли? Впрочем, наверное, так и должно было быть. Каждый занят своим делом. Вот ведь, черт возьми!..

— Ох, Вера, Вера, — вздохнула Соня. — Ну чего ты все добиваешься? Мы ведь уже не живем, а доживаем.

— Нет, Соня, — строго сказала Вера Степановна. — Мы живем. И тебе я тоже не дам хныкать. Имей в виду…

Так обрушилась на нее беда, и она знала, что теперь не успокоится, пока не откопает правды. Она стала звонить журналистам, историкам, которые много раз встречались с ней, расспрашивали о Кондрашеве, писали о нем статьи, и по их уклончивым ответам поняла: и в самом деле что-то случилось.

Но надо раскопать это дело, надо искать, важно начать — тогда найдешь, в этом она была уверена, ведь на постоянные поиски и ушла ее жизнь.

Два дня Вера Степановна рылась в своих шкафах, перебирала все неторопливо, перечитывая или перелистывая то одну тетрадь, то другую, пока не нашла связку Володиных писем; она столько лет к ним не притрагивалась, берегла от посторонних глаз…

9 октября 1939 года.

«Радость и счастье мое, я уехал с Урала и направляюсь в Ташкент. Надеюсь, там и получу работу. Дороги строят везде, а где строят дороги — нужны мосты. Ты напиши мне, если сможешь, в Ташкент, на Главный почтамт, я туда буду наведываться, даже если мне придется отбыть куда-нибудь подальше от города (а так наверняка и будет), все равно найдется какая-нибудь возможность приехать и взять на почтамте твое письмо.

Ох, какой чудо-мост мы построили! Он на двух быках, которые стоят, как две средневековые башни, три пролета ажурных металлических конструкций, на здешнем заводе нам соорудили их.

Заводу в первую очередь и нужен этот мост. Теперь от поселков на левом берегу до цехов рукой подать, можно и пешим ходом идти на работу. А за поселками леса и горы, там, говорят, хорошая охота. Но я никогда не любил стрелять, шалить с ружьем, ходить на зверя или птицу.

Жилось мне в этих местах хорошо. Сперва нашли угол в избе у Ольги Струевой, она дом содержит чисто, имеет свою козу, бережет ее. Поила меня по утрам козьим молоком и говорила: без молока этого ей никак нельзя, потому что грудь вся внутри изъедена. Наверное, это так, потому что Ольга по ночам надрывно и густо кашляет, так что иногда дребезжат стекла в окнах, но домашние к этому кашлю привыкли, не обращают внимания. Я узнал, что ей сорок три года, и был удивлен, потому что на вид она выглядит старой, правда, в движениях ловка, еще ходит на завод, работает упаковщицей и считает работу свою легкой и чистой. Наверное, так оно и есть, потому что прежде Ольга трудилась чистильщицей в ожигательном цехе. Сейчас этого цеха нет; вернее, его перестроили, а еще лет пять назад он был, и стоял в нем ядовитый угар, фартук сгорал от серы, хлюпала под ногами кислота, из-под ногтей чистильщиц сочилась кровь. Тяжкая, однообразная, тупая работа и заработка давала немного, на ней более трех лет мало кто выдерживал. Ольга отработала шесть. Да и куда ей было деваться с двумя детьми и матерью-хромоножкой! Муж вернулся с гражданской инвалидом, пять лет работал на прокатке, чтобы можно было обустроиться, обжиться, но работа адская, сердце у него не выдержало, он умер прямо в цеху. Я отдавал Ольге половину своей получки, она каждый раз смущалась, отмахивалась; ну зачем же вы так много-то даете, да разве можно столько за постой платить, но я видел — она радуется деньгам. Каждый раз, как получала их, бежала в кооператив, покупала детям обновки. Обо мне она заботилась хорошо: и воды горячей приготовит, когда я вечером приходил со стройки, и белье всегда чистое, ну и молоко козье. Так бы, наверное, я и прожил бы у нее до конца работ, если бы не сдружился с заводским инженером Афанасием Захаровичем Прасоловым.

О нем, Верочка, стоит тебе рассказать, благо дорога в Ташкент длинная и я могу писать, сидя на вагонной лавке за столиком. Иногда вагон качает, и почерк от этого видишь какой. Так уж ты извини… Но… Не урок чистописания.

Так вот о Прасолове. Ему под пятьдесят, он образован, носит бородку клинышком, в здешних местах с двадцать третьего года, прибыл сюда ставить завод, разрушенный колчаковцами. Характер у него спокойный, хотя сам он человек чрезвычайно увлекающийся, умеет ладить с людьми. С ним и рабочим хорошо и инженерам.

Прасолов рассказывал мне, что, когда он прибыл сюда, сразу же отправился к красному директору Серафиму Ивановичу Новому. Тот вышел к нему босой, в неподпоясанной гимнастерке, — он и по кабинету своему так расхаживал. Директор подошел к Прасолову, неожиданно дернул его за бородку. „Ты, — говорит, — из купчишек будешь“. А Прасолов и в самом деле из купцов, хотя еще в студенчестве с родней порвал, в кружки ходил. Но удивился такой проницательности Нового. А тот в ответ: „Своей фамилии не знаешь. Прасол — по-нашему, тот, кто торговлей скотом промышляет“. Другой бы, может быть, и обиделся на директора за такой прием, все-таки Афанасий Захарович сюда с мандатом прибыл, как спец, но Прасолов рассмеялся. И, представь, они быстро подружились. А Серафим Иванович оказался человеком толковым, он у Прасолова хорошую инженерную школу прошел, был ему за это благодарен. Я уж застал, Верочка, директора совсем другим человеком, всегда подтянутым, вежливым. Очень хорошо умел слушать. Но о директоре я так, к слову, а хочу рассказать об Афанасии Захаровиче…

Когда завод изготовлял для нашего моста фермы — я уже писал об этом, — Прасолов позвал меня к себе и предложил на отдельных участках заменить клепку электрической сваркой. Тут мы с ним разговорились, и выяснилось, что его давно увлекали идеи Николая Гавриловича Славянова. Ты, может быть, Верочка, и не слышала о таком, хотя Славянов был горным инженером. Но у нас в России часто так случалось: человек трудился на одной ниве, а интересы его лежали в других областях, и именно там он и совершал свое открытие. Сейчас много пишут и говорят об электрической сварке, но изобрел-то ее первым в мире полтавский помещик Николай Николаевич Бенардос, а уж Славянов в Перми создал целую школу электросварщиков, он ведь даже предлагал сварить в конце прошлого века кремлевский Царь-колокол. Прасолов кое-кого из его учеников знал, и тоже этим увлекался, и у себя на заводе не раз применял сварку. Он радовался, когда читал в газетах, что на Украине этим очень серьезно занимаются, создали институт, потому что видел в этом изобретении большое будущее. Он так меня увлек, что мы тут же начали с ним прикидывать, как применить сварку на строительстве нашего моста. Времени это отнимало много. Мне часто уже ночью приходилось идти от завода к поселку, где я квартировал. Тогда Афанасий Захарович переговорил с Новым, и мне выделили пустующую комнату в заводском доме. Это мне было удобно. Переезд мой очень огорчил мою добрую хозяйку Ольгу, но что поделаешь…

Мы работали, но одновременно у нас с Афанасием Захаровичем возникало много других проектов. Он мало что знал о ракетах, я рассказал ему об идеях Циолковского, познакомил с тем, чем сам занимался почти десять лет назад, и он тотчас загорелся. Стал прикидывать: может, следует ракету делать сварной? Прасолов так увлекся, что стал выяснять, что делается в государстве в области ракетостроения, и узнал, что много есть любительских обществ, кое-где удалось запустить ракеты на небольшую высоту. Меня это не удивило, я всегда верил и знал, что если постройкой ракет немедленно займутся, то в скором времени люди смогут отправиться на Луну. Тут нет никакой мечтательности — это сущая реальность.

Однако же Афанасию Захаровичу очень не понравилось название моей старой книжицы. Он говорил: как же можно писать о завоевании? Откуда, мол, этот воинственный пыл? Можно и нужно изучать иные миры, как все на свете, но зачем их завоевывать? Я об этом прежде не думал, но сейчас вполне согласен с Прасоловым. Да, конечно же, космос, как и земная природа, требует прежде всего изучения для своего разумного использования, а завоевание — это варварский акт, сопровождаемый разрухой и даже уничтожением.

Афанасий Захарович недавно побывал на Магнитке, там встречался с англичанами и узнал от них, что известный всему миру писатель Герберт Уэллс выступил с докладами и статьями, в которых с тревогой писал: бурный рост техники может привести к очень резким переменам природной среды, а это таит угрозу для существования самого человека. Так же, как вымерли многие виды животных, не сумев приспособиться к изменениям биологической среды, так же может погибнуть и человек, разница только в том, что он, развивая технику, создает сам же невыносимые для своей жизни условия. В мысли этой есть своя доля истины, и об этом мы с Афанасием Захаровичем много спорили. Он придерживается мнения, что в России развитие техники еще только началось, она еще не достигла того совершенства, какое необходимо для свободной, облегченной деятельности человека: еще много пота, много ручного труда, много вредных отходов. А высшая техника предполагает труд без усилий и ядовитых извержений. Однако ж предупреждение Уэллса надо учесть. Развитие техники и в самом деле не имеет предела и может быть обращено и на благо человеку, а может, и во вред. Потому и нужен серьезный контроль над ее усовершенствованием.

Мост мы построили раньше срока. Был митинг, торжество. Мне очень не хотелось покидать здешние места, расставаться с Прасоловым, но тут случились непредвиденные события. Афанасий Захарович пришел ко мне как-то ночью. Вид у него был встревоженный, он попросил воды и сразу же заговорил о том, чтобы я быстрее собирался и уезжал. Лучше бы даже сейчас, ночью. Я попросил у него объяснений. Прасолову не хотелось их давать, но он все же сообщил, что вчера вызвали Нового в Свердловск. Сегодня же поздно вечером Афанасий Захарович узнал, что директор арестован. За что — он и сам не знает. Много всяких тревожных слухов. Я тогда спросил: какое же это имеет отношение ко мне? Прасолов сказал, что у него есть серьезные опасения. Дело в том, что ему случайно удалось узнать, что на меня пошла в Свердловск нехорошая бумага: будто я во вредительских целях применил на мосту в некоторых местах вместо клепки электрическую сварку и мост непременно рухнет. Это сущая чепуха! И Афанасий Захарович отлично понимает — чепуха, конечно. Не может этот мост рухнуть. Но… Уж больно тревожное время, и может быть серьезная беда. Он тут же осведомился: не нуждаюсь ли я в деньгах? В них я не нуждался, потому что получил расчет и премию за мост. Он и посоветовал мне ехать в Ташкент, дал адрес своих добрых знакомых. Мы в спешке попрощались, у него были слезы на глазах, и он все повторял: ах, как жаль, как жаль! О себе он не думал, хотя у него здесь семья. Я сказал ему: может, и он бы поехал со мной? Прасолов удивился: зачем? Ему тут верят, и он верит, что ничего худого с ним не случится. Я ему напомнил, что и Новый в это же верил, но Прасолов возразил: Новый — хозяйственник, а он инженер; у хозяйственника всегда можно отыскать разные упущения, а инженер их не допустит.

Может быть, мне и не надо бы обо всем этом тебе писать, Верочка. Но тогда ты не узнаешь, почему я вдруг покинул Урал. Я прерываю письмо. Подъезжаем к станции. А на ней — огромный базар. Я очень люблю привокзальные базары, надо сделать закупки, чтобы хватило на обед и ужин…

Ох, как вкусно пахнет в вагоне печеным хлебом, солеными огурцами и картошкой! Все запаслись продуктами, едят, пьют, стали говорливы и шумливы. Представляешь, сейчас на станции со мной произошел такой случай. Покупаю огурцы. Очень хороший засол, с чесночком. Подходит человек в военном. Пробует тоже эти огурцы, потом поворачивается ко мне, говорит строго: а я вас знаю, видел. Но мне-то он не знаком. Я и отвечаю: наверное, вы ошиблись. Нет, говорит, я не ошибаюсь, видел я вас, только не могу вспомнить где. Тогда я ему в ответ: странно. А он строго так, хмуро: нет, не странно — подозрительно! Вот какое слово ввернул, да так, что мне и в самом деле не по себе стало. А что подозрительно-то? Поди разберись. Хорошо, в это время гудок прогудел и все кинулись к вагонам… Тревожно, очень тревожно мы живем.

Милая, славная Верочка! Где ты? Так не хватает мне тебя, твоих слов, твоего взгляда. Подай о себе весточку, я живу в постоянном беспокойстве о тебе. Я люблю тебя, Верочка. Пиши мне. Володя».

7 декабря 1940 года.

«Славная, любимая моя! Черт меня занес в этот таежный поселок и не выпускает: долго шли дожди, дороги и тропы развезло, ни проехать, ни пройти. Надо ждать, когда скует морозом землю, выпадут снега, и тогда уж по санному пути постараюсь добраться до Иркутска. Здесь прокладывали большую трассу и, конечно же, нужны были мосты. Я поставил три. Тут мне изрядно пришлось голову поломать, потому что прежде таких бревенчатых мостов я не ставил. Но вроде бы все получилось, и не так уж плохо. Места здесь богатые, но работать было трудно. Намаялись мы порядком и от гнуса страдали. Я не думал, что здесь бывает так жарко, заливаешься потом, а эта проклятая мошка тебя жрет. Но зато народ тут на работу злой. Мастера есть великие, дело с ними приятно иметь.

В душе моей возникают, как мираж, самаркандские видения. Волосы твои пахли солнцем, и вся ты лучилась. Сейчас мне кажется, что даже по ночам от тебя исходил свет. Как жаль, что так быстро пролетели те две недели. А иногда я думаю, что длилось это все долго, безумно долго, может быть, половину жизни… Ну зачем тебе нужно было уходить в пустыню, искать какую-то серу? Разве без тебя бы ее не нашли?

Уходит наша жизнь, уползают дни. Не вернуть. А в мире все тревожнее, в воздухе звенит войной. Даже сюда, в эту глухомань, долетают ее раскаты. Люди чувствуют беду.

Мой хозяин Островерхов, старый охотник, на лице его глубокий шрам, след от удара медвежьей лапы, говорил мне вчера: мол, неладное творится, и японцу веры нет, и германцу. А у соседей не вернулся сын с финской войны, служил в лыжном батальоне. Пришла повестка, а потом письмо от товарищей, что погиб он, когда ходил в разведку, и скосила его пуля „кукушки“ — так они называли финских снайперов, прятавшихся в ветвях деревьев. Может быть, минует нас эта горестная чаша? Пронесет грозу стороной?.. Нет, надежды слабы! Об этом и мужики толкуют в поселке.

Нам бы работать сейчас да работать. Так многое мы бы могли сделать!..

После Самарканда, после встречи с тобой мне захотелось вернуться к тому, с чего я когда-то начинал, — к горному делу. Слишком уж растравила ты мое воображение. Как все же удивительно складывались познания человека: много веков ходил он по земле, но взгляд его был обращен больше в небо, чем в недра. Наблюдая за светилами, он открыл закономерности движения планет, закон всемирного тяготения и теперь пытается проникнуть в тайны иных миров. Но что знает человек о том, что творится в глубинах земных? Выведены ли некие всеобщие законы создания драгоценных металлов? Как хорошо, что сейчас вы так настойчиво стали изучать глубинные земные процессы. Наука о недрах — наука будущего. Счастлив тот, кто серьезно занимается ею. Здесь я завидую тебе, Верочка. И горжусь, что нашла ты для себя такое великое дело. Только бы успеть тебе, только бы успеть…

Мир преображается на наших глазах. Правда, все еще перепутано, перемешано. Здесь у нас хлещет дождь, грязь, бездорожье, жуткая глушь. Но стоит сесть в самолет… Это ведь подумать сейчас странно, что в начале прошлого века, когда появились паровозы, английский парламент утвердил билль, предлагавший огородить высокими заборами железную дорогу, чтобы поезда, несущиеся со скоростью, не сеяли паники среди населения… Как бы я хотел сейчас, чтобы лопнуло пространство и я бы оказался на лестничной площадке, возле дверей квартиры, где ты живешь! У вас смешной звонок, он не звенит, а тарахтит, как трактор. Но я его люблю.

Тебя, конечно, может удивить, как оказался я в поселке, в стороне от трассы, которую мы же и прокладывали. А тут ничего удивительного нет. Меня затащил сюда хозяин избы Островерхов. Он на строительстве моста был в бригадирах. Уговорил: поедем, отдохнешь у нас, отойдешь от дел. Я поддался. Ну а уж тут он мне рассказал, почему решился меня увезти на лошадях в поселок. Дело в том, что мне пришлось столкнуться с бухгалтером нашим Касьяновым. Ко мне обратился рабочий Гиматулин: что-то неладное у него с заработком. Рабочий он славный, под Иркутском у него большая семья, пятеро ребятишек. Я потребовал у Касьянова ведомости и вскоре выяснил: Гиматулина и других рабочих, у которых не все хорошо с грамотой, обсчитывают. Пригласил к себе Касьянова. Такой щуплый на вид, побитый жизнью, глазки маленькие. Я ему указал, чтобы он дела свои исправил, с рабочими расплатился, а если не захочет — тогда придется в суд подавать. Он покорно согласился, извинился. Мол, скверно и в самом деле получилось. А ночью сбежал. Мы потом еще полтора месяца работали, и нам прислали нового бухгалтера. Когда мост был наконец возведен, Островерхов и уговорил меня с ним ехать. Только в поселке объяснил: слышал от людишек, что Касьянов обещал со мной рассчитаться. Островерхов не сомневался, что этот щуплый человек обещание свое выполнит. Он говорил мне: я таких знаю, они только обидой сыты бывают. Он ведь, этот Касьянов, и в тюрьме сидел, и по морю плавал, может, и не одну душу загубил, это он сейчас старый стал и на вид такой тихий. И в самом деле никогда не подумаешь, что у Касьянова за плечами такая жизнь.

Впрочем, Верочка, я иногда думаю, что в России спокойных судеб не бывает. Каждый свою особую мету имеет. Сколько мне всякого народа встречалось, а один на другого не похож. Вроде бы все в одно время проживаем, да проживаем по-разному.

Ты напиши мне в Иркутск. Как ударят морозы, я направлюсь туда с Островерховым, у него есть там дела. Не беспокойся, видишь, еду под охраной. Целую тебя, живу надеждой на встречу. Володя».

21 октября 1941 года.

«Здравствуй, любовь моя! Только сегодня прибыл в Москву, сразу к тебе, а у тебя все на запоре. Звонил знакомым, но никто не отвечает. Куда тебя занесло? Где ты?

До Москвы добрался с большим трудом. Все поезда идут на восток. А на запад — только воинские. Сразу пошел в военкомат. Завтра чуть свет мне на призывной пункт. Немцы совсем близко от Москвы.

Пока добирались к столице, у меня родилась одна важная идея. Она связана с моим увлечением в молодые годы. Мне пришло на ум, что ракеты, над которыми я в свое время размышлял, можно использовать как сильные снаряды. И для этого не нужны орудия, а всего лишь пусковые установки. Понимаешь, если создать на жидкостном топливе ракету, которая могла бы преодолевать земное притяжение, то такая ракета сможет перенести мощный взрывной заряд на большое расстояние. Ну, хотя бы на такое же, на какое может пролететь самолет. Только скорость ракеты намного быстрее. Таким образом, ракета может оказаться новым и сильным оружием. Я сделал кое-какие расчеты. У меня одна ночь, и до утра я должен написать записку в Государственный Комитет Обороны. Если они оценят эту мою идею, то могут собрать людей, у которых уже накоплен опыт в создании ракет. По военному времени такую задачу можно решить быстро. Вот мы мечтали о „завоевании“ иных миров, а сейчас надо отбиваться на своей земле.

Я прощаюсь с тобой, зная, что жизнь еще сведет нас. Что бы ни случилось, помни: ты вечно со мной. Будь счастлива. Володя».

Вера Степановна несколько раз перечитала эти письма, к ним был приколот кусочек бумажки, на котором неровным ученическим почерком был выведен липецкий адрес Виктора Гавриловича Синькова — того самого рыженького солдата, который в феврале сорок второго приходил к ней. «Да жив ли он? — подумала она. — А если жив, то где?» Но тут же решила: она найдет Синькова, не так уж сложно найти: однако же не это сейчас было важным, а то, что напомнили ей письма. Кондрашева кто-то оклеветал, теперь уже твердо решила она.

Она любила свои шкафы, в каждом из них по-особому пахло, потому что на полках лежали минералы: от ярко-зеленых эгеринов, фиолетовых шпатов, золотистых сфен веяло прохладой Хибинских скал, от подернутого матовым серебром черного роговика тянуло слабым ароматом степного ковыля, а беспредельная голубизна неба над песчаной пустыней отражалась в бирюзе… Как пахнут камни? Так же, как животные и растения, как травы и листья деревьев, как земля, на которой пасут скот, выращивают хлеб или рис; запахи эти, сплетаясь меж собой, создают нечто цельное, может быть, это запах девственной планеты, недра которой еще не тронуты человеческой рукой. Все сущее покоится и движется по тверди, образованной из бесконечного многообразия, и твердь эта не мертва, она живет по-своему, и стоит только прикоснуться пальцем к любому из этих камней, как отзовется в тебе его глубинное дыхание…

Да, с некоторых пор Вере Степановне нравилось копаться в своих шкафах, ей казалось, что она всю жизнь что-то искала, даже когда годами жила в Москве, это, пожалуй, было самым главным в ее судьбе. Она была уверена, что нет на свете людей, которые бы не любили перемен, даже если они и пугали, страх лишь обострял желание что-то изменить в своей жизни. Конечно, она исходила из своего опыта и невольно переносила его на всех тех, кто встречался ей в жизни; если это были люди, обреченные на однообразие будней, то Вера Степановна угадывала в них зависть к скитаниям, наверное, этим людям казалось, что поездки и длинные пешие переходы сопряжены с вольностью и заманчивой беззаботностью, и мало кто из них понимал, как груба и тяжка такая жизнь. Но все равно человеку свойственно мечтать о переменах, передвижениях по огромным пространствам, ведь в каждом осталась хоть капля крови древних кочевников, и она будоражит ум, не дает покоя. И манит даль, хоть затянута она туманностью, и неведомо что может оказаться впереди: веселая, в зеленом убранстве дорога или болотная трясина, а то и пропасть…

И она всегда сердилась на тех из своих коллег, которые пытались укладывать познанный мир в жесткие схемы определенных представлений. Она знала: никому из них еще не удалось представить во всей полноте хоть одно природное явление; что бы ни придумывал их изощренный ум, каждое из таких явлений оставалось беспредельным; чем больше узнаешь о нем, тем больше возникает тайн; если же этого бы не было, то мир застыл бы и угас, а вместе с ним человеческая мысль и воображение, без которого Вера Степановна вообще не представляла жизни…

Да, ее познакомил с Володей Кондрашевым на Кольском полуострове Сергей Лютиков. Ей в тридцать восьмом году было двадцать, но она уже много постранствовала по земле, была во многих экспедициях. База геологов расположилась подле деревеньки, на краю которой стояли черные избы, и однажды Сергей Лютиков ввалился к ним, закричал:

— Ребята! Знакомого встретил. Москвича. Он здесь мост строит.

Теперь ей кажется: она влюбилась в него с первого взгляда, вернее, с того момента, когда он заговорил, вороша палкой костер, в котором пеклась картошка; он говорил негромко, отблески пламени метались по его лицу, и тогда казалось: в нем есть что-то бесовское. Он говорил о звездах, говорил, словно побывал на каждой из них, расписывал каналы на Марсе так, что никакого сомнения не оставалось: на той планете живут разумные существа и только о том и мечтают, когда к ним прилетят земляне. По всему выходило — до этого не так уж далеко. Потом Володя зачастил к ним, заставлял ее рассказывать о ферсмановской идее геохимического анализа, и она с упоением объясняла ему: они хотят разгадать великую тайну природы — узнать, под действием каких законов движутся атомы элементов земной коры, создавая полезные ископаемые. Володя умел слушать как ребенок, хотя ему уже было около тридцати — совсем взрослый мужчина, и все же он был робок, он и поцеловал-то ее, как мальчик.

Она ушла в тайгу с проводником лопарем Захаром — у лопарей русские имена, они ведь православные, — и вместо десяти дней проблуждали двенадцать, она нервничала: вернется и не застанет уже Кондрашева. Все свое скитание она только о нем и думала. Захар это чувствовал, молчал, курил свою трубку, иногда что-то напевал, низкорослый крепыш с внимательными узкими глазами. Он ходил в тайгу без ружья, брал с собой только веревку и палку; она корила его: как же так можно в тайге? А он качал головой: ты, Степановна, однако, не бойся, тайга мой дом родной, а в доме бояться не надо, в доме ты свой и тебе все свои; если кушать надо, то и без ружья еду добудем, а зверь — он мой язык понимает, я с ним по-хорошему, и он со мной тоже, злых же людей в моем доме нет. Она думала: вот и Володя такой же, он верит, что все вокруг него свои…

На другой день после возвращения Вера Степановна долго бродила с Володей, он держал ее за руку; все светилось вокруг голубым свечением, и четко виднелись камни, дорога, река и строящийся мост: была белая ночь.

А через две недели неподалеку от стойбища лопарей они лежали в палатке, и Володя говорил ей о небе, о земле, по которой предстоит им странствовать всю жизнь, и она безотчетно верила ему, верила, что путь их будет хоть и тяжким, но прекрасным, потому что они любят друг друга, любят небо, землю и знают: каждая пылинка под ногами — великое порождение природы.

Наверное, она прожила жизнь совсем не так, как тогда им грезилось: Кондрашев был так мало с ней, но он всегда был подле нее, и она скорее умрет, чем отдаст его имя на поругание.

Он был старше ее, но это было тогда, давно; теперь она намного старше и мудрее, а Кондрашев остался наивным как мальчик, он так и не понял в своей короткой жизни, что уже первые люди на земле, вкусившие от древа познания, обнаружили, что добро и зло стоят рядом в обнимку и никогда не бродят порознь. Но она-то это знала хорошо, даже когда скиталась там, где не было людей, — по труднопроходимым землям, где вздымались горы, обнаженные фиолетовые скалы, а рядом лежали булькающие болота и огромные пространства, покрытые голубыми мхами.

Сколько лет с ней рядом Петр! Она любила его, заботилась о нем, тревожилась, когда ему становилось скверно, но Петр не смог вытеснить из ее памяти Володю, и Вера Степановна чувствовала — Петр об этом знает.

После Кольского встреч было немного, но Кондрашев оставался самым главным в ее жизни… самым главным. Она узнала, что он убит, в феврале сорок второго, когда пришел к ней выписавшийся из госпиталя невысокий рыженький мальчишка, он опирался на костыль и долго виновато топтался у порога.

Вера Степановна сама недавно — три дня назад — прибыла в Москву, и этот солдатик чудом застал ее дома. Она повела его в кухню, там хоть немного было теплее, натопила дровами плиту и открыла духовку. Рыженький вынул из мешка железную побитую коробку, облезлую, с пятнами черного лака, и подвинул ее Вере Степановне. Она сначала ничего не поняла, подумала: солдатик ошибся и скоро эта ошибка разъяснится, она напоит его чаем, ведь на улице гуляет морозный ветер, и надо этому мальчику с костылем согреться, отдохнуть, наверное, он проделал большой и тяжкий путь.

У солдатика был басовитый голос, и он рассказывал про декабрь прошлого года. Тогда были сильные бои, и получилось так, что рядом с ним в цепи оказался старый человек из ополчения, он так и сказал «старый», а потом еще несколько раз называл его «батей». Во время атаки этого человека убило, но солдатик подумал, что «батя» только ранен, хотел ему помочь, подполз, в это время и разорвался поблизости снаряд. Больше он ничего не помнил, но когда пришел в себя в госпитале, то обнаружил записку, на ней был адрес Веры Степановны — записку ему дал перед боем «батя», сказал: если со мной что случится — сообщи этой женщине.

Он сначала решил написать письмо, но потом подумал — лучше самому прийти, все-таки можно рассказать, как было, он уже посылал сюда дважды медсестру, но она никого не заставала, а теперь пришел сам, потому что сегодня уезжает в Липецк, откуда он родом, и вот хорошо, что зашел, — Вера Степановна оказалась дома.

Она рассматривала записку Володи, пыталась сообразить, что же произошло, а солдатик все говорил: вот у него отняли ногу, хотя сначала хотели ее оставить, но так ничего и не получилось, но все равно он живой и, конечно же, найдет себе дело, а то столько народу на его глазах погибло, что даже земля не может всех принять.

И только когда наконец поняла, что Володи больше нет и нет уже давно — он убит в декабре прошлого года, почти целых три месяца назад, — Вера Степановна заплакала, не всхлипывая, до боли закусив губы; наверное, у нее было страшное лицо, мальчишка испугался, обронил костыль, тот с грохотом упал на пол, будто выстрел раздался на кухне, но этот рыженький был расторопный, подал ей кружку с водой, она пить не стала, вылила воду на ладошку, омыла ею лицо. Откуда же было знать солдатику, что всего лишь два дня назад, когда она пришла домой, в эту пустую квартиру (соседи покинули ее — кто эвакуировался, кто ушел на фронт), нашла в почтовом ящике письмо от Володи, оно было датировано октябрем, она читала его в радостном изумлении и чувствовала себя счастливой; тогда она и не задумалась: почему же после октября-то нет от Кондрашева писем?.. Только сейчас и пришел в голову этот вопрос, но ответ на него уже был дан, и во всем этом была непоправимая несправедливость.

Она вытерла мокрое лицо рукавом и сказала:

— Он совсем не был старый. Только тридцать три года… Только тридцать три…

Солдатик моргал рыжими ресницами, краснел от смущения, ему было так неловко, что на веснушчатом лбу выступил пот, и тихо сказал:

— Так у меня папане тридцать восемь… А он же папаня…

— Ты пей чай, — строго сказала Вера Степановна. — Тут вот тушенка есть и сало. И сахар бери. Пей!

Может быть, солдатик хотел отказаться, но заробел и аккуратно взял ломтик сала, положил его на хлеб и стал есть неторопливо, стараясь не показать, что он голоден, потом, когда наелся, вытер двумя пальцами уголки губ, сказал вежливо:

— Благодарствую.

Тогда Вера Степановна внезапно подумала, что у нее от Кондрашева мог бы быть сын или девочка; в общем, у них могли бы быть дети, не живи она безумной скитальческой жизнью. И если бы были дети, то от Володи осталась бы жизнь на земле… Она посмотрела на рыженького солдатика и подумала, что он, наверное, очень хороший мальчишка, если счел обязательным найти ее и передать записку, и еще она подумала: он инвалид, вот в таком возрасте, а уже калека, и ему будет трудно, очень трудно придется в жизни, хотя этого он еще не понимает и в душе лишь счастлив, благодарен судьбе, что остался жив, пройдя через бойню, где столько погибло людей.

— Ты напиши мне свой адрес, — сказала она ему. — Мало ли что. И мой запомни.

— У меня ваш записан…

Так она узнала о гибели Володи Кондрашева. Был февраль сорок второго, и она только что вернулась в Москву с Северного Урала, куда ее срочно послали в первое военное лето на разведку бокситовых залежей, потому что с самого начала войны стало ясно, как нужен алюминий. Их отправляли партию за партией, надо было ехать до станции Надеждинск, а там добираться до Красной Шапочки.

Это месторождение открыл тогда еще молодой Николай Коржавин. Первоклассные бокситы, но добывали их мало, и никто не знал, каков их запас, потому что места были глухие, бездорожные. Два с половиной века совсем рядом шла добыча горных руд, а в эти места наведывались, да и то редко, только старатели в поисках золота, даже троп не было; непроходимые таежные завалы, гнус, неподалеку таинственный Денежкин камень — двухпиковая гора, о которой чего только не городили, потому что мало кому доводилось сюда добираться.

Когда она ехала на Урал, вспоминала, как, посмеиваясь и оглаживая круглое свое лицо, Александр Евгеньевич Ферсман рассказывал — еще до революции он выдвинул гипотезу об образовании алюминиевых руд на базальтовых покровах Монголии, и в шестнадцатом году Вернадский поймал его на слове: государству нужен алюминий, вот и поезжайте, найдите бокситы в тех местах, на которые указываете. Ферсман и двинулся в Забайкалье, путь его был тяжек, порой смертельно опасен, каких только минералов он не нашел там: полевые шпаты, кварц, слюду, розовый и белый мрамор, не было только красноземов… Ферсман вернулся ни с чем, рухнула одна из его теорий, казавшаяся такой убедительной. Когда Александр Евгеньевич рассказывал об этом, то не щадил себя: спокойно, даже весело говорил о своей ошибке, и она знала почему — он не боялся поражения и считал, что сила человеческого духа в том и сказывается, когда умеешь признать свой проигрыш… Может быть, и там, на Севере Урала, не окажется нужных запасов бокситов?

Какая же это была тяжкая работа — прорубаться сквозь непроходимую тайгу, жечь завалы и тянуть на по́катях тросами буровые машины, а потом вгрызаться в толщу земного покрова: искать, искать, искать. Вера Степановна бывала в экспедициях, но никогда не приходилось еще так работать — спали мало, лицо и руки распухли. Но бокситы были, они были везде: и под каменным покровом, а кое-где и на поверхности. Она вернулась в Красную Шапочку, когда ударили холода, там уже настроили бараков, проложили деревянные тротуары, от Надеждинска тянули железную дорогу. Когда они обработали все данные, то это потрясло многих: четыреста квадратных километров занимал бокситовый бассейн. Это было спасением, потому что каждый понимал: без алюминия не будет самолетов, а без них в этой войне не выиграешь…

Они жили в бараке и работали сутками, спали на жестких нарах по четыре-пять часов, все надо было обозначить на картах и схемах: где можно выбирать руду в открытых разрезах, а где строить шахты; подземный мир здесь был необычен и сложен, с восточного плеча Уральского хребта сбрасывались на рудные поля быстрые реки, уходили под каменные плиты, соединяясь с вековыми подземными водами, и стоило пробиться к этим лагунам, как подземелье сотрясалось от могучего взрыва. Война заставляла делать все быстро, они решили: незамедлительно выбирать из разрезов руду и тут же идти в глубь недр. В конце декабря ударили морозы — шестьдесят градусов по Цельсию, в стылой, выбеленной до стального блеска тайге с сухим хрустом трескались деревья, в дневные часы воздух светился мелким серебром и гремели взрывы, ржавые куски красноземов окропляли белые снега, с тяжким скрежетом подбирали промерзшие комья экскаваторы, везли на станцию, и эшелоны отвозили бокситы на заводы.

Она жила в одной комнате с Соней; у той были черные, отливающие глубинной синевой волосы, крепкие руки, широкая спина и постоянная улыбка на толстых губах. Когда Соня сидела без полушубка в жарко натопленной столовой, мужчины все, как один, пялили на нее глаза — таким яростным здоровьем и женской силой веяло от нее; казалось, даже снега и морозы может растопить южный жар ее тела. И все же к ней не приставали, знали: такая отошьет, долго будешь делать примочки, а в том, что она отошьет, не сомневались. У Сони была семья — двое детей и муж на фронте. Вера Степановна ее спросила:

— Что тебя в геологию-то занесло?

— Так я же за эти камушки, что в отвалах собираю, свой рубль имею.

Но Вера Степановна знала: Соня ерничает, геолог она была неистовый и работала, не давая себе пощады; это Соня впервые указала ей на то, что стало потом главным делом в ее жизни. Морозный хруст слышался за окном, когда они укладывались спать, и Соня говорила:

— Я понимаю — война. Сейчас и нельзя иначе. Надо брать бокситы, и все. Но если подумать… Мы рвем землю, где столько всяких других богатств: и самоцветы, и поделочные камни… Все это гибнет на наших глазах. А жалко-то как! Может быть, Верочка, придет такое время, когда каждую песчинку будем оглядывать: а надо ли тут ее брать, может быть, еще стоит оставить, уберечь для будущего. Смотри, что делается в шахтах: и сталактитовые пещеры открываются и многое другое. Там бы поискать, но нам нужны только бокситы. Что поделаешь. Вот война, она не только людей губит, она землю губит. Разве же это добыча? Это раны на золотой земле…

Как часто потом Вера Степановна вспоминала эти слова. Прошло много лет после войны, она занималась самоцветами и поделочными камнями и на что только не насмотрелась, объезжая старые рудники и месторождения; видела непотребное: растирали на краску ценнейший уральский малахит, редкой красоты орская яшма шла на щебенку, пропадали всемирно известные аметисты Мурзинки. А начальник шахты на Украине, седой, с ржавыми от табака усами, с тоской говорил ей:

— Нашему-то пирофиллиту цены нет. Поглядите-ка, какой сиренево-розовый. На отделку его пустить — чудо. А кому не предлагал, все отмахиваются. Берут тут, правда, местные. На что? — И кривил брезгливо лицо: — На замазку. Ужас!

Почти два года Вера Степановна моталась по Средней Азии в поисках заброшенных месторождений голубого камня — бирюзы. Еще в седьмом и восьмом веках здесь добывали этот камень, она верила, что найдет старые копи, и нашла… Полжизни ушло на все это, а когда готовы были карты и описания, направилась к Сергею Сергеевичу Лютикову, потому что к этому времени тот стал заместителем начальника главка. Он принял ее быстро, без проволочек, и она увидела высокого, с заметным животом человека, у него была толстая жилистая шея, воротник сорочки туго охватывал ее, топорщился кверху жесткими кончиками. Лютиков обнял Веру Степановну широкими лапищами, чмокнул в щеку, хохотнул:

— Сколько лет, сколько зим, милая Верочка…

От него пахло одеколоном и селедкой, а может быть, какой-то другой рыбой, и она невольно отшатнулась. Когда шла, думала увидеть все того же Сережу, каким знала его еще до войны, на бокситовых рудниках, а этот вальяжный начальник был совсем на него не похож.

— Ну, хорошо, что пришла, — говорил он. — Я тебя читаю. Хорошие книги пишешь. И помогу, если можно, даже обязательно помогу…

Тогда она стала ему говорить, что, конечно, понимает, после войны было не до самоцветов, не до поделочных камней, нужны были в первую очередь руды, и постепенно к этому привыкли и забыли о целой отрасли, которая может не только дать огромные доходы, но и украсить нашу жизнь, потому что нет ничего прекрасней, чем богатство, дарованное природой; и еще она говорила, что нельзя брать от природы что-либо одно, все, что добыто, все до мельчайшего камешка не должно пропадать, если человек полез в недра, то одновременно с главной добычей необходимо использование и всего остального, что извлечено на поверхность: у природы нет отходов — все важно, все ценно.

Лютиков слушал ее долго, курил толстые папиросы, живот его упирался в край стола, и, когда она закончила, засмеялся.

— А ты фантазерочка, Вера! Я понимаю… Понимаю. Малахитовая шкатулка. Хозяйка Медной горы. Бажовские сказки…

— Сказы, — поправила она.

— Ну, пусть сказы. Какая разница? А у нас реальность жизни, и нужен план… Кто этими твоими камушками будет заниматься? Не наши это заботы, нет, не наши. У других об этом голова должна болеть.

Она смотрела на него и неожиданно совсем по-девчоночьи сказала:

— А ты дурак, Сережа.

Лютиков расхохотался и хохотал долго, пока не выступили слезы.

— Узнаю, узнаю! говорил он. — Колючая женщина. А я ведь любил таких…

Она не дала ему договорить, встала и ушла. Это было в начале шестидесятых, а тогда, в войну, Лютиков был совсем иным.

Он в Красной Шапочке на нее поглядывал, в столовой подсаживался рядом, всегда веселый, здоровый, краснолицый, как индеец, с белыми бровями и зеленым блеском в быстрых глазах. И когда она собралась в Москву, потому что все ее дела в этих местах были закончены и нужно было получать новое задание, Сережа сказал, что тоже едет в столицу вместе с другими начальниками, их вызывают в Государственный Комитет Обороны, там хотят знать подробно, какие у этого месторождения перспективы и какая нужна помощь; так что если она хочет поехать с ними, то он может договориться. Вера Степановна обрадовалась, потому что это означало — без особых трудностей доберется до Москвы. Ехали до Свердловска поездом в специальном вагоне, все начальники оделись по-парадному: в теплые шинели и белые бурки с желтыми кожаными носками и такой же отделкой; на рудниках они в этой обуви не ходили, там снег был бурым от бокситов. Среди этих хорошо одетых людей Вера Степановна выглядела просто замарашкой в своем затертом полушубке и пимах с двойной подшивкой на подошвах; ее угощали кофе, твердокопченой колбасой, рыбой.

В Свердловске на вокзале их ждала машина. Вера Степановна думала, что они задержатся в городе хоть на несколько часов, тогда бы она смогла заскочить к родителям и к Ферсману в институт, который был сюда эвакуирован, но их сразу же повезли на аэродром, и едва все вошли в самолет, как он сразу же пошел на взлет. В самолете было холодно, даже в полушубке Веру Степановну пробирало, и так качало, что порой казалось — они летят к чертям собачьим и обязательно врежутся в заснеженную землю. Сережа сидел рядом, держал ее за руку и, когда наконец приземлились, весело сказал:

— Ну, вот и столица, прекрасно долетели.

Тут их тоже ждали машины. Сережа втолкнул Веру Степановну в одну из них, только спросил, где ее высадить, и они помчались по Москве. Когда она вылезла со своим огромным, неудобным чемоданом, он успел крикнуть, что будет звонить, и умчался. Только снег завихрился за колесами, черный лимузин растаял в сине-белых сумерках.

В своей пустой и холодной квартире она прежде всего включила электрическую плитку, чтобы хоть как-то нагреть стылый воздух, потом пошла в ванную, растопила черную колонку березовыми чурбачками, которые хранились здесь еще с лета прошлого года; нагрев воду, долго мылась, с наслаждением скребла тело мочалкой, пока оно не стало алым, долго вытирала полотенцем волосы, причесывалась. Только после этого взглянула на себя в зеркало и подумала: какая она сейчас красивая, просто удивительно даже, до чего красивая. Заварила себе чаю, пила и читала почту, первым, конечно же, письмо от Володи Кондрашева, где он сообщал, что, как только появился в Москве, сразу же пошел в военкомат и записался в народное ополчение. Еще он писал, как любит ее и всегда будет любить. Прочтя все это, напившись чаю, она почувствовала себя сказочно счастливой, молодой, и ей показалось, что, уж коль она вернулась в Москву, с ней должно случиться нечто совершенно необыкновенное, какое-то чудо, которого она тайно ждала всю свою жизнь, только никому не признавалась в ожидании.

На другой день Вера Степановна долго ходила по улицам Москвы, заснеженной, хмурой от военных забот и тягот, но ей все равно нравился этот город с неутихающей толкотней у станций метро, со спешащими людьми на тротуарах, звоном трамваев, движением автомобилей; она плыла по нему, словно рыба, попавшая в родную среду обитания, и жадно глотала горький, влажный воздух.

Вере Степановне сказали, чтобы она явилась в ведомство через два дня, сказали, что довольны ее отчетами, пусть она пока отдохнет, а там решат, куда теперь ее отправить. А дальше…

Пришел тот рыженький солдат и сообщил о гибели Володи. Он ушел, Вера Степановна просидела несколько часов неподвижно на кухне, пока не раздался требовательный звонок в прихожей; звонок был старый, на пружине и звенел с треском, словно у него все внутри проржавело. Она пошла открывать, не включая света, спросила:

— Кто?

И в ответ услышала веселый голос Сережи:

— Победители!

Она впустила его, Сережа споткнулся о порог, сказал:

— Ну и темнотища! Почему света нет?

— Я пойду опущу маскировку. А ты раздевайся тут и проходи.

В комнате Вера Степановна опустила черную штору, закрепила ее углы, чтобы свет не просочился на улицу, и только после этого включила электрическую лампочку.

Сережа ворвался в комнату с пакетами в руках и, увидев ее, замер.

— Ну и ну! Да ты красавица!

И тогда она обрадовалась, что он так внезапно пришел, не звонил, а вот взял и ввалился в квартиру, и если бы он не пришел, она бы, наверное, тихо умерла на кухне, как умирают путники, сбившиеся в тайге с пути, обессиленно прислонясь к комлю промерзшего дерева. Она сидела на кухне и чувствовала только одно — в ней угасает жизнь, и ничего ей не хотелось, лишь бы быстрее все кончилось. Но когда она увидела Сережу, то поняла: это неправда, это самообман, и наперекор всему надо жить, не поддаваться смерти… Она уже видела много смертей — на рудниках замерзали даже на улицах не привыкшие к морозам, приехавшие на работы жители азиатских степей, другие гибли из-за своей неумелости в штольнях и на разрезах во время взрывов… На войне люди погибают не только в бою, но и вдали от него, погибают от крутого жизненного поворота, не сумев приспособиться к новому укладу, который убивает не менее жестоко, чем пуля или осколок. Смерть становится бытом, она ждет человека повсеместно, война — ее пир, ее мрачное торжество, она заглядывает в лицо каждому: ребенку, молодой женщине, полному жизненных сил мужчине, она хочет всеобщего признания, чтобы быть привычной и в то же время властвовать над всем, она и есть ведущая сила зла, выпущенная на волю для беспредельного разгула. Будь проклята навсегда война! Будь многажды проклята!..

Сережа открывал пакеты, вываливал на стол какие-то пирожки, колбасы, открывал бутылку водки.

— Так в чем же вы победили? — спросила Вера Степановна.

Она словно только сейчас всплыла из тяжкой мути своих мыслей на поверхность и попыталась вздохнуть, освобождаясь от дремучего оцепенения.

— Дают технику… Много техники. Дают метростроевцев. Это тебе не шуточки. Это зубры, львы. У них опыт. Теперь так развернемся, Верочка, столько боксита погоним! Будет алюминий, черт возьми, будет! Жаль, что ты не горный инженер. А то бы мы там еще вместе потрубили. Есть за что выпить!

Сережа весь светился радостью, от него веяло силой, он непринужденно обнял ее, прижал к груди, обтянутой серым колючим свитером, и она, почувствовав эту силу, понимая, что только в Сереже найти может сейчас защиту от той погибели, что еще тенью держалась в ней, прильнула к нему в своей беспомощности. Он приподнял ее и непринужденно, словно это было у них много раз, крепко поцеловал в губы, тут же усадил на стул, плеснул водки в стакан, чокнулся и сказал:

— Выпьем, черт возьми, за жизнь!

Ничего лучшего и придумать было нельзя, и она охотно выпила. С ней происходило в какое-то мгновение нечто странное: ей мнилось, что рядом не Сережа, а Володя, и возникали видения — то ли мираж, то ли частицы снов.

Она уносилась в Забайкалье, под ослепительное, без единого облачка небо, под которым сверкали пронзительной белизной вершины Саянских хребтов; горел костер неподалеку от бурятской бревенчатой юрты, пламя вздымалось вверх, не давая дыма, было прозрачным, и сквозь эту огненную прозрачность Вера Степановна увидела небритое смеющееся лицо Володи; он был худ, в драных ботинках, перевязанных проволокой. «Господи, как же ты меня нашел?» Потом он ел, обжигаясь, большие, с ладонь, пельмени-позы, которые наварил неторопливый монгол с добрым скуластым лицом, и рассказывал, что строил мост под Иркутском, узнал из ее письма, что она в этих краях, пошел к ней без ружья, без проводника, но почему-то всюду ему попадались люди, они указывали ему путь, и он шел, пока не добрался до этой бревенчатой юрты, да он и знал, что доберется.

Она верила: Володя мог ее найти где угодно, в какую бы глушь она ни забралась; он был не просто скитальцем, он был настоящим поисковиком.

А потом Самарканд; они покупали лепешки на базаре, неподвижно сидели в халатах и чалмах невозмутимые узбеки на солнцепеке, древние, как камни, они воспринимали только глубины своего внутреннего мира, даже бровью не повели, когда она вскрикнула на весь базар, увидев похожего на дервиша, до костей прокаленного солнцем, с палкой и котомкой Володю, только полосатая футболка под азиатским халатом и набок надетая тюбетейка и еще до неприличия смеющиеся глаза разрушали облик дервиша, как бы в нищенстве бродившего по аулам.

Это было странно и необъяснимо — быть рядом с Сережей, а видеть Володю, слышать его голос, его дыхание, и ничего с этим нельзя было поделать. Рядом с ней был сильный, мускулистый человек, но в то же время это был не он, а другой, что навсегда отвоевал себе место в душе ее, и эта февральская ночь так и осталась в ее памяти, как последняя, прощальная встреча с Володей. Потом, когда прошли годы, она думала: расскажи об этом кому-нибудь, и тот наверняка ужаснется, увидев в этом ложь, но она знала — никакой лжи не было, а маленькая, но все же уверенная победа духа над смертью, вот что это было…

На следующий день возникло непреклонное решение: она едет на фронт, у нее нет другого выхода, она должна быть там, воевать против тех, кто убил Володю… Через какой ужас она прошла! Она, привыкшая к скитаниям, ночевкам на земле у костра, и то поначалу содрогнулась — в какой попала ад. Ей хотелось быть убитой, но того, кто этого хочет, почему-то минует смерть…

Она бы никогда не вспомнила о Сереже, если бы не то важнейшее для нее дело, каким она занималась последние годы. Ее разговор с Лютиковым не был напрасным, она вышла от Сергея Сергеевича свирепой и решительной — будет пробиваться к Председателю Совета Министров, потому что больше ей обращаться было не к кому. Все-таки к тому времени она уже выпустила несколько книг, ее знали, о ней писали, и Председатель принял ее.

Был слякотный день, она по привычке надела резиновые сапожки, взяла с собой туфли, завернув их в газету, — думала, в приемной переобуется. Ее пригласили к Председателю сразу, едва она вошла. Целый час она говорила с ним, ее внимательно слушали, речь шла не только о самоцветах и поделочных камнях, речь шла о глобальных вещах, основы которых разработал в свое время Александр Евгеньевич Ферсман, она была его ученицей, принадлежала к его школе, и кому, как не ей, было заявлять в полный голос о забытой ферсмановской идее по комплексному использованию полезных ископаемых, о том, что узлы их концентрации должны превращаться в промышленные узлы безотходного производства. Она не забыла обиды, нанесенной ей Лютиковым, выложила все в этой беседе, так и сказала: «Только слепой хозяйственник может видеть так узко, ходить по золоту и думать, что топчет булыжник».

Когда она вышла из здания Совета Министров и под дождем быстро зашагала к метро, ее окликнули, за ней бежал человек, держал в руках завернутые в газету туфли. «Ох ты!» — ахнула она, вспомнив, что так и не переобулась, вошла к Председателю в резиновых сапожках, покраснела, но тут же рассмеялась: да не в этом дело, ее ведь слушали, с ней согласились.

После этой встречи Вере Степановне дали большую лабораторию, и началась ее новая жизнь, когда снова приходилось спать по три-четыре часа, а все остальное время уходило на работу. Сколько же молодых людей сразу стало роиться вокруг нее, и не только геологи и геохимики, но и художники, резчики по камню, архитекторы и экономисты; они разъезжали по всей стране, спорили, воевали, писали свои работы. Вера Степановна была счастлива, она обрела наконец то, к чему стремилась, — кипучую, ни на мгновение не отпускающую ее душу и мозг деятельность. И еще ее хватало, чтобы читать лекции студентам. Она и прежде много работала, но в той работе было разное: и отчаяние, и несокрушимая усталость, и забвение; подлинная же радость по-настоящему пришла только в эти дни.

На одном из совещаний в фойе она нос к носу столкнулась с Сергеем Сергеевичем, чуть не уперлась в его внушительный живот. Сергей Сергеевич поседел, брови его побурели, стали похожи на выгоревший мох, он широко улыбнулся ей и громко, чтобы слышало как можно больше людей, пророкотал:

— Счастлив, счастлив видеть воительницу. И поздравить счастлив с успехами…

Тут же взял ее под руку, подвел к покрытому густыми морозными узорами окну и, не снимая улыбки с пухлого лица, проговорил:

— Ну что, ведьма, ударила меня наотмашь и прыгаешь на одной ножке? Сергей Лютиков обид не забывает. Еще поглядим, чей будет верх. — И, вежливо поклонившись, все с той же улыбкой отошел от нее.

Вера Степановна засмеялась ему вслед, она знала: ему крепко влепили после ее беседы с Председателем, удар для Лютикова был тяжким, потому что он ждал повышения, а из-за нее не получил его. Но она зря тогда смеялась и зря не придала значения его словам. Лютиков сдержал свое обещание, так как все еще занимал серьезный пост. И когда в институте появился новый директор, худенький, спокойный, вежливо щурившийся под дымчатыми очками, она еще не знала, что директора этого рекомендовал Сергей Сергеевич. И все они сделали тихо и спокойно, почетно проводили ее на пенсию; был вечер в институте, ей вручали подарки, говорили красивые речи, а она сидела растерянная, не зная, что отвечать, потому что из всего того, что задумывалось ею, не сделано было и половины; тогда она встала и сказала: готова вести лабораторию на общественных началах. Но люди словно оглохли, они не хотели ее слушать, и директор говорил: как же, он хорошо понимает Веру Степановну, но настало время ее почетного отдыха. Она приехала к себе домой после этого вечера и, может быть, впервые за свою жизнь почувствовала себя беспомощной, не знающей, что делать с собой. Вот в это-то время и раздался телефонный звонок, она услышала глухой, с одышкой голос Сергея Сергеевича:

— Ну, поздравляю тебя с финишем. Как ты считаешь, мы в расчете?

— В расчете, Сереженька, — тихо сказала она. — Ты молодец, ты умеешь пакостить.

Лютиков закашлялся, она не стала дожидаться, когда он снова заговорит, и положила трубку. Но от этого звонка Вера Степановна пришла в себя, она поняла: ничего еще не кончено — у нее есть перо и бумага, она будет писать, у нее есть ученики, и они сделают то, чего не сумела сделать она сама…

Вера Степановна думала, что сумеет утаить эту историю от Петра, ей не хотелось его вмешивать в свои неприятности, тогда он как раз создавал свой корпус, и она знала, как все тяжко ему давалось. Но Петр Сергеевич сам заговорил о том, что произошло в институте, каким уж путем он узнал — она и понятия не имела.

В тот день, когда ее проводили на пенсию, Петр Сергеевич приехал домой раньше обычного, привез огромный букет роз — где нашел зимой? — бутылку хорошего вина, коробку конфет, седые усы его по-гвардейски щетинились.

— Будем пировать! — бесшабашно воскликнул он. — Такой повод… Свобода! Как не отметить!

Вера Степановна приняла его игру, рассмеялась, быстро накрыла на стол. Петр поднял рюмку, прищурился, сказал весело:

— Ну, речи тебе все сказали и гадости, наверное, тоже, потому просто выпьем за новый этап. Я ж тебя знаю. Ты еще такого наворотишь!

Она рассмеялась:

— А ведь гусар!

— А что? Тащи гитару.

Гитару они когда-то купили Алеше, но он побренькал, да перестал, а вот Петр иногда, в часы отдыха, любил потихоньку поиграть, у него был мягкий басовитый голос, ей нравилось, как он пел.

Петр Сергеевич перебрал струны, качнул головой, прикрыл глаза:

Все мы были молоды,

Все мы были юны,

Все познали мы тогда первую любовь…

И Вера Степановна подхватила:

Все мечтали, грезили ночью сребролунною…

Они сидели на тахте, покачивались в такт мелодии, Вера Степановна положила голову ему на плечо, они были, как любил говорить Петр, «одного поля ягоды», оно было огромным, необозримым для взгляда, это поле. Петр закончил одну песню, начал другую: «Соловей кукушку уговаривал…» И она поняла: у него что-то появилось на уме.

— Ну вот, — сказала Вера Степановна. — Если ты меня утешить хочешь, то зря.

— Нет, — внезапно твердо сказал он. — Ты знаешь: я не умею утешать. Пойду к твоему директору и…

— Перестань! Тут совсем не в директоре дело. Но я тебе не скажу, в ком.

— Ну, тогда я скажу, — рассердился Петр. — Гордость — это хорошо. Но что-то многовато за последние годы появилось у нас людишек, готовых полакомиться за чужой счет. А гордецы брезгливы. Один махнет рукой: да ну их, пусть чавкают у корыта, пусть лопают, объедаются, жиреют. Я перед собой честен, мне этого хватает. Другой, глядя на такого гордеца, тоже ручкой машет: ах, как противно с подобными типами связываться… Нет, милая моя, это не лично твои дела. Из этих дел нравственный климат в обществе создается. Можно, конечно, глаза закрыть, уши заткнуть, ничего не видеть, чавканья не слышать. Ах, как хорошо в стерильной-то обстановочке… Ясно излагаю?

— Ох-хо-хо, — скривилась она. — Вот мы какие!

— Да, думай обо мне что хочешь, а я уж сам решу, в какую мне драку лезть и зачем. Запрета тут твоего быть не может.

— Конечно, не может, — засмеялась она. — Только никуда ты не пойдешь. Я тебя очень прошу. Я сейчас, Петя, за книгу сяду. Хорошую книгу сделаю, вот увидишь.

Вера Степановна так и не знала, ходил ли он куда-нибудь, дрался ли за нее, но ее оставили в ученом совете института, а потом пригласили консультантом. Она хоть и возражала Петру в тот вечер, но ей было приятно: вот какой у нее есть прочный защитник.

…И вот теперь судьба приготовила ей новые испытания — эти страшные слухи о Володе Кондрашеве; понятно, она не поверила Яше Волоткову, он мог что-нибудь напутать; ведь о Володе так много писали, перетрясли всю его жизнь. После звонков знакомым журналистам и историкам она поехала к Яше на работу, тот подумал, сказал: отведет ее к «энциклопедистам» — это были люди, которые изучали труды тех, кто внес хоть какой-то, пусть самый малый, вклад в развитие космонавтики. Вера Степановна говорила с седым немногословным человеком и ничего толком не смогла у него выведать, он сухо отвечал: в биографии Кондрашева много неясных мест, невозможно даже перечислить все пункты, где он работал. Конечно, отвечала она, ведь он был бродягой, строил мосты, а мосты были нужны везде, он и ездил по всей стране, был очень непритязателен, мог зимой ходить в рваных ботинках, ночевать в Москве у знакомых, у него даже не было постоянного пристанища — как же можно точно установить, где он жил! Тут же она спросила: а есть ли какие-нибудь данные, подтверждающие, что его не убили. Энциклопедист объяснил: Кондрашев значится как без вести пропавший, но это ни о чем не говорит, так многие значатся, четкой регистрации погибших в сорок первом не было, она началась после битвы за Москву, и у него как человека, исследующего чужие биографии, нет твердой уверенности, что слухи о том, будто бы Кондрашев работал у Вернера фон Брауна, соответствуют истине, как, впрочем… Он напустил такого тумана, что Вера Степановна еще больше расстроилась.

У нее не было иного выхода, как обо всем сообщить Петру. Он видел Кондрашева один раз, до войны; она притащила Володю к Валдайским, и они быстро с Петром нашли общий язык, заспорили совсем как мальчишки, — теперь уж она не помнит о чем, — потом играли в шахматы, Володя выигрывал, а Петр сердился, но расстались дружески. Она в свое время все Петру рассказывала о Кондрашеве, он радовался вместе с ней, когда о нем стали писать в газетах. Только писем она Петру не показывала. Теперь надо показать, обязательно надо…

Петр Сергеевич пришел в этот вечер хмурый, она встретила его в прихожей, целуя ее, он уколол щеку усами. Ужинал, думая о чем-то своем.

— У тебя неприятности? — спросила Вера Степановна.

— У меня? — вздрогнул он. — Они каждый день… Но сегодня что-то мне стало не по себе…

Петр Сергеевич внимательно вгляделся в нее, спросил:

— А у тебя?… Ты что-то хочешь мне сказать, я вижу.

— Может быть, не сегодня… Ты…

Тогда он встал, прошел в комнату, она двинулась за ним; Петр Сергеевич прислонился спиной к шкафу, проговорил:

— Я вижу — у тебя срочное. Так что говори.

Она всегда поражалась, как он точно угадывает ее настроение; подумала: «Конечно, надо рассказать… Если у него неприятности — это хоть отвлечет».

И Вера Степановна стала рассказывать обо всем, что узнала у Волотковых и от «энциклопедиста».

— Кондрашев? У немцев? Чепуха какая-то! Ну и что слухи? Плевать!

— Мне не плевать. Это мое, заповедное.

Петр Сергеевич задумался, прошел к столу, потеребил свои волосы; он был в синей рубахе «сафари» с погончиками и накладными карманами, такие рубахи только вошли в моду. Алексей откуда-то привез ее отцу; Петр на работу в ней не ходил, любил носить дома.

— У меня есть несколько Володиных писем. Ты их прочти и подумай, — сказала Вера Степановна.

— Хорошо, — решительно ответил он. — Я подумаю.

Глава четвертая

Дни отреченья

Анна пообещала: «Я буду ждать», но и пять лет назад она обещала то же самое и сдержала бы слово, хотя он исчез на год, но до нее долетели слухи: там, в заводском поселке, у него вроде бы есть другая, вот почему он не звонит и не пишет. И тогда Виталий Суржиков, который пялил на нее глаза с первого курса, предложил ей выйти за него замуж. «С такими, как Витя, не пропадешь», — сказали ей девочки, да она и сама знала: Виталий самостоятельный парень.

Она прожила с ним четыре года, родила Славика: все считали, да и Аня сама была убеждена в этом: у них прочная семья, оба много работали, надо уметь хорошо делать свое дело — в этом они сходились. Уж кем-кем, а бездельником Виталия не назовешь, он мог сидеть в институте, если надо было, по двенадцать часов, и когда получил лабораторию, всякие разговоры о том, что произошло это только благодаря его отцу, Аня всерьез не принимала; она знала: Виталий способен руководить лабораторией, у него есть силы, знания, умение вести за собой людей. Если Суржиков-отец и оказал поддержку, то в этом нет ничего предосудительного, ведь не лоботряса и неуча он пытался выдвинуть, а человека активного и способного, так что в этом случае вмешательство Суржикова-старшего она воспринимала как дело обычное и даже нужное. Аня привыкла к грубоватым ласкам Виталия, он не вызывал в ней неприязни, главным же было то, что у них выработался единый взгляд на жизнь, так Аня искренне считала. Когда Виталий в чем-то упорствовал, ей нравилось одерживать над ним небольшие победы; зная его упрямство, она занимала позицию, противоположную той, которая ей была нужна, твердо стояла на ней, Виталий заводился, а она делала вид, что сдалась, а на самом деле выигрывала бой, это ее веселило и даже радовало.

Бывало, Виталий исчезал из дому, сообщал по телефону, что едет к друзьям на дачу, она относилась к этому спокойно, потому что и ей иногда надо было провести время с матерью или подругами.

Когда родился Славик, то мать Виталия так его полюбила, что взяла все заботы о внуке на себя: жила с ним на даче, кормила, поила. Эта обрюзгшая женщина, любившая вкусно поесть, поболтать о тряпках и нарядах, которым придавала большое значение, жившая научными сплетнями, внезапно преобразилась в заботливую бабушку, и Анина мать ревновала к ней внука, говорила: «Смотри, она тебе совсем избалует сына». В общем-то и на самом деле у них была нормальная семья, все в ней было определенно и устойчиво, были и надежды, или, как любил говорить Виталий, «перспективы»; его родители продолжали им оказывать помощь, но они уже сами многого добились, положение их было достаточно прочным, так что вполне могли бы существовать самостоятельно, рассчитывая только на самих себя. И вдруг все это кончилось.

Ни друзья Виталия, ни ее подруги да и вообще все те, кто их близко знал, не могли понять, почему она так решительно все порвала, когда узнала, что Виталий похаживает к девочке-лаборантке. Аня и сама долго этого не понимала, потому что никакой ревности не испытывала, только брезгливость и внезапно возникшее омерзение к Виталию. Он сначала просил прощения, потом стал угрожать, затем начал упрашивать: ломать из-за этого семью глупо. Мать Ани не вмешивалась в их ссору, она отдала ей комнату в своей квартирке, всячески помогала со Славиком, во всем остальном же, считала мать, должна решать сама Аня. А ее словно сковало: чувствовала, что не может вернуться к Виталию, и чем дольше жила в родительском доме, тем сильнее крепла в ней эта уверенность, но понять истинную причину своего нежелания возвращаться к Виталию она еще не могла. Какая-то ясность забрезжила, когда она встретилась с Клавдией Никифоровной, которая как-то явилась нежданно-негаданно к ним в дом. Мать ушла в гости — то ли Клавдия Никифоровна узнала об этом, то ли ей подсказала интуиция, что Аня сейчас дома только со Славиком; Виталий часто говорил: у матери потрясающая интуиция.

Она вошла, веселая, приветливая, поцеловала Аню в щеку, обдав запахом французских духов. «Коти», — определила Аня и усмехнулась, вспомнив, как Клавдия Никифоровна однажды заметила: «„Коти“ не только приятны, они еще и возбуждают». Она сунула Славику игрушки, словно только вчера с ним рассталась, бесцеремонно взяла его на руки, прижала к себе:

— Здравствуй, мой котенок. Соскучился по бабушке?

И Славик к ней прижался, сунул ей палец в рот, а потом поцеловал в ухо. Клавдия Никифоровна радостно рассмеялась:

— Ну, молодец, что не забыл меня! — И тут же повернулась к Ане, спросила: — Чаем напоишь?

— Чаем напою.

У нее всегда были хорошие отношения со свекровью: поначалу, правда, Клавдия Никифоровна принялась ее поучать, Аня резко оборвала свекровь, сказала: если ей будут читать нравоучения, она просто уйдет из дома Суржиковых; Клавдия Никифоровна посмотрела на нее с уважением, она ценила самостоятельных женщин, считала, что все вообще должно быть в их руках. Свекровь давно не работала, но знала все дела мужа, любила ему советовать, как поступить в тех или иных случаях. После первой их стычки она сказала Ане:

— Мы будем дружить. Мой Виталий — типичный мустанг, совсем не объезженный. Я верю, ты его приберешь к рукам. Будем считать, ему повезло.

…Они сидели на кухне, пили чай. Клавдия Никифоровна отхлебывала из чашки мелкими глотками, поднимая другой рукой блюдечко, держа его под чашкой, словно боялась, что капнет на клеенку, но это движение у нее было легким и естественным, в ней совсем не чувствовалось скованности. Для начала она пожаловалась, что слишком долго зажилась на даче, уже поздняя осень, а она торчит там, правда, дача отапливается, да и ей захотелось заготовить грибов на зиму, сама она не собирает, но ей приносят, и это очень удобно. Николай Евгеньевич часто приезжает, ведь совсем близко от их дачи строится филиал института, строители заложили нулевой цикл, а потом начали тянуть волынку; тогда Николай Евгеньевич предложил им в первую очередь поставить коттеджи, и потом уж начать главный корпус, это по каким-то их строительным причинам оказалось выгодно, да и для института хорошо: на будущий год там будет рядом с филиалом база отдыха. Аня делала вид, что слушает внимательно, а на самом деле все ждала, когда Клавдия Никифоровна скажет, зачем пришла, но та не торопилась; допив чай, улыбнулась, словно от чаепития получила несказанное удовольствие, и весело вздохнула.

— Наверное, ждешь, что я буду тебя уговаривать вернуться, говорить, что никто сейчас из серьезных женщин не придает значения верности мужа? Но я-то тебя прекрасно знаю и даже восхищаюсь, что ты на все это отважилась. Потерять такого перспективного нахала, как мой сынок, — на это бы не каждая решилась. Мир какой-то бешеный. Все хватаются за шмотье, за машины, за дачи, будто это и впрямь самое главное в жизни. А я вот люблю таких, как ты, которые могут всерьез постоять за себя.

Она сжала пухлые пальцы, фиолетовый камень блеснул на кольце, и свекровь пристукнула кулаком по столу, чашка звенькнула.

Но Аня все ждала — ведь не за этим же сюда приехала мать Виталия, она могла все это высказать и по телефону. Глаза Клавдии Никифоровны сузились, от них побежали к вискам тонкие морщинки, сделав выражение ее лица чуть лукавым, — видимо, она поняла, что Аню не тронули ее слова, и та все еще держится настороже.

— Я тебя понимаю, Аннушка, — сказала Клавдия Никифоровна. — Мой сын дурак, что начал тебе угрожать. С такой, как ты, подобные номера не проходят. Теперь тебе хочешь не хочешь, а надо доказывать, что легко обойдешься без него. Такая уж у тебя суть — идти напролом.

Вот при этих словах в Анне что-то дрогнуло, она подумала, что эта пухлая женщина, изображающая сейчас из себя саму доброту и якобы полностью расположенная к ней, в чем-то главном права: может быть, и в самом деле, если бы Виталий не стал ей угрожать, что у нее будут неприятности в институте, в ней бы не вызрел такой бунт, такое яростное сопротивление. Анна теперь знала, какова ей цена как работнику, была уверена, что свое место в лаборатории занимает по праву, и никаких конфликтов не боялась. Семья семьей, но главным в ее жизни оставалась работа, такая уж у нее судьба, и потому она могла многим пожертвовать во имя дела, ничто не приносило ей такую радость, такое высокое удовольствие, как достигнутые результаты, которых не мог добиться никто другой.

Клавдия Никифоровна накрыла пухлой ладонью ее руку и сказала:

— Мы ведь по-прежнему друзья, Аннушка? Отпусти со мной Славика ну хотя бы на недельку.

И вот тут Аня все поняла: если она отдаст Клавдии Никифоровне сына, эта изворотливая женщина сделает все, чтобы не вернуть ей Славика, она так любила внука, что и действительно ей, наверное, трудно было без него жить.

— Но ведь вы знаете, Клавдия Никифоровна, я этого не сделаю.

Тут-то и произошло неожиданное: щеки Клавдии Никифоровны мелко задрожали, губы скривились, и она заплакала, словно долго сдерживаемое страдание вдруг лишилось внутренней преграды, вырвалось наружу. Свекровь торопливо отыскала в сумке платок, прижала к глазам. Аня сразу поняла — в этом нет никакого притворства. Она так горько плакала, что Аня заметалась по кухне, накапала в чашку с водой валерьянки, заставила выпить Клавдию Никифоровну, но та все еще не могла успокоиться, лицо ее осунулось, сразу постарело.

— А ведь ты, Анна, железная, — безнадежно, но без обиды в голосе проговорила она.

— Вы же знали, Клавдия Никифоровна, что я на это не соглашусь, — сказала Аня. — Когда шли сюда — знали.

— Знала, — тихо ответила она. — Но все же… я ведь тоже имею право на надежду.

— Может быть, потом, — жалея ее, сказала Анна. — Когда все утрясется… потом…

Она говорила это, сама не понимая, о каких сроках может идти речь и что должно утрястись, но Клавдия Никифоровна поняла ее слова по-своему.

— Ты хочешь затеять развод?

До этого мгновения Аня как-то об этом не думала, ей казалось, она ушла от Виталия — и все, этого вполне достаточно, дальше все пойдет само собой, но слово «развод» неожиданно резануло слух, и сразу представилась длинная, изматывающая нервы процедура, на которую надо истратить много сил и времени. У них в институте недавно произошла одна из таких историй, о которой говорили в коридорах и лабораториях. До Ани долетели лишь некоторые подробности бракоразводного процесса, они ее не очень волновали, сейчас же, когда Клавдия Никифоровна сказала это слово «развод», та история невольно вспомнилась. Сделалось жутко: ведь Виталий может не дать развода, у них ребенок, а ее муж упрям, пойдет на все… Нет, она сейчас не способна затевать судебное дело…

— Я об этом еще не думала, — искренне ответила Анна.

— И не надо думать. Я тебя прошу, — сказала Клавдия Никифоровна. — Ты меня не прогонишь, если я иногда буду заходить к своему котенку?

— Не прогоню, — твердо пообещала Анна.

Потом Анна думала: может быть, Клавдия Никифоровна и в самом деле права — она железная, в ней действительно иногда просыпается такое упорство, что она и сама не может справиться с ним. Анна внушила себе, что возвращение к Виталию невозможно. А почему невозможно? Множество женщин и внимания не обращает на измены мужей, была бы семья как тыл, как убежище; ведь если тыл обеспечен, легче работать и добиваться того, к чему стремишься… А к чему она стремится? К результатам, которые через год-два устаревают, и надо получать новые, чтобы тебя не опередили в науке? Она все-таки кое-что сделала по сплавам, ее работы внедряются в производство.

Постепенно Анна начала понимать: дело вовсе не в лаборантке, к которой похаживал ее муж, и хотя она действительно после этого не могла преодолеть своей брезгливости к Виталию, вся эта история яйца выеденного не стоит. Не окажись Алексей в институте, может быть, все было бы иначе, наверное, она и в самом деле поартачилась бы, показала свой норов и вернулась бы к Виталию. Но здесь Алексей… Она видела его редко, очень редко, а когда видела, с отчетливой ясностью понимала, что Алексей по-прежнему дорог ей, видела: теперь он не так самонадеян, в глазах у него — глубокая усталость; Анна знала, чем он занят, и понимала, какая это черная работа.

Когда в тот вечер она увидела, что он ждет ее в вестибюле института, хочет поговорить, Аня с трудом заставила себя быть спокойной. Они ехали в машине, Алексей сидел рядом, она слышала его дыхание, но когда он захотел к ней зайти, Анна испугалась, ощущение его близости было так остро, что у нее кружилась голова; она только сказала: «Я буду ждать» — и все эти три с половиной месяца ждала, радовалась его звонкам из Засолья; а когда он наконец позвонил и сообщил, что прибыл в Москву, это оказалось так неожиданно для нее, что Анна поняла — не готова к встрече. «Завтра увидимся», — ответила она. Алексей удивился: «Почему?» И Анна тут же почувствовала: она поедет к нему сегодня же, вот закончится рабочий день, позвонит маме и поедет… «Так не бывает», — положив трубку, думала она. А как бывает? Ох-хо-хо, как часто мы ошибаемся, принимая на веру то, что нам скармливают с ложечки чуть ли не с самого детства; кажущаяся простота событий или правил, нами принятых, может таить в себе бездонную пропасть непознанного, стоит только начать сомневаться, стоит только начать… Ее учили сомневаться, да она и сама училась, без сомнений не может быть ее дела, и Анна давно усвоила — вопрос исчерпывается там, где начинается загадка и возникает необходимость исследования; так всегда было в ее работе, а потом она поняла, что и окружающий ее мир, как и отношения людей, требует того же сомнения, а может быть, даже больше, потому что вопросы повседневности неисчерпаемы… И она думала: разве я все эти годы, что жила с Виталием, не обманывала себя? Если честно, то обманывала. Тогда и не надо строить себе преграды из ненужных вопросов. А то ведь как я живу?

После того, как Анна ушла от Виталия, она стала жить ограниченной во всем, устремленной только на работу жизнью; все-таки она теперь была старшим научным сотрудником, знала твердо, что ей надо делать в лаборатории Ворваня, которая непомерно расширилась, скорее всего это уже была не лаборатория, а отдел, состоящий из нескольких групп, и у Ани была своя группа. Виталий намекнул, что, если она не вернется, у нее возникнут неприятности в лаборатории. Ворвань — ближайший друг его отца, вот-вот будут выборы в академию, а Ворвань надеется быть избранным в члены-корреспонденты, и тут не последнее слово за Суржиковым-старшим; Анна все это знала и без Виталия и прикинула, какие у нее есть возможности сопротивляться. Конечно же, она не полезет на рожон, отлично понимает, кто такой Ворвань, но и она прошла хорошую школу, у нее много печатных трудов, сильная группа; она будет настороже и, если что, сумеет защититься. Но шло время, и никаких неприятностей не было. Ворвань по-прежнему был с ней приветлив, даже, пожалуй, еще больше, чем прежде. Она попросила еще одну ставку лаборанта; можно было обойтись и без нее — Аня привыкла сама ставить опыты, корпеть над обработкой данных, все делать своими руками; уж в чем, в чем, а в трудолюбии ей не откажешь. Да, можно было бы обойтись без этой лаборантки, со ставками всегда трудно, в институтах каждый год сокращение штатов, но у нее была причина для просьбы: одна из сотрудниц уходила в декретный отпуск, но главное, конечно, было в другом — ей хотелось проверить, как к ее просьбе отнесется Ворвань.

Когда Анна пришла к нему, он поднялся из-за стола, одетый, как всегда, в черный костюм. Почему Ворвань носил только черное? Об этом болтали в институте, иногда за глаза его называли Похоронщиком. Кличка пристала, потому что в ней был двоякий смысл: имелась в виду и его траурная одежда, и умение легко и точно расправляться с противником. Поэтому Ворваня побаивались, старались с ним конфликтов не заводить. Он улыбнулся ей, показав здоровые ярко-белые зубы, и, когда протягивал руку, приглашая садиться, манжета белой рубашки задралась и обнажила волосатое запястье; выслушав ее, Ворвань тут же ответил:

— Ставка у меня есть, ищите человека. У вас хорошие результаты, и вам отказывать грешно.

— Спасибо, Кирилл Трофимович.

Она уже шла к выходу, ей вдогонку донеслось:

— А вы, Анна Васильевна, молодец!

Она оглянулась, посмотрела на Ворваня, чтобы понять, к чему относятся его слова, но он уже уткнулся в бумаги, и Анне не видно было выражение его лица, однако она почувствовала — это он вовсе не о работе; то ли в этих словах прозвучало одобрение по поводу ее ухода от Виталия, то ли Ворвань легко разгадал замысел Анны — устроить ему проверку — и поощрил его.

Положение Ворваня было прочным, он пришел в институт чуть раньше Анны, быстро набрал силу; был такой период, когда он добивался, чтобы его лабораторию перевели в институт к Суржикову — благо она располагалась в здании института, — об этом Анне говорил Виталий еще до их женитьбы и потом несколько раз повторял. Но что-то произошло, никто толком не знал, что именно, и лаборатория осталась самостоятельным подразделением, только стала стремительно расширяться. А теперь надвигались выборы в академию, и об избрании Кирилла Трофимовича Ворваня стали говорить как о деле решенном. Нет, с его стороны Анне ничто не угрожало, в этом она убедилась, и потому намеки Виталия делали его в ее глазах еще более ничтожным.

Чем больше проходило времени после ее ухода от Виталия, тем явственней понимала Анна все убожество их совместной жизни, неестественность их сожительства, которое они называли семьей. Она знала Виталия со студенческих лет, его побаивались на курсе, знали: отец — видный ученый-металлург. Вообще он вел себя независимо, нагло и никогда ей не нравился. Теперь, по прошествии времени, она твердо могла сказать, что вышла за Виталия, как говорили в старину, «по расчету»; он давно ее добивался и был в этом настойчив. Когда она решила — Алексей ее бросил, ощутила себя одинокой, беспомощной, Виталий очутился рядом и сразу повел себя так, что она почувствовала: за ним сила. Да еще возникли серьезные неприятности: Аню после окончания института пытались направить на Урал, а она не могла оставить больную мать. «Пойдешь в НИИ», — решительно сказал Виталий. Тогда она сообразила, что одной жить глупо и опасно, одной дорогу себе не пробить, трудно, нужны надежные союзники, даже если ты умеешь прекрасно работать. Ей казалось — все должно быть подчинено служению делу, которое ты выбрал и которое любишь, а остальное придет… Ей бы, глупой девчонке, когда еще училась в институте, сделать нужные выводы, а она поверила Алексею — тот всегда говорил: главное — ты сам, твоя самоотдача, а остальное — суета сует, на которую не стоит тратить время. Алексей так и жил, но… не в институте. А в НИИ над подобным смеются.

Наблюдая, как активно и напористо действовал Виталий, чтобы устроить ее дела, она подумала: Виталий и есть тот человек, который должен быть рядом, он надежен, а Алексей… мотается по всей стране, он бросил ее, и если бы это случилось не сейчас, то наверняка бы произошло потом, как происходит со всеми, кто не вылезает из командировок и живет вдали от дома. Когда в очередной раз Виталий спросил: «Ну, выйдешь за меня замуж?», она, не колеблясь, ответила: «Выйду».

Все у нее было хорошо, все, кроме одного… Втайне Анна считала: не Алексей виноват перед ней, а она перед ним, и когда он перед отъездом в Засолье вез ее домой, это чувство укрепилось. Еще раньше, наблюдая за Алексеем в институте, она думала: как же он окреп, от него исходило что-то незнакомое, веяние какой-то иной жизни, которую она не знала…

Анна позвонила матери и сказала:

— Если я сегодня ночевать не приду, ты не волнуйся. — И, не дав матери ответить, положила трубку.

Все произошло не так, как она предполагала, ей не пришлось искать машину, чтобы ехать к Алексею; ее вынесло вместе с другими сотрудниками из института в синие сумерки, и едва она оказалась на крыльце, как увидела Алексея на асфальтовой площадке, куда падал яркий пучок света от прожектора. Алексей стоял, широко расставив ноги, в куртке, в кепочке, лихо заломленной чуть ли не на затылок, глядел на нее и улыбался во весь рот, размахивая сразу обеими руками. «Не выдержал, — мелькнуло у Анны, — приехал». Она сбежала со ступеней, Алексей обхватил ее крепкими лапищами, приподнял, сильно прижал к себе, и ей показалось: она сейчас задохнется, потеряет сознание.

Наверное, множество глаз смотрело на них: двое на освещенной площадке, с обеих сторон обтекаемой людьми. «А, черт с ними!» — мелькнуло у нее лихое.

— Ты сумасшедший! — рассмеялась Анна.

— Ага, — кивнул он. — Есть хочешь?

— Конечно.

— Тогда быстро в машину. Мать испекла потрясный пирог. Отец вчера куда-то улетел…

Алексей схватил ее за руку, они побежали к машине, стоявшей неподалеку от решетки, за которой темнела Москва-река.

Он открыл перед ней дверцу:

— Прыгай быстро. Пирог надо есть горячим.

Алексей осторожно вывел машину на улицу и внимательно уставился на дорогу. Анне показалось: вот сейчас он тот самый Алешка, с которым она рассталась около шести лет назад; он всегда был заводной, таскал ее по каким-то компаниям, любил влезать в споры, не боялся в них проигрывать; несмотря на свой азарт, любил ошарашивать неожиданными вопросами. Однажды пристал к бородатому поэту: «Ну, почему завод называется заводом?» Тот шевелил губами, смакуя это слово, размышлял: «Заводиться… заводка». Алексей погладил его по бороде: «Плотины ставили на реках, каскады прудов создавали. Вода колеса вращала… За водами — вот и завод. Эх, ты, словесник!» Поэт обиделся, был самолюбив, а вокруг смеялись, полез драться, наверное, знал какие-то приемы, сбил Алексея с ног. Тогда Алексей поднялся, посмотрел на поэта, сказал: «Дурак, я ведь тебя убить могу. Только потом будут думать: я какой-нибудь Мартынов». Анна видела: падая, он больно ушибся о стул, и боль эта не прошла, потому что, танцуя с ней, он заметно прихрамывал. А когда все успокоились, забыли про эту стычку, Алексей шепнул: «Поехали в травмопункт. Я, кажется, ногу сломал». Но все обошлось, никакого перелома не было, просто растяжение… Как же она тогда его любила!

Любила и тогда, когда он стал одеваться, как пижон: джинсы, замшевые ботинки, бархатный синий пиджак, японские часы — и все купленное на свои, на заработанные, — таскал ее в рестораны, но вскоре сам признался — в ресторанах ему скучно, да и ей не нравились жующие, пьющие, суетящиеся под музыку люди и нагло-приторные физиономии официантов. А вот в театрах Алексей был великолепен, переживал, как мальчишка, хватал ее за руки или смеялся чуть ли не до слез. Ей и нравилась в Алексее вот эта полная его самоотдача: если работал, то до умопомрачения, если отдыхал, то весь отдавался покою или радости созерцания.

Иногда он становился задумчив, любил поразмышлять, голос его делался негромким, и все, что он говорил, она жадно впитывала. У него даже было место на Ленинских горах, куда его тянуло, когда хотелось над чем-нибудь подумать. Алексей как-то сказал, будто бы это место любил Чехов, который говорил: чтобы понять Россию, надо подняться сюда, на гору, и увидеть с этой высоты Москву. Последний раз Аня и Алексей пришли сюда, на Ленинские горы, осенью, когда он уезжал на целый год на «Азовсталь»; пожалуй, то была их последняя встреча перед долгой, долгой разлукой. Они шли по тропинке между черными стволами лип, город в сизой дымке отсюда казался бесконечным, розоватое и желтое сияние исходило от громоздящихся один над другим домов; их скопление было похоже на огромную, с многочисленными изломами лестницу, уходящую в поднебесье, и только пронзительными кострами горели в лучах низкого солнца гроздья церковных куполов; улицы скрадывались пространством, и там, внизу, за речной излучиной, что отдавала тусклым голубоватым светом, виднелась трасса и крохотные многоцветные автомобили, двигающиеся по ней.

Аня и Алексей неторопливо шли по аллее, у комлей черных лип лежали груды опавших листьев; он говорил, зажав меж пальцев дымящуюся сигарету, почесывая лоб, она побаивалась — еще нечаянно обожжет себя, но не решалась его прервать, а он говорил, что в нем давно живет желание увидеть хоть на мгновение все великолепие мира, но, наверное, мы способны обозреть лишь лежащее рядом пространство, даже если нам удастся подняться на огромные высоты; мир слишком велик и прекрасен, чтобы открыться сразу людям, и все же, наверное, мы никогда не устанем мечтать охватить взором как можно больше, чтобы понять неизбежные истины нашего существования.

Позднее, вспоминая все это, она чувствовала: речь шла вовсе не об открывающейся перед ними панораме города, а о человеческой потребности видеть явления во всем их многообразии; ей это было близко, в деле своем, занимаясь микроструктурами, она однажды поняла, что добиться истинного можно, лишь увидев взаимосвязи, уходящие в мегамир и космическую бесконечность, только единство этих миров может составить картину целого. Но это было потом, а тогда в его словах где-то подспудно она ощутила обреченность их союза и неожиданно расплакалась.

— Ты что? — удивился Алексей.

— Не знаю… мне грустно, — сказала она, стоя у черной корявой липы.

Тогда он наклонился к ней, стал целовать, она судорожно прижалась к нему, зашептала горячо:

— Лешенька, ты возвращайся скорее… только скорее…

Она так горько плакала, что Алексей едва ее успокоил; а потом она думала: это и было предчувствием… Его так долго, долго не было. Может быть, только сейчас он и вернулся?

Анна вспомнила, что сначала, приходя к Алексею, она побаивалась Веру Степановну; ей казалось, эта невысокая женщина с насмешливыми морщинками у рта сурова, но потом она как-то легко нашла с ней общий язык, с удовольствием слушала, как Вера Степановна говорит о минералах, рассказывает о своих скитаниях по пустыням, по тайге.

И сейчас, когда Алексей остановил машину у старого дома, Аня почувствовала укор совести: ну хорошо, расстались они с Алексеем, а Вера-то Степановна при чем? Ей-то она могла звонить. А то почти четыре года молчала… Почему молчала? Да, конечно же, конечно, она втайне чувствовала себя виноватой перед Алексеем; мало ли что бывает с мужчинами, по-разному их заносит, но она должна была его ждать.

Алексей словно угадал ее мысли, сказал, когда они выходили из машины:

— Мать тебя ждет. Обрадовалась, узнав, что ты будешь. Сказала: испеку пирог. У нее есть какой-то хитрый рецепт быстрого теста…

Вера Степановна встретила их в прихожей, она и в самом деле обрадовалась, увидев Аню, протянула обе руки, чтобы обнять:

— Ух, какая стала красивая!

А потом они сидели в кухне за столом, пили чай, ели мясной пирог с коричнево-золотистой коркой, и Алексей рассказывал о Сытине, которого Аня немного знала, и каком-то Широкове, рассказывал, потому что мать спросила, что там за турнир специалистов он устроил, ей, мол, Петр Сергеевич об этом сообщил, но она так и не поняла. Сначала у Алексея все выходило забавно, потом, по мере того как рассказывал, он стал хмуриться. История и в самом деле была неприятная… Оказывается, за пять дней до отъезда Алексей встретился с этим Широковым, тот подошел к нему в ресторане «Лада» во время обеда, подсел, почесывая бородку, спросил: «Правда, что твой отец Валдайский?» Алексей кивнул: «Ну». Тогда Широков долго молчал, потом спросил с недоумением: «Так чего же ты так уродуешься? Места другого тебе пахан найти не мог, а?» Алексей ему ответил: отец ни при чем, он сам себе хозяин, сам себе и место определяет. Тогда Широков встал, сказал: «Ну я так и думал, что врут». Так и ушел убежденным, что его надули сплетники.

— У него мозги так поставлены, мать. Ему их не поправишь. Твердо убежден: человек если что и делает, то только для своей выгоды. Другого не признает. А если и появляются где совестливые интеллигенты-романтики, то их бить надо. Как он Сытина.

— Это все мне знакомо, — сказала Вера Степановна. — Ничего нового ты мне не открываешь. Наверное, и Аннушке знакомо.

— Да, и мне, — сказала Аня.

Ей почудился некий упрек в словах Веры Степановны, и она легко сообразила, куда он направлен. Да, конечно, она приняла для себя как непреложную истину мысль, выдвинутую Виталием: мы должны работать так, чтобы в самый кратчайший срок добиться степеней, званий, они определяют положение, даже если потом с тобой что-нибудь случится, ты уже при званиях, ты — значишь, и это неизбежно оставит тебя на коне. Аня понимала, можно относиться как угодно к такой установке, называть ее циничной, посмеиваться над ней; так пыталась это сделать ее мать, говоря Ане: философия прагматизма родилась не сегодня, миру давно открылась ее сухая узость. Но Аню не трогали эти насмешки. Ведь установка эта не отрицала труд, ставила его превыше всего и не признавала ловкачества ради достижения цели, только истинная работа надежна, любая подтасовка рано или поздно будет разоблачена, и тогда может рухнуть все, на что ушли годы; любое завоевание должно иметь крепкую, железобетонную основу, и тогда оно прочно, и ему не страшны никакие удары. Здесь она сходилась с Ворванем: тот не терпел и не прощал сомнительных результатов, мог простить ошибку, но только в том случае, если это действительно была ошибка… Если Вера Степановна это имеет в виду, то Аня готова себя отстаивать, у нее есть чем защищаться, за последние годы она многое набрала: опубликованы ее статьи, результаты исследований внедряются в серийное производство, ее цитировали, ее имя называли в докладах, так что фундамент был заложен прочный. А случилось это потому, что она научилась быть деловой… А разве Вера Степановна не такая?

— Ну я вовсе не тебя имела в виду, — сказала Вера Степановна. — Ты почему нахмурилась?

— Мне показалось, что меня. И я готова ответить, — решительно сказала Аня.

Алексей внезапно расхохотался, легко обнял Аню, прижал к себе:

— Стоп! Словесной битвы не будет…

Она ощутила тепло его тела, и напряжение отпустило.

А Вера Степановна улыбнулась:

— Ты оперилась, Аннушка, и мне это нравится.

А Аня расслабленно подумала: «Ну зачем, зачем мне все эти споры? Привыкла всегда чувствовать опасность. Но я-то здесь среди своих…»

А потом в его комнате они лежали вдвоем, и в окне Аня видела черное небо, на нем две колкие, как льдинки, звезды; когда развеивался туман, наползавший на сознание, эти звезды становились отчетливыми, и она слышала голос Алексея, сначала не вникала в смысл его слов, голос был как журчание быстро текущего через каменья ручья, потом стали различимы слова. Он повторял ее имя, в этом зове было так много всего: и мольба, и восторг, и преклонение; она совсем обо всем этом забыла и заплакала, уткнувшись ему в плечо. Он почувствовал ее слезы, испугался, дотронулся до ее щеки и тут же стал целовать глаза, стараясь утешить, но она отстранила его, сказала:

— Ничего не случилось… все хорошо… все очень хорошо. — Взяла его руку, прижала к себе, подумала: «Больше не отпущу…»

Анна была бесконечно доброй в этот день, сделала всю домашнюю работу, возилась со Славиком, и все же звонок Виталия оказался неожиданным.

— Только не бросай трубку, — предупредил он.

Анне стало смешно — все-таки она его здорово приручила, ответила снисходительно:

— Ну говори.

— Сначала скажи: мой сын здоров?

— Мой здоров, — ответила она.

Виталий уловил эту насмешку.

— Я хочу тебе сообщить, чего ты еще знать не можешь. Вчера вечером объявили результаты выборов в академию. Твой шеф Ворвань прошел в членкоры…

Этого все ждали в лаборатории, в институте, но ходили слухи, что у Ворваня достаточно противников и он может не набрать нужных голосов; впрочем, перед выборами всегда ходят подобные слухи. И все же многие волновались: если Ворвань потерпит поражение, это неизбежно отразится на работе лаборатории, принизит ее значение, в то время как факт избрания членкором завлаба возвышает и тех, кто с ним трудится, это вроде бы еще одно признание их тяжкого дела.

— Спасибо, это хорошие новости.

— Может быть, — неопределенно ответил Виталий.

Этот ответ сразу насторожил: Анна знала — Суржиков-старший покровительствовал Ворваню, предлагал ему перейти в его институт, и когда от Виталия исходили угрозы в ее адрес, то имелось в виду именно это обстоятельство.

— Что ты этим хочешь сказать? — спросила она.

— Пока ничего. Жизнь покажет…

— А ну-ка выкладывай, что у тебя на уме.

— Для этого нам надо встретиться.

Анне опять стало смешно, вот она и попалась; столько отбивалась от Виталия, чего он только не предпринимал — она не вступала с ним ни в какие переговоры, а тут стоило ему задеть чисто деловую струнку, и у нее неизбежно появился интерес.

— Ты сам знаешь: я на это не пойду.

— Ну, если я тебя очень попрошу… очень… — Ей показалось, что у него даже дрогнул голос. Это было нечто новое, прежде Виталий никогда так не говорил, он всегда был упрям и непреклонен, не признавал даже малой толики поражения, именно этой чертой характера она прежде так умела пользоваться. Но чтобы в его голосе пробились жалобные нотки! С ним явно что-то происходило.

— Если очень попросишь… Может быть, — нерешительно ответила Анна.

— Да, очень попрошу… Я бы хотел к тебе, если можно, прийти сейчас. — И тут же поспешно добавил: — Ты не бойся, тебе ничто не угрожает. Ведь твоя мама наверняка дома.

— Ну что ж, приходи, — согласилась она.

Потом она размышляла об этом разговоре. Видимо, Николай Евгеньевич Суржиков не очень-то доволен избранием Ворваня, ведь тот теперь вроде бы и не нуждается в его покровительстве, да и Кирилл Трофимович может стать соперником Суржикову-старшему, а то, что отец Виталия всюду говорил о заслугах Ворваня, — это еще ничего не значит, он мог проголосовать и против него, надеясь, что и другие так же проголосуют. Уж в чем, в чем, а в подобных ситуациях Аня давно разобралась…

Суржиков-младший затосковал. Прежде он не знал, что это такое, даже в отрочестве, когда кое-кто из мальчишек в классе, пройдя через первые уроки разочарования, изображал этакую личность, несущую в себе «мировую скорбь». Он смеялся над этим, а позднее такие люди для него вообще не существовали, он избегал общения с ними, хныкающие зануды его раздражали, и он твердо знал: тоскующий человек или неудачник, который играет в дешевые игры, втайне надеясь, что его пожалеют и кинут подачку для облегчения жизни, или тот, кто не способен постоять за себя, попросту слабак, а такие всегда были вне поля его интересов. Виталий не прощал этого и женщинам, сходился с ними быстро, был напорист, умел играть роль обещающего, ничего не обещая, и знал, что женщины более чем мужчины подвержены самообману, он видел — многие из них не верили ему, но шли за ним, уговаривая себя, что, может быть, и он на самом деле даст им то, что не сумели другие. Виталию быстро надоедало общение с ними, особенно с теми, кто любил в мечтательной туманности создавать иллюзорные картины будущего; он давно разобрался: такого рода уходы в несбыточность — удел слабых и никчемных, не способных ничего сотворить для себя и потому получающих усладу в грезах.

За Аню, как ему казалось, он боролся несколько лет, и это ему нравилось: он видел в ней силу и независимость. Ему нравилось, как они жили, чувствовал себя при ней свободным человеком, не очень-то уж обремененным семейными обязанностями, их стычки всегда кончались согласием. Аня могла дать и дельный совет. У них всегда находилась рабочая тема, которую можно было обсудить; все шло по четкому, точно определенному пути, и вдруг…

Однажды у них в институте Виталий слушал лекцию психолога, тот как раз говорил, что подлинные чувства могут возникнуть лишь под влиянием разумного, причем бросил при этом довольно эффектную фразу: когда, мол, говорят, что страсть сильнее рассудка и не подчиняется ему, то нужно бы добавлять: если рассудок слаб. Виталий был с этим согласен, хотя в аудитории и возник довольно острый спор. Да черт с ним, с лектором, не в этом дело. То, что он похаживал к этой белобрысой кошке, не переходило границ мужской шалости, и если уж так случилось, что Аня засекла его, то вполне достаточно было бы его раскаяния, если уж идти по линии разумного.

Сначала он подумал: Аня решила его проучить, чтобы потом крепко держать в руках, он поверил в это; конечно же, Ане нужно было укрепить свои позиции, а если она сдастся сразу, то мало что выиграет.

Первые серьезные сомнения у него появились после того, как к нему домой пришла мать, навещавшая Аню. Она села за стол и заплакала навзрыд, так что сотрясалось все ее грузное тело. Виталий никогда не видел мать плачущей, а тут она не просто плакала, а рыдала; испугавшись, он сбегал на кухню, принес воды, мать выпила весь стакан и, не вытирая черных потеков от крашеных ресниц, зло посмотрела на него.

— Ты редкий идиот, — сказала она. — Ты потерял женщину… единственную женщину, которая подходила тебе. А меня лишил такой радости, как Славик.

— Но мама… — начал было Виталий.

— Молчи, свинья! — прикрикнула Клавдия Никифоровна. — Я знаю все, что ты можешь мне сказать. Да, да, да! Черт возьми, все не без греха. Но только кретины, как ты, так глупо попадаются. Ты прожил с Аней почти четыре года и ничего в ней не понял. Такие, как она, решают один раз. У них второго раза не бывает. Ты мог бы играть в свои игры где угодно и не трепать языком, чтоб об этом знал весь институт. Это азбучная истина. Ты пренебрег азбукой, стараясь шагать в ногу с веком, сразу ухватился за высшую математику. У тебя пробелы в образовании и в воспитании. Вот что я упустила… Мне противно на тебя смотреть.

Она привела себя в порядок в ванной и ушла не попрощавшись.

Вот после этого Виталий по-настоящему задумался: да, получилось, конечно, скверно, и он-то, лопух, не предвидел последствий, знал же, что если Аня принимает какое-то решение, то с ней уже ничего нельзя поделать, своего решения она не изменит. Ведь он говорил с матерью Ани, и та с гордостью рассказывала ему о независимом характере своей дочери, но Виталий несколько насмешливо относился к матери Ани, одинокой учительнице математики, причислял ее к той когорте людей старого поколения, которые хотели бы все видеть в идеале и часто теряли реалистическую ориентировку. Мать Ани держалась всегда спокойно и строго, она создала для себя мир своей веры и представлений, прекрасно существовала в нем, не замечая, что вокруг этого мира давно бурлит иная жизнь, где и места нет романтическому, а тем более идеальному. Виталий не осуждал Анину мать, он ее жалел, потому что считал: человек с таким умом мог бы добиться в жизни значительно большего, чем быть просто учительницей. Но сейчас Виталий подумал: может быть, мама Ани и не пыталась ничего добиваться, она жила как хотела, и это было для нее главным, она ведь не раз подчеркивала, что дорожит своей независимостью, своим правом выбора. А ведь эти мысли она могла внушить и Ане… Ведь вот же Виталий сам во многом покорно следует советам отца и матери. Как же ему не следовать, когда отец так много для него сделал.

Тоска возникла неожиданно и застала его врасплох: он проснулся рано, увидел плохо убранную спальню, встал, прошелся по комнатам, вся квартира показалась неуютной, запущенной. Виталий умылся, пошел на кухню, приготовил себе яичницу, от которой его уже тошнило, потому что по утрам, кроме нее, ничего не ел, и ощутил себя заброшенным, одиноким, ему сделалось жаль самого себя. Он тут же рассердился, торопливо собрался, поехал на работу, но тоска уже поселилась в нем и ныла, пристроившись где-то в уголке его души. Чтобы избавиться от этого пакостного чувства, с ожесточением накинулся на работу, загонял всех в лаборатории, просидел в институте допоздна, вернулся домой усталый, быстро заснул, но утром все началось сначала. Виталий понял — тоска усиливается в нем, и он уже не способен с ней бороться.

Особенно тошно ему стало в пятницу: впереди были выходные дни. «Надо бы что-то придумать, — размышлял он. — Куда-нибудь закатиться или…» Было четыре часа дня, кое-кто уже уходил из института, и ему тоже надоело торчать в лаборатории. «Наведаюсь к родителям», — решил Виталий и, когда широкими шагами двигался по коридору, нагнал невысокую черненькую Валю. Он не раз замечал на себе любопытный взгляд ее темных глаз, в которых явно резвились бесенята. У нее была точеная фигурка, обтянутая джинсами и синей шерстяной кофточкой. Виталий догнал ее, шутя обнял за плечи, стараясь казаться веселым, спросил:

— Куда спешит будущий профессор?

Валя посмотрела на него озорно, фыркнула:

— Вот туда… в профессора! А то ведь я еще до младшего научного не дотянулась. Пора брать высоты.

— Пора, мой друг, пора, — чувствуя ладонью, какое у нее упругое плечо, пропел Виталий и тут же, переходя на интимный шепот, спросил: — А переросший лаборанта, но не доросший до младшего освободился сегодня?

Уж очень откровенной была усмешка в ее глазах, и он невольно насторожился: стоит ли продолжать с ней в таком же духе или оставить эту девчонку в покое?

— Если речь о работе, то на сегодня свободна. Шеф в отъезде, работа сделана.

Может быть, усмешка ему только показалась, но ведь нужно ему, черт возьми, развеяться, да и надоело быть одному: вдруг этот бесенок даст ему забвение, которого он ищет.

— Не составишь компанию холостяку?

Виталий знал: в институте слух о том, что его покинула Аня, давно прошелестел по кабинетам и коридорам, и не было смысла таиться, лучше всего делать вид — ему это нипочем. Валя на мгновение задумалась, при этом прикусила верхнюю полненькую губу, по уголкам которой чуть приметен был темный пушок, спросила:

— И куда же?

— Ну, если подумаем как следует, то найдем место. Ведь впереди суббота и воскресенье. Не так ли?

— Так.

— Тогда я буду ждать тебя в машине, о, берущая высоты!

Она еще раз подумала, потом твердо сказала:

— Хорошо. Но мне нужно десять минут.

— Будут десять минут, — кивнул Виталий.

Ему понравилось, что она подбежала к его машине точно через десять минут, как обещала. Виталий невольно по привычке засек время. Валя была в серой непромокаемой куртке с капюшоном, которая казалась на ней мешковатой и скрадывала ее точеную фигурку. «Ей бы надо носить другое», — подумал Виталий, а вслух сказал:

— Поехали?

— Поехали! — лихо ответила она.

Он не стал уточнять, куда они направятся, потому что с самого начала решил — повезет ее домой, ничего покупать не надо, чтобы устроить пиршество, мать натащила продуктов, забила холодильник, просто он ленился что-либо готовить. Валя ничего не спрашивала, видимо, целиком ему доверяясь, и он старался не отвлекаться от дороги; движение было большое, а погода стояла скверная, все моросил и моросил дождик, скрипуче работали «дворники», размазывая влагу по стеклу.

Когда Виталий остановил «Жигули» на стоянке возле дома, он, прежде чем выйти, невольно огляделся вокруг. Ему показалось — Валя заметила его настороженный взгляд и опять подобие усмешки мелькнуло у нее в глазах. Тогда Виталий весело сказал:

— А сейчас выходим. Экскурсия в обитель Виталия Суржикова… или, как изволят говорить в институте, Суржикова-младшего, начинается. Пояснительный текст на месте. Прошу.

Валя рассмеялась и выпорхнула из машины.

В прихожей он помог ей снять куртку и тут же сказал:

— Милая женщина, я чертовски голоден. И у тебя есть шанс продемонстрировать свои познания в кулинарии. Двигаем на кухню. Там в холодильнике найдем все, что надо. Кроме того, у нас есть бутылка виски. Так что может быть отличный ужин. Но предупреждаю: за яичницу уволю сразу без выходного пособия.

Он открыл холодильник.

— Ого! — воскликнула Валя. — Да тут и не надо быть особой кулинаркой. Вот когда из ничего надо сделать нечто, тогда… Ну все равно, лучше бы вы ушли. Я не люблю, когда на меня смотрят при готовке.

— Почему же на «вы», прелесть моя? — сказал Виталий и попытался ее обнять, но она ловко увернулась.

— Потом перейдем на «ты», — махнула она рукой.

Ему хватило этого обещания, он сразу же покинул кухню, обошел комнаты, подумал: «Завтра заставлю ее тут прибрать». Виталий переоделся в джинсы и легкий свитер, прошел в столовую, достал из серванта рюмки, бутылку виски, потом просмотрел почту, перелистал журналы, в общем, прошло около получаса, прежде чем Валя крикнула с кухни:

— Где накрывать?

— Неси все сюда. Помочь?

— Спасибо, управлюсь.

Она принесла тарелки на подносе, на них красиво были разложены колбаса, ветчина, сыр, алели помидоры, вкусно пахло жареным мясом и луком.

— Ну, кажется, наконец-то я поем, — обрадовался Виталий.

Валя проворно расставила тарелки и села напротив — там, где обычно садилась Аня. Виталий отметил это и подумал: может быть, женщины сами не замечают, но чувствуют, где их место. Виталий открыл бутылку, хотел налить виски Вале, но она прикрыла рюмку ладошкой.

— Я этого не пью.

— А что же?

— Ну… если есть, немного сухого.

— Есть немного сухого.

Он снова открыл сервант, там стояла початая бутылка венгерского «Серого монаха».

— Ну что же, — сказал Виталий, — рад приветствовать гостью в своем доме и выразить надежду, что она не будет здесь скучать.

Он с удовольствием стал есть мясо, оно было сочным, вкусным.

— Однако, — покачал Виталий головой, — это сделано руками мастерицы.

Валя рассмеялась.

— Конечно. Это у меня родовое. Мама двенадцать лет работает поваром в столовой.

— Ого, значит, было сытое детство.

— Нет, сытого детства не было, но и голодного тоже.

— Ну а что повлекло в науку?

— Наука, — кивнула Валя, но так как он молчал, в ожидании смотрел на нее, добавила: — У меня есть свои честолюбивые замыслы.

— Я могу быть в них посвящен?

— Нет, — сказала она категорично.

— Значит, будем считать: у тебя есть своя важнейшая тайна.

— Тайна есть у всех. Без этого не бывает личности.

— Понятно. Мы боремся за самостоятельность.

— И без этого не бывает личности, — рассмеялась Валя; ему все больше нравилось, как она открыто смеется, и верхняя полная губа при этом чуть подворачивается, открывая ровные свежие зубы. И все же он чувствовал: хоть и разговор у них шел непринужденно, некий барьер отчужденности стоял между ними, и этот барьер надо было как-то сломать, а иначе трудно быть полностью раскованным.

— Ну и личностью быть трудно, — усмехнулся Виталий и пристально посмотрел ей в глаза. — Порой это может привести к неприятностям.

— Не приведет, — медленно сказала она, и Виталий успокоился, решил: все идет как надо, сразу видно — она хорошая девочка, и впереди их ждет приятный вечер; она ведь понимала, зачем сюда идет, и не надо торопиться… Никогда не надо торопиться. Надо дать ей возможность поговорить, наверняка ей есть что порассказать, излить душу, такие, как она, это любят, а после исповеди доверие неизбежно.

— У тебя в институте неприятность? — спросил он, закуривая и подвигая ей пачку сигарет. Она взяла сигарету, но прикуривать не спешила.

— Нет, у меня не может быть неприятностей.

— Так не бывает.

— Бывает, если сумеешь отрешиться от себя… То есть, я хочу сказать: если не замыкаться только на себе самой. Если будешь понимать, как мучаются иногда другие, то твои неприятности всегда будут казаться ничтожными.

— Это что-то из религии. Впрочем, говорят, это модно.

— Нет, это не из религии, это из размышлений.

— Ну, тогда нужны примеры, чтобы было ясно.

Валя взяла его зажигалку и прикурила, даже не прищурившись от дыма, в ее темных глазах забрезжило дальним светом; она немного подумала и сказала:

— Ну хорошо… С некоторых пор мне снится страшный сон. Огромный пустой город. Улицы, дома. Над всем этим холодное, мраморное небо. А в городе ничего живого. Ни людей, ни птиц, ни кошек, ни собак, даже червяков нет в газонах, да и на газонах нет травы. Черные, мертвые деревья. И только дома и машины. Пустые машины, автобусы, троллейбусы. Но тишины нет, моторы продолжают работать. Им ничего не сделалось. Вот такой сон. Правда, страшно?

— Где-то я это видел… Давно… Ага, вспомнил. В фильме Бергмана «Земляничная поляна». Еще часы без стрелок…

— Нет, у меня часы со стрелками, и они идут. Я не видела этого фильма. Но боюсь, что кто-нибудь такое увидит наяву.

— Чепуха!

— Так полагаете? — Прежняя насмешка, которую он отметил еще в институтском коридоре, пробежала по ее губам. — А вы пойдите-ка вон к пивному ларьку. Или в кафе-мороженое. Ну, на худой конец потолкайтесь в очереди за чем-нибудь дефицитным. А то ведь вы и в метро не ездите. Но вам, конечно, лучше всего к пивному ларьку, где мужики собираются постарше, что через войну прошли. Вы и не о таких снах услышите. А у вас в доме об этом не говорят?

— Нет. Ну зачем же о таких ужасах?

— Я так и знала. У вас, конечно же, другие заботы.

— А у тебя?

— У меня такие же, как у тех мужиков, что у пивного ларька.

— Значит, мне в поисках истины надо идти к алкашам?

— Ну, во-первых, там далеко не все алкаши. А во-вторых, вы же к ним в дом не пойдете. А если бы пошли… В каждом доме много, очень много своих проблем, и каждый справляется с ними, как может. Но в этих же домах существуют и проблемы, общие для большинства. И главная из них — это та, о которой я сказала. Она называется «война». Вот как она называется… И только погрязшие в своем тщеславии людишки отгораживаются от нее.

— Так, — усмехнулся Виталий, — начинаем бой с мещанством. Будем продолжать?

— Будем продолжать, — кивнула она. — И еще среди этих общих проблем: как добыть для всех побольше еды и одежды, хорошей и дешевой. Ну есть и другие…

— Стоп! Ну а ты… ты сама что делаешь?

Она на мгновение поколебалась, по привычке прикусив верхнюю губу.

— Ну что же, — вздохнула она, — я не хотела об этом. Но у меня есть кое-какие идеи по защите. Скоро я их положу на стол своему шефу. Возможно, если он их одобрит, мне перестанет сниться пустой город.

— Вот теперь все ясно, — улыбнулся Виталий. Ему надоел этот разговор, он явно шел не по тому руслу, по какому хотелось бы, но эта чертовка Валя так загорелась от своих слов, что смуглые щеки ее покрылись румянцем, глаза еще больше заблестели, она стала так хороша, что Виталий подумал: пора всерьез начинать атаку.

Он встал, быстро прошел к ней, легко поднял со стула и, взяв ее за плечи, повернул к себе.

— Ты не находишь, что мы слишком увлеклись политикой? Может быть, покончим с торжественной частью?

Валя смотрела на него спокойно, не вырываясь, сказала:

— Мне было интересно взглянуть на вас вблизи… Очень даже было интересно. Но спать мы вместе не будем.

— Почему? Ты ведь давно на меня пялишь глаза.

— Ха! — скривилась она. — Но я уже объяснила причину. И лучше отпустите меня. А то могу сделать больно.

Виталий улыбнулся и сразу почувствовал острый приступ желания: ему всегда нравилось, когда с ним начинали игру в сопротивление, это было его слабым местом, и за Аню-то он вел бой, может быть, больше из-за того, что она заняла против него круговую оборону; Виталий твердо верил: чем упорнее женщина отвечает «нет», тем явственней за этим слышится «да». Румянец сошел с Валиных щек, глаза сузились, потемнели; он потянул Валю к себе, чтобы прижать, ощутить вкус губ, но все ее тело напружинилось.

— Я предупредила, — зло прошипела она.

Тогда он попытался обнять ее и в то же время вскрикнул от боли: она впилась ему в руку зубами, боль была такая резкая, что он невольно отпустил Валю; она тотчас, схватив бутылку «Серого монаха», отскочила к окну.

— Только сделай шаг, — тихо и злобно сказала она, — и я расколочу твое окно и заору, что меня тут насилуют… Вон торчит компания на улице. Они обязательно захотят посмотреть, что здесь происходит.

Виталий понял: она способна на такое, и, потирая укушенную руку, зло проговорил:

— Да пошла ты к черту!.. Нужна ты мне… Убирайся! Слышишь?!

Но Валя не сдвинулась с места, внезапно удовлетворенно улыбнулась, качнула головой:

— Ну вот теперь порядок!.. Нет, не смей подходить. Ты уже убедился, я зря не предупреждаю. А теперь я просто хочу тебе сказать, что наконец-то разглядела тебя. Ты знаешь кто? Ты слабак. Только слабаки прибегают к силе. Ты привык хапать, а не добиваться. Да и как иначе? Тебе с детства подсовывали лучшие кусочки. Сильный человек — щедрый, он способен на жертву, он может отдать все, ничего не требуя взамен, а насильник — слабая дрянь. Он пуст как побрякушка. Вот ты такой. Я таких ненавидела и прежде, а сейчас ненавижу еще сильнее. Ты сдохнешь от одиночества. Это я тебе обещаю.

Она отшвырнула от себя бутылку, и та покатилась, расплескивая вино, по ковру, а Валя мгновенно метнулась в прихожую, содрала с вешалки свою куртку; лязгнул замок, дверь с грохотом закрылась, и ему показалось — с лестничной клетки раздался громкий, дразнящий смех.

«Ну и дрянь, — охнул Виталий. — Это же надо было наткнуться на такую фанатичную идиотку, вбившую себе в голову бог весть что! „Война“! „Проблемы“! Зараза… Я тебе устрою сюрпризик…» Но он тут же вспомнил, что завлаб, у которого работала Валя, находится к нему в оппозиции, проходит мимо, даже не здоровается. Рука все еще болела… Ну и вечерок! Он в злобе пнул ногой бутылку, та отлетела к углу серванта и раскололась. Виталий огляделся, все ему было противно. Нельзя было оставаться в этой комнате, надо удирать, хотя бы к родителям. Но он уже выпил виски, правда, только рюмку, но все равно; сегодня пятница, на каждом шагу гаишники; вспомнил, что отец когда-то дал ему пачку японских противоалкогольных шариков, отыскал их в серванте, раздавил зубами один, резко запахло какой-то смесью керосина с мылом. Его чуть не вырвало. Ничего, сейчас пройдет — и он поедет…

Виталий вел машину, с трудом подавляя в себе бешенство, и думал: черт знает, откуда они берутся, такие экстремистки? Ей, видите ли, мало посмеяться над ним, ей нужно изучить, разглядеть его вблизи… Все-таки идиотом он будет, если не подложит ей хорошего леща, таких, как она, тоже учить надо.

Отец в серой домашней куртке полулежал на диване и, прикрыв глаза, слушал, как из магнитофона величаво текут звуки органной музыки. Виталий знал: это признак дурного настроения, отец считал — ничто так не успокаивает, как музыка Баха; он не был меломаном, на концерты ходил — сам рассказывал — только в молодости и воспринимал музыку как некую усладу, чтобы обрести успокоение и душевное равновесие, а иногда ему легче думалось под музыку: могучий вал звуков ограждал его мысль от всех посторонних, отвлекающих шумов и давал сосредоточиться на главном.

Мать встретила Виталия хмуро и на вопрос: «Можно ли к отцу?» — неопределенно кивнула. Виталий решился, без стука открыл дверь в кабинет.

Некоторое время отец не обращал на него внимания, хотя Виталий заметил, что ресницы его дрогнули, он окинул сына коротким взглядом и снова прикрыл глаза. Виталий сел в кресло и стал ждать, он не слушал музыку, смотрел, как отец плавно, чуть покачиваясь, поднимает и опускает голову, видел усталые складки у его губ, морщины под глазами: наконец магнитофон щелкнул, и звук вырубился. Отец медленно поднял на него глаза.

— Добрый вечер, отец, — сказал Виталий.

— Не совсем добрый, — вздохнул Суржиков-старший и тут же крикнул: — Клава! Нам чайку.

— У меня готов, — сразу же отозвалась мать из соседней комнаты. — Придете сюда? Или в кабинет?

— Лучше в кабинет.

Мать открыла дверь, вкатила сервировочную тележку с чайником, чашками, печеньем, на блюдце лежали дольки лимона. Она сразу же вышла.

— Хозяйничай, — приказал отец.

Виталий подвинул тележку поближе к отцу, налил в чашки чай, спросил:

— Что-то случилось плохое?

Медленно помешивая ложечкой в чашке, отец посидел, обдумывая ответ, потом отпил несколько глотков, почмокал губами от удовольствия и усмехнулся:

— Все ломаю голову, на чем просчитался? — И тут же с расстановкой сухо произнес: — Сегодня Ворваня избрали в членкоры. Это скверно. Произойти этого просто не могло… И не нужно было, чтобы произошло.

— Ты ведь сам создавал ему рекламу.

— Да, конечно, — спокойно кивнул отец. — Такая реклама и была нужна, чтоб те, кто в оппозиции ко мне, не сомневались: нужно бросить черный шар… У них и не могло быть сомнения. Они ждали от меня белого. И Ворвань ждал. Но только я и еще кое-кто, кому я беспредельно доверяю, знали, что с нашей стороны белых не будет. Ворвань еще не созрел. Он напорист, силен, у него прекрасные результаты. Он и так за кратчайший срок сумел превратить свою лабораторию в целый отдел. Его еще надо было поводить на веревочке, ну хотя бы годика три-четыре. Такие, как он, когда становятся независимыми, ломают к черту все барьеры. Пока его не было в академии, можно было жить спокойно. А сейчас…

— Еще один конкурент?

— Если бы только это… По-моему, сейчас-то он и развернется по-настоящему. Он еще молод. Сорок пять. У него хороший запас сил и времени. Ну ладно, избрали так избрали. Будем его чествовать. Он должен верить, что обязан своим избранием нам. Но… Почему, черт возьми, это произошло? Вот загадка. И ответ необходимо найти. Обязательно найти. Иначе за одним проигрышем последует другой. Это неизбежно. Вот что сейчас главное…

— Может быть, у него кто-то есть, — робко сказал Виталий. — Ну, среди оппозиции или… среди тех, кому ты так доверяешь…

— Исключено, — решительно сказал отец и отпил большой глоток из чашки. — Оба варианта мною рассмотрены. Исключено. Тут что-то другое. Но что? Мы ведем большую политику, а в ней не может быть туманных мест. Это все равно, что ямы на пути, куда по незнанию можно свалиться и не выкарабкаться. Я ненавижу неопределенность ни в науке, ни в жизни. Всегда нужен факт таким, какой он есть. Каким бы он ни был, но факт всегда можно подвергнуть анализу, а туманное нечто всегда остается пробелом…

Виталий невольно любовался отцом: даже в трудной ситуации он оставался спокойным и был уверен, что найдет разгадку; уж коли он так ею озабочен, то найдет. Отец всегда был для него образцом мужского поведения. Он ведь прошел свой путь твердым, чеканным шагом, зная, чего и как может добиться, — так, во всяком случае, представлялось Виталию. Отец не раз говорил, что благодарен своему отцу, деду Виталия, — тот держал его в строгости, учил уважать тех, с кем живешь рядом, но быть независимым; дед был инженером, спецом, хотя и дворянского рода, прекрасно разбирался в экономике. Он умер во время войны директором уральского завода: сердце не выдержало страшного напряжения тех дней. Отец никогда не таился от Виталия, все называл своими именами: дело — делом, интриги — интригами и всегда подчеркивал, что путь по жизни не бывает простым и четким, он не верил в предопределение, а был убежден: все всегда можно организовать, создать, все в руках человеческих, а если терпишь неудачу, то сам и повинен в ней. Он не раз говорил Виталию: «Главное, чтобы ты искренне понял: миропонимание — самостоятельная организация мысли… скорее даже мышления. Организация системы. Без этого ты нуль. Но опять же, заметь, самостоятельная…»

Суржиков-старший поставил чашку, внимательно посмотрел на сына, спросил:

— А что, с Аней ты по-прежнему в разрыве?

Этого вопроса Виталий боялся и ответил понуро:

— Да, отец… Я думал, у нее кто-то есть… Тогда бы было все понятно. Но это не подтвердилось.

Отец задумчиво погладил щеку, сказал:

— Жаль… Надо с этим кончать. Кроме того, что это выглядит нелепо и унижает тебя, не надо забывать: Аня у Ворваня на первых ролях. А нам, особенно сейчас, не помешает кое-какая информация. Так что я бы тебя просил…

— Но у меня ни черта не выходит! Она уперлась как баран в новые ворота.

— Это ты уперся! — вдруг прикрикнул отец. — Вздумал ей угрожать, а надобно на коленях, да, на коленях. Не бойся, не замараешь своего достоинства… И вот что я тебе скажу. Послезавтра у Ворваня банкет в «Праге». Отдельный кабинет и все такое. Так вот, изволь быть на этом банкете с Аней.

— Ну, она и так придет, ведь лаборатория…

— Не будь наивен. Это не тот банкет. В лаборатории все будет само собой, а здесь соберутся люди иного круга. Ну а сейчас, — Суржиков-старший взглянул на часы, — пойдем к маме. Я обещал ей вместе посмотреть какую-то идиотскую комедию по телевизору.

Виталий вернулся домой поздно и долго не мог уснуть. Шелестел дождь за окном, и все в мыслях сплеталось в нечто омерзительное: то он начинал думать о нынешней стычке с этой смуглой Валей, хотя вовсе не хотел об этом думать, то об отце, то об Ане, и все это вперемешку… Ему вспомнилось, как Валя стояла с бутылкой в руке возле окна, похожая на ощетинившуюся собачонку, и он вдруг явственно услышал ее дразнящий смех из-за двери… Вот ведь какая странная. Ей двадцать, ну двадцать один, и у нее, конечно же, есть своя компания в институте, и они собираются; непременно злословят по его адресу. И тут же Виталию представилось, как она, кривляясь, будет рассказывать своим друзьям об их свидании у него на квартире, и те будут ржать от удовольствия, может быть, она ради этого и ехала сюда, и Виталий застонал от досады…

И тут ему подумалось: ведь эта самая Валя чем-то схожа с Аней, да и фигура у нее, как у Ани, только, пожалуй, та покрупнее, и что-то в голосе у них есть общее, и чем дольше он об этом думал, тем больше находил сходства… Виталий хотел отделаться от этой мысли, но она стала навязчивой, он сердился на себя: бред какой-то, не двойняшки же они, да Аня и не стала бы устраивать такие номера с бутылкой… А почему не стала бы? Она ведь ушла от него…

Да, правильно сказал отец: он обязан вернуть Аню, он и прежде ему об этом говорил, но не так требовательно и сурово; теперь это был приказ, который нельзя было не выполнить…

Виталий заснул под утро и проснулся поздно, увидел за окном солнце, обрадовался: ему показалось это добрым знаком. Тут же спохватился: Аня может уйти на прогулку со Славиком в такую погоду, а ему надо застать ее. Он потянулся к телефону и почувствовал, как у него дрожат пальцы; набирая номер, со страхом думал: что, если она опять отошьет его? Виталий не успел подготовиться, голос невольно прозвучал хрипло и жалобно; услышав ее ответ, он испугался насмешливого тона Ани и, боясь, что она повесит трубку, быстро сообщил о Ворване, надо же ей знать, что ее шеф избран в членкоры. Только Виталий это произнес, как сразу понял — попал в цель, и заволновался. Он с удивлением прислушивался к себе потому, что никогда с ним ничего подобного не происходило.

Виталий застал Аню стоявшей на коленях — она, хохоча, играла со Славиком — и только сейчас спохватился, что ничего не принес сыну.

«Эх ты, черт!» — в досаде подумал он, но ничем не выдал своего огорчения, подошел к тахте, быстро взял Славика на руки, весело подкинул, ожидая, что тот рассмеется, — так сын реагировал прежде, когда Виталий это делал, — но на этот раз Славик сморщился и заревел в голос.

— Вот те раз, — сказал он. — А я думал, ты иначе будешь меня приветствовать! Он что, отвык от меня?

— А разве он когда-нибудь к тебе привыкал? — спросила Аня, беря Славика на руки. — Тебя прекрасно заменяла Клавдия Никифоровна. Ну садись. Наверное, и в самом деле что-то стряслось, если ты утром начал хныкать в трубку.

Виталий сел и подумал, что она похорошела за эти дни, а он даже не может притронуться к ней, прижать к себе, поцеловать, хотя еще совсем недавно она полностью принадлежала ему, и тоска, которая вроде бы приглохла утром, снова зашевелилась в нем; Виталий даже почувствовал тупую боль под сердцем, и ему стало тяжело дышать.

— У вас жарко, я сниму пиджак.

Она внимательно посмотрела на него, ответила задумчиво:

— У нас не жарко, но… сними.

Ему показалось, что в словах ее прозвучала жалость, от этого сделалось неприятно — не хватало еще, чтобы его и в самом деле жалели, но тут же он вспомнил негромкий, но твердый голос отца: «На коленях!» — и подавил зародившееся было раздражение; в конце концов он пришел сюда просителем, и ему ничего не остается, как признать свое поражение, хотя это и нелегко. Но не сразу же распускать нюни…

— Я тебе уже сказал о Ворване.

— Да, я рада. Теперь значение лаборатории поднимется. Будет интересней работать. Но мне показалось… Ты не очень этому рад.

Виталий всегда знал: с Аней надо быть настороже, она многое определяла по интонации, значит, он утром что-то сказал не так, у нее возникли какие-то догадки, и поэтому сейчас поспешил развеять их.

— Нет, почему же! Все-таки отцу пришлось много для этого поработать. И, как видишь, не зря. Я вот что хотел тебя просить. Завтра Ворвань дает обед в «Праге». Он бы хотел видеть на нем нас с тобой…

— Он мне не сообщал этого.

— Ворвань передал приглашение через отца…

Аня посмотрела на него и рассмеялась, и Славик тоже рассмеялся, словно понял, о чем подумала мать.

— Слушай, Витя, кажется, ты разучился врать.

Он нахмурился.

— Я этого и не пытаюсь делать. Я вчера был у отца и…

— Вот это, конечно, мне трудно разгадать: кто придумал такой ход — он или ты? Кирилл Трофимович мне звонил сегодня. Вернее, я ему звонила, поздравила, а потом спустя час он сам позвонил, советовался, где лучше нам лабораторией отпраздновать это событие. Я взяла на себя труд договориться с нашей столовой. Я думаю, если бы он хотел меня видеть в этой самой «Праге», сам бы сказал об этом. Логично?

— Логично, — подтвердил Виталий, — если только считать, как считают многие, что мы с тобой разбежались навсегда. Ворвань проявил деликатность, но отцу он сказал… Хотел бы нас видеть у себя вдвоем.

— Наверное, ты плохо знаешь Ворваня. Он не из тех, кто заботится о личной жизни других. А ты что же, и в самом деле считаешь, что у нас всего лишь временная размолвка?

Он понял: если начнет сейчас спорить или возражать, то это кончится обычной ссорой, и он уйдет отсюда, ничего не добившись. Виталий машинально достал сигареты, но, взглянув на Славика, спрятал их в карман, ему трудно было высказать то, с чем он сюда пришел, и поэтому голос его дрогнул:

— Аня… Я прошу тебя… я умоляю… ты должна вернуться. Никогда… слышишь, никогда ничего подобного не повторится… Это осталось у меня от старого. Но надо же быть милосердной, людям прощают и не такое. Хотя бы ради Славика… Это сейчас он маленький, а потом… Потом ему трудно будет без отца. Я знаю, я видел ребят, которые выросли в семьях, где нет отцов. Они всегда в чем-то ущербны… И я не могу без тебя. Я готов сделать все, что ты захочешь… Конечно, я был кретином, когда пытался тебе угрожать, применять силу… Сейчас я умоляю тебя! Не просто прошу, умоляю…

По мере того, как все это Виталий говорил, он сам начинал верить в свои слова, ощущал пронзительную жалость к себе, это чувство было так остро — прежде Виталий никогда его не испытывал, — что он чуть было не всхлипнул.

— Я не могу без тебя жить… — прошептал Виталий.

Она смотрела на него удивленно, и он вдруг испугался: Аня сейчас усмехнется, и тогда он и в самом деле не выдержит, с ним что-то произойдет скверное, может быть, заболит сердце, а то еще, чего доброго, хватит удар; Виталий почувствовал, как у него кровь отхлынула от лица; наверное, он был бледен. Аня быстро посадила Славика на тахту и метнулась к двери, успев проговорить:

— Я сейчас.

Она вернулась с чашкой и темным пузырьком, накапала в воду капель; в комнате запахло валерьянкой, Аня протянула ему питье, сказала строго:

— Выпей.

Виталию захотелось выбить из ее рук чашку, заорать: «На кой черт мне эта гадость!» — но ничего он этого не сделал, покорно взял питье и единым глотком выпил, сморщившись от непривычного вкуса. Ему и в самом деле надо было успокоиться, он отвернулся к окну, небо было солнечным, и единственный красный листок на самой вершине старого тополя приметно трепетал в лучах.

Разговор не был закончен, Виталий еще ничего не добился, только жалость он услышал в ее голосе… А может, это и не так уж мало для начала? Все же он спросил:

— Ты что же, так ничего и не хочешь мне сказать?

— Я еще не знаю, что же именно я должна тебе ответить… Я не готова…

— Но ведь прошло столько времени… Ты все могла давно обдумать.

— Ты ведь тоже не сразу пришел с повинной.

В ее словах не было упрека, Анна просто размышляла вслух, и это его обнадежило.

— Но ведь я пришел. И готов все повторить сначала…

— Не надо, — сказала она спокойно. — Я поняла… Может быть, не все. — Она помолчала, взяла Славика на колени. — Я и сама сначала думала: все взорвалось во мне из-за девчонки. Я ведь брезглива… Но потом… Ты не сердись на меня, я должна сказать тебе правду… Потом я увидела, что у нас просто не было настоящей семьи. Вот ведь, Виталий, еще в чем дело.

— У нас была семья, — убежденно сказал он. — И вовсе не такая плохая. Разве нам плохо жилось? Или мы не понимали друг друга?

— Я все равно сейчас не смогу тебе объяснить, что я думаю. Это мне не по силам. И тебе тоже… чтобы понять… Когда-нибудь потом.

— Ну хорошо, — сказал он. — Может быть, мы все-таки попытаемся сделать первый шаг навстречу друг другу и пойдем завтра чествовать твоего завлаба?

— Я подумаю, — сказала она.

— Тогда я позвоню утром.

— Хорошо…

Виталий поднялся, боясь, что если задержится здесь, то сможет потерять даже то, пусть незначительное (да кто знает, незначительное ли?), что сумел приобрести в этом разговоре; склонился к Славику, поцеловал его и пошел к двери.

Он вышел из подъезда и облегченно вздохнул: все-таки ему трудно дался этот разговор. Отец оказался прав; впрочем, он всегда оказывается прав; теперь у Виталия была надежда, даже уверенность, что он сумеет вернуть Аню, важно было, чтобы в стене, которая отделяла их друг от друга, образовалась трещина, а она образовалась, он в это поверил.

Но он не знал, что Аня после ухода решила окончательно: ну вот, все с ним и кончено… Когда Виталий побледнел и чуть ли не всхлипнул, она испугалась, потому что прежде никогда не видела его таким, а потом ей стало жаль его, но то была жалость, основанная не на сострадании, а скорее на разочаровании; только теперь она явственно увидела, как безлик этот человек, привыкший действовать не по своей воле, а по жесткому отцовскому указу, и эта безликость прикрывалась самоуверенностью, а иногда и наглостью. Было время, когда она воспринимала Виталия как мужественного и решительного, а все это оказалось неправдой, и эта неправда сейчас открылась перед ней и вызвала жалость или, скорее всего, сожаление, приправленное горечью разочарования.

Глава пятая

Сильнее обстоятельств

В этот вечер, когда он вернулся домой после поездки за город, он думать о Ханове не мог. Утром к дому подадут машину. Около трех часов езды — и он у Бориса. Сам он ему звонить не стал, попросил Лидочку, чтобы она предупредила директора о его приезде: пусть ждет.

Он ушел к себе и сел за письма Кондрашева… Вера говорила: они встречались до войны, может быть, и так, но Петр Сергеевич не помнил, что-то маячило в дальней дали смутное… Но он много раз слышал о Кондрашеве от Веры и легко представлял себе этого человека. О том, что Владимир Кондрашев стал знаменитым через двадцать лет после своей смерти, Петр Сергеевич узнал не от жены, а от Афанасия Захаровича Прасолова, работавшего когда-то в Засолье, именно о нем упоминал Кондрашев в первом своем письме. Уже в войну о Прасолове пошла слава, когда он предложил новый ускоренный способ прокатки броневого листа.

Подружился Петр Сергеевич с Прасоловым где-то в середине шестидесятых. Когда Петр Сергеевич стал заниматься прокатными станами, то, естественно, сначала засел за книги Прасолова. Он впервые увидел Афанасия Захаровича, когда тому было уже около семидесяти пяти; был тот худощав, подвижен, даже немного суетлив, хотя руки у него иногда дрожали, но зато глаза оставались острыми, он читал без очков и очень любил слушать, как излагал ему Валдайский идею непрерывности работы станов.

Однажды Петр Сергеевич застал Прасолова в необычном возбуждении; несмотря на свои годы, тот любил носить дома спортивный костюм, говорил — чувствует себя бодрее, да и тепло в нем; вот в таком синем костюме он и мотался по своему кабинету из стороны в сторону, и это напоминало разминку перед забегом; он сунул Петру Сергеевичу новенькую книгу и указал на портрет человека, шея у которого была закрыта трикотажным кашне, и Петр Сергеевич сразу вспомнил: видел такой же портрет у Веры.

— Ох, и умница он был, ох, и умница! — весело говорил Прасолов. — Он нам мост поставил, мы там с ним сварку применили. Кондрашев-то меня, между прочим, тоже заняться ракетами подбивал. А сварку сразу принял. Такой молодец, все ее преимущества угадал…

Петр Сергеевич понимал восторги Прасолова, ведь тот одним из первых разработал машину для стыковой сварки полос у прокатного стана, а потом усовершенствовал ее. Валдайский считал: труды профессора Прасолова и сейчас актуальны, в них многое предугадано и для будущих разработок.

В тот день говорить с Прасоловым о деле, ради которого пришел Петр Сергеевич, было бесполезно: профессор весь ушел в воспоминания и так говорил о Кондрашеве, словно тот был его любимый брат или сын, хотя знакомство их длилось недолго. Слушая его, Петр Сергеевич думал: ведь неважно, сколько времени пробыл с тобой человек, а важно, что осталось от него; иной рядом всю жизнь, а ты к нему безразличен, и он к тебе, нет у вас объединяющей цели, а, видать, у Прасолова с Кондрашевым такая цель была, коль они пеклись не только о дне текущем, а думали и о том, что будет впереди, думали и мучились.

Валдайский помнил, как много людей собралось на похороны Прасолова, были у него ученики, да и прожить сумел так, что никому не причинил зла, а одарить — одарил многих: и знаниями, и идеями, и добрыми советами.

Сейчас, читая письма Кондрашева, Петр Сергеевич подумал: ведь мост-то в Засолье стоит, тех деревянных домиков, что были там до войны, нет, а по мосту ходят; правда, поставили еще два, но те для транспорта, а старый — пешеходный. Вспомнив об этом, Петр Сергеевич улыбнулся: вот Алеша небось ходит по этому мосту, а не знает, что он и есть кондрашевский, ведь места, где он работал, Кондрашев не указал, только сообщил в письме — на Урале. Как же тонко переплетаются во времени события, связанные со многими людьми: порой и угадать невозможно, откуда долетят до тебя отголоски чужих судеб…

Кондрашев… Владимир Кондрашев.

Что он может сделать для Веры? Узнать правду об этом человеке? Но как?

И вдруг его осенило: Суржиков. Ну конечно же, Суржиков. У него тесная связь с теми, кто работает над ракетами. Суржиков — это сплавы… Могучий человек… Странно, судьба их свела давно… Если об этом вспоминать, то надо, пожалуй, вернуться в ту пору, когда он оказался в лагере.

Поначалу его скрутили по всем статьям, и в камере, и на пересылках спал у параши, оставляли иногда без пайки; он терпел, не воспринимал окружающего мира, начисто замкнулся в себе; а когда увезли далеко, на строительство дороги, ему отмерили делянку больше, чем другим, потому что эта шантрапа, считавшая себя в законе, грелась у костра, а бригадиру нужен был отчет; Петр Сергеевич и с этой повышенной нормой справлялся, свои кубометры давал; сначала, махая лопатой, набил на ладонях кровяные мозоли, потом руки огрубели; у него забрали один раз пайку, второй, и он понял: если дальше так пойдет — не хватит сил. И впервые как бы огляделся вокруг, увидел ухмыляющиеся наглые рожи, сказал: если еще раз кто тронет его пайку, он не потерпит; ему рассмеялись в лицо: это тебе, начальник, не на фронте, тут не покомандуешь, права не покачаешь. Тогда лишь до него дошло, с кем имеет дело: дешевое жулье, власовское отребье; ну, это мы еще поглядим, кто тут кого. На следующий день у каптерки встал первым, взял полностью пайку, никто ему не перечил, лишь усмехнулись вслед, он понял: никакой победы нет, наоборот, сейчас начнут его учить, но Петр Сергеевич был настороже, к нему вернулись та острота зрения и ясность мысли, позволяющие все подмечать: эта во много крат усиленная настороженность, чувство приближающейся опасности помогали ему не раз на фронте, и когда на другой день объявили банный день, он уловил какие-то переглядки, перешептывания, сообразил — они все уже решили.

Баня была походная, как в армии, — огромная палатка, в ней деревянные скамьи, шайки, которые выдавали и принимали охранники. Он подошел к крану, чтобы наполнить свою водой, из крана бил кипяток, вырывался с бульканьем, с паром; потом он уж понял; кто-то у них был из своих в кочегарке, нарочно так нагрели воду. Конечно, он сделал ошибку, что начал мыться, став к кранам спиной, но настороженность, укрепившаяся в нем, помогла уловить движение людей, он почувствовал, как некоторые отодвинулись от него.

Петр Сергеевич оглянулся, когда от крана с полной шайкой шел низенький веснушчатый Бульон, блестели наглые глаза, вроде бы и не смотрел на Валдайского, покрикивал: расступись, скамью обмою; но Петр Сергеевич чувствовал — идет на него, а деваться некуда — слева и справа стоят двое, сторожат; теперь Бульон взглянул с радостным злорадством, наклонил уже было шайку… Наверное, это были какие-то доли секунды, но ведь он сам когда-то требовал от бойцов стремительности маневра да и недаром чуть ли не каждый день тренировался, благо у него в батальоне был тренер по борьбе, кореец, он много знал и многому научил ребят; да, какие-то доли секунды все решали, и Петр Сергеевич успел прыгнуть, достал ногой шайку, она опрокинулась на Бульона, и дикий крик огласил палатку; сразу же ворвалась охрана.

Его продержали несколько суток в карцере, вызывали на допрос, он твердил свое: упал, поскользнувшись на обмылке, даже не видел, что Бульон идет с кипятком, но начальник, что допрашивал, видимо, все хорошо знал; Петр Сергеевич потом понял почему: метод этот, с кипяточком, давно уже был у шпаны отработан, они расправлялись так и с другими неугодными, и никто не был виноват: ну, споткнулся человек, упал, невольно обварил другого, да и другой — ведь сам подставился. Начальник все знал, поэтому предупредил:

— Смотри, гражданин Валдайский. Бульон в больничку попал. Он тебя не оставит. Учти.

— Учту, — кивнул он.

Теперь он знал: в бараке надо спать так, чтобы все слышать; он и этому был обучен на войне, когда еще служил в разведроте, командовал взводом. Он уловил нехорошее на пятую ночь, открыл глаза, сон слетел мгновенно. Через проход от нар, что стояли по другую сторону, быстро полз человек, при свете лампы на мгновение мелькнул в его руке металлический предмет; Петр Сергеевич знал: как ни шмоняли в бараке при входе в зону, все же у многих были ножи-самоделки, лезвия, а то и спицы; с чем-то таким полз и этот.

Необычная тишина стояла в бараке, люди словно не спали, а замерли в ожидании, только в дальнем углу кто-то бормотал во сне; никакой охраны не было… «Значит, решили со мной кончить», — подумал он. Главное, не шевельнуться, ничем не выдать себя, подпустить как можно ближе; человек, который дополз до него, легко приподнялся, почти бесшумно, не дыша, быстро протянул к Петру Сергеевичу руку, коснулся лба и вскинул вторую руку… Петр Сергеевич успел заметить, что в ней: тонкая спица, такая войдет в сердце, оставив маленькую дырку… Петр Сергеевич ударил ногой в лицо, ударил так, что тот перелетел через проход, стукнулся головой о стойку нар и кулем свалился на пол; какое-то время ничего не происходило, барак молчал, кто-то даже начал усиленно храпеть, потом двое сползли с верхних нар, приподняли голову лежавшего, и один из этих двоих не выдержал, истерично заорал:

— Наших кончил, падла!

Кинулся к Петру Сергеевичу, но тот уже был на ногах; теперь то страшное, неудержимое, за что мальчишки во дворе прозвали его Бешеным, охватило его; он знал: ничего не будет чувствовать в этой схватке, станет биться до конца, — и ударил набежавшего на него, ударил с такой силой, что тот сразу же грохнулся у его ног, тогда с нар спрыгнули еще несколько, но Петр Сергеевич нырял вниз, уходил от ударов, перебрасывал кого-то через себя, потом ощутил: рядом есть товарищ, тот крушил урок доской, оторванной от нар, и кричал: «А ну, подходи, гады, фашисты, подходи, котлеты буду делать!» Они стояли спиной друг к другу и отбивались, пока не ворвалась охрана; перед ней они замерли, покорно дали себя увести… Лишь в дежурке Петр Сергеевич узнал пришедшего ему на помощь — это был Семенов, молчаливый, угрюмый здоровяк; как-то они немножко поговорили у костра, Семенов все про Петра Сергеевича знал, а о себе сказал, что до войны шахтерил, а войну кончил лейтенантом, да влип в одну историю: пошел начальником склада, по неумению запутался…

В дежурке Семенов давал показания первым, говорил:

— Я эту сволочь ненавижу! Они в лагерях в своем вонючем законе отсиживались, когда мы под пулями… Они бы майора кончили сегодня. Вон, гляньте на того, что на полу лежит. Гляньте, что у него в руке…

Лицо у Семенова было разбито, да и у Петра Сергеевича руки были в ссадинах, кровь выступила под рубахой — кто-то чиркнул ножом, да задел лишь кожу, все равно нужна была перевязка.

— Я ведь тебя, гражданин Валдайский, предупреждал, — грустно сказал начальник.

— Вот я и послушался, — ответил Петр Сергеевич.

— Не так послушался.

— Иначе не умею.

— Ну ладно. Может, и переведем тебя куда, но поимей в виду, что у них повсюду свои.

— Боялся я их!

Начальник еще более печально поглядел на Валдайского, потом рассмеялся:

— А ведь вы пахану башку проломили. Надо же!

— Подержи нас денек, начальник, в караулке. Подумать надо, — попросил Валдайский.

Начальник согласился. Они сидели с Семеновым вдвоем, вспоминали: кто еще в бараке из воевавших, ведь по-разному у людей сложилось; были ведь и такие, как Валдайский и Семенов, не много, но были, а они свои, их надо было сбить в бригаду, тогда плевать они хотели на урок.

Посвятили в это начальника, тот сказал: добро. Семенов оказался расторопным, на другой день собрал в бригаду бывших фронтовиков; они вытолкали с верхних нар урок. Валдайского положили в середину; барак зловеще затаился…

Черт знает, как все бы кончилось, если бы Петра Сергеевича снова не вызвали к начальнику. У него в кабинете сидел полноватый розовощекий человек, курил толстые папиросы; одет был в добротный гражданский костюм; увидев синяки и ссадины на лице Петра Сергеевича, усмехнулся, пригласил сесть, потом сказал: познакомился внимательно с делом Валдайского и хочет забрать его с собой, ему нужны инженеры, причем не просто специалисты, а вот такие, как он, чтобы могли держать людей в руках. В трехстах километрах отсюда строится комбинат, стройка важная, нужная, а инженеров не хватает, вольнонаемные в глухомань не едут даже за длинным рублем; среди заключенных хоть и есть специалисты, но больше хлюпики, а Петр Сергеевич все же командовал полком да вот и тут перед уголовниками не склоняется. Человек в штатском усмехнулся.

— А вы кто? — спросил Петр Сергеевич.

— Суржиков Николай Евгеньевич. Главный инженер. Я бы мог забрать тебя отсюда без всяких хлопот. Направили бы по этапу — и все. Но мне нужны люди с творческим запасом вот тут. — Суржиков постучал себя по лбу. — А в этом случае насилие ничего не дает. Только полное согласие. Ну, я жду ответа.

— Но я ведь всего лишь прокатчик.

— Начальник прокатного цеха, — поправил Николай Евгеньевич. — Значит, кроме своего дела, знаешь электротехнику, знаешь подъемные механизмы, ну и многое другое. А чего не знаешь — тому научишься. Была бы охота. Да и пойдешь на строительство прокатного.

— Хорошо, — сказал Петр Сергеевич. — Берите. Только вместе с бригадой. Ребята лихие.

— Мне нужны специалисты.

— Эти будут хорошо работать, — настаивал Петр Сергеевич. — Им тут оставаться нельзя. Урки на них злы.

— Смотри-ка, — усмехнулся краешками губ Николай Евгеньевич. — Сам под плахой, другой бы бегом бежал, а ты еще условия ставишь. Но… — он помедлил, — возьму и твоих. Договорились.

Через час всю бригаду Валдайского увезли из зоны; ехали в крытой машине долго, ему показалось, часов восемь. Когда вывели на волю, увидел котлован, огромную стройплощадку, окруженную лесами, пронзительное синее небо и словно подпирающие его горы с ослепительно белыми вершинами. И снова был барак, но не такой, как в лагере, а более просторный, чистый, хорошо натопленный.

Суржикова он видел редко, когда тот вместе с начальником стройки, седым военным, проходил по цеху, где шли работы; несколько раз останавливался подле Петра Сергеевича, говорил, что доволен его делами, да Петр Сергеевич и сам знал, что все у него ладится. Они вели монтаж серьезных систем, ему никогда не приходилось прежде разбирать такие сложные чертежи, но выход он всегда находил; иногда его охватывал рабочий азарт, он и не замечал, как проходила смена, такое с ним бывало на воле, когда работал на заводе, он сам порой лез в подвалы, сам, если надо было, тянул кабель в тяжелых местах, он чувствовал работу, настоящую, забирающую его полностью, и этого было достаточно.

Года через полтора его вызвали к начальнику, тот, хмурясь, сказал: Суржиков добился пересмотра его дела, ему дали поселение, хоть срок и сохранили, он может уйти из зоны, жить в поселке и деньги будет получать как вольнонаемный, но из поселка выезжать не должен. Так он оказался за пределами лагеря; поселок был странный, в нем жили кержаки, не пили, не курили, никого в свои избы, огражденные бревенчатыми заборами, не пускали, женщин охраняли строго, бородатые, с настороженными глазами. В другом конце поселка, поближе к строительству, поставили бараки, в одном из них выделили Петру Сергеевичу комнату, тут жили и другие инженеры. По вечерам, после работы, собирались в комнате отдыха, играли в шахматы, в преферанс — эта карточная игра была давней инженерской забавой. Петр Сергеевич играл в нее давно, еще со студенческих времен, и вскоре снискал славу хорошего игрока. Зарабатывал не так уж плохо, стал посылать Вере Степановне деньги, она поначалу написала ему сердитое письмо, он же твердо сообщил: деньги на воспитание сына, здесь они ему ни к чему; однако же кое-какие деньги у него оставались.

Однажды морозным вечером у барака остановилась машина, человек в военном прошел к Петру Сергеевичу, сказал: Суржиков просит к себе. Он быстро собрался, мороз стоял злой, но было безветренно, небо чистое, в мелких звездах. И в тишине отчетливо слышался вой волков.

Суржиков жил в хорошей избе, на полу — медвежьи шкуры, натоплено жарко, за круглым столом он да начальник.

— Садись, Валдайский, — сказал Суржиков, — раскинем пульку. Нам сегодня третьего не хватает. А ты, говорят, чемпион в бараке.

Играли по мелкой. Петр Сергеевич сразу понял: начальник — игрок слабый, а Суржиков в этом деле ас, с ним надо быть осторожным; Николай Евгеньевич сидел в расстегнутой рубахе, видна была его грудь, покрытая густыми пегими волосами, иногда он чесал их пятерней, толстые щеки его подрагивали от внутренней усмешки, и в темных, под нависшими бровями глазах тлел азарт. Просидели над пулькой часа два, потом начальник встал, хмуро сказал — ему пора, попрощался и ушел.

Петр Сергеевич проводил его настороженным взглядом. Николай Евгеньевич этот взгляд перехватил, сказал:

— Он неплохой мужик. Но у него язва.

В этот вечер Суржиков был добр, расположен к общению, неожиданно спросил:

— Слушай, Валдайский, я вот давно за тобой слежу. Исполнитель ты первоклассный. На заводе, да еще московском, быстро сделал карьеру. В войну тоже… Чем ты жив, Валдайский? А?

Петр Сергеевич не понял вопроса, пожал плечами.

— Значит, неясно, — усмехнулся Суржиков. — А меня интересует простая вещь: есть ли у тебя некая жизненная идея?.. Своя, личная идея? Вот этого я раскусить в тебе не могу.

Петр Сергеевич, осмелев, сказал:

— Ну а у вас-то она есть?

Суржиков почесал грудь, прищурил плутовато глаз, сказал:

— Есть, Валдайский, есть… Личная моя идея в том, что я должен значить, и я способен к этому. К философии склонности не имею и обрядить мысли в цветастые слова не могу, но суть… суть, пожалуй, изложу… Мы живем в такое время, когда принято считать: ход истории определяют массы, личность стерта, не имеет своего индивидуального, она подчинена общей задаче. Однако же в такое время все же можно значить, то есть подняться над массой, чтобы она выполняла именно твою задачу… То, что делаешь тут ты и сотни других, — это всего лишь воплощение в реальность моего замысла. Он родился во мне, и у меня хватило сил, чтобы здесь, в этой местности, начали строить комбинат. Я бы мог добиться, чтобы надзор за исполнением поручили другим, но я хочу сам ощущать, как воплощается творение моего ума в реальность… Как считаешь: этого достаточно?

Петр Сергеевич молчал, он впервые слышал нечто подобное; конечно же, с ним делились планами, он видел, как порой побуждаемые не столько необходимостью, сколько тщеславием люди лезли в самое пекло, потому что имели определенную цель — отличиться и становились отличимыми, он не принимал таких людей, и вовсе не потому, что сам был чужд тщеславия; получая похвалу или награду, радовался, даже, случалось, гордился собой, но не видел в этом главного смысла.

Что он мог ответить Суржикову, особенно сейчас, когда и в самом деле корпел над чужой идеей, но старался, как привык стараться, осуществить ее хорошо, потому что плохо работать не умел, не был к такому приучен, ведь и к плохой работе надо иметь свою склонность.

— А вот я считаю — недостаточно, — сказал Суржиков и прошел босиком по медвежьей шкуре. — Воплощение замысла в реальность — естественная цель для инженера, какого бы масштаба он ни был… Но должно быть еще нечто высшее. Должно быть нечто такое, на которое способен только ты один… без всяких аналогов… Ты полный властелин некоей тайны, и коль погибнешь, она будет погребена с тобой. Вот тогда ты вне опасности. Понимаешь, о чем я?

— Нет.

— Ну и дурак, — сказал Суржиков, облизал полноватые губы, закурил толстую папиросу. — Вот ты… Красиво шел по своей дороге… Красиво! И споткнулся. Ведь если разгрести твою историю, то в основе ее — бесшабашность. Неумение предвидеть. Ради каких-то показателей ты кинул жизнь на карту. Тебя мог прикончить какой-нибудь паршивый урка, не явись к тебе в образе ангела-хранителя тот же Суржиков. Ну а если бы ты обладал некоей силой… ну, скажем, знал бы, как расщепить атомное ядро, знал бы и умел, разве бы тебе дали погибнуть? Э-э, нет. Обладая своей, только своей идеей, которой никто более не способен владеть, ты становишься нужным. А когда без тебя не могут, то тебе и дозволяют. Цинично? Нисколько. Прежде всего практично, хотя, если не вдуматься в смысл, не обнажать его, может показаться абстрактным.

Петр Сергеевич внимательно следил за Суржиковым, как тот грузно шагает с одной медвежьей шкуры на другую, как почесывает волосатую грудь, на мгновение останавливается, взгляд его уходит в глубь себя, и Петру Сергеевичу начинало казаться: он понимает Суржикова, понимает его властолюбие, ведь от одной его фамилии на стройке вздрагивают, потому что знают — истинный хозяин на ней не начальник, а Николай Евгеньевич и его воля — закон. И не только властолюбие, но и желание покрасоваться перед ним, чтобы он, Петр Сергеевич, всерьез ощутил полное превосходство Суржикова над собой, — вот что двигало сейчас им.

— Я, Валдайский, твой ровесник. Ну, ты воевал, а я занимался металлом, — снова заговорил Суржиков, — занимался всерьез и как инженер и как ученый и учить тебя не собираюсь, каждый сам себе путь метит. Однако же скажу. Ты вот из среды исконной русской интеллигенции, отец твой бок о бок с Грум-Гржимайло работал, дед в профессорах ходил, инженеров для отечественной промышленности готовил, отец твой военный спец, опять же от папани своего кое-что перенял и статейки по металлургическим процессам пописывал.

— Вы осведомлены, — усмехнулся Петр Сергеевич.

Но Суржиков сделал вид, что не заметил его усмешки. — Однако же не знаешь, что дед твой, а поначалу и папаша на заводах моего батюшки кое-что мастерили. И батюшка не скупился, платил им крепко, видел в них серьезные умы, работающие на пользу российской индустрии, коей имел честь сам практически заниматься в облике директора, а отчасти и хозяина одного серьезного акционерного предприятия. А сынку его дороги бы не было… Да, видишь ли, кое-кто из серьезных людей не дал в обиду ни моего папашу, ни меня, потому что сообразил: нет более высокого богатства для отечества, чем ум, способный из праха возродить новое, для государства крайне необходимое. Только ничтожный человек полагает, будто злато да серебро или же счет в банке есть богатство! Чушь! Неразменный рубль, он вот здесь, — хлопнул себя по голове Суржиков. — А мне сюда многие светлые головы кое-что вложили. До остального я допер сам. И потому всегда оказывался нужен.

Петр Сергеевич уловил за словами Суржикова то, что научился улавливать еще на войне, когда отбирал людей для самых рискованных дел, — твердую уверенность в себе. Он знал: такие люди могли рисковать и всерьез, но всегда все продумывали на много шагов вперед. Ради пустой болтовни подобный разговор не затевают… Что-то Суржиков хотел, что-то имел в виду.

Петр Сергеевич спросил без обиняков:

— Что же вы, Николай Евгеньевич, тут, в этой избе, торчите? А, скажем, не в столице?

— Да мне ныне здесь спокойней, — просто ответил Суржиков.

Но Петр Сергеевич понял его слова так: мне здесь безопаснее.

— Есть возможность в тиши многое обдумать, — объяснил запросто Суржиков и указал на соседнюю комнату, где стоял письменный стол, заваленный бумагами; глаза его словно бы вспыхнули, он заговорил энергичнее: — А тебе не приходило на ум, Валдайский, что мы на грани новой инженерной эры? Конечно же, не приходило, потому как ты только спец и выйти к обобщенным понятиям не способен, — махнул он пухлой рукой. — А меж тем еще немного… еще чуть-чуть, и двинутся снаряды в космический простор. Не ощущать этого — пребывать в невежестве. Идеи Циолковского велики. Спору нет. И мы на грани их реальных воплощений. Я смотрел, что делали немцы. Вернер фон Браун не дурак, его «фау» летали на Лондон, но не более… Еще одно усилие — и земное притяжение будет преодолено. По моим исчислениям, возможен тут один вид двигателя: жидкостный. Топливо, о котором тот же Браун размышлял, найти не так уж сложно. Дело в интенсивности сгорания… Кислород! Небывалой концентрации кислород. Бардин дал его в домны и получил мощный эффект. И для космоса такое, убежден, возможно. — Суржиков почти пробежал по шкурам, потом остановился, глядя на свои босые ноги: ногти у него были растрескавшиеся, желтые. — Вот где простор подлинной мысли! И можешь представить, как сдвинется мир, Валдайский, когда это все произойдет, когда мы кинемся в другие галактики… Тут уж не мечта, тут дело… Может быть, мы на самой границе того времени, может, нам еще шаг… даже полшага…

— Но вы же занимаетесь металлом.

— Вот именно! — воскликнул Суржиков. — Нужны будут сплавы… совершенно необычные сплавы. Высокопрочные, способные выдержать огромные температуры и давление. Кто их может дать? Кто к этому готов?.. Попросят у нас. Но, чтобы их создать, нужна наука. Только глупцы или невежды полагают: все можно добыть экспериментом. Без фундаментальных исследований ничего не дашь. Наука — почва, на которой может произрасти плод. Вот где идея. Небывалые сплавы. Это ясно?

Это и в самом деле было ясно.

Суржиков повернулся к Валдайскому, внимательным, изучающим взглядом посмотрел на него и сказал:

— Я в первую очередь ощущаю себя ученым, а потом инженером. Но мне вскоре нужны будут люди… Много людей. Тебе не вечно тут торчать. Может, настанет время — и мы поработаем в другом месте. А?

Что Петр Сергеевич мог тогда ему ответить?

— Возможно, — тихо сказал он.

Николай Евгеньевич вызвал по телефону машину, чтобы та отвезла Петра Сергеевича обратно в барак, и как бы мимоходом сказал:

— Ты там среди инженеров в авторитете. Слышал о тебе только уважительное. Особенно после того, как Кузнецову все свои сбережения отдал. Было?

— У него же ребенок заболел. Срочно на лечение в Анапу надо было направлять.

— Но ведь другие-то своих денег ему не дали.

— Другие сюда за ними и приехали.

— Ясно, — кивнул Суржиков и сказал твердо: — Если там кому что надо будет, пусть ко мне идут. Объясни им, Суржиков не зверь, не уссурийский тигр, за которого меня считают, и я сострадание проявить умею…

Вскоре Суржикова вызвали в Москву, и они увиделись только много лет спустя… Но тот ночной разговор остался в памяти Валдайского. Он хорошо запомнил главную мысль Николая Евгеньевича, много размышлял о ней. То она казалась ему важной и нужной, то представлялась циничной и даже наглой…

Петр Сергеевич подошел к окну, задумался, потом взглянул на часы: начало одиннадцатого, звонить Николаю Евгеньевичу еще можно. Как воспримет Суржиков его звонок?.. Они встречались изредка на различных совещаниях, перебрасывались незначительными словами, их отношения были ровными, взаимно доброжелательными. Вот ведь странно: столько лет прошло с их знакомства, но никогда они друг другу не напоминали, где и при каких обстоятельствах встретились; лишь однажды, когда Петр Сергеевич появился в Москве, только начал работу в министерстве, Суржиков сказал:

— А жаль, Петр Сергеевич, что мы не вместе. Я ведь приглашал тебя в науку.

Валдайский отшутился:

— Ну что поделаешь, я неисправимый практик.

Петр Сергеевич стоял у окна, размышлял: что сказать Суржикову о Кондрашеве? Во всех справочниках говорилось: Кондрашев погиб в сорок первом, да и Вера об этом рассказывала, она и подарила Петру Сергеевичу сборник со статьями Кондрашева; Петр Сергеевич прочел их. Конечно же, это был мудрый человек, и расчеты его были интересны, особенно убедительна была формула выхода ракеты из околоземного пространства. Странно, что его книжка не попала в руки тех, кто уже всерьез начал работать над реактивными двигателями. А может быть, Кондрашев не хотел этого? Он строил мосты, и это было главным делом его жизни, все же остальное — побочным.

Петр Сергеевич прикрыл глаза, чтобы припомнить много раз виденную им фотографию Кондрашева, и в памяти всплыло худое, нервное лицо. Петр Сергеевич подумал: я ведь встречал людей с такими лицами, они, как правило, бывали фанатично преданы делу, могли вкалывать и по «тридцать часов» в сутки, когда же остывали к своей работе, их ничем нельзя было заставить снова заниматься ею. Не из их ли числа Кондрашев?

Когда Петр Сергеевич спрашивал о нем Веру, она отвечала: «Что за человек? Наверное, такой, какими были все тогда. Мы ведь, Петя, странно жили, ты же знаешь, очень странно: были поглощены глобальными идеями и мало думали о себе. Иногда мне казалось, для него вообще не существует понятия времени и расстояния. Походный человек…» И еще она сказала: «Странно, но так часто бывает: юношеские бредни становятся серьезным открытием, а то, что было дальше… Может быть, это потому, что молодые ни на что не оглядываются, у них нет робости перед авторитетами, а сами авторитеты, как и все люди, часто приходят в тупик. Вот ведь что оказывается на поверку: утопии более реальны и актуальны, чем умеренно разумные планы».

Он тогда ответил ей: где-то читал или слышал восточную мудрость — мол, молодость мчится на коне, потому ей и не страшны препятствия, а старость плетется пешком и осторожно выбирает дорогу… Конные и пешие. Она смеялась, отвечала: может быть, и так.

Петр Сергеевич пытался понять: мог ли такой человек, как Кондрашев, уйти к немцам и работать у них? Война огромна, вмещает в себя многое, на ней разные бывали превращения, да ведь и человек огромен, глубины его порой непознаваемы. Петр Сергеевич уже давно усвоил: все приносит свои плоды — и доброе и злое, но дело в том, что ты выбираешь для себя. Пройдя через фронт, лагерь, тяжкую работу, он знал, что существует как бы две орбиты человеческой жизни: одна — внешняя, движение по которой определяют события, независимые часто от человека, другая — внутренняя, где человек сам выбирает свои действия, и это составляет его главную суть. Порой эти орбиты не совпадают, внутренняя противостоит внешней, это и есть борьба человека за самого себя — одно из тяжелейших условий жизни, она бывает болезненна, предполагает сопротивление и несогласие со многими обстоятельствами; стоит покориться, безвольно отдаться на волю случая, то есть прекратить борьбу, как наступит облегчение, но оно лживо, потому что в нем теряется индивидуальное, растворяется личность. Вот на это-то и идут кто послабее и тогда теряют самих себя, превращаясь в исполнителей чужой воли, а он всю жизнь противился насилию, старался не только сохранить, но и утвердить свое «я»… А вот что могло случиться с Кондрашевым? Петр Сергеевич понимал, что с исчерпывающей ясностью он не может ответить на этот вопрос. Здесь могли быть одни догадки, но ведь не догадок и предположений ждет от него Вера. Да, надо просить Суржикова; у того есть знакомства с теми, кто работает на космос, и если Николай Евгеньевич захочет, то все выяснит…

Петр Сергеевич решительно снял трубку, набрал домашний телефон Суржикова, ответила жена, неприветливо, но, когда он назвался, обеспокоенно сказала:

— Минутку…

Густой, бархатный голос Суржикова зазвучал в трубке:

— Слушаю тебя, Петр Сергеевич. Сколько лет, сколько зим…

Петр Сергеевич изложил свою необычную просьбу.

— Кондрашев, — задумчиво произнес Суржиков, но тут же заговорил уверенно: — Да, да, конечно, читал… Но большой у меня веры в эдаких умельцев нет, тут у нас популяризаторы слишком им большое значение придают. Да ведь и сказки о разных кудесниках живучи. Впрочем, все бывает, все. Но я доверяю лишь специалистам, а не дилетантам.

— Сейчас не в этом дело…

— Да, да, я понял, — тут же отозвался Суржиков, — и, разумеется, чем смогу — помогу. Попрошу историков. У них наверняка что-то есть… В общем, Петр Сергеевич, считай, задачу принял. А не повидаться ли нам как-нибудь запросто, чайку попить? А? Жизнь-то уходит. Стареем.

— Конечно же, можно и повидаться, — согласился Петр Сергеевич. — А то ведь света белого не вижу.

— Да, я о твоих делах наслышан, — сказал Суржиков. — Ну, рад, что позвонил. А я, как выясню, сообщу…

Петр Сергеевич разделся, лег в приготовленную Верой постель, но заснуть не мог…

Вот ведь смешно, лет пять назад на одном из заводов — сейчас уже и не вспомнишь, на каком, — Петр Сергеевич наткнулся на Бульона и узнал его. Шел с директором по поселку, проходили мимо магазина. Поставив ящик на тротуар, не обращая внимания на прохожих, сидели трое; нарезали хлеб, колбасу, выпивали из граненых стаканов, а не из горлышка бутылки, как обычно распивают в подворотнях «на троих»; был какой-то вызов в их молчаливом и открытом для всеобщего обозрения пире. Директор поморщился, сказал:

— Это из строителей, сейчас шугану.

Один из них услышал, нагло усмехнулся, ответил:

— На свои, начальник, пьем. Тебе-то что?

И вот по этой ухмылке Петр Сергеевич узнал его, хотя тот постарел, облысел, под глазами набухли складчатые мешки.

— Все куролесишь, Бульон, — сказал Петр Сергеевич.

Тот вздрогнул, пристально посмотрел на Валдайского, сказал сипло:

— Кудюмов я…

Но Валдайский знал, что не ошибся, рассмеялся:

— Может, и Кудюмов, только прожил, как Бульон.

Тогда он сдался, торопливо стал вспоминать, глаза шарили по лицу Петра Сергеевича, но вспомнить так и не смог, только спросил:

— Отбывали, что ли, вместе?

— Было, — кивнул Петр Сергеевич. — Это я тебе шайку в бане выбил, когда ты меня обварить кипятком собрался.

Бульон икнул, отер ладонью губы, осклабился:

— Ишь! — И видно было, что вспомнил. — Это жаль, что отбыл ты тогда. Жаль. Я из больницы вышел, пошмонял вокруг. Хотел посчитаться. Может быть, что-нибудь тяжеленькое на тебя бы сверху и упало.

— Но вот не упало. Доживай, Бульон, — кивнул Петр Сергеевич и пошел дальше, чувствуя устремленный на него злой, сверлящий взгляд.

Хотел рассказать обо всем этом Алеше, да, видно, забыл и только сейчас вспомнил. Это все письма Кондрашева, они заставили оглянуться назад… Худощавый человек, когда-то мечтавший о ракетах, был одного с ним роду-племени. А сколько их таких на нашей грешной земле?

Петр Сергеевич уснул глубокой ночью, поднялся же в половине седьмого, как всегда привык подниматься; к семи подадут машину, надо ехать к Ханову…

За ночь выпал снег, а к утру подморозило; снег лежал на необлетевших желтых листьях берез, на сосновых ветвях густыми шапками, плотно укрыл поля, и они необычно ярко сверкали под солнцем, образуя слепящее золотое сияние; леса вдали казались приподнятыми над землей, зависшими в воздухе. Петр Сергеевич в дороге отдыхал; он знал: для многих поездка в машине — время размышлений, но сам никогда не мог сосредоточиться в пути на чем-то серьезном. Он хорошо помнил это шоссе, столько лет ездил по нему, когда работал на заводе, и сейчас ему приятно было угадывать, что возникнет за следующим поворотом, узнавать деревни и поселки. Ему не хотелось думать о предстоящей встрече с Хановым, мысленно готовиться к ней, пусть случится то, что должно случиться, здесь не может быть никаких заранее обдуманных планов, да и размышления о Борисе, догадки и предположения вряд ли что прояснят для него; все станет ясно только после разговора.

Город, как всегда, открылся внезапно, со взгорка, куда взлетало шоссе, он виден был почти весь с огромными корпусами завода, его трубами, многоцветными дымами, белыми квадратами домов; у самого въезда на небольшом холме в окружении берез теснилось несколько домов. Петр Сергеевич улыбнулся, вспомнив, как все здесь начиналось.

Это было в пятьдесят девятом, до того, как обвалился в цехе новый кран.

В ту пору часть рабочих еще жила в бараках, в тесноте, при клопах; о жилищном строительстве говорили много, для домов был выделен участок неподалеку от березовой рощи, завод начал получать фонды: и кирпич, и цемент, и лес, а строителей не хватало. Рабочие все шли да шли к Петру Сергеевичу с жалобами: там ребенок родился, там сын женился, а жить негде; кто-то его попрекнул: вот тебе директор вне очереди квартиру дал. Петр Сергеевич сначала растерялся, подумал: а не вернуть ли квартиру, чтобы не было попреков, но тут же понял — глупо. Вот тогда его и осенило: а почему бы самим дом не построить, для себя? Материалы есть, люди есть, плевать на строителей, да если каждый после смены по два-три часа… Ведь не так давно и больше работали.

Начальник цеха, конечно же, его не понял, начал шуметь: мол, хочешь, чтобы люди не в цехе выкладывались, а на себя трубили, на стройке. Петр Сергеевич собрал цеховых, объяснил, что и как, показал производственный график; получалось — почти весь световой день можно работать на стройке, на цехе это никак не отразится, если в апреле начнут, к осени стоквартирный дом закончат. Они и начали; Валдайский у них был за прораба. Его вызвал Ханов, расхаживал по кабинету, кругленький, ухоженный, а Петр Сергеевич пришел со стройки в грязном ватнике, в сапогах, брезентовые рукавицы заткнул за пояс. «Ты что творишь?! — бурчал Ханов. — Ложный авторитет завоевываешь? Ну, сумел людей на дело поднять. Ладно. А сам зачем кирпичи таскаешь? Ведь у тебя-то квартира есть». Он тогда удивился: «Ты что, Борис? Какой ложный авторитет? На кой ляд он мне сдался… Да я бы их в жизнь не поднял, если бы сам на кирпичную кладку не встал». Ханов его понял, стал помогать. А Валдайскому нравилось это дело. Он научился класть кирпичи еще на стройке комбината, там приходилось делать все, но тогда он ощутил себя подневольным, а сейчас работа приносила наслаждение. Хороший они построили дом. Потом уж второй заложили, подключились другие цеха. Так начался новый заводской поселок, и назвали его Березовой рощей. Помнит ли кто-нибудь об этом, кто ныне живет в этих домах? Может быть, кто-нибудь и помнит…

В приемной у Ханова, кроме помощника, никого не было. Значит, Борис в ожидании Валдайского отменил все встречи, да и не успел Петр Сергеевич сделать несколько шагов, как дверь кабинета распахнулась и улыбающийся Борис кинулся навстречу.

— А ну, белый медведь! — старался он прижаться к груди Валдайского. — Давай, давай… Милости просим, а то совсем забыл место, где рос…

Они прошли в кабинет, до мелочей знакомый Петру Сергеевичу, он бегло оглядел его, убедился — ничего не изменилось, скинул плащ, повесил его и кепку на старую вешалку, похожую на поставленное кверху корнями засохшее дерево. Еще до войны такие вешалки украшали прихожие в квартирах, где жили с достатком; она была неудобна, часто падала, Петр Сергеевич вспомнил, что не раз говорил: «Да выброси ты ее», — но Ханов это пропускал мимо ушей, что-то у него было связано с этой вешалкой, но что именно — теперь уж Петр Сергеевич забыл.

Валдайский знал, что, пока он раздевается, приглаживает волосы, Ханов наблюдает за ним; наверное, он наблюдал и из окна, когда Валдайский выходил из машины и шел к подъезду. У Ханова был проницательный взгляд, он подмечал каждую мелочь, чтобы мгновенно сообразить, как вести себя с человеком, который неожиданно приехал к нему. Конечно же, он раздумывал, с чем к нему едет Петр Сергеевич, прикидывал все возможные варианты, вот и на столе разложил несколько папочек, чтобы под рукой были самые разнообразные данные, если они потребуются для разговора. Ханов ждал, стоя, как всегда, одетый в серый с синей искоркой костюм; ждал, наклонив лысую голову, чуть почесывая редкие белые волосики за ушами.

— Чаю хочешь с дороги? — спросил он.

— Не надо.

Чуть приметная тень мелькнула в веселых глазах Ханова: точно, сообразил, не с таким уж добрым делом приехал Валдайский.

«Вот и хорошо, — подумал Петр Сергеевич. — Тогда и тянуть не надо… Тогда сразу». Он еще раз бросил быстрый взгляд на многочисленные папочки, и у него мелькнула мысль: «А вот к этому, наверное, он не готов…»

— Ну вот что, Борис, — сказал Петр Сергеевич, садясь на стул, — в кошки-мышки не играем… Ты сам знаешь, что может сделать для себя директор, а что для него под запретом. Дом…

Но Петр Сергеевич не успел договорить, Ханов склонился к столу, быстро взял зеленую папочку и протянул ее Петру Сергеевичу.

— Держи.

— Что это?

— Дом, — с простодушием озорного мальчишки улыбнулся Борис Иванович, глядя на Валдайского. — Тут, дорогой Петр Сергеевич, документы: где куплено, когда… Все, все до шпингалета, до гвоздя. Кому плачено, сколько. Смотри сам, легко убедишься — ничего незаконного.

Теперь Петр Сергеевич во все глаза смотрел на Ханова. «Значит, знал, зачем я приехал, ждал и не скрывает… Кто предупредил? Лидочка? Чепуха! Да она и не посвящена…» Но тут же все понял: Ханову позвонил сын, рассказал, что Валдайский был у них на даче, а дальше все просто. Ханов понимает все с полуслова. Понимает. Но почему же решился на такую глупость, как этот дом? Документы… Конечно, у него есть документы, не ребенок, все сделает так, что и комар носа не подточит.

— Та-ак, — кивнул Петр Сергеевич и отодвинул от себя папочку. — Эх, Борис, Борис, ну зачем ты так? Я ведь не из народного контроля и не следователь. Знаю, что с бумажками у тебя порядок. Верю, что на каждый гвоздь… Но… Ведь огнеупор-то, Борис, нигде не продают. А ты из него дом сложил.

— Ошибаешься, Петя, — спокойно ответил Ханов и обидчиво поджал губы. — Когда выбраковывают, то продают. Я его по розничным ценам у Яковенко купил и на свои средства. Опять же, заметь, по ценам трансагентства от Яковенко на площадку вывез. Ты все-таки загляни в папочку. Там вся картина… Или еще есть устные вопросы?

Теперь уже Ханов не скрывал обиды, он так и не сел, прошелся вдоль длинного стола, заложив руки за спину, видимо, чтобы и в самом деле дать возможность Петру Сергеевичу просмотреть бумажки в папке, но всем своим видом показывал: как ты мог, старый мой друг, так давно знающий меня, сомневаться в моей честности или не понимаешь, какую травму мне наносишь? Если даже тебя послало начальство, то ты должен был прежде всего сказать этому начальству: я Ханова знаю и готов поручиться за него, а ты поверил оговору, сразу сюда примчался и начал разговор про всякие «кошки-мышки»… Эх, тоже мне! После этого верь в дружбу! Все это так легко читалось в позе, в походке Бориса Ивановича, в том, как он наклонил вперед лысую голову, словно хотел от стыда за близкого человека спрятать глаза. Но вот эта-то обидчивость и насторожила Петра Сергеевича, слишком он хорошо знал этого человека, со студенческих лет, и в памяти навсегда остался эпизод, как Борис заставлял его ночью лезть по пожарной лестнице в женское общежитие. Уже здесь, когда Петр Сергеевич освоился на заводе и Ханов пригласил его домой, чтобы они посидели, поговорили о студенческих годах, Петр Сергеевич напомнил ему тот случай, спросил: «А зачем это нужно было? Разыгрывал?» Борис Иванович рассмеялся, потом сказал серьезно: «Не только. Я тогда характер вырабатывал… Ведь стеснительный рос. Понимаешь, для меня девчонку на танцах пригласить — целое событие. Решил с этим покончить. Вот и начал тренировать себя на отчаянность». Петр Сергеевич улыбнулся: «Может, скажешь, и сейчас стеснительный?.. Я о тебе наслушался, как ты круто людей в войну держал». И тут Борис Иванович воскликнул: «А тоже, тоже от стеснения! Не поверишь, да? — И сделался неожиданно серьезным. — Ты, Петя, не знаешь, а мне всегда было трудно. Почему? Одни расценивают власть как право, другие — как обязанность. Я, наверное, из последних. Всегда себя чувствовал обязанным… Обязанным проявить силу характера, видеть цель и идти к ней, обязанным заботиться о других. Иначе не получалось. Не надо ничего декларировать, надо только чувствовать: ты обязан. Когда я это понял, то сообразил: меня люди примут. Молодой еще совсем был. Ну скажи на милость, какой из меня тогда был директор? А вот приняли. Так вот, брат… А теперь, ну теперь я поднаторел». Петр Сергеевич тогда ему поверил и, пока они были вместе, все время верил, но знал: Ханов, если очень нужно, может сыграть и слабого, и обиженного, и угнетенного, и даже усталого… Вот и сейчас в его расхаживании и обиде было что-то театральное: ведь если бы Борис Иванович чувствовал себя абсолютно правым, то не стал бы размениваться на обиду.

— Есть устные вопросы, Борис, — проговорил Петр Сергеевич. — Ты уж извини, но нужда заставляет. Ну скажи, если бы ты тут не был директором, а, допустим, трубил на простой работе, Яковенко бы тебе этот огнеупор продал? Пусть по розничным ценам, как разрешено, так сказать, в исключительных случаях… Да и почему частному лицу, а не колхозу-совхозу, они ведь вон как строятся?

Ханов остановился, словно наткнулся на препятствие, круто повернулся к Валдайскому, глаза его сразу ожесточились.

— А это ты не у меня, у него спроси, — резко сказал он и обеими руками почесал за ушами: так всегда он делал, когда начинал нервничать. — Он продавал, я покупал. Как мыло, зубную пасту, как все остальное, что продается. А то, что именно мне? Ну, ты не хуже меня знаешь, как мы друг друга выручаем. Наш завод — его заводу, его завод — нашему… Без этого никто жить не сможет. И вот здесь не наша вина. Давайте все, что заводам нужно, — никаких взаимных услуг не будет. Да вы их и сами поощряете. Вот молодцы, без нас выкрутились, Госплан не надо тревожить, другие министерства теребить тоже не надо. Ну и кого когда-нибудь вы за взаимопомощь к ответу притянули? Было такое? Я что-то не помню, дорогой Петр Сергеевич. И ты не помнишь. И сам расчудесно знаешь: не с заводов тут надо начинать.

То, что Ханов начал нервничать и терять над собой контроль, было плохо, и если Петр Сергеевич сам вспыхнет, это приведет только к ссоре, они наговорят друг другу бог весть чего, расстанутся со взаимной обидой, и тогда любые действия Валдайского против Ханова будут выглядеть мстительными, а этого уж никак нельзя допускать. А может быть, Борис Иванович и добивается, чтобы так все заострилось? Но зачем? Все же коль эта зеленая папочка с документами на застройку дачного дома лежала у него на столе, значит, до приезда Петра Сергеевича он продумал все варианты и, возможно, определил для себя план действий. Вот же сам Ханов уходит от прямого разговора, выводит его в некие обобщенные понятия, уже касающиеся не только его лично, а чуть ли не всей отрасли… Нет, нет, нельзя ему дать уйти в эдакое ораторство, хотя все, что он говорит, верно. Но дело сейчас в другом… совсем в другом.

— Борис, — как можно мягче сказал Петр Сергеевич, — все-таки я бы выпил чаю.

Ханов на какое-то время остановился, посмотрел на Валдайского, словно не доверяя слуху, потом подошел к селектору:

— Сережа, скажи, чтобы дали чаю.

Через несколько минут вошел помощник, принес на подносе стаканы с горячим чаем, тарелку с сыром и колбасой. Ханов пододвинул к себе стакан, медленно отпил несколько глотков, прищурился на Петра Сергеевича, сказал:

— Кто тебя заставил мною заниматься? Или сам, по собственной инициативе?

— Министр.

— Ясно.

Ханов выбросил на зеленое сукно руки, сцепил пальцы в замок.

— Дом не мой, — теперь уже с подчеркнутым спокойствием сказал Ханов. — Дом — сына. И огнеупор у Яковенко покупал тоже он. А Леня все-таки профессор и в медицинских кругах известный. Может себе и позволить за то, что в чужих задах ковыряется.

Да, все так. Сын у Бориса Ивановича и в самом деле известный проктолог, заведующий отделением в обычной городской клинике, но именно эта клиника стала местом паломничества больных людей. Все хотели оперироваться только у Леонида Ханова, другим врачам перестали доверять: говорили — у него стопроцентная надежность; может быть, это так и было, может быть, сын Бориса сумел отлично наладить рекламу, но в его клинику съезжались люди чуть ли не со всей страны, ждали очереди; а больной человек, чтобы избавиться от мучительного недуга, да еще быстро и с полной гарантией на выздоровление, пойдет на все. И, конечно же, среди пациентов Леонида Ханова наверняка могли оказаться лица, от которых зависела купля-продажа участка в этом подмосковном кооперативе ученых, да и другие, кто мог бы продать кирпич, оцинкованное железо, помочь нанять рабочих… Все так, все так, но Борис знал, должен был знать: даже если дом записан на сына, все же счет за него предъявят ему, потому что он крупный хозяйственник, он директор; он может хорошо обставить свою квартиру, вступить в садово-огородное товарищество и там построить себе скромный домик, купить машину, а больше он себе ничего позволить не может, даже если у него есть лишние деньги и сын у него человек редкостного таланта и умения. Директор не может себе позволить больше того, что любой хороший рабочий или инженер, а если он переступает эту границу, то открывает возможность переступить ее другим, и эти другие тоже не просты, они законы знают и найдут сотни возможностей заручиться бумажками на куплю самых разных материалов, на которые везде нехватка, но будут их не покупать — негде ведь купить-то! — а тащить со строек, с завода, отовсюду, где можно, а как тащить, они тоже умеют; что для прокатного цеха десяток листов кровельного железа, да ничто, мелочишка, а для того, кто взял, — добротная крыша. Директор связан этим по рукам и ногам; правильно это или нет, то другой вопрос, но директор связан только потому, что он глава могучего предприятия, и одно во всем этом непонятно, как такой мужик, как Ханов, решился переступить запретную черту. Разве не мог он предусмотреть самого простого: прогуляется кто-нибудь по аллее, где стоит новый дом, какой-нибудь человечек, связанный по профессии с огнеупором — а таких людей множество, — и сразу заметит, из чего сложен дом, а заметив, не удержится, наскребет письмо? Странно и непонятно, не похоже на Ханова… Ну почему?

Петр Сергеевич неторопливо отпивал горячий чай. Борис, Борис… Это ведь он совсем недавно под одобрительные возгласы и аплодисменты выступал на совещании и бил наотмашь, вопил, что директор давно перестал быть директором — его опутали столькими указаниями и директивами, что он и шаг сам сделать не может, и приводил примеры, страшные, убийственные примеры, когда начинало по чьей-то глупости или злой воле трясти огромное предприятие, трясти так, что явственно слышался хруст всех костей организма. Ханов вопил о том, что чуть ли не узаконили взятку: дело дошло до того, что директор никуда без так называемого «сувенира» приехать не может, и даже есть прейскурант: какому столоначальнику в какую цену этот самый сувенир положен, вот и идут директора заводов, спасаясь от этого, на скрытую ото всех взаимопомощь, чтобы хоть тут быть самостоятельными, не унижаться перед столоначальниками. Ханова чуть не на руках вынесли из зала, а докладчик лишь вскользь упомянул в заключительном слове о «выступлении товарища Ханова», и это многих обидело, потому что знали, как трудно было пойти на такое Борису, а он пошел, высказал то, что у многих наболело, и обходить эти углы больше нельзя, хочешь не хочешь, а нельзя… Сувениры, черт бы их побрал!

Да, конечно, и с Петром Сергеевичем такое случалось, особенно в первые дни, когда он вступил в должность начальника объединения. Как-то приехал на один завод, пятеро суток не вылезал из цехов, за это время подружился с директором, тот все время был рядом, болезненный, с одышкой, с синими кругами под глазами, но спокойный, все понимающий с полуслова. В день отъезда пообедали вместе, потом шофер повез Петра Сергеевича в главковскую квартиру, где он жил эти дни, директор же поехал на завод, у него были какие-то срочные дела, но обещал подскочить в аэропорт, проводить Валдайского. У Петра Сергеевича и был-то чемоданчик, шофер его подхватил, а вместе с ним большой картонный ящик. «А это что?» — спросил Петр Сергеевич. «Это ваше», — спокойно ответил шофер. «Моего, кроме чемоданчика, здесь ничего нет». Но шофер повторил упрямо: «Как же так? Ваше, оно и есть ваше». И тогда Петра Сергеевича осенило.

«А ну, откройте! — решительно приказал он. — Коль мое, то открывайте…» Шофер обеспокоенно затоптался на месте, но Петр Сергеевич прикрикнул на него, и тот быстро стал развязывать веревки, и, когда открыли ящик, там обнаружился хорошо упакованный дорогой сервиз, бутылки коньяка и еще какие-то пакеты. Он быстро снял телефонную трубку, позвонил директору. Петр Сергеевич понял, почему директор улизнул, не приехал сюда вместе с ним. «Ты придумал этот ящик?» — зло спросил Петр Сергеевич. Директор ответил без заминки, удивленно: «Какой ящик?» — «Подъезжай сюда, на квартиру, посмотришь. Я не уеду, пока ты тут не появишься». Директор приехал через десять минут. Держась за сердце, отдуваясь и потея, он переступил порог квартиры, быстро взглянул на ящик, повернулся к шоферу, спросил сурово: «Кто?» Тот спокойно пожал плечами: «А мне почем знать? Тут, кроме вещей товарища Валдайского, нет ничего». — «Ну что же, — сказал Петр Сергеевич директору, — выяснишь кто, сообщишь в Москву. Буду ждать». Но уже когда ехали с молчаливым директором в аэропорт, он знал, что перед ним просто разыграли комедию. И на другом заводе повторилось нечто подобное, только там вместо сервиза в коробке лежала необыкновенной красоты кухонная посуда, банки с икрой. И на этом заводе тоже никто не знал, кто подсунул в гостиничный номер эти вещи.

Петр Сергеевич рассказал все Вере Степановне, она рассмеялась: «Значит, решили, что ты взяточник…» Он сказал тогда: «Но ведь я сам недавно работал на заводе. Ничего подобного Борис не делал. Да и никто у нас не делал». Она ответила: «Но ведь должен кто-то ходить в святых. Может быть, на вас и пал выбор… Но ты не беспокойся. Теперь тебя оставят в покое и ничего больше подсовывать не будут». Так оно и случилось, видимо, среди директоров прошел слух: у них ведь тоже есть своя скрытая связь, они легко узнают все слабости и достоинства начальника объединения… Да, Борис Ханов ничего подобного не делал.

— Кроме дома, там есть что-то еще? — тихо спросил Ханов.

— Есть, — вздохнул Петр Сергеевич. — Лист… Немного, кажется, около вагона.

— Кровельное?

— Да.

Ханов усмехнулся, и в этой усмешке была горечь.

— Что же ты не знаешь, куда он пошел?.. В деревню он пошел, в деревню. Колхозам помогаем. Отправляем им кровельное железо для домов, коровников. Шефская помощь называется. Не мы придумали, нам указали… Мы им от чистого сердца выделили. Давайте, ребята, ставьте хорошие помещения, живите, как люди, если нас хлебушком кормите. А лист — шефский, стало быть, дармовой. А потом узнаю: один себе взял, из тех, что тут, в городе, в конторе сидят, другой. Я сам туда народный контроль направил, но утонуло все. А сейчас, видишь, ко мне всплыло. Почему? Мы завод. Значит, богатые. Мы и мост в городе построили. И театру помогли. А почему бы и не помочь? По мосту наши рабочие ездят, в театр тоже наши люди ходят. Завод всегда помогает и городу и деревне. Разве, Петя, это не так?

— Так.

— Ну, ну, — вяло сказал Ханов, покивав головой, из него словно бы ушла энергия, он сидел расслабившись, глядя на зеленое сукно стола.

«Ну зачем, зачем поставил он этот дом?» — жалея Ханова, думал Петр Сергеевич. И ему вспомнилось, как два года назад он приезжал сюда с Верой: было воскресенье, и Борис уговорил их отправиться на рыбалку. Вера любила рыбалку, была азартна в ней, умела ловить рыбу, научилась рыбачить, еще когда ходила геологом. Наловили много, варили уху. Кашеварил Леня, он стоял в трусах, помешивая в котелке длинной ложкой, он был выше Ханова, с холеным белым телом, сладко щурился от запаха ухи. Борис наблюдал за ним с гордостью, подмигнул Петру Сергеевичу: «Ничего сынка вырастили? А? На всю страну гремит». Леня услышал, обернулся, счастливо и сыто рассмеялся…

«Вот почему он пошел на это — поставил этот дом, — устало подумал Петр Сергеевич. — Ради сына. Наследник… Ну и ради себя, конечно, чтобы не доживать свои пенсионные дни в квартире, а чувствовать себя хоть в этом дачном доме хозяином. Все это так понятно, так ясно…» И ему сделалось пронзительно жаль Бориса, жизнь которого была вся отдана делу, делу очень сложному, тяжкому, и он не мог себе позволить ничего, кроме того, что определено особыми правилами… Но что поделаешь, если огромным осклизлым чудовищем со множеством щупалец выползла на свет божий беда вседозволенности, и только ныне спохватились, как опутала она множество людей, и зашумели, заговорили о тех, кто греб себе чужое, прячась за закон, и уж не по мелочам, а по-крупному, в валюте, в бриллиантах, и все им было мало, потому что, перешагнув в безнаказанности один рубеж, они все легче и легче шли к другому, ускоряя свой бег, и тогда уж им становилось наплевать, что на заводах устаревало оборудование, что выпускались скверные машины, дефектные товары, на все это было наплевать, потому что жизнь их получила другую направленность, и они знали — смогут заслониться, защититься, их спасут, им помогут такие же, как они, не желающие слушать о бедствии, у которого ветвились и ветвились щупальца. И то, что Петру Сергеевичу пришлось создавать свой корпус, который только тем и занимается, что устраняет чужие недостатки, исправляет то, что напортачили другие, тесно сплеталось с этим бедствием. Дом, который построил Борис, выглядел хоть маленькой, может, незаметной даже глазу клеточкой этого осклизлого щупальца, но все же был его частью… Вот где беда, большая беда, и ничем, ничем ее не закроешь…

— Тебе когда надо доложить? — спросил Ханов.

— Сегодня.

— И что же? — Глаза его насторожились.

— Пиши заявление, — тихо сказал Петр Сергеевич, — по собственному…

Ему трудно было это сказать, но это было все, что он мог сделать для своего друга, для человека, которого любил, ничего больше он сделать не мог. И Ханов это понял, он встал, обогнул письменный стол с торца, медленно взял лист бумаги и, склонив лысую крупную голову, стал писать. Петр Сергеевич поспешно допил чай, вынул платок, чтобы обтереть усы… Ах, какая это потеря — уход Ханова; да, он уже далеко не молод, но еще крепок, и он лучший директор в объединении, это огромная потеря, и хоть у Ханова сейчас прекрасный молодой главный инженер, которого Борис сам же учил, и он, наверное, сможет потянуть директорскую ношу, все же замена эта не будет равноценной. Хотя кто знает?

Ханов дописал, протянул бумагу Петру Сергеевичу, рука его, уже осыпанная старческой «гречкой», дрожала; Петр Сергеевич взял заявление, посмотрел в глаза Бориса, и этот прямой его взгляд что-то сразу же разрушил в Ханове, он дрогнул, закусил губу, глаза его повлажнели, и Ханов всхлипнул неожиданно громко, совсем по-мальчишески, и все обмякло в Петре Сергеевиче. Он вскочил, обнял Бориса, тот доверчиво прижался к нему; Петру Сергеевичу и самому сделалось плохо. Ханов всхлипнул несколько раз и отвернулся, чтобы утереть слезы.

— Ну ничего… ничего, — тихо проговорил он, словно сам себя пытался утешить. Потом вздохнул и по-деловому спросил: — Когда сдавать?

— Месяца два побыть мы тебя попросим.

— Хорошо, — кивнул Ханов. — Я все сделаю… Хорошо… А ты поезжай… сейчас… Я прошу…

Надо было еще что-то сказать, но Петр Сергеевич не знал, что же именно, и направился к двери.

Глава шестая

Деловые игры

Мать рассказала Алексею о Кондрашеве на другой день после его приезда из Засолья, и он сразу предложил:

— Давай запросим Липецк. Может быть, мы разыщем того солдата… Синькова. Я тогда к нему подъеду.

Вера Степановна согласилась, и они тут же написали письмо в адресный стол липецкой милиции.

Алексей тоже думал о Кондрашеве, знал о нем с детства и часто представлял, как этот человек в кашне на длинной шее бредет в разбитых ботинках по горной тропе к перевалу, где блестит на вершинах снег. Он шел, выбившись из сил, но знал, что дойдет до лагеря геологов, чтобы увидеть любимую женщину. Алексей представлял себе Кондрашева именно таким, но только сейчас задумался: может быть, я повторяю его путь, это странно, тут есть сходство, я еще не могу его определить, но оно есть… Так же ведь мотаюсь по всей стране, как он…

Перед отъездом в Засолье у него был разговор с отцом.

— Устали мы. Ребята, у кого семьи, волком воют.

— Конечно, устали. А что делать, Алеша?

— То, что в других главках делают. Директоров — на ковер, главных инженеров и специалистов вместе с ними. Если не тянут — снимают.

— Ну и толку? — усмехнулся отец. — Умный директор на ковре, как на зеленой травке, распластается. Его поймут. Ему план скорректируют. А он еще годик проваландается. А проката все равно не будет. Пока нет другого выхода, Алеша, пока нет…

Аня приезжала вечером, входила в его комнату, улыбалась, но он замечал усталость в тонких складках у рта, в едва приметных морщинках у глаз, и сразу возникала жалость. Алексей понимал, как нелегко дался ей день, насыщенный суетой, какая обычно бывает в лабораториях, а потом она мчалась домой к сыну, подхваченная людским потоком в метро, толкалась в автобусе, приезжала сюда — все это оставляло свои следы. Но когда Аня возвращалась из ванной, лицо ее было розовым, свежим, будто теплая вода смывала усталость, накопленную за день. Пока она принимала душ, Алексей обычно курил, но не в комнате, а на кухне, здесь можно было открыть форточку, и в холод вечера уходили сизые космы дыма, а он слушал плеск воды в ванной, порой заглушаемый грохотом грузовика или шумом проезжавшего троллейбуса. Выкурив свою сигарету, он возвращался в комнату; книги на полках, настольная лампа под желтым абажуром — все привычное словно бы замирало, не было слышно даже тиканья часов, пока не появлялась Аня. Она приходила молча, и Алексей сидел, затаясь, глядя, как она расчесывает темно-медные волосы, они послушно льются сквозь ее гибкие пальцы, да и вся рука с узким запястьем была легкая, невесомая.

Они были в эти минуты словно бы отторгнуты друг от друга, словно бы каждый находился наедине с собой, иногда Алексею становилось неловко, будто бы он сквозь стекло наблюдал ее непринужденные движения, а она об этом не знала, но неловкость держалась недолго, любой вздох Ани или стук опускаемой на стол расчески возвращал его к обыденности. Но они продолжали молчать. Чем дольше длилась эта отъединенность, тем сильнее Алексей потом ощущал близость, они говорили, говорили много и о самом разном, но позднее он не был способен вспомнить, о чем именно шла речь. А может быть, их разговор тоже был молчанием? Пусть наполненным звуками голосов, но все же молчанием, когда они наиболее полно ощущали свое единство, душевную слитность, не нуждающуюся ни в каких словах, и это было самым важным… Вот это и оставалось в памяти и требовало повторения, и когда они встречались вновь и все повторялось в таком же порядке, то все равно совершаемое удивляло полной новизной, как будто бы никогда с ними такого не бывало.

«Это может быть всегда, — думал Алексей, — это будет всегда, я так решил…»

С того мгновения, как спустя четыре года они снова были вместе, Аня перестала жить рядом с ним, а словно поселилась в нем, и он всегда мог мысленно провести рукой по ее мягким волосам, притронуться губами к ее лбу, услышать ее голос, мог думать о ней всегда: на работе и за рулем машины, она ни в чем не могла ему помешать — Аня стала частью его самого… Так он чувствовал, так он верил.

Утром, когда они просыпались, он видел ее глаза и пугался мгновения, когда она покинет его, и Аня словно чувствовала это, неторопливо обнимала его и медленно поднималась, соскальзывала с края тахты. А потом происходило странное: она исчезала, и это всегда случалось так стремительно, что Алексей никогда не видел, как она уходила из комнаты, — только чуть покачивалась на петлях незакрытая дверь. Она никогда при нем не одевалась, никогда не красила ни бровей, ни ресниц, все это таинство происходило в ванной. Алексей, обычно быстрый на подъем, только успевал надеть джинсы и рубашку, как она возвращалась, праздничная и деловая, и объявляла, что чайник на плите.

Алексей выходил из дому первым, чтобы разогреть мотор машины: несколько дней назад зима прочно вошла в город; Аня задерживалась, мыла посуду, убирала на кухне, чтобы этим не занималась Вера Степановна. Алексей уже сидел в машине, «дворники» с легким скрипом двигались по стеклу. Еще было сумеречно, но уже гасли уличные фонари, когда они выезжали из ворот на улицу, по тротуарам тек поток прохожих к остановкам городского транспорта, но легковых машин еще было мало, они появятся немного позднее, за это время Алексей выберется на широкую трассу, которая ведет к набережной, а там совсем близко до института; они едут молча, но это молчание не отчужденность, а близость, ему даже кажется — он чувствует дыхание Ани у себя на щеке…

Все было так же и в это утро: Алексей вел машину уверенно, останавливался на красный свет и тогда слегка поворачивался к Ане. Уже развеялись сумерки, утро начиналось пасмурным, лицо Ани казалось спокойным, и вся она была спокойна, и он, как человек, ясно ощущающий свое право на счастье, понимал и принимал ее спокойствие, и потому радость его усиливалась. Машина шла легко, ее движение скорее напоминало мягкий полет над асфальтом, местами укрытый снегом. Когда он остановился у подъезда института, Аня положила ладонь ему на руку, поцеловала в щеку, вышла из машины. Она шла к лестнице не оглядываясь, знакомые сотрудники проходили мимо, здоровались — кто кивком головы, кто поднимал руку, — но она не отвечала, и Алексей знал, почему: она все еще была с ним; она осталась с ним и тогда, когда исчезла за тяжелой дверью; а он развернул машину, чтобы припарковаться.

Алексей поднялся на лифте, прошел длинным кривым коридором к сектору. Когда он вошел в большую комнату — письменные столы здесь стояли тесно, прижатые торцами друг к другу, — все уже собрались, но еще никто не садился за отчет. Видно было, что ребята отоспались, привели себя в порядок, приобрели столичный вид, они старались забыть Засолье, тамошнюю свою напряженную жизнь и даже не вспоминали, как наконец размотали там этот жуткий клубок недоделок и пустили проклятый стан, дымили сигаретами, перебрасывались шуточками, и никто не спешил с отчетом. Алексей знал: их не надо торопить, каждый сделает свою работу и, чем быстрее сделает, тем скорее уйдет в отпуск, многие ведь и не отдыхали в этом году, а сейчас у них блаженные дни: надо оглядеться, надо понять, что к чему, получить в бухгалтерии деньги, наладить домашние дела; они явились нынче на работу больше для проформы. Алексей обошел всех, пожал руки; он сам отбирал в группу ребят, и далось это нелегко: кого нашел в институте, кого на заводе, а потом они долго притирались друг к другу, пока не возникло согласия; а они ведь такие разные, попробуй найди замену любому. Отец был прав, когда говорил: работников много, а специалистов мало, охотников же до такой скитальческой жизни и того меньше.

И все они жили ожиданием: скоро это кончится, понимали — они зачинатели нового дела, и стоит утвердить фирму, как все сделается иначе, работа их упорядочится и они будут не где-то сбоку припека при институте, а членами нового и очень престижного коллектива, и можно будет потом гордиться, что фирма эта начиналась с них. Но что-то долго, очень долго все это решалось в каких-то дебрях инстанций…

Алексей направился к своему столу, сел, закурил, и вот в это время к нему подошел Гоша Белозерский, сверкая новенькой, немыслимой красоты курткой — что-то бежевое с коричневым, — и, пригладив рассыпчатые светлые волосы, сказал:

— Слышал, шеф, про Ханова?

Он уже по ухмылке Гоши понял, что стряслось что-то нехорошее; мелькнуло: не слег ли? Ведь возраст уже. Но по тому, как лукаво смотрел Гоша и как примолкли в комнате, понял: тут другое, наверное, об этом и шла здесь речь до его прихода.

— Нет, не слышал. А что?

— Да, говорят, того… проворовался. Сынку дворец вроде бы под Москвой отгрохал из огнеупора.

Алексей чуть было не вскрикнул: «Не может быть!» Он знал, как любит отец Бориса Ивановича, да и сам относился к Ханову с уважением, приезжал вместе с группой к нему на завод, когда пускали новый стан, и именно там, у Ханова, им легче всего работалось без всяких срывов, все четко.

Да честней этого директора он и не знал, вдруг такие слухи!.. Гоша хоть и балаболка, но зря болтать не будет, тот же Белозерский сам, когда заводился с кем-нибудь из начальников, кричал: «Да вы бы у Ханова поучились!»

— Откуда сведения? — спросил Алексей.

— Да весь институт гудит, — ответил Гоша. — Тут с завода приезжали, я главного прокатчика видел. Говорю: «Что там у вас?» Отвечает: «Пока работает, но скоро уйдет. Может, и судить будут, кто знает». А мы-то думали у тебя узнать.

Вот оно что! Гоша намекал на отца, но тот как раз перед приездом из Засолья Алексея уехал; мать сказала — недели на две, а может, и больше, надо обследовать группу заводов. Алексей подумал: отец совсем измотался, вспомнил, каким видел его последний раз в Засолье, сказал об этом матери, та ответила с грустью:

— У него неприятности, Алеша.

— Какие?

Но она не объяснила, ушла на кухню. Алексей настаивать не стал, знал — она не скажет, потому что отец, видимо, запретил ей рассказывать сыну о своих делах. А сейчас… сейчас это все связалось…

— Это еще проверить надо, — хмуро сказал Алексей. — А так болтать…

— А ты и проверь! — чуть ли не с вызовом ответил Гоша.

Алексей оглядел настороженные лица ребят и сообразил: это важно для них, очень важно потому, что сейчас они все верили в честность и безупречность Ханова. Они многое знали, как мухлюют на других заводах, как приписывают; на многое нагляделись и становились злы, когда видели обман и хапужничество, потому что им хороший заработок доставался почти нечеловеческим трудом; всех честных директоров и других начальников они знали и прощали им многие неприятные черты характера, говорили: «Хоть и зазнайка, а честняга»; или: «Злюка, но в деле твердый, такому верить можно», и среди этих уважаемых ими людей как бы вершинное место занимал Ханов. И если он… Тогда что же, тогда кому верить? А они ведь знали: надрываются ради того, чтобы в цехах было чисто; будут прекрасно работать машины, давать отличный лист и вовремя, не станет приписок, ловкачества… К чему тогда они? Может быть, их вера была наивной, скорее всего что так, но все же это была вера в людей, в свою работу, в то, что она небесполезна.

— Я узнаю, — твердо сказал Алексей. — Скоро вернется Петр Сергеевич. А если нет, сам позвоню Ханову… Я все четко узнаю. А пока это только слухи. И не нам их разносить. Я бы попросил…

Больше он им ничего не мог сказать, но почувствовал, как образовалась в душе какая-то мрачная пустота, и Алексей знал — душа будет ныть, пока он не узнает всего.

У Ани было много хлопот. В коридоре уже давно повесили плакат с поздравлением Ворваня, а торжество в лаборатории назначено на сегодня.

Она сразу принялась за организацию вечера: кого-то отправила за цветами, ребята решили устроить «капустник», лаборантки потребовали, чтобы были танцы, и надо было притащить магнитофон с усилителем. В общем, дел набралось множество, ей казалось, они не успеют, но к пяти все было готово. Кроме работников лаборатории, были и приглашенные: из дирекции, руководители других лабораторий, и, когда вошел в столовую Ворвань, его встретили шумными возгласами, аплодисментами, а из усилителей рванул могучий марш.

Потом все пошло так, как и было задумано: говорились тосты, пели под гитару шутливые куплеты, посвященные Ворваню, ребята умело, но беззлобно его пародировали, и по всему было видно: он доволен чествованием, сидел, как всегда, в черном костюме, улыбка, открывающая крепкий ряд зубов, не сходила с лица, на шутки отвечал шутками. Аня сидела рядом с Андреем Бодровым, вместе с которым она окончила институт. Он держался важно, наливал ей вина, но, несмотря на замедленность его движений, вздернутый кверху подбородок, Аня заметила, как у Бодрова бегают глаза, словно он боялся пропустить что-то важное, и она спросила его:

— Ты что нервничаешь?

Бодров поправил галстук и спросил:

— Говорят, ты ушла от Виталия. Это правда?

Теперь она вгляделась в него внимательно: щеки Бодрова округлились, на лбу наметились залысины, — и она вспомнила, какой он был веселый, подвижный, когда они вместе пришли в лабораторию. Бодров быстро стал чуть ли не первым человеком у Ворваня, ему прочили выдвижение, так и случилось: год назад Бодров перешел в лабораторию Суржикова-старшего, а под началом директора работать почетно, это всем известно. Аня знала: у Бодрова двое детей, с женой он ладит, да и вообще у него все хорошо складывается; знала она, почему Ворвань направил его к Суржикову-старшему. Дело было не только в диссертации: Бодров для Ворваня человек надежный, доказавший свою верность, и через него Ворвань мог получать точную информацию о том, что делается в институте Суржикова.

— Ну, и если ушла, то что?

— А ничего… Просто я хотел услышать это от тебя. А то болтают…

— Даже болтают? Разве это может быть интересным?

Бодров выпил вина, неторопливо промокнул губы бумажной салфеткой, сказал многозначительно:

— У нас сейчас все имеет значение.

— Почему «сейчас»?

— Ну, если грянут перемены. — Он быстро взглянул в сторону Ворваня. Тот в это время заливисто смеялся, слушая куплеты, которые пели двое младших сотрудников; Бодров, видимо, хотел еще что-то сказать, но снова быстро посмотрел по сторонам и потянулся к пирожкам. Аня поняла — сказанное им имеет какой-то тайный смысл; возможно даже, Бодров считал: она посвящена; но вовремя спохватился: а вдруг не посвящена, тогда он проболтается, этого ему могут не простить.

— Андрей, — сказала она строго, — ты сейчас занят своим делом или…

— Что ты имеешь в виду?

— Ты когда защищаешься?

— Через пять месяцев.

Аня увидела, как он внутренне насторожился, хотя по-прежнему старался выглядеть спокойным, вальяжным. «Он ведь в душе трус, — подумала она. — Если его припугнуть…»

— А ты ведь можешь не защититься, — сказала она сухо.

Вот этого Бодров не ожидал и теперь уже не мог скрыть тревоги.

— Как это?

— А вот так. Встанешь между двух огней, могут и провалить.

— Кто же будет проваливать?

— А это зависит от того, кто одолеет в той каше, в которую ты полез.

Она ляпнула это наобум, но сразу увидела, что попала в цель. Щеки у Бодрова дрогнули, взгляд стал мутным, он беспомощно пролепетал:

— Никуда я не полез…

Видя, как сразу сник Бодров, она поняла: Ворвань и в самом деле что-то затевает или уже затеял. Она сразу же сопоставила поведение Бодрова с тем, как вел себя Виталий, когда сообщил ей, что Ворваня избрали в академию, и ответ нашелся сам собой: Суржиков-старший не хотел этого избрания, хотя и делал вид, что всячески покровительствует Ворваню, делал вид, а проиграл, и скорее всего Ворвань прекрасно был об этом осведомлен, теперь ответный удар за ним. Не случайно Ворваня называют Похоронщиком: у него была крепкая хватка, да к тому же он еще не стар — сорок пять лет, еще много может перелопатить.

«Значит, сейчас начнется незримый бой», — подумала Аня. Она давно научилась распознавать сложные, невидимые для стороннего наблюдателя игры научных руководителей, обычно они велись в белых перчатках, при вежливом обмене любезностями, но по сути своей были беспощадны, иногда ранили людей не менее жестоко, чем удар ножом. Все это тщательно скрывалось, снаружи все было благопристойно, отполировано, покрыто лаком, блеск которого мешал различать истинные цели и неприглядные намерения; время полемик давно прошло, никто не вступал в этой среде в открытый бой с оппонентами или оппозицией, все делалось скрытно, но зато наверняка; предание же гласности методов борьбы считалось дурным тоном, такое не прощали никому. Внезапно у у Ани мелькнула догадка: Бодров ведь не случайно спросил ее об уходе от Виталия; видимо, полагал, что сделала она это намеренно, в угоду Ворваню, потому что знала давно в отличие от него, Бодрова, — ее заведующий неизбежно должен столкнуться с Суржиковым-старшим. Сам по себе такой мотив развода или даже предложение о нем могли показаться чудовищными, но Аня хорошо знала эту среду и понимала, что Бодров скорее всего имел в виду именно это. Она ведь помнила, что, когда осталась одна и никакой поддержки у нее не было, явился Виталий, явился как спаситель; сказал четко: «Выходи за меня замуж, у тебя будет все хорошо».

С того дня Аня поняла: все на свете возможно, и грош цена громким словам о неминуемом наказании порока. Ох, как часто он остается безнаказанным! И сама она безропотно согласилась со словами Виталия о том, что вовсе не человек изменяет обстоятельства, а обстоятельства приспосабливают к себе человека, и глупо бунтовать против них, надо принимать то, что тебе дается, не брезгуя при этом, если оно не так уж стерильно.

Все это Аня теперь понимала сама и не участвовала в подобных играх, просто старалась быть в стороне от них и хорошо делать свое дело; она считала себя работником, и этого ей вполне хватало. Аня не осуждала ни Виталия, ни Ворваня, ни Суржикова-старшего: они сами выбрали себе оружие для того, чтобы расширить сферы влияния, и творили это опять же не ради личной выгоды, — впрочем, она не обходила их стороной, — а во имя дела, именно дела, как они его понимали. А может быть, других средств для достижения этих целей и вообще не было? Стоило ей обо всем этом подумать, как Бодров сразу же сделался ей неприятным; он смотрел на нее, ожидая то ли совета, то ли каких-то ободряющих слов, но ей не хотелось больше с ним говорить; она почувствовала, что устала от торжества, и встала из-за стола…

Конечно же, Алексей не мог ждать, ему нужно было выяснить все о Ханове немедленно. Можно позвонить на завод… Нет, лучше Леониду, ведь Алексей не раз бывал у сына Ханова дома, правда, они давно, очень давно не виделись, оба так заняты, но вот как раз и есть повод поговорить.

— Леонид? Это Алексей.

— Я узнал тебя. Привет, старина.

— Я хотел о Борисе Ивановиче…

Но он не успел договорить, Леонид прервал его:

— А он у меня. Хочешь, я передам трубку?

Леонид и не стал дожидаться ответа Алексея; в трубку кашлянули, и раздался знакомый, чуть хрипловатый голос Ханова:

— Ты, Алеша?.. Что-нибудь спешное?

— Да, конечно, — заторопился Алексей. — Тут ходят слухи. Мне надо…

— Вот ты о чем… Погоди, — голос Бориса Ивановича сразу огрубел, — я перейду к другому телефону.

«Не хочет при Леониде… А может, там еще кто-нибудь».

— Ну, вот что, — твердо проговорил Борис Иванович. — Мне сейчас все равно ехать к себе. Давай встретимся. Я вот из окна вижу кафе, можем там кофейку выпить. Подъезжай. Полчаса тебе хватит? Ну, вот и хорошо.

Кафе было небольшим; гардеробщика не было, посетители сами вешали пальто на вешалки; вместо стульев у столиков стояли низкие диваны, на одном из них сидел Ханов, задумчиво наклонив лысую голову, пальто лежало рядом с ним. Он крутил шляпу, пальцы неторопливо перебирали поля, потом остановились, и вращение начиналось в другую сторону. Алексей постоял у входа, наблюдая за Борисом Ивановичем, тот явно никого и ничего не замечал, на столике стояли чашки с кофе, и столь непривычный вид Бориса Ивановича вызвал в Алексее жалость к этому человеку и в то же время насторожил: он знал Ханова энергичным, подвижным; у себя в кабинете, когда начинались жаркие споры, он, разгорячившись, просто бегал, несмотря на свой возраст. А сейчас в нем было что-то от по-мальчишески нашкодившего пожилого человека, которому и самому было стыдно и неловко от своего проступка. Нет, такого Ханова Алексей не знал…

Он подошел не спеша, сказал:

— Привет, Борис Иванович.

Ханов вздрогнул и сразу улыбнулся, эта улыбка мгновенно преобразила его лицо, сделав хитроватым, чуть насмешливым, уверенным в себе, — таким всегда он и был.

— Садись, Алеша, рад тебя видеть… Кофе, наверное, остыл. Взять еще?

— Не надо. — Алексей снял куртку, не стал ее вешать на вешалку, положил на диван, обитый искусственной коричневой кожей.

— Ну, что за слухи? — спросил Ханов, но тут же сам и ответил: — Впрочем, ясно. Так оно и бывает… Ну, хорошо, Алеша, я тебе все, как есть. Отец твой был у меня, ему поручил министр разобраться со мной. Ты ведь был в отъезде? А Петр уехал… Полагаю, из-за меня и уехал, решил проехать по заводам, чтобы и там все посмотреть, нет ли и у других такого. — Он отпил из чашки, сказал, как, бывало, говорил на оперативных совещаниях, подводя итоги, строго, четко: — Дом построил. Да, из огнеупора. Но купил его по той цене, что продает государство частным лицам. Выбракованные партии продают иногда. Короче, ничего незаконного сделано не было. А почему сыр-бор? Потому что делать этого я не должен был. Условия, при которых я строился, были недоступны тем рабочим или инженерам, которые хотели бы себе тоже дом поставить. Тут доля, и солидная, протекционизма есть. Никуда от этого не денешься. То, что сделает для меня директор Яковенко, он не сделает для других, потому что из директора превратится в снабженца частников. Вот здесь моя ошибка, за нее расплата.

Он говорил твердо, беспощадно к себе, жилы на шее его вздулись, шляпу он кинул на диван.

— Так что же вы… Борис Иванович?.. Что же вы, если знали, сами на себя петлю?..

Ханов хмыкнул, посмотрел исподлобья:

— А вот не знал… То есть, конечно, знал, но по отношению к другим. К себе как-то все это не относил. Нет, вовсе не думал: сойдет! Нет… А считал: столько лет я на такой работе, всего себя в нее вложил, скоро и уходить, так вот имею же я право кое-что сделать для себя. Просто даже убежден был, что имею право… Ведь все оформлял, за все платил свои деньги, ну, часть Леонида, но ведь нами заработанные и трудом нелегким. Да, так считал. И не боялся никаких попреков.

— Так в чем же дело?

— А дело в том, Алеша, что так считать, может, и есть самый большой грех. Живешь, живешь, столько лет командуешь многими людьми, стараешься вроде бы для них, для государства и сам не замечаешь, что потерял контроль над собой. Потерял, потому что поверил: заслуг у тебя много, а на мелкие грехи кто внимание обратит? Да ведь и не обращали. Слышал не раз не столько о себе, сколько о других: да ему можно, он директор или там еще кто. А почему можно? Вот в первую очередь-то директору-то и нельзя. А я это за собой недоглядел. Мне ведь, Алеша, перед тобой кривить нечего. С завода я ухожу. Больше мне на нем нельзя. Правда, вроде бы министр сказал: давайте оставим, коль Ханов сознает. Но я сам остаться не могу. Завтра кто-нибудь что-нибудь утащит или еще чего такого натворит, я его — на ковер, а он мне: да у тебя, дружок, у самого рыльце в пушку. Я был силен, Алеша, когда был чист. Тогда я и бояться никого не боялся. Уверен был: если пристанут, тут же носом ткну, ведь точно видел, где, кто и на чем мухлюет. Уйду на заслуженный… Что же, я, что мог, сделал. Горько, конечно, что так некрасиво уходить приходится. Но винить-то, кроме самого себя, некого.

Ханов еще отпил глоток из чашки, потом поставил ее на блюдце, задумчиво отодвинул от себя.

— Да, Алеша, — вздохнул он, — вседозволенность — вещь страшная. Отсюда многие беды наши. То, что меня этой ржавчиной зацепило, я себе простить не могу. Сколько сам против такого в драку лез! А драться с этим надо. Ведь далеко зашло… Вот с внучкой моей, Настенькой, что вышло? Ей четырнадцать. Вроде бы неплохо девчонка учится, а по литературе и русскому двойки да тройки. Маша, невестка моя, в школу ходит, говорит: учительница суровая. Тогда на нее Леня цыкнул: ты что, мол, не знаешь, как там порядок навести? Флакон французских духов, и все дела. Я посмеялся да уехал. А сегодня Маша мне рассказала. Купила она эти самые духи, понесла учительнице. А та, дура, руками всплеснула: «Это же надо, а я только что Настеньке двойку поставила!» Вот, если хочешь знать, откуда все беды начинаются. Дети же это видят, а если не видят, то знают от взрослых: такого-то и такого-то учителя умаслить надо. И умасливают. Так и в жизнь выходят с твердой убежденностью: за «так» ничего не бывает. Кого обманываем? Себя же и обманываем. А как на заводах крутятся, чтобы никого не обидеть, ты и сам знаешь. Привыкли кое-где по лужам топать и не замечаем, что грязь на штанинах налипла, да порой столько ее, что и шагать трудно… Но у меня к тебе дело, Алеша. Я ведь сам хотел тебе звонить, да ты опередил.

Ханов теперь поднял голову, откинулся на спинку дивана, спокойно смотрел на Алексея, видимо, высказал все, что думал, почувствовал облегчение и уверенность. Алексей понимал, как нелегко дался этот разговор Борису Ивановичу. Кто бы мог еще так себя судить? Отец? Да, отец бы мог, и мать тоже бы могла, но никто из них не сделал бы того, что сделал Борис Иванович, в этом Алексей был убежден. Что они добыли для себя за долгие годы? Да ничего. Живут в старой квартире, доброго ремонта сделать не могут — все некогда, да и передвигать шкафы матери — целая история; никакой дачи у них нет, мать, может быть, и не против была бы пожить на воздухе, но так, как живут отец и Алексей, — им просто некогда заниматься загородным хозяйством. Хорошо это или плохо? Да кто его знает; каждый строит свою жизнь как хочет и как умеет.

Алексей огляделся, можно ли курить, однако посетителей было мало, никто из них не дымил, но и запрещающих надписей не видно. Все же, соблюдая осторожность, достал сигареты, протянул Борису Ивановичу, но тот отмахнулся: не надо, мол.

— Так что за дело?

Борис Иванович почесал лысую голову, видимо, занервничал, сказал:

— Сам понимаешь, такой завод, в который столько вложено, в абы какие руки не отдашь. На директора пойдет Лубенцов, ты его знаешь. Ему сорок пять, он у меня прекрасным главным был. Да и директором будет — дай бог! Я в это верю. Петр со мной согласен. А вот то, что я тебе сейчас скажу, я еще никому не говорил. Речь о тебе… Когда-то я, Алеша, тебя звал к нам главным прокатчиком. Думаю, ты сделал ошибку, что не пошел. Но если сейчас не пойдешь к нам на главного, то сделаешь вторую ошибку. Нет, ты погоди, не перебивай… Ты столько помотался по командировкам, что знаешь и завод в целом, и его болячки, а то, чего не знаешь, наберешь. Да и Лубенцов поможет. Это я гарантирую. Предвижу, будешь артачиться, что, мол, отцовскую идею не довели до конца. Но я раньше и Петру говорил, и тебе скажу: никакая самая гениальная техническая идея полного порядка на заводах не установит. Да, он нашел точное звено: переоснастить заводы. И повел его хорошо. Очень все это нужно. Но мало. А почему мало, сам знаешь… Да и нельзя объять необъятное. А вот ты приди на завод, тебе дадут отличную возможность проявить себя. Твой-то отец именно на этом месте по-настоящему развернулся, раскрылся так, что и других удивил. Вот и двигайся по его следам… Ты мне сейчас не отказывай. Я вашу породу упрямую знаю. Потом спохватишься, поймешь разумность моего предложения, а менять своего слова не захочешь. Так что думай. А уж договориться в министерстве и с обкомом я смогу. Ну, вот и все… Ты извини, нам надо разбегаться…

Алексей возвращался в институт в некоторой растерянности… Да, конечно, он все расскажет ребятам о Ханове, все до конца, ничего не утаит. Иначе и быть не может. Но как быть с этим неожиданным предложением Бориса Ивановича? А почему неожиданным? Разве он сам не задумывался над тем, что устал от этой мотни по заводам, от этой странной, скитальческой жизни? Ведь можно жить и по-другому и тоже заниматься нужным делом; вот предложение Ханова — одна из таких возможностей, и не такая плохая… Но, конечно, Борис Иванович зря пытается представить дело так, что отец убежден, будто сможет своим корпусом или фирмой, которую неизбежно создадут, полностью изменить дела на заводах; он никогда не был технократом, никогда не считал: мол, можно все изменить, наведя четкий порядок в технике; просто он сейчас направил на это усилия, зная, что нужна коренная ломка в управлении, скорее всего это и есть главное, но такая ломка зависела не только от отца, и он выбрал реальное, конкретное дело, чтобы самому вариться в нем, а не заниматься обещаниями златых гор и другой болтовней… Все так, все так… Но что делать? Непростую, однако, задачу ему задал Ханов.

Прежде, слушая разговоры женщин, Аня не понимала, как можно чуть ли не главным в жизни считать те недолгие часы, когда находишься во власти другого? Ей думалось: так полагают люди пустые, не сумевшие наполнить годы свои радостью, удовлетворением от работы. Для Ани ничего не было важнее дела, в нем сосредоточивались азарт, напряжение ума и воли, отрада удачи, гнет поражения, неизбежно порождающий в конце концов новый всплеск энергии. Все свои силы, всю страсть Аня вкладывала в работу. Так прошли четыре года, и она совсем забыла, что раньше сходила с ума от любви к Алексею. Виталий же каких-то особых чувств у нее не вызывал, он был лишь спутником в ее движении, если и приходилось вести с ним борьбу или игру, это только давало передышку, вносило какое-то разнообразие, заполняло паузы, когда работа не шла.

Но с первых дней встреч с Алексеем многое для нее сместилось, как бы переиначилось, Аня увидела все по-другому, словно обрела иную точку обзора: Алексей существовал везде и во всем, Аня не могла ни на мгновение мысленно отрешиться от него. Когда была у матери, то, едва проснувшись, еще не успев взглянуть на Славика, тянулась к телефонной трубке, чтобы услышать его голос, пожелать доброго утра, — это было как глоток свежего воздуха, который тотчас взбадривал, давал возможность без усилий начать новый день.

Ни на мгновение ее не отпускало ощущение Алешиной близости; не некая абстрактная тень, а он сам во плоти все время был рядом, от него исходили нежность и забота, укрепляя в ней уверенность в себе: если он рядом — значит, она не беззащитна.

Даже когда они были далеко друг от друга, Аня чувствовала на себе его взгляд; он, как невидимый луч, пересекал пространство улиц, проникал сквозь стены домов и другие преграды; становилось уютно под этим взглядом, работалось легко и весело, потому что каждый раз, когда у нее что-то получалось в лаборатории, она мысленно повторяла: «Ну, вот видишь, как здорово! Ну, похвали меня… Я ведь у тебя молодец». И он хвалил, без слов, только одним этим взглядом, излучающим тепло.

Каждая встреча их была для нее праздником, и Аня долго жила им, носила в себе; ей это нравилось, она наслаждалась даже тоской по Алексею, потому что прежде никогда не испытывала ничего подобного.

Но было не только это. У нее словно бы обострился взгляд; мир стал выглядеть четче и ярче, будто до этого Аня находилась в помещении с туманными стеклами, и когда смотрела сквозь них, многое расплывалось, не имело ясных форм, а сейчас эти стекла тщательно протерли, они стали прозрачными, стало видно каждую снежинку, каждый кустик, торчащий из сугроба, а главное — лица людей, выражение их глаз; все, все стало более просветленным. Алексей сам обладал, как ей поначалу казалось, несколько наивным взглядом на окружающее, он долго жил не в Москве, находясь в командировках, и был отторгнут от множества суетливых дел, поэтому часто удивлялся тому, что было привычным для других. Ей думалось: это взгляд ребенка. Но постепенно поняла — совсем не так: Алексей многое пережил, прошел хорошую жизненную школу и поэтому более остро, чем она, ощущал реальность. Он оценивал ее по-своему; любил давать четкие определения, они были прямыми и откровенными, и Ане захотелось научиться тоже так видеть окружающую жизнь, пусть пока для себя, только для самой себя… Может быть, поэтому она раньше других уловила, как насытился воздух грозовыми разрядами.

Проходил международный симпозиум, они долго к нему готовились, на него съехались из европейских и азиатских стран; Ане предстояло сделать сообщение. Как всегда на таких сборищах, главное происходило не в зале, а в фойе, где участники симпозиума прогуливались по кругу или сидели на низеньких диванах и креслах, обитых искусственной желтой кожей, поставленных вдоль стен из толстого дымчатого стекла, или же толпились у стоек двух баров.

В день открытия симпозиума Аня увидела в фойе Ворваня и Суржикова-старшего; завлаб, как всегда, в черном костюме, с черными вздыбленными волосами, с яркой белозубой улыбкой и угольным блеском глаз, а отец Виталия в элегантной серой «тройке», с добродушной усмешечкой на круглом лице. Ворвань почтительно поддерживал под локоть Суржикова, они неторопливо шли, словно катились по кругу, им уступали дорогу, а они все о чем-то шептались, и казалось, беседа доставляет обоим несказанное удовольствие. Этот их проход повторился в перерыв и на следующий день; не заметить их ласкового согласия было нельзя. В докладе своем Суржиков отметил успехи Ворваня, а тот целиком посвятил речь заслугам Суржикова, да ему и не надо было говорить о себе, потому что из его лаборатории выступали трое, в том числе и Аня, они достаточно рассказали, как много эта лаборатория сделала.

Еще когда в первый день Аня увидела Суржикова и Ворваня вместе, в таком внимании друг к другу, то поняла: это неспроста. А потом она заметила, с какой тревогой наблюдал за ними Андрей Бодров в новеньком кожаном пиджачке, в беленькой рубашке; вид он имел ухоженный, приглаженный, но лицо его было навострено, казалось, каждый нервик его напряжен, и ушами поводил, как локаторами, хотя расслышать в гуле толпы, о чем разговаривали двое солидных людей, было невозможно, но ему, видно, очень нужно было поймать хоть словечко. Аня, наблюдая ненароком за ним, ощутила неприятный озноб, будто от Андрея к ней дошли токи напряжения. «Скверные у него дела», — подумала она.

Вскоре многое разъяснилось, прошелестел слушок: у Суржикова в институте комиссия, не простая, а наисерьезнейшая; постепенно слушок обрастал подробностями: копают глубоко, и дело пахнет дурно, чуть ли не уголовщиной. Тут же стали повторять фамилию Бодрова, называли и еще двух других, но закоперщиком считали Андрея — он-де по директору ударил, да так, что вряд ли тот устоит. Прежде бы Аня не придала большого значения этим разговорам: и у них не раз случались комиссии, всегда было принято бояться нашествия ревизоров, при этом зарождались самые нелепые слухи, но комиссии как приходили, так и уходили, предположения не сбывались, хотя непременно потом на собраниях говорили о неполадках, но и это забывалось, и все оставалось на своих прежних местах.

Тут было иное. Аня очень ясно уловила: на этот раз разговоры были серьезные, пустяками здесь не пахло, и прежде всего испугалась за Андрея: «Вот же дурачок, я ведь чувствовала: он сунется в огонь. Даже предупреждала. А он что наделал… Сам не понимает, что наделал!»

Вроде бы Андрей был для нее чужой, особых симпатий она к нему не питала, но все же они учились вместе, начали вместе работать, и Аня прониклась состраданием: «Надо же найти этого дурачка, поговорить».

Она кинулась на поиски, нашла Бодрова в зале, схватила за руку, чуть не насильно вытащила в фойе. Перевела дух, выпалила в лицо:

— Ну, рассказывай: что ты закрутил?

Бодров поежился, дернул шеей, будто ему мешал тесный воротник, сразу вспотел, проговорил:

— Да ничего я не крутил.

— Брось! — строго сказала она. — Все только и шепчутся: Бодров на Суржикова комиссию напустил. Ты что, не чувствуешь — тебя сторонятся? Ведь слепым, глухим надо быть, чтобы ничего не замечать… Так будешь говорить?

— Ничего особенного, — пожал плечами Бодров. — Нормальный долг гражданина.

— И в чем же ты его проявил?

Бодров подумал и стал совершенно спокоен, даже вскинул вверх подбородок, поправил узел галстука, словно взошел на трибуну и ему сейчас предстояло произнести нечто важное.

— Филиал, — сказал он и тут же зло усмехнулся. — Так называемый, — подчеркнул он, — фи-ли-ал! А на самом деле коттеджи для избранных. Или, как принято называть, зона отдыха. Деньги отпускали на постройку лабораторий, а возводили хоромы. Строителям, говорят, выгодно.

— Ну а тебе какое дело?

— Странный, вопрос… Мне в филиале была обещана большая лаборатория. Я с тем и перешел от Ворваня. А теперь это фикция. Жди-пожди, когда его построят. Годы уйдут… Суржиков добился филиала. Ему его утвердили. Прекрасное место. Речка, лес. И до Москвы рукой подать. Курорт для привилегированных.

— Ты сам это раскопал?

— Зачем? Помогли… Нашлись люди. Банк отпускал деньги на строительство. Ну, и строили. Только что? И что показывали в отчетах?

— Тебе выгодно, чтобы его сняли?

— Это не я решаю.

Он сидел как надутый индюк, а Ане было жаль его. Она все поняла: если снимут Суржикова, есть только один реальный кандидат на место директора — член-корреспондент Ворвань. Вот на это и ставил Андрей, да и не то, что ставил, а скорее всего Ворвань и подтолкнул его. Самому-то Ворваню руки марать негоже, он должен будет потом Суржикову сочувствовать, делать вид — первый его друг-приятель, а вот Андрей пусть идет в бой, потом с ним расплатятся… Только как?

— Значит, Ворвань тебе наобещал, — задумчиво произнесла Аня, и жалость к этому дурачку усилилась в ней. — Ну и ну! Ах ты, петушок неощипанный! Да Ворвань как придет в институт, он же в первую очередь тебя выпрет. Как ты этого не понимаешь? Суржиков ничего тебе сделать не может. Его обвинят: расправа за критику. А Ворвань… Ему зачем такой человек, как ты? Ему показать надо будет, как он за Суржикова бьется. И придумает, будь уверен, придумает, в какой угол тебя загнать.

— Ты что говоришь? — округлил глаза Андрей. — Ты понимаешь, что ты говоришь?

— Я понимаю, даже очень хорошо понимаю. А вот ты? Тебя же, Андрюша, на такой крючок поддели. Я ж говорила: не лезь ты в чужие игры. Работай. Становись мастером. Тогда ничего не страшно. А ты игроком заделался. Не умеешь карт метать, а взялся.

— Но это же ужасно, что ты говоришь!.. Ты подумай… И лексикон у тебя: «карты»! У нас что, наука или казино?

— У меня наука, а у тебя…

Аня не договорила, ей внезапно стал противен потный, красный Бодров, и жалость к нему мгновенно улетучилась, она подумала: да что я в конце концов, он не ребенок, знал, думал ведь, прикидывал, когда они вместе с Ворванем затевали игру, мог бы и сообразить, чем она для него может кончиться. Да и не только в этом дело! Она вот сама завоевала себе место под солнцем, и завоевала тяжким трудом; хоть в свое время ей и помог Виталий, но потом она гнула спину так, что все в лаборатории удивлялись ее самоотверженности, шла от результатов к результатам и может предъявить их, как вид на жительство в науке. А Бодров? Он всего лишь верный человек Ворваня. Он не прошел свой путь до старшего научного сотрудника, а прополз его в унижении и подобострастии, и то, что сейчас происходит с ним, — неизбежность; путь, избранный Бодровым, рано или поздно должен был привести в тупик, он вел к поражению, как ведет к нему любая ложь, какими бы самыми бескорыстными благими намерениями она ни прикрывалась. Вот и сейчас Бодров напыжился, заговорил резко:

— Ты что же, считаешь, всякое жульничество может сходить с рук? Сегодня он один закон нарушил, завтра другой… А такие, как ты, готовы все покрыть! Лишь бы тихо было. Так?

Ну вот, теперь он выглядел борцом за правду; наверное, и убедил себя, что это именно так.

— Значит, по-твоему, Суржиков жулик?

— Жулик, — убежденно ответил Бодров.

Но она-то понимала — все это чепуха, уж своего тестя Николая Евгеньевича Суржикова она знала хорошо. У него всегда было устойчивое настроение, когда нужно — был мягок, а если требовалось настоять на чем-нибудь, едва повышал голос, этого было достаточно; его беспрекословно слушались, и не только потому, что Суржиков был директором, в нем ощущалась сила, она исходила от его облика, ухоженного, холеного, даже барственного, вальяжного. Был он крупен, тяжеловат, но подвижен, ходил всегда легко. Аня иногда задумывалась: откуда эта легкость, даже артистизм в жестах, в движениях у Суржикова? Потом догадалась — это у него врожденное, хотя сам Николай Евгеньевич в молодости прожил жизнь несладкую, знал студенческую нищету, сам рассказывал, как пили «вприглядку» чай в общежитии — клали кусочек сахара на стол и внушали себе: чай сладок; как в столовке брали обед из трех блюд: «суп — овса, каша — овса, компот — овса». Он много работал, строил комбинат, а потом занялся сплавами; он был одержим в деле, Аня это знала.

Ворвань тоже был человек незаурядного ума, прекрасный ученый, его изыскания были очень глубоки. Он был величиной в физической химии, внес много оригинальных идей, отсюда и успехи лаборатории, подлинные успехи, не фикция. Нет, ни Суржиков, ни Ворвань не будут заниматься какими-то приписками, они были выше этого. А что касается этого самого филиала института, то Аня слышала о нем от самого Николая Евгеньевича еще два года назад, когда была вместе с Виталием у него в гостях.

После обеда Клавдия Никифоровна пригласила их в гостиную, принесла кофе, открыла коробку конфет. Николай Евгеньевич сидел за столом без пиджака, широкие голубые подтяжки стянули на груди его белую рубашку в складки, он медленно отхлебнул из чашки и, почмокав от удовольствия губами, стал говорить: вчера у него был удачный день, наконец-то утвердили строительство филиала, значит, институт расширится, они получат новые ставки. И тут же Суржиков объяснил: филиал — дело непростое, зарплату там согласно положению люди будут получать меньшую, чем в институте, поэтому не каждый хороший работник согласится туда ехать, хоть филиал и близко от Москвы. Надо стоящих специалистов чем-то заманить, вот строители и подсказали выход — построить коттеджи; часть для крупных ученых, а другие домики будут предназначены работникам института. Николай Евгеньевич на это согласие дал, он рассказал о каком-то знаменитом ученом из Новосибирска, который построил филиал в Ялте и даже купил хороший катер; туда, в Ялту, съезжались не только отдыхать, а и проводили симпозиумы, выходили в море на катере, и там ученые делали свои сообщения. Такая необычная обстановка привлекла многих серьезных ученых и не только с разных концов страны, но и из-за рубежа; симпозиумы эти оказывались чрезвычайно плодотворными, научные идеи, обсуждавшиеся там, окупали во много крат и катер, и весь этот южный, приморский, похожий на дом отдыха филиал. «На науку ничего не надо жалеть, — говорил Николай Евгеньевич, — она тогда отплатит… Звонкой монетой отплатит».

Аня ему верила, да она и сама так считала… Не все так просто, как пытается представить Андрюша Бодров, легче легкого крикнуть: «Суржиков — жулик», а ведь если вдуматься всерьез, то никогда он для себя ничего не выгадывал. Может быть, в постройке коттеджей и было что-то незаконное, даже наверняка было, это хозяйственные вопросы, и директор института всегда может в них запутаться, потому что в первую очередь размышляет об исследованиях и о тех результатах, которые они должны дать, сразу на все у него и сил не хватит…

Но Ворвань знал, как и многие другие, что Николай Евгеньевич с коттеджами действует незаконно, и открыл все Андрею Бодрову. Наверное, посчитал: после выборов имеет право на ответный удар Суржикову. Но не только это, нет, не только это… Ворваню явно тесно стало в рамках лаборатории, ему нужен простор для осуществления своих замыслов, ему нужна была не лаборатория, а комплекс. Но никто же не пойдет на то, чтобы создавать сейчас новый институт; если даже и согласятся в Академии наук его создать, то дело это долгое, а время не ждет, время требует реального воплощения идей…

Не было у Ворваня иного выхода, как попытаться отнять институт у Суржикова… Ах, Андрюша, Андрюша, если бы все так было просто и однозначно, то и думать бы ни о чем не надо было!

— Я тебя предупредила, все тебе сказала, Андрюша. А как дальше быть, ты уж решай. На этом мы с тобой и кончим.

Она ушла, оставив Бодрова в недоумении и тревоге, и когда шла к залу, увидела, как деловито пересек фойе Виталий. Он мелькал все время среди участников симпозиума, но Ане удавалось избегать с ним встреч.

Как-то он ей позвонил и сразу обрушился на нее с бранью и угрозами:

— Ты кого-то завела. Я знаю! Мне наклепали… Тебя с ним видели… Слышишь, ты!..

— Ну а тебе какое дело, если и завела?

— А такое: мы с тобой еще не в разводе. И я имею право видеть своего ребенка.

— Ну и имей это право при себе. А слышать тебя я больше не желаю…

После этого на телефонные его звонки она перестала отвечать, услышав его голос, сразу вешала трубку.

Аня прошла в дежурную комнату и позвонила Алексею на работу. Ей нужно было его видеть после всего, что она нынче узнала. Должно же быть даровано ей время покоя и радости, которые и мог-то дать всего один человек на свете. Она попросила Алексея заехать за ней на Ленинский проспект в Центральный Дом туриста, где проходил симпозиум; Алексей тотчас согласился: конечно же, он через полчаса выезжает.

Напротив, через дорогу, по которой двигался плотный поток машин, виднелся лес; было уже сумрачно, но еще не зажгли уличных огней, и сосны, укрытые густыми снежными шапками, были загадочны; казалось, там, за дорогой, — непроходимая чаща, нечто таежное и жуткое, другой мир, в который ступишь — и тотчас затеряешься в нем, не найдешь обратного пути; в то же время этот мир манил, хотелось перебежать дорогу и, утопая в рыхлых сугробах, нырнуть в темную жуть.

Аня оглянулась на освещенный подъезд, вспомнила, как шли в фойе, дружелюбно улыбаясь друг другу, Ворвань и Суржиков, сопровождаемые любопытными взглядами, и так вдруг обрадовалась, что покинула это здание. «Ну их всех к черту!» — подумала она и тут же радостно вскрикнула, потому что увидела, как остановились, заскрипев тормозами, «Жигули» и Алексей приоткрыл дверцу.

Она кинулась к нему, торопливо обхватила за шею, прижалась к его шершавой щеке.

— Как я рада, как рада! — счастливо зашептала она, чувствуя, как все то скверное, терзающее душу, что принес этот суетный день, растворяется, исчезает куда-то. — Поедем быстрее отсюда.

Они сели в машину, Алексей развернулся и выехал на автостраду, и в это время зажглись высокие фонари, проливая на очищенный от снега асфальт синий свет; теперь они ехали мимо леса; при свете фонарей он вовсе не казался таинственным и дремучим, опушка его была истоптана, иссечена лыжней, а снег был ноздреват, грязен. Аня усмехнулась над собой — жалкий перелесок, а ей почудилась чуть ли не тайга. Однако же разочарование это не испортило ее настроение, она прижалась к плечу Алексея, он коротко взглянул на нее. «Как хорошо он улыбается!» — подумала Аня.

Они и не знали, что Виталий наблюдал их встречу через стеклянную стену фойе и, когда Аня садилась в «Жигули», не выдержал, выскочил без пальто и шапки на улицу, подбежал к своей машине, завел ее, двинулся вслед. Виталий ехал, не спуская глаз с зеленых «Жигулей», увидел, куда они свернули; увидел, как Аня вышла вместе с Алексеем. «Вот, оказывается, кто! — зло выдохнул Виталий. — Вот кто! Ну, посмотрим… посмотрим…» Злость яростно клокотала в нем.

Они чуть не поссорились в тот вечер, да Аня и забыла, что Алексей может становиться таким бешеным, думала — это у него прошло, ведь уже не мальчишка, научился владеть собой. А тут его понесло, не мог остановиться, когда Аня закончила рассказ об играх Суржикова и Ворваня.

— Вот! — вскрикнул Алексей и хлопнул своей здоровой лапищей по столу так, что подпрыгнула пепельница. — Из-за этого, понимаешь, из-за этого мы уродуемся. Им есть когда, этим ветродуям чертовым, разрабатывать технологию? Я тебя спрашиваю! Есть? Да плевать им на нас, на заводы, на все на свете. У них «игры»! У них битва за места. Пироги все делят, не могут поделить… Стоит соорудить машину по их рекомендациям, как она стоит, будто гроб. Вот и мутузимся, оживляем покойников… Вот во что нас превратили — в реаниматоров! Да я давно думаю: ну что это за чертовщина такая! У нас доктора наук, академики, а хорошую машину можно только там, за бугром, купить. А если и есть у нас что хорошее, то оно на заводе и родилось. Только на заводе.

Алексей и не заметил, как задел плечом полку, посыпались лежавшие на ней минералы; Аня кинулась их собирать… «Знала бы, что он так… Ни за что не стала бы говорить…» — мелькнуло у нее, но она тут же выпрямилась, сказала сердито:

— Что же, по-твоему, никаких фундаментальных исследований не нужно?

— Кто тебе это сказал? — фыркнул Алексей, схватил сигарету, торопливо закурил; ему сделалось жарко, стянул через голову свитер, швырнул его на тахту, оставшись в голубой майке, мышцы бугрились на плечах. — Нужны! Еще как нужны! Не будет их, вообще ничего не будет. Ни новых технологий, ни новых конструкций, да вообще ни черта… Только уж очень твои всякие ворвани любят прикрываться этой фразочкой. Мы, мол, наука, мы творчество, мы работаем не торопясь, не гоните нас. Их и не гонят. А за это время где-то там создается не только новая технология, но ее еще воплощают в машины. Да какие!.. А когда нашим заниматься, когда у них мозги поставлены только на это: «кто — кого»?

Она вдруг вспыхнула:

— Ты что же, считаешь, и я пустым делом занята?

— Ну, посмотрите на нее! — вскинул он обе руки и хлопнул себя по бокам. — Мы же не про тебя сейчас, мы про Суржикова и Ворваня. У них же черт знает какие лаборатории! Ну, вдумайся ты сама в то, что сейчас рассказала. Ведь там, кроме борьбы за свое личное, ничего нет, хотя все это и прикрывается делом… Я тебе вот что расскажу. Твой Виталий как-то давно через батю своего данные обследования запросил у меня. Я дал. Он из них потом такую статьищу соорудил — все кричали: ах, как здорово, как умно! А она, статья эта, никому, кроме него, и не нужна была! Потому как после моей записки еще до этой статьи решили: таких станов, против которых Виталий выступал, строить более не надо. И между делом замечу: он ведь технологию этого стана в свое время предлагал. Сам же предложил и сам же убедительно раскритиковал. Это наука? Это принципиальность? Мятый пар все это! Мятый пар — и не более того.

Аня рассердилась на его слова «твой Виталий», ему не надо было их произносить, отвернулась от него, стала собираться.

— Ну, вот это глупо, — сказал Алексей. — Когда тебе говорят правду о науке, обижаться по-женски…

Она сразу же поняла: и в самом деле глупо, но все равно внезапно всхлипнула:

— А почему ты на меня так кричишь?

— Если бы ты увидела, как мы мучаемся на заводах, ты бы и не так завопила, — примиряюще сказал Алексей.

— Да что я могу? — всхлипнула она. — Вся сила-то у них…

Он обнял ее, притянул к себе, заглянул в глаза:

— Может быть, и можешь. Ты ведь еще не думала об этом. А если задумаешься…

— Ты и дальше будешь на меня кричать? — беззащитно произнесла Аня.

Тогда он рассмеялся, поцеловал ее, сказал:

— Нет… Да я и не на тебя кричал. Выплеснулось. Понимаешь?

Она понимала.

Виталий сам испугался своей лютой злобы, она оглушила его, ослепила; такого сильного удара по самолюбию он еще не получал: поменять его черт знает на какого мужика со стороны, да он просто убьет и его и ее, дрянь она этакая… Он никогда не боялся драк, у него была стремительная реакция; еще когда учился в школе, знал — не препираться надо, а бить сразу и сильно, поэтому его и побаивались. Но тогда он был мальчишкой, а сейчас солидный человек, под руководством которого ведутся серьезные работы. И все же… Ну, не может он отказать себе в удовольствии сбить с ног этого гада Скворцова, пусть поцелуется с асфальтом, пусть поползает возле ботинок, а потом… Потом он просто заявится к Ане и при ее матери выложит все, что думает о ней, предупредит: затевает бракоразводный процесс с тем, чтобы Славика забрать к себе, такая мать должна быть лишена права воспитывать сына; он не поскупится, наймет лучших адвокатов, он должен будет выиграть этот процесс…

Все же Виталий не спешил встретиться с Алексеем, надо было хоть немного остудить себя, ведь можно и наломать таких дров — вовек не расплатишься, а неприятности и так преследуют в последнее время семью Суржиковых: на отца обрушилась комиссия, они трясли его за филиал со всех сторон. Поначалу Виталий был спокоен, потому что спокоен был отец, считал, ничего особенного он не сделал, да и знал — у отца достаточная поддержка в разных инстанциях, ну, пожурят, ну, дадут взыскание. А какой директор без взысканий? Комиссия закончила свою работу, в институте облегченно вздохнули: кажется, пронесло. Но отец сказал Виталию:

— Э-э, нет, сейчас только и начинается…

И в самом деле, отца начали вызывать в Комитет народного контроля; он приходил в просторный кабинет, где сидела строгая женщина. Николай Евгеньевич подробно живописал ее: английский костюм, белая кофточка с высоким воротником, чуть кривая улыбка и строгие синие глаза. Каждую их встречу она просила от отца письменного объяснения по тому или иному документу, касающемуся строительства филиала, потом читала эти объяснения, делала пометки и требовала уточнений, это отнимало ужасно много времени и сил, но отец терпеливо выполнял ее указания.

— А откуда она взяла эту ведомость? — недоумевал отец. — Явно кто-то даме подбрасывает хворосту в огонь. Эх, как мне не хотелось брать Бодрова, так Ворвань настоял… Уломал. — И при этом отец, хитро щурясь, спрашивал: — Ты не знаешь, Витя, для чего он меня уламывал?

Виталий знал, и отец знал, но даже между собой они не говорили об этом, — с Ворванем рвать было нельзя, мало ли как еще все обернется.

— Зачем эта возня идет? — недоумевал Виталий. — Ведь комиссия закончила работу.

— Работу-то она закончила, да выводов не сделала. А возня… Это к дурному, сын мой. Это значит, меня на такой ковер вызовут, где пощады не бывает. Так что, дорогой мой, ко всему готовым надо быть.

Говорил это отец спокойно, но теперь это спокойствие тревожило Виталия; он знал: когда у отца возникали мелкие неприятности, он сразу действовал, и очень решительно, а тут словно бы плыл по течению, покорно писал свои объяснения.

— Но это же глупость! — горячился Виталий. — Ты не для себя эти коттеджи строил. Неужели не понимают: филиалу нужны серьезные люди? Они в хижинах жить не будут.

— Понимают, — соглашался отец, — понимают даже больше: если хозяйственник будет придерживаться всех инструкций и установлений, он ничего толкового не сделает. Как это ни парадоксально, только откровенные жулики умеют делать так, что у них с законом не бывает осложнений. Сейчас, сын мой, стараются воровать, так сказать, узаконенно. Для этого существует множество обходных путей. Я ж, однако, не воровал и, как ты верно изволил заметить, не для себя старался. Тот путь, на который толкнули меня строители, давно проторен, и не мной. Другим это сходило, а мне, как видишь… Появился борец за правду — товарищ Бодров. Увидел в Суржикове нарушителя законности. У него факты. А против фактов не попрешь. Надо отвечать. Отсюда можно сделать один вывод: не ходи по путям, проторенным другими, ищи свои. Как ученый, я это для себя давно определил, а как хозяйственник… Вот видишь, поддался.

Отец говорил это, постукивая толстым пальцем по краю стола, в интонации его сквозила ирония, и Виталий никак не мог определить его истинного настроения; ведь он помнил, как счастлив был отец, получив институт, верил — многое сможет теперь сделать, да и работал четко, держал все нити в руках, ни одно институтское событие не проходило мимо него, не ускользало от его пристального внимания; при внешней неспешности, даже вальяжности он умел поспевать всюду. Может быть, отец уверен, что самого худшего не произойдет?.. А если произойдет?

Вот тут-то Виталию и в самом деле становилось страшно; он хорошо понимал, что быстро прошел свой путь наверх благодаря не только своей работоспособности — ох, сколько работоспособных людей ничего не добиваются! — а и при помощи отца, который подвигал его со ступеньки на ступеньку тонко, ненавязчиво; все дела с Виталием решались, когда Суржикова-старшего, как правило, не было в Москве, но Виталий знал — все готовил отец.

Если произойдет? Это будет сильный удар.

И наступил день, когда должно было быть вынесено окончательное решение; заседание назначили на три часа дня, и к этому времени Виталий приехал в родительский дом, чтобы вместе с матерью ждать отца.

Клавдия Никифоровна была молчалива, замкнута, занималась на кухне своими делами, потом села к телевизору, включила учебную программу, там шла передача об Островском; Виталий посидел рядом с матерью, но не смог сосредоточиться, плохо понимал, что, собственно, происходит на экране, да он и смотрел рассеянно. Его воображению представлялся зал, похожий на тот, что бывает в народном суде, люди за столом во главе с председательствующим, а перед ними отец в качестве ответчика; но ему никак не удавалось представить его робким, покорно отвечающим на строгие вопросы; сколько Виталий помнил — отец всегда был уверен в себе, даже когда что-либо просил, это скорее походило на приказ. Что они могут ему сделать? Что?

В школе Виталий однажды завелся с учительницей физики; может быть, он вел себя слишком высокомерно, потому что дома начитался книг из отцовской библиотеки, знал физику прекрасно и щеголял своими знаниями. Учительница была молоденькая и своенравная, Виталий подкинул ей пару вопросов, она не сумела ответить, у нее не хватило ума сказать: «Это я вам объясню завтра…» Тогда Виталий бросил презрительное: «Сами не знаете, а учите». И началось: как контрольная — двойка, как домашнее задание — двойка. Отец взял его тетрадь, перелистал, сказал: «Ну, пойдем в школу, я на нее посмотрю». Они двинулись в приемный для родителей день: к физичке была очередь, родители подходили, говорили с ней ласково и заискивающе: еще бы — отметка шла в аттестат. Отец и Виталий выстояли очередь; отец положил перед учительницей тетрадь, сказал спокойно:

— Вы сможете на педсовете объяснить эти двойки?

Она вспыхнула, покраснела; не привыкла к такому тону: кинула взгляд на Виталия:

— Может быть, мы поговорим без вашего сына?

— Почему же? — усмехнулся отец. — Он ведь учится, а не я. И учится не только физике, но и справедливости.

— У меня есть свои резоны.

— А вот этого я не желаю слушать. Есть один резон: знания. Мы договоримся так: если вы поставите сыну отметку, которая не будет соответствовать его знаниям, мы будем ее опротестовывать. В качестве доказательства я предъявлю на педсовете эту тетрадь. Она пока полежит у меня. А с сегодняшнего дня он заведет новую.

Учительница расплакалась. Но отец даже не взглянул на нее, подтолкнул Виталия к двери и только, когда они вышли, дал сыну такой подзатыльник, что тот едва не ткнулся носом в фонарный столб.

— И вот что, паскудник, запомни: никогда не высовывайся ради бахвальства!

С того дня физичка ни разу не называла Виталия по имени, не отвечала на его приветствия, но в аттестате у него красовалось «отлично».

Виталий сидел рядом с матерью, по телевизору передавали «Новости», и в это время раздалось от порога:

— Почему же без света?

Сразу вспыхнула люстра, отец стоял в сером костюме с желтой папочкой в руках; он повертел ее и небрежно швырнул на диван.

— Ну, как? — выдохнула мать.

Он не ответил, пошел в ванную, пустил воду, стал мыть руки и крикнул:

— Ужасно есть хочу! Накрой, Клава, на стол.

Мать побежала в кухню и быстро оттуда вернулась с подносом. Отец снял пиджак, аккуратно повесил на спинку стула, сел за стол, сказал спокойно:

— Отвесили строгача. Рекомендовали снять с должности директора. Формулировка такая: за беззаконное использование государственных средств и нарушение партийной этики.

Николай Евгеньевич поел, отодвинул тарелку, задумчиво посмотрел на мать и Виталия, заговорил негромко:

— Ничего страшного не случилось. Можно жить, можно работать. Лабораторию у меня никто не забирает, знания тоже. Не будет только директорских хлопот. Суржикова в науке знают, и он в ней не исчезнет. Поэтому я бы хотел, чтобы наша маленькая, но сплоченная семья все понимала правильно: никакой катастрофы нет. Есть борьба, есть движение, и есть старая философская истина: поражения укрепляют дух, победы ослабляют. Вот это мы будем помнить.

Мать неожиданно метнулась к нему, обняла за шею, поцеловала.

— Я люблю тебя, Николай, — горячо прошептала она. — Я тобой горжусь.

Она произнесла эти напыщенные слова так искренне, что Виталий понял: она и в самом деле гордится сейчас отцом, и тот тоже это почувствовал, глаза его едва заметно повлажнели, но он все же справился с собой, сказал серьезно:

— Я от тебя другого не ожидал, Клава.

После этих слов отец спустил с плеч подтяжки, расстегнул ворот рубахи; чувствовалось, что напряжение, в котором он был последние дни, отпускает его, и Николай Евгеньевич расслабился, постучал полным пальцем по краю стола, сказал теперь уже весело:

— А не поехать ли нам, Клава, в Кисловодск? В марте там прелесть. Если Виталий пожелает… Давайте обдумаем этот вояж.

Мать рассмеялась, обрадовалась, заговорила быстро:

— Ну, конечно, конечно, поедем! Если удастся, в «Красные камни». Помнишь, Коля, как нам было там весело? Я очень, очень люблю Кисловодск.

А Виталий сидел и не понимал, чему они оба радуются: ведь пришла беда, отец потерпел поражение из-за какого-то мозгляка, которого подсунул ему Ворвань. Что бы отец с матерью ни говорили, как бы ни показывали, что им сейчас хорошо, на самом деле все ужасно скверно. Потеря директорского поста — дело непростое, многие сейчас захотят свести с отцом счеты, ведь в институте у него не только друзья, да и Виталий потеряет немало, до сегодняшнего дня кое-кто косо поглядывал на него, понимая, что голыми руками его не возьмешь, а теперь вот неизвестно, как все это для него обернется… Неужто эта отцовская бодрость не наигранная? Что-то трудно в это поверить. А может быть, пока работала комиссия, он устал от ожидания наказания, устал давать всевозможные объяснения и сегодняшнее решение воспринял как освобождение от всех волнений, от мучительной неопределенности. Во всяком случае, Виталию было не до веселья, он был зол, хотя и старался скрыть это, улыбался, говорил отцу ободряющие слова, тоже делал вид, что ничего особенного не произошло.

Виталий не пошел на другой день на работу, зная, что весь институт гудит, смакует новость; пусть выйдут пары, пусть охладятся страсти, а о том, что они бушевали в лабораториях, он догадывался по бесконечным звонкам, но не снимал трубки, потом вообще выключил телефон. К вечеру, намаявшись дома, решил: ну, вот сегодня и надо поехать к Скворцову, поговорить с ним с глазу на глаз, пусть уж все вертится в одном клубке, пусть все неприятности пролетят разом.

Он прикинул, когда Скворцов возвращается с работы, поехал к его дому, загнал машину во двор и поставил ее у арки так, чтобы никто не мог подъехать к подъезду.

Стоял вечер, насыщенный запахами талых снегов; в город днем врывались теплые ветры, огромные сугробы на газонах оседали под их натиском, дороги стали мокрые и грязные, но к вечеру подмораживало и в воздухе держалось что-то пьянящее, тревожащее душу.

Ждать Виталию пришлось недолго. Он увидел, как вспыхнули фары зеленых «Жигулей», чтобы высветить гладкую наледь под аркой, и тотчас погасли: машина осторожно въехала во двор и остановилась. Тогда Виталий не спеша вышел навстречу, почувствовав боевой холодок под сердцем; это ощущение знакомо было ему с детства, оно возникало всегда, когда он решался на драку, и сейчас он внутренне усмехнулся, вспомнив об этом.

Скворцов опустил стекло, высунулся из машины.

— В чем дело? — негромко спросил он.

— Придется выйти, — ответил Виталий.

Он стоял, широко расставив ноги, наблюдая, как Скворцов вылезает из машины; во дворе было светло от фонарей, и Виталий хорошо видел растерянность на лице Скворцова.

— Что случилось? — спросил Скворцов.

— Разговор пойдет об Анне, — сказал Виталий. — Странно, не правда ли, что мы до сих пор об этом не поговорили?

— Действительно, странно. Но в мире много странностей.

Тогда Виталий увидел — этот парень спокоен, никакой растерянности на его лице уже нет, он собран, уверен в себе: видимо, понял, что может сейчас произойти. Виталий молчал, и Скворцов спросил:

— Вам что-нибудь от меня нужно?

— Да, — твердо сказал Виталий. — Аня ушла из дому, но она могла бы вернуться. И вернулась бы… Но тут влезли вы и все к чертовой матери разрушили. Вам нравится разрушать?

— Честно говоря, нет, — ответил Алексей. — Но в этой истории есть и созидание. Вот это меня и утешает… Однако, я думаю, вы не только ради такой беседы явились сюда. Наверняка у вас есть дело.

— Есть, — кивнул Виталий. — Я решил затеять бракоразводный процесс и забрать ребенка себе. Не привык играть втемную и хочу, чтобы вы передали это Ане.

— Вот это уж нет! Это уж вы, Суржиков, сами. Если не желаете устно — есть почта. Такие вещи передают не через третье лицо.

— Я это к тому, чтобы вы лучше понимали последствия ваших поступков, Скворцов.

Едва Виталий это проговорил, как почувствовал — он оправдывается, и весь этот разговор показался ему каким-то ненатуральным, глупым, а главное, ненужным; у него не было никакой злобы к этому высокому парню, спокойно, без всякой боязни и даже без любопытства смотревшему на него. Негодование, вспыхнувшее в Виталии, когда он узнал, к кому ушла Анна, угасло и не возрождалось. Снова возникла тоска.

— Я представляю, я все очень хорошо представляю, — сказал Скворцов.

И этот его ответ, прозвучавший с сочувствием, совсем уж угнетающе подействовал на Виталия. Он горестно вздохнул, повернулся, сел в машину и, едва не задев зеленые «Жигули», выехал со двора: в зеркальце заднего обзора заметил, как Скворцов, широко расставив ноги, стоит посреди двора и наблюдает за отъезжающей машиной.

«Глупость какая… Мальчишеская глупость», — думал Виталий, выезжая на улицу.

Он ехал домой и размышлял: все разладилось в его жизни, все ему не удается, идет не так, как хотел бы; прежде знал твердо: если что решил — добьется, у него не бывало осечек, он умел не только взвешивать поступки, но и предвидеть их последствия, как они могут обернуться для него — так ему, во всяком случае, казалось, а сейчас… Вот уж верно говорят: пришла беда — отворяй ворота. Аня ушла, с отцом случилась непонятная глупая история, в результате которой он скатился вниз; какой-то рок навис над ним… И тут ему вспомнилась та быстрая, ловкая девчонка, которую он затащил к себе. «Экстремистка» — вот как он ее назвал про себя, она кинула ему в лицо наглые слова: «Ты слабак! Только слабаки прибегают к силе… Ты сдохнешь в одиночестве, я тебе это обещаю». Черт бы ее побрал, эту провидицу! Но, может быть, и в самом деле люди видели в нем не силу, а слабость, хотя сам он считал себя человеком крепким, да и многие из его старых приятелей говорили: «Виталий — молоток, любую стенку прошибет…» А вот не любую. Стоило ему один раз крепко споткнуться, и все начало рушиться. «Нет, — думал он, — я еще докажу… Я так просто не сдамся. Они все у меня еще попляшут». Но он и сам не знал, кому были адресованы эти угрозы…

Виталий приехал домой, и ему захотелось напиться; он никогда не пил прежде в одиночестве, сейчас достал бутылку виски, налил полстакана, взял кусок колбасы; выпил легко, не чувствуя, как обожгло горло, сразу стало легче дышать, он плюхнулся на диван…

Проснулся утром, лежа одетый на диване, голова раскалывалась, мучила жестокая изжога, во рту было пакостно; он встал, прошел в ванную, принял душ, но это не помогло.

Двое суток Виталий не выходил из дома, валялся на диване, спал… Проснувшись на третьи, увидел возле постели мать. Она грозно и вместе с тем сочувственно смотрела на него, потом вздохнула, сказала:

— Живо поднимайся, прими душ! Я пойду проветрю комнату. У тебя воняет, как в общественном сортире.

Его пошатывало и мутило, пока добирался до ванной; холодная вода ожгла тело, Виталий стоял под душем долго. «Черт с ним, схвачу воспаление легких и сдохну всем назло».

— Ты выйдешь наконец оттуда? — раздался властный голос матери.

Он вылез из ванны, долго растирался полотенцем, посмотрел в зеркало, увидел заросшую щетиной физиономию, и ему стало противно.

Когда он вышел из ванной, закутавшись в халат, то уловил дурманящий запах кофе; ему хотелось пить, и он направился на кухню.

Кофе был крепкий и горячий, он отхлебывал его, ощущая наслаждение, а мать сидела напротив, смотрела бдительно.

— Ты решил стать алкоголиком? — зло спросила она.

Он не ответил. Да и что он мог ей ответить? Ему на все было сейчас наплевать. Мать помолчала, ему почудилась в ее молчании угроза, и он не ошибся: едва допил кофе и отставил чашку, как мать, внезапно размахнувшись, влепила ему пощечину. Виталий едва усидел на стуле.

— Паразит, — жестоко сказала она. — Кто дал тебе право разводить такую слякоть?

— Но, мама…

— Что «но, мама»?

Он ляпнул первое попавшееся, чтобы хоть как-то найти себе оправдание:

— Аня нашла себе другого.

— Было бы смешно, если бы она этого не сделала. Да ты что, на самом деле? Звонят с работы. Все его потеряли, а он тут… Приложи холодное к щеке! Впрочем, — она встала, вынула из холодильника кусочек льда, — растирай, а то распухнет.

— У тебя тяжелая рука.

— А другие говорят — легкая. Стыд ты мой, стыд! Я думала, ты мужчина. Посмотри на отца. Посмотри внимательно, черт возьми! Он получил удар… Настоящий удар. Его сбили с ног, когда он поднялся на ту вершину, к которой стремился всю жизнь. Он запаниковал? Он распустил слюни? Черта с два! Он боец. Работник. Все, что у него есть, он добыл своими руками и умом. И отец всегда знал: можно надеяться только на себя. А ты? Тебя всю жизнь кормят с ложечки, а ты не умеешь даже как следует прожевать. Разве такая женщина, как Анна, может тебя любить? Стоит только удивляться, что она вышла за тебя замуж. Только полоумные дешевки могут идти за тобой в постель… Это же позор, позор, что ты не оказался способным даже сохранить семью! — Она приподняла свою пухлую руку, на которой сверкнул фиолетовый камень. Виталий подумал: она опять его ударит, — и отшатнулся. — Что ты вздрагиваешь? Мне надо было бить, сечь, пороть тебя в детстве, а я нянькалась с тобой. Вот и расплачиваюсь. И слушай меня внимательно. Ты сейчас же пойдешь на работу! Никогда больше не будешь опускаться до подобного свинства, какое я застала в этом доме. Об Анне забудь. Ты потерял ее и должен с этим примириться. Ладно, ты приобрел опыт, теперь знаешь, что такие женщины не для тебя. Найди себе женщину более покладистую. Может быть, еще не поздно построить новую семью. Если же ты не сумеешь взять себя в руки, то мы с отцом… ты слышишь? Мы с отцом, — подчеркнула она, — откажем тебе в помощи. Нам нужен настоящий продолжатель рода, полноценный мужчина, а не такая лужа, которую ты сейчас являешь собой. Ты внимательно меня выслушал?

— Да, мама, — покорно ответил Виталий.

Ворваня назначили исполняющим обязанности директора института; исполнять обязанности он будет до выборов — таковы порядки в академии, потом станет полноправным хозяином; впрочем, это все условности, хозяином он уже стал. Аня думала, он просто переведет свою лабораторию в институт и там, в новом помещении, они продолжат исследования, но все стало поворачиваться иначе. Ворвань пригласил ее к себе, уже в директорский кабинет, просторный, хорошо обставленный, светлый и удобный; у Суржикова был вкус и, когда он подбирал мебель для кабинета, то, говорят, вникал в каждую мелочь. Аня прежде заглядывала сюда вместе с Виталием и сейчас заметила: Ворвань, как новый хозяин в кабинете, ничего не изменил.

Ворвань расхаживал по ковру, из рукавов черного пиджака высовывались белоснежные манжеты и волосатые запястья; широко улыбаясь, показывая крепкие ровные зубы, говорил:

— Вот что, Анна Васильевна, мы организуем новую лабораторию. Ставки есть. Основу ее составит ваша группа. Займетесь рентгеноструктурным анализом. Методики у вас отработаны, и я в вас верю. Дела сейчас заварятся круто. Ну, да вы легкой жизни никогда не искали. Приказ о назначении вас завлабом я отдам сегодня. Потом проведем через ученый совет.

Он остановился, передохнул и еще шире улыбнулся:

— Вот что еще… Под лабораторию я вам выделю две комнаты: тридцатую и тридцать первую. Хорошие комнаты. Будет тесновато, но при нашем общем дефиците площади, сами понимаете. Там сейчас расположилась бухгалтерия. Я нашел для них место. Правда, они бурно выражают недовольство. Перетерпят. Институт для научных работников, а не для чиновников. Они сейчас переселятся, но вы все-таки сходите, посмотрите. Только поопасайтесь их гнева.

Аня сама потом удивлялась, что восприняла все это спокойно, может быть, потому, что слишком много в последнее время у них в лаборатории говорили о переменах, и, когда они случились, никто не удивлялся, все к ним были готовы. Аня знала — лабораторию повести сумеет, ведь у нее была довольно большая группа, и она давно научилась четко распределять работу среди сотрудников. А что касается идеи, то в них недостатка не было; главное направление в свое время обосновал Ворвань, потом уже пошли подробные разработки.

— Ну, удачи вам, Анна Васильевна, — сказал Ворвань и протянул руку.

Однако, когда Аня уже шла к выходу, он, роясь в бумагах на столе, не поднимая головы, спросил:

— А что, Анна Васильевна, с Виталием вы так и не съехались?

Ее передернуло от этого вопроса, и она быстро ответила:

— Нет!

Наверное, она сказала слишком резко, потому что Ворвань удивленно посмотрел на нее и тут же мягко пробормотал:

— Ну, извините… извините. Это я так… любопытно.

Но Аня поняла: он отлично осведомлен, как обстоят у нее дела с Виталием, и спросил об этом, конечно, не зря. Скорее всего хотел посоветовать, чтобы она окончательно уладила свои дела с Суржиковым-младшим: Ворваню нужно, чтобы у нее была чистая характеристика, но, услышав ее резкий ответ, видимо, передумал давать советы…

А на следующий день она встала с головной болью, поехала в лабораторию. Там шел демонтаж оборудования, его должны были перевезти теперь в новое помещение; приборы хрупкие и дорогие, и Анне надо было следить самой, как их разбирают и упаковывают. Слесари у них скверные, за работу, которую они и так должны делать, выпрашивают спирт; сколько об этом шумели, говорили — ни черта не помогает; однажды Аня побежала жаловаться к главному инженеру, тот ее внимательно выслушал, посочувствовал и тут же дал совет:

— А вы им, Анна Васильевна, все же спирту дайте. А то ведь ничего не сделают. Это я вам точно говорю. Я тут бессилен. Хорошего слесаря для института днем с огнем не найдешь. Все хорошие на заводах. У нас же те, кого оттуда повыгоняли. Есть даже из жилуправления. Что делать? Вы им только сначала посулите, а дайте после того, как закончат. Иначе перепьются раньше времени.

Аня вошла в комнату, когда работа шла вовсю, трудилось довольно много народу, сначала она удивилась — откуда столько набралось, потом вспомнила: вчера один из новых аспирантов, высокий, широкоплечий парень из Грузии, пообещал привести своих товарищей, заверил: «У меня тут, в институте, земляки есть. Все будет сделано, Анна Васильевна!»

Аня направилась в дирекцию: нужно было подписать целую кипу бумаг. Но до дирекции не дошла, ее окликнули. Андрей Бодров приближался к ней, торопливо семеня ногами, ей даже показалось, они у него заплетаются. Вид у Бодрова был нездоровый, на лбу и на щеках выступили пятна.

— Я к тебе! — крикнул он еще издали, а когда подошел, дернул себя за галстук, да, видимо, очень сильно, потому что сразу же вытянул шею, тут же пригладил лацканы кожаного пиджака.

«Ну вот, — подумала Аня, — конечно же, у него что-то случилось. Сразу я и понадобилась».

— Здравствуй, — сказала она. — Вид у тебя далеко не победительный.

— Не надо издеваться, хорошо? — тихо сказал он. Ане сразу стало его жалко, все-таки у него двое детей, он из кожи лезет, чтобы как-то упрочиться в жизни.

— Хорошо, — согласилась она. — Тебе нужен совет или помощь?

— Не знаю, — сказал Бодров и вздохнул. — У тебя есть пять минут?

— Если они тебе так нужны, то есть.

Они неторопливо пошли рядом по коридору.

— Ну, рассказывай, — приободрила она.

— Боюсь, ты оказалась права, — сказал он, и чувствовалось, ему нелегко дались эти слова. — Ворвань откомандировывает меня на полгода в Тулу. Говорит, нам нужен их опыт. Но тут что-то не то… Я помню твои слова. Помню, как ты говорила: он от меня избавится. Может быть, он тебе сам об этом сказал?

— Ты с ума сошел! — воскликнула она. — Разве Ворвань будет этим со мной делиться? Просто об этом мог бы догадаться любой, кроме тебя.

— Неправда! — Он остановился, и лицо его зло перекосилось. — Он к тебе особо расположен… Особо! воскликнул Бодров. — Ты получаешь лабораторию. Ты! А не я! Хотя мне было обещано… Ты хочешь сказать: все это просто так? Да?

Аня даже не рассердилась, таким он показался ей жалким, она только усмехнулась:

— Прежде я думала, ты просто глуповат, а теперь вижу — ты еще и испорченный мальчишка.

— Ладно, — сказала Бодров, стиснув зубы, пытаясь сдержаться. — Ладно, — повторил он уже спокойнее, — я шел к тебе не ругаться.

— Тогда выкладывай, с чем шел.

— Ты имеешь на него влияние. Я не могу в Тулу… У меня семья. Это мотаться между двумя городами, жить на два дома. И потом… потом. Я ведь теперь понимаю: командировка — только повод. Потом он придумает что-нибудь другое… Ну, поговори с ним, очень тебя прошу, поговори. Он послушает тебя…

Но Аня твердо знала: начни она этот разговор, Ворвань ее просто-напросто оборвет и скажет — это не ее дело. Он нашел один из вариантов избавиться хоть на время от Бодрова, причем никто придраться не сможет. Научная командировка — это благородно. Тут возможна и совместная работа. Во всяком случае, Андрей Бодров не будет крутиться перед глазами, а сторонники Суржикова воспримут это хорошо, их не так уж мало в институте, когда-то именно Суржиков комплектовал ученый совет, и многие из его членов обязаны бывшему директору. Ворваню надо продолжать вести свою игру, показывать, как он ратует за Суржикова, ведь он отдал ему не лабораторию, а целый отдел. Но как это объяснить Бодрову?

— Знаешь, Андрей, — тихо сказала она, — ничего из этого не выйдет. Ему нужно, чтобы ты хоть на какое-то время исчез из института… Я ведь тебя действительно об этом предупреждала. Ты не поверил. Поверь хоть сейчас… А если не хочешь в Тулу, попытайся найти место. Но я не очень уверена, что тебя допустят к конкурсу где-нибудь в другом институте. Никому не нужны склочники, все хотят жить спокойно…

— Но разве я склочник? Правота-то на моей стороне. Суржикова ведь сняли.

— Ну и что? Его сняли, но он остался. Попроси Ворваня сам: пусть он позаботится, чтобы тебя вернули в лабораторию Суржикова. Но я сомневаюсь, что он за это возьмется.

— А ты говорить с ним отказываешься?

— Бесполезно.

Тогда Бодров шагнул вперед, преградил ей дорогу; щеки его задрожали, глаза стали маленькими, словно мгновенно опухли веки, он так сжал кулаки, что она подумала: он может ее сейчас ударить.

— Ты, — не проговорил, а прошипел он. — Ты! Я когда-то… Я думал. Только ты поймешь… только… А ты, как и он, как все они… Ты выскочила замуж за этого подонка Виталия, потому что у него папа. А когда этот самый папа задымился… Ведь я его поджег! Я по-честному, в открытую! Он задымился, и ты этого Виталия бросила. Ты его турнула! Ну, теперь скажи мне еще раз: ты — светлый огонек, а я — мутная дрянь, которая лезет не в свои дела. Ну, скажи! Ты посмотри на себя! Посмотри! — вскрикнул он, губы его скривились. — Все вы… — выдохнул он, махнул рукой и пошел от нее, все убыстряя шаг.

Она понимала — это был приступ отчаяния, понимала — все сказанное им несправедливо, хотя ее поступки можно истолковать и так; ей хотелось окликнуть его, остановить, сказать, что, если уж он дошел до такого состояния, она и в самом деле пойдет к Ворваню, будет его упрашивать, умолять, но не могла произнести и слова, голова кружилась, она сделала нетвердый шаг, чтобы прижаться к стене.

Сколько Аня так простояла, не помнила, ее окликнула секретарь директора:

— Анна Васильевна! Что с вами? На вас лица нет!

— Голова, — прошептала она. — Боль… ужасная боль…

— Идемте!

Секретарь была крепкая женщина, закинула Анину руку себе за шею, обхватила ее за талию и так доволокла до приемной, усадила на диван, кинулась к столу, достала таблетки, налила воды в стакан.

— Выпейте! Может, «скорую» вызвать?

— Нет, нет, не надо.

Аня взяла сразу две таблетки, разжевала их, прикрыла глаза, откинулась на спинку стула.

— Сейчас пройдет, — прошептала она.

Перед глазами все еще стояло перекошенное от бессильной злобы лицо Андрея Бодрова, и звучали слова, летящие плевками ей в лицо. «Как же так можно? — думала она. — Так беспощадно, так зло…»

Аня почувствовала себя беспредельно усталой, совсем разбитой, угнетенной; уж очень много сразу на нее навалилось, будто гигантская глыба обрушилась на плечи и придавила к земле, а она дергалась под ней, пытаясь выползти; ей было больно и тоскливо, и она едва сдерживалась, чтоб не расплакаться.

«Алешенька, — мысленно прошептала она. — Да я брошу все к чертям! Всех этих суржиковых, ворваней, бодровых, всех, всех. Брошу и буду только с тобой… Только с тобой!» От этой мысли ей стало легче, она прижала пальцы к вискам, открыла глаза. Секретарь печатала на машинке и поглядывала на нее. Аня встала, надо было идти…

Когда она возвращалась в свою лабораторию, ей навстречу выполз из холла Сенька Верста — так звали одного из институтских слесарей. Он был и в самом деле высок, широкоплеч, носил большие очки, его легко было принять за научного сотрудника, даже халат на нем был новый, синего цвета. Сенька дыхнул на нее перегаром, сказал ласково:

— Перетаскиваться сегодня будем, Анна Васильевна? К вашим услугам. Три пузырька этанольчика, в смысле ректификата. Это уж по знакомству.

Ее вдруг взорвала его кривая наглая ухмылка. Аня сделала шаг в сторону, чтобы обойти его, бросила резко: — Обойдетесь!

— Уж никак, Анна Васильевна, — снова ухмыльнулся Сенька. — Приказ, конечно, есть. Но ведь мои ребята и уронить что-нибудь могут. Это подороже станет, чем три пузырька.

— А ваши ребята, — зло сказала она, — перетаскивать не будут. Не допущу! Советую: загляните к нам в лабораторию, посмотрите, какие люди там у меня трудятся. Еще одно слово — и я кликну их. Сведут к дружинникам. За счастье будете считать, если только пятнадцатью сутками отделаетесь. Вот так-то!

В это время она услышала покашливание за спиной, обернулась и увидела Ворваня. Он подошел к ней, сказал сурово:

— Это не ваши заботы, Анна Васильевна. Всего на себе не утащишь. Я отдам распоряжения. А вы садитесь-ка за обзор. Пока слесари переносят приборы, чтобы я вас тут не видел…

И произошло нечто необычное: будто рядом ударила беззвучная молния и магниевой вспышкой высветила неподвижные глаза Ворваня, его лицо, черные волосы и черный костюм, и при этой вспышке Аня словно бы заново увидела этого человека; все как-то объединилось вместе: и недавние выкрики Бодрова, и гнев Алеши, когда он с яростью говорил, что из-за таких вот, как Ворвань, они уродуются на заводах, что-то еще, давно в ней копившееся, и она вдруг вскрикнула:

— К черту!

Ворвань отшатнулся от нее.

— К черту! — еще раз в гневе повторила она. — Я немедленно уйду из института… Немедленно! Если вы еще раз позволите себе командовать… Если вы… — Она чуть не задохнулась, увидев, как почему-то вприпрыжку, словно спасаясь, бежит от них по коридору Сенька Верста. — Почему вы бросили под колеса Бодрова?.. У него двое детей, у него семья… Это ведь вы, вы заставили его писать на Суржикова. А теперь он вам не нужен? Если вы его вытурите в Тулу, я и часу не останусь здесь…

Она отчетливо увидела испуг в его черных, непроницаемых глазах; наверное, Ворвань не только не ждал от нее такого, но никогда не слышал подобного, привык — все ему сходило с рук.

— Успокойтесь, — проговорил он.

Но она уже поняла, почему так разбушевалась, она помнила, каким Алеша был в гневе, и почувствовала: а ведь он ей не простит, если она не кинется на защиту Бодрова… она это хорошо почувствовала.

— Я не успокоюсь, пока не услышу от вас, что Бодров остается в институте!

Она прекрасно понимала, какими неожиданными для Ворваня были ее слова, в них были непримиримость и отчетливая угроза публичного скандала, а этого такие, как Ворвань, боятся, их битвы всегда скрыты внешней добропорядочностью. Аня сразу ощутила — попала в цель.

Ворвань тяжело сглотнул, сказал:

— Хорошо. Он останется в институте.

«Вот так-то!» — подумала она и отвернулась от Ворваня.

Глава седьмая

Вынужденная мера

Все эти дни Алексей с нетерпением ждал приезда отца; чем больше он думал над предложением Ханова, тем яснее становилось: оно разумно, и отказаться от него — значит сделать ошибку. Нет, он вовсе не поставит под удар отцовскую идею, за эти четыре года своего существования их группы доказали свою необходимость, ребята многому научились, и Алексея легко будет подменить. Аню он в свои планы не посвящал, считал — рано, да и никаких особых сложностей не будет, если он станет работать неподалеку — три часа езды от Москвы.

Петр Сергеевич вернулся в пятницу, шофер из аэропорта сразу же отвез его на работу, и домой он приехал только вечером, но Алексей уже знал о его приезде, ждал.

Мать наварила пельменей, они были в доме праздничной едой, отец очень любил их, всегда хвалил, и она гордо вскидывала голову, отвечала: «Ну, дак я все-таки уралочка».

Отец сначала прошел в ванную, принял душ, вышел посвежевший, но все равно было заметно, что поездку он провел нелегкую: мотался больше двух недель по заводам. Он сразу об этом и заговорил:

— Плохо у нас, Алеша, плохо… То, что мы пошли путем переоснащения, — это верно. Трудно, но верно. Да, кстати, тут у нас есть и новость хорошая. Утвердили фирму. С этим полный порядок. Будем комплектовать. И здание получим, и деньги. Потом вернем государству. Как обещали…

Новость и в самом деле была прекрасная, она обрадует ребят, ведь ждали такого решения давно; каждый теперь получит свое законное место.

— Радоваться надо, отец. А ты хмуришься.

— Я радуюсь и печалюсь, — усмехнулся он. — То, на что я насмотрелся сейчас, — беда. Вроде бы и прежде видел, да за текучкой все как-то мимо проходило. Заволокитили все, забюрократили, такой клубок сплели — и не распутаешь.

Петр Сергеевич, обжигаясь, ел пельмени, мать тревожно молчала, глядя на него.

— У меня же под боком развелось чиновников… Я на одном заводе спрашиваю: почему вы то-то и то-то делаете? Никто от вас, мол, такой отчетности не просил. А мне: извините, Петр Сергеевич, вы и просили. И суют документ из министерства. Сколько всяких разных начальников, каждый на свой манер задачу понимает, каждый черт знает что творит, а контроль над ними утрачен. И завод этой бумажной чертовщиной, как паутиной, опутан. Да тон у каждой бумаги такой: вынь да положь, а то голова с плеч. Паршивый я руководитель, коль не мог контролировать своих же чиновников. Разгонять нужно их, как можно больше разгонять: Это же надо, какая у нас сейчас мода: чем больше чиновников в главке, тем он, мол, солиднее. И каждый себе ставки выбивает. Я вроде бы и не выбивал. Но другим давали, дали и мне. А завод, как говорил Борис Иванович, он не маленький, его за ручку на горшок водить не надо. А то дребедень какая-то идет: мы с завода спрашиваем, а работать ему не даем. Там — запрет, тут — стена или преграда. Только и знаем орем: не сметь! И еще: давай, давай! Нужна свобода действий директорам, инженерам. Чем больше у них будет свободы, тем легче с них спрашивать…

— Да что ты, отец! Ведь об этом почти все директора вопят. И не первый год!

— И я вопил, когда на заводе был… Вопил! Но одного вопля мало. Нужно не слово, а дело. Думаю: мы отжили. Вот эта наша министерская структура с огромным чиновничьим аппаратом — сейчас тормоз. Да, все, все понимают. Но молчат. Одни — потому что их это устраивает. Другие… ну, разные причины. Буду думать, буду писать записку в правительство…

Отец закурил, мать собрала тарелки, отошла к мойке.

Алексей смотрел на побледневшее лицо отца, ему стало пронзительно жаль его, измученного, уставшего. Алексей понимал: после истории с Хановым отец сразу же ринулся ворошить дела на подведомственных заводах, и теперь взгляд его стал острее, он не хотел больше ни в чем проигрывать и придирался ко всему и прежде всего к самому себе.

— Я встречался с Хановым, — тихо сказал Алексей.

— Я знаю, — кивнул отец. — И о том, что он тебя на главного тянет, тоже знаю. Но мы сегодня об этом не будем… Я должен подумать.

Алексей взял сигарету, вздохнул:

— Не мне тебе говорить: все бывает. И такое, как с Борисом Ивановичем. И еще похлестче. Но ты зря все тащишь на себя. Зря винишь себя. Тот же Ханов сказал мне: твоя беда в том, что ты к себе бескомпромиссен. Ты такой со студенчества…

— Он ошибается, — тихо сказал отец. — Если это так, то все случилось позже…

Алексей удивился его необычному голосу, он не просто сделался глуховатым, в него вплелась нота боли.

— А когда?

Отец сглотнул, помолчал, ответил:

— В сорок девятом.

Алексей смотрел на него, потрясенный; отец никогда об этом не упоминал; вся та страшная история, которую Алексей пережил мальчишкой-девятиклассником, пережил спустя много лет после самого происшествия, находилась где-то в такой далекой дали, что казалось, никогда не сможет войти даже слабым отголоском в настоящее.

Отец провел рукой по лицу, произнес неторопливо:

— Я тогда понял: если ты повинен в одной беде, то и в другой тоже… Цепная реакция несчастий возникает от неумения понять людей и признать свою вину. Вот после чего стал непримирим к себе. — И горестно усмехнулся: — Но в этом нет ничего хорошего, сын.

Алексей вздрогнул, посмотрел на мать: она стояла у мойки и мыла посуду, спина у нее была прямая.

Из Липецка пришел ответ на их запрос; в письме сообщался адрес и телефон Виктора Гавриловича Синькова, правда, то был другой адрес, не тот, который был написан полудетским почерком на выгоревшей бумажке.

— Слава богу, он жив, — обрадовалась Вера Степановна.

— Я поеду к нему в субботу, — сразу же решил Алексей. — Тут ведь недалеко.

Он позвонил в Липецк, Синьков оказался дома; коротко объяснив, в чем дело, Алексей попросил разрешения приехать к нему.

— Да в чем вопрос? Подъезжайте, если так, я в дому целый день, — ответил хриплый голос.

Анна, узнав, что Алексей собирается в Липецк, попросила:

— Возьми меня с собой. Я давно нигде не была.

Он обрадовался, подумал: вот и поговорим, как нам дальше жить. Это даже лучше, когда в пути: все московские заботы останутся на время позади, и ни в чем не будет помехи.

— Имей в виду — ехать в пятницу. Ночь в поезде, оттуда постараемся самолетом.

— Ну и чудесно! А то живу в каком-то жестоком однообразии: из дома — в институт, из института — домой. Даже не отдыхала в нынешнем году.

Солнечной праздничностью встретил их этот город, они ощутили ее сразу, едва сошли на перрон вокзала после ночного поезда. Они не торопились отыскивать дом Синькова: взяли у вокзала такси, поехали к центру города, шофер указал на гостиницу, стоящую на холме, посоветовал там позавтракать. Тут же, на холме, рядом с тяжелыми, казенной постройки, зданиями возвышался старинный собор, а внизу чернели огромные осокори, густо сплетая в сложный узор корявые ветви. Хоть до парка было не так близко, расстояние скрадывалось прозрачностью воздуха, а черноту деревьев оттеняла широкая, покрытая льдом река, лучи солнца, отражаясь от голубых луж, образовывали золотистое марево, и сквозь него с трудом проглядывался другой берег: волнами уходящие вдаль темно-зеленые леса, меж ними заводские дымы, справа — мост, по нему двигались крохотные автомобили. Тут, на холме возле собора, было безветренно, на припеке таял снег, и срывались капли с длинных сосулек, дробно били по жестяному карнизу; в их перестуке слышалась призывная и в то же время насмешливая барабанная дробь. Алексей обнял Анну, и они стояли так долго, глядя на открывающийся простор.

Он рассказывал, а она слушала и видела, как в дальней дали за лесами, за долами, много веков назад разжигал огонь бог Сварог, посылая мужичков на болота, к берегам рек, в камыши, и те с лодок и плотов добывали вязкую красную массу черпаками — то была руда, болотные люди несли ее к огню, и в домницах плавился металл, а потом уж, рожденные Сварогом, явились Козьма и Демьян, высокие, плечистые, с волшебной силой в руках; надев фартуки, обвязав волосы ремешками, стали ковать из того железа разные поделки, чаши, косы, и к ним, мастерам-святым, шли люди за добром, те не брали платы, ибо посланы были на землю облегчить жизнь обитателям ее. Увидев однажды, как страдал земледелец, долбил поле мотыгами, они выковали рало — первый плуг, а потом уже поставили большую, плоскую, как стол, наковальню и огромными молотами плющили на ней раскаленное железо, пока не сделался из него тонкий лист. Вот от Козьмы и Демьяна все и повелось, пока не придумал человек, ведущий свое прямое родство от тех древних святых, для сотворения железного листа прокатный стан, на котором не молотами, а круглыми валками из металла делали тонкий лист. Вот и Алексей тоже из тех мастеровых…

Он так это весело рассказывал, что Аня и впрямь видела его в черном фартуке, щурящим глаза на огонь, который опалил его брови. Он стоял рядом, рука его была тяжелая, солнце грело лицо, словно то был далекий отблеск огня, разожженного Сварогом. «Совсем он убаюкал меня», — улыбнулась Анна, поцеловала Алексея в щеку, сказала:

— А все-таки идем, а то нас ждут.

Они нашли телефон-автомат, Алексей набрал номер Синькова, ответили сразу.

— Доброе утро, Виктор Гаврилович, Скворцов беспокоит. Расскажите, как к вам добраться.

Синьков объяснил: живет в небольшом поселке, и, хоть вокруг воздвигли массивные дома, поселок сохранился, он был когда-то построен на окраине возле леса, но сейчас окраина сдвинулась, а ехать надо автобусом, спуститься с холма, там остановка, дорога займет не более получаса. Его хрипловатый голос был спокоен. Алексей усмехнулся: видно, обстоятельный мужик, если так подробно объясняет; ну, это к лучшему.

И в самом деле, через полчаса они подходили к двухэтажному домику, сложенному из светлого кирпича; подле калитки стоял, опираясь на палку, невысокий человек в полушубке, рядом с ним вертелась девочка лет пяти, она и указала человеку на Алексея и Анну.

— Дедушка, вот они, гости!

Синьков рассмеялся, протянул руку, сказал:

— А я встретить вышел. Вроде бы и блукать негде, а все же… Ну, идите в дом. Мы с Маней одни, наши в Елец поехали, там у жениной родни свадьба, а я вот с внучкой остался.

— Может, мы вам планы нарушили? — осведомился Алексей.

— Нет, нет, — махнул рукой Виктор Гаврилович, — какие планы? Я это… я давно порешил: не поеду. Жена понимает, с ее родней у меня сердечности нет. Так уж вышло, так вышло. Да и они в обиде не будут, если я не приеду. Там водка. А мне пить нельзя. Я пьяный дурной бываю. Потом шибко мучаюсь. Другим неприятности и мне… Так что вы самый раз. Даже вроде бы у меня оправдание есть: люди ко мне по делам войны приезжали. А сейчас такое все понимают. К такому все с уважением. Ну, пойдемте в дом. Там и побалакаем.

В прихожей было тепло: видимо, дом хорошо протопили; вдоль вешалки на ковровой дорожке стояли тапочки, пахло сушеными грибами, хозяйственным мылом и краской.

— Вы снимайте обутку. Моя жена чистоту любит, все драит, чистит. Вот на свадьбу торопилась, а окошко подкрасила. Говорит: москвичи приедут, неловко, на подоконнике банки стояли — следы от них. Да кто эти следы разглядывать будет? Нет, вот все же взяла и подкрасила. Ну, идите в залу. Вот, прямо.

Синьков скинул полушубок, одернул синий пиджак; рубашка на нем была застегнута на верхнюю пуговицу, видимо, воротник был тугой, жал шею, и он поводил ею, стараясь освободиться; он не был рыжим, как описала его Вера Степановна, волосы непонятного пегого цвета у него сохранились лишь над ушами, а короткие усы были совсем седые; большая лысина темная, словно прокопченная, со шрамом надо лбом, а глаза светло-зеленые, по-мальчишески наивные — Алексей отметил сразу.

Они все вместе прошли в просторную комнату, которую Виктор Гаврилович назвал «залой»; все и в самом деле здесь было протерто до блеска: мебель, гарнитурные кресла с пышной зеленой обивкой, сервант с матовыми стеклами, телевизор на тумбочке.

— Держи, — сказала Аня, протянула девочке шоколадку. — Тебе разрешают?

— А она спрашивает? Говори спасибо, Маня. И гони к себе. Нам тут серьезный разговор вести…

— А я тихо буду, — сказала Маня и забралась на диван.

— Ну, сиди, — сразу же согласился Виктор Гаврилович. — Вас чайком попотчевать?

— Спасибо, — отозвалась Аня, — мы только что позавтракали.

— Ну, тогда садитесь к столу. Будем говорить. Небось у вас вопросы есть?

— Вопросы есть, — улыбнулся Алексей и достал из плоского чемоданчика сборник, в котором была опубликована брошюрка Кондрашева, раскрыл на заложенной странице, протянул Синькову. — Вот он, кто просил вас навестить профессора Скворцову.

Профессора? — вскинул брови Синьков и почесал лысину. — Ай-я-яй… А я и не знал. По какой части профессор?

— Геохимик. Ну, когда вы у нее были, она еще считалась геологом, научных трудов у нее тогда было еще мало. С академиком Ферсманом работала… Посмотрите на фотографию. Об этом Владимире Кондрашеве идет речь?

Синьков разглядывал фотографию в книге с опаской, чувствовалось — он весь напрягся; сначала вытянул руки, долго смотрел, прищурясь, потом поднес книгу близко к лицу, стал читать вступительный текст, шевеля губами, огорченно вздохнул.

— Вы уж извините, — беспомощно сказал он. — Это ведь когда было… Личность вроде знакомая, но поручиться не могу. Я, конечно, на войне мало был. И, можно сказать, каждый день помню. А как не помнить? Два месяца учили, потом в бой… Пехота все ж таки. Во втором бою ногу оторвало — и хана. Вот и война моя вся. А Кондрашева я вспомнил. Как не вспомнить? Он к нам во взвод дней за десять до декабрьских боев пришел. Ну, в армии известно как: один котелок каши на двоих. Вот мы с ним вместе и хлебали. Ложку он, ложку я. Он мне вроде папаши казался. Ты, говорит, Витя, побольше черпай, ты молодой, у тебя самый рост. Я, говорит, в твои годы жутким аппетитом отличался, да жевать нечего было… Ну, я ему, правда, табак свой отдавал. Меня в строгости держали, когда молодой был. Отец этого табачного баловства не любил. Один раз поймал, я с мальчишками дымил, так ремнем отходил — два дня присесть не мог. Я обозлился тогда на отца, крикнул: в газету про тебя отпишу, что ты такой старорежимный. Он мне и за это добавил. Хорошо, от души. Он сталь варил. Рука у него была — кулаком гвоздь забить мог. Вот братишка Александр в него вышел. Косая сажень в плечах. В конце войны погиб. Моложе меня был. А я что?.. Я первыш да в голодный год зачат. Мать на коре, на крапиве жила. Вот и родился невелик росточком. Отец все головой качал: для серьезной работы негодный. Ну, он это зря. Я всю жизнь серьезно работал. А куда деваться было? Такие годы выпали, только знай ворочай, без этого не будет ни черта. — Синьков опять взглянул на фотографию в книге. — Вроде бы он… Только вы меня поймите, я сам тогда, можно сказать, пацан был и видел перед собой человека пожилого, хотя ему, как, я тут вижу, написано, и сорока не было. А сейчас я сам старый, на пенсии уже. И он мне, этот Кондрашев, молодым сейчас кажется. Значит, и он тоже вроде как ученый? Не говорил. Правда, поминал, что инженер, мосты строил. Ему бы в самый раз в саперы. Там такие очень требовались, а он, видишь, к царице полей угодил. Терпеливый был мужик. Я вот сейчас думаю: видно, этот Кондрашев много чего навидался, потому и умел то, чему мы не были обучены. И костерок он себе при любой погоде разведет. А зима лютая была. И портянки-то по-особому накручивал, не по-армейски, а как бы в два поворота — теплей ноге и просторней. Меня научил. И все же его прихватило. Кашлять стал, да с кровью. Я ему говорю: ты давай к фельдшеру. Разве можно так? Можно, говорит, все пройдет. Вот на отдых отведут, тогда и к фельдшеру пойду. А то сейчас еще кто подумает — симулянт. Немцы под Москвой. Шутка сказать… В первом бою мы в цепи рядом бежали. Я честно скажу, как на рубеж вывели перед атакой, а надо было на деревню идти, меня дрожь начала бить. Да не от холода, от страха. Поле впереди. Снаряды рвутся. Как на эти разрывы-то бежать? Подумать только, и то ужас. Колотит меня, чувствую — не поднимусь. Лучше на снегу тут окочуриться. А Кондрашев заметил, подполз ко мне, говорит: я вскочу, и ты давай за мной… А дальше уж само пойдет. Так и вышло. Сигнала на атаку я не услышал. Кондрашев толкнул меня, я и вскочил. Сперва от Кондрашева отстать боялся, а потом уж не помню, как самого понесло… Мы немцев-то из деревни выбили. Мне Кондрашев… Это ничего, что я по фамилии? В армии так — по фамилии… Ну вот, мне Кондрашев и говорит: а ты, Витька, молодцом был, первым к ним в траншею прыгнул. А я не помню. До сих пор не знаю: может, и соврал он, чтобы меня приободрить, или в самом деле так было? В атаке ведь человека общим потоком несет. Если других не чувствуешь, то и не побежишь. А если остальные залягут, и ты кверху задом, извиняюсь, окажешься. Было и так. И никто тебя не поднимет, если все разом не пойдут. Атака — вещь страшная. Она человека всего, со всем его потрохом и чувствами забирает, ничего ему не оставляет. Человек сам не свой делается. Ему не только личная, так сказать, а и чужая скорость еще дана… Вот это надо понять. И что я вам скажу… по прошествии лет, я-то могу судить: этот Кондрашев для меня, можно сказать, родней родного был, хоть и недолго, но был. Я вот сейчас попривыкнул к этой карточке… Теперь кажется — точно он. Это я по глазам вспоминаю. Такие они у него были. В них всегда какая-то грусть была. Я тогда не понимал: такой человек, вроде папани мне, а грустит. Потом думал: он по той женщине грустил, у которой я был после госпиталя. Мне ребята в палате говорили: сообщи почтой. А я говорю: нет, только сам. Почтой затеряться может, а нянечка, пожалуй, и забудет. Все же нашел я ее, Скворцову… Профессор, значит? Это хорошо. Только смотрите, как получается. Я с человеком рядом две недели был, ну, может, чуть более, а всю жизнь он где-то вроде бы по соседству. И другое: я в ту пору и слова-то такого «космос» слышать не слышал. А он, выходит, про все это знал и даже предвидел, как говорится. И почему это так на свете бывает: как война, так самых нужных людей в первую очередь выбивает? Это и объяснить-то невозможно. Но самых нужных… Вот так. Если вы табачком балуетесь, то курите. Возражения нет. Нервный разговор, понимаю. Вот мне самому жарко стало.

Синьков расстегнул ворот рубахи и вздохнул облегченно, красная полоса обозначилась на его шее.

Алексей видел, как волнуется Виктор Гаврилович; ему тоже сделалось не по себе; захотелось курить, да так остро, что почудился запах табачного дыма, предстояло сейчас самое тяжелое: надо было выложить то, ради чего они и приехали; на какое-то мгновение перехватило дыхание, как перед прыжком с высоты; Алексей скорее выдохнул, чем сказал:

— А вы уверены, что… Кондрашева убило?

— То есть как? — не понял Синьков.

И тогда Алексей, боясь, что если он сейчас не скажет, то потом уже не сможет рассказать Синькову о тех слухах, что зашуршали вокруг Кондрашева, торопливо стал говорить и увидел, как Синьков начал меняться в лице: сначала побагровел, а потом кровь словно бы отлила от щек, под глазами побелело, возле шрама на голове выступила испарина.

— Быть такого не может, — тихо проговорил Синьков.

— Ну а вы сами-то видели… как он погиб?

Синьков молчал долго и напряженно, но потом вдруг сильно ударил ладонью по столу.

— Сам, сам, — кривя рот, проговорил он. — Да при чем тут сам? Тот человек, что такое про Кондрашева придумал, — дурак дураком. Ни хрена про войну не понимает. Это когда было? Средина декабря сорок первого. Что делалось? Мы немца гнали. Когда немец отступал, он мог пленных брать? А… Это же его первый драп большой был. Да и сам посуди: когда немец бежит, ты к нему рванешь? Ведь он от тебя, а не ты от него. Вот если летом сорок первого… Ну, или там в сорок втором, когда долго оборона была. Может, и случалось. А в декабре… Нет, брехня! — убежденно сказал он, сам не замечая, что от волнения перешел на «ты», проговорил быстро: — Это у тебя там в дружках, наверно, одна молодежь? Тех, кто воевал, видно, нет? А то бы не сказал так. Думать надо, что говорить… Ну а потом ведь могила есть…

— Какая могила?

— Братская. Вот какая. В Выселках. Там на обелиске имя Кондрашева значится.

— Могила? — удивился Алексей. — Но ведь, говорят, в сорок первом точной регистрации погибших не было.

— Может, оно так, — согласился Синьков, — только в Выселках всех переписали. Не знаю, документы отправили куда… Не знаю. А похоронить — похоронили. Я ведь там был. Года два назад «Жигули» купили, сын говорит: давай, батя, махнем к морю. На Азов. Он, понимаешь, у меня инженером на прокатке, а дружки его, с кем институт кончил, на «Азовстали». Дома у них на море. Хорошее место. Сухо, тепло. Иногда рыбкой побаловаться можно. А я сыну говорю: поехать — поедем, только сначала в Москву. Поглядим, где я молодым ногу оставил. Вроде бы там часть меня самого захоронена. Так решили. Выехали чуть свет, утром там были. Конечно, узнать деревню нет возможности. Да и не деревня она сейчас, а вроде небольшого городка. Ну, и местность… Разве вспомнишь? Тогда зима была, а в июле, сам понимаешь, поля зеленые. Сын смеется: может, ты и не здесь воевал? Но я же помню деревню — Выселки. У меня и записано. Потом смотрю: обелиск стоит. На нем плита и все как полагается: «Павшим в боях…» На плите список. У нас старшина был по фамилии Судьба. Такая бы вроде непривычная фамилия. Наши, кто на язык острый, над ней изгилялись. Сам понимаешь: старшина, да не подначить! Ну, запомнилась фамилия. Смотрю — на плите она есть. Говорю сыну: вот здесь наши и лежат… Потом мы с народом поговорили. Нам рассказали. Там в войну женщина была, учительница. Она, как деревню отбили у немцев, вроде бы сама себя председателем назначила. «Потом, — говорит, — разберемся, кто есть кто, а сейчас порядок наводить надо. И перво-наперво бойцов похоронить». Вывела людей. У погибших солдатские книжки собрала. Могилу всем миром выдолбили. А женщина та по солдатским книжкам да по другим документам — у каждого ведь что-нибудь было: письмо или фотокарточка — родным погибших написала. Некоторые до сих пор в эти Выселки приезжают. Ну, конечно, не всем, может, и письма дошли. Женщина в сорок девятом померла. У нее, понятно, забот хватало, не одна эта могила. А обелиск потом поставили. И доску с фамилиями. Кондрашев там значится. У меня снимки есть. Сын нащелкал. Да я сейчас…

Синьков поспешно встал, держась за спинку стула, доковылял до серванта, выдвинул ящик, там пошарил и бережно положил перед Алексеем снимки. На первом Алексей увидел обелиск, окруженный невысоким штакетником, рядом в строгой задумчивости стоял Синьков, были снимки самого обелиска, а на последней фотографии крупным планом была изображена доска с фамилиями.

— Во втором ряду читай, сверху третий, — сказал Синьков.

И Алексей прочел: «В. Н. Кондрашев».

— Ну, — торжествующе воскликнул Синьков, — документ? Или еще что надо?

— Документ, — утвердительно кивнул Алексей, чувствуя, как от волнения у него похолодели кончики пальцев; было такое ощущение, что все это время он бежал на бешеной скорости, стараясь преодолеть дистанцию, а сейчас словно бы разорвал ленточку финиша; кончился его бег, но он все еще задыхался от нехватки воздуха и учащенного ритма сердца.

— А ты скажи, а, скажи, — приблизил к нему лицо Синьков, — это почему же у нас так марать людей умеют? Ну, ясно дело, гладко кто в наше время проживет? Вон каменьев сколько на дороге, не об один, так об другой споткнешься. Да и жизнь такая — вся в колдобинах, не то что человек может ногу сломать, а и у самосвала ось полетит. Но ведь это понимать надо… У нас директор на заводе в войну был, таких мужиков мне в жизни ох как мало попадалось! Ведь как было? Я с войны домой, а война — вот она, рядом грохочет. Воронеж-то только в начале сорок третьего освободили. А тут далеко ли? Считай, прифронтовая полоса. Куда денешься? На оборону работать надо. Ну, и трубили. То, что я без ноги, ладно, руки-то есть. Вот и действуй. Не только ремонтные работы делали, но и сталь варили, многое чего. Все про Урал знаю. А мы вот тут вкалывали, у немцев, считай, под носом. Так директор не только сам с нами в цеху, бывало, ночует, а глядит, чтобы ты и сыт был, и одет, а то без еды и одежды какой ты, к черту, работник! Каждого, можно сказать, понимал. После войны долго хворал, а все работал. С легкими у него что-то было. Ну, его решили на четыре месяца к морю отправить. Пусть дышит. Полезно, говорят. Так ты пойми, нашелся кто-то, письмо сволочное настрочил: вот, мол, директор за казенный счет на море живет-поживает. Стали разбирать. То да се. А директор не выдержал да помер… Я тебе честно скажу — не дознался, кто на него настрочил. Дознался бы, первым пошел морду бить. Ну а если не положено ему было лечение, то скажи — он поймет. Такой поймет. Он же не из тех, что у нас тут объявились: с заводского подсобного хозяйства двое мордатиков мясом на рынке торговали, миллионщиками с этого дела стали, а потом слиняли, как за них взялись. Слиняли, до сих пор найти не могут. Живут где-то себе на ворованное… Так можно всяких примеров… Но я не о том. В каждом человеке и хорошее и плохое есть. Может, у Кондрашева так было. Но главное — он большого ума оказался человек. И, как ты говоришь, серьезное дело сотворил. Как же можно ему вслед плевать? Ты вот найди, кто Кондрашева черным мазал. Найди и прижучь. Тогда, может, и другим неповадно будет… Найдешь?

— Не сумею. У слухов, как известно, ног нет.

— Вот ведь, гады, на что надеются!

«Это ведь даже удивительно, что человек прожил столько лет, такую большую жизнь, и всего было в ней много разного, а видит окружающее наивным, почти детским взглядом, — слушая Синькова, думала Аня. — Вот у Виктора Гавриловича и глаза-то как у ребенка. Для него словно бы нет сложных подводных течений, глубин человеческих отношений, и все наверху, все упрощено… „Найди и прижучь!“ Ясно и четко. Да, если даже найдешь, кто сможет прижучить? Ложь — одна из тончайших паутин, не всегда ее ткут намеренно, чтоб кого-то опорочить, выставить в дурном свете, — такая ложь примитивна, но бывает и все сложнее. Бывает ложь, которую никто и не называет ложью, она возникает от бессилия мысли, и ее иногда называют элегантно: „версия“. Ведь из тысячи догадок одна и в самом деле оказывается предвидением, и это заставляет иногда некоторых удивляться: почему же и остальные догадки не оказались равноценными той, единственной? Версия — всегда иллюзия факта, а от иллюзии до лжи меньше шага. Разве я этого не встречала в науке? А те, кто оклеветал Кондрашева, наверно, тоже думали, что они ищут истину. Пусть при этом оказалось запятнанным имя честного человека, это их не смущало, они искали истину… Алексей это понимает?.. Кажется, понимает, но не хочет это принять целиком, нет, не хочет, поэтому у него тоже этот взгляд, как у ребенка… И поехать сюда, к Синькову, мог только такой человек. Разве бы Виталий поехал? Узнай он об истории Кондрашева, махнул бы рукой: „Это не мое дело“. И Андрей Бодров так же бы сделал. Пожалуй, и я… А вот Алексей…»

В Москву они летели на самолете; погасло табло, и можно было расстегнуть ремни, Алексей взглянул в иллюминатор, внизу широко раскинулось пространство с укрытыми снегом полями, темными хвойными лесами. Он закрыл глаза и увидел перед собой веселых, озорных кузнецов, святых Козьму и Демьяна, бьющих молотами по горячему железу; гудел над полями, лесами, болотами звон их наковальни, и на этот звон летел из болот крылатый Змей, тело его было покрыто чешуйками, словно окалиной, крылья перепончатые, как огромные лягушачьи лапы, на брюхе щетина серых волосков, а меж ними сытые пиявки, длинная морда его в лукавых морщинах, в красных веках зоркие глаза — глянет вниз, увидит бегущую в страхе девку, слизнет расщепленным языком. А одна из девок — шмыг в кузницу к Козьме и Демьяну. «Ну, чего тебе, Змей?» — «Отдайте девку». — «А ты дверь языком слизни и возьми», — сказал Козьма и мигнул Демьяну. Сунул Змей язык в дверь, тогда раскаленными клещами Демьян прихватил его — дым пошел, не успел Змей опомниться, как впрягли его в огромный плуг и погнали по равнине; могучую борозду пропахал, отделила она живые места от мертвых, в живых — вечный свет, в мертвых — вечная ночь… Озорные мастера, святые Козьма и Демьян, дети бога огня Сварога…

Алексей улыбнулся, открыл глаза. Тянулись и тянулись под крылом самолета темные леса с ярко-белыми прогалинами, тонкими нитями вились дороги, жались друг к другу крохотные дома, и глядя на все это, Алексей внезапно увидел отделяющую небо от земли тонкую световую полосу, она была схожа с той, какую он наблюдал, когда летел в Москву из Засолья. Ему тогда почудилось — полоса издает звук, и он подумал: это зов пространства. Сейчас он снова услышал звучание, исходящее от полосы, но теперь он мог в нем различить четкие звуки бегущего времени, в которых слышались и голос надежды, и неизбежная радость удачи.

«Это и была полоса жизни», — подумал он.

Суржиков позвонил Петру Сергеевичу, сказал:

— Ну, все, о чем ты меня спрашивал, я добыл.

Петр Сергеевич так измотался за день, что и не сразу понял, о чем речь, но, вспомнив, решил уточнить:

— О Кондрашеве?

— Да, о нем, — подтвердил Суржиков. — Но разговор не телефонный. Приезжай ко мне домой. Лучше завтра, в субботу. А то на работе…

Петр Сергеевич знал все, что случилось с Николаем Евгеньевичем, поспешно согласился:

— Хорошо. Часиков в одиннадцать. Устроит?

— Вполне.

Ему открыла жена Суржикова, приветливо улыбаясь, провела к кабинету мужа, за закрытой дверью звучала негромкая органная музыка. Клавдия Никифоровна постучала в дверь:

— Коля, к тебе.

— Заходи, — раздалось за дверью.

Суржиков сидел на диване в серой домашней куртке, выключил магнитофон и только после этого улыбнулся Петру Сергеевичу.

— Хорошо живут ученые, — сказал Валдайский, пожимая руку Суржикову. — Есть время слушать Баха.

Но Суржиков на это не ответил, повернулся к жене:

— Нам бы кофейку, Клава.

— Если из-за меня, то не надо, — сказал Петр Сергеевич.

Клавдия Никифоровна сразу же вышла, а Суржиков неторопливо прошел к письменному столу, указал Петру Сергеевичу на кресло. Они давно не виделись, но Валдайский не заметил особых перемен в Суржикове; он был по-прежнему крепок, ступал легко, движения его были уверенными.

— Ну, о твоем Кондрашеве мне все раскопали, — заговорил деловито Суржиков. — Поначалу все с ним было нормально. Потом вот что случилось. Один из наших товарищей, который знал Кондрашева, долго находился в ГДР. Был прикомандирован к заводу, где делают для нас какое-то геологическое оборудование. Там он прослышал: мол, в гитлеровские времена на этом самом заводе работала группа военнопленных. Немцы — народ дотошный, у них сохранились списки. И вот в этих списках значился Владимир Кондрашев, попавший в плен в сорок первом. Конечно, ему даден был соответствующий номер. Потом этот Кондрашев с завода исчез, и след его затерялся. У завода были какие-то дочерние предприятия, но и там следов Кондрашева не обнаружено. Но этот самый завод делал кое-что для фирмы Вернера фон Брауна…

— Но ведь… — хотел было возразить Петр Сергеевич, но Суржиков поднял руку:

— Погоди! Главное не это. Товарищ этот, что копался на заводе, вернулся и направил записку историкам: мол, вы пишете, что Кондрашев погиб, а вот вам документы, что он был в плену и, более того, работал у Брауна, ведь он кое-что смыслил в ракетах, и такой специалист, конечно же, немцам понадобился. Ну, далеко не все в это поверили, но нашлись и такие, что клюнули на заявление. Рассуждали они так: то, что Кондрашева видели убитым, — ерунда, очевидцы часто ошибаются, а вот в заявлении этого товарища что-то есть. История ведь действительно загадочная. Да и выглядит ярко: наш инженер, специалист по ракетам, на службе у Брауна. Вот и навел тень на плетень. Пока спросили — то, се, нашлись, понятно, осторожные. Из справочника Кондрашева не исключили, но на всякий случай писать о нем перестали. Вот так.

— Это все? — спросил Петр Сергеевич.

— Э-э, нет. — По мере того как Суржиков рассказывал, он все более оживлялся, и хмурое выражение сошло с его лица, глаза поблескивали. — Я, Петр Сергеевич, коль дело касается фактов, человек недоверчивый. Меня, честно говоря, эта история насторожила сразу своей яркостью, что ли. Ну, посуди сам. Работа Брауна была сверхсекретной. Правда, о ней стало известно англичанам в сорок втором году, однако же они не поверили полученной информации. Но то особая статья. Но чтобы русский солдат, сдавшийся в плен, попал в зону, где тайно шла работа над новым видом оружия, извини… Слишком много было надежд у немцев на Брауна, чтобы они пошли на риск. Даже если бы они знали о брошюре Кондрашева, — в чем я очень сомневаюсь, — но даже если бы они знали, то должны были бы проявить немалую осторожность. Конечно, Кондрашев мог попасть в плен, мог сам перейти к немцам и необязательно работать у Брауна, а вкалывать на заводе, и все. Но у меня и тут возникли сомнения.

Суржиков помолчал, и тогда Петр Сергеевич спросил:

— А письмо этого… Как его фамилия?

— Лютиков, Сергей Сергеевич. Работал заместителем начальника главка, сейчас на пенсии.

Фамилия эта сразу насторожила Петра Сергеевича.

— Но тут вот еще какое дело, — продолжал Суржиков. — Историки… хорошие историки, я с плохими дела не имею, так вот, они раздобыли записку Кондрашева в ГКО. Он ее написал перед уходом на фронт. Черт знает, Петр Сергеевич, откуда берутся такие провидцы! Я тебе говорил: не люблю эдаких самодеятельных первооткрывателей. А вот прочел эту записку и ахнул. Знаешь, о чем писал? Мол, видит возможность использовать ракеты не только для полетов в космическое пространство, а и как средство доставки заряда, равного по мощности авиационной бомбе. Предлагал создать конструкторское бюро. Конечно, такую записку можно повернуть и против Кондрашева. Мол, разобиделся: наши не оценили, а вот немцы… Но ты бы прочитал, как он писал. Словно отрывал от души самое дорогое. Даже указывал: сейчас такой шаг — трагическая необходимость, вызванная вражеским нашествием. А сам-то был убежден: любое развитие науки и техники может служить только на благо людям… Записка по тем временам великая, но тогда, наверное, ей не могли придать серьезного значения. А знаешь, что все решило? — хитровато прищурился Суржиков. — Размышления, догадки — это вне науки. А решать должен факт. И тут важен каждый пустяк. Ну, вот, не историки, а твой покорный слуга обратил внимание на одну мелочишку. Когда мне документы показали, я и ткнул эту штуку историкам. — Он вскочил, гордо прошелся вокруг стола. — В списках у немцев против фамилии цифирка стояла. Спрашиваю: что это? Отвечают — код. Указывает, что этот самый пленный Кондрашев — офицер, старший лейтенант. А наш-то рядовой. А-а! Вот тут-то они и начали все обратно крутить. И раскрутили. Этот Лютиков, что шум поднял, до этого не допер.

Петр Сергеевич задумчиво почесал усы, неожиданно сказал:

— А может быть, допер?

Николай Евгеньевич сразу остановился, прищурился, его холеная округлая щека дернулась:

— Полагаешь? А-а, черт! Да ведь все может быть! Честно говоря, я и сам удивился: Лютиков этот — специалист по горному делу, а полез во все это, да так настырно. Сигнализирует, черт бы его побрал, яростно так! Ты что, его знаешь?

— Встречался.

— Слушай, Петр Сергеевич, я не спрашивал, а тебе-то это зачем?

— Вот тут-то и может лежать отгадка того, о чем мы сейчас, — вздохнул Валдайский. — Моя жена — геолог и геохимик. Кондрашев был ей близким человеком. Она твердо убеждена: его оклеветали. Вот и просила помочь ей узнать: кто бы это мог? Если это не однофамилец, а тот Лютиков, то вполне может быть, жена права. Но что-либо утверждать я боюсь. Я только размышляю…

— Ясно, — кивнул Суржиков и заходил по ковру; это сразу напомнило Петру Сергеевичу, как расхаживал Николай Евгеньевич в хорошо натопленной избе босиком по медвежьим шкурам и делился с ним сокровенным; он и сейчас, наклонив набок крупную голову, заговорил сердито: — Вот этого я более всего не люблю! Все мы не без греха. Бывает, заиграешься: одному ножку подставишь, да ведь что поделаешь — тесновато случается на одной дорожке. Мне вот сейчас по шее дали. Сам знаешь. Но еще, как говорят, не вечер. Ворвань хоть и силен и меня моложе, но когда-нибудь и подставится. Я ведь ему этой игры не спущу. И не потому, что так уж нужно мне директорство, а чтобы и он знал: в наших делах выигрыша не бывает. Истинно только одно — результаты. Научные результаты. Они у Ворваня есть, он не бездарь какая-то, а институт ему вести рано. Не дорос. Но захотел. Я ему еще это напомню. Но это наши бои. Местного значения, так сказать. Без них, может быть, мы и закисли бы. А соперничество побуждает острее ощущать жизнь. Однако же, чтобы клеветать! — Суржиков указал на стол, где лежали бумаги, и презрительно сморщился: — Да еще на покойного. Мерзость! Я лично такому руки не подам.

Петр Сергеевич слушал его и неожиданно представил, что здесь, в этой комнате с добротной мебелью, коврами, книжными шкафами, картинами на стене, находится Кондрашев, худощавый, в затертом костюме с обвисшими, закругленными лацканами пиджака, в кашне, обмотанном вокруг шеи, он робко улыбается, слушая, как они о нем говорят.

Наверное, Петру Сергеевичу это легко было представить, потому что он и прежде много думал о Кондрашеве, знал: тот был всего лишь инженером, но однажды, в молодости, занявшись жидкостными реактивными двигателями, преодолел барьер невозможного, и перед ним открылось многое из того, что так и осталось тайной для других, которые потратили на те же поиски немало труда и времени. Кондрашев оказался впереди них, его воля, разум, весь склад его мысли, объединившись в нечто цельное, осуществили прорыв в еще молодой науке, внеся в нее новизну, которая так пригодилась людям совсем иного поколения, на новом этапе разрабатывавшим те же идеи преодоления земного притяжения. Ну а если бы его не убили в сорок первом? Если бы он остался жив и стал бы таким же известным ученым, как Суржиков? Неужто и он бы думал о том, кому и как подставить ножку, с кем свести счеты? Неужто думал бы?

Нет, Кондрашев вообще бы не размышлял об этом. Не полез бы он ни в какие «игры». Зачем они ему? Тут можно сказать: тогда было иное время, а годы обтесывали людей, приспосабливали их к изменившимся обстоятельствам. Но Петр Сергеевич тут же подумал: а Вера? Разве она изменила себе, приспособилась к обстоятельствам? Вот и Кондрашев скорее всего был бы таким, как она. А Суржиков… И опять возникла перед Петром Сергеевичем натопленная изба, медвежьи шкуры, и зазвучали слова Суржикова: обладая своей, только своей идеей, которой никто более не способен владеть, ты становишься нужным; а когда без тебя не могут, тебе и позволяют многое… Они сейчас спорили меж собой — Кондрашев и Суржиков, спор этот был слышен только Петру Сергеевичу, но тут же он понял — это не Кондрашев, а он сам спорит с Николаем Евгеньевичем. До нынешнего дня он признавал право этого человека на свою исключительность, потому что еще в ту пору, когда отбывал наказание, увидел в нем ум, проницательность, силу; ему казалось, что именно Суржиков указал ему на главное — уметь значить. Петр Сергеевич и старался это делать, надрываясь на работе, приобретая знания, отыскивая свой путь, но только теперь, когда он мысленно поставил рядом Суржикова и Кондрашева, он почувствовал сомнения: а не ошибся ли он в Суржикове, таков ли он, за кого Петр Сергеевич все время его принимал?

Да, конечно, Николай Евгеньевич умен, силен в своем деле, однако же он прожил жизнь во многом барскую, хотя и любил вспоминать, как нищенствовал студентом, но это, конечно, мелочь. Он рано благодаря отцу выбрал направление деятельности, стал сильным инженером, потом ученым, он и впрямь был нужен, да, видимо, и до последних дней своих будет нужен. Но только ли этим силен человек? Суржикова миновали трудности жизни, даже война прошла от него в отдалении, однако же никто не может винить его за это, судьбы складываются по-разному, нельзя винить его и за то, что он стал сильным, добивался необходимых целей, хотя и использовал при этом весьма сомнительные, чтобы не сказать больше, средства… Но если вся жизнь была наполнена этими средствами?.. А главная цель? Она по-прежнему далека, хотя по пути к ней совершались открытия, часто полезные, нужные, и они в глазах окружающих оправдывали неразборчивость средств. Так двигался Суржиков. А Кондрашев? Он только отдавал, ничего не отвоевывал для себя. Петр Сергеевич подумал: а я, у меня тоже есть своя цель… приблизилась ли она? Пожалуй, он не может на это ответить…

— Тебе не худо ли? — спросил Николай Евгеньевич. — А то смотрю — побледнел.

— Нет, нет, — поспешно ответил Петр Сергеевич, — просто задумался. Спасибо тебе, Николай Евгеньевич. За помощь спасибо. Дальше мы уж с Верой Степановной разберемся.

— Может, отобедаешь у нас?

— Не могу, дома ждут.

Суржиков склонил голову, прищурившись, посмотрел на Петра Сергеевича и неожиданно сказал:

— Я ведь тебя знаю, небось и меня, и Ворваня осуждаешь: мол, занимаемся недостойной возней. А ты глубже взгляни. Я с Ворванем воевать буду, а осуждать его не берусь. Понимаю: у него вынужденная мера. Вот так! — Он усмехнулся, и в усмешке этой было много всего: и горечь, и презрение, и уверенность в себе…

Петр Сергеевич хотел было встать, но Суржиков жестом руки остановил его, снова сделался серьезным, заговорил мягко:

— У меня к тебе тоже дело, Петр Сергеевич… Слышал: утвердили тебе фирму по освоению и внедрению. Широкое дело, широкое.

«Ну, вот, — усмехнулся Петр Сергеевич, — всякое тайное мгновенно становится явным. Небось и узнал-то раньше меня…»

Суржиков одернул серую куртку, как-то даже подтянулся:

— А директора, как я понимаю, у тебя еще нет. Так?

И это было правдой. Петр Сергеевич лишь размышлял, кому можно доверить фирму, лучше бы всего, конечно, Алексею, но этого делать нельзя: Алексей — его сын; вообще ребят достойных было много, он мог остановиться на любом из руководителей группы, каждый эту работу потянет, ведь во главе групп, как правило, кандидаты наук.

Николай Евгеньевич медленно, словно боялся спугнуть что-то, подошел к Петру Сергеевичу, внимательно посмотрел ему в глаза.

— Мне не очень ловко об этом говорить, но… Я уж кое-где позондировал почву. Мне навстречу идут. Дело за тобой. Как ты насчет сына моего, Виталия? Доктор наук. Специалист по прокатке. Твое, так сказать, направление…

Петр Сергеевич ошарашенно молчал, он знал немного Суржикова-младшего, встречался с ним на заводах, сам ведь приглашал его туда, но участие в работе ученых не оправдало себя, они вели дело, как правило, неторопливо и больше заботились не столько о том, чтобы пустить скорее стан, а как бы добыть результаты для своих научных статей. Суржиков-младший отличался от других, работал сильно, но был самодоволен, часто высокомерен по отношению к другим… Но что он мог сейчас ответить Николаю Евгеньевичу? Ведь тот уже наверняка сбегал куда-то, с кем-то переговорил. Сыновья, сыновья… Все им стараются устелить дорожку, будто без этого эти ребята с крепкими плечами сами не проживут.

Суржиков почмокал губами, задумчиво произнес:

— Я тебя понимаю, Петр Сергеевич, тут есть неловкость. И большая… И я ее понимаю. Все же моя невестка к твоему сынку ушла. И внука… внука забрала. У меня вот Клавдия Никифоровна переживает. Да и я по мальчишке скучаю. Но это уж не в моих силах. Нынче жены легко от одного к другому бегут. Мы с тобой по этому поводу отношения выяснять не будем. Да и поздно… Но все же, конечно, неловкость есть…

Петр Сергеевич слушал его потрясенный, но старался не показать этого; мысль его лихорадочно работала: Вера и в самом деле что-то говорила — у Алексея появилась женщина с ребенком, скорее всего он женится на ней, эта женщина жила у них, пока Валдайский мотался по заводам, сам же он никогда ее не видел да и знать не мог, что она невестка Суржикова… Вот ведь какое странное хитросплетение… А Суржиков хорош. Все рассчитал. Каков! Говорит так, словно требует компенсации за внука: подавай ему должность директора фирмы для сына. И ведь говорит об этом спокойно, как о деле обычном…

— Я понимаю: ответа ты сейчас дать не можешь. Но все же… подумай, прошу тебя. Поверь — лучшей кандидатуры не сыщешь…

Петр Сергеевич молча встал, только сумел проговорить:

— Ладно.

Суржиков проводил его до дверей, любезно улыбаясь.

Только на улице Петр Сергеевич облегченно вздохнул. Это же надо, чтобы так все переплелось, перепуталось! Кондрашев… Лютиков… Суржиков… Алексей…

Он брел к стоянке такси по малолюдной улице, шел редкий снег, снежинки попадали ему на лицо и таяли. Надо было все обдумать по порядку… Ну, кажется, с Кондрашевым ясно. Вера показала привезенные Алексеем фотографии братской могилы. А теперь ясно, кто распускал слухи… Он помнил Лютикова, был у него, когда Веру проводили на пенсию; тот говорил что-то скользкое, непонятное и все пытался выяснить: почему Петр Сергеевич хлопочет о Скворцовой, а когда Валдайский сказал: «А потому, что она моя жена», — Лютиков не сумел скрыть своего удивления. Потом этого человека с желтыми глазами Петр Сергеевич встречал на различных совещаниях. Все-таки он что-то сделал для Веры…

А Алексей? Ну, то, что он, Петр Сергеевич, не знает о личной жизни сына, то это скорее его вина, а не Алексея. Вера говорила: женщина ей нравится, ее зовут Анна; Вера зря не скажет, она тонко чувствует людей. Ну, что же, если Алексей решил жениться, то это хорошо, даже очень хорошо…

А Суржиков просто прекрасен. Как же Петр Сергеевич сразу не догадался, что Николай Евгеньевич за любую услугу потребует платы, он охотно помог выяснить все с Кондрашевым, теперь ответный ход за Петром Сергеевичем, тут как раз случилась эта история с его сынком… Доктор наук! Отличная кандидатура! А ведь фирма и в самом деле будет крепкой, на нее спрос большой, и возглавлять такое дело — ого как престижно: здесь и наука, здесь и практика, да и внедрение многих научных разработок будет зависеть от фирмы. Вот почему на ней должен быть абсолютно чистый человек…

Он ехал на такси и все думал о Суржикове. Это же надо, Николай. Евгеньевич упомянул о средствах и цели! Нет, не случайно упомянул: Суржиков ничего не делает случайно. Да, конечно, это давний спор о цели и средствах для ее достижения, сколько раз ему приходилось это слышать; тот же Суржиков еще в те времена, когда они жили в далеких краях, любил с усмешечкой повторять древнее: мол, благими намерениями вымощена дорога в ад, а в рай по терниям идут… Да, да, Суржиков четко считает: поплатился несправедливо, из-за интриг, ничего для себя не хотел, строил же для института, а то, что вопреки закону… ну, ведь с кем греха не бывает… Конечно, Суржиков не столь мелок, чтобы для себя что-нибудь урывать со стройки, да и дача у него есть, рядом с тем же будущим филиалом. Он мыслил крупно, масштабно: там, при филиале, сумеет сколотить крепкую группу надежных людей, отличных специалистов, обеспечит им прекрасные условия, которые они будут бояться потерять, и эти люди станут для него подспорьем в деле и в жизни. Ну, почему, почему у каждого, кроме цели, выклевывается своя подцель? Ну, ладно, Суржиков может, он всегда так жил; но ведь у Ханова этой подцели прежде не было…

Вот же Суржиков и про Ворваня сказал, что понимает его: мол, у него вынужденная мера… Вынужденная мера — решение, навязанное обстоятельствами. Петр Сергеевич задумался над этими словами. Вынужденная мера… И внезапно это понятие обрело иной смысл, чем вкладывал в него Суржиков. Ведь и сам Петр Сергеевич много делал того, что можно бы назвать вынужденной мерой. Он вдруг отчетливо понял, что это и было главенствующим во всех его поступках, понуждаемых всегда чем-то особенным, непредвиденным, но необходимым, и странная мысль явилась ему: а может быть, этой самой мерой и надо мерить его непростую, с необычными поворотами жизнь? Да только ли его?

И внезапно пришло решение: да, он напишет записку в правительство, но из главка он уйдет, он не способен руководить им, это он должен был понять раньше. Даже если не понял тогда, когда брался за эту работу, то сейчас… Лишь тот, кто досконально знает какое-либо дело, должен заниматься им. Он же инженер, он всегда был инженером, объединением же руководить способен человек, отлично знающий все тонкости управления, четко понимающий глобальную идею переустройства, а он оказался к этому не готов, потому и ограничил свои задачи, занимался лишь техническим переоснащением заводов; да, это верное направление и даже главное, но одною такой мерою нужных результатов не добьешься… Нет, еще не поздно уйти, нет, не поздно, все же кое-что он сделал: хотя бы прочистил заводы от завалов, но дальше… дальше он не сможет руководить объединением так, как это нужно сегодня. Однажды, в послевоенные годы, самонадеянно веря в свой опыт и умение командовать людьми в самых тяжких условиях, он встал во главе цеха, и это привело к беде, непоправимой беде. Такого больше повториться не должно. Но вот фирму он не отдаст Суржикову-младшему, никому другому, это его детище, и, пока он способен что-то делать, пока у него есть энергия, силы, знания и опыт, он поставит эту фирму. Это — его дело, именно он должен взять его в свои руки. Тогда и Алексей сможет уйти на завод, даже нужно, чтобы он туда ушел…

Сколько же всякого было в его жизни, сейчас, кажется, даже и не собрать все воедино, и все же, как ни разнилось происходившее с ним, оно объединялось в нечто цельное, складывалось в то, что называлось судьбой, его судьбой. И вот ведь что интересно: он никогда не чувствовал себя ни побежденным, ни победителем, оба эти ощущения казались ему крайними точками движения, до которых он никогда не добирался… Да ведь и путь еще не окончен…

Вера Степановна ехала на электричке, думала: главное — не позволить вскипеть злости. Этого она всегда боялась, ей с таким трудом в свое время далась победа над собой, что в глубине сознания всегда ютился страх: а вдруг возможно хоть в малой толике возвращение к той злобе, что когда-то прочно обосновалась в ней?.. Конечно, она понимала — это невозможно, но все же…

Кто ныне сможет понять, какой она вернулась с войны? Она сама себя тогда не понимала, да и не способна была осознать, что стало с ней за время пребывания на фронте. Она поехала на войну после смерти Володи, не ощущая ни боли, ни волнений, находясь в полной оледенелости. Пройдя подготовку в запасной части, она через два месяца оказалась в артиллерийском полку. И когда полк двигался через сожженную деревню и она увидела обугленные трупы на черном снегу, вдруг поняла: в ней вообще все должно заглохнуть. Ее быстро перевели в штаб корпуса, заставили составлять огневые карты для полков и отдельных батарей, а для этого надо было лезть на передовую, торчать на наблюдательных пунктах; она научилась быстро ползать по-пластунски, забираться на деревья, где стояли в ветвях стереотрубы, она привыкла к разрывам снарядов, свисту пуль и осколков, но одно было для нее невыносимым — жуткий военный быт, когда она месяцами не могла помыться. Когда она бывала в долгих экспедициях, плутала по тайге, она выходила к таежной реке, забиралась в воду и долго с удовольствием терла себя мочалкой; ледяная вода не пугала ее, а приносила наслаждение. Но на войне все оказалось сложнее, особенно зимой, когда она не снимала с себя ни ватных штанов, ни телогрейки и часто спала в какой-нибудь землянке, всунувшись между храпящими, закутавшимися в шинели мужиками, ей иногда казалось — все тело покрыто коростой, изъедено насекомыми, и она мучилась от этого. Однажды выдворила всех из землянки, натопила докрасна печь, сделанную из бочки, нагрела воду в нескольких котелках и, раздевшись, стала мыться, яростно растирая мочалкой грудь, руки, ноги. В это время откинулась плащ-палатка, закрывающая вход, вошел капитан Селезень — начальник артразведки, она швырнула в него котелок с остатками горячей воды, но он словно ничего не почувствовал, тогда она закричала диким голосом, Селезень внезапно покраснел и быстро вышел.

После этого приземистый, со скуластым, рябым лицом Селезень каждый раз, встречая ее, словно бы лишался дара речи, а потом, когда она собралась на один из своих наблюдательных пунктов, подошел, решительно сказал: «Выходи за меня замуж. Я тебя люблю». Она знала: Селезень смелый человек, даже отчаянный, ей не хотелось его огорчать, в ней не было даже слабого проблеска чувств, но сказала ему: я подумаю. Ей не надо было так говорить, потому что через два дня он приполз к ней на наблюдательный пункт и там нашел свою смерть.

У этой самой высотки, откуда их выбили немцы, она встретила Петра, увидев его таким, каким даже не могла представить, — яростным и вместе с тем внимательным. Перед самой войной он казался ей самодовольным, стал хорошо одеваться, потому что неплохо зарабатывал на заводе, нянчился с Ниночкой — благополучная молодая семья во главе с самоуверенным мужем-инженером. А на войне он оказался другим, умел сочувствовать и понимать, полез на высотку сам, чтобы вытащить и похоронить, как она хотела, Селезня; никому не передоверил, взял все на себя. Она видела многих комбатов и знала — далеко не каждый решится на такое. А потом, когда они сидели в землянке, пили горячий чай, Петр не утешал ее, не вспоминал о прошлом, а говорил, как еще много им предстоит нахлебаться на этой войне. Еще говорил, что у них несовершенное оружие, и как ни трудно на заводах, но надо бы поработать над автоматами, сделать более маневренной артиллерию; вот танки наши хороши, однажды он видел в бою английские — так те горели, как свечки, а наши прорвали оборону с ходу. Ей нравилось, что он говорит как человек, знающий свое дело и относящийся к нему со спокойной уверенностью работника. Она долго потом вспоминала об этой их встрече.

Ее ранило, когда она сидела на высокой сосне во время боя, наблюдая за вспышками немецких батарей; снаряд разорвался под деревом, Вера Степановна ощутила удар в грудь, упала на рыхлый снег, и это ее спасло.

В московском госпитале после операции ей было совсем худо, на нее жаловались соседки, говорили: кричит по ночам нечеловеческим голосом, выкрикивает команды и сквернословит; она попросила врача перевести ее куда-нибудь от этих трех дур — все они были из какого-то эвакопункта, попавшего под бомбежку, и понятия не имели, что такое передовая, да Вера Степановна и не верила им, что сквернословит во сне, потому что хоть и всякого наслушалась на фронте, и ругани и мата, сама она этого не терпела.

— Но у нас все забито, — сказал врач, — только в коридор.

Она согласилась, ее кровать поставили у широкого окна, придвинув к батарее водяного отопления. Когда ей разрешили вставать, она подходила к окну и видела застывший городской пруд, покрытый слоем копоти, а слева вдалеке башню водной станции «Динамо», куда до войны ходила купаться и кататься на лодке, но то давнее не волновало ее, не вызывало тоски по ушедшему…

Когда ее выписали из госпиталя, Вера Степановна пошла в министерство, ее направили на работу, она моталась то на Кольский полуостров, то в Забайкалье, сама просилась в самые тяжелые места, знала — в экспедициях ее побаивались; достаточно было одного ее слова, как люди кидались выполнять приказ, но к ней шли охотно, потому что все ее экспедиции были успешными и люди неплохо зарабатывали. В Москве она чувствовала себя чужой, много работала, писала статьи, обрабатывала данные, полученные в экспедициях; наверное, нечто особое было в ее лице, потому что в магазинах ее безропотно пропускали без очереди, а когда приходила в столовую, официантки как можно скорее старались ее обслужить.

Вера Степановна наведывалась и к сестре, но не столько ради нее, а чтобы увидеть Петра; ей нравилась его раскованность, его жадная упоенность жизнью, он как-то легко сбросил то, что наросло на нем во время войны, и безусловно ощущал себя счастливым человеком; она наблюдала за Петром, и у нее зарождались надежды: может быть, и она сумеет вернуться к тому состоянию радостного восприятия жизни, когда все кажется возможным, осуществимым. Но происходило иное: чем чаще она бывала у Валдайских, тем тягостнее потом становилось ее одиночество.

Может быть, Вера Степановна постепенно пришла бы в себя и обрела уверенность и спокойствие, но для этого нужно было время, да и скитания, на которые она себя обрекла, мешали ей понять окружающую жизнь. Эти несоответствия ее внутренних ощущений и окружающего мира порождали приступы неуправляемой злости, она более всего их боялась…

Как же все было заверчено, закручено на этом свете! Много лет назад было горе, арест Петра, смерть Нины и маленький Алеша, которого она взяла к себе, вывел ее из состояния, как она сама называла, оледенения. Впервые за долгие годы она засмеялась, когда привела Алешу к себе на квартиру, он огляделся и решительно потребовал: «Какать!» Она не успела взять из дома Валдайских самого необходимого, даже ночного горшка; заметалась по комнате, взгляд ее упал на круглый походный котелок, в котором в экспедициях варила кашу. Она схватила его, обмотала полотенцем, усадила Алешу и вдруг представила, что все это происходит не здесь, а возле палатки в лесу, и ей стало смешно; глупость полная, но Вера Степановна рассмеялась, и маленький Алеша, сидя на котелке, тоже зашелся в смехе, и, пока она смеялась, вдруг поняла, что больше не имеет права быть такой злой и суровой, ей растить ребенка, и от нее должны исходить тепло и материнская ласка.

Она ждала Валдайского пять лет, знала — рано или поздно наступит тот день, когда он перешагнет порог ее квартиры; она так долго ждала и так по-разному представляла их встречу, что свыклась с ожиданием, и оно перестало ее тревожить, и только когда получила телеграмму о приезде Петра Сергеевича в Москву, всерьез задумалась, что из этого может выйти. Она взяла Алешу к себе, когда ему было полтора года, и впервые в жизни узнала, что значит заботиться о детях; сначала ей все представлялось просто: она будет стирать его вещи, кормить, покупать игрушки, но, еще когда шел суд над Петром Сергеевичем, мальчик тяжко заболел, у него была высокая температура; она подняла на ноги всех знакомых, приходили разные врачи и давали разные советы; Вера Степановна ночами сидела подле Алеши, видела, как мечется в жару это крохотное существо, как горят его щечки и пересохли губы, в эти минуты ей становилось невыносимо страшно — это ей-то, навидавшейся так много всего в жизни, — начинало мниться: мальчик не выдержит болезни и умрет, тогда ей не будет прощения. И когда Алеша однажды открыл глаза и улыбнулся ей необычайно светлой улыбкой, она заплакала от радости, принялась его целовать, прижимать к себе и поняла: отныне нет никого роднее у нее на свете. Это чувство полной слитности с другим живым существом было так остро и так необычно, что она и впрямь ощутила себя счастливой.

— Ты мой… ты мой, — шептала она и чувствовала, как ласка и нежность к этому мальчику переполняют ее, она и не догадывалась прежде, что все это можно переживать с такой силой, и ей стали вспоминаться ее давние девичьи сны, от которых при пробуждении становилось неловко: будто крохотный розовый ротик сосет ее набухшую грудь, и еще она вспомнила, как мечтала иметь ребенка от Володи Кондрашева.

— Ты будешь моим сыном, — сказала она Алеше. — Настоящим сыном.

А он только улыбался ей в ответ…

Вот с того дня она уверовала — этот мальчик ее и всегда будет при ней. Она тут же принялась за устройство быта, обменяла квартиру, чтобы прошлое никогда не преследовало их; в новой квартире сделала хороший ремонт, купила мебель; у нее был долгий отпуск, и куда бы она ни ходила, что бы ни делала — брала с собой Алешу. Так постепенно она втянулась в обычные материнские заботы, стала встречаться со многими женщинами, чтобы выведать у них, как они растят своих детей, а когда пришла пора летом выехать на полевые работы, не задумываясь, взяла с собой Алешу, потому что и прежде наблюдала в партиях, как жили женщины в палатках с детьми.

Алеша вырос в лобастого крепыша, любил донимать ее вопросами, она относилась к этому серьезно и старалась отвечать как можно подробней; ей приходилось и наказывать его, и ругать; правда, она заметила — он терпеть не мог крика, замыкался, становился хмурым, и тогда она решила — больше никогда себе этого не позволит. Ее пугали: мальчишка растет балованный, но она знала — это не так, потому что научилась быть с ним строгой, и Алеша без напоминаний делал любую домашнюю работу. После того, как пошел в школу, стало легче; школа стояла неподалеку, и улицу переходить не надо было — так что тут она могла быть спокойна; оставляла ему обед, он разогревал на плите его сам; с работы она звонила Алеше, справлялась, поел ли он, а каждый выходной проводила только с ним. Летом же отправляла в пионерский лагерь — у них при управлении был очень неплохой лагерь, — а сама могла ехать в экспедицию. Вот так все это устроилось. Конечно же, были вопросы, еще до того, как он пошел в школу, мальчик много раз спрашивал: а кто мой отец и где он? Она решила — лгать нельзя и потому говорила: отец далеко, и, когда приходили от Петра Сергеевича письма, показывала их Алеше: вот, прислал отец. Он стал требовать, чтобы она читала ему эти письма, они были короткими, но в них неизменно содержалось упоминание об Алеше, какой-нибудь наказ сыну, он заставлял ее прочитывать их по нескольку раз, она покорно исполняла его просьбы, а когда приходили от Петра Сергеевича деньги, устраивала небольшой праздник: покупала Алеше мороженое, что-нибудь из игрушек.

Да, Петр Сергеевич неизменно существовал в их маленькой семье. И это было так естественно, что именно он стал ее мужем. Злоба навсегда истаяла в ней. Так она считала. Но сейчас… Да, она боялась, что эта встреча с Лютиковым может вновь озлобить ее… Вот и нужная станция…

Электричка отъехала, и Вера Степановна, держась за перила, спустилась по заледенелой лестнице на протоптанную в снегу дорожку, обильно посыпанную песком. Впереди четко выделялись на фоне сугробов темно-зеленые заборы, над ними виднелись сосны, сквозь их ветви просвечивало чистое небо; там, от заборов, начинался дачный поселок. Щурясь от яркого света, Вера Степановна засеменила по дорожке, боясь оскользнуться, и вышла на дорогу, по которой, видимо, утром прошла снегоочистительная машина, сугробы на обочине были забросаны грязным снегом, а сама дорога исполосована шинами автомобилей. Увидев водонапорную башню из красного кирпича, Вера Степановна направилась к ней, прочла на заборе название улицы «Ягодная», вытащила из сумки бумажку, посмотрела адрес и, пройдя немного дальше, остановилась возле калитки с цифрой «8». Подергала ее, но она была заперта изнутри, видимо, на задвижку; тут же она увидела под небольшим, сделанным из консервной банки козырьком белую кнопку звонка, нажала ее.

Вера Степановна смотрела на стоявший за штакетником крепкий бревенчатый дом, из трубы его струился дымок. Вскоре открылась дверь, и на крыльцо выскочила лохматая черная собака, тявкнула скорее добродушно, чем зло, но бежать к калитке не стала, а дождалась, когда вышел хозяин. Он приставил ладонь к бровям, вглядываясь в гостью, передернул плечами, чтобы не сползал с них черный полушубок, и, топая валенками, спустился с крыльца. Снег сердито скрипел под его тяжелыми, неспешными шагами, собака покорно шла рядом; они приближались; Вера Степановна, близоруко щурясь, разглядывала хозяина и узнавала знакомые черты его лица: большие лохматые брови, обрюзгшие, некогда полные щеки, живот обтягивал черный свитер. Лютиков подошел к калитке, вгляделся в Веру Степановну желтыми глазами, закашлялся, потом скривил губы и, вместо того чтобы поздороваться, сказал:

— Нашла?

Она ответила спокойно:

— Так ты же еще не в земле, Сереженька. А я и в земле кое-что находила. Ты знаешь.

Лютиков опять закашлялся, посмотрел на собаку, та с готовностью насторожилась, он утер губы пальцами и опять усмехнулся:

— Ну, проходи, если так. Чаем напою.

Открыл калитку, пропустил Веру Степановну, потом защелкнул засов и пошел первым к крыльцу. Собака снова побежала с ним рядом. И, пока они двигались к дому, Вера Степановна снова подумала о том, что уже ей приходило в голову, когда она ехала в электричке к этому дачному поселку: странно встречаться с призраками минувшего. Как только Петр сообщил ей, что письмо о Володе написал Сергей Сергеевич, и отдал ей копии документов, полученные от Суржикова, она поняла: ей нельзя не встретиться с Лютиковым, и вовсе не потому, что нужно было сделать что-то для Володи Кондрашева, а чтобы поняты почему Сергей Сергеевич сотворил такое?

Возле крыльца Лютиков пропустил Веру Степановну вперед, дверь была приоткрыта, она вошла, собака вбежала следом и улеглась на подстилку, а Сергей Сергеевич, скинув полушубок, кряхтя, стащил валенки, сунул ноги в войлочные тапочки, кинул взгляд на сапоги Веры Степановны. Но она сделала вид, что не поняла его взгляда, сняла дубленку, положила на кованый сундук и без приглашения прошла в светлую, пронизанную солнцем комнату. Здесь было хорошо протоплено, стоял смоляной дух, идущий от желтых бревен, в пазах которых местами торчала старая пакля, обстановка была простая — жесткие стулья, круглый стол, только на полу лежал толстый ковер.

— Я сейчас чайник… — проговорил хрипло Сергей Сергеевич.

— Не надо! — оборвала Вера Степановна, и сама удивилась прозвучавшим в голосе командным ноткам, но тут же поняла: взяла правильный тон, потому что Сергей Сергеевич послушно остановился. — Садись.

Стул скрипнул под ним, а ей показалось — это он сам заскрипел. Вера Степановна села рядом, достала из сумки бумаги, положила фотографии.

— Это могила Володи Кондрашева. О ней нам рассказал человек, который видел, как его убило в сорок первом.

Сергей Сергеевич взял лежавшие тут же роговые очки, неторопливо надел их, сопя, стал рассматривать фотографии, потом спросил:

— Ну и что?

— Он был твоим другом, Сережа. Ты сам об этом объявил всему свету, когда о нем заговорили. Помнишь свое выступление по телевидению?

— Ну и что? — опять с унылой ноткой произнес Лютиков. — Что из того-то?

— А вот теперь, — сказала Вера Степановна, вздохнув, — я хотела бы знать: какого черта ты обмарал его всего, написав, что он сдался в плен? Только не запирайся, копия-то письма у меня, — похлопала она по бумагам, хотя никакой копии письма у нее не было. Вера Степановна понимала: надо было так сказать о письме: ведь если Лютиков догадается, что его у нее нет, он просто уйдет от ответа.

— Ну и что? — повторил он и усмехнулся, да как-то нехорошо, вяло, уголки его губ повлажнели. — Эка невидаль: написал! Счел нужным и написал. А их дело проверять. Лишний раз почему бы и не проверить? Особо, коль возникли подозрения… Хреновина это все.

Его безразличный тон, ничего не выражающие глаза на какое-то время смутили Веру Степановну, но она тут же рассердилась:

— А что не хреновина?

— А вот то, — сказал он, снял очки и поднял желтый палец. — Что ты меня по хребту стукнула — это всерьез. Это я тебе всю жизнь буду помнить.

— Что же так?

— А то! — Глаза его сузились, он мясистой ладонью ударил по столу. — Мне тогда будь здоров что светило. Все готово было, все! Утверждения ждал. Сразу через три ступеньки вверх поднимался. За мной бокситы были, за мной много чего другого было. Мне бы такими делами ворочать, а ты со своими камушками… Ну что, открыла отрасль? — И внезапно захохотал, показывая еще крепкие зубы. — Где она, твоя отрасль? Пять-шесть фабрик создали — и все. Делов-то куча! Сама-то вот в науку ушла. Книжки пишешь. Читал! — презрительно скривился он. — Писать — не дело делать. Это же надо: пигалица, сморчок, а на самый верх пробилась, чтобы мне по шее дать!

— До сих пор удивляешься? — с насмешливым сочувствием спросила она.

— А что! Разве бы я в этой хибаре жил? — Лютиков повел рукой вокруг себя. — Может быть, ты до сих пор у меня в приемной часами сидела бы.

— Может быть, — согласилась она. — А вот не сижу, и никто не сидит. Ты ведь, Сереженька, паршивый руководитель был. На бокситах не ты один лопатил. Там многие трудились, всерьез. А ты сумел все себе приписать. Как уж тебе это удалось — не знаю. А потом… Ты ведь до сих пор не понял, зачем я к тебе приходила и что ты отверг.

— Мне и не надо было понимать. Вот тебе надо было меня понимать. Для того я на том месте и сидел. А то приперлась ко мне с бажовскими сказочками.

— Сказами, — машинально поправила Вера Степановна и сразу вспомнила: и тогда она это ему сказала.

Лицо Лютикова налилось кровью, желтые глаза отвердели.

— Да брось ты! — прохрипел он. — Все эти ваши всхлипы о служении общему делу я еще в детстве с манной кашей съел. Ну, что вы с твоим Володей Кондрашевым повидали? Да ни черта, кроме дерьма! Я уж одной ногой в могиле стою и могу все открыто сказать. Плевал я на вас всех!

— Ну а ты что повидал?

— Я?.. Ха! Все у меня было. Что хотел, то и было, пока вы в грязи ковырялись… Карточки она принесла! Могилка, вишь. Ну и что? Подняли вокруг твоего Володьки шум, так ему что, легче в этой могилке стало лежать? Дура ты. Как была дурой, так и осталась.

— Та-ак, — сказала она. — Вот теперь ясно. Значит, это ты из-за меня на Володю кинулся. Отнял у меня лабораторию, решил — рассчитался. А потом узнал: я и без лаборатории жива. Лекции читаю, книги пишу. Не выдержал. Решил вот таким образом ударить. Чтобы побольнее было. Эх, ты… — У нее возникло острое желание размахнуться и влепить по его обрюзгшей щеке, но Вера Степановна тут же поняла: это унизит ее. «Он же погибший человек, — подумала она. — Он ведь давно погибший, очень давно. Он же смердит. Какое счастье, что я невольно перешла ему когда-то дорогу! Сколько бы всего Лютиков загубил».

— Ну, вот и повидались, — тихо сказала Вера Степановна, собрала фотографии, встала.

— Что, не понравился? — осклабился Лютиков.

— Нет, отчего же? — сказала она. — Даже интересно было. Жаль только, что я тебя раньше таким не видела.

— А что? Убила бы?

— Может, и убила бы, — жестко сказала она, взяла дубленку с сундука и пошла к выходу.

— Эй, погоди! — раздалось из комнаты. Вера Степановна обернулась — он сидел за столом, ухмыляясь. — А ты баба-то была ничего. Сла-а-адкая! — И захохотал, закашлялся.

Она не ответила, захлопнула за собой дверь. Она торопливо шла к станции, и к ней возвращалась уверенность; нет, она не жалела, что встретилась с Лютиковым, давно знала, что в таких, как он, постоянно втайне живет тиранство — самый страшный вид человеческого падения. И осквернение чужой памяти для них — будни, а злопамятство — привычное состояние, теперь лишний раз она убедилась в этом.

Она ехала в электричке, сидела у окна. День словно пылал белизной, дробились стеклянные искры на снежном насте, местами краснели стволы сосен, с трудом сдерживавшие на своих ветвях пышные шапки снега, и от всего этого делалось покойно и празднично. Чем дольше ехала Вера Степановна, тем сильнее в ней укреплялось ощущение: все скверное, случившееся в жизни, теперь отступило и отдаляется безвозвратно. И она думала: как жаль, что такое можно испытывать только в старости. Но грусти не было. Она ведь счастливый человек: у нее есть Петр, есть Алеша, вместе они могут многое выдюжить, да ведь так и было.

Вот уже и Москва, знакомый перрон вокзала, пора выходить из вагона.

Content

Иосиф Герасимов
КОННЫЕ И ПЕШИЕ
Роман

Глава первая Разглашению не подлежит

Глава вторая Алексей Скворцов, сын Валдайского

Глава третья Обновление минувшего

Глава четвертая Дни отреченья

Глава пятая Сильнее обстоятельств

Глава шестая Деловые игры

Глава седьмая Вынужденная мера