Юлия Ефимова

Русская тайна Казановы

– Тебе снятся цветные сны? – спрашивает меня Казанова.

– Конечно, – отвечаю я ему, – вот ты сейчас одет в зеленый камзол.

– Это хорошо, – вздыхая, радуется он за меня, – цветные сны снятся только тем людям, которые в ладах со своей душой. Хочешь, расскажу, почему я не вижу цветных снов?

– А ты правда Казанова? – недоверчиво спрашиваю я.

– Я не знаю, – отвечает он, – я давно себя забыл, но эта история почему-то не забывается, и мне очень трудно ее нести.

– А она правдива? – интересуюсь я, перед тем как начать записывать за венецианцем.

– Иногда мне кажется, истина, а иногда, что вымысел. Бывают же времена, когда я почти уверен, что это плод моего воображения.

Я стала быстро записывать за Казановой странную историю его путешествия в далекую и такую странную для него Россию и поняла, что он все это придумал, лишь бы привлечь мое внимание, которого ему сейчас так не хватает. Хотя имя великого покорителя женских сердец навсегда осталось в веках, но любви, о которой он мечтал всю свою жизнь, ему так и не досталось. Так что и ты, читатель, не верь этой истории, потому как выдумщику Казанове немного помогла и я, украсив его рассказ своими фантазиями.

* * *

Он был действительно в одних носках, в полном и таком нелепом смысле этого слова. Ротвейлеры в количестве двух штук изводились лаем у дерева, а у Яниса Леппика вся жизнь пробежала перед глазами.

Ян был умным с детства – возможно, гены сыграли свою роль, оба родителя могли часами хвастаться своими достижениями в науке, а возможно, у него просто не было выбора, потому что так было надо. В семье школа вообще не считалась за учебу, так, мелочи жизни. «Вся учеба, сынок, начинается после, в библиотеках, дополнительных занятиях и саморазвитии», – говорила ему мама, тыкая при этом пальцем в его старших братьев, которые просто не отрывались от учебников и компьютера. Ему же всегда хотелось другого, хотелось праздника, внимания девочек и, возможно, даже обожания. Когда однажды он решил поделиться этими мыслями с мамой, то увидел на ее лице разочарование. «Эх, – вздохнула тогда строгая родительница, – говорили мне, нельзя рожать после сорока, возможен брак», – сказала она больше себе, чем Янису. Умная женщина, кандидат наук не подумала тогда, что маленькому мальчику с этой фразой придется жить дальше.

Каждый божий день начинался и заканчивался тем, что Ян доказывал, что способен хорошо учиться, в душе же знал точно, что он не такой, как его братья. Янис, словно прокаженный, боялся, что люди заметят это, и с еще большим усердием шел к своей мечте. Цель же заключалась в том, чтобы любыми способами доказать родителям, что он не брак.

Ян это сделал, вот только оценить его успехи уже никто не мог. Он был поздним ребенком, и когда к нему пришла удача, деньги и большие возможности, родителей уже не было в живых и признать, а вернее, опровергнуть страшную версию никто уже не мог. От невозможности реального подтверждения, что его можно любить, а еще из-за того, что он шел к своей цели, не распыляясь на личную жизнь, в каждой девушке Ян видел хищницу. Подозревая, что им нужны только деньги, а не он сам, ведь его любить не за что, он брак, Янис стал защищать себя, построив глухую стену надменности и высокомерия, потихоньку забывая, какой он на самом деле. От этого душа стала черстветь и иногда тихо ныть по ночам, по-прежнему так нуждаясь в любви.

К слову, его братья, которыми так гордились родители, в отличие от Яниса, ничего не достигли, продолжая равнодушно и безамбициозно просиживать штаны в своих научных институтах. Но порядок вещей изменить уже было невозможно – Ян так и остался браком, несмотря на его огромное сопротивление данной версии. Те же, кто могли изменить статус-кво, были уже на небесах, и похвастаться, а тем более услышать восхищение в свой адрес было не от кого.

Правда, сейчас, сидя на дереве в чужом саду и имея на себе из одежды лишь одни носки, Ян заметил, как в его голове впервые промелькнула шальная мысль: а может быть, родители были не так уж и неправы. Может, он и вправду брак.

* * *

Это было не фиаско, это был полный провал. Хотя и это выражение слишком мягкое – это была катастрофа. Кира шла по улице и задыхалась от слез. Они стояли везде: в горле, в носу, в сердце и, главное, в душе. Они наполняли ее изнутри и вытесняли все остальные чувства, например стыд. Правильная девочка Кира никогда не позволила бы себе реветь и, размазывая тушь, вышагивать по летнему парку. Горожане, решившие заняться спортом, собачники и другие посетители парка, коих в столь ранний час сюда занесла судьба, с любопытством поглядывали на нее. Всех, конечно, разбирал жгучий интерес, что же служилось у девушки, и многие даже, скорее всего, строили разнообразные версии, но подойти все же никто не решился. Сказывалось наше безразличное время, оно принесло в общество равнодушие и стойкое знание, что нельзя лезть в чужую жизнь – это табу для современного индивида. Человек человеку волк, как говорится. Поэтому даже самые любопытные не рискнули поинтересоваться, что же случилось у девушки.

Кире же, как ни странно, сейчас очень хотелось, чтобы кто-нибудь сделал именно так – не по правилам, а от души. Ее преисполняло желание рассказать постороннему человеку, словно случайному попутчику в поезде, все, что накопилось в жизни. Все, что она сейчас так горько оплакивала. Эмоционально поведать о том, что все было хорошо, а потом стало резко плохо. Стоп. Кира словно прозрела и, перестав навзрыд рыдать, села на ближайшую свободную лавочку, теплую от утреннего летнего солнца. Не бывает так: все хорошо, а потом резко плохо. Все, кто так говорят, лгут, а Кира решила больше никогда не врать самой себе. Достав маленькое зеркальце и вытирая потекшую тушь, она первый раз сказала себе правду: все было плохо уже давно. Все к этому шло, постепенно набирая обороты грязи, в которую Кира погружала себя самостоятельно, так сказать, на добровольных началах. Она сама в последнее время выдумывала Савелию оправдания, даже не загружая его такими мелочами. В конце концов, должно было случиться именно так, как сегодня утром. В голову опять полезли воспоминания о тех моментах, когда им вдвоем было хорошо, ведь они были, были, были. Слезы заблокировали дыхание, и, боясь задохнуться, Кира решила перевести мысль в другую сторону. Она оказалась не менее трагической, но не такой жестокой. Вот почему именно сегодня? Что это? Чем Кира так провинилась перед Богом? Нет, конечно, она знала, что не святая, и грешки свои все помнила и стыдилась их периодически, но зачем так жестоко?

Сегодня они должны были лететь на свадьбу к ее младшей сестре. Эта выскочка решила не ждать старшую и выпрыгнуть замуж в двадцать лет. Да за кого – молодого бизнесмена, мясного короля, имеющего в собственности три огромные фермы, два завода и множество магазинов с дурацким названием «Бычка хотите», и это даже не потому, что там продавалось мясо, так креативный будущий родственник решил прославить свою незвучную фамилию Бычков. В общем, родители и вся большая родня были в восторге от будущего зятя и лишь тяжело вздыхали при виде Киры, глубоко и как-то уж нарочито жалея ее.

«Мало того, что сестра красивее, – не стесняясь, говорила тетка Нора, за месяц до свадьбы, глубоко затягиваясь сигаретой, – так еще и удачливее. Не надо было тебе, Ольга, ее Кирой называть, – упрекала она мать, даже не беря во внимание, что некрасивая и неудачливая сидит тут же за столом и стыдливо прячет глаза, словно провинилась в чем-то, – дурацкое пацанячье имя, вот и судьба у девки теперь такая», – продолжала рассуждать сестра отца.

Она была грубой, дерзкой и всегда говорила людям в лицо то, что думала. В тот раз досталось и младшей сестре. «Бедная девочка, – не скрывая издевательского тона, говорила тетка, – поменяла шило на мыло: была Гусь, стала Бычкова».

Мать тогда все же постаралась защитить старшее дитя, объясняя родственнице, что и у Киры есть жених Савелий, доцент на кафедре ядерной физики в университете, не менее умный и красивый. На что тетка лишь обидно усмехалась, подвергая сомнению сказанное, и надменно говорила: «Ну-ну, посмотрим». Мама, видимо, не желая прослыть треплом, а может быть, просто жалея Киру, всю неделю перед свадьбой названивала и напоминала, а по факту же просто умоляла.

«Кира, доченька, хватит прятать Савелия, привози его обязательно на свадьбу. Скажи, пусть не боится, никто его жениться тут же не заставит», – словно оправдывалась она. Кира, надо сказать, и сама это прекрасно понимала и, уговорив Савелия поехать, тут же успокаивала маму, обещая посетить семейное торжество вдвоем.

И вот все летит в тартарары. Савелия у нее больше нет. Даже если бы Кира очень постаралась, то найти сейчас оправдание жениху не то что сложно, а практически невозможно. Да и по тому, как Савва с ней разговаривал, а вернее, выразительно молчал, было понятно, что эти оправдания ему не очень-то и нужны, он сделал свой выбор.

Нет теперь у Киры и любимой работы, потому как, выскочив из квартиры Савелия, она, не задумываясь, направилась на кафедру и тут же написала заявление на увольнение. С сегодняшнего дня у нее был отпуск, из которого выходить уже не придется, а два просроченных билета в Сочи на свадьбу сестры можно было выбрасывать, как и шесть лет стажа на кафедре общей ядерной физики.

Вот так: было плохо, а стало еще хуже. Потому что надо знать, что не бывает после плохо хорошо, ну не бывает такого, это противоречит законам природы. После плохо может быть только очень плохо. Пора бы уже в двадцать семь лет это понять и научиться уходить самой, лишь почувствовав нехорошие перемены, но, видимо, что семь, что двадцать семь – мы не меняемся. Кира росла умной, но жутко неуверенной в себе девочкой, скромно отсиживаясь в тени своей сестры, которую, и это понимала даже она, было невозможно не любить.

Немного успокоившись и придя в себя, Кира с полной ответственностью поняла, что эта страница жизни, непонятно, увы или ура, но перевернута безвозвратно, все, навсегда, и даже огромное желание не сможет ничего изменить, а значит, надо жить дальше. О поездке в солнечный Сочи, конечно, придется забыть, не хватало еще после пережитого стать объектом насмешек родственников, но урок из этого вынести необходимо. Кира из всего и всегда выделяла главное, тогда казалось, что это не неудача, а просто жизнь тебя так учит. Ведь на своих ошибках оно всегда продуктивнее получается. Подумав немного и посмотрев на реальность с разных ракурсов и временных линий, она решила: никогда нельзя оправдывать ни людей, ни ситуацию, всегда надо смотреть на происходящее трезво и, когда понимаешь, что все плохо, сразу же уходить, потому как после этого обязательно станет еще хуже.

Именно на этой торжественной точке, которую Кира поставила своим отношениям, и зазвонил телефон. На экране высветилось «Валенок», это был именно тот человек, которого сейчас была счастлива слышать Кира.

* * *

Собаки лаяли, не умолкая, и Янис понимал, что это начало конца. Сейчас из дома выйдет хозяин, и хорошо если дело закончится просто полицией.

– Тише, Чук, Гек, вы что там так раскричались, – послышался женский голос. Янис зажмурился, ему не хотелось видеть первую реакцию, было нестерпимо стыдно.

– И откуда к нам такого красивого дяденьку занесло, – женский голос, к удивлению Яна, прозвучал насмешливо и гостеприимно. – Тише, ребята, – обратилась женщина к доберманам, – это наш гость. Караулить, – скомандовала она, и собаки уселись под дерево, по-прежнему с ненавистью разглядывая мужчину и его красные носки.

– Добрый день, – поздоровался Янис, от страха и стыда открыв лишь один глаз. – Оригинальный выбор кличек для собак, вы поклонница Гайдара? – поинтересовался зачем-то он.

– Нет, – продолжала улыбаться женщина.

У нее были пышные формы и искрящиеся глаза. На вид ей было лет тридцать, и возможно, она даже была ровесницей Янису, но он почему-то почувствовал себя рядом с ней пацаном. Вероятно, это произошло потому, что он был сейчас в одних носках, но бешеная энергия, которая шла от этой женщины, тоже сбивала с толку. От таких представительниц прекрасного пола никогда не знаешь, чего ожидать. Они одномоментно могут и ударить, и поцеловать, причем будет одинаково больно в обоих случаях.

– Поклонник Гайдара мой муж, – просветила она его и засмеялась, словно представляя его реакцию.

Хозяйка ушла в дом и, вернувшись уже с раскладным пляжным креслом, устроилась поудобнее, как перед телевизором, что показывает долгожданный сериал. Она направила на дерево свой телефон.

– Понимаете, – начал говорить Янис, когда женщина сделала все свои манипуляции, показав тем самым, что готова его слушать, – я оказался здесь совершенно случайно, – он не знал, как же все объяснить, и поэтому со стороны казалось, что он врет.

– Ты извращенец? – просто спросила женщина, по-прежнему держа в руке телефон и, видимо, записывая на камеру смартфона своего незваного гостя.

– Нет, что вы, – отрицательно замахал Янис головой и от этого чуть не слетел с толстой ветки. Для равновесия руки, которыми он прикрывал свое достоинство, пришлось отпустить.

– Чудесный кадр! – восхищаясь кульбитами мужчины, произнесла хозяйка доберманов.

– Вы что, снимаете? – возмутился было он, но, вспомнив, что это не в его интересах, быстро сменил тон обратно на извиняющийся. – Очень вас прошу, давайте договоримся.

– О чем можно договариваться с извращенцем?! – поразилась дама, словно он сказал какую глупость.

– Отпустите меня, – взмолился Янис, пытаясь выдавить из себя улыбку, но у него это плохо получилось.

– Ага, сейчас! – воскликнула женщина. – Вот Владимир Анатольевич вернется из командировки, ему расскажут, что у меня на дереве голый мужик сидел, а я что скажу? Отпустила? Так не поверит он. Тогда и мне ни за что прилетит, а я не согласна страдать понапрасну. Ладно бы за дело, тогда, в общем-то, не так обидно, а когда ни за что, то получается несправедливо, – витиевато рассудила хозяйка доберманов.

– А кто у нас Владимир Анатольевич? – уточнил Янис.

– Владимир Анатольевич – мой муж, – просветила его грудастая, расхаживая под деревом как часовой, и добавила гордо и громко: – А также подполковник ФСБ по совместительству.

– Вы только не кричите, пожалуйста, – попросил Янис даму, оглядываясь на соседний дом.

– А, – словно специально еще громче закричала женщина, – так ты от Женьки нашей, – видимо, именно сейчас в ее голове пазл сложился, и появление голого мужчины на дереве из паранормального события превратилось в очевидное. – Так ты чего сразу не сказал! – продолжала хохотать она еще громче.

– Тише, прошу вас, – умолял Янис, – я и так здесь на ветке как на витрине перед их окнами сижу.

– Боишься, – отсмеявшись, сказала она. – Правильно делаешь. Русик у Женьки, он такой, чемпион мира по боксу в тяжелом весе, от тебя бы только носки и остались в полном смысле этого слова.

– Женщина, ну все выяснилось, – взмолился он, – отпустите меня.

– Во-первых, не женщина, а Валентина, – заметила дама немного обиженно.

– А я Янис. Валечка, пожалуйста, отпустите меня.

– Ага, сейчас, – махнула она головой, – только шнурки поглажу и отпущу. Ты вот, мужик, совсем негодяй. А обо мне ты подумал? О том, как я оправдываться перед мужем буду? Тебе, можно сказать, повезло, Владимир Анатольевич в командировке, но ведь он вернется и навряд ли поверит твоей истории, а ему обязательно кто-нибудь из соседей расскажет о голом аисте на нашем участке. Вот сейчас моя подруга приедет, и мы вместе решим, что делать: в полицию тебя сдать как извращугу или Русику как перебежчика.

– По мне, так очень мало вариантов вы рассматриваете, – сказал Ян. – Можно отругать и отпустить, можно денег попросить и тоже отпустить, да и вообще, Валентина, почему у вас подруга должна решать столь щекотливое дело? – спросил настороженно Янис. – Хотя, возможно, у нее будет больше сострадания ко мне, – вдруг понадеялся он.

– Возможно, конечно, – с сомнением сказала Валя, подойдя к дереву, – но я бы на твоем месте сильно не надеялась, человек она деловой и прагматичный, – предупредила хозяйка дома и кинула Янису плед. – На, прикройся, а то получается как в том анекдоте, – опять очень громко засмеялась она и предложила: – Хочешь, расскажу?

Надеясь войти в контакт с хозяйкой доберманов, Янис сказал:

– С удовольствием, но поверьте, удобнее слушать ваши рассказы внизу. Мне кажется, я здесь несколько вычурно смотрюсь, могу испортить вам репутацию. Ну или соседи могут начать вам завидовать, что, я думаю, тоже нежелательно.

– Перебьешься, – довольно улыбнулась женщина, опять устроившись в пляжное кресло. – Так вот, слушай. Любовник убегает от мужа, забегает в парк и видит обнаженные статуи. Один постамент свободен, встает на него, принимает позу. Голос сбоку: «Придурок, носки сними, всю аллею спалишь!»

Сказав последние слова, женщина вновь рассмеялась своим звонким смехом, разбудив даже птиц в соседнем лесу.

– Можно потише, – умоляюще сказал Янис, переходя с шепота на визг, – а то из-за вашего смеха подруга может не успеть на наше экстренное собрание, Русик, выглянув в окно, обязательно что-то заподозрит, и тогда все, конец.

– Согласна, – махнула головой веселая дама. – Даже с его тремя извилинами тут трудно будет не догадаться. Все, сиди тихо, вон подруга подъехала, сейчас думать будем. Чук, Гек, сторожите нервного дядю, – приказала она доберманам и направилась по красивой лужайке к калитке, от которой уже доносились настойчивые трели входного звонка.

22 декабря 9 часов 24 минуты 1764 года

Санкт-Петербург

Джакомо Казанова был помешан на астрологии, поэтому время, когда он пересек Петербургскую заставу, он пометил особенно – это был день зимнего солнцеворота.

На самом деле тридцатидевятилетний Джакомо Джироламо Казанова не так себе представлял свой первый шаг на русской земле. Как только он вышел из кареты, его щегольский сапог сразу утонул в черной жиже – смеси снега и грязи. Небо было серым и тяжелым, а воздух обжигал холодом легкие солнечного венецианца.

В комнатах, которые он снял на улице Миллионной, было холодно, даже несмотря на огромную печь. «Сколько же требуется поленниц, чтобы растопить ее?» – ужаснулся наивный Джакомо, оглядев русскую громадину. Но позже, когда дрова начали уютно потрескивать, напоминая камин в родном доме, Джакомо поразился до глубины души, что для отопления такой большой печи не требуется много хвороста. Летом он даже залезет в нее и рассмотрит все внимательно, сделав вывод, что русские – самые искусные строители печей, как венецианцы – морских каналов.

Венеция… Как же хочется туда вернуться, но пока нельзя, после побега из тюрьмы дорога домой закрыта. Петербург поразил Джакомо шириной своих улиц и площадей. Непривыкший к таким размерам венецианец страшился этого размаха помпезности, смешанной с грязью.

Размышления у печи прервал стук в дверь. Хозяин квартиры подарил постояльцу приглашение на трехдневный карнавал во дворце. Да, Джакомо Казанова общался со многими европейскими вельможами и частенько был приглашен ко двору, но русскую царицу хотелось увидеть особенно. В Европе ходили слухи о величии этой женщины, о ее тонком уме и проницательности. Казанова, прославившийся как знаток дам, был уверен, что нет некрасивых женщин. О, скольких он знавал представительниц прекрасного пола с таким огнем внутри, что их внешность не имела никакого значения.

Но с русской царицей ему хотелось именно подружиться. Джакомо мечтал стать ее фаворитом, но не любовником, нет, он был наслышан о братьях Орловых, что стеной стоят за свою Екатерину. Он вознамерился стать фаворитом ее мысли, как Вольтер, который на расстоянии смог стать ей другом.

Казанова считал себя ничем не хуже, а во многом даже лучше Вольтера, на которого был несколько обижен, что тот не удостоил отдельным вниманием его персону при встрече. В душе же Джакомо продолжал быть по-прежнему ярым поклонником его творчества. Пролистав книги Вольтера, Джакомо решил предложить императрице две идеи: первое – уничтожить разницу в календарях, эти бедные русские до сих пор жили по юлианскому календарю, и второе – создать денежную лотерею.

– Ну что ж, – улыбнулся своему отражению в небольшом зеркале Джакомо, – карнавал – это прекрасно.

Никто не умеет веселиться на карнавале лучше, чем Казанова, он венецианец, а этим сказано все. Достав из дорожного сундука свое сокровище, Джакомо приложил маску, которую берег и лелеял как память о родине, к лицу и вновь взглянул в зеркало. Оттуда на него смотрел Баута. Это была маска смерти, сошедшая со средневековых миниатюр. Она была белого цвета с красивым золотым узором. Прикрывая все лицо, маска имела специально оттопыренную верхнюю губу, которая приглушала и меняла голос до неузнаваемости, подбородок же оставляя открытым. Устройство карнавального атрибута позволяло хозяину есть и пить, не обнажая лица. На его родине надеть Бауту означало отречься от индивидуальности, освободиться от норм морали. Все, что делал человек, надев эту маску, никак не приписывалось ему, считалось, что маска сама диктует поступки своему хозяину. Но главное, Баута жил только сегодняшним днем, не жалея о прошлом и не думая о будущем. Все в этом мире проходит: и молодость, и любовь, и власть. Да что там, жизнь и сама не останавливается, а продолжает свой бег, неумолимо двигаясь к концу. Так думал и Баута, и простой венецианец Джакомо Казанова.

– Карнавал – это прекрасно, – сказала маска в зеркало, – он стирает все условности.

Маска по-прежнему была невозмутима, но вот Казанова под ней ехидно улыбался.

* * *

– Вот так, Валенок, – всхлипывала Кира, вытирая слезы, – из-за не выключенного вовремя телефона моя жизнь полетела в тартарары.

– Ну, предположим, не из-за телефона это все случилось, – сказала Валентина, которая не только не обижалась на подругу за странную кличку Валенок, а напротив, всячески поощряла это милое, на ее взгляд, прозвище, – а из-за твоего Саввы. Меня всегда убивало, что вы так долго встречаетесь, а по-прежнему живете отдельно. Влюбленные люди в вашем возрасте так не делают.

– Он говорил, что у нас должно быть личное пространство, – всхлипнула вновь Кира.

– Ну теперь понятно, как выглядит его пространство. Я только одного не пойму: вот ты позвонила, и вы договорились встретиться в аэропорту. Так?

– Так, – подтвердила Кира.

– Этот недоделанный, не нажав, видимо, отбой, дал тебе насладиться тем, как он общается со своей пассией. Так? – уточнила Валя.

– Так, – вновь кивнула подруга, громко шмыгая носом.

– Ну тогда я в растерянности, подруга, зачем ты после всего этого поехала к нему домой?

– Поговорить, – всхлипнула еще громче Кира.

– Я бы поняла, если бы ты ему лицо расцарапала, посуду побила, машину краской облила, на худой конец, а ты поговорить, – всплеснула руками Валя.

Кира, не ответив, разрыдалась.

– Хорошо, – продолжила Валентина, громко выдохнув, видимо, сдерживаясь, чтобы не закричать на подругу. – Ты приехала, увидела у него дома наглую рыжую мадам, так?

– Так, – подтвердила Кира. Ее лицо от постоянных слез превратилось в огромное красное пятно.

– Открыв тебе дверь, она рассмеялась, спросила, кто ты и что тебе нужно, а этот му…

– Валя, не ругайся, – попросила, всхлипывая, Кира, остановив бранное слово, которое пыталось слететь с языка подруги.

– Хорошо, мужчина, но знай, мне сейчас было очень трудно это сделать, – пояснила Валентина свой геройский поступок и продолжила: – Он просто стоял и молчал, даже не оправдывался. Я правильно поняла? – уточнила она вновь у подруги.

Та снова утвердительно махнула головой в ответ, продолжая вытирать слезы, которые, не переставая, катились по ее щекам, словно у них не было конца и края.

– Но я очень быстро убежала, – попыталась она вновь оправдать бывшего уже любимого.

– Ага, так быстро, что он не успел догнать, – съязвила Валентина. – Я не поняла только одного: ты зачем в институт после этого поехала, зачем уволилась? – возмутилась она странному поведению подруги и стала ходить кругами вокруг кресла, в котором та сейчас сидела.

– Я не знаю, – разревелась уже в голос Кира, – но тогда мне казалось, что это логично.

– Прошу прощения, – послышался голос с дерева, – что влезаю в ваш разговор, но женщина в целом права: ее работа в одном коллективе с бывшим любовником была бы отвратительна, а поскольку он уже и замену ей нашел, то к тому же и унизительна.

– Это кто? – уставилась Кира на мужчину, мгновенно перестав плакать.

– Знаете что, – крикнула Валентина, в порыве гнева погрозив кулаком мужчине на дереве, – чтоб вы понимали. Он нашел себе куклу, вот он и должен увольняться. Кира умница, на ней весь институт держится.

– Не преувеличивай, – спокойно поправила Кира подругу, по-прежнему пребывая в шоке от того, что она видела сейчас над своей головой, – максимум кафедра, да и то отряд не заметит потери бойца… Валя, кто это? – последние слова она произнесла уже громче, думая, что подруга просто не услышала их в первый раз.

– Кир, я же тебя для этого и звала, но тут такие события, что эти мелочи, – показала она рукой на дерево, – совсем вылетели из головы. Это Янис, я его нашла сегодня утром в саду на дереве, вот теперь не знаю, что с ним делать.

– Он голый, – шепотом сказала Кира, словно боясь, что мужчина услышит.

– Можешь не шептать, он в курсе, – успокоила подругу Валентина. – Причем сейчас это уже не так неприлично, как было вначале. В данный момент он прикрывается моим пледом, а еще тридцать минут назад на нем были лишь носки, – как-то особенно гордо похвасталась Валя.

– Что значит нашла? – удивилась Кира. – Он что, гриб, чтоб его можно было случайно найти?

– Скорее груша, – рассуждала Валя, – ведь сидит он на грушевом дереве.

– А Владимир Анатольевич в курсе о плодах в вашем саду? – спросила Кира.

– Так я поэтому и в раздумьях, – сказала подруга. – Владимир Анатольевич в командировке, прибытие домой всегда тайна. Может, через месяц, а может, и сейчас войдет во двор. Хотела отпустить бедолагу, да вдруг кто расскажет про странного гостя, потом супруг надумает всякого.

– Какие еще есть варианты? – уточнила Кира, совсем перестав плакать.

– Можно я скажу? – встрял в разговор девушек заключенный на дереве мужчина. Собаки по-прежнему, как верные стражники, охраняли его, гордо сидя на траве.

– Нельзя! – хором ответили дамы, и ему пришлось подчиниться.

– Может, в полицию сдать, – предложила Кира. – И Владимиру Анатольевичу врать не придется, и все по-честному будет. Как говорится, сам виноват.

– Так-то оно так, – согласилась Валентина, – да вот жалко мужика.

– Почему? Думаю, полиция этому нудисту пойдет на пользу, – рассудила подруга.

– Так Русик прибьет его, – просветила Валя, вздохнув. – Он же ко мне от Женьки, соседки, сбежал, а Чук и Гек свою работу выполняют хорошо, поэтому дальше дерева пройти не смог.

– А почему он голый? – спросила Кира.

– Видимо, форс-мажор у них произошел, Русик раньше времени вернулся, – рассудила Валентина, поправив свои шикарные белые локоны. – Женька у него женщина слишком ветреная, у нее такое раз в месяц бывает. Правда, раньше они бежали все в лес, этот первый решил скреативить и сиганул через забор. Отважный, – было непонятно, похвалила героя в носках Валентина, поругала или издевается.

Кира на мгновение отвлеклась от всего и восхитилась своей подругой, как та прекрасно выглядит. Вот она так не могла. Две такие разные девчонки дружили с детства и были полными противоположностями. Валя – красотка, которая умела ухаживать за собой и носить яркие и сексуальные вещи, и Кира, лишенная всех этих способностей, имеющая в своем багаже лишь жутко умную голову, которой, к слову, не было у Валентины.

– Дорогие дамы, ну мы же с вами уже выяснили, что я не нудист, у меня обстоятельства, – подал голос мужчина с ветки, решив воспользоваться паузой в решении его судьбы. – Прошу вас, отпустите меня.

– Да подожди ты, – махнула на мужчину в пледе Валя, одновременно пометив себе в голове, что плед придется выкинуть. – Кира, так ты что, на свадьбу к Злате не летишь?

– Нет, – ответила подруга и мысленно опять вернулась в свой сегодняшний рухнувший мир, – какая после этого свадьба. Прилететь на обед шакалов, чтобы каждый меня пожалел и, натянув на лицо снисходительную улыбку, вздохнув, произнес: «Бедная девочка». Я просто не выдержу этого, Валенок. После того, что я пережила сегодня, вообще удивляюсь, как еще хожу и разговариваю.

– Вы уделяете отношениям слишком много внимания, – услышали они голос сверху, забыв, что не одни.

– Помолчите, психолог, – грубо оборвала его Валентина, – что вы понимаете в любви. Животные. Мне вообще иногда кажется, что нормальных мужчин не осталось, – посетовала она подруге.

– А как же Владимир Анатольевич? – напомнила ей Кира.

– Согласна, погорячилась, мой муж – единственный динозавр, выживший в плеяде порядочных мужчин, – подтвердила Валя гордо, словно она была к этому хоть как-то причастна.

– Я бы мог с вами поспорить… – вставил в ее монолог осторожно Янис.

На его слова Валя молча, не поворачивая головы, показала ему кулак.

– …но не буду, – продолжил он, боясь ругаться с хозяйкой доберманов.

– Надо ехать, – подумав, вздохнула Валентина, – решат, что ты обманывала про Савву, и все, этому не будет конца.

– Да… – обреченно махнула рукой Кира. – Билеты пропали, в сезон отпусков на ближайшие рейсы я вряд ли найду, да и без жениха мне там делать нечего. А так как его никто не видел, то ты права, все так и решат, что я обманывала, а это будет вдвойне обидно. Так что забыли. Давай лучше решим, что делать с твоим пленным, солнце становится все сильнее, и боюсь, он у тебя несколько подгорит на этой ветке.

– Точно! – вскочила Валя и забегала вокруг дерева. – Надо просто найти другого Савву.

– Да где я его найду, до свадьбы осталось три дня, – не поддержала энтузиазма подруги Кира.

– Та-дам! – сказала Валя, и ее улыбка в этот момент грозила порвать лицо. – Он у нас есть, – на этих словах женщина подняла руки вверх.

– Ты хочешь, чтобы я ушла в монастырь? – по-своему поняла ее жест Кира.

– Да нет же, – засмеялась Валентина своим громким звучным смехом. – Я про него, – уточнила она и ткнула пальцем в сторону дерева.

– Не-е-ет! – закричала Кира, и мужской голос с ветки ее настойчиво поддержал.

– Да что нет-то, – не замечая округлившиеся от ужаса глаза Киры, продолжала Валя, – мы его приоденем, научим, что говорить, и все.

– Савелий доцент кафедры ядерной физики, мой папа в прошлом тоже физик, он расколет этого Казанову недоделанного на раз.

– Я, конечно, тоже против, – послышалось с дерева, – но ваши инсинуации обидны. Не такой уж я пропащий, как вы думаете.

– Да что вы, – усмехнулась Кира, – а по вам вот так и не скажешь, вернее, по вашим носкам.

Мужчина обиженно засопел на дереве.

– Хорошо, скажите мне, что представляет собой магнитное поле? – задала Кира вопрос по школьной программе, уверенная, что Дон Жуан не сможет ответить.

– Магнитное поле, – начал тараторить Янис с дерева, словно боясь, что его прервут, – представляет собой особую форму материи, посредством которой осуществляется взаимодействие между движущимися электрическими заряженными частицами. Оно существует независимо от нас и наших знаний о нем.

– Ну вот, – поддержала его Валя, – молодец. – И чуть тише спросила у Киры: – Правильно хоть ответил-то?

– Как ты представляешь себе такое? – продолжила Кира, пропуская оценивания школьных знаний. – Я приведу на семейное мероприятие чужого человека.

– Так никто не будет знать, – улыбнулась Валя, понимая, что Кира начинает сдаваться. – Для всех он будет свой Савва, только ты да я будем знать, что он чужой.

– А ты что, тоже полетишь со мной? – спросила Кира с надеждой.

– Владимир Анатольевич в командировке, сынуля до конца месяца в лагере, могу я себе позволить отдых на родине или нет? – гордо спросила Валентина, поправляя при этом свой выдающийся бюст. – Ну и не могу же я тебя бросить один на один с проходимцем, буду приглядывать за ним.

– Я не проходимец, – поправил ее мужчина с дерева, – и я никуда не поеду. У меня дела, в конце концов.

– Значит, так, – сказала Валя, – выбирай, милый мой: или ты летишь на три дня и играешь роль Савелия в прекраснейшем городе России на берегу моря в самый купальный что ни на есть сезон, или я отдаю тебя вместе с видео в моем телефоне Русику.

– Вы не сделаете этого! – отчаянно сказал Янис. – Вы же женщина, жена, мать, в конце концов. В вас должно быть сострадание. Он меня убьет, и моральная ноша ляжет на вас до конца жизни.

– Да, – растерянно кивнула Валентина, – я мать, поэтому мне будет тебя очень жалко. Хотя, – засомневалась она, – на меня что только ни ложилось, я закаленная, я русская женщина, в конце концов, а мы, как известно, и горящую избу, и коня на скаку, а уж с тяжестью я как-нибудь справлюсь, – сказала она, одновременно набирая номер телефона. Когда Янис захотел сказать что-то еще, Валя показала ему указательный палец, призывая замолчать, и елейно пропела в трубку: – Женечка, милая, разбудила тебя. Прости, дорогая. Ах, Русик вернулся со сборов, ну понимаю, дело молодое. Выйди на секундочку к забору, хочу совета спросить по одному дереву. Да, дорогая, срочно, прямо сейчас, буду благодарна, ага, жду.

– Я согласен, – быстро сказал Янис. – Только у меня ни телефона, ни паспорта, все у этой осталось, поэтому я все равно лететь не могу.

Шикарная блондинка в шелковом халате уже шла к забору. Не отвечая пленнику, она спешила навстречу соседке. О чем говорили две женщины, слышно не было, но и Кира, и Янис старались прислушаться к их разговору. Поняв, что это бесполезно, мужчина очень тихо, чтобы его не услышали у забора, обратился к Кире:

– Женщина, ну вы же, по-моему, адекватная, это ведь глупость полнейшая. Угомоните свою подругу, ее идея все равно не пройдет, никто не поверит, что я ваш жених.

– Это почему?! – возмутилась Кира.

– Ну посмотрите на меня и на вас, нас могут связывать только большие деньги, причем с вашей стороны, а вы, как я понимаю, всего лишь преподаватель в университете, а не бизнесвумен из списка «Форбс», – сказал Янис улыбаясь, но по лицу собеседницы понял, что пошел не тем путем, – она надулась и замолчала.

– Ну что, у меня две новости, – сказала подошедшая в этот момент Валя, неся в руках какой-то большой пакет, из которого капала вода странного красного цвета, – хорошая и плохая.

– Ты убила соседку? – спросила Кира, показывая на странную поклажу. – Только не пойму, в какую категорию ты эту новость отнесла.

– Это… – Валентина поставила свою ношу на траву. – Это как раз плохая новость. Чук, Гек, место, – скомандовала она собакам, и они послушно убежали в свой вольер. – Слезай, герой-любовник, это твое.

Янис не заставил себя долго ждать. Спрыгнув на траву, он подвязался поудобнее пледом и пошел к сумке. Осторожно заглянув туда, молодой человек быстрыми движениями, словно они могли еще спасти ситуацию, вывалил содержимое на траву и стал разбирать. Разбросав какие-то розово-красные тряпки, мужчина нашел то, что искал, и в ужасе протянул руки к Вале, задав риторический вопрос:

– Она что, дура?

– Ну, она старалась, – расплывчато ответила Валентина, и было непонятно, поддерживает она порыв соседки или нет. – Все твои вещи, включая телефон и портмоне с паспортом, она от испуга бросила в стиральную машину – туда, куда Русик сроду не заглянет.

– А зачем было насыпать порошок и ставить на кипячение? – спросил Янис, оглядывая содержимое кошелька и испорченный пластик банковских карт.

– Думаю, для достоверности, – попыталась защитить соседку Валя.

– Все вещи в порошке. Телефон, возможно, бы даже выжил, если бы его не прокипятили.

– Ну перестарался человек, – виновато, словно это она сделала, сказала Валентина. – Сам понимаешь, там было не до твоих вещей, ей жизнь приходилось спасать. Мне кажется, если бы Женьке пришлось съесть их, она бы это сделала, не раздумывая.

– Ну а что, Валенок, по-твоему, хорошая новость? – спросила Кира, глядя на страдания наглого мужчины.

– Я придумала, как мы поедем, – вновь радостно растянулась в улыбке Валя. – На моей машине. И деньги на билеты тратить не придется, и нашему новому Савве паспорт из стиральной машины не понадобится.

Кире показалось, что после такой радостной новости даже птицы в соседнем лесу перестали петь – видимо, и они знали, как водит машину Валентина Вовчик.

23 декабря 1764 года

Бал-маскарад в Зимнем дворце

Когда Джакомо Казанова вошел в Зимний дворец, то от изумления был просто раздавлен. Размах русских празднеств тут же покорил его, особенно после Лондона, где никто не топит в домах, а король не тратит ни копейки на увеселения чужих. Казанова был поражен, что в русском языке даже есть термин для определения такого типа людей – это «гости». С этого дня слово «гости» он станет говорить и даже писать по-русски, потому что в его языке такого слова не существовало.

Казанова потрясенно обходил залы, полные публики, стараясь впитать в себя все великолепие. Громадные и богато меблированные залы были залиты светом тысячи свечей и уставлены столами, полными такого огромного количества яств, что у итальянца глаза полезли на лоб. К своему стыду, Джакомо почти четыре часа утолял аппетит самыми изысканными блюдами, которых здесь было в несметном количестве. К тому же слуги постоянно обновляли запасы еды и вина, и яства просто не заканчивались, создавая эффект волшебного стола, который пополняется сам собой, как скатерть-самобранка. С трудом преодолев вдруг проснувшуюся жадность, Казанова понял: если он сам не остановится, то его просто порвет пополам.

Огромность, пышность и хлебосольность русских привели его в приятное изумление. Между тем бал-маскарад, набрав свои обороты, закрутил Казанову, заставив забыть и про дивность Зимнего дворца, и про церемонии. Здесь маскарад, как и в его родной Венеции, стирал все границы.

Его партнерша по танцу была весела и общительна, возможно, даже более необходимого.

– Присутствует ли на балу императрица? – спросил ее Джакомо, по-прежнему желая во что бы то ни стало увидеть русскую правительницу.

– Да, – не преставая танцевать, ответила незнакомка под маской. – Хотите, я вам ее покажу?

– Как? – поразился Казанова. – Вы знаете, под какой маской Екатерина?

– Конечно, – продолжала смеяться маска, в полную силу наслаждаясь карнавалом. – Все приближенные об этом в курсе, только делают вид, что в неведенье.

– Но как вы ее узнаете? – спросил Джакомо.

– Ее с головой выдает Орлов, – продолжала веселиться девушка и незаметно указала направление своим красивым веером.

В нескольких шагах от дамы, под маской которой скрывалась, по словам незнакомки, императрица, стоял колоссального роста мужчина. Он словно бы охранял свою госпожу, готовый в любую минуту дать отпор.

– Наша императрица любит гулять в толпе, временами она садится позади группы и прислушивается к непринужденным разговорам, – пояснила прелестница.

– Но ведь таким образом она может услышать что-либо непочтительное о себе, – удивился такому необдуманному поведению Казанова.

– Но также может услышать и истину, – совершенно серьезно ответила девушка, – а это счастье, редко выпадающее на долю монархов.

Позже Казанова узнает имя этой умной дамы – Екатерина Дашкова, он даже подружится с ней и будет гордиться этим всю свою жизнь, но это произойдет позже, сейчас же его волновала только Екатерина.

Улучив момент, когда стража, состоящая из братьев Орловых, отвлеклась на секунду, Джакомо подсел и, стараясь, чтобы голос не дрожал, произнес:

– Этот русский прием сведет меня с ума, – сказал он даме, самовольно поцеловав ее руку.

– Чем же вам не по нраву этот двор? – на хорошем французском ответила Екатерина.

Вообще, здесь все в основном говорили по-немецки, и поэтому хороший французский был для Джакомо как мед в уши. В этот момент Орлов дернулся в сторону их пары, видимо, для помощи императрице, но она незаметным жестом остановила его.

– Нет, я в полном восторге от радушности приема и такого роскошного карнавала, а угощение, тепло и огромное количество свечей просто вводит меня в восторг.

– Что же не так? – уточнила Екатерина.

– Скучно, – просто ответил Джакомо. – Нет интриги, нет остроты.

– Вы игрок? – уточнила она у него.

– Я человек, любящий ощущение азарта, – ответил ей Джакомо. – Вот вы знаете, что такое лотерея?

Джакомо рассказывал молодой императрице свою идею, она же слушала его, ничем не выдав ни интереса, ни скуки. Казанова, пристально вглядываясь в ее глаза, никак не мог понять, зацепил внимание знатной дамы или нет.

– Интересная мысль, – сказала Екатерина, когда он закончил свой монолог. – Лотереи у нас пока нет, но есть карты. Не хотите ли вы сыграть со мной в макао? – спросила она Казанову.

– С удовольствием, – ответил он немного растерянно. Джакомо слышал, что русская императрица любит играть на камни, а он не мог сейчас похвастаться достатком.

Когда сели за игорный стол, Екатерина привычным движением поставила на стол маленькую деревянную шкатулку и достала из нее большой бриллиант. Размер камня поразил Казанову. Конечно, он был наслышан о богатстве русской императрицы, но вот так играть в карты на огромный бриллиант с незнакомцем – это было для Джакомо и странно, и восхитительно одновременно.

– Прошу простить меня, но я не могу поставить на кон что-либо равноценное, – сказал Казанова стыдливо.

– А вы поставьте свою маску, – благородно предложила Екатерина, – она у вас тоже стоит немало денег. Сразу видно, настоящая венецианская работа, в умелых руках ее можно дорого преподнести.

Игра была не то чтобы напряженной, но знаковой – Джакомо мечтал выиграть, чтобы не упасть в грязь лицом, и добился этого. Хотя у него была всего лишь восьмерка, но она била шестерку Екатерины. Получив свой бриллиант, он снял маску и протянул ее императрице.

– Могу я в знак благодарности за такой интересный вечер подарить эту маску вам? Она называется Баута, маска смерти. Надевший ее уже не принадлежит себе, все, что вытворяет человек в маске, никак не относится к нему, все это проделки Баута. Эта маска убирает любую индивидуальность, в ней можно быть тем, кем ты не можешь быть в жизни.

– Даже императрицей? – спросила Екатерина и, сняв свою маску, показала лицо.

Казанова притворно удивился и тут же склонился в глубоком реверансе.

– Встаньте, – сказала Екатерина, оставшись довольной произведенным эффектом. – Тогда давайте назовем выигранный вами бриллиант тоже Баута, – предложила она, – и у каждого из нас будет свой. Если верить вашим словам, то теперь мы с вами оба сможем быть теми, кем хотим в этой жизни.

Они еще долго болтали, и позже Казанова вспоминал в своих мемуарах русскую императрицу, поразившую его своим величием и спокойствием. Немка по крови, она не привлекла горячего итальянца как женщина, поскольку особой красоты и огня в ней не было, но поразила его как личность – внутренней силой и особым умом.

Когда же императрица уходила, то нечаянно смахнула веером свои карты на пол, и Джакомо увидел там девятку. Эта мудрая женщина выиграла, но решила снисходительно проиграть ему. Настолько великих женщин с точной мужской логикой Казанова еще не встречал и еще сильнее сжал в руке подарок царицы в надежде, что через него она поделится с ним своим даром выигрывать битвы и подчинять себе людей.

Позже у них будут еще три встречи, на которых они обсудят календарь, Петра Первого и статуи в Летнем саду, но симпатии или других чувств меж ними так и не возникнет. Екатерина быстро забудет этого венецианца, который так нарочито хвастался своей дружбой с Вольтером, а он запомнит ее твердую поступь и взгляд, при котором хотелось тут же опустить глаза в пол. Своего трофея в виде большого бриллианта он будет даже немного побаиваться. То ли от огромной впечатлительности натуры Джакомо Казановы, то ли от того, что бриллиант правда нес в себе столько силы и энергии, сколько не мог поместить в себе простой венецианский повеса.

* * *

– Тормози! – кричал Янис, уже не стесняясь своего животного страха.

Бесконечная дорога вымотала его полностью, и если бы сейчас встал вопрос, поехать с этими ненормальными или попасть в руки к боксеру Русику, то, возможно, он выбрал бы последнее. Тринадцать часов до Краснодара и еще семь до Сочи по крутому серпантину, который то поднимается змейкой в небо, то спускается почти до скалистого берега моря. Командирши неудавшегося Дон Жуана решили ехать по очереди, чтобы не терять время. Они предложили и ему вступить с ними в дозор и тоже периодически управлять машиной, но он отказался. Конечно, официальная причина, что все документы, включая права, превратились в труху после стирки неадекватной Женечки, а настоящую эти чужие ему дамочки знать не должны. Не собирается он рассказывать им личное, три дня – и разбежались навсегда, забыли, как зовут друг друга. Янис всю дорогу придумывал себе биографию для этих двух подруг, чтобы она выглядела правдиво, но в ней не было ни слова о нем настоящем.

Когда ехала за рулем Валентина, женщина энергичная и, как понял Янис, с дефицитом адреналина, то дорога превращалась в ад. Они нарушали все известные правила дорожного движения, превышали скорость на недопустимую цифру и периодически всех подрезали. Иногда водители, которых обижала Валя на дороге, догоняли ее машину, но, увидев за рулем блондинку с ярко-красными губами, махали обреченно рукой и старались убраться от опасного автомобиля подальше.

Возможность поспать представлялась, лишь когда за руль садилась Кира – невзрачная подруга Вали водила машину спокойно и дисциплинированно. Поняв это, Янис, конечно, обрадовался, но счастье было недолгим. Валентина тоже засыпала под монотонное вождение Киры и начинала жутко храпеть. Сначала Янис даже не поверил, что милое снаружи создание может выдавать такие адские звуки, схожие с отбойным молотком. Избавиться от этого было невозможно никаким доступным способом. Не помогало ни постукивание по плечу, ни зажимание носа, причем, когда Янис проводил со спящей Валей эти манипуляции, она даже не просыпалась. Видимо, сон у нее бы крепким и богатырским. Кира, пытаясь защитить подругу, запрещала Янису к ней прикасаться. Не помогала ни музыка, включенная на полную мощность, ни беруши, которые Янис смастерил из подручных материалов. Поэтому к Сочи он подъезжал обессиленный, с одним лишь желанием – упасть на белые простыни сочинского отеля и уснуть. Но, видимо, что-то произошло в тот злосчастный день в небесной канцелярии, когда он поехал к красавице Евгении в гости, и теперь все его желания исполнялись полностью наоборот.

– Тормози! – кричал Янис, но его никто не слышал. – Ты что, не видела, тебя гаишники останавливали.

– Ага, – ответила Валя, энергично выкручивая руль на серпантине, – знаю я таких гаишников. Я, между прочим, не обязана тормозить в лесу, бандиты это. До Сочи несколько километров, вот доедем и там остановимся.

– Валенок, ты уверена? – спросила Кира, не открывая зажмуренных глаз.

– Кир, сто процентов. Ты что, мне не веришь? – бойко ответила Валентина и усиленно нажала педаль газа, стараясь продавить ее еще больше.

Невзрачная девушка Кира, видимо, хорошо знала свою подругу, потому что еще сильнее зажмурилась и вцепилась в ручку над дверью двумя руками.

– Нас сейчас вынесет в пропасть! – почти визжал Янис. – Лучше бы меня Русик убил или тезки гайдаровских героев загрызли, чем погибнуть, разбившись в лепешку в пропасти.

– Это чем же лучше? – Валя умудрялась не только жать на педаль и крутить руль, но и разговаривать, поворачивая голову к пассажиру заднего сиденья, что убивало Яниса еще больше.

– Смотри на дорогу! – потребовал он и насильно развернул голову блондинки обратно.

– Успокойся, – чересчур резво для убегающего от гаишников человека засмеялась Валя. – Ты в надежных руках, я гонщик.

– Валентина, я тебе сейчас открою глаза. Будет больно, но ты держись. Если ты сыграла в приставку и всех там обогнала, то это еще не значит, что ты гонщик. Даже, – заметил Янис, вглядываясь в окно заднего вида в отстающий автомобиль ДПС, – если компьютер выдал тебе медаль и кучу сертификатов.

– Валя и правда бывшая гонщица, – осторожно сказала Кира, словно сама не верила в это.

– Бывших, Кира, не бывает! – увлеченно крикнула Валентина, перескочив очередной серпантинный изгиб.

Но гонки неожиданно прервал показавшийся впереди пост ДПС. Их, видимо, уже ждали, потому что через дорогу были протянуты ежи и весь личный состав вышел встречать путешественников, радостно держа в руках автоматы.

– Ну вот и приехали, – обиженно сказала Валя. – Ябеды, догнать не смогли, так своих предупредили. Вот что за люди? – разочарованно задала Валентина риторический вопрос, на который никто и не думал отвечать. Сидящие с ней в машине люди, напротив, были благодарны сообразительным гаишникам и даже длинной ленте с шипами под названием «еж».

– Хвала нашей дорожно-постовой службе, – простонал Янис, растекаясь на заднем сиденье.

Краем уха он слышал, как, сделав свой голос кукольно-приторным, бывшая гонщица Валя с удивлением говорила о том, что решила, что за ней несутся бандиты. Она читала в интернете, что на дорогах Краснодарского края водятся такие, и специально искала пост ДПС, мечтая о спасении. Сама же она не представляет, как у нее хватило смелости так гнать машину.

Янису же очень хотелось знать, кто ее муж. Кто тот мужчина, который в состоянии жить с этим ураганом и при этом заводить с ней детей и собак. «Возможно, никакого Владимира Анатольевича не существует», – мелькнула шальная мысль в голове. Хотя тогда чьи вещи сейчас на нем надеты?

Все его имущество, включая телефон и паспорт, было бессовестно испорчено дурой Женькой, лишь легкие туфли-лоферы пережили порошок и кипячение. Как ни просил Ян этих двух ненормальных заехать в магазин, чтобы переодеться, они не разрешили. Валентина торжественно вручила спортивные шорты и футболку мужа. Они были несколько великоваты стройному Янису, но, подвязав шорты кожаным ремнем, женский совет решил, что пойдет.

Яну страсть как не хотелось, чтобы эти две ненормальные шантажирующие его подруги знали, кто он и чем занимается. Поэтому пользоваться их телефонами и светить рабочие номера Янис не стал. Ничего страшного не случится, если он выпадет из зоны доступа на выходные, такое и раньше бывало, когда он увлекался какой-нибудь красоткой. Сейчас же Янису хотелось, чтобы эти три дня быстрее закончились. Он похоронит память о них где-то далеко и глубоко внутри под семью замками и не будет доставать оттуда никогда, как Кощей Бессмертный свою иглу.

* * *

– Ты не должен этого делать, – настойчиво сказала Ольга Леонидовна своему мужу. Вообще-то, она не любила спорить с суженым, с которым прожила уже больше четверти века, и надо сказать, делала это крайне редко, но сейчас она защищала дочь и была как тигрица, охраняющая интересы своего звереныша и готовая абсолютно на все.

– Это не обсуждается, – твердо ответил ей Павел Петрович. – Так уж случилось, это традиция, и я намерен ее продолжить.

– Но ты заставишь Киру чувствовать себя неполноценной и обидишь ее.

– Олененок, – Павел Петрович отложил в сторону телефон, в котором по традиции за завтраком читал новости, и, положив свою руку на руку супруги, сказал: – Я тебе объяснял, что это очень важно для нашей семьи. Для тебя это просто камень, для меня же бессменная традиция. Ее не уничтожили ни войны, ни большевики, ни время. Эта традиция – стержень, достоинство, данное нам предками. Именно поэтому в нашей семье все люди успешные.

– Не говори глупости, – сморщилась Ольга Леонидовна и выдернула у него из ладони свою руку. – Вы такие, потому что это генетика – академики, ученые, доктора наук. Ты же умный человек, даже чисто статистически в вашей семье не могут родиться дебилы.

– Да и супругов мы себе выбираем соответствующих, – сделал комплимент жене Павел Петрович.

– Вот именно, и камень здесь совершенно ни при чем, – согласилась Ольга Леонидовна, – но я сейчас о другом. Выбирая одну, ты словно говоришь другой, что она хуже.

– А что ты предлагаешь? – развел он руками.

– Не дари этот проклятый камень никому, пусть продолжает спокойно лежать в банковской ячейке.

– Ольга, – так официально он называл жену, когда злился, – родители камень подарили именно мне. Кире уже двадцать семь, и она тянет с замужеством, она даже ни разу не показала нам этого своего Савелия.

– Ты не сделаешь этого, – решительно сказала Ольга.

– Сделаю, – мягко, но очень настойчиво ответил ей муж.

– Я прошу тебя, – со слезами на глазах произнесла она, глядя на море через штору, что колыхалась на ветру. – Твои сестра и брат ненавидят тебя из-за того, что родители поступили именно так. Ты хочешь, чтобы так же было с нашими девочками?

– Они ненавидят меня, как ты выразилась, – со вздохом сказал Павел Петрович, сняв очки и протерев глаза, словно от напряжения, – оттого что я успешен, что у меня прекрасный крепкий брак, две дочки – одна умная, другая красивая.

– Ты опять делишь детей! – вскрикнула Ольга Леонидовна.

– Мои брат и сестра просто завидуют мне, хотя то, что я имею, – это не подарок небес, а огромная работа. Моя работа, моя семья – это огромный расчет и большой труд. Если бы они хоть немного подумали о своих поступках, возможно, и не пришлось бы завидовать и злиться.

– Может, ты и на мне женился по расчету? – спросила она грустно, но без злости.

– Это какой же был у меня расчет? – засмеялся Павел Петрович. – Конечно, ты танцевала в Большом, но четвертого лебедя, у тебя не было ни славы, ни перспектив, не говоря уже про деньги…

Было видно, что он хотел добавить что-то еще, но и то, что произнес Павел Петрович сейчас, звучало довольно грубо и обидно, поэтому он остановился.

– Ну, про мои перспективы сейчас можно только догадываться, – холодно ответила Ольга Леонидовна, – а выгода все же была – ты хотел жениться раньше других и на достойной партии, иначе бы камня тебе не видать, а ты очень хотел его получить. – И твердо добавила: – По мне, так лучше быть одной, чем жить с нелюбимым человеком, и я поддерживаю в этом решении Киру.

– Поэтому она в двадцать семь лет и одна, что ты ее так настойчиво поддерживаешь, а Злата молодец, глядишь, через год и внука нам родит, а это что?

Ольга Петровна не ответила на вопрос мужа, а, нахмурившись, молчала.

– А это, милая моя, династия, это непрерывная цепочка семьи Гусей.

– Смею напомнить, что ее дети будут Бычковы, – стараясь уколоть мужа, на которого сейчас была очень зла, сказала Ольга Петровна.

– Ну, это мы еще посмотрим, – философски заметил Павел Петрович и вновь углубился в чтение новостей, показав тем самым, что разговор окончен.

Ольга Леонидовна встала из-за стола и вышла на залитый солнцем балкон. Летнее сочинское море приятно плескалось внизу, приглашая искупаться в нем, но женщина не могла сейчас наслаждаться морем, ей хотелось уберечь дочь от очередного удара по ее и без того побитой самооценке. Не то чтобы Кира была ее любимицей, нет, Злату Ольга Леонидовна любила не меньше, просто старшая была какой-то невезучей, что ли. При правильных чертах лица и стройной фигуре Кира была словно тенью своей подружки Валентины и младшей сестры Златы, тихой и прозрачной, а иногда и незаметной тенью. Ольга Леонидовна смотрела на дочь и в душе ожидала ее жизненных разочарований, уж очень тонкой натурой она была.

Все наши дурные ожидания сбываются, случилось так и в этот раз. Сначала был неудачный роман в ранней юности с огромными психологическими последствиями и слезами в подушку. Ольга Леонидовна долго наблюдала за Кирой, боясь, что та со своей тонкой психикой не выкарабкается, но, слава богу, все обошлось. Интересная работа на кафедре, преподавание и увлеченные студенты вытянули ее из омута, и жизнь потекла своим чередом. Два года назад дочка даже сказала про какого-то Савву, коллегу по работе, и Ольга Леонидовна выдохнула, думая, что все обошлось. А теперь вот этот камень. Ольга Леонидовна никогда не забудет вопрос, который ей задала не по годам серьезная Кира в восемь лет: «Мама, а почему меня папа не любит?»

Злата же была другим ребенком, она полностью подтверждала свое имя, излучая золотые лучи радости и жизнелюбия. Даже волосы у нее были пшеничного цвета, что добавляло ей еще большей схожести с солнцем. Она напоминала Ольгу Леонидовну в молодости, лишь с одним отличием: дочка ни к чему в жизни не стремилась. Нигде не училась, ничем не увлекалась, уверенная, что ее внешность сама по себе сделает ее счастливой.

Ольга Леонидовна видела, что Кира замечает разницу между собой и сестрой и очень сильно переживает по этому поводу. Если сейчас еще и плюс к замужеству младшей сестры отец распорядится семейной реликвией в пользу Златы, Кира будет уверена, что родительская любовь неравноценна, и замкнется еще больше. Нужно что-то предпринять. Она мать, она должна оградить свою дочь от таких ударов. Был у Ольги Леонидовны один вариант, она не хотела им пользоваться, вернее, очень боялась этого, оставив для экстренного случая. Вот, видимо, такой случай и настал.

Погруженная в свои мысли, женщина не заметила пристальный взгляд мужа и холодный пот, выступивший у него на лбу, несмотря на жаркое летнее солнце. В его голове сейчас бились две истерические мысли: первая – как все-таки вовремя Златка надумала выйти замуж, а вторая – как здорово, что у него есть такой хороший племянник, как Глеб.

– Ольга, – позвал он жену, – Кира прилетит к завтрашнему ужину?

– Обещала, – рассеянно ответила она. – А почему ты спрашиваешь?

– На нем я буду дарить молодоженам бриллиант Баута, – ответил Павел Петрович. – На свадьбу приглашено слишком много гостей, не хочу привлекать лишнее внимание.

«Значит, у меня есть сутки», – подумала Ольга Леонидовна, уже начав мысленно составлять свой план.

* * *

– Сочи – это мой родной город, – гордо говорила Валя, сидя за рулем, – поэтому я всегда могу здесь договориться. Вообще, договориться – это очень по-сочински, здесь надо уметь разговаривать с людьми, и они отдадут тебе все и даже больше.

На этих словах она откусила сладкий абрикос и зажмурилась от удовольствия.

– Почему тогда в твоем родном городе никто не привезет тебе бензин? – возмутился Янис, толкая автомобиль с сидящей внутри Валей.

К слову сказать, делал он это не один, ему помогала Кира, но от хрупкой девушки толку было мало, и потому Янис чувствовал каждой клеткой своего организма, что делает это в одиночку.

– А зачем? – спокойно ответила на его возмущения Валентина. – Через километр будет заправка, что зазря людей баламутить.

– Ты три километра назад говорила, через километр, – возмущался Янис, но уже не так рьяно. Летнее солнце обжигало, и у вынужденного бурлака совсем не оставалось сил.

– Я ошиблась, – даже и не думала отпираться Валя. – Я женщина, и нам свойственно ошибаться. Вон Кира круче попала, целых два года на проходимца потратила, что ж ее убить теперь за это?

– Любит вас подруга, – заметил Янис, обращаясь к пыхтевшей рядом Кире.

– Это нормально для женской дружбы, – ответила та. – Хуже было бы, если бы она лебезила и в глаза заглядывала.

– Чем же хуже? – удивился Янис.

– А это бы означало, что все, что сейчас она говорит, говорила бы за спиной и, возможно, даже с большей степенью злорадства. За это я ее дружбой и дорожу, что знаю, сама-то она, может, и ударит словом, но зато чужому в обиду никогда не даст.

– Странная у вас логика, – заметил Янис.

– Нормальная женская логика, – сказала Кира и первый раз за их знакомство улыбнулась. – Простите нас, – вдруг сказала она. – Очередная бредовая идея Валенка, на которую я повелась, будучи в состоянии аффекта. Сейчас доберемся до Сочи, и я придумаю, как вернуть вас обратно в Москву.

Янису вдруг стало очень жаль эту девушку, по-настоящему, по-мужски жаль. Так, как жалеют раненых бездомных кошек, – искренне и с болью в сердце.

– Ну уж нет, – ответил он ей наигранно. – Я так тягостно добираюсь до российской Ниццы, что как минимум выходные провести здесь обязан. Да и Валентина, как я понял, не из тех женщин, что отказываются от своих планов. Поэтому я лучше отыграю свою роль, искупаюсь в Черном море и со спокойным сердцем и уверенностью, что видео со мной голым на дереве нигде не появится, поеду домой. Кстати, мне можно быть уверенным, что ваша подруга удалит его из телефона?

– Валенок человек слова, – уверенно подтвердила Кира. – Правда, у нее всегда происходит что-то непредвиденное, поэтому если что-то и случится, то точно не по ее вине.

– Вот как-то вы меня сейчас совсем не успокоили, – вздохнул Янис озадаченно.

– Все, приехали! – закричала Валентина. Выскочив из машины, она протянула им абрикосы, подаренные добрыми гаишниками, и засмеялась: – Ой, Янис, посмотрела на вас и сразу так раков захотелось, – сказала и убежала оплачивать такой долгожданный для бурлаков бензин.

Янис, ничего не поняв, взглянул в зеркало заднего вида и ужаснулся – его белая от природы кожа на лице стала ярко-красного цвета.

– Что это? – задал он глупый вопрос, на самом деле зная ответ.

– Это беспощадное сочинское солнце, – пояснила Кира, еле сдерживая смех.

– Но у вас нет этого алого оттенка, – ему стало обидно данное обстоятельство. – Только не говорите, что вам просто не идет красное, между прочим, красный тоже не мой цвет.

– Я здесь выросла, у нас договор, местных оно не трогает, – ответила Кира и, все-таки не сдержавшись, рассмеялась.

А в голове Яниса появилась глупая мысль, что если его лицо развеселило эту грустную и несчастную девушку, то, по крайней мере, оно не зря сгорело.

* * *

Никто не знал, что выходила замуж Злата назло. Наверное, так поступать можно только в двадцать лет – выходить замуж назло кому-то. Глупое, ни к чему не приводящее действие, которое обычно совсем не ранит виновника данного поступка, но делает больно всем остальным участникам процесса. В двадцать же это кажется коварным планом, который обязательно докажет всем и вся, а что и кому – это уже дело десятое.

Нет, Федор Бычков не был Злате противен, она была к нему равнодушна. Давний ее поклонник, он сдувал с девушки пылинки. Она же в свою очередь не отвергала его, но и не давала особой надежды. Тем временем Федор, воспринимавший это как призыв к действию, ударился в бизнес только что умершего отца. Тот, видимо, не имел предпринимательской жилки, а может быть, достойной цели, которая была сейчас у сына, поэтому вел его посредственно и вяло. Федору же было необходимо завоевать принцессу своего сердца, поэтому он стремился побеждать. Магазины отца хоть и располагались в большом количестве по городу Сочи, но считались чем-то средним и низкопробным. Честно сказать, Федору в наследство достался бизнес, доживающий свои последние дни. Вчерашний школьник мог бы продать затухающее предприятие, а на вырученные деньги пойти учиться в любой вуз, но он выбрал другой путь. Не имея никакого образования, кроме среднего, на чистом желании и интуиции Федор Бычков сделал из непутевого наследства сеть элитных магазинов. Потребитель, шедший теперь в «Бычка хотите», знал, что купит качественный продукт местного производителя. С их сетью хотели работать все – и поставщики, и потребители. Федор сделал магазин брендом хороших продуктов местных производителей. Не останавливаясь на достигнутом, он создал три фермы в разных уголках Краснодарского края и два небольших завода по переработке мяса и изготовлению мясных консервов.

Развивая уже свой бизнес, Федор не забывал и про любовь всей его жизни. Злата казалась ему ангелом, сошедшим с небес. Увидев ее первый раз, молодой человек пропал. Золотые волосы, огромные голубые глаза и ямочки на щечках – так мог выглядеть лишь небожитель. Федор Бычков мгновенно решил, что его миссия на земле – оберегать это сокровище.

Сначала он просто любовался девушкой, а позже стал ее личным Дон Кихотом. Злата могла позвонить своему преданному рыцарю, и тот мчался к ней с любого уголка земли, бросая к ногам любимой все, что у него было. Она же никогда и ничего ему взамен не обещала, но Федор и не торопил свою избранницу, а терпеливо ждал своего часа. Никто не верил – ни друзья, ни знакомые, – никто, только один Федор Бычков знал наверняка, что этот час настанет. И вот он, как опытный охотник, дождался свою добычу, свой трофей. Его не волновал вопрос, почему Злата так резко согласилась выйти за него замуж, – а если быть честным, то сама предложила ему пожениться, – Федор Бычков просто наслаждался счастьем, приняв его как данность.

Злата же начала сомневаться в своем решении, и чем ближе был день свадьбы, тем глубже были ее сомнения.

Тот, из-за кого она решилась на столь глупый поступок, никак не выказывал своего недовольства, а казалось, был даже рад за нее.

– Можно? – мужчина постучался и тут же по-хозяйски вошел в комнату Златы. – Ну и как настроение у нашей невесты? – шутливо поприветствовал он ее.

– Что тебе здесь надо? – спросила Злата, мимолетом взглянув в зеркало, все ли в порядке, достаточно ли она сейчас хороша. Получив у бесстрастного стекла утвердительный ответ, она повернулась к вошедшему с гордо выпрямленной спиной. – Дай угадаю, ты одумался и будешь умолять меня не делать этого?

– Я вот не пойму, – серьезно сказал он, – это женская глупость или твоя завышенная самооценка?

Было видно, что он издевается над девушкой.

– Хам, – бросила она и отвернулась к зеркалу.

– Согласен, но ты меня за это и любишь, – засмеялся он. – А пришел я тебя предупредить: жить с нелюбимым человеком очень трудно, очень. Для этого надо быть не только циником, но даже немного мразью. Поверь мне, я-то уж точно знаю, о чем говорю, – на этих словах он грустно засмеялся. – Зачем ты устраиваешь этот демарш? Он ничего не даст. Остынь, дай себе успокоиться, возможно, ты скоро влюбишься вновь и сможешь стать счастливой. Не порти жизнь ни ему, ни себе.

Злата, словно боясь опоздать, подбежала к мужчине и поцеловала его долгим и страстным поцелуем. В это время дверь без стука открылась, и на пороге появился Федор. Постояв секунд пятнадцать в дверях, словно осмысливая происходящее и, скорее всего, изо всех сил ища оправдание тому, что он только что увидел, и не найдя его, растерянный мужчина развернулся и, ничего не произнеся, побежал вниз по лестнице.

– Я думаю, тебе стоит догнать своего Отелло и придумать объяснение своему поступку, желательно успешнее Дездемоны, – сказал мужчина, при этом ничуть не испугавшись, он по-прежнему очаровательно улыбался.

– Ты зря его не боишься, – Злате вдруг захотелось увидеть страх, растерянность ну или хотя бы замешательство в этих наглых красивых глазах. – Влюбленные мужчины способны на многое.

– Такие, как твой бычок, тюфяки способны лишь на тупое поклонение, ты сильно идеализируешь свой объект обожания, – грубо ответил он ей, не дав даже шанса насладиться его страхом.

Злата с силой залепила пощечину по все еще любимому лицу и побежала вниз по лестнице догонять Федора.

* * *

– Вы обещали гостиницу, – сопротивлялся Ян, не желая выходить из машины. – Я не согласен жить у ваших родителей в доме, в конце концов, я вас не знаю, а вдруг вы все здесь ненормальные.

– Можно подумать, ты нормальный, – парировала Валя, собирая по машине подарки, которые она купила для родителей подруги.

Они уже подъехали к такому родному для Киры дому, но по-прежнему продолжали спорить, сидя в машине. На самом деле Ян настолько устал, что уже готов был на любую кровать, пусть это будет даже гамак в саду, лишь бы рядом не было храпящей Валентины. Поэтому, для порядка повредничав, Янис все же вышел из машины. Дом бы похож на дом отдыха, в котором однажды ему пришлось отдыхать с родителями и братьями. Большие белые колонны при входе придавали строению помпезность, но какую-то местечковую – сейчас так не строили, стесняясь стиля советского импрессионизма.

– Это бывшая обкомовская дача, – пояснила Кира Яну, видя его немой вопрос. – Папа выкупил ее в девяностых и отреставрировал.

После ее объяснений стало понятно старомодное архитектурное решение.

– Мне уже все равно, – недовольно пробубнил Янис, – мне срочно необходим душ и кровать. Желательно до встречи с вашими родственниками. Я, когда не высплюсь, очень недружелюбен, могу нахамить. А еще не забудьте, вы обещали съездить и купить мне приличные вещи. Мне кажется, что в этих я деградирую.

– Ну, это мы уже поняли, – весело сказала Валентина, нагружая его с ног до головы плетеными корзинами и пакетами, полными всяких разных продуктов.

По пути они заехали в магазины, в которых Валя накупила множество деликатесов, фруктов и разного вина.

– Зачем весь этот набор отдыхающего? – возмущался, стоя у машины, Янис. – Мне тяжело, возьмите и вы что-нибудь.

– Это не набор, это подарки, – поясняла Валентина, продолжая нагружать его пакетами. – Не могу же я приехать к своей любимой Ольге Леонидовне с пустыми руками.

– Как? И вы здесь будете жить? – испугался Янис, чуть не опустив руки.

– А вы хотели, чтобы я в туристический сезон пошла в гостиницу? – возмутилась Валя. – Вы еще и изверг, забыли, как я была к вам добра, забыли про плед? – пристыдила она его.

– Вы же кричали на все Сочи, что местная! – защищался Ян.

– Они с родителями переехали в Москву в одиннадцатом классе, – тихо сказала Кира Яну, – поэтому квартиры у Вали в Сочи нет, и это ее отдельная боль.

В интонации девушки было слишком много трагедии, которую Янис не понял, и поэтому так же тихо ответил.

– Я настаиваю, чтобы наши комнаты были как можно дальше, – прошептал он, пытаясь не уронить миллион пакетов и корзинок, навешанных Валентиной. – Вы вот знаете, что человек может умереть от недостатка сна?

– Не переживайте, – успокоила его Кира. – У нас толстые стены, их строили еще в советское время, для спокойствия партийных боссов.

– Уверен, для Валиного храпа это не преграда, – возразил Ян.

– Я, между прочим, не храплю, – вытаскивая из машины очередную коробку, Валя услышала последние слова и возмутилась.

Янис с Кирой прыснули, и, чтобы не рассмеяться в голос, мужчина пошел к крыльцу, нагруженный вещами. Вдруг дверь резко распахнулась, из нее вылетел молодой человек, который, не ожидая преграды в виде Яниса и множества пакетов, сбил его с ног. Бутылки зазвенели, яйца хрюкнули, а клубника покатилась по наклонной вниз к морю.

– Вы сумасшедший! – закричал Янис. – Вы могли меня убить.

– Как? – прохрипел мужчина глупый вопрос, вглядываясь в Яниса, но словно не видя его.

– Точно так же, как убили ни в чем не повинное каберне, – пояснил тот уже менее гневно, понимая, что мужчина не в себе.

В воздухе повис стойкий запах алкоголя. Мужчина помог Янису встать, но по-прежнему рассеянно смотрел на кроваво-красную лужу, растекающуюся по светлому тротуару.

– Точно, – хрипло произнес он, – я убью его, – сказал парень отчетливо, словно нашел только что долгожданный выход, принял какое-то трудное решение, которое давно искал.

– Федор, ты что наделал! – закричала красивая блондинка, выбежавшая на крыльцо следом. Увидев Яниса всего в отвратительных красных пятнах, растекшихся по футболке, она прижала руку ко рту: – Зачем ты побил бомжа?! – воскликнула красавица.

Янис оглянулся и, не увидев рядом ни одного побитого бедного маргинала, возразил белокурой богине:

– Ничего страшного, это всего лишь каберне, и, судя по аромату, оно было не лучшего качества.

– Фу, слава богу, вот вам деньги, купите себе новую бутылку, – на этих словах девушка с внешностью мультяшной Рапунцель брезгливо протянула Яну мятую тысячу, которая, видимо, завалялась в ее кармане.

Мужчина по имени Федор по-прежнему продолжал смотреть на вино, которое некрасиво растекалось по тротуару, словно нарочно пытаясь нарисовать там отвратительную кляксу.

– Кира! Валя! – златовласка увидела приближающихся подруг и бросилась к ним на шею, оставив замороженного Федора и растерянного Яниса, зажимающего в руках мятую тысячу. – Вы почему не предупредили, я бы встретила вас в аэропорту. Ну ладно, понятно эта бука, – она показала рукой на Киру, – но ты-то, Валенок, почему не позвонила?

– Мы приехали на машине, – сказала Кира, отлепляя сестру от подруги.

– Пойдемте, я познакомлю вас с моим женихом, – продолжала излучать радость и гостеприимство Злата. – Это Федор.

Но тот стоял, по-прежнему хмуро сдвинув брови, и не проявлял никаких эмоций.

– Мне не нравится, когда твоя сестра называет меня Валенком, – тихо пробурчала Валентина Кире.

– Она еще ребенок, – примирительно ответила Кира, – и пытается все делать как старшая сестра. Синдром подражания.

– Никакой она уже не ребенок, – не согласилась с подругой Валя, – вон борова какого себе нашла. Странный он какой-то, – вдруг поменяла тему разговора Валентина, увидев взгляд Федора, – на маньяка похож.

– Все маньяки, по статистике, выглядят добропорядочными гражданами, – решила поспорить Кира, но остановилась, увидев, как Злата выгоняет ее жениха.

– Мужчина, идите уже отсюда, – скривив свой и без того вздернутый носик, говорила девушка, – денег я вам не дам. Здесь и так больше, чем на одну бутылку.

Ян же в это время пытался собрать с земли пакеты, так картинно развалившиеся по всему тротуару.

– Познакомься, Злата, а это мой жених Савелий, – произнесла Кира, подбежав к растерянному Янису.

– Это ваша сестра? – удивленно спросил Янис Киру, которая стала помогать ему собрать уцелевшую ягоду. – Вас что, в роддоме подменили?

– Имейте такт, – обиделась Кира, передумав ему помогать. – Я знаю, что она красивая, а я нет, но могли бы и не так откровенно этому поражаться.

– Мне кажется или ваша сестра приняла меня за бомжа? – прошипел Ян, глядя в асфальт, видимо, стараясь не расплакаться от обиды. – Знайте, я сейчас жутко зол и даже покраснел от этого, просто сей факт не виден по причине того, что из-за глупости вашей подруги мое лицо полностью сгорело, а еще на мне надеты вещи чужого мужчины, и какой-то придурок сбил меня с ног, для полного счастья испачкав вином и клубникой.

Злата, поняв, что совершила непростительную ошибку, решила сделать вид, что ничего не случилось и, просто отвернувшись от приехавших гостей, повисла на шее своего жениха. Тот не отталкивал невесту, но и не обнимал в ответ, продолжая по-прежнему пялиться в осколки. Именно на этой, честно скажем, неоднозначной ноте и прозвучал женский визг, сильный и истерический. Он несся откуда-то со второго этажа странного дома, где по причине лета все окна были распахнуты, и оттого визг закладывал уши и раздирал барабанные перепонки. Затрагивая все возможные децибелы звука, он не заканчивался, словно визжащему человеку не нужен был воздух, словно он выбрасывал ужас, поглотивший его, и никак не мог это сделать.

Май 1765 года, Москва

Как же нравилась Джакомо Москва, она была великолепна по сравнению с Петербургом, навевающим на венецианца тоску своими белыми ночами. Здесь же по-другому светило солнце и в каждом здании чувствовалась державность. Нет, Москва не переставала быть столицей. В Москве чувствовалась вековая стать, она, словно старшая сестра, дала подержать скипетр и державу своему младшему брату, даже не думая отдавать тому власть. Когда, остановившись на постоялом дворе, Казанова поехал развозить рекомендательные письма, то звон колоколов чуть не оглушил его. Церкви и храмы здесь были повсюду. Они переливались на солнце, словно хвастаясь своими золотыми куполами и большими колокольнями.

В бывшей столице Джакомо понял, что тот, кто не видал Москвы – не видал России, а кто знает русских только по Петербургу, не знает действительных русских. В Москве же и вовсе считают иностранцами жителей северной столицы, а старый московит ненавидит Петербург всем сердцем, считая его городом греха и богохульства. Казанова понял доподлинно, что Москва держится прошлого: это город преданий и воспоминаний, город царей, дочь Азии, весьма удивленная, что находится в Европе.

Люди в Москве тоже были лучше, питерцы Казанове нисколько не понравились – они, по его мнению, были лишены душевности. В Москве, там люди оказались покладистее и в обращении свободны, а женщины – те даже красивее.

Хотя о женщинах ему сейчас думать не хотелось. Джакомо влюбился как мальчишка. Та, которая так быстро покорила его сердце, сейчас спала на белых простынях, а яркое московское солнце играло с ее волосами, делая их из пшеничных золотыми.

Он заметил ее, когда они с гвардейским офицером Степаном Зиновьевым были в Екатерингофе. Это была любовь с первого взгляда. Простая крестьянская девушка покорила венецианского франта своей природной красотой так, что он встал как вкопанный в невозможности двигаться дальше. Зиновьев громко посмеялся над приятелем и, как делали это русские, которые считали тебя своим другом, со всей дури ударил Джакомо в плечо.

– Понравилась? – хитро улыбнулся он и, не дожидаясь ответа, зашел в дом, куда ускользнула покорившая Казанову красавица, легкая и стройная, как козочка.

– Значится так, – минут через пятнадцать Степан Зиновьев вышел из избы и обратился к Джакомо, – ее отец хочет за нее сто рублей.

– За что? – все еще не понимал смысла сказанного венецианец.

– Согласен, дороговато, – помахал головой гвардейский офицер, – но отец утверждает, что девушка невинна, – на этих словах он развел руками, показывая этим, что все по-честному.

– Если я заплачу за нее сто рублей, то она станет мне повиноваться? – осторожно уточнил Казанова у Зиновьева.

– Конечно, – без сомнения ответил тот.

– Сколько же я должен буду платить ей по русским законам? – все еще расспрашивал друга Джакомо, понимая, что согласится сейчас на все.

– Совсем ничего, – отвечал тот. – Нужно водить в субботу в баню, а по воскресеньям отпускать в церковь, вот и все послабления.

– А если я захочу увезти ее с собой из страны? – все еще пытал вопросами Зиновьева Казанова, не веря в происходящее.

– А вот это невозможно. Хотя… – протянул тот, – если только взять разрешение у императрицы.

Ударили по рукам, и, отсчитав сто рублей, Джакомо увез девушку к себе на улицу Миллионную, где снимал две комнаты. Казанова ни секунды не пожалел о своем приобретении. Девушка была ласковой и покладистой, шикарно смотрелась в нарядах, на которые не поскупился Казанова. Единственное, его сильно удручала невозможность поговорить с ней, но и здесь она проявила усердие и уже через три месяца могла сносно говорить по-итальянски. Его нигде не спрашивали о происхождении спутницы и принимали наравне со всеми, ее же это трогало и забавляло, за что она не уставала его благодарить. Рядом с ней Джакомо чувствовал себя вершителем судьбы. Наверное, именно поэтому Казанова назвал ее Заирой, как прекрасную рабу султана в трагедии Вольтера.

В нос ударил запах сдобы, добравшийся из кухни до их комнаты. Это еще одно удивление Казановы в Москве – здесь постоянно готовили пищу. Три повара в частном доме были заняты так же, как рестораторы Парижа. Люди же считали себя обязанными есть на всех этих трапезах, которые зачастую без перерыва продолжались до самой ночи.

Аппетитные запахи, видимо, разбудили и Заиру – она вздрогнула ресницами и открыла свои огромные голубые глаза, в которых Джакомо тонул каждый день.

– Бонджорно, – произнесла она своими мягкими губами.

От ее желания угодить ему и непременно говорить по-итальянски у видавшего всякое венецианца пробежали мурашки по коже, и он понял, что этот русский ангел – спасение его души, которая уже и не надеялась на счастье.

* * *

В огромном зале с колоннами, который был празднично украшен белыми и золотыми шариками, а также атласными лентами, стояла смуглая девушка и визжала, глядя в одну точку. По странному стечению обстоятельств Янис, не зная дома, оказался там первым. Он бежал на жуткий крик, не задумываясь о лестницах, коридорах и о том, что это, в принципе, чужой для него дом. Ему хватило секунды, чтобы понять, что с девушкой все в порядке, он обнял кричащую и насильно отвернул ее от отвратительного зрелища. На полу рядом с большой клеткой лежали мертвые голуби. Их шеи были неестественно выгнуты, словно хладнокровный палач сворачивал этим бедным птицам их маленькие головы. Следом за Янисом в зал вбежали Кира и Валя и, ахнув, встали как вкопанные, тоже поразившись увиденному.

– Мамочка! – крикнула от дверей, даже не проходя дальше, Злата и уткнулась в грудь своего жениха, подбежавшего следом.

– Ничего страшного не случилось, – попытался успокоить женский хор вздохов, всхлипов и нытья Янис. – Возможно, у них мор начался. Знаете, экология сейчас ни к черту.

Конечно, он прекрасно видел сломанные шеи красивых птиц, но надо было ослабить накал страстей.

– Что у нас здесь произошло? – эффектная дама, высокая, с короткой стрижкой черных как смоль волос, зашла в зал, затягиваясь на ходу сигаретой. – Айгуль, – проигнорировав остальных, она подошла к всхлипывающей девушке, которую обнимал Янис, и, оторвав ее от чужого мужчины, обеспокоенно спросила: – Он что, обидел тебя? Кто этот бродяга?

– Говорил я вам, что меня надо одеть, – сказал Янис Кире и Вале, которые по-прежнему стояли, смотря на бедных голубей.

– Вот вечно ты не вовремя со своими претензиями, – ответила ему Валентина. – Оденем мы тебя завтра, не переживай.

– Завтра! Вы сдурели, я не выживу в штанах вашего мужа. Они мне жмут, – возмутился Янис, но вспомнив, что они ему большие, поправился: – Морально.

– Не ври, – оборвала его Валя, – мораль свою ты оставил на моей груше.

– Гуля, – обратилась Кира к красивой девушке с азиатской внешностью, – кто это сделал?

– Я зашла, – почти успокоившись, ответила она, – а они лежат. А вон тот, – она указала пальцем, – еще крыльями шевелил.

Видимо, вспомнив ужасное зрелище, девушка вновь расплакалась – в унисон со Златой, которая так и не решилась подойти поближе, а по-прежнему стояла, уткнувшись в грудь своему жениху у входа в зал.

– А это кто? – не фокусируясь на птицах, а тыкая в Яниса пальцем, вновь спросила грозная дама, не выпуская сигарету из зубов.

– Это Савелий, жених Киры, – громко сказала Валентина вместо растерявшейся подруги. – Между прочим, доцент. Здравствуйте, тетя Нора, – запоздало поздоровалась она.

– Да? – удивленно уточнила грозная дама и презрительно ухмыльнулась. – А по нему так и не скажешь, что доцент.

– Правда, мой жених, – неуверенно подтвердила его статус Кира.

Идея с псевдо-Савелием ей нравилась все меньше и меньше, и она уже была не уверена в правильности плана подруги, но отступать от него все же не решилась. Так было всю жизнь: хулиганистая Валентина, способная на рискованные поступки, втягивала трусливую Киру в разного рода авантюры, из которых выбираться приходилось уже вдвоем.

– Тетя Нора, не обращайте внимания, это он у нас по дороге истрепался немного, – вступилась за Яниса Валя. – Ехали почти сутки, я вон тоже сама на себя не похожа, – в этот момент она поправила свои почти идеальные белые кудри и не менее идеальную грудь четвертого размера.

– Ну ты, Валентина, даже истрепанная шикарна, – растаяла тетка, выпуская дым. – Ну здравствуйте, девочки.

Она подошла и поцеловала по очереди Киру и Валю, затем, отодвинув нервную девицу по имени Айгуль, протянула руку Янису.

– Приветствую вас. Я родная тетя Киры, но предлагаю перейти на «ты» и по имени, Нора. Сразу скажу, много о вас наслышана и мечтала познакомиться.

Было видно, что женщина в принципе любит кокетничать с мужчинами и неважно, какая у них разница в возрасте. Такие женщины не стареют и всегда считают себя жутко привлекательными.

– Приятно познакомиться, – произнес Янис, прикладываясь поцелуем к ухоженной руке Норы. – Принимаю предложение, я Ян.

– Странное производное от Савелия, – усмехнулась Нора, цепко разглядывая приехавшую троицу.

– Ты неправильно поняла, – быстро сообразила Валя, пока Кира стояла и краснела, – Савелий просто заикается. Это он начал представляться и застрял на местоимении. Правда, Савелий? – сказала она, настойчиво вглядываясь в не менее растерянного Яниса. Для приведения его в чувство Валя подошла и незаметно ущипнула мужчину.

– Да-да-да, – начал тут же говорить он, по-дурацки кривляясь, – я-я-я-я, Савелий. У меня так всегда: все говорю нормально, но перед именем запинаюсь.

– Да вы что? – продолжала улыбаться Нора.

– Детская травма, – с сожалением констатировал он, не зная, что еще сказать. Кира помогать ему не собиралась, предчувствуя провал и уже перебирая в голове оправдания. Валентина же делала это очень явно, даже немного переигрывая.

– Поделитесь? – продолжала пытать его Нора.

– В следующий раз, – клятвенно пообещал Янис и, решив перевести тему, спросил: – У вас тут кто-то казнил голубей. Не знаете кто?

– Без понятия, – ответила Нора. – И вообще, откуда здесь эти твари?

– Ну сейчас-то уже да, – согласился Янис, – но при жизни, я думаю, были милые птички.

– Это я принес, – сказал Федор, продолжая обнимать невесту. – Мы со Златой хотели запустить их завтра в небо в знак нашей любви.

– И давно вы их здесь оставили? – поинтересовался Янис, взяв на себя роль полицейского. – Точнее, когда вы их последний раз видели живыми?

– Минут двадцать назад, – сказал Федор по-прежнему безэмоционально. Он, конечно, уже не выглядел таким раздавленным, как на улице, но на его лицо словно легла печаль. – Я пришел, поставил клетку вон на тот стол у окна и спустился на первый этаж, там я нечаянно натолкнулся на вас. На все про все минут двадцать, не больше.

– Кстати, – Янис подошел к мужчине и протянул руку, – я… – вспомнив, что он теперь заика, продолжил: – Я-я-я-я-я Савелий, жених Киры.

– Очень приятно, Федор, – рукопожатие у него было крепкое, мужское.

– А вы, девушка? – Янис повернулся. – Кто вы и как нашли бедных птиц?

– Я Айгуль, – шмыгая носом, ответила красивая азиатка.

– Простите, представляться не буду, – сказал в ответ Янис, – иначе меня опять заклинит. Думаю, вы слышали мое имя.

– Да, – махнула головой восточная красавица. – Я двоюродная сестра Киры и Златы, приехала на свадьбу.

– Боже, – вздохнула Нора, обнимая Айгуль, – что за допрос.

– Ну должны же мы выяснить, кто убил бедных голубей, – пояснил свою позицию Янис, присев на корточки над мертвыми птицами.

Их было шесть штук. При жизни белые голуби были очень красивые, с пышными хвостами и длинной шеей. У Яниса никогда не было голубей, да и времени на них, наверное, не хватало бы, но однажды в детстве они снимали с семьей дачу в Подмосковье, и вот там, на соседнем участке, была голубятня. Втайне от родителей он ходил к старому деду Василию и слушал про его питомцев. Поэтому городской мальчик Янис мог с уверенностью сказать, что эта порода называлась голубь-павлин и пришла она из Африки. Характеризовалась эта порода своей красотой и грациозностью, но главным их отличием был шикарный хвост с большими пушистыми перьями.

– Вы, Айгуль, никого не видели, когда шли в зал? – спросил Янис.

– Нет, – махнула головой девушка.

– Это плохая примета, – вдруг громко сказала Злата. – Надо отменять свадьбу, – ее речь переходила в истерику. – Слышишь, Федор, все неправильно, надо отменять свадьбу.

– Милая, – начал он ее успокаивать, – ничего не надо отменять, это хулиганы, я найду новых голубей, лучше.

– Нет! – уже почти кричала Злата. – Надо срочно все отменить, пока не случилось трагедии.

– Кто это тут собрался что-то отменять?

В зал вошел мужчина лет пятидесяти, и сразу стало понятно, что появился хозяин. От него шла энергетика победителя, в нем чувствовалась сила.

– Пашенька, братик, – сказала Нора язвительно, – вот что творится в твоем доме, – и указала на лежащих на полу голубей.

– Папа, надо отменять свадьбу! – Злата подбежала к отцу и как маленькая обняла его, словно ища защиты.

– Ничего отменять не будем, солнышко, – твердо ответил он, и желваки заходили на его лице. Но тут он увидел Киру и улыбнулся: – Кира, ты когда приехала?

– Только что, пап, – ответила она и, чтобы опередить вопрос, сразу представила: – Пап, это мой жених Савелий, доцент кафедры, да и вообще, светлая голова, ему пророчат большое будущее в институте.

Было такое чувство, что она пытается похвастаться, что папа – именно тот человек, ради которого и везли в южный город доцента Савелия.

– Очень приятно, – Павел Петрович рассеянно пожал руку странному парню в грязной одежде и с ярко-алым лицом, от которого пахло вином. – Мама куда-то запропастилась, так что займись расселением сама, – сказал он холодно Кире. – Валентина, рад, что ты с нами, – обратился он к подруге дочери, и она ответила ему своей самой очаровательной из самых натянутых улыбок. Видимо, даже ненормальная Валя подпадала под влияние этого человека. – А сейчас расходимся, вечером всех жду на ужин. Насчет голубей, мое золотко, не беспокойся, – он очень нежно поцеловал Злату в макушку, – я выясню и все устрою.

Все послушно поплелись из большой комнаты, не смея возражать человеку, про которого они точно знали, что он слов на ветер не бросает: если Павел Петрович Гусь сказал, что все устроит и выяснит, то так оно и будет. Янис выходил последним, словно сомневаясь. Он не любил, когда не доводил дело до конца, а сейчас было именно такое ощущение.

– Ждите меня здесь, – скомандовал он своим сообщницам Кире и Вале и, взяв у них телефон, вернулся в зал.

Чтобы потом не восстанавливать в памяти и не мучиться, если что, от угрызений совести, он решил сфотографировать место преступления. В зале стояла звенящая тишина, и лишь два голоса ругались за колонной. Не зная, как поступить – проходить дальше к убитым птицам или вернуться, – Янис замер.

– Тебе не страшно? – совершенно серьезно спрашивала Нора кого-то. – Спишь спокойно? Кошмары не мучают?

– Вы хотите все сорвать, – рычал еще минуту назад спокойный отец Киры и Златы, и стало понятно, с кем разговаривала высокомерная и странная тетя.

– Я не знаю, кто это сделал, – надменно и холодно отвечала ему Нора, – но, может, тебе задуматься и поступить правильно? Это наше общее наследство, и ты должен поделиться с нами.

– Я поступаю правильно, у меня на это есть не только моральные права, но и юридические, если ты забыла! – сорвался на визг Павел Петрович. – И не смейте мне мешать, оба! Вы меня знаете, я вас в порошок сотру.

– А ты иди это Льву скажи, задушенные голуби как раз в стиле нашего театрала. Возможно, он что-то задумал, и маленькие птички только начало, – истерически засмеялась Нора.

Тут Янис понял, что его статическая поза несколько затянулась, и решил сфотографировать место убийства голубей издалека, решив, что позже приблизит. Но проклятая Сири, выскакивающая всегда так не вовремя, произнесла громко и внятно: «Вот что я нашла по вашему запросу “Скажи Льву”».

– Вы что здесь делаете? – Павел Петрович выглянул из-за колонны и уставился на замершего в неестественной позе Яниса.

– Я-я-я… – ему ничего быстро не приходило в голову, и он отчаянно тянул время.

– Не обращай внимания, – усмехнулась Нора, – жених у твоей старшей дочери заика. – И уже тише, но все же чтобы Янис слышал, добавила: – Ну ты же понимаешь, у девочки поезд уходит, вот и подбирает дефектный товар. Сделай парню скидку, все-таки он твой будущий родственник, – и вновь громко расхохотавшись, Нора вышла из зала, показав тем самым брату, что разговор закончен.

* * *

Ольга Леонидовна Гусь увидела в толпе прилетающих знакомое лицо и помахала рукой. Высокий и статный мужчина с красивой сединой на голове, заметив ее, искренне обрадовался и почти побежал к ней навстречу, расталкивая на ходу неторопливых туристов.

– Ольга, – он первым делом поцеловал ей руку и протянул букет крупных белых хризантем, – ты, как всегда, великолепна.

– А ты, как всегда, с цветами, – улыбнулась она ему в ответ.

– Их по-прежнему девять, девять опоздавших хризантем, – подтвердил он.

– Ты летел с ними? – усмехнулась она.

– И стюардесса весь полет следила, чтобы они не завяли. Что только не делают деньги, – опять усмехнулся он, но уже как-то грустно. – Жаль, что они не могут исправить прошлых ошибок.

Ольга смутилась, опустила глаза и почувствовала, что ей сейчас опять двадцать.

– Спасибо, Платон, что так быстро прилетел. Мне Павел сказал, что у тебя дела и ты не можешь быть на свадьбе Златы, но ты мне сейчас очень нужен.

Они вышли из здания аэропорта, и сочинское солнце, как горячий душ, обдало их своими безжалостными полуденными лучами.

– Не хочется тебя разочаровывать, – сказал Платон, – но меня никто на свадьбу не приглашал. Ох уж этот Пашка, дурак, до сих пор тебя ко мне ревнует. Ну и что случилось?

– Нужна помощь твоей крестнице, – сказала Ольга, поглаживая руль своей машины, и на этих словах голос сорвался. – Я боюсь, что Павел сегодня подарит этот проклятый камень Злате и этим очень обидит Киру, а она еще больше будет чувствовать себя ущемленной. Ты же знаешь, твоя крестница и так очень закрытый и обиженный на мир ребенок. Этот камень заставил родных людей ненавидеть друг друга в семье Павла, не хочу, чтобы так было и в моей.

– А что, и Лев, и Нора тоже здесь? – усмехнулся Платон.

– В полном составе, – вздохнула Ольга. – Две недели назад прилетела даже Айгуль. Нора же уже месяц живет у нас как на курорте.

– Она все с тем же самовлюбленным мальчиком Коленькой? – интересовался Платон ради приличия, что-то тщательно обдумывая в это время.

– Мальчик вырос, ему уже почти тридцать, хотя ее сын Глеб, которому уже двадцать четыре, смотрится рядом со своим отчимом почти ровесником. Он, кстати, тоже приехал два дня назад, – отвечала Ольга, ловко передвигаясь по узким улочкам Сочи.

– Да, у тебя дома настоящий серпентарий, – пожалел ее Платон.

– Ты же знаешь, я терпеливая, – сказал Ольга так, словно имела в виду что-то другое.

– Ну, это даже не обсуждается, – Платон решил не замечать ее серьезного тона и перешел на шутливый. – Ты ведь живешь с Пашкой, а это может выдержать только человек огромного терпения. Я это знаю как никто, потому что сам его терплю с детства.

– Мне кажется, пришло время, – не поддержала его шутливый тон Ольга. – Как ты тогда сказал, время правильных решений. Я думаю, что готова к ним.

– Ну ты же понимаешь, – немного помолчав, произнес Платон, – что это будет чревато для твоей семьи, и ты можешь просто не выйти из этого боя без потерь.

– Наверное, я могу об этом пожалеть, – сказала Ольга, – но я должна это сделать для Киры. Пойми, хоть я сопротивляюсь и убеждаю себя, что так лучше, но я чувствую перманентную вину перед своей старшей дочерью. Возможно, и этот проклятый камень я воспринимаю так жестко именно поэтому.

– Ну, насчет камня можешь не переживать, я нашел одну вещь, которая перебьет любой камень.

Платону хотелось поддержать эту по-прежнему красивую женщину. Сейчас он был готов на все, лишь бы она перестала кусать до крови свои пухлые губы. Для него она оставалась тем самым белым лебедем, которого он увидел в Большом без малого тридцать лет назад.

– Я сегодня познакомлю вас со своей невестой, – сбивчиво говорил Пашка приятелям.

Они дружили с детства. Три красивых мальчишки из интеллигентных и богатых московских семей понимали друг друга с полуслова.

– Ну зачем мы вам, – противился Платон и подмигивал своему другу Родьке, предлагая смыться. – Своди свою пассию в Большой, произведи впечатление, а мы вас в кафе на Кузнецком подождем, там и познакомимся.

– Это сюрприз, – таинственно говорил Пашка и насильно тянул друзей за собой, – вы должны пойти.

При всем своем воспитании и мамином насильственном посвящении в московские театры Платон не любил Большой. Не только за неинтересный ему балет и оперу, которую он просто не понимал и не принимал, но и за помпезность зала и кресел. Пашка же достал билеты вообще в ложу бенуара на первые места.

– Ты хотел, чтобы мы поближе рассмотрели ноги балетных девиц или произвести впечатление на свою пассию? – продолжал шутить Платон, но уже шепотом, потому как началось представление. – Жаль, что она не пришла, я думаю, у тебя был шанс ее покорить. Надеюсь, девица стоила тех усилий, которые ты потратил на поиск этих билетов.

Представление шло полным ходом, но оно не занимало внимание Платона, и он продолжал вяло острить, мечтая утащить друга Родьку из царства пафоса и не замечая, что друзья не отрываясь и даже с каким-то ненормальным восторгом смотрят на сцену.

– Вот она, – не слушая бредни друга, показал Пашка. – Вот, смотрите, это моя Ольга.

Платон взглянул на нее и пропал. Лишь одна мысль стучала у него в голове до конца спектакля: «Жаль, что эта красавица в белой пачке – девушка друга. Хотя, возможно, не такие уж мы и друзья». После он очень удивился, узнав, что в голове Родьки были точно такие же мысли.

– Ты знаешь, – сказала Ольга и вернула его из воспоминаний в салон своего шикарного авто, которым ловко управляла, – я в последнее время не могу спать. Просыпаюсь под утро, часов в пять, и лежу смотрю в потолок. Все свою жизнь вспоминаю, и знаешь, это самая большая моя ошибка и самая большая моя заноза в сердце. Молодость, она бесшабашна, и ты себе все прощаешь и оправдываешь любой свой поступок, но когда тебе уже почти пятьдесят, то все воспринимается по-другому, по-настоящему, и ты поражаешься сам себе, как ты умудрился все беспросветно запутать. Так что я готова, это осмысленное решение, Платон. Конечно, катализатором стало вручение этого вечного яблока раздора в семье Гусей, но и без него я все больше склонялась к такому решению.

– Я с тобой, Ольга, ты же помнишь, я за правильные решения, но знай, они перевернут твою жизнь, обратно уже будет ничего не вернуть. И, возможно, твой счастливый мир рухнет под тяжестью событий, которым ты сейчас разрешишь произойти.

– Знаю, Платон, знаю, но Павел не оставляет мне другого варианта, – грустно согласилась с ним Ольга. – Понимаешь, получается, сейчас ценой Кириной уверенности в себе, ее самооценки я покупаю себе спокойствие. Я так больше не хочу.

* * *

Николай уже забыл свое настоящее имя, для всех с легкой руки его дражайшей супруги он был Ники. Словно он не человек, а дворцовый шут, мальчик на побегушках. Когда десять лет назад судьба свела его с Норой, он подумал, что это манна небесная, дар богов. Сейчас же он понимал, что это, конечно, дар, но не небесный, это был дар дьявола, за который Николай будет платить всю свою жизнь. Но он переиграет рогатого из преисподней, он сможет.

Когда тебе двадцать и из перспектив на будущее лишь должность продавца в магазине брендовой одежды, и то из-за смазливой внешности, то тридцатилетнюю женщину, которая кидает к твоим ногам дорогие машины, возможность путешествовать и другие мелочи обеспеченной жизни, ты воспринимаешь нормально, а любовь и другие формальности кажутся тебе смешными. Ты просто презираешь этих неудачников, что стоят в обнимку со своими сверстницами и ждут автобус, целуясь на остановке. Но когда тебе тридцать и ты уже пресытился всеми благами богатой жизни, когда твоя спутница уже компрометирует тебя своей увядающей внешностью, пусть и прекрасно загримированной, но все же четко показывающей, что спутнице сорок два, то все выглядит по-другому.

Да и это мелочи для мужчины, который сделал выбор и уже десять лет придерживается своих личных правил. Самое же страшное, что может произойти в этот момент, это пошлая стрела купидона, которая проткнет черствое сердце, где раньше, кроме дорогих машин и люксовой одежды, ничего не было.

Вот такая настоящая катастрофа и случилась с Николаем, так банально и так подло. В любовь он не верил с детских лет, когда отец лупил мать, а после просто убил ее в пьяном гневе. С десяти лет живя с бабушкой, маленький мальчик наслушался страшных историй о несчастных судьбах женщин, которых бабуля непременно знала лично и страшно жалела.

В школе у него любви не случилось тоже, этому способствовала нищенская пенсия бабули и ее невозможность одевать внука по возрасту. Оттого вся одежда у бедного мальчика была то большая, с чужого плеча, то малая, донашиваемая до дыр. Лишь только устроившись продавцом в магазин и начав зарабатывать, Николай привел свой внешний вид если не к идеалу, то к более-менее приличному виду. Но и тогда он влюбиться не успел, потому как на горизонте появилась Нора со своими деньгами и щедрыми предложениями – и маленький мальчик вылил все свои нерастраченные чувства на материальные ценности. Он по-настоящему, до безумия любил красивую одежду и дорогие автомобили, вкусную еду и элитные напитки, за что неустанно по ночам благодарил свою немолодую жену.

Но все изменилось. Небо и земля поменялись местами для мальчика Ники, как называла его Нора. Нет, у него и раньше были увлечения, он не был, что называется, верным супругом, но такое случилось впервые. Николай дышать не мог без нее, а одна мысль о том, что она может принадлежать кому-то другому, отзывалась в теле ломкой, как у наркомана, страдающего без дозы. Вот уж не думал мальчик Ники, что в тридцать лет с ним случится такое. И ведь не назовешь это наказанием, потому что счастье обнимать ее до тряски в руках было неимоверно прекрасно.

Развестись – это, конечно, можно, но как ему, уже привыкшему к роскоши и богатству, жить дальше? Да и будет ли она его любить по-прежнему, если Николай вновь встанет за прилавок? А больше ведь он ничего не умеет. План, как не уйти пустым, рождался долго и муторно. Николай не был большим стратегом и горячей головой, чтоб на-гора выдумывать идеальное преступление, но помог случай. Хотя случай ли? Скорее всего, это Господь Бог помогает Николаю, а значит, он все делает правильно. Сегодня решится все, и возможно, скоро он скажет ненавистной Норе, что они разводятся.

До ужина оставалось еще много времени, а от напряжения и волнения дрожали колени. Чтобы чем-то себя занять, Николай решил прогуляться вдоль моря. Пляж с этой стороны города был не туристическим и оттого по-настоящему прекрасным. Он располагал к тому, чтобы подумать о жизни, всматриваясь в пену морских брызг. Именно это сейчас и нужно мальчику Ники для того, чтобы решиться вечером на поступок и вновь стать Николаем.

Июль 1765 года, Петербург

– Не переживай, тебе понравится, – шептала Заира, когда они вошли в большую и, по меркам России, богатую избу.

У старухи, которой, казалось, лет сто, было прорезанное мелкими морщинами лицо, не выражавшее абсолютно ничего, только черные как смоль глаза цепко оглядели вошедших.

– Сядьте, – проскрипела на незнакомом ему русском языке ведьма и вышла из избы.

«Почему я здесь? – подумал Казанова. – Потому что Заира до безумия верит в гадания и всякого рода приметы? Нет, – не стал он врать себе, – я здесь, потому что гадкое чувство, что ты худший в семье, грызет с детства и не дает спокойно жить».

Все маршруты долгих скитаний Казановы повторяли места гастролей его матери. Он словно искал в этих местах свою вечно отсутствующую родительницу, чтобы вновь попросить ее любви.

Да, его маман была звезда, которую с восторгом ждали Лондон, Париж, Петербург, Вена.

В Венеции частенько поверх, через улицу, строились мостики от одного балкона до другого, это означало, что эти семьи породнились. По всей Венеции сотни таких балконов, они говорят о большой семье в этих приличных домах. Его же мама лишила своего отца счастья иметь такой мостик. Влюбившись по уши в актера и понимая, что отец не даст своего благословения, сбежала с ним, тайно обвенчавшись. Надо сказать, это первый поступок его звездной мамочки, когда она перешагнула через человека. Вычеркнув своего отца раз и навсегда из жизни, она ни разу не навестила старика, который вскоре умер от горя и одиночества.

Второй человек, через которого перешагнула мать, был Джакомо. Быстро родив его в молодом возрасте, она получила первые навыки актрисы и открыла в себе огромный талант. Сбросив маленького сынишку на бабушку, матушка отправилась покорять Европу. Красивая двадцатилетняя актриса покорила самых влиятельных мужчин и спокойно перешагнула через отца. В Лондоне двадцатилетняя девушка стала любовницей принца Уэльского – будущего короля Англии Георга Третьего. Младший брат Казановы Франческо родился именно от этой связи, и вот его мать стала любить всей душой, преданно и беззаветно, тем самым угнетая Джакомо еще больше. Все свое детство он страдал от этой разницы. Франческо был красивее, умнее, талантливее, и мать не уставала восхищаться своим младшим отпрыском. Выучившись живописи, на что маменька потратила множество своих накоплений, Франческо стал придворным живописцем австрийского императора в Вене. Он писал на заказ батальные картины. Для Джакомо это была малохудожественная мазня, но брат оказался как будто помазанный Богом – его картины ценились и пользовались большой популярностью. Европа знала Франческо Казанову, женщины его любили, а деньги сами текли к нему рекой.

Позже матушка родила еще одного сына, Джованни, и ему она также дала академическое образование, но всю любовь Дзанетта Казанова по-прежнему дарила только своему любимчику Франческо, в котором, как считала мать, текла благородная кровь. Но возможно, все дело в том, что этот ребенок был рожден от любимого мужчины и своим внешним видом постоянно напоминал матушке о Георге.

Джакомо Казанова был, в отличие от братьев, никому не нужен. Его отдали в семинарию, чтобы сделать священником. Словом, родившийся в семье звезды и имевший младшего брата, сына короля, более красивого и талантливого, обласканного знаменитой родительницей, Джакомо не знал материнской любви, и это был его собственный ад, который он всегда носил с собой, не зная, как его остановить.

«Вот именно поэтому я здесь», – честно ответил Джакомо сам себе.

В этот момент столетняя старуха вернулась в комнату. В руках она несла какой-то засохший веник и большой нож со странной изогнутой ручкой черной кости.

Она ничего не спрашивала, только вглядываясь в сталь ножа, что-то там рассматривала. Пауза немного затянулась, и когда Казанова уже хотел уходить, старуха заговорила. Казанова не понимал ни слова, поэтому Заира, ставшая уже благочестивой дамой, разговаривающей на двух языках, переводила ему речь старухи.

– Я знаю твоих демонов, – переводила она скрипучие слова, которые выплевывала из себя ведьма, – я могу тебе помочь. Сейчас имя брата на высоте, а ты лишь его неизвестная тень. Я сделаю так, что в веках твое имя станет знаменитым и даже нарицательным, даже через сотни лет твое имя будет знать каждый, а вот о твоем брате никто не вспомнит.

Произнося это, Заира вглядывалась в лицо Джакомо, чтобы понять, говорит старуха истину или несет полную чушь.

– Но для этого мне нужен камень, – сказала старуха и впервые пристально посмотрела на Джакомо. От ее взгляда у него пробежали мурашки по коже. – Сильный камень, тот камень, который держал в руках человек, имеющий небесную защиту и покровительство.

Джакомо молчал, ничем не выдавая свое волнение и сухость во рту, что полностью перекрывала голосовые связки.

– Да не бойся ты, – на лице старухи мелькнуло подобие улыбки, – я тебе его верну. Заплатишь мне, как и положено, деньгами. Камень нужен для ритуала. Такое сделать я бы и не решилась никогда, если бы у тебя не было этого камня. Даже сейчас я чувствую его бешеную энергию. Камень сейчас висит у тебя на шее, и лучи силы расходятся от него по всему дому. Решайся, – сказала ведьма и, потеряв интерес к Казанове, встала. Шаркая ногами, она ушла к печке.

Заира молчала, боясь испортить момент. Было видно, что ей и страшно, и любопытно одновременно. Она верила в потусторонние силы больше, чем чему-либо другому в этом мире.

В один момент все обиды, причиненные маменькой и красавцем братом, промелькнули у Джакомо в голове. Картины Франческо, что так ценились, и маменькины слова, когда она, забыв про старшего сына, с упоением хвасталась на приемах своим единственным дитяткой: в нем течет царская кровь, и оттого он талантлив и удачлив. Черная пелена накрыла Казанову, он почувствовал во рту привкус крови, как в детстве, и красная капля потекла из носа. Заира кинулась к нему с платком, он принял его, а ее оттолкнул и, словно решившись на что-то, резко снял с шеи шнурок, к которому был привязан маленький кисет. Джакомо развязал шнурок, и из кисета выкатился камень, большой и прекрасный. Даже в сумраке избы были видны его необычные грани. Камень словно светился изнутри, будто там была заключена маленькая душа.

Старуха вернулась от печки с тазом, наполненным водой, словно она не сомневалась в решении Казановы. Решительным движением, совсем не подходящим столетнему человеку, она взяла его руку и над тазом сделала на ладони глубокий надрез тем самым огромным ножом, в который смотрела до этого. Алые капли, словно опережая друг друга, горохом посыпались в чистую воду. Там они растворялись, медленно меняя цвет жидкости. Ведьма что-то бормотала на русском, который для итальянца был варварским языком со множеством рычащих букв. Он и без того казался страшным, а в исполнении старухи так и вовсе наводил ужас. Затем ведьма испачкала в его крови камень и зашептала над ним вновь. Тот словно губка впитал в себя алую жидкость и как в сказке стал вновь прозрачным.

Когда шокированный, с перевязанной рукой Казанова покидал избу, старуха протянула ему шнурок с камнем и зло ухмыльнулась, словно знала что-то постыдное про него.

– Но помни, – перевела ему Заира рычащие слова, сказанные напоследок, – это тяжкая ноша, которая не каждому по плечу.

Он не понял, про что проскрипела старуха, но оставаться здесь более просто не было сил – эта изба вытянула из него всю энергию. Решив, что вернется позже и уточнит, что же такое имела в виду ведьма, он стремительно вышел на улицу.

Но Джакомо Казанова никогда больше не переступит порог этой деревенской избы и будет всю жизнь жалеть, что не уточнил тогда слова старухи.

* * *

Из зеркала на Яниса смотрел неприятный тип. Его ало-красное отекшее от недосыпа и ожога лицо было визитной карточкой, гласившей, что он алкоголик со стажем, у которого просто нет шанса на достойную жизнь, а приличные вещи с бирками словно стеснялись сейчас своего хозяина.

– По-моему, хорошо, – сказала Кира.

Подремав полчаса, они собрались с силами и поехали в магазин за одеждой для псевдо-Савелия. Вечером предстоял банкет в доме родителей, и идти на него Янису было абсолютно не в чем. С трудом, но все же он уговорил Киру не будить Валенка и поехать без нее, дабы не накликать лишних проблем.

– Да где хорошо-то, – вредничал Янис, – вы посмотрите на мое лицо.

Оно горело и нещадно тянуло кожу, улыбаться было больно, от этого вместо улыбки получался оскал.

– Ну знаете, – обиделась Кира, – этот наряд и так стоит целое состояние. Я, например, себе не покупаю таких вещей.

– Во-первых, – с достоинством ответил ей Янис, – напомню, по чьей вине я здесь.

– По своей, – опередила его Кира. Она сидела на пуфике в примерочной и выглядела уставшей и расстроенной. – Меньше надо голым лазить по чужим деревьям.

– Ну знаете! – воскликнул Янис. Не сообразив быстро, что ответить, он решил просто возмутиться.

– А что во-вторых? – по-прежнему равнодушно перебила его Кира.

– А во-вторых, вы богаты. Вон у вас у родителей не просто коттедж, а дом отдыха «Красный коммунар». Да и вообще, я смотрю, вы состоятельная невеста, странно, что ваш жених не оценил этого.

– Вы правильно сказали, – холодно ответила Кира, и ее плечи еще сильнее опустились, – что и дом, и достаток – это все моих родителей. Я же предпочитаю не брать у них денег, а рассчитывать на собственные средства.

– Достойно, – уважительно покивал головой Янис, все еще рассматривая себя в зеркало.

– Зарплата преподавателя на кафедре не маленькая, но я не могу себе позволить покупать фирменные вещи всяким любителям гуляний по чужим женам.

– Я, конечно, могу посмотреть что-то попроще, – сказал Янис, немного обидевшись, – но ведь по мне будут судить о вашем женихе. Да и вообще, вернемся в Москву, и я вам отдам эти деньги, – он хотел сильно обидеться, но передумал.

– А что про жениха, – тут голос Киры все же дрогнул, показывая, что рана эта больная и свежая, – то он не знал о благосостоянии моих родителей.

Она по привычке взглянула на телефон, проверяя входящие звонки, между тем помня, что это бесполезно, ведь Кира поставила в блок номер бывшего возлюбленного. Предательская мысль, что если он захочет, то может позвонить и с любого другого номера, заставила почувствовать жар во всем теле. Кире стало плохо душевно и даже физически. В каком-то безудержном порыве она достала сим-карту из своего телефона, ее пальцы тряслись и не слушались, и та выпала на пол примерочной, красивым ярким прямоугольником привлекая к себе внимание. Тогда Кира не выдержала и со всей силы стала, притопывая, наступать на нее, стараясь раздавить, как гадюку.

– Вы, надеюсь, в курсе, что ей не больно? – спросил ошарашенно Янис, глядя на нелепую пляску. – Если вас так бесят вопросы о женихе, то я больше не буду, – примирительно сказал он ей и, чтобы сменить настроение девушки, добавил: – А вы уже придумали, в чем пойдете на вечер?

– В джинсах и белой футболке, – ответила на автомате Кира, все еще не придя в себя после странных плясок.

На этих словах Янис повернулся к ней и уточнил:

– Вы пойдете в том, в чем сейчас сидите на пуфике мужской примерочной? – он не смог скрыть возмущения.

– Нет, конечно, – сказала Кира серьезно, – у меня для вечера есть другие.

– Синие джинсы и белая футболка? – уточнил Янис. – И чем, простите, они отличаются от комплекта, что на вас?

– Ну, – Кира замялась, – у меня должны были остаться какие-то платья в комнате.

– Значит, так, – сказал Янис, – огласите мне наш возможный бюджет.

Кира заглянула в умерший уже телефон, и последнее СМС из банка сказало ей о скромных, честно сказать, доходах.

– Надо было раскулачивать Валенка, – произнес Янис, одновременно что-то обдумывая, – но тут смалодушничал я, – с неохотой признал он свою ошибку. – Значит так, сейчас мы с вами поступаем таким образом: вы покупаете мне эти вещи, а также смартфон с симкой, можно самый дешевый, на что хватит, и я попробую решить вопрос.

Кире хотелось возмутиться, но она так устала быть сильной, строить достойное лицо и делать вид, что все хорошо, что просто протянула свою карту этому малознакомому человеку и сказала:

– Делайте что хотите, я на третьем этаже ем мороженое. Если вы сбежите с деньгами, я пойму вас и в полицию заявление подавать не буду, – и встав с пуфика, направилась на выход.

– Кира! – крикнул Янис ей вслед.

Она обернулась с надеждой, что он скажет что-то хорошее, например, что все будет в порядке и он ей поможет, что с этой минуты мир будет ее любить, а не постоянно бить по щекам, но услышала другое.

– Вы мороженое собрались воровать или просто любоваться? – поинтересовался нахал, протягивая ей ее же карту.

– Успокойтесь, – гордо отмахнулась она, – у меня есть наличные.

* * *

Лев Петрович Гусь был расстроен, очень расстроен. Его единственная дочь и внук, которых он безмерно любил, попали в беду. По-другому мужчина эту ситуацию назвать не мог.

Айгуль была, надо сказать, разбалованным ребенком. Единственной дочкой и внучкой, выросшей в состоятельной казахской семье, и лишь Лев был в этой семье чужаком, русским. Но его терпели, потому как именно ему посчастливилось жениться на самой красивой девушке в их роду и подарить бесчисленным родственникам не менее красивую, а возможно, более красивую внучку – Айгуль.

Лев и Наргуль встретились случайно в Москве. Ему двадцать два, и он, выпускник театрального института, прошел конкурс на ведущего телепрограммы о звездах. Тогда он думал, что вытянул счастливый билет, но программа, как все вокруг, быстро прогорела. Единственным ощутимым бонусом было знакомство с королевой красоты Казахстана. Девушка была живой и веселой, при этом какой-то сказочно красивой, словно принцесса Жасмин шагнула из придуманного мира в наш. Роман протекал быстро и страстно. Надо сказать, Лев не думал жениться, ведь на принцессах не женятся. Для него это была красивая история любви в съемной хрущевке в районе речного вокзала. Теперь-то он понимал, что это было лучшее, что случилось в его жизни, – встреча с Наргуль и рождение Айгуль. Но тогда, после новости о беременности любимой, он долго рассуждал о том, что они молоды и им не стоит сейчас обременять себя детьми. Наргуль не заставила повторять это дважды и исчезла из его жизни, оставив в съемной грязной квартире лишь прощальную записку.

Это глупость, любви не бывает,

Утверждал ты уверенно мне.

Лишь девчонка неловко вздыхает

О чувствах больших при луне.

Мы ж с тобою взрослые люди,

Столько знаний в нас и ума,

Что за чаем легко мы обсудим

И решим теорему Ферма.

На дворе двадцать первый век,

Ты вокруг не спеша оглянись:

Свободным стал человек,

Не привязывая чью-то жизнь.

Зубы стиснув, чтоб стон удержать,

Твоя правда меня накрыла.

Как больно мне было принять,

Что все время одна любила.

Наргуль была в своем репертуаре и даже прощальную записку написала в стихах. Лев тогда был слишком молод, привлекателен и верил, что у него все впереди, чтобы страдать над женскими стихами. Поэтому ударился во все тяжкие, чего не делал последние полгода, пока жил с королевой красоты.

Но распутства в пьяном угаре прервал звонок в дверь. Голова гудела после вчерашнего, и как закончился вечер, с кондачка вспомнить не получалось, понятно было одно: кому-то очень надо попасть в его квартиру. От ненавистного, непрекращающегося звонка голова разрывалась еще больше, и пришлось вставать. Лев скинул с себя руку какой-то девицы – он не только не знал ее имя, но и ее внешность абсолютно ничего ему не говорила.

– Кто? – спросил он, не в силах даже разлепить глаза, чтобы посмотреть в дверной глазок.

– Передачка тебе от Наргуль, – сказал голос с сильным акцентом, не заставив даже засомневаться в правдивости речи говорящего.

Да и не мог тогда Лев не то что сомневаться, а даже думать. Поэтому дверь открыл сразу же и без малейшего страха. Дальше все было как в кино: трое огромных шкафов схватили его и, как пушинку перенеся на кухню, приковали наручниками к батарее. Лев не успел даже пикнуть, а безжалостный скотч уже залепил ему рот. Затем в кухню, где Лев уже прощался со своей жизнью, не припомнив, где же он так сильно нагрешил, степенно вошел человек невысокого роста. Рост, конечно, у него был не выдающийся, а вот статус зашкаливал для этого места. При этом Лев даже не знал, кто это, просто сила непрошеного гостя чувствовалась каждой клеткой, и даже здоровенные шкафы рядом с ним как-то сгорбились и стали ниже.

Невысокий человек одним жестом показал что-то своему охраннику, и тот, поняв хозяина с полуслова, выскочил из комнаты. Появился он уже через минуту, держа в одной руке ничего не понимающую девицу. Она не орала, только, выпучив глаза, смотрела по сторонам. Лев предполагал, что девица еще не проспалась и до сих пор не может отличить пьяный бред от яви.

Брезгливо сморщившись, хозяин показал выкинуть девицу из квартиры и потерял к ней всякий интерес. Еще пару минут он внимательно смотрел на Льва. От этих острых глаз почему-то захотелось плакать. Когда суета с девчонкой закончилась и дверь в подъезд захлопнулась, гость наконец произнес:

– Вот что она в тебе нашла?

Последующий долгий разговор, ну а по правде, монолог невысокого, но властного мужчины поставил все на свои места. Он оказался отцом Наргуль. Девушка вскользь рассказывала Льву, что когда-то ее отец был крупным партийным чиновником, но ни словом не обмолвилась, что сейчас он богатый бизнесмен и один из самых влиятельных людей в Казахстане.

– Ты мне не нравишься, – сказал мужчина после долгого монолога, – но Наргуль любит тебя, да и нехорошо, чтоб ребенок без отца рос. Я предлагаю тебе такой выход: ты сейчас едешь в Казахстан, на коленях просишь, чтобы она тебя простила, не обмолвившись ни словом обо мне. Вы женитесь, а когда ребенок появляется на свет в законном браке, можешь разводиться, я сам выращу своего внука.

– Что же я ей тогда скажу? – поразился Лев.

– Ну, у вас, у подлецов, это не проблема. Скажешь, разлюбил. Но сейчас всю беременность ты должен делать вид, что именно она твое счастье. Понял? Мне нужен здоровый внук. Я заплачу тебе за старания, но они должны быть натуральными.

Но врать не пришлось – после свадьбы Лев и вправду понял, что это его судьба. Те дни были самыми счастливыми в его жизни. Так, как там, в огромном доме под солнцем южного Казахстана, он больше не был счастлив никогда. Но счастье очень призрачная субстанция: когда вы счастливы, то вам кажется, это будет продолжаться вечно, и даже не стараетесь насладиться им, мол, еще успеете, но это не так. Никто никогда не знает, в какую минуту оно может оборваться. Жизнь продолжится, но счастья уже не будет, а как в случае со Львом Петровичем Гусем, его не будет никогда.

Наргуль умерла при родах. Это уже после он узнал, что у нее был порок сердца и врачи ее всячески уговаривали не рожать, но она, подписав все бумаги о возможных негативных исходах, все же решилась. Мир рухнул. Лев был так погружен в свое горе, что не сразу осознал, что его выгоняют из дома. Любые высказывания, что он любил свою жену по-настоящему и хочет жить со своей дочерью, отец Наргуль воспринимал как торг. В конце концов они пришли к договоренности, что он может видеть Айгуль, прилетая в гости раз в месяц.

Все.

Больше в его жизни не было ничего хорошего. Просветами в этом мутном болоте жизни были встречи с дочерью, которая, к слову, его не любила и по причине редких встреч привязанности к единственному родителю не имела.

На деньги, что ему дал тесть, Лев купил себе радиостанцию и неплохо справлялся с его управлением. Но радости работа не приносила, а привкус пресности присутствовал в его жизни перманентно. Это было сродни тому, когда ты попробовал шоколад и знаешь, насколько он прекрасен, а тебе дают пластилин, утверждая, что это и есть шоколад. Подмена счастья, на которую ты вроде сам согласился, но даже тебе трудно в это поверить.

В последнее время в его жизненном пластилине, который он добровольно жевал вот уже двадцать три года, появлялись нотки шоколада, и приносили их дочь и внук. Первый раз самостоятельно Айгуль появилась на пороге его квартиры семь лет назад. До этого они виделись только по разрешению тестя, и даже подростком она не любила звонить отцу, а их встречи ограничивались стандартными вопросами и не менее стандартными ответами. И вот вдруг она сама позвонила в его московскую квартиру, сказав с ходу три слова:

– Мне нужна помощь.

Оказывается, она приехала поступать в Москву и загуляла. Ни о каких экзаменах Айгуль, конечно, ни сном ни духом, но, как известно, лето красное пропеть – это несложно, а зима катит в глаза, увы, обязательно. Деду она звонить побоялась, вот и пришла к отцу за помощью, чтобы защитил перед строгим тираном. Тесть и вправду был тиран. Лишь сейчас Лев понял, почему сбежала в Россию сначала Наргуль, а теперь и их дочь. Он тогда собрался с духом и наглостью для разговора с тестем, но то ли тиран сильно постарел, то ли Айгуль стала ему не так интересна – ведь у него подрастал внук, чистокровный казах, и именно на него дед теперь делал ставку, – однако ругаться он не стал. Лишь помолчав в телефонную трубку, твердо ответил:

– Всему воля Господа, но ко мне с этой минуты за помощью и деньгами не прибегайте. Твой ребенок, тебе и расхлебывать.

Конечно, Лев мог сказать, что ребенок-то его, а вот воспитание как раз деда. И то, что Айгуль выросла избалованной, ленивой и желающей постоянного праздника, скорее всего, заслуга тестя, а не генов Льва Петровича Гуся. Но он не стал выяснять отношения, в коем-то веке у него появилась семья.

Жизнь потекла своим чередом. Притирались они, конечно, друг к другу жестко, но и оттаивали рядышком своими сердцами. Лев понял, что Айгуль была не нужна в семье тестя, любви к себе она не чувствовала, а деньгами человеческое тепло не заменить. Радио не приносило сейчас большого дохода, бывало, что в месяц получалось не больше, чем зарплата учителя в московской школе, но им на жизнь хватало, по крайней мере, Лев так думал. Позже он и вовсе продал убыточный бизнес. Всякое было в их жизни: и ранний брак Айгуль, и рождение Петьки, и быстрый развод с мужем – но все это были мелочи по сравнению с тем чувством, что они вместе, что они семья.

Сейчас же все иначе. Лев чувствовал, что то, что происходит в данный момент, – начало какой-то очень нехорошей истории. Мужчине казалось, что его близкие в опасности, что семья, о которой он так долго мечтал, под угрозой, а он, полный и лысеющий сорокасемилетний мужчина, ничего не может с этим поделать.

Правда, была одна мысль: дьявол, который сейчас хочет истребить его семью, всегда падок на деньги, надо откупиться. Лев Петрович схватился за эту мысль, как утопающий за соломинку. Своих сбережений он не нажил, за что себя сейчас жутко ругал. Можно продать дачу в Москве, но это долго. Попросить в долг у брата Павла можно, но, скорее всего, столько без объяснений он не даст. Нора вообще на днях жаловалась, что наследство мужа-француза подозрительно быстро закончилось, при этом уговаривала Льва вступить в спор за раздел семейной реликвии – бриллианта Баута. Мол, родители ошиблись, так нельзя, это их общее наследство. По закону они никак не могли это сделать. Их мать была хорошим юристом, когда-то лучшим в Москве, и документы на эту ценность сделала стопроцентные – бриллиант принадлежит Павлу. Как в царских семьях право на трон приобретал только первенец, так и в семье Гусей семейная реликвия переходила по старшинству. Правда, в этот раз Павел решил нарушить традицию, аргументируя тем, что хозяином камня должен быть человек семейный, а Кира непонятно, выйдет ли вообще замуж. Так может, стоило нарушить традицию и его родителям? Может, поддаться на уговоры сестры и надавить на старшего брата?

Лев никогда не страдал от мысли, что он второй, ему было глубоко плевать на камень и его обладание. Не видел он в этом какой-то привилегии, но сейчас все изменилось. Этот камень помог бы ему откупиться от дьявола, вернее, на деньги, вырученные от его продажи, Лев мог бы купить спокойствие. Может, Нора права и надо надавить на Павла, ведь это действительно семейная реликвия, значит, принадлежит им троим по праву.

Впервые Лев задумался, почему родители поступили так несправедливо? Возможно, он нелюбимый сын?

* * *

Мороженое. Как много в этом слове детства, счастья и доброты. Кира ела сладкое лакомство и от удовольствия закатывала глаза. Это чувство было откуда-то из другой жизни, когда они с мамой и Златой шли гулять втроем в парк или по магазинам. Именно втроем, потому как только таким составом Кира чувствовала себя спокойно. Когда же с ними ходил гулять отец, то всегда оставался какой-то незаметный осадок горечи. Маленькая девочка не понимала почему, просто констатировала факт, но становясь старше, она все же смогла сформулировать для себя причину: папа любил Злату больше, чем ее. Конечно, Кира пыталась оправдать родителя, что Злата младше, но все их совместные гулянья сводились для Киры к тому, что она подсчитывала, сколько папа оказал внимания Злате, а сколько ей. Нехитрая калькуляция всегда была не в пользу Киры, и оттого привкус от этих прогулок был горьким и длительным. Потом еще несколько дней маленькая девочка пыталась понять почему? Принимая при этом очевидное – Злата красивее, она веселая и всегда в центре внимания.

Поэтому счастливыми прогулки были только с мамой, когда все было по-честному, все было поровну. Даже любимое лакомство покупалось наравне, а иногда, когда Кира решала схитрить, то и в большем для нее количестве. Вот и сегодняшнее мороженое примирило ее с действительностью. Хотя и досталось ей оно, как всегда, не без приключений.

Когда Кира поднялась на верхний этаж торгового центра и огляделась в поисках кафе, то услышала рядом громкий призыв:

– Кто хочет мороженое, подходите, выстраивайтесь в очередь!

Дородная женщина с шариком из фиолетовых волос на голове призывно кричала, размахивая прозрачным пакетом, в котором были видны яркие пачки любимого Кирой лакомства.

Решив, что деньги надо экономить, ей еще непонятно сколько на них жить, а по причине отсутствия работы следующей зарплаты не предвидится, Кира направилась в сторону промоутера, распространявшего рекламное мороженое. Встав в очередь, которая почему-то состояла в основном из детей, видимо, взрослые стеснялись брать лакомство на халяву, она задумалась о ситуации, в которую попала. О странном и самовлюбленном болване, которого Валя втянула в эту историю, и о том, как она потом будет врать и оправдываться, краснея перед родственниками, когда он исчезнет. Вполне возможно, краснеть придется и сейчас, неизвестно еще, как новый Савелий поведет себя перед семьей. Она в который раз отругала за необдуманный поступок и Валентину, и, конечно, себя. Раньше Кира никогда бы так не поступила, видимо, сыграл стресс, в котором она тогда находилась. От неприятных мыслей отвлекло то, что очередь дошла до ее персоны. Кира, приветливо улыбаясь, протянула руку за мороженым, но дама-промоутер подозрительно посмотрела на нее и спросила:

– Женщина, вы кто?

– В смысле? – Кира не поняла, почему она должна представиться ради угощения.

– Вы кто Санечке? – еще более грозно спросила дама и показала куда-то пальцем.

Увидев надпись «Санечке 7 лет», Кира все поняла и покраснела до корней волос, хотя до этого так не умела. Это был детский день рождения, где раздавали мороженое гостям, именно поэтому в очереди были только дети одного возраста. Не зная, как выйти из ситуации, Кира сказала первое, что пришло в голову:

– Мы с ним шапочно знакомы.

– С ней, – поправила дама, и доброжелательность полностью покинула ее большое лицо.

Понимая, что с каждым словом Кира закапывает себя все больше, она просто развернулась и постаралась скрыться из поля зрения грозной дамы.

И вот сейчас, все-таки раздобыв мороженое, но уже на законных основаниях, она сидела за столиком и хохотала в голос, вспоминая недавний инцидент.

– Мне за вас страшно, – сказал подошедший Янис с кучей пакетов в руках, – вы хохочете одна на весь этаж. Считайте, что я нашел вас по голосу.

– Мне самой за себя страшно, – согласилась Кира. – Два дня назад я рыдала на весь парк в центре Москвы, сегодня в одиночестве смеюсь на весь торговый центр.

– Вы катитесь по наклонной, – согласился Янис.

– Думаете? – вытирая слезы от смеха, спросила Кира. – Можете предположить дальнейшую траекторию моего падения?

– Следующая стадия – это пить одной. Как только начнется, срочно звоните мне, – со знанием дела сказал Янис.

– И как же вы поможете? Вы что, психолог? – успокоившись, поинтересовалась она.

– Я приеду, и мы будем пить вместе, – пояснил он. – Попробуем обмануть злодейку-судьбу.

– Откуда столько пакетов? – спросила Кира, решив сменить тему, и показала на соседний стул, весь заваленный покупками. – Вы взяли на меня кредит?

– Ну, тут будет кредита два, не меньше, – рассудил Янис. – А вообще, не у одной вас есть друзья. Правда, вам с Валенком не очень повезло, вот увидите, она научит вас плохому.

– Я на это очень надеюсь, – вздохнув, сказала Кира и откусила большой кусок мороженого. – Ну и что же сделали ваши друзья? Позвонили в полицию города Сочи и сказали, что его друга держат в заложниках две женщины, требовали ОМОН и СОБР?

– Нет, – разочарованно ответил Янис, – эта светлая мысль как-то не пришла мне в голову. Я просто позвонил неравнодушным ко мне людям и попросил положить деньги на вашу карту. Так что она какое-то время будет моей, не возражаете?

– Да пожалуйста, – равнодушно ответила Кира, доедая мороженое. – Вы решили задавить моих родственников брендами? – спросила она. – Не получится, в моей семье этого достаточно. Поверьте, вы больше поразили искушенную публику своими шортами и футболкой с пятнами каберне с утра, чем тем, что вы накупили себе сейчас. Даже не надейтесь, что я вам компенсирую ваши затраты, я безработная вот уже два дня, и денег у меня нет.

– Это, конечно, печально, – махнул головой Янис, – я все же планировал разделить с вами взятый кредит. Но ничего, я сильный, справлюсь, если что. Сейчас нам пора.

И не дав опомниться, Янис одной рукой схватил свои покупки, другой взял Киру за руку, как маленькую девочку, которая упирается и не хочет идти в детский сад, и потащил в нужную ему сторону.

Перед этим он обследовал приоритетный сейчас для него сегмент бытовых услуг и выделил более-менее подходящий. Янис никогда не занимался благотворительностью, но сейчас он чувствовал себя наряду с Богом, ему захотелось сделать чудо для этой невзрачной девушки. Возможно, это произошло еще и потому, что он увидел в ней родственную душу, он понял, что она тоже белая ворона в своей семье. Конечно, ее ситуация не такая, как у Яниса, но ощущения были примерно одинаковые. В его семье любили старших братьев за то, что они гении, за то, что они умные, у Киры же была настолько красивая сестра, что приоритеты тоже были расставлены и понятны. По крайней мере, ее отцом. С матерью Янис был пока незнаком, но в такой тоталитарной семье бедной невзрачной девочке хватило и отца, чтобы почувствовать себя «браком». Это выражение до сих пор вызывало у Яниса приступ бешеных мурашек и стиснутых до скрежета зубов. Если получится помочь ей избавиться от этого ощущения, возможно, ему самому будет не так больно.

* * *

Глеб Гусь был в превосходном настроении. Его отдых начинался очень хорошо, даже маман, которая обычно раздражала его, сейчас бесила не так сильно. Вообще, с матерью они жили неплохо и даже ладили. Когда-то она объяснила маленькому Глебу, что его отец космонавт и погиб, как Гагарин, смертью героя, и это вполне устроило шестилетнего мальчика. Вопрос, почему у него мамина девичья фамилия, не приходил ребенку в его наивную голову, и все всех устраивало.

Первое недопонимание между ними возникло в его десять лет, когда мама выскочила замуж за француза Виктора де Морье. Маленький Глеб отказался ехать в далекую и такую чужую ему страну. Покричав для приличия, Нора оставила его в Москве со своими на тот момент еще живыми родителями.

Дед и бабка жалели внука, как они говорили, сиротинушку, и всячески баловали мальчика, а вот мать пропала на долгие три года, напрочь забыв про сына. Вернулась она словно Кутузов после Бородино, покорив Францию, французов, а главное, похоронив старика де Морье и получив солидное наследство. Дед с бабкой тогда один за другим ушли в лучший мир, а Глеб вновь стал жить с матерью, но теперь в статусе мажора. Счастье штука изменчивая, и через год мать привела к ним в дом молодого человека по имени Николай. Он был всего на шесть лет старше Глеба и очень от этого комплексовал. Но стеснения будущего отчима продлились недолго. Мать стала называть его на французский манер Ники, а тот уверенно привыкал к роскоши, которую Нора де Морье честным трудом привезла из Франции. По тому, как мать смотрела на Ники, Глеб понял, что это не Виктор де Морье и что это надолго, а потому решил просто смириться. Так начался третий этап их противостояния с матерью. Теперь оно не было открытым, а принимало роль партизанской войны, когда один радовался промахам другого, но внешне не показывал вида.

Даже когда Глеб решил поступать в академию ФСБ, мать смеялась ему в лицо и говорила, что его не возьмут, слишком намешанная у него родословная. Глеб и сам больше всего переживал именно по этому поводу, так как в остальном он был лучшим. Но то ли времена изменились, то ли мать сильно преувеличивала сложность его родословной, но проблем не возникло. Это как будто даже расстроило родительницу, но, как и Глеб, Нора умела держать лицо. Правда, в долгу она не осталась и со времени его поступления в академию перекрыла всю финансовую помощь, объясняя это тем, что мужчина должен учиться сам зарабатывать себе на жизнь и делает она это в сугубо воспитательных целях. Так и продолжались взаимные уколы, пока Глеб не стал понимать, что паразит Ники, уже десять лет сосущий кровь и финансы из его матери, нагло ей изменяет. Он оперился и к тридцати годам совсем забыл, из какого говна его вытащила мать, благодарность таяла с каждым годом, а сейчас и вовсе исчезла, превратившись в высокомерие. Причем, если раньше его интрижки не представляли ничего серьезного, то сейчас все изменилось. Глеб видел, каким ненавистным взглядом Ники смотрит на Нору – так могут смотреть только на тех, кто стоит на пути к объекту обожания, – а это значит, наш птенчик оперился и по уши влюбился. Рассказать Норе было очень просто, но Глеб так не любил, тут нужна была схема.

Глеб понимал, что это чревато и обязательно выльется во что-то большое и отвратительное, и готовился поддержать мать, гладить ее по голове, приговаривая «я же тебя предупреждал». Противостояние уходило на второй план. Общая угроза объединяет людей, а Ники был угрозой, способной нарушить покой в их таком родном болоте. Нора была стервой, но своей стервой, которую временами становилось даже жаль. Более того, деньги имеют свойство заканчиваться, особенно если никто не работает, а все только тратят. Конечно, кризис еще не наступил, но Глеб заметил, что материнский гардероб стал скромнее, машины Ники менялись все реже, а путешествия были все проще. Это угнетало мать, она теряла рычаги давления на своего молодого мужа, и он начинал хаметь, показывая свое быдлячье происхождение.

Но даже паразит Ники не мог сейчас изменить прекрасного настроения Глеба – море, солнце, свадьба Златы, любимой сестренки, с которой прошло детство у деда и бабки в играх и многочисленных концертах, они устраивали их на семейных праздниках. Детство, проведенное на вкусных пирогах, которые уплетались с теплым молоком. К старшей Кире он тоже относился неплохо, но Злата была его любимицей – в отличие от сестры, тихой и забитой, она чувствовала свое превосходство над остальными и не стеснялась это демонстрировать. Она всегда знала, что особенная.

Глебу было немного жаль, что златовласка выходит замуж за простого мужика, пусть и богатого. Он предрекал ей более интересное будущее и был несколько разочарован выбором сестры. Хотя, возможно, это только начало череды ее побед и разочарований, но как же вовремя Злата надумала выходить замуж, как кстати Глебу ее свадьба, ведь у него тоже все только начинается, и он намерен не упустить свое.

* * *

– Где вы шляетесь? – Валенок встречала их у входа во двор, словно хотела о чем-то предупредить. – Кир, а что у тебя на голове? – между прочим спросила она, но, видимо, на самом деле это ее мало интересовало, потому что, не дожидаясь ответа, Валентина тут же продолжила: – Я сейчас такое видела!

– Прилет марсиан, – предположил Янис.

– Вот несмешно, – махнула на него Валя и, оглядываясь, словно боясь, что ее кто-нибудь увидит, потащила их в кусты, которые раскидывали свою густую зелень по периметру участка.

– Ой, это что такое? – воскликнул Янис. – Я весь поцарапался, я не хочу дальше, стойте.

– Валенок, – вторила ему Кира почему-то шепотом, – я тоже туда не хочу.

– Да поняла я уже, – согласилась упорная подруга, – стоим здесь. Что у вас за кусты такие?

– Роза английская кустовая, – пояснила Кира на полном серьезе.

– А чего она не цветет? – возмутилась Валя.

– Ты сейчас серьезно это спрашиваешь? – пришла в недоумение Кира. Она потирала уже поврежденные места, стараясь, чтобы шипы не прикасались к коже.

– Роза, – бурчала Валя, – английская. Что, нельзя было посадить смородину? Что за позерство, я тоже поцарапалась. Ладно, стоим здесь.

– Но я полностью так и не влез, – возмутился Янис. – Вторая половина меня предательски выглядывает. Если это принципиально, то я могу поднапрячься.

– Вот вечно ты так, – сказала Валентина. – Слабое звено: то лицо у него сгорит, то задняя часть не влезет. Невезучий ты какой-то.

– До встречи с вами я был очень даже везучий, – протискиваясь к общему собранию и прикрывая свою тыльную часть кустарником, обиженно произнес Янис. – Возможно, это заразно и передалось мне от вас воздушно-капельным путем. Давайте уже перейдем к основной теме нашего секретного, как я понимаю, собрания в розах, – предложил он, потирая обожженное, а теперь еще и поцарапанное лицо.

– Так мы-то готовы, – развела руками, насколько это было возможно, Валя, – это ты все болтаешь и болтаешь. Как девочка, ей-богу. – И, проигнорировав Яниса, который уже открыл рот, чтобы возмутиться, выдала страшную фразу: – Сегодня вечером в вашем доме собираются кого-то убить.

– Согласен, есть такое желание, – все-таки продолжал по инерции возмущаться Янис, – но буду сдерживаться. Кира, посмотрите, у меня есть кровь? – он подставил свое лицо поближе к ее глазам. – По-моему, мне надо в больницу. Царапина глубокая, и могу занести заразу, а может быть, даже придется зашивать.

Но Кира не обратила внимания на кривляние молодого человека, а вполне серьезно сказала:

– Валя, это несмешно.

Янис, видимо, по лицу Киры понял, что его царапины менее значительны в данной ситуации и, словно осознав смысл сказанного Валентиной, наконец перестал возмущаться.

– Поддерживаю, – сказал он серьезно, – так себе шуточки.

– Да какие шуточки! – Валя перешла на шепот. – Я сегодня проснулась от слез Златы. Она всхлипывала под моим окном в саду и просила у своего жениха за что-то прощения.

– Согласен, рановато, но и такое бывает, – предположил Янис. – Не вижу ничего странного.

– А он, в свою очередь, твердил ей грозно так, что убьет кого-то. Кого – я не расслышала, – продолжала пугать Валя, делая огромные глаза.

– Ну и чем закончилась встреча под твоим окном? – поторапливала ее рассказ Кира. – Валенок, давай меньше театральных нот и ближе к телу.

– Ну они потом просто сидели и целовались, – неуверенно сказала Валентина, словно ей было неловко, что такой драматический момент закончился так прозаически.

– И из-за этого я страдал под жесткими шипами роз! – возмутился Янис. – Кира, как вы с ней дружите, это же вредитель какой-то. Милые бранятся – только тешатся, а мы из-за ваших фантазий по розам шляемся.

– Знаете что, вам не привыкать. К тому же скажите спасибо, что вы сейчас не в одних носках.

Янис надул губы и отвернулся, насколько это позволяли ветки с шипами, показывая всем видом, что обиделся.

– Ну это еще не все, – было видно, что Вале хотелось реабилитироваться.

– Кто-то еще прогуливался под вашим окном, рассказывая планы своих преступлений? – спросил Янис, желая уколоть Валентину в ответ.

– На этот раз я искала что-нибудь поесть. Проснулась – вас нет, Злата с женихом заняты, а в доме мертвая тишина.

– Валя, – грозно сказала Кира, – давай без поэтических вступлений. Мы поняли, что обстановка тебе показалось напряженной, что дальше?

– Вот какие вы нетерпеливые, – фыркнула Валентина. – И вообще, Кира, что у тебя на голове? – вновь поинтересовалась подруга, впрочем, как и до этого, не нуждаясь в ответе. – Ну, в общем, стою я у холодильника, ем, а в это время на пороге кухни появился Платон, окликнул твою маму и сразу начал говорить.

– И ты подслушала? – спросила Кира так, словно Валентина сделала редкостную подлость. Но тут же другой вопрос озадачил ее больше: – А что, крестный приехал?

– Ну, видимо, да, – ответила Валя виновато и тут же добавила: – Но я не подслушивала. Когда они начали говорить, у меня был полный рот, а после стало уже и неудобно себя раскрывать.

– Мне просто интересно, как вы потом ретировались из кухни, – засмеялся Янис, забыв, что обижен. – Отсиживались в холодильнике под видом окорока? Хотя, думаю, вы бы туда не поместились.

– Очень смешно, – скорчила гримасу Валя. – У них два входа, а соответственно, и два выхода из кухни. Молча вышла, дожевывая салями.

– Ну что, – обратился Янис к Кире, – она зря, что ли, подслушивала, а я зря страдал в розах, пусть уж рассказывает, что еще такого тайного она узнала, а то не собрание Пинкертонов получилось, а так, детский сад какой-то. Жених приревновал свою невесту – такого вот на каждом шагу.

– Ну да, – махнула головой Кира, – как же я забыла, вы у нас специалист по женам-обманщицам.

– Ну вот один раз человек оступился! – воскликнул Янис, собравшись снова обидеться.

– Я очень сомневаюсь, что один раз, – согласилась с подругой Валя и тут же неуверенно обратилась к ней: – Кир, ну правда, раз уже подслушала, рассказать очень хочется.

– Ну ладно, – сказала девушка, дав себя уговорить. – Но я сейчас падаю в своих глазах, вот прям ниже плинтуса городской канализации.

– Я думаю, мы с Валентиной как-нибудь переживем ваше падение, – сказал Янис, – для остальных эта позорная страница вашей жизни останется в секрете. Хотите, мы поклянемся кровью, благо, из-за шипов у нас ее в предостаточном количестве? – спросил Киру Янис, и та картинно закатила глаза, давая понять, что ей не до шуток. – Ну что, Валентина, возможно, у вас сейчас получится нас поразить, и все мои раны были не зря, – сказал молодой человек, рассудив, что моральная часть вопроса решена. – Кого решил убить крестный Платон?

– Не он, а его, – сказала Валя шепотом. – Платон сказал Ольге Леонидовне, что если он переживет сегодняшний вечер и его не убьют, то это будет победа.

– Кто он-то? – непонимающе уточнила Кира, забыв, что еще пять минут назад и слышать об этом разговоре не хотела.

– Твой крестный не сказал, – развела руками Валя, – но он предложил Ольге Леонидовне другой вариант временного решения вопроса. Чтобы не портить свадьбу, как он выразился.

– И что за вариант? – поторопила подругу Кира.

– Я не дослушала, – разочаровала аудиторию Валя.

– Нет, ну вот какой смысл тогда было начинать, – всплеснул руками с пакетами Янис, и кусты зашелестели. – Все, предлагаю закончить этот бессмысленный военный совет. Я хочу принять ванну и привести себя в порядок к вечеру, и кстати, Валентина, подруга вы так себе. Вы совсем не заметили новый стиль Киры.

Они гуськом один за другим стали выбираться из кустов. Валя шла последней и извиняющимся голосом оправдывалась:

– Не, ну я сразу заметила, что у тебя что-то не то на голове, ну в смысле, что-то изменилось. Кир, ну прям хорошо тебе, такая ты интересная стала, вот честно, прям сразу поняла. Если бы не эти события, то я бы сразу заметила, точно тебе говорю.

– Да какие события, – оборвала ее подруга, – ты из мухи слона сделала.

Янис, чтобы не поцарапать лицо повторно, выбирался из кустов исключительно задом, прокладывая девушкам путь. Поэтому то, что наткнулся на человека, он понял лишь по издевательскому вопросу:

– Просто интересно, что вы там делали втроем?

Янис обернулся и увидел молодого человека лет двадцати пяти с наглым взглядом. По его опыту, так умеют смотреть только дети очень богатых родителей и полицейские, причем со звездочками и постами. Этот не тянул ни на одного, ни на другого и поэтому вызывал интерес своим диссонансом. Парень аккуратно поправил свою и без того идеальную прическу и протянул руки к Кире.

– Глеб, привет! – та кинулась к нему на шею. – Я не знала, что ты тоже тут. Наш утренний приезд был несколько скомкан. То, что здесь Айгуль, я была в курсе, а вот про тебя никто не соизволил мне сказать, – она еще раз крепко к нему прижалась. – Я так рада тебя видеть, ты не представляешь.

– Вот жизнь, – улыбнулся широко, но, как показалось Янису, не очень искренне парень, – живем в одном городе, а встречаемся чаще в другом.

– Москва, она такая, в ней ты бываешь дальше, чем находишься территориально, словно оптический обман. Вроде и близко, а на самом деле далеко, – согласилась Кира и, вспомнив, что они не одни, так же радостно стала знакомить: – Это мой двоюродный брат Глеб, – обратилась она к Янису, видимо, Валентина была в курсе этой родственной связи.

– А это твой заикающийся жених? – предположил Глеб и свысока взглянул на Яна.

– В вашей семье распространение информации поставлено хорошо, – махнул головой Янис, широко глядя на Киру. Та же смутилась и извиняюще опустила голову. – А про то, что я красивый, вам не сказали?

– К сожалению, эти данные до меня не дошли, – ответил Глеб и снова надменно улыбнулся. – Маман упустила сей факт, видимо, как неактуальный.

– Это она, конечно, зря, – обиделся Янис. – У меня еще куча достоинств, которые могут побить мое феерическое заикание.

– Я уверен, вы нам их продемонстрируете. А в кустах вы, видимо, осматривали приданое своей невесты?

– Исключительно знакомился с флорой черноморского побережья, никакой корысти, – отрекся от предположения жених.

– Ну что ж, извините, я тороплюсь, – сказал Глеб, – но мы обязательно увидимся вечером за пафосным ужином, организованным твоим отцом, – обратился он к Кире. Скажу вам честно, Савелий, – Глеб снова повернулся к Яну, – ваш будущий тесть очень любит помпезность и традиции, учтите это.

– Спасибо, что предупредили, – махнул Янис головой. – Думаю, с традициями у меня туговато, но я обязательно подтяну эту область знаний.

– Кстати, Кира, как ты относишься к тому, что твой родитель дарит Баута? – сменил тему Глеб, тем самым показав Янису, что он ему больше не интересен. – Не старшей дочери, как это положено, а младшей. Были уже мысли убить Злату или надеешься, что это сделает ее глуповатый муж?

Кира как-то чересчур смутилась и сцепила за спиной руки, которыми только что обнимала двоюродного брата, словно она в них уже прятала оружие преступления.

Сентябрь 1765 год, Санкт-Петербург

Казанове опять снилась русская ведьма. Она трясла своими грязными патлами и что-то рычала на варварском языке. В руке у старухи был тот самый бриллиант, но почему-то алого цвета, и из него капала кровь, большими жирными каплями заливая красной жижей все вокруг. Но не страшная бабка пугала Казанову во сне, не кровь, что текла из алмаза, подаренного Екатериной, а то, что его руки были тоже все в крови, и он точно знал, что это кровь брата.

Вроде и не верил он во все эти колдовские уловки, но теперь чувство вины висело над ним, как дамоклов меч. Да еще и Заира усугубляла его чувство, она была как живое напоминание, как свидетельство его подлости и гадости. Ему резко захотелось покинуть эту страну с ее странными традициями, но добрыми людьми. Люди – это единственное, что ему приглянулось в северной державе. Но для того, чтобы уехать с легким сердцем, Казанова должен был устроить судьбу Заиры, девушки, которая подарила ему девять месяцев счастья. Не мог он вернуть ее туда, где широкое соломенное ложе составляло общую постель для всех. Для этого сегодня у него был запланирован визит к одному итальянцу, прожившему большую часть своей жизни в России и, видимо, решившему навсегда связать себя с этой страной. Его звали Антонио Ринальди. Старый архитектор не раз намекал Франческо, что был бы не против взять к себе Заиру, что она ему очень нравится и он обязательно обеспечит ей безбедную жизнь.

Ринальди жил недалеко, тут же на Миллионной улице – все итальянцы, обитающие в Санкт-Петербурге, предпочитали жить обособленной колонией поближе друг к другу. Правда, в отличие от Казановы, Антонио проживал в шикарном и, что немаловажно, собственном доме. Разговор был быстрый и живой, потому как Ринальди ждал этого. Он, как оказалось, предполагал, что энергичному Джакомо быстро надоест Россия. Единственное, чего Ринальди боялся, что тот выкупит Заиру и увезет с собой. Если честно, у Казановы ранее была такая мысль, но после посещения колдуньи Заира тяготила его. Более того, она выпросила у Казановы, и тот купил ей у бабки карты, которые всегда показывали только правду. Теперь от девушки невозможно было скрыться, она узнала от них об измене любимого и страшно ревновала его. В последний раз, когда он пришел под утро с очередной вечеринки, в его голову полетел графин, и это было последней каплей в терпении итальянца. В тот день он страшно избил Заиру. Позже она ластилась к нему и просила прощения, они даже помирились, как положено, но страшная мысль, что все изменилось и уже ничего не вернешь, поселилась в голове Джакомо. Именно поэтому разговор с Ринальди прошел спокойно и деловито, словно они обсуждали продажу лошади, красивой, но безвольной.

К чести сказать, Казанова не хотел заработать на Заире, а потому деньги, что Ринальди предложил ему, велел отдать отцу девушки.

Когда Джакомо вернулся со встречи, в комнатах, где они проживали с Заирой, было тихо. Девушка сидела за столом и с болью смотрела на разложенные на скатерти карты.

– Мы расстаемся навсегда? – тихо спросила она, уже зная ответ. – Дай мне что-нибудь на память о тебе, – тут же попросила она, – я буду любить тебя всю жизнь.

– Пойдешь в дом к Антонио Ринальди? – спросил ее он. – Архитектор обещал заботиться о тебе.

– Ты хорошо меня продал? – на полном серьезе спросила девушка. – Ведь я теперь стою дороже. У меня полно платьев, я умею есть как полагается и научена правилам этикета. А еще, – она словно набивала себе цену, – я умею разговаривать по-итальянски.

– Ты же знаешь, – у Казановы по сердцу скребли кошки, – он хорошо знает русский. Но ты не переживай, я не возьму ни копейки, все деньги, которых ты стоишь, он отдаст твоему отцу.

– Тогда ты не обидишься, если батюшка возьмет за меня по-честному? – спросила она испуганно. Заира словно боялась думать о расставании и поэтому занимала свои мысли совсем другим. – Им там очень трудно живется.

– Конечно, – согласился Казанова.

– Тогда отвези меня в Екатерингоф, пусть Ринальди заберет меня оттуда, – уверенно сказала она.

Когда Заира складывала вещи, она то плакала, то смеялась, в невозможности справиться со своими эмоциями. Уже на пороге старой лачуги, где жила ее семья, она вновь попросила о подарке.

Джакомо снял с шеи шнурок с шелковым мешочком, в котором лежал алмаз Баута, и протянул ей со словами:

– Продай, если будет трудно.

Заира в который раз кинулась к нему на шею, но стала не целовать, а словно собака обнюхивать его, видимо, стараясь запомнить запах любимого.

Когда на следующий день девушка вошла в дом Ринальди, на ее груди под платьем висел шнурок с шелковым мешочком, в котором хранился бриллиант Баута. Лишь только надев его, она почувствовала себя по-другому. Уверенность – вот что теперь читалось в ее облике. Трудно было в этой величественной красавице угадать крепостную девку.

– Заира, – сказал старый архитектор, он был настолько счастлив, что от переполняющего его волнения голос дрожал, – это теперь твой дом, и ты в нем хозяйка.

– Глафира, – поправила его девушка, незаметно поглаживая свой живот, в котором уже теплилась новая жизнь. – Меня зовут Глафира, Заира умерла вчера.

* * *

Кабинет, что он так бережно и со вкусом обустраивал, сейчас давил своими стенами. Коллекция луков и арбалетов разных времен и народов, которой так гордился хозяин кабинета, книги, которыми может похвастаться разве что музей, и, конечно же, несколько подлинников русских живописцев не придавали обычного ощущения трепета. Все это великолепие сейчас казалось глупым и ненужным, мелким, словно фигурки из песка в песочнице, – вот вроде пирожок, да не настоящий. Комната казалась заполненной мусором, фантиками от конфет, которые выполнили свое предназначение и стали не нужны.

«Вот и все», – мелькнула спасительная мысль в голове Павла Петровича Гуся, любимого старшего сына в семье, главы семейства и хозяина нескольких бизнес-центров в столице. Никто не знал, ну если только верный бухгалтер, который с ним с давних времен, но торговые центры приносили мизерный доход. Их расположение не позволяло сильно поднимать аренду, а то, что удавалось выручить, закрывало лишь платежи ЖКХ, налоги и заработную плату того же бухгалтера. Прибыль была очень скромной по меркам столичного бизнеса. Личный счетовод уже давно уговаривал продать их и не мучиться, но Павел Петрович наотрез отказывался это делать. Для того чтобы тратить деньги, которые лежали на его счетах в швейцарском банке, ему нужна была, как говорят, стиральная машина, и вот эти несчастные три торговых центра именно ей и были.

Ему хватало на безбедную жизнь для семьи, а главное, беспроблемную. Честно сказать, Павел Петрович никогда не был бизнесменом и далек от бизнеса, как земля от луны, две непересекающиеся орбиты. Слишком спокойной и сытой была его жизнь последние двадцать пять лет, настолько спокойной, что он уже забыл, что прошлое может постучаться без спроса в дверь. Снять свои грязные ботинки и в вонючих носках положить ноги на респектабельный журнальный столик в его доме. И вот тогда эта вонь может погубить все, похоронив в руинах всю его такую счастливую и сытую жизнь. Да, он забыл, но чуда не случилось, и прошлое все-таки выпрыгнуло, как черт из табакерки. Смог ли он его обмануть или теперь его жизнь превратится в кошмар, Павел Петрович не знал. Он просто не видел другого выхода из этого болота, куда сам себя загнал. Вот и все, теперь дело за судьбой – помилует она его или казнит.

Он еще раз взглянул на снимок, который ему так дорого достался, поднес его к зажигалке и, выпустив огонь на волю, бросил туда же и негатив. Пламя, словно прочитав мысли мужчины, стало неистово грызть старое фото, пытаясь быстрее превратить прошлое в пепел. «Но ведь оно так просто не сдастся», – мелькнула очередная мысль в голове. Если бы ему, Павлу Петровичу Гусю, сейчас представилась возможность убить его, этого монстра, вылезшего из прошлого, то он бы сделал это без промедления. Вон из того арбалета, одним выстрелом в сердце. Вот, казалось бы, арбалеты, луки, их не воспринимают всерьез, а вон из того, охотничьего, вполне можно убить человека. Именно это привлекало Павла Петровича. Пистолет, автомат – это понятно, это угроза, открытая и очевидная, а арбалет не производит такого впечатления, он просто несет в себе смерть, прикрываясь довольно мирной внешностью. Скрытая угроза, скрытая власть – именно это чувство приводило в трепет.

– Решил устроить маленький пожар? – в кабинет без стука вошел Платон.

«Вот почему я давно уже Павел Петрович, – подумал хозяин кабинета, с раздражением глядя на старого друга, – а этот молодящийся хлыщ до сих пор Платон».

– А тебя стучаться не учили? – недовольно буркнул Павел, одновременно проверяя, сгорели ли фото и негатив окончательно.

– Ну, честно скажем, я думал, что тридцатипятилетняя дружба позволяет мне не стучаться, хотя я могу выйти и как прилежный ученик войти второй раз.

Платон шутил, улыбался, но Павел не поддерживал настроение друга.

– Зачем ты приехал? – спросил он его напрямую, понимая, что с этим вопросом прелюдии закончатся и начнется жесткий разговор.

– Меня Ольга пригласила на свадьбу Златы, ты же не потрудился этого сделать, – тоже сменив тон, сказал Платон. – Знаешь, мне иногда кажется, что ты мной пользуешься. Когда тебе, например, срочно нужны деньги и ты не хочешь светить продажу своего имущества, ты приходишь к старому другу, берешь у того деньги, требуешь поклясться, как в детстве, что все останется в тайне, просишь, заручаясь кодексом джентльменов…

Слова были сказаны ледяным тоном, и они оба прекрасно понимали, о чем речь, каждый чувствовал, что именно сейчас может пройти та черта, после которой назад дороги уже не будет.

– …А как свадьба дочери, – Платон давал шанс Павлу не нарушить баланс, и последние слова сказал более примирительно, – то старого друга видеть никто не хочет.

– Прости, – ответил Павел после паузы, видимо, взвесив все за и против, – я просто закрутился, столько навалилось всего.

– Я слышал, ты сегодня собрался дарить Злате Баута, или я что-то не так понял? – вдруг спросил Платон.

– Это мое дело, – сказал Павел, вглядываясь в глаза друга, словно пытаясь прочитать его мысли.

– Ну смотри, – снова примирительно сказал Платон, – дело твое, семья твоя. Хотя мне кажется, у тебя проблемы. Не хочешь поделиться, мы же друзья?

Мысли унесли Павла далеко в прошлое, туда, где он уже слышал эти слова. Москва тогда плакала вместе с Павлом. Он даже не понял сразу, что это слезы, потому как дождь лил как душ, а каждая клетка тела дрожала от холода и горя.

– Пашка, – Платон подбежал к нему и укрыл своим зонтом, – вот ты где, я так и подумал, что ты пойдешь к Большому. Ну что ты стоишь? Холодно. Пошли быстрее в метро. Тебя все потеряли на работе. Мы такое там с Родькой придумали.

Платон говорил и говорил, будто боясь, что если он остановится, Павел спросит о самом страшном.

– Родька все рассчитал, сегодня мы после рабочего дня, когда все уйдут по домам, проведем первые испытания. У нас все получится, все! Мы станем знаменитыми учеными, наши портреты будут вешать над досками в школах вместе с Сахаровым и Капицей.

– Нет! – Павел вдруг закричал, да так громко, что даже через дождь эхо разнеслось на площади перед Большим театром. – Нет. Я не хочу иметь с вами дело, я вас ненавижу.

– Мы же друзья, – растерянно сказал Платон, на самом деле понимая поведение Павла. Он даже думать боялся, как вел бы себя на его месте.

– Нет, мы не друзья, мы враги, видеть вас не хочу, – Павел вырвал руку, которую крепко держал его друг. – Ненавижу вас обоих, подавитесь вы своими открытиями, а лучше сдохните.

Тем вечером он так и не пришел в лабораторию завода, поэтому о трагедии, которая там произошла, узнал только утром.

– Нет, – отрицательно махнул головой Павел и отвел глаза в сторону. Он уже все решил: он положится на судьбу.

* * *

Янис вышел во двор, поближе к тем самым кустам английской розы, которая почему-то сейчас не цвела, ему было необходимо позвонить без свидетелей. На город Сочи уже спускались сумерки. Москвичу трудно привыкнуть к тому, что на юге темнеет рано даже летом. В Москве даже ночью очень светло от бесчисленных фонарей – город, который никогда не спит. Здесь же темнота наступала очень быстро и беспрекословно. Пока Янис давал четкие указания в свой новый простенький телефон, тьма полностью накрыла двор большого дома. Фонари, которые то тут, то там вспыхивали, как звезды, создавали уют и давали возможность сориентироваться в переплетении дорожек и кустарников, но не могли полностью осветить такую плотную темноту. Именно из-за очередного произведения ландшафтного дизайна и вышел неожиданно к нему навстречу мужчина.

– Это все, – произнес быстро Янис в телефон, судорожно вспоминая, что именно он говорил в последнюю минуту и что мог услышать неизвестный ему пока мужчина.

– Добрый вечер, – тот тем временем подошел к Янису и благожелательно протянул руку.

Открытая улыбка, голубые глаза и легкая седина делали этого человека если не киноактером, то уж точно пожирателем женских сердец. Причем как взрослых дам, так и молодых кокеток. Янис внутренне почувствовал конкурента в этом немолодом мужчине и даже при разнице лет в тридцать преимущества в этом споре он не имел.

– Добрый, – согласился с мужчиной Янис, пожимая протянутую руку.

– Платон, – представился он. – А вы, я предположу, Савелий, жених Киры. Не представляйтесь, я знаю о вашем недуге, не хочу, чтобы вы чувствовали себя некомфортно, – сказал мужчина, и в его голосе не чувствовалось и тени издевки.

– Вижу, в этом доме я сегодня главная достопримечательность, – ответил Янис.

– Ну это понятно, – примирительно сказал Платон, доставая и прикуривая сигарету, – вы здесь единственный чужак.

– Есть еще, как я понимаю, Федор, – возразил Янис, жестом отказываясь от предложенной Платоном сигареты.

– Нет, Федор хоть и стал женихом Златы очень скоропалительно, но ее поклонником является уже очень давно. Он бывал приглашенным в дом неоднократно как друг. Его обсудили на миллион раз, и, как ни прискорбно, он неинтересен. Скучноват наш бизнесмен и фермер для местной публики.

– А вы, простите, кто в данном семействе? – уточнил Янис у мужчины, при этом помня, что Кира говорила про крестного.

– Я друг, – просто ответил мужчина, затягиваясь сигаретой.

– Чей? – уточнил Янис, решив узнать побольше об этом персонаже.

– Ну, – философски заметил Платон, – когда-то я был другом Павла, вашего будущего тестя, – уточнил мужчина, и Янис от неожиданности закашлялся на этих словах, – но позже, я надеюсь, стал другом семьи, – продолжил говорить Платон, похлопывая поперхнувшегося парня по спине.

– А я не верю в дружбу на всю жизнь, – перестав кашлять и отходя от мужчины, с перебором бившего его по спине, сказал Янис скептически. – Дружба – это взаимовыгодное партнерство, и действует оно до тех пор, пока люди нужны друг другу. Как только хотя бы с одной стороны пропадает выгода, общение прекращается. Причем выгода может быть не только материальной, но даже в большей степени моральной. Одному очень надо выговориться о своих бедах, он выбирает, к примеру, Василия, у того в этот момент в жизни пресная пустота, и он с удовольствием слушает стоны другого. Но как только наш гипотетический Василий найдет себе развлечение лучше, увлечется, например, горными лыжами, эти два парня разойдутся как в море корабли. Иногда у Василия будет мелкать в голове мысль, как же там мой бывший друг, он даже будет брать в руки телефон с намерением написать ему, но его обязательно отвлечет более важное дело. Вот и вся схема дружбы, простая, как теорема Пифагора.

– А вам не повезло в жизни, – разочарованно констатировал Платон. – Вы, Савелий, либо не встречали хороших людей, либо сильно обожглись. Знаете, мы все хотим иметь прекрасных друзей, но не умеем дружить сами. Они вот так должны упасть к нам на голову и дружить с такими интересными людьми, как мы, именно так нам мечтается, потому что мы замечательные. Не прилагая к процессу никаких усилий, просто наслаждаясь дружбой. Как ни странно звучит, но так не бывает. Дружба – дело сугубо личное и двустороннее. Дружбу надо заслужить. Мы с Павлом в раннем детстве заключили джентльменское соглашение и поняли, что это и есть дружба. Когда ты принимаешь человека любым, с его подлостями и широтой души. Когда-то меня с моей подлостью принял Павел.

– Соглашение, – усмехнулся Янис, оглядываясь вокруг. – А вам не кажется, что это та же схема, что и я описал? Вы договорились, вы заключили договор и придерживаетесь номинально установленных правил.

– Это все лирика, – перебил его Платон, меняя тему, и Янис понял, что оказался прав. – Я не просто так вышел в сад, покурить я мог и дома, а сделал я это, чтобы дать вам важное знание: за Киру я убью. Ты можешь мне не верить, да и очень хочется, чтобы ты, Савелий, не решил проверять мои возможности. Просто прими как истину эти слова: обидишь крестницу – дело будешь иметь со мной.

– Да я и не собирался, – растерялся от внезапных железных нот в голосе Янис.

– Ну вот и замечательно, – снова дружелюбно улыбнулся Платон. – У тебя лицо какое-то знакомое, – вдруг сказал он, вглядываясь в обожженное лицо Яниса, которое уже стало облазить пластами. Ему не помогли ни кремы, которые он купил сегодня в магазине, ни сметана, которой Кира пыталась его намазать сразу после их приезда. – Как твоя фамилия?

Последний вопрос не просто поставил в тупик, а ввел в ступор молодого человека. Потому что он не знал фамилию мужчины, чью роль играл. Это был провал и так очень шаткого плана, в который его насильно втянули две подруги.

– Я-я-я-я… – Янис не знал, что говорить.

– Ой, прости, – вдруг вполне дружелюбно ответил Платон, похлопав его по плечу, – я не знал, что у тебя заикание распространяется не только на имя, но и на фамилию. Прости, не напрягайся, пошли в дом.

Выдохнув, Янис молча пошел за Платоном по узкой тропинке. Было как-то кстати сгоревшее сегодня лицо, его невыспавшиеся глаза и не свойственный ему стиль одежды, которую он так отчаянно подбирал. Возможно даже, его не узнают, надо только поинтересоваться фамилией своего прототипа, чтобы не попасться так глупо. Сейчас Янису нравилось, что судьба втянула его в это приключение. Оно казалось не страшным, но занимательным, поднимающим адреналин, а этого так в последнее время не хватало в жизни. А еще придавало пикантности, что эти люди, никто из них не знал, кто он, и Янис мог почувствовать себя свободно, а главное, понимать, что все их действия и поступки по отношению к нему честны.

* * *

Айгуль вела Петьку в комнату, чтобы уложить до ужина в кровать и успеть на торжество. Ей достался лучший ребенок в мире. Ужин был назначен на восемь вечера, и хоть Петенька засыпал только в девять, она могла спокойно оставить его в кровати с торшером и красочной книжкой про животных. Девушка была уверена, что спокойный малыш, который был послан ей в награду, часок посмотрит картинки и уснет, подвернув под себя одеяло. Вообще, Петька для своих четырех с половиной лет был очень самостоятельным и рассудительным. «Наверное, он в мою маму», – думала Айгуль. Она никогда не видела ее и все лучшее, что находила в себе и сыне, приписывала ей.

– Мамочка, а мы завтра пойдем смотреть попугая? – спрашивал ее Петька, поднимаясь по лестнице. Им выделили комнату на третьем этаже в самом углу у выхода на чердак.

– Конечно, – отвечала Айгуль отстраненно.

– А он не улетит в Африку? – спрашивал сын.

– Нет, сынок, он здесь живет.

В этот момент, уже подойдя к своей двери, Айгуль услышала в соседней комнате пение под гитару. Оно было настолько честное, настолько болезненное, что, казалось, рвало сердце своей исполнительнице.

– Иди, сынок, почисти зубы, а я сейчас приду, – сказала она и зашла в приоткрытую соседнюю дверь.

На террасе в плетеном кресле сидела Нора и, ловко перебирая пальцами, пела:

– Подарю сердце поношенно,

Не за деньги, отдам просто так,

Хоть совсем молодо, да изношено,

Но для сердца ведь это пустяк?

Только были бы руки хорошие,

Чтобы сердце нежно несли,

Ведь оно на сто ниток заштопано —

Так предательства довели.

Сердце сильно рвалось от отчаянья,

Жалость жилы тянула с него,

Его больно роняли нечаянно,

А поднять не нашлось никого.

Подарю сердце поношенно,

Не за деньги, отдам просто так.

Оно очень к любви расположено,

Жаль, не ценится это никак.

Закончив, Нора подняла лицо. Оно было заплаканным, а глаза припухшими.

– Тетя Нора, – сказала Айгуль удивленно, – что случилось? Я не знала, что вы можете так петь, – брякнула она первое, что пришло в голову.

Та зло ухмыльнулась и, предлагая племяннице пройти, сказала:

– Во-первых, Нора, а во-вторых, ты многого не знаешь про нашу семью, слишком поздно ты к нам присоединилась.

– Ну да, в восемнадцать я только познакомилась со всеми вами, но мне кажется, что прошло уже сто лет с той моей казахской сытой жизни.

– Сытой, но тюремной, – жестоко поправила Нора.

– Да, тюремной, – согласилась Айгуль. – Но знаешь, что самое обидное? Я прожила с ними восемнадцать лет, а они вычеркнули меня из своей жизни, словно и не было. Ладно дед, но бабушка и тетки… Там потеряла родных и здесь не сблизилась, вот с Глебом, Златой и Кирой я так и не сдружилась.

– Двоюродные могут сдружиться только в детстве. Вот если бы ты ела вместе с ними булки, которые шикарно пекла моя мама, что, кстати, не отменяло того, что она была лучшим адвокатом столицы… Так вот, если бы ты делила адвокатские кулинарные изыски на кухне, то тогда даже через годы и расстояния вы были бы родными людьми. Людей объединяют воспоминания, а когда это еще и детские воспоминания, то это вообще железобетонный клей.

– Нора, ты плакала? – спросила Айгуль на свою тетку, по сути, не плохую, а попросту несчастную женщину.

– Все нормально, так бывает, – усмехнулась она, стараясь не выдать дрожи в голосе. – Этот маленький гаденыш пожалеет, очень горько пожалеет об этом.

– Ты рассталась с Ники? – удивилась Айгуль, распахнув свои миндалевидные глаза, доставшиеся ей от отца. Вкупе с ее азиатской внешностью это создавало неимоверный эффект.

– Он расстался со мной, – усмехнулась Нора. – Я бы еще немного с ним протянула. Потому как человек не должен быть один – мы, люди, стадные животные и поодиночке начинаем дряхлеть.

– Как так? – было видно, что Айгуль находится в замешательстве.

– Вот так. Буду искать себе нового Ники, помоложе и поспокойнее, – вновь усмехнулась Нора, прикуривая очередную сигарету и наливая в бокал вина. – Мне не жалко времени, которое я на него потратила, я была счастлива. Вот ты почему одна – это правда вопрос, – сменив тему, поинтересовалась она у племянницы. – Молодая, красивая, да, ребенок, но Петька уже большой и не мешает личной жизни. Я нашла своего француза, когда Глебу было шесть лет, в семь уже оставила его со своими родителями и улетела в Париж. Да, дети – это прекрасно, я понимаю, но они вырастают и уходят в свою жизнь, забывая про тебя, да, звонят раз в день, но это самые приличные, остальные раз в месяц. И все твои жертвы они не вспомнят, не оценят, а наоборот, тяготясь твоей персоной, скажут: «Ты почему не устраивала свою личную жизнь?» И вот ты уже сидишь одна в квартире и думаешь: а зачем я отказалась от того или другого предложения. Да, Франция для меня была недолгой, но определила мою жизнь, и я очень рада, что не повелась на уговоры своей матери и не осталась в Москве с Глебом. Поэтому тебе надо продолжать жить, влюбляться, расставаться, а с Петькой и Лев, если что, поживет. Я думаю, он только счастлив будет. Так почему ты одна?

– Да как-то не случилось, – смутилась Айгуль, что на нее было непохоже, девушка была дерзкой и очень часто говорила людям, и родственникам в том числе, то, что о них думает.

– Сегодня вечером на ужине будет свидетель со стороны жениха, такой классный парень, Артем, он уже приходил к нам. По мне, так он лучше нашего Бычка в сто раз. Все при нем – и красота, и какая-то врожденная интеллигентность. Насколько я поняла, у мальчика даже есть деньги, правда, родительские, но в вашем возрасте это не имеет значения. Присмотрись к нему.

– Обязательно, – как-то легко согласилась Айгуль и встала. – Я пойду, мне надо Петьку уложить, ужин скоро.

– Присмотрись к Артему! – уже вслед кричала ей Нора. – Иначе к нему присмотрюсь я.

Но Айгуль уже не слушала тетку, в ее голове стучала лишь одна неприятная мысль: Ники бросает Нору, как так-то. Про предложенного жениха она предпочла забыть.

* * *

Ники ненавидел всю эту гнилую семейку. Он был уверен, она полна всяких грязных тайн, копни их только глубже, но на поверхности было сплошное чванство и высокомерие. Вынужденные родственники так и не приняли Николая, постоянно смотря на него свысока, словно они люди первого сорта, а он попал в эту высшую лигу по какой-то неимоверной случайности. На сто раз обсуждалось его образование, вернее, его полное отсутствие, неумение есть за столом и правила этикета. Ники сначала очень старался стать таким же, как они, усердно учил ударения в словах и как складывать вилки после еды, но как он ни пытался, ничего не получалось. Вернее, вилки-то он начал складывать как надо, да и когда говорить «одевать», а когда «надевать», быстро выучил, вот только родственники не спешили сменить тон с высокомерного на дружелюбный. И вот тогда он их всех возненавидел. Первым в этом списке, конечно, был его пасынок Глеб. В связи с тем, что им приходилось часто общаться и разница в возрасте была минимальна, Глеб насмехался над ним больше всех. Мальчик-мажор, выросший в роскоши и воспитывающийся бабушкой и дедушкой адвокатами, он имел хорошее воспитание и не имел ни к кому уважения. Мать для него была не авторитет, и поэтому ее настоятельные просьбы не насмехаться над Ники не имели на самовлюбленного отпрыска никакого действия. Конечно, Ники отомстил ему, уговорив Нору в восемнадцать лет сына обрезать ему все обеспечение под благородным предлогом воспитания мужчины, но каждое едкое слово, сказанное этим мажором, до сих пор стояло у Николая в голове.

На втором месте был старший братец супруги Павел Петрович, заносчивый тип, решивший, что после смерти родителей он теперь глава семьи и на этом основании может лезть своим огромным носом во все вопросы, даже его не касающиеся. Он был не только высокомерным, но и тираном, которому непременно нужно, чтобы все происходило по его.

И вот надо было сегодня Николаю, прогуливающемуся у моря и для удобства спустившемуся на каменистый берег, подслушать их разговор. Разговор двух самых ярых его противников. Сейчас он находился в украшенном для ужина зале и не мог сдержать эмоций, ему начало фартить, страшно фартить. На радостях он даже раньше времени разорвал с Норой. Сегодня самый счастливый день в его жизни, небеса благосклонны к Николаю и дают ему даже больше, чем он просил. Как он и рассчитывал, Глеб пришел на ужин раньше Норы, которая меняла макияж после серьезного разговора. Чересчур взволнованная Ольга, самое лучшее, что было в семье Гусей, по мнению Николая, указала Глебу на столик, где уже сидел Ники.

– А ты что такой счастливый? – с ходу начал хамить пасынок. – Опять маман довел? Молодец, ты стал в этом профессионал.

– Ты, сынок, тоже повзрослел, научился деньги добывать. Не хочешь поделиться с папочкой? – сказал Ники, наблюдая побелевшее лицо Глеба.

Тот немного подумал, нервно поправил свою и без того идеальную прическу и, словно боясь ошибиться и сказать лишнего, спросил:

– Тебе что, голову напекло?

– Согласен, сегодня жарковато, – не в силах перестать улыбаться, сказал Николай, – но мне моя прогулка по каменистому побережью принесла массу удовольствия и пользы.

– Что ты несешь? – спросил Глеб все так же расплывчато, и Ники понял, что тот сейчас пытается прощупать, что он знает.

– Я не знаю, сколько ты заработал на родственниках, но мне надо половину, – наклонился к столу Ники и, увидев, что в зал вошла Нора, поторопился закончить разговор, – иначе фото с моей прогулки по городу, прям до самого центра, до банка «Приоритет», я отдам Павлу Петровичу. Насколько мне помнится, он тебя послал в другое место. Эх ты, – не удержался Николай и уколол пасынка, – фээсбэшник недоделанный, даже слежку за собой не заметил. Что, так был уверен в своем успехе? Или учился плохо?

Нора была все ближе, поэтому Глеб тоже поторопился с ответом.

– Мне проще тебя убить, – холодно ответил он отчиму и привычным жестом пригладил свои идеально лежащие волосы.

После этих слов Ники почему-то стало страшно, ему вдруг на миг показалось, что Глеб не шутит, в его глазах был только смертный холод и решительность. Чтобы успокоиться, Ники огляделся: все вокруг суетились, не обращая на их разговор внимания, лишь странный парень за соседним столом, немного сгорбившись, смотрел в его сторону. Когда Ники встретился с ним взглядом, тот, словно застуканный на месте преступления, быстро уткнулся глазами в стол.

– Глебушка, налей мне шампанского, – сказала Нора, подойдя к столу и перебив разговор.

– Пусть тебе твой холуй наливает, – сверкнул глазами Глеб и пересел за соседний стол, где сидели Лев с Айгуль в компании испуганного парня.

– Ты уже пьяна, – спокойно сказал Норе Николай. – Прекрати набираться, ты не умеешь себя контролировать.

– А что, – усмехнулась она, сама наливая себе шампанское в бокал, – боишься, что я тебя грохну? – сказала Нора очень буднично и залпом осушила бокал.

От второй угрозы за вечер у Ники пробежали по телу мурашки, отвратительные, заставляющиеся поежиться, но он намеренно вернул мысли к своей удаче. Все будет хорошо, у него все получится, теперь денег будет в два раза больше.

* * *

Артем Побединский уже очень жалел, что согласился быть другом на свадьбе Федора Бычкова. Они дружили относительно недавно, вернее, как дружили, отец Артема познакомился с Федором на собрании предпринимателей Краснодарского края и поразился целеустремленности и деловой общительности двадцатипятилетнего парня. Ему было с чем сравнивать, дома у него сидел, как он считал, флегматичный и замкнутый тип, которому ничего не хочется. Артем так не считал, но в его семье мнение ребенка, а он считался еще ребенком, никто не спрашивал. Отец, будучи еще довольно молодым человеком, часто задумывался, кому перейдет его бизнес-империя, и, приходя в тихий ужас, не стесняясь, выговаривал все в лицо сыну: «Ты ведь загубишь все, что я создал непосильным трудом». На этих словах Артему всегда хотелось пошутить: «Три магнитофона, три кинокамеры заграничных, три портсигара отечественных, куртка замшевая, три» – но он всегда сдерживался, понимая, что у отца это больная тема и он не шутит.

Артем же считал, что родители сами виноваты в том, что он вырос таким мягким и безынициативным. Отец с утра до вечера был на работе, и воспитанием мальчишки занималась мама. С него сдувались пылинки, а небольшие трудности, что вставали у него на пути, она всегда решала быстро и незаметно для сына. Артем был болезненным ребенком и поэтому детский сад просто пропустил, занимаясь дома с репетиторами раннего развития. Во двор гулять тоже они ходили крайне редко, когда на площадке не было других детей, чтобы не подцепить очередную инфекцию, поэтому в школу он пошел совершенно асоциальной личностью. Одноклассников боялся, сдачи дать не мог и на переменах в основном стоял в углу. Так друзей у него и не случилось. Мать старалась их купить, приглашая на день рождения в лучшие рестораны и детские клубы весь класс. На праздники дети, конечно, приходили – кто откажется от халявной еды и развлечений, – но друзьями так и не становились. На следующий день в школе все продолжалось снова – тычки, издевательства, насмешки.

И вот, увидев такого делового Федора, отец попытался сдружить молодых людей – одногодок. Это было несложно, Федя оказался нормальным мужиком, не заносчивым и не злым. Видимо, потому что он от природы тоже не был балагуром и, что называется, интересным собеседником, он не требовал этого и от Артема. Молодой человек был простым и незаносчивым, но когда он работал, заключал договоры, проводил собрания, тут же становился совершенно другим – сильным и железным, с нотками тирана. Честно, Артем восхищался новым другом и надеялся, что сам хотя бы не тяготит его своим обществом. Надо сказать, Федя ни разу не дал понять, что ему навязали это общение, хотя отец наверняка попросил его об этом. Он вел себя с Артемом как с младшим братом, словно взяв над ним шефство. Вот и в этот раз он позвонил в Краснодар и радостно спросил: «Будешь моим другом на свадьбе?» Артем знал, что значит для Федора эта девушка, она была его слабым местом, его ахиллесовой пятой, его пятым элементом. Он не мог отказать другу в этом, хотя и очень хотелось сказать нет, оставаясь в душе по-прежнему социопатом. Поэтом сейчас, сидя за столом на ужине у родителей невесты, ему было и страшно, и тяжело одновременно. За стол, куда его посадил Федор, села красивая девушка-азиатка. Она была очень грустная и просто поздоровалась, даже не улыбнувшись на приветствие Артема. От этого стало еще некомфортнее, и мысль просто сбежать с праздника все чаще приходила на ум.

– Айгуль, – к столу подошел Федя и обратился к восточной красавице, – позволь мне представить тебе Артема, это мой друг и по совместительству очень хороший человек. Я очень рад, что ты согласилась быть подружкой на нашей со Златой свадьбе. По причине, что вам с Артемом завтра придется некоторое время провести вместе, я попросил Ольгу Леонидовну посадить его за ваш столик. Вам так проще будет найти общий язык.

– Конечно, – девушка натянуто улыбнулась. – Очень приятно, Артем.

Федя подмигнул Артему и удалился к своей обожаемой невесте. В зале продолжались приготовления к ужину, третий стул за круглым столом был свободен, а тишина напрягала. Артем понимал, что должен что-то сказать, но из-за недостатка опыта общения с противоположным полом ничего не приходило на ум, и он решил сказать грустной, а возможно, высокомерной Айгуль то, что первое пришло ему в голову.

– А я уже подумал, что завтра не придется проходить все условности праздника, – и, как показалось ему самому, жалко улыбнулся.

Красавица, видимо, пожалела его и все же решила поддержать разговор.

– Почему? – спросила она его и снова отвернулась, оглядывая зал.

– Ну, Федя и Злата сегодня крупно поругались, – тоже односложно ответил Артем, понимая, что разговор не заладился. Но Айгуль, как ни странно, все же проявила к разговору интерес.

– Из-за такой мелочи, как голуби, свадьбу не отменяют, – сказала девушка и впервые улыбнулась своему собеседнику.

– А при чем тут голуби? – удивился Артем.

– Ну как же, сегодня кто-то убил голубей, которых принес Федор для праздничного запускания в небо, – ответила девушка.

– Нет, я про это не знал, – смутился Артем. – Как жаль голубей, кто же их так?

– Неизвестно, – равнодушно пожала плечами красавица. – А вы про что говорили?

– Ну… – замялся Артем, только сейчас понимая, что зря поднял эту тему.

– Да ладно, – поддержала Айгуль его. – Говорите, мы семья, здесь все про всех всё знают.

– Я про сегодняшний инцидент, – сказал Артем, перейдя на шепот. Он наклонился к девушке чуть ближе, боясь, что их услышат. – Федор застал Злату и Ники целующимися в комнате.

Айгуль никак не отреагировала на сообщение, продолжая сидеть с равнодушным лицом, и Артем для полной убедительности добавил:

– Федя сказал, что он знал, что у них были отношения, но думал, что они закончены. Оказывается, нет.

– И зачем тогда эта показуха? – спросила Айгуль, обведя взглядом зал.

– Я не знаю. Возможно, они сегодня нам и объявят, что расстаются и свадьбы не будет, – пожал плечами Артем. – А может быть, он простит ее. Федор очень любит Злату, очень, так любить нельзя. Однажды один очень мудрый человек сказал: «Любовь может быть только взаимной. Все, что происходит лишь с одной стороны, – болезнь». И знаете, Айгуль, я полностью с ним согласен.

Но она уже, казалось, его не слушала. Зал все больше наполнялся людьми, играла фоновая музыка, люди улыбались.

Артем же, замолчав, не мог проглотить гадкое чувство, которое стояло у него в горле. То чувство, когда кажется, что ты предал друга ради желания показаться интересным собеседником, а оказался просто сплетником.

* * *

Янис видел растерянные глаза мужчины, который держал в окровавленных руках арбалет, и пустые глаза трупа, по груди которого растекалось алое пятно крови. «Ну почему со мной?» – промелькнула трусливая мысль в голове. Дальше, как блохи на дворняге, запрыгали другие: «Что делать?», «И документы не успели привезти», «А ведь он мне нравился, тот, который с арбалетом», «Веселье закончено, начинается ужас». И последняя мысль, как итог его приключению: «Валентину убью».

А ведь так хорошо все начиналось.

Зал был украшен и светился огнями, от утренней трагедии ничего не осталось, а голуби-новобранцы уже сидели в клетках, тех, что стояли на столике у окна. От красных салфеток и белых скатертей с полным убранством праздничного стола создавалось впечатление, что они не в обычном коттедже сочинского жителя, а в респектабельном ресторане Москвы. Официанты незаметно, как им и положено, обслуживали зал, а гости наслаждались пафосностью момента. За центральным столиком, куда непроизвольно были направлены все взгляды, сидели Злата со своим женихом Федором, Янис уже был знаком с ними немного. Отец Киры – Павел Петрович, его он тоже видел утром рядом с казненными голубями, – и ее мать. То, что это Ольга Леонидовна Гусь, Янис понял, даже не спрашивая у Киры, потому как это была точная копия Златы, только на тридцать лет старше. Те же золотые волосы, те же огромные голубые глаза и очень тонкая фигура с какими-то фарфоровыми ручками и ножками.

Кира, видимо, увидев его повышенное внимание к матери и уже привыкнув к такой реакции, сказала, не дожидаясь вопроса:

– Я всю жизнь думаю над этой дилеммой, – грустно усмехнулась она, – но, видимо, все прозаично – мне попросту меньше повезло, я похожа на отца.

Янис промолчал, он не нашел и этого сходства: у Павла Петровича был огромный нос и маленькие глаза, а Кира не могла похвастаться ни первым, ни вторым явным недостатком. Вообще, сегодня она выглядела ярко. Янис сразу понял, в чем ошибка этой пресной, как ему сразу показалось, девушки – она никакая. В ней не было дерзости, вызова – ни во внешности, ни в характере. И если с характером уже ничего не сделать, то внешность вполне реально исправить. Девушка-парикмахер не подвела: вместо тусклых волос непонятного русого цвета, которые по причине свой тонкости висели сосульками, обрамляя большой лоб, сейчас было каре черного как смоль цвета с грубой челкой и острыми краями. Глаза, казавшиеся до этого тоже бесцветными, заиграли на фоне прически и стали казаться ярко-карими, кожа словно хвасталась своим бронзовым загаром, который до этого был незаметен. Подытожил образ наряд, который выбрал для Киры Янис – белое платье, легкое и воздушное, как противовес ее строгому образу. В общем, Кира сегодня на ужине была едва ли не красивее невесты и матери, но, по привычке чувствуя себя серой мышью, не замечала этого и жутко стеснялась удивленных взглядов и возгласов родственников.

– Вон там за левым столом, – тихонечко говорила Кира, – папина родная сестра Нора.

– Помню. Та, что высоко оценила мое заикание. Могли бы не сыпать соль на рану, я таких людей не забываю, а записываю в определенную тетрадь, – веселился Янис, у него почему-то вдруг сделалось прекрасное настроение. – С Глебом я тоже знаком – странный тип, похож на полицейского или мажора, наглый и самовлюбленный. А еще я чувствую, как ему не нравлюсь, а это странно, я обычно всем нравлюсь, есть у меня такое врожденное свойство. Я жутко обаятельный. Как думаете, дело в ожогах от солнца на лице или тут что-то личное и он не любит вас? – поинтересовался Ян для справки. – Кстати, последнее предположение мне кажется логичнее всего.

– Я думаю, все-таки дело в вас, – сказала Кира. – А в целом про Глеба вы правы: он побывал и тем и тем, – засмеялась девушка тихо. – Когда тетка вышла замуж за француза с большими деньгами, Глеб был мажором, до того времени, пока не появился новый муж Ники, он справа от Норы, потом она лишила его содержания. Позже Глеб учился в академии ФСБ, но его оттуда выгнали на третьем курсе. Была какая-то нехорошая история, подробностей не знаю. Так что он и мажор, и мент.

– А отчим выглядит как пасынок, – прыснул Янис. – Правда, несколько красивее.

– Ну если вы профессионал и в мужской красоте, мне лично Ники не нравится, злой он какой-то и чересчур большого мнения о себе. А его любовь к брендам вообще смешна, прям как вы сегодня в примерочной.

Янис пропустил язвительные замечания в свой адрес и тихо спросил:

– А кто тот молодой человек за столиком с Айгуль, полный мужчина? Я предполагаю, Лев, брат вашего отца?

– Да, все правильно, а вот молодого человека я вижу впервые. Возможно, это ее жених.

– Нет, навряд ли, – со знанием дела сказал Ян. – Парень чувствует себя неловко, а она не спешит ему помогать, они едва знакомы.

– А вы прям психолог, – пошутила Кира, но мысль, что Ян снова прав, проскользнула в ее голове.

За их стол, где Валентина заскучала и, не дожидаясь тостов, уже заканчивала бутылку шампанского, по-хозяйски подсел недавний собеседник Яниса Платон. Он особенно восхищался Кирой, делал ей комплименты и расспрашивал о жизни, та с удовольствием отвечала ему обожающим взглядом, полным восторга.

– Вам не кажется, что это неприлично – заигрывать с мужчиной при женихе? – не удержался и зашипел ей на ухо Янис, когда Платон отвлекся на торжественный тост главы семейства. Павел Петрович держал в руках коробку, в которой обычно хранят драгоценности, и готовился сказать речь.

– Не несите чушь, – тихо ответила ему Кира, ей было приятна его ревность, – это мой крестный, он мне как второй отец. Этот человек менял мне подгузники и, если верить маме, я даже неоднократно портила его брюки, сидя на коленках.

– Да делайте что хотите, – Янис понял, что перебрал с претензией, – просто мало ли что могут подумать люди. Кстати, ваш Платон сегодня спросил, как моя фамилия, а я не знаю, пришлось вновь имитировать заикание. Благодаря вашей тете это теперь главное мое достоинство и, как выяснилось, защита.

– Грассман, – грустно сказала Кира, словно вспомнила что-то больное.

– Что? – не понял Янис, наблюдая вручение бриллианта молодой семье.

– У Савелия фамилия Грассман, – повторила Кира, по привычке взглянув в телефон, но он был мертв, без сим-карты.

В этот момент Злата поблагодарила отца, и все закричали «ура». Павел Петрович взял коробку и поставил на тот же столик у балкона, где стояли клетки с голубями. На нем, видимо, специально для подарка, крепилась замысловатая подставка с вензелями, похожая на подсвечник. Только вместо места для свечей была плоская пластина, на которую и водрузил коробку с дорогим подарком отец семейства.

– Завтра после бракосочетания, – поднимая бокал с шампанским, сказал Павел Петрович, – я напишу на бриллиант Баута дарственную, и ваша семья станет официальным владельцем сокровища.

Янис заметил, что на этих словах Платон стал искать глазами Ольгу Леонидовну и, словно получив от нее одобрение, встал и поднял руку.

– Можно и мне продолжить сегодняшнюю череду подарков? – весело сказал он.

В зале повисло молчание, а на лице Павла Петровича застыл ужас. Причем ужас был настолько явным, что мужчина был не в силах его скрыть.

– Я нашел пару бриллианту Баута, – продолжал Платон. На этих словах он достал из-под стола коробку, видимо, приготовленную заранее. – Мы прекрасно знаем красивую легенду, что сопровождает данный камень, про Екатерину Вторую, Джакомо Казанова и его русскую любовь Заиру. В этой истории постоянно присутствует еще один объект, это та самая маска Баута, которую Казанова подарил Екатерине взамен выигранного камня. Так вот, я нашел ее.

Платон открыл коробку и достал оттуда другую, уже прозрачную, в которой была видна маска. Все присутствующие восхищенно молчали.

– Я хочу, чтобы в семье Гусей теперь был полный набор сокровищ этой истории. Поэтому маску Баута я дарю своей крестной Кире.

Сказать, что все были в шоке, значит не сказать ничего. Правда, сестра Павла Петровича Нора громко засмеялась и даже захлопала, показывая то ли радость за племянницу, то ли степень своего опьянения. Она, несмотря на отсутствие большого количество тостов, уже набралась, а ее супруг был очень зол и напряжен, постоянно оглядывался и нервно крутил вилку в руках.

Платон, не обращая внимания на реакцию, вручил коробку ошалевшей Кире и нежно поцеловал ее в щеку.

– Ну а теперь давайте попросим Киру нам спеть, – вдруг сказала Ольга Леонидовна, сама садясь за рояль. – Милая, мы ждем.

Кира по инерции отдала коробку с подаренной маской Янису и прошла к роялю, где уже перебирала клавиши немного взволнованная мать.

В это время к ним за стол подсел очень тучный мужчина.

– Лев, – представился он Янису, протягивая руку, – родной дядя вашей невесты.

– А это Савелий, – ответил вместо него Платон, – он заикается, – просветил он мужчину первым делом, словно эта информация была жизненно необходима для общения.

– Надо же, – с сожалением сказал тот и посмотрел на Яниса как на прокаженного. Но выполнив, как ему показалось, все условности, уселся на место Киры и тихо спросил у Платона: – Ты что задумал?

Было видно, что Лев действительно обеспокоен. В этот момент и глава семейства Павел Петрович тоже подошел к их столу. Поискав глазами свободный стул и не найдя его, он молча встал у стола и пристально посмотрел на Платона.

Янис был не дурак и понял, что тут назревает семейный разговор, поэтому, взяв одной рукой упирающуюся Валентину, а другой подаренную маску, он пошел к импровизированной сцене, на которой уже начала петь под аккомпанемент матери Кира.

Вы думаете, что я невезучая,

Неправда, тут везение ни при чем.

А дело в том, что моя тень колючая

Закрылась от врагов ключом.

Вы думаете, я холодная,

И здесь ошибка ваша мне видна.

Моя душа, до чувств голодная,

От боли в толстый лед заключена.

Лицо мое, почти портретное,

Лишенное палитры чувств,

Ничем особо не приметное,

Скрывает множество безумств.

От непогоды и жестокости

Я защищалась как могла

И незаметно в грубой черствости

Была, как в сон, погружена.

Я просто Спящая красавица,

Спаситель потерялся мой, увы.

Но в жизни всякое случается.

Возможно, королевич – это вы?

Пока Кира пела, Янис неожиданно залюбовался ей. Его никогда не привлекал такой тип женщин – умные, целеустремленные, до оскомины правильные, он презирал их за то, что они пренебрегли своим правом быть женщинами и даже немного боялся за их ум. Простушки и любвеобильные барышни казались ему честнее в своих поступках, они никого не обманывали, ничего не просили и сами не обещали вечной любви. Отношения по расчету – вот что казалось Янису честным. Такие дамы не обидят, не предадут именно потому, что пока они чувствуют в тебе силу денег, они с тобой.

В преображенном образе Кира, конечно, выделялась сегодня вечером, но только ее настоящую он увидел именно сейчас, когда девушка запела. Нет, это не было, что называется, консерваторское пение, но оно было очень душевным. Янис знал с детства, что душа имеет красоту, правда, открывается она лишь тогда, когда человек занят тем, от чего она радуется. Когда он этим выводом поделился с матерью, та вновь горько вздохнула: «Глупенький, это всего лишь энергетическое поле. Когда-нибудь физики обязательно досконально изучат его, жаль, что это будешь не ты».

Янис не хотел верить в простоту объяснений физиков, ему всегда хотелось чуда. Физика ограничивала возможности, прерывала полет души и фантазии, оттого он ее ненавидел, ну и еще, потому что она в их семье была обязательна и почиталась не меньше Николая Чудотворца в православной церкви. Богом же в их семье была все же математика, наука, не знать которую было просто кощунством. Даже тот факт, что математикам не присуждается Нобелевская премия, принимался как личное оскорбление.

«Нет, – сказал он сам себе, – нельзя, ты не имеешь права. Ты сломаешь ей жизнь, ты брак. Таким женщинам очень просто ее искалечить, просто повести себя с ними как с любой другой, и все. На таких надо сразу жениться и любить их всю жизнь, а ты жениться не хочешь. Нет, не так. Тебе нельзя жениться, ты испортишь жизнь любой, а особенно такой – настоящей, которая верит в любовь и все понимает».

Словно услышав мысли Яниса, Кира, пропевая последнее слово в песне, взглянула на него так, словно правда спрашивала, он ли ее королевич. Чувство страха холодным камнем упало на грудь. Янис в ужасе стряхнул с себя все нахлынувшие так не вовремя мысли, появившиеся у него в голове, как собака отряхивает с шерсти воду – быстро и окончательно.

Когда же музыка полностью стихла, всем стало сразу не до песен – за крайним столом, где еще пять минут назад гости сидели мирно, разгорался скандал.

Павел Петрович, уже не сдерживаясь, орал на Платона. Лев же, как большой и толстый кот Леопольд, пытался заставить их жить дружно, но его ни один, ни другой не брали в расчет, было видно, что это застарелый спор двух конкурентов, было видно, что это дуэль.

– Что ты лезешь в мою семью?! – орал Павел Петрович, встав со стула и нависнув над столом, пытаясь яростным взглядом прожечь соперника.

– «Я», «мою» – ты, как всегда, думаешь только о себе. Как был ты эгоистом, Паша, так ты им и остался. Подумал бы для разнообразия о жене, в конце концов, – Платон говорил жестко и насмешливо.

– Моя жена не твоего ума дела, – Павел покраснел, и было видно, что он не контролировал сейчас себя. – Или что, захотелось как тогда? Один лучший друг сделал подлость другому лучшему другу.

Янис огляделся, ему казалось, что уже пора вмешаться, но остальные мужчины, присутствующие в зале, не думали помогать Льву успокаивать друзей. Надо сказать, и тот не сильно в этом преуспел, казалось, рассвирепевшие мужчины не замечали огромное препятствие.

В этот момент Ольга Леонидовна встала из-за рояля, быстро прошла сквозь зал к столику спорщиков и со всего размаха влепила пощечину своему мужу. Все ошарашенно замолчали, не зная, как поступить, а виновница всеобщего ступора выскочила из комнаты.

В тишине вновь послышались хлопки – это Нора продолжала веселиться.

– Прекрати пить, – тихо сказал Ники, но из-за гробовой тишины это услышали все.

– Да пошел ты, – грубо ответила ему Нора. – И вообще, что ты здесь делаешь?! – почти кричала она. – Ты хотел развестись, я согласна. У нас ни общих детей, ни общих денег, так что вали отсюда прямо сейчас, нам нечего делить.

Она встала и бросила бокалом в своего мужа, который сидел бледный и молчал. Бокал пролетел в сантиметре от его головы и, ударившись о стену, разбился вдребезги.

Этот звук словно разбудил находящихся в зале людей, и все сразу засуетились.

– Надо найти Ольгу, – сказал Павел и вышел из зала. За ним поплелись остальные, то ли дышать свежим воздухом, то ли тоже разыскивать хозяйку дома, а возможно, всем просто захотелось быть подальше от этого скандала.

К Янису подошла Кира, на ней не было лица.

– Вы меня удивляете, – решил пошутить он, чтобы отвлечь ее от грустных мыслей, – не много ли достоинств для брошенной невесты?

– Савелий не знал, что я пою, – рассеянно ответила она, вглядываясь в проем двери, видимо, высматривая в нем мать. – Делаю я это исключительно в узком кругу и только тогда, когда просят родители.

– Зря, – честно сказал Янис, – ваши ставки сильно вырастают. На вашем месте я бы пользовался козырной картой и насильно заставлял слушать себя всех кандидатов.

– Буду иметь в виду, – сказала Кира, видимо, не желая с ним спорить. – Это все из-за подарка, – вдруг сказала она, и стало понятно, что ее гложет на самом деле. – Мне надо вернуть его Платону.

– Что за чушь, – в этот момент активизировалась Валентина. Она стояла в обнимку с коробкой, которую дал ей Янис, и немного покачивалась. – Подарок тут ни при чем, а чтобы ты не наделала глупостей, я отнесу его в свою комнату – от греха подальше, чтоб, так сказать, не было соблазна.

– Валя, – Кира повысила на нее голос, – я взрослая девочка и сама решу, что мне делать.

– Мне, конечно, очень стыдно, но сейчас я с Валентиной согласен, – вступил в их спор Янис. – Утро вечера мудренее, захотите вернуть – сделаете это завтра. А что касается ваших родителей, то тут, скорее, что-то старое, покрытое толстым слоем плесени и пыли. Маской вы проблему не решите.

– Вот, – пьяно покачиваясь на каблуках, сказала Валя, – нудист дело говорит.

Янис взял Валентину под руку и, отведя на шаг в сторону, тихо сказал:

– Значит, так, сейчас идете в свою комнату, закрываетесь и сторожите ценнейший подарок. Никому не открывайте, я постучусь три раза, вот так, – на этих словах он постучал три раза Вале по голове. – Понятно?

Валентина долго соображала, но все же махнула утвердительно головой, и Янис, подтолкнув ее легонько к выходу, дабы она не потеряла правильную траекторию, вернулся к Кире.

– Что вы ей сказали? – удивилась она тому, как бодро Валентина взяла курс из зала.

– Главное, дать человеку важное задание, а вашей подруге срочно надо проспаться. Если бы я послал ее отдыхать, она бы никогда не пошла, но я возложил на нее важную миссию – охранять маску. В итоге она на посту, как бравый солдат, естественно, заснет, и возможно, я очень надеюсь, до утра мы ее не увидим – все просто, вуаля.

– Да вы стратег. Что же ваша гениальная логика не помогла вам, когда вы сидели на дереве? – уколола его Кира.

– Это был злой рок судьбы, от него не уйдешь.

Янис хотел продолжить эту мысль, но Кира, перебив его, как-то по-детски попросила:

– Помогите мне помирить родителей.

– Легко, – согласился Янис, в душе понимая, что перебрал с хвастовством, и потому решил красиво уйти от ответственности. – Но для этого надо найти вашу мать, а судя по выкрикам ее имени во дворе, она все еще в бегах.

– Она на чердаке, – сказала Кира, словно выдала страшную тайну. – Мама всегда туда уходит, когда обижается на папу, потому как он и подумать не может, что она способна на это.

– Залезть на чердак? – удивился Янис.

– На безрассудства. Мама очень положительный человек и практически не делает в жизни необдуманных поступков.

– Прям как вы? – спросил Янис, и Кира стыдливо махнула головой. – Ну если залезть на чердак – необдуманный поступок, то я тогда погряз в пороках, – казалось, похвастался он.

– Скорее всего, так и есть, – с сожалением согласилась Кира, словно поставив крест на своем собеседнике.

– Знаете, это не святость, это глупость, жизнь надо жить, а не бояться своей тени. И чердак – это всего лишь часть дома, а не тайная комната в Хогвардсе, куда ходить запрещено, – сказал Ян и, показывая всем своим видом, что обиделся, направился искать чердак.

Это оказалось нетрудным делом, видимо, потому как планировка дома была по-советски простой. У самой лестницы на чердак, проверяя, выдержит ли она его, откуда-то снизу Янис услышал жутковатый шепот:

– Ты кто?

По телу пробежали мурашки – в коридоре было пусто. Шепот не унимался:

– Ты кто?

Янис решил, что лучше ответить, потому как если спрашивают, значит, это им очень интересно. Кому им, он додумать не успел, потому как дверь рядом с лестницей приоткрылась, и шепот возобновился, но звучал он уже не так зловеще.

– Я Янис, – сказал он мальчишке, одним глазком выглядывающему из двери. – А ты это круто придумал – шептать в замочную скважину, меня прям чуть удар от страха не хватил.

– Правда? – тихо спросил мальчишка и улыбнулся так, как умеют только маленькие дети, от всей души.

– Я клянусь тебе, – сказал Янис. – Вон видишь, до сих пор мурашки по рукам бегают как сумасшедшие.

– А ты хочешь подняться за тетей Олей? – спросил мальчишка, показывая на деревянную лестницу, уходящую в потолок.

– Точно, – ответил Ян, – а ты догадливый. Давно она туда поднялась?

– Да только что, – вздохнул мальчик со знанием дела. – Плакала очень. Я хотел спросить, что случилось, а потом вспомнил, что должен спать, и не стал.

– Эт ты, брат, правильно сделал, иногда к взрослым лучше с лишними вопросами не подходить.

– Меня Петр зовут, – мальчуган вспомнил, что не представился, и по-мужски протянул Янису руку.

Рука оказалась крупной и крепкой, Ян уважительно ответил на рукопожатие и сказал:

– Значит, так, Петя, ты меня не видел, и мы с тобой не знакомы, это будет наш с тобой секрет. Иди в кровать и ложись спать.

– Не, – отрицательно махнул головой мальчишка, – я еще книгу про животных немного посмотрю. Мама мне разрешила. Мы сегодня ходили в цирк на попугая смотреть, там было много разных птичек, но попугай самый смешной. Завтра мы еще раз туда пойдем, мама мне обещала, – гордо сказал маленький Петр, показав этим, что странный дядя ему не указ, и пошел в комнату, не прикрыв за собой дверь.

Когда Янис поднимался по лестнице, то сильно засомневался в том, что Ольга Леонидовна на чердаке. Хотя, возможно, есть какой-то другой путь, потому что представить красивую сорокасемилетнюю женщину на каблуках и в узком платье, поднимающуюся по этой ненадежной лестнице, было трудно. Но он ошибся. Ольга Леонидовна сидела на полу у огромного панорамного окна и смотрела на звезды, как маленькая девочка, обхватив ноги руками.

– Ольга Леонидовна, – сказал издалека Янис, – не пугайтесь, это я, Савелий, жених Киры.

Она все же вздрогнула от его слов, но быстро взяла себя в руки и тихо сказала:

– Проходите, садитесь.

Янис подошел и сел рядом на теплый деревянный пол. Как хозяйка дома он этого сделать не мог, поэтому просто вытянул ноги вперед. Нарушать тишину молодой человек не посмел и просто присоединился к немому разговору со звездами.

– Млечный Путь сегодня тусклый, – не выдержал он, – в это время года он всегда такой. Вы обязательно посмотрите на него в августе, это что-то невообразимое. Особенно красив Млечный Путь в созвездии Лебедя. Возле яркой звезды Денеба он разбивается на два потока, ниспадающих к горизонту. Есть такое поверье: если увидишь звезду, летящую между этих двух потоков Млечного Пути, можно спасти душу.

– Чью? – вдруг спросила Ольга Леонидовна, хотя до этого Янису казалось, что она его совсем не слушает.

– Неважно, – ответил он ей философски, – ту, которую вы хотите спасти.

– Вы знаете, Савелий, мне с детства казалось, что именно я обязана сделать мир лучше. Спасти, защитить и осчастливить человечество, – начала говорить Ольга Леонидовна, видимо, тишина стала тяготить уже обоих. – Мое детство пришлось на период холодной войны, на всеобщее ожидание ежесекундной трагедии. Вы, наверное, и не слышали, было такое стихотворение, сейчас даже не вспомню автора. «Мистер Рейган, вы скажите, для чего войны хотите? Может, нужен вам весь мир и любимый мой зефир?» Ну и так далее. Читала я его на утреннике и плакала. Мне казалось, что, если бы этот мистер Рейган знал, что мы хорошие, он бы не захотел убивать. Тогда я пришла домой и написала ему письмо, попросила, чтобы он не высылал свои ракеты на нашу родину. На конверте написала: «Америка, Белый дом, президенту Рейгану».

– Ну и как, сработало? – спросил Янис, ища на черном сочинском небе Большую Медведицу.

– Ну как видите, – растерялась Ольга Леонидовна от вопроса, – ядерной войны не случилось. Правда, я не уверена, что это именно моя заслуга, но ведь и обратное не доказано.

– Согласен, – похвалил ее откровения Янис. – Ну а что потом?

– А потом детство закончилось, и началась жизнь. Рано потеряв родителей, я стала трусихой и уже не хотела никого спасать, мне хотелось, чтобы спасли меня.

– Я тоже в детстве мечтал осчастливить весь мир, но пошел другим путем.

– Как? – поинтересовалась женщина, видно, просто ради приличия.

– Я вышел на Красную площадь и начал шутить. Тогда никто не знал про стендап, видимо, я был его основателем в России. Заготовленные анекдоты путались, от стеснения я краснел и запинался, но мне казалось, что если я развеселю хоть одного человека, то мир станет чуточку лучше.

– У вас получилось? – спросила Ольга, по-прежнему не поворачивая головы.

– Нет, – махнул головой Янис. – Те, кого я так мечтал осчастливить, вызвали полицию, и родители со вздохами и подзатыльниками вытаскивали меня из детской комнаты милиции, попутно объясняя, что их сын не диссидент, а анекдоты на Красной площади – это юношеский максимализм.

– Печально, – пожалела его Ольга Леонидовна.

– Нет, – не согласился Янис, – этот случай научил меня тому, что нельзя людей сделать счастливыми насильно. Счастье – понятие добровольное, и только те, кто готовы его принять, могут стать счастливыми. Вы должны сейчас помириться с мужем и выяснить отношения чуть позже. Не ради него или себя, ради Златы. Слишком много у нее перед свадьбой потрясений: сначала кто-то убил голубей, потом этот скандал. Кстати, голуби меня беспокоят намного больше и не дают покоя. Вот как здравомыслящему человеку могла прийти в голову идея: а пойду-ка я задушу парочку голубей?

– Парочку? – удивилась хозяйка дома. – Я слышала, их было больше.

– Ну, видимо, наш киллер разошелся, – пожал плечами Янис. – Вот это на сегодня более важный и, по мне, самый неприятный вопрос. Кто этот живодер и зачем ему это было нужно? Я не верю в случайности. Если бы в вашем доме жил любитель помучить животных, который убивал бы для удовольствия, вы бы наверняка знали. Такое скрыть невозможно, это проявляется в поступках, в разговорах, в действиях постоянно. Но ведь такого нет?

– Нет, – подтвердила женщина. – Я ни за кем такого раньше не замечала. У нас, конечно, так себе характеры у родственников, но тяги к насилию я не видела.

– Вот, – подхватил мысль Янис. – Значит, тот, кто это сделал, преследовал определенную цель, но какую? Чего он добивался от смерти бедных птиц? Хотел запугать, сорвать свадьбу, о чем-то напомнить?

– Я не знаю, – Ольга Леонидовна немного растерялась от эмоционального и такого настойчивого расспроса Яниса, словно именно она должна дать ему ответ, и, решив закрыть тему с голубями, сказала: – Вы правы, надо идти мириться.

– Верное решение. Не нагнетайте ситуацию и поторопитесь, пока ваш супруг не подал заявление о пропаже жены в полицию.

– Да, конечно, – махнула головой Ольга Леонидовна и первый раз взглянула Янису в лицо. – Моей дочери повезло с вами. В вас чувствуются ум и жизненная сила, спасибо вам.

Янис растерялся, не зная, что ответить, и сказал на автомате так, как привык, – с не всем понятным юмором:

– Я ей тоже каждый день об этом говорю, но она пока слабо верит в свою удачу.

Он тут же испугался, что Ольга Леонидовна обидится, но она оценила шутку, улыбнулась и, казалось, выдохнула.

Спускались по очереди – первой очень ловко это сделала дама, учтиво пропущенная вперед Янисом. Дверь, за которой изучал книгу про животных маленький мужичок Петя, была по-прежнему приоткрыта, как будто предлагала подглядеть милую картину, как маленький мальчик, сидя на кровати, перелистывает страницы большой книги. Рядом с ним сидел Лев, словно прикрывая большой спиной маленькое дитя. Не встретив более абсолютно никого, Янис с Ольгой Леонидовной спустились на второй этаж, где и застали в совершенно пустом зале ужасную картину.

На полу у столика с клетками, где сидели голуби и стояла подставка с бриллиантом, лежал Ники, которого так настойчиво полчаса назад выгоняла Нора. Уйти он уже никуда не мог, потому как из его груди в области сердца торчала стрела с красивыми разноцветными перьями, а удивленный взгляд распахнутых глаз смотрел в вечность. Над ним, склонившись, стоял Федор. Он как-то неловко держал в руках арбалет, словно пытался отдать его вошедшим Янису и Ольге Леонидовне, в его живых, но таких растерянных глазах плескался страх. Ладони и рубашка у мужчины были в крови, отчего арбалет в его руках выглядел устрашающе.

Когда Янис закончил в голове все свои восклицания, на мысли «Валентину убью» в зал влетела Злата и завизжала таким невозможным фальцетом, который был неподвластен человеку:

– Зачем ты его убил?! Зачем, зачем? Ненавижу!

* * *

– Федя не убивал, – шепотом сказала Кира, чтобы не разбудить спящую Валентину.

Сочи уже освещался ярким утренним солнцем, и воздух, очищенный ночью, был очень вкусным.

После ужасной ночи Ян с Кирой поднялись в номер к Вале, чтобы рассказать той о страшных событиях первыми и не дать попасть впросак. Валентину, конечно, хотела разбудить еще полиция во главе со Станиславом Сергеевичем Пражским, следователем, приехавшим на вызов об убийстве. Не поленившись, он сам поднялся проверить, правда ли она набралась до такой степени, что ее невозможно разбудить, или это обман. Потерпев фиаско, он выписал Валентине повестку и оставил в покое.

Скорее всего, подруга уже проспалась, и им удалось бы ее сейчас привести в чувства, но после ужаса ночи, криков, стонов и завываний, переходящих в вой, хотелось немного тишины. Поэтому друзья по несчастью вышли на небольшой балкон в комнате, которую занимала Валя, и, наслаждаясь ранним утром, нехотя перешептывались.

– Мне тоже так хочется думать, но… – медленно ответил Янис.

Больше всего на любых морских курортах он любил раннее утро. Когда солнце ласковое, воздух свежий, небо голубое и по причине всеобщего сна – тишина. Именно в такие моменты приходили свежие идеи и гениальные решения, именно в такие моменты казалось, что не все потеряно и, может, и он тоже годится для счастья.

– И чего вы ко мне приперлись? – услышали они скрипучий голос из комнаты.

– Беда у нас, Валя, – грустно сказал Янис. – Но я рад тебя видеть.

– Я что, маску потеряла? – вскрикнула та и вскочила с кровати, но, по пути застонав и схватившись за голову, уже менее резво вышла на балкон. Оглядевшись, Валентина села на высокий порог комнаты и выдохнула. – Аспирину не найдется? – виновато спросила она, и Янис протянул ей заготовленный бокал с шипучкой. Забыв поблагодарить, девушка залпом выпила жидкость и, сделав небольшую паузу, обратилась к почти заснувшей Кире:

– Так что случилось-то, рассказывай, а то этот будет сейчас тянуть театральную паузу, мститель фигов.

– Федя убил Ники, – просто сказала Кира.

Видимо, за бесконечное количество раз, произнесенных за ночь, она привыкла к этой фразе как к данности, страшной и невозможной, но все же данности.

– Что? – тряхнула головой, как мокрая собака, Валя, стрясая остатки сна.

– Так думает полиция, – добавил Янис.

Его тоже морил сон, оттого слова тянулись, как жевательная резинка. Он вспомнил, что толком не спал уже трое суток.

– За что? – продолжала бросать союзами Валентина.

– Из ревности, – вздохнула Кира. – У них со Златой, оказывается, был роман.

– Вот это номер. Так думает следствие? – уточнила почти полностью пришедшая в себя Валя.

– Нет, это нам всем рассказала Злата, – тихо сказал Янис, вспоминая ужасное предательство невесты, когда она каждым словом закапывала своего жениха.

– А потом, когда приехала полиция, – эти слова Кира говорила уже с закрытыми глазами, – папа обнаружил, что пропал бриллиант Баута.

– Как? – вновь впала в ступор Валентина.

– Никто так и не понял, – пожал плечами Янис. – Обыскали весь дом, даже тебя поднимали, вдруг ты на нем уснула, но нигде не нашли.

– То-то я думаю, почему у меня в комнате все вверх дном, – оглянулась Валя. – Странно, как это я не проснулась, ведь я так чутко сплю.

Но посмеяться над ее словами уже никто не мог, Янис и Кира тихо спали в плетеных креслах на маленьком балконе, и даже яркое солнце не мешало их глубокому сну.

1805 год, подмосковное имение Аморное

Жизнь Глафиры Гусь удалась во всех смыслах. Старый Ринальди любил ее сильнее жизни, она родила от него троих сыновей и воспитывала их в сытости и достатке. Антонио не обманул Джакомо Казанова и ни разу не заставил жалеть красавицу Глафиру о жизни с ним. Имея статус придворного архитектора, он через некоторое время выкупил ее паспорт и сделал свою любовь свободной. Под Москвой он приобрел имение и подарил его девушке, как положено, со всеми бумагами. Здесь и росли его сыновья, пусть он их и не признал официально, но всей душой считал их всех своей семьей. Название имению дала Глафира, от итальянского слова «аморе», что означало любовь.

Беда случилась двадцать лет назад: старый Антонио Ринальди на строительстве Большого театра упал с лесов и сильно заболел. Глафира выхаживала своего, как она считала, мужа всеми возможными средствами, но мысль, поселившаяся в его голове, уже не давала покоя. Он хотел умереть на родине. Поэтому несколько оклемавшись, чтобы выдержать дорогу, итальянец собрался в путь. Надо отдать должное, Антонио звал с собой и Глафиру, но она наотрез отказалась покидать Россию. Так и стала жить она уже сама по себе. Невенчанный муж оставил некоторые накопления ей и детям, да и сама Глафира оказалась недурной хозяйкой. Выросшая в деревне, она ловко обращалась с имением, подаренным ей Антонио, с урожаем и крепостными, оттого все были довольны и счастливы, живя в достатке и сытости.

Сначала Ринальди передавал ей с оказией через ехавших в Россию иностранцев гостинцы, деньги и даже украшения, но десять лет назад они закончились. Последним известием было, что ее муж умер в Риме, как ему и мечталось.

Глафиру же сейчас грызло нечто другое – сыновья выросли резвые, горячие, быстрые на расправу. Как бы не случилась беда после ее смерти, как бы, деля наследство, не погорячились ее мальчики. Ладно, поместье и деревню с крепостными можно продать и поделить деньги, а вот бриллиант Баута, что ей подарил самый любимый и дорогой человек, как быть с ним? Конечно, Глафире хотелось передать это сокровище старшему сыну, это была только ее тайна, о которой не знал никто, но старшенький был сыном Джакомо. В его лице Глафира видела знакомые черты и упивалась красотой и умом своего ребенка. Младшие, словно чувствуя это, ревновали мать, всячески пытаясь показать себя, но это было бесполезно, потому как ее сердце навсегда было отдано ребенку, рожденному от любимого человека.

Каждодневные мысли томили душу уже немолодой женщины: как сделать так, чтобы бриллиант попал в нужные руки и не было вражды? Решение пришло само – старшенький решил жениться, да и партия подобралась удачная – засидевшаяся дочка соседа-купца. Ему очень хотелось все-таки пристроить дочь, и он, закрыв глаза на то, что соседи хоть и состоятельные, но безродные, дал согласие на женитьбу. Выигрывали от этого все: и купец, и Глафира. И сынок ее старшенький, красавец, каких не сыскать, для засидевшейся невесты был подарком. Тогда-то и собрала она своих сыновей и сказала:

– Есть у меня тайный камень, его у самой Екатерины Второй выиграл в карты один итальянец по фамилии Казанова. В ответ он подарил ей карнавальную маску Баута. Теперь и камень этот драгоценный, и маска носят одно имя. Этот камень можно передавать по наследству только старшему и только в день его женитьбы. Воля это не моя, а императрицы, – соврала Глафира для важности, – исполняю я ее, и в обязательном порядке надо документы подписывать о принадлежности его. Ты же, – обратилась она к старшенькому, – точно так же будешь поступать с ним дальше и детям своим передашь и внукам. Только так этот камень будет помогать, спасать и дарить удачу, иначе его сила потеряется.

Сыновья на удивление спокойно перенесли эту новость, словно и не нужна была эта суета с бумагами, но Глафира все же оформила все как надо.

Закончив все бумажные дела, в день свадьбы она повесила мешочек с камнем на шею сыну и выдохнула. Ночью же ей приснилась старуха колдунья, к которой они ездили когда-то с Казановой. Она хохотала в голос и трясла своими седыми волосами. От испуга Глафира получила удар в сердце и, не просыпаясь, умерла. Она уже очень скоро встретится со своим Джакомо, которого продолжала боготворить всю жизнь. Женщина не знала, но он уж семь лет как наблюдал за ней, сидя на облаке.

* * *

В это тихое раннее утро, которое ничем не напоминало об ужасах ночи и даже постаралось скрыть его следы, в доме не спали всего два человека, остальные же пребывали от усталости в мертвецком сне, если прилично так сказать после пережитого.

Одна из бодрствующих была Валентина. Она мучилась жутким похмельем, но больше того – любопытством и невозможностью узнать подробности событий, прошедших так бессовестно без нее, от этого у девушки начиналась истерика. Эти двое извергов сказали только «а» и мгновенно уснули. Валя даже хотела отомстить и оставить их там сгорать на беспощадном южном солнце, но позже любовь к подруге взяла верх, а Янису помогла прицепом, открыв огромный солнечный зонт, который, как во всех приличных южных домах, стоял тут же на балконе. Она не знала, куда себя деть. Позвонила мужу, сказала, что любит его. Он, конечно, заподозрил неладное в ее звонке в пять утра, но та убедила суженого, что все в порядке, просто не спится. В душевном беспокойстве, но все же немного заняв себя звонком мужу, Валентина развлекалась как могла: убралась в комнате, сделала маску для лица и даже еще раз обыскала все вокруг, вдруг она под воздействием шипучего напитка все же припрятала где-нибудь бриллиант Баута.

Ей даже в голову не приходило, что где-то в недрах этого большого дома так же маялся еще один человек – убийца. У него уже не было пола и возраста, потому что те, кто становятся убийцами, теряют все это и превращаются в бездушные субстанции, по-прежнему продолжающие свое существование на Земле, но перестающие быть частицей Бога. У этой субстанции бессонница, конечно, была не такая радужная, как у болеющей похмельем Вали. Ломка в организме напоминала ломку наркомана, ну, по крайней мере, именно так ее представляла субстанция раньше – тягуче, болезненно и невыносимо. Мир из обычного превратился в черно-белый, словно кто-то опустил фильтр на камеру собственного кино. «Убийца, убийца, убийца», – проговаривала субстанция про себя это страшное слово, словно пробуя его на вкус. Это произошло в первый раз, и субстанция поняла, что это не так страшно, как казалось в другой жизни. В жизни, которая уже никогда не случится, которую вчера этот подонок ее перечеркнул. Или субстанция сама ее перечеркнула, она уже запуталась.

Убийцу тоже сморил сон, и когда адреналин стал отпускать, последней мыслью в его голове промелькнуло: «А убивать не страшно».

* * *

– Доченька, вставай, надо поесть, – в комнату к Злате зашла Ольга Леонидовна и поцеловала дочку в мокрую от слез щеку. – Пошли, поможешь мне в столовой, я всех отпустила, а у нас сегодня очень много гостей.

Слово «гости» резануло слух обеих женщин, словно напомнив, что еще вчера было все по-другому, еще вчера были гости.

Ольга Леонидовна, смутившись, вышла из комнаты, а Злата все лежала и смотрела в потолок – она не хотела жить, не видела в этом никакого смысла. Ее любимого Ники больше нет, и именно она виновата в его смерти. Именно она придумала эту дурацкую свадьбу с Федором, который оказался шизанутым убийцей. Весь ужас Злата выплакала там, в зале, когда кричала на него и приводила в ступор своими откровениями абсолютно всех близких, от матери с отцом до тети Норы, которая была убита дважды. Первый раз – увидев труп мужчины, которого любила и с которым жила последние десять лет, а второй раз, когда узнала, что ее родная племянница спала с ним. Мысли сами унесли девушку во вчерашний вечер, когда он был еще жив.

Злата, сидя за столиком, словно на репетиции своей свадьбы, явственно, всеми своими внутренностями, дрожащими мелкой дрожью, почувствовала, что это все неправильно, что пора прекращать спектакль. Нет, она не собиралась делать это сейчас публично и еще раз унижать неудавшегося жениха. Злата сделает это завтра с утра. Напишет записку и сбежит в горы, на любимую Красную поляну. Затеряется на время в одном из шикарных отелей, что понастроили сейчас там в предостаточном количестве, и переждет бурю, которая будет бушевать здесь, внизу, у моря. Восстановит себе нервы и цвет лица, а также, возможно, забудется в компании какого-нибудь столичного мажора, приехавшего поиграть в местное казино. Такие на Красной поляне обитают в большом количестве, они веселые и ничего особенного не просят, потому как имеют в своей жизни всего и в достатке.

План был принят в голове, мысленно Злата уже складывала вещи в свою дорожную сумку, какие ей пригодятся там, в горах, а сегодняшний день просто надо пережить.

Пережить. Сейчас Злате казалось, что она не пережила вчерашний вечер, а умерла вместе с Ники, пронзенная стрелой насквозь.

Почему вчера поругались мать с отцом, она так и не вникла. Был подарен этот камень Баута, который отец отчего-то так культивировал в семье. Ей в двадцать лет казалось, что это чушь, человеку нужны деньги, а не камень, и она мысленно планировала продать его подороже в будущем, не передавая по наследству. Ведь обязательно кто-нибудь из ее потомков это сделает, почему не она? Злате даже в голову не приходила мысль, как так случилось, что никто до нее не воспользовался этой привилегией.

Затем Платон, ее обожаемый Платон, которого она любила больше своего родного дяди Льва, подарил Кире подарок – ту самую маску, что тоже постоянно фигурировала в эмоциональных рассказах отца.

Злата была уверена, что ее не существует в природе. Да что там, все, что отец говорил про камень, девушка считала враньем, ну или красивой легендой для того, чтобы придать значимость и цену отцу. Подарок хоть и удивил ее, но надвигающуюся бурю она не заметила, а потому, когда буря наступила, Злата не поняла ее причину. Единственное, что порадовало – это пьяное откровение тетки, поэтому, как только все гуськом потянулись к выходу, Злата подошла к столику, за которым уже в одиночестве сидел Ники. Гости еще не полностью покинули зал, но девушка, не заботясь о том, как будет чувствовать себя ее несостоявшийся жених, наклонилась и, улыбаясь, прошептала:

– А ты все-таки любишь меня.

Ники схватил ее резко за шею, потянул к себе ближе и, очаровательно улыбаясь, прошипел:

– Ты мне надоела.

Со стороны могло показаться, что они любезничают, так искрились счастьем ее глаза, но на самом деле каждое его слово ранило в самое сердце.

– А где вы были во время убийства? – спрашивал ее сонный полицейский, записывая что-то.

– Я? – Злата растерялась от такого вопроса. Для нее все было понятно: вот Федя с арбалетом, он снял его со стены у отца в кабинете, вот Ники со стрелой в сердце – при чем тут она? – Я искала в саду маму, – соврала девушка. На самом деле она никого не искала, а сидела под кустом и тихо оплакивала свою обиду, но признать этого Злата не могла.

– Вы кого-нибудь видели на улице или вас кто-нибудь видел? – продолжал уточнять симпатичный полицейский. Она не разбиралась ни в чинах, ни в званиях, они были все для нее просто полицейские.

– Нет, – Злата отрицательно махнула головой, – я никого не видела. Единственное, сразу после выхода из зала, еще в коридоре второго этажа, ко мне подошла Айгуль. Она пыталась меня успокоить, говорила что-то в таком роде, что все придут в себя и что свадьба обязательно будет самой лучшей. Но я была не в настроении разговаривать и ответила ей резко, что именно, не помню.

Это тоже была ложь, просто Злата не хотела, чтобы этот напыщенный следователь знал, что она никогда не собиралась замуж за Федора, а свадьба всего лишь фарс. И именно это она грубо сказала Айгуль, возомнившей себя частицей семьи и теперь лезущей во все события.

– Значит, теоретически вы могли зайти в зал, взять оружие и выстрелить, – продолжал говорить служитель закона, и у Златы защемило сердце, – бросить после арбалет и снова выйти во двор, так? – он пытливо посмотрел на Злату, словно пытаясь прочитать ее реакцию.

– Вы что, меня подозреваете? – удивилась Злата и аж задохнулась от волнения.

– Это моя работа, – спокойно ответил ей полицейский и продолжил: – А как вы думаете, кто мог украсть бриллиант? – вдруг спросил он.

– Понятия не имею, – ответила она, и сонный, по ее мнению, Станислав Сергеевич Пражский, следователь прокуратуры города Сочи, понял, что на этот вопрос девушка ответила небрежно, словно он ее совершенно не волновал, а вот про убийство любимого что-то недоговаривает. Он поставил большой вопрос напротив ее имени.

Злата не знала этого, но, выходя из кабинета отца, который на время стал для полиции рабочим местом, задала себе вопрос: смогла бы она убить Ники? И честно ответила: после того, что он ей вчера наговорил, да. Тогда последовал следующий, более страшный: а не она ли это сделала? Вопрос прозвучал набатом в голове и остался без ответа.

* * *

– Бернд Матиас, между прочим, великий физик, говорил: если в журнале по физике вы видите формулу, занимающую четверть страницы, забудьте о ней. Она не верна. Природа по своей сути не настолько сложна, – рассуждал Павел Петрович, отпивая из чашки крепкий кофе, – так что твои домыслы, Лев, что Федора подставили, маловероятны. Слишком сложная выходит комбинация для того, чтобы посадить глупого мясника с десятью классами.

– При чем тут образование! – возмутилась такой надменности со стороны мужа Ольга Леонидовна.

У нее сильно болела голова, но она хлопотала по кухне и кормила завтраком огромную на данный момент семью. Нанятые официанты пришли утром и убрали остатки банкета, который вчера так и не закончился. Ольга Леонидовна, конечно, планировала сегодня, как обычно, нанять людей для обслуживания, но в текущей ситуации посчитала это лишним, решив, что справится сама. Получалось у нее неважно. Хорошо, что Валя и Кира помогали ей накормить домочадцев.

– Я не верю в сказки про равенство людей, – ответил ей Павел Петрович резко. – Физик-ядерщик легко научится штукатурить, но вот штукатур черта с два запустит реактор.

Риторика хозяина дома о будущем зяте резко поменялась, и казалось, он совсем не сочувствует ни ему, ни его жертве, ни собственной дочери.

За утренним, а если быть точным, полуденным столом сидели все, даже друг задержанного вчера Федора Артем, который, к слову, чувствовал себя здесь очень неловко, но поделать ничего не мог – полиция настоятельно рекомендовал не покидать город. Ночью Артем пытался уйти в гостиницу, но Ольга Леонидовна его остановила, определила в спальню и просила не обижать отказом. Артем остановился у Федора, оставив все свои вещи в его квартире, и теперь, когда того задержали, остался, так сказать, без чемодана и жилья.

Женщины словно договорились – появились в столовой без макияжа и попеременно то одна, то другая принимались реветь, и было непонятно, оплакивают они убитого Ники или Федора, вина которого была и правда очень расплывчата.

Только маленький Петр был весел и бодр, он категорически не понимал странного настроения взрослых. Мальчишка по-деловому уплетал бутерброды и запивал их сладким чаем. Периодически он пытался спросить что-то у своей матери, но она на все вопросы отвечала одинаково отстраненно: «Ешь и иди играй, не мешай взрослым».

– Не знаю, Павел, я бы не был так категоричен, – все еще спорил с братом Лев. Из-за полноты ему было жарко, и он постоянно вытирал свою лысину огромным платком, похожим на маленькое полотенце. – Я видел его глаза, он утверждал, что не убивал.

Сказав это, Лев Петрович оглядел стол, словно ища поддержки, но никто не поднял на него глаз, словно боясь показаться трусом.

– Ты хочешь, чтобы он признался тебе в убийстве? Он простак, но не дурак, – брезгливо прокомментировал несостоявшегося зятя Павел.

– А я согласен со Львом Петровичем, – ответил Янис чересчур радостно, и все повернули к нему головы. Монотонное переговаривание двух братьев шло фоном, но вот когда заговорил чужой, всех накрыл страх. Казалось, что каждый в этом доме сомневался в виновности Федора, но подумать об этом боялся, как и сказать вслух. – Может, он и хотел убить Ники из ревности, допускаю, а вот бриллиант ему зачем красть? Он и так принадлежал бы ему по праву. При этом у Феди не нашли камня. Я думаю, кто украл, тот и убийца, а жених случайно оказался не в то время и не в том месте.

– Между прочим, – вступил в разговор Глеб, как всегда, приглаживая свою и без того идеальную прическу, – у него руки были в крови.

– Ну это вообще не доказательство, – усмехнулся Янис. – Чтобы убить из арбалета, не надо пачкать руки, а Федя объяснил, что попытался помочь Николаю, он не понял, что тот уже мертв.

– Вы, Савелий, человек в нашей семье новый и, возможно, не знаете, что я учился в академии ФСБ, поэтому несколько больше вашего понимаю в этом.

– Так вы служите в ФСБ? – спросил Янис нарочито восторженно, но вместо Глеба ответила его мать, сухо выплюнув слова. Она, как обычно, была с сигаретой, вставленной в длинный мундштук, правда, яркого боевого раскраса на ее лице уже не было, да и прическа выглядела несколько растрепанной.

– Полиция разберется, – сказала Нора, словно ставя точку в этом разговоре.

– А никто не понял вчера по вопросам этого Станислава Сергеевича, он правда подозревает Федора или просто задержал его для порядка? – спросил Платон. От вчерашней ссоры ничего не осталось, словно и не кидались обвинениями два старых друга.

Домочадцы вяло, но все же стали делиться мнениями, даже Злата выдвигала какие-то гипотезы, забыв, как вчера была уверена в своем обвинении. Единственное, что явно читалось, это то, что ей было неудобно перед своей теткой, и она старалась не смотреть в ее сторону.

Валентина, воспользовавшись образовавшимся небольшим хаосом, подошла к Кире и Янису, сидевшим за столом вместе, как и положено жениху и невесте, и прошептала:

– Срочно на собрание.

– Опять в розы? – немного громче допустимого возмутился Янис. – Валя, побойтесь бога, на мне скоро живого места не будет.

Но та уже не слушала его горестные возмущения и гордо вышла из столовой. В розы Янис пролазил, как всегда, последним.

– А вот мне интересно… – зашипела на него Валя, с утра поговорить они не успели. Валентина первой убежала на вкусные запахи в столовую, а Киру и Яниса разбудила уже Ольга Леонидовна и тоже поторопила на поздний завтрак.

– Постойте, – остановил ее Янис. – Надо войти полностью, а то в прошлый раз мой зад предательски выдал наше собрание Глебу. – Когда все передвижения были закончены, он, держа во рту вновь израненный шипом палец, уточнил: – Так чем же так тайно интересуется наша спящая королева, не побоюсь этого слова?

– Да, Валь, – согласилась с ним Кира, – может, хватит в шпионов играть, уже не до этого.

– Не до этого?! – возмутилась Валентина и, набрав побольше воздуха, шепотом закричала, ну, по крайней мере, ей хотелось так думать: – Между прочим, я вас еще вчера в этих же самых кустах предупреждала, что кого-то убьют.

– Согласен, – махнул головой Янис, – эти стены, а вернее, эти лепестки помнят ваши предсказания. А кстати, Кира, действительно, почему они не цветут?

– По-моему, это поздний сорт, – задумалась девушка на полном серьезе, – хотя надо спросить у мамы.

– Вы что, издеваетесь? – возмутилась Валентина, переводя взгляд с одного на другого. – И чего ты, Кира, с ним любезничаешь, ты забыла, этот змей-искуситель еще три дня назад голым на дереве сидел.

– Ничего я не любезничаю, – смутилась Кира.

– Вот умеете вы, Валя, все испортить, – вздохнул Янис. – Так что вас так беспокоит? Кто убил Ники, тут, как с Кеннеди, пока загадка, правда, надеюсь, в нашем случае все же удастся расследовать данное преступление. Пока Федя задержан и под подозрением, но ради этого не стоило лезть в эти кактусы.

– Розы, – поправила его Кира.

– Не знаю, я уже не уверен. То, что имеет столько колючек и не цветет, для меня кактус. Кстати, Кира, вам не показалось, что ваш отец как-то уж очень спокоен по поводу исчезновения своего дражайшего камня? – спросил он.

– Это не так, – ответила девушка. – На самом деле он очень сильно переживает, просто в доме произошло убийство, и отец понимает, что камень – мелочи по сравнению с чьей-то жизнью.

– Так-то оно так, – философски ответил ей Янис, что-то обдумывая, – но вот ваш отец… – но закончить мысль не успел.

– Меня интересует, что ты вчера сказал полиции, – перебила его Валя. Ей было обидно, что эти двое не воспринимают ее всерьез, и она решила сделать важное и разоблачительное заявление. – У тебя нет паспорта, ты не Савелий, коим тебя считают в этом доме. Что ты им сказал? – последний вопрос Валентина произнесла по слогам, как это делали в ее любимых детективах, когда прижимали преступника к стене.

– Все очень просто. Я показал им бумажку и сказал, что это паспорт, – ответил Янис не улыбнувшись, чем привел Валентину в замешательство.

– Действительно, – сказала Кира, – вчера на эмоциях я даже не подумала об этом.

– А вот меня этот вопрос беспокоит с пяти утра, с момента, когда вы меня бессовестно разбудили, – очень гордо сказала Валя, поднимая свой рейтинг детектива. – И не надо нести чушь про листочек.

– Это совершенная правда, – сказал Янис. – Такой фокус проделывал Вольф Мессинг, он дал кондуктору в поезде газету и внушил ему, что это билет. Я вчера вспомнил этот трюк и решил воспользоваться, – в этот раз Янис улыбнулся.

Кира же вмиг стала серьезной и пристально посмотрела ему в глаза. Казалось, вчерашний день сблизил их, но сейчас все доверие разлетелось как дым.

– Ну ладно, хорошо, – молодой человек сдался под натиском этих карих глаз. Он еще вчера понял, что придется признаваться, но тянул как мог.

– Я так и думал, что вы здесь, – в кусты не полностью, но все же протиснулся Глеб. Его лицо светилось счастьем, а рот обещал порваться от улыбки. – Срочно все в столовую, там такое!

– Что, опять кого-то убили? – ахнула Валя.

– Валентина, из вас детектив, как из меня дрессировщик ротвейлеров. Для такой новости он слишком довольный, – посетовал Янис. – Скорее всего, нашли убийцу.

– Ну, – расплывчато сказал Глеб, продолжая лыбиться, – возможно. Но вас там очень ждут, у публики к твоему жениху масса вопросов, – загадочно обратился он к Кире и исчез так же, как и появился.

– Ну вот, – вздохнула Валя, – приехали. Но предлагаю биться до конца, ориентируемся по обстоятельствам, – скомандовала она и, выдохнув, словно и правда шла на битву, первой покинула импровизированный штаб.

– Ты можешь уйти прямо сейчас, – сказала Кира, глядя Янису в глаза.

– Нет, – ответил он, – теперь я не хочу уходить. Что-то случилось, я пока не знаю что, но чувствую, что должен остаться.

Когда они вошли в столовую, где по-прежнему мирно пахло кофе, то их ждала немая сцена из комедии «Ревизор». Все обитатели дома напрочь забыли про вчерашнее происшествие, а молча смотрели на вошедших с неподдельным интересом. Валентина же, которая вошла первая и все поняла, выпучила свои и без того огромные глаза, показывая в сторону, где стоял незнакомый Янису молодой человек.

– Может, ты объяснишь нам, Кира, что происходит? – первым начал говорить Павел Петрович, нарушив тишину. – Вот мужчина представился нам как Савелий Грассман и утверждает, что является твоим молодым человеком и что именно он работает с тобой в университете на кафедре.

Ольга Леонидовна прижала руки к губам, словно боялась сказать лишнего, а Кира молчала, вглядываясь в бывшего жениха. В ее глазах было столько ненависти и брезгливости, что Янис даже испугался за нее.

– Сейчас я вам все объясню, – холодно сказала Кира.

1805 год, подмосковное имение Аморное

Старший сын Глафиры Александр был раздавлен. После смерти матери младших братьев словно подменили. Мгновенно став злыми и жадными, они словно разорвали в клочья причитающееся им наследство и разошлись по разным сторонам, забыв о существовании друг друга. Родовое имение ему удалось сохранить – благодаря состоянию жены он выкупил у братьев их доли, став единственным и полноправным владельцем родного дома. Александру было трудно расставаться с родными людьми, хотя он всю жизнь ощущал, что не такой, как братья, но думал, это потому что мать по-особенному к нему относилась. Сегодня же стало все понятно.

Когда Александр с женой уже в своем поместье пили утренний чай, вбежал управляющий и, долго кланяясь, сказал:

– Барин, там к вам человек из Москвы пожаловал, говорит, по важному делу.

– Пусть проходит, – равнодушно велел Александр. Жена его тут же засуетилась, дала указания девке и сама ушла, дабы не мешать мужу разговаривать с важным человеком.

Вообще, Александру очень повезло с ней, хоть и не отличалась его супруга красотой да грацией, но жили они душа в душу. Было у нее много других важных достоинств: она была умна, умела поддержать разговор, а главное, любила его без памяти, всю себя посвящая в угоду мужу. Много раз благодарил Александр свою ушедшую в лучший мир мать за то, что сосватала ему такую жену, а с ней вместе и определила дальнейшую сладкую жизнь своему отпрыску.

– Доброе утро, – вошедший поприветствовал Александра и представился.

Хозяин предложил присесть и угоститься утренней трапезой, стараясь не проявить лишнего любопытства, чтобы не показаться провинциалом. Но гость не стал долго томить и, глотнув горячего чая, сразу перешел к делу.

– Я душеприказчик вашей маменьки, – начал он.

– Простите, – перебил его Александр, – но как так, ведь наследство мы с братьями получили уже так давно, что и поделить успели. Да и душеприказчик был другой.

– Я не по этой части, – остановил его солидный гость, поправляя свои шикарные усы, – мое поручение несколько в другом. Я должен передать письмо. Ваша матушка обязала меня сделать это через год после ее ухода и лично в руки. Вот, – на этих словах он протянул Александру конверт, запечатанный сургучом.

Долго еще сидел после ухода душеприказчика хозяин дома, глядя на этот конверт и боясь его распечатать. Жена как чувствовала, не лезла с вопросами, только иногда заглядывала в комнату, не нужна ли ее помощь, и опять исчезала, тихонько притворив за собой дверь.

Конечно, не самого конверта боялся сорокалетний мужчина, он боялся тайны, что хранилась там. Когда же Александр все же решился, то правда большим ледяным дождем обрушилась на него.

Матушка рассказывала про Джакомо Казанову, описывая его внешность так подробно, что Александр без труда представил своего отца, которого не видел никогда в жизни. Она писала про его характер и то, как он спас мать от нищеты. Писала про его щедрость и ум, но особенное место в письме было отведено бриллианту. Про старуху, к которой водила Джакомо Глафира, и зависть к младшему, более любимому матерью брату. Тогда, видимо, по причине молодости она не понимала, что они наделали, какой грех взял Джакомо на душу. Позже, уже после рождения Александра, Глафира вновь посетила старуху в надежде узнать про камень, не опасен ли он, но женщина молчала, почему-то ужасно злясь, что Джакомо передарил этот камень. Когда Глафира покидала избу, не получив ничего, старуха все же смилостивилась и проскрипела: «Камень сильный и будет помогать своему хозяину. Чертову везучесть он будет иметь, но знай, что после каждой смены хозяина он будет требовать крови».

Все словно встало на свои места для Александра – внутреннее чувство, что он другой, нелюбовь братьев, ревнующих мать. Он лежал в кровати и никак не мог уснуть, осмысливая все, что узнал сегодня. Угрызения совести по поводу, что они так нехорошо расстались с родными людьми, сменилась легкостью, что больше не придется с ними общаться. Жена смотрела уже десятый сон, а он все еще никак не мог уложить в голове новую для него реальность.

Вдруг на улице послышались крики, с факелами забегали дворовые. Александр в чем был выбежал на крыльцо. Управляющий, мужик путевый, выскочил к нему навстречу и упал в ноги.

– Прости, барин, – кричал он бешеным голосом, – убил я!

Позже Александр сидел над трупом младшего брата, заколотого вилами, и плакал. Тот, прокутив все наследство, решил ночью залезть к старшему в дом и поживиться, так как знал, где и что найти можно, а верный управляющий, заметив в ночи крадущуюся тень, решил задержать бандита, не признав в нем родственника хозяина. Брат же, страшась быть узнанным, побежал что есть сил и наткнулся на вилы, которые держал в руках дворовой.

– Неужели затребовал крови камень? – прошептал он, вспоминая письмо матери.

Александр никогда не узнает, что если бы не управляющий, то пролилась бы его кровь – не за деньгами шел брат, а за местью.

* * *

– Совершенно верно, – сказала Кира, бледнея, – это мой бывший жених Савелий Грассман, физик. Все, что я про него говорила, абсолютная правда. Но мы с ним расстались, потому что я встретила другого молодого человека и чувства нас свалили наповал, да, милый? – сказала она и обернулась на Яниса для подтверждения взаимности их любви.

Не сразу, но он все же сообразил, какую тактику защиты выбрала Кира, и как мог подыграл ей.

– Истина! – как на судебном процессе, громко и яростно закричал он и, подойдя к Кире, обнял и поцеловал в губы.

От поцелуя у девушки пробежали мурашки по коже, а где-то в области желудка все сжалось и не давало дышать.

– Не переигрывайте, – прошептала она ему, с трудом оторвав от своего лица.

У Киры сложилось такое чувство, что сделал он это не потому, что надо было, а потому что он хотел что-то проверить, словно попробовал ее на вкус. Взгляд у него после этого стал какой-то блуждающий и глупый.

– Прошу прощения, вошел в образ, – шепнул он ей на ушко, а со стороны казалось, что они милуются.

– Это все прекрасно, – первой пришла в себя Ольга Леонидовна, – но почему ты нас обманывала?

– Боялась показаться ветреной, – это уже Валентина решила помочь в импровизации друзьям и, быстро сообразив, выдала свою версию. – Причем я ей говорила, признайся родным, любовь ведь, а она прощает все, но Кира ни в какую. Утверждала, что родители не поймут.

– Ну так, может, он представится нам? – сказал Платон, улыбаясь. Казалось, ему нравится эта ситуация. – Или заикание все же настоящее?

– Прошу знакомиться, это Янис, – сказала поспешно Кира вместо нового возлюбленного, – и он не заикается.

– А кто тогда заикается? – не понял Лев. – Этот? – он указал на Савелия, растерянно наблюдающего странную картину.

– Нет, этот тоже хорошо говорит, – брезгливо ответила Кира. – Возможно, даже чересчур.

– А фамилия у Яниса есть? – уточнил отец. Было видно, что, в отличие от Платона, ему это все не нравится.

Тут Кира замялась. Только сейчас девушка поняла, что четвертый день общается с человеком, доверяет ему свою карточку, спит в одной комнате, вот сейчас даже целовалась, а фамилии его не знает. От осознания этого и от стыда она покраснела, что делала очень редко.

– Здравствуйте, – прозвучало громкое приветствие, и все вздрогнули, словно кто-то чужой вторгся в их личное и тайное пространство. – Как замечательно, что вы все здесь.

Следователь, который вчера хозяйничал в их доме, вошел в столовую в компании других полицейских.

– У вас было не закрыто, – пояснил он свое внезапное появление. – И вы здесь, – обратился он к Савелию, по-прежнему молча стоявшему у окна и не понимавшему, что происходит. – Очень хорошо, а то я подумал, что придется за вами по всему Сочи мотаться. А вы тут как тут, замечательно.

– А он-то здесь при чем? – удивился Глеб. – Этот человек впервые пришел в наш дом.

– Ну, это как сказать, – туманно ответил следователь. – Вот вы, Павел Петрович, не подумали камеры на дом повесить, хотя надо было. Вон какие драгоценности у вас здесь хранятся.

– Бриллиант не хранился в доме, – оборвал разглагольствования следователя глава семьи, – я принес его всего на один вечер, завтра бы он опять отправился в банковскую ячейку. А камеры я не люблю, у меня для этого есть охрана. Я ставлю дом на сигнализацию, когда мы уезжаем, и спокойно сплю.

– А вот ваш сосед по участку, – не обратив внимания на недовольство Павла Петровича, продолжил полицейский, – поставил, и одна камера немного бьет на ваш забор. Хорошая такая камера, с опцией ночного виденья. Так вот на ней явно видно, что именно в те полчаса, с девяти до девяти тридцати, когда предположительно был убит Николай Звонков, этот молодой человек подходил к вашему дому. Да еще и не просто подходил, а залазил на дерево.

– Ничего не понимаю, – вдруг сказал Платон, – а дерево-то тут при чем?

– Экспертиза, мои дорогие, показала, что выстрел в Николая Звонкова из арбалета был произведен с расстояния примерно двадцати метров. А если учесть, что труп был найден у окна, то убийца это мог сделать и с улицы.

– Значит, Федор не убивал, – слова Златы прозвучали несколько разочарованно, и все с упреком взглянули на бывшую невесту.

– А вот тут у нас с вами заминка, – продолжал говорить Станислав Сергеевич, по-деловому расхаживая между домочадцами. Они же, как манекены в витрине магазина, сидели и стояли неподвижно, словно боялись, что любое движение может привлечь к себе внимание полицейского. – Нельзя определить, из какого арбалета был произведен выстрел. Из того, что Федя держал в руках, или из какого-то другого, а этот специально положили рядом с трупом, чтобы подозрения пали на первого нашедшего труп. Федор же мог выстрелить от входа в зал для торжеств, поэтому с него тоже не сняты подозрения, как и со всех вас.

– Глупость какая, – сказал Платон, сморщив лоб от напряжения. – Эксперты ведь наверняка могли сказать, откуда стреляли, по положению тела и входа стрелы.

– А вы мне поумничайте еще, – было видно, что Станислава Сергеевича бесят такие выскочки. – Конечно, могли бы, если бы смерть была мгновенной. А экспертиза показала, что человек был жив еще какое-то время, потому он поворачивался и даже передвигался немного. Поэтому по положению трупа невозможно сказать, откуда прилетела стрела, но ясно одно: убийца и жертва стояли лицом друг к другу. Отсюда делаем вывод, и Федор тоже мог быть убийцей, причем у него и мотив был замечательный.

Слово «труп» резало слух абсолютно всем, но Нора физически вздрагивала каждый раз, когда следователь проговаривал его.

– В смысле тоже? – растерянно произнес Савелий. – Я не мог. Если у вас есть видео, то вы видите там, что у меня ничего не было в руках.

– А откуда я знаю, мил человек, что вы не припрятали его на этом дереве заранее? – удивился Станислав Сергеевич.

– Так посмотрите на вашем видео, – было заметно, как Савелий переживает. Его щегольская борода, которая всегда ему очень шла и которую он очень любил и всячески ухаживал за ней, сейчас дрожала мелкой трусливой дрожью.

– А вот тут вам не повезло, – показательно вздохнул следователь. – У соседа семьи Гусей камера с памятью сутки, так что посмотреть это мы не сможем.

– Вот билет, – Савелий начал судорожно вытаскивать из карманов какие-то бумажки. – Я прилетел вчера в обед.

– Куча времени, чтобы принести арбалет и пристроить его на дереве, – спокойно рассуждал полицейский – да вы не переживайте, мы разберемся.

Последние слова были сказаны так, что абсолютно все в этой комнате посмотрели на бывшего жениха Киры с жалостью.

– Я даже не знаком здесь ни с кем! – в отчаяньи закричал Савелий и стал выглядеть еще жальче.

– Вы себя сейчас еще больше-то не закапывайте, – вздохнул Станислав Сергеевич и тоже с жалостью посмотрел на бородатого мужчину, который вмиг превратился в истеричку.

– Зачем ты полез на дерево? – Кира подошла к Савелию и тихо спросила, стараясь успокоить своим голосом.

– Я хотел посмотреть, может, я не вовремя, я же помню про свадьбу, но ничего не увидел. В доме было тихо, на втором этаже горел свет, какой-то мужчина стоял у окна.

– Как он выглядел? – быстро спросил Янис. Следователь при этом осуждающе посмотрел на него, но промолчал.

– Я видел лишь силуэт на ярком фоне, стройный. Потом мне показалось, что он мне машет руками. Конечно, было стыдно, что я на дереве и смотрю через забор в окна, но я решил, раз я раскрыт, то будет лучше зайти.

– А что же не зашли? – спросил Павел Петрович.

Было видно, что он не понимает, что за люди в его доме, включая Яниса, и это его сильно раздражает. Этот человек привык контролировать все вокруг, а уж свой дом и подавно. Сейчас же все словно рушилось, и это пугало и бесило одновременно.

– Вы не поверите, но на меня бессовестно опорожнилась птичка, – сказал Савелий, сам понимая, что говорит чушь. – Когда я помахал этому человеку в ответ и начал слазить с дерева, именно в этот момент мне и прилетело прямо на белую футболку. Я не мог пойти в таком виде в дом, и потому пришлось идти обратно в гостиницу. Футболку я постирал, – уже не так уверенно сказал Савелий, – так что доказать свои слова не могу.

– Ничто не звучит менее достоверно, чем правда, – сказал Янис. – Мне он жутко не нравится, – констатировал он как факт, – но я ему верю, – вывел он свой вердикт.

Следователь как-то недовольно взглянул на Яниса, но, видимо, решив что-то и для себя, не так уже радостно пробубнил:

– Ладно, сейчас подпишете протокол, подписку о невыезде, и пока идет следствие, будьте в городе Сочи.

– Я не могу, у меня работа! – возмутился Савелий, но Станислав Сергеевич посмотрел на него так грозно, что тот замолчал, видимо, соображая, как взять внеочередной отпуск.

– А сейчас, милые мои, – потер руки в предвкушении работы полицейский, – в связи с открывающимися новыми обстоятельствами будем повторно с вами со всеми разговаривать. Составлять картину, так сказать, где кто был поминутно, потому как из сада это мог сделать каждый. Арбалет – это даже не пистолет, тут особой сноровки не надо. Нажал на курок – и все, тихо, но быстро. Тем более вот у хозяина дома они все как специально на стене висят, словно сами просятся на преступление. Помните, как у классика: если в первом акте на стене висит ружье, оно обязательно должно выстрелить во втором. Ну не дословно, конечно, но суть такова. А у вас тут не одно ружье, у вас тут целый арсенал. Давно уже пора ввести разрешение на арбалеты, хотя бы на охотничьи, хотя скажу по секрету, что убить можно и из обычного китайского, вот так. Ну что же, жду вас по очереди в своем кабинете, – сказал следователь и исчез из столовой.

– Никого не покоробило, что он назвал мой кабинет своим? – спросил Павел Петрович, но его вопрос остался без ответа. Всех сейчас волновало немного другое.

* * *

В кабинете Павла Петровича следователь, по его собственному высказыванию, сделал комнату для допроса свидетелей и важно стал приглашать посетителей. Домочадцы разошлись кто куда в ожидании, когда наступит их очередь. Единственное место, которое оставалось пустым, был зал для торжеств, все как прокаженного боялись его, словно тот мог поглотить в себя еще кого-то. Так, как сделал вчера с Ники – безвозвратно. Янис же решил кое-что проверить и направился в нежеланное в доме место.

Перед этим к нему подошла Кира и тихо спросила:

– Как твоя фамилия?

Он усмехнулся и ответил:

– Ну наконец-то я стал тебе интересен.

– А мы уже перешли на «ты»? – ответила она вопросом.

– После того, что между нами было, у нас нет другого выхода, – довольно констатировал он. – А фамилия моя слишком известная, чтобы я вам ее называл, – пошутил он цитатой из фильма.

– А если серьезно? – спросила Валя, которая, оказывается, тоже подкралась и решила поучаствовать в допросе.

– Валентина, вы лезете не в свое дело, – попытался отодвинуть ее от них Янис, но у него ничего не вышло.

– Как не в свое? – возмущалась та, напирая на него своей могучей грудью. – Я чувствую ответственность, что втянула подругу в вашу авантюру.

– Вы совсем уже рехнулись или это вчерашнее шампанское на вас так действует? – возмутился Янис. – Это вы втянули меня, и авантюра была исключительно ваша, даже Кира здесь идет только соучастницей.

– Фамилия, – повторила та, как ей казалось, грозно глядя в глаза. На самом деле со стороны смотрелось, будто ее мучают колики в животе.

– Моя фамилия Леппик.

– Странная фамилия, – сказала Кира, словно пытаясь что-то вспомнить.

– Ну конечно, куда нам до Гуся, – съязвил он, не удержавшись. – Нормальная фамилия, просто мои предки из Прибалтики.

– А ты часом не фашист? – грозно поинтересовалась Валентина. – А то у вас там сейчас это модно.

Янис не успел ответить, как к ним подошел Савелий. Он пришел в себя и теперь был несколько уверенней, чем час назад.

– Кира, нам надо с тобой поговорить, давай отойдем, – предложил он, игнорируя Яниса и Валентину.

– У меня нет секретов от подруги и любимого, – ответила ему Кира, – можешь говорить здесь.

На самом деле то, с каким усердием она старалась не смотреть ему в глаза, указывало, что этот человек ей еще не безразличен. У Яниса от этого понимания свело желудок и стало противно во рту, словно он съел что-то протухшее.

– Не говори чушь, – раздраженно сказал Савелий. – Я оценил твой спектакль для родителей, даже поражен твоей находчивостью с предъявлением лжеменя, но тут, я думаю, Валентина поработала. – На этих словах Валя хотела ответить самоуверенному бородачу, но он не дал ей шанса, а грубо продолжил: – Но нас связывают не только твои нежные чувства обиды, но и работа. Я знаю, что ты уволилась, но удалять презентацию для подачи на грант – мелко и пакостно.

– Не так уж и мелко, если ты здесь, – уже не так уверенно сказала Кира.

Янис понимал, что этот человек сейчас давит на нее, как, видимо, давил весь период их отношений, но лезть не стал. По старой привычке – нельзя сделать кого-то счастливым насильно. Только горький привкус досады и чего-то еще ощущался во рту. Возможно, это было доселе незнакомое ему чувство – ревность.

И вот когда Кира с этим самовлюбленным болваном, украшенным бородой, пошла разговаривать в сад, Янис с острым чувством досады направился на второй этаж, в зал, который вчера стал роковым для этой семьи. Если сказать пафосно, то разделил ее жизнь на до и после. Но, к удивлению, большой зал с колонами не был пуст – маленький Петя стоял у клеток с голубями и неуклюже, как это умеют только дети, пытался кормить птиц хлебными крошками, пропихивая их сквозь клетку.

– Привет, – громко сказал Янис, чтобы не напугать пацаненка своим появлением.

Но тот, видимо, был не из пугливых и спокойно ответил на его громкое приветствие:

– Здравствуйте, дядя Янис, – и продолжил свое занятие.

Каждый голубь пытался выхватить свою крошку из рук маленького кормящего, и оттого в обеих клетках был переполох.

– А ты знаешь, – сказал Янис и, взяв со стола один из кусочков, присоединился к процессу, – что голубь в церкви считается символом святого духа. В Библии именно голубь принес Ною на ковчег веточку оливы, рассказавшую о примирении стихий и окончании потопа. Так что, можно сказать, сейчас ты кормишь святую птицу.

Янис внимательно оглядел стол, который вчера служил не только местом временного приюта голубей, но и торжественной подставкой для бриллианта Баута. Пустая коробка выглядела сейчас сиротливо, а совсем не помпезно, как казалось вчера. После того как с нее сняли отпечатки, она была оставлена, так сказать, на поле боя и смотрелась сейчас как новогоднее платье, которое раздражает первого января своей праздничностью и которое хочется убрать далеко в шкаф.

– Не, – отмахнулся от информации маленький Петр, – мама говорит, мы другие, мы с ней мусульмане. Поэтому, когда дедушка Лева хочет взять меня с собой в церковь, она очень ругается с ним.

– Но это, брат, не беда, – усмехнулся Янис, поражаясь сообразительности пятилетнего мальчика, – голубь ведь птица особенная, ее почитают и в мусульманстве. Когда посланник Аллаха переселялся в Медину, его и его друга преследовали враги, и тогда они спрятались в пещере. Но чтобы их там не нашли, пауки сплели паутину на входе, а голубь с голубкой свили гнездо. Магомету же голубь носил в клюве воду для того, чтобы тот мог помыться.

– Не, – было видно, что мальчишку не впечатлила и эта история тоже, – попугаи все равно круче. Они управляют голубями, как командиры своими солдатами, а голуби им подчиняются. Мы вчера с мамой в цирке видели. Попугай такой смешной был, как генерал, один командовал голубями, а их там очень много было. Мы и сегодня должны были идти, но мама сказала, случилось горе, поэтому пойдем туда завтра.

– Не переживай, – посочувствовал Янис парню, – ты мужчина, один день потерпишь.

Он оглядел пространство зала, впопыхах убранное ранним утром уставшими официантами, но все равно выглядевшее грязно, словно кто-то поставил невидимую печать «не прикасаться, убьет».

– А вы не знаете, куда делся Денис? – вдруг спросил парнишка, к которому Янис уже потерял интерес.

– Денис? – удивился тот. – А это кто? Я не слышал ни про какого Дениса.

– Ну здесь вчера было столько голубей, сколько у меня в садике друзей. Я им всем дал имена: это Генка, тот Саня, а вот этот с пушистым хвостом Вася, в этой клетке были Лариса, это моя невеста, – немного смутился мальчишка, – и Даня с Денисом, а сегодня Дениса нет.

Янис вновь вернулся к клеткам. Действительно, в одной клетке было два голубя, а в другой три.

– А ты точно уверен, что твой друг вчера был в клетке? – спросил Янис у мальчишки.

– Точно, – уверенно махнул головой тот. – Смотрите, эти все похожие, вот у них хвосты какие красивые, а он был серенький и некрасивый, прям как Денис, и сейчас его нет.

– Возможно, он отлучился ненадолго и скоро вернется, – успокоил Янис мальчишку, одновременно что-то обдумывая.

Идея пришла неожиданно, как всегда. Рядом с залом, через стену, находился кабинет хозяина, в нем сейчас проводил свой допрос следователь Пражский, и вот он-то и был нужен Янису для проверки новой версии. Ян поймал кураж и уже не мог остановиться.

– Станислав Сергеевич, вы мне нужны на два слова, – с такими словами он ворвался в кабинет, где на него ошарашенно смотрели два человека – следователь и Айгуль, которая сейчас, видимо, давала свои показания. – Вот почему Петр один кормит голубей, – озабоченно сказал ей Янис, пытаясь сгладить свой наглый порыв. – Вы знаете, я бы все-таки не оставлял мальчишку одного, мало ли, этот дом, по-моему, непредсказуем.

– Я сама разберусь со своим сыном, – грубо ответила улыбающемуся Янису девушка и, сверкнув глазами, вышла из кабинета.

– Янис Андрисович, а вам не кажется, что вы зарываетесь, – беззлобно сказал Станислав Сергеевич, продолжая рассматривать схемы на своем столе.

– Ни в коем случае, просто у меня две новости и обе хорошие, не смог сдержаться. Вечно у меня так, вот прям прет поделиться с властью чем-то хорошим.

– То, что вы дружите с заместителем министра внутренних дел, – так же равнодушно продолжал говорить следователь, – не дает вам право лезть ни в следствие, ни ко мне лично. Что там у вас? – Станислав Сергеевич словно снизошел до посетителя и поднял на него взгляд.

– Во-первых, я ни с кем не дружу, не имею такой глупой привычки. Вообще считаю это занятие бессмысленным и бесперспективным, – поправил следователя Янис. – С заместителем министра же мы участвуем в одном научном проекте, он как руководитель, я как спонсор. В каком, сказать не могу, тайна, но обещаю дать ему ваше имя, если вы будете героем и раскроете все тайны этого дома.

– Не стоит, – спокойно ответил Станислав Сергеевич, продолжая смотреть в схему, – да и сделать это будет очень сложно. В доме, который когда-то построил комсомол, кто-то усиленно врет, правдиво и не краснея, а вот кто, я пока понять не могу.

– А это что за веселые картинки? – Янис подошел к столу и нахально заглянул в схему, лежащую перед следователем.

– Здесь я попытался нарисовать, согласно показаниям, кто где был в эти полчаса, что произошло убийство. Вот, например, я нарисовал пунктиром, где ходил хозяин дома.

– Впечатляет, – похвалил Янис следователя, рассматривая пересечение разноцветных линий, – вы прям прирожденный Пинкертон.

– Нет, – не принял восторгов Станислав Сергеевич. – Показания, кто кого видел, расходятся с показаниями, кто где был. Смотрите, вот эти трое находились на одной точке, но оба говорят, что никого не видели, а были там абсолютно одни, – было видно, что эта загадка очень занимала молодого следователя. – Кстати, мы так и не нашли телефон убитого. Его жена говорит, что он всегда был при нем, а та, которая вчера кричала о большой любви с убитым и обвиняла жениха в его смерти, вообще толком ничего о нем не знает. Мне даже показалось, что она врет о неземных чувствах. Так что там у вас за две замечательные новости? – напомнил он Янису.

– Я знаю, где бриллиант Баута, – Янис подошел к столу.

– А вторая новость? – поинтересовался Станислав Сергеевич, проигнорировав первую.

– А вторая разбилась о ваши схемы, – ответил Янис, по-прежнему разбираясь в показаниях домочадцев.

– Ну и где хотя бы Баута? – произнес следователь, всем своим видом показывая, что не верит Янису.

– Я вечером вам все расскажу, вы ведь задержитесь у нас? И еще мне необходимо, чтобы вы спросили у Федора, кто покупал голубей в первый раз и кто во второй, а также где их покупали и сколько. Вот мой номер телефона, как узнаете, позвоните сразу, а я пойду проверю одну свою версию.

– Вы немного зарвались, – в этот раз жестко сказал представитель закона.

– Я уже вечером распутаю вам преступление, – попытался смягчить его гнев Янис, тоже сменив тон с шутливого на серьезный.

– Меня не интересует ваш Баута, в первую очередь я здесь, чтобы найти убийцу, – оборвал его Станислав Сергеевич, стараясь вернуть статус-кво.

– Это звенья одной цепи. Найдем Баута – поймем, кто убил, – рассуждал Янис. – Кстати, вот этот человек врет, – он показал пальцем на одну из линий.

– Навряд ли, здесь все сходится, – засомневался следователь, забыв разногласия, и вновь погрузился в схему.

– Здесь не сходится все, и я этому гарантия, – сказал, ухмыляясь Янис. – Но я удивлен так же, как и вы.

Он уже покидал кабинет, когда услышал недовольное бурчание Пражского:

– Вас тоже еще надо проверить.

* * *

Кире было странно смотреть на человека, которому она привыкла подчиняться, привыкла смотреть на него восхищенно, да что там, последние два года он был центром ее вселенной. И вот сейчас, после этой зависимости, смотреть и ничего не чувствовать… вот совсем ничего, в том числе и отвращения, было очень странно. Просто застывшая пустота внутри. Чтобы не зацикливаться на своих ощущениях, Кира уставилась на его бороду. Только сейчас она поняла, как ей не нравятся мужчины с бородой, пусть и профессорской. В ней были какие-то частицы пищи и чего-то еще. Отдельные волосинки пытались влезть в рот и нос, и от этого зрелища Киру и вовсе затошнило.

– Вот так эта девица оказалась у меня дома, – спокойно закончил Савелий свой рассказ, и Кира с удивлением поняла, что совсем не слушала его.

Где-то, в какой-то научной статье, она читала, что мозг постоянно пытается защитить своего хозяина и поэтому ограждает его от ненужной или вредной информации.

– Ты не хочешь сбрить бороду? – вдруг спросила Кира не к месту.

– Ты же знаешь, я столько ее отращивал, она придает мне уверенности и важности, – растерянно и оттого честно ответил Савелий.

– Уверенности и важности мужчине придают мозги и воспитание, борода здесь абсолютно ни при чем, даже профессорская, – сказала Кира.

Она поражалась себе. Как она могла не замечать таких мелочей и ловить каждый взгляд этого человека? Хотя, возможно, только сейчас она осознала, что все, что она делала в жизни, она делала, чтобы заслужить похвалу отца. Поступила в институт и стала физиком, как и он, затем преподавателем кафедры и даже под начало Савелия, в его научную лабораторию при университете, пошла тоже ради папы. Ужас накрыл Киру с головой, до нее только сейчас дошел смысл всей ее такой еще недолгой жизни. Даже Савелия она выбрала по критерию, чтобы он понравился отцу. Сразу вспомнился случай: последний год школы и мальчик, что носил ей цветы и звал гулять на море. Однажды отец вызвал ее в свой кабинет и не терпящим возражения голосом сказал: «Он тебе не подходит. Неблагополучная семья, экзамены провалит, и поэтому у него один путь – в училище или на рынок. Выбирай: пойдешь с ним или попытаешься сделать из себя человека?» Кира тянула с ответом, не спеша отрекаться от любимого, но тогда отец применил тяжелую артиллерию. «Хотя я на тебя и не ставил. Вырастет Злата, вот тогда буду радоваться и гордиться». Злата, к слову, даже не пошла после школы учиться дальше, но отец действительно гордился ей больше, чем Кирой, которая тогда все же бросила мальчика. Маме она сказала, что это он резко и без объяснений прекратил с ней общение, и еще долго плакала ночами в подушку от бессилия.

– Что делать, у нас на следующей неделе защита гранта. Мы в финале, он у нас почти в кармане, и мы не можем провалиться, – Савелий, видимо, посчитав, что с объяснениями покончено, вернулся к теме, которая его действительно волновала. – Это все ты, решила взбрыкнуть. Где твоя интеллигентность? Что за бабское поведение – назло любимому человеку, не разобравшись в ситуации, стереть документы?

– Я все верну, – спокойно сказала Кира, и правда уже немного стыдясь своего поведения. – У меня дома на компьютере есть вся информация. Когда я составляла заявку, то сделала копию.

– Ну вот, слышу слова адекватного человека. Только, по-моему, с твоими дебильными родственниками я могу не попасть в Москву к нужному сроку, – Савелий не просто говорил, он обвинял Киру во всех смертных грехах.

– Прекрати так общаться, – перебила его Кира, и он удивленно уставился на нее. Видимо, такая Кира ему вовсе не нравилась, и он взвешивал в своей голове, что же случилось и как теперь себя вести.

– Я тебе говорил, что твоя подруга на тебя плохо влияет. Что у тебя с прической? Женщина-вамп не твое амплуа, устроила цирк какой-то.

– Нам срочно нужно в цирк, – прозвучало над головой бодрое предложение, и Кира обернулась.

На крыльце стоял довольный Янис. Его лицо по-прежнему было ярко-красным, кожа слезала пластами, но почему-то именно его появление заставило Киру улыбнуться.

– Зачем нам в цирк? – вдруг послышался из кустов голос Вали, и следом появилась голова, не заставив себя долго ждать.

– Валентина, вы, как всегда, подслушиваете, – сказал, словно похвалил ее, Янис, – я горжусь вами. Знаете, на самом деле с вами бы я в разведку пошел. Вы беспринципная и упорная, когда вам это надо, и не боитесь испачкаться, как некоторые, – он показал в сторону Киры, – и в прямом, и в переносном смысле.

Валентина сейчас действительно отряхивалась от сухих листьев.

– Ну в цирк, так в цирк – сказала Кира, вставая со скамейки. Ей надоел этот разговор и хотелось поскорее уйти.

– Вот, слышу деловой разговор, – подхватил ее под руку Янис, направляясь к калитке. – Валя, вы с нами?

– Это вы со мной, – пробубнила Валентина. Ей не понравилось, что ее вопрос остался без ответа. – Правда, цирк я не люблю.

– Это потому, что вы слишком серы и пессимистичны, – сказал Янис. – Цирк – это праздник, а праздник невозможно не любить.

– Это я серая? – возмутилась Валентина, но договорить ей не дал Савелий.

– Кира, мы с тобой не закончили, – возмутился он. – Не могу поверить, что ты так себя ведешь.

– Я сама не могу поверить, – сказала Кира тихо, но Янис и Валя, шедшие рядом, услышали ее слова и одновременно улыбнулись, словно узнали что-то хорошее.

* * *

– Как думаешь, все получится? – спросил уже в сотый раз Павел Петрович своего племянника.

– Ты же знаешь, тут гарантии быть не может, но мне кажется, что они не рискнут снова, это опасно. Если, конечно, у них есть чувство самосохранения, – ответил Глеб.

– Может, надо было все-таки полиции рассказать?

Павел Петрович сидел на скамейке в саду. На улице было плюс тридцать, но он чувствовал, как по его спине растекается холодок.

– Я уверен, что то, что произошло вчера, никак не связано с нашим делом. Не стоит валить все в одну кучу, – успокоил его Глеб и, подумав, добавил: – Ну я бы не стал. Решать, дядя Паша, тебе.

– Думаешь, даже похищение бриллианта тут тоже ни при чем? – еще раз уточнил Павел Петрович. – Как-то все намешано, тебе не показалось? Даже Платон со своей дурацкой маской, вот как он умудрился выбрать самый неподходящий момент? – было видно, что Павел Петрович раздосадован этим обстоятельством не меньше, чем вчерашними происшествиями.

– Уверен, – махнул головой Глеб. – Иначе все бессмысленно.

– Как хорошо, что ты у меня есть, – вздохнул Павел, видимо, успокоившись от слов племянника. – Что бы я без тебя делал?

– Дядя Паша, а тебе не кажется знакомым лицо жениха Киры? – вдруг спросил Глеб, резко сменив тему.

– Кого из двоих? – уточнил Павел Петрович.

– Первого, того, что с обожженным лицом, который заикается, хотя я уже запутался, кто из них с дефектом речи. Вот я смотрю на него, и у меня внутри гадкое чувство. Знаешь, когда просыпаешься утром, хочешь вспомнить сон и не можешь, а только что-то призрачное и непонятное летает в голове, и ты никак не можешь за него зацепиться, – сказал Глеб.

– Значит, надо узнать о нем больше, – снова забеспокоился Павел Петрович. – Ты думаешь, он как-то связан с моей историей?

– Не знаю, но от второго жениха с бородкой у меня такого ощущения нет. Надо узнать его фамилию, и я сделаю через своих друзей запрос. Не нравится мне этот краснолицый.

Страх перенес Павла Петровича мыслями в прошлое.

– Сынок, Пашенька, этот бриллиант Баута теперь твой, – сказала мама. Отец же молчал и смотрел в стол. – Все документы оформлены, – мама положила дарственную на имя Павла.

Он взял небольшой, по его мнению, камень в руки, тот не производил на него особенного впечатления. Павел думал о другом: о предательстве друзей, об Ольге, которая его отвергла, о несправедливости жизни – и камень на фоне этих мыслей казался мелочью, что совершенно не важна в жизни.

– Завтра, – сказала мама, – мы пойдем в банк и снимем на твое имя ячейку. Сегодня же пусть он будет в твоей комнате.

Павел был все-таки мужчина, поэтому не стал показывать родителям своих душевных терзаний, а просто, махнув головой, взял камень и вышел из комнаты. Упав на кровать, он уставился в потолок и хотел уже зарыдать, чтобы выпустить внутреннюю обиду, как в комнату вошел отец.

– Я смотрю, сынок, ты не оценил подарок, – он подошел и сел рядом. – Ну да ладно, это молодость, она, как кривое зеркало, выставляет неправильно приоритеты. Но это прекрасно, потому что только в молодости можно небрежно бросить бриллиант с двухсотлетней историей, подкрепленной бумагами, и переживать о девушке.

– Она не просто девушка, – Павел не был зол на Ольгу, он по-прежнему ее любил.

– Ну раз она особенная, то попроси помощи у камня, – усмехнулся отец. – Только при смене хозяина камень исполняет желание. Сейчас именно тот случай, попроси его помочь.

Он потрепал Павла по голове, как маленького, и вышел, плотно закрыв дверь.

Пашка был атеистом и не верил ни в бога, ни в черта, но мысли постоянно возвращались к словам, что сказал отец, и он не мог отвести от камня глаз. Вдруг совершенно мизерное семя надежды упало в благодатную почву его любви, и он уже не мог ничего с собой поделать. Осторожно, словно камень был живой, Павел взял его в руки и, приблизив к губам, прошептал заветное желание. Но даже шепотом оно звучало зловеще, и Павел испугался. Со всей силы он бросил бриллиант в стену и, уткнувшись в подушку, горько зарыдал.

Павел тогда не знал, вернее, не так, отец умолчал, что камень, исполняя желания нового хозяина, всегда требует крови.

Утром Павел узнает о взрыве в лаборатории при проведении несогласованного испытания.

Погрузившись в собственные мысли, Павел Петрович не заметил озабоченного и даже немного испуганного лица Глеба. Ему, в отличие от своего дяди, было очень жарко. Голова просто пылала, а мозги словно плавились, не в силах справиться с напряжением. И всего лишь одна мысль стучала в голове: «Неужели Ники блефовал и не было никаких фото? Если же они были, то почему до сих не всплыли?»

* * *

– В цирк не попасть, все билеты распроданы, – сказала Валя, вернувшись из касс. Янис и Кира остались ждать ее на улице в тени магнолии, ее запах пьянил и создавал курортное настроение. – Может, объяснишь, зачем нам все-таки туда? – спросила Валентина.

– Поверь мне, ты будешь в восторге, – сказал Янис. – Нам даже не надо на представление, просто попасть в подсобные помещения.

– Просто попасть в подсобные помещения, – спародировала его Валя. – Что б вы без меня делали, – вздохнула она и, покопавшись в телефонной книжке, набрала нужный номер.

– Дядя Витя, дорогой, привет! – радостно поприветствовала она собеседника. – Не узнал, богатой, значит, буду, хотя, кажется, куда еще, – засмеялась звонким смехом Валя. – Это я, Валька, племянница твоя. Да нет, я в Сочи у подруги в гостях. Ага, у той самой, только она уже без железа во рту. Не говори, и не узнаешь ее теперь. Ты в цирке-то до сих пор работаешь? Постоянство – это прекрасно, дядя Витя. Проведи нас посмотреть цирк изнутри. Да нет, нам представления не интересны, нам закулисье хочется посмотреть. Так нас трое всего: я, подружка, та, что с железом во рту, и ее жених. Да, у нее даже жених теперь есть. Не говори, каждой твари по паре. Жду.

– Кто у нас дядя Витя? – спросил Янис.

– Дядя Витя у нас главный человек в цирке, он уборщик клеток.

– Ну да, – согласился Янис, – без этого никуда. Шикарные у тебя знакомства. Кстати, ты сказала, что у вас никого в Сочи, а у тебя целый дядя. Соврала? Почему ты у него не останавливаешься?

– Скажем так, дядя – любитель коз и всех продуктов, которые они производят: молоко, сыр. А я, мягко говоря, не ем козий сыр. Отказов он не принимает, а я в ответ не принимаю приглашение в гости.

– Сложные у вас отношения в семье, – сказал Янис.

В этот момент кто-то их окрикнул. Из дверей высунулась огромная львиная грива и, призывно свистнув, исчезла обратно.

– Узнаю дядю, – вздохнула Валя. – Пойдемте.

Цирк за кулисами походил на сумасшедший дом. Представление было уже скоро, и артисты репетировали, постоянно бегали туда-сюда, что-то искали и между делом еще пели и танцевали. Такая «рабочая», как сказал Валин дядя, обстановка. Он тоже был странным типом – на его голове была шапка кучерявых волос, которая не помнила ножниц парикмахера уже довольно давно. Он же постоянно пушил их еще больше, словно боялся, что они не дают нужного ему эффекта.

– А есть в программе номер с птицами? – спросил Янис, когда официальная часть знакомства с закулисьем цирка была окончена.

– Да, Володька ставит. Голуби у него хорошие, умные, и еще попугая он туда добавил, хорошо получилось. Сам, правда, балбес, его только из-за птиц и держат в цирке, умеет он к ним подход находить, – рассказывал дядя Витя, медленно проходя мимо клеток с разными животными. – Да вот он, сидит уже у своих артистов, говорит, настраивает их на выступление.

И правда, в большой клетке, больше похожей на вольер, сидел молодой человек. Голуби облепили его с головы до ног, казалось, что он может тоже сейчас взмахнуть крыльями и полететь.

– Здравствуйте, – поприветствовал артиста Янис, – можно с вами переговорить тет-а-тет?

– Я не могу, у меня представление скоро, – грубо ответил хозяин голубей.

– Ну что ты мнешься как девица, люди просят, – вступил в разговор дядя Витя.

Янис жестом остановил помощника и, наклонившись поближе, чтобы услышал только артист, сказал:

– Я уйду, придет полиция, с ней разговаривать труднее и неприятнее. Да и она будет решать, вы соучастник преступления или вовсе убийца.

Володька резко вскочил, и голуби разлетелись по клетке, создав эффект маленького урагана.

– Я здесь ни при чем, – тихо сказал он.

Кира и Валя стояли и не понимали ничего, но восхищение Янисом появилось у обеих.

– А может, и не зря мы его кормим, – сказала Валентина цитатой из «Простоквашино», и подруги захохотали.

* * *

Артем уже второй раз хотел позвонить отцу. Один звонок – и он вытащит Артема из этой истории, вернет в любимый дом в Краснодаре и в комнату, окна которой выходят на лебединое озеро. Один звонок – и привычная спокойная жизнь у компьютера вернется. Но вот он, Тема, опять будет слабым, опять даст отцу повод издеваться над ним и презрительно хмыкать. Вспомнив выражение лица родителя, которое в последнее время постоянно адресовалось сыну, Артем вновь убрал телефон в карман. Все же стоит попробовать выйти из этой ситуации самому. Чтобы отвлечься, можно немного пописать стихи. Никто не знал о его творчестве – ни мать, ни тем более отец. Для любимого родителя это был бы приговор, поставленный сыну окончательно. Поэтому, охраняя его психику, Артем писал стихи тайно, публикуясь под псевдонимом на разных сайтах. Надо сказать, у него даже появились свои поклонники, но не это было главным. Самое важное в его увлечении было чувство защищенности. Оно приходило каждый раз, когда он писал стихи, – наступало умиротворение, появлялось чувство собственной уникальности.

Поэтому Артем вновь достал телефон и открыл приложение с заметками.

Я знаю, кто убийца, но молчу,

Я трус, подлец, быть может, соучастник.

А может, верить в это не хочу

И быть к судилищу причастным.

Строки словно сами собой быстро появились на экране смартфона, и Артем испугался их. То, в чем он боялся сам себе признаться, проявилось в стихах.

Ему срочно было необходимо с кем-то поговорить. Следователь пугал его своей важностью, да и, возможно, Артем ошибается, и тот просто посмеется над ним. Федор в тюрьме, а больше обратиться не к кому. В этот момент в калитку вошла возбужденная группа во главе со странным молодым человеком, женихом старшей сестры. От него шла какая-то уверенность, внутренняя сила, что ли. Артем, будучи человеком тонкой душевной натуры, чувствовал это на ментальном уровне. Вот и сейчас приятели шли и возбужденно что-то обсуждали, но центром все же был краснолицый.

– Извините, – Артем выдохнул и пошел к ним навстречу. – Извините, – еще раз попросил он прощения, уже подойдя. – Можно с вами поговорить? – обратился молодой человек к Янису.

– Конечно, Артем, – сказал краснолицый, и Артем поразился, что мужчина знает его имя, ведь он имени собеседника не помнил. – Что случилось?

– Я, кажется, знаю, кто убил Николая, – сказал Тема, – но я не уверен и могу ошибаться.

– Естественно, можешь, – согласился с ним молодой человек. – Расскажи все, что знаешь, а я попытаюсь это проверить.

– Мне кажется, что Николая убил Глеб, – выдохнул Артем, словно снял груз с души.

* * *

Когда бог хочет, чтобы расследование провалилось, то он посылает выскочку. Так думал про себя следователь Станислав Сергеевич Пражский. Ему было всего тридцать шесть, но опыт в расследованиях он имел огромный. Сейчас же и вовсе начальством ему поручались самые сложные и запутанные дела. Его же личный выскочка был еще и блатным, такого не заткнешь и не припугнешь, значит, будет лезть в расследование, мешая на каждом шагу. Конечно, сидеть и ждать этого наглеца Станислав не собирался, много чести. Он опросил по второму разу почти всех домочадцев, кроме блатного выскочки, его невесты и ее подруги, и уже собирался уходить, как его наказание влетело в кабинет.

– Станислав Сергеевич, у меня две новости, хорошая и плохая, с какой начать? – уже привычно поприветствовал он следователя.

Взяв себя в руки, чтобы не сказать этому хаму все, что он думает о нем, Станислав, продолжая собирать бумаги в свой портфель, спокойно ответил:

– Давайте с хорошей.

– Вот, – на этих словах Янис положил на стол странную вещь. Это был кожаный карман, закрывающийся на кнопку. Карман крепился к ремешку какого-то странного кроя.

– Что это? – уточнил Станислав.

– Это приспособление, которым пользуются, чтобы отправлять голубиную почту. Уже никто по старинке не привязывает к ноге записку, есть вот такая мини-сумочка, – пояснил Янис.

– А голубиной почтой у нас пользуются по-прежнему на каждом шагу, – ухмыльнулся следователь.

– Вы зря иронизируете, – сказал Янис, – есть увлекающиеся. Вот смотрите, вчера кто-то задушил голубей. Я очень долго думал зачем. А сегодня маленький Петя сказал, что одного голубя не хватает, и все встало на свои места. Первых голубей надо было ликвидировать, чтобы принести нужных. Кстати, я просил вас узнать у Федора, кто покупал и первых, и вторых голубей, – нагло сказал Янис, и Станислав Сергеевич стушевался – он не придал просьбе выскочки значения и, соответственно, не выполнил ее.

– Пока не успел, видите, я еще не выходил из этого кабинета. Где вы это взяли?

– Я рассудил так: тому, кто собрался с голубем отправлять камень, нужна надежная птица, та, что наверняка принесет сокровище туда, куда человеку надо. Это должны быть тренированные голуби, такие могут быть только в цирке или в большой голубятне, которая участвует в голубиных соревнованиях. У нас в России есть такая организация «Союз российских спортсменов голубеводов». Так вот я туда позвонил, и мне сказали, что в Сочи таких голубятен нет. Остался цирк, тем более маленький Петя…

– Вы прям пятилетнего пацана сделали своим информатором, побойтесь бога.

– Он счастлив им быть. Детская психика не пострадала, поверьте мне, – оправдался Янис. – Так вот, маленький Петя до этого ходил в цирк и был под впечатлением номера, где большой попугай командовал голубями.

– Вы понимаете, что я не могу приобщить к делу вот этот предмет? Зачем вы вообще пошли туда? Бриллиант где?

– Вот тут самое интересное. Дрессировщик голубей, бедовый на самом деле молодой человек, признался сразу и во всем. Говорит, к нему пришел мужчина и попросил почтового голубя, настаивал на самом умном, чтобы точно вернулся в голубятню, обещал за эту услугу сто тысяч рублей. Для того это огромные деньги, и он согласился. У мужчины было одно условие – дрессировщик не должен был открывать карман.

– Но тот, конечно, не послушался, – предположил следователь.

– Когда мужчина сегодня с утра не пришел, дрессировщик открыл карман и был поражен: явно не за это хотел платить незнакомый ему мужчина.

– Что там? – спросил Станислав Сергеевич и, заглянув внутрь, уточнил: – Что это?

Внутри кармана была какая-то слипшаяся каша.

– То же самое подумал и наш циркач и стал с ужасом ждать заказчика, – сказал Янис. – А вот что это, я хочу, чтобы выяснил ваш эксперт.

– Кто заказчик? – спросил Станислав Сергеевич. – Вы выяснили?

– Мы показали ему фотографии всех мужчин, что были в доме, и он уверенно показал на нашего убитого Николая Звонкова. Вот так. Помните, тот неприятный тип, что сидел на дереве вечером, говорил, что ему махал мужчина. Так вот, он не махал, он выпускал голубя в окно. Отсюда и испачканная рубашка этого Савелия имеет объяснение. Меня сначала поражала его глупая фантазия. Думал, было ж темно, какая птичка, а это был голубь, вырвавшийся из клетки на свободу.

– А с чего вы решили, что циркач с нашим Николаем не в сговоре? – всплеснул руками следователь. – И получив камень, не убил его из арбалета? А вам он наговорил всякой глупости и положил в карман кашу.

– Это могло бы иметь место, если бы вчера на радостях, а возможно, в предвкушении большого куша наш дрессировщик не напился и не попал в отдел полиции. Отпустили его только сегодня по настоянию директора цирка, потому что представление никто не отменял.

– Это еще проверить надо, – сказал Станислав Сергеевич и уже собрался выходить, как Янис окрикнул его.

– А вы не хотите спросить про плохую новость?

– Для меня сегодня достаточно новостей, – его злила самоуверенность этого павлина и свое бессилие по отношению к нему. – Плюс ко всему я от вас очень устал, – не удержался Станислав Сергеевич. – Придет экспертиза – посмотрим.

– И про голубей у Федора узнайте! – крикнул в спину ему Янис, но следователь сделал вид, что не услышал, лишь сморщил лицо, как от лимона.

* * *

Платон очень хотел поговорить с Ольгой, искал ее по всему дому. Чтобы не бесить друга, писать на телефон не хотелось, вдруг этот ревнивец проверяет все ее СМС, да и в спальню не постучишься. Поэтому план был один – ходить из комнаты в комнату и пытаться наткнуться на нее случайно. Когда он в очередной раз вошел в столовую, то застал там Злату, попивающую вино. Бокал, видимо, был не первый, и лицо девушки было красным, словно хозяйке было стыдно за что-то. Платон не хотел с ней сталкиваться и решил просто тихо выйти, но она не дала.

– Что, презираете меня? – крикнула Злата ему вслед, и он остановился. – Все такие чистенькие, правильные, как будто и не жили. Мама, папа, ты, даже тетка Нора носом воротит, словно не свела старого француза в могилу за приличное наследство, а может, она и Ники убила за то, что он хотел уйти от нее.

– Я тебя не осуждаю, – Платон подошел к столу. – Ты маленькая разбалованная девочка, которая привыкла получать все по первому требованию. Я даже предполагаю, что бедный Ники был тебе не нужен, но запретный плод всегда очень сладок. Это даже не молодость, нет, это распущенность и глупость. Ты забудешь и Ники, и Федора уже завтра, встретив свой новый объект обожания. Помни только, детка, что за все придется расплачиваться. Хочешь ты или нет, но когда-нибудь бумеранг вернется, и тогда придется ответить за то выжженное поле, что ты оставляешь за собой.

– Не помешаю? – в столовую вошел Артем и встал на входе, не решаясь пройти.

– Заходите, молодой человек, – поприветствовал его Платон. – Составьте компанию девушке, негоже юной красавице пить в одиночестве.

Он встал и вышел из кухни, продолжив свои неуспешные попытки найти Ольгу.

– Проходи, – Злате и правда было некомфортно одной, – наливай себе вина.

Артему не сиделось в комнате, и он с благодарностью принял приглашение.

– Только не молчи, – сказала Злата, – в тишине я могла и одна посидеть.

Теме очень не хотелось вновь оставаться одному, и он решил сделать то, что не делал никогда, – он прочел свое стихотворение.

Все усложняем, забывая суть, —

Второго шанса не предвидится.

Обнявшись, лишь к утру уснуть,

Друг другом так и не насытиться.

Все усложняем, думая о том,

Что о тебе трезвонят люди,

Откладывая на потом

Обычный завтрак в праздничной посуде.

Все усложняем, требуя побед,

Всех подгоняя – и себя немного,

А финиш открывает нам секрет,

Что счастьем-то была дорога

Все усложняем, точно зная факт:

Нас деньги сделают счастливыми,

Не замечая, плесневеют как

Мечты, вдруг становясь фальшивыми.

Все усложняем, забывая суть, —

Второго шанса не случится.

И если хочешь лучше сделать путь,

Тебе, мой друг, пора поторопиться.

– Удивил, – сказала Злата. – Как же вы дружите с Федей? Ты стихи читаешь, он консервы делает.

– Зря ты так, – сказал Тема, хотя понимал, что говорит сейчас не то, что хочет услышать красивая девушка. – Федор хороший, он настоящий, а главное, не пытается никого переделать, просто разрешает быть самим собой, это важное свойство настоящего человека.

Но, к его удивлению, девушка отреагировала на его слова равнодушно.

– Пойдем выпьем на набережной, – вдруг сказала Злата. – Скучно. Да и сейчас все начнут подтягиваться на ужин, а я никого не хочу видеть.

Когда они под руку выходили в теплый сочинский вечер, у Артема появилось гадкое чувство, словно он вновь кого-то предает.

* * *

Вот уже сутки Лев Петрович Гусь старался не оставаться один на один с собой – слишком боялся большой мужчина своих мыслей. Вот и сейчас, завидев в саду Нору, он поспешил к ней навстречу. Она была заплакана и выглядела так, словно сдулась, словно ее душа вылетела из тела, оставив его в одиночестве.

– Нора, ты плохо выглядишь, тебе надо бы поспать, – сказал он.

– Это все этот проклятый камень, – вдруг сказала Нора. – Как только его трогают, он просит крови. Помнишь, когда мама отдала его Пашке, был тот взрыв. Зачем я начала требовать его поделить, зачем? Денег мне захотелось. Ну продала бы очередную квартиру в Париже, и хватило бы еще на год безбедной жизни, но нет, я захотела больших денег. Ведь я даже узнала, сколько он стоит. Представляешь, с такой историей, подкрепленной документально, а ведь у Пашки есть все дарственные, что выписывались на него, он стоит миллион долларов. Я ведь поделила уже эти деньги. Да что там! Думаешь, я не чувствовала, что у Ники кто-то есть? – Нора говорила и говорила, словно боялась что-то забыть. – Конечно, знала. Правда, я не предполагала, что это любимая племянница отличилась. Так вот, я в мечтах уже пыталась остановить его этими деньгами. Камень мне отомстил.

– Не говори глупостей, – сказал Лев. – Камень здесь абсолютно ни при чем.

– Кто убийца, Лев? – вдруг очень жестко спросила Нора. – Ведь это кто-то свой?

– Убийца Федор, – твердо сказал Лев и сам явственно почувствовал фальшь в своем голосе.

* * *

Общего ужина не было. Все по очереди перекусили в столовой, кто что нашел, потому как у Ольги Леонидовны сильно болела голова и она лежала в спальне с невозможностью встать. Кира подозревала, что так мама уходила от разговора с отцом, от его нелепых извинений. Так было всегда. Кира была подругой матери, которых лишил ее отец. Он настолько любил свою супругу, что заставил полностью отказаться от общения со всеми, оставив тем самым эту привилегию только себе. Поэтому вынужденной подругой маме всегда была Кира, именно маленькая девочка однажды придумала ей мигрень. После очередной ссоры Ольга Леонидовна пожаловалась дочери, что не хочет видеть мужа хотя бы пару дней, чтобы не слышать его нелепых объяснений и прощений. «А ты скажи, что у тебя очень сильно болит голова, так сильно, что ты не можешь разговаривать». Вот с тех пор Ольга Леонидовна и пользовалась мигренью как возможностью побыть одной.

– Я счастлив, что очередное собрание кружка «Юный детектив» проводится не в кустах, – сказал Янис, когда они собрались у Вали в комнате. – Правда, обстановка несколько странная, ну да ладно.

Валентина где-то нашла аромасвечи, принесла снизу бутылку вина и три бокала, поэтому атмосфера была шикарная, но они втроем, обсуждающие убийства, не очень вписывались в нее.

– Вот вечно человек недоволен, – пробубнила Валя. – Розы ему не нравятся, обстановка не та. Мне надо расслабиться, я на стрессе второй день.

– Вы, Валентина, просто хотите похмелиться, не обманывайте себя, – парировал Янис.

– Вот вылила бы я в твою красную рожу этот бокал, да вина жалко, – сказала Валентина беззлобно.

– Прекратите, – остановила их перебранку Кира. – В моем доме происходит что-то странное, мне сейчас вот только ваших сор не хватает. Давайте подведем итоги дня.

– Давайте, – сказал Янис и, раздвинув на столике бокалы, положил листок и ручку и начал писать. – Значит, так, что мы имеем как факт? Первое – мертвые голуби.

– Дались они тебе, – возмутилась Валя.

– Конечно, – воскликнул Янис, – это первое звено в цепочке преступления. С них, по сути, все и началось.

– Началось с того, что Ники захотел украсть бриллиант, – сказала Кира.

– Ну я уже о деталях кражи, это-то понятно, ты еще начни с того, что он родился. Федор сказал, что именно Ники предложил достать голубей, но в первый раз Федор отказался, кто доставал второй, он не знает. Когда начался вечер, голуби уже стояли, и жених подумал, что их принес Павел Петрович.

– А все остальные подумали, что принес Федор, – махнула головой Кира.

– А ты откуда знаешь, что он сказал? – спросила Валя с подозрением.

– Следователю позвонил. Он меня немного недолюбливает, поэтому пришлось быть настойчивым и позвонить самому. Боюсь, сейчас он внес мой телефон в черный список.

– Может, он тебе еще и сказал, что это было в кармашке? – уточнила Кира.

– Не хотел и сопротивлялся, но я напомнил ему, кто нашел данную улику, и он сдался. В кармашке, что принес голубь, были сахар и вода.

– То есть ты хочешь сказать, что в кармашке была карамелька? – поразилась Кира.

– Ну, если Станислав Сергеевич не хотел меня просто разыграть, то да, – развел руками Янис.

– Карамелька, карамелька, ты как солнышко блестишь, – стала напевать себе под нос Валя. Видимо, вино легло на благодатную почву.

– Ну, пока Валентина солирует, мы пойдем дальше. Разговор, что слышал Артем между Ники и Глебом, странный и с прямой угрозой, только вот подслушанный разговор не пришьешь к делу.

– Скажи еще раз дословно, что он услышал, – попросила Кира. – Там совсем не за что зацепиться?

– Вот, я на диктофон записал, – сказал Янис и включил запись.

«Он сказал, – зазвучал голос Артема, – что, мол, Глеб заработал на родственниках. Что Николай хочет половину. Что если тот не поделится, фото с его прогулки по городу он отдаст отцу Златы. И еще что-то про приоритет, но что, я не понял. А тот ему ответил, что ему легче его убить».

– Надо поговорить с папой, – предложила Кира, когда Янис выключил запись.

– Рано. Нам, кроме слов этого парня, и предъявить Глебу нечего. К твоему отцу надо идти, имея хоть что-то.

– Он говорил про приоритет. Может, это банк? – неожиданно сказала Валентина.

– А вот это идея. То есть получается, Глеб что-то отнес в банк «Приоритет», Николай это увидел и решил шантажировать его. Валя, ты гений. Мне, конечно, страшно это говорить, но иногда твоя голова рождает настоящие открытия, – Янис резко вскочил, и его бокал, не устояв, как оловянный солдатик на тонкой ножке, опрокинул свое содержимое прямо ему на белые брюки.

– Зато вы не меняетесь, опять все извозюкались в вине, – сказала Валя едко, но при этом гордо, потому как похвала была, конечно, мировая.

– Вот кто пьет на совещаниях? – возмутился Янис и ушел ванную. Гостиные комнаты в доме были спроектированы как гостиничные номера – каждая имела свою уборную. Кира была задумчива, столько было, видимо, странной и неприятной информации о ее семье и родных людях, что ей было трудно все это переварить.

– Не унывай, Кирочка, дорогая, – сказала Валя ей, когда они остались одни, – все наладится. Вон даже твой бородатый прибежал. Не думай сдаваться и отдавать презентацию. Пусть сам делает. А то он руководитель, везде его имя стоит, а ты так, девочка на побегушках.

– Вот опять согласен с Валентиной. Что-то многовато, правда, за один вечер, меня это даже пугает, но все же она права, – сказал Янис. Он вышел из ванной в полотенце и с застиранными штанами в руках.

– А вы опять без брюк, – ухмыльнулась Кира. – Завидное постоянство.

В этот момент дверь распахнулась, в нее вошел большой мужчина, похожий на Шварценеггера в молодости, и прямо с порога въехал Янису кулаком точно в лицо.

Последнее, что подумал падающий в нокаут молодой человек, было… Нет, ничего не было, он даже не успел ни о чем подумать. Просто мир рухнул, и наступила темнота.

* * *

– Олененок, как ты? – спросил Павел Петрович. Он вошел в темную комнату, где весь день пролежала его жена, и присел на краешек кровати. – Может, вызвать врача?

– Не надо, – ответила она, и Павел понял, что жена не спит, а просто лежит с закрытыми глазами. Ее голос был бодр и даже несколько напряжен. – Ты же знаешь, у меня такое бывает, когда я перенервничаю.

– Может, хоть поешь, – так же тихо спросил супруг больше для приличия, потому как знал, что она не может есть, когда у нее мигрень.

– Я завтра расскажу все Кире, – сказала Ольга Леонидовна вместо ответа. – Я должна была это сделать давно, очень давно, с самого начала, но не сделала, пошла по пути наименьшего сопротивления, сделала так, как мне было легче.

Павел молчал. В темноте Ольга не могла видеть, как ходили желваки на его лице, но она чувствовала напряжение. Комната полностью была наполнена им, вытесняя другие чувства.

– Я могла это сделать, – продолжала она говорить в темноту, – когда ты стал разделять девочек, но опять же, как страус, я спрятала голову в песок. Так проще, так легче. Последней каплей стал камень, но и тут я прикрылась подарком Платона, смалодушничала. Решила, что у каждой сестры по наследству, все, вопрос закрыт. Но я ошиблась. Знаешь почему? – она села на кровати, и они оказались в сантиметрах друг от друга, чувствуя дыхание друг друга и даже дрожь в руках.

– Почему? – хрипло спросил Павел.

– Потому что и ты, и я, мы оба знаем правду с самого начала, и оба делаем вид, что ее нет.

Павел продолжал молчать, понимая, что это разрушит их отношения, точно зная, что вот на этом самом молчании и был построен их на вид такой прочный союз. Мысли его перенесли в прошлое, когда и был пройден этот рубеж.

Взрыв в лаборатории оборонного завода – это было ЧП.

1995 год, страна разваливалась, ученые перестали цениться, а на заводах, даже на оборонных, зарплаты постоянно задерживались. Все кандидаты наук и доценты стояли на рынках, торгуя польским и китайским тряпьем.

В 1994 году три друга, окончив с отличием институт, пытались изменить мир, сделать открытие, которое перевернет человечество. В научную лабораторию при оборонном заводе они пришли уже со своей прорывной идеей, но как угасало уважение страны к науке, так и угасал интерес к их проекту. Несмотря на это, друзья ночами корпели над своей идеей, стойко выдерживая все лишения, и в конце концов у них получилось.

– Павел, – сказал дяденька из ФСБ, который без энтузиазма расследовал взрыв в лаборатории, – наши эксперты уже доподлинно установили, что там взорвался баллон с газом при неразрешенном эксперименте твоих друзей. Кстати, ты точно ничего об этом не знал? – в сотый раз спросил следователь.

– Нет, – хрипло ответил Павел, тем самым открестившись и от друзей, и от их незаконных действий.

– Но ты все-таки зайди, посмотри, может, что странное увидишь или подозрительное.

И он увидел. Но не странное и подозрительное, а чудесное. У них получилось! Павел до сих пор не знает, что сподвигло его тогда так сделать – злость на друзей, любовь к Ольге или просто жажда наживы, – но он положил полученный друзьями образец в карман. Во внутренний карман пиджака Павел запихал все бумаги по их тайной разработке и вышел из лаборатории навсегда.

Платону, когда тот пришел в себя в больнице, он соврал, что все погибло от взрыва, Родьке и вовсе говорить ничего уже не надо было, поэтому, не маясь угрызениями совести, Павел начал искать покупателя на свой дорогой товар.

А кому можно было продать тайную научную разработку сверхпроводника в Москве того времени? Конечно, американцам и, конечно, ЦРУ. Позже Павел видел в новостях сюжет об открытии американскими учеными новых сверхпроводников, у которых практически отсутствуют потери на джоулево тепло, но это уже была совсем другая история – история чужих свершений.

– Павел, – голос Ольги вывел его из тягостных воспоминаний, – ты ничего не хочешь мне рассказать?

– Нет, – ответил он быстро. – Ты права, наш брак на этом держится, и я буду за него бороться.

* * *

– Умеешь ты заводить друзей, – улыбаясь, сказала Кира Янису. Они сидели на полу кухни с замороженной курицей в руках. – Может, сядем на стул? – в десятый раз предложила она.

– Мне кажется, на полу очень романтично, ты не находишь? – ответил Янис. На самом деле каждое движение давалось ему с трудом – голова кружилась и даже немного подташнивало. – Как там? – спросил он, имея в виду состояние синяка на лице.

– Растет, ты курицу-то прикладывай.

– Боюсь, что эта птица мне уже не поможет, она почти растаяла. Вообще, я всегда так действую женщин, вот и эта красотка не выдержала, – пытался шутить он.

– Ну и вкус у этой девицы! – поддержала шутливый тон Кира. – Ты сейчас похож на грозного пирата, чудом выжившего в неравной схватке с морским чудовищем.

– Поэтично, – похвалил ее Янис. – Владимир Анатольевич даже смахивает на морское чудовище. Только ты ему об этом не говори, второго его приветствия я могу не пережить. Когда Валентина рассказывала, что у нее есть муж, я, честно говоря, подозревал, что она обманывает. Мне было трудно представить человека, который способен выдержать Валю. Но теперь беру свои слова обратно, эти двое нашли друг друга.

– Ну, его можно понять, – хихикнула Кира, вспомнив немую сцену в комнате. – Вечер, свечи, вино, его жена и мужик без штанов – у него сработал рефлекс.

– А то, что в комнате была еще и ты, это не считается? – Янис улыбнулся. Боль в голове, видимо, от обезболивающего, что дала Кира, стала переходить из острой фазы в приглушенную, и мир потихоньку возвращался. – Расскажите мне о себе, – попросил он девушку. То, что она сидела с ним на кухонном полу у огромного холодильника, ничего не зная о нем, было чертовски приятно.

– А у меня в жизни ничего интересного, все без приключений, все по плану. Родилась я в Москве, но вскоре родители переехали в Сочи. Школа тоже прошла ровно. Самые яркие моменты связаны с Валенком, она всегда была моим пропуском в мир приключений. Правда, я в ту дверь не входила, а лишь изредка подглядывала за Валей, которая оставляла ее открытой специально для меня, но мне этого хватало. Потом университет, там тоже все ровно, главным в моей жизни всегда была учеба, вот я и училась. После осталась работать на кафедре.

– И сблизилась там с Савелием, – продолжил за нее Янис.

– Не сразу, – сказала Кира и отметила, как просто вспоминает о нем и их совместной жизни, как быстро ей стало легко. – При нашей кафедре открыли научную лабораторию, и вот когда я туда напросилась, там мы и сошлись. Мне почему-то сейчас кажется, что он обратил на меня внимание сначала как на ученого, а потом уже как на женщину.

– Тебе нравится то, чем ты занимаешься, тебе нравится физика? Только честно, – спросил Янис.

Кире показалось, что ему действительно это интересно, и она решила ответить честно.

– Знаешь, нобелевский лауреат, основатель ядерной физики Эрнест Резерфорд говорил: науки делятся на две группы – на физику и коллекционирование марок. Я с ним согласна, это наука, в которой нет ограничений и нет конца. Я обучаема и трудолюбива. Нет, я не смогу совершить открытие, но очень хорошо сделаю презентацию на получения гранта. Я уже неплохой специалист в своем деле и даже предположу, что неплохой преподаватель, но я не физик по призванию.

– Как-то я не чувствую в твоих словах восторгов, – заметил Янис.

– Потому что моя душа не поет от этого, – просто ответила она. – Я чувствую, что что-то упустила в жизни, пошла не той дорогой, хотела быть похожей на отца, заслужить его восхищение. Сейчас я отчетливо поняла, что в погоне за одобрением родителя потеряла себя, но уже поздно что-то менять.

– Ну если мы с тобой сегодня говорим цитатами великих людей… – сказал Янис. – Кстати, поменяй мне птичку, моя что-то совсем расползлась, – он протянул курицу Кире, которая, не вставая с пола, открыла морозильную камеру и, перебирая продукты, стала искать подходящую. – Так вот, Альберт Эйнштейн говорил: для тех из нас, кто верит в физику, линия раздела между прошлым и будущим – это только иллюзия, какой бы прочной она ни была. Спасибо, – он принял от Киры новую заморозку, приложил к лицу и продолжил: – Если ты физик, ты должна понимать, что нет прошлого и будущего, есть только секунда настоящего, которая происходит здесь и сейчас, и в ней можно все.

– Ну тогда я хочу полететь на Филиппины, – засмеялась Кира, – на маленький остров Боракай, где белый песок, и, надев акваланг, окунуться в неимоверное море.

– Ты занимаешься дайвингом? – спросил Янис.

– Нет, – усмехнулась она. – Я ужасная трусиха, это просто мечта.

– Полетели, – сказал Янис просто, – ты же уволилась.

– Это да, – усмехнулась она. – Это я, конечно, психанула. Вообще, мое увольнение и ты – два самых необдуманных поступка в моей жизни.

– Ну, тут я согласен, – засмеялся Янис. – Потащить незнакомого мужчину, которого подруга без штанов нашла на дереве, в дом к родителям и представить женихом… Мне кажется, ты скромничала, когда говорила, что не способна на безрассудство.

– Сама не знаю, что на меня нашло, – сказала Кира и тоже улыбнулась. – Но на Боракай я полететь не могу, мне нужно искать новую работу.

У Яниса уже практически слетели с губ слова, в которых он хотел признаться девушке, но тут в кухню вошла Валя.

– Боже, не дом, а дурдом, – возмутилась она, увидев их на полу. – Ну как, жив? – задала она риторический вопрос Янису и, не дожидаясь ответа, продолжила: – Это все твоя дурная привычка без штанов ходить. Владимир Анатольевич просил еще раз передать свои извинения. Спит уже без задних ног. Родину защищать – это вам не по деревьям без трусов лазить, на это силы нужны.

– А ты чего такая злая? – спросила Кира.

– Да, – махнула она головой, – Владимир Анатольевич домой завтра зовет, а у вас тут самое интересное начинается.

– Не беспокойся, Валя, – сказал Янис, – я постараюсь к завтрашнему дню все понять, и ты тоже поучаствуешь в раздаче слонов.

– Ты уж постарайся, а то он уже и билеты на ночной поезд взял, – сокрушенно сказала Валентина. – Никакого у человека сострадания. Вот как я поеду, не узнав ничего, так и психика пострадать может. Так что нечего рассиживаться, подумаешь, синячок небольшой, вставай и иди думай, расследуй. Может, позвонить надо другу какому-то, может, хакер какой про «Приоритет» что разузнает. Давай, вперед, зря тебя, что ли, от Русика спасла, вот теперь и ты спасай мою психику, а то умру от любопытства в расцвете лет.

Бубня под нос возмущения, Валя прихватила еще вина удалилась из кухни, оставив после себя шлейф недовольства.

– И нам пора спать, – сказала Кира.

– Поцелуй меня, – неожиданно попросил Янис.

– Исключительно как раненого, – легко согласилась Кира и прижалась своими губами к его. Когда поцелуй несколько затянулся, она отодвинулась от Яна и, пряча глаза, произнесла: – Почему в моей жизни в последнее время все как-то неправильно, и самое ужасное, это начинает мне нравиться. Диван в моей комнате по-прежнему ждет тебя, бросай свою цыпочку и приходи спать, – сказала она, стараясь перевести ситуацию в шутку.

– Не могу, – ответил Янис. – Мы в ответе за тех, кого приручили, а с ней я уже сроднился.

Кира вышла из кухни, и Янис достал мобильный. Валентина, как всегда, набором своих претензий и вроде бы нелепых указаний навела его на правильные мысли.

– Это я, – сказал он, когда в телефоне прозвучало сонное «алло». – Мне нужна твоя помощь.

Человек молча выслушал все просьбы и сказал, что перезвонит, как только что-то будет известно. Сейчас как никогда Янис понял, в чем его талант – он умел подбирать себе команду, он умел чувствовать своих людей. Вот и в этот момент в душе возникло такое чувство, но Яну было страшно в это поверить, страшно это принять.

– Хорошо, что вы еще не спите, – в кухню вошел Артем и облегченно вздохнул, выведя Яниса из своих вязких раздумий. – Мне надо с кем-то поговорить, а в этом доме вы единственный, с кем я могу поделиться, – сказал он и присел рядом на пол.

– Да, всегда пожалуйста, – ответил Янис. – Планирую себе здесь кабинет сделать и часы приема повесить, – пошутил он, но Артем не принял шутливого тона.

– Я предатель, – сказал он вполне серьезно.

– Если ты предал Родину, – рассуждал Янис, – то тебе не ко мне. У Вали муж подполковник ФСБ, вот с этими признаниями к нему. Только будь аккуратнее, он у нас человек резкий, как и вся наша власть, сначала бьет, потом разбирается.

– Нет, – Артем был по-прежнему серьезен, – я предал друга, Федора.

– Не переживай, этого бедолагу здесь предали все, – посетовал Янис. – Даже невеста.

– Нет, – встрепенулся Артем, – она просто запуталась.

– Ну да, – усмехнулся Янис, – знаю я таких запутавшихся. Да ладно, бог с ней, рассказывай, что ты натворил, и я пойду все же посплю, а то мне кажется, что за последние пять дней я уже забыл, что это такое.

– Я предал Федора целых два раза, – начал сбивчиво говорить Артем, словно ему надо было выговориться. – Первый раз, когда рассказал Айгуль о том, что Федор увидел, как Злата и Николай целовались. Нас посадили за один столик тем вечером, и я, не зная, как привлечь ее внимание, просто рассказал большую тайну друга.

– Да, брат, – сказал Янис, – это, конечно, ты не по-мужски поступил. Но расстались они не из-за этого, так что возьми себе на заметку и иди дальше. Надо уметь прощать себе свои проступки, иначе твоя жизнь превратится в сплошное самоедство. Поверь, абсолютно все люди неидеальны.

– Но сегодня я предал его повторно, – перебил философскую тираду Артем.

– Ну это ты, конечно, зачастил, – согласился Янис. – Что еще кому рассказал?

– Я целовался со Златой, – прошептал Артем. – Мы пошли на набережную, там было много народу, куча дискотек, кафешек, и мы еще выпили. Она мне объяснила, что с Николя они давно расстались, что за Федора она хотела выйти назло. А тот поцелуй, что увидел Федя, был прощальным. В общем, она решила, что никакой свадьбы не будет еще вчера, просто не успела об этом сказать.

Артем замолчал, а Янис не спешил его успокаивать. Он не знал, как объяснить этому глупому мальчишке, что в беде на самом деле сейчас он. Что случай спас Федора от монстра, если, конечно, опять же по ее вине не он убил Николая. Такие Златы идут по головам мужчин, оставляя за собой выжженное поле, но не поймет сейчас его Артем, как не поверил бы и Федя, скажи ему об этом Янис два дня назад.

– Иди спать, – просто сказал он, поднимаясь с пола. – Время все расставит по своим местам, оно не подстраивается под наши оправдания. Время всегда честно в своих выводах.

Уже укладываясь на заботливо застеленный для него диван и стараясь не шуметь, чтобы не разбудить спящую в комнате Киру, Янис никак не мог понять, что не давало ему спокойно уснуть. Что-то важное промелькнуло в глупых откровениях Артема, но вот что? Мысль убегала в последний момент, не давая зацепить ее за хвост. На этих терзаниях Янис и уснул, так ничего и не поняв.

* * *

Сочинское солнце заскользило по лицу Яниса, словно намеренно стараясь его разбудить. Он мысленно досчитал до трех и открыл глаза, но солнце оказалось ни при чем – на диване сидел маленький Петя и экраном телефона пускал солнечных зайчиков.

– Ну наконец-то, – сказал он, вздохнув. – Я жду-жду, когда вы проснетесь, а вы все спите.

– Давно ждешь? – спросил, пытаясь прийти в себя после сна, Янис. Он оглядел комнату – кровать, в которой вчера так сладко спала Кира, была пуста.

– Да уже сто миллионов лет, – сказал Петя гордо.

– Чем обязан такому долгому ожиданию? – сказал Янис, пытаясь понять, может ли он надеть брюки, которые вчера испачкал в красном вине, или придется вновь облачаться в шорты Владимира Анатольевича.

– Мне надо посоветоваться, – сказал Петя.

Он ходил вокруг Яниса и пытался заглянуть ему в глаза. Дети не могут разговаривать иначе, им необходимо видеть реакцию собеседника.

– Я стал несколько популярен в вашей семье, и меня это начинает тяготить, – сказал Янис. Но лишь взглянув на Петю, сразу устыдился своего поведения. Он бросил свою возню с вещами и, сев обратно на диван, спросил: – Что случилось?

– Если я нашел вещь, она моя? – спросил мальчишка беззлобно.

– Ну, брат, это непросто. Если ты нашел в лесу шишку или ягоду, это твое, а вот если ты нашел вещь, принадлежащую когда-то другому человеку, то нет, ее надо вернуть. Быть может, такие же, как ты, мальчик или девочка потеряли и очень расстраиваются. Как гласит народная мудрость, на чужом несчастье счастья не построишь.

Петя сник и даже перестал смотреть Янису в глаза, опустив свои в пол.

– А ты что нашел-то? – запоздало спросил он у мальчишки.

– Вот, – Петя протянул дорогой смартфон, что до этого держал в руках.

У Яниса в груди сперло дыхание от предвкушения, и он, как ребенок, чтобы не сглазить удачу, закрыл глаза и спросил Петра:

– А где ты нашел этот дорогущий телефон?

– В клетке у голубей, под ковриком, – неохотно признался мальчик.

– Да! – закричал громко Янис и подскочил как ужаленный, чем напугал Петю. Немного справившись с волнением, он сказал: – Друг мой Петр, отдай мне этот телефон и никому не говори о своей находке. Если сделаешь, как я тебя прошу, обещаю, куплю тебе точно такой же, но он уже будет только твой, личный.

– Обещаете? – строго спросил мальчишка, пристально вглядываясь в глаза взрослого дяди.

– Клянусь, – махнул тот головой, и Петя протянул ему заветный телефон.

Янис, до сих пор не веря в удачу, набрал номер следователя.

– Станислав Сергеевич, это я! – радостно воскликнул он в трубку. – Да не вредничайте вы, я с радостной новостью. Нет, убийцу я не нашел. Лучше. Попытка номер два. Нет, опять не угадали, бриллиант Баута я тоже не нашел. Ну, с вами неинтересно. Да, именно. Телефон Николая у меня, и судя по тому, как он его спрятал, мы с вами можем найти там много интересного. Хорошо, не кричите, вы можете найти много интересного. Жду.

Просмотрев сообщения, которые набежали ночью, Янис наскоро принял душ, оделся и выскочил из комнаты. До того как приедет следователь со специалистом из технического отдела, чтобы вскрыть телефон, Яну надо было еще раз поговорить со Златой. Эта устойчивая мысль пришла ночью и не давала ему покоя.

* * *

Голова болела нещадно. Сначала она раскалывалась пополам, а затем рассыпалась на маленькие кусочки. Вчера Злата явно перебрала с вином и теперь жутко себя ругала. Вообще, она устала от всей этой ситуации, она устала страдать. Девушка была уверена, что жизнь дана для радости, а не для горя, а ей бедной вон сколько пришлось вынести за последнее время. Сначала ее жизнь была омрачена тем, что Ники охладел к ней, а после и вовсе объявил, что больше не хочет ее видеть. Сколько она душевных сил потратила на то, чтобы вернуть любимого, аж страшно вспомнить, даже хотела тетке рассказать об их отношениях, но побоялась отца. Он, конечно же, не стал бы бить дочь, но лишить денег мог вполне, а Злата не представляла свою жизнь без них. Потом подготовка к этой скоропалительной свадьбе и напрасные попытки вызвать ревность в любимом. Вспоминая последние несколько месяцев, Злата еще больше заскучала. Вчера этот нелепый Артем, которого она раньше на дух не переносила, немного разбавил ее такую горькую жизнь. Он оказался умным, начитанным парнем, да к тому же еще и поэтом. У этого недотепы было полно поклонников и подписчиков в соцсетях. Даже Злата, которая не любила все эти сопли и слюни, не раз натыкалась на его стихи в сети. Он писал под псевдонимом, поэтому никто из близких, в том числе его единственный друг Федя, не знал о его увлечении.

Вот прямо сейчас, в это раннее утро, Злате пришла счастливая мысль – заканчивать страдать. Пока нет никого на примете, она возьмет с собой Темика и отправится в Москву отдыхать. Они будут тусить по ночным клубам, кататься на речном ресторане и танцевать на верхней палубе. Пусть молодой человек пока ничего не знает о ее планах, но Злата не сомневалась в его согласии.

Наконец подняв себя с кровати и сев напротив зеркала, она немного огорчилась своим видом. Но до конца расстроиться из-за плохого цвета лица не получилось – в дверь постучали.

– Войдите, – недовольно сказала она.

В комнату вошел жених старшей сестры. Сегодня к его обожженному солнцем лицу, которое уже начало облазить и отвратительно шелушиться, прибавился огромный синяк под глазом.

– Боже! – воскликнула Злата. – Что с вами? Кого вы покалечили?

– Странная логика, – ответил Янис, трогая свой фингал. – По мне, так покалечили меня.

– Как вообще Кира с вами связалась. Вы хулиган, да еще и заикаетесь, – брезгливо сказала Злата, отвернувшись от вошедшего мужчины. – Что вам от меня надо?

– Мы уже выяснили, что заикание было ложным, так что не приписывайте мне лишние недостатки, у меня своих предостаточно.

– Не сомневаюсь, – фыркнула девушка. – Лучше бы Кира с тем… как его зовут, забыла… ну, который с бородой, осталась, вы ей не пара. Скатится она с вами по наклонной, пить еще начнет, потом вы ее бросите, и не будет она уже никому нужна.

– Ну и мнение у вас о сестре, – осуждающе вздохнул Янис.

– Она слабая, ей нужен мужчина, чтобы управлял ею. Уж я-то знаю эту буку. Что вам надо, покалеченный жених? Вы мне надоели. Я хочу пойти в душ, а не спорить с вами.

– У меня к вам есть вопросы, Злата, и сейчас вы мне должны ответить на них, желательно честно, – сказал Янис серьезно.

– Я никому ничего не должна, особенно вам, – грубо ответила Злата этому нахалу.

– Когда вы расстались с Николаем? Только не врите мне, что у вас была любовь до последнего. Я знаю, что он вас бросил, мне только надо знать когда, – продолжал говорить Янис, не обращая внимания на выпады красавицы. – И второй вопрос: где вы были на самом деле в те полчаса, когда произошло убийство? Помогите Федору, он не виноват, вы и так ему причинили много боли и страданий. Добавьте себе плюсик в карму и можете начинать мучить свою новую жертву.

Злате очень хотелось послать этого отвратительного нахала, который слишком много на себя берет, но вспомнив, что решила быть счастливой, она подумала, что, возможно, и стоит отпустить прошлое.

– Ладно, – сказала Злата, вздыхая, – расскажу вам. Но не потому, что вы настойчиво спросили. Я расскажу вам потому, что я действительно хочу покончить с этим навсегда.

* * *

– Вы несколько забываетесь, – скрипел зубами Станислав Сергеевич, пока его сотрудник вскрывал телефон. – И отпечатки чьих-то кулаков на вашем лице лишь подтверждают мое мнение.

– Обещаю, – отвечал ему Янис, внимательно следя за манипуляциями техника, тот ловко вошел в телефон с помощью своего компьютера и уже открывал фото и СМС, – что сейчас я вам разоблачу убийцу и скроюсь с горизонта навсегда. Вы будете вспоминать меня как сон.

– Как страшный сон, – уточнил Станислав Сергеевич. – Ну, что вы тут нашли?

– Смотрите, – сказал Янис, – вот эти фото и вот эти сообщения – это главное, чего мне не хватало.

В кабинет постучали.

– Входите, – уже по-хозяйски крикнул следователь.

– Янис, мне нужно срочно тебе что-то показать, – сказала Кира на пороге, не входя в кабинет, показав тем самым, что ей необходим разговор один на один.

– Станислав Сергеевич, – выходя за девушкой, сказал Янис, – соберите всех в зале, где произошло убийство, через полчаса. Пора заканчивать этот затянувшийся спектакль.

– Нахал, – пробубнил ему в спину полицейский, пытаясь разглядеть хоть что-то интересное в тех фото, которым так обрадовался этот выскочка.

– Я все слышу! – весело прокричал уже из-за закрытой двери Янис, заставляя Станислава Сергеевича стиснуть кулаки от злости.

* * *

Кира была растеряна и не понимала, что ей делать. Единственным человеком, к которому она могла в данной ситуации обратиться, оказался тот, которого она знала всего лишь четыре дня. Человек, чью фамилию она услышала первый раз буквально вчера. Человек, с которым она уже два раза целовалась. Возможно, именно это говорило ей, что Кира может довериться ему. Некоторые люди проживают жизнь друг с другом рядом и так и не могут узнать человека, а некоторые могут поцеловаться один раз и почувствовать родную душу.

– Вот, – они вошли в комнату, но Кира по-прежнему озиралась и говорила тихо.

– Это маска, которую тебе подарил Платон, я помню. Шикарный подарок, который героически спасла Валентина. Что не так? – не понял Янис.

– Сегодня я решила открыть коробку, – показывала Кира раскрытую грань прозрачного пластика, – и вот здесь, – она потихоньку вытащила маску и перевернула, – я увидела это.

– Ого-го, – присвистнул Янис. – Твой крестный решил вместе с маской подарить еще и камушек. Похвально.

– Это не просто камень, – сказала Кира грустно, – это Баута.

– Ты серьезно? – изумился мужчина. – Мне вечером некогда было его рассматривать.

– А я с детства каждый семейный праздник на него любуюсь. Я знаю каждую его грань, его размер, знаю его на ощупь. Отец приносил камень в дом, рассказывал нам со Златой историю его появления в нашей семье, а потом позволял подержать. Это точно Баута.

– Получается, положить бриллиант в маску могли или Платон, или Валя, – рассуждал Янис.

– Мне страшно даже думать об этом. Зачем им это делать, ведь маска оказалась у меня. Получается, один из них украл камень для того, чтобы подставить меня.

– Или одарить, – выдвинул свою версию Янис.

– Глупость, – сказала Кира. – Платон очень богатый человек, Валентине бы это даже в голову не пришло. Она авантюристка, но никогда бы не взяла чужого. Более того, смотри, камень не просто лежит в коробке, он словно бы ввинчен в маску с другой стороны. Я не специалист, но мне кажется, так не сделать на ходу.

– Возьми маску с собой, – сказал Янис, – и иди в зал с колоннами. Мне придется переговорить еще с одним человеком.

– Ты знаешь, кто убийца и кто похитил бриллиант? – спросила Кира.

– Думаю, что да, но боюсь, правда тебе не понравится, – с сожалением ответил Ян и, не выдержав, вновь поцеловал ее, на этот раз так долго, что казалось, они задохнутся, но он никак не мог оторваться от ее губ.

* * *

Сочи задыхался от духоты, как пирог в духовом шкафу. Местные жители, включив в домах кондиционеры, старались лишний раз не выходить на улицу, и лишь туристы, не жалея живота своего, а точнее, своей кожи, лениво плелись на пляж.

Вот и в доме семьи Гусей все прятались под кондиционерами. Следователь собрал всю семью в большом зале с колоннами, где два дня назад произошла трагедия.

– Мы долго еще будем сидеть в ожидании? И кстати, чего мы ждем? – громко произнесла Нора, обращаясь к следователю, который усиленно что-то рассматривал в своем компьютере. Она по-прежнему плохо выглядела и по-прежнему много курила.

– Мама, можно не дымить? – Глеб отсел от своей родительницы подальше, морщась и брезгливо махая руками, словно разгоняя дым.

– Господи, как же я вырастила тебя, такого неженку, – хмыкнула Нора. – Вон даже Петр спокойно играет, не реагируя на дым, – посетовала она, показывая на мальчишку, который, как всегда, был возле клетки с голубями.

– Нора, может, и правда затушишь сигарету? – вступился за племянника Лев. – Кондиционер и сигаретный дым – вообще невозможно дышать.

– Дышать тебе, братец, не дает большой вес, – резко ответила Нора. Видимо, она решила сегодня не стесняться в высказываниях. Потому тут же крикнула громко, так, что остальные люди вздрогнули: – Ну что, родственнички, кто убил моего мужа, признавайтесь пока не поздно, сейчас грозный следователь все равно разоблачит преступника, так, может быть, облегчите душу?

– А может, это ты его убила? – сказала Злата, и сидящий рядом Артем, словно успокаивая девушку, погладил ее по руке.

– А ты, племянница, смотрю, не теряешься, – Нора перенесла свое внимание на девушку, – нашла себе новую жертву. Молодец, далеко пойдешь.

– Тебе надо домой, сестра, – грубо перебил ее Павел Петрович.

– С удовольствием. Вот как товарищ полицейский разрешит, побегу отсюда, сверкая пятками.

Она хотела сказать что-то еще, но в зал вошел Янис.

– Вы хотите сказать, – обратилась Нора к полицейскому, – что мы сидели и целый час ждали его?

– Не час, а двадцать минут, – поправил ее Янис. – Поверьте, это того стоило.

– Товарищ следователь, – не унималась Нора, – а вы проверили этого самозванца? Вид у него, между прочим, подозрительный. Может, это вообще бандит какой. Кира, как я понимаю, влюбилась и толком про этого проходимца ничего не знает.

Следователь никак не отреагировал на эти высказывания, и Нора продолжила свое выступление.

– Бедная девочка, вот обычно такие забитые серые мышки и попадают в сети авантюристов.

– Мне страшно интересно, – хихикнул Глеб, обращаясь к Янису, – за что вы получили такой смачный синяк? Удар, насколько я понимаю, был знатный. Вы заикаться вновь не начали?

– Глеб, я рад, что порадовал вас своим видом, но боюсь, для вас это последняя радость на сегодня, – загадочно ответил ему Янис. Увидев в зале Савелия, он вмиг забыл про Глеба, подошел к Кире и улыбнулся. – Привет, – вдруг сказал он ей и, работая, скорее всего, на публику, спросил, тыкая в молодого человека, сидящего рядом с ней: – А этот что здесь делает?

– Пришел поговорить, – пожала плечами Кира.

– О чем ему говорить с моей невестой? – возмутился Янис чуть громче положенного, и все заинтересованно обернулись на них.

– А ты у него спроси, – сказала Кира, улыбаясь. – Настоящий нахал, ходит и ходит за мной. А лучше побей его, любимый.

Савелий хотел что-то ответить, но Янис вытянул в его сторону руку ладонью вперед, останавливая, и заявил:

– Я, наверное, так и поступлю, но чуть позже. Сиди здесь, никуда не уходи, – сказал он Савелию. – Мне надо разоблачить преступников, а после я разберусь с тобой.

– А справитесь? – ущемленный высказыванием в свою сторону, спросил Глеб.

– А у меня есть друг, – просто сказал Янис.

Пройдя на середину зала, он нашел глазами Валентину и Владимира Анатольевича и помахал им.

– Но это нечестно, – сказал Савелий, увидев огромного мужчину, сидящего за самым дальним столиком и машущего Янису в ответ.

– А кто говорил про честность? – немного удивился Янис. – Все, не отвлекайте меня, сейчас я несколько занят. Итак, дорогие мои, посмотрите друг на друга, вы последний раз это можете сделать без усилий. Сейчас я расскажу вам интересную историю.

– Станислав Сергеевич, – обратился хозяин дома к следователю, который по-прежнему сидел со своим коллегами за столом у выхода и никак не реагировал на происходящее. – Почему этот молодой человек командует здесь?

– Он выступает от моего имени, – спокойно ответил тот. – Следствие было проведено, преступник найден. Пусть Янис Андрисович насладится моментом. Он тоже участвовал в следственных мероприятиях, а это к тому же его стихия.

– Вот откуда я вас знаю! – воскликнул Платон и даже подскочил с места. – Вы Леппик, тот самый Леппик.

– Ну, я Леппик, – вздохнув, сказал Янис и, обернувшись к следователю, тихо возмутился: – Вот зачем сейчас, весь момент мне испортили.

– Друзья мои, это же знаменитый продюсер, генеральный директор федерального канала и крупнейшей кинокомпании «Тор». Между прочим, самый молодой миллионер России, попавший в десятку «Форбс». Он не любит внимание и очень редко появляется на публике, но я видел его однажды, поэтому у меня и было ощущение, что я его знаю, – продолжал восхищаться Платон. – Правда, ваше обожженное лицо, украшенное синяком, не давало мне понять этого, – обратился он уже к Янису, – но меня постоянно мучило чувство, что я вас знаю.

Янис оглядел ошарашенный новостью зал. Все, включая Киру и Валентину, удивленно смотрели на него, словно только что увидели. Лишь супруг последней, Владимир Анатольевич, большой и грозный на вид мужчина, по-прежнему весело махал Янису рукой, словно забыв остановиться.

– Все, теперь мы знакомы. Предлагаю продолжить наше разоблачение, поверьте, впереди вас ждут не меньшие открытия, – сказал Янис. – Итак, я хочу рассказать вам историю. Николай Звонков влюбился и решил расстаться с Норой, но он уже очень привык к богатству и роскоши, да к тому же не знал, если он станет беден, как к нему отнесется его избранница, поэтому мужчина решается на преступление. Не знаю уж, что его натолкнуло на эту мысль, но он решает украсть бриллиант Баута, который со своей историей, между прочим, реальной историей, подтвержденной множеством сохранившихся дарственных, которые завещала делать первая хозяйка камня, стоит около миллиона долларов.

– Сколько? – поразилась вслух Злата, не в силах, видимо, сдержать своих эмоций. – Его можно было продать за миллион долларов?

– Плюс-минус, но да, примерно сумма такая, – подтвердил Янис. – Сделать это Ники планирует в день, когда камень из банковской ячейки на время перенесется в дом. Молодой человек наслышан о традиции. Также передача Баута в собственность молодой семьи очень ангажировалась хозяином дома. Украсть камень было решено, принеся в тот вечер клетки с голубями. Это должно было выглядеть как сюрприз для молодых, чтобы они могли запустить птиц в небо как символ любви. Один из голубей должен быть особенным, почтовым. Но Николай не может довериться голубю с обычной голубятни и обращается в местный цирк. Договаривается с дрессировщиком за огромную для того сумму в сто тысяч рублей, что принесенную птицей сумочку тот не будет открывать, а передаст Николаю. Дрессировщик, надо сказать, парень бедовый и каждый раз под угрозой вылета из цирка, поэтому соглашается, решив про себя, что он ничего противоправного не делает, просто сдает голубя в аренду. Купив для порядка еще несколько голубей на соседней голубятне, Николай стал ждать дня икс. Но в игру вступил его величество случай. Сначала в план внесло коррективы то, что Федя сам купил голубей, и вторые голуби теперь выглядели бы нелепо…

– Он не мог убить тех голубей, – вдруг перебила Яниса Злата. – Когда Федор принес птиц, Ники был у меня.

– Совершенно верно. Более того, он и не убивал их. Голубей задушил сообщник. Ники был слаб и неспособен на убийство, пусть даже всего лишь птиц, поэтому, когда сообщники увидели, что Федя привез бедных птиц, Ники пошел отвлекать вас и вашего жениха, который обязательно должен был заглянуть в вашу комнату, а сообщник убил бедных голубей.

– А кто сообщник? – спросила Кира, сморщившись. По ее лицу было видно, что она представила страдания бедных животных и вспомнила конвульсии недобитых птиц.

– Давайте оставим этот вопрос на потом, – сказал Янис, – потому что дальше в план бедного Николая снова вмешался его величество случай. Когда уже все было готово и надо было лишь дождаться вечера, видимо, чтобы успокоиться, Николай идет на каменистый берег через дорогу от дома. Все мы знаем, что на скалистом берегу невозможно купаться, а потому там совсем нет туристов и отдыхающих. Спрятавшись от солнца под отвесный берег, Николай нечаянно подслушивает разговор Павла Петровича и Глеба.

На этих словах глава дома встал, сам не понимая зачем, и снова сел на свой стул. Его побледневшее лицо сейчас не выражало ничего, кроме усталости.

– Вы так говорите, – Глеб, в отличие от Павла Петровича, напряженно улыбался, – как будто вам сам Ники рассказал. Поэтично получается – спрятался под отвесной скалой.

– Ну вы почти правы, – ответил ему Янис. – Мы нашли телефон Николая. Я понимаю, Глеб, что вы ждали вопросов от следствия и не могли понять, почему их нет, и уже выдохнули, думая, что Ники блефовал, потому что вы не знали, что свой телефон он спрятал.

На этих словах наступила очередь Глеба бледнеть.

– Он начал вас снимать прямо оттуда, из-под отвесной скалы. Потом проводил до места, все фотографировал и фотографировал, а уже после, перед самым праздником, начал вас шантажировать. Слова о том, что вам его легче убить, подслушал Артем, – Янис показал на молодого человека, держащего за руку Злату, и тот в знак подтверждения его слов махнул головой.

– Стоп, – сказал Павел Петрович, но уже не вставая с места. – Это я виноват, Глеб ни при чем. Меня шантажировали, и он согласился передать шантажистам деньги за фото и негативы.

– Чем тебя шантажировали? – спросила Ольга Леонидовна пораженно.

– Какая разница, – психанул он. – Главное, что это абсолютно ни при чем и никак не относится к тому, что произошло.

– А вот не скажите, – не согласился Янис, – тут все при чем. Вот вы знаете, за что Глеба выгнали из академии? – спросил он уже у всех, а не только у хозяина дома.

– Что за бред вы несете! – прокричал Глеб и, показательно психанув, хотел выйти из зала, но полицейские преградили ему путь.

– Так вот, он и его друзья работали в архиве и стащили несколько фото. Эти фото так или иначе компрометировали богатых людей, когда-то сотрудничавших с ФСБ или чем-то другим запятнавших свою биографию. Студенты шантажировали их и получали за эти фото хорошие деньги. Но один из потерпевших не стал платить, а обратился в органы. Сор из избы выносить не стали, потому как сами виноваты, допустили к архиву студентов, поэтому тех просто выгнали с позором из академии. Вы по-прежнему считаете это ненужной информацией? – спросил Янис Павла Петровича.

– Это ты? – уже не обращая внимания на Яниса, прохрипел Павел. – Убью! – сказал он со всей возможной ему злостью.

– Не стоит, – сказал Янис. – Вам еще деньги свои у него забрать надо. Так вот, именно это и увидел Ники, когда отправился за Глебом, который по вашим наставлениям должен был передать шантажистам деньги и взять негатив с фото в центральном парке. Но, к удивлению Николая, он пошел не туда, а напрямик в банк «Приоритет» и, не задерживаясь в операционном зале, скрылся в недрах банка. Хоть и не был Ники семи пядей во лбу, но два и два связать мог, поэтому понял, что Глеб вас кинул. Довольный удачей, что на него свалилась, он решил шантажировать своего пасынка фотосъемкой, что вел, о чем и поведал перед праздником.

– Глеб, ты шантажировал Павла? – удивилась Нора.

– Да, – вместо него ответил Янис. – В том архиве он нашел фото любимого дяди, который передает что-то тогдашнему послу США. Страна разваливалась, поэтому Павлу Петровичу повезло – слежку вели, но уже не так рьяно и больше по привычке. Никто не знал, чем все это закончится, поэтому передача информации была зафиксирована, но после отдана в архив. Я знаю, что вы передали, – сказал он уже конкретно Павлу Петровичу, – но говорить не буду. Это старое дело, захотите – скажете сами. По своим же каналам я узнал, что Глебом были арендованы две ячейки в банке «Приоритет». Клиент очень просил нестандартную ячейку на двадцать сантиметров, но так как таковые были все заняты, то он согласился на две ячейки по десять сантиметров. Исходя из того, что в стандартную ячейку вмещается триста тысяч долларов, смею предположить, что вы заплатили шантажистам где-то около шестисот тысяч.

Павел Петрович сидел, не шелохнувшись, словно не слышал его.

– Вы все ему верите, этому клоуну? Вы сдурели? – продолжал упираться Глеб, но его никто не слушал.

– Итак, – продолжал Янис, – наш Ники, который на тот момент почувствовал себя везунчиком, когда все вышли из зала в поисках Ольги Леонидовны, подошел к столу, надел нужному голубю специальную сумочку, положил в нее бриллиант Баута и отпустил птицу в вечернее небо. В это время на дереве сидел брошенный жених и бессовестно подглядывал в окна, – сказал Янис. На этих словах он обратился к Кире, которая никак не могла прийти в себя от всех откровений, свалившихся на нее в это утро. – Милая, как ты могла с ним общаться? Никакого воспитания у человека.

Девушка пожала плечами, не зная, что и ответить.

– Ну да ладно, бог с ним, – помог ей Янис. – Но в сумочке, – продолжил рассказывать он, – которая дошла до дрессировщика, камня не было, а был только растаявший сахар.

– В смысле? – поразился Лев.

– Потому что здесь разыгрывалось еще одно представление, – ответил Янис. – Третье. Вот вас сумма шестьсот тысяч долларов не навела ни на какие мысли? Нет? А меня навела. Это сумма, за которую можно продать камень Баута, но быстро, по схеме «утром деньги, вечером стулья». Павел Петрович так и сделал, чтобы рассчитаться с шантажистами. А для того, чтобы не распространяться о продаже камня, он попросил кондитера сделать похожий. Знаете, такими съедобными камнями и кристаллами украшают торты. На вечере Павел Петрович должен был незаметно съесть его или бросить в бокал шампанским – и все. Камня нет, страховка есть, и оправдываться по поводу скоропалительной продажи не придется. Но его опередил Николай, отправив этот кусок сахара с голубем. Видимо, второпях он не заметил, что это не Баута, а простая карамель. Также, понимая, что фото в его телефоне сейчас чуть ли не ценнее, чем бриллиант, и осознавая, что проболтался, он спрятал смартфон в клетках с теми же голубями, опасаясь, что Глеб устроит какую-нибудь диверсию и украдет у него гаджет. Так что камня здесь не было. Хотя, прошу прощения, он все же был.

Павел Петрович удивленно повернулся в сторону Платона.

– Нет-нет, – помахал головой Янис, – Платон мне ничего не говорил, джентльменское соглашение действует. Тут была простая логика: кому вы могли быстро и без лишних слов продать такую драгоценность? Только лучшему другу. Но, видимо, этот камень не был ему нужен, потому как в тот вечер он подарил Кире маску с инкрустированным в нее бриллиантом Баута. Получилось как шампунь два в одном.

На этих словах Янис достал из коробки маску и продемонстрировал камень, очень удачно вписавшийся в нее.

– Но он теперь мой! – возмутилась Злата, видимо, помня про стоимость драгоценности.

– Увы, нет, – развел руками Янис. – Ваш тот, который растаял в маленькой сумочке от жаркого сердца умной птицы. Этот же ваш отец вполне официально продал Платону, взяв обещание никому ничего не говорить.

– Я правда не хотел, – сказал Платон, словно оправдываясь. – Я думал, в маске будет непонятно, что это за камень. Хотел остановить эту дурацкую передачу по наследству, которая делает из членов семьи врагов.

– Так кто убил Ники? – задала Айгуль главный вопрос. – Глеб?

– Я никого не убивал! – закричал он.

– Возможно, Глеб бы и убил жадного Ники, который хотел заработать везде, но не успел. Это сделали вы, Айгуль, – виновато сказал Янис, словно он был тоже к этому причастен.

Вздох ужаса пронесся по залу, но красивая девушка с азиатскими чертами лица не дрогнула ни одним мускулом.

– Помните, мы говорили о том, что Ники собрался расстаться с Норой, объявив ей, что полюбил другую? Так вот, это была не Злата. Его мимолетное увлечение девушкой закончилось уже давно, полгода назад. Да если честно, они бы могли оба об этом забыть, если бы Злату не замучило уязвленное самолюбие. Она стала пытаться вернуть Николая, старалась вызвать ревность ненужной никому свадьбой. Девушка не понимала, что Ники плевать на нее, у него новая и, возможно, первая в жизни любовь. Да, Айгуль, он любил тебя так сильно, что готов был на все. Он не рассказал тебе про связь со Златой, потому что для него она не значила ничего. Именно с тобой он поделился планом про бриллиант, и ты поддержала Ники в этом. Именно ты задушила голубей, а потом устроила подобие истерики. Меня еще тогда поразило, как громко ты кричала и даже не выскочила из зала, а стояла и дожидалась, пока тебя найдут. Да и в доме, кроме тебя, Ники, Златы и Федора, никого не было, чужих мы тоже не встретили, потому как долго выгружали гостинцы, купленные Валентиной.

Лев схватил Петра и направился на выход, полицейские не стали его останавливать. Его действия были полны решимости. Но Янису показалось, что не Петю он хотел оградить от подробностей, а себя. Догадываясь и пряча голову в песок, большой и немного неуклюжий папа боялся услышать подробности.

– Но в этот вечер здесь правил его величество случай, – продолжил Янис, как только Лев и Петя скрылись. – В комнате, куда пошел Ники отвлекать Злату и Федора, который обязательно должен был заглянуть в спальню к невесте, произошел казус. В порыве вновь вернуть, как ей казалось, любимого Злата поцеловала Ники. И он бы оттолкнул ее уже через секунду, но именно в этот момент зашел Федор. Позже он поделился горем с другом Артемом, а тот перед праздником, чтобы расположить красивую девушку, рассказал это тебе, Айгуль. С этого момента ты все рассматриваешь с другого ракурса, все тебе кажется подозрительным, а Ники, ты считаешь, использует тебя только для того, чтобы украсть бриллиант. Следующее, что ты увидела, – разговор Ники со Златой. Тебе казалось, что они милуются, но Злата говорит, что он тогда крепко ее обидел и послал. А улыбался мило, чтобы не заподозрили неладное со стороны. Теперь ты почти веришь в подлую измену любимого, но все же решаешь уточнить у соперницы. Возле того самого кабинета, где ты позже возьмешь арбалет, ты останавливаешь Злату и начинаешь ее успокаивать, мол, ничего страшного и свадьба обязательно будет, на что та говорит тебе в ответ ужасные, на твой взгляд, вещи. Что свадьбы не будет, что вообще Злата любит другого человека и обязательно будет с ним вместе. Но все же последней каплей было что-то другое. Скажи, что он тебе сказал? – спросил ее Янис вкрадчиво. Было видно, как ему жалко ее.

– Я вошла в кабинет после разговора со Златой просто отдышаться, – начала говорить девушка ледяным тоном. – На самом деле это я должна была сделать так, чтобы все вышли из зала в сад. План был такой: словно я кого-то испугалась, после утренних голубей никто бы не удивился, и все бы решили, что кто-то чужой повадился в дом. Но все произошло само собой, и я понимала, что именно сейчас он отправляет бриллиант, и после этого я ему стану не нужна. Было больно и обидно. Дед в детстве меня воспитывал как мальчишку, пока у него не родились внуки, поэтому я умею стрелять из всего, что стреляет, и ездить на всем, что ездит. Я сняла со стены первый попавшийся арбалет и пошла в зал. Хотелось напугать его, спросить почему. Ники стоял у окна, уже отпустив голубя. Когда я вошла, он испуганно обернулся и сказал: «А, это ты, я думал, что Злата». Сейчас я понимаю, что говорил он это с облегчением, но тогда мне хватило этих слов, чтобы выстрелить. Потом я бросила арбалет, вытерев отпечатки пальцев, и поднялась в комнату к сыну и отцу. Папа знал про нашу связь и очень переживал по этому поводу, постоянно умоляя меня порвать с ним, предрекая беду. Поэтому, когда я сказала ему подтвердить, что была все время с ним, он все понял.

В зале стояла тишина. Было слышно, как бьется о стекло муха, словно пытаясь сбежать из этого кошмара.

* * *

Полиция уехала, забрав с собой Айгуль. Петю Злата и Артем повели гулять, чтобы он не слышал завывания своего деда. Тот заперся в комнате и рычал от бессилия, словно раненый медведь в берлоге.

Павел Петрович отказался писать заявление на своего племянника, за что Нора была ему очень благодарна. Забрав у отпрыска ключи от банковских ячеек, она вручила их брату, постоянно благодаря, – казалось, еще немного, и она кинется к нему в ноги. Глеб же стух и весь его явный блеск исчез. Он прикрылся матерью, как прикрываются дети, и ждал, что она вновь решит все его проблемы.

– Я не могу это принять, – сказала Кира, протянув маску Платону.

Тот растерянно смотрел на нее.

– Кира, – подошла к ним Ольга Леонидовна, – раз у нас сегодня день откровений, то я тоже должна тебе кое-что сказать, – произнесла она уставшим голосом.

В зале вновь воцарилась тишина, и даже Нора перестала причитать, поняв, что кошмарный день не закончился.

– Платон не твой крестный, он твой отец, – сказала Ольга Леонидовна, и это слово как эхо разнеслось по залу. – Павел, конечно, вырастил тебя и, несомненно, навсегда останется тебе родным человеком, но я считаю, ты должна знать правду. У нас были отношения, но потом… потом произошло страшное. В лаборатории, где Павел с Платоном проводили эксперимент, случился взрыв, и погиб Родион, их третий друг. Платона как единственного уцелевшего обвинили в порче государственного имущества. Я слабая, доченька, не осуждай меня, я боялась остаться с ребенком одна. Было страшное, голодное время, родителей у меня тогда уже не было в живых, а театр уволил, как только узнал про беременность. Для балерины это приговор. Павел мне предложил руку и сердце, и я согласилась. Мы с ним оба сделали вид, что ребенок наш общий, просто родился недоношенным. Стали жить счастливо. Да, не смотри на меня так, счастливо. Позже страна рухнула полностью, и Платона через год выпустили по УДО. Он нас простил – и меня, и Павла. Про тебя никогда не спрашивал, но все прекрасно понимал. Когда он попросил разрешения быть твоим крестным, мы с Павлом согласились. Каждый из нас понимал положение вещей, но каждый боялся произнести это вслух, нарушив тем самым тонкую грань нашей общей лжи. Хотя я и сейчас вру. Вся эта ложь, она моя в первую очередь.

Кира стояла между матерью и Платоном и не знала, как реагировать на это. В руках она по-прежнему держала маску.

– Все правильно, – сказал вдруг Павел, погладив жену по сгорбленной, видимо, от признаний, спине, – все правильно. Все наши беды от трусости. Вот знаешь, Платон, почему я продал Баута, камень, которым действительно дорожил? Да потому что боялся, что ты узнаешь о моем предательстве. Ведь я тогда вышел сухим из воды, – продолжал быстро говорить хозяин дома, будто боясь сбиться. – Да не просто сухим, а победителем. Но, как оказалось, нет. Ведь тогда, когда погиб Родька, у вас все получилось, ну, вернее, у нас, потому как я тоже был к этому открытию причастен. Но когда меня первым пустили в лабораторию посмотреть, я незаметно унес оттуда образец, который у вас получился, и бумаги к нему. Тебе сказал, что все сгорело, а сам продал это изобретение за огромные деньги.

Повисла тишина. Никому ничего уже не хотелось больше говорить, и так было сказано больше, чем могли вынести эти стены.

Янис с Валентиной и ее супругом, который стал для него почти другом, робко наблюдали со стороны продолжающуюся уже без их участия семейную драму.

– Теперь понятно, в кого Злата, – тихо хмыкнула Валя. – Если Кира сейчас пошлет и мамочку, и обоих папочек, то я ее пойму.

Но Кира вдруг стала смеяться, но не зло, а как-то даже счастливо.

– Как же здорово! – произнесла она. – Я самый богатый человек на свете, у меня целых трое родителей, – и начала попеременно их всех целовать. И Платона, и Павла Петровича, и Ольгу Леонидовну.

И с каждым ее поцелуем сердца взрослых людей, запутавшихся в своем вранье, оттаивали и начинали стучать спокойно. Вдруг, перецеловав всех родителей, которых у нее стало несколько больше положенного, Кира подбежала к Янису, словно боясь, что он может исчезнуть, тоже его поцеловала, только другим, более страстным поцелуем. Так обычно целуются молодые влюбленные, которые никак не могут напиться друг другом, раз от раза пытаясь это сделать.

Филиппины, остров Баракай Месяц спустя

Они сняли акваланги и костюмы для дайвинга, и кожа ощутила на себе всю силу солнечных лучей. Счастье было повсюду: в море, на песке, в мыслях, а главное, в их душах.

– Может, выпьем что-нибудь прохладительное? – предложил Янис Кире.

– Давай то, что было вчера, – с зонтиком и кучей трубочек, – засмеялась девушка, ей теперь всегда хотелось смеяться.

Они вошли в летнее кафе, где старый филиппинец сделал им шикарные коктейли. В тени, с дуновением легкого морского бриза счастье лишь усиливалось, стараясь наполнить все пространство вокруг.

Двое людей сидели друг напротив друга и разговаривали без слов, только мыслями – так, как могут лишь влюбленные:

– Ты сегодня снился мне, без разрешения.

– Надо же, и что же я творил?

– Ты летал без всякого стеснения

И меня лететь уговорил.

– Я надеюсь, что тебе понравилось

Созерцать с высот земли панно.

– Я трусиха, но, по-моему, справилась,

Хоть и крыльев нет уже давно.

– Где же крылья ты свои оставила?

Видел раны на твоей спине.

– Нарушала очень часто правила,

Опалила крылья на огне.

После люди твердо уверяли:

Шансов нет, они уже мертвы, —

И с остервенением вырывали,

Навсегда лишив меня мечты.

– Милая, как ты тогда летала?

Как не боялась высоты?

– Когда в бессилии слезы я глотала,

Свое крыло мне отдал ты.

Они оба понимали, что были рождены для того, чтобы встретиться. Он теперь точно знал, что не брак, а она была уверена, что ее можно любить.

* * *

Дорогой читатель, приглашаю тебя на свою страницу в инстаграм @Light_books_for_you, где я рассказываю о своих книгах и читаю стихи.

Content

Юлия Ефимова
Русская тайна Казановы