Конюшевский Владислав Николаевич

Попытка возврата [Попытка возврата. Всё зависит от нас. По эту сторону фронта. Основная миссия]

Владислав Конюшевский

Попытка возврата [сборник]

Попытка возврата

Глава 1

Что за черт? Радио внезапно замолкло, фары погасли, еще и мотор заглох. Ну, блин, приехали! Это я хорошо срезал дорогу, просто замечательно. Послушал Стасика на свою голову. Нет, вообще-то дорога нормальная, и, пронырнув лесом, сэкономил бы с полчаса, как минимум. Кто же знал, что машина накроется? Я вздохнул и потерзал немного стартер — ноль. Вообще ноль. Как будто у меня на ходу аккумулятор сперли. Еще немного подергал ключом и только тут обратил внимание, что даже приборная панель не светится. Быстро начало темнеть. Выглянул в окно — ого, какие тучи нагоняет! Дорога сразу стала мрачной. Узкая, асфальтовая, идущая между вековыми деревьями, она стала похожа на дороги из фильмов ужасов. Теперь только монстра лохматого или придурка с бензопилой не хватает для полного антуража. И ведь машин нет вообще. Ни встречных, ни попутных, еще и дождик мелкий начал моросить, заставляя асфальт лаково поблескивать. Да и откуда тут машины — лес кругом. Хоть и Польша, да глушь.

Вообще, конечно, Польша интересная страна — они аж повизгивают от восторга, что влезли в Евросоюз, а клятые москали как были дикой Азией, так и остались. И чего они нас до сих пор так не любят — непонятно. Причем «не любят» — это слабо сказано. Ненавидят самозабвенно и с восторгом. Правда, пока дело не коснется денег. Если вдруг клятый москаль становится деловым партнером и с него можно поиметь хороший гешефт, то все свои комплексы западные братья-славяне запихивают поглубже в дупу и становятся почти нормальными людьми. Странный народ, вроде c распадом Союза получили вольную — радуйтесь! Но радости не присутствует почему-то. Хочется чего-то еще, а чего — сами не понимают, вот и злобствуют.

М-да… дорога-то совсем пустая. Еще и дождь зарядил мелкий, нудный. Все лобовое стекло было залито каплями, которые быстро собирались в ручейки, сбегавшие вниз. Оттягивая момент заглядывания под капот, закурил. Очень не хотелось вылезать в эту мокрую хмарь. Зачем только Стасика послушался? Вообще-то он не совсем Стасик, он — Станислав Ковальский, с ударением в имени на «и». Но я его зову Стасиком, отчего Ковальский страшно злится. А его позлить — одно удовольствие, потому что этот хмыренок самый крупный ненавистник русских из всех моих знакомых.

Когда его в первый раз увидел в одной польской забегаловке, он, держа кружку пива в руке, напыщенно рассуждал о неоспоримом превосходстве поляков над всеми другими славянами и даже (какая крамола для неофита!) над некоторыми европейцами. Ковальский пел соловьем, приводя исторические и современные примеры — по мне, так совершенно бредовые, имеющие такое же отношение к реальности, как я к балерунам Большого театра. Собеседники, сидящие за его столиком, внимали. Стасик в пылу монолога приседал и размахивал руками, выплескивая пиво. Еще немного и он, как в индийском кино, начал бы показывать свои чувства в танце. Но потом Ковальский допустил непростительную ошибку. Обведя орлиным взглядом зал, ляпнул:

— Москали быдло — были, есть и будут!

Это был явно крик души. И этот крик меня задел. Сидя за столиком, начал вставлять в его речь свои комментарии, благо польский знал в совершенстве. Да, нарывался на разборку, но молчать уже не хотелось.

Стасик краснел, пыхтел, делал значительное лицо, пытаясь отвечать, но поняв, что проигрывает вчистую, попер буром. Вот это другое дело! Вот это по мне… Сам не хотел начинать, а тут, если что — только защищался. Полиции опасаться было нечего, для этого у меня есть свои завязки, но на всякий случай первым не дергаюсь. Подождав, когда он, пыхтя от ярости, подскочит поближе, занося руку с кружкой, ткнул его двумя пальцами под ложечку. Ковальский резко замолчал, уронил кружку и согнулся, разглядывая выпученными глазами грязный пол. Я же, глотнув еще пивка, дал ему щелбан. Ну, конечно, щелбан был не тот, которым награждают друг друга первоклашки, — просто знаю, куда и как щелкать. Так что это был ЩЕЛБАН! Пан великопуляк, не разгибаясь, плюхнулся на пятую точку, а потом медленно свел глаза в кучу и завалился на бок. Народ в зале, который с интересом прислушивался к нашей пикировке, замолчал. Все смотрели даже не на меня, а на собеседников Стасика.

И что дальше? А дальше от его столика синхронно поднялись четыре простых таких хлопца. Морды здоровые, плечи широкие, кулаки чуть меньше моей головы и интеллекта в глазах прорва. Это, конечно, шутка такая — про интеллект. С ума сойти, я думал, только у нас таких специально в перестройку клонировали, на страх электорату и прочим мирным жителям. «Интеллектуалы» спокойно двинулись в мою сторону, ненавязчиво охватывая полукругом и отрезая путь к выходу. Ну-ну. Они такие спокойные потому, что по сравнению с ними я если и не пигмей, то близко к этому. Сами посудите — роста среднего, телосложения среднего, морда у меня тоже средняя. Обычная физиономия — на звезду экрана точно не тяну. Глаза серо-синие, от солнца вечно прищуренные, еще и нос набок слегка свернут. Правда, нос не с рождения, а так — еще в детстве сломали. Кстати, за счет внешности и знания языка поляки меня очень часто за своего принимали, что помогало в делах, которые здесь у моей фирмочки были.

Прихлебывая пиво, наблюдал за перемещениями этого явно криминального квартета. Мне в общем-то тоже не о чем было беспокоиться. Ну откуда этим ухарям было знать, что я, можно сказать, с рождения по гарнизонам мотаюсь. Папанька военный, так что у меня детство и юность прошли несколько отлично от других детишек моего возраста. А вот когда жили на Дальнем Востоке (в отличие от других мест, очень долго — аж пять лет), я, будучи солидным десятилеткой, познакомился с одним мужичком. Он в части занимался тем, что дрессировал личный состав на предмет быстрого смертоубийства себе подобных. Как с оружием, так и без. Отец-то у меня не в летчиках служил и не в танкистах. Подразделение войсковой разведки. В частях, куда его направляли, срочников не было совсем. Служили там ребята, званием начиная от прапорщика и старше.

Так вот этот мужичок, дядя Саша, невзирая на должность гуру и географическое положение полка, вовсе не был каким-нибудь экзотическим японцем или китайцем. Стопроцентный русак. Но что он вытворял! И голыми руками, и ножом, про огнестрелы вообще молчу… Понятно, что я к нему прилип. Поначалу инструктор вовсе не горел восторгом от присутствия пацана на тренировках. Но тут и командир части сказал свое веское слово.

Я был очень прытким молодым человеком, и полкач на собраниях не раз высказывался в смысле того, что через младшего Лисова он поседеет и приобретет язву желудка:

— Это же уму непостижимо! Он неизвестно через какие дырки проникает на территорию и шмыгает по всему полку! Его или бэтээр переедет, или бэрдээмка! Шустрый, вдобавок еще и мелкий — мехвод не заметит и — амба! А кто в танке захлопнулся и вылезти сам не смог — полдня искали?!

Мне эти речи батя пересказывал со строгим наказом — в часть больше ни шагу. Но куда там! Гулять было больше негде, ребят моего возраста в военном городке не было (даже в школу возили за пятнадцать километров на уазике), и я опять пропадал в полку. Поэтому, когда мне повезло набрести на дядю Сашу, командир был вне себя от счастья и, судя по всему, дал ему указиловку уматывать младшего Лисова на тренировках до полного изнеможения, лишь бы по территории полка не лазил.

Поначалу так и было. Домой не приходил — приползал, если еще учесть, что и сотой доли того, чему учили вояк, мне не давали. Но потом, со временем, когда мы познакомились получше и я подрос, дядя Саша стал давать полный курс.

— Ты мужик — значит, боец. Да и дух с понятием в тебе есть. Во всяком случае, для куража людей гнобить не будешь. А в жизни то, что я тебе даю, — очень пригодится.

К тому времени мне было уже лет пятнадцать, и я вовсю собирался стать военным. Приглядел училище — конечно, Рязанское десантное. Потихоньку собирал документы и наводил мосты. В том, что поступлю, — даже не сомневался. Но потом как-то все повернулось по-другому. А вот слова инструктора дяди Саши вспоминал не раз….

Развал Союза застал нас в Закавказье. Отцу тогда всего ничего до пенсии оставалось, а я поступил не в училище, а в институт, на факультет геофизики. Аборигены же, решив, что все их горести, еще со времен Чингисхана — от русских, начали этих самых русских активно давить. Ну, не то что бы всех и вся, но порезвились вволю. Насколько мог, я с друзьями сам защищался и защищал бледнолицых, живущих в округе. Знакомые, незнакомые — тогда разницы не делалось. Русский, киргиз или молдаванин — тоже. Главное — нос не горбатый. И еще — даже во время стычек старались не переходить грань — в пылу драки не убивать. Грань перешел, когда наш сосед сказал мне:

— Я вас давьно знаю. Ми соседь. Патаму я вас зарежю не больна.

Странно, ведь мы по всему Союзу колесили. Почти во всех республиках отец служил. И никогда я не был националистом. Но тут мои прививаемые еще со школы интернациональные устои сильно пошатнулись. Да так и остались расшатанными до сих пор, невзирая на модное слово «толерантность»…

В общем, сунув тело этого козла со свернутой шеей в открытый люк канализации, придя домой, все рассказал отцу…..

Из Закавказья мы приехали в Россию быстро и налегке. Совсем налегке — была у нас пара сумок и чемодан. Там опять поступил в институт, уже на геологоразведочный, а отец — вышел на пенсию. Потом начались смутные времена, но институт я не бросил и крутился как мог. Ну а сейчас, совсем хорошо — есть свое дело (вожусь с компьютерами), денег хватает, и работа нравится. В этой же Польше, как раз по делу, правда не совсем по своему, но от этого не менее важному. Надо прояснить неясности с местной братвой, часть которой сейчас как раз стоит перед носом и явно не собирается лобзать в разные места, прижимая к груди, как потерянного брата.

Ага! Пошла работа! Здоровяк в ярко-желтой шелковой рубашке (вот пошляк) начал движение. Поднырнув под рукой, я сунул пальцем ему под ребра. Не останавливаясь, низко крутнулся на одной ноге, подбив второго хлопца, и, пока он падал, забодал в челюсть третьего. Ого! Пан, ну к чему эти крайности?! Патлатый хмырь достал нож, даже не нож, а целую саблю — как у Рембо, намереваясь, наверное, проткнуть меня насквозь. Хлопнув по руке и выбив нож, я расслабленной ладонью слегка добавил ему сбоку по животу. Как говорил, ухмыляясь, дядя Саша, такой удар очень полезен при запорах. Боли практически никакой нет, а вот эффект! Патлатый застыл на месте, растопырив ноги и выпучив глаза. Завоняло гадостно. Второй тем временем вознамерился подняться, но, получив ногой, передумал. Вся стычка заняла от силы секунд двадцать.

— Ну что, пся крев, будем нормально разговаривать, или вам еще и яйца оторвать?

Сделав страшную физиономию, слегка придавил ногой промежность лежащего, но уже очухавшегося Стасика. Тот почему-то не захотел расставаться с основной частью организма и предпочел кастрационной войне какой не худой, но мир. Потом через него вышел на местных шефов, уладил свои заморочки, и теперь мы, можно сказать, добрые знакомые. Во всяком случае, при встрече пожимаем руки и похлопываем друг друга по плечам. Но место свое Ковальский знает. Еще бы — после моего щелчка он слово «москали» начал говорить с заиканием. Интересный научный факт — болтает без проблем, а как только русских облаять захочет, так сразу клинит и получается — мо-мо-мо-москали клятые! И рефлекторно голову в том месте, куда его приложил, почесывает, явно пребывая не в восторге от такого терапевтического воздействия. Кстати добавлю — я ведь не только компами занимаюсь. То есть, конечно, и оргтехника в моих делах присутствует, но в основном бизнес с легким налетом криминала. Так что в тот раз выступал как представитель братанов с той стороны. Поэтому его польские шефы не порезали меня на ленточки в процессе переговоров, а встретили, как и положено встречать высокую договаривающуюся сторону.

Так что же с машиной? Очень не хотелось вылезать под дождь, но, видно, придется. Стартер даже не шевелился. Может, клемма от аккумулятора отошла? Поеживаясь, выполз из машины и, подняв воротник, открыл капот. Клеммы на месте. Вот зараза! Я же не автослесарь, чтобы влет понять, что к чему. Тут за шиворот попала холодная капля, и меня всего передернуло. Втянув голову в плечи, задумался, пытаясь врубиться, почему эта колымага не едет? Ведь и колеса попинал, и стекло протер. В общем сделал все, что в моих силах…. Вдруг откуда-то сбоку, из-за деревьев, показался яркий свет. Машина, что ли, едет? Почему тогда не слышно мотора? И как она там едет — стволы ведь сплошняком растут? Неожиданно ни с того ни с сего голова закружилась так, что пришлось ухватиться за дверцу, чтобы не упасть. В глазах потемнело, уши заложило. А свет заливал уже меня всего — и, как ни цеплялся за открытую дверь, все-таки упал. Последнее, что подумалось: «Сука, прямо в лужу!»

* * *

— Есть готовность!

— Отсчет пошел, наращивайте мощность.

Интересно, откуда у меня в голове голоса? И что это за язык? Странно, язык точно незнакомый, но слова почему-то понимаю.

— В поле присутствует посторонний объект. Запуск остановить?

— Запуск продолжать — объект игнорировать.

— Нарушение пункта 186/3.

Интересно, тут что — ракеты запускают? Америкосы втихаря небось что-то притащили и теперь резвятся. Они сейчас могут по всей Польше резвиться как вздумается, да и на большей части мира тоже. Но язык-то не английский? Мысли в голове ворочались тяжело, тела я вообще не чувствовал. Может, испарениями надышался, от топлива ракетного? Оно ведь, по слухам, ядовитое до одури. А голоса продолжали звучать:

— Объект разумный, абориген категории два, возможны изменения в быр-быр, гыр-гыр…

В чем, в чем изменения? Слова были непонятны. И кто это абориген?! Конечно, я гораздо более местный, чем эти пришлые амеры, но все равно — быть аборигеном как-то оскорбительно.

— Измените настройку дыр-дыр-дыр. При изменении настройки сознание объекта существует до физического уничтожения вновь созданного материального носителя. После разрушения носителя абориген автоматически попадает в то же место и в то же время, в свой ныне существующий носитель. Возможны дыр-дыр изменения, но нарушение пункта 186/3 тем самым аннулируется.

— Аннулирование нарушения 186/3 принято. К пуску готов.

— ПУСК!

* * *

Меня вырвало. О-хо-хо. Как-то в глубинах организма, а точнее, в нутре — нехорошо. Приоткрыл глаза — уже светало. Ну, нехило я тут провалялся! Всю ночь, получается! И где эти испытатели хреновы? Ведь точно, тело в луже видели — аборигеном обзывали, хоть и разумным, носитель уничтожить грозились. Ноги, что ли, пообрывать?.. Блин! Да они же меня ухлопать хотели!!! Вот козлы! Нет, что-то не то… Как раз наоборот, тот, первый, говорил про нарушение инструкции и про носитель, который уничтожать нельзя. Молодец первый! А вообще, что значит носитель?! Это меня целиком называли носителем? В смысле, все тело? Тогда что значит новый носитель? Да в жизни не поверю, что америкосы научились сознание отделять и в другие тела подсаживать! Тяму у них не хватит. И вообще, такое пока только в фантастике возможно. Хотя почему я думаю, что это американцы были — язык-то так и не определил, чей? Тогда как его вообще понимал? Причем почти все, что говорилось, только, видно, специфические термины были непонятны и слышались как быр-быр.

А может, это какие-то злобные инопланетяне были?! И на мне, всем таком красивом, экскримент свой жуткий поставили?! И теперь я вовсе не я, а какой-нибудь Зураб Шалвович или Бздынек Сортирский?! А если того хуже — Дуся Чмохина?! В панике, приподнявшись, стал себя осматривать. Ф-фух! Вроде все нормально…. Тело мое, куртка моя, джинсы мои, ботинки мои. Я весь я.

Выходит зря паников… Епрст!.. Где машина?!. Машины не было. В растерянности огляделся. Кусты, деревья, дорога — все на месте… А моим транспортным средством и не пахло. Сперли суки, пока тут в отключке валялся! Вот люди, блин! На ходу подметки рвут! Живой пример процветания гуманизма и человеколюбия — видят, тушка валяется и машина рядом нехилая, с ключами стоит. Так тушку даже пальцем не тронули, матери Терезы недоделанные. Просто тачку угнали. Хорошо хоть просто, а ведь могли и переехать, как это не раз у бандюков бывало. В полнейшем расстройстве сплюнул под ноги и замер… А ведь дорога не та — асфальта нет! Грунтовка обыкновенная, и лес по обочинам слегка другой. Деревья вроде пониже, и кустарник гуще. Хотя я не лесник, в ландшафтах разбираться. Но что же получается — меня перевезли и выкинули в другом месте? Интересно, а ведь деньги, ключи, документы — все на месте. Еще раз проверил карманы куртки — ничего не пропало. Блин, да что ж такое творится?

Сквозь радостное орание разной птичьей сволочи вдалеке послышался треск мотоцикла. В голове шумело, и соображалось плохо. Поэтому не двинул навстречу шуму мотора, а наоборот, отошел за кусты, на обочину. Через пару минут мимо меня проехал байк. А я, уронив челюсть, долго смотрел ему вслед. За рулем тарахтелки сидел немец. Вы спросите, как я узнал национальность? А вот, очень просто — немец был в каске, в зеленовато-сером мундире, в сапогах, с винтовкой, противогазом и прочими причиндалами. Второй, что сидел в люльке, был без каски, но тоже в мундире и чего-то жрал. На турели из люльки торчал пулемет. Я хренею, дорогая редакция! В смысле — где я? Что-то стало сомнительно, что поляки устроили тут костюмированную игру, типа — самый красивый фриц. Уж очень морды у тех двух были обыденные. И форма сидела слишком ладно и обмято. Я-то знаю — чтобы роба так обмялась, в ней нужно долго ходить или уметь носить. Вы ведь видели солдат-новобранцев? На них форма — как на лошади фартучек. А тот же черпак или дед, даже получив новую, в тот же день доводит ее до нужной, фасонистой кондиции. Так что в костюмированную войнушку не верю именно потому, что форма на гансах сидела ПРИВЫЧНО.

В организмах было еще не совсем хорошо, поэтому вместо того чтобы паниковать и гнаться за мотоциклистами, в попытке выяснить правду, улегся за куст и принялся размышлять. Все-таки те испытатели, с ярким светом, похоже, не американцы. Похоже, что это как раз таки и есть несуществующие инопланетяне. Надо же — никогда в них особо не верил. Да и теперь в общем, тоже не верю, но против фактов не попрешь. Заглохшая бэха, непонятный свет, странные голоса в башке… Все эти спецэффекты явно неспроста были, так что вполне может быть, какой бы это фантастикой не отдавало, закинуло меня по времени — не пойми куда. Поэтому и дорога совсем сухая — как будто и не было дождя. Хотя как раз дорога — точно другая. Блин, что же делать? Шутки шутками, но все равно, как-то сильно не по себе. Очень утешало одно: те два голоса в голове говорили о том, что при уничтожении носителя нового (это, получается, я сейчас в новом теле, что ли?) вернусь обратно, в то же время и место. Вот, наверное, почему они про время говорили… Интересно, какой сейчас год? Солнце поднялось уже высоко и ощутимо припекало. Стало жарко, и я, сняв куртку, привалился к дереву, тупо шевеля ногой прелую листву. В голове не укладывалось, как ТАКОЕ в принципе возможно. Одно дело читать про забубенные приключения героев и путешественников во времени, и совсем другое — вляпаться самому. Ведь так не бывает!! Хотя, с другой стороны, хорошо еще не попал в какую-нибудь фэнтэзи. Там вообще — с мечами все бегают и колдуны через одного. Гномы разные, эльфы сомнительной сексуальной ориентации и кусачие оборотни. Я пытался хоть как-то утешиться, но получалось плохо. Мда… от того, чтобы неожиданно не поехать крышей, спасало только плохое самочувствие. Когда живот крутит и все нутро мелко трясется, не до паники из-за каких-то, пусть и очень странных, несуразностей. Провалявшись еще минут двадцать, слегка пришел в себя. И физически, и душевно. Решив, что неприятности надо решать по мере их поступления, встал, отряхнулся и осторожно выглянул на дорогу. Асфальта на ней не появилось, но и давно канувших в лету исторических персонажей, типа фашистских солдат или древних мамонтов, тоже не было. В обе стороны грунтовка была совершенно пуста…

Ладно — пора выходить к людям и ненавязчиво прояснить ситуацию. Кстати, когда бэха заглохла на дороге, то до границы было километров пятнадцать — двадцать, а может, и меньше. Это если по прямой. Но нам теперь дорог и не надо, спасибо придорожным гопникам или инопланетянам, я еще не определился, кого за это благодарить. А без машины, выходит, теперь любой путь открыт. Ну что — будем пробираться на родину. Пусть кричат уродина, а она мне нравится, хоть и не красавица. Так, напевая под нос, попрыгал, проверяя себя, — вроде уже совсем очухался, только во рту мерзко и пить хочется. Ничего, найду родник — оживу окончательно. Эти двадцать километров проскочу часа за три. И то — только потому, что бежать надо — сторожась и приглядываясь. А в остальном — дядя Саша учил на совесть, и, хоть столько лет прошло, тренировки я не забрасывал, соответственно навыки остались. Прислушался еще раз — тихо, никто не едет. Но по дороге передвигаться все равно стремно. Может, кто-то и не едет, но ведь вполне может идти пёхом. Нарвусь вот так сдуру на топающий взвод — бегай от них потом по всему лесу — это если сразу не положат. Да уж… в разных переделках бывал, но в такую ситуацию попал впервые. Позже разберемся, что со мной приключилось — фантастика или нет. А сейчас лучше выглядеть в глазах мирных поляков (если таковые встретятся) живым дураком, чем в глазах немцев (если они мне не померещились) мертвым придурком. Так что двину лесочком, вдоль дороги. В случае чего — хрен меня достанут. Застегнув карманы на куртке, чтобы ничего при беге не выпало, в последний раз сплюнул тягучей слюной и неторопливой рысью двинул в сторону границы.

* * *

Интересно девки пляшут — по четыре сразу в ряд. Просто нет слов. Они тут что — всей армией стоят? Так сказать, всем третьим рейхом? Уже четвертый час ползаю по разным буеракам в поисках прохода, но везде натыкаюсь на войска. Медом им тут намазано? Сначала была надежда, что те два гаврика на мотоцикле — все-таки ряженые. Но километров через десять моего кросса дорога, пропетляв по лесу, делала крутой поворот, и там, возле поворота, деревья заканчивались. Дальше шло поле, и за ним опять виднелась стена деревьев. Так вот — все это поле было забито зольдатами. Стояли палатки, курились полевые кухни. Была и техника, но немного. Гораздо больше ее было под развесистыми кронами вязов, дубов и берез, из которых состоял лес. Накрытые масксетями, стояли знакомые по фильмам про войну танки и БТРы. Хотя были и незнакомые. Ну, не совсем незнакомые — некоторые я видел в журналах, а в основном на фото в интернете. Большие, маленькие и совсем уж, как бы помягче сказать, убоищного вида. Размером чуть больше «Москвича». Наверное, танкетки. Ну да, скорее всего — орудия нет, а из крохотной башенки только ствол пулемета торчит. М-да. Парк уродцев. Хотя этот парк до Сталинграда дошел. Но, с другой стороны, главное — не техника, а люди, что ею рулят. А уж фрицы — воевать умели. Это у нас они политкорректностью и правами человека разнежены. Да и то не все. Схлестнулся я как-то в Германии с современными нациками — хорошо сволочи держались, до последнего. Если они хотя бы в четверть по духу от теперешних были, то кисло всем придется. Хотя, что я? Точно всем плохо будет — будущее-то мне известно. И с этими знаниями тоже ведь чего-то надо делать.

Ладно — полежал, осмотрелся, но пора уже выбираться отсюда. Одна загвоздка. Фрицы стояли плотно. Причем, зараза, там, где не очень плотно — где можно было попробовать проскочить, — торчали парные посты и наверняка были секреты — парочку я увидел, а в один чуть не влетел. И это помимо обычных КПП на трех дорогах, что проходили в поле видимости. Может, попробовать умыкнуть зазевавшегося одиночку и переодеться? Нет. Не прокатит. Они везде табунами ходят, да и где мне искать ганса по размеру? Еще и язык не знаю. По-английски более или менее врубаюсь, но вот с немецким напряги конкретные… Дождусь лучше вечера и по темноте рвану. Часа эдак через два после отбоя. К тому времени самые неугомонные успокоятся и бессистемное шараханье прекратится. Хотя бессистемными их брожения назвать было нельзя. Часть занималась строевой подготовкой. Часть благоустраивала лагерь. Часть под руководством командиров бегала по лесу, разворачиваясь в цепь и атакуя воображаемого противника. Хорошо еще, бегали не с моей стороны леса, а с дальней, что была через поле. Причем, что интересно, — офицеров почти не было. Командовали в основном сержанты или фельдфебели, хрен их знает, я пока в этих знаках различия не разбираюсь.

Посмотрев на воинскую суету, отошел подальше в лес и прилег. Перед ночными бдениями неплохо было бы отдохнуть. Нет, спать не собирался — не совсем же псих, хотел просто полежать, собраться с мыслями. Вот интересно получается — если я в Польше (а сомневаться в этом не приходилось, потому что видел сбитый дорожный указатель на польском языке), то стоящие такой толпой войска говорят о том, что еще НЕ НАЧАЛОСЬ. То есть они уже вдоль нашей границы, но еще типа друзья до гроба. Только когда же эти друзья начнут в гроб загоняться? Вот будет невесело, если все начнется сегодня или завтра. Хотя если предположить, что меня забросило день в день, со смещением только по годам, то сегодня должно быть 18 июня, среда. А вдруг нет? Ну не у фрицев же число спрашивать? Сначала до наших доберусь…

Вообще-то даже не представляю, что буду делать, когда дойду к своим. Бежать к командованию с криками — я самый умный! я все знаю — глупо. Они свою разведагентуру не слушали, а уж меня-то в лучшем случае в психушку сунут. А в худшем — попаду или к чекистам, или в военную контрразведку, и мне будет очень больно об этом вспоминать. Причем буквально больно. В путешественника по времени они хрен поверят, а вот в шпиона-провокатора — враз! У меня ведь даже сотовый телефон в машине остался. Документы, думаю, и сейчас могут любые сделать, про это еще Ося Бендер говорил. То есть доказательств, что я из будущего, — нет. И начнут тогда крутить на адреса, явки и задания. В смысле — на самую главную фашистскую тайну. А я не Мальчиш-Кибальчиш. У меня натура нежная, ранимая. Грохну пару-тройку крутильщиков, и привет! Против отделения автоматчиков, да без оружия — не сыграешь. Получится, как с Василием Ивановичем, когда на него каратист в Японии набросился: «Куда ж он, с голыми пятками против шашки попер?»

Нет. Не хочу в контрразведку. А куда? Даже не представляю, к кому именно идти. До того, кто что-то решает, например до Берии, вряд ли доберусь, да и не поверит он мне, даже если и доберусь. Во всяком случае, сразу не поверит. Хотя он мужик толковый, судя по тому, сколько на него собак навесили. Правда, до главного чекиста уж очень далеко. А до более близких начальников… м-м-м… что-то не представляю такого мыслящего человека, который бы и проверил, и поверил, и сумел хоть какие-то действия предпринять. Ну ладно — сейчас задача минимум. Границу перейти. Перейти границу у реки… в строю стоят советские таксисты, тьфу, то есть танкисты, тарам-парам-пам родины сыны. В голове почему-то крутились старые советские марши. Потом появился Сталин в обнимку с Брежневым и погрозил мне трубкой. Брежнев был пьяный и весь в орденах. Ордена тянули генсека вниз, и он, пошатываясь и подергиваясь, пытался удержаться на ногах. Подергивания напоминали танец цыганки с монистами. Держась одной рукой за шею Сталина, Леонид Ильич, повернувшись боком, зазывно наяривал плечом. Ордена звенели, сначала тонко, а потом все громче и громче. Я открыл глаза. Надо же, блин, — все-таки уснул. Сверху доносился надрывный гул, переходящий в звон. Еле видный в ночном небе, над верхушками деревьев, невысоко пролетел самолет. Один. Медленно. А шуму-то — как у мопеда без глушителя. Да уж… Из всех немецких самолетов по силуэту могу отличить только Ю-87, это который «лаптежник», и «мессершмитта» — потому что у него тонкий фюзеляж. Пролетел ни тот и ни другой. Кажется… Правда, видно было очень плохо. Мешали закрывающие небо верхушки деревьев и быстро наступающая темнота. Ну и конечно, знаток силуэтов из меня еще тот. Как эти самолеты должны выглядеть, могу судить только по старым советским фильмам да военной хронике. А эти киношки никак не тянут на учебное пособие… Зато на мягкой подстилке из листьев на удивление хорошо выспался. Даже муравьи не мешали.

Ладно — пора выдвигаться. Встал, размялся — подпрыгивая и молотя воздух руками и ногами. Придя в норму, скользящим шагом двинулся к заранее примеченному длинному оврагу, по которому рассчитывал пройти через немецкие порядки. Не будут же они, в самом деле, до линии границы тянуться? Всяко-разно ближе пяти километров не подойдут. Гансам сейчас нет смысла гусей дразнить, поэтому, главное, вояк пройти, а дальше, рассчитываю, будут уже обычные немецкие погранцы. Только вот выяснилось — в расчетах я несколько ошибался…

— Хальт! Хальт! Нихт шизен! Гав, гав, гав! Гав, гав! — Это не в смысле собачки — просто быстрый немецкий говор так в голове сливался. Фрицы азартно вопили, загоняя меня в какое-то болото. В толпе загонщиков сначала было даже три мотоциклиста. Но они застряли на дальних подступах к этой вонючей луже. Байкеры в касках свою застрявшую технику не покинули, а громко давали советы издалека. Я уже был по пояс в воде и, стараясь не шевелить камыши, уходил все дальше. Немцы не отставали. Их бы энергию да в мирных целях. Резвые попались загонщики. Было почти непонятно, что они вопят, но зато можно предположить. Наверняка что-то типа:

— Заходи слева! Обкладывай справа! Живьем брать демона!

А вот хрен вам на всю физиономию! Если уж в овраге не зажали, то теперь уйду.

Надо же было так глупо попасться. Ведь почти проскочил. Двигался уже по третьему оврагу, который очень удачно тянулся в нужную мне сторону. Пока лазил — порядком подустал. Часто приходилось даже не идти, а ползти. Ночью немцев стало даже больше, чем днем. Повальная бессонница у них, что ли? Один раз пришлось отлеживаться под кустом, а надо мной, в полутора метрах, стояли и курили двое тихо переговаривающихся гансов. Но потом стало поспокойнее. Это уже часа три ночи было, и небо в той стороне, куда я так стремился попасть, начинало светлеть. Откуда взялся этот водохлеб или водовоз на мою голову? И ведь, главное, как тихо подошел, — я его вообще не заметил. Топал себе топал и вдруг возле родника, что бил на дне низинки, услышал только шорох осыпающийся земли и — рраз! Спрыгнувший сверху фриц, с котелками в руках, ошарашенно пялится на меня и уже открывает рот, намереваясь завопить. Ну я, конечно, не дал. Лишний шум сейчас совершенно ни к чему. Шаг в его сторону — одной рукой за затылок, другой за челюсть. Позвонки только тихо хрустнули. Брр. Все-таки крайне неприятное дело… Это только в кино врагам шеи походя сворачивают и резво бегут дальше, бороться за мир во всем мире. А меня чуть не стошнило. Ну, не убивец я. Мерзко от этого становится. Еще и пальцами ему в рот попал, теперь вся ладонь в слюнях. И тут сверху голос:

— Дитрих?

Моментально забыв про ладонь, осторожно вытянул у лежащего немца тесак из ножен на поясе. Больше на трупе оружия не было. А сверху опять:

— Дитрих, быр-быр-быр?

Вот же, неугомонный! Может, твой дружок погадить сюда пришел, а ты его отвлекаешь от интимного процесса! На фоне более светлого неба показалась голова. Фриц пытался разглядеть, что творится в темном овраге, и настойчиво домогался носителя котелков. Надо это прекращать, а то он сюда своим свистящим шепотом всех соберет. Я махнул рукой, и тяжелый нож вошел в глаз искателю Дитриха. Блин! Кто же знал, что там стоит еще и молчаливый третий?! После того как шипящий получил в голову лишний довесок, молчаливый моментально перестал быть молчаливым и завопил. А я рванул вперед, к видневшемуся через поле озеру, подгоняемый испуганно-пронзительным криком. Как этот гад орал! Даже не подозревал, что связки можно так натренировать. Ему ж в «Ла Скала» цены не будет, тенору недобитому! Наверное, это ротный запевала… В ответ на захлебывающийся ор почти сразу послышались перекликающиеся голоса. И их становилось все больше. Пум, пум! Вверх пошло две ракеты. Причем обе осветительные. Сразу резко обозначились изломанные тени, и моя шустро улепетывающая тушка стала видна как на ладони. Кстати, надо отдать фрицам должное, сориентировались они моментально. Еще и полпути не успел пробежать до камышей, а за мной уже тарахтели мотоциклы и слышалась суматошная разноголосица.

Но все-таки я успел первым. Это болотце, как и думалось, — заболоченная пойма реки. Теперь дойти до чистой воды — и на ту сторону. Осторожно раздвигая осоку и камыши, которые сыпались на меня колючим пухом, двигался к речке. Было достаточно глубоко — вода доходила иногда почти до груди. В ней плавала разная гадость типа водомерок и неопознанных мною жуков с большими челюстями. Во блин, и не знал даже, что такое у нас водится! Ф-фух… Вот и речка. В этом месте не очень-то и широкая. Сейчас нырну — и привет Мюллеру… Ага — как же! Дали мне спокойно переплыть на левый берег! В куртке и так плыть очень тяжело, а тут поднялась целая канонада. Подоспевшая немчура шмаляла из всего, что стреляет. Пришлось еще раз нырять. Потом сбросить куртку и опять нырять. Благо было достаточно темно и ракет больше не запускали. А охотников все прибывало. Потом я отсиживался в камышах на том берегу, одним глазом поглядывая на немцев. Эти сволочи часа два не расходились, ожидая, когда и где нарушитель спокойствия начнет вылезать на берег. То, что беглец уже на сопредельной территории, их похоже, совсем не останавливало. Фрицы были достаточно злы, чтобы поплыть за мной, но хорошо, какой-то офицер тормознул лихой заплыв. А то я уже начал волноваться. Нет, пловцов не опасался, только вот разборками с ними мог выдать свое местоположение. И оставшиеся на берегу в полсотни стволов наковыряли бы во мне дырок, благо уже достаточно рассвело. В голове, конечно, постоянно сидел разговор зеленых человечков про возврат в старый носитель. Но вдруг я их понял не так?! Ошибаться совсем не хотелось…. Потом немцы покричали что-то в сторону советского берега и стали расходиться. Вряд ли они кричали «Спартак — чемпион!» или пытались продиктовать рецепт приготовления сосисок с капустой. Ругались, небось. Ну да ничего, мне с их воплей ни холодно, ни горячо.

Полежал в воде еще с полчаса и осторожно, опасаясь возможного фрицевского снайпера, шмыгнул на берег. Похоже — пронесло. Показав крайне неприличный жест в сторону уже невидимых солдат, отошел за кусты и только собрался отжать одежду, как из-за дерева показался ствол винтовки и звонкий голос предложил:

— Руки вверх!

Глава 2

Здравствуй, жопа, Новый год! Ну конечно. Немцы-то на своем берегу шумели, как стадо бабуинов. Тут и глухой подошел бы посмотреть, что происходит, тем более наряд, в чьей зоне ответственности находится этот участок. Из-за дерева показался носитель винтовки. Паренек в зеленой фуражке, слегка конопатый. На гимнастерке в петлицах два треугольника. Ага — сержант. И ствол в мою сторону смотрит уверенно — видать, не впервой на мушке нарушителя держать.

— Шагом марш! — Он двинул стволом, показывая направление.

— Дай хоть одеться! — Мокрая футболка свисала с поднятой руки и на плечо капало.

— Там оденешься. Давай, давай!

Лицо у паренька было серьезное, он всем своим видом излучал убежденность в том, что если его не послушаю — стрельнет. Вздохнув и чуть опустив вперед руки, чтобы на меня не текло, пошел в указанном направлении.

Ба! Как вас тут много… Отойдя подальше, я наткнулся на группу человек в десять. Похоже, что, услышав стрельбу, вся застава сорвалась по тревоге сюда. Остальные, видно, так и сидят в засадах слева и справа вдоль речки. От группы в мою сторону направилась фигура в форме, судя по замашкам — командир. Та же зеленая фуражка, в петлицах три квадратика, получается — старший лейтенант. Вид его мне понравился, и спокойный взгляд, быстро, но тщательно ощупавший мокрого нарушителя с ног до головы, тоже внушал уважение. Профессионала сразу видно. А лицо почему-то — очень знакомое.

— Руки опустить можно?

Я стоял, не дергаясь и не давая повода для беспокойства. Краем глаза увидел, как от деревьев отделился еще один погранец. Он, выходит, все это время страховал своего напарника по наряду, причем совершенно незаметно для меня.

— Погодь руки опускать… Карпов! — Старлей, не оборачиваясь, мотнул головой: — Обыскать!

Подошел Карпов — крепкий детина выше меня на голову, в трещащей на плечах гимнастерке, быстро охлопал мокрую фигуру по карманам, потом, задрав штанины, поглядел, нет ли чего в ботинках. Блин, еще один спец. Хотя, наверное, только радоваться надо, что у них подготовка на уровне.

— Нет ничего, товарищ старший лейтенант! — отрапортовал Карпов, поднимаясь и делая шаг в сторону.

— Ну, и кто ты будешь, пловец? — Командир опять окинул меня цепким взглядом: — Ладно! Придем на заставу, там и расскажешь…

Потом глянув, как нарушитель пытается убрать от лица капающую футболку, добавил:

— Руки-то опусти.

В этом снисходительном добавлении послышались явные интонации товарища Сухова. Блин! Да он же на главного героя из «Белого солнца пустыни» похож! Практически один в один! Поэтому и лицо его знакомым показалось. Потом старлей резко повернулся и пошел по тропинке. Двое с винтовками встали за мной, и я под конвоем двинул вслед за «Суховым». Остальные зашагали за нами.

Идя в трех метрах за старлеем, соображал, как же нехорошо получается Ведь он задал такой простой вопрос, но ответа у меня нет. Действительно — кто же я такой? Как-то заранее даже и не подумал, что буду говорить. Не рассчитывал вот так — сразу попасться. Может, представиться польским рабочим, свалившим от вконец заугнетавших его немцев? Тогда какой специальности? Прикинул, что знаю о специальностях, и передумал доказывать свою принадлежность к пролетариату. Селянина-землепашца из меня тоже не выйдет. О пейзанах знал еще меньше, чем о рабочих. Черт! И кем же я буду? Надо быстрее соображать, а то скоро придем. Кем же, кем же? В голову, как назло, ничего путного не приходило… А если?..

Опаньки! Есть контакт! Буду студентом. Только какого факультета? То, что геологоразведки в Польше до войны не было, я знал почти наверняка. Какую же специальность выбрать? Явно, что автоматика и системы управления здесь не в ходу. Химиком? Спалюсь моментально. Из химии знаю только бутан — пропан и формулу спирта с водой. Физик? Адвокат? Нет, адвокат опасно. Наш народ к адвокатам относится с предубеждением, да и статьи закона надо знать. Так кем быть? Кем же, кем же… Тут вдруг озарило! Буду студентом-филологом! Студент — понятие само по себе расслабляющее и подразумевающее, бардачное отношение к жизни. А уж филолог. М-м-м… Я даже причмокнул. Никто из обычных людей толком не знает, чему этих филологов учат, а так как, в основном, это женская специальность (во всяком случае, в мое время), то и буду косить под безобидного чудака. Черт! Но чем же эти филологи все-таки занимаются? Ладно — выдам им, что изучал эмпирические новообразования схоластических тенденций. Сам аж не понял, что сказал. Но ведь я могу быть студентом-разгильдяем? Второгодником, так сказать. Который даже на занятия ходил крайне редко? Это и возраст мой, не сильно подходящий для студента, объяснит. И отсутствие глубоких знаний. Помню, наш полкач, когда я срочную служил двухгодичником, построив часть, вещал с трибуны:

— Вы, трах тарарах, все потенциальные Герои Советского Союза! Вы, мать, мать, мать, если в плен попадете, даже под пытками никаких сведений врагу не откроете — потому что ни хрена не знаете и знать не хотите!!!

И ведь действительно, ни фига не знали. На военной кафедре нас натаскивали на Т-64. В войсках стал командиром взвода Т-90. И откуда бы, спрашивается, знания взялись? Вспомнив свое состояние по прибытии в полк, особенно в первые дни, решил его спроецировать на теперешнюю «легенду». Так что именно таким студентом и буду, каким был взводным в первый месяц своей службы, — который ни хрена не знает. Причем вечным студентом второго курса. Все, решено! Филолог. Так — а русский откуда знаю? А у меня мама русская. Нет, нет! Вовсе не дворянка — упаси бог! Обычная мещанка и жила в Польше еще до революции. Папа же у меня — врач будет. Хирург. Нет, лучше терапевт. А из родного Ченстохова я свалил, потому как крупно повздорил с двумя пьяными немцами. Кажется, даже кого-то покалечил, и теперь меня ищут, чтобы как минимум расстрелять. Вот и сбежал в самое просвещенное и передовое государство в мире, которому всегда симпатизировал. Ну, вроде нормально получается. Так и буду действовать.

Пока мы шли, деревья кончились и показались одноэтажные строения. Похоже — застава. Оттуда пахнуло чем-то вкусным, и тут же остро захотелось жрать. Пока в речке плавал и нырял — нахлебался воды от пуза, и теперь, после этого купания, кишка кишке кукиш показывала. Ведь со вчерашнего утра ничего не жевал. Точнее, с позавчерашнего вечера. В пузе заурчало так громко, что даже лейтенант обернулся. Понимающе посмотрев на меня, он спросил:

— Что — живот прихватило?

— Да нет — не ел давно, а у вас тут запахи, как в ресторане. — Я лицом показал, какие именно запахи бывают в ресторане.

Старшой хмыкнул:

— Ну-ну. Ресторанный завсегдатай. Дойдем до места, поговорим, а потом тебя, глядишь, и покормят.

И уже обращаясь к бойцам, приказал:

— Соболев, Петренко, давайте его ко мне, а я сейчас подойду.

Меня завели в один из домиков. В комнате, возле двери, сидел дневальный. Рядом с ним на столе лежала толстая тетрадь и стоял телефон. Пахло ваксой, ружейной смазкой и армией. Я как будто оказался дома — надо же, сколько лет прошло, а этот запах помню. Потом оставляющую мокрые следы тушку провели по коридору и, открыв дверь в дальнюю комнату, предложили сесть. М-да… типичная аскетично-армейская обстановка. В комнате стоял стол, два стула и лавки вдоль стен. На стене висел портрет Сталина, а чуть левее и ниже — Дзержинского. Ну, понятно — погранцы относились к войскам НКВД, поэтому и Дзержинский. Конвоиры молча стояли за спиной — один возле двери, другой рядом. Просидел я недолго. По коридору послышались шаги, и в комнату вошел давешний старлей. Сев за стол, он достал из ящика чернильную ручку, непроливайку, обычную школьную тетрадь и, слегка прихлопнув по ней рукой, сказал:

— Ну что. Давай рассказывай. Кто такой, откуда, с какой целью перешел границу? Почему нет документов? Начинай вдумчиво и по порядку. Фамилия, имя, отчество?

Он открыл тетрадь, и взяв ручку, остро посмотрел на меня.

— Лисовский Илья Вацлович.

Подумав, решил оставить свое имя, изменив только фамилию и отчество, под липового папу — терапевта, коренного поляка.

— Имя у тебя какое-то не польское. — Погранец потер щеку и вопросительно поднял брови.

— А у меня мама русская. — И я, выдохнув, начал выдавать наспех заготовленную легенду…

— Так, говоришь, из-за чего с немцами подрался?

Допрос шел уже полчаса. Врал я вдохновенно, закатывая глаза, заламывая руки, только что не подпрыгивал, показывая, какой им нарушитель белый и пушистый попался. Было только непонятно — поверил старлей или нет? Во всяком случае, смотрел доброжелательно, слушал внимательно и кивал головой в такт моим словам.

— А они, пся крев, к девушке приставали. Ну, конечно, помочь ей решил, а тут патруль. Один из немцев в меня вцепился. Я, чтоб вырваться, ему и въехал камнем по голове. Он упал, а я побежал — патруль за мной. Потом домой приходили — хорошо, меня не было. Тогда отец и сказал, что нужно к советским уходить. А документы у меня были, но я их вместе с курткой утопил, когда реку переплывал. Вы же видели, что там творилось?

— Да — знатная стрельба была.

Старшой наклонился через стол и другим тоном сказал:

— Ладно! Эти турусы на колесах, что ты мне развел, пока по боку! Что видел на том берегу? И почему тебя немцы такой толпой гоняли?

Интересно, что такое турусы и почему они на колесах? Секунды на две задумался над этим. Это что — семейные трусы с роликами? Потом надо будет узнать — интересно ведь.

— Ну, что примолк?

— Да вот вспоминаю, чтоб чего не упустить.

Путая русские и польские слова, начал рассказывать ему и про полевые лагеря, и про замаскированную технику, и про то, что буквально в паре километров от границы сосредоточена огромная масса войск. Он слушал, мрачнея и перекатывая желваки на щеках. Я не сказал только, что двух немцев уханькал, а соврал, будто случайно натолкнулся на патруль — вот тут меня и начали ловить.

— Да, парень. Если ты не врешь, то хорошего во всем этом мало. — Лейтенант сжал лежащие на столе кулаки. Потом, приподнявшись, крикнул:

— Соболев!

В дверь заглянул один из конвоиров, которые вышли, когда появился командир.

— Так! Давай этого на гауптвахту. И поесть ему принесите. Я пока в отряд позвоню.

* * *

Губа представляла собой комнату три на три метра, с парой маленьких окошек под потолком и двумя койками, застеленными солдатским одеялом. Не камера — курорт! Сиживал я как-то на губе современной. Так там стены под шубу отделаны, окошко крохотное зарешеченное и не кровати, а пристяжные нары. Офицерская часть губы была тогда на ремонте, поэтому сидел в солдатской. Недолго, часа три, потом комбат вызволил, но сравнивать теперь есть с чем.

Минут через двадцать принесли обед. Даже обедище! Здоровенная миска борща и такая же — макароны по-флотски. И еще три больших куска хлеба. Вот теперь можно жить! Пока я ел, конвоир стоял рядом с открытой дверью.

— Сильно, видать, оголодал. — Боец сочувствующе посмотрел на меня.

— Это точно!

Налопавшись как удав, почувствовал себя совсем замечательно. Еще покурить бы. Мои сигареты вместе с курткой сейчас где-то на дне Буга лежат, поэтому спросил у часового:

— А что, боец, не угостишь куревом?

Соболев сдвинул белесые бровки, прогнал в головном компе варианты ответов и выдал неправильный:

— Не положено! По уставу, на гауптвахте курить не положено!

Меня просто умиляло, как они все губу — гауптвахтой называют. С уважением и пиететом. Я бы не удивился, если б они ее гауптической вахтой звать начали. С них станется…. Уставники, блин. Но курить-то хочется…

— Соболев, слушай! Я же не солдат и в армии не служу, человек гражданский, просто временно задержанный, так что — при чем тут устав?

Бедный Соболев завис минуты на две, а потом просветлел лицом и, подняв палец, сказал:

— Ты сейчас на территории воинской части, да еще и помещенный на гауптическую вахту (о-о… сейчас умру), так что устав здесь распространяется на всех, и на задержанных тем более.

Когда он вышел, заперев дверь, я лег на койку и, закинув руки за голову, уставился в окно. Ну, пока вроде ничего дела идут. Сижу, правда. Но темница не сырая и кормят хорошо. Завтра они, насколько знаю процедуру, должны будут меня отправить в отряд. Ну а по пути — сбегу, если же не получится, буду действовать по обстоятельствам. Всерьез свое положение почему-то не мог воспринимать. Как будто все не со мной происходит. И ночная беготня, и сейчас. Настроение было хорошим, желудок полным, перспективы неясными. А где-то глубоко внутри была уверенность, что все будет нормально. Потом, поворочавшись, незаметно для себя уснул.

Вечером меня разбудил уже другой боец — незнакомый, с толстыми щеками и носом-картошкой. Он принес ужин, а потом препроводил к командиру. По дороге в штаб я обратил внимание, что бойцы, идущие строем, с мыльно-рыльными причиндалами, явно топают в баню. Значит, сегодня суббота. У нас, в армии, суббота испокон века был банный день. Сначала ПХД, а потом, вечером, в баню. И вдруг что-то меня сильно напрягло. Очень не понравилось то, что увидел. Вся эта идиллия стала поворачиваться пугающей стороной. Масса фрицев на границе, а здесь баня, тишина, суббота…. Суббота!

— Слушай, а какое сегодня число?

Не останавливаясь, повернул к конвоиру голову, с напряжением ожидая ответа. И дождался:

— Дык двадцать первое с утра было.

— Июня?! — У меня аж волосы на загривке встали дыбом.

— Да, паря, видно ты сильно башкой ударялся, пока от немцев бегал. Июня, июня. Давай, шагай! — Боец слегка подтолкнул меня вперед.

Писец, приехали! Это же буквально сегодня ночью все и начнется! А я тут на губе заперт буду. И вряд ли кто обо мне вспомнит, когда немцы эту заставу в пыль стирать начнут. От благодушия, что посетило после ужина, не осталось и следа. Даже курить расхотелось.

Поэтому, только зайдя в комнату, где сидел командир заставы, сразу взял быка за рога:

— Имею сведения государственной важности, которые могут быть переданы командованию в звании не ниже подполковника из разведуправления! Требую немедленной отправки к вашему командованию.

Я сильно рассчитывал, что меня отправят в отряд прямо сейчас, подальше отсюда, и по пути сумею сделать ноги и действовать уже, так скажем, в индивидуальном порядке, без конвоя.

— Экий ты прыткий! — Старшой с удивлением посмотрел на меня. — А почему сразу не наркому? И никуда я тебя сейчас отправлять не буду. Машина только завтра подойдет.

— До наркома далеко, а у меня есть сведения, что сегодня ночью немцы совершат крупную провокацию на вашем участке границы. Вся зона ответственности отряда будет подвергнута массированному орудийному и минометному обстрелу. Возможна высадка десанта для прощупывания линий обороны и обозначения огневых точек. И еще, кстати, машины завтра не будет!

Я специально начал излагать командно-штабным языком. Это чтобы начальника заставы получше пробрало. Особенно, когда он почувствует контраст с предыдущим допросом. Про то, что это война, решил не говорить — не поверит. А вот в провокацию — вполне. Старший лейтенант во время моего монолога сидел крутя ручку, а потом мотнул головой и сказал:

— Студент, говоришь? Х-хе!

Ну точно товарищ Сухов! И хекает так же.

Он встал и прошелся по кабинету.

— А что ж ты с утра молчал? А, филолог? И почему так уверен, что машины не будет?

— Уверен — потому что знаю. Не до меня завтра будет. А молчал потому, что считал, будто сегодня двадцатое число и время у меня еще есть.

Черт! Как-то неубедительно все получается. По глазам вижу, не верит мне старлей. Поэтому уже с отчаянием добавил:

— Ну сам посуди, старшой! Немцы ведь над тобой через день летают. Так ведь? — Он машинально кивнул. — Расположение твоей заставы знают вдоль и поперек. И сегодня ночью, то есть уже завтра, в районе четырех утра, начнут долбать. Я это точно знаю. Не просто так, по их стороне ползал.

Видно, что-то в моем голосе заставило его усомниться в своем неверии.

— Кто же ты такой, студент? И откуда все это знаешь? — Старший лейтенант прошелся по комнате и, достав пачку папирос, закурил.

— И ты узнаешь — через каких-то шесть часов. А кто такой — сказать не могу. Тебе не могу, извини — не твой уровень. Ты пока с оперативным свяжись и передай ему, чту от меня узнал.

— Не учи ученого.

Он с силой вмял папиросу в пепельницу и, кликнув часового, вышел, оставив меня сидеть. А я, свистнув из оставленной на столе пачки папиросу, закурил и начал размышлять о том, что обратно в камеру по всякому не вернусь. Попытаются засунуть — буду вырубать конвоиров. От меня, похоже, такой прыти не ждут. Потом рвану в глубь территории. В одиночку, сидя в камере, войну не выиграть. И впустую погибать не по мне. Конечно, хочется помочь людям, но ведь не против их воли. А когда все уже завертится — буду я здесь или нет, разницы никакой. Тут мысли перескочили на другое. Этого командира заставы, похоже, все-таки получилось зацепить. Если бы начал буровить про войну, он бы меня послал, а так — обычная провокация на его участке. Опасности подвергается его личный состав, за которого он, как всякий командир, в ответе. И замашки у него именно отца-командира, я это уж отследил. Не-е-ет. Он точно начнет что-то предпринимать. Во всяком случае сегодня ночью никто спать не будет. А со студентом-филологом, похоже, пора завязывать. Буду косить под нашего разведчика-нелегала. Жалко… Быть студентом у меня хорошо получалось.

Тут появился старлей и, не садясь за стол, подошел к окну.

— Связи нет. Я уже послал человека в отряд. — Он повернулся: — Говоришь, в четыре?

— Да. В четыре утра. Может, раньше. Часа в три. Но сегодня — это точно.

Я немного подумал и спросил:

— И еще — часто у вас связь пропадает?

— Нет, в этом году новую линию протянули, до сегодняшнего дня ни разу не прерывалась.

Он посмотрел на меня, в глазах мелькнуло понимание и, кликнув бойца, приказал позвать своего зама и комсорга.

Я поднялся со стула и подошел к лейтенанту.

— Может, познакомимся? — протянул ему руку. — Лисов Илья Николаевич.

Командир заставы хмыкнул:

— А как же Вацлович?

И, протянув свою ладонь, представился:

— Сухов Андрей Иванович.

Вот это да! Товарищ Сухов! Бывает же такое! Не зря он мне сразу понравился. Видно, глаза у меня стали совсем ошарашенные, потому что старший лейтенант спросил:

— Что такое?

— Да нет. Ничего, просто ты мне одного хорошего знакомого напоминал, а теперь выяснилось, что ты его тезка.

В этот момент в комнату зашли еще двое. Оба лейтенанты. Сухов жестом предложил им садиться и, резко выдохнув, начал:

— В общем, так, товарищи командиры, тут ко мне поступили очень интересные сведения…

* * *

Время было уже три часа двадцать минут. Весь личный состав заставы, а их было человек тридцать, находился в окопах. Бойцов вывели из казармы, когда стемнело, и скрытно разместили по местам. У них здесь, оказывается, все заранее было приготовлено. И основная, и запасная позиции. Окопы полного профиля. Оборудованные пулеметные точки. То есть народ, что называется, был в полной боевой. Зря нас потом учили, что никто войны не ждал. Во всяком случае, пограничники точно были готовы ко всему. Мне Андрей и поверил только потому, что еще неделю назад им из отряда сообщали о возможной крупной провокации немцев. О войне разговора не было, но все на заставе понимали, что на том же Халкин-Голе тоже был пограничный конфликт. А ведь в нем участвовали и танки, и самолеты, и артиллерия. Про пехоту я вообще молчу. Поэтому мы с Суховым и его замами стояли под деревьями, возле линии окопов, курили и прислушивались к далекому гулу, что доносился с той стороны. Мне, взамен утопленной, чтоб не мерз, дали куртку. Тоже кожаную, похожую на летную. От леса тянуло сыростью, потихоньку начинал подниматься туман. Бойцы сидели по окопам, тихо переговариваясь и настороженно вслушиваясь в то, что происходит в стороне границы.

— Твой посыльный не вернулся? — Погасив окурок под каблуком, я повернулся к командиру.

— Нет, хотя уже часа два, как должен был.

Старлей зло ударил себя кулаком в ладонь:

— Не нравится мне все это!

В этот момент из-за леска взлетела красная ракета, а потом послышались выстрелы. И почти одновременно с этим по ушам ударил тяжелый грохот. Я ошарашенно смотрел, как расположение заставы разносит в щепки немецкая, ну, как минимум, батарея, бьющая из-за реки. Точность попаданий была поразительная. За пару минут были уничтожены все постройки. Причем, что характерно, первой взлетела на воздух казарма. Сначала даже мелькнула мысль о фрицевском корректировщике, но потом я ее отмел. У немцев было столько времени самым тщательным образом нанести место расположения заставы на карту, что никакой корректировщик не нужен. А вот если бы он был — накрыло не казарму, а нас. Мы же курили тут, не скрываясь, хотя под деревьями, может, были и незаметны… Все равно — эти погранцы меня водкой до конца жизни теперь поить обязаны. Артобстрел же продлился от силы минут пять и затих. На заставе что могло гореть — горело.

— Не соврал, «студент»! — Сухов хлопнул меня по плечу и зло ухмыльнулся: — Началось! Сейчас бойцы с нарядов слегка переправляющихся потреплют и отойдут к окопам. Кстати, Илья, а какое у тебя звание — если не секрет?

Похоже, командир заставы уже не сомневался, что я наш засланный казачок. Коллега, можно сказать. Разведка ведь тогда тоже НКВД курировалась. Это хорошо…. Оружия, правда, так и не дали. Ну да это лишний раз говорит о профессионализме ребят.

— Такое же, что и у тебя, — старший лейтенант (я ни капельки не соврал — именно это звание и получил перед дембелем).

— Видишь, какое дело, в штаб отправлю тебя при первой возможности. И охрану дам. Я бы прямо сейчас отправил, но мне очень не нравится то, что делегат связи не вернулся.

— Какой разговор! — Я махнул рукой. — А посыльного, похоже, ты не дождешься. Те, кто связь сегодня ночью резали, те и курьеров с вестовыми отлавливали.

В штаб мне теперь торопиться было вовсе не с руки. А Сухов-то — жук какой! Охрану он даст. То есть не конвой — это вроде бы доверяет мне, а охрану. Чтоб, значит, сдать с рук на руки, под роспись. Угу. Щас! Похоже, лозунг — доверяй, но проверяй — тут с молоком матери впитывают. М-да, и водкой всю жизнь поить пока тоже не собираются… Поглядывая на горящие руины заставы, думал, что именно вот как, оказывается, все было. Солдат гасили прямо в казармах — пока они проснуться не успели. И встречал бы товарищ Сухов (если б жив остался) наступающих немцев только с теми людьми, что в наряде на границе были.

Гул, что теперь слышался даже через перестрелку на речке, нарастал. И в него вплетался новый звук. По светлому уже небу высоко над нами шли самолеты. Очень много самолетов. И шли они со стороны границы. Какое-то время мы провожали их взглядом. Потом я тронул старшего лейтенанта за рукав:

— И вот еще что — не конфликт это. Война. Извини, сразу не сказал. Да и не поверил бы ты. А сейчас — сам видишь. Эта армада на Минск пошла и приграничные аэродромы бомбить. Так что исходи именно из этого.

— Вот заррраза! — Он сплюнул. — Как знал! А! — Андрей махнул рукой: — Какая разница. Все равно нам первый удар держать! Плохо только, что связи нет.

Он достал пистолет из кобуры, зачем-то протер его рукавом и пошел в сторону пулеметного расчета, который располагался метрах в двадцати от блиндажа. Рядом со мной остался стоять его зам. Стерегут, однако. Ну да ладно.

Кстати, очень хорошо, что командир мыслит так позитивно. Информацию о войне воспринял без какой-либо растерянности и ажиотажа. Мне нравится такой подход. Сейчас ему, конечно, ничего говорить не буду, а вот как начнут нас прижимать — скажу. И то, что помощи ждать бессмысленно, и то, что это все ну очень надолго. Прислушался к себе. Страха не было. Вообще. Было только какое-то чуть ли не радостное возбуждение. Но, я так думаю, что страх еще придет. Когда нас начнут гасить из минометов, тут-то и будет время пугаться. Мне знающие люди рассказывали, что именно минометный обстрел страшнее всего. Ну, может еще, когда вертушка НУРСами обрабатывает — но это быстро. Чик, и все — если не повезло, то твои ошметки летают среди поднятой взрывами земли. А вот миномет — долго, тягомотно и очень страшно.

Тем временем стрельба начала приближаться. Из леса показались отходящие перекатами бойцы. Нет, все-таки молодец у них командир! Даже этому научил. Не толпой бегут, а отходят грамотно, прикрывая друг друга. Сухов, до этого наблюдающий за опушкой в бинокль, стоя на бруствере, зычно гаркнул:

— К бою!

И спрыгнул в окоп. Мы попрыгали за ним. От леса до окопов было метров шестьсот-семьсот. Бойцы бежали прытко, некоторые были уже недалеко. Я поглядывал в их сторону и соображал, что могут, вот прямо сейчас, против нас выставить немцы. Рокадных дорог тут нет. Крупных стратегических объектов тоже. Так что очень большие силы на подавление какой-то заставы бросать не будут. Может быть, даже без артиллерии обойдется. Та батарея, что нас обстреляла, полковая, как минимум. И уже наверняка ушла, потому как полк против нас бросать, думаю, будет расточительно. Это даже, скорее всего — мы все-таки не Брестская крепость. Могут просто обойти, если окажемся крепким орешком, оставив на потом, второму эшелону, который начнет нас гвоздить издалека. Но к тому времени я надеялся уже убедить Андрея начать войну не «единой стеной, обороной стальной», а по-другому. Тем более что единой стеной стоять явно не с кем. До соседей справа и слева, по словам командира, по полдесятка километров. Тем временем бегущие, тяжело дыша, посваливались в окопы. Судя по тому, что двоих тащили под руки, — они были ранены.

— Все? — Я повернул голову к заму Сухова со смешной фамилией Юрчик.

— Четверых не хватает. — Он сморщил лицо и с надеждой уставился на опушку леса.

А прибежавший сержант уже докладывал командиру. Он говорил, что немцы, численностью до двух рот, на участке заставы форсировали реку и продвигаются в глубь территории. Что у нас убито трое, одного взрывом сбросило в реку — неизвестно, что с ним, и двое раненых. Потом передал документы убитых Сухову. Ну, парень — молоток. Он еще и документы убитых умудрился собрать! Уважаю… Сержант, кстати, был тот самый, что брал меня возле речки. Только теперь конопушек почти не видно под слоем грязи и крови, текущей из разбитой брови.

Тем временем на опушке замелькали фигуры. Фрицы так сразу опасались выскакивать на открытое пространство. Ну понятно — сначала поразглядывают нас в бинокли, прикинут, что к чему, перегруппируются и только потом полезут. Минут пять было тихо, а потом от леса отделились человек пятьдесят и цепью шустро порысили в нашу сторону, все больше забирая вправо. Сухов передал бойцам, что огонь только по команде. Прямо как в кино! Типа — героические пограничники встречают превосходящие силы врага, с выдержкой и отвагой. Я и ощущал себя как в кино, с интересом наблюдая за перемещениями немцев и приготовлениями наших. Страха до сих пор не было. Немцы тем временем вытянулись в цепь, основной фронт которой приходился на развалины заставы. Блин! Да ведь они нас толком не видят! Дым сюда сносит, и туман еще не рассеялся. А тот десяток бойцов, что скрылся в нашей стороне, для них опасности не представляет. Наверняка у гитлеровцев сейчас задача стоит — завладеть расположением заставы. И они ее выполняют, не отвлекаясь на посторонние движения. Ведь по их прикидкам — окопы, где мы сейчас торчим, должны быть пусты. Это если немцы о них вообще знают, потому как над траншеями была натянута масксеть и с воздуха их обнаружить было проблематично.

Так, они все-таки решили проверить, куда делись уцелевшие пограничники, и от цепи человек пятнадцать двинулись прямо на нас. В нашу сторону повернул и один пулеметчик из тех, что шли за наступающими. Вообще, если точно говорить, их было двое, потому что пулемет тащили два человека. Я толкнул в плечо стоящего рядом Юрчика:

— Пулеметчиков надо валить первыми. А то нам станет совсем грустно.

— Завалим, — тяжело выдохнул он, поудобнее устраиваясь на бруствере.

И чего Сухов медлит — нас же сейчас заметят. Только я это подумал, как старлей рявкнул:

— Огонь!

Пулеметчики упали сразу, еще несколько человек тоже. А остальные просто залегли и начали стрелять в ответ. У пограничников, помимо винтовок и одного ППД, было еще два пулемета Дегтярева с круглым диском-нашлепкой наверху. Я первый раз в жизни увидел, как он стреляет. Это было нечто. Такое впечатление, что своим лязгом пулемет заглушал даже грохот выстрелов.

И что мне сейчас делать? Оружия нет, из пальца не стрельнешь. Приходится, лишний раз не подставляясь, просто посматривать за обстановкой. Зараза! Очередной раз, высовывая голову из окопа, заполучил в глаза целую горсть земли от пули, попавшей в бруствер. Метко стреляют, сволочи. Да и что-то много их стало. Огонь с той стороны явно усилился — к месту боя подтянулись остальные гансы, похоже, наплевав на изучение остатков заставы.

* * *

Тихо. Ни выстрелов, ни грохота. Было слышно, как чвиркают какие-то лесные птицы. Достаточно высоко поднявшееся солнце ощутимо припекало. Сильно воняло сгоревшим порохом и еще чем-то кислым. Немцы уже с полчаса тихарились в лесу. Видно, обдумывали, как нас половчее взять. Хотя, скорее всего, засылали хелпы старшим братьям. Это тем, у кого стволы побольше или броня потолще. Хорошего от такого молчания ждать не приходилось. Когда они на нас навалились, я уж подумал, все — капут. Наиболее прыткие фрицы подбирались так близко, что добрасывали до нас свои гранаты на длинных ручках. Удобная, кстати, вещь — далеко летит. Но таких выскочек довольно быстро или отстреливали, или отгоняли. А они все перли и перли. Погранцы же молотили изо всех стволов. Гулко хлопали винтовки, их солидно поддерживали два «дегтяря» по флангам. Единственного ППД, с которым таскался комсорг, исполняющий обязанности замполита заставы, на этом фоне почти не было слышно. Правда, вначале я не мог понять, противник падает, потому что в него попали или он просто залег. А потом как-то раз, и все! Прозвучал свисток, и напор атаки резко ослаб. Услышав свист, удивленно высунул нос из окопа и наблюдал, как немцы организованно откатываются к лесу. То есть получается, их командир принял решение и вместо того чтобы, надсаживаясь, орать, дунул в свистелку, тем самым дав приказ на отход.

Бой длился минут двадцать, но устал за это время, как будто вагоны разгружал. Хотя я-то в нем как сторонний наблюдатель участвовал. А вот фрицам пришлось побегать и попрыгать вволю. Да и у наших бойцов гимнастерки были мокрые. М-да… Организм во время такого выкладывается полностью и, несмотря на мощный выброс адреналина, человек все-таки быстро выматывается. Это только в кино можно часами идти в атаку и вести бой, а в реальной жизни вон как получается… Наверное, поэтому даже тридцатилетний в армии считался достаточно пожилым. А уж сорокалетний — это вообще глубокий старик, и дальше обоза или техобслуги их старались не посылать. Они бы просто физически не выдержали такого темпа. Хотя, конечно, на войне случалось разное, бывало, и пенсионеров из ополчения в бой кидали. Но это больше от дурости и отчаяния.

А противники, после свистка своего начальства, отошли к опушке и там затеяли нездоровую возню.

«Пум! Шшихх! Бах!»

Ага. Вот и минометы. Калибр, судя по всему, поменьше, чем у советских, скорее всего, миллиметров 70–80. Во всяком случае, если по звуку судить. То ли дело наш полковой — 120-миллиметровый. Он долбает так — уши отклеиваются. И бьет издалека, из-за укрытий. У немцев таких «самоваров» пока нет. Гораздо позже, натерпевшись под тяжелыми минами и захватив в Харькове документацию, они к сорок третьему году его скопируют. А пока, выходит, развлекаются с этими. Дальность выстрела у этих коротышек была вполне приличная, но за спиной у минометчиков был лес, поэтому они расположились на опушке, за кустами. И судя по деловой суете, возникшей там, скоро пристреляются и потихоньку ухлопают всех, кто сидит сейчас в окопах. Что-что, а минометчики у немчуры всегда были классные. У нас сейчас двое убитых и еще пятеро раненых — это за время прошедшего боя. А через полчаса фрицы без потерь подойдут к позициям и добьют тех, кого мины не добили.

— Приготовиться к атаке! — Старлей, выкрикнув команду, взял винтовку и отвел затвор, проверяя патроны.

— Ты что творишь? — подскочив к командиру, дернул его за плечо. — Там же пулеметы! В пять секунд всех положат, и крякнуть не успеете.

Я как-то даже разочаровался в Сухове. Надо же такое придумать. Вон ведь эти сраные минометчики. Их же видно, хоть и за кустами ныкаются. Бери и отстреливай. Далековато, но можно!

— А что, здесь сидеть и ждать, когда всех положат? — Сухов повернул ко мне закопченное, грязное лицо и зло выпятил челюсть.

— Вон же они, стреляй — не хочу! — Я даже начал подпрыгивать от негодования, на минуту забыв то, что для меня кажется хоть и трудным, но выполнимым, для них — просто нереально.

— Не достать их там. Нет у нас снайперки, и даже для нее далеко. Мы говорили очень тихо, да и мины бухали, заглушая разговор, поэтому командир и не дал сразу по башке за подрыв своего авторитета, а просто отпихнул меня, уже готовясь выскочить из окопа.

— Я достану! Дай ствол!

Вырвав из рук опешившего Андрея винтовку и мельком оглядев ее, припал к брустверу. Так, дальность на максимум, дышать ровнее и, вообще, как там дядя Саша учил? Слиться с оружием, ствол просто продолжение взгляда, а я и есть пуля, куда захочу, туда и попаду. Бах! Есть один. Бах! Есть второй. Бах! Фигурка подносчика, закрутившись волчком, упала. Один расчет миномета выбит подчистую за каких-то десять секунд. Вообще-то, конечно, было тяжело. Минометчики торчали далеко, на грани моих возможностей, но я их сделал. И винтовка хорошая. Не СВД, конечно, современная, а СВТ — самозарядка Токарева. И чего ее хаяли все? Капризная, дескать, и ненадежная. Зато бой отличный и затвор дергать не надо. Следи только за газовым регулятором и чисти вовремя. Хотя в РККА пехота всегда была или из деревень, или, что еще круче, из аулов. Для них мотыга — это уже вершина человеческой мысли, а тут регулятор, еще и газовый. Мозгов не хватало разобраться с оружием, вот и ругали его.

Я тем временем начал сокращать второй расчет. Они стояли неудобно — еще дальше первого и под углом. Поэтому чаще начал мазать. Но потихоньку дело двигалось. Щелк! Патроны кончились. Кто-то сунул в руку полную обойму, и я, вогнав ее в приемник, продолжил стрельбу. Немецкие фигурки вдалеке как-то сильно заволновались. Забегали, начали залегать. Видно, только сейчас дошло, что их нагло отстреливают. Кто-то пробовал окапываться, но землекопов я тоже безжалостно изничтожал. Потом начали оттаскивать минометы и их пострадавшие расчеты в лес, за пределы видимости. Ню-ню. Неужели лопухнутся? Надеюсь, они достаточно разозлились, чтобы принять неправильное решение… Есть! Из леса опять начало бумкать. Сделать они успели еще выстрелов пять, как в кронах деревьев, над их позицией, мы заметили разрыв. Ха-ха три раза. Ну кто же в лесу стреляет? Там деревья, ветки. Вот одна из мин, только взлетев, и зацепила за что-то.

Все. Стрельба прекратилась. Стало тихо. Я, отлипнув от бруствера, повернулся и протянул винтовку Сухову, который смотрел на меня круглыми глазами.

— Нет, парень! Оставь ее у себя!

Старлей подвинул винтовку назад, не переставая меня разглядывать и как-то ошарашенно улыбаться. Видно, сильно его пробрало такое сольное выступление.

— Где ж ты так стрелять наловчился, а? Кто бы мне рассказал, не поверил в жизни! Я сам призы получал за меткую стрельбу, но чтобы ТАК стреляли — и не слышал!

Он покрутил головой, все еще находясь под впечатлением.

— А это у меня семейное.

Я ухмыльнулся и продолжил:

— Ты лучше думай, что дальше делать будем. Немцы сейчас настучат своему начальству, что здесь их обижают, и за нас возьмутся всерьез. Надо отсюда уходить. И чем быстрее, чем лучше. Ведь те две роты, что переправлялись, сейчас где-то недалеко. А нас давило не более полуроты, ты сам видел.

Меня, после того как разделались с минометами, стал остро заботить вопрос эвакуации. Действительно, если сержант говорил, что на нашем участке будет до двух рот (а это человек двести), то где же остальные? Мы пока видели пару взводов — не больше. Понятно, что у каждого свои задачи, но уж на уровне «рота — батальон» можно перегруппироваться как хочешь и в быстрые сроки. Так что, пока мы тут трындим, вполне возможно, остальные потеряшки быстрым темпом заходят к нам с тыла, от того лесочка, что за окопами. Поэтому я опять обратился к Сухову:

— Слушай, командир. Какие у вас нормативы для подхода подкрепления существуют?

— Полчаса. Это из отряда. И еще в течение часа должны подойти линейные части.

Старлей вздохнул и стиснул челюсти. Видно, и его терзали смутные сомнения, что все идет как-то не так. Ну, правильно. Мы тут уже часа четыре валандаемся. И в общем-то всем понятно, что если немцы опять попрут, то будет туго. А если попрут в обновленном составе, то есть ротой, тогда трындец. Не удержимся. М-да… Попробую ненавязчиво дать совет командиру:

— Вообще, если считать, что застава пошла в атаку, то вы все уже лежите во-о-он там, в поле.

Я показал, где бы лежал личный состав после самоубийственной атаки.

— И что? — Сухов мрачно посмотрел на меня, потом смягчился и спросил: — Что ты хочешь сказать?

— Хочу сказать, пока фрицы репы чешут, надо уходить в сторону расположения отряда. Или ближайшей воинской части. Здесь мы уже явно своих не дождемся, а если немцы против нас хотя бы броневик пустят, сам понимаешь… Ведь ружей противотанковых у тебя нет?

— У меня и гранат противотанковых почти нет. Четыре штуки всего. Мы же не пехотная часть. Больше и не надо было.

Старлей, похоже, не мог понять, что происходит, и это его нервировало. Где армия? Где помощь отряда? Куда все делись? Связи нет. Раненых надо эвакуировать, а как? Но перед подчиненными нельзя было показывать свою нервозность. А вот я — другое дело. Лисов, фигура нейтральная, которую можно не стесняться. И совет принять не зазорно. Наконец он решился:

— Командиры отделений, ко мне!

Через пару минут к нему подскочили три сержанта и его зам Юрчик. Замполит был ранен и лежал с другими увечными в небольшом блиндаже. Хорошо еще, тяжело раненных не было, и санинструктор пока справлялся.

— Сейчас скрытно выдвигаемся в сторону расположения отряда. Прикрывать останется сержант Иванов и пятеро из его отделения. Кто — на твое усмотрение. Один пулемет тоже тебе оставляем.

Тут командир сменил тон и, глядя на моего конопатого знакомца, сказал:

— Ты тут не особенно геройствуй. Постреливай по немцам, пусть думают, что мы все здесь, а потом, минут через десять, уходи за нами.

— Есть, товарищ командир!

Иванов козырнул и побежал по окопу к своему отделению, а старлей начал доводить до остальных порядок отхода.

Все-таки нормальный мужик Сухов. Смелый. Другой бы просто уперся рогом и остался на месте. Потому что немцы убьют или нет, еще не известно, а вот свои, за оставление без приказа позиции, — точно к стенке прислонят. А он и людей бережет, и решения принимать не боится.

Тем временем бойцы, скрываясь в траве, где пригнувшись, где ползком, уходили на восток, туда, где был большой лесной массив. Ушли удачно. Только все собрались под деревьями, как со стороны окопов послышались звуки разрывов. Да уж. Это не давешние «самовары». Это явно гораздо серьезнее. Били из орудий. Глядя в ту сторону, я увидел, что Иванов успел свалить и ходко, вместе со своими подчиненными бежит к лесу. А над нашими позициями в небо взлетают высокие фонтаны земли, подсвеченные изнутри красным. Вовремя смылись, очень вовремя. Останься мы на месте — боеспособных людей уже не было бы. В окопах валялись бы только раненые, контуженые да убитые.

Дождавшись, когда запыхавшийся арьергард достигнет основных сил, Сухов, назначив дозорных, повел бойцов в глубь нашей территории. Погранцы шли быстро и тихо. Подстреленных бойцов тащили на носилках, которые санинструктор приготовил заранее. Нас пока никто не преследовал. Да и с чего бы? Немцы усиленно обрабатывали покинутые окопы и, похоже, останавливаться не собирались. Ну и флаг им в руки. Каждый снаряд, он денег стоит. И чем больше будет снарядов, выпущенных впустую, тем больше Германия выкинет денег на ветер. Бабки, они и на войне основную роль играют. Не зря же нашим за каждый подбитый танк или сбитый самолет крупные премии выплачивали. И разведка немцев вербовала вовсе не на голый патриотизм (сколько их там, сочувствующих Тельману, после чисток осталось), а исключительно за твердую валюту. И поставки по лендлизу золотом оплачивались. Только в середине семидесятых расплатились по ним, и то не полностью. Шлеп! Отогнутая впереди идущим ветка чувствительно мазнула по лицу. Я очнулся от философствований и удивился, с чего бы меня вообще о деньгах рассуждать потянуло? Видно, безденежная юность сказывается… Тем временем деревья становились реже, и впереди было видно открытое пространство. Хорошо просматривался перекресток дорог. К старшему лейтенанту подбежал один из бойцов, посланных в дозор, и доложил, что по дороге двигаются немцы. Много. Идут колонной, в которой два десятка машин, пять танков, орудия и в пешем строю не менее батальона.

C опушки было видно, что за перекрестком селение, в котором догорали дома.

Пока Сухов рассматривал открывшуюся картину в оптику, я подошел к нему и, кивнув в сторону деревни, спросил:

— Тут отряд стоял?

— Нет, дальше, километров пять. Но и там дымится все. А стрельбы не слышно. Неужели всех положили? Не может быть….

Он оторвался от бинокля и растерянно посмотрел на меня.

— То ли еще будет. Война — сам понимаешь. Вас бы так же накрыли, не попадись вам один шустрый «студент».

Утешать его я не собирался. Да и как утешать, не знал. А вот лишний раз напомнить, кому они жизнью обязаны, мне было не в падлу. Может, и не сразу сдаст, когда до своих доберемся. Сухов напоминание воспринял спокойно, только щекой дернул и сказал:

— Ты мне скажи, если ТАМ у нас все такие умные, почему так получилось? Ведь ты все заранее знал. Доложить не успел? Но ведь не один же ты такой?!

А может, прямо сейчас ему намекнуть о себе? Момент подходящий. Бойцы из-за кустов осматривают немецкую колонну, Юрчик пошел посмотреть раненых, и возле нас никого не было. Взвесив все за и против, решил не раскрываться. Успеется еще.

— Не один. Только вот агентурным не верят. Почему, я и не знаю. Захочешь, сам потом спросишь, если жив останешься и если тебе отвечать станут. А я обычный разведчик. Не полковой, конечно, но обычный. Языка там достать, ближние тылы пощупать. Ты просто прими это к сведению, и все. Просьба вот только одна есть. Если у тебя какая непонятка будет — ко мне обращайся. Прежде чем немцев шашками рубить, консультацию наведи. Дурного не посоветую. Подготовка у меня — сам видел. И это только цветочки.

— Да? И что можешь, помимо стрельбы?

Командир явно заинтересовался моими способностями. Дивизионный разведчик или из разведки округа, это можно будет позже разобраться, а сейчас его интересовали мои боевые возможности. Так что сейчас буду погранца удивлять. Набрав воздуха побольше, начал:

— Полная диверсионная подготовка. Минно-взрывное дело. Прыжки с парашютом. Могу водить все, что ездит, без разницы, колесное или гусеничное. Артиллеристская подготовка. Рукопашный бой. Владею холодным оружием. Стрелковое — от пистолета до пулемета полностью. Снятие часовых. Если в группе — захват стратегических объектов. Уничтожение мостов и железнодорожных путей. Водолазная подготовка — но немного.

По мере этого монолога глаза Сухова расширялись все больше, и, когда я замолк, он выдохнул:

— Врешь!

— В деле проверишь. — Пожав плечами, я отвернулся, бросив: — Ты только о нашем разговоре не трепи. Сам будешь знать, и достаточно.

Андрей кивнул. Потом, подойдя к остальным, дал команду к выдвижению. Видно было, что он пытается переварить новые сведения, но периодически зависает, встряхивая головой и давя косяка в мою сторону. Ну, задал ему задачку — пусть думает. Во всяком случае, теперь можно аргументированно подсказки давать и ситуации прогнозировать. Все-таки человек из разведки по всякому знает больше, чем командир заставы.

Тем временем все уже собрались и были готовы. Пошли тем же порядком — впереди дозор, за ними остальные. Шли, не выходя на открытое место, где нас вполне могли заметить, направляясь в сторону расположения артиллеристского полка. Он, как я узнал, стоял километрах в десяти восточнее. Пока шагали по лесу, обратил внимание на большое количество немецких самолетов, которые пролетали с периодичностью рейсовых автобусов. Наших самолетов не было видно вообще. Тут, видно, учебники не врали. Первый удар был по аэродромам и нормальной авиации, Поэтому с немцами на равных мы не будем еще года полтора. Мраки. Вот где сейчас фрицы будут резвиться. Колонны еще на марше уничтожать с воздуха. И народу поляжет немеряно, даже не успев и выстрелить по врагу ни разу.

* * *

До полка мы не дошли. Прошмыгнув пару раз через небольшие поля, опять вошли в лесок, что был недалеко от артиллеристов. Почти сразу нас недружелюбно окликнули:

— Стой, кто идет!

И послышался лязг нескольких взводимых затворов. Мы сразу залегли и ответили:

— Свои.

Оттуда матом выразились, типа, что свои дома сидят, только чужие шляются. Потом затребовали старшего. Я жестом показал Сухову, что пойду с ним. Он согласно кивнул, и мы вдвоем двинули к сросшемуся дереву, откуда на нас смотрел ствол пулемета.

Подойдя к матерщинникам, увидел человек десять бойцов и двух раненых, лежащих под елкой. Командовал ими сержант с обмотанной бинтом головой. Уши ему, видно, взрывом повредило. Под бинтами, справа и слева, были огромные куски ваты, и сержант был похож на раздраженного Чебурашку. Он хмуро оглядел нас, но потом лицо разгладилось и «Чебурашка», улыбаясь, завопил:

— Товарищ командир! Я вас знаю — вы к нам в клуб приезжали!

Старлей недовольно дернул головой и спросил:

— Чего ты так орешь?

— Я вас не слышу почти! Меня гранатой оглушило! Говорите громче! Сержант попытался рассказать, что произошло, но его утихомирили и дали слово менее громогласному. Парень, видимо, из вологодских, напирая на «о», начал рассказывать, что к ним в полк рано утром, еще до подъема, приехали четыре машины с бойцами. В самом полку многие были в увольнении, командир тоже уехал в город. Приехавшие же, показав документы начальнику штаба, который от вида бумаг сразу подобрался и вытянулся во фрунт, как-то быстро рассосались по всему расположению полка. Этот парень из Вологды был в наряде, поэтому все видел. А потом они начали стрелять. Свои расстреливали своих. Началась паника. Приехавшие, как в тире, расстреливали полуголых людей, выбегающих из палаток. Кто успел спастись — все здесь.

Сухов повернулся ко мне:

— Что скажешь?

— А что говорить? Немецкие диверсанты. Батальон «Бранденбург-800». Все в совершенстве знают русский, многие жили у нас в Поволжье или Прибалтике. Поэтому хорошо знают наши порядки и общий уклад. Специализируются именно по захватам объектов, наведению паники и уничтожению командного состава. У всех липовые документы, но очень качественные. Соответственно все в нашей форме и с нашим оружием. Ну и подготовка у них отличная.

В этот раз Андрей даже не стал спрашивать, откуда я это знаю. Видно, решил, что диверсант моего уровня должен знать о противнике все. Ну и правильно. Потом мы узнали, что немцы, захватив полк, вовсю хозяйничают на его территории. Те, что были в нашей форме, уже уехали, а им на смену пришли другие. Они выкатывают орудия, осматривая их, и, судя по всему, готовятся использовать. Еще на территории полка был большой склад артвооружения. Фрицы по-хозяйски поставили там часовых и вовсю шуруют внутри. М-да… Если бы это была компьютерная игра, я бы уже прекратил играть. Столько потерять в самом начале. Да если б наши просто взрывали вверенное им имущество, даже не ожидая подхода противника, и то выгодней бы выходило. Ведь масса снаряжения, боеприпасов, техники доставалась немцам совершенно не тронутой. Сколько танков было брошено только потому, что горючего не было. А армейские склады?! Забитые боеприпасами и оружием, они были возле границы и охранялись максимум караульными ротами. Все это фрицы получили сразу — как бонус за внезапность. Именно внезапность. По логике, немцы должны были учесть крайне неприятный итог войны на два фронта. Ведь опыт Первой мировой у них был плачевный. Никто не рассчитывал на то, что они опять повторят ту же ошибку. Хотя эта ошибка поначалу вон какие дивиденды принесла.

У меня мысли опять перескочили на деньги. Как-то по ассоциации с дивидендами. И резко разобрала злость. Вот блин, рэкетиры беспредельные! Целый артполк со складом отмели себе и жируют! А вот хрен вам в спину! Парень этот, бывший дневальный, говорил, что склад забит боеприпасами. Вот и устрою сегодня детский крик на лужайке. Пока Сухов, позвав остальных погранцов, говорил с бойцами, я, забрав у него бинокль, пробрался на опушку и разглядывал расположение полка, прикидывая свои действия. Так, глухого забора нет. Полк, похоже, недавно здесь стоял. Личный состав жил в палатках. Вот этот домик, судя по всему, бывший штаб. Грибки часовых вижу. О! Там уже гансы службу тащат, как будто всю жизнь здесь стояли. Вон орудия… Ага, вижу штабеля ящиков под навесами, закрытыми масксетью. Это, похоже, и есть склад. За то время, что я смотрел, несколько раз к штабу подъезжали мотоциклисты. Немцы резво проскакивали в дом и через пару минут выбегали обратно. Курьеры, наверное. Связь, видно, еще не протянули, вот и мотаются туда-сюда, развозя ЦУ. А от склада отъехали две машины, груженные ящиками. Моими ящиками! Этот полк я уже рассматривал как собственность, и каждый вывезенный снаряд уменьшал эффектность задуманного. Ну, вроде все посмотрел. Придя назад, поинтересовался у артиллеристов, правильно ли определился. Оказалось, что да. Все верно. А неопознанная мною большая палатка оказалась столовой. Потом, подойдя к старшему лейтенанту, поделился планами на ночь. Сухов сначала опешил от такого предложения, но потом, поскребя пробивающуюся на подбородке щетину, дал согласие.

— Заодно и в деле проверишь, командир!

Я подмигнул ему и начал инструктировать Иванова, которого с парой бойцов затребовал себе в помощь. Этого сержанта выбрал потому, что его Андрей оставлял прикрывать наш отход. И еще отследил, как командир заставы к нему относится. Как к парню толковому и соображающему. Мне именно такой и нужен. Озадачив Иванова, я опять забрал бинокль и уже вместе с Суховым пошел наблюдать дальше. Немцы расположились обстоятельно, будто всю жизнь здесь стоять собираются. Вовсю дымилась полевая кухня, а четверо гансов, вы не поверите, соорудив вместо поломанного шлагбаум на входе, уже заканчивали его красить! Вот это орднунг! Я даже головой помотал. Вроде мелочь. Но ведь и для такого дела нужны инструменты, краски, кисточки. Люди опять-таки. И это в первый день войны! Наши бы стали в такой ситуации ставить этот чертов шлагбаум? Да на хрена он нужен! А если б и поставили какую-нибудь лесину, то уж красить точно не стали. Действительно — другое мышление, другая культура. Плохо только, что вся эта культура против нас направлена.

От этих мыслей отвлек вопрос Андрея:

— Так ты говорил, что можешь события прогнозировать? Интересно бы послушать.

Он как-то насмешливо и в то же время с затаенной надеждой смотрел на меня, ожидая ответа.

— Тебе мои предположения не понравятся. Да и никому бы не понравились.

Я оторвался от бинокля и, сев по-турецки, закурил. Выпустив колечко дыма, вздохнул и продолжил:

— Точно, конечно, сказать еще тяжело, но я так думаю, что весь Запад мы потеряем. Такими темпами Киев уже месяца через два возьмут. А к зиме, если наши действительно за ум не возьмутся, немец под Москвой будет.

Пока я говорил, у Сухова белели глаза и раздувались ноздри. Потом он, наклонившись ко мне, прошипел:

— Да ты — провокатор! Немецкая шавка, падла!

— Ну и к чему эти слюни?

Я как сидел, так и продолжал сидеть, только прищурил глаза от попадавшего в них дыма.

— Сейчас эта шавка пойдет и поднимет на воздух склад боеприпасов. И фрицев положит, сколько сможет. И вернется, чтобы дальше их класть по мере сил. И людей при этом терять не будет впустую. Вопрос только — ты со мной? Или уйдешь туда — к нашим? И угробишь всех своих ребят, затыкая очередную дыру винтовками против танков? Чтоб ты знал — из списочного состава пограничников, начавших войну, к концу ее по предварительным, но, как сейчас уже видно, реальным расчетам, останется не более одного процента.

Андрей во время моего монолога слегка остыл и, тоже закурив, спросил:

— Пугаешь? Да хоть никого бы не осталось, но долг свой мы выполнять должны.

Потом помолчав, все-таки поинтересовался, с кривой улыбкой:

— А что там дальше твой аналитический ум говорит? Раздолбаем мы немца, или как?

Вроде безразлично поинтересовался, но я-то видел, как он напрягся в ожидании ответа, даже рука с сигаретой подрагивать начала.

Ну, хорошие новости и говорить приятно. Я улыбнулся во весь рот и сказал:

— Не боись, командир! Само собой. Умные люди эту войну предсказывали. Другой вопрос, что их никто не слушал. Но анализ ситуации делался. По этому анализу, года через три наши водку в Берлине пить будут.

Сухова слегка отпустило. Видно, упоминание об умных людях вселило надежду. Можно понять мужика — первый день и такая встряска. Шок от начала войны. Да плюс еще и все предвоенные расчеты к черту летят. Ни помощи от командования, ни поддержки. Все как в воду канули. Поэтому он не возмутился сроками войны, а только выдохнул:

— Так долго? Три года?

— А ты думал что — за месяц Германию победить? Сам видишь, как немцы воюют. И как наши — тоже. А ведь это только начало. И когда я говорю про винтовки против танков, то не преувеличиваю. Сейчас попадешь к своим, и сунут тебя прорыв затыкать, с тем, что есть. Или думаешь, артиллерию дадут? Так вон она артиллерия наша — фрицами охраняется. Или может, хоть один самолет со звездами сегодня видел? Они сейчас на аэродромах, уже даже не горят — догорели.

Старлей мрачно смотрел в землю, ничего не говоря, и я продолжил:

— А вот если немцам по копчику ударить, им очень больно покажется. Здесь, по тылам, мы такого наворотим — дивизия не сделает. А я ребят твоих обучу, насколько смогу. Давай командир — решайся!

М-да… Загрузил я его по полной. Он только буркнул, мол, там видно будет, и решил сменить тему, поинтересовавшись, когда собираюсь выходить.

— Да вот как стемнеет, так и двинем. А сейчас отдохнуть не мешало бы, перед делом.

Я поднялся, отряхнулся и пошел к маленькой поляне, где собрались все наши.

* * *

Нет, ну борзота полная! Они бы еще свечками объект освещали. Прожекторов у немцев не было, только по периметру светились лампочки, не столько помогая часовым, сколько подсвечивая их. Где-то за палатками стучал дизель. Мы лежали метрах в тридцати от ближайшего грибка, ожидая очередной смены. Мы — это Иванов с автоматом, белобрысый парень по имени Вася, которого отрекомендовали лучшим пулеметчиком, и кабан Карпов с винтовкой. Карпова я взял из-за габаритов, чтоб было, кому языка тащить. Зачем нам сейчас язык, я еще не знал, но, думаю, лишним не будет. Тем более надо поддерживать свой имидж крутого диверсанта. Фрицы тем временем не торчали на месте, а патрулировали территорию. Двое ближайших к нам часовых сходились и расходились каждые пять минут. Вот с них и начнем. Оставив своих людей на месте, я пополз к месту схода часовых. Была даже еще не темнота, а поздние сумерки. Немцы отбились часа полтора назад, и караульные пока не пугались каждого шороха. Так, сошлись, теперь расходятся. Подобравшись метров на десять, чтоб наверняка, затих. И в очередной сход часовых я, приподнявшись на колено, метнул сразу два ножа. Долго такому броску учился. Особенно правую руку тяжело было контролировать — левша все-таки. Но зато потом удивлял знакомых и подружек, эффектно выделывался. Ножи легли хорошо, не зря часа два именно под них руку набивал в лесочке. Один воткнулся в шею, чуть сзади, перерубив, по-видимому, позвонки, а второй вошел точно в горло часовому, который был пониже. Беспозвоночный упал молча, а тот, кому досталось в горло, еще немного побулькал. При падении один из них громко брякнул жестяным тубусом противогаза, и я несколько секунд выжидал, не появится ли кто на звук. Всем, похоже, было по фиг. Кто спал — продолжали дрыхнуть, а остальные караульные были далеко. Теперь быстро и в темпе. Подскочив к свежим жмурикам, стараясь не смотреть на них, вытащил из тел ножи. Все-таки мощная вещь — тесак от СВТ. Шею почти перерубило. Не смотреть, не смотреть… А то сейчас блевану ненароком. Такое бывает, когда первый раз. Да и не только первый. Теперь к остальным, пока этих не хватились. Тут еще две пары караульных, ползают по периметру. Одну пару я слил как по маслу — даже не пикнули. А вот вторую… Чуть не прокололся. Они не сходились. Может, поссорились? Может, такую личную неприязнь испытывали друг к другу, аж кушать не могли? Но не сходились и все — нарушители устава! Поэтому, подобравшись поближе к одному, так метнул нож, что он, пробив грудь, на несколько секунд пришпилил часового к столбу. Эти несколько секунд мне ох как помогли. Второй-то эту бабочку видел. Но не мог понять, что происходит. И все равно чувствую — не успеваю. Поэтому, зажав нож пальцами с наружной стороны ладони, я поднялся во весь рост, приложил руки к ушам и, высунув язык, сделал часовому бе-е-е. Он ТАК удивился. Даже уже почти скинутую с плеча винтовку придержал на мгновенье. Н-на! Я швырнул нож, тут же метнувшись следом. Все-таки метров двадцать было до цели. Нереально, блин, попасть, это не кино. Разумеется не попал, но пролетающий нож заставил часового пригнуться и дал мне время подскочить вплотную. Слету ударил его кулаком в кадык, а потом, не в состоянии остановиться, еще и еще. Ф-фу-у! Пронесло! Точнее, чуть не пронесло. Меня всего колотило. Слегка отдышавшись, рванул к ящикам. Там уже торчали Иванов с Карповым. У них были немецкие подсумки с гранатами, которые ребята прихватили у убитых часовых. Ну-с, приступим. Мы споро вскрыли укупорки и начали закладывать в них гранаты. Карпов вкручивал в снаряды взрыватели, чтоб наверняка рвануло. Оставив мужиков заниматься общественно полезным трудом, я, пригибаясь и скрываясь в тени навесов, шустро порысил к замеченной еще днем палатке. Там изволили почивать командир этих неудачников. Почему неудачников? Да им спать спокойно осталось минут десять, а потом, как говорится, — живые позавидуют мертвым. Ухмыльнулся, вспомнив обаяшку Сильвера, и, почти улегшись на землю, вполз в палатку. Командир почивал один. Денщик его, долговязый и худой глист, спал в солдатской палатке. Остальные офицеры находились тоже отдельно. А этот фанфарон сейчас поплатится за свой снобизм. Как говорил еще Суворов — спать надо с простыми солдатами! И не фиг тут выделываться, заводя себе отдельные апартаменты. Что-то у меня веселье нездоровое прет. Надо быстрее дело делать. В палатке было темно, но мощный храп давал направление. На ощупь добрался до лежащего и, легким движением ощупав его, без затей врезал по темечку. Рулады и переливы тут же прекратились. Вот как надо! А то ложечкой поболтай, в лицо храпящему подуй… Зачем такие тонкости? По башке вдарил — и храпа как не бывало! Вспомнив, отвернулся от затихшего «языка» и опять нащупал на походном столике возле кровати предмет, заинтересовавший меня. Похоже, походный несессер. Вот и Сухову подарочек. А то страдает человек без бритвы. Я же вижу, как он, щупая щетину, все время морщится. Взвалив немца на плечо и выползя из палатки, пошел к мужикам. Они уже заканчивали. Срезав несколько длинных шнурков с масксети, бойцы привязали одни концы к гранатам, а другие я приказал привязать к двери бывшего штаба. Сейчас там жили какие-то хмыри, похожие на связистов. Во всяком случае, именно они ставили шест для антенны. Еще несколько шнурков пустили как растяжки по земле, на выходе из палаток. Вроде все. Передав немычащего фрица Карпову, я метнулся в командирскую палатку и захватил оттуда шмотки пленного. Все, можно уходить. Стоп! Переиграем. Фрица потащит Иванов, а Карпов потащит один ящик с взрывчаткой, обнаруженной тут же. Она нам пригодится. Я тут еще так развернусь — мало никому не покажется. Вот теперь уходим. Проскочив мимо нашего пулеметчика и кивнув ему, мы порысили дальше. Тот, кивнув в ответ, открыл рот, глядя на белую фигуру немца, висящего мешком через плечо Иванова. Фриц, в одном белье, напоминал кавказскую невесту, похищаемую женихом и его кунаками. Вася, судя по всему, похищаемых невест видел в первый раз, и это его сильно впечатлило. Отбежали почти до леска, и тут вдарил пулемет, дав несколько очередей по караулке и по стеллажам со снарядами. Через несколько секунд оттуда послышались заполошные крики, а потом все рвануло! Как говорил позже наш арьергард, он думал, что его вообще сдует. Ковыряясь в ушах, пытаясь вытряхнуть из них звон, Вася улыбался во весь рот, рассказывая, как летали ошметки палаток и ящиков. Правда, это феерическое зрелище наблюдали все. И мы, и наш засадный полк, заныканный в леске. Поэтому, когда подошли к опушке, Сухов, даже не взглянув на пленного, молча подошел ко мне и сначала потряс за плечи, а потом обнял.

* * *

От руин артполка уходили всю ночь. Под утро остановились в очередном леске и завалились спать, предварительно выставив часовых. Немец, гадский папа, поначалу тормозил движение. Сапоги его я захватить забыл, и он подпрыгивал и спотыкался на каждом шаге, оглашая окрестности сдавленными «О! У!». В своем светло-голубом белье фриц был похож на заплутавшее привидение без мотора. Потом мне это надоело, и поникшего немца потащил на себе Карпов, перекинув через плечо, как мешок картошки. По пути его подменял один амбал из артиллеристов.

Отоспались хорошо. Проснулся уже после обеда бодрый и веселый. День солнечный, птички поют, деревья тихо шумят. Идиллия! Но девятка «юнкерсов», проплывшая в стороне, разрушила все настроение. Встряхнувшись, занялся насущными делами. Хотелось пить и наоборот. Сделав наоборот, попил в роднике, что бил возле овражка, и пошел выяснять, как у нас насчет пожрать. В принципе, я знал, что почти никак. У погранцов был с собой сухпай, который они брали еще с заставы. Ё-мое. А ведь это только позавчера было… Вот время идет как. Кажется, что месяц воюем. Артиллеристы же сваливали от диверсантов налегке и не озаботились прихватить пропитание. Они, кстати, сильно вчера наш сухпай ополовинили. Вот еще одна головная боль. Я даже пожалел, что не свистнул у немцев с кухни еще и ящик консервов. А потом подумал — конечно, Карпов мощный мужик, но и у него есть ограничение грузоподъемности. Позже поймал Сухова, который с видимым удовольствием брился, и, дождавшись окончания водных процедур, потащил его к пленному. Фриц сидел на поваленном бревне, кутаясь в плащ-палатку, выданную ему кем-то из солдат, и невидяще глядел перед собой. Немецкий майор (вчера по погонам на кителе определили его звание) пребывал в прострации. Ну конечно — мирно улечься в своей кровати и очухаться в лесу, среди диких русских, кого угодно выбьет из колеи. И тут я неожиданно озаботился вопросом — а вообще, переводчик с немчины у нас есть? Как выяснилось, нет. Фриц по-русски тоже ни бельмеса не понимал. Мы с Андреем недоуменно уставились друг на друга.

— Ну и на хрена я его тащил, спрашивается?!

Пребывая просто вне себя, чтобы успокоиться, сделал пару кругов по поляне. Вот же гадство! Нас толпа, человек сорок, и никто языка не знает! Моего запаса знаний немецкого хватило только, если б немец был продавцом, а я покупателем. И то при покупке комплектующих к компу. Ну, не считая разных там «хенде хох» и «Гитлер капут». Этого явно маловато будет для разговора. Опять-таки встает вопрос, что с ним делать? На мой намек, что немца надо валить, Сухов возмущенно ответил — дескать, пленного трогать не даст и, по всем законам войны, он находится под защитой Женевской конвенции. Никакие доводы о том, что конвенции в этой войне на нас, во всяком случае, распространяться не будут, на командира не действовали. Уперся рогом, и все. Потом уже, пытаясь поговорить с майором, выяснил только то, что он артиллерист, зовут Гельмут Корп и родом из Гамбурга. Все, на большее знаний не хватило. Так и таскали его несколько дней за собой, отдав форму и связав руки. Фрицевский пистолет с документами я отмел себе, как законный трофей. А потом нашей группы не стало…

Все неожиданно получилось. Мы уже недели две бегали лесами по району, наводя шорох среди немцев. Один раз даже раздолбали колонну, в которой была пара танков. Хлипенькие, правда, танки. От моего фугаса, сделанного из взрывчатки, стыренной из артполка, и найденных позже снарядов, у одного из них даже башню оторвало. Нас, конечно, пробовали ловить, но всегда уходили чисто, и фрицы обламывались с поимкой злодеев. А потом мы наткнулись на колонну наших пленных. Ну, как наткнулись. Сидели на дневке, и тут прибежал наблюдатель, который доложил, что по дороге ведут пленных. Это была уже не первая колонна, виденная нами. Но все равно все подхватились смотреть и через редколесье наблюдали, как человек десять фрицев действительно конвоируют наших вояк, куда-то на запад. Пленных было человек пятьдесят. Многие раненые. И в основном, как я увидел в бинокль, — офицеры. Петлиц не разглядел, но нашивки на рукавах видны были хорошо. Нападать на колонну нам было совсем не с руки. Так же, как и до этого, когда мы встречали подобные группы. Дорога проходила далеко. До нее по открытой местности было метров 600–700. И по этой дороге периодически мотались немцы. Кто на машинах, кто на БТР. В это время в колонне произошла заминка. Мне не было толком видно, что происходит, бинокль был у Сухова, но там кто-то упал, и конвоиры сгрудились возле него. Потом треснул выстрел, и у Андрея сорвало крышу. Вскочив на ноги, он, не скрываясь, гаркнул:

— За мной! Вперед!

Бойцы рванули за ним, как стадо лосей, подбадривая себя протяжным криком «Ура-а-а!».

Даже пленного бросили. Да уж… С выдержкой у Сухова нелады. Я хоть и не видел, зато хорошо мог представить, что там произошло. Кто-то из раненых обессилел, его не успели подхватить, и немцы упавшего застрелили. Обычное дело. А вот старлей-то! Эх!

Я даже никуда не побежал, поэтому хорошо видел, как немцы-конвоиры задергались и как пленные начали разбегаться. А потом с одной стороны дороги появился броневик, а с другой, как по заказу, штук пять мотоциклистов. Вся эта рать моментом просекла ситуацию и в шесть пулеметов ударила и по наступающим, и по пленным. Вроде даже конвоирам досталось. Видно было, что нескольким нашим удалось скрыться в редком подлеске, с другой стороны дороги, но кому именно, я не разглядел. Во всяком случае, назад не вернулся никто…

Отстрелявшись, немцы прошли по полю, выискивая еще живых, а я встал и, достав нож, подошел к сидевшему на земле Гельмуту. Пленный смотрел на меня полными ужаса глазами, повторяя: «Найн, найн», бормоча еще что-то по-немецки. Вздохнув, слегка вмазал ему в ухо, и майор вырубился, потеряв сознание. Перерезав веревки, я повернулся и зашагал в глубь леса, думая про себя, что правильно сделал, не убив этого фрица. И Сухов был против. Да и у меня рука не поднялась связанного резать. Биомать, Андрей, что же ты сделал?! Ведь толковый, выдержанный командир, и так сорваться…. Хотя его можно было понять. У нас на передовой, насколько знаю, даже в самые тяжелые времена, войска меняли через две недели. Уж очень силен был накапливающийся стресс и общая усталость. А здесь мы ведь не сидели на месте, а все время кружили по лесам, постоянно атакуя немцев. Да и тот факт, что когда позавчера группа снабжения наведалась на хутор, где находились наши «не ходячие» раненые, и обнаружила лишь пепелище с трупами расстрелянных товарищей, сильно выбил всех из колеи. Наверное, поэтому, при виде походя убитого пленного, Сухова окончательно заклинило…

Глава 3

Снова я один, без документов (не считая майорских) и опять не знаю, куда податься. Может, вообще плюнуть на все и рвануть в Австралию? Или в ту же Америку? Нет. Несмотря на накатившую ипохондрию, в Америку я не хотел. И если немцев до сих пор не мог в полной мере осознать врагами, несмотря на то, что эти дни их активно уничтожал, то американцев считал основным противником. Немцы — враг грозный, жестокий, а сейчас у них вообще вольтанутый фюрер вместо совести. Но вот почему-то в промежутках между войнами мы всегда дружили. А американцы — те нет. Все норовят исподтишка ткнуть или деньгами всех развести. Подлый народ. Вообще надо обдумать свои цели. А то все как-то времени не было. Я сел под дерево, давая отдых натруженным ногам и прикрыв глаза, принялся размышлять. Что я хочу? Ну, чтоб на войне потерь меньше было. Выполнимо? Очень с трудом и почти нереально. Нашим командующим я ведь мозги не поменяю? Даже если им все планы немецкого генералитета дать, что это особенно изменит? Да в общем-то ничего. Где-то в чем-то немного поможет, и все. Вон, в сорок втором, когда немцев уже от Москвы отогнали, что получилось? В зобу дыханье сперло, и решили, что фрицев шапками можно закидать. Только под Сталинградом очухались. А ведь к тому времени почти год воевали — опыт должен появиться… Хотя именно это можно попытаться изменить. И время есть — больше полугода на все про все. Что еще хочу? А хочу, чтоб Союз не развалился. И всего, что после развала произошло, не было. Выполнимо? Даже не знаю. На это у меня лет тридцать есть. Хотя, с другой стороны, лучший друг советского народа, это который Сталин, тоже не генсеком родился. Он тоже маленьким был и какался под себя. Но вот поставил цель, и теперь фигура! На кривой козе не подъедешь. Так что главное — обозначить задачу. Ну и удача нужна, конечно. Интересно, то что меня сюда закинуло, — это удача или наоборот? Под эти мысли, устроившись поудобней, потихоньку задремал. А что — имею право. Вон какие глобальные дела теперь надо делать. Только решить бы еще — как.

* * *

Стоп. Впереди кто-то есть. Вон за теми кустами вроде как мелькнуло. Я, присев на колено, напряженно вглядывался, пытаясь понять, что там. Ничего не видно. А потом вдруг увидел. Пытался-то разглядеть серую немецкую или зеленую нашу форму, а тут, блин, стоит мужик в камуфляже. Поэтому сразу и не увидел. Мужик стоял ко мне почти спиной и мараковал что-то с планшетом. Хорошо еще, ветер достаточно сильный был, и шум листьев скрывал шаги. Вообще за это время я научился ходить как Чингачгук — почти бесшумно. Но совсем без звука по лесу не пройдешь, то ветка под ногой треснет, то сучок. А так, удачно его первым увидеть получилось. Камуфляж на мужике хороший. Мелким рисунком, почти как современный. Хотя камуфла явно нашего образца, у немцев другая.

Еще позавчера, потеряв Сухова с ребятами, я сначала было ударился в меланхолию, но потом чувство голода быстро вернуло к жизни. И сейчас как раз шел добывать пропитание, а тут это чудо расплывчатое. Пока мужик пялился в свою планшетку, я разглядывал его. Среднего роста, коренастый. На пятнистом комбезе ремень с кобурой и за плечом ППД. На голове шлем, как у парашютистов, с подвернутыми ушами. Вроде наш. Правда, это если по автомату судить. И еще по тому, что одиночному немцу в лесу делать нечего. Они в одиночку по лесу не шастают, даже по грибы. У них инстинкты. Если в лес, то только толпой и желательно при поддержке тяжелой техники. Пятнистый тем временем разобрался с картой и двинул почти прямо на меня. Присев за здоровенным пнем, я ждал, когда он подойдет ближе. Вот теперь можно. Резко выбросив ногу, попытался подсечь проходящего. Хрен нанась. Мужик умудрился среагировать! Он подпрыгнул, пропуская удар, и, приземлившись, попытался вскинуть автомат. Я еле успел. Отбив автомат, забодал его головой в живот, добавил по ушам и приземлился коленом на промежность. Ни фига себе — попрыгунчик! Переведя дух, пока он валялся в отрубе, в темпе обыскал, отбрасывая в сторону оружие, которого оказалось на удивление много. Помимо автомата и пистолета, виденного мной, у него был еще один пистолет в кармане, три ножа, один из которых был под штаниной, на лодыжке, и три гранаты. Вершиной всего была двухсотграммовая тротиловая шашка в подсумке с дисками и несколько детонаторов. Рембо, однако. Я задумчиво покосился на эту гору снаряги и на всякий случай связал пятнистому не только руки, но и ноги, пропустив веревку захлестом через горло. Береженого Бог бережет. Потом, сев в паре метров от него, открыл планшетку. Ага, карта, компас. Посмотрев на мужика и увидев еще один компас у него на руке, уважительно присвистнул. Какой хозяйственный человек. Так, дальше смотрим. Ого! Шоколад, целых две плитки. Я тут же начал жевать одну. Что у нас тут еще? Несколько запалов, русско-немецкий разговорник и шесть офицерских удостоверений личности. В смысле командирских, потому что книжечки принадлежали среднему командному составу РККА. Некоторые были в крови. Быстро просмотрев их, я отметил, что все принадлежали командирам из разных частей. В основном пехота, но было и артиллериста и даже одно удостоверение офицера-танкиста, обгоревшее по верхнему краю. Видно, Рембо собирал документы, найденные у убитых офицеров. Вспомнив читаные книжки, еще раз обыскал лежащего, и не зря. Под двойной материей на локте нашел шелковую тряпочку с текстом, в которой говорится, что предъявитель сего является советским командиром и его необходимо препроводить в особый отдел армии. Ни имени, ни фамилии в ней не было, зато присутствовала печать и подпись. Правда, печать была несерьезная — просто штамп с номером. М-да… Фиг бы у меня получилось этот листок найти, если б не знал, что искать. Он не прощупывался вообще. Но я нутром чуял, что что-то похожее должно быть. Ведь выполнит такой вот человек задание, а к моменту выхода к нашим все уже десять раз изменится. В смысле позиции войск в месте выхода. И чтобы не было недоразумений с озверевшими от количества немецких диверсантов полковыми особистами, имеется вот эта тряпочка. И цифры на штампе, наверное, что-то обозначают. И штампы эти наверняка периодически меняются.

Пока разглядывал документы, связанный пришел в себя. Видно было, что он, не открывая глаз, пытается определить, какая именно хрень с ним приключилась. Ну, пусть определяется. Связал-то я его на совесть, так что неожиданной подляны ждать не приходится. Мужик наконец открыл глаза и посмотрел на меня в упор. Потом покрутил головой и, не увидев больше никого, опять уставился в мою сторону. Ударными темпами доедая шоколад, я делал вид, что мне интересна только эта жрачка.

Молчание затягивалось. Первым не выдержал он. Поведя подбородком, пытаясь убрать мешавшую веревку, спросил:

— Ты кто?

Так и подмывало ответить: «Дед Пихто», но я сдержался, продолжая молча жевать и смотреть на лежащего пленника. Помолчали еще. Видно, пятнистый терялся в догадках, кто же его взял. С двумя пистолетами, в кожанке и черных, грязнущих уже джинсах, заправленных в ботинки, я был похож, скорее, на революционного матроса, чем на немца.

— Ты меня слышишь?

Мужик опять попытался наладить контакт. Уже лучше. Начни сам его спрашивать, он вполне мог заткнуться и молчать. Не зря ведь есть выражение — партизан на допросе. А так — мне от него вроде ничего и не надо. Это ему от меня надо. Вон как ерзает…

А ведь действительно, что-то он сильно ерзать начал. Ё-моё! Он же рядом с муравейником лежит, а я и не заметил. Быстро подхватив пленного за веревку на ногах, оттащил на несколько шагов в сторону. Потом снова уселся в паре метров от него и закурил. Достали уже меня эти немецкие сигареты. От суховского «Казбека» я кашлял, от солдатского самосада вообще чуть не помер. Затянулся и застыл — ни вздохнуть ни выдохнуть. А от немецких — такой кисляк на языке, что курить противно. Да и пасты зубной тут нет. Вот чего сильно не хватало, так это зубной пасты. Чистишь зубы, как дурак, еловой веточкой, без ничего. Никакого, как в рекламе говорится, свежего дыхания, блин!

— Веревку ослабь — горло сильно давит.

Ага — пятнистый опять внимание привлекает. Подойдя к нему, разрезал веревку, перетягивающую горло, и опять отошел, но не уселся, а остался стоять. На фиг, на фиг. Уж больно он резкий. Надо будет, если что, первым успеть. Мужик покрутил головой, разминая шею, и сел, опираясь на корень дерева.

— Так кто ты, парень?

— Немецкий шпион. Главный фашистский диверсант на службе у Канариса. По мелочи подрабатываю у Гиммлера. Но он меня обидел, не дав рыцарский крест и восточный пригород Берлина в собственность, так что теперь я мстю. Или мщу. В общем, бегаю по лесам и отлавливаю бывших соплеменников и коллег. Подорвать могу при случае чего-нибудь. Или поджечь. А документы шпионские у меня были — ты не сомневайся. Но я их съел. Жрать сильно хотелось, вот и съел. Только что. Сейчас их, как видишь, шоколадкой заедаю.

По мере того как я говорил, глаза у него расширялись все больше, и в конце монолога он пробормотал:

— Псих, что ли?

— А хрен его знает. Я себя помню с того момента, как возле воронки очнулся. В каких-то тряпках обгорелых. Эти шмотки уже после в разбитой машине нашел.

Похлопав себя по одежде, продолжил:

— А потом меня все за шпиона принимали. Морда, наверное, подходящая. И немцы, и наши. Ну, с немцами проще, их хоть сразу, как заподозрят, ухлопать можно. Что и сделал с тем патрулем, который меня взял. А с нашими сложнее. Не могу я как-то своих убивать. Мне они поверили только после того, как склад боеприпасов на воздух поднял.

После чего, облизав сладкие пальцы и сунув обертку под мох, вкратце рассказал (слегка подкорректировав) свои похождения с группой Сухова. Про последний бой сказал, что я, мол, тогда в живых остался только потому, что пленного охранял. А когда всех положили, немца завалил, забрал его документы и ушел. Пусть потом проверяют. Мы дел наворотили немало и проверить будет несложно.

— А почему немецким шпионом представился?

Мужик уже оклемался и с интересом слушал рассказ.

— Чего ж время зря терять? Ты, судя по всему, советский командир. Значит, я — немецкий шпион. Мне привычно, да и тебе голову ломать не надо, соображая, враг перед тобой или нет. А я что-либо доказывать уже задолбался. Так что лучше сразу шпионом сказаться. Время сэкономим.

Он покачал головой и сказал:

— Тебя, парень, видно, контузило сильно, вот память и потерял. Такое бывает. Где ты только так резво ногами махать научился? Меня завалить далеко не каждый может. Во всяком случае, я с такими не сталкивался. А ты в пару секунд уделал. И место для засады грамотно подобрал.

Потом хитро глядя на меня, предложил:

— Развяжешь?

— А ты драться больше не будешь?

Камуфляжный ухмыльнулся и ответил в смысле того, что он и не дрался, его били, это да, а сам он никого и пальцем тронуть не успел. Развязывая веревки, я тем временем отвечал на предыдущий вопрос. Где научился так ногами махать — не знаю. А вот после того, как очухался, из меня столько всего прет, что сам теряюсь. Проще, наверное, сказать, чего я не могу. Хотя и этого тоже не знаю. Мужик встал, массируя руки, и, вопросительно глядя на меня, потянулся к куче своего оружия. Я кивнул, но напрягся. Если направит на меня ствол — придется его валить, хоть и не хотелось бы. Но он не дал повода для паники. Спокойно распихал оружие по местам, даже не поворачиваясь ко мне. Только потом подошел, постоял, покачиваясь с носка на пятку, и сказал:

— Тут видишь, парень, какое дело… Задание у меня с группой было. Серьезное. А наш самолет еще над линией фронта подбили. Вроде и не сильно. Но на подлете он просто развалился. Только я и смог спастись. И теперь пустой, как барабан. Ни взрывчатки, ни рации. А объект тот подорвать надо чем быстрее, тем лучше. Я и так уже день потерял. Как на это смотришь? Сможешь мне помочь? Ты шустрый, такой мне ох как не помешает.

— Так я же немецкий шпион, не забыл?

— Да ну тебя!

Он махнул рукой и обиженно отвернулся. Потом, не поворачиваясь, процедил:

— Бздишь, так и скажи.

А ведь деваться этому диверсанту некуда. Одному задание не выполнить, и за невыполнение придется отвечать. Сейчас никто смотреть не будет на причины. Главное — результат. А его нет. Вот он и цепляется за любую возможность. Даже такую хлипкую и ненадежную, как я. Каким бы подозрительным ему нежданный пленитель не казался, но где он сейчас других союзников искать будет? Во мне все пело. Вот он, шанс! Это не Сухов, с мизерными вариантами. Да и повел я себя тогда неправильно. А здесь, похоже, судя по возрасту, минимум капитан из разведки. Да еще и сам помощи просит. Если все выгорит, такие перспективы открываются — дух захватывает. Поэтому, почесав щетину, лениво ответил:

— Ну, с тобой так с тобой. Мне в общем-то все равно, куда идти, куда податься. Заодно выясню, что еще умею, помимо подрыва складов да меткой стрельбы.

Я улыбнулся и ткнул пятнистого кулаком в плечо:

— Веди, таинственный незнакомец!

* * *

Серьезным заданием был здоровенный железнодорожный мост. Самый крупный, по словам диверсанта, во всей округе. И по нему войска с техникой активно гонят на восток. Я-то, насмотревшись фильмов про войну, думал, что охранять его будут, как Березовского. С массой народа и стволов. Ни фига! Даже зениток не было. По обеим сторонам моста торчали только пулеметные точки. Караулка была в большом бревенчатом доме с той стороны берега. В охране такого важного объекта принимали участие всего человек двадцать. А одномоментно на нем бдели по двое на пулеметах с каждой стороны, да еще пара часовых шлялась по самому мосту. Вот где фриц непуганый затаился! Хотя я слышал, что аж до конца сорок первого года здесь, в Белоруссии, путевыми обходчиками были сами белорусы. Те же, кто этим занимался и при советской власти. И машинисты также. Во всех захваченных до этого странах никаких партизан не было, и гитлеровцы не подозревали, какой сюрприз их ожидает в Союзе.

Когда мы с моим пятнистым товарищем шли по лесу, он попытался познакомиться. Представился Сергеем и протянул руку, выжидающе уставившись на меня. Но я не повелся на такую хохмочку. Руку пожал, но сказал, что имени, фамилии своей не помню. В отряде Сухова, чтоб как-то называть, назвали Ильей, вот и он может так же. Удовлетворенно кивнув, пятнистый отстал. Потом опять пристал, интересуясь, как я его шелковую тряпочку нашел. Ответил, что искать умею, вот и нашел, а чтобы закончить разговор, предложил способ добычи взрывчатки:

— Надо будет снаряды поискать на разбитых позициях. Да с них тол выплавить. Детонаторов у тебя хватает.

Я кивнул на его планшетку, где помимо детонаторов было еще метров пятнадцать шнура и щипцы для зажима его в гильзах. Серега даже остановился и, удивленно глядя на меня, сказал:

— Я все голову ломаю, где взрывчатку найти! Думал даже, саперов немецких поискать да на них налет сделать. А тут вон как! Ты точно шустрый малый. И головастый.

— Ну, дык! Могем кое-что.

Я пошел дальше, думая, как все-таки быстро меняется мышление человека. Уже через полгода то, что предложил, будет в порядке вещей. А сейчас даже диверсанта заставило удивиться. Правда, выплавлять ничего не пришлось. Под разбитым мостиком через овраг мы наткнулись на раскуроченную полуторку. Ее, видно, самолетом гоняли — вон, дыры видны в крыше кабины. Водила лежал тут же, уронив голову в ручей. В барахле, вывалившемся из кузова, помимо табличек «Осторожно, мины» и пустой тары был небольшой ящик с тротиловыми шашками. Вот как получилось. Серега думал немецких саперов пощипать, а попался наш. Пока напарник перекладывал тротил из ящика в найденные тут же вещмешки, я оттащил труп водителя к стенке оврага и начал засыпать его, обрушивая стенки доской от ящика. Поймал на себе одобрительный взгляд диверсанта. Похоже, он себе в голове какую-то отметку сделал. Хотя сейчас я работал вовсе не на публику. Сколько трупов уже повидал, сколько сам сделал, а этот водила чем-то зацепил. Надо было его похоронить. Может, в благодарность? Теперь не надо снаряды искать и тол плавить. Опасное это дело, как ни крути, ведь и рвануть может. Так что, может, и в благодарность — не знаю. Когда я закопал водителя, Серега подошел к получившемуся бугру и, вынув из автомата диск, вхолостую щелкнул бойком. Достав пистолет и подняв его вверх, поступил так же. Потом, подхватив раздутые вещмешки, мы двинули дальше.

Лежа в кустах и разглядывая мост, вспоминал, что мне известно про минирование таких сооружений. Вот здесь был пробел. Дядя Саша этому не учил. И во время моей службы тем более такого не было. Тут я Сухову в свое время приврал. Мосты взрывать не могу. Это же не склад рвануть или полотно железнодорожное. Тут расчет нужен. Без умения можно вагон взрывчатки извести, а толку не будет. Но Сергей уверил, что он знает свое дело. Только вот в охране заминка. Много их на него одного. Ну, тут уж я свое дело знаю. Дал гарантию, что когда он минировать будет, охрана ему не помешает.

Пошли на дело по уже проверенной схеме, в поздних сумерках. Маскируясь сначала в деревьях, потом в кустах и траве, добрались до пулеметной точки. До нее оставалось метров двадцать. Полежали, послушали. Фрицы периодически, каждые пятнадцать-двадцать минут, говорили по телефону. Непонятно только, с соседним постом или с караулкой. То есть показывали тем самым, что не спят и еще живы. Но скорее всего, просто действовали, как устав требовал. Положено через определенное время связываться, вот и названивали. Бояться-то сейчас им нечего. Что русские в таком глубоком тылу могут им целенаправленную пакость сделать, немчуре пока и в голову прийти не могло. Поэтому в остальном службу тащили из рук вон плохо. За местностью не следили, а болтали между собой. Один даже курил. Вот и хорошо… Дождавшись, когда закончится очередной сеанс связи, взяли их в ножи. Было видно, что Серега мне еще не вполне доверяет. Точнее, не мне, а моим умениям. До этого-то он слышал только слова. Поэтому пытался подстраховать, но, увидев, как я вогнал тесак своему под подбородок, — успокоился. А вот теперь цигель, цигель! Правда, пока без ай-лю-лю. Счет пошел на минуты. Диверсанту, чтобы заминировать опору, надо было минут пятнадцать-двадцать. Как раз время между звонками на пост. Пару минут уже прошло, а нам еще двух шатающихся по мосту часовых снять надо. Серега взял на себя дальнего, я ближнего. Прошло все тихо. Потом он полез куда-то под ближнюю опору, а я, зацепив все наши гранаты, на скорую руку ставил растяжки чуть дальше середины моста. Не забыл, в лучших традициях современных подлых войн, подсунуть гранаты и под трупы часовых на мосту. А потом зазвонил телефон. Биомать! Я даже подпрыгнул от неожиданности. В тишине ночи телефон трезвонил, как пожарная сирена. Добежав до него, хрипло выдохнул в трубку:

— Халле?

— Дыр быр ферфлюхте быр!

— Халле? Вас? Вас? Фу! Фу!

Подул в трубку, изображая плохую слышимость. На той стороне голос был сначала раздраженный, потом в нем стали проскакивать тревожные нотки, а потом я бросил телефон и, подхватив пулемет, в несколько прыжков добежал до опоры моста. Вовремя. Дверь караулки распахнулась, и оттуда как тараканы полезли гансы. Слышались вопли:

— Алярм! Алярм!

Будет вам сейчас алярм. Лупя короткими очередями, попытался загнать выскочивших обратно в караулку. Куда там! Ствол прыгал по металлическим перилам, и почти все уходило в молоко. Зато в ответ стреляли не в пример точнее. Банг! Банг! Банг! Несколько пуль со звоном ударили в металлические швеллеры, прямо возле головы. Фигасе, вот снайперы недоделанные, так и убить могут! Быстро поменял позицию и продолжил стрелять. А потом улегся на землю, утвердив сошки между шпалами, так как немцы уже добежали до моста. Пулеметчик с той стороны молотил как сумасшедший. Пули звякали по железу, и рикошеты уходили вверх красивым веером. Но мне было не до красоты. Вспышки своих же выстрелов настолько слепили, что я не видел ползущих немцев и стрелял почти наугад. Бах! Ага, растяжки пошли работать. Значит, немцы добрались уже почти до середины моста. Бах! Бах! Где этот долбаный Серега?! У меня лента кончается. Перезарядить уже не успеваю. И тут он, не замеченный мной, вынырнул откуда-то сбоку и, пнув по ноге, крикнул:

— Ходу!

Давно пора. Бросив пулемет, рванул назад и вбок от моста. Сергей из автомата прикрывал, а потом побежал следом. Еще через несколько секунд так рвануло, что я, кувыркаясь, упал, и уши как ватой заложило. Потом поднялся и неторопливой рысцой, оглядываясь, двинул дальше. Было плохо видно, но, похоже, что ближний пролет моста весь рухнул в воду. На той стороне еще слышались вопли разобиженных фрицев и выстрелы, но нам уже это все было глубоко по барабану.

* * *

Хорошо просто валяться на траве. Солнышко светит, птички поют. Жрать хочется… Мне последнее время постоянно хочется есть. Прогулки на свежем воздухе очень способствуют аппетиту. Неожиданно пришла мысль — а каково было партизанам? У них же львиная доля сил, наверное, уходила на поиски пропитания. И только в свободное от добычи продуктов время они занимались своими геройствами. Я смахнул с руки мураша и сел.

— Ну хоть что-то ты помнишь?

— Да помню! Пельмени помню и мясо, жаренное на железных палочках, — м-м-м… как его?

— Шашлык, — машинально подсказал Сергей и потряс головой, пытаясь понять, как вообще с таким, как я, продолжать разговор.

Он уже минут сорок пытался вести допрос, оформляя его под дружескую беседу. Достал уже. Вопросики хитрые подкидывает. А я не ловлюсь. Если б знал теперешние реалии, то на чем-нибудь уже прокололся. Но их не знаю, и поэтому ему остается только удивленно поднимать брови. А когда в ответ на очередной вопрос ляпнул, что Англия — вроде союзник Германии, Серега аж подпрыгнул. Особенно его интересовала моя подготовка. Очень диверсанта удивило, как я обычными гранатами заминировал подступы. Ведь если б не эти гранаты, нас бы смяли очень быстро. А так фрицы не могли понять, что происходит, и сбавили напор. Еще интересовало то, что когда улепетывал от моста, с ходу перескочил кучу валежника высотой метра два. Типа, как это у меня получилось? А я и сам этому удивляюсь. Даже не заметил, как перелетел, ноги сами несли.

— Попробуй вспомнить, где же ты этому научился?

— Слушай! Я имени своего не помню, а ты с меня место работы требуешь. Надоел уже. Сейчас вон провожу тебя до линии фронта, и привет!

До линии фронта было, правда, километров сто пятьдесят, но этого я уточнять не стал.

— Так ты что? Со мной к нашим не пойдешь? Сергей был удивлен и даже не скрывал этого.

— Ха! Может, я и контуженый, но не сумасшедший! Что на той стороне делать буду? Без документов и памяти? Это я сейчас тебе нужен. Поэтому нормально разговариваешь. А там сунут в кутузку и начнут жилы мотать. Я же шпион. Забыл?

Диверсант вился вокруг меня, как большая зеленая муха. Видно было, что хочет чего-то сказать и даже рот открывает, но потом передумывает. Наконец он принял решение и выдал:

— Ладно! Там видно будет. До линии фронта еще дойти надо. Дойдем, после и поговорим.

Он достал карту, и, сориентировавшись, мы пошли дальше.

По пути, в деревне, я выменял на Серегины часы продукты. На халяву нас накормить отказывались, аргументируя, мол, много таких шляется. На диверсантовы хватания за автомат пригрозили, что сейчас свистнут мужиков и те нам покажут кузькину мать. Так что с часами ему пришлось расстаться, и он долго бухтел о недобитых кулаках. Я сам, честно говоря, был несколько озадачен. До этого всегда кормили бесплатно. Наверное, хозяева жлобами оказались. А Серега объяснил, что эти области перешли к Союзу совсем недавно и крестьянство здесь темное до невозможности. Интересно, если б оно было светлым, значит, можно, тыча в нос стволом, забирать все, что понравится? Этого, конечно, вслух не сказал, а наоборот, согласными хмыками поддерживал возмущенное бурчание спутника. Потом мне надоела ходьба. Сразу после того как поскользнувшись, прыгая через ручей, потянул себе ногу. Не смертельно, но неприятно. Поэтому почесав затылок, выдал идею:

— Лучше плохо ехать, чем хорошо идти, — и предложил захватить что-нибудь на колесах. К примеру — мотоцикл.

Диверсант был против, дескать — сгорим моментально. Но я настаивал, аргументируя, что в лесу можем тоже быстро спалиться. Тем более мы уже раз видели, как группу наших окруженцев немцы с собачками, почти без стрельбы, выдавили из леса и, быстро обшмонав, погнали куда-то по дороге. В общем, уломал.

Байкеров поймали достаточно просто. Положив на дорогу веревку, которую я стырил на всякий случай у прижимистых крестьян, и присыпав ее пылью, стали ждать. Сначала никого не было, потом прошла пара машин. Потом опять никого. Серега даже начал бухтеть, что зря время теряем. Но тут появились они. Немцы сидели как Рэм и Ромул на волчице, друг за другом. Из люльки торчал бидон.

— Давай!

Мы дернули перекинутую через ветку веревку, которая натянулась как раз на уровне груди мотоциклистов и их сдуло с тарахтелки, словно ветром. Пока Серый добивал гонщиков, я осматривал средство передвижения, воткнувшееся в кусты. Все цело, только крыло помялось, и фара треснула. Выкинув пустой бидон (видно, фрицы решили за молочком смотаться), уселся за руль, сделав приглашающий жест:

— Транспорт подан! Эх, прокачу!

Диверсант уселся в люльку, кинув на дно кобуру с трофейным немецким пистолетом, и посетовал на отсутствие пулемета.

— Может, тебе еще и морду вареньем измазать? То вообще не хотел ничего, а теперь выделывается!

Настроение было хорошим, поэтому и зубоскалил без удержу. Серега хохму про варенье не слышал и тоже посмеялся. Потом, надев клеенчатый плащ и каску, я развернул мотоцикл и затарахтел по дороге. Пятнистый приятель сидел в люльке, накрывшись накидкой так, что только голова торчала. В общем, на первый взгляд, мы сразу не бросались в глаза, как наглые захватчики чужой собственности. Сначала, правда, я пугался встречных и попутных немцев, каждый раз по возможности прячась в кусты на обочине. Но со временем опасаться перестал, а наоборот — оборзел и катил нагло, иногда даже приветственно помахивая рукой. Ехать было действительно лучше, чем идти. Фрицы такого хамства не ожидали, и на нас никто даже не смотрел. А потом мы зарулили не туда. Видно, свернул не в ту сторону, и только минут через двадцать зоркий сокол Серега определил, что едем не по той дороге. Не на восток, а на юго-запад. Разворачиваться было стремно. Сзади нас подпирала колонна машин, за которыми катили мотоциклисты. Можно влипнуть, если сейчас крутиться начнем. Тут сзади посигналили, и я, скинув скорость, принял к обочине. Громыхая, нас обогнал одиночный грузовик, за которым шел БТР. Опаньки! В кузове грузовика за те несколько секунд, пока его не закрыл пылящий БТР, разглядел людей в нашей форме. Успел увидеть нашивки на рукавах и то, что некоторые были перебинтованы. А ведь, судя по количеству нашивок, это не лейтенантов повезли. Да и не стали бы лейтенантов в машинах возить. Пехом бы пустили. Видал я уже офицерскую колонну, на которой Сухов спалился. А здесь — полковники, как минимум. Вкратце обрисовав Сергею ситуацию, вырулил с обочины и, прибавив скорость, двинул за грузовиком. По этой дороге проехали еще минут десять, потом грузовик с БТРом свернули на перекрестке и сбавили скорость на ухабах разбитого проселка. Так, не торопясь, они ехали еще с полчаса и, доехав до небольшой деревни, остановились. Мы, притормозив, издалека наблюдали за дальнейшими действиями немцев. Похоже — приехали. Из броника вылезло человек восемь солдат, а из машины на землю сошли пятеро командиров в советской форме. Четверо были перебинтованы в разных местах. У кого голова, у кого рука, у кого плечо. Из кабины грузовика спрыгнул немецкий офицер и, подойдя к нашим, провел их в дом. Возле крыльца встал часовой, а остальные занялись как раз тем, что постоянно показывали в хрониках. Вопросов типа «курка, млеко, яйко», я отсюда не слышал, зато было хорошо видно, как фрицы воодушевленно гоняются за домашней живностью. Потом, добыв поросенка, его моментально зарезали, и двое, видно, наиболее подготовленных в поварском деле, начали колдовать над невинно убиенной тушкой. Глядя на это веселье, я предложил план, а Серега, покрутив головой, добавил свои коррективы и согласился.

* * *

Поросенок пах офигительно. Да и на вкус был очень даже очень. Мы расположились в кузове БТР, с аппетитом уплетая эту вкуснятину. Эх, фриц. Лучше б ты в шеф-повары пошел, а не в солдаты. Хотя, может, он и был на гражданке поваром. Вот им бы и оставался… Наших командиров отбили на удивление легко. Двоих немцев сняли в курятнике. Любители сырых яичек даже не пикнули. Потом я броском ножа ликвидировал часового возле двери, а Сергей тремя длинными очередями ухлопал остальных, которые сгрудились под навесом возле божественно пахнущего поросенка. Пока он стрелял, я перекатом вкатился в комнату и прямым в челюсть успокоил немецкого офицера. Выглянув в окно и увидев, что Серега свое дело сделал, пригласил всех наших на выход. Пока они выходили, обыскал офицера. Забрал пистолет, документы, а в полевой сумке нашел пачку удостоверений. Как позже выяснилось, это были ксивы пленных командиров. Серега еще помогал им влезть в БТР, я уж смел все со стола вместе с брезентом, на котором был сервирован ужин, и сунул это в кузов. Убедившись, что все упаковались в бронированный гроб на гусеницах, прыгнул за руль и покатил отсюда подальше. Пока проезжали деревню, ни одного человека не видел. Только пару раз в окнах мелькнули белые пятна лиц. Конечно, дураков нет — под пули лезть. Но этим деревенским придется солоно. За то, что мы устроили, с них теперь спросится. Хотя, честно говоря, не помню, немцы сразу зверствовать начали или им время на раскачку надо было? Но все равно, этих селян было жалко. А дальше случилась неприятная история. Когда, отъехав километров на десять, остановился, все еще было хорошо. Пока ехали, Серега, сидя в кузове, уж не знаю чем развлекал командиров. И тут я влез в теплую компанию. Так скажем, со своим рылом — в калачный ряд. Согласен — несколько погорячился и нарушил правила субординации. Просто жрать очень хотелось, а запахи, доносящиеся сзади, до исступления доводили. Перед глазами не дорога была, а только нежно-золотистая корочка на хорошо прожаренном боку. Поэтому, рассчитывая познакомиться со спасенными в процессе ужина, только заглушив движок, метнулся к кузову и распахнул брезент со снедью. Несколько секунд молча оглядывал открывшееся великолепие, а потом, сглотнув слюну, предложил:

— Ну что, товарищи, налетай!

И тут один из них, тот, который вообще не раненый, вдруг делает красную морду и начинает орать:

— Боец, ты что себе позволяешь! Как смеешь в таком тоне разговаривать со старшим комсоставом! Тут дивизионный комиссар присутствует! И что у тебя за форма одежды?!

Ого! А я уже и забыл, какие фрукты у нас в армии встречаются. Последнее время все больше с вменяемыми людьми дела имел. А тут этот гусь. Ну, сейчас я тебе разъясню, кто тут подчиненный и как надо с людьми разговаривать. Но разъяснить не успел. Пожилой мужик, лет пятидесяти, с большими звездами на рукавах и орденом Красного Знамени на кителе, тихо, но жестко сказал:

— Подполковник, немедленно прекратить!

И уже обращаясь ко мне, добавил:

— Вы нас извините. Сами понимаете, после той ситуации, в которой мы побывали, срывы неизбежны.

Пожав плечами, ответил:

— Бывает. Вы меня тоже извините, не заметил, что случилось.

Даже неудобно стало. Извиняется мужик, который вовсе не при делах, за какого-то мудака, что является его подчиненным. А может, даже и не является. Разбираться с наглым подполом расхотелось, тем более что мне вдруг стала понятна причина его ярости.

А случилось то, что к моему виду революционного матроса добавился яркий штрих. И где так штаны порвать умудрился, не знаю. Сзади висел большой лоскут, и я вовсю сверкал пятой точкой. То-то чувствую, как-то поддувать с тылу начало. Опять полез на место водителя. Где же я это видел? Ага, вот. Под вторым сиденьем был сменный комбез немецкого водилы. Почти чистый. Отойдя за кусты, переоделся, выкинув не только драные джинсы, но и пропревшую футболку. Комбез был большеват и от него несло не смазкой, как можно было ожидать, а хлоркой. Опять подошел к кузову. Напряжение уже спало, и все начали знакомиться. Пожилой оказался тем самым дивизионным комиссаром, которым меня подполковник пугал. Он протянул руку, представляясь:

— Степанов Андрей Яковлевич.

— Илья, м-м-м… просто Илья. — Я тоже представился, чувствуя себя глупо.

Хорошо, вмешался Серега:

— Я вам потом объясню, товарищ дивизионный комиссар!

Тот кивнул, с недоумением глядя на меня, и общее знакомство продолжилось. Серега оказался целым майором по фамилии Гусев. Надо же, почти угадал с его званием. Остальные были полковниками и одним говнистым подполковником, с которым я сцепился. Он носил олигархическую фамилию Ходорковский.

Поели. Предложили даже откушать жавшемуся к борту немецкому офицеру, которого прихватили с собой. Но он отказался, видимо, посчитав за издевательство. Конечно — челюсть у него минимум в двух местах была сломана. Потом, пока я дозаправлял броневик из канистры, краем глаза видел, как Гусев что-то рассказывает дивизионному, а тот удивленно качает головой, одобрительно поглядывая в мою сторону. Пока возился с заправкой, объедки ужина были выброшены, и мы уже в сумерках поехали на восток. Предварительно, правда, Гусев, бросив на землю штук десять мешков, предложил наполнить их землей и песком.

— Это корыто пулемет чуть не насквозь пробивает! — пояснил он свою просьбу.

А я-то думал, на фига он мешки со двора захватил, не картошку же собирать?

По пути спросил Сергея, что такое дивизионный комиссар. Он покачал головой и сказал, что это типа армейского генерал-лейтенанта. А Степанов, еще и член военного совета. Ну конечно, круче яиц, выше звезд. Немцы, наверное, уписались от восторга, когда такого чина живьем захватить получилось. М-да… Это мы удачно встретились. И мужик он вроде неплохой. Борзого подпола резко на место поставил. Так что сегодняшнее знакомство очень даже на пользу будет. Весь в радужных мыслях, я давил на газ, выжимая из неповоротливой колымаги все, на что она была способна. В узких полосках света из маскировочных фар проносились придорожные кусты. Один раз выскочил заяц и, пробежав метров триста перед нами, спрыгнул с дороги.

Ехали мы так, ехали, и приехали. Почти всю ночь гнал, выбирая проселки. Устал как черт. У этого тарантаса ни о каком гидроприводе руля и речи быть не могло. Плечи и руки ломило. Один раз меня подменил Серега, но скорость тут же упала с моих сорока до жалких двадцати километров в час. Поэтому, отдохнув с полчаса, я опять сел за руль. А в утренних уже сумерках не разглядел немецкого поста. До этого как-то везло, и нам никто не попадался. А тут вылезло мурло, сразу напомнившее гаишника, и начало мне махать палочкой. Я, прибавив газу, попробовал его задавить (давно о таком мечтал). Смысла нам останавливаться не было. Машина в угоне, техпаспорта нет и водитель, то есть я, без прав. Сразу штраф, со смертным приговором. Но это все хохмочки. А вот если серьезно, за нами сразу рвануло три мотоцикла. Гусев, перетащив пулемет на задний борт, пробовал их отстрелить, но получалось плохо. БТР скакал козлом и прицелиться было невозможно. Потом сбоку показалась какая-то техника, стоящая в поле, и оттуда к погоне присоединились еще два гонщика и, что самое хреновое, — БТР. С обочины какие-то дикие фрицы стреляли в нас, пытаясь попасть в стекло водителя. И попадали. Выбили сначала правое окно и почти тут же мое. Закрывать защиту было поздно, да и не разглядел бы я ни шиша в смотровую щель на такой скорости. Тут меня в первый раз ранило. В плечо как кувалдой влупили. Чуть руль не бросил. Рука сразу онемела, пришлось рулить одной правой. Ититская сила! Так я долго не протяну. Потом прилетело еще раз. Теперь попало слева в голову. Попало чирком, но я начал уплывать.

Где же эта линия фронта?! По моим расчетам, мы должны были ее пересечь еще с полчаса назад. Или наши опять отошли? Ну тогда все, сливай воду, приехали. И ведь вообще сплошной линии фронта может и не быть. Сейчас там, где когда-то будет эта линия, все вперемешку — наши, немцы. Потом, чувствуя, что вырубаюсь, успел только сказать сидящему рядом полковнику:

— Руль держи!

И все…

Глава 4

…Плыву куда-то. Качает. Что-то не так получается, как эти долбаные зеленые человечки говорили. К себе обратно не попал. Или просто еще не помер? Тут очень издалека донеслись голоса:

— Осторожнее, осторожнее с ним! Это очень важный раненый!

И голос чуть тише:

— Мы в курсе. Сам член военного совета им интересовался.

Ага. Похоже, план внедрения постепенно начал осуществляться. На этой мысли я опять потерял сознание.

Очухался на кровати. Хорошо, мягко. Потолок белый, простыни чистые. Рука с плечом замотаны бинтами. Башка тоже. Голова обвязана, кровь на рукаве, след кровавый стелется по сырой траве… а-а-а, не фиг первым в драку лезть! Вспомнив эту детскую кричалку, ухмыльнулся. Прямо про меня. Немного поерзав, попытался понять, что за дискомфорт мешает наслаждаться жизнью. Сел на кровати, покрутил головой — не болит. Попробовал напрячь привязанную раненую руку — не болит. Осторожно потыкал себя пальцем в замотанное плечо — не больно! Это что ж получается? Или я тут уже минимум недели две без сознания валяюсь, или на мне все как на собаке заживает. Ладно, разберемся. Сейчас о насущном, ибо понял смысл дискомфорта. В туалет уже припирает и очень сильно. Встал, огляделся — ага, вот они тапочки. Открыл дверь и вышел в коридор. По нему бродили люди в коричневых халатах. Воняло больницей. Возле окна, в конце коридора, человек пять курило. Похоже, мне туда. Двинул в сторону курящих и не ошибся — туалет был там. На меня поглядывали, так как в отличие от халатоносцев я был в одних солдатских кальсонах, но ничего не говорили. Вернулся обратно и опять сел на кровать. Тут распахнулась дверь — и в комнату влетело что-то мелкое, в веснушках и белом халате. Медсестра, увидев, что ранбольной встал, всплеснула руками и завопила в коридор:

— Зинаида Пална! Зинаида Пална! Он очнулся!

Потом, подбежав ближе, попыталась уложить на кровать. Не преуспела. Я уже належался. Тогда она начала тарахтеть, уже не трогая меня руками:

— Ой! А вас привезли, а у вас сложное ранение плеча! А Семен Лазаревич так хорошо все сделал! Он наш лучший хирург! А вы целых два дня спали, а Семен Лазаревич сказал вас не будить, что сон лучшее лекарство. И уколы я вам во сне делала.

Слова из этой кнопки вылетали со скоростью пулеметной очереди. В этот момент в дверях появилась женщина. Видно, та самая Зинаида Пална. Тоже в белом халате поверх формы. Подошла к койке и сказала, улыбнувшись:

— Ну здравствуйте, раненый!

После чего подсела рядом и оттянула мне веко. Я на всякий случай открыл рот и, высунув язык, сказал «а-а-а». Врачиха машинально заглянула туда, но потом хихикнула, сказав, что это не требуется. Потом, поинтересовавшись общим самочувствием, заставила меня смотреть за молоточком, водя его перед глазами. После этого повели на перевязку. Вот тут у них началась суета. Размотали сначала голову и начали цокать языками. Башку щупали и крутили, повторяя:

— Удивительно, удивительно.

А размотав плечо, сразу позвали Сигизмунда Лазаревича, то есть тьфу! Семена Лазаревича. Им оказался шустрый доктор в очках, похожий на Айболита. Он тоже долго мял плечо, бормоча уже надоевшее:

— Удивительно.

А я и сам удивлялся. Что творилось на голове, не видел, но вот на плече дырки не было, был только шрам, причем как минимум годичной давности. Молодцы, зеленые человечки! Вот так тело соорудили! На мне теперь не то что как на собаке все заживает, а гораздо быстрее. То-то, шарахаясь по лесам, обратил внимание, что царапины уже на следующий день исчезают. И комары меня не трогали. Но тогда особенно над этим не задумывался. А сейчас — вона как получается! Оханье докторов несколько охладила пожилая медсестра, протиравшая какие-то медицинские железки. Она сказала, что в двадцатых годах у них мужику пилой вообще два пальца отхватило, а он их позже вырастил. Потом хирурга позвали к раненому, и он убежал, а я был отведен в свою персональную палату. Руку с головой, правда, на всякий случай опять замотали. Зачем, я так и не понял, но не сопротивлялся. А к обеду ко мне пришли. Сначала появился Гусев с незнакомым полковником. Они поздоровались, причем у Сереги был вид довольный и таинственный. Он, выложив на тумбочку три яблока и пачку папирос, отвалил на задний план. Полковник же, сев на табуретку рядом со мной, сначала поинтересовался здоровьем, а потом начал пытать на предмет просветления памяти. Причем пытал долго и изобретательно…

— Ты постарайся вспомнить, может, лица, может, места. Ну, что-нибудь. Может, город или площадь какую? Фонтан там какой-нибудь особенный или, может, море вспомнишь? Хоть малейшую зацепку дай, чтобы выяснить, кто ты!

Я отрицательно мотал головой на его вопросы, а на последнее предложение хмыкнул и выдал:

— Шпион я немецкий. Вон, Гусеву уже говорил.

Полковник резко наклонился ко мне и, зло хлопнув себя рукой по колену, раздельно сказал:

— Никому. Никогда. Так больше не говори. Хватит! Да если б майор за тебя горой не встал, расписывая твои подвиги и похождения, еще неизвестно, как бы все получилось! Он же как клещ в тебя вцепился. А я Гусеву верю. Умеет он в людях разбираться.

И уже остыв, откинулся назад, добавив:

— Знал бы ты, Илья, перед КЕМ за тебя поручиться пришлось. До сих пор удивляюсь, как вообще «добро» дали…

Потом поспрашивал меня еще немного и ушел. Но, как и Карлсон, обещал вернуться. Гусев, задержавшись на минуту, похлопал по незабинтованному плечу и сказал, что все теперь будет хорошо. И что в дальнейшем будем работать вместе. Он меня, мол, никому не отдаст.

А затем пришел невзрачный старлей с фотографом. Они поздоровались, после чего на меня напялили гимнастерку, и фотограф, сделав портретный снимок, моментально смылся. Старлей же, представившись следователем особого отдела, ведущим мое дело, достал тетрадь и, расположившись возле тумбочки на табурете, стал задавать вопросы. Почти сразу все застопорилось. Буквально с Ф.И.О. Уже на это я не ответил. Но старшой не унывал, а продолжал копать дальше с мощью экскаватора. Вот он, будь я шпионом, меня точно бы расколол. Это даже не Гусев со своими хитрыми вопросиками. Это зубр настоящий. Но и на этот раз меня спасло незнание реалий. Полным дауном, конечно, не прикидывался, а мои ответы, похоже, хорошо вписывались в общую картину человека, потерявшего память. То есть, например, кто является руководителем Советского Союза, я ответил. А вот на вопрос, кто сейчас партийный руководитель Белоруссии, пожал плечами. Так же пожимал на вопрос о фамилии командующего немецкими войсками на нашем направлении и его начальнике штаба. Следователь спрашивал, названия каких городов и стран мне знакомы. Какие языки знаю. Позадавал вопросы на разных языках. После каждого вопроса внимательно смотрел и слушал, что отвечаю. Ну и в том же духе. Мурыжил часа два. Похоже, сам устал. В конце я, уже задолбавшись отвечать, спросил:

— Ну что скажете, товарищ старший лейтенант. Кто я? Шпион?

— На шпиона вы мало походите. Скорее, диверсант. — Старлей улыбнулся одними губами и продолжил: — И слишком уж ненадежен способ внедрения. Я склонен, скорее, думать, что вы советский командир, возможно, из осназа. Очень у вас подготовка специфическая. Поэтому и думаю, что командир, для бойца вы чересчур резвый. Да и возраст… Но мы вышлем ваше фото в архивы и постараемся все выяснить. Так что, счастливо оставаться.

Он встал, поправил ремень и, пообещав еще встретиться, вышел. А я откинулся на подушку, переводя дыхание.

Вечером опять пришли Гусев с полковником. На этот раз с ними была мощная Зинаида Пална и Айболит. Меня опять размотали, и доктор, тыча пальцем, быстро говорил:

— Вот видите? Видите? А ведь была сложная операция! Пуля кость задела! Я же ему полплеча разворотил! А сейчас?!

Покосившись на плечо, я обнаружил, что шрам стал еще более бледным. Да что там более бледным. Его почти не видно было! Семен Лазаревич тем временем, подпрыгивая, продолжал:

— Если бы не я сам все делал, не поверил бы, что этот человек позавчера лежал у меня на столе! Но какая потрясающая скорость регенерации!

Доктор закатывал глаза и, причмокивая, щупал меня. Стало щекотно. Полковник выглядел несколько растерянным.

— Так он раненый или здоровый?

— Мы еще возьмем анализы, но сейчас могу сказать, что он практически здоров! А ведь предварительные обследования не показали никаких отклонений от нормы. Все было в порядке — большое количество лейкоцитов, но это соответствовало картине ранения и еще…

Тут доктор перешел на латынь, изредка разбавленную русскими словами, и я перестал его понимать. Наконец он выдохся, добавив:

— У меня были случаи быстрого заживления, но такого я еще не встречал.

Тут вступила молчавшая Зинаида Пална:

— А тетя Дуся рассказывала, что видела человека, который себе вообще потерянные пальцы смог отрастить.

Айболит, вскинув мушкетерскую бородку, тут же возразил, что в справочниках этот случай не отражен и документального подтверждения нет. Потом, видя растерянность врачихи, добавил, что всякое случается и многое наука объяснить не может. Полковник же, вычленив для себя главное, сказал:

— Если он здоров, то сегодня берите ваши анализы, а завтра мы его забираем!

И уже обращаясь ко мне, спросил:

— Плечо, голова не болит?

— Да уже с утра ничего не болит, как проснулся.

Он непонятно хмыкнул и, еще раз пообещав завтра с утра забрать, ушел вместе с Гусевым. А меня уложили на койку и начали тыкать иголками. Потом стучали молотком. Потом занимался приседаниями и мне мерили давление. Потом, потом, потом… Я уже стал выдыхаться — и тут наконец от меня отстали.

Наутро нарисовался Гусев. Радостный, как три рубля нашел. Он хлопнул на кровать пакет с формой и велел одеваться. Шедший за ним боец поставил сапоги возле кровати и удалился. Разорвав бечевку, я прикинул робу на себя. Вроде подходит. Гусев, видя мои сомнения, уверил, что будет в самый раз. Надел на себя. Действительно, все впору. Гимнастерка была без петлиц. На пилотке шел малиновый кант, но особенно меня вырубили галифе синего цвета. Это что, для маскировки? В траве меньше видно? Или чтоб в толпе гомиков не выделяться? Но я оставил сомнения при себе, что поделать, если сейчас такая форма одежды существует, и, намотав портянки, надел сапоги. Затянул ремень, собирая складки сзади. Гусев одобрительно кивнул и жестом предложил выдвигаться. Сам, кстати, в фуражке рассекает. А мне пилотку подсунул. Правда, фура у него тоже — с околышком малиновым. Это ж какой род войск? Явно не летчики — у тех синий. И тут я вспомнил! Следак, что меня допрашивал, в такой же фуражке был. Получается, что Гусев, ну и я теперь, соответственно, из НКВД. Пока соображал, мы вышли из госпиталя и сели в машину. До места ехали почти час, в эмке с крохотными стеклами. Блин, обзор был только чуть лучше, чем в немецком БТРе. Когда прикатили, Серега начал показывать свое хозяйство. Хозяйство было крохотным и располагалось в двух маленьких домиках. В одном обитались радисты и полковник с Гусевым. В другом — водители и бойцы охраны. Гусев сказал, что жить буду в его домике — койку для меня уже поставили. Так как полковник куда-то укатил, мы прошлись по поселку. В нем было десятка четыре домов и помимо нас располагались саперы и банно-прачечный отряд. Но они располагались в здании школы. Я, как о банных прачках узнал, тут же воспылал. Майор же, моментом охладил мою прыть, сказав, что все бойцы в нем мужского полу. Облом-с. Потом пообедали, и тут вернулся полковник. Серега мне еще раньше сказал, что звать его Колычев Иван Петрович, а вот чем они занимаются, так и не ответил, конспиратор хренов. Дескать, полковник все сам расскажет. Вот полковник и начал рассказывать. Точнее, опять спрашивать. Для начала, оглядев затянутую ремнями фигуру, он сказал, что теперь я на человека стал похож. После чего приказал следовать за ним. Расположившись в комнате по соседству с радистами, Иван Петрович начал:

— Вот тебе документ на первое время, пока личность твою не выясним.

И протянул книжечку, в которой говорилось, что Найденов Илья Иванович является вольнонаемным сотрудником НКВД. Классные тогда документы были — даже без фотографии! Только вот, что за импровизации с фамилией? Я так и спросил.

— А чего ты хотел? Гусев тебя нашел, вот пока с такой фамилией и походишь. До выяснения. Хотя все может оказаться хуже, чем ожидалось. Централизованный архив в Москве только начали собирать. Многие из округов, туда даже копии личных дел еще не отправляли. К примеру, если ты был приписан к Западному особому военному округу, то там при эвакуации многие документы просто уничтожали. Так же и с ПрибВО. Так что живи пока Найденовым.

А в основном он беседовал на предмет выяснения моих способностей. Очень его заинтересовал способ минирования гранатами. Вот и хотел узнать, что еще такого интересного я могу.

— Ну… знаю, как из двух гранат хитрую растяжку делать. Если на ней проволоку просто перерезать, то она все равно ухнет. Еще как из гранаты и стакана ловушку соорудить. Как при помощи дощечки с зарубками ночью из пулемета стрелять по целям. Как машину с помощью прищепки и сахара заминировать, чтоб не сразу взорвалась, а только через некоторое время. Да, наверное, много интересного могу, только не помню.

Пока я рассказывал, полковник кивал, а потом потребовал все это показать. Вышли во двор, и я показал.

— Ведь элементарные вещи! А я про такое даже не слышал! Тебе фамилию Хитров надо было вписать или Лисов.

Я аж подпрыгнул и сказал, что Лисов мне нравится гораздо больше, чем Найденов. Полковник посмеялся и пообещал, если пройду испытательный срок, выписать документы на Лисова. Мы пошли обратно в дом, а я все не мог успокоиться. Надо же! Знатоки человеков. Даже фамилию со второго раза угадать умудрились! М-да… Иван Петрович явно заслуживает уважения своей проницательностью.

Опять расселись за столом. Наконец Колычев начал говорить, чем будем заниматься.

— Немцы практически вышли к Днепру, появилась опасность окружения. За нами Могилев, и там сосредоточена большая группа наших войск. Но у противника очень много танков. В вашу задачу будет входить уничтожение всех более или менее крупных мостов, по которым они могут подтянуть эти танки для захвата города… Зараза! А в сводках говорят, что танки у немцев деревянные! По ним бы эти деревянные прошли!

Иван Петрович в раздражении одернул гимнастерку и продолжил:

— Также, если получится, по возможности уничтожать их рембазы. Разумеется, действовать будет не одна ваша группа. А нашу зону ответственности покажу позже.

Полковник передохнул и, повернувшись к Гусеву, сказал:

— Понимаю, делом ты будешь заниматься не совсем по профилю. Когда сюда ехали, задача стояла совершенно другая. Но обстановка — сам видишь. Из-за этого возможного окружения каждый спец на счету.

Сергей кивнул. Я, чтоб не молчать, с умным видом спросил:

— А немецкие колонны атаковать не надо?

Командир весело посмотрел на меня и хмыкнул:

— А чего их атаковать? Потерь больших не нанесете, тем более если танковой колонне, а вашу группу засекут и уничтожат.

Тут влез Гусев:

— Сколько человек будет в группе?

— Шесть-восемь бойцов. Рацию в этот раз не дам. Пойдете дня на три. Ну и разнюхаете заодно, что там к чему.

Тут опять я взял слово. Уж если так лопухнулся с колоннами, надо было спасать авторитет.

— Да и танковую колонну можно хорошо прищучить. Людей вот только мало. Много ракет не утащим.

Полковник вопросительно поднял брови, и я продолжил:

— Если взять РС самолетные и расставить, замаскировав вдоль дороги, метрах в тридцати-сорока, то они очень хорошо танки проредят. Рассеивание на таком расстоянии можно и не учитывать. Направляющими к ним положить листы шифера. И запускать по проводу, издалека.

Иван Петрович расцвел в улыбке. От избытка чувств он даже хлопнул кулаком по столу.

— Вот! А говоришь, больше ничего интересного не помнишь! Для вас это, конечно, не пойдет, а вот в войска твою идею передам сегодня же. РС у нас хватает, вот только авиации практически нет.

Он на секунду помрачнел, но после сначала стиснул мне плечи и потом, отступив на шаг, сказал:

— От имени командования объявляю вам благодарность!

Я чуть было не ляпнул: «Служу России!», но вовремя поймал себя за язык:

— Служу трудовому народу!

Полковник, окинув одобрительным взглядом, сказал Гусеву:

— Вот! Память потерял, а как отвечать, на уровне инстинктов вбито! Сразу видно — наш человек. Ну, давайте, собирайтесь. Завтра вечером выходите. И еще, Гусев, все эти взрывы мостов — задача попутная. А в основном ты мне узнай, какие силы у немцев здесь и здесь сосредоточиваются.

Он ткнул пальцем в точки на карте.

— А то армейцы, если и притащат кого, так это максимум фельдфебеля, который только о своей роте и может сказать.

— Товарищ полковник! Так мне что, майоров с полковниками искать? И где я их ловить буду?

Гусев состроил жалобную морду, но на Колычева это не подействовало.

— Да хоть генералов! Я не обижусь. С тобой вон Илья идет. А он везунчик. Самого члена военного совета у немцев отбить умудрился.

И уже глядя в окно, добавил вполголоса:

— А везенье нам сейчас ох как нужно…

ИНТЕРЛЮДИЯ

Пожилой человек мягко прошел по кабинету и, резко повернувшись, спросил у сидящего за столом собеседника:

— Так ты полностью уверен, что это именно тот, о котором нас предупреждали еще в прошлом году?

Отвечающий секунду собирался с мыслями, а потом, блеснув в свете лампы стеклышками пенсне, твердо сказал:

— Стопроцентной уверенности нет. Еще слишком мало данных. Но исходя из полученных сведений, все указывает на большую вероятность этого предположения. Именно поэтому и было отдано распоряжение временно зачислить «Странника» в состав Особой Группы.

Пожилой, усмехнувшись в усы, положил трубку в пепельницу и насмешливо произнес:

— Да, товарищ Колычев был очень удивлен этим приказом. А еще больше удивился, когда мы его ввели в курс дела.

— Но может быть, лучше переправить «Странника» в Москву? Здесь на месте гораздо…

Пожилой поднял руку, прерывая собеседника, и отрицательно качнул головой:

— Ни в коем случае. Ты же помнишь слова Вольфа? Пусть все идет, как идет. А мы посмотрим…

* * *

Я опять топал по лесу не один. Впереди сопит Гусев с проводником, за ним трое бойцов, из Могилевского полка НКВД, груженные, как кони. И все это шествие замыкала моя персона, тоже не налегке. На всех были навьючены мешки со взрывчаткой, как будто мы рейхсканцелярию будем на воздух поднимать. По мне, чем столько тащить, проще на месте найти или у фрицев позаимствовать. Они в эйфории сейчас пребывают, и их пощипать сам Бог велел. Еще автомат этот… ППШ был неудобен, как чирей в носу. Я-то привык к АКСу. Легкий, компактный, неприхотливый! Стрелять из него — одно удовольствие. Одной рукой за пистолетную рукоятку, другой за цевье, и поливай вволю! А здесь… За шейку приклада и за что еще?! Диск круглый, снизу держать неудобно — руку выворачивает. Сбоку же просто не удержать — выскальзывает. А перезарядка этого диска вообще песня! Поэтому я шел и бормотал послание Калашникову:

— Уважаемый Михаил Тимофеевич! Изобретите ваше чудо-оружие побыстрее. Просто мочи нет уже валандаться с этой финской недоделкой. Чухонцы точно свой «Суоми» нам как провокацию подбросили, а Шпагин и рад стараться. Вы уж, деда Миша, не оставьте нас заботами своими.

Хотя какой он деда. Молодой пацан, который, возможно, недалеко от меня воюет. И сама идея создания оружия ему еще в голову не приходила. Тут я даже с шага сбился. А для чего, собственно, ждать сорок седьмого года? Ведь компоновку «калаша» я и сам отлично помню. Надо будет только обдумать, как её преподнести. Не сейчас, конечно, попозже, когда патрон промежуточный изобретут. А изобретут его только в сорок третьем. М-да. Загвоздка. Но ничего, выкрутимся — главное идея!

Вообще, наш выход начался с интересного случая. Сидя за столом и набивая диск патронами, я машинально, под настроение, напевал под нос:

Мы выходим на рассвете, над пустыней свищет ветер

И уносит нашу песню до небес.

Только пыль под сапогами, с нами Бог и с нами знамя

И тяжелый карабин наперевес.

Тут Гусев навострил уши и заинтересовался, что это я пою. Пожав плечами, на всякий случай отмазался — мол, не знаю. Серега же, подняв палец, сказал, что скорее всего это — Киплинг.

— Еврей?

— Почему еврей?

Майор даже обиделся:

— Англичанин. Но стихи у него отличные есть. Только, что песни на эти стихи существуют, я не знал. И мелодия хорошая. Боевая такая.

И набивая свой диск, стал мне подпевать. Да уж. Надо поосторожнее с фольклором быть. А то вот так выдам машинально что-то типа: «Товарищ Сталин, вы большой ученый…»

И далее по тексту. Не посмотрят, что контуженый. Моментом законопатят, следуя тому же тексту, в Туруханский край. Хотя мужики эти — что Гусев, что полковник — нормальные, но все равно, поберечься надо. А майор-то высокому не чужд. Киплинга знает. Я даже другими глазами на него смотреть начал. Не так уж он и прост, этот волкодав из НКВД…

Гусев остановился, вскинув руку. Все замерли. Вытянув шею, пытался разглядеть сквозь деревья, что его остановило. Ничего особенного. Он просто увидел подходящий мостик. Тот был перекинут через овраг, на дне которого бежала речушка. Я бы на него и не глянул, но потом, прикинув, что и как, мысленно одобрил майора. Овраг этот был длиннющий, как противотанковый ров. Рванув это сооружение, мы заставим немцев искать обходные пути или ладить новую переправу. Всяко-разно время они потеряют. После было еще два таких же моста. А потом, уже под утро, я увидел ЕГО. Немец стоял возле своего мотоцикла и, жуя колбасу, полкруга которой держал в руке, наблюдал, как несколько солдат выталкивают грузовик из большой промоины. На шее у фрица висел предмет моей зависти, еще из прошлой жизни. Не помню, как называется эта штуковина — не то горжетка, не то жоржетка, в общем, здоровенная бляха на толстой цепи. Мой знакомый такую прикупил за сумасшедшие деньги и сильно ею гордился. Никелированная, с фосфорными светящимися вставками, она производила сильное впечатление. А здесь такой же экземпляр на бесхозном фрице. Я подполз к Гусеву и зашептал ему в ухо…..

— Ты что, с ума сошел?

Серега ошарашенно уставился на меня. Ладно. Попробуем с другой стороны.

— Это ж фельдполицай! Он тут все окрестности пасет. Кто, куда, зачем едет — все знает. Во всяком случае, где находится штаб ближайшего полка, знает наверняка. А может, и дивизии. Мы туда сгоняем и на выбор, хоть майора, хоть полковника умыкнем. То-то Колычев довольный останется. Нам же — не слабо?

Я с надеждой смотрел на майора.

— Так бы сразу и сказал. А то бляха ему, видишь ли, понравилась! Гусев быстренько расписал всем диспозицию, и мы приготовились.

К тому времени машину уже вытолкнули и к любителю колбасы присоединился его коллега, который руководил спасением застрявшего транспорта. Тоже с бляхой! Вот везуха-то покатила! Колбасников взяли быстро и, отойдя на пару километров в сторону, начали их потрошить. Серега бодро лопотал по-немецки, но фриц начал кочевряжиться. Воротил морду и молчал, с вызовом поглядывая на нас. Выделывался он недолго. Прежде чем майор успел применить спецметоды, я придавил немцу точку на шее. Он заверещал так, что Гусев с переполоху его чуть не прирезал, хорошо, спохватился и просто заткнул рот. Давить пришлось еще два раза, и бляхоносец раскололся. Глядя на меня полными ужаса и слез глазами, он моментом отвечал на вопросы Сереги. Несколько раз, когда просили, показывал что-то на карте. Потом его поменяли на второго фельдполицая. Приданные нам ребятки из полка НКВД того уже достаточно разогрели. Даже не зная немецкого, они тоже пробовали его допрашивать, и я периодически слышал буцкающие звуки метрах в тридцати от нас. Поэтому, дойдя до понимающего язык человека, немец с облегчением вывалил все, что знал. Майор, покумекав с картой, подозвал остальных:

— Смотрите сюда. Вот город Горки. Тут у немцев штаб 46-го танкового корпуса. До него отсюда километров двадцать. Так что спать сегодня днем не будем. Пойдем вот так и так.

Серега пальцем прочертил предполагаемый маршрут. Да тут все тридцать пять километров получаются! Но зато все по лесам. Нормально выходит. Только вот город… как там немцев отлавливать? Мы, в наших комбезах, среди домов будем как балерины на ипподроме. А кому сейчас легко? Вспомнив этот анекдот, хмыкнул и спросил у проводника:

— Город большой?

— Да одно название, что город. Скорее, деревня большая.

Потом боец по имени Валера кончил немцев, и Гусев, собрав всех, приказал:

— Из мешков все лишнее долой. Оставить по паре килограммов взрывчатки и патроны. Порядок передвижения — я с Семеном, — он кивнул на проводника, — впереди. Илья замыкающий. За мной, бегом марш!

И мы побежали.

…Лежим, разглядывая в бинокль эту большую деревню. И где тут их гнездо? Немцы шмыгают возбужденными макаками во всех направлениях. Приоритетного выделить не удается. Ясно только, что в хате штаб стоять не будет. Расположится или в школе, или в здании райсовета. Хотя, по словам Семена, тут еще и фабричная училяга есть, с подходящими помещениями. В общем, полные непонятки. Кому-то надо идти смотреть. На разведку, без вариантов, выпало идти проводнику. Он единственный из нас был в гражданке.

— Особенно на рожон не лезь. Посмотришь, где что у них располагается, и назад. С местными поговори — они подскажут. И патрулю смотри не попадись! А то тебя мигом скрутят. Без документов же. Знать такое дело, хоть бы паспорт с собой взял. Да ладно, чего теперь сожалеть!

Я краем уха слушал, как Гусев инструктирует Семена, а сам разглядывал в оптику окрестности. И тут увидел стайку пацанов с удочками, явно топающих к полувысохшему пруду, возле которого мы находились.

— Майор! Семена пока придержи. Тут самый надежный источник информации к нам идет.

И протянув бинокль Сереге, показал на рыбаков. Он так обрадовался, как будто букву в лохотроне угадал. Дождавшись подхода пацанов, свистом привлек их внимание. Толпа, побросав удочки, ломанулась в нашу сторону. Для разговора выбрали двоих постарше, отослав малышню к пруду, для маскировки. Щеглы, как обычно, знали все. Штаб был в здании райсовета. Рембат расположился в мастерских депо. Связисты — в помещении бывшего городского радиоузла, что был рядом с райсоветом. Вон там и там стоят постоянные посты. А вон там, там и там — зенитки. Рассказывая, они тыкали пальцами в сторону города, уточняя расположение объектов. Попутно пожаловались на большую конкуренцию со стороны фрицев в бомблении садов и огородов. Как источник информации ребятня была бесценна. Одарив пацанов перочинным ножом и поблагодарив, отправили дальше ловить рыбу. Сами же отошли на пару километров в глубь леса и, выставив наблюдателя, завалились спать. Ночка нам предстояла веселая.

* * *

Луна, сука, светила вовсю. Мы с Гусевым лежали в густом палисаднике возле радиоузла. К штабу было не подлезть. Охраняли его хорошо, и попасться можно было моментом. А вот радиоузел, хоть и был рядом, как-то выпал из поля зрения караульных. Нет, его, конечно, тоже охраняли, но как бы заодно. Переговорили с Серегой и, решив, что начальник связи или его зам знают не меньше начальника штаба корпуса, задумали брать их. Пацанов — энкаведешников с проводником и остатками взрывчатки — отослали к мастерским. В час ночи они там должны будут что-нибудь подорвать. Хоть стенку, лишь бы шум был. И сваливать, не дожидаясь нас. Точку встречи обговорили и, разделившись, пошли на дело. До взрыва оставалось меньше часа, и мы теперь ломали голову, как выяснить, где спит местный фюрер связи. Понятно, что в самом узле, но вот где именно? Тут из задней двери на освещенное крыльцо вышел толстый фриц, держа в одной руке щетку, а в другой — китель на плечиках. Пристроив вешалку на ветку, жиро-бас, насвистывая, начал охаживать китель щеткой.

— Серега! Это денщик! Китель офицерский, а чистит рядовой. Он-то точно знает, где его хозяин спит.

Гусев согласился, но резонно возразил, что немца из-под лампочки брать стремно — караульный увидит. А если часового снимать, то офицера взять не успеем. Тревога раньше поднимется. Так и лежали, пока толстый, закончив свою работу, не зашел в здание. Вот гадство! И тут на втором этаже, в угловом окне, я заметил отсвет фонарика. Сначала не обратил на это внимание. Но потом в башке что-то как щелкнуло. Так-так. Получается, что упитанный подлиза поднялся на второй этаж и, не включая свет, чтобы не разбудить любимого хозяина, подсвечивая фонариком, повесил мундир. Потом свалил к себе. Вряд ли они с начальником в одной комнате живут. И по времени подходит. Как раз столько надо, чтобы не торопясь подняться и дойти до этой комнаты. Да, блин! Все равно не проверишь и деваться нам некуда, так что будем считать — угадал верно. Я пихнул в бок Серегу и зашептал ему свои наблюдения. Он поморщил нос, пошевелил бровями и тоже решил считать выводы верными. Только отсюда забраться не получится. Луна, как прожектор, освещала всю стену. А вот с торца — темно. И дерево очень подходящее присутствует. Ну я, как более легкий, на это дерево и взлетел. В густой кроне меня и черт не разглядит, тем более — часовой. Теперь с ветки на балкон. Дверь балкончика, по случаю жары, гостеприимно распахнута. Уже одной проблемой меньше. В комнату через окна попадало достаточно лунного света, поэтому сразу увидел объект поисков. Фриц тихо сопел в люле, и я сначала на ощупь проверил погоны у кителя, висевшего на вешалке. Биомать! Погон был без ромбиков, и по спине пробежал холодок. Что за херня, ну не рядовой же здесь дрыхнет? В отдельных апартаментах. Потом, поняв, что погон витой, успокоился. Майор. Очень даже соответствующее звание для начальника связи корпуса. Подойдя к кровати, ударом по кумполу провалил майора еще дальше в сон. Потом, помня наши мучения с Корпом из Гамбурга, начал его одевать. Напялил мундир, галифе… А за грязные носки, гадский папа, с тебя отдельно спрошу. Чистые, скорее всего, тоже где-то были, но я не знал, где. Поэтому брезгливо натянул ему на ноги воняющие «сырки», валяющиеся под стулом. Теперь сапоги. Ну, вроде все. Еще раз проскочил по комнате. Чисто, можно уходить. До взрыва оставалось семь минут. Чуть высунув фейс с балкона, я прищелкнул языком, давая Гусеву знак, что готов. Теперь в темпе! Сделав из простыней жгут, обвязал тело под мышками и выволок к балконной двери. За минуту до взрыва Серега валит ближнего часового и цепляет под балконом тушку немца. Ждем… ждем… Время! Подхватив майора, перевалил его через перила. Перебирая простынный жгут, почувствовал, что немца внизу приняли. Потом скользнул вниз сам. Прыгать не хотелось — вполне можно было ногу свернуть. Тут потолки — не то что в хрущобах. Метра четыре с половиной в высоту. Гусев уже загрузился фрицем и стоял наготове. И тут бумкнуло! На западной стороне поднялось зарево. Вокруг начали просыпаться те, кто спал. А те, кто не спал, в частности часовые, развернули морды в сторону начинающегося пожара. Вот пока они клювом щелкали, за их спинами и проскочили до ближайших домов. А потом, как говорил поп из анекдота, огородами, огородами, смылись в противоположную от зарева сторону.

К месту рандеву мы опоздали. По договору должны были ждать друг друга ровно час, после чего выбираться к своим. Такой срок был назначен на случай поимки одной из групп немцами. В том, что они и мертвого разговорят, никто не сомневался, поэтому так жестко себя ограничили в сроках. А нас связист сильно сдерживал. Сначала долго в отключке был. Потом выделывался, не желая идти. После, конечно, рванул как миленький, но время мы потеряли. Шли всю ночь и часть утра. Фрицев в округе было на удивление мало. Гусев предположил, что им удалось форсировать Днепр и они вышли на оперативный простор. Вот их здесь и поубавилось.

К нашим мы выскочили на участке 747-го стрелкового полка. Его особисты быстренько связались с кем надо, и уже через час за нами пришла машина. По приезде домой Колычев забрал немца и укатил с ним. А мы завалились спать, предварительно выяснив, что наши ребята пришли еще ночью.

Спал как убитый, так как умотался за эти дни до невозможности. Пробуждение было хреновым. Проснулся оттого, что кровать подпрыгивала от дальних разрывов. Быстро оделись и рванули выяснять, кто там буянит. Оказывается, немцы бомбили расположение полка, стоявшего недалеко. А полковник объяснил, что вообще происходит. Оказывается, мы в глубокой жопе. То есть уже в тылу у немецких войск. Они действительно форсировали Днепр и теперь уже, на востоке от нас, развивали успех. По словам Ивана Петровича, наша оборона строилась, исходя из большой заболоченности этих мест. А тут, как в «Маугли» — грянула великая сушь. И все эти болотца и озерки пересохли. Вот фрицы по ним и прошли, как по бульвару, минуя наши войска и очаги обороны, которые как дураки ждали их на разных сухих пригорках и дорогах. Блин! Вообще с мозгами не дружат! Сначала наши генералы прощелкивают изменения обстановки, а бойцам приходится вручную изменять ландшафты, для того чтобы противник запутался. Потом вообще ложиться навечно в эти самые ландшафты из-за тупорылости командования. Меня всегда удивляло, откуда у нас столько мудаков в генералитете? Их ведь как специально выращивают. Во время войны, когда страна действительно находится в опасности, наверх, в результате естественного отбора, постепенно пробиваются по-настоящему грамотные и соображающие командиры. А вот в мирное время… Всех грамотных запихивают в глубокую дупу, и их места занимают толпы балбесов. И так до следующей войны, когда они, положив сотни тысяч солдат, опять уступают место толковым людям. И ведь от социального строя это не зависит! Что при царях так было, что при Союзе. Да и теперь, когда от империи осталась только РФ, все обстоит так же. Может, дело в менталитете? Или в консерватории что-то поменять надо? Не знаю. Только вот не надо говорить про тридцать седьмой год и отстрел гениальных военачальников. Из мастеров своего дела там был только Фрунзе, который вообще раньше тридцать седьмого года помер. Ну, может быть, еще парочка соображающих. Остальные были как на подбор. Тот же Тухачевский — умудрился угробить миллионную армию в какой-то Польше. Там столько пленных было, что бравые польские жолнежи еще несколько лет тренировались в рубке лозы на военнопленных Красной Армии. За что потом, кстати, и заполучили Катынь.

Так что у нас сейчас задача была не разведка (разведывать было уже нечего), а диверсии в ближнем тылу немцев и вообще помощь в обороне города. До того времени, пока не подойдут наши (что вряд ли), или до получения приказа об отходе. И мы с Серегой начали резвиться. Нам придавали то ополченцев, то ребят из полка НКВД, то разведчиков. Вместе с ними подрывали танки на ночных стоянках. Один раз даже угнали целенький Pz.III. Жгли машины с горючкой. Устраивали шорох среди немцев ночными обстрелами с тылу. Потом я как-то показал нашей пехоте, как можно рвать наступающие танки миной на веревочке. Просто, но каков эффект! Подтягиваешь мину под гусянку танка — и амба бронетехнике. Вообще, обороняли город яростно. Пацаны дрались, как в последний раз. Уж не знаю, откуда в городе взялось столько жидкости КС, но бутылками с ней забрасывали все, что шевелится и ездит. Вовсю использовали мой способ запуска реактивных снарядов с листов шифера. Позже к ним начали делать самопальные станки-направляющие и в упор били по бортам танков. Я не высыпался страшно. Каждую свободную минуту чертил детали (что мог вспомнить) к ППС и на будущее, к АК-47. Ну, чертил это, конечно, сильно сказано, но когда эти наброски попадут к мастерам оружейникам, им будет несколько проще сваять автомат не на пустом месте, а отталкиваясь хоть от каких-то идей. Так что, если меня ухлопают — эти листки непременно должны оказаться у знающих людей. Показывая Гусеву стопку чертежей, ему крепко-накрепко это вдолбил. Он очень интересовался, что это, но я ответил:

— Вот как меня убьют — узнаешь! А сейчас отстань.

— Да типун тебе на язык, придурок!

Гусев тогда сильно на меня обиделся. И даже не столько, что ему чертежи не дали посмотреть, а оказывается, о смерти говорить — примета плохая. А он ко мне уже привязался. За боевого брата держал. А я, мол, веду себя как последний мудак. Извинившись, все равно показал ему не чертежи, а фигу. Но он не надулся, а даже повеселел, и мы опять разбежались по позициям.

Числу к двадцать пятому всей оставшейся компанией отдыхали возле штаба 388-го полка. Колычев, сидя в доме, что-то втирал радистам, а мы просто валялись на траве, бездумно глядя в вечереющее небо. И тут с этого неба на нас посыпались фрицы. Ну не прямо на голову, а чуть в стороне. Десантники, мать их. Сначала даже не врубился, что там происходит. Но через секунду дошло и поэтому заорал комендачам и артиллеристам, отдыхающим рядом:

— К ящикам этих сук не пускайте! К ящикам!

Фигурой я был уже достаточно известной, так сказать, примелькавшимся на всех участках обороны рационализатором и заводилой. Поэтому бойцы не стали пробовать подбивать парашютных немцев влет, как уток, а ломанулись к месту приземления больших ящиков, даже не спрашивая, что в них. А в них было оружие и патроны для десантников. Уж не знаю почему, у немецких летчиков были обычные парашюты. Десантура же пользовалась последним писком немецкого гения. Скорость спуска такая, что оружие они вынуждены были сбрасывать отдельно от тела, чтобы это тело при приземлении не поломать. У парашютистов при себе был только пистолет. Конечно, плюхнувшись рядом с контейнером, достать из него оружие — минута времени. Но этой минуты мы не дали. Драка вышла знатная! В процессе массового мордобоя часть немцев ухлопали, часть пленили. Многие сбежали в лес. Фрицы успели вскрыть только один ящик с оружием, но им это, конечно, не помогло. Вовремя я вспомнил про эти контейнеры. Как раз перед тем, как сюда попасть, передачу видел. Они на острове Крит так же лопухнулись. И целое подразделение англичане взяли тепленькими…

После того как мы дали звездюлей десантникам, бойцы подогнали недобитков к штабу. Там уже стояли наш полковник и командир полка Кутепов. Оглядев немцев и вычленив обер-лейтенанта, его увели внутрь. Остальных загнали в сарай и выставили охрану. А тем же вечером было принято решение, что ввиду практически полного отсутствия боеприпасов надо прорываться к своим. Да уж. Это не фрицы под Сталинградом. Им там до последнего снаряжение сбрасывали. Нам же, за все это время патрона не скинули. Бойцы через два на третий с трофейным оружием рассекают. К своему — боеприпасов давно нет. Чем там наши думают? Стратеги, маму их со всех сторон! Ведь держимся крепко, силы на себя отвлекаем огромные, а вот никому не нужны оказались. И в ночь того же дня части 388-го и 394-го полков, а с ними остатки 172-й дивизии и 340-го артполка двинули в прорыв. Уже прорвав кольцо, наиболее опытных оставили рвануть свежезахваченный мост через Днепр. По быстрому обтяпав это дело, мы с Гусевым и саперами двинули догонять уходящие войска. А остатки ребят, тех, кого не успели собрать или кто не знал о прорыве, держали город еще два дня…

* * *

Когда вышли к своим, наступили дни ничегонеделанья. Нас расположили возле штаба армии, который стоял в здании школы. Отоспались, а потом Колычев вызвал меня к себе.

— Ну давай показывай, что ты там чертил все время.

Сидя за учительским столом, он напоминал завуча, который сейчас будет иметь хулигана за выбитое стекло. Сразу такого вопроса не ожидал — и из меня вырвалось:

— Гусев, гад! Сдал все-таки.

— Ты на майора не наговаривай!

Иван Петрович пристукнул ладонью по столу.

— Он никогда никого не сдавал. За что и уважаю. Он мне просто на плацдарме все уши прожужжал, если вас обоих убьют, чтоб я эти чертежи забрал. Так что давай показывай — что там у тебя.

Я повздыхал и поплелся за планшеткой, в которой держал записи. Вернувшись обратно, положил ее на стол и сделал шаг назад.

— Ты садись, чего стоишь.

Полковник жестом показал на стул и сам, открыв чертеж, начал его рассматривать.

— Это пистолет-пулемет, что ли?

— Да. Простейшая конструкция. И в изготовлении должен быть дешев. Сплошная штамповка.

Дальше я начал выдавать ТТХ ППС, говоря, конечно, что это все по предварительным прикидкам. Колычев слушал, кивал, а потом сказал:

— У нас винтовок уже на всех не хватает. Заводы эвакуируются. А ты какой-то новый пистолет-пулемет хочешь ввести. Я, конечно, отдам чертежи знающим людям, но сомневаюсь, что хоть что-то получится.

— Так тут даже завода не надо! Пусть небольшой цех его шлепать начинает. Хоть в малых количествах. Для нас, для диверсантов! Нам такое оружие очень нужно.

Тут я несколько лукавил. Если кто ППС в руках подержит — никогда его не променяет на ППШ. Главное — пусть хоть несколько штук сделают, а там видно будет. Не зря ведь этот пистолет-пулемет Судаева считался лучшим ПП времен войны. И хорошо, что, начав делать чертеж АК, я одумался и его сразу сжег, а то сейчас бы вопросов много лишних возникло.

— А это что за головка?

Перегнувшись через стол, увидел, что Иван Петрович смотрит уже чертеж фаустпатрона.

— Это я придумал, когда мы эрэсами по танкам долбили. Ручной гранатомет. С надкалиберной гранатой. Можно фугасной, можно кумулятивной. По задумке, должен попадать в цель метров с пятидесяти. C такими штуками взвод пехоты танковую роту остановить сможет.

— А это?

— Это такая насадка на ствол пистолета. Выстрел с ней практически беззвучен получается. И вспышки почти не видно. Для нас очень полезная штука. И делается просто. Мне одну такую в мастерских за два часа сделали. Только я ее потерял, пока по окопам прыгал.

Колычев задумчиво покрутил головой, перебирая чертежи.

Рассказывая все это, чувствовал себя как на экзамене. Вроде и знаешь кое-что, но если препод не в настроении, зуб там болит или с похмелья, — завалит вмиг. Полковник же, аккуратно убрав чертежи обратно в планшетку, неожиданно весело посмотрел на меня и спросил:

— А скажи-ка мне, Илья, что за хламиду ты на себя напялил и бегал в ней, пока бои за город шли? Бойцы ведь, на тебя глядючи, тоже стали подобное мастерить. Даже неудобно перед командирами было. В нашем уставе такой формы одежды нет.

М-да. С «лифчиком» я, возможно, погорячился. Просто достало уже все таскать на ремне. Да и защита неплохая получилась. Уже на второй день попросил одну бабусю местную мне его сшить по наброску, что быстренько ей нарисовал. Бабка не подвела — и разгрузка получилась на славу. Без липучек, правда, на ремешках и кнопках, но все равно классная.

Солдаты, действительно, глядя на меня, тоже стали делать себе жилеты. Особенно после того, как я пулю шальную, на излете, грудью поймал. Так, только споткнулся, выругался и на глазах у изумленной публики просто вытащил развороченный магазин из кармашка и, показав его народу, выкинул за бруствер. Я тогда с немецким МР-40 бегал, избавившись от ППШ при первой же возможности. И его десять магазинов в разгрузке служили каким-никаким, а броником.

— Это, товарищ полковник, разгрузочный жилет. В нем боеприпасы размещаются, гранаты, да все что угодно. Гораздо удобнее, чем на ремне все носить. Плюс он же является дополнительной защитой.

— Тоже сам придумал?

Я кивнул головой и развел руками, показывая, дескать, что поделать, так уж получилось.

Полковник, пожевав губами, неожиданно подтолкнул мне по столу лист бумаги и приказал сделать набросок разгрузки. После чего, тоже сунув его в планшетку, встал и, пожав мне руку, смылся. Полевую сумку так и не вернул — фармазон. Колычев, как выяснилось, покинул нас на целую неделю. И мы начали отсыпаться и отъедаться.

На третий день балдежа произошел примечательный случай. Я свои подозрительные синие галифе, вместе с гимнастеркой и двумя банками тушенки, отдал бабке-швее. Не то чтоб они ей были нужны, просто я от них избавиться хотел поскорее. Не мой фасон. И теперь ходил в солдатском х/б, поверх которого был натянут маскхалат. В этот день, по случаю жары, даже хебчик не надевал и, скинув верхнюю часть камуфлы, лежал возле стены нашей хаты, принимая солнечные ванны. И тут-то меня засек целый генерал. Худой, длинный, шустрый, он вырулил из-за угла дома и, увидев стриптиз, орлом подлетел ко мне.

— Встать! Это что такое! Что за внешний вид! Кто такой? Почему тут валяешься?!

В его вопле мне послышалось: «И встать, когда с тобой разговаривает подпоручик!»

Интонации, во всяком случае, были те же.

Еще один из генералов мирного времени, тоскливо подумал я и, поднявшись, стал застегивать комбез. Только и может, что нарушение формы одежды пресекать. И везет мне на эти нарушения. То Ходорковский, теперь этот. Пока генерал, раздуваясь от ярости, как рыба-шар, смотрел в упор на нарушителя, к нему подскочил лейтенант. Видимо, адъютант. Летеха слегка отстал и теперь, догнав своего патрона, с ходу зашептал ему на ухо. Я расслышал только: «Люди полковника Колычева». И генерал сдулся. Даже взбледнул маленько. Было прикольно наблюдать такой резкий переход от начальственной гневной красноты к бледному онемению. Буркнув: «Извините», скандалист дал задний ход и срулил так же шустро, как и появился. Меня такой поворот заставил сильно задуматься. Что же собой представляет наша группа, если с ее бойцом генералы опасаются связываться? До этого на все вопросы о нашем подразделении Серега отвечал шутками или вообще отмазывался от ответа, переводя разговор на другое. Но сейчас он не отвертится!

Гусева я нашел на узле связи. Он занимался охмурением одной из телеграфисток. Небольшого роста, квадратненькая и некрасивая, она хихикала и, не отрываясь от работы, поощряла майора к продолжению ухаживаний. Вот блин! Еще одна загадка. В этом времени видел только три категории барышень. Ну, в моей интерпретации. Первая — страшненькие. Причем одинаково страшненькие. Все какие-то приземистые, на танкетки похожие. А формы — просто феерические. Если худенькая, то на фейс такая, что глядя на нее, хочется прятать овес. Вторая категория — чужие. Так называемые ППЖ — полевые-походные жены. За заглядывание на них можно поиметь крупный скандал с «полевым мужем». И третья — долбанутые. Среди них часто встречаются и весьма симпатичные, но ни о каких скоротечных амурах и речи быть не может. Жениться — да, а просто покувыркаться — даже и не думай!

Женитьба меня напрягала, как немецкий танковый прорыв, и я обходил «долбанутых» десятой дорогой. Нет, было дело, закрутил однодневный романчик со «сташненькой», еще в Могилеве, перед началом крупных боев. Но без души, а так — скинуть давление в баках. Все остальное время сидел на голодной пайке. Поэтому, движимый завистью, безжалостно оторвав Серегу от объекта вожделений, двинул с ним в лесок, для разговора. Отойдя подальше от чужих ушей, повернулся к майору и, глядя на него в упор, начал:

— На меня только что наехал дикий генерал. Как обычно, за нарушение формы одежды. Но как только узнал, что мой начальник Колычев, он моментом отвалил, еще и извинился. Как это понимать?

— Ну и что? Колычева здесь уважают. А НКВД еще и боятся многие. Так что ничего особенного.

Серега опять пробовал уйти от ответа, но я в него вцепился намертво и отпускать не собирался. Напомнил про боевое братство, про доверие между соратниками и про то, что все равно рано или поздно придется сказать. Гусев постепенно начал сдаваться. Мялся, жался, но информацию потихоньку выдавал. Оказывается, мы относились к какому-то хитрому отделу при комиссии партконтроля. Как это вышло и при чем здесь партконтроль, никто особенно не задумывался. А в его задачу входило докладывать о реальном положении дел непосредственно в Москву. Кому именно докладывал Колычев, я даже опасался предполагать. Майор на мой вопрос только показал пальцем вверх. А на вопрос, кому подчиняемся, сказал:

— Ну, командующий фронтом нас может только попросить о чем-либо. Но не приказать.

Так что наше непосредственное начальство обитало в таких заоблачных высях, что голова кружится. И этому начальству надо было знать, что действительно происходит на фронтах. Потому как до уровня дивизии шли реальные донесения. В армию уже уходили приглаженные. В штаб фронта, мягко говоря — искаженные. А в Москву чуть ли не победные. А уж в сводках Совинформбюро, что доносили народу, был полный бред, в корне отличающийся от реального положения вещей. Ну, сводки как раз понятно — пропаганда. А во всех других случаях шла брехня из-за страха. Лейтенанту или майору бояться было нечего. Они и так под пулями каждый день ходили. А вот полковнику или генералу уже было чего терять. За плохую новость еще у Батыя гонцу решку наводили, хоть он и был ни при чем. Поэтому за доклад об отступлении генерал мог лишиться не только места, но и жизни. Особенно, если он сам участвовал в планировании операций и знал, что отступление — результат его безграмотных решений.

А Ставке нужны были не приукрашенные сведения. Вот для этого и был создан наш отдел, люди которого терлись всегда недалеко от передовой. Ну и заодно оказывали помощь разведке и контрразведке на нашем участке фронта. Поэтому полковник и мотался по частям безостановочно, выясняя текущее положение дел непосредственно у командиров полков и дивизий. Потом он составлял аналитические записки и отсылал их наверх. А боевики вроде нас с Гусевым нужны были ему для уточнения ситуации в тылах немцев, охраны и вообще, как надежный инструмент для качественного выполнения работы.

Очень интересненько все получается. Надо же как я удачно попал. Ситуация нравилась все больше и больше. С этими мыслями, проводив Серегу обратно к телеграфисткам, опять пошел загорать.

Так, ничем не занимаясь, провел еще какое-то время. Колычев появился через четыре дня, к вечеру. По быстрому настучав всем по башке (для профилактики, наверное, чтоб помнили, кто командир), он вызвал к себе еще раз. Поморщившись, глядя на мою камуфлированную тушку, он приказал:

— Переодеться. Немедленно. За дверью ждет старшина, пойдешь с ним, он тебе все выдаст. И не вздумай опять форму какой-нибудь бабке сплавить!

Ого! Откуда он про бабусю знает? А я-то лопух — ни сном ни духом. Выходит, меня пасли всю дорогу? Кто только — непонятно.

Полковник же продолжал:

— Переоденешься — немедленно ко мне. Через час вылет. Стой. Чуть не забыл. — И он протянул мне красную книжечку.

Уже рыся за старшиной, я ее раскрыл. Книжечка была удостоверением личности на имя Лисова Ильи Ивановича, старшего лейтенанта НКВД. Ни хрена себе! Я даже подпрыгнул. Вот это номер! Выходит, поверили?!

Через двадцать минут был у Ивана Петровича. Весь нарядный, как невеста. В новенькой форме и скрипящих ремнях. Чувствовал, правда, себя в ней неуютно. Еще не обмялась и топорщилась со всех сторон. Полковник уже гораздо более благожелательно посмотрел на меня, сказав, что теперь я на человека похож. Что они все к моему виду цепляются? И так не нравится, и эдак. Я хожу, как мне удобно. Тем более на войне. Уже в машине, по дороге на аэродром, набравшись наглости, спросил:

— А почему только старший лейтенант? Может, я капитаном был или вообще майором? И почему в петлицах целых две шпалы? Старшина ошибся, когда форму выдавал?

Колычев хмыкнул и, перегнувшись через сиденье, сказал:

— Старший лейтенант НКВД соответствует армейскому майору. Так что не выпендривайся.

И совсем другим тоном добавил:

— Сейчас летим в Москву. Все свои шуточки и кривляния брось. Буду тебя представлять начальству. Так что максимум серьезности. Смотри, не отмочи что-нибудь в своем стиле, а то знаю я тебя.

Он погрозил мне кулаком и закончил:

— Остальное расскажу, пока лететь будем.

Приехав на аэродром, сразу пошли к самолету. Я почему-то ожидал увидеть «дуглас», наверное, стереотипы сработали. Но, видно, поставки по ленд-лизу еще не начались, или просто на этом участке «дугласов» не было. Вместо него стояла огромная четырехмоторная лайба. Пулеметы у этого монстра торчали со всех сторон. Пока Колычев возле самолета беседовал с пехотным генералом, я отловил ближайшего летуна и поинтересовался маркой этого чуда природы. Летун, крайне удивленно глядя на меня, сказал, что это ТБ-3, и ускакал по своим воздушным делам. Тут появился еще один летчик и пригласил всех в самолет. Помимо нас летело еще человек восемь. Все в больших чинах. М-да. Комфортом тут не пахло, и я ерзал, пытаясь удобней устроиться на жесткой скамейке. Взлетали уже почти в темноте. Моторы ревели, самолет качало. И как полковник в этом грохоте хотел со мной поговорить? Видно, он и сам понял свой промах, поэтому, когда я жестом показал, что прогуляюсь, — только кивнул. Я сходил сначала к задним стрелкам. Но там было неинтересно, темно и сильно дуло. Тогда двинул к пилотам. Там тоже было темно, земли не видать, только звезды. Зато появилось развлечение — наблюдать за ярко фосфоресцирующими приборами и пробовать угадать, какой циферблат чем является. Единственное неудобство — дуло еще сильнее, чем у бортстрелков. А я-то думал — на фига нам среди лета тулупы выдали при посадке. Без этой безразмерной овчинной шубейки, наверное, вообще бы околел. А так — вполне терпимо, только глаза слезятся… Летели, наверное, часа два с половиной. Потом меня мягко попросили убраться на место, и самолет пошел на посадку. На аэродроме уже ждала машина. Я-то думал, как белых людей, повезут в гостиницу — ночь на дворе. Фиг я угадал! В теперешней Москве, как и в наше время, любили ночные тусовки. Поэтому мы поехали в известное здание на Лубянке. Это в котором раньше (если судить по анекдоту) располагался Госстрах, а теперь Госужас. Там Колычев, меня оставив, куда-то ушел. Пока я, стоя возле дежурного, разглядывал лестницу с колоннами и лепнину на потолке, он опять появился и объявил, что встреча переносится на завтра, мол, начальство сейчас занято. Ну и флаг в руки. Хоть отдохнуть после самолетной болтанки можно будет. Отвезли в какую-то мелкую гостиницу и оставили спать. Полковник же опять урулил по своим делам.

А ночью меня пришли арестовывать. Часа в три, только уснул, какая-то падла начала тарабанить в дверь. Они, может, и сами бы вошли, но я оставил ключ торчать в замке, и у ночных посетителей вышел облом. Встал и в состоянии крайнего раздражения подошел к мощной дубовой двери:

— Кто там?

— Откройте, НКВД!

Голос пребывал в уверенности, что как только я услышу магические буквы, то, повизгивая, рвану выполнять их указание. Но это же не длинноногая блондинка ко мне пришла, поэтому, не открывая, спросил:

— Чего надо?

За дверью, похоже, растерялись. Видно, первый такой случай в практике. Народ им, конечно, не рад, но уж двери распахивает моментально.

— Откройте немедленно! А то выломаем дверь!

— Начнете ломать — буду стрелять.

Мне стало весело. Кажется, это очередная проверка со стороны на этот раз высокого начальства. Только чего они добиться хотят? И даже если не проверка — максимум домой попаду, и все. До меня донеслось шушуканье, и потом обломленные гебисты известили:

— Лисов, у нас ордер на ваш арест. Открывайте по-хорошему!

— Ну вас на фиг! Хотите арестовывать, приходите в восемь утра, как и положено по правилам общежития. Милости прошу. А сейчас идите в жопу. Я спать хочу. Если опять тарабанить будете, стрелять начну сразу. В общем, до завтра, буратины!

— У нас приказ!

— Ваши проблемы. Сказал — утром, значит, утром.

И пошел досыпать. Больше меня ночью никто не тревожил.

Часов в восемь раздался деликатный стук. Я, уже одетый, подошел к двери и, распахнув ее, увидел не ночных посетителей, а полковника. Тот, поздоровавшись, прошел в номер и поинтересовался, как спалось на новом месте. Ответил, что замечательно, только ночью какие-то ухари меня арестовать хотели, но я их послал.

— Бывает, — туманно ответил Колычев и сказал, что сейчас принесут завтрак, а позже мы поедем на встречу. Завтракая, прикинул, что точно проверяли меня, удавы траншейные. В противном случае дверь вынесли — я бы и пикнуть не успел. Интересно, что было бы, если б открыл? Тогда наверняка обеспечил себе бессонную ночь А так вот сижу бодренький и слушаю наставление Ивана Петровича. Тоже — жучила тот еще. Ведь он заранее знал все. А сейчас сидит, будто ничего не произошло, и чай пьет. Позавтракав, опять поехали на Лубянку.

Там, в кабинете на втором этаже, нас уже ждали. Присутствовал мужик, весь в шитых звездах на рукавах, как новогодняя елка, и несколько субъектов гражданской наружности. Мужик оказался первым замом самого Берии, Кругловым Сергеем Никифоровичем. Остальные были из какого-то КБ. Я представился, и меня тут же потянули к столу, на котором были разложены чертежи. Гражданские атаковали со всех сторон. И то не так, и это не эдак. Правда, потом, во всяком случае по поводу ППС, пришли к мнению, что его, после проверки опытного образца и доработки, можно пускать в производство. Признали-таки паразиты, что он удобнее ППШ и ППД. А вот к фаустпатрону цеплялись так, как будто после его изготовления гранатомет им в ухо запихивать будут. И артиллерия, мол, малокалиберная лучше. И дальность у нее больше. И точность попадания выше. В конце концов я не выдержал, начав орать и размахивать руками:

— Где эта артиллерия была, когда пехоту танками раскатывали?! Полку придается пара батарей в лучшем случае! А их авиация и фрицевская артиллерия моментом в расход пускают! И остается пехота с голой жопой и бутылкой КС против бронетехники! А так в каждом взводе по нескольку гранатометов будет. Это как своя артиллерия. Даже если половина промажет, то другая половина так танки проредит, что ни о каком наступлении и речи быть не может.

Указал им и на малую себестоимость фаустпатрона, и его простоту. Напомнил и о том, как РС использовали нестандартно, от безвыходности. А на вопрос о составе пороха в реактивной части гранатомета сказал, что я не химик, вот над этим пускай сами думают. Потом поговорили еще и, когда выдохлись, гражданских отпустили, а мы пошли на обед.

Поев, вернулись, но уже в другой кабинет. С секретарем перед дверями. Тот нырнул за дверь и, выйдя через минуту, пригласил заходить.

Мать моя женщина! Там, весь в пенсне и со звездами в петлицах, стоял хозяин кабинета. Колычев, вытянувшись, доложился. Я тоже встал по стойке смирно и офигел. Еще бы. Лицезреть главного палача всех времен и народов, как говорят теперешние демократы, не каждому дано. Берия поздоровался и пригласил к столу. Полковник вкратце доложил ему о нашей беседе с конструкторами, хотя я почему-то не сомневался, что Берии ее содержание уже известно. Потом нарком обратился ко мне:

— Скажите мне, товарищ старший лейтенант, откуда у вас такие обширные знания, причем в разных областях?

И я начал вешать лапшу на уши. Хоть подобный разговор заранее продумывал, но мандраж все равно бил. Это не Сухов, припертый обстоятельствами к стенке. Это фигура глобальная. И разговор наверняка пишется, для последующего разбора по косточкам. Засыпаться на какой-нибудь мелочи было бы обидно. Поэтому врал очень осторожно. Говорил, что после контузии на меня как находит что-то. Тот же автомат придумал вообще во сне. А гранатомет — после того как с РСами намучились. Причем эти озарения накатывают в основном после боя. В спокойной обстановке такого не бывает. И еще одно обстоятельство есть. Тут я как бы замялся, и Берия подбодрил:

— Вы не стесняйтесь. Говорите свободно.

— Видите ли, товарищ нарком, я могу события предугадывать. Когда мы с майором Гусевым на задание собирались, я откуда-то знал точную дату падения Смоленска. Вернулись, и точно — именно в этот день Смоленск был взят немцами. И вот опять…

Я снова замялся, и меня опять подогнали:

— Ну что ты, как девушка, смущаешься. Колычев про тебя говорил — отчаянной храбрости человек, а я смотрю и начинаю сомневаться.

Берия, усмехаясь, глянул на полковника и снова повернулся ко мне. Весело тебе становится? Ну тогда заполучи. Я вдохнул и сказал:

— Во второй половине сентября немцы возьмут Киев.

Веселье с Лаврентий Палыча сдуло моментом. Сразу стал серьезным. Встал и, играя желваками, прошелся по кабинету. Мы тоже вскочили и теперь, как магнитные стрелки, поворачивались вслед за наркомом. Потом он остановился и, уперев палец мне в грудь, сказал:

— Хорошо. Я запомнил твои слова. В конце сентября мы с тобой снова встретимся. Можете быть свободны.

И когда мы подходили к двери, добавил:

— Если на тебя опять что-то, как ты говоришь — накатит, сразу сообщай об этом Колычеву. Все, идите.

Мы козырнули и вышли. Фух. Аж взмок от таких бесед.

По пути на аэродром Иван Петрович интересовался, почему ему раньше про предвиденья не говорил. Но я отмазался, сказав, что сначала времени не было, а потом как-то из головы вылетело. И вообще, может, это только один раз правду узнать получилось. Колычев покачал головой и сказал:

— Ну кто тебя вообще за язык тянул? Провидец выискался. А если немцы Киев не возьмут в сентябре, что делать будешь, подумал?

— А что, меня расстреляют за дезинформацию самому наркому?

Полковник досадливо махнул рукой:

— Бред ты несешь. Кому ты нужен, тебя расстреливать. Уважение просто потеряешь, как трепач. И доверие. А уважение Лаврентий Павловича дорогого стоит. Ты думаешь, он каждого летеху к себе приглашает? Даже если тот автомат изобрел? А он о тебе с первого дня знает. И поручился я за тебя именно перед ним.

Колычев замолк и, сгорбив плечи, посмотрел в окно. Потом, повернувшись ко мне, добавил:

— Немцы Киев вообще не возьмут. А если и возьмут, то гораздо позже. Там у нас мощнейший укрепрайон.

Помолчав еще немного, встряхнулся и уже веселее, глядя на мою печальную физиономию, сказал:

— Ладно. Почти приехали — вон аэродром уже. А там посмотрим, куда кривая вывезет.

Глава 5

Гусев встретил меня, как потерянного брата. Два дня не виделись, а он уже весь извелся. Майор, ржа как конь, похлопал по плечам, попытался щелкнуть по носу и, когда это не получилось, спросил:

— Ну как съездили?

— Нормально. Был облабызен или облабзан, не знаю, как правильно говорить, высоким начальством. Но это потом. А сначала заарестовать пытались, фантики плюшевые. Но были посланы и, скорбя, удалились.

— Бывает, — повторил Серега слова Ивана Петровича и добавил: — В Москве все не как у людей, там что угодно может случиться.

Потом поинтересовался, как в тылу вообще? Сильные ли изменения с городом произошли в связи с войной? Я рассказал о том, что видел. Вместе посмеялись над неудавшимся арестом. Потом майор выдал местные новости и почти без паузы предложил сходить к медсестрам в санбат.

— Там новенькие появились, может, кого по вкусу увидишь.

Соблазнитель, блин! Сходили — не увидел.

На следующий день нас послали забрать немецкого оберста, которого по недоразумению отловили пехотинцы. И наши, и немец пребывали в сильном обалдении. Пехотинцы от такого неожиданного фарта. Фриц от того, как глупо попался. Он крыл всех и вся, периодически переходя даже на русский мат. Причем больше всего доставалось его адъютанту, которого в процессе задержания случайно пристрелили. Оказывается, им дали неверные сведения. Деревня Михино по всем их картам проходила как занятая войсками вермахта. Причем уже три дня как. Но то ли фрицы поторопились с картой, то ли наши неожиданно снизили темп отступления, а потом вообще вернулись назад. Факт остается фактом. Оберст, как последний лох, торжественно въехал в деревню на своей таратайке и подрулил к зданию сельсовета. А там как раз разведвзвод получал крупную дыню за отсутствие нормальных пленных. Дыня, это в смысле, не сладкий продукт семейства тыквенных, а вовсе даже наоборот. Увидев фрица, разведчики восприняли это как знак свыше и моментально реабилитировались перед начальством, взяв оберста живьем, ухлопав в процессе только шофера и адъютанта. Этих двоих вполне можно было взять живьем, но все так перевозбудились, что и оберст, в общем-то, остался живым чисто случайно. Так что теперь, под бодрую ругань немца, мы катили назад, по дороге, запруженной войсками и беженцами. Причем войск было всего ничего. В основном гражданские, которые с огромными баулами шли по дороге, поднимая пыль. И тут появилась эта падла.

«Мессер», он же «худой». Вынырнув ниоткуда, сбросил бомбу, сразу накрыв тащившуюся в толпе полуторку. Люди, вопя и давя друг друга, начали разбегаться. А этот гад резвился, расстреливая гражданских из пулеметов. Заходил то слева, то справа, стегая по мечущейся толпе очередями. Мы наблюдали за всем этим паскудством из канавы, куда спрыгнули при первом звуке мотора самолета. Меня от злости аж подтрясывало. И вдруг, провожая глазами низко летящий самолет, уходивший на очередной вираж, увидел возле лежащей на боку и дымящей полуторки выпавший у нее из кузова ДШК. С виду пулемет был исправен, только щиток погнуло немного. Рядом валялась пара коробок с патронами. Я рванул к этой крупнокалиберной дуре, даже не думая, что делаю. Успел только Сереге крикнуть, чтоб помог. Шустро заправив ленту, мы, кряхтя, взгромоздили пулемет на колесо полуторки. Удобно вышло — задний мост ей вмяло и колесо было метрах в полутора от земли. «Мессер», пройдя вдоль дороги, разворачивался на новый заход, уже поперек. Кажется, прямо на меня пер. В башке было пусто, только крутилась строчка из переделанного Онегина.

— И вот смотрю я, прямо в глаз, наводит дуло — прендераз!

Через планку прицела пытаюсь поймать пикирующий силуэт. Юркий, сволочь! Огонь мы открыли почти одновременно. Я видел, как у «мессера» заплясали на крыльях и на капоте огоньки выстрелов, и влепил ему навстречу длиннющую крупнокалиберную очередь. Серега что-то орал, держа ДШК за колеса и пытаясь прикрыть ухо плечом. Ничего не слыша, я молотил до тех пор, пока пулемет не заткнулся. То ли заклинило, то ли патроны кончились. А ведь попал! Ей-богу, попал! Честно говоря, для меня самого это стало неожиданностью. Тут скорости такие были, что его в прицел поймать просто не успевал и стрелял — как бог пошлет, просто в направлении самолета. «Худой», пытаясь выйти из пике, сильно дымил. Вроде выровнялся, но потом, клюнув носом, пошел вниз. От него отделилась фигурка и над ней раскрылся купол парашюта. Бросив пулемет, прыгнули в машину и помчались к месту, куда опускался фриц. Пару раз чуть не застряли, но успели вовремя. Эта сука уже скинула парашютную подвеску и пыталась показать характер, стреляя в нас, но мне было по хер. Выбив пистолет, с удовольствием вмазал гитлеровцу в зубы. Потом сломал обе руки и, зашвырнув в машину, приказал шоферу ехать обратно к дороге. Люди там уже стали собираться, и над проселком стоял вой. Серега, когда мы уже подъехали, врубился, что сейчас будет, и пытался меня остановить, но я, молча показав на лежавших тут и там гражданских, выволок немца из машины. Пальнул несколько раз в воздух и, обратив на себя внимание народа, крикнул:

— Люди! Это тот, кто только что вас с воздуха расстреливал. Он ваш! И влепив смачного пинка летчику, вогнал его в толпу.

Закурив трясущимися руками, стоял и молча смотрел. Оберст пытался что-то вякнуть, но Гусев его быстро убрал от меня подальше.

Я вообще-то не злой человек. Где-то даже добрый и сентиментальный. И если бы летун расхерачил так нашу военную колонну, просто пристрелил бы его сам. А может, даже и до особистов довез, все-таки немец был солдатом, как и все мы. Но вот беженцев расстреливать — это явный перебор… Солдаты так не делают.

Назад ехали молча. Немца тошнило, и мы периодически останавливались. Ишь ты, какой впечатлительный фриц попался. Понятно, что летуна на лоскуты разорвали, но ведь за дело. В Германии, когда союзнички города в пыль начнут стирать, такое вообще на государственном уровне поощряться будет. Геббельс лично по радио народ к самосуду призывал. И я его в этом поддерживаю. Дрезден, блин, в щебенку раскатали, а ведь там ни заводов, ни фабрик, вообще никакой военной инфраструктуры не было. Долбали исключительно по мирному населению. Навыки, наверное, нарабатывали, для последующих войн. Вот и летун этот вел себя, как американцы в моем времени. За что и получил.

Случай на дороге очень поспособствовал словоохотливости немца. Глядя на меня испуганными глазами и поминутно вытирая платочком лоб, оберст заливался соловьем. Правда, я почти не понимал, о чем он поет. Надо, похоже, плотно браться за немецкий, а то въезжаю в его быструю испуганную речь с пятого на десятое. Колычев же его понимал отлично и делал пометки на своей карте, иногда сверяя ее с фрицевской и задавая дополнительные вопросы. Кстати, за летчика выговора я не получил. Полковник, выслушав доклад, сказал только:

— Туда ему и дорога.

И на этом инцидент был исчерпан. Мы дальше продолжали заниматься своей работой. Бегали по немецким тылам, в промежутке отсыпаясь и флиртуя с девчонками. К этому времени я уже перестал быть привередой. То ли привык к виду местных красавиц, то ли природа брала свое, но компанию майору составлял всегда. Колычев, обозвав нас с Серегой кобелями, похождениям не препятствовал. Предупредил только, чтобы к подъему всегда были на месте.

Позже, по моему совету, данному через полковника, в запасных полках стали практиковать обязательную обкатку бойцов танками. Бронетехники было мало, поэтому обкатывали в основном тягачами и тракторами, что, по-моему, один хрен. Еще брали наиболее авторитетных бойцов из пехоты и запихивали их в «броню», предлагая разглядеть что-нибудь во время движения. Было прикольно наблюдать, как потом они, размахивая руками, делились с товарищами, мол, ни хрена из двигающейся «коробочки» не видно! Когда это же говорили командиры — воспринималось совсем по-другому. А когда свой брат-боец рассказывает, то начинаешь верить. Так, постепенно, из людей выдавливали боязнь перед немецкими танками.

Хотя, конечно, выдавливалось с большим трудом. В смысле — боязнь с трудом, зато все остальное из них вылетало быстро и без задержек. Бывшие колхознички, едва завидев хоть что-то на гусеницах и с крестом, моментально разбегались, часто даже бросая оружие…

* * *

В тот день мы с Серегой сидели над картой, прикидывая маршрут очередной вылазки за немецкими связистами. Они очень понравились Колычеву как источник информации. А что — люди в основном интеллигентные, знают много, колются быстро, чего еще надо? Вообще, заметил, в технических войсках очень мало народу, готового до последней капли крови сохранять преданность делу фюрера и партии. А то мы как-то эсэсмана притащили. И чин небольшой — лейтенант, если на обычные звания переводить. Так он, паразит, мало того, что брыкался всю дорогу, за что был бит нещадно и не один раз, еще и устроил у особистов бучу. Сломал челюсть переводчику, начал драку со следаком. В общем, вел себя совершенно по-хамски. После, конечно, заговорил, но для этого его «мясники» минут тридцать потрошили. Так что связисты и еще раз связисты. На крайний случай артиллеристы, но они знают меньше…

В общем, пока мы мараковали с картой, с улицы раздался сакраментальный крик:

— Немецкие танки прорвались!

Кричали с привизгом и упоенно, будто любимую тещу встречали. Как мне не нравятся такие самонадеянные заявления. Тоже мне — знатоки танковых прорывов. Мы, конечно, из хаты выскочили и порысили в сторону околицы, за которой разрасталась стрельба. По звуку определил, били немецкие MG и наши винтовки. Из орудий никто не стрелял, хотя слышался звук чего-то механического. Добежал и посмотрел из-за дома. Мотоцикл, валяющийся на боку, рядом два фрица — уже дохлые. А дальше, в канаве, застрял БТР — Ганомаг. Он развернуться хотел, чтоб свалить, но не рассчитал маленько. Видно, это немецкие разведчики были. Сейчас такая мешанина на фронте творится, что и наши, и немцы периодически так попадают. Фриц с БТР молотил длинными очередями. Видно, больше с перепугу, чем по цели. Наши тоже, попрятавшись по буеракам, вовсю щелкали из винтовок, судя по судорожной частоте выстрелов, в белый свет как в копеечку. Интересно, они так долго воевать собираются? Судя по тому, что уже пять минут ничего, кроме суматошной стрельбы, не происходило — долго… Ладно, пора кончать эту развлекаловку. Я подлез к ближнему от Ганомага дому и, не высовываясь, вступил в переговоры:

— Эй, фриц! Тьфу! Дойче зольдатен! Капитулирен! А то ягдпанцер-гранатен захерачу! На размышление даю фюнф минут!

Фрицы во время моего монолога сначала саданули длинной очередью по дому, а потом прекратили стрельбу. Минуты через три из БТР выпала винтовка и над бортом показались две фигуры с поднятыми руками. Видно, мой пассаж с гранатой произвел впечатление. Или немецкий стал столь хорош, что гансы предпочли быстрее сдаться, чем его дальше слушать. Пленных уволокли, а я подошел к бойцам, разглядывающим БТР.

— Ну и какой Лумумба тут вопил про немецкие танки?

Бойцы отводили глаза, смущенно посмеиваясь.

— Эта хреновина называется бронетранспортер, или бэтээр. И из винтаря в борт прошивается влегкую.

Забрав у одного из них винтовку, продемонстрировал свои слова. Народ, увидев новую дырку в борту, одобрительно загудел. Как будто сами не видели, как их пули пробивали борта. Хотя, может, и не видели, стреляли-то, небось, не поднимая головы. Зато теперь они это точно знают. Вообще ребят можно понять. И недели не прошло, как прибыли из запасного полка, так что у них считай — первый бой. И закончился он хорошо — потерь нет, а наоборот, несколько убитых и пленных врагов. Такое очень сильно поднимало моральный дух. Пока бойцы и командиры осматривали застрявшую технику, я под шумок отвел валяющийся на боку мотоцикл в личное пользование. Он был почти целый, не считая нескольких вмятин и пары пулевых пробоин в люльке. Гордо притарахтев к нашей избе, похвастался трофеем, и мы с Гусевым опять засели за карту.

А байк у нас сперли в эту же ночь… Не везет мне на транспортные средства.

Дни катились очень быстро, и дело понемногу шло к сентябрю. На фронтах был полный аллес. Фрицы перли, как наскипидаренные, и, обходя наши УРы, уверенно продвигались к Киеву. Колычев в последние дни на меня странно поглядывает, но ничего не говорит. Ждет, видно, что дальше будет. Ну, жди-жди. Да, кстати! Меня за меткую стрельбу влет по «мессеру» наградили. В торжественной обстановке дали почему-то медаль «За отвагу!». Хотя слышал еще в своем времени, что за таким образом сбитый самолет — орденом награждают. Наверное, все-таки вспомнили летуна, отданного толпе, и решили — медали хватит. Так что я теперь рассекал, сияя новеньким серебряным кругляшом. У Гусева, кстати, Красная Звезда за Финляндию. Что есть у Колычева — даже не знаю. Он свои регалии не носит.

* * *

Немцы все-таки взяли Киев. Только на четыре дня позже, чем это было в моей реальности. Похоже, что самим фактом появления я уже начал менять ход войны. И кажется, это только начало. Из изменений, какие еще произошли, так это то, что на фронт начали поступать брезентовые разгрузки и неожиданно для всех был смещен со своего поста Мехлис. Вот те раз. Это же скольким воякам он жизнь портил, до самой победы, да и после… Сталину как собака предан был. А тут сняли. Что там у них произошло, непонятно, но это случай, из разряда которых тоже в моем времени не было. Если так дальше будет, то все знания истории можно смело спускать в унитаз. Хотя, если выйдет как думалось, после весны 1942 года они уже точно не понадобятся. Главное, харьковскую катастрофу не допустить. А там останутся, из всех знаний, только американцы, со своим ядерным проектом. Но их я приберегу на сладкое.

В конце сентября, как и было обещано, нас опять вызвали в Москву. Летели на этот раз на Ли-2. Земля и небо по сравнению с тем монстром, на котором пришлось трястись раньше. По уровню комфорта Ли-2, он же «дуглас дакота» в девичестве, напоминал современный пассажирский «курузник». То есть укачивало так же, но зато было тепло и не дуло. Москва встретила дождем. Толп добровольцев на улицах и баррикад я не видел. Это, наверное, позже все будет, когда фрицам до города километров сто пятьдесят останется пройти. А сейчас все тихо, только режим светомаскировки блюдут свято.

Поехали сразу к наркому. Знакомый уже секретарь доложил, и нас пригласили войти. Берия был не в духе. Когда мы зашли, он заканчивал трахать по телефону какого-то Горадзе. За что, я так и не врубился. Но Лаврентий Палыч пообещал в конце разговора поиметь не только злополучного Горадзе, но также всех его родственников, в том числе давно умерших и еще не родившихся. Надо же, как у нас в верхах беседы вести могут. Ротный, распекающий старшину за потерю вверенного ему имущества, — просто пацан по сравнению с грозным наркомом. Оторвавшись, Берия жестом пригласил садиться, и пока он барабанил пальцами по столу, остывая от предыдущего разговора, я пытался определить — стекла в пенсне плюс или минус? Минус. Выходит, у помощника тирана всех времен близорукость. Читает, наверное, много — вот глаза и посадил. А я-то думал, у него пенсне из-за старческой дальнозоркости. Хотя какой он старик? Крепкий мужик лет пятидесяти, не больше. Наконец он, успокоившись, заговорил:

— Ну что, товарищ Лисов. Вы со своим предсказанием попали в точку. Хотя эти, — он мотнул головой в сторону, — уверяли, что немец выдыхается и завязнет в УРах. Они оказались не правы. Поэтому я предлагаю вам войти в аналитический отдел, работающий при ГУГБ НКВД. Вы там будете нужнее, чем на фронте. И на этот раз к вашим словам будут относиться гораздо серьезнее. Что скажете?

Пипец, приехали. Я на этот момент был не готов оседать в штабах. Да и обстановка… Как правильно сказал Гусев, в Москве все, что хочешь, может произойти. Моча в голову стукнет, и арестуют, на этот раз всерьез. Да и характер у меня еще тот… А здесь ведь зубры собрались опытные. Сожрут, даже не из конкуренции, а по привычке. Тут опыт в аппаратных делах нужен. А какой из меня подковерный боец? Пулю в лоб противнику пустить — запросто, а вот интриги плести — опыта не хватит. Наверное, все-таки поторопился, когда в своих рассуждениях наверх вылезти задумал. C какающимся Сталиным себя самонадеянно сравнивал. Здесь же совершенно другой склад характера нужен. К этому времени я уже понял, что политик из меня — как из сантехника визажист. Чем самому высовываться на съедение, лучше прилепиться к тому же Лаврентию Павловичу и стать при нем типа доверенного советчика. Вот подсоберу достаточно бонусов, чтоб каждое мое слово слушалось им с огромным вниманием, тогда и посмотрим. А сейчас я лучше, согласно старой солдатской поговорке, поближе к кухне буду. Прокрутив это в голове, осторожно взвешивая каждое слово, ответил:

— Товарищ народный комиссар, что я с аналитиками делать буду? Эти озарения мне приходят, как я вам уже говорил, обычно после сильной встряски. После боя. Да и то не всегда. А здесь — какой бой? Максимум опять арестовать попытаются.

При этих словах Берия широко ухмыльнулся. Видно, ему понравилось мое поведение во время липового ареста. Я тем временем продолжал:

— А меня такие ночные подъемы не заводят, а только злят. Разрешите лучше с ребятами остаться. Толку больше будет. Если вдруг что-то опять почувствую, немедленно сообщу товарищу полковнику.

Лаврентий Павлович подумал, вертя в руках самописку, и вынес решение:

— Ладно. Так и сделаем. Ты только там поберегись. Не очень голову подставляй. Она теперь очень ценна для нас. И по поводу ареста — не обижайся. Такого больше не будет. Хотя недавно опять предлагали. За твои песни аполитичные.

Он опять усмехнулся и неожиданно спросил:

— Сам сочиняешь?

— Так точно! — нагло соврал я, приписав себе лавры Высоцкого.

— Ну, сочиняй. Стихи хоть и сомнительного содержания, но хорошие. Будут цепляться — скажи, я разрешил. И еще — завтра вы поедете на завод. Посмотри на свою выдумку в действии. А через пять дней я тебя жду.

И опять став серьезным, отпустил нас, напомнив, если что, немедленно докладывать Колычеву.

Выходя от него, пытался сообразить — зачем это он меня будет ждать? Причем, как я понял, даже без Колычева. Ничего не надумав, просто махнул рукой. Будет день, будет пища. Потом мы поехали смотреть новые автоматы, выпуск которых постепенно налаживали на одном из тульских заводов. Самое смешное, что обозвали его опять ППС. Так как я предложил идею, а в КБ ее конкретно доработали, то автомат назвали не по имени изобретателя (их слишком много получалось), а просто — пистолет-пулемет складной. Вещица получилась знатная, с хорошим боем и даже лучше известного мне прототипа. В другом цеху собрали несколько глушаков с запчастями, сделанными по моей просьбе под немецкий «Вальтер P-38». Этих «вальтеров» у нас с Гусевым скопилась целая куча. С каждой вылазки по тылам притаскивали минимум по паре штук. И дарили их, и презентовали в виде взятки (особенно хозяйственники всех рангов к таким трофеям были неравнодушны). Все равно несколько пистолетов в вещмешке всегда болталось. Остальные глушители делались под наган, который выпускали на этом же заводе.

Глушаки, конечно, и до этого были известны. Самый распространенный назывался прибор БРАМИТ. То есть братьев Митиных. Но он был громоздкий и совершенно другой конструкции. Поэтому мой — пошел на ура. C гранатометами пока буксовали. Никак он дальше двадцати метров прицельно стрелять не хотел. И летал по непредсказуемой траектории. Как грустно пошутил Колычев, их КБ гарантировало полную тайну полета гранаты. Люди бились и так и эдак, но пока ничего не выходило. Один из конструкторов, нервно куря и оглядываясь, раскололся, когда я на него наехал, мол, самого толкового из них загребли. Еще перед войной. Причем спеца именно по пороху и по взрывчатке. Жалобно глядя на меня, инженер говорил, что «органам», конечно, виднее, и взяли их главного изобретателя наверняка за дело, но вот теперь его головы просто катастрофически не хватает.

Вот не было печали. Где теперь искать их основного? Записав данные сидельца, пообещал узнать про него, наказав, чтоб сами не расслаблялись. Эта чудо-голова, может, давно в вечной мерзлоте мумифицируется. Уходя из КБ, все думал, в какое интересное время попал. Ведь поклеп на изобретателя наверняка кто-то из его коллег накропал, а теперь когда приперло, сами воем выть начали…

Я всегда поражался безвозмездным стукачам. Ну еще понятно, если б выгоду имели. Так ведь нет. Стучат из любви к искусству. Ведь и меня какая-то падла с песнями вложила. А пел только хорошим знакомым. Ребята с разведки просто тащились от песни «Батальонная разведка». Особистам же почему-то особенно полюбилась слегка мною переделанная песня Высоцкого «Я вам мозги не пудрю». Да и вообще, гитару беру только в кругу людей, которых уважаю. Хотя нет. Я вспомнил, как один раз паразит Гусев, под хорошую закуску, уболтал устроить небольшой концерт. Там как раз два незнакомых мне комиссара присутствовали. Один нормальный мужик и погиб геройски. Раненый, за пулеметом до последнего работал, пока кровью не истек. А вот липучий взгляд второго мне сразу не понравился. И хихикал он слишком ненатурально, подливая в стаканы самогонку местного разлива. Хоть репертуар выбирался по возможности нейтральный, а вот гляди ж ты — настучал. Сдал, сука, не задумываясь. Про него и раньше слухи ходили, а вот теперь — сам убедился. Ну, ничего. Теперь у меня карт-бланш от самого Лаврентия Палыча. А с тобой, комиссар полка, мы еще встретимся…

* * *

После осмотра нового оружия приехали в местный отдел гебешников, при заводе. Полковник ушел к тамошнему начальнику, а я трепался с дежурным. И вдруг дверь одного из кабинетов распахивается и оттуда спиной вперед вылетает здоровенный сержант. Через секунду, но уже мордой вперед, вылетел еще один жлоб в форме. Оба тельца, равномерно сползя по стенке, устроились на полу. Однако интересно тут люди живут. Бойко так и на полную катушку.

— Весело тут у вас, — сказал я офигевшему дежурному, лапающему кобуру.

Из двери, вслед за летающими служителями Фемиды, выскочил парень с разбитым лицом и шустро рванул в нашу сторону. Пока дежурный судорожно пытался вытянуть свой шпалер из кобуры, беглец, наклонив голову, так как руки были скованы за спиной, попытался смести меня с прохода. Щас! Я перенаправил его импульс в сторону, и этот шустрик, снеся перегородку и дежурного, затих на полу. В коридор уже выскакивали люди. Несколько человек, быстренько подхватив парня, отволокли в сторону. Потом занялись пострадавшими, в чье число вошел и нерасторопный дежурный. Пока все устаканивалось, вышел на крыльцо покурить со знакомым капитаном.

Угостив его столичным «Казбеком», поинтересовался:

— Что, шпиона очередного поймали?

— Ворюга. Детали с завода таскал и на дому чего-то химичил. Взяли с поличным. Сначала вроде смирный был, а теперь, гляди-ка, раздухарился. Ну да ничего. Если его сейчас не прибьют, уму-разуму обучая, то все равно — по законам военного времени стенка этому паразиту обеспечена.

Я курил, вспоминая борзого беглеца, и думал, чем же он мне понравился. Дерзостью, наверное. Надо же, решился на сопротивление, причем в самом, можно сказать, логове местных гебешников. А теперь этого прыткого пацана просто к стенке прислонят. Мы в группу таких вот шустрых по крупицам собираем, а здесь их шлепают почем зря… И дерется он неплохо, вон как допрашивающих уделал, даром руки зацоканы за спиной были. Все-таки надо бы его повидать. Поэтому, раздавив окурок каблуком, спросил у капитана:

— Дашь с ним пообщаться?

— Хоть сейчас. Пойдем только побыстрее, пока ребята из него душу не вытрясли.

Успели вовремя. Парень лежал на полу, а ребята с хеканьем вышибали из него уже, наверное, остатки души. Капитан жестом прекратил веселье и приказал привести подследственного в чувство. Привели, облив водой из ведра и усадив на табурет, оставили нас наедине. Расхититель социалистической собственности сидел, покачиваясь и мотая головой, пытался стряхнуть воду с лица. А! Так он же до сих пор в наручниках. Когда я освободил ему руки, тот взглянул на меня и издевательски ухмыльнулся, показывая дырку свежевыбитого зуба. Крепкий пацан, его ведь до сих пор не сломали… Хотя буцкали на совесть. Поэтому, чтобы начать беседу, помахал ладонью у него перед лицом и спросил:

— Эй, земляк! Ты там как? Живой?

— Я-то живой. А ты, начальник, не боишься руки мне освобождать? Он опять ощерился в улыбке и выплюнул кровь изо рта. Надо же, сколько экспрессии. Еще и на испуг берет. Битый арестант мне нравился все больше и больше. Поэтому я, тоже ухмыльнувшись и почесав ухо, сказал:

— Ну, бояться не боюсь, а вот опасаюсь, это да. Я же не знаю, на что ты способен. Хотя на рывок безграмотно пошел. Надо было не на таран меня брать, а от стенки оттолкнувшись, нырком в окошко за дежурным уйти. Тогда хоть и маленький, но шанс был бы. А так получается, попер буром и нарвался на более подготовленного противника.

Парень был удивлен моим монологом. Похоже, здесь с ним так не говорили. Пока он, хлопая глазами, переваривал мои слова, я спросил:

— Если б получилось свалить, куда бы делся потом?

— Да тут бы не остался. Ушел к фронту и ищи меня!

— К немцам?

У арестованного вздулись желваки на щеках, и он даже не сказал, а выплюнул:

— Вы, суки, по себе людей не судите! К нашим бы пошел! К любой части прибился, и хрен бы вы меня нашли. Вас ведь на фронт не заманишь. В тылу себе хари наедаете, только и можете, что без вины людей хватать.

— Ну, ты-то явно не невинная овечка. Детали тырил?

Парень шумно выдохнул и безнадежно, видно, уже не в первый раз, сказал:

— Не тырил. Пружину я сделал для патефона. Ее и выносил. А мастер, гад, меня заложил. Я ему морду побил да зуб выбил, еще летом, вот он и злобился. А тут такая возможность расквитаться…

— А морду за что? По пьянке?

— Сука он потому что. Про отца моего гадости плел.

Сначала парень (в процессе разговора выяснилось, что его зовут Леха Пучков) говорил нехотя, но потом разошелся. Выяснилось, что отец его в свое время работал на КВЖД, а когда китайцы отмели ее себе назад, на советском Дальнем Востоке. Кстати, там Леха и научился разным приемчикам, у одного старого корейца. Жили себе не тужили, и тут отца перевели в Москву, в министерство. Радости полные штаны. Они всей семьей — отец, Леха и две его сестренки вселились в огромную трехкомнатную квартиру. Через год поступила в институт сестра. Еще через год сам Леха. А еще через полгода отца арестовали как японского шпиона. Как они ни бегали, отца упекли, а их поперли и из квартиры, и из институтов. Помыкавшись по знакомым, осели у дальней родственницы в Туле. Там с большим трудом устроились на завод. Пучков подался в слесари, а сестра его формовщицей. Мелкую определили в школу и опять начали жить. Только недолго. Мастер узнал, что Лешка — сын шпиона, и начал его изводить. Получив прореху между зубов, затаился на время и, выждав удобный момент, сдал с потрохами.

— А мне ведь повестка уже пришла. Работал последний день. Вот и решил, кто, кроме меня, этот патефон починит? На фронте убьют, и мужика в семье вообще не останется.

Пучков, видно, сам расстроился от воспоминаний, но потом, зло глянув на меня и опять сплюнув кровью на пол, сказал:

— Хотя тебе, начальник, это все глубоко по херу. Жалко только вот так попусту гибнуть. Ну да ничего, в следующей жизни сочтемся!

Ха! Тоже мне, буддист малолетний выискался. Видно общение с корейским гуру не прошло даром. Старичок его, судя по всему, не только приемчикам хитрым обучил… Молча встав и выложив перед ним на стол пачку папирос и спички, я сказал:

— Сиди пока здесь. Часа через два за тобой приду.

Выйдя из камеры и наказав не трогать арестованного, побежал ловить Колычева.

Полковника получилось убедить на удивление быстро. Выслушав меня и задав всего несколько вопросов, он позвонил и все разрулил. Пока я шел за Лехой, меня, как Ивана Васильевича из одноименного фильма, терзали смутные сомнения. Как-то все очень гладко идет. И командир почти моментом согласился, и местные препон не ставили, когда он у них злостного расхитителя и дебошира захотел забрать. Понятно, что полковник — величина значительная и здешние гебешники против него не пляшут. Но сам-то он тоже моментом подписался на это предложение. Похоже, Петрович сверху получил дополнительные указания насчет меня. Причем уже давно. Самым сумасбродным идеям дается ход. А ведь другого, предложи он подобное, под трибунал без проблем запихнули бы. C этими мыслями подошел к уже знакомому мне отделу НКВД.

Подписав необходимые бумаги, я получил неудачливого несуна в свое полное распоряжение. Зашел к нему в камеру. Пучков, пока меня не было, смолотил всю пачку, и в помещении было не продохнуть.

— Блин! Как ты тут еще не задохнулся? Давай, подъем, любитель музыки, и пошли со мной.

Леха молча поднялся и, только когда мы прошли дежурного, начал удивленно крутить головой.

— Куда мы идем?

— Ты ж на фронт рвался? Вот туда и идем. Только сдуру сейчас рвануть от меня не вздумай. В этом случае даже я не спасу. Моментом лоб зеленкой намажут.

— Это зачем лоб зеленкой?

— А чтоб пуля, войдя в мозг, не занесла инфекции. Но сейчас, расхититель, твоя жизнь круто изменилась.

На его возражения, что он не расхититель, я махнул рукой и продолжил:

— Сейчас дуй домой и приводи себя в порядок. Через четыре часа встретимся возле военкомата.

И положив ему руку на плечо, добавил:

— Не подведи меня, парень.

Пучков пристально взглянул мне в глаза, кивнул и пошел вдоль кривого заводского забора. Не подведет. Это понятно. Парнишка-то не дурак, понимает, что такой шанс раз в жизни дается. Поэтому, даже не сомневаясь в нем, двинул в военкомат, забирать документы призывника Алексея Михайловича Пучкова.

* * *

Через три дня я ехал в шикарном автомобиле неопознанной марки. Еще две машины с охраной ехали сзади. Берия, сидя напротив в большущем, мягком, как диван, кресле, интересовался последними событиями и обучал меня политесу. А все потому, что ехали не на балет, а страшно даже сказать, к самому, блин, товарищу Сталину. Причем не в Кремль, а на дачу. На подъездах миновали три КПП, и машина, тихо шурша, подкатила к дорожке, ведущей к крыльцу дома. Встречающий нас подполковник мягко попросил оставить оружие у него. Надо же. А к Лаврентию Павловичу заходил, не разоружаясь. Ну да понятно — тут величина персоны совсем другая. Я вытащил пистолет из кобуры и отдал его вежливому охраннику. Потом, подумав пару секунд, достал еще один маленький браунинг из кармана. Из сапога добавил нож. И еще один нож извлек из чехла меж лопаток. Берия смотрел удивленно, а полковник уже не вежливо, а настороженно.

— Теперь все.

Сдав все «железо», развел руки и повернулся, рассчитывая, что меня сейчас для верности обыщут. Фиг там. Просто попросили идти за сопровождающим. В самом доме нас передали другому телаку. На этот раз здоровенному майору-грузину. Показывая дорогу, он довел до двери и, постучавшись, открыл ее, пропуская нас вперед. Охренеть! Во мне, наверное, проснулись инстинкты, только этим можно объяснить, что глаза, увидев фигуру возле стола, округлились, а мозг дал команду телу. Сделав три строевых шага и вскинув руку к фуражке, рявкнул:

— Здравия желаю, товарищ главнокомандующий!

Только стоя вот так, с поднятой рукой, я очухался. Вроде бы разобраться — ну что мне Сталин? Человек, который помер больше чем за двадцать лет до моего рождения. А вон оно как получилось. Наверное, во взгляде дело. Сам-то он просто старичок небольшого роста, а вот глаза… Увидев этот взгляд, перестаешь считать его просто старичком. Человек, с таким огнем внутри, пожилым совершенно не воспринимался. Причем выражение глаз вовсе не звериное или парализующее, как потом у нас писали. Наоборот. В глазах плавала смешинка.

— Зачем так громко, товарищ Лисов, мы же не на параде?

Сталин прошел по кабинету и, показав на стулья, добавил:

— Садитесь, товарищи.

Мы сели. Хозяин кабинета, еще немного походив с другой стороны стола и закурив не трубку, а папиросу из большой коробки, наконец начал разговор. Он поинтересовался моей жизнью на фронте. Автоматически отвечая, я не мог избавиться от ощущения неправильности. Блин! Брежнев — это брови. Горбачев — пятно на лысине. Ельцин — напыженное выпучивание глаз. А Сталин — это усы и трубка. Усы были, трубки не было! Вид вождя с лихо заломленной папиросой напрочь выбивал из колеи. Если он сейчас лезгинку танцевать начнет — наверное, даже и не удивлюсь. Правда, главком в пляс не пустился, а продолжал расспрашивать, что я о себе помню, как мне «приснился» ППС и насколько часто меня нахлобучивает мой кассандровский дар. Отвечая на вопросы, неожиданно вспомнил про «головастика» из КБ, где пытались сделать гранатомет. Вот возможность его с зоны вытащить, быстро и без особых проволочек! Поэтому, дождавшись паузы, пока Сталин (ну наконец-то) начал раскуривать трубку, сказал:

— Товарищ Сталин, есть один вопрос, который только вы сможете решить.

Вождь вопросительно поднял бровь, и я продолжил:

— У изготовителей гранатомета пока ничего не получается. Но есть возможность ускорить процесс. Дело в том, что их самого толкового специалиста почти год назад арестовали как врага народа. Его бы назад вернуть. Тогда у них сразу дела пойдут.

Друг всех детей раскурил-таки трубку и, подняв на меня глаза, спросил:

— Вы предлагаете отменить решение советского суда и выпустить этого врага на свободу? Может быть, вы вообще считаете, что он был арестован безвинно?

Ого! А вот теперь у Сталина взгляд поменялся. И «на» вы ко мне обращаться начал, еще и с наездами. Не к добру это. Но отступать уже было поздно.

— Нет, не считаю. Я его и в глаза не видел, но знаю, у нас невинных не арестовывают. Просто этот человек нужен для дела. А враг он или нет, какая разница, если работу делать будет на совесть? Сейчас ведь война. Все довоенные разборки — это внутрисемейное, то есть внутригосударственное дело. Это все равно, как в детстве подраться с пацаном из соседнего подъезда. Для меня он, безусловно, на тот момент враг. Но вот если будет драка с ребятами с соседней улицы, то этот враг автоматически становится другом. В одном строю с ним биться будем. А сейчас на нас, если этим примером пользоваться, вообще зареченские напали.

Пока все это говорил, Иосиф Виссарионович, стоя ко мне боком, смотрел в окно. Потом медленно повернулся и сказал, растягивая слова:

— Детский пример, но вашу мысль я понял. Но ведь это создаст прецедент? Другие тоже захотят вернуть людей, говоря, что они незаменимые работники. А незаменимых у нас нет.

— Незаменимых не было до войны. Тогда время было подготовить смену. А сейчас каждый день может быть решающим. Немцы прут лавиной. А нашим людям просто опыта не хватает с ними справиться. Поэтому и предлагаю людей с опытом на места вернуть. Если враг закоренелый, то его быстро — что в тылу, что на фронте — раскусят. И по законам военного времени. Но таких, я думаю, немного будет. Сработает стереотип — ребят с нашего двора и заречных. Я сам, когда у немцев по тылам мотался, встретил бывшего белого офицера, отсидевшего уже свое в наших лагерях. Он сколотил небольшой отряд, человек в десять, и активно немцев молотит. Честно скажу — к власти он любовью не пылает, но за страну жизнь готов положить.

Во время речи Сталин в упор смотрел на меня желтоватыми глазами, а потом, повернувшись к Берии, сказал фразу на грузинском языке. Берия ответил. Вождь еще несколько секунд разглядывал меня и, пыхнув трубкой, выдал:

— Хорошо. Мы выполним вашу просьбу.

Тут его взгляд стал хитрым:

— Только вы готовы лично поручиться за этого химика? Что он сделает нужное нам дело и не сбежит?

— Готов, товарищ главнокомандующий! Даже если у него и не получится, у меня совесть чиста будет — я сделал все, что мог.

— А если он сбежит, знаете, что с вами будет?

Я уже устал. Беседовали мы второй час, поэтому сказал, что думал:

— Больше пули не дадут. А рано или поздно — все там будем. Так что для хорошего дела всегда готов рискнуть.

Сталину ответ, видно, понравился. Он, по слухам, под настроение и не такие дерзости мог прощать. Вот и сейчас, пожевав губами, улыбнулся и, ткнув в мою сторону мундштуком трубки, сказал:

— Мне нравятся смелые люди, не боящиеся рискнуть. И я подумаю над вашими словами насчет незаменимых.

После этого разговор опять пошел про меня. Обнадежив, что память может вернуться, Сталин вспомнил пару своих боевых эпизодов и минут через двадцать свернул разговор.

Когда уже ехали в машине, Берия затребовал данные на химика из КБ. Записав все, что ему продиктовал, он, положив блокнот в карман, сказал, что теперь, похоже, одним освобожденным дело не закончится. Теперь многие материалы будут пересмотрены. Ого! Если уж страшный нарком такое говорит, похоже, перемены грядут нешуточные. Он-то Сталина лучше меня знает, и все недомолвки и взгляды расшифровывает на раз. Похоже, Лаврентий Павлович что-то уже понял, что мне осталось непонятно, и готов к действиям. Ну и зер гут. У нас ведь столько сидельцев в лагерях парится. Причем помимо борзых, социально близких уголовников, куча действительно толковых людей. Да если хоть человек пятьдесят бывших комдивов освободят, это уже может поменять ситуацию на фронте. Ну а ученых сколько на киче торчит? Они же на свободе оборонку ух как круто поднять могут! Под эти мысли был довезен до гостиницы и там оставлен. А марку автомобиля, на котором катались, я успел разглядеть — «Паккард». Страшная крутизна для этого времени. М-да… У Лаврентия Палыча явно губа не дура…

От всех этих бесед с сильными мира сего устал, блин, как последняя колхозная проститутка. Скинул в номере сапоги и завалился на застеленную кровать. Разговор с верховным, похоже, получился. Только вот фраза по-грузински не давала сразу вырубиться. Я ведь не зря в Закавказье жил. Немного тамошний язык понимаю. Чуть-чуть по-чеченски, чуть-чуть по-армянски. И по-грузински немного. Всю фразу, конечно, не понял, но даже те несколько слов, что были понятны, заставили задуматься. Так вот, вождь сказал Берии, дескать теперь он уверен, что я тот человек, о котором Вольф говорил. Вольф — явно немецкое имя. Что обо мне Сталину мог какой-то фриц говорить — непонятно. Причем явно положительное, это из общего тона понятно было. И почему Виссарионыч его вообще слушал? О личном советнике вождя с таким именем я не слышал и теперь пребывал в растерянности. Информации маловато для выводов. Может, он какой-то жутко засекреченный советник? Или типа Распутина при царе… Только вспомнил Распутина, аж жаром обдало. Вольф… Неожиданно, по ассоциации, вспомнил только одного известного человека, жившего в это время с таким именем в Союзе. Вольф Мессинг! Как сейчас бы сказали — экстрасенс. Причем очень сильный. И он к Сталину доступ имел. Гитлер, тот вообще на мистике повернутый был. Окружил себя целой толпой прорицателей. Общество целое создал, обозвав его «Наследие предков». За нашим вождем такого не замечали. Но за ним много чего не замечали. Секретность на уровне была. Мог Сталин быть мистиком? Да еще как мог! Обучение в семинарии даром не проходит. Интересно только, что же ему Мессинг про меня сказал? Ну, это узнать явно нереально. Зато теперь, вычислив таинственного Вольфа, я наконец заснул.

* * *

Трясясь в кузове под рваным тентом, переиначивал старую песню. Эх дороги, грязь да туман. Холода, тревоги и сплошная грязь. Блин! Мы еще в наше время жалуемся на плохое покрытие дорог! Тут его вообще нет. Грязюка страшнейшая. Вязнут машины, танки, даже тракторы буксуют. Наполеон Москву смог взять только потому, что на лошадях передвигался и более или менее смог дотащиться до города. Был бы он, как фрицы, на технике, не видать ему Москвы, как своих ушей. Нам просто с началом войны не повезло. Лето было страшно сухое, и немцы, весело подпрыгивая, смогли осуществить начало плана блицкрига. Были б дожди — дальше старой границы они хрен бы прошли. Вот и сейчас все влипло в грязь, с обеих сторон фронта. Наступление само по себе остановилось. Сверху дождь, снизу слякоть, какая уж тут война. Ничего, гансы. Скоро еще и морозы начнутся. Это вам не в Европах — плюс пять — уже холодно. А минус сорок не хочешь? Дороги, правда, станут проходимыми, но вот с теплыми шмотками у вас жопа. Еще немного продвинетесь и встанете намертво, морозя уши и носы. Потом даже медаль такую введут «За зимнюю кампанию», где изображены каска, как на могилке, и замерзший орел, сжимающий в заиндевелых лапах свастику. Она так и будет на жаргоне называться «Мороженое мясо». Но пока морозов нет и с неба просто льет холодный дождь. Немцы позавчера сделали последний рывок и, вляпавшись в эту кашу на дорогах, остановились. На этот раз, похоже, надолго.

Засунув нос в воротник шинели, прикидывал, какие помимо остановки немецкого наступления еще есть новости. Ведь за полтора месяца, что прошли после разговора со Сталиным, в стране явно происходили перемены. Малозаметные и глухие, но это, похоже, было начало. В армию, где мы сейчас находились, прибыло девять новых командиров полков из бывших сидельцев. А по всему фронту сколько таких? Даже не знаю. В тылу тоже свежеотпущенные головастики на месте не сидели. Тот мужик из КБ, Прохоров Федор Ильич, выйдя из лагеря, самым активным образом включился в работу. Результаты, правда, пока не ахти, но граната уже летит по прямой, а не извилистым зигзагом. Шлеп! Холодная капля упала за шиворот и отвлекла от глобальных мыслей. Вот, биомать, супермены! В тылах у фрицев чудеса творим, а тент нормальный добыть не можем. Все — по приезде иду к снабженцам, и если по-хорошему не дадут, то стырю. А еще лучше из фанеры кунг сделаем и будем как белые люди ездить. Надоело уже мерзнуть и мокнуть! Вторую неделю на колесах живем. И сейчас — очередной раз меняем место дислокации, постоянно выпихивая машину из колдобин. До места назначения еще километров двадцать, такими темпами хорошо если к ночи доедем. Ну вот, опять встали… Снова вывалились из кузова и стали с помощью окружающих нас бойцов пихать машину. Достала уже эта слякоть!

* * *

Вжик, вжик! Бух! На секунду высунув нос из воронки, огляделся. Вжик! Да сколько же вас там! Только танков штук двенадцать. Правда, два уже хорошо дымят. И пехоты, похоже, — с пару рот будет. А нас тут от силы взвод. Да и как еще сказать взвод — щеглы, курсанты из пехотного училища, и какие-то степенные мужики из хозвзвода госпиталя. Блин! И свалить нет возможности. За нами этот самый госпиталь, сейчас спешно эвакуируемый. Вот попал! Сюда мы с шофером заехали по пути с завода, проведать Мишку Северова, парня из наших радистов. А на завод я мотался к гранатометчикам. Прохоров, спец реабилитированный, все-таки сделал невозможное. Гранатомет теперь уверенно бил на шестьдесят метров. Заряд пока только фугасный. До кумулятивного они еще не добрались. Но глаза Ильича горели, как у отца Федора, стырившего колбасу, и я не сомневался, что месяца через два будет и кумулятивная граната. Постреляли на полигоне — мне понравилось. Эти изобретатели, похоже, сами не ожидали такого эффекта и ходили с ошарашенным видом. Такой же вид имели и два генерал-лейтенанта из военприемки. Осмотрев развороченные катки Pz.III и перевернутое от взрыва орудие, они цокали языками и активно строчили в своих блокнотах. Когда же я захотел забрать несколько ящиков неиспользованных РПГ, приемщики грудью встали на их защиту. Дескать, секретное оружие, ну и все такое прочее. Один даже дулю в запарке мне показал. Щас! Не таких лопошили! Я на них наехал по всем правилам. Говорил, что имею устное распоряжение самого (при этом потыкал пальцем в небо) для испытания небольшой пробной партии, именно в силу ее секретности, в нашей группе. Генералы проследили за пальцем, пошушукались и дали два ящика. Крохоборы. Загрузив укупорки в кузов, покатили обратно. И тут я вспомнил про Мишку. Он словил осколок и валялся в госпитале. Думал ему привет передать и продуктов подкинуть, а то на госпитальном пайке ноги можно протянуть быстрее, чем от ранения. Передал, блин, привет…

На этот раз крик про прорвавшиеся танки был совершенно верен. В госпитале сразу поднялась суматоха, народ забегал — и попутно с эвакуацией стали быстро сколачивать команду смертничков для задержания прорыва. Набрали человек сорок из находящихся рядом. К курсантам и хозяйственникам добавились еще два расчета с 45-миллиметровыми пушчонками, у одной из которых было что-то не так с прицелом. Их сразу потащили устанавливать и маскировать на въезде в село. А я, отведя командира курсантов в сторону, коротко переговорил с ним. Решили во чисто поле не выходить, а встретить немцев на околице и постепенно отходить к домам. Так хоть не сразу всех положат. Потом перешел к насущному:

— Танки по нашему жиденькому заслону пройдут и не заметят.

Курсантский капитан кивнул и сказал:

— Деваться-то все равно некуда. Надо их хоть на полчаса задержать, чтоб госпиталь эвакуироваться успел. Я двоих курсантов уже послал — тут километрах в пяти пехота и танкисты стоят. Немного, правда, но все-таки помощь.

— Ну, они точно не успеют. А у меня есть одна штука. Как раз против танков. Во всяком случае, притормозим их. Только люди толковые нужны. Человек пять, которые от вида немцев в штаны не наложат.

Капитан на секунду задумался, потом крикнул в сторону курсантов, которые тянули орудие за сараи:

— Окунев, Сергеев!

От толпы тянульщиков отделились двое и рысью подскочили к нам. Представились.

— Берите еще троих и поступаете в распоряжение товарища старшего лейтенанта.

Курсанты свистнули еще корешей, и мы подошли к нашей машине, из которой ящики были скинуты, а в кузов набивали раненых. Открыв первую укупорку, я вынул фаустпатрон и сказал:

— Глядите сюда, мужики. Это — фугасная граната. Летит уверенно метров на тридцать — сорок, в опытных руках попасть может и на вдвое большем расстоянии. Целиться вот так, нажимать сюда. После выстрела — выбросить. Главное, чтоб сзади стенки не было, а то вот отсюда нехилая струя пламени вылетает. Будет стенка — самого подпалит. Будет человек сзади сидеть — хана человеку. Целиться по каткам или в борт, глядишь, и проломит. До выстрела нос из укрытия не высовывать. Стрелять только наверняка и сразу залегать. Не смотреть, куда она попадет, а то самих осколками побьет. А теперь разбирайте гранатометы и мухой за мной!

Пацаны похватали фаусты, и мы рванули в сторону, откуда доносились выстрелы. Пробежал мимо наших, на ходу оценив грамотное расположение сорокапяток, и нырнул в овражек, огибающий село. Похоже, немцев уже кто-то пытается тормознуть, стрельба шла в километре от нас, но какая-то хилая. И орудий не слышно. Было видно, что немцы утюжат дальний конец поля, уже добивая сопротивляющихся. Эх! Было бы лето, можно в упор из травы танки расстреливать. А сейчас, по первому снегу, мы, блин, как на ладони видны будем. В идеале, конечно, в деревне встретить, из домов, но тогда пехота просочится мимо и раненые все равно накроются. Дождавшись, когда моя пыхтящая группа соберется вместе, стал распределять роли:

— Так, Окунев, берешь его — я показал на тощего курсанта в завязанной под подбородком шапке — и дуй вон к тем кустам. Не стрелять, пока танки близко не подойдут. Они ту яму огибать начнут и тебе борт подставят. Как пальнешь, сразу уходи к деревьям. Дальше ползком, вон видишь, бревна свалены?

Внимательно слушающий Окунев кивнул.

— Под бревнами затихаришься и лупишь второй танк. После сразу сваливай по низинке к нашим. Будет напирать пехота, танка не жди, просто сваливай. Потом в деревне его встретишь.

Я повернулся к тощему.

— Теперь ты. Как тебя звать?

— Курсант Балабуха!

— Ты не ори, а имя скажи.

— Иван.

— Слушай меня, Ваня. Твоя задача снять заглушку с этой стороны трубы и, отдав гранатомет, прикрывать Окунева. Плотно прикрывать. По уму пулеметчик тут нужен, но ты со своей винтовкой уж постарайся. Гранаты есть? — Он кивнул. — Вот гранатами и поработай. Но только если пехота близко сунется. Раньше времени себя не выдавайте. Пехота пусть вперед уйдет, к деревне. А вот танки — ваши. Но считайте, пацаны, реально жизни у вас — на один выстрел. А там как повезет… И еще — если сильно зажмут, пуляй из гранатомета хоть в небо, но чтоб целым он фрицам не достался. Ясно?

Курсанты синхронно кивнули.

— Тогда давай, вперед! И про заглушку не забудьте! А то звиздец обоим настанет.

Я хлопнул Окунева с напарником по шинельным спинам и занялся второй парой. Дав подробный инструктаж, что и как делать, отправил их на выбранную позицию. Потом, забрав половину груза у своего напарника, поинтересовался его паспортными данными.

— Курсант Олег Кушкин.

— Так, Олег. Мы сейчас с тобой быстренько пробежим вон до тех воронок. Ты будешь сидеть как мышь, а я прошвырнусь дальше. Если не вернусь, тогда уходи сам с этими трубами к оврагу. Один раз стрельнешь оттуда — и дуй к нашим. Там, между домами, точно еще кого-нибудь прищучишь. Все понятно?

— Так точно!

— Тогда за мной.

И мы, где пригибаясь, где на карачках, рванули в сторону воронок. Обе пары гранатометчиков расположились в лесопосадке, с левой стороны села, метрах в трехстах от первых домов. Мне деревьев для укрытия не досталось. Справа были только жидкие кусты с мелким овражком, уходящим к деревне, и несколько воронок. Оставив в ближней к оврагу Кушкина с двумя фаустпатронами, я проскочил еще метров тридцать и, съехав в очередную яму от стокилограммовой бомбы, стал наблюдать. До немцев было метров шестьсот. Вырвавшиеся танки стали сбавлять ход, пропуская вперед пехоту. Правильно опасаетесь. Среди строений все преимущество танка теряется, и он превращается в большую мишень. Это очень хорошо в Грозном было показано. Пустили козлы-командиры танки без прикрытия и получили кучу жженой техники. Немцы явно умнее себя ведут. Сначала пехота чистит населенный пункт и, если натыкается на препятствие, которое сама уничтожить не может, подтягивает танк. Он делает свое дело, и пехота опять впереди него движется. Вот и сейчас фашисты действуют так же. Теперь бы только край цепи на нас не наткнулся. Пешие фрицы шустренько рысили вперед, а танки начали с коротких остановок вслепую постреливать по селу. Видно, хотели заранее обнаружить огневые точки. Точки не обнаруживались. Пушкари молчали, подпуская технику поближе. Гранатометчики с той стороны тоже ждали, когда танки покажут борта. С околицы начали хлопать винтовки, и фрицы наддали ходу. Нормально получается! Пехота проскакивала метрах в сорока от нас, ничего не замечая вокруг. Я снял заглушку с РПГ, высматривая наиболее перспективного бронеганса. А вот и он. Крайний танк со смазанным номером 24 на башне медленно въезжал в сектор обстрела. Остановился, бухнул из пушечки и опять пополз дальше. Опять остановился, поводя стволом. Пора! Встав на колено, я фуганул в него гранатой и сразу нырнул обратно. Шшших! Бабах! Ни фига себе взрыв! Высунув нос из воронки, оглядел дело своих рук. Башня у танка была наполовину сорвана с погона, и он, задрав ствол в небо, сильно дымил. Блин, какое же Прохоров ВВ в боевую часть запихнул, что обычным фугасом башню, считай, снесло? Правда, и танчик был так себе. Pz.II, с пушечкой 20 миллиметров. Из него никто не вылезал, похоже — кирдык экипажу. Пока фрицы не прочухали, кто у них так шалит, метнулся под прикрытием дыма к следующей коробочке. На этот раз для разнообразия это был Pz.III. Получи фашист гранату!

Высунувшись после выстрела, увидел, что гусянка у него порвана и катка как не бывало. А вот теперь — сваливать! Немцев, похоже, напрягла неизвестно почему взрывающаяся техника, и они обратили внимание на мою драпающую тушку. Еле успел нырнуть в воронку, как меня плотно прижали огнем. Вжик! Вжик! Один из танков двинул в мою сторону, полосуя убежище из пулемета. Что еще хуже, одна часть пехоты, ввязавшись в бой на околице, осталась там. А вот человек пятнадцать, видно, самых сообразительных, рванули ко мне. Шшших! Бах! Шшших! Бах! Похоже, заработали пары с той стороны поля. Пока фрицы отвлеклись на новую напасть, я выскочил из воронки и, петляя, рванул в овражек к Кушкину. На ходу оглянулся. Один танк на дальнем конце уже дымил, а второму сбило гусеницу, и он, крутнувшись на месте, остановился. Молодцы пацаны! Хорошо сработали! Теперь валите оттуда. Шшших! Бах! В борт крутнувшемуся танку влепилась еще одна граната. Видно, у него боезапас рванул, потому что корпус аж лепестками развернуло. А на месте нахождения гранатометчиков выросли несколько фонтанов разрывов. Блин! Говорил же — валите сразу после выстрела! А теперь, похоже, одной паре звиздец пришел. Сам я уже съехал в овраг к Олегу, ухватил предпоследний РПГ и высматривал преследующего меня фрица. Он, потеряв цель, остановился метрах в тридцати. Удачненько стоишь! Шшших! Бах! Не глядя на последствия выстрела, побежали в сторону поселка. Хорошо, овраг в этом месте достаточно глубокий. Было слышно, как в винтовочно-пулеметную трескотню вступили сорокапятки. Некоторые танки, разворачиваясь к новой опасности, подставляли борта нашим противотанкистам. Ну, дай бог, и они кого-нибудь накроют. Сейчас до села добежим, и там можно будет последний выстрел использовать, а дальше — как повезет.

Дум! Дум! Это еще что такое… Оскальзываясь по обледенелому склону, вылез наверх. Дум! Дум! Опаньки! Возле дороги стояли два зенитных 76-миллиметровых орудия и резво лупили по танкам. Еще два разворачивались метрах в ста от них. Это очень вовремя зенитчики появились. Они сейчас здорово танки проредят. Правда, без пехоты долго не продержатся, но насолить немцам успеют. Я прикинул, что отсечь фрицев от орудий, имея один автомат и винтовку, не получится. Пока соображал, что же делать дальше, вдруг увидел, как человек пятьдесят всадников втягиваются в село с той стороны. И к зенитчикам, от дальней опушки, заткнув полы шинелей за ремень, бегут ребята в нашей форме. Ну, теперь, блин, повоюем! Теперь силы почти равные получаются.

Толком повоевать, правда, не получилось. Немцам такие расклады совсем не понравились, и танки начали отползать назад. Правильно — половина из них уже горит, и панцеры, бросив свою пехоту, удирали. Пешие фрицы, видя такую подляну, тоже сначала заметались и потом рванули следом. А с фланга их продолжали расстреливать шустрые зенитчики.

* * *

— Какого хрена?! Я спрашиваю, какого хрена ты вообще туда полез?! Колычев, похоже, был разозлен не на шутку. Во всяком случае, раньше я никогда не слышал, чтоб он так вопил.

— Хорошо еще конники Белова вовремя там оказались! А так бы и тебя убили, и оружие секретное немцам досталось!

Ну, про оружие — это он загнул. Вон, все восемь пустых труб вязаночкой лежат под столом. Я их после боя специально для отчета собрал. И незачем так орать. Хотя действительно беловцы очень вовремя там оказались. Еще бы минут двадцать, и нам точно хана. А их сунули закрыть прорыв, так что все очень удачно получилось. Полковник, когда наш водила без меня появился в расположении, чуть его не прибил. Тут же, взяв под свое командование танковую роту, оказавшуюся поблизости, повел ее на спасение, вот только не пойму, то ли меня, то ли секретного оружия. Успел к шапочному разбору. Фрицев шуганули хорошо, и я, уже собрав использованные трубы, искал транспорт для возвращения.

— Пять суток ареста! Нет! Десять суток!

Ого, как командир завелся. Гусева, когда тот попытался вступиться, вообще покрыл матом и выгнал. А теперь, распаляясь, мне сутки накидывает. Я стоял понурившись, всем видом показывая глубокое раскаянье.

— И не прикидывайся овечкой! Ишь, глазки он опустил! Больше без приказа — из расположения ни шагу!

И уже без крика, а как-то тоскливо добавил:

— Неужели ты не понимаешь, как важен для нас? Ты же диверсант, а не пехотинец. Это у немцев ты как рыба в воде. А здесь… Тебя вообще на фронт в этот раз отпустили под мою личную ответственность! А ты такое творишь.

— Товарищ полковник, случайно все получилось. Если б не госпиталь, я бы оттуда впереди собственного визга удрал. А так — деваться некуда было.

Петрович, похоже, начал остывать. Закурил и другим тоном, передразнивая меня, сказал:

— Деваться ему некуда было. Сколько, говоришь, танков из этой штуки подбили?

— Четыре танка. Два в хлам, еще два — ремонтнопригодны. Использовали восемь выстрелов. И это совсем без подготовки. Если заранее знать, результат может быть еще лучше.

— Заранее знать… Ладно, иди к Гусеву, он тебя уже заждался, а мне еще отчет писать.

Как чуть позже выяснилось, эти борзые фрицы, что прорвались в направлении госпиталя, прорвались не просто так. Их план «Тайфун» начал трещать по всем швам, и любимый фюрер впал в ярость. Немцы конкретно застревали на Можайском рубеже обороны. Наши, правда, тоже держались непонятно за счет чего. В дивизиях народу осталась едва треть. А где и этого не было. Пополнения не было тоже. Я-то знал, что из Сибири сплошным потоком идут войска, но народ об этом не догадывался и поэтому фигел от такого авангардизма командования. Как будто в Союзе люди закончились. Все вновь прибывшие в части были ополченцами из Москвы и Подмосковья. Им даже форму не выдавали. Сидели в окопах, кто в чем из дома ушел. А уж вооружены были, это полный сюр. С одним даже поменялся. Отдал ему почти новый ППД, три гранаты и наган за самый настоящий «томпсон». Я эту машинку с огромным диском видел только в старых фильмах. Именно из такой в картине «В джазе только девушки» прострелили виолончель. Поэтому устоять не смог. Вообще-то, вначале хотел поменять гангстерскую трещотку на один ППД, но где мне тягаться в торгах с половозрелым, да еще и напуганным евреем. Как он меня в процессе обмена заодно и из полушубка не вытряхнул, ума не приложу.

Так что теперь я счастливый обладатель раритета и предмета насмешек Сереги. Ну, пусть прикалывается, если хочет. А у меня уже собралась нехилая коллекция. «Маузер», «лахти», «зиг-зауэр», полицейский «вальтер» и крохотный «Браунинг № 5» с перламутровыми накладками на ручке. И хотя коллекционировал исключительно пистолеты, мимо «томпсона» пройти просто не смог… На фронте же опять начались нездоровые шевеления. Немцы, после того как их главный партайгеноссе поимел в извращенной форме весь свой генштаб, а потом, пустив пену изо рта, просимулировал бешенство, встрепенулись и передумали впадать в зимнюю спячку.

Наши плотно стояли на рубеже рек Лама, Руза и Нара. Поэтому фрицы, покумекав, решили, как нормальные герои, пойти в обход. Главные удары наносились на Клин и Рогачев с севера и на Тулу и Каширу с юга. Здесь уже сильно заволновался наш верховный. Причем настолько сильно, что я опять был выдернут в Москву. Беседа проходила на этот раз в Кремле. Сталин ходил мрачной букой, временами пытаясь раскурить неприкуренную трубку.

— Вы, товарищ Лисов, все-таки уверены, что враг не войдет в город?

— Так точно, товарищ верховный главнокомандующий! Насколько я вообще могу доверять своему предвидческому дару. Будет какая-то помощь с востока, которая остановит немцев. Может, войска из какого-нибудь резерва подойдут? Точно сказать не могу. Но немцы в Москву не войдут.

При этих словах Виссарионыч коротко глянул на Берию и кивнул головой. Ну, правильно. Откуда мне, простому старлею, знать, что с Дальнего Востока и Сибири сейчас вовсю гонят воинские эшелоны. По идее — это страшная государственная тайна. А сидящие передо мной еще и не знают, успеют ли эти войска вовремя. Сталина, похоже, мои слова успокоили. Во всяком случае, он прикурил наконец трубку и гораздо бодрее прошел по кабинету.

— А что вы еще чувствуете?

— Вы знаете, товарищ верховный главнокомандующий, мне кажется, немцы не только в город не войдут, а буквально меньше чем через месяц мы сами нанесем такой удар, что отбросим противника километров на двести пятьдесят от Москвы.

Потом, взяв мхатовскую паузу в несколько секунд, добавил:

— Да, точно. Я в этом уверен. И еще есть сведения, касающиеся лично вас.

Сталин поднял брови и подбодрил:

— Говорите, я вас внимательно слушаю.

— У меня такое впечатление, что в конце этого месяца немцы вас собираются убить. Чуть ли не десант в Кремль скинут… Мне так кажется.

Это я его предупреждал о будущем немецком десанте на Воробьевых горах. До усатого правителя фрицы, понятно, не добрались, но такой козырь иметь очень здорово. Пусть теперь после уничтожения диверсантов думает, что это я его спас. Лишний плюс мне точно не помешает. Верховный замолк, глядя в окно и, видимо, что-то соображая. Вот кто действительно паузу держать может. Минут пять, наверное, молчал. Я стоял, стараясь громко не сопеть простуженным носом, но потом не выдержал и шмыгнул. Сталин обернулся на звук, оглядел меня и распорядился принести чаю. Потом прошел туда-сюда по кабинету и неожиданно спросил:

— Илья Иванович, почему вы меня зовете все время только «верховный главнокомандующий»? Вот Лаврентий Павлович, — он показал трубкой на Берию, — обращается ко мне «товарищ Сталин». Или Иосиф Виссарионович. Маленков так же говорит. Тимошенко, Жуков, все остальные. Только вы ко мне по должности постоянно обращаетесь. Я вам что, не нравлюсь?

Вот так пассаж! Интересно, что он этим хотел сказать, а главное совершенно не по теме? Добивается нежной и пылкой любви? На хрена ему это нужно? И на слова о покушении вообще никак не отреагировал. Все-таки полет мысли всех этих шишек для меня остается полной тайной. Но отвечать надо, поэтому, еще раз шмыгнув, сказал:

— Ну, по имени-отчеству обращаться неудобно, все-таки вы глава государства, а я старший лейтенант. Наглостью отдает. Сталиным вас называть можно, но это ваша гражданская… — чуть было не сказал кликуха, но вовремя поймал себя за язык, — гражданское имя. А мы люди военные, поэтому и называю вас верховным главнокомандующим. А насчет, нравитесь или нет, могу сказать, что я вас очень уважаю. Люди вашего уровня вообще крайне редко встречаются. Из исторических примеров только с Петром Первым сравнить могу. А когда побывал у вас на даче, уважения еще больше прибавилось.

Верховный слушал меня, благожелательно улыбаясь и кивая в такт словам. Когда я добавил про дачу, он удивленно поднял брови и спросил:

— Как это вам моя дача уважения прибавила?

— А просто я ездил со своим командиром на Кировский завод. Так там у его директора Зальцмана не дом, а хоромы целые. И обставлены прямо по-барски. Я думал, что все наши руководители так живут. А у вас когда побывал, понял, что далеко не все. Вы себе такого не позволяете. Вот уважения и прибавилось.

По мере того как я говорил, глаза у Сталина сужались и рука, в которой была трубка, сжалась в кулак. Но сказать он ничего не успел, так как принесли чай. Виссарионыч за секунду опять поменялся, став радушным хозяином.

— Садитесь, товарищи. Будем пить чай. А если Илья Иванович не ошибся в своих… — Он слегка замялся. — …Предположениях, то скоро мы выпьем не чай, а хорошего вина, за победу наших войск в битве под Москвой.

Потом уже, провожая нас, сказал, обращаясь ко мне:

— Вы, товарищ старший лейтенант, можете называть меня по имени-отчеству. Это не будет наглостью.

Возвращаясь обратно к своим, я думал, что теперь Сталин из города точно не свалит. Он и в моем времени оставался на месте, но здесь все идет немного по-другому. Вдруг рванет на запасной КП? Тогда Москве точно капут. И сибиряки не помогут. А Зальцмана очень удачно слить получилось. Вроде ненароком, к слову пришелся, но теперь ему покажут мать Кузьмы. Не мог я простить этому деловару ни махинации с военприемкой, ни то, что наши тяжелые танки в результате его действий оказались по своим характеристикам едва ли не хуже, чем Т-34. И ездили эти КВ с вечно слетающими гусеницами, клинящим движком и собачьей писькой вместо орудия. Одно только название, что тяжелый танк, правда, броня все же соответствует.

Прислонившись к холодной дверце, потихоньку кемарил, вспоминая высочайшее чаепитие. Ведь кому скажешь, с кем чаи гонял, не поверят. И под урчание мотора, несмотря на задувающий в какие-то щели ветер, уснул.

* * *

Через несколько дней после приезда Колычев ошарашил новостью:

— Собирайся в командировку. Полетишь в Ижевск. Твоих гранатометчиков туда переводят. Подальше от фронта. Будут строить большой завод.

— А я тут причем? Я же не строитель? Чего мне там делать?

От этого предложения полковника завис напрочь. Блин. Где тут связь между диверсантом и заводом, я не видел совсем. То есть видел, но только если этот завод на воздух поднять. Так и сказал Ивану Федоровичу. Он начальственным рыком отмел мои возражения, но потом объяснил:

— Там строителей и без тебя хватает. А ты, со своим нахальством и полномочиями, быстро все провернешь. Твоя идея была, с этими стреляющими трубами, вот теперь и расхлебывай.

Полковник улыбнулся, показывая, что это он так шутит, а когда я опять попробовал брыкаться, пресек все отмазки, сказав:

— Не я это придумал. Так что выполняй. Сейчас в Москву, там получишь инструкции и документы. А оттуда дальше — в Удмуртию.

И видя мою вытянувшуюся физиономию, подбодрил:

— Ты не пугайся. Это недели две-три, не больше. А может, и быстрее все сделаешь. Возвращайся, мы тебя ждать будем.

Вот, блин, работка подвалила! Меня что, за проныру-хозяйственника считают? И кто мог Колычеву такой приказ дать? Ну кто — понятно. От небожителей кремлевских идея исходит. Только вот зачем — неясно. Я поплелся собираться, попросив напоследок:

— Товарищ полковник, вы Пучкова пока сильно к немцам не гоняйте. У него бросок с левой еще плохо выходит. И ногу на вчерашней тренировке подвернул.

— Да не волнуйся ты, я знаю. Давай, иди уж!

Глава 6

«Себя от холода страхуя, купил доху я на меху я, но в той дохе дал маху я…»

Летели уже часа два. Меня с недосыпу укачивало и тошнило. Поэтому, чтобы не оконфузиться перед несколькими гражданскими, что летели со мной, я, кутаясь в большой тулуп, которые всем выдали перед вылетом, орал песни. Вроде помогало. Пол, во всяком случае, пока не испачкал. И до моего ора дела тоже никому не было. В салоне все гудело, хуже, чем в вертушке, поэтому для разговора надо было кричать собеседнику в ухо. Так что бесед не вели, а каждый занимался своим делом. Я вот, например, пел…

В Москве мне дали довольно странные инструкции — помочь максимально быстро выбить все необходимое для начала скорейшего производства «изделия «Гром»». Это так они гранатомет обозвали. Второе общеупотребительное название у него было РПГ-1. А первое дали, как у нас принято, для секретности.

Выяснилась еще одна вещь. Меня в Удмуртию посылали вроде как в ссылку. Берия, который сам меня инструктировал, сказал, что верховный, узнав о моем сольном выступлении при отражении атаки возле госпиталя, сильно ругался. И даже по-грузински. А это у него, оказывается, признак большого раздражения. Лаврентий Павлович добавил, что Сталин, зная о моей взаимосвязи между предсказаниями и встрясками, сказал, что от общения с нашими бюрократами встряска у меня будет не меньше, чем на фронте. И что б я минимум три недели не смел появляться в районе боевых действий.

Вообще, аргументация была такой же, как и у Колычева. Типа, ценная голова, большая польза и в немецком тылу как дома, то есть почти в полной безопасности. А вот на передовую больше ни шагу. Там, мол, шанс быть убитым возрастает непомерно.

Только сейчас начал осознавать, какая удачная была придумка связи между адреналиновой накачкой и ясновидением. А то законопатили бы меня за толстые стены и выпускали только, чтоб выслушать очередное откровение. Но опасаются, удавы траншейные! Вдруг Кассандра от плохого отношения свой дар потеряет. Вот теперь и лечу в Ижевск, имея туманные указания и бумагу, которой Иоганн Вайс позавидовал бы. У него в аусвайсе весь зверинец расписался, кроме Адольфа Алоизовича. А у меня полный комплект. Красная подпись самого верховного есть. Так что оторвусь на всю катушку. Еще там, в своем времени, мне приходилось сталкиваться с оборзевшими до изумления чиновниками. Руки просто чесались отвернуть лукавые головенки этих мудаков. Тогда приходилось сдерживаться. Интересно, что сейчас будет, если начну стучать фейсом об тейбл особо наглого чинушу? Обязательно проверю. И ни хрена мне не сделают. А то, что такой встретится, ни малейших сомнений не возникало. Это племя даже дустом не возьмешь, и со временем они не меняются.

Один раз садились для дозаправки. Меня наконец перестало мутить, и я поспал. Соседи, похоже, были рады. Когда к шуму движков еще и чей-то ор примешивается, это не есть гут. Приземлились уже в темноте. Попутчиков забрал ожидавший их автобус, а меня, оказывается, ждала черная эмка. Вот блин! Дорос уже до персональной машины. Познакомившись с водителем, смешливым молодым пареньком, попросил его отвезти в гостиницу. Может, тут и принято ночью работать, но я так не привык. Хороший сон всегда был предпочтительней ночных бдений, ну конечно, если эти бдения не с симпатичной барышней. Знакомых особ женского пола тут пока не было, поэтому буду просто спать.

Наутро все и всех знающий шофер отвез меня к месту будущего завода. Там уже вовсю кипела жизнь, чего-то рыли, бетонировали, устанавливали. Под будущий завод выделили несколько огромных цехов, и сейчас их активно реконструировали. Руководил стройкой маленький толстенький человечек, которому для полного антуража не хватало только черной шляпы с пейсами. Но рулил он столь шустро, что я его моментально зауважал. Дав транды водителям, он тут же переключился на бетонщиков. Причем, насколько я понял, ЦУ давал грамотные, только иногда сверяясь с чертежами, рулон которых был зажат у него под мышкой. Разглядывая снующих людей и разной степени побитости полуторки, которые, как у нас принято, с матами разгружали возле ворот цеха, неожиданно увидел знакомую физиономию. О, это ж Прохоров, спец, за которого меня Сталин поручиться вынудил. Подошел, поздоровался. Иван Ильич обрадовался встрече и тут же начал рассказывать последние новости. Он, оказывается, еще чего-то намудрил, и теперь граната из РПГ будет лететь дальше. Станки обещают установить уже на следующей неделе. Еще через неделю должны будут закончить ремонт стен и кровли. Ни фига себе темпы. Я вспомнил, как соседу шабашники строили дачу, и прибалдел. Понятно, что коробка здания уже была, но один черт, целый завод за три недели отгрохать. И развернуть производство из чуть ли не полукустарного в полноценно промышленное. В мое время или люди другие уже пошли, или просто на работу все забили, но о таких скоростях и не слышал….

На обеде Прохоров познакомил меня с шустрым толстячком — начальником строительства.

— Зусман Яков Семенович. Очень пгиятно с вами познакомиться, молодой человек.

Я не ошибся в национальной ориентации этого колобка. Теперь точно можно быть спокойным за сроки. Вообще народ не любит только глупых евреев. Даже не столько глупых, сколько хитрожопых. Причем это именно они считают себя исключительно хитрыми, пытаясь кинуть ближнего своего. Умный же еврей не только очень хорошо делает дело, имея свой законный гешефт, но и никогда не обделяет окружающих. Причем ни в коем случае не в ущерб качеству работы. В итоге все остаются довольны. В наше время примером такого умного еврея можно считать Абрамовича. И сам в шоколаде, и все, кто на него работают, в полном довольстве. Ну, это, правда, единичный случай — олигарх однако. А сколько безвестных тружеников куют свою копеечку вроде из ничего. Вот и этот наверняка сделает все качественно, в срок, еще и навар поимеет. Как это у них получается, для меня лично — тайна великая. Поэтому, уважительно пожав пухлую ладошку, я еще и поинтересовался, нет ли каких-нибудь проблем со строительством. Он сразу замахал руками:

— Что вы, что вы! Какие проблемы! У нас все как часики работает, можете не сомневаться.

…Сглазил, шустрик картавый. Через пять дней проблемы появились. Грустный Зусман сидел в своей будочке и что-то писал в толстой потрепанной тетради с клеенчатой обложкой.

— Кому сидим? Зачем не работаем?

Пребывая в хорошем настроении, я еще не понимал, почему половина работ на стройке встала.

— Закройте дверь, молодой человек. Дует.

Меня сей меланхоличный ответ насторожил, потому как первый раз видел этого веселого живчика в таком упадническом состоянии. Оказывается, нет бензина. Нигде.

— Вы представляете, — говорил пухлый начальник, трагически закатывая глаза, — даже мне, мне — Зусману, не удалось достать жалкой цистерны топлива! Говорят, в лучшем случае только через два дня.

Во, блин, косяк! Похоже, назревает встреча с местной бюрократией. Ну, держитесь, чинуши государственные! Взяв у Семеныча координаты точки добычи бензина, поехал туда сам. Препятствий в виде секретарш и прочих референтов я не встретил. Даже странно как-то. Целый начальник нефтебазы, а доступ к нему свободный. Может, на обед все свалили? Хотя и время не обеденное. Поэтому, постучав в дверь, просто вошел. За столом сидел худой мужик с серыми кругами под глазами и что-то писал. На директора он не тянул. Вид несолидный, нет барственной искры во взоре.

— Проходи, садись, — сказал мужик, отложил ручку и устало потер глаза. — Только если ты за бензином, то сразу скажу — нет. Даже если у тебя накладные самим наркомом подписаны. Слили все насухо. Только через два дня обещают.

Директор встал из-за стола и, хромая, подошел к сейфу, на котором стоял графин. Потом еще раз посмотрел на застывшего посетителя и добавил:

— Или ты по другому вопросу? Чего молчишь, старшой?

М-да… Я ехал на эту нефтебазу, рассчитывая помахать шашкой, нагнуть вороватого начальника, вытрясти из него необходимое и гордо вернуться на стройку. Сработали современные стереотипы — если госслужащий, то обязательно барыга. Этот на чиновника в моем понимании не походил совсем. Боевой запал исчез сам собой. Пришлось объясниться и отвалить не солоно хлебавши. Было на пару секунд искушение, чисто из хвастовства, показать мою бумагу, подписанную не каким-то там бензиновым наркомом, а самыми страшными людьми государства. Но этот мужик ее бы точно не испугался. Удивился бы, и все. И горючки от такой демонстрации не добавится. Поэтому понты кидать не стал, а просто, попрощавшись, вышел из кабинета.

Делать было совершенно нечего, поэтому, отпустив машину, я пошел прогуляться по городу. Забрел даже на местную барахолку. Размахом она совершенно не поражала. То ли дело у нас — толкучки занимают десятки квадратных километров. А здесь так себе — очень жалкое подобие. И торговали действительно барахлом. Какими-то патефонными иголками, самодельными свечками, картинами в облупившихся рамах, керосином в бутылках из-под лимонада, ношеной одеждой, в общем, туфтой разной. Пока щелкал клювом, бродя меж людей и разглядывая барахольные развалы, у меня захотели стырить… уж не знаю даже чего. Этот карман шинели точно был пустой и даже с дыркой. Вот через эту дырку я и сунул деньги в галифе, расплатившись за покупку массивного серебряного портсигара. Поэтому, когда почувствовал легкое шевеление, прихватил в кармане шаловливую ручку, резко повернулся, придавив пальцы ворюги еще сильнее и беря их на излом.

— Уй-уй-уй! — фальцетом завопил тщедушный штымп, приседая на корточки.

Подцепив его пальцами за косточку возле глаза и нижнюю челюсть, отпустил вывернутую руку и замер, соображая, что же дальше с ним делать. Был бы подросток, можно было дать подзатыльник и отпустить. Но это не пацан, и теперь я пребывал в некоторой растерянности.

— Э-э-э! Командир! Ты зачем инвалида обижаешь?

Мельком оглядев перекошенную от захвата морду карманника и не найдя на нем никаких признаков инвалидности, кроме разве что умственной, повернулся к говорившему.

Оба-на! Типичные братаны разлива сороковых годов. Широкие штаны, заправленные в сапоги, разболтанная походочка, распальцовка, и у каждого на шее кашне. «Уголки», в количестве трех штук, подвалили ближе. Один из них, одетый в довольно приличное пальто, худой и явно резкий, сверкнув фиксой, продолжил базар:

— Ты чо, глухой? Быстро, бля…

Договорить он не успел.

— Что здесь происходит?

Ну вот и местные стражи порядка. Шустро как подвалили. Наши обычно появляются только пострадавших забрать и бумаги составить, а эти, как джинны из бутылки, в секунду материализовались. Радетели инвалидов также в момент исчезли в толпе.

— Да вот, сам смотри, сержант. Ворюгу поймал.

Мент, мельком оглядев сморщенную физиономию карманника, расплылся в улыбке:

— Сазон, ты ли это? Тебе ж еще лет пять сидеть оставалось. Или побегать решил?

И уже обращаясь ко мне:

— Спасибо, товарищ старший лейтенант! Помогли нам. У вас время сейчас будет с нами пройти и этого субчика оформить?

Ни фига себе! Времени у меня вагон, но вот интересно, а если бы я сказал, что сейчас не могу? Попросили бы прийти в удобное время? А этот хмырь загорал бы на нарах в ожидании, когда у меня появится настроение на него показания давать? В таком вот духе и спросил у сержанта.

— Конечно, — удивленно взглянув на меня, ответил тот. — Вы командир Красной Армии, у вас своих дел может быть по горло. Чего ж вам под какого-то урку подстраиваться?

Охренеть. Я от такого оборота заколдобился напрочь. Вот это сервис! Находясь под впечатлением от милицейского обхождения, сходил с ребятами в ментовку. Там оформили задержанного, а меня еще и чаем напоили. Посидели, поболтали с дежурным. Он пожаловался, что у них много народу на фронт забрали, а бандиты, это почуяв, совсем оборзели. Глотая чуть подкрашенный кипяток, сочувственно кивал и думал, как получилось, что такие нормальные пацаны через жалкие сорок — пятьдесят лет выродятся в полных ушлепков? Такое впечатление, что разговариваю не с русским ментом, а как минимум с английским бобби. Такому даже в голову не придет крышевать бабок на рынке или получать мзду от местного ворья.

Когда вышел от гостеприимных стражей порядка, совсем стемнело. Машину я отпустил до завтра, поэтому потопал по ночным улочкам пехом. До гостиницы оставалось квартала три, когда за спиной услышал шаги и меня окликнули:

— Эй, военный! Не подскажешь, как на Советскую пройти?

Оглянувшись, увидел догоняющего меня мужичка. Может, я и глючу, но подходящий ко мне явно был из местных фартовых. Характерная походочка, нагловатая морда, только что пальцы не гнул на манер современных братков. Ну, по мне так лучше перебдеть, чем наутро мою холодную и ограбленную тушку найдут в канаве. Поэтому, повернувшись боком и не теряя его из виду, вытянул руку, показывая направление и медленно протянул:

— М-м-м… это там вроде вон…

Закончить не успел. В руке у вопрошавшего блеснул нож, и эта паскуда попробовал меня им в печень ткнуть! Угу… Плавали — знаем! От резкого удара локтем в переносицу мужик охнул и выронил нож. И в тот же момент из подворотни выскочила знакомая троица. Вот ведь неугомонные. Они меня, выходит, всю дорогу пасли. Интересно — что теперь предложат? Я эти натуры знаю. Им сейчас просто так резать меня не интересно. Им поговорить надо сначала. Поглумиться малость и только потом кишки выпустить. И действительно, фиксатый, держа меня на мушке вытертого нагана и кривя губы, процедил:

— Ну что, сука? Тебе ведь по-хорошему предлагали кипеж не поднимать. А теперь мой кореш у легавых сидит. За такое отвечать надо.

Пока он толкал речь, остальные двое, поигрывая ножами, приблизились почти вплотную. Эх, урки! Как говорил один персонаж вестерна, хочешь стрелять — стреляй, но не надо долго болтать. Я ведь тоже — вовсе не супермен. Пули зубами ловить не могу. Стрельнул бы бандюган из переулка, я ведь его даже не видел, и всех делов. Но дешевые понты, как всегда, подвели криминальный элемент. Резко уйдя с линии прицеливания и прикрывшись орлом в шикарном малахае, влепил тому кулаком в горло. Фиксатый среагировал на удивление быстро, успев всадить две пули в своего кореша, которым я прикрывался. Больше он палить не стал. Да и тяжело вести огонь с финкой в глазу. С пяти шагов я даже в темноте не промахиваюсь. Последнему бы ноги сделать. Но он, видно, еще ситуацию не просек, поэтому попробовал наскочить на шуструю жертву, размахивая ножом и вопя что-то матерное. Ну, как хочешь… Оставлять его в живых я не собирался. И так война идет, а тут еще всякая погань воздух портить будет…

Оглядев живописно раскинувшиеся тела, вытащил свежекупленный портсигар и с удовольствием закурил. Интересно, на этот раз сколько времени ментов ждать придется? В общем, сигарету выкурить не успел. Пяти минут не прошло, как по улице послышался топот бегущих ног.

— Кто стрелял? — спросил высокий младший лейтенант, подходя ко мне и окидывая место побоища заинтересованным взглядом. Его напарники грамотно держали улицу. Двое с винтовками проскочили до переулка, откуда вылез фиксатый с шоблой, а автоматчик сдвинул оружие так, чтобы в любой момент открыть огонь.

— Вон тот стрелял. У которого нож из глаза торчит. Напали, ограбить видно хотели, да не получилось.

Младшой проверил мои документы и, повосхищавшись подготовкой, послал человека за машиной. А меня отпустили! Да еще и поблагодарили! Нет. Сегодня я испытал шок еще круче, чем при попадании в это время. Просто представил себе картину: возвращается офицер (в нашем будущем, разумеется) домой. На него в темном переулке налетает местная гопота. Офицер их всех валит, может, даже из табельного оружия, и, дождавшись ментов, которые его еще и благодарят, спокойно идет дальше пить чай с плюшками. Ё-мое! И какое время теперь считать мрачным прошлым, а какое светлым будущим?! Да у нас офицеру проще было самому застрелиться, чем потом его за массовое убийство опустили бы на всех уровнях, выперли из армии и пожизненный срок на сладкое сунули. Я отлично помнил случай, когда беременная деваха пристрелила из ружья грабителя, впершегося к ней в дом. Дали три года, учитывая беременность и что она дома была, а не по улице с ружьем бегала… Вот сука! Ну когда у нас все поменялось? Ведь сейчас и менты нормальные. И чиновники, не скажу душевные, но хоть с пониманием относящиеся. И закон работает так, как надо, а не раком, как в моем светлом, блин, будущем!

Придя в номер, еще долго ворочался на кровати. Уснуть никак не получалось. Все сравнивал и сравнивал. Какие, в жопу, массовые репрессии?!.. У меня вообще геноцид в полный рост идет, а по телику педрилы песни голосят по всем каналам. Народ мрет так, что никакому Сталину и в страшном сне не снилось, а нам америкосовские подсиралы лапшу вешают, мол, покайтесь, покайтесь в своем мрачном прошлом. У-у-у, суки! Сон вообще пропал. Встал, взял папиросы и закурил, сев на маленький диванчик. Сейчас бы водки выпить, может, тогда отпустит? Зараза! Никогда не был любителем пития, а теперь вдруг захотелось. Только уже под утро, сидя на этом самом диванчике, удалось закемарить…

Наутро встал злой и невыспавшийся. Еще и серая хмарь за окном не прибавляла настроения. Опять пошел снег, да еще с ветром. В моей хипповой комсоставской шинели задубел, пока дошел до столовой. И чего, дурак, полушубок не взял? Таскаться не хотелось, а теперь вот ходи, мерзни. В столовке народу было немного, и я сразу обратил внимание на трех парней в морской форме. Интересно, что мореманы тут, в степи, забыли? Видно, тоже командированные. Взяв пожрать, уселся за соседний столик и машинально, вполуха, стал слушать их треп. Парни весело ржали, а один из них, видно продолжая начатый разговор, травил о своих приключениях в Америке. Он туда в транспортном конвое ходил. Рассказывал, что там о нашей войне народ толком и не знает. То есть портовые-то в курсе, кому и зачем грузы идут, а в городе, где он был в увольнении, люди о войне в основном и не слышали. Говорил, что их кока-кола — это типа нашего лимонада, только слишком сладкая, а вот американки, мордально, очень даже ничего. Видел негров, которые вовсе не выглядели угнетенными, а работали наравне со всеми в порту. Тут я даже несколько удивился. С ума сойти, оказывается негры в середине ХХ века еще и работали, а не сидели поголовно на пособии, как это происходило в конце того же века! Потом пошли обычные байки о похождениях за границей. Рассказывал, как они с солдатами из частей сопровождения грузов скорефанились. Говорил смешно, с прибаутками. Тут я на секунду перестал жевать, потому что услышал:

— А сержант их в таком открытом квадратном вездеходе сидел. Так он взял с сиденья маленькую рацию, вот не соврать, чуть больше телефонной трубки и сказал, чтобы еще пять упаковок привезли.

Мореманы опять заржали, а я даже жевать перестал. На секунду подумалось, что америкос по сотовому говорил. Причем ведь сначала даже внимания не обратил на упоминание о телефоне. Секундой позже дошло — какая на фиг сотка?! А потом я чуть и не подавился. Рация! Как там ее, уоки-токи? Нет, они позже пошли. А эта вроде как называлась «хенди-токи». Во всех штатовских фильмах про войну обязательно присутствует эта труба, похожая на накачанную стероидами телефонную трубку. И радиус действия у нее солидный. Километров на десять точно берет. Блин! По такой вот рации в каждую роту хотя бы, насколько проще руководить войсками было бы! А еще лучше в каждый взвод. На фронте связь и карты значат не меньше, чем танковая дивизия, заначенная в резерве. Навидался я этой связи — что радийной, что линейной, — по самое не могу. Когда надо — она всегда отсутствует. Если линейная — то или осколками посечена, или изоляция нарушена и сигнал не проходит. Если радийная, то или помехи, или вообще не работает. Хотя тут, конечно, от подготовки радиста зависит. Тот же Мишка Северов, к которому я в госпиталь ездил, за рацией следил, как за невестой. Но таких, как он — шарящих в аппаратуре, — очень мало. В основном только и могут, что горестно взывать к эфиру:

— Дуб! Дуб! Я — Тормоз! Ответьте! Прием!

Да и громоздкие слишком эти ящики. Много с ними не побегаешь. А эта американская ходилка-говорилка — самое то! Я одно время даже вспоминал о такой рации, но думал, их только к концу войны изобретут. А если они уже есть — это другое дело! Теперь с начальства не слезу, пока в войска такие рации не пойдут. Пусть или у штатовцев закупают, или по лицензии здесь делают, или вообще тырят принципиальную схему, дополняют нашими ноу-хау и выпускают как свой — чисто советский, брендовый продукт. А то на фронте ходят дивизии кругами, орут в свой испорченный телефон и воюют по глобусу, потому как и карт нормальных тоже нет. Хотя что там — нормальных! Часто одна карта только у командира полка есть. Остальные ее перерисовывают, каждый в силу своего художественного таланта. У немцев, к слову сказать, с картами тоже не лучше. Используют размноженные карты еще немецкого генштаба, кайзеровских времен. Но у фрицев их хоть читать умеют. Наш же Ванька-взводный после трех месяцев училища только и может, что «ура» крикнуть и людей поднять в атаку. Поэтому и продолжительность жизни у советского командира взвода в среднем три дня. Чему за три месяца вообще можно научить? Всех кадровых положили в самоубийственных встречных атаках начала войны, вот теперь щеглов, сразу после десятилетки — в училище и на фронт. Ему только-только восемнадцать стукнуло. Какое там чтение карты? Какое тактическое планирование? Уже нормально, если лево-право не путает и по-русски понимает. Вот и суют таких, без связи и с самодельными картами, в которых черт ногу сломит, немцев бить. Хотя те, кто выживает, — бьют еще как! А с нормальной связью, что могут эти рации обеспечить, еще лучше бить будут. Решено! Я не я буду, если эти средства связи в нужных количествах не выбью!

Настроение заметно улучшилось и, доев завтрак, вышел покурить на улицу. Снег все так же шел, но зато ветер прекратился и вроде даже потеплело. Идти на стройку не было никакой охоты, поэтому решил пробраться в цеха, где изготавливали ПТР. Была у меня насчет него одна задумка. Сначала, конечно, зашел к режимщикам. Главным там был целый майор НКВД. Точнее, полное звание было — старший майор НКВД.

Все-таки прикольные у нас сейчас чины существуют. Майор, насколько я помню, — это и так старший. А тут вроде старший вдвойне. Нет, чтобы просто подполковником обозвать, обязательно с выпендроном нужно. Хотя по армейским знакам различия он соответствует генерал-лейтенанту. Так вот, этот дважды старший меня сначала построил и послал. И тут наступил момент триумфа. С элегантной небрежностью я продемонстрировал свою грозную бумагу. Ей-богу, чувствовал себя Атосом, показывающим подобный документ кардиналу. Майор стразу стал сама любезность. Выскочив из-за стола, проявил личную готовность сопровождать меня в экскурсии по заводу и оказывать, так сказать, всяческое содействие. Извинившись и оставив меня на пять минут, супермайор после возвращения пригласил следовать за ним. Прогулявшись по цеху, с интересом посмотрел на процесс изготовления оружия. Захватывающие зрелище! Потом наметил будущую жертву. Жертва была крепким стариканом с седыми усами и солидным видом, к которому периодически подбегали за консультацией пацаны — фэзэушники. Дождавшись, когда очередной вопрошающий свалит, я подошел со своей просьбой.

А желание у меня было не запредельное. Хотел заполучить себе такое ружье в эксклюзивном, так сказать, исполнении. Дедок сначала покачал головой и выразил сомнение, но старший майор лично сбегал за главным инженером, и дело потихоньку пошло. Инженер сначала тоже задумался, но под пристальным взглядом особиста выразил готовность сотворить, что я у него просил. Только вот, конечно, не завтра.

— Завтра мне оно и не нужно. У вас еще недели две есть. Понятно, что такие изменения сразу не сделаешь. Тем более место крепления оптики я сам еще не готов показать. Ну и разумеется, сверхурочная работа будет простимулирована.

Тут все на меня так руками замахали, как будто я предложил Троцкого откопать и подселить в мавзолей. Ну, как хотите. Мое дело предложить. Попрощавшись с мастеровыми и разлюбезным майором, поскакал на барахолку. Во время моего прошлого визита я там хорошо пообщался с одним пенсионером. Он торговал театральными бинокликами, лупами, лампами для керосинок. Среди прочей мелочевки увидев подзорную трубу, я удивленно поинтересовался ее происхождением. Оказывается, этот старик сам ее сделал. И корпус, и линзы. Ну ладно корпус, это фигня, но линзы! До этого даже не предполагал, что на дому можно делать оптику! Правда, в процессе разговора выяснилось, что дедок не сами линзы изготовлял, а увлекаясь астрономией, просто имел большой их запас на дому. Вот сейчас я и шел к этому мастеру со своим важным и доходным для него заказом. Дед поначалу тоже пробовал брыкаться, но когда была озвучена сумма, покряхтев, согласился.

— Только слышь, служивый, я это дней десять делать буду, не меньше.

— Папаша, какой базар! Только чтоб качественно было и крепко. И еще — за скорость, если что, доплачу премиальные.

Оптических дел мастер еще покряхтел, а потом неожиданно попросил у меня документы. Вот те номер. Интересно, он меня за кого принял? Я продемонстрировал свое офицерское удостоверение, и бдительный старикан вроде упокоился. Договорившись, что подойду через неделю, узнать, как дела, с легким сердцем поехал на стройку к гранатометчикам.

Теперь дни полетели веселее. На заводе, где выпускали ПТР, стал вообще своим человеком. Каждый день приходил посмотреть, как продвигается изготовление моего заказа. Усатый дедок подошел к делу творчески и внес несколько предложений, до которых я сам не додумался. Одобрив такой подход, выбил по линии ОРСа доппаек всем принимавшим участие лицам. Народ был очень доволен. Правильно — голод не тетка, а на карточки особенно не разгуляешься. Через шесть дней пошел к изготовителю оптики. Мастер, увидев меня, обрадовался, но при этом странно косил в сторону. Заказ этот стахановец уже сделал, и я с удовольствием разглядывал мощный, качественно изготовленный оптический прицел.

— Здравия желаю, товарищ старший лейтенант!

Обернувшись, увидел за спиной знакомого мента — сержанта.

— О! Привет, служба! Ну, как дела? Карманников на своем участке всех вывел?

— Да они как тараканы, одних выловишь — десять появятся. Только я по другому делу. В прошлый раз вы один протокол не подписали, поэтому можете с нами пройти, подпись поставить?

Странно как-то смотрит этот мент. Вроде и шутит, но глаза холодные, без смешинки. И напарники его стоят интересно. Как будто просто рядышком, но я-то вижу, что куда ни дернусь, они меня в момент блокируют. И шинелька ментовская на том, что справа, большевата будет. Как будто с чужого плеча. Интересное дело.

— Конечно, не затруднит, сейчас вот с продавцом расплачусь, и пойдем. Когда сунул руку за деньгами, отследил, как напряглись менты. Да за кого же они меня тут держат? В прошлый раз так душевно пообщались, а сейчас смотрят, как Ленин на буржуазию. Отдав деду деньги и, как обещал, накинув за срочность, пошел конвоируемый, по-другому это не назовешь, в сторону знакомого отделения. Только в него вошли, меня крепко ухватили за руки, а сержант ловко забрал из кобуры пистолет. Я брыкаться не стал, ожидая продолжения. В виде продолжения обыскали и забрали документы. Тут на сцене появилось еще одно лицо в форме капитана НКВД. Окинув всех критическим взглядом, он приказал провести задержанного в комнату для допросов. Ну, блин, чем дальше, тем веселее. Я уже задержанный. Капитан уселся за стол и, кашлянув, спросил простуженным голосом:

— Товарищ старший лейтенант, потрудитесь объяснить, зачем вам нужен оптический прицел?

Тю! А я-то уж думал! Хоть и не особо опасался с самого начала, но дышать все равно стало легче. Прищурив глаза и глядя на гебешника особым чекистским взглядом, которому научился у ребят-особистов, задал встречный вопрос:

— C какой целью интересуетесь?

Капитан не повелся на такую подначку. Вдохнув, он сказал:

— Лейтенант, не придуривайтесь, а отвечайте на вопрос. Вы понимаете, чем это пахнет?

Сразу почему-то вспомнилось гоблиновское «Вот и в воздухе чем-то запахло».

Я цыкнул зубом и, не отвечая на риторический вопрос, попросил:

— Командир, ты вон на ту бумагу посмотри. Да вот эту, что в самом низу лежит.

Капитан открыл мощный документ и начал читать. Вот железный мужик. Только щекой дернул, даже лицом не взбледнул. Потом поднял на меня глаза и несколько секунд удивленно разглядывал. Видно, приняв какое-то решение и приказав охранять задержанного, быстро слинял минут на десять. Звонить, наверное, побежал. Вернулся уже с моим пистолетом и весь смущенно улыбающийся.

— Прошу извинить, товарищ старший лейтенант. Недоразумение вышло. Вот ваше оружие.

Пока я распихивал ксивы по карманам, кэп, все так же смущенно покашливая, объяснял:

— Ну сами посудите. Михаил Федорович, это у которого вы прицел заказывали, сразу к нам пришел. Его подозрение взяло — зачем командиру из НКВД оптический прицел? Если по службе — тогда почему у него заказывает? Нам эти подозрения показались логичными, вот так и получилось.

— Ага. Вы меня за немецкого шпиона приняли, который любимую снайперку профукал и теперь судорожно пытается восстановить подотчетное оружие?

Гебешник опять дернул щекой, видно, оправдываться ему приходилось нечасто.

— Ну, конечно, несколько утрировано, но подозрения были.

— Ладно, капитан, замнем! Единственно, совет хочу дать.

Он заинтересованно повернулся ко мне.

— У вон того, длинного, шинель милицейская не по размеру. Вроде мелочь, но в глаза бросилось. И взглядами они уж очень сверлят. Настоящий шпион моментом бы просек, что тут нечисто. Спокойней надо быть и не фиксировать напряженно объект, а расфокусировать зрение немного. Тогда никто не насторожится, и они не только задержанного, но и что вокруг творится, в поле зрения держать будут. И самое главное — вот это, — я выдернул нож, висящий между лопаток, и крутанул его перед глазами капитана, — они упустили.

Гебешник сначала рефлекторно отшатнулся, а потом заинтересованно спросил:

— В ножнах на спине висел?

И после моего кивка продолжил:

— Ну, я им устрою банный день. Хотя, с другой стороны, молодые, только учатся. И скажу — в общем, нормально у ребят получается. А тебе, старшой, — капитан улыбнулся и подмигнул, — спасибо за науку. Обязательно учту.

Распрощавшись с капитаном и крайне смущенными ментами, я поскакал на завод, грея громоздкий прицел за пазухой.

На проходной стоял дым коромыслом. Народ бегал, вопил, подбрасывал в воздух шапки и обнимался. Что тут происходит? Наши кубок УЕФА выиграли? Спросил пробегающего мужика с сияющей мордой, что случилось.

— Да ты что, парень! Не слышал? По радио передали — наши под Москвой в наступление перешли!! Немцы панически отступают! Большие потери гитлеровских войск!

Мужик, видимо, криком цитировал Левитана. Потом так же бессвязно что-то вопя, побежал дальше. Вона как получилось. Ну нынче Виссарионыч на коне будет. Теперь главное, чтоб он мои слова про будущую летнюю жопу мимо ушей не пропустил. А то загордится от побед и посчитает себя гениальным военачальником. Хотя, насколько его смог узнать, мужик он вдумчивый и мимо ушей не пропускает ничего. Вообще интересно получается, что я раньше знал про него? Ну был такой руководитель государства, который помог Жукову войну выиграть. Еще очень глухо говорили про культ личности. В учебнике истории про это — буквально пару строк. А вот году в девяностом, или даже немного раньше, как с цепи сорвались — кровавый тиран! Мировое пугало! Людоед! В тайных планах держал — весь мир захватить и чтобы ему христианских младенцев на ужин подавали, с легкой поджаристой корочкой. Или младенцев не ему, а Берии? Не помню уже. А в реальности я офигел от мощи этого человека. Столько информации в башке держать, это же уму непостижимо! Он ведь всех людей, с которыми только мельком встречался, помнит по имени-отчеству и вообще это за какое-либо достижение не считает! И решения принимает только предварительно выслушав специалистов. Причем разных и лучших. Потом только, вдумчиво переварив советы, выдает приказ. И не дай бог этот приказ не выполнят. Я ведь Брежнева и не помню — маленький был. Когда Горбач был, политикой не интересовался, а кто ею интересуется в девятнадцать лет? Зато Борю застал во всем великолепии. Помню, как он раздавал указы, на которые все забивали большой и толстый. Помню, что было мучительно стыдно, когда по телику показывали, как он Масхадова принимал. Тогда еще подумал — звиздец стране, если бандит может ТАК с руководителем государства говорить. Попробовал бы кто так говорить со Сталиным. Да никому даже в голову бы не пришло, что встреча на подобном уровне вообще может состояться. А даже если б и состоялась, то башку оборзевшего боевика, увенчанную папахой, вынесли из кабинета отдельно от тела. Представив себе картинку наезжающего на Виссарионыча бандита, я даже хихикнул и, пройдя на завод, пошел искать своего мастера-оружейника…

Глава 7

— Не пихайся!

— Осторожнее, братва, подходим!

— Наконец эта болтанка закончится.

— Тихо-то как, может, на берегу никого нет?

— А кто тебе нужен? Оркестр с цветами?

— Куда ты со своей железякой прешь?

Это уже мне. Квадратный краснофлотец, у которого «дегтярь», висящий поперек груди, смотрелся небольшой игрушкой, отодвинул меня в сторону. Баркас, стуча мотором, подошел почти к самому пирсу.

— Давай, давай! В темпе, мужики!

Повинуясь команде, все горохом посыпались на причал. Я, таща на горбу два ящика с патронами и в каждой руке по стволу, тяжело пробежал до конца пирса и сопя присел на песок, дожидаясь своих. Они тоже груженные, как лошади, рысили сзади. Было слышно, как в темноте кто-то споткнулся и налетевший на него от души выматерился. Ну вот и высадились. Блин! В Крыму зимой мне еще бывать не доводилось, все больше летом на отдых ездил. А сейчас в свете звезд холоднющее море действительно казалось черным. Наконец все собрались, и сопровождающий повел нас показывать место расположения. Вообще мы должны были встать при штабе 44-й армии генерал-майора Первушина, но потом что-то переигралось и теперь нас вели в штаб 9-й горнострелковой дивизии. Дошли, покидали амуницию и, пока радисты копошились со своими ящиками, двинули разведать обстановку. А обстановка была как на базаре. Народ бегал толпами, разгружая транспорты. В воздухе густо висел ор и мат. Свежеприбывшие части, построившись, шустро уматывали в сторону. Натужно ревели груженые ГАЗы и ЗИСы. В общем, шла обычная высадка войск. Вообще это, конечно, было круто! Первый раз за всю войну наши начали проводить такую мощную десантную операцию. И этот первый блин не вышел комом. Высадившиеся в Керчи и Феодосии войска так дали фрицам по сопатке, что те, полностью охренев от сверхнаглости русских, драпали, бросая личные вещи и народное немецкое достояние в виде техники и вооружения. Правда, в начале гитлеровцы плотно держались за Керченский полуостров, но после высадки наших в Феодосии, то есть у них в тылу, не выдержали и рванули так, что аж рубашки завивались.

Жалко только, самое интересное, то есть непосредственно десант, я пропустил. В то время в Москве опять встречался с високими руководящими товарищами. Сталин ходил гоголем и выглядел именинником. Ну еще бы! Первая реальная крупная победа. Блицкригу капут и контуженому Адольфу светит позиционная война. То есть то, чего он больше всего боялся. Хотя поначалу, для порядка, усатый вождь на меня наехал:

— Товарищ Лисов, вас что, за ногу к столу надо привязывать? И постоянно смотреть, чтобы вы опять фортель какой-нибудь не выкинули? Вас же, считай, с фронта на курорт отправили. Отдохнуть, отоспаться. Но не банды ловить и на месте их расстреливать! Если бы вы тогда погибли, это была бы очень глупая смерть.

Правда, я видел, что Сталин злится не всерьез, поэтому нахально ответил:

— Иосиф Виссарионович. Все под контролем было. Чтоб какая-то шушера советского диверсанта завалила — проще представить, что Черчилль похудел в одночасье. Из них никто дернуться даже не успел. Все за пару секунд уже лежали.

Вождь пыхнул дымом и, смеясь, сказал, что скорее земля остановится, чем этот английский боров похудеет. А потом затребовал подробностей ижевского мочилова.

Пока я рассказывал, Виссарионыч внимательно слушал, иногда от избытка чувств ударяя себя по колену рукой.

— А потом я попрощался с милицией и пошел в гостиницу спать… Разведя руками и сделав невинную физиономию, я показал, что рассказ закончен.

— Молодэц! Все бы так действовали, у нас бандитами через пару месяцев бы и не пахло!

Сталин прошелся по кабинету, улыбаясь каким-то своим мыслям и покачивая головой. Н-да… Настроение у него, похоже, стало совсем фестивальное. Под эту лавочку на ура прошли мои предложения по рациям. Я с удивлением узнал, что даже у нас были подобные. РРУ-2 назывались, но после потери завода на Украине, где выпускали кварцы, производство остановилось. Теперь будут закупать и рации и кварцы у америкосов, плюс создавать свое. Оказывается, один из наших отпущенных инженеров-сидельцев разработал и предложил идею с частотной модуляцией, а вместо кварцев использовать какие-то керамические детали его же изобретения. И фиг немцы ее частоты отсканируют. Рация его конструкции получится еще меньше, и радиус действия увеличится. Так что мои слова упали на уже подготовленную почву. Сидя у верховного, я все думал, как бы потоньше намекнуть на то, чем закончится наше победоносное наступление, если будем зарываться. Но не успел, Сталин меня опередил. Он сказал, типа наступление наших войск развивается успешно, но вот при потере Крыма может быть кирдык, и немцы нанесут удар с юга на Кавказ, к нефтяным скважинам. Что его штабисты просчитали ситуацию, и теперь для нас очень важным становится захват и удержание полуострова. Поэтому нашу группу перекидывают на это направление. Руководить же всем этим действом будет генерал Горбатов, которого перевели в Севастополь вместо погибшего под бомбежкой Козлова.

Вот так ни хренаськи себе! В моей истории Горбатовым там и не пахло. И Козлов вовсе не был распылен бомбами, а благополучно, на пару с Мехлисом, просрал Крым. Горбатов же был очень толковым командиром. Оттарабанив свои три года на Колыме, не только не сломался и не растерял последние мозги, а наоборот, будучи оправданным по всем статьям, гонял фрицев в хвост и в гриву. Опять получаются нестыковки с известной мне историей… Теперь уже всерьез стал задумываться, насколько моих знаний хватит, если они уже сейчас так сбоят? Тем быстрее надо про Харьков докладывать. Не откладывая в долгий ящик, попробовал вякнуть про возможную будущую катастрофу, если безостановочно на Украину попрем. Сталин меня выслушал и сказал, что обязательно это будет учтено при дальнейшем планировании.

А на следующий день, в самом Кремле, пожилой мужичок с козлиной бородкой, по фамилии Калинин, вручал мне орден Красного Знамени. Это они за отражение танковой атаки меня так решили облагодетельствовать. Награждаемых было много, и процедура затянулась. Отметив это дело халявным банкетом, через три дня был уже у своих, и теперь вот прибыл в Крым.

Несколько дней мы осматривались, а потом пошла плотная работа. Честно говоря, этот летний курорт зимой мне совсем не понравился. Было сыро и постоянно дуло. Еще и наши, продвинувшись километров на пятнадцать, уперлись в деревню Владиславовку, где румыны организовали мощный узел обороны. Мамалыжники держались на удивление хорошо. Ну правильно, в плен ведь их наши морпехи не берут. Ребята в черных бушлатах отрывались на румынах за их зверства, которые те творили при наступлении в Крыму и под Одессой. Даже фрицы были удивлены такой кровожадностью союзников. Эти соседи молдаван, не блистая особенно на военном поприще, активно выполняли полицейские функции, ударными темпами уничтожая пленных и мирное население. Только вот татар крымских не трогали. Те с немцами были вась-вась и крутили свои дела, часто помогая румынам в их нелегком деле тотального геноцида.

Сегодня мы уже принесли сведения и языка Колычеву, поэтому, располагая свободным временем, собрался испытать в деле свое чудо-ружье. Серегу или Пучкова с собой не звал. Я эту фузею в сложенном виде один свободно таскаю. Поэтому, сделав ручкой отдыхающим мужикам, пошел ловить попутку. Словил быстро. Боец на замызганной полуторке согласился подкинуть почти до передовой. Он как раз боеприпасы в третий батальон вез. А во втором батальоне у меня организовался знакомый снайпер. Игорь Капин, из потомственных браконьеров. Это я его так, когда уже скентовались, прикалывал… На самом деле он на Алтае в охотничьей артели состоял. С ним еще на Большой Земле познакомились. Парень всего два месяца воюет, а уже восемнадцать фрицев положил. Подтвержденных. И чем особо гордится — двух снайперов. Вот к нему в гости и собираюсь.

Грузовик во время езды дергался как припадочный. Непонятно, то ли бензин херовый, то ли карбюратору амбец скоро. Думал, не доедем. Но вот за поворотом показались дома поселка. Попрощавшись с говорливым водилой, пошел искать Игоря. Когда его нашел, он как раз заканчивал к комбезу ленточки маскировочные пришивать.

— Привет охотникам! В швеи переквалифицировался?

Капин белозубо сверкнул улыбкой в ответ и протянул руку.

— Ты же сам предложил ленточки нашить. Вот теперь и попробую, как оно получится. Снега-то все равно нет. Вот эти нашел, вроде нормально по цвету подходят.

Я посмотрел на распущенные в лапшу куски мешковины и, кивнув головой, сказал:

— Ладно, бросай свое рукоделие и пошли. Ты место приглядел?

Игорь аккуратно воткнул иголку в моток ниток и, с хрустом потянувшись, ответил:

— А как же? Там сарай есть, удобно стоящий. Вот у него на чердаке и расположимся. Единственно, что думаю — не далеко ли от передовой получается?

— Ну, придем да посмотрим!

Снайпер захватил две плащ-палатки, и мы двинули к этому сараю. Стоял он действительно неплохо. До вражеских позиций было с километр. Самое то. Никому в голову не придет, что тут снайпер может себе лежку оборудовать. И для НП он низковат. Так что никто на него внимания не обратит. На всякий случай прячась за плетнями, нырнули в сарай и поднялись на чердак. Ну, чердак — это, конечно, громко сказано, но что-то типа второго этажа в этой хибаре было. Я начал собирать свою пушку, а Игорь расстелил на досках намоченный брезент. Это чтоб пожара ненароком не сделать и пылью от выстрела свое местонахождение не выдать. Уже пристегивая на место прицел, хранимый мной в жестком кожаном чехле, и выверяя его по меткам, услышал, как Капин, наблюдающий за вражьими позициями, удовлетворенно сказал:

— Ага! А вот и офицерик появился.

— Где?

Я тоже достал бинокль.

— Вон там, возле дома с розочками на ставнях. В бинокль смотрит.

— Вижу.

Сунув патрон в патронник, припал к ПТР. Через его оптику было видно еще лучше, чем в восьмикратный бинокль. Поле зрения только меньше получилось. Затаив дыхание, потянул спусковой крючок. БАХ! Выстрел в закрытом помещении сильно стеганул по ушам. Блин! Надо было в уши затычки сделать. Потерев ушибленное, несмотря на двойную пружину в прикладе, плечо, опять посмотрел в прицел. Вот блин, промазал! Правда, румын даже и не понял, что в него стреляют, и продолжал оглядывать наши позиции. Ну, вторая попытка. На этот раз целился метра на два выше него и, учитывая легкий ветерок, почти на метр в сторону. БАХ! Прилипнув к прицелу, пытался отыскать мамалыжника. Свалил он, что ли? Ух ты! Если и свалил, то только частично… Офицера не обнаружил, зато разглядел оторванную руку, лежащую возле валуна и до сих пор сжимавшую бинокль.

— Ни хрена себе!

Игорь пораженно крутил головой. Он-то все в свой артиллеристский восьмикратник от начала до конца видел.

— Ты его из своей дуры почти напополам разорвал! И на таком расстоянии!

— Могем, блин. Не зря же я ее сюда тащил!

Снайпер загорелся испробовать новинку сам и без особых трудов пощипал пулеметный расчет, который метров на сто ближе уполовиненного офицера, решил поменять позицию. М-да…все-таки постоянная практика в стрельбе по удаленным целям дает о себе знать. Я бы так не смог.

— Вот это вещь! А оптика-то какая! Все как на ладони видно. Цейсовская?

Капин, радуясь как ребенок, вопросительно посмотрел на меня.

— Самопальная. Дедок один супербдительный сварганил. А вообще эта хреновина, по задумке, не столько снайперская, сколько антиснайперская. Вражьи снайперы ничего и видеть не будут, а тебе главное его засечь. И хана гансу. Причем можно даже после каждого выстрела позицию не менять. Никому в голову не придет тебя на таком расстоянии выискивать. Только на приклад нужно хоть подушку приладить, что ли, а то лягается больно.

Потом мы постреляли еще немного. Ухлопали унтера, связиста и уполовинили расчет орудия во главе с офицером, которые сначала пытались спрятаться за щиток орудия и даже сразу не поняли, что его наша пуля прошивает влегкую. Мы долбали наугад сквозь щит и, похоже, зацепили еще одного. Когда до оставшихся дошло, что дело швах, они сыпанули от своей пушечки, как тараканы. Нам оставалось только на это смотреть. По шустро движущейся мишени, да на таком расстоянии, никто работать бы не смог.

Так что испытания можно считать прошедшими успешно. Когда я собрал в чехол ПТР, Игорь вдруг стал очень официальным.

— Товарищ старший лейтенант, разрешите обратиться?

Очень удивившись, спросил у него:

— Тебя что, выстрелами контузило? Или просто с глузду зьихал, как Ничипоренко выражается?

— Товарищ старший лейтенант, Илья, одолжите мне это ружье на время. Вы не волнуйтесь, я за ним следить буду лучше, чем за собственным! У вас же задачи совершенно другие, а я из него противника как белок щелкать буду. Хоть на неделю… Пожалуйста…

У просящего снайпера был такой уморительный вид, что я даже засмеялся.

— Бери. Только прицел береги.

— Да я… Да пуще глаза…

— Ладно, проехали. Потом расскажешь, сколько из него намолотил.

Отдав ружье и чехол с прицелом совершенно счастливому Капину, двинул искать транспорт для дороги обратно. Игорь меня провожал, всю дорогу рассказывая, как он будет ухаживать за оружием. Потом, уже уезжая, видел, как он порысил на позицию, которой мы отвели роль запасной. Видно, не настрелялся еще, хотя и у него, и у меня от этой пальбы на плече был здоровенный синяк.

* * *

А еще через несколько дней Колычев поставил нам интересную задачу.

— В общем так, товарищи. Вам предстоит совершить поиск и взять языка, я подчеркиваю, нужного языка, в глубоком тылу у немцев. Постарайтесь, нам нужен штабной, как минимум, дивизионного уровня. Ну и заодно сами посмотрите, что там и как.

Иван Петрович устало оглядел нашу троицу и добавил:

— Это личная просьба генерала Горбатова. Немцы перегруппировывают войска для удара по Севастополю, а разведка ничего не может выяснить. С нашего направления, возможно, уходят части, а куда они уходят и где будут скапливаться, сказать невозможно. А им на смену, по непроверенным данным вот-вот подойдет 170-я пехотная дивизия немцев. В 44-й армии на проверке этих сведений потеряли уже пять групп разведчиков.

Гусев, удивленно присвистнув, спросил:

— Немцы что, егерей сюда перевели, или у нас в штабах шпион завелся?

— Нет, все проще и хуже. Два разведчика смогли вернуться и рассказали, что, во всяком случае, их — перестреляли местные. Тут до самого Джанкоя татарские поселения. И крымские татары активно сотрудничают с немцами. Не все, конечно, но предателей очень много. Служат проводниками у врага, сдают им наши отряды партизанские, охотятся за окруженцами. Сволочи!

Полковник стукнул кулаком по столу, потом, расстегнув воротник гимнастерки и закурив, более спокойно продолжал:

— Можно было бы вас самолетом подальше завезти, но нет никаких гарантий, что вы и там не напоретесь на этих гадов. Да и местность там все больше степная. Даже уйти некуда будет, если прижмут. Думали к партизанам скинуть, но вчера отряд Борисова не вышел на связь. Похоже, их тоже накрыли.

У меня, пока слушал монолог полковника, появилась идея.

— Иван Петрович, а если мы в немецкой форме пойдем? Гусев по-немецки, как по-русски, болтает, да и я с Пучковым за это время в языке поднатаскались. Вряд ли татары будут в тонкости произношения вникать. Разживемся на той стороне транспортом и, как белые люди, с комфортом дня за два-три все сделаем.

Колычев задумчиво крутил карандаш, молча глядя на карту, а потом решился:

— Хорошо, я дам распоряжение. Форму и оружие вам подберут, а вы готовьтесь. Сегодня в ночь выходите.

Серега, в форме гауптмана, с железным крестом и медалью за французскую кампанию, смотрелся очень импозантно. Лехе досталась унтер-офицерская роба, а я стал рядовым вермахта, на мундире у которого были две нашивки за ранения и ленточка креста боевых заслуг второго класса с мечами. То есть смотрелись солидно и должны были внушать доверие. Во всяком случае, на первый взгляд. Второго взгляда постараемся не допускать, ибо чревато. Полковник, вышедший нас проводить, окинул всех взглядом и, когда уже попрощались, сказал:

— Хоть я в него и не верю, но — с Богом, мужики!

И мы, занырнув в кузов полуторки, покатили к линии фронта.

* * *

— Уй, бля-а-а!

— Леха, что там? Зацепило?

Я не мог оторваться от руля и только потому, что Пучков вскрикнул и пулемет замолчал, понял, что проблем у нас прибавилось. Но через пару секунд MG-34 опять замолотил короткими очередями.

— Нормально, старшой! Руку чуть царапнуло! — проорал Пучков, пытаясь перекричать шум мотора и грохот очередей. Серега, видно, опять потерял сознание, и теперь, оглянувшись, я увидел, что он съехал между сиденьями и его замотанная бинтами голова бьется на кочках о заднюю дверцу. А на рукаве у Лешки, чуть ниже плеча, расплывается красное пятно. Зараза, блин! Похоже, приехали. Что-то надо делать, и быстро.

— Леха, бросай пулемет и быстро за руль! Я сейчас выскочу, а вы быстро дальше валите!

— Товарищ старший лейтенант, вместе уйдем! Не надо оставаться!

— Ты что, бля, рядовой, приказа не понял?! Марш за руль!

Дав по тормозам, выскочил из машины и, пока Пучков занимал мое место, подхватил пулемет и побежал к здоровому валуну возле обочины. Машина, газанув, рванула вперед, а я, плюхнувшись возле камня и поправив ленту, приготовился встречать преследователей. Хорошо еще, что дорога шла, петляя между скал, и мою высадку фрицы не могли увидеть. Минуты через полторы они появились. Впереди цугом неслись три мотоцикла. Выцелив первого, дал короткую очередь, а потом длинно лупанул по остальным. Вот это другое дело! Это не со скачущей машины стрелять! Один байк на всей скорости влепился в скалу, второй, резко вильнув, свалился в глубокий обрыв, что шел за обочиной. А третьему, видно, попало в бензобак, потому что он эффектно рванул и, перевернувшись набок, проехал по инерции еще метров двадцать, где и остался лежать, чадя горящим бензином. Остальные поклонники быстрой езды, шустро сообразив, в чем дело, спешились за поворотом и принялись густо поливать мой валун пулями. Ну, это надолго. Если сейчас не подстрелят, то я до приезда отставшего БТРа их тут удержу. А там как повернется. Против немецкого колесно-гусеничного гроба у меня есть два аргумента в виде противотанковых гранат. Так что, если повезет, может быть, и его урою. Только вот куда потом самому деваться? В обрыв сигать — это верный кирдык. Если сразу ноги не переломаю, то меня сверху добьют. По скале выскочить тоже не выйдет. Я же не Карлссон, пропеллера сзади не имею, а тут не всякий скалолаз справится, да и фрицы клювом щелкать не будут. В момент дырок наделают.

А ведь как все хорошо начиналось…

* * *

Без проблем перейдя линию фронта, мы ночью проскочили километров двадцать, в глубь полуострова. Отдохнув и оглядевшись, уже днем вышли на дорогу. Там стояла разбитая полуторка. Но все повреждения на ней были со стороны, обращенной к полю. С дороги она смотрелась более или менее целой. Вот мы и встали возле нее — типа этот трофей только что сломался. Дорогу в оба конца было видно хорошо, поэтому торчали там безбоязненно. В случае чего можно было укрыться в придорожных кустах. Что мы два раза и делали. Один раз, когда ехали два тентованных грузовика — хрен его знает, что у них там в кузове, может, солдаты? А второй раз даже жалко было упускать. Легковушка, прям как на заказ, в сопровождении мотоциклиста. Явно какой-то чин катил. Но в это время с другой стороны дороги показалась колонна, и мы только проводили лакомый кусочек жадными глазами. Часа через два наконец повезло. Четверо немцев на двух байках остановились по взмаху руки орденоносного Гусева. Трюк с поломанной машиной сработал. Фрицы до последнего ничего не заподозрили, и мы с двух сторон за считанные секунды накрошили их в капусту. Один мотоцикл запихнули в кусты, предварительно перелив из него бензин. На второй взгромоздились сами и с ветерком покатили по пыльной дороге к далеким холмам, виднеющимся на горизонте. Рыскали почти до вечера. С одной стороны, нам везло — никто не останавливал, а с другой — никак не получалось найти заказанного языка. Вечером уже заехали в небольшой татарский аул. Там все резко обрадовались. Глава местного самоуправления лично вышел встречать доблестного офицера вермахта. Я выступал в роли знающего немного русский язык и поэтому служил переводчиком. Главный аульный баскарма, путая русские и татарские слова, говорил о неземном счастье видеть у себя таких бравых солдат-освободителей. И очень сожалел о столь редких появлениях у него в поселке немецких солдат. Человек двадцать мужиков, вооруженных кто чем и представленных как отряд помощи полиции, радостно скалились и все норовили двумя руками, с полупоклоном пожать руку Сереге. Потом главный пригласил нас к себе в дом и там, в перерывах между поглощениями разных вкусняшек, преподнес Гусеву поднос, на котором лежала целая куча красноармейских книжек. Это, как он объяснил, были документы тех бойцов, которые имели неосторожность появиться вблизи поселения и были пущены под нож храбрыми помощниками нового режима. Серега, скаля зубы в улыбке, потрепал главного бая по щеке. Тот размяк, как барышня, и приказал принести еще пожрать. Блин. Я на какую-то секунду испугался, думая, что майор не выдержит и свернет шею гостеприимному хозяину. Но он сдержался и после сытного ужина нас наконец оставили в покое и уложили спать. Наутро, снабдив кучей вкусностей на дорогу, вышли провожать всем аулом.

— Суки! Суки! Всех под корень! Ни одна падла не уйдет! — рычал Гусев, когда мы отъехали от поселка. Он, сидя в люльке, крутил в руках полевую сумку, распухшую от красноармейских книжек, и крыл матом местное население.

Минут через десять мне это надоело, и я сказал:

— Слушай, Серега, а ты не задумывался, почему они на немцев работают? Может, им наши хуже немцев были. Может, настолько херово обращались, что они фрицев за освободителей считают?

Майор аж взвился:

— Какое там, херово обращались! Так же, как и со всеми остальными! Не хуже!

— Вот о чем я и говорю…

Гусев сначала меня не понял, а потом надолго задумался. Разговорчик, конечно, был очень скользкий, но я уже давно полностью доверял как Сереге, так и Лехе. Так что мог говорить без опаски. Хотя внутренне был согласен с командиром. Этот менталитет не переделать. Даже если б их Советская власть в жопу целовала, они все равно бы нас прирезать норовили при каждом удобном случае.

А уже после обеда наткнулись на жирного леща. Было на удивление тепло, и он катил перед нами в открытой машине, блестя на солнце оберст-лейтенантскими погонами. Подполковник по-нашему. Один, что называется, и без охраны. Водитель и летёха при нем — не в счет. Мы для проверки подъехали поближе и убедились, что глаза нас не обманывают. А вот теперь, пока на дороге пусто — в темпе! В пару слов выработали план действий, и я повел мотоцикл на обгон. Получилось как в кино. В тот момент, когда байк поровнялся с машиной, Гусев и Лешка разом перемахнули в нее, за секунду вырубив пассажиров на заднем сиденье. Пока водила соображал, к чему такие нарушения ПДД, Серега влепил ему по кумполу и остановил автомобиль. Мужики упаковывали трофеи, а я, сняв с мотоцикла пулемет, закинул его в машину. Потом сел за руль и покатил в сторону жидкой рощицы, виднеющейся между холмами. Пока пленные валялись без сознания, мы их обыскали и получили жестокий облом. Подполковник, гад такой, оказался, оберштабсцалмайстером. Сейчас уже и петлицы разглядели. Действительно — финансист. Бухгалтер сраный! И в ящике железном, который Пучков монтировкой вскрыл, была куча рейхсмарок. Получку этот хмырь в части вез, судя по всему. Я, пребывая в полном расстройстве, сунул две пачки в карман. Машинально, наверное. Тут главный бухгалтер очухался и повел себя странно. Вместо того чтобы пугаться и колоться, он сразу сунулся к лейтенанту. Подпол, несмотря на связанные руки, бодал летёху головой и все называл его по имени. М-да. А с этим офицериком мы, похоже, переборщили. Голова лейтенанта безвольно болталась на свернутой шее. Из причитаний второго немца я понял, что это его сын. Даже не по себе как-то стало. Прямо-таки сцена семейного горя. От завываний фрица мы немного растерялись. А оберст, сообразив, что сынок-то помер, вдруг зарычал и, вывернувшись всем телом, выдернул из заднего кармана маленький пистолет. Бах! Бах! Бах! Я прыгнул двумя ногами вперед, валя бешеного папашу, пока он кого-нибудь не подстрелил. Когда поднялся, понял, что поздно среагировал. Гусев медленно заваливался назад, и лицо у него было все в крови.

— Серега, куда он попал? Ты не молчи, не молчи!

Но майор молчал. Я видел, как из-под волос ручьем бежит кровь. И на груди расплывается кровавое пятно.

— Пакет! Быстро!

Пучков сунул мне в руку индпакет, и я начал осматривать голову Гусева. Похоже, ему повезло. Пуля только большой клок кожи сбоку содрала. Ну и сотрясение мозга, само собой, заполучил. А вот с дыркой в груди было хуже. Гораздо хуже. Пулька ушла внутрь и непонятно, что она там натворила. Выходного отверстия не было, да и не могло быть, если из такой пукалки стрелять. Пока я бинтовал грудь, Леха обрабатывал голову. Замотав майора, как мумию, поднялся и подошел к немцу. Что-то мне не понравилось, как он лежал. Фриц уставился в небо раскрытыми глазами и не мигал. Приподняв его, чуть не расплакался от обиды. Ну надо же было так упасть! Немец приземлился затылком на чуть торчащую из земли верхушку валуна. И амбец. Причем всему амбец. И нашему поиску в том числе. Может, это и в корне неправильно, но жизнь Сереги для меня была важнее судьбы всего Крымского фронта. Поэтому, приняв решение свернуть поиск, грохнул до кучи водителя, и, загрузив раненого в машину, мы поехали к дороге. На душе было муторно. Гусев, симулянт нехороший, так и не приходил в сознание. Первый раз с нами такой облом приключился. И как Серега, при своем-то опыте, пистолет у фрица пропустил, ума не приложу. Наверное, полковничьи погоны немца его в заблуждение ввели. Не ожидал от такой шишки подляны. Ничего, пока все живы — все нормально, вот доставим майора к нашим и с Лехой еще раз сбегаем по языкам. Но, видно, что сегодня был точно не наш день. Минут через двадцать нарвались на передвижной пост фельдполиции. А ведь вчера ими и не пахло! Эти падлы прям как гаишники, сидят в кустах и выскакивают в самый неподходящий момент. Немецких гибэдэдэшников мы положили, но у них там оказалось гнездо. За нами ломанулась целая толпа, и вот теперь я имею то, что имею.

Фьють! Фьють! Возле уха опять свистнуло, я перекатился и на карачках шустро рванул на другую сторону валуна. Зараза! Штаны на коленях уже совсем изорвал от этих перемещений по придорожной щебенке… Фрицы как раз высунулись посмотреть, чего это вражий стрелок примолк, и пришлось загнать их назад неэкономной очередью. Звяк! Я с сожалением посмотрел на пустую ленту, выпавшую с пулемета. М-да. Отвоевался… Блин! Как-то все быстро закончилось. Даже БТР не успел подъехать. Конечно, у меня еще осталась пара гранат и пистолет, не считая ножей. Но из этого только подорваться или застрелиться. Ни того ни другого пока не хотелось. Выкинув пистолет в кусты, избавился и от ножей. Их было жалко, но, справившись с жадностью, запулил оба своих тесака вслед за стволом. Оставил только крохотный, с кольцом вместо ручки, в надежде, что его не найдут. Потом размахнулся и, кинув пулемет на середину дороги, завопил:

— Эй, фрицы! Ком цу мир! Их капитулирен! — И уже тише добавил: — Не ссы, брюхоногие, не обижу…

Немчура посчитала мое выступление гнусной провокацией и не высовывала нос из-за скалы. Минут пять стояла тишина, нарушаемая только шумом приближающегося движка. Ветерок сдул запах пороха, и теперь вокруг пахло степью, сыростью и нагретым камнем. В наступившей тишине слышалось, как какая-то пернатая звонко чвиркала из кустов. Помирать расхотелось категорически, и, опасаясь, что с приездом техники фрицы меня уже особо слушать не будут, осторожно высунулся из-за валуна. Сразу не стрельнули, уже хорошо… Подняв руки, выпрямился во весь рост. Шинель осталась в машине, и теперь я медленно поворачивался, показывая себя со всех сторон, чтобы наблюдающие за мной немцы увидели, что у меня нет для них сюрприза в виде гранаты, воткнутой… ну, куда-нибудь. Торчал как тополь на Плющихе, минуты две. Даже начал опасаться, что они на меня просто не смотрят. Потом самый смелый ганс наконец высунул морду из камней. Держа на мушке, осторожно, семенящими шажками, стал приближаться. В это время поднялось еще человек шесть его кентов. Эти тоже целились в мою оборванную тушку, как во врага народа. Через несколько секунд к самому смелому присоединился унтер с пистолетом. Внимательно оглядев меня шагов с пяти, он наконец подошел ближе и в темпе охлопал по карманам и по туловищу. Отступив на шаг, он кивнул первому, и тот, гадский папа, засветил прикладом мне в живот, а когда я согнулся, добавил по башке. Ткнувшись носом в каменистую дорогу, думал, что на этом экзекуция закончится. Куда там! Как у Высоцкого было: «Целый взвод меня бил, аж два раза устал…»

Пинали с усердием, пыхтением и подбадривающими криками, а я совсем не брыкался, только прикрывал наиболее для меня ценные части организма. Только когда уже в третий раз с размаху попали по голове — отрубился.

Очнулся в кузове скачущей по проселку машины. Руки связаны, ребра болят, один глаз не видит вообще — заплыл напрочь. Пощупав во рту осколки нескольких зубов, выплюнул их вместе с кровавой тягучей слюной. Сидящий на лавочке фриц, видя это, весело заржал и, наступив на голову, ткнул меня мордой в кровавую кашицу на дне кузова.

— Генрих, перестань, а то не довезем.

Глянув зрячим глазом в сторону второго и оценив его габариты, подумал — хорошо еще этот по мне не топчется. Немец был здоров, как лось. Размер сапога, торчащего возле моего носа, наводил на грустные размышления. Тем временем мы продолжали катить по длиннющей крымской степи. Машину сильно трясло и лежать на дне кузова было неуютно. Правда, мысли устроиться поудобнее я отмел как оппортунистические. И так все болит, а начну копошиться, еще и на орехи добавят. Через час грузовик, взрыкнув напоследок мотором, наконец остановился. Гнусный Генрих, ткнув меня ногой, рявкнул:

— Эй, Иван! Давай, выходи!

Я с самым несчастным видом, кряхтя и охая, вывалился из кузова, восхищаясь сам себе, насколько хорошо стал понимать немецкий. Правда, пока как тот узбек — все понимаю, сказать не могу, но это явный прогресс по сравнению с летом прошлого года. Пока ворочался на земле, пытаясь встать на ноги, шестеро фрицев, попрыгав следом, пинками и тычками придали мне направление в сторону большой мазанки. Вообще, все вокруг было похоже на зажиточный хутор. Штук пять домиков, несколько больших сараев и масса деревьев. Пахло, как и положено пахнуть в деревне. Подгоняемый резвящимися охранниками, взлетел по крыльцу и очередной раз приложился головой. На этот раз о дверь, что вызвало приступ хохота у немчуры. Ну, это понять можно. Отходняки у них после боя. Живые остались, да еще и пленного отловили, чего ж не радоваться? В мазанке меня уже ждали. Сухой, подтянутый обер-лейтенант с вытянутым крысиным лицом и какой-то хмырь, явно из местных. Причем этот хмырь был настолько похож на Сталлоне, что я, раззявив рот, потрясенно вылупился на него, за что заполучил еще раз по почкам от вездесущего Генриха. Пунктуальные солдаты выложили на стол перед обером все, что натырили у меня по карманам. Включая пачки денег, инстинктивно заныканные мной у денежного языка. Потом все очистили помещение. Остались только лейтенант, переводчик и двое конвоиров. А после этого начался допрос. Сталлоне был за переводчика. Переводил он, правда, своеобразно. Через каждые несколько фраз обязательно добавлял от себя хвалу Гитлеру-эфенди. Вот же хорек — липкие лапки! Ты еще офицера в задний карман лобзни, для полного счастья. Смотреть на лебезящего Рембо было неприятно. Еще очень сильно затекли руки, туго стянутые веревкой. А беседа с фрицами текла своим чередом… В начале допроса я несколько покочевряжился, за что был слегка бит. И вот теперь просто горел желанием сотрудничать с властями.

— Господин лейтенант! Я хоть и в войсковой разведке служу, но советскую власть тоже воспринимаю с трудом. Если вы сохраните мне жизнь, то готов еще предоставить очень важные сведения, по поводу готовящегося наступления под Севастополем.

Крысообразный фриц сначала отнесся к моим словам скептически, но я вешал лапшу в лучших традициях. Вроде бы узнал об этом случайно, когда ходил к земляку-связисту в штаб. Там, мол, стенки в здании тонкие, и пока земляк ходил за закуской, услышал разговор двух наших командиров. Правда, точную дату не знаю, но зато они называли направления. И если доблестный офицер Германии гарантирует оставить мне жизнь, то я готов показать на карте, где это все будет происходить. М-да… Размазывая слезы и сопли, рассказывал о массе детей, остающихся без кормильца. О том, как злобные командиры выпихнули меня из машины, чтобы я прикрывал их отход, угрожая в противном случае, если сразу сдамся, уничтожить семью. Обер глядел на меня с брезгливостью, но потом расстелил на столе карту и приказал развязать. Так кажется, что в общей паскудности пойманного меня, его больше всего убедили бабки, в количестве двух пачек, лежащие на столе. Про них пришлось тоже рассказать. Как мое начальство захватило в плен полковника с деньгами, и как он геройски отстреливался. Правда, ни в кого не попал и был сам убит. Нет, нет! Не мной! Его застрелил командир группы. А потом мы нашли деньги, и командир забрал их себе. Я только чуть-чуть успел незаметно взять… Когда мурашки в руках перестали бегать бешеными бизонами и я смог держать карандаш, мы склонились над картой. Только начал обрисовывать план вымышленного наступления, как во дворе послышался шум мотора. Потом там взлетел гомон голосов, затихший после команды «Смирно!».

Через минуту в дверях картинно появился высокий фриц в генеральском мундире. Все сразу вытянулись. Обер вообще аж приподнялся на носочках в порыве служебного рвения. Я на всякий случай тоже встал смирно, не зная, чего можно ожидать от этого чина. И откуда он здесь, на обычной базе фельдполиции, мог появиться? Генерал с деловым видом принял доклад лейтенанта, а потом заинтересовался мной. Крысомордый объяснил, мол, это русский разведчик. Взят в бою и обладает ценными сведениями. Летеха, изгибаясь, указал чину на карту. Тот, подойдя к столу, напялил монокль, и пару минут разглядывал карандашные линии. Потом фыркнул, сказав что-то вроде:

— Какая чушь!

И выпрямившись, подошел к окну. Постоял, покачиваясь с пятки на носок, а потом, повернувшись к обер-лейтенанту, приказал меня упаковать заново. Дескать, заберет пойманного разведчика с собой. Обер отдал приказ, и со связанными руками я опять был запихнут, на этот раз в броневик, стоящий во дворе. Потом, когда БТР дозаправили и солдаты набрали воды в канистры, мы крохотным кортежем покатили по степи. Впереди генерал на белом коне, то есть на крытой легковушке, а за ним броник с охраной. Снова пришлось сидеть на холодном полу, потому как на сиденье не пустили. Солдаты в количестве шести человек сначала пялились на меня, а потом завели разговор. Говорили, как и все армейцы, о доме, о бабах и о жратве. Вспоминали какого-то Гельмута, который обожрался консервированными сливами и теперь дристал дальше, чем видел. О том, что среди татарок попадаются довольно симпатичные, правда, совершенно дикие бабы, но украинки все равно лучше. Говорили о хорошей природе Крыма и о том, как замечательно было бы здесь получить себе надел на побережье после войны. Сидя тихой мышкой в углу и выглядя совершенно сломленным, я допиливал метательным ножом остатки веревки. Этот самый ножичек — с кольцом вместо ручки, у меня так и не нашли. Да и мудрено было его нащупать в брючном шве. Тем более на заднице. Ну, не совсем, правда, на заднице, чуть выше, но обыскивающий меня его пропустил, забрав только брезентовый ремешок штанов, который прикрывал нож. Ехали уже минут двадцать, когда я допилил веревку и теперь ждал, пока руки обретут чувствительность. Вообще чувствовал себя на удивление хорошо. После дневных побоев другой бы пластом лежал, а у меня даже глаз заплывший открылся. Все-таки классная вещь — повышенная регенерация. Пошевелив плечами, подумал, что ждать дальше — стремно. Опять ведь можем до какой-нибудь фрицевской части доехать. И снова начнутся приставания местных контрразведчиков. Оно мне надо?..

Ну, начнем, пожалуй! Я выдохнул сквозь сжатые зубы и, не вставая, нижним хватом метнул нож в дальнего фрица. На возврате руки въехал локтем в нос ближнему. Потом, качнувшись на коленях, пробил кулаком в горло еще одному. Только тут оставшиеся трое начали слегка шевелиться. Один хотел влепить мне прикладом, но не преуспел. Перехватив винтарь, я перенаправил его удар, и приклад влетел в голову автоматчику, сидевшему напротив. Дернув оружие обратно, стволом ткнул в глаз его хозяину. Тот моментально отвлекся, прижав руки к поврежденному месту и упав на пол. А вот на последнего пришлось прыгать из очень неудобного положения. Этот гад уже был готов к стрельбе, и его автомат смотрел в мою сторону, правда, сильно подпрыгивая вместе с БТР на кочках. Блин! Впервые, пока летел к последнему автоматчику, лично увидел эффект растянутого времени. Видел, как собачка под его побелевшим пальцем продавливается, видел расширившиеся глаза и прыгающие губы немца. Кажется, увидел даже пулю, вылетающую из ствола, и тут все кончилось. По лопатке как плетью стегнуло, а я врезался в последнего фрица, и мы брякнулись вместе, возле заднего борта. Не обращая внимания на боль в спине, двумя ударами добил стрелка и повернулся к водителю. Тот сидел, уронив голову на руль. Похоже, что пуля, царапнув по мне, досталась шоферу. Вот ведь как бывает. Считай, подфартило. Хмырь за рулем был в моем плане самым слабым местом… Добив по пути ганса, держащегося за глаз, в два прыжка подскочил к водиле. Готовченко. Даже контрольного делать не надо. Все мозги на стекле перед ним. А БТР как шел так и шел, по прямой.

Со словами: «А куда он на хрен, из колеи денется?» я перевалил труп назад и, усевшись на его место, поддал газу. Легковушка успела уйти метров на семьдесят. Там, похоже, короткой очереди, чуть не прибившей меня, не услышали и продолжали катить как ни в чем не бывало. Как бы ее тормознуть? Там ведь кроме генерала только его адъютант и шофер. Можно, конечно, без затей остановиться и лупануть из пулемета. Загвоздка в том, что я не видел, где сидит генерал. Если исходить из армейских замашек, то старший машины сидит рядом с водителем. Но это же целый генерал. Обычно они сидят по-барски — сзади. Где же он, гад, расположился?! Ошибиться очень не хотелось. На фиг мне нужен еще один высокопоставленный труп? И соображать надо быстрее… Толком ничего не надумав, я начал давить на клаксон. Гудеть пришлось где-то с минуту, прежде чем легковушка начала сбавлять ход. Вот и славненько! Слегка обогнав ее, я в боковую амбразуру увидел генерала, сидящего на заднем сиденье. Вот и славно, трам-пам-пам! Из «люгера», добытого у заваленного мною унтера, в два выстрела оставил генерала в одиночестве. Несмотря на возраст, этот фриц оказался очень резвым. Мигом сообразив, что дело запахло жареным, он достал пистолет и начал стрелять в ответ. Я, периодически высовываясь из БТРа, поощрял генерала к быстрому расходу патронов, считая про себя выстрелы. Пять, шесть. Уй, блин! Чуть не попал — ворошиловский стрелок! Пуля пройдя впритирку к голове, шевельнула волосы. Семь, восемь! Работаем!

Вымахнув из-за укрытия, я пузом проехал по крыше машины и, брякнувшись на землю, распахнул дверь с противоположной стороны. Очень вовремя. Реактивный лампасник уже вгонял в пистолет новую обойму. Нырнув в салон и ухватив руку со стволом, бережно, можно даже сказать, нежно пригладил фрица кулаком по лбу. Бил очень осторожно, много ли старичку надо? Правда, на старичка немец совершенно не тянул, но, на всякий случай, тут же проверил пульс у обмякшего генерала. Фу-у-ух! Живехонек, родимый! Прислушиваясь, нет ли машин на дороге, связал ценного языка. Потом галопом заскочил в БТР и отогнал его метров на пятьдесят за кучу камней. Вернувшись к машине, оценил маскировку. Поганенько, конечно, но сразу в глаза не бросается. Бросив на заднее сиденье пулемет, извлеченный из бронированного гроба, перетащил фрица вперед, по пути выкинув тела водилы и адъютанта в придорожные чахлые кустики. А вот теперь ходу!..

Полчаса — полет нормальный! За это время успел умотать с места захвата километров на двадцать. Уже совсем стемнело, и пришлось включить фары. Светили они препогано. Мало того, что были синего цвета, так еще и заклеены черной бумагой, с узкой прорезью. Ну да фиг с ним! Главное свалить удалось! С фестивальным настроением я катил в сторону побережья. Там скалы, там лес, если что — хрен найдут. Катил и от избытка чувств пел:

То неслись, то плелись, то трусили рысцой,

И болотную слизь конь швырял мне в лицо.

Только я проглочу вместе с грязью слюну,

Штофу горло скручу и опять затяну…

К этому времени пленный очнулся и теперь пялился на меня. Ну гляди, гляди. Для надежности еще в самом начале я его и к креслу примотал, так что теперь нежданной пакости не будет. Повернувшись к фрицу и оскалившись во весь свой уже щербатый рот, пропел прямо в его испуганно отпрянувшую физиономию:

Очи черные, как любил я вас.

Но прикончил я то, что впрок припас,

Головой тряхнул, чтоб слетела блажь,

И вокруг взглянул и присвистнул аж!

Блин! Увлекся и чуть не слетел с дороги. Судя по выпученным глазам генерала, Высоцкий и мой стиль вождения произвел на него неизгладимое впечатление. Во всяком случае, сидит, не дергаясь и не вякая. А еще через час дорога стала — полный отстой. Тут только на лошади, наверное, рассекали до меня. Не дорога, а просто направление. Но зато отчетливо пахнет морем. Выскочив за очередной поворот, чуть не сверзился с крутизны. Пародия на грунтовку кончилась, и вниз вела еле заметная в свете фар тропинка. Я вылез из машины и пошел разведать путь. Если проехать вверх еще метров сто по прямой, то там вообще обрыв прямо в море. А вот если по тропинке, то непонятно где она заканчивается. Не видно — темно слишком. Но показалось, что внизу мелькнул какой-то огонек. Не электрический, а как от свечки — красноватый. Интересно, кто тут сидит? Про татар-рыболовов я не слышал, остается предположить, что это все-таки русский поселок. Хотя никакого поселка вообще-то тоже не видно… Ладно, будем посмотреть. Проехав до края утеса, остановил машину возле обрыва. Здесь у нас будет конечная. Вытащив из машины генерала, я его стреножил и полез за портфелем, в который до этого еще не удосужился взглянуть. Так, что тут у нас? Карты в большом количестве, несколько запечатанных пакетов и мешочек. Ух ты! В мешочке лежали отобранные у меня вещи. Даже бабки щепетильные фельдполицаи себе не оставили. Все деньги тут. Распихав свое по карманам и навьючив на плечо пулемет, снял машину со скорости и начал толкать ее в обрыв. Хорошо пошла! Легковушка булькнула в скалы, торчащие из воды, с лязгом, но без взрыва. Ну да, это только в голливудских фильмах упавшая машина обязательно взрывается, а в жизни фиг там. Просто корежится, и все. Потом, подойдя к сидящему немцу, снял с него фуражку и, смяв ее в кулек, пальцем показал, чтобы он открыл рот. Вот тут лампасника прорвало. Правда, он не вопил, но шипел очень эмоционально, глядя из-под нависших бровей:

— Я генерал Ганс фон Зальмут! И требую обращаться со мной согласно моему званию! Если уж вы взяли меня в плен, то должны знать, что я теперь попадаю под все пункты Женевской конвенции.

Ах ты ж сука! Как наших пленных расстреливать, то ни о какой конвенции не вспоминаете! Видно, у меня сильно выражения лица поменялось, потому что генерал торопливо добавил:

— Я даю честное слово офицера, что не буду кричать или звать на помощь!

Ладно, хрен с тобой. На всякий случай, пригрозил, что если он вякнет, то я его даже не убью. Вырежу язык, выколю глаза и перережу сухожилия на руках и ногах. В таком виде и брошу, а сам свалю. Будет потом поклонник Ницше на одни таблетки работать. У фрица, судя по всему, было хорошее воображение. Побелев, он только кивнул, и мы пошли к тропинке.

Никакого поселка внизу не было. Были только сети на палках возле деревьев и древняя хижина. Вот от нее видно и уловил отсвет. Сейчас там, правда, было темно и тихо. Но только я осторожно подошел к двери, как она раскрылась и перед нами предстал сухощавый дед, с большим носом и черными с сильной проседью волосами. Он держал свечку и спокойно смотрел на нежданных гостей. Потом вздохнул и спросил:

— Вы мимо шли или прямо ко мне направлялись?

— К тебе, диду, к тебе.

Дед опять вздохнул:

— Я так и знал… Слишком много было грохоту, чтобы вы просто прошли мимо…

После чего повернулся и зашел в дом. Дверь, однако, не закрыл, и я посчитал это приглашением. Внимательный дедок попался. Видно, услыхал, как машина булькнула с обрыва. Хотя тишина вокруг стоит, только море еле слышно шуршит прибоем, так что это не удивительно. Приготовив на всякий случай пистолет, я пихнул генерала вперед…

* * *

— Ну, может, хоть ма-а-аленькая лодочка есть?

Показав пальцами размеры предполагаемой лодочки, я сморщил просительную физиономию. Уже с полчаса уламывал деда подкинуть нам какое-нибудь водное транспортное средство. Дед не уламывался. Этот старый грек был уперт, как сто китайцев.

— Ну ведь на чем-то ты в море ходишь?!

— Слушай, парень! Я тебе двадцать раз сказал, что лодку немцы реквизировали!

Ага. Так я и поверил, старый козел, что у тебя в заначке ничего не припрятано. И слово-то какое знает — реквизировали… Какой-то он сильно продвинутый для обычного рыбака. Может, с другой стороны подойти? Угрозы я уже пробовал. Просьбы тоже, а если так?

— Хорошо. А предположим мы тебе заплатим. Круто заплатим?

Ха! Глаз грека заинтересованно блеснул, но потом погас. Дед кряхтя встал, потянулся и, набрав кружку воды из ведра, с ехидцей спросил:

— Чем заплатите? Рублями, что ли? Так зачем они мне нужны?

— Валютой, диду, валютой. Марками. Причем не вшивыми оккупационными, а настоящими рейхсмарками. Десять тысяч за один переход.

Грек немного подумал, видно, его терзали какие-то сомнения, и предложил:

— Покажи деньги.

Я продемонстрировал пачку, треща ею в руках. А ведь никакой это не рыбак. Замашки не те. Явно контрабандист, еще из старых, тех, которые, если судить по Багрицкому, таскали с Блистательной Порты коньяк, чулки и презервативы. Правильно, на фига ему рубли нужны. А вот марки в той же Турции на ура идут. И здесь начался торг. Грек торговался не хуже еврея, приводя массу аргументов и плотоядно кося на портфель. Наверное, думал, что он у нас бабками наполнен. Сошлись на двадцати тысячах, но с условием, что он довезет до нужной точки. Вытащив из портфеля одну из карт, я показал эту точку на ней. Дед бурно возразил и согласился высадить нас только десятью километрами севернее. И деньги запросил вперед. Вот пердун старый, кровосос полосатый! Правда, там все равно уже наши стоят, так что просто дольше прогуляться придется. Контрабандист привел последний аргумент:

— И вам проще будет. Там место глухое, никого не бывает. Десант не высадишь, скалы кругом, поэтому военных нет. Я же бухточку махонькую знаю, тихую, там вас и сброшу… А где ты предлагаешь, всегда народу полно. С переполоху как вдарят по нам с берега, костей не соберем.

Этим он меня убедил, и мы ударили по рукам.

* * *

Шаланды полные ткемали… или кефали? —

А, не важно!

В Одессу Костя приводил,

И все биндюжники вставали…

Хорошо идем. Эта фелюга или шаланда, в общем, лодка под парусом, ходко шла, подгоняемая попутным ветром. Хорошо, что море спокойное, даже зыби почти нет, что большая редкость в это время года. Грек уверенно обращался со своим плавсредством. Правда, как он ориентировался, ума не приложу. Берега не видно, и на звезды старый контрабандист тоже не смотрит. Да и самих звезд почти не видно, небо в частых тучах. Но судя по моему компасу плыли на северо-восток, к нашим. Была глубокая ночь. Шли, наверное, уже часа три, и на мои настойчивые просьбы указать время прибытия дед только посылал в известное место. Оказывается, примета такая есть, как и у водил, — не загадывать. А еще через час лодка ткнулась носом в скалу, торчащую возле берега.

— Приехали, господа хорошие. Выгружайтесь.

На мою претензию, дескать, почему не до берега, старый хрен сказал, что там мелко и лодка может сесть.

— Да не скулите, глубина максимум до колена будет, даже жопу не намочите.

Соврал, прендегаст водоплавающий! Ну, Папасатырас олимпийский, попадешься ты мне еще! Я шел по грудь в холоднющей воде, держа над головой портфель с документами. Впереди меня на веревочке, привязанной к поясу, брел негромко ругающийся немец. Выкарабкавшись на берег, стуча зубами, отжались, и я погнал фрица вперед. Бежали, шли, шли, бежали, пока из кустов нас не окликнули:

— Стой, кто идет!

— Не идет, а бежит! Слушай, царица полей, я пароля не знаю, так что давай в темпе командира зови, а то мы сейчас околеем!

Для начала бдительный матрос, обидевшись на то, что его спутали с пехтурой, уложил нас на холодную землю. Минут через пять подошел сержант. Я к этому времени мог разговаривать только матом. Удивленно поглядывая на лампасы фон Зальмута, нас отвели к особисту. Зайдя в мазанку, в которой располагался особый отдел, с удивлением увидел знакомую еще по Могилеву физиономию.

— Генка, ты?!

— Илья, какими судьбами!

С этим парнем сотоварищи мы ходили добывать памятного майора-связиста. Тогда он старшим сержантом еще был. А теперь уже лейтенант. Начальник особого отдела полка. Растут, однако, люди! Особист завистливо ахал, разглядывая всамделишного немецкого генерала, а потом, договорившись со мной о непременной встрече, дал машину. В штаб 9-й горнострелковой, где мы располагались, приехали уже под утро. Первым делом, подталкивая Зальмута в загривок, рванул в нашу комнату. В сером свете, льющемся из окна, увидел пустые койки, и аж сердце екнуло. Неужели мужики не добрались?! Но потом под одеялом усек дрыхнувшую тушку. Подскочил, вглядываясь в лицо. Точно — Леха! Тот открыл сонные глаза и уже через секунду взлетел вверх.

— Илья! Вернулся! Живой!

— Ты не ори. Где Гусев?

— Товарищ майор в госпитале. Ему уже операцию сделали. Сказали, все нормально будет. Если без осложнений, то через месяц к нам вернется. Там Колычев такого шороху навел, что Сергея теперь как генерала лечат.

— А сам что — сбежал из госпиталя? — Я сделал суровую морду и нахмурил брови.

— Да у меня пустяки, царапина. Пуля навылет прошла, и кость не задела. На перевязки только ходить надо и все.

Тут Пучков заметил стоящего возле дверей генерала и открыл рот.

— А… А… А это кто?

— Конь в пальто. Давай быстро одевайся и дуй к полковнику. Скажи, Лисов вернулся и языка приволок. Пусть поднимается. Я немца минут через пять в кабинет к нему приведу.

Глядя, как Леха путается в гимнастерке, помог ему одеться — все-таки рука у этого паршивца плохо действовала, и он ускакал. Потом вытряхнув немца из ватника, который ему дали вместо мокрой шинели заботливые мореманы, стал очищать мундир генерала щеткой. Надо же показать товар лицом, а то он в дороге какой-то замызганный стал. Без лоска. Хорошо еще монокль сохранился, вон веревочка от него в карман уходит. C моноклем Зальмут сразу будет смотреться стильно. Я хотел воткнуть эту стекляшку в генеральский глаз, но потом передумал. Он ведь его только для чтения использовал, когда на карту смотрел. Вдруг еще по дороге брякнется сослепу. Еще раз критически оглядев фона, повел его в кабинет Колычева, но довести не успел. Полковник несся мне навстречу, как вспугнутая антилопа, опережая резвого Пучкова шагов на пять. Подбежав, обнял. Потом отстранил на вытянутые руки и опять обнял. Я даже испугался, что наш обычно выдержанный командир сейчас начнет, как Брежнев, целоваться. А я этого не люблю. У меня ориентация совершенно другая. Поэтому, когда Иван Федорович очередной раз отстранился, я встал по стойке смирно и доложил:

— Товарищ полковник! Группа вернулась с задания. Потерь не имеем. Задание выполнено и даже перевыполнено.

С этими словами протянул ему документы фон Зальмута, который во время выражения полковничьих чувств терся сзади. Колычев сразу подобрался. Раскрыв зольдбух, он секунд тридцать смотрел на него, а потом поднял на меня совершенно круглые глаза. Потом посмотрел на генерала и несколько раз вхолостую открыл рот. Кашлянув, сипло спросил:

— Ты понимаешь, кого ты приволок? Ты, рассвистяй везучий, понимаешь кого?! Это же командир 30-го армейского корпуса! Этот случай теперь в историю войдет! Такого же просто не может быть!

Эк его проняло. Не может быть, не может быть… Ты еще настоящей фантастики не видел. Я хихикнул про себя и шутливо ответил:

— Товарищ полковник, я не понимаю ваших претензий. Вы заказывали не ниже дивизионного уровня. Этот вообще корпусного. Точнее говоря, армейского. Извините, Манштейн не встретился, пришлось брать, что было. Я вообще…

Договорить мне не дали. Колычев опять вцепился в меня и попытался-таки лобзнуть, гомосек тайный! Еле вырвался. Тогда он стал подпрыгивать и восторженно вопить:

— Героя! Как минимум! Я не я буду, если тебе Героя за это не выбью!

Интересно, что значит как минимум? У нас ведь выше просто ничего нет? Или заговариваться начал от восторга? Буйным полковника я еще не видел и поэтому опасливо отступил на шаг, отгородившись портфелем. Кстати о портфеле…

— Товарищ полковник, вот еще здесь полный чемодан документов. Карты, пакеты, схемы.

Иван Петрович, похоже, достиг своего потолка в восторгах, поэтому, когда я протянул ему портфель, он довольно спокойно взял его. Заглянув внутрь, моментально стал, как обычно, очень деловым и, пожав мне руку, приказал отдыхать, а сам с немцем порысил куда-то в недра штаба. По пути только обернулся и приказал:

— Вечером никуда не сбегай. Будем отмечать удачное возвращение. А вокруг уже вился Леха, выпытывая подробности моих похождений. Пока ребята из хозвзвода грели специально для меня баню, рассказывал Пучкову, что и как было. Потом всласть помылся, поел и пошел в госпиталь к Сереге, благо, день уже вовсю начался.

В госпитале было хорошо. Тепло, светло, но там меня все равно обломили. Точнее, сам обломился. Гусев был еще очень слаб и поэтому спал как сурок. А Иван Петрович, похоже, так накрутил персонал, что на пути в палату я не встретил никаких препятствий. Даже медсестру дали для сопровождения. Но все равно пообщаться не вышло. Поглядев пару минут на замотанную бинтами Серегину башку, будить сладко дрыхнущего товарища не стал, а только положил на тумбочку банку сгущенки и пистолет с подарочной монограммой, отобранный у Зальмута. Пистолет был истинно генеральский — маленький «Маузер HSc». Майору такой сувенир наверняка понравится. Да и не буду же я сутками возле постели дежурить, в ожидании того, когда Гусев говорящим станет. А так ему знак, что я не только вернулся, но еще и при хорошем улове. В виде сувенира еще хотел у Зальмута крест рыцарский отмести с шеи, но генерал лег на него костьми, вцепился руками и брыкался ногами. В общем, по этим тонким намекам понял — добром не отдаст. Да и не сильно нужно было… Вообще с этим командиром корпуса все не так чисто, как хотелось бы. Я, конечно, не знаток истории, но вот про этого фона и еще одного — генерала Гота — передачу видел. Типа, они были ярыми поборниками исполнения «приказа о комиссарах». То есть в их частях стреляли всех пленных политработников, со страшной силой. Наверное, поэтому и запомнил. Но дело не в этом. В той же передаче говорилось, что Зальмута именно в Крыму одолел страшной силы понос. То ли желтуха, то ли дизентерия, в общем, выбило нижний клапан настолько, что он всю Крымскую операцию в госпитале провалялся. А здесь, блин, как огурчик. Опять расхождения с моим временем поперли. Почесав в раздумьях стриженую макушку и не найдя никаких объяснений таким вот фортелям истории, двинул обратно к себе. По пути все отгонял мысль, что один человек, а именно я, во всем этом виноват. Ну, понял бы еще, если б с переполоху ядреную бомбу изобрел и ее году в сорок первом на фрицев скинул. Вот это было бы воздействие! А так ведь, как говорил товарищ Саахов:

— Ничего не сделал — только вошел!

С чего же тогда известную мне историю так колбасит? Даже голова побаливать начала от попыток понять все эти несуразности. Поэтому по приходе завалился спать, а ближе к вечеру пошел искать Колычева. Но он был весь в делах. Иван Петрович и еще несколько наших генералов и полковников вместе с Зальмутом крутились около карты. Похоже, с фрицем достигнут полный консенсус. Вон как идиллически — голова к голове — Колычев с фрицем приникли к столу. Пару минут полюбовался на редкую картину единения офицеров вермахта и Красной Армии. Потом командир на меня шикнул и от греха подальше пришлось оттуда свалить…

Отмечание моего возвращения началось уже поздно ночью. Была целая толпа. Знакомые, малознакомые и вовсе незнакомые чины все норовили похлопать по плечу и поздравить. Наш полковник сиял как самовар, как будто он лично лампасника приволок. Хотя, как командир, имел полное право для радости и гордости за своих подчиненных. В начале застолья меня заставили рассказать о своем последнем поиске. Потом пошли речи и тосты. Но, хотя была чисто мужская компания, народ, что радовало, себе лишнего не позволял. Все было чинно-благородно, но тут, как говорится, неожиданно подали чай. В смысле Леха не рассчитал силы в питии и перевернул здоровенную керосинку. Хорошо еще, там керосина только на донышке было. Получилось неудобно. Вроде как пьяные командиры чуть не сожгли напрочь здание штаба. Но, правда, не сожгли… Вовремя сориентировались и смогли потушить. Только спалили при этом пару одеял, плащ-палатку и попортили новые сапоги Пучкова. Я обжег себе обе руки и, пребывая в крайнем раздражении, разглядывал волдыри. Гости быстренько разошлись, а в комнате, несмотря на открытые окна, воняло гадостно. И чем-то знакомым. Принюхиваясь, начал ходить кругами, соображая, откуда мне знакома именно эта вонь. И вдруг как по башке ударило — напалмом воняет! Ну, не совсем напалмом, но похоже. Да и не в этом дело! Ё-мое! Здесь ведь только фосфор для заливки по площадям используют. Его и сделать — сложно, и хранить — опасно. А так берешь просто бензин, гудрон и скипидар, и все — смесь готова! Можно для особой прелести еще и серебрянки добавить — вообще пирогель получится! А для поджига всего этого хоть тот же белый фосфор использовать, но уже в крохотных количествах. Я так возбудился, что даже забыл про боль в руках. Протрезвевший во время тушения пожара Леха тем временем, сидя на краешке кровати, виновато посматривал на меня и молчал.

— Подъем, золотая рота! Труба зовет! Давай, собирайся!

Пучков так удивился, что даже приоткрыл рот:

— Куда собирайся, ночь на дворе?

— Ну, здесь спать все равно не получится, вонизма стоит, а у меня идея появилась. Все равно уже подъем скоро — так что пошли к водителям.

Хотя и было немного неудобно, все-таки спят — перебаламутили водил и раздобыли бочку бензина. Сразу же договорились о машине. На трофейном немецком Бюссинге покатили к мореманам. Там разжились битумом и скипидаром. Меня вообще эти ребята поражают. Вот у кого всегда все есть. Блин! Попроси, наверное, колесо от троллейбуса — и то притащат. С другой стороны — бойцы отчаянные. Вроде компанейские, веселые балагуры, а дерутся страшно. И в плен не сдаются. Немчура их до дрожи боится. Особенно когда они в атаку идут. Ну тут бы любой испугался. У них в основном винтовки СВТ да АВС. И тесак на этих винтовках смотрится до охренения страшно. А уж когда в умелых руках, то страшно вдвойне. Так что у фрицев только один шанс спастись бывает — положить морпехов из пулеметов еще на подходе к окопам.

Так, вспоминая пацанов в бескозырках, мы катили в сторону аэродрома. Там у меня есть знакомые летчики-истребители, вот сейчас и будем договариваться об испытаниях. На аэродроме народ уже не спал. Или еще не спал, во всяком случае командир полка вышел посмотреть на ранних гостей.

— Здравия желаю, товарищ майор!

— Здорово, ранняя пташка. Что, опять мириться приехал? Так мы с утра не потребляем, у нас еще работы завались.

Летный майор, парень лет двадцати пяти, в кожаной куртке и с коротко стриженными русыми волосами, улыбаясь, смотрел на меня. Это он намекал на нашу первую встречу. Мы с Гусевым тогда познакомились сначала с официантками. А летуны взревновали. Слово за слово, в общем, когда майор прибежал, человек восемь сидели на земле с обиженным видом и травмами различной степени тяжести. Ну, про травмы я загнул — раскидывали драчунов с крылышками в петлицах очень аккуратно, можно сказать, нежно. Тогда и познакомились. Особист полка нас было попытался взять за цугундер, но его потуги разбились о наши мощные ксивы. Он бы и не дергался, но мы рассекали в бушлатах, под которыми никаких знаков различия видно не было. Так что тогда, обалдело глядя на Гусева, полковой молчи-молчи, впечатленный Серегиным званием, только смог покачать головой и сказать:

— Как же так, товарищи командиры? Как вам не стыдно?

Ну и летный полкач тоже добавил пару ласковых. Нам стало стыдно, поэтому вечером мы взяли канистру и приехали мирится. А потом еще несколько раз приезжали. Уж очень в летной столовой девчонки хороши были. Ну и с ребятами тоже скентовались. Особенно после того, как я очередной раз сплагиатничал у Владимира Семеновича песню. Выдал им под гитару — «Их восемь, нас двое», и летуны поплыли. Их командир — Герасимов — расчувствовался и полез обниматься, а остальные кинулись переписывать слова. А вообще нормальные мужики оказались, много интересного от них узнал. Ну и они от меня тоже. Вот и сейчас, спрыгнув из кабины, я начал рассказывать о своей идее майору. Тот сначала недоверчиво качал головой, но потом решил провести эксперимент. Про то, что работы завались, — это он загнул, сегодня у них вообще вылетов не было — погода нелетная и поэтому, налив в ведро в нужных пропорциях бензину и скипидару, накрошили туда еще и гудрон. После чего сунули ведро в здоровенную кастрюлю с водой и поставили на огонь. За разговорами время подошло к обеду. Отведав от летчицких щедрот, опять пошли к ведру.

— Вроде готово…

Я, весь в сомнениях, помешивал палочкой густой кисель и соображал, то ли у меня получилось? По всем параметрам должен быть напалм. Хиленький, конечно, но все-таки… Потом летуны пожертвовали маленький термитный шарик, для поджога смеси, и испытание вступило в решающую стадию. Посмотреть собрались все. Даже механики с вечно красными, как у гусей, обмороженными лапками, побросали свои железяки и толклись за спинами летунов, вытягивая шеи. От греха решил жечь не все ведро, а перелить смесь в бутылку. И, как выяснилось, правильно сделал. Вместо мишени была стена разрушенного сарая из ракушечника. Так вот — когда бутылка разбилась о нее и все вспыхнуло, это надо было видеть! Черный, густой дым был такой концентрации, что народ начал разбегаться. И жар соответственный. Хоть и было холодно, ближе метров десяти к стене подойти невозможно. И это с одной бутылки! Горело довольно долго. Сквозь дым было видно, что огненная клякса очень медленно сползала вниз, к земле. Зрелище впечатляло. Я перемещался вместе со всеми в сторону от ядовитой копоти, но даже кашляя, гордого вида не терял и многозначительно поглядывал в сторону командира полка. Когда все почти погасло и мы сходили умылись, сказал ему:

— Если такую штуку в количестве двухсот литров плеснуть на немцев, пусть даже с вышибающим зарядом в качестве зажигания, то квадратов сто пятьдесят — двести гладенькой и стерилизованной почвы обеспечено. А если туда еще добавить магния и какой-нибудь неорганический окислитель, то кружка этого — я показал на почерневшую стенку — танк прожжет. Даже твой связной кукурузник будет таким страшным оружием, что немцы, только его треск ночью услышав, будут бежать из окопов и блиндажей, теряя подштанники. Потому как ни один блиндаж от напалма не защитит.

Летун был поражен. Летун был впечатлен. Летун был готов к немедленным действиям. Связавшись со своим начальством, он рассказал о новинке. Начальство решило лицезреть это самолично. Минут через сорок прикатил полковник. Ха! Знакомая физиономия. Вместе пожар сегодня тушили. Полковник сначала удивленно разглядывал меня, идя навстречу, а потом, улыбаясь, выдал:

— Ну конечно — товарищ Лисов! А я все думаю, что за знакомый разведчик у моего комполка организовался? Это вас что — сегодняшний вечер на такую идею натолкнул?

— Почти. Точнее говоря, так точно — именно он!

Мне было неудобно за вчерашнее, поэтому постарался быстренько свернуть разговор в нужное русло. Взяв полковника под ручку, подвел к многострадальному сараю и продемонстрировал действие еще одной бутылки. Он тоже офигел от увиденного. После чего решили как можно скорее опробовать всю оставшуюся бочку в деле, расфасовав смесь по емкостям литров в пятьдесят. Полковник ходил, радостно потирая руки и приговаривая:

— Если погода позволит, то сегодня в ночь устроим румынам фейерверк! Наши ЛаГГи, конечно, с этой раскисшей каши не взлетят, а вот У-2 вполне поднимется…

Но я так и не дождался знаменательного вылета грозного кукурузника. Колычев по рации, что стояла у летчиков, вызвал меня в расположение. После Иван Петровича я опять зашел к вечно дрыхнущему Гусеву. Медсестра сказала, что Серега просыпался и, узнав, кто к нему приходил, так расчувствовался, что у него поднялась температура. Так что снова не получилось пообщаться с другом. А наутро приехал Герасимов. Блестя глазами, он возбужденно рассказывал, как лично ночью скинул на румынские расположения все емкости.

— Ты представляешь, за мной было просто море огня. А крики их даже с высоты слышал. На У-2 при планировании мотор почти не гудит, поэтому вопли снизу до сих пор в ушах стоят. — Майор передернулся и продолжил: — Сейчас двое наших умельцев твою смесь начали заготавливать в больших количествах. Как там ты ее называл? Попан?

— Напалм. И если его в заводских условиях делать, с добавкой еще кое-каких веществ, то эффект будет гораздо круче!

— Куда уж круче!

Летчик покачал головой и, попрощавшись, пошел докладываться своему начальству о ночном погроме. Эк его впечатлило. Да, наверное, любого бы впечатлило не меньше. Ну, теперь держись, немчура! Как клопов выжигать будем. Одно только расстраивало, напалм был так прост в изготовлении, что фрицы максимум месяца через два будут знать состав смеси. Потом уже нам придется солоно. Значит, надо как можно быстрее и на всю катушку использовать эффект внезапности. Причем, наверное, поливать огнем не пехтуру, хоть это было бы и логично, а постараться уничтожить как можно больше вражеских самолетов на аэродромах. Потери, конечно, у нас будут страшные, но появится шанс лишить немцев господства в воздухе. Тогда они напалм пусть хоть вручную из клизмы плещут на нашу пехоту — большие потери в самолетах компенсировать быстро не получится. Написав очередную докладную записку, я пошел к Колычеву. А тот уже собирался послать за мной. Столкнувшись с порученцем в дверях, протек мимо него в кабинет к начальству. Иван Петрович, увидев меня, нехорошо улыбнулся и, не пригласив сесть, сам поднялся навстречу.

— Ну, здравствуй, орелик…

Блин! На этот раз что не слава богу? Я такие улыбочки знаю, сейчас за что-нибудь втык давать будет. Хотя за последний день косяков за мной явно никаких не прослеживается. Командир же, подойдя вплотную, аккуратно поправил мне воротник, а потом, ухватив за шиворот, начал трясти как грушу, приговаривая:

— До каких пор? Я спрашиваю, до каких пор я о твоих похождениях буду узнавать последним?! Я тебе командир или так — погулять вышел?

— Командир, товарищ полковник!

Осторожно отцепившись от буйствующего начальства, задал встречный вопрос:

— А что случилось-то? И если вы о том, что ночью с генеральской эмки свистнули ящик сгущенки, то сразу говорю — это не я. Да и ящик на благое дело пошел, в детский дом, что сейчас в школе расположился. Но все равно — это не я.

Похоже, удалось сбить Колычева с панталыку. Запал у него вроде кончился, и он теперь судорожно пытается сообразить, о чем это я вообще говорю.

— Какой детский дом, какая сгущенка? Ты мне мозги не канифоль! Отвечай — вчера к летчикам ездил?

Во вопросики подкидывает… Сам же меня вчера у летунов по рации нашел, а сегодня что, уже забыл? Или это риторический вопрос?

— Так точно!

— И что ты там сотворил опять? Что это за напал?

— Напалм, — автоматически поправил я.

— Да хоть запал! Почему все мимо меня прошло? Ты хоть понимаешь, дурья твоя башка, что мне пришлось с утра пораньше к ним конвойную роту посылать?

Эээ… я завис…

— Конвойников-то зачем?

— И не только конвойников, там еще и контрразведчики теперь всех шерстят. Ты понимаешь — всех! Всех, кто мог видеть, из чего и как приготавливается твоя дьявольская смесь, я приказал изолировать. А видела это целая толпа народу. Это же почти весь истребительный полк по моему приказу теперь сидит у себя в расположении и готовится к отправке в глубокий тыл. Одна надежда, что там их немецкая разведка не найдет. Ты хоть понимаешь, что значит такое слово «секретность»?

Вот, блин, попал… Про это я и не подумал. То есть подумал, но уже позже, когда все произошло… Ни фига себе, целый полк. Мне стало не по себе, и я спросил:

— И как же теперь быть? Еще пару дней такая погода простоит, а потом ведь ясно будет, высохнет все. Как же мы без авиации?

— Раньше надо было думать!

Полковник наконец сел за стол и закурил. Несколько секунд глядел на меня сквозь клубы дыма, а потом буркнул:

— Садись, чего стоишь.

Усевшись, я достал из планшетки докладную и положил ее перед командиром.

— Что это?

— Здесь указан состав смеси и ингредиенты для ее улучшения при производстве в заводских условиях. А то, что я сейчас сделал из подручных средств, — детский сад получился по сравнению с тем, что должно быть. Ну и еще кое-какие мысли…

— А раньше?! Раньше ты не мог мне все это показать?

Колычев опять начал заводиться. Тут уж и я не выдержал:

— Да я сам такого эффекта не ожидал! Иван Петрович, я ведь просто попробовать хотел, а потом уже вам докладывать! А про секретность и не подумал даже, в запале.

— Не подумал, потому что мозгов нет.

Но вроде командир начал успокаиваться. Видно, проникся искренностью моего вопля. Прикурив от окурка следующую папиросу, он начал читать докладную записку. Дочитав, встал и прошелся по кабинету. Повернувшись ко мне, уже вполне спокойно сказал:

— Ночью придут два самолета с новыми летчиками и техниками. Этой же ночью повезут на Большую Землю местных летунов. Ты полетишь с ними. И полковник Середа с Зальмутом тоже. Из этого немца мы выжали все, теперь его нужно переправить в Москву. Середа повезет документы и наши выкладки. Будешь их сопровождать.

— А как доедут, мне сразу назад?

Колычев хитренько улыбнулся и показал мне дулю.

— Вас, разгильдяй, вызывают персонально. Так что там тебя встретят. Потом, критически оглядев меня, добавил:

— И оденься нормально! Что это такое — красный командир, а вечно как шаромыжник ходит. Вот что ты с галифе сделал?

На провокационные вопросы я не отвечаю из принципа, поэтому только вытянулся по стойке смирно и козырнул:

— Есть одеться нормально! Разрешите идти?

— Иди!

И уже в спину пробурчал:

— А сгущенку генерал сам сегодня в детдом хотел отвезти…

Ну и я пошел. Н-да… неудобно-то как с летчиками получилось, да и со сгущенкой тоже… Блин, действительно, надо башкой думать, прежде чем что-либо делать. Дав себе зарок на будущее, двинул искать новые брюки.

Вот мода, ё-мое! Скачет туда-сюда. А армейские кутюрье — напрочь сбрендили. С этими «кривыми штанами» вообще смешно получилось. Месяц назад, когда я приходил их получать, старшина занимался странным делом. Он, сидя в одних подштанниках, загонял проволоку в боковые швы брюк п/ш, лежавших у него на коленях. Сначала даже подумалось, что это имеет отношение к боевым наворотам, типа моего ножичка с кольцом. Но когда гордый Нечипоренко надел штаны и, повернувшись, как модель, продемонстрировал охренительную парусность своих галифе, я потрясенно застыл. Сталистой проволокой он подчеркнул лопухи на штанах и, теперь счастливо разглядывая получившийся кошмар, приговаривал:

— О це дило! О це гарно!

Дальше я просто не мог смотреть. Упав на пол, ржал так, что заболел живот. Наш суровый хохол, стоя босиком, был похож на принца Гамлета. Только тот рассекал в раздутых трусах с прорезями и колготках. А у старшины был вид, как будто он нижней своей частью попал под каток и эти надувные трусы сплющились. Диаметр Нечипоренки в районе задницы достигал полутора метров. Глянув на него еще раз, смог только подвывать на одной ноте и обильно плакать. Взволнованный Грицко сначала обеспокоенно подпрыгивал вокруг меня, а потом, подняв и оттряхнув, поинтересовался, зачем я вообще пришел. Уяснив, что надо, он вынес мне такие же парашюты. И на все вопли принести что-нибудь менее авангардное только настойчиво пихал их в руки, убеждая, что это и есть последний писк армейской моды. Так как я всегда ходил у старшины в любимчиках, он явно хотел меня приодеть получше. А теперь, думая, что вместе с памятью старший лейтенант Лисов потерял и мозги и поэтому не понимает привалившего счастья, всучил-таки это армейское чудо. Чтобы не обижать доброго Гриню, пришлось взять. После чего быстро пошел и лично их ушил, насколько мог, как это делали солдаты в мое время. А теперь вот Колычев цепляется. Фасон моих шароваров ему, видишь ли, не нравится…

Поразглядывал себя со всех сторон и, вздохнув, поплелся получать новую форму. Сначала добывал робу, потом полковник давал еще кучу ЦУ. Только отвязался от командира, сразу угодил в руки Середе. В общем, еле-еле успел в госпиталь заскочить перед вылетом. Серега не спал. Блин, а я уже думал, если и в этот раз дрыхнет, поступить с ним, как со спящей царевной, только наоборот. Попросить медсестру посмазливей смачно чмокнуть майора. На примете есть одна, как раз в его вкусе. Зуб даю, он от такого даже из комы бы вышел. Но к кардинальным мерам прибегать не пришлось. Гусев лупал глазами и вкушал ужин, когда я заглянул к нему в палату. Кстати, кормила его та самая симпатичненькая медсестра. Сергей, масляно глядя на сестричку, послушно открывал рот и чего-то трындел. Блин, сам ложку поднять не может, а туда же — Казанова недострелянный, охмурежем занимается. Потом он увидел меня и подскочил так, что перевернул миску с кашей. В общем, встреча удалась. Мы сначала, насколько могли, пообнимались, а после я рассказывал радостно улыбающемуся майору о том, что он пропустил, валяясь в госпитале. Потом Инночка, так звали медсестру, притащила гитару, и я дал небольшой концерт, а так как в палату начали набиваться люди, то вместе с инструментом переместился в коридор. Сидя в проеме двери, чтоб и Сереге было хорошо слышно, шпарил народу Высоцкого и попсу семидесятых. Раненые сидели тихими мышками, ловя каждое слово. Спел им и «Черные бушлаты», и «Подмосковные вечера», да вообще сегодня, похоже, был в ударе, поэтому меня, как Остапа Бендера, несло. А закончил, неожиданно даже для себя, исполнив «Темную ночь». Вот е-мое. Не хотел ведь ее петь, пока автор не сочинит. Ну и что теперь Бернес будет под гитару выдавать в фильме «Два бойца»? Опять получается, башкой не думал. Правда, было поздно… Медсестры поголовно шмыгали носами, да и многие раненые, задрав голову вверх, делали вид, что разглядывают потолок, чтобы не вытирать глаза. Но тут пришел лесник и всех разогнал. В смысле, главврач скомандовал отбой. Он давно уже стоял в конце коридора, привалившись к стене и слушая вместе со всеми. Сделав народу ручкой, я попрощался с Гусевым и собрался уходить, но тут меня поймал главный доктор:

— Извините, молодой человек, а чьи это вы песни пели?

Почесав кончик носа, осторожно ответил:

— Свои, а что?

— Вы понимаете, что это должны слышать многие люди, а не только ваши знакомые? Поверьте мне, я помимо медицины в этом тоже разбираюсь. Вот подождите…

Врач, вытащив из кармана листок, начал быстро писать на нем толстым синим карандашом.

Потом протянул листок мне.

— Вот здесь адрес и несколько слов от меня. Я слышал, когда вы с раненым майором разговаривали, что сегодня летите в Москву. Там обязательно загляните к этому человеку. Это поэт Владимир Агатов. Причем не просто поэт, а еще и пишет слова к песням. Он вам обязательно поможет пустить ваши произведения в жизнь.

Скомканно поблагодарив доктора и пообещав заглянуть к этому поэту-песеннику, побежал к штабу. Фух! Вовремя успел. Народ только-только начал загружаться в машину. Я уселся на любимое место — рядом с водителем, и мы покатили на аэродром. Там, стараясь не смотреть в глаза перебазирующимся летчикам, шмыгнул в самолет. И на лавке, возле квадратного иллюминатора, увидел Герасимова, который мрачно пялился в свое отражение на темном стекле. Сначала его проскочил, но потом вернулся и, потоптавшись, сел рядом.

— Кхм… Игорь, ты на меня зла не держи. Кто же ожидал, что так получится?

Майор до того задумался, погрузившись в свои мысли, что только сейчас меня увидел.

— А, Лисов, здравствуй. Чего ты сказал?

— Привет, говорю. И говорю, чтоб зла не держал. И в мыслях не было — так вас подставлять. Ты уж меня извини…

— Да при чем здесь ты? У меня своя голова есть, а я вот тоже подобной реакции не ожидал. С утра контрики всех по разным углам развели и давай мурыжить. Как будто кто-то из моих орлов прямо сейчас к мамалыжникам рванет, с докладом о новом оружии. Я-то сразу за своих гавриков поручился, но где там! Просто приняли к сведению, и все. А теперь всех, по слухам, аж на Дальний Восток перебрасывают. Хотя эти, из контрразведки, так смотрели, что я не удивлюсь, если на Колыму всем полком законопатят… Чтоб наверняка было…

Герасимов вздохнул и отвернулся. Потом, опять повернувшись ко мне, спросил:

— А тебя что — тоже в тыл подальше запихивают? Как главного секретоносителя?

— Да нет, пока только в Москву вызывают.

Я не стал говорить правды, зачем лишний раз напрягать человека? Самолет тем временем наполнялся людьми. Игорь же, посидев пару минут с закрытыми глазами, вдруг подался ко мне и сказал:

— И все-таки, как мы им дали! Как клопов жгли! И правильно наши режимом секретности озаботились. Не дай бог к этим, — он мотнул головой в сторону, — твоя смесь попадет! А так — мы же их просто пачками к немецкому богу отправлять будем. Не я, так тот парень, что мне на смену прилетел.

— Это точно!

Правда, дальше разговора не получилось. Самолет чихнул сначала одним движком, потом другим, и салон наполнился ревом. Мягко переваливаясь, Ли-2 развернулся и, слегка подпрыгивая на неровностях, начал набирать скорость…

Глава 8

А в Москве нас, как обычно, уже ждала машина. Квадратный подполковник, представившийся порученцем Лаврентия Павловича, рассадил всех и повез в город. Причем, что странно, меня довезли до гостиницы и оставили отдыхать, а Середу с Зальмутом увезли дальше. Ну, отдыхать так отдыхать, это даже хорошо. Первый раз за долгое время растянулся на чистых до хруста простынях и без звукового сопровождения в виде шума танковых дизелей и крикливых команд за окном уснул. Правда, не сразу. Оказывается, мне уже не хватало для спокойного сна — дальних разрывов, мата коменданта и храпа Пучкова.

Наутро проснулся от громкой трели звонка. Спросонья даже не понял, что это. Но потом добрел до телефона и взял трубку. Густой бас на том конце провода представился еще одним порученцем, на этот раз самого Сталина, и сказал, что через полтора часа за мной придет машина. Интересно — что, опять на дачу повезут? До Кремля-то пять минут ходьбы. Вон он — в окно виден. Пока умылся и позавтракал в гостиничном ресторане, данные мне на подготовку полтора часа прошли. И поехали вовсе не на дачу, а именно в Кремль. Сделав красивую дугу по площади, машина плавно подкатила к воротам. После проверки документов пустили внутрь…

Поскребышев, увидев нас, приподнялся и, указав на дверь, сказал, что меня уже ждут. Сопровождающий отвалил, а я, набрав воздуха для приветствия, открыл дверь. Но первым поздороваться не успел.

— Здравствуйте, товарищ Лисов.

— Доброе утро, Иосиф Виссарионович, здравия желаю, товарищ генеральный комиссар госбезопасности!

Это я помимо вождя поздоровался еще и с Берией, приветливо блеснувшим в мою сторону стеклышками пенсне. Надо же, Виссарионыч меня, оказывается, ждал, стоя возле большого стола. И вопреки уставам поприветствовал первым. Что бы это значило? Но додумать мне не дали.

— Докладывайте, Илья Иванович.

Во даже как. Прям куртуазное общение, исключительно по имени-отчеству пошло. Хмыкнув про себя, встал по стойке смирно и приступил к докладу:

— Товарищ верховный главнокомандующий, группа майора Гусева порученное задание выполнила. В ходе выполнения разведки и поиска нами был захвачен командир 30-го армейского корпуса — Ганс фон Зальмут. При нем был портфель с картами и документами, которые мы также передали командованию. Также при проведении операции был уничтожен оберштабсцалмайстер 11-й армии. Казна армии, бывшая при нем, полностью передана командованию. При выполнении боевой задачи тяжело ранен командир группы майор Гусев. Больше потерь не имеем.

Пока я все это трындел, Сталин кивал в такт словам, а потом улыбнулся и, помахав пальцем у меня перед носом, сказал:

— Я сам виноват. Не докладывайте, Илья Иванович, а рассказывайте. Вот садитесь сюда и подробно рассказывайте, как вы совершили этот подвиг.

Ни хрена себе загнул. Сразу, блин, подвиг. Подвиг был, когда мужики под Могилевом практически без патронов в атаку ходили. И морячки-десантники в Керчи да в Феодосии действительно подвиг совершили, когда в одних тельниках да с винтарями на пулеметы шли, плацдарм отбивая. Ну да начальству виднее, поэтому я начал рассказывать слегка отредактированную версию. Вождь и Берия слушали внимательно, иногда в самых захватывающих местах хлопая себя по коленям и комментируя мои действия. Правда, в одном месте прервали. Это когда я рассказывал про встреченный нами аул. Вождь закурил и, повернувшись к главному гебешнику, сказал:

— Ты слышал? Поднос с красноармейскими книжками?!

Потом выругался по-грузински и продолжил:

— Такие сигналы нам поступают очень часто. Так что, Лаврентий, займись этим делом лично. Подготовь какие понадобятся документы и свои мысли на этот счет. После освобождения Крыма с ними надо что-то делать. Да и в Кавказских горах тоже неспокойно. Тревожные доклады из Чечено-Ингушской ССР идут. Так что по этому направлению надо еще больше форсировать наши усилия.

После чего, повернувшись ко мне, попросил продолжать. Ну, я и продолжил. Когда наконец выдохся, Сталин подошел и крепко пожал руку. А после, глядя в глаза, сказал:

— Пользуясь случаем, хочу быть первым, кто вас поздравит. Сегодня, указом президиума Верховного Совета СССР за мужество и героизм, проявленные при выполнении особого задания командования, вы удостаиваетесь звания Героя Советского Союза с вручением ордена Ленина и медали Золотая Звезда. Также вы получаете внеочередное звание — капитана ГУГБ НКВД.

В принципе, к чему-то подобному я уже был готов, удивили только слова про внеочередное звание. Интересно просто стало, кто это про меня может сказать, что очередное, а что нет? Но теряться не стал, а рявкнул:

— Служу трудовому народу!

После этого меня поздравил Берия, а Виссарионыч, сев на стул и взяв в руки трубку, поинтересовался:

— Товарищ Лисов, а после такой встряски чего вы нам можете сказать о том, что нас ожидает?

О, про это еще как сказать могу! А то охренели напрочь. Тылы уже сейчас от наступающих войск конкретно отстают. Что дальше будет? А дальше будет Сталинград, если вовремя мер не принять. В том, что их смогут принять, меня уже терзали смутные сомнения. Насмотрелся уже на командиров. У нас в армии нормальные ротные да комбаты. Ну, может, еще командиры полков. Комдивы уже слегка тупенькие. А командармы да командующие фронтов, такое впечатление, — вообще на немцев работают. Того же Власова вспомнить. Хотя насчет Власова пример некорректный. Обычный вышесредний генерал, награжденный, кстати, только за время войны орденом Красного Знамени и недавно совсем орденом Ленина. Он-то командовал как раз более или менее нормально, только вот его сунули во 2-ю Ударную армию, которая без продовольствия и боеприпасов должна была держать оборону. Интересно, чем? Голой жопой? Наш очередной гений тактики Мерецков поставил его части в такое положение, что после окружения армию просто размазали в волховских болотах. Солдаты там еще до окружения, бывало, мерли с голоду, такое снабжение было, что кору с деревьев ели. А уж когда окружили… Причем отцы-командиры даже после докладов Власова вовсе не спешили отводить его армию на соединение со своими. Бздели докладывать наверх о провале их гениального плана. И только когда уже было совсем поздно, такой приказ пришел. В итоге с этого приказа мы имеем Мясной бор… Это когда парней молотили изо всех видов оружия, а они шли как сквозь строй, по коридору шириной восемьсот метров. А сам Власов поступил, как поступили бы все карьеристы его времени, — взял и поднял руки. Он, конечно, мудак еще тот. Лучше бы застрелился, как его замы сделали. Но этот козел просто сдался. Правда, с немцами стал сотрудничать только после того, как его наши назвали изменником. Мол, сознательно угробил 2-ю Ударную и перебежал к фрицам. Это его начальники, просравшие армию, оставившие ее без всякого снаряжения и жратвы да еще требовавшие наступления, таким образом свою жопу прикрывали. Вот это Власова так возмутило, что он согласился на предложение гитлеровцев, что для него вполне закономерно потом закончилось виселицей. Я так считаю, что он получил по заслугам. Нефиг с врагами путаться. Но вот то, что рядом с ним должны были висеть те, кто армию слил и людей угробил, тоже считаю правильным. Только эти чудо-руководители остались на своих местах и дальше продолжали солдат класть почем зря. Именно Жуков повторял за кем-то из наших доисторических воителей козырную фразу про то, что бабы еще нарожают. Хрен вам во все рыло! Как сейчас, уже в мое время, выясняется — не хотят бабы рожать! Наверное, в них генная память работает. Не хотят, чтоб такие мудаки их детьми минные поля разминировали. А что — нормально. Танки денег стоят, да и техника разминирующая тоже. Солдат же ничего не стоит. Вот и посылали батальоны на смешанные минные поля, кто проскочил — считай, тому повезло. И только потом саперов, снимающих противотанковые мины. А вот уже за саперами шла техника.

И я начал выдавать усатому вождю свою версию событий. Сказал, что будет, когда мы зарвемся и немцы ударят. Даже на карте показал, как это будет. Сгустил краски. Сильно сгустил. В моей версии фрицы дошли Сталинграда и перешли Волгу. Когда же из-за бешеных потерь с Дальнего Востока сняли слишком много войск, туда ударила Япония. И тоже показал на карте. Прикрыв глаза, вещал как авгур, загробным голосом про упырей-генералов, готовых за звездочку на грудь или ромб в петлицу положить все население страны. Про карьеризм и вранье. Про то, что в результате потери грозненской и бакинской нефти самолеты практически перестали летать. Ну и танки, соответственно, ездить. В общем, обстановку нагнетал до предела. Сталин так впечатлился, что опять пробовал раскурить незажженную трубку. Берия ежеминутно протирал пенсне, при этом что-то записывая в большом блокноте. Это он что, меня конспектирует, что ли? Ну-ну. Когда закончил вещать, еще минуты две стояла тишина. Не верить мне сидящим передо мной людям резону не было. До этого говорил только правду, вот их и накрыло. А ведь они считали, что дела только стали налаживаться. Тут верховный наконец подал голос:

— А в ваших видениях не было хоть намека, как этого можно избежать?

— Вы знаете, товарищ Сталин, я видел несколько вариантов событий. Вам сейчас рассказал самый плохой. Он, так думаю, произойдет, если никаких мер прямо сейчас приниматься не будет. Был еще один вариант…

И начал рассказывать вторую версию событий. Как самолеты взлетают с раскисшей земли и перехватывают немецкие армады, идущие со стационарных аэродромов. А взлетают потому, что поверх грязи лежат металлические ячеистые ВПП. Как расстреливают генерала, загнавшего бойцов от большого ума атаковать позиции врага без артподготовки и разведки. Как наши войска строят глубоко эшелонированную активную оборону. Именно активную. То есть не держат тупо удары в лоб, а сами маневрируют, отсекают и уничтожают наступающего врага. Как противотанковые орудия не растягивают по всему фронту, а собирают их в маневренные узлы обороны. Как бойцы с гранатометами жгут немецкие танки. Как снимают маршала, допустившего большие неоправданные потери. Трындел минут сорок, наверное. Раза три горло пересыхало так, что прикладывался к графину с водой. Виссарионыч во время рассказа задавал вопросы. На некоторые я пожимал плечами, на некоторые отвечал. Когда закончил, Сталин прошел по кабинету и, тяжело вздохнув, тихо себе под нос сказал:

— Как много нам придется менять… — А потом уже громче, обращаясь ко мне: — Хорошо. Я принял к сведению все, что вы мне сейчас сказали. А вот вы сами, без помощи, так сказать, — тут он усмехнулся, — потусторонних сил, что можете сказать? Неужели у нас в армии настолько плохо? Мне докладывают совсем другое. Существуют, конечно, временные трудности и промахи, но не настолько же.

— Разумеется, Иосиф Виссарионович, не настолько. Только я все время в войсках провожу и могу рассказать то, что видел своими глазами.

И рассказал. Про то, как штурмовики без прикрытия переправу пытались бомбить. Так до нее даже не долетели — всех положили. И как совершенно целые танки, только потому, что их погнали маршем и не озаботились снабдить топливом, — подрывали, чтоб врагу не достались. И как один комдив не поддержал своего соседа, который вырвался вперед. Причем не поддержал то ли из тупости, то ли из зависти. И дивизию соседа перемололи. А потом принялись и за второго, который без приказа в носу поковырять не может. Рассказал еще много чего.

Вождь только желваками играл, слушая, да периодически с Берией фразами по-грузински перекидывался. Лаврентий Павлович иногда кивал, иногда пожимал плечами и что-то записывал. Потом верховный жестом руки меня остановил.

— Я понял… Видите ли, Илья, ваши группы докладывают нам общую обстановку на фронтах. Те частности, о которых вы говорили, идут в докладах достаточно редко. Мы это изменим. Я так думаю, что даже из-за такого, на первый взгляд, мелкого головотяпства и непрофессионализма может произойти ваш первый вариант. Что ж, будем больше работать, чтобы быть в курсе всего. А сейчас у меня еще один вопрос к вам — что это за смесь вы придумали? Судя по докладу, что мне предоставили, это вообще — библейский огонь с небес или жупел какой-то. Это что — тоже из разряда озарений?

— Так точно, Иосиф Виссарионович!

И я начал рассказывать про напалм. Вождь, слушая меня, даже повеселел, только в конце спросил:

— А почему напалм?

— Вы знаете — я даже не могу сказать… само собой это непонятное слово в голове появилось…

— Ну ладно, напалм так напалм. Звучит достаточно грозно, хоть и непонятно.

А потом, повернувшись к Берии, приказал:

— Лаврентий, это очень сильное оружие. Тут режим секретности должен быть как с реактивными установками, даже выше. Так что займись.

Комиссар кивнул и опять застрочил в блокноте. Тут я вспомнил про летунов, которых ненароком подставил.

— Товарищ Сталин! Разрешите личную просьбу?

Дождавшись удивленного кивка, продолжил:

— Тех летчиков, что из-за меня сняли с фронта, куда денут? Они опасаются, что хоть и дали подписку о неразглашении, их все равно могут на Колыму отправить. Вот я и хотел сказать — это только моя вина и нельзя ли обойтись без крайних мер?

Виссарионыч даже рассмеялся:

— Вы что, Илья, нас за людоедов считаете? Ничего с ними не будет. Хоть сведения и секретные, но вам могу сказать — на Чукотку они переведены. Нам союзники самолеты будут поставлять, так эти летчики их перегонять будут. Поближе к фронту. Ну а сами уже воевать не будут. Мы не можем допустить, чтобы человек, знающий секрет напалма, попал к немцам. А у летчика судьба такая, что в любой момент сбить могут над вражеской территорией. Так что они вам только спасибо должны сказать — теперь все живыми после войны останутся.

Покачивая головой и еще улыбаясь, Сталин подошел к столу и, видно, нажал какую-то кнопку, потому что через несколько секунд дверь открылась и зашел Поскребышев с папкой в руках. Отдав папку, он моментально смылся, а вождь извлек из нее маленькую красную книжечку. Точнее, корочку какого-то удостоверения. Открыв и почитав, что написано внутри, он поманил меня пальцем и, когда я подошел, протянул ее со словами:

— Есть мнение, назначить вас моим личным порученцем.

И видя, что я уже открыл было рот, жестом пресек возражения и продолжил:

— Вы остаетесь в группе Колычева и отныне будете не только моими глазами и ушами на своем участке фронта, как это было раньше, но также можете самостоятельно принимать решения, исходя из обстановки, или отменять глупые приказы, наподобие тех, о которых вы упоминали. Ну а если вам попадется такой комдив, который не поддержал своего соседа, как вы говорите его фамилия?

Я никаких фамилий не называл, но тут пришлось расколоться.

— Так вот, если вам попадется такой вот Дробенко, то вы можете привлечь его к суду военного трибунала. Или самостоятельно разобраться с ним, на месте.

Вот так ни хренаськи себе! Это кем же я теперь становлюсь? Никого привлекать к суду мне не хотелось. Тем более разбираться на месте. Хотя… с другой стороны, такие фрукты иногда встречаются, что их тут же шлепать надо, чтоб другие в живых оставались. Но все равно как-то не по себе. Становиться вот таким вершителем судеб было страшновато. Сталин же продолжал дальше быть Дедом Морозом, раздаривающим подарки.

— Вы после нашего разговора подойдете к товарищу Поскребышеву, он скажет — куда вам подойти за ордером. Так как память к вам не вернулась, а у человека должен быть дом, то мы решили, что квартира в Москве будет хорошим подарком Герою Советского Союза.

Офигеть! Надо же, на халяву хату в первопрестольной отхватил. Я про это даже и не думал. Зачем мне квартира, когда все время провожу на фронте? Но если так все повернулось, отказываться точно не буду. Теперь, приезжая, не в гостиницах кантоваться придется, а в личных апартаментах. Блин. А может, и не в личных, может, это комната в коммуналке будет? Хотя вряд ли усатый будет на мелочи размениваться.

Да ладно, схожу — увижу. После еще почти часа общения с вождем я наконец был отпущен. Только вот послезавтра мне следовало явиться в Кремль на награждение. И еще от щедрот был выделен аж десятидневный отпуск на обустройство. Во как! Получив у секретаря Виссарионыча адрес управы, где меня ждал ордер, поскакал туда. Город я знал фигово, хорошо еще хоть дали машину, которая довезла до места.

Главный раздаватель квартир — толстощекий шпак в сером полувоенном френче, который так любят напяливать на себя все закосившие от армии начальники, встретил меня, виляя хвостиком. Ему, разумеется, уже позвонили, и поэтому к моему приходу все было готово. Щекастый, изгибаясь, выдал все бумаги и выразил желание дать сопровождающего, который покажет мне местонахождение дома. Шариться в поисках нужной улицы по незнакомому городу не хотелось, поэтому благосклонно его желание удовлетворил. В сопровождение мне выдали мадам. Мощную мадам. Я обратил внимание, как пухлик на нее посмотрел, и сделал вывод, что он выделил в спутницы идеал своей красоты. Вспомнился фильм «Пятый элемент» и похожая ситуация. Это когда Брюс Уиллис, глядя на жену, предложенную ему генералом, твердо сказал — нет. Я же выделываться не стал, только подхихикивал полдороги. Остальную половину мрачно молчал, потому что мадам приняла мое хихиканье за заигрывание. Возле дома твердо пресек ее попытки показать квартиру и, распрощавшись, поднялся к себе. Открыв здоровенную входную дверь, только присвистнул. Однако — хоромы. В коридоре можно было в футбол играть, такой он был широкий и длинный. И комнат было целых три, не считая кухни. Только вот на фига козе баян? Я тут только на уборке умру. Мне бы и однокомнатной за глаза хватило. Пока оглядывал комнаты, в дверь кто-то осторожно постучался. Оказывается, тетка — управдомша. Поприветствовав нового жильца, она объявила, что я могу получить по каким-то накладным мебель и посуду для обстановки. От такого подхода даже несколько заколдобился. Уточнил — на халяву мебель давать будут?

— Ну разумеется, товарищ военный. Вам же вместе с ордером накладные выдали. Вы их мне отдайте, и я все приготовлю. Сегодня же вечером вам то, что положено, завезут.

В голове мелькнуло — коммунизм, коммунизм начался, только я не заметил его прихода. Уже не удивляясь ничему, отдал ей бумаги. Лишь спросил:

— А что тихо так? Дом полупустой, что ли?

— Нет, что вы! Просто на работе все. У нас всего четыре квартиры пустые стоят — опечатаны. Хозяева — кто в эвакуации, кто на фронте. Да и когда все собираются — не шумят. Народ здесь солидный живет. Профессора, военные, музыканты известные.

В общем, потрындел с теткой, а закончилось тем, что она расчувствовалась, когда узнала, что я с фронта, и меня на чай позвала. Ну, с управдомом надо быть в хороших отношениях, поэтому ломаться не стал и пошел в гости. Жила она в соседнем подъезде в однокомнатной. Когда зашли, обратил внимание на шинель, висящую в прихожей. Шинель была не хипповая, а самая что ни на есть фронтовая. Кое-где порыжевшая, кое-где подпаленная. А за столом в кухне сидел парень. Увидев меня, он неловко приподнялся и уронил костыль, стоящий рядом.

— Вот зараза. Извини старшой, никак не привыкну к ним.

А парень-то — без ноги. Вон, штанина по колено подвязана. Сын, наверное, управдомши. Повезло тетке — хоть и инвалида, но дождалась. Правда, когда познакомились и начался разговор, выяснилось — совсем даже не сын. Ее дети вовсю воюют. А это сосед, Игорь Селиванов — профессорский сын. С ним вообще петрушка получилась. Два месяца назад на Игоря пришла похоронка, и его отец, только эту страшную бумагу прочел, так и умер сразу — сердце не выдержало.

— Мы Георгия Ивановича всем домом хоронили. Антонина Петровна, жена его, еще в тридцать девятом году скончалась.

Рассказывала тетка, утирая глаза платочком. А потом тетя Надя, так зовут нашего управдома, сделала то, что положено было сделать по закону. Так как квартира осталась без хозяев, она ее опечатала и соответственно доложила по команде. Хата пустовала недолго. Чуть меньше месяца назад в нее заселились новые жильцы. Бывший председатель облпотребсоюза из Львова, с чадами и домочадцами. А три недели назад нарисовался живой, хоть и не совсем здоровый Игорь. Тетя Надя сама начала бегать по инстанциям, пытаясь помочь Селиванову, но не тут-то было! Ее футболили в лучших чиновничьих традициях. Потом ходил сам Игорь. Его послали еще дальше.

— Ты представляешь, сидит морда поперек себя шире и говорит, что у него фондов нет. А когда я в третий раз к нему пришел, вообще милицией пригрозил. Это когда я на него орать начал. Этот гад мне заявил, что лучше б меня действительно убили, чем я сейчас буду у занятых людей время отбирать и еще права качать.

Я курил подряд пятую папиросу, глядя на этого летеху с орденом Красной Звезды на гимнастерке. Во рту было погано, на душе тоже. Чувствовал себя, как большой чайник, который уже даже не закипал, а бурлил. Ну, блин, козлы — считай допрыгались! Вот, оказывается, когда эти чиновничьи сволочи, что в мое время буйно расцвели, зарождались. Ну да я их рождение под корень, в самом начале пресекать буду, по мере сил. Благо, сил у меня сейчас для этого немеряно. Затушив бычок в переполненной пепельнице, поднялся:

— Давай, Игорь, собирайся, пойдем опять к этому широкомордому сходим. На этот раз вместе.

— Илья, смысла нет. Сказали, чтобы раньше чем через три месяца и не появлялся. Тогда, может, комната в коммуналке появится.

Тут влезла тетя Надя:

— А он у меня пока поживет. Мы уже договорились. Не стеснит нисколько. Да и мне в радость, на него глядючи, хоть своих мальчишек вспоминаю…

— Я сказал, пойдем! Не фиг тут рассуждать.

Но Селиванов, которого не сломали немецкие танки и которого растоптали наши чиновники, только махнул рукой:

— Ты не думай, что твоя форма энкаведешная их впечатлит. Им плевать на все. Их только пулеметом пронять можно.

— А я их формой впечатлять и не буду. Я их широтой души впечатлю. До печенок до самых. И хватит сидеть! Одевайся быстро!

В общем, побрели мы с Игорем к его обидчикам. Можно было, конечно, смотаться к тому предупредительному шпаку, который все бы моментом развел, но мне этого не хотелось. Хотелось крови. М-да… На костылях летеха ходил совсем хреново, по льду они разъезжались — и приходилось его всю дорогу поддерживать, чтоб не брякнулся. Но все-таки дошли. Первым в кабинет пытался запустить Селиванова. Но секретарша была на стреме и встала на оборону начальника всей необъятной грудью. Я сунул свою гебешную корочку и прорычал в лучших традициях «душителей свободы»:

— Ты что, кор-р-рова? Не поняла, кто пришел? Север от снега очищать хочешь?

И пергидролевая мадамка сдулась. В кабинете за столом сидел удивительно мордатый тип. Действительно, такую физиономию, за три дня не объехать. Он удивленно поднял брови, увидев меня, но потом заметил Игоря и сморщился, как от зубной боли. Поднял в останавливающем жесте руку и пытался что-то сказать, но не успел. Сделав три быстрых шага, я слегка перегнулся через стол и с удовольствием влепил ему в ухо. Жиробас, по-бабьи охнув, улетел со стула в угол. И там я его начал месить и руками и ногами. Сдерживался, конечно, чтоб не прибить сразу, но было очень тяжело не удавить эту гадину. Бил молча. Типус, как ни странно, тоже сначала молчал. Только минуты через две смог один раз вякнуть. В открывшемся проеме двери мелькнуло белое лицо секретарши и пропало. А я, превратив напоследок губы начальника в вареники и выбив, как минимум, несколько зубов, поставил его возле стенки, придерживая одной рукой, а другой достал пистолет. Сделав шаг назад, выстрелил два раза так, чтобы пули прошли впритирку возле ушей. Мордатый обгадился и потерял сознание. Фу-у-у! Брезгливо сплюнув, посмотрел на потрясенного Селиванова. Он в самом начале даже попытался влезть и меня остановить, но одного взгляда было достаточно, чтобы лейтенант остался стоять возле дверей.

— Видишь, Игорь, как с ними надо? Просто показать широту души — они и впечатлятся. А ты говоришь — пулемет… И без пулемета жидким гадятся!

А еще через пару минут прискакали менты. Но я уже был готов. Показав старшему ксиву сталинского сокола, в смысле сталинского порученца, приказал привести засранца в чувство. Пока пытались добиться очухивания чиновника, сказал секретарше, чтобы она в темпе привела его зама. Потом подошел к лупающему на меня глазами пострадавшему.

— Ты попал, мужик. Ты конкретно попал. В лучшем случае, тебя ждет штурмовая рота. А в худшем — по законам военного времени…

И уже обращаясь к милицейскому капитану, добавил:

— Этот человек — пособник фашистов. То, что он махинировал с квартирами, — это мелочи. Но вот то, что он выражал сожаление о том, что советского командира, ветерана и орденоносца, немцы не добили, — это гораздо серьезнее. Это говорит о глубоко законспирированном враге, который не мог сдержать свою звериную радость при виде того, что его хозяева сделали с героическим командиром, — я жестом указал на офигевшего Селиванова, — и поэтому выдал себя. Вы понимаете, о чем я говорю?

Во как загнул. Аж сам собой загордился — чесал как по писаному. Капитан же меня еще как понимал. Мужик он, судя по всему, был не глупый и всю подоплеку дела просек. Но, видно, и у него подобные гады как кость в горле были, поэтому кэп такое начинание всячески поддержал. С другой стороны, еще бы… не часто, наверное, ему с порученцами вождя общаться приходилось. Взяв у нас с лейтенантом координаты, менты убыли, уволакивая пахучего начальника. Я тем временем повернулся к его заму, который глядя на всю эту картину, стоял ни жив ни мертв.

— Надеюсь, ты — не пособник врага?

— Н-н-нет!

Зам так начал мотать головой, я даже заопасался, что она оторвется.

— Ну тогда ты, наверное, все понял?

— Да!

На этот раз зам поразил скоростью и частотой кивания.

— Ну и когда?

— Через три дня. Максимум через четыре товарищ командир въедет в свою бывшую квартиру.

— Ну вот и добре… И смотри, людей, что сейчас там живут, на улицу выкинуть не вздумайте — проверю!

Положив руку ему на плечо и ласково глядя в глаза, проникновенно добавил:

— Не подведи меня, дружок.

Зам опять начал свои устрашающие манипуляции с головой, и я, слегка его оттолкнув, повернулся к Игорю.

— Ну что, лейтенант, пошли. Через четыре дня за ордером зайдем и все. Кончились твои мытарства.

Полностью охреневший от происшедшего Селиванов отлепился от стенки, и мы пошли к выходу…

М-да… лейтенант проникся — по самое не могу. Тетя Надя после его рассказа тоже. Только поглядывать на меня стала с опаской. Но в процессе повторного чаепития постарался ее убедить в своей белой пушистости по отношению к нормальным людям. Вроде получилось. На следующий день мне привезли мебель. Шкаф, кровать, стулья и прочую посуду. Все было с номерками и цифрами. Блин, прям как в казарме. Критически оглядев привезенное, решил, что полной и добротной халявы все-таки не бывает. Ну да ничего — после войны обновлюсь, а сейчас и это сойдет. К вечеру же случился прикол. Даже без особого удивления обнаружил, что у меня начали отрастать выбитые в плену зубы. Причем все три сразу. То-то я думал — чего это десна набухла и чешется. Еще опасался, что зараза какая-то попала в ранку. Все оказалось проще. Весь вечер щупал появившиеся кончики зубов, до тех пор, пока язык не начало саднить, только тогда успокоился.

А еще через день был банкет по случаю награждения. С плясками и свистоплясками. В смысле не только выпить-закусить, но присутствовала еще и культурная программа. Сначала выступили джигиты — в черкесках и с кинжалами. Потом было что-то русское народное. Потом, по заказу одного из награжденных генералов (а нас таких, свежепредставленных, было человек двадцать), небольшой мужичок совершенно козлиным голосом спел песню про Финляндию. От его либретто у меня аж мурашки по коже побежали и отрастающие зубы начали чесаться совсем уж нестерпимо, но выяснив, что это такой стиль исполнения, в смысле голос — тенор, успокоился. Потом, когда вслушался в слова, офигел еще раз. Это была потрясающей наглости песня времен Финской войны. Начиналась вроде бы нейтрально и даже лирически:

Сосняком по откосам кудрявится

Пограничья скупой кругозор,

Принимай нас, Суоми-красавица,

В ожерелье прозрачных озер…

Потом пошли слова про танки, которые ломят широкие просеки и солнце на штыках. В общем, как обычно. Но вот услышав слова:

Много лжи в эти годы наверчено,

Чтоб запутать финляндский народ,

Открывай же теперь нам доверчиво

Половинки широких ворот… —

я подавился бутербродом и чуть не помер, хорошо оказавшийся рядом майор, с новеньким орденом Ленина и крылышками в петлицах, умеючи хлопнул по спине. Это они финнов в песне призывали доверчиво двери нашим войскам открывать! Суоми, наверное, послушав такой музыкальный шедевр, заложили несколько дополнительных дотов на линии Маннергейма и срочно обучили лишнюю сотню снайперов в ожидании освободителей. Прокашлявшись и поблагодарив находчивого летчика, я на всякий случай перестал вслушиваться в слова других песен. Во избежание, так сказать. А потом стало не до концертов. Сначала столкнулся с военинженером первого ранга. Ну и пошел разговор про танки. Так как инженер был плотно завязан на изготовление тридцатьчетверок, наехал на него по полной программе. И за то, что до сорока процентов потерь у нас — не боевые. Ломались эти машины даже быстрее, чем современные «Жигули». Бедные мехводы постоянно что-то вынуждены были менять и подкручивать. А расположение двигателя? Его что — специально вдоль воткнули, чтобы башню вынести вперед и центровку танка нарушить? Про расположение возле механика топливного бака упомянул отдельно и пожелал тому, кто это изобрел, карданный вал в филейную часть. Говорили и об отсутствии командирской башенки, и о слабости орудия. В конце концов военинженер меня послал и сбежал от дотошливого критикана. Ну и хрен с тобой, золотая рыбка. Видно, не в первый раз по этому поводу ему претензии высказываются… Налив себе в фужер вина, пошел бродить между столами, где познакомился и зацепился языками с Павлом Судоплатовым, который тоже был на этом банкете. Как-то раньше и не задумывался, а теперь увидел, что этот мужик — практически мой ровесник. Ну да, ему сейчас должно быть года тридцать три — тридцать четыре. А такие дела ворочает — обалдеть!

В общем, сначала болтали обо всем понемногу, а потом я ему вывалил свои соображения по поводу организации подразделений глубинной разведки. Дал расклад, который начнет применяться только в сорок четвертом году. Партизаны партизанами, но когда дело касается серьезных вещей — они не пляшут. Тут профессионалы нужны. Он со мной по многим пунктам согласился. Мы говорили о том, как группы, выкинутые в глубокий тыл к немцам, километров на триста — пятьсот от линии фронта, снабженные продовольствием, боеприпасами и радиостанциями, будут действовать во вражеском тылу. Их задача после приземления будет состоять в том, чтобы следить за передвижениями войск противника по дорогам, вскрывать характер инженерных сооружений фрицев в глубине обороны, информировать командование о местах расположения пунктов управления, складов и баз гитлеровцев. Добываемые военными переводчиками сведения будут передаваться по радио командованию наших войск. Обсудили вооружение и экипировку. Я рассказал о предложенных мной новинках оружия. Поговорили о диверсионных группах, которые по наводке разведчиков будут эти самые пункты и базы громить. Общались минут сорок, сидя в уголке, пока нас не нашли и не выдернули для продолжения веселья. Но разбежались не сразу, сначала договорились встретиться назавтра и обсудить все в более спокойной обстановке. А потом меня отловил Лаврентий Павлович:

— Я слышал, что ты уже начал наказы Иосифа Виссарионовича исполнять, даже до фронта не доехав?

Попробовал объяснить ему суть дела, но нарком только махнул рукой:

— Мне все уже доложили. Правильно сделал. Только если мы их всех так пугать будем, то кадров у нас не останется. Но хотя ничего — другие дисциплинированней будут.

Ради интереса спросил о дальнейшей судьбе слабого на желудок чиновника.

— Ну, пособничество фашистам мы ему инкриминировать не будем, а просто снимем броню и пошлем на фронт. Я так думаю, ему там мало не покажется…

И страшный генеральный комиссар мне лукаво подмигнул.

На следующий день, хоть и было слегка не по себе после банкета, опять встретился с Судоплатовым. Просидели над общей схемой почти до вечера, с небольшими перерывами, когда его выдергивали на доклады. Я добавил к сказанному свое, он свое — и стала получаться очень заманчивая картина. Павел так воодушевился, что предложил похлопотать о моем переводе в его ведомство, но я показал ему свою ксиву и сказал, на кого сейчас работаю. Разговоры о переводе тут же прекратились, и мы опять принялись за обсуждение…

А вечером пошел по адресу, данному мне начальником госпиталя. После того как я покрутил маленькую медную ручку звонка, дверь открыл чернявый парень среднего роста с солидным шнобелем. Грустно оглядев меня, он поздоровался и поинтересовался причиной визита. Протянул ему записку, и носастый, оказавшийся тем самым Агатовым, оживился. Пригласив войти, он поинтересовался, как там дела на фронте и как себя чувствует его старый знакомый главврач. Ответил, что и фронт воюет нормально, и доктор не кашляет, а потом, попив очередной чай со странной заваркой, которая в меня уже не лезла, пошли в комнату. Так как текстов у меня не было, а читать стихи, подвывая, как Ахмадулина, я не умел, то мне была вручена гитара. Шикарная цыганская семиструнка, которую быстренько перестроил под шесть струн, и вдарил роком по этому захолустью.

Правда, про рок я несколько загнул. Просто начал петь как военные, так и обычные песни, которые мне нравились и которые еще не были сочинены в это время.

Владимир сначала молча слушал, а потом, остановив музицирование, сбежал в коридор. Я, сидя в комнате, слышал, как он вопит в телефоннyю трубку:

— Никита?! Никита, ты не занят? Мы сейчас к тебе подъедем. Там сам увидишь. И услышишь тоже. Я же говорю — сам увидишь. Да. Да, конечно. Нет, через полчаса будем!

Потом импульсивный поэт отобрал у меня гитару и велел собираться, сказав, что сейчас поедем к Богословскому. По дороге все удивлялся такому совпадению.

— Представляете, мы в Москву приехали буквально на неделю — из Ташкента. Нас туда еще в сорок первом эвакуировали. Надо же вам было так удачно зайти! Завтра вы бы уже меня не застали.

Знаменитый Никита, которого я до этого видел только по телевизору и глубоким стариком, оказался худым парнем с шикарным, зачесанным назад чубом. Сам он был питерский, поэтому в Москве жил у знакомых, которые сейчас тоже были в эвакуации. Зато у них было пианино…

Я шпарил на гитаре, Богословский выдавал вариации на клавишных. Агатов тоже не сидел без дела. Он влет записывал слова песен. Парни были удивлены. Парни были потрясены. Салабонистого вида Никитка сказал, что я уникум и талантище. Только вот некоторые мелодии он бы сыграл несколько по-другому. Самое смешное в этом было, что по-другому он собирался обыгрывать в основном свою же музыку, правда, еще не написанную. Потом он показал, что имел в виду. Получилось прикольно. Песни звучали узнаваемо, но несколько необычно. Это было как… вот слово забыл, ну, на чем Киркоров в свое время погорел… А, вспомнил — ремиксы! Правда, «Темную ночь» оставил без изменений. Особенно, как ни странно, заинтересовались «Черным котом».

— Какая необычная трактовка, — говорил Никита, возбужденно подбирая нужные ноты на пианино. — Это не джаз, не блюз, но звучит очень хорошо, необычно…

«Это твист», — подумал я, отбивая ритм по боковой стенке инструмента, но ничего вслух говорить не стал. Послушали бы вы Элвиса Пресли — наверное, вообще в восторг пришли бы. А вот если б услышали что-то из современной попсы, точно — сразу бы всю ее под пулемет пустили…

Потом посидели просто так. Они рассказывали о своем житье в Ташкенте, я — про разные смешные случаи на фронте. За время беседы понял, что Богословский, оказывается, приколист еще тот. Даже не ожидал от мэтра такого, но потом спохватился — какой он на фиг мэтр? Щегол, моложе меня. Правда, талантище, несмотря на молодость, из него так и пер. Мне даже неудобно было, что у него несколько песен свистнул. Ну да ладно — что случилось, то случилось. Перед уходом обменялись адресами. Они дали свой ташкентский, а я полевой почты. Договорились, что как только у меня что-то новое из стихов появится, сразу буду им отсылать, а они уже по своим каналам, если стоящее, — будут продвигать. Только вот как с мелодиями быть, так и не решили. Нот я не знаю, а письмом мелодию песни передать не получится.

На седьмой день своего отпуска пришел в здание на Лубянке. Отдыхать надоело. Устроив Селиванова обратно в его квартиру и проследив, чтоб мужику из Львова дали хату не хуже той, в которой он жил, я заскучал. Знакомых у меня в Москве не было, доисторические фильмы смотреть было неинтересно. Ладно бы еще старые чаплинские крутили, так нет — все больше про колхозников или выученные уже наизусть «Волга-Волга» и «Веселые ребята». Тех фильмов, что потом стали называть трофейными, тоже не было. Были еще так называемые военные киносборники, но их смотреть без смеха было нельзя. Когда один раз при просмотре этой агитки захихикал, меня чуть не побили возмущенные зрители. Спасло только то, что вовремя распахнул шинель, демонстрируя новенькую звезду Героя, и объяснение, что ржал над глупыми мордами фашистов. Кстати, к поэтам-композиторам появлялся без этой награды — на фиг мне нужен лишний ажиотаж. Да и саму звездочку я тогда ювелиру отдал, чтоб копию сделал. А то, при моем бардачном отношении к жизни, я ее, мягко говоря, профукаю, в смысле потеряю, и будет обидно… Остальные-то регалии — на гайках держатся. Их только вместе с гимнастеркой посеять можно. А звездочка к планке маленьким колечком крепится. Зацепился, и все — прощелкал награду. Я так свою отважную медаль посеял. Пока лазил по окопам, высматривая пути прохода, телогрейку скинул — жарко стало. Тут миномет долбить начал. В общем, пока кувыркался, медаль тю-тю, одна планка осталась. Так что лучше заранее подстраховаться…

Рестораны тоже не прикалывали. Нет, и обслуживание и количество блюд было на высоте, но вот в одиночку пить было непривычно. Ребят с фронта в кабаках я не видел — все больше тыловики и гражданские. А у нас с ними взгляды на жизнь уж очень сильно различаются. Так что один раз даже устроил дебош, с битьем морд, посуды и вызовом патруля. Бабы в ресторанах были либо со спутниками, либо чересчур шалавистого вида. На таких посмотришь и перед глазами вендиспансер с призывно открытыми дверями возникает… В общем, когда я пришел на Лубянку, Лаврентий Павлович хоть и был удивлен моим желанием прервать отпуск раньше, но отговаривать не стал, выписал направление, и через два часа за мной должна прийти машина, до аэродрома.

* * *

Чудо советского автопрома летело на сумасшедшей скорости, аж сорок километров в час. Честное слово, хотелось выйти и побежать. Такое впечатление, что так было бы быстрее. Да уж… эмка, это вам не моя бэха, которую до двухсот легко разгонял по автобану. Да и здесь не автобан. Шоссе, правда, не разбитое, но до автобана ему далеко. А с такой скоростью, как BMW, тут некоторые самолеты летают… Тем временем дорога, сделав плавный поворот, опять превратилась в прямую, и я увидел в паре сотен метров дальше стоящую у обочины такую же, как и у нас, эмку. Возле нее торчали двое. Один ковырялся в движке, а рядом с ним стоял второй, в командирской шинели, и глядел на нас. Я тронул за руку своего шофера:

— Тормози возле них. Поможем военным.

— Товарищ капитан, у вас до вылета полтора часа осталось.

Моему гебешному водиле, видно, было в облом выходить на пронизывающий ветер. Дело к весне уже идет, а ночью дубак стоит страшный. Да и днем вроде теплеет, но сильный ветер сводит все на нет, так что его нежелание можно понять.

— Тут езды до аэродрома — минут двадцать, успеем. Тормози, говорю! Мы плавно остановились возле терпящих бедствие вояк. Я хлопнул дверцей и пошел к ним, а жук-водила все ковырялся у себя на месте, думая, наверное, что, может быть, все само собой рассосется. Издалека поприветствовал стоящих:

— Здорово, мужики! Помощь нужна?

И только тут разглядел петлицы стоящего командира. Ого! Целый полковник на дороге валяется! И чтоб не давать поводов к придиркам, козырнул ему персонально:

— Здравия желаю, товарищ полковник! Капитан Лисов, следую на аэродром. Вам помощь нужна?

— Полковник Старинов, — представился тот, кто не копался в двигателе. — Тоже следую на аэродром, но вот видишь, крайне медленно. Мы тут уже минут десять стоим, хоть бы одна машина прошла, вы первые.

Но тут он нахмурился, видно, что-то припоминая, и спросил:

— А вы не тот Лисов, что командира тридцатого корпуса взял?

Ха! Слава героя гремит в веках! Меня уже в чистом поле узнают. Хихикнув про себя, тем временем пытался вспомнить, откуда я знаю фамилию этого человека. Что-то очень знакомое, но вспомнить не могу… Вроде вместе не служили, да и в штабах не пересекались. Но вот крутится в голове и все тут. Пауза слегка затянулась, и Старинов спросил:

— Капитан?

— Так точно, товарищ полковник! Тот самый.

Я мотнул головой в сторону машины и предложил:

— Вас подвезти?

— Конечно. Заодно по дороге послушаю, как ты Зальмута захватить умудрился. Может, и мне когда пригодится…

Полковник усмехнулся и подмигнул. А я, кивнув, подумал, что ему такое точно не светит. В таких чинах по вражьим тылам не бегают. Максимум, как наш Колычев, операции планируют. Странно, кстати, почему в своем времени я про Ивана Петровича ничего не слышал? Наверное, из-за места его службы. Таких, как он, лет на пятьдесят засекречивают, если не на всю жизнь. Знаю только одного шустрого полковника-диверсанта, о котором и книги писали и передачи делали. Изобретателя рельсовой войны и вообще всего, что с советским спецназом связано, — Илью Старинова…

Ё-мое! Фамилия с именем главного сталинского головореза как-то сами собой всплыли в памяти. Тут я так резко остановился, что попутчик чуть не налетел на меня. Осторожно посмотрев на полковника, уточнил:

— Извините, вы полковник Илья Григорьевич Старинов?

— Да, я Илья Старинов. А мы что, раньше знакомы были? Что-то не припомню…

— Нет, не знакомы, просто я много о вас слышал. И как вы в Испании тоннель подорвали, а потом франкисты гонялись за неуловимым Рудольфио. Да и о теперешних делах тоже…

С переполоху от встречи с живой легендой даже его испанскую кликуху вспомнил. Да и тоннель этот он лихо рванул. Про это Гусев мне рассказывал. Не называя фамилий (может, и сам не знал), говорил о нашем советнике, который под псевдонимом Рудольфио действовал. У фалангистов в Испании был тоннель, который они блюли, как несовершеннолетнюю сестру. Близко было не подойти. Тогда Старинов набил автомобильную покрышку взрывчаткой, поставил детонатор с замедлителем и сделал растяжку через железную дорогу. Паровоз зацепил растяжку и уволок колесо в глубь тоннеля. Тот был аж километровой длины, поэтому уволок далеко. Охрана зацепившийся за состав мусор благополучно прощелкала — это же не злобный диверсант с ножом в зубах и полными карманами тротила. В общем, когда все ухнуло, испанские фашисты целый месяц завал разгребали. И, соответственно, сидели на голодном пайке в боеприпасах и снаряжении. Другое дело, что поклонникам Долорес Ибаррури это мало помогло — все равно войну проиграли, но это их личные проблемы. Наши за них воевать на всех фронтах один фиг не могли…

Ого! А что это с полковником? Пока я пребывал в эйфории, выражение лица папы советских диверсантов изменилось. Старинову такая осведомленность, похоже, не понравилась. Он встал полубоком и, положив руку на кобуру, настороженно оглядывал мою подпрыгивающую фигуру. Потом потребовал документы. Еще один бдительный проверяльщик. Хотя его можно понять. Подходит на дороге человек и начинает вспоминать совсекретные сведения. А может, и не секретные, я не знаю, но все равно извлек свое удостоверение и продемонстрировал напряженному полковнику. Потом объяснил, от кого знаю все это.

— Мне про этот случай мой командир рассказывал. А в Кремле Судоплатов сказал, кто такой Рудольфио.

— Хм… ты и с Судоплатовым встречался?

— И не только с ним. Товарищ полковник, может, поехали, а то холодно стоять.

Сев на заднее сиденье, мы покатили дальше, а Старинов начал выпытывать подробности взятия Зальмута. Пока я рассказывал про пленение лампасника, слушатель одобрительно кивал головой, попутно задавая вопросы. Да все больше очень толковые вопросы. И как именно оценивалось местоположение генерала в закрытой машине. И где прятал маленький нож и как контролировал грека-контрабандиста. Блин! Сразу видно — наш человек. Мы уже приехали, но, выйдя из машины и стоя с подветренной стороны здоровенного ангара, все делились мнениями. Я, помня его же высказывания, сказанные годом позже, выразил сомнение в целесообразности подрыва железнодорожного полотна. И риск для подрывников большой, и толку мало. Ремонтной бригаде заменить рельсу и сделать подсыпку — на два часа работы. А вот если рвать эшелоны, тут будет совсем другой эффект. Илья Григорьевич меня поддерживал, но объяснял невозможность этого тем, что у партизан не хватит сноровки это сделать:

— Идея, конечно, хорошая, я сам о таком думал, но для этих дел нужны подготовленные люди.

Кивнув, соглашаясь с его словами, я ничего не сказал о моем разговоре с Судоплатовым о создании развед-диверсионных групп нового поколения. Надо будет — тот сам скажет. Точнее говоря, конечно, скажет. А если вдруг наверху забудут о Старинове, то я всегда напомню. Такими людьми не разбрасываются. Он по части соображалки даже мне громадную фору даст…

Тут к полковнику подскочил похожий на медвежонка, из-за толщины комбеза, летун и уволок его к самолету. Мы только и успели попрощаться. А через двадцать минут и меня усадили в транспортник, который, порычав моторами, устремился в вечереющее небо.

Глава 9

— Ай молодца! Ну — герой!

Колычев крутил меня во все стороны, оглядывая регалии и похлопывая по плечу. Я к нему пришел представиться в связи с прибытием и теперь вместе с полковником радовался встрече. Потом он отправил меня отдыхать после перелета, на прощание сказав:

— После обеда ко мне. Буду вводить тебя в курс дела. А дела нам предстоят нешуточные.

Я, конечно, вякнул, что вовсе не устал и готов вводиться хоть сейчас, но Иван Петрович все равно меня отослал, сказав, что он не готов. К Гусеву было идти или слишком поздно, или очень рано, это как посмотреть, поэтому пошел спать. В кубрике застал ожидающего Леху. Я, когда прилетел, сначала к нему заскочил, и теперь он, порубав большими скибками хлеб и открыв пару банок консервов, сидел полностью одетый, изо всех сил выпячивая грудь. Оба-на! Бывший расхититель социалистической собственности молча, с горящими глазами, хвастался сияющей в свете лампочки медалью «За отвагу!».

— Ну, молоток! Поздравляю!

— И я вас, товарищ старший… ой, товарищ капитан, поздравляю!

Потом Пучков с детской непосредственностью начал разглядывать золотую звездочку и орден. Когда мне это надоело, спросил:

— Так ты командира и свежеиспеченного героя всухую ужином кормить будешь?

Леха опять ойкнул и, нырнув под стол, извлек пузатую бутылку с импортной этикеткой. Ни хрена себе струя! Я взял бутылку, вчитался и потрясенно поинтересовался:

— Это же Курвуазье! А ну колись, ворюга мелкий, где ты его раздобыл?

Пучков на ворюгу не обиделся, а выкладывая шоколадку и мелкий зеленоватый лимон, от вида которого я еще больше обалдел, рассказал:

— Это ребята-разведчики со сто тридцать втогого полка. Они в поиске офицера взяли и трофеи прихватили. А когда про тебя узнали, ну, про награду, то одну бутылку подарили. Сказали, что когда приедешь и к ним зайдешь, еще чего-то тебе презентовать хотят.

— Вот и добре… Эх, жалко, Сереги нет! Сейчас бы вообще, душевно посидели!

Но и при отсутствии Гусева посидели тоже хорошо. Откуда-то среди ночи, узнав о моем приезде, нарисовались еще трое знакомцев. Мишка — наш радист, которого я в госпитале навещал, Прохорыч, командир комендантской роты, и Витя-длинный — особист из штаба армии. Приговорив с ними бутылку трофейного коньяка и выслушав поздравления и последние новости, разошлись баиньки.

А наутро первый, кто меня поймал, был бригадный комиссар Серюков. Он налетел на меня как ястреб на мышь.

— А, товарищ Лисов, здравствуйте! Вот вас-то я и ищу!

Комиссар лучился такой радостью, поздравляя с наградой, что я сразу заподозрил недоброе. Нет, конечно, и среди этих политических говорунов попадаются изредка нормальные люди. Но ключевое слово тут — изредка. В основном балаболы. Но, кстати, Серюков относился по моей классификации к более или менее нормальным людям. И на передовой хоть изредка, но появлялся, да и по жизни себя мудаком старался не выставлять. Поэтому нацепил приветливое выражение на физиономию и тоже поприветствовал бригадного:

— Здравия желаю, товарищ комиссар! А по какому вопросу я вам понадобился?

— О, это вопрос важный, можно сказать, государственный. Но нам, наверное, неудобно его будет в коридоре обсуждать, поэтому пройдемте в кабинет. — И широким жестом показал направление.

Ну, пройдемте так пройдемте. Я потопал, куда указали, напевая про себя по ассоциации появившиеся строчки про то, что в комнатах наших сидят комиссары и девочек наших ведут в кабинет. Интересно, что за вопрос государственный этот проводник идей придумал? Хотя у них все вопросы государственные, от отсутствия чайного сервиза на столе члена военного совета до освещения последней передовицы «Правды».

Но Серюков, как только вошли в помещение, что он громко окрестил кабинетом, сразу огорошил предложением вступить в ряды самой прогрессивной и руководящей. В партию то есть блатовал, фантик плюшевый! Странно… До него никто таких поползновений не совершал. Наверное, связываться не хотели, а бригадный решил рискнуть. Трындел, что понятие герой Союза и партия — это как близнецы-братья. Мол, как только я вступлю в ряды, люди ко мне моментально потянутся и станут равняться. Брать, так сказать, пример во всем. Тут он осекся, видно, вспомнив мои невинные шалости типа переправки машины с американской консервированной колбасой из столовой штаба в госпиталь и бития морды комиссару полка — стукачу. Помотал головой и уточнил, что теперь я, конечно, буду подавать пример дисциплинированного командира и своим поведением воодушевлять бойцов на беспримерные подвиги, но исключительно в рамках социалистической законности. И вообще быть членом партии — это до невозможности круто и почетно. Рулез, можно сказать.

Я слушал, радостно улыбаясь, кивая в нужных местах, удивленно делал брови домиком, когда комиссар в запале начинал чесать цитатами из классиков. В голове же крутилась неожиданно появившаяся мысль — почему раньше количество народа в армии все больше измеряли штыками да саблями. А сейчас исключительно членами. Я не Фрейд, но ассоциации возникают странные. Серюков заливался соловьем, чем-то напоминая продавца с китайского рынка, впаривающего свой товар приезжему из глубинки лоху. Лохом быть не хотелось. Для себя я уже взвесил все за и против. Плюсов, конечно, было много. Но вспомнив занудные комсомольские собрания, на которых приходилось присутствовать, и толстую общую тетрадь, исписанную разными работами незабвенного Ильича, которые нас на первом курсе заставляли конспектировать, я покрылся нехорошим потом, и это перевесило все плюсы. Стать членом, если приспичит, всегда успею. Зачем себе раньше времени этот геморрой заводить. Поэтому самым невежливым образом прервал поющего комиссара. Тяжело вздохнув и разведя руками, сказал извиняющимся тоном:

— Не выйдет, товарищ бригадный комиссар. Я ведь не помню, что было со мной до войны, может, тогда в партии уже состоял. А быть двойным членом одной и той же организации — уставы не велят. Вот найдутся мои документы, и если там не будет учетной карточки, то первое, что сделаю, — вступлю в ряды. А пока, как крайне дисциплинированный человек, не хочу даже по незнанию нарушать существующих законов.

Моя наглая фраза про дисциплинированность настолько выбила Серюкова из колеи, что он несколько секунд только молча открывал рот. Потом начал агитацию заново, говоря, что ничего страшного нет, и такое нарушение, если оно вдруг имеет место быть, — берет на себя.

Но я уперся, и сошлись на том, что как только я дозрею, он непременно напишет мне рекомендацию. На том и раскланялись. Выйдя на крыльцо и подставив физиономию лучам уже ощутимо пригревающего солнца, думал, как быстро все-таки у нас колеблется генеральная линия партии. Ну и ее члены вместе с ней. Перед войной — это я из разговоров понял — главными продвигаемыми брендами в СССР были Сталин, Ленин и ВКП(б). Любое упоминание о Боге, истории (не связанной с партией), каких-то корнях пресекалось жестко и быстро. А вот с началом войны выяснилась интересная штука. Не хотел народ гибнуть за партию. За Ленина и Сталина тоже не хотел. Тем более что коммунисты отрицали царствие небесное, поэтому гибнуть было гораздо страшнее. Когда наверху в это врубились, то быстренько все переиграли. Войну назвали Отечественной, повыпускали всех оставшихся в живых священников и начали громкую пропаганду славных боевых традиций русского народа. В темпе стали выходить книжки и агитки про Суворова, Кутузова, Невского. Комиссары, как раньше трындели о фантастических успехах революционных вождей на боевом поприще, так и теперь с не меньшим воодушевлением проводили глубокие экскурсы в историю, чуть не до каменного века, сравнивая немцев с татаро-монголами и печенегами, а Сталина сотоварищи — с Дмитрием Донским и Иваном Калитой. Народ от таких резких поворотов несколько охреневал, но в общем относился к этим разглагольствованиям благожелательно. Про победы Суворова было слушать гораздо интереснее, чем про проведение решения очередного съезда партии в жизнь. И все-таки существующая сейчас власть, хоть и допускала ошибки и промахи в идеологической накачке населения, но работу вела мощную. Здешнее поколение двадцатилетних за советскую власть, в большинстве своем, готово было порвать на британский флаг любого.

Я вспомнил свое время и только хмыкнул. Нашим пионэрам студенческого возраста глубоко плевать вообще на любую идеологию. Прутся исключительно с анаши, экстази да с импортных музыкальных групп. Это если брать эстетов. Неэстетствующая молодежь интересуется водярой, клеем и группой «Лесоповал». Ну и обе группы активно интересуются девочками, что не может не радовать. Хотя пидарастежа, особенно среди эстетствующих, тоже хватает…

Некоторые из них уже считают, что Отечественную войну выиграла Америка, на Тихом океане. Ну еще Англия в Африке сильно дала фрицам прикурить. После чего полностью деморализованные гитлеровцы сами собой смылись с территории Союза, а наши войска (те, что остались после чисток кровавой гебни, в основном состоящие из штрафбатов и благородных уголовников) с песнями и плясками на американских же «виллисах» беспрепятственно доехали до Берлина. Про то, что все так думают, это я, конечно, несколько загнул, встречаются вполне нормальные ребята, но они как-то теряются на общем фоне. А Россия, забившая в последние пятнадцать лет на любую идеологию, заполучит себе мощнейший геморрой в самое ближайшее время. Нельзя народ оставлять без какой-то объединяющей идеи. Клич «Обогащайтесь!» какое-то время проработал за эту идею, но был для большей части населения беспонтовым и благополучно зачах…

От этих философских мыслей отвлек Иван Петрович.

— О, Илья, уже отдохнул? Давай ко мне.

Придя к нему, был ошарашен новостью о наступлении. Оказывается, пока я прохлаждался в Москве, на наш участок были перекинуты четыре стрелковые дивизии, два танковых полка, а также увеличилась группировка штурмовой и истребительной авиации. В Севастополе тоже получено подкрепление людьми и боеприпасами. Разведчики пронюхали тылы немцев на предмет изменения обстановки, и через два дня начнется большой сабантуй. Но немцы, видно, предчувствуя неожиданную подляну, тоже активизировали своих разведчиков. За эту неделю было отловлено двенадцать групп фрицев и особисты накрыли три точки агентурных разведчиков.

Задачи нашей группы при этом наступлении остаются прежними, единственно, может быть, понадобится помощь войсковикам в проведении глубокой разведки.

— У них там тоже подготовленных людей хватает, но сам знаешь, удача в этом деле не последнюю роль играет. А на тебя, после случая с генералом, смотрят вообще как на символ фортуны в чистом виде. Так что если прижмет — будь готов.

— Всегда готов! — ответил я пионерским кличем с поднятием руки, чем вызвал ухмылку Колычева.

Но быстро став серьезным, он продолжал вводить меня в курс дела, которое осложнялось присутствием недружественно настроенного населения, что после наступления останется у нас в тылу.

— Пакостить ведь начнут. Одиночные машины и небольшие группы военнослужащих уничтожать. Диверсии проводить. Так что это тоже надо будет иметь в виду.

Угу… иметь в виду — они нас будут. Крымские татары здесь каждую тропинку знают. Они у себя дома. Тут или как Виссарионыч сделал — либо выселять всем гамузом в Казахстан, на что сейчас ни сил, ни людей нет, либо делать то, что наши делали во вторую чеченскую. Собирать старейшин, обещая им пряник, в виде амнистии для лиц, сотрудничавших с немцами, но не замаравшихся в крови, а также прочих послаблений. Например, выписать с восточной части страны несколько надежных и авторитетных мулл да разрешить строить мечети. Это всех так удивит, что на некоторое время крымские мусульмане станут безопасны. Причем безопасность подкрепить кнутом, в виде угрозы тотальных зачисток. А ввиду отсутствия или малого количества войск НКВД зачистки будут проводиться с воздуха и исключительно фугасно. Оставить им в аулах некоторое количество оружия для отрядов самообороны. Нарезать участки ответственности этим отрядам. И в случае ЧП на каком-то из этих участков спрашивать по всей строгости именно с данного конкретного отряда. Пусть сами спокойную обстановку вокруг своих поселений блюдут. Диверсий, конечно, будет хватать, но их количество снизится на порядок.

Приблизительно все это и выложил Ивану Петровичу. Он от такого предложения сначала выпал в осадок, но, потом подумав, все-таки решил, что это меньшее зло. С предателями можно будет и позже разобраться, а об этих идеях он доложит по команде.

Потом, когда Колычев меня отпустил, намылился к Гусеву. Правда, не доехал. Машины возле штаба стояли, но попуток не было, и полуторка нашей группы тоже куда-то делась, поэтому двинул пешком, рассчитывая поймать мотор по дороге. По пути, блин, вообще ничего не ловилось. Протопал быстрым шагом уже километров пять, а ни одна зараза не останавливалась. Знакомых водил не попадалось, а незнакомые четко следовали приказу, запрещающему подбирать попутчиков. Им на днях всем такой пистон вставили, до сих пор в себя прийти не могут. А все из-за будущего наступления. Так что никаких калымов в ближайшее время военным шоферам не видать. Но я не терял надежды и резво махал всем проскакивающим грузовикам. Фиг вам. Тут хоть как вертолет руками крути — не остановятся. Тем более что форма на мне не устрашающая энкаведешная, а обычные пехотные петлицы на шинели. Наша группа вообще лишний раз не афиширует свою принадлежность к госбезопасности. У немчуры-то действует приказ по «Штабу Валле» — немедленно при встрече ухватывать всех советских командиров, начиная с полковника. Колычев-то у нас, по армейским меркам, как генерал-майор идет. Даже Серега со своим гебешно-майорским званием приравнивается чуть ли не к генералитету. Я помню, когда это узнал, обалдел настолько, что дня три изводил Гусева, обращаясь к нему исключительно на вы и переводя его звание в армейскую табель о рангах. Очень уж нравилось мне выдавать что-то типа:

— Товарищ комбриг, уберите на хрен свои портянки со стула — воняют!

Или:

— Товарищ полковник, если сегодня опять пойдете по бабам, то по возвращении восторженных песен не петь! Ваше перевозбужденное высшее командное либидо спать мешает простым рабочим войны.

Серега, правда, не злился, а мне влетело от Колычева, когда он мой очередной перл услышал. Причем попало не за несоблюдение субординации, а за нарушение секретности.

Под эти приятные воспоминания выскочив за поворот, увидел еще троих таких же голосующих горемык. Старлей и сержант с рядовым безуспешно пытались поймать транспорт. Подошел, поздоровался. Ребята оказались из свежеприбывшей дивизии и теперь двигались в рембат, за запчастями. Их машина поломалась по дороге, и они, рассчитывая поймать попутку, попали в ту же ситуацию, что и я.

Старлей оказался веселым парнем, все сыпал шуточками, рядовой подхихикивал, а сержант мрачно молчал, глядя на проскакивающие грузовики. Но потом и он развеселился, когда я рассказал анекдот про тещу. Мощно заржал, закидывая голову и показывая желтые прокуренные зубы. Колонна, проходящая мимо, сильно пылила по подсохшей дороге, и мы отошли чуть в сторону.

Я машинально улыбался, слушая очередной прикол старлея, а сам все пытался врубиться, что изменилось в окружающем мире. Вот буквально сейчас, только что, произошло нечто такое, от чего у меня волосы на загривке дыбом встали. Быстренько отмотал мысленно все назад. Байка старшого про бабку и танкиста? Нет… Анекдот про тещу? Тоже нет… Ржачь сержанта? Нет…

Стоп! Зубы! Мой кореш, тот, который бляху прикупил фельдполицайскую, тусовался одно время с черными археологами. Недолго, правда, но историй много интересных рассказывал. И вот одна из историй была про то, как один из копателей нарыл череп. Кинув на него взгляд, мимоходом заметил, что это черепок фрица. Кореш, который даже не думал, что по костям можно национальную принадлежность определять, — заколдобился. Черный снисходительно объяснил, что смотреть надо на зубы. Наши развлекаются семечками. Поэтому характерные выщерблины на зубах — треугольные. Немцы же грызут орешки. И зубы у них стачиваются по-другому. Кореш, помню, очень живо описал строение зубов черепка, я как будто сам это видел. И вот теперь у сержанта увидел такие же повреждения, как и на описываемом черепе. И что это может значить? С одной стороны, может и ничего. Мало ли кто как за полостью рта следит. А с другой…

Моя пятая точка, на предмет предупреждения, еще никогда не подводила, вот и теперь просто вопит об опасности. Колонна тем временем прошла, и дорога опять стала пустынной. Старлей решил прикурить и, вытащив зажигалку, начал ею щелкать. Огонька не появлялось. Тогда он ею потряс и, неловко двинув рукой, выронил зажигалку так, что она улетела мне за спину. Чертыхнувшись, сделал три шага и, обойдя меня, начал взглядом искать ее на каменистой земле. Смотря за действиями командира, я отвернулся от остальных. Но был готов. Поэтому, почуяв движение сзади, резко присел и с поворотом вогнал кулак в пах прыгнувшему на меня сержанту. Со страху влепил так, что он перелетел через голову и врезался в старлея, который тоже начинал движение в мою сторону. Зачерпнул горсть щебня, ободрав при этом пальцы, и метнул камешки в голову рядового, который уже скидывал винтовку. И следом рыбкой прыгнул сам. Тот машинально прикрыл глаза от летящего в него мусора и не заметил меня. Врезавшись в бойца и прямым ударом свернув ему челюсть, добавил по ушам. Потом, даже не выпрямляясь и не оглядываясь, метнулся за небольшой придорожный валун. Вовремя! Пуля взметнула фонтанчик щебенки в том месте, где я только что был. Вот блин! Так и ухлопать могут! Валун был — только одно название. За этим камушком только голову спрятать. А жопа и все остальное наружу. Оберегая свою сверхчувствительную пятую точку от возможных повреждений, метнулся перекатом в сторону, на ходу доставая пистолет. Еще раз успел. Фриц, а теперь никаких сомнений не было, что это немцы, не думал, что я свалю пусть из-за ненадежного, но укрытия, и среагировал неправильно. Он выстрелил, пытаясь попасть за камень, а я практически в упор всадил ему в плечо две пули. Тут же подсек под ноги уронившего пистолет старшого и, слегка добавив ему по башке, огляделся. Так, рядовой лежит смирненько, прям как живой, только из уха кровь течет, да немигающие глаза уставились в небо. Звиздец котенку… Сержант, ухватив себя за мотню обеими руками, скрючился в позе эмбриона и тихонько поскуливал. Старлей тоже был в порядке, хотя и без сознания. Хм… Три — ноль в мою пользу. Отряхнувшись, связал живых противников их же ремнями. Потом оттащил тушки на середину дороги и, присев на неразгибаемого сержанта, закурил.

Интересно, чего они на меня набросились вообще? Судя по знанию языка, группа эта — вовсе не из простых будет. Таким полковника, а то и генерала взять — раз плюнуть. А я сейчас — обычный пехотный капитан. Хотя все логично — дорога пустынная, людей нет и одиночный командир, который сам напрашивается быть языком. Может даже, я и не первый был, кого они взять хотели, расколоть, а потом грохнуть. Даже, скорее всего, именно так — уж больно свободно себя чувствовали. Выкинул бычок и встал, прислушиваясь к дальнему шуму мотора. Через пару минут показалась машина — бодро катящая полуторка, в кузове которой сидело человек семь морпехов. Увидев неуставной натюрморт на дороге, гидросолдаты попрыгали из кузова, не доезжая до нас метров двадцать, и вскинули винтовки. Я помахал им рукой и спросил:

— Мужики, до штаба не подкинете? А то вон — ореликов в особый отдел сдать надо.

Мореманский каплей, подойдя ближе и удивленно оглядев пейзаж, поинтересовался, что случилось. В двух словах рассказал ему историю неудавшегося нападения. Он удивился еще больше:

— Ты хочешь сказать, что в одиночку троих диверсантов завалил?

— Одного. Двое тепленькие.

В подтверждение своих слов слегка попинал сержанта, и тот опять заскулил.

— Ну, пехота, ты могёшь…

Вспомнив любимый фильм, поправил его:

— Не могёшь, а могешь.

Каплей только хохотнул, хлопнул меня по плечу, и мы, закинув в кузов всех троих фрицев, поехали к особистам.

* * *

— Ну ладно, коммунистов всех переловили да в лагеря запихнули, это понятно — от конкурентов надо избавляться. Но евреи вам чем помешали? Их-то за что пачками стреляете?

— Евреев стреляем? — переспросил Гельмут, удивленно вытаращил глаза и через пару секунд ответил: — Евреев мы не стреляем. По существующей доктрине они отнесены к унтерменшам, то есть расово неполноценным, и собраны в гетто. Для них существует ограничение на различные виды работ, список я не помню, помню, что начальниками производств они быть не могут. Но стрелять… зачем?

— Это я спрашиваю, зачем? Ваш придурошный фюрер, — при этих словах Гельмут поморщился, — объявил, что изничтожит евреев как класс. Они ему что, любимую мозоль отдавили?

— Ничего ему не отдавливали. И такого он не объявлял. То есть объявлял, но насчет цыган, а не евреев. У вас, в России, всегда все перепутают. Цыгане — полностью асоциальная народность, их невозможно адаптировать ни к какому обществу, они всегда живут своей группой. Причем эта группа не признает никаких государственных законов и постоянно нарушает их. Гитлер дал три месяца сроку, чтобы их таборы ушли с территории Германии. Те, кто этого не сделал, в целях профилактики правонарушений были ликвидированы.

Интересно получается. Я даже растерялся. Об изничтоженных в профилактических целях цыганах слышу в первый раз. Про холокост, Бабий яр, Майданек и прочие страшилки по телику и в газетах безостановочно болтали. Мол, массовый геноцид евреев во время войны был. А про цыган я вообще не в курсах, как будто и не было ничего… Гельмут, видя мое удивление, добавил:

— Ты, наверное, уже заметил, что мы, немцы — пунктуальный народ. Была поставлена задача, чтобы ни одного цыгана на территории рейха не оставалось. Она была выполнена точно и в срок. Про немецких евреев такой задачи не стояло. Была бы — выполнили так же, как и с цыганами, но никому в голову не пришло ее ставить. Это же глупость — уничтожать собственных граждан, пусть даже и унтерменшей. Русские, белорусы, вообще все восточные славяне, да еще и целая куча других народов тоже считаются расово неполноценными, так что же их теперь — уничтожать? Тут никаких ресурсов не хватит, даже просто перестрелять такую массу людей.

— Так вы их не стреляете. Вы их «Циклоном-Б» травите, в концлагерях, в Польше.

— Хм…

Гельмут почесал кончик носа и задумался. Потом, видно что-то вспомнив, сказал:

— Ты, наверное, опять путаешь. «Циклон — Б» изобрел наш немецкий ученый, кстати, еврей — Фриц Габер. Давно, еще в начале века. Так его используют в качестве инсектицида — насекомых травят.

— Угу… насекомых, а заодно и людей в Освенциме.

— Освенцим — это вроде городок в Польше? А, вспомнил! Франц, — он кивнул в сторону кустов, где валялся дохлый эсэсман, — говорил, что там есть концентрационный лагерь. И в нем действительно очень много польских евреев. Которых, кстати, сами поляки активно выдают нашим командам. Так они просто работают, правда, на тяжелых, неквалифицированных работах. А что поделать, если по специальности они рейху не нужны? Зачем нам музыкальные и художественные критики? Журналистов у нас своих хватает. Писателей, поэтов и клерков тоже. Если человек умеет делать что-то руками — то он работает по своей профессии. Только очень мало есть евреев — слесарей или токарей. Я только двух таких за свою жизнь видел.

— Заткнись, мурло длиннохвостое.

Гельмут замолк на полуслове и, нахохлившись, глядел на меня. Вообще-то на мурло он походил мало. Весь такой, как их любил называть малахольный Адольф, — белокурая бестия. Только компактный. Ну да понятно — танкист все-таки. И вдобавок голубых кровей. В смысле не просто Гельмут фон Браун, а еще и какая-то ветвь ихнего королевского рода. Черт его занес аж из Африки в крымские степи. Он там у Роммеля служил и англичан гонял. А сюда приехал в отпуск, навестить своего брата-летчика. Вот и доездился…

А вообще все начиналось как обычно. Ну, не совсем как обычно — в этот раз мы наступали. Причем ходко наступали. Немцы не успевали подтянуть резервы, и наши войска, вырвавшиеся на оперативный простор, гоняли фрицев с румынами в хвост и в гриву. Сорок шестую дивизию немцев, которая выделывалась между Керчью и Феодосией, погнали в глубь полуострова и в районе Старого Крыма, неожиданно для всех — окружили. Правда, неожиданностью это было для фрицев, а для наших это был точный расчет командования. Наступление вели и свежеприбывшие дивизии и те, кто стоял в обороне раньше. Правда, часть войск пришлось оставить в тылу, для выполнения надзорных функций. Это чтобы нейтрализовать поднявших голову крымских пособников фашистов, представляющих достаточную угрозу тыловому снабжению. На это дело в основном бросили личный состав так называемых национальных полков. То есть подразделений, собранных по национальному признаку. В основном-то формирование частей РККА шло по региональному признаку. И они присутствовали везде. Например, под Москвой, где воевали ребята «панфиловцы», призванные из Казахстана и Киргизии. Там были и русские, и казахи, и киргизы, и украинцы, да и вообще все те, кто жил в районе Семиречья. Дрались они, как черти, выше всяких похвал и одними из первых получили гвардейский статус. Да и остальные дивизии и бригады, сформированные в разных республиках СССР, ничем не отличались в этом смысле друг от друга.

Но здесь, в Крыму, существовали подразделения, к комплектованию которых проявили «особый подход». И если оно было грузинским, то состояло исключительно из грузин. Армянским — из армян. Ну и азербайджанским — соответственно. В итоге вышло как в той присказке, где: «хотели как лучше, а получилось как всегда». Думали — столь эксклюзивно набранные бойцы воевать станут лучше. Ага, щас! Стоило армянскому и азербайджанскому полку встать рядом, как тут же дело дошло до массовых драк. Пришлось в темпе собранному трибуналу расстрелять несколько десятков буянов перед строем. Потом быстренько развели подальше армян с азербайджанцами, сунув между ними, на всякий случай, грузин, и видно, чтобы потом не заморачиваться подобными проблемами, оставили всю эту катавасию в тылу. Уж колонны с грузами они сопровождать всяко-разно смогут. Да аэродромы готовить к весенней распутице. Пусть ВПП лучше обкапывают, чтоб не размыло, чем между собой отношения выясняют.

И вот ведь что странно — из истории я знаю, что буквально через год эти же подразделения отлично себя проявят в бою. Почему здесь, в Крыму, они ведут себя настолько хреново, непонятно совершенно… Может, потому что к сорок третьему году их сильно разбавили другими народностями и от национальных названий остались только названия?

В общем, пока «нац. полки» наводили порядок, в прифронтовой зоне, остальные войска шустро продвигались вперед. До Манштейна быстро дошло, что это жу-жу неспроста и может выйти боком. Он где-то выкопал несколько танковых батальонов и в лучших своих традициях попытался нанести фланговые удары, но получил жестокий облом.

Подвижные артиллерийские группы — это такая военная новинка, которая оказалась ему не по зубам. А ведь все просто, если подумать. Противотанковые орудия не растягиваются по всему фронту, а кучкуются на танкоопасных направлениях группами, с перекрытием секторов обстрела. То есть прорывающимся танкам противостояли не несколько ПТО, а несколько десятков противотанковых стволов. Тут хоть и степь, но вот оврагов, солончаков и промоин хватает. Так что, сопоставив данные разведки и рельеф местности, командование в кои-то веки сумело эти опасные направления перекрыть.

Потеряв большую часть техники, немцы ошарашенно откатились и больше не пробовали так баловаться. Решили сыграть на авиации. Тут у них более или менее получилось, но и наши летуны не ударили в грязь лицом. Почти пять дней в воздухе шла страшная рубка. Наши летчики сидели на наркоте — импортных тонизирующих таблетках фенамина, выдаваемых полковыми врачами для поддержания сил, но сумели отбиться. Потери у них были бешеные, зато в воздухе более или менее стало чисто.

А еще через неделю наступления пришла и моя очередь поработать. Зальмутовские наработки закончились, и Горбатову были нужны новые данные о телодвижениях немцев. Гусев еще был в госпитале, Пучков же, за день до выхода, внешним видом напоминал покемона — у него флюсом ночью так раздуло щеку, что он аж кренился влево при ходьбе. Я его забраковал и отправил в санчасть — лечиться. Леха чуть не плакал, говоря, что успеет починить до завтра зубы, но тут и Колычев был непреклонен, так что наш младший научный сотрудник был отправлен к зубодерам. А мне дали группу разведчиков из 132-го полка. Это как раз те ребята, что пузырь коньяка подогнали. Старший, что шел с группой, — старшина Бакулин, повадками похожий на неторопливого медведя, официально представился, и мы засели за карту. На этот раз поиск предстоял глубокий. Аж километров на пятьдесят в глубь оккупированной территории, поэтому заброска должна была быть с самолета. Из шестерых подчиненных мне разведчиков хотя бы с парашютной вышки прыгали почти все. Бакулин сказал, что он не прыгал, но видел, как это делают другие, и, мол, все будет тип-топ. Главное, чтобы на него парашют правильно надели, а дальше он не подведет. Скептически хмыкнув, решил поверить ему на слово… Потом прикинули, с каким оружием пойдем. У меня был верный ППС. У Бакулина и Кубенко ППД. Боец, удивительно соответствующий своей фамилии, — Стриж, таскался с трофейным MP-40. Я уважительно покосился на этого шустрого паренька. У немцев просто был такой бзик — при попадании к ним в плен нашего человека, если у него было трофейное оружие, такого расстреливали на месте и вне очереди. Наши, впрочем, в аналогичной ситуации, поступали так же. Так что Юрка, по всем параметрам — смелый пацан и живым в плен попадать не собирается. Еще в группе была одна снайперка — у немногословного Генки Петелина, а у остальных — винтовки. Ну и соответственно пистолеты, гранаты, ножи — были у каждого.

Высаживались ночью. Слева, сплошным черным пятном был лесной массив. Это хорошо, будет куда юркнуть, если прижмут. Ветра почти не было, поэтому раскидало всех недалеко. Через двадцать минут к основной группе присоединился последний прыгун, и мы двинули в сторону леса. Отсидеться, осмотреться, да и вообще уйти подальше от места приземления. А еще через час, услышали далекое гавканье. Ёпрст! Неужели засекли? Ночью немцы обычно спят, но тут лают не просто деревенские собаки. Так гавкают немецкие овчарки, вставшие на след. Я уже этого бреха наслушался… Блин! И кто же здесь такой шустрый появился? Не дай бог егеря. Это такие волчары, что своего не упустят. От них хрен без потерь оторвешься. Мы наддали ходу, но лай не отдалялся. Точно, егеря… Только они могут ночью по лесам бегать. Да и леса здесь с гулькин нос. Сейчас выяснят направление нашего движения и вторую группу в засаду впереди кинут. А прут-то как резво. Похоже, какую-то из наших нычек с куполами нашли, вот и рвут жопу.

— Стой!

Я увидел впереди здоровенный муравейник и дал команду остановиться. Подойдя ближе, убедился, что это действительно не просто куча валежника, а именно муравьиный дом.

— Так, мужики, делай как я. Берете мурашей, выковыриваете их из муравейника и натираете ими обувь, особенно в рантах. Ну и по одежде пройдитесь.

Разведчики, может, и удивились, но вида не подали, тем более я сам первый начал горстями ухватывать из муравейника мусор вместе с насекомыми и, морщась от укусов, стал натирать ими сапоги. Через пять минут, разметав муравейник в прах, мы рванули дальше, но уже почти под прямым углом к прежнему маршруту. Бакулин, пыхтя сзади, все-таки задал вопрос:

— Командир… а зачем мы это делали?

— Собакам… след… сбивали… Муравьи, они… по всему лесу ползают… попробуй теперь нас… по запаху найти…

— Может, лучше… табачком?

— Не-е… не поможет.

Я отвечал, стараясь не сбить дыхание, и добрым словом вспоминал Капина. Это он своим браконьерским штучкам меня научил. Муравьиная кислота очень сильно запахи перебивает. Даже медведь, с его отменным нюхом, в этом случае человека не сможет учуять. Думает, наверное, своей лобастой башкой — мол, насекомые что-то развонялись — расползались… Ну, теперь остается только уповать, что Игорь не преувеличивал волшебные свойства мурашей… В крайнем случае применим испытанное средство — кайенскую смесь. Обычная смесь табака и перца, на собак действует убойно. Но если проводники не дураки — а среди егерей дураков не встречается, то как только первая псина заскулит, словив носом адский запашок, то остальных моментально уберут со следа и пустят метров через двести веером. Какая-нибудь гадина опять нас учует и двинет дальше. А у нас этой смеси не мешки. Всю дорогу не засыплешь. Так что для начала попробуем народное нетравматическое средство. Можно было бы, конечно, удариться в экзотику, и ноги волчьей шкурой обернуть, благо волки тут водятся, но все мы крепки задним умом. Не сейчас же охотой на серого заниматься? Блин! Опять споткнулся и чуть не упал. Ночью да по лесу бежать очень тяжело. Подсветка луны только ухудшала дело. Тени были ломаные, как от осветительной ракеты, и непонятно было, где ветка, лежащая на земле, а где просто тень. Гавканье, когда мы свернули, сначала приблизилось, а потом стало отдаляться. Еще минут через двадцать резвого галопа стало понятно — оторвались.

— Привал, нах! — прохрипел я и рухнул под дерево. Моя команда попадала рядышком, запаленно дыша. Блин! Каждый раз во время таких передряг зарекаюсь бросить курить, но все как-то не получается.

Через десять минут наша гоп-компания отдышалась, отплевалась, и, поднявшись, мы быстрым шагом двинули дальше. Мне все не давали покоя эти загонщики. То, что нас ждать не могли, — это однозначно. Значит, слухачи засекли самолет и находившиеся рядышком егеря рванули на всякий случай посмотреть, не сыплется ли там что с неба. А какого хрена здесь делают эти ягдкоманды? Партизаны тут не водятся, местное население на немцев не дергается, лагерей для военнопленных, чтоб они беглецов ловили, — тоже нет. Зачем тогда егеря?

Один вариант упрямо лез в голову. При наступлении нам очень сильно досаждали фрицевские бомбардировщики. Частично их, конечно, наши летуны повыбили, но где-то у гитлеровцев есть замаскированный аэродром, с которого они и работают. Причем не стационарный, на стационарных пусто было. Наши истребители в поисках этих зловредных бомберов уже четыре звена потеряли, но ничего так и не нашли. Вообще — авиаразведку той части Крыма сделать не получается. Истребители фрицев, базирующиеся тоже неизвестно где, валят всех, кто пробует пролететь в район Бахчисарая. Немцы что-то тут скрывают со страшной силой. Может, этот тайный аэродром и прячут. С воздуха он наверняка замаскирован, и на земле, помимо роты охраны, вполне может быть и взвод егерей, который будет отлавливать непрошеных гостей. Ну, значит, осторожно будем ползать по округе, авось чего и увидим. Всяко-разно нам надо хорошего языка брать. Глядишь, заодно и тайную ВПП нароем…

И тут лес кончился. Вот так вот резко, без всяких переходов р-раз, и нет деревьев. Я даже растерялся. Куда теперь? В свете луны была видна обширная степь с далекими холмами. Не скажу, что голая, но вот мы почувствовали себя голыми. Тут уж хоть муравейник на голову надень, хоть весь в волчью шкуру влезь — не поможет.

— А вот теперь — ходу, мужики! Стриж, возьми рацию у Вовки, а то он уже запарился.

Юрка взял передатчик у нашего здоровяка-радиста, и мы опять перешли на галоп. Бежали гуськом, длинной растянутой цепочкой. Теперь, когда мы знали о присутствии в этом районе ягдкоманды, оставался один шанс от них оторваться — попробовать выскочить за зону их ответственности. Тоже, конечно, не гарантия, что они отстанут, но больше ничего в голову не приходило. Через три часа, таща по очереди тяжеленный ящик, по недоразумению названный рацией, упали в кустах, под холмами. Скоро рассвет начнется, а мы так умотались, что сил на дальнейшую беготню уже не осталось. Даже егеря уже были не так страшны из-за тупой усталости, поэтому, выставив наблюдателей, завалились отдыхать.

Так как проснулись сами, без посторонней помощи, значит — день уже начался хорошо. С вершины холма разглядели дорогу, проходящую километрах в пяти западнее. Там был и небольшой лесок, самой природой как будто созданный для удобной засады. Бакулин, кстати, туда было и намылился, но мы, как советовал вечно живой вождь, пошли другим путем. Замаскировались в чахлых придорожных кустиках, километрах в трех от леска, имея за спиной длинный овраг, уходящий к сопкам. Пропустили беспрепятственно несколько беспонтовых грузовиков и пару угорелых мотоциклистов. Конечно, на то, что сразу может повезти и ухватим офицера, я не надеялся, но хотя бы оглядимся. Через час наблюдения увидели колонну из четырех грузовиков. И хрен бы на них, но колонна тормознулась возле придорожного леска, и из машин горохом посыпались солдаты. Интересное кино… Фрицы быстренько выстроились в цепь и пошли к деревьям. М-да… туда они явно не за ягодами намылились. Похоже, по наши души. В то, что здесь еще кого-то могут ловить, да еще и такими силами — верилось слабо. Но эти фрицы на ягдкоманду не похожи. Обычная пехтура. Похоже, егеря предупредили окрестные части о приходе гостей — и наша задача усложнилась. Блин! Как говорил Олег Даль в одном хорошем фильме: «Я не могу работать в такой нервной обстановке!»

Но ему было проще — оделся и сбежал, а вот нам без языка бежать некуда. Реноме не позволяет. Придется уходить еще дальше. Дав знак остальным, осторожно отошли к оврагу и двинули по нему прочь. За день отмахали еще километров двадцать. Шли парами, перекатом. Уже к вечеру подошли к распадку между двумя большими холмами. Остановившись в кустах, долго оглядывали окрестности. Тихо. Только птиц и слышно. Первым пошел Яблочкин. Пройдя метров триста по совершенно голой, только с остатками прошлогодней травы местности, он нырнул в кустарник на той стороне. Пару минут подождали — тишина. Следом двинула пара. Когда они отошли метров на двести, вдруг боковым зрением увидел блик на правом холме. Тут же припал к биноклю, взмахом руки тормознув следующую пару. Что это было? Ведь все уже осмотрел…

Ни фига не видно… Сопка… кустики… куча камней… Дерево… Может, там выход скальной породы слюдой на солнце блеснул? Опять кусты… камень… Стоп! Какой, в жопу, камень! Фриц в большом мешковатом комбезе, очень хорошо подобранном в цвет местности, пас нашу группу в бинокль. Тут как на волшебной картинке, когда знаешь уже, что искать, стали проявляться и другие фигуры. Только на этом бугре насчитал бошки и тушки троих. Да на соседнем еще двое. И это только, кого вот так сразу увидел. А сколько еще не увидел? И ведь ушедшим мужикам знак никакой не дашь! Передав бинокль Бакулину и кратко объяснив, куда смотреть, сам напряженно искал выход. Вот эти фрицы, похоже, и есть егеря. И выходит, мы крепко влипли. Как они нас вычислили, я особенно не задумывался. В принципе — не бином Ньютона. Тут степь голимая. Скрытных путей прохода не так уж много. Конечно, не может быть, чтобы они все перекрыли, просто, похоже, — нам крупно не повезло. Остальные места, наверное, контролируются солдатами, мы это на примере придорожного леска видели, а эти охотники за головами, выходит, засели на дальних выселках. Заняли, так сказать, господствующие высоты и теперь высоко сидят — далеко глядят. А ведь оторвались мы от них хорошо… Блин! Даже если сейчас мы рванем назад, не поможет. Они сначала перебьют ушедших в распадок, а потом займутся сбежавшими. И как бы тихо мы ни уходили — вычислят и прижмут к ногтю. Тут и наступающая ночь не поможет. До нее еще дожить надо. Остается маленькая надежда, что их здесь немного. И это скорее всего. Не будут они на один шанс ставить. Скорее всего, разделились на несколько групп. Человек по восемь-десять. С их выучкой этого вполне достаточно группу из пяти-шести разведчиков как хочешь поиметь. Значит, надо воевать. Выхода другого просто нет. Так-так. На этот распадок мы выскочили по промоине. Наверх все не поднимались… И когда парашюты прятали, заныкали их не кучей, а четыре штуки закопали и еще три привалили под камнями, в небольшой речушке. Может, в этом выход? Они нас так резво преследовали, потому что наверняка купола нашли. Прикопанные. А вот в речке, даже с собаками — хрен бы они чего нарыли. Тогда одного — четвертого — надо послать предупредить мужиков, а мы втроем попробуем переиграть егерей на их поле. Причем необходимо их валить как можно быстрее. Наверняка ведь рацию имеют, волки позорные, и скоро пошлют сообщение о нас, если уже не послали. В двух словах объяснил диспозицию разведчикам. Бакулин вызвался идти предупреждать ушедших. Со мной остался шустрый Юрка Стриж и наш снайпер Петелин. Игорь вразвалку двинул вперед, как будто и не зная о фрицах, разглядывающих его в оптику.

Я же, за пару минут раздав ЦУ оставшимся, приготовил гранаты и парашютную стропу, которую таскал с собой. Была у меня одна мысль. Когда ходил к морпехам, там один ас гранаты с ремня швырял, как из пращи. Брал лимонку, вкладывал в ремень, выдергивал кольцо, так чтобы рычаг был ремнем прижат и размотав ее над головой, мог запулить подарок в амбразуру дота, метров с сорока. Я тогда так восхитился, что несколько дней развлекался старинной забавой, под руководством земноводного учителя. Правда, в целях соблюдения техники безопасности, по совету гуру, метал камни. И очень правильно сделал, потому как поначалу мог гарантировать только полную тайну полета булыжника. Он летел вверх, в сторону, и один раз даже назад, выбив стекло в стоящем метрах в тридцати грузовом ЗиСе. Водила с воплями прибежал разбираться, но, увидев мое звание, ушел, ворча о долбанутых командирах, которым нечем больше заняться. Потом начал кидать гранаты без запала. Ну и под конец перевел несколько РГ-42 без дополнительной металлической рубашки. Меткость, конечно, у меня была фиговая, в амбразуру точно бы не попал, но зато запуливал ее метров на сто в нужном направлении. С немецкими гранатами такой фокус не прокатывал — у них был терочный запал. А вот с нашими РГ и Ф-1 можно было поработать минометом. Что сейчас и собирался сделать. Приготовив четыре феньки, плюхнулся на пузо и заработал руками и ногами… Петелин уполз в кусты справа, Юрка ужом ввинтился в чахлую поросль слева. Я вот тоже, получается, сейчас чуть левее уйду, там кустики почти до холмов доходят.

Минут за пять успел проползти метров сто. И тут вспыхнула стрельба. Немцы, видно, поняли, что больше никого не будет, и четверо русских, это все, что можно поймать. Не знаю, что именно там произошло, но первым заработал ППД. Потом вразнобой захлопали винтовки, наши и немецкие, на них накладывались деловитые перестуки автоматов. А после вступил в работу MG. Почти не скрываясь, рванул по кустам поближе. Скорость развил — чемпион мира не угонится. Юрка ушел еще левее — обходя холм и стараясь зайти с тыла. Пока он был еще достаточно далеко, я приготовился использовать свою карманную артиллерию. Как мог, выровнял дыхание и, осторожно вложив гранату в стропу, выдернул кольцо. Ну, не подведи, железяка! Первая лимонка с фырчаньем ушла к вершине. Ба-бах! Рванула чуть в стороне от места, куда целил, но это все равно. У нее радиус сплошного поражения — метров восемь. Тем более что ахнула еще в воздухе. Пока высматривал место второго броска, руки уже раскручивали стропу со следующим гостинцем. Ба-бах! Хотя по документам у этого типа гранат радиус разлета осколков двести метров, но я даже не пригибался. На собственном опыте уже убедился, что верить надо только своим глазам, а бумага все стерпит. Реально лимонка опасна метрах на тридцати-пятидесяти, а дальше осколок если и попадет в бушлат, то в вате и застрянет, не причинив вреда. Ба-бах!.. Ба-бах! Все — гранаты кончились, да и Стриж уже должен быть на подходе. А теперь — вперед! Пока, пыхтя, взбегал на холм, Юрка уже вовсю с кем-то воевал. Да и справа шла заполошная стрельба. Пулемет у фрицев, правда, заткнулся после второго взрыва моей гранаты и больше не возникал. Выскочив почти на вершину, в упор саданул очередью по напряженной камуфлированной спине немца с автоматом, который было прижал Юрку. Потом, присев на колено, огляделся. Наш курган, выходит, уже чистый? С той стороны распадка раздалась еще одна очередь и на большом камне я увидел фигуру старшины, который махал мне автоматом. Неужели и они всех порубили? Вот так дела… А говорили — егеря, егеря…

Похоже, фрицы думали, хоть кого-то из разведчиков захватить живыми, вот и протянули момент. А когда поняли, что дело швах, — стало уже поздно. Когда мы соединились, то выяснилось, что немцев на высотках было восемь человек. А девятый торчал возле машины, стоящей за холмами. Его-то Бакулин и снял первым. Когда он дотопал до нашего авангарда, то за минуту объяснил мужикам ситуацию. После чего, отойдя за деревце, разведчики спрыгнули в очень кстати подвернувшуюся промоину, которая была хорошо замаскирована какими-то колючими сухими кустами. А потом рванули во весь дух, рассчитывая, что фрицы их хоть на несколько секунд потеряют из вида. Так и получилось. Мужики, выскочив из промоины, двинули вверх, а старшина побежал дальше, думая обойти холм с тыла. Здесь и увидел одиночного немца и замаскированную машину. Особо не раздумывая, дал в него очередью. Тут все и завертелось. Вообще фрицы, похоже, ждали гостей несколько правее, там, где узкой полоской тянулись деревья. А когда засекли нас в распадке, было уже поздно перегруппировываться — могли себя демаскировать. Ну и, конечно, мой фокус с пращой, который заставил пулемет заткнуться. Этот пулемет, не оборви я его работу, всех бы положил на раз. Да и еще пару сильно покоцанных осколками трупов можно записать на мой счет. А Петелин — вообще супер. У немцев, что были справа, присутствовал свой снайпер — так он его вторым выстрелом снял. И все равно мы потеряли двоих. Бориса Ривкина и Серегу Амбарцумяна. Бориса достал снайпер, а Серого снял пулеметчик, когда он гранату собирался кинуть. И Бакулина в руку зацепило. Правда, очень утешало то, что рации у немчуры не было. Так что у нас есть фора и машина. Забрав своих убитых, пулемет и двух дохлых фрицев, загрузились в грузовик. Жмуриков немецких я решил забрать просто так — пусть потом те, кто придет, гадают — что с ними случилось и куда они делись.

— Ну что, командир, на север, подальше отсюда? — спросил свежеперевязанный Игорь.

— Да нет. От нас этого и ждут. А теперь мы на транспорте, так что двинем на юго-запад, где высаживались. Такого нахальства немцы не предполагают. А у нас будет ночь и завтрашнее утро. Если за это время никого не найдем, будем уходить на северо-запад, в сторону Скворцово. Может, там повезет.

Отъехав километров на десять от места боя, остановились и похоронили наших ребят. Потом я и старшина, как сидящие в кабине, напялили на себя комбезы немецких жмуриков, которых позже скинули в большой овраг, проходящий метрах в ста от дороги.

А уже под утро наконец повезло. В серой предрассветной мгле увидели легковушку, сворачивающую с большой дороги на наш проселок. Без затей ее подрезал, выскочил из кабины, ругаясь по-немецки, и подбежал к водительской дверце. Шофер, похоже, обалдел от такого нахальства — мало того, что я нарушил ПДД, еще и ругаюсь, поэтому даже не брыкался, когда рывком вытряхнул его на дорогу. А в салоне «Опеля» было лепо… Рядом с водилой сидел оберштурмфюрер. Старший лейтенант по-нашему. А на заднем сиденье, в жопу пьяные, полулежали гауптман и толстый мужик в летной форме, звания которого было не разглядеть. Эсэсман тоже трезвостью не отличался. Вообще, из нутра машины разило, как из винной бочки. Бакулин со своей стороны выдернул обера, даже раненая рука ему не помешала, а я, свернув головенку шоферу и открыв заднюю дверцу, в два замаха погрузил алкашей в нездоровый сон. Игорь то же самое проделал со своим. Потом закинули живых в кузов, а водилу в легковушку, за руль которой уселся Кубенко. Он единственный, кроме меня, мог управлять машиной, и наша мелкая колонна, уже не особо разбирая дороги, взяла курс строго на север. Когда совсем рассвело, нашли во чистом поле замечательный овраг. Дорог рядом не было, поэтому, подыскав подходящий съезд, загнали в него машины и, по возможности закидав их чахлыми кустами, остановились на дневку.

После обеда, когда языки очухались и протрезвели, начал потрошить пленных. Эсэсман оказался из какого-то охранного подразделения — замом ротного. Мелкий гауптман — танкистом, аж из Африки. А вот толстый мужик-майор был начальником штаба того самого летного полка, который очень хорошо смог замаскироваться. Вот и повезло наконец, а то я начал уже сомневаться. Привык, понимаешь, что у меня здесь все с полпинка получается, расслабился и поэтому вчерашний и позавчерашний облом все-таки сильно выбил из колеи.

Проскочив в допросе пленных по верхам, начал заниматься ими всерьез. Первым был эсэсовец. Колол его жестко. Очень жестко. Аж самого воротило. С одной стороны, ну что такого особенного может знать обычный ротный или, в данном случае, его зам? Даже если и принадлежит к элитным войскам. А с другой стороны, мне надо было произвести впечатление на летного майора. Уж он-то многое знает. Или видел. Или слышал, поэтому сильно портить его шкурку было не с руки. Оставался еще танкист — но он какой-то совсем мутный. Говорит, что из Африки в отпуск к брату-летчику сюда приехал. Тоже мне, нашел Гавайи, отпускник хренов. В общем, когда я только начал потрошить оберштурмбанфюрера, он еще огрызался и пытался гордо молчать. Ну, и ругался, само собой. Только через десять минут эсэсман уже визжал и кололся. Как я и предполагал, знал он немного, но и это было неплохо. Во всяком случае, о подходе к немцам тяжелого артдивизиона и почти целой пехотной дивизии из резерва нашим было неизвестно. А потом еще немного надавил на черного, и он кончился. Задергался весь, пустил пену изо рта и сдох. Зато майор впечатлился, по самое не могу. Он сидел далеко и не мог слышать нашего разговора, но все прекрасно видел. Поэтому, когда занялся им, он был готов к безоговорочному сотрудничеству. Выдал все, что знал. И место расположения секретного аэродрома в том числе. Подтвердил о приходе резервов. От себя даже добавил, что по слухам, на помощь к Манштейну с севера резво идет танковая дивизия. Назвал известные ему места узлов обороны. Ну да я и сам знал, что немцы уцепились за шверпункты на линии Симферополь — Джанкой — Перекоп. Майор также сдал место и время удара, при выходе из окружения 46-й дивизии, которая еще трепыхалась в районе Старого Крыма. Он об этом знал, потому что их полк должен был поддерживать этот прорыв. А самое главное, оказывается, фон Левински скрытно заполучил себе аж два танковых полка, и теперь немцы желают показать нам мать Кузьмы, ударив с севера и с юга танковыми клиньями. Причем основной состав этих полков не беспонтовые Pz.II, а вполне грозные тройки и четверки. Вот, оказывается, что они тут помимо аэродрома прятали… Ай, как нехорошо получается. И времени — всего четыре дня осталось. Убрав трусоватого майора в сторонку, собрал остальных разведчиков и на карте показал, что именно выпытал у языков. Это я на всякий случай. Мало ли что по пути приключится. А так — данные знают все. Выезжать решили в ночь, поэтому, опять оставив наблюдателя, народ завалился отдыхать. Радиста озадачил — сразу после побудки надо готовить станцию. Перед отъездом всю полученную информацию зашлю Колычеву. Прямо сейчас было стремно — пеленгаторы не дремлют, а бегать по ровной, как стол, степи больше не хотелось. Да и ребятам поспать не мешает. А так — после выхода в эфир тут же по машинам и ходу! Несколько минут посмотрел на раскладывающего свои причиндалы радиста и занялся гауптманом.

Он еще десять дней назад геройствовал в Африке — англичан плевками гонял, а сюда, как уже говорил, приехал в отпуск. Тут у него брат-летчик. Только вот братана на прошлой неделе подранили конкретно и его эвакуировали в тыл. Так что танкист обломался. Зато командование полка, где его брат служил, встретило африканского героя хорошо. Устроило ему экскурсию по здешним злачным места. Вот и докатались…

А потом фриц неожиданно перешел на русский. Он говорил с небольшим прикольным акцентом, но вполне понятно. Как наши прибалты, когда они еще из Союза вовсю соки давили и были братьями навек. Ого, какой вражина образованный попался! Мне встречались немцы, которые по-русски могли через пень-колоду общаться, но такого продвинутого вижу в первый раз. То, что он не с Восточного фронта, было заметно еще до того, как я в его документы вник. Уж очень круглые глаза были у фашистика. Хотя, как позже выяснилось, в партии он не состоял. Ему — потомку королевского рода — членство в партии, как выяснилось в процессе разговора, было в падлу.

— Так ты у нас из Гогенцорлен… Гогентоллерн… блин!

— Нет, я из рода Гогенштауфенов. Тоже королевский род, правда, Гогенцоллерны были более известны.

— Ну и флаг тебе в руки. По мне так хоть из Пинчер-Карликовских все равно, ты уже труп. Как говорится, кто с мечом к нам придет, тому дубиной голову и проломим.

Я сознательно пугал мелкого гауптмана, но он не повелся. Только вскинул подбородок и сказал, что, мол, не привыкать. Целая куча его предков тоже полегла на поле битвы.

— Ну, до поля битвы тут далеко, а тебя как барана — просто финкой по горлу и в овраге оставим.

Фриц побледнел, но философски заметил, что если бы он выбирал способ убийства, то выбрал бы, без сомнения, пулю, но чего можно ждать от унтерменша, поэтому и финка сойдет. Вот тут у нас разговор и соскочил на расово неполноценных, евреев и прочих недочеловеков. Потом трепались о политике. Гельмут был приверженцем Бисмарка и считал, что фюрер слегка ошибся, сунувшись на Восток, но во всех других случаях его гения не отрицал. Рассказал, как они там в Африке воюют. C перерывами на завтрак, обед, ужин и дневную сиесту. Блин! У них там не война, а черт те что! Сначала долго гоняются друг за другом, а потом, если не настало время дневного отдыха, вступают в радостную перестрелку. И силы в этой Ливийской войне участвовали — просто смешные. Меньше, чем у нас в Крыму, войск задействовано. Они там, наверное, всех противников в лицо знают. Гауптман еще рассказал вообще фантастическую, с моей точки зрения, историю. Как он со своим отрядом захватил небольшую английскую колонну в два грузовика и джип. Так вот, с командиром этой колонны у них нашлись какие-то общие знакомые, и Гельмут англичан отпустил, забрав только грузовики и отдав им джип, чтобы джентльмены не перегрелись в пути. Вот суки! А как эти англичане в мое время все перевернули! У них же в учебниках истории так и говорится, что захват Тобрука, этого замшелого фунфыря, среди бескрайней пустыни, и был коренным переломным моментом во Второй мировой войне. Поубивал бы…

Зато в ответ я рассказал африканцу про наши реалии. Про расстрелы его соотечественниками наших раненых. Про сожженных заживо жителей деревень. Про десятки тысяч умерших с голода в концлагерях солдат Красной Армии. Про массы партизан, которые активно действуют у фрицев в тылу. Про то, что наши заводы, эвакуированные на Урал, уже начали гнать в полном объеме свою продукцию, и теперь вермахт умоется. Фриц херел и не верил, но я, когда хотел, мог быть убедительным и сыпал фактами, названиями и датами, которые, само собой, не являлись секретными.

Гельмут во время моего монолога сильно помрачнел и заткнулся напрочь.

— Вот и смотри, Гельмут из рода Гогенштауфенов, что Германии светит, когда мы к вам придем? А то, что мы придем, — даже не сомневайся. У вас с наскока сломать Союз не получилось, и теперь будет позиционная война. Готов к ней твой любимый фатерлянд? Реально сам подумай, а не на Геббельса опирайся. Этот худой звиздун, даже когда бои уже на Унтер-ден-Линден идти будут, все по радио будет трындеть о скорой победе и о вундерваффе. А пацаны и старики из фольксштурма, набранные уже после тотальной мобилизации, с гранатами будут бросаться под наши танки, зная, что после того, что здесь, в России, сотворили их сынки да папаши, пощады не будет никому.

Мелкий танкист, слушая меня, взбледнул еще сильнее, чем когда я угрожал его зарезать.

— Ты так говоришь, как будто все заранее знаешь. И слова-то какие придумываешь. Я немец, но таких слов и не слышал. Чудо-оружие, народное ополчение…

— Услышишь еще. Только поздно будет. Когда ваш главный пропагандист первый раз скажет про без пяти двенадцать — можешь смело доставать ствол и стреляться… А насчет того, что заранее знаю, это ты в точку попал. — Я ухмыльнулся и продолжил: — У меня бабка колдунья была. Вот от нее дар и достался.

— А что такое — без пяти двенадцать?

— Ну ты, царская морда, даешь — может, тебе еще и карты генштаба быстренько нарисовать? Доживешь — сам узнаешь.

— Как я узнаю, если ты меня зарезать хочешь?

— Да передумал я тебя в расход пускать. Вижу — человек ты не глупый, еще и с массой влиятельных родственников. Через год-полтора до тебя дойдет, что Адольф Алоизиевич крупно накосячил. И ты захочешь помочь своей стране. Вот тут — меня и вспомнишь. Мне тоже эта мясорубка, что идет, и еще более крупная, что нас ожидает, не нравится. Да и Дрезден с галереей жалко…

Гельмут недоуменно потряс головой:

— При чем тут Дрезден?

— А его союзники с землей сравняют. Американцы, англичане и французы с вами поступят еще хлеще, чем с индейцами на Диком Западе. Массовый геноцид немцев. Версальский мир вам слаще меда покажется. В той части Германии, что им отойдет, — немцев практически не останется. Вы же лягушатников да лимонников так напугали, что они решат от таких соседей совсем избавиться. Даже бывшие эсэсовцы будут в нашу зону оккупации сбегать. Ну, это те, кто не успел в Аргентину свалить. По ним лучше десять лет в Сибири и домой, чем в концлагерях, на шахтах Рура, за два года сгорать…

Вешал лапшу на уши «африканцу» самозабвенно. Заливался соловьем, давая немного реальных фактов, а потом, беря их за основу, выдавал совершенно другие прогнозы. Фриц слушал, недоверчиво улыбаясь, но это было все равно. Я вовсе и не рассчитывал, что он мне поверит. Но, как говорилось в старом анекдоте — мысли, мысли-то останутся! А с его связями, когда он увидит, что дела пошли совсем херово, реально что-то предпринять.

Может, у нас получится свой, просоветски настроенный Штауфенберг. Теперь бы его еще убедить, что советская оккупация лучше американской. И я начал заливаться в этом направлении. Говорил, что Сталин видит Германию не оккупированной, а свободной и не сателлитом, а союзником. Прошелся по идеям Бисмарка. Попугал злобными французами и лукавым Даллесом. Трындел до тех пор, пока Гельмут не спросил:

— Ты, командир, меня вербуешь?

Он меня так обзывал, потому что свое Ф.И.О. я ему не говорил — много чести будет, а на вопрос, как меня называть, ответил, чтобы звал командиром.

— Да на хрена ты мне сдался — тебя вербовать! Да и как? Ты мне сейчас все, что хочешь, пообещать можешь, и привет. Просто хочу, когда ты сам увидишь, что я прав, не сделал какую-нибудь глупость, а посоветовался бы со знающим человеком. То есть со мной.

— И как ты себе это представляешь?

— Да очень просто — напиши письмо в Цюрих, на центральный почтамт, до востребования на имя… — Я на секунду задумался, а потом выдал: — Иоганна Вайса. Ну, типа, это твой знакомый старинный. И там напиши, как тебя найти. Сможешь же, если приспичит, письмо, минуя цензуру, отправить?

Гельмут кивнул, а я, подстраховывая нашего, еще неизвестного мне связника, добавил:

— Только смотри, голубая кровь. Захочешь биться до конца, за папу Гитлера, хрен с тобой. Можешь писем не писать. Но вот если напишешь и сдашь человека в гестапо, я тебя из-под земли найду. Точнее, даже не тебя сначала — а всех твоих родственников. Так что не обижайся потом.

Танкист выслушал все это молча, только потом спросил:

— Командир, а ты кто? Я не верю, что ты обычный армейский разведчик.

— Правильно не веришь, я же тебе говорил — я колдун. Ты про Тибет что-нибудь слышал? Ну вот видишь, какой молодец. А про Шамбалу? А ты поинтересуйся. Я вот, например, оттуда. Очень интересное место. Сейчас вот русским помогаю, потому что так надо. А ты, кстати, потом поинтересуйся, почему у вашего любимого фюрера одно яичко. И что это значит с эзотерической точки зрения, тем более для мужика. Сам многое поймешь…

Во как загнул. Немного мистики, особенно дубовой тевтонской натуре, не повредит. Пусть потом соображает — я так шутил, или вправду все это… Тем более что я и сам не знаю, что с этой самой эзотерической точки зрения мои слова значат. Но тут поступил, как наши различные шаманы и прорицатели действуют. Напустил тумана и замолк на полуслове. У человека натура такая — он сам все остальное нароет и додумает. Тем более что однояичный фюрер — это факт. И факт для него, наверное, неприятный. Лучше бы у Адольфа руки не было — все приличней. Глядя на задумчивого немчика, поднялся, потягиваясь, и ткнул Гельмута в точку за ухом.

Фриц мягко свалился на бок, а я стал поднимать бойцов. Пока радист настраивал рацию, все думал, почему не поступил гораздо проще и не завалил этого отпрыска голубых кровей? Может, потому, что он не впал в панику при виде ножа? Так эсэсман тоже поначалу держался хорошо. Скорее всего, это был какой-то неправильный фриц. Не остервенелый, а наивный, что ли… со странными понятиями о теперешней войне. Мне такие еще не попадались, наверное, поэтому и не пришил. Радист уже настроил свою шарманку, и, передав данные, быстро попрыгали по машинам, загрузив майора и вырубленного гауптмана в кузов. Когда отъехали километров на десять от оврага, сгрузили Гельмута недалеко от дороги и покатили дальше.

Через линию фронта проскочили тихо. Да и линии как таковой еще не было. Наше наступление застало гитлеровцев врасплох, так что с их стороны были только укрепленные узлы обороны и практически все. Сплошных окопов здесь не рыли. Позиционная война как-то неожиданно перешла в маневренную. Немцы от такой прыти русских сначала опешили, но теперь, как выясняется, собираются показать, что в маневренной войне они нам только небольшую фору дали.

Хотя… Горбатов мужик головастый, воюет хорошо. Главное, чтобы у войск выучки хватило. А ее почти нет. Вон, в один из пехотных полков прибыло пополнение. Так двое земляков из новоприбывших решили соревнование на смелость устроить. Один выскочил на бруствер и, пульнув в сторону немецких окопов, спрыгнул обратно. Второй сделал то же самое, только стрельнул, дергая затвор, два раза. Потом опять первый — но уже сделал три выстрела. Мне удалось застать финал этой истории. Увидел, что какой-то псих, выскочив из окопа, стреляет в немцев, а потом — бац! C дыркой в башке сваливается на дно траншеи. Я такому подходу к ведению боевых действий удивился, и с ротным (мы как раз с ним шли, передок осмотреть) подошли к убитому, которого уже окружили бойцы. Там и узнали, в чем дело. Узнав, резко обозлился! Мало того, что ума не хватает воевать нормально, так еще и мозгов нет во время затишья себя поберечь. Сержанта, который все это видел и не остановил, — на хер, рядовым в штурмовую роту на месяц. Взводному, который таких сержантов держит, — выговор с занесением в грудную клетку. А в самом начале до остальных бойцов довел, что рядовой Митяев погиб позорной смертью и именно такая формулировка будет в похоронке. Cоответственно, его семья фиг получит, а не пособие. Такую подляну родственникам Митяева я делать, конечно, не собирался, но бойцов эта угроза заставила сильно задуматься.

— Вы же, блин, толком стрелять не умеете, только гоношитесь друг перед другом! Выучку свою повышайте, а не понты дешевые колотите! Он же свою родню пришел защищать, а ни одного фрица даже не убил. И из-за собственной дурости. А теперь Вася или Петя будут за него воевать. А сколько у нас таких, что гибнут вот так — впустую? Даже не из-за нашей дурости, не из-за командирской, а по собственному идиотизму. Я бы понял его скачки, если бы он на бруствер выпрыгивал, а вы все, весь взвод, любопытствующего немца, что на его трюки вылезет посмотреть, на мушку взяли бы. Ну или просто его циркачества прекратили, если самим неохота ничего делать. Вот ты, папаша…

Я кивнул коротко стриженному седому бойцу, который, как и все, смущенно отворачиваясь, слушал мою речугу.

— Ты же взрослый человек. Эти-то ладно — пацаны, у них еще детство в жопе играет. А ты же мог предполагать, чем это все закончится. Видишь, сержант не мычит, не телится, так своей властью, просто как старший по возрасту, одернул бы молодых придурков… А вообще армия, она тогда силу представляет, когда бойцы не делятся на семейки и землячества, а друг за друга горой стоят. Когда более опытный вот таких салабонов на путь истинный направляет да хитростям военным учит…

В общем, закатил тогда монолог минут на двадцать. А сам потом задумался. Я ведь все это время на генералитет наезжал… Собрались, мол, валенки, да людей гробят. Но ведь они, что называется, плоть от плоти остального народа. Просто тупость генерала имеет гораздо более масштабное выражение. Он за тысячи отвечает и тысячи же положить может. Боец же несет ответственность только за себя, и сегодняшний случай, не проходи я мимо, так и остался бы рядовым происшествием. Максимум, в узком кругу, сослуживцы обозвали бы Митяева дураком, на том все и забылось. До следующего раза… Вообще правильно у нас говорили, что солдаты те же дети, только с большими херами. Даже у взрослых мужиков в армии башню сносит, что говорить о пацанах восемнадцатилетних. Да плюс еще наш русский фатализм на все накладывается. Это разные англичане воюют осторожно и осмотрительно, строя планы и оберегая себя на после войны. Наши же считают, что раз пошла такая пьянка — режь последний огурец. Мол, если призвали на войну, то в такой мясорубке шансов выжить очень мало, а на миру и смерть красна. И ведут себя те, кто посмелее, — соответственно. Ну а те, кто потрусливей, умудряются перед двумя фрицами с ручным пулеметом батальоном окапываться начать. М-да…

* * *

В общем, неслись мы на двух машинах по широкой степи, и нас никто не тормозил. Один раз только выскочили несколько немецких солдат наперерез, чего-то вопя и стреляя в воздух. Я так думаю, они нас за своих приняли и криками пытались предупредить — ты туда не ходи, снег башка попадет, совсем мертвый будешь. Потому что еще километра через два по нам ударил нестройный винтовочный залп и из кустов и ячеек полезли люди в советской форме. Дав по тормозам, вывалился из кабины, тут же начав крыть матом, аж горло сорвал:

— Эй, пехота, вашу бога душу мать, через три коромысла да шпинделем по башке! Трам-тарарам-трах-тах!

И еще секунд на двадцать великорусским. Если бы я начал вопить, типа — не стреляйте, свои — точно, с перепугу да в темноте — ухлопали бы. А так сразу понятно — действительно свои. Бойцы аж заслушались. Прибежавший сержант, окинув взглядом нашу пеструю компанию, несколько дольше остальных поразглядывал пленного майора и без особых проволочек, дав в сопровождение троих бойцов, отправил нас в штаб батальона. Оттуда после проверки двинули до дому. Там нас уже ждали. Колычев и штабные после получения радиограммы развили бурную деятельность и теперь, когда я явился с языком сам, фрица у нас забрали и потащили трясти более профессионально. Правда, сначала выслушали мой доклад. Узнав про вербовку особы царских кровей, командир только головой покрутил. Уточнив, как было дело, сказал, что вербовщик из меня, как из валенка колун, но все равно — исправить уже ничего нельзя, и, может, что-нибудь да выгорит. А потом наша группа, приняв после баньки за удачное возвращение, пошла отдыхать.

Наутро же я узнал, что на полуостров командование закинуло еще две стрелковые дивизии и танковую дивизию полного состава из резерва. Причем дивизии-то были — загляденье. Одна — 4-я гвардейская, которая под Ельней в том году отличилась. И вторая — ей под стать. Сформированная не из новобранцев, пороха не нюхавших, а из бойцов после госпиталей, которые хоть воевать научились. А какая экипировка! А вооружение! Первый раз отметил такое количество гранатометов в одной части. И то, как взводы делили на штурмовые группы, тоже первый раз увидел. Очень многие бойцы были вооружены новомодными ППС. У всех нулевые заводские разгрузки. И морды почти у всех были соответствующие. Даже выражением лица эти бойцы отличались от виденных мной, полоротых новобранцев. М-да… Такие, точно, дурное ухарство на радость фрицам показывать не будут. Но больше всего меня поразило то, что в каждой дивизии было помимо обычных несколько зенитно-самоходных батарей. И каких батарей! Это были спаренные ЗУшки. Увидев первую, я даже обалдел. Сначала показалось, «шилка» едет. Эта зенитная установка была сделана на базе Т-70, с увеличенной колесной базой. Потом, конечно, понял, что до «шилки» данному самоходному чуду далеко. Но все равно — изделие впечатляло. Особенно для теперешнего времени это был большой прорыв. Я поинтересовался у Колычева, неужели это завод № 8 наконец разродился нормальной продукцией? Оказалось — фиг. Это свежеотпущенные инженерно-образованные враги народа, нюхнув пьянящего воздуха свободы, начали выдавать на-гора разные интересные идеи, опережающие года на два-три свое время. Техники, правда, было немного, на базе танка ЗУшек был всего десяток, остальные на полуторках, но лиха беда начало. И конечно, эти автоматы даже сравнивать было нельзя с имеющимися на вооружении маломощными счетверенными «максимами»[1].

А самое главное — у каждого ротного была малогабаритная рация! Лендлизовская, но Иван Петрович сказал, что наши очень скоро наладят свое производство. И тут же выдал мне такую же. Оказывается, нам их тоже прислали. Нам, это в смысле нашей группе, было выдано восемь раций. Остальные разошлись по штабам дивизий и полков. А потом я увидел танки из пополнения и очередной раз завис. С виду обычные Т-34-76, но с командирской башенкой! Я просто знаю, как она много значит и какие потери наша мазута несла из-за плохого обзора, поэтому чуть в пляс не пустился. Неужели оборонщики наконец стали и о людях задумываться, а не только план гнать? В общем, в этот день впечатлений была масса, и все положительные.

Горбатов тем временем, имея данные о намерении немцев, уже выводил войска в места сосредоточения. Пронюхав все, я поразился грандиозности его замыслов. А собирался он ни много ни мало, прорвав оборону гитлеровцев на линии Джанкой — Перекоп, отрезать в Крыму 11-ю армию Манштейна. Если у него все получится, то не то что Сталинграда не будет, не будет даже Харькова. Немцы все силы бросят на вызволение своих солдат из мешка. Непривычные они к окружениям и в этом случае моментально впадают в ступор. Как бы потом наши не хвалили гитлеровских вояк — дескать, и выучка, и дисциплина были отменные, но при резком изменении обстановки они так же, как и все, терялись и начинали делать глупости. Только шло нарушение каких-то их планов, фрицы напоминали зависшую винду, которую только ресетом реанимировать можно было. Ресетом в немецком случае являлась истерика Гитлера. Генштаб, взбодренный воплями фюрера, начинал искать решение проблемы и, как правило, находил, но к тому времени, может быть, уже поздно.

Главное теперь, чтобы наши не подвели. Я имею в виду снабжение. А то как обычно — войска вырвутся вперед, а тылы отстанут. Потом будет закономерное окружение и уничтожение вырвавшихся нахалов, оставшихся без снаряжения и жратвы…

* * *

Дни до начала немецкого наступления летели стремительно, но похоже, что мы успевали. Мало того, что за это время развели войска согласно диспозиции, так еще и, загнав в горы 46-ю немецкую дивизию, гвоздили ее и с суши и с моря, невзирая на резко возросшую активность гитлеровской авиации.

С этой авиацией тоже интересно получилось. Сам наблюдал, как девятка «юнкерсов» настроилась штурмовать полк на марше. В чистой степи колонны представляли собой лакомую мишень, и фрицевские летуны уже, наверное, капали слюной в предвкушении. Привыкли, суки летучие, что у нас, как обычно, с зенитным прикрытием крайне туго, и, неторопливо выстроившись в круг, приготовились бомбить расползающиеся во все стороны при виде них машины. Вот первый, включив ревун, клюнул носом и пошел вниз. Тут ему как дубиной в лобешник — нанась! Четыре ЗУшки в восемь стволов разнесли ведущего в клочья. И еще пару бомберов, не разобравшихся в ситуации и нырнувших за первым. Оставшиеся шестеро испуганной стайкой воробьев шарахнулись в сторону. Потом, правда, взяли себя в руки, попробовав навалиться снова, но уже без души и, потеряв еще два самолета, побросали бомбы где придется и отвалили. Причем один самолет сбили зенитчики, а еще один завалили пехотинцы, которые не лежали жопой кверху, спрятав головы, а гвоздили из всех стволов по воздушным целям. Правда, это я узнал позднее, а тогда просто видел, как один самолет, вроде летящий в стороне от огня зенитчиков, вдруг, не выходя из пике, сильно задымил и влепился в землю. Вот что значит народ действительно обстрелянный и умеющий воевать. Нам бы таких еще три-четыре дивизии, и судьба армии Манштейна была бы предрешена. Ну да глядишь, и сейчас управиться получится. Сегодня еще раз успел заскочить в госпиталь к Гусеву, который вовсю шел на поправку и даже порывался сбежать со мной. Но бегун из него пока хреновый, поэтому, отговорив Серегу, поехал собираться. Мы перебазировались ближе к линии фронта. Завтра начнется общее наступление и там видно будет, как карта легла. От этой операции многое зависит. Если она удастся, то известный мне ход войны поменяется совершенно. И кроме Манхэттенского проекта, который надо будет обязательно прикрыть, у меня в загашнике не останется ничего, кроме своих мозгов да уже совершенно приблизительного знания послевоенных реалий…

Глава 10

— Мочи козлов!

Азартно матерясь, я отбросил пустой тубус гранатомета и опять схватил пулемет. Фрицы перли, как народ за водкой в горбачевские времена. Причем, похоже, перед атакой для поддержания общего тонуса организма они граммов по триста шнапса приняли, в нарушение всех уставов. Вообще такое в первый раз встречаю, обычно пьяными в атаку ни наши, ни немцы не ходят. А тут видно сильно припекло… Ну да были бы трезвые, давно бы очко сыграло и откатились. Вон, только на этом участке восемь танков и бронемашин с крестами густо дымят. А пехота все лезет.

— Земляк, не спи, диск давай!

Боец сунул мне в руку снаряженный диск, а сам опять плюхнулся на дно окопа и принялся забивать следующий. Ну хоть такая помощь от него есть, уже хорошо. Во всяком случае, делом занят, а не бросив винтовку и забившись на дно окопчика, активно клянчит у господа спасения. Хотя, я сам, честно говоря, тоже бы что-нибудь эдакое у всевышнего попросил. А то уж больно густо немчура прёт…

* * *

План окружения в Крыму 11-й армии, как и все планы, дожил только до первого выстрела. Потом события стали разворачиваться сами по себе. Нет, на севере все было нормально. Мы сумели остановить удар танковой дивизии и теперь развивали успех. Причем остановили, как в кино. В район Джанкоя были переброшены три дивизиона реактивных минометов, которые и вдарили буквально за полчаса до начала наступления немцев по сосредоточению их войск и техники. Ну а дальше в дело пошли пехотные дивизии и танковая бригада. А здесь, на юге, дело застопорилось. Немцы сумели прорвать нашу оборону и чуть было не вырвались на оперативный простор. У этого хитрожопого фон Левински в заначке оказались вовсе не два танковых полка, как мы предполагали, а гораздо больше. Сколько — непонятно, но только за первые три дня боев намолотили около сорока танков. Если бы не гранатометы, прошли бы фрицы, как на параде. Но сейчас то, что не достреляла ствольная артиллерия, добивала пехота. Немецкие танкисты уже ближе двухсот метров к нашим окопам и не подходили — ученые стали. Поддерживали своих издалека. Но все равно — было тяжело. Все свежие войска мы перебросили на север, так что здесь сейчас выгребали последние резервы — хромых, косых, писарей и штабных. Даже «национальные» части отвлекли от полицейских работ и сунули затыкать прорыв. А также здесь, на юге Крыма, впервые применили заградотряды. Это здорово повысило боевой дух нацполков, которые раньше резво отступали, стоило увидеть мелькнувший на горизонте немецкий танк. Но теперь, попав в такие вилы, гордые горцы довольно неплохо держали оборону. Ну правильно — немцы в горячке боя в плен брать не будут, просто ухлопают. Назад тоже не побежишь, вот и стали проявлять бойцы если не массовый героизм, то хотя бы стойкость. Мы попали на участок именно такой обороны. Свалить вовремя не успели, фрицы нас окружили, поэтому я с Пучковым и водителями рванули на передовую, которая неожиданно оказалась в пятистах метрах от расположения. Горячие сыны Кавказских гор уже успели окопаться и теперь густо пуляли в сторону немцев, правда, не поднимая головы из нарытых ямок. Хорошо, подошли два батальона 173-го полка с батареей ПТО и целой кучей гранатометов. Чуть позже подкатили две ЗУ, на базе ЗиСа-5. М-м-м-м… Как они молотили… Немецкие танки мы уже повышибали, и теперь, стоя в тылу, метров за триста от наших окопов, они просто выкашивали наступающих. Потом немецкая артиллерия нащупала позиции одной зенитки, и разрывы снарядов начали вспухать возле грузовика. Видно, что-то повредили в нем, потому как второй, подскочив и взяв на буксир начинающую дымить ЗУшку, резво уволок ее за деревья. Еще через десять минут появилась шестерка Ил-2. Я, честно говоря, чуть не обделался, когда увидел, что они на нас заходят. Вовремя сообразил, завопил дурниной:

— Ракетами наш передок обозначьте! У кого ракетница есть, стреляйте!

В нескольких местах по линии обороны нашлись командиры, выпустившие несколько ракет в сторону немцев. Штурмовики, поддернув нос, с ревом прошли над головами и начали долбать по отступающим фрицам. На втором заходе пустили эрэсы куда-то за холм. Оттуда почти сразу мощно грохнуло и повалил дым. Ха, похоже летуны накрыли фрицевскую артиллерию. И действительно, артобстрел наших позиций прекратился. Моментом стало легче дышать. Народ, пока выдалась передышка, начал усиленно ввинчиваться в землю. Нацкадры, глядя, как бойцы 173-го полка роют траншеи, тоже принялись соединять свои стрелковые ячейки в единые окопы. Ну и правильно — маневр получится лучше и не так страшно одному в ямке сидеть, когда даже соседей не видно и кажется, что весь вермахт только на тебя прет. Хотя, честно говоря, пока их командиры не начали пинать, к рытью не приступали, предпочитая только смотреть. А ближе к вечеру пришло еще одно пополнение. Глядя на этих бойцов, только рот раскрыл. То, что у них было немеряно РПГ, это ладно, но у них были бронежилеты! Не такие, конечно, как у нас, а цельным панцирем. Они так и назывались — панцирная пехота. Стальной нагрудник, который только пулеметная или винтовочная пуля может взять, и то, если в рикошет не уйдет. А против автоматных, они же пистолетные — держит очень хорошо. Да все с автоматическим оружием. Делились на классические пятерки — два автоматчика, пулеметчик, гранатометчик с помощником. Это я все узнал у ротного из подкрепления. Глядя на еще дымящиеся танки, он только присвистнул и спросил:

— Жарко было?

— Да нормально… вовремя ребята из 173-го свои трубы притащили, да ЗУшки очень хорошо помогли. Отчаянные мужики — выскочили почти на линию окопов и давай фрицев поливать. Правда, одну машину у них подбили. Ты там проходил, не видел — как они?

— Видел — в движке копаются, вроде чинят чего-то.

Потом старший лейтенант рассказал, как вообще обстоят дела. Оказывается, их в Крым аж с Дальнего Востока перекинули. И не только их. — С нами еще танковая бригада разгружалась…

— Салабоны или обстрелянные?

— Не знаю, не говорил с ними, но по повадкам — бывалые.

Это хорошо, если бывалые. Это значит, на наше направление техники подкинули, и теперь гадский Левински, наверняка предок известной в наше время минетчицы Моники, получит по рогам. Тут по рации со мной очередной раз связался Колычев:

— Как там у вас?

— Нормально.

— Тогда хватит воевать, бери Пучкова и давай обратно ко мне.

— Понял, сейчас будем… а что там у вас за стрельба была?

— Придешь — сам увидишь. Отбой связи…

Оторвав Леху от беседы с земляком, пошел в расположение штаба. Ого! Тут, выходит, тоже повоевали. Уткнувшись в сарай, стоял вонюче дымящий Pz.III, а метрах в тридцати от него Ганомаг SdKfz.251 с развороченным движком. И фрицы лежали довольно густо. Штук тридцать трупов насчитал, пока шел. Да, блин, неплохо штабные повоевали… Если бы эти нам в тыл ударили — неизвестно, как бы оно повернулось. А так, похоже, они нарвались на ту ЗУшку, которую чиниться отволокли. Да и комендантская рота тоже во фланг им вовремя ударила… Зайдя к полковнику, я поскользнулся на гильзах, усыпающих пол, и вытаращил глаза. Иван Петрович вид имел бравый и воинственный, несмотря на перевязанную руку. В комнате сильно воняло порохом, а в окне торчал пулемет. Выходит, наш начальник не только аналитические записки писать умеет…

— Командир, вы как? Сильно ранило? — Я кивнул на бинты.

— Ерунда, царапнуло. — Колычев махнул здоровой рукой, а потом неловко попытался прикурить. Я щелкнул своей зажигалкой, и Иван Петрович, с удовольствием затянувшись, откинулся на спинку стула. Выпустив дым, он пожевал губами и сказал:

— Конечно, рано еще говорить, но похоже, немцы выдохлись. Даже не столько выдохлись, сколько опоздали. С нашими вовремя подошедшими резервами им уже ничего не светит. Тем более сегодня ночью в Евпатории был высажен десант. Правда, без танков, но зато с артиллерией. Так что это у них, — он показал подбородком в сторону окна, — была последняя попытка. И на севере, во встречных боях, наши прорвали оборону и дошли почти до Каркинитского залива.

Ну, про прорыв обороны и разгром танковой дивизии фрицев я и раньше знал. Но вот то, что так шустро будет идти наступление — не ожидал. Этот самый залив находится в северо-западной части Крыма, а это значит, что колечко практически замкнули. Теперь бы не получилось, как с тем мужиком и медведем, но похоже, командование очень большое значение уделяет событиям в Крыму и поэтому без штанов нас не оставит. На всем, что плавает, густо перебрасывают с Большой земли войска. Так что шанс задавить Манштейна стал не просто большой, а почти вероятный.

Похоже, усатый вождь убедился, что японцы крепко завязли с амерами в Тихом океане и в ближайшем будущем наступать на нас не собираются. Вот и стал снимать дивизии с этого направления. У джапанов, правда, в Китае почти миллионная Квантунская армия трется, хотя нет, их там тысяч шестьсот сейчас. Это где-то 15–16 дивизий. В Маньчжурии да в Корее размазались вдоль границы и ждут, когда немцы нас придавят. До этого бздят нападать, сыновья, блин, священного ветра, помнят, небось, как их в двадцатых годах с нашей территории вышибали даже не регулярные войска, а партизаны. Да еще и командующий Дальневосточным фронтом, Апанасенко Иосиф Родионович, развил там просто бурную деятельность. Мало того, что он с нуля создавал дороги от Хабаровска аж до Восточной Куйбышевки, так самое главное, комфронта совершенно без помощи из центра взамен забранной у него на Западный фронт дивизии создавал новую. Причем на месте дислокации старой. Вот где был настоящий второй фронт!

На все вопли разобиженного Гитлера, типа почему медлите и не нападаете на СССР, японцы вполне резонно отвечали, что ни одной дивизии не покинуло своего места дислокации. А при существующем сейчас раскладе сил нападать на Союз для них явное самоубийство. И как бы фюрер не брызгал слюной, доказывая, что десятки тысяч военных переброшены с Дальнего Востока и вовсю долбят вермахт на западе, япошки, шевеля губами и загибая пальцы, пересчитывали оставшихся и посылали своего союзника в дупу. Мол, брешете, партайгеноссе! Все на месте! А то, что вам дают прикурить, так это ваши проблемы. Как только погоните русских, так и мы в войну вступим!.. У немцев же сейчас облом за обломом. Так что обрыбятся япошки. Да и с техникой у них не густо. Вспомнил свое охренение, когда услышал название их самолета, и ухмыльнулся. «Мицубиси»… надо же. Тогда еще подумал, что если и танки у них — «Панасоник», а пушки «Тойота», то такую технику подрывать просто рука не поднимется…

За окном загудело, и я, высунувшись, увидел колонну танков, не меньше батальона. Разных шмакодявок типа Т-60 или прочих пуленепробиваемых БТ среди них не было. В основном тридцатьчетверки и три КВ. Колонну сопровождали две зенитные спарки на базе Т-70. Ну, блин, наконец-то. Похоже, командиры взяли за твердое правило — без зенитного сопровождения ни шагу. Нет зениток — двигайся ночью, а в противном случае, если колонну раздолбают с воздуха, то пославший ее загремит под трибунал. Это правило ввели недели две назад и уже успели одного комдива, который его нарушил и угробил батальон пехоты таким макаром, осудить, разжаловать и в штурмовую роту сунуть. Остальные стали дружить с головой и действовать по уставу. То есть без прикрытия — ни-ни.

А потом все завертелось очень быстро. Мы сначала перебазировались в центральную часть Крыма, а потом вообще в Красноперекопск. Севернее был только Армянск, за который наши уцепились зубами и отражали все попытки фрицев вызволить свои полураздолбанные дивизии. Остатки 46-й пехотной сдались еще на прошлой неделе, и теперь сводные отряды охотников вылавливали по горам тех немцев, до которых еще не дошло, что война для них уже закончилась. А основную часть 11-й армии прижали к западному побережью и гасили со всех сторон. Немцы, правда, держались стойко и часто контратаковали. Новоивановка пять раз переходила из рук в руки. Да и через залив заботливое командование подкидывало им боеприпасы, хотя флотские это дело пресекали по мере сил. Фрицы, как обычно, пытались сунуть на поддержку своих избиваемых войск авиацию. И это у них даже вначале получалось. Такое впечатление было, что самолеты они со всего Восточного фронта собрали и кинули против наступающих войск. В налетах участвовало по двадцать-тридцать машин. Тут уж никакое зенитное и истребительное прикрытие не помогало. У нас просто столько его не было.

Потом вдруг напряжение спало. А еще через два дня мы узнали, что в районе Ленинграда Особая Ударная армия под командованием генерала Черняховского, прорвав кольцо блокады, отбросила немцев от города где на тридцать, а где и на пятьдесят километров.

Вот те нате! Какой на фиг Черняховский? Он же дивизией в это время командовать должен? Вроде только через три месяца генералом станет. А тут целая армия. И куда Власов делся? Кто теперь предателем работать будет? Похоже, теперь предать у него не получится. Глядишь, еще и героем заделается. И термина — власовцы, тоже не будет. Хотя хрен его знает, как оно теперь повернется? Может, появятся какие-нибудь петровцы или баграмяновцы? Ну да там видно будет.

Фрицы теперь все силы бросили против свежеиспеченного генерала Особой Ударной. Но, правда, насколько я знаю историю, Черняховский — очень грамотный командир. И людей берег, и операции тщательно продумывал. Причем тот же супер-пуперный Жуков и рядом не стоял. Если нового командарма наши сейчас без снаряжения не оставят, не видать немцам новой блокады Ленинграда, как своих ушей. Ну да Питер от нас далеко, а в Крыму, чтобы прекратить ненужную дискуссию, верховный сделал финт ушами. Немцы-то сначала окруженцев по морю снабжать хотели, но наши катерники это безобразие быстро прекратили. Тогда к делу подключился толстый Геринг со своим люфтваффе. Тут у фрицев стало получаться несколько лучше. Правда, стационарных аэродромов у них не осталось и поставки по воздуху компенсировали только самое необходимое, и то в минимальных количествах. Вот тогда-то все и произошло. Я очень удивился, увидев на нашем аэродроме штук двадцать огромных старинных бомберов. На подобном, только переделанном в пассажирский, в начале войны, помню, в Москву летал. Вот странно… Думал, что этих тихоходов еще в прошлом году всех повыбили. Ан нет. Собрали по закоулкам. И охраняли их не бойцы БАО, а чуть не батальон НКВД. Когда спросил у Колычева, к чему эти излишества, он ответил, что окруженных немцев собираются гасить моей новинкой. Каждая из этих медлительных лайб могла нести тонны по две напалма. Разведка уже выдала им цели, и авианаводчики доставлены по местам. Так что все готово для применения локального ОМП. А в том, что это оружие массового поражения, я и не сомневался. Это не бочку двухсотлитровую с кукурузника слить на вражьи позиции. Тут ведь такой эффект получится, что будь я зеленым, сразу пошел бы и застрелился, потому как в этой части Крыма отдыхать несколько лет нормально не получится. Экологии, так сказать, будет нанесен охренительный урон. Что останется от фрицев после такой обработки, даже затрудняюсь сказать.

ТБ-3 сделали шесть ночных вылетов… Причем шестой случился только потому, что до них не успели довести приказ отбоя. Немцы долго раскачивались, и фон Левински выступил с идеей капитуляции поздним вечером, чем обрек свои войска еще на один огненный дождь. Да уж, досталось немцам по полной. Тут даже не количество потерь роль свою сыграло, максимум, может быть, пара тысяч за все это время попала под огонь, а именно вид смерти. Слухи в армии быстро расходятся, да еще и после каждого налета на соседние позиции скидывались тысячи листовок, призывающих к сдаче. В противном случае обещалось залить огнем все вокруг. Сработал психологический фактор. Если бы с ТБ сыпались обычные бомбы, то потерь, быть может, у немцев даже больше было. Но это новое оружие, да еще и такое страшное…

Вообще, все новое у противника сильно пугает. Когда первый раз использовали реактивные минометы, которые впоследствии стали называть «Катюши», так разбежались не только немцы, на которых обрушился огненный шквал, но и русские. Наши, как я понял, — на всякий случай. До пехоты ведь никто не довел, что это новое советское чудо-оружие. А завывало очень страшно, и поэтому быстро-быстро сваливали обе стороны. Не знаю, что там было у немчуры, но троих красных командиров за панику отдали под трибунал…

Ну а сейчас никто из фрицев не мог предположить, сколько в действительности у нас смеси, да еще и то, что противопоставить налетам они ничего не могли, сыграло свою роль. Ночных истребителей у них было мало, и почти все они базировались в Германии. Зенитки же медлительным гигантам наносили минимальный ущерб. Я сам видел, как днем латали машину, на которой было более двух сотен пробоин, но она без проблем добралась до своего аэродрома. А каждую ночь сидеть и ждать, на кого с неба польется огонь, было выше человеческих сил. И пусть точность налетов была просто отвратительная, но немцы сломались. Ночью не спать в ожидании жуткой бомбардировки, а днем подвергаться все более усиливающимся ударам с земли было невозможно. Тем более что наши после спонтанно возникшей паники сумели взломать оборону немцев и вырвались к ним в тыл.

Меня потом напалмовая вонь с неделю преследовала, когда мы, следуя за наступающей пехотой, съездили на бывшие немецкие позиции, попавшие под последний удар, посмотреть, как это все действовало. Даже запах моря и наступившей весны не смог перебить запах бензина и паленого мяса. Впечатления были незабываемые. Уж насколько за этот год привык ко всему, но вид обгорелых домов и оборонительных сооружений, заваленных жареными трупами, подействовал даже на меня. Фрицы тоже впечатлились. До невозможности… Позже среди пленных увидел несколько связанных людей. На вопрос: «Зачем?» конвоир ответил, что это психи. В смысле, сошедшие с ума после ночных налетов. Правда, их из общих колонн быстренько извлекали, грузили в машины и куда-то увозили. Так думаю, что явно не на лечение… И это только буйных. Сколько было тихо помешанных — никто не знал.

Я же, захваченный новой идеей, засел за новые наброски. К творчеству меня сподвигли виденные пехотинцы в панцирях. Цельный железный нагрудник с намудником — это, конечно, круто, но вот полноценный броник — это еще лучше. Панцирь только перед защищает, да и неудобен он. До этого только мысль мелькала бронежилеты предложить, но ее откидывал. У немцев-то в основном винтари и пулеметы, броник такую пулю не держит, зачем же лишнюю тяжесть таскать. Но теперь вот подумал — у них ведь и автоматов масса появляется. Да и от осколков такая вещь хорошо помогает. И если в нормальные (в моем понимании) бронежилеты одеть именно штурмовые подразделения, то это сильно может снизить потери атакующей пехоты.

* * *

А еще через две недели всю нашу группу во главе с командиром и уже вернувшимся Гусевым загрузили в самолет и отправили в Подмосковье. Точнее, в Балашиху. Там создавалась школа инструкторов. Приказано было этих инструкторов обучать. Причем не только нам. В четырех школах, созданных по Союзу, зубры диверсионно-разведывательной работы должны были передать свой опыт почти полутора тысячам курсантов, которые после обучения и сдачи практических экзаменов сами становились инструкторами. По новой доктрине командования земля должна была гореть под ногами у немцев на оккупированной территории. Теперь наши войска будут стремиться не опрокинуть передовые части фрицев и рывком выйти чуть не к старой границе, а во избежание окружений и охватов двигаться планомерно, подтягивая тылы и делая упор на маневренную оборону. Удары наноситься будут только тогда и на тех участках фронта, где обескровленные непрерывными диверсиями и терактами немцы будут оставаться без самого необходимого. И упор будет делаться не на захват как можно большей территории, а на уничтожение или пленение живой силы противника. Как сказал Берия на совещании:

— Чем больше мы их набьем здесь, тем меньше останется нам работы в Германии.

За основу были взяты стариновские выкладки ведения такого рода боевых действий. Вот где мужик умный! Мне до него как раком до Китая. Блин! Если бы нохчи, во время чеченской войны, использовали его наработки, тут не то что о победе нашей армии не пришлось бы говорить, а наоборот, о полном ее поражении.

В задачу формируемых групп входило и уничтожение эшелонов противника, атака и уничтожение его колонн, освобождение военнопленных из концентрационных лагерей и препятствие немцам в угоне наших людей в Германию. Формирование на основе таких групп новых партизанских отрядов и поддержка городского подполья. Да всего не перечислить! Главное, чтобы немцы снимали дивизии с фронта и пускали их на защиту своих тыловых объектов, чем должна была воспользоваться наша армия. Оговаривалось все — и связь, и взаимодействие групп между собой и теми частями Красной Армии, на участке которых будут действовать диверсанты. Была обещана даже поддержка с воздуха! То есть шесть-семь групп, слившись в одну, при поддержке авиации вполне могли бы разгромить штаб армии и потом, опять разделившись, скрыться с места боя. Потери в новообразованных частях ожидались, конечно, большие, но брать туда собирались только добровольцев. М-да… Это не истребительные отряды, где Космодемьянская действовала… Тут отдельные хаты жечь не будут. И пару раз выстрелив по обозникам, полдня по чащобе сваливать тоже не будут. Народ собираются дрессировать очень серьезно. Вот только интересно — что же из всего этого получится? Получив все материалы и инструкции, разъехались по местам новой службы. Но перед этим, сославшись на свое очередное озарение, встретился с Владимировым. Его КПВ я знал не очень хорошо, но точно знал, что он над ним работать начнет только в сорок третьем году. Крупных калибров нам конкретно не хватало, и даже то, что я вспомнил, надеюсь, должно будет ему помочь изобрести свой пулемет гораздо быстрее.

А потом началась плотная учеба, обмен опытом и преподавательство. Это было еще хуже рейдов по тылам. Уставали все, как последние сволочи… Спать получалось по четыре-пять часов, не больше. Правда, кормежка была от пуза. Только тренировки все калории сжигали напрочь. И так неделя за неделей. Через полтора месяца я сбросил килограммов шесть, но зато по резвости стал превосходить борзую. Как-то раз, заметив в высокой траве молодого зайца, мы на пару с Пучковым его загнали! То есть ушастый устал быстрее, чем мы!

Гусев от большей части тренировок на выносливость отлынивал, отмазываясь возрастом, но зато, обучая инструкторов рукопашке и тактике, превосходил всех. Из меня, например, учитель получался так себе. Сталкиваясь с тупостью, я моментально зверел, и люди пугались, замыкались, теряли речь, и добиться прогресса было уже невозможно. Серега же мог терпеливо раз за разом объяснять то, что непонятно.

Потом отметили майские праздники. То есть, конечно, не 1 и 9 мая, а пока только первое. По случаю праздника было полдня выходных. Да еще Пучкову дали звание сержанта ГУГБ НКВД, что соответствовало армейскому лейтенанту. Так что отпраздновали и день солидарности, и новые кубики одновременно.

Правда, меня все время сильно напрягал факт советского безудержного наступления. А именно, обстановка на Юго-Западном фронте. Во всяком случае, Барвенковский выступ уже существовал. А вот на Южном фронте обстановка складывалась совершенно другая, чем в мое время. Крым оставался полностью наш, невзирая на все попытки немцев захватить его обратно. Еще и более пятидесяти тысяч пленных после весеннего разгрома немцев под Симферополем и Джанкоем грели душу. И то, что все свои соображения по поводу наступления на Харьков и последующих за этим наступлением событиях я уже давно высказал верховному. Не тупой же он, чтобы наступать на ясно обозначенные грабли. Да и в войсках все сильно изменилось. Например, специальным приказом был введен категорический запрет на ношение командирской формы на передовой. Теперь что взводный, что ротный совершенно не отличались от рядового. Та же форма, та же пилотка, и только количество геометрических знаков в петлицах отличало их друг от друга. Отошли в прошлое все эти нарукавные шевроны и шитые звезды. Немецкие снайперы, наверное, фигели от полного отсутствия советского командного состава, который расшитыми петухами до этого периодически мелькал в их прицелах. И вообще, как до нас довел Колычев, — сейчас выходит масса дополнений к боевому уставу. Раньше-то в нем говорилось, что командир должен был личным примером воодушевлять бойцов в атаке. Ага! Такой подарок врагу… Лови на мушку того, кто первым выскочит из окопа и начнет размахивать пистолетом, а потом вали его. Особенно когда на нем фуражка и он весь в нарукавных нашивках, хоть и полевых. Так и выбивали взводных в первые же секунды. Теперь с этим будет покончено. Сейчас бойцов будут подгонять сержанты, а командир сзади, за общей цепью, будет следить за развитием боя. Да еще много нововведений было. На гражданке такие революционные изменения не прокатили бы. А армия — более гибкая получается структура — не можешь, научим, не хочешь — заставим. Тем более что в новом уставе были и такие вещи, как наказание за уклонение от принятия решения. Тогда бы тот же комдив Дробенко, не поддержавший без приказа своего соседа, автоматически заполучил на всю катушку, не дожидаясь, пока его действия не дойдут аж до Сталина. А комполка Иволгин, который вовремя среагировал и своим полком задержал продвижение мехкорпуса немцев, дав возможность развернуться дивизии, не попал бы под трибунал (который после вмешательства Горбатова его полностью оправдал), а получил бы орден за своевременно принятое правильное решение. Тем самым поощрялась здоровая инициатива. Хочется какому-нибудь командарму взять к седьмому ноября городок и получить очередное звание с орденом за это — да ради бога! Но вот если в результате плохой продуманности и необеспеченности будут огромные потери и этот городок даже в тактическом плане никому не нужен, да и удержать его сил не останется, тогда загудит этот командарм в лучшем случае в свежесозданные штрафные батальоны. Этим наказывалось не только бездействие, но и дурная инициатива. А то взяли моду — в армии насаждать гражданские порядки. Бывшим председателям горкомов и обкомов, которые во время войны стали комиссарами и членами военных советов, очень грели душу повышенные социалистические обязательства и лозунги типа — пятилетка за три дня. Вот они и клали людей тысячами к какой-нибудь дате, или чтобы лишний раз выслужиться. Теперь-то хвосты прижмут.

А у нас в школе пятого мая были выпускные экзамены. Учебно-практические… Инструкторы в сжатом виде и быстром темпе показывали то, чему научились. Настоящие экзамены, правда, у них не мы, а немцы принимать будут. Тем более что далеко не все останутся преподавателями в Балашихе. В основном наши бойцы убудут на фронт, чтобы действовать там. Часть будет работать самостоятельно, подбирая себе в группы и обучая новых бойцов, часть вольется в состав конных корпусов, которые планируется использовать для глубоких рейдов. А что — лошади бензин не требуется, а мобильность у нее, особенно по нашим дорогам, выше всяких похвал. Хрен поймаешь, что называется. И регулярная часть Красной Армии в немецком тылу — это гораздо круче того же Ковпака, который со своим отрядом так давал фрицам прикурить, что был объявлен личным врагом Гитлера…

Но и на экзаменах порезвились вволю. В поимке курсантов участвовал полк НКВД и молодежь из контрразведки. Это они своих салабонов на наших обучали. Пять дней все активно гонялись друг за другом. Правда, будущие диверсанты из террор-групп, как стали называть наши маленькие отряды, оказались на высоте. Выполнили все задания и, что характерно, никого из них поймать так и не смогли. НКВД и контрики получили великую дыню, а нашим зачли экзамен и после небольшого банкета отправили по местам.

Но перед этим опять имел беседу с верховным. На этот раз даже без Лаврентия Павловича. Меня привезли на знакомую дачу и на этот раз без процедуры разоружения провели в кабинет. Вообще-то я сам на эту встречу напросился. Пора уже было рассказать о том, что американцы готовят. Сразу, правда, докладывать об очередных озарениях не получилось. Сталин долго расспрашивал о способах применения террор-групп, о возможности их взаимодействия с родами войск, о настроениях личного состава. Я сначала даже потерялся. Ведь уже все было говорено-переговорено. Но потом понял, что Виссарионыч или еще не принял окончательного решения, или наоборот, уже принял и теперь просто собирает побольше информации для его подтверждения. Выслушав очередной раз все доводы, он покивал головой и неожиданно, как это у него всегда получалось, сменил тему:

— Скажите, Илья Иванович, мы вам дали широчайшие полномочия карательного и надзорного органа на фронте, а вы своей властью сняли только двух полковых комиссаров и одного командира дивизии. Хотя на прошлой встрече говорили о негативном положении дел с командным составом. Как это вышло? Вы плохо работаете или проявляете излишний либерализм?

Сталин начал прикуривать трубку и при этом хитро поглядывал на меня. Во блин, вопросики подкидывает — сразу и не ответишь. Слишком уж много чего я понял за последнее время, поэтому и не решал такие серьезные дела кавалеристскими наскоками. Постаравшись как-то упорядочить доводы, начал отвечать:

— Никак нет, Иосиф Виссарионович! Излишнего либерализма за мной никогда не было. Просто получив такое право, начинаешь задумываться о том, почему этот человек так поступил. Из-за тупости или неопытности. Кто он— дурак, желающий выслужиться любыми путями, или вдумчивый командир, который просто совершил ошибку. А самое главное — кем его можно заменить. И в девяноста пяти процентах из ста понимаешь, что или человеку просто опыта не хватает, или что любая замена будет только хуже. И только пять процентов командиров совершенно не соответствуют своей должности. Ему максимум взводом командовать, а не дивизией, и то под присмотром хорошего ротного.

Как-то более стройно у меня свои мысли донести не получилось. Ну действительно, не рассказывать же о своей растерянности, когда, приготовившись снимать идиотов при больших шпалах и ромбах, я столкнулся с практически полным отсутствием их замены. Да и дураки оказались не такими уж и дураками. Кто-то выполнял недальновидный приказ, не смея отступить от его буквы, элементарно из страха. Кто-то из-за неумения правильно оценить обстановку. Кто-то вообще пытался самоустраниться от управления войсками, напившись до зеленых соплей у себя в штабе, опять-таки из страха ляпнуть в приказе что-нибудь не то. А этот страх в основном происходил все из-за той же неопытности, да и слишком свежи были в памяти массовые аресты комсостава перед войной непонятно за что. Это бодрости и оптимизма тоже не добавляло. То есть принцип «кто не совершает ошибки — тот не работает», здесь практически не действовал. Все со страшной силой боялись совершить ошибку и предпочитали вообще ничего не делать. Шевеления начинались, только когда очень сильно припекало и было уже поздно. Правда, с введением дополнений к уставу, все несколько может сгладиться. Да и опыт со временем появится… Так как Сталин продолжал молчать, глядя на меня и ожидая продолжения, я, вздохнув, вывалил все эти свои мысли, опустив, конечно, часть — про чистки тридцатых годов. Усатый вождь опять кивнул и, наставив на меня мундштук трубки, сказал:

— Вы сильно выросли, товарищ Лисов. Мы вначале опасались, как бы вы не наломали дров, и даже проверяли все ваши решения о наказаниях. Но я рад, что в вас не ошибся. Теперь вы понимаете мои слова о кадрах?

Что там говорил Виссарионыч о кадрах, я не знал, но на всякий случай кивнул. Верховный походил по кабинету, а потом, резко повернувшись ко мне, спросил-таки, что там у меня в предвидениях было. И я начал рассказывать про атомную бомбу…

— Одна бомба заменяет несколько тысяч тонн взрывчатки?!

— Так точно, Иосиф Виссарионович! Даже одиночный самолет может быть смертельно опасным. Но не это самое главное. Наибольший вред приносят последствия такого взрыва. У выживших людей портится кровь, и они продолжают умирать уже после самого применения бомбы. Умирать будут даже за десятки и сотни километров от места взрыва, там где пройдет дождь или ветер, который принесет зараженные частицы. Причем гибнуть будут не только люди, но и растения и животные.

Блистать незнакомыми для него терминами я не хотел и поэтому втирать про радиоактивные осадки и вторичные последствия ОМП предпочел своими словами. Верховный проникся. Забыв про трубку, он долго глядел в окно, а потом, не поворачиваясь, глухо сказал:

— Это страшное оружие. И если оно будет только у одной страны, то она может диктовать свои условия всему миру. — И после небольшой паузы добавил под нос: — А эти убеждали — дезинформация…

Потом встрепенулся и, повернувшись, спросил:

— А в Германии не ведут подобные исследования? Вы про это что-нибудь можете сказать?

— Ведут, товарищ Сталин. Но они еще в самом начале. Америка же сможет года через два сделать готовый продукт.

Порывшись в памяти, начал выдавать фамилии всех, кто принимал участие в Манхэттенском проекте. Правда, всех — это сильно сказано. Вспомнил только Оппенгеймера. И на всякий случай добавил Эйнштейна. Он тоже на вояк работал, поэтому лишним не будет. А со стороны немцев сказал про фон Брауна. Уверенности про него не было, он вроде ракетами занимался, но больше я просто никого не знал… Первый раз на моем веку вождь чего-то начал записывать во время разговора. Закончив писать и положив карандаш на стол, Сталин поднялся. М-да… Сильно человека нахлобучило. Он даже сутулиться начал. Сейчас на него глянешь — точно старичок! Бесшумно походив вдоль стола, он остановился прямо передо мной. Что-то его сильно колбасит. Я даже волноваться начал. Оспины стали ярко видимыми, а странного желтоватого цвета глаза, наоборот, потускнели. Даже осенью сорок первого он гораздо лучше держался и выглядел. Порассматривав меня в упор секунд двадцать, Сталин опять начал ходьбу вдоль стола. Набегавшись, он поинтересовался, не хочу ли его еще чем-нибудь «обрадовать». Я, в общем-то, хотел, поэтому рассказал про то, что скоро у немцев появятся тяжелые танки. По-настоящему тяжелые, с чудовищной броней, против которой наши тридцатьчетверки и КВ не пляшут. Виссарионыч слушал внимательно, а я в общих чертах выдавал ему то, что помнил о «Тиграх» и «Пантерах». Когда начал повторяться, он меня прервал:

— Когда, вы говорите, возможно появление этой техники на фронте?

— В конце лета, начале осени этого года… И еще одно, Иосиф Виссарионович… Не знаю даже, насколько это нам нужным окажется, но у меня твердая уверенность, что американцы расшифровали основной японский код. И возле каких-то островов то ли Мулдей, то ли Мидей японцев ждет крупнейшее военное поражение.

Я пожал плечами, показывая, что моя последняя фраза про специально перевранный Мидуэй, возможно, была такой мелочью, что заострять на ней внимание верховного даже как-то неприлично. Но вождь очень заинтересовался:

— А вы, товарищ Лисов, можете сказать, когда это произойдет? Хотя бы приблизительно?

— По ощущениям очень скоро. В самом начале лета… Точнее не могу сказать, все очень расплывчато…

Сталин черкнул еще несколько строк в блокноте и, так как я иссяк на новости, то, побеседовав еще минут двадцать, отпустил служить дальше…

Глава 11

— Эх, ноги мои ноги! Уносите быстро жопу!

Приговаривая про себя эту волшебную мантру, шустро перебирал вышеупомянутыми конечностями, проламываясь сквозь густой подлесок. За мной стайкой кабанов ломилась вся группа. Все шесть человек. Знатно мы эту колонну подловили! И уйти красиво получилось — без потерь.

Пока наши успешно сдерживали в районе Барвенково удары 6-й полевой армии с одной стороны и армейской группы «Клейст» — с другой, я проводил мастер-класс. После учительствования нас, как и обещали, не стали удерживать в тылу, а опять кинули на самый горячий участок. Юго-западный фронт, Харьковское направление. Фрицы таки приступили к выполнению своей операции «Фредерикус-1», но, во-первых, она началась почти на месяц позже, чем в моем времени, а во-вторых, ее ждали. Срезать Барвенковский выступ у вермахта никак не получалось. Натыкаясь на глубоко эшелонированную оборону, они вязли, теряя людей и технику. А тут еще советские диверсанты в невиданных количествах начали шалить у них по тылам. Первые две недели немчура не могла понять, что вообще происходит. У них взлетали на воздух склады с горючим и боеприпасами, непонятно кто уничтожал фуражиров и прочих тыловиков. Партизан в тех местах они почти всех повывели и теперь терялись в догадках. Причем эти пакости творились и в ближнем тылу, и на глубину до 200 километров. А вот после ликвидации опорного пункта фельджандармерии и уничтожения армейских ремонтных мастерских, где были подорваны восемнадцать почти починенных танков и вырезан весь личный состав, состоящий из высококлассных специалистов-ремонтников, фрицы окончательно взбесились. Две дивизии, вместо того чтобы усилить армейскую группу в районе Славянска, были брошены на поиск и ликвидацию неизвестных злоумышленников. Две дивизии против пятидесяти человек, для этого стоило стараться! А вот теперь я показал народу, что и с армейскими колоннами даже небольшим группам можно с успехом бороться. Им, конечно, на учебе про это рассказывали и показывали, но сейчас, так сказать, они увидели все в натуре. С вечера заложив фугасы на обочине дороги и в нескольких больших лужах прямо на ней, мы расположились в подлеске на возвышенности, имея перед собой длинный овраг, а за спиной лес. Пропустив несколько больших колонн, мы наконец дождались того, что надо. Восемь грузовиков с солдатами и три танка. К грузовикам прицеплены орудия на больших металлических колесах. Гаубицы куда-то тащат. Ну, дальше нас не дотащат. Первыми заложенные фугасы проскочили мотоциклисты, ехавшие в головном дозоре. Потом прошли грузовики. Когда вся эта воняющая не нашим бензином хрень вошла в сектор поражения, мы, широко открыв рот, крутанули ручки на взрывных машинках. Бабах был такой, что у меня оглохло правое ухо. Плюнув на временную однобокую глухоту, я вместе со всеми с колена фуганул из гранатомета по танкам. Два из них, во всяком случае — внешне, выглядели почти не пострадавшими и заполучили каждый по три гранаты в бок. У одного сразу поотлетали катки, и он чадно задымил, а вот второму удачно ударившей гранатой сорвало башню. Шесть грузовиков просто сдуло с дороги, и теперь они густо дымили, валяясь на обочине. Еще два дымили не меньше, но оставались на колесах. Тенты на них догорали, и никакого шевеления не было. Для верности полоснули несколько очередей по кузовам. От разбитой колонны по нам, что характерно, вообще никто не стрелял. Стрелять начали проскочившие мотоциклисты, вернувшиеся назад. Эта пара байкеров была или очень смелая, или очень глупая. А может, просто не дошло, что происходит. Мы им и ответили — в два пулемета и четыре автоматических ствола. Даже снайпер поучаствовал, когда последний оставшийся в живых ошалевший ганс залег за своей тарахтелкой. Пройдя еще раз огненным шквалом по разбитой колонне, развернулись и быстро понеслись в лес. Вот так. Семь человек завалили не меньше полусотни солдат, три танка, два мотоцикла и вывели из строя батарею тяжелых гаубиц. В начале войны, как помнится, такой счет полку не зазорно было иметь. А теперь получается — крупный выигрыш в пользу горстки более подготовленных бойцов. Дальше, конечно, будет тяжелее. Немцы — не дураки и будут придумывать контрмеры, но на каждую их хитрую попу у нас найдется свой болт с винтом. Сейчас же гитлеровцы, ошарашенные безобразием, творимым у них в тылу, будут поднимать все новые и новые части и вместо отправки на передовую кидать войска на защиту тыла. А тут еще верховный, когда после выпуска собрал всех заинтересованных лиц на совещание, пообещал наших инструкторов направить в уже существующие парашютно-десантные части. Там и так ребята достаточно подготовленные, а после учебы станут вообще асами. Сталин их готовил для будущего наступления, но решил, видно, переиграть, сказав, что если наши группы покажут достаточно хорошие результаты, то десантура будет брошена на выполнение аналогичных задач. Результаты у нас пока получаются просто замечательные. Немцы даже продуктовые колонны сопровождают тяжелой техникой, не говоря уж об остальных. А сегодняшний случай показал, что и танков для сопровождения мало будет. Они теперь меньше чем батальоном передвигаться вообще перестанут. Вот интересно, и что из этого получится? Никакая война, конечно, спецурой не выигрывается, победу добывает простой пехотный Ваня, но вот то, что мы ему жизнь значительно можем облегчить, сильно радует.

Проскочив до леса, разобрали заныканные в кустах велосипеды и дальше уже не пехом, а на колесах покатили по лесным тропинкам подальше отсюда. Эти велики мы удачно захватили, когда по пути сюда наткнулись на небольшой обоз в четыре подводы. Возницы на них были непугаными или оборзевшими до невозможности. Всего десять человек, что в свете творимых событий было просто вызовом нашим террор-группам. Наведя моментальный кирдык нахальным оккупантам, мы быстренько помародерничали по подводам. В трех были продукты, а в последней два больших бидона с керосином и восемь велосипедов. Педальные средства были как новенькие, видно, их где-то подшаманили в ремонтных мастерских и теперь везли в войска. Поэтому, пристрелив лошадей и полив как следует продукты из бидонов, мы зацепили все велики и радостно покатили прочь. Потом, километра через два, сбросили лишний в небольшое болотце и резвее закрутили педали.

Я всегда говорил — лучше плохо ехать, чем хорошо идти. Вот и сейчас, добежав до своей захоронки, диверсанты не хрипели прокуренными легкими, уходя от раздолбанной колонны, а, как белые люди, с ветерком уезжали с места диверсии. В самом деле чем мы хуже тех же финнов, которые во время войны активно использовали такие двухколесные средства передвижения. И именно по лесам. А в Карелии леса еще более густые и буреломные, чем на Украине. Поэтому катили по крохотным тропинкам, видно, протоптанным каким-то зверьем, со всем комфортом. Иногда только, в самых хреновых местах, спешивались и вели велосипеды рядом. Отмотав километров десять, остановились перекусить и оглядеться у крохотного озерца. Выставив дозорного, вскрыли банки с консервами. Американскими консервами. Вкусная вещь эта консервированная ветчина — китайская тушенка из моего времени и рядом не стояла. Поделив банку с Митяем, я ножом цеплял здоровенные куски мяса и вспоминал, как первый раз услышав ее название, полностью обалдел. Всегда считал, что эта свинина называлась у нас «второй фронт». И в книгах так говорилось, и в фильмах. Поэтому помню, когда расторопный Пучков притащил эти консервы и вывалил их на стол, я уже открыл рот, собираясь блеснуть эрудицией. Не вышло… Гусев, глядя в пространство, сказал:

— Задолбал уже этот спам!

Я выронил нож и молча плюхнулся на стул, глядя на Серегу совершенно круглыми глазами. Потом хрипло прокашлялся и уточнил:

— Что задолбал?

Мысли в голове путались. Гусев ну никак не походил на засланца во времени, которого вконец достала реклама, ежедневно рассылаемая по «мылу». А может, это у меня уже крыша поехала? Или я что-то не так расслышал?

— Спам, говорю, этот надоел уже. Борща охота.

И Серега показал пальцем на консервы. Проследив за его пальцем, я помотал головой и спросил:

— А почему спам?

И продвинутый Гусев объяснил, что эти консервы именно так и называются. Их делали из свинины, и по-английски это звучало как Spiced ham. То есть ветчина со специями. Сокращенно — спам. Успокоившись, начал вскрывать банку, мысленно дивясь древности компьютерных терминов. Хотя еще пара таких вот потрясений, и я заикаться начну…

Пока обедали, читал английские надписи на банке и вспоминал слова Трумэна. Этот будущий главный мудак, в смысле президент Америки, сказал, мол, если будет выигрывать Германия, то мы будем помогать Союзу. А если Союз возьмет верх — то Германии. Это в смысле, пусть они побольше народа поуничтожают друг у друга. А мы в сторонке постоим и наваримся на этом хорошенько. И чего же можно ждать от таких вот союзничков? Они и второй фронт-то открыли, лишь бы не допустить Красную Армию еще дальше в Европу. Да и открыв его, обсирались постоянно. Как немцы их глушить начинают, так амеры о помощи вопят. А наши вынуждены без подготовки кидать измученные войска в очередное наступление. И опять у Иванов бешеные потери на радость всем. Зараза! Да я сейчас к тем же немцам, наверное, лучше отношусь, чем к нынешним заокеанским друзьям! Со злостью запулив очередной кусок мяса с ножа в воду, поднялся под удивленным взглядом Митяя и закурил. М-да… Пора прекращать злобствовать за едой, а то и язву наработать можно…

Доев, мы утопили мусор в озере и, убрав следы своего пребывания, приготовились к выходу. Но перед тем, как сесть в седло, вытащил рацию. Через три минуты сеанс связи. В каждой группе была такая же ходилка-говорилка, сделанная уже русскими спецами, в Питере. «Север-2» называется. До этого ходили с импортными. Тоже вроде ничего, но вот дальность у них хромала. Наши умные головы в Питере забабахали по размерам такую же, но с большей дальностью и меньшим энергопотреблением. По лесам радиус их действия с закинутым на дерево антенным удлинителем был километров пятнадцать. Связь длилась всегда не больше 40–60 секунд. Нас скорее всего, конечно, пеленговали, но группа после этого резво уходила с места передачи, и пока никто не спалился.

— Восемь. Здесь Колдун, кто на связи?

— Сорок шесть. Здесь Перст. Плотно зажали в квадрате двенадцать — тринадцать, по улитке три. Уходим в тринадцать — тринадцать по улитке девять. Потерь нет, но уйти тяжело, на хвосте — до роты. Вызвал горбатых.

— Понял.

Выключив рацию, прикинул по карте, где прищемили хвост группе Перста. Блин! Слишком близко он подошел к расположению тяжелого артиллеристского полка фрицев. Мы тоже рисково сейчас работали, но он вообще оборзел. Черт его туда понес… Это же всего десять километров до передовой. Там и патрулей, и войск немеряно шатается… Местность, конечно, пересеченная, но если возьмутся за диверсантов всерьез, то накроют. А в том, что гонять будут до посинения, сомневаться не приходится. За все это время у немцев получилось накрыть всего две наши группы. Причем, по агентурным данным, живыми никто им не достался. Этим данным, правда, можно не очень доверять — фрицы тоже мастера дезу подсовывать, но вот в ребятах я был уверен. И в том, что таблицы кодов связи вместе с рациями успели перед смертью уничтожить и что только тяжелое ранение последнего из оставшихся в живых могло помешать ему покончить с жизнью. Но как только он очухается в плену и если руки не связаны, то убьет себя тут же.

Вообще в террор-группах все было очень жестко, если не сказать жестоко. Своих раненых, конечно, пытались вытаскивать, но если сильно зажимали и приходилось отрываться, то раненых просто приходилось добивать. Как немцам из фильма «А зори здесь тихие». И все бойцы были готовы к такому повороту. Это только в кино группа разведчиков тащит на носилках своего тяжелораненого, теряя людей и по пути героически выполняя задание. В жизни же в таком случае просто все гибли и задание оставалось не выполнено. Так что никаких соплей… Приходилось прыгать через себя, но действовать по жестокой правде войны. Да и сам раненый понимал это. У каждого была маленькая таблетка с отравой, и чтобы не провоцировать товарищей на то, за что они будут всю оставшуюся жизнь себя казнить, раненый принимал ее сам. Правда, только в безвыходных ситуациях. Если же группа имела возможность уйти с тяжелым грузом, народ жилы рвал, но своих не оставлял…

Зараза! Персту, похоже, трындец подкрался… Мы ведь действовали в основном километрах в тридцати — сорока от линии фронта. Ближе к передовой заскакивали пошалить и свалить. А Перст выпендриться решил. Начал работать в дивизионных тылах. Вот ему тут же на хвост и упали. Хотя он парень сообразительный, да и группа ему под стать. Может, и вывернется. Хотя шансов почти нет…

Как последнюю возможность для отрыва, он сейчас будет использовать горбатых. Это так наши штурмовики Ил-2 называют. Одно звено из ШАПа, по задумке командования, работает на нас. И радист у них в штабе сидит с мощной рацией. Наш радист, который слушает эфир. Он и сообщит о вопле Перста. А там уже как повезет: или помогут, или не получится. Один раз, правда, в схожей ситуации они, можно сказать, с того света вытащили диверсантов Гека, он же Леха Пучков. Его гнали целой ротой. Тот тоже попался километрах в двадцати от передовой. Но сумел еще на подлете скорректировать штурмовики, у ведущего которых была такая же, как у нас, рация в кабине, и те эрэсами и напалмом превратили роту в паникующий полувзвод. Правда, работали так рисково, что один из бойцов террор-группы получил осколочное ранение плеча от реактивного снаряда, а второму сильно пожгло бок. Слишком маленьким было расстояние между охотниками и дичью. Но свалить сумели все и раненых вытащили. Летунам тогда, по ходатайству нашего полковника, всем по Красной Звезде дали. А старшему группы, сумевшему ювелирно выйти на цель, — Боевик. Орден Боевого Красного Знамени. Мы их потом хотели в спирту утопить, но Андреев — командир отдельной эскадрильи, резонно заметил, что они сейчас всем нужны и в полку сухой закон. Только положенные сто граммов и все. Мол, нечего провоцировать летчиков. А то в самый ответственный момент датые летуны могут получить не очередную награду, а трибунальскую пулю или зенитный снаряд. Согласившись с резонами, все равно одарили наше воздушное прикрытие трофеями и тремя бутылками французского коньяка. Подарки были благосклонно приняты, и теперь остается только уповать на то, что они и Персту так же помочь смогут. Хотя я помню еще в детстве слушал рассказы сослуживцев отца, прибывших из Афгана. Там они всегда сильно ругались на крайне плохое взаимодействие между авиацией и нашими спецгруппами. То есть, выходит, Пучкову просто невероятно, сказочно повезло. Большой вопрос — повезет ли так же Персту.

Вообще все только начиналось, и в дальнейшем, когда будет такой же гон, убегающие диверсанты могли бы выходить в квадрат, где их будут ждать четыре-пять групп, заранее оповещенных и прибывших туда из своих зон ответственности. А почти сорок человек подготовленных ребят вполне могут из устроенной засады ударить по роте или даже батальону. После чего, оставив ошарашенного противника, пытающегося сообразить, откуда здесь у русских такие силы, опять растворяться в украинских лесах и перелесках. Правда, так часто делать не получится, чтобы самим не нарваться на крупные силы, но на то и мозги даны, чтобы каждый раз перед выходом новые варианты отрабатывать.

А вообще-то у наших групп сейчас идет просто тренировка. Жесткая, кровавая, но тренировка. Основной задачей все-таки будет перед наступлением наших войск вносить полный хаос в немецкие тылы. Причем армейского уровня. Уничтожение артиллерийских и ГСМ складов, наведение паники в резервных подразделениях, конечно же, диверсии на железных дорогах и мостах. Пока народ из террор-групп просто принюхивался к территории, на которой придется действовать, намечал себе будущие цели и просто набивал руку. О наступлении же говорить не приходилось. Будет просто здорово, если удастся удержать немцев на сегодняшних рубежах. Чему мы своей работой, пусть несколько не характерной для нас, и способствуем. Тот же Перст вовсе не из идиотизма полез громить тяжелую артиллерию немцев. Авиация до нее добраться не могла — слишком сильное прикрытие и зенитное, и с воздуха у них было. А проблем этот полк нам доставлял немеряно. Вот и решил, выходит, проявить героизм. Хотя это дело явно для самоубийцы. Но, с другой стороны, ребята подобрались такие, что за общее дело, не задумываясь, готовы голову сложить. В моем времени с таким поведением была уже больша-а-а-ая напряженка. А здесь не то чтобы в порядке вещей, но очень сильно присутствует.

Крутя педали, вспомнил, как в Крыму, когда немцы еще вовсю давили, увидел пулеметный расчет. Отступающий батальон уходил на юг, а они спокойно, по-хозяйски оборудовали точку меж больших валунов. Я тогда еще поинтересовался:

— Эй, мужики, вы что, Манштейна вдвоем остановить хотите?

— Ну, не остановить, а задержать могем. Пока вы во-он на тех холмиках как следует не закрепитесь.

— Так вас командир в заслон поставил?

— Нету у нас командира. Вчерась последнего взводного убило. За старшего сержант Липнев остался. Молод он ишшо нами командовать. Да и остальные — пацанва сопливая. Вот с Иван Силантьичем и решили шанс им дать — еще пожить. Пока мы здесь немца придержим, ребятки окопаться смогут нормально. Глядишь, и удержаться.

Потом говорливый первый номер поинтересовался, нет ли у меня курева. Я выгреб из портсигара все папиросы и протянул ему. Седоусый пулеметчик взял только четыре, а остальные вернул, сказав:

— Нам больше без надобности. Правильно, Иван Силантьич?

Второй номер молча кивнул и, взяв у него две папиросы коричневыми пальцами, одну сунул за отворот шапки, а вторую с удовольствием понюхал. Потом, шмыгнув носом, глянул сначала на дальние курганы, над которыми уже видна была пыль, а потом на меня и сказал:

— Ты, парень, иди уж. Вон немец пылит. Не ровен час, не успеешь. Но вот так сразу уйти не мог. Топтался на месте, как конь, и не уходил. Что-то говорить этим далеко уже не молодым мужикам было лишним. Они приняли решение, причем правильное решение, и все слова теперь были пустыми. Не благодарить же их от лица командования? Это даже не пошлостью попахивало бы, а вообще свинством. Но и просто повернуться не мог. Потом меня озарило:

— В общем, так, мужики, давайте ваши адреса домашние.

Смертных медальонов, где были адреса и фамилии, я у них не просил. Очень мало бойцов заполняли смертники, считая это крайне дурной приметой, поэтому, вытащив огрызок карандаша и блокнот, приготовился записывать. Первый номер с шикарными седыми усами остро взглянул на меня и, понимающе кивнув, продиктовал свою фамилию и адрес. Записав координаты обоих, аккуратно положил блокнот в карман и, сняв шапку, молча поклонился дядькам:

— Простите нас, мужики… и спасибо вам.

Потом повернулся и побежал догонять своих. Много я до этого видел всякого. И панику, когда бойцы, выпучив глаза, выпихивали своего же товарища из тесного окопчика, и героизм, когда молодой совсем пацан со связкой гранат ложился под танк. Но вот этих спокойных и основательных мужиков запомню на всю жизнь. Потом часто примерял на себя их поведение и не мог найти ответа — смог бы так же? Не в ажиотаже боя, когда адреналин только из ушей не лезет, а вот так, осознанно, не торопясь и точно зная, что второй жизни в запасе нет. Даже самому себе ответа дать так и не получилось…

Вдалеке послышался шум моторов, и мы, спрыгнув с великов и запихнув их под кусты, двинули в ту сторону. Метров через триста лес начинал редеть и видна была дорога. По ней шла здоровенная колонна. Штук двадцать наливников, танки, БТРы и просто грузовики с солдатами. Похоже, очередное пополнение идет. Сколько немчуры набежало… Где же мы вас, сволочей, хоронить будем? Хотя сейчас, конечно, этих пропустим. Слишком уж крупные силы катят. Лучше поищем что-нибудь попроще, мы не гордые. Это вот когда кавалерийский корпус перед нашим наступлением тылы фрицев начнет громить, тут, конечно, оторвемся. А сейчас, отпустив колонну, думали шмыгнуть через дорогу дальше. Не вышло… Не зря во всех мемуарах описывалось, что форсирование больших дорог — самое опасное дело. По этому шоссе постоянно кто-то мотался. Незамеченными проскочить не получится. А заметь нас хоть кто-нибудь, было бы как с Перстом — моментом сядут на хвост и начнут гонять… Поэтому отошли подальше в чащу и встали на дневку. Ближе к вечеру отошли еще километров на пятнадцать западнее. Педальные средства передвижения, правда, пришлось бросить. Лес стал другой, и мы их больше тащили на себе, чем ехали. Зато нашли замечательный проселочек и остановились в ожидании непуганых лохов. Ждать пришлось недолго. Солнце уже село, и мы сначала услышали надсадный гул нескольких машин, а потом увидели отсвет маскировочных фар на дороге. Три грузовых фургона. Без сопровождения. Хамы просто! Грузовики шли медленно, хотя дорога была сравнительно нормальная. И чего они еле тащатся?.. Ну, наконец-то втянулись в сектор обстрела.

Вовка Крутиков, по кличке Малыш, фуганул из граника по первой машине. Я от него был метрах в двадцати и, прежде чем уткнуться в землю, увидел при вспышке выстрела такое, что завопил, срывая горло:

— Не стрелять! Отставить!

Пулемет успел тукнуть короткой очередью и замолк. При свете горящего грузовика стали ясно видны красные кресты на бортах остановившихся двух машин. Блин! Санитарную колонну накрыли… Меня не то чтобы терзали угрызения совести, но расстреливать раненых считалось совсем не гут. Мудаки, конечно, присутствовали и с той, и с другой стороны фронта, но нормальные солдаты старались с ранеными не связываться. Максимум могли просто равнодушно пройти мимо. Но очень часто сердобольный мог и бросить индпакет истекающему кровью врагу. Разумеется, не во время боя… А бывали случаи захвата госпиталей или ПМП. Как с нашей, так и с немецкой стороны. Бывало и так, что озверевшие во время боя солдаты не останавливали себя и крошили всех. Но гораздо чаще врачей и раненых не трогали и даже централизованно подкидывали какие-нибудь лекарства. Все равно они уже считались военнопленными. Но вот что заметил — если немцы не пожалеют наших в полковом медицинском пункте, то наши обязательно сравняют счет. И наоборот. Быть открывальщиком очередного такого счета мне не хотелось. Поэтому, встав за дерево, крикнул по-немецки:

— Не стрелять! Старший колонны, выйдите из машины.

Секунд через тридцать из кабины последнего грузовика спрыгнула тоненькая фигурка. Я пригляделся… Баба! Правда, не в халате, а в куртке и форменной юбке. И это старшая? Выйдя из-за укрытия, пошел ей навстречу. Пацаны, не высовываясь, страховали от разных неожиданностей — вдруг тот же водила с грузовика героизм ненужный проявить захочет? Не доходя пару шагов до меня, немка остановилась. Ух ты, какая фройляйн! Цвета глаз не видно, но понятно, что большущие. И фигурка очень даже ничего. Деваха молча смотрела на меня, и поэтому решил не затягивать:

— Что за колонна, куда направляетесь?

Старшая после небольшой заминки ответила на неплохом русском:

— Это санитарные машины, неужели не видите красный крест? Везем раненых в тыл.

Вот те раз! У фрицев что, пошла мода на изучение языка противника? Причем как чисто чешет. Акцент, конечно, есть, но слова произносит внятно и четко, не то что Худайбергенов из хозвзвода, который вроде и по-русски говорит, но ни хрена не понятно, чего же он хочет. Тем лучше, теперь не надо долго фразы в уме конструировать, так что можно перейти на родной язык. Поправив автомат, сделал официальную морду и двинул речь:

— В темноте символика медицинской службы была не видна. От лица Красной Армии приношу свои извинения за случившееся. Это недоразумение. Неизбежная на войне случайность. Мы поможем вам убрать грузовик, и вы сможете продолжить путь.

Ф-фу! Какую фразу замутил, в лучших традициях героев Дюма. Барышня, пока я говорил, настороженно замерла и даже вроде дышать перестала. Поняв, что на месте ее резать не собираются, спросила:

— Я могу посмотреть, что с разбитой машиной, может, там не все убиты?

Ха! Смелая немчура. То есть не то чтобы смелая — даже в темноте видно, как ее трясет, но вот что такое врачебный долг — со страху не забыла. Или девку просто заклинило? Такое тоже бывает. Хотя голос, хоть и дрожащий, но не истерический, может, действительно о раненых печется… Кивнув, ответил:

— Конечно, только сначала предупредите своих людей, чтобы не делали глупостей.

— Один момент.

Врачиха крутнулась на месте и, подбежав к оставшимся целыми санитарным машинам, что-то сказала. Потом вернулась. Смотреть на подбитый «Бюссинг» было бессмысленно. Граната попала между кабиной и фургоном. Кабину вообще сорвало, и она валялась в стороне. Фургон же чадно догорал задней своей частью. Передней просто не было. Чтобы не тянуть время, спросил:

— Во второй машине много тяжелораненых?

Немка подозрительно посмотрела на меня, но поняв, что отвечать придется, сказала:

— Двенадцать человек.

— Тогда, пожалуйста, возьмите людей и придерживайте раненых, пока я буду этой машиной сталкивать грузовик с дороги.

Повернувшись к своим ребятам, крикнул:

— Грач, Волк — в кузов. Помогите врачихе.

Потом, выгнав шофера из машины помогать остальным, осторожно подкатил к чадящему грузовику и, подцепив его сзади, сдвинул ближе к обочине. Даже без особой встряски. Выпрыгнул из кабины и опять подошел к немке:

— Можете следовать дальше. И, не удержавшись, добавил:

— Неужели вы старшая?

— Старшим был гауптман Хольц. Он был замечательным хирургом. Вы его убили…

Ах ты стервь нерусская! Боится до дрожи, но еще и претензии высказывает. Я цыкнул зубом и, нехорошо улыбнувшись, ответил:

— Так вас сюда никто не звал. Сидел бы Хольц в Германии, резал больных и оставался живой до старости. Но немцам захотелось пойти на Восток. А здесь идет война на уничтожение. И прощать мы вас начнем, только когда Берлин возьмем.

Врачиху во время этого монолога опять начало крупно колотить. Даже жалко стало. Да и оставлять о себе впечатления грубого ночного убийцы раненых не хотелось. Поэтому уже другим тоном спросил:

— Откуда вы так хорошо наш язык знаете? Или в концентрационном лагере с русскими военнопленными работать пришлось?

Про концлагерь ляпнул специально, чтобы ее встряхнуть. В лагерях-то только врачи из СС служат, а эта — обычная клистирная трубка из вермахта. О, получилось! Девчонка перестала трусить и обозлилась:

— Я давала клятву Гиппократа и никогда не пошла бы служить в лагерь! А язык знаю, потому что у меня мама в России жила и уехала в Германию еще до вашей революции.

— Так у вас мать русская, и вы получается — фольксдойче?

— Моя мама немка! И в роду у меня все немцы!

Ишь ты, как ее пробрало, — усомнились в расовой чистоте, и аж глаза засверкали. Или это по привычке — гестапо-то, небось, за родню из России ее как грушу трясло? Скорее всего, именно так, уж больно реакция неадекватная. Ну да это не мое дело, поэтому козырнув сказал:

— Я бы про то, что ты немка, орать не стал. Нечем тут гордиться. Особенно после того, что здесь сотворили… Но сейчас можете ехать — дорога свободна!

И повернувшись, нырнул в темноту леса. М-да… Теперь бежать отсюда надо очень быстро. Фрицам, чтобы доехать до стационара, не более получаса понадобится. А еще через час здесь будет слишком людно. Мы уже удалились метров на шестьсот в глубь чащи, когда я услышал далекое завывание двигателя. Похоже, в санитарной колонне только сейчас пришли в себя и, поняв, что расстреливать из темноты их не будут, продолжили движение.

Еще через три дня мы вышли к своим. На карте у нас было много чего интересного, плюс притащили, уже по традиции, майора-связиста. Пока группа отдыхала, писал отчет о проделанной работе. Наиболее интересным был, конечно, вновь создаваемый немцами большой склад ГСМ. Очень хорошо замаскированный, он охранялся так, что мы решили и не соваться туда. Тем более что и жратва, и боеприпасы подходили к концу, а гранатометы вообще закончились. Так что теперь, нанося на карту расположение наиболее вкусных мест, я готовил для нашей авиации большое поле деятельности. Тем более что пока мы шарились по тылам, немцы продолжали вгрызаться в нашу оборону. Прорывов еще не было, но вот место своей дислокации мы опять поменяли. Теперь расположились в большой деревне Глуховская. Тут же был и штаб армии. За окном постоянно кто-то вопил, раздавая ЦУ, и непрерывно мотались курьеры и делегаты связи. Шла обычная армейская жизнь. Тут мое внимание привлек шум разборки.

— Ти чиво, пилять, принес? Это не мацони, а фуйня! У, чимо тупорылье!

С интересом высунувшись в окно, я увидел, как на заднем дворе нашей хаты звероватого вида майор-кавказец наезжает на лопоухого бойца. Тот стоял с котелком в руках и, виновато моргая, переминался с ноги на ногу. Майор меня не видел и продолжал воспитательную работу:

— Я сказал, ти последний дом должен идти. Там мацони настоящий делать. А это — фуйня!

Боец вздохнул и уже, видно, не в первый раз заныл оправдания:

— Товарищ майор, не было там никого в последней хате. Соседи сказали — уехали они. И корову увели. Я и взял у других…

Майор хлопнул себя по мощным ляжкам и завопил:

— Ти совсем тюпой, это не мацони, это молоко! Я твой мама ипал! С этими словами смачно заехал несостоятельному молокодобытчику по морде. У того только ботинки с обмотками в воздухе мелькнули. C размаху грохнувшись возле покосившегося тына, боец опрокинул на себя котелок и затих. М-да… Реалии нашего времени.

Вообще мордобой в Красной Армии был очень распространенным явлением. Тромбили народ активно, в соответствии со званием. Маршал мог сунуть в рыло генералу, генерал — полковнику, полковник — майору, ну и так далее. Вот наоборот — совершенно не допускалось. Поднявшему руку на старшего светил трибунал. Недавно как-то подрались старлей с капитаном. Не поделили ротную медсестру. Миром решить, чьей она ППЖ будет, не смогли, вот и понеслось. Дело замять не успели, вмешался замполит, и старлей загремел на полгода в штрафбат. А сейчас я наблюдаю совершенно рядовое явление. Кулачное воспитание младшего по званию. Причем, ввиду отсутствия демократической общественности и комитета солдатских матерей, такое воспитание считалось самым надежным. Обычно, правда, таким макаром гоняли на боевой учебе, для лучшей доходчивости и последующего сохранения жизни. Но бывало и так, как наблюдал сейчас. Уже собрался вернуться к своим делам, но майор, не удовлетворившись одним ударом, начал пинать скрючившегося бойца. Я покрутил головой — эк его на мацони растараканило. Видно, исстрадался без кислого молока. Озверел совсем сын Кавказа, как бы не прибил пацана. Похоже, надо вмешиваться.

— Эй, майор, ты там потише! Покалечишь ведь бойца.

Пышущий гневом детина обернулся и, увидев в окне всего лишь капитана, с ходу меня послал. Дурачок, однако. Не знает, кто тут живет… Выпрыгнув через окно, присвистнул, привлекая внимание, и выдал:

— Ара, я твою маму того — фьють-фьють!

— Чито?!

Нет, все-таки не зря я жил на Кавказе. Во всяком случае, как с полпинка завести этих горячих парней, знаю хорошо. Вот и сейчас — метод заводки работает без сбоев.

— Чито?!

— Ху то! Я твою маму, папу, дедушку, бабушку и даже собаку того… И показал руками и бедрами, что делал с его домашними и живностью.

— А-а-а-р-р-р!

Грузин, взревев, кинулся на меня. Ну, чисто бык. Вот и поиграем в корриду. Сделав шаг в сторону, позволил сыну гор всей массой влепиться в стену хаты. Бум! Из-под крыши посыпался соломенный мусор. Майор отлепился от препятствия, мотнул головой и опять пошел в атаку. Силен, однако… Я опять шагнул в сторону, поставив подножку. Бум! Теперь мусор посыпался с дерева, в которое врезался неугомонный мститель. Из окна появилась заинтересованная физиономия Гусева, который, видно, только что пришел. Серега мигом оценил и мокрого бойца, и стоящего на карачках майора. Ухмыльнулся и спросил, устраиваясь в окне поудобней:

— Все резвишься?

— Ага… Ты, кстати, не знаешь, что это за хмырь?

Я кивнул в сторону встававшего майора. Лоб у него был разбит, и струйки крови стекали на лицо. Гусев пригляделся и ответил:

— В автобате его видел. Вроде там службу тащит.

Весь пыл горячего горца уже прошел, но отступать он пока не собирался. Покачиваясь и раскинув руки, опять пошел на меня. Вот упертый! Поймав руку, взял уже вялого майора на болевой. Тот слегка подергался, а потом глухо сказал:

— Пусты. Как мужчина дэрись! Ага, сейчас… Так ему и ответил:

— Если я с тобой, орел горный, драться начну, то через три секунды ты уже со своими предками беседовать будешь. Так что угомонись, и пойдем к бочке — умоешься.

Грузин еще раз сделал неудачную попытку вырваться и так же глухо сказал:

— Ти зачем такой слова гаварыл?

— А что, нельзя? Или какой-то обычай нарушил?

— Да нарушил… нэлзя такой про мать говорыть.

Рывком развернул его к себе, ухватив за плечо так, что он поморщился, и прошипел прямо в окровавленную морду:

— Так что ж ты, сука, себе такое позволяешь? Не нравится, когда только ваши обычаи нарушают? А наши, значит, можете как хочешь иметь? Хер тебе в глотку! Не нравится, когда посторонние говорят, что твою мамашу имели? А бойцу, которому ты морду чистил, думаешь, понравилось, что ты про его мать сказал?!

Майор расширившимися глазами смотрел на меня, не понимая, почему я впал в такую ярость. Подумав, осторожно ответил:

— Так русский все говорят — про мать.

— Не так говорят! Они просто матерятся, не имея в виду чью-то конкретную мамашу. А ты или язык лучше учи, или ругайся на своем родном. Живее будешь. Не все такие добрые, как я, — свернут головенку за нарушение НАШИХ обычаев и привет! Понял?

Кавказец закивал, а я подумал, что все эти выходцы с окраин страны очень ревностно блюдут только свои законы. И государство их в этом активно поддерживает. Может, и нам наконец вспомнить о своих? Та же кровная месть у славян была очень даже распространена. За убитого родича брали или головой обидчика или вирой, если род слабый был. Зато ни одна падла не могла косо посмотреть или, глумясь, выдать про сексуальную связь с твоей родней. Хотя скорее всего — уже ничего не получится… Отучили наш народ, что можно за себя постоять. Еще с татаро-монгол. А потом каждый последующий правитель целенаправленно выжигал эту черту… Хотя до конца ни у кого так и не вышло. Русский может долго терпеть наезды, но потом так рванет — мало не покажется! Я вон тоже, считай, на пустом месте завелся, когда про обычаи услышал, и чуть не удавил этого ухаря. Уже остывая, сказал:

— Ладно, иди морду сполосни, а то вся в крови.

Выпустив впавшего в грусть драчуна, подтолкнул его к бочке, у которой мы обычно мылись. Пока пошатывающийся майор умывался, я курил, наблюдая за ним, а потом поинтересовался:

— C чего ты вообще так на бойца накинулся?

— Я сэгодня дэвушку прыгласил. А после контузыи плохо получается. Мацони випью — все харашо. Нэт мацони — дэвушька нэдовольна будэт. Мнэ стидьно будэт.

М-да… уважительная причина… Правда, я несколько не понял связи между кисломолочными продуктами и потенцией, но с контужеными чего только не бывает. Вот и этот — бзик словил. Ну да я не психотерапевт, поэтому, выпроводив расстроенного, с огромной шишкой на лбу Казанову, собрался идти в дом. Правда, перед уходом он остановился и, потоптавшись, сказал:

— Ты извыны, что ваш обычай нарушил… Я тыперь на свой язык только ругаца буду.

Хм… правду говорят, что у нас все люди нормальные, только жизнь хреновая. Вот живой пример, этот самый майор — вроде и дикий, как мамонт, но человек с понятием. Поэтому только махнул ему рукой, сказав:

— Проехали!

И пошел дописывать донесение.

Вечером стало ясно, что произошло с группой Перста. То есть известно стало раньше, просто, закончив бумажную работу, только сейчас спросил про него у Гусева. Хоть я и не их командир, но все равно волновался за ребят. Серега молча махнул рукой и достал флягу со спиртом. Понятно… Выпили, не чокаясь. Потом спросил у глядящего в пол и задумавшегося майора:

— Как это случилось, уже известно?

— Немцы его на лысую сопку выгнали. Их там даже больше роты было. Парней зажали намертво. В живых тогда только Комаров и Андрюха Голиков оставались. Да и то оба раненые. Вот когда горбатые подошли, Андрей и сказал об этом, а потом вызвал огонь на себя. Немцы от них уже метрах в сорока были… Штурмовики там все с землей перемешали…

Посидели, помолчали, вспоминая ребят, ну а минут через двадцать, выпив еще по одной, собрались и пошли на день рождения к капитану Михину — командиру комендантской роты, отличному парню, весельчаку и балагуру, который, как и все мы, пока был живым.

* * *

А потом потянулись обычные, как их называют, боевые будни. Немцы буксовали, пытаясь срезать Барвенковский выступ на юге. На севере, в районе Питера, у них тоже был облом за обломом. Черняховский крепко держался, часто контратакуя немецкие и финские войска, поэтому ни о какой блокаде и речи сейчас не было. Враг топтался где в сорока, а где и в семидесяти километрах от города. Налеты авиации, конечно, были, но вот надписи на стенах домов типа: «Эта сторона улицы наиболее опасна при артобстреле», похоже, уже не появятся. И Кировский завод работал на полную катушку. Так же, как и Сталинградский, кстати. Только эти два танковых завода, работающие на полную мощность, полностью обеспечивали потребность войск в технике.

Уже июнь месяц, а фронт стоит. В мое время Паулюс где-то на подходах к Волге был. А сейчас они и про Кавказ не мечтают. То есть, конечно, мечтают, но вот не зря говорят о том, что мечтать не вредно. В конце мая в тылу наконец-то прошло испытание гранатомета с кумулятивной гранатой. Прохоров, похоже, довел взрыватель до ума, и теперь у нас есть что противопоставить тяжелой технике немцев, которая скоро массово появится в войсках. Отголоски этого появления уже налицо. Колычев довел до нашего сведения слухи о начале производства в Германии каких-то тяжелых танков. Всем известные Pz.III и Pz.IV и рядом, мол, не стояли. И хоть это еще не проверенные сведения, но надо быть готовыми ко всему. Ну дык… Знаю я, что это за новые танки. Pz.VI. Выходит, не зря я с верховным беседу имел, агентурная разведка уже подсуетилась… Так что теперь жди появления всей серии кошек на фронте. И «Тигры», и «Пантеры» скоро будут тут резвиться в больших количествах. Наши тоже клювом не щелкали, и, как сказал полковник, уже пошла разработка тридцатьчетверки с новым орудием. Да и возобновили выпуск 57-миллиметровых ПТО ЗИС-2, снятых было с производства в связи с избыточно большой бронепробиваемостью снаряда. Я сначала вообще не мог понять, почему их выпуск прекращали, но многомудрый Серега объяснил, что использовать это ПТО против существующих сейчас танков и БТР — это все равно что мышей гранатой гонять. В данном случае поговорка, что кашу маслом не испортишь, себя не оправдывала. Для этого орудия просто не было достойных целей. С существующими отлично справлялись гораздо менее дорогие в производстве сорокопятки. М-да… опять все в деньги упирается…

Кстати про деньги. Наша разведка накопала такой факт, что америкосы имеют акции в немецкой промышленности. Те, когда им Союз выкатил ноту протеста, отмазались, мол, это еще довоенные вклады и вообще инициатива частных лиц. Ну ничего, дай только с фрицами сейчас разобраться, у нас тоже появятся частные лица, которые японцам горючее гнать будут. Вот тогда янки и попляшут. Особенно если учесть, что за их атомщиками уже ведется слежка. Наши решили, кого можно — выкрасть, кого не получится выкрасть — грохнуть. Причем все делается руками латиносов из Коминтерна. Фиг амеры потом хвосты найдут… Так что не будет у штатовцев ядреной бомбы к сорок пятому году в любом случае. А продолжающаяся война с Японией их сильно отвлечет от общемировых претензий.

Еще прошел слух, что в армии будут вводить погоны! Или осенью, или ближе к зиме, когда общее наступление начнется. Сталин решил, что в Европах армия должна выглядеть достойно. Да еще и плюс вековые традиции… То есть теперь убоищного вида петлицы канут в лету. Почти на год раньше, чем должны. И командиров будут называть офицер. И бойцов — солдаты. В новом уставе, кстати, уже прописаны старорежимные «так точно» и «никак нет». До этого мало кто так отвечал, это считалось пережитком царской армии. Говорили просто «да» или «нет». А теперь без оглядки на старых коммунистов (которых, кстати, очень хорошо чистками повывели) вводят новые порядки. И еще в связи с тем, что общий накал боев даже не сравнивался с теми, что были в моем времени, то армия могла себе позволить проводить полный курс молодого бойца в новых дивизиях, формируемых в тылу. И полностью их обеспечивать техникой и вооружением. Часть из этих соединений шла на фронт, а из оставшейся части формировали резервные фронты для поддержки и усиления войск, когда наши наконец начнут генеральное наступление. А в то, что оно не за горами, верили уже все.

Немцы, похоже, начали выдыхаться. Они, конечно, представляли собой грозную силу, и если бы наше командование хоть чуть зазевалось, опять бы перехватили инициативу, но такого шанса им никто предоставлять не собирался. Поэтому на всем протяжении советско-германского фронта после яростных оборонительных боев наступало затишье. Если фрицы ничего до начала осени не придумают, то все — пишите письма. Вояки из них зимой довольно посредственные, и в силу чисто погодных условий слово будет за нашим командованием. Русские зимой всегда были традиционно сильны. Так что я прикидываю, не сейчас и не осенью, когда все превратится в слякоть, а именно с первым морозцем вся эта махина придет в движение. Только не из-под Сталинграда, а из-под Харькова. И великое танковое сражение под Курском, похоже, не состоится. Если оно и произойдет, то уже в другом месте, а сам Курск к его началу будет у нас в глубоком тылу.

Глава 12

Дни тянулись за днями, и чем дольше ничего не происходило, тем больше я убеждался в правильности своих предположений. Летом наши еще не решались наступать, обучаясь и копя силы, а немцы при всем напряжении просто не могли сломить нашу оборону. Ни в мае, ни в самом начале июня…

Советские войска, зарывшиеся в землю, наглядно демонстрировали главному немцу его основной ночной кошмар — позиционную войну. При таком раскладе Германия, даже подкрепленная промышленностью всей Европы, однозначно оказывалась в проигрыше. Интересно — в последнее время очень часто наши разведчики стали притаскивать языков, которые оказывались вовсе не белокурыми арийцами, а какими-то чехами, мадьярами, хорватами и даже поляками. Когда же приволокли эсэсовца-гнома, ростом 160 сантиметров, не больше, я понял — дела у фрицев пошли вовсе не так, как рассказывает Гиммлер. Раньше-то эсэсманы были богатыри. Все под два метра. У них даже ограничение по росту было, не ниже 170 сантиметров. А этот мозгляк, которого притащили, непрерывно кашлял и глядел на всех заплывшими конъюктивитными глазами.

А раз притащили сразу двух немцев. Те были здоровыми и бойкими. Еле, говорят, взяли их. Так при допросе Мишка Фридман, который жил в Вильно перед войной, их раскусил. Литовцами оказались, суки! Мало того, что при отступлении наших войск из Прибалтики эти гады в спину стреляли и зверствовали над ранеными да пленными красноармейцами, которым «повезло» попасть к ним в руки, так теперь еще и врагу служить пошли. Помня кичливые эсэсовские парады в этих сраных странах Балтии в 2000-е годы, после допроса лично вывел языков в расход. Эти двое уж точно не пройдут, гремя крестами, парадным маршем, глумясь над памятью всех моих знакомых ребят, павших в эту войну. А демократическая Европа не будет их втихаря поддерживать, делая постную морду и разводя руками, мол что поделаешь — борцы за свободу идут. Демократы… как немцам помогать, так они были первыми. Те же чехи совершенно добровольно и с рвением снабжали немцев техникой и боеприпасами. За всю войну ни одного акта саботажа на чешских заводах не было. До трети фрицевского автомобильного парка было чешского производства. А во Франции правительство Виши чего стоит? Хотя те же галлы, все-таки сопротивление оказывают. У них даже маки действуют. Это вроде партизаны. Правда, такие партизаны — смех один. Плевок на спину немецкому патрулю считается диверсией. А уж выстрел из кустов по проходящей в паре километров от стреляющего колонне приравнивается к подвигу. Действительно сопротивляется только Югославия. Там братья-славяне, бегая по горам, дают прикурить и немцам, и их подручным — усташам. Это хорватские фашисты себе такое название придумали.

А так как современная мне Европа очень любит фашистов всех мастей и ненавидит славян, то те же албанцы в Сербии за активное сотрудничество с фашистской Германией вот-вот получат полную самостоятельность. В ООН уже сколько времени собираются протащить закон, дающий им право на суверенитет. Ну конечно — заслужили…

Нет, у России только три союзника реальных — ее армия, флот и ракетные войска стратегического назначения. Пока они у нас есть — никто нам не нужен. Все другие будут только кровью моего народа добывать себе победу. А потом Ваню ототрут в сторону и воспользуются ей, как будто его и не было.

То же 9 мая. Почему «демократы» его отмечают 8 мая? Нам втирают, что из-за разницы во времени. Хрена лысого! Просто немчура подписала акт о капитуляции в ночь с 7-го на 8-е мая. А вот наших позвать на это мероприятие союзники «забыли»! Был только так называемый свидетель с нашей стороны — генерал Иван Суслопаров. Только потом, когда возмущенный Сталин, узнав про это, рявкнул, они задергались и сделали дубль капитуляции, который мы и видим в хронике. Поэтому все и происходило поздно ночью. Поэтому и подписывал документ только Жуков. Вот и вышло, что у них своя победа, а у нас своя…

В середине июня всех ошарашила новость — в районе Ржева наши начали наступление. Блин! Усатый вождь что — головой ударился? Или у него, как он сам говорил, «головокружэниэ от успэхов»? Летом наступать у нас точно еще не получится. Опыта не хватит… Но сейчас по радио сообщили, что силами двух фронтов, Калининского и Западного, были нанесены удары по сходящимся направлениям. Сводки гремели победными реляциями. Взяли Духовщину и Ельню. До Смоленска было уже рукой подать, когда торжественный голос Левитана несколько потускнел. Сводки опять стали мутными, все больше говорящими о массовом героизме советских солдат, чем о названии населенных пунктов. А что это значит? Это значит — жопа! Все уже отлично знали — как только перестают упоминать название городов и других населенных пунктов, а начинают говорить о направлениях, это значит немец опять попер. И действительно, через два дня Колычев нас собрал и рассказал о действительном положении вещей. М-да… Интересно, кого на этот раз верховный себе в советники выбрал, что так лоханулся? Ведь на последней встрече с ним об этом и разговора не было… Хотя, с другой стороны, может он просто решил забить на слишком осторожную Кассандру и начать жить своим умом? Хрен его знает. Да и я, выходит, погорячился, когда предположил, что фрицы начали выдыхаться. И доходяга эсэсман — вовсе не показатель. Они мало того, что сумели отбить все наши поползновения, но еще и сами ударили так, что уже взяли Юхнов и Козельск на юге и подходят к Торжку на севере. Судя по всему, убедившись, что Южный фронт им не по зубам, решили опять намылиться на Москву. А наша разведка благополучно прощелкала сосредоточение их войск на центральном направлении. Теперь все резервы, что были подготовлены для будущего наступления, будут брошены на ликвидацию прорыва. Опять начнется суета, беготня и штурмовщина. Войска с ходу будут кидать в бой, забывая о разведке и воздушном прикрытии. Блин! А ведь в моем времени этого наступления не было. Был харьковский облом и поход к Сталинграду. А вот второго похода группы «Центр» на столицу не присутствовало. То-то будет весело, если немцы сейчас Москву все-таки возьмут! Хотя вряд ли… Слишком большие резервы мы накопить успели… И все равно — напряжение чувствовалось. Почти все террор-группы были переброшены с нашего фронта громить растянувшиеся коммуникации немцев на центральном направлении. А это значило, что оставшиеся должны были действовать за себя и за того парня. Чтобы фрицы у нас расслабиться не могли. И мы действовали! Рвали склады и мосты, уничтожали колонны и малые группы. Один раз даже совместными силами трех групп уничтожили самолеты на аэродроме. Правда, при отходе были большие потери. Но зато так досаждавшие нам бомбардировщики летать уже не будут. Причем дело не только в самолетах. Мы умудрились уничтожить почти всех летчиков и часть техников, из-за чего и задержались с отходом. Так что теперь пускай фрицы новеньких присылают. Или недоученных (хотя у них с учебой дела нормально всегда обстояли), или незнакомых с этой местностью. Пока они въедут, что здесь к чему, их и пощипать смогут хорошо, да и наши в окопах легче дышать смогут.

Только вот этот героический поход нам вышел боком. Точнее, не нам, а мирным жителям, живущим под немцами. Фрицы в последнее время все чаще начали практиковать взятие заложников. Обычно после налета партизан появлялась зондеркоманда и начинала выступление. Наугад выхватывались люди, после чего их демонстративно расстреливали. Немцы этим пытались достичь двух целей. Во-первых, была надежда, что среди расстрелянных окажутся друзья, знакомые или родственники партизан, совершивших диверсию. Боязнь, что в следующий раз твой отец или брат попадет под такую чистку, должна была заставить будущих диверсантов отказаться от задуманного. Ну и вторая причина — запугать мирное население, чтобы и мыслей не было строить козни оккупантам и якшаться с диверсантами. Вот и в этот раз, хотя тевтонские сволочи и знали, что аэродром громили вовсе не партизаны, взяли в заложники около двухсот человек и через три дня расстреляли их. Об этом стало известно от харьковской агентуры. Ну что ж. Как там говорил кто-то из марксистских классиков— на террор мы ответим еще большим террором. Тем более что от той же агентуры стало известно о приезде в город Альфреда Функа. Председателя, блин, оккупационного верховного суда. Вот и обсудим с ним, как нехорошо стрелять гражданских. Надо только обдумать все нормально. Чтоб фрицы получше впечатлились. Напрочь отбить у них всяческое желание брать заложников. Два дня мараковали, как провернуть дело. Потом мы с Серегой пошли докладывать Колычеву наш план. Он сначала, выслушав его, изумился и даже покрутил пальцем у виска. Но мы были так настойчивы и убедительны, что Иван Петрович в конце концов сдался. Сказал только, что если нас убьют, назад чтоб не смели возвращаться. Это значит, пошутило начальство, заботу проявляя. Поэтому, получив карт-бланш, разбежались по нужным местам. Гусев в армейскую многотиражку и в рембат, я к снайперам. Точнее, к антиснайперам. С моей легкой руки стали создаваться целые группы стрелков, вооруженных ПТР с оптикой. Мой браконьерный друг, которому я в конце концов подарил свой эксклюзивный ствол, так его разрекламировал, что эта огромная дура стала очень популярна. Ну не то что бы очень, но в каждой дивизии было по пять-шесть человек, которые активно использовали ПТР для борьбы с вражескими снайперами, для поддержки наших снайперов и, конечно, для пополнения своего боевого счета. В артмастерских на выбранное из десятков и сотен противотанковых ружей одно, самое лучшее, им ставили либо немецкие трофейные, либо отечественные прицелы, и снайперы выходили на охоту. Причем весьма результативную. Но прежде чем отправиться к ребятам, я специально немного задержался. Колычев, уже успевший опять сесть, удивленно посмотрел на меня и спросил:

— Что тебе еще? Или ты и Гитлера решил до кучи пристрелить? Ну чтобы два раза не бегать? Давай рассказывай.

— Нет, Иван Петрович. Фюрера мы оставим на сладкое, а сейчас я у вас хотел бы узнать— есть в нашей конторе яд замедленного действия? Ну чтобы умирали только дня через три? И чтобы действовал через кожу, а на свету желательно полностью распадался.

Полковник даже глаза прикрыл и затих. Потом поднялся, прикурил и, страдальчески морщась, покачал головой:

— Господи… Яд-то тебе зачем? Тем более такой хитрый.

Что-то в последнее время наш командир, атеист до мозга костей, при общении со мной все чаще и чаще Бога вспоминает. Наверное, не к добру… Но отрава мне нужна была для дела. Хорошего или плохого, даже не берусь судить. Но в свете творимого немцами беспредела, наверное, все-таки хорошего. Отстрел генералитета и нижних чинов — вещь, конечно, достойная и увлекательная. Но вот я сильно сомневался, что немецких вояк этим так уж сильно можно запугать. Имею в виду до такой степени, что они заложников брать перестанут. Скорее наоборот… А чем можно напугать карателей из зондеркоманд? Или слегка охладить их пыл? Сколько ни думал, лучше чем уничтожение немецкого гражданского населения в ответ на уничтожение нашего, ничего не придумывалось. Бомбежки — не спортивно, да и сил у нас таких сейчас нет. Засылать группы в Германию — это вообще в порядке бреда. И вдруг я вспомнил развлечения разных Аль-Каид в мое время. А в частности, письма с «таинственным белым порошком». Вот оно! Только без порошка. Мы все-таки не Паниковские и чтим конвенции. После каждой массовой казни наших мирных жителей отправлять в Германию (по самым разным каналам, хоть даже с армейской немецкой почтой, ходы можно продумать) письма, открытки, извещения, на бумагу которых будет нанесен яд. Причем все это будет в конвертах, поэтому через почту они пройдут, не оставляя следов. Адреса можно брать хоть из записных книжек у пленных. Обмен домашними координатами в армии еще никто не отменял. Что в нашей, что в немецкой. У каждого фрица в блокнотике уж точно пара-тройка адресов армейских друзей есть. Вот от них и будем отталкиваться. Так, скажем, на кого бог пошлет. И после каждой акции устрашения у нас засылать пару-тройку тысяч таких заряженных писем в Германию и Румынию. Нехай тоже повеселятся. И листовки фрицам и мамалыжникам скидывать, в которых объясняется, за что на их родню дома напал неожиданный мор. Можно даже слегка мистику ввернуть, мол, это главный русский колдун порчу насылает за творимые в России зверства. Хотя над текстом листовок пусть специально обученные пропагандисты думают. Мне кажется, ситуация, когда оккупанты будут точно знать, что каждая акция, проведенная здесь, конкретно аукнется у них дома, все-таки сильно охладит их пыл. Сам такой каратель, может, смерти и не особенно боится, но зная, что, грохнув этого русского или украинского гражданского мужика, он, возможно, подставляет под удар свою мать или ребенка, сильно заставит задуматься. Да и в обычных войсках солдаты тут же возмущаться начнут. Дескать, мы честно в окопах бьемся, а разные тыловые деятели своими действиями наши семьи под удар подставляют. Эти мысли я и довел до Колычева. Полковник внимательно выслушал и сказал, что идея интересная. С душком, такого, мол, от меня не ожидал, но весьма перспективная. И сегодня же по ВЧ он выйдет с ней к руководству. Вот и хорошо. А насчет того, что душок присутствует, я и сам знал… Но не мы это первыми начали, а теперь только в отмах идем, поэтому особых угрызений совести не чувствовал. Да что там особых, я их вообще не чувствовал, особенно зная то, что эти падлы в Одессе сотворили. И поэтому с легким сердцем после беседы с Иваном Петровичем двинул в землянку «тяжелых» снайперов, чтобы подыскать добровольца на еще одно хорошее дело. До того, что важных шишек можно из винтаря с оптикой валить, в моем времени додумались только в шестидесятых. А здесь я еще разок подтолкну прогресс…

* * *

Было как раз время обеда, и так как день был теплым, но не жарким, снайперы не сидели в землянке, а, валяясь на травке, совершали прием пищи. Если говорить по-простому, жрали, стуча ложками по котелкам. Еще одного стрелка с помощником не было. Видно, заработался или цель вкусную заприметил, вот обед и пропустил. Но тот, кого я держал на примете, был на месте. Вячеслав Еремин— здоровенный бугай, в руках у которого даже ПТР не смотрелся чрезмерно большим. Он вначале был снайпером в морской пехоте, а после ранения попал в пехоту обычную. Но и здесь демонстрирует всяческое превосходство гидросолдат над всеми остальными. Парень он резкий и за словом в карман не лез, так что я с ним скентовался еще в мае, когда только сюда попал. С остальными был знаком шапочно, так как они представляли собой классический вариант снайпера-одиночки. Немногословные, замкнутые, они беседовали только со своими помощниками, во всех других случаях предпочитая отмалчиваться. Да и староваты они были для задуманного. Поэтому, пожелав кишкующемуся народу приятного аппетита, я уселся на траву возле Славки. Его второй номер, белозубо улыбнувшись, тут же сунул мне свою ложку. Вот что значит воспитание… Помощник Еремина, Жорка-одессит, был еще тот оторва. На гражданке нахватался у уголовников, которых в Одессе хватало, разных блатных понятий. А попав в часть, начал гнуть пальцы, выдавая себя за крутого уркагана. Ну и нарвался. Ребята посмотрели на понтующегося сопляка и дали ему крепкой транды. Неуемный Жорка решил завоевать авторитет с другой стороны, всячески демонстрируя свою храбрость. То не торопясь продефилирует по брустверу на глазах у всех, то в знак презрения начнет немцам задницу демонстрировать. А уж о том, что при обстреле надо пригибаться, и речи быть не могло. Сержант поглядел, поглядел на такое дело и, поняв, что внеочередными нарядами дела не решить, а пацана жалко, отправил его в обоз. Тут Жорка и скис. Вокруг были солидные степенные мужики, годящиеся ему в отцы. Понтоваться не перед кем, поговорить особо тоже. Попробовал было сбежать на передовую, но тут уже старшина пригрозил прилюдно выпороть, и шустрый одессит совсем пал духом. Вот как раз, когда он лошадям хвосты крутил, тогда и заприметил огромного Славку. Худой и маленький, Жорка принял его, наверное, за Большого Белого Бога. Во всяком случае, все свободное время начал ходить за снайпером и, открыв рот, ловить каждое слово. Еремин мелкого сначала шугал, а потом начал подкидывать разные специфические задачи. Проверял и память, и наблюдательность. А потом, сделав для себя выводы, договорился о переводе неожиданного почитателя к себе в группу. Тут уж одессит и развернулся. Обычно шебутной и говорливый, он мог часами лежать с биноклем, замечая малейшие изменения, происходившие у немцев на переднем крае. А уж лучшего корректировщика вообще было тяжело найти. Славка, который был старше своего второго номера лет на семь, учил Жорку жизни, выбивал из него блатную романтику и вообще занимался воспитанием.

Вот и сейчас, приняв у него ложку и поблагодарив кивком, я, как не менее воспитанный человек, сделал несколько гребков и отдал ее обратно, жестом показав, что сыт до невозможности. Подождав, когда парочка доест, сказал Еремину:

— Дело есть. Отойдем, поговорим?

— Поговорим, — согласно кивнул Большой и, потянувшись, направился за мной.

Отойдя за остов разбитой машины, остановился и, вытащив папиросы, предложил Славке. Тот, солидно взяв одну, лихо замял мундштук и прикурил. Я решил особо не рассусоливать и предложил в лоб:

— На ту сторону сходить не хочешь? В хорошей компании.

Большой задумчиво сплюнул и спросил:

— А у вас что, свои стрелки закончились?

— Своих хватает, но они другим заняты будут. Тут нужна будет твоя фузея. Очень издалека работать придется, так что не боись, в рукопашную драться не надо.

Славка ухмыльнулся:

— А когда я боялся? Просто одно дело по передку ползать и совсем другое за линию уходить. Внове это для меня, как бы не подвести вас. Бегун из меня еще тот…

— А бегать и не придется. Доставим на место с комфортом, стрельнешь разок и спокойно уйдем.

— Да я завсегда рад помочь. Только от Герасимова добро получить надо.

— Твой командир никуда не денется, считай, он согласие уже дал, дело за тобой.

— Ну, я же сказал, что согласен. Когда выходим?

— Завтра вечером. Так что сегодня со своим мелким приходите к нам. Там и поговорим, что и как.

Кивнув на прощание, пошел к Герасимову ставить того в известность, что забираю его людей. Я бы и сам мог, конечно, поработать из ПТР, но тут как ни крути навыки нужны. Еремин из него каждый день пуляет и уже асом стал. А я и промазать могу на такой дистанции. Это же не винтовка. С винтарем мне равных, конечно, нет, а вот ПТР все-таки не мое. Даже в Крыму я из него чаще мазал, чем попадал. А у нас реально только один выстрел будет, максимум два. Потом все фрицы начнут бегать, и останется только быстро свалить.

Вечером все сидели над карандашной крокой. На ней условно было обозначено месторасположение казарм, где разместилась охранная рота СС. По данным разведки, Функ должен зайти в их расположение. А что бывает, когда крупная шишка, старый наци, обладатель золотого партийного значка и звания оберфюрера СС прибывает в воинское подразделение? Причем не просто воинское, а именно охранных отрядов? А это значит, что в честь старшего товарища будет небольшой блиц-парад и ответная длинная речуга. Про подготовку к параду нам стало известно из достоверных источников, там даже трибуну стали строить, а про речугу — это уже мои домыслы. По собственному опыту знаю, что генералитет молча с таких мероприятий не уходит. Минимум минут десять соловьем разливается. А эти казармы, сделанные буквой П, находятся на окраине города. Практически в окружении частного сектора. Метрах в четырехстах от них стоит старая водокачка. А вот уже почти в километре — небольшая церквушка, откуда и предполагается работа снайпера. Фрицы-то в первую очередь на водокачку ломанутся, где их будет ждать крупный облом. Про церковь никому и в голову не придет. Если судить по крокам, то место расположения трибуны очень хорошо должно попадать в сектор огня. Хотя, конечно, наверняка можно сказать только прибыв на место. Ну выходит, прибудем и скажем…

* * *

Солнце сравнительно недавно встало, но уже ощутимо припекало. Мы с Пучковым торчали в развалинах какой-то пятиэтажки часа четыре. Патрули сюда почти не заглядывали, поэтому ховались только от немногочисленных местных жителей. Мало ли что у обывателя на уме? После массовых взятий заложников гражданское население, как бы оно ни симпатизировало Советской власти, активно сдавало фрицам всех партизан и диверсантов. Их можно было понять— жить-то все хотят, и нет никакой гарантии, что при ближайшей облаве тебя не поставят к стенке раздраженные очередным терактом оккупанты.

Сейчас у нас была своя задача, поэтому одетые в гражданку, мы наблюдали за домом бургомистра. Вчера этот хмырь, я имею в виду бургомистра, чинно выполз из дома, небрежно кивнул на приветствие многочисленной охране и, усевшись в машину, убыл на работу. Подпольщики говорили, что он своим привычкам не изменяет. Под немца, наверное, косит, морда продажная. Всегда ровно в полдевятого выходит к поджидающей его тачке и без пяти девять подъезжает к зданию комиссариата. Причем близко к нему не подойти — на выходе охрана из немцев и местных полицаев. Возле комиссариата вообще жопа. Патрули, внутренняя охрана и плюс расположенные неподалеку казармы. Хрен бы на эти казармы, я его в упор из пистолета стрелять не собираюсь. Издалека сниму суслика мокроногого. И путь отхода тоже есть. Совершенно не аппетитный, но надежный. После убийства бургомистра сваливать будем через канализацию, благо люк в нее прямо за нашим полуразваленным домом находится. Пацанчик из харьковской агентуры заранее разведал дорожку по ней. Как он сказал, объясняя нам дорогу:

— Пойдете по стрелкам, а где битые кирпичи сложены кругом, повернете направо, а потом налево. Там и выйдете возле речки. Заодно и помоетесь… — И добавил задумчиво: — Даже не знал, что люди столько срут. У меня сапоги почти новые, яловые, разлезлись от дерьма, что там плавает…

До этого я как-то не лазил по городским клоакам, поэтому самонадеянно плавучих какашек не испугался и посчитал этот путь отхода наиболее оптимальным. Тем более что сегодня весь день у оккупантов пойдет очень насыщенно и бегать они будут как в попу ужаленные. Функ речь толкать будет явно раньше девяти, потому что в полдесятого он уже должен быть в комиссариате. Про это нам тоже подпольщики сказали, у которых в управе барышня работает, имеющая доступ к нужной информации. Поэтому первым будет работать Большой. Рации мы не задействовали, чтобы фрицы не запеленговали, и о результатах его работы я рассчитывал узнать из нарушения бургомистром Крамаренко своих привычек. У городского головы точно есть телефон, по которому его сегодня пораньше выдернут. Ну еще бы не выдернули— убийство оберфюрера не каждый день происходит. Пока Леха наблюдал в бинокль, я накручивал на СВТ глушитель. Еремин с Жоркой с сегодняшней ночи торчали на колокольне. Кстати, как и предполагал, гладко было на бумаге, а в реальности точно в секторе обстрела росло дерево и трибуну с торчащим возле нее караулом было видно только с верхушки колокольни. Не то что бы Большой с Мелким вылезли на маковку и маячили со своей пушкой возле креста, но вот помост из нескольких досок, возле колокола, под кровлей, пришлось сделать. Причем я как-то в своих планах совершенно упустил настоятеля церкви. Думал, заброшенная она будет. Щас! Благо отец Михаил оказался нашим человеком. Мало того, что у него сын был в Красной Армии, так еще и племянник работал на подполье. Кстати, именно племянник нас на эту церквушку и вывел. Михаилу оккупанты тоже стояли поперек горла. Причем в основном из-за того, что поддерживали униатскую церковь, а те, в свою очередь, активно давили русскую православную. При других раскладах помощи от него мы бы не дождались. Ну да, особенно если учесть, что именно его приход был закрыт Советами еще в сороковом году. Вообще, Отечественная война и отношения разных народов в ней оказались гораздо более запутанными, чем нас учили в школе. Так что только межконфессиональная рознь и сыграла нам на руку.

А лучше всех из нас устроились Гусев и Марат Шарафутдинов — наш подрывник. Оба отлично болтали по-немецки, а у Марата был еще и ярко выраженный баварский акцент. Это он в детстве рядом с немецкими эмигрантами пожил, вот и сказывается общение. Так что теперь выряженные в немецкую форму, подкрепленную хорошими документами, эти двое работали с комфортом. Ну еще бы — офицеры-фронтовики гуляют отпуск по ранению в ближайшем большом городе. А то что более молодой из них, чем-то похожий на испанца, вдумчиво заминировал водокачку, куда в первую очередь ломанутся разобиженные убийством шефа эсэсовцы, никто, разумеется, и предположить не мог. Но начиненная взрывчаткой водокачка была даже не главным сюрпризом. Шарафутдинов был вообще подрывником от бога и после разговоров со мной умудрился соорудить что-то вроде МОНки! Они были, конечно, гораздо более громоздкими, чем в моем времени, но Марат гарантировал сплошное направленное поражение после срабатывания, не менее 20–25 метров. Так что теперь он грамотно расположил их вокруг водонапорной башни, заранее прикинув, куда ломанется после ее взрыва основная толпа фрицев. Был, конечно, шанс, что подорвется кто-то из гражданских, но небольшой. Закладки делали ночью, в комендантский час, а утром все уже должно произойти. Да и мирное население за это время отучилось шляться по городу без надобности. Немцы этого не любили…

Так, время восемь. Эсэсовцы на нашем объекте позавтракали и минут через пять соберутся на плацу. Функ долго задерживаться не будет, и думаю, минут через пятнадцать все и произойдет. Я глотнул из фляги теплой водички и спросил у Лехи:

— Ну что там?

— Тихо пока. Полицай у немца что-то спросил, а тот его видно послал. Баба с ведром из дома вышла…

— А наш незалежный друг проснулся?

— Да, на балкончик выходил. Воздухом, видимо, подышать. И машина его уже подъехала….

Эх, какой непуганый руководитель сейчас живет! В наше время такого и представить тяжело. На балкон подышать выходили, только отгородившись от всех забором метров пять высотой. А этот в полной безопасности себя чувствует. Ну-ну. Я с кряхтением потянулся и, взяв винтовку, подошел к пролому в стене. Там уже было слегка расчищенное от битых кирпичей место и, скинув кургузый пиджачок, улегся на пол, предварительно полив остатками воды из фляги перед собой, чтобы случайная пыль от выстрела не выдала наше местоположение. Потом начал разглядывать в оптику место будущего веселья. До дома было метров четыреста, поэтому в обычную четырехкратку было все отлично видно. Машина стояла очень удачно — под углом ко мне. Крамаренко всегда ездил сзади и справа от водителя. Вот и сейчас я заднюю правую дверцу видел как на ладони. А еще минут через пять все и началось. Самостийный бургомистр выскочил из дома на десять минут раньше, чем обычно, на ходу надевая пиджак. Значит, ребята сработали как надо.

Крамаренко заполошенно подскочил к машине, не обращая внимания на вытянувшуюся охрану. М-да… ну и морда… Галстук сбился, на физиономии растерянность и такое выражение, как будто у него одновременный понос с кашлем. Плюхнувшись в машину, он что-то крикнул водителю, потому что машина резко рванула с места. В этот момент я и спустил курок. Бургомистр дернул головой и откинулся на спинку. А водила вообще ничего не заметил, судя по тому, что «опель» даже не замедлил ход. Вот и славно, трам-пам-пам! Что значит хороший глушак и открытое окно! Ну еще то, что Крамаренко не раскинул мозгами по всему салону, наверное, ввиду отсутствия таковых, а помер быстро и чисто. Сняв глушитель и прицел, сунул винтовку под одну из куч строительного мусора, в изобилии валяющегося на этаже. Пучков тем временем слегка посыпал нашу лежку кайенской смесью. Собак на хвосте не боялись, но вот из пакости не хотели, чтобы даже место, откуда был выстрел, фрицы нашли.

А потом мы спустились в канализацию… Как там кричал тот контуженый майор? «Я эту маму ипал!» Ну кто меня за язык тянул? Зачем вообще вспомнил об этом говнопроводе?! Изящного решения захотелось! Вот и хлебнул изящества по самое не могу. То-то пацан разведчик так странно на меня смотрел… Уже минут через десять пути Леху бурно срыгнуло на кучу чего-то мерзко воняющего и увенчанного раздутым трупом крысы. То есть вокруг воняло так, что глаза слезились, но эта куча смердела вообще запредельно. Я продержался дольше…. Вырвало только тогда, когда сволочная крыса, в этот раз вполне живая, плюхнувшись откуда-то сверху, подняла целый фонтан брызг, большая часть из которых пришлась мне на физиономию. Наверное, в мирное время здесь было почище, но сейчас многие трубы и тоннели были разбиты бомбами да снарядами, сыпавшимися на город в прошлом году, и глубина жижи иногда почти достигала среза голенищ.

Зато позже, когда мы вылезли почти возле речки, аж голова закружилась от чистого воздуха. Проскочив вдоль берега, густо заросшего кустами, дошли до развалин старого двухэтажного дома, в подвале которого и встали на запланированную дневку. Блин! Все хорошо, о сменной одежде мы заранее позаботились. Но вот об обуви… Снятые сапоги стояли в дальнем углу подвала и мощным амбре отгоняли не только летающих насекомых, но также мелкую и крупную живность. Крупную, это в смысле меня и Пучкова. Стараясь держаться подальше от источника вони, еще раз осмотрели заныканное заранее в этом же подвале оружие, после чего завалились отдыхать. Если в городе, наверху, и была какая-то суета (а она точно была), то все прошло мимо нас, не потревожив. А ночью мы почти спокойно прошли на точку встречи с остальными. Хотя количество патрулей было просто запредельным, но выскользнуть с окраины Харькова особого труда не составило.

Не доходя до точки километра два, включил рацию. Мужики должны были там собраться раньше и включить свою уже минут пятнадцать назад.

— Тук-тук, кто в теремочке живет?

Рация пошипела несколько секунд и почти неузнаваемым голосом Гусева ответила:

— Пионеры юные.

Значит, все нормально. Если бы ответ был — юные пионеры, то это значит, к нам в упор подкрался северный пушной зверек и вместо встречи со своими нас ожидали недружеские объятия фрицев. Пройдя еще немного по лесу, увидел фигуру Сереги, шагнувшего к нам из-за дерева. Он уже успел скинуть немецкую шкурку и в маскировочном комбезе совершенно сливался с местностью. Хлопнув меня по плечу, поинтересовался:

— Ну как у вас?

— Норма, как в аптеке. А у вас?

— Все на уровне. Пойдем к остальным, там и побеседуем. И чем это так воняет?

— Не чем, а кем. Ты бы по этим канализациям поползал, не так бы несло. Это мы еще отмылись…

Гусев, хохотнув, повел нас в куда-то в сторону от прежнего маршрута. Народ, выходит, тоже решил подстраховаться и расположился почти в километре от назначенного места встречи. А потом, отмахав километров двадцать по ночному лесу, мы, встав на отдых возле небольшого ручейка, начали делиться впечатлениями. Сначала рассказывал я. Слушали внимательно, а потом гады ржать начали, когда дошел до места о нашем вонючем заплыве. У них-то все было гораздо чище и интереснее. Большой сказал, что Функ на трибуне только-только речь начал и, решив особенно не тянуть, Славка влепил в него из своей пушки.

— Все-таки расстояние большое было, но от него только брызги полетели. А ветер метров пять в секунду был, да и дальность такая, что целился вообще в сторону и почти на два силуэта над ним. Попал, правда, очень удачно. Даже с трибуны фрица скинуло…

Было видно, что Еремин гордится выстрелом и готов рассказывать о «проседании» пули, об определении угловых величин, о том, как он собственноручно целевые патроны для этого делал и свою пушку пристреливал, бесконечно, поэтому прервал его вопросом:

— А тряпочки зачем вывешивал?

Славка кашлянул и снова начал объяснять, что по неприметным лоскуткам, развешанным вдоль направления выстрела, он и определял поправки при прицеливании.

Потом, глядя, как я запихиваю глушак, снятый с СВТ, в разгрузку, с сожалением констатировал: мол, жаль что на его ружье сей хитрый девайс не присобачить. И отдача возрастет из-за замены дульного тормоза на глушитель, и дальность снизится. Кстати, только за счет удаленности снайпера от цели и получилось всем живыми уйти. Сидел бы он на водокачке — спекся бы сразу. Разъяренные потерей шефа, эсэсовцы к водонапорной башне через несколько минут подскочили. Как рассказывал уже Гусев, наблюдающий за этим действом в бинокль, немчура в секунду вынесла запертую дверь — и человек десять, самых шустрых вбежали внутрь. Сидящий рядом Марат вслух досчитал до пятнадцати, и тут шарахнуло. Здоровенная водокачка рухнула, подняв облако пыли. Более медлительные эсэсманы, не успевшие к ловле вражьего снайпера, тараканами порскнули в разные стороны. И тут с небольшими перерывами сработали мины. Шарафутдинов очень удачно расставил растяжки, предугадав направление бегства основной толпы. Беготня почти сразу прекратилась. На лежащих тут и там солдат в черных парадных мундирах густо опускалась пыль и листовки, заложенные на той же водокачке. Эти воззвания предназначались исключительно немецкому командованию, поэтому их и не расклеивали темными ночами, пугливо озираясь, а так сказать доставили непосредственно на место. И текст в них был несколько необычный. На послание турецкому султану точно не похож. В очень корректной форме там говорилось, что в случае продолжения практики взятия заложников среди мирного населения советское командование будет предпринимать ответные меры в виде резко увеличившегося отстрела средних и высших немецких чинов. Ну а если и это не проймет тевтонцев, то гарантируется уничтожение гражданского населения Германии и Румынии способом, не подпадающим под конвенцию, но от этого не менее эффективным. Там же был и призыв к немецким солдатам пожалеть своих родных и близких на родине.

Правда, как потом выяснилось, фрицы продолжали упорствовать в своем сволочизме, и через неделю после нашего возвращения стало известно о расстреле ими в Харькове почти шестисот человек. Ну суки, теперь наша очередь! Моя идея про ядовитые послания была похерена на самом высоком уровне, но были предложены альтернативные ходы. После Крыма напалм почти не использовался, потому как немцы уж очень сильный вой подняли на международном уровне. Пытались его отнести к химическому оружию. Правда, не вышло, но вот от массированного использования наши пока воздерживались. А сейчас, ввиду новой политики по укрощению карателей в тылу, начали массовую поливку позиций немцев новой, улучшенной смесью. Причем как на фронте, так и в тылу. В том же Харькове, эсэсовские казармы вместе со всем содержимым были сожжены напрочь ночным налетом. Для этого специальную группу корректировщиков и наводчиков в город закинули. А уж на передовой… В общей сложности тонн тридцать слили на немецкие позиции только на нашем участке. И конечно, обязательно каждый налет сопровождался листовками. Скидывали их исключительно над линейными фронтовыми частями, которые были еще не опрысканы, в надежде спровоцировать конфликт между воюющими солдатами и карательными отрядами. Кое-где это даже получилось. Конечно, не сразу. Делать выжженную землю в ответ на акции устрашения пришлось еще два раза, но вот по слухам, в Киевском немецком госпитале произошла крупная драка между солдатами охранных отрядов и подпаленными фронтовиками, крайне недовольными действиями зондеркоманд, подвергающими их незапланированной опасности. А наши в листовках грозились новыми, еще не известными карательными мерами. И похоже, это начало срабатывать! Во всяком случае после показательного отстрела Даргеля, первого зама гауляйтера Украины, были массовые облавы, кучу людей побросали в тюрьмы, но не был расстрелян ни один заложник! То есть все эти хмыри отлично понимают, надо только доходчиво объяснить.

На фронте ситуация постепенно стабилизировалась. У нас-то и так было тихо, но вот группа армий «Центр» иссякла в своем наступательном порыве. Уже август, а они все продолжают буксовать там, куда удалось дойти к середине июня. И похоже больше ничего им хорошего не светит. Советские войска стремительно учатся воевать и теперь смертельно больно огрызаются. А на наш участок опять пошли новые резервы. Это значит, что на центральном направлении все настолько стабильно, что командование может себе позволить наращивать силы в других местах. Тем более до начала дождей и распутицы осталось месяц — полтора. А там и морозы ударят. Вот тут, я думаю, и сможем показать, чему за лето научились. Тем более в Калуге бои шли сродни сталинградским из моего времени. От города, говорят, почти ничего не осталось. Дрались за каждый дом, и немцы, несмотря на сильнейший напор, так и не смогли его взять. Вот где у наших настоящая кузница кадров получилась! Тем, кто прошел через эти бои и выжил, уже ничего не страшно. Такие не то что от одиночного пулеметчика прятаться не будут, а взводом роту фрицев гонять смогут. Да и в наших местах бойцы за это время сильно поднаторели в ведении боевых действий. Дошло до того, что практически на моих глазах пехотинцы из бригады Рябова умудрились захватить целенькую троечку. То есть PZ.III. Причем додумались же! Во время отражения очередной атаки забросили на ствол танка две дымовые шашки, связанные веревкой. Танк после этого проехал буквально метров пятьдесят и из него, прямо на ходу, начал вываливаться задыхающийся и кашляющий экипаж. Закопченных фрицев ударно истребили, после чего вполне исправный танк был передан нашим танкистам. И таких случаев проявления смелости и смекалки становилось все больше и больше. То втихаря подтащат минометы поближе и ночью саданут по заранее разведанным позициям немцев. Пока те прочухаются, минометчики уже успевают свалить. То устроят ложный аэродром, и немцы с тупой регулярностью его начинают бомбить. Причем, помню, долбали его дня два, пока не нарвались на истребительную засаду. Наши, вычислив периодичность налетов, подгадали время подлета своих истребителей так, чтобы немцы, увлеченные будущей бомбежкой фанерных мишеней, только-только подходили к цели. Шесть «юнкерсов» тогда одномоментно спустили на землю. А когда для выявления огневых точек чучело Гитлера в неприличной позе выставили? Немцы молотили по любимому фюреру из всего, что стреляет, а наблюдатели заносили в журнал наблюдений места расположения орудий и пулеметов. В общем из людей исчезла безысходность и истерическое состояние типа «Эх! Однова живем!» Глупую смелость с выскакиванием на бруствер и стрельбой по противнику уже никто не демонстрировал. А если кто и выкидывал подобные коленца, то не просто так, а при поддержке отделения, а то и взвода, готового открыть огонь по неосторожно высунувшемуся немцу, решившему поглядеть на бесплатный цирк.

Вчера же, когда решил сходить к Павлу Рябинину, командиру взвода пешей разведки, то застал у него в расположении комиссара полка. Тот среди разведчиков проводил политинформацию. Я из принципа не слушаю эту мудатень и уже собрался отваливать, когда остановился в ожидании ответа на вопрос. Незнакомый мне парень, видно из новеньких, спросил про второй фронт. И тут комиссар Геращенко ляпнул такое, что у меня челюсть отвалилась. А сказал он, что после крупного поражения американского флота на Тихом океане штатовцы с трудом удерживают немногие оставшиеся у них острова, и вообще им с японцами справиться для начала не мешало бы, а то такими темпами Ямамото скоро начнет со своих крейсеров обстреливать побережье США. Я слушал и офигевал. Это когда же желтые умники так постарались, что инициатива к ним перешла? Надо бы разобраться. Не откладывая в долгий ящик, подошел к комиссару и предложил отойти в сторону, чтобы ответить на вопрос, связанный с большой политикой. Геращенко сначала с подозрением меня оглядел, но потом поняв, что я не шучу, весь расцвел. Ну еще бы, теперь он всем своим коллегам рассказывать будет, что полный пофигист Лисов у него международной обстановкой интересуется. Хотя непосредственно к этому комиссару я относился более или менее нормально. Обычный мужик, без особых заскоков. Только он сам меня опасался. Особенно после случая с докладом. А я тогда просто немного пошутил. Он все свои речи сочинял сам. И потом распечатывал их на старенькой машинке. Сей ценный агрегат доверял только личному писарю, который в этот момент, как назло, попал с отравлением в санчасть. Слив обожрался, и теперь подполковнику пришлось лично шлепать по клавишам. Все бы ничего, но вот он неосторожно оставил этот доклад, посвященный дате очередного съезда, на столе. Я же — просто проходил мимо. Скользнув взглядом по первым строчкам машинописного листа, уже было пошел дальше, но потом не удержался. А он сам виноват. Нечего было писать:

— Вот стою я перед вами, простой советский человек…

Ну и дальше ода партии пошла. Вспомнив анекдот, не поленился и перепечатал целую страницу текста. Изменив буквально пару слов. И, как истинный диверсант, смылся с места преступления незамеченный. Зато надо было видеть глаза ЧВС и комдивов, собравшихся на совещание, когда Геращенко вышел со своими писульками перед ними и поздоровавшись, начал читать. Первый абзац прошел нормально, но когда комиссар патетически начал оглашать скорректированный мной текст, все чуть не попадали со стульев. А выглядело это так:

— Вот стою я перед вами, простая… русская… баба?

Комиссар неверяще вгляделся в листик и заглох. Потом посмотрел еще раз — ничего не изменилось. Дальше читать текст как бы от лица бабы он явно не хотел, а сориентироваться на ходу и исправить своими словами им же написанное не смог. Впал в ступор, пламенный зажигатель сердец. Доклад был скомкан. Потом он своему начальству жаловался — мол идеологическая диверсия против него произошла. Диверсанта искали долго, но так и не нашли. Геращенко точно догадывался, чьих рук это дело, но догадки не есть доказательства. Я тогда получил втык от Колычева и опять за нарушение формы одежды. Он когда мной недоволен, всегда к форме цепляется. После этого прошло уже много времени и комиссар перестал на меня коситься. А когда я ему подарил набор немецких цветных карандашей, вообще оттаял. Но опасаться не перестал. Сейчас же, млея от чувства собственной значимости, подробно рассказывал мне события почти двухмесячной давности. Оказывается, возле атолла Мидуэй произошла-таки битва титанов. Но америкосы ее с треском проиграли, и теперь японцы гоняли их, как хотели, по всему океану. Хм… а я все пропустил. Все-таки надо не только слухи, но и официальные сводки слушать. И что же это получается? Неужели усатый вождь налево сработал? Я-то ему информацию про коды выдал, не особенно задумываясь о ее дальнейшем использовании. А оно видишь как повернулось… Да уж, теперь янки надолго завязнут в морских и островных сражениях. Толку от их второго фронта, во всяком случае в мое время, все равно было немного, но при теперешних раскладах очень интересно может сложиться послевоенная ситуация в мире. Очнулся от своих мыслей, когда Геращенко рассказывал уже о настроении рабочего класса в Италии. Вот, блин, говорун! Пришлось вежливо заткнуть разошедшегося комиссара и, поблагодарив, распрощаться. Он, весь довольный собой, приглашал заходить почаще. Я пообещал, посоветовав заранее прятать пишущую машинку. Главный полковой партиец через силу хохотнул и, погрозив пальцем, пошел к заждавшимся его бойцам.

А пополнения все прибывали и прибывали. Хорошо вооруженные и более или менее обученные. Были и обстрелянные и не нюхавшие пороху. Были и откровенные уголовники, которые решили сменить спокойствие лагерей на вольную, но крайне беспокойную жизнь на передовой. Большинство из них, наверное, рассчитывало сразу смыться с фронта и дальше гулять, но особисты не дремали и после показательных расстрелов дезертиров, отловленных в дивизионных тылах, уркаганы угомонились. Но не все. Помню, в мое время, в фильмах, что по телику показывали, очень любили рассказывать о благородном жулье, с оружием в руках сражавшемся за Родину. М-да… Действительно сражались, те, кто не дезертировал, те, кто избежал трибунала, и те, кто просто выжил и понял, что обратной дороги нет. С фронта можно уйти только по инвалидности или вперед ногами. Гражданских судов здесь нет, и поэтому социально близких уголовников не будут сажать на 3–5 лет. Судит здесь военный трибунал, а у него разговор короткий— или к стенке, или в штрафные роты. Но это все дошло до блатных позже. А поначалу они вели себя крайне борзо. Это только в демократической литературе рассказывалось, что бедных урок из лагерей сразу в штрафбаты совали. В реальности большинство из них попадали в обычные линейные части. И начинали там резвиться. Как-то, возвращаясь уже под вечер от «тяжелых» снайперов, увидел на опушке леса, за кустами, кучкующихся красноармейцев. Человек пять. Решив посмотреть, что они там делают, бесшумно подошел и встал за дерево, прислушиваясь к разговору. А беседа была очень интересной. Бойцы, густо перемежая свою речь матом и феней, наезжали на лейтенанта. Летеха, небольшого роста крепыш, на вид лет двадцать, не больше, слушал маты и угрозы в свой адрес совершенно спокойно. От этого спокойствия бывшие уголовники заводились все больше и больше. И вот самый здоровый из них по кивку старшего, худого и какого-то словно выжатого мужика, решил ткнуть лейтенанта раскрытой пятерней в лицо. Но не тут-то было! Поймав руку, летеха врезал борзому бойцу по печени и ловко перекинул его через себя. Самбо видно занимался пацанчик. Остальные гурьбой навалились на командира, но тут уже я решил вмешаться. Выскользнув из-за дерева, без затей влепил двоим ближним ко мне по стриженым затылкам. Те кулями осели на землю. Лейтенант же к этому времени успел уронить своего. Блин! Вот что всегда раздражало в этой мразоте, так это то, что, почуяв силу, они так быстро переходили из состояния крутых яиц к состоянию немощной падали, что даже оторопь брала. Вот и теперь те двое, которых лейтенант не отправил в бессознательное состояние, увидев, что ситуация кардинально изменилась, начали громко скулить и причитать, не поднимаясь с земли и держась за «страшно» поврежденные места. Моя парочка лежала тихо-тихо и воплями слух не оскорбляла. А взводному видно еще опыта мордобойного не хватает… Пока летеха с удивлением разглядывал неизвестно откуда появившегося командира, я напустил на себя суровый вид и спросил:

— Лейтенант, что здесь происходит?

Быстро подобрав упавшую во время драки пилотку, тот надел ее и, встав по стойке смирно, доложил:

— Лейтенант Смирнов! Провожу беседу с бойцами!

— Ну и как успехи?

— Только начал товарищ капитан!

Однако… Молодец летеха, такого запугать — четверых уголовников мало будет. Достав папиросы, предложил закурить Смирнову.

— Спасибо, не курю товарищ капитан!

— Да расслабься ты, Смирнов. Чего на весь лес-то орать? Давно из училища?

— Месяц как выпустился.

— А с этими — что? — Я пихнул ногой снова запричитавшего бойца: — Из новеньких уголовников?

— Так точно, товарищ капитан.

Нет, с нормальными людьми казенно-уставным языком общаться не могу. Поэтому протянул руку и представился:

— Меня зовут Илья Лисов, а тебя?

— Владимир Смирнов, товарищ капитан.

— Вот что, Володя, давай без чинов и рассказывай, что тут произошло.

Произошло то, что я и предполагал. Уголовный сброд, которого оказалось довольно много во взводе Смирнова, сбился в банду и начал пытаться установить свои порядки. За пять дней, что они пробыли на передовой, успели запугать сержанта, начали угнетать остальных бойцов, а вот теперь пытались наехать на взводного, который хотел прекратить это безобразие мирным путем. После объявления внеочередного наряда самые наглые из них решили «поговорить» с оборзевшим по их понятиям лейтенантом.

— И много у тебя во взводе таких ухарей?

— Одиннадцать человек. Но воду мутят, как будто их все тридцать.

— Ротному почему не доложил?

Тут Смирнов неожиданно засмущался, а потом попытался объяснить, что командир взвода именно он, и какой же он взводный, если бойцов обуздать не сумеет. Хе! Нравится мне этот пацан все больше и больше. Единственно, опыта ему немного не хватает. С такими волками нельзя себя вести, как с обычными людьми. Сегодня он бы их, конечно, раскидал, но вот во время возможной завтрашней атаки поймал бы пулю в спину. Эта падаль унижения не прощает. Так и сказал летехе.

— А что же делать?

— Как что делать? — Я удивленно поднял брови. — За нас уже все уставом решено. Имело место нападение на командира. Причем с целью убийства.

Кивнув на выбитый у второго нападавшего на Смирнова нож, продолжил:

— Так что, по всем законам военного времени, светит этим орлам вышка.

Поскуливающий, но прислушивающийся к разговору урка взвыл и попытался вскочить. Пришлось его укладывать быстрым ударом в ухо. Второй лежал тихой мышкой и опрометчивого поступка своего кореша решил не повторять.

— Так что, Володя, двигай в свое расположение, бери бойцов и пусть этих будущих жмуриков пока на губу тащат. Те, кого я оприходовал, раньше завтрашнего не очухаются. Не на себе же их нам переть?

Смирнов сбегал за бойцами и, когда арестованных уволокли, я решил сходить к его ротному. Тот оказался крепеньким парнем лет двадцати пяти, с орденом Красного Знамени и желтой нашивкой за ранение на выгоревшей гимнастерке. Пообщались. Оказывается, как и положено хорошему ротному, он знал о ситуации у Смирнова. Но пока никаких шагов не предпринимал, давая командиру взвода проявить себя. Выслушав мой рассказ, решил, что командир проявил себя достаточно и вполне достойно. Он и раньше держал на примете нового взводного, а сейчас был только рад услышать со стороны, что не ошибся.

А уже к вечеру следующего дня всех четверых нападавших расстреляли… Я же решил провести профилактическую беседу с остальными. Уголовники были сильно подавлены быстротой и жестокостью наказания, поэтому слушали внимательно и не вякали. Мне просто нужно было довести до них мысль, что жизнь их взводного и их теперь взаимосвязаны. Урки, услышав это, сильно заволновались. Самый смелый из них, здоровый детина, метра под два ростом с косым шрамом через щеку, удивленно пробасил:

— Так что же, гражданин начальник, если нашего командира в атаке убьют или он пулю шальную словит, нам сразу решку наведут? Не по закону это…

— Не волнует. Закон здесь устанавливаю я. Вы вон пытались установить свой и теперь будете расхлебывать. Вели бы себя как люди, так и отношение было бы соответственное. А теперь хоть собой Смирнова закрывайте, но если с ним что случится, вы его надолго не переживете. Я сказал. А что мое слово значит — у людей поспрашивайте…

И уже уходя добавил:

— На месяц вам эта епитимья. Потом живите как получится.

Видно, ограничение сроков ответственности несколько взбодрило бойцов. Во всяком случае, с физиономий сошло обреченное выражение. А я двинул к себе, думая, что на это время Володю от разных подлян прикрыл, а через месяц новоприбывшие уже оботрутся и им в голову никаких пакостей не придет.

Еще через три недели начались дожди и наступила настоящая осень, со слякотью, промозглостью и вечно больными зубами Пучкова. У него к перемене погоды перманентные флюсы выскакивают. Это уже примета такая — если Лехина морда потеряла симметричность — жди скорых холодов. Да и у меня в организмах что-то не то начало происходить. Я уже привык, что на мне не то что как на собаке все заживает, а гораздо быстрее. Но вот в последнее время эта особенность все больше и больше стала давать сбой. И царапины с ушибами стали гораздо дольше болеть, а когда себе занозу под ноготь вогнал, то через три дня в госпиталь пришлось идти, с пальцем, распухшим как сарделька. Стрелять в ногу, для проверки своих регенеративных способностей, конечно, не стал, но вот посещение госпиталя из-за занозы заставило сильно задуматься. Похоже, капец суперспособностям приходит… Теперь бы только, как в ужастиках показывали, не состариться в пять минут до состояния мумии. То-то Гусев удивится… Но ничего подобного не происходило, и я успокоился. Выходит, теперь, во всяком случае телесно, ничем от остальных не отличаюсь. Жалко, конечно, но с другой стороны… и хрен с ним, все равно ничего с этим поделать не могу.

C приходом холодов настало интересное время. На последнем совещании Колычев дал отмашку. У нас, на Южном фронте, уже была практически восстановлена численность террор-групп. Дней через десять они очередной раз пойдут по тылам. Назад уже возвращаться не будут. Их подберет гвардейский конный корпус Осликовского. А когда немцы в погоне за кавалеристами, творящими резню у них в тылу, начнут снимать дивизии с фронта, ударят механизированные корпуса, за которыми в прорыв хлынет пехота. Как и куда будут нанесены основные удары, я не знал. Не знал и стратегических задач этих ударов. Но о том, что наши собираются применить немецкую тактику танковых клиньев, совмещенную с ноу-хау чисто советских военных достижений, догадывался. И кажется, мог себе представить размеры будущего котла, в который может попасть вся группа армий «Центр». Это даже не котел получится. По размерам, наверное, целый бассейн. Хотя такое слово в армии и не применяют. Вот только удержим ли такую прорву войск в окружении — я сомневался. Хотя фиг его знает, как все повернется. Силищу-то накопили немеряную. И количественно и качественно. Вон, в последнем прибывшем к нам мехкорпусе было два полка новеньких тридцатьчетверок. И не простых, а с какой-то новой пушкой. Калибр 76 миллиметров, но вот баллистика — гораздо лучше прежней. Причем прибыли с рембатами, зенитным прикрытием, летучками и тягачами. И все это на гусеницах. Только наливники были колесными ЗиСами. А общаясь на совещаниях с танкистами, узнал, что в тылу они уже видели новую самоходку. Со 152-миллиметровым орудием, на базе КВ. Но это пока экспериментальный вариант. А вот самоходки с 85-миллиметровым орудием на базе Т-34 уже прошли испытания, и их начали массово шлепать на Урале. Надо же какой оперативный ответ на мои слова по поводу «Тигров» и «Пантер»! Фрицы своих кошек еще только обкатывают, а у нас уже противодействие им поставлено на поток. Поинтересовался, почему же на тридцатьчетверку сразу не воткнули 85-миллиметровое орудие? Один толковый зампотех объяснил, что для этого надо не только новую башню ставить, но и корпус переделывать, увеличивая в нем погон для этой башни. Работы уже ведутся, и через полгодика такая машина, возможно, и появится. Блин! Через полгода и у фрицев тоже много чего появится… Похоже, немного не успеваем. Да и на СУшку сразу надо было втыкать 100 миллиметров. Я же верховному говорил… Но там, видно, тоже что-то не заладилось. Правда, эти новинки, что сейчас пришли, превосходят все, что у нас из техники существует. И если с умом действовать, то даже эти тридцатьчетверки, с «Тигром» если не на равных, то хоть не в одни ворота бороться смогут.

В воздухе носился запах будущих изменений и перемен. Даже те, кто и не догадывался о наступлении, оказались вовлечены в круговерть его подготовки. Но таких недогадливых было все меньше и меньше. Народ был достаточно тертый и понимал, что скоро начнется. Уже самый простодырый боец интересовался у командиров, когда же наступление. И вот террор-группы ушли в немецкий тыл. Мы тоже рвались туда всей душой, даже Леха, панически боявшийся зубных врачей, привел свою пасть в порядок и, глядя преданными глазами на нас с Гусевым, всячески демонстрировал свою боеготовность. Мы же зайчиками скакали за Колычевым, но он нас жестко обломил. До этого молчал гадский папа, и мы не теряли надежды. А командир, видимо, просто не хотел себе нервы портить и поэтому категорическое нет сказал уже в последний момент. Все наши крики и возмущения были проигнорированы. Тогда мы жутко обиделись и демонстрировали свои обиды целых два дня. Общались с командиром исключительно по уставу, безостановочно козыряя и рубя строевым шагом. Но это моментом прошло, когда корпус Осликовского, легко взломав оборону немцев и не вступая в мелкие стычки в дивизионных тылах, вышел на оперативный простор. Колычев, собрав нас, сразу завершил все игры.

— В общем, так, товарищи командиры. Через пять дней начнется. Поэтому вы должны быть постоянно при мне. Так что никаких похождений по бабам (это он мне и Гусеву), по знакомым (это он мне) и по летным столовым (это он Лехе). При наступлении выдвигаться будем с корпусом Брусникина. Это направление главного удара. Наладьте взаимодействие. Выясните, где и как планирует расположиться штаб, ну и вообще. Только без водки и мордобоя!

Колычев пристукнул ладонью по столу и, глядя на наши довольные морды, продолжил:

— А вы все боялись, что в тылу останемся. По-человечески со мной разговаривать не хотели, хаяли всячески.

Тут мы наперебой завопили, что это мы не со зла и что лучшего командира и не желали. Иван Петрович разулыбался и, взяв карандаш, склонившись над картой, начал уже серьезно ставить боевую задачу…

Пять дней пролетели очень быстро… Ранним утром, еще в темноте послушав почти часовую артподготовку и доносившийся с передовой слитный рев, в котором даже нельзя было угадать русского «ура!», загрузились в свой транспорт. А еще через час увязались за выдвигающимся штабом генерала Брусникина. Ставке нужны были самые свежие, самые точные сведения о том, как будет развиваться наступление, и поэтому мы шли практически за передовыми частями. Гусев достал из вещмешка флягу и, булькнув в колпачок, протянул его мне. Я взял и, стараясь не расплескать налитого на кочках, оглядел народ.

— Ну что, славяне? Вперед — на Запад!

Глава 13

Ба-бах! С потолка посыпалась бетонная крошка. Марат наклонился, прикрывая от пыли котелок, в котором решил заварить чай. Я, лежа на большом матрасе, неизвестно кем притащенном в наш полуподвал, приоткрыв глаз, следил за кашеварящим Шарафутдиновым. Хоть кипятку похлебать, и то дело. Третий день мы воевали без горячей пищи. Хорошо еще вещмешок с сухарями, заныканный хозяйственным Пучковым, не потерялся. А в городе творилось черт те что. Слоеный пирог. Да был бы еще город, понятно… Но вот Богодухов городом назвать было тяжело. Непомерно разросшаяся деревня. Хотя и четырехэтажки встречаются. Вот в подвале одной из них мы и отдыхали. А после того как эта поганая самоходка раздавила нашу полевую кухню, отдыхать приходилось на голодный желудок. Правда, долго после этого она не проездила. Леха, глядя совершенно круглыми глазами, как StuG.III, она же «артштурм» подмяла под себя кухню, сразу выбросившую в морозный воздух облако пара, издал горлом странный звук и, не пригибаясь рванул к месту преступления. Похоже, главный желудок нашей группы впал в полное отчаяние от перспективы очередной раз остаться голодным. Кричать было бессмысленно, и я с Бахой и еще четырьмя незнакомыми пехотинцами понеслись следом, на ходу отсекая от самоходки немецкую пехоту. Пешие фрицы, попав под фланговый огонь, сначала заметались, а потом отошли к развалинам церквушки. Пучков же, добежав до медленно ползущего «артштурма», с ходу швырнул гранату под гусеницу. Попал удачно— гусянка слетела. А потом, вскочив после взрыва, ловко запрыгнул на броню и сунул в приоткрытый люк две феньки — одну за другой. Повезло гаду прожорливому — боезапас не рванул, только из распахнутого двойным взрывом люка к небу поднялся дымок. Добежав до недвижимой самоходки, попадали за ней и начали отстреливать немцев, опять полезших от церкви. Но минут через пять в тылу у фрицев появилась наша пехота, и это сразу сбило наступательный порыв немчуры. Человек пятнадцать из них успели убежать, а еще трое, пометавшись, поняли, что дело швах, и, побросав винтовки, задрали руки. Влепив вечно голодному Лехе подзатыльник, пошли к нашей кухне. Возле нее уже задумчиво стоял повар Степаныч, успевший во время самоходного наезда смыться. Пучков, глядя на разлитое по грязному снегу варево, голосом ослика Иа, глядящего на лопнувший шарик, спросил:

— А что это было?

— Гуляш был…

Повар повздыхал, глядя на смятое орудие производства, но потом твердо пообещал что-нибудь придумать. Степаныч был мужиком ушлым, и в его способности найти выход я не сомневался. Правда, вот уже третий день никакого варианта ему не подворачивается….

— Илья, чай будешь?

Открыв оба глаза, увидел подошедшего Марата с дымящейся кружкой.

— Спрашиваешь!

Забрав слегка погнутую посудину, грея руки, начал прихлебывать кипяток, вспоминая, как все начиналось…

Стратег из меня все-таки никакой. Ставка вовсе не собиралась устраивать котел-бассейн всей группе армий «Центр». Проломив оборону, наши за первые два месяца наступления подошли к Курску и Смоленску, только создавая угрозу окружения. Фрицы намек поняли и после того, как под Вязьмой была практически полностью уничтожена окруженная группировка, неспешно откатывались на Запад, правда, огрызаясь все сильнее и сильнее. Зато на севере и на юге дела творились гораздо более солидные. Была взята Печенга, Петрозаводск, Выборг, бои шли уже под Псковом. А у нас на юге, Юго-Западный и Крымские фронты сходящимися ударами взяли Днепропетровск и подходили к Полтаве, отрезав-таки армию Паулюса от основных сил. Видно, планида у него такая. Не мытьем так катаньем кирдык его армии светит. Не под Сталинградом, так под Харьковом. До них, похоже, только сейчас весь ужас положения стал доходить. Гитлер-то еще осенью развонялся до невозможности и запретил оставлять Харьков. Вот там сейчас и идут основные бои. А так как зима в этом году вообще запредельно холодная, то фрицы, оставшиеся без теплого обмундирования, потихоньку вымерзают. Да и с горючкой у них напряги. Сдержав два мощных удара немцев, направленные на вызволение неудачливого командующего 6-й армией, наши прочно удерживали позиции по реке Ворксла на севере и в районе Кировограда на юге. Тут еще Черноморский флот совершенно неожиданно для всех устроил налет на Констанцу. Левитан в сводке минут пять только названия кораблей перечислял, что в походе участвовали. Мореманы пожгли у румын нефтяные терминалы и ушли практически без потерь. Погода была крайне хреновая, поэтому немецкие самолеты и не сумели устроить мстю. Да и на Балтике, кстати, началось активное траление немецких минных полей. Похоже, там тоже чего-то готовится.

А в этом самом Богодухове поначалу было спокойно. Здесь мы и расположились, после того как вышибли немцев из города. Пять дней назад Колычев с Серегой умотали в Москву, то есть Иван Петрович в Москву, а Гусев в Балашиху. Ну а еще через день — началось… Из окружения пыталась пробиться очередная группировка, и бои в этом городке по напряжению стали приближаться к харьковским, что были в начале зимы. Ей навстречу выдвигался Манштейн, с остатками своих танков, тех, что не пожгли во время предыдущих ударов. Но опять застрял. Нарвавшись на бригаду тридцатьчетверок, которые при поддержке новых СУ-85 расколошматили две трети немецкой техники, фрицы слегка охренели. «Тигров» у них еще не было, а модернизированные «четверки» даже с новыми орудиями не могли тягаться с истребителями танков. Зато те, кто остался под Харьковом, всеми силами рвались соединиться со своими. Правда, не как наши в сорок первом — разрозненными толпами, зачастую без командования и связи. Немцы и здесь проявляли склонность к орднунгу. Пробивались, не теряя взаимодействия с остальными частями. Поэтому пресечь такие попытки стоило нам большой крови…

Возле лестницы послышались голоса, и в подвал ввалился Степаныч. Все головы сразу повернулись к нему. Повар разгладил усы и, гордо оглядев народ, сказал:

— Ну что, товарищи бойцы и командиры. Обед доставлен!

Вот так ни фига себе! Мы ломанулись на улицу. Там уже вовсю гремели котелками пехотинцы и какой-то незнакомый мужик в немецкой шинели щедро отсыпал каждому, быстро орудуя большим черпаком. Вот те на… откуда у нас взялась немецкая кухня? Да еще и фриц с поварешкой? Наш повар объяснил, что это он и ребята со второго батальона после проведения грамотно спланированной и тактически безукоризненно исполненной операции захватили сей трофей прямо из-под носа у немчуры. Тевтонцы, видя, что обед тырят прямо изо рта, ломанулись в погоню. Но через квартал нарвались на плотный огонь засадного взвода и вынуждены были отступить. Бонусом к кухне на колесах оказался немецкий кашевар. Помощников у него ухлопали, а немецкого шеф-повара Степаныч лично гнал пинками перед собой. И теперь, припахав пленного на раздаче, наш героический работник кухни рассчитывал стрясти с него массу разных рецептов, так как немец был не просто человеком, прошедшим армейскую школу поваров, а на гражданке работал в ресторане в Мюнхене.

— Степаныч, как ты это у него узнал? Ты же по ихнему ни бум-бум?

— А я все больше жестами….

Наш кормилец, хитро улыбаясь, погладил здоровенный кулак. Тут и я разглядел, свежий фингал у фрица под глазом. А вспомнив анекдот в тему, как наши кузнецы раскрыли-таки секрет дамасской стали, начал ржать. Узнали они его очень легко — без всяких долгих проб и опытов. А просто, подойдя с горячими щипцами к пленному персу, знающему тайну, предложили:

— Ну что басурманин — давай рассказывай!

Захлебываясь смехом, рассказал анекдот остальным, для доходчивости показывая на Степаныча и заискивающе улыбающегося немца. Тут уже ржать начали все. А что — живые, сытые, чего еще солдату надо? Но с другой стороны, примета — кто много смеется, тот потом поплачет, — сработала. Этим же вечером меня чуть-чуть не ухлопали резвые немецкие окруженцы…

В Богодухов подошли свежие части для уничтожения прорывающейся группы, и мы уже было вздохнули с облегчением, но вот нарвались. Причем нарвались на эсэсовцев. Эти козлы воевать умеют и в плен стараются не попадать. Не любят их в плену, до смерти не любят. Поэтому дерутся умело и до последнего. И вот сейчас, возвращаясь в свой подвальчик, в сопровождении группы пехотинцев, повернув за угол большого дома, нос к носу столкнулся с детиной в зимнем камуфляже. За ним виднелись еще несколько фигур. Влепив стоящему передо мной стволом под ложечку, засадил длинной очередью по остальным. Но отскочить назад не успел… По ноге как кувалдой влепило, и я сразу упал. Боли сначала даже не ощущалось. Сгоряча попробовал вскочить, но нога подогнулась. На этот раз брякнулся на спину. А вокруг уже кипела драка. Наши дернулись вперед, пытаясь вытащить меня, а фрицы ломанулись, рассчитывая прорваться. Стрельбы почти не было, потому что все сразу перемешались. В темноте раздавалось только пыхтение, маты, крики да буцкающие удары. Наступивший на меня немец чуть дух не вышиб, но я ему отомстил, ударив здоровой ногой по коленке. Влепил удачно, потому что этот мамонт упал рядом, заходясь в крике. И тут, из пролома, вылезли еще человек десять. Ситуация сразу повернулась не в нашу пользу. Рванув из разгрузки гранату, завопил:

— Ложись!

И кинул ее в молча бегущих к нам фрицев. Бабахнуло хорошо. В смысле кинуть получилось удачно. Прямо под ноги набегающим. Трое упало, и в этот момент заговорил ППШ. Баха Абаев, наш следопыт с Алтая, садил по нападавшим на расплав ствола. Ввиду маленького роста и субтильного телосложения, он как-то сразу выпал из драки и, подпрыгивая возле подъезда, не решался открыть огонь, из опасения зацепить своих. А увидев отдельную толпу фрицев, среди которых не было фигур в наших шинелях и полушубках, сразу показал себя во всей красе. Упало трое эсэсовцев, потом еще двое, а потом возле меня упала граната. Немецкая колотушка. Будь нераненым, успел бы к ней подскочить и откинуть — у нее запал долго горит. Но только и смог, что перевалил через себя орущего фрица, которому я ногу сломал, пытаясь хоть как-то им прикрыться. Успел даже крикнуть:

— Граната!

Больше ничего сделать не смог. Взрыва даже не услышал, просто звук, свет, боль и прочие ощущения, как будто выключили. И все…

* * *

…Больницей пахнет. Интересно — я здесь или уже там? Открыл глаза. Белый потолок. Тихо. Не совсем, правда, тихо, голоса доносятся, но не разобрать, что говорят. Лежу на койке. Посмотрел направо и, увидев висящую на стене тарелку радио, понял — я еще здесь. Голова была тяжелая и сильно вертеть ею не получалось. Насколько мог — огляделся. Палата большая, но стоит всего четыре койки. Три из них пустые. А у меня помимо ноги замотаны голова и плечо. Сомнений, что я в нашем госпитале, даже не возникало. Немцам было не до раненого русского, чтобы его в плен брать да еще и до санчасти переть. Попробовал шевельнуть рукой, но в грудь прострелило такой болью, что опять вырубился. Когда очнулся, возле себя увидел бабусю в белом халате и платке. Бабка, узрев, что я лупаю глазами, сразу заулыбалась и, поинтересовавшись здоровьем, дала попить. Вот! Оказывается пить сильно хотел, даже когда без сознания валялся. Потом, видя, что я начал ерзать, ловко подсунула под меня утку. Лежа, такие дела делать не привык, поэтому минут пять просто лежал, сосредоточенно сопя. Санитарка пыталась подбодрить, но это еще больше отвлекало. В конце концов попросил бабусю выйти.

— Ой, сынок, да ты никак стесняешься? Я, конечно, выйду, но ты привыкай, своими ногами до уборной тебе еще не скоро ходить придется.

Да уж… то, что заметил еще осенью, теперь предстало во всей красе. Организм стал совсем обычным, со всеми вытекающими отсюда неудобствами. Выходит, что об ускоренном выздоровлении придется окончательно забыть… После медсестры пришел доктор. Чем закончился бой, он, разумеется, не знал. Зато знал, что меня привезли с аэродрома и целый полковник ГУГБ НКВД имел насчет свежедоставленного раненого беседу с начальником госпиталя. Сам госпиталь находится в городе Лиски, а я в генеральской палате, поэтому соседей у меня нет. Из ранений — помимо дырки в ноге имею контузию и множественные осколочные. В голову, грудь и плечо. Лицо почти не затронуто, и то что глаза на месте — должно меня радовать. А лежу я здесь уже пятый день. Потом он попросил заткнуться и, воткнув в уши эту хреновину, которую каждый уважающий себя врач таскает на шее, заставил дышать и не дышать. После чего меня уволокли на болючую перевязку.

…М-да… быть раненым — невыносимо скучное занятие. Тем более когда валяешься один в палате, где и поговорить не с кем. На просьбу перевести в другую, доктор сказал, что не положено, а медсестра добавила, мол, госпиталь в связи с наступлением переполнен и мне гораздо лучше выздоравливать и набираться сил в тишине, а то в других палатах из-за криков и стонов раненых спокойно спать не получится. После этих слов у меня точно спать спокойно не получилось. Чувствовал себя эдаким привилегированным снобом. Ныл и канючил до тех пор, пока сразу после нового 1943 года, ко мне не подселили двух соседей. Майора танкиста и подполковника летчика. Танкист с контузией и осколочными, а летун с переломами— неудачно на вынужденную сел. Стало гораздо веселей. Парни оказались компанейскими, и время полетело быстрей. Было очень интересно послушать их мнение о новой технике, что у нас, что у фрицев. Да и рассказы о геройских похождениях тоже были завлекательны. После того как я представился штабным, они, форся перед «тыловиком», столько лапши на уши навесили, что только глазами хлопал. Правда, байки рассказывали мастерски, поэтому слушал с удовольствием. А в начале февраля танкист, вернувшись с перевязки, суетливо подскакивая и радостно чего-то выкрикивая, сразу включил радио. Там шло очередное выступление Левитана. Полный разгром окруженной группировки под Харьковом. Около двухсот тысяч пленных во главе с командующим. Х-хе!.. Паулюсу, похоже, на роду написано к нам в плен попасть, как бы история ни менялась. И ведь тоже, чин генерала-фельдмаршала получить успел. Ну, тем приятней было его захомутать. А вообще на фронтах складывалось очень интересно. Наши взяли Кировоград, и на севере шли бои за Витебск. Фронт выгнулся гигантской дугой. То есть только в центре было достаточно сильное сопротивление. А вот по флангам Красная Армия давила со все нарастающей мощью.

На очередной процедуре присутствовала стайка выпускниц медицинского института. Когда меня привезли в перевязочную, старшая медсестра подвела их к моей взбодрившейся от вида девочек фигуре.

— Обратите внимание, товарищи. Этого раненого оперировал Густав Карлович. У него своеобразный способ «штопки». Видите, как идут швы? Это немецкая школа.

Четыре девчонки сунули нос в немецкую школу штопки, а я почувствовал смутное волнение. Потом одна из них, увидев что-то интересное для себя, спросила:

— А шовный материал?

— Тоже немецкий. Во время наступления к нам попало некоторое количество немецкого медицинского оборудования. Работа с трофейным материалом требует некоторых навыков, а Густав Карлович ими обладает в совершенстве. Поэтому он и взялся их использовать.

Блин! Мало того, что как-то не по-русски залатали, так еще и эти девчонки лезут, щупают, дышат… У черненькой торчащая перед моим носом грудь только что халат не прорывала! До этого меня только почтенные матроны перевязывали… Смутное волнение, ощущаемое раньше, переросло в видимое беспокойство. Причем видимое невооруженным глазом. Молодые врачихи прыснули, а старшая медсестра, не моргнув глазом, сказала, что это нормальная реакция организма и чтобы они привыкали. Обращаясь уже ко мне, добавила:

— Ну что вы насупились? Радоваться надо — вот видите, все работает. Значит, контузия на самую важную для вас, мужиков, функцию не повлияла.

Я и сам знаю, что не повлияла… Только вот сижу сейчас как дурак, красный и смущенный… Хотя, конечно, и радуюсь, а то мало ли как бы оно повернулось. Бегал бы как тот грузин в поисках мацони…

Еще через две недели, когда я уже начал чувствовать себя забытым и покинутым, нарисовались Гусев с Шарафутдиновым. Сначала за дверью услышал возмущенный писк медсестры, а потом довольное ржание. Этот смех нельзя было спутать ни с чьим другим. Так только Серега может ржать, после того как ухватит барышню за филейные части — счастливо и самозабвенно. А через секунду в дверь скользнул наш подрывник, за которым топал Гусев. Майор орлом оглядел палату и еще с порога начал вопить:

— А вот и наш сокол сизокрылый! Отощал, позеленел, но к сестричкам пристает, мне уже рассказали. Значит, все нормально! Жить будешь долго и счастливо!

И мужики осторожно, чтобы не зацепить плечо, принялись меня тискать, попутно выставляя из вещмешка разные вкусности. Потом Серега извинялся, что так долго ко мне вырваться не могли, но я его особенно не слушал. Расчувствовался, блин, так, что аж отвернуться пришлось. Соседи по палате деликатно вышли покурить, а мужики стали рассказывать последние новости. Их было не так уж много. Судя по тому, что наши группы сейчас разнюхивали обстановку в районе Николаева, то, похоже, следующий удар будет нанесен именно туда. Рассказали и чем закончился мой неудачный ночной бой. На шум стрельбы вовремя подтянулись пехотинцы и немцев сумели отогнать. Меня же сначала отправили в ПМП, а потом уже в тыл. Как раз успел вернуться Колычев, который очередной раз показал себя отцом-командиром и полетел со мной. Еще рассказали, что в Ярославле и Ульяновске будут строиться заводы по производству «студебеккеров» и «доджей 3/4». Чем наши уломали американцев и что за это пообещали, парни были не в курсе, но строительство уже идет вовсю. Это Гусев в Балашихе узнал от парней, которые новую самоходку курсантам показывали. Совершенно новую. С орудием 100 миллиметров. Но фронте уже несколько раз мелькали «Тигры», и весь наш технический парк сразу стал проигрывать в классе. Что тридцатьчетверки с новым орудием, что самоходки с 85-миллиметровым. То есть они, конечно, могли бороться с бронированной кошкой, но при этом соотношение потерь было 1:8, причем не в нашу пользу. Давала о себе знать гораздо лучшая оптика, а также запредельная дальность и бронепробиваемость 88-миллиметровой дуры, установленной на T.VI. Да и в небе появился какой-то новый «фокке-вульф». Вернее, его модификация. Валит наши МиГи и ЯКи, только шум стоит. Я, правда, от соседа летчика про этот самолет уже слышал. Слышал также и то, что у нас пытаются довести до ума новый ЯК с улучшенными характеристиками. Как летными, так и в вооружении. Потом Серега хлопнул себя ладонью по лбу и извлек из второго вещмешка форму. Обычную полевую, но с погонами! На ней были прицеплены все мои регалии, которые я во избежание потери держал у наших радистов. Оказывается, в начале февраля вышел приказ по армии — о переходе на новую форму и введении единых званий. Погоны были еще огромным дефицитом, но мужики постарались их добыть для меня. Самим не досталось, но о товарище позаботились. Очередной раз растрогавшись, поблагодарил друзей.

— Ну так ведь тебе, как болеющему, нужны положительные эмоции. Вот и расстарались.

Гусев подмигнул и добавил:

— Себе мы по приезде тоже добудем, ты не сомневайся!

— Да я и не сомневаюсь. А когда вам назад?

— Епрст!

Серега глянул на часы и начал ускоренно прощаться. После того как они убежали, в палату вернулись майор с подполковником.

— Давай, мужики, угощайтесь.

Я кивнул на тумбочки, на которых горой высились продукты.

— Вот это дело, а то без доппайка ноги можно протянуть! Хорошие у тебя друзья, капитан!

Майор, потирая руки, двинул к вкусняшкам, но потом остановился. Проследив направление его взгляда, внутренне усмехнулся. А разглядывал он мою гимнастерку, аккуратно разложенную на стуле. Там было, на что посмотреть. Боевик, Красная Звезда и в заключении — орден Ленина со Звездой. Не хватало только моей, потерянной еще в Крыму Отважной медали. Но и без нее набор впечатлял. Летун, глянув туда же, только присвистнул:

— Говоришь, все больше по тылам отсиживался? Да в штабах? В свете вновь открывшихся фактов возникает вопрос— по чьим тылам отсиживался? А, товарищ капитан?

Рассмеявшись, глядя на ошарашенную физиономию Вити-танкиста, ответил:

— Ну да, по тылам, а по чьим — вы же не уточняли? Ладно не парьтесь, лучше давай порубаем, а то у меня уже слюнки текут.

Ну и порубали. Чем бог, в лице Сереги и Марата, послал. Пожалели, что запить практически нечем. Но с красивой бутылки трофейной граппы ослабленные организмы развезло конкретно. Так что нам хватило. Мужики меня начали стыдить за то, что их наколол и заставил себя за штабного держать. Я отшучивался. Потом обсудили введение погон, потом перспективы продолжения наступления, потом медсестер Иру и Ларису, потом пришел врач и дал всем звездюлей. Прооравшись, забрал вторую бутылку и новую форму, сказав, что в палате держать это все не положено. Забирая, разглядел на форме Золотую Звезду и, смущенно хмыкнув, сказал, что бутылку отдаст послезавтра, на день Красной Армии. Продукты же заберет медсестра, чтобы не пропали в тепле, и тоже выдаст их на праздник.

А еще через месяц я ехал в лимузине на подмосковную дачу Лучшего Друга Советских Детей. Ко мне, еще за неделю до выписки, пришел представитель местного НКГБ и лично в руки дал предписание, обязывающее через восемь дней прибыть в Москву. Получив подпись в корешке, он протянул листок бумаги с номером и сказал:

— Вот мой телефон. Когда будете готовы, позвоните, за вами придет машина, которая отвезет вас на аэродром.

После чего, откозыряв, ушел.

Машина действительно появилась после звонка и доставила к самолету. После не очень продолжительного полета, уже на подмосковном аэродроме пересел в другую, которая и привезла меня на знакомую фазенду. Всю дорогу думал — на хрена я понадобился главе государства. Сам на встречу не напрашивался и, что сейчас говорить, не знаю вообще. К сорок третьему году мои знания истории на военном поприще — стремились к нулю. Уж очень сильны были изменения.

Машина подкатила к крыльцу, и я, пройдя всю процедуру передачи из рук в руки, дошел до человека из охраны, который проводил к двери. Постучав, выждал несколько секунд и открыл ее, жестом приглашая войти. Надо же, хозяин кабинета за время, прошедшее с последней встречи, совершенно не изменился. Не то что не постарел, а наоборот — бодрее выглядеть стал. С другой стороны — на фронтах все хорошо, с чего бы ему переживать и плохо выглядеть? Сделав положенные три строевых шага, вытянулся по стойке смирно:

— Здравия желаю, товарищ Сталин!

— А, это вы, товарищ Лисов. Проходите, садитесь.

Дядя Джо, как его называли союзники, улыбаясь, указал, куда мне приземлиться. Подошел к большому столу, но вот садиться не стал. У верховного была странная привычка — зайти за спину сидящему человеку и оттуда что-то спрашивать. При этом вставать не разрешал, показывая рукой — мол, сиди, сиди. И отвечающему приходилось выворачивать шею, чтобы видеть собеседника. Со мной он таких штучек пока не делал, но вот как с другими таким макаром развлекался — видеть уже приходилось. Поэтому, ну его на фиг, лучше постою, подожду, когда он сам сядет. Тем более по уставу не положено сидеть, если старший стоит. Вождь поглядел на мою торчащую возле стула фигуру и, неопределенно хмыкнув, уселся первым. Ну, теперь и мне можно. Сталин несколько секунд молчал, а потом издалека начал разговор. Поинтересовался здоровьем и тем, как сейчас лечат в советских госпиталях. Я даже не знал, что именно рассказывать. Пока бекал и мекал, Виссарионыч, видно, приняв решение, прямо спросил — какие у меня предвидения были после ранения. Хм… Он, наверное, рассчитывает, что после того как Лисова чуть не ухлопали, тот ему прогноз на двадцать лет вперед сразу выдаст. Вроде встряска такая была — круче некуда. Но я уже практически пустой. Последним из значащих вещей был атомный проект. Про все остальное ему уже давно рассказал. Молчание затягивалось, и от этого почувствовал даже некоторое неудобство. Ну что у нас в 1943 году было? Только Курская битва. Но теперь это только название. Будет ли подобное сражение или нет, а главное — где, сказать уже не могу. Хотя ситуация на центральном направлении очень похожа на то, что было в реальности. Вот только на севере и юге она совершенно другая, так что про Курск можно, наверное, забыть. Союзники второй фронт только через год откроют. Что еще может быть?.. И вдруг вспомнил! Тегеранская встреча будет! Правда, о ней знаю в основном по фильму «Тегеран-43», но и этого выше крыши хватит. Вот и начал расплывчато вещать про встречу на Востоке, скорее всего в Иране, лидеров трех держав. Рассказал, что именно от ее итогов будет зависеть открытие второго фронта. Сказал и про то, что Англия собирается его открыть на Балканах, а Америка, которая очень опасается усиления роли Англии, согласится на высадке во Франции. То есть все друг друга очень боятся. Американцы — сильную Европу во главе с Англией, англичане — сильный Советский Союз во главе со Сталиным. Пыжился, вспоминая все, что было известно. Припомнил даже то, что Рузвельт остановился в нашей миссии, а Черчилль по этому поводу сильно злобствовал. Верховный еще долго меня мучил наводящими вопросами, пытаясь выжать побольше, и кое-что даже удалось вспомнить еще. В частности, что немцы попытаются убрать глав правительств, послав три группы своих диверсантов. Даже камикадзе найдут, который заряженный взрывчаткой самолет согласится направить на здание, где будут проходить переговоры. Только вот пока фрицы будут телиться, переговоры уже закончатся.

В конце концов выдохся окончательно. Сталин же выглядел вполне удовлетворенным, хотя и попенял, что, мол, раньше конкретики в предсказаниях было больше. Потом он поинтересовался, могу ли я сказать про будущие события на фронте. Прокрутив в голове варианты, все-таки решил, что грандиозного танкового сражения не избежать. Ведь вся эта накопленная немцами сила еще никуда не делась и обязательно где-то проявится. Поэтому, встав и глядя прямо в глаза верховному, сказал:

— Товарищ Сталин, я точно не могу сказать, но мне так кажется, что летом, скорее всего, на центральном направлении немцы попытаются взять реванш. Огромные массы войск, при поддержке авиации и нескольких тысяч новых тяжелых танков, попытаются прорвать нашу оборону. Ситуация будет очень тяжелая. Где и когда конкретно все случится — не знаю, знаю только, что это будет и уже сейчас надо принимать меры. Задействовать разведку, попытаться ускорить поступление в войска новой техники.

Сталин слушал меня внимательно, а когда я закончил, сказал:

— Мы предполагали что-то в этом роде. Конечно, жалко, что вы, Илья Иванович, не можете точно назвать место и время наступления, но ведь помимо потусторонних сил, как вы правильно заметили, у нас еще есть агентурная и войсковая разведка.

При этом еще и подмигнул мне ободряюще. Дескать, не бзди, Лисов, — прорвемся. Мигающий верховный настолько выбил из колеи, что я смог только глупо улыбнуться в ответ. Потом Виссарионыч как-то быстренько свернул разговор, поинтересовавшись на прощание, не нужен ли мне отпуск для поправки здоровья. Я ответил отрицательно и тем же вечером летел на самолете по направлению к фронту.

Глава 14

— Это еще что за ухари?

Разглядывая в бинокль небольшой хутор, я пытался идентифицировать находящихся там людей. То что не немцы— однозначно. Вроде не полицаи— слишком разномастно одеты и вооружены. Но и на партизан не похожи. То есть как раз внешне похожи, но ведут себя слишком нагло. До Кривуль, ближайшей большой деревни, где расположился немецкий гарнизон, было километров двадцать, и патрули в любой момент на этот хуторок зарулить могли. А эти— даже охранения не выставили. Тут на крыльцо вышел еще один персонаж, и я наконец смог разобрать их принадлежность. Вышедший был одет в мундир цвета хаки, чем-то похожий на польскую форму, и в нечто вроде папахи, на которой даже на таком расстоянии был различим трезубец. ОУНовцы. Вот и довелось свидиться. До этого только слышал об их «геройствах», но живьем боевую группу националистов видел впервые. Лежащий рядом Пучков подал голос:

— Мельниковцы из УПА.

— Да я уже понял, что не теноры из оперного. Ладно, пошли назад, обойдем этот гадючник.

Связываться с трезубоносными поклонниками Нептуна нам резона не было — только лишний раз светиться перед немцами, и мы уже начали отползать, как оттуда донесся крик. Причем какой-то тонкий крик. Опять прилипнув к биноклю, увидел, что на хуторе произошли изменения. Появилось две телеги, на которых прибыло четверо мельниковцев, какой-то старикан, пацан лет двенадцати и, похоже, — молодая девчонка. Рядом с телегой на земле лежал мешок. Тут из телеги скинули человека в летном комбезе, и я понял, то, что принял за мешок, было еще одним летуном. Девчонка рванулась к упавшему, но стоящий рядом урод засветил ей по башке, и она опять вскрикнула. Та-а-ак… Вроде становится понятно, что к чему. Похоже дед с ребятишками нашли наших летчиков, скорее всего, со сбитого бомбовоза. С истребителей по двое в одно место вряд ли падать будут. М-да… нашли они их и куда-то вывезти хотели, а тут нарвались на ОУНовцев. И вышел у них конфликт нешуточный — у деда вся борода в крови. Угу… Судя по грубому дерганью пленных, пинкам и затрещинам, летунов в самом лучшем случае сдадут немцам, а деда с пацаном пришьют. Ну и пацанку тоже, конечно, только сначала позабавятся — вон как мордатый ее уже лапает. Задумчиво разглядывая открывшуюся картину, соображал — ну и какие теперь будут наши действия? Если учесть, что на захваченных людей вылезли посмотреть все — бандитов на хуторе тринадцать человек. То есть двенадцать и какой-то шибздик. Но шустрый шибздик — пацану уже раза два по морде съездил.

— Командир, будем их валить?

Леха с надеждой смотрел на меня. Валить — это, конечно, хорошо… Но если всех спасать, то семи жизней не хватит. Тем более что мы назад с хорошей вестью возвращаемся. Нашли-таки, где и как немцы с нашего участка технику перебрасывают. Они новую ветку проложили. С понтом, для того чтобы доски с лесопилки вывозить. Только вот ночами вместо дров танки грузят на платформы и брусом их маскируют. Мы до самой узловой проследили движение этих платформ. А потом они куда-то на север уходят. Куда именно, точно не сказал ни солдат охранник, ни даже помощник коменданта станции. Сказал только, что до Прилук это точно, а дальше он не знает. И я ему верю — кололи жестко, и зам коменданта уже не столько живым остаться хотел, сколько о быстрой смерти мечтал. Так что из-за каких-то вшивых националистов такими сведениями рисковать не хотелось. Хотя, с другой стороны… нападения они не ждут и, если быстро сработать, то и дернуться не успеют. А куда мы отбитых девать будем? С собой же не потащишь?.. Но с другой стороны, ведь старик их куда-то вез?

— Илья, они летчиков опять на телегу грузят.

Действительно, слабо шевелящиеся тушки летунов закидывали обратно в телегу, и основной мельниковец давал ЦУ троим мужикам, столпившимся возле него. Ага, похоже, в конвое поедут трое. Ладно, решено, на хрена мы спрашивается вообще воюем, если даже своих людей от какой-то мрази защитить не можем? И разведданные не пострадают, потому что в нашей способности справиться с десятком бандитов не сомневался. Повернувшись к остальным, сказал:

— Так, работаем тихо. Игорь, Бахыт, — я кивнул нашим снайперу и следопыту, — ваши те трое, что повезут летчиков. Потом подтягивайтесь к сараю с поломанной дверью. Мы с Пучковым будем зачищать с другой стороны. Глушители оденьте и разбегаемся.

Глушаки у нас были на пистолеты и на СВТ Игоря Сазонова. Так что действовать будем без автоматического оружия. Ну, во всяком случае, до первого выстрела с их стороны. Шуметь я не хотел, опасаясь того, мало ли кто поблизости шарахается.

Пока мы с Лехой кружным путем подбирались к колодцу, телега с летчиками и охраной двинула в путь. Ну, теперь подождем, пока она отъедет подальше, и приступим, а пока здесь, в лопухах, полежим. Националисты тем временем пинками погнали пленных в хату, откуда выходил их командир. Пятеро, в том числе и главный, зашли туда же. Видно, допрашивать будут. Еще трое пошли в соседний дом. Шибздик стал распрягать лошадь, ведя беседу с последним оставшимся. Разговаривали на какой-то дикой смеси украинских, польских и немецких слов. Я такой суржик уже слышал — еще в своем времени. На западе Украины так разговаривают. В Галиции да во Львове. От нормального украинского он отличается так же, как русский от молдавского. Интересно — как здесь эти западенцы оказались? Далековато от своих мест забрались. Когда первый раз, на совещании, рассказывали о том, что нам будут противостоять, помимо немцев, румын и прочей швали, еще и украинские националисты — я не удивился. Кто такие бандеровцы — знал хорошо. Но вот выяснилось, что они вовсе не бандеровцы! Всю эту шушеру возглавляли Мельник и Бульба-Боровец! А когда я поинтересовался, куда же делся самостийный Степан, Колычев с уважением посмотрел на меня и объяснил, что сторонники Степана Бандеры, сидящего в концлагере, сейчас ведут непримиримую борьбу с мельниковцами, и похвалил за мою заинтересованность в теперешних украинских реалиях. Благодарность вообще-то была совершенно незаслуженной. Я про этих Бульб вместе с Боровцами вообще никогда не слышал. Так что в очередной раз осталось только сожалеть, что не исторический факультет в свое время закончил. Пользы было бы гораздо больше.

Ага! Возле сарая шевельнулась трава и появилась Бахина физиономия. Ну, приступим к веселью! Шибздик закончил возиться с лошадью и, смеясь, хвастался, как он ловко мордовал пацаненка. Хотя и самому на вид было лет пятнадцать, не больше. Ну да если взял оружие — ребенком уже считаться не можешь. Пленного парнишку они бы точно не пощадили, и теперь, указав Лехе на цель, я тоже взял крысеныша на прицел. Пук! Пук! Как там, в виденном мной плакате было написано — снайпер бьет издалека, но всегда наверняка! Мы, правда, били всего с тридцати шагов, но то, что наверняка, — это точно. Показав Абаеву на соседний дом и выставив три пальца, дал отмашку. Кивнув, он скользнул к крыльцу. Мы же подскочили к командирской хате. Я к двери, а Пучков к дальнему окну. Постоял, прислушиваясь… Тихо, только из-за двери бубнеж доносится да звуки затрещин. Похоже, паны уже вовсю приступили к допросу пленных. Желательно, конечно, чтобы все они в одной комнате были, но тут уж — как получится. Быстро достав гранату, выкрутил запал и, отломав взрыватель, вкрутил его обратно. Вытащив кольцо, взял в одну руку пистолет, в другую гранату и, выдохнув, спокойно и без криков открыл дверь. Сделав два быстрых шага по сенцам, вошел в комнату. За столом сидел командир и еще один мужик. В углу на лавке — пацанчик с разбитой физиономией. Длинный хлопец держал за шиворот старика, а еще один, видимо, его лупил, но, увидев меня, так и замер с поднятой рукой. Биомать! Еще одного не хватает… девчонки — тоже нет. Но все равно — работаем, отступать поздно! Я широко улыбнулся и со словами: «Здоровеньки булы, друже провидник!» — катнул на стол лимонку.

Со звоном отскочил рычаг, и в гранате хлопнул боек. Главный мельниковец обладал завидной реакцией. Пока все заторможенно пялились на катящийся кругляш гранаты, он очень ловко успел нырнуть под стол. Как будто всю жизнь тренировался. Пук, пук, пук! Трое националистов с дырками в башке повалились на пол. Фу! Длинный гад мозгами всю побелку забрызгал. Быстро присев, еще раз нажал на курок. Прыткий начальник так и остался лежать там, куда спрятался. Дзинь! Пук! В соседней комнате звякнуло стекло. Сделав два шага и опять присев, на секунду глянул туда. Последний, пятый, лежал на полу. Это уже Леха постарался. Завалил мордастого прямо через окно. Девчонка сидела в углу, на сундуке, и круглыми глазами смотрела на меня.

— Свои красавица, свои. Не бойся и сиди тихо.

Красавица, отсвечивая фингалом, кивнула, а я, выскочив из комнаты и сказав то же самое деду, рванул на улицу. Торопился зря. Там уже все было кончено. Абаев с Пучковым осматривали сараи. Во блин… Дольше сомневался, чем у нас вся операция по времени заняла. И трех минут с первого выстрела не прошло. Вот что значит школа! Тут вместе с телегой и ранеными подрулил Игорь. Он нас своей винтовкой издалека подстраховывал, а увидев, что мы спокойно ходим по хутору, тоже присоединился. Подойдя к телеге, убедился, что это действительно два наших летчика. Те уже малость одыбались и, поняв, что передача их немцам отменяется, были очень разговорчивыми. Мои прикидки оказались правильными. Их «пешку» подбили, стрелок-радист погиб, а они выбросились над лесом. Причем крайне неудачно. Штурман сломал себе ногу, а командир ребра. Насколько могли, уковыляли с места приземления. А на третий день неудачливых парашютистов подобрал дед. До его избушки, стоящей где-то в лесу, было далеко, и дедок сходил за лошадью. Вот на обратной дороге их и перехватили мельниковцы. Причем совершенно неожиданно. Летуны даже выстрелить не успели. До недавнего времени, как сказал умывшийся возле колодца дед, этих перцев здесь не водилось. Вообще старик производил странное впечатление. При разговоре бубнил, шамкал, такие слова употреблял, что я и не слышал. Однова, надысь. В общем пень — пнем, но вот острый взгляд, иногда мелькавший из-под густых бровей, заставлял насторожиться. Что именно неправильно было в этом дедке — пока не понял, поэтому просто задавал вопросы.

— И куда же ты их, уважаемый, потом хотел девать?

— Ну дык, подлечились бы малость у меня, не в лесу же увеченных бросать, не по-христиански это, да и ушли бы с богом.

— А ты что — доктор?

— Господь с тобой, мил человек! — Старик аж руками замахал. — В лекарстве совсем не понимаю, но вот лубки поставить смог бы. Хоть какая-то помощь страждущим.

Ну, в принципе логично все объясняет, только что же так внутри свербит. Какое-то несоответствие есть, но я его не могу увидеть. В этот момент вмешалась девчонка:

— Деда Савелий! Ну что же вы так! Это же наши — советские!

Старик досадливо мотнул головой, а я вдруг понял — осанка! Он при разговоре старательно горбился, но иногда разворачивает плечи и совершенно перестает быть похожим на забитого пахаря. Чисто на интуиции спросил:

— Вы, похоже, из бывших?

Дед, плюнув на маскировку, выпрямился и, глядя в глаза, ответил вопросом на вопрос:

— А это что — до сих пор преступление?

— Да нет. — Я пожал плечами. — Просто сначала не понятно было, кто вы такой. Чувствовал неправильность в поведении, вот и спросил. Ну а теперь все ясно. Так что остается последний вопрос — так как мы не сможем раненых взять с собой, у вас есть надежное место, чтобы их укрыть?

— У меня и укроем. Там их сам черт не найдет. На этих-то, — он кивнул на трупы, — мы случайно нарвались, когда я решил по дороге проехать, чтоб увечных не растрясти.

— Понятно… ну тогда разбегаемся. Мы и так время потеряли. Так что спасибо вам и удачи!

Махнув рукой, дал своим ребятам команду выдвигаться. Дед тоже пожелал:

— Ну и вам счастливо добраться.

После чего повернулся и пошел к летчикам. Пацанчик, который был с ним, времени даром не терял, закидывая в телегу трофейные винтовки, собранные у убитых. Надо же — не боится покойничков, хотя совсем малец. Или насмотрелся уже?.. Мы отошли шагов на сорок, когда старик меня окликнул:

— Эй, командир! Погоди!

Я остановился и увидел, что он бодрой рысью бежит ко мне. Подбежал, даже не запыхавшись, и начал говорить:

— Вот что, командир, я понял — вы действительно свои. А то ведь по этой форме пятнистой и не понять ничего. Националисты же между собой рубятся, только головы летят. Так что, когда вы панов перестреляли — это для меня еще не показатель был. А вот когда нас живыми оставили и уходить собрались, точно убедился.

Дед немного помялся и продолжил:

— Те ребятишки, что со мной, — Петька да Татьяна, они ведь ко мне еще в сорок первом прибились. Мать у них под бомбежкой погибла, вот я и подобрал сирот. А отец их — комдив Игнатьев. Ну, это в сорок первом он был комдив, а сейчас, если живой, то уже, глядишь, и до больших ромбов дослужился.

— До звезд, дед. Ромбов-то уже полгода как нет. Погоны мы носим. Старик запнулся и недоверчиво спросил:

— Какие такие погоны?

Я, расстегнув ворот комбеза, продемонстрировал старому, о чем речь. Дед неверящими глазами уставился на мое плечо, а потом вдруг отступил на шаг и, сначала перекрестившись, а потом поправив на голове кепку, вскинул руку в воинском приветствии, надтреснутым голосом сказав:

— Господин штабс-капитан, разрешите представиться! Ротмистр семнадцатого гусарского Черниговского полка Савелий Окунин!

По щекам старого ротмистра, а если по нашему считать, то майора, текли частые слезы. Не замечая их, Окунин так и держал руку возле головы. Ну и что тут делать? Понятно, что мы в разведке, но вот от того, что он мою фамилию узнает, мир не перевернется. Вообще-то, конечно, уходя в тыл, документы и знаки различия оставляли на базе. А я как-то прошляпил. У остальных проверил, а со своей гимнастерки снять, когда комбез надевал, — из головы вылетело. Но как в тему моя забывчивость пришлась! Вон народ — аж до слез впечатляется. Поэтому, встав смирно и передав автомат Пучкову, тоже кинул руку к пилотке и представился:

— Капитан Красной Армии Илья Лисов!

Автомат Лехе передал, потому как по уставу — с оружием не козыряют, а я не хотел, чтобы старый служака подумал, будто у нас армия лохов, правил не знающих. Потом обнял расчувствовавшегося Окунина и сказал, что про командирских детей обязательно доложу. Только вот пусть он мне на карте покажет, где его лесная хибара находится. Смущенно шмыгающий дед отметил точку и, окончательно придя в себя, объяснил просьбу:

— Через нас фронт обратно покатится. И кто его знает, как оно повернется. Вдруг детишек уберечь не смогу.

Потом вдруг опять попросил карту. Я дал. Окунин спросил — есть ли у меня следующий лист. На вопрос «зачем?» ответил:

— У тебя вот здесь краешек болота виден. И обозначено оно как непроходимое. А я тропу знаю. Даже не тропу, а дорогу целую — танки пройти смогут. Я эту дорогу сам нашел. А местные о ней или не знают, или не помнят. Тевтонцы тут никакого удара ждать и не будут. У них укрепрайон, вон видишь, даже у тебя отмечен — по холмам идет. А возле болота только патрули ходят. И то из-за того, что службу они знают хорошо. Так что патрули — просто для подстраховки.

— А какие танки смогут пройти? Легкие? Типа «виккерса»?

Окунин насмешливо хрюкнул и, оглядев меня помолодевшими глазами, ответил:

— Вы, господин капитан, еще «рено» бы вспомнили. Не такой уж я и замшелый, как кажусь. До самой войны новинками техники интересовался. Да и за два года на нее насмотрелся. И на целую и на разбитую. КВ, скорее всего, не пройдут — все-таки тяжелы слишком, а вот для тридцатьчетверки — в самый раз! Максимум в одном месте метров двадцать гати для надежности саперам проложить надо будет.

Блин! Этот гусарский майор оказался просто находкой! Если действительно танки пройти смогут, то укрепрайон с тыла можно в блин раскатать. Наказав старику больше не ввязываться ни в какие передряги, твердо пообещал, что на следующей неделе к нему придут люди с нашей стороны. И летчиков заберут, и детей, и самого Окунина. Он теперь — особо ценный объект. От его сохранности и знаний, возможно, тысячи жизней зависеть будут. Потом, подумав пару секунд, переиграл. На фиг! Лучше самим проводить весь обоз до дедовской замаскированной заимки. Хоть начинающийся дождь и не даст собакам, если такие здесь объявятся, встать на след, но мне так гораздо спокойнее будет. А для еще большего спокойствия решил оставить с ними Абаева, отдав ему вторую рацию и термоэлемент. По пути приглядели хорошую поляну, годную для посадки самолета, потому как весь этот табор пешим ходом вывести не получится. Когда наконец всех устроили, был уже глубокий вечер. Разместили раненых, перекусили. Во время ужина Окунин все расспрашивал меня об изменениях в армии.

— Неужели теперь офицер офицером называется? А комиссар как?

— В пятый раз говорю: и офицер — офицером, и солдат — солдатом. Даже генерал — генералом! Комиссаров теперь нет. Есть заместитель командира по политической части. Называется замполит. Хотя хрен редьки не слаще. Но с двоевластием в армии покончено. Теперь за командиром всегда последнее слово.

— Вот это верно! — Дед даже привстал. — В армии всегда единоначалие должно быть, а то не армия получится, а сброд, цели не знающий. Даже в бандах атаман был один, иначе они долго не существовали. Поэтому немцы и захватили полстраны, что у нас в каждой роте по два начальника было. Точнее, один командир, а другой контролер, право имеющий командирские приказы отменять.

Хм… Савелия Игнатьевича, конечно, занесло, фрицы до Москвы дошли не только из-за этого, но и это тоже было одним из многих факторов наших поражений.

Ну ладно… Посидели, поели, отдохнули — пора и честь знать. Как ни уговаривал Окунин остаться до утра, время поджимало, и, выйдя из дома, попрыгав по привычке, мы куцей цепочкой из трех бойцов втянулись в лес.

* * *

— Ты уверен, что этот старик знает тропу через Марьино болото?

Колычев внимательно посмотрел на меня, крутя карандаш между пальцами. Я ему доложил уже о результатах разведки, а теперь рассказывал о встрече с Окуниным.

— Практически уверен. Врать ему резона не было, да и сам дед доверие вызывает.

— А если немцы тоже этот путь нащупали?

— Никак нет. Окунин рассказывал, что фрицы пытались болото проверить, но чуть не утопли и на том успокоились. Местным он ничего не говорил, так что немцев просветить никто не смог бы.

— Все равно, разведчиков к нему в любом случае надо послать, чтобы они эту тропу своими ногами прошли. И мало ли чего старому померещится. Одно дело человек, а другое танк. Он небось технику только издалека видел…

— Разведчиков само собой, только вот он не просто дед. Ротмистром еще в Первую мировую воевал с немцами. Как был военная косточка, так и остался. И БТ от КВ тоже отличить сможет.

Подробно рассказав о своем разговоре с Савелием Игнатьевичем, закончил словами:

— Так что по любому его вытаскивать надо. Мало того, что с ним два раненых летчика, так плюс еще и ребятишки — дети комдива. А подходящую площадку для самолета мы уже присмотрели.

— Какие еще дети? Какого комдива, откуда они там взялись?

Полковник так удивился, что даже перестал крутить карандаш.

— Это я еще просто не успел доложить. В сорок первом Окунин подобрал двоих детей. Мать у них убило, вот он их и пригрел. А потом выяснилось, что они — дети командира дивизии Игнатьева. Ну, то есть он комдивом перед войной был, а что с ним сейчас — неизвестно…

Хруп! Половинки карандаша упали на стол. Иван Петрович, не замечая этого, расстегнул верхнюю пуговицу и как-то глухо спросил:

— Мальчик и девочка?! Как их звать?! И точно у них мать погибла?

— Так точно! Пацана Петькой, а девчонку Таней. На вид лет двенадцать мальчишке и шестнадцать девушке. А про мать они сами сказали…

— Пятнадцать Танюше должно быть…

Колычев закурил и замолк, глядя в стену. Ни фига себе! Он-то их откуда знает? И, видно, хорошо знает, вон как расчувствовался. Но долго удивляться у меня не получилось. Через несколько секунд командир, с силой вмяв окурок в пепельницу, встал. Глянув на меня какими-то шальными глазами, сказал:

— Мама у них — сестра моя… А с отцом мы еще с Гражданской… — и, махнув рукой, продолжил: — Значит, так. Сегодня — отдыхать. Завтра пойдешь обратно — подготовишь все к встрече самолета…

Не дав договорить, довольно невежливо перебил начальство:

— Там Абаев с рацией. Он и подготовит. Так что можно хоть сегодня лететь. Мы именно этот вариант с ним обговаривали. Вы не волнуйтесь, Иван Петрович. Вытащим их без шума и пыли.

Я улыбнулся, пытаясь подбодрить полковника, а то он уж очень сильно подпрыгивал. Таким взволнованным его крайне редко видел, поэтому вид начальства, находившегося в полном раздрае, был непривычен и даже где-то пугал. Но Колычев не успокоился, а наоборот, приблизившись вплотную и ухватив меня за портупею, истово сказал:

— Вытащи их, Илья. Постарайся. Я знаю — у тебя получится. Этих детей два года назад уже похоронили. И я, и Вовка Игнатьев. Сделай так, чтобы второй раз хоронить не пришлось.

Отцепив Колычева от ремней, силой усадил на стул. Потом, достав из ящика флягу, набулькал командиру в стакан.

Блин! Бразильские страсти. Дон Хуан вышел из комы и нашел троюродного племянника внучатой бабушки! Хотя так ерничаю, чтобы отвлечься. Самого пробрало… Насколько знаю, у командира семьи не было. В смысле жены и детей. Про других родственников никто ничего не слышал. А тут вдруг такое… Майор Миляев, старший у наших радистов, как-то упомянул, что полковник всю родню в июне сорок первого потерял. И больше никаких разговоров на эту тему не велось. Сейчас, выходит, я своим докладом большую часть родственников ему возвратил…

А потом Иван Петрович рассказывал. Как из Кобрина эвакуировались семьи комсостава. Как под Барановичами вырвавшемуся на полдня Игнатьеву показали разбитый эшелон и братские могилы. И как он нашел выжившую с этого эшелона, которая и показала, в каком месте похоронена его жена. Она же сказала, что сына собирали по кусочкам, потому что фугаска попала прямо в их вагон, а дочку так и не нашли. Только вот это были не его дети… Я-то с ребятишками поговорил. Их успели во время налета в окно вытолкнуть, благо поезд еще стоял. А вот мать выскочить не успела… Давка и паника очень сильные были. Потом они ходили, ее искали, но так и не нашли. После их запихнули в следующий поезд, но и его разбомбили на другой день. Железной дороги ребятишки стали бояться и пошли пешком, вместе с основным потоком беженцев. А потом идти стало некуда — всюду были немцы. Через две недели их, голодных и простуженных, подобрал Окунин… Мы просидели с командиром до самой ночи. Я его понимал — радость, она как и горе, сильно выбивает человека из колеи и хочется, чтобы в это время был кто-нибудь рядом…

А на следующий вечер мы уже торчали на аэродроме. К эвакуации все было готово. Ли-2 прогревал моторы и, заняв места, я смотрел, как Колычев, придерживая фуражку, махнул рукой на прощанье. Блин! И чего он сам приперся? Тем более руками машет— примета плохая. Суеверно сплюнув, оглядел пассажиров. Помимо меня летел врач, два раненых и шестеро из террор-группы Грома. Невидимок, как наши группы фрицы обзывали, взяли для подстраховки. Мало ли как жизнь повернется… Хотя ночью — все было нормально. Связались с Бахой и передали, чтобы сегодня ждал гостей в условленном месте. Ответ от него пришел правильный, и подлян от сегодняшнего полета не ожидалось. Но плевал я впустую… Примета началась сбываться еще в воздухе. Сначала долго не могли найти точку приземления. Потом наконец увидели костры. Два и три. Два в начале поляны и три в конце. Приземлились вроде нормально, только трясло так, что доктор прикусил язык и теперь шипел, как змея, не в состоянии даже ругаться. Только самолет остановился, бойцы вывалились в темноту и разбежались к деревьям, контролируя обстановку. Спрыгнув тоже — огляделся… Ну и где наша гоп-компания? Ага! Увидев Абаева, который вместе с дедом помогал идти летчикам, с облегчением выдохнул. Таня подпирала летуна с другой стороны, помогая Окунину, а Петька вприпрыжку бежал к самолету, который, взрыкивая двигателями, разворачивался, подскакивая на неровностях поляны. И тут ударила первая очередь, а потом лес взорвался стрельбой. Баха споткнулся и начал заваливаться на раненого летчика. Епрст! Это еще что за херня?! Откуда здесь немцы?! Рванул к упавшему Абаеву, которого уже летун пытался тянуть на себе. Подскочив к ним, взвалил на себя обоих и, рыча от напряжения, поволок к самолету. Успел даже рявкнуть:

— Быстро, быстро в самолет! Трах-тарарах!

Закинул в люк ношу и помог залезть остальным, когда стало еще хуже. Хотя вроде куда уже? Но как выяснилось — было куда. Пока бойцы Грома держали тыл и фланги, хитрожопый фрицевский пулеметчик пролез дальше и теперь садил длинными со стороны дальнего конца поляны. Сука! Ведь теперь самолет не взлетит. То есть если и взлетит, то с нашинкованными пассажирами на борту. Поэтому крикнув сунувшемуся штурману: «На взлет давай!» — подхватил автомат и побежал к пульсирующему под кустами огоньку, на ходу ведя огонь. Главное этого гада отвлечь, заставить на меня свое внимание обратить, как на непосредственную угрозу. За спиной взревели моторы, а этот хмырь все продолжал долбить по самолету. Ну, падла, держись! Упав на колено, задержал дыхание и короткими очередями начал прицельно гасить пулемет. Вроде получилось! MG заткнулся, и самолет, обдав сильным порывом ветра, пронесся мимо меня. А за спиной начали бухать гранаты. Я же продолжал бежать к пулеметной точке. Мало ли почему она замолчала? Может, просто заклинило и в следующую секунду в упор влепит по все более редко подпрыгивающему самолету. Нет, не заклинило… Два фрица лежали рядышком и не жужжали. Дав каждому по контрольке — на фига мне нужны внезапно ожившие враги за спиной, — подхватил пулемет с лентой и по краю деревьев порысил в сторону боя. Неожиданно на поляну выскочило человек десять фрицев. Меня они не видели, и поэтому, сразу упав, дал длинную очередь по эффектно подсвеченным кострами силуэтам. Ага! Забегали сволочи! Тут от противоположного края по мне ударило штук пятнадцать стволов. Воздух сразу стал плотным и горячим. Блин! Что-то до хрена их там. Бой постепенно стал смещаться влево. Похоже, Гром, убедившись, что самолет благополучно улетел, начал сваливать сам. А ведь я его не догоню… Для этого придется пересечь всю поляну, а это нереально. Шлепнут моментом. На фиг, на фиг! Буду уходить в индивидуальном порядке. Дав еще одну очередь по зашебуршившимся немцам, сунул под сошку пулемета гранату с выдернутым кольцом и длинными прыжками рванул в глубь леса. Только вот на третьем прыжке за спиной рвануло и удар в бок сразу заставил перейти с грациозных прыжков на неприличную кособокую рысь. Это что же — немчура на расстояние броска гранаты подобраться успела? Почему тогда сзади в затылок не дышат? Где молодецкие крики погони, почуявшей подраненную дичь? Криков не было… А до меня стало доходить, что я сам себя перехитрил. Это моя граната рванула. То ли просто сошка пулемета соскочила, то ли в него пуля ударила (стреляли-то в меня густо), но вот очередная подляна закончилась практически самоподрывом. Елки-моталки, ну я и тормоз! Башкой надо было думать, прежде чем этот гадский пулемет минировать. Ссссс… а вот и больно стало. Бок постепенно становился липким. Но сейчас не до него. Пока еще можно и боль достаточно терпима — надо бежать. Бежать… бежать… Проскочил по нескольким ручьям, даже нашел силы в одном месте пролезть по деревьям через густой валежник. Правда, он меня и добил. В голове сильно шумело и становилось понятно — надо остановиться и перевязаться. Тем более отскочил уже достаточно далеко, и погони не слышно. М-да… темно, но вот на ощупь какая-то дырка большая получается. Как ножом бочину вспороло. И внутри похоже что-то есть. Что-то постороннее ощущаю. Но пока не до этого. Насколько мог, замотался и побрел дальше. Пару раз терял сознание от большой кровопотери. Но упрямо поднимался и шел в никуда. А когда уже начало светать, под ногами захлюпало. Похоже, пришел. Причем пришел в болото. Размеры его были непонятны — поднимался туман, но по хоровому кваканью оценил его размеры как большие. Вот зараза! Не понос так золотуха! Как же его обходить-то? И тут услышал далекое гавканье. Вопрос с обходом болота отпал сам собой. Какой на фиг обходить?! Мне в нем, похоже, скоро топиться придется. Срубив ножом подходящую осинку, сделал из нее слегу и с кряхтением пошел прямо в туман, разгоняя ряску и поднимающиеся тучи комаров…

Бок дергало. То есть боль в боку стала дергающей, а это совсем не гут. Как бы заражение не началось. От погони с собаками удалось оторваться, пройдя краем болота. Глубже соваться было страшновато. Я же не старшина Васков, по болоту аки посуху ходить. Навыков нет — булькну, и только пузыри пойдут. Поэтому помесив прибрежную грязь, в конце концов, влез на сухое место и упал возле ручейка. Мысли были не веселыми. Я вам не ежик резиновый, с дырочкой в правом боку, чтобы весело ею свистеть. C этой дырочкой — до своих точно не дойду. Можно выйти к местным, но нет никакой гарантии, что, во-первых, они меня сразу не сдадут, а во-вторых— вылечат. Да и не представляю, где сейчас деревня ближайшая находится… Потом мысли переключились на ночной бой. Откуда же там немцы взялись? И причем, похоже, в последний момент. Появись они раньше, Окунина с компанией повязали бы в пять секунд и встречали нас гораздо более подготовленными. Есть одна гипотеза — фрицы нашли побитых мельниковцев. Начали шарить по округе. Может быть, даже запеленговали позавчерашние переговоры с Абаевым. Хотя нет, если бы запеленговали — взяли их сразу. А может, не получилось точно вычислить точку? Он-то буквально на несколько секунд в эфир выходил, подтверждение давая. М-м-м-м… тогда вроде все сходится. Немцы шарят в поисках злодеев, вырезавших националистов. Тут им сообщают, что в паре десятков километров от этого места зафиксирован выход передатчика в эфир. Пока собрались, пока выдвинулись, пока начали проческу. Место выхода же указано неточно… А обыскивать гектары леса — то еще занятие. Вот и шарились до вечера. Совсем чуть-чуть не дойдя до посадочной поляны. Может, пару километров… А потом, возможно, услышали самолет и рванули к точке его посадки. Если так получается — то опоздали они буквально на несколько минут. Хотя это, конечно, все только мои домыслы, хрен его знает, как оно было в самом деле.

Лежа на траве, смотрел на высокие верхушки деревьев. Вдалеке послышался шум двигателей. Дорога, видно, проходит. Но это не страшно. Возле нее точно искать не будут. А то у меня сейчас не то настроение, чтобы от преследователей бегать. Как там у Владимира Семеновича — «И мыслей полна голова, и все про загробный мир». Правда не совсем про загробный, но вот возвращаться обратно к себе я не спешил. Только начали немчуре транды давать. Самое интересное ведь начинается, а меня с половины сеанса вывести хотят. Поэтому, валяясь под кустами, испытывал чувство глубокого морального неудовлетворения. Кем я был в своем времени? Ну вообще-то кем-то, конечно, был, кое-чего в жизни добился, но здесь я действительно — фигура. С высшими руководителями запросто общаюсь, да и дела такие делаю, от которых в целом мире что-то меняется. Причем меняется так, как мне хочется. А теперь вот тихо помру и не увижу результатов своего прогрессорства. Со злостью сплюнул и полез за папиросами. Нащупав в кармане размокшую в кисель пачку, выматерился вслух. Надо же, единственный раз свою герметичную коробку для курева не взял— летели-то на пять минут. А тут такая лажа. Вспомнил и душу, и бога, и его маму. Как будто в ответ на эмоциональную тираду над головой раздался рев. Задрав голову вверх, увидел как в небе мелькнули силуэты. Похоже — наши штурмовики. Посмотрев вслед самолетам, откинулся было опять, но дрогнувшая земля заставила подскочить, забыв про боль. Горбатые кого-то долбали менее чем в километре от меня. После их работы обычно остается хорошая каша на обрабатываемом объекте. А что, если?.. Мысль еще не оформилась до конца, а я уже, насколько мог быстро, спешил к звукам разрывов.

Метров через триста лес заканчивался, и, увидев чуть дальше дорогу, на которой стояла избиваемая колонна, залег. Куча грузовых автомобилей, не меньше двадцати, девять танков, несколько БТР, орудия. Все это уже почти закончило уничтожаться. Штурмовики выворачивали на очередной заход, а от колонны вовсю улепетывали те, кто не успел свалить раньше. Основные группы немцев прятались на той стороне, но и в лес, откуда я приковылял, тоже ныряли немало фигурок в серо-зеленой форме. В паре метров от меня, в кусты, кабаном вломился крепенький немец. Мельком глянув на стоящую на коленях грязную фигуру с пистолетом, он собрался рысить дальше, но вот такой шанс я упустить не мог. Звук выстрела удачно заглушили новые разрывы. Метнувшись на карачках к упавшему телу, стал лихорадочно стягивать с него форму. Так, китель, штаны, сапоги… Белье я и так носил немецкое — офицерское, шелковое. Не для понта и не из-за дурных наклонностей, а потому, что при долгой ходьбе оно в паху не трет и бекарасы с него сами сваливаются. Вши были по обе линии фронта, и проводимого у нас осмотра по форме 5 хватало буквально до первого посещения передовой. Особенно, если у ребят в землянке заночевать останешься… Сиди потом, жди, когда вошебойка появится. Тем более что фрицевским порошком от насекомых пользоваться брезговал — уж очень мерзко он вонял. Так что белье оставим свое — хрен с ним, что офицерское, главное не советское!

Переоделся в рекордные сроки. Моторы еще ревели над головой, а я уже напяливал на дохлого фрица свой грязный комбез. Потом, пыхтя, оттащил труп к вывороченному пню. Прежде чем закидать его ветками, прочел, что было написано в солдатской книжке, а потом густо смочил ее кровью, до сих пор вытекающей из головы мертвеца. Распорол на боку китель и тоже извазюкал в крови, предварительно срезав с себя бинты. А теперь вперед, тем более что самолеты собрались улетать. Успел вовремя. Самые смелые уже начали вылезать из леса и подниматься с кюветов. Подойдя к дымящей машине, быстро огляделся. Вроде никто не пялится… Ну, поехали! Улегшись в лужу возле колеса, замер в ожидании, когда меня найдут. Блин! Чуть не забыл… заранее морщась, достал нож и полоснул себя зубчатым краем по голове, над бровями. Уй, бля! Больно! Кровь сразу густо залила лицо. Ну теперь нормально, пусть попробует кто-нибудь узнать. Главное, чтобы сейчас не вычислили, а потом, в санчасти — дай бог вывернусь. То, что у меня с немецким напряги и разговаривал, как говорит Серега, с ярко выраженным рязанским акцентом, — не волновало. Буду работать под контуженого заику. Cимптомы контузии помню еще очень хорошо. Тем более что рана-то — не опасная. Извлекут осколок, и опять буду как новенький. Особенно если пенициллином ширнут. Хотя не знаю, есть он у них или еще нет. Ну хоть стрептоцидом обработают дырку, уже хорошо. Тогда дня через два-три могу делать ноги. И под эти приятные мысли опять незаметно для себя вырубился…

Глава 15

Про три дня, как выяснилось, несколько погорячился. Таскание тяжеленного трупа разбередило рану, и самостоятельно смог передвигаться только на пятый день. Но зато без всяких подозрений. Повезло, что одновременно с ранеными разбомбленной колонны привезли большую партию с передовой. Причем в основном тяжелых. Легкие остались в ПМП. Наши там очень вовремя разведку боем совершили, и теперь госпитальные врачи зашивались. Я-то все опасался, что они обратят внимание на запущенность раны. Не обратили. А может, и обратили, но решили — пока с передовой привезли, она так воспалилась. Нас ведь вносили в приемный покой общей кучей, вместе с недобитками, которых привезли от линии фронта. Прибывших раненых сортировали только по тяжести ранений и выкладывали рядком вдоль стен. Кого-то увозили сразу в операционную. Кого-то на улицу — в морг. Так что теперь я — рядовой Густав Шнитке из Перлиберга, занимаю законную койку с левой стороны прохода возле окна. Осколок извлекли, и на перевязку хожу самостоятельно. А вот как вернусь к своим, найду доктора Густава Карловича и оподарачу всего, с ног до головы. Если бы не его «немецкая» штопка, меня уже в спецчасти на предмет «собеседования» вовсю крутили бы… Про это, когда к дороге выходил, даже и не подумал. Не подумал и о том, что делать, если бы в моей палате сослуживцы этого Шнитке оказались. Да у меня тогда от большой потери крови мозги вообще не работали! Все автоматом делал на одних инстинктах. Зато правильно придумал про сильнейшее заикание и даже частичную потерю памяти. Но это все обещают починить ударными темпами. Единственно, что не понравилось, так это то, что вчера ко мне подходил следящий по госпиталю от гестапо. Хотел записать мои данные в свой гроссбух. Правда, он ко всем новеньким подходит. Душевный такой человек… Слушал мои заикания и даже не морщился, а когда спросил о доме, я вообще разрыдался. Так он участливо покивал и обещал зайти попозже. Ага… вот кого буду ждать с нетерпением. Как же! Тем более вчера же в палату зашла помощница начальника госпиталя. Увидев ее, сразу притворился мертвым. В смысле спящим. Ни хрена себе струя! Бывают же такие совпадения! Это была та врачиха, колонну которой мы раздолбали в прошлом году. Ну, с другой стороны, фронт-то один, и служит она в большом госпитале, единственном на этом участке. Про то, кем она здесь работает, рассказал сосед по палате. Веселый такой пулеметчик, которому ногу по колено отрезали. Он был крайне доволен, что больше не попадет на фронт, и болтал гад без остановки. А так как я вообще старался рта не раскрывать, то, найдя в моем лице слушателя, Отто Краус, как он мне представился, вываливал на меня все слухи, сплетни, байки и домыслы, которыми была забита его грушеобразная голова. Про оберарц Хелен Нахтигаль, так звали симпатичную докторшу, он рассказал, что она душевная девушка, хорошо относится к раненым, имеет папу — крупного медицинского чина в Берлине — и не имеет жениха. Что при общей ее красоте наводит на странные мысли. К ней многие пытались подъехать, был даже один моложавый полковник, но она всех отшивает, и это повышает ее рейтинг в глазах остального госпитального контингента. Ну да… комсомолка, спортсменка, отличница… Знакомая песня. Мне вот только не понравилось, что когда она выходила из палаты, то, оглянувшись и посмотрев прямо на меня, наморщила лоб, как будто что-то вспоминая. Завтра, край послезавтра, надо отсюда сваливать. Тем более поток раненых прекратился, аврал закончился, и госпиталь начинает работать в штатном режиме. А там, где наступает немецкий орднунг, заканчивается моя самодеятельность. Вообще не представляю, как можно так упорядоченно жить. Они, блин, как роботы какие-то! Даже не роботы, а как бы это сказать… даже слов подобрать не могу. Другие совсем. Я утром чуть не погорел на этом их совсем другом укладе жизни. Двинул в курилку, рассчитывая стрельнуть сигарету. Хорошо сразу не полез со своей просьбой, а сначала посмотрел, что и как. Просто стоял рядом, делая вид, что дышу свежим воздухом, и прислушивался к разговорам. Так вот, к группе курящих подошел один раненый и, обращаясь к другому, поздоровался и попросил курева. Причем уточнил, что лежат они в одной палате и стрелок сразу вернет долг, как только сможет купить сигареты! После чего ему дружелюбно дали никотиновую палочку. А выходит просто так, без возврата — не дали бы?! Даже в такой мелочи их отличие от нас бросалось в глаза. Да и гестаповец ласковый тоже… Когда он подходит к раненому, последний старается даже лежа принять молодцеватый вид. Отто между делом рассказал, почему так происходит. Те, кто нюнится и «умирает», получают низкую оценку в характеристике при выписке из госпиталя. И в дальнейшем, во время распределения разных благ, положенных солдатам вермахта, — их номер шестнадцатый. То есть, к примеру, после войны, когда будут раздавать земли на благодатной Украине, такой нюня может либо вообще не получить участка, либо получить плохой. Внутренне подивившись немецкому оптимизму (они еще не поняли, что на Востоке им все обломилось), внимательно слушал говоруна, кивая в такт словам головой. Бывший пулеметчик, мерзко подхихикивая, добавил, что мой нервный срыв и последующие рыдания обеспечат меня огромным минусом, исправить который сможет только геройство на фронте. Вообще одноногий очень много говорил о геройстве. Наверное, потому, что фронт ему не светил. Остальные больше помалкивали. Помалкивали днем и кричали ночью, во сне. Кто от боли, кто от кошмаров… Спать было совершенно невозможно. Особенно я оценил прелесть генеральской палаты, в которой валялся зимой, когда привезли двух горелых танкистов. Когда не орали, они скрипели зубами так, что у меня волосы на ногах шевелились.

А на следующий день Нахтигаль, зайдя в палату, направилась прямо ко мне. Писец, приехали… Узнала, курва белобрысая и, сейчас, уверившись в своих подозрениях, свистнет орлов из комендантского взвода. Чтобы не выдать себя паническим взглядом, смотрел на ее ноги (очень даже красивые ножки), целомудренно прикрытые белым халатом уставной длины. Врачиха подошла к койке и остановилась. Пялиться на ноги становилось неприличным и пришлось поднять взгляд. Нет, похоже, комендачи пока отменяются. Вид у нее был какой-то нерешительный. С таким видом вражеских шпионов не раскрывают. Хелен улыбнулась и спросила:

— Здравствуйте, господин Шнитке. Как вы себя чувствуете?

Сделал печальную морду и ответил:

— Хо-хо-хо-хорош-ш-шо.

Врачиха потеребила пуговицу на халате. Видно, что-то спросить хочет, но не знает, как. Потом все-таки решилась:

— Господин Шнитке, у меня очень хорошая память на лица, и я уверена, что встречала вас раньше. Только не могу вспомнить, где. Такое впечатление, что мы не только встречались, но и общались. В наш госпиталь вы попали в первый раз, но может быть, мы виделись в Берлине, в клинике моего отца Карла Нахтигаля?

Вот пристала! И не живется ей спокойно. До всего надо докопаться. Но какие глаза-то красивые. Огромные, зеленые, с коричневыми крапинками. Прошлый раз, в свете горящего грузовика, я их цвет так и не определил… А она все смотрит, в ожидании ответа.

— Н-н-н-нет. Я ва-ва-вас н-н-не з-з-знаю. Из-з-звин-н-ните.

Разведя сокрушенно руками, виновато улыбнулся, показывая, что и рад бы вспомнить, но чего не было, того не было.

Хелен покраснела и сказала:

— Это вы меня извините. Все-таки даже моя фотографическая память может давать сбои. До свидания!

И резко развернувшись, зацокала каблучками к выходу.

Ф-ф-у-у-у… разоблачение откладывается. Но вот сегодня же ночью надо валить из этого гостеприимного места. Еще один ее подход, и у меня просто нервы не выдержат. И так уже мокрый как мышь лежу.

— Ха-ха-ха! Наша железная фройляйн запала на заику Шнитке! Вы слыхали, как она с ним ворковала?

Вот сука одноногая! Остальные во время разговора сделали вид, что их здесь и нет, а этот козел Краус теперь начал ржать, привлекая всеобщее внимание. Видя, что его не поддерживают в стремлении опустить врачиху, пулеметчик еще какое-то время повозился на койке, а потом, повернувшись ко мне, сказал:

— Она вообще-то так еще ни к кому не подходила. Но все бывает в первый раз. Говорят в прошлом году русские «невидимки» захватили колонну раненых, которую везли с передовой. Она была в той колонне. Так всех раненых убили, а ее изнасиловали. Представляешь, десять здоровенных русских ее пропустили по кругу! После этого у кого хочешь крыша съедет. Вот она в тебе и почувствовала родственную душу. У тебя же тоже — мозги не в порядке! Ха-ха…

Бум! Костыль лежащего с другой стороны сапера ловко влепил по грушеобразной башке Отто. А его сосед, прежде чем одноногий начал вопить, привстал на койке и, глядя на вытянувшуюся морду этой падлы, процедил:

— Заткнись, свинья, пока я тебе последнюю ногу не сломал!

Я лежал, глупо улыбаясь и сжимая под одеялом кулаки. Убил бы тварь! И докторша здесь была вовсе ни при чем. Если сейчас начнется кипеж с последующими разбирательствами, то все мои планы могут полететь к черту. Но скандала не получилось. Пулеметчик, почувствовав общее настроение палаты, глухо выругался и, завернувшись в одеяло, притворился, что неожиданно решил вздремнуть. Хм… Молодец сапер. Однако не все среди фрицев отформатированы до невозможности. И нормальные люди встречаются. Этот же сапер к примеру. Такой вряд ли жалкую сигаретку в долг давать будет… Вечером сходив на перевязку, я в смотровой стырил на всякий случай бинтов и сульфидина, а вернувшись к себе уснул, потому как в ближайшее время спать не придется. Рана на боку была уже чистой, не дергала и даже постепенно начала подживать. Вот и хорошо — окончательно на ходу заживет, тем более что к утру ноги моей здесь не будет.

В двенадцать, когда заставили выпить какие-то таблетки, проснулся и, выждав еще минут десять после ухода медсестры, скользнул к двери. Если что — просто иду в туалет. Проскочив по длинному коридору, выглянул в окно. Пусто, тихо… Белым привидением ухнул в палисадник. В боку слегка стрельнуло, но вполне терпимо, что не может не радовать. А прохладненько-то, в одном бельишке. Зябко поджимая ноги, направился к домику, в котором хранилась форма раненых. Вообще, каптерок было две. Одна возле дежурной медсестры, туда мне соответственно ход заказан, и вторая в этом домике. Даже если он и охраняется, то после пересменки сделаю часовому козью морду и оденусь по-человечески, а то брожу сейчас по кустам, как призрак замка Моррисвиль. Хотя днем никакой охраны я не видел. Часового возле домика не было и ночью. Зато в беседке, стоящей рядом, слышались голоса. Прислушался… Вроде мужской и женский. Вот скотобаза! Нашли время миловаться! Когда эта парочка свалит, никто не знает, даже они сами. А мне тут что — до утра торчать? Или в полуголом виде до фронта рысачить, изображая из себя спортсмена-разрядника? Хотя вроде в романтической беседе парочки наметился досадный разлад. Подобравшись поближе, начал нагло подслушивать. Ого! Похоже, в беседке сидит моя старая знакомая и еще какой-то хмырь. Причем Нахтигаль явно изволят гневаться. Правда, не вопит, но зато шипит очень эмоционально:

— Господин майор, немедленно отпустите руку!

— Хелен, ну почему так официально? Я всегда для вас буду просто Фридрихом.

Голос мужика сильно напоминал стенания самца оленя в брачный период. Господин майор, пылая страстью, тем временем продолжал подкатывать шары к докторше:

— Ну же, Хелен! Не для того я прилетел сюда из Мюнхена, чтобы в очередной раз услышать ваш отказ. Тем более я твердо намерен увезти вас из этого ужасного места. Всюду грязь, вонь, эти дикие русские! Такая обстановка совершенно не приемлема для девушки. Тем более вашего положения.

Блин! Соглашайся уж скорее и уматывайте оба в теплую люлю! Я поджал замерзшую ногу и подышал на ладонь. У вас тут страсти, а я мерзнуть должен?!

— Господин майор, я еще в прошлый раз сказала вам твердое нет. С того времени ничего не изменилось! А сейчас могу добавить, после того как узнала о ваших последних «геройствах», — вы садист и трус! Мало того, что совершили с той девушкой в Бретани, так еще потом, заметая следы, уничтожили всю ее семью!

Нет… не светит им теплая кроватка, а мне быстрое переодевание. Майор где-то во Франции накосячил, а мне теперь отдуваться приходится. Или обоих завалить? Хотя как-то стремно… майора-то без проблем, а вот докторшу жалковато. Да и красивая она. Вспомнив зеленые глаза Нахтигаль, я вздохнул и поджал другую ногу.

— Это вам этот прощелыга Гюнтер успел сообщить? Но мне уже все равно!

Ух ты, как резко сменился голос мужика — с воркующего на лязгающий. Какой-то хреновый из него ухажер. Ну кто же так баб охмуряет? Этому козлу у Сереги поучиться бы. Десять минут от начала знакомства, и барыня, как говорится, уже легли и просють. А этот недоделок девчонке мозги запудрить не может. Майор тем временем продолжал:

— Да, вы тогда были правы. Меня очень интересуют средства вашего отца. И вы меня, кстати, тоже интересуете. Так что эти два интереса у меня удачно совпали. Но теперь вы не сможете меня оттолкнуть, как раньше. Или вы, дорогая Хелен, думаете, мне не известно, как ваш любимый папочка списал тех пятерых жидов? Только за это ему грозит крупное разбирательство. Но вот русских врачей ему не простят. Он их актировал как умерших, наверняка по совету своей жены, а эта троица угнала грузовик и сумела прорваться во Францию. И теперь они с этими бандитами-макизарами убивают наших солдат. За это ему уже полагается не разбирательство, а виселица! И не только ему — ваша мамочка, как подстрекатель, тоже пойдет под суд!

Во блин! Как заворачивает! Я такого даже в театре не видел. Прямо любовник-шантажист. А папик-то у Ленки еще тот типус. Явно не доктор Менгеле. Евреев куда-то списывает, русских отпускает, шкурой рискуя. Прямо Айболит какой-то. Но у майора угрозы не шуточные, так что давай-ка, Хелена, не ломайся и быстренько в люлю! Или под венец! Да хоть к черту на рога, только быстрее отсюда сваливайте, а то я уже ног не чую! Ну тебе же не плевать на родителей? Ты же их любишь? Майор-то не шутит — сдаст моментом. Поэтому бегом ему брачную ночь устраивать!..

После долгой паузы опять послышался голос Нахтигаль:

— Господин майор…

— Не майор, а штурмбанфюрер! Хватит меня уже унижать! Вы прекрасно знаете мое звание!

Все! Задолбали! Следующего раунда просто не перенесу! И так уже соплей полный нос скопился! Поняв, что упертая девка ни хрена не даст майору, ни под каким соусом, я, громко шмыгнув, сделал два шага ко входу в беседку. Там явно не ожидали посторонних. Рядом с врачихой сидел эсэсовец. И чего она выпендривается? Я-то думал, майор — какой-нибудь плешивый сморчок. А этот крепенький, габаритами с меня и морда — как у них на плакатах рисуют. То есть истинный ариец. Он удивленно пялился на белую фигуру в двух метрах от себя и уже хотел чего-то сказать, но его опередила докторша:

— Господин Шнитке, что вы здесь делаете? Немедленно идите в палату, вы же простудитесь!

Ишь ты — заботу проявляет! Конечно, простужусь — на холодной земле полчаса босыми ногами стоять! Сделав неопределенный жест рукой, продвинулся еще на шаг и пробил прямым в горло начинающему подниматься штурмбанфюреру. Он только захрипел, заваливаясь на бок. Я уже приготовился слегка «приласкать» Нахтигаль, но она повела себя очень странно. Ни криков, ни визгов, только молча смотрела на меня и, прежде чем успел шагнуть к ней, сказала:

— Густав, это было лишнее. Я бы с ним сама разобралась.

Интересно, как? Затрахала бы до смерти? В том, что субтильная оберарц владеет рукопашкой, я сильно сомневался. Она же, присев возле переставшего хрипеть эсэсмана, пыталась нащупать пульс. Чего тут щупать? Фирма гарантию дает. Я хоть и ослаб несколько, но уж больно ракурс удачный был. Так что твой несостоявшийся жених уже отчалил. М-да… Если она, поняв это, начнет паниковать, то и ее придется слегка оглушить. Но докторша среагировала на удивление спокойно. Поняв, что фриц отдал концы, она, не вставая с колен, спокойно повернулась ко мне и хотела что-то сказать, но тут у нее глаза стали совершенно круглые. Быстро оглянулся — не подходит ли кто сзади. Но смотрела она не за меня, а на меня. Потом немного покусала кулак и совсем писклявым голосом выдала:

— Я вспомнила…

Вот ведь зараза! Ну еще бы не вспомнить. Ночь, cлегка освещенное, в этот раз не пожаром от горящей машины, а дальним фонарем лицо, труп под ногами. Ассоциативная цепочка и сработала. Но память у нее действительно фотографическая.

— Поздравляю вас, фройляйн! Только вот не надо делать резких движений. Я в прошлый раз вас отпустил и в этот раз живой оставлю. Не провоцируйте меня, и разойдемся миром. Сядьте пока вот сюда.

Указав ей на лавочку, начал стягивать с трупа сапоги. Потом бриджи. Даже носками не побрезговал. Сапоги были чуть большеваты, но это фигня! Главное, не маленькие! Затянув ремень с офицерским «вальтером», снова почувствовал себя человеком. Пока одевался — согрелся. И нос сразу прочистился. Только сейчас почувствовал, что дохлый эсэсман явно злоупотреблял одеколоном. От кителя разит, как от парфюмерной фабрики. Все это время Нахтигаль сидела тихой мышкой. Под конец даже кулак изо рта вытащила. Ну и что с ней делать? Пока соображал, как половчее вырубить врачиху, чтобы без последствий было, она уже нормальным голосом сказала по-русски:

— Спасибо вам.

— Хм… с каких это пор врач благодарит за убийство?

— Если бы вы не появились, это пришлось сделать мне самой. А я не уверена, что у меня такое бы получилось.

И эта мелкая пигалица достала из кармана «Браунинг»! Оп-па! Она же меня в любой момент завалить могла! Из подобного Гусева чуть не до смерти подранили. Вот это косяк! Даже в голову не приходило, что оберарц может быть вооружена. Протянул руку за пистолетом, готовясь в любой момент уйти в сторону. Но «Браунинг» был спокойно отдан, без всяких эксцессов. Опять встал извечный вопрос — что делать? Теперь ее по башке бить даже как-то неудобно. Да и труп свежий, может сильно ее репутацию подмочить. До этого не думал, а сейчас вдруг озаботился. Я-то свалю, а как она отдуваться будет? Ведь хоть кто-то да был в курсе, к кому эсэсовец на ночь глядя намылился. Поймав себя на этой мысли, тут же задумался над другой — я что на эту Хелен сам запал? Хм… хм… С одной стороны, вроде и нет, но вот с другой… Смелая деваха, да еще и симпотная. Правда, вот немка… Ладно, потом на эту тему подумаю, а сейчас от трупа надо избавляться. Куда его можно деть? Спросил у врачихи. Она через пару секунд выдала ответ — за оградой есть заросший пруд. Если его туда спихнуть, ни одна собака не найдет. Ну, собака-то как раз и найдет, во всяком случае, до пруда доведет, но это будет позже. Когда этого чина активно искать начнут. Пока волокли труп к дырке в ограде, объяснял Хелен линию поведения. Типа да, она прогуливалась по госпитальному саду, а потом беседовала с господином штурмбанфюрером в беседке. Но позже они слегка поругались, и она ушла. Он же остался зализывать душевную рану. Что было дальше с ее женихом — она не знает. А вот следователи будут в курсе. Дальше — психованный Шнитке убивает эсэсмана и, обобрав труп, скрывается в неизвестном направлении. Вот и пусть ищут Густава, который уже неделю, как гниет в яме подо пнем. Все это тоже выложил Нахтигаль, опустив только процесс разложения истинного Шнитке. Пусть считает, что эти документы мне по «легенде» достались. За этой содержательной беседой дошли до забора. Дальше, опасаясь возможных гипотетических собачек, потащил тушу фрица сам. Примотав найденной тут же проволокой тело покойного к камню, пустил его в недалекое плавание. Ну вроде все — пора разбегаться. Но тут Хелен удивила меня еще раз:

— Господин Шнитке. — Даже зная, что я не немец, она упорно называла меня только так. — Густав, если вы подождете меня десять минут, то я смогу вам собрать продукты. Знаю — вам идти далеко, и они понадобятся.

Помолчав несколько секунд, добавила:

— Не бойтесь, после того, что мы сделали, — она как-то странно хрюкнула, — выдавать мне вас совершенно не выгодно.

Ха, хорошая мысль! Так ей и сказал, заметив, что ждать ее буду ровно десять минут. После чего уйду. И демонстративно посмотрел на часы, приватизированные с трупа. Врачиха улыбнулась и поскакала к корпусу. В том, что не выдаст, даже и не сомневался. Действительно — ей это совершенно не выгодно. В случае чего — висеть будем рядышком… На одиннадцатой минуте послышались шаги, и идущая быстрым шагом Нахтигаль влетела прямо мне в руки. Сама. Я только из-за дерева вовремя выступил.

— Ой!

Пискнув, она смущенно сунула мне обычный солдатский ранец.

— Там продукты и лекарства. Продолжайте их принимать, как вы это делали в госпитале. И постарайтесь поменьше двигаться. Тогда заживление пойдет быстрей.

Специально ведь, редиска, говорит строгим врачебным голосом, чтобы скрыть смущение. Помолчали. Потом Хелен протянула руку, сказав с улыбкой:

— Прощайте, господин Шнитке. Теперь я вас точно не забуду.

Взяв теплую ладошку, слегка пожал и, не отпуская, ответил:

— До свидания, фройляйн Нахтигаль. До свидания.

Она явно удивилась.

— Вы что, рассчитываете встретиться еще раз?

— Я на это не только рассчитываю. Практически уверен во встрече. Тем более зная, где вас можно искать в Берлине…

— Откуда?

— Ну вы же сами сказали, что у вашего отца там клиника. Так как вы не замужем, то выходит, живете с родителями. А уж найти в таком маленьком городе такую красивую девушку, тем более зная ее имя и фамилию, не составит никакого труда. — И став серьезным, добавил: — Запомните, что вам сейчас скажу. Эта война закончится в Берлине. Я это знаю точно. Если вдруг жизнь повернется так, что вы попадете к русским, то немедленно требуйте встречи с представителем особого отдела. А ему скажите, что работаете на Лисова, позывной — Колдун. И просите, чтобы связались с ним немедленно.

— А кто это — Лисов?

— Я…

— Это ваш псевдоним?

— Это моя фамилия. Вы вон тоже Нахтигаль, то есть Соловьева, но я же не считаю это псевдонимом.

Хелен хихикнула, а я взял и поцеловал ее. А что? Вот захотелось вдруг. Тем более обстановка романтическая — сверчки чвиркают, ночь весенняя, труп свеженький метрах в тридцати отсюда, в тину погружается. Почему бы не поцеловать красивую девчонку? Она сначала слабо трепыхнулась, а потом затихла. Я, правда, не стал затягивать удовольствие и, с трудом оторвавшись от податливых губ, подмигнул и, повернувшись кругом, быстрым шагом двинул вдоль забора, хоронясь в тени кустов.

* * *

Из городка выбрался нормально, благо патрули так топали по ночным улицам, что звук шагов за два квартала можно было услышать. Ну и то, что госпиталь на окраине располагался, тоже помогло. А выбравшись, сильно озадачился, как быть дальше. То есть понятно — к своим выбираться. Но это — под сотню километров! Каждого куста опасаясь. И через линию фронта, в одиночку да недолеченным, тоже как-то стремно идти. Даже до заимки Окунина и то было километров сорок, а для разведки того района очень серьезно готовились. Все пути просчитывая. Может, партизан поискать? Нет, не выйдет. Они же не грибы, чтобы под каждым кустом расти. Да и нет их здесь, насколько я знаю. В лесу же, в своей щегольской форме, буду отсвечивать как прыщ на носу у невесты. Значит, задача первая. Надо найти гражданку. Не в смысле добрую фигуристую бабенку, которая бы меня приютила (хотя это тоже вариант), а цивильную одежду. И вот тогда, двигаясь в стороне от дорог, попробовать проскочить поближе к передовой и уже на месте разнюхать обстановку. Про то, что можно захватить машину, я и не думал. Это не сорок первый и даже не сорок второй. Сейчас на дорогах совсем глухо. Фельджандармерия работает, как зверь. Даже если и угоню транспорт, то проеду максимум пять километров, после чего благополучно cпалюсь. А еще надо учесть, что тут полицаи слегка пугаными (в связи с приближением фронта) толпами ходят. Да разные ОУНовцы с УПАшниками. Тяжеленько выйдет… Блин! Совсем упустил, что еще Сулу форсировать придется… А ведь не май месяц. То есть как раз таки май, но вот вода еще холодная… Ничего толком не придумав, устав к рассвету как собака, зашел подальше в лес и завалился отдыхать в каких-то буреломных зарослях. Заодно подкрепился. Ленка сунула в ранец и консервы, и здоровенный шмат сала с хлебом. Но вот ножа не было… Зато было сразу две фляги. Одна с водой, а другая со спиртом. Для начала выпил таблетки и начал задумчиво крутить сало, соображая с какого боку к нему подступиться. Вгрызаться в этот шмат целиком как-то несподручно, но выхода не было. Пока жевал — ругал себя последними словами. Тоже мне разведчик! Увидел бабу и растаял. На хрена, спрашивается, ей свою фамилию сказал? Вполне достаточно было позывного. Вот что значит мое почти полуторамесячное воздержание и ее красивые глазки. Воистину язык быстрее мозгов работает… Но потом, вспомнив приятные округлости Нахтигаль, незаметно успокоился и, хряпнув из второй фляги — для сугрева, уснул. Вечером, закинувшись таблетками, снова двинул на восток. Хоть и топал почти всю ночь, но прошел километров пятнадцать, не больше. Сначала наткнулся на дорогу, и пришлось делать большой крюк. Потом чуть не влетел в здоровенный овраг и не свернул себе шею. Его тоже пришлось обходить. А под утро услышал шум моторов. Но не автомобильных. Самолеты летят. Через пять минут до меня дошло, что они как-то долго летят. Что за фигня? Приставив ладони к ушам, начал крутить головой, пытаясь определить, откуда идет звук. В лесу это получалось плохо, но вроде направление определил. Слева по ходу движения… Подумал, почесал репу… Любопытство, конечно, и кошку сгубило, но вот посмотреть, что там происходит, надо. Нельзя такие непонятки у себя в тылу оставлять. Шум, конечно, был очень похож на тот, что издают множество самолетов, прогревающих двигатели. Только вот куда они намылились? До рассвета еще часа полтора. До наших позиций лету, ну максимум, с полчаса. По темнякам заниматься бомбежкой — дело неблагодарное. Это если только города бомбить. Тот же Харьков к примеру. Но там уже бомбить нечего — и так одни руины… За этими рассуждениями дошел до края деревьев. Так и есть — аэродром. Пока пялился — на взлет пошло очередное звено. Видно было плохо, но на «лаптежников» не похожи. «Дорнье», скорее всего. А еще через час, когда все самолеты улетели и в рассветной дымке начали проступать силуэты, я с удивлением наблюдал эвакуацию аэродрома. Немцы споро грузили в «Татры» различное барахло. По мере загрузки машины выстраивались в колонну. Последними снялись зенитчики. Пока наблюдал за этой неожиданной сменой дислокации, метрах в ста от меня затарахтел двигатель. Епрст! А это что такое? Уже достаточно различимый в свете поднимающегося солнца возле деревьев стоял маленький самолет. Как наш кукурузник примерно. Только не с двумя, а с одной парой крыльев. Моноплан однако. «Шторьх» называется. Вспомнив наименование немецкого связного самолета, я удовлетворенно шмыгнул. А что — всего третий раз вижу это чудо. Говорят, он может в воздухе зависать при хорошем встречном ветре. Или лететь со скоростью 50 километров в час. А может и 150 выдать. Ну точно как наш ПО-2. Только у него кабина закрытая и он трехместный. Пока разглядывал самолетик, меня посетила мысль. Даже — МЫСЛЬ! Елки-палки, или сейчас один раз рискнуть и через полчаса я уже Гусеву «подъем» в ухо орать буду. Или с непредсказуемым результатом попытаться дойти до передка и проскочить через хорошо укрепленную линию фронта. А ведь бок после вчерашней ночевки опять себя как-то нехорошо ведет. Пока соображал, ноги сами понесли в обход открытого места к прогревающему двигатель самолету. Краем глаза увидел, что у меня появились конкуренты. Пока я давал кругаля, к «Шторьху» напрямую подходили две фигуры. Одна худая и длинная, а вторая поменьше и с портфелем. И тут они увидели мою тушку, резво рысящую в их сторону. Длинный очищал палочкой сапоги и не сразу меня разглядел. Зато его напарник уже удивленно пялился в мою сторону. Паники пока не было — форма делала свое дело. Да и что было паниковать? В трехстах метрах целая толпа солдат, или уже сидящая в грузовиках, или готовящаяся сесть. А я пока от всех прикрыт корпусом самолета. Да и туман рассветный сильно помогает. Не дойдя до парочки шагов двадцати, но уже разглядев знаки различия, достаточно громко, чтобы услышали через шум движка, крикнул:

— Господин полковник, помогите!

Вообще-то, это был подполковник, судя по всему с адъютантом. Но думаю, он не обидится, если незнакомый штурмбанфюрер его с переполоху повысит в звании. Мой панический вид, похоже, произвел впечатление. Подпол, расстегнув кобуру, уже смотрит не на меня, а в лес, откуда я выскочил. Пять шагов, три…

— В чем дело? Что случилось?

М-да… Как бы тебе ответить… В общем-то ничего, только я вас сейчас гасить буду. Вымученно улыбнувшись подполковнику, сказал:

— Спасибо, спасибо…

И ударом в висок убил адъютанта. Он еще не упал, когда я двинул в челюсть самого подпола. А следующим движением скользнул в открытую дверь к летчику, который только и успел, что вытаращить глаза. Вот с ним надо понежнее. Поэтому, достав из-за ремня пистолет, который я заранее переложил из кобуры, вмазал ему стволом под нос и рявкнул:

— Взлетай!

Вообще, точка под носом очень болючая, и летчик на какую-то секунду даже отрубился. Но я его сгреб за шиворот и, выдернув у него из кобуры оружие, надавил стволом на один глаз, прорычав прямо в испуганно распахнутый другой:

— Взлетай, а то я тебе глаз высосу!

И оскалив зубы, издал громкий шип. Угроза, которую в шутку применял наш повар Степаныч, произвела на фрица мощное впечатление. Малахольный штурмбанфюрер, грозящийся высосать глаз орлу Геринга, — это нечто!

— Ну!

Я надавил стволом еще сильнее, и летун сломался. Он потянул какой-то рычаг, и двигатель прибавил обороты. Самолет медленно покатился. Полковник, застрявший в проеме дверцы, начал волочиться следом. Вот гад! Перекинув пистолет в другую руку, рывком втянул бесчувственного подпола внутрь и захлопнул дверь.

— Взлетай!

Я рычал так, что сам себя испугался. Причем рык этот был — больше от боли. От рывка рана на боку опять открылась, и китель стал быстро намокать. Пощупав больное место, перемазал руку в крови. Ну что, продолжим запугивания? Продемонстрировав летчику кровавую ладонь, демонстративно облизал пальцы. Он не видел, где я ее вымазал, и, подумав, что это кровь подполковника, которого я в ближайшие минуты начну жрать прямо в самолете, аж взвизгнул.

— На дорогу смотри!

Самолет, набирая скорость, катился как-то косо. А все из-за того, что наш рулевой, как хамелеон, одним глазом смотрел на мою окровавленную руку, а вторым на пистолет, прижатый к его голове. После моей команды наконец начал смотреть, куда едет, и самолет, подпрыгнув еще пару раз, оторвался от земли. Блин! Сидеть друг на друге, было очень неудобно. И пусть третий пассажир большей частью находится на заднем сиденье, но все равно было крайне тесно. Перевалив бесчувственное тело назад, сам перелез туда же. Глянув в наклонное окно со своей стороны, обратил внимание, что на аэродроме похищения своего подполковника не заметили. Самолет и так собирался взлетать, поэтому его отлет и восприняли как должное. Конечно, когда найдут труп адъютанта, кипеж поднимется, но я буду так далеко, что все эти дела меня будут касаться так же, как и бури на Марсе. «Шторьх» продолжал лететь по прямой, набирая высоту. Куда-то не туда летим… Найдя на приборной доске то, что при некотором размышлении решил принять за компас, скомандовал:

— Курс сто.

Самолетик послушно начал разворачиваться. Ага! Действительно — компас! Как я угадал.

Тут не вовремя замычал подпол. Не глядя, добавил ему на орехи, и худой фриц опять впал в нирвану. Летун при этом только голову в плечи втянул. Так. Похоже, надо его слегка воодушевить. А то он сейчас как зомби — ни одного лишнего движения без приказа хозяина не делает. Нам же еще передок перелетать. И фиг его знает, как лучше это сделать, чтобы не сшибли. Поэтому достаточно спокойным голосом спросил:

— У тебя семья есть?

Летчик даже не понял, что это я с ним разговариваю, поэтому, повысив голос, повторил вопрос. Ага, дошло… Воздушный извозчик закивал головой.

— Жена, дети?

— Нет, только мама.

— А невеста есть?

Летчик, опасливо покосившись на меня, опять кивнул.

— Красивая?

— Да, очень!

Хм… похоже начинает приходить в себя. Ну, теперь надо обговорить условия совместного существования, а то вдруг, от общего отчаяния, он свою стрекозу в землю направит. Хотя на камикадзе и не похож, но мало ли….

— Хочешь ее еще увидеть?

— Да.

— Ну в таком случае слушайся приказов, и я тебе гарантирую жизнь. Тебя как зовут?

— Пауль Бергман.

— Ну вот видишь, как хорошо. Пауль, а у тебя есть карта?

Бергман опять закивал и протянул планшетку. Посмотрев на лист под целлулоидом, я вытащил карту и разложил ее. Надо же как! Маршрут, отмеченный на карте, уводил на север. Туда же, куда и танки уходили… То есть, выходит, на центральном направлении что-то серьезное готовится. Но это — после разберемся. Хорошо, что на ней, правда, на самом краешке, отмечена железка, что проходит через Славнинск. Если двинуть вдоль железной дороги, то дальше я нашу базу в Рыжах и сам найти смогу. Объяснил свою идею фрицу. Тот врубился сразу, и после моего повторного психотерапевтического сеанса, с гарантией ему в будущем долгой и счастливой жизни, был готов лететь куда прикажут, но уже с подключением собственных мозгов. Линию фронта пролетели без проблем. Потом немного запутались в железнодорожных ветках, потом нас пытались атаковать две пары наших «Яков», идущих в сопровождении возвращающихся со штурмовки «Илов». Вот козлики резвые! Есть у вас приказ — охранять штурмовики — так его и выполняйте! А если сейчас мессеры появятся? Вон, горбатые, уже как далеко ушли! «Яки», очередной раз проскочив мимо почти стоящего на месте «Шторьха», наконец занялись своим прямым делом. А я вживую оценил возможности этого самолетика. То он удирал на всех парах, то почти останавливался в воздухе, идя километров шестьдесят, не больше. На истребителях просто прицеливаться не успевали. Сам весь мокрый от пота и от крови, так и текущей из бочины, нашел в себе силы похлопать летчика по плечу:

— Молодец, Пауль! Ты очень хороший пилот!

Бергман даже улыбнулся в ответ. А у меня силы окончательно кончились. Все-таки я земной человек, и первое участие в воздушном бою произвело на меня самое хреновое впечатление. Чуть не обгадился от всех этих кульбитов. Да и от страха тоже… А еще очень было бы обидно быть сбитым почти на подходе к дому.

Через десять минут увидел наконец знакомую водокачку. Показав пальцем, приказал садиться возле нее. Самолет еще подскакивал на кочках, а к нему со всех сторон бежали солдаты, причем какие-то незнакомые. Нас выдернули из тесной кабинки, как репку. В две секунды. Так же быстро повязали, не обращая внимания на мои возмущенные вопли. Только потом стали проявлять удивление — а что это мастистый эсэсовец так чисто по-русски лается? Пока судили и рядили, наконец подъехал офицер на ГАЗоне. Ха! Прохоров из комендантской. Он меня тоже сначала не узнал, но потом ринулся обниматься. Заметив, как я от этого скривился, тут же загрузил в машину и приказал рулить в санчасть. Пришлось вмешаться:

— Нет, Петя, сначала к Колычеву. За полчаса со мной ничего не случится.

Когда подкатили, то увидел полковника, стоящего на крыльце. Видно, он был весь в непонятках, гадая, что там на его задний двор приземлилось. Вот кто узнал сразу, невзирая на чужую форму. Успел даже подхватить мою выпадающую из кабины тушку. Стиснул плечи, слегка потряс и, отстранившись, улыбаясь от уха до уха, сказал:

— Живой! Живой чертяка! А я и не сомневался! Ты же везунчик, ты всегда возвращаешься!

А потом неожиданно отвернулся. Ну надо же, какой у нас командир, оказывается, чувствительный! Или это уже старческая сентиментальность? Как будто услышав мои мысли, он опять повернулся и уже твердым голосом сказал:

— Сейчас ко мне с докладом, а потом отдыхать.

И только сейчас заметил общий перекос моей фигуры и как я придерживаю бок.

— Ты что — ранен? Санитара!

И подхватив под локоть, опять стал добрым дядюшкой:

— Чего же ты молчал, дубина? Сильно зацепило?

— Да нет, тащ полковник. Просто крови много потерял. А немцы меня уже заштопали, так что сейчас перевязаться да отлежаться, и все.

— Какие немцы? Когда заштопали? Ты что, бредишь? Санитар, бл… — Иван Петрович в раздражении оглянулся: — Где эти помощники смерти?!

Тут подскочившие санитары упаковали меня на носилки и трусцой поскакали к санчасти. Вот, блин, тормоза — даже про машину забыли… Хотя здесь недалеко бежать. Метров семьсот. Полковник рысил рядом, озабоченно поглядывая на мою ухмыляющуюся морду. А вот после того как врачи вдоволь поиздевались надо мной, появился в палате и снова затребовал отчета. Ну отчет так отчет. Только я вначале узнал, как прошел наш спасательный рейд. Оказывается, всех вытащили. В смысле и детей, и Окунина. Абаев сейчас в госпитале. А вот группа Грома так и сгинула. Но пока надежда есть, что они сумели отбиться от немцев и выйдут к нашим. Узнав, что меня волновало последние дни, начал доклад. Рассказал все, даже то, что назвал свою фамилию Нахтигаль. Колычев на это обозвал балбесом, но в целом действия одобрил. После чего, приказав отдыхать, ушел допрашивать немецких летчиков. Из санчасти я свалил уже на следующее утро. Точнее, меня нагло выкрали Гусев со товарищи. Запугав толстенького капитана — начальника медиков, уволокли чуть ли не вместе с койкой. Их вчера в расположении не было, и вернувшись ночью да узнав о моем возвращении, начали суетиться так, что только прямой приказ полковника их остановил от ночного посещения раненого товарища.

А еще через три недели все слушали сводки с центрального фронта, где развернулось грандиозное сражение на линии Ромны — Конотоп — Стародуб. Все-таки я был прав… Прохоровки не было, она осталась у нас в тылу. Но зато была деревня Масловка, возле которой и развернулось самое, наверное, страшное сражение этой войны. Тысячи танков, миллионы солдат сейчас перемалывали друг друга в надежде вырвать победу. Но с каждым днем, с каждой сводкой становилось все яснее — хана фрицам. Не сдюжили они. И их широко разрекламированные «Тигры», «Пантеры» да «Фердинанды» горели за милую душу, сталкиваясь с новыми тридцатьчетверками с 85-миллиметровым орудием. А СУшки со своими 100-миллиметровым стали просто королевами поля боя, гоняя бронированных кошек. Правда, и у нас потери были огромными, но сейчас всем ясно, что уничтожить немчуру именно в этой битве — основная задача. И выполнить ее надо, не считаясь ни с какими потерями. От такого они не очухаются уже никогда. Останется только гнать их обратно и добивать.

12 июля 1943 года был, наверное, самым поворотным днем в этой войне. В утренней сводке Левитан сначала сказал о переименовании фронтов в зависимости от новых целей, а потом перечислил перешедшие в общее наступление. Западный, Белорусский, 1, 2, 3 и 4-й Украинские фронты. Очередной раз опять срывались с насиженного места. Но вот то, что за последний год, с каждым своим перемещением становились все ближе и ближе к Берлину, сильно радовало. Поэтому собирались легко и быстро. Во время сборов нас навестил Окунин. Он проводил-таки разведчиков и саперов по своей тропе. И танки по ней прошли почти без проблем. Только три единицы техники было потеряно, но это больше из-за раздолбайства механиков. Зато укрепрайон был взят быстро и с минимальными потерями. Савелий Игнатьевич зашел попрощаться. И не просто попрощаться, а продемонстрировать новенький орден Отечественной войны 2-й степени.

— Царские-то награды, за первую войну с германцами, у меня так и сгинули. Еще в Гражданскую. Но уж этот-то со мной похоронят…

Старик, с заблестевшими глазами, протер орден рукавом. Хором его начали уверять, что до смерти ему еще далеко, тем более что он за детей по-прежнему в ответе. Мы уже знали, что командарм Игнатьев договорился с Окуниным, и тот будет жить с Петькой и Таней в Москве, ну, соответственно приглядывая за ними. Савелий Игнатьевич после недолгих колебаний согласился, так что теперь он у нас будет столичным жителем. Отметили и награду, и новый статус. Правда, старик себя контролировал и напиваться не стал, чем вызвал еще большее уважение присутствующих. А на следующий день мы были уже в пути.

Новое место дислокации было недалеко от станции Новый Буг. Фрицев отсюда выкинули только позавчера, и поэтому мы с интересом осматривали оставшиеся следы их пребывания. Следов было много и в основном нехороших. Особенно раздражал специфический запах немецкого порошка от насекомых, которым провоняло наше новое жилище. Позже Пучков нарыл где-то порнушный журнал и теперь пребывал в приподнятом настроении. Шарафутдинов зацепился языком с саперным майором. Сначала они о чем-то спорили, а теперь ушли за околицу — испытывать какое-то новое изобретение Марата. Мы с Гусевым организовали починку слегка разрушенной близким взрывом бани и теперь контролировали процесс. В общем, каждый был при деле. А приехавший к вечеру Колычев разрушил всю идиллию. По своему обыкновению, сначала дал всем нам транды, а потом, остыв, пригласил в дом на совещание. Подождав пока все рассядутся, взял карандаш и, расстелив на столе карту, начал говорить:

— В общем так, товарищи офицеры. Немцы спешно перебрасывают с запада свежие части и командованию необходимо знать, откуда они сняты и главное — куда направляются. Террор-группы уже получили задачу — всеми силами срывать передислокацию войск. Так что от вас не требуется заниматься диверсиями. Для этого есть другие. Сейчас вы будете заниматься своим прямым делом — разведкой. Ну, теперь давайте уточним детали…

И мы склонились над картой…

Всё зависит от нас

Глава 1

— Ххек!

Бум!

— Уй!

Ноги Жеки, высоко взлетев в воздух, описали красивую дугу, и он всей своей массой смачно впечатался в зеленую траву. Да так и остался лежать, пытаясь продышаться. Я не замедлил прокомментировать:

— Если вас ударят в глаз, вы невольно вскрикнете. Раз ударят, два ударят, а потом привыкнете.

После этих слов тело на земле несколько ожило и, не поднимаясь, показало мне дрожащую и невыразительную дулю. Это, наверное, значит, что не желают оне привыкать… А куда же ты денешься, родной?

Евгений Козырев, окончив диверсионную школу под Астраханью, считал себя круче яиц и выше звезд, пока не попал к нам. Вообще-то он должен был войти в личный состав терроргрупп Четвертого Украинского фронта, но не срослось — как раз во время проверки пополнения там оказался Гусев. Поглядев на стрельбу бывшего курсанта, Серега, невзирая на возражения генерала Ордынцева, без долгих слов забрал чудо-стрелка с собой. Генерал возмущенно бухтел вслед, но против людей из спецгруппы Ставки он не плясал, так что уже к вечеру мы познакомились с новым снайпером нашего подразделения, который сразу заполучил себе позывной — «Змей». Потому что стрелял, как герой из книги Фенимора Купера. Но Чингачгук — это слишком длинно, а вот Большой Змей — в самый раз. Правда, сразу решили, что двуспальная кличка для салабона это чересчур жирно, поэтому убрали первое слово. Так Женька и стал просто Змеем. Но стрелял парень действительно классно, даже лучше меня. И в остальном был неплох, только вот с рукопашкой существовали некоторые напряги. Стандартная подготовка бойца терроргруппы это, конечно, хорошо, но нашему уровню она не соответствовала. Поэтому срочно занялись подтягиванием новенького. Все понемногу. Сегодня, например, его дрессировал Марат, я же, валяясь возле дерева, наблюдал и комментировал.

К плотным тренировкам новенького удалось приступить только сейчас, так как у нас наконец наступило время отдыха. Группа всего три дня назад вернулась из удачного поиска, поэтому кто-то до сих пор отсыпался и отъедался, а свободные от сна и обжорства гоняли молодого. Был бы выход неудачным, сейчас бы шли разборы и раздача плюх, но все прошло штатно. Скажу больше — такие рыбные рейды за передок редко встречаются! Помимо стандартного капитана-связиста, приволокли еще штабного майора, который рассказал очень интересные вещи. Оказывается, после летнего и продолжающегося осеннего наступления Красной Армии партайгеноссе Адольф впал в полную невменяемость. Правда, было с чего — фронт двигался очень резво и совсем не так, как это происходило в моем времени. К 10 сентября 1943 года мы уже освободили Нарву и Псков на севере, Радомышль в центре и Николаев на юге. Сейчас Прибалтийский фронт активно рубится в районе Витебска, а наш нацеливается на Одессу. Так что тревога господина Шикльгрубера вполне обоснована. Причем эта тревога приобрела такие размеры, что он решил — хватит Роммелю в Африках загорать, когда фатерлянд в опасности! И теперь «Лис пустыни» лично прибыл на Восточный фронт, дабы исправить положение. Прибыл он, естественно, не один, а со всеми чадами, домочадцами и службой тыла. Так что скоро, наверное, придется лицезреть «тигры» веселенькой желтовато-коричневой окраски.

Вообще, фрицы к середине войны подрастратили многое из своего легендарного аккуратизма, и теперь новые танки вполне могут не успеть перекрасить. Особенно после того, как 1-й и 2-й Белорусские фронты под Минском основательно пощупали немчуру за теплый волосатый сосок. Так что теперь у африканских героев не останется времени заниматься тюнингом техники, а сразу с колес их сунут в бой. Ну что ж, бывшие «львы пустыни» своей странноватой для наших мест расцветкой будут очень хорошо выделяться на общем фоне остальных войск. Заодно и поглядим, чему они там, в теплых странах научились. Мне кажется, здесь их ждет крайне неприятный сюрприз — встреча с бронированным танковым кулаком Красной Армии, это вам не англичан вокруг барханов гонять.

Кстати, при говорливом майоре был объемистый портфель с таким содержимым, ознакомившись с которым командир нашей спецгруппы, полковник Колычев, еще позавчера лично взялся сопровождать документы в Москву. Так что теперь, будучи оставленные без начальственного присмотра, мы откровенно балдели. Сначала просто отсыпались, а вот сейчас показывали друг другу силушку молодецкую.

* * *

Шум подъехавшей и остановившейся за нашей хатой машины заставил приподнять голову.

— Боец, где тут химики расположились?

Голос невидимого пока крикуна мне сразу не понравился из-за сквозящих в каждом слове барственно-начальственных ноток. Что ему ответили, не услышал, но, поднявшись, стал отряхиваться, потому что прибыл неизвестный по наши души. Блин! Под кого нас только не маскировали… И пехотинцами были, и летчиками, и саперами. Сейчас вот, уже недели три, с тех пор как прибыли в эту деревню — считались химиками. Хорошо еще фамилии в документах оставляли прежними, а то бы уже давно не только немцев запутали, но и запутались сами.

Из-за угла показался «ХБВ», он же ГАЗ-64, с гордо восседающим лейтенантом и двумя солдатами. Увидев нас, летеха, не торопясь, вылез из джипа. Мельком оглядев рассупоненных и тяжело дышащих пацанов, он обратился ко мне:

— Эй, капитан, мне нужен… — Тут он сверился с бумажкой. — Шарафутдинов Марат Ильдарович.

М-да, давненько меня «эй капитаном» не называли… Правда, сразу предъявы оборзевшему в корень летехе кидать не стал, уже сообразив, из какой конторы он к нам явился, а вежливо попросил:

— Вы, товарищ лейтенант, представьтесь, а потом поговорим.

Криво ухмыльнувшись, тот сунул мне под нос красную книжечку с надписью СМЕРШ. Хм, похоже, орелик из штаба армии — в штабе фронта ребята из этой же организации в основном знакомые, да и таких нахальных не встречалось. Наверняка — новенький из шестого отдела…

Теперь, видимо, по задумке контрика, мне надо сильно-сильно испугаться и, виляя хвостиком, быстренько доставить Марата в его белы ручки. А анкер в корму не хочешь?

— Товарищ лейтенант, покажите, пожалуйста, удостоверение в развернутом виде.

Особист аж задохнулся от возмущения. Правда, орать не стал, а ткнул раскрытой «корочкой» мне в лицо и тут же ее убрал. Нервный какой. А ведь я ничего сногсшибательного от него не требую. Этот козлик, наверное, из той части свежего пополнения, которое подсобрали с тылов для усиления армейской контрразведки. Они понадобились, потому что, ввиду приближения фронтов к старой границе, ожидается резкое возрастание разного толка националистических элементов в тылах наступающей армии. Да и вражеских разведчиков всех мастей тоже хватает, так что все старички будут заняты оперативной работой. А новеньких, тех что потупее, пока использовали по принципу — подай то, принеси это и пошел на фиг. Вот как этого лейтенанта, который, до сих пор живя гражданскими понятиями, еще не уловил разницу между человеком у станка и человеком с ружьем. Но это ничего, такие быстро обламываются…

— Товарищ лейтенант, давайте проедем во-о-он к тому дому.

— Что, Шарафутдинов там?

— Там, там. — Я кивнул. — Все там.

Подмигнув мужикам, запрыгнул в машину, и мы покатили к хате, где располагались наши связисты. А самое главное, там был сейф, в котором хранилась моя мощная бумага порученца. Сейчас ее возьму и начну строить этого щегла. Можно, конечно, обойтись и без корочек, но это чревато травмами различной степени тяжести для приехавших контриков. Добром они не успокоятся, а я уже догадываюсь, почему они Марата ищут.

Еще неделю назад он письмо получил из дому. По очень туманным намекам понял, что его дядю, работающего в КБ на заводе, загребли. Вот теперь гэбисты и отрабатывают родственников. А мне на фиг не надо такого подрывника терять, да и вообще… Этот парень мне давно как родной стал, так что хрен его чекистам отдам. Пусть хоть до Берии дело доводят. Тем более что сам Лучший Друг Советских Шахтеров в свое время сказал, мол, сын за отца не отвечает.

Вообще, усатый вождь стал потихоньку утомлять. Вроде вменяемый мужик, но ему очередной раз моча в голову вместе с горшком влетела. Говорят, cнова потихоньку пошли аресты отпущенных было умельцев. Правда, их сажали не в лагеря, а в специально создаваемые «шарашки». Причем, блин, сажали за невосторженный образ мыслей. Дескать, ругают советскую власть. А чего им ее хвалить? Вместо того чтобы знания по специальности совершенствовать, они лес в тайге валили. Как жареным запахло, их поотпускали. Причем как будто так и надо — посадили с дикими обвинениями, потом отпустили со странными оправданиями. Теперь вот на фронтах выровнялось и опять, что ли, стали народ гнобить? Тоталитаризм, с одной стороны, хорошо, но вот с другой — смотря какой диктатор во главе государства окажется. У Виссарионыча, например, на старости лет различные мании и фобии, похоже, вконец разбушевались…

* * *

Под эти мысли подъехали к расположению связистов. На крыльце стоял Гусев, важный, расслабленный и довольный жизнью. Ночью он отделился от коллектива и предавался развратным действиям с певичками из бригады фронтовой самодеятельности, поэтому сейчас был похож на утомленного мартовского кота. Щурясь на солнце, он лениво лузгал семечки и только вопросительно поднял бровь, увидев меня в столь странной компании.

— Здравия желаю, товарищ майор!

Серега так удивился официальному обращению, что подавился семечком и закашлялся. Прокашлявшись, возмущенно спросил:

— Ты чего тут под руку орешь?

— Да я не ору. Просто вот смежники пожаловали. Шарафа арестовать хотят. Так что давай в хату — разбираться будем.

Лейтенант во время разговора стоял, недоуменно крутя головой. Видно, слова о смежниках, заставили его слегка напрячься. Я тронул СМЕРШевца за рукав и, показав на дверь, предложил:

— Ну что, военный, пойдем, поговорим.

Сержант и рядовой, приехавшие с наглым контрразведчиком, сунулись было следом, но их тормознул Покатилов, который занимался охраной наших «маркони»:

— Так, бойцы. Вы — на месте. Ничего с вашим командиром не сделается.

Спорить с ним те не рискнули. Видно, тоже почуяли необычность ситуации. Летеха только головой дернул, но права качать не стал и вошел в дом.

Вышел он мокрый и взъерошенный. Сначала я показал ему свою ксиву и поставил раком, то есть по стойке смирно. Потом мы связались с генералом Левиным, начальником контрразведки фронта. Он был один из немногих, кто знал, чем наша группа занимается. Обрисовали положение. Генерал, оказывается, был не в курсе того, что его подчиненные в нашу сторону такую бочку покатили, хотя с его стороны это косяк сильнейший. Ведь именно Левин должен был прикрывать и курировать нашу группу со стороны СМЕРШ. Предчувствуя неминуемое вставление кола от земли до неба, генерал молниеносно провел расследование и уже через двадцать минут все выяснилось. Оказывается, имела место случайная, хотя, как выразился перенервничавший главный контрразведчик фронта — «преступная» накладка. Просто не в меру ретивый цирик из штаба армии, получив бумагу на Марата и не обратив внимания на спецпометку в личном деле, решил сделать превентивный арест. Так сказать, для подстраховки. Вот и заслал своего подручного брать Шарафа, как будто тот, блин, всю жизнь немецким шпионом проработал. Ретивому я теперь не позавидую и, чем для него все закончится, даже предположить не могу, а вот летехе за непочтительное отношение к старшим по званию просто дали по зубам и отпустили с богом. Правда для начала Гусев его запугал до мелкой тряски. Даже расписку взял о неразглашении. Контрик на гражданке, видно, совершенно не представлял, что в действующей армии с ним может приключиться такой конфуз, поэтому расписку написал без звука, да еще и благодарно поглядывая на нас. Ну правильно — сначала он послушал в трубке маты начальника следственного отдела СМЕРШ, а потом я предложил для сохранения военной тайны его самого превентивно арестовать и как следует расспросить, а не работает ли он на румынскую сигуранцу с целями ослабления особой группы Ставки. Добавив, что для абвера лейтенант слишком тупой, а для румын — в самый раз такой агент будет. А после допроса, опять-таки во избежание распространения информации, изолировать контрразведчика на неопределенное время, тем более, такие полномочия у нас были. Так что лейтенант после прощального пинка пулей заскочил в свой ХБВ и унесся совершенно счастливый, что так легко отделался. Мы с Серегой переглянулись, наблюдая за суетливым бегством представителя карательных органов и заржали.

— Наградил же Бог фамилией!

Гусев даже прослезился от смеха.

— Задрыгайчик… Воистину задрыга и скачет зайцем.

А до меня дошло нежелание незваного гостя демонстрировать мне свое удостоверение в раскрытом виде. Этот хмырь собственной фамилии стесняется. Ну так поменял бы ее, что ли. Хотя с другой стороны, я вспомнил, как купец Желтобрюхов с похожей проблемой к одному нашему царю обратился. Тоже хотел поменять фамилию. Ну и стал не Желтобрюховым, как был, а с легкой царской руки — Синебрюховым. Лейтенант, видно, решил в данном вопросе судьбу не испытывать…

Хотя смех смехом, но вот симптом тревожный. Причем лично для меня. Одно дело слышать, что где-то кого-то замели, и совсем другое, когда вот так, ни за что — пытаются забрать твоего кореша. Тем более, не зря говорят — чем выше взлетишь, тем больнее падать. У меня же взлет — круче некуда. Очень мало кто может похвастать, что с Верховным чаи гонял. Значит, как только надобность в пророчествах отпадет, то ждет товарища Лисова в лучшем случае дорога дальняя, казенный дом. Причем это в самом лучшем случае. А вернее всего, шлепнут во внутренней тюрьме во избежание, так сказать, распространения информации. Виссарионыч сантиментами не страдает, да и добра, как я уже успел увидеть, не помнит. У него все направлено на достижение цели. Жить после таких правителей хорошо — страна, получившая мощный пинок, находится на подъеме, но вот жить во время их правления как-то страшновато.

А ведь поначалу он мне сильно понравился. Прямо в натуре — отец народов. И к аргументам прислушивался. Ведь дал приказ отпустить практически всех политических, необходимых для восстановления обороноспособности государства. Так что же он — по новой начал? Базара нет, именно Сталин вытянул СССР из той жопы, куда его столкнула война, но она уже движется к завершению. Даже сами немцы, после того как перемололи их лучшие танковые части под Масловкой, уже не верили в победу. Так что до конца войны осталось гораздо меньше чем полтора года. Если все такими темпами пойдет, то к концу лета сорок четвертого фрицев добьем. А дальше что? Я про те времена толком не знаю, но краем уха слышал, что после войны опять активные чистки начались. Это, наверное, чтобы людей, своими глазами видевших изобилие Европы, слегка охладить и свое место указать. Выходит, уже пора думать, как бы самому под раздачу не попасть. Хотя сейчас я еще в фаворе. Последняя встреча с Верховным хоть и прошла скомканно, но кое-какую информацию к размышлению я ему все-таки подкинул. Так что в ближайший год, надеюсь, брать за цугундер меня не будут.

— Ты чего загрустил вдруг?

Тычок в плечо отвлек от невеселых мыслей.

— Да понимаешь, Серега, что-то вот о будущем задумался.

— А что тут думать, немца победим, эх как заживем!

Майор изобразил довольную морду и причмокнул губами.

— В том-то и вопрос, как заживем… Марата-то за что повязать хотели? Гусев, сыграв желваками, очень странно взглянул на меня, но уже через секунду, став прежним развеселым головорезом, с улыбкой ответил:

— Но ведь не повязали? Так что, друг мой лепший, не журись, я сказал — заживем, значит, заживем!

Тут дальние разрывы отвлекли нас от этого довольно странного, на мой взгляд, разговора. Интересно — что Сергей хотел этими словами сказать? Но уточнить не получилось. Майор сделал вид, что полностью поглощен немецкими самолетами, пытающимися бомбить какую-то цель километрах в трех от нас. Я тоже стал разглядывать пикировщики, которым вообще-то было уже не до бомбежки. Последнее время вражеские самолеты мы вообще видели редко. Это им не сорок первый. Теперь с «мессерами» и «фоккерами» на равных дрались «ЯК-3» и «Ла-7». Да и наземное зенитное прикрытие было на высоте. Так что самолеты люфтваффе спускали на землю быстрее, чем их успевали производить. Ну и конечно же — с горючим в Германии была огромная напряженка. Вот и сейчас из звена «юнкерсов», пытающихся чинно отбомбиться по русским, одного уже завалили с земли, а наперехват удиравших во все лопатки остальных с севера заходило несколько маленьких точек, которые наверняка были нашими истребителями.

Тут дверь открылась и на крыльце появился Мишка Северов.

— О, Илья, ты здесь! А я тебя искать уже собрался. Там шифровка пришла. Видно, опять в столицу вызывают… Пойдем, распишешься.

Расписавшись и прочтя послание, я удивился. Блин! Действительно, вспомни черта… Прозорливый Мишка оказался прав — надо лететь в Москву. Связавшись с транспортниками и выяснив, когда идет ближайший попутный борт, я поплелся в каптерку переодеваться. В полевой хэбэ хождение по первопрестольной, конечно, не возбраняется, но вид не тот. Поэтому, напялив свой китель с подполковничьими погонами и фуражку, я глянул на себя в большое зеркало от трюмо, которое где-то умыкнул домовитый каптерщик. М-да, непривычно… Хотя, конечно, вид стал гораздо солиднее. Такому важному дяде Змей бы уже поостерегся дули крутить. Даже морда стала как будто шире из-за высокого воротника, подпершего подбородок, и во взгляде появилась начальственная искра. Хотя какая в дупу начальственная? Люди с таким званием как минимум полками командуют, за тысячи жизней отвечают. А я его получил после переаттестации из гэбэшных званий в армейские и до сих пор себя так и ощущал — максимум капитаном. А уж чтобы за тысячи людей отвечать — увольте. Только за свою разведгруппу. Ну да — каждому свое, поэтому, накинув на плечи плащ-палатку, чтобы не нарушать режима секретности, двинул на выход. Там уже стояли наши мужики, и, прежде чем запрыгнуть в «виллис», я принял заказы на подарки. В основном народ требовал папирос фабрики Урицкого, целлулоидных подворотничков для форса, заводских вставок под погоны ну и прочего по мелочи.

— Вы мне, блин, еще список дайте! Как там?

Двум невесткам по ковру,

зятю заячью нору,

а сестре плевать чего,

но чтоб красиво!

Ребята эту песню уже слышали, потому рассмеялись, и, похлопав друзей на прощание по плечам, я наконец покатил к летчикам. Правда, когда прибыл на аэродром, выяснилось, что торопился зря. Часа три проторчали, ожидая двух генералов из штаба армии. В общем, когда прилетели в Москву, был уже глубокий вечер. И хрен мне дали очухаться с дороги, удавы траншейные! Сразу пригласили в машину и покатили в известном, до оскомины, направлении. Так что уже через сорок минут, поправив фуражку, сделал три строевых шага и, вскинув руку к виску, сказал:

— Здравия желаю, товарищ Сталин!

— А, товарищ Лисов! Проходите, Илья Иванович, садитесь.

Верховный был подозрительно доволен и весел. Он, что, рассчитывает на очередной прогноз? А хи-хи не хо-хо? Нечем мне тебя обрадовать…. Но, похоже, он и не ждал, что сейчас начну пророчествовать. Наоборот, только я сел, сам стал говорить:

— Вы помните, когда в январе сорок второго у товарища Берии отмечали на карте возможное нахождение различных месторождений?

Ну еще бы не помнить. Два дня тогда просидел, вспоминая все МПИ[2], которые были известны. Не зря же на геофизика учился, кое-что в голове осталось. Что-то указывал приблизительно, что-то на мелкомасштабных картах достаточно точно. Особенно помню, тогда все удивились тому, что на территории СССР алмазы должны быть. Даже поругался со специально приглашенными для консультации геологами, доказывавшими, будто они все уже еще в конце тридцатых прошерстили и ни фига не нашли. Точного же местонахождения кимберлитовых трубок я не помнил. В памяти крутилось только название реки, то ли Льяха, то ли Дьяхта. А там этих рек столько…. В общем, погавкавшись с поисковиками, карты сдал и со временем об этом не то что забыл, но как-то все ушло на второй план. Тем более что нефтяные, бокситовые и урановые месторождения указал достаточно верно. Проводи съемку, оценивай да и закладывай предприятия.

Так что на вопрос Сталина ответил утвердительно. Тот раздул усы в улыбке и выложил передо мной плоскую деревянную коробку.

— Посмотрите, что внутри.

Откинув крючочки, раскрыл футляр. Там, на черном бархате лежали штук шесть образцов алмазов и два бриллианта. Причем все были здоровенными. В каратах не скажу, я все-таки не ювелир, но на глаз, как ноготь большого пальца алмазы и чуть меньше бриллианты.

— Нашли все-таки?!

— Да, Илья Иванович, нашли. И не только это. Так что есть мнение — за выдающуюся помощь нашим советским геологам внести вас в список лауреатов Сталинской премии.

Нихренаськи себе! Это же сто штук! А если усатый говорит: «Есть мнение» — значит, он уже все решил. Только вот где я такие суммы тратить буду? Тут обычного денежного довольствия скопилось за это время столько, что самолет купить могу. Ну да от «бабок» никто еще не отказывался, поэтому ответил сообразно ситуации:

— Служу Советскому Союзу!

Потом Верховный начал трендеть о том, что эти цацки вовсе не украшения, а алюминий для наших самолетов, новая броня для танков и продовольствие для страны. В общем, двинул целую речь. Между делом поинтересовался, не хочу ли еще чем-нибудь его порадовать из своих предсказаний? Говорить было нечего, так я и ответил. Сталин сожалеюще покачал головой и наконец отпустил дальше тащить службу, добавив, что о дате вручения премии известят дополнительно. После этого молчаливый водитель отвез меня домой.

Там была бурная встреча с Селивановым. Он решил пойти по стопам своего отца и уже доучивался в институте. Тем более на фронт с третьего курса уходил, так что восстановился и продолжает грызть гранит науки. На костылях Игорь передвигался очень шустро, не то что в прошлый раз, и помимо учебы подрабатывал в какой-то конторе учетчиком. Только вот худой стал. Ну да — на карточки не сильно разожрешься. Поэтому, отделив денег на заказы мужиков, остальные незаметно сунул ему в карман шинели. С утра с совершенно квадратной после вчерашнего головой проскочил по магазинам. По пути полюбовался на девушек не в форме, а в платьицах, и после обеда уже дремал, привалившись к квадратному иллюминатору «Дугласа».

А еще через неделю бодрый и подозрительно деятельный Колычев, вызвав к себе, поставил какую-то нереальную задачу. Начал издалека, поинтересовавшись тем, что мне известно про Измаил. А я знаю только, что его Суворов с чудо-богатырями брал… Ну и что его румыны сейчас в хороший укрепрайон превратили. На этом знакомство с сим населенным пунктом заканчивается. Отвечал я очень односложно, надеясь — авось пронесет, так как сразу представил себе местонахождение города на карте и его удаленность от линии фронта. А самое главное, зная, как именно там расположились мамалыжники, пребывал в недоумении — неужели командир нас в окрестности этой старинной крепости забросить хочет? Что сейчас можно в районе Измаила разведывать, совершенно непонятно. «Глубинники» из разведуправления достаточно хорошо все разнюхали, а к подходу линии фронта там все может десять раз поменяться… В конце концов, все эти мысли и вывалил командиру.

Иван Петрович только головой покачал, поняв, что именно меня напрягает, и поэтому начал говорить более конкретно, без подходов издалека. Оказывается, мы понадобились, чтобы вытащить агентурного разведчика с очень ценными сведениями. Он умудрился добыть часть схем новейшей модификации «ME-262». А самое главное, у него были доработанные чертежи двигателя. У наших, например, никак нормальный мотор сделать не получается… Я еще год назад рисовал силуэты 262-го и 163-го «мессера», известные мне по компьютерной игрушке. Даже наш «МиГ» нарисовал, тот, который с большой дырой в фюзеляже спереди. Конструкторы идею мусолили, но все упиралось в движки. А тут такой подарок от фрицев! Правда, подарок оказался с изъяном. То есть чертежи, может, и хороши, но их еще доставить надо. Вся заминка в том, что на хвост нашему разведчику упало гестапо и он начал сваливать. Его связник передал только то, что агент будет сидеть в Измаиле, и указание, как с ним связаться. После чего все донесения прекратились. Так что сейчас вообще ничего не известно. Может, его там и не будет, но упускать такой шанс нельзя.

— Товарищ полковник, а чего «тихоню» вообще в Измаил понесло? Аж с Чехословакии? Другого места выхода не нашел? До того же Тернополя гораздо ближе…

— Он там до войны жил, поэтому город хорошо знает. А по цепочке уходить было нельзя. Гестапо именно по ней на него вышло. Так что обрубил все хвосты и ушел сам.

— Ну и послать туда людей из терроргрупп. Они ребята шустрые, его вмиг вытащат.

— А вы что — вялые? И вообще отставить пререкания, товарищ подполковник!

— Капитан…

— Что?

Колычев недоуменно уставился на меня.

— Иван Петрович, вы же сами вводили режим секретности. А исходя из него — я капитан. Или он уже отменен? Тогда виноват, товарищ комиссар государственной безопасности третьего ранга!

— Кхм… Ты, Илья, меня не лови. И так голова кругом идет. Думаешь, я не понимаю, на что тебя посылаю? Но задание надо выполнить кровь из носу. А другим поручить не могу, элементарно потому, что оно трудновыполнимое. Только людей положим, ведь у них подготовка совершенно другая. Не в лесах, в городе надо будет действовать. А ты у нас везунчик.

— Ага, поэтому в каждой бочке затычка. Как что по-дерьмовей, так Лисова вперед запускают. Это вообще ГРУ дело, вот пусть они у себя везунчиков ищут…

Последнюю фразу я пробурчал себе под нос, но командир услышал и вспылил:

— А вы тут по бабам в это время бегать будете? Одно дело делаем. Но если вы, товарищ Лисов, отказываетесь, то можешь идти на хер! Что смотришь? Иди, иди. И Пучкова ко мне вызови. Ему буду задачу ставить…

М-да… как-то странно у нас разговор пошел. У меня с утра голова болит, поэтому бурчу, а Колычев-то — чего ярится? Кто его так накрутить успел? Но ситуацию надо выруливать, поэтому, поправив пилотку, сказал:

— Виноват, тащ полковник. Готов к выполнению задания!

Тот, видно, тоже почувствовал себя неудобно, поэтому, махнув рукой, предложил:

— Ладно, доставай свои столичные и продолжим…

Выложив пачку «Герцеговины Флор», присел на стул и стал внимательно слушать…

* * *

В общем, для выполнения задачи мне дали зеленый свет со всех сторон. Нас и раньше не зажимали, но в этот раз все решалось вообще моментом. Без звука сняли с подготовки своего задания «невидимок» Клима. На них пал выбор, потому что ребята у него были достаточно обросшие и лучше всех подходили для изображения из себя полицаев. У некоторых даже шикарные чубы присутствовали, и пока ретивые медики в целях борьбы с бекарасами еще не успели обрить всех «под Котовского», я этих бойцов урвал себе.

На всех нашли форму и гражданку, именно какую затребовал. А она не абы какая подходила. Решил, основная группа будет косить под фартовых. Небольшую такую бандочку, которая отходит на запад вместе с фронтом. Дали двух проводников, достаточно хорошо знающих Измаил и окрестности. Причем, как я и заказывал — женского полу и посимпатичней. Парочка, передвигающаяся в городе под ручку, вызывает гораздо меньше подозрений, чем толпа угрюмых мужиков. Всем выдали железобетонные аусвайсы. Настоящие, немецкие, а не подделку наших умельцев. А самое главное, скорость, с которой все было проделано! Чуть больше суток прошло, а группа была уже полностью готова. Когда выходили к машине, Гусев подошел к нам и, ткнув меня кулаком в грудь, сказал:

— Удачи, мужики.

После чего круто развернулся и зашел в хату. Обиделся, наверное, что Пучков идет, а он нет. Но насчет него Колычев попросил, чтобы я Серегу не соблазнял. Он ему здесь нужен будет. Через полчаса были на аэродроме, а еще через час над дверью загорелась зеленая лампочка, и один за другим мы вывалились в черную, непроглядную тьму.

Глава 2

— Точу ножи, ножницы! Кому точить ножи, ножницы!

Визгливые крики самозатачивающегося коробейника уже достали. Народ на барахолке тихонько торговался, не нарушая приличий, только этот станочник вопит как резаный, как будто он один заработать хочет. Мы со Светулей чинно двигались по периметру площади, на которой был этот блошиный рынок. Я весь из себя, в начищенных сапогах гармошкой, необъятных штанах и модной кепочке, куртуазно сплевывал шелуху от семечек и иногда что-то говорил на ухо своей спутнице, отчего та жеманно хихикала. Да и Светочка не подкачала. Гордо несла себя через толпу, брезгливо обходя конские кругляши, попутно стреляя накрашенными глазками налево, направо. Так что пока замечательно вписываемся в пейзаж.

Одна загвоздка. Возле стены, на которой налеплены десятки объявлений, намертво расположились четверо полицаев и уходить вовсе не собирались. А нам как раз к этой стеночке надо. Где-то среди этой кучи бумажек прячется то, что нам необходимо. Объявление о продаже скрипки без смычка. Тот адресок, что в нем написан, и будет местом, где наш «Штирлиц» сейчас прячется. Правда, позывной у него не «Алекс», как у легендарного Тихонова, а — «Вилли». Когда он когти рвал, то еще не знал, где именно в городе остановится, поэтому такие сложности с адресом и возникли. А эти долбаные полицаи торчат возле объявлений, как хрен среди пустыни, уже больше часа. Нам тоже тут долго маячить — резона нет. И так третий круг наматываем. От семечек язык щиплет. Да еще я бдительность потерял и в лошадиное дерьмо своим начищенным сапогом влетел. Конфуз вышел перед дамой…

Но ведь только подойдем к стенке, эти хмыри от нечего делать — обязательно привяжутся. Документы у нас, конечно, хорошие, только эта полиция сильно современных ментов напоминает, которые и к столбу доколупаться могут. Почесав репу, решил слегка ускорить события. Поделился планом со Светиком. Та кивнула, заливисто рассмеялась и игриво шлепнула по плечу. Глаза у нее, правда, были холодные и совершенно серьезные. Ну вот и добре.

Дефилирующей походкой направились к четверке блюстителей порядка. Шагов за пять они заметили незваных гостей и прекратили разговор, удивленно уставившись на борзую парочку. Элегантным движением убрав с губы шелуху, я, приблатненно растягивая слова, начал разговор:

— Здоровеньки булы, хоспода полицаи!

Самый толстый и, видно, главный, смерив меня взглядом, соизволил ответить:

— Ну и ты не кашляй. Чо надо?

— А дозвольте поинтересоваться, вон в том кинотеатре что за фильму крутят? А то афишка висит, а я по-герьманьски не разумею. Вы, сразу видно, чоловики культурные, могет подскажете?

Полицаи посмотрели в сторону кинотеатра, потом на меня и дружно заржали.

Я сделал вид, что обиделся:

— Ну и шо тут, в моей фигуре, вы нашли смешного?

— Да ты, паря, лапоть. Там же ясно написано — нур фюр дойче. Тильки для нимцев. Так шо ничо у тя не выйдет.

— Тю! Жалость какая. А я марушку свою хотел до фильму сводить. Она жуть как про любовь любит. Да и я тоже на Лили Марлену еще бы разок взглянул. М-м-м-м… Шикарная баба!

Я закатил глаза и тут же заполучил сумочкой по башке.

— Тьфу на тебя! Вертихвост! Вы на него посмотрите! Мало ему обычных девок, так он еще на киношную вздыхать задумал!

Светка была бесподобна. С непередаваемым южнорусским говором она призывала на мою голову различные кары небесные, попутно обвиняя во всех грехах. Четверо зрителей веселились вовсю. Да и со стороны народ начал подхихикивать. Сделав вид, что разозлился, грубо пихнул напарницу в сторону.

— Ты не лезь, когда мушшины говорят! Не нравится — вон в сторонке постой. — И уже обращаясь к полицаям, продолжил: — Так вот, я таких щикарьных женьщин не видал. Какие бедры! Какой бюст! Ну вы меня разумиете?

Те еще как понимали и быстро включились в обсуждение фееричных форм немецких актрис. Светлана тем временем, обиженно дуясь, стояла носом в объявления. Потом, достав платочек, начала им обмахиваться, лениво поглядывая по сторонам. Так, пора закругляться. Быстренько свернув разговор, попрощался с развеселыми предателями. Только когда уже уходил, толстый меня окликнул:

— Эй, паря! — И дождавшись, когда я повернусь, продолжил: — Смотри, мазурик, попадешься на воровстве, не посмотрю, что ты такой душевный. Мигом в лагерь спроважу.

А глазами, сука, так и сверлит. Как будто несколько секунд назад и не хохотал.

— Та вы шо, господин начальник? Сеня Жук всехда был чист перед законом!

И, гордо подхватив напарницу под ручку, быстренько отвалил.

* * *

Ффух! Похоже, не зря мы под блатных косили. Да и дураков среди полицаев уже мало встречается. Особенно когда они городские. Правда, сейчас какой-то уж чересчур умный попался. Но пока толстый нас заподозрил только в том, что на его территории воришка новый организовался. А урка, по умолчанию, никаких дел с партизанами или с подпольем иметь не будет, тем более что подполья в этой дыре нет. Так что с политической стороны — я совершенно чист. С уголовной же буду его интересовать, когда он меня на горячем прихватит. Поэтому и отпустил гастролера, даже документы не проверив, чтобы не вспугнуть раньше времени, все равно, мол, никуда не денется. От этих мыслей отвлек вопрос Светланы:

— Ты видел, как он на нас смотрел?

— Видел… тот еще волчара. Чуть дырку не провертел. Пялился, как будто опер.

— А он и есть опер. Я только этого кабана сразу не узнала — растолстел сильно. Но до войны он точно в милиции работал.

— Блин! Тебя он узнать не мог?

— Нет. Мы же не сталкивались раньше, да и я с той поры очень изменилась…

По-новому глянув на свою напарницу, спросил наугад:

— Школу перед войной закончила?

— За год до начала…

М-да… выходит, девчонке сейчас двадцать лет. А я ей не меньше двадцати пяти бы дал. Видно, тоже досталось хорошо… Только вот на местную она не очень походит. Слишком чисто по-русски чешет. Спросил ее и об этом. Напарница ответила, что в тридцать шестом их семья ушла из Измаила за кордон — в Одессу. А в сороковом опять вернулись. Понятненько… Значит, вместе с нашей армией, когда у Румынии город назад отобрали, они и пришли обратно. Правда, дальше уточнять не стал, опасаясь показаться чересчур любопытным. Щелчком выкинув назад окурок, оглянувшись, увидел Пучкова с Галкой, которые шли следом по другой стороне улицы. Леха, увидев мой взгляд, почесал бровь, давая понять, что от рынка за нами хвост не прилепился. Ну вот и славно.

— Далеко до адреса?

Света с тоской посмотрела вокруг и ответила:

— Нет. За поворотом будет разрушенный дом, а от него вниз по улице до конца.

Интересно, чего она так вздыхает? Хотя, в общем-то, понятно — в этом месте выросла, а теперь тут опять фрицы с румынами хозяйничают. Причем, когда предложил барышням навестить их родных, живущих здесь, обе отказались, сказав, что родители погибли. Ну я и не стал копать дальше — может, и вправду погибли, а может, у них легенда такая. Девахи-то — с военной разведки, а у них так же, как и у нас, кто есть кто — хрен разберешь. Скорее всего, она такая же Света, как и я Сеня. Но город знает хорошо. За поворотом действительно были обломки кирпичной четырехэтажки и улица начинала спуск к реке. Одна из стен дома сохранилась, и, проходя мимо нее, Светка как-то мимоходом сказала:

— В этом доме мы и жили…

Блин! Выходит, про родителей — не легенда. Я только руку ее сжал покрепче. А что тут еще можно сказать? Да и не знал, как эту, в сущности еще соплюху, которая и Крым и Рым прошла, утешить можно. Нет таких слов… А еще минут через пять она взглядом показала на деревянный трехэтажный дом. Квартира номер семь, судя по всему, на третьем этаже должна быть. Интересно, какое окошко? Правда, нам в общем-то без разницы. Сорок восемь утюгов и самовар — знак того, что явка провалена, ни на одном подоконнике не стояли. Хотя это я так неудачно пытаюсь шутить. На случай провала вообще никаких сигналов не предусматривалось. Наш агентурный сюда вообще на арапа сбежал, даже не зная, где остановиться. Так что какие уж тут сигналы… Не торопясь, прошли мимо дома. Подавив желание зайти в подъезд и постучаться в квартиру, спросил:

— Света, тут до ночи где-нибудь можно перекантоваться?

Та задумалась и ответила:

— Сейчас даже не могу сказать, кто из надежных товарищей в городе остался. Много времени прошло. А со временем люди сильно меняются. Вон как тот милиционер…

— А на природе?

Несколько секунд она задумчиво морщила лоб, а потом обрадованно воскликнула:

— Ой, действительно, можно в плавнях пересидеть. У нас там с детства место секретное было. И недалеко отсюда!

До секретного места действительно оказалось недалеко. Через двадцать минут мы уже вползали в уютную пещерку под обрывистым берегом, густо заросшим ивами.

— Да здесь хоромы!

С удовольствием оглядевшись при свете извлеченной из-под деревянного топчана свечки, только руки потер. Но почти сразу озаботился другим вопросом:

— Интересно, ваше секретное место пацаны местные не разнюхали? Галка, мотнув головой, отвергла это предположение:

— Нас только пятеро про эту пещерку знали. Я, Света и еще трое мальчишек. Мы здесь, они на фронте. Да и свечку я сама прятала. Найди кто — ее бы на месте не было.

Ну вообще-то логично. Значит, можно спокойно отдыхать. Такую команду и отдал, добавив:

— Через три часа комендантский час начнется. А выдвигаться будем в час ночи. Вы, девчата, здесь посидите. Ждете нас до полтретьего. Не вернемся — уходите из пещерки и в каких-нибудь развалинах ждите окончания комендантского часа. Поутру идете на соединение с группой Клима. Ему доложите, что, дескать, спеклись ребята и сюда можно никого больше не засылать. Приказ ясен?

Все синхронно кивнули. А еще через десять минут, выставив Леху первым в охранение, завалились спать…

* * *

Хорошо, что здесь собак не держат. Хотя, может, раньше и держали, только вот фрицы, как упыри какие-то, все норовят гавкающего сторожа дома пристрелить. Жители при виде оккупантов обычно молчат в тряпочку, только псины до конца сопротивляются чужому нашествию. Вот и не осталось в подворьях «звонков». Поэтому до нужного адреса добрались в полной тишине и без приключений. Только один раз в палисаднике пересидели, пока румын-ский патруль не прошел мимо. Позже, нырнув в кусты возле сарая, начали оглядывать темные окна. Тихо, похоже — все спят. Или светомаскировка хорошая. Только вот где нужное нам оконце?

— Так, Леха. Ну-ка, осторожненько разнюхай, куда окна от седьмой квартиры могут выходить.

Пучков кивнул и проскочив вдоль стены, нырнул в подъезд. Через пару минут вернувшись, показал пальцем:

— Скорее всего, вон то, на торцевой стене и два сзади.

Понятненько… Может, это и глупо, но по-человечески подняться и просто постучать меня еще днем не тянуло. И предчувствий вроде никаких не было, а вот не хотелось и все. Наверное, во всем виновата масса фильмов про шпионов и подпольщиков, которые в детстве пересмотрел. Теперь прямо так и видел, что дверь открывается, а из квартиры в морду несколько стволов смотрит. Оказаться на месте Плейшнера совершенно не тянуло. Как там в анекдоте было — «Профессор седьмой раз выпадал из окна, а яд все не действовал»… М-да, тем более яда у меня не было, а картинно выбрасываться с третьего этажа в кусты — глупо. Максимум — ногу подвернешь. Может, конечно, и перемудрил, но вот решил зайти через окно. Тем более, по случаю теплой ночи оно гостеприимно раскрыто, а рядом, как по заказу, растет большой каштан. Приказав Лешке бдеть внизу, сам, скинув сапоги, начал взбираться наверх.

Найдя удобную горизонтальную ветку чуть выше оконного проема, удобно расположился на ней и навострил уши. Минут пять чутко вслушивался, и чем дольше ничего подозрительного не слышал, тем сильнее ругал себя за разыгравшуюся паранойю. Вот придурок! Не менжевался бы так, то еще днем, забрав Вилли, уже уходили бы с Климом и его ребятами к месту встречи самолета. А теперь вишу на дереве, как коала, и ночь нюхаю. Еще сверчки эти расскрипелись… Тряхнув головой, чтобы избавиться от общего умиротворения, навеянного запахами и тишиной, уже приготовился мягко спрыгнуть на подоконник, как, услышав посторонний звук, чуть не сверзился вниз.

Ядрен батон! А это еще что? C той стороны дома, возле входа в подъезд, мягко хлопнула дверь машины. Резко раздумав прыгать, я вцепился в свой насест покрепче. Откуда тут машина взялась?! Ведь буквально только что ничего не было! Да как тихо появилась…. Видно, водила, заглушив мотор, катился вниз по улице накатом. Вот и получилось, что никто ничего не услышал. А еще через минуту в проеме появился человек и, посмотрев вниз, завесил окно одеялом, выполняющим роль светомаскировки. Биомать! Глянь он не вниз, а вверх, наверняка увидел бы мою глупую физиономию. Ведь не больше метра до него было.

Вытерев плечом капельку пота со щеки, соображал, как же быть дальше, попутно прислушиваясь к разговору в квартире. То, что говорили там по-немецки, даже не удивило. Судя по всему, приехавший был старшим, а засадники теперь отвечали на его вопросы. Причем теплая, видно, у них там компашка собралась — никаких званий я не услышал. Друг к другу только по именам обращались. Хотя конечно, без присущих русским подколок и общей душевности беседы. Давно заметил — фрицы, даже если они добрые знакомые, о работе разговаривают сухо и обстоятельно. Вот и сейчас разговор у них проходил в картонно-деловом ключе. Приехавший, которого один из встречавших назвал Генрихом, спрашивал — как прошел день. Ему отвечали, мол, тихо, спокойно — без шума и пыли. И в свою очередь задали вопрос, от которого я чуть не кувыркнулся повторно.

— Генрих, а что на площади? К объявлениям ктонибудь подходил?

— Нет, Курт. Точильщик утверждает, что в основном только местные. Было также пятеро незнакомых, в разное время. За ними ушли филеры, но потом выяснилось, что это тоже пустышка. Да, еще уголовник там из новеньких терся, но ближе десяти метров не подходил. А с такого расстояния ничего бы он не разглядел.

— Уголовника тоже проверили?

— Нет, людей уже не было, но Крамаренко утверждает, что это точно ворюга. А у него — глаз наметан.

— Все равно — зря его не проверили.

— Курт, ты прекрасно знаешь, сколько у нас людей. Тем более что Крамаренко с этим субчиком разговаривал. Тот интересовался, какой фильм в офицерском кинотеатре идет. Да и по поведению на советского шпиона совершенно не похож. Обычная шантрапа.

— Если бы шпионы были похожи на шпионов, наша работа значительно бы упростилась.

— Ты как всегда прав. Но все равно, как бы там ни было, тот, кто должен забрать документы, мимо этой квартиры не пройдет.

Тут они, видно, закурили, потому что я услышал щелчки зажигалки, и на какое-то время повисло молчание. Потом Курт опять подал голос:

— А резидент не мог соврать?

— Ты же сам присутствовал на допросе. Он рассказал и то, что знал, и о чем давно забыл.

— Да действительно… жалко только, что Отто перестарался. Что там врачи насчет русского говорят?

— Ничего особо страшного. Как обычно отбитые почки, сломанные ребра, выбитые зубы. Дня через три можно будет продолжить. Главное, документы успели перехватить. А это уже — Железный крест. Да еще и за каждого, кто здесь появится — премия.

Фрицы негромко рассмеялись, а я сильно огорчился. Вот козлы! Похоже, наша миссия — напрочь провалена и придется теперь уходить несолоно хлебавши. По всем статьям местные контрики обыграли. Хотя, правда, не по всем — нас-то поймать не удалось. Но насколько тут все схвачено! Подойди я сразу к этим объявлениям, имел бы сейчас, как Вилли, — отбитые почки и сломанные ребра. Да и Светку бы ломали не меньше… Представив, как неизвестный мне Отто мордует мою напарницу, только зубами скрипнул. Нет уж, ребята! Просто так мы не уйдем! В самой квартире, судя по репликам, народу было человека четыре, помимо старшего, поэтому тут шуметь не будем. А вот вашего Генриха за цугундер — однозначно тряхнем.

Дождавшись, когда ловцы человеков начали прощаться, скользнул вниз по дереву и, за секунду вбив ноги в сапоги, метнулся к сараю.

— Леха, тут жопа полная. В хате — засада. Вилли у них, документы тоже.

Пучков только кивнул и ответил:

— Я это понял, когда машина подъехала.

— За рулем кто есть?

— Сейчас только водила — я уже глянул.

— Совсем хорошо. Значит, будем брать их старшего. Шофер твой, начальник — мой. И без мочилова! Может, оба пригодятся.

Напарник кивнул и уже было ломанулся в сторону «опеля». Еле поймать успел.

— Ты куда, балбес?! А если его провожать выйдут? Нет уж. Я так думаю, они накатом приехали, накатом и уедут. Движок включат только вон там, где улица поворачивает. Вот перед поворотом их и возьмем.

— А если сразу заведутся?

— Тогда колеса дырявить будем, хоть и не хотелось бы. Глушак на месте?

Пучков продемонстрировал «вальтер» с надетым глушителем. Ну и добре… Пока рысили вниз, я все оглядывался на виднеющуюся через деревья машину. Похоже, успеваем. Фрицы действительно, не включая мотора, начали катиться вниз. Так что поворота достигли почти одновременно, но мы чуть раньше. И как только услышали звук втыкаемой передачи, метнулись к притормозившему автомобилю. Взяли Генриха быстро и почти без шума. Почти, потому что Лешка, перелетая через капот, поскользнулся и шустрый водила среагировал на метнувшуюся тень. Успел достать свой «люгер», поэтому напарник не стал миндальничать. Так что фриц с проломленной пистолетом башкой угомонился навсегда. Зато его начальник был вполне жив. Ударом по темечку я его только слегка ошеломил, но ни в коем случае не покалечил. Пучков, скинув на заднее сиденье дохлого водилу, сам уселся за руль и покатился вниз, к речке.

Доехав до кустов, остановил машину и в темпе потащил труп к обрывистому берегу. А я, глядя в совершенно круглые и еще мутные глаза Генриха, без лишних слов сломал ему мизинец, одновременно затыкая рот, чтобы не очень уж вопил.

— А-а-а бхе-хе!

Фриц захлебнулся придушенным криком, потому что дополнительно заполучил кулаком в живот.

— Генрих, у тебя осталось еще девять пальцев на руках и кое-что между ног, поэтому не вопи и четко отвечай на вопросы, а то у меня времени мало. Понял?

Похоже — не понял… Глаза у него прояснились, но гестаповец был еще занят собой, то есть внезапными повреждениями руки. Ну как знаешь… Быстро провел ту же процедуру с безымянным пальцем.

— О-у-о! Бхе хе бе-е-е…

Только успел, ухватив его за шею, высунуть из машины, как допрашиваемого бурно стошнило. Вот говнюк! Хорошо, на меня не попал…. Дернув пленного обратно, повторил вопрос:

— Осталось восемь пальцев. Будешь отвечать?

Ага! Вот сейчас — понял! Быстро закивав и не сдерживая часто катящихся от боли слез, фриц проявил наконец готовность к сотрудничеству.

— Где документы, отобранные у русского?

— Мы их сразу передали по инстанции. Я не знаю, где они.

— Точно?

Я сделал вид, что прицелился к следующему пальцу.

— Да! Да! Я правду говорю. Их забрал гауптштурмфюрер Леске! Еще позавчера!

— Где Леске?

— Он сразу же уехал в Кошицу.

Похоже — не врет… Странно было бы думать, что такие бумаги немец таскал с собой, не передав кому положено. Ладно, пойдем дальше:

— Где русский резидент?

— Он в армейском госпитале, в отдельной палате. Под охраной.

— Сколько человек в охране?

Гестаповец с недоумением посмотрел на меня, видно не веря своим ушам. Пришлось слегка смазать его по скуле, чтобы не особо задумывался.

— Два, два человека! Один возле дверей и один в палате.

— Почему госпиталь, а не ваша санчасть?

— Ее разбомбили на прошлой неделе.

Угу… понятно… пойдем дальше.

— Кто сдал русского?

Генрих не понял вопроса, поэтому пришлось повторить:

— Как узнали о местонахождении русского?

— Сосед из квартиры напротив — наш осведомитель. Он доложил о новом жильце. Когда пришли с проверкой, выяснилось, что этот человек объявлен в розыск.

Ну, соседушка, с тобой, я думаю, еще разберутся. Вот сука! Да не будь этого бдительного предателя, все было бы в ажуре. Хотя чего теперь сожалеть… Я глянул на часы. До контрольного времени у нас было еще минут сорок. Немного пожевав губами, принял решение:

— Леха, дуй к девчатам и всех давай сюда. Немного повоюем.

Пучков кивнув, скрылся в темноте, а мы с Генрихом продолжили беседу. Для начала выяснил, на каком этаже лежит резидент. Потом сколько там вообще постов охраны, включая дежурных медсестер. Пропустят ли его ночью к этому пациенту? Сильно ли напрягутся те двое охранников, если Генрих будет не один? Затем сказал:

— Поможешь вытащить резидента — останешься в живых. Честное пионерское.

Гестаповец мне закономерно не поверил. Но потом, слегка воспрянув духом, захотел гарантий.

— Какие тебе гарантии, идиот? Тут одно из двух — или я тебя отпускаю, или нет. Но при любом раскладе пыток больше не будет. В самом худшем случае умрешь быстро и почти безболезненно.

— Извините?

Немец, наморщив лоб, растерянно хлопал глазами. А потом, видя, что я жду объяснения его заминки, робко пояснил:

— Извините, просто я через слово догадываюсь, что вы говорите. — И, глядя на мои сурово нахмуренные брови, торопливо добавил: — Ваш немецкий, конечно, очень хорош, но я его почему-то плохо понимаю…

Вот зараза! Всегда так — как только начинаю строить мудреные фразы на вражьем языке, то фрицы впадают в ступор. Видно, этот язык знаю все-таки гораздо хуже, чем мне кажется… Поэтому пришлось повторить медленно и без литературных изысков:

— Если ты нам поможешь, то мы тебя отпустим.

На этот раз меня поняли нормально, но пленник опять пребывал в сомнениях:

— Даже если вы отпустите, то меня свои же расстреляют за помощь русским.

— Еще раз идиот. Кто про это узнает? Охрану-то живой мы оставлять не будем.

В общем, пока склонял фрица к сотрудничеству, появились ребята. Галка, немного послушав нашу беседу, активно в нее включилась:

— Да что с ним говорить? Режь его, Сема. Я про ту лечебницу и сама все знаю. Там от кочегарки можно прямо в подвал больницы попасть. Еще с царских времен ход этот существовал.

Генрих, поняв, что его помощь может и не понадобиться, резко согласился помогать. С деланым подозрением, посмотрев на гестаповца, приказал Пучкову:

— Ты его заряди пока — чтобы не очень дергался, а я сейчас….

Отведя Галину в сторону, уточнил, вправду ли она знает про этот подземный ход.

— Нет, товарищ командир. Это я так сказала — чтобы пленный не выкобенивался.

— Жалко… а я уж думал… Но все равно — молодец!

— Служу Советскому Союзу!

— Галчонок, ну что за официоз? Можно было просто — нежно лобызнуть любимого командира в ответ на похвалу.

Галка тряхнула короткой стрижкой и, блеснув улыбкой, ответила:

— Как-нибудь в следующий раз.

М-да… Совсем плохой стал — не хотят молоденькие девчонки со мной целоваться. Тяжело вздохнув и сделав печальную физиономию, пошел обратно к машине. Фриц уже был «заряжен». Леха, присобачив ему под китель «лимонку», вывел шнурок, привязанный за кольцо, к хлястику сзади. Генрих после этой процедуры сидел бледный и дышал через раз. Хлопнув гестаповца по плечу, отчего тот чуть не обгадился, ободряюще сказал:

— Ты не бойся, это только для страховки. Поверь, просто так тебя за фалды никто дергать не будет. Конечно, если сам себе навредить не захочешь.

По виду фрица было понятно, что сам себе он вредить категорически не хотел и эту фразу понял без дополнительных переводов и пояснений. Усадив пленного на переднее сиденье, расположились сзади. Пучков сел за руль и, лихо развернувшись, вывел машину на дорогу.

Пока катили к госпиталю, три раза натыкались на патруль. Одни нас пропустили, не останавливая, а двум другим Генрих небрежно демонстрировал свой жетон, после чего патрульные, козырнув, отвязывались. Даже вопросов про странных пассажиров в машине не задавали. Мне тут же захотелось иметь в своем распоряжении подобную железку, поэтому решил, если все пройдет хорошо, эту знатную вещицу у гестаповца отобрать. Когда «опель» подъехал к госпиталю, было без пятнадцати три ночи. Часовой у ворот сначала напрягся, но волшебный жетон и тут не подкачал, после чего шлагбаум открылся и мы вкатили на территорию. Мягко скрипнув тормозами, остановились возле флигеля, где должен находиться пленный разведчик.

— Ну что, Генрих, — наш выход. И прекрати так потеть! Понятно, что ночь теплая, но твой промокший китель может навести на подозрения.

Видно было, что немец смутился.

— Это просто физиология. Когда сильно нервничаю — потею.

— Угу… а когда ты потеешь, то воняешь, а когда воняешь, то тебя бьют.

— Что?

— Ничего, не упади.

Придержав гестаповца за локоток, удержал его от падения на крыльце. Тот, споткнувшись, кажется, взмок еще сильнее, постоянно помня о гранате у себя на пояснице. Проскочив мимо медсестры, углубились в дальний конец коридора. Там, на стуле сидел первый охранник. Увидев гостей, он вскочил и вытянулся. Подойдя ближе, мокрый Генрих спросил строгим голосом:

— Как пленный?

— Спит, господин оберштурмфюрер!

— Проводи.

— Есть!

Охранник открыл ключом дверь и, пропустив нас, вошел следом. В маленькой комнатке были еще один сторож и человек на кровати. Лежавший, видно, проснулся при звуке разговора и теперь, не поднимаясь, разглядывал прибывших, оттопырив разбитую губу. М-да… хорошо над ним постарались. Узкие щелки заплывших глаз, свернутый, опухший нос. Это только из видимых повреждений…

Ну пора начинать веселье. Подхватив гестаповца под руку — чтобы не дергался, выдернул пистолет и в два выстрела вывел охрану из игры. Пук, пук и — готово. Хорошая все-таки вещь — глушитель. А то ножом — как-то неэстетично. Резидент при виде такого поворота событий умудрился расширить подбитые глаза почти до нормального состояния. Не выпуская руки пованивающего Генриха, наклонился к нашему разведчику и спросил:

— Вилли?

Тот молча кивнул, продолжая пялиться на меня, как на тень отца Гамлета.

— А если я предложу тридцать рейхсмарок за смычок, вы сможете его найти?

Лежавший прикрыл глаза и только секунд через сорок ответил, шепелявя разбитым ртом:

— Даже за триста марок это невозможно. Его у меня просто нет.

Вот и хорошо. Пароль с отзывом прошли нормально. Хотя и не сомневался, что этот сильно побитый мужик — тот, кто мне нужен.

— Идти сможешь?

— Да я отсюда ползком поползу!

— Ползком не надо. Раздевай этого жмурика, — я пихнул ногой ближнего охранника, — и одевайся.

— Э-э-э… здесь моя собственная одежда в шкафу висит…

— Тем лучше. Давай, давай — в темпе!

Пока Вилли, кряхтя, облачался, я, подойдя к окну и раскрыв его, прищелкнул языком. Тут же появились Пучков со Светланой.

— Принимай груз!

Ребята подхватили тяжело перевалившегося через подоконник Вилли и шустро поволокли его слабо шевелящую ногами тушку к машине. А мы с Генрихом вышли так же, как и вошли, чтобы не возбуждать у дежурной медсестры преждевременных подозрений. Тем более надо было сказать ей пару слов, чтобы с раннего утра тут кипеж не поднялся. Не знаю, когда у них плановый обход ранбольных, но в палату, где сейчас валяется два трупа, доктор должен попасть как можно позже. Поэтому проинструктированный Генрих, проходя мимо дежурной, приказал:

— Процедуры отменить! До моего прихода к палате чтобы никто не подходил! Обязательно передайте это по смене.

Средних лет медсестра, вставшая при нашем появлении, только отрывисто кивнула, как болванчик, и ответила:

— Яволь!

Ну вот и славно… А даже если кто в нарушение приказа и попробует сунуться, то дверь, уходя, я закрыл на ключ, так что фора у нас будет. Не торопясь, спустились с крыльца и, утрамбовавшись в автомобиль, поехали к воротам. Часовой, может, и удивился увеличению количества пассажиров, но вида не подал и выпустил в ночь без проблем. На этот раз патруль встретился только единожды и то, скользнув по знакомым номерам равнодушным взглядом, просто козырнул проезжающей мимо машине.

— Леха, не гони так… И вообще — куда едем?

Пучков вместо ответа лишь плечами пожал. Обговорив все, мы как-то не обсудили пути эвакуации, и теперь, подъезжая к знакомой кривой улочке, он, похоже, сам удивился тому, куда его занесло. М-да… выходит, круг замкнули. Откуда началась сегодняшняя ночь, там она, похоже, и закончится. Хотя до конца еще далеко — времени только без двадцати три. Так что правильно нас Леха привез. Сейчас машину в реку, а сами в пещерку до утра, пока комендантский час не кончится.

Все повылазили из «опеля», разминая затекшие в тесноте конечности. Пучков при этом держался рядышком с немцем. Тот, видно, почувствовав критичность момента, обратился ко мне:

— Господин офицер, вы обещали мне жизнь.

Я кивнул:

— Действительно, обещал. Ну давайте для начала избавимся от гранаты.

Генрих с готовностью повернулся спиной, чтобы было удобнее добраться до взрывоопасного кругляша, но я, подойдя к нему, гранату трогать не стал, а одним резким движением свернул гестаповцу шею.

— Извини, фриц. Девать нам тебя некуда. Да и дохлый ты — гораздо более симпатичен.

Вилли, поглядев на эту экзекуцию, только крякнул, а остальные восприняли как должное. Светлана даже кивнула одобрительно. Потом резидент, предварительно сбегав к кустикам, видно, отбитые почки давали о себе знать, подойдя ко мне, потянул за рукав:

— Командир, у меня к вам есть разговор.

Оглядев побитого разведчика, я отходить в сторонку отказался, сказав:

— Говорите здесь. Люди все надежные.

Тот повздыхал, пощупал бланш под глазом и наконец решился:

— Видите ли, в чем дело. Когда меня взяли, то гестаповцы забрали портфель с документами. Но я их еще там, в Чехословакии, переснял на микропленку…

Оба-на! Вот это поворот! Выходит, не все потеряно? Народ, как и я, сделал стойку, услышав эти слова. А Вилли, фантик плюшевый, держал актерскую паузу, ощупывая языком осколки зубов. Первым не выдержал я:

— Ну не тяни! Где пленка?!

— В той квартире, откуда меня взяли. В гостиной, под плинтусом, есть щель. Вот туда ее на всякий случай и спрятал, посчитав, что так надежнее будет.

— И на допросе о ней ничего не сказал?

— Немцы о пленке даже не догадывались, поэтому не спрашивали. Потом виновато отвел глаза и добавил:

— А спрашивать они умеют…

Шагнув к нему, я ободряюще положил руку на плечо:

— Да не вини ты себя! В данной ситуации любой бы раскололся. Я знаю. Так что забудь. А вот за то, что пленку сохранил — начальство тебя в уста сахарные восторженно и неоднократно лобзать будет.

Разведчик, сильно сомневаясь в этих словах, покачал головой, но я, уже не обращая на него внимания, повернулся к ребятам, приказав:

— Все слышали? Так что за дело. Девчата, труп и машину — утопить. Леха, помоги им.

Народ побежал выполнять приказ, а я стал выяснять, под каким конкретно плинтусом заныканы микропленки. Минут через двадцать группа вернулась. Оставив агентурного на попечении барышень, рванули в сторону знакомого дома. Шли быстро, прячась по палисадникам, и благодарили Бога за то, что осенью светать начинает поздно, поэтому время осуществить задуманное еще есть.

* * *

К половине четвертого подошли к знакомому каштану. Окно немцы так и не закрыли, только одеяло осталось висеть в проеме. Вот и славно, трам-пам-пам! Скользнув с ветки на подоконник, несколько секунд прислушивался, пытаясь по звукам определить — есть ли в комнате бодрствующие. Ничего не услышав, стволом пистолета, удлиненного глушителем, чуть отодвинул полог. Ни фига не видно, но то, что вопить и стрелять в меня не стали, это уже радует. Потихоньку просочился в комнату. Такой же бесшумной тенью следом нырнул Пучков. Фонарей у нас, само собой, не было, поэтому двигались на ощупь. Ага, вот кровать и на ней кто-то сопит. Почти беззвучно прошептал:

— Нашел.

— И я.

— Гасим…

В полной тишине звук глушителей показался громоподобным. Блин! Надо было в ножи их взять! Но сожалеть было поздно и, уже особо не скрываясь, рванули во вторую комнату. Там, при свете керосинки, торчала бодрствующая смена. Странный звук из соседнего помещения их насторожил, и один из засадников уже встал, на ходу доставая пистолет. Второй только начал подниматься. В этот момент мы их и почикали.

Пук! Пук!

Пук! Пук!

Я садил с колена, а Леха стоя во весь рост. Охранники изломанными куклами попадали на пол, так и не успев выстрелить. Потом напарник перекатом ушел на кухню, а я кинулся к тахте, под которой был заветный плинтус. Через несколько секунд вместе с вернувшимся Пучковым, пачкаясь в пыли, шарили по полу в поисках пленки. Тут Леха замер и придушенным голосом сказал:

— Есть!

— Киса, вы нашли бриллианты?

— Нет, только пленку…

После чего, гордо показав мне две катушки, поинтересовался:

— А тут еще и бриллианты есть?

— Ну ты и темный человек. Что, «Двенадцать стульев» не читал? Напарник, смущенно улыбнувшись, ответил:

— Читал, конечно, просто сразу не понял, о чем ты.

— Об этом самом… ладно, валим отсюда!

Уйдя, как Карлсоны, через окно, уже при начинающем светлеть небе добрались до пещерки. Победно вскинув кулак с зажатыми в нем катушками, устало плюхнулся на топчан, сказав:

— Все, ребята, сегодня мы опять победили!

Галка со Светкой восторженно пискнули, и я наконец был награжден одновременными смачными поцелуями с двух сторон. Правда — только в щеки. Лешка тоже был удостоен подобной награды.

А потом я, распределив дежурства, привалился к стенке, закрыв глаза. Однако сильно сегодня набегался. Хотя, конечно, удача во все тридцать два зуба улыбнулась. Это же чистая случайность, что в засаду не влипли и Генриха отловили. Фрицы, наверное, и предположить не могли, что найдется придурок, который обезьяной по деревьям скакать начнет, вместо того чтобы в дверь войти. Тем более третий этаж — это вам не с земли в окошко постучать. Подходы к дому они наверняка проверили и дерево видели, но все равно — стереотипы мышления дали о себе знать. Все-таки высоковато окно для входа. Поэтому и дрыхли с комфортом при открытой раме. Вот из-за этого и вышло почикать фрицев достаточно легко. Хотя насчет легко — это я загнул. Устал так — руки дрожат. Да и завтра тот еще денек предстоит. Мало — выйти из города, еще и до точки встречи с самолетом дойти надо. Но нам только бы из Измаила выбраться, а там уже ребята Клима ситуацию контролировать будут. Ну и нас соответственно — блюсти и охранять. Под эти мысли провалился в сон как в яму.

Глава 3

— Товарищ командир, вставайте. Товарищ командир… Сеня, проснись!

Биомать! Будят какого-то Сеню, а трясут меня. И почему Гусев говорит таким приятным женским голосом, да еще и командиром называет?

— Товарищ командир…

Блин! Открыв глаза, увидел Галку, которая очередной раз пыталась меня подергать за плечо. Заметив, что я проснулся, она довольно улыбнулась и сказала:

— Утро уже.

Мельком глянув на часы, удивленно присвистнул. Ого! Неплохо на массу даванул — уже восемь. А потом, увидев сладко сопящего Пучкова, сурово сдвинул брови и повернулся к девчатам:

— Так… это еще что за самодеятельность? Вы почему нас на дежурство не разбудили?

Те в один голос запели, мол, им все равно не спалось, так чего же нас, умотанных, будить? Детский сад какой-то. И сказать мне нечего. Не начинать же разнос за нарушение дисциплины? Поэтому только вздохнул и пробурчал:

— Спасибо, красавицы.

После чего, пихнув Леху в бок, приказал:

— Гек, подъем!

Напарник, услышав свой позывной, сразу вскинулся, очумело пяля сонные глаза. Ну вроде все встали. Даже Вилли, у которого фингалы на физиономии переливались всеми цветами радуги, уселся на топчане, кряхтя и осторожно ощупывая полученные повреждения.

М-да… тоже задачка. Как его такого разукрашенного и еле ковыляющего из города выводить? А ведь контрольный срок выхода — сегодня. Причем до начала комендантского часа. Мы-то изначально рассчитывали за световой день обернуться. Кто же знал, что такой косяк получится? Теперь еще этот Бельмондо разноцветный, каждые десять минут в кустики бегающий, на шее висит… Даже если ему на голову ту соломенную шляпу напялить, в которой местные пейзане ходят, все равно — такие бланши не спрячешь. Да и шляпы у нас нет… И ходит он с трудом — все-таки поработали с бедолагой в гестапо неслабо. И жрать охота. Ух как охота. Последний раз вчера рано утром ели… Только подумал о еде — в животе забурчало. Пучков понимающе покосился на меня и ответил еще более громким бурчанием. Девчата прыснули, а я, цыкнув зубом, принял решение:

— Всем слушать сюда. Особенно это вас, барышни, касается. Ну-ка вспоминайте, где в этом прекрасном городе есть похоронное бюро?

Народ так удивился, что бурчания и смешки моментом прекратились.

— Командир, а не рановато?

— Гек, будешь острить — прикажу самому сделать гроб, из подручных материалов. А вы, милочки, думайте, думайте!

Светлана переглянулась с подружкой и, наконец поняв, что я не шучу, выдала ответ. Был, оказывается, в этой дыре свой Безенчук. И не один. Остается вопрос — работают ли они сейчас? Правда, я прикинул, что война смертей не отменяет, не говоря о том, что способствует им. Да и просто от старости люди тоже периодически отходят в мир иной. Другое дело, что сейчас похороны проходят без прежнего размаха. Но нам шик и не нужен — достаточно подводы и дешевенького гробика. А где кладбище находится, я и сам видел — мы мимо него проходили, когда в Измаил шли. Кстати, только сейчас вспомнил! Там как раз в присутствии попа, окруженного старухами, хоронили кого-то. И телега присутствовала! Ну поп нам без надобности, а вот гробовщик с транспортом нужен. Священник бы, конечно, тоже не помешал, для конспирации, но с ним заморочек может быть больше, чем пользы, так что его — отставить.

Теперь остается подбить бабки. Причем в прямом смысле. Так и сказал ребятам. После подсчета выяснилось, что на всех есть около четырехсот оккупационных марок, двести пятьдесят румынских лей и у меня в голенище сапога — еще пятьсот рейхсмарок. Эти полштуки финансист, помню, выдал без звука, но с таким душевным терзанием, что его даже жалко стало. А я вообще, исходя из опыта прошлой жизни да случая с греком-контрабандистом, считаю, что деньгами и пистолетом можно добиться гораздо больше, чем просто пистолетом. Так, перефразировав Аль Капоне, и сказал, вручив девчатам бабки перед отправкой разведчиц на поиски местного гробокопателя. Даже размер будущего содержимого ящика указал, оценив его на глаз, сантиметров в сто семьдесят.

Вилли от предстоящей перспективы живым надеть деревянный макинтош сильно разволновался.

— Товарищ командир, зачем меня в гроб?! Это же авантюра!

Глядя на державшегося за сломанные ребра «тихоню», ответил:

— А с такой мордой по городу ходить не авантюра? Даже если Леха сейчас побежит предупреждать «невидимок», что у нас все нормально, то все равно неделю ждать, когда у тебя синяки начнут сходить да ты сам нормально передвигаться сумеешь, мы не можем. И в этой пещере долго не продержимся. Через пару-тройку часов, когда фрицы поймут, что засаду в квартире постреляли, тут такой шмон начнется — мама не горюй! Да и в госпитале заинтересуются — чего это охранники без смены и туалета так долго заперты? Вот до этого времени и надо будет успеть свалить.

Резидент, похоже, внял словам и при помощи Гека, с трудом улегшись на топчан, прикрыл глаза. Вот и правильно — полежи, отдохни. Тебе сейчас сильно ерзать — противопоказано. Еще минут через сорок прискакала Светланка. С трудом переводя дух, доложила:

— Нашли гробовщика. Нашли и договорились. Он за все двести лей запросил. Галя ему задаток дала, и они следом едут. Минут через пять возле того поворота будут, что рядом с тропинкой.

Тут она растерянно запнулась.

— Только вот как же мы товарища Вилли при нем в гроб класть будем? Да и странно все это выходит. Обычно же телега подъезжает прямо к дому, где покойник лежит. А тут и дома нет…

— Не боись, принцесска! Все учтено. Вот это, — я указал на побитого резидента, — безутешный брат покойного. Дай ему платок — лицо рыдающее прикрыть. Ну а мы — тоже родственники. Сейчас встретим эту подводу, загрузимся и поедем дом показывать. А на тихой улочке быстренько загрузим пустую тару. Все понятно?

Народ закивал.

— Вот и хорошо. Если поняли — чего стоим?

И подавая пример, подхватив прикрывающего лицо Вилли, насколько возможно быстро пошел к повороту. Ребята рванули следом.

Правда, немного не успели — телега уже стояла на месте и возница удивленно глядел на странную компанию, идущую от реки. Передав трясущего плечами резидента ребятам, взял ведение переговоров в свои руки. Сразу подсев к водителю кобылы, наклонившись к уху, начал шептать:

— Це — брат покойного. Зовсим ни в себе. Последню волю умершого изповнял.

И сокрушенно поцокал языком. Возница равнодушно кивнул и только спросил:

— Кудой дале ихать?

— Та це близенько! Вин за той хатой, з червоней черепицей.

Мужик, чмокнув губами, дернул вожжи. Странного окраса лошадка, не поднимая головы, побрела дальше по улице. По тихой, пустынной еще улице. С одной стороны был обрывистый берег реки, с другой — двухэтажные и одноэтажные домики, густо закрытые деревьями. Блин, чего же мы ждем?

Повернувшись назад, махнул рукой, отдавая команду. А сам опять приник к гробовщику. Он как раз обернулся на возню у себя за спиной и удивленно выпучил глаза. Правда, там было на что посмотреть — народ сноровисто, в пять секунд упаковал безутешного брата в гроб и теперь все внимательно пялились на возницу. Дернув его за рукав, обратил внимание на себя. Развернув веером десять двадцаток рейхсмарками, в лоб спросил:

— Дядя, заработать хочешь?

— Э-э-э?

Мужик все пытался оглянуться.

— Ты не вертись. Ты сюда смотри!

Наконец он уставился на деньги. Вот и умница.

— Доедем до кладбища и эти хрусты — твои.

— Э-э-э?

Вот, блин, заклинило! Он что, все слова забыл, только одна буква в памяти засела? И валить его нам не с руки. Эта телега наверняка достаточно известна, и, если появится за вожжами другой, могут возникнуть нехорошие вопросы. Да и сам он личность, любому полицаю знакомая. Они нас даже тормозить не будут в присутствии местного гробовщика. Обычное дело — похороны. Но этого хмыря надо из состояния прострации выводить.

Вынув финку, приставил ее к боку мужика.

— Будешь, сука, дергаться — перо в бок получишь! Ты знаешь, кого везешь?

Собеседник при виде ножа расширил глаза и помотал головой. Ну хоть экать перестал — уже хорошо.

— Это вор центровой — Гриша Лютый. Тут залетные с Одессы, малость рамсы попутали, вот оно и получилось…

Что получилось — уточнять не стал. Тем более терзали смутные сомнения насчет наличия в природе в сороковых годах законников. Ну да и хрен с ним! После небольшой паузы, цвиркнув слюной через зубы, продолжил:

— Так что нам, дядя, сейчас надо с города выбраться. А дальше мы с этой мразотой фуфлометной разберемся. Тем более смотрящий из Галаца уже в курсах этого беспредела…

Е-мое! Чего я вообще несу!? Этот работник лопаты ни слова ведь не понимает! То есть понимает, что это какая-то феня, но не больше. Надо как-то переключаться.

— В общем, понял меня? Доедем до кладбища без шухера — две сотни твои. Поднимешь кипеж, начнешь шуметь и дергаться — порежу на ленточки для бескозырок! Ты меня понял?!

Мужик кивнул, но я этим не удовлетворился. Мне его голос надо было услышать.

— Ты, фраер, не кивай, ты словами скажи!

— Так есть. Понив…

— Ну молодец, если понял. Держи задаток.

С этими словами сунул ему в руку несколько двадцаток. Собеседник довольно спокойно их принял, покрутил в руках и, сунув карман, спросил:

— А ежель полицаи остановлют?

— Дядя, мы ни немцев, ни полицаев не опасаемся. Что, я похож на партизана? Для полицаев у нас все бумаги имеются. Нам сейчас от залетных из Одессы треба уйти. Так что если ты, сука, нас этим дешевым фраерам выдашь, я тебе печень вырежу!

— Та ни! Я их и не бачив туточки!

— Вот лучше и не видь дальше. Если подойдут к тебе похожие на нас, — я кивнул в сторону ребят, — ты ничего не видел, ничего не знаешь.

Мужик опять кивнул и, дернув вожжи, подбодрил свою клячу, которая, похоже, вообще спала на ходу. Кстати, интересная деталь — возница, поняв, что полицаев мы не боимся, сразу почувствовал себя уверенней. Это было заметно по поведению. Перестал втягивать голову в плечи и косить на меня испуганными глазами. Проехав по длинным извилистым улочкам, наконец добрались до мостика, ведущего через старый, осыпавшийся ров. Основная дорога, с постом на ней, проходила метрах в восемьсот северней, а здесь торчал одиночный полицай, который с интересом разглядывал несколько телег, приближающихся к въезду в город. Правда, невзирая на стремящуюся к нулю скорость нашей лошадиной силы, к мостку мы подрулили первыми.

Я сидел, пригорюнившись и прижавшись к вознице, попутно щекоча ему бок финкой. Девчонки шли сзади, простоволосые и утирающие слезы. Гек, отстав метров на пятьдесят, контролировал ситуацию издалека. Местный блюститель закона при виде нас, как и думалось, не проявил никакого интереса. Старый и какой-то обрюзгший, он скользнул по катафальной телеге равнодушным взглядом, поправил винтовку и опять уставился на подъезжающие возы. Ну чисто гаишник, которому глубоко плевать на беспонтовый «запор» в ожидании приближения жирного «мерса».

Еще через двадцать минут подъехали к кладбищу, расположенному на холме. Отдав повеселевшему мужику сотню, почесал репу и предложил провезти нас до виднеющегося километрах в пяти леска.

— Довезешь, сверху полтинник румынских накину.

Конечно, эти леи были как капля в море по сравнению с рейхсмарками, но водила подписался. Какой, однако, хозяйственный человек. Прямо копеечку к копеечке собирает, Скрудж местного розлива…

Было уже около десяти. Не по-осеннему жаркое солнце ощутимо пригревало. Пахло сыростью и травой. Вот в этой идиллии мы и катили, не торопясь, все дальше от Измаила. Кстати, похоже, основной поток людей, идущий в город, прошел с утра, поэтому навстречу мало кто попадался. Когда остановились под деревьями, я, оглядев пустынную дорогу, тюкнул гробовщика по кудлатой башке. Не насмерть конечно. Часа через три очухается с легкой головной болью.

В темпе сгрузив его вместе с деревянным изделием за кустики и подобрав подскочившего Лешку, погнали телегу по дороге, ведущей к дельте Дуная. Коняшка, не привыкшая к таким скоростям и грубому обращению, обиженно всхрапывала, но выбирать не приходилось. Так что в результате наших телодвижений кляча развила непомерную для себя скорость километров семь в час и стабильно ее держала. Пучков перелез ко мне и, поглядывая назад, сказал:

— А ведь мы только-только успели. Когда вы уже с холма съехали, я видел, что немцы посты на выезде начали усиливать. К тому старому полицаю еще пятеро солдат добавилось.

Угу… прямо как в мои времена — план «Перехват» и какой-нибудь «Вихрь-антитеррор». Только так же — в пустой след. Мы-то — тю-тю! Но все равно — оперативно они подсуетились. В городе, наверное, сейчас шмон идет, только рубашки завиваются. Ну а как же? Перебита засада, исчез замначальника гестапо… Вспомнив Генриха, извлек из кармана его жетон и разглядел уже при свете дня. С одной стороны овальной железки был орел со свастикой, а с другой — надпись по-немецки — «Государственная тайная полиция» и номер. Вот так — простенько и со вкусом. Хороший сувенир…

А еще через сорок минут езды телегу тормознул появившийся из ниоткуда парень в полицейской форме, и мы с удовольствием сдались ребятам из группы Клима. Они, пока торчали здесь, тоже добыли лошадиный транспорт, так что теперь мы передвигались к месту встречи самолета солидной компанией и на колесах. Ехать, правда, было недалеко. Первоначально планировалась эвакуация Вилли на «шаврушке» — гидросамолете Ш-2, но потом пришлось переиграть. Опасное оказалось дело — достаточно одного встреченного на пути плавучего бревна и капец летающей лодочке. Садиться-то она должна была ночью, а впотьмах хрен что увидишь. Так что «дугласом» надежнее. Место под посадку ребята присмотрели ровное — без пней, кочек и каменюк.

Пока климовские бойцы еще раз осматривали площадку и тащили караульную службу, мы завалились спать, добирая то, что недоспали вчера. А в полвторого ночи, быстренько загрузившись в самолет, без происшествий долетели над черным, сверкающим антрацитом в свете луны морем до аэродрома в Николаеве.

Глава 4

Только самолет приземлился, нас встретил курьер. Целый майор НКВД с суровой охраной. Получив под роспись микропленки, он пожал всем руки, поздравил с успешным окончанием задания и быстренько свалил. Вилли загрузили в санитарный автобус и тоже увезли, а нам гостеприимные летуны предоставили для отдыха целый домик с двумя комнатами. Но вначале майор с крылышками в петлицах предложил баню и ужин. Правда, ужин был скорее очень ранним завтраком. Но когда солдат отказывался от жратвы? Тем более по первой летной категории? Так что предложение было принято с благодарностью. Помылись, отъелись, и рано с утра за климовскими ребятами пришла полуторка. Чуть позже и девчонок увезла новинка советского автопрома — УльЗиС-43, он же «додж» в девичестве. С барышнями мы прощались более обстоятельно, чем с «невидимками». С диверсантами просто пожали друг другу руки и разбежались, тем более знакомы достаточно давно. А Галку и Светку на прощание потискали от души и, только получив давно обещанные поцелуи, отпустили. Только вот даже адресами не обменялись. ГРУ, откуда их прикомандировали, — организация серьезная, и где подружки в следующий раз всплывут, является военной тайной. Да и сами они этого не знают… Помахав уезжающему «ульзику» рукой, немного попинал камушек, а потом обратился к Лехе с вопросом:

— Слушай, тебе не кажется, что все улетели, а мы остались? Во всяком случае, положение точно как в том анекдоте.

— Еще как кажется.

Пучков паснул камушек мне.

— Что нам теперь — пешком идти?

— Куда? Без документов и в этом прикиде, — я подергал себя за кургузый пиджачок, — далеко не уйдем. Ладно, потопали к комполка, ситуацию прояснять.

Подполковник Гуцулов, командир полка транспортной авиации, отнесся к проблеме с пониманием, но по кряхтенью и хмыканью стало понятно — своего водилу с машиной давать не хочет. Зато дал связь, и ситуация прояснилась. Правда не очень… «Виллис» за нами, оказывается, ушел еще затемно и куда-то пропал. Северов, с которым мы в конце концов связались, узнав про это, обещал что-нибудь придумать. Ну пока на базе думают, я выпросил у подполковника машину и сопровождающего для поездки на пляж. На это Гуцулов тут же согласился, тем более было видно, что ему неудобно за свою предыдущую прижимистость.

Хотя человека можно понять. Хамья в армии хватает, и его новенький джип вполне могли подменить на рухлядь, а то и вообще зажать и вернуть только водителя. Где он потом хвосты искать будет? Не спорить же с военной разведкой, тем более те всегда отмажутся. А вот необременительно для себя угодить гостям он был готов, так что через двадцать минут в сопровождении старшего лейтенанта мы уже пылили в сторону побережья. Блин, хоть и нравится Черное море с его запахом йода, чистой теплой водой, галечными пляжами, но в этом году всего третий раз купаться буду. То далеко стоим, то времени нет, то еще какой-нибудь облом приключается… Но в этот раз, пока не накупаемся вволю, фиг нас кто от воды оттащит.

В принципе как задумывали, так и получилось. Наплавались, нанырялись до одури, пользуясь последними жаркими денечками. Где-то через час к нам присоединилась компания каких-то молодых мореманов, под предводительством степенного главстаршины. Запустив своих щеглов резвиться в воду, тот, разок окунувшись, предпочел загар заплывам. Сначала он просто валялся на камушках, а потом, закурив, подошел к нам знакомиться. Слово за слово — разговорились. Интересный оказался мужик. Он до войны в ЭПРОНе работал, а потом, в Балаклавском ВМТ, затонувшие корабли поднимая.

Тут беседа сама собой свернула на «Черного принца» и прочие утопшие сокровища. Богдан Степанович, как представился нам глав-старшина, травил о разных интересных находках и вообще о романтике работы водолазом. Рассказчик он был хороший, поэтому слушали с интересом. Только вот когда он рассказывал, как они обследовали старинный корабль, лежавший на глубине семнадцати метров, я спросил:

— А почему в водолазном костюме? Не проще легким водолазам было там все прошерстить? Глубина-то небольшая…

— Легким — это которые на чистом кислороде? Не-е… столько людей им уже потравилось…

— При чем тут чистый кислород? Я про обычные акваланги говорю, которые со сжатым воздухом.

— Какие такие акваланги?

Степаныч удивленно поднял бровь.

— Ну эти… с маской, с баллоном, с ластами…

Я показал, как будто надеваю рюкзак, и с удивлением понял, что главстаршина не врубается, о чем ему говорю.

Ексель-моксель! Это что же получается? Если старый водолаз не слышал про акваланги, то выходит — тех еще в природе нет? Застыв с открытым ртом, пытался вспомнить, когда их вообще изобрели. В пятидесятых годах они точно были. Во всяком случае, в доисторическом фильме тех времен «Последний дюйм» в них плавали вовсю. И изобрел акваланг вроде… да нет, точно — Жак Ив Кусто. Про это по телеку показывали. Там, в старой хронике, молодой, носастый Кусто вместе с напарником плюхались с лодочки в воду именно в аквалангах.

Хм… как же я так протормозил? Почему-то был уверен, что легкие водолазы уже вовсю существуют. Те же немецкие подводные диверсанты, про которых книжку читал еще в детстве, не с ИПами ведь ныряли? Хотя, может, и с ИПами, не помню, да и тогда для меня разницы не было — ИП, акваланг…

А так как Богдан Степанович продолжал глядеть на меня, ожидая объяснений, то пришлось выкручиваться. Соврал ему, что это в Питере, перед самой войной, один парень такую штуку изобрел. Вещь крайне удобная, вот, мол, и думал, что она уже в производство давно пошла. Главстаршина заинтересовался, и я насколько мог объяснил ему в общем-то довольно простое устройство. Хотя сам его, честно говоря, не очень и знал. Там вроде вся фича в редукторах, причем один из них — высокого давления, и в легочном автомате. Насколько мог, даже нарисовал общий вид в блокноте, который дал сопровождающий нас старлей.

Степаныч начал было расспрашивать про акваланг дальше, но тут с бугра, где мы оставили машину, посигналили. Прикрыв глаза от солнца, разглядел знакомую морду нашего водителя. Ну наконец-то. Сейчас Витька Пальцев будет звездюлей за опоздание получать. Ведь четыре часа этого паразита где-то носило. Водила, вприпрыжку сбежав с крутого склона, подскочил к нам и козырнул, радостно скалясь в щербатой улыбке:

— Здравия желаю, товарищи командиры!

Оттряхнув песок с плеча, ответил:

— Здравствуй, здравствуй, друг мордастый. Ты что, Палец, вообще забурел? Мы здесь как не пришей к транде рукав болтаемся, людей отвлекаем, — я кивнул на старлея, — а ты шляешься не пойми где. Калымишь, что ли?

— Това-а-арищ капитан, обижаете! Меня ведь почти сразу за Козлищами обстреляли. Хорошо, стекло откинуто было — не раскоцали. А задний баллон пробили. На спущенном еле ушел. А ведь почти новый баллон был. Жалко. Теперь только на выброс. Я его пожевал весь, пока от фрицев драпал. И запаску тоже продырявили. Вот пока колесо латал, время и прошло….

Взмахом руки прервал Витькину трескотню:

— Стоп. Ты доложил, что тебя обстреляли? И почему думаешь, что это немцы были?

— Так точно, доложил! И на карте место показал. Я как до танкистов из хозяйства Рогова доехал, так сразу и доложил. Только потом колесо менять начал. А ведь почти новая покрышка была….

— Хватит тебе про резину стонать! Сам-то цел?

— Да что мне будет? Вот машина…

— Отставить про машину! Ты скажи, почему нападавших немцами посчитал? Команды на немецком слышал или ругательства? Может, форму видел?

Вопрос этот меня интересовал не праздно. Одно дело, если это боевики УПА, другое — если гитлеровцы. Простые окруженцы машину бы обстреливать не стали. Им по-тихому до своих дойти — уже счастье. Обстреливать могли или националисты, которые уже растворились среди мирного населения, или диверсионная группа. А диверсанты — это серьезно. Захватив одиночную машину и став мобильными, да еще воспользовавшись неразберихой наступления, они могут хороших де-лов наворотить…

— Не… форму не видел. А ругательства… — Витька наморщил лоб. — Точно! Слышал! Один, когда я газанул, крикнул — пся крев!

Палец удивленно посмотрел на меня и, разведя руки, добавил:

— Выходит — это мельниковцы были?

— Выходит, что так. А ты сразу — фрицы, фрицы! Чуть в заблуждение не ввел…

Водила немного подумал, а потом, сдвинув белесые брови, выдал: — А по мне — один хрен. Кто в меня стреляет — все враги, а значит — немцы. И сортировкой их по национальности пусть черти в аду занимаются.

— Вах! Хорошо сказал! А сейчас, герой припозднившийся, у тебя полчаса времени — можешь искупаться.

И, хлопнув Витька по спине, придал ему направление движения к берегу. Палец обрадованно кивнул и, путаясь в штанинах, мигом скинул форму, рванув к резвящимся на мелководье мореманам.

А я опять повел высоконаучный разговор со Степанычем об устройстве легководолазного агрегата. Хотя себе, конечно, заметку сделал во время очередной встречи с Верховным доложить о новом просветлении. И фиг с ним, что конструкцию акваланга знаю плохо. Хоть и плавал с ним всего пару раз, но ведь что-то все равно помню. Вон даже главстаршина понимает, про что говорю. Тут главное — идея, а там пусть инженеры мозги напрягают. Тем более, эта штука для диверсий годится просто исключительно, невзирая на демаскирующие пузыри. Да и не только для диверсий. Мест применения — масса! В общем, пока болтали с Богданом Степанычем, Палец искупался, обсох, и мы, отпустив старлея, покатили в свое расположение.

По пути все думал, сколько у меня в голове таких вот вещей находится, вроде знакомых и привычных с самого рождения, которые искренне считаешь всем известными, чуть ли не с начала времен. Но на проверку оказывающихся какими-то откровениями. Вон, например, как с радиоаппаратурой получилось. Я ведь даже и предположить не мог, что основные проблемы в ремонте тех же раций возникают при диагностировании поломки. То есть про модульные соединения тут и не слышали. Когда прибор приказывал долго жить, ремонтник вооружался схемой, тестером и начинал долго и мучительно искать сгоревшую деталь. Только когда сам поглядел на Мишку, который, третий час копаясь в потрохах передатчика, не мог понять, в чем же глюк, спросил — чего он не раскидает ее по частям и не проверит поблочно. Спросил и с удивлением понял, что он меня не понимает. Тогда я еще Ивану Петровичу докладную записку написал, в которой описал общие принципы модульной открытой архитектуры. Ну ведь мелочь совершеннейшая, правда внедряли ее долго. Зато после принятия обычный армейский «марко-ни», судя по таблице неисправностей, вклеенной в крышку станции, мог просто тупо менять горелый блок на исправный и все! А остальным ремонтом занимались уже специалисты в тылу, что экономило и время и нервы, да и технику фронтовые горе-умельцы не палили. Так что результаты были — ого-го! Полковник потом сказал, что по результатам проверки время, затрачиваемое на замену и ремонт вышедших из строя радиостанций, снизилось в несколько раз. Тут «виллис» особо резво подскочил на очередной кочке, а я, прикусив язык, отвлекся от мыслей о глобальном и стал просто наблюдать за дорогой.

* * *

А еще через несколько дней в комнату, где все отдыхали, с горящими глазами заскочил Леха.

— Вы тут дрыхнете, а там! Там! Я уже насчет машины договорился! Давайте быстрее!

Гусев, приоткрыв один глаз, недовольно пробурчал:

— Чего ты орешь? Чего — там? Немцы, что ли?

— Какие немцы! Там к Громову — Утесов приехал! Мишке из штаба армии знакомый связист звякнул. Колычев уже добро дал. Едем мы втроем и Северов.

Из коек все вылетели, как наскипидаренные. Ну еще бы! Утесов в те времена был фигура! По-современному — суперстар! Это если в наше время слепить Кинчева, Круга и Пугачиху, то уровень популярности был бы приблизительно тот же. Хотя звезды приезжали на фронт не в первый раз, но интересовали меня далеко не все. Помню, когда приезжала Орлова — я даже не пошел на концерт. Толщина ног советской дивы и ее пронзительный голос ввергали мою разборчивую натуру в уныние. А вот шансон с джазом уважал всегда. Поэтому уже через пять минут мы выслушивали наставления полковника, стоя возле «виллиса». Иван Петрович, назначив старшим команды Гусева, выдал короткий инструктаж, предостерегая от различных залетов и посетовав, что у самого нет времени послушать знаменитый оркестр, наконец дал разрешение на выезд.

На место будущего выступления приехали слишком рано. Солдаты только-только заканчивали сколачивать помост, который выполнял роль сцены. Утесов со своей джаз-бандой готовился к концерту, располагаясь в здании школы, находящейся рядом со штабом. Причем охрану усилили настолько, как будто ждали высадки немецкого десанта. Хотя просачивающиеся отовсюду поклонники были похлеще фрицевских диверсантов. Те, кто помладше званием, пытались проникнуть в школу окольными путями. Кто постарше, наезжали на охрану возле главного входа. Но все получали облом. К самым борзым и крикливым выскочил начальник штаба и поимел в извращенной форме, невзирая на звания и награды.

Мы наблюдали за фанатами со стороны, держась подальше, чтобы не попасть под горячую руку. Честно говоря, никогда не понимал таких людей. Вон целого летного капитана, парня лет двадцати пяти, с двумя орденами «Отечественной войны» и «Красной Звездой», как пацана, натыкали носом и дали от ворот поворот. А оно ему надо было? Неужели желание поручкаться со знаменитостью затмило все остальное? Пока, сидя в тенечке, перекуривали, к нашей лавочке по большой дуге приблизился тот самый, обломанный кэп. Видно было, что парню хочется как-то оправдаться за недавний позор, свидетелями которого мы стали. Присев рядышком, он, поздоровавшись и тоже закурив, сказал:

— Вот ведь паразиты, так и не пустили… Вы, мужики, не подумайте, я ведь не какой-то, — он пошевелил пальцами, подбирая слово, — поклонник, который за автографом гоняется. Дело к Леониду Осиповичу имел важное. У нас ведь в полку ребята тоже свой джаз организовали. Хотелось про кое-какие вещи специфические у него узнать.

Я, выпустив пару красивых колечек, лениво ответил:

— Ну и спросишь после концерта. Сейчас чего на рожон-то лезть? Капитан только рукой махнул:

— После концерта его моментально начальство к себе утащит. Тогда — точно не подберешься…

Тут влез Пучков:

— А когда все начнется?

— Часа через четыре, когда народ из запасного полка подведут.

Вот блин! И что мы целых полдня делать будем? А все Мишка — быстрее, быстрее! Сиди здесь теперь как додик. Можно, конечно, штабных знакомых навестить, но сейчас пообщаться толком все равно не получится… Летчик тем временем, докурив, поднялся и махнул нам рукой:

— Ладно, славяне! Счастливо оставаться! — И помолчав секунду: — А все-таки жаль, что с таким человеком лично поговорить не получилось! Это ведь глыба! Талант!

И здесь меня удивил Гусев. Странно хмыкнув, он ляпнул:

— Ну с одной знаменитостью ты уже поговорил…

Капитан удивленно остановился:

— Не понял?

— А что тут понимать? Песню «Як-истребитель» слышал? Автор знаешь кто?

— Знаю, конечно — Лисов Илья.

— Ну так ты с ним только что и говорил…

Серега кивнул в мою сторону, и пришлось, не вставая, отвесить шутливый поклон.

Летун не поверил:

— Да ну, мужики… пулю льете…

Но потом, поняв, что мы не собираемся ничего доказывать, изменился в лице и все еще недоверчиво спросил:

— Так ты… вы… тот самый Лисов, который и «Черного кота» написал?

Да уж, командир — удружил так удружил. Видно, на Серегу общая атмосфера в преддверии концерта так подействовала, вот он и решил показать, что и мы не лыком шиты. Летчик продолжал удивленно пялиться, поэтому я, потянувшись, хрустнув суставами, уклончиво ответил:

— Ну во всяком случае, первый, кто такие песни в этом мире пел, точно был я…

Фанат джаза аж на месте подпрыгнул. Видно, крепко нахлобучила самодеятельного музыканта такая нежданная встреча. Немного придя в себя, капитан тут же развил бурную деятельность. А именно — предложил проследовать к нему, откушать чем бог послал, посмотреть на их ансамбль и вообще… Аргументируя тем, что до концерта Утесова еще полдня, а до летной части ехать — и десяти минут не будет. Мы переглянулись, но сказать ничего не успели. Леха, главный желудок нашей группы, не раздумывая, дал согласие за всех. Очень уж нравились парню летные столовые и тамошние барышни…

Пока грузились в джип — познакомились. Летчика звали Прохор Титов. Он был комэском в ЗАПе и со дня на день ожидал нового назначения. Поэтому и хотел быстренько узнать какую-нибудь интересную фичу у Утесова, чтобы перед отправкой поразить всех в полку последним выступлением своей музыкальной группы. С Леонидом Осиповичем пролетел, но вот меня, как фигуру не менее известную, упускать точно не собирался.

Доехали действительно быстро — минут за десять. Только вот по пути я предупредил Прохора, что к известности не стремлюсь. И флагом размахивать, демонстрируя мою физиономию, не надо. Ввиду специфичности профессии и военного времени. Сказал ему, что мы — военные переводчики, поэтому морды публике не светим. Но затем подбодрил приунывшего Титова, пообещав подарить для его коллектива только что написанную песню. Причем как раз про летчиков.

В общем, пока перекусывали в приятном обществе девиц-официанток, вся местная джазовая банда собралась в отдельном помещении, притащив свои инструменты. Войдя и поздоровавшись, мои ребята чинно расселись, а я с капитаном подошел к музыкантам. То, что я собирался сейчас сделать, было, как обычно, плагиатом чистой воды. Только тырил не у наших авторов, а как это ни странно — у американцев. Песенка забойная, единственно, под гитару ее хреново было петь, а у Прохора целый ансамбль. Так что должно получиться. Оглядев притихших летчиков, сказал:

— В общем так, мужики. Попробуйте все влет, на слух воспринять. Нот вам дать не могу, но если получится — то, что вы сейчас сыграете, сам Утесов потом исполнять будет. Так что от вас нужно умение, ну и импровизации побольше. Готовы?

Народ закивал, а я, отщелкивая пальцами ритм, начал:

Был озабочен очень воздушный наш народ,

К нам не вернулся ночью с бомбежки самолет.

Радисты скребли в эфире, волну находя едва,

И вот без пяти четыре, услышали слова…

После первого припева джазисты начали подключаться. Сначала барабанщик, а потом потихоньку и остальные. Так что заканчивал под полное музыкальное сопровождение:

Мы летим, ковыляя во мгле,

Мы ползем на последнем крыле,

Бак пробит, хвост горит, и машина летит

На честном слове и на одном крыле.

Закончив, все немного повопили от восторга, но Титов, как истинный дирижер, быстро привел народ в порядок. Потом, еще часа два гоняли мелодию по кругу, добиваясь известного мне звучания. В конце концов, услышав почти каноническое исполнение, конечно, с поправкой на мастерство играющих и глянув на часы, начал откланиваться.

Провожали всем составом. Прохор даже автограф затребовал. Ему за то, чтобы он не разболтал, кто я есть такой, в офицерском блокноте написал: «Будущему великому маэстро от поклонника» и расписался. Титов только что ножкой в смущении не шаркнул. А мы, запрыгнув в машину, покатили обратно к штабу. Там почти все было готово. Во всяком случае зрители уже присутствовали. Пока пробирались через толпу, ближе к импровизированной сцене, на нас пару раз рыкнули. Мы рыкнули в ответ и в конце концов, найдя подходящее место, приземлились.

А потом начал петь Утесов… И старые свои песни и новые. И про сердце, которому не хочется покоя, и про Мишку-одессита. И про пароход, и про извозчика. Даже еще не слышанную мной — про фашистского козла. Правда, смысл в слово «козел» вкладывался несколько другой, но все равно — близкий к современному. Во всяком случае, слова припева, исполняемые под развеселый фокстрот, «Забьем козла, козла, браточки!» к игре в домино никакого отношения не имели, а наоборот: содержали призыв забить козлов — фашистов в самом прямом смысле этого слова.

Я от такого несколько обалдел. Надо же, какие песни тут на эстраде исполняют. Аж чем-то родным повеяло… А говорили — цензура, цензура… Народ после каждой композиции хлопал, орал и всячески выражал свою радость. Некоторые от избытка чувств шмаляли в воздух, благо концерт проходил под открытым небом. Невоздержанных тут же выдергивали ребята из комендатуры и на этом для хулиганов праздник заканчивался. Остальные бойцы обращали мало внимания на занятых работой комендачей, продолжая веселиться. Вообще настроение было классное! Невзирая на то что все зрители в форме, ощущение такое, как будто на гражданке в концертном зале сидишь. И войны никакой нет…

Все-таки не зря на фронт такие артисты приезжают. За полтора часа выступления люди как будто в отпуске побывали. И непрерывное нервное напряжение ослабло… Под конец Утесов на бис спел любимую песню Верховного — «С одесского кичмана». Правда, как по мне, то Кортнев из «Несчастного случая» ее исполнял лучше. Она у него более душевной и лиричной получилась. Но так как народу сравнивать было не с чем, то и классическое исполнение было воспринято на ура.

В общем, все было замечательно, жаль, быстро закончилось. Солдат стали строить, офицеры расходились и разъезжались самостоятельно. Уже садясь в джип, увидел, что Титов все-таки смог поймать главного советского джазмена и что-то ему втирает, показывая на своих ребят, которые стояли неподалеку, и непрерывно крутя при этом головой. У меня закрались подозрения, что он высматривает человека, пару часов назад подарившего ему новый шлягер. Хм… а оно мне надо? Он сам замечательно и мелодию и текст до Утесова доведет. Нас уже и так время поджимает. Только-только к контрольному сроку успеваем вернуться. Поэтому, быстренько плюхнувшись за руль и не дожидаясь, пока мужики толком рассядутся, дал по газам.

А через полчаса езды из густого подлеска под наш резво прыгающий по проселку джип метнули гранату. Может, кто другой ее бы и принял за камень, брошенный каким-то дебилом по проезжающей машине. Только вот наивных в «виллисе» не было. Сами так не один раз «языков» брали. Прикинешь скорость, швырнешь гранату перед машиной, так чтобы она рванула под колесами, и аллес! Все осколки на себя принимает днище, а пассажиров только глушит. Ну… в основном только глушит. После чего их можно брать тепленькими. Поэтому, увидев летящий предмет, Серега с Лехой в один голос завопили:

— Граната!

А я тормознул, выкручивая руль, и тут же опять притопил газ, юзом влетая в кусты на обочине дороги. За спиной шарахнуло, но мужики уже вылетали из машины, занимая оборону. Только Мишка сидел, ошалело хлопая глазами и вцепившись в поручень. До этой штабной крыски, как мы его иногда шутливо обзывали, похоже, еще не дошло, что случилось. Но объяснять было некогда… Выдернув автомат из зажимов, тоже вывалился наружу, попутно прихватив Северова.

Блин! Снова, что ли, оборзевшие ОУНовцы шалят? И куда на фиг СМЕРШ смотрит? Наберут таких, как Задрыгайчик, а потом свою же жопу при походе в сортир найти не могут, не то что кого-то поймать! Хотя это скорее просто от злости сейчас так думаю. Ребята с контрразведки еще те волкодавы и большинство диверсантов ими все-таки отлавливается. Жалко только, что вот этих конкретных они прощелкали…

Слева послышался треск сучьев, и Гусев влепил на звук, из пистолета. Треск затих, зато с другой стороны раздалась короткая очередь. Вот шустрики — в клещи берут. Тот, которого пуганул Серега, опять зашевелился, и мне пришлось добавить по кустам из ППС. С полминуты было тихо, а потом по нам ударили в пять стволов.

На этот раз патроны нападающие не экономили. Видно, поняли, что потенциальные «языки» вполне здоровы и сдаваться не собираются. Тем более время работало на нас. В любую минуту по дороге могла проехать машина и ситуация кардинально бы поменялась. Бабах! Бабах! У-у, сволочи… гранатами пытаются достать. Правда, им кусты сильно мешают. Но если это не прекратить, то все равно осколками покоцать смогут. Я краем глаза увидел, как Гек шустро пополз вбок. Видно, тоже сообразил — пора что-то предпринимать. Мы с Серегой и слегка очухавшимся от неожиданности Мишкой поддержали его. Хотя лучше бы Северов просто лежал и патроны берег. Блин, ведь на концерт, а не на войну ехали, поэтому из оружия — только по пистолету на нос да автомат с одним магазином, две трети которого я уже расстрелял. Так что остается надеяться — Лехе повезет.

Дело в том, что Пучков, невзирая на наши подколы, всюду таскался с «лимонкой» в кармане. По-моему, даже в туалет с ней ходил, объясняя, дескать, это — «счастливая» граната. Как «фенька» может быть счастливой, я не понимал, но сейчас сильно рассчитывал, что она всех выручит. Если Гек сможет выползти вон к той проплешине, то, кинув навесом в нападающих чугунный кругляш, он хотя бы отвлечет их внимание.

Я ногой уперся в торчащий из земли корень, чтобы сразу после взрыва дернуть на сближение с противником. Когда бахнет, они хоть на пару секунд да отвлекутся. Этого должно хватить для рывка к большому дереву слева. А там, глядишь, и в тыл им выйти удастся. Поэтому, придавив Мишку к земле и погрозив ему кулаком, чтобы не дергался и не вздумал бежать за мной, застыл в ожидании.

Бабах!

Впереди шарахнуло, и я побежал. Взрыв, как и было задумано, отвлек немцев. То, что именно немцев, а не националистов, сомнений теперь не было. Просто кто-то метрах в тридцати достаточно громко вскрикнул и ругнулся:

— Шайзе!

Похоже — зацепило фрица.

Фьють, фьють!

Над головой свистнули пули запоздалой очереди, но я уже нырнул, как в воду, в прелую листву за деревом. Ну теперь хрен нас одной гранатой накроете! По логике, нападающие тоже должны понимать, что если засада сразу не удалась, то надо сваливать. Бой идет уже минуты три, а по всем нормативам для диверсантов это слишком долго. Так что сейчас — они в отрыв пойдут.

В этот момент cо стороны Лешки часто захлопал пистолет. Что за хрень? Высунув нос из-за ствола, с удивлением увидел метрах в пятнадцати от себя бесшумно скользящую фигуру в камуфляже. Вот суки отчаянные! Вместо того чтобы драпать во все лопатки, они на захват намылились. В руках у бегущего была граната, и, заметив, что я его увидел, он уже занес руку. Выпустив в шустрого фрица остатки магазина, опять спрятался за дерево. Бабах! Успел все-таки кинуть, гадский папа. Правда, не добросил… Так, выходит теперь их как минимум четверо осталось. Или трое и один подраненный. Но пора к Геку на помощь бежать, а то там уже маты слышны, значит, пошла драчка врукопашную.

По пути, подхватив автомат дохлого гитлеровца, вломился в кусты. И тут же нарвался на очередь в упор. Как увернулся — ума не приложу. Пуля попала в оружие, вырвав его из рук, а я, растопырившись, как лягушка, в длинном прыжке летел на выцеливающего меня камуфляж-ника. Пятнистый, от растерянности, что сразу русского не завалил, про-тормозил с повторным выстрелом, и через мгновение мы уже кубарем катились по земле. Я с переполоху забыл все хитрые приемчики и без затей вцепился фрицу в ухо зубами, попутно выкручивая автомат у него из рук. Немец заорал, отдал MP, но тут же выдернув нож, захотел ткнуть им меня в живот. Благодаря наконец-то включившимся рефлексам, нож перехватил и, вогнав под ребра противнику, отпихнул захрипевшего здоровяка от себя. Ффух! Блин! Чуть не убил, кабан накачанный!..

Выплюнув кусок отгрызенного уха, прислушался. Как-то резко стало тихо. Возни и матов не слышно, выстрелов тоже… Достав пистолет, осторожно пригибаясь и прислушиваясь, двинул туда, где в последний раз слышал молодецкие крики драки. Шагов через десять, заметив мелькнувшую между деревьями фигуру, взял ее на мушку и застыл. Но тревога была ложной. Это был Гек, который, увидев меня, показал куда-то в сторону. Дескать, там еще один. Осторожно двинув в указанном направлении, наткнулся на Гусева. И когда он успел сюда проскочить? Ведь несколько минут назад возле машины еще был…

Серега, мельком оглянувшись, кивнул на привалившегося к дереву немца. Тот сидел на дальнем конце небольшой полянки и, глядя на нас, криво улыбался. Окровавленные руки были прижаты к животу, и по всему выходило, что фриц опасности не представляет. Но Гусев, похоже, так не считал. Вот и стоял в двадцати шагах от раненого, не подходя ближе. Пока Лешка страховал тылы, мы молча играли в гляделки с немецким разведчиком. Тот опять улыбнулся, показывая испачканные кровью зубы, и сказал:

— Ком, ком!

Дескать, давайте, подходите! Серега еще несколько секунд помедлил, а потом со словами: «Иди ты на хер!» навскидку выстрелил улыбчивому фрицу в голову. Тот дернулся, руки разжались, и на землю выкатилась граната. Во блин — камикадзе! Переждав за стволами разрыв, опять посмотрели на остатки гитлеровца. Теперь он точно опасности не представлял. Башки почти нет, и оторванная рука висела на кустах. Герой епрст… Но, похоже, это не просто разведчики — скорее коллеги парней из советских террор-групп. Немчура вообще быстро учится, и уже месяца два такие вот ухари ползают по нашим тылам. Многие русский достаточно хорошо знают. Да и вооружены, помимо обычного оружия, еще и аналогами советских РПГ-2. Так что шороху наводят немало. У этих, слава богу, граников не было, а то бы нам солоно пришлось…

Мы еще не успели подойти к подорвавшемуся фрицу, как появившийся на звук разрыва Гек молча протянул мне здоровый тесак. Покрутив его в руке, спросил:

— Ну и что тут?

— Это я с того здоровяка, что в кустах лежит, вынул. Ты на клеймо глянь….

На плохо вытертом от крови лезвии, возле рукоятки, было клеймо. Плюнув, потер его пальцем — и стал хорошо виден лев под пальмой. Серега тоже глянул и с удивлением хмыкнул:

— Странно…

Действительно странно… Орлы из африканского корпуса, у которых были такие тесаки, по данным разведки, должны были находиться километрах в четырестах севернее. Быстренько осмотрели трупы, попутно сожалея, что живьем никого не получилось взять. Хотя тут не до жиру, сами живы остались — уже хорошо… Кстати, что интересно — у других фрицев снаряжение и вооружение было стандартное, лишь у моего кабана оказался эксклюзивный ножичек. А что это значит? С одной стороны, может, и ничего. Мало ли где он его нашел, выменял или купил? Но с другой — была еще одна закавыка: если фрица сравнивать с остальными трупами, то этот амбал был потемнее. Чуть-чуть, но потемнее. Выходит, загар пустынный, еще не весь сошел. Хотя это почти ни о чем не говорит — мало ли где фриц загорал этим летом? Но ведь и остальные тоже не из Норвегии прибыли, вот только цвет загара имели другой. Так что уши на макушке надо держать. Роммель — он еще тот жук, и четыреста километров для него не расстояние. А наша разведка уже не один раз впросак попадала… да что разведка; бывало, и мы сами обмишуривались…

Поэтому, забрав трофейное оружие, выгнали почти не пострадавший «виллис» на дорогу. По пути подобрали Северова, который меня с переполоху чуть не пристрелил, и покатили докладывать свои предположения начальству. Правда, когда я уселся за руль, Гусев протянул мне платок:

— Вытрись, а то такое впечатление, что ты своего фрица не просто убил, а еще и съел.

Глянув на себя в боковое зеркало, только выругался. Видик был еще тот. Основную кровь с подбородка стер сразу, но и остатков хватало, чтобы меня за недобитого вампира приняли. То-то Мишка от меня так шарахнулся. Тут еще Пучков, хихикая, добавил:

— А Илья его и начал есть. Ухо отгрыз напрочь, но потом, видно, мы его отвлекли. Страшно даже подумать, что от немца остаться могло, если Лисову волю дать.

— Да ну вас в жопу, шутники доморощенные! Просто невкусный попался, поэтому и не доел. Вот если б это Северов был, — я ткнул довольно упитанного радиста в бок, — тогда, конечно, другое дело!

Мужики заржали, и еще минут пять мы, показывая пальцами друг на друга, вспоминали, как Мишка застыл с недоуменно-ошарашенной мордой в самом начале обстрела. Как Гек, сумасшедше виляя задом, полз к проплешине. Как Лисов из себя прыгуна в воду изображал… В общем — отпустило… А когда руки перестали трястись, я наконец дал по газам.

Глава 5

Биомать! Армия не меняется с начала времен. И армейские заповеди, придуманные, наверное, еще древними греками, остаются актуальными по сей день. Говорил ведь кто-то из великих — инициатива наказуема! Поэтому, когда мы прискакали к полковнику с золингеровским ножичком и своими предположениями, он не отмахнулся, а сразу развил бурную деятельность. До самой темноты, а потом еще и полночи с кем-то связывался и по ВЧ и по обычной связи. Все что-то уточнял, выяснял и обдумывал. А с утреца обрадовал нас новой задачей. Вот, не хватало ему более конкретных данных для своих, блин, гениальных умозаключений! Поэтому мы должны были взять жопу в горсть и быстренько сбегать аж к Днестру. Там, в районе Тирасполя, посмотреть, не появился ли нежданно для всех «Лис пустыни» со своим войском и не готовит ли он нашим, готовым к рывку на Одессу войскам крупную каку в виде флангового удара. Ту же задачу будут выполнять и армейские разведчики, но мы лучшие, на нас надежды больше и бла-бла-бла в том же духе. Старшим группы иду я, а Серега опять остается при штабе. Что характерно, он даже не возмущался такому приказу Ивана Петровича.

Вообще в последнее время происходит что-то странное. Нет, внешне все как было, так и осталось. Только я стал замечать, что Колычев больше обычного мотаться начал и стал часто брать с собой Гусева. Замену он себе, что ли, готовит? Напрямую спросил у майора, но этот гадский папа, как обычно, только отшутился…

В общем, идем вчетвером. Я, Гек, Змей и Хан, он же Марат Шарафутдинов. Для Змея будет это первый выход настолько глубоко в тыл, поэтому инструктировал его особо тщательно. А так как работать предполагалось достаточно далеко от линии фронта, нам еще навязали радиста. Стандартная ходилка-говорилка, за сто верст, хоть ты на пупе извертись, не возьмет, поэтому сейчас, у него была достаточно компактная и мощная станция «Север-3».

Еще выдали три совсем небольших, новеньких приемопередатчика, с наушником на широкой резинке и ларингофоном. Мишка, когда нам рассказывал об их возможностях, весь корпус слюной закапал от восторга. Он, захлебываясь, трындел что-то о доработанном кристадине инженера Лосева, о контурах, катушках и разнесенных частотах. В общем, ни фига непонятно. Зато, как пользоваться головной гарнитурой, мы сразу поняли и оценили. Эти штуки были похожи на те, чем пользовалась спецура в мое время. Размером, конечно, раза в три больше, зато насколько теперь удобнее дела делаться будут. Единственно, радиус действия раций был совсем крохотный, метров пятьсот, не больше, да и то на открытой местности. Но группе для работы больше и не нужно, а то ведь гитлеровская радиоразведка тоже не дремлет….

Так что радист Тихон Балуев плавно вливался в наши ряды пятым бойцом. Пацан был достаточно грамотный, закончивший школу в Балашихе, поэтому сильно за него не опасался. Он хоть и прибыл к нам недели две назад, но вполне соответствовал общему уровню подготовки. «Языков» ему не брать, зато на рации работает отлично. Если уж сам Северов о Тихоне отозвался как об отличном специалисте, значит, точно — связь у нас будет всегда. А это, в общем-то, единственное требование к нашему «маркони».

Заброска планировалась, как обычно — самолетом. После долгих прикидок решили высаживаться недалеко от Дубовиц — деревни, километрах в тридцати от Тирасполя. Там и леса подходящие есть, и войск не очень много. По уму, еще проводника бы найти, но из-за нехватки времени решили на поиски человека, знающего этот район, — забить. Это когда в Измаил ходили, зеленый свет был со всех сторон, а сейчас только искать и согласовывать пару дней точно будут. Тем более Колычев дал очень хорошие карты. Трофейные, правда, с надписями на немецком, но от этого не менее подробные.

Прибыв уже в сумерках на аэродром, для начала дал накрутку штурману, чтобы выбросил не у черта на рогах, как уже бывало, а четко в нужном месте. Тот проникся и пообещал, что все будет тип-топ. Я только носом на это покрутил и вынужден был поверить на слово, хотя совершенно салабонистый вид летуна, отрекомендованного как лучший штурман полка, доверия не внушал. Мы бы, конечно, предпочли опытного специалиста в годах, а то этому на вид восемнадцать лет было. Под носом только-только усики стали пробиваться…

Правда, начальник штаба давал голову на отсечение, гарантируя точность выброски, поэтому, хоть и ворча, загрузились в Ли-2. Погоняв движки в разных режимах, самолет, резво подпрыгивая, наконец оторвался от земли и, загребая темноту лопастями, взял курс на запад. Минут через сорок полета в салоне появился борттехник и, показывая палец, проорал мне в ухо:

— Одна минута! Готовьтесь!

После чего открыл дверь, поглядел в черный проем и, дернув стоящего наготове Змея за обвязку, показал, дескать — давай. После чего, с небольшими интервалами, выпустил из самолета остальных. Последний вывалился я. Порывом ветра сначала закрутило, но через несколько секунд над головой хлопнуло и я, поудобнее устраиваясь в подвесной системе, наконец получил возможность глянуть вниз. Ни черта не видно, хоть глаз выколи… Что там внизу? Деревья, поляна, болотце — непонятно… Ухватившись за стропы, закрыл перекрещенными руками морду и, напружинив ноги, приготовился к встрече с неизвестностью.

Приземлились удачно. Никто не поломался, только я завис на кроне, как паучок Ананси, и минут двадцать потерял, пока сдергивал купол. Спрятав парашюты, как обычно в разных местах, двинули к Дубовицам — сориентироваться и осмотреться. Через полчаса хода стало понятно, что молодой штурман — действительно спец. Выбросил тютелька в тютельку. И это без всяких GPS или сигнальных костров с земли! Так что по возвращении с меня пирожок и пончик…

Обойдя деревню по большой дуге, двинули на север, вдоль Днестра. Мы ведь не зря перед выходом на базе головы ломали. По прикидкам, корпус, если он действительно переброшен на наш участок, за рекой держать не будут. Может ведь как получиться — если раздолбают мост, то все немецкие планы пойдут насмарку. Да и в принципе завязываться с переправами — дело муторное. А у нас расчет идет на то, что фрицы не в обороне отсиживаться будут, а попытаются нанести удар с последующим выходом к Южному Бугу. То есть им — мобильность нужна. Вот и думаем, что они сейчас скрытно сосредоточены где-то недалеко. Другой вопрос — где? Авиаразведка этого района не дала ничего. Вчера весь день летали и, кроме уже отмеченного на картах, никакого левого шевеления не обнаружили. Так что теперь наша очередь землю носом рыть.

Особенно обидно выйдет, если никого не найдем, а тот владелец ножа, из-за которого все и началось, окажется прикомандированным или просто переведенным после ранения в другую часть одиночкой. Хотя вряд ли — это только у нас после госпиталя могут запнуть, куда душа пожелает. Фрицы же практически всегда возвращаются в свое подразделение, что немало способствует повышению боевого духа. А наш извечный бардак в этом вопросе доходил до маразма. Артиллериста без проблем запихивают в пехоту, кавалериста в саперы… Хотя в последнее время вроде стало налаживаться. Стараются, невзирая на затраты, возвращать людей в свои части. Да и вообще, в этом году многое поменялось. Взять хотя бы тот приказ, который произвел фурор в войсках. Теперь отпуск дают не только за героизм или по ранению, а просто по графику. Отвоевал полгода, остался живой, ну так и вали на родину — демографическую ситуацию улучшать. На все тебе десять дней, не считая дороги.

Я, кстати, на эту тему с Берией еще в начале сорок второго говорил. Мол, рождаемость резко упала; и что мы будем делать через лет восемнадцать, когда в армию призывать почти некого будет? Специально тогда именно армией в нос тыкал, чтобы пробрало получше. Правда, обстановка тогда к отпускам не располагала, но потом, когда все стабилизировалось, выходит, вспомнили и реализовали хорошую задумку…

Раздался шорох, и шедший головным Леха остановился, подняв руку. Все замерли, но через несколько секунд он махнул, разрешая движение. Прибавив шаг, догнал Гека и спросил:

— Что там было?

— Зайца, похоже, спугнул. У меня чуть сердце не выскочило, когда он из-под ног шмыгнул.

— Бывает… Ладно, давай назад, я первым двину.

Пучков оттянулся за спину, и теперь я, напрягая слух и зрение, топал по темному лесу, стараясь поменьше хрустеть сучками, что, как назло, постоянно лезли под ноги. Уже под утро добрались до первой расчетной точки сосредоточения немецких войск. В предрассветном тумане прошли через луг, и я, прежде чем нырнуть в лес, машинально оглянулся. Оглянулся и обомлел. От одного края луга до другого, там где мы прошли, осталась отлично видимая, слегка изгибающаяся тропинка.

Епрст! И что теперь? Летом ведь так ходили и ничего — трава к рассвету выпрямлялась, маскируя следы. А сейчас осень, и она хрен поднимется после пятерых слонов, прошедших по ней гуськом. Все осложняет, что это не какая-то лесная поляна, а именно луг. И соответственно деревня чуть больше чем в полукилометре от него. А в этой долбаной деревне или немцы, или полицаи однозначно трутся. Выйдет такое мурло утречком, после стаканчика парного молока, природой полюбоваться, а тут нате! Дорога столбовая, русскими разведчиками проторенная. У них даже сомнений не будет, что именно русскими, потому что местные по лесам стараются не бегать. Да и направление характерное… От опушки к опушке. А когда это сообразят, начнут нас гонять, как тогда в Крыму… Правда, здесь не степь, да и предвидели мы такой вариант. Поэтому, еще раз с сожалением оглядев примятую траву, приказал:

— В общем так, мужики, мы наследили. Поэтому давайте доставайте чуни и погнали дальше.

В этих самых чунях из волчьей шкуры, надетых поверх сапог, двигаться было крайне хреново. Благо недолго… Резко изменив направление движения, мы проскочили километра полтора и, немного не доходя до дороги, закинули неаппетитную обувку обратно в рюкзаки. У нас, конечно, была смесь перца с табаком, но вот волчий запах понадежней будет. Собачка, нюхнув его, совершенно по-другому себя ведет, чем от кайенской смеси. Глядишь, проводники и подумают, что здесь просто дикое зверье проходило.

Возле дороги проторчали часа три. Несколько раз проходили колонны, но по маркировке выходило, что это все местные старожилы. Еще через час наблюдения стало понятно, что ничего мы тут не вылежим. Надо брать «языка». Только вот стремно как-то. Одиночки здесь не ездят. Да и сильно наследим, если даже какую машину тут остановим. Посмотрев карту, приняли решение уходить еще ближе к Днестру; может, там, на проселках повезет…

Но повезло немного раньше. Проходя через поляну, наткнулись на немецкий полевой кабель. Его глазастый Змей первым увидел. Припав на колено, он показал мне коричневатого цвета шнур, почти невидимый в траве:

— Командир, смотри — полевка фрицевская. Режем?

Хм… Это у Козырева инстинкты говорят. Резать связь при каждом удобном случае. Но сейчас так действовать не будем. Попробуем сделать похитрее. Так и ответил:

— Нет. Порежем — связисты насторожатся. И под кабанов, типа они его порвали, сработать не выйдет, эти хряки все уже отсюда разбежались… Так что давай иголку.

Женька достал из пилотки иголку и протянул мне. Прикинув, где находятся жилы, вогнал иглу в изоляцию так, чтобы их коротнуть. Потом, забрав иголки у остальных, повторил операцию. Взятыми у Балуева кусачками обломал хвостики под корешок, додавил их глубже в изоляцию и дал народу команду маскироваться. Теперь даже если через руку пропускать кабель, как это всегда делают связисты, то место покоцанности они не найдут, соответственно ничего не заподозрят. Зато мы всегда сможем посмотреть, кто идет и сколько идет. Так, чисто для подстраховки. Отправив Хана со Змеем в разные стороны, метров на триста дальше по кабелю, включив рации, начали выбирать место для засады, благо в этой рощице их хватало.

Минут тридцать было тихо. Рассредоточив людей, я лежал возле нехилого дуба и от нечего делать наблюдал за муравьиной цепочкой, таскающей разный лесной мусор. Мураши своей целеустремленностью сильно напоминали барахольных китайцев на разгрузке фуры со шмотками. Никто не филонил, не отваливал в сторонку на перекур — все были при делах. Скучно… Положив сучок поперек их тропы, приготовился понаблюдать за возникшим было кипежем, но не успел. Вдалеке заорала сорока, и почти тут же тихонько зашипел динамик на ухе:

— Пара от меня. Чисто…

Ага. Значит, со стороны Марата топают двое и без прикрытия. Взмахом руки привлек внимание остальных и жестами показал, сколько и откуда людей двигается. Ребята встали за деревьями и приготовились к встрече. Но ремонтники еще не успели появиться, как опять ожила рация. Искаженный наушником и шепотом голос Шаха звучал почти панически:

— Плюс восемь! Плюс восемь! Как понял?!

Биомать! Как это — плюс восемь?! Это что же значит — крайне хитрожопые фрицы пустили пару связистов, а за ними почти отделение прикрытия? Ну козлы, как быстро учатся! И что нам теперь делать? Если этих пропустим, где потом «языка» ловить? Да и сейчас тоже ничего не выйдет, только засветимся. То есть пленного если и возьмем, без шума все равно не обойдется. Или обойдется? Нет, расстояние между связистами и остальными, скорее всего, на прямой видимости. Одновременно одних захватить, а других ухлопать никак не получится, бой все равно завяжется. А для нас этот бой — вилы. Если к тем восьми прискачет подмога и прижмут к реке, то считай, писец настал… Все это в голове за какую-то секунду пронеслось, и шепнул в рацию:

— Понял. Оставайся на месте.

Опять высунулся из-за дерева и, сложив руки крестом, сделал зверскую морду, давая отбой мужикам. Гек удивленно поморгал, но кивнул, давая понять, что информация дошла.

А еще через минуту показалась пара быстро идущих немцев. У одного, с большой сумкой, который пропускал шнур через ладонь, винтовка висела за спиной, зато второй автомат держал поперек груди и настороженно зыркал по сторонам. Не останавливаясь, они проскочили мимо нас. И только скрылись из глаз с одной стороны, как с другой появились идущие друг за другом на дистанции метров шести-семи солдаты. Не-е, блин! Не просто солдаты — эсэсовцы! В своих камуфляжных куртках, все с автоматами, гитлеровцы почти без шума двигались за связистами. Когда и они скрылись за листвой, тихонько выдохнул. Оказывается, пока фрицы мимо проходили, я почти не дышал…

Зараза, ведь чуть не влипли! Эти эсэсманы, судя по повадкам, из ягдкоманды. Таких без стрельбы однозначно положить бы не получилось. Так что, выходит, решение их пропустить принял правильное… Блин, неужели по этому кабелю в/ч связь проходит? В противном случае откуда тут эти сволочи тогда взялись? С каких пор на сопровождение рядовых линейщиков зубров из СС запускают? С другой стороны, в/ч просто так в кустиках не бросят. Ее или по столбам пускают, или в траншею прячут. Так что связь, наверное, все-таки обычная. В таком случае, хрен его знает, чего они сюда такой толпой пожаловали. Может, просто где-то рядом высокочастотка проходит, поэтому так нервно даже на рядовую поломку и реагируют? Но это гадания на кофейной гуще. Варианты можно перебирать до ишачьей пасхи, надо просто пойти и посмотреть, куда этот шнур выведет.

Приложив ладонь к горящей морде, передернул плечами. Это отходняки пошли. У меня всегда так, перед дракой лицо краснеет. А здесь она неожиданно отменилась, но адреналин остался, вот до сих пор в ушах и шумит. Выждав еще минут пять, позвал своих и приказал:

— Тихон, иголки из кабеля — долой. Их там четыре штуки должно быть. Не фиг тут больше фрицам бегать. А мы сделаем по-другому. Ремонтники появились с той стороны и ушли к реке. Вот и мы пойдем туда же. Сейчас они проверят телефон, подкрутят контакты и, когда он заработает, пойдут обратно. Если пойдут одни, то берем их. Если опять толпой, то пропускаем и смотрим, что за точка возле реки стоит. Ну а дальше — по обстоятельствам…

Мужики план одобрили, и мы двинули к Днестру. Сначала резво шли вдоль немецкого провода, потом, прикинув по времени, отошли от него метров на тридцать влево и опять залегли. Минут через двадцать знакомая компашка протрусила в другую сторону. На этот раз они шли более плотной группой, некоторые даже курили на ходу. Было слышно, как худой эсэсовец лениво наезжает на армейцев, а те вяло отбрехиваются в ответ. Глистообразный фриц возмущался плохой работой немецких линейщиков. Зольдов ягдкоманды оторвали от обеда вечно всего опасающиеся телефонисты, и теперь работники трубки получают заслуженную порцию возмущений за длинный пробег вхолостую. Похоже, ругать связь, причем по обе линии фронта, — дело привычное. Что наши, что немцы во всех своих бедах постоянно винят затурканных связистов. Это уже, наверное, традиция такая…

Выждав, когда голоса ругающихся смолкнут, двинули дальше. Идти пришлось недалеко. Роща, подходя к реке, заканчивалась и начинался пологий спуск, поросший редкими деревьями. А почти возле воды стояли три домика, сарай и деревянный причал. Залегши в кустах, принялись наблюдать за пейзажем, пытаясь сообразить, кто же здесь расположился. Толком так ничего и не поняли. Во всяком случае идентифицировать шляющихся по берегу фрицев пока не представлялось возможности. Ну а где-то через час нашего лежания к причалу подошел катер, несмотря на небольшие размеры, вооруженный двумя пулеметами. На корме цветной тряпкой обвис немецкий флаг. Ну надо же, почти как настоящий корабль, даже с флагом. Наверное, патрульная посудина. Только я считал, что у них что-то типа базы должно быть, где они собираются на ночь. Интересно, этот чего сюда приперся? Хотя, может быть, здесь какая-то скрытая или промежуточная стоянка? Похоже, что именно так. Тогда, кстати, сразу становится понятным присутствие людей на берегу…

C катера тем временем ловко кинули веревку встречающему фрицу, и тот быстренько привязал ее к брусу. Из домиков выползло еще четыре человека, которые пялились на швартовку. Спрыгнувший с посудины морячок помог встречающему и взмахом руки поприветствовал остальных. Потом, когда катер был надежно примотан к причалу, из него полезла остальная команда. Еще пятеро, во главе с офицером. Сойдя на берег, главный мореман поручкался с лейтенантом, стоящим на берегу, и все быстренько рассосались по разным местам. Офицеры ушли в дом, а солдаты, сначала выкатив из сарая несколько бочек, уволокли их на судно, а потом общими усилиями накрыли катер масксетями.

Я смотрел на это единение армии и флота с интересом. Вот ведь как они хорошо придумали. Вверх и вниз по течению тянутся камыши, и теперь их вооруженную лодочку сам черт не увидит. Да и дома так удачно стоят под деревьями, что их и с берега не очень-то различишь, не то что с воздуха. Так что, если бы мы не по полевке шли, проскочили мимо за милую душу, даже не подозревая о таком вкусном кусочке. Хотя, конечно, фрицев многовато будет… Наблюдая до самой темноты, насчитали вместе с моряками одиннадцать человек. Правда ночью они в основном спать должны. М-да, резать сонных — занятие малопочетное, но будить их перед смертью — точно не будем. Надо будет — всех в ножи возьмем. Последний раз посмотрев на еле заметную фигуру часового возле катера, собрал мужиков для большого военного совета.

— Ну вроде все хорошо рассмотрели. Давайте предложения.

Гек высказался первым:

— Предлагаю идти часа через два, когда они угомонятся. Сначала снимаем часовых на причале и возле сарая. Потом мы с Ильей идем к офицерам, остальные страхуют, готовясь закидать караулку и второй дом гранатами. Если все идет тихо, пленных оставляем Балуеву и вчетвером режем остальных.

Я покивал головой и оценил:

— Толково! Еще пожелания, замечания есть?

Женька, давно подпрыгивающий на месте, тут же влез с рацпредложением:

— А давайте корабль захватим! Это же насколько мобильность улучшится! Если что, на нем и к своим уйти сможем.

Народ только прыснул на эти слова, так что пришлось объяснить надувшемуся Змею:

— Первое — это не корабль, а катер. Второе — никуда мы на нем не уйдем, просто потому что этим катером никто рулить не умеет. Третье — карты проток у нас нет, поэтому заблудимся в момент, да и немцы этот катерок уже завтра усиленно искать начнут. И кстати, у тебя, что, по географии двойка была? Как ты на нем, вообще, думал к нашим выйти? Ладно, не отвечай. — Я махнул рукой загрустившему рационализатору и продолжил: — Поэтому действовать будем по плану Пучкова с единственным дополнением. У фрицев там не зря телефон стоит. Они регулярно связываются с остальными, показывая, что живы, здоровы и не спят на посту. Так что действовать начнем после очередного такого звонка. И разумеется — никаких гранат. Шум поднимать нельзя. Понятно?

Ребята закивали, после чего, оставив на стреме Тихона, эти два часа до налета все посвятили сну.

Тиха украинская ночь. Да уж… это Пушкин в своей «Полтаве» правильно заметил. Слышно только, как камыш шумит да часовой возле сарая перхает, а так — полнейшая тишина.

Смешанный сухопутно-речной личный состав перестал шебаршиться часа полтора назад. Офицеры затихли чуть позже. Отбегали в стоявший над водой сортир последние засранцы, и только фигуры часовых показывают, что здесь есть чего охранять.

Мы с Маратом, подобравшись поближе, напряженно вслушивались в темноту. Смена часовых была минут двадцать назад. После последнего тарахтения телефона прошел почти час. Блин… непонятно, может, они ночью не проверяются вообще и зря мы звонка ждем?

Сарайный наконец перестал кашлять и медленно пошел вдоль длинной стены. Надвинув на лицо капюшоны, смотрели, как немец понуро бредет, засунув руки в рукава шинели и даже не глядя по сторонам. Винтовка болталась у него за плечом, и весь вид часового являл собой наглядное пособие, как не надо тащить караульную службу. Фриц медленно удалился в непроглядную черноту за сараем, и мы опять навострили уши в ожидании звонка. Правда, прозвучал он все равно неожиданно. Минут через пять в тишине услышали глухой зуммер. Пихнув в бок Шарафа, прошептал:

— Работаем.

Хан шустро пополз к стенке, а я продублировал приказ во включенную час назад и уже начинавшую садиться рацию. Выглянув из куста, увидел, как подсвеченный луной силуэт часового на мостках схватился за шею и начал заваливаться на бок. Упасть ему не дала стремительно метнувшаяся тень, которая утащила тело в сторону. Да и вообще — ликвидация часовых прошла как в немом кино. Без бряков и криков. Так же шумели камыши и журчала огибающая их вода, только вот фрицы стали теперь совершенно беззащитны. Как и было обговорено ранее, я расположился напротив входа в караулку, держа под прицелом и второй дом тоже, а три призрачные фигуры метнулись в офицерскую хибару. Через несколько минут ребята появились, таща упакованных немцев к деревьям, возле которых их ждал Тихон. Сдав «языков» на попечение радисту, все вернулись обратно.

Гек, накручивая на ствол глушитель, радостно щерился, а Змей показал сразу два больших пальца. Ну понятно, понятно, все прошло хорошо, просто замечательно. Только сейчас не до разговоров и не до похвал. Потом все обсудим. Нам еще почти полвзвода к праотцам отправлять надо, а после этого очень быстро отсюда убегать. Так что расслабляться не будем. Самое странное, кстати, что план, обговоренный и утвержденный вечером, пока не дал ни малейшего сбоя. Даже непривычно как-то. Обычно заранее продуманная схема операции начинает жить своей жизнью буквально с первых минут после ее начала. Значит, пока пруха идет, и мы тормозить не будем.

Махнув рукой второй паре, с Маратом двинул к караулке. Но не дойдя до нее шагов десять, опять услышали треск телефона и остановились. Да что они — издеваются? То часами звонка ждешь, то через каждые десять минут названивают. Только собрались идти дальше, как вдруг в помещении послышался шум, после чего дверь, ведущая на улицу, распахнулась, и появившийся на пороге немец заорал во все горло:

— Алярм! Алярм!

Во, блин! Я так растерялся, что даже не выстрелил в горлопанящего фрица, а, просто дав ему в бубен, перескочил через падающее тело и нырнул в дом. Там уже копошились проснувшиеся гитлеровцы, которые, похватав оружие, намылились выбегать наружу. Это даже не встречный бой получился, а какая-то бестолковая свалка. Автомат из-за спины вытащить не успевал, поэтому, сместившись чуть в сторону, чтобы дать пострелять и Шаху, гвоздил по очумелой немчуре из пистолета, самых прытких успевая еще и полоснуть ножом. За пять секунд расстреляв магазин, бросил пустой ствол и тесак на пол и наконец ухватился за ППС.

Только вот стрелять, похоже, было не в кого. В сизых клубах порохового дыма можно было разглядеть только лежащие в разных позах тела да перевернутые койки. Похоже, караул мы на ноль помножили… Вот эта парочка, лежащая рядышком в коридорчике, была бодрствующей сменой. Те, наваленные друг на друга в комнате подальше, — отдыхающая смена. А осевший на стол и булькающий разрезом на горле, был разводящим. Начкар, наверное, лежит в той куче, что возле коек образовалась… Выходит, все здесь, теперь только надо глянуть, как там у ребят с остальными получилось. Бросил на ходу Марату:

— Контроль сделай.

Затем выскочил во двор. Наша молодежь не подвела, но как всегда отличилась. Женька, сурово хмуря брови, держал за шиворот невысокого немца в морской форменке. Ну вот, на хрена козе баян?! Зачем нам этот морячок нужен, когда два офицера уже на руках есть? Только собрался быстро и без проволочек дать транды Змею и пристрелить ненужного пленного, как под ногами зашевелился вырубленный мною паникерский телефонист.

Хм… еще один недобиток. Причем бдительный какой — в темноте разглядел незваных гостей и тревогу поднять тоже успел. Правда, это не помогло, но ведь чуть все не обгадил, гоблин глазастый. Успей караул выскочить, был бы бой. А в него нам ввязываться нельзя. Значит, пока бы мы их почикали, время упустили, и егеря могли упасть на хвост гораздо раньше запланированного. Хотя нет… фриц кипеж поднял сразу после телефонного звонка. Да и не стал бы он, увидев врагов, выскакивать прямо на них из дома. Чем же его так звонок перевозбудил? Присев возле глядящего на меня мутными глазами телефониста, крепко потер ему уши, а когда он слегка очухался, спросил, с чего он вообще орать начал?

Нет, все-таки люблю я связистов! Немец даже и секунду не думал запираться, а тут же выложил, что их подняли по тревоге. Оказывается, волки из ягдкоманды гонят нашу разведгруппу и рассчитывают ее прижать к берегу, километрах в пяти ниже по течению. На этой стадии им потребуется помощь катерников для общей поддержки и чтобы русские не перебрались через реку вплавь.

Вот гадство! Если катер не придет, то сюда начнут названивать повторно и вся наша тихая операция пойдет насмарку. Можно, конечно, на том же катере попробовать перебраться через Днестр и уйти на тот берег. Только вот как потом обратно переправляться будем? Да и как этим плавстредством управлять тоже вопрос. Не веслами же, тем более их у нас нет… Тут взгляд остановился на моремане. Тот так и продолжал висеть, придерживаемый за шкварник, лишь лицо помертвело.

Человек обычно чувствует, что его сейчас убивать будут. Некоторые, конечно, пытаются отогнать эту мысль, только вот этот фриц, похоже, себя иллюзиями не тешил и, увидев меня, сразу понял, что к чему. Подойдя к нему ближе, спросил:

— Ты на катере кем был?

Он, похоже, не понял вопроса. То есть смысл не дошел. Чтобы вывести немца из прострации, влепил оплеуху и повторил:

— Ты служил стрелком, рулевым, механиком?

Ага, дошло! Подняв голову, пленный залопотал, что служил механиком и на этой войне вообще никого не убивал. Только с двигателем возился и все. Он, мол, и до войны обычным рабочим был. А в тридцать втором даже голосовал за Тельмана и до сих пор сочувствует коммунистам. Меня откровения социально близкого гитлеровца совершенно не заинтересовали. Они, как в плен попадают, через одного рабочие да сочувствующие, только вот вспоминают об этом, когда нож возле кадыка оказывается. А до этого, суки, до последнего за оружие держатся… но вот то, что он механик, совершенно меняет дело. Во всяком случае сможет прожить подольше, если будет правильно себя вести. Так ему и сказал.

Поклонник Тельмана моментально согласился сотрудничать с русской разведкой и преданно уставился на меня, ожидая дальнейших приказаний. Но тут же припахивать вынужденного союзника я воздержался, а пока приказал Змею тащить сюда офицеров. Сам с мужиками устроил блицсовет. Первым высказался Хан:

— На катере, конечно, уйти можно будет чисто. И ноги сбивать не придется. По пути фрицев в комфортной обстановке допросим. Все равно в этом районе после сегодняшнего, — он кивнул на домики, — ловить уже нечего. Так прочесывать все начнут, что если мы даже сами себе могилы выроем, найдут, выкопают и допросят. Да и наших, если получится выручить, здорово будет…

— Ты что скажешь? — Я посмотрел на Леху.

— Поддерживаю Марата. Пока будем вниз плыть — потрошим офицеров. Когда дойдем до места боя, попробуем забрать разведчиков и уходить по протокам. Там черт ногу сломит, так что хрен нас отловят.

Надув щеки, я в задумчивости начал выдыхать. Ребят выручить — дело, конечно, хорошее. А если и нас хлопнут? Тогда выходит, что сразу две группы погибли зря. Хотя ночью сильно за нами не погоняешься… Даже если фашисты еще один катер вызовут, всегда можно будет просто к берегу пристать и его мимо пропустить. Масксеть-то снимать не будем, так что могут и не заметить. Особо ценных сведений у нас сейчас нет, а вот у диверсионной группы они вполне могут присутствовать. Их гонят с юга, причем приблизительно с того района, куда мы сами хотели идти. И район этот был — из перспективных. Один из пяти, где, по нашим прикидкам, можно мехкорпус разместить. Еще один мы сами осмотрели — там пусто было, так что, может, ребятам повезло…

Единственно, как с бойцами на берегу связаться? Они ведь в такой плавающий дар небес ни за что не поверят. И что рация у них выключена, так это и к гадалке не ходи. Только нас увидят, моментально начнут войну на два фронта. Обидно будет им, доказывавшим, будто они все еще в конце тридцатых от своих пулю могли получить. М-мм… хотя на каждой плавучей лайбе рупор должен быть. Глядишь, докричаться и получится. Ну а на нет и суда нет… Не поверят, будем уходить сами, но уже с чистой совестью.

Тут притащили офицеров. Они уже очухались и семенили стреноженными ногами, подгоняемые тычками пацанов. Глянув на отсвечивающую наливающимися фингалами немчуру, сказал Козыреву:

— Ну что, Змей, сбылась твоя мечта. Хотел на лодочке покататься, вот тебе целый корабль. Плыви хоть до океана! — И, обращаясь к остальным, добавил: — Идем на катере. По пути допрашиваем офицеров. Если они что-то про африканских воинов знают, Балуев растягивает антенну и тут же дает доклад. Ну а мы просто уходим дальше, мимо боя и продолжаем колоть пленных. Если с офицерами выйдет облом, то пробуем подобрать ребят, которых возле реки зажали. Если не получится, то идем вниз по течению, после чего, под утро, высаживаемся на берег и рвем когти в сторону Грудовца. Там осмотримся и будем думать, что делать дальше. Ну что притихли? Грузимся!

Я махнул рукой, и все сразу зашевелились. Дернув за рукав намылившегося было уходить Пучкова, глазами указал на сидящего возле крыльца телефониста. Леха кивнул, доставая пистолет, а я, зацепив второго пленного, пошел к катеру. По пути к мосткам коротко обрисовал механику его дальнейшие перспективы. У морячка было два пути. Либо он нам помогает и у нас все получается, после чего простой германский рабочий получает пенделя под сраку и летит на свободу ясным соколом, либо у нас не получается, тогда разговоры о продолжении его жизни можно считать бессмысленными. Фриц при звуке тихого хлопка за спиной втянул голову в плечи и на полном серьезе пообещал молиться за нашу удачу, попутно прилагая все силы для ее осуществления. После чего воодушевленный перспективой дальнейшего земного существования, сопровождаемый Женькой, нырнул куда-то в нутро катерка.

Я отвязал посудину от причала и под шум застучавшего двигателя запрыгнул на борт. В принципе, кто будет рулить нашим плавстредством, вопросов уже не возникало. Марат, у которого была масса родственников и среди них даже один капитан речного буксира, вызвался встать за штурвал. В детстве этот родич его пару раз брал на борт, и Шараф сказал, что кое-что помнит. Ну и флаг в руки. Мы же с Геком развели «языков» на корму и на нос, после чего принялись вдумчиво допрашивать.

Доставшийся на мою долю лейтенант, в морской тужурке, сильно не запирался. Избегая смотреть в глаза, он исправно давал ответы на вопросы, попутно крутя головой, пытаясь отогнать набившихся под масксеть комаров. Получалось фигово. Связанные за спиной руки не давали развернуть полномасштабное уничтожение летающих гадов. Поэтому немец давил их плечом и отвечал, отвечал, отвечал… Да, он является капитаном малого патрульного катера Днестровской флотилии Куртом Меером. Да, у флотилии ввиду непрерывных и все нарастающих бомбежек русской авиации нет постоянной базы. Да, все суда флотилии рассредоточены по схронам. Нет, он не видел никаких танков или другой техники, в больших количествах перегоняемых на левый берег. Он вообще никакой техники, кроме своего катера, уже давно не видел. Может, что-то и гнали по мосту, но его зона патрулирования заканчивается в десяти километрах, не доходя до переправы.

В общем, глухо все с этим морячком… ладно, пробовали по-хорошему, теперь будем по-плохому. Достав нож, посмотрел на лезвие, а потом на вытянувшуюся морду летехи. Ударом в живот согнул пленного и, ухватившись за палец на связанной руке, приложился к нему отточенным острием. Фриц завопил так, как будто я у него руку оттяпал, хотя даже мизинец чиркнуть не успел. Рывком разогнув блажившего, упер кончик лезвия под нижнее веко и, приблизив лицо вплотную, чуть не по слогам сказал:

— Ты знаешь очень мало. А теперь скажи, почему я тебя сейчас на кусочки порезать не могу?

Готово. Поплыл морячок… Глядя на меня расширившимися глазами и не пытаясь вытереть бегущую из ранки под глазом кровь, он, захлебываясь, рассказывал, что четыре дня назад встретил своего однокашника. Тот на берегу служит и при встрече проставился «Кайпиринхой». Так называлась премерзкая на вкус египетская водка. А досталась ему эта бутылка от еще одного знакомого, который выиграл ее в карты, польстившись на экзотику. Третий, у которого был выигран пузырь, говорил, что это презент от офицера из африканского корпуса. Причем получил он этот презент на вокзале в Тирасполе.

Б-ррр… я даже головой помотал. Биомать! Эта бутылка проделала путь не меньший, чем малиновое зернышко, которое после бурной ночи обнаружил у себя в зубах поручик Ржевский! С одной стороны, бутылку можно считать зацепкой. И довольно осязаемой. Там был нож. Здесь эта «Кайпиринха». Так что первые выводы уже получается делать. Пленный-то не знал, что я именно корпусом Роммеля интересовался, поэтому и не смог бы настолько хитро соврать… Так что процентов на шестьдесят можно говорить, что «Львы пустыни» на наш участок прибыли. Только вот где эти суслики барханные заныкались? C какой стороны удара ждать? Пока непонятно…

Привязав пленного под кормовой турелью, отправился посмотреть, как идут дела у Гека. Из-за этой чертовой масксети, что мы так и не сняли, чуть в воду не свалился, но благополучно прибыл на нос, по пути глянув на стоящего у штурвала Шаха, который с самой серьезной мордой гнал катер по лунной дорожке, держась подальше от берегов. Вырезанный напротив стекла рубки кусок маскировочной сети бился по ветру, как парус. Я мимо такого фее-рического зрелища молча пройти не мог:

— Маратик, если тебе отрубить ногу и выбить глаз, то ты будешь вылитый адмирал Нельсон и Джон Сильвер в одном лице. Но смотри, врежешься в берег, быть тебе слепым Пью до скончания века! Поменяем твой позывной сразу. Ты знаешь, за нами не заржавеет!

Шах, не отрываясь от руля, ласково послал остряка в жопу и пригрозил вздернуть на рее, после чего я с чистой совестью подошел к Пучкову. Тот, при виде командира, только головой покачал. Тоже выходит — глухо. И хоть морду своему он неплохо раздербанил — фриц, судя по намокшим штанам, даже описался, но ничего так и не смог выяснить. Второй лейтенант, оказывается, в этой глухомани уже месяц безвылазно сидел, и только визиты моряков слегка скрашивали серые будни. М-да… непруха…

Тут вдалеке, над водой, пронеслась очередь из трассеров. Красноватые огоньки, пролетев дружной стайкой, погасли где-то на правом берегу. Оба-на! Похоже, подходим. За стуком двигателя стрельбы пока не слышно, но таким темпом минут через пять будем на месте. Теперь детских познаний Шарафутдинова не хватит, чтобы катер на одном месте удерживать. Пора решать — будем наших выручать или все-таки пройдем мимо?

Несколько секунд подумал, цепляясь за ограждение борта, а потом махнул рукой. Сейчас уйду — мужики ни слова не скажут, но сам себе такого забыть не смогу. Сведения, которые получил от офицера, слишком расплывчатые, поэтому будем считать, что их у нас толком и нет. Поэтому разведгруппу попробуем вытащить. Дойдя до связанного Курта, опять достал нож, от вида которого он сжался, и, разрезав веревки на руках, рывком поднял пленного. Меер, видно, подумал, что сейчас я его — по горлу и в колодец, поэтому стоял с закрытыми глазами. Вернуть бывшего речного капитана к жизни получилось одним вопросом:

— Лейтенант, ты жить хочешь?

Моряк удивленно уставился на меня и кивнул.

— Если ты сейчас четко будешь выполнять мои требования, то я тебя отпущу. Слово офицера.

— А что надо делать?

— Просто управлять катером. Там впереди идет бой. Наша задача забрать с берега разведгруппу и уйти отсюда подальше. Ближе к утру мы тебя высадим, а сами поплывем дальше. И учти, морячок, я словом офицера не разбрасываюсь, так что на размышление тебе десять секунд.

Курт честно промолчал все десять секунд и согласился. Видно, очень не хотелось отправляться за борт, на корм сомам. Передав пленного Шаху, который с неудовольствием отошел от штурвала, поинтересовался, есть ли у них рупор. Как я и предполагал, дедушка мегафона на кораблике присутствовал. Зацепив жестяное чудо, рванул к кормовому пулемету. Слегка поработал ножом, выпутывая его из масксети, и, заправив ленту, приготовился к драчке.

Гек занял позицию у носового MG, а катер по большой дуге стал заходить к берегу. На крыше рубки зажегся небольшой прожектор, который высветил камыши и кусты на берегу. Людей пока не видно, но и до места боя еще метров двести плыть. Пару минут было тихо, слышна была только трескотня автоматов да пулеметов, а потом с берега саданули очередью и мы как-то сразу оказались в центре событий.

Прожектор светил куда-то в лес, и Леха включился в работу. Поливая короткими, злыми очередями только ему видимые цели, он азартно матерился, заставляя меня завистливо подпрыгивать на месте. Катер подходил носом, поэтому с кормовой установки работать было не с руки. Но ничего, сейчас он развернется против течения, и я тоже поучаствую. А пока ухватив рупор, надсаживаясь, начал орать:

— Мужики, мать-перемать, здесь Колдун, здесь Колдун! Катер наш! Катер наш! Сейчас подойдем к берегу, готовьтесь к посадке! Мы отсечем фрицев пулеметами! Здесь Колдун! Му….

Тут я сорвал голос. Прокашлялся и уже гораздо сиплее продолжал верещать дальше:

— Суки! Вы же, прендегасты, по своим мочите! Здесь Колдун! Маму вашу через семь коромысел!

C берега сквозь стрельбу донесся голос:

— Кого на прошлой неделе прокуратура арестовала?

О! Похоже, услышали и теперь проверяются. А на той неделе мужики из 6-го отдела СМЕРШ действительно за-брали замполита сто семнадцатого полка, за то, что этот мудак, пользуясь отсутствием командира, решил сам порулить подразделением и угробил почти целый батальон. Этот козел слабоумный орден решил получить внепланово, вот теперь ему самому вышка в полный рост светит. А сама история в узких кругах получила широкую огласку. Так вопрошавшему и прокричал в ответ:

— Замполита сто семнадцатой! Слышите?! Замполита!

— Поняли! Прикрывайте, ребята!

Катер уже стал носом против течения, и работать могли обе пулеметные установки. Прожектор светил нормально, только вот в кустах все равно ни фига видно не было, поэтому стал стрелять по вспышкам выстрелов.

Ага! Не ндравится! Сразу в нескольких местах из леса стартанули красные ракеты. Ха! Это немчура судорожно свои позиции обозначает. Вот они, наверное, недоумков катерников кроют, которые с целями разобраться не могут и поэтому активно сокращают поголовье ягдкоманды. Кстати, даже если фрицы мои вопли и услышали, то за шумом пальбы наверняка толком не разобрали, что же я ору. Тем более призывы на русском перемежал предложениями о сдаче по-немецки. Патрульник уже подошел к самому берегу и остановился метрах в десяти от камышей.

Почти сразу с небольшого обрывчика кубарем скатились три фигуры, с размаху плюхнувшиеся в воду. Я одним глазом следил за ними, продолжая работать почти без перерыва, молясь, чтобы пулемет не заклинило. Гек со своей стороны тоже не отставал. Загонщики, похоже, стали понимать, что все пошло как-то не так, и по катеру начали активно шлепать пули. А вот вам в ответ, не хотите?! Блин, видно не хотят, потому как по бронещитку со звоном защелкало. Но Балуев уже помогал пловцам взобраться на борт. Потом он крикнул:

— Все, больше никого не будет!

И катер, взревев мотором, начал разворот. С берега по нам продолжали вести огонь, и мы постреляли еще пару минут, после чего, развернувшись по течению, так наддали, что почти сразу проскочили за небольшую излучину, которую в этом месте делала река. Все… теперь можно посмотреть, кого мы вытащили.

А спасти получилось даже не ребят с терроргруппы, а шустриков из глубинной разведки. Вроде даже одного из них в штабе фронта видел. Имени не знаю, но морда — точно знакомая. Когда я подошел на нос катера, они мокрыми лягушками развалились на крохотной палубе, перед рубкой и пытались отдышаться.

Старший, со знакомой физиономией, при виде меня тяжело поднялся и, протянув руку, представился:

— Армейская разведка. Позывной Кубик, звать Слава.

— Вольный стрелок. Позывной Колдун. Звать Илья.

Небольшого роста, но крепко сбитый, с ломаными ушами борца Слава только ухмыльнулся:

— Слыхал я про Колдуна. Да и живьем тебя видеть доводилось. Ты с каким-то майором у нас оберста забирал месяца два назад.

Действительно, мы с Серегой как-то у ГРУшников немецкого полковника для беседы одалживали. Колычев еще нас упирал — мол, армейцы скоро генералов начнут таскать, а мы ему все какую-то шваль подсовываем… Точно, там я Славку и видел! Только мельком. Тогда ведь все больше с их старшим — Марковым — дела имели. Но вот острохарактерные уши я запомнил, поэтому и узнал сразу. Кубик, обращаясь уже ко всем, продолжил:

— А вообще, мужики, слов нет — с того света нас вытянули. Если бы не вы, всех бы эсэсовцы на том берегу положили, это к гадалке не ходи. Я, как катер увидел, подумал — все… Уже и гранату приготовил… А тут вдруг позывной знакомый с него орать стали… Как вы тут вообще оказались?

— Долго рассказывать. Ты лучше скажи — вас вхолостую гоняли или что-то нарыть смогли?

— Еще как смогли!

Разведчик вытащил заткнутую за ремень планшетку и, достав мокрую карту, осторожно расстелил ее на каком-то железном ящике, присобаченном к палубе, приказав:

— Палатку!

— Стоп!

Я тормознул его бойца, готового накрыть нас капающей плащ-палаткой, и, забрав сей сухой девайс у Лехи, накрыл нас, включив фонарик. Кубик на это смущенно хрюкнул:

— Извини, не подумал… Ладно, смотри сюда. Вот здесь и здесь танки стоят. Численностью до дивизии. Тут их панцергренадеры. За Ракутами мотопехота, сколько — сказать не могу. Больше ничего не успели посмотреть. Там патрулей, как блох на собаке.

— «Языка» брали?

— Какой на хрен «язык»? Не было такой возможности. Все обнаружили путем визуального наблюдения.

— Да ну на фиг! Вы там что — на воздушном шаре летали?

Мокрый Славка умудрился гордо приосаниться, даже стоя раком под брезентом.

— Cначала с деревьев наблюдение вели. Выбрали, какое повыше, и осмотрелись…

— И много вы с дерева насмотрели? Там только один вид мог быть — на соседние верхушки…

— Не скажи… вчера давление какое было?

Я пожал плечами, буркнув, что не барометр, давление определять. Разведчик, многозначительно подняв палец, протянул:

— Во-от… высокое давление было. Вспомни — душно и виски ломило. Мы так прикинули, что такая куча войск в лесу что-то жрать должна. Немцы порядок во всем любят и на сухпае долго сидеть не станут. Куда же они без утреннего кофе? Тем более у себя в тылу. Значит, кухни полевые будут работать. При других раскладах дым от этих кухонь просто рассеивался. А тут он блинами над деревьями висел. Мы Гришку на дерево загнали, он и отсмотрел, есть ли дым вообще и где он скапливается. А потом потихоньку, где ползком, где перебежками, подобрались поближе и начали наблюдение. Гансы, оказывается, технику всю масксетями закрыли, ту, что под деревьями не поместилась. Под копны замаскировали. Следы от танков дерном прикрывали. И танки у них серьезные. Помимо «троек» и «четверок», много «пантер». Сколько, c уверенностью сказать не могу, но двенадцать «кошек» видел точно. Мы ведь там почти сутки ползали незамеченными. Только все равно плохо дело кончилось. — Славка помрачнел. — Двоих ребят потеряли. Ваську-радиста сразу срезали и рацию разбили. А Степана уже здесь, на берегу… Правда, при такой плотности патрулей вообще чудо, что нас раньше не обнаружили….

Я выключил фонарь и, скинув накидку, выпрямился:

— Вечная память ребятам. И спасибо тебе за науку. Про дым даже и не думал… А маркировку на «коробочках» не срисовал?

— Обижаешь… новенькие это. Треугольник с тремя точками на нескольких «четверках» разглядел хорошо.

М-да… еще бы знать, как Роммелевская часть отмаркирована, цены бы нам не было…

— А танки не желтые?

Спросил и сразу пожалел. Необычный цвет танков Славка в первую очередь бы отметил. Просто очень уж хотелось стопудовое подтверждение нашим домыслам получить….

— Нет, обычный цвет. Только они в основном свежеокрашенные. Или просто новая техника, или на старую здешний камуфляж нанесли. Так что это вполне могут быть те самые африканцы, которых мы ищем. А что — все сходится. Его нестандартный корпус переформировали, подкинули тяжелых танков и перебросили сюда.

Кивнув, соглашаясь с доводами разведчика, махнул рукой Тихону, который, высунувшись из люка, общался с остальными мужиками:

— «Маркони», связь давай!

Сам, достав шифроблокнот, уселся составлять донесение. После того как Тихон растянул антенну, связавшись с нашими, — выдал весь расклад, указав квадраты базирования, собственные наблюдения и выводы. Упомянул и про бутылку, и про свежую краску, и про немереное количество патрулей с секретами в этом районе. Так что теперь пусть полковник думает. Как по мне — даже если это и не Роммель, что очень маловероятно, то все равно такая масса вражеских войск, нависающая над нашим правым флангом, заставит срочно пересмотреть планы командования. Плохо, что самолеты сюда послать нельзя… Зениток здесь под каждым кустом натыкано по несколько штук, а то бы они в прах разнесли все, что в этих квадратах сосредоточено.

Разведчики, пока я говорил с нашими, уже слегка обсушились и теперь вовсю закусывали немецкими консервами, найденными тут же на катере. Леха мимо жора тоже не прошел и наворачивал, как будто три дня не ел. Змей, кстати, от него не отставал совершенно. Еще один желудок на нашу голову. Молодой, блин, растущий организм.

Глянув на активно жующих мужиков, обратил внимание, что второй пленный исчез.

— Гек, твою дивизию! Где фриц?!

Пучков помахал рукой с зажатым в ней ножом и, с трудом проглотив кусок, ответил:

— Его, когда обстрел был, кокнули. Я «языка» от турели не отвязывал, вот летеха и нарвался. После боя глянул, смотрю — уже дохлый, поэтому труп за борт скинул…

Ну и черт с ним, а то вначале опасение взяло, уж не смылся ли офицер под шумок. Тут меня свистнул Марат:

— Илья, немец говорит, что километра два дальше по течению место стоянки еще одного катера их флотилии. Что делать будем?

Глава 6

…Исключительная оптика стоит на «Типе 5», как еще называют «пантеру». Колонна, выползающая из-за поворота, была отлично видна. Не включая привод, осторожно подкручивал рукоятку горизонтальной наводки, неотступно следя за «Т-4», идущим впереди длинной механической гусеницы, которая непрерывным потоком тянулась на запад. В стволе уже покоился подкалиберный снаряд, и я ждал только готовности Славки. Наконец в шлемофоне зашипело и он сказал:

— Готов. Выбрал бензовоз в конце.

На ощупь найдя тангенту, нажав на нее, отдал приказ:

— Тогда начнем! Гаси их, ребята!

И притопил кнопку электроспуска на рукоятке маховика подъемного механизма орудия. Танк вздрогнул от выстрела, и шедшая метрах в семистах «четверка», споткнувшись на ходу, встала. Есть контакт! Сам не ожидал, что из незнакомой техники с первого раза попаду. Видно, не зря в свое время два года танкистом оттрубил. И хоть расстояние до колонны было небольшое, но от такого выстрела моментально загордился, тем более что Славка в свою колымагу вначале промазал. Глядя на постепенно разгорающуюся «коробочку», крикнул, не отрываясь от налобника:

— Подкалиберный давай!

Заряжающим в моей «пантере» был человек Кубика. Крепкий парень, с бритой наголо башкой и странным именем Зосим. Правда, он охотнее откликался на кличку «ЧТЗ». Почему мужика обозвали целым тракторным заводом, я не вникал, но как заряжающий он меня вполне устраивал. Во всяком случае за те полчаса, что прошли после захвата этой пары танков, ЧТЗ достаточно хорошо изучил свои новые обязанности. Поэтому сейчас, не мешкая, заслал новый снаряд в ствол. На маркере прицела была следующая «четверка», которая почти уткнулась в подбитый танк и теперь пыталась развернуться навстречу опасности. Не успела… Вторая гильза, зазвенев, упала в приемник. Сбоку, под командирским креслом пшикнул компрессор, и еще через секунду услышал встревоженный голос Зосима:

— Командир, здесь что-то шипит! Не рванет?

— Не боись! Это компрессор — он и должен шипеть. Следующим заряжай — осколочный!

— Я уже подкалиберный сунул!

— Блин, не тормози! Я сказал, после этого пихай осколочный!

— Понял!

Благополучно загнав снаряд под башню третьему танку, занялся пехотой. Фрицы, выпав из остановившихся грузовиков, быстренько сориентировались и теперь пытались подойти поближе. Причем намерения у них были самые недружелюбные. Ну еще бы. Они организованно драпали от наступающих им на пятки советских войск, а тут такой облом!

Басовито застучал MG, установленный на шаровой опоре. Это Марат за дело взялся и теперь поливает от души. Бегущим вдалеке фигуркам пулеметный огонь сильно не понравился, и они начали залегать, а после пары фугасных вообще стали оттягиваться к лесу. Тем временем я продолжал стрелять с переменным успехом — когда мазал, когда попадал, но вот после десятого или одиннадцатого выстрела у нас тихо сдох компрессор, и боевое отделение сразу наполнилось пороховой вонью из выпавшей гильзы. Твою маман! А ведь в наш танк даже ни разу не попали! Понравившийся мне «Тип 5» сразу резко разонравился. Угорим ведь сейчас, как пить дать! Зосим тоже заволновался:

— Эй, тут шипеть перестало и воняет!

Во сказанул! Или он так прикалывается? Оторвавшись от прицела, глянул на заряжающего. Нет, ему явно не до смеха. Вон как трет слезящиеся глаза. Поэтому, криво ухмыльнувшись, подбодрил начинающего танкиста:

— Блин, ЧТЗ, обычно наоборот происходит — пшикнет и воняет, а у тебя все не как у людей. Но ты соображай быстрее. От стреляных гильз надо как-то избавляться. Еще пара выстрелов и нам трындец!

Беспокойно крутящийся на своем месте разведчик после моих слов ускоренно начал шарить вокруг и через несколько секунд обрадованно помахал парой безразмерных верхонок, которые извлек из-за спинки сиденья:

— Командир, я тут перчатки нашел кожаные…

— Во! Нормально! Теперь хватай гильзы и на фиг их из башни. Понял?

— Так точно!

М-да… не зря тут эти рукавицы лежали. Знает немчура слабые места своей техники и заранее готовится их ликвидировать. Это как на Т-72 — автомат заряжания выходил из строя после третьего выстрела. Почему так получалось — не знаю, но вот после трех снарядов его все время клинило. Причем на всех учебных танках, из которых доводилось стрелять. Мистика просто какая-то. И тогда командир начинал использовать досыльник по своему прямому назначению. Все другое время этой короткой дубинкой обычно лупили по башке нерадивого наводчика.

Вот и фрицы перчаточки, выходит, подготовили загодя, чтобы руки раскаленными гильзами не обжигать. Вообще, миф об исключительной надежности немецкой техники по большому счету остается только мифом. Наши танки тоже несут большие небоевые потери, но мы, во всяком случае, не звездим об их высочайшем качестве. А я уже столько видел брошенных из-за поломок и подорванных своими же экипажами гитлеровских «коробочек», что не верю никому. Помню, в Интернете в свое время читал про супергрозные, неуничтожимые и охренительно надежные германские танки, доверчиво хлопая ушами, как последний лох. Теперь меня на этот понт не взять… Мы и эти две «пантеры» смогли захватить исключительно потому, что их экипажи пытались что-то под-шаманить в двигателе одной из них. Хотя, наверное, надо по порядку…

* * *

После слов немца о втором катере я, почесав репу, приказал припарковать нашу лодочку в густых камышах, на правом берегу реки. И не прогадал. Можно, конечно, было попробовать, заглушив двигатель, проскочить по течению мимо стоянки патрульника, но прикинув, что сейчас творится на берегу, передумал. Загонщики из ягдкоманды наверняка успели нажаловаться всем кому можно, что уже практически взятые в плен русские диверсанты были нагло уведены у них прямо из-под носа. Причем дело не обошлось без головотяпства речников, которые сдуру дали себя захватить. Воочию представив себе наезды раздосадованных эсэсовцев на катерников, я прикинул, как быстро сейчас последние начнут шевелиться, и не ошибся. Только-только успели зайти в камыши и спрятаться под нависающими над водой ивовыми ветками, как мимо нас пронеслась гитлеровская посудина. При взгляде на нее складывалось такое впечатление, что прожектор с рубки пытался светить сразу во все стороны. И вперед и по берегам. Выждав, когда суетливая немчура уберется подальше, приказал рулить вперед.

Мимо стоянки второго катера прошли на цыпочках, заглушив движок и даже не разговаривая. Если бы там был прожектор, просто светящий поперек реки, дело могло кончиться очень плохо. Но прожектора не было, зато было слышно, как на берегу громко переговаривались солдаты. То есть разговаривали они нормально, просто над водой звук далеко разносится.

Продрейфовав мимо этого разворошенного муравейника, дали малый ход, только отплыв километра на два ниже. А уже под утро в одной из проток нашли шикарное место для стоянки. Там были очень удачно растущие прямо возле обрывистого бережка кусты, рядом с которыми мы и спрятались. В предрассветных сумерках, нарубив веток, напихали их в ячеи масксети, еще лучше замаскировав катер, и теперь издалека он ничем не выделялся от остального прибрежного пейзажа. Попутно оглядели округу, пытаясь сориентироваться. Получилось довольно хреново. В смысле привязки на местности. Поблизости ни одного более-менее толкового ориентира не наблюдалось. Немецких укрепрайонов тоже не было. Они остались выше по течению, там, где местность менее заболочена и есть рокадные дороги. Правда километрах в двух нашли проселок, но, судя по следам, им сто лет никто не пользовался. Во всяком случае, после последнего дождя тут никто не ездил. Людей, вероятно по случаю раннего времени, тоже не было.

В общем, покрутившись часов до восьми утра, убрались на свой катер, так как уже просто валились с ног. Зато вечером народ, отоспавшись и отожравшись, был бодр, весел и глядел орлами.

Перед отплытием опять вышли на связь с Колычевым. Он приказал не дергаться с переходом линии фронта, а выходить в квадрат 24–30 и там, затаившись серыми мышками, ждать подхода наших войск. Обещал, что дня через четыре туда должны подойти танки Павленко. Если вдруг что-то пойдет не так, то действовать по обстоятельствам.

Блин, это значит опять в «могиле» отлеживаться, фрицев через себя пропуская. Как я это не люблю… «Могила», это типа узенького окопчика, очень хорошо замаскированного. Мы так в начале войны делали, когда фрицы перли. Далеко не всегда ведь самолетом заброска была. А через нейтралку ползать, удовольствие еще то… шансов пятьдесят на пятьдесят. Если же «могилу» нормально приготовить, то по ней взвод солдат может пройти и ничего не заметить. А ты дождешься, когда войска дальше продвинутся, и по темноте выползаешь из земли эдаким Дракулой Задунайским уже в тылу у немцев.

Можно и сейчас так сделать. Отрыть щель под каким-нибудь кустом, замаскировать и ждать, когда гитлеровцы откатятся. Конечно, не сразу внутрь залазить, а то охренеешь там лежать. Нырнуть туда в последний момент можно, когда понятно станет, что вот-вот фрицы мимо побегут. Тем более, копать есть чем — на катере лопаты есть. Ими с немецкой педантичностью снабжены два пожарных щита. На хрена они на этом корыте, мне, конечно, не понять. Воды вокруг — целая река, но вот положено иметь пожарный щит с багром, ведром да лопатой — вынь и положь! И если с ведром и багром еще можно как-то смириться, то вид лопаты поставил меня в ступор. Они что, при пожаре ею воду плескать будут?

Правда, нам это соблюдение порядка только на пользу. А то финками окапываться очень несподручно. Но все равно, думаю, «могилы» будем рыть только в крайнем случае — если ничего больше подходящего не найдем. Уж очень в них отлеживаться стремно…

Ночью пробрались мимо еще двух точек базирования речных катеров, и Меер виновато сказал, что дальше их зона ответственности заканчивается. То есть он просто не знает, что впереди делается. Знает только, что там дежурит третья группировка, но где и как, лейтенант был не в курсе. Поэтому привычно пристав к берегу и сменив пожухлую маскировку, опять остановились на дневку.

Вообще пока дела идут нормально. Ноги не сбиваем, на хвосте никого нет, тем более что от места эвакуации ребят с армейской разведки отмахали, наверное, километров тридцать как минимум. Так что здесь искать нас точно не будут. А ближе к вечеру состоялся разговор с потерявшим всякую надежду остаться в живых пленным мореманом. Если в первую ночь он еще выглядел бодрячком, то сейчас поник и пал духом. Поэтому, когда пригласил его на нос, он только вздохнул и, не поднимая головы, двинулся в указанном направлении. Я же, достав листок и карандаш, протянул ему, приказав:

— Пиши.

Меер удивленно уставился на меня:

— Что писать?

— Документ о сотрудничестве. Я тебя обещал не убивать, обещание свое сдержу. Но и мне страховка нужна, поэтому пиши — «Я, лейтенант Курт Меер, командир катера номер 027 Днестровской речной флотилии, как человек, горячо сочувствующий коммунистическому движению…»

На этих словах фриц изумленно уставился на меня. Пришлось сдвинуть брови и уточнить:

— Не понял? Что-то не так?

— Нет-нет, продолжайте…

Пленный поспешно опустил голову и приготовился писать дальше.

— Так вот… «Сочувствующий коммунистическому движению, выражаю желание сотрудничать с советской военной разведкой…» — Я заглянул, что он там корябает. — Советской с большой буквы пиши… ага… «…и готов выполнять все приказания, исходящие от Советского командования». Теперь ставь число и подпись.

Забрав листок, просмотрел каллиграфическим почерком написанную расписку.

— Молодец. Только есть еще одно дело. Там, внизу находится человек из твоей команды. Механик…

Лейтенант кивнул:

— Фриц Штаух….

— Пусть будет Фриц. Так вот — сам решай. Или он пишет такую же расписку и мы вас отпускаем обоих, или, если тебе свидетели не нужны, ты уходишь один…

— А Штаух?

— А Штаух с дыркой в голове отправляется на дно.

Для себя же решил, если сейчас бывший капитан этой посудины проявит гниль и захочет избавиться от свидетеля, то, невзирая на данное слово, валю обоих. Правда, Курт приятно удивил. Даже не задумываясь, он тут же согласился на присутствие очевидца своего предательства, лишь бы их отпустили вдвоем. Я только кивнул и приказал вытащить из машинного отделения второго немца.

Механик расписку о сотрудничестве написал без звука, а когда рассказал ему о нашем разговоре с лейтенантом, неожиданно бросился лобзать тому руку. Меер смущенно вырвался и на всякий случай спрятал руки за спину. Тем временем Гриша, который уже достаточно хорошо наблатыкался в машине, завел ее и мы начали медленно отваливать от берега. С деланым удивлением, показав речникам на удаляющиеся кусты, сказал:

— Товарищи, чего вы ждете? Всем спасибо, все свободны!

Немцы врубались недолго. Наверное, меньше пары секунд. А потом рванули так, мне даже показалось, что механик этот десяток метров до суши преодолел одним прыжком. Только ветки закачались, и через минуту бывшие пленные исчезли из виду. Кубик, глядя им вслед, сожалеюще сказал:

— Зря ты их отпустил. Они ведь сразу нас выдадут и расписки твои их не остановят. А так бы кокнули и больше никаких забот….

— Тут, Слава, видишь, как дело было… Я лейтенанту слово офицера дал. Сильно приспичило, вот и дал. И люди мои это слышали. Можно было, конечно, его пришить, но как-то хреновато бы вышло… да и самому перед собой тоже… Понятно, что война, вот только окончательно стервенеть не хочется…

Разведчик удивленно посмотрел на меня, но потом подумал и кивнул, соглашаясь. Помолчали, глядя на почти скрывшийся в темноте берег, и тут Гек пригласил народ на предмет пожрать.

— Ну что разведка. — Я пихнул Кубика в плечо. — Пойдем, порубаем по-человечески. Когда еще придется спокойно поесть… Теперь нам гонки с препятствиями предстоят, да все на своих двоих!

И мы пошли к импровизированному столу.

* * *

Про гонки я как в воду глядел. Спустившись еще километра на три ниже по течению, мы, пристав к левому берегу, покинули катер, предварительно в последний раз его замаскировав. Пускать на дно как-то жалко было, а в этом месте его фиг кто найдет. Потом полночи шли, сначала по редколесью, а потом вообще по степи. К утру замаскировались и завалились отдыхать. На следующую ночь вышли в заданный квадрат. А с утра началось…

Разбившись попарно, наша сборная команда разбежалась обследовать окружающую обстановку. Мы с Маратом отсмотрели неплохо сохранившуюся деревеньку километрах в пяти от нашей лежки. Немцев в ней не увидел, зато обнаружил полицаев в количестве пяти штук, спешно грузивших какие-то узлы на телеги. Погрузившись, они взгромоздились на свой транспорт и убыли в сторону Пергино. Больше ничего интересного не происходило, и, пронаблюдав еще пару часов, вернулись обратно.

Там собрались все, не хватало только Гека с Женькой. Но, наверное, скоро и они подтянутся. А пока я выслушал армейцев, которые доложили результаты своих наблюдений. На юго-востоке от нас была еще одна деревня, занятая фрицами. По прикидкам разведчиков — нестроевыми тыловиками. Зато про северо-восток Славка рассказал интересную вещь. Там проходила широкая дорога, причем, выныривая из-за холмов, она спускалась вниз и поворачивала. При этом с одной стороны ее подпирали довольно густо росшие деревья, а с другой — длиннющий овраг с крохотной речушкой. Показывая это на абрисе, зарисованном в листочке из блокнота, он возбужденно говорил:

— Смотри — вот тут болотце. Здесь овраг. Идеальное место для засады. Дай колонне втянуться вдоль этой речки, и можно расстреливать ее как хочешь! Несколько ПТО и танкам капут.

— Действительно, очень похоже — наши тут пойдут…

— А что — место удобное. Не все, конечно, но хоть один батальон да сунется по такой хорошей дороге.

— Ну да, а тут фрицы им в борт… Короче, что предлагаешь?

Кубик почесал стриженую макушку и выдал:

— Вот тут, метрах в пятистах, есть отнорок от оврага. Намертво кустами заросший. Можно там расположиться. А то в «могиле» как-то… — Он передернул плечами. — Зато оттуда наблюдать сможем. Увидим, что немцы засаду устраивают, наших предупредить всегда сумеем. По оврагу проскочим до поворота, и дальше уже можно низинкой к лесу уйти. Не будет засады — просто спокойно отлежимся. Туда не одна сволочь не сунется. Кусты уж больно густые и колючие. Да и вода там, кстати, есть.

Про воду он правильно заметил. Хоть и конец сентября, а жара стоит почти как летом, и воды во флягах практически не осталось. Еще немного посмотрев на листок, решил:

— Ладно, как стемнеет, мы с тобой еще раз туда сходим, и если все нормально, то все в этот отнорок переберемся.

На том и порешили.

Еще минут через двадцать, когда Леха со Змеем так и не появились, меня стала разбирать тревога. Понятно, что у них самая дальняя точка для наблюдения была, но ведь за это время два раза можно было туда-сюда смотаться. Я, выплюнув очередную сухую травинку, не выдержал:

— Марат, пойдем глянем, куда эти чувырлы братские запропастились. Шараф, видно, сам волноваться начал, поэтому, согласно кивнув, тут же встал, закинув автомат на плечо. Мы отошли от места дневки километра на три, прежде чем я увидел пыль на проходящей метрах в ста от нас дороге и услышал работу пулемета. Зар-раза! Как жопой чуял, что наши проглоты во что-то вляпаются.

Встав на колено, выдернул бинокль из футляра. Ну блин, так и есть! По грунтовке, виляя и подпрыгивая, несся мотоцикл, а за ним, отстав метров на восемьсот, пылил бээр. С «ганомага» пытались попасть в верткий байк, но у них пока не получалось. Пылевые фонтанчики вырастали далеко в стороне. За бронетранспортером ехал грузовик и кургузый немецкий джип. Они пытались обогнать бронированный гроб, но крутые обочины пока этого сделать не позволяли. Вся лихая кавалькада довольно быстро приближалась. Подрегулировал резкость. Точно — они! За рулем улепетывающего мотика — Леха с выпученными глазами, а в люльке, вцепившись руками в поручень, торчит Змеюка. Через несколько секунд они проскочили мимо, и я, увидев, что сзади к «цундапу» приторочена связка гранатометов, чуть не взвыл. Вот дол-баки! Одна пуля и от пацанов даже очередной «счастливой», постоянно таскаемой Геком гранаты, не останется, там так все рванет — только ошметки разлетятся. Провожал их взглядом до тех пор, пока мотоцикл не скрылся за поворотом, потом занялся немцами.

«Кубельваген» только сейчас смог обогнать неповоротливый бээр и рвануть вперед. Грузовик так и плелся в конце. Вообще такими темпами у мужиков есть очень хорошие шансы уйти. Отставание у фрицев уже километра в полтора получается. Если только впереди на спешно организованную засаду не нарвутся — наверняка уйдут. Так убеждая себя, следил за немецкой куцей колонной. Потом и она скрылась за деревьями. Стрельбы вроде не слышно, значит, преследователям не по кому стрелять. Я продолжал глядеть в бинокль до тех пор, пока Марат не положил руку на плечо:

— Пойдем Илья. Даст Бог — нормально все будет…

Убирая бинокль в чехол, пробурчал в ответ:

— Я этим сволочам, когда вернутся, всю морду разобью… когда вернутся…

— Конечно, вернутся! И бить их будем вместе!

…Обратно шли в молчании. Славка, видя наши похоронные морды, поинтересовался, что именно произошло. В двух словах рассказал ему, как ребят гоняли. Он только покряхтел, но тоже выразил уверенность в благополучном исходе дела. Блин! Они сговорились, что ли, меня утешать? Вернутся, вернутся… Я это и сам знаю. А если Пучков даст себя ухлопать, его на том свете найду и ноги выдерну!

Когда стемнело, после дополнительной разведки все перебрались в овраг. Вообще ночь выдалась беспокойная. Постоянно гудела техника — видно, гитлеровцы перебрасывали резервы. Правильно — завтра тут танки Павленко должны быть, вот они и суетятся.

А утром, на небольшом, густо заросшем кустарником пригорке появились немцы. Они прикатили на легковой «татре» и теперь, выйдя из машины, разглядывали дорогу в бинокль. До картинно стоявших на бугре фрицев было метров триста, поэтому о чем именно базарят между собой два офицера-танкиста, мы не услышали. Ближе подобраться тоже не получалось никак — под холмом остался стоять 251-й полугусеничный БТР, в котором торчали панцергренадеры. Жалко… не будь солдат, мы бы этих рекогносцировщиков могли снять по-тихому и вдумчиво расспросить, какая именно пакость здесь готовится. Наблюдатели активно обменивались мнениями, попутно разглядывая окрестности, а позже, отметив что-то на карте, запрыгнули в свою машинку и в сопровождении конвоя резво удалились.

Еще через час показались «пантеры». Две «коробочки» проехали сначала мимо, потом развернулись и, порыкивая моторами, выбрасывающими в воздух клубы дыма, начали взбираться на холм. Почти заехали, как вдруг одна из них заглохла. Не скатилась назад только потому, что уже перевалила склон. Экипажи повылазили и, сноровисто подцепив ее тросами, окончательно выдернули на плоскую вершину. Потом они начали окапываться и срубать наиболее высокие кусты, перекрывающие сектор обстрела. Отрыв первый окоп, немцы опять-таки на тросах затащили туда заглохший «панцер» и занялись второй ямой. Я пихнул Кубика в бок:

— Вот это и есть засада. Вишь, какие хитрые. Не ПТО сюда воткнули, а танки.

— Ага…Что делать будем? Сейчас, судя по всему, пойдут отступающие части. Гул на той стороне минут двадцать как стих, значит — наши опять прорвались. Фрицы своих пропустят и вдарят по бортам тем, кто следом пойдет. А им и сунуться некуда будет — гляди, как дорога зажата.

М-да, задачка… предупредить наступающие части о засаде может не получиться. Мы как-то сразу не подумали, что сначала немцы драпающие отходить будут. То есть возле дороги не спрячешься. А потом — поздно будет. По открытой местности не побежишь — из пулемета срежут, а если по оврагу и дальше ползком — точно не успеем. Еще раз, глянув на копающих танкистов, решил:

— Смотри, фрицы все из танков повылазили. Двое в движке копаются, и еще двое, вон видишь, в сторонке, за дорогой наблюдают. Остальных хоть и не заметно, но они наверняка роют. Подползаем ближе и валим копателей. Те, кто с биноклями — скорее всего командиры экипажей. Хоть одного надо живым взять. Ну и механика одного тоже не помешает.

— А если у них связь постоянная — с командованием?

— Да нет никакой связи! Они уже доложились, что прибыли на место. Наверняка сказали и про поломку. То есть им и починиться и окопаться надо, так что никто их отвлекать не будет. Тем более одного командира живьем берем — на всякий случай. Будет запрос — он на него и ответит.

Кубик еще раз оглядел холм и, хмыкнув, сказал:

— Тогда чего ждем? Пошли?

— Пошли!

Поставив людям задачу, ползком начали выдвигаться в сторону танков. Мы с Маратом взяли на себя офицеров, стоявших ближе. Остальным достались копатели и механики. Славкины разведчики и Балуев начали обходить холм с востока. Там хоть склон более крут, но кусты погуще будут, можно незаметно подобраться. Тем более, вниз немцы не глядят, и мужики оказываются в «мертвой» зоне. Нам было немного похуже — местность более открытая, но назад фрицы пока не оглядывались. А с чего бы им назад смотреть — там только свои должны быть.

Эх! Жалко рации окончательно сдохли, а подзарядить их на катере мы благополучно забыли, так что действовать придется по старинке. То есть ждем аудиосигнала. В данном случае сигналом будут не три зеленых свистка, а взрывы гранат. Хорошо еще поблизости никого из посторонней немчуры не шляется, вот мы и сумеем порезвиться, не опасаясь лишних гостей. А то, оставь они здесь отделение гренадеров, хрен бы что у нас вышло…

Приблизившись к командирам танков метров на двадцать, замерли, прикинувшись кустиками и взяв их на прицел. Ну а еще минут через пять, когда я уже начал опасаться, что эти два ухаря сейчас уйдут, глухо захлопали гранаты. Мой фриц подпрыгнул от неожиданности, но сделать ничего не успел, так как получил две пули в ногу и тут же свалился. Хан тоже уложил своего, и мы, вскочив, рванули к упавшим. Выбив пинком пистолет из руки унтер-офицера, подхватил его за шиворот и поволок к танкам.

Там уже все было кончено. И с механиками, кстати, тоже. Один лежал на трансмиссии, а ноги и жопа второго торчали из люка. Во блин! Сказал ведь — живьем эту мазуту брать! Наши орлы накрошили землекопов в четыре гранаты, а водил, наверное с переполоха, до кучи приобщили. Повернувшись к разведчикам, спросил:

— Кубик, я не понял — какого хера? Договорились же?

— Командир, так получилось. Одного осколок, похоже, достал, а второй чуть в люк не нырнул. Пришлось пристрелить. Задрайся он, как его потом оттуда выковыривать?

— Ладно, проехали! А вот мы своих, — я тряхнул кусающего губы унтера за шиворот, — живьем взяли.

Потом, глядя на торчащие из люка ноги, добавил:

— Марат, ты пленных поспрошай, а я пока на трофеи гляну.

Выпустив мундир раненого, отчего он сразу свалился на землю, полез в ближний танк. Вообще это не первая «пантера», которую осматриваю, но первый раз ее нутро не воняет бензином, копотью и жареным мясом. Усевшись на место наводчика — огляделся. Нет, все-таки умеют немцы строить машины так, чтобы людям было удобно. В танке было чисто и комфортно. Да и места побольше, чем в Т-72, про «тридцатьчетверки» я вообще молчу. Оглядев окрашенное белой краской боевое отделение, занялся орудием.

Угу… стандартная семидесятипятка KwK 42. Судя по командирской башенке и пулемету в шаровой установке — это «пантера» модификации «А». Бинокулярного прицела в ней уже не было. Ну дык, понятно — экономия однако. Удешевляют фрицы технику, насколько это возможно… А в остальном от однотипных «коробочек», что видел прежде, отличий было мало. Оглядел боеукладку. Снаряды — подкалиберные и бронебойные. Фугасных буквально несколько штук. Ну само собой — «Тип 5» и заточен в основном для борьбы с бронетехникой противника.

Еще немного покрутившись в танке, пошел глянуть, как дела с пленными. Как выяснилось, «мой» унтер упорствовал в отрицании. То есть сотрудничать не хотел ни в какую. Шараф теребил ему раненую ногу, но фриц только орал и плевался, периодически теряя сознание. А ведь от них и требовалось малость — ответить по рации, если вызов пойдет. И чего так брыкаться? Второй «язык» вроде похлипче будет… Вот его и оставим, а упертого — в расход.

Подойдя к почти сомлевшему второму немцу, мрачно посмотрел на него и достал нож. Танкист выкатил глаза и отталкиваясь ногами от земли, попробовал отползти подальше. Нет уж, дружок! Нам ты нужен послушный и более-менее целый. Поэтому развернулся и, подтащив плюющегося скандалиста ближе, перерезал ему горло, стараясь, чтобы кровь забрызгала готового сдаться офицера. Он в общем-то сразу и сдался. Размазывая кровь и слезы с морды, выразил готовность делать все, что от него потребуют русские. Вот и умница! Оставив Марата с пленным, решил провести среди остальных мужиков краткий ликбез по пользованию:

— «PzKpfw V Ausf A», он же «SdKfz 171», он же «пантера» обыкновенная.

Ребята, пока я выговаривал эти названия, смотрели на меня, вытаращив глаза.

— Чего пялитесь? Я сам чуть язык не сломал!

Бритый наголо здоровяк, откликающийся на кличку ЧТЗ, удивленно спросил:

— А зачем нам надо знать, как им пользоваться?

— Затем, что вот-вот появятся отступающие фрицы, и мы им с такой отличной позиции вдуем по самое «не могу». Они и пукнуть в ответ не сумеют. Можно, конечно, отсидеться в овраге, но нет гарантии, что сюда обеспокоенные молчанием не нагрянут проверяющие. Тогда вся наша суета с уничтожением засады становится бессмысленной. А если мы все равно здесь останемся, так почему бы не пострелять по драпающей немчуре? Как смотрите, чтобы врезать гитлеровцам?

Ребята после этого разъяснения смотрели сугубо положительно и с усердием начали вникать в мои инструкции. Минут через двадцать пошел вызов по рации. Запуганный и проинструктированный пленный все сказал как надо. Выслушав его доклад, ответили, что через десять минут пойдут отступающие войска, у которых буквально на плечах висят русские танки. В его задачу входило — танки отсечь и после этого выдвигаться в заданный квадрат на соединение с остальными. Танкист ответил:

— Яволь!

И отключился, после чего опустив плечи и сгорбившись, стал ожидать своей участи. Но этого фрица кончать не стали, а, плотно упаковав, забросили под чахлое деревце, растущее за танками. А потом все и началось…

Колонна горела хорошо. Плотно закупоренные машины не могли свернуть никуда и бестолково тыкались взад и вперед. Это те, которых еще водители не покинули. В основном технику бросали и шустро сваливали по дороге, вдоль деревьев. Что характерно, после первой отбитой атаки к нам больше никто не лез, поэтому, оторвав Шаха от пулемета, послал его наружу наблюдать, чтобы сзади никто не подошел.

А чуть позже появилась первая «тридцатьчетверка». Высунувшись из-за деревьев, она сразу нырнула назад. Похоже, наша мазута охренела от увиденного. Сейчас они будут лихорадочно соображать, кто же так немцев накрошил. Пешую разведку вышлют, чтобы оглядеться и прояснить ситуацию.

Хе! Какой я умный! Разглядев в прицел фигурки в знакомой форме, осторожно идущие вдоль колонны, довольно ухмыльнулся. Теперь самое главное, чтобы нас не заметили. А то как начнут долбить из танков — мало не покажется. Но замаскированы мы хорошо, и если сами себя не выдадим, засечь не должны.

В это время человек пятнадцать наших пехотинцев, перебравшись через овраг, пригибаясь, порысили к высоте, на которой стояли еще не замеченные «пантеры». Нажав клавишу тангенты, скомандовал:

— Все, мужики, отвоевали! К машине!

И полез из танка наружу. Ребята тоже попрыгали с брони и теперь поглядывали на приближающихся солдат. Дождавшись, когда «кирза» из танкового десанта подойдет метров на пятьдесят, свистнул им:

— Эй, славяне! Здесь армейская разведка! Это мы колонну расхерачили, так что не боись, подходи!

Но бойцы при первых звуках голоса попадали кто куда мог, хорошо еще стрелять не начали. Пришлось выходить из кустов на край кургана и уже оттуда продолжать:

— Ну и фигли вы разлеглись? Долго там валяться собираетесь? Давай сюда!

Разглядев на фоне растительности пятнистую фигуру, солдаты, не опуская оружия, наконец поднялись и направились ко мне. Первым на склон легко взбежал белобрысый парень, подпоясанный офицерским ремнем. Не отводя от меня ствол автомата, отрывисто спросил:

— Кто такие?

— Сержант, я тебе русским языком сказал — армейская разведка! Так что выделяй нам сопровождающего и не парь мозги.

Но паренек уже отвлекся, увидев за кустами танки и накрошенных фрицев. С удивлением оглядев открывшуюся картину, он уважительно спросил:

— Это все вы?

— Мы, мы… так что насчет сопровождающих?

Сержант встряхнулся и приказал подошедшим солдатам:

— Зуев, Маслевич, отведете разведчиков к Филиппову и мухой назад! Я оглянулся на своих — разобрав вещмешки, они ожидающе смотрели на меня. Поэтому еще раз бросив взгляд на трофейные танки, махнул рукой:

— Пошли, ребята!

И уже повернувшись идти за провожатыми, вдруг вспомнил:

— Сержант, там, за танками пленный валяется. В ногу ранен. Время будет — ты его санинструктору передай.

Белобрысый командир кивнул, и мы легкой трусцой двинули на встречу с неизвестным мне Филипповым.

Глава 7

Находясь полностью в подавленном состоянии, остатки моей группы катили на «газике» к предполагаемому месту нахождения штаба армии. Почему говорю к предполагаемому, потому что вся армада фронта сдвинулась с места, увлекая за собой тыловые и управленческие подразделения, и теперь кого-либо найти было достаточно проблематично. Тем более что после проверки особисты двадцать четвертой бригады рассказали нам, как идут дела.

Бои за Одессу еще продолжаются, но это очаговые сопротивления, а сам город уже в тылу. На юге войска вышли к Днестру и в нескольких местах с ходу его форсировали. Свежеиспеченный Роммелевский корпус, который после переформирования разросся просто до неприличных размеров, был здорово пощипан во встречных боях частями Четвертой танковой армии, которую после получения наших сведений успели перебросить под Крамгино. Дав по сопатке дернувшимся с фланга пустынным хорькам, советские танкисты железным катком покатили дальше. Причем все наступали так резво, что расстояние между командующими армиями и их подразделениями стало непозволительно большим. Так что штабные теперь срочно подтягиваются за передовыми частями и тоже находятся в движении.

В общем, на фронте все нормально, а у меня лично нет. Лешка с Козыревым так и не нашлись. Причем за эти два дня, что мы вкушали гостеприимство осатаневших от неимоверного количества пленных полицаев, мельниковцев и прочей швали, особистов, ничего нового о ребятах слышно не было. СМЕРШевцы даже со своими коллегами на других участках связывались, но все впустую. Правда, связываться они начали только тогда, когда поняли, что мы все-таки свои. А до этого даже побить хотели два раза. Ну как сказать, хотели… побили… До сих пор ухо, как вареник, и наливается сочный фингал под глазом. Потом, конечно, извинились, но вот однобокость фейса сойдет только через неделю. А все за борзость мою и общую наглость… Ну да ладно, бывает.

Оно ведь как вышло — комбат Филиппов нас встретил очень хорошо, особенно когда про захваченные танки узнал. Тут ему особых доказательств не надо было. Вот разбитая колонна, вон захваченные «пантеры». Долго тряс всем руки, а потом расщедрился и дал «УльЗиС-43» с водителем — для дальнейшего движения. Правда, он такой добрый стал, потому что всех десантников пересадил на трофейные «бюссинги». Их в колонне довольно много уцелело. Комбат тогда еще плотоядно оглядел грузовики и, не-долго думая, наложил на них свою волосатую лапу. Ну а «ЗиС» нам достался, в виде отката. Правда, не насовсем. Типа попользуетесь — вернете.

В общем, загрузилась моя компания на этот бывший «додж» и покатила в тыл. Только уехали недалеко. Километров через пятнадцать нас так густо обстреляли, что ранили водителя и раздолбали машину. Мы, крутые псы войны, попробовали возмутиться и огрызнуться, но вынуждены были, захватив бессознательного водителя, драпать. Еще бы — там не меньше полуроты фрицев прорывалось. Хорошо, немцы следом не погнались, а двинули дальше — на запад. Потом встретили артиллеристов и отдали им раненого.

А после обеда нас взяли в плен бабы. Это мы нарвались на гнездо девчонок-зенитчиц под предводительством пожилого, но бодрого капитана. Откуда они тут взялись, не представляю. Обычно такие женские подразделения находятся в тылу, километрах в сорока-пятидесяти от линии фронта. Да и осталось их очень мало. Особенно после приказа главкома о переводе этой сисястой братии в тыловые подразделения, типа регулировщиц да связисток. Так что нам, наверное, просто повезло. Хотя это все Кубик виноват. Разглядев в бинокль аппетитные фигурки, тут же воспылал и попер, как лось. Еще и порыкивал от восторга…

Девки сначала переполошились, а потом как-то очень лихо развернули свои 25 мм скорострелки так, что мы и рта раскрыть не успели, как попали под прицел. Решить дело миром не вышло. На шутки и прибаутки барышни не велись. А когда они нас повязали, Славка выразил предположение, что у них всех повальные месячные, потому что очень сильно стянутые руки потеряли чувствительность уже через пять минут. Хорошо, капитан вмешался и нас связал по новой. С этим мужиком тоже договориться не получилось. Оказывается, сегодня утром на них наскочили пытающиеся сбежать предатели. Тоже по-русски разговаривали. И только высокая выучка и бдительность зенитчиц спасла девчонок от смерти.

— Так что, мужики, вы не обижайтесь. Если действительно свои, то разберутся и отпустят. Если нет, то тоже разберутся….

С этими словами капитан при помощи своего войска загрузил нас в полуторку и под конвоем отправил к особистам. Ну а те — порезвились слегка…

Пощупав ухо, вздохнул и огляделся. «ХБВ» резво прыгал по проселку, обходя идущие навстречу войска. Нескончаемой чередой шли «студебеккеры», «газы», да и пешей «царицы полей» тоже хватало. Рядом, по обочине двигались танки. М-да… Приятно посмотреть на эту махину. И солдаты идут хоть и уставшие, но зато глаза блестят. Это не как в сорок первом. Тогда брели уныло, не поднимая взгляда от обмоток впереди идущего, и вера в победу таяла с каждым шагом на восток. Зато сейчас бойцы любого порвут и хрен их кто остановит!

До штаба армии, по словам водителя, осталось километров десять, когда пара «фоккевульфов», зайдя от солнца, попробовали атаковать колонну. Первый их заход все благополучно прощелкали, и только когда по сторонам дороги рванули бомбы, раздался крик:

— Воздух!

Люди порскнули в кюветы, приготовившись встретить самолеты ружейно-пулеметным огнем. Шедшие здесь же зенитчики прикрытия в несколько секунд поставили стволы торчком и тоже крутили головами, выискивая шальных фрицев. Только те были явно не дураки. Сбросив по бомбе, «фоккеры» не рискнули дальше штурмовать и скрылись в облаках. Тоже, выходит, ученые. Знают, что ребята уже наготове и плотность огня будет такая, что самолеты еще раз пройти над дорогой не успеют — их просто собьют.

Вот, кстати, интересная штука. Эти орлы Геринга — знающие и умелые бойцы. Но как русские летчики, выполнять приказ практически с нулевым шансом вернуться — не могут. Есть, конечно, отморозки, которым на все плевать, но их в люфтваффе слишком мало. Я, во всяком случае, только два раза таких видел. Оба раза «лаптежники» до последнего бомбили переправу. В первом случае удачно и даже уйти смогли, а во втором наши их всех положили. Так что советские солдаты только силой духа могут задавить все это европейское отребье. Ну и хорошим оружием, конечно.

С удовольствием посмотрев на торчащий из башенки проезжающей СЗУ ствол КПВ, даже зажмурился. В мое время этот «крупняк» только после войны появился.

А здесь он уже месяца два как в войска пошел. И в городских боях Владимировский пулемет получше иной пушки будет.

А «Газ-63» взять? Его разработка, оказывается, еще в тридцать седьмом началась, но в связи с войной слегка тормознулась. Зато сейчас эти полноприводные грузовики все больше и больше вытесняли допотопные полуторки. И проходимость у новых горьковских двухтонок была такая, что очень часто их использовали как тягачи для завязших «студебеккеров». Правда, на этих машинах, в отличие от современных мне «газонов», крылья были не закругленные, а прямые, и вообще кабина формой очень напоминала кабину «студера». Да и других новинок, постоянно идущих на фронт, тоже хватало. Так что бойтесь, фрицы, и, как говорил любимый мною Высоцкий, — «вы лучше лес рубите на гробы»!

Проскочив поворот с указателем, на котором черной краской было намалевано — «Хозяйство Лазарева», мы выехали к большой деревне. Оп-па! Похоже, попали куда надо! Во всяком случае знакомую рыжую морду адъютанта командарма признал сразу. Он стоял на крыльце, курил и давал ЦУ старшине из комендантского взвода. Чтобы не торчать долго на КПП, я оглушительно свистнул и заорал:

— Вовка, твою маман, принимай гостей!

Козельский закрутил башкой и, увидев меня, разулыбался. Махнув рукой, давая команду пропустить, он сошел с крыльца и, дождавшись, пока мы повыпрыгиваем с «газона», поздоровался. Поручкавшись с адъютантом, спросил:

— Вовчик, а где наши? Мне сказали, что они у вас будут дислоцироваться.

— Еще не подъехали, часа через два будут. А вы, я смотрю, опять за передок бегали? Как сходили?

— Херово… Вовка, ты пока связистов напряги, пусть всем сообщат, что если появятся двое из группы Колдуна, немедленно их сюда. Или хоть радио дадут, а то я дергаюсь.

— Понял, сделаем. А вам сейчас обед организуем.

— Угу, спасибо!

Сказав мужикам, чтобы они шли обедать, сам двинул представляться командарму — генерал-лейтенанту Малышеву. Он хоть и не был моим командиром, вот только вежливость, по мере возможности, я старался соблюдать.

Генерал был занят, но для человека из группы Колычева время нашел. Даже чаем напоил. Узнав, что двух человек мы потеряли, пообещал помочь в поиске:

— Как Иван Петрович приедет, он по своим каналам всех поднимет, ну а сейчас я тоже дам распоряжение.

— Спасибо, товарищ генерал-лейтенант! Разрешите идти?

— Да, конечно, отдыхайте.

Уже выходя из дома, был чуть не сбит с ног каким-то мелким пузаном в лампасах и генеральских погонах. Он, врезавшись в меня, отскочил и завопил:

— Что? Кто такой?

Причем фраза была гораздо длиннее, но состояла сплошняком из матов. Этот пончик, несмотря на смутную узнаваемость, мне не понравился, поэтому, чтобы долго не полоскать мозги, просто встал по стойке смирно и рявкнул:

— Виноват, тащ генерал!

Обычно этого вполне хватало. Ну подумаешь — столкнулись в дверях. Причем это он на меня налетел… Но толстый не угомонялся. Не обращая внимания на вышедшего Малышева, он продолжал материться, иногда вставляя в мудрено закрученные конструкции обычные слова. Из речи было понятно, что я пьян, морда разбита именно в пьяной драке и вообще меня надо арестовать. Стоявшие рядом прихлебатели из свиты приехавшего скандалиста выразили немедленную готовность к действиям. Лощеный подполковник решил первым проявить инициативу. Шагнув вперед, напористо рявкнул:

— Сдать оружие! Вы арестованы!

А на меня вдруг накатило… И так весь на нервах, тут еще этот козел прилизанный. Быстро достав из разгрузки гранату, со словами «Да без проблем!» — сунул чугунный кругляш в руки толстому генералу. Тот машинально взял, а я, выдернув кольцо, секунду подержал его перед расширившимися глазами пухлика и кинул колечко за спину. Тут сразу стало очень тихо. Было видно, что «лимонка» без предохранителя моментально начала доставлять массу неудобств жирному хаму. Того даже пот прошиб. Он только и смог выразить свое неудовольствие неуверенным:

— Э-э-э…

Генерал затравленно огляделся, но выкинуть опасный подарок было некуда. Свита рада была помочь, только вот не знала как. Прилизанный подпол стоял соляным столбом и вроде даже не дышал.

Да уж… видно, давно наши штабные метаниями гранат не занимались… Ребята из охраны, которые могли бы правильно среагировать, все остались на улице, а этих лизоблюдов, похоже, заклинило намертво. Лысый застыл, не сводя глаз с кулака — того и гляди, уронит подарочек. Правда он не знал, что там запала нет. Я после случая с мельниковцами всегда держу одну гранату с обломанным взрывателем. Мало ли как жизнь повернется, а несколько секунд ступора у врага могут очень помочь в нашем нелегком деле. Так что сейчас толстяк зажимал в потном кулачке чистую «липу».

Затянувшееся молчание нарушил Малышев. Делая вид, что не замечает смятенного состояния приехавшего, он доложил:

— Товарищ член военного совета, это — Илья Иванович Лисов, человек из особой группы Колычева и личный порученец Верховного главнокомандующего.

Не заметно, чтобы от этих слов держателю гранаты стало легче. Трястись он не перестал, только глаза еще больше выпучил. Командарм, глядя на члена, со словами «Разрешите помочь» — осторожно протянул руку, чтобы забрать «феньку». Тут уж я вмешался:

— Это — мое. Сам заберу.

И обращаясь к толстому, сказал:

— Отдай… отдай, кому говорят!

Отдать кругляш мне были рады, но не могли. Поэтому пришлось, отгибая генералу пальцы, постепенно выцарапать «лимонку» себе. Глянув на выдохнувших людей, злобно ухмыльнулся и разжал кулак. Предохранительный рычаг, весело дзынькнув, отлетел в сторону, тихо хлопнул боек, а народ упал на пол с такой скоростью, как будто у них ноги подрубили. К чести Малышева, надо заметить, что залегать он не стал, а только побледнел. Секунд через десять генерал-лейтенант выдохнул и от души ругнулся:

— Придурок вы, Илья Иванович! Разве можно так?

— А как еще с такими общаться? И кстати — кто это?

Демонстративно не обращая внимания на поднимающихся и злобно зыркающих на меня людей, обращался только к командарму.

— Это — член военного совета Никита Сергеевич Хрущев. Две недели назад прибыл на замещение Кобзева.

Ну вот и свиделись… то-то мне этот толстячок таким знакомым показался. Хрущев, поднявшись с пола, утирался платочком и пытался что-то сказать. Несколько раз открыв рот вхолостую, он прокашлялся и, пустив петуха, выдал:

— Многое о вас слышал, товарищ Лисов! Товарищ Сталин о вас очень высоко отзывался. Рад знакомству. Но как вы нас заставили здесь поползать! Всех встряхнули!

И громко заржал. Свита подхватила… Во дает! Пожав протянутую мне мягкую влажную ладонь, я в полном обалдении огляделся. Ржут… все ржут… только Малышев серьезен. А эти… Я бы так не смог. В подобной ситуации всем бы люлей навставлял, пока от шока не отошел. А эти — щерятся. Командарм, глядя на почти ненатужное веселье, только желваки на щеках катнул. Видно, тоже человеку неудобно. Если бы Хрущев мне в ухо засветил после всего, и то было бы понятней. Но вот ТАК?! Делать вид, как будто это была просто веселая шутка?! Наверное, таким макаром люди и попадают в большую политику… За-пинав у себя внутри все человеческое, повесить на морду угодливую улыбку и, как червяк к центру яблока, прогрызаться к цели. Зато как прогрызутся, тогда держись! Всем все вспомнят. Мне даже не по себе стало — а ведь Хрущ вспомнит! Такое не забывается…

Наскоро козырнув ЧВСной компании, вышел во двор. Тряхнув головой, оглянулся на дверь. Не-е-ет, Никита Сергеевич, не быть вам генсеком. У меня еще чувство самосохранения не до конца атрофировалось. Зачем, спрашивается, мне такой геморрой лет через двенадцать нужен, или когда он там на трон взойдет? Так что надо действовать сейчас и быстро. Главкому на него стучать, как Никитка после смерти Лучшего Друга Советских Авиаторов будет развенчивать культ личности, дело, конечно, хорошее, но вдруг что-то пойдет не так и Хрущев все равно вывернется? Такие дела на авось оставлять нельзя….

Пройдя мимо двух «виллисов» и броневичка охраны, которые прибыли вместе с этим непутевым жиробасом, пошел, ориентируясь по запаху, в сторону столовой. А попутно срисовал трофейный «хорьх», на котором прикатил будущий генсек. Это хорошо, что именно «хорьх» — «АВС-36» его прошьет, как мягкую булочку. Валить «кукурузника» именно из «АВС» мне пришло в голову, потому что немцы в самом начале войны захватили немерено этих винтовок и до сих пор активно ими пользуются. Симоновский винтарь у меня в заначке есть, так что, пока приедет Колычев и остальная команда со всем нашим барахлом, надо обдумать, где и как устраивать засаду. В принципе даже место всплыло. За указателем «Хозяйство Лазарева» была замечательная рощица. Вот оттуда и можно сработать. Засесть в густом кустарнике и, пропустив охрану, раздолбать легковушку сзади.

М-да, чего-то в этих рассуждениях не хватает… Я, сдвинув пилотку, почесал затылок. А не хватает как минимум трупа террориста, убившего «верного ленинца и пламенного борца за дело коммунистической партии». Охрана ведь, невзирая на общую мудаковатость шефа, ни в коем случае не будет клювом щелкать. Так что, если их чем-нибудь не отвлечь, загонят меня, как мамонта. Отвлечь же можно только телом покушавшегося. Значит, надо искать подходящего пленного и заниматься гнусными подставами. Мысль про то, чтобы взять нужного человека из ближайшего полевого лагеря военнопленных, отмел сразу. Следствие после убийства такого чина будет обязательно, и неизвестно, чего они нарыть смогут. Зачем лишний раз зацепку давать? Не-е-ет… Надо выдергивать пленного из пешей колонны и подальше отсюда. Хрущ в штабе армии до утра останется, так что время еще будет. Тогда выходит следующее — добыть пленного, под утро приволочь туда и ждать «члена» с эскортом. Потом десятью патронами решетить «хорьх», и когда начнется стрельба — валить немца из «ТТ» (благо патроны в этом пистолете и «ППСах» охраны одинаковые). После всего оставляю на АВС пальчики трупа и очень быстро сваливаю.

Вчерне вроде нормально получается. Надо только прикинуть детали, вроде тех, что надо вязать пленного полотенцем, дабы следов не оставалось, и как действовать, если нас там случайные люди засекут. Да, обязательно гильзы от «ТТ» сразу ловить, а то потом ищи их в траве! Хотя если они отстреляют пули из автоматов и сравнят их с извлеченными из тела, может получиться очень нехорошо… А ведь так, скорее всего, и будет. М-м-м… что же делать?

Блин! Зачем мне вообще этот немецкий труп сдался и что я на нем зациклился? И без этих заморочек можно попробовать управиться, только вот убегать оттуда надо будет очень быстро. А ведь самое главное, что я в своих рассуждениях упускаю замыкающую машину сопровождения. Дадут они мне расстрелять «хорьх», как в тире. Щаз! Буквально три выстрела и по моей позиции уже начнут работать несколько автоматов с пулеметами. А тремя патронами ухлопать Хрущева наверняка — не получится. Он же в закрытой кабине сидит… В связи с этим опять в полный рост встает вопрос о сообщнике и увеличении огневой мощи.

Тут на меня неожиданно налетел Марат:

— Илья, ты куда пропал? Мы уже узнали, где располагаться будем. Вон те четыре хаты возле речки — наши. Пойдем, там хозяйка картошечку жарит, как ты любишь…

А потом, сбавив напор, заглянул в глаза:

— Ничего о ребятах не слышно?

Я только головой покачал. Шараф, выдохнув сквозь сжатые зубы, ожесточенно поскреб щеку.

— Ты, главное, не переживай так. Сейчас полковник приедет, всех на уши поставит. Мы тот район по травинке прочешем и, пока пацанов не найдем, не успокоимся.

Глядя на Марата, согласно кивал. Но думал о другом. Сама собой вдруг всплыла мысль, что и к этому недоделанному Никитке прицепился, только чтобы отвлечься от думок о Пучкове. Ведь на полном серьезе обдумывал убийство, лишь бы ушла та картинка, где по Лехиным открытым глазам муравьи ползают…

Встряхнув головой, закурил и пошел подталкиваемый Ханом в сторону нового расположения спецгруппы ставки. Еда в горло не лезла, поэтому, поковыряв в тарелке, вышел на улицу и молча смолил одну папиросу за другой, сидя на завалинке. Про Гека не думать не получалось. Вот ведь даже в таком щекотливом деле, как убийство члена военного совета, он бы меня поддержал без вопросов. Сереге, тому вряд ли получилось бы объяснить, с чего это советскому человеку приспичило валить члена Политбюро. А если бы и убедил — время уже упустили. Лехе же только намекни, что обожаемому командиру помощь нужна… Ему поровну — «языков» брать, украденный грузовик с тушенкой в госпиталь перегонять или ЧВСа стрелять — лишь бы со мной. И ведь безбашенным этого парня не назовешь, просто относится ко мне как к старшему брату — сильному, умному и являющемуся для него высшим авторитетом. Ну и я к нему соответственно отношусь — как к младшому. Эхе-хех…

Через час в село втянулась наша колонна. Иван Петрович, выслушав мой доклад, вздохнул, выгнал всех из комнаты и набулькал стакан спирта:

— Пей.

— Не хочу…

— Пей, это приказ! Ты думаешь, я не понимаю, каково тебе? Так что пей. А завтра с утра с Гусевым и остальными бойцами поедете в тот квадрат выяснять судьбу наших разведчиков. Сутки вам даю. И два взвода солдат, из запасного полка.

Потом, выдвинув челюсть, посмотрел на меня и вдруг ударил кулаком по столу:

— Что ты нюнишься, как квашня! Ты — боевой офицер, а сидишь здесь с потерянным видом! Трупы Пучкова и Козырева видел? Нет? Так и нечего раскисать! Мы тебя уже столько раз хоронили, что не сосчитать! А ты вон — живой сидишь, морды корчишь!

А я вовсе ничего не корчил. Просто удивился, чего это командир так разорался. Хотя, честно говоря, полковничий ор оказал некое терапевтическое воздействие. Ор да стакан спирта, который чуть не силком был в меня запихнут. Так что через десять минут из мрачного, но нормального человека я превратился в расплывчатое существо на подгибающихся ногах. Если учесть, что сейчас уже вечер, а ел в последний раз утром у СМЕРШевцев, то развезло меня не по-детски. Гусев было уволок мычащее тело в люлю, но, немного полежав, пьянючая тушка сначала прорыгалась во дворе, а потом уже по темнякам начала жаловаться Сереге на несправедливость жизни. Мысли при этом вроде были четкими и ясными, только язык не хотел нормально шевелиться, что очень раздражало.

Вообще человек я малопьющий. Можно сказать, совсем не употребляющий. Пьянеть не пьянею, просто, превысив определенный порог, отрубаюсь и все. Оказывается, все дело было в дозе… C этого стакана на голодный желудок меня так торкнуло, что, сидя на каком-то бревне и ухватив Гусева за погон, принялся изливать ему душу:

— С-ссерега, вашу маму, ведь у меня тут никого нет… вообще! Даже папы нету… да что г-говорить, тут совершенно ни-че-го нету! Даже трубок сотовых. А ведь будь связь, я бы просто позвонил Лехе и узнал, как у него дела…

Мне вдруг стало очень грустно оттого, что позвонить Пучкову не получится. Шмыгнув носом, попробовал достать папиросу, но только уронил пачку, что расстроило еще больше. Хорошо, зажженная «беломорина» вдруг сама собой оказалась в руке. Немного этому поудивлявшись, затянулся и продолжил:

— У меня ведь т-т-только трое на весь этот мир есть. Ты, Иван Пуртович, тьфу, Пертович, тьфу. Кор-р-роче — ты, командир и Лешка.

Немного подумав, добавил в список Марата.

— Это и есть вся моя семья. Бабу было завел и та — немка. Нес-с-серьезно… Да и не видел ее больше п-п-полугода. А теперь еще этот п-проглот пропал. Найду — убью!

Гусев, что очень радовало, был готов поддерживать все начинания. Убить Пучкова, найти и доставить сюда Нахтигаль, хоть из Берлина, и вообще, как говорил Карлсон, быть родной мамой. Я пришел в восторг оттого, что у меня есть такой друг, и, потрендев еще с полчаса, окончательно вырубился. Последней мыслью была совершенно трезвая о том, что, кажется, наговорил много чего лишнего и, кажется, разобраться с Хрущевым мне завтра — не судьба…

* * *

— Подъем. Вставай, Илья, машины готовы. И еще — тебя Колычев срочно вызывает.

Открыв глаз, увидел озабоченную морду Гусева. Серега еще немного постоял, задумчиво оглядывая меня, а потом уточнил:

— Ты как — живой?

Усевшись на кровати, покрутил головой. На удивление — чувствовал себя нормально. Думал, будет гораздо хуже…

— Живой. Сушняк только дикий.

— Перетерпи, а то опять накроет… И давай быстрее — полковник ждет.

Ну быстрее так быстрее. Сходил, умылся, с трудом удерживаясь, чтобы не напиться вволю обжигающе-холодной колодезной воды и пошел к командиру. Иван Петрович при виде меня задал тот же вопрос:

— Живой?

Я кивнул, но командир на это уже не обратил внимания. Подойдя к окну и стоя спиной ко мне, продолжил:

— Мне доложили про вчерашний инцидент с Хрущевым. Знаешь, Илья. — Колычев повернулся и, подойдя вплотную, взял меня за ремень портупеи. — Большей глупости ты совершить не мог. Наверное, проще было, если б ты его застрелил. Это хотя бы можно было списать на нервный срыв, а так как ты знаешь отношение к себе Верховного, то полежал бы пару месяцев в госпитале с соответствующим диагнозом и вернулся обратно. Тем более, у тебя две контузии, так что при поддержке сверху дело бы замяли… А сейчас ты приобрел себе врага. Причем очень изощренного врага. И пусть в Политбюро его называют Никиткой и считают клоуном, но на самом деле это совершенно не так. Пока товарищ Сталин жив и Лаврентий Павлович на месте, Хрущев в твою сторону и не посмотрит. Он будет улыбаться в глаза и копить злобу. Но вот потом… Поверь мне, здесь, — Иван Петрович постучал себя по лбу, — тоже что-то имеется. И это что-то может заниматься анализом. А результат вырисовывается самый неприглядный. Так что как будем из этого выворачиваться, просто не знаю…

Командир наконец отцепился от портупеи и, сломав несколько спичек, закурил. Да уж… Выходит, вчерашний порыв был совершенно правильный. Этого лысого шустрика надо валить. Однозначно. Угораздило же так вляпаться… А Колычев меня даже слегка напугал. Он на наши залеты обычно орет, но вот так, спокойно, говорит только о действительно хреновых вещах. И еще очень интересно, что именно его аналитический мозг надумал? Неужели он СЕЙЧАС просчитал возможное коронование Хруща? Да нет, не может быть. Полковник, конечно, умница, но такое просчитать в принципе невозможно. К этому году просто нет фактов, из которых можно сделать ТАКОЙ анализ.

— Молчишь? — Командир вздохнул. — М-да, что уж теперь говорить… Ладно, машины уже готовы, и в запасном полку люди предупреждены. Так что давай езжай.

Я, уже было повернувшись уходить, неожиданно решился:

— Иван Петрович, все я понимаю. Когда хама на место ставил, еще не знал, кто это. А как только узнал… в общем, проблема, думаю, будет снята…

Колычев, как это только он умеет, удивленно-насмешливо поднял бровь:

— И как ты ее снимешь? Прощения попросишь? Не поможет — ты его публично оскорбил, а такое не прощается.

— Вы же знаете — я везунчик. Мало ли что может случиться?

Командир хищно подобрался, видимо, что-то почуяв:

— Лисов, ты мне это брось! Любые, ты слышишь, любые самостоятельные действия категорически запрещаю!

Раздраженно закурив, продолжил:

— Это я, старый дурак, сам тебя подтолкнул. Только пойми — застрели ты члена Политбюро, и тебя не спасет ничто! Ни контузии, ни заслуги! Если охрана на месте не убьет, то трибунал высшую меру даст обязательно. И ни-кто не поможет. Понял? Никто! Так что в сторону Хрущева даже смотреть запрещаю! Ты меня понял?

— Так точно!

Иван Петрович на это только кулаком под носом поводил и даже не сказал, а прошипел:

— Смотри мне! Всех под монастырь подведешь!

— Да понял я! Никаких движений с моей стороны не будет! Даже и не думал про это! Это вы меня не так поняли…

— Все я понял отлично… ладно, иди уж…

Ффух! Я выскочил из хаты и побежал к «виллису», в котором сидели мужики. Надо же, как командир разошелся. Причем всерьез. Давно я его таким не видел. Но с Хрущем, один черт, надо что-то решать. Правда, стрельба отменяется и подрыв тоже — Колычев моментом догадается, и тогда его действия предположить не берусь. Он, конечно, относится ко мне как к родному, но вот присяги еще никто не отменял. И исходя из этого, доложить о подозрениях полковник будет обязан. Биомать!.. Ладно, будем решать проблемы по мере их поступления. А «Кукурузник» пока терпит. Сейчас главное — Лешку найти со Змеем.

Серега, глядя на мой встрепанный вид, спросил:

— Что там?

— Да нормально все… поехали!

Но только успели тронуться с места, как услышали вопли Северова. Он рысил от домика радистов, размахивая руками:

— Стой, стой!

Епрст! На этот раз что случилось? Мишка наконец донес свою упитанную тушку до джипа и, отдуваясь, выпалил:

— Нашлись, похоже!

Все сразу повылетали из машины и окружили гонца. Я ухватив его за шиворот, пару раз встряхнул, чтобы слова из «маркони» вылетали быстрее:

— Где они? И это точно — наши?

— Не т-т-тряси так, у меня внутри все булькает!

— По херу бульки, ты про мужиков говори!

— Слышимость очень плохая была. На нас вышли особисты морпехов Рябова. Под Любавами они взяли двух разведчиков. Те сказали, что из группы Колдуна. Еще молчи-молчи что-то про генерала говорили… Но там вообще непонятно было….

— Карту!

Марат расстелил на капоте карту, и мы с Серегой с костяным стуком треснулись головами, наклонившись над ней. Даже не почесавшись, принялись искать названный населенный пункт. Любавы… где эти Любавы… Вот! Офигеть! Это же почти сорок километров от нашей последней лежки! Причем северо-западнее. Как туда пацаны попали? Мотоцикл, конечно, быстрое средство передвижения, но ведь не светлым днем и с погоней на хвосте! Ладно, пусть даже с полчаса они на этом байке мотались. Ну а потом? Где почти трое суток эту парочку носило? Ничего, приедем-разберемся…

Когда стало понятно, в каком краю искать ребят, мы стартанули так, что «УльЗиС-43», который с моей легкой руки все называли «уазиком», шедший в сопровождении, сразу отстал и затерялся в облаке пыли. До этих самых Любав летели как сумасшедшие. Только когда на особо большой кочке из машины вылетел Балуев, я слегка сбавил скорость. Хорошо, Тихон выпал без своей «шарманки», а то бы и рацию угробил, и себе что-нибудь сломал. А так обошлось без особого членовредительства — только ушибы и царапины.

Потом из леса нас обстреляли какие-то наглецы, но, во-первых, мы проскочили быстрее, чем недобитки прочухались, а во-вторых, просто недосуг было связываться. Там, судя по плотности огня, всего человек восемь фрицев было, так что решку бы им навели быстро, только время терять не хотелось. В общем, часа через два, проехав раздолбанную с воздуха немецкую колонну, от которой уже начинало пованивать дохлятиной, мы тормознулись. Балуев развернул рацию и дал мне трубку. На этот раз слышимость была хорошая и, получив от морпехов указание, куда ехать конкретно, еще минут через двадцать остановились на небольшом хуторе.

М-да… тут, видно, был нехилый бой. Трупы немцев еще не успели убрать, и они довольно густо валялись по округе. Я так думаю — не меньше полувзвода легло. А в хозяйском доме ни одного целого окна. И вокруг оконных проемов все густо покоцано пулями. Похоже, здесь оборону держали… Причем не немцы. Фрицы как раз, судя по положению тел, в этот дом очень попасть хотели. Интересно — зачем? И мертвецы какие-то свеженькие. Как будто их только утром сделали… Наконец морячок сопровождения, которого подобрали на околице, показав еще на один дом, сказал, что нам туда. Да мы бы и сами поняли. Возле хорошо сохранившейся хаты целая толпа стояла. В защитных гимнастерках, но у всех тельники из-под расстегнутого ворота видны. А в середине этой толпы два наших ухаря чего-то втирают народу и ржут.

Ну, сволочи, держитесь! C юзом затормозив, вылетел из джипа и, распихав людей, подскочил к Геку, который при виде меня радостно улыбнулся и открыл рот. Только вот сказать ничего не успел. Я ему так в лоб закатал, только ноги в щегольских брезентовых сапогах в воздухе мелькнули. Рядом совершил такое же сальто Змей, сбитый ударом Марата. А мы такие, мы слово держим. Пообещали морду набить, вот и бьем!

— Что валяешься, гадский папа!? Вставай, я тебя сейчас вообще прибью!

От радости, что этот проглот живой, свою угрозу я бы вполне мог выполнить, но тут произошло неожиданное. Земноводные, глядя на столь скорую экзекуцию, недовольно возроптали, и в толпе даже послышались звуки взводимых затворов. Здоровенный главстаршина шагнул к нам со словами:

— Вы что, суки, творите?

Но тут очухавшийся Пучков, по-щенячьи повизгивая, повис у меня на плечах и завопил:

— Илья, ты чего? Мы же живые, все нормально! Тут такое было — не поверишь! Мы ведь Вейлера взяли!!

Какого в жопу Вейлера? Я даже не понял вначале, потому что отвлекся на опасно приблизившегося главстаршину. Но мореман уже передумал устраивать разборки. Глядя на счастливого Пучкова, он пробурчал:

— А, так это вы любя, тогда все нормально… — И обращаясь к остальным, добавил: — Это разведка по-родственному свою молодежь героическую учит!

Народ удовлетворенно загудел, и тут наконец из дома появился офицер. Подойдя к нам, он представился:

— Капитан-лейтенант Савин! Извините, сразу подойти не мог — по рации вызов был. Ну что — ваши бойцы?

— Наши, наши…

Поручкавшись с вежливым каплем и глядя, как Серега тискает найденышей, спросил:

— Только я не понял, что они там про Вейлера буровят?

— В том-то и дело, что не буровят. Еще идет проверка, но, судя по документам… м-м-м… Товарищи офицеры, давайте лучше пройдем в дом…

Весь в непонятках последовал за контрразведчиком в хату. И там, расположившись за колченогим столом, мы узнали охренительную новость. Нашим желудкам подфартило сказочно и безгранично, как на моей памяти никому никогда не везло. Они действительно сумели взять начальника штаба четырнадцатого армейского корпуса. А так как немецкий корпус по численности почти равен нашей армии, то получается, мои ребятки ухватили за ягодичную мышцу фигуру армейского уровня.

Но начну сначала. Змей с Геком, когда я их послал разведать округу, спокойно и тихо выполнили задание и уже возвращались обратно, когда возле расположения зенитчиков на них наткнулись немцы. То ли эти фрицы на рыбалку ходили, то ли грибы собирали, но молодежь их прошляпила, и немчура, подошедшая сзади, с ходу начала стрелять. Наша парочка рванула в сторону, а в это время к рыбакам подошла подмога от зенитчиков и расположенного рядом парка, так что дело приняло скверный оборот. Их почти выдавили на открытую местность, но тут ребятам посчастливилось подстрелить одиночного мотоциклиста, который спешил присоединиться к погоне. Из парка, следом за байком уже выруливал БТР, поэтому шустро оседлав трофейное транспортное средство, разведчики рванули, не разбирая дороги. Кстати, кусочек погони я имел удовольствие лицезреть лично. Как тогда и предположил, им удалось оторваться от преследователей и, с ходу утопив мотоцикл в заболоченном озерке, пацаны до ночи отсиживались в камышах.

Уже в темноте попробовали выйти к месту нашей последней стоянки, но тут густо поперли немцы. Это теперь я знаю, что то были перебрасываемые для ликвидации прорыва части, но разведчики, подивившись необычному ночному оживлению, на всякий случай сменили направление движения, отваливая в сторону.

В общем, занесло мужиков еще глубже в тыл. Днем ни о каком продвижении речи быть не могло. Немцев вокруг суетилось — как мух вокруг общественного сортира. Приняв решение уходить с основного направления движения войск, Пучков с Женькой всю следующую ночь продвигались на север. Там действительно оказалось поспокойнее. Поэтому ребята в первый раз за все это время смогли более-менее отоспаться. А потом опять двинулись на восток, навстречу глухому рокоту, доносившемуся оттуда. Когда рассвело, снова густо пошли немцы, но уже в другую сторону. Теперь они отступали…

Несколько раз, чудом увернувшись от драпающих частей, уже утром разведчики наблюдали картину, как звено штурмовиков долбает немецкую колонну, которая шла по небольшому проселку. C удовольствием посмотрев в бинокль на работу «горбатых», пацаны было собрались идти дальше, но вдруг увидели в поврежденном разрывами открытом «мерседесе» какое-то шевеление. Пока спрятавшиеся по кюветам уцелевшие гитлеровцы приходили в себя, Гек со Змеем проскочили к дороге и выдернули из «мерса» человека в окровавленной форме, рассчитывая, что полуконтуженные фрицы не сразу сообразят, что происходит. Так и вышло. Камуфляж по обеим сторонам фронта был очень похож между собой, и поначалу их приняли за своих. Хоть недобитки уже начали вылезать из придорожных канав, только на разведчиков внимания никто не обратил. И лишь когда они утащили тушку пленного достаточно далеко в сторону, до гитлеровцев стало доходить, что эти двое в пятнистых комбезах делают что-то не то. На дальнем конце разбитой колонны поднялся шум, и оттуда, подбадривая себя воплями, ломанулись человек десять наиболее целых и сообразительных фрицев.

С переполоху наша парочка чуть не бросила раненого «языка», но, разглядев помимо тройного витого шнура на погоне еще и извазюканные грязью лампасы, только прибавила прыти, подвывая на ходу от восторга. Проскочив километра три бегом с бессознательной тушей на закорках, ребята выдохлись, и только природная жадность не давала бросить такой жирный куш. Поэтому, увидев хаты стоящего в распадке хутора, разведчики, не раздумывая, свернули туда. Они, наивные, думали, что от погони удалось оторваться… Щаз! Только-только успели загнать жителей дома в погреб, как появились немцы.

На что рассчитывали эти два балбеса, я не представляю… Наверное, вид генерала напрочь вышиб из башки остатки мозгов. Правда и фрицы сначала тоже не атаковали. Подошедший в виде парламентера гауптман предложил отдать «языка» по-хорошему, а он со своей стороны гарантировал неприкосновенность русским солдатам. Дескать, гитлеровцы забирают своего командира и спокойно уходят, а разведчикам немец обещал жизнь и свободу. После блицсовещания пацаны продемонстрировали переговорщику генерала и показали дулю. Внимательно оглядев свое начальство, к которому на манер соски-пустышки была привязана граната, офицер пришел в неистовство и, матюгаясь, вставляя в немецкие ругательства русские идиомы, убыл на исходные позиции. А еще через десять минут началась атака.

Гека и Змея спасла только сравнительно небольшая численность нападавших и то, что окна в доме были только с одной стороны. С другой стороны к хате было присобачено что-то типа коровника, и взломать стену получилось бы только взрывчаткой — благо весь дом и пристроенная халабуда были сложены из камней. Но все равно фрицы быстро обошли огрызающееся свинцом строение и, подобравшись с боку, пробовали пролезть через окна. Гранаты они не использовали, видно, надеялись выручить генерала живым. В конце концов, ребят бы, конечно, постреляли, но, на их счастье, к месту боя подошли преследовавшие немцев морпехи Рябова. Положив всех нападающих, морячки с удивлением разглядывали вышедших разведчиков и в очередной раз потерявшего сознание «языка». Потом, узнав имя пленного, тут же связались по рации с командованием. Буквально через двадцать минут к хутору подлетела санитарная полуторка и в темпе эвакуировала раненого генерала. А приехавшие одновременно с ней особисты начали трясти Леху с Женькой. Правда, выяснив, чьи они люди, СМЕРШевцы, которые были в курсе наших поисков, сразу вышли на Северова.

В общем, пока мы сюда катили, сладкую парочку накормили от пуза, отхлопали все плечи и отдавили руки. Каждый из земноводных считал своим долгом поручкаться с человеком, который захватил в плен целого гитлеровского генерала. Кстати, именно поэтому рябовские ребята так резко отреагировали на мордобой разведчиков. Кому понравится, что неожиданно прибывшее хамоватое офицерье мордует самых настоящих героев…

Мы уже успели обо всем переговорить с особистами и расспросить ребят, когда наконец притащился «уазик» и «Газ-63» с солдатами охраны. Попрощавшись с гостеприимными морпехами, загрузились в машины и поехали обратно. На этот раз добрались без приключений. Если где и остались шмыгающие по округе гитлеровцы, то мы их не видели и часам к четырем торжественно подкатили к нашему расположению.

Глава 8

— Что это?

Колычев подозрительно посмотрел на лист бумаги, который я положил перед ним.

— Представление.

Иван Петрович взял листок и начал вчитываться. Хмыкнув несколько раз, спросил:

— А не чересчур?

— Я считаю, не чересчур. И за меньшее «Звезды» дают. А здесь мало того что они входили в группу, которая обеспечила успех проведения фронтовой операции, так еще и захватили вражеского военного чина, относящегося к высшему командному составу.

— Так он же умер…

— А ребята тут при чем? У них он был живой, и медикам его тоже живым отдавали. Если генерал крякнул по дороге, то заслуг Пучкова и Козырева это не умаляет. Мне за Зальмута в свое время «Героя» дали. Здесь фигура вполне сопоставимая…

— Зальмута ты приволок живого, здорового да еще с портфелем документов. И во многом благодаря этому были достигнуты наши успехи на южном направлении. А теперь…

Полковник прошелся по комнате, задумчиво почесывая нос, и наконец сказал:

— Дело вы, ребята, конечно, большое сделали. Уже то, что был предотвращен фланговый удар корпуса Роммеля, тянет на многое. Но вот этим охламонам «Героя» давать… В общем, так, Илья. — Командир сел, и, утвердив локти на столе, продолжил: — Представление я уже написал. На всю твою группу. Всем по «Красному Знамени». Тебе как командиру — «Ленина». Пучкову… он же старшим в этой паре был? Так вот Пучкову тоже «Ленина». А там посмотрим… наверху два высших ордена на одну группу могут посчитать чересчур жирным подарком и один похерить. А ты мне тут на «Звезду» представление подсовываешь… как в таких случаях говорят — губу раскатал?

Вот, блин, как полковник все хорошо подмечает и запоминает. При нем я свой язык стараюсь укорачивать, но вот надо же, когда-то услышал и запомнил это выражение. А теперь еще меня прикалывает.

— Тогда пусть херят мой. У меня уже один есть, а Леха — реально заслужил!

Иван Петрович, закурив, откинулся на стуле и насмешливо выдал: — Ты тут кумовством не занимайся. Знаю я, как о своем крестнике печешься. Весь фронт из-за него перебаламутил, а теперь еще и наградой делиться собрался. Ладно, не боись, аргументировал я все серьезно, ТАМ не подкопаются, так что готовьте дырочки!

— Есть готовить! Разрешите идти?

— Подожди. Сейчас возьмешь кого-нибудь из наших, отделение охраны и поедешь в штаб фронта. Там, у Маркова заберете одного интересного оберштурмбанфюрера и доставите его сюда. Да если до темноты вернуться не успеете, заночуете на месте. Ночами тут еще слишком опасно передвигаться.

Еще бы, конечно, опасно. Эта территория была освобождена буквально несколько дней назад. Вообще Украинские фронты долбают группы армий «Юг» и «А» такими темпами, что вот-вот выйдут к границе СССР. В связи со стремительным продвижением войск на запад количество немецких недобитков в наших тылах просто зашкаливает. На чистку в помощь спецчастям НКВД постоянно кидают бойцов с запасных полков. Но ночами лучше все равно не ездить.

Козырнув полковнику, пошел узнавать насчет машин и охраны. Ехать решил на «уазике», а приданных ребят разместить в «Газ-63». Забрав с собой Гека, посадил в джип еще одного младшего сержанта. На дуге «УльЗиСа» умельцы из рембата соорудили крепеж для ДШК, вот теперь, если что, младшой будет работать из этого пулемета.

Но «если что» не приключилось. Доехали нормально, только раз по пути тормознулись и выдернули из раскисшей колеи «летучку» военных корреспондентов. Вообще дороги стали полное дерьмо. Бабье лето сменилось дождями, и нормально можно было передвигаться или на лошадях, или на вездеходах. Кстати, на коняшках ездить за все это время так и не научился. Не доверяю я этому живому транспорту. Да и лошади мне тоже не доверяют. Одна сволочь даже укусила, что было совершенно невозможно предположить от смирной на вид кобылки. А если вдруг я не упаду и меня этот травяной мешок не лягнет, то после нескольких километров пути ляжки натру так, что потом передвигаться смогу только враскоряку. Да не сильно-то хотелось. Машина, она надежнее, и руль привычнее, чем все эти повода и стремена. Может, романтизма и меньше, зато комфорта больше.

В общем, пока проходили проверки на бесконечных придорожных КПП, к штабу приехали под вечер. Ни о каком возвращении сегодня речи уже не шло, поэтому, переговорив с Марковым, я устроил людей и пошел искать своего странноухого знакомца. Вячеслав Ильин, позывной — Кубик, был на месте и, увидев меня, обрадовался чрезвычайно. Промяв нам на пару с Лехой все ребра, пообещал устроить небольшой банкет часам к десяти и, показав, где нас будут ждать, убыл на совещание. Гек, услышав про вечерний жор, сильно оживился, при этом сказав, что перед пьянкой надо как следует закусить, и тут же потянул меня в столовую. Есть не хотелось, поэтому, кое-как отцепившись от напарника, пошел поздороваться с остальными штабными знакомцами.

Посидел с одними, попил чай с другими и уже собирался идти в расположение армейских разведчиков, благо время подходило к назначенному, как вдруг в одном из коридоров бывшей барской усадьбы, где располагался штаб, увидел знакомый блеск лысины. Никак Никита Сергеевич чапает? Хрущев в сопровождении рослого подполковника дошел до массивной двери и, забрав стопку документов у сопровождающего, уже открыв дверь, сказал:

— Все, свободен — я работать буду. А завтра с утра ты мне этого мудака предоставь!

Подпол козырнул и, дождавшись, пока дверь за начальством закроется, двинул вперед по коридору.

Я за всем этим наблюдал, стоя за каким-то архитектурным украшательством оконной ниши, поэтому собеседники меня не видели. Интересная картина… получается, сейчас этот злобный пупсик один остался? Одын, одын, сапсем одын, как говорил Ара из анекдота. Может, это шанс? А то укатит в Москву и все — пишите письма. Можно загодя готовить себе деревянный макинтош. Лет через десять или когда там Хрущ на царство взойдет, он мне точно понадобится… И ведь новый генсек не только мне карачун устроит. Этот лысый еще и крестьянство на ноль помножит, да и последние зачатки различного кооперативного движения прижмет…

Так большая политика, наложенная на инстинкт самосохранения, окончательно утвердила меня в мысли, что Никиту надо валить. Причем именно сегодня, так как потом подходящего момента может и не случиться. Только как все сделать? Резать, душить, стрелять — нельзя. Хотя если… Пожевав губами, решился. Есть у меня в арсенале один хитрый приемчик. Вот только не пользовался им давно. «Языков» брать он не подходит, а часовых снимать ножом и стволом с глушителем гораздо удобнее. Но вот теперь этот удар в самый раз будет. И кстати, даже наши мужики о нем почти не знают. Года полтора назад показал его Сереге, только он прием забраковал как неподходящий для работы. И все, больше ни на тренировках, ни в деле его не использовали. Иногда, во время разминки я его обозначал, чтобы не забыть, но на фоне общего рукомашества и дрыгоножества на это никто не обращал внимания.

Несколько раз резко выдохнув, быстрым шагом подошел к двери, за которой скрылся ЧВС. Оглянулся — в коридоре никого не было, поэтому коротко постучал и, не дожидаясь ответа, нажав ребром ладони на ручку, шагнул внутрь комнаты. Даже не комнаты, а скорее кабинета. Немцы, когда отсюда бежали, все побросали как есть, и теперь после приборки помещение отдавало буржуйским лоском. Хрущев что-то писал, сидя за большим деревянным столом, и, увидев меня, удивленно поднял брови:

— Товарищ Лисов? Вот не ожидал увидеть… Вы по какому вопросу?

— Здравия желаю, товарищ генерал! Дело очень важное и срочное! Мы здесь одни?

Никитка недоуменно оглянулся и, выйдя из-за стола, ответил:

— Здравствуйте. Да, одни… А что случилось?

— Я вам это и хотел показать… Встаньте, пожалуйста, вот сюда, сейчас увидите.

Заинтригованный Хрущев встал, куда ему было сказано, и уставился на меня. А я чуть присев, все-таки этот пухлик был маленького роста, с силой пробил ему открытой ладонью в левое подреберье. Толстяк только охнул, выпучив глаза, и начал оседать, шаря по груди руками. Подхватив падающее тело, осторожно уложил его на большой кожаный диван. Сам при этом все время косил глазом в сторону двери, молясь, чтобы никто не постучал, а то и у меня сердце лопнет.

Похоже, удар получился. Пощупав пульс на шее у переставшего дергаться ЧВСа, убедился в его отсутствии. Потом продавил ребра. Вроде целые… Вообще ребра были самой слабой точкой моего плана. Если бы сломались, то все — сливай воду. Налицо умышленное убийство видного члена Политбюро. Зато при целых ребрах — даже синяка не остается и врачи просто констатируют инфаркт. Хотя лучше подстраховаться. Переложил труп так, чтобы грудь пришлась на деревянную ручку дивана. Вот теперь нормально! Даже если синяк и вылезет, то создастся впечатление, что человеку стало плохо и он упал, не дойдя полметра до этого кожаного чуда. Да, именно так! Вроде хорошо получилось…

Подойдя к двери, немного постоял, прислушиваясь. Сначала были слышны чьи-то удаляющиеся шаги, а потом все затихло. Так, если я сейчас начну колебаться — выходить не выходить, то полночи здесь проторчу. Поэтому так же, как и входил, не оставляя отпечатков пальцев, выскользнул наружу, осторожно прикрыв дверь. Йес! Никого! Цыкнув зубом, пошел вдоль коридора неспешным шагом, хотя внутри все тряслось и хотелось рвануть во всю прыть. Но сдержался и такой же расслабленной походкой продефилировал мимо дневального.

Выйдя во двор под моросящий дождик, прерывисто выдохнул. Вот и все, а я боялся… Глянул на часы. Епрст! Всего пять минут прошло, как вышел от Круглова, с которым чаи гонял. Так что теперь, если вопросы возникнут, всегда можно ответить, будто сразу от Круглова пошел к Славке Ильину. Этих минут никто и не заметит, так что все сойдется нормально. Зато сейчас можно смело сказать — арривидерчи, товарищ генеральный секретарь! Теперь не будет народ коров резать и кукурузу на севере выращивать. Правда, на секунду мелькнуло сомнение — то ли я вообще сделал? До этого ведь только врагов валить приходилось. А этим убийством, как ни крути — резко поменял весь ход истории. Но как мелькнуло, так и пропало. Если бы не сегодняшний удар, то я бы точно знал время своей смерти, а это вовсе не способствует нормальному душевному состоянию. Хрущ с его характером, взойдя на престол, моментом бы показал кузькину мать оборзевшему в корень Лисову. И за меньшее расстреливал… так что сейчас все сделал правильно и нечего рефлексировать!

Пока дошел до дома разведчиков, нервная дрожь почти отпустила, и поэтому, глядя на толпящиеся у крыльца под навесом знакомые личности, издалека крикнул:

— Что, славяне, не ждали? Принимай гостей!

* * *

Охо-хох… Голова, если очень мягко сказать — болела. Блин! Ведь говорил, что трофейный марочный коньяк запивать самогоном — дурной тон! Так нет же! За победу, за братство, третий тост за разведчиков, за Сталина, за то, чтобы Гитлеру икнулось, за дам, за рода войск (причем за каждый в отдельности), за взаимовыручку… Причем отчетливо помню — тост, чтобы Гитлеру икнулось, был как минимум три раза. Да и остальные повторялись настолько часто, что благородный коньяк закончился уже через полчаса. Вот тут и появилась эта канистра с самогоном. Увидев ее, я содрогнулся, и дурно стало заранее. Это Лехе хорошо — он на коньяке вырубился, а мне пришлось отдуваться за двоих…

Выйдя во двор, на хрустящую от утреннего инея траву, умылся у колодца. Наконец полегчало и я смог увидеть нездоровую суету, творившуюся вокруг. Заметив идущего от здания штаба Кубика, поймал его и поинтересовался:

— Слав, что случилось? Чего все как в задницу укушенные бегают? Хмурый Ильин щелчком выкинул папиросу и озабоченно ответил:

— Сегодня ночью Хрущев помер. Говорят, инфаркт. Но охрана на ушах стоит и шестой отдел всех трясет. Хорошо еще, все мои ребята вчера встречу отмечали и никуда не бегали. Так что к нам вопросов нет. Зато остальных, как грушу, обрабатывают…

— Ни хрена себе! Пойду, гляну…

Кубик сначала ухмыльнулся и сказал — мол, кто меня туда пустит, но потом, видно вспомнив о том, что я все-таки из особой группы, только рукой махнул. Я, зайдя в дом, оделся и, разбудив бледно-зеленого Пучкова, приказал ему готовить машины и фрица к отъезду. Пообещав через полчаса подойти, с самой безмятежной мордой двинул к штабу, хотя в животе был холодный тянущий комок. Все-таки не ожидал, что такая буча поднимется. Ну помер человек, зачем же всех на уши поднимать? Думал, конечно, что будут медики, следователи, но чтобы так…

В штаб меня сначала не пустили, но когда я начал качать права, выскочивший на шум знакомый контрик приказал впустить. Вот у него, пока шли к кабинету, и начал выяснять подробности. Несостоявшегося генсека нашел утром адъютант. Поняв, что его реанимационные действия не дают результата, побежал за медиками, попутно просветив охрану. В общем, пока следователи появились в кабинете, там помимо хрущевской челяди, охраны и медиков побывали еще и командующий с начальником штаба. Потом следаки, конечно, всех выгнали, но если даже и были какие-то следы, то они оказались безнадежно испорчены. Холодный ком от этих слов постепенно рассасывался, и я спросил:

— А какие там следы должны быть? Или подозреваете убийство? Контрик туманно ответил, что следствие только начинается, и передал меня своему начальству. Генерал Левин курил возле окна и раздраженно обернулся на приветствие. Однако, узнав меня, слегка подобрел:

— Лисов, а ты здесь откуда? Или вам тоже доложили?

— Нет, тащ генерал, я вчера к Маркову за фрицем приехал. Ну и остался. Сейчас вот уже уезжать хотел, а тут такое…

— А, ну да! — Генерал махнул рукой. — Вы же вчера с разведчиками всю ночь гудели. То-то я смотрю — бледный ты какой-то. А у нас действительно — ЧП.

— Вот я и пришел уточнить, что Колычеву докладывать. Из первых рук, так сказать.

Левин шумно выдохнул и, подумав немного, сказал:

— Докладывать пока нечего. По предварительным анализам — инфаркт. Сердце прихватило, даже до дивана дойти не успел — так и упал. Но к обеду из Москвы прилетит бригада медэкспертов, они точнее скажут.

— Зачем аж из Москвы? Тут же свои медики есть?

— Положено так. Это тебе не дядя Вася умер, а член Военного совета, который также является членом Политбюро! Хотя я уверен, что и они оставят диагноз прежним. Зачем его кому-то убивать? И как? Никаких следов на нем нет. Просто перетрудился человек, как говорится — сгорел на работе… Ты еще молодой, тебе не понять, а на войне и так бывает, что не от пули, не от снаряда, а просто сердце не выдержало…

Епрст! Мне даже неудобно стало от таких слов, поэтому, коротко распрощавшись, быстренько оттуда сбежал. Пока ехали на базу, всю дорогу чувствовал смутное неудобство. Сначала даже понять не мог, что к чему. Уж больно непривычное чувство было. И только потом дошло. Вот блин! Меня что — раскаяние мучает?! И это после всех лет войны, оно еще во мне осталось?! А ведь действительно — очень не по себе. Особенно после слов Левина, точнее говоря, именно из-за них… Даже, несмотря на то что ко мне никаких следов не ведет и в будущем уже ничего не угрожает, настроение было мерзопакостным. Поэтому, когда уже почти на подходах к деревне в нас начали стрелять из сильно заросшей балки, даже обрадовался. Оттеснив младшего сержанта от пулемета, принялся густо поливать кусты метрах в двухстах от дороги. Остановился, только когда Гек проорал в ухо:

— Все, Илья! Все! Там никого нет!

— Точно?

— Да они почти сразу откатились, а ты все долбишь…

— Тогда чего стоим? По машинам!

Даже не посмотрев, подстрелили ли кого-нибудь, рванули дальше. А меня наконец отпустило. Правда, как выяснилось, я рано расслабился…

* * *

Только подъехали к нашим домам, как появился хмурый Колычев и, приказав пока посадить оберштурмбанфюрера под замок, пригласил меня для приватной беседы. Иван Петрович задавал вопросы и издалека, и в лоб, но я, делая обиженные глаза, отпирался от всего. Как бы ни увещевал командир, твердо стоял на своей исключительной невиновности. При этом постоянно держал в уме слова Гоши Шустрого, моего знакомца еще по прошлой жизни. Шустрый, сходив к хозяину по серьезной статье, делился опытом общения со следователями:

— Никогда ни в чем не сознавайся. Как бы тебя ни уламывали. Природа очень любит равновесие, поэтому душу, конечно, облегчишь, зато и срок увеличишь.

На мой вопрос, почему же он тогда раскололся, Гоша ответил, что к нему применяли методы дознания, несколько отличающиеся от принятых законом. У него, кстати, тоже выбор был, но не между душой и сроком, а между сроком и здоровьем. И Шустрый, выбрав здоровье, не прогадал. Сейчас моему здоровью ничего не угрожало, поэтому я смело отпирался от всех полковничьих намеков:

— Иван Петрович, что же, если вдруг кто-то помрет в радиусе километра от меня, это значит Лисов виноват? Да я и не видел его в штабе! Даже не знал, что он там! Вы у ребят спросите, я ведь с ними всю ночь был!

— Но не сразу… Дневальный показал, что ты вышел из штаба через несколько минут после того, как туда зашел Хрущев.

— Да вы что, вообще нае… — Я замялся, подбирая слово.

— Но-но!

Пришлось быстренько смягчить:

— Вообще меня за оберубийцу держите? Я с майором Кругловым чай попил и пошел к Ильину. Все это видели, все подтвердят! Да и как я его мог убить? Одним видом? Зашел, сказал ему — «БУ!!!» и ЧВС помер? Ну ведь это несерьезно…

Колычев, скептически пожевав губами, поднялся, закурил и, пройдя по комнате туда-сюда, ответил:

— Армейские медики констатировали инфаркт. Судя по твоей пышущей благородным негодованием физиономии, москвичи этот диагноз подтвердят. Но меня ты не убедил. — С силой вмяв папиросу в консервную банку, служившую пепельницей, командир исподлобья посмотрел на меня: — И не знаю, сумеешь ли убедить Верховного…

Опаньки… А при чем тут Усатый? И с какой стати я должен его убеждать? Так и спросил, на что получил обескураживающий ответ:

— Он мне уже звонил по этому поводу. Я рассказал о своих подозрениях, и товарищ Сталин приказал после твоего допроса связаться с ним. Его очень интересовало, что ты скажешь.

— Ну и докладывайте, что Лисов тут ни при чем.

Пожав плечами, я тоже вытянул папиросу и приготовился закурить, но не успел. Перехватив руку с зажигалкой, командир наклонился вплотную и, глядя в глаза, тихо сказал:

— Илья, ты подумай хорошенько. Иосиф Виссарионович всегда чувствует ложь. Как это у него получается — не знаю… Но я очень не хотел бы быть на месте человека, который соврал Сталину.

Вот тут я, мягко говоря, забздел основательно. Все придуманные до этого отмазки стали казаться какими-то детскими и несерьезными. Вроде алиби железное, но вдруг столичные профессора что-нибудь найдут? А в том, что их и заставят искать ОЧЕНЬ тщательно, сомнений уже не было. Вот это влип! На кой мне вообще сдался тот лысый пень, не понимаю! Может, он за эти десять-двенадцать лет обо мне бы уже сто раз забыл? Может, зря все? Хотя нет — не зря… Уходить в монастырь я не собирался, поэтому обо мне забыть будет тяжело. И вообще, никогда нельзя жалеть о том, что уже сделано! Даже если сделал ошибку. Мотать на ус, но не жалеть! Видно, в глазах у меня что-то поменялось, потому что Иван Петрович кивнул вроде как даже одобрительно и отпустил руку.

— Значит, ты тут ни при чем?

— Так точно!

— Ну вот и добре. Только я еще хотел…

Договорить полковнику не дал стук в дверь. Это Гусеву приспичило нос сунуть и посмотреть, съело меня уже начальство или еще дожевывает? Командир, увидев его, оживился, но не послал на фиг, а, наоборот, пригласил зайти. Серега, ободряюще кивнув мне, скромно уселся на лавочке в углу, а Иван Петрович, прокашлявшись, задал вопрос, который ему не дали задать и от которого я охренел напрочь:

— Илья, а ты кто?

— Не понял вопроса, тащ полковник. Если вообще, то хомо, надеюсь, хоть чуть-чуть сапиенс. А если в частности, то подполковник Лисов Илья Иванович. Во всяком случае, так в документах написано.

Серега закряхтел в углу, а командир предостерегающе поднял руку. Интересно, что Гусев мне своим кряхтеньем сказать хотел? И вид у моего боевого братана какой-то необычно виноватый. Я его таким вообще никогда не видел. Наглым, веселым, злым, сосредоточенным, таинственным, но никогда не виноватым. То есть было иногда напускное, но сейчас ему действительно не по себе. Что же происходит? От этих мыслей отвлек Колычев:

— Видишь ли, в чем дело… Помнишь, две недели назад ты Пучкова с Козыревым потерял? Я знаю, что ты относишься к лейтенанту как к младшему брату. Тогда еще ничего не известно было, и чтобы у тебя резьбу не сорвало, я тебя напоил… Помнишь?

Конечно, помню, блин! Такое — хрен забудешь. Я тогда, наверное, смертельную для себя дозу спирта выдул и хоть бы хны. Но нервы действительно отпустило. Дождавшись моего кивка, командир продолжил:

— Я сам тогда волновался и поэтому вечером пошел тебя искать. Нашел вас с Гусевым возле речки. Ты меня увидел, обниматься полез. Потом все переживал, что у тебя какой-то сотки нет, чтобы с Пучковым связаться. И что в свое время очень мало интересовался прошедшей войной. Мол, в каком-то интернете есть масса информации про наши доисторические времена, только тебе тогда она была неинтересна. И про демократов, которые полное говно, долго распространялся… А особенно сильно ругал американцев с англичанами. Немцев почему-то наоборот — хвалил. Мол, в отличие от всей остальной европейской шелупони, русских из-за угла пнуть не норовят и сносом наших памятников не занимаются. Гитлера, правда, конченым мудаком обозвал. Про подлюк инопланетян рассказывал, которые у тебя хорошую машину украли, но зато в очень интересное время сунули. Что на это скажешь?

Пис-с-сец… Я чуть со стула не упал. Все было так не-ожиданно, что у меня даже глаз дергаться начал. Как глупо получилось — один стакан спирта и два с половиной года маскировки — коту под хвост. Е-мое, что теперь делать? Правду рассказать? А ведь самое смешное — поверят. Поверят и законопатят куда-нибудь под крепкий надзор, в помещение с мягкими стенами. Будут пылинки сдувать и в зад лобзать. Если же начну артачиться, разговор совсем другим получится. Причем даже без членовредительства. Уже сейчас фармакология достигла больших высот, поэтому долго упираться не выйдет. И как они мои знания дальнейшего мироустройства использовать будут, только Бог ведает… Биомать! Мне ведь даже бежать некуда! Да и если сбегу — толку? Все пойдет, как шло, что тоже совершенно не устраивает. Столько сил вложил и все зря?.. Исподлобья оглядел сослуживцев, замерших в ожидании ответа. Серега даже рот приоткрыл и глаза у него стали какие-то слезно-просящие.

А я вдруг все понял. Е-мое! Как пацана! Причем с самого начала! Все удивлявшие до этого вопросы становились ясными и понятными. И почему у меня все влет получалось, и почему постороннего мужика даже не проверяли толком. И каким макаром «контуженый» новичок вообще в столь серьезное подразделение не только попал, но и смог в нем остаться. Я же считал, что это исключительно моя заслуга. Выступал тут, как гениальный изобретатель и невье… в общем, охрененный пророк! А как меня слушали все, прямо рот раскрыв! Ой, как стыдно! Надо же быть настолько тупым, чтобы все это не увидеть! Блин, и даже Сталин, выходит, ваньку валял! Стало понятно, почему все мои действия, за которые любого, невзирая на чины, под монастырь бы подвели и стенкой завершили, заканчивались максимум выволочкой от Колычева. е… я даже с мысли сбился… неужели и Леха — подставной? Вот ведь предки хитрожопые! Совершенно не ожидал от них такой проницательности.

…А я-то себя самым умным считал… Ох, не довело до добра раздутое самомнение. И что дальше?.. Кашлянул, рывком встав и отслеживая реакцию окружающих. Никто к оружию не дернулся — уже хорошо. Ну ладно, мой ход.

— Товарищ комиссар государственной безопасности третьего ранга, есть один вопрос — и давно вы меня вели?

НКВДэшный генерал, которого я привык считать отцом-командиром, хмыкнул и ответил:

— Да в общем, с самого начала. После доклада Лаврентию Павловичу о приходе Гусева с неизвестным человеком я уже хотел после госпиталя отправить тебя дальше, на фильтр, к армейским особистам. Вот только буквально через два часа после разговора на меня вышел сам Верховный и приказал оставить тебя у нас. Он вообще много тогда указаний дал…

— И когда почуяли неладное со мной?

— Практически сразу. Начиная от словечек непонятных и заканчивая тем, как ты на пару с майором связисток покрывал. А у баб языки длинные и они всем необычным в этом деле друг с дружкой делятся.

Вот те нате! Интересно, что же в моем трахе могло быть необычного? Очень даже обычно все. Сунул, вынул, убежал… Ладно, сейчас не до этого. Почесав нос, поинтересовался дальнейшими перспективами:

— И что теперь?

— Теперь все зависит от тебя и только от тебя…

Ух ты как! Значит, от меня? Ну-ну… Тогда получите:

— А если я захочу уйти?

И вот здесь Колычев меня убил напрочь:

— Иди… Верховный предупреждал, если у тебя появится такое желание — не удерживать.

Во блин… Я застыл на месте, растерянно переводя взгляд то на одного, то на другого. Они что — курицу, несущую золотые яйца, отпустят просто так? Да и вообще — так не бывает. По логике, меня сейчас должны взять под белы рученьки, тщательно упаковать, загрузить на самолет, вывести подальше от фронта и трясти до полного посинения. Уж я-то знаю — филантропов в нашей конторе нет. Может, это просто понты? Проверим… Глядя на сидящих гэбистов, коротко козырнул и со словами:

— Тогда — счастливо оставаться.

Пошел к выходу, каждую секунду ожидая окрика или попытки захвата. Молчат… Не оглядываясь, в напряжении вышел на крыльцо. Там тоже не было автоматчиков. Хм…. И во что они со мной играют? Сев в «уазик», завел мотор. Тихо… Ну и флаг вам в руки! Газанув так, что грязь полетела фонтаном, рванул по дороге в сторону фронта.

* * *

Проехав минут двадцать, остановился, съехав на обочину и заглушив мотор. Па-ба-ба-бам! Вопрос — что дальше делать? Судя по всему, гоняться за мной никто не хочет… Даже обидно стало. Я-то рассчитывал, что следом, на небольшом удалении хоть кто-нибудь да будет двигаться. Не могли же они в самом деле меня так просто отпустить? Посмотрел назад на дорогу — пусто, никаким хвостом и не пахнет. Неужели так и есть — вопреки всякой логике и здравому смыслу, взяли и отпустили? Ну дела…

Глядя, как усатый регулировщик лихо разруливает колонны идущей на передовую техники, выкурил несколько папирос и, коротко матюгнувшись, развернул «УльЗиС» обратно. Даже это просчитали психологи хитровыделанные! Некуда мне деваться! Просто некуда! Ну залягу я где-нибудь в глуши и что? Можно даже за границу рвануть и миллионером заделаться. Только вот не хочется почему-то. В той жизни хотел денег, баб, развлечений, интересной работы. Да и было это у меня. Пусть не миллионы, но хватало. Вот только саднило все время что-то. Видно, совковое, недемократическое воспитание не позволяло наслаждаться жизнью до конца… Что-то внутри сидело и скребло периодически, когда видел, что с моей страной делается… На хрена, спрашивается, все нужно было? Отец на службе большую часть здоровья потерял? Мать, всю жизнь мотавшаяся с ним по дальним гарнизонам и в конце концов от этого рано умершая? Да и миллионы остальных, незнакомых мне людей, для которых слово Родина действительно что-то значило, зачем жили? И главное, чем все для них закончилось?

Хоть слегка понять чувства старшего поколения у меня получилось, когда в свою часть, через десять лет после дембеля, решил прошвырнуться. Был там недалеко по делам, вот заодно и подумал — почему бы веселую молодость не вспомнить? Затарился, как дурак, баулами с выпить-закусить и поехал. Конечно, не рассчитывал встретить хоть кого-то из знакомых, но вот прогуляться по полку, заглянуть в боксы, пройтись по казарме батальона очень хотелось. Ну и приехал… От полка остались только полуразбитые коробки казарм. От боксов и того не осталось… даже мусора. Сквозь брусчатку — трава пробивается. Вместо плакатов, на которые в свое время плеваться хотелось, — гнутые и ржавые металлические трубы. Нет, оказывается, больше моего полка. Сократили в связи с выгодным для НАТО договором. И спрашивается — зачем я тут два года горбатился? Зачем пальцы морозил — движки перебирая, зачем ночами на полигоне не спал, зачем перманентный гайморит зарабатывал? Это что — никому не надо было? Ощущение тогда такое накатило — как будто на голову нагадили… Только вот я два года потерял, стране долг отдавая, а старики всю жизнь… И не их вина, что наши правители лукавые эту страну благополучно просрали, лишь бы самим до власти дорваться.

Так что хер с ней, той камерой из мягко обшитых стен. Буду видеть, что все идет не туда, сам себе головенку сверну и все… пусть дальше сами разбираются, но во всяком случае у меня совесть будет спокойна — сделал все, что мог! Но трепыхаться, чтобы все получилось лучше, буду до конца!

За этими мыслями чуть не проскочил знакомый поворот. С юзом тормознул машину и потряс головой. Ни фига меня накрыло! Вот уж не думал, что такое внутри сидеть может! Закурил, избавляясь от неожиданно накатившего патриотизма, и, вывернув руль, покатил в нашу деревню.

Там суеты в связи с моим отъездом не наблюдалось. Гриня распекал бойца из молодого пополнения. Мишка Северов выскочил из домика связистов, сморкнулся и, зябко передернув плечами, шмыгнул обратно. Санинструктор Валечка выстроила солдат охраны для проверки по форме номер пять. М-да, отряд не заметил потери бойца… Хотя про эту потерю пока знают только двое. Ладно, надо глянуть, чем эти двое сейчас заняты. Остановившись возле крыльца, заглушил «уазик» и, пройдя в хату, несколько раз стукнул в дверь.

— Зайдите!

Диспозиция в комнате оставалась прежней. Серега сидел на лавочке, а Колычев курил возле окна. Но увидев меня, он только улыбнулся, а вот Гусев, вскочив со своего насеста, заграбастал в охапку и начал тискать, вопя при этом:

— Я же говорил — он вернется! Я же говорил! Молодец, чертяка! Какой же ты молодец!

Сделав официальную морду, вывернулся из захвата и предупредил:

— Но, но. Руки прочь, товарищ предатель! Мне с такими людьми, которые втемную играют, не по пути… А ведь мы с тобой из одного котелка кашу метали… Эх ты, майор!

Серега сначала обиженно выпучил глаза, но видя, что я сам с трудом сдерживаю улыбку, расхохотался:

— На себя посмотри. Два года нам тут «горбатого» лепил! Так что — квиты!

Тут влез Иван Петрович:

— Гусев прав насчет «горбатого». Что решил, Илья: ответишь, кто ты, или дальше будем делать вид, что ничего не происходит?

Хм… а что, теперь действительно можно сделать вид, что ничего не произошло? Полным идиотом я не был, поэтому, тихонько вздохнув, начал говорить:

— Отвечу… Я — Лисов Илья Николаевич тысяча девятьсот семьдесят четвертого года рождения. Не судим, не женат. Не состоял. То есть в комсомоле был, но недолго… Он самоликвидировался, вместе со страной. Что еще? Занимаюсь бизнесом. Ну как по-вашему — нэпман. Но не крупный. Правда и не мелкий. Служил два года в армии — был командиром танкового взвода. Училища не заканчивал, а звание получил после окончания военной кафедры в институте. Соответственно образование — высшее. Отучился на геофизика. Правда, по специальности не работал. Немножечко побандитствовал. Зато потом это в деле помогало… Сюда попал, сам не знаю как. Яркий свет, голоса в голове, и я уже тут — в этом времени. Ну в общем и все. Если подробно рассказывать, то много времени займет…

Мужики слушали очень внимательно. При этом Колычев еще и кивал каким-то своим мыслям. А вот на предложении изложить поподробней меня остановил:

— Расскажешь, конечно. Но не здесь и не сейчас. Подожди минутку. После чего, подняв трубку телефона ВЧ связи, коротко бросил в нее:

— Товарища Михайлова… Товарищ Михайлов? Здравия желаю! Да… да, поговорил. Нет… но разговор пошел еще дальше. Да сам… Так точно, докладываю — объект «Странник», вариант — два… Нет, наш век — тысяча девятьсот семьдесят четвертого года рождения… Есть!

Глава 9

Кутаясь в тулуп, смотрел в окно, разглядывая барражирующие совсем рядом «яки» сопровождения. Обдумывать свою речь перед Верховным было лень. То есть не то чтобы лень, а просто занятие это считал бессмысленным. Года полтора назад я подобный разговор даже мысленно обкатывал, обдумывая его возможные нюансы и повороты, но с тех пор прошло много времени, за которое Главкома удалось узнать получше. А с этим знанием пришло понимание того, что со Сталиным никакие домашние заготовки не прокатят. Так что надежнее будет сплошной экспромт, тогда точно — врать не потянет. Мне сейчас на брехне погореть никак нельзя — игры закончились… Самое правильное в теперешней ситуации — просто дать отдых мозгам, а то они у меня и так за эти несколько часов чуть с роликов не съехали. Вместо речи представил вдруг, как в чулане скулит и скребется забытый всеми замерзший оберштурмбанфюрер, и хихикнул. Иван Петрович удивленно поднял бровь, но я только рукой махнул и опять уставился в окно.

М-да… первый раз за все время нахождения на фронте лечу днем. До этого все больше под покровом темноты передвигались, опасаясь немецких асов. Зато теперь небо от них почти очистили, и эти истребители прикрытия в основном простая подстраховка. Так что, как бы теперь ни повернулось, я все равно молодец. Сколько ни прикидывал, все время получалось, что счет сохраненным моим появлением жизням шел на миллионы. Даже если прямо сейчас в свое время вернусь, гордиться собой буду — до невозможности. Но вот теперь возвращаться вовсе не с руки. Можно сказать, новая жизнь только начинается!

Но как они меня… если, дай бог, дети будут — детям накажу, внуки — внукам. Крепко-накрепко накажу, чтобы воспринимали предков всерьез и не думали, что если они компьютера не видели, то от этого их можно тупыми считать. Скорее наоборот — это мы мельчаем. Когда Колычев меня обозвал «объект «Странник»» да еще и «вариант — два», я дар речи потерял. Когда наконец обрел, поинтересовался, почему — «два»? Что, помимо меня, у них еще подобные фигуранты присутствуют? Оказалось, все несколько проще — по какому-то хитрому предсказанию Мессинга мое появление ожидалось. Но это предсказание было настолько хитрым, что трактовать его можно было как хочешь. «Человек без имени, из другого мира»… нехило загнул? Причем Мессинг и сам толком или не мог, или не хотел сказать, что же имел в виду. Поэтому были разработаны несколько вариантов. И по первому варианту я вообще проходил как инопланетянин! Причем он был основным!! Этому сильно способствовала моя впоследствии куда-то пропавшая способность к регенерации. Но чем дальше, тем больше склонялись в пользу версии пришельца из будущего. Это уже — из моего поведения исходили. Была даже гипотеза, что в будущем существует такое лекарство, которое и способствует ускоренному заживлению. Типа прививки. Но постепенно ее действие заканчивалось, и, в конце концов, я становился нормальным человеком. Они даже в госпитале, после Богодухова, когда я, отходя от наркоза, бредил, все фиксировали. Тогда, помимо прочего, всех заинтересовало — что за «вертушки» я требовал для поддержки и какого Борю матом крыл?

Остальные варианты, как сказал командир, были совсем экзотические, и он их озвучивать не стал, а я не настаивал. Не до того было. Слишком уж все неожиданно произошло, поэтому и пребывал слегка не в себе. Единственно, что командир клятвенно сказал, а Серега подтвердил, с видом бывалого урки чиркнув себя по горлу и дотронувшись пальцем до зуба, что Пучков — не их подстава. И вообще, кроме них двоих, больше никто не знает об иновременном происхождении Ли-сова. Нет, был еще народ в нашем подразделении, в задачу которого входило докладывать обо всех моих шевелениях, но эти люди были не из разведгруппы. К моим ребятам с таким предложением даже не обращались, чтобы лишний раз не нагнетать обстановку. Тем более что после рейдов каждый писал отчет, поэтому целенаправленно грузить бойцов посчитали лишним. Я поверил на слово, хотя некоторые подозрения были насчет Балуева. Почему подозревал именно Тихона, даже сказать не могу, наверное — интуиция. Но он был только временно прикомандированным, поэтому будем считать, что отцы-командиры мне сказали правду.

Потом вспомнилось, с каким жадным интересом Колычев с Серегой меня расспрашивали про будущее. Иван Петрович после доклада «Михайлову»-Сталину тут же заказал самолет, но на аэродром сразу не поехали. Командиры у меня были мужики отчаянные и, плюнув на все условности и режим повышенной секретности, стали выяснять, что же нас ожидает в грядущем. Только минут через сорок полковник сильнейшим усилием воли взял себя в руки и, хлопнув по столу, приказал:

— Все! Хватит! Мы так до утра тебя слушать будем! Пора ехать…

Гусев попробовал канючить, но командир рявкнул и Сереге пришлось обломиться. Вспомнив поднятые домиком брови и удивленно-обиженные майорские глаза, я улыбнулся, а потом, понаблюдав за проплывающей внизу и во многих местах уже прикрытой снегом землей, незаметно для себя уснул…

* * *

Поправив натирающий шею жесткий, стоячий воротничок мундира и испытывая легкий мандраж, шагнул в предупредительно распахнутую дверь знакомого кабинета. Колычев остался в приемной, хотя я рассчитывал, что нас пригласят вместе. Но вот позвали только меня. Зайдя внутрь, опять испытал удивление. Берии там не было, и лишь один хозяин кабинета, стоя возле окна, издалека молча разглядывал вошедшего. Я, поздоровавшись, продолжал торчать возле дверей, так как не получил больше никаких указаний. Сталин же продолжал молчать. Потом наконец подойдя ближе, указал трубкой на место, приказав сесть. Что-то вождь не пылает радостью, оттого что все уже разрешилось. Казалось, он даже чем-то недоволен. А я, усевшись на стул с высокой спинкой, уставился перед собой. Хотя, возможно, именно в эти секунды и решалась дальнейшая судьба, особенного волнения не испытывал. Просто за последний день столько всего случилось, что, наверное, уже перегорел. Сталин у меня за спиной закончил мерить шагами комнату и наконец с сильным, внезапно прорезавшимся акцентом спросил:

— Почему вы могли позволить себе убийство члена Политбюро?

Я неторопливо встал, задвинул стул ближе к столу и, повернувшись все так же неторопливо, спокойно ответил:

— Потому что пока он был жив, я точно знал, кто запустит маховик развала страны, а также достаточно точную дату своей кончины. Теперь смерть, может, и приблизилась, но, не зная ее сроков, все равно чувствую себя гораздо лучше.

Верховный, подойдя ко мне вплотную и придавив взглядом желтых глаз, поинтересовался:

— А если Я вам назову эту дату, что вы будете делать?

После этого вопроса стало как-то не по себе, да и тон у него был очень многозначительный. Сейчас отвечу неправильно и как в песне — «Сегодня не увидеть мне зари, сегодня я в последний раз побрился». В том, что Виссарионыч может без дальнейших расспросов и вопреки всякой логике приказать шлепнуть бесценного пришельца из будущего, после этого взгляда сомнений не оставалось. Но вот что отвечать надо честно, чувствовал тоже. Этот зверюга малейшую фальшь тут же унюхает. И если поймет, что я хоть в чем-то душой покривил… Поэтому, пожав плечами, сказал:

— Наверное, ничего… Даже если и получится сбежать, то все равно это потеряет смысл, так как в одиночку изменить мир у меня не выйдет.

— Вам кажется, его надо менять?

Тон у Сталина несколько изменился, только вот непонятно, в какую сторону. Но то, что скользкую тему моей кончины он хоть на время сменил, не могло не радовать.

— Да, кажется.

— Что же в нем настолько плохого, что через… — Верховный на секунду задумался и продолжил: — …Через пятьдесят пять — шестьдесят лет вас не устраивает ваше настоящее?

— Вас, Иосиф Виссарионович, оно не устроит еще больше.

— Пф-ф!

Собеседник насмешливо раздул усы:

— Ты меня что, хочешь напугать?

— Какой мне смысл вас пугать? Если бы тогда все было нормально, то вы бы про меня и не узнали. Для чего мне появляться — вдруг что-нибудь нечаянно изменю к худшему? Но я появился, причем так, что…

Хотел сказать — хрен сотрешь, но вовремя поймал себя за язык. Хорошо, усатый на эту запинку не отреагировал. Ну во всяком случае сделал вид, что не заметил.

— А там вас что-то не устраивало? И что значат ваши слова про то, что Хрущев запустил механизм развала?

Во дает! Да если бы я встретился с пришельцем из будущего, то сразу начал бы выпытывать подробности и желательно в хронологическом порядке. А этот человек моими взглядами интересуется. Не что будет происходить, а что меня в этом происходящем устраивать не будет. С другой стороны, хорошо хоть про Хрущева он мимо ушей не пропустил, а то я волноваться начал. Подумает еще, что Лисов из шкурных интересов Никитку завалил, а мне этого совершенно не надо, да и чревато последствиями. Поэтому вздохнув, стал отвечать на первый вопрос:

— Значит, интересуетесь, что не устраивает? Не устраивает то, что моей страны больше нет. Что на ее останках сейчас живут в основном нищие люди. Закон практически не действует. Продается и покупается совершенно все. Медицины нет, образования нет, зато под видом приобщения к свободам идет активная пропаганда всех извращений, которые только возможны. Только в последние несколько лет появился правитель, который хоть чуть-чуть начал исправлять ситуацию. Но нет никакой гарантии, что с его уходом все не пойдет еще хуже. Тогда сегодняшние немцы, с их планом уничтожения всего двадцати пяти — тридцати миллионов человек, покажутся сопливыми толстовцами…

Сталин на эту речь отреагировал спокойно. Молча набил трубку, долго ее раскуривал и наконец спросил:

— Была еще одна война?

— Война?

Я сначала удивился этому вопросу, но потом, видно, напряжение беседы сказалось, сообразив, почему вообще меня спросили про войну, начал ржать. Вот здесь, прямо в кабинете у одного из самых страшных людей в истории, закатывался так, что даже слезы выступили. Успокоился только минуты через две.

— Война… не было никакой войны. Страну сдали правители. Верхушка коммунистическая. Сначала начал один — с очень правильными и хорошими лозунгами. И на партсъездах ему все очень активно аплодировали… Тогда весь телеэфир был этими съездами забит. А потом правитель поменьше так захотел власти, что под шумок скинул первого. И чтобы его самого тут же не скинули, просто распустил страну. Как первоклашек после урока.

Хруп. В руке у Верховного хрустнула трубка. Он аккуратно положил ее в пепельницу и, отряхнув руки, медленно спросил:

— И что, не нашлось ни одного человека, который бы мог это остановить? Ни одного из многих миллионов?

— Человека? Да откуда бы он взялся этот человек? Все, кто хоть чуть-чуть выделялись из общей массы и осмеливались на поступки, были уничтожены еще в ваши времена. Во всяком случае, так потом Хрущев говорил — мол, людоедский режим палача всех народов сильно ослабил страну и теперь надо начинать все с начала. Вот преодолеем последствия культа личности — будет вам коммунизм. Когда жрать стало совсем нечего, коммунизм решили отложить и объявили перестройку. Захотели устроить капитализм под руководством партии. Но силы слегка не рассчитали, и рыба, как обычно, начала гнить с головы. Каждый мало-мальски значимый партийный функционер тут же начал ковать деньги. Ну а за ним и остальные потянулись по мере возможности. Партия моментально стала непопулярна. Все первые, вторые, третьи и последующие секретари устроили шоу с выкидыванием партбилетов и заделались бизнесменами. Причем все поголовно — верующими. Церковь сразу приподнялась. Выбила себе льготы на ввоз спиртного из-за границы и тоже начала рубить свою копеечку. И ведь, блин, ничем не брезговали — казино освящали, машины крутые, только что не публичные дома. Хотя, может, и их тоже, только по телевизору этого не показывали… А человек… Никто коммунистам не верил ни на грош. Декларировать одно и делать другое, у них в плоть въелось. Поэтому все дружными колоннами пошли за демократами. Вот только они вообще оказались пятой колонной. Часть работала на западные страны, а часть была идеалистами с таким завихрением в мозгах, что лучше бы они были предателями. Тогда, может, и вреда от них вышло б меньше.

Я выдохся и, махнув рукой, замолк. Терзало смутное ощущение, что понесло меня куда-то не туда. На хрена, спрашивается, было про всех этих партийцев говорить и коммунистов обвинять? Можно ведь и по-другому сказать — помягче. А то сейчас взъярится Учитель Народов — я ведь и его попутно приплел, и писец.

Но, правда, думал про все это без особой боязни. Вовсе не из-за того, что особо смелый или сильно глупый, просто неожиданно навалилась какая-то тупая усталость. Думал-то, меня встретят, как обычно, с распростертыми объятиями, но разговор сразу пошел не туда, вот меня и нахлобучило. Да и курить хотелось страшно. Решив, что терять особо уже нечего, набрался наглости и попросил на это разрешения. Сталин только кивнул и, очередной раз пройдя по кабинету, вызвал Поскребышева. Бессменный секретарь через секунду появился в дверях, ожидая указаний.

— Там, в приемной, сидит товарищ Колычев. Извинитесь и скажите ему, что он может быть свободным. Я встречусь с ним завтра в десять утра. А вы прикажите принести нам чаю.

Уже обращаясь ко мне, поинтересовался:

— Может, товарищ Лисов, хочет чего-нибудь покрепче?

Мне бы сейчас, конечно, грамм сто не помешало, но, памятуя тот стакан, с которого все и началось, твердо отказался.

— Тогда чаю и что-нибудь к нему. Да, и отмените все встречи на сегодня…

Поскребышев, кивнув, испарился, а Верховный, дождавшись, когда принесут чай и печенье к нему, пригласил меня за стоящий в углу столик.

— Угощайтесь, Илья Ивано… Илья Николаевич, так ведь правильней будет?

— Так точно, товарищ Сталин!

— Вы угощайтесь, печенье у нас очень вкусное.

Потом он, помешивая сахар, несколько раз звякнул ложечкой о стакан и задумчиво, вроде даже не ко мне обращаясь, протянул:

— Значит, в том, что произойдет через полвека, потомки обвиняют меня и партию? Очень интересно… А вы лично как думаете?

Я, поняв, что наконец пошел серьезный разговор, без наездов и запугиваний, отложил печенюшку и ответил:

— Партию — однозначно правильно обвиняют. Деградировала она напрочь. И в лучшие времена не блистала — насмотрелся я на теперешних замполитов и партийных руководителей, а потом так и вообще… Насчет вас тоже был уверен, пока не узнал получше. Но теперь — сильно сомневаюсь. Слишком вы неоднозначная личность. Никогда ничего не делаете просто так. Единственно… Один вопрос можно? — Дождавшись кивка, продолжил: — Зачем вы опять начали «охоту на ведьм»? Неужели мало в тридцатых годах народа посадили? Вы же сами признали, что были не правы, и в сорок первом да сорок втором годах почти всех выпустили. А сейчас что, по новой начинается?

Сталин помолчал, вытащил из коробки папиросу и, закурив, посмотрел на меня усталым взглядом:

— Я знаю, что такое слухи. Но в данном случае они не соответствуют действительности. По пятьдесят восьмой статье за последние полгода было арестовано сорок два человека. И поверьте — они были арестованы за дело. Больше по политическим статьям людей не проходило. В основном сейчас арестовывают за саботаж. Это, конечно, серьезное обвинение, но если человек чего-то пообещал, то должен это сделать. А то есть некоторые — пыль в глаза пускают и думают, что мы забываем все… Если ты пообещал наладить выпуск продукции к сентябрю, то должен отвечать за свои слова и не надеяться на авось. Но если в сентябре нет изделия, то статья за саботаж для такого человека будет в самый раз. Зато другие будут давать реальные сроки и не станут вводить нас в заблуждение. А ведь именно с пустых обещаний и начинается деградация. Количество таких людей в ваши времена, наверное, превысило критическую отметку, вот вы и потеряли страну.

Я только затылок почесал на эту речь. М-да… И возразить особо нечего. Ведь пустобрех на пустобрехе сидел и брехуном погонял. Да и после развала Союза все осталось так же. Одни слова и никаких действий. Хотя, помимо этого, очень много других факторов было, из-за которых мы и впали в «дикий» капитализм. Так Верховному и ответил. Он на это поднял палец и, улыбаясь, выдал:

— Вот и расскажите нам об этих факторах. Я понимаю, вы далеко не все знаете, но как достаточно грамотный человек вы ведь делали свои выводы? Вообще расскажите о своей жизни поподробней. Начните с самого начала.

Это как с самого начала? Я даже подвис. Как там Высоцкий говорил — час зачатья я помню неточно… Но он хоть помнил, а я и не знал. Правда, чего именно добивается от меня Сталин, понял и поэтому начал именно сначала:

— Я, Лисов Илья Николаевич родился в тысяча девятьсот семьдесят четвертом году в семье профессионального военного. Страной после смещения Хрущева тогда правил Леонид Ильич Брежнев…

С Верховным общались до поздней ночи. Он интересовался всем. Да оно и понятно. Только вот интерес был своеобразным. И удивлялся председатель ГКО вовсе не в тех местах, на которые я рассчитывал. Например, на рассказ о том, что Гагарин первым полетел в космос, Виссарионыч только кивнул, но очень сильно поразился тому, что сыновья наших шишек не служат в армии. В отличие от моего времени, его дети, кроме Светланы, все погибли на фронте. Яков в августе сорок первого при отражении танкового прорыва, а Василий полгода назад. Был сбит, прикрывая наши «пешки».

Так что удивление Верховного было понятно. Когда он заострил внимание на этом моменте, я и сам понял, что если человек, занимающий руководящий пост, не желает, чтобы именно его сын выполнял свой долг перед Родиной, то этот человек, по умолчанию, плевать на нее хотел, какими бы словами при этом он ни прикрывался. Действительно, служи сыночки всех наших боссов в войсках, причем не в Арбатском округе, а куда пошлют, то и кормежка в армии была бы от пуза, и своеобычный армейский бардак уменьшился бы до невозможности. Ведь в любой момент грозный папа после письма сына смог бы надеть на кукан генерала, который силами бойцов решил построить себе дачу или который допускает, что прапора солдат обворовывают. Да и с дедовщиной бы покончили в два месяца. Но они своих детишек берегут и дальше ночного клуба не отпускают. А это значит что? Значит в критический момент ни папик, ни его дети, ни его семья не собираются оставаться в этой стране и сбегут, как только прижмет.

Еще Сталин не удивился тому, что один из новоназначенных руководителей госбезопасности, повизгивая от восторга, в знак «доброй воли» сдал американцам систему слежения в их посольстве. «Дядя Джо» только рукой махнул, сказав, что с этим человеком все и так понятно. Совершенно его не удивили и окружные армейские склады, полностью оставленные в Чечне. Отношение к ветеранам послевоенных локальных конфликтов заставило только ругнуться по-грузински, но не потрясло. Дефолт тоже не вызвал никаких особых эмоций. Упоминание про китайский капитализм под руководством компартии оставило равнодушным. Зато очень удивило хранение стабилизационного фонда в американских ценных бумагах. В общем, как ни странно, Виссарионыч удивлялся именно тому, что для нас казалось совершенно естественным.

А потом Сталин задал вопрос, которого я совершенно не ожидал: — Скажите, Илья Николаевич, как лично вы считаете, почему после моего ухода все так пошло? Ваше мнение насчет партии я уже понял, его озвучивать больше не надо, но ведь любая организация состоит из отдельных людей. Неужели уже сейчас не осталось государственников, которые могли бы продолжить начатое?

Офигеть… Ну, блин, он и вопросики подкидывает. И ведь наверняка у Верховного есть какие-то стратегические задумки по этому поводу. Зачем ему мое мнение сдалось? Но так как Сталин продолжал сверлить меня взглядом, то пришлось отвечать:

— Эээ… ммм… эээ…

Собеседник на эту глубокомысленную фразу прикурил папиросу и, неожиданно ухмыльнувшись, подбодрил:

— Я от вас не требую глобальных выводов, просто мне интересны ваши личные мысли. Они могут быть и неправильны, это не страшно, зато они будут только вашими. Так что прошу вас, говорите откровенно, не бойтесь…

Я кивнул, показывая, что понял, о чем он меня просит, потом, машинально схрупав печеньку с вазочки, собравшись с мыслями, ответил:

— Лично мне, кажется, что все дело в команде. Нет, у вас она, конечно, есть, другой вопрос, кто в нее входит. Вы сами — отличный руководитель, который тянет на себе все, но при этом своим авторитетом давит любую инициативу. Поэтому в вашей команде собрались исключительно исполнители. Отличные исполнители, ничего не скажешь, но никак не лидеры. Каждый в своей сфере достаточно властен, но они ПРИУЧЕНЫ подчиняться. Все потому, что вы, извините, конечно, другого лидера возле себя ни в коем случае не потерпите. А ведь человека, которому готов доверить дело всей жизни, просто так, на улице не найдешь. Его надо выращивать и воспитывать. Как цари со своими наследниками делали. Только им гораздо хуже приходилось: лепили из того, что есть, даже если тот наследник — дебил. А вам и карты в руки — можно выбирать самому, не оглядываясь на престолонаследие. Только вот вы этого в МОЕМ времени так и не сделали… А потом Политбюро сцепилось в борьбе за власть, с тех пор и пошло-поехало…

Верховный, пока я говорил, молча разглядывал подстаканник, и было непонятно, слушает ли он вообще. Но как оказалось, слушает, потому что только я замолк, собеседник поинтересовался:

— И кого ЛИЧНО ВЫ видите в роли… кхм… преемника?

Опаньки! А разговор-то опасным становится! Я просто физически почуял, что у Виссарионыча при словах о наследнике, как у волка, шерсть дыбом встала. Нет, внешне он остался таким же спокойным, только в воздухе повисло сильное напряжение. Черт! Верховный, похоже, во всем пытается найти заговор с целью своего свержения. Вот и меня, похоже, в чем-то подозревать начал. Надо его быстренько успокоить… Поэтому, пожав плечами, честно ответил:

— ЛИЧНО Я представления не имею. Ведь весь руководящий состав СССР после вашего гм… ухода остался прежним. Чем это закончилось, я уже говорил…

Ффух! Похоже, Главком убедился, что иновремянин не является проводником чьих-то интересов, и поэтому он совсем другим тоном спросил:

— А вот Лаврентий Павлович может быть таким преемником?

На это я опять пожал плечами и ответил, что Берию Хрущев расстрелял быстрее, чем он успел себя проявить. Судя по теперешней работе, генеральный комиссар — отличный хозяйственник, но вот каким будет руководителем, решить может только товарищ Сталин. Собеседнику, похоже, такой ответ понравился, и он опять резко сменил тему разговора, попросив более подробно рассказать о китайском варианте построения коммунно-капитализма. Я про китайцев в начале разговора упомянул, но тогда Верховный никак на мои слова не отреагировал, зато теперь начал задавать вопросы, на большую часть которых у меня даже не было ответа.

Почти никакого глубокой ночью меня отвезли домой. А с утра веселье началось по новой. Только вот не со Сталиным. Пришедшая машина отвезла не в Кремль и не на Лубянку, как можно было ожидать, а куда-то к черту на кулички. Я на окраинах Москвы не был, поэтому место так и не смог идентифицировать. Два очень вежливых полковника, в которых совершенно не наблюдалось военной выправки, зато присутствовали замашки профессиональных психологов, пригласили присесть в удобное кресло и — понеслось. Вопросы, уточняющие друг друга, следовали один за другим. Потом был перерыв на обед, и тщательный допрос, оформленный под беседу, пошел дальше.

Так продолжалось недели две. За это время я вспомнил, чего даже не знал, и чуть не помер от перенапряжения мозга. Поняв, что у меня при виде их ласковых физиономий начинает дергаться не только веко, но и вся щека, полковники сделали паузу. Один день я отсыпался и очухивался, а на второй пошел в ресторан, заарканил там одну из шалавистых завсегдатальниц и продрал ее так, что предтеча путан утром сбежала от меня, в ужасе оглядываясь. Глядя в окно, как она враскоряку идет по проспекту, хихикнул. Я, вернувшись после моего первого долгого рейда на лошади, точь-в-точь так же себя нес. Вот мужики тогда повеселились… Потом игривое настроение пропало. Вспомнив полковников, содрогнулся и решил подстраховаться хотя бы на сегодня. У меня в казенном пронумерованном шкафчике почти целая бутылка водки есть. Сейчас приму, и мучения на сегодня отложатся. Не успел всего чуть-чуть. Только вспомнил про пузырь, как в дверь постучали, и знакомый шофер пригласил к выходу. Биомать! Какой-то я рохля стал. Соображал бы быстрее — сегодня бы еще один день отдохнуть получилось. А так выходит — сам виноват.

В беседах прошла вся следующая неделя. Причем вопросы шли по кругу. Зараза! Они что — тупые или думают, им здесь лапшу вешают, и пытаются на вранье поймать? Дело кончилось тем, что я окончательно обалдел и укусил полковника постарше, обладавшего лицом доброго доктора Айболита, за палец. А не фиг у меня перед носом им водить. Тоже мне — гипнотизер хренов. Павел Андреевич, как звали укушенного, так удивился, что сначала даже не завопил. Потом, конечно, по-стенал немного, но попыток ввести меня в транс так и не оставил. Только в следующий раз он пользовался каким-то блестящим кружочком на шнурке. Но, по-моему, у него ничего не вышло. Во всяком случае, я этого не помню…

А еще через декаду все закончилось. Мне разрешили отдыхать, и подполковник ГБ Лисов моментально предался развратному загулу. Правда, на четвертый день мне это надоело и стало скучно. Ходить по ресторанам не хотелось. В кино тоже не тянуло. Смотреть на бодрую довоенную жизнь колхозников желания не было. «Волга-Волга» уже стояла поперек горла. «Трофейные» типа «Серенады Солнечной долины» и «Джорджа из Динки-джаза» тоже надоели. С большим удовольствием посмотрел только «Нового Гулливера», зато потом несколько дней в голове крутился фокстрот про «мою лилипуточку»…

Да еще и Селиванов, как назло, укатил в командировку. Поэтому я сидел на кухне и соображал, куда податься. В Кремль? Если туда сам попрусь — не поймут. В Госужас? Так что я там делать буду? Вряд ли Берия может сказать: спасибо за сотрудничество и езжайте, товарищ Лисов, в свое подразделение. Он без Сталина ничего сам не решает. То есть решает, конечно, вот только не мой вопрос. Да и вообще — неопределенность сильно прибивала. Выдоили меня почти досуха; и что дальше? Какие они шаги предпримут? Я, кстати, позавчера эксперимент провел. Погуляв в ресторации, сделал вид, что наклюкался, и ушел, не заплатив. То, что на выходе посетителя не отловили бравые официантки, говорит о том, что меня неустанно пасут. Сопровождающих я, правда, не увидел, но это только говорит о их высоком профессионализме. Так что даже задумай я сбежать — все равно не выйдет. Эхе-хех, грехи наши тяжкие… Сижу тут, как фикус в кадке, и гадаю: польют или выбросят? Да и по ребятам сильно соскучился. Мы ведь эти два года постоянно вместе были. Оставлял их максимум на неделю, а теперь, считай, месяц прошел. Зима уже вовсю началась…

* * *

Но сильно впасть в ипохондрию не дали. В субботу, часов в десять утра зазвонил телефон и меня предупредили о приходе машины. Наконец-то… Думаю, сегодня все решится. На этот раз для разнообразия повезли не в Кремль, а на дачу. Там, в большой комнате, ждали трое: Сталин, Берия и Колычев. Увидев Ивана Петровича, обрадовался ему как родному, только обниматься не кинулся. Командир, видно, тоже был рад встрече. Во всяком случае, стандартным приветствием не ограничился и руку пожал крепко. Это несколько меня успокоило. Почему-то в присутствии полковника я сразу почувствовал себя гораздо лучше. Наверное, привычное знание сработало, что Колычев своих в обиду не даст. И только потом заметил у него на погонах новую звезду. Ого! Нашему подпольному полковнику комиссара госбезопасности второго ранга дали! Так как присутствие всех этих вождей сильно стесняло, только и смог шепотом поздравить командира. Сталин дождался окончания проявления чувств и пригласил всех садиться. Потом сам поднялся и, жестом руки оставив нас сидеть на месте, как обычно, начал мотать километры по вощеному паркету. В конце концов остановился напротив меня и заговорил:

— Товарищ Лисов, мы с товарищами долго думали, что нам дальше делать. Лаврентий Павлович предлагал назначить вас старшим инструктором в один из центров подготовки терроргрупп. Разумеется, вы и дальше будете именно тем самым Лисовым, которого знают многие. В смысле — Ильей Ивановичем. Нам не надо, чтобы люди сомневались в психическом состоянии Героя Советского Союза. В этом предложении есть свои плюсы. Из вас, конечно, вытащили все, что только можно, только вопросы у нас все равно могут появиться. А там — работа по профилю: вы сможете передавать свой опыт молодым бойцам, но все время будете на виду, и нам будет спокойнее.

Я, выслушав это, чуть не подпрыгнул от радости. Есть! Не сажают под замок, а какую-никакую работу дают. Да пусть хоть инструктором, где пахать надо, как бобику, и выматываться физически до полного изумления. Хрен с ним, поработаю гуру — дальше видно будет. А насчет того, что вытащили все, так скажем, это ему только кажется… Несмотря на все старания полковников-профессионалов, я пару-другую козырей заначил. Нет, конечно, Лисов был искренен в своих показаниях и рассказах, но чуть-чуть не до конца. Просто подумал — не фиг все яйца в одну корзину складывать, а то я контроль над ситуацией потеряю бесповоротно и навсегда. А так еще можно будет потрепыхаться. Пока прокручивал эту мысль в голове, Виссарионыч продолжал удивлять предоставляемыми вариантами:

— Но ваш бывший командир думает, что, продолжая служить под его началом, вы принесете гораздо больше пользы. С таким патологическим везением вы сможете успешно продолжать выполнение самых сложных заданий.

Верховный ухмыльнулся, заметив, как на это предложение я не удержался и даже начал кивать ему. Конечно, оно мне понравилось гораздо больше. Вернуться обратно — что может быть лучше? Вокруг все свои, а то, что пули летают, так я два с половиной года под ними ходил. Привык даже. И теперь, без этого постоянного чувства опасности испытываю легкий дискомфорт. Единственно, насторожили слова про бывшего командира. Почему это Колычев стал мне бывшим? Или они решили первый вариант в жизнь воплотить? Тогда зачем душу травят?

Виссарионыч же, помолчав несколько секунд, неожиданно предложил:

— Поэтому я решил предоставить право выбора вам. Где бы вы сами хотели продолжить службу?

Ух ты! Какой он сегодня добрый! Но вот вопросы глупые задает. Если действительно предоставляют свободу выбора, то однозначно хочу к ребятам! Так и ответил. Только все трое собеседников отреагировали странно. Сталин хмыкнул, Колычев смущенно кашлянул, а Берия тот вообще чуть не прыснул от смеха. Интересно, что я такого смешного сказал? Но вождь не дал сильно задуматься над этим и объяснил причину:

— Вы нас не так поняли. Иван Петрович на фронт больше не вернется. Он в связи с новым назначением возглавит недавно созданное управление стратегических исследований. Предугадывая ваш вопрос, сразу скажу — на его месте останется комиссар ГБ Гусев. Так что решайте, товарищ Лисов, но знайте — на передовую мы вас уже не отпустим.

Вот блин… Я даже растерялся. Ведь губу уже раскатал, что пацанов своих увижу скоро, а оно вона как получается… Сереге, выходит, дали генеральское звание и назначили старшим спецгруппы. Теперь понятно, почему командира назвали бывшим, но все равно непонятно, как же меня раньше по немецким тылам шустрить отпускали. Если они с первого дня знали, что я не тот, за кого себя выдаю, то какая разница — инопланетянин или гость из будущего, один хрен — такого ценного кадра могли потерять в любой момент. Или сам бы сбежал, или пуля достала… Да мало ли на фронте случайностей? Эти мысли и изложил Верховному.

— Хм…

Сталин слегка замялся, но потом, видно что-то себе решив, обратился к Берии:

— Лаврентий Павлович, это ведь в основном ваша идея была, вот вы и расскажите.

Глава госбезопасности, повернувшись ко мне, на некоторое время задумался и потом начал:

— В мае сорокового года в этом кабинете один человек, которого звали Вольф Мессинг, рассказывал о будущем. Нет, он не был пришельцем из грядущего, но его предсказания имели очень высокий процент достоверности. Только с датой он ошибся, так же как и десятки наших разведчиков. По его словам, война должна была начаться в начале мая тысяча девятьсот сорок первого года. Правда, к этому времени у нас этих дат было много. И варьировались они начиная от весны сорокового до лета сорок третьего. Причем большинство из них были дезинформацией, запущенной в основном английской разведкой. Но я ушел в сторону… так вот, Мессинг сказал, что в самом начале войны мы узнаем о человеке без имени. Причем информация о нем дойдет до нас очень быстро и напрямую. Этот человек будет из другого мира, но при этом он решит воевать на нашей стороне. Его действия и информация, предоставляемая им, будут настолько значимы, что окажут очень сильное влияние на весь ход боевых действий. Только обращаться с этим человеком надо осторожно. Если хоть немного перегнуть палку, то он просто уйдет, и ничем удержать его не получится. Арест тоже ничего не даст. То есть при аресте в конечном итоге мы получим не информацию, а труп пришельца. Вы, наверное, помните нашу попытку?

Я кивнул. Ну еще бы не помнить! Только тогда я думал, что в Москве все на голову слегка больные, поэтому арестами людей встречают и ударом по печени провожают. А оказывается… Берия, словно читая мои мысли, продолжил:

— Да, это была проверка. И она подтвердила слова Мессинга. Причем я так думаю, что если бы арест был в другое время и в другом месте, он бы также не удался. В лучшем случае вы бы скрылись, а в худшем нам достался бы только труп «Странника». Но, скорее всего, произошел первый вариант. Вольф Григорьевич специально тогда заострил наше внимание на том факте, что если будет существовать хоть малейший процент того, что дела повернутся в нужную вам сторону, этот процент сработает. Кстати, пользуясь случаем, хочу спросить — вы всегда были таким удачливым?

От этих слов я даже растерялся. Вот уж никогда за собой особой везучести не замечал. Не то что в лотерею, в карты почти всегда проигрывал (если не мухлевал, конечно). Отчего у меня в этом времени такая пруха — сам удивляюсь. Что бы ни задумал, все происходит в лучшем виде. Не может же быть, чтобы инопланетяне, сунувшие меня сюда, могли на такую тонкую материю, как удача, воздействовать? Или могли?.. Надо будет эксперимент провести и в лотерею, если она здесь есть, сыграть. Можно, конечно, прикупить облигаций, но это лет десять выигрыша ждать надо, так что лучше лотерея. От мыслей о несусветных бабках отвлек блеск пенсне. Берия терпеливо ждал ответа на вопрос.

— Никак нет. Обычным человеком всегда был, пока к вам не попал. А здесь, действительно, сам удивляюсь, почему так выходит…

Лаврентий Павлович покачал головой и продолжил:

— Вот и мы удивляемся… Хотя Мессинг про вас много странного говорил. Над его словами, что вы не умрете до тех пор, пока не выполните то, для чего здесь оказались, по сию пору голову ломаем. Какая миссия у вас может быть?

Ну нехило! Я до этой секунды и не подозревал, что у меня помимо заморочек с попаданием в прошлое еще и задания существуют! Всегда считал, что загремел сюда случайно… За пару лет подробности разговора, происходящего в моей голове, конечно, стерлись, но точно помню, что зловредные инопланетяне совершенно не ожидали моего появления в том месте. Они даже переругались между собой, споря, что дальше делать с неожиданной помехой. А тут выясняется — без меня меня женили… Крайне заинтересовавшись этим вопросом, который может многое разъяснить, недоуменно пожал плечами:

— Так вы у Мессинга и спросите! Сам я даже не представляю, о чем речь!

Прежде чем отвечать, Берия бросил быстрый взгляд на Сталина. Тот кивнул, и Лаврентий Павлович, поправив пенсне, ошарашил ответом:

— Вольф Григорьевич исчез в ночь с двадцатого на двадцать первое июня сорок первого года. Вечером зашел в свою квартиру, но утром его там уже не было. Да-да! — Видя мое удивление, Берия ответил на невысказанный вопрос: — Он исчез приблизительно в то время, когда вы появились в нашем мире. Это еще одна загадка в череде многих…

Действительно, странно… Куда этого экстрасенса из своей хаты унесло? Хотя гораздо больше меня напрягла та часть фразы, где говорилось про смерть. Сейчас вот сделаю какую-нибудь мелочь и неожиданно для себя помру, так как выяснится, что эта мелочь и была моей миссией. Знать бы хоть, в чем она заключается, но с пропажей Мессинга данный вопрос зависает в воздухе. Хотя… Ошибся же этот самоисчезающий шаман насчет даты начала войны; может, и про таинственное задание тоже пургу промел? Будем надеяться, что это именно так, а то я и чихнуть лишний раз теперь опасаться буду. Верховный с минуту молча разглядывал мою задумчивую физиономию и наконец спросил:

— Так что вы решили, Илья Иванович? Или вам нужно время подумать?

— Никак нет! Прошу направить меня в группу генерал-полков… извините, комиссара государственной безопасности первого ранга Колычева!

— Хорошо, я так и думал… Вы можете быть свободны.

Когда я уже встал, он добавил:

— Скажите охране, чтобы вас довезли до дома.

Это он вовремя сказал, а то я уже начал голову ломать, как до Москвы добираться. Но прежде чем уйти, решился на маленький эксперимент. Стоя возле стола, полез в нагрудный карман и, достав «корочку» порученца, выложил ее перед собой. Виссарионыч молча наблюдал за моими действиями. В глазах вроде даже одобрение мелькнуло. М-да… похоже, эксперимент не удался и дальше продолжать пользоваться такой мощной ксивой мне не светит. С сожалением в последний раз глянув на красную книжечку, козырнул:

— Разрешите идти?

Но Сталин повел себя совершенно неожиданно. Хмуро посмотрел на меня, на стол, потом опять на меня и выдал:

— Товарищ подполковник, от ЭТОЙ должности вас никто не освобождал. Заберите документ, и, я надеюсь, в дальнейшем товарищ Колычев сможет вам наконец привить понятия армейской дисциплины!

Командир, вскочив со своего места, сделал мне страшные глаза и коротко ответил:

— Так точно, товарищ Сталин! Я эту фронтовую вольницу из него за два дня выбью!

А я на всякий случай, задрав подбородок, рявкнул:

— Виноват!

Верховный, неопределенно хмыкнув на эти обещания и покаяния, ничего не сказал, лишь жестом разрешил мне уходить.

* * *

Стоя на крыльце в ожидании машины, с удовольствием вдохнул свежий морозный воздух. Я, конечно, не знаю, чем буду заниматься в этом Управлении Стратегических Исследований, но в том, что там скучать не придется — уверен наверняка! А если учесть, что Лисов не заперт в комфортабельной камере и не пущен в распыл после всех откровений, то жизнь вообще становится прекрасной и удивительной. Хотя лично мне кажется, что усатый Вождь подозревает о недостаточной откровенности пришельца. Это по его интонациям и взглядам можно было понять. Только вот, исходя из каких-то своих интересов, он мне опять полную свободу действий дал. Не зря же «корочку» порученца приказал оставить. Да и хрен с ним! Что у Сталина на уме, все равно не понять, поэтому буду просто жить дальше!

Глава 10

Может, морду кому-нибудь набить? Или опять наших пугливых аналитиков на понт взять? Нет, морды бить не интересно, да и некому. Тут все или «ботаники», или нормальные мужики, но не моего класса. Я уже предложил создать группу силовой поддержки с собою во главе, но этот вопрос еще находится в стадии рассмотрения. Так что со спарринг-партнерами пока туго. А на понт брать опасно… Я с этими полугражданскими очкариками уже пошутил один раз. На той неделе объявил им, что в целях повышения боевой выучки завтра мы едем на полигон. А так как, разделившись на две команды, играть будем всерьез, то каждый седьмой патрон в рожке будет боевым. Поэтому дружески посоветовал получить у завхоза бронежилеты. Причем лучше прямо сейчас, а то на всех может не хватить. Кто же знал, что они идиоты и воспримут меня всерьез? Ломанулись так, что Захарыча чуть в землю не втоптали. И напрасно он твердил, что бронежилетов у нас нет… Аналитики, они на то и аналитики, что, сразу просчитав общую вероятность получения пули, впав в панику, хилыми ручками начали хватать крепкого завхоза за горло. Я сначала веселился, глядя, как «ботаники» наседают на Захарыча, словно бандерлоги на Балу, но потом, убоявшись последствий, полез с разъяснениями. Только было уже поздно… Дело дошло до комиссара второго ранга, и уже через полчаса возмутитель спокойствия стоял у него в кабинете. Колычев минут пять вертелся передо мной на пупе, а потом перешел от слов к делу. В общем, когда вышел от него, чувствовал себя как та ресторанная профурсетка. Так что ну их на фиг, этих умников высоколобых…

Тоскливо вспоминая невинные фронтовые забавы, которые мы проворачивали с мужиками из спецгруппы, с ненавистью покосился на несколько папок, лежащих на столе. Зачем их мне всучили — непонятно… Точно знаю, что именно этим делом аж пятеро мастистых то ли профессоров, то ли доцентов занимаются. И это не считая шушеры поменьше. Так нет же — командир персонально озадачил. На следующий день после грандиозного втыка вызвал и вручил эти папки. Наверное, в виде наказания… Я-то думал, там будет что-нибудь типа общих рекомендаций по ведению боевых действий малыми группами в тылу противника. Рассчитывал, что все методички, существующие на эту тему, надо будет обработать и свести в одну. Ну типа работа по профилю. Щаз! Прочтя титульный лист, я вначале ни слова не понял, но, поняв, офигел и сразу побежал разбираться.

Только вот гэбэшный комиссар, помимо звания с шикарным кабинетом, обзавелся еще и секретарем. Новоиспеченный секретарь, который в миру звался Василий Кружилин, кроме чувства юмора и майорского звания, обладал еще и двумя орденами Красной Звезды. А две золотые и одна красная полоски за ранения моментально заставили учуять в нем близкого по духу человека. Проще говоря, с Кружилиным еще не скентовались, но принюхивались друг к другу вполне доброжелательно. Поэтому я, заскочив в приемную, на ходу приветливо кивнув майору, уже намылился было к двери. Только до нее не дошел — Вася встал насмерть и, поймав меня за пуговицу кителя, популярно объяснил, что Иван Петрович, дескать, ожидал моего прихода, но пускать запретил, поэтому топайте, товарищ подполковник, обратно на свое рабочее место. Другого бы покрыл матом и все равно прорвался к Колычеву, но с боевым секретарем спорить постеснялся и, бурча под нос, ушел вникать в эти долбаные документы.

Правда, ругался я не просто так. Титульный лист гласил: «Предполагаемые сложности и проблемы при создании на территории, контролируемой Британским мандатом, Палестины просоветского еврейского государства».

Ну где я и где евреи?! Евреев в основном видел только в виде комиссаров, прорабов да деятелей искусства. Это здесь. А в своем времени только в виде олигархов по телевизору. Других подвидов в нашем городе просто не водилось. Причем что комиссары, что олигархи добрых чувств во мне категорически не вызывали. Хоть и евреи они какие-то липовые были. Об стенку лбами при чтении молитв не бились, круглых черных шапочек не носили и кровь христианских младенцев, во всяком случае на людях, не пили. Хотя про комиссаров я не уверен… Им, по-моему, без разницы, чью кровь пить.

Настоящего, цельного и неподдельного еврея я первый раз в жизни увидел в прошлый приезд в Москву. Мне тогда Селиванов город показывал, и тут навстречу чапает некто в черном. Черные ботинки, черные брюки, черное пальто и в довершение всего — черная широкополая шляпа. Я только и смог, что пихнуть в бок Игоря и потрясенно сказать:

— Смотри — Зорро!

Но потом, разглядев висящие по бокам длинной физиономии Зорро витые косички, понял, что данный кадр к легендарному мексиканскому герою никакого отношения не имеет…

Да еще на фронте сдружился с командиром разведроты из бригады морской пехоты Димкой Киновичем. Пацан — классный! Оторви да выбрось. И смелости отчаянной, и в то же время мозги на месте. А о дополнительных качествах говорит тот факт, что он лично грозил пистолетом замполиту 117-го полка, когда тот, угробив один батальон, решил пустить по его стопам и второй. Кстати, именно тогда мы и познакомились. СМЕРШевцы взяли замполита за жабры, а разъяренный Кинович кричал ему вслед, что таким прендегастам еще в детстве обрезание надо делать по самые уши. Я тогда у ротного поинтересовался, как замполиту, носящему гордую фамилию Ястребов, могли делать обрезание, или это просто пожелание обозленного Киновича? Димка популярно объяснил, что Ястребов в натуре совсем не Ястребов, а вовсе даже Шмуельсон.

— Мало того что этот шлимазл фамилию сменил, отца родного стесняясь, так еще и последней сукой себя перед людьми выставляет! У, морда жидовская!

Я только хихикнул на этот крик души, заметив, что у самого Киновича профиль далеко не греческий. Ротный нахмурился и ответил:

— Ты, капитан, жидов с евреями не путай! Из-за таких сволочей, как этот Шмуельсон, нормальные люди к нам херово и относятся! Я за Родину уже две дырки в шкуре имею да три ордена, а этот выкрест на нашей крови себе карьеру делал…

Потом в разных ситуациях мы еще несколько раз сталкивались с Димкой и, только общаясь с ним, я понял, почему в мое время горстка евреев как хочет имеет толпу арабов. Если таких, как Кинович, у них хоть пара дивизий есть, то Арафату точно ничего не светит…

Были еще, правда, у евреев какие-то таинственные, зловредные сионисты. Которые помимо всего мира захватили газеты, радио и телеграф, а теперь активно влияют на гоев. Кстати, если встречу сиониста, точно морду начищу до неузнаваемости хотя бы за то, что слово гой вызывает во мне неприятные ассоциации с геем. Про сионистов меня в свое время просветил крымский «язык» фон Браун. Таких страшилок понарассказывал, что я охренел. Но после прикинул, что мнение у этого фрица несколько однобокое, вот только даже если половина тех кошмаров, что он рассказывал, правда, то весь мир давно является филиалом еще не созданного Израиля.

Хотя это все, конечно, лирика. Какие сложности могут возникнуть при создании Израиля, я не представлял, зато достаточно хорошо помнил, какие проблемы у нас пошли ПОСЛЕ его создания. Хитропопые дети израилевы, получив себе историческую родину, моментально показали благодетелям ту самую, обрезанную часть своего организма и скачками понеслись в сторону Америки. То есть вместо надежного форпоста на Ближнем Востоке СССР заимел себе потенциального противника. Почему именно так произошло, я не знал, слышал только, что там вовсю себя проявили те самые сионисты, которые всегда были себе на уме и человеколюбием вовсе не страдали. Кстати, если слова Брауна хоть на четверть правда, то эсэсовцы из карательных отрядов по сравнению с еврейскими националистами просто дети малые и могут только нервно курить в сторонке…

Вопрос меня неожиданно заинтересовал. В смысле не проблемы создания, а методы удержания еврейского государства под крылом Союза. Взяв карандаш и чистый лист бумаги, начал по пунктам составлять план. Так… Для этого, во-первых, надо, чтобы выходцев из СССР там сразу было гораздо больше. Потом их надо защищать от обозленных вторжением арабов и говнистых англичан, которые этих самых арабов и науськивали. В-третьих, надо жестко пресекать все попытки национализма. Причем максимально жестко, так чтобы у сионистов была четкая взаимосвязь между терактом и развешиванием их лидеров на фонарных столбах.

Параллельно с этим, помимо еврейской армии, создать несколько крупных баз войск союзника для помощи этой армии. Со сроком договора на 99 лет. Роль союзника я однозначно отводил СССР. Причем любое нарушение договора так оговорить финансово, чтобы и речи о его досрочном прекращении не возникало. И самое главное, никаких его отмен «в знак доброй воли», что так любили делать советские правители. И с территорией тоже не скупиться. Раз пошла такая пьянка и все равно воевать в тех местах придется, так почему бы не отхватить под шумок какой-нибудь небольшой нефтеносный район? Там ведь куда ни ткни — везде нефть. Конечно, кроме современного Израиля. Моисей, наверное, в гробу извертелся и все локти себе обкусал. Надо же было сорок лет таскать за собой толпу евреев и в самом нефтеносном районе мира выбрать именно то место, где ею и не пахнет. Поэтому, однозначно, территорию страны обетованной надо слегка расширить…

Глянув на листок, где я набрасывал эти пункты, сразу задумался над первым. М-да… ну и как, спрашивается, сделать, чтобы евреи из Союза массово рванули на необустроенную новую родину? Какой дурак кинет квартиру в Москве или Казани и попрется в чисто поле начинать новую жизнь? Из сожженного Минска или Львова те, кто остались в живых, может, и поедут, только это тоже вопрос. Причем надо ни в коем случае не депортировать, а чтобы сами ехали и желательно с песнями. Хм… ладно, сначала туда едет армия. Тысяч десять, таких как Кинович, поедут легко. В смысле если Родина сказала надо, то солдат ответит — есть! Это и будет костяком армии. С ними, само собой, поедут семьи. Причем добровольно. Кто же сына, отца, брата, нужное подчеркнуть, одного оставит? Еще какое-то количество обычных людей тоже поедет. Многие хотят иметь такое место на земле, которое можно назвать домом и где, по умолчанию, не будет погромов. Прикинул, сколько может получиться, и вздохнул. Тысяч восемьдесят, сто…

Черт… маловато будет. Как можно «мягко» убедить остальных? Я погрыз карандаш, потом покурил и опять уставился на листок. Мыслей не было никаких. Еще и трофейный «телефункен», отвлекая, что-то бубнил в углу про очередные достижения советской культуры. Я обычно джаз слушаю, но тут перестроил, чтобы сводку услышать, да забыл обратно колесико перекрутить. Присев перед бандурой приемника, уже взялся за ручку, как вдруг неожиданно озарило. Пропаганда! Я-то в свое время привык, что люди к любой пропаганде, начиная от рекламы и заканчивая планами правительства, относятся крайне скептически. Но сейчас ведь народ ей верит! Так, так, так…

Плюхнувшись за стол, начал писать дальше. Значит, во всех газетах и выпусках радионовостей должны постоянно говорить о героическом еврейском народе и помогающем им небольшом контингенте советских войск, изнывающих под ударами разных ваххабитов, науськиваемых английским империализмом. Стоп… ваххабиты не из этой оперы. Ну да ладно, после разберемся, под чьими ударами они изнывают. Так вот, главный упор на героическое сопротивление. C драматическими примерами и душераздирающими фактами. Чтобы мальчишки начали бредить Израилем, а общественное мнение складывалось так, что к нежелающему уезжать могли подойти и спросить — как ты так можешь? Я, русский, еду туда добровольцем, а ты, еврей, не хочешь защищать свою страну? Ты что — трус?

Так что при нормально поставленной пропаганде советское большинство в тех местах обеспечить можно. Кстати, если так все пойдет, то и дела врачей и послевоенной волны антисемитизма можно будет избежать. Хотя бы потому, что практически не останется тех, против кого эту волну гнать можно. Угу… Теперь про сионистов. Давить их надо жестко. Объявить вне закона, так же как нацистов, и преследовать, где только возможно. Достав очередной лист, задумался над планом изведения еврейских националистов в ноль…

Всю неделю просидел над своими листочками, черкая и перечеркивая. Несколько раз бегал за консультацией к «высоколобым». Те к визитам поначалу отнеслись очень настороженно, но потом, поняв, что шутки с моей стороны на время отменяются, стали давать толковые советы. Кстати, от них с огромным удивлением узнал, что сионизм не совсем то, что я думал. Это не только и не столько еврейский национализм, сколько движение за возвращение на историческую родину. Вот те, кто любыми способами, вплоть до уничтожения несогласных, призывают евреев всего мира рвануть на ПМЖ поближе к горе Сион, и есть сионисты.

Обалдеть… Это как же получается — я теперь тоже сионист? Ведь на пару с отделом «Ближний Восток» железным пинком и недрогнувшей рукой планирую запихнуть всех иудеев на историческую родину. Во бли-и-н. Кстати, получается, в этом отделе тоже сплошные сионисты сидят. А по виду и не скажешь… От такой мысли почувствовал полный душевный раздрай и, глядя в стеклянную дверцу шкафа на свое отражение по примеру героя «Ширли-мырли», мысленно примерил на себя черную еврейскую шапочку. Воображение у меня хорошее, поэтому от представленного передернулся всем телом и быстренько сбежал в маленький спортзал, который располагался возле автомобильных боксов. Попинав часа два грушу, сумел отвлечься от отождествления себя с еврейскими нацистами и смог вернуться к рабочим выкладкам.

А в понедельник, прихватив раздутую папку, торжественно поперся к Колычеву. Вася при виде меня вытаращил глаза и уставился на трубку телефона, которую держал в руке.

— Ты что — мысли на расстоянии читаешь? Я только сейчас тебе звонить хотел. Тебя товарищ комиссар госбезопасности второго ранга вызывает.

Ага! Соскучился Иван Петрович! А может, просто испугался. Лисов ведь целую неделю себя никак не проявлял. Вот он и насторожился, очередного фортеля ожидаючи. Стукнув пару раз в массивную дубовую дверь и не дожидаясь ответа, вошел в кабинет.

— Здравия желаю, товарищ полковник! Ой! Извините, товарищ генерал-полковник!

Это я так фрондерствовал с обращением, стараясь наедине называть командира армейским, а не гэбэшным званием. Хотя он и не возражал особо, тем более что с нового года все эти ранги будут упраздняться и приводиться в соответствие обычным воинским званиям. Колычев, который стоял возле огромной, во всю стену карты мира, обернулся и, увидев меня, заулыбался:

— О, Илья, что-то я давно о тебе не слышал. Признавайся, чего затихарился? Опять что-нибудь беззаконное готовишь?

Я на эти слова даже слегка обиделся. Пашешь тут, как конь, а тебя в каверзах подозревают… Поэтому улыбаться в ответ не стал, а положив папку на стол, хмуро сказал:

— Никак нет! Работал по вашему заданию. Вот, можете ознакомиться с результатами.

Командир, подойдя ближе, развязал тесемочки и, начав читать, только удивленно хмыкнул. Пробежав несколько страниц, глянул на меня, сказав:

— Молодец, товарищ подполковник! Очень хорошо! Но я с этим позже ознакомлюсь, а сейчас вызвал тебя по другому поводу. Ты помнишь, в сорок втором, в Крыму, немецкого танкиста пытался завербовать? Я тогда еще сказал, что более худшей попытки и представить себе трудно…

Ха! Еще бы не помнить. Я этого наивного «африканца» в расход не пустил чисто из жалости. Уж очень он не от мира сего был, несмотря на Железный крест на пузе. Немчик, в Африке, воюя с англичанами, вовсю из себя рыцаря изображал и, приехав в отпуск к брату на Восточный фронт, полностью охренел от увиденного. Да и по-русски этот потомок Гогенштауфенов болтал достаточно свободно. Вот мы с ним сначала пообщались, а потом у меня рука не поднялась его резать. Я сделал вид, что его вербанул, он сделал вид, что согласился с вербовкой, и мы разбежались. Поэтому, пожав плечами, ответил:

— Конечно, помню. А что, неужели эта царская морда на связь вышла?

— Гельмут фон Браун, или, как ты выразился, «царская морда», на связь вышел почти два месяца назад — еще в середине октября.

— Во как! А мне почему не сказали?

Колычев на глупый вопрос даже отвечать не стал и продолжил:

— За это время очень многое изменилось. Если вначале он выступал от небольшой группы своих друзей и родственников, то теперь через него на нас вышли очень серьезные люди. Несколько ведущих промышленников и часть генералитета Германии. На прошлой неделе, как ты знаешь, наши войска перешли границу СССР уже на всем ее протяжении. Блокирование Румынии и вывод ее из войны — дело даже не месяцев, а недель. Финляндия также собирается подписать с нами договор. Видно, все это немцев сильно подстегнуло к форсированию переговоров. Но фон Браун настаивает на присутствии в переговорном процессе некого «Колдуна», с которого у него все и началось. Браун к сегодняшнему дню обладает уже достаточным весом, так что проигнорировать его просьбу мы не можем.

Иван Петрович прошелся по кабинету и наконец, выложив пачку папирос на стол, предложил садиться. Закурив, он некоторое время молча смотрел на меня, а потом раздраженно спросил:

— Что ты ему тогда такого наплел, отчего этот аристократ к тебе как к пророку относится? И остальные с его легкой руки тоже… Мы бы, конечно, могли проигнорировать и эту просьбу, да и вообще переговоры, но в случае их удачного завершения речь пойдет о сохранении жизней сотен тысяч, если не миллионов наших солдат.

Фигассе! Вот это номер! Слегка обалдев от этих цифр, поинтересовался:

— А о чем переговоры?

— Они готовы в случае их удачного завершения самостоятельно убрать Гитлера и его верхушку. А также вести предварительный разговор об условиях капитуляции Германии. Вот так вот… Так что ты тогда сказал этому танкисту?

— Ничего особенного. Чуть-чуть предсказал будущее его страны и еще немного приврал при этом. Да я уже не помню точно! Сколько времени прошло!

Колычев катнул желваками и очень убедительно сказал:

— Придется все вспомнить. И желательно дословно. От этого слишком многое зависит.

И я, почесав начавший обрастать затылок, стал вспоминать, что же тогда буровил слегка помятому «языку».

* * *

— Прощайте, скалистые горы, на подвиг отчизна зовет! Мы вышли в открытое море, мать его! В суровый и дальний поход…

— Бе-е-е!

Крепко держась за поручни «Звезды Дамаска», я, опасно свешиваясь за борт, активно стравливал в серо-свинцовые волны остатки обеда. А ведь вначале себя как огурчик чувствовал. Что вчера вечером, что сегодня утром… Наверное, обеденная баранина была несвежая. Точно! При воспоминании о жирном, пахучем мясе, нырнул за поручни так, что стоявший рядом и страхующий занемогшего переговорщика Олег Михеев из группы сопровождения попытался ухватить меня за шиворот и спасти от падения в Средиземное море. Я только ногой дрыгнул, показывая, что выпадать не намерен, но и помехи в таком важном деле, как «травля», не потерплю.

М-да… Всего через час после обеда многоопытный Санин, видя мою зеленую физиономию, посоветовал выйти на палубу и подышать воздухом.

— Лучше, конечно, песни петь во все горло, это очень помогает при морской болезни. Только сам понимаешь, по-русски петь тут не рекомендуется. Да и по-немецки тоже… Поэтому просто глубоко дыши.

Сам Артем Сергеевич, крепкий мужчина лет пятидесяти, с внешностью английского лорда, на качку никак не реагировал. Свежепобритый и пахнущий одеколоном, глава советской тайной делегации вообще производил впечатление человека, который и в открытом космосе без скафандра будет чувствовать себя комфортно. Я с дипломатами такого ранга еще не сталкивался, но уже через час общения с Саниным готов был ходить за ним хвостиком и ловить каждое слово. Во где умнейший мужик! По-моему, нет таких вещей, которых он не знает и не может квалифицированно о них рассказать. В общем, восхищение Советским дипломатическим корпусом в лице Санина, у меня просто зашкаливало. Чувствовалось, что этот человек фрицами на переговорах будет вертеть, как захочет. Особенно когда каждое его слово подкреплено танковыми армиями, неудержимой волной накатывающими к границам Третьего рейха. Поэтому, безропотно последовав совету старшего товарища, я выперся на палубу и начал там дышать. Да что там дышать! Я даже беззвучно пел, широко раскрывая рот. Сначала вроде даже помогло, вот только неожиданное воспоминание о вареной баранине свело все усилия на нет. Хорошо, успел себя до поручней донести, не расплескав. А ведь как романтично все начиналось…

Высшее командование, взвесив все за и против, все-таки решилось выпустить меня во Францию для переговоров. Разумеется, не на первых ролях. И даже не на вторых… Все беседы должен был вести Санин с помощником. Моя же миссия была, как у Кисы Воробьянинова во время создания «союза меча и орала» — вовремя шевелить бровями и надувать щеки. Нет, и меня, конечно, накачали по самое «не могу» возможными вариантами вопросов и ответов, только активное участие Лисова в переговорном процессе все равно не планировалось.

По словам Колычева, Сталин, узнав, что именно я говорил фон Брауну и на что немцы теперь рассчитывают, долго ругался по-грузински. Но потом успокоился и стал соображать, что можно сделать в такой ситуации. В конце концов даже повеселел и к тому времени, когда меня вызвали к Главкому, уже составил план действий. От Лисова в данном случае требовалось многозначительно молчать в тряпочку и только подтверждать свои ранее сказанные слова о зверствах англичан и французов. А также о том, что Германия, несмотря на все, что натворила на территории Союза, может восприниматься в дальнейшем как партнер. Разумеется, после соблюдения всех условий договора, который им озвучит глава миссии.

Несколько дней с Берией и Иваном Петровичем разбирали, что и как я буду говорить, если спросят. А потом, уже в Кремле меня представили главе советской делегации Санину. Высокий, худощавый, в отлично сидящем костюме он производил сильное впечатление. Во всяком случае, таких франтов в этом времени я еще не видел. Глядя на него, сразу представлялись графы, сэры, званые балы, светские рауты и высочайшие приемы. Но Верховный к этому «графосэру» относился весьма уважительно и через полчаса разговора я понял, почему. Артем Сергеевич уверенно оперировал цифрами, фактами, событиями и прогнозами. Причем без всяких шпаргалок. Было видно, что человек действительно знает, о чем говорит. В общем, Санин мне понравился.

А после разговора в Кремле я был отвезен в спецчасть ХозУ при НКИДе. Там сухопарая строгая дама, глядя на которую можно было с уверенностью сказать — «из бывших», подобрав мне штатскую одежду, в темпе начала обучать основам приличного поведения и политеса. Потерпев минут двадцать, я в конце концов не выдержал:

— Мадам, не надо думать, что я буду ковыряться в носу и отрыгивать за столом. Да и званых обедов там тоже не намечается. А в какой руке держать нож или вилку, знаю с детства. Поверьте — не от сохи к вам попал. Так что эту часть можно пропустить.

Дама, приняв слова к сведению, посмотрела на меня уже другими глазами. Я в ответ на этот взгляд, встав по стойке смирно, в стиле белогвардейских офицеров щелкнул каблуками и коротко наклонил голову. Она усмехнулась, чему-то вздохнула и перешла к шмоткам. Вот тут мы с ней и поспорили.

— Какой ужас, товарищ Лисов, как вы завязали галстук? Это что за неимоверная длина?! Дайте я перевяжу.

Посмотрев, что получилось после перевязки, только скривился. Возможно, это, конечно, и модно, но носить галстук шириной с хорошую портянку и заканчивающийся на ладонь выше пупа, мне было в падлу. Поэтому, сдернув этот кошмар, я, как можно мягче, но убедительно сказал:

— Таисия Львовна, дайте мне самый узкий и длинный из всех ваших галстуков. И костюм, если можно, поменяйте. Я и так не березка, а в этом двубортном вообще смотрюсь как тяжелый танк.

Дама начала вякать, но когда я, перемерив кучу шмотья, уже устал и был готов согласиться с ее доводами, неожиданно прекратила издевательства. Отойдя от меня шага на четыре, прищурилась и с удивлением произнесла:

— Очень необычную вы подборку сделали. Непонятно как, но все сочетается друг с другом. Чувствуется даже какой-то стиль…

А я просто попробовал одеться максимально приближенно к тому, как это было принято в моем времени. Только галстуком Таисия Львовна опять осталась недовольна. Смирившись с длиной, она была не удовлетворена способом ношения:

— Илья Иванович, с ослабленным узлом и расстегнутой верхней пуговицей вы, извините, смотритесь — как шаромыжник. Так что, пожалуйста, исправьте это…

Потом, склонив голову набок, улыбнулась:

— Ну вот видите — очень приятный молодой человек. Теперь давайте займемся верхней одеждой.

От этих слов я обессиленно плюхнулся на стул, но деваться было некуда и пришлось продолжать мучения дальше…

* * *

До Нового года оставалось меньше двух недель, когда вся наша команда загрузилась в самолет и двинула в сторону Ирана. В Тегеране была еще одна пересадка, и почти через сутки пути, в Бейруте, мы сели на пароход, идущий до Марселя. По пути несколько раз меняли документы и теперь представляли собой группу коммерсантов из Парагвая. На каком языке там народ изъясняется, я даже боюсь предположить, поэтому на людях старались молчать или говорить по-английски. Английский я знал достаточно хорошо, хотя, как сейчас выяснилось, уже хуже, чем немецкий. На языке противника, который выучил за эти два с половиной года войны, лопотал достаточно бодро и даже, как говорил Гусев, прослеживался легкий силезский акцент. Откуда он у меня взялся, ума не приложу, но попади я сейчас в немецкий госпиталь, совсем уж контуженного из себя мог не корчить. Хотя с другой стороны, тот же Серега после упоминания об акценте уточнил, что некоторые фразы я строю очень хорошо и правильно, а в некоторых случаях меня почти невозможно понять. То есть сам считаю, что шпарю высоким слогом, но собеседник, знающий язык, внутренне ухохатывается, слушая мои изыски. Правда, я от этого не сильно расстроился — стихов на языке Гете мне не писать, а непонимающему противнику всегда могу вбить свою точку зрения рукояткой пистолета по башке.

…Все. От обеда, похоже, избавился окончательно. Мутило еще достаточно сильно, но, смачно сплюнув последний раз в мировой океан, решил вернуться в каюту, так как устал от этой рыгачки основательно. Подняв воротник пальто, пошел вдоль длинного бокового прохода на палубе, по пути старательно обходя таких же, как и я, бедолаг, перегнувшихся за леера и тщетно взывающих к Ихтиандру. Когда пришел в каюту, неожиданно отпустило и, немного повошкавшись на узенькой койке, получилось уснуть.

* * *

А наутро наша замызганная лайба, гордо претендующая на звание парохода, уже входила в порт Марселя. Волнение на море успокоилось, и теперь, по мере приближения к берегу, все сильнее чувствовался запах мазута и рыбы. Чайки мерзко орали, проносясь над самой головой, и Санин, бросив взгляд на небо, посоветовал встать под навес. Там уже кучковались какие-то арабы в европейских одеждах и европейцы уголовного вида, в намотанных на шею куфиях. Тоже, видать, опытные — не в первый раз тут появляются, вот и расположились в укрытии. А человек десять французов показали себя полными лохами и, не спрятавшись в укрытие, подверглись прицельной бомбардировке со стороны чаек. Лягушатники и так галдели, как макаки, но тут вообще начали вопить что-то матерное в полный голос и моментально разбежались по каютам — чиститься. Некоторые фразы, возносимые гордыми галлами морским птичкам, мне и так были понятны, без перевода. Дьябло — это черт. Мерд — дерьмо. Кес ке теве — какого хера. А вот что может обозначать таинственное — аэ кучон? Чтобы долго не ломать голову, поинтересовался у командира:

— Господин Салье, а что это такое — аэ кучон?

Франциск Салье, которым после всех превращений стал Санин, ухмыльнулся и ответил:

— Эйр кошен, это — летающая свинья.

Угу… Понятно. Подивившись бедности матерных выражений французского языка, на всякий случай встал поглубже под натянутую парусину и продолжал наблюдать за приближающимся берегом…

Мы сошли с парохода в числе последних. Немецкий таможенник с каменным выражением лица сверил фотографию на паспорте с моей физиономией, поинтересовался причиной приезда и шлепнул штамп, сказав:

— Господин Кольем, добро пожаловать во Францию.

Кивнув чиновнику, подхватил свой чемодан и двинул к нашим, которые собирались возле выхода. Пока шел, пытался вспомнить, сколько раз за последнее время менял фамилии. Но запутался и плюнул, решив, что быть Себастьяном Кольемом тоже неплохо. Хуже, если бы я стал каким-нибудь Хулио Пердильо… С другой стороны, тогда имя можно было бы показывать жестами. Ухмыльнувшись этой мысли, дошел до ребят, и мы, дождавшись Санина, который проходил таможню последним, пошли ловить мотор. Таксисты шустро развозили приехавших, и парагвайские бизнесмены, загрузившись в две машины, поехали к гостинице «Пасифик», которая, зараза, как выяснилось, была у черта на рогах. Правда, расплатившись с водилами, Санин в гостиницу нас не повел, а уверенно двинулся к автобусу, возле которого тусовался немецкий гауптман. Артем Сергеевич что-то вполголоса сказал фрицу, и тот, резко оживившись, пригласил всех загружаться. Водитель тоже был не гражданский и, дождавшись, когда все рассядутся, плавно двинул «мерседес» с места. На выезде из города к нам пристроились два мотоциклиста, и я почувствовал смутное беспокойство. Но гауптман утешил, сказав, что это просто мера предосторожности. Извиняющимся голосом добавив:

— В последнее время бандиты все чаще начали нападать на наши одиночные машины. Поэтому конвой будет не лишним.

Я очень этому удивился. Сначала представил себе экзотично одетых людей, вооруженных мушкетами и шпагами, выскакивающих из-за деревьев с требованием — «жизнь или кошелек!?». Но потом понял, что с фрицем мы просто разошлись в терминологии. Уточнил:

— Бандиты — это макизары?

Гауптман покраснел, кашлянул и подтвердил:

— Да, они себя и так называют. Маки или бойцы Сопротивления… Потом невнятно извинился и сбежал поближе к водителю. Надо же — засмущался офицерик. Понял, что ляпнул не то, вот и свалил от греха подальше.

Еще немного поглядев в окно на кукольные пейзажи, я подсел к Санину и поинтересовался, куда мы катим.

— Сейчас едем в Авиньон, это город на юге Франции, недалеко отсюда. А потом в Оранж. Они рядышком находятся, оба в провинции Прованс.

Ититская сила! Как там Боярский пел — «Бургундия, Нормандия, Шампань или Прованс, и в ваших жилах тоже есть огонь»… М-да… Кто бы знал… Я и в прошлой жизни во Францию так и не съездил, все больше на югах отдыхая. А уж в этом времени пройтись по следам всех четырех мушкетеров даже не рассчитывал…

Конечная цель путешествия была известна только Артему Сергеевичу, и теперь я фигел от экзотики одних только названий. Другой вопрос, а этот Оранж — далеко? Поерзав, опять полез с вопросами к старшему. Оказалось, что он расположен километрах в десяти от Авиньона. Там находится штаб корпуса генерала Гальдериха, который и являлся, так сказать, обеспечивающей стороной.

Я почему-то вообразил, что все в его штабе и будет происходить. Ну если заговор генералов, то где же еще? Не в кабак ведь, в самом деле, переться для переговоров. Это же не российских генералов заговор… Но оказалось, все проще. В штаб нас, конечно же, не повезли. Пропетляв по узким оранжским улочкам, остановились возле симпатичного двухэтажного домика, который оказался гостиницей. Хозяйка — пожилая пухлая француженка, распространяя вокруг себя запах ванили, корицы и прочих вкусностей, была предупреждена о нашем приезде. Она, пытаясь говорить по-английски, приглашала господ из Южной Америки располагаться в номерах и выходить через час к ужину, который к появлению гостей сварганила собственноручно. Английский у нее правда был такой, что мы больше догадывались о том, что она говорила. Но про «пожрать» я понял сразу и безошибочно. И, похоже, не только я. Все моментально заулыбались и начали нюхать воздух, а потом, резво похватав барахло, двинули за хозяйкой-кормилицей на второй этаж — расселяться.

М-да… Европа, блин, а горячей воды нет. Причем, что характерно, ее и не предусматривалось. Кран был только с одним барашком. Растерянно посмотрев на так называемую ванную комнату, с тоской вспомнил наши бани, которые даже на фронте присутствовали регулярно. Поминая нехорошим словом всех европейцев скопом и французов в частности, разделся, и нырнул под струю воды. Е-е-е-п! Я вылетел из ванны с такой скоростью, что даже намокнуть толком не успел. Маму вашу через шпиндель! Холодно! Покрывшись гусиной кожей, топтался, оставляя мокрые следы и соображая, что же делать дальше. Но мыться все равно надо, поэтому, переведя дух, с ненавистью посмотрел на кран, готовясь ко второй попытке.

Тут в дверь постучали. Завернувшись в полотенце, разрешил войти. Думал, кто-то из наших приперся, а оказывается, это худой и мелкий старикашка-француз с давешним гауптманом ко мне ломятся. Старикан, удивленно глядя на задрапированную тушку, говорил, а фриц переводил, что они сейчас, для того чтобы господа бизнесмены могли помыться с дороги, дадут горячую воду и чтобы я наполнял ванну. От этих слов меня чуть кондрашка не хватила. Ну паразиты, и где, спрашивается, раньше с этими новостями были?! Хотя тут я сам виноват… Правда, даже не двинув бровью, невозмутимо кивнул, как будто давно знал про все сантехнические заморочки, и, гордо задрав нос, пояснил, что для поднятия общего тонуса организма привык перед обычной помывкой принимать ледяной душ. Немец на это только уважительно покрутил головой и, напомнив про ужин, пошел дальше. А я рванул в эту долбаную ванну — греться.

На ужин было много разных вкусняшек, но все микроскопическими порциями. Вспомнив инструктаж, не стал требовать побольше хлеба. Оказывается, только наши много хлеба за столом едят, а всем остальным, чтобы покушать, достаточно крохотного полупрозрачного кусочка. Э-э-эх! Немочь тараканья! Даже в этом у них все не как у людей.

А после вечернего перекуса за нами пришла машина. Длинный, как лимузин, «хорьх» черного цвета. Санин, его компаньон и я загрузились в пахнущий кожей салон и покатили на первую встречу с фрицами. Ребята из охраны остались в гостинице балдеть и отдыхать. Я им тут же начал завидовать, так как изображать из себя Воробьянинова мне было не комильфо. C другой стороны, находиться на таких переговорах достаточно интересно, даже в виде статиста. Было часов десять, когда доехали до небольшого особнячка и, пройдя через грамотно организованную охрану, оказались в конференц-зале. Ну это я его так обозвал, а в натуре это была просто здоровенная комната с камином, огромным столом и большим чучелом земли — глобусом, стоящим в углу.

Нас уже ждали. Высокий сухощавый немец в генеральском мундире поприветствовал вошедших и, предложив садиться, представил присутствующих. Длинный оказался тем самым Гальдерихом, который и являлся хозяином. Еще один генерал — фон Либиц — был из генштаба. Двое гражданских являлись делегатами капитала. А в частности — Круппа, Тиссена, «ИГ Фарбениндустри» и Боша. Как они вдвоем могли представлять всех германских промышленных монстров, я не понял, но, вспомнив знаменитого Труффальдино, перестал заморачиваться на эту тему, тем более что пятым был представлен мой старый знакомец — Гельмут фон Браун. Эта царская морда щеголял уже в погонах оберст-лейтенанта и за время, прошедшее от нашей последней встречи, наел себе неплохую шайбу. Увидев меня, Браун расплылся в улыбке и руку пожал как другу старинному, правда все время косился на одного из гражданских, по фамилии Гаусс. Я это себе на заметку взял. Уж очень физиономия у Гельмута была многозначительная, когда мы с ним здоровались. Что-то он этому Гауссу явно рассказал и теперь обращал его внимание на меня. С чего бы вдруг? Видно, не совсем это обычный гражданский… Когда уселись за стол, шепнул о своих наблюдениях Санину. Тот, улыбнувшись, тихо ответил:

— Не суетись, я знаю.

Что именно он знает, так и осталось невыясненным, так как начались сами переговоры.

Сначала Гальдерих толкнул речугу, в которой выражал радость оттого, что эти переговоры вообще состоялись, и выразил надежду на то, что делегаты сумеют прийти к соглашениям, устраивающим обе стороны. Потом высказался Артем Сергеевич. Он почти повторил слова генерала, но, по-моему, более красиво. Дальше стороны начали потихоньку прощупывать позиции друг друга. Фрицы осторожно интересовались суммами репараций и по каким критериям мы будем составлять списки военных преступников. Грозит ли Германии полная советизация или, может, все обойдется малой кровью. Что будет с частной собственностью? И насколько широко в бывшем Третьем рейхе будет актуальна идея «экспроприации экспроприаторов»?

Санин отвечал уверенно, вежливо улыбаясь, но все возражения немчуры давил с мощью асфальтового катка. Фрицы только пищали, как лягушки под бегемотом, но против логики и реалий сильно возражать не могли. Они были людьми трезвомыслящими и словам Геббельса о том, что нога вражеского солдата не ступит на территорию Германии, уже не верили. Хотя бы потому, что эти ноги, обутые в хорошие сапоги (Сталин постарался приодеть армию, чтобы не ударить в грязь лицом перед Европой), уже вовсю топали по землям, находящимся за границей СССР. А терроргруппы Прибалтийских и Белорусских фронтов даже начали шалить на территории Восточной Пруссии. Гитлера, говорят, после их первых диверсий в тех местах чуть удар не хватил, и, показывая генералитету свое недовольство, он сожрал половину ковра в рейхсканцелярии. Так что хоть капитуляция и планировалась на определенных условиях, но вот рамки этих условий были очень узкими. Совершенно ни у кого не оставалось сомнений, что Германию мы дожмем, причем до осени следующего года. Вопрос в основном стоял только о сохранении жизней тех людей, которым еще предстоит погибнуть. Я не знаю, сколько наших ребят полегло в последний год войны в моем времени — один, два миллиона, но сегодняшними переговорами необходимо было свести цифру потерь до минимума.

Особенно обидно, что уже все было ясно, но вот фрицы сопротивлялись с яростью загнанной в угол крысы. Под Кенигсбергом, это я из мемуаров знаю, отстреливались уже стоя по пояс в воде, но не сдавались. И дрались уже вовсе не за Гитлера, а за свои семьи. После того, что они натворили у нас, немцы были твердо уверены, что русские всю Германию в блин раскатают и превратят в безжизненную пустыню. Только вот менталитет славянский при этом не учитывали… Ну не воюем мы с побежденным противником, нет у нас этого в крови. Даже у человека, потерявшего всю семью из-за войны, рука не поднимется зарезать безоружную немку или пристрелить ребенка. Это он сейчас, себя яростью накачивая, может представлять, что сделает со всеми гитлеровскими выкормышами. Но когда до дела дойдет, когда перед ним будет стоять какая-нибудь тетка с ребятишками, то он максимум плюнет и уйдет. А еще вернее, поделится с ней продуктами из тощего солдатского сидора.

Поэтому, когда прозвучал вопрос о возможных массовых репрессиях населения Германии, Санин спокойно ответил, что никакого геноцида немцев со стороны СССР не будет. А когда немцы захотели гарантий, ответил:

— Наши танки возле Рейхстага могут являться самой надежной гарантией. Но когда они там встанут, капитуляция будет только безоговорочной! А в том, что советские войска войдут в Берлин, ни у кого уже сомнений нет. Вы прекрасно осведомлены, как складывается ситуация на фронтах. Но сейчас у нас еще есть шанс спасти миллионы жизней с обеих сторон. Именно поэтому наше правительство приняло решение к ведению переговоров. И еще хочу напомнить, что СССР, заключив договор, всегда соблюдало его дух и букву. В отличие от некоторых мировых держав, моя страна никогда не отступала от принятых на себя обязательств.

Как он фрицев мордой ткнул! Это Артем Сергеевич им про договор Молотова-Риббентропа напомнил, который фюрер похерил в одностороннем порядке. Немцы только закряхтели, но возразить было совершенно нечего. Чтобы несколько сгладить возникшую паузу, Гальдерих предложил сделать перерыв и слегка закусить. С нашей стороны возражений не последовало, и в зал занесли подносы с напитками и бутербродами. Но я к бутерам не пошел, а поймав фон Брауна под локоток, отвел его к камину. Глядя на вежливо улыбающуюся физиономию Гельмута, не менее вежливо спросил:

— Ответь-ка мне, любезный друг, на один вопрос…

Подполковник кивнул, и я, резко сменив тон, продолжил:

— Какого черта ты меня вытащил на эти переговоры? Или ты думаешь, мне очень интересно, как именно бывший Третий рейх собирается лечь под победителя? Так я знал, что это случится еще задолго до начала войны. И тебе, кстати, про это сказал. Но так как детали капитуляции сейчас обсуждают компетентные люди, то возникает тот самый вопрос — для чего Я тебе понадобился? Учти, в политику «Колдун» старается не лезть, и не надо его на это толкать. Я ведь могу рассердиться, и тогда события выйдут из-под контроля, а от Германии не останется ничего, кроме нескольких строк в учебниках истории… Ну, зачем хотел встречи?

Набычившись, я смотрел в светло-синие, растерянные глаза Гельмута. Похоже, понт удался. Во всяком случае, сыграть раздражение у меня хорошо получилось. Эх, и задаст мне Санин, если задумка не выгорит! Хотя этот вариант и предусматривался при подготовке, но должен был пройти несколько по-другому — согласно всем протоколам. Но разводить долгие антимонии я не умею и поэтому решил довериться интуиции. Так что теперь Артем Сергеевич, который был совершенно не в курсе моего демарша, издалека удивленно поглядывает на беседующую парочку. Да и не только он. Гаусс тоже внимательно следил за нашими перемещениями. Кстати, именно из-за этого человека в цивильном прикиде я и затеял разборку с Брауном. У меня все нутро вопило, что, во-первых, он не тот, за кого себя выдает, а во-вторых, именно он и является среди немцев главным, хоть и сидел всю дорогу скромно в уголке. Браун растерянно оглянулся, видно, затрудняясь с ответом, но я, раздраженно хмыкнув, посоветовал:

— Ты не крутись, а отвечай.

Немец, кашлянув, осторожно ответил:

— Видите ли, господин Иванов (когда шло знакомство, меня представили фрицам этой самой распространенной русской фамилией), я вовсе не хочу втягивать вас в политику. Просто при первой встрече вы мне показались настоящим солдатом и человеком чести. Вот я и хотел именно для себя уяснить, что же может ожидать мою родину в ближайшем будущем. Конечно, договариваться — это дело дипломатов, но я думаю, что разговор с вами поможет мне определиться с окончательным выбором позиции…

— Та-а-к… То есть ты для себя еще ничего не решил? И если мои слова тебе не понравятся, то за любимого фюрера умереть готов?

Гельмут отрицательно мотнул головой, сказав:

— Для себя я все решил, поэтому и связался с Советским командованием. Но сейчас решается судьба моего народа, и я, как потомок древнего рода Гогенштауфенов, не могу сделать ошибку. — Подполковник помялся и продолжил: — Я и мои люди не сомневаются в вашем даре предвидеть будущее. И когда в начале сорок второго вы рассказывали о массовых бомбардировках наших городов, о создании фольксштурма, о тотальной мобилизации, я почему-то поверил сразу. В рассказ об английских концлагерях тоже поверил, зная, что они их еще с Англо-бурской войны практикуют. Но вот когда вы говорили про зверства англо-американских войск относительно мирного населения, у вас глаза стали другими. Извините… ТОГДА я в это не поверил. И до последнего времени думал, что, скорее всего, мою страну ожидают неслыханные репарации, фюрер и его окружение будут подвергнуты суду, а от Германии в пользу стран победителей, как и после Версальского договора, отойдет еще часть территорий…

Я только носом на это покрутил. Ну надо же, какие фрицы прозорливые пошли. Даже потерю части страны предусмотрели. А так как Браун после своих слов пялился на меня в ожидании ответа, сказал:

— Вообще-то вы, со своими товарищами, мыслили в правильном направлении. Только упустили несколько нюансов. У Германии не просто заберут часть земель, а разделят ее по числу союзников на четыре части. Причем это будет не наша инициатива — Черчилль решит навсегда обезопасить свой остров от претензий с востока и продавит эту идею. Так что больше половины территории Германии отойдет к СССР. Английская и американская зоны оккупации со временем сольются в одну. А вот французская… Как ты думаешь, простят они вам Эльзас и Лотарингию? Так что французской Германии просто не будет, а будут новые земли Франции, с которых изгнали или ассимилировали всех бошей. Но даже не это главное. Главное, что на своей части Германии союзники приведут в действие план Моргентау. А, так ты про него уже слышал? Ну и как тебе?

Немец только желваки катнул, а я вспомнил, как сам озвезденел, когда при подготовке к переговорам мне дали прочесть этот документ, состряпанный министром финансов США. Причем озвезденел — это очень мягко сказано. Единственно, что тогда смог, ошарашенно посмотреть на Колычева и на всякий случай отмазаться:

— Я тут ни при чем! Тогда это все придумал просто так, фрица попугать! И американцам точно эту идею не подкидывал. Да я вообще ни с кем из союзников и не сталкивался, вы же знаете!

Иван Петрович, видя, что я не на шутку заволновался, успокоил, сказав, что иногда самые мрачные пророчества имеют свойство сбываться. В моем времени этот план, судя по всему, не прошел, поэтому я про Моргентау и не знаю, но сейчас он разрабатывается союзниками как основной. М-да… Не позавидуешь фрицам. То-то они так резко на переговоры решились. Видно, как только немецкая разведка подсуетилась и копию этого людоедского замысла донесла до своих, тут-то их и заколбасило… А задумка была наподобие той, что америкосы хотели сделать с моей Родиной в будущем. То есть полное раздробление страны, превращение ее в абсолютно аграрную и отсталую банановую республику. Ну и, конечно же, геноцид населения, куда ж без него. Только у немцев вроде даже планировалась принудительная кастрация. Этот момент был описан несколько смутно, поэтому я его не совсем понял, но искусственное сокращение рождаемости предусматривалось точно. А планировалось все преподнести как наказание Германии за нацизм. Ну чтобы обычные люди не начали проводить параллели между гитлеровским режимом и действиями американцев. Так сказать для успокоения общественного мнения… Поэтому сейчас я и уточнил у оберст-лейтенанта:

— Так какой тебе план больше нравится? Наш или союзников? А может, ты просто боишься, что мы, пообещав одно, будем делать другое? Но СССР, как уже говорили, всегда соблюдает принятые на себя обязательства.

Браун слушал меня внимательно и, когда я замолк, напряженно сказал:

— Вот именно это я и хотел бы с вами обговорить.

— С нами — это с нашей делегацией?

— Нет, именно с вами, господин Иванов.

— Так о чем разговор? Заходи завтра в гостиницу, прогуляемся, поговорим!

«Царская морда» от такого предложения настолько опешил, что несколько секунд мог только молча хлопать глазами, но достаточно быстро взял себя в руки. Очередной раз оглянувшись, немец предложил:

— А если к нам присоединится еще один человек, вы не будете возражать?

Знаем мы, что за хмыря ты хочешь привести на беседу. Не зря же все время на него оглядываешься. Ох и не простой человек этот Гаусс. И с глазу на глаз с ним разговор совершенно не хочется вести. Пусть этим Санин занимается, а я уж как-нибудь с оберст-лейтенантом сам поговорю. Так и ответил:

— Буду. От вашего Гаусса просто воняет деньгами и интригами. А я человек прямой, вы же не забыли. — Я подмигнул Гельмуту. — И как солдат с солдатом готов разговаривать только с вами.

Фриц удивленно пожевал губами и поинтересовался:

— А как вы догадались, что это будет Гаусс?

Я только презрительно хмыкнул, а собеседник понятливо закивал, типа ну конечно, как же до него сразу не дошло, он ведь с провидцем разговаривает…

Подойдя к нашим, напоролся на твердый взгляд Санина. Он вопросительно шевельнул бровью, но я только слегка поморщился и махнул рукой — мол, ничего особенного. Артем Сергеевич нахмурился, но все уже рассаживались и беседа с дипломатом автоматически отложилась на потом.

Вторая часть переговоров мало отличалась от первой, и часа в два ночи мы решили взять тайм-аут и продолжить переговоры завтра.

Пока ехали в гостиницу, Санин молчал как партизан, только иногда поглядывая в мою сторону. Зато когда приехали, он, пропустив всех внутрь, остановил меня возле порога и, подхватив под руку, потащил к маленькой скамейке, стоящей через дорогу. Усевшись, поставил трость между колен и спросил:

— Ну, Илья Иванович, а теперь рассказывайте, что за внезапный разговор у вас произошел с фон Брауном?

Я сел рядом и, закурив довольно неплохую французскую сигарету, стал рассказывать… Когда закончил, Артем Сергеевич, пару минут помолчав, уточнил:

— Значит, вы собираетесь встретиться с ним сегодня днем?

— Но ведь именно для этого он и настаивал на моем присутствии…

— Тогда дальше продолжайте действовать в том же ключе. Выстраивайте разговор по принципу беседы старшего с младшим. Он вам жизнью обязан да плюс верит, что вы не совсем обычный человек. Причем настолько необычный, что Браун должен к вам относиться с нескрываемым пиететом. Пусть это и случайность, но вы в свое время смогли очень точно спрогнозировать будущие события. Ставя себя на место оберст-лейтенанта, даже я не знал бы, как себя вести с таким пророком. А немцы все склонны верить в сверхъестественное, так что немного мистики не повредит в переговорах с тевтонцем. Только постарайтесь не отклоняться от заранее разработанных вариантов.

— Постараюсь… Кстати, вы не знаете, кто этот Гаусс? Мне кажется, за ним стоят не только промышленники.

Санин хмыкнул, одобрительно посмотрев на меня, и ответил:

— У вас очень хорошо развита интуиция. Как вы его сразу вычислили… Видите ли, в чем дело — в Германии всегда было два мощных течения: одно проанглийское, одно пророссийское. С приходом Гитлера к власти, помимо националистов, верх одержало именно проанглийское лобби. Не зря же гитлеровские мистики объявили англичан арийской расой. Ну да вы это и сами знаете… А сейчас, когда наши войска вышли за территорию Советского Союза, начали поднимать голову сторонники мира с СССР. Раньше, когда вермахт был под Москвой, всех, в общем, все устраивало, но теперь они вспомнили свои старые предпочтения и готовы к диалогу. Вот Гаусс и является их представителем. Кстати, по нашим сведениям, большинство влиятельных немцев по сей день склоняются в сторону Англии, и если на фронте мы хоть немного сбавим напор, то они успеют договориться с лимонниками. Германскую элиту даже план Моргентау не останавливает. Правда, сами англичане еще не готовы к высадке на материк, а американцы тоже достаточно сильно завязли на Тихоокеанском ТВД. Так что сейчас в основном от нас требуется не сбавлять темп наступления. Чем большую территорию Европы мы освободим, тем больший вес наша страна приобретет на международной арене. А так как сильных уважают и к ним прислушиваются, то количество англофилов в той же Германии станет гораздо меньше. И ваш завтрашний разговор с фон Брауном тоже может сыграть свою роль. Вы, возможно, будете удивлены, но вот такие личные встречи могут оказать большое влияние на конечный результат переговоров… Единственно, что меня еще несколько волнует, так это ваше знание языка. Вы, Илья Иванович, извините, но иногда очень тяжело понять, что вы говорите.

О, еще один критик! А мне самому кажется, что чешу по-немецки очень даже ничего. Не Кант, конечно, но все-таки… Только вот почему-то каждый носом ткнуть норовит то в неправильное произношение, то в смешное построение фраз. А я до всех этих артиклей и сложноподчиненных местоимений сам доходил, при помощи Марата, Сереги и старенького учебника немецкого языка для восьмого класса гимназии. В этом долбаном учебнике даже по-русски все слова с ятями писались, из-за чего приходилось особенно тяжко. Но язык, считаю, выучил — во всяком случае пленные меня понимали. Поэтому на слова Санина брюзгливо ответил:

— Браун по-русски хорошо шпрехает. Где не поймет, всегда переспросить сможет…

Артем Сергеевич, примирительно подняв руки, сказал, что тогда по этому поводу все свои тревоги он убирает. Посидев еще несколько минут на лавочке, мы наконец решили пойти баиньки, так как спать хотелось до одури.

Глава 11

Разбудил меня стук в дверь. Это оказалась хозяйка, которая сообщила, что завтрак будет через полчаса. Глянул на часы — девять. Молодец, пампушка! Перенесла утренний жор на попозже, дав постояльцам выспаться. За окном светило яркое солнце и было совершенно не по-зимнему тепло. Вчера как-то не очень обратил внимание, но сегодня разглядел из окна украшенные елки в доме напротив. Сначала удивился, а потом, вспомнив сегодняшнее число, только хмыкнул. Завтра уже, однако, католическое Рождество. А если учесть, что они почему-то Рождество почитают больше Нового года, то завтра у них будет массовая гулянка. Жаль, вот только мы будем лишними на этом празднике жизни. Санин с утра завершит переговоры, а вечером как раз под рождественскую ночь посланцы Союза должны уезжать… Ладно, может, хоть гуся пожуем, уже дело.

Поев, думал подняться наверх, правда немного не успел. Перед лестницей меня перехватил пунктуальный, как швейцарская «Омега», Браун. Фриц, похоже, толком не выспался, но, глядя красными глазами, приветливо улыбнулся и, протянув руку, поздоровался:

— Здравствуйте, господин…

Тут подполковник замялся, соображая, как же меня назвать. Не Ивановым ведь, в самом деле… Пришлось выручать незадачливого танкиста.

— Себастьян Кольем к вашим услугам. Ну что, вы готовы пройтись?

— Да, господин Кольем, сегодня замечательная погода для прогулок.

— Тогда подождите одну минуту, я только оденусь.

Оставив немца внизу, поднялся к себе, где помимо франтоватой шляпы и пальто прихватил нож, провезенный втайне от Санина. Хорошую, не один раз проверенную в деле финку. Пистолета не дают, так хоть ее возьму, а то совсем без оружия ощущаю дикий дискомфорт — как будто голышом ходишь…

Спустившись вниз, захватил Гельмута, и мы вышли на улицу. Глянув на солнце, я расстегнул пальто и предложил:

— Ну что, потомок древнего рода, ты, похоже, этот городок хорошо знаешь, поэтому веди. Только не в бистро или ресторанчик. Давай лучше посидим на лавочке в сквере. Так будет спокойнее.

— А кто нас может побеспокоить в бистро?

— Не кто, а что. Я хоть и прибыл с диких Гималайских гор, но что такое магнитофон, знаю достаточно хорошо. И мне не хочется, чтобы нашу приватную беседу слушали чужие уши. Ее содержание ты можешь передать кому надо, но магнитная бобина — это такая вещь, которая может попасть в чужие руки очень легко. Нам ведь этого не надо?

Подполковник понятливо кивнул, и вскоре мы устроились в уютном скверике, возле памятника какому-то средневековому герою со шпагой и козлиной бородкой. Первым разговор начал Браун:

— Вы знаете, мы после вашего ухода вчера много говорили. И про ваши предложения, и про план союзников… Я помню, какими дикими мне показались ваши слова насчет раздела Германии, сказанные два года назад. Но сейчас я вам верю окончательно и бесповоротно, тем более что именно вчера нам стали известны некоторые вопросы, которые будут обсуждаться на переговорах союзников, запланированных на конец января.

Видя, что я удивленно поднял брови, подполковник поспешно добавил:

— Про Ялтинскую встречу глав государств стало известно от нашей английской резидентуры.

Блин! Хорошо у немцев разведка работает! Я сам об этой встрече узнал буквально перед отъездом. Тегерана в этой реальности так и не случилось, зато вместо него на начало сорок четвертого года запланировано рандеву в Крыму. Только эти переговоры союзнических «шишек», считаются страшной тайной. Их место, время, а уж про поднимаемые там вопросы я вообще молчу. А теперь выясняется, что фрицам все это известно… Правильно папаша Мюллер говорил: «Что знают двое, знает свинья». Ладно, надо будет доложить Санину о такой крутой осведомленности гитлеровцев, а пока пора продолжать разговор:

— Ну спасибо — утешил. Только вот давай не будем дальше играть в ромашку — верю, не верю. Ты спрашивай, а я буду отвечать. Если на что-то не захочу отвечать или не буду знать ответа — так и скажу. Запомни только одно — Красная Армия уже практически победила и теперь от нас с тобой зависит, останутся жить миллионы солдат с обеих сторон или нет. Честно скажу — мне плевать, какой общественный строй будет в Германии. На Сталина и на Гитлера тоже в общем-то плевать. Но людей, пацанов, которые и бабы не нюхали, жалко по-настоящему. И чтобы сохранить их жизни, я пойду на многое…

Подполковник как-то странно посмотрел на меня и, помявшись, спросил:

— Господин Кольем, если это не государственная тайна, можете мне сказать, как вас зовут по-настоящему? Клянусь сохранить ваше имя в тайне.

Я несколько удивился этому вопросу, но сильно кочевряжиться не стал, посчитав, что от раскрытия моего имени Луна на Землю не свалится, и ответил:

— Ильей меня кличут, только ты все равно правильно выговорить не сможешь. А что это тебя так заинтересовало?

Немец вместо ответа поднялся и, коротко кивнув, торжественно выдал:

— Гельмут фон Браун, потомок великого Генриха Шестого, короля Германии к вашим услугам!

— Я что-то не понял, ты меня на дуэль вызвать хочешь или просто познакомиться? Так мы ведь вроде как уже знакомились. Может, это имя Илья тебя в такой экстаз ввело?

Вопрос, заданный насмешливым тоном, несколько сбил пафосный настрой «царской морды». Помявшись, он объяснил, что просто хотел представиться мне по всей форме, и предложил, если я, конечно, согласен, называть друг друга просто по имени. Так сказать — в знак доверия и будущей дружбы. Развеселившись от этих слов, согласился, предложив в ответ — сразу, не мелочась, дружить дворцами. Но потом меня заинтересовало, с чего вообще такая честь? Браун, смущаясь, ответил, что все его предки служили в армии. Сам он практически с детства тоже тянул эту лямку. Воевал во Франции, в Тунисе, Египте. То есть смерть видел в самых разных ее проявлениях. И слова про то, что для меня самое главное — это сохранение человеческих жизней, пришлись ему очень по душе. Так, дескать, может рассуждать только человек, сам не один раз глядевший смерти в глаза. Вот немца и накрыло…

— Вообще-то так же рассуждает и какой-нибудь гнилой пацифист, но в данном случае ты, Гельмут, прав. Пока мы друг друга в крови топим, совершенно посторонние люди на этом себе сумасшедшие деньги делают и политический капитал нарабатывают. Так что сейчас чем быстрее мы договоримся, тем быстрее эта бойня закончится. А теперь давай свои вопросы…

* * *

…С подполковником трындели почти два часа, иногда, в особо сложных случаях, переходя на русский для большей понятливости, благо народу в парке почти не было. Потом все-таки сходили в ресторанчик и, вернувшись обратно в сквер, продолжили беседу. Я рассказывал ему четко отредактированную версию, стараясь не очень отклоняться на отсебятину. Поведал и о полевых кухнях, которые поначалу кормили голодных немцев. И о возрождении немецкой армии. Это, правда, относилось к самой настоящей отсебятине, но я хорошо помнил разговоры отца со своими коллегами после совместных учений ОВД. Тогда, собравшись у нас дома отметить удачное окончание «войны», они говорили о том, что самый надежный и реальный союзник для Советской Армии, это только армия ГДР. Все остальные страны Варшавского договора в лучшем случае — пушечное мясо. А в худшем — пятая колонна.

Пояснил Гельмуту и особенности славянского менталитета в отношении побежденного противника.

— Самое страшное, что грозит немецкому народу, это массовое перетрахивание вдов да молодок. Но ты учти, что в основном они и сами будут не против, так как дефицит мужчин после войны будет страшный. И с другой стороны, сам согласись, это законное право победителя — внести свежую кровь. Так всегда было, начиная с глубокой древности. Правда все очень быстро прекратится. Большая часть армии после победы будет выведена из Германии и демобилизована.

Браун на эти слова поморщился, но признал мою правоту, посетовав только, что в столь интимном процессе примут участие и азиаты. Славян, мол, можно было бы перетерпеть, но тут нордическая раса будет разбавлена вообще неизвестно кем. От этих слов я обозлился, вспомнив нашего казаха Абаева, который мне в Богодухове жизнь спас, и резко ответил:

— Ты знаешь, вы свою арийскую расу, как коров, выводили, селекционеры гребаные! Черепа мерили, по цвету глаз ориентировались… И что? Большая часть этих сверхлюдей сначала других людей, в основном беззащитных, уничтожала, а теперь собой землю удобряет. Запомни, потомок короля, сверхчеловек — это не тот, у которого пропорции башки правильные, а тот, кто духом силен и человеком в любой ситуации остается. И совершенно по херу, какой у него разрез глаз. Так что не бывает высших или низших рас. В каждом народе есть и нормальные люди, и полные мудаки… — Тут я вдруг вспомнил поднос с красноармейскими книжками и добавил: — Хотя и целые народности мудаков тоже встречаются… Но те, кто гитлеровскую военную машину смог сломать, точно относятся к нормальным людям. По вашей терминологии, чтобы тебе понятней было, это и есть арийцы. А так как мы внутри себя не делимся на первый и второй сорт, то считай, что все советские бойцы и есть самые настоящие сверхчеловеки!

Чуть было не добавил: «А вы фуфло полное», но сдержался, посчитав это не совсем дипломатичным. Подполковник, смущенный моей вспышкой, ответил, что, дескать, он тоже не поддерживает гитлеровские идеи расового превосходства и теперь сожалеет о своих словах. Я, смутно чувствуя, что переборщил, покладисто сказал:

— Ладно, главное, мы друг друга поняли. И я очень рад, что ты тоже относишься к нормальным людям. В противном случае нашего разговора просто не было…

…Мы уже закончили игру в вопросы-ответы и собирались уходить, как вдруг перед нами остановился какой-то офицер с погонами обер-штабсарца. Глядя на нас, медик, радостно улыбаясь, выдал:

— Гельмут, здравствуй. Я тебя со вчерашнего дня ищу! Ты не забыл, завтра мы отмечаем Рождество у мадам Ширан? Будет очень хорошая компания…

Видя, что оберст-лейтенант не мычит не телится, незнакомый фриц шутливо возмутился:

— И в конце концов, чего ты сидишь, как бука? Представь меня своему собеседнику!

Браун растерянно посмотрел на меня, но я только кивнул, улыбаясь, и, протянув руку веселому оберштабсарцу, представился сам:

— Себастьян Кольем, коммерсант из Парагвая.

— Очень приятно! Гюнтер Клабке, хирург из госпиталя.

Ха! А этот Гюнтер — нормальный парень. И судя по всему, пошутить не дурак. Вон как меня сразу приколол. Клабке тем временем, проявив положенную вежливость, опять переключился на подполковника:

— Гельмут, ты не ответил, что насчет мадам Ширан? Кузина мне сказала, что фройлян Красовски очень рассчитывает на твое появление. Нельзя обманывать ожидания такой красивой девушки!

Браун не знал, куда деваться. Было видно, как немцу очень неудобно оттого, что я стал свидетелем событий его частной жизни. Сделав морду кирпичом, он на притязания доктора строго ответил:

— Извините, господин Клабке, на завтрашний день у меня назначена очень важная встреча. — И извиняющимся тоном добавил: — Гюнтер, я тебе обязательно позвоню сегодня вечером, а сейчас извини, я действительно занят.

Веселый хирург задумчиво глянул на своего кореша, но возражать не стал, а, шутливо поклонившись, сказал:

— Извините, что помешал встрече столь высокопоставленных особ! Спешу откланяться. И смотри, не забудь вечером позвонить!

Но уйти он не успел. Сначала я услышал звонкий голос, позвавший его:

— Гюнтер, подожди!

А потом увидел тоненькую фигурку, звонко цокающую каблучками в нашу сторону. Клабке, повернувшись к подполковнику, ехидно выдал:

— А вот и кузина. Так что вы сами с ней сейчас будете разбираться и про мадам Ширан, и про фройлян Красовски. Только помните — Магда Красовски — ее лучшая подруга, и если вы не придете, то потом будете иметь дело даже не со мной, а с моей грозной сестрой!

Браун глянул было в мою сторону, очевидно, желая что-то сказать, но так и замер, не понимая превращений, произошедших с членом советской делегации. А все дело было в том, что я увидел, кем была подходящая к нам девушка…

Екарный бабай! В голове пролетел сразу миллион мыслей. Вначале, просто испугавшись, я натянул шляпу поглубже, пытаясь скрыть лицо. Потом поднял воротник пальто. Потом вытащил и тут же выбросил сигарету. Потом ни с того ни с сего начало нервно потряхивать. А все потому, что по игрушечной аллейке, прикрыв глаза от солнца, к нам шла та, которую здесь точно не рассчитывал встретить…

М-да… И что же теперь делать? До того момента, пока Хелен подойдет вплотную, оставалось секунд тридцать. Может, просто встать и быстро уйти, пусть Браун меня догоняет. Он подумает, что я, не желая светиться перед посторонними, поспешил удалиться, тем более что разговор мы с ним закончили еще до прихода этого медика. Подполковник меня догонит, извинится, и так как он ничего не поймет, то все будет выглядеть нормально. Потом я заныкаюсь в гостинице до конца переговоров, так как свою роль во всей этой дипломатии Лисов уже сыграл…

Но если сейчас уйду, встречусь ли с Нахтигаль еще раз — большой вопрос. А встретиться очень хотелось, ведь последние полгода только о ней и вспоминал. С другой стороны, может, она давно себе ухажера здесь завела или вообще замуж выскочила, а я, как Ромео-переросток, весь чувствами пылаю… Но ведь задание Сталина уже выполнено, так может теперь на себя немного поработать? Блин! Что же делать?! Эх, где наша не пропадала! Узнаю все у самой Ленки. Да — да, нет — нет, и тогда хоть все станет ясно… Бр-р-р. Все равно как-то не по себе. Наверное, лучше все-таки смыться…

Только пока я соображал, Хелен успела подойти к скамейке, и все сомнения решились сами собой. Браун, встав навстречу девушке, поздоровался первым:

— Добрый день, фройляйн Нахтигаль! Разрешите представить вам моего собеседника…

Я тоже поднялся, после секундной заминки сдернув с себя эту дурацкую шляпу, кинул ее на скамейку и, шагнув вперед, протянул руку:

— Рад познакомиться с самой прекрасной девушкой Германии.

Да что же у нее за привычка такая?! Чуть что — сразу кулак в рот и только смотрит огромными, как у анимэшных мультяшек, глазами. Но глазищи-то какие красивые… Я их сейчас в первый раз при свете дня разглядеть смог. Разглядел и утонул. И все вокруг кроме этих глаз исчезло… А потом серо-зеленые омуты вдруг наполнились слезами, которые часто-часто побежали по щекам. Я растерялся, а Хелен, вынув наконец кулак изо рта, пискляво ска-зала:

— Извините, господа, я только что вспомнила — у меня срочное дело… И круто развернувшись, почти побежала по выложенной красным кирпичом дорожке. А я, как дурак, так и остался стоять с протянутой рукой, глядя ей вслед. Оба фрица от такого поворота тоже несколько оторопели, но Клабке соображал быстро и уже через секунду рванул за сестрой. Браун, глядя, как медик, догнав девушку, быстро удаляется по аллейке в сторону выхода, потер лоб и, кашлянув, сказал:

— Прошу меня извинить за это недоразумение. Я не представляю, чем была вызвана такая реакция. Фройляйн Нахтигаль — очень уравновешенная и серьезная девушка, и я никогда не видел, чтобы она так себя вела.

Хм… Я вообще-то тоже пребывал в зависе. Интересно, чего это она от меня так рванула? В прошлый раз мы расстались очень даже по-дружески, во всяком случае, мне так казалось. Но у Хелен, выходит, есть свое мнение на этот счет… Меня увидеть она явно не ожидала, но и особой радости от встречи тоже не высказала. Хотя реакция действительно достаточно странная… С другой стороны, у барышень бывают такие завихрения, что нам их в жизни не понять.

Только сейчас, наверное, все проще. Так как ее называют фройляйн, то Ленка, выходит — не замужем. Но ухажер наверняка есть, поэтому, опасаясь возможной компрометации, она и дернула от меня, как черт от ладана. Биомать! Я достал сигарету и, поломав несколько спичек, смог наконец прикурить. Вот и закончились мои, блин, романтические бредни. Тоже мне, Казанову из себя вообразил — один раз зажал девчонку в кустах и теперь весь в мыслях, что она от этого вся растаяла и трыпешшет в ожидании новой встречи. Сплюнув табачную крошку, сказал подполковнику:

— Кто этих женщин поймет. Я так думаю, что когда мы сможем хоть чуть-чуть в них разобраться, то будем столь стары, что девушки нам будут уже неинтересны. М-да… Пойдемте, Гельмут, проводите меня до гостиницы.

— Конечно, Илиа, и еще раз прошу прощения.

Мы пошли к выходу, а я брюзгливо думал, что фриц, гадский папа, все-таки переврал мое имя…

Квартал прошли в молчании, только Браун иногда странно поглядывал в мою сторону и в конце концов, неправильно истолковав мрачный вид советского посланца, решил дать пояснения. А так как шли по улице, то имя коверкать не стал, а обращался как к дельцу из Парагвая:

— Господин Кольем, я понимаю вашу озабоченность, но поверьте, эта встреча ничем нам не грозит. Доктор Клабке уже почти три месяца является членом нашей антигитлеровской организации. Он очень порядочный человек. Два года назад Гюнтер не побоялся подать в суд на одного крупного гестаповского чина, когда тот в Бретани изнасиловал французскую девушку, а потом уничтожил всю ее семью. Только дело повернули так, что сам Клабке чуть не оказался виноватым в клевете на члена партии, но в конце концов его просто перевели в этот городок.

Немец еще что-то говорил, а я чуть с шага не сбился, внезапно вспомнив слова одного надушенного до неприличия фрица. Точно! Я тогда возле госпитальной беседки стоял, а гестаповец — Нахтигаль клеил. Он ведь тоже про Бретань говорил и какого-то прощелыгу Гюнтера вспоминал. Надо же, какая земля, оказывается, маленькая! Куда ни плюнь — везде знакомые обнаруживаются. Пусть даже и опосредованно знакомые. Получается, не зря мне этот Клабке при первом же взгляде понравился. А теперь подтверждается, что он действительно нормальный парень. Вспомнив ту весеннюю ночь и запыханную Хелен, которая вместе с вещмешком с размаху влетела ко мне в руки, решил прояснить ситуацию до конца:

— А девушка? Честно говоря, она произвела странное впечатление. От нее не может быть проблем?

Браун отрицательно покачал головой:

— Я сам не представляю, что с ней произошло и чем было вызвано такое поведение. О ее железном характере легенды ходят, а тут вдруг такое. Хотя женщина на войне… сами понимаете… Может, это был запоздалый нервный срыв? Ведь она служила в госпитале на Восточном фронте, а что там творится, вы хорошо осведомлены…

— Хм… Такие нервные срывы очень хорошо лечатся, как бы сказать помягче — пониманием близкого человека.

Я подмигнул Гельмуту, но он ответил серьезно:

— В этом-то и проблема. Мы даже в шутку ей говорим, что она себя готовит к монастырской жизни. У такой красивой девушки нет не только жениха, но и, как вы выразились — близкого человека. Она даже с братом поссорилась, когда тот, имея дальний прицел, попытался ее познакомить с нашим общим другом. Мне кажется, что там, в госпиталях, она получила сильнейшую душевную травму, каждый день видя изнанку войны. Но опасаться ее все равно не следует, да и что она может сделать? Ну увидела меня, беседующего на лавочке с незнакомцем. Чего в этом может быть предосудительного?

— А она что, продолжает и здесь работать в военном госпитале?

— Да, только у нас почти не бывает раненых. Правда фройляйн Нахтигаль все равно пропадает там с утра до вечера. Как сама говорит — повышает квалификацию. Она даже квартиру сняла поближе к месту работы, почти прямо напротив входа в свою любимую больницу.

Я шел, внимательно слушая и кроя себя последними словами. Кр-р-етин! Идиот! Недоумок! Чего же я, блин, ожидал? Откуда ей знать, с какой миссией тут Лисов находится? Она, видя советского офицера здесь, во Франции, что должна была сделать? На шею мне броситься? Чтобы нас обоих потом в гестапо замели? Хелен ведь не знала, что Гельмут осведомлен, кто я такой! Да и, судя по всему, про антифашистскую деятельность братца тоже не в курсе. Вот Нахтигаль и смогла что только очень быстро сбежать, побоявшись меня выдать. И потом небось брату наплела с три короба, чтобы объяснить внезапные слезы. А я-то хорош, придурок! Последние мозги потерял при виде белобрысой врачихи и чуть было не стал ее за руки хватать. Но Ленка какая все-таки молодчина! Как быстро сориентировалась!

…Браун, уже говоря совсем на другую тему, задал вопрос, и пришлось встряхнуться, отвечая ему:

— Нет, Гельмут, в Бога у нас верят многие, как бы коммунисты с этим ни боролись. Особенно сейчас. Сам знаешь — на войне не бывает атеистов. Я тоже верю, только вот в церковь не хожу — мне посредники для общения с Создателем не нужны.

Оберст-лейтенант моих слов про посредников не понял и захотел разъяснений.

— А что тут понимать? Церкви являют собой яркий образец инструмента подавления. Уже то, что тебя там называют чьим-то рабом, должно настораживать. Да плюс ко всему они еще и сбором денег занимаются. Как ты считаешь — Всевышнему деньги нужны? Вот и я тоже думаю, что нет. Деньги нужны именно церкви, и как всякий посредник она заботится только о своем благе. Так что если мы своих попов разогнали, не надо считать нас поклонниками сатаны, просто было убрано совершенно лишнее звено между Богом и человеком.…

Браун от этих слов несколько обалдел и, видно, хотел поспорить, но мы уже стояли на крыльце гостиницы, поэтому я протянул руку и сказал:

— Счастливо оставаться, Гельмут фон Браун. Надеюсь, что все задуманное у нас получится!

Немец, сжав мне ладонь, ответил, что он тоже хочет так думать, и выразил надежду на последующую встречу.

— Без базара — увидимся!

— Что?

— Я говорю, если все получится, обязательно встретимся! И не раз!

* * *

Попрощавшись с потомком королей, двинул на доклад к Санину. Тот, опасаясь установленных прослушек, опять вытащил меня на улицу. Я только кашне успел захватить, так как начал потихоньку подмерзать. А усевшись на лавочку, подробно пересказал весь наш разговор. Артем Сергеевич слушал, одобрительно кивая, потом похвалил, сказав, что пока все идет, как планировалось. Но я его слегка обломил:

— Есть еще одна закавыка. Возвращаясь назад, я встретил своего агента.

— Какого агента?

Санин откинулся на спинку лавки, удивленно глядя на меня.

— Своего агента. Я ее завербовал еще полгода назад, на Украине. А сегодня нос к носу столкнулись здесь.

Дипломат сразу стал серьезным и поинтересовался, как это может грозить переговорам, сразу предложив в устранении проблемы задействовать нашу охрану. Они, дескать, ребята ушлые, и все сделают так, что комар носа не подточит. Я возразил:

— Во-первых, это совершенно не угрожает нашей миссии, а во-вторых, внезапная смерть агента может ей наоборот — сильно повредить. Мой человек не рядовой солдат, а достаточно высокопоставленная персона, и немцам ее скоропостижная кончина может сильно не понравиться. Так что я сам все улажу, без наших ребят. Мне только деньги нужны — тысячи две рейхсмарок.

— Для чего вам такие деньги понадобились?

— А потому, что агент после встречи с куратором должен испытывать не только полное моральное удовлетворение, но еще и поиметь некоторое финансовое благополучие. Вы извините, Артем Сергеевич, это моя кухня, я тут лучше разбираюсь. Так что давайте деньги, и вопрос будет решен.

Санин покряхтел и задумчиво сказал:

— Иосиф Виссарионович меня особо предупредил о данных вам полномочиях. Но чтобы вот так… Хотя в жизни бывают и не такие случайности, так что я надеюсь, вы человек опытный и знаете, что делаете.

— Конечно, знаю. Тем более, моя миссия в этих переговорах закончена и я могу заняться работой, в которой разбираюсь гораздо лучше, чем в дипломатии…

В общем, минут через десять, сунув полученные обманом деньги в портмоне, опять выскочил из гостиницы, направляясь в сторону ювелирного магазинчика, который приметил, когда мы с подполковником возвращались сюда. Ноги сами несли, и с трудом сдерживался, чтобы не перейти на бег.

Только вот квартала через два обратил внимание на одного хмыря гражданской наружности и французского обличья, который топал следом. Я бы на него и не посмотрел, но, случайно оглянувшись, увидел, как «вильнул» его взгляд. Хм… Это еще что за фигня? Может, парень просто следом идет, а я уже гоню? Временно отложив посещение магазина, начал мотать круги по городу, подолгу останавливаясь возле витрин, даже заскочил в ресторанчик выпить кофе, но француз так и шел за мной. Только перед тем, как я заходил в ресторацию, на нем был плащ и шляпа, а когда я вышел, он уже щеголял в беретке и плащ был перекинут через руку. Вот этот берет и убедил меня, что случайность исключена. Такая маскировка, конечно, наивна, но глаза отводит хорошо. Люди лица случайных прохожих обычно не запоминают, если в памяти что и отложится, то какой-нибудь яркий штрих в одежде. Избавься от него, и ты — новый человек. Получается, за мной следят, и следят не немцы. В гестапо таких лохов не держат, а тем, кто нас принимает, «хвост» за мной пускать — вообще смысла нет. Поняв, что это не глюк и за мной наблюдает какая-то третья сила, порысил обратно в гостиницу. Там сразу обратился к Виктору Бабкину — командиру наших охранников:

— Вить, тут за мной француз странный как привязанный ходит. Я проверился, и теперь уже не сомневаюсь, что это был «хвост». А вы здесь ничего не замечали?

Бабкин на этот вопрос только ругнулся сквозь зубы, а потом пояснил:

— Говорил же, что не показалось! Я часов в двенадцать выходил — по округе пройтись, посмотреть, что к чему. Ничего особенного не заметил, но вот от ощущения, что за мной следят, избавиться не мог. Причем, когда вы с Брауном уходили, я немного следом прошелся, но все было нормально. А буквально через два часа начал ощущать себя как будто под прицелом… Доложил Санину, а он сказал, что не может быть — показалось, скорее всего…

— Нет, это ты его верно унюхал. Так что пошли к Артему Сергеевичу вместе.

Санин, узнав про незапланированную слежку, сильно занервничал. Подумав пару минут, он спустился вниз, к телефону и куда-то позвонил, сказав буквально пару слов по-французски. Что именно, я не понял, но спросить не успел. Побарабанив пальцами по столику, он позвонил еще раз. Разговор на этот раз шел по-немецки и стало ясно, что дипломат требует объяснений. Положив трубку, он сказал:

— Наши немцы не представляют, кто это может быть, но сейчас пришлют своих людей.

Я, набравшись наглости, поинтересовался:

— А с кем вы по-французски говорили?

— С резервной группой. Что бы ни случилось, они должны быть в курсе того, что здесь произошло.

— И давно эта группа здесь?

Санин тяжело вздохнул:

— Илья Иванович, какая вам разница? Главное, что сегодня утром я передал конспекты переговоров нужному человеку. Теперь нам осталось завтра обсудить с немцами мелкие детали, и уже вечером мы выезжаем… Эх! Не нравится мне это. То-то казалось, что все слишком гладко идет… Но кто же мог приставить к нам слежку? Секретность у нас была на высшем уровне, да и гестапо бы так долго не тянуло…

Мы минут десять ломали голову, кто могли быть эти таинственные наблюдатели, но так и не пришли к единому мнению. Потом приехали немцы — четыре офицера во главе с встречавшим нас гауптманом. Они с нашими охранниками полчаса шарились вокруг гостиницы, но ничего подозрительного не увидели.

А пока фрицы и наши наматывали круги, у них родилась идея, кто это мог быть. Все могло оказаться проще, чем мы себе надумали. Дня три назад в городе появились гастролеры. Эти бандиты успели ограбить двух виноторговцев из Германии и известного французского конезаводчика, причем француза они замочили. Поиски грабителей полицией, как обычно, результатов не дали. А теперь бандюки, видно, польстились на шестерых парагвайских коммерсантов, но, увидев подъехавших офицеров, скорее всего, отказались от своих намерений. Во всяком случае, немцы могли гарантировать, что следили не они и не гестапо, так как в тайной полиции у них есть свой человек, который бы предупредил, если что. Потом гауптман предложил нам услуги охраны, но Санин, поблагодарив, отказался, и фрицы, попросив в случае изменения ситуации — звонить, отбыли к себе.

А я, поняв, что все закончилось нормально, глянул на часы и стал быстренько собираться. Артем Сергеевич, видя это, спросил:

— Может быть, вы откажетесь от своих намерений? Или хотя бы возьмете с собой Михеева?

— И как вы себе это представляете? Куратор с агентом должен встречаться один на один, так сказать, без ансамбля, если не хочет потерять доверие этого агента. Да не волнуйтесь вы так, вернусь еще до наступления комендантского часа.

Махнув рукой, я, чтобы не продолжать разговор дальше, быстро выскочил за дверь и порысил в сторону ювелирного. На ходу проверялся, но местные гопники, похоже, поняли бесперспективность своих планов, и за мной никто не следил. К магазину успел только-только. Хозяин уже закрывал дверь, но пачка марок в моих руках заставила его быстренько передумать. По-немецки он почти ни фига не понимал, я по-французски вообще не говорил, но слова «голд» и «диамонд» были понятны без перевода. Француз показывал разные колечки, а я их мерил на свой мизинец, прикидывая размер так, чтобы они застревали посередине пальца. В конце концов выбрал одно и, удивляясь такой охрененной цене для столь маленькой цацки, рассчитался с продавцом.

Адрес госпиталя я заранее узнал у шустрого гауптмана перед его отъездом. Так что теперь, поймав раздолбанное такси, уже через десять минут стоял возле этого медицинского учреждения. План у меня был простой. Напротив главного входа было всего три дома. Сяду на лавочку и буду пасти подходы ко всем, так чтобы моя барышня не могла проскочить незамеченной. А на крайний случай, представившись знакомым ее отца, спрошу у любой выходящей немки в форме, где тут живет Хелен Нахтигаль.

Но крайний случай не понадобился. Я только-только успел, сидя на лавочке, выкурить одну сигарету, как из ближнего подъезда вышло мое зеленоглазое чудо. Причем вышло целенаправленно. Она меня, видно, в окно засекла и теперь, проходя мимо, шепнула:

— Идите за мной.

Ну я и побрел за ней, как телок на веревочке. Пока шел, чуть слюной не подавился, глядя на ладную женскую фигурку, которую только подчеркивал туго затянутый на талии гражданский плащ. Странно, а утром она вроде в военной форме была… Или это чисто женское — по пять раз на дню переодеваться? И куда она меня вообще ведет? Но Нахтигаль далеко ходить не стала, а обойдя вокруг дома, просто вошла в подъезд с черного хода. Прибавив шаг, свернул за ней. Хелен, не останавливаясь и не поворачиваясь, поднялась по узенькой лестнице на второй этаж и зашла в квартиру, оставив дверь открытой. Восприняв это как приглашение, я тут же шмыгнул следом. Врачиха, протянув руку, повернула ключ и, отступив на два шага, задрала подбородок, сказав:

— Господин Лисов, прошу простить мою несдержанность. Там, в парке, я подвергла вас смертельной опасности. Просто все было так неожиданно…

Она еще что-то говорила, убрав руки за спину и кусая губы, а я смотрел на нее и не верил, что это произошло. Япона мама! Неужели вот она, на расстоянии вытянутой руки? Правда, представлял все себе несколько по-другому, но какая разница? А потом не выдержал и, сделав шаг, просто сгреб в охапку эту белобрысую прелесть. На секунду мелькнула мысль, что за такое можно и по морде огрести, но Хелен сама в меня вцепилась так, что я даже удивился силе тонких рук. А потом, вдохнув одуряющий запах ее волос, окончательно съехал с катушек. Все заранее приготовленные слова и планы выяснения отношений моментально вылетели из головы и я, подхватив легонькое тело на руки, двинул в глубь квартиры, ногой открывая двери и заглядывая в комнаты. Не то… и это не то… Вот! Найдя наконец спальню, вошел. В этот момент Ленка, до этого затихшая мышкой и сопевшая мне в шею, наконец повернула лицо, и я, увидев в паре сантиметров от себя серо-зеленые омуты, провалился в них без остатка. Последней трезвой мыслью было опасение, что могу кости сломать девчонке, если буду так ее сдавливать…

* * *

М-да… Не такая уж она и хрупкая, как выяснилось. Во всяком случае, кости у нас у обоих остались целыми и теперь, лежа на кровати, я обессиленно пялился в потолок, а Хелен, прижавшись ко мне разгоряченным, еще не отошедшим от предыдущего буйства телом, рассказывала о себе. Правда не с самого рождения, хотя теперь меня это тоже интересовало, а с того момента, как советский диверсант со странным прозвищем и смешной фамилией скрылся в темноте весенней ночи.

Гестаповца хватились уже наутро. Но Лена выдала заготовленную версию, и от нее отстали. Как я и предполагал, следствие быстро связало исчезновение контуженого Шнитке и пропажу важного фрица, труп которого, кстати, так и не нашли. Под утро, после моего ухода, прошел дождь, и сыскные собачки обломались со следом. Жизнь у Нахтигаль вошла в прежнюю колею, только вот с каждым днем она все чаще и чаще вспоминала улыбчивого русского. И первую с ним встречу, когда Хелен, отчаянно труся, но не желая этого показывать, разговаривала с ужасным «невидимкой», который еще тогда показался ей вовсе не таким уж ужасным. И во второй раз, когда тот же самый парень невероятным образом оказался у них в госпитале, да и еще, несмотря на ранение, умудрился грохнуть ее шантажиста. А уж когда он ее поцеловал…

— Ты знаешь, милый, каждая девушка мечтает, чтобы у нее был сильный, надежный и любящий мужчина. Я ведь тебя почти совсем не знаю и, может быть, все выдумала, но в мечтах ты был именно таким. Просто один сумасшедший русский так хорошо вошел в мои, наверное, еще детские фантазии о прекрасном принце, что я, кроме него, больше никого не могла видеть…

Так как Лена на секунду замолкла, я заверил ее, что готов соответствовать и детским мечтам и взрослым эротическим фантазиям на все сто. Для ее счастья, мол, в лепешку расшибусь и хоть луну с неба достану. В общем, трындел все те глупости, которые положено говорить в таких случаях. Единственно, что, сам себе удивляясь, говорил на полном серьезе и, самое главное, собирался делать то, что говорю. М-да… В последний раз меня так накрывало лет в шестнадцать, когда был период гипертрофированной сексуальности. А к сегодняшнему дню я уже и забыл, что такое бывает…

Хелен, слушая эти слова, только что не мурлыкала, и я был готов говорить и говорить. Но тут за окном услышал громкий оклик по-французски и мысли немного переключились. Стало интересно, как она сюда вообще попала? Оказывается, месяца через полтора после моего ухода к ним в госпиталь привезли пленного из терроргруппы. Лицо у парня было окровавлено, но ей издалека показалось, что это я, и железная фройлян в первый раз в жизни хлопнулась в обморок. Все посчитали, что это от переутомления, но Лена поняла, что теперь при виде каждого русского раненого ее будет так же колбасить, и недели через две, поддавшись на уговоры отца, уехала в Берлин.

Только тут ее поджидала мама, которая моментально начала полоскать мозги. Муттер была озабочена матримониальными планами и считала, что в двадцать четыре года быть не замужем и соответственно не иметь ребенка очень вредно как для здоровья, так и для репутации. Младшую Нахтигаль от крупного семейного скандала спас двоюродный брат, который служил главным хирургом в Оранжском госпитале и, приехав очень вовремя, забрал кузину с собой. Угу… Понятно… Вечный конфликт детей и родителей в действии. Знала бы маман, с кем ее доча сейчас время проводит, — точно бы дуба дала.

Елена продолжала говорить, но я, ощущая аппетитные выпуклости, касавшиеся плеча, отвлекся и, поласкав ее грудь, притянул тяжело задышавшую девчонку к себе, начав все по новой…

* * *

До начала комендантского часа оставалось минут сорок, когда мы, помывшись (горячая вода у нее почему-то была), сели на небольшой кухоньке перекусить. То есть жевал я, а Хелен, по-бабьи подперев щеку, просто смотрела на это действо. Вдруг вспомнив, для чего, собственно говоря, я сюда вообще шел, чуть не подавился. Епрст! Ну и балбес! Наплел ей с три короба, а самого главного не сказал. Всеми этими словами про высокие чувства барышни готовы довольствоваться только до определенного возраста. Потом им требуется большее. Вот и у моей — в глазах грустинка. Чувствует, что свалит сейчас ее прынц и увидимся ли еще — большой вопрос. Так что я зеленоглазую сейчас конкретно утешу. Да и себя на всякий случай тоже. Отложив нож с вилкой, встал, сунул руку в карман, молясь, чтобы коробочка с колечком не потерялась, а то ведь одежду мы друг с друга сдергивали без особых церемоний, и важным голосом сказал:

— Хелен Нахтигаль, я, подполковник Красной Армии Илья Лисов, прошу вас стать моей женой.

Может, подполковника я зря приплел, но предложение делал в первый раз и посчитал, что будет правильным, если будущая жена узнает мой социальный статус. Она, конечно, дочка миллионера, но и мы не лыком шиты! Потом достал кольцо (слава богу, не потерялось) и замер, не зная, что делать дальше, так как Аленка сначала расширила свои и так огромные глазищи, а потом, закрыв лицо руками, тихо зашмыгала. Интересно, это что значит? Да или нет?

Но как выяснилось, все-таки — да. Только сначала я ее утешал, потом она наконец дала ответ, потом, налюбовавшись посверкивающим колечком, так меня поцеловала, что с нас опять слетела вся одежда…

* * *

— Легко на сердце от песни веселой… она скучать не дает никогда…

Мурлыкая под нос, скользил по ночному Оранжу, совершенно не опасаясь крайне редких патрулей. C таким фестивальным настроением меня не то что никто не остановит, а хрен кто вообще увидит…

— И любят песню деревни и села, и любят песню большие города….

Комендантский час начался уже часа полтора назад. Мы с будущей супругой несколько увлеклись отмечанием так называемой помолвки, и теперь я слегка опаздывал. Хорошо еще, у нее был телефон и можно было отзвониться нашим о задержке. Хелен собиралась меня провожать, опасаясь, что ночного гуляку может зацепить патруль, но эти поползновения пресек в корне. Это что же? Сначала она меня доведет до гостиницы, потом я ее до дома… так и будем всю ночь бегать? Не пойдет! Лучше после войны погуляем вволю. И вообще, правильная у меня идея была, когда я, узнав о существовании у нее дяди в Швейцарии, приказал Лене переехать к нему. Мало ли как жизнь повернется, а у нейтралов ей по-всякому безопасней будет. Тем более семейный бизнес процветал и там, а дядя ее был главврачом в Бернской больничке, принадлежащей Нахтигаль-старшему. Аленка оказалась барышней на редкость покладистой и пообещала завтра же начать вентилировать этот вопрос. М-да… Это, наверное, на нее так полуобручальное колечко подействовало, потому как она нет-нет, да и бросала на него быстрый взгляд. Правда, и мои наставления слушала при этом внимательно…

…Нам песня строй пережить помогает… Она, как друг, и зовет и… Не понял? Почти дойдя до нашей гостиницы, в голых кустах по краям дороги увидел странное шевеление. Если бы я как нормальный человек топал по тротуару, то фиг бы что заметил. Но сейчас шел, слегка опасаясь патрулей, поэтому держался тени, стараясь двигаться «огородами». Вот и увидел странные фигуры первым. Блин! Неужели эти французские урки настолько оборзели, что все-таки решились на налет? В противном случае чего бы этим теням прятаться возле места нахождения парагвайских коммерсантов? Насчитал шесть силуэтов и беззвучно присвистнул — крупная банда! Куда только полиция смотрит? Надо будет сейчас мимо них проскочить и наших, которые наверняка сидят и меня ждут, предупредить, чтобы гауптмана со своей командой вызывали. Мы бы и сами бандитов в момент успокоили, но куда потом трупы этих бандюков девать? Так что пусть принимающая сторона озаботится безопасностью…

Только хотел уйти влево, как возле толстенного дуба опять увидел фигуры. Ититская сила! Да сколько же вас? Наплевав на сохранность и чистоту пальто, брякнулся на землю, быстро загребая локтями, пытаясь обогнуть с фланга эту ночную компашку. Но когда подполз поближе и разглядел оружие, передумал проскакивать в гостиницу. Просто все стало очень серьезно. У налетчиков не бывает винтовок. И пулемет им тоже ни к чему. Выходит, мы ошиблись, предполагая, что «хвост» был криминальным. Здесь все гораздо хуже. Это, наверное, те самые макизары — партизаны по-нашему. А за каким чертом партизанам так палиться и устраивать охоту за мирными бизнесменами? Пусть гостиница и находится на окраине города, да и войск в нем практически нет, но комендантской роты за глаза хватит на то, чтобы распылить десяток таких отрядов. Так что рисковать они могут только в одном случае — когда будут знать, что собой представляют эти самые парагвайцы. М-да… получается, где-то произошла утечка. Или от нас, или от немцев. Кураторами у маки всегда были англичане, значит, и приказ исходит от них. Про теперешних галльских опекунов нам еще на инструктажах перед выездом говорили. Да и как ни крути, самостоятельно французы на такое бы не решились. А если к островитянам попадет тот же Санин, то нам будет больно об этом вспоминать. Англы, разумеется, от всего отопрутся, но переговоры будут сорваны, да и лимонники, зная о наших планах, могут сыграть свою игру…

Зараза! Я насчитал уже пятнадцать человек. А судя по тому, как они группируются, то вот-вот начнется атака. Так, так, так… М-м-м… Скорее всего, вся операция, по их задумке, будет идти от силы минут пять. Они рассчитывают, что даже если встретятся с вооруженной охраной, то у нее автоматов по-любому не будет. А у самих дипломатов, возможно, даже и пистолетов нет. Так что охранников они безжалостно валят, а переговорщиков берут живьем, не считаясь с потерями. Потом быстро в машину и вон из города. Пока фрицы прочухаются, налетчиков уже след простынет, а небольшой патруль, если он и успеет прибежать на стрельбу, уничтожат люди, остающиеся в заслоне. Логично? Логично… И ведь наши не ожидают нападения. То есть они, конечно, на стреме, но ТАКОГО точно не ждут. Блин! Получается, настал тот момент, про который Мессинг говорил. Как там было — не погибнет, пока свою миссию не выполнит? Похоже, вот она, эта миссия. Помешать островитянам сорвать переговоры, это о-го-го! Это круто! Ленку только жалко…

Пока все это соображал, тело уже начало действовать. Скинув пальто и достав финку, ужом пополз в сторону ближайшей группы. Эти четверо тихо переговаривались, видно, в ожидании команды. И когда бесшумная тень, возникшая за их спинами, сунула ближнему нож под лопатку, даже не поняли, что произошло. Ну а я, сдернув у него с плеча «стэн», нажал на спусковой крючок, поливая остальных длинной очередью и вопя во все горло:

— Аларм! Аларм! Партизанен! Маки!

Ух, как они задергались! Нападение с тыла сразу смешало планы нападающих. Тем более что я, не прекращая орать, залег за ближайшим трупом и, выдернув у него из подсумка магазин, стал экономно пулять по вспышкам ответных выстрелов. Потом перекатился за дерево и, перезарядившись, злорадно ухмыльнулся. Что, суки, съели? Меня вы, может, и завалите, но до ребят точно не доберетесь. Просто времени не хватит — я уже слышал далекие свистки патрулей.

Часть маки, невзирая на стрельбу, все-таки попробовали было проскочить в гостиницу, но позиция у меня была хорошая и двоих я свалил короткой очередью, а остальные резко передумали. Сейчас главное, чтобы ребята не сунулись меня поддерживать, а то себя раскроют. Но мужики были настоящими профи и из дома не раздалось ни одного выстрела. Свистки приближались, и я начал подумывать, что смерть, похоже, откладывается и надо как-нибудь половчее отсюда свалить. Только не успел… Справа от дерева упала граната, поэтому пришлось рвануть к валуну, который лежал метрах в семи от моей позиции. Только граната не взорвалась, а совсем рядом с собой увидел четверых, прущих на меня как танки. «Стэн», падла, заклинил в самый ответственный момент, и пока я закатывал в лоб первому и делал подсечку второму, кто-то сзади приголубил меня, судя по всему, прикладом. В голове как бомба взорвалась, и я сразу стал тихим, мирным и бессознательным.

Глава 12

Башка болит… Да и трясет, отчего голова болит еще сильнее. Но как говорится — если болит, значит, еще живой.

Блин! Похоже, неуловимого Джо, то есть Лисова, все-таки взяли… И трясет, потому что на машине везут — звук завывающего движка был слышен очень хорошо. Хотел открыть глаза и оглядеться, но не успел. Тарантас подкинуло на кочке, и я, приложившись многострадальной тыковкой обо что-то твердое, опять вырубился.

Когда очухался в следующий раз, чувствовал себя гораздо лучше. Только холодно было, зато трясти перестало. Да еще и разговор по-французски слышался. Потом беседа прекратилась и послышался звук хлопнувшей двери. Чуть приоткрыл глаз, но ничего не увидел. Попробовал пошевелиться, ожидая, что голова опять взорвется болью, только все оказалось гораздо лучше, чем предполагал. Боль была вполне терпимой. Наутро после стакана спирта я «умирал» сильнее. Зато из отрицательных моментов было то, что руки оказались связаны. А ноги вроде свободны…

Французские партизаны, видно, заметили, что пленник начал потихоньку ерзать, и в поле зрения приоткрытого глаза появился темный силуэт, и гнусаво-простуженный голос на довольно хреновом русском сказал:

— Я вижу, вы уже очнулись? Ну-ну, не надо притворяться, это глупо. Сколько вы еще сможете пролежать, изображая потерю сознания?

Все… Похоже, писец подкрался окончательный и мои прикидки про англичан были в самую дырочку. Эти орлы знали, за кем охотятся, иначе со мной по-русски бы не заговорили. А характерный акцент почти не оставлял сомнений в их национальной принадлежности. Ладно, будем включать дурака и надеяться на лучшее. Открыв глаза, пробурчал:

— Я и не притворяюсь, морда фашистская!

На то, что гнусавого обозвали фашистом, он никак не отреагировал. А остальные в количестве четырех человек, стоящие в комнате, только хмыкнули. М-да… выходит, тоже знатоки языков и поняли, что именно я сказал. Первый, ухватив меня за шкирку, рывком перевел с лежачего положения в сидячее. На такое обращение организм отреагировал правильно — и меня, в соответствии с диагнозом о легком сотрясении, прицельно вырвало в сторону гнусавого.

— Ш-шит!!

Тот, проворно отпрыгнув, непроизвольно ругнулся по-английски, окончательно подтверждая мои предположения про лимонников.

— Сэм, ты его так не дергай, а то он нам здесь все заблюет. До вечера нюхать вонь этой свиньи я не хочу.

— Не надо было его с такой силой бить по голове!

— А ты что, хотел, чтобы он нас всех там положил? Я и так удар сдерживал…

С непонимающим видом переводя глаза с одного на другого, слушая якобы незнакомую речь, я улыбнулся и с жаром спросил:

— Так вы не немцы? Союзники, да? Французы? Ф-ф-ух! А я думал, это гестапо… Тогда почему меня связали? Вы же со мной по-русски говорили и, выходит, знаете, что я не немец.

Гнусавый, которого стоящий возле окна здоровяк назвал Сэмом, оскалился, показывая желтые лошадиные зубы:

— Мы, конечно, знаем, что ты русский. И даже зачем ты и твои дружки прибыли во Францию, тоже знаем. Собирались договориться с бошами за нашей спиной? Молчишь? Ну-ну… Ничего, ночью мы тебя вывезем с материка, а у нас ты все расскажешь.

— Вы что, ребята, охренели? При чем тут — за вашей спиной? Насколько я знаю, переговоры шли о выкупе некоторых наших людей, находящихся сейчас в концлагере под Мюнхеном. Мы три чемодана денег для этого привезли. Я — обычный охранник и имен их не знаю, но деньги видел сам. У нас с моим командиром и была основная задача охранять эти фунты.

Видно, слова про охранника и деньги были для англичан неожиданны. Сэм, нависнув надо мной, отрывисто спросил:

— Как твое имя?

Не моргнув глазом, я представился именем сопровождающего из охраны:

— Старший лейтенант Олег Михеев.

— Годдем!

Желтозубый опять ругнулся, но, взяв себя в руки, подозрительно спросил:

— А почему ты нам это все рассказываешь, Михеев? Разве эти сведения не являются секретными и ты как коммунист не должен хранить тайну?

— Должен. Только я еще и реалист. Если начну запираться, то вы из меня если не здесь, то на вашем острове все равно все выбьете. А так, может быть, хоть какой-то шанс остаться в живых. Тем более, особой тайны в выкупе пленных не вижу…

Вроде бы удовлетворенный ответом Сэм выпрямился и, обращаясь к остальным, сказал:

— Дьявол, этот красный, конечно, врет — какой он охранник без оружия? Вспомни, огонь велся только из «стэна», а будь у него пистолет, мы бы сначала пистолетные выстрелы услышали. Дик, ты что скажешь?

— Скажу, что парень не дурак, с оружием по городу ходить. Слишком это опасно — он ведь не в Москве. То есть русский вначале действовал голыми руками. А я ведь сразу говорил, что дипломат не может быть таким прытким. Это точно — боевик из НКВД. Смотри сам, он вчера играючи положил семерых французов и, если бы не мой трюк с гранатой, убил бы их всех.

— Лягушатники вообще были готовы разбежаться после первого выстрела, да и бойцы из них, как из тебя танцовщица кабаре… Но ты прав, подготовка у парня специфическая. С другой стороны, хоть он и охранник, только ведь глаза у него есть? Что-то видел, что-то слышал, о чем-то догадывается. Так что шефу придется удовлетвориться им. Тем более, мы вообще в последний момент успели. Из-за того чертова «мессершмитта» целых два дня потеряли…

Я слушал, как они переговариваются, и на душе было крайне муторно. Если меня переправят в Англию, то все… Разговорить можно любого, как бы он ни брыкался и ни изворачивался. Так что, лишившись ногтей и с отбитым нутром я им один хрен все расскажу. Даже сам не желая этого. Кому как не мне знать про потрошение пленных… А эти, из Интеллидженс Сервис, имеют подготовку не хуже. То есть в МИ-6 по-любому попадать нельзя. Во всяком случае — живым.

Вот ведь, когда уже слышал свистки патрульных, то появилась надежда, что Мессинг говорил не про этот случай. Зря, выходит, надеялся… Мне вдруг стало до ужаса страшно помирать. Хоть и знал про следующую жизнь, но вот так, сознательно нарываться на пулю было очень хреново. Только разболтать все на допросе было еще страшнее. А потом вдруг вспомнил глаза Вальки Лизачева перед тем, как он на гранату лег. Это еще под Могилевом было, мы тогда в разбитом доте оборону держали. Фриц сзади подполз и в пролом швырнул свой подарочек. Деваться было некуда, вот Валька на нее и прыгнул. Только он четверых спасал, а я что, трястись буду, когда речь про миллионы идет? И кем меня после этого назвать можно?

Когда про Лизачева вспомнил, то сразу легче стало. Даже голова перестала болеть, так как решение было принято. Теперь главное — надо будет врагов всерьез напугать, чтобы они не по конечностям били, а на поражение.

Тут англичане прекратили свои разборки и Сэм опять подошел ко мне. Остановился, заложив пальцы рук за ремень и уже открыл рот, намереваясь что-то сказать, как послышался звук мотора. Один из захватчиков, глянув в окно, вышел, а я, решив, что лучшего момента не будет, захотел пинком приложить их командира между широко расставленных ног. Но вот не успел. Эта сволочь, даже не особенно торопясь, влепила мне такой хук справа, что я опять кувыркнулся на лавку. Такая каверза со стороны желтозубого была полной неожиданностью, поэтому уклониться не успел и поймал плюху всей мордой. Сквозь звон в башке услышал удивленный голос одного из «джимми»:

— Зачем ты его так?

— Да что-то глазки у этого красного забегали. Наверняка гадость сделать хотел. А даже если и нет, то профилактика не помешает…

Этот удар опять вернул пульсирующую боль в затылок, и теперь о том, что врага можно спровоцировать на стрельбу, и речи не было. Я, как вареный таракан, только на месте мог сидеть, без резких трепыханий. Глядя на мои «плавающие» глаза, лимонники, переговорив между собой, развязали руки и, набросив петлю на шею, привязали к лавке, посоветовав спать и не дергаться.

Часа через четыре, уже к вечеру я слегка очухался и решил совершить новую попытку. Для этого попросился в туалет, рассчитывая, что всей гурьбой они меня провожать не будут и появится хоть какой то шанс. Но рыжий Дик посоветовал, если невтерпеж — валить прямо в штаны. Да еще и заржал при этом, скотина. Но в туалет-то хотелось по-настоящему! Замерз как цуцик, вот уже терпежу никакого и не было. Только я напрасно взывал к человеколюбию и пониманию. Англичане лишь прикалывались.

Ну да — обоссанный пленный, считай, уже наполовину сломлен. Человека можно по-разному гнуть. Раздеть, например, и, оставив без штанов, приступить к допросу. Или дождаться, когда взрослый мужик сходит под себя. Это сильно выбивает из колеи даже не очень ранимые натуры. Вообще способов психологически давить пленного немерено существует, но вот этот на меня точно не подействует. Я в прошлой жизни немецкую порнуху с извращениями видел и не обрыгался, а тут — в штаны надуть… Пфе! Да получите! Лимонники, увидев лужу и мою довольную физиономию, сильно обозлились. Начали вопить, что я — грязная красная свинья, и даже хотели побить. Только их порыв был сбит звуком подъехавшей машины. Дик еще с одним человеком выскочили наружу, а вернувшись, сказали, что все готово. Меня отцепили от лавки, опять связали руки и выволокли на улицу.

М-да… Вокруг был лес, а дом, где сидели до этого, судя по всему, был что-то типа лесной сторожки. Причем недалеко просматривались либо большие сопки, либо пологие горы. Куда же меня завезли? Но сильно оглядываться не дали и, подхватив за шкварник, закинули в грузовой «фиат». Еще один грузовичок, похожий на нашу полуторку, стоял сзади, и в него как раз грузились семеро маки. Пока я возился в кузове, пытаясь встать, следом запрыгнули трое англичан и расселись на боковых лавочках, уронив меня при этом на пол. Вот блин! Прямо как немцы поступают! Только фрицы тогда на пленного ноги не складывали… Поскрежетав стартером, «фиат» наконец завелся и в наступающих сумерках, подпрыгивая на ухабистой лесной дороге, повез нас в неизвестном направлении.

Минут через сорок, а может и через час (время, когда зимой валяешься на досках кузова, — очень субъективно), машина остановилась. Послышался разговор по-французски. Потом англичанин, имени которого я не знал, спросил у Дика:

— Чего они там болтают?

— Мост, говорят, не очень надежный. Дистанцию между машинами надо увеличить.

Один из «джимми» соскочил с кузова и, вернувшись минут через пять, сказал:

— Хлипкий мостик. Одна опора подломлена, но грузовик выдержит.

— Странно, еще два дня назад вроде целый был?

— Ну а теперь нецелый…

Сидящие в кузове поругали лягушатников за косорукость и неумение вовремя приводить поломанное в порядок. Сравнили их с русскими, у которых дорог вообще нет, а вместо мостов используются несколько досок, скрепленных ржавыми гвоздями. А потом машина, набирая скорость, покатилась под уклон. Англичане все как один глядели вперед, наверное, на приближающуюся переправу, а я, сжавшись в комок, прислушивался к звукам. Они должны будут измениться, когда грузовик на мост въедет.

Ведь к этому времени совсем уже отчаялся. Эти волки из Интеллидженс Сервис ни одного шанса сбежать точно не дадут. Поэтому обдумывал даже различные экзотические способы самоубийства, вплоть до разбивания головы об стенку камеры. Только терзали смутные сомнения, что это у меня получится… Но вот с этим мостом может появиться возможность если не сбежать, то хоть помереть быстро. Поэтому когда звук вокруг изменился, стартанул как ракета. Намерения были — лететь головой вниз, чтобы долго не тонуть. Со связанными руками плавать один черт не получится, а тут, может, повезет и в камни врежусь или шею сверну, когда в воду брякнусь. Только как задумывал не получилось. Шустрый Дик в последний момент прыгуна почти ухватил за ногу, поэтому в воздухе перевернуло и в воду вошел «бомбочкой».

Когда плюхнулся в речку, все мысли о самоутоплении сразу пропали, и чисто инстинктивно, извиваясь, как червяк, рванул к поверхности. Сумел даже вынырнуть и воздуха глотнуть, перед тем как опять пошел на дно. Но и в этот раз утонуть не получилось, потому как почти сразу меня закрутило и ударило обо что-то твердое. Я даже сначала не врубился, что это. Чувствовал только, что спину всю ободрал. Течение прижимало к этой хреновине сильно, и становилось понятно — вот теперь точно кирдык! Начал дергаться, пытаясь преодолеть силу воды, но только руки порезал обо что-то острое. Порезал?! Как порезал? Лихорадочно нащупав какую-то металлическую скобу, всю в заусенцах, начал, свозя кожу, шоркать по ней веревкой. В груди огнем горело, и сознание мутилось, когда руки наконец стали свободны…

Если бы до поверхности воды было на полметра дальше, то тело Лисова в конце концов всплыло бы где-нибудь ниже по течению. Но эти пятьдесят сантиметров были на моей стороне, и поэтому сумел все-таки вынырнуть, с хрипом втягивая воздух. Сзади слышались голоса, и, оглянувшись, я увидел удаляющийся мост и бегающие фигуры на нем, которые светили в воду фонариками. Офигеть! Высота моста была метров шесть. То-то мне показалось, что долго лечу. И как только не расшибся, ума не приложу? Луч фонаря скользнул по глазам, поэтому пришлось опять нырнуть. Правда, ненадолго. Я еще толком от предыдущего ныряния отойти не успел. Хорошо — течение быстрое и даже особо грести не надо, чтобы как можно быстрее удалиться от этого места.

Через несколько минут ногу свела судорога, и чуть очередной раз не утонул, благо до берега было несколько гребков и получилось, подвывая от боли, выползти на камни. Стуча зубами, отжал одежду и, подпрыгивая от холода, двинул куда глаза глядят. Где нахожусь, даже близко не представлял, поэтому просто уходил быстрым шагом от берега, справедливо опасаясь, что мои захватчики могут подумать, что я не утонул, и хоть немного, но прочешут берега ниже по течению. Да и если оставаться сидеть на месте, то к утру превращусь в ледяную статую. Поэтому шел то быстрым шагом, то трусцой, пока часа через три, когда уже ноги заплетались, не набрел на сарай. Там еще и дом был, но туда я не сунулся, а проникнув в сарай, чтобы хоть как-то от ветра защититься, нащупал сваленное большой горой сено. Сил хватило даже на то, чтобы зарыться в него поглубже и лишь потом отрубиться.

Проснулся оттого, что в сарай вошли люди. Я их не видел, по голосу только определил, что это мужик и бабка. Они сначала трепались, причем старуха явно наезжала на мужика, потом, чем-то погремев, оба убрались наружу. В сене было тепло и одежда почти высохла, поэтому я, похрустев спиной, чувствовал себя достаточно бодро. Единственно, голова болела да сильно саднили изрезанные руки. Еще и бок при каждом вздохе простреливал, но я думаю, это скоро пройдет. Сползя вниз, с копны, осторожно подошел к стене сарая. Глядя в щели между досками, определил, что уже далеко за полдень. Часы — обычная немецкая штамповка, ночного купания не выдержали, и их стрелки застыли на полвторого, поэтому время пришлось определять на глазок. Потом в поле зрения мелькнул мужик, которого подгоняла замотанная в платки резвая бабуся. Похоже, что это мамаша великовозрастного сынка воспитывает. Мужик вяло отбрехивался и в конце концов, усевшись на велосипед, уехал, а бабка, что-то ворча, ушла в дом. Ну, значит, и мне пора отсюда сваливать. Я эту парочку наблюдал всего полчаса, но, сделав вывод, что натуры они довольно склочные, решил на глаза хозяевам не попадаться. Объяснить, к примеру, что я жертва грабителей, из-за незнания языка не представлялось возможным. А во всех других случаях старая карга, видя незнакомца на своей территории, подняла бы такой вой, что ее пришлось бы валить. Старуху-то еще ладно, но вот затурканного мужичка было бы жалко — может, он маму любит… Поэтому я выбрался из сарая и пошел в ту же сторону, куда уехал велосипедист.

Что буду дальше делать, не представлял совершенно. Когда-то приличный костюм превратился в драную, грязную тряпку. Документов тоже нет. Часы, которые можно было на что-то сменять, не ходят. Остатки денег хозяйственные англичане тоже прикарманили. Зараза! Я даже не знал, в какой части Франции нахожусь. За ночь меня могли увезти хоть к Альпам (кстати, какие-то горы на горизонте стоят), хоть в центральную часть страны. И вообще, какое хамство! Макизары гоняют по ночным дорогам, как будто немцами тут и не пахнет. Расслабились здесь все в корень! И воюют тоже по-хамски — «ах херр, мы завтра планируем раскидать листовки в городе, поэтому не могли бы вы сказать патрулям, чтобы не мешали? Нет, мусью, завтра не получится. На завтра намечен парад, и начальство будет недовольно мусором на улицах».

Представив этот разговор, хмыкнул и прикинул, что если бы было все так просто, то я бы сейчас не шел весь в напряжении, готовый при малейшем звуке мотора на дороге нырнуть в канаву.

Пройдя километра три, начал уже подмерзать, как вдруг увидел здоровенного мужика, стоящего посредине поля. Я сначала испугался, в любой момент готовясь атаковать, но мужик стоял неподвижно, как капитан Немо на палубе «Наутилуса». Понял странную неподвижность здоровяка, только когда на него ворона уселась. Ептыть, пугало! Да уж, докатился диверсант… уже и пугал боюсь. Но потом посетила интересная мысль. Брезгливости у меня почти не осталось, а пальтишко на нем хоть и драное, но мне в самый раз будет…

Идти сразу стало гораздо веселее. Во всяком случае, если не обращать внимание на легкое амбрэ, так и прущее от моего нового приобретения. Похоже, этот макинтош сначала собачьей подстилкой был и только потом перекочевал в поле. Да и птички на нем хорошо отметились… Меня теперь, наверное, даже полиция задерживать побрезгует… А так как наконец согрелся, мысли приобрели конструктивный характер. Теперь мог обдумывать сразу два вопроса: первое — где бы пожрать и второе — где добыть одежду и документы. Кроме банального гоп-стопа, сиречь ограбления, в голову почему-то ничего не приходило. Надо будет бомбануть какого-нибудь местного колхозничка по размеру. Во всяком случае, одежду и деньги можно добыть именно так. Насчет документов буду потом определяться, когда одежду сменю и на бомжа перестану быть похожим. Можно обойтись и без них, просто на глаза немцам да полицаям попадаться не надо. Франция — страна достаточно маленькая, так что дней за десять пехом можно будет добраться до Оранжа. А там друг Гельмут пропасть не даст…

Несколько раз прятался от проезжающих грузовиков в кустах и канавах, но упорно шел по дороге, ведущей на юг. Вокруг были колхозные, то есть фермерские поля, в некоторых местах присыпанные снежком. Народу попадалось на удивление мало. Кроме трех машин, больше никого не увидел. М-да… В связи с отсутствием потенциальных жертв карьера благородного разбойника находилась под угрозой. Чтобы не думать о еде, стал думать о том, как это романтично — заделаться бандитом во Франции. Буду грабить богатых и отдавать деньги… нет, это чересчур. Деньги надо оставлять только себе. Бабки они и в Африке бабки. Так что буду трясти всех встречных-поперечных. Мужикам при сопротивлении фейс рихтовать, а что с барышнями? Да, точно — с девицами буду галантен и обходителен, а за это они меня будут любить страстно и разнообразно. И вскоре слава о неуловимом налетчике разнесется далеко… М-да, так далеко, что в конце концов мной гестапо заинтересуется.

Блин! Шутки — это, конечно, хорошо, но ведь пора бы уж кому-то появиться. А так как пеших не наблюдается, то придется тормозить машину. При звуке мотора посмотрю, что за колымага едет, а потом лягу на дороге, и пусть попробуют не остановиться! Только машин, как назло, не было, а мне становилось как-то не по себе. В смысле здоровья — все хреновей и хреновей. Судя по тому, как начало колотить, поднялась нехилая температура. Градусника за пазухой не было, но судя по звону в голове и горящей морде — где-то под сорок. Еще через полчаса передвижения по проселку я понял, что разбойника из меня по причине общего упадка сил не получится и надо предпринимать радикальные шаги. Это если не хочу в канаве помереть… Судя по всему, ночное моржевание вылезло боком, и я подцепил если не воспаление легких, то сильную простуду наверняка.

Вообще, конечно, странно. На фронте люди крайне редко болели. Ранения — это да, это в порядке вещей. А всякие там ангины, простуды и прочие ОРЗ были редки до невозможности. Мне, видно, просто не повезло, или так удар по башке сказался, что организм все ресурсы бросил на ликвидацию его последствий, а на остальное мощи уже не хватило.

В общем, когда увидел домик, стоящий метрах в двухстах от дороги, то сил только-только хватило добрести до него. Забора эта хибара не имела, поэтому к входной двери подошел беспрепятственно и, постучавшись, обессиленно привалился к косяку. За дверью какое-то время было тихо, потом надтреснутый голос что-то спросил по-французски. Собрав все знания языка воедино, постарался достаточно громко ответить:

— Бонжур силь ву пле. Их бин больной, тьфу, кранке…

В доме задумчиво пошебуршились, пытаясь переварить этот словесный винегрет, потом стукнула щеколда и в приоткрывшуюся щель на меня уставилась натуральная Баба-яга. Я даже немного испугался, глядя на выдающийся нос крючком и черную волосатую бородавку, сидящую под глазом выглянувшей старухи. Во блин, француженки пошли! Наши бабки даже на вид добрее, а эта — как из кошмарика низкобюджетного. Только сейчас было не до жиру, поэтому попытался наладить диалог со сказочным персонажем:

— Бонжур, мадам! Мажестик, колоссаль, де Голль…

Яга несколько секунд глядела на мою испуганно-просящую физиономию, но потом, видно заметив, как трясет и колбасит нежданного гостя, сделала шаг назад, и махнула рукой, дескать — проходи.

М-да… У меня в детстве была книжка сказок братьев Гримм с картинками. Вот внутреннее убранство бабкиного дома было один в один как на тех картинках. Только паутины на окне не хватало. А так и стол, и сундук, и лавка, и печка, все соответствовало… Даже облупившаяся дверь в другую комнату была такая же. Обессиленно плюхнувшись на лавку, я, заискивающе улыбаясь, пытался жестами показать, как мне хреново. Все французские слова уже кончились, поэтому, закатывая глаза, обхватил себя руками за плечи и немного покашлял. Хотя кашлять, честно говоря, совершенно не хотелось. Да и вообще, не болело ничего, просто температура высокая была. И что я за болячку подцепил — непонятно…

Старуха, глядя на эту пантомиму, потрогала сухой ладошкой мой лоб, зачмокала губами и, показав пальцем, мол — сиди, двинула к печке. Там она шебаршилась недолго, а когда вернулась, выставила здоровенную миску какого-то гуляша. Дала ложку, хлеба и, увидев, что я, благодарно покивав, начал метать горячее, опять отошла к полкам и принялась там звенеть посудой. После еды в меня был залит маленький кувшин теплого молока со странным привкусом, а чуть позже бабка заставила выпить целую кружку буро-зеленого горячего пойла со вкусом откровенно гадостным. Похоже, этот напиток меня и победил, потому что после него только и смог, что поставить кружку на стол, вякнуть очередное «мерси» и растянуться на лавке, как на пуховой перине. После чего сознание выключилось…

Проснулся я от звука хлопнувшей двери. Сев на лавке, завертел головой, пытаясь разглядеть давешнюю бабку. Но никого не увидел. Видно, это она дверью хлопнула, когда выходила. Взгляд скользнул по большим ходикам, висящим на стене. Ого! Полдвенадцатого… Ну нехило я проспал — почти сутки! И чувствую себя очень даже хорошо. От вчерашней температуры и следа не осталось. Только опять жрать охота — похоже, меня вчера так накрыло просто от переутомления, а вовсе не из-за болезни. Такое тоже бывает. И бабуся эта очень вовремя подвернулась. Прям как в сказке — накормила, напоила и спать уложила. Только вот куда она сейчас намылилась? Вчера про это не особо думал, а сейчас вопрос безопасности начал угнетать и тревожить в полный рост. А ну как этот божий одуванчик сейчас к жандармам рванул? На фиг, на фиг! За лечение, конечно, спасибо, но, похоже, пора и честь знать.

Только сбежать не успел, так как опять хлопнула дверь и вошла бабка с полным ведром воды. Я как истинный джентльмен подхватил ведро, поставил возле печки и, прижав руки к груди, с чувством сказал:

— Мерси, мадам! Гран мерси. Оревуар!

Но Яга, покачав согнутым коричневым пальцем у меня перед носом, сбежать не дала, а усадила обратно на лавку, показав, что собирается для начала гостя покормить. На предмет поесть я завсегда горазд, поэтому, очередной раз мерсикнув, сцапал ложку и замер в ожидании. Правда, на этот раз был не вчерашний гуляш, а какой-то жиденький супчик, в котором плавал разваренный лук. Раньше бы я на такое и не посмотрел, потому что осклизшие ошметки вареного лука может есть только последняя моральная сволочь и, как сейчас выяснилось — французы. Но горячее оно и в Африке горячее, а когда в следующий раз желудок заполнить придется — неизвестно. В общем, начал хлебать этот шедевр кулинарии, а бабка решила наконец выяснить национальную принадлежность нежданного гостя. У нее уже, судя по всему, были какие-то предположения, поэтому, сидя напротив, она, потыкав в мою сторону пальцем, поинтересовалась:

— Англе?

Я, подавившись луковой шкуркой, передернулся и совершенно неожиданно для себя сказал ей правду:

— Нет, русский…

Сказал и застыл, запоздало кроя себя последними словами. Блин! Ну кто меня за язык тянул? Хотя эта ровесница динозавров, возможно, и не поймет, что же ей ответили? Но у Бабы-яги со слухом был полный порядок. Она удивленно покачала головой и недоверчиво уточнила:

— Рю-юс?

Я, увидев надежду в этом недоверии, уже хотел было отмазаться от принадлежности к славянам, дескать, она все не так поняла, а на самом деле я какой-нибудь голландец, только не успел. Бабуся, несколько секунд пробормотав себе что-то под нос, вдруг просветлела лицом и начала возбужденно лопотать, тыкая пальцем в сторону окна. Из этого потока слов было ни фига непонятно. Рюс, рюс, шур мур шур мур санатуа рюс шур мня бур мур. Видя, что до меня не доходит, хозяйка, подхватив гостя за руку, подтянула меня к окну и опять начала возбужденно в него тыкать, пытаясь донести какую-то мысль. Минут через пять постепенно дошло, что где-то там, за лесами, за холмами, но не очень далеко, живут русские. Один или много, я так и не понял, понял только, что живут в месте под названием Сантуа. Яга, видя, что до меня наконец дошло, заулыбалась во все свои четыре зуба и, позволив доесть свой луковый супчик, показала, что больше не задерживает выздоровевшего гостя. Уже стоя в дверях, опять потыкала в сторону холмов, дескать, мне туда, а потом, кивнув на очередное «мерси», зашла в дом. Я же, подняв воротник своего пальто, от которого из-за нахождения в тепле откровенно несло псиной, неспешным шагом пошел вдоль дороги в указанном направлении.

Русские, русские… Интересно, что за русские там обитают? Если приверженцы Краснова, то, придя к ним, попаду не просто в жопу, а в самую ее дырочку. А если нет? Помощь-то, как ни крути, не помешает. Температуры, конечно, у меня нет, голова с растрясенными мозгами болит гораздо меньше, но вот бок так и не проходит, простреливая на каждом вздохе, да и колено ушибленное дает о себе знать. М-да… Так что поддержка со стороны сейчас очень необходима. Хотя бы теплый угол, чтобы отлежаться, уже хорошо будет. Но сразу соваться к русским, даже если их найду, не буду. Понаблюдаю вначале, а потом, если их там не больше пары человек живет, попробую познакомиться. Даже сейчас, в таком состоянии двое мужиков для меня особой опасности не представляют. По разговору всяко-разно пойму, что они собой представляют, тогда и решу оставаться у них подлечиться или рвать когти. Будут нормальными людьми — останусь. Окажутся пособниками фрицев — дам по башке, помародерничаю и свалю.

Хотя в моем положении самый лучший вариант — это добыть себе колеса. В смысле какой-нибудь неброский автомобиль. В нем, если что, можно и поспать, да и от погони уходить лучше за рулем, чем на своих двоих. Исходя из того, что макизары меня сюда ночью без проблем провезли, фельдполиция здесь на службу если и не забила, то несет ее несравнимо более бардачней, чем на Востоке. А значит, есть хороший шанс, добыв бибику, за пару ночей проскочить до Оранжа. Опасно, конечно, без документов, но не более опасней, чем пешедралом. Тем более пешком просто не дойду… Вот так, весь в сомнениях, прихрамывая, я топал по проселку, с каждым шагом приближаясь к пологим холмам, стоящим вдалеке.

* * *

День начинал клониться к вечеру, когда, пройдя за поворот дороги, который она делала, огибая поросший лесом бугор, метрах в ста от себя увидел стоящее с поднятым капотом авто. Не грузовик, не колымагу, а именно авто. Вообще все более-менее нормальные тачки немцы реквизировали в пользу армии, так что в частном пользовании остались только еле ползающие рыдваны. А эта машина была похожа на «опель». Никак немцы чинятся? Но мне, в общем, по барабану, кто это. Хоть фламандцы. В первую очередь это машина, шмотки и, возможно, еда. Так что, похоже, вариант с непонятными русскими отпадал сам собой. Прячась в чахлых придорожных кустиках, я стал приближаться к тачке. А когда подошел, только зубом удовлетворенно цыкнул. Не немцы. Человек, стоящий нагнувшись над мотором, выпрямился, и я увидел, что это совсем молодая, лет восемнадцати, француженка. Там был еще кто-то, но явно не мужик. Или ее подружка или ребенок. Хотя ноги в брюках, значит — скорее всего мальчишка. Ладно, детей пугать не будем и попробуем вначале договориться по-хорошему. Хотя бы на языке жестов. Поэтому вылез из кустов и, не скрываясь, двинул к машине. До нее оставалось шагов десять, когда меня наконец заметили. А я, вспомнив классическую фразу по-французски, пришедшуюся удивительно в тему, сразу выдал:

— Бонжур, мадам, тьфу, мадемуазель. Же не манж па сис жур. — И чисто на автомате, заискивающе улыбаясь, добавил: — Подайте бывшему депутату Государственной думы…

Из-за капота вынырнула вихрастая голова пацана лет четырнадцати, и он, неприязненно глядя на меня, спросил у девчонки:

— Алекс, чего хочет этот клошар?

На какую-то секунду я охренел. Вот те раз! Я что, по-французски врубаюсь, раз понял, о чем он говорит? Но наваждение тут же спало, так как мамзелька удивленно спросила на родном мне языке:

— Вы что, русский?

* * *

Хорошо сидеть чистым, сытым и довольным жизнью. Особенно когда сидишь возле камина и, держа в руке бокал с вином, ведешь неспешную беседу. Аристарх Викторович, хозяин этого шато, предложил на выбор разные напитки, и я, отвергнув коньяк, остановился на вине, что заставило бывшего белого генерала удивленно покрутить носом. C видом знатока отпив маленький глоточек, я почмокал губами. Вино было действительно вкусное, о чем незамедлительно известил хозяина. Тот хмыкнул, поставил свой бокал на столик и задал следующий вопрос:

— Так вы, Илья Иванович, говорите, аж из Италии сюда пришли?

— Так точно, господин генерал!

— Очень интересно…

А уж мне-то как интересно, чего я еще наплету…

Когда Алекс, она же Шурочка, узнала, что бомжеватый тип, подошедший к ней — русский, причем не местный русский, а настоящий, из тех самых, которые краснопузые, то сильно разволновалась. Пацан, которого звали Петром, вообще глядел восторженно. Ну еще бы! Встретить человека из легендарной армии, которая ненавистных бошей гоняет в хвост и гриву, для мальчишки, было сродни фантастике. О положении на фронтах они прекрасно знали из заныканного дома радиоприемника, вот пацанчик и проникся… А я-то как проникся! С ума сойти — старая Яга, выходит, очень даже верное направление показала, где можно русских найти. Только вот не рассчитывал их прямо на дороге встретить. Но ведь не зря говорят — что ни делается, все к лучшему. Сейчас у этих пионэров их политические пристрастия выясню, а там решу — захватывать колеса или ехать с подростками к ним домой. Ребятишки ударно закончили ремонт и, загрузив «настоящего русского» в машину (даже вонь, шибающая от реквизированного с пугала пальто, их не остановила), повезли к папе. Правда, услышав про папу, я несколько взволновался, но Алекс успокоила, сказав, что папа является настоящим патриотом и даже помог спастись одному французскому макизару, который, убегая от немцев, спрятался недалеко от их шато. Так папа его накормил и даже дал свой наган взамен потерянного маки пистолета, когда Жан-Поль уходил обратно к своим. М-да… Я бы такому партизану за утерю оружия в лобешник для профилактики закатал, но здесь, блин, Европа, и даже бывшие русские генералы, похоже, сильно расслабились. Про то, что папик этой парочки — царский генерал, мне рассказал Петька, желая показать, что и он тоже имеет некое отношение к армии, пусть хоть и через ближайшего родственника. Кстати, упоминание, что папа презирает атамана Краснова, активно сотрудничавшего с фрицами, внушало надежду, что такой человек меня с ходу немцам не сдаст. В принципе так и оказалось. Когда машина подъехала к здоровенному двухэтажному, так и хочется сказать, поместью, Петруха шмыгнул в дом и, пока Алекс загоняла машину на парковку, меня вышел встречать хозяин. Крепкий высокий старикан, дождавшись, пока я, кряхтя, выберусь из авто, протянул руку, представившись:

— Генерал Кравцов Аристарх Викторович.

М-да, хитрый жук. Надо же, как он по всей форме доложился. Теперь просто именем не обойдешься… Но так как я жениться на генерале не собираюсь, то и представился без особой похвальбы своими под-полковничьими погонами:

— Капитан Лисов Илья Иванович.

Аристарх Викторович удовлетворенно кивнул и, глядя на мои покрытые свежей коростой пальцы, поинтересовался:

— Вы не ранены?

— Нет, только сильно побит, но без особых повреждений.

Потом генерал пригласил в дом, где, оценив мой прикид, предложил помыться и переодеться. Я на это с радостью согласился. После водных процедур меня осмотрела какая-то миловидная женщина, бывшая, как она сказала, в далекой юности сестрой милосердия. Выяснилось, что общие повреждения организма оказались несколько сильнее, чем предполагалось. Помимо сотрясения мозга и сильно изрезанных рук, были треснуты или сломаны два ребра. То-то думаю — дышать больно. До этого рассчитывал, что это просто ушиб, но, видно, об ту хреновину под водой приложило так удачно, что ребра хрупнули. М-да… Только все равно — легко отделался. В МИ-6 из русского офицера вообще отбивную бы сделали, а так всего пара костей пострадала. Потом, наложив на грудь тугую повязку, мне дали чистую одежду. Размера на два больше, но это фигня. Отдернув пиджак, я сбил невидимую пылинку с лацкана и, улыбнувшись, поблагодарил бывшую медичку. Она улыбнулась в ответ, поправила мне воротник и препроводила в столовую, где за столом сидела вся немалая семья Кравцова. Помимо генерала, там были его жена, муж сестры (кстати, именно сестра хозяина меня и перевязывала), Алекс с Петькой и еще один мужик, который был представлен как боевой товарищ Кравцова. Для полного комплекта не хватало только старшего сына с племянником, которые умотали по делам в Лион. Правда, надо отдать должное Аристарху Викторовичу, поесть дали спокойно. Во всяком случае, вопросов почти не было. Петруха было сунулся, но отец на него только шикнул, и на этом все поползновения узнать, как тут оказался «настоящий русский», закончились. Зато после обеда незваный гость был приглашен в кабинет, и тут началось…

Глава 13

Пока трясся в машине, я продумал линию поведения вместе с легендой. Лучше всего было выдать себя за пленного, бежавшего из концентрационного лагеря. Но даже толком не жрамши два дня, тушка Лисова никак не тянула на дистрофичного лагерника. Да и лагерного номера у меня нет… Поэтому ударился в экзотику. Дескать, попал во Францию из Италии. А в Италию из Югославии, но только не по своей воле. Будучи советским инструктором в одном из отрядов Тито — угодил в плен. По какой-то причине меня вывезли к макаронникам. А так как Италия — страна непуганых идиотов, то удалось сбежать. Возвращаться в Югославию было слишком далеко, в Швейцарии меня никто не ждал, да и через горы топать как-то не с руки, поэтому двинул во Францию, рассчитывая в Марселе или Тулоне найти судно, которое идет в Задар. Документы тоже думал раздобыть по пути. Нет, эти повреждения получил не во время бегства. Просто позавчера на меня напали четверо придурков, дали по голове, ограбили и бросили в канаве. Собеседники (а помимо хозяина в комнате были его друг и муж сестры) засыпали вопросами, спрашивая и переспрашивая, но, похоже, верили. Слишком уж фантастически для вранья все выглядело. Зато в процессе беседы узнал, где я нахожусь. В долине реки Луары, а ближайшее селение за виноградниками называется Сент-Антуан. До Марселя чуть меньше трехсот километров, но меня, пока не полечусь, никуда не отпустят.

М-да… Где-то так и думал, что два дня назад километров на триста отвезли, не дальше. Автобанов здесь еще нет, а тот «фиат» максимум километров под пятьдесят мог идти, и то, если в нем водила хороший был. Везли всю ночь. Вот и выходит: двести пятьдесят — триста километров. Было б весело, если бы англичане меня в сторону Ла-Рошеля везли. Вот бы хозяева удивились, что я такие круги по Франции наматываю. А у ребят, пока ехали, спросить, где нахожусь, не додумался, больше озабоченный вопросом выяснения личности их папаши.

— Очень интересно, господин капитан. Или вам больше привычней — товарищ?

Да хоть горшком называй, мне по барабану. Сейчас главное — отсидеться несколько дней, пока в себя не приду, а как при этом будут называть — дело десятое. Но Кравцову, судя по всему, было не все равно. Генерал хоть и доброжелательно, но с ехидцей смотрел в мою сторону, ожидая ответа. Поэтому я тоже поставил свой бокал на стол, взглядом попросив разрешения, взял из коробки сигару, обкусил щипчиками кончик и, закурив, ответил:

— Господин генерал, разумеется, мне привычней быть товарищем. Но вы можете называть как вам удобнее.

Аристарх Викторович, откинувшись на спинку кресла, с деланым удивлением сказал своим друзьям:

— Удивительное дело, господа, или за эти двадцать лет коммунисты стали гораздо более терпимы, или нам повезло встретить несколько необычный экземпляр совдеповского командира.

— Офицера.

— Что?

— Офицера Красной Армии. Вы, господин генерал, можете дальше продолжать упражняться в остроумии, но хочу заметить — когда вы во Францию лыжи вострили, я еще под стол пешком ходил. Соответственно к разборкам Гражданской войны отношения никак не мог иметь, поэтому ваш сарказм непонятен. А сейчас я являюсь капитаном той армии, которая единственная из всех мировых держав бьет германцев по всему фронту. И горжусь этой принадлежностью… Да, еще небольшое замечание — неприлично говорить о человеке в третьем лице, когда он сидит перед вами.

Хе! Уел генерала! Он, видно, хотел вспомнить молодость и слегка тонко покуражиться над лапотником, а тут такой облом! Собеседник покраснел, закашлялся и, мельком глянув на своих прячущих улыбки друзей, извинился. А потом, немного оправившись, решил поинтересоваться родителями, рассчитывая, видно, что мое возможное высокое происхождение несколько сгладит неловкость от его промаха. Но и тут оказался в пролете. Я ответил, что происхождение у советского капитана самое что ни на есть рабоче-крестьянское. А образование очень даже среднее — школа-восьмилетка и пехотное училище. Аристарх Викторович несколько усомнился в моих словах. Мол, слишком правильно предложения строю и беседу веду.

— Товарищ, извините, господин генерал, а что вы думаете, если дворяне в основном удрали из страны, то там все развитие затормозилось? И люди исключительно надысь да чавось до сих пор говорят? За эти двадцать лет очень многое поменялось. Мне даже как-то не верится, что вы не в курсе тех перемен…

Хозяин пожевал губами и уже без всякой издевки ответил:

— Видите ли, Илья Иванович, я, разумеется, следил за всеми переменами, происходившими в России, но одно дело слушать радио и совсем другое встретиться с человеком оттуда. Мы ведь двадцать три года видели только тех русских, которые сумели уйти из красной России после проигрыша в Гражданской войне. А в наших газетах про СССР перед войной писали только в негативном ключе. Может, вы нам расскажете, как обстоят дела на самом деле? — И смеясь добавил: — Только, пожалуйста, без коммунистической пропаганды. Мы на нее давно иммунитет имеем. Если можно, только факты.

— Хм… пропагандировать идеи бородатых классиков я точно не собираюсь, тем более что не очень в них разбираюсь. Но чтобы было проще, сами спрашивайте, что именно вас интересует.

А интересовало старичков практически все. Начиная с того, как обстоят дела в колхозах (правда я и сам об этом имел весьма смутное представление), и заканчивая строительством новых заводов. Ну и, разумеется, жизнь простых людей их тоже не оставила равнодушными. Я даже языком трепать устал, хотя старался говорить правду. И о перегибах с кулаками, и о новых заводах, и о том, как старую гвардию Верховный на ноль чистками помножил. И то, что их бывшие имения после Гражданской, те что целыми остались, в дома отдыха да в пионерлагеря превращены. Как обстоят дела в Красной Армии, тоже поведал. О взаимоотношениях внутри армии рассказал. Про то, что там уже нет комиссаров, они и сами знали, но вот о том, что офицером сейчас можно стать только после училища, были не в курсе. Думали, что у нас как в сорок первом, в результате естественной убыли взводных командиров их места заполнялись сержантами да старшинами. В конце концов, боевой друг генерала с экзотическим именем Игнат Киреевич задумчиво протянул:

— М-да… Изменений произошло в стране очень много. И я бы не сказал, что они плохие. Скорее наоборот… Вы говорите — техника на фронтах практически вся отечественная?

— Конечно. Ленд-лиза очень мало, и в основном это продукты и сырье. Да и зачем нам плохое импортное во-оружение? Танки американские никуда не годятся. Пулеметы у нас тоже лучше. Самолеты, особенно последних марок, не уступают, а то и превосходят штатовские. Более-менее нормальными считались американские бронетранспортеры и грузовики. А с выпуском Газ-63 и грузовики стали хуже нашего вездехода.

Собеседники переглянулись, и Аристарх Викторович задумчиво протянул:

— Кто бы мог подумать, господа, что отсталую и аграрную страну можно так взнуздать, превратив ее чуть ли не в промышленного гиганта. И это за какие-то двадцать лет. А я ведь, грешным делом, слушая радио, думал, все это пропаганда…

Тут подал голос его родственник. Наклонившись к столу и наполняя бокал, он насмешливо напомнил:

— Аристарх, кто бы говорил. Не ты ли в тридцать девятом нас всех с договором о ненападении просто замучил? Ведь все статьи по косточкам разобрал. Напомнить твои слова? Кто говорил, что впервые за двести лет Россия начала вести независимую внешнюю политику и что ты отныне и навсегда только за это коммунистов уважать готов?

Генерал на эти слова только хмыкнул, а я заинтересовался:

— А что за договор? Пакт Молотова-Риббентропа? И чем же он так хорош, если его немцы все равно нарушили?

Ой, бли-и-н… Судя по тому, как у старичков загорелись глаза, я крупно попал и теперь предстоит выяснить, с чего бы они этим замшелым договором так восторгались. Предчувствия меня не обманули… Но зато действительно узнал сногсшибательную вещь. Я ведь как-то до этого политикой не очень интересовался. Про договор, угробленный фрицами, знал и не более того. Ну еще знал, что в моем времени он считался чем-то очень неприличным. А выяснилось…

В общем — это был действительно прорыв русской политики. Англия до нутряных колик мечтала, что Гитлер пойдет войной на СССР. Франция, кстати, бредила этим не меньше, чего я от лягушатников совсем не ожидал. После Мюнхенского пакта, где бывшие союзники внаглую слили фрицам Чехословакию, они всячески науськивали на Германию — кого бы вы подумали? Польшу! Гордым пшекам была обещана помощь во всем, начиная с техники и заканчивая ударом в тыл вермахта, если тот только дернется. Поляки, охерев от таких обещаний, моментально начали демонстрировать фрицам неприличные части тела, хотя до этого просто мечтали о союзе с тевтонцами. Причем Германия обхаживала Польшу, как престарелый дедок молодую невесту — со всем тщанием и деликатностью. Только главный поляк, маршал Рыдз-Смиглы (во имечко, а?) показал им фак и пригрозил, что доблестные польские войска согнут недоделанных немцев в бараний рог, если те сунутся к вольному городу Данцигу. А Англия, готовясь слить и Польшу, думала только об одном — открыть путь фашистским войскам на восток. Я так прикинул, что если бы наши оставались на старых границах и война началась оттуда, то Гитлер вполне мог взять Москву еще до начала осенней распутицы. Тогда, считай, писец всему… Но Сталин вовремя подсуетился. Видя, что островитяне с французами творят совершеннейший беспредел, при этом всячески отказываясь заключать военный договор с СССР, взял и сыграл так, как это было выгодно России. Ух, как все взвыли! И как я помню, через семьдесят лет продолжают выть. Еще бы — мы не только посмели забить болт на всех европейских козлов, которые мечтали о разгроме моей страны, но еще и, отодвинув свои границы на запад, обеспечили себя людьми, территориями, да и войну отсрочили на год как минимум.

Старички продолжали, перебивая друг друга, просвещать советского командира, попутно удивляясь, как он может этого не знать, а я решил — если получится вернуться, то обязательно узнать всю подоплеку начала этой войны. Обалдеть… В школе этого точно не проходили, да и позже я не знал, что Польша чуть не стала союзником Германии и только ее понты поставили пшеков в такое незавидное положение. То, что Варшава урвала себе кусок Чехословакии, когда туда вошли немцы, тоже не знал. Причем не просто урвала, а ее войска в союзе с немчурой вторглись в эту страну. То, что Франция посылала своих добровольцев в Финляндию для войны с Союзом — даже не догадывался. Всегда считал, что лягушатники пусть и слабые, но искренние союзники СССР. Ну там Нормандия-Неман, де Голль и прочие…

Хрен нанась! Когда Франция уже объявила Германии войну, то одного французского комполка отдали под трибунал за то, что он посмел стрельнуть в сторону немцев. Блин, бред просто какой-то… понимаю, когда наших погранцов за ответную стрельбу мурыжили, но тогда никакой войны не было, и был приказ не поддаваться на провокации. А у французов ведь ВОЙНА была в полный рост! Зараза… не зря ее «странной войной» назвали…

Я слушал старичков, открыв рот и херея с каждым сказанным словом. А когда узнал, что после того, как немцы вторглись в Советский Союз, тысячи французов ломанулись воевать добровольцами, то очень удивился, сказав, что никаких добровольцев у нас не видел. Игнат Киреевич, зло хохотнув, уточнил, что добровольцами они пошли в немецкую армию. Причем Гитлер их долго брать не хотел, а потом разрешил сформировать из лягушатников отдельное подразделение, так называемый Legion Tricolore. И перли в него подданные великой Франции со всех концов страны и даже из африканских колоний. Только бывших военных французской армии туда не взяли, на что последние дико оскорбились.

Вот те бабушка и Юрьев день… Правильно я думал — с такими союзниками никаких врагов не надо. Только думал это про америкосов с англичанами. Получается, галльские виногрызы не лучше…

А последней каплей стало то, что, оказывается, Молотов своим договором рассорил Германию и Японию! Вот почему джапаны в самый ответственный момент Гитлера не поддержали и не ударили по Дальнему Востоку, отмазываясь наличием там крупных советских сил. Они просто фрицам такого предательства не простили и после смены своего правительства, которая произошла из-за Молотовского пакта, переориентировались на войну с Америкой, предоставив немцам самим разбираться с русскими. Однако… Только сейчас стали понятны все брызги и слюни наших и импортных современных мне демократов, изгаляющихся над этим договором. Он ведь все планы им сломал! А я всегда нутром чуял: все, что хают эти мудаки, — хорошо для России. Выходит — интуиция не подвела.

Бывшие белогвардейцы грузили меня сенсационными знаниями до самого вечера и, только увидев, что слушатель начал клевать носом, наконец угомонились, и после ужина советский капитан был препровожден в мягкую люлю.

* * *

Утром меня разбудил шепот, доносящийся из-за приоткрытой двери:

— Ну что, он проснулся?

— Вроде спит… Ой, нет — смотрит!

В комнату просунулась Петькина голова, и, не заходя внутрь, он поздоровался:

— Доброе утро, товарищ Илья Иванович!

Рядом с Петрухиной башкой нарисовалась еще одна, на этот раз пацана постарше. Тот близоруко прищурил глаза и тоже поприветствовал меня ломающимся баском:

— Здравствуйте, товарищ красноармеец.

— Дурак, это не красноармеец, а офицер! Он капитан!

Обладатель баска смутился и попробовал исправиться:

— Доброе утро, товарищ красный капитан.

Мне стало смешно. Демонстративно оглядев руки, спросил:

— Ребята, я что-то не понял, неужели советский капитан похож на краснокожего индейца? А может, у меня лицо сильно красное? И хватит там в дверях топтаться. Заходите уж целиком, если все равно разбудили.

Петькин дружок на вид был года на три его постарше и оказался двоюродным братом, носящим имя Леонид. Они со старшим сыном Кравцова вчера вернулись из Лиона, когда я уже спать ушел. Узнав от Петра, что у них в доме находится настоящий советский командир, мальчишки часов с шести утра терлись под дверью, ожидая его пробуждения и мечтая узнать, сколько на моем счету убитых бошей, подбитых танков и сбитых самолетов. М-да… у нас такие вопросы военным задают детишки лет до десяти, а те, кто постарше, уже начинают хорошо разбираться в особенностях и различиях воинских профессий, чтобы понимать разницу между противотанкистами, истребителями и пехотинцами. Но у этих импортных щеглов так горели глаза в ожидании рассказа, что я, рассмеявшись, выдал тут же выдуманную историю про героические подвиги, где присутствовали и танки и самолеты и даже корабли. Пацаны восторженно ахали, но минут через пятнадцать появился Аристарх Викторович и, выгнав всех, пригласил выходить к завтраку.

За утренним жором познакомился с его старшим сыном Михаилом. Мишка — высокий кряжистый парень лет двадцати семи, крепко пожал руку и сразу предложил задействовать свои связи для доставки меня до Марселя. Разумеется, после полного выздоровления советского капитана. Воспользовавшись тем, что все немного отвлеклись, шепнул на ухо:

— Документами обеспечу и с кораблем, я думаю, проблем не будет. Только отцу про это не говори, а то он волноваться начнет.

Ух ты, какой шустрый малый! Везде у него завязки есть. Я удивленно поглядел на Мишку, но он в ответ только ухмыльнулся и, подмигнув, начал активно работать ложкой. После завтрака генерал хотел было опять уволочь меня в свой кабинет, но его старший сын пресек эти поползновения:

— Папа, вы наговориться еще успеете, но ведь Илье надо одежду подобрать. А то он в моем пиджаке как в пальто смотрится. Мы съездим к мадам Ланжо и там его приоденем.

Аристарх Викторович, выслушав это предложение, возмущенно вскинулся:

— Михаил, ты думай, о чем говоришь! Какая мадам Ланжо?! Мы что, нищие, нашего гостя одевать чуть ли не у старьевщицы? Поедете к Пьеру. Он шьет быстро, и дня через три у Ильи Ивановича будет нормальный гардероб.

— Хорошо, папа, ты только не волнуйся. Хочешь, чтобы мы шли к Пьеру, значит, пойдем к нему.

Пока грузились в машину, спросил у Мишки:

— Слушай, я ведь по-французски ни бум-бум. И аусвайса тоже нет. Если немцы тормознут, что делать будем?

— Это не проблема. Немцев в нашем захолустье просто нет, а местных полицейских я хорошо знаю, поэтому вопросов никаких не будет. Но на всякий случай — ты мой приятель из Дьеппа. Вы там живете замкнутой русской общиной, и поэтому с языком ты не в ладах. А кстати, ты кроме русского еще какой-нибудь знаешь?

— Немецкий, английский и польский.

— Тогда не из Дьеппа, а с Корли. Это маленький городок на границе с Германией. Поэтому по-немецки и шпрехаешь. Но вопросов, я думаю, все равно никаких не возникнет. И еще… Мне кажется, что новенькая с иголки одежда в твоем положении будет несколько демаскирующим фактором…

Опаньки… А я ведь только-только рот открыл, чтобы это же ему сказать. Какой предусмотрительный молодой человек. Терзают меня смутные сомнения, что он не только младший партнер в фирме своего папаши, но еще и личные дела вовсю крутит, о которых Кравцов-старший понятия не имеет. Поэтому, согласившись отставить Пьера и ехать сразу к мадам Ланжо, спросил у своего спутника, откуда у него такие познания в конспирации. Мишка долго выделываться не стал. Коротко глянув в мою сторону, он просто ответил:

— Я ненавижу бошей. И пусть меня еще младенцем вывезли из России, но я патриот своей страны.

— Франции?

— Нет, России.

И неотрывно глядя на дорогу, словно говоря сам с собой, продолжил:

— Отец сейчас живет в своем мирке, и слава богу. Благодаря тому, что у нашей семьи были неплохие накопления, мы в эмиграции смогли нормально устроиться. Но я видел, как эти лягушатники относились к другим русским. Хуже, чем к выходцам из колоний. Ты не представляешь, сколько раз в детстве мне драться приходилось, чтобы выбить из дворовых мальчишек чванство и пренебрежение по отношению ко мне. Мы ведь раньше в Орлеане жили, и только десять лет назад перебрались сюда. Да и переехали лишь из-за того, что у отца сердечный приступ случился, когда он увидел, что его бывшего командира полка, который таксистом работать устроился, хлещет по щекам какая-то французская мразь. А тот, боясь потерять работу, даже не защищался… У Игната Киреевича дочь тогда тяжело болела, и деньги нужны были как воздух.

— А что, Аристарх Викторович его до этого не встречал?

— В том-то и дело, случайно увидел… Они при эвакуации из Крыма друг друга потеряли, а тут вдруг в Орлеане такая встреча… Отец тогда этому лягушатнику по морде дал, так полиция набежала. С трудом откупились. А вечером приступ…

— Ну а с дочкой что?

Михаил улыбнулся:

— Жива-здорова. Сейчас замужем за моим другом. Они в Лионе живут. А отец тогда решил уехать куда-нибудь в деревню. Купил шато, виноградники и забрал с собой семью. Ну и друга старого с дочерью тоже. Сильно переживал, что остальным помочь не может, хотя постоянно вносил деньги в фонд русских ветеранов.

М-да… Как-то все у них тут безрадостно. Вот уж совсем не ожидал от французов такого отношения к эмигрантам. Я-то в прошлой жизни, глядя телевизор, думал, что все эти князья да графы очень неплохо тут устроились. Оказывается — фиг там. Только очень малая их часть быстро офранцузилась и стала себе жить, поживать, добро вывезенное проживать. Причем в основном именно та часть, которая и довела страну до революции. Зато остальные хлебнули лиха сполна… а Мишка тем временем говорил уже о другом:

— Ты знаешь, когда я почувствовал искреннюю гордость за свою страну? Даже не тогда, когда по радио о победах СССР говорить начали. Это все происходило очень далеко и казалось чем-то нереальным. Просто год назад, в Лионе, на вокзале, увидел немецкий эшелон. То, что этих битых бошей вывезли с Восточного фронта, я позже понял. А тогда глядя, как они, улыбаясь, пытаются болтать с мальчишками, которые, как и все ребята, бегали смотреть технику на платформах, просто подумал, что германцы какие-то неестественно радостные. И тут один из мальчишек закричал по-русски, подзывая своего друга. Эти пацаны были из русской общины Лиона. Ты бы видел, как испугались немцы! Как они при звуке русской речи шарахнулись в сторону, хватаясь за оружие! Вот тогда и почувствовал настоящую гордость оттого, что я русский. Если толпа здоровых мужиков хватается за автоматы, пугаясь маленьких детей, то это очень много значит…

— А вернуться обратно вы не думали?

— Раньше не думали — отец тогда совсем не доверял красным, а сейчас даже он сильно колеблется и в разговорах все чаще говорит, что мечтает быть похороненным в родной земле.

— Ну а сам?

— Хм… Ты думаешь в СССР нужен инженер, специалист по выращиванию винограда? Да и отца я не оставлю…

— Вот и приезжайте после войны всей семьей. Без работы точно не останешься, или ты думаешь, у нас виноград не растет? А насчет того, что Аристарх Викторович красных опасается, так Сталин еще месяц назад издал указ о реабилитации всех белоэмигрантов, не запятнавших себя сотрудничеством с немцами и борьбой против СССР после двадцать третьего года..

— Слышал я это выступление… И ты, Илья, считаешь, что это правда?

— Сталин слов на ветер не бросает, а мы стольких в этой войне потеряли, что образованные люди сейчас как воздух нужны. Он же говорил, что их руки и их знания как никогда могут понадобиться стране. Про патриотизм, помнишь, как загнул? Так что после войны приезжай на разведку, а потом и своих перетянешь. Во всяком случае, твоим детям, из-за того что они не французы, драться не придется.

Пока Мишка в раздумьях качал головой, я думал, что на мой первый вопрос — про навыки в конспирации он так и не ответил. А еще минут через пять мы доехали до секонд-хенда мадам Ланжо. Там прибарахлились почти новой кожаной курткой, крепкими штанами по размеру, свитером и ботинками-говнодавами. А то в моих штиблетах бегать по зимним дорогам было несерьезно. Упаковав шмотки, мы вышли к машине. Пока пропускали пустую телегу с высоченными бортами, которую тянул крепкий битюг, вдруг почувствовал чей-то взгляд. Глянув направо, увидел парня, который пялился на меня, как на тень отца Гамлета. Француз, вытаращив глаза, вхолостую открывал рот, но, заметив, что я смотрю на него, быстро повернулся и, оглядываясь через плечо, рванул вдаль по улочке.

Блин, что-то морда у этого лягушатника очень знакомая. Особенно вот этот нос — баклажаном. Пихнув Мишку в бок, спросил, не знает ли он этого типа. Тот, глядя в спину быстро удаляющемуся парню, пожал плечами и предположил, что вроде видел его работающим на новой мельнице, а потом поинтересовался, в чем дело. Я ответил, что просто, видно, почудилось, но, сев в машину, неожиданно вспомнил. Ядрен батон! Эта морда показалась знакомой, потому что он был один из тех макизаров, которые ехали в задней машине, когда я от англичан ушел. Во блин, попал! До того моста отсюда километров тридцать. Надо же было так получиться, что нос к носу с этим хмырем именно здесь столкнулись! И ведь он меня точно узнал, поэтому так и пялился. Одна надежда, что англичане, судя по их разговорам, должны были улететь позавчера ночью. Выходит, пока это мурло стуканет кому надо да пока они начнут шевелиться, есть возможность тихо уйти. Вот только бы семью Аристарха Викторовича под молотки не подвести. Ухари из МИ-6 отдельно стоящее шато возьмут не поперхнувшись. Это не в городе действовать, им для этого даже дополнительные силы не понадобятся… Поэтому когда выехали из городка, попросил Мишку остановиться и, собираясь с мыслями, начал:

— Значит так, Михаил. Я твоему отцу слегка соврал, про Югославию. То есть я действительно являюсь капитаном Красной Армии, но здесь оказался вовсе не сбежав из плена в Италии. У нас в Оранже была важная миссия. Поверь, ОЧЕНЬ важная. Только где-то произошла утечка информации и англичане сумели выйти на мою группу с целью помешать выполнению задания. Ребята смогли уйти, а я, прикрывая отход, попал в плен. Случайно все получилось, живым сдаваться не собирался, но «стэн» заклинил в самый неподходящий момент и в бессознательном состоянии англичане сумели меня повязать. Но потом получилось сбежать. А сегодня столкнулся с одним из тех французов, которые помогали лимонникам. И они постараются повторить захват, как только узнают, где я нахожусь. Так что извини, сейчас семья твоя в большой опасности.

Мишка слушал внимательно и не перебивал. Зато когда я замолк, начал задавать вопросы. И про то, куда меня привезли после пленения. И как удалось уйти. Этот мост он, оказывается, знал, поэтому удивленно присвистнул, когда узнал, что советский капитан с него со связанными руками сиганул. Даже предположил, обо что я под водой треснулся. Там, оказывается, еще перед войной авария была и на дне два грузовика покоятся. Потом неожиданно заинтересовался заклинившим «стэном»:

— Ты помнишь, как его держал, когда стрелял?

Я показал. Мишка, глядя на мои руки, только хмыкнул:

— Распространенная ошибка. Вообще эта машинка достаточно надежная, но когда держишь его левой рукой не под стволом, а за магазин, то идет перекос патрона. Видно, до этого не приходилось с подобным оружием работать?

— Я его только в руках крутил и разбирал, а вот пострелять до того случая не удавалось…

— Тогда все понятно…

Михаил тяжело вздохнул и завел двигатель.

Часть дороги проехали в молчании. Я про себя думал, что самое гадское состоит в том, что даже если прямо сейчас свалю, то налет на шато это не отменит. Кравцовы могут хоть огромный информационный плакат вывесить — «Русский ушел», но их все равно зачистят — для проверки этих сведений. И англичане во время зачистки никого жалеть не будут. А все из-за моей глупости и тормознутости. Надо было того носастого сразу хватать.

Хотя, с другой стороны, как я себе это представляю? С громкими воплями гонять француза по городу, а поймав, прибить в темном уголке? В принципе можно было гоняться и без воплей, но я его вспомнил поздно… А он, сволочь, с такой мордой от меня уходил, что становилось понятно — ЭТА новость в нем на лишнюю минуту не задержится. Так что сведения о воскрешении их бывшего «языка» уже разошлись по местной ячейке Сопротивления. М-да… И тут появилась одна мысль. Очень ненадежная для меня, но сулящая безопасность семье Кравцовых. С ней и обратился к Мише:

— Слушай, есть одна…

— У меня тут идея…

Начав говорить одновременно, мы одновременно же и замолкли. Потом я фыркнул, а младший партнер фирмы сказал:

— Давай ты первый говори, что надумал.

Ну я и рассказал… Для моей идеи требовалась машина и оружие. Просто прикинул, как можно оттянуть налетчиков от дома. Выход был один — засечь их разведчиков, потом демонстративно загрузиться в машину и ехать до тех пор, пока меня не попытаются перехватить. На этот раз буду умнее и живым взять меня не смогут по-любому. Тут или прорвусь, или положат в бою — третьего не дано. Единственная трудность, засечь этого самого наблюдателя, а там уже — как повезет… Михаил, выслушав все это, задал встречный вопрос:

— То есть просто взять и уйти не хочешь?

— Если я сейчас уйду, то вас все равно трясти начнут, подумают, я в доме прячусь. А потом просто уберут свидетелей, тем более вы — не французы. Единственная просьба к тебе — оружие нормальное достать сможешь? Не охотничье ружье, а автомат. Если гранаты будут — вообще хорошо…

Кравцов, побарабанив пальцами по рулю, хмыкнул:

— Оружие — не проблема. А ты, выходит, о нас решил позаботиться… Понимаешь, что своя шкура дымится, но не уходишь… По какой причине, можешь озвучить?

— Ты ее и сам прекрасно знаешь. Во-первых, обязанным себя чувствую, а во-вторых — русские своих не бросают. По-другому я объяснить просто не могу. Слишком много слов получится…

— А по-другому и не надо. Теперь я точно верю, что ты настоящий офицер. Поэтому мы твой план немного подкорректируем…

И Мишка рассказал такое, отчего я завис окончательно. Оказывается, он входил в Сопротивление. Но подчиняющееся не англичанам, а организованное русскими эмигрантами. С французами они, конечно, пересекались и даже некоторые дела вместе вершили, но старались держаться особняком. А главное во всем этом, что Кравцов собирается сегодня же рвануть в известное ему место и к вечеру вокруг шато в засаде будут находиться восемь человек. На мой вопрос, а знают ли они, с какой стороны за винтовку держаться, Михаил ответил:

— Там двое наших парней из Лиона и еще шестеро бывших советских военнопленных. Причем все ребята отчаянные. И командир у них очень хороший. Тоже советский офицер, только попавший в плен в начале войны. Они такие дела проворачивали, что французским макизарам и не снилось. Так что за их владение оружием не беспокойся.

Шарман, мля! При таких раскладах мы еще повоюем! Даже если англичан опять французы поддерживать будут. Какие из лягушатников бойцы, я уже видел, а с «джимми», при помощи наших бывших военнопленных, думаю, на равных поговорить удастся. Только как на эти боевые действия Аристарх Викторович отреагирует? Не хватит ли удар бывшего генерала, когда он узнает, что его почтительный сын активно в войне участвует? Но и на этот вопрос у младшего Кравцова был ответ:

— Отец у меня далеко не наивный человек. И мне так кажется, он давно обо всем догадывается. Не показывает вида, считая, что у каждого человека могут быть свои тайны, но по некоторым намекам я понял, что он знает о моей подпольной деятельности. Поэтому особой неожиданностью для него это не будет.

— А может быть, их на эти несколько дней куда-нибудь отправить? У тебя есть такие знакомые?

На это предложение Мишка отрезал:

— Никуда их отправлять не будем! Для отца это станет прямым оскорблением. Если дела совсем плохо пойдут, то женщин и детей спрячем в винном подвале, а остальные примут бой. Хотя я планирую, что этот бой будет не в доме, а недалеко от заброшенной мельницы. Там наиболее удобное место сосредоточения. Вокруг поля голые, а там лог, речка… Лимонники наверняка именно там накапливаться для броска будут. До дома оттуда метров семьсот. А на полпути стоят наши теплицы. Вот возле них мы англичан и встретим.

— Слушай, а что, немцев тут вообще нет? Неужели никто на звуки стрельбы не среагирует? Те же жандармы из города наверняка панику поднимут.

— До Сент-Антуана почти десять километров. И он за холмами находится. Там точно ничего не услышат. А ночью здесь никого, кроме нас, не будет, так что с этой стороны все нормально должно быть.

— Хм… Как-то ты не похож на мирного виноградаря… откуда такие знания в планировании операций?

Кравцов хохотнул:

— Просто я в детстве слишком много времени среди бывших офицеров проводил. А им только и оставалось, что вспоминать былые дела. Вот и наслушался умных людей.

Что-то темнит этот потомок генерала. Я ведь тоже не в балетной школе вырос, но таких знаний, просто слушая чей-то треп, не приобретешь. Так что надо этот вопрос прояснить, потому что мне не нравятся подобные непонятки. Ну и прояснил… Оказывается, Михаил почти два года в Иностранном легионе прослужил. Мозгов у него тогда не было и только стукнуло восемнадцать, решил попробовать, что значит быть настоящим мужчиной. Вот и попробовал. Отвоевал в Алжире и, получив пулю в плечо от аборигенов, вернулся назад. А университет закончил уже после возвращения. Отец ему тогда крепкой транды дал, более возмущенный не тем, что сын на войну ушел, а тем, что он пошел не просто в ублюдочную французскую армию, а в самое ее говно — Иностранный легион. М-да… Бурная юность была у нашего потомка эмигрантов. Но, как говорится, что ни делается, все к лучшему. Сейчас эти знания ему очень пригодятся.

Глава 14

Когда подъехали к шато, Мишка, отловив отца, сразу потащил его в кабинет, где без особо долгих предисловий вывалил всю мою историю. Ну и последствия, конечно, тоже упомянул. Генерал, услышав о возможных проблемах, повел себя, на мой взгляд, довольно странно. Наверное, именно так ведут себя старые боевые кони, услышав звук трубы. Даже не попеняв мне за вранье, он, отправив сына за подмогой, начал приготовления к предстоящим неприятностям. Для начала, позвав жену, приказал ей подготовить винный подвал к возможной эвакуации женщин, детей и раненых. Потом, пригласив двух своих кентов, рассказал им о будущем бое. Старички моментально перевозбудились и сразу же включились в процесс спасения гостя. Выяснив для начала, как мы планируем встретить налетчиков, они, раздав домашним нужные указания и подзатыльники, притащили охапку охотничьих ружей, после чего приступили к их чистке, объяснив мне, что ничего лучше перед боем так не успокаивает нервы, как чистка оружия. А то я и сам не знал… Удивляли только эти самые ружья. Фрицы, насколько я знаю, все вооружение реквизировать должны были. Во всяком случае, у нас так было. Неужели во Франции по-другому? Оказалось, что да. Какое-то количество определенных стволов они забрали, но разную мелочь оставили. Только вот тот штуцер, стволы которого я наяривал, на мелочь никак не походил. На мой вопрос хозяин ответил, что он просто забил на приказы немцев, не собираясь расставаться со своей коллекцией. Убрал запрещенные ружья в тайник и все. А теперь они, глядишь, и пригодятся. Я не стал говорить, что против «ли-энфильдов» и «маузеров» эти стволы как рогатка против пистолета, сильно рассчитывая, что вечером привезут нормальное оружие. Да и дедов расстраивать не хотел — вон у них как глаза горят. Теперь главное, чтобы они со своим энтузиазмом под пули не полезли. Но я думаю, Мишка на папика управу найдет. А потом увлекся чисткой настолько, что не сразу услышал заданный мне вопрос:

— Илья Иванович, а что это за песню вы напеваете?

— Я?

— Вы, вы!

Блин! Даже не заметил, что машинально под нос мурлыкать что-то начал. А так как я сейчас был за границей, то и песня соответственная на языке вертелась про то, что не нужен мне берег турецкий и Африка мне не нужна. Белых офицеров она так заинтересовала, что они чистку отложили и внимательно вслушивались в мое бормотание. А потом потребовали воспроизвести весь текст громко и отчетливо. Старички даже от стихов впечатлились. Аристарх Викторович, покрутив головой, поинтересовался, кто автор данного произведения. Я ответил, что точно не знаю, но вроде кто-то из белоэмигрантов, которые сначала ушли в Стамбул, а потом вернулись в СССР. Тут разговор свернул на указ Сталина про эмигрантов. Пришлось минут тридцать проводить политинформацию, хотя поначалу, помнится, хозяева были настроены против советской пропаганды. Когда я выдохся, Игнат Киреевич, пожевав губами, поинтересовался:

— А лично вы, как считаете, насколько правдивы были слова Сталина в этой речи и не ждет ли нас всех по приезде стенка в ЧК? Слащев вон тоже в свое время вернулся в красную Россию; и где теперь тот Слащев?

— Про Слащева ничего не знаю, поэтому сказать не могу. Но сейчас и политика изменилась, и подход совсем другой. Сами подумайте, зачем собирать людей со всего мира, чтобы их потом стрелять или сажать? Особенно после таких потерь, которые уже понесла наша страна. Союзу сейчас восстанавливаться надо, поэтому каждая светлая голова и каждая пара рук на счету будет. А что касается белых офицеров, то я сам встречал одного бывшего подпоручика, который в начале войны сколотил партизанский отряд в Белоруссии и долбил немцев, только шум стоял. Сейчас он майор Красной Армии, полком командует… Наверное, это показатель?

Дедки покивали, а я, помня о деле, спросил, есть ли в этом доме бинокль. Оптика быстро нашлась, после чего, подхватив штуцер, пошел на чердак вести наблюдение. Сегодня, конечно, вряд ли что произойдет, но береженого бог бережет, поэтому службу надо тащить, как положено, и не расслабляться.

До вечера просидел под крышей, только пару раз доверив глазастому Петьке меня подменить. Хозяин дома с друзьями были уже не в том возрасте, чтобы долго сидеть на холодном чердаке, вглядываясь в подернутые туманом голые поля, поэтому пацану в этом деле доверия было гораздо больше. Там же с нами терся и Леонид, который, невзирая на свои минус два по зрению, вносил посильный вклад в дело обнаружения вражеского шпиона. Чтобы мальчишки не заскучали, рассказывал им возможные варианты штурма шато и способы отражения атаки. Потом наглядно демонстрировал на местности, где и как могут группироваться основные и вспомогательные силы нападающих, а также откуда мы их рассчитываем прищучить. М-да… Честно говоря, на таком НП можно всю жизнь провести. Тут тебе и горячий чай с бутерами, и шевелиться можно, сколько захочешь, и сверху не капает, и с боков не дует… А то, бывает, лежишь второй час в луже, и дождь на глазах прямо в снег превращается. Ты уже тела не чувствуешь, а размяться возможности нет, потому что до фрицев меньше ста метров и кто-то из этих скотобаз по закону подлости обязательно в твою сторону пялится…

Часа через три после наступления темноты я увидел отсвет фар на дороге и к дому свернул какой-то грузовичок. Заслав Леньку вниз, чтобы он предупредил отца, сам взял подъезжающую машину на прицел. Петька сопел над ухом, сжимая дробовик, поэтому я, от греха подальше, отослал его наблюдать за тылами. Правда, тревога, как и надеялся, оказалась ложной. Из кабины «шкоды» выпрыгнул Мишка, который, держа руку на отлете, осветил свое лицо фонариком, а из кузова мягко посыпались вооруженные люди. Так, так, так. У них там вроде даже MG имеется? Это есть большой гут…

Теперь бы только Михаил оказался действительно человеком, не связанным с англичанами, и можно будет успокоиться. А то ведь я полдня себе все голову ломаю — вдруг сейчас будет подстава? Младший Кравцов связан с Сопротивлением. Его слова насчет патриотизма и Родины могут быть просто словами. И вполне может случиться, что он на лимонников работает, и когда я выйду знакомиться с приезжими, прыткого советского дипломата повяжут по новой. Поэтому с чердака не ушел, только отослал вниз Петьку, а сам остался ждать гостей наверху. Пока ждал, завесил слуховые окна одеялами и зажег керосинку, поставив ее возле входа. Минут через десять в проеме люка показалась Мишкина голова. Щурясь на лампу, он спросил:

— Илья, ты здесь?

— Да.

— Со мной еще двое. Мы заходим.

— Заходите. Только, Михаил, очень прошу, вы резких движений не делайте и оружие возле керосинки сразу сложите.

— Хорошо, понял…

Кравцов буркнул приказ куда-то вниз и вылез на чердак. За ним поднялись еще двое парней. Один седой, со шрамом от скулы до уха, а второй, небольшого роста, крепенький, без особых примет и одетый в кожанку почти как у меня. Вошедшие спокойно сложили стволы на пол и, отойдя шагов на пять в сторону от люка, стали ждать, чего им еще скажут. Но пока говорить было особо нечего. Присев возле оружия, я потянул из кучи не автомат, как можно было ожидать, а «вальтер», рассчитывая, что даже если это и ловушка, то варить будут патроны именно из автомата, а пистолетные не тронут. Ну не могут же они, в самом деле, портить боеприпасы во всем своем оружии?

Проверив обойму выбранного «вальтера», сразу почувствовал себя гораздо увереннее и, забросив штуцер за плечо, спросил:

— Лагерники есть?

Седой, ухмыльнувшись, ответил:

— Мы с Серегой из «Гелички».

— Руки покажите.

Мужики поняли, о чем я спрашиваю, и, молча закатав рукава, продемонстрировали черные цифры возле запястья. Даже отсюда было видно, что они не нарисованы… Ффух… Выдохнув, сказал ребятам:

— Ладно, мужики, забирайте стволы. И извините, что я так себя вел. Михаил ведь уже рассказал мою историю…

Мишка, как раз в этот момент подошедший к оружию, только кивнул, а я, протянув руку, представился:

— Лисов Илья.

Седого звали Виктором, а кожаного, как я уже понял — Серегой. Потом спустились вниз, к остальным. Там ребята, выставив парный пост возле ворот, уже рассаживались за стол.

А нехило мужики прибарахлились! Глядя на кучу оружия, сваленную возле дивана, только присвистнул. Помимо MG-42, автоматов и винтовок, присутствовала даже экзотическая для этих мест АВС с оптическим прицелом. Седой, как командир этого маленького отряда, тем временем представил меня своим людям. Потом, поев, вчетвером пошли на рекогносцировку. Оглядев в свете изредка включаемого фонарика старую мельницу, решили, что действительно это наиболее удобное место сбора. С дороги к ней можно свернуть так, что от дома заметно не будет. И с верхней части этой мукомолки очень удобно наблюдать за шато. Потом осмотрели теплицы, решив, что для полной гарантии необходимо метрах в ста от них вырыть замаскированный окопчик и усадить туда пулеметный расчет. Прикинули свои действия при разных вариантах развития событий и часа через два вернулись обратно.

Вражеские наблюдатели на мельнице появились только к вечеру следующего дня. Пост с чердака доложил, что засек блик бинокля, а потом обнаружил двух человек, довольно толково маскирующихся в месте предполагаемого появления противника. М-да… как-то вяло тут все шевелится. За это время, что прошло после моего обнаружения, можно было добежать до канадской границы, а они только-только людей выставили. Такими темпами взятие русского гостя начнется минимум через месяц. Хотя я, конечно, преувеличиваю. Сегодня наверняка все будет спокойно, но вот с завтрашнего вечера можно ждать гостей.

C утра вместе с Мишкой опять прогуливались вокруг дома, демонстрируя себя наблюдателям со всех сторон. Чуть позже пошел снег и, проболтавшись на улице еще полчаса, мы пошли обедать. А там нас ждал доклад. Игорь Птицын, бывший летчик, попавший в плен в конце сорок первого, вел слежку за вражьими наблюдателями. Он-то и обнаружил, что после нашего ухода по дороге, ведущей от мельницы, проскочил велосипедист. Да уж, тот явно не за свежими круассанами уехал. Наверняка рванул своим хозяевам докладывать, что русский никуда не делся и, хлопая ушами, ждет, когда его возьмут. Поэтому решили, что теплая жизнь для нас закончилась и, как стемнеет, надо скрытно выдвигаться на позиции.

Часов в девять вечера, оставив на всякий случай двоих бойцов в доме, пошли на заранее распределенные места. Снег то прекращался, то начинал идти опять, но постепенно тучи разогнало и видимость в свете появившейся луны была просто исключительная. Глядя на пятнистый спутник Земли, подумал, что было бы классно, если сегодня все закончится. С таким небесным прожектором, да еще на белом фоне, нападающих как в тире расстреляем. Но часам к пяти утра, основательно промерзнув, понял, что на сегодня все отменяется. Макизарам ведь еще время нужно будет для того, чтобы к своей базе затемно добраться. А до рассвета часа два всего осталось…

Только хотел поделиться этой мыслью с напарником, как вдруг услышали глухой звук мотора. Оп-па! Холод сразу куда-то исчез, и я стал напряженно вглядываться в изломанный контур старой мельницы. Машины так и не увидел, но движок, пофыркав, замолк, а потом, минут через пятнадцать, с той стороны стали выныривать силуэты идущих гуськом людей. Наша пара находилась ближе всех к противнику, поэтому сейчас я, как старшина Васков из известного фильма, беззвучно считал проходящих мимо налетчиков… Восемь… Девять… Десять… Все? Вроде все… Итого десять ухарей с автоматами, да еще и одним пулеметом, бодрым шагом двигаются к шато. И возле грузовика наверняка кто-то остался. Кстати, этот кто-то и есть наша, с Федором Рыжковым, основная задача. Вовсе не улыбалось, если вдруг какой-нибудь особо шустрый фрукт свалит на машине. Надо, чтобы команда ловцов просто исчезла. Лимонники, конечно, поймут, что их людей положили, но зато потом, когда немцев из Франции вышибут, к Кравцовым за убийство солдат претензий предъявить не смогут. Не будет ни свидетелей, ни доказательств. Да и меня тут искать сразу перестанут. В самом деле — не идиот же русский дипломат, оставаться в рассекреченном месте? Так что все должно срастись нормально.

Тем временем облитые луной фигуры перли прямо на пулеметчика, огибая теплицы справа. Показав напарнику, чтобы он оставался на месте, отполз чуть ближе к мельнице и приготовился к рывку. Федька мне будет спину прикрывать — вдруг кто-нибудь сможет вырваться из огневого мешка, а уж с той максимум парой человек, что, возможно, остались возле машины, я и сам разберусь. Откинув приклад MP-40, вглядывался в обшарпанные стены мукомольни, но пока никого не видел. А когда сзади басовито заговорил пулемет, не теряя ни секунды, рванул к мельнице, как на крыльях. В пять секунд добежал до стенки и осторожно заглянул в проем. Так и есть — двое. Один, стоя возле здоровенного каменного бублика, валяющегося на земле, напряженно вглядывался во вспышки выстрелов и что-то по-французски орал трущемуся возле грузовика человеку. Второй, судя по всему, — водила, суетливо подпрыгивал на месте, а потом распахнул дверцу кабины, наверное, собираясь завести свой пепелац.

А вот фиг вы угадали! Автомат коротко татакнул, и француз отвалился от машины, упав под колеса. Я тут же перенес огонь на второго, но тот гад оказался шустрым и почти успел нырнуть за жернов. Только вот почти — не считается. Судя по тому, как противник вскрикнул, свою пулю он не пропустил. Стоя на колене и прижав приклад к плечу, я настороженно водил стволом по сторонам, выискивая возможных затаившихся врагов. Но никто больше не появлялся. Слышны были только все более редкие выстрелы со стороны поля и слезливое бормотание раненого, лежащего за каменным бубликом. Несколькими перекатами проскочил за машину, все время опасаясь гипотетического третьего, который мог затаиться на втором этаже мельницы. Но по мне никто не стрелял, только подраненный лягушатник, откинув подальше винтовку, кособоко встал, опираясь на жернов и глядя в ту сторону, откуда я минуту назад его подстрелил. Не особо обращая на недобитка внимание, нащупал под ногами половинку кирпича и крикнул:

— Граната!

Метнул его в выбитое окно на втором этаже. Француз, услышав мой вопль, шарахнувшись в сторону, упал, а вот на мельнице была тишина. Никто там кипеж не поднял, спасаясь от гранаты. Значит, действительно пусто… Ну вот и славно. Адреналиновая волна, которая накрыла с начала боя, стала отпускать, поэтому опять заболели голова и ребра, которые потревожил скачками по этим развалинам. Выстрелы возле теплиц прекратились совсем, и я подошел к поднявшемуся французу, в котором с удивлением узнал баклажаноносого знакомца. Совсем хорошо, будет кого вдумчиво поспрашивать… В этот момент через заборчик легко перепрыгнул Федор.

— Как тут у тебя?

— Чисто. Даже «языка» взял.

— И мужики тоже закончили. Сейчас сюда подойдут.

— Потерь нет?

— Еще не знаю точно, но вроде нет.

Вскоре показались наши партизаны. Потерь действительно не было. Только Генка-пулеметчик получил в руку по касательной, но это относилось к разряду царапин. Да уж — пулемет в упор и четыре автоматических ствола с фланга, это вам не цацки-пецки. Шестерых макизаров уложили в первые же секунды. Оставшиеся четверо брыкались не больше трех минут и, потеряв еще двоих, подняли руки. Увидев морду одного из пленных, я метнулся к нему и с ходу влепил кулаком в ухо. Еще один, блин, знакомый. Жалко, конечно, что не желтозубый, но и рыжий Дик тоже сойдет.

Пока мужики подтаскивали и грузили в кузов убитых, я, извинившись, оттащил англичанина в сторону и, достав нож, приступил к потрошению. Взялся столь рьяно, помня, как эта падла на меня ноги складывала, что рыжий сначала глухо орал, уткнувшись мордой в битые кирпичи, а потом начал вываливать информацию. Оказывается, они были уверены, что я утоп. В глубокой печали и ожидании грядущих звездюлей от начальства приехали к месту посадки самолета. Но улетел только Сэм с двумя лимонниками. Дик оставался во Франции инструктором и координатором этого района. А вчера днем к ним, выпучив глаза, прискакал один из местных макизаров, который клялся, что видел утопленника живым и здоровым в компании местного русского. Рыжий в потустороннюю жизнь закономерно не поверил, но слова насчет русского эмигранта заставили его напрячься, и на всякий случай он сам рванул посмотреть живого мертвеца. Убедившись, что прихрамывающий человек, совершающий променад возле шато, и есть тот самый прыткий дипломат, Дик чуть не обделался от восторга. Он тут же собрал весь свой отряд и разработал план операции. Начальству, помня совсем недавний конфуз, решил ничего не докладывать. Думал сначала захватить бывшего пленника по новой, а потом триумфально преподнести его, полностью реабилитируясь перед командованием и попутно опуская ниже плинтуса желтозубого Сэма. Все мелочи вроде были учтены, но вот на наличие пулемета в упор он никак не рассчитывал. И соответственно на такое количество русских тоже. Теперь жалеет, что не провел более доскональную разведку и поторопился. Но, как говорится, поздно пить боржоми, когда почки отвалились…

Поняв, что все, кто знал о моем воскрешении, находятся здесь, я сильно повеселел. И побежал делиться этой новостью с Мишкой. Он тоже порадовался. А позже, выяснив, что рыжий ни хрена не знает, откуда у англичан могла появиться информация относительно нашей миссии, я без особых угрызений совести приобщил Дика к трупам в кузове. Подраненного француза мужики после допроса тоже ухлопали.

Когда ночь уже стала заменяться серой мглой, Мишка с Седым погнали грузовик к известному Кравцову глубокому шикарному омуту, а мы пошли в дом. Очень кстати поваливший снег постепенно скрывал все следы прошедшего боя. Такими темпами через час тут будет нетронутая целина и ни одна собака не догадается о ночной стычке…

Кстати, бой не вызвал никакого ажиотажа в Сент-Антуане. Там просто ничего не слышали. Михаил специально на следующий день ездил туда пообщаться со знакомыми жандармами. И они, пребывая в блаженной неге и расслабленности от качественного вина, привезенного приятелем, так и не задали ему ни одного вопроса относительно ночного шума. Выходит, правильно было предположение, что холмы и лесок надежно скроют все звуки. Да и расстояние в десять километров давало о себе знать. Мы же не с орудий там лупили… Что же касается случайных свидетелей, то зимой в пять утра в сельской местности Франции все спят, так что с этой стороны подвоха тоже не ожидалось. Но несколько дней все равно провел в напряжении.

Потом, когда окончательно успокоился, попробовал связаться со своими. Я до этого как-то особо не задумывался, но когда Михаил сказал, что ему надо позвонить в Лион, меня как по башке стукнуло! Блин! Тут же Европа и с телефонизацией все нормально! У Кравцовых в доме, правда, телефона не было, и они звонили из Сент-Антуана. Я было заподпрыгивал ехать с Михаилом, но потом резко остыл. Телефона Аленки не знал. Из головы просто вылетело спросить. А звонить в гостиницу — вообще полная глупость. Санин с ребятами уже должен был давно уехать. Поэтому искать там заокеанских бизнесменов смысла нет. Но если их все-таки после ночного шухера замели, то еще и опасно, так как телефон вполне мог быть на контроле у гестапо…

А еще через две недели мы прощались с гостеприимными хозяевами шато. Мы — это я, Птицын и младший Кравцов. Мишка, снабдив гостей хорошими документами, взялся довезти нас до Оранжа, а если понадобится — то и до Марселя. А Игорь, единственный из отряда решивший, невзирая на трудности, пробиваться со мной в Союз. У него там жена с дочкой остались, поэтому Птицын все эти годы, думая, как они с ума сходят, места себе не находил. Остальные ребята прикинули, что будут воевать здесь до конца. А вот когда наша армия подойдет ближе, тогда и можно будет на соединение с ней выдвигаться. Я же, предполагая, как их будет трясти впоследствии особый отдел, сказал, чтобы при попадании к особистам сразу говорили, что работают на Колдуна. Тогда сильно мурыжить точно не будут. И еще оставил свой московский адрес старому генералу. Может, такое действие и было грубым нарушением конспирации, но эти люди мне очень сильно помогли, и я считал себя обязанным. А самое главное, оказывается, наобщавшись со мной, Аристарх Викторович решился-таки возвращаться в Союз. Если учесть, что Кравцов-старший обладал немалым весом среди русских во Франции, то они явно не в одиночку приедут. И я собирался костьми лечь, но не допустить по отношению к бывшим эмигрантам никакого беспредела от советской власти. Его, возможно, и не будет, но страховка в виде адреса никогда не помешает.

В конце концов, расцеловавшись со всеми, мы загрузились в машину и покатили на юг…

Глава 15

Их что, всех — волной смыло? То, что Санин с ребятами должны были уехать почти три недели назад, я и сам знал. Поэтому, даже не заходя в гостиницу, где мы жили по приезде сюда, сразу рванул к своей благоверной. Там бодал дверь до тех пор, пока на мои стуки, призывы и страстные мычания не появилась хозяйка дома, в котором Хелен снимала квартиру. Она-то и объяснила, что фройляйн Нахтигаль четыре дня назад, собрав вещички и распрощавшись со всеми, укатила в сторону страны сыров и банков. То есть в Швейцарию, к своему дяде. Нет, ну надо же, какая реактивная невеста мне досталась! То есть она за жалкие две недели умудрилась уволиться из армии (наверняка при помощи папика) и дисциплинированно выполнила наказ будущего мужа. М-да… в данном, конкретном случае Аленка, конечно, несколько поторопилась, но в дальнейшем мне только позавидовать можно. Я думал, такая послушность осталась только среди кавказских дамочек: муж бровью шевельнул — жена тут же сделала. Оказывается, и у немок все эти качества в наличии есть. А может, просто сейчас время такое — барышни идеями эмансипации не омужичены и поэтому ведут себя соответственно…

Растерянно оттопырив губу, я, выйдя из дома, еще какое-то время топтался перед подъездом, задумчиво глядя то на знакомые окна, то на здание госпиталя. А потом вдруг озарило. Кузен! Будущий родственник точно должен знать, где можно найти друга Гельмута. Мне эта «царская морда» позарез был нужен. Он ведь как-то связан с нашим человеком в Швейцарии. А то у меня нет вообще никаких хвостов. Блин, кому сказать — не поверят. Немец имеет выход на нашего резидента, а русский разведчик имеет только хер в букете.

Клабке нашелся довольно быстро. Он, конечно, помнил парагвайского коммерсанта, но помочь ничем не мог, так как Браун неделю назад убыл в Берлин. Причем Гальдерих, последний из фрицев, который меня знал, тоже убыл! Биомать! Они что — сговорились?

Зато Клабке рассказал о ночном происшествии возле нашей гостиницы. Я-то Гюнтеру наплел, что в тот день, после нашей встречи уехал в Париж по конфиденциальному делу, а когда вернулся, то ни компаньонов, ни тех бизнесменов, с которыми мы здесь договаривались, на месте не нашел. А хозяйка гостиницы рассказала какие-то страшные вещи про ночную стрельбу под окнами. Гюнтер был не очень в курсе этого происшествия, но, по слухам, там сцепились две группы бандитов, одна из которых до этого убила и ограбила известного конезаводчика. По другим слухам, в этой стычке участвовали бандиты с одной и макизары с другой стороны. Но в живых никого не осталось, поэтому даже полиция гадает, что именно там произошло. Гестапо, возможно, знает точнее, но у него в этой организации знакомых нет, поэтому Клабке больше ничего не может сказать.

— А мои компаньоны? Вы случайно не знаете, куда они делись? Фон Браун вам ничего не говорил?

Оберштабсарц наморщил лоб, вспоминая, а потом, просветлев лицом, воскликнул:

— Точно, вспомнил! Мы отмечали Рождество, и я тогда у Гельмута спросил про вас. А он сказал, что коммерсанты еще днем убыли из Оранжа по своим делам. Кстати, сразу хотел бы извиниться за недоразумение в парке. Просто вы моей кузине сильно напомнили одного знакомого, который погиб у нее на глазах, вот у бедной девочки и случился нервный срыв.

— Ну что вы, господин Клабке, какие извинения! Наоборот, когда вы увидите сестру, то скажите, что я очень извиняюсь за то, что невольно вызвал столь неприятные воспоминания. Только очень вас прошу, не забудьте, обязательно передайте ей мои извинения.

Хирург недоуменно посмотрел на меня и, пожав плечами, пообещал не забыть. Потом спросил, не может ли он мне чем-нибудь помочь? Дескать, он понял, что я достаточно хороший знакомый Брауна, а так как он сам является другом Гельмута, то господин Кольем может на него рассчитывать. Но грузить будущего кузена, или как он мне будет называться, своими проблемами не хотелось, тем более что в моем вопросе помочь он ничем не мог. Поэтому просто пожал Гюнтеру руку и, напомнив еще раз передать мои извинения сестре, убыл в сторону ресторанчика, где меня ждали мужики.

Твою маман! Простой способ возвращения обратно в Союз не получился… Зато узнал, что Санин благополучно убыл на родину и ночной бой на них никак не сказался. Это уже очень хорошо. И Хелен весточку через Клабке передал, что ее жених жив, здоров. Она умная, она поймет, что значат извинения парагвайского бизнесмена.

А что касается меня, то все складывается так, что дальше действовать будем по плану Кравцова-младшего. У этого парня на самом деле везде есть свои завязки! И теперь, когда у меня ничего не вышло, ждет нас путь в марсельский порт. Там есть несколько человек, которые помогут нам попасть на судно, которое идет в Болгарию или Румынию. Хотя позавчера Румыния как пункт назначения отпала. Красная Армия, судя по английской сводке, взяла Констанцу, и теперь корабли с оккупированной немцами территории туда не ходят. Так что остается Болгария. Если высадимся в Варне или Бургасе, то до фронта будет рукой подать. А если все будет хорошо, дней через десять нас уже начнут трясти родные особисты.

* * *

— И что, Бергман был единственным человеком, который мог нас в Болгарию переправить?

Я раздраженным щелчком выкинул окурок в грязную, покрытую сероватой пеной воду. Даже в стороне от порта, при взгляде на морскую гладь, желания купаться не возникало. И вовсе не от погоды. Всюду мусор, масляные пятна… в довершение ко всему мимо, чинно выставив все четыре лапы в небо, проплыл труп здоровенной крысы.

Сегодня, когда мы приехали в Марсель, Кравцов тут же рванул по знакомым. Вот только результат был нулевым. То, что двое из них находятся в рейсе, он и раньше знал, когда из дома сюда звонил. Оставался еще один человек — старинный знакомый его отца, бывший белый офицер, по фамилии Бергман. Этот, сильно разбавленный двухвековым пребыванием в России швед брался помочь Мишкиным друзьям. И все бы ничего, но буквально перед нашим приездом бывшего беляка скрутил приступ аппендицита. И пипец… Мы с нашими наполеоновскими планами просто зависли в воздухе. Михаил тут, конечно, был ни при чем, но я все равно шипел в его сторону весьма эмоционально. Кравцов, проследив, как «бычок» медленно обгоняет крысиную тушку, нехотя ответил:

— Есть еще один знакомый. Но шапочный и деньги очень любит. Поэтому ненадежный. За контрабанду, перевозимую им, можно быть спокойным, но вот вас я бы поопасался ему доверять…

— А что такое? Немцам может сдать?

— Нет, но… — Мишка неопределенно пошевелил пальцами. — Скользкий он какой-то. Хотя если хорошо заплатить…

М-да, насчет «хорошо заплатить» — есть проблемы. У нас с Птицыным денег не было. Кравцов тоже не сын миллионера. Аристарх Викторович, по здешним меркам, конечно, достаточно крут, но однозначно не миллионер… Вот только… У этого скользкого знакомого хотя бы расценки-то узнать можно? Михаил на мой вопрос почесал репу и, поморщившись, очередной раз удалился, оставив нас дожидаться известий в какой-то старой хибаре на берегу, принадлежащей его очередному знакомому, который в это время был в рейсе.

День начинал клониться к вечеру, когда Кравцов-младший вернулся. Издалека разглядев его через запыленное окошко, я вылез наружу с вопросом:

— Ну что?

— А… — Михаил только рукой махнул. — Он хочет шесть тысяч за двоих. А на Бургас уходит завтра днем. Вся проблема в том, что здесь мне таких денег не достать и домой не успею съездить…

— М-да… А сколько у тебя есть сейчас?

— Восемьсот. Но в виде задатка он их брать оказался. Деньги ему нужны все и сразу… Я же говорил — этот гад их любит и на слово никому не верит…

Ититская сила! Шесть штук франков, это же сумасшедшие деньги! Почти штука марок! Хотя за невестино колечко я, помнится, сумму в два раза большую отдал… Вспомнив кольцо и все с ним связанное, только протяжно вздохнул. Как там чудо мое белобрысое сейчас поживает? Ночная Певунья… Это так со старогерманского ее фамилия переводится. Не банальное — Соловьева, а Ночная Певунья… А как она той ночью «пела»… Эх-эх-эх…

С другой стороны, чего я волнуюсь? Она-то у любимого дяди наверняка хорошо поживает. Это я сейчас на грязном волнорезе сижу и соображаю, где бабками разжиться. В голове из идей крутились только полузабытые отрывки штатовских боевиков, где герои, бодро постреливая по сторонам, тянут мешки с деньгами из банка. Но здесь такое не прокатит… Шлепнут моментом, только сунься — тут не кино. Вот только ничего толкового в голову все равно не лезло. Перед глазами стояли дипломаты с баксами, натыренными голливудскими красавчиками. И соответственно всякие там полицейские машины, пляж на Гавайях, «однорукие бандиты» и зеленые столы казино. Помотал головой, чтобы избавиться от этих мешающих думать видений, и вдруг замер. Боясь спугнуть пришедшую мысль, осторожно поинтересовался у Кравцова:

— Михаил, а в Марселе в азартные игры играют?

* * *

М-да… Какие сочные цвета… Пальцами попробовал приоткрыть правый заплывший глаз, но, увидев в появившейся щели красный, налитой белок, передернулся и оставил это занятие. Насколько, однако, качественный удар у этого хмыря. Эксклюзивный можно сказать. Мало кто с левой так влепить может. Да и шея ноет, а когда башкой крутишь, в ней что-то хрустит.

За спиной послышались шаги, и я, развернувшись всем корпусом, как «Фердинанд», увидел возмутительно бодрого Игоря. Он с кружкой в одной руке и с бутербродом в другой вошел на кухню и, увидев бланшеносного товарища, хмыкнул, но нашел в себе силы не прикалывать, а вежливо поинтересоваться:

— Ты как? Живой?

Я молча отобрал у него чашку, в которой оказался полуостывший кофе, и мрачно ответил:

— Не дождетесь… Я, как Ленин — живее всех живых. А Мишка что, уже в порт умотал?

Птицын, протянув мне надкушенный бутер, кивнул и ответил:

— Часа полтора назад ушел. Сказал тебя не будить, чтобы ты отоспался да оклемался хоть немного. Он пообещал на обратном пути в аптеку зайти и что-нибудь там посмотреть от синяков.

— Такие фингалы — неделю сводить надо. Я лучше повязку на глаз надену, пусть думают, что одноглазый…

— Кто же знал, что так получится? Но ты, Илья, молодец! Я ведь сначала и не верил, что можно таким образом деньги достать. В голову даже не приходило!

Угу… Не так уж все просто оказалось. Пощупав языком шатающийся зуб, только фыркнул вместо ответа, вспоминая наши вчерашние похождения.

* * *

Тогда, после моего судьбоносного вопроса Мишка несколько заколдобился, но ответил, что есть в Марселе несколько ему известных точек, где люди играют и в карты и в рулетку. В официальные заведения нам, по понятным причинам, ход был закрыт, зато в парочке откровенно криминальных шалманов можно было не опасаться проверки от гестапо. То есть налет полиции, конечно, не исключался, но о таких вещах подпольных держателей предупреждали заранее. Так что в нашем случае жандармов можно не бояться и основной задачей было уйти без потерь и с деньгами. Кстати, насчет последнего Кравцова вообще брали сильные сомнения.

— Илья, ты пойми, это ведь не из портмоне деньги достать! По-твоему, все так легко? В девяносто девяти случаях из ста в выигрыше остается хозяин казино. Удачи, во-первых, очень редки, а во-вторых, если эта удача будет достаточно крупной, то нас, как людей, не имеющих в этом городе влиятельных друзей, могут оттуда просто не выпустить. Да и игроки там — сплошные бандиты. Приличные люди в такие места не ходят, а эти уголовники могут пустить в ход нож при малейшей возникшей проблеме!

Михаил подпрыгивал и стращал до тех пор, пока я, не выдержав, спросил насчет того, какие у нас варианты есть вообще. На это Кравцов почесал затылок и признал, если мы не хотим тут еще месяц торчать, то вариантов, в общем-то, больше нет. Ну а на нет и суда нет. Приблизительно так ему и ответил:

— Тогда особо голову ломать не будем. Сегодня пробуем сыграть. Не выйдет — ждем, когда Бергман от своего перитонита отойдет. Получится с «бабками» — завтра уже «растает в далеком тумане Рыбачий».

— Какой рыбачий?

— Остров Рыбачий. Или полуостров, точно не помню… Ты не парься, это я образно говорю.

Потомок эмигрантов на это только хмыкнул:

— Ты знаешь, я все время считал, что русский — мой родной язык. А общаясь с тобой, его через раз понимаю. Или ты на неизвестном мне жаргоне разговариваешь, или язык настолько изменился за это время. Вот что значит — «не парься»?

Во как! Докатился… Интересно, а хоть какой-нибудь язык я знаю достаточно хорошо, чтобы меня окружающие без дополнительных пояснений понимали?! Мишка, склонив голову, с ехидной улыбкой ждал объяснений, поэтому попытался донести до него смысл высказывания:

— Ну-у… «Не парься» значит «не грузись»… Бр-р-р… Нет… О! Это значит — не бери в голову!

Кравцов, ничего не сказав, покрутил башкой, ну а потом, после получасового спора, оставив Птицына в доме, мы наконец двинули в гнездо порока. По пути решили, что в игре будем оперировать только половиной из имеющихся у нас денег. Я самонадеянно заверил Мишку, что четырехсот франков для выигрыша нужной суммы мне хватит выше крыши. Да и эти четыреста нужны только для того, чтобы зря время не терять, выигрывая по мелочи. А так, буквально две-три ставки — и мы сможем уходить. Правда, эксперимент с лотереей я так и не удосужился провести, но, держа в голове слова Мессинга о громадной и неохватной халяве, то есть удаче, преследующей меня, особых сомнений не испытывал. Но как оказалось, с такой тонкой материей, как фортуна, нужно быть гораздо более осторожным…

* * *

М-да… вовсе не так я себе представлял подпольный игорный дом. Думал, будет что-то вроде накуренного подвала с мрачными личностями, грязью и страхолюдными вышибалами. Все оказалось немного по-другому. Никаких подвалов не было, а было приземистое здание на окраине, чем-то похожее на пакгауз. Возле него нас встретили не «качки», а двое вертлявых французов, которые после переговоров с Кравцовым показали на вход, находящийся вовсе не за ними, а с торца этого ангара. Там, за железными дверями парочка крепких парней предложили оставить им на хранение имеющееся в наличии огнестрельное оружие. Стволов у нас не было, поэтому, без особых задержек пройдя длинным коридором, вошли еще в одну комнату. Сидевший в помещении мужик поинтересовался, во что именно мы собираемся играть. На долгую игру я даже не настраивался, поэтому выбрал блэк-джек. Уж при игре в «очко» выигрыш только от удачи зависит, то есть как раз то, что мне надо. Единственно, что смущало, так это незнание языка. Но все оказалось вполне демократично. Нас провели еще в одно помещение, заставленное столами, и выяснилось, что крупье, или как называется этот хмырь, который раздает карты, бодро чесал по-немецки. Поэтому, усевшись на стул с гнутыми ножками, я, хрустнув пальцами и ободряюще глянув на потомка эмигрантов, начал игру.

Буквально через десять минут она уже прекратилась. Только вот результат был обратный ожиданиям. У меня, наверное, морда, как у лошади, вытянулась, когда этот сраный раздавальщик на последней взятке опять взял больше очков. То есть в четыре ставки я продул все деньги. Растерянно оглянулся на Мишку, но он, мрачно щерясь, отрицательно покачал головой. Понятно… Последнюю заначку не отдаст. Крупье, вопросительно подняв брови, фальшиво улыбнулся, но я, махнув рукой, показал, что игра окончена и встал, освобождая место.

Потом уже на улице долго пинал ни в чем неповинное дерево, попутно выслушивая все, что Михаил думает насчет игры вообще и моих умственных способностей в частности. Блин! Ну почему так получилось?! Ведь, кидая монетку, из двадцати раз все двадцать угадывал. Может, тут сама механика выигрыша другая идет? Может, надо было на рулетку идти? А может, этот напомаженный крупье мухлевал?! Не зря же у него глазки так бегали? И улыбка у этой падлы слишком уж сальная была. У, сволочи! Кругом одни прендегасты!

В конце концов Мишке надоело наблюдать за избиением дерева и он сказал:

— Ладно, хватит психовать. Все равно ничего не изменишь, а в следующий раз умнее будешь. Пойдем отсюда, чего тут зря торчать…

Но я находился на таком взводе от несбывшихся ожиданий, что, развернувшись к нему, злым голосом ответил:

— Нет, Миша, без денег я отсюда не уйду. Мне тут еще месяц бока пролеживать, когда на фронте такие дела творятся, совсем не с руки. Так что завтра мы по-любому уедем. Не вышло выиграть, добуду бабки другим способом!

— Это каким?

И я объяснил. От этих объяснений Кравцов вытаращил глаза и предложил пойти и попробовать выиграть что-нибудь на оставшиеся деньги, лишь бы я от своей задумки отказался. Возбужденно подпрыгивая, он пыхтел:

— Ты вообще с ума сошел! Что значит — грабить приходящих сюда? Тут люди серьезные, с оружием, с охраной! Пойми, это же уголовники, а не ягнята! Да даже если и получится кого-нибудь ограбить, где гарантия, что у него нужная сумма окажется?

— Одна старушка — рубль, а десять — это уже червонец!

— Чего?

Михаил даже подпрыгивать перестал, а я пояснил мысль:

— Будем брать массовостью. Не окажется у одних, доберем с других.

— Так ты что, тут целый конвейер хочешь открыть? Это же несерьезно! На малейший шум среагирует или охрана казино, или если кто-нибудь выстрелит, то еще и патруль пожалует! Да и вообще, как ты себе это представляешь?..

Кравцов пребывал в возбуждении минут пять, поэтому, дождавшись, когда он выдохнется, я сказал:

— Несерьезной была моя затея с выигрышем. И то, потому что ее до этого не проверял. А вот «языков» брать да часовых снимать меня обучали о-о-чень грамотные специалисты. Так что двоих-троих, если напасть неожиданно, я положу без шума.

Потомок эмигрантов попыхтел, а затем, мрачно глянув на меня, поинтересовался:

— Убивать будешь?

На этот провокационный вопрос постарался ответить максимально честно:

— Постараюсь только глушить. Но вообще — как получится… И знаешь, ты сам говорил — сюда домохозяйки и приличные люди не ходят. Это ведь твои слова — «при выигрыше могут и не выпустить», так что контингент соответственный собирается… Мне ведь деньги нужны не на баб спускать, и не вино хлестать, а к себе вернуться, чтобы воевать дальше. Здешние же огрызки под фрицами живут и в ус не дуют. В игры вон играют… А у нас там, если ты не забыл — война идет. И чтобы встать в строй, я на многое пойду. Так что особой жалости к этой пене не испытываю. Но все равно постараюсь только глушить…

Мишку, похоже, моя отповедь несколько смутила, и он не нашелся что возразить. В конце концов, покряхтев, согласился, что это тоже вариант. Хлипкий и очень двусмысленный, но вариант.

На руку было то, что здание стояло на отшибе, в окружении деревьев, и то, что на машине к нему не подъедешь. Единственная дорога была перекрыта рухнувшим от бомб зданием, метрах в четырехстах от пакгауза. А так как она была тупиковая, да и этот ангар считался заброшенным, то и расчищать ничего не стали, из-за чего приезжающие на автомобилях топали сюда пешочком. До начала комендантского часа было еще часа два, поэтому можно было рассчитывать, что хоть кто-нибудь да появится. Обсудив план действий, в подступающей темноте засев за деревьями, стали поджидать будущую жертву. Сильно хотелось курить, но сейчас я чувствовал себя как на боевом задании, поэтому мысли о куреве отгонялись легко, и, поглаживая небольшую, но крепкую палку, найденную здесь же, напряженно вслушивался и в шум редких проезжающих машин, и в звуки, доносящиеся от пакгауза. В том, что из него кто-то выйдет, верилось слабо. Мишка говорил, что люди там на всю ночь зависают, и под комендантский час стараются не попадать, расползаясь оттуда уже утром. Получается, что у нас оставалась одна надежда — на вновь приехавших.

Минут сорок никого не было, затем от развалин послышались голоса. Судя по всему — двое топают. Так как машины не было слышно, значит, эти кутилы добирались на трамвае, остановка которого была дальше по улице. Пихнув в бок напарника, прошептал:

— Миша, как договорились — ты не лезешь, чтобы под руку не попасть. Двоих я быстро уложу…

В темноте не было видно, как он кивнул, но мне этого и не надо было. Это я больше сказал, чтобы его успокоить. Тем временем стали различимы силуэты. Точно — двое идут. Дождавшись, когда они поравняются с нами, выметнулся из кустов, сразу приложив дубинкой по затылку ближнего. Тот, кто шел чуть впереди, начал поворачиваться на шум, но, получив палкой в лоб, так же без брыканий лег на землю. С помощью Кравцова оттащили тушки подальше в кусты и, сделав из их же кепок кляпы, связали несостоявшихся игроков. Потом быстро обыскали слабо сопящие тела. В виде трофеев достались нож, кастет и два кошелька с общей суммой в тысячу девятьсот франков и пятьдесят рейхсмарок. Мишка после подсчета чертыхнулся, но я ободряюще похлопал его по плечу:

— Фигня война, главное маневры! Начало положено — еще два раза по столько и здравствуй, белый пароход!

На что напарник сварливо откликнулся:

— У этого подонка Мейлица — бывший угольщик, так что белизной там и не пахнет.

— Да по мне хоть говновоз, лишь бы до Болгарии добраться.

На это Кравцов только хмыкнул, после чего, привязав ограбленных апашей к дереву, мы вернулись на позицию. На этот раз ждать долго не пришлось. Минут через двадцать услышали, как хлопнули двери машины и она, рыкнув мотором, уехала дальше. А по тропинке через развалины стали подниматься какие-то люди. На этот раз трое. Было совсем темно, поэтому они подсвечивали себе фонариком с синим светофильтром. Кстати, хороший трофей. Мне всегда нравились эти немецкие фонари с закрывающими отражатель фильтрами. У разведчиков с обеих сторон фронта такие штуки пользовались огромной популярностью. Вещица небольшая, работающая от квадратной батарейки, зато очень удобная. Его можно за петельку пристегнуть к пуговице, оставив руки свободными, а три полозка — с желтым, красным и синим светофильтрами, позволяют комбинировать различные сигналы. Пучков в свое время врал, что видел с четырьмя полозками, но я ему не верю. Просто смысла нет добавлять еще один. Вспомнив Лешку, я вздохнул, но особо предаваться воспоминаниям времени не оставалось. Троица уже проходила мимо, поэтому я опять шмыгнул из кустов за их спинами. Чпок! Дубинка с бильярдным звуком отскочила от наголо бритой башки первого. Атакованный тихой бесформенной кучей осел на землю. И тут везение кончилось. Второй, который шел с фонарем, успел развернуться и принял удар на поднятую руку. А потом, гад такой, начал махать ногами не хуже Ван-Дамма! Хорошо еще без криков — только злобно пыхтя. Отбив два быстрых удара, я несколько отошел от неожиданности и, присев, достал его между растопыренных циркулем ног. Он меня по мордасам хотел ботинком зацепить, вот и раскрылся, не ожидая, что противник просто уйдет вниз и влепит по беззащитному хозяйству кулаком. Попрыгунчик как стоял, с высоко поднятой ногой, так и свалился, утробно завывая, по пути сворачиваясь в креветку. А только я повернулся к третьему, как в глаз прилетела такая плюха, от которой уже меня сдуло в придорожные кусты, попутно приложив челюстью о валяющийся камень. Чистый нокаут — даже сознание на несколько секунд выключилось…

Ешкин кот! Сейчас нам капут и придет. А все Кравцов — не убивать, не убивать! Да если бы я их наглухо гасил, то было бы гораздо проще. А тут, блин, силу приходилось сдерживать, вот и досдерживался… Не желая верить, что вся задумка была так бездарно просрана, ворочался на обочине, пытаясь подняться на непослушные ноги. Краем уха слышал буцкающие удары, но кто там кого бьет, было непонятно. Во всяком случае, не я и не меня. Держась за дерево, смог подняться и застыл, пережидая звон в голове. За это время звуки ударов затихли и стало слышно чье-то сопение. Потом перед глазами появилась двоящаяся Мишкина физиономия. Он открывал рот, что-то спрашивая, но потом, увидев, что его не понимают, взвалил меня себе на плечо и резво поволок в сторону. Через несколько минут я почуял, что прихожу в себя, и дрыгнул ногами. Хрипящий Кравцов, упав на колени, осторожно сгрузил контуженое тельце напарника и, тяжело дыша, откинулся рядом. Пока я прислушивался, нет ли погони, он отдышался и спросил:

— Ты как? Идти можешь?

— Могу, только не очень быстро… А что там случилось? Кто кого бил?

— Это я того боксера, что тебя в кусты отправил, сзади по голове кастетом приложил. Крепкий зараза оказался, сразу даже не упал, поэтому пришлось еще несколько раз добавить.

— А деньги, деньги?

Вдалеке послышались возбужденные голоса, поэтому Михаил не ответил, а, поставив меня на ноги, потащил в черноту деревьев, подальше отсюда. Минут через десять, поняв, что экстренной погони не предвидится, мы сбавили темп и, прячась в тени, двинули к нашему домику. Комендантский час вот-вот должен был начаться, поэтому народу почти не попадалось и только эхо шагов разносилось на полквартала в обе стороны, заставляя нас напряженно втягивать голову в плечи. Когда наконец сошли на тропинку, ведущую к морю, я опять поинтересовался:

— Ты деньги взять успел?

— Вот.

Мишка продемонстрировал два пухлых кошелька и, сунув их опять за пазуху, виновато сказал:

— Ты меня извини, я понимаю, это из-за моего чисто-плюйства так получилось.

Хорошо хоть понимает, что это его фактический запрет на убийства меня чуть до кондратия не довел. А самое обидное, если в этих портмоне нужной суммы не окажется. Тогда выходит, что наши телодвижения были совсем зряшными. Хотя если судить по толщине этих бумажников… Но загадывать не буду, а то опять сглажу.

Когда ввалились в хибару, нас встретил испереживавшийся Игорь. Удивленно глядя на мой закрытый глаз, он спросил:

— Ну что, как сыграли? И почему Илья на маяк стал похож?

Тоже мне — приколист. Я на тебя посмотрю, на что ты похож будешь после такого удара. Хотелось сказать много слов, но, сдержавшись и проигнорировав подкол, ответил:

— А вот сейчас подсчитаем, и станет ясно, сколько стоит мой фингал…

Птицын вытаращил глаза на кошельки, но спрашивать ничего не стал, видя, как мы увлечены пересчетом «бабок».

— Пять семьсот!

— И у меня семь и пятьсот оккупационными!

Глянув друг на друга, мы с Кравцовым, не сговариваясь, расплылись в радостных улыбках. Потом подмигнув целым глазом, я выдал:

— Говорил же, что завтра мы отчалим! А за одну гулю под глазом такой куш — это даже с перебором будет!

Игорь, недоуменно посмотрев на нас, наконец тоже подал голос:

— Так, парни… Я что-то не понимаю. То есть я понимаю, что вы ходили играть, только не понимаю во что? Это в какой игре выигрыш сразу в кошельках дают, да еще и в неизвестной для выигравшего сумме? Давайте — рассказывайте, а то я начинаю думать, что вы вообще ночными грабежами промышляли!

Опять переглянувшись с Мишкой, заржали уже в голос, а потом, перебивая друг друга, начали рассказывать…

* * *

А уже днем, сидя на матрацах в крохотной каюте, окончательно поверили, что все наконец закончилось и с Францией мы попрощались.

…Вернувшийся Мишка принес мне какую-то мазь от синяков и известие, что через полтора часа скользкий тип — Эдвард Мейлиц, получивший свой гонорар, ждет нас возле старого причала. Придя туда в назначенное время, увидели двух мужиков, лениво болтающих между собой. Один чуть компактнее и с редкими светлыми волосами был тем самым Мейлицом, а второй, больше похожий на гориллу, у которой отрос армянский нос, оказался боцманом и компаньоном по имени Мако. Капитан поздоровался с вновь прибывшими и, глядя на мою пиратскую физиономию, неопределенно хмыкнул. М-да… даже черная повязка на глазу так и не сумела скрыть все великолепие шикарного бланша, который нижней своей частью сползал на щеку. Но мне на его хмыки было в общем-то плевать, тем более что настало время прощания с Кравцовым. Крепко обняв Мишку, еще раз напомнил ему передавать привет отцу и не забывать мой адрес. Потом его сграбастал Птицын, а потом, наблюдающий за всем этим с кривой усмешкой Мейлиц на хорошем немецком приказал следовать за ним.

Проведя нас какими-то тайными тропами, ныряя то в подвалы, то пролезая через дырки в заборе, он наконец выскочил прямо к пирсу, возле которого стоял маленький замызганный пароход, на носу которого красовалось название «Пенелопа». Немецкие патрули и таможенники остались далеко за спиной, но все равно боцман заставил напялить безразмерные плащи, и только после этого мы, пройдя по причалу, поднялись на бывший угольщик.

Вахтенный, глядя сквозь нас, поприветствовал капитана и снова отвернулся, безразлично разглядывая снующих над водой чаек. А потом проплаченные гости были проведены в нутро корабля. Там боцман, отодвинув пожарный щит в сторону, показал на прячущуюся за ним дверцу и, прежде чем мы туда нырнули, проинформировал:

— Сидеть тихо, пока не выйдем в море. Кормежка — три раза в день. Гадить в ведро. Рыгать, если приспичит — туда же. Когда можно будет выйти, я сам скажу, а до этого чтобы ни звука! Поняли?

— Яволь!

Гориллообразный здоровяк ощерился, показав желтые прокуренные зубы, и, кивнув, подтолкнул меня внутрь. Потом дверь закрылась и послышался шум задвигающегося щита. Оглядев при свете тусклого потолочного плафона жилище, я сказал:

— Ну что, Игорь, это, конечно, не «Хилтон», но зато тепло и не дует. Так что предлагаю залечь на эти тощие матрасы и хорошенько вздремнуть. На ужин нас боцман лично разбудить обещал, так что вечерний жор не проспим. Ты как на это смотришь?

Птицын смотрел положительно, и уже через десять минут мы, следуя старой пословице насчет службы и солдата, вовсю выводили носами рулады, не сильно заморачиваясь тем, что нас ожидает в дальнейшем.

* * *

Нет, все-таки у меня, оказывается, очень слабый вестибулярный аппарат. Это я на третьи сутки понял. Вначале все было нормально. Уже к вечеру первого дня мы были выпущены из своей каморки с нарисованным очагом, то есть, тьфу, с пожарным щитом и имели возможность сидеть не в трюме, а загорать на свежем воздухе в лодке, подвешенной на кран-балках. Капитан нас сразу предупредил, чтобы пассажиры не вздумали шляться по кораблю, и выделил место для проветривания. В шлюпке было лепо. Мы оттуда вылезали только пожрать и наоборот. Но потом, через два дня подобного балдежа, над бирюзовой, с мелкими белыми барашками волн морской гладью вдруг подул слабый ветер. Я сразу тогда начал предчувствовать недоброе. Просидев с полчаса во все более сильно раскачивающейся шлюпке, сбежал к нашим матрацам, рассчитывая, что ближе к центру тяжести корабля и качать должно поменьше. Хрен я угадал! Качало, по-моему, даже сильнее, во всяком случае, казалось именно так. Потом ни к селу ни к городу вдруг вспомнился вкус и запах баранины, которой нас кормили после выхода из Бейрута. Зря я ее вспомнил…

Почти сутки, проведенные в обнимку с ведром, которое периодически менял участливо поглядывающий на меня Птицын, лишили меня последних иллюзий. Нет, не быть мне вторым Беллинсгаузеном или Лаперузом. Море я не-на-ви-жу!!!

Но когда геройский разведчик и времяпроходимец уже всерьез намыливался отдать Богу душу, шторм как-то незаметно успокоился, и я начал постепенно возвращаться к жизни. Окружающая корабль вода уже не казалась настолько мерзопакостной, а запахи с камбуза не валили с ног с убойностью хорошей кувалды. При полном штиле, чувствуя себе заново родившимся человеком, я даже стал проявлять интерес к окружающей жизни. Причем настолько, что когда увидел мелькающий недалеко от борта характерный плавник, моментально перевозбудился и заподпрыгивал, чуть не спихнув Игоря в воду. Потом оглянулся в поисках того, чем бы кинуть в морскую хищницу. Акулу живьем я видел первый раз в жизни, поэтому мне кажется, такая реакция была вполне нормальна. И я бы ее обязательно пришиб, но все охотничьи инстинкты пресек скопидом боцман. Он, видя, что пассажир нацелился ухватить багор, висящий возле иллюминаторов, только погрозил огромным кулаком и сделал зверскую морду. Хотя с такой физиономией, как у него, особых усилий и не понадобилось. Этим фейсом даже в благодушном состоянии можно лошадей пугать. Я, не желая портить отношения с командой, но в то же время не собираясь показывать, что мако меня устрашил, все равно дошел до щита, пощупал острие багра и выдал:

— Эх, если бы это был гарпун…

На эти слова боцман ничего не ответил, а только презрительно фыркнул и, косолапо повернувшись, потопал дальше гонять своих матросиков. Слушая его заковыристые ругательства, доносящиеся с другой стороны рубки, я только вздохнул и, не найдя на палубе ничего, чем можно было бы кинуть в акулу, стал просто наблюдать за ней. Но как всякому русскому человеку просто наблюдать было не интересно, поэтому еще раз оглянувшись, увидел здоровенную ржавую гайку, застрявшую в щели возле лебедки. Выцарапав ее оттуда, снова подбежал к борту, опасаясь, что акула уже свалила. Не-е-е. Рыба была на месте. Тщательно прицелившись, метнул железку, умудрившись попасть в воду прямо под плавником. Есть, попал! Акула, дернувшись, резко свернула в сторону, а я с чувством глубокого удовлетворения опять полез в шлюпку разглядывать облака и болтать с Птицыным.

А утром следующего дня нас снова запихнули в каморку, задвинув пожарный щит. Мейлиц сказал, что будем проходить Босфор и возможна проверка, поэтому нам надлежит сидеть тихо и не высовываться. Вот мы и сидели часов десять, наверное.

Игорь, пока мы тихарились в своем убежище, очередной раз рассказывал про свою жену Вареньку и про дочку, тоже Вареньку. Она у него в филармонии работала. В смысле жена, так как дочка на момент ухода отца на фронт только-только ходить начала. Напарник уже в десятый раз расписывал, какие его Варьки замечательные люди. И старшая — талант, и младшая вся в маму. А как они перед войной гулять ходили и какие планы на будущее строили, рассказывал подробно и чуть ли не по минутам. Я, слушая про чужое тихое счастье, дремал, вспоминая свою Ленку, и мне было хорошо. Напарник после рассказов о прошлом перешел к планам на будущее, и под спокойный голос Птицына меня окончательно сморил сон. Проснулся из-за того, что за дверцей заскрежетал отодвигаемый щит и появился человек из команды, который приволок нам поесть-попить, а потом забрал парашное ведро. После чего про пассажиров снова забыли.

Глава 16

Часами я так и не разжился; у Игоря их тоже не было, поэтому, когда именно все произошло, сказать не могу. Наверное, под утро… Сначала мы услышали, как изменился звук машины. Наша посудина явно прибавила обороты. Так продолжалось какое-то время, а потом в гудение движка вплелись посторонние стуки. Приподнявшись и настороженно прислушиваясь, сказал Птицыну:

— Такое впечатление, что по нам стреляют. Причем из какого-то крупняка. Или мелкой зенитки… Во-во, слышишь — опять!

По корпусу как будто сыпанули камушками.

— Слышу, но не пойму, что это…

— Да точно говорю — или ДШК, или зенитка работает. Обычный пулемет мы бы просто не услышали, а более крупное чувствовалось бы гораздо сильнее.

Тут шум двигателя опять изменился, а через несколько минут вообще исчез. Так, похоже, приплыли… Географию я знаю плохо, но вроде, проплыв через Босфор, попадаешь в Черное море. Через пролив мы прошли несколько часов назад, значит, должны находиться уже возле берегов Болгарии. А кто нас тут может так нагло обстреливать? В голове почему-то всплыл момент из «Индианы Джонса», когда большой корабль в море останавливает маленькая подводная лодка. Но ведь этот плешивый Мейлиц контрабандные скрижали на своем корыте точно не перевозит. Или перевозит?..

Из-за чего-то ведь нас тормознули? Причем какие-то вояки. Еще бы знать какие… Кто тут вообще, кроме немцев, румын да турков, отираться может? В то, что это могут быть советские моряки, не верил ни под каким видом. Последний крупный рейд корабли ЧФ совершили на Констанцу, а потом опять зашхерились и их было не видно и не слышно. Так что русские ВМС исключаются. Хотя, с другой стороны, Констанцу уже взяли… Нет, взяли-то ее с суши, поэтому наши мореманы ни при чем. Остаются фрицы и их союзники. Но зачем им тормозить корабль в море? В том, что мы прошли на эту посудину «чисто», сомнений не было. Выходит, все это не из-за нас. А из-за чего? Неужели гад Мейлиц где-то погорел со своим левым бизнесом в виде контрабанды, вот его и взяли за жабры? Хотя почему тогда не дождались, когда он в порт войдет? Для чего эти захваты в чистом море нужны? Блин! Вообще ни фига не понятно. Пока мы с Игорем, шепотом переговариваясь, строили предположения, машина опять заработала и, судя по всему, корабль куда-то поплыл. Твою дивизию! Что там наверху произошло — непонятно… Хотя можно предположить — неизвестное судно, дав несколько предупредительных очередей, остановило нашу лайбу, потом, скорее всего на «Пенелопу» высадилась десантная команда, которая разрешила движение. Только вот куда?

Прошло совсем немного времени, как стук движка опять изменился, а потом он снова вырубился и через несколько секунд послышался глухой звук мягкого удара.

— Это что? Мы куда-то врезались?

— Не, не похоже. Знаешь, Игорь, кажется, мы просто приплыли. В смысле остановились возле причала.

— И что теперь?

— Я так думаю, будем сидеть в нашей каморке до последнего. Тут ведь как — или Мейлиц все разрулил и нас скоро выпустят, в чем лично я сильно сомневаюсь, или захватчики, прошерстив корабль, уйдут. В самом деле — не будут же они на нем жить? Вот как эти ребята свалят, так и мы выйдем. Поэтому давай сидеть тихо и слушать внимательно. Глядишь, что и поймем.

Сидели и прислушивались долго. Только слышно ничего не было. Потом я отвалился от переборки, потирая затекшее ухо, и как раз в этот момент Птицын предостерегающе поднял палец.

— Что там?

Он, скорчив сосредоточенную морду, потряс рукой, дескать — не мешай, и я опять прилип к дверце. Но толком ничего не услышал, только наверху чем-то загрохотали и послышались удаляющиеся голоса. Причем слышалось все как бу-бу-бу.

— Так чего было?

Игорь с недоумевающим лицом пожал плечами и неуверенно ответил:

— Там по матери крыли…

Я удивился:

— По какой матери?

— По русской! Я четко слышал — «Твою мать!».

Во как… И что бы это значило? «Твою мать» — это, конечно, хорошо, это вам не какой-нибудь «доннер ветэр», но ситуации совершенно не проясняет, а еще больше запутывает. Русских в нашей команде не было, значит, лаялись захватчики… Я почесал затылок и решил:

— Один хрен, сидим до последнего. На фрицев сейчас столько русских работает, что матерки еще ничего не значат. А нашим тут просто неоткуда взяться. Так что попробуем дотянуть до ночи, а потом будем разбираться в ситуации.

На том и порешили. Благо дверь в нашу каморку открывалась внутрь, а сдвинуть пожарный щит, даже с полным ящиком песка, двум мужикам проблем не составит.

Сидели несколько часов. За это время по кораблю больше никто не лазил. Во всяком случае никакого шума, производимого людьми, мы не слышали. Потом, когда, по нашим прикидкам, наступила ночь, открыли фанерную дверцу и постарались с наименьшим шумом отодвинуть от нее щит. Совсем бесшумно не получилось, и этот ящик в тишине заскрежетал, как ржавые ворота. Мы сначала сильно напряглись, но никто на этот звук не отреагировал, поэтому уже смелее сдвинули препятствие до появления щели, в которую можно было пролезть. Надолго замирая и прислушиваясь, прошли по коридорчику к трапу, ведущему наверх. Тихо. Это хорошо, когда тихо, это значит: нас тут не ждут. Зато снаружи слышался какой-то гул из неразличимых далеких голосов да звука техники. Поднявшись до двери, осторожно откинул длинную ручку и высунул нос наружу. Хм, верно угадали — ночь на дворе. Шум стал гораздо громче, и уже можно было определиться с его направлением.

Сгибаясь чуть ли не пополам, я скользнул к борту и огляделся. Во как! Действительно — возле берега стоим. То есть возле пирса. Небо все в тучах, но даже при этой хреновой видимости можно было понять, что это порт. А в порту соответственно светомаскировка, поэтому так темно. Зато чуть в стороне от нас светили прожектора и в их свете со стоящего там корабля бесконечной вереницей тянулись люди, которые, строясь колоннами, шустро уматывали куда-то в сторону темного города. А над всем этим густо висел наш родной мат. То есть отдельные «Мать!» слышались достаточно хорошо. Оглянувшись на Игоря, с искренним недоумением сказал:

— Слушай, или я брежу, или это наши.

— Откуда они тут взялись?

— Хм, хороший вопрос… Еще бы знать, где мы сами сейчас находимся. Но это точно не Севастополь… да и не Одесса.

Пытаясь разглядеть мельтешение маленьких фигурок, я заскочил на ограждение борта, держась рукой за кран-балку, но ничего толком не разглядел — слишком далеко они были. А потом снизу, от пирса послышался лязг затвора и звонкий голос прокричал:

— Стой, не шевелись, стрелять буду!

Я инстинктивно нырнул назад, но это уже не помогло. Темнота пирса оказалась неожиданно очень насыщена жизнью. Сначала хлопнул выстрел и пуля, взвизгнув, отрикошетила от какой-то железяки за спиной, а потом послышался топот бегущих ног и бас, который недовольно поинтересовался:

— Грубин, ты чего тут палишь?

Невидимый мне Грубин, торопясь и проглатывая слова, зачастил:

— Товарищ сержант, на этом корабле кто-то есть! Я вот только сейчас его видел. Он на борт аж вылез, на тех, кто сейчас возле второго пирса высаживается, пялился. Диверсант, наверное! Или разведчик немецкий!

Я не знал, где мы и кто именно сейчас стоит внизу. Но вот обращение — «товарищ сержант» было как бальзам на сердце. По-русски и красновцы болтать могут, да и предатели из Русской освободительной армии тоже раньше нашими были. Только прибавлять к званию «товарищ» — это чисто советское… Поэтому бегать и суетиться не стал, а спокойно дождался, когда по сходням взбегут четверо в такой родной форме, что меня чуть слеза не прошибла. Средних лет усатый сержант, оглядев фигуры, стоящие с поднятыми руками посередине палубы, удовлетворенно хмыкнул и спросил:

— Кто такие, откуда здесь взялись?

Я решил долго не объясняться с усатым, сказав:

— Терроргруппа Четвертого Украинского фронта. Следуем с задания. Так что, товарищ сержант, проводите нас в особый отдел.

Один из окруживших нас пацанов удивленно вякнул:

— Так они по-русски разговаривают…

А сержант при моих словах как-то хищно подобрался и протянул:

— С Четвертого Украинского говорите… ну-ну… вяжи их, ребята! Пока двое бойцов держали нас под прицелом автоматов, еще один сноровисто скрутил «диверсантам» руки извлеченной из кармана веревкой. Я на такое действие не то чтобы обиделся, но несколько удивился:

— Мужики, мы же свои, вязать-то зачем? И так бы до особистов дошли…

На что сержант, проверив узлы и с силой встряхнув нас обоих, ехидно ответил:

— Гитлер вам свой! — А обращаясь к остальным, добавил: — Вот уроды! Кого провести думали, сволочи! Плохо вас там учили в ваших шпионских школах! Ишь ты — с Четвертого Украинского!

И наклонившись ко мне в упор, прорычал:

— Четвертый Украинский уже месяц как упразднен. Так что, вражина, прокололся ты!

И влепив мне обидного пинка, приказал вести задержанных вперед. А я, топая под прицелом автоматчиков, крыл себя последними словами за забывчивость. Ведь слышал же перед отъездом, что мой фронт в резерв Ставки переводить должны были, но вот вылетело это из башки и теперь выпутываться будет гораздо сложнее. Я-то рассчитывал выйти на Серегу, а теперь его где искать? А если начну буровить про Москву и УСИ, кто мне поверит? То есть потом, после проверки, конечно, все выяснится, но поначалу надо будет вести себя потише. Вспомнив горячее гостеприимство армейских СМЕРШевцев, когда мы осенью к ним попали, потер плечом ухо, в которое тогда прилетела мощная звездюлина. Нет, решено, в этот раз буду вежлив и спокоен, как английский лорд. Усатый цербер, который следовал сбоку, на мои почесывания тут же отреагировал:

— Иди спокойно, не дергайся, а то на орехи добавлю…

— Да я иду… Товарищ сержант, а где мы сейчас находимся?

— Тамбовский волк тебе товарищ! Не разговаривать!

Вот гадский папа, служака хренов. Что ему — ответить тяжело? Но решив не обострять отношения, послушно замолк, решив, что рано или поздно все узнаю сам. Ну в принципе и узнал… Слушая обрывки разговоров проходящих мимо солдат, понял, что мы все-таки в Болгарии. А если конкретно — в Бургасе, который вчера был взят внезапным морским десантом. Части болгарской армии, которые дислоцировались в городе, поддержали десантников, ударив по немцам с тыла. Охренеть! Честно говоря, такой прыти от нашего командования я даже не ожидал. Потом, конечно, узнаю подробности, но, по-моему, это очень круто. Распропагандировать болгар, скоординировать совместные действия… М-да… советские генералы не просто научились воевать, а делают это все лучше и лучше. И судя по тому, что стрельбы не слышно, высадка прошла не просто успешно, а очень успешно. Немцы были отброшены на такое расстояние, что даже грохот артиллерии не доносился до порта. Ну это, конечно, если она сейчас вообще работает… Попутно становилось понятным, что же произошло с нашим кораблем. Десант был настолько неожиданным, что фрицы свои корабли толком предупредить не успели о том, что конечный пункт назначения перешел в другие руки. Может, конечно, и предупреждали, но вот у Мейлица рация глючила, это я точно знаю. Сам слышал, как он вчера на радиста наезжал. Да уж… связь — великое дело. Чуть выпал из информационного пространства и все — приехали. «Пенелопу», видно, сторожевой катер, или что там сейчас у наших есть, на подходе к порту встретил и, слегка попугав, загнал к дальним пирсам. Но, с другой стороны, плешивый капитан и его команда показали себя нормальными мужиками, не выдав своих пассажиров… Хотя, может, у них и не спрашивали?..

Тем временем нас довели до караулки, где после короткого, но бурного разговора с начкаром нас со слегка помятыми фейсами закинули в «Газ-63» и повезли дальше. Двое солдатиков с автоматами сидели рядышком и, внимательно глядя за пленными, тоже пресекали все разговоры. Ну и хрен с вами — помолчим. Сидя на откидной лавке, я сплевывал кровь из разбитой губы и пытался взглядом подбодрить Игоря. Только вот было темно и моих гримас он не увидел. Зато увидел конвоир и пресек недозволенную мимику. Ну вот… опять в ухо… Словами, что ли, нельзя? «Газон», недолго пропетляв по городу, остановился возле здоровенного здания, где нас и сгрузили, передав уже непосредственно в СМЕРШ. Но там был небольшой бардак, поэтому когда принявший нас дежурный сунулся в один из кабинетов, выбегающий оттуда лейтенант, поправляя закинутый на плечо автомат, раздраженно сказал:

— Слушай, Смирнов, сейчас не до этих предателей! Мы там гестаповскую точку накрыли, так что Требухина нет. Давай их пока в камеру — завтра разбираться будем!

Потом нас поводили еще немного, наконец-то развязали руки и в конце концов запихнули в здоровенное помещение, которое населяли уже человек тридцать. Дверь за спиной лязгнула, и я, оглядев контингент, коротко матюгнулся. Понятно, почему летеха про предателей говорил. Тут, наверное, шла предварительная сортировка и поэтому немцев не было, хоть люди в немецкой форме и присутствовали. Но явно с рязанскими физиономиями. А так — кто в чем. И в черных полицейских шинелях, и в гражданке, и в вермахтовских мундирах. На некоторых были даже наши шинели. Я повернулся к Птицыну:

— Ну что, друг ситный, пошли искать место под солнцем. Нам тут до завтра всяко-разно кантоваться. А если не хотим торчать под дверью, то надо будет найти себе местечко, где можем приземлиться.

Игорь кивнул, и мы двинули в глубь помещения, туда, где стояли нары и светила тусклая лампочка. Нар на всех не хватало, поэтому кто-то сидел на полу, подстелив шинель, кто-то на полу же и спал. Но я видел, что из дальнего угла какой-то хмырь в гражданском пиджаке, но в форменных полицейских галифе поднялся, освобождая место, и двинул к большому баку с водой, стоящему возле входа. Вот на освободившееся пространство мы с Игорьком и намылились. Осторожно переступая через ноги, подошли к намеченной цели. Но только прицелились упасть, как сидевший справа мужик в натянутой на уши пилотке хрипло сказал:

— Э, куды прешь! Место занято!

Не обращая на него внимания, уселись, а потом я, наклонившись к нему, цыкнул зубом и спросил:

— Тобой, что ли?

Тот, отведя глаза, глухо пробормотал:

— Не… сейчас хозяин подойдет…

— А ты что, бобиком при нем состоишь, псом сторожевым?

Но сосед решил не связываться с наглыми задирами, поэтому, молча подняв воротник, отвернулся и, откинувшись на деревянный брус, сделал вид, что задремал. А через пару минут вернулся ходивший на водопой. Остановившись перед нами, он какое-то время молча стоял, покачиваясь с пятки на носок, а потом наконец подал голос:

— Что за херня? Это мое место…

Я, как будто только сейчас его заметив, ощерившись, глянул на подошедшего снизу вверх и лениво протянул:

— А теперь мое. — И видя, что тот не успокаивается, жестко добавил: — Мордальник завали, блюздятина — кадык вырву!

Угу… Претендент спекся. Растерянно оглядевшись, он, что-то бурча, отвалил в сторону. Остальные на эту стычку не обратили никакого внимания, поэтому я расслабился и уселся, обняв коленки, попутно разглядывая соседей по камере. Но меня отвлек Птицын, который, наклонившись к уху, шепнул:

— Слушай, ну ты прям как со мной в одном в концлагере сидел. Во всяком случае поведение очень похоже…

— Не сидел, но наслышан…

В этот момент в углу кто-то матерно вскрикнул и там возникла короткая потасовка. Хе! Это наш носитель галифе наступил на кого-то из сидящих и сразу заполучил по сусалам. Нервные тут все какие-то. Хотя, с другой стороны, судя по речевым оборотам, уголовников в камере хватало. Этот сброд, находясь на оккупированной территории, одной частью за свои художества при новом режиме попал в лагеря, зато другая часть вовремя сориентировалась, «перековалась» и двинула в полицаи. Так что теперь они чувствовали себя в камере как дома. Хотя некоторая нервозность в поведении чувствуется. Бывшие урки поднимали хвост, но как-то вяло, без огонька. Пальцы, конечно, гнули, но новый для себя статус военнопленных воспринимали с опаской. Осознание того, что судить их будет не «самый гуманный суд в мире», а военный трибунал, сильно охлаждало пыл…

Поглядывая по сторонам, заметил еще две ярко выраженные группировки. Четверых, в гражданской одежде, сидевших кучкой в углу, тихо переговаривающихся и настороженно зыркающих по сторонам, и еще шестерых в немецкой форме. Те, заняв угловые нары, растопырились там, никого к себе не подпуская. И если с определением гражданских у меня были некоторые непонятки, то люди в форме вычислялись на раз. Судя по темным следам, оставшимся от отпоротых шевронов, эти уроды из Русской освободительной армии. То есть те, кто в начале войны перебежал на сторону немцев, шкуры спасая. Сия веселая организация была создана еще в конце сорок первого. Часть неугомонившихся беляков решила тряхнуть стариной и предложила свои услуги германцам. Власова в этом варианте истории не случилось, поэтому фрицам пришлось использовать за костяк этой армии тех белоэмигрантов, которые настолько ненавидели большевиков, что и простых людей, населяющих СССР, готовы были уничтожать. Обозвали организацию РОА; наверное, фантазии на большее не хватило или само название настолько привлекало, что не изменилось и в этом времени. Ну и поехало… М-да… Уголовники-то в принципе мразь, и что урки добровольно родину защищать будут, могло прийти в голову только современным мне режиссерам. Бандитам по барабану, при какой власти и в каком качестве гнобить свой собственный народ, поэтому другого от них ожидать просто странно. А эти… Из концлагерей в РОА попадало очень мало народу. Во всяком случае, ни одного «прономерованного» лагерника я среди них не встречал. В основном у «освободителей» были или перебежчики, или те, кто пришел с прифронтовых фильтрационных пунктов для военнопленных. То есть, попав в плен, такие сразу начинали держать нос по ветру, поэтому вовсе не лишения и голод гнали их на сторону немцев. На фильтрах они бы ничего толком не успели хлебнуть. Эти предатели просто шли на сторону более сильного, прельстившись хорошей формой, жратвой и послевоенными преференциями. Так что создание Русской освободительной армии для них было как манна небесная. Тогда фрицы еще давили вовсю, поэтому подонков-добровольцев у них хватало. Принадлежность к всесокрушающему вермахту очень льстила предателям. Только немцы были не дураки и уже тогда понимали, что война, похоже, сильно затянется, поэтому и решили создать РОА для пополнения «пушечного мяса», а также для пущего пропагандистского эффекта.

Но потом вдруг все пошло по-другому. Красная Армия начала гонять фрицев в хвост и гриву, и стало ясно — дело пахнет керосином. Изменники сильно заволновались, но выхода, кроме как до последнего драться за немчуру, у них не было. Мысль о советском плене заставляла этих сволочей жидким гадиться — они ведь кровью повязаны были, потому что перед подписанием контракта им предлагали своих же бывших товарищей расстреливать. Да и в плен «освободителей», в общем-то, старались не брать. Нашим бойцам поровну, по каким причинам человек врагу начал служить, и они вполне справедливо считали, что лучший подарок для мудаков из РОА — это пуля в лоб, даже если он успел задрать руки вверх. Я это начинание полностью поддерживаю. Только так с ними поступать надо, и нечего дело доводить до армейских особистов, которым закон запрещает пленных стрелять. Ребята в концлагерях как мухи мрут, предпочитая смерть предательству, а эти козлы сейчас получат лет по пятнадцать на валке леса в Сибири и, отсидев, дальше землю топтать будут. И где, спрашивается, справедливость?..

Я отвернулся в сторону от той шестерки, чтобы чуть-чуть отвлечься и не начинать разборок в камере. Хрен его знает, как все повернется. А ну как и урки захотят поучаствовать? Если все скопом навалятся — то на ноль в момент помножат. Так что будем сидеть тихо и ждать завтрашнего дня. Всяко-разно на допрос должны будут вызвать. Хотя мне непонятно, почему нас вообще сюда сунули. Ведь посчитали именно за шпионов, а закинули в общую камеру. Но с другой стороны, скорее всего просто не поверили, что мы можем быть разными шпионами-диверсантами. Судя по окружающей меня публике, они могли при взятии говорить, что у них папа — Гитлер, лишь бы на месте не пришили. А там пойдут допросы, протоколы, глядишь, и удастся жизнь сохранить… В принципе, наверное, так и есть. А из-за того, что мы говорили по-русски, нас, невзирая на французские документы, запихнули именно сюда. Непонятно только, откуда в Бургасе столько русскоговорящих? Особенно полицаев? Или они так драпали, что с Румынии до Болгарии добежали и не заметили? Хотя какая разница… Я пихнул в бок Птицына и сказал:

— Давай-ка, Игорь, поспим. Только массу давить предлагаю по очереди — мало ли что?

— Тогда спи первый — я не хочу…

Ну первый так первый. Подняв воротник куртки, я втянул голову в плечи и, привалившись к теплому боку товарища, закемарил. Потом мы с ним поменялись и незаметно наступило утро.

Глядя на оживление, которое с первыми лучами солнца посетило камеру, я спросил у вчерашнего соседа:

— Чего все так суетятся? Экзекуция готовится?

Тот, сделав вид, что не помнит вчерашней обиды, ответил:

— Не… Какая экзекуция? Мы же не у немцев. Завтрак сейчас будет, вот и зашевелились.

Угу… Понятно. Утренний жор — дело, конечно, хорошее, хотя я сильно сомневаюсь, что будут какие-нибудь разносолы. Но даже баланды мы с Игорьком не дождались, потому что в камеру вошел старший сержант с бойцом и, глядя в бумажку, запинаясь на иностранных фамилиях, сказал:

— Дюбуа и Ферне — на выход!

Мы с Птицыным переглянулись и, расталкивая народ, пошли к дверям. Сержант, оглядев нас, уточнил:

— Вы, что ли?

— Так точно…

Собеседник фыркнул и сказал, обращаясь к солдату:

— Видишь, Голубев, как эти падлы маскируются. Даже документы себе иностранные справили, но один хрен попались!

Потом нас вывели из камеры, и солдат, взяв на изготовку ППС, скомандовал:

— Руки за спину, не оглядываться! Шагом марш вперед!

Пройдя несколькими коридорами, мы поднялись по лестнице, где нас и разделили. Боец повел Игорька дальше, а меня сержант завел в кабинет и доложил:

— Арестованный доставлен.

Вышел, прикрыв за собой дверь и оставив пленного один на один со старшим лейтенантом, сидящим за большим столом. Я не успел удивиться, что следак один, как из соседней комнаты появился здоровенный старшина, который пихнул меня к табурету и приказал садиться. Ну вот теперь все нормально — и допрашивающий, и силовая поддержка при нем. А то поначалу мне даже странным показалось одиночество старлея. Старшой тем временем, покрутив мой отобранный при задержании липовый документ в руках, отложил его в сторону и, потерев красные воспаленные глаза, спросил:

— Что вы делали на корабле?

— Я на нем приплыл из Франции. Мы с товарищем воспользовались услугами капитана этого судна, который и провез нас в Болгарию. Плыли, прячась в потайной каюте, поэтому во время захвата нас и не заметили.

— Та-а-к… А этот паспорт ваш?

— Это «липа». Мне ее сделали подпольщики в Лионе.

Старлей, откинувшись на спинку стула, несколько секунд молча смотрел на меня. Потом, достав папиросу, постучал ее о пачку и закурил. Выпустив клуб дыма, продолжил допрос:

— Очень интересно… Если это «липа», то как ваше настоящее имя?

— Лисов Илья Иванович. Три месяца назад я входил в состав спецгруппы Ставки Четвертого Украинского фронта. Но потом был отозван в Москву. Выполняя задание во Франции, в результате провала был лишен возможности штатной эвакуации. Поэтому пришлось воспользоваться помощью бойцов Сопротивления. Все это, так же как и мою личность, может подтвердить генерал-полковник Колычев, который сейчас находится в столице.

Старший лейтенант слушал, криво улыбаясь, но не перебивал. А когда увидел, что я уже высказался, уточнил:

— Ага, то есть ты предлагаешь мне связаться с Москвой, затребовать целого генерал-полковника и сказать, что его человек нашелся? А не слишком ли фантастично звучит твоя история? Я бы еще понял, если б ты выдавал себя за бывшего пленного, который сбежал из лагеря и партизанил во Франции, а теперь решил двинуть на соединение со своими. Но лагерного номера у тебя, скорее всего, нет, поэтому ты и придумал такую историю. Зачем вот только — я не пойму. Поэтому задаю вопрос по новой — твое имя, фамилия и что ты делал в порту?

М-да… честно говоря, я бы и сам не поверил в такую историю, тем более что детали и прочие нюансы раскрывать этому СМЕРШевцу не могу. А он подобной чухни, наверное, по самые гланды уже наслушался. Я тоже как-то был свидетелем, когда ребята из контрразведки четверых ухарей раскручивали. Те себя за героических партизан выдавали. А потом выяснилось, что они не просто полицаями были, а еще и во вспомогательную зондеркоманду входили…

И в Москву старлей, конечно, звонить не будет. Во-первых, не его уровень, а во-вторых, если из-за каждого пленного, который несет подобный бред, теребить начальство, то этому следователю не просто карьеры не видать, а все может закончиться должностью участкового где-нибудь на Крайнем Севере. Хорошо еще, что я Берию не затребовал, а то бы сразу по мордасам заполучил. Старшой посчитал бы это за издевательство и в дело тут же включился старшина, сопящий за спиной. Но следователь, похоже, парень не дурной, во всяком случае не похож на некоторых, которые тупо на горло берут и с воодушевлением выбивают показания из арестованных. Так что можно будет попробовать его убедить хотя бы на свое начальство выйти. То есть он, конечно, по-любому доложит, но в камере сидеть и баланду хлебать, пока они разберутся, что к чему, я совершенно не хочу. Поэтому очень надеюсь, что все выяснится при первом допросе. А для этого надо сохранять спокойствие и не сильно давить на следака, который опять подал голос:

— Что, теперь решил молчать?

— Никак нет. Я подполковник госбезопасности Лисов Илья Иванович. Во Франции выполнял секретное задание командования. Если вы, товарищ старший лейтенант, доложите обо мне хотя бы своему начальству, то моя личность выяснится быстрее.

Потом я несколько сбился с размеренного тона и гораздо бодрее заговорил:

— Слушай, старлей, неужели от нашего Четвертого тут никого нет? Ну не весь же фронт в резерв вывели? Может, хоть кто-то остался? Меня многие знают. Генерал Левин — начальник СМЕРШ фронта, генерал Ордынцев из армейской разведки, генерал-майор Гусев. Ребята с главного разведуправления… Не хочешь на Москву выходить — я тебя понимаю. Но на них-то можно выйти? В конце концов ведь все выяснится, но я сегодня ночью этих сук из РОА чуть не удавил. Так что в дальнейшем боюсь не сдержаться. Да и вообще…

Старшой слушал внимательно, постукивая пальцами по столу и кусая губу. Потом поднял руку, призывая меня заткнуться, и спросил:

— А второй, тот, который с тобой вместе был, он кто? Тоже из Москвы?

— Нет, вот он как раз — лагерник. Они во Франции шорох наводили, не давали фрицам спокойно дышать. Там отряд из бывших наших военнопленных действовал. И еще как действовал! Эти ребята мне и помогли в живых остаться.

— А почему не все с тобой ушли, а только он?

— Ммм… Как сказать… У него жена с маленьким ребенком в Куйбышеве остались. Остальные-то или детдомовские, или родственники погибли, или просто более спокойные. А Птицын сильно за своих переживал, вот и рискнул со мной отправиться. Оставшиеся же бойцы приняли решение идти на соединение с нашими, когда фронт ближе подойдет. Да и тем путем, что мы уходили, толпу не вывезешь. Два человека — край…

Следователь покивал, слушая меня, потом что-то почеркал в бланке протокола допроса и в конце концов выдал:

— Ладно, я попробую про тебя выяснить как можно быстрее. Пока посидишь в отдельной камере, чтобы больше никого не тянуло удавить. Но смотри, если соврал, то я тебя своей рукой…

Старлей многообещающе посмотрел на меня, но я только кивнул:

— Само собой, я же все понимаю…

— Тогда…

Но что именно «тогда», следак не договорил, так как в коридоре послышался какой-то шум, кто-то громко спросил:

— Требухин на месте?

А потом у меня за спиной открылась дверь и старший лейтенант, поднявшись, козырнул:

— Здравия желаю, товарищ капитан!

Я хотел глянуть на вошедшего, но стоящий за спиной цербер, положив руку на плечо, не дал повернуться, поэтому пришлось продолжать сидеть, тупо глядя перед собой. А прибывший капитан тем временем приказал:

— Александр Витальевич, приготовьте документы по вчерашним арестованным. Понимаю, времени мало было, но хоть что-то есть?

— Так они уже у вас!

— Ххе!

Услышав это «ххе», я очень сильно напрягся. Голос, за три года почти, конечно, забылся, но такое хеканье ни с чем не спутаешь. Хотя нет. Не может быть… Их же тогда всех с пулемета покрошили… Или не всех? Я ведь видел, как несколько фигурок нырнули в лес, с другой стороны дороги. Неужели?.. Больше надеясь на удачу, чем на что-либо, я, заблокированный старшиной, глядя на стол, громко спросил:

— Сухов?

* * *

— Ну что, за встречу?

— Давай!

Пить неразбавленный спирт было, конечно, извращением, с которым я решил покончить после того достопамятного стакана, но хлебать по поводу такой нежданной встречи местное вино было еще большим извратом. Так что большую оплетенную бутыль с молодым виноградным оставили на потом. Андрюха как радушный хозяин ухаживал за бывшими арестованными, улыбаясь, хекая и крутя головой. Видно, тоже чувства переполняли…

А поначалу он меня сразу и не узнал. Услышав свою фамилию, Сухов удивленно протянул:

— Не понял… — И сделав два шага вперед, уставился на допрашиваемого: — Ты меня что, знаешь?

Я, глядя на полузабытую физиономию погранца, улыбнулся и ответил:

— Отож… И ты меня знаешь. Двадцать первого июня сорок первого кто на участке твоей заставы вышел? Помнишь «студента»?

— Итить твою мать! Лисов! М-м-м… Илья? Живой!

— Илья, Илья. Узнал все-таки…

Андрюха договорить не дал, а, сдернув со стула, крепко обнял. Потом отстранился и с веселым удивлением спросил:

— А здесь ты как оказался? Все за передком ползаешь?

— Теперь, конечно, в другом качестве, но ползаю.

Требухин и старшина, неуверенно улыбаясь, смотрели на нас, а потом старлей решил прояснить ситуацию:

— Товарищ капитан, этот человек говорит, что он подполковник Красной Армии и что находится в подчинении Ставки, поэтому требует связаться с Москвой для подтверждения личности.

Бывший погранец удивленно хмыкнул:

— Ого! Быстро растешь! Тогда, помнится, в одном звании были? — И обращаясь к старшине, добавил: — Так, Реутов, ты разведке чайку организуй, а я скоро вернусь.

Потом, повернувшись ко мне, пояснил:

— Сейчас не могу с тобой, дел по горло, но через полчаса освобожусь, тогда потолкуем! Я быстро!

Но прежде чем Сухов, забрав Требухина и бланк моего допроса, сбежал, я его тормознул:

— Погоди, Андрей. Там со мной еще один парень был — вместе работаем. Он где-то в соседнем кабинете находиться должен…

— Не волнуйся, и напарника твоего сейчас сюда приведут. Я быстренько дела разгребу, тогда обо всем переговорим.

После чего, хлопнув меня по плечу, исчез за дверью. Потом я, хлебая принесенный по приказу Реутова чаек, ухмыляясь про себя, думал, что Андрей как был человеком крайне недоверчивым, так и остался. С другой стороны, при его теперешней профессии по-другому и нельзя. Как же — дела у него. Так я и поверил. Сухов сейчас наверняка к начальнику управления рванул, чтобы связаться с Москвой и выяснить, есть ли у них в штате подполковник Лисов и соответствует ли мой словесный портрет тому подполковнику.

Я уже надулся чаем, как бочка, когда часа через полтора наконец вернулся Андрюха. В принципе, как только он с каким-то полковником, довольно улыбаясь, вошел в комнату, было уже все понятно. Но я все равно спросил:

— Ну что, подтвердили личность?

Сухов глаза не отвел, понимая, что его слова про полчаса и дела были интерпретированы верно, а просто ответил:

— Так точно, товарищ подполковник! — И после небольшой паузы добавил: — Илья, я даже извиняться не буду, ты сам все должен понимать…

— Да о чем разговор…

Потом нас познакомили с полковником Васиным. Он оказался начальником шестого отдела СМЕРШ фронта и после разговора с Андрюхой тут же позвонил в Москву. Там сначала несколько переполошились, но, сразу подтвердив все мои полномочия, приказали создать Лисову режим наибольшего благоприятствования. Васин, сидя напротив, рассказал:

— Сегодня ночью за вами придет самолет. А пока я приказал баньку сообразить. После бани — обед. Вы не против?

— Конечно, не против. А где Игорь Птицын?

— Его сейчас приведут и можно начинать. Я вам еще хочу человека в сопровождение дать, пока здесь находитесь, а то вы без документов, мало ли что…

— Само собой… разрешите, чтобы это был Сухов?

Полковник несколько замялся, не желая отдавать начальника отдела в простые провожатые, но, подумав, махнул рукой, наверное, вспомнив слова москвичей про всяческое содействие, и сказал:

— Хорошо, тем более вам надо о многом поговорить. Я же понимаю — старые боевые друзья встретились…

На том и порешили… Сначала сходили в баню, правда без Андрюхи, у которого были действительно срочные дела. После баньки перекусили, а потом Сухов уволок нас к себе. У него было и чем отметить встречу и чем закусить, поэтому расположились основательно, тем более до самолета времени было вагон. Меня, конечно, очень интересовало, как он тогда спасся и что делал после памятного налета на колонну пленных. Оказывается, Андрюха чисто случайно в живых остался. Ему пуля по касательной в голову попала, слегка контузив, и только благодаря своему сержанту Иванову, который начальника заставы успел подхватить и в лес шмыгнуть, мы сейчас с капитаном и разговариваем. Андрей, размякнув от выпитого, рассказывал:

— Веришь, нет, тогда, когда очухался — застрелиться хотел… Это ведь из-за меня люди погибли. Не сдержался, проявил слабость, вот почти все и полегли. Четверо только на ту сторону проскочить успели. Но бойцы, как увидели, что я стреляться надумал, пистолет отобрали, а потом еще и пристыдили. До сих пор вспоминаю — уши горят… Эх!

Сухов, махнув рукой, наполнил рюмки и продолжил рассказ. Они тогда еще дней десять по лесам бродили, пока не наткнулись на наших танкистов. Танковую бригаду раздолбали, а от батальона, на который вышли пограничники, осталось три танка. Но это была воинская единица, вокруг которой постепенно сосредотачивались окруженцы. Сборная солянка со всех частей. И летчики с трех сбитых самолетов, и противотанкисты с двумя исправными «сорокопятками», но без снарядов, и кавалеристы, у которых даже сохранились несколько лошадей. В основном, конечно, была пехота. Таким макаром их постепенно набралось человек двести пятьдесят. Андрюха, помня мои советы, с разрешения командира батальона организовал несколько летучих отрядов, которые добывали снаряды к орудиям и горючку к технике, попутно пуская немцам кровь при каждом удобном случае. А когда все укомплектовали, то двинулись на прорыв. То есть сначала скрытно передвигались на восток, благо лесов в Белоруссии хватало, а потом, внезапным ударом прорвав неустоявшуюся линию фронта, вышли к своим. Вышли, чтобы через два дня опять оказаться в окружении. И опять прорыв и снова окружение…

В общем, на фильтр Сухов попал только в сентябре. Документы были при нем, да и выходил он не один, поэтому проверяли пограничника недолго и, провоевав еще два месяца командиром истребительного отряда, он попал в армейскую контрразведку. Честно говоря, достаточно случайно попал. Просто его отряд отличился на поимке немецких диверсантов, вот Андрюху контрики и приметили. Так и продолжил службу в одном из подразделений Центрального фронта. Потом ранение, долгое лечение, и после выписки он попал в СМЕРШ Третьего Украинского фронта, где и продолжает службу по сей день.

— А сержант твой — Иванов — живой?

— Жив курилка! Только он уже младший лейтенант. На Центральном воюет. Мы с ним даже иногда переписываемся.

— Взводным?

— Нет, он в армейской разведке ордена зарабатывает.

— Ну тогда давай за него…

— Давай!

Выпили, а потом Андрей поинтересовался моей эпопеей. Я ему выдал сильно отредактированную версию, а он, услышав про Зальмута, чуть со стула не упал:

— Твою мать! Я же про это знаю! Получается, именно про тебя в газете писали — «В результате умелых действий советских разведчиков под командованием майора Г. был захвачен в плен крупный немецкий военачальник генерал фон Зальмут».

— Ну ты, блин, прямо наизусть чешешь!

— Да ты что, это же такое впечатление произвело на всех! Народ в полном охренении ходил и каждый мечтал такое же дело провернуть!

Выпили за поимку Зальмута, а потом Сухов неожиданно озаботился вопросом, не имею ли я какого-либо отношения к автору известных песен — Лисову? Смущенно шаркнув ножкой, ответил, что еще как имею. Тогда Андрюха, окончательно потеряв начальственную сдержанность, начал вопить. И вопил до тех пор, пока нам не принесли гитару, после чего состоялся импровизированный концерт. Но я его уже плохо помню. К нам заходили какие-то люди и громко хлопали после каждой песни так, что у меня начала побаливать голова. Потом вроде даже Васин на огонек заглянул…

А как нас грузили в машину и везли на аэродром, не помню совсем. Последний проблеск сознания был, когда Андрюха наконец отлепил меня от себя и передал с рук на руки летчикам со словами:

— Адрес, адрес мой не потеряй! Там и полевой почты и на всякий случай домашний. Он у тебя в кармане!

Согласно кивнув, дескать, все понял, позволил летунам затащить себя в самолет, где благополучно отрубился. В себя более-менее пришел только на пересадке в Одессе. Там, добыв в летной столовой банку рассола, реквизировал ее с собой, и весь путь до Москвы мы с Птицыным то хлебали из банки по очереди, то мирно дремали под шум моторов. Поэтому по прилету чувствовал себя нормальным человеком.

И это было хорошо, так как в аэропорту нас встречал лично мой командир. Колычев в хипповом кожаном пальто и, невзирая на мороз, в фуражке дождался, когда я сойду с трапа, а после так меня стиснул, что ребра затрещали. Но, видно, смутившись от своего порыва, отстранился и строго спросил:

— Ты почему так долго шлялся?

Но не выдержав строгого тона, опять заулыбался и сказал:

— Вот ни на столько не верил, что ты можешь просто так сгинуть, но все равно очень рад твоему возвращению.

А потом, видя, как мы жмемся в наших курточках на ветру, подтолкнул меня и Игоря к машине со словами:

— Так, давайте грузитесь, а то только вашей простуды мне сейчас не хватало!

И нырнув в теплое нутро ЗИСа, я наконец почувствовал, что вернулся домой.

Глава 17

Стоя перед зарешеченным окошком одиночной камеры, я покачивался с пятки на носок и самозабвенно во все горло выводил:

Два бычка курили мы, сев в углу на корточки,

Все на свете семечки, друзья,

В дом любой входили мы

Только через форточку, корешок мой Сенечка и я…

За железной дверью что-то лязгнуло и хриплый голос часового вякнул:

— Петь не положено!

Прервавшись, чтобы глянуть на морду, появившуюся в «кормушке», я презрительно сощурился и, протянув:

— Да пошел ты… — продолжил вокал:

Сколько недопили мы, сколько недоспали мы,

Все на свете семечки, друзья,

В Уголовном кодексе все статьи узнали мы…

— Ну, товарищ подполковник! Ну не положено ведь, услышит кто — и меня и вас накажут!

Вот зануда, такую песню испортил! А она у меня по ассоциации родилась, когда здесь огляделся. В далеком детстве фильм видел и момент из него запомнил — такое же окошко, камера и главный герой поет про Сенечку… Только ему при этом никто не мешает. И вообще интересно — как они меня смогут за песню наказать? Посадят в другую камеру? Карцера, однако, для старшего комсостава уставом не предусмотрено. М-да… а ведь солдатика-то действительно могут поиметь за то, что допустил подобное. И всем будет плевать, что я офицер, а он ефрейтор и никак на меня повлиять не может… Еще раз глянув на просящую физиономию бойца, прекратил пение и сказал:

— Хрен с тобой, золотая рыбка! Тогда буду читать стихи…

— Товарищ подполковник, у нас вообще шуметь нельзя.

— А что у вас можно?

— Сидеть…

— Ну ты и шутник… Ладно… Обед в вашей богадельне когда?

Круглое лицо ефрейтора, увидевшего, что высокопоставленный узник перестал дизелить, озарилось радостью, и он, глотая слова, зачастил:

— А скоренько уже, скоренько. Через час, в аккурат, и принесут!

Ну вот и славно. Кушать еще не хотелось, только узнать про расписание «губы» никому не рано и никогда не поздно. Мне, правда, его вчера начгуб доводил, но я все пропустил мимо ушей, даже не рассчитывая, что придется здесь задержаться более чем на ночь. Только Колычев, похоже, сильно обозлился и решил наконец всерьез засадить старого боевого друга в кутузку. Чтобы, так сказать, прочувствовал разгильдяй Лисов всю глубину своего падения и морального разложения. Правда, начав с угроз трибуналом, Иван Петрович закончил всего десятью сутками гауптической, блин, вахты. И даже когда я ему напомнил, что мое задержание, если судить по словам Мессинга, может всем выйти боком, никак не отреагировал. То есть отреагировал, сказав, чтобы товарищ подполковник не сильно задавался и вообще этот арест не просто так арест, а наказание за конкретное деяние, и что, мол, по закону я вообще попадаю под статью. Но зная меня давно и учитывая обстоятельства, он готов не доводить дело до трибунала, а дать своей властью десять суток. Чтобы я, так сказать, больше проникся…

Только один фиг обидно. Ведь не поленился отец родной и аж на гарнизонную губу отправил, а не просто домашним арестом ограничился. И главное, это все проделал со свежеиспеченным лауреатом Сталинской премии и кавалером уже второго ордена Ленина, а я еще после банкета толком не отошел…

Хотя я и говорил, что верну эти сраные бабки, но командир закатил целую лекцию о равенстве перед законом и недопустимости подобных действий, тем более человеком, наделенным такими полномочиями, как у меня. Трындел о чистых руках, горячей голове, спокойной совести и прочей фигне. Даже Уголовный кодекс показывал. Я эту книжечку взял, но сразу полез смотреть не свою статью, а пятьдесят восьмую и все, что с ней связано. Попутно немного прокомментировал…

Для Колычева это стало последней каплей, и, обозвав меня неисправимым долбодобом, он в ярости упек подчиненного расхитителя на гарнизонку. А если смотреть трезво, то пострадал я, как и все великие люди, исключительно за правду. Но того же Галилея за заявку про то, что «она вертится», святая инквизиция к домашнему аресту приговорила, а меня за правдиво написанный отчет сразу обвинили в растрате государственных средств и в тюрьму посадили. А главное, за какие-то жалкие две штуки марок, будь они неладны!

И ведь, когда писал отчет, была мысль соврать, будто я их потерял во время неравной битвы с англичанами. Но тогда той мысли только ухмыльнулся и написал как есть. Кстати, потом, когда выйду, Колычеву скажу, что фиг я все две штуки возвращать буду! Полторы сотни, оставшиеся после покупки кольца, у меня лимонники слямзили. Так что с честного Лисова только штука восемьсот пятьдесят! И ни копейкой больше! А то моду взяли обдираниями заниматься…

Это мне тот момент вспомнился, когда Иван Петрович намекал, чтобы гонорары за песни, которые я принес в этот мир и которые стали шлягерами, отдал в какой-нибудь фонд. Типа по большому счету я их украл и поэтому, чтобы облегчить совесть, гонорары с пластинок и отчислений за прокрутку по радио надо бы вернуть. Ага, щаз! Может, у меня еще старые инстинкты живы, но с государством я никогда, ничем и ни под каким видом делиться не буду! Не фиг морду баловать. Правда, прямо так, как думал, говорить не стал, а просто сказал, что ничего никому не отдам и с больной совестью как-нибудь постараюсь справиться. Командир, глядя на мою решительную физиономию, тогда удивился — мол, в каких-либо тратах я не замечен, в карты не играю, любовницы нет, до денег не жадный, так для чего мне такая куча бабок?

Колычев искренне недоумевал, поэтому и пришлось раскрыть свою задумку о том, что я собираюсь Лехе с сестренками взять квартиру в Москве. Найду жука-маклера, он все и сделает — только плати. И с пропиской проблем не будет — я или с Иринкой фиктивный брак оформлю, а потом она остальных пропишет, или чтобы девчонке паспорт штампом не пачкать, просто усыновлю Пучкова. Командир, как про Леху услышал, только что папиросу не проглотил:

— Ты ж старше его всего лет на десять, какое тут усыновление?!

— Какая разница, на сколько?! И кстати, закон этого не запрещает, так что возраст тут ни при чем! Зато пропишут моментом!

— А как же махинации с маклером? Это как раз запрещает — до восьми лет строгача.

— Если никто не заложит, то не поймают!

Колычев тогда на этот намек сильно обиделся и разговор свернул, а меня выгнал. Ну а потом — командировка во Францию, похищение моей персоны англичанами, неожиданное возвращение — и вопрос с отдачей денег в фонд государства умер сам собой…

Зато теперь мелкоуголовный тип Лисов показал себя во всей красе, прикарманив народные денежки. Только я, честно говоря, про это даже и не думал, когда с Санина их требовал. Вот ведь действительно — тут уже три года нахожусь, а старые замашки до сих пор живы. И чем же я лучше наших тогдашних правителей получаюсь? Те тоже — все государственное на карман тырили, только шум стоял. У меня просто масштабы поменьше, но такой же вор, как и они… М-да… Гонорары — это, конечно, чисто мое, но вот с марками я, похоже, погорячился. Тут ведь дело принципа и не важно, сколько украл. Быть похожим на современных приватизаторов мне не хотелось совершенно, поэтому, загрустив, уселся за столик и, подперев голову руками, сильно задумался…

Но, наверное, я все-таки в душе пофигист, потому что уже через пару минут прекратил терзаться высокими государственными мыслями, решив просто отдать эти деньги рублями по курсу и вопрос закрыть. А потом начал вспоминать прием в Кремле по случаю награждения сначала премией, а еще через день и орденом — за осеннюю разведку.

Лешка обещанного «Ленина» получил, так сказать, на рабочем месте. Хоть фронт и был на переформировании, но представленных к государственным наградам оказалось столько, что дедушка Калинин поднял свою древнюю задницу и поехал в Минводы, где и проходило награждение. Только тем, кому «Героев» присвоили, звезды вручали в Кремле, а остальных просто свезли в хорошо сохранившийся курортный городок и раздали всем сестрам по серьгам.

Ну а мне повезло удачно вернуться — почти сразу, всего недели через три после приезда попал под раздачу пирожков и плюшек. Пока отписался по французским похождениям, пока отвечал на вопросы своих командиров, а потом еще и Верховного, пока контролировал процесс проверки Птицына, вот время и пролетело. А пять дней назад Колычев приказал чистить перышки и готовиться к получению премии. Я даже сначала не понял какой. Про слова Сталина о включении меня в списки лауреатов, конечно, помнил, но прошло уже столько времени и событий, что давно перегорел и даже как-то подзабыл. То есть в голове-то держал, но особо внимание на этом не акцентировал.

Так что когда наступил час «Ч», меня, всего начищенного и при всех регалиях, прямо с работы, на колычевском «ЗиСе» отвезли в Кремль. После проверки документов, приглашений и еще кучи бумаг наконец провели в большой зал. Там народу было, как блох на собаке, и стоял непрекращающийся монотонный гул голосов. Хотя, как выяснилось, далеко не все из присутствующих сегодня получали премию. Большинство были просто приглашенными, да и разных репортеров тоже хватало. Причем импортных в том числе. А самих лауреатов оказалось довольно мало — человек тридцать. Сопровождающие нас провели и показали места в первом ряду, только народ там не усидел и все сразу начали бегать и здороваться между собой. Большинство из них знали друг друга, и только я и еще несколько человек остались сидеть, с интересом крутя головой.

Хотя потом постепенно начал замечать и знакомые физиономии. Вон тот подполковник, это Астров, который «голожопый Фердинанд», он же СУ-76 изобрел. Я с ним в сорок втором уже встречался. А сейчас, по слухам, он на базе Газ-63 бэтээр придумал. То есть не то чтобы он, но под его руководством. Опять-таки по слухам — зверь машина, ни один из теперешних броневиков и рядом не стоял, особенно если учесть, что новый БТР будет владимировским пулеметом вооружен.

И вон тот, с бородкой, тоже знаком. Геолог по фамилии Иванов, а как звать, не помню. Помню, что мы с ним сцепились из-за алмазов. Это он еще с парочкой товарищей доказывали, что их на территории СССР нет. Чуть фейс ему тогда не начистил… О, похоже, геолог меня узнал, ручкой машет. Ну и я в ответ помашу, мне не тяжело. А это Ильюшин и чуть дальше Лавочкин. Стоят в сторонке друг от друга, каждый окруженный своей толпой почитателей. С ними я не сталкивался, только в газетах фотки видел.

Пока вертел головой во все стороны, заметил, что народ как-то разом рассосался по местам, а через пару минут все встали и начали хлопать. Это когда Сталин вошел. Я тоже похлопал, потом, оглядевшись, еще похлопал. Потом появилось странное ощущение, как будто нахожусь на концерте заезжей знаменитости. Остальные ведь рукоплескали, только что из штанов не выпрыгивая, как будто были барышнями и Джона Леннона в зените славы увидели. Единственно — не визжали при этом. Минуты через две мне стало окончательно скучно. Чтобы не очень выделяться и не бросаться в глаза, я продолжал похлопывать, при этом наблюдая за Виссарионычем. Верховный, судя по всему, чувствовал себя как рок-звезда во время заключительного концерта. С довольной мордой он качал головой и, улыбаясь, оглядывал зал. Потом, сделав движение руками типа — «уйдите, противные, надоели», — угомонил своих фанатов. Правда не сразу — наиболее рьяные еще отбивали ладони, но постепенно шум стихал.

Блин! Вся эта истерика минут пять длилась, не меньше! И ведь что характерно — Сталину такая встреча, похоже, нравилась. Вот уж не ожидал от старичка подобной тяги к самолюбованию. А потом начались выступления… Офигеть! Вот только за это всех коммунистов бы перестрелял — за долгие, тягомотные речи! Виссарионыч-то со своей частью закончил, по их меркам, довольно быстро — минут за тридцать, а остальные… нет, не то чтобы их спичи длились дольше, но ведь они были совершенно однообразными. Особенно когда пошли лауреаты с благодарностями.

Меня, кстати, с этой благодарственной речью Колычев просто достал. Сначала затребовал, чтобы я написал, что буду говорить с трибуны. Потом, прочитав четыре строчки, из которых состояла будущая речь, высказался совершенно нелитературно и взялся за дело сам. После чего, вручив двенадцать листов, исписанных мелким почерком, приказал это перепечатать, чтобы читать удобней было, и, потрясая кулаком перед носом, предостерег от самодеятельности. Я перепечатал, сложил листики в красивую кожаную папку, подаренную командиром, и отнес ему на проверку.

Иван Петрович надел круглые очки, сразу став похожим на сельского учителя, внимательно все перечитал и наконец отстал от меня. Только я все равно эту папочку чуть перед отъездом не забыл. Командира разве что удар не хватил, когда он увидел меня без заготовленной речи. Затащив будущего лауреата в кабинет, генерал-полковник совершил неуставные действия в виде неудавшейся попытки влепить мне подзатыльник и, вручив злополучную папку, лично сопроводил до машины. Так что я теперь ничем не буду отличаться от остальных говорящих.

Поэтому, когда назвали мою фамилию в номинации «за достижения в науке и технике», под аплодисменты зала, быстро прочел творение Ивана Петровича, получил диплом, сертификат и медаль, после чего убежал на свое место. Ф-фух! Вроде бы все нормально прошло — нигде не накосорезил. Так что теперь можно расслабиться и получать удовольствие от предчувствия будущего банкета. Хотя после уяснения суммы несколько напрягала сквалыжность вождя. Премию мне, разумеется, дали, но только второй степени. Деньги, конечно, огромные, но пятьдесят тысяч — это ведь не сто? Жмоты!

Правда, с другой стороны, это, наверное, справедливо будет. Остальные ведь действительно ее за заслуги получили, а я только за то, что оказался в нужный момент в нужном месте. Так что ладно — пусть будет пятьдесят. Да и Виссарионыча жмотом назвать очень тяжело. Я ведь когда узнал, с каких фондов эта премия берется, полностью обалдел. Думал, что закрома государства трясут, оказывается — фиг вам! Это личные деньги Сталина, полученные за публикации его книг у нас и за рубежом. Во бли-и-н! Я себе такого и представить не мог. Верховный, конечно, тиран и еще какой тиран, но ни в коем случае не рвач и не скопидом. То есть собственных накоплений у него нет. Ва-аще. Ни здесь, ни в швейцарских банках. Понятно, у него есть власть, но ведь и у современных мне правителей ее хватало, только они, дорвавшись до трона, тут же начинали себе состояния сколачивать, а «палач всех народов» ведет себя в этом вопросе совершенно для меня непонятно… Епрст! Действительно, очень тяжело понять человека такого уровня…

А потом торжественная часть наконец закончилась и всех пригласили поучаствовать в банкете. Глядя на народ, покидающий зал, так и хотелось выкрикнуть, как кричали в моем детстве:

— Товагищи! Геволюция, о которой так долго тренедели большевики, отменяется! А теперь — дискотека!!!

Но меня бы тут не поняли, поэтому я, задавив в себе хулиганские порывы, двинул на выход вместе со всеми…

* * *

— Ваши стодвадцатимиллиметровые минометы — это просто убойные машины! Батарея «русских самоваров» на моих глазах смогла задержать прорыв японского батальона. А я ведь до этого даже не предполагал, что у вас есть такое оружие!

Ну, ты много чего не предполагал… С этим американцем из военной миссии я столкнулся на исходе второго часа развлечений. К моему удивлению, на банкете было довольно много иностранцев, но поначалу общался только с нашими. Даже с Капицей поручкался. Не то чтобы я разбирался в физике или млел от его открытий, но наслышан был об этом человеке еще в свое время достаточно, чтобы после его рукопожатия неделю руку не мыть. Потом пообщался с Несмеяновым, который довел до ума мой самопальный напалм. Правда он не знал, что это я стоял, так сказать, у истоков, но все равно пообщались хорошо. Видел даже Лысенко. Он свою премию в прошлом году получил и в этот раз был просто в списках приглашенных. Радостно улыбаясь, директор института генетики поздравлял кого-то из своих подчиненных и как раз в этот момент толкал речугу. Глядя на его худую, кстати, довольно неприятную физиономию, только хмыкнул… Надо же как получается. Сколько слышал — его по телеку называли шарлатаном и душителем советской науки. А как выяснилось, он в натуре чего-то там изобрел, с травками-муравками, что дало сильный экономический эффект. Я в этой ботанике, конечно, не шарю, но, по слухам, изобретений у него много. Вот и верь после этого телевизору… Хотя, с другой стороны, может, он их просто натырил, пользуясь своим положением? Хрен его знает, как там у них в профессорской среде принято, возможно — истинного изобретателя на зону, а лавры себе? Но в теперешних газетах про Лысенко пишут как о гениальном рационализаторе и первооткрывателе, так что с уверенностью сказать ничего нельзя.

М-да… Зато убийцей «основоположника советской генетики» его теперь точно называть не будут — на своем супермарафонском допросе я упомянул и ДНК, и овечку Долли, и Вавилова, так что последнего, по словам Колычева, извлекли из тюрьмы, откачали, откормили и теперь он трудится в какой-то шарашке. На свободу бывшего оппонента Лысенко не выпустили, уж не знаю почему, но возможность работы по специальности дали. Так что, глядишь, лет через сорок первая «Долли» появится именно у нас.

А потом, дефилируя по залу, столкнулся с мужиком в парадной америкосовской форме. Причем столкнулся в прямом смысле этого слова — я ему случайно чуть бокал из руки не выбил. Извинился, конечно, но сразу не ушел, и мы зацепились языками. Майор Вильям Флэтчер прибыл в американскую военную миссию в Москве меньше месяца назад, и это был его первый выход в свет. Поэтому янки пребывал в щенячьем восторге, и ему все вокруг казалось прекрасным и удивительным. Я сначала было подумал, что это обычная штабная крыса, только чуть позже в разговоре выяснилось, что он вовсю воевал на тихоокеанском ТВД. И вот от него я узнал странные вещи. Виду, конечно, не подавал, что удивляюсь, но охреневал, слушая Вильяма, сильно. Оказывается, с начала сорок третьего года американским войскам, воюющим на островах, шла целая куча советского снаряжения. Америкос пребывал в восхищении не только от наших минометов. Майор говорил, что за бронежилеты, невзирая на их тяжесть, американские солдаты готовы молиться на «дядю Джо». А советские одноразовые гранатометы гораздо лучше их базук, электровоспламенительные устройства которых в вечной сырости тропиков быстро выходили из строя. Удобные разгрузки с надписью «Сделано в СССР» тоже пришлись очень по нраву штатовским бойцам. Жалко только, что этого всего поставляется не так много, как бы хотелось, но Флэтчер отлично понимает, что мы, можно сказать, от сердца отрываем эту амуницию и вооружение, неся основное бремя войны…

Вот я и завис, все это слушая. Интересная картинка получается: выходит, Сталин, с одной стороны, сливает информацию японцам — во всяком случае насчет Мидуэя у меня сильные подозрения есть, а с другой — осуществляет поставки советского оружия и снаряжения американцам. То есть шлет за океан не сырье, а готовую продукцию, причем военного назначения и очень нужную США. То-то я думал, чем это наши так штатовцев заинтересовали, что они автомобильные заводы у нас построили. А вот оказывается чем… Так что это какой-то обратный ленд-лиз получается, и после его подсчетов еще неизвестно, кто кому больше должен будет, особенно если учесть, что с Америки нам сейчас военного снаряжения практически не идет — своего вполне хватает. И если будет «холодная война», настроить против Советского Союза человека, которому жизнь спас русский бронежилет, будет уже гораздо тяжелее. Да уж… Это сколько же сейчас америкосов постоянно имеют перед носом надпись — «Сделано в СССР»? А ведь это, как ни крути, пропаганда…

Уточнив у майора еще некоторые детали, я с ним распрощался и в задумчивости пошел прогуливаться дальше. Ну Виссарионыч, ну жук! Он, значит, янки «фаустпатроны» первых выпусков и «броники» устаревшего образца сбагривает, а те их и хватают, повизгивая от восторга. Ну прямо как они нам, когда в реальной истории свои неликвиды сбагривали, а мы радовались и этому барахлу. А если учесть, что на фронте я недостатка во всей перечисленной американцем продукции не замечал, выходит, это снабжение идет без обделения своей армии. Однако «дядя Джо»… Молодец, по-другому и не скажешь!

Так, барражируя по залу, я то смотрел выступление артистов, то общался со знакомыми и незнакомыми людьми, пока в конце концов не набрел на группу писателей и эти творческие личности в пять минут споили слабохарактерного Лисова, поэтому отъезд домой помню плохо.

* * *

Потом был перерыв в четыре дня и опять Кремль с попойкой, на этот раз по случаю награждения орденом Ленина. Это меня за осеннюю разведку облагодетельствовали, когда мы предотвратили фланговый удар корпуса Роммеля. Там все шло штатно, за исключением того, что на последующей за награждениями пьянке увидел живого Брежнева! Нет, я знал о его существовании, и даже воевали мы недалеко друг от друга, но как-то никогда не сталкивались. Поэтому сейчас, выпучив глаза, наблюдал знакомые брови и все, что к ним прилагается. Офигеть! Бровеносец оказался здоровенным мужиком, выше меня чуть не на полголовы. Вот уж никак этого не ожидал, помня невменяемого старичка в телевизоре и его «сиськи — масиськи», и «сосиски сраные», соответственно — систематически и социалистические страны. Здесь же «масисек» не было и в помине. Брежнев, сверкая новенькой звездой Героя, полковничьими погонами и свежим шрамом от уха до подбородка, был весел, бодр и поднимал тосты с пулеметной частотой. Я, слегка отойдя от обалдения, понял, что просто так мимо пройти не могу. Это было выше моих сил, ведь как ни крути — Сталин и прочие для меня просто исторические персонажи, а этот — при мне правил. Поэтому, подрулив к незабвенному Леониду Ильичу, сначала тактично вставил пару реплик, а потом представился. Брежнев несколько секунд шевелил своими устрашающими бровями, что-то вспоминая, а потом зарокотал:

— Лисов Илья Иванович? Как же, конечно, знаю! Это ведь вы Зальмута захватили? Очень, очень приятно познакомиться! Леонид Ильич Брежнев, можно просто — Леонид!

Оба-на! Вот так вот! Я чуть бокал не проглотил. Даже слов нет — «просто Леонид»! Меня разобрал какой-то нервный смех, а потом, чтобы объяснить свое поведение, сказал, что вспомнил анекдот в тему. Рассказал — поржали. Потом анекдот рассказал «просто Леонид», опять поржали. Потом выпили и я опять ввернул что-то смешное. Опять выпили. В общем, через какое-то время Брежнев предложил выпить на брудершафт. Я согласился, но от поцелуев, помня его подозрительную привычку, категорически отказался. Под конец вечера мы уже скантовались настолько, что он держал непривыкшего к таким скоростям поглощения спиртного Лисова за локоть, а я заплетающимся языком пытался донести до него мысль, что парень он отличный, но вот четыре геройские звезды и орден матери-героини — это явный перебор. Леня согласно кивал и отвечал, что за такое вообще убивать надо. По-моему, он плохо соображал, что я говорю, да и у меня никак не получалось четко донести свою мысль. Потом мы немного тихонько попели про то, что «по Дону гуляет казак молодой», и расчувствовавшийся Ильич, все-таки словив момент, умудрился смачно меня чмокнуть. Тьфу! Вот гомосек тайный! Пока я полоскал рот коньяком, Брежнев успокаивающе гудел рядом. А через какое-то время к нам присоединились майор-летчик с капитаном морской пехоты, и свеженагражденный Лисов чуть было опять не впал в алкогольную нирвану. Правда, на этот раз, помня, насколько мне было нехорошо после получения премии, втайне перешел на минералку и поэтому окончание вечера встретил бодрячком. Но, как выяснилось уже ночью, мне это только казалось… Обнимая белого фаянсового друга, с ожесточением думал, что отныне, какой бы ни был повод, ничего крепче сока в рот не возьму. Это местные привычны квасить как лошади, а у меня организм плохой, экологией подорван, и тягаться с ними — просто опасно для здоровья…

* * *

На следующий день с квадратной головой и красными глазами сначала привидением шатался по конторе, а потом, уже очухавшись, поймал Колычева, снова пристал к нему, интересуясь результатами французских переговоров. Когда спрашивал ранее, командир отвечал, чтобы не лез не в свое дело. Но тут, когда меня очередной раз послали, я проявил упертость:

— Товарищ генерал-полковник, что значит «результаты тебя не касаются»? Они всех касаются! А меня — в первую очередь! Как я могу работать, если и в дальнейшем конечный результат моей деятельности от меня же будут засекречивать?

— Товарищ подполковник, вы соображаете, что вы говорите?! Или понятие «секретность» — не для вас?! Идите и занимайтесь своим делом!

Тут я не выдержал и заорал:

— Каким делом? Опять евреями? Так все мои выкладки у вас, а в одиночку устроить захват Палестины я не способен!

Иван Петрович тоже не выдержал:

— Прикажут — будешь способен! А сейчас иди к Малахову, он тебя работой нагрузит!

Идти к этому зануде-востоковеду совершенно не хотелось, поэтому, сбавив тон, я заявил:

— Тащ генерал-полковник, а ведь я уже год без отпуска, хоть по уставу и положен. Разрешите неделю взять?

Командир удивился:

— Зачем тебе в отпуск? Что ты там делать собираешься?

— Покупкой квартиры для Пучкова займусь — денег-то у меня теперь много…

Колычев, услышав про квартиру, опять вскипел:

— Ты снова за старое?! И кстати, про деньги, вот. — Он выдернул из папки какую-то бумагу, скользнул по ней взглядом и зашипел: — Как ты мог позволить себе трату государственных денег для личных нужд? Я тебя спрашиваю?! Ты знаешь, как это называется?!

И пошло-поехало… Как говорится — слово за слово, хреном по столу… Вот так, в конце концов, я и оказался вместо отпуска — на «губе»…

* * *

Дверь опять лязгнула, но в камере вместо шныря с обедом появился Колычев собственной персоной. Командир несколько секунд оценивающе осматривал меня, а потом приказал:

— Давай собирайся!

Я сделал руки типа — «Ах» и ехидно спросил:

— Никак амнистия вышла, гражданин начальник? Или без меня ни дня обойтись невозможно?

Иван Петрович поморщился и ответил:

— Ты бы у меня для профилактики все десять суток отсидел. Но сейчас неожиданные дела закрутились. Так что давай быстрее.

Блин, похоже, что-то нехорошее приключилось, поэтому хохмочки надо отставить. Быстро подхватив шинель, я потопал следом за командиром, даже не пытаясь выяснить на ходу, что же произошло. Задержался только получить деньги и карманные вещи, сданные перед посадкой. Когда сели в машину, Колычев коротко бросил водиле:

— На Лубянку…

Я решил поинтересоваться:

— Что случилось?

Генерал-полковник покачал головой, мол, не здесь, но потом, видно, что-то для себя решив, коротко сказал:

— Ты пока вспоминай, что тебе известно про «ось мира».

Вот те на! На такой вопрос я только глаза выпучил. Это что он имеет в виду? Палку, вокруг которой земля вертится? Есть еще одна «ос», но это «желтый полосатый мух», если исходить из анекдота. Но почему — «ось мира»? И ведь что-то знакомое в этом словосочетании, помимо анекдота, тоже проскакивает. Но что именно, не могу вспомнить. Видно, вся ошарашенность и напряжение памяти отразилось у меня на морде, поэтому командир, наклонившись, пояснил:

— Это должно находиться где-то на востоке, возможно в Гималаях… Но с тем же успехом и в Индии, в Палестине, в Иране…

Блин, ни фига себе, разброс по шарику… Задумчиво почесав затылок, глянул в окно, машинально оценив фигуристую, несмотря на мешковатое пальто, девушку, стоявшую возле светофора. И вдруг я вспомнил! Точно — есть такое! И ведь как вспомнил — та деваха на тротуаре навела на мысль.

Было у меня, еще в прошлой жизни, мимолетное увлечение — барышня на всю голову ударенная, но весьма изобретательная в постели. Внешне очень даже хороша, только с бзиком — полностью повернута на разных эзотерических прибамбасах. Вот так, скажем, в виде прелюдии и приходилось слушать ее измышления про третьи глаза, эгрегоры и прочие чакры. Меня от всех этих мистических бесед в сон клонило, но слушал вежливо и даже кивал впопад. Правда, больше всего из потусторонних упражнений тогда только тантрические игрища интересовали. Желательно без групповух и всего прочего. А вот к воскуриванию индийских вонючек и эротическим танцам партнерши я относился весьма благосклонно, считая это компенсацией за перегруженную лишними знаниями голову. Но как говорят — лишних знаний не бывает. Вот кто бы знал, что Милкин бред может пригодиться…

И еще интересно, почему меня командир с губы выдернул? Ведь он не мог предполагать, что я про эту «ось» знаю. Никак наверх доложил о моем аресте, а оттуда ему пальчиком погрозили — мол, не балуй, вот он и приехал — отец-освободитель… Хотя нет, не сходится — на фига тогда в Госужас везти? Мог бы сразу к нам в контору. А может, их действительно этот мистический вопрос интересует и из меня знания посредством гипноза хотят добыть? Но ведь уже пробовали, и выяснилось, что я гипнозу не поддаюсь. В общем, ничего непонятно…

Пока я занимался размышлениями, машина доехала до места. Колычев, который всю дорогу только поглядывал на меня, но не мешал соображать, сейчас, глядя на сосредоточенную физиономию подчиненного, спросил:

— Что-нибудь вспомнил?

— Так точно!

— Тогда за мной!

И мы порысили мимо вытянувшегося дежурного наверх. Секретарь Берии, увидев нас, поднял трубку и, доложив, открыл двери кабинета. Бывший генеральный комиссар, а ныне маршал Советского Союза встретил нас приветливо:

— А, здравствуйте, товарищи, проходите, присаживайтесь.

Потом Берия поручкался с пришедшими и только после этого перешел к делу:

— Товарищ Лисов, Иван Петрович вас уже ввел в курс дела?

Э-э-э… Блин! И что на это отвечать? По-моему, вопрос про мифические оси не является объяснением, зачем я понадобился. Но тут вовремя вступил командир:

— Я решил в машине не заниматься объяснениями. Спросил только, знает ли Илья про «ось мира».

Маршал блеснул в мою сторону стеклышками пенсне:

— И что вы на это сказали?

— Ответил, что знаю… У меня там… — Я мотнул головой. — Была, кхм, знакомая девушка. Сам я такими вещами не очень интересовался, но от нее слышал. Вообще, она много бредятины говорила, но это запомнил, потому что сам факт очень удивил. Она рассказывала, что существует такая штука, под названием «ось мира». У разных народов про нее разное говорят, сейчас точно не помню, что именно. И про ось запомнил только потому, что знакомая говорила, будто во время войны, в смысле — этой войны, Гитлер, поняв, что проигрывает, послал воинское подразделение в Гималаи…

При этих словах мои собеседники переглянулись и кивнули друг другу, как будто получив какое-то подтверждение своим мыслям. Я на секунду запнулся, глядя на эти кивки, и продолжил:

— Там, на Тибете, в одном из монастырей, судя по легенде, находится эта самая ось. Вот немцы и захотели с ней что-то сделать, то ли повернуть, то ли нагнуть, я точно не помню, но, по задумке, их действия должны были принести победу на фронте. Только Сталин, узнав про намерения Гитлера, послал туда наших ребят с приказом немцев остановить, но в монастырь не лезть, а охранять его от подобных посягательств.

Лаврентий Павлович, видя, что докладчик замолк, поинтересовался:

— Это все, что вы знаете? Может, еще какие-нибудь детали?

— Никак нет, товарищ маршал Советского Союза! Я рассказал все, что знал. — А потом, не выдержав, добавил: — Но ведь это все — мистика сплошная! Как может несуществующая ось поменять ход жизни? Да теперь, даже если немцы ею, как флагом, размахивать будут, мы их задавим! Тем более что ее не существует!

Берия на эти слова только хмыкнул:

— Мне бы вашу уверенность, товарищ Лисов…

А Колычев подлил масла в огонь:

— Последнюю глупость, связанную с легендами, мы допустили, раскопав могилу Тамерлана. После этого старались больше подобных проколов не допускать. Теперь, получив от вас подтверждение имеющимся ранее сведениям, мы сумеем предотвратить все действия гитлеровцев.

Я стоял в полном обалдении. Как-то не верится, что эти двое говорят на полном серьезе. И при чем тут Чингисхан, то есть этот, как его — Тамерлан? Какая насчет него легенда была, что доблестные чекисты на ней прокололись? Но долго стоять столбом мне не дали. Берия, видя, что из меня больше ничего не вытянуть, сказал:

— Товарищ Лисов, спасибо, вы нам очень помогли. А сейчас можете быть свободны. Я слышал, — тут он ехидно ухмыльнулся, — вас подвергли аресту, но ничего, вы не обижайтесь на товарища Колычева, тем более, он был прав, а вы, чувствуя свою вину, позволили себя арестовать без каких-либо эксцессов. Но сейчас я, как старший по званию, освобождаю вас от дальнейшего несения наказания. Езжайте домой, отдыхайте, а завтра Иван Петрович поставит вам очень ответственную задачу, которую может выполнить только человек, обладающий вашим везением.

Фигассе! Это какую еще задачу? Неужели… Я не выдержал и, прежде чем выйти, спросил:

— Мне готовиться на Тибет?

Начальнички переглянулись с улыбкой, и Колычев ответил:

— Нет, все будет гораздо ближе, но от этого не менее серьезней.

Тут опять влез Берия:

— Идите, товарищ Лисов, завтра вам все объяснят…

Я еще пару секунд изображал стойку «смирно», а потом, повернувшись, вышел из кабинета.

По пути домой все соображал, что это может быть за задание, но так ничего и не придумал. Зато четко отследил интонацию главного чекиста, когда он сказал про мой арест без эксцессов. Голос-то у него — довольный был, причем очень довольный… Думает, наверное, что предостережение Мессинга смог обойти. А вот фиг вам! Я действительно вину чувствовал, да и перед командиром было неудобно, поэтому тогда даже и не дергался. Тем более, десять суток для науки еще никого не убивали. Но вот если бы мне за это же дело попытались восемь лет влепить, то всем было бы плохо. Кстати, Берия, кажется, это тоже понимает, поэтому и провел эксперимент в таком мягком и щадящем варианте. Командиры, так сказать, проверили, есть ли у меня совесть в наличии или Лисов — монстр, отмороженный на всю голову. Смешно получается — за убийство Хрущева я бы хрен дал себя посадить, потому что чувствовал свою правоту, а за две тысячи вражьих денег сел и не пикнул… А ведь судя по физиономиям, результаты проверки их удовлетворили. Ну что ж — пусть думают, будто они меня могут просчитать вдоль и поперек. Флаг в руки, как говорится, особенно если учесть, что я иногда сам свои действия предугадать не могу…

Весь в размышлениях я повернул к своему подъезду, где, нос к носу столкнувшись с Селивановым, выбросил из головы посторонние мысли и, поддавшись на уговоры, пошел к нему в гости, на какую-то суперзамечательную наливку, которую он привез с собой. Особо долго мы не засиживались, и, приговорив бутылку обалденно вкусной вишневки, уже часов в десять я побрел баиньки. Правда уснуть долго не мог, все соображая, чем же меня может озадачить Иван Петрович, но, ничего не надумав, незаметно для себя уснул.

Глава 18

Шустрый пухлый майор, потрясая руками, проскочил мимо нас, вопя на ходу:

— Где, где этот мудак с физическим именем?! Это же нужно быть таким долбаком! Где этот сын Карпат? Где эта трембита недодуденная?! Я его сейчас додужу!

Глядя вслед круглому, орущему метеору, я только удивленно поднял брови и спросил у местного сержанта, который передавал Захарову «уазик»:

— Это кого он так? И почему собственно — «мудак с физическим именем»?

— А это, тащ капитан, он Иона Катаряну снова гоняет — молдаванина нашего. Тот, видно, опять что-то отчебучил… — И с гордостью за командира добавил: — Наш майор, он до войны учителем физики был, вот и рассказал нам, что ион — это мелкая частица, током заряженная. А с греческого ион переводится как «ищущий». Ну точно Катаряну — мелкий и все время на свою жопу приключения ищет…

Крики майора доносились уже с другой стороны гаражей. Потом послышался торжествующий вопль и все затихло.

Сержант удовлетворенно кивнул и констатировал:

— Поймал… он его всегда ловит! Сейчас «убивать» будет…

Я, встав со скамейки и идя к машине, позавидовал:

— Как у вас тут все живенько. Весело, а главное, с огоньком… Поймал, убил и съел…

Сержант только кивнул, улыбаясь и вытирая ветошью руки, отошел от «УльЗиСа», показывая, что теперь за машину в ответе Захаров. Я, плюхнувшись рядом с водителем, поинтересовался:

— Ну что, Миха, как аппарат?

— Новье, товарищ капитан, обкатку нормально сделать — до Берлина дойдет!

— Смотри, ты принимал, тебе и трахаться потом…

— Да все нормально, тащ капитан, отличная машина, тут даже печка есть! Сейчас движок прогреется — сами почувствуете!

— Тогда рули домой.

Домой — это значит в Кибартай, небольшой городок прямо на границе с Восточной Пруссией. От Вилкавишкиса, где находились армейские склады и авторемонтные мастерские и где мы получили машину, до нашей базы было пара часов езды. Тем более по хорошей рокадной дороге. Ее, правда, немного покоцали танками, но ездить можно… «Уазик», выплескивая жидкую грязь из-под колес, резво рванул с места, а я сначала вертел головой во все стороны, а потом, пригревшись от печки, потихоньку расслабился и начал обдумывать очередной поворот, который совершила моя судьба…

* * *

Когда наутро пришел в контору, меня сразу вызвал Иван Петрович. Командир имел вид серьезный и даже где-то задумчивый. Предложив сесть, он несколько секунд молчал, барабаня пальцами по столу. Я, глядя на Колычева, сразу почуял, как зачесалась давно заросшая дырка в боку. Ох, не зря генерал-полковник тянет. Он точно так же себя вел, когда меня в Измаил засунул. Так же мялся, жался и вздыхал. Вот и теперь явно какую-то гадость предложить хочет. Но вместо гадости командир неожиданно спросил:

— Илья, как ты смотришь опять с Гусевым поработать? В смысле — с его командой?

Епрст! Я такого подарка даже не ожидал! Поэтому, не усидев, подпрыгнул и чуть не завопил:

— Иван Петрович, да я только — за! Хоть говно ложками хлебать, лишь бы с мужиками, вы же знаете!

Командир на этот крик души улыбнулся и, показав на стул, приказал:

— Садись, чего скачешь… Предатель… Значит, меня на Гусева готов променять, не раздумывая? — И видя, что я готовлюсь лопнуть от возмущения, примирительно добавил: — Ладно, ладно, не выпучивай глаза. Это я пошутил. А теперь давай серьезно…

И пошло серьезно… В общем, Колычев, как обычно, начал издалека. Дескать, в Третьем рейхе творятся какие-то странные дела. Геббельс во всеуслышание начал бредить про чудо-оружие. Он и раньше, еще с полгода назад, плел что-то про вундерваффе, но сейчас аж ножкой дрыгает и заливается соловьем. Наши, прикинув, что может являться в его устах вундервафлей, пришли к мнению, что это ФАУ обыкновенная, недоделанная. Перспективы у этих ракет, конечно, громадные, но надеяться, что они хоть как-то смогут переломить ситуацию на фронтах, не просто глупо, а сказочно глупо. Разведка по указанию сверху очередной раз проверила, как в Германии обстоят дела с атомной бомбой. Выяснилось, что в общем-то тоже никак, то есть работы ведутся, но это и все, что можно сказать. В этом вопросе мы опередили не только немцев, но и американцев, а ведь даже у нас вместо ядерной бомбы получается кукиш с маслом. Ученые репу чешут, но, невзирая на украденные у америкосов документы, что-то у советских ядерщиков не клеится.

Зато когда разведка разнюхивала возможность создания бомбы немцами, она накопала интересный факт, причем вовсе не со стороны прогресса в ядерной физике. На засекреченных немецких объектах были замечены появившиеся во множестве бритоголовые азиаты, в шафрановых одеяниях. Они были так же похожи на арийцев, в немецком понимании этого слова, как старый папуас на Любовь Орлову, только это совершенно им не мешало раздавать цэу крупным нацистским чинам. И кстати, именно после появления этих лысых выходцев с востока фрицы стали готовить экспедицию на Тибет. А так как немцы вообще повернуты на мистике и в этих вопросах продвинулись достаточно далеко, то Верховный проявил некоторую озабоченность. Он, оказывается, тоже не чужд разной эзотерике (наверное, обучение в семинарии не прошло бесследно) и поэтому приказал разобраться, чего еще можно ожидать от прытких колдунов из Аненербе. То есть нашей группе следует брать на карандаш все возможные места сосредоточения арийских мистиков, а потом, следуя за передовыми частями Красной Армии, отлавливать недоразбежавшихся магов, желательно вместе с документами и брать их за цугундер.

Вот так нихренаськи! Я настолько удивился, что придется заниматься ловлей современных Калиостро, что даже не возмущался странностью задания, а только хлопал глазами. Колычев, глядя на мою физиономию, в конце концов не выдержал:

— Ну чего ты морды строишь? Гусев уже полностью проинструктирован, что и как делать. Если у тебя есть вопросы — задавай.

— Иван Петрович, что-то я совершенно не понял, как мы будем брать «языков», причем именно из этого общества. Если бы у них на груди плакат висел — «Аненербе», еще куда ни шло, а так… Да и вообще, где мы их искать будем? По всей Восточной Пруссии бегать? И сколько мы так пробегаем? Это же дело агентурной разведки — документы добывать…

— Ты, Илья, до конца никогда не дослушаешь, а сразу пыхтишь. «Тихони» будут давать координаты наиболее интересных мест, а дальше дело за вашей группой. Этим помимо вас будет заниматься целый отдел ГУГБ НКВД, но именно команда Гусева должна будет при приближении к ним линии фронта проверять сведения агентурных разведчиков и при подтверждении этих сведений препятствовать эвакуации подобных объектов.

Я, закрыв глаза, представил, как именно несколько человек советских разведчиков могут остановить эвакуацию особо секретного подразделения немцев. Картинка получилась феерическая. Разведчики все были размером со Святогора и раскидывали фрицевские танки щелбанами. А потом, собрав наиболее ценные магические экземпляры в авоську, радостно топая, так что земля тряслась, приносили добычу аналитикам. Видно, даже с закрытыми глазами вид у меня был очень многозначительный, поэтому Колычев стал раздражаться:

— У тебя опять фантазии не в ту сторону пошли? Так можешь их прекратить! Поясняю для особо впечатлительных — ты с группой, по наводке «тихонь» идешь за линию фронта. Там, на месте смотришь, что и как, и там же принимаешь решение. После чего, если это реализуемо, вызываешь десантников для захвата объекта. Потом — эвакуация документов «языков» и либо прорыв к своим, либо вы на месте дожидаетесь подхода передовых частей. Все понятно?

— Так точно!

Ну это другое дело! Теперь действительно все стало понятно, а то вначале я зависал от необъятности задачи. Одно неясно, а за каким чертом нам эти мистики вообще нужны? По-моему, гораздо более прагматичней за конструкторами да изобретателями таким образом охотиться. Того же Вернера Брауна отловить — и в космос мы уже лет через восемь выйдем. Кстати, про Брауна — когда я у «царской морды» спросил, не является ли известный инженер его родственником, то получил отрицательный ответ. У них там, оказывается, Браунов, как у нас Петровых — немерено. А жаль… Было бы замечательно бескровно заполучить себе такого инженера. Они бы на пару с Королевым таких дел наворотили…

Но ведь отца ФАУ можно просто похитить? Тем же макаром, как мы собираемся колдунов ловить… Сколько там в Панемюнде может быть войск прикрытия? А такая фигура, как Браун, стоит десантной дивизии, отданной за его поимку. Поэтому, несколько помявшись, спросил про немецких изобретателей у командира — мол, почему не их ловим? Оказывается, и это планируется, только несколько позже. Аналитики все просчитали, и выяснилось, что такими вещами оптимальнее всего будет заниматься, когда наша армия войдет в Германию. Шансов на удачное завершение операции гораздо больше получится. Тут, главное, не протянуть — а то все инженеры сменят документы да как тараканы разбегутся в разные стороны — лови их потом поодиночке… Но аналитики и это учли… Так что наша задача сейчас — четкое выполнение приказов. Сказано ловить мистиков — ловим их. Скажут брать Брауна — возьмем его.

Покивав на эти слова Ивана Петровича и видя его благодушное настроение, набрался наглости и опять поинтересовался:

— Товарищ генерал-полковник, а что с Гальдерихом и заговорщиками? Когда они фюрера своего шлепнут? Ведь больше двух месяцев прошло…

Колычев сначала было вскинулся по привычке, но потом обмяк и, пожевав губами, ответил:

— Похерены переговоры. Там сейчас волна арестов прошла. Гальдерих и еще несколько человек застрелились, но кое-кого гестапо взяло. — И, видя, что я пытаюсь что-то спросить, успокаивающе махнул рукой: — Гельмут фон Браун сейчас в Швейцарии, от него мы все и узнали. Кстати, доктор этот, как его… ну твой родственничек будущий — там же. Так что можешь не переживать…

Вот гадство! Ведь как догадывался, что не зря темнят и не говорят о результатах французской миссии. Я только что не сплюнул прямо в генеральском кабинете, а потом уточнил:

— Англичане сдали? Блин, и как они вообще про это узнали? Неужели от немцев утечка произошла?

Командир хрупнул карандашом, который крутил в пальцах, и сказал:

— Кто сдал — неизвестно. Скорее всего, именно лимонники, но у нас доказательств нет… А вот утечка произошла не от немцев… Это из нашего НКИДа в МИ-6 информация ушла. Шпионов сейчас чекисты допрашивают, и уже много чего выяснилось… Литвинов, сука, оказывается, давно с англичанами снюхался. Еще до Первой мировой, когда в Лондоне жил… Его Шпильман сдал с потрохами, а сейчас, когда Литвинова из Америки вызвали, он и сам начал петь как соловей. Такие дела теперь проясняются — жуть берет… Б…ь!

Охренеть… Я думал, это только нам с Шеварднадзе так повезло, а у него, оказывается, предшественники были… На всякий случай уточнил:

— Так Литвинов — это же бывший министр иностранных дел! Выходит, островитяне про Союз знали все, причем информация шла с самого верха?!

— Вот именно… А ты говоришь — враги народа, репрессии, уничтожение генералитета, Сталин — людоед… Эх!

Колычев только рукой махнул, а я ощетинился:

— Вот и надо было не по доносам работать, а нормально, как все контрразведки работают, и не простых людей к стенке ставить да на лесоповалы гнать, а настоящих шпионов ловить! А то пересажали туеву хучу народа, и теперь выясняется, что не тех!

— Фу-у-у-х! — Командир устало выдохнул. — Илья, ты не знаешь — не говори. Под репрессии попадали и невинные люди, но дела их или уже пересмотрены, или пересматриваются. А шпионов, причем самых разных мастей, действительно было отловлено, как ты говоришь — туева хуча… Но, как выясняется — не всех вычислили… И эта недоработка теперь будет стоить нам сотни тысяч жизней людей на фронте…

Иван Петрович замолчал, устало потерев щеку, а я только сейчас увидел, как он осунулся. Да уж… На фронте Колычев даже в самые тяжелые моменты бодрячком бегал, а сейчас что-то вымотался. С другой стороны, он ведь является не только начальником УСИ. Ко всему прочему генерал-полковник — первый зам Берии, да еще и в Политбюро ЦК входит. Нагрузили человека, как лошадь, вот и стал сдавать…

C командиром просидели почти до обеда, а потом он, когда уже хотел меня отпустить, вдруг хлопнул рукой по лбу и, протянув какой-то конверт, сказал:

— Ты меня совсем заморочил. Вот ведь чуть не забыл — держи и займись этим делом!

— Что это?

Колычев ехидно ухмыльнулся и ответил:

— Ты ведь с покупкой квартиры так и не угомонишься, знаю я тебя. А нам криминал не нужен, поэтому, рассмотрев этот вопрос, решено предоставить Алексею Пучкову его прежнюю квартиру, благо сейчас там никто не живет, и восстановить Ирину Михайловну Пучкову в институте. Ее ведь со второго курса отчислили? Вот на второй и восстановят. У тебя до отъезда неделя, как раз за это время и перевезешь девчонок в Москву. Поможешь обустроиться, покажешь где что, да и вообще… Машину возьми нашу — полуторку с будкой. Там и вещи и людей можно перевозить. Начгар в курсе, я ему уже дал распоряжение. На заводе, где Ирина работает, тоже извещены, так что с завтрашнего дня она уволена.

От этого известия я чуть со стула не свалился, а потом, влюбленно глядя на собеседника, прижал руки к груди и искренне произнес:

— Спасибо, Иван Петрович! Век не забуду!

— Не забуду, не забуду, — пробурчал командир, скрывая улыбку, а потом, наставив на меня палец, добавил: — Но перед отъездом свой долг в бухгалтерию чтобы внес. Тысяча восемьсот пятьдесят марок — по курсу это семьсот восемьдесят четыре рубля. Или ты думаешь, что я все забыл?

— Никак нет, товарищ генерал-полковник! Сегодня же внесу! А полуторку когда забрать можно?

— С пятнадцати ноль-ноль она в твоем распоряжении.

— Разрешите идти?

— Иди уж…

* * *

И я двинул — сначала домой за «бабками», а потом, разобравшись с этим делом, рванул в гараж. Летучка была готова, бак заправлен, водила накормлен, так что в начале четвертого мы уже выдвинулись в сторону Тулы. Правда, расстояние в двести километров на грузовике преодолевали больше пяти часов. Этот рыдван разгонялся только до сорока, да еще и дорога не ахти, так что я не особенно гундел на Рыбина — водителя этого пепелаца.

В Туле сначала зарулили в облотдел НКВД. Там себе вытребовал провожатого, чтобы не искать по темноте улицу Железняка. Я здесь всего один раз был и то больше года назад, так что проводник не помешает. Пропетляв по част-ному сектору, остановились около нужного мне дома. Именно тут жили Лехина тетка и его сестренки. Сказав Рыбину, чтобы он отвез провожатого и сам возвращался обратно, я постучал в калитку. За заборчиком забухала здоровенная дворняга, а через минуту дверь открылась и на крыльце появилась бесформенная фигура, держащая свечку. Фигура оказалась бабкой в накинутом полушубке, которая, не подходя к калитке, надтреснутым голосом вякнула:

— Да когда же ты угомонишься, ирод? Нет Иринки дома! В ночную работает! И не приходи сюда больше! Моду взял — девке прохода не давать, до слез доводить!

М-да… Шекспировские страсти прямо… Только интересно, кто это Лехину сестренку до слез доводит? Ничего, сейчас все узнаем.

— Глафира Архиповна, это я, Лисов, Лешкин сослуживец. Я к вам в гости в позапрошлом году приходил, помните?

— Ох господи! Сейчас я открою…

Загнав собаку в будку, меня провели в дом. А там с двух сторон на гостя набросились и Ирка, которая, как оказалось, была вовсе не на заводе, и младшая — Ольга. Они испугались, что с их братцем что-то случилось, но я девчонок успокоил, а потом сообщил, для чего вообще сюда приехал. Все тут же заохали, заахали, потом начали шмыгать носами. Пришлось это мокрое царство успокоить, заодно поинтересовавшись, от кого Иринка прячется. Оказывается, есть тут один местный гопник — Дубно Макар. Живет недалеко, где работает — никто не знает, зато ходят слухи, что он якшается с блатными. Появился чуть больше полугода назад и сразу положил глаз на Лешкину сестру. Сначала вел себя более-менее корректно, но потом вообще распоясался. А прознав, что она дочка врага народа, окончательно оборзел. Архиповна пожаловалась на него местному участковому, и после беседы с ним Макар было притих, но неделю назад попытался затащить к себе домой Ирку, возвращавшуюся со смены. Народу на улице не было, и только вмешательство Ольги помешало Дубно. Мелкая, гордо вздернув нос, рассказывала, как она, услышав шум, выскочила и успела огреть ухажера по спине дровиной, валявшейся тут же.

— Он заругался и Ирку отпустил, а мы сразу к нам во двор убежали и Полкана с цепи отпустили. А этот дурак матерился и грозился, что Ирку все равно поймает.

М-да… Вот черт, а ведь я практически рядом все время жил. Кто мне мешал раньше сюда приехать, просто проведать девчонок? Все, блин, времени не было… Ну да ничего, еще не поздно разобраться с этим Макаром. И пусть завтра Пучковых тут уже не будет, только скотство один хрен надо наказывать. Поэтому поинтересовался:

— А где этот Дубно живет?

Ответить мне не успели. За окном послышался голос:

— Эй, Ирка, шалава драная, все прячешься?

Девахи при этом вопле сжались, а бабка, всплеснув руками, проговорила:

— Ой господи, я же Полкана в будке оставила!

Пришедший, видно, тоже понял, что собаки нет, поэтому, пройдя через калитку, подошел к крыльцу и там начал куражиться:

— Архиповна, зови Ирку, поговорить надо! Зови, б…ь!

Я встал и сказал:

— Глафира Архиповна, впустите его. Видите — человек очень хочет…

Та немного поупиралась, но я ее подтолкнул к дверям, а сам встал возле печки, чтобы вошедший меня сразу не увидел. Через несколько секунд в дом ввалился парень в полушубке. Увидев Пучкову, довольно хихикнул и сказал:

— Что, падла белогвардейская, дошло, что от меня не спрячешься? А то ишь ты — дочь врага народа, а ведет себя как фифочка-целочка. Да я тебе вообще одолжение делаю, когда с тобой говорю, а ты тут кобениться будешь? Да…

Тут он заткнулся, так как увидел меня. Я молча подошел ближе и, приветливо улыбаясь, врезал между ног позднему гостю. Девчата ойкнули, бабка быстро перекрестилась, а Макар всхлипнул и мешком осел на пол.

— Архиповна, у вас сарай есть?

— Есть, Илья Иванович, как не быть? А ты его не убил часом, а то так по хозяйству пнул, что он аж побелел весь… И даже не стонет… Господи…

— Пока не убил. Мне еще с ним поговорить надо. Так что покажите, где сарай.

После осмотра помещения я удовлетворенно кивнул и, перетащив в него Дубно, выгнал женский пол, после чего зажег свечку. Потом подвязал слабо шевелящуюся тушу к потолочной балке и стал ждать, когда он более-менее очухается. Ждать пришлось долго. За это время приехал мой водитель, потом мы попили чай, и только через час я снова вернулся в сараюшку. Пленник к тому времени уже пришел в себя и встретил обидчика угрозами, подвываниями и неизобретательным матом. Некоторое время послушав этого урода, вздохнув, заткнул ему рот его же шапкой и, зафиксировав ее шарфом, начал месить висящее тело руками и ногами. Через пару минут прекратил. Вот теперь этот гаврик точно соответствует своему липовому «белому билету». Даже немного больше. Почкам практически амбец, ливеру тоже. На девчонок ему смотреть нынче тоже без надобности. Во всяком случае, детей у этого козла гарантированно не будет. Да и твердую пищу, пока раскрошенная челюсть не срастется, ему еще не скоро жевать получится.

Блин, я знал, что у нас в тылах разные люди встречаются, но с подобным не сталкивался. Здесь ведь народ не то что в девяностых — люди как-то более дружно держатся и подобных типов обычно обламывают сами. Только в процессе чаепития выяснилось, что на улице Железняка на данный момент проживают всего четверо мужиков. На четверых у них пять ног и шесть рук. То есть все инвалиды-фронтовики. Макара, после жалобы Архиповны, они пробовали поймать и даже один раз начистили рожу, только он с ними предпочитал не связываться и норовил гадить втихаря, пытаясь зажать Иришку, когда никто не видит. Бабы, зная о домогательствах Дубно, тоже следили за ним, но ведь за всем не уследишь? Тот же участковый мог только грозиться, но, пока нет реального преступления, сделать ничего не мог. Зато теперь этот прыщ никому угрозы представлять не будет. В последний раз глянув на безжизненно висящего мудака, вздохнул и отвязал его от балки. Если до утра не сдохнет — его счастье. Ну а на нет и суда нет… После чего, вернувшись в дом, успокоил всех, и мы, поужинав, начали готовиться ко сну.

А наутро была сцена прощания. Девчонки уговаривали бабку ехать с ними, но та всячески отпиралась, аргументируя это тем, мол, как бросить хозяйство? Того хозяйства было — несколько куриц, петух да коза, но Архиповна за него держалась крепко и в конце концов отмазалась от переезда. Потом они хором поплакали и начали собирать вещи. После увязки всех узлов снова стали реветь, наверное, на дорожку, а я с Рыбиным, пока суть да дело, закинули Дубно в будку. Этот хмырь был живехонек — зарылся на ночь в сено, да и тулуп у него был хорош, вот ночь и провел без вреда для себя. Кстати, из-за тулупа ливер я ему не очень попортил, это выяснилось, когда мы его в машину запихивали. Почки, конечно, опущены, яйца и челюсть вдребезги, но в остальном — будет жить. Другой вопрос — как? Если бы он просто хотел Иринку поиметь, то я бы ему челюсть свернул и на этом успокоился — ну мало ли кто как ухаживает? И после экзекуции отпустил бы домой. Только это мурло упирал на то, что она дочь врага народа, и именно этим ее пытался сломать. Вот теперь и заполучит на всю катушку. Не нравятся мне такие подленькие наезды. Поэтому когда все наконец загрузились и по сотому разу расцеловались, мы сначала заехали в облотдел НКВД. Там я сдал скрюченный трофей дежурному и, вызвав начальника, объяснил:

— Вот этот человек обвиняется в нападении на члена семьи сотрудника НКВД. Так что вы уж разберитесь с ним сами. А то у меня сейчас времени нет, но если вопросы появятся, позвоните по этому телефону.

— Слушаюсь, товарищ подполковник!

А когда я вернулся к машине, то меня ожидала удивленная Ира и крутящаяся возле нее Ольга. Мелкая, идя следом, слышала мой разговор с начальником, который тут же передала сестре, и теперь у старшей Пучковой появились закономерные вопросы:

— Илья, а почему вы сказали про офицера НКВД? Леша мне писал, что он в разведке воюет, да и у вас петлицы пехотные…

Кхм… Да уж, недодумал… Но ничего страшного, я так думаю, не будет, если скажу, где их братик служит. Поэтому, загрузившись в теплую будку, я объяснил, в какой именно организации работает Леха. Рассказал также, почему он не мог сказать правды. Ольга восхищенно хлопала глазами, а Иришка, наоборот, насупилась и сказала:

— После того, что НКВД сделало с нашим папой… — Но не закончив, озаренная внезапно пришедшей идеей, вдруг спросила: — А вы не знаете, что с ним? Вы ведь считаетесь крупным чином? Подполковник, это же старший комсостав, не может быть, чтобы вы не знали, что с папой!?

Черт! И как им сказать… Я ведь давно это узнал, да и Лехе сказал тоже… А этот жук, оказывается, молчал в письмах, что Михаил Владимирович Пучков умер в лагере еще в начале сорок первого. Нет уж… Пусть сам такие вещи говорит… Исходя из этих мыслей, правду открывать не стал, а, покачав головой, ответил:

— Нет, не знаю. Мы пробовали найти следы, но он хоть и заключенный, а все-таки специалист-путейщик, поэтому был отправлен на строительство укрепрайона в Белоруссии. Потом война, и все пошло кувырком. Так что вполне может быть, что он сейчас жив.

— Но ведь Белоруссию освободили, а про него так ничего и не слышно?

— Э-э-э, видишь ли, Ира, немцы тоже ценили грамотных спецов, и его вполне могли угнать в Германию. Так что, сама понимаешь…

Та кивнула и снова спросила:

— А как же Алексея взяли в НКВД? Туда же членов семей врагов народа не берут?

— С чего ты взяла, что твой отец — враг народа? В сорок первом дело Пучкова было пересмотрено и доказано, что вашего папу оклеветал его же заместитель — Михалев.

— Дядя Сережа? Не может быть!

Ольга выразилась более кратко и эмоционально:

— Вот же гад! А ведь в гости к нам ходил, конфетами угощал!

Я же, подтвердив, какую роль в их жизни сыграл «дядя Сережа», и в этот раз не соврав ни единым словом, задумался над странным феноменом подобной ситуации. Как в мое время все кричали про тридцать седьмой год… А я тогда еще думал — по каким критериям гэбэшники арестовывали людей? Ну ведь не по телефонной книге, в самом деле? А оказывается, вот так и арестовывали — по доносам коллег и «друзей». Кто-то хотел комнату в коммуналке получить, кто-то, убрав начальника, сам на его место метил, кто-то вообще доносил из любви к искусству. То есть на каждого посаженного был свой стукач… Хотя в основном было именно так, что, получив донос и проверив его несостоятельность, дело просто прекращали. Только один хрен — количество стукачей просто поражает… Хорошо хоть сейчас эту лавочку прикрыли — как ввели статью за ложный донос и перестали рассматривать анонимки, так сразу количество бумагомарателей сошло на нет. Так что дело не только в «кровавой гэбне», и каждый репрессированный, внимательно оглядевшись вокруг, всегда может найти в своем ближайшем окружении человека, которого надо благодарить за путевку на Соловки… Как там говорили в древности — «о времена, о нравы»? Ну прямо про нас сказано…

* * *

А потом я размещал Лешкиных сестренок по школам и институтам. Там все прошло быстро и без заморочек. Нигде давить авторитетом не пришлось — люди оказались душевные и с пониманием. Декан факультета даже назвал хороших репетиторов, чтобы Иринка могла освежить знания, забытые за эти годы. И уже уезжая, я, не слушая возражений, вручил старшей Пучковой пачку денег:

— Здесь пятнадцать тысяч. На первое время хватит, а потом еще подкину. И не брыкайся! Вам сейчас надо питаться нормально, мебель купить, да и вообще — ты теперь не рабочая, а студентка, поэтому деньги вовсе не лишними будут!

— Илья, вы с ума сошли! Зачем нам такие огромные деньги?! Алексей свой денежный аттестат нам перевел — этого вполне хватает!

— Считай это подарком на новоселье! И хватит пререкаться! Ты лучше письмо Лехе напиши, я ведь его через три дня увижу.

Хе, как я ее отвлек резко! Что значит умение общаться с барышнями. Сразу перестала спорить и убежала эпистолярным жанром заниматься. А то — «не возьму, не возьму»… Тоже мне — нашла миллионы. Да я бы и больше дал, только вот опаска взяла — девчата молодые, как бы от крупных «бабок» не одурели. Хотя на них это не похоже, но лучше подстраховаться и подкидывать по мере надобности. А сейчас — пусть себя побалуют немного, тем более что на базаре цены просто несусветные, а на карточки учащихся не пожируешь… Смешно даже — на то колечко с брильянтом, что я Хелен подарил, здесь на базаре мог бы купить аж четыре бутылки водки или три ведра картошки. Офигеть… Дела-то теперь обстоят, как у нас в конце восьмидесятых — в магазинах шаром покати и товары по карточкам, зато в коммерческих есть все, только цены совершенно космические. Причем именно на продукты питания, и поэтому, к примеру, хороший шмат сала можно легко поменять на отличный шифоньер. Но сейчас здесь война идет, и все это считается временными трудностями, а почему в конце двадцатого века так получилось — непонятно…

И еще вспомнился интересный факт — ведь всегда все «слуги народа» получали зарплату, которая немногим выше средней по стране. Вроде те же копейки, что и остальной народ, а ведь не пухли с голоду. И все потому, что получали специальный паек и доступ к интересующим их товарам именно по госцене. То есть оклад какого-нибудь третьего секретаря превращался со смешных полторы штуки рублей в полновесные тысяч сорок, так как разница между барахольной и государственной ценой была раз в пятнадцать. Да уж… Есть за что попу рвать и быть довольными существующим положением вещей. Вот за это и не люблю коммунистов. За рвачество, лицемерие и неудержимый звездеж… Сам-то я, когда впервые в УСИ мне выдали положенную пайку — здоровенную коробку со всевозможными деликатесами и по копеечной цене, сначала даже не врубился, откуда такая роскошь? Тупому фронтовику объяснили откуда. Оказывается, служащие управления попадали под какую-то из категорий, существующую для «слуг народа», поэтому положенное надо получить и быть счастливым от принадлежности к касте избранных.

Я тогда подивился извращенному подходу р-р-революционеров к распределению разнообразных ценностей, но орать и возмущаться не стал, а просто, забрав паек домой, честно разделил его на три части. Одну оставил себе (кто же от халявы отказывается), а две других отнес Селиванову и нашей домоправительнице. Они, конечно, брыкались, но я проявил большую упертость, вплоть до повышения голоса, и всучил-таки эти продукты, попутно успокоив совесть.

Пока я это вспоминал, Иришка успела написать все, что хотела, и мне было вручено письмо с объемистой посылкой, которая должна была порадовать воюющего Пучкова. Забрав все это, тепло распрощался с Лешкиными сестренками и отбыл к себе домой — собираться.

* * *

А еще через день меня отвезли на аэродром, где загрузили в самолет, идущий до Смоленска. Там дозаправка и посадка в Минске. Потом Вильнюс, откуда уже на По-2 добрался до Вилкавишкиса. В штабе фронта нашел начальника СМЕРШ Третьего Белорусского — Зеленина Павла Васильевича. Он насчет меня был в курсе и предложил либо вылететь завтра самолетом до Кибартая, где располагается спецгруппа Ставки, либо выехать сегодня, но машиной. Причем водитель, приданный спецгруппе, находится здесь же.

— Да тут езды пару часов, так что, товарищ генерал-майор, я лучше на машине.

— Ну смотрите, как вам удобнее, только на дорогах еще неспокойно. Район ведь недавно освободили, и немецкие окруженцы с литовскими националистами вполне могут обстрелять одиночную машину.

— Даже днем?

— Тут леса вокруг… так что советую дождаться воин-ской колонны и с ней добраться до места.

— Спасибо за совет, я так и сделаю. А где мне нашего водителя найти?

— Вы в секретариате узнайте, вам подскажут.

Правда, из секретариата меня послали к операм, которые и показали, где искать водилу из спецгруппы. Заодно познакомился с тамошними ребятами и разжился у них автоматом, а то с одним ТТ по здешним дорогам ездить как-то стремно. Ну а потом с Михаилом Захаровым получили в гараже новенький «УльЗиС» и, пристроившись к колонне тяжело груженных «студеров» и «газонов», покатили в сторону Кибартая.

Глава 19

— И раз! И раз!

Я, взлетая высоко вверх и дрыгая ногами, вопил:

— Осторожно! Не уроните, сволочи! Поставьте меня на место, а то всем плохо будет!

Но пацаны, одурев от вида старого друга, только ржали, не прекращая меня качать. Причем Гусев, гадский папа, невзирая на генеральский чин, участвовал в этом насилии наравне со всеми.

— И раз!

— Положите где взяли! Я больной, меня укачивает!

В конце концов более-менее чистенького Лисова, конечно, уронили. Повезло — не в грязь, а в остатки почерневшего снега. Потирая ушибленное, я ругался, только меня все равно продолжали тискать. Незнакомые бойцы, стоя в сторонке и наблюдая эту картину, скалили зубы, прикалываясь и показывая пальцами на впавший в детство комсостав. Хорошо еще, что эта попытка запуска коллеги на низкую орбиту продолжалась всего минут пять, после чего мы всей гурьбой пошли в дом.

А потом была средних размеров пьянка и знакомство с новыми членами спецгруппы. У нас появились штатный радист-ходок, сержант Иван Тельцов, и подрывник, в пару к Марату — Максимилиан Шмидт. И если Иван был обычным «маркони», с подготовкой бойца терроргруппы и самой славянской физиономией, то Шмидт был самым настоящим фрицем! Причем не просто немцем, а бывшим офицером вермахта.

Кстати, до войны он никаким коммунистом или антифашистом не был и воевал столь прытко, что заслужил за Польшу Железный крест. Но в начале сорок второго он, с остатками своего саперного взвода, стал свидетелем расстрела жителей одной русской деревеньки. По этому поводу Макс имел наглость сделать замечание унтершарфюреру СС. Эсэсовский сержант охренел от такого наезда, послав лейтенанта далеко и надолго, да еще и пригрозив последующими разборками. Ну а Шмидт, находясь в состоянии полного расстройства от потерь, понесенных его взводом, да еще и увидев среди приготовленных к расстрелу людей маленькую девчонку, копию своей младшей сестры, слетел с катушек. Вставив ствол пистолета унтершарфюреру в ухо, он предложил прекратить веселье, в противном случае грозясь вышибить мозги командиру зондеркоманды. Его саперы, видя такое дело, своего лейтенанта не бросили и тоже было взялись за оружие. Не все правда, но поддержка от них была. Только черных оказалось больше, да и физически они были сильнее. Рядовым просто набили рожу, а вот Максимилиана скрутили и сдали в особый отдел, тем более что, пока шла разборка, жители деревни в основном успели разбежаться. Особый отдел был не армейский, а эсэсовский, поэтому Шмидту там пришлось совсем туго. Почти три месяца шло следствие, а потом неожиданно для всех его приговорили не к штрафной роте, а к расстрелу. Лейтенант от такого поворота обалдел окончательно (тем более что поначалу-то все шло к штрафняку) и высказал трибуналу, какие мысли он имеет о судьях в общем и о политике фюрера в частности. Договорить не успел, его заткнули, а трибунал, быстренько пересмотрев приговор, в виде последней каки решил заменить наглому командиру взвода расстрел повешением.

Так бы и вздернули невыдержанного фрица, но на Белянино, где он сидел, был совершен налет советской авиации. В общем, как в кино — от бомбы часть стены рухнула, и Макс, вместе с какими-то подозрительными личностями, тоже вырвавшимися на свободу, дал деру. Часть из этих личностей были уголовниками, а вот двое оказались подпольщиками, которые слышали про немецкого офицера, вступившегося за мирных жителей. Они-то и притащили Шмидта в партизанский отряд.

Поначалу он кобенился, не желая поднимать оружие против немцев — его даже чуть не пристрелили уже в отряде, но постепенно, глядя на зверства, творимые его земляками в России, Максимилиан стал сначала инструктором минно-взрывного дела, а потом и сам вошел в группу, совершающую диверсии. Единственно, что старался — обычных солдат не убивать, зато эсэсовцев рвал изобретательно и с огоньком. А про подрыв гестапо в Мамоново даже я слышал, только не знал, что это дело рук бывшего противника.

Потом партизанский отряд слился с наступающими частями Красной Армии, а Шмидт опять угодил в особый отдел. На этот раз — советский. Там долго чесали репу, соображая, что же делать с этим фрицем. В лагерь военно-пленных кавалера ордена Красной Звезды отправлять как-то неудобно, но с другой стороны — союзник он был не идейный, а вынужденный. Крутили и так и эдак, только в конце концов здравый смысл победил и его сунули инструктором в центр подготовки саперов. Хотели сначала к пропагандистам послать, но Макс, при всей накопившейся нелюбви к Гитлеру, гладко и красиво изъясняться не мог, будучи по натуре не звездуном, а технарем, поэтому и попал по специальности.

Почти год он готовил советских подрывников, успел выучить язык и даже организовать небольшой оркестр, пользующийся большой популярностью в городке, как вдруг на него опять вышло НКВД. Там решили — спецов-подрывников у нас и своих хватает, а вот человека, знающего Германию изнутри, надо бы еще поискать. Причем не всю Германию, а как раз ту, что нужно — Восточную Пруссию. Шмидт был родом из Алленбурга и ту местность знал как свои пять пальцев.

Так он и попал к Гусеву. Серега несколько дней вел беседы с бывшим представителем вермахта и решил, что он нам подходит. А потом Макс как-то очень быстро скантовался с Шарафутдиновым, и эти два фаната минно-взрывного дела на пару начали пропадать в ближайшем карьере и пугать людей грохотом своих новых изобретений.

Обалдеть… Я, честно говоря, даже не предполагал, что в наше секретное подразделение могут немца запихнуть. Хотя его проверяли и перепроверяли по всем позициям, только что дым из ушей не шел. И еще одно — умению Гусева разбираться в людях я верю на все сто, да и просто проводник-консультант нам позарез нужен. Где еще найти человека, который всю эту Пруссию с закрытыми глазами пройти может? Так что будем считать, что нам крупно повезло заполучить себе такого человека.

На улице уже темнело, когда в разгар веселья я услышал рев двигателя за окном и надсаживающийся голос бойца, орущего:

— Ну куды?! Куды ты прешь?! Сдавай назад!

Выглянув наружу, увидел, как тяжелый самоход пытается развернуться на узкой улочке. В конце концов, снеся кормой забор, он крутанулся на брусчатке и, выпустив клуб едкого дыма, загрохотал траками в сторону выезда. Похоже, «мазута» опять заблудилась. Их полк за южной окраиной стоит, я стадо ИСУ-152 засек, когда сюда ехал, а эти балбесы, наверное, указатель не увидели…

Вообще танкисты меня сегодня напугали чуть не до усрачки. До сих пор вздрагиваю… А дело было так — когда мы отделились от основной колонны и поехали в сторону базы, то свернув за поворот, густо поросший по обочинам деревьями, я увидел четыре «пантеры», прущие прямо на нас. Откуда тут взялись эти фрицы, особо задумываться времени не было, тем более до них оставалось метров двести. И ведь главное — развернуться негде, да и не успеем. Поэтому, ткнув водителя в плечо, завопил:

— Немцы! Валим из машины!

А сам на ходу вывалился в заснеженный кювет, быстро отгребая за деревья и удивляясь, почему фрицы еще не стреляют. Краем глаза видел Миху, который, дав по тормозам так, что машину развернуло поперек дороги, убегал в посадки с другой стороны. Высунув нос из голых кустиков, наблюдал, как танки, не стреляя и не сбавляя хода, прут на наш новенький «УльЗиС». В голове еще мелькнуло, что у этих «пантер» силуэт странный и что «уазику», похоже, писец — в лепешку раздавят, но додумать не успел, потому что передний танк остановился возле нашего джипа и танкист, повернувшись в мою сторону, проорал:

— Эй, славяне, хватит по кустам ползать! Убирай свою таратайку с дороги!

И только тут я с удивлением увидел, что «коробочка», принятая мною за «пантеру», на самом деле Т-44, совсем недавно принятый на вооружение. Но, блин, как же он похож на немецкую «кошку», особенно спереди…

М-да… Неудобно получилось. Под ржач «мазуты» я выбрался из кювета и с независимым видом уселся в машину. Мишка, не успевший далеко убежать, занял свое место через несколько секунд, и мы, стараясь не смотреть друг другу в глаза, поехали дальше. Потом, правда, несколько отошли и сначала начали подхихикивать, а потом и смеяться в голос, вспоминая свои прыжки и кульбиты.

…Горячая, спиртоводочная встреча однополчан закончилась ближе к полуночи. В ней участвовали только «старики», поэтому я, не особо скрытничая, рассказал и о своих французских похождениях, и о переселении Лешкиных сестренок в столицу, и о том, как я себя ощущаю в роли лауреата и почти миллионера. Поведал и как познакомился с американцем, а потом вообще пришлось рассказывать обо всех, кого встречал на банкетах. Мужики в ответ просветили, как они жили-поживали без меня.

В конце концов Гусев, положив ладонь на стол, скомандовал:

— Так, баста — отбой! Завтра дел много, пора сворачиваться.

И все быстренько, без возражений свернулись. Было видно, что Серегу тут уважают не меньше Колычева, и за время своего командирства он держал очень правильную линию, не гоняя подчиненных зазря, но и не впадая в панибратство. М-да… Редко какой офицер может себе позволить совместную пьянку с подчиненными, не опасаясь потерять авторитет, а Гусев смог себя поставить так, что никому и в голову не приходит, что после таких посиделок к нему можно относиться не как к командиру. Я незаметно показал ему большой палец и кивнул. Сергей понял, к чему это показываю, и сделал морду типа — «ото ж»! А потом мы тихо-мирно отбились…

* * *

Зато начиная со следующего дня все как в жопу укушенные знакомились с предстоящим местом работы по картам и рассказам Шмидта. Голова пухла, но информация была жизненно необходима, поэтому доставали Макса по каждой мелочи, по каждому оврагу и озерцу.

Фронт к тому времени рывком продвинулся и встал на линии Тильзит — Гумбиннен — Голдап — Кистен — Иоханнисбург. Под Летценом шли страшнейшие бои. Фрицы цеплялись зубами за каждый фольварк и в конце концов сумели остановить наступление. Правда они так только за свою землю дрались, а в других местах откатывались достаточно резво. На юге наши взяли Белград и освободили уже практически всю Югославию. Очень сильно в этом помогли тамошние партизаны под руководством Тито. Так что в тех местах бои идут практически на границе Австрии и под Будапештом.

А вот на центральном направлении происходит что-то странное. Первый Украинский фронт вошел в Чехословакию и, долбая группу армий «Северная Украина», освободил Кошице, похоже, нацелившись на Будапешт с севера. Первый Белорусский фронт, дойдя до Люблина, почему-то остановился, и его терроргруппы занимаются полным беспределом на правом берегу Вислы. Второй Белорусский фронт, подойдя к Варшаве, встал и подтягивает тылы. Диверсанты этого фронта тоже не сидят без дела, доводя немцев до совершенного исступления. Фрицы даже опять дошли до того, что после долгого перерыва возобновили практику взятия заложников. Это чтобы местные жители при виде «невидимок» скачками бежали в гестапо, не дожидаясь проведения очередной диверсии. И вот тут ляхи показали себя с неожиданной стороны…

Как рассказывал Гусев, в Польше вообще творится черт знает что. У пшеков как крышу сорвало. Там происходят не только выступления против немцев, но еще и попутно идет уничтожение населением ребят из наших терроргрупп. Особенно усердствует образованная под патронажем Англии Армия Крайова. Те воюют на два фронта, поэтому советским диверсантам в Польше приходится особенно тяжело и потери на этом направлении превышают все разумные пределы. Кстати, в Кракове поляки подняли восстание, но жестоко обломились. Немцы их в блин раскатали, причем довольно быстро. А после того, как там поработали тяжелые орудия, Краков проще отстроить на новом месте.

Зато Варшавское восстание до сих пор притягивает к себе большие силы вермахта. В польской столице за оружие взялись не «герои-подпольщики», а доходяги из гетто. Но хитромудрые дети израилевы, в отличие от АКовцев, координировали свои действия не с англичанами, а с советским командованием, поэтому дела у них шли вполне успешно. Наши их исправно снабжали оружием, боеприпасами и жратвой. Причем, в отличие от англичан, которые то же самое скидывали в Кракове с четырехкилометровой высоты и на девяносто процентов в результате разброса все попадало к гитлеровцам, советская помощь была гораздо более адресной. ПО-2 с тридцати метров бросали тюки со снаряжением не просто на нужную улицу, а чуть ли не прямо в руки восставшим. Правда, немцы их все равно чуть не придавили, но когда в город была переброшена русская воздушно-десантная бригада, ситуация опять изменилась. При поддержке авиации десантники отбивались от гитлеровцев, попутно обучая гражданских тактике городского боя. Как мне Гусев рассказал, парни из десантуры были нацелены на выполнение именно этой задачи. Адресные тренировки у них начались после того, как три месяца назад к советскому командованию обратились люди из гетто с предложением скоординировать свои действия в данном мероприятии. Так что поддержка Варшавского восстания была не только чисто армейской операцией, а туда все руку приложили — и армия, и НКВД, и политики. Работа была проведена — будь здоров, но зато и результаты налицо. Армия Крайова — в полном дерьме и показала свою совершенную несостоятельность, зато силы, находящиеся под патронажем Союза, сумеют освободить и удержать Варшаву как раз к подходу наших войск. А самое интересное — через несколько дней боев к нашим и евреям стали присоединяться поляки, живущие в Варшаве. И не просто поляки, а представители Армии Крайовой. Ясновельможные паны, поглядев, что к чему, и прикинув, что артиллерийская и авиационная поддержка, предоставляемая ненавистными москалями, гораздо более существенная помощь, чем восторженные передачи лондонского радио, примкнули к восставшим. Примкнувших подвергли обструкции непримкнувшие, и таким мака-ром у АКовцев приключился раскол. Проанглийское правительство Миколайчика, видя такое дело, сильно задергалось и, поняв, что оно может просто потерять большую часть «боевых отрядов», резво переходящих на сторону русских, решило предпринять хитрые шаги. Через голову своих кормильцев Сикорский, по поручению Миколайчика, вышел на наше правительство с предложением о сотрудничестве напрямую. Тут уже задергались англичане, поняв, что продажные поляки их могут нагло «кинуть». В общем дела там закрутились нешуточные…

А вообще, исходя из направлений ударов, складывается такое впечатление, что в Польше хотят взять в котел большую часть группы армий «Центр» вместе с частью группы армий «Северная Украина» и поэтому остановились, подтягивая тылы и накапливая силы. А немцы, понимая это, занимаются ударным истреблением потенциально враждебного мирного населения. Интересно, после всего этого от Польши что-нибудь останется?

Хотя помня то, что гордые сыны Речи Посполитой творили перед войной да и во время войны, меня они совершенно не колышут. Особенно когда узнал от летунов, что поляки творили еще в начале войны с экипажами сбитых над территорией Польши самолетов. Нет, некоторым летчикам везло и им нормальные люди помогали, а вот другим… Если они попадали в руки «Союза вооруженной борьбы», как тогда назывались АКовцы, то живыми наших парней обычно не отпускали. Эти хмыри ненавидели русских ничуть не меньше, чем немцев, и относились соответственно крайне отрицательно и к тем, и к другим.

А второй польский корпус чего отчебучил? Я про эту так называемую армию Андерса раньше и не знал, а то бы обязательно рассказал про этих «помощников» в борьбе с немцами. В самое тяжелое время, еще летом сорок первого, когда фрицы перли как по бульвару, Англия и польское правительство в изгнании надавили на СССР с требованием отпустить всех военнопленных и арестованных поляков, создав из них воинское подразделение. Каждый солдат был на счету, поэтому Сталин пошел на это. Их кормили, обмундировывали, вооружали, отрывая от русских бойцов последнее, только армия получилась, как бы помягче сказать, — херовая. Настроения в ней были категорически антисоветские, и что характерно, поляки, куражась, отказывались идти на фронт до тех пор, пока армия не будет доведена до списочного стотысячного состава. То есть сформированные и готовые к бою дивизии просто сидели в тылу, подхихикивая над тупорылыми «Иванами», тысячами гибнущими на фронтах. А в конце концов, заявив, что их, дескать, плохо кормят, опять-таки при помощи Англии добились разрешения и умотали из Союза в полном составе. Cначала в Иран; а потом в Палестине, добрав людей, мирно влились в английскую армию. Там их, наверное, кормили лучше… Так что спрашивается — на фиг нам тот геморрой вообще нужен был? А зная, как они в мое время к нам относятся, то на Польшу и ее будущее мне вообще чихать с высокой башни, тем более что сейчас у моей группы и так забот полон рот.

* * *

Я еще в прошлой жизни и в Калининграде и в одноименной области бывал, поэтому насмотрелся на всякие там остатки укрепрайонов, которые сейчас пребывали в полном здравии и ждали наши наступающие части всеми фибрами своей железобетонной души. Тогда, глядя на руины, очень удивлялся, как их вообще можно было взять? А сейчас, похоже, на своей шкуре придется испытать, как именно…

Нет, нас в переднюю линию атаки, конечно, не сунут, но вот обычного пехотного Ваню жалко до невозможности. Ведь именно ему придется своим телом затыкать плюющиеся огнем амбразуры… Хотя генерал армии Черняховский — мужик очень толковый, и если в прошлый раз сумел этот орех расколоть, причем с достаточно небольшими потерями, то и в этот раз, думаю, не подкачает. Только вот с англичан я теперь за каждого нашего убитого парня спрошу. До икоты спрошу и кровавых слюней. Ведь если бы не эти сволочи, глядишь, и войне уже конец бы настал…

Хотя все эти разборки, я так думаю, будут потом, а сейчас наша личная головная боль заключалась даже не в укрепрайонах, а в просеках. Да-да, в самых обычных лесных вырубках. Оказывается, аккуратисты немцы уже в это время очень тщательно следили за природой, и все леса у них были расчерчены ровной линейкой проселочных дорог, проходящих по этим просекам. Квадратики такие — километр на километр. То есть прочесывать такие квадраты — одно удовольствие. Перебрасывай солдат на машинах по хорошим дорогам, оцепляй понравившийся участок и вперед… Ну не козлы?! Как в таких условиях работать — не представляю.

Одно хорошо — Макс говорит, что тамошние леса труднопроходимы. Наличествуют буераки, кусты и прочие прелести, в отличие от довольно просторных белорусских лесов, так что возможность спрятаться даже в таком маленьком «квартале» леса у разведгруппы будет. Кстати, попутно выяснилась еще одна штука — хищников в Восточной Пруссии нет вообще. Уничтожили, чтобы не было конкуренции охотникам, а потом даже памятник поставили последнему убитому волку. Вот балбесы…

Еще ко всем прочим неудобствам можно добавить крайне недружелюбное местное население. Хотя когда мы первый раз мотались в Тракенен — мелкий городишко к востоку от Гумбиннена, это самое население было дружелюбным до оскомины. Правда жители города в основном состояли из детей и баб со стариками. Мужиков призывного возраста я там практически не видел. Небось все сейчас на фронте. Тотальная мобилизация она потому и тотальная, что гребли и косых, и хромых, и кривых, невзирая на возраст, лишь бы оружие держать могли…

А я, пока ехал в джипе по узенькой брусчатой мостовой, с интересом оглядывался. Тракенен наши взяли с ходу, и уличных боев здесь не было, поэтому разрушенных зданий практически не видел. Зато физиономии всех встречных немцев были сильно похожи друг на друга. Я сначала даже не понял, почему мне это так кажется, и только потом дошло — их всех объединяло выражение удивления и страха. Любимый фюрер ведь зуб давал, что на территорию рейха ни один вражеский солдат не ступит, вот ему сдуру и поверили. А теперь, глядя на наших бойцов, не верят своим глазам и ждут, когда же русские Иваны их резать начнут. Город уже неделю как наш, и фронт ушел чуть дальше на запад, а они все в ожидании резни пребывают…

Мы-то в этот Тракенен следом за квартирьерами приехали, посмотреть, что нам подобрали в качестве жилья. Поэтому возле центральной площади я вышел из машины и спросил у первого попавшегося старикана, который вместе с двумя молодухами тащил куда-то сетку от панцирной кровати, где здесь находится Линден-аллее? Так эта троица сетку моментально бросила, девки спрятались за старика, а тот, сдернув с головы суконную кепку, поклонился и дрожащим голосом пустился в объяснения. При этом все тряслись настолько, как будто по окончании объяснения я им голову откушу. Зрелище было довольно неприятное, поэтому, плюнув на заикающегося фрица, прошел чуть вперед по улице и узнал о местонахождении Липовой аллеи у нашего регулировщика. Дядька довольно толково объяснил, как туда добраться, и мы двинули дальше, в сторону усадьбы, которую нам определили под постой. В общем, в тот раз так и не вышло пообщаться с настоящими гражданскими немцами гитлеровского роз-лива.

Зато потом, когда мы переехали, наобщался — по самое «не могу». Пока мы ждали сведений от «тихонь», в свободное от изучения обстановки время прогуливались по городу. Так вот что хочу сказать — немцы откровенно лебезили. Вывесив из каждого окна по простыне, типа — сдаюсь, сдаюсь, они и на улице лишний раз старались не появляться. А те, кто осмеливался высунуть нос, старались прошмыгнуть как можно быстрее и незаметнее, а если к ним обратишься с каким-нибудь вопросом, обязательно снимали свои прикольные шапки с длинными козырьками, кланялись и только тогда отвечали.

В самой же усадьбе произошла неожиданная встреча. Этот здоровый дом стоял на окраине, в окружении каких-то хозяйственных построек. Мы подрулили к крыльцу и вместе с Пучковым вошли в наше будущее жилище. По сохранившейся обстановке было видно, что здесь жили люди далеко не бедные. Там даже настоящий рояль «Беккер» присутствовал и масса картин, развешанных по стенам. Картины были как на холстах, так и нарисованные внутри больших фарфоровых тарелок. Леха снял одну из них и, удивленно покрутив в руках, спросил:

— Слушай, Илья, а зачем они в тарелках рисуют? Или у фрицев посуды слишком много и девать ее просто некуда? Ведь уже в который раз вижу — висит суповая тарелка, а в ней картинка…

— Хрен его знает — традиция, наверное, а может, просто мода такая… Ладно, пойдем второй этаж проверим.

На втором этаже тоже никого не было и были видны только следы поспешных сборов. Всюду валялись какие-то тряпки, а из распоротой подушки, лежащей посреди длинного коридора, высыпалась целая куча пуха. Пока я оглядывался, прикидывая, где и как мы разместимся, Пучков, уже убежавший вниз, завопил:

— Илья! Смотри, что я нашел!

А нашел этот неисправимый желудок несколько банок с вареньем. Пока я добрел на его крик, он одну уже вскрыл и прицелился откушать:

— Во, гляди — вишневое, без косточек! Будешь?

Гек зачерпнул варенье, но больше ничего сделать не успел. Я отобрал и ложку и банку, возмущенно сказав:

— Лешка, ты что — сбрендил? Помнишь, что на инструктаже говорили? Фрицы специально продукты оставляют отравленные, а наши лохи и рады стараться халявой воспользоваться. В двести тридцать шестой дивизии два отделения так же компотику попило и все — никого не откачали… А взводного, который хоть сам и не пил, но это не пресек, — под трибунал…

Лешка, глядя на банки, только вздохнул и заметил:

— Надо будет их не выбрасывать, а на собаке испытать, вдруг неотравленное. Я там на улице пару шавок видел, вот их и покормим. Если не сдохнут — сами съедим. — Он опять вздохнул, добавив: — Вишневое — это мое любимое…

— У, проглот! Только собак сам ловить будешь, я тебе в этом не помощник. Я собак живых люблю…

Уже выйдя на улицу и вдохнув свежего, несмотря на конец февраля, уже пахнущего весной воздуха, я унюхал какие-то посторонние запахи:

— Лешка, чуешь — вроде гуляшом пахнет?

Гек, покрутив носом, уверенно указал направление:

— Вон оттуда несет. Глянем, кто там?

— Конечно…

Мне самому стало интересно, кто это на территорию нашего будущего объекта вперся. И почему сидят не в доме, а в дальнем сарае, похожем на длинный свинарник. Взяв на всякий случай автоматы на изготовку, по большой дуге приблизились к строению. Узкие окошки проходили высоко, и глянуть в них не получилось, поэтому, подойдя к двери, я ее распахнул пинком и, сразу уйдя с линии возможного выстрела, гаркнул:

— Хальт! Хенде хох!

В полутьме строения что-то звякнуло, бумкнуло и задребезжало, а испуганный тонкий голос охнул:

— Ой, лышенько!

И все затихло. Кхм… похоже, что не немцы, но соваться все равно как-то стремно… По уму — гранату бы катнуть, только, судя по голосу, там или ребенок, или деваха. И когда испугались, то крикнули вовсе не — «о майн гот», значит — не немцы. Но с другой стороны, вдруг там и фрицы присутствуют? Поэтому, не суясь в проем и показав Геку, чтобы не расслаблялся, громко сказал, на этот раз по-русски:

— Кто там есть, выходи по одному, а то гранату кину!

Опять что-то звякнуло, и уже другой женский голос крикнул:

— Не надо гранату, мы свои!

Хе, похоже, действительно наши. Пригнувшись, я вошел в сарай и увидел, что там, возле перевернутого, исходящего паром котелка, стоят три замотанные в платки фигуры. Девчата, лет по двадцать. Одна из них, увидев мою форму, прерывисто выдохнула и сказала:

— Леська, Стешка, это точно наши. — И уже обращаясь ко мне: — Вы нас так напугали, мы сначала подумали — немцы опять вернулись…

Я с удивлением разглядывал девушек, а потом поинтересовался:

— Вы откуда здесь взялись? Или из угнанных? Тогда почему в комендатуру не пошли? Там бы вам помогли…

— А мы, товарищ командир, только вчера вечером из Буглайна сюда пришли. Там сейчас стреляют сильно, вот нам один дяденька солдат и посоветовал уходить на восток.

После упоминания про дяденьку солдата я пригляделся получше и скинул возраст девчонок года на три-четыре. Они просто грязные и измотанные, а так им лет по шестнадцать, не больше. Глядя, как они жмутся друг к другу, и преодолевая спазм, внезапно перехвативший горло, спросил:

— Девчата, а почему в сарае-то сидите? Почему в дом не пошли?

— Нам в господские дома запрещено заходить. За это убить могут. Кхк… Я только глаза вытаращил, не находя что сказать, поэтому вступил Пучков:

— Вы что, здесь же наши кругом, какие еще господские дома? Кто вас убьет?

Говорившая потупилась и тихо ответила:

— Это да, только мы за два года привыкли, что в усадьбу, пока не позовут, входить нельзя… Нам это накрепко вбили…

Твою мать! В этот момент у меня как-то резко пропало все сочувствие к гражданским немцам. Значит, лебезите, суки? Вот так теперь и будет! Ведь в этих девчонок не каратели и не эсэсовцы «вбивали» понятия про «господские дома» и про то, как положено вести себя рабам с востока. Обычные законопослушные и чадолюбивые главы семей этим занимались. Чувствуя, что от этих мыслей меня начинает трясти внезапно нахлынувшей яростью, резко сказал:

— Слушай меня, девочки. Быстренько собирайтесь и пошли в дом. Пока бывшие рабыни увязывали свои узелки, с сожалением поглядывая на опрокинутый котелок с каким-то варевом, Лешка тронул меня за руку:

— Командир, в «уазике» НЗ есть, я принесу?

— Само собой, мухой давай, мы в гостиной будем…

А потом мы кормили отощавших девчат разными вкусностями. То есть это для них обычные консервы — деликатесами казались. Стеша, самая младшая из подруг, похожая на маленького взъерошенного воробушка, в своей деревеньке, находящейся в Западной Белоруссии, такую штуку, как сгущенное молоко, пробовала один раз в жизни. В сороковом году ей отец из города подобное лакомство привозил. И теперь, глядя на эту пигалицу, которая тоненьким слоем мазала белую тягучую массу на галету, сначала умилился, а потом, не выдержав, сказал:

— Эй, ребенок, я ведь каждой по банке дал, чего ты ее размазываешь? Так и вкуса не почувствуется.

На что она ответила, серьезно глядя на меня:

— Нет, дяденька командир, очень даже чувствуется. Спасибо вам, храни вас Господь…

Я опять сглотнул комок и, погладив ее по голове, отвернулся… Пипец вам, фрицы, настал! За время войны разных зверств насмотрелся по уши. Но они творились солдатами вражеской армии, и чего-либо другого я от них и не ожидал. Только ведь здесь гражданские немцы были! А девчата рассказывали, что у них даже не хозяин был, а хозяйка. Причем у нее было трое детей. Двое мелких пацанов и дочка — ровесница пригнанным с Союза девчонкам. И вот эта муттер четвертую рабыню — тихую украинку с Полтавы насмерть кнутом забила за то, что она за свиньей не уследила и та простудилась.

— А Галя не виновата была. Она от голода совсем слабая стала, а свинья огромная, ее с ног сбила и убежала. Галя ее всю ночь искала, сама заболела, но нашла… А потом хозяйка про это узнала и избила Галю. Но когда свинья кашлять начала, то еще раз Галю кнутом так исхлестала, что у нее горячка началась, а через два дня она умерла…

Леха, который внимательно слушал девчонок, вдруг рывком встал с места и вышел из комнаты. Я, показав рукой, дескать — кушайте, кушайте, рванул за ним. Только далеко бегать не пришлось. Пучков стоял, упершись лбом в стекло, и, когда я подошел к нему, резко повернувшись, сказал:

— Командир, я их своими руками душить буду. Всех этих бюргеров, муттеров, фатеров, господ! Это не люди!

Я его в этом начинании поддерживал, но, задавив в себе все чувства, сказал:

— Отставить, Гек! И чем ты тогда от них отличаться будешь? Еще киндеров в свой список добавь — точно каратель получится! Да и немцы разные встречаются. Это баре у них так развлекаются, вот с них и спросим по полной. А обычный работяга, он ведь себя совершенно по-другому ведет, ты же сам видел… Да и сколько их здесь, этих «господ»?

— Все равно тошно мне, Илья… Чувствую — стервенею…

— Блин, думаешь, мне легче? Возьми себя в руки и хватит сопли распускать! Сейчас лучше пойдем, поможем — пусть девчата себе из оставшегося барахла одежду нормальную подберут, а потом их в комендатуру свозим для регистрации.

— Так репатриантов же еще не эвакуируют. Куда их комендант сейчас денет?

— Здесь будут жить, при нас, пока команда на эвакуацию не соберется. Я с Гусевым договорюсь!

Когда, оставив малолеток в усадьбе, мы вернулись на базу, c Серегой удалось договориться в пять секунд. Глядя на наши белые от злости физиономии и выслушав рассказ о судьбе девчат, он дал команду после проверки оставить их с нами, пока не начнут работать эвакокоманды.

Проверка подтвердила все сказанное девчонками, и они перешли под руку Грини. В суровом хохле неожиданно проснулся столь мощный родительский инстинкт, что мы диву давались. Он не только начал откармливать своих подопечных как на убой, но и еще, мотаясь по округе, постоянно привозил им подарки. Количество разнообразного барахла в конце концов превысило все разумные пределы, и Гусев его урезонил, напомнив о том, что отдельный вагон для шмоток девчатам никто предоставлять не будет. Подарков к тому времени и в самом деле набралось если не на вагон, то уж на грузовик — это точно. Правда старшина, выслушав приказ, совсем от презентов девчонкам не отказался, а только несколько сбавил напор.

Ну а у нас наконец стали появляться некоторые наметки по интересующим объектам. Наиболее перспективных насчитывалось два. Один — пункт Аненербе в Пиллау, а второй располагался в старинном замке Бальга. Причем тот, что в Бальге, был наиболее «вкусным». Именно там терлись «черные монахи» — так назывались консультанты с Тибета, и именно там гитлеровцы чего-то мутили по-крупному. Во всяком случае, по сведениям агентурной разведки, почти три тысячи наших военнопленных были переведены туда в последние полгода и пропали — как в воду канули. Причем никаких видимых строительных работ в тех местах не велось. Значит, там находится или что-то сильно замаскированное и скорее всего подземное, или я ничего в жизни не понимаю. Только вот все равно нам туда сейчас ход заказан. Фронт еще слишком далеко от тех мест находится, поэтому и соваться на разведку в ту же Бальгу — смысла нет. Ползая вокруг замка, ничего все равно не увидим, а взять его штурмом не получится — немецких войск вокруг слишком много. Даже если десантную бригаду скинуть — только людей зря положить, потому что помощи ждать будет неоткуда. Да плюс у нас сведения сильно расплывчатые. Знаем только, что там тусуются «черные монахи», какие-то физики и что туда проложена новая ЛЭП. То есть объект, возможно, ОЧЕНЬ перспективный, но пока мы сами к нему не готовы…

До предстоящего наступления оставалось еще недели три, если не месяц, так что спецгруппа сидела на месте и работала с наиболее интересными для нас пленными, предоставляемыми ребятами из армейской разведки.

Только вот толку от этих «языков» не было никакого. Они говорили много чего, но того, что нас интересует, просто не знали. Я уже начал маяться от безделья, как вдруг от одного из пленных узнал, что в Ангербурге — это город совсем недалеко от передовой — состоится эсэсовский парад. Так сказать, для поднятия духа населения. Причем эсэсманы были из двадцатой дивизии СС! Как раз те, кого я люблю особой и пламенной любовью, — эстонские фашисты! Их остатки после разгрома под Биржаем успели отойти в Восточную Пруссию, и теперь они небось собираются демонстрировать непоКОБЕЛимую дружбу нацистов всех стран. Парад должен состояться в воскресенье, после утренней молитвы, а сегодня день понедельника, так что если все срастется, вполне успеем использовать мою давнюю, но так и не выполненную задумку, изобретенную как раз для подобных мероприятий. Поэтому после вдумчивого допроса пленного я резвым козликом поскакал к Гусеву.

Серега, выслушав предложение, отказал, уложившись всего в четыре слова, включая предлоги. Но зато в этом отказе был и сам отказ как таковой, и сомнение в моих психических способностях, и заодно засылка вопрошающего в пеший эротический тур. И все это четырьмя словами! Порадовавшись за великий и могучий родной язык, я подошел к этой проблеме с другой стороны:

— Хорошо, командир, я тебя понял и даже разделяю такой настрой. Это дело, разумеется, совершенно не наше, и «невидимки» его выполнят не хуже. Но ты и меня пойми. Я ведь почти четыре месяца на асфальте пасся и из войны совсем выпал. Да и ребята месяца два за передок не ползали. А ведь здесь все по-другому будет. Здесь — Германия, с массой своих особенностей и нюансов. Если нас сразу на крупное дело кинуть — можем ведь и накосячить… А так, считай — сходим недалеко, заодно оботремся, освоимся и поймем, как себя вести.

— А что, сейчас не понимаете? Тренировки каждый день, карты заучили только что не наизусть. Да и дело это, как ты правильно заметил — не наше. Задача чисто для терроргруппы.

— Блин! Ты же сам по тылам ходил и знаешь, как важен психологический настрой! А тут — страна совсем другая! Люди другие, отношения другие! Те же продукты — где мы добывать будем? Это в Белоруссии хорошо — в любой деревне подкормят, а здесь? Каждый раз хутора вырезать, чтобы они по следу карателей не пустили? Так через два дня за нами не только каратели, но и все местные гоняться начнут, местью пылая.

— Хе! А ты думаешь, если вас просто увидят — не доложат?

— Кто-то, конечно, доложит, а кто-то сомневаться будет — все-таки жизнь-то у них вот-вот поменяется. Красная Армия на подходе, и у фрицев сейчас в мозгах смятение. Вот мы и посмотрим сейчас и здесь, кого больше всего опасаться, а к кому и подойти можно будет. И если что — до фронта рукой подать, всегда уйти сумеем. А на западе — куда мы денемся? Через всю Пруссию переть? Поэтому предлагаю — половиной группы провести разведку и ознакомление с будущим нюансами географических особенностей местности. Ты сам про леса-кварталы слышал, вот мы и посмотрим вживую, что это такое. Заодно посмотрим на поведение местного населения. Причем изнутри… После выполнения задания — эвакуация двумя Ш-2.

— Ладно, почти убедил… Про то, что окунуться в среду — согласен. Но вот проведение диверсии… Тут я тебя не понял совершенно — зачем это надо?

Я вздохнул, почесал стриженый затылок и честно ответил:

— Серега, это личное… Если бы ты знал, как я этих сволочей хотел к ногтю взять, когда они наши памятники крушили, а потом свои парады устраивали. И если сейчас такой момент упущу… Ну и согласись — план-то какой красивый?!

— Он скорее наглый, как раз в твоем духе… Кого думаешь брать?

Оп-па! Есть разрешение! Гусев просто так спрашивать не будет, поэтому торопливо ответил:

— Пучкова, Шарафутдинова, Шмидта. Леха идет за радиста, а Макс как знаток обычаев.

— Не опасаешься за немца — там ведь и гражданские будут? Как он себя поведет?

— Я с ним уже говорил — он согласен. Ангербург Максимилиан знает хорошо, и с Шарафом они ювелирно сработать могут, чтобы только СС покрошить. Конечно, все будет зависеть от того, по какой улице колонна пойдет, но там главная одна, так что вариантов немного и места для закладок можно найти нормальные.

— Что для этого нужно?

— Вот. — Я сунул Гусеву заранее приготовленный список и застыл, ожидая его дальнейшей реакции.

Но Серега, даже прочтя про радиовзрыватели, и бровью не повел, сказав:

— Добро. Значит — все получаешь и начинаешь готовиться. По окончании доложишь, я вас сам проверю. И еще — почему думаешь использовать Ш-2? Может, лучше «кукурузник»?

— Нет, снег уже сходит и вокруг слякоть. Сесть он может только в поле, а поля сейчас, как губка. Зато лед уже сошел, да и озера фрицы в чистоте держат — мало шансов на топленку наткнуться. Поэтому и считаю Ш-2 оптимальным вариантом.

— Угу… Понятно… Ладно, тогда иди, готовься!

— Есть!

А потом началась обычная предрейдовая беготня, но со всеми успели договориться и скоординировать дальнейшие действия точно в срок, так что в четверг вечером мы, нагруженные, как караван верблюдов, тяжелой походкой шли к «дугласу»…

Глава 20

— Твою маму через колено! Ну что это за непруха такая?!

Я дергал за стропы, только парашют намертво застрял в ветвях. Причем это уже второй… Марат свой тоже не смог сдернуть и теперь, стоя рядом, помогал справиться хотя бы с моим. В конце концов, поскользнувшись на грязных остатках снега, он злобно сказал:

— Командир, может, хер с ним? Нам тут что — до утра торчать?

Да, действительно, я уже и сам понял, что сдернуть купол не выйдет, поэтому, бросив стропы, просто молча махнул рукой, показывая направление движения. Через несколько минут мы наткнулись на остальных членов нашей группы. Ребятам повезло больше, и они приземлились в поле, поэтому, замаскировав купола, уже выдвигались к нам. Пучков, узнав о брошенных парашютах, заволновался:

— Илья, немцы ведь сразу на хвост упадут…

— Не сразу, а только с утра, когда их увидят. Поэтому надо быстренько уносить ноги. Да и дождь очень в тему — собачками они воспользоваться не сумеют. Так что за мной, бегом марш!

Ну бегом не бегом, но быстрым шагом, постоянно вслушиваясь и всматриваясь в темноту редколесья, группа двинула на восток. Выбросить нас должны были в районе Энгельштайна, это километров двадцать северо-западнее Ангербурга, конечной точки нашего рейда, потому теперь придется поработать ногами. Хотя так и задумывалось: уйти подальше от места выброски — первейшая заповедь диверсанта. Теперь, когда фрицы найдут парашюты, они нас будут искать гораздо западнее. Правда, это все при условии, что летуны не промахнулись. А ведь в этих местах — малейшая промашка и ты просто можешь брякнуться в какой-нибудь город, фольварк или хутор. Тут нашими просторами и не пахнет, а расстояния между населенными пунктами хорошо если километров по десять будут. Но потом смогли сориентироваться, и выяснилось, что летчики не подвели…

Небо уже начало рассветно сереть, да и моросящий дождь прекратился, когда мы, обогнув несколько патрулей, шляющихся по лесным просекам, подошли к окраине Ангербурга. Причем на подходах я вдруг буквально в нескольких метрах от себя увидел бетонную стену дота. Летом бы я его вообще хрен заметил, настолько он удачно вписывался в пейзаж, а сейчас, увидев часть бетонного фрагмента, резко присел и вскинул сжатую в кулак руку. Ребята замерли, а потом, повинуясь жесту, быстро порскнули в разные стороны. Только все вокруг было тихо. Из дота никто не выходил, да и человеческим присутствием не пахло. Причем в прямом смысле — не пахло. Я, например, фрицев всегда могу учуять по запаху кофе и порошка от вшей. Сейчас пахло только отмокающей прелой листвой и сыростью…

Постепенно сердце перестало подпрыгивать, и я попробовал встать. Только сразу у меня не получилось — рюкзак перетянул, и я шлепнулся на задницу. Вот ведь зараза — такой тяжеленный груз давненько не таскал, вот мышцы и забились… А ведь в мешках только необходимое. Причем еды и патронов — мизер, основной вес составляли разные шмотки и взрывчатка. Я, ворочаясь, встал сначала на четвереньки, а потом поднялся во весь рост, щелчком языка подзывая свою компанию собраться вместе.

Глянув на приближающихся ребят, только ухмыльнулся — ну вылитые фрицы, только сильно заморенные. В немецких касках, с немецким оружием, в камуфлированных эсэсовских куртках, они сильно напоминали группу немецких диверсантов, шляющихся по своему же тылу. Кстати, и документы у нас были соответствующие. По ним мы были спецкомандой штурмбанфюрера Рауха, выполняющими специальное же задание. Обычная пехтура со спецслужбами старалась не связываться, поэтому при встрече с неожиданным патрулем в лесу предполагалось не стрелять, а, запугав его «корочками», следовать дальше. Но встречи не произошло, поэтому сейчас переходим ко второй части марлезонского балета.

Обследовав дот и выяснив, что он, как и предполагалось — пустой, решили остановиться в нем. Судя по всему, этот дот входил в недостроенную систему укреплений, должную прикрывать город с юга. Но что-то у немцев не заладилось, и они строительство не закончили. И это хорошо — судя по отсутствию каких-либо следов, тут сто лет никого не было, а сидеть под крышей — это гораздо лучше, чем в мокром, голом лесу. Конечно, в случае обнаружения дот превращался в ловушку, но будем надеяться, что за эти два дня ничего не случится, да и наблюдатель в случае опасности вовремя подаст сигнал. Выставив Гека пасти местность, мы, распотрошив рюкзаки, сначала поели, а потом, немного отдохнув, начали переодеваться. После всех перевоплощений в конечном итоге получилось: Макс — обер-лейтенант, служащий в ОТ «Танненберг I», то есть работающий на организацию Тодта. А мы с Маратом стали просто лейтенантами, имеющими отпуск по ранению. Шараф с собой даже лакированную гнутую палочку прихватил и теперь, топая по дороге, вполне натурально прихрамывал, опираясь на нее. Ну а Пучков так и остался стеречь наше снаряжение, замаскированное недалеко от дота.

В задачу на сегодня входило — разведка местности и выяснение маршрута продвижения парадной колонны. Ну и по возможности уточнение времени проведения этого мероприятия. Мы уже знаем, что все будет утром, только подтвердить эти сведения никогда лишним не будет.

В город вошли, обойдя сторонкой КПП на дороге. Документы у нас нормальные, но может показаться подозрительным — что это трое офицеров делали ночью в полях? Если по работе — то почему без транспорта? Так что ну их на фиг, лучше прошмыгнуть со стороны обводного канала. Там тоже есть пост на мостике, но вопросы вряд ли возникнут, так как мы видели, что народ по этому мосту ходит туда-сюда довольно интенсивно. В принципе так и получилось — двое фольксштурмовцев с винтовками в нашу сторону даже не посмотрели. Кстати, насчет фольксштурма — такое впечатление, что гражданских в городе просто нет. Я имею в виду мужиков. Те, кто помоложе, ходят в армейской форме, а старики со щеглами — все в коричневой фольксштурмовской, и у каждого повязка со свастикой на рукаве. Я только одного не понял: эта повязка — элемент формы или просто мода такая? Хотя исходя из складывающегося на фронтах положения вещей следовать такой моде весьма опасно для здоровья. Дураков среди фрицев довольно мало, так что скорее всего свастика в белом круге относится к уставной форме одежды.

Прогуливаясь по городу, чувствовал, как меня давит окружающая обстановка — эти красно-коричневые дома с такого же колера черепичными крышами выглядели как казармы. А узенькие окошки вообще делали их похожими на тюрьму. Вокруг все, конечно, ухожено и вылизано, но это только подчеркивает общую мрачность обстановки. И как последний штрих — низко висящее свинцово-серое небо. М-да… Я так думаю, хороший, веселый и добрый человек в таком месте долго не протянет. Поэтому их и обзывают сумрачными тевтонцами — поживи в подобной обстановке и пожизненная меланхолия с мрачностью обеспечена навсегда. Смеха на улицах я тоже не слышал. Даже маленькие дети шли группками, сосредоточенно и без обычных для школьников криков, толчков и писков. Взрослые тоже радостью не блистали. У всех на мордах было такое выражение, будто они спешат по суперважному и ответственному делу, малейшая задержка которого может обернуться катастрофой.

Погуляв так около часа и обойдя почти весь город, мы поняли, что больше, чем выяснили в результате визуальной разведки, ничего из разговоров окружающих нас людей узнать не получится. Они, блин, почти не разговаривали даже между собой, а спрашивать самим, когда и где пройдет парад, было как-то страшновато. Складывалось такое впечатление, что здешние люди четко следовали указаниям плакатов, развешанных на стенах. Там разнообразные личности, или прижав палец к губам, или сурово нахмурив брови на фоне большого оттопыренного уха, призывали — «Не болтай»! Кстати, плакатов было просто немерено. Правда, все они печатались в мрачных, коричнево-черных или красно-черных тонах. Но, несмотря на мрачность, плакаты выполнены довольно красиво, в смысле графики. Особенно понравился один, призывающий к светомаскировке. На нем был нарисован скелет, сидящий верхом на английском самолете и кидающий бомбу в одинокое освещенное окошко дома, стоящего на земле. Нарисовано, если это допустимо сказать применительно к плакату, — очень здорово! И скелет такой — мерзкий, что ли… В общем, смотришь и сразу хочется выполнять все требования ПВО.

М-да… Вот в чем можно поддержать Гитлера, так это в том, что он не терпел разный постмодернизм, кубизм и прочие «измы» в искусстве. А то как увидишь хаотичные пятна, размазанные по холсту, сильно напоминающие испорченный тест Люшера, так сразу вспоминаются слова убиенного Хрущева, обращенные к таким «художникам». Он одним словом охарактеризовал всех этих деятелей — «Педерасты»! И я с ним полностью согласен — нормальный человек свою блевотину, срыгнутую на холст, за картину, а тем более шедевр выдавать не будет. Так что мне глубоко плевать на мнение «утонченных» критиков о «гениальности» этих творений. Я не специалист-искусствовед, но глаза у меня есть, чтобы составить свое собственное мнение… А вообще высшим пилотажем кидалова в искусстве считаю «Черный квадрат». Просто снимаю шляпу. Это же надо было так пропиарить подобную херню, у которой даже непонятно, где верх, а где низ, что она теперь сумасшедшие деньги стоит. Нет, прав был Алоизыч, когда подобных «художников» пинками из своей страны выгнал. И я не думаю, что это проявление фашизма, а держу за одну из очень немногих нормальных человеческих реакций, которые были у Гитлера…

* * *

В конце концов прогуливаться и разглядывать плакаты надоело, поэтому Макс, которого, судя по довольной физиономии, окружающие стены вовсе не давили, предложил:

— Господа лейтенанты, пойдемте в гаштет. Там всегда найдутся люди, готовые поговорить даже если не с нами, то между собой.

Ну гаштет так гаштет, тем более немецкое пиво всегда отличалось отменным вкусом… Только по пути к кабачку я, увидев очередной плакат, начал хихикать. Там была нарисована группа людей, сидящих в пивной, а над ними нависала зловещая тень в плаще и шляпе, призванная олицетворять иностранного шпиона. Вот теперь и мы так же — нависнем. М-да… Эта картинка била не в бровь, а в глаз.

В местной забегаловке народу было очень мало, а гражданских не было совсем. Присутствовал только народ в форме. В серо-зеленой вермахтовской и коричневой — фольксштурма. Сидели тихо, по два-три человека, и цедили пиво из высоких стаканов. Мы, заняв свободный стол в глубине помещения, заказали кельнеру три светлых и начали приглядываться к окружающим. Но ничего особенного нам это приглядывание и прислушивание не дало. Троица фольксов, сидевших через столик, вдумчиво рассуждали о том, как надо ухаживать за поросятами, чтобы снизить смертность. Пара зенитчиков — говорили о письмах из дома, а компания щеглов, с кинжалами гитлерюгенда на поясах, обсуждали достоинства и недостатки какой-то Гретхен.

Когда думали уже заказать по второй, наконец-то начало происходить хоть какое-то интересное нам движение. До этого народ уходил, приходил, сидел, тихо переговариваясь между собой, а тут вдруг на входе появилась фигура, которая, опираясь на палочку, резво прошкандыбала внутрь и плюхнулась за стол, стоящий рядышком с нашим. Фигура обладала погонами обер-лейтенанта и зычным голосом, которым заказала кельнеру сразу пару темного. Прежде чем принесли заказ, обер орлом оглядел зальчик и увидел тросточку Марата, прислоненную к столику. Немец оживился, но сразу разговор начать как-то не решился. Прихлебывая из кружки, он изредка поглядывал на нас, а когда Шараф, заметив его внимание, демонстративно потер ногу, то фриц не выдержал:

— Господин лейтенант, я вижу, у нас одинаковые ранения? Меня вот тоже в ногу зацепило… А теперь старый Гофман сидит вдалеке от друзей и вынужден пить пиво в одиночку…

Намек нами был понят, и через минуту Гофман, сидя за нашим столом, уже вовсю трепал языком. Рассказал, что его ранили еще под Сувалками, но кость была не задета и вскоре он опять вернется к своим гренадерам. Что здесь фронтовиков очень мало — в основном штабные крысы и фолькштурм, так даже выпить толком не с кем, а в нас он сразу разглядел своего брата-окопника. Видно было, что мужик соскучился по хорошей компании и готов трепаться безостановочно. Он поинтересовался характером ранения Марата, потом спросил, куда меня жахнуло. Я, запинаясь, ответил — что контузило русской миной от тяжелого миномета. Фриц сочувственно покивал и опять начал заливаться соловьем. Рассказывал про город и про госпиталь. Поинтересовался, где нас лечили. Шараф быстро увел разговор от опасной темы, сказав, что его старинный друг Вилли забрал нас из кенигсбергского госпиталя, предложив провести отпуск у него. А потом Макс, который стал на этот момент Вилли, начал говорить про воскресный парад. Гофман о нем отозвался отрицательно, сказав, что сейчас вовсе не до парадов, хотя, с другой стороны, для поднятия духа гражданского населения парад — это всегда хорошо. А еще через полчаса обер-лейтенанта после третьей кружки порядком развезло, поэтому, узнав все, что нам было нужно, мы поспешили свалить. Поспешили, потому что, сделавшись пьяненьким, Гофман моментально стал неблагонадежной личностью. Громким шепотом он начал доносить до нас мысль, что все — капут. Германия войну практически проиграла и дальнейшее сопротивление только окончательно уничтожит немецкий народ.

— У меня в роте в наличии только две трети от списочного состава! Пополнения практически нет. Понимаете? Людей в рейхе почти не осталось! А если и пришлют какого-нибудь юнца или старика, то что мне с ними делать? Поэтому каждый мой ветеран на счету. Я их берегу как собственных братьев. Люди — золотые, но и они каждый день гибнут в этой бойне. И главное, что это все уже бессмысленно — Иванов теперь никому не остановить. Они до Ла-Манша дойдут, попомните мое слово…

Фриц пригорюнился, а мы, переглянувшись, быстренько распрощались с ним и сбежали, так как на наш столик стали обращать внимание сидящие вокруг посетители. Так что — на фиг, на фиг. Заметут сейчас, как паникеров и разложенцев — вот обидно-то будет…

Выйдя на улицу под опять начавшийся дождь, целенаправленно пошли на улицу Кирхенштрассе. Именно по ней в воскресенье промаршируют эсэсовцы, а потом после этого марша загрузятся в грузовики и прямым ходом отправятся на передовую. Только вот я надеюсь — после нашего выступления отправлять будет некого. Восемь мин направленного действия — это не цацки-пецки. Это больше двухсот метров сплошного поражения, причем не паспортного, а фактического. Прогуливаясь по Церковной улице, нашли наконец место, где гражданских не должно быть по умолчанию. Ну не будут же они в самом деле смотреть на парад с руин двух длинных разрушенных домов. Дорогу, куда эти пятиэтажки рухнули, конечно, подчистили, но сами остатки многоэтажек почти не разбирали. Судя по навалам — достали из-под кирпичей живых и мертвых, да и то — по возможности, после чего оставили руины в покое. Так что на них стоять — это все равно как по могиле пройтись… Вот и славно, трам пам пам! Лучшего места для закладки — просто не найти.

В конце концов, осмотрев все, что нам понадобится для завтрашней работы, мы, опять-таки через мостик обводного канала, вышли из Ангербурга.

* * *

К доту за время нашего отсутствия никто не подходил, поэтому, снова перетащив в бетонную коробку мешки, занялись приготовлениями к акции. Лешка завалился отдыхать, я стал на фишку, а Макс с Маратом стали разбирать свои смертоносные игрушки.

Наблюдая за дорогой, пытался осмыслить, что сегодня видел и слышал. М-да, работать в Восточной Пруссии будет тяжело. Каждый местный житель будет считать своим долгом сообщить о русских диверсантах. Только вот сообщать станут в том случае, если они будут одеты в нашу форму и рассекать с нашим оружием. При других раскладах понять кто есть кто, особенно если не объявлено об охоте на русских разведчиков, будет весьма проблематично.

Я в гаштете почитал местные газеты — там рассказывалось об одной советской диверсионной группе, совершающей зверские преступления, и об истории ее поимки. Если отмести все пропагандистские преувеличения, то картинка становится более-менее понятная. Армейские разведчики шустрили, выявляя замаскированные укрепрайоны и фиксируя перемещение частей по территории. Пока они молчали, немцы и не чухались, но как только выходили на связь, этот квартал леса тут же оцеплялся и прочесывался — пеленгация здесь на самом высоком уровне работает. Только все это я и без газеты знал, общаясь с ребятами, ходившими на ту сторону. Но они ходили максимум дней на десять. А эта группа, о которой писали в местной прессе, скорее всего не меньше месяца действовала. И погорела не из-за пеленгаторов, а потому что продукты кончились и она стала кормиться с хуторов. То есть у фрицев появились уже две зацепки — выход рации и появление разведчика в немецких домах. В то, что ребята хозяев вырезали, я, конечно, не верю — бессмысленное занятие. Достаточно их просто связать и все — часа три-четыре форы у «глубинников» будет. Только вот своими появлениями на людях и постоянными выходами в эфир пацаны немцев беспокоили, как чирей на заднице. А те уже объявляли войскам и запуганным местным жителям, в каких именно квадратах необходимо проявлять особую бдительность. Потому что при других раскладах — народу тут по лесам шляется немерено и если на каждый сигнал реагировать, то ягдкоманды через неделю, как запаленные лошади, свалятся.

То есть в будущем надо намотать на ус, что первое — выходить в эфир не менее чем в двадцати пяти — тридцати километрах от места базирования, как это в партизанских отрядах делают. Причем это самое место лежки по возможности постоянно менять, а то какой-нибудь лесник случайно увидит и точно стуканет, даже если не будет объявлена повышенная готовность. Раньше мы постоянно перемещались и таких проблем со связью не имели — дашь радио и дальше рванул. А в будущем задании совсем по-другому надо себя вести… Так что чем дальше будут уходить радисты, тем более безопасной у нас жизнь получится.

Второе — работать в немецкой форме — тогда случайных глаз можно не так опасаться. Конечно, при поимке это чревато моментальным расстрелом, но нам не привыкать нарушать конвенции. Третье — хутора потрошить только в самом крайнем случае и опять-таки как можно дальше от мест постоянного обитания. И только выполняя все эти пункты, можно будет вести спокойное наблюдение за Бальгой.

Армейцев ведь, как ни крути, выручает только постоянное маневрирование, а мы должны наблюдать за определенным объектом, причем неизвестно сколько времени, вот и подход должен быть другим. Кстати, продукты надо брать — не консервы, как обычно, а изюм, курагу, шоколад и орехи. По объему и весу они меньше, зато по калориям — больше. И мясо — только вяленое. Воды здесь везде хватает, так что от жажды не помрем, а вот сколько времени мы чисто на своих продуктах просидим, столько времени фрицы о нас ничего знать не будут…

Погруженный в свои мысли, не сразу заметил, что на дорогу опустилась темнота и вести наблюдение вдаль стало бессмысленным. Но и того, что увидел, хватало, чтобы сделать выводы о жизни, бьющей здесь ключом. Немцы массово мотались туда-сюда на телегах, велосипедах, мотоциклах. Реже проезжали дымящие, как самовары, грузовики на газогенераторных двигателях. Проще говоря — работающие на дровах. Я даже у нас такие видел, когда в тылу дефицит бензина образовался, а уж у фрицев, особенно в последние полгода, это стало массовым явлением — всю технику, кроме танков и самолетов, они переводили на деревянное топливо.

Сзади донесся еле слышный шорох, и я моментально направил ствол в ту сторону. Но это оказался Шараф, который пришел меня подменить. Потом мы поели, опять отдохнули и глубокой ночью приступили к одной из самых ответственных частей плана — заброске взрывчатки в город. Сами мины занимали немного места, но тяжелые были сволочи, как будто из свинца их делают. Поэтому, покряхтывая и ругаясь под нос, распределили груз и двинули в сторону Ангербурга.

Дав небольшого кругаля, мы, обойдя и основные посты и охрану на мостиках канала, зашли в город недалеко от намеченных заранее разрушенных домов. Потом, переждав, когда пройдет мимо подсвечивающий себе фонариком и громко бухающий сапогами патруль, стали расставлять закладки вдоль дороги. В темноте, среди битых кирпичей, это было то еще удовольствие. Я ободрал себе руку, Леха прищемил палец, а Макс чуть не вызвал кирпичный оползень, пытаясь прорыть нору, чтобы запихать мину поглубже. Один Шараф обошелся без каких-либо повреждений и, быстрее всех выполнив свою часть работы, начал помогать Шмидту. Вообще основная задача по минированию легла, конечно, на подрывников. Мы с Пучковым, сделав по закладке, занимались в основном наблюдением. Только патруль тут ходил хорошо если раз в час, а до окон ближайших домов было метров сто, и те были плотно завешены шторами светомаскировки, поэтому работали почти без опаски.

Чуть позже, пропустив очередной обход патруля, мужики потянули провода, маскируя их мусором, к довольно крупному ящику усилителя. Это было ноу-хау Марата и наших радистов. Они там чего-то намудрили, и теперь радиус действия приемника радиовзрывателя увеличился в несколько раз. Причем, во избежание случайного срабатывания от постороннего сигнала, сначала включался усилитель, а через него уже сам взрыватель, так что теперь мы можем наблюдать за всем очень издалека. Пучков мартышкой взлетел по одиночной, чудом сохранившейся стене здания, протянув проволочную антенну, и еще через десять минут, проверив все, мы начали собираться. Город спал, а припустивший по новой дождь разогнал даже собак, поэтому, никем не замеченные, вернулись обратно к доту.

А потом мы отдыхали всю оставшуюся ночь и большую часть дня. Менялись, только наблюдая за подходами, а так — дрыхли как сурки, даже есть неохота было. Зато отдохнули на неделю вперед. Вечером же, когда я, разобрав свой MP-40, чистил автомат от легких пятнышек ржавчины, появившихся на тех местах, где обшаркалось воронение, ко мне пристал Гек:

— Илья, а как ты думаешь, что в этой Бальге может быть? Это ведь старинный замок — значит, там и так разные подземные ходы должны быть. Зачем туда столько пленных засунули? Новые ходы копать? Да еще и ЛЭП провели…

Марат, который только что сменился с дежурства, при этом вопросе тоже навострил уши, а я, отложив масленку, ответил:

— Не знаю, Леха. Поэтому нас туда и посылают, чтобы выяснить. Но вот жопой чую — ничего хорошего там точно нет. Я про это Аненербе столько всего слыхал, что мозга за мозгу заходит. У них ведь все практикуют — от опытов над людьми до вызывания духа Наполеона.

Пучков недоверчиво хмыкнул:

— Скажешь тоже — Наполеона… Они там что, как старые бабки — спиритизмом занимаются? Тьфу!

— Ты не плюйся, а просто головой подумай — для этого общества до сих пор выделяют миллионы, если не миллиарды, марок. На эти деньги можно дивизии танковые строить, но эти придурки их на какие-то бабкины суеверия пускают… Вот и возникает вопрос — а может, они что-то такое там творят, по сравнению с чем эти дивизии просто детский лепет?

Мужики задумались, и через пару минут тишины Марат спросил:

— Ну, допустим, у духов они могут будущее узнать. Направление главных ударов, места дислокации войск, хотя это, конечно, бред полный — разведка гораздо надежней. А что еще? Ведь чудо-оружием не Аненербе занимается?

— Неа. — С щелчком вогнав магазин на место, я поставил оружие возле стены и продолжил: — И Аненербе в том числе. И если можно предугадать, что следует ожидать от всех остальных изобретателей, то чего ждать от этих мистиков — никто не знает. Кстати, именно это напрягает по полной — я подобной потусторонней жути сильно опасаюсь. Так вот сунемся дуриком в подземелья замка, а оттуда разные зомби полезут.

— А это что такое?

— Ожившие мертвецы. Р-р-р!

Я, сделав морду, зарычал на Шарафа, а он обиженно сказал:

— У него серьезно спрашивают, а он нас какими-то зомбями пугает…

— А если серьезно — то не знаю, что там будет и чего ожидать. Может, просто эсэсманы свои ритуалы проводят, так мы их повяжем, документы заберем и ага! А может, будет то, чего никто из нас еще не видел. Не зря же нам целый полк десантуры дают в помощь?

Леха, шмыгнув носом, поинтересовался:

— Думаешь эти самые зобми там сидят? Не зря ведь туда несколько тысяч пленных запихнули… Сделают им операцию на мозге и против нас воевать отправят. Гофман же говорил, что у них людей уже не хватает, вот они и решили недобор компенсировать. Хотя это фантастика, как у Беляева, получается. Ты помнишь — как в «Голове профессора Доуэля»? Только там без всяких зобми было. И откуда ты про них вообще взял?

— Не зобми, а зомби. Это из сказок и легенд.

— Что-то я таких сказок не слышал… Про упырей, леших, утопленниц — это да. А про зомби — нет.

— Это, Леха, потому что детство у тебя было хорошее и иностранным влиянием не испорченное. А зомби — это гаитянское народное творчество.

Тут опять влез Шараф. Он до этого сидел тихо, видно, что-то вспоминая, а тут вдруг выдал:

— Ты, Гек, не хихикай. Я как-то с одним земляком говорил — он сам из летчиков будет. Так он рассказывал, что в сорок первом самолет из его полка со специально привезенной иконой Казанской Божьей Матери несколько раз вокруг Москвы облетел… И немцев сразу остановили… Помнишь ведь, как они перли, а тут как отрезало. А потом наше наступление пошло…

— Марат, ты ведь комсомолец, как ты можешь в такую чушь верить? Илья, — скажи ему!

Я, протянув руку, натянул каскетку на нос Пучкову и пояснил:

— Старших надо слушать, а не спорить. Было такое дело. По личному приказу Верховного. А потом ее вокруг Питера возили и там тоже немцев от города отбросили. — На этом месте пояснения я ухмыльнулся, продолжив: — Странно только, почему ее по всему фронту не протащили? Наверное, не додумались, а то бы, глядишь, и войне давно конец пришел. Но может, такой финт далеко не каждый раз срабатывает, может, у иконы батарейки чудотворные сели, вот теперь ждут, когда подзарядится… Хотя мое мнение — лажа все это насчет иконы. Таскать ее, конечно, таскали, но вот фрицев била не сила небесная, а наши ребята. В том числе и мы с вами. Так что здесь ничего потустороннего не было вовсе. Просто накопили сил да врезали супостату от всей души. — И меняя тему, добавил: — Ладно, пойду Макса сменю, а вы отдыхайте — завтра день тяжелый будет.

А чуть позже, когда Шмидт, чуть слышно шелестя кустами, утопал к мужикам, я, прислушиваясь к шуму ветра в верхушках деревьев, задумался, насколько может быть серьезно то, что наговорил ребятам. В принципе после инопланетян я был готов верить во что угодно. Даже в оживших мертвецов и прочие кошмарики. Хотя в Бальге этого точно не должно быть. Физики и мертвечина как-то не вяжутся. Тут скорее можно ожидать, что они изобретут какой-нибудь портал, как в фильме про летающую пирамиду, с Расселом в главной роли. Или землетрясение в нужном месте вызовут, что тоже довольно чревато. Хотя что там гадать — захватим этот доисторический замок и посмотрим!

Потом мысль перескочила на слова Марата. Блин! И как я про это запамятовал? Ведь в прошлой жизни даже передачу видел о том, как икону туда-сюда таскали, но вот забыл и все. Даже когда Колычев про Тутанхамона, то есть, тьфу, про Тамерлана говорил, я про Божью Матерь и не вспомнил. Надо же — получается, правду по телевизору про нее трендели. Только все равно считаю — в людях все дело было да в резервах. Не успей подойти эшелоны из Сибири или мужики-ополченцы дрогнули и все — пипец. Никакие иконы не помогли бы. Так что теперь, по-хорошему, именно с тех ребят, что в мерзлую землю Подмосковья ложились, и надо новые иконы писать. Вот такой вот материализм…

* * *

— Подъем, мужики. Труба зовет! Давай в темпе — оправиться, пожевать и на выход! Максимилиан, зови сюда Марата, хватит ему под кустами торчать.

Народ, распихиваемый легкими пинками, стал быстро подниматься и готовиться к утреннему жору. Потом, уничтожив все следы своего пребывания в доте, закопали лишнее барахло под деревом. То есть закапывали мы с Геком, а остальные по последнему разу проверяли свои минно-взрывные прибамбасы. В конце концов, когда до рассвета оставалось не более часа, моя команда построилась, попрыгала, и мы начали выдвижение к Ангербургу. Правда перед этим я сказал:

— Во избежание случайностей с этой минуты все разговоры только по-немецки. Понятно?

— Яволь!

— Ну тогда за мной!

К нужной точке подошли как раз с первыми лучами солнца. Епрст! Ну надо же, даже в этом болотно-хмарном краю тоже солнышко бывает! Я за эти дни даже соскучиться по нему успел. А то в Германию попали — как к морокам угодили — серость, хмарь, низкое свинцовое небо, черные деревья… Но только солнце вылезло, сразу все поменялось. И ярко-синее небо поднялось вверх, на свое место, и лес стал обычным, и даже запахи весенние появились, которыми вчера и не пахло. Сразу жить захотелось. Причем желательно — с молодой и красивой… С трудом отогнав непотребные мысли, но так и не сумев стереть улыбку с физиономии, приказал:

— Действуем, как планировали. Вам — рацию на прием и выдвигайтесь к каналу. Мы с Геком оттягиваемся к лесополосе и наблюдаем. Как только появится голова колонны — даем сигнал. Все ясно?

Ребята, на которых, видно, тоже подействовала погода, щерясь от уха до уха, кивнули.

— Тогда — разбегаемся. Встреча — ниже плотинки, там где речка к озеру поворачивает. Погнали!

И мы разошлись… По уму, конечно, лучше бы не разделяться, но вот чтобы все было без осечек, передатчик должен быть как можно ближе к радиовзрывателю, а с того места совершенно не видно Кирхенштрассе — деревьями закрывает. Ближе подбираться — так потом, сваливая, канал надо будет форсировать, а это не есть гут. Так что мужики будут сидеть со своими машинками, где и договаривались. А мы с Лехой пойдем к грузовикам, которые стоят на выезде из города. Метрах в трехстах от них торчит замечательный бугорок, с которого нужный нам участок улицы отлично просматривается. На той высотке даже жидкие и прозрачные кустики есть, так что замаскироваться худо-бедно получится.

В общем-то, как задумывали, так и получилось. Я сначала хотел было понаблюдать в бинокль за мужиками, но, так и не найдя их, перенес внимание на город. Только там ничего интересного не происходило, лишь людей, наверное, из-за хорошей погоды на улицах прибавилось. Да еще появились нацистские флаги, вывешенные в окнах домов. Так как вчера их не было, то это означает, что подготовка к параду идет полным ходом — даже наглядную агитацию развесили. М-да… А эта Церковная улица — довольно оживленное место. Блин, может выйти нехорошо, если гражданских покрошим. Перед Максом очень неудобно будет. Глядя на повозки и людей, так и шмыгающих по Кирхенштрассе, раздраженно сплюнул. Зараза! Ведь только вчера — была тихая улочка! Хотя руины, в которых делались закладки, почти на выезде из города, и будем надеяться, что основная масса «восторженных» зрителей останется в центре. Постепенно беготня прекратилась, и до меня стали доноситься обрывки речи, звучавшей по «матюгальнику». Ага! Началось! Сейчас они помитингуют, а потом эти прибалтийские суки пройдут маршем до наших мин. Дальше им ходить точно не придется. От избытка чувств пихнул ботинок наблюдающего за своим сектором Гека. Он, оторвавшись от бинокля, показал мне большой палец — дескать, все просто замечательно складывается, и мы опять прилипли к оптике.

«Матюгальник» надрывался минут сорок, потом наступила тишина. Ну все, скоро вся эта эсэсовская кодла будет здесь! Я проверил коробочку рации, выставленную перед собой — нормально, работает… Потом справа послышался шум двигателя, и, повернувшись туда, засек подъезжающий к грузовикам автобус. Интересно, а автобус зачем? Офицеров возить с комфортом? Ну-ну… Теперь вам только их трупы фрагментарные возить придется! Я злобно хмыкнул, но тут увидел такое, отчего чуть не выпустил бинокль из мгновенно вспотевшей руки.

Из автобуса выводили детей. Маленьких, лет по шесть, не больше. Много. Чистенькие и ярко одетые, они все выходили и выходили из автобуса. Потом три девки, наверное воспитательницы, раздали им флажки со свастикой и, построив в колонну, повели навстречу параду. Не доходя до руин и соответственно до нашей последней закладки метров тридцать, малышню распределили по обеим сторонам дороги, и те остановились, размахивая своими флажками.

Твою мать!! Траханые бабуины!! Что же делать?! Я никак не мог сообразить, попадают ли эти детсадовцы в сектор последней мины. Вроде не должны… А вдруг?.. Пилять! В этот момент Гек, не отрываясь от бинокля, сказал:

— Идут… Наблюдаю голову колонны. Минут через пять дойдут до места!

Лешка смотрел в другую сторону, имея задачу засечь появление фрицев на дальних подступах, поэтому не видел, что творится недалеко от нас. Поняв, что я никак не реагирую, он сначала недоуменно взглянул на меня, а потом перевел бинокль и охнул:

— Твою же мать!! Это что же? Что делать будем, командир?!

Что делать, что делать… Портянки сушить… Нутро аж в комок холодный скрутило, и взмок я сразу как мышь, пытаясь принять правильное решение. А потом, представив, как эти яркие фигурки сначала падают в придорожную грязь и сразу следом их накрывает облако взрыва, добивая кирпичами оставшихся в живых, осторожно убрал руку от передатчика. Фу-у-у-х! Судорожно выдохнув и отложив оптику в сторону, просто перевернулся на спину и, глядя в такое высокое синее небо, спокойно сказал:

— Делай, как я. Рацию только не зацепи, а то шумнешь случайно — наши это за сигнал примут…

Он, наверное, кивнул, потому что ответа я не услышал, а потом, немного пошебуршившись, так же как и я, закинув руки за голову, уставился вверх.

* * *

Лежали долго, минут тридцать. Уже после лающих команд разъехались грузовики, потом, судя по прекратившемуся далекому гомону голосов, загрузили и увезли малышню, а мы все молча лежали. Потом я рывком сел, вы-ключил рацию, сунув ее в чехол, и приказал:

— Харэ валяться, нам еще войну выигрывать надо, так что пошли! Гек поднялся, странно глядя на меня, и, когда мы уже собрались спускаться вниз, глухо сказал:

— Командир, Илья, ты — настоящий мужик…

— Но-но! Без рук! Ты меня знаешь, я эти объятья не люблю — гомосятиной попахивает!

Лешка, криво улыбаясь, хмыкнул:

— Да ну тебя! Я ведь серьезно… И как это у тебя только получается — в самый такой, — он покрутил пальцами, подбирая слова, — ну вот такой момент, просто все — раз, и в шутку перевести. Я ведь знаю, как ты хотел этих эсэсовцев положить и как тебе сейчас хреново, что задание не получилось выполнить…

— Тю! Много ты знаешь! И вовсе мне не хреново, а очень даже наоборот. Не я, так другие их к ногтю прижмут, зато мы с тобой сегодня грех на душу не взяли, а это много значит. Ведь и на том свете бы не отмылись…

Кстати, говоря, что мне совершенно не плохо, ничуть не кривил душой. Внутри было такое ощущение… Блин, даже словами не передать… М-да, в первый раз со мной такое… Даже той бешеной злобы по отношению к эстонским эсэсовцам почему-то не ощущаю. Вот встретил бы сейчас кого из них — не то что пальцем не тронул, а может, даже и поговорил как с человеком…

От возвышенного состояния отвлек неугомонный Гек.

— А я сразу, как детей увидел, понял, что ты отбой дашь!

— Да ну? С каких пор таким догадливым стал?

— Потому что ты — это ты. И поэтому я за тебя и в огонь и в воду…

— Ладно, хватит слюнями брызгать, лучше ходу прибавь. А то ведь мужики все в непонятках — отчего сигнала не было? Может, нас уже повязали и мы вовсю для гестапо сольные песни поем?

Говоря это, я уже совсем не шутил. Что еще могут подумать наши подрывники, если мы ушли и пропали с концами? А я, честно говоря, когда все уже разъехались, по рации связываться вовсе не хотел. Одно дело, подняв всех на воздух, потом быстро уходить, обрубая возможные хвосты, и совсем другое — просто тихо уйти. А засветись я в эфире — запеленгуют моментом, и получится — мало того, дело не сделали еще и убегать, как в жопу раненным бизонам, придется.

Только волновался я зря. Макс с Шарафом спокойно ожидали нас возле речки. Оказывается, от их точки было видно, как детей грузили обратно в автобус. Когда он подъ-ехал, они не видели, а вот обратную загрузку наблюдали хорошо. Поэтому Макс впал в полное охренение и, как потом рассказывал Шараф, все полтора часа, пока они нас ждали, расхваливал меня как командира, а прицепом и всех русских как добрых и душевных людей. Он и мне попробовал сразу толкнуть благодарственную речь, только я эти поползновения пресек и, построив своих людей, куцей колонной повел в сторону озера, где нас должны были подобрать гидросамолеты. Предварительно, правда, дали радио о подтверждении эвакуации и только потом рванули. Единственная задержка произошла, когда педантичный Макс поинтересовался судьбой оставленных зарядов:

— Командьир, неужелли мы мины так и остафим? Это зер шлехт, м-м, отщень плехо. Там ратиофзрыфатели. За этто строко спросят.

— Спросят — ответим. А нам тут еще сутки торчать — совершенно не с руки. Помнишь, Гофман говорил, что сегодня в город тяжелый артдивизион войдет? Это значит, количество патрулей вырастет в несколько раз. Засыпаться можем моментом, тем более — было бы за что… А в те развалины, я думаю, никто сто лет не лазил и теперь не полезет… Единственно — вы коробку с усилителем нормально замаскировали?

— Так точно!

— Вот и хорошо. А дней через двадцать тут уже наши войска будут — так что схему минирования саперам отдадим и про это можно забыть. Еще вопросы есть?

— Никак нет!

— Тогда — за мной!

Километров десять проскочили внаглую — по нешироким лесным проселкам, но потом пришлось свернуть. Просто по пути нос к носу столкнулись с патрулем, который передвигался верхом на велосипедах. Но они даже документы у нас не проверили. М-да — мельчают фрицы. Хотя и патруль был не фельджандармерии, которым плевать на любые чины и рода войск, а фольксштурма, который при виде эсэсовцев подобрался и козырнул мне так, что чуть не свалился с велосипеда, я посчитал нужным уйти подальше в лес. Сейчас эти лохи попались, а дальше, глядишь, и на толковых нарвемся — оно нам надо? Так что лесочком привычнее будет, тем более спешить совершенно некуда.

К озеру подобрались засветло. Огляделись, обнюхались и, убедившись, что в округе людей нет, замаскировались метрах в двухстах от воды. Было тихо, безветренно и как-то по-весеннему тепло. Даже птицы это почувствовали и чвиркали совершенно жизнеутверждающе. Ближе к вечеру мы добили сухпай, и только я собрался распределить дежурства, как вдруг внимание привлек странный звук. Эдакое стрекотание с присвистом. Еще не поняв, откуда он идет, начал крутить головой, а Гек, врубившийся быстрее, протянув руку, спросил:

— Ого! Это что за бублик?

Марат удивленно подхватил:

— Немецкий! Смотри — вон свастика! Е! Никогда таких не видел! Командир, не знаешь, что это?

Я знал… Еще как знал, только вот сказать ничего не мог. Заклинило напрочь! Только и получалось, что вхолостую открывать рот и хлопать глазами. А все потому, что в вечернем небе над озером, двигаясь в сторону северо-запада, проплывала самая обычная, невзрачненькая такая, летающая тарелка…

Глава 21

— Как это — трагически погиб? Это точно?

Я сидел, слушая Гусева, совершенно не представляя, как такое вообще могло произойти.

— Позавчера шифрограмма была. Трагически погиб при испытаниях нового оружия.

— Блин! Зачем его вообще туда понесло?

Серега, тяжело вздохнув и пожав плечами, ответил:

— Ты маршала лучше меня должен знать… Но насколько я наслышан, Лаврентий Павлович никогда не упускал момента поприсутствовать при проверке новых вооружений, особенно находящихся под его контролем.

— Но ведь они же не в чистом поле стояли и смотрели?! Для этого бункер есть!

— Бункер и был… Просто до этого шли испытания малого количества смеси и вела она себя по-другому. А здесь, видно, решили удивить высокое начальство и рванули около пятисот килограммов. Убежище стояло предположительно в безопасной зоне, но и его чуть не смело обломками щебня и бетона, оставшимися от предыдущих испытаний. Из двенадцати наблюдателей пятеро погибших, остальные ранены. В числе погибших и маршал…

Во бли-и-н… Я настолько растерялся, что даже спрашивать дальше ничего не мог. «Кровавый тиран» и умнейший человек, «душитель свободы» и самый лучший хозяйственник, из всех, кого я только знал — Лаврентий Павлович Берия, погиб при испытании объемно-детонирующего боеприпаса. Это то, что впоследствии журналюги будут неправильно называть — «вакуумная бомба».

Когда стало понятно, что с атомным оружием идет сильная пробуксовка, то внимание высокого начальства очень привлекли мои слова про оружие, которое по мощности сравнимо с ядерным, но при этом не загрязняет все вокруг отходами и является гораздо более простым в изготовлении. Вот за полгода и смогли, получается, слова провести в жизнь. На нашу голову… Черт, и что дальше? Ведь Берия был главным «паровозом» всех наших новейших разработок! Без него все замедлится в несколько раз… А воткнут на место главы НКВД какого-нибудь Абакумова или Чередниченко, который в этих делах ни ухом ни рылом, может совсем невесело получиться. Да и Сталин уже старенький, помрет вот так же неожиданно — кто на его место придет? Я-то, честно говоря, очень в этом смысле на Лаврентия рассчитывал, а тут… Жопа какая-то… Воткнув окурок трофейной сигареты в массивную чугунную пепельницу, доставшуюся от прежних хозяев, спросил:

— Серега, а кто теперь вместо него будет?

— Пока назначен наш командир…

— Не понял, какой командир?

— Колычев назначен. Теперь Иван Петрович является главой НКВД СССР.

Охренеть… Вот уж чего совершенно не ожидал. Хотя с другой стороны… Командир являлся первым замом Берии, был посвящен в самые ответственные дела, курировал направления, являющиеся стратегическими и особо секретными. А в последнее время ко всему прочему еще и политическими играми сильно увлекся. То есть не то чтобы увлекся, но с Лаврентием Павловичем они в ЦК, которое всегда делилось на кучки, группки и группировки, конкретно шишку держали. М-да… А если учесть, что он стал очередным главой «кровавой гэбни», то получается, со смертью Берии не только остался на плаву, но и влияния не утратил.

— А УСИ кто теперь вести будет? И самое главное — мы теперь в чьем подчинении?

— В УСИ, наверное, его зам — Самойлов, точно не скажу, а подчиняемся мы по-прежнему Колычеву. Если раньше через Ивана Петровича — Берии, то теперь напрямую — командиру.

Ядрен батон… Вот ведь как выходит… В задумчивости прикурил еще одну сигарету и молча стал глядеть в окно. Мыслей в башке было — миллион, но все какие-то прыгающие и хаотичные. Думал о разном: и о том, что дальше будет, и о том, что, похоже, история совершает очередной резкий поворот, совершенно не предусмотренный известным мне сценарием. Думал, как может измениться Колычев, будучи на месте главы ТАКОГО ведомства, и чем это может грозить лично мне. Хотя насчет грозить это я сильно загнул. Как раз, пока командир сидит наверху, мне вообще ничего грозить не может. Ивана Петровича знаю давно, про его отношение к себе тоже знаю давно, а также знаю то, что Колычев за своих людей всегда горой стоит. Сам наказать может — мама не горюй, но чужим в обиду не даст. Так что пока можно выдохнуть. Смерть Берии — это, конечно, очень хреново, но вот личность человека, занявшего его место, может компенсировать подобную потерю. Работоспособности, мозгов и энергии у Ивана Петровича не меньше.

Потом мысль неожиданно перескочила на другое — вот интересно, почему я там, в будущем, фамилию Колычева никогда нигде не встречал? Наверное потому, что важных постов этот человек не занимал, а историей ЧК — КГБ я никогда не интересовался. Но что-то сидевшее в мозгу не давало принять эту нормальную и логичную версию. Тут еще Гусев отвлек:

— Ты чего в окно уставился и примолк? Смерть Лаврентия Павловича — это, конечно, крайне херово, но мы все смертны. Просто очень неожиданно все произошло. Только, с другой стороны, ты представь — ведь и Колычева в любой момент, пока он на фронте был, убить могли. Вот это было бы действительно горе. Во всяком случае для нас… Я ведь такого человека и командира еще не встречал…

Серега продолжал что-то говорить, а я вдруг вспомнил! Точно! Когда он ляпнул, что и Ивана Петровича могли убить, поймал-таки ускользающее воспоминание. Это было в сорок первом, когда мы торчали возле НП под Батуриным. Командир с комдивом Басовым что-то обсуждают, а я, поймав краем глаза блик с кровли водокачки, чисто автоматически сильно пихаю своего начальника в плечо. Через мгновение в том месте, где была его голова, отлетает щепа, выбитая пулей снайпера. Колычев мне тогда только кивнул, и они с комдивом спрыгнули в ход сообщения, а пятеро бойцов рванули искать засевшего ворога. Кстати, так и не нашли — снайпер успел свалить, а этот случай в общей чехарде отступления забылся через пять минут… Интересненько получается… Может быть, поэтому я про этого человека никогда ничего не слышал, что его убили в начале войны?

Озаренный этой идеей, немедленно поделился ею с Гусевым. Тот, пожав плечами, ответил, что после появления некоего Лисова вся война идет несколько по-другому, так что на теперешний момент мои знания частностей практически ничего не стоят. Что-то глобальное — например, нюансы послевоенного мирового экономического развития еще как-то играют, а вот частности так сильно изменены, что на них можно не обращать внимания. Потом, убрав несколько фотографий «летающей тарелки» в сторону, предложил выпить за помин Берии, а потом за назначение Колычева.

Глядя на фотки, сложенные аккуратной стопкой, я только уныло ухмыльнулся. Ведь когда летели на «большую землю», у меня чуть мозги не закипели. Все это НЛО перед глазами стояло. Странное, конечно, но — тарелка тарелкой! Правда, я их до этого вживую не видел, только по телевизору, и там они вели себя несколько по-другому. Порхали, как стрекозы — резко и бесшумно. Моя же тарахтела и была похожа в движениях на майского жука — заваливалась в разные стороны, и казалось, что сейчас брякнется. Только это было по барабану — НЛО со свастикой привело меня в такую панику, что к Гусеву ворвался, только что не вопя:

— Все пропало, шеф! Все пропало!!

Потом, подпрыгивая и выпучивая глаза, рассказывал Сереге о встреченном объекте. Даже рисовал летающий кругляш, запугивая грозящими катаклизмами и вселенской жопой, если у фрицев появилась такая техника. Генерал-майор, видя мою возбужденную физиономию, сначала тоже сильно напрягся, но, посмотрев рисунок, неопределенно хмыкнул и полез в сейф. Вытащив штук пять фоток, он спросил:

— Вот это видел?

Пока я с открытым ртом разглядывал фотографии «летающей тарелки», Гусев пояснил:

— Это новый летательный аппарат. Ну или дисколет, как его еще называют. Ни в какое сравнение даже с ПО-2 не идет. Скорость — мизерная, маневренности никакой. Они у немцев даже не летали — постоянные аварии при взлете происходили. Ты, наверное, один из первых, не упавших сразу дисколетов видел. Он быстро двигался?

— Да нет… Еле-еле… Нырял и дергался постоянно…

Меня это удивило, но думал, так и надо… Вот черт, а напугала-то как, таратайка хренова! — И уже приходя в себя, добавил:

— Я всегда говорил, фрицы — козлы! Нет чтобы «вертушку» свою до ума доводить, так они вместо этого разными «бубликами» честных людей пугают! А интересно, как эта хреновина вообще устроена и за счет чего двигается?

— Почти никак не двигается. Как устроена, тоже черт его знает — я не авиаконструктор. Могу только сказать, что вот это — кабина пилота.

— Так ему же земли не видно будет? Как садиться-то? И кстати, почему мне никто не сказал, что у немцев такая штука есть? Я ведь ее увидел — волосы на ногах поседели!

— А чего говорить? Совершенно бесперспективная разработка… Кто же знал, что ты на нее так отреагируешь? Да и мы были не в курсе, что в Пруссии подобный экземпляр имеется. Их вообще-то в Чехословакии испытывали. Если уж на то дело пошло, то шансов встретить геликоптер FA-223, хоть их и по пальцам пересчитать можно, у тебя было больше… Ты лучше давай докладывай, как сходили? Получилось «окунуться в среду»?

А потом, после доклада, Гусев мне вставил здоровенный пистон за оставленные мины, но общее поведение и решение по детям одобрил полностью. Да у меня в этом сомнений и не было. Когда же начальство остыло, я поинтересовался, что произошло за время нашего отсутствия: дали премию, открыли второй фронт, взяли Берлин? Вот тут Серый меня и огорошил известием про Берию. М-да… Настроение шутить сразу пропало…

Хотя, с другой стороны, если следовать моему лозунгу — все, что ни делается, делается к лучшему, особо предаваться унынию не стоит. Жизнь идет, и неизвестно еще, что и как повернется. Может, оно и действительно — к лучшему…

Уже когда отправился отдыхать, лежа на необъятной барской кровати, все пытался привести мысли в порядок. Я ведь только в последнее время начал вникать в ситуацию, которая творилась в стране. До этого все больше на передовой терся, видя в основном разрушенные города и деревни, а во время довольно частых приездов в Москву меня возили по треугольному маршруту — Кремль, Лубянка, дача. Таким макаром много не узнаешь. Нет, с людьми я, конечно, тоже общался, причем на самые разные темы, но реально оценить, что же из себя представляет советская система, смог, только когда в УСИ работать начал. До этого ведь как считал — все было хорошо, просто замечательно, а как же по-другому? Общество, блин, равных возможностей и почти победившего социализма. Тем более что служа в армии, где тебя кормят, поят, одевают и спать укладывают, о жизни на гражданке имеешь очень слабое представление. Думал, что единственное завихрение — это ловля врагов народа, а в остальном — все пучком. Хотя и с ловлей тоже все несколько запутано…

В свое время узнал от Колычева об амнистии 1940 года. Тогда была выпущена целая толпа политзаключенных, в число которых, кстати, входило много командиров Красной Армии. Вот это было настоящим откровением — нигде никогда про нее не слышал. Про «холодное лето 53-го» слышал и фильм одноименный смотрел, а про сороковой год все современные мне демократы почему-то молчали как в рот воды набрав. Да и в пятьдесят третьем тоже все было несколько не так, как в том фильме показывали… Я в прошлой жизни имел массу знакомств, и вот один из таких знакомых — древний, как экскремент мамонта, ворюга на пенсии мне про пятьдесят третий год рассказывал.

Человек он был интересный, да и рассказчик хороший, ранее в брехне незамеченный, поэтому я ему верю. Дед, который как раз в то время сам чалился на зоне, поведал интересную штуку. Оказывается, по этой амнистии выпускали вовсе не бандитов и убийц, которых и без того на свободе немерено было, а людей, получивших срок до пяти лет. Так называемых «бытовиков». Исходя из того, что пять лет тогда могли впаять за кражу курицы или обычную драку на танцах, то и вышли из тюрем не матерые зэки, а люди, совершившие проступок, за который в наше время получили бы не более пятнадцати суток. М-да… cоответственно все политические и рецидивисты, со своими запредельными сроками, так и остались сидеть… И выпустил их уже вовсе не Берия, а Хрущев. Выпустил и тех и других, не особенно разбираясь, наверное, на радостях…

Кстати, знакомый дед вышел именно в пятьдесят третьем, поэтому знает, о чем говорит. Ему тогда три года дали за то, что они с одногруппниками из сейфа директора училища стырили несколько наборов готовален. Засыпались, когда их на барахолке продать хотели. На этом путь начинающего рабочего прекратился и Корень, как впоследствии стали звать пацана-ФЗУшника, стал матерым уголовником…

Блин, что-то у меня мысль не в ту сторону пошла… Я ведь пытался сообразить, чем же меня советская действительность не устраивает, а унесло на разных репрессированных — наверное, по привычке. Но какая интересная картинка получается. Оказывается, и в благословенные советские времена жизнь тоже далеко не фонтан была. Идеи и пропаганда — это, конечно, хорошая штука, но когда жрать нечего, они булку с маслом не заменят. А то, что этой самой булкой и не пахнет, понял, окунувшись в «гражданку» с головой и получив свой первый паек в УСИ. Как-то это все сильно унизительным показалось. Понятно — война, карточная система и вообще, но ведь и до войны все вовсе не радужно было. Колхозники пахали даже не за деньги, а за какие-то «трудодни». Я сначала не мог врубиться, что это такое. И только после дошло, какое наглое кидалово со стороны государства осуществляется по отношению к двум третям населения страны. И с чего бы тогда продуктовое изобилие появилось, когда человек практически на халяву работает и не заинтересован в конечном результате? Кстати, с этого все и началось — люди всеми силами пытались сорваться с деревень в город, а так как именно крестьяне являлись всегда хранителями народных традиций и устоев, то от этих традиций в конечном итоге остался пшик.

Вот на конец века мы и имеем тьму алкашей да толпы девчонок, мечтающих стать валютными проститутками. Это, конечно, все очень утрировано, но до тех пор, пока партия, которая «наш рулевой», будет давить свой собственный народ, ничего хорошего не получится. А не давить она не может, потому что основная часть партийных руководящих работников являются крайне некомпетентными в своем деле людьми. Языком молоть могут, но на этом их достижения заканчиваются. Ладно бы еще не мешали работать действительно знающим людям, так нет — по-настоящему толковых стараются вопреки всякой логике побыстрее утопить. Ведь профессионал своего дела будет постоянно оспаривать идиотские указания, исходящие от такого начальства. А какому дураку понравится, что кто-то знает, что он дурак, да еще и другим рассказывает? Гораздо проще сказать, что этот специалист похож на белого офицера, который порочит честное имя коммуниста и ведет дискредитацию политики партии. Вот на этом основании и передать дело в НКВД. А там ребята простые, тем более что высказывания такие были, и неоднократно. Называл решения первого секретаря идиотскими? Говорил, что таких тупарей природа еще не видела? Сомневался в решении партии? Теперь добро пожаловать на кукан! Конечно, так было далеко не всегда, но ведь было же?

В армии, кстати, ситуация похожая была, только вот с началом войны, в результате естественного отбора, наверх выбились профессионалы. Вот бы еще на гражданке такой же отбор устроить, чтобы рулил профессионал своего дела, а не мурло, который если чего и знает, так это только труды классиков марксизма-ленинизма.

И как это все изменить? Я ворочался на перине, чесал репу, прикидывая и так и эдак, но по всему выходило, что быстро изменить ничего не получится. Ведь начинать надо с увольнений некомпетентных чиновников. А они все партаппаратчики со стажем и за свой элитный паек с привилегиями кому хочешь глотку перегрызут. Хоть горячо любимому товарищу Сталину. Мне Колычев как-то рассказывал, что Верховный, чуя близкую жопу, в свое время подчистил «верных ленинцев», которые в двадцатые — тридцатые годы, охренев от вседозволенности, чуть не угробили страну. Тогда Виссарионыч на волоске висел, но успел первым. То есть по сравнению с тем, что было и что сейчас есть, это земля и небо. М-да… Если сейчас это чисто повидло, то просто страшно представить, что же творилось раньше… Вот и верь после этого демократам, кричащим об уничтожении элиты нации и оплакивающим «старых партийцев». Да если бы этих партийцев вовремя не тормознули, то никакой войны не надо было — они сами свой народ ударными темпами к сороковому году уничтожили. Хреново только, что у пришедших им на смену чиновников хоть завихрений в мозгах и поменьше, но тоже хватает, поэтому дела изменились не столь кардинально, как бы хотелось.

М-да… как все запущено… А ведь Верховный в курсе всего беспредела, но ничего не предпринимает. Боится? Может быть, и боится, а может, просто не до того сейчас — война как-никак в полный рост идет, вот он и не дергается. Эх, теперь бы только не ухлопали меня раньше времени, а то очень интересно посмотреть, как Сталин, зная развитие ситуации в будущем, будет пытаться это изменить. Надеюсь, что не очередными массовыми чистками. Хотя если они только зажравшихся чиновников коснутся… Я ухмыльнулся, представив первого секретаря на валке леса. Да уж — картина феерическая. Это все равно что представить себе Березовского или Ходорковского за шитьем верхонок. Под эту радужную картинку и уснул…

* * *

А потом опять пошли тренировки. На этот раз все больше чисто физические, а то мы, плюща задницу за картами, совершенно упустили из виду, что разведчика ноги кормят. И когда бегали по Пруссии под нагрузкой, наше пузогрейство чуть не вылезло боком. Во всяком случае, «умирали» тогда все. Так что полная выкладка и вперед — километры мотать! В остальном же жизнь продолжалась прежняя, без изменений.

О гибели Берии по радио сообщили только через неделю, при этом, как обычно, исказив правду до неузнаваемости. По словам Левитана — верный ленинец, преданный сын, пламенный боец и тому подобное скоропостижно скончался от внезапного инсульта. Хотя это, наверное, правильно — зачем весь мир информировать, отчего да почему все случилось. В ответ на выступление Левитана Геббельс от восторга обосрался непосредственно в прямом эфире. Во всяком случае, когда мы его речь слушали, впечатление сложилось именно такое. Там было столько напора, ликования и экспрессии, а также экзальтированных стонов и страстных пожеланий, что после всего этого штаны министру пропаганды Третьего рейха явно пришлось менять…

Ну а еще через неделю, 24 марта, началось наступление. На нашем участке за два дня продвинулись на тридцать километров, но потом уперлись в мощный укрепрайон и начали грызть в нем дыры. Южнее приключилась та же история — войска дошли до крупного железнодорожного узла Ортельсбург, только на этом быстрое продвижение прекратилось. У фрицев, от перспективы массовой резни их фатеров, мутеров и киндеров, напрочь снесло башню. Когда заканчивались снаряды и фаустпатроны, они с противотанковыми минами просто ложились под наши танки.

Блин! Вот уж чего-чего, но трусами немцев не назовешь. Они и раньше особой нерешительностью не отличались, а сейчас, защищая свой дом, вообще как с цепи сорвались. Генерал армии Черняховский, предвидя такое дело, срочно перебросил на юг два батальона огнеметных танков, которые слегка охладили напор охреневшей немчуры, но дальнейшему быстрому продвижению войск помогли не сильно. Единственно, где за это время получилось достигнуть успеха, так это на севере. Там местность не настолько болотистая, поэтому, довольно быстро взломав оборону противника, наши части вышли к Куршскому заливу. А мы, очередной раз переселившись, на этот раз в поселок под названием Грюнхайде, от которого после взятия осталось восемь более-менее целых домов, обживались на новом месте, попутно тряся переданных нам пленных и продолжая свою беготню по окрестностям. Правда на этот раз тренировки были на грани. Невзирая на огромное количество наших войск и тесноту территории, разных недобитков по ней шарахалось просто немерено. Поэтому бегали с большой оглядкой и чувствовали себя как будто уже за линией фронта. А после того, как нас третий раз обстреляли, на этот раз какие-то обнаглевшие щеглы, которые возомнили себя «вервольфами», Гусев волевым командирским решением прекратил все тренировки. Раздраженно глядя на двух оставшихся в живых «оборотней», которые, распустив слюни, жались к полуразрушенному забору, он сказал:

— Не хер! Хватит больными зайцами по здешним буеракам скакать! Пристрелят случайно вот такие щенки, вам же самим обидно будет. Так что с этого дня сидеть на базе, изучать обстановку и заниматься только теми пленными, которые СМЕРШ предоставит. А то вы с вашей физзарядкой уже вот здесь сидите!

Гусев, показывая, как его достали, провел ребром ладони по горлу, а пленные пацаны, увидев красноречивый жест, залились слезами в три ручья. Глядя на рыдающих «вервольфов», я ободряюще пихнул ближнего коленом:

— Эй, камрады, хватит выть. Никто вас стрелять сейчас не будет. — И, переходя на-русский, спросил: — Командир, а с этими что делать? Ну не к стенке же в самом деле ставить? Им же лет по шестнадцать, не больше. Может, ремнем по жопе и домой, к мамке?

— Лисов, ты когда умный-умный, а когда и дурак! К какой мамке?! Сам же их на месте колол, и они признали, что входят в группу «оборотней». Так что сдавай обоих Покатилову, и пусть он эту братию в СМЕРШ везет!

М-да… Это я, действительно, чуть не лопухнулся. Наверное, вспомнились старые фильмы, где генерал, подняв пробитую пулей фуражку, давал отеческий подзатыльник подведенному к нему немецкому пацану-снайперу и отпускал того с богом. Тут не кино, поэтому альтруизмом никто страдать не собирается. Ведь отпусти мы сейчас этих щеглов, они утрут сопли, достанут из тайника оружие и по новой наших ребят стрелять начнут. Это ведь не пехтура с фольксштурма, а по уши зазомбированные деятели гитлерюгенда, которых, невзирая на возраст, в диверсанты взяли. Доверяли, значит… Так что прав командир. Полностью прав… Поэтому, поправив автомат, примиряюще сказал:

— Я их сам отвезу, тем более что к Саблину из второго отдела заскочить надо.

— Хорошо, только не сам, а с охраной! А то взяли моду…

— Есть, товарищ полковник! Разрешите взять Тельцова и Пучкова? Полковник, в которого по традиции превратился Серега, несколько секунд, сурово хмуря брови, начальственно глядел на вытянувшегося по стойке смирно подчиненного, но потом, не выдержав, ухмыльнулся:

— Добре! Только долго там не засиживайтесь. Чтобы до темноты вернулись!

— Вернемся. Этих сдадим, с Саблиным перетрем и сразу назад.

* * *

Вот только сделать все быстро, как планировалось, не получилось. Началось все с того, что я сказал Лешке свернуть с шоссе на проселочную дорогу. Движения по ней почти не наблюдалось, потому что про этот раздолбанный проселок, идущий под углом к рокаде, мало кто знал, зато, двигаясь по нему, можно было выиграть во времени минут тридцать. Мы эту грунтовку нашли, когда, тренируясь, бегали по окрестностям. Там как раз полуторка чинилась, и, узнав у водителя, куда выводит данная дорога, я взял себе сведения на заметку. То есть сейчас, обладая подобными знаниями, пулей слетаем и поразим нашими скоростями Серегу, который, как последний лох, никуда с шоссе не съезжает, добираясь до штаба армии часа по полтора.

Проехав уже километра два в сторону Гумбиннена, вдруг заметил странную нестыковку в пейзаже. Сначала не понял, но потом, ткнув Леху, который был за рулем, попросил:

— Ну-ка тормозни и сдай назад.

Гек без вопросов надавил на тормоз, так что машину немного занесло, а потом, врубив заднюю передачу, резво покатил обратно к развилке дороги.

— Стоп!

Достав бинокль, убедился, что глаза меня не обманули. Метрах в трехстах от нашего проселка стояло немецкое орудие. Слегка скрытое редколесьем, но с этой точки были хорошо видны и ствол и несуразно огромное колесо FH18. Интересные дела… Я передал бинокль Пучкову, попросив:

— А ну, посмотри. Что скажешь?

Леха, подрегулировав оптику, удивленно присвистнул:

— Что за фигня? Мы же здесь позавчера пробегали — этого тут точно не валялось…

— Вот и я думаю: с этих мест немцев выбили чуть меньше недели назад. Техники, и битой и целой, валяется вокруг до черта. Но эту дуру что-то не припомню. Вон тот «тигр» помню, «мерс» в кустах помню, «ишака» шестиствольного возле поворота помню, но гаубицы здесь точно не было.

— Что будем делать?

— Смотреть, однако, надо…

Обращаясь к Тельцову, приказал:

— Вань, ты пока за этими волчатами пригляди, а мы по-быстрому сбегаем, глянем, что к чему.

Сержант кивнул, и мы с Геком порысили в сторону непонятной гаубицы. Шли, стараясь не оставлять следов, напряженно зыркая вокруг, но никакого шевеления рядом не происходило. Интересная картинка, позавчера ее не было, сегодня вдруг появилась… Хм, как там говорят — если звезды зажигают, значит, это кому-то надо. Только вот кому понадобилось с такой тяжеленной штукой возиться? Осторожно подойдя ближе, я, глянув в ту сторону, куда был направлен ствол этой дуры, только хмыкнул. Все страннее и страннее. Орудие смотрело на шоссейную дорогу, проходящую километрах в полутора отсюда, по которой и шло основное движение. С этой позиции был отлично виден мостик через небольшую речушку, и хорошо различимые машины сбрасывали скорость, проезжая по кое-как заплатанной переправе.

— Илья, а ведь ее сюда на «газоне» притащили. Я колею глянул…

— Чего? А, ну да… И след возле пня тоже от русского сапога. Причем свежий след.

— И что это может значить?

— Без понятия…

Поправив автомат, я еще раз огляделся и сказал:

— Сделаем так — вы сейчас фрицев армейцам сдаете и сразу дуйте назад, а я пока тут еще погляжу, что к чему. Кто-то ведь корячился, тащил ее сюда. Это тебе не трофейную винтовку с разбитым прикладом на обочину выкинуть — в этой хреновине живого веса тонны под три, и просто так она бы здесь не оказалась…

— Понял… Ты только поосторожней…

— Не учи отца и баста!

Гек в ответ на эту незамысловатую присказку хмыкнул и побежал к машине, а я, прислонив автомат к станине и усевшись на корточки, стал оглядывать местность вокруг орудия. Действительно — вон колея видна от машины, а вот еще один след… и еще один… и еще… Блин, этих следов тут до хрена и больше. И все от советских офицерских сапог. Спрашивается, зачем несколько человек, обутых в наши сапоги, приволокли сюда эту дуру? Двигаясь в полуприседе, переходил от следа к следу. Вот черт, как же сейчас Бахыта не хватает! Абаев бы всю эту запутанную картинку на раз расколол, а я только минут через сорок смог составить более-менее ясное представление о том, что здесь происходило. Судя по следам, сюда с проселка сворачивал ГАЗ-63. Потом он дал кругаля по бездорожью и развернулся мордой к дороге. А вот дальше началось интересное — из кузова выскочили два человека и, не отцепляя гаубицы от грузовика, стали пытаться запихнуть орудие в эти кусты. После нескольких неудач у них все получилось. А после этого — они просто уехали. И спрашивается — зачем все эти пляски с бубнами? Для того чтобы толкать FH18, нужно как минимум человек шесть. Здесь справились втроем, считая водителя, подкрепленного вездеходом. Причем все были, если судить по обуви — офицеры.

Я достаточно хорошо знаю нашу армию, чтобы четко усвоить — там, где надо что-то делать пердячим паром, обязательно припашут солдата. Ну если это не явный криминал. Хотя даже если и явный, то все равно тяжелую работу будут делать солдаты. Почему так уверенно говорю — потому что осенью двух старлеев повязали. Эти ухари додумались, когда воровали продукты со склада, для погрузки машины взять четырех солдат. Причем даже не своих, а из запасного полка. Когда следствие началось, то солдатики офицеров сдали моментально и не задумываясь. Там прицепом еще и ротного арестовали, который за долю малую с товара бойцов давал. Я тогда еще общей лености, борзости и скудоумию тыловиков очень поражался. Это же вообще надо не иметь мозгов, чтобы свидетелей в таком деле допускать, но, видно, у ворюг лень победила здравый смысл…

М-да… а здесь, значит, все решили провернуть без рядового состава… Так, вообще что мы имеем? Позавчера орудия тут не было. Я это точно знаю, потому что аккурат во вторник мы в этих местах беготней занимались. Значит, вчера вечером или сегодня ночью кто-то приволок сюда эту громилу и оставил ее в кустах, причем развернув в сторону основного шоссе, проходящего за каналом. Те, кто ее прикатил, действовали несуразно малыми силами, поэтому и использовали грузовик для того, чтобы закатить гаубицу на нужное место. Вопрос — зачем? Усевшись на станину, я закурил и принялся соображать дальше.

Сначала надо определиться, кто это сделал? В смысле, может, это вообще немцы были? Я еще из читанной в детстве книги знал, что присобачить нужную подошву на обувь для фрицев проблем не составляет. Здесь, правда, с таким еще не сталкивался, но Богомолову верю. Так что, могут ли это быть немецкие диверсанты? Хм… с одной стороны, конечно, да, но с другой — меня сильно смущала нелепость уже сделанного. Тут и ежу понятно, что, несмотря на отсутствие панорамы на орудии, его притащили сюда, чтобы обстрелять рокаду. Другой вопрос — с обученным расчетом у него скорострельность не более шесть выстрелов в минуту. В том, что диверсанты будут сильно обученными артиллеристами, я сомневался. То есть бабахнут они пару раз с непредсказуемым результатом (ведь еще попасть надо) и все. Ладно, вокруг сыро и пылью от выстрела они себя не демаскируют. Но как быть с точностью попадания? Не проще ли заминировать дорогу и дело с концом? Саперы ее уже проверили, да и ночью интенсивность движения сильно падает — можно двадцать минут улучить и мину сунуть… Для чего весь этот геморрой с орудием понадобился? Я все ставил себя на место немцев и не мог найти ответ. Глупость какая-то получается, а не диверсия.

Так, а если это наши? Но объяснить все эти потаскушки с гаубицей нашими солдатами или офицерами, не получалось вообще… Только ведь зачем-то ее сюда приволокли. Надрывались, пыхтели, скользя ногами по мокрому глинозему, приглушенно матерясь… Стоп! А почему мне пришло в голову, что они ругались именно приглушенно? Угу… а если вот так — наши втихаря сюда волокут немецкую гаубицу. Задействованы только офицеры, причем очень мало офицеров — всего три человека. Трое — это минимальное число, с которым можно ее хоть как-то ворочать. Та-а-к… Они устанавливают эту дуру, оставляя рядом один ящик с осколочно-фугасными снарядами, после чего уезжают, забрав панораму с собой как наиболее хрупкую запчасть. Значит — все это собираются использовать.

Блин! Тут я опять забуксовал — как могут наши офицеры использовать немецкую пушку в данной ситуации, я понять не мог. Ясно, что собираются стрелять в сторону мостика через канал, но опять возникает вопрос — в кого? На хрена это вообще кому-то понадобилось? В том, что все это обычная армейская «шалость», меня брали сильные сомнения. У нас шутят по-другому, не затрачивая столько сил. То есть, конечно, шутки, как и люди, могут быть совершенно разными, но у меня никак не получалось просчитать дальнейший ход подобного прикола. Ну, допустим, рванут они этот мост и что? Такая шуточка уже пулей пахнет. Стрельнуть в проезжающую машину? Тогда они или полные придурки типа тех, кто кидается камнями в проходящий поезд, или не менее безбашенные идиоты, потому что дело опять-таки может кончиться трибуналом.

Затянувшись в последний раз, я встал и, подойдя к дереву, сунул бычок под прелую листву. Новых мыслей не появлялось, но в то, что это немцы, уже не верил, все больше склоняясь к мысли об отечественных приколистах. Может, тот дебил, который обкидывал поезда камнями, просто вырос, а мозгов у него не прибавилось? А тут их собралось сразу трое себе подобных, вот они и решили вспомнить молодость? Не… Лажа, лажа, совсем лажа. Я чего-то не догоняю. Что мы там вообще видим на этой дороге? Вглядываясь в бинокль, наблюдал совершенно рядовую для войны картину. Ну мотаются машины, причем не так уж и часто — основная рокада проходит километрах в восьми отсюда. Да и мостик этот явно не стратегический — даже если его подорвать, саперы за пару часов возведут новый. Значит, цель — не мост. Долбануть в грузовик, благо перед мостиком все сбрасывают скорость и еле ползут? А дальше?

Пока смотрел в сторону переправы, увидел, как командирский «виллис», обогнав по обочине небольшую колонну грузовиков и вынырнув прямо перед «студером», лихо въехал на мост. Судя по тому, что водила грузовика явно не приветственно махал ему рукой вслед, матов там сейчас много… М-да… А вот таких оборзевших, как шофер легковушки, еще больше. Он считает, что если везет какогонибудь майора, то дорожные правила писаны не для него. А если целый полковник в машине, то у извозчика вообще башню сносит — ведут себя как современные водители «мерсов» с мигалками. Я таких уже столько повидал…

Тут у меня опять мысль свернула в сторону. А если… Имеем — орудие, два ОФ[3] снаряда к нему и возможно очень хорошего наводчика. А на той стороне ствола машину с видным военачальником. Есть шанс ее хлопнуть? Есть, и очень неплохой. Только для этого надо точно знать, что нужный командир в ближайшее время поедет именно этой дорогой. Почему в ближайшее? А потому, что просто стоящее в леске орудие никакого внимания к себе не привлечет — тут техники до хрена валяется. Даже трупы еще не все похоронили, чего уж про железо говорить. Но вот тусующиеся возле него люди сразу обратят на себя внимание.

Угу… И кто из крупных начальников у нас может мотаться по этой шоссейке? Да кто угодно! Там, чуть дальше, штаб дивизии, и к ним намедни лично член Военного совета приезжал — пистон вставлять. Цель — куда уж круче! Хотя Шаламов у них уже был и второй раз лю-лей втыкать не скоро должен приехать. Но как гипотеза это подходит. Получается, некто, имеющий информацию о передвижении нашего комсостава, вчера, а, судя по следам, скорее всего сегодня ночью, приволок сюда орудие и приготовился валить какую-то шишку.

Ой-ой-ой… Это совсем плохо, так как подобной информацией обладают люди, которых можно пересчитать по пальцам. К примеру, о том, что генерал-лейтенант Володин поедет в штаб дивизии, будет заранее знать его командир, начальник личной охраны, начальник штаба, командир дивизии, в которую он едет (но комдив может и не знать), и еще максимум парочка не менее достойных доверия людей. Случайно просочившуюся информацию о предстоящей поездке, неожиданно узнанную каким-нибудь писарем, я отметаю именно потому, что это дело случая — может узнать, а может и не узнать. А эта акция явно была спланирована заранее. То есть план — грузовик, орудие, минимум исполнителей — был готов загодя. Осталось только узнать маршрут и выбрать место. Причем то, что гаубица немецкая, тоже играет в пользу моей версии. До линии фронта порядка двенадцати-тринадцати километров. А это вроде как максимальная дальность выстрела для этой дуры… То есть метким выстрелом из гаубицы валят нужного командира, а все можно списать на шальной снаряд.

Вот теперь вроде все становится на свои места. Дело за малым — узнать, кто и кого хочет замочить? Да причем так изысканно? Я уже выкурил третью подряд сигарету, крутя свою версию и так и эдак, прежде чем появился наш «уазик». До этого машины тоже гоняли, хоть и редко, поэтому старался не особо маячить, чтобы с грунтовки мою тушку не было заметно. Вдруг супостат сейчас просто мимо ездит и наблюдает за подходами? Именно на этот случай и отошел в сторону от орудия метров на триста, а увидев знакомую машину, резво выскочил из кустов и свистнул, привлекая внимание. «УльЗиС» тормознулся, а я, добежав и с размаху плюхнувшись на сиденье, приказал:

— Малым ходом вперед и внимательно меня слушать.

Гек с Иваном, не уточняя, сразу сделали сосредоточенные физиономии. Я на секунду даже возгордился — что значит правильная дрессура. Приказал командир малым ходом — едут километров десять в час, приказал слушать — никаких вопросов, молча растопырили уши и внемлют.

— Сейчас завернем за поворот, вы в темпе выскакиваете и рысите обратно. Только скрытно! Занимаете позицию недалеко от гаубицы и маскируетесь. И сидите там, как мыши, пока я не вернусь. Самое главное — если меня еще не будет и к этой дуре кто-нибудь подойдет, а тем паче начнет ее заряжать, то, невзирая на форму и звание, пробуете их повязать. Там народу не много должно быть, трое — максимум. Хотя знаете, — я повернулся к Тельцову, — это могут быть зубры еще те, а ты до конца не натаскан. Поэтому вначале прострелите им ляжки и потом уже вяжите. Но осторожно! Если вас зацепят — обоим головы пооткручиваю за плохую подготовку. Понятно?

— Так точно!

Но на этот раз Пучков, в отличие от Ваньки, подтверждением приказа не ограничился и уточнил:

— Думаешь, фрицевская терроргруппа?

— Я думаю, что это наши, но от этого еще хуже. Так что не расслабляйтесь. Мы с остальными подойдем максимум через полчаса. Все, ребята, машин нет, выскакивайте в темпе!

Мои бойцы шмыгнули из джипа, а я, пересев за руль, притопил газульку так, что уже через десять минут рассказывал о своих подозрениях Сереге. Надо отдать ему должное, что тормозом Гусев не был никогда, и еще через пятнадцать минут, я, Марат и Змей уже мчались назад.

Высадив по пути Марата, который тут же рванул в сторону канала, мы оставили «уазик» возле горелой «четверки», не доезжая метров семьсот до места засады. Дальше двигались на своих двоих, стараясь не особо маячить в подлеске. Успели вовремя. В смысле никто еще к орудию не подходил. Подтвердив Геку и Тельцову задачу, я занял место возле вывороченного взрывом дерева, недалеко от гаубицы. Змей ускакал дальше и устроился за перевернутой «колотушкой» — немецким противотанковым орудием, метрах в пятистах от нас. У Женьки сейчас своя задача — пасти окрестности и, если он увидит наблюдателя, оставленного будущими стрелками где-то в отдалении, не дать ему уйти, когда начнется кипеж. Ну и заодно наблюдать за шоссе возле канала. Вдруг там что-то неожиданное начнет происходить…

Глава 22

Когда устроился под своим выворотнем, присыпавшись для маскировки листьями и прочим мусором, то меня опять начали терзать смутные сомнения. Ну не лепится все это! Слишком ненадежно… Я бы, получив подобную задачу, просто заминировал дорогу и всех делов. Радиовзрыватели еще никто не отменял, так что нужная машина будет ухайдакана гарантированно и без заморочек. Ладно — можно предположить, что будущие злодеи опасаются возможного следствия, поэтому и не хотят пользоваться миной. Хорошо, тогда — тот же радиофугас, но на базе немецкого гаубичного снаряда. А для надежности можно использовать и парочку. Почему они так не сделали? Мозгов не хватило или картина взрыва другая получится? Хрен его знает, как там должно быть, но воронка вроде должна получиться похожая. Во всяком случае на первый взгляд. Может, разлет осколков от фугаса по-другому идет? Блин, никогда о таких тонкостях особенно не задумывался. Вот Шараф — тот наверняка это знает, но он сейчас фиксирует тех, кто мотается по основному шоссе, через мост, чтобы можно было понять, за кем охота была, а то вдруг будущие «языки» сразу не заговорят. Если же будет известен объект, то можно хоть прикинуть, кто его заказал, так как брать мы будем всего лишь исполнителей. Во всяком случае, я не думаю, что заказчик лично станет возле прицела сидеть…

Вот так, весь в думках пролежал почти час, но никого не было. Из знаменательных событий произошло лишь то, что на меня нагадила неопознанная мерзкая птичка, судя по объему сделанного, размером с небольшую корову, и начал моросить редкий, холодный дождь. Сразу стало совсем мокро, а настроение стремительно испортилось — даже плащ-палатки нет, лежишь в одном ватнике и чувствуешь, как он, напитываясь влагой, постепенно тяже-леет.

И только уже после обеда, часам к пяти, наконец начались шевеления. Из притормозившего невдалеке «виллиса» резво выбрались два человека в нашей форме и бодрым шагом пошли к засаде. А джип, что характерно, уехал дальше и вскоре скрылся за деревьями.

Два советских офицера с деловым видом подошли к гаубице, и пока один прилаживал на место бережно извлеченную из-за пазухи панораму, второй оглядывал местность в бинокль. Потом по нашей грунтовке прошла небольшая колонна грузовиков, и они, присев за орудием, настороженно проводили ее глазами.

Ну вот в принципе и все… Лично мне больше никаких доказательств не надо — прицел, принесенный с собой, маскировка от колонны, все это указывает на то, что это именно те, кого мы ждали. Хотя, пока они сидели возле колеса, я тянул время, рассчитывая узнать побольше. Пока их еле слышный разговор совершенно никакой информации не давал. «Чисто», «нормально», «порядок» — вот в общем и все слова, сказанные пришедшими. Зарядив орудие, они вообще заткнулись и только молча пялились в сторону дальнего участка шоссе. А минут через тридцать пошло действие. Скорее всего, увидев ожидаемую цель, один из них отошел в сторону метров на пятнадцать и там растопырился с биноклем, а второй присел к панораме. Вот теперь — пора!

Махнув рукой пацанам, я, привстав на колено и держа «вальтер» двумя руками, начал работать по наводчику. Вогнав ему пулю в ногу, тут же рванул вперед, краем глаза наблюдая, что бинокленосец тоже стал заваливаться. Значит, и ребятки не промахнулись… Вот только потом все пошло наперекосяк. Наводчик, с погонами младшего лейтенанта, упав за станину, завопил:

— Епть, засада!

И, умудрившись достать пистолет, вознамерился меня продырявить. Только немного не успел — ствол у него я выбил и, навалившись сверху, приголубил по башке, после чего стал заламывать руки. И тут совсем рядом рвануло и по гаубице с противным звуком прошли редкие осколки, одним из которых меня крепко дернуло за ватник. От неожиданности я чуть не упустил дернувшегося мамлея, но он после удара был совсем вялый, поэтому я, рывком затянув на нем веревку, смог отвлечься на этот странный взрыв. Твою дивизию! Вот что это было… Наблюдатель не стал заморачиваться с вытаскиванием оружия и решил проблему кардинально. Он себя просто подорвал. Судя по тому, как Гек растерянно держится за руку, Леха тоже словил «подарочек». Придавив коленом пленного, я крикнул:

— Быстро проверить — может, еще живой?

Тельцов, который уже копошился возле этого долбаного камикадзе, вытер руки о землю и поднялся со словами:

— Готов. Считай, все осколки на себя принял…

— Ты сам цел?

— Да…

— Гек, что с рукой?

— Зацепило малость — я ведь почти успел добежать, вот и досталось…

— Косорукие! Быстрее надо было бегать! Запал у нее целых три секунды горит! Да пока он врубился, что к чему, — у вас секунд восемь было! За это время можно до канадской границы добежать! Тормоза долбаные! — И, уже остывая, добавил: — Иван, перевяжи этого «шустрика» и убитого обыщи, а я пока с «языком» покалякаю…

Пока подчиненные занимались собой, я начал общение с пленным. Первым делом, разорвав штанину, убедился, что моя пуля, сидящая чуть выше колена, опасности для него не представляет, и, решив не заморачиваться на перевязку, принялся колоть младшого. Тут ведь как — начни я ему медпомощь оказывать, хрен бы он у меня под руками разговорился, а так — пусть думает, что мне его жизнь совершенно недорога…

Мамлей держался минут пять, так что я даже начал сомневаться в успехе. Ведь и по точкам ему прошелся, и ногу раненую потеребил, а он только выл и молчал. Даже сознание потерял, мальчиш-кибальчиш гадский, но заказчика не выдавал. Только когда я, достав нож, стал без наркоза им ковырять тушку серого офицера, тот сломался:

— Горбу… Горбуненко… Приказ отдал Горбуненко…

Я на несколько секунд задумался, вспоминая… Горбуненко, Горбуненко… Но потом вроде вспомнил:

— Майор Горбуненко, который в штабе армии? Начальник десятого отдела СМЕРШ?

Серо-зеленого цвета пленный только кивнул, а после почему-то опять отрубился, и из уголка рта у него стекла тонкая струйка крови.

Что за фигня? Это еще почему так приключилось? Я ведь его совсем не буцкал, а от ранения в ногу кровь горлом не идет… Холодея от предчувствий, дотронулся до горла младшого. Пульс еле чувствовался. Да что такое творится — он ведь помирать намылился! Я быстро перерезал веревки у пленного на руках и, перевернув его на бок, чтобы не захлебнулся своей же кровью, заорал:

— Быстро сюда машину! Ванька, она возле подбитой «четверки» стоит. Пулей ее ко мне!

Тельцов, который уже прекратил перевязывать Леху, заслышав мой вопль, с низкого старта рванул в указанном направлении, а я, придерживая потерявшего сознание летеху, бормотал:

— Ну что ты, родной, ну чего ты помирать надумал. Ты, парень, держись. Сейчас тебя в санбат — там быстренько откачают…

Только младшому на мои слова было глубоко начихать. По его телу прошла слабая судорога, и он, резко вытянувшись, обмяк.

Писец! Приехали… Пилять! Ну с чего бы ему вдруг помирать приспичило? Ведь я его хоть и резко, но довольно нежно обрабатывал, все больше на голос беря… Тут меня вдруг посетила смутная догадка. Расстегнув на трупе шинель, я начал шарить руками у него по бокам и спине и тут же вляпался во что-то мокрое. Оглядев ладонь, только раздраженно сплюнул и, вытряхнув младшего лейтенанта из верхней одежды, убедился в своей правоте. Осколочное — в грудь справа, чуть ниже подмышки. Вот гадство! То есть второй, подорвавшийся гранатой, уделал ею сразу троих. Себя — моментально и наглухо, Пучкова — сквозным в предплечье и этого парня в грудь. Да и мне чуть не досталось… Завернув руку за спину, я выдернул большой клок ваты, торчащей из прорехи, сделанной осколком. Вот тебе и взяли «языков»…

Мудаки! И я — главный мудак! Усевшись на станину, достал папиросу и в полном расстройстве закурил. Ну и что теперь Гусеву говорить? Бывшая лучшая спецгруппа всех времен и народов обделалась очередной раз и по полной. Одно во всем этом утешает — я хоть фамилию заказчика из него вытряхнуть успел, а то если бы сразу загрузили в машину, без допроса, он бы у нас просто тихо помер в пути… Хотя утешение, конечно, фиговое. Как ни крути, а операцию провалили. Нет пленных, нет доказательств… Вообще ничего нет. Тот же Горбуненко сделает удивленные глаза и от всего будет отмазываться. Особенно если это не его люди здесь шустрили, а к примеру, командированные из Москвы.

Хотя зная, что тут замешан начальник десятого отдела, думаю, будет глупо колоть его с соблюдением социалистической законности, так что у меня он все равно заговорит. Вот только его коллег привлекать к расследованию нельзя… Тут надо все провернуть быстро и втайне, так как я совершенно не верю, что этот майор сам надумал кого-то из высокого начальства завалить. Ему ведь тоже приказали. Так что СМЕРШевцев сейчас подключать к делу совсем не в тему. А вдруг не ему приказ был? Вдруг мамлей соврал? М-да… И что теперь делать?

Когда подъехала машина, я, находясь в полном раздрае, при помощи мужиков загрузил трупы в машину, снял прицел с орудия и, усевшись за руль, поехал собирать остальных членов команды. Только вот Змея на указанном месте не нашел. Взобравшись на капот, я удивленно оглядывал окрестности, постепенно закипая, а когда наконец увидел знакомую фигуру, приближающуюся от дальних кустов к нам, взорвался окончательно:

— Эй ты, брюхоногое, шевели поршнями! Бегом, я сказал!

И когда трусящий рысцой Змей приблизился достаточно близко, продолжил свой монолог:

— Тебе, чудо эфиопское, где приказали сидеть? А ты куда уперся? Вконец все оборзели! Одни бегать разучились, другие на приказы болт забивают!

Но когда Козырев подошел к машине, пришлось заткнуться, потому что он, став во фрунт и вскинув руку к шапке, выдал:

— Товарищ командир, разрешите доложить? — И после моего растерянного кивка продолжил: — Я, ведя наблюдение за отъехавшим «виллисом», проследил его маршрут вон до того леска. Там он остановился, из машины вышел человек и, маскируясь, выдвинулся к отдельно стоящей группе деревьев. После чего вышедший, достав бинокль, стал наблюдать за шоссе. От меня он был в полукилометре, поэтому я принял решение подобраться поближе. Ближе ста метров приблизиться не получилось — местность открытая, а обходить слишком долго могло получиться.

Потом Женька не выдержал и перешел на более привычный язык: — Илья, он сначала просто наблюдал, а потом из вещмешка машинку достал подрывную. Ну типа как вы с собой брали, когда эсэсовский парад рвануть хотели. Я и за ним и за дорогой смотрел, а когда на шоссе показался трофейный «хорьх» с машинами охраны, решил, что ждать больше нельзя. Хотел ему плечо прострелить, чтобы он не ничего не сделал, но тут с вашей стороны что-то взорвалось и этот паразит дернулся… В общем — в голову… Наповал…

Вот те бабушка и плюшки с изюмом… Я даже сказать ничего не мог. Выходит — на дороге двойная ловушка была… Выстрел из орудия с вовсе не гарантированным, но возможным попаданием маскировал гарантированно убойный подрыв. И закладка была не под мостом, там мы успели посмотреть, а где-то на дороге… Скорее всего на обочине. Кюветов тут нет, так что смести все с шоссейки должно было наверняка… А я-то их дураками считал… Не-ет, умный человек это придумал. Охрана, если останется в живых, будет утверждать, что был именно снаряд. Уж его звук ни с чем не спутаешь. А в ту же секунду, когда разорвется снаряд из гаубицы, сработает фугас на дороге и все. Все свидетели скажут, что было два снаряда, и будут по-своему правы. И следствие, особенно если не сильно копать будут, подтвердит то же самое. Так что если бы не Змей, то мы бы сейчас пребывали в такой заднице, по сравнению с которой мои предыдущие страдания показались совершенно не заслуживающей внимания фигней.

Я шмыгнул, спрыгнул с капота «уазика» и, подойдя к Женьке, молча его обнял. Молодец пацан! Всех спас. И нас от полнейшего конфуза, и пока неизвестную мне личность, которая так и укатила в неведении, что смерть сегодня прошла мимо него. Поэтому, отстранившись от растроганно сопящего парня, сказал:

— Старшина Козырев, от имени командования за проявленную смекалку и принятие верного решения объявляю вам благодарность! И вообще, Жека, крути дырочку — за то, что ты сегодня сделал, минимум Красную Звезду получишь. А если выяснится, что тот хмырь на «хорьхе» со штаба фронта, то бери выше!

А потом, сев обратно за руль, погнал машину к трупу, сделанному Змеем. Забрав тело и передатчик, приводящий в действие радиофугас, пересадил Ивана в трофейный «виллис», который тоже может много о своих хозяевах рассказать… Машины должны регистрировать, так что, пробив джип по номерам двигателя, мы выйдем на его владельцев. Документы трупов зацепки могут не дать, оказавшись «липой», а вот машина — это другое дело, конечно, при условии, что и ее не угнали. Хотя это уже паранойей попахивает… Собрав все трофеи, поехали за Маратом, справедливо решив, что поисками закладки можно заняться и позже, а вот сведения, полученные от умершего «языка», промедления не терпят…

* * *

— !!!!…!!!! Мать вашу! Вы что, совсем работать разучились? Три трупа! Три долбаных мертвяка и никаких зацепок!!!!..…!

— Почему никаких, а Горбуненко из «десятки»?

Я стоял перед командиром, который устраивал мне блиц-разнос, попутно обдумывая дальнейшие действия. Только вот получалось пока слабо. Узнав от Шарафутдинова, чей это был «хорьх», я впал в полное офигение. Машина была ни много ни мало, а командующего фронтом, генерала армии Черняховского. Честно говоря, на ТАКУЮ фигуру и не рассчитывал… Серега, видать, тоже, поэтому и брызжет сейчас слюнями, а сам наверняка лихорадочно соображает, что можно сделать в этой ситуации. Хотя, услышав мое замечание, Гусев, начавший было успокаиваться, опять взвился под потолок:

— Горбуненко?! Ты башкой думай! Ты про него узнал только со слов того жмурика, и нет никакой гарантии, что он тебе не соврал! А Филиппа я с Халкин-Гола знаю — он предателем не мог бы стать, характер не тот!

Тут уж и я не выдержал, заорав в ответ:

— Никто не говорит, что он предатель! Он просто исполнитель! Не зря спецотдел возглавляет! Получит приказ от того же Серова и выполнит, невзирая на лица и согласно уставу! И вообще — хватит орать! Да — живых взять не получилось, но это чистая случайность! Там и позиции для засады практически не было, поэтому пришлось замаскироваться слишком далеко. Но покушение мы сорвали, причем, считай, совершенно без подготовки и на пустом месте. А трупы — они тоже говорить могут. Даже если документы липовые, то снимем пальчики и выясним, чьи это люди. Тогда и раскрутим всю цепочку.

— Знаешь, Илья, я боюсь, что эта цепочка очень далеко может увести.

Серега как-то очень быстро успокоился и теперь говорил тихо и устало.

— Просто в последнее время слишком много несчастных случаев происходит — Ватутин в непонятную засаду УПАшников попал, Берия погиб, Леселидзе вместе с машиной под лед ушел, теперь вот Черняховский… Ведь если бы не вы, его смерть можно было списать на шальной снаряд. Странно это все… Тут бы сейчас дров не наломать…

— Ну и как поступим? Что, сделаем вид, будто ничего не произошло?

— Разумеется, нет. Если уж вляпались, то надо доводить до конца. Я сейчас с Иваном Петровичем свяжусь, а ты готовь машину…

— Горбуненко брать будем?

— Ну, так скажем, просто привезем сюда Филиппа и побеседуем.

— Понял… Вдвоем поедем?

— Да.

Гусев висел на телефоне минут сорок. За это время я успел у Марата узнать, можно ли различить по воронке и картине разлета осколков, закладка это была или прилетевший снаряд. Оказывается — можно! И грамотный специалист это сделает на раз. То есть мои предположения были верны — выстрел из орудия с подрывом фугаса создаст картину несчастного случая. Тем более, этот участок дороги в принципе попадает в зону действия максимальной дальности гаубицы. Ни о каком прицельном обстреле, конечно, и речи нет, но шальной снаряд сюда может залететь, что и требовалось доказать. Только, с другой стороны — все равно очень странно получается. Такого просто не может быть, чтобы влепить одиночный снаряд в воронку от фугаса, и любой эксперт моментально скажет, что тут была закладка, а гаубица только для отвода глаз пальнула. Поэтому для чего все эти сложности нужны были — непонятно.

А потом, когда Серега наконец излил душу начальству, мы поехали в дивизию. По пути я поинтересовался разговором:

— Что Иван Петрович сказал?

— Да в общем-то ничего хорошего. Он сейчас на доклад к Верховному идет, а нас ждет послезавтра, в Москве.

— Нас с тобой?

— Нас и Горбуненко…

— Угу, то есть твоего Филиппа в столице теперь крутить будут…

Гусев на эти слова только чертыхнулся и ответил:

— Да нормальный он мужик и служака честный. Может, его тот младшой просто оклеветал, чтобы от тебя отвязаться. Назвал первую знакомую фамилию и сдох, собака такая. Да и вы тоже хороши — считай, всей группой ни одного живого «языка» взять не смогли. Навыки, что ли, теряете?

— Слушай, не заводись по новой! Сейчас приедем и разберемся…

Но разобраться не получилось. По приезде в штаб дивизии Горбуненко на месте не нашли, а на вопрос, где искать начальника «десятки», последовал ответ, что он часа полтора назад укатил к танкистам в Трем-пен. Меня как-то сразу начали терзать нехорошие предчувствия. С чего бы майор на ночь глядя к «мазуте» поехал? Причем, как мы узнали, его туда не вызывали, а он сам рванул. Связавшись со штабом танкового полка, выяснили, что СМЕРШевец к ним не приезжал. Гусев, видно, тоже почуял неладное, поэтому, взяв два отделения из комендантского взвода, мы двинули в Тремпен.

Уже было совсем темно, когда мы, следуя небольшой колонной, не доезжая километров пяти до городка, увидели на дороге солдат, стоявших возле уткнувшегося в кювет «виллиса». Я, глядя на толпу рядом с темнеющим силуэтом машины, сказал:

— Знаешь, Серега, зуб не дам, но вот на фофан с тобой готов поспорить, что там наш клиент. Сейчас выяснится, что это очередная автокатастрофа или случайная мина, на сто раз проверенной дороге…

Подполковник, не отвечая и не дожидаясь остановки машины, выскочил на ходу и тут же зычным голосом поинтересовался:

— Кто старший, что здесь произошло?

Жалко, что Гусев спорить отказался, а то бы я по его коротко стриженной башке такого леща влепил… Все потому, что, в кювете действительно валялась машина Горбуненко, а он сам и водитель, вытащенные солдатами, лежали тут же, возле обочины, накрытые одной плащ-палаткой.

Что случилось, нам объяснил сержант-пехотинец, который вел своих людей в расположение части. Сначала его отделение обогнал этот «виллис» и скрылся за деревьями. А через несколько минут оттуда послышалась пара очередей. Отделенный погнал свое подразделение бегом, но все, что они нашли, так это только заглохшую машину, съехавшую с дороги, и в ней два трупа. По мыслям сержанта, это прячущиеся немцы, которых хватало по окрестностям, завидев одиночную машину, не удержались и прошили ее очередями. В пользу этой версии говорила небольшая россыпь свежих гильз от MP-40, валяющихся недалеко от джипа. А сразу организованная пехотой проческа местности никаких результатов не дала.

— Я думаю — немного немцев было, поэтому они даже в бой не вступили, а сразу убежали, когда нас увидели. Скорее всего, вон к тому леску.

Сержант показал предположительное направление бегства фрицев, а я поинтересовался:

— Так вы их видели?

— Никак нет, товарищ капитан. Когда мы прибежали, тут уже никого не было. Только вроде звук машины слышался, но света фар видно не было, так что это, наверное, показалось…

— То есть ни вы, ни ваши люди своими глазами ничего не видели и лишь можете догадываться, как все произошло?

— Так точно!

— А звук, который после стрельбы слышался, от легковушки был или как от грузовика?

Сержант нахмурил лоб, но толком ответить не смог:

— Так это… я же говорю — еле слышно было. Дорога вон там поворот делает, и весь звук деревья глушат. Может, и показалось…

— А перед «виллисом» кто-нибудь проскакивал? Ну минут за пять-десять до него?

— Не знаю. Мы ведь, считай, как с проселка сюда вышли, так эта легковушка и проехала. А что там до нее было, бог весть…

Тут меня посетила очередная мысль:

— А машина? Когда машина проезжала, сколько там людей было, не заметили? Сзади кто-нибудь сидел?

Собеседник задумался, а потом покачал головой:

— Темнело уже, да и внимания особого не обратил. Видел только командира с водителем — это точно. А вот что сзади было — не заметил. Они быстро проскочили, плюс на машине тент натянут был…

— Может, кто из бойцов твоих видел? Или потом звук отъезжающей слышал?

— Сейчас узнаю. Разрешите построить отделение?

— Валяй.

Но и солдаты тоже не обратили на проезжающий джип никакого внимания и никакой уезжающей машины не видели и не слышали. Пока я все это выяснял, Гусев с комендантским лейтенантом ковырялся возле «виллиса», а теперь разглядывал трупы, подсвечивая себе фонариком. Сидя на корточках, он, видно, усек что-то интересное, поэтому махнул рукой:

— Илья, иди сюда! — И когда я подошел, направив световое пятно на голову мертвого водителя-ефрейтора, спросил: — Чего видишь?

Я присел рядом и, сунув нос ближе, разглядел только пулевое отверстие в голове трупа.

— Ну дырку вижу входящую, а что?

— А здесь?

Серега перевел фонарь на Горбуненко.

— Еще одну дырку…

— А еще у каждого по паре входных в туловище, с правой стороны спины… Теперь пойдем к машине.

Подойдя к джипу, он осветил пробоины в тенте и борту.

— Что скажешь?

Я ковырнул пальцем пробитый брезент, а потом, заглянув внутрь, полюбовался на то, как луч фонаря просвечивает сквозь отверстия, но особых мыслей от этого не прибавилось. Оглянувшись на полковника, пожал плечами и ответил:

— Что можно сказать — прямо какие-то снайперы работали. Двенадцать попаданий в машину, из них шесть пуль влепили исключительно точно.

— Больше мыслей никаких не возникает?

Я от этих вопросов начал постепенно раздражаться:

— У меня одна мысль, но совершенно неподтвержденная. Судя по россыпи гильз, стрелок был или один, или они во время работы рядом стояли, а значит, это лохи. Спецы так засаду не делают. Но для лохов они слишком хорошо стреляли. По движущейся мишени настолько хорошо отработать не каждый сможет. Опять-таки — гильзы прямо на обочине. Это что получается — немцы вдоль дороги шли, а может, даже голосовали? Тем более что, судя по следам, «виллис» тут тормознул. Почему он остановился? Фрицев увидел и решил подбросить? Бред полный… А моя мысль такая — в машине был третий, который и ухлопал остальных. Доехав сюда, под каким-то предлогом остановил джип и пульнул обоим в голову, а потом выскочил из него и, отойдя, добавил из автомата, чтобы на нападение похоже было…

— Вот! — Серега поднял палец: — И у меня такая же мысль появилась. Так что поехали назад в дивизию и узнаем, кто был этот третий.

— Погоди, пехотинец говорил, что вроде звук машины слышал сразу после стрельбы, но не уверен в этом. Я следы посмотрел, но ни фига не понял — была еще одна тачка или нет, непонятно…

— Да там все так затоптано — черт ногу сломит. А сейчас надо ехать быстрей, вдруг что и выясним насчет возможного попутчика.

Отпустив сержанта и оставив людей из комендантского взвода грузить трупы и забирать «виллис», мы поехали обратно. По пути я не удержался и начал цеплять Серегу:

— Ну что, нерешительный ты наш? Если бы ты не орал, как больной бегемот, а потом не наводил по часу телефонные консультации, то мы бы этого Филиппа тепленьким взяли. Но тебе обязательно повыпендриваться надо было, гнев начальственный демонстрируя. Опустить любимых подчиненных ниже плинтуса, куражась и тыкая пальцем в больные места. Как ты там вопил? «Ваше беспробудное пьянство опять одержало верх над половыми излишествами»?

Гусев на эти слова моментально отмазался:

— Что ты несешь, не говорил я такого!

Но потом до него дошел смысл сказанного и он коротко хохотнул. После чего, снова став угрюмым, спросил:

— А если в штабе никакого третьего не видели, какие действия предлагаешь?

— Элементарные — готовиться к ректальной тонзилэктомии, потому что этот возможный спутник Горбуненко не такой дурак, чтобы светиться перед штабными.

Серега, с удивлением подергав себя за ухо, признался:

— Хм… слово «ректальная» я знаю, а все вместе что означает?

— Гланды будут рвать через жопу…

— Эхе-хех… Я вот тоже так думаю — вряд ли мы там видевших этого третьего найдем. А ведь он, скорее всего, и контролировал всю ситуацию. И еще я думаю, днем он наверняка на дороге был и видел, что вы засаду сорвали. Возможно, даже проследил, куда трупы повезли. Ты, кстати, не заметил, за вами никакой машины не шло?

— Нет… Там этих машин, после съезда на шоссе, до хрена мотается, да и не думал я про возможную слежку.

— А этот контролер, поняв, что засада не удалась, вернулся обратно и под каким-либо предлогом вытащил Горбуненко из штаба. Потом где-нибудь в сторонке подсел в машину и обрубил хвосты…

— И что теперь?

— Ты сам сказал — готовиться к ректальной… этой… как ее? В общем — готовим гланды…

— Может, еще обойдется? Может, найдем третьего?

Но надеждам не суждено было сбыться. Несколько человек видели, как майор уезжал в одиночку. В смысле только с водителем. Чтобы он днем или под вечер разговаривал с кем-нибудь незнакомым, тоже никто не видел. Фамилии — Картавин, Кружков и Липкин, так по документам значилась троица засадников, тоже никакого узнавания не вызвали. Хотя удостоверения личности у несостоявшихся убийц Черняховского были обычные — армейские, что в свете последних событий внушало сильные подозрения, что эти ксивы — липа. В конце концов Гусев, сказав, что весь СМЕРШ в заговоре участия принимать точно не будет, решился вызвать профессиональных следователей для оприходования накопившихся трупов. Прежде чем ребята приступили к работе, Серега их долго стращал особой важностью и секретностью дела, а я, поглядев на все на это, просто пошел спать. Утро уже скоро, да и набегался за сегодняшний день по самое «не могу»…

* * *

А с самого раннего утра меня разбудил красноглазый с недосыпу командир, и мы, взяв машину с охраной, опять отправились в дорогу. На этот раз путь держали в штаб фронта. Гусев с самого начала перелез на заднее сиденье и сказал:

— Я с адъютантом командующего созвонился. Сам Черняховский еще отдыхает, поэтому я приказал предупредить его, что мы едем. Так что ты рули пока, а я подремлю — вторые сутки на ногах…

— Спи, часа два у тебя будет.

Времени отоспаться у Сереги было даже больше, чем пара часов. Оказывается, ночью неопознанные и неотловленные злодеи, уничтожив пост охраны, рванули мост через небольшую речку Корле. Это, конечно, не Днепр и даже не Москва-река, но машин возле переправы, которую с «шутками и прибаутками», густо висящими в воздухе, ударно ремонтировали саперы, собралось достаточно. Там мы еще часа полтора потеряли и поэтому, приехав в штаб, только-только застали командующего, который уже собирался сваливать. Но все-таки успели вовремя, и Черняховский, коротко ответив на приветствие, поинтересовался:

— Сергей Андреевич, мне передали, что вы хотели со мной переговорить по какому-то важному делу? Я сейчас в тридцать третью армию собрался; может, по пути поговорим?

— Нет, Иван Данилович, в дороге о таком говорить не получится… Кстати, познакомьтесь — мой заместитель, Лисов Илья Иванович.

— Наслышан. — Генерал пожал мне руку. — Ну если вы настаиваете, то прошу ко мне. Только сразу предупреждаю — больше часа уделить вам не смогу, на сегодня много дел запланировано.

— Часа, я думаю, нам выше крыши хватит…

Черняховский с некоторым удивлением посмотрел на свободно ведущего себя заместителя представителя спецгруппы Ставки, но, ничего мне не ответив, молча показал, куда идти. А в его кабинете Серега сразу взял быка за рога:

— Товарищ генерал армии, вчера, в районе Ротелюде, моими людьми было предотвращено готовящееся покушение на командующего фронтом, то есть на вас. Покушение должно было быть оформлено под несчастный случай и уже сейчас, практически со стопроцентной уверенностью, я готов сказать, что готовились совершить его не немцы.

Черняховский, на мой взгляд, воспринял новость достаточно спокойно. Он закурил и, подумав несколько секунд, уточнил:

— Не немцы? А кто это был, по-вашему?

— Предварительно можно сказать, что тут был замешан начальник одного из отделов СМЕРШ тридцать первой армии.

— Так… — Генерал прошелся по кабинету и попросил: — Расскажите, как вообще дело было и как вы вышли на исполнителей?

Гусев уложился буквально в десять минут. Говорил он точно, четко — я даже заслушался, а потом, когда после его рассказа возникла пауза, спросил у комфронта:

— Товарищ генерал, не могли бы сказать, в последнее время вы никому дорогу не переходили? Причем кому-нибудь из высокопоставленных и злобных? Этот человек должен обладать достаточной властью или связями, чтобы задействовать против вас офицеров СМЕРШ, но этой власти у него недостаточно, чтобы нагадить вам, так скажем, официально. Поэтому все и хотели оформить под шальной снаряд…

— Нет, товарищ подполковник. У нас тут не детский сад, чтобы обидами считаться. И дорогу, как вы выразились, я переходил только немцам! Там и ищите!

Черняховский обозленно прихлопнул ладонью по столу, и Гусев, чтобы разрядить обстановку, примиряюще сказал:

— Иван Данилович, вы не кипятитесь. Товарищ Лисов, конечно, торопит события, но глава НКВД уже в курсе произошедшего и доложит обо всем Верховному. Так что подобные вопросы вам задавать все равно будут. А Илья Иванович интересуется не из пустого любопытства. Ведь мы сорвали только одно покушение, и нет никакой гарантии, что не готовится второе…

— Угу… И мы не следователи, чтобы все это раскручивать. Нормальный человек поблагодарил бы за спасение жизни, а вы, вместо того чтобы нам помочь, кричите…

Я это пробурчал себе под нос, но генерал услышал. Смущенно потерев бровь, он хмыкнул и извинился. А потом, выйдя из-за стола, произнес:

— Не поймите меня неправильно, товарищи. Я действительно вам благодарен, но не считаю возможным вмешивать какие-то свои личные дрязги в это дело или голословно обвинять кого-либо. Тем более, как говорили древние — предупрежден, значит, вооружен. Так вот, я теперь предупрежден.

Гусев все это выслушал и возразил:

— Извините, Иван Данилович, это не может быть вашим личным делом. Вы — командующий фронтом и при этом один из самых выдающихся наших военачальников, поэтому потерять вас из-за каких-то, как вы выразились, дрязг мы просто не имеем права.

— Это точно. Придет на ваше место кто-нибудь вроде Жукова и все, что вы сохранили за все годы войны, положит под Кенигсбергом. Людей беречь, как это вы делаете, мало кто может…

При упоминании мною Жукова Черняховский катнул желваки на щеках и, отойдя к окну, несколько минут смотрел во двор. Потом он повернулся и сказал:

— Хорошо. Если вопрос стоит так… Но учтите — это только слова и никаких доказательств у меня нет… Полтора месяца назад, будучи в Москве на совещании, я крупно повздорил с Георгием Константиновичем…

— Прямо на совещании?

— Нет, уже после него. Разговор был приватный, но от этого особо острый. Жуков начал хамить в своей обычной манере, я тоже не выдержал и сказал все, что о нем думаю. После чего маршал пообещал мне очень недолгую жизнь.

Серега поинтересовался у замолкшего генерала:

— А почему вы ничего не доложили Верховному?

Черняховский посмотрел на него, как на маленького ребенка:

— Сергей Андреевич, вы что? Я, генерал Красной Армии, буду жаловаться Верховному на угрозы маршала? Как это будет выглядеть? Не говоря, что это совершенно не по-мужски, так это еще и просто смешно — что это за боевой офицер, который угроз испугался? Как же он с врагом сражаться будет, если его словами напугать можно? Да и не принимал я их особо всерьез. У Жукова характер взрывной, но чтобы пойти на такое…

Тут влез я:

— А из-за чего вы с ним поцапались? Почему маршал так взбеленился?

Генерал пожевал губами в раздумьях, а потом махнул рукой:

— Вы, наверное, в курсе, что некоторые наши военачальники любят сувениры. Ну так сказать — военные трофеи. Особенно это стало заметно, когда мы перешли границу СССР. В Европе много соблазнов… Только Георгий Константинович отличается ОСОБОЙ любовью к подобным вещам. Когда я указал, что такое поведение не пристало советскому маршалу, Жуков начал орать. Хамить он умеет, поэтому разговор быстро перешел в другую плоскость…

М-да… Про безудержную любовь к «трофеям», как мягко выразился генерал, я был в курсе. Если говорить прямо — мародерничали все, по мере возможности. Кто-то больше, кто-то меньше, но чем выше звание, тем большее количество ценностей отсылалось на родину. Причем если солдата за явную мародерку могли поставить к стенке, то генералитет развернулся вовсю. Конечно, далеко не все, но как правильно сказал Черняховский — в Европе много соблазнов… Таких людей иногда арестовывали и даже судили, только общий напор любителей «сувениров» возможность ареста не сильно останавливала, тем более что на все это следственные органы в основном смотрели сквозь пальцы. Да чего далеко ходить — тот же Гриня в поисках подарков для своих подопечных девчонок шмотки далеко не в магазине покупал. Да и я сам… Как-то в одной усадьбе увидел шикарный меч и сдерживаться не стал — тут же его прихватизировал. А в другом доме Марат нашел похожий клинок и тоже его урвал. Мы с ним потом решили устроить рыцарские бои с этими тяжеленными железяками, только Серега все испортил. Увидев сей средневековый махач, он молча отобрал у нас древнее оружие и запулил оба меча в ближайшее болото…

А по мелочи и вспоминать не хочется… Та же табакерка — старинная серебряная с разными вензелями и финтифлюшками зачем мне понадобилась? Табак я не нюхаю, да и в кармане не потаскаешь, но ведь тоже себе забрал — просто как красивую вещицу. До сих пор в вещмешке валяется…

Правда, тут все зависит от размеров мародерки. Я думаю, что солдат, набравший несколько коробочек швейных иголок, находится в своем праве — дома это дефицит. Да и не только я так считаю. Следователи военной прокуратуры на подобное вообще внимания не обращают. А вот если какой-нибудь генерал вывозит все убранство из средневекового замка где-нибудь в Чехословакии, это кажется чересчур. Интересно, в каких же количествах прибарахлялся «маршал победы», что ему Черняховский замечание посмел сделать? Эшелонами?

За подобными мыслями я чуть не упустил окончание разговора. Генерал армии, выговорившись, повеселел и уже искренне, от всей души поблагодарил нас за предотвращение теракта. Воспользовавшись этим и подчеркнув особую роль, сыгранную Козыревым, сказал, что буду ходатайствовать о его награждении. Черняховский в ответ, обращаясь к Гусеву, попросил дать представление на всех участников, а он, мол, с удовольствием его подпишет. На этой радужной ноте мы и распрощались.

Глава 23

А на следующий день нас встречала весенняя Москва. Снега практически нигде не было, только изредка в темных углах виднелись грязные, почти растаявшие остатки сугробов. Мы прилетели днем и сразу, на аэродроме сев в ожидающую машину, покатили на Лубянку. Я думал, Иван Петрович себе выберет новый кабинет, но он ожидал нас в бывших бериевских апартаментах. Только секретарь сменился, и, увидев за столом в приемной знакомую физиономию Василия Кружилина, я обрадовался и тепло поздоровался с ним на правах старого знакомого. Вася тоже был рад меня видеть, только работа есть работа, поэтому после рукопожатия он, доложив о прибывших, пригласил заходить в кабинет.

Иван Петрович за обширным столом смотрелся очень органично. Только вид имел малость затраханный. Видно, с новой работой сон пришлось ограничить до необходимого минимума, вот командир с лица и спал. Да еще и нервотрепка по приему дел… Но разговаривал Колычев, несмотря на зеленоватый цвет лица и запавшие глаза, бодро и энергично. Потребовав доклада, он внимательно выслушал меня и Серегу и, положив наши рапорта в серую папку, сказал:

— Что я могу сказать… С одной стороны, поработали неплохо, но с другой — допустить смерть всех известных исполнителей — это явный непрофессионализм. Что-то ты, Илья, сдавать начал. Или удача отвернулась?

— Товарищ генерал-полковник, вы совесть имейте! На пустом месте вскрыли такое дело! А что «языков» нет, так это чистая случайность! На подготовку времени вообще не было… И то умудрились почти все предусмотреть, даже страхующий вариант с фугасом! Да если бы не тот камикадзе с гранатой, мы бы…

Тут я заметил, что командир лыбится, и заткнулся, а Иван Петрович, не переставая улыбаться, заметил:

— Эк ты разошелся, уже и пошутить нельзя. А вообще вы, ребята, молодцы. Действительно, дело важное сделали, и не ваша вина, что с исполнителями так получилось. Так что, Сергей, я думаю, тебе надо представление на свою группу писать…

— Так мы уже…

— Ну да… Как это я упустил… Про ЭТО вы никогда не забываете. Особенно Лисов шустростью отличается — как что ни сделает, тут же бумаги на звание Героя мне подсовывает.

Я надулся и буркнул:

— Один раз всего было и то за дело, а вы мне это теперь всю жизнь вспоминать будете…

— Конечно, буду — такое не забывается, ведь прямо за горло хватал, требуя звезду для своего крестника.

И видя, что я хочу опять возразить, предупреждающе поднял руку:

— Ладно, все — пошутили, и хватит. — И, сразу став серьезным, продолжил: — Сегодня, в девятнадцать ноль-ноль, вам обоим быть готовыми для доклада Верховному. Он уже в курсе случившегося, но про ваш разговор с Черняховским еще не знает. Хотя, возможно, Сталин ему звонил и генерал армии лично докладывал Иосифу Виссарионовичу о вашем приходе. Еще прошу учесть, что на совещании будет присутствовать Абакумов, поэтому следите за языком — это тебя, Илья, касается.

— Иван Петрович, что я, совсем дурак, что ли?

— Не совсем, поэтому, я надеюсь, мои слова до тебя дойдут. Сейчас можете быть свободны. Отдыхайте, пообедайте — у нас есть почти два часа. В восемнадцать часов чтобы были в моей приемной.

— Разрешите идти?

— Идите.

* * *

На совещании у Сталина я впервые увидел того самого Абакумова совсем рядом. До этого нас жизнь как-то не сталкивала, а сейчас с удивлением смотрел на молодого генерал-лейтенанта и прикидывал, насколько же он старше меня? Выходило, что совсем ненамного — года на три максимум. С ума сойти — почти ровесник, а возглавляет самую лучшую контрразведку всех времен и народов. Во всяком случае именно так СМЕРШ в мое время называли.

Само совещание началось с доклада Гусева и последующих за ними моих дополнений и комментариев Колычева. Когда Абакумов услышал, что в этом деле, возможно, замешаны люди из СМЕРШа, он сразу надулся и принялся ерзать, видно соображая, кто из подчиненных ему такую подляну мог подсунуть. Сталин слушал всех не перебивая и только изредка задавая вопросы. Было видно, что хоть ему и доложили обо всем заранее, он до сих пор в шоке из-за методов разборок генералитета. Ну да — раньше, в старинные времена, на дуэль вызывали, позже в крайнем случае морду били или донос писали, но чтобы так…

Хотя Виссарионыч, скорее всего, уже принял какое-то решение и теперь, следуя своей привычке, выслушивает остальных, чтобы составить окончательное мнение на этот счет. Глядя на вышагивающего Верховного, который изредка пыхал своей знаменитой трубкой, я неожиданно заметил, как его подкосила внезапная гибель ближайшего сподвижника. От Сталина остались только оспины и усы… Да еще и при ходьбе он стал странно крениться в левую сторону. Микроинсульт, что ли, со старичком приключился? Надо будет потом у Ивана Петровича спросить — с чего Верховный так сдал? Неужели действительно из-за Берии? М-да… Теперь ему и поговорить по-грузински не с кем будет — только если с охранниками…

Кстати, я, заинтересовавшись вопросом, какие последствия были после гибели Лаврентия Павловича и как эти последствия скажутся на выпуске боеприпасов объемного взрыва, выяснил — никаких. Приказ увеличить количество смеси отдал генерал-лейтенант Ложкин из военприемки, который и погиб в том же бункере. Зато ведущие инженеры остались живы и в скором времени сие секретное оружие появится в войсках. Вот это было бы очень хорошо, а то фрицы в Германии зарылись в землю, как кроты, и выковырять их оттуда уже сейчас стоит большой крови. Я это на примере Восточной Пруссии хорошо понял — куда ни ткнись — укрепрайон с дотами, дзотами, «крабами» и бетонными капонирами. А с новым оружием мы их оттуда быстро выбьем…

— А вы, товарищ Лисов, так же считаете?

Ффух! Хорошо, что, задумавшись о своем, я не упускал нити разговора, идущего в кабинете, поэтому, резво вскочив, ответил:

— Так точно, товарищ Верховный главнокомандующий! На засаду это мало похоже. На случайную ошибку тоже. У обоих убитых — пуля в затылке. На войне всякое случается, но тут шанс был очень мал — так попасть.

Только я ответил, влез Абакумов:

— В тех местах мы столкнулись со специально подготовленными диверсантами, как они себя сами называют — «вервольфы». Подготовка у них достаточно хорошая, и даже одиночка сумеет так изрешетить машину, чтобы гарантированно убить находящихся в ней.

— А я и не спорю. Говорю же — на войне все может быть. Только эти «вервольфовцы» очень «вовремя» свою засаду сделали, что и наводит на размышления…

— Хм… засады диверсантов всегда «вовремя» случаются…

Во блин, как Абакумов за честь мундира борется. В принципе в его словах, конечно, что-то есть, но шанс, что нужный нам человек в дивизионных тылах нарвется на засаду, причем как раз, когда мы поехали его брать, исчезающе мал. Я уже открыл рот, собираясь спорить дальше, но Сталин, подняв руки, сказал — брэк. То есть, конечно, он сказал несколько другое:

— Не будем спорить, товарищи. У нас есть дело о покушении на командующего фронтом, и это дело надо расследовать. Я понимаю ваше волнение, Виктор Семенович, ведь возможно, здесь замешаны ваши люди и вам, как начальнику Главного управления СМЕРШ, этот факт особо неприятен, но следствие должно разобраться во всем. Как вы думаете?

— Так точно, товарищ Сталин! Считаю, что дело и так непозволительно долго не расследуется. Ведь покушение произошло позавчера, а в нашем деле расследование именно по горячим следам может многое дать. Чем больше времени проходит, тем меньше шансов выйти на заказчиков — теряются многие улики. Я немедленно дам распоряжение следственному отделу фронта.

— Не надо торопиться, товарищ Абакумов. Вот товарищ Гусев подозревает, что здесь замешаны люди из СМЕРШа, как мы можем доверить расследование им же?

Колычев на этих словах удивленно поднял брови:

— Вы предлагаете расследовать это нам? Госбезопасности? Мы готовы немедленно выслать специалистов!

Сталин хмыкнул и, глядя на меня, незаметно подмигнул, отчего я чуть со стула не свалился. А потом, жестом усадив и Ивана Петровича, сказал:

— Это важное и ответственное дело мы поручим… мы поручим МУРу. Там специалистов тоже хватает, а вот о том, чтобы милиционерам м-м-м… не мешали, позаботится товарищ Гусев. Полномочий у него хватит, чтобы пресечь все попытки препятствовать следствию. Он, как человек, возглавляющий спецгруппу, предотвратившую это преступление, будет рад довести начатое до конца. Я прав?

Видно было, что Серегу такая заморочка совершенно не радовала, но он, резво вскочив, ответил:

— Так точно, товарищ Сталин!

— А товарищ Лисов, когда вернется с задания, вам поможет. Я мало знаю людей, способных, как Илья Иванович, находить самые нестандартные решения и в конце концов добиваться своего. Да, товарищ Гусев, о ходе расследования вы будете мне докладывать каждый день. Следственная бригада уже сформирована и готова к вылету. Старший этой бригады сейчас ожидает в приемной. Больше я задерживать вас не буду. Вы можете идти, товарищи.

Мы с Серегой поднялись и потопали из кабинета знакомиться с неизвестным ментом, а Колычев с Абакумовым остались на месте — видно, для решения очередных глобальных проблем…

* * *

Надрывно гудя моторами, самолет с каждой минутой все дальше и дальше удалялся от Москвы, увозя нашу сборную компашку в сторону фронта. А компания собралась немаленькая. Помимо меня и Сереги, летела вся следственная группа МУРа в количестве аж пяти человек. Кроме их старшего — Александра Третьякова, присутствовали два его помощника, Денисов и Калныш, а также пара экспертов. Сейчас все менты, расположившись на каких-то тюках, дрыхли, а мы с Гусевым сначала попробовали общаться, пытаясь перекричать шум двигателей, но потом мне это дело надоело и я тоже завалился на мешки. Вообще, в этот раз повезло — попутным грузом шли не твердые угловатые ящики, а мягкая почта, поэтому, расположившись с комфортом, сунув шапку под голову, закрыл глаза. М-да, удобно устроился… Это вам не на жесткой лавочке часами попу плющить или на откидных стульчиках мучиться. И укачивает на них почему-то сильнее, может потому, что поперек движения сидишь? Причем интересно — когда к немцам летишь, там хоть вдоль, хоть поперек располагайся, по барабану — как огурчик себя чувствую, а когда по нашим тылам на самолете мотаюсь — мутит… Да и Ли-2 еще тот лайнер — все воздушные ямы его, благо хоть не сдувает сквозняками, как в ТБ, и в тулуп кутаться не надо.

Постепенно проваливаясь в сон, вспоминал нашу первую встречу со следственной группой. Вначале, еще в Кремле познакомились с Третьяковым. Когда мы вышли от Сталина, Поскребышев показал на напряженно сидящего худощавого майора приблизительно моего возраста. Увидев жест сталинского секретаря, парень вскочил и рубанул в нашу сторону строевым. Подойдя ближе, он, встав по стойке смирно, представился:

— Товарищ генерал-майор, начальник приданной вам оперативно-следственной бригады Московского уголовного розыска, старший оперуполномоченный майор Третьяков, прибыл в ваше распоряжение!

Серега несколько секунд оглядывал тянущегося майора, а потом, скомандовав «вольно», пожал ему руку, сказав:

— Генерал-майор Гусев, а это мой заместитель, подполковник Лисов.

Мент протянул руку и мне, но я, не дожидаясь рапорта, сбил весь его мандражно-пафосный настрой, возникший при виде многозвездных и орденоносных офицеров госбезопасности:

— Лисов, можно просто Илья. И не напрягайся ты так, мы люди нормальные. Устав и субординация — дело, конечно, хорошее, но нам теперь вместе работать, так что шагистику и козыряние прекращай. От тебя не строевая требуется, а знания по специальности. Ну а мы будем помогать по мере сил.

Майор от такого пассажа несколько растерялся, но, надо отдать ему должное, быстро взял себя в руки. Улыбнувшись в ответ, сказал:

— Третьяков, можно просто Саша. Ваше замечание учту.

Гусев на это только хмыкнул и предложил:

— Ну что, товарищ майор, пойдемте знакомиться с вашей командой. Они сейчас где находятся?

— Вся группа с сегодняшнего утра считается на казарменном положении и расположились у нас, на Петровке.

— Хорошо. Тогда поехали к вам.

* * *

Пока катили в МУР, я еще немного пообщался с ментом и он несколько оттаял, а то вначале парень сидел, как будто лом проглотил, и общался односложно, стараясь говорить исключительно уставными фразами. С другой стороны, его можно понять — обычного опера выдергивают в Кремль и передают под начало незнакомых начальников, которые мало того что являются представителями госбезопасности в больших чинах, так еще и в этом самом Кремле ориентируются, судя по поведению, как у себя дома. А нам этот парень и его люди нужны были не зажатыми и пугливыми, а работоспособными и соображающими. Поэтому когда мы уже выходили из машины, я, пихнув Гусева в бок, прошипел:

— Серега, перестань так надуваться. Это ведь не твои подчиненные, а просто прикомандированные. Сейчас вот запугаешь людей одним только видом, когда они еще очухаются и работать начнут?

Гусев, подумав пару секунд, кивнул, поэтому знакомство и общение с командой следователей получилось не казенно-деловым, а гораздо более человечным. Менты, поняв, что гэбэшный генерал, по сути, нормальный мужик, сразу включились в работу. Выслушав мой и Серегин рассказ, они начали задавать вопросы. Только вот толком мне отвечать не пришлось. В дверь постучал дежурный и попросил к телефону подполковника Лисова. Недоумевая, кому это я понадобился, прошел за лейтенантом. Взяв трубку, услышал голос Васи Кружилина, который сообщил, что меня вызывает Колычев. Уточнив, одного или вместе с Гусевым, удивленно хмыкнул и спустился к нашей «эмке», стоящей у входа. Когда приехал на Лубянку, водилу отправил назад, а сам знакомым путем взбежал по широкой лестнице на второй этаж.

Генерал-полковник уже вернулся от Верховного и встретил меня в своем кабинете, имея на физиономии очень странную улыбку. Правда, причина этой улыбки тут же выяснилась. Только я вошел, Иван Петрович достал из папки конверт и сказал:

— Извини, Илья, сразу тебе это письмо не отдал, чтобы не отвлекать перед встречей с Иосифом Виссарионовичем. А сейчас бери, читай. Захочешь написать ответ, возьми конверт и бумагу у Кружилина, а потом отдашь мне для отправки адресату.

Я с удивлением покрутил вытянутый конверт в руках и, не найдя на нем никаких реквизитов, разорвал. Внутри был еще один конверт. Блин, это что за матрешка бумажная? Причем, судя по всему, самая первая шкурка от этого послания в папке у Колычева лежит. Мне отсюда хорошо виден кусочек вскрытого коричневого пакета с сургучными печатями. Но когда наконец добрался до письма и прочел первую строчку, все встало на свои места. Глупо улыбаясь, я попросил разрешения выйти. Командир кивнул, а счастливый Лисов рванул читать письмо от своей невесты, пришедшее к нему через черт знает сколько границ.

Расположившись на диванчике, сначала долго разглядывал ее фотографию, а потом жадно глотал строчки, написанные каллиграфическим почерком. Хелен, то ли сомневаясь в моих лингвистических способностях, то ли желая показать свою крутизну, писала по-русски. Двоечница! Ошибок наделала целую кучу! Но зато почерк у нее хороший, типично девчачий — буковки ровные и пузатые. В волнении я даже закурил прямо в приемной, но потом спохватился и начал искать глазами, обо что можно погасить бычок. Видя мою суету, Вася, который сидел за столом и делал вид, что занят бумагами, улыбнулся и предложил:

— Ты лучше иди в мой кабинет. Там и покуришь и ответ напишешь. Благодарно кивнув, переместился в кружилинский закуток, где опять принялся за лицезрение Аленкиной мордашки. Блин, я уже забывать начал, какая она у меня красивая! В конце концов, поставив фото возле лампы и периодически поглядывая на него, начал перечитывать письмо.

Нахтигаль расстаралась аж на пять страниц, так что почитать было чего. Писала, как она устроилась в Швейцарии и как теперь работает врачом в женевском филиале больницы своего отца. Писала, что очень скучает. Писала, что когда на нее вышел человек из нашего дипломатического представительства в Женеве, она чуть в обморок не брякнулась от восторга, хотя здоровье у нее отличное и даже более того. Причем слова «более того» были подчеркнуты. Интересно, что это значит? Пару минут поразмышляв, что она под этим имела в виду, решил, что, может, по Женеве грипп повальный ходит, а она одна здорова осталась, чем сейчас и хвастает. Но после этой, безвредной и безопасной, пришла мысль несколько настораживающая. Так, так, так… Да нет, не может быть! У нас-то и было что всего один раз. Правда, с тремя подходами, но с первого раза «залететь» — это надо сильно постараться! Я с барышнями неоднократно дела имел и достаточно хорошо знаю, что к чему, поэтому мысль о моментальной беременности откинул как несостоятельную. Наверное, она на что-то другое внимание обратить хотела. Понять бы еще — на что? Подумав над этим еще какое-то время, но так и не придя к определенным выводам, стал читать письмо дальше.

Аленка еще писала, что уже намекнула родителям про имеющегося жениха, но сказала, что познакомит их только после войны. На мутер это произвело такое впечатление, что будущая теща моментально примчалась в Швейцарию и теперь живет рядом с Хелен, вся в надежде хоть одним глазом увидеть избранника своей дочери. М-да… тут мутер придется обломиться как минимум на полгода. Вот возьмем Берлин, тогда и насмотрится. Вообще написано было много о чем, но когда я случайно взглянул на часы, то пришлось отложить очередное перечитывание ее письма и заняться написанием ответа.

Долго и длинно писать я не умею, поэтому ответное послание получилось только на полстранички, хотя вроде написал обо всем. И про чувства и про жизнь. А самое главное, задал прямой вопрос — что значит «более чем отличное», да еще и подчеркнутое двумя линиями, здоровье? Как эти ее слова надо понимать? В общем, посетовав на собственную тупизну, попросил сделать намек несколько толще, для большей доходчивости.

В конце концов, критически оглядев недописанный листок, очередной раз закурил и начал ходить по кабинету, соображая, что бы еще вписать, а то как-то несолидно и мало получается. Потом вдруг озарило. Некоторое время выбирая между Звездинским и Высоцким, склонился в сторону более любимого поэта и, быстро сев к столу, начал выводить: «Здесь лапы у елей дрожат на весу…» и далее по тексту. Барышни с этого даже в мое время тащились, так что надеюсь, моей зеленоглазой прелести эти стихи из будущего тоже понравятся.

А когда отдавал письмо Колычеву, на всякий случай, даже не надеясь на положительный ответ, спросил:

— Иван Петрович, а я могу ей свою фотографию послать?

Спросил и настороженно замер, думая, что командир сейчас опять начнет песни про бдительность и секретность петь. Но вместо этого он раздраженно хмыкнул и со словами:

— Вот как знал! А то ведь у тебя мозгов бы хватило ей себя в форме и со всеми регалиями послать. Но это запрещено, а вот эту можно… — И протянул мне глянцевый прямоугольник.

Оба-на! C фотки на меня смотрела моя же физиономия, только в гражданском обличье. Это перед поездкой во Францию нас для документов щелкали; наверное, оттуда у Ивана Петровича карточка и появилась. Но как он меня просчитал… Ведь снимок наверняка в личном деле хранился, а Колычев заранее позаботился. Растроганно шмыгнув, я поблагодарил командира и пошел за новым конвертом, так как старый был уже запечатан. В том, что послание будет подвергнуто цензуре, сомнений не было, но отдавать письмо незакрытым как-то не хотел. Если надо, пусть без меня вскроют и перлюстрируют на здоровье…

Под эти приятные воспоминания, убаюканный шумом самолетных двигателей, я в конце концов и уснул.

* * *

— Вот, смотрите, товарищ подполковник…

— Кхм… сколько раз говорил — капитан или просто — Илья!

— Извини, все время забываю, смотри, Илья, видишь?

Третьяков подвинул мне снимок, найденный в планшетке убитого Горбуненко. Пока я разглядывал скупую улыбку на физиономии Филиппа, которому пожимал руку радостно скалящийся Жуков, Сашка молча сопел у меня над ухом. В конце концов, раздраженно отложив фотографию, спросил у него:

— И что тут надо было увидеть? Твои спецы уже сказали, что это не фотомонтаж, дальше что?

— Они сказали, что это не похоже на фотомонтаж. Только Казимир Львович все равно сильно сомневается. То, что это монтаж, они наверняка сказать не могут, но вот Луганский в свое время очень сильно увлекался психологией, поэтому его эта фотография сразу так заинтересовала. Посмотрите, как улыбается Горбуненко и как маршал?

— Да я ее уже сто раз видел, ты толком скажи, что в ней Львовичу не нравится?

Третьяков тоже начал потихоньку раздражаться. Первая зажатость, возникшая при знакомстве, уже прошла и мент, во всяком случае в моем обществе, чувствовал себя достаточно свободно. Поэтому, фыркнув, ответил:

— А то, что не может майор ТАК улыбаться, когда ему маршал руку жмет. Тут даже не в субординации дело, а в обычной человеческой реакции! Посмотри на лицо Жукова и на лицо Горбуненко!

— Ну ты, блин, даешь! Может, ему комфронта руку передавил, вот майора и перекосило.

— Этому амбалу руку передавил? Не смеши. И его вовсе не перекосило. Это улыбка старшего — младшему. Не важно, по званию ли, по возрасту. И поза его тоже…

— А в позе что не так?

— Слушай, может, я лучше Казимира Львовича позову, он тебе все по-научному объяснит?

— Стоп, не надо по-научному и прекрати меня Луганским пугать. Ты давай своими словами скажи, в чем дело?

— М-мм… есть такая наука — физиогномика. И исходя из нее, выражение лица, а также вся поза майора противоречат тому, что должно быть.

— То есть ты считаешь, что если он угодливо не изгибается и льстиво не улыбается при виде Жукова, то снимок может быть «липой»?

— Да при чем тут угодливый изгиб! Я ведь про другое!!

— Так, — вытянув руки ладонями вперед, прекратил крик души майора. — Не ори, я понял, что эта фотка тебя сильно смущает. Что предлагаешь?

Третьяков, остывая, закурил и уже спокойно продолжил:

— Насколько я знаю, люди из контрразведки вовсе не склонны позировать перед каждым фотографом. То есть снимки делает либо кто-то из своих, либо… все равно кто-то из своих. А задумка такая — мы убираем с фотографии Жукова и оставляем Горбуненко с протянутой для пожатия рукой. После чего показываем это фото в его отделе и в других отделах СМЕРШ фронта. Есть надежда, пусть и маленькая, что кто-нибудь может сказать, кому он на самом деле жал руку.

— Ты сам в это веришь?

Александр твердо посмотрел мне в глаза и спокойно ответил:

— Верю. Слишком уж в этом деле много неясностей. Чересчур много улик указывают на причастность Георгия Константиновича. А когда улик много, то это значит: или действовали непрофессионалы, во что не верится, или наоборот — слишком большие профессионалы, имеющие какие-то свои цели, пока непонятные нам.

Насчет неясностей Сашка точно подметил. Они громоздились одна на другую со скоростью лавины. Начнем с того, что «камикадзе» и не думал себя подрывать. Наш знаток психологии, являющийся по совместительству патологоанатомом, сложив все ошметки трупа, установил, что взрыв произошел на уровне чуть выше колена. Так как подобный способ самоубийства, совмещенного с кастрацией, он посчитал странным, то предположил, что диверсант, увидев засаду, сунул руку в глубокий карман галифе, где у него лежала граната. Но из-за того, что ребята целили по ногам, пуля вполне могла попасть в эту «лимонку». Или он сам, пытаясь вытащить свою «ручную артиллерию» и получив в этот момент ранение ноги, мог от боли, случайно, с силой дернуть за кольцо. То есть жертвовать жизнью для сохранения в тайне имени заказчика «камикадзе» вовсе не собирался.

Следующей странностью было то, что у второго, который был наводчиком, помимо пачки папирос, был еще кисет с табаком. На окопника тот хмырь совершенно не походил, и зачем таскать с собой два вида курева — непонятно. Кстати, в кисете была аккуратно нарезанная полосками газета. Причем не «Правда» какая-нибудь, а армейская — «Вперед на врага» Первого Украинского фронта, но это, впрочем, лишний раз подтверждало причастность Жукова к этому делу. Ведь именно он Первым Украинским рулил.

И еще хочу сказать насчет второго трупа — когда Луганский распотрошил наводчика, то выяснил, что помер он все-таки из-за меня. При вскрытии стало понятно, что во время блиц-допроса осколок, который особой опасности для жизни вначале не представлял, повредил артерию и легкое, вот лейтенант и скончался. Именно поэтому он сначала был бодрячком, а потом резко откинул копыта. Блин, вот кто бы знал…

Зато в этой череде проколов была и удача — в кисете, среди нарезанных газет, были обрывки старой накладной, подписанной Горбуненко. Что именно он в этой накладной требовал, непонятно, так как верхней части не было, но после складывания всех полосок его подпись читалась на раз. Так что сомнения майора я не очень понимал. Даже если учесть, что хвостов от трофейного «виллиса» мы не нашли — учет автотранспорта был поставлен несколько хуже, чем я рассчитывал, и «пробивка» по номерам двигателя не дала ничего, все равно следы прямо указывают на начальника «десятки». И тот, умирающий, его фамилию назвал, и накладная…

Все получалось достаточно стройно — варяги с Первого Украинского прибывают к нам, под крыло Филиппа. СМЕРШевец их курирует и дает наводку. Только Жуков решил подстраховаться и послал еще одного человека для контроля над ситуацией, а когда все провалилось, этот человек грохнул Горбуненко как слишком много знающего и обрубил тем самым все хвосты. Но у нас есть трупы с документами. Удостоверения, конечно, «липа», только против фотографий не попрешь. А фото жмуриков, с соответствующими указаниями, отосланы в штаб «украинцев». Так что, только они ответят, можно будет копать дальше.

Во всяком случае, мы именно так думали, но у ментов появилось свое мнение. Поначалу они тоже придерживались нашей версии, но вот когда выяснилось, что крики во время ссоры высшего комсостава слышали несколько человек, менты сильно задумались. Наши военачальники шепотом ругаться не умеют, поэтому вопль маршала — «Писец тебе трам-там-там! Я тебя, трах-тибидох, живо под землю загоню, трам-тарарам! Тебе, сука, жить немного осталось!» дошел до следствия, даже не от Черняховского. Их стычка, оказывается, особым секретом не являлась и достаточно бурно муссировалась в штабных кругах. В смысле, в штабе Первого Украинского. Там своим маршалом гордились и пересказывали этот эпизод даже с гордостью — мол, как наш командир этого салабона Черняховского на место поставил. Дескать, крут наш маршал настолько, что может, как хочешь, строить остальных командующих фронтами. Да что там фронтами — даже товарищ Сталин к нему всегда прислушивается!

Вот после этого Третьяков стал ходить каким-то смурным. Мы усиленно занимались подготовкой к заброске в тыл, поэтому я в дела следственной группы не очень лез, а тут выдалась у нас обоих свободная минута, вот и решил спросить, в чем дело? Сашка на мой вопрос предложил пройти в их расположение и там переговорить. Усевшись за стол, майор несколько секунд молчал, а потом выдал:

— Знаешь, вот сердцем чую, что все не так, как мы думали…

— В смысле?

— А сам посмотри. Давай начнем по порядку.

Александр, достав лист бумаги, нарисовал прямоугольник:

— Пусть вот это будет пушка…

— Орудие.

Третьяков, фыркнув, возмущенно посмотрел на меня: мол, какая разница? Я только рукой махнул:

— Ладно-ладно, продолжай.

— Так вот… вот это, — он нарисовал еще один прямо-угольник, — мина с радиовзрывателем.

Вообще-то в закладке был фугас, очень грамотно сделанный из гаубичного снаряда, но чтобы не сбивать с мысли следователя, я промолчал.

— Мы беседовали и с Шарафутдиновым и с теми приглашенными армейскими саперами, так они в один голос утверждают, что без особых затруднений смогли бы определить, что взорвалось — снаряд или заложенная мина. Тогда зачем вся эта катавасия с пушкой?

— Как зачем — чтобы замаскировать работу фугаса и списать все на шальной снаряд.

— Неа, — Саша покачал головой, — я же говорю — ничего замаскировать не выйдет. Шансы, что снаряд влетит в воронку от мины, исчезающе малы. Ответим на вопрос — для чего была возня с… — он, глянув на меня, хмыкнул, — …с орудием, сможем ответить и на другие.

М-да, это Третьяков правильно сказал. Я вот тоже до сих пор так и не смог допетрить — на хрена нужна была эта гаубица? Ну захотел Жуков мочкануть обидчика, так для чего так мудрить? Обычная закладка и — привет несостоявшемуся маршалу Черняховскому! Все можно было спокойно списать на «вервольф», благо этих оборотней в округе достаточно ползает — что ни день, так контрразведчики диверсионную группу вылавливают. Так нет — возились с тяжелючей дурой, таская ее туда-сюда, и в конце концов, на ней же и погорели. А майор тем временем, нарисовав очередной квадратик и ткнув в него карандашом, продолжал:

— Больше всего меня смущает этот кисет с газетами и накладной, что был у трупа. Ты же мне сам рассказывал — идя на задание, вы все документы сдаете. И не только документы, а письма и вообще все бумаги, до последнего клочка. Но ведь и покушавшиеся действовали, как в тылу у противника, поэтому все должны были сдать… А здесь, как по заказу — и газета, четко указывающая на «украинцев», и особенно обрывок накладной с фамилией. Слишком уж все явно…

Третьяков рассуждал, конечно, правильно, только я вспомнил, как в свое время, уходя за передок, забыл отстегнуть погоны. Выходит, забыть можно что угодно, и никто от этого не застрахован. Так и ответил, добавив:

— Может, просто радоваться надо? Лопухнулись вороги, нам на счастье. Хотя с другой стороны — действительно странно. Меня этот кисет тоже смущает, но по другой причине — ведь у младшого была початая пачка папирос. Значит, он именно их курил? Зачем тогда ядреный самосад таскать? Им же после папирос если затянешься — дуба дашь с непривычки!

— Вот и я про то же!

Тогда нам договорить не дали, потому что Гусев вызвал на совещание, а чуть позже у Сашки появилась странная версия. Мол, по приказу некоего человека «Х» его люди устраивают удачное покушение. Никто ведь не рассчитывал на появление чересчур наблюдательного Лисова, так что засада имела все шансы на успех и Черняховскому было положено под прощальный залп убыть в мир иной. После убийства генерала армии киллеры отваливают, оставив будто бы случайно, возле гаубицы, этот кисет с табаком и газетами. Следователи, разумеется, выясняют, что имел место подрыв фугаса, который пытались замаскировать под случайный снаряд. А так как присутствует еще и воронка из-под снаряда, то поиски орудия быстро выводят к немецкой гаубице. И тут такой подарок! Газета Первого Украинского и накладная с фамилией Горбуненко. После чего начинают допрашивать начальника «десятки». Хотя Третьяков сомневался, что майора мы бы нашли живым. Это в его версию не укладывалось. Филиппа должны были грохнуть по-любому, но зато оставалась бы фотография, где с ним чуть не обнимается Жуков. И тогда в свете недавней ссоры следователи начали бы трясти уже самого маршала.

Мне все это казалось чересчур запутанным и притянутым за уши, но мент с мощью бульдозера стал отрабатывать свою новую задумку. Сейчас вот с этой фотографией носится… Очень ему хочется доказать, что это «липа». Ведь если получится, то его шаткая версия станет основной.

В то, что Третьяков прав, я верил слабо, не понимая, для чего убийцам нужна была такая сложная многоходовка, но у нас было указание помогать следователям всемерно, поэтому спорить дальше не стал и просто сказал:

— Добре. Бери машину, Пучкова, охрану и вперед — опрашивать контрразведчиков. Может, повезет. А я с тобой не поеду, извини, у самого дел по горло. Нам ребята свежего «языка» притащили, так что дуйте, разбирайтесь сами.

Сашка кивнул, и мы разбежались. Он — в штаб армии, а я потопал в дальнее крыло особняка, которое мы отвели под «губу».

Глава 24

— Нет, если бы вы знали, как я это быдло ненавижу. Полуграмотное, вечно пьяное, не понимающие, что мы, истинно интеллигентные люди, гораздо лучше их знаем, что надо для народного блага! Их пороть, пороть на конюшне надо, чтобы мозгов добавить! По-другому до этих ленивых скотов ничего не дойдет! И Петр Николаевич именно это предлагал!

Изо рта собеседника густо летели пенные брызги, поэтому я отклонился назад и убрал руку с папиросой подальше. От особой брезгливости меня война отучила, но сейчас были серьезные опасения, что у этого пропагандиста из РОА слюни могут быть ядовитые. Честно говоря, подобный экземпляр в первый раз попался. Такой вот весь из себя, предатель-прогрессор, непрестанно радеющий о народном благе. Слушать это существо было очень познавательно, тем более, бывший советский интеллигент, похоже, так увлекся, что напрочь потерял связь с реальностью и забыл, где находится. С ними такое бывает, особенно когда в раж входят — ничего не видят и не слышат, прямо как глухари. А тут, видно, стресс от попадания в плен сказался, да еще я с ним разговаривал спокойно и вежливо, даже немного в философию ударился, вот РОАвца и понесло…

Сопроводиловку на Бляхина Ипполита Аристарховича, 1902 года рождения, я уже прочел и теперь молча слушал его страстный монолог, удивляясь, как человек, всю жизнь проживший в России, может настолько ненавидеть свой собственный народ. Хотя поначалу разговор шел во вполне сдержанном и конструктивном русле. В сопроводительных документах мужики из СМЕРШ указали, что Бляхин был на сборах пропагандистов, которые проводились недалеко от Бальги. Вот я и выуживал из него те крупицы сведений насчет местности, которую он мог наблюдать из окна автобуса, курсировавшего между казармами и учебным центром. Толку, правда, было мало, но даже то, что он увидел, как саперы ставят на полях, к юго-востоку от замка, минные поля, можно считать удачей. Ведь будет совсем не гут, если сброшенный десант приземлится среди кучи смешанных противотанковых и противопехотных мин.

Отметив на карте местоположение минированных мест, я заодно спросил, что именно делали на этих пропагандистских сборах? Оказывается, все как обычно — там давали накачку замполитам перед решающими битвами, чтобы они глаголом жгли сердца подопечных солдат. У этого сына Аристарха глаголом жечь, судя по всему, получалось очень хорошо, в чем сейчас и убеждаюсь на собственной шкуре. И дернул меня черт за язык…

Ведь как получилось: просто в конце допроса я допустил стратегическую ошибку — уже убирая карту, чисто по-человечески поинтересовался, как мог образованный человек, преподаватель русского языка, настолько легко перейти на сторону врага? И тут понеслось… Сперва понемногу, но в конце концов пропагандист распалился, как на митинге, и радиус слюнопоражения стал достигать нескольких метров.

Оказывается, в СССР его раздражало абсолютно все. И страна, и строй, и народ. Страна — за отсталость от западного мира, строй — за свое отличие от действительно демократического и продвинутого мирового общества, ну а народ — за то, что быдло и хамы.

Я, глядя на покрасневшую морду разорявшегося предателя, украшенную свежим фингалом, вспоминал все те «прелести», которые принесли на нашу землю «освободители от коммунистического гнета». Вспоминал деревни, начисто сожженные карателями. Вспоминал, что люди рассказывали о «новом порядке», который устанавливали «просвещенные демократы» на оккупированных территориях. Вспоминал и медленно, но верно закипал. Эта тварь продажная даже не осознает содеянного, называя все происходящее «поркой на конюшне»! И ведь, падаль такая, к немцам пошел, даже не шкуру свою спасая, а исключительно по идейным соображениям. А потом, именно после его накачек, предатели из РОА людей пачками стреляли да вешали. Такие, как он, ненавидят вовсе не «жидов и комиссаров», как они пропагандируют, такие ненавидят весь народ целиком, не делая никаких различий. Они ведь только себя считают светочами разума, пупом земли и вершиной творения. А если вдруг кто-то имеет мнение, отличное от «правильных» понятий, тогда подобных оппонентов моментально записывают в недалеких хамов, не умеющих постичь всего величия их мудрости.

Блин, ну кого же он мне все-таки напоминает? Причем вовсе не мордально, а именно речами, безапелляционностью и апломбом? Достав новую папиросу, я смотрел на продолжающего вещать Бляхина, а сам пытался поймать хвост, проскочившей на периферии сознания мысли. И вдруг вспомнил! Ну конечно! Ведь уже забывать начал реалии того времени, откуда меня забросило. Телевизоры, зубные пасты, сотовые телефоны, комфортабельные пассажирские самолеты… Как будто во сне все было или не со мной. Да что там говорить — я даже названия женских прокладок забыл, хотя считал, что из-за непрерывной рекламы их до гробовой доски помнить буду!! Поэтому сейчас и соображал так долго, на кого же похож пленный. А все оказалось так просто… Я ведь уже слышал подобные речи! Правда, они были несколько завуалированы и не настолько кровожадны, но вот недовольство собственным никчемным народом в них было точно такое же.

Этот Бляхин являлся точной копией той части наших эмигрантов, которые либо перед самым развалом СССР, либо после него рванули за бугор. Народу тогда уехало довольно много, только в основном они были нормальными, работящими людьми, которые на новом месте стали строить свою новую жизнь. Но среди нормальных иногда попадались такие… Учителя и спасители, блин! Посчитав себя «настоящими иностранцами», они преисполнились собственной значимостью и моментально издалека принялись учить свой бывший народ уму-разуму. Выступали и по радио и на телевидении, рассказывая, как надо жить людям в России. Печатали труды на ту же тему. А с появлением Интернета от подобных советчиков просто спасу не стало.

Те, кто не дорос до большого эфира, поучал «быдло» на различных сетевых форумах. Раздуваясь от спеси, они через губу объясняли «серой скотинке», что такое «истинная демократия». Рассказывая о достижениях Америки или той же Германии, эти «учителя» пыжились так, как будто в этом была их личная заслуга. Будто именно они денно и нощно, не покладая рук, вели Запад к процветанию и демократии. Хотя никакими их заслугами там, разумеется, и не пахло. Просто, приехав на все готовенькое, они ошалели от совершенного «героического» шага и моментально, по привычке, зачислили себя в интеллектуальную элиту общества. Но за бугром все места давно были заняты, и местные жители вовсе не спешили принимать в свой круг непонятных «рашей». Иностранцы приехавших считали вторым сортом и вровень с собой ставить совершенно не собирались. Это было очень оскорбительно, особенно для тех, кто всегда называл себя «солью земли». Подобное сильно угнетало их нежную психику. Поняв, что с коренными жителями они пролетели, а без нравоучений и взглядов свысока такие эмигранты жить просто не могли, то принялись поучать нас. Причем как умели — в лучших традициях советского «кухонного интеллигента». То есть в поучительно-презрительных тонах.

Правда, вольготно и безоблачно им жилось только в самом начале. Хватало времени и слегка поработать, и много пофлудить. А потом их коллеги, оставшиеся в России и получившие власть, сделали уехавшим невольную каку. Вообще демократам «совкового» розлива всегда очень нравилось в разговорах «опускать» свою страну, превознося при этом до небес импортные «общечеловеческие ценности». Но тут вышел косяк. Перестарались. Просто получилось так, что от огромного ума те, прорвавшиеся в политику, перенесли свои кухонные разговоры на иной уровень. И мир вздрогнул…

У каждой страны, помимо военных и государственных, есть такие секреты, которые она ни под каким видом никогда не придаст гласности. И это считается нормальным. То есть считается нормальным во всем мире, но только не у нас. Диссиденствующие интеллигенты, дорвавшись до власти, стали с улюлюканьем трясти грязным бельем, завывая при этом от восторга и ощущения собственной крутизны. Запад от ТАКОГО подхода к политике слегка обалдел, но потом быстренько сориентировался. Ведь если противник дурак и сам дает ТАКИЕ карты в руки, то отказываться просто грех. И пошло-поехало…

Подобная «тряска» ударила не только по престижу страны, но и по уехавшим эмигрантам. Те, которые нормальные, сцепили зубы и продолжали работать, а вот разные мелкие «учителя»… Им внезапно открылась горькая правда, что их совковая распальцовка на Западе постепенно стала немодной. Да и о России иностранцы начали говорить пренебрежительно и с презрением, как о банановой республике. В принципе говорили по праву — новые правители страны для этого сделали все. Но весь фокус в том, что и к самим эмигрантам отношение изменилось! А это было очень обидно — ведь они же самые лучшие, самые демократичные «сливки общества», помогающие всему миру учить отсталую «Рашку» жизни, а с ними так несправедливо поступают, передвинув со второго даже не на третье, а на тридцать третье место!

А обидней всего было от осознания той мысли, что, оказывается, покинутая ими страна обеспечивала уехавшим мощнейший тыл и сама принадлежность, хоть и в прошлом, к грозному и сильному СССР внушала окружающим уважение. А теперь уважения не осталось и фраза «Я эмигрант из России» перестала быть пропуском в мир мечтаний и даже наоборот — низводила до состояния изгоя.

Осознавших это «учителей» начало переть, как сейчас Бляхина. Во всех своих неудачах и промахах они стали обвинять… Россию. Мол, потому что там народ тупой да ленивый, эта «окраина Европы» и упала в глубокую дупу, подорвав тем самым их личное благосостояние. И чем хуже становилось это благосостояние, тем сильнее они ненавидели оставшийся в России народ, считая его виновным во всех своих неудачах. Логика в этом, конечно, напрочь отсутствовала, но кто и когда видел хоть зачатки логики в рассуждениях этих доморощенных диссидентов-демократов?

* * *

Вот и Бляхин сначала тоже мне втирал про грандиозные планы Петра Краснова по реформации, как он выразился, «России-матушки». Но потом, после моих реплик, постепенно потерял связь с реальностью и завелся не по-детски. В конце концов мне его брызги надоели, и я, рыкнув, задал провокационный вопрос:

— Послушайте, Блядин, а вы что, из дворян?

«Язык» на полуслове заткнулся и несколько секунд недоуменно смотрел на меня. А потом до него стало доходить, что он сейчас наговорил. Побледнев, бывший преподаватель словесности даже не возмутился на переделку своей фамилии и отчаянно замотал головой:

— Нет-нет, гражданин капитан! Родители у меня мещане. Дворян ни в каком колене не было…

— А чего же тогда ты про порку рассуждаешь, как граф в пятнадцатом поколении?

— А… Эм… Эээ…

Предатель явно не знал, куда деться, и готов был отрезать свой язык собственноручно. Я же, глядя по-прежнему с ненавистью, спросил:

— И если ты, гнида, всех людей на конюшнях запороть хочешь, то с кем Россию возрождать собираешься? C подобными тебе? Или с не-допоротыми? Но ведь таких и не будет, потому что вы народ свой ненавидите и хуже немцев себя ведете. Может, про Холодова напомнить из вашей веселой шайки? Которого даже фрицы за излишние зверства судили и шлепнули?

Бляхин, поняв, что этот так хорошо начавшийся допрос может закончиться фатально, прижав пухлые руки к груди, ответил:

— Что вы! Холодов — садист и получил по заслугам. И даже если бы немцы его не осудили, то мы сами его подвергли бы обструкции. И народ русский я люблю. Вы мне можете не поверить, но я всегда радел о чаяниях народа. Заботился и поддерживал людей как мог. И с врагами его боролся по мере сил. Вот, например, в сороковом году к нам методист один из Минска приезжал и в нашей школе нововведение хотел устроить, не прислушавшись к мнению преподавательского состава. Явно антинародное нововведение. Я тогда не только против него на собрании выступил, но еще послал сигнал в районное управление НКВД. Там тоже признали задумку этого методиста вредительской и даже выяснили, что он скрывал в анкете свое прошлое. Представляете, этот человек при царе в Томском университете преподавал и после революции с Колчаком дела имел! А я, проявив бдительность и заботу о народе, вывел его на чистую воду!

Я, слушая последнюю тираду пропагандиста, полностью охренел. Блин, может, он просто с катушек съехал, от резкой перемены в жизни? Ведь еще вчера кофе с друзьями-фрицами вкушал, а сегодня его русские особисты трясут, вот и потекли нежные интеллигентские мозги? Ну не может нормальный человек с жаром говорить сначала одно, а через две минуты прямо противоположное, да при этом еще и в стукачестве признаваться? Хотя с другой стороны… та же Новодворская покруче фортели выкидывала. Вспомнив жабоподобную «московскую девственницу», только потряс головой. Нет, этот пример какой-то неудачный. Не зря ведь ее в психушке держали… Но, может, этот Бляхин — мужской вариант Новодворской? Такой же прибабахнутый на всю голову пациент психбольницы? Только ведь у немцев с этим строго — ненормальных они комиссуют. А тем более этот вообще пропагандист… Вдруг он на людей бросаться начнет, прямо посередине своей пламенной речи — конфуз, однако, получится…

РОАвец, не мигая, смотрел на меня, жадно пытаясь увидеть на лице советского капитана решение своей дальнейшей судьбы, а я вдруг понял — никакой он не псих! Просто падаль, типа Ковалева, который в Грозном солдатамновобранцам кричал: «Русские, сдавайтесь!» И все он прекрасно соображает, только вот в спеси своей его иногда заносит — видно, просто переключиться не успел. Но позже наверняка переключится. Подобные ему, как черви — хоть пополам режь, а всегда приспособятся и выживут. Не зря же он мне сейчас про методиста вспомнил. Наверняка на следующем допросе этот Бляхин уже будет рассказывать о своем активном сотрудничестве с нашими органами перед войной. А через неделю всем будет говорить, что к РОАвцам попал, желая разложить их армию изнутри, и возмущаться, почему его еще за это орденом не наградили. И позже, в лагере, обладая хорошо подвешенным языком, всем будет трепать, что его, героя-разведчика, несправедливо осудил кровавый сталинский суд. А когда война кончится и пройдут годы, в конце концов добьется своей полной реабилитации, но так как натуру не переделаешь, заделается ярым диссидентом и будет людей своей поганой философией дальше травить.

Отбросив желание пристрелить эту сволочь сразу, я, достав лист бумаги и чернильную ручку, стал писать приказ. М-да, редко приходится пользоваться привилегиями личного порученца Верховного, но сейчас это именно тот случай, когда ими воспользоваться надо. Нет, стрелять пропагандиста я не буду. Во-первых, это как жирного таракана голой рукой раздавить, а во-вторых, пуля в башку для подобного типа — слишком гуманно. И в лагерь он, разумеется, не пойдет. Там эта гнида будет иметь огромный шанс выжить.

Именно поэтому я своей властью направлял предателя, Бляхина Ипполита Аристарховича, в тридцать вторую отдельную штрафную роту. Через две недели эти штрафники, в ходе нашего будущего наступления, будут в первых рядах атаковать Штельский укрепрайон. А мужики в тридцать второй суровые, и ни сбежать, ни закосить этот Блядин не будет иметь никакой возможности. Так что попрет на укрепления своих бывших хозяев как миленький. А там и посмотрим, насколько Бог справедлив…

Написав помимо приказа еще и записку для ротного «тридцать два», я, вызвав охрану, передал им пропагандиста, а сам, закурив, уставился в окно. Нет, ну надо же, какой привет из будущего мне достался. Попадавшиеся до этого РОАвцы шли служить немцам по разным причинам. Кто жизнь спасая, кто власть ненавидя, кто просто желая сытой и довольной жизни после немецкой победы. Только все они предварительно попадали в плен и лишь потом становились изменниками. Но вот гражданского человека, добровольно пришедшего в эту армию предателей, я еще не встречал. Так что теперь, пообщавшись с пропагандистом, ощущал себя, как после просмотра новостей НТВ розлива середины девяностых годов.

Блин! Откуда вообще эта сволочь выползла? Я теперь даже жалел, что Бляхин ко мне попал. Во всяком случае, допрашивая фрицев, такой гадливой брезгливости никогда не чувствовал. А сейчас ощущения были, как будто в холерном сортире неделю просидел.

Поэтому, с силой вдавив окурок папиросы в пепельницу, я вышел из комнаты и потопал искать Гриню, чтобы договориться с ним о приготовлении внеочередной бани, так как чувствовал нестерпимое желание помыться.

* * *

Наш старшина, глядя на мою белую физиономию, сначала заволновался, но потом, поняв, что Лисова просто от злости так трясет, пообещал сварганить баньку и, немного помявшись, предложил сто грамм для успокоения нервов:

— Илья, ну шо ты cэбе за кажду падлу так изводишь? Пийдем до менэ, я тоби стаканчик налью, усе як рукой сымет! А после бани еще раз налью!

— Нет, Гриня, спасибо. Ты ж знаешь — я не пью…

— Ото зря. Иногда горилка и полезна бывает. — Но, видя, что я не ведусь, добавил: — Як знаешь. Тогда я тоби на помывку мыла дам чешского. Духови-и-и-того…

Старшина покрутил носом, показывая пахучесть трофейного мыла, а я ехидно уточнил:

— Это не того, что мы у тебя еще полмесяца назад вы-прашивали, а ты сказал, будто оно давно закончилось? А?

На лице железного Грини не дрогнул ни один мускул, а все смущение выразилось в поправлении ремня. Он уже открыл рот, чтобы с негодованием отмести все мои подозрения, как на крыльце усадьбы появился Гусев и, увидев меня, спросил:

— Ты уже все закончил?

— Да.

— Тогда пойдем ко мне, кое-что интересное покажу.

* * *

— Да нет, Серега, «липа» это. Ну не могут же они в самом деле такими малохольными быть? Ведь хоть и говенное, но все-таки правительство…

Я отложил листки бумаги, которые читал, и недоверчиво посмотрел на полковника, подозревая розыгрыш. Только вот, судя по кривой ухмылке Гусева, розыгрышем или «липой» здесь и не пахло.

— Блин! Неужели они всерьез ЭТО решение принимали?

— Ты ведь наши сводки сам слушал. И лондонское радио тоже. Помнишь, как англичане тогда пели?

М-да, действительно — когда в Кракове Армию Крайову фрицы раскатывали в блин, в Лондоне, просто захлебываясь от восторга, описывали массовый героизм бойцов Сопротивления. Я уже тогда сильно сомневаться начал. Просто давно заметил, как только в сводках начинают говорить о массовом героизме, значит, все — жопа. Да и общая задумка восстания мне была совершенно неясна. Чего поляки им хотели добиться, подняв несогласованную с нами бучу во вражеском тылу, — непонятно. Когда несколько тысяч человек, вооруженных только легким стрелковым оружием, начинают выступление против регулярных дивизий, это даже не глупость, а верх идиотизма. Ведь действовали они не как наши партизаны: ударил — отскочил, а внаглую вошли в город и расположились там, ожидая подхода основных немецких сил. Фрицы, наверное, очень удивились такому подарку, когда все бегающие по лесам АКовцы собрались в одном месте, и шанса своего не упустили.

Правда, надо отдать должное — дрались пшеки отчаянно, но теперь Краков быстрее отстроить на новом месте, чтобы не возиться с вывозом щебня на старом. Да и гражданские жители этого города почти все полегли. Немцы, не разбираясь где кто, раскатали восставших в пыль, вместе с этим населенным пунктом.

Хм, про Краков-то давно стало известно, но тогда я мог только гадать о целях восстания, а теперь, при взгляде на бумаги, показанные командиром, все становилось на свои места. Ну то есть как становилось… Если что и было понятно, так это полная невменяемость польского эмиграционного правительства, загнавшего своих людей под колотушки.

Снова взяв в руки листки, начал перечитывать решение своры Миколайчика[4]. Первым пунктом там шел приказ о захвате Кракова своими силами. Ну это у Армии Крайовой даже слегка получилось. Фрицы, не ожидавшие подобной наглости, были довольно сильно потеснены на южной окраине города, только потом быстренько сориентировались и бои приняли позиционный характер. На этом все военные приказы польского правительства и заканчивались, и начинались политически-прожектерские. Читая их, я просто фуэл. Это ведь даже не дележ шкуры неубитого медведя, это было вообще что-то запредельное, потому что вторым пунктом шел приказ о том, что Краков становится временной столицей Польши и власть в нем переходит к делегатуре Лондонского правительства. Причем по отношению к войскам Красной Армии она выступает как полномочная хозяйка Польши и сразу выдвигает требования о том, что Государственный Корпус Безопасности АК интернирует членов Армии Людовой, а также всех тех, кто не признает Лондонское правительство в эмиграции. Еще поляки хотели забрать себе обратно Львов и Вильно, что проходило отдельным пунктом — мол, демаркационную линию между Польшей и СССР необходимо проложить восточнее названных городов. Ну, разумеется, пункт про полное признание СССР эмиграционного правительства, а также суверенитета Польши. В случае отказа принять эти требования и попыток разоружить АК на баррикадах необходимо оказывать вооруженное сопротивление частям Красной Армии. Поляки надеялись, что «клятые москали» выбьют немцев из города, но с Армией Крайовой связываться побоятся и преподнесут ей страну на блюдечке. В противном случае правительство Миколайчика собиралось взывать к «совести мира» в расчете на то, что «Большая тройка» на фоне проблем Кракова распадется и что именно боязнь распада заставит СССР принять их условия.

А сами пшеки были полностью уверены в своей победе над немцами, потому что войска Красной Армии находились в 50 километрах от города. То есть, даже учитывая возросшее сопротивление гитлеровцев, русские части подошли бы к Кракову через три дня после начала восстания. Только, видно, Верховный то ли вовремя узнал о задумке хитромудрого Миколайчика, то ли план был такой с самого начала, но Первый Украинский фронт, успешно громящий фрицев в Польше, неожиданно ударил на Моравско-Остраву.

Вот тут-то и началось избиение шляхтичей! Англичане, разумеется, никакого десанта, как того требовал Миколайчик, в Краков не сбросили, и всех восставших фрицы положили через несколько дней после начала выступления. Причем это поражение было особенно наглядным на фоне победы в Варшаве, что приводило эмиграционное правительство в полное неистовство. Там Красная Армия сначала выделила в помощь повстанцам из гетто десантную бригаду, а еще через четыре дня, форсировав Вислу, полностью освободила город, развивая наступление на Лодзь, Познань и Быдгощ, создавая угрозу окружения группе армий «Северная Украина».

М-да… сказать, что я был удивлен дуростью Миколайчика со свитой, это не сказать ничего. Блин, похоже, «ясновельможным» очередной раз крупно не повезло с лидерами…

Сергей, видя, что я примолк, с интересом спросил:

— Ну что ты теперь про все это думаешь?

— А что тут думать? Скажу только две вещи, первое — эти лондонские поляки однозначно работают на нашей стороне, хотя сами того не осознают. Ведь около восьмидесяти процентов Армии Крайовой навсегда осталось в Кракове. Значит, после войны, да и сейчас, деятельность их подразделений против наших войск будет сведена к минимуму. Помнишь, я тебе рассказывал, сколько они нам крови попортили?

Гусев кивнул и решил уточнить:

— Ну а вторая?

— Вторая… так скажу — не фиг полякам выделываться, будто они — Европа. Азиопа, такая же, как и мы. Сермяжная посконная и домотканая. Во всяком случае, им тоже с правителями постоянно не везет, как самым настоящим славянам.

Командир при этом намеке слегка насупился:

— А когда это нам с правительством не везло?

— Проще сказать, когда везло. Наверное, когда по дремучим лесам бегали разные поляне, древляне, смоляне и прочая чудь белоглазая. Во всяком случае, про те времена никаких документов не сохранилось и нельзя с уверенностью сказать, что тогда правители были плохие. А начиная с варягов и появления летописей — уже можно… Ведь сам посуди — что ни царь, сука, то реформатор или, наоборот, разрушитель реформ.

— Царей давно свергли.

— Серега, не трахай мне мозги. Пусть будет не царь, а просто правитель. Один строит, другой построенное — в распыл. И так чередуясь безостановочно. А народу ни тот ни другой никаких послаблений не делает. Когда попадается «строитель», то он сам своих людей в могилу пачками сгоняет, во имя будущего процветания. Когда «разрушитель», этим занимаются иностранные интервенты. То есть — те же яйца, только в профиль.

Гусев, выслушав этот монолог, помолчал, а потом спросил:

— Илюха, а что ты сейчас делал? Ну прежде чем я тебя позвал?

Удивившись такому неожиданному повороту, я настороженно ответил:

— Пленного допрашивал, а чего это ты интересуешься?

— Это который пропагандист? Тогда понятно. — Командир успокоенно откинулся на спинку кресла и, с удовольствием закурив, выдал: — Едрить твою мать, Лисов! Ведь сколько лет тебя знаю — железный мужик. И мозги на месте, и с людьми отлично ладишь. Про то, какой ты боец, я вообще молчу! Да и просто другом твоим считаться всегда за честь держал. Но почему как только тебе что-то напоминает о твоем прошлом, — тут Серега споткнулся и задумчиво исправился, — или будущем, так ты сразу с катушек съезжаешь? Вот ответь, кого этот мудила из РОА тебе напомнил? Хотя подожди, я сам угадаю — или Ковалева, или Ельцина, или этого, как его, ну богатея, который абреков поддерживал… Березинского?

— Память у тебя, Серега, девичья до безобразия! Не Березинского, а Березовского! Березовского, маму его так!

Гусев, увидев, что я наконец оттаял и начал улыбаться, тоже расплылся в улыбке и подытожил:

— Какая разница, как его фамилия! Да и всех остальных тоже… Пойми, Илья, не будет их в нашем будущем. Не будет и все. И само будущее совсем другим станет. Вот каким мы его сейчас сделаем, таким оно и получится! И только от нас зависеть будет, чтобы оно не стало подобным твоему! От меня, от тебя, от Лешки с Маратом, от Ивана Петровича. От ребят, что сейчас в окопах к наступлению готовятся или на заводах вкалывают. Так что хватит тебе параллели с вашими временами искать и дергаться каждый раз по этому поводу.

Подобный разговор у нас происходил не в первый раз, поэтому, махнув рукой, с досадой ответил:

— Да понимаю я все! Просто иногда такие типажи попадаются, хоть стой, хоть падай…

Про типажи Серега выразился в духе киношного Чапаева, в смысле — наплевать и забыть, и заинтересованно спросил:

— А чего ты там возле крыльца с Ничипоренко шептался? Или опять где-то детишек нашел и нашей няньке подкинуть хочешь?

— Нет, про баню договаривался…

— Да ну! Неужели уболтал Гриню? Она ведь только послезавтра должна быть!?

— Уболтал. Он ведь ко мне и так нормально относится, а тут я ему позавчера слова «Розамунды» на русском дал, поэтому Григорий весь в восторге пребывает и вообще — благодарен до невозможности.

Гусев, выслушав, чем я купил старшину, начал хихикать:

— То-то я думаю — чего это он аккордеон странными мелодиями терзает! Ты бы ему еще ноты помимо слов подсказал, цены бы вам не было!

— Где я, где ноты… И вообще, не ругайте музыканта — он играет как умеет!

— Да как он умеет, лучше бы вообще не играл!

— Вот и сиди, критикан недоделанный, в грязном виде, а я сейчас пойду и попарюсь от души.

Серега на это моментально отреагировал:

— Я с тобой!

А потом, зайдя к старшине за обещанным чешским мылом, мы пообедали и ближе к вечеру устроили себе банно-прачечный день. Пока мылись, стирались и болтали, я попутно думал об одной интересной штуке, связанной с песнями. К примеру, эта самая «Розамунда» в последнее время стала очень популярна, причем по обе линии фронта. Старая чешская песенка обрела новую жизнь и с удовольствием распевалась как нашими, так и немцами.

Но мысль была не столько про нее, а про то, что в мире в последнее время все чаще и чаще стали петь наши песни. И американцы, и англичане крутили по радио шлягеры на русском языке. Да что там говорить — даже фрицы очень часто голосили русские песни, правда, по-немецки. Но на трофейных пластинках с удовольствием слушали и на русском. Причем я бы еще понял, если бы это были хиты, принесенные мною из будущего. Фиг там! Нет, и их тоже исполняли вовсю, но ведь и обычные песни пользовались огромной популярностью. Даже в захваченных нами немецких городах, после нескольких дней испуганного затишья, из окон начинали доноситься знакомые мелодии. Причем гражданских-то никто не заставлял слушать наши песни! Может, прав был Луганский, который на мое недоумение по этому поводу, сказал:

— Видите ли, товарищ гм, гм… капитан, человеческая натура так устроена, что каждый из индивидуумов желает удовлетворить собственное эго. Пусть и неосознанно. Поэтому даже немцы с удовольствием слушают русские песни, подсознательно желая тем самым приобщиться к победителям… Я достаточно доступно объясняю? Может, вам непонятно значение слова «эго»?

— Все вполне понятно. Старика Фрейда я тоже читывал, но здесь что-то не так получается. Вот скажу честно — в сорок первом меня вовсе не тянуло петь «Хорста Веселя». Да и других, насколько я знаю, тоже…

Казимир Львович на это замечание, подняв палец, с улыбкой ответил:

— Вот видите! Просто это значит, что ни вы, ни остальные не могли допустить и мысли о победе фашистов. Даже в глубине души, даже в вашем подсознании была твердая уверенность в нашей победе. А у немцев ее нет, вот и поют нашу «Катюшу», «Проснись и пой» да «Песенку о хорошем настроении».

Тут Луганский почему-то замялся и, нерешительно кашлянув, решил поинтересоваться:

— Извините, товарищ капитан, если уж разговор про песни пошел, я хотел у вас поинтересоваться — а к известному поэту Илье Лисову вы какое-нибудь отношение имеете?

— Даже не родственник.

Отмазавшись от своего авторства, я сбежал от слишком умного патологоанатома, по пути вспоминая англоязычную музыку, непрерывно льющуюся из каждого музыкального прибора в моем времени. Это что же получается? Выходит, тогда, в двадцать первом веке мы все в глубине души уже сдались и не верим в свою победу? Черт! Но ничего, как там Серега сказал: «Будущее станет совсем другим. Каким мы его сделаем, таким оно и будет!» Вот тогда и посмотрим, чьи песни будут петь в этом новом времени…

Глава 25

Еще три дня я практически ничего не делал и, занимаясь пузогрейством, только наблюдал, как Третьяков со своими людьми носятся по округе и во всех особых отделах демонстрируют фотографию покойного Горбуненко с протянутой, как для милостыни, рукой. Во всяком случае, после обрезки Жукова, при взгляде на фото, складывалось именно такое впечатление. Хотя сейчас я Сашку даже подкалывать опасался. По мере того, как в разных подразделениях СМЕРШа народ отказывался признавать, кому именно Филипп жмет руку, настроение главного мента ухудшалось все больше и больше. А вчера, когда мы с ним ездили к очередным контрикам, Третьяков на мои длинные рассуждения о неправильности выбранного направления расследования так вызверился, что мы чуть не подрались. Хотя насчет «чуть не подрались» это я загнул, просто поносили друг друга на матах, а потом, надувшись, сидели каждый в своем углу «УльЗиСа».

Поэтому сегодня я с ним не поехал, отправив сопровождающим старшего лейтенанта Шарафутдинова, а сам с Пучковым засел за изучение новинки вражеской техники — STG-44, которую в виде трофея притащили нам мужики из разведбата. Эта штурмовая винтовка под промежуточный патрон сильно внешне напоминала «Калашников»-переросток. Но только внешне. Все остальное отличалось от родного «калаша», как рояль от балалайки. Но, правда, бой у нее был — не сравнить с нашими пистолетами-пулеметами. Единственно — тяжелая сволочь, все руки отмотает, если с ней долго бегать.

Глядя, как Леха, сосредоточенно сопя, делает неполную разборку оружия, я с умилением вспоминал виденные мною АК-43. В войска они пока не пошли, дожидаясь насыщения на складах боеприпасами под этот автомат, но через два месяца обещали сделать первую поставку. «Калашей» было две модели — обычная пехотная «лопата» и десантный вариант со складывающимся прикладом.

А особенно, конечно, радовал одноименный пулемет, который уже начал поступать в армию, благо не требовал никаких промежуточных патронов, а пользовал обычные, винтовочные. Вот чего нашей пехоте всегда не хватало! А здесь — легкий, надежный, убойный ПК моментально показал фрицам, что может делать отличное оружие в умелых руках. Теперь с их хваленым MG-42 на равных может говорить станкач Калашникова. Горюновский, конечно, тоже неплох, но вот «калаш» — это совершенно другое дело! И БТР на базе Газ-63, которые постепенно все больше появляются в войсках, вооружают в основном именно станковыми ПК. Владимировский «крупняк» пока слишком дорог в производстве, поэтому на каждый БТР его ставить накладно и он идет все больше зенитчикам, а вот творение Миши — в самый раз!

И самое главное — часть новых АК-43 будет оснащаться подствольниками! Пусть считаные единицы, но и это хлеб. Немцы, да и наши, очень давно пользуются насадками на ствол, из которых можно выстреливать маленькую гранату, но все эти насадки либо гробят оружие, либо малоэффективны из-за невозможности нормального прицеливания. Зато теперь под стволом АК-43 будет находиться полноценный аналог ГП-25, оснащаемый безгильзовыми гранатами трех типов. Правда, к сожалению, пехоту этим автоматом пока снабжать не планируется, все пойдет в десант и к спецуре. Заводы массово шлепали ППШ и ППС, поэтому прекращать налаженное производство сочли нецелесообразным. Просто были выделены отдельные цеха для изготовления нового оружия, и из-за этого «калашей» было сравнительно мало. Но со временем и рядовой пехотный Ваня получит подобную игрушку в свое распоряжение, тем более что РПК сразу стали делать полноценно аж три завода, рассчитывая через полгода полностью заменить в передовых частях допотопный «дегтярь». Глядишь, постепенно и остальные заводы перестанут выпускать пистолеты-пулеметы и перейдут на более современное вооружение. Но, честно говоря, такая тормознутость мне несколько непонятна. Промежуточный патрон был принят еще в прошлом году. Схемы автомата, пулемета и подствольника я передал вообще в конце 1942 года. Чего наверху так тянули? Хотя, с другой стороны, им виднее. А может, просто — все должно идти своим чередом и каждая идея должна вызреть. Вон старший сержант Калашников, даже получив мои схемы с чертежами, пусть и очень неполные, девять месяцев рожал свой первый образец АК. Зато потом дело быстро пошло на лад… пулемет-то, например, уже в войсках; так, может, я зря бурчу?

Лешка, с щелчком загнав цевье на место, покрутил собранную винтовку в руках и с уважением сказал:

— Мощная штука. По убойности, наверное, к ручнику ближе. Только тяжеловата и патронов в магазине мало.

— Это по сравнению с чем мало?

— С ППШ.

— Ну ты, Гек, даешь! Ты когда «шпагина» в последний раз в руках держал? Ведь везде с ППС ходим. А наш новый автомат, кстати, точно такую же емкость магазина иметь будет, что и STG-44. Только по надежности эта «штурмгевер» и рядом не стояла. Поверь, АК-43 еще в историю войдет как самое надежное оружие всех времен и народов.

— Когда же его нам дадут наконец! И вообще, Илья, расскажи еще про этот автомат.

Пучкову о творении конструктора Калашникова рассказывалось уже раз сто, но Лешка, как трехлетний ребенок сказку, был готов слушать снова и снова. Причем каждый раз как будто впервые. Он то недоверчиво щурился, то восторженно ахал, когда я говорил про виденные мною полигонные испытания.

— Вот прямо волокли по грязи и пыли за машиной, а потом сразу, без чистки начали стрелять? Обалдеть! Вот это оружие!

— Гек, блин! Ну ты ведь станковый пулемет уже видел и даже стрелял. Вся механика автомата почти точно такая же. Во всяком случае, очень похожа, кроме механизма подачи патронов. И главное, никаких настроек и регулировок не надо. Теперь любой парень, из самой глубокой Тмутаракани, что с пулеметом, что с автоматом за полчаса досконально разберется.

Вообще именно простота обслуживания и была, по-моему, главным преимуществом АК-43. Простота и надежность. А то сколько раз уже было, что оружие просто не стреляло, оттого что с ним элементарно не могли разобраться. Артмастера целые курсы проводили, рассказывая тонкости настройки газового регулятора на «СВТ», но народ врубался слабо и шарахался от нее, как черт от ладана. То же и с «максимами», благо хоть в пулеметчики брали более-менее подготовленных людей. Даже считавшийся надежным ППШ тоже иногда глючил. Начиная с того, что нельзя было полностью забивать диск во избежание перекоса патрона, и заканчивая его крайне отрицательным отношением к загрязнениям. Зато сейчас, с новым оружием, будет одно удовольствие — бери да стреляй! Только нагар после работы чистить не забывай и все!

— А этот, «подствольник», им как работают?

Неугомонный Гек, подпрыгивая на стуле, был готов выслушивать мои измышления про новинки будущих вооружений дальше, но эту идиллию прервал стук в дверь, а потом сразу показалась голова посыльного. Скользнув взглядом по столу с лежавшим на нем немецким автоматом, боец доложил:

— Тащ капитан, там вас опять «язык» дожидается. Его только сейчас привезли.

Поморщившись, уточнил у него:

— Надеюсь, хоть этот — немец.

— Никак нет! — Солдатик чему-то улыбнулся щербатой улыбкой и продолжил: — Наш, русский, с номером…

— C каким номером?

— Ну этот, на руке… C концлагеря, видно…

— Ладно. Сейчас иду.

Тяжело вздохнув, я потопал на улицу и, выйдя во двор, увидел знакомого старшину из дивизионного СМЕРШа. Метрах в двадцати от него, возле «виллиса», торчал конвойный, охраняющий длинного мужика в каком-то полупальто и драных армейских шароварах. Поздоровался с контриком, и когда он передал документы на пленного, я поинтересовался:

— Что, в РОА уже из концлагерей стали номерной народ грести?

— Нет, этот парень позавчера сам перешел линию фронта на участке Свиридова. Говорит, сбежал при перевозке, когда их с работ обратно в бараки везли. Там, мол, наши «пешки» с бомбежки возвращались, вот и прошли над колонной с охраной и пленными. Охрана сразу в кусты рванула, а под это дело он и сдернул.

— Врет?

— Вроде нет. Во всяком случае, летуны информацию подтвердили. Они ту колонну пулеметами слегка проредили, так что паника была дай боже.

— А почему к нам направили?

— Так он сначала на запад пошел, следы путая, и три дня недалеко от какого-то замка прятался. Только потом на восток двинул.

— Думаешь, возле Бальги был? Там же этих замков до черта!

Старшина на это ухмыльнулся, пожал плечами и ответил:

— Вот вы и выясняйте, какой он именно замок видел. Я-то эту Бальгу даже на фотографии не наблюдал. А у нас приказ — всех «языков» из того района к вам направлять. Замок ведь еще в глубоком немецком тылу, поэтому мы всех, кто недалеко от залива в последнее время был, сразу к вам доставляем.

— А чего мелочитесь? Тащите сюда сразу всю группировку! Ну а мы вместо «фильтра» работать будем!

Крыленко на этот наезд ничего не ответил, а я, расписавшись в получении и забрав сопроводиловку на пленного, приказал вести его в комнату для допросов. Зайдя следом, кивком отпустил охранника и предложил доставленному снять свой лапсердак и присаживаться.

Задержанный, оказавшийся одетым в сильно потрепанную советскую форму, осторожно уселся на табурет и, положив на колени огромные, лопатообразные ладони, простуженно сопел, не отрывая глаз от пола. Я же, раскрыв полученные от старшины документы, углубился в чтение. М-да… бросив быстрый взгляд на парня, только покачал головой. Двадцать третьего года рождения, а выглядит лет на тридцать, не меньше. Видно, досталось ему хорошо… Еще несколько секунд помолчав, я вздохнул и, достав из папки фотографию замка, спросил:

— Костров Иван Викторович?

— Так точно.

— Посмотрите внимательно, вы, когда от конвоя убежали, этот замок видели?

Парень наконец поднял глаза и, несколько секунд посмотрев на фото, отрицательно покачал головой.

— Нет, гражданин капитан. Тот, возле которого я прятался, только с двумя шпилями был. И вон тех деревьев не было…

— Ты внимательно посмотри, просто этот снимок делали лет десять назад, может деревья подросли?

— Никак нет, гражданин капитан. Там совсем другой замок стоял. Я ведь в артиллерийской разведке служил, поэтому такие вещи хорошо замечаю…

Лагерник отвечал спокойным, глуховатым голосом и, заметив, каким цепким взглядом он окинул фотку, я понял, что на этот раз СМЕР-Шевцы, похоже, промахнулись. Этот парень, наверное, километрах в тридцати южнее от Бальги был. Там тоже замок есть, но вот в нем фрицы никаких козней вроде не планировали делать, поэтому нас он не интересовал. Блин, жалко! До заброски меньше двух недель, а у нас сведений по объекту — кот наплакал. Сожалеюще вздохнув, я достал папиросу и, закурив, протянул пачку бывшему военнопленному:

— Куришь?

Тот помотал головой и ответил:

— Нет, благодарю, гражданин капитан.

— А тот замок, возле которого ты прятался… Что в тех местах интересного видел?

— Там пусто было. И людей почти не было — только два старикана, мужик средних лет да молодая девка из ворот выходили. То есть выезжали — на велосипедах. И все — ни машин, ни людей. Хозяева, наверное, уже сбежали и только прислугу оставили за добром присматривать…

— Это все?

— Так точно, гражданин капитан!

— Епрст! Что ты меня постоянно «гражданином» обзываешь? Или ты — тертый зэчара и до войны на зоне чалился, оттуда привычка пошла?

Костров наконец посмотрел мне в глаза и, катнув желваки на щеках, выпалил:

— Никак нет, товарищ капитан! Просто тот лейтенант из особого отдела, когда я к нему «товарищ» обратился, орать начал, мол, товарищи его с оружием в руках немца бьют, а я, как добровольно сдавшийся врагу, на такое обращение прав не имею.

— Ну в общем-то правильно орал. А ты что, действительно — добровольно сдался?

— Угу — сейчас. — Лагерник опять уткнулся взглядом в пол и зло проговорил: — Гранат — нет, снарядов — нет, а эти суки, на мотоциклах да двух танкетках, нас, как баранов, в кучу сгонять начали. Комиссар-то умнее всех оказался — начал из нагана по мотоциклистам садить, вот его и переехали сразу. А я глянул, как его кишки на трак наматываются, и поплыл… Хотя если бы знал, что в будущем ожидает, то вперед комиссара бы сиганул… Тогда от дивизиона нас человек пятнадцать осталось, вот и подняли руки. А куда деваться?

Тут Иван надолго закашлялся и потом, успокоившись, поддернул рукав ветхой гимнастерки, вытер выступивший пот. А я, заметив в прорехе острохарактерный полукруглый шрам, спросил:

— Что, приходилось от собачек бегать?

Костров, невесело усмехнувшись, ответил:

— Два раза. Это не считая последнего. Первый раз через неделю, после того как в плен взяли, в сентябре сорок первого. Нас тогда возле Томино держали, прямо в чистом поле. Там даже колючки толком не было. Немцы просто несколькими нитками на столбиках огородили квадрат и вышки небольшие поставили. Они вначале добреньких из себя корчили. Помню, в те времена много баб ходило вокруг лагеря — мужей искали. Так если находили — немцы мужей отпускали. Мне такое не светило, поэтому выбрал ночку потемней и с тремя друзьями рванул… Только недалеко — даже до леса не дошли, как нас сначала собаки, а потом мотоциклисты догнали… Побили, куда же без этого, и обратно вернули. Думал, расстреляют за побег, но обошлось — ребра поломали и успокоились… Только потом все стало гораздо хуже. Фрицы собрали огромную колонну и пешим ходом повели аж за Львов. Много тогда на той дороге ребят осталось, у нас ведь раненых было до черта… А в Сутонах был уже нормальный лагерь — с бараками, с колючкой. К лету сорок второго на фронте, видно, немцам стали давать прикурить, потому что к нам в лагерь вербовщики приходили. Какой-то полковник, с царскими крестами, все речи толкал, призывал Россию новую строить. Без жидов и Советов…

Иван замолк, видно вспоминая, а я заинтересованно спросил:

— И что, много народу пошло фрицам помогать?

— Куда там! В лагере шесть тысяч душ было, а к тому полковнику вышло двадцать девять человек. Двоих я лично знал — подлюги еще те. Все перед немцами выслуживались за лишнюю пайку. Мы их удавить хотели, да не успели…

— И что потом? Их сразу из лагеря увезли или они перед вами в новой форме покрасовались?

Бывший пленный на этот вопрос сжал кулаки и глухо сказал:

— Нет, товарищ капитан. Там по-другому было. Их не увезли и даже формы не дали. Видно, к приезду того полковника немчура расстаралась и вычислила семерых командиров и комиссаров, которые себя за рядовых выдавали. Стукачи у них хорошо работали, вот командиров эти, которые в РОА пошли, и повесили…

— Не понял? Командиров семеро, этих двадцать девять… как же они их делили?

— Фрицы хитро сделали — поставили наших на лавки, петлю на шею накинули, а к ножкам лавок веревки привязали. Вот предатели на раз-два-три и дернули…

— Понятно… А в Восточную Пруссию как попал?

Костров, вздохнув, ответил:

— Лагерь туда эвакуировали, когда наши обратно, на запад двигаться начали. К тому времени от пленных хорошо если полторы тысячи человек оставалось. Так всех запихнули в теплушки и увезли в Коршен. А там кого загнали на строительство укрепрайона, а кого отдавали местным жителям.

— Как обычно — на ударный, безвозмездный труд?

— Так точно — днем под охраной работали у бюргеров, а вечером в лагерь. Но позже в лагерь даже возвращать перестали — загоняли на ночь в сарай и с утра опять на работу. Там мы хоть отъелись… После лагерной баланды и гнилая брюква за деликатес шла. Да и охрана совсем другая стала. До этого молодые охраняли, вот они зверствовали почем зря. А потом пожилые мужики появились, те нас не трогали, даже когда видели, что мы картошку с полей в карманы прячем. Так почти до зимы было, а потом нашу команду отправили противотанковые рвы да окопы копать. А неделю назад сбежать получилось — прямо над дорогой, по которой нас конвоировали, «пешки» прошли, и, пока охрана по кустам пряталась, я в лес ушел. Мы ведь до этого ИЛ-2 как-то видели, а они далеко в глубь немецкой территории не залетают. Посчитал, что фронт уже близко, вот и рванул.

— Про Ил-2 откуда знаешь? Ну что он в основном по ближним тылам работает? Да и Пе-2 появились уже после того, как ты в плен угодил.

— Я с бортстрелком в лагере сдружился. Он к нам в конце сорок второго попал, вот и рассказал много чего.

— А где сейчас твой друг?

— Этой зимой от горячки умер…

— Ясно… Жрать будешь?

Не дожидаясь кивка пленного, я свистнул конвоира и приказал принести банку тушенки и хлеба.

Пока бывший лагерник, стараясь не очень торопиться, уничтожал свинину, я курил и глядел в окно. Да уж… досталось пареньку нехило. Три года плена — это вам не цацки-пецки… Поэтому, когда он, доев и подчистив банку куском хлеба, осторожно спросил:

— Товарищ капитан, а куда теперь меня? В Сибирь?

Я только ухмыльнулся и ответил:

— Не понял, с чего это тебя в тыл потянуло?

— Так в лагере говорили, что нас если и освободят, так сразу прямым ходом на Колыму пошлют…

— Это кто такое говорил?

— Ну… — Иван помялся, а потом, решившись, ответил: — Немцы говорили и капо тоже… Да и некоторые наши. Дескать, товарищ Сталин приказ издал, что всех сдавшихся в плен в предатели записывают.

Ух ты! Так вот откуда пошла эта байка про то, что наших пленных эшелонами прямиком в сталинские лагеря гнали! От немцев да лагерных надзирателей. А я еще в те времена думал: интересно, как это происходило? При страшной загруженности железных дорог еще и находить места для перевозки сотен тысяч бывших военнопленных. Правда, с прошлого года, когда освобожденные хлынули потоком, понял, что наши «демократы» очередной раз всех по своему обычаю обманывали. А на самом деле все было взвешенно и логично. Бывших лагерников отправляли на ближайшие фильтры. Там их проверяли, попутно откармливая и оказывая медицинскую помощь. После проверки сразу отсеивали этих самых капо, стукачей и вообще тех, кто активно сотрудничал с немецкой лагерной администрацией. Сделать подобное было достаточно легко, так как на этом же фильтре находилась масса свидетелей из одного с ними концлагеря. Всех предателей, а таких набиралось обычно процентов десять от общего количества, достаточно быстро выявляли и после скорого суда отправляли по этапу. Остальным же светила медкомиссия и после проверки здоровья годные к службе отправлялись в запасные полки, а оттуда на фронт, продолжать службу. Негодных, здоровье которых было подорвано пребыванием в плену, отправляли по домам как комиссованных из армии по здоровью. То есть более семидесяти процентов бывших пленных опять становились в строй. Очередной раз вспомнив недобрым словом современных мне «общечеловеков», я раздраженно хмыкнул и ответил вопросительно глядевшему на меня Кострову:

— Приказ такой действительно был. Но касался он только добровольно сдавшихся или перешедших с оружием на сторону врага. И этот приказ был необходим — сам вспомни, тогда были времена, когда двое немецких мотоциклистов в плен советский батальон брали. Это же ни в какие ворота! А ты сдался не добровольно. То есть обстоятельства вынудили поднять руки. Так что светит тебе парень «фильтр» и через месяц отправка на фронт.

— На фронт?!

Иван обрадованно вытаращил глаза, но я, сделав вид, что не заметил его радости, сурово сказал:

— Конечно, на фронт. А ты что хотел — отпуск и талоны на усиленное питание? Нет уж — отпуск еще заслужить надо, так что пойдешь в маршевые роты. Был бы ты офицером, там, конечно, более строго — если не сможешь доказать, что в плен попал раненым, то определят в штрафбат. С офицеров завсегда спрос больше. Но к рядовому и сержантскому составу этот пункт приказа не относится. Поэтому вспоминай навыки артиллерийского разведчика, они тебе скоро опять понадобятся.

— Спасибо, товарищ капитан!

— Это тебе, парень, спасибо за то, что не сломался и себя сохранил. Глядя на подозрительно блеснувшие глаза Кострова, добавил:

— Пойдем со мной. Сейчас твою рванину на нормальную форму сменим, а после обеда тебя ребята на фильтр отвезут. Я тут записку начальнику особого отдела написал, так что трясти там особенно не будут и в запасной полк после медкомиссии отправят первой партией.

Пока таскал Ивана с собой, одевая и добывая ему сухпай в дорогу, все вспоминал про тот изврат, что творился в моей башке перед попаданием в это время. Ведь даже не знал разницы между штрафным батальоном и штрафной ротой! Думал, это одно и то же. М-да… молодой был — глупый. Ведь штрафбат — это подразделение для провинившихся офицеров и только для них. На нашем фронте, например, он всего один. И штрафных рот для рядовых — четыре. А у Жукова аж три штрафбата на фронт приходится. М-да… Как там в фильме говорилось — «Совсем озверел Черный Абдулла»…

Но даже не это главное. Ведь в двадцать первом веке считалось, что горемычные штрафники шли в бой без оружия и ставили перед ними исключительно самоубийственные и невыполнимые задачи. Хрен нанась! Вооружение стандартное у каждого, а вся «прелесть» задачи заключается в том, что их суют на самый тяжелый участок фронта, где риск погибнуть наиболее высок. Вот и все. Где нет штрафников, такие же участки штурмует самая обычная пехота. Единственно, что пехота может остановиться и отступить, а осужденные трибуналом такой возможности не имеют…

Зато по выполнении задачи если ранен — тут же срок снимают. Можно даже обойтись без ранения — все зависит от глобальности выполненного задания. Бывает так, что трибунал освобождает все подразделение целиком. В прошлом году, например, так и было — за форсирование реки и удержание плацдарма роту штрафников досрочно освободили всем скопом. Кстати, еще и поэтому после допроса пропагандиста я ротному тридцать второй черканул, а то выживет Бляхин ненароком, а мне что, в Боге разочаровываться? Но теперь он за спинами остальных ребят-штрафников точно не спрячется — ротный за этим лично проследит.

В конце концов, переодев и затарив Ивана под завязку, лично усадил его в «газон» и, пожелав счастливого пути, отправил на фильтр. Сам же, находясь в приподнятом настроении, пошел было к Гусеву, но был перехвачен Геком, который, настрелявшись за нашим поместьем из STG, спешил поделиться впечатлениями о трофейном оружии. Выслушав Пучкова, я тоже не удержался и решил опять порезвиться со штурмовой винтовкой. Ну а потом у нас просто кончились патроны, да и прибежавший Мишка Северов начал скандалить — дескать, устроили стрельбище под его окнами. Дав щелбана упитанному начальнику связи, чтобы не очень выделывался, мы плавно переместились в расположение, попутно обсуждая достоинства и недостатки испытанного оружия. К достоинствам однозначно относились высокая убойность и дальность стрельбы. К недостаткам — слишком большой вес и чересчур высокие прицельные приспособления. Слишком высоко поднимая голову при стрельбе, можно было в эту самую голову и пулю схлопотать… Еще мне не понравилось хлипкое крепление приклада. Это ведь оружие пехоты, а в рукопашке таким прикладом бить страшно — отвалится и все. В общем, придя к выводу, что «штурмгевер» — автомат так себе, опять перешли к обсуждению вожделенного АК-43…

* * *

Два дня все было тихо, спокойно, но на третий, когда я, разложив свою коллекцию пистолетов на столе, насвистывая бодрый мотивчик «Чунга-Чанги», занимался смазкой оружия, в дверь влетел взъерошенный Третьяков. Увидев меня, он с какой-то ошарашенной улыбкой подскочил к столу и, одним движением сдвинув в сторону детали «браунинга», с размаху шлепнул на освободившееся место конверт:

— Вот! Смотри!

Осторожно приподняв двумя пальцами эту бумагу, поинтересовался:

— И что я должен здесь увидеть?

— Внутри смотри! Только руки сначала вытри.

Покорно стерев с пальцев смазку, я вытряхнул на ладонь знакомую фотографию Горбуненко. Только на этот раз протянутую руку Филиппа жал незнакомый мне лейтенант. Глядя на это, только и смог сказать:

— Оп-па!

— Вот и я про то же!

Через пару секунд, придя в себя, начал жадно выпытывать у Александра подробности. Оказывается, эту фотку они нашли в особом отделе одиннадцатой гвардейской армии. Ее владелец, лейтенант, который к этому времени получил еще одну звездочку на погон, рассказал, что снимок был сделан осенью прошлого года под Шалашино. Майор Горбуненко приезжал к ним в часть, и когда уже собирался убывать обратно, их и сфотографировали. Причем старшой отлично помнил, кто делал снимок — это была корреспондентка газеты «Известия» по фамилии Фильдман. Имени и отчества он не помнит, но фамилию назвал уверенно.

Еще раз покрутив обновленную фотографию в руках, я сказал:

— Блин, Сашка, поздравляю! Я ведь совсем не верил, что ты в правильном направлении роешь! А тут такое… То есть получается — Жуков ни при чем?

— В том-то и дело! Теперь это можно сказать с уверенностью. Кто-то хотел не только уничтожить Черняховского, но при этом бросить тень подозрения на Жукова. Только вот они перестарались — слишком много улик на месте преступления оставили. Да и фотография эта… Ты вот где дорогие тебе фото хранишь?

— В сейфе, чтобы не потерялись да не помялись.

— Вот видишь! А Горбуненко ведь тоже не окопник и свой сейф имеет! Зачем тогда он фото с маршалом в планшетке таскал?

— Ага… думаешь, подкинули?

— Да, сейчас в этом уверен полностью. Его машину там, на дороге, остановили и, расстреляв майора с водителем, сунули эту фотографию в полевую сумку. Ну чтобы завершить общую картину.

— И кто, думаешь, все это делал? Кто заказчик?

— Еще не знаю, но я сейчас пошлю запрос по поводу Фильдман в Москву. Чтобы узнали и про нее и про круг ее знакомых.

— Считаешь, корреспондентка как-то с этим связана?

— Точно не скажу, но фотографию делала она и негативы были у нее. Может, она их кому-то передала, вот и надо выяснить — кому?

Действительно, это хороший ход. Просто так высококачественный монтаж, имея только одну фотографию, сделать невозможно. Тут негатив нужен. Так что журналистка вполне может продолжить цепочку дальше. Главное, чтобы сейчас не выяснилось, что и она тоже нежданно померла, тогда мы опять останемся ни с чем. Хотя… У нас есть три трупа и их физиономии. Не с Марса же эти гаврики появились, так что они тоже хороший след. Подумав об этом, тут же поинтересовался:

— А морды убитых никто не опознал?

— Здесь их не видели. А из архивов ответ еще не приходил…

Понятненько… В принципе, когда получил подтверждение, что фотография оказалась подделкой, буксовавшие у меня мозги включились сразу и на полную катушку. До этого я не очень верил в такие хитрые комбинации, зато сейчас все становилось на свои места. И кисет с газетами, и орудие, и заложенный фугас. Но как только стала понятна логика событий, мысль пошла еще дальше. Просто прикинул, кому выгодно устранение двух таких непохожих друг на друга людей? Они ведь у нас, образно выражаясь, не только с разных дворов, а вообще — с разных улиц! Я уже знаю, что наше командование, так же как и Политбюро, активно делится на группы по интересам. Так эти военачальники были из антагонистических групп! А так как их хотели убрать обоих, то кому это надо было — непонятно. Третьей известной мне силы не существовало. Во всяком случае, достаточно уверенной в себе, чтобы пойти на подобное. В смысле не существовало в СССР. Значит, что остается? Остается иностранная разведка. Уничтожение Жукова с Черняховским очень выгодно немцам. То есть немцам в первую очередь. А еще, как ни странно, это выгодно союзникам. Англо-американские войска сейчас судорожно готовятся к открытию Второго фронта. По туманным намекам Колычева я понял, что в начале лета он наконец может быть открыт. Вот только что им достанется от Европы, если Красная Армия будет продвигаться такими же темпами? О чем договорился Верховный с Рузвельтом и Черчиллем в Ялте в начале года, мне не докладывали, но похоже, что раздел будет идти несколько по иным границам, чем он происходил в мое время. Вклад союзников в победу оказался настолько мизерным, что я не удивлюсь, если Сталин отдаст им Францию, Италию и какие-нибудь Нидерланды, а остальное хапнет под крыло Союза. А самое главное, что союзнички и слова в ответ сказать не смогут! Им бы хоть эти страны у немцев успеть отбить — уже хорошо. А то войска Красной Армии уже в Берлине драться будут, а амеры только в Нормандии к высадке готовиться начнут. То-то их правительствам будет невесело… Ведь пока из всех достижений союзников в Европе можно назвать лишь захват Сицилии в начале этого года. Предполагалось, что после этого они высадятся в Италии, но англо-американские войска так и остались торчать на мафиозном острове, не делая попыток прорваться к материку.

Так что резкое снижение темпов нашего наступления играет на руку как немцам, так и англичанам. И они все для этого будут делать! Вплоть до прямого убийства самых «быстроходных» советских командиров. Причем Жуков и Черняховский, возможно, не первые. Как говорил Гусев, слишком много несчастных случаев в последнее время с нашим командованием происходить начало.

Покрутив эту мысль в голове, озвучил ее Третьякову, опустив только момент с высадкой во Франции. Сашка сильно задумался, но потом, тряхнув головой, ответил, что это — большая политика, а он обычный опер и дело будет раскручивать исходя из существующих улик и фактов, стараясь при этом не влезать в заоблачные сферы. Хотя мою подсказку он, разумеется, мимо ушей не пропустит и будет иметь ее в виду. На том и порешили, после чего Третьяков ускакал делать очередной запрос, а я опять занялся чисткой своей коллекции, попутно обдумывая участие импортных разведок в этом покушении, крутя факты и так и эдак…

А еще через четыре дня наступил час икс. Помытые, сытые, экипированные, мы после напутственного слова Гусева катили в кузове Газ-63 на аэродром. Все, что можно было учесть — учтено, все, что можно было сделать — сделано, поэтому мыслями я пребывал уже по ту сторону линии фронта. Летуны тоже не подвели, и поэтому к нашему приезду ЛИ-2 уже начал раскручивать винты. Шустро загрузившись в самолет, разведгруппа, надев парашюты, расселась по лавочкам, а «Толстый», взревев моторами и подскочив несколько раз на кочках, оторвался от земли и взял курс на запад. Высаживаться мы решили в районе Хайгенбайля, чтобы не морочиться с форсированием здоровенного канала, проходящего в приморской части Восточной Пруссии, с севера на юг. Вплавь его пересекать еще достаточно холодно, а на любом мосту советских разведчиков моментально засекут. Поэтому лучше сразу — ближе к побережью и километрах в тридцати от объекта. Поправив немецкую каску, я взглянул на часы. Вроде по времени должны уже подлетать. Как будто отвечая моим мыслям, дверь, ведущая в кабину пилотов, открылась, и появившийся человек показал один палец. Вот и все — минутная готовность. Мы встали со своих мест и, выстроившись по проходу самолета, стали в последний раз проверять оружие и снаряжение. В голове мелькнула мысль: «Жалко, покурить не успел», и тут выпускающий, который уже открыл дверь, откуда сильно задувал холодный воздух, хлопнув по плечу, проорал мне в ухо:

— Первый — пошел!

И все мысли сразу исчезли, так как я вывалился из самолета и понесся навстречу непроглядно-черной земле.

По эту сторону фронта

Глава 1

Как говорится — жить хорошо! Расстегнув ворот гимнастерки, я с удовольствием вдыхал свежий, пахучий воздух, который после утреннего дождя особо сильно благоухал розами, растущими в здоровенных клумбах около входа. Правда, через несколько секунд сменившийся ветерок принес запах жизнедеятельности крупного рогатого скота, но это только добавило изюминки в почти пасторальный пейзаж. А что, действительно — хоть картины рисуй. Высокое светло-синее небо с редкими облаками выгодно подчеркивало ухоженный лесок недалеко отсюда, и крохотная речка, пересекающая луг, тоже замечательно вписывалась в общий план. Эх, жалко, я не художник, а то бы такое полотно намалевал!

— Апатьев, трясца твоей матери! Ко мне! Бегом!!!

Вопль, донесшийся из-за хозпостроек, несколько сбил общий романтический настрой и нарушил возвышенное состояние души. Угу… дадут тут порисовать, как же! Особенно если ты находишься в нашей, непобедимой и легендарной…

Тут и без меня художник на художнике сидит, да критиком подгоняет. Такие мастера встречаются — одуреть можно! И живой пример — старшина. Вот ведь неугомонный мужик: с раннего утра, аки пчелка, уже весь в трудах и «строит» бойцов охранного взвода, только перья летят. Что-то они там ночью напортачили, и теперь Ничипоренко проводит быстрое, но эффективное расследование.

Я прислушался… Ну точно! Судя по крикам, ребятки сад немецкий «бомбанули», который в километре от нас находится, а огрызки прямо под окно расположения накидали. Это они явно не подумавши сделали, потому что ночной рейд прошел успешно, только вот мусор под окном их выдал с головой. На сад Грине по большому счету плевать, но имело место быть самовольное оставление части, да еще и по предварительному сговору с дневальными. И в связи с этим старшина, моментом вычислив виновных, перечислял нарушенные статьи устава, а также что им может впаять трибунал, если дело дойдет до этого судебного органа.

Слушая его изыски, я с удивлением для себя понял, что расстрел вовсе не является высшей мерой социальной защиты. Оказывается, военные юристы помимо разнообразных половых извращений широко практиковали кастрацию, натягивание глаза на жопу и выворачивание матки. Вот ведь затейники!

Было, правда, несколько непонятно, как все эти действия можно произвести с человеком одного пола. Тут уж или кастрация, или выворачивание. Но старшина, наплевав на подобные тонкости, приводил все новые и новые примеры вариантов наказания. В этом Нечипоренко был неиссякаем, как святая инквизиция.

В конце концов, видимо устав, крикун замолк, потом послышались звуки плюх, и голоса начали удаляться. Ну да, как обычно — добрый Гриша в миллионный раз не стал доводить дело до высоких инстанций, а решил проблему в тихом семейном кругу. Раздав всем сестрам по серьгам, он предупредил, что «это в последний раз» и теперь будет зверство. Наверняка сейчас произойдет или долгое наматывание кругов по лугу, или торжественное захоронение всех собранных огрызков в сверхглубокой яме. Но наш хохол наблюдать за бегом не любит, поэтому я больше склоняюсь ко второму варианту.

О! Так и есть! Не прошло и нескольких минут, как шестеро бойцов с лопатами, носилками, в полной боевой, вывернув из-за сараев, понуро побрели в сторону речки, подгоняемые старшиной. Увидев меня, Нечипоренко дал команду, и они, вскинув свои орудия производства на плечо, перешли на строевой шаг. Я же, помахав ладошкой Грине, посмотрел на солнце, чихнул и занялся тем, за чем, собственно, и вышел.

Поставил ногу, обутую в новенький хромовый сапог, на ступеньку и, подцепив ваксу из большой банки, принялся орудовать щеткой, напевая под нос:

Утро красит нежным светом

Стены древнего Кремля,

Просыпается с рассветом

Вся советская земля…

Здесь земля, правда, была не советская, но от этого пелось не хуже. Да что там «не хуже» — лучше! Потому что земля была немецкая. Причем такая немецкая — круче не придумаешь. Именно отсюда постоянно выползали все тевтонские псы-рыцари, короли и разнокалиберные фрицевские военачальники. А теперь все — довыползались! Позавчера гитлеровские войска были полностью выбиты с территории Восточной Пруссии. А кто не пожелал выбиваться, те, в полном соответствии с доктриной советского командования, были уничтожены. И поэтому пелось особенно хорошо:

Кипучая, могучая,

Никем непобедимая,

Страна моя, Москва моя,

Ты самая любимая!

Когда уже заканчивал наводить последний лоск, полируя голенища бархоткой, варварски отрезанной от портьеры, большая входная дверь открылась и на крыльцо особняка, где сейчас располагалось наше хитрое подразделение, вышел сияющий, как новенький пятак, Серега Гусев. Одернув зазвеневший регалиями мундир, он с удовольствием, прямо как я, вдохнул утреннюю прану и бодрым голосом спросил:

— Все поешь, певун?

— А что мне, рыдать что ли? Лето на дворе, птички поют, сапоги вон новые достал. Не жизнь — малина!

— Это точно! Кстати, про малину — чего это Нечипоренко с утра разорялся?

— Да бойцы себе решили увольнительную устроить, в район ближайшего сада. Вот теперь будут бить шахту до центра Земли и закапывать остатки своих трофеев.

— Правильное решение. А то распустились тут! Твои, надеюсь, ночами не бегают?

Командир хитро посмотрел на меня, видно намекая на общую прожорливость некоторых членов разведгруппы.

— Не царское это дело, офицерам сады шерстить. И еще, командир, у меня тут в связи с намечающимся мероприятием вопрос один появился…

— Ну? — Гусев, почуяв подвох, перестал улыбаться и насторожился.

— Почему мы практически никогда не были летчиками? Разными химиками, саперами, связистами, пехотой — сколько угодно. А вот летную форму надевали только в сорок первом, причем когда летуны крайне непопулярны в народе были. В Рогутино, помнишь, бабки даже побить хотели, когда крылышки на петлицах увидели…

— Пхр! — Серега, хрюкнув, выпучил глаза. — И зачем? Чего это тебя в ВВС потянуло?

— А того! — Оглядев начищенные до синих искр сапоги, я бросил тряпку на банку и, с хрустом потянувшись, ответил: — Конечно, понятно — режим секретности и все такое прочее, но ведь жаба давит… Прикинь, вчера на перекрестке девчонка-регулировщица так улыбнулась какому-то летному капитану, что он чуть из машины не выпал. Ну конечно, у него вся грудь в орденах, как в бронежилете — пуля хрен возьмет. А у меня? Ты ведь кроме «Красной Звезды» и медалей запрещаешь что-либо надевать, поэтому я был лишним на том празднике жизни. В мою сторону синеглазка с жезлом и не посмотрела… Абыдно, д-а-а! А ведь будь на нас летная форма, то и орденов без всяких подозрений можно было бы больше надеть.

Командир закурил и, прищурив глаз от дыма, решил съехидничать:

— Это тебя не жаба, а гордыня заела. Только чего мелочиться? Сразу цепляй все награды да свою форму полковника НКВД до кучи. А на машину транспарант — «Спецотдел ставки». То-то немецкая разведка порадуется! — И, видя, что я пытаюсь возразить, командным голосом добавил: — Так что, товарищ майор, не бузите и с гордостью носите пехотные погоны!

— Я и ношу, товарищ полковник. Только ведь… в город едем. Там же наверняка барышни будут, а я — как лох тыловой…

— М-да… — Сергей притворно-осуждающе покачал головой. — И это говорит женатый человек…

— Кто женатый?! Штампа нет, а с таким малохольным начальством я до своей невесты, чтобы поступить с ней как честный человек, только к старости доберусь!

— Ты… — Гусев опасливо оглянулся и, увидев, что нас никто не услышал, успокоился, пробурчав: — Чего орешь?

— Не ору, а намекаю. А вообще, разговаривая с тобой, постоянно задаюсь вопросом: где, — я поднял очи горе, — ну скажи мне, где тот веселый, компанейский и душевный парень, с которым мы ели кашу из одного котелка да за передок ходили? Нет его. Осталось только пузо, снобизм и генерал-майорские, то есть вру — «полковничьи» погоны.

Серега от такого нахальства поперхнулся и, возмущенно стуча себя по впадине, где должен был располагаться живот, завопил:

— Какое пузо? Где ты его увидел? На себя посмотри, кабан! Морда скоро шире плеч будет!

Вообще, настроение у нас обоих было фестивальное, и шутливая перебранка только подчеркивала данный факт. А чего бы не радоваться? Погоды стоят теплые, мы живые, да и войне, судя по всему, скоро конец. Вот и веселимся, тем более что только позавчера новые награды обмывали, вчера слегка «умирали», а сегодня как огурчики!

Минут через пять, когда нам обоим уже надоело гавкаться, командир нетерпеливо спросил:

— Слушай, подпольный майор, я не понял, где машина? Договаривались ведь в восемь выехать. Что-то ты совсем своих орлов распустил.

— Они такие же мои, как и твои. А время только без десяти, так что все нормально. Просто Шараф Гека со Змеем к артмастерам с утреца повез, оружие новое отстреливать. Сейчас уже подъехать должен.

Мы закурили, а я, вспомнив, как пацаны, увидев новые автоматы, вопили от восторга, только ухмыльнулся. Гек о них два месяца бредил, с тех пор как впервые побывал на испытаниях АК-43. Уже тогда, урча от вожделения, он попытался умыкнуть «калашникова» прямо со стенда. Остановили напарника только моя зверская морда да ор генерала — начальника военприемки.

Ну ничего, зато сейчас пацаны оторвутся. Вон, только вчера вечером получили новенькие «43» и РПК[5], а сегодня с раннего утра уже умотали их пристреливать и отлаживать. Даже от поездки в город ради этого отказались. Только мы такой момент упускать не будем — «калаш» никуда не денется, а вот на Браунсбург когда еще посмотреть получится, неизвестно.

Вообще, для советских войск политотделами была разработана целая культурная программа. Солдаты из запасных полков не только отсыпались да отмывались. Им постоянно крутили фильмы, приезжали бригады самодеятельности и просто популярные артисты, устраивались разнообразные спортивные соревнования и давались увольнительные. Единственно, когда армия вышла за границы СССР, с увольнительными стало гораздо хуже.

Но так как людям было интересно посмотреть житие «буржуев», не пребывающих в состоянии войны, то командование приняло решение об ознакомительных поездках по ближайшим городам и городкам. Вот именно под этой маркой я и предложил желающим устроить себе увольнительную с культурно-познавательной программой. Благо время позволяло. Гораздо интереснее, конечно, смотаться в столицу Восточной Пруссии, но мы больше времени на дорогу потратим, чем на осмотр королевского дворца, одноименных ворот и главное — шикарного зоопарка.

Хотя, если получится, то надо будет найти время и все-таки туда съездить. Ведь в этой реальности Кениг остался практически целеньким. Гарнизон города, увидев, во что превратился Кенигсбергский укрепрайон после массированного применения тяжелых ОДАБ и напалма, очень сильно задумался. Поэтому, когда советские войска подошли к городу, коменданту было сделано предложение, от которого он не смог отказаться.

В виде демонстрации был совершен только один налет Пе-8[6] — на форты, прикрывающие город. Ну, чтобы показать серьезность намерений. А после этого наши выдвинули ультиматум — либо гарнизон складывает оружие, либо сердце Восточной Пруссии будет стерто с лица земли. Причем советским командованием было предложено вывести мирное население из города-крепости. Дескать, русские войска воюют не с немецким народом, а с гитлеровцами, и незачем подвергать опасности женщин, детей и прочих непричастных граждан. На все про все давалось пять дней, после чего, для сохранения жизни своих солдат, Черняховский прикажет раздолбать Кенигсберг издалека — артиллерией и авиацией.

Что могут сделать напалм, ОДАБ[7] и пятитонные фугаски в густонаселенном городе, фрицы себе представляли хорошо. А кто не представлял, достаточно было посмотреть на дымящиеся руины форта, чтобы принять правильное решение. Один день там было тихо, а потом, к всеобщему удивлению, начались бои между частями СС, желавшими воспрепятствовать бегству гражданских из города и армейцами, которые вписались за цивильных. Правда, они были недолгими — на третий день ультиматума комендант Отто фон Ляш, прикинув шансы, принял решение о капитуляции.

Фюрер в знак протеста сожрал в рейхсканцелярии все половички, но Ляшу на это было уже плевать[8]. В качестве военнопленного он отбыл сначала в штаб фронта, а потом в Москву. Так что, благодаря всем этим событиям, Кенигсберг будет, наверное, первым крупным немецким городом, практически не тронутым войной и захваченным нашими войсками.

* * *

Сделав последнюю затяжку, я щелчком отправил «бычок» в кусты, и в этот момент послышался шум мотора. Глянув на часы, пихнул в бок Гусева:

— Без пяти восемь. Все как в аптеке. Мои орлы никогда не подводят!

— Хм… они такие же твои, как и мои…

Я только руками развел:

— Ну, считай — уел!

Тем временем к нам подрулил открытый «виллис». Сидевший рядом с водителем Марат, ловко спрыгнув на посыпанную гравием дорожку, поздоровался и вопросительно посмотрел на нас. Полковник успокаивающе кивнул:

— Едем, едем. Все как договаривались. — И, плюхнувшись рядом с водителем, скомандовал: — Грузитесь, чего ждете?

Марат, ухватившись за дугу, закинул себя в джип. Я сделал то же самое, но уже приземляясь на сиденье, почувствовал, как в левую ягодицу втыкается что-то твердое и явно железное. Машина рванула вперед, поэтому сразу привстать не получилось и, шипя сквозь зубы от боли, пришлось несколько секунд бороться с инерцией. В конце концов все-таки удалось отодвинуться и рассмотреть, что именно пыталось лишить меня девственности.

В зажимах торчал ППС, затвор которого чуть не порвал новенькие диагоналевые галифе. Повернувшись к Марату и страдальчески потирая ушибленное место, я возмущенно спросил:

— Шараф, на хрена ты эти железяки сюда напихал? Хоть бы предупредил…

— Вот черт! Извини, Илья… А автоматы взял, чтобы как в тот раз, когда вы в засаду попали, не получилось.

М-да… это он правильно придумал. Еще раз скакать с одними пистолетами против диверсионной немецкой группы мне вовсе не улыбалось. Поэтому, молча кивнув в ответ и устроившись поудобнее, я, подставив лицо теплому ветру, стал разглядывать редкие войсковые колонны, которые, как и мы, шли в сторону Браунсбурга.

По хорошей дороге от места нашего базирования до города можно было доехать буквально за двадцать минут. А дорога была хорошей: не пожалели фрицы бетона на строительство. И выглядит эта трасса больше похожей не на автостраду, а на взлетно-посадочную полосу.

Хотя что это я? Ее ведь именно так и использовали совсем недавно. Когда полевые ВПП раскисли от дождей, а сборно-разборное покрытие еще не подвезли, наша авиация работала с этой «берлинки». Летуны быстро сообразили, что лучшего просто нечего желать, и, перебравшись ближе к дороге, стали наносить удары именно с нее. Кстати, настолько хорошо и в нужную сторону, стали соображать не только летчики…

Два месяца назад, услышав сводку о действиях Красной армии на севере, я полностью выпал в осадок. Тогда, в середине мая, был высажен крупный морской и воздушный десант в Норвегии. Снабжение войск шло через Финляндию, которая, капитулировав и до ужаса боясь разозленного «большого соседа», шла на все, лишь бы никак его больше не раздражать. Хитрые финны даже интернировали немецкие корабли, находящиеся в их портах, и блокировали германские гарнизоны на своей территории. Причем все это было сделано еще до того, как наши войска вошли в Хельсинки.

Вообще, в тех местах военные действия закончились настолько быстро, что в Германии даже отреагировать толком не успели. А вот когда русские блокировали Норвегию и, соответственно, прекратили все поставки руды, то немцы взвыли, но было уже поздно. Сначала десантники отразили яростные попытки гитлеровцев сбросить их в море, а потом подошедшие войска поставили жирный крест на возвращении Норвегии под контроль рейха. Там даже английские моряки отметились, слегка пощипав корабли Кригсмарине, спешащие на помощь своей избиваемой группировке.

Вот фрицы и сдулись, тем более что разорваться напополам они не могли. Просто одновременно с боями на севере начался «Смерч». Именно так называлась операция по окружению и уничтожению группы армий «Центр» в Польше. А я ведь поначалу сообразить не мог, что за странные дела вокруг пшеков в генерал-губернаторстве творятся? Зато потом все выяснилось…

Четвертый Украинский фронт, выведенный из резерва, ударил с юга, а Первый и Второй Белорусские — с севера. Ох и мясорубка там была, особенно в городах, за которые немцы зубами цеплялись. К сорок четвертому году тех же гранатометов в вермахте стало просто немерено, поэтому в условиях городских боев фрицы с успехом компенсировали ими свою нехватку тяжелой техники.

Но Красная армия, в последние годы набравшаяся бесценного опыта, с успехом применила тактику, разработанную еще в боях за Харьков, поэтому немчуре приходилось крайне туго. Да и советские танки, тоже к этому времени несколько видоизменились. Теперь без защитного противокумулятивного экрана, поставленного в мехмастерских, ни одна «коробочка» в бой не выходила. Новая же техника шла сразу со штатными экранами.

А уж КПВ[9] в городских боях показал себя с самой лучшей стороны. БТР[10] в населенные пункты старались не пускать, чтобы их не пожгли, поэтому тяжелые пулеметы использовали на колесных станках, которые расчеты катали вручную. Против снайперов и гранатометчиков «крупняк» работал выше всяких похвал.

И еще одно — слушая сводки, я первый раз в жизни обозвал Сталина «гнилым либералом». Про себя, конечно, но от этого не менее злобно. Обозвал из-за того, что он запретил применять по польским городам «жупел» — так в народе называли напалм и объемно-детонирующие боеприпасы. Перед Европой, небось, неудобно было… А наши ребята из-за этой щепетильности лишние потери несли. Хотя с другой стороны…

Пусть в мое время и называли Виссарионыча «кровавым палачом», но он никогда никого без крайней нужды не уничтожал. Даже крымских татар после всех их художеств хотел просто выслать в Казахстан. Только Колычев, который к тому времени стал главой НКВД, имел с ним крупный разговор. И когда на политбюро обсуждали этот вопрос, то пришли к мнению, что закон должен быть един для всех. Если по закону положено предателя, выступившего с оружием на стороне врага, уничтожить, то его надо судить, а не высылками заниматься. И что это в корне неправильно — одних осуждать по существующим статьям, а для других делать поблажки. Мол, массовость предательства не отменяет принятого законодательства.

До меня даже дошли слова, которые «тиран» сказал на том выступлении: «Я не Господь Бог, чтобы уничтожать целые народы, но если Политбюро так решило, то я вынужден согласиться с его решением». Так что, мне кажется, теперь не будет «незаконно репрессированного народа». Будут вполне законно судимые отдельные его представители. Интересно только, что-нибудь после этого от крымчан останется, если они целыми аулами выступали на стороне оккупантов? Понятно, что расстрельные статьи будут давать только особо отличившимся, но ведь и 15 лет лагерей тоже не сахар. М-да… вот теперь и можно прикинуть, зло или благо сделал в моем времени Сталин, когда, нарушив закон, всех предателей просто выслал подальше.

Так что либеральных взбрыков у Верховного хватает не только в случае с Польшей. С другой стороны, как говорится — «жираф большой, ему видней». Может, Сталин и был в чем-то прав, не давая поводов к лишним претензиям для «мирового сообщества», тем более что фрицы даже без особых бомбежек были окружены, а потом и выбиты из польских городов. Полевые же укрепления перемалывались издалека, поэтому по окончании боев группы армий «Центр» как организованного воинского соединения просто не стало.

Часть немцев сумела пробиться из окружения, но более трехсот пятидесяти тысяч одних лишь пленных показали, насколько советские командиры стали превосходить немецких в классе. В общем, я так считаю, после «Смерча» путь на Берлин был практически открыт.

Единственное, что сдерживает сейчас армию, так это постоянно отстающие тылы. Ну и конечно, действия гитлеровцев, которые после потери Пруссии как с ума посходили. Но теперь надолго их точно не хватит. Помимо норвежской руды, они успели потерять все нефтяные, марганцевые и бокситовые месторождения в Восточной Европе. Так что гитлерюгенду сейчас самое время заниматься сбором металлолома, чтобы не пришлось делать танки из фанеры…

Хотя насчет фанеры это я погорячился. Танков у немцев еще хватает. С запада они перебрасывают все что можно, лишь бы заткнуть брешь, образовавшуюся после потери группировки «Центр». Только все равно эти части не чета тем, что постоянно находились на Восточном фронте…

Да и союзнички, видя такое дело, активно зашевелились. Нет, вторым фронтом пока не пахнет: уж очень сильно американцы завязли на Тихоокеанском ТВД, но после «грандиозной» победы в бедуинской Африке и долгой возни на Сицилии совместные войска наконец решили высадиться в Италии. Губастый дуче был уже полгода как смещен, и новый премьер — Бадольо, только узнав о высадке антигитлеровских сил на материковую Италию, сделал финт ушами и тут же объявил Германии войну. Но итальянские войска отказались воевать как за Германию, так и против оной, и просто разбежались по домам. Поэтому высадившихся встретили те немецкие дивизии, которые еще не были отозваны на Восточный фронт. Дивизий там было — плюнуть и растереть, но союзнички и здесь умудрились облажаться, плотно завязнув в районе Флоренции.

После всех этих перипетий и катаклизмов даже у Геббельса стало пропадать своеобычное красноречие. Он стал как-то сбоить, все больше призывая к храбрости, грозясь фундервафлей и объясняя все победы русских «сокращением линии фронта». Дескать, это не Красная армия гонит немцев, а они сами «сокращают линию фронта», дабы, сократив ее до нужных размеров, ударить так, чтобы дойти сразу до Урала.

М-да… передергиванием фактов главный пропагандист рейха сильно напоминал выступления лорда Джадда. Только Геббельсу уже почти никто не верил. Немцы были не дураки и понимали, что такими темпами все решится уже к осени…

* * *

За всеми этими глобальными мыслями я не заметил, как джип сначала постепенно замедлил скорость, а потом и вовсе остановился возле большой группы солдат, митинговавших на обочине. Причем от фольварка, стоящего неподалеку, подбегали все новые и новые бойцы. Гусев, приподнявшись с сиденья, начальственным голосом спросил:

— Что здесь происходит? Старший, ко мне!

Ближайшие к нам мужики, увидев незнакомого полковника, быстренько раздались в стороны, а из толпы выскочил боец в плащ-палатке с какими-то очумелыми глазами и, козырнув, доложил:

— Старшина Пузырьков! Товарищ полковник, мы тут… мы… это… мы — Гитлера поймали!

И дернул к себе человека, до этого скрытого его широкой спиной. Хорошо, что я и так сидел, поэтому только рот открыл, рассмотрев, кого нам демонстрирует бравый старшина. Серега, увидев то же, что и я, просто молча плюхнулся мимо сиденья и выпал из машины. Марат с шофером выразились одинаково и совершенно нецензурно. В этом слове было все — и зависть, и восхищение, и недоверие, и ошарашенность.

А демонстрируемый нам Гитлер понуро стоял в толпе советских солдат и, отсвечивая светофорным ухом, вытирал юшку, бегущую из носа на знаменитые усики. Потом, подняв глаза на сидящего рядом с машиной Гусева и разглядев его погоны, фюрер начал что-то быстро и нечленораздельно бормотать. Старшина на это бормотание грозно рыкнул, от чего глава Германии моментально замолк, прикрывшись обеими руками.

У меня за это время пронесся миллион мыслей. Начиная с того, что откуда здесь мог взяться рейхсканцлер и заканчивая тем, что всяко может быть. Опять-таки вживую я бесноватого не видел — только на фотографиях. А загвоздка в том, что фотографии уже давно слились в памяти с плакатами Кукрыниксов, поэтому все еще больше запутывалось. Но ведь как похож-то…

Секунд пять стояла тишина, нарушаемая только ревом проезжающей мимо техники и сопением толпы, после чего командир первым взял себя в руки. Поднявшись с таким видом, будто он просто так решил посидеть на земле возле «виллиса», Серега навис над Гитлером и спросил по-немецки:

— Имя, фамилия?

Фюрер, услышав родную речь, пустил слезу и шепеляво начал объяснять, что он здешний почтальон Вильгельм Штеер. Что его за последние пять дней уже третий раз арестовывают как Гитлера (кстати, Гитлер капут). Арестовывают и каждый раз, прежде чем господа офицеры успевают выяснить его личность, бьют.

Первый раз его поймали наши танкисты и выбили два зуба. Второй раз это были кавалеристы. Они сбили его лошадью, а потом выбили еще один зуб. И вот в третий раз Штеера отловили пехотинцы. Бдительный после предыдущих экзекуций почтальон на минутку потерял осторожность и неосмотрительно выполз из своего дома, где его сразу взяли за цугундер.

«Царица полей», для разнообразия, зубы свежепойманного фюрера щупать не стала, а по рабоче-крестьянски приложила в ухо. Когда же пойманный начал вопить, добавили по носу и принялись восторженно скакать вокруг пленника. А ведь он старый, больной человек. Инвалид…

Услышав про это, я заинтересованно спросил:

— И в каком месте ты инвалид?

Битый почтальон, задрав штанину, постучал себя по деревянной, ниже колена, ноге:

— Уже двадцать лет прошло, как я лишился ступни из-за травмы на скачках. Когда меня первый раз русские солдаты отвели к господину коменданту, он тоже моим словам не поверил и даже отвозил в советский госпиталь для проверки. Там врачи подтвердили, что ногу у меня отняли много лет назад и Гитлером (Гитлер капут) я быть не могу.

Марат, слушая монолог несостоявшегося фюрера, начал ржать. Серега тоже принялся кусать губы, а я сочувственно спросил:

— Слушай, дядя, а почему ты усы не сбреешь? Ведь из моды они, я так думаю, навсегда вышли. Да и зубов просто не хватит такую гадость на лице носить!

Штеер трагически вздохнул и ответил:

— Господин комендант, после первого раза, тоже дал совет сбрить усы, но тогда будет видна моя заячья губа… Вот, сами посмотрите…

Тут уже и я не выдержал. Закатился так, что, упав на капот джипа, начал дрыгать ногами. Солдаты сначала непонимающе смотрели на ржущих командиров, но Марат в двух словах объяснил им диспозицию. Тут уж ржать начали все, кроме Пузырькова. Не веря в такой ужасный облом, старшина помертвел физиономией, а потом непримиримо произнес:

— Я его все равно в особый отдел доставлю! Может, этот фашист все врет…

Вытирая слезы, я кивнул неудачливому ловцу:

— Ты его лучше сразу домой забирай — народу показывать будешь и перед девками хвастаться! А что, почти вылитый Гитлер, в натуральную величину!

Пузырьков обиженно насупился, но в этот момент в диалог вступил Серега. Приняв грозный вид, он встал перед почтальоном и выдал:

— Как полковник Красной армии я вам приказываю: после посещения коменданта обрить голову налысо и отрастить усы, как… как у этого сержанта, — в этом месте командир ткнул пальцем в бойца, обладающего шикарными буденновскими усами. — Приказ понятен?

— Цум бефель, герр оберст!

Почтальон так резво встал по стойке смирно, что чуть не упал, а Гусев, надув щеки, чтобы опять не заржать, скомандовал нам:

— Поехали!

Но прежде чем машина тронулась, он опять вдруг выскочил из «виллиса» и, подойдя к чуть не плачущему Пузырькову, который продолжал цепко держать Штеера за плечо, сказал:

— Старшина, вы все сделали правильно. От лица командования объявляю вам благодарность! — И, пожав растерянному бойцу руку пояснил, уже обращаясь ко всем: — К концу войны фашистские бонзы попытаются скрыться от справедливого возмездия! И у вас у всех, если вы проявите достаточную бдительность, есть шанс задержать кого-нибудь из этих убийц. Они могут скрываться под разными личинами, выдавать себя за разных людей, и только от вашего внимания будет зависеть, сядут ли эти палачи на скамью подсудимых или смогут избежать заслуженной кары. А вам, старшина, приказываю доставить задержанного в комендатуру или особый отдел вашей части для выяснения личности!

Спасенный от насмешек Пузырьков, вытянувшись, ответил:

— Есть! — И, гордо оглядев остальных бойцов, потащил почтальона в сторону фольварков.

А Гусев, плюхнувшись в машину, махнул рукой — дескать, вперед. Джип проехал уже метров триста, когда я смог прийти в себя. Ткнув впереди сидящего полковника кулаком и перекрикивая обгоняемую колонну грузовиков, прокричал:

— Ну ты мастак речи говорить. И где только научился? Видно, не зря с политруками трешься!

Серега на подначку не повелся, просто подмигнул и опять уставился на дорогу, не желая надрывать горло, а я, откинувшись на спинку, подумал, что таких вот случаев с поимкой «Гитлера» будет масса. В Германии подобная стрижка и усики очень популярны. Во всяком случае — пока. Бойцы же в основной массе о фюрере судят по плакатам и карикатурам. Так что не завидую я тем гражданским немцам, которые протянут со сменой имиджа — тут ведь не просто зубов можно лишиться, но и самой жизни. Нарвется фриц подходящей внешности на обозленного бойца, тот на любой приказ плюнет, лишь бы своей рукой эту змею шлепнуть…

Глава 2

А потом мы, словно три мушкетера, шеренгой ходили по городу, знакомясь с местными достопримечательностями. Хотя, как выяснилось в процессе осмотра, архитектура и памятники давно помершим монархам меня не очень увлекают. Скажу больше — совсем не увлекают. Все эти дома красного кирпича с узенькими улочками и крохотными площадями я уже видел. И разрушенные, и нетронутые войной. Гражданских девушек, которых тоже можно с интересом разглядывать, на улицах было очень мало.

Город был взят сравнительно недавно — фрицы еще простыни из окон убрать не успели, не говоря уж о том, чтобы заниматься прогулками. В основном встречались только наши солдаты да беженцы, толкающие перед собой детские коляски, набитые барахлом. Среди гражданских, конечно, попадались молодые и возможно даже симпатичные особы, но одно дело — смотреть вслед барышне, красиво одетой и весело цокающей каблучками по брусчатке, и совсем другое — видеть лица потерявших кров людей. Смотреть им вслед никакого желания не возникало. Даже вспоминая наших беженцев, я, глядя на серую колонну, не испытывал злорадства. Хотя и особого сострадания не испытывал тоже. Как говорится — за что боролись, на то и напоролись…

Гораздо большее сожаление у меня вызывали закрытые гаштеты. Ведь из-за желания попить пива я в основном и затеял всю эту поездку. Теперь же мы бродили от одной неработающей точки местного общепита к другой, расстраиваясь все сильнее и сильнее.

Один только раз слегка поднял себе настроение, когда на маленькой площади увидел статую рыцаря. Идентифицирующих подписей под этим истуканом не было, а морда была закрыта забралом. Обойдя вокруг каменной фигуры, я предложил Марату нацарапать на постаменте его имя, убеждая Шарафутдинова, что лица все равно не видно, а заиметь себе прижизненный памятник — это круто! Но напарник от такой славы с негодованием отказался, предложив взамен оставить мой барельеф на стене кирхи. Причем барельеф будет даже частично живым, так как он не садист, убивать до конца своего друга. Тут уж отказался я, и, попинав закрытую дверь очередной пивнушки, мы пошли дальше.

А потом Гусев, разглядывая крылато-зубастую горгулью, установленную на замкообразном здании, упомянул о всепроникающем немецком мистицизме, и я впал в раздраженное состояние. Да и было с чего! Фрицы ударяются в мистику и носятся со своим Аненербе, как дурни с писаной торбой. Советское командование, убоявшись возможных свершений гитлеровцев на этом поприще, переориентирует нашу спецгруппу, ставя ей новые задачи. Мы их и выполняем, вот только толку от всего этого…

Ведь единственный раз, в Бальге — замке, расположенном километрах в шестидесяти отсюда — получилось реальное дело! Правда, десантного полка, как было обещано ранее, нам в усиление конечно же не дали — за ненадобностью. Не дали и батальона. Но я на это даже не рассчитывал, так как после получения последних разведданных масштабы операции вовсе не предусматривали применения крупных сил. Выяснилось, что там не было ни военнопленных, ни крупных эсэсовских частей, которыми нас пугали на начальном этапе планирования. Данные оказались верны: приданной полуроты вполне хватило, чтобы разведчики совместно с «крылатой пехотой» взяли семерых «научников», две машины документации и странный прибор с огромной антенной. Как выяснилось, по задумке, эта штука должна влиять на погоду. Не в том смысле, что вызывать легкий летний дождь, а в том, что при ее помощи можно было сгенерировать полноценный ураган. Правда, только в теории. На практике у фрицев постоянно что-то не вырисовывалось. Только все равно это было хоть что-то!

Кстати, за Бальгу вся группа награды получила, а я, на сладкое, еще и внеочередное звание — полковник НКВД. Поэтому хоть и привык ходить в общевойсковых капитанских погонах, пришлось отдать их Марату, а самому в соответствии с традицией, идущей еще с сорок первого года, стать майором.

Но после Бальги ничего толкового у нас не получалось. Более того — пошли потери, чего не случалось уже достаточно давно. При взятии объекта «Кирхбург» были ранены Козырев и Тельцов, причем Тельцов — тяжело. А под Пиллау чуть не покрошили всю группу. Во всяком случае, ранены были все…

Сам я в том бою заработал легкую контузию и частичное скальпирование гранатным осколком, а Пучков схлопотал пулю в ляжку. У остальных в основном осколочные, и ребята, отказавшись от госпиталя, обошлись медсанбатом.

И ведь главное, какой итог этих операций? В Кирхбурге всей добычи и было, что трое малохольных «профессоров» да здоровенный меч, над которым они тряслись так, что даже сбежать не успели, пока десантура воевала с охраной. Все лопотали — «клинок Зигфрида, клинок Зигфрида»… И толку нам с этой сабли? Если только как музейную ценность в Эрмитаж сдать? А Ванька за этот «клинок» осколок в голову получил. Думал, не доживет до эвакуации пацан… Но Тельцов выкарабкался, и его, слегка откачав, отправили в подмосковный госпиталь.

Зато при взятии точки под Пиллау разведгруппа и взвод десантников натолкнулись на сильное сопротивление. А главное — откуда «вирбель»[11] выполз, я так и не понял. ЗСУ[12] делов тогда наворотила от души. Ее счетверенная двадцатимиллиметровка пробивала толстые кирпичные стены влегкую, и мы потеряли восьмерых, прежде чем смогли поджечь эту гадюку.

Из гранатомета не получалось по ней отработать — уж очень удачное место фрицы выбрали для своей позиции. И выбить экипаж зенитки автоматно-пулеметным огнем тоже не вышло, потому что обычно открытая башня была прикрыта бронелистом. Самоделкины гребаные! Для стрельбы по воздушным целям после тюнинга эта хреновина уже не годилась, зато против пехоты показала себя не хуже нашего «КПВ». Вот тут нас всех и чуть не накрыло…

Зенитка долбила как сумасшедшая, и осколки даже не снарядов — кирпичей — выбивали ребят одного за другим. Моих пока Бог берег, но десантников становилось все меньше и меньше. Оно и понятно — в начале, когда все только заваривалось, разведчики охраняли захваченных «языков», согнав их в более-менее нормальное укрытие, а десантура вела прямой бой. Но в конце концов, после очередной немецкой атаки и нам пришлось браться за автоматы. Только пока «вирбельвинд» не заткнули, все равно приходилось очень тяжко…

Хотя и потом не очень-то легко пришлось. У противников еще были два орудия 37 мм и легкая «двойка»[13], не решавшаяся, правда, подходить близко. Но самым плохим было то, что немчуры откуда-то набегало все больше и больше, а патроны уже заканчивались. Так что нас бы все равно смяли, если бы не авиация да подошедшие через сорок минут после уничтожения «вирбельвинда» передовые части дивизии Лизюкова.

Лизюковцы, как позже выяснилось, наткнулись на грамотно спланированную танковую засаду и проваландались сверх означенного времени почти три часа. Я тогда всю рацию у десантников изнасиловал, интересуясь, когда подойдут наши, но мне отвечали:

— Ждите, ведем бой. Скоро будем у вас.

И так раз за разом. В конце концов у меня почти случайно получилось связаться непосредственно с Гусевым, и пользуясь моментом, пока слышимость была более-менее нормальная, я, прижимая трубку к уху, завопил:

— Гамаюн, здесь Колдун! Нас плотно зажали, несем потери. Немцы силами до роты непрерывно атакуют. С ними два орудия и легкий танк. Фрицы постоянно подтягивают резервы. «Четвертый» ведет бой в пяти километрах от нас. Короче — приплыли!

Обычно я редко паникую, но тут было можно, поэтому моментально перевозбудившийся Серега заорал в ответ:

— Колдун, держитесь! Через пятнадцать минут к вам прибудут «горбатые»![14] Обозначьте себя ракетами красного цвета!

На это предложение я даже икнул от неожиданности. Ну Гусев, ну ухарь — удружил, гадский папа!

Нет, со штурмовиками мы еще в том году плотно контачили. Ребята там знающие и опытные. Но ведь далеко не все! Тогда нас поддерживала элита, набранная чуть не со всего фронта, а что будет сейчас? Видел я, как фронтовая авиация обычно работает. Да они тут все раскатают, не особо разбираясь, кто где, тем более от замка до немцев и ста метров не будет. Разумеется, накроют не специально, но у меня уже рефлекс: видишь штурмовик — лучше спрячься в щель поглубже, а то они парни широкой души, и стометровый промах у них за промах не считается.

Поэтому, придя в себя, ответил:

— Гамаюн, отставить «горбатых»! Как понял?! Отставить! Говорю по буквам — Нина, Антон, Харитон, Ульяна, Йошкар-Ола!

— Колдун, прекратить панику. Работать будет «Сапсан».

— Понял, понял! Обозначаю линию обороны ракетами красного цвета! И подкиньте авиацию «четвертому», а то он буксует!

Что на это ответил командир, я не услышал, так как связь резко ухудшилась, а потом и вовсе пропала. Немного подув в трубку, в конце концов отдал ее радисту и побежал предупреждать пацанов про ракеты.

То, что к нам идет «Сапсан», он же мой тезка Илюха Щербак, меня сильно воодушевило. Я с ним дело уже имел и знал, что он со своими ребятами относился именно к тем спецам, которые бомбу в печную трубу положить смогут. Так что отработают парни ювелирно — главное, чтобы фрицы наш разговор не прослушали и не начали при подлете штурмовиков пулять красными сигналками в нашу сторону. Но это вряд ли. Чтобы они сели на нашу волну, да еще и радист знал русский — на это шансов мало.

В общем, так и оказалось. Сначала авиация проутюжила лесопосадку перед замком, из которой волна за волной перли атакующие, а подошедшие вскоре части «четвертого», в миру — лизюковцы, сходу погнали фрицев дальше.

А в результате… В результате мы захватили семнадцать пленных, семеро из которых были «черными монахами» с Тибета. И занимались эти идиоты тем, что при помощи каких-то штук, напяленных на голову, пытались связаться с подводными лодками в Атлантике.

Как я там же, на месте, выяснил — безуспешно. Дебилы, блин! Такое впечатление, что они про изобретение радио ничего не слышали. Чем сидеть с проволочной конструкцией на голове, им было проще взять рупор жестяной, обыкновенный. Тогда шансов докричаться до подлодки было бы больше…

Правда, начальство было довольно и объявляло за этих хмырей благодарности, но я для себя понял — аферисты они все! Мне порой даже смешно становилось из-за своих прежних страхов насчет наличия у немцев каких-нибудь особо действенных артефактов. Да будь у Гитлера что-то по-настоящему рабочее, то он бы его давно применил.

Но так как Красная армия находится в Германии, а не наоборот, то все колдовское и потустороннее — это обычный блеф проигрывающей стороны.

И следующее задание, при всем начальном мистицизме, только подтвердило мои выводы.

* * *

А начиналось все совершенно обычно. Этим же днем, когда мы вернулись на базу, командира срочно вызвали к радистам. Ну вызвали и вызвали, я даже внимания на то не обратил, так как Серега каждый день общался как с Москвой, так и с кучей самых разных людей из штабов фронта и армий. В общем, он пошел к «маркони»[15], а я, столкнувшись в коридоре с шифровальщиком, обрадовался и, зажав рыхлого, сутулого и очкастого Бибина в углу, затребовал у него духовной пищи.

Семен Апполинариевич Бибин — двадцатитрехлетний нескладный младший лейтенант, в глазах которого, казалось, собралась вся печаль мира, очень любил книги и возил с собой целый чемодан всевозможной литературы. Еще он любил кошек и математику. На этом любовные предпочтения летехи заканчивались. По бабам Сеня не бегал, сослуживцев сторонился, водку не пил. Нормально общаться шифровальщик мог только со своим непосредственным начальником — Мишкой Северовым. Со всеми остальными он просто молчал, хлопал глазами и потел руками.

Лично я подозревал, что мамлей нас просто боится. Домашний мальчик из хорошей семьи, выдернутый с третьего курса физмата, внезапно для себя обнаружил, что мир состоит не только из формул, доцентов и профессоров. Оказывается, есть люди, которые разговаривают матом, не знают гипотезу Римана и при этом могут разбить кулаком стопку кирпичей. Поэтому Бибин в нашем обществе себя чувствовал как визажист среди боевиков Талибана.

Нечипоренко, блюдя устав и субординацию, сначала пытался как мог помогать младшому, но потом совершенно отчаялся. Гриня по секрету мне как-то сообщил, что если бы Бибин не был лейтенантом, то бравый старшина «сделал бы человека из этого рохли и бездельника» буквально за две недели.

— Я понимаю, если бы он наставление по гранатомету или уставы изучал! — страдал Нечипоренко. — Дело важное и нужное. А то стихи читает, да еще не по-русски! И с людьми говорит так, что сразу и не понять, что он сказать хочет! Даже за личным оружием толком проследить не может! А еще москвич! Тьфу! Интеллихент!

— Ты еще скажи — «вшивый интеллигент».

— Як вшивый?! Он шо — опять белье на прожарку не сдал? Ну все! Сейчас же Северову доложу, пусть тот его вздрючит! А то не охфицер, а недоразумение!

Я пытался объяснить, что добавка «вшивый» не имеет к Бибину никакого отношения и что этот совершенно не подходящий для армии человек — на самом деле математический гений. Да и в своей работе он ас, но Гриня был непреклонен:

— Этот ас себе подворотничок пришить не может! Все пальцы исколет, а потом с нагноением в санчасть идет. Сапоги не чистит. Форма на нем как на корове седло! К нам генералы приезжают, а у этого чучела звездочка на погоне потеряна! Как его Северов терпит? Ладно Северов, как его товарищ полковник терпит?! А кто пистолет свой потерял? Это же вообще подсудное дело! Хорошо еще Карпухин все-таки нашел «ТТ» этого разгильдяя…

Тогда я, смеясь, с трудом успокоил старшину, но вот общее напряжение между народом в лице Гриши и «прослойкой» в лице Семена как было, так и осталось.

Правда Семка сам виноват. Нельзя быть настолько не от мира сего, а то живет полностью в своем виртуальном пространстве и выныривает исключительно на предмет поесть.

Только определение «интеллигент» тут наверное вовсе ни при чем. Тот же Андрей Волков — взводный у десантуры, по гражданской профессии был Семиным коллегой, а своих головорезов в кулаке держал и держит так, что они пикнуть против его слова не смеют.

Я сначала, когда только познакомился с командиром приписанных нам десантников, подумал, что Андрюха кадровый военный. И лишь в процессе общения с удивлением понял, что он студент Бауманки, который, плюнув на положенную старшекурсникам «броню», ушел добровольцем на фронт. Так этот парень, как в мое время говорилось, знает все: от Баха до Фейербаха и от Эдиты Пьехи до иди ты на …! И в армейской среде чувствует себя как рыба в знакомом пруду. М-да, посмотрел бы я на то, что стало бы с Нечипоренко, назови он Андрюху «вшивым интеллигентом»…

А ведь Волков и стишками балуется, и Гегеля в подлиннике прочесть да откомментировать может. Но все это только добавляет ему веса в глазах окружающих. Так что, наверное, все исключительно от характера зависит…

Хотя по большому счету это не мое дело. Как шифровальщик Би-бин Мишку устраивает, а меня устраивает как человек, у которого всегда можно перехватить интересную книжку.

Вот и в этот раз, взяв у Семки «Звезду КЭЦ», я, насвистывая, пошел в наше расположение, предвкушая перечитывание хорошей вещи.

Только вот почитать так и не дали. Когда я уже собрался плюхнуться на широкую бюргерскую кровать, прибежал посыльный и доложил, что меня вызывают к начальству. Пришлось отложить книгу и, надев портупею, топать к Гусеву.

* * *

Когда зашел к полковнику, Серега задумчиво курил, рассматривая немецкую крупномасштабную карту Кенигсберга, разложенную на столе. Увидев ее, я сразу сказал:

— Даже не думай. Там все гаштеты наверняка тоже закрыты, а разглядывать кирхи и дома, похожие на казармы, у меня никакого желания нет.

Не обратив на эту реплику никакого внимания, командир буркнул:

— Садись и не трынди. Мне сейчас звонил Колычев. В общем, Илья, у нас крупный прокол. Этот город, — собеседник ткнул в карту, — захвачен уже тринадцать дней назад, а вот сведения, которые должны были проверить и доставить мы, я узнаю из Москвы…

— Какие сведения? Ты что загадками говоришь? «Языки» ни о каком пункте Ананербе в Кениге не говорили. Да и сам знаешь — эти «колдуны» стараются базироваться подальше от крупных городов. Во всяком случае те, кто над чем-то серьезным работает. А филиалы, занимающиеся расовой чистотой, арийской селекцией и прочим коллекционированием старинных германских преданий, нас не интересуют…

Серега на это молча встал, выглянул в тамбур и, убедившись, что там никого нет, тихо спросил:

— В твоем времени что-нибудь было известно про лабораторию «Кенигсберг-13»?

Ага, вон куда разговор повернул… Про Калининград и слухи о подземном городе я рассказывал на гросс-допросе еще в прошлом году. Но вот про этот «13» сам слышу в первый раз. Командир тем временем продолжил:

— Иван Петрович предположил, что тебе может быть об этом неизвестно, но все равно приказал узнать, может, ты хоть что-то слышал про остров Кнайпхов, «Кенигсберг-13» и школу под названием «Куклы старой Магды»?

Я покачал головой.

— C Калининградом была связана целая куча легенд. И о подземных заводах, и о тайных лабораториях, и даже о том, что немецкое ядерное оружие где-то под ним спрятано. Но это все относится к байкам. Ведь что в моем времени, что сейчас, фрицы подорвали шлюзы, и что там осталось затоплено, бог весть… А про «Старую Магду» и этот остров в первый раз слышу. Он хоть где находится?

— Вот, — Гусев показал на карте, — видишь, как Преголе идет? В самом центре города образуется островок. Совсем крохотный, но кафедральный собор там расположен. Королевский замок тоже рядышком, только на правом берегу реки. И вообще, в этом районе застройка очень плотная. Вот где-то там и расположена лаборатория.

— А почему агентурные раньше молчали? Мы, как дураки, штурмуем отдельно стоящие замки, а здесь… Город почти две недели наш, и никто ни сном ни духом… да за это время все, кто там был, давно разбежались!

Серега задумчиво почесал бровь и признался:

— Я этот же вопрос Ивану Петровичу задавал. В общем, выяснилось, что школа «Старой Магды» была создана чуть ли не в прошлом веке. А может быть, и раньше, но первые упоминания идут с девятнадцатого века. С одной стороны, это клуб эзотериков по интересам, и все. По всей Германии их немерено, и проверяют подобные сборища другие спецкоманды.

— Во, видишь! А наш залет тогда в чем заключается?

Полковник на эту реплику никак не отреагировал, продолжив:

— Но аналитики из твоего «любимого» УСИ обратили внимание, что Кенигсберг английская авиация бомбила несколько раз. При этом постоянно била исключительно по Кнайпхофу и рядом, хотя военных объектов там нет совершенно.

— А этим мудакам англосаксонским только дай волю — они все, что отойдет в зону нашей ответственности, в пыль превратить готовы!

— Да не перебивай ты! Короче, там уже были особые команды НКВД, но ничего не нашли. Совершенно. Ни людей, ни каких-либо документов. Поэтому принято решение отправить туда твою группу.

— Зачем? По руинам погулять? И что значит — «нет людей»? Вон домов сколько на карте обозначено, что — все жители исчезли? Или эти охотники за мистиками забыли о такой вещи, как опрос свидетелей? Так пусть вспомнят и поспрашивают местных, что там было и куда все делись. Может, «Кенигсберг 13» — это просто адрес?

— Не тебе одному подобная мысль приходила. В первую очередь проверили этот адрес. Там только разбитый дом, в котором располагалось общество «Пруссы». Тоже что-то мутное, но к «Старой Магде» отношения не имеющее. И у людей, конечно, спрашивали. Все об этой школе знают, все о ней слышали. Причем каждый из опрашиваемых болтал много, в основном пересказывая разные городские легенды, только вот местонахождение «Кукол» никто указать не смог. Строили предположения, и не более того…

— Может, боятся?

— Хм… — Гусев неопределенно хмыкнул, пояснив: — Нас на сегодняшний день они боятся гораздо больше. Исходя из этого, немцы из кожи вон лезли, чтобы помочь оккупационным властям, но все в пустой след… никакой конкретики — одни домыслы. Тут и появляется другая сторона. Зачем так сильно шифроваться обычному эзотерическому обществу? Ведь они все на самоокупаемости, а прячась, денег не заработаешь…

— В таком случае надо искать местных богатеев, которые могли выступать спонсорами. — Тут Серега, по мере сил боровшийся с моими неологизмами, недовольно изогнул бровь, и я поправился: — Меценатами. Не афишируя, втайне, и при этом гордясь принадлежностью к тайному обществу. Тогда «Куклам» гоняться за массовым клиентом действительно смысла не было. Несколько хорошо башляющих фигур — и школа в шоколаде.

— Про это тоже подумали. Но наиболее жирные денежные тузы успели эвакуироваться, а та мелочь, что осталась, — разные лавочники да управляющие магазинами, — ничего сказать не может.

— М-да, загвоздка… А тогда с чего решили, что их штаб-квартира именно на Кнайпхофе или в его окрестностях находится?

— Это ты у аналитиков спросишь. Хотя мне информация прошла — восемь дней назад, в Кенигсберге, нашим патрулем были задержаны трое бандитов. Двоих застрелили, одного удалось взять живым. При них был найден мешочек с драгоценностями. В основном это были перстни с символикой, которую люди из НКВД опознали как знак принадлежности к «Старой Магде». Оставшийся в живых немец рассказывал, что их главарь хвастался, будто нашел вход в подземелье, где и украл это золото. Точного места своим сообщникам он, разумеется, не указал, лишь намекнул про Кнайпхоф. А это значит, что архивы и ценности тайного общества, вероятнее всего, эвакуировать не успели. Вот в УСИ связали все факты и доложили Колычеву.

Гусев снова закурил и, разогнав дым рукой, продолжил:

— Есть еще одна информация. На этот раз от немецких коммунистов. Похожа на байку, но ты ее на всякий случай тоже имей в виду.

Командир замолк, видимо, собираясь с мыслями, а я, глядя, как он пытается подобрать слова, решил подначить:

— Что, «кукольники» помимо заколачивания денег на оккультных аферах еще и «Рот Фронт»[16] втихаря поддерживали?

Но Серега, неожиданно серьезно взглянув на меня, на шутку не ответил, а просто озвучил то, что собирался сказать:

— В двадцать девятом году в Кенигсберг приезжал Гитлер. В Штадтхалле зал снял для проведения грандиозного митинга. Но перед этим с товарищами по партии, как это у них принято, нахлебался пива. А Восточная Пруссия вовсе не южная Германия, поэтому будущий фюрер простыл и охрип, словно сифилитик. Здешняя же журналистка данный факт подметила и написала весьма язвительную статью по этому поводу.

Я представил себе Алоизыча, толкающего многочасовую речь голосом Джигурды, и рассмеялся:

— Жалко, для потомков записи не сохранилось. Туда только добавить музыку — и получится новый джазовый исполнитель, похлеще Армстронга!

— А ты не очень веселись… На следующий день к той журналистке пришел молодой человек, принес цветы и наговорил кучу комплиментов. Хвалил за смелость и бескомпромиссность. А на прощание подарил плитку шоколада. Причем были свидетели, что он ей кроме комплиментов ничего не сказал. Но! Когда она после ухода посетителя развернула плитку и начала есть, то этот шоколад оказался нашпигован стеклом. Хруст по всему кабинету стоял! Люди, которые были в кабинете, пытались отобрать плитку, но та журналистка ее сожрала всю. Ногами отбивалась и ела…

Гусев замолк, а я, помотав головой, предположил:

— Блин… К ней что, гипнотизера сильного подослали? Хотя… остальные слышали, что он ничего особенного не говорил. Тогда как?

Командир тоже пожал плечами, ответив:

— Я не знаю как. Но ты имей это в виду и особенно ушами не хлопай. Конечно, возможно, все просто слухи, тем более что свидетелей не осталось, только лучше перебдеть, чем недобдеть.

— Понял… Одного не пойму, с чего взяли, что к этому случаю «Школа старой Магды» отношение имеет? Может, Гитлер, того ухаря с собой привез?

— Может и так, только потом визитку на столе погибшей журналистки нашли. А на ней слова: «Уступи ему город». Это у школы после первой империалистической войны лозунг такой появился. Что он значит — непонятно, но звучит угрожающе.

М-да… вот и оставайся после такого махровым материалистом. Нет, и у нас подобные люди встречаются (один Мессинг чего стоил), но настолько сильных спецов по пальцам пересчитать можно. И что-то не хочется нарываться на подобный экземпляр с вражеской стороны. Такого поймаешь, а он мозги незаметно всем запудрит и в лучшем случае просто уйдет. А в худшем… в худшем принудит нас перестрелять друг друга. Ведь заставить нажать на курок, наверное, гораздо проще, чем заставить слопать напичканный стеклом шоколад…

Правда, прикинув исчезающе-малую вероятность данной встречи, я несколько взбодрился и ответил:

— Хороший лозунг. Несколько туманный, но зато дает простор воображению. Еще что-нибудь особо страшное есть?

— Нет. На этом вся мистика заканчивается. Остается боевая проза. Поэтому завтра берешь людей, машину и едешь в Кенигсберг. Там, в комендатуре, найдешь старшего лейтенанта Одинцова из особого отдела. Он будет вас сопровождать. Идете по-боевому. Ночами в городе еще перестрелки бывают.

— Я-то пойду. Только непонятны дальнейшие действия по прибытию. Созерцание руин королевского дворца? Что мы там делать должны? Или ты думаешь, что мы этих «школьников» отловить сумеем? Вместе со всеми директорами и завучами?

— Нет, но генерал-полковник сказал, что очень сильно рассчитывает на твою везучесть и умение находить выход из самых непростых ситуаций. Ведь именно из-за этого тебя вообще на фронт и отпустили. Поэтому сейчас предполагается, что ты хоть что-нибудь нароешь. Вон как в случае с покушением на Черняховского получилось…

М-да… Я уже давно заметил, что Лисова используют как «заячью лапку». Только зря Серега про Черняховского вспомнил. Там я рыл совершенно в другом направлении, и если бы не МУРовцы, то в конце концов начал бы катить бочку на самого Жукова. А упорный Третьяков, прицепившийся к совершенной мелочи, на которую я и внимания не обратил, размотал это дело почти до конца. Через Розу Фильдман, сделавшую снимок, он вышел на ее любовника из НКИДа[17]. Дальше был один «внешторговский» жучок, который оказался связан с МИ-6[18]. Так в полный рост и всплыл план английской разведки по уничтожению и дискредитации советских военачальников. Этот козел Черчилль еще с прошлого года, когда русские войска недвусмысленно показали, за кем останется победа в войне, сильно озаботился «угрозой с востока» и отдал распоряжение, позволяющее эту угрозу пресечь. То, что при этом на фронтах дополнительно могут погибнуть сотни тысяч советских людей, жирного борова совершенно не интересовало, и англы приступили к убиранию с арены наиболее выдающихся командиров Красной армии.

Зато сейчас «СМЕРШ» и ГУГБ НКВД[19], которые, отодвинув МУ-Ровцев, плотно взялись за это дело, начали вскрывать целую сеть английской агентуры, как в войсках, так и в тылу. Ведь Горбуненко в ночь своей гибели, оказывается, ехал на встречу с шифровальщицей из штаба фронта. Скорее всего, именно она убила майора и водителя.

Говорю «скорее всего» потому, что эту сволочь взять так и не получилось. Видно, почуяв слежку, шпионка просто исчезла. Жалко, что подробностей всей этой раскрутки мне никто не рассказывал, только Гусев после поездки в Москву поделился известными ему сведениями.

После этих известий личный счет к союзничкам приобрел глобальные размеры. Серега, который наслушался от меня о поведении англичан и американцев в будущем, тоже особой любви к ним не испытывал. Но смотрел на вещи более трезво, постоянно повторяя успокаивающую меня фразу: «Сейчас все будет зависеть от нас». И я это тоже понимал. Когда высшее руководство знает все расклады и подводные камни, ожидающие страну в ближайшее и не очень время, то всегда можно выстроить политику так, чтобы ни у кого даже не возникало мысли разговаривать с СССР «через губу». Причем как внешнюю, так и внутреннюю политику. По поводу внешней я немногое могу сказать — итоги переговоров в Ялте полковнику Лисову не докладывали, но вот насчет внутренней…

В последней речи Сталина, помимо всего прочего, оглашались очень интересные вещи. Мол, пролетариат, это, конечно, передовой отряд партии, но селяне несут не менее важную функцию сохранения традиций, обычаев и вообще являются «кормильцами и душой народа». А исходя из этого, к ним и отношение должно быть особое. Еще говорил про улучшение работы МТС, образование крупных агропромышленных объединений с новаторским подходом к работе и нормальной оплатой труда. Мимоходом упомянул о частных крестьянских хозяйствах, развивающихся трудом одной семьи. Сказал, что прежняя сверхэксплуатация деревни была вынужденной мерой для достижения достаточной индустриализации, и теперь ее можно рассматривать как некий займ труда колхозников, а поэтому отныне будет меняться сам принцип отношения к сельским жителям.

То есть минут сорок излагал планы по реконструкции деревни и изменению отношения к этому вопросу со стороны правительства. Потом, переключившись на другое, рассказал про индивидуальные предприятия, занимающиеся мелким и средним ширпотребом. Не кооперативы, которые при советской власти и так существовали, а именно про индивидуальные. Виссарионыч даже двинул мудреную фразу насчет трудового богатства, которое, как единственная морально оправданная форма богатства, совместимо с идеями социализма.

Офигеть! Это значит, что в СССР появится хоть и небольшая, но частная собственность. М-да… видно, Верховный после всех раздумий, решил склониться в сторону «китайского социализма». Только вот не рано ли он начал?

Хотя там, наверху, постоянно шла какая-то подковерная борьба. Последние три месяца я только и слышал о перемещении, а то и отстранении одного и о переводе на новое место работы другого видного партийца. Вроде все чинно-благородно, но вот переводились и отстранялись в основном те, кто так или иначе в будущем поддерживал линию ныне покойного Хрущева.

А на их места ставились другие. О ком-то я слышал в том времени, о ком-то не знал. Вот, например, тот же Машеров, который руководил группировкой партизанских отрядов в Белоруссии, неожиданно оказался в секретариате ЦК. Нет, после освобождения республики он своим районом рулил очень хорошо, только подобный скачок для двадцатишестилетнего парня мне был непонятен. А если учесть, что в партию он вступил менее двух лет назад, то ваще…

Хотя, скорее всего, Верховный подбирал себе людей по одному ему понятным признакам и назначал на нужные посты, невзирая на стаж и возраст, преследуя определенные цели. А теперь, видно, все необходимые фигуры расставлены, и Сталин начал выполнение своего плана. Сначала в виде речей и обозначения общего направления движения. Но само начало мне уже нравится.

Да и не только мне. Армия у нас хоть и рабоче-крестьянская, но в основном все-таки крестьянская, и многие бойцы доставали политруков вопросами, касающимися именно той части речи Виссарионыча, где говорилось о крестьянских хозяйствах. Те бекали, мекали, но вынуждены были вникать в вопрос и заниматься разъяснениями внезапно вильнувшей новой линии партии.

* * *

— Понял?

— Что?

— Твою дивизию! — Серега раздраженно ткнул папиросой в пепельницу. — Опять в облаках витаешь?

— С чего ты взял? — Сделав обиженные глаза, я повторил приказ: — Завтра в пять утра выдвигаемся двумя машинами в сторону Кенигсберга. Прибыв на место, забираем Одинцова, который ведет нас на объект. Там будем искать то — не пойми что, а в частности — местонахождение лаборатории «Кенигсберг-13», о которой никто из местных жителей даже не слышал, но боятся ее до непроизвольной дефекации. Потом ужинаем и ночуем в казарме при комендатуре. С утра опять на поиски. Кстати, ищем до ишачьей пасхи, или сроки ограничены?

— Кх-м… Ты, Илья, пессимист. А на поиски дается три дня, после чего вы возвращаетесь и мы выдвигаемся в Рудель. Фронт-то вон как далеко на запад ушел…

— Пессимист — это хорошо информированный оптимист! И радует, что мы туда на три дня, а не до конца войны катим. И еще — продаттестаты брать, или ты разрулишь?

— Берите сухой паек. А ужином вас там кормить будут, я договорюсь.

— Понятно.

— Тогда у меня все. Иди ребятам скажи, чтобы готовились.

И я пошел готовить мужиков к завтрашним поискам.

Сначала планировал оставить прихрамывающего Пучкова на базе, но Гек разобиделся, и я, прикинув, что бегать нам не придется, разрешил собираться и ему. Так что едем всей группой. Я, Шарафутдинов, Гек, Змей (он же Женька Козырев) и наш новенький — Даурен Искалиев, спокойный как трамвай парень родом из Петропавловска, боевую кличку пока еще не заработавший.

Еще возьму с собой радиста, из хозяйства Северова. Марш-броски делать в этот раз не придется, поэтому толстопуз будет сидеть в «УльЗИСе», пока мы подвалы зачищать станем.

Вообще, конечно, это просто смешно. Такое впечатление, что Мишка себе подчиненных по своей комплекции подбирает. А если вдруг в его «команде бегемотов» появится худой, то через пару-тройку месяцев новенького уже не отличить от остальных упитанных и вальяжных связистов. Но невзирая на объемы, парни у него один к одному — знатоки своего дела.

Так что решено: возьму Силантьева, тем более он давно вокруг ребят вертится, раскрыв рот слушая их байки. Вот пусть и посмотрит моих «сказочников» в деле. А Искалиев — наш новый штатный радист, в этом случае может как обычный боец разведгруппы со всеми работать, потому что толку от его «шарманки» под землей все равно не будет. Заодно и притрется получше. Тренировки тренировками, но перед заброской к немцам обкатать парня в почти боевых условиях — дело очень хорошее…

Шмидта, которому Гусев дал отпуск, я решил не тревожить. Все-таки человек семью пять лет не видел. Да и в Алленбурге, откуда Макс родом, бои были сильные, поэтому никто не мог сказать, выжили ли его родственники. Наш немец, правда, ни слова не говорил о том, чтобы смотаться в родной город, хоть до него и было меньше тридцати километров.

А когда Серега снарядил «виллис» и дал сопровождающим лейтенанта Корзуна из взвода охраны, то Шмидт чуть не расплакался. Но тевтонская выдержка взяла свое, и чувства Макса выразились только в преувеличенно четких движениях при отдаче чести.

Сашка Корзун потом связался с нами из алленбургской комендатуры и сообщил, что Максимиллиан своих нашел. Не всех, но нашел. Мать у него погибла под английскими бомбежками, зато сестры и младший брат были живы. Сейчас Шмидт и Корзун помогают им устроиться в новом мире. М-да… Вот, наверное, в комендатуре шизеют от такого пассажа! Не каждый день на оккупированной территории увидишь немца, который является сотрудником НКВД.

Но комендачи действуют по закону, и поэтому родне Макса полагаются все льготы, которые существуют для советских военнослужащих. Только все равно пусть лучше он свои оставшиеся три дня догуляет. Глядишь, сестру, ту, что постарше, на работу устроит. Все навар, а то на его денежный аттестат троим людям особо не прожить.

Поэтому, придя в наше расположение, дал команду готовиться только присутствующему составу. В принципе, собрались быстро. Единственно, что я пресек желание Гека взять с собой «калаш».

— Леха, ты что, головой ударился? Мы же не в тыл к немцам идем! Ведь шариться на виду у всех с новым оружием — это все равно что табличку на шею повесить: «осназ». А если учесть, что и терроргруппы им еще не все вооружены, то такая демаскировка может вылезти боком. Поэтому приказываю — новое оружие сдать, а с собой брать только то, с чем раньше ходили.

— Да, но…

— Отставить пререкания.

Обиженно сопящий Гек, гордо вздернув нос, молча прошел мимо меня. За ним потянулись остальные. Я тоже встал и спросил у уходящего последним Марата:

— Думаешь, в чем-то неправ?

— Во всем прав, командир. Просто ты у них новую игрушку отобрал, вот они и надулись. И в городе с новыми автоматами действительно нельзя появляться. Уж очень приметные. Сразу вопрос возникнет — что за оружие у этих пехотинцев? И вообще, пехота ли это? А ведь там невыявленной немецкой агентуры еще полно…

Шарафутдинов своими словами полностью подтвердил мои мысли. Фрицы не дураки — обратят внимание на оружие, срисуют номера на машинах и, так как вражеских агентов в Пруссии просто немерено, быстренько вычислят наше расположение. А там и до определения ху из кто, недалеко. Так что приказ оставить новые автоматы в расположении части был правильным. Поэтому, кивнув, я ответил все понимающему капитану:

— Ну вот и добре. Ладно, пошли за верными ППС…

А уже ночью, ворочаясь в постели и прикидывая, что нас может ожидать в городе, вспомнил слова Колычева. М-да… Шеф НКВД, похоже, пытается из моей удачливости выжать все до капли, пока «заряд» не кончился. Ведь московские профессора выдвинули гипотезу о ее происхождении. Да и не только об этом…

Высоколобые умники подвели базу даже под мою ныне пропавшую повышенную регенерацию. Причем вроде все логично. Во всяком случае, я сам найти противоречий не смог и принял их версию на веру. Они считали, что все дело было в новом теле. Мол, у детей восстановление идет гораздо быстрее, чем у взрослых. А у пришельца тело было даже не младенческим, а соответствовало зародышу, в результате чего и наблюдалась ураганная регенерация. В их теорию ложилось даже то, что она постепенно сходила на нет и через девять месяцев исчезла совсем.

Когда Федосеев мне все это рассказывал, я неожиданно вспомнил одну из телепередач, что видел в своем времени. В ней говорилось про чудо-средство, которое изготавливалось из того, в чем ребенок до рождения находится. Плацента не плацента, толком уже не помню, но из нее чуть ли не эликсир вечной жизни добывали. Или это средство из стволовых клеток добывали? А клетки, соответственно, из этой самой плаценты? Хотя какая разница — про вечную жизнь это, конечно, враки, но дыма без огня не бывает.

Если уж детское место такими свойствами обладает, то тело, которое оно должно оберегать, вообще — ого-го! И про девять месяцев тоже в самую дырочку. У меня ведь именно по истечении этого срока лафа закончилась.

Группа Федосеева и удачливость пациента не обошла стороной. Дескать, дело опять-таки в новом теле. Точнее, в еще не «закостеневших» мозговых связях, которые способствуют принятию чисто интуитивных верных решений, воспринимаемых окружающими как голимая удача.

Я тогда даже несколько обалдел от того, насколько просто все можно объяснить. А то ведь чуть было не зазнался, считая себя эдаким мессией с неограниченным запасом везения. И тут вдруг такая проза… Да еще и известие, что вся эта радость закончится в течение нескольких лет, когда в мозгах все «устаканится», вообще ввергло в уныние.

Поэтому Иван Петрович и выжимает сейчас все соки, пользуясь моментом… Правда, также можно учесть, что на допросах из меня вытянули не практически все, а ВСЕ. Как оказалось, гипноз на Лисова еще как действует, и я вспомнил даже то, о чем забыл давным-давно. Но про это я узнал гораздо позже, когда уже после Нового года мне прокрутили запись беседы, где я отвечал на вопросы по органической химии, и попросили уточнить некоторые детали.

Вот тогда я и завис… Органику даже в школе с трудом на трояк вытянул, а тут, слыша свой голос, который шпарил как по писаному, только и смог, что хлопать глазами и пожимать плечами.

В общем, от меня во вменяемом состоянии они так ничего добиться и не смогли. А я сделал вывод, что пришелец как источник информации уже и не очень то нужен. Наши спецы надо мной поработали от души. И судя по тому, какие вопросы иногда задавались, знания, которыми была забита моя голова, были воистину обширны.

Блин, да что там говорить! С огромным удивлением для себя понял, что помимо действительно важного и нужного помнил даже Ф.И.О. разнообразных членов правительства, включая годы их жизни. Откуда — не представляю! Может, когда-то мельком плакаты разглядывал с физиономиями «слуг народа», вот они и запали? Так же как и ТТХ ТПДК-2[20], способ изготовления тонированных стекол, кличка соседской кошки, да и многое другое. А уж что учил или читал, или слушал вдумчиво… м-да… под гипнозом это все я вываливал обстоятельно и со вкусом.

Одно только интересно, почему после выдаивания досуха я до сих пор остаюсь личным порученцем Верховного? По логике, теперь пришельца можно и ухлопать безболезненно, во избежание неожиданных утечек информации. Тем более ничего нового я все равно уже не скажу…

Но наверное, Сталин помнил про слова Мессинга о выполнении некой таинственной миссии и решил дать мне все возможности для ее реализации. Может, он на это тоже какие-то надежды возлагает. Эх, знать бы еще, в чем она заключается, а то я чего-то боюсь. Ведь как выполню, так, по словам того же Мессинга, помру. Только вот помирать, зная даже про вторую жизнь, вовсе не хочется.

А тут еще и Федосеев инфу подкинул. Дескать, анализируя мои данные о событиях в будущем и сравнивая их с реальностью, они могут предположить, что я не первый временной «попаданец». Если поднять сравнительно недавнюю историю, то можно проследить два четких момента, не укладывающихся в обычную логику.

Наиболее близкий к нам — русско-японская война, где любая вероятность поворота событий складывалась в пользу японцев. Но там все расплывчато, практически недоказуемо, и только сам факт запредельной везухи японцев может наводить на размышления.

Зато в случае с Германией профессор назвал даже имя возможного путешественника во времени — Людвиг Краус. Сначала этот никому неизвестный человек появляется в окружении прусского канцлера Бисмарка. Все это происходит приблизительно в 1869 году. А уже в 1870-м политика Пруссии меняется так, что она провоцирует войну с Францией. Совершенно самоубийственную войну, потому что галлы превосходили пруссов по всем параметрам. Но Франция терпит неожиданное для всех поражение, и в результате этой войны из Северогерманского союза образовалась Германская империя.

А генератором всех идей, по некоторым данным, был тот самый Краус. Именно после долгих разговоров с ним Бисмарк и принимал наиболее важные решения…

М-да… фиг его знает, может, профессор и прав в своих предположениях, но мне во всем этом экскурсе в историю сильно не понравилась кончина возможного пришельца. Он погиб при пожаре в 1872 году. Какая-то хреновая тенденция в этом прослеживается. Надеюсь, я сам помру или от старости, или от быстрой пули. Чего мне гореть-то? Я ведь не летчик и не танкист…

Вспомнив свои тогдашние мысли о том, что неплохо было бы всюду передвигаться с огнетушителем, я ухмыльнулся и, поворочавшись еще немного, заснул.

А ранним утром, наша куцая колонна состоящая из «виллиса» и «УльЗИСа», бодро катила в сторону столицы Восточной Пруссии, города Кенигсберга.

Глава 3

Я, стоя возле дежурного по комендатуре, от нечего делать разглядывал висевшие на стенах картины. Некоторые были сняты и теперь только невыгоревшие места указывали на то, что там что-то висело. Видно, политически опасные изображения королей и баронов комендачи быстренько убрали, оставив в основном пейзажи. На них, наверное, даже у сурового комендантского люда рука не поднялась…

А вокруг приобщающегося к прекрасному майора Лисова тем временем бурлил народ. Патрули постоянно приводили каких-то гражданских под конвоем. Приводили и военных — как наших, так и немецких.

Потом какой-то фриц, пришедший самостоятельно, стал требовать встречи с помощником коменданта. Фриц был худым, длинным и эмоциональным. Размахивая руками, этот нарушитель спокойствия на корявом русском кричал, что он коммунист и что у него неотложное дело, которое может решить или товарищ комендант, или его первый заместитель. Некоторое время посмотрев на немца, я отодвинул поклонника Тельмана в сторону и спросил у дежурного:

— Послушайте, капитан, где ваш посыльный? Он двадцать минут назад ускакал на поиски моего человека. Может, он в пути заблудился? Может, стоит еще одного послать?

Тот поднял на меня красные с недосыпу глаза и спокойно ответил:

— Людей больше нет. А вы, товарищ майор, пока сядьте вон на ту лавочку. В конце концов вашего человека найдут и пригласят.

Скептически глянув на красноглазого, решил последовать его совету и отошел в сторону. Мое место моментально занял подпрыгивающий ротфронтовец, так что легкой жизни у капитана все равно не получилось. Еще минут через десять я, пробормотав под нос: «Это просто херня какая-то», опять подошел к дежурному. Тот удивился:

— Что, еще не пришел?

И видя мой отрицательный ответ, поднял трубку стоящего рядом телефона, затребовав к себе какого-то Загорулько. Через пару минут появился массивный старшина, которому капитан приказал мухой отыскать посыльного. Тот поинтересовался — какого именно?

— Федорчука! Федорчука, мать вашу! Быстро эту беременную каракатицу ко мне! Вон, товарищ майор уже час ждет, пока этот чудила приказ выполнит!

На сей вопль старшина невозмутимо ответил:

— Ни, товарищу капитан. Це не вийдэ. Я його зарестував. Он вже на гауптический вахти находытся, за прэрэкания з старшим по званию.

Пока дежурный, хлопая глазами, переваривал эту новость, я, взяв ревнителя уставов за плечо и развернув к себе, веско сказал:

— Загорулько, у тебя есть пять минут, чтобы привести нужного мне человека. Не уложишься в отведенное время, я, как начальник политотдела восемнадцатой гвардейской дивизии, тебе такую веселую жизнь устрою, что десять суток на «губе» раем небесным покажутся! Выполнять!

— Товарищу майор, а кого вызвать трэба?

Окинув взглядом готового рвануть куда требуется Загорульку и не выходя из образа, я процедил:

— У дежурного узнай, — после чего демонстративно посмотрел на часы.

Через несколько секунд старшина испарился, а я подумал, что хитрость города берет. Да стой тут хоть командир полка, это не придало бы такого ускорения штабному жителю. А вот связываться с крайне говнистыми политруками опасаются все более-менее разумные люди.

Старшина оказался не просто разумным, а еще и опытным, поэтому уже через три минуты я здоровался со старшим лейтенантом Одинцовым — молодым, улыбчивым парнем среднего роста, со слегка приплюснутым «боксерским» носом. А еще через пять мы подходили к машинам. Шараф, увидев меня, ухмыльнулся и выдал:

— Ха, мы думали, ты там жить остался. Или арестовать успели…

— Арестовали, только не меня… Но комендатура — это всегда полный дурдом. Хорошо, никакого пробегающего мимо полковника не попалось, а то бы точно за что-нибудь зацепился и посадить захотел. Там, блин, все на голову ударенные… Да, знакомьтесь, мужики, — Одинцов Федор, от смежников.

Познакомились, перекурили и, загрузившись, поехали в сторону Кнайпхофа. По пути рассказал ребятам, почему настолько задержался и, покритиковав общий армейский долбобибизм, а комендантский бибизм в особенности, мы, проехав по узеньким улочкам и небольшому мостику, оказались на острове.

— Куда дальше?

Федор, привстав, показал пальцем:

— Вон шпиль виден. Там кафедральный собор. Недалеко, с другой стороны берега — королевский замок. С чего начнем?

— А что более целым осталось? Просто по развалинам лазить смысла не вижу. Англичане ведь отбомбились тут месяца два назад? И если за это время фрицы ничего не восстанавливали, значит, там ничего и не было. А если и было, то уже все перевезено в другое место.

— Ну… — Одинцов на секунду задумался и решил: — Собор пострадал сильнее. Хотя и он, и дворец почти целыми остались. Но дворец — гораздо больше по размерам. Только мы и то и другое осмотрели сверху донизу. А при осмотре собора священника местного нашли, который нам даже подземелье показывал. Только далеко по нему не прошли — завал. Кстати, поп говорил, что в соборе в основном только службы шли и ничем другим там люди не занимались. Ну, еще рассказывал, что в семнадцатом веке в той церкви, вся прусская верхушка и жители города присягнули на верность русским. Какой-то из тогдашних цариц…

— Хм, а потом, значит, переиграли. Во проститутки-то… Ну да хрен с ними. Ладно, для начала поверим служителю культа. Мне так кажется, что для тайных сборищ церковь не очень подходящее место. Опять-таки — людей полно… А вот замок — это другое дело. Кто попало там шляться не будет. Поэтому поедем туда.

Правда, увидев это сооружение, я сильно приуныл и понял, почему он назван «королевским». Наверное, из-за размеров. Эта махина занимала целый квартал, имела мощные башни по краям и здоровенное здание, похожее на кирху, прилепленное к одной из стен. Хорошо еще, что эта «кирха» была разрушена, поэтому нам оставались сущие пустяки. Проверить четырехэтажное строение размером чуть не с Зимний дворец. За три дня. Но деваться было некуда, поэтому, сплюнув сквозь зубы, я приказал:

— Разбиваемся на пары. Первая — Шараф и Змей — идут в западное крыло. Вторая — Гек и Искалиев — в северное. Силантьев — на связи. Ну а мы с тобой, — я повернулся к Одинцову, — пойдем вон туда, где на стенке герб висит. Встречаемся каждый час возле ворот. И осторожней, мужики. Тут вооруженных фрицев еще хватает, так что не нарвитесь… А сейчас оправиться — и начали!

Мы дружно, на счастье, обрызгали внутреннюю стену и разошлись каждый в свою сторону.

* * *

— Апчхи!

Я вздрогнул от громового чиха и возмущенно сказал:

— Ты хоть прикрывайся, когда чихаешь! Ведь заикой сделаешь!

Федор смущенно кашлянул и извинился, добавив:

— Тут, товарищ майор, столько пыли… Окна почти все повышибало, вот и нанесло…

— Угу — нанесло… Я вон в том зале в говно вляпался, его тоже нанесло? Причем отметь — говнецо человечье и свежее.

Через секунду до меня дошло, что моя фраза звучит несколько двусмысленно, поэтому поспешил разъяснить:

— Я его не пробовал.

Одинцов хрюкнул, а потом, став серьезным, заметил:

— Странно, мы это здание позавчера проверяли — и ничего свежего не было…

— А, — махнув рукой, предположил я: — Мало ли кто тут нагадил? Скорее всего, кто-то из немецких солдат здесь прятался. И судя по брошенной форменной куртке, он добыл «гражданку», после чего свалил. Ладно, с этим этажом тоже закончили. Пошли вниз.

Мы бродили по замковому комплексу уже четвертый час и ничего толкового не находили. Всюду был какой-то мусор, поломанная и целая мебель, куча картин на стенах с изображением пейзажей и разновозрастных мужиков, всех как один одетых в доспехи и выглядевших спесиво до невозможности. Было много бумаг, но совершенно не относящихся к делу. Какие-то накладные, листовки, плакаты… А вообще, дворец впечатлял. И размерами, и неразграбленной обстановкой. Особенно, конечно, размерами. Как представлю себе, что у него еще и подвалы есть, так оторопь берет — сколько же нам тут еще лазить придется?

Спустившись на второй этаж, мы прошли в большой зал, где я, набрав кучу очередных бумаг поднял огромное перевернутое кресло и, плюхнувшись в него, начал перебирать макулатуру, а Федор пошел дальше.

— П-ш-ш-ш!

Звук, раздавшийся почти над головой, заставил рыбкой вылететь со своего трона и, извернувшись в полете, направить ствол автомата в сторону опасности. Увидев ее источник, я только коротко матюгнулся и, убрав оружие, подошел к напольным часам, внезапно пробудившимся к жизни. Правда, подошел осторожно, ожидая должного последовать за шипением громкого «бом»! Но отбивать время этот монстр не стал, а после первого угрожающего шипа заткнулся. Посмотрев на часы еще какое-то время и поняв, что с их стороны больше подлян не ожидается, я выразил свое отношение к творению старых мастеров:

— У-у-у, сука!

После чего, встав посреди зала, начал оглядываться. Рыться в бумагах, в надежде найти хоть какие-то хвосты от «кукол старой Магды», я больше смысла не видел. Команда, в которую входил Одинцов, тут уже все проверила. Ронять рыцарские доспехи, часто встречающиеся на разных этажах, или простукивать стены в поиске тайных ходов тоже посчитал глупым. Так что, наверное, самым оптимальным будет для очистки совести быстро проскочить по оставшимся залам и галереям, а с завтрашнего дня плотно заняться подвалами.

Угу, значит, так и сделаем… Только куда Федор делся? Ведь слышал его шаги в другом зале, когда в кресле сидел, а сейчас — тишина… Или он дальше ушел?

Пройдя через высокие двустворчатые двери, я оказался в следующем помещении. Старлея здесь не было. Блин! Куда он пропал? Покрутив головой, я крикнул:

— Одинцов! Одинцов, ты где?

Его голос раздался откуда-то справа:

— Я здесь, товарищ майор. Идите сюда.

Ага, вон еще одна дверь. Пройдя в нее, я оказался в зале размером метров двенадцать на пятнадцать. Он был практически пуст, за исключением резных деревянных кресел, стоящих по периметру, и большого стола, накрытого красной скатертью. Еще присутствовал громадный камин, в котором можно было зажарить слона вместе с хоботом и бивнями. Вот из этого камина сейчас выглядывал напарник и махал мне рукой. Подойдя ближе, я поинтересовался:

— Ты чего туда залез? Тайные ходы ищешь? Так они наверняка если и есть, то только в подвале. Но мы их все равно не найдем…

— Ищу, — смущенно признался старлей и добавил: — Мы их тоже в подвале искали, но все впустую. А сейчас я подумал — а вдруг он не в подвале, а на первом или втором этаже? Вот и полез в этот камин.

— Ну и как успехи?

— Да странно как-то… — Одинцов замялся, а потом показал мне перепачканную ладонь: — Вот, смотрите… Хотя нет, я сейчас!

Быстро выскочив из камина, он, поплевав на руку, вытер ее скатертью, и вернувшись обратно, сказал:

— Вот здесь провожу — видите, палец в саже. А вот здесь — тоже в саже, но гораздо меньше. Почему?

Хм, действительно странно.

— А ну отойди. — Отодвинув Федора, я сам нырнул в черную глубину. В конечном итоге, перемазав обе руки, убедился в правильности первоначальных предположений. Но вся беда в том, что сколько я не искал тайных кнопок или рычагов, ничего не находил. Только вымазался как черт, и площадь сравнительно чистого места увеличилась до квадратного метра. В конечном итоге вылез, освободив место Одинцову. Пока он работал трубочистом, я перекуривал и давал советы. Кончилось тем, что на голову Федьке свалился шмат сажи и он моментально превратился в негра. Со словами: «Твою мать!» особист выпал из камина и застыл в согнутом положении, с разведенными в стороны руками.

— Тихо, тихо, не шевелись!

Углом бывшей красной скатерти я насколько мог оттряхнул бедолагу, после чего мы закурили уже вместе, мрачно поглядывая на печку-переростка. В конце концов старлей, сплюнув черную слюну, выдвинул предположение:

— А может, так и должно быть? Ну, тяга разная, или огонь до этого места доходил, сажу сдувая, вот там меньше и запачкалось? Я просто с каминами раньше не сталкивался…

— Я тоже… Хотя, знаешь… давай последнюю попытку сделаем. Чистое пятно было на уровне груди. Если я встану вон на то кресло, моя задница будет на том же уровне. Может что-то в трубе выше есть и сажу жопой вытерли случайно, когда ход открывали?

— Да смотрели же — там только кладка кирпичная.

— Еще раз посмотрю, может, не заметили.

Подтащив тяжелое кресло к камину, я осторожно взгромоздился на него. Потом включил фонарик и в круглом пятне света сразу увидел лежащую на одном из выступающих кирпичей черную и сливающуюся со стеной цепь, уходящую в дымоход. Кстати, кусок этой же цепи валялся под ногами. То есть, получается, она изначально длиннее была, до самого низа? Но не это главное — главное, найдено, за что дергать!

Испытывая прилив детской радости от решения задачи, я потянул за сальные на ощупь звенья. Наверху что-то бумкнуло, зашуршало и на меня свалился такой кусок сажи, что напарник по сравнению со мной сразу стал выглядеть Белоснежкой.

Точно так же, как и Одинцов, растопырившись, я выпал наружу, заклиненно повторяя:

— Ах ты ж с-с… ах ты ж с-с… вот же с-с-с…

Теперь уже старлей бегал вокруг меня, пытаясь оттряхнуть и успокоить. Через несколько секунд наконец расклинило, и получилось выразить все, что я думаю про замки, камины, тайные ходы и идиотские приказы командования. Когда выговорился, Федор заметил, что, наверное, это была задвижка. В смысле, дернув за цепь, я приоткрыл или наоборот закрыл какую-то трубную задвижку, вот на меня и свалилось все это дерьмо. Только легче от этого не стало. Протерев наконец глаза и увидев, во что превратилась форма, я впал в полное неистовство. Выдернув из разгрузки гранату, заорал:

— Бойся!

И швырнул ее в каминный зев. Глупость, конечно, только не сделай этого, просто лопнул бы от злости. А сейчас, отскочив подальше, мы пригнулись в ожидании взрыва. Шарахнуло неслабо. Из этой долбаной печки вылетел целый фонтан мусора, с редкими осколками кирпичей, а я, распрямившись, удовлетворенно сказал:

— Вот так-то. Теперь никто больше не облажается и туда не полезет. А то — чисто, грязно… Ладно, сейчас завязываем с поисками и пойдем мыться. Я в таком виде неработоспособен…

Одинцов согласно кивнул, и мы пошли вниз, где, уже выходя во двор, столкнулись со встревоженными мужиками, прибежавшими на звук разрыва. Увидев нас, они остановились и вытаращили глаза. Потом культурный Марат спросил:

— Где это вас так извозило?

А Пучков сначала мерзко хихикнул, а потом зашелся в хохоте… козел. Причем Женька после секундной паузы к нему присоединился. Не обращая внимания на наглых щеглов, мы прошли по дорожке и направились в сторону колодца, расположенного во дворе. Стираться, конечно, не собирались: то, что на нас налипло, можно взять только горячей водой и хорошей щеткой, но вот умыться надо было всенепременно. Гек сбегал к машине и принес мыло, поэтому минут через двадцать мы были похожи не на чертей, а просто на очень грязных людей.

Пока мылись, рассказывали о поисках тайного хода. Рассказывали серьезно, но народ, слушая наше повествование, каждое слово комментировал и угорал, как на концерте юмористов. В конце концов это веселье стало раздражать, и я уже собрался дать команду выдвигаться в подвалы, но тут ко мне подошел Искалиев. Смущаясь, как это у него было всегда, когда он обращался к начальству, Даурен предложил:

— Командир, разрешите колодец проверить? Ведь сам дворец уже до нас осматривали и ничего не нашли. А я перед войной книжку читал историческую, про французский замок Сюлле — там описывалось, что подземный ход в колодце начинался. Мол, средневековые строители сделали в колодце что-то вроде сифона, и пронырнув его, можно было оказаться в тайном подземелье…

Хм… Задумчиво почесав подбородок и достав фонарик, я заглянул в жерло колодца. Он был узкий — где-то с метр в диаметре и выложен изнутри крупными осклизлыми валунами. На глубине метра три валуны образовывали круговой наплыв, немного сужая размеры отверстия, и еще чуть ниже, в свете фонаря, блестела вода. Почему-то захотелось туда плюнуть, но помня старую поговорку, сдержался и только гукнул в сырую глубину:

— У-г-у…

После чего, пожав плечами, я уже было собрался дать отбой этой идее, как вдруг меня посетила очень интересная мысль. Поэтому вместо отбоя, ехидно ухмыльнувшись, сказал:

— Про французов, говоришь, читал… Что ж, посмотрим, отличаются ли лягушатники от фрицев…

Хитропопый Пучков, увидев мою физиономию, сразу почуял опасность и, сморщив лицо, принялся потирать раненую ногу, всем своим видом показывая, как у него «ноют старые раны». Глядя на эти потуги, я только хмыкнул и, переключив внимание на Змея, приказал:

— Бегом к машине и тащи сюда веревку. Кое-кто сейчас будет работать водолазом!

Женька только глазами захлопал, понимая, на что я намекаю, но возражать не осмелился и порысил в сторону «уазика».

Конечно, в эту затею с колодцем я не верил ни на грош, но мокрый Козырев был бы хорошим отмщением. Ибо не фиг так ржать над старшими! Я бы обоих приколистов в этот колодец запихнул, но с одной стороны, сразу оба туда не поместятся, а с другой — было опасение, что чуть зажившая нога Гека после купания может воспалиться.

Да и от сержанта Искалиева это было первое предложение, которое нельзя пропускать мимо ушей. Парень только осваиваться начал, а отказав ему сейчас, вообще всякую инициативу в будущем убью. Так что пусть Женька поплавает. Заодно и подумает, во что может вылиться злобное ржание над попавшими в переделку товарищами.

Когда веревка была принесена, Даурен собрался сам лезть, но я, отобрав конец и мстительно щерясь, собственноручно обвязал Змея, показав пальцем, мол — вперед! Жека так расстроился, что даже раздеваться не стал, а молча передал оружие Пучкову, после чего, огорченно сопя, влез на кромку и, спустив ноги внутрь, еще раз посмотрел на меня.

— Давай-давай, гусь лапчатый! Ныряй, и нечего так жалобно смотреть!

Козырев, поняв, что от купания не отвертеться, передернулся и скользнул в глубину. Скользнул, чтобы тремя метрами ниже застрять в сужении. Глядя сверху, как он, сопя, пытается протиснуться глубже, я сварливо сказал:

— У-у, мамонт! Отожрался на казенных харчах! — И скомандовал мужикам: — Тяни его обратно.

Выдернутому как репка Змею приказал снять разгрузку и идти на новый заход. В этот раз Женька, предусмотрительно раздевшись до трусов, проскочил без проблем, а еще через несколько секунд я услышал его удивленный голос:

— Командир, тут какая-то дырка…

Освещая макушку младшего лейтенанта, поинтересовался:

— Какая в жопу дырка? Змей, если ты так шутишь, то мы тебя в этом колодце так и оставим! В естественной для тебя среде. Приколист хренов!

Но подняв лицо и щурясь от света моего фонарика, Козырев продолжал настаивать:

— Вот тут, под бордюром — дырка. Ее просто сверху не видно. Большая, квадратная. — И посветив в невидимое мне отверстие, добавил: — Там ход дальше идет.

Посмотрев, куда он светит, я понял, что ход идет в сторону разрушенной «кирхи». Да куда бы он ни шел, это все равно означает, что мы попадем в замковые подземелья.

А там и посмотрим, что в них есть и кто там прячется. Если, конечно, хоть что-то есть… Пока же, сказав ребятам, чтобы они вытаскивали несостоявшегося водолаза, я обратился к Одинцову:

— В общем так: обе машины сюда, во двор. Ставите их под этот навес и ждете. Ночью с водителями и радистом организуете дежурство, а то вас, сонных, недобитки разные замочат, как два пальца. К утру мы постараемся вернуться. Контрольный срок — двенадцать ноль-ноль. Если к этому времени нас не будет — свяжешься с полковником Гусевым. Доложишь, что и как. Пусть он дальше сам решения принимает. Все понятно?

Федор кивнул, а я, улыбнувшись, его подбодрил:

— Может, ничего и не понадобится! Мы, возможно, уже через час из колодца орать начнем, так что прислушивайтесь.

— Все понятно, товарищ майор! Но нет ли смысла еще людей вызвать?

— Зачем? Вдруг там дальше просто тупик или завал, а мы всех взбудоражим. Стыда потом не оберешься…

— Разрешите выполнять?

— Давай! — И уже обращаясь к своим ребятам, я добавил: — Ну что, мужики, пора становиться диггерами.

Глава 4

— Искалиев…

— Я.

— В гробу я видел того, кто тебя в библиотеку пустил. А того, кто книгу про старые французские замки подсунул, еще и в белых тапочках. Читатель…

— А ну тихо там! Гек, отставить наезды на молодого!

Шепотом рявкнув на бубнящий арьергард, я подошел к ответвлению тоннеля и, выставив высоко над головой фонарь, присел, осторожно заглядывая за угол. М-да, опять пусто…

Мы часа три бродим по душным, влажным катакомбам, но ничьих следов до сих пор не увидели. Правда, судя по всему, настолько некомфортным это подземелье стало сравнительно недавно. Если бы с потолка постоянно так капало, то тут давно бы уже все завалилось. А сейчас своды еще крепкие, с чего можно сделать вывод, что эта влага — результат активных английских бомбежек. Видно, обработка фугасами не предусматривалась старогерманскими зодчими и нарушила все их тонкие расчеты, применяемые при строительстве тайных ходов. Большие и маленькие осколки кирпичей на полу служили подтверждением моим мыслям — сколы были еще свежими, не успевшими потемнеть.

Из-за этого мусора скорость передвижения у нас была черепашья — того и гляди ногу подвернешь. Но, конечно, не только из-за опасения споткнуться мы настолько осторожно шли, тщательно освещая фонарями стены и пол. В этом заповеднике древности нам уже встретился вполне современный минный привет от фрицев. Хотя вначале, когда группа только попала в колодезный ход, глядя на эти доисторические стены, сама мысль о минах казалась смешной…

Тогда, протиснувшись через маленькое квадратное отверстие, мы оказались в небольшом, метра три длиной коридорчике. А вот он уже выводил в полноценный подземный ход, шириной в метр и высотой под два. Ход шел налево и направо, плавно изгибаясь, поэтому, что в нем творится десятью метрами дальше, видно не было.

Посветив фонариком в обе стороны, я принял решение и, следуя здоровому мужскому инстинкту, повернул налево, под уклон. Но уже через двадцать минут выяснилось, что в подземельях на инстинкты полагаться не следует.

Сначала шлось весело, но потом началась обширная лужа, которая с каждым шагом становилась все глубже и глубже. В конце концов, зачерпнув сапогом воду, я остановился и, выругавшись, сказал:

— Блин, такими темпами еще метров через сто нам плыть придется! Поэтому — кру-у-гом. Шах — направляющий. Пошли назад.

Народ тихим довольным гулом подтвердил правильность принятого решения и, развернувшись в узеньком коридорчике, мы пошлепали обратно.

Идя последним, я все соображал, а верно ли поступил, что развернул ребят и не попытался пройти дальше? В конечном итоге сам себя убедил, что верно. Фрицы, конечно, просто обожают разные подземные нычки и закапываются под землю при каждом удобном случае, но жить совсем уж как крысы они не будут. Даже в самом экстремальном случае выберут место поудобней, во всяком случае до которого можно добраться, не сильно вымокнув при этом. Сушиться-то здесь проблематично, а во влажных шмотках под землей переохлаждение можно заработать на раз. Ну и все связанные с этим прелести.

Хотя лично я сразу Гусеву сказал, что людей мы здесь наверняка не найдем. Даже если они по каким-то причинам и не успели эвакуироваться, то зачем играть в Монте-Кристо и лезть в катакомбы, когда можно спокойно жить на конспиративной квартире? А может быть даже и в своем доме, так как мы просто не знаем, кого искать надо. Правда, с другой стороны…

М-да, с другой стороны, Одинцов уже рассказал, какие нравы сейчас тут царят. Как только до немцев дошло, что массовые расстрелы в честь взятия города отменяются, то у добропорядочных херров сразу проснулись старые привычки и они начали стучать. Причем куда там Ринго Стару! Тот только на барабанах, а кенигсбергские обыватели стучали на все что движется. Сосед на соседа, коллега на коллегу. Было и такое, что закладывали практически незнакомого человека, которого, к примеру, просто видели входящим в здание гебитскомиссариата.

Комендатура просто не успевала арестовывать залегших на дно эсэсовцев, гестаповцев, сотрудников СД и прочих чинов, в великом множестве оставшихся в городе. Дошло до того, что на «смотрителей домов», которым вменялось в обязанность доносить гитлеровским спецслужбам о «неимперских» настроениях жильцов, шуцманов и даже бывших солдат вермахта, успевших спрятаться дома, просто махнули рукой.

Так что в этой обстановке на конспиративной квартире не очень-то отсидишься — соседи моментально заложат. С другой стороны — ну посидят прячущиеся под землей месяц, посидят второй, и что дальше? Это ведь не одесские партизаны, чтобы в катакомбах годами сидеть. У тех хоть стимул был — они возвращения своих ждали, а у этих?

Впрочем, какая разница? У нас есть задача — найти документацию или людей, имеющих связь с «Кенигсберг-13», вот мы и ищем. Найдем бумаги — хорошо, найдем людей — еще лучше!

Блин! Уткнувшись в спину остановившегося Змея, я сбился с мысли и недовольно поинтересовался:

— Чего стоим, кого ждем?

Колодезный отнорок мы прошли уже давно, и ход в этом месте перестал вилять, превратившись в прямой коридор, просматриваемый метров на тридцать. Подняв фонарь, я осветил стоящего впереди колонны Шарафутдинова и спросил уже погромче:

— Шах, чего встали?

Одновременно с этим начал протискиваться к капитану, распихивая мужиков в стороны. Когда почти дошел до Марата, он, не глядя на меня, посветил за поворот тоннеля, сказав только одно слово:

— Мины.

Оба-на. Вот вам и старинные ходы. Так как тевтонские рыцари совершенно не шарили в минно-взрывном деле, то можно предположить, что эта закладка дело рук их непутевых потомков. И значит, этот ход не заброшен и фрицами не забыт, поэтому, возможно, выведет туда, куда нам надо. Я, правда, слабо представляю, куда именно нам надо, но в том, что это подземелье «действующее», сомнений уже не осталось.

Пока в голове крутились все эти мысли, я подошел вплотную и, глянув, куда падал луч фонаря, только присвистнул. Сразу за поворотом начиналась густая паутина растяжек. Несколько секунд проследив глазами за причудливо расходящимися в вертикальной плоскости проволочками, не смог удержаться от приглушенного мата. Нет, ну в самом деле, гадство — хуже не придумаешь. Ткнувшийся в спину Пучков выглянул у меня из-за плеча и, хмыкнув, уверенно констатировал:

— Это не снять. Это только тралить!

Знаток, блин! Как будто без него не видно! Но Шарафутдинов молчал, и у меня появилась надежда, что все может обойтись малой кровью. Осторожно пихнув гения саперного дела в бок, я спросил:

— Марат, что скажешь? Сможешь обезвредить?

Он, ничего не ответив, сначала сел, а потом вообще лег на землю, высвечивая что-то только ему понятное. Не желая мешать, я заткнулся, лихорадочно соображая — если тралить, то может рухнуть потолок, и на этом экспедиция закончится. Завал мы разобрать не сможем. А снимать подобные штуки смертельно опасно. С такими уже приходилось сталкиваться — там, в закладке, наверняка и электродетонатор, и нажимной, и натяжной…

Да все что угодно может быть. Причем вовсе даже не обязательно, что это стандартная мина. Может быть, просто мешок с гвоздями, в который запихнули заряд. И растяжки эти идут к разным детонаторам. Тут хрен угадаешь — какую срезать, а какую не просто трогать нельзя, но и смотреть не рекомендуется. И самое гадство, что большая часть из этих проволочек — ложные. Их можно спокойно снять и обойти остальные. Но как узнать, какие куда расходятся? М-да… Про подобное говорят — близок локоть, да не укусишь.

Шах наконец встал и я робко поинтересовался:

— Что, глухо совсем?

Марат, пожевав губами, ответил:

— Еще не знаю, но я, кажется, его логику понял. Здесь затейник типа нашего Макса поработал, и судя по всему… — Тут Шарафутдинов прервался и попробовал пойти обратно, но, наткнувшись на сгрудившихся пацанов, неожиданно вспылил и злым шепотом выдал: — А ну, на хрен все отсюда! Метров на сто по коридору отойти и там сидеть безвылазно!

Я тут же добавил:

— Исполнять приказ! Пучков, отойти до третьего поворота и там ждать! Быстро!

Пока народ откатывался назад, Шах молчал, и только когда все скрылись в темноте, ухмыльнулся:

— Вообще-то, Илья, к тебе это тоже относится.

Поправив автомат, я миролюбиво ответил на наглость напарника:

— Пойду, если ты за проход возьмешься. А сейчас мне просто интересно, что ты в коридоре искать собрался?

— Заряд. Тут недалеко, судя по всему, должен быть заряд, замаскированный в стене. Там, в растяжках, наверняка что-то маломощное, а если это тралить, то удобнее всего отсюда. — Шах остановился и, высвечивая стенку, кивнул: — Угу, а вот и он.

А потом, показывая на замазанный какой-то грязью участок стены, кирпичи из которого только что не выпадали сами, пояснил:

— По задумке фрицев, тот кто будет это снимать, из-за поворота, рассчитывая, что находится в укрытии, кидает «кошку» и тянет. А основной заряд — вот он, прямо над головой. И судя по всему… — Марат осторожно вынул один кирпич и заглянул в отверстие. — Да, судя по всему, тут килограммов восемь. Поэтому ход гарантированно завалит. И всех, кто в нем находится. Так что, командир, я сейчас всем этим займусь, а ты, от греха, иди к ребятам.

— Хочешь большой заряд снять?

— Я не псих. У него наверняка стоит элемент неизвлекаемости «на разгрузку». Так что максимум — детонатор сниму.

— Может, хоть фонарик тебе подержать, подсветить?

— Не надо. Я как закончу, вас позову.

— А ту, что за углом, все-таки тралить придется?

Если сейчас Марат скажет «да», то с мыслями поймать кого-нибудь из подземных жителей придется распрощаться. Услышав взрыв, они моментально смоются. Шансов на то, что мы здесь найдем людей, конечно, очень мало, но ведь они есть, и очень не хотелось бы эти шансы профукать. С другой стороны, приказывать Шарафутдинову снять практически неизвлекаемую мину я тоже не могу. Но мудрый Шах, у которого в голове наверняка были похожие мысли, успокоил:

— Я постараюсь сделать проход. Посижу, подумаю и сделаю. У меня и «прищепки» есть, так что все должно получиться.

После этих слов сапер, не обращая больше ни на что внимания, начал выкладывать перед собой зеркальце, целлулоидную линейку, складной немецкий нож, «крокодилы» с куском провода и прочие узкоспециализированные причиндалы. Глядя на приготовления, я еще раз предложил помощь, но опять получив отказ, потопал к мужикам.

Первые минут десять все сидели как на иголках, прислушиваясь и стараясь уловить хоть какой-то звук из коридора. Но там было тихо и, переведя дух, мы стали тихонько общаться между собой. Потом у меня начала мерзнуть мокрая нога, и я очередной раз уверился в правильности решения не ходить по затопленному коридору.

Пока ждали, я несколько раз порывался пойти посмотреть, как дела у Шарафутдинова, но постоянно сам себя останавливал.

А еще через час в темноте появился луч фонарика, и мы ломанулись навстречу идущему Марату. Я быстрым лосем доскакал до него первым и на выдохе выпалил:

— Ну как?

Напарник, глядя на мою физиономию, победно ухмыльнулся:

— Проход есть!

— Ну молоток, братан!

От избытка чувств я крепко прижал Марата к себе и только тут понял, что он весь взмокший. М-да… сложный ребус в этот раз парню достался. На пустом месте наш подрывник мокрым как мышь не станет. Только с этим надо что-то делать, а то еще через пятнадцать минут его начнет от холода трясти. Поэтому я молча начал сдирать с себя разгрузку и гимнастерку, чтобы отдать нательную рубаху Шаху. Тот, понимая правильность решения, даже брыкаться не стал и, переодевшись, пошел показывать нам сделанный проход.

Подойдя к обезвреженной ловушке, Шараф показал выстриженную в проволочной паутине дыру и пояснил:

— Вот тут, ползком вдоль стеночки, мы и пройдем. Не дыша, на цыпочках. И не дай бог вам что-нибудь зацепить. Все понятно?

Гек, присев перед лазом, сумрачно посмотрел на сапера и пробурчал:

— У меня на брюхе цыпочек нет. Что, пошире нельзя было сделать?

— Нельзя… Остальные растяжки я так и не разъяснил…

Дав легкий подзатыльник Пучкову, я прервал его причитания и, оценив размеры хода, скомандовал:

— Первым идет Шах. За ним я. Потом Змей и Даурен. Гек — замыкающий.

Пацаны только кивнули, а я, глядя, как Марат примеривается ползти, добавил:

— Шараф, ты как на ту сторону перейдешь, сразу глянь, нет ли там еще сюрпризов.

— Хорошо, командир. Конечно, вряд ли ход по всей длине заминирован, но я лучше сейчас постоянно впереди идти буду.

На том и порешили, после чего, просочившись без происшествий через сделанное отверстие, еще минут двадцать шли за Маратом, как гусята за гусыней, пока не дошли до этой развилки.

Тут уже я вылез вперед и, отодвинув сопящего Шарафутдинова в сторону, принялся оглядываться. Пользуясь заминкой, примолкший Леха, который ушиб колено и теперь хромал на обе ноги, опять начал бурчать, в этот раз на Искалиева:

— Все люди как люди — Беляева читают и Толстого. А этого «мудреца» к французской классике потянуло… Нарвемся сейчас на мину хитрую — даже хоронить не надо будет, и так уже под землей!

Я, наконец выбрав направление, повернулся к мужикам, сказав:

— Идем в правый коридор. Налево мы уже один раз ходили, так что пора менять концепцию. И еще — Гек, будешь гундеть, отправлю обратно! На хер мне тут инвалиды плачущие нужны. А Даурен молодец — вовремя про французов вспомнил! Без его идеи все до сих пор бы по замку вхолостую лазили… О! Кстати, Искалиев… мы тут подумали, и я решил — как поклоннику галльской беллетристики быть тебе отныне Жаном!

— Принято, командир!

— Ну и добре. Тогда потопали дальше…

* * *

Пройдя метров пятьдесят и встретив по пути еще одно ответвление, которое оказалось заваленным, мы, следуя изгибу хода, неожиданно вышли в большой зал. Помещение метров пятнадцать на пятнадцать, со множеством колонн и каких-то ниш по стенам. Но это я потом заметил. Вначале же, буквально на входе, в лицо пахнуло свежим воздухом. В тех коридорах, где мы шли до этого, атмосфера была спертая и душная, а здесь ощущался сквознячок.

Почувствовав на лице прохладу, я вскинул предупреждающим жестом руку и, остановившись, выключил фонарь. Шедшие за мной моментально затихли, и где-то с минуту мы прислушивались и приглядывались. Правда, глядеть было некуда — тьма египетская. Да и слушать нечего. Поэтому, включив фонарик, свет от которого резанул глаза не хуже прожектора, осторожно двинул вперед, где и разглядел все это подземное сооружение. После узкого хода оно впечатляло…

До сводчатого потолка было метра три. Массивные колонны, которые поддерживали купол, располагались ближе к стенам, а посредине зала стоял большой каменный стол. Еще присутствовали металлические держатели, в которых кое-где торчали погасшие факелы. В ближнем от коридора углу виднелось круглое, выложенное кирпичом отверстие. Судя по ведру, стоящему рядом, — еще один колодец. Вообще, обстановка сильно напоминала картинку из компьютерной игрушки. Не хватало только скелета, прикованного ржавыми цепями, и подвывающего привидения.

Хотя кандалы присутствуют — вон на этом каменном столе лежат и цепи и оковы. Жертвоприношениями тут, что ли, развлекались? А может, обычная пыточная? С другой стороны, для пыточной размеры уж очень большие. И вони, характерной для таких мест, нет… Епрст! Да какая разница, что тут было раньше. У нас сейчас задача совершенно другая, и отвлекаться на гадания — только время терять! Стряхнув с себя довольно мрачные ощущения, навеянные окружающей обстановкой, я еще раз провел желтым пятном света по стенам, приказав:

— Осмотреться. И осторожней там!

Ребята шустро рассосались по помещению, и уже через несколько секунд Змей с другого конца зала громким шепотом доложил:

— Командир, тут дверь.

— Не трогай ее!

— Да я и не трогаю…

Пройдя вперед, увидел Козырева, стоящего перед небольшой деревянной дверью с массивным кольцом вместо ручки. А над этой дверью, что характерно, висела забранная в решетку электролампочка. Так… похоже, начинается цивилизация. Оглядев потемневшие доски, я спросил у подошедшего Марата:

— Как считаешь — ловушки есть?

Шарафутдинов только что не обнюхал возможный выход, а потом, пожав плечами, ответил:

— C этой стороны — чисто. А с той… я не волшебник, поэтому ничего сказать не могу.

— И что делать будем?

Шах вздохнул и предложил:

— А что еще делать? Открывать надо… вы пока давайте, за колонны уходите.

Глянув на заострившееся лицо нашего подрывника, я возразил:

— Ты уже сегодня по краю прошел. Теперь моя очередь, тем более никаких особых навыков сейчас прилагать не надо, — и видя, что он пытается что-то возразить, жестко добавил: — Это приказ! Двигай вместе с остальными в укрытие.

Марат, коротко ругнувшись, побрел к столу, а я, дождавшись, когда все отойдут в дальний конец зала, осторожно надавил на дверь, рассчитывая в приоткрывшуюся щелку рассмотреть, нет ли с той стороны какой-либо подляны. Дверь не поддалась. Надавил сильнее, а потом, поняв, что преграда даже не шелохнулась, стал ее толкать изо всех сил. Фиг вам! Мысль, что там может быть подвешен нехилый заряд взрывчатки, и соответственно связанный с этим страх куда-то пропали. Осталось только недоумение — почему она не открывается?

Попыхтев с полминуты, не добился ничего, только ладонь занозил. Ладно, не хочет по-хорошему, значит, будем действовать, как обычно! Сойдя со ступенек, я снял автомат и, прислонив его к колонне, попробовал атаковать дверь с разбега. Неудачно… дело закончилось тем, что, поскользнувшись на второй ступеньке, совершил короткий полет и врезался в доски головой.

Видимо, от удара мозги наконец заработали и стало понятно, что дверь не рассохлась и не заклинила, как мне казалось раньше. Она элементарно заперта. Тем временем мужики, прислушивавшиеся к моей безуспешной борьбе, после последнего «бум», раздавшегося, когда я башкой забодал препятствие, повылезали из укрытий. Подошедший Гек ехидно поинтересовался:

— Что, Данило-мастер, не выходит каменный цветок? А на себя тянуть не пробовал?

— Умный, да? Ты на петли посмотри — видишь? И я их не вижу. Значит, открывается в ту сторону.

Упертый Пучков моим объяснением не удовлетворился, а несколько раз дернул за кольцо. Дверь, как и следовало ожидать, даже не дрогнула. Марат, глядящий на эти попытки, заметил:

— Наверное, на засов заперта. И где он крепится — непонятно. Да и просто так ее не выломать — вон как железными полосами оббита!

Я уже отошел от удара и, почесывая гудящую макушку, внес предложение:

— Рвать надо. Как бы ни хотелось все сделать по-тихому, но другого выхода не вижу.

На эти слова Змей резонно возразил:

— Тогда, если там фрицы есть, они сразу поймут, что к ним гости пожаловали.

— Да и хрен с ними! Вариантов ведь больше нет. Блин, и гранатой эту дверцу не возьмешь… Может, у кого противотанковая есть?

Мужики переглянулись и замотали головами, а Шах ответил:

— Не надо ударяться в ересь глобализма. Ты бы еще авиабомбу предложил использовать. Зачем? Я ее сейчас вскрою аккуратненько, с малым шумом.

Вот, конь педальный, моим же выражением насчет глобализма меня и приколол. Я уже хотел было достойно ответить, но в этот момент капитан достал из кармана разгрузки шматок трофейной итальянской «мастики» и, отщипывая от нее кусочек, задумчиво посмотрел на дверь. Увидев этот взгляд, я чуть не кубарем скатился со ступенек и, прошипев «Все за мной!», быстро рванул в сторону каменного стола.

На фиг, на фиг! Когда у Марата глаза начинают светиться таким особенным блеском, то надо тикать как можно дальше и пережидать устроенный им «бабах» в хорошем укрытии. Ребята тоже были ученые, поэтому мой приказ выполнили без промедления, моментально разбежавшись по всему залу.

Через пару минут я, глядя, как Шарафутдинов, мурлыкая себе под нос, обжимает в детонаторе подозрительно короткий хвостик огнепроводного шнура, передернулся и, усевшись на пол за массивной ножкой стола, широко открыл рот, приготовившись к крику «Бойся». И он раздался, но вслед за этим произошло сразу несколько событий. После маратовского предупреждения послышался странный глухой удар, потом металлическое блямканье, вскрик и маты.

Выставив голову из укрытия, в свете лежащего на полу фонарика я с удивлением увидел открытую дверь, валяющуюся на ступеньках канистру и улепетывающего на четвереньках Шаха. Не понял… Что это там произошло? Почему дверь уже открыта, а наш подрывник показывает рекорды по бегу на четырех конечностях? И откуда канистра взялась? Но спросить ничего не успел, потому что в эту же секунду долбанул взрыв, который меня ослепил и оглушил.

Плюхнувшись от неожиданности на задницу, я только и смог, что раздраженно ругнуться. Но сильно развить тему косоруких пиротехников мне не дали, так как Марат с криком «Держи его» исчез в открывшемся проходе. Перед глазами еще плавали зайчики, поэтому я чуть не на ощупь двинул за ним. Перешагнув через канистру, только подумал: «Кого интересно мы ловим?», как в десяти шагах дальше по коридору, промигавшись, увидел лежащее тело в цивильном прикиде. Возле него уже находились Жан с Маратом. Искалиев стоял, направив фонарик и ствол в глубь хода, а Шах сидел на корточках возле гражданского. Подбежав ближе, я спросил:

— Живой? Дышит?

— На ладан он дышит. Вон, болт дверной из затылка торчит. Похоже — хана фрицу…

Шарафутдинов вытер окровавленную ладонь о пиджак полудохлого немца и поднялся. Тем временем проскочившие вперед Гек и Змей тормознулись возле поворота и, заглянув за него, одновременно отпрянули. Тут же с той стороны раздалась автоматная очередь, а ребята, выдернув из разгрузки по гранате, на «три-четыре» запулили подарочки в невидимого мне стрелка.

Блин! Как-то все слишком быстро завертелось. То ползали улитками в темноте и тишине, а теперь совсем не понятно, что творится. Крики, стрельба, самооткрывающаяся дверь…

Двойной взрыв, смягченный поворотом тоннеля, стеганул по ушам, и я наконец вышел из транса:

— Хер бы на этого жмура! Давай вперед! Постараемся стрелков живьем взять, если получится!

И мы побежали за ушедшими вперед бойцами.

В нескольких метрах за поворотом оказалась еще одна дверь, на этот раз распахнутая настежь. А практически прямо на проходе лежал покрошенный осколками эсэсовец, с погонами оберштурмфюрера, уткнувшийся лицом в STG-44. М-да… при жизни покойник отличался либо запредельной храбростью, либо такой же глупостью. Город русскими занят две недели назад, а он свою черноворотниковую форму до сих пор не сменил. Выходит — в плен этот хмырь точно не собирался…

Ну и флаг ему в руки, только если так и дальше пойдет, то вместо говорливого «языка» мы будем иметь исключительно молчаливых жмуриков. Тем более что немцев тут мало осталось.

Данный вывод напрашивался после того, как я осветил помещение. Это была небольшая комната, в которой помимо стола, каких-то ящиков и нескольких табуретов стояло пять коек. На столе, среди кружек и мисок, лежали остатки сухпайка, который обычно выдают немецким парашютистам. Там же торчали два больших аккумуляторных фонаря. Рядом, на маленьком столике, примостился примус. Еще четыре фонаря висели на стенах, но все они были погашены. В дальнем углу рядком выстроились узкие десятилитровые канистры, несколько больших автомобильных аккумуляторов и рация, антенна которой уходила куда-то в отверстие вентиляции. В общем, комната была вполне обжитой. А если так, то, судя по койкам, в ней жило пять человек, двоих из которых мы уже ухлопали.

М-да, тщательнее надо работать… Пока я оглядывался, топот впереди стих и раздался крик Гека:

— Командир, тут опять дверь запертая! А фрицы именно сюда нырнули.

Епрст! Да сколько тут этих дверей?! Но медлить нельзя — с каждой секундой подземные жители уходят все дальше. Поэтому, подбежав к препятствию, поторопил нашего подрывника:

— Марат, рви ее быстрее. — И пока он возился с взрывчаткой, спросил: — Что за байда там случилась? Почему ты на четвереньках бегал?

— А… — Шарафутдинов мотнул головой и, пристраивая комок «мастики» к косяку, ответил: — Только шнур поджег, как засов с той стороны стукнул и дверь открылась. А я на корточках сидел и даже среагировать не успел, когда этот гад по мне, как по мячу, пробил. Потом еще канистрой сверху добавил и тикать. Он в одну, а я в другую сторону, так как шарахнуть вот-вот должно было…

К концу своей речи он закончил делать закладку и, чиркнув спичкой, сказал:

— Все в коридор!

Мы ломанулись подальше, а когда Марат добежал до нас, раздался взрыв. Из прохода выметнулось пыльное облако, и я, отплевываясь, подбодрил ребят криком:

— Вперед, вперед! Не тормозить! И гранатами старайтесь не очень, а то всех положим!

Про гранаты я вовремя напомнил, увидев, как Жан выдернул из кармана разгрузки бочонок РГ-42. После моего предупреждения он сунул ее обратно и нырнул в еще не осевшую пыль. Я, идя следом, думал, что у немцев есть фора минуты в четыре. На их стороне еще и хорошее знание здешних ходов. Но если не будет никаких развилок, то мы их загоним. Никуда эти дети подземелья не денутся.

Про развилку я сглазил… Пробежав по коридору еще метров пятьдесят, моя команда уперлись в это самое разветвление. Зараза! И ведь никаких следов на полу нет, поэтому, куда свернули беглецы, мы узнать не сможем. Значит, как бы этого не хотелось, надо разделяться. Еще несколько секунд лихорадочно крутил фонарем, вглядываясь в оба коридора, и потом принял решение:

— Я с Маратом иду прямо. Остальные — в левый ход. Если там опять завал или тупик, возвращаетесь и двигаете за нами. Мы поступим так же. И главное — на рожон не лезьте… Все, разбегаемся!

Хлопнув каждого ныряющего в черноту хода парня по плечу, я повернулся к Шаху и, подмигнув, выдал:

— Ну что, тряхнем стариной? Утрем нос щеглам?

— Отож! Главное, чтобы немцы именно в этот коридор нырнули…

— Будем надеяться. Погнали!

И мы рванули вперед.

Глава 5

Уже через сто метров после очередного поворота стало понятно, что средневековая романтика закончилась. До этого то, что на дворе двадцатый век, показывал только кабельрост с проводами, идущий под кирпичным сводчатым потолком. Зато сейчас мы выскочили во вполне современный бетонный ход. Кабели шли в нише правой стены, а слева проходили какие-то трубы. Через каждый десяток метров под потолком висела лампочка. Правда, иллюминация не работала, но нам это неудобств не доставляло — фонари после очередной смены батарей светили достаточно ярко, а бежать по ровному и не усыпанному осколками кирпичей полу было одно удовольствие. Тревожило только одно — двери. В подобных местах обычно ставят металлические двери с клиновыми запорами. Если упремся в такую, считай все — приехали. Но пока их нет, надо наращивать скорость. Только хотел прибавить, как вдруг бегущий сзади Шах окликнул:

— Командир, смотри!

Резко затормозив, я остановился и оглянулся. Шарафутдинов что-то стер пальцем с пола и, теперь разглядывая его, обрадованно сказал:

— Кровь! Свежая! Видно, кто-то из фрицев ранен!

— Это здорово, значит, они медленнее нас идут. Так что — ходу, ходу! А после еще одного изгиба тоннеля мы увидели спины преследуемых. Рысящий впереди тащил на закорках какого-то мужика, одетого в пальто, и даже не сбился с шага, когда его осветили наши фонарики. Зато третий, который шел последним, увидев отсвет, тут же развернулся и, выхватив пистолет, открыл огонь. Но долгий бег и волнение не располагали к меткости. Пули с противным воем рикошетили от стен, и только одна прошла прямо возле уха, заставив рефлекторно вжать голову в плечи.

Нет, так не пойдет. Если мы еще ближе подойдем, то в этой кишке он нас просто расстреляет — здесь ведь укрыться негде. И ждать нельзя: я даже отсюда вижу ту самую металлическую дверь, которую так опасался встретить. А несущий раненого до нее не дошел буквально пару десятков метров. Поэтому, призрев рикошеты, которые могут положить немцев, упав на колено, дал длинную очередь над головами беглецов, рассчитывая их хоть немного напугать. Пули еще взвизгивали впереди, когда я, почти тут же перенеся прицел, влепил трехпатронную по ногам стрелка. Судя по тому, как его скрючило — попал. Пытаясь выиграть время, пока раненый не отошел от шока, я рванул будто на стометровке. Почти успел…

Когда был от него в нескольких шагах, то увидел, что недобиток, закусив губу, поднимает пистолет. Мой фонарь, болтавшийся на шнурке, ни хрена не освещал, зато оставшийся сзади Марат своим ручным прожектором давал очень хорошую подсветку. И в этом свете отверстие ствола, глянувшего мне в глаза, показалось катастрофически огромным. Тут уже стало не до живых языков — самого бы не ухлопали! Заработавший на полную катушку инстинкт самосохранения заставил нырнуть рыбкой и, одновременно вскинув автомат, доработать остатки рожка в бледное лицо немца. Куда метил, конечно, не попал, но из десятка выпущенных пуль несколько нашли свою цель, и все-таки успевший сделать выстрел немец плавно завалился на спину. Я же брякнулся на бетон, как лягушка, — ободрав себе руки, коленки, подбородок и отбив пузо. Сгруппироваться не успел, поэтому и шваркнулся так, что аж зубы клацнули. Но шипеть от боли и восстанавливать дыхание не было времени. Последние два фрица уже открывали дверь и через несколько секунд, захлопнув ее, оставят нас с носом.

Я только начал подниматься, как перепрыгнувший через меня Шарафутдинов, сделав еще пару гигантских скачков, успел упереться в закрывающиеся препятствие. Глядя, как он пыхтит, скользя сапогами по бетону, мне пришлось шевелиться активней и быстренько присоединяться к нему. Против сдвоенного советского напора тевтонская немочь не протянула даже нескольких секунд, и дверь распахнулась. Я, еще не отошедший от предыдущего падения, просто выпал в открывшийся проем, а Марат, ловко кувыркнувшись внутрь, дал очередь вверх и завопил:

— Хенде хох, хенде хох, аршлох!

Еще не поднявшись с пола, я поймал свой фонарик и осветил двух немцев, стоящих возле входа. То есть один — здоровый белесый детина, тяжело пыхтя, стоял задрав руки в гору, а второй, оказавшийся худощавым мужиком лет сорока— сорока пяти, сидел на одном из ящиков, которыми было в изобилии заставлено помещение. Ну, теперь можно выдохнуть, теперь они наши…

Покряхтывая, поднялся на ноги и, подойдя к молодому, поставил того в четвертую позицию. Ну, ее все знают — ноги пошире и подальше от стены, а руками упор на эту самую стену. Вообще, после подобной установки обыскиваемому полагается расслабляющий удар по почкам или между ног, чтобы не дергался, но я решил этим пренебречь. Просто у самого все тело после плюха на бетонный пол болело так, что совершать резкие движения лишний раз не хотелось. Поэтому ограничился легким пинком по косточке на ступне, раздвигая ноги «языка» пошире, и принялся охлопывать свежепойманную тушу со всех сторон.

Найдя, бросил на пол полную обойму для пистолета, только самого пистолета так и не нащупал. Зато снял с пленного холодное оружие, явно указывающее на его корпоративную принадлежность.

Нет, никакой «школой старой Магды» здесь и не пахло, все было гораздо проще. Этот ножичек имел на лезвии многозначительную надпись: «Моя честь зовется верность» и был обыкновенным эсэсовским кинжалом. Правда, судя по цепочке и ножнам, не совсем обыкновенным. Такие вещи давались только «старой гвардии», тем, кто вступил в СС до 1933 года. Так что «язык» попался заслуженный. А исходя из этого, для дальнейшего обыска удар по его почкам просто необходим — такие зубры легко не сдаются. Это вначале от усталости и неожиданности он лапки поднял и стоял тихим козликом. Зато теперь отдышался и все осознал, значит, вполне может выкинуть какую-нибудь пакость.

Бросив кинжал в сторону, я приготовился выполнить задуманное, но опоздал на какое-то мгновение. Блин, ведь знал же, что пренебрежение правилами всегда выходит боком, только не рассчитывал, что этот «бок» проявится настолько быстро. И главное, насколько точно был выбран момент атаки…

Эсэсовский нож только брякнул по полу, как вдруг у меня отцепился от крепления фонарь и, резанув лучом по глазам, упал под ноги. И тут же фриц из крайне неудобного положения нанес удар ногой, развернувший меня так, что сектор обстрела Марату я перекрыл напрочь. Как это у него вышло, ума не приложу, но тот удар получился на славу! Такое впечатление — как будто лошадь лягнула! Причем в самое уязвимое место. Больно было настолько, что ни вздохнуть ни выдохнуть. Даже крикнуть не получилось — смог лишь, выпучив глаза, схватиться за поврежденное хозяйство. А фриц, сорвавший с шеи согнувшегося лопуха-Лисова автомат, упал на задницу и, еще одним ударом ноги отправив меня в сторону напарника, яростно оскалившись, нажал на курок.

Когда я, в свете валяющегося фонарика, второй раз за последние пять минут увидел черный провал направленного в лицо ствола, в голове мелькнула только одна мысль: «Теперь точно — пипец…»

Но секунда прошла, я уже шлепнулся под ноги Шаху, только фриц так и не выстрелил. При этом морда у него из торжествующей стала вытянутой и недоуменной. В этот момент коротко прогрохотал автомат Шарафутдинова, и здоровяк, выронив оружие, как сидел, так и откинулся назад, глухо ударившись затылком о бетонный пол. Живые так не падают, поэтому можно считать, что с моим обидчиком покончено.

Но Марат этим не удовлетворился и, судя по звукам, принялся молотить второго «языка». Видимо, во избежание… Значит, теперь можно заняться собой. Обезболивающий адреналиновый выброс, который на несколько секунд отвлек меня от повреждений, нанесенных интимному месту, слегка поутих, и не в силах больше сдерживаться я промычал:

— У-у-у…

Как же мне, оказывается, больно! Аж глаза выскакивают и кажется, будто стали, как у рака — на стебельках. Неостанавливаемые слезы обильно потекли по щекам, полностью опровергая постулат насчет того, что мужчины не плачут. Плачут! Еще как плачут! В три ручья! Просто все зависит от повода…

— У-у-у…

Это неинформативное подвывание отвлекло Шарафа от обработки пленного, и он метнулся ко мне:

— Илья, фриц тебя что, зацепил? Ножом? Ты не молчи! Куда?!

— У-у-у!

Однотонный вой вверг напарника в смятение, и он начал лихорадочно лапать меня в поисках крови, должной бежать из страшной раны, которой наградили его друга. Лапанье сильно мешало сосредоточиться на отбитом месте, поэтому, собравшись с силами, я озвучил свои претензии более членораздельно:

— У-у-у… у-у-у, сука! Прямо по яйцам! Когда очухаюсь, я его второй раз убью! У-у-у!

Шах, поняв, что необратимых повреждений командир не получил, прекратил попытки его разогнуть и, лишь легонько похлопывая по плечу, успокаивал:

— Ничего, ничего… на пяточках попрыгаешь и все пройдет! А тому немцу уже все равно — дохлый он.

Потом, оставив меня в покое, подошел к трупу и, подняв валяющийся автомат, начал его разглядывать. Отстегнул магазин, хмыкнул и, вернувшись, опять присел рядом.

Первая, самая сильная боль к тому времени несколько притупилась, и я, застыв скрюченной мумией, смог наконец перевести дух. Увидев, что глаза у командира из выпученных и бешеных стали более или менее нормальными, Марат сунул магазин мне под нос и спросил:

— Ты что, не перезарядился?

От этого простого вопроса я почти пришел в себя. Так вот почему фриц не стрелял! А ведь действительно — остаток патронов был выпущен в стрелка перед дверью. Потом я брякнулся всеми костями на пол так, что чуть дух не вышибло. И сразу, вскочив, побежал помогать Шаху открывать дверь.

Немец, захвативший мое оружие, просто не мог предположить, что оно будет без боеприпасов, потому что следить за ними у воевавших бойцов вбито на уровне инстинктов. То есть, по логике, магазин я должен был сменить совершенно автоматически. Но не сменил… И это нас спасло: ведь у того кабана целых две секунды было, пока я своей спиной Шаху цель перекрывал. Сквозь меня напарник выстрелить не смог бы, зато эсэсовец вполне мог прошить нас обоих одной очередью.

И вот интересно, к чему это отнести — к везению или к интуиции? Ну откуда мне было знать, что попадется противник с подготовкой не хуже, а даже лучше моей? А если интуиция мне это подсказывала, почему не подсказала, невзирая на боль в отбитом теле, перед обыском сразу садануть его покрепче и связать? Или все-таки за счет чистого везения в этот раз выжил? А Марат, видя, что на его первый вопрос я отрицательно покачал головой, задал второй:

— Как ты вообще умудрился так подставиться?

Как, как… каком кверху! Только теперь анализируя собственный промах, я понял, что имело место быть стечение сразу нескольких обстоятельств, о которых честно и рассказал:

— Еще там, в коридоре, сгруппироваться не успел и брякнулся так, что все нутро отбил. Поэтому и шевелился, как червяк полураздавленный. А когда к этому пленному второй раз подходил, то фонарик отцепился. Поэтому начало движения фрица даже увидеть не смог — в глазах «зайчики» плавали. Вот он меня и достал…

— М-да… — Шах покрутил головой. — Это мы еще удачно отделались.

Я кивнул и вдруг понял, что отбитое тело не болит! Хозяйство болит, а все остальное прошло моментально. Видимо, правильно люди говорят, мол, «клин клином вышибают» и что при мигрени достаточно садануть себя молотком по пальцу, как голова пройдет сразу. Палец будет болеть, это да, зато головная боль прекратится. Только испытывать на себе это средство я точно не буду. Да и незачем — данный постулат только что подтвердился без всякого молотка…

А еще минут через пять я смог наконец осторожно разогнуться и даже с помощью напарника встать на ноги. Приняв почти вертикальное положение, огляделся. Пожилой фриц лежал лицом вниз на одном из ящиков. Лежал тихо, спокойно, не делая попыток перевернуться, и только иногда шевелил пальцами на связанных за спиной руках.

Молодец Шарафутдинов! Он его не только хорошо отоварить успел, но еще и связать. Только, видимо, в ажитации сильно перетянул петлю, и теперь второй «язык» пытается хоть как-то восстановить кровоток.

Кивнув в его сторону Шаху, я осторожно, как роженица, начал передвигаться по помещению, разминаясь и прислушиваясь к себе. Снимать штаны, чтобы разглядеть повреждения воочию, было попросту страшно. Хотя, с другой стороны, судя по саднящей боли на внутренней стороне бедра, тот резвый фриц немного промахнулся. Основная сила удара пришлась на ногу, а всему остальному досталось гораздо меньше, чем немец рассчитывал. В противном случае из меня моментально сознание бы вышибло. Но так как даже хожу самостоятельно, то все не настолько страшно…

Пока Марат снова вязал «языка», я после очередного круга решил немного передохнуть и остановился, опершись на стеллаж из ящиков. Отдыхая, вслушивался в себя, точнее в состояние той части организма, что находилась ниже пупка. Но чуть позже обратил внимание и на окружающую действительность: прямо перед носом оказался запор одной из этих упаковок. А на нем болталась пломба. Осветив ее, некоторое время просто стоял ни о чем не думая, а потом разобрало любопытство — что это тут фрицы спрятали, да еще и опломбировали? Эти зеленые ящики с орлами были похожи на гаубичные укупорки, но при чем тут пломбы?

Эта мысль увлекла настолько, что, прекратив заниматься самосозерцанием, я сорвал свинцовый кругляш и, щелкнув «лягушками» замков, откинул крышку верхнего ящика. Сверху лежало что-то типа вощеной бумаги, под которой обнаружились стандартные чертежные тубусы, упакованные плотно, словно патроны в цинке. Достав один из них, я немного покряхтел, пережидая очередной приступ боли, и вытряхнул в руку рулон ватмана. Подсвечивая себе фонариком, пытался разобраться, что это за чертежи.

Вообще, на первый взгляд эти схемы напоминали детали двигателя. Кинув тубус обратно, я вытянул второй и убедился, что он плотно забит подобными бумагами.

Угу, понятно… Похоже, фрицы здесь заныкали документацию по какому-то крупному агрегату… а может, и не по одному агрегату — уж слишком много тары вокруг. Еще раз глянув на чертеж, я только зубом цыкнул — нет, это не для моих мозгов. Чересчур сложные. Простые чертежи я бы прочел без труда — в институте нам это хорошо вдолбили. Но тут что-то уж очень сильно навороченное.

В штампе было указано, что это Walter HWK и еще какие-то цифры. Я задумчиво почесал нос — что же получается: на «Карл Вальтер Ваффенфабрик» решили подкалымить и, помимо оружия, занялись производством движков? Хм… вроде подобные метания у немцев не приветствуются. Хотя кто их сейчас поймет…

Ладно, что тут гадать, кому надо — те разберутся, тем более что ход, который мы обнаружили, не на один километр тянется. Тут, судя по всему, разного барахла еще немерено складировано. Но этим пусть занимаются специально обученные люди, а то вскроешь такой вот ящичек, а потом кишки по потолку собирать придется… Епрст! До меня только сейчас дошло, какую несусветную глупость я только что совершил! Ведь знал же, что в подобных местах фрицы не просто любят, а прямо-таки обожают оставлять различные «сюрпризы» для непосвященных. Мину или термитный заряд в ящик сунуть да насторожить — много ума не надо. А вот у меня, похоже, мозги стали атрофироваться, если о такой простой штуке забыл. В раздражении плюнув на открытую крышку, я зябко передернулся и прикинул, что пора отсюда выбираться, а то с самого начала мне как-то не везет. Тем более, имея на руках раненого фрица и ушибленного командира, все равно много не побегаешь. Да и батарейки к фонарям кончаются…

Голос из угла помещения отвлек меня от ближайших планов на будущее, и я потопал к Шаху, который занялся предварительным допросом пленного. Тот уже сидел и, глядя преданными глазами на Марата, раскалывался вдоль и поперек.

Дескать, он вовсе не комбатант, а гражданский человек. Дембель. Служил в небоевом подразделении ваффен-СС, а именно — в частях охраны имперской почты. Никогда ни в кого не стрелял, вынимал оружие из кобуры только на стрельбище. И вообще, Феликс Гильдебрандт, как нам представился «язык», настолько белый и пушистый, что проклевывающиеся в районе лопаток крылья, наверное, доставляют ему сильные неудобства. И документы при этом Феликсе были. Обычный аусвайс, который он получил при комиссовании из-за болезни мозга, три месяца назад.

— Слишком много или слишком мало?

Мой вопрос заставил сбиться пленного, но он быстро взял себя в руки и заискивающе улыбаясь ответил:

— Болезнь моя проистекала не из-за количества мозгов, а из-за высокого черепного давления. Я даже сознание часто терял.

— А как же тебя такого дохлого в СС взяли?

Гильденбрандт, пожав плечами, коротко ответил:

— Тотальная мобилизация. И осмелюсь напомнить, что взяли во вспомогательные тыловые части.

— А с этими, — я мотнул головой в сторону трупа, — как оказался?

— О, это длинная история…

Фриц закатил глаза, но, видя, что мы никак на это не реагируем, вынужден был продолжить:

— Сам я из Гамбурга, а в Кенигсберг приехал повидать племянницу. Только уехать уже не успел, так как русские блокировали город. Это произошло настолько неожиданно, — немец растерянно покачал головой, — что меня, невзирая на купленный билет, даже не пустили на пароход, который вместо пассажиров принял на борт раненых солдат. Так я и остался у Луизы. А бедный Артур, — пленный трагически скосил глаза на валяющийся возле стены труп, — был ее мужем.

— Это понятно. Непонятно, как вы оказались в подземелье.

— Просто дом племянницы разбомбили при последнем русском налете. Она погибла под руинами…

Феликс начал шмыгать, но Марат подзатыльником заставил его рассказывать дальше:

— После этого мы с Артуром жили у его знакомого. А когда город пал, Артур сказал, что русские убьют всех бывших эсэсовцев, но он, как родственник, поможет мне спастись…

Когда Гильденбрандт ляпнул про разбомбленный дом, я несколько удивился, зная, что наши город не обрабатывали. Поэтому попросил уточнить, в каком доме жила его сестра.

— Луиза проживала на Мариненштрассе двенадцать. Это рядом с фортом, на который были сброшены очень большие бомбы. Ее дом оказался слишком близко к основной цели…

Хм… На въезде в город я действительно видел руины возле форта. Наверное, этот фриц о них и говорит. Но как у него все замечательно сходится! И главное — свидетелей никаких не осталось. Там даже соседей опросить вряд ли получится — тяжелые бомберы вместе с фортом раскатали чуть ли не целый квартал. Хотя…

— Где работала ваша племянница?

— Она не работала. Артур был против этого, выступая за три «К»[21] для женщины. Сам же он служил в СС-штандарт «Курт Эггерс», в чине оберштурмфюрера.

Что?! Этот хмырь пытается мне втереть, что человек, обладающий подготовкой ведущего инструктора террор-групп, был обычным журналюгой? От такого заявления я вытаращил глаза, но быстро взял себя в руки, продолжив допрос:

— А про подземелья он откуда узнал?

— Не знаю. Когда русские вошли в город, я очень испугался и пошел за ним, не задавая лишних вопросов. Мы и трое его сослуживцев несколько дней прятались в разрушенном доме, но потом нас обстрелял патруль и меня, уже раненого, перенесли сюда.

— Через ход в колодце?

— Нет, тот вход был замаскирован в подвале большого гаража на Фридрихштрассе.

Блин! Как у него все гладко получается — обычный гражданский, который прилип к родственнику и оказался в крайне двусмысленной ситуации. И подкопаться вроде не к чему — легенда очень хороша!

На все прочие вопросы пленный отвечал так же охотно и быстро. И глаза были честные-честные. Я не верил ему ни на грош. Шах, похоже, придерживался моего мнения, так как через десять минут допроса сказал:

— Врет как сивый мерин!

Я тут же откликнулся:

— Однозначно — брешет. Даже не учитывая других моментов, ты мне скажи, какой идиот в здравом уме будет говорить нам про службу в СС? Пусть даже во вспомогательных частях. Это может делаться лишь для того, чтобы объяснить татуировку под мышкой. Кстати, надо глянуть, что у него там за тату.

Марат кивнул и, развязав веревку, приказал Гильденбрандту:

— Раздевайся!

Тот, врубившись, что мы ему не врачебный осмотр устраивать собираемся, штаны трогать не стал, а скинув пальто и пиджак, принялся расстегивать рубашку. В конце концов разоблачившись и сразу же покрывшись гусиной кожей, он поднял левую руку. Осветив фонарем букву группы крови, я довольно сплюнул и, повернувшись к Шарафу, спросил:

— Ну что скажешь?

Напарник, который тоже осмотрел татушку, удовлетворенно ухмыльнулся:

— Я же говорил, что врет! Он нам трындел, что попал в СС по тоталке. А там, во-первых, далеко не всем группу крови проставляют, а во-вторых, ее уже два года делают только латинским шрифтом. А тут мы имеем готический! И это значит, что наш Феликс, как ты любишь говорить — «лапшу на уши вешает»!

Умница, Марат! Вот что значит иметь большой опыт и не спать на лекциях. Немец, наверное, на лопухов рассчитывал. Думал, что даже если его в «СМЕРШ» сдадим, то и там эта история прокатит. Только недодумал, что лопухи у нас практически все закончились. Может, при большом скоплении народа на фильтрах ему удалось бы отмазаться, но в случае с нами сыграл роль еще и психологический фактор. Документы у Гильденбрандта чистые, сам он человек гражданский. Спрашивается — зачем под землю полез? Поверил свояку? Но ведь оберштурмфюрер СС-штандарт «Курт Эггерс» не мог не знать, что опасность его родственнику не грозит. Тем более что этот самый «Курт Эггерс» является подразделением военных журналистов, которые прекрасно знают, что почем.

Только меня всерьез терзают смутные сомнения по поводу армейских борзописцев. Этот Артур, судя по подготовке, такой же журналист, как я племенная корова Зойка. Чтобы из настолько неудобного положения успешно атаковать, годы тренировок нужны. Даже я не решился бы бить в промежность, по которой легко можно промахнуться, а влепил бы по надкостнице. Но этот немец не просто ударил, но еще и развернул меня так, чтобы я собой заслонил его от Шаха. И сам момент атаки был выбран просто потрясающе — надо же было настолько молниеносно воспользоваться падением фонарика! А уж то, как он с меня автомат сдернул…

То есть по всем параметрам рукопашник в «родственнике» чувствовался самого высокого уровня. Это уже вторая несообразность в рассказе Феликса. Третья — то, что оберштурмфюрер при смертельной опасности для себя тащил раненого до самого конца. И ведь фриц, которого я замочил в коридоре, сознательно остался их прикрывать, а не рванул вперед, пользуясь тем, что был налегке. Почему?

И последнее — готическая буква группы крови. Уже два года ее ставят только латиницей. А при теперешнем бардаке конца войны бывает, что и не ставят даже боевому составу, не говоря уж о вспомогательном. В обязательном порядке ее можно получить, только пройдя специализированный тренировочный лагерь. Но опять-таки — латиницей!

А значит, Гильденбрандту ее нанесли более чем два года назад. То есть ни о какой тотальной мобилизации, которая началась в прошлом году, даже речи быть не может. И что у нас получается? Артур имел кинжал, выдаваемый только тем, кто вступил в СС до тридцать третьего года. Вряд ли чужой — к этому они относятся щепетильно. То есть заслуженный гитлеровец с высочайшей физической подготовкой опытного бойца тащил кого-то, рискуя жизнью. Этот «кто-то» — мужик сорока пяти лет с худощавым волевым лицом и подтянутой фигурой спортсмена — имеет татуировку эсэсовца. Кем он может быть? Родственником? Не смешите мои тапочки! Командиром? Вот оно! Именно раненого командира можно выносить, оставляя бойцов в прикрытие!

И если убитый был старым партийцем, то можно предположить, что и чин у него не маленький. Минимум — гауптштурмфюрер. Просто вряд ли настолько прыткий мужик не дослужился бы хоть до капитана. А беря во внимание то, что высшим чинам СС группу крови вообще не татуируют, и исходя из разницы в возрасте между пленными, логично предположить, что…

Удовлетворенно выдохнув, я осторожно поменял позу (удар мудака Артура очень даже сказывался) и, улыбнувшись, предложил Марату:

— Забьемся?

Шах, связывающий пленного, тут же отозвался:

— По поводу и на что?

— Как обычно, на щелбан. А повод… Я предполагаю, что наш говорливый «язык» на самом деле минимум — штурмбанфюрер. Ваша версия?

Шарафутдинов, не помедлив ни секунды, выпалил:

— Штандартенфюрер.

М-да… напарник, видимо, похожие мысли в голове прокручивал, поэтому и не замедлил с ответом. Единственно, что мне не понравилось, так это то, как пленный при слове «штандартенфюрер» зыркнул глазами. По-русски он, очевидно, ни бельмеса, но вот на звание среагировал четко. А не понравилось мне это потому, что при споре мы с Маратом друг друга не жалеем и Шах за последний год навострился ставить очень звонкие и болючие фофаны…

Машинально почесав лоб под фуражкой, я кивнул, соглашаясь с предложением друга, и хотел уже напомнить, что «штурмбанфюрер — это минимум», но не успел, так как в коридоре, из которого мы пришли, послышался топот ног и замелькал отблеск фонаря.

Похоже, это вторая часть группы, поймавшая вместо немцев хрен в мешке, рысит к командованию. Но автомат (в котором уже торчал снаряженный магазин) на всякий случай взял на изготовку. Только опасения были напрасны — увидев свет наших фонарей, остановившийся Гек издалека подал голос:

— Командир, это вы?

— Мы, мы! Давай сюда!

Пока ребята приближались, я, насколько позволяла боль в поврежденном хозяйстве, принял горделивую позу и приготовился на их восторженные вопли при виде пленного толкнуть речь по поводу опыта «старичков» и никудышности молодежи. Но не успел. Просто, когда они подошли ближе, я только что и смог, как удивленно хлопать глазами.

А все дело было в их внешнем виде. Гек и Змей были мокры по пояс. Только Гек был мокрый от пояса и ниже, а Змей — от пояса и выше. Жан был сухой, но очень грязный. Не так, как я, — в саже, а просто как будто его кирпичной пылью посыпали. При этом обычно узкие глаза Искалиева были расширены до невозможных для азиата пределов. У остальных, кстати, тоже — зенки какие-то бешеные.

Не обратив на пойманного нами «языка» никакого внимания, Гек как старший в команде подскочил ко мне и, тяжело пыхтя, показал в сторону коридора, откуда они появились, выпалив только одно слово:

— Там!

Мне сделалось обидно, что наши достижения при поимке немцев никак не отметились новоприбывшими, поэтому я язвительно спросил:

— Что «там»? Тень отца Гамлета увидели? Или прима-балерины Большого театра вам танец маленьких лебедей сплясали? Докладывай нормально!

Но докладывать нормально Пучков не стал, а метнулся к Жану и сразу полез в его «сидор», висящий за спиной. Я с интересом следил за Лехиными телодвижениями, до тех пор пока он не выцарапал из вещмешка какой-то маслянисто блеснувший металлический брусок и не протянул его мне:

— Держи, только смотри — он тяжелый.

Брусок был действительно тяжеленький — килограммов двенадцать. С другой стороны, чего бы ему не быть тяжелым — золото, оно всегда своим весом славилось! Вертя в руках желтоватый «гробик», я пораженно разглядывал двуглавого орла на нем и надписи с ятями. А Гек, избавившись от груза, заполошно вопил:

— Там этого — кучами! И царское золото есть и фашистское! Все помещение в ящиках! Слитки в маленьких, а в больших — разные кольца, серьги, монеты! Вот!

Что «вот», я сразу не понял, занятый разглядыванием трофея, и только подняв глаза, увидел, что Пучков, как Буратино, протягивает мне ладонь, на которой лежит пять золотых монет. Только это вовсе не червонцы были. Те — мелкие, а тут были крупные золотые блямбы с незнакомым мужиком на аверсе. Мужик был лохматый, бородатый, на тоненьких ножках и с палкой, которую венчал мальтийский крест. Наверное, это гульдены… или талеры. Хотя черт его знает — я этих талеров и в глаза не видел, просто название само на ум пришло. С тем же успехом это могли быть и невиданные мною соверены. Хотя нет, не соверены — это точно, надписи шли не по-английски.

Отдав слиток Змею и забрав монеты у Лешки, я принялся разглядывать желтые тяжеленькие кругляши. Марат, взяв один, тоже с удивлением крутил его в руках.

Суетящийся и подпрыгивающий Гек бегал вокруг нас, призывая поскорее вернуться в найденные закрома. В конце концов мне это надоело и, сунув монеты в карман, я сказал:

— Отставить «золотую лихорадку»! У нас на руках, если вы до сих пор не заметили, раненый «язык», поэтому бегать не будем, а пойдем медленно и печально. Да и командир ваш слегка ушибся при падении, — при этом я глянул на Шарафутдинова и он согласно кивнул, тоже не желая рассказывать о моем досадном промахе, — так что — никакого бега. Золото от нас никуда не уйдет! А сейчас вы спокойно расскажете, как вы его нашли и почему у вас такой непрезентабельный вид. Начнем с тебя. — Ткнув пальцем в Пучкова, я приготовился выслушивать его нормальный доклад.

Глава 6

— Вот, теперь сюда надо лезть!

— В эту щель?

— Да, только осторожнее — земля скользкая, а ниже — вода.

Освещая пролом в кирпичной кладке, я только головой покачал. Как они вообще додумались лезть сюда? Столбовая дорога в виде темного коридора уходила влево. А здесь была какая-то ниша, из которой вывалились кирпичи, обсыпалась земля и имелся черный провал куда-то вниз, откуда несло могильной сыростью.

— А вон там что?

Стоящий рядом Марат указующе посветил фонарем в сторону коридора.

— Там, — Змей пренебрежительно махнул рукой, — метров триста ход свободный, а дальше идут завалы. И в главном тоннеле, и в ответвлениях. Четыре отнорка, в которые метров на сто можно пройти, а потом — глухо.

Понятно… Хотя чего Шах про это вообще спросил? Пока мы тащились сюда, ребята все уши прожужжали о своей находчивости и смекалке. И как они пустые ходы быстро проверили. И как Жан уже на обратном пути сунулся в эту нишу и чуть не был погребен под грудой кирпичных обломков. Ему еще повезло… там ведь и крупные кирпичи помимо мусора были, поэтому радист сейчас периодически болезненно морщится и осторожно щупает бока и спину. Хорошо — голову уберег.

Объяснилась и странная мокрота братьев-акробатов — Змея и Гека. Леха просто съехал по земле и шлепнулся в воду. А вот пытающийся его поймать Женька скатился на пузе, влетев в обширную лужу вперед руками. Ныряльщик, блин! А потом, не желая зачерпнуть воду в сапоги, не стал разворачиваться, а при помощи Пучкова выполз, пятясь как рак.

Очередной раз сменив батарейку в фонаре, я прислушался к себе. Вроде нормально, вроде расходился… Место удара подлюги Артура еще болит, но вполне терпимо. Только первым в эту дыру все равно Козырева запущу. Пусть он меня там ловит. По ровным поверхностям я передвигаюсь нормально, но вот к акробатическим трюкам еще не готов. А Змей — кабан здоровый, поскользнувшегося командира поймать — ему раз плюнуть. Но если вдруг не удержит и уронит, то я его моментально награжу орденом Сутулова, с закруткой на спине.

Отдав грозное распоряжение Женьке, повернулся к остальным:

— Гек и Искалиев остаются с пленным. «Языка» не развязывать. Захочет в сортир — пустить, но глаз с него не спускать! А то у него напарник слишком уж резвый оказался. Глядишь, и этот фриц коленце какое выкинет. Понятно?

Остающиеся кивнули, показывая осознание серьезности момента. Ну еще бы! Как бы ни страдала моя гордость, но дело превыше всего, поэтому, пока мы шли, я рассказал, как именно прыткий немец подловил командира. Мужики против ожидания прикалываться не стали, а только головами крутили, выслушивая мое повествование. Так что сейчас охранять Феликса будут со всеми предосторожностями.

А я, убедившись, что меня поняли правильно, вздохнул и полез следом за Змеем в сырой мрак. Метра полтора съезжал по земле, усыпанной кирпичами, а потом, когда нога попала на сырую глину, коротко матюгнувшись, скользнул вниз, в руки бдительного Козырева. Буркнул ему:

— Теперь ставь меня на место и лови Марата.

Я, будучи отпущенным на осклизший пол, принялся с интересом озираться. М-да, а этот ход на верхний не очень похож. Какой-то он старый и замшелый. Тот, который выше, просто дышал благородной стариной, крестоносцами, главными магистрами и прочими Медичами. А этот похож на подвал старой пятиэтажки. Сырой, с крошащимися кирпичами… И почему-то воняет мокрицами. Ко всему прочему данный коридор с одной стороны плотно, как пробкой, завален землей, из-под которой сочилась вода, собирающаяся в обширную лужу под ногами. Из лужи, куда-то в темноту, вытекал довольно солидный ручеек. Прикинув его напор, я вспомнил школьную задачку про резервуары и, моментально этим озаботившись, задал вопрос Женьке, который как раз закончил страховать Шаха:

— Слушай, Змеюка, а там, впереди, плыть не надо будет? Смотри, как вода шурует!

— Не, не надо. Мы сначала тоже боялись, но потом увидели, что весь этот ручей дальше утекает. В помещении какие-то трубы зарешеченные стоят, вот в них он и уходит. Да что там говорить, быстрее показать. Пойдем, тут недалеко совсем!

И Козырев, подавая пример, зашлепал вдаль по проходу. Идя за ним, я опасливо косился на странно просевший потолок и пытался сообразить, как в этих катакомбах вообще могло оказаться золото. То есть как — вполне понятно. Скопидомные фрицы его сюда и приволокли. Но вот почему здесь бросили!? Кто им мешал вывезти весь этот запас из города? Понятно, что Кенигсберг Гитлер сдавать запретил, но если бы все упиралось в его волю, то война закончилась бы нашим проигрышем еще летом сорок первого. И если предположить, что ни у кого мыслей не было город сдавать, то потом, когда стало все понятно, почему не подсуетились и не организовали эвакуацию? Время ведь было? Это же не дешевеющие с каждой секундой рейхсмарки…

Но додумать мысль не успел, так как следом за ребятами вышел в довольно просторный зал. Чем-то он напоминал тот, который уже видел наверху. Такие же колонны, ниши и держаки для факелов. Только тут не было каменного стола и колодца. Зато вместо него возле дальней стены на уровне пола присутствовали две выложенные кирпичом зарешеченные трубы, которые являлись стоком для ручья. Еще этот зал был гораздо дряхлее, даже на мой непросвещенный взгляд.

Но главным было не это. Главным было то, что вдоль ближней стены выстроились ящики. Много маленьких, размером чуть больше патронного, и штук десять больших, похожих на ящики из-под снарядов. Змей уже стоял возле одного из них и, откинув крышку, демонстрировал разложенную в коробочках ювелирку. Блин, чего там только не было! Кольца, браслеты, монеты, цепочки, подвески… Все аккуратно рассортировано, и можно было сказать наверняка, что в коробочке с цепочками точно не будет монет, а в коробочке с перстнями, не будет сережек. Немцы еще те педанты и, по-видимому, их тевтонскому духу просто претил сундук Монте-Кристо, в котором драгоценности лежали грудой. Более того, каждая коробочка была пронумерована, а поверх всего лежала папка с описью. М-да… серьезно народ к делу подходил — на каждую финтифлюшку в описи имелась строчка с указанием названия и веса.

Я же, перебирая все эти украшения, к своему удивлению, совершенно не чувствовал никакого повышенного сердцебиения. Даже странно… помню, как-то раз с черными копателями ради интереса в поиск ходил. Так там сначала рыл без особого воодушевления, но когда нашел насквозь проржавевший немецкий карабин, то копать начал — экскаватору не угнаться! Сил уже не оставалось лопату поднять, а все равно долбил и долбил. Кстати, именно тогда и понял, что такое «золотая лихорадка».

А сейчас ничего подобного не ощущал. Ну золото, ну много… и что? Не мое же. С меня хватило нервотрепки по поводу наездов Колычева за мизерные траты во Франции. Тогда я десять суток «губы» получил, а если сейчас буду дергаться, то получу десять лет непрерывного расстрела…. Это ведь не один ящик, насчет которого еще можно было бы подумать. А такие объемы трофеем не назовешь. Это уже величины государственного масштаба. Вот пусть оно и разбирается.

Все эти мысли проскочили в одну секунду где-то на уровне подсознания, наверное, из-за этого и отнесся к сокровищам удивительно равнодушно. Гораздо больше интересовал вопрос, почему его не вывезли? Что могло помешать?

Только вот информации, даже для построения гипотез, было крайне мало, поэтому, ссыпав все перебираемое обратно, я пошел к ящикам со слитками. Три из них были уже вскрыты и слабо посверкивали желтыми «гробиками» в свете фонаря. Марат, подошедший следом, глянул на них и задумчиво сказал:

— Да, хорошо, что наши ухари остановились на трех… Я пока пойду, проверю остальные пломбы.

Кивнув напарнику, попробовал приподнять один из ящиков. Тяж-ж-желый, зараза! Килограммов восемьдесят! Те, кто их будет отсюда вытаскивать, умрут три раза, пока все это на поверхность извлекут.

Глядя на мою возню, стоящий рядом Змей поинтересовался:

— Командир, а почему на этом золоте надписи по-русски и орлы царские, а не немецкие? Откуда у фрицев царское золото взялось? Причем вот в этом, — Козырев ткнул пальцем в стоящую рядом тару, — все нормально, орлы со свастикой, а в этих — российские.

Я только плечами пожал:

— Хрен его знает, честно говоря… Может, это то золото, что в Германию по Брестскому миру ушло? Хотя вряд ли. Они его, скорее всего, до прихода Гитлера проели… Гусев еще рассказывал, что в двадцатых годах то ли Эстонии, то ли Финляндии чуть не пятнадцать миллионов рублей золотом заплатили. Тоже по какому-то там договору. Может, это оно? И вообще, после революции царский золотой запас по всему миру разошелся, поэтому вариантов — масса… Вот только не надо спрашивать, почему это все тут оставили. Сразу говорю — не знаю!

Козырев, уже открывший было рот, при моих словах его захлопнул, а вернувшийся из глубины зала Шах негромко проинформировал:

— Ящиков со слитками — сто две штуки. Больших — двенадцать штук. Пломбы вскрыты на трех маленьких и на одном большом. Нам еще повезло, что эти орелики на радостях все не раскупорили, — меньше отписываться придется. И хорошо, что опись есть. — Потом, немного помолчав, добавил: — Ты, Илья, про монеты не забудь. Чую, трясти будут так, что за каждую пропавшую единицу душу вынут…

Я согласно кивнул и, вынув из кармана золотые кругляши, ссыпал их к остальной мелочевке. Про то, что душу вынут, — это Марат правильно сказал. В СССР охота за валютой шла ежедневная и безостановочная. А если учесть, что золотой запас с начала войны сильно поистощился, то и вообще…

Кстати про запас. А сколько тут всего складировано? Если грубо считать каждый ящик по сотне килограммов? Быстро произведя вычисления в уме, я офигел. Это же почти одиннадцать с половиной тонн золота! И если переводить в те же баксы, то получаются… получаются… получаются просто сумасшедшие деньги!

После эпопеи с обручальным колечком для Хелен, когда с меня вычли его стоимость, я от нечего делать заинтересовался, а сколько оно может стоить реально? Соответственно узнал и стоимость золота на мировом рынке. И теперь, лихорадочно шевеля губами, пытался перевести унции в килограммы и тонны. В конце концов, безбожно округляя, получил цифру в пятнадцать с половиной миллионов долларов. Вот это прибыток! Двадцать пять процентов, как за находку клада, нам, конечно, не светит, но вот благодарность получим наверняка. А может даже и на ордена не поскупятся…

Над головой что-то зашуршало, и с потолка свалилась половинка кирпича, вырвав меня из сладких грез. Глядя на шлепнувшийся в ручей обломок, я чертыхнулся и скомандовал:

— Так мужики — сваливаем. Я не знаю, что за идиот спрятал золото в таком ненадежном месте, но его надо срочно вытаскивать, пока тут все не обвалилось и не затопилось.

Змей, окинув взглядом штабели, представил перспективы и, передернувшись всем телом, робко поинтересовался:

— Нам вытаскивать?

— Щаз! Ты что, за грузчика меня держишь? Выходим наверх, связываемся с командованием, и пусть оно быстренько начинает шевелиться.

Окрыленный моими словами, Женька тут же, пока я не передумал, рванул в коридор. Пришлось даже несколько умерить его прыть:

— Ты не очень торопись. Кто нас подсаживать будет? Сам-то уже мокрый, поэтому тебе терять нечего. А мы сухие и почти чистые, так что пойдешь последним.

— Есть!

Когда я выбрался в верхний коридор, то застал ту же картину, что и была перед спуском. Пленный с очень мрачным видом сидел на полу между моими ребятами, а Гек что-то поучительно выговаривал Искалиеву. Увидев меня, он замолчал и спросил:

— Ну как там?

— «Там» все просто замечательно, но нам сейчас надо торопиться. И перейдя на немецкий, обратился к «языку»:

— Феликс, выход на Фридрихштрассе далеко отсюда?

Гильденбрандт несколько секунд молчал и, когда я уже хотел дать ему затрещину, наконец выпал из мрачных дум и ответил:

— Полчаса ходу от того блока, где вы меня взяли.

— Он не заминирован?

— Нет. Мы ведь именно через него на поверхность попадали…

Понятненько… Дождавшись, когда из пролома вылезут остальные, обращаясь к ним, сказал:

— Будем выходить возле гаражей. Через ту паутину, которую мы прошли, раненого не протащить. Да и тралить ее тоже не очень хочется… Там бабахнет, а здесь может все обвалиться. Понимаю, место минирования далеко, но лучше перебдеть. Поэтому, Жан…

— Я!

Вытянувшийся по стойке смирно Даурен ел командира глазами, и я, усмехнувшись, продолжил:

— Вольно, блин… В общем так, Жан, возвращаешься обратно, только через закладку осторожно проходи. Когда вернешься в замковый двор, берешь за хобот Одинцова с машинами и следуете к гаражам на Фридрихштрассе. Я не знаю, где они находятся, но старлей должен быть в курсе. Там и встретимся. Название улицы не забудешь?

Видно было, что мой вопрос обидел Искалиева, поэтому, потемнев лицом, он, вытянувшись еще больше, коротко ответил:

— Никак нет! На память не жалуюсь!

— Да ты не злись! Название нерусское, поэтому не хотелось бы, чтобы транспорт нас ждал на какой-нибудь Франкштрассе…

— Фридрихштрассе названа в честь прусского короля из династии Гогенцоллернов, поэтому спутать тяжело.

Удивленный тем, что сержант без запинки произнес неудобоваримое название старинной династии, я только крякнул и ответил:

— Понял… Все предыдущие претензии снимаются. А сейчас, Даурен, давай — бегом! — И обращаясь к остальным, добавил: — Подъем! Мы тоже выдвигаемся.

Гек, поправив автомат, поинтересовался:

— Часовых оставлять не будем?

— Зачем? Чтобы это все вытащить, хотя бы в верхний коридор, взвод полдня пахать должен. Так что — оно здесь неизвестно сколько лежало, поэтому еще пару часов полежит без проблем. А нам еще раненого на себе тащить. Поэтому — шагом марш!

И мы, подхватив закряхтевшего Гильденбрандта, быстрым шагом двинули в темноту коридоров.

* * *

Та-та-та-тах! Фьють, фьють!

Очередь, пройдя над головой, выбила кирпичную крошку из стены гаража, заставив меня нырнуть обратно за дверь. Не понял юмора… Это что за херня? Ни «здрасте», ни «до свидания», а просто молча сразу начали садить на поражение. Интересно — кто там такой умный?

Вообще, пока мы топали подземными коридорами, таща на себе вовсе не легонького фрица, я прикидывал разные варианты встречи с поверхностью, но на подобное совершенно не рассчитывал. В лучшем случае первым нас встретил бы Одинцов. Он все-таки на колесах и доехать до этих гаражей должен был быстрее, чем мы дойти пехом. Присутствовал и второй вариант — по каким-то причинам старлей задерживается, а мы натыкаемся на патруль. Тоже ничего страшного — документы и пропуска у нас в порядке, так что встреча с патрулем не грозила долгими разбирательствами.

Поэтому, когда наша компания дошла до тупика, заканчивающегося короткой лестницей, ведущей вверх, я в самом радужном настроении обернулся на немца, взглядом спрашивая, что делать дальше. Феликс, висящий на плечах Шарафутдинова, понял меня правильно и, стирая со лба испарину, ответил:

— Вон, справа два рычага. Синий — расстопаривает дверь. Красный с цифрой «два» — открывает проход.

Подойдя к рычагам, находившимся в неглубокой нише, я на несколько секунд замер, оглядывая их в поисках «сюрпризов», но потом подумал, что фрицы не полные же параноики, чтобы постоянно используемый ход минировать. Да и Гильденбрандт на самоубийцу совершенно не похож. Поэтому смело потянул за синюю металлическую ручку, напротив которой красовалась цифра «1». Что-то глухо «бумкнуло», и больше ничего не произошло. А когда потянул за второй, над головой практически бесшумно распахнулся небольшой квадратный люк. Уважительно хмыкнув в ответ на эту демонстрацию немецкой техники, я, быстро поднявшись по лесенке, с интересом огляделся. Хм… похоже в бокс попали. Осветив четыре стоящих в помещении «ГАЗона», вдохнул свежего, пусть и пахнущего бензином воздуха и, повернувшись к проему, скомандовал:

— Выходи, приехали.

А потом, дождавшись, когда вылезут остальные, прошел вперед, к калитке, находящейся в здоровенной ангарной двери. Перед ней помедлил, соображая, что если в боксе стоят грузовики с военными номерами, то в этом гараже расположилась какая-то наша часть. Скорее всего — автобат или авторота, уж больно место для них подходящее. И это значит, что территория охраняется часовыми.

То есть изображать из себя крадущегося диверсанта вовсе не следует, а самым лучшим вариантом будет выйти наружу и сразу начать вопить о том, что я — свой. Руки тоже лучше поднять вверх, а то часовые — народ пугливый. Решив так и действовать, я распахнул калитку, сделав шаг наружу. В серых, предрассветных сумерках увидел несколько грузовиков, стоящих на площадке перед боксами, легковушку и стеллаж ящиков, накрытых брезентом. Боковым зрением даже успел заметить неясную тень шагах в двадцати справа, но обозначить себя уже не успел. Тень, не говоря худого слова, расцвела вспышками выстрелов, а я кубарем метнулся обратно.

Фигассе тут часовые службу тянут! Мочат все, что шевелится! Поднимаясь с пола, увидел удивленно вытянувшиеся физиономии мужиков, только свои чувства озвучить не успел, так как вслед за стрельбой послышался громкий крик ломающимся баском:

— Стой, кто идет! Стой, стрелять буду!

Мы переглянулись, и Гек выразил общее мнение, рявкнув в приоткрытую дверь:

— Ты, прендегаст ушастый, сначала кричи, а потом стреляй! Уставы учить надо, мудак долбаный! Выйду — ноги вырву!

При этом, однако, претензии озвучивал, предусмотрительно не подходя к дверному проему. А я неожиданно вспомнил старинный армейский прикол и, нервно хохотнув, сказал:

— Лучше уж так, чем «Стой, стрелять буду! Стою… Стреляю!». В неподвижную мишень даже такой лопух с пятнадцати метров попал бы.

Тем временем снаружи послышался топот множества ног, и начальственный голос поинтересовался:

— Савельев, что за стрельба?

Басок, видимо слегка опасаясь начальства, ответил:

— Товарищ старший сержант, там, в гараже — немцы. Один вылез, так я его пристрелил… — И после небольшой паузы наябедничал: — А остальные ругаются, грозятся…

Сержант попался бывалый, поэтому сразу уточнил:

— C каких это пор ты по-немецки понимать начал? — И повысив голос, крикнул: — А ну, кто там сидит — выбрасывай оружие и выходи с поднятыми руками!

Спорить с этим я не стал и крикнул в ответ:

— Свои! Сержант, стрелять только не вздумайте и олуха своего тупорылого подальше убери, а то он нас тут чуть не положил!

Сержантюга секунды две переваривал мои слова, а потом озвучил предложение повторно:

— Оружие выкидывайте наружу и, выходя, руки в гору! А там разберемся, кто есть кто.

— Понял! Мы выходим!

Уже собираясь бросить автомат за дверь, я услышал, что в беседу издалека вступил новый персонаж:

— Пичугин, отставить!

Так, интересно, а это кто там командует? Но если он орет про «отставить», то и мы погодим выходить. Вдруг у этого Пичугина все подчиненные столь нервные, что открывают огонь только увидев силуэт.

Я принял правильное решение, так как через минуту возле дверей послышался знакомый голос:

— Товарищ майор?

— Майор, майор… Заходи, что ты там мнешься…

После этих слов в дверях появился Одинцов, сопровождаемый незнакомым капитаном. СМЕРШевец, увидев нас живыми и здоровыми, облегченно выдохнул и сразу зачастил, оправдываясь:

— Машины пять раз патрули останавливали, а наши спецпропуска только что на зуб не пробовали, поэтому мы и подзадержались. Да и свернули вначале не туда… Я город еще плохо знаю, вот и заплутал. А когда сюда приехали, нас сначала на КПП мурыжили и только потом к командиру провели. Пока мы с капитаном разговаривали, слышу — выстрелы. Ну думаю, все… Не дай бог, кого-то из группы подстрелили…

Федор, несмотря на вечернюю прохладу, утер пот рукой и, закончив рассказывать, виновато опустил голову. М-да… Испереживался человек. Ведь если бы кого-нибудь из нас часовой положил, то потом начальству было бы по барабану — хорошо он знает город или плохо. Такой фитиль могли вставить — мама не горюй! Но все хорошо, что хорошо заканчивается. Поэтому я сказал:

— Ничего, главное, успел почти вовремя.

Потом с улыбкой ткнул его в плечо и повернулся к капитану. Тот, увидев мое внимание, козырнул, представившись:

— Капитан Звонарев!

— Майор Лисов.

Пожав руку Звонареву, я сразу начал его беззастенчиво грузить:

— Слушай сюда, Звонарев. Есть дело государственной важности, поэтому время не терпит. Мне срочно нужно отделение бойцов с толковым командиром. Кстати, тот, который нас брал, вполне подойдет.

— Пичугин? Так он сейчас начкаром…

— Точно так — Пичугин. Снимай его с караула и передавай в подчинение младшего лейтенанта Козырева. Вот он стоит. — Я показал пальцем на Змея и продолжил: — Надо срочно оцепить один коридор в подземельях. Боевых действий там не предвидится, так что функции у твоих ребят будут исключительно охранные. А максимум часа через четыре их сменят. Ну? Добре?

Звонарев от этого предложения несколько замялся, но тут вступил Федор:

— Товарищ капитан, вы что, отказываетесь помогать военной контрразведке?

— Никак нет! Только завтра, то есть уже сегодня, у меня работы по плану и каждый человек на счету. Здесь ведь не пехотный батальон, а автомобильная рота. Да и без разрешения непосредственного начальства я не могу. Скажет майор Листьев дать вам всю роту — всех дам и сам пойду. А без его приказа…

Капитан развел руками и замолчал.

В принципе он где-то был прав — сваливаются на голову какие-то непонятные орлы и начинают права качать… Только вот рассусоливать у меня просто времени не было. Забредет в «закрома» неучтенный фриц, набьет карманы золотишком, а нас потом высушат за несоответствие описям. Уже жалея, что не оставил хотя бы одного человека возле золотоносной дыры, я в раздражении ударил кулаком в ладонь и сказал:

— Звонарев, я тебя понимаю, но люди мне нужны и нужны срочно. У тебя связь с комендатурой есть? — Дождавшись кивка капитана, продолжил: — Сейчас вместе с Одинцовым выходите на полковника Свиридова. Он подтвердит все наши полномочия. А чтобы тебе мало не показалось, то и твоего Листьева сюда выдернет. Где он, кстати, вообще обитает?

— Майор Листьев расположился при штабе батальона, в пяти кварталах отсюда!

— С ним связь есть?

— Так точно!

— Тогда действуй, но если через десять минут я не увижу здесь готового к выходу отделения, то пеняй на себя. Понял?

— Так точно! Разрешите выполнять?

— Не так быстро. Мне сейчас сюда Птичкина направь, я ему пока задачу ставить буду.

— Пичугина?

— Блин… правильно — Пичугина. И еще — у нас на руках раненый «язык». Дай человека, пусть его к санинструктору проводят. — Обернувшись к своим ребятам, приказал: — Гек, Жан, — в сопровождение пленного. Шах, проконтролируй. И чего все стоят? Бегом, бегом!

Капитан козырнул и, захватив моих ребят, убежал, а я в ожидании сержанта начал инструктировать Женьку:

— Когда с автобатовцами уйдешь вниз, то четверых оставишь в том зале, где мы встретились. Пусть ящики с документацией охраняют. Остальных ведешь с собой и выставляешь парные посты в коридоре, возле хода на нижний ярус. Сам же сиди возле этого провала безвылазно. Солдат к нему даже не подпускай. И не трепи, что именно там находится. Будут интересоваться, скажешь — документы важные. Понял?

— Понял… И долго мне там сидеть?

— А вот как особисты охранную роту пригонят и все оцепят, так считай, наша работа закончилась..

— У-у-у, это минимум до утра торчать придется…

— Не стони… Сколько надо будет, столько и просидишь. Но я думаю, все гораздо быстрее будет происходить — мы все-таки не продсклад обнаружили, а нечто совсем другое! Только все равно, иди лучше с Жаном гимнастерками поменяйся, а то околеешь там в волглой торчать.

Змей кивнул и поплелся переодеваться, а через пару минут ко мне подскочил молодой парень и, вскинув руку к пилотке, отрапортовал:

— Старший сержант Пичугин прибыл в ваше распоряжение!

— Майор Лисов. Слушай, Пичугин, что у тебя за бойцы странные? Им уставы вообще не писаны, или это мне так повезло нарваться на часового, больного на всю голову?

Сержант на мой наезд отреагировал совершенно спокойно и, нисколько не виноватясь, ответил:

— Рядовой, из нового пополнения. Неделю как пришел, вот еще и не обтерся. А вчера караульных обстреляли со стороны кочегарки. У нас потери, а нападавшие ушли, как и не было… Поэтому молодой так себя и повел.

— Ладно, считается. А теперь — к делу. Ты со своими людьми сейчас пойдешь под землю. Мой лейтенант вас расставит где и как надо. Воевать там не придется, считай, будет продолжение наряда под землей, но все равно винтовки и карабины не брать — с ними в коридорах не развернуться. Берите автоматы. И фонари не забудьте!

— Товарищ майор, у нас переноски в основном. Ручных фонариков штук пять на взвод. А с других взводов просто не дадут. И автоматов во взводе только четыре, а остальные — с карабинами. Мы же не пехота…

— Насчет этого я с ротным разберусь, ты пока людей отбери.

— А надолго нас туда, в подвалы?

— Часа на четыре, потом вас сменят наши люди. Все понятно?

— Так точно! Разрешите выполнять?

— Давай!

А еще через пятнадцать минут вся сборная команда уже выстроилась возле дальней стены бокса. Там, в полу, чернел зев открытого тайного хода, вокруг которого крутились Звонарев с прилетевшим как на пожар майором Листьевым. Автобатовский начальник, выдернутый командованием из теплой люли, прибыл буквально только что, но тут же развил бурную деятельность, создавая режим наибольшего благоприятствования людям из контрразведки. Судя по всему, Свиридов своим звонком его хорошо накрутил, поэтому майор из кожи вон лез, компенсируя недавнюю медлительность своего подчиненного. Тихим, ласковым словом он придал всем нужное ускорение, а потом, когда нашлись и фонари, и запасные батареи, и автоматы, издалека попробовал у меня выяснить, а в чем, собственно, дело? Выдав ему стандартную версию о найденных бумагах, я рассказал и показал, как мы проникли в этот бокс. Майор, с удивлением разглядывая люк, все приговаривал:

— От же хитрецы. От же придумщики! И ведь как замаскирован!

Но потом, смущенно кашлянув, отвлекся от созерцания и, дождавшись, когда бойцы выстроятся, двинул им короткую, но информативную речь. Смысл ее заключался в том, чтобы не совать свою голову туда, куда собака, кхм, писю не сунет, а в остальном — тащить службу согласно приказаниям товарища младшего лейтенанта. Короче — стандартный армейский инструктаж по технике безопасности. Закончив, вопросительно посмотрел на меня. Я тоже долго не распространялся:

— Товарищи, хочу обратить особое внимание, что ходы практически все заминированы, поэтому от места, определенного старшим, не отдаляться. Обращаюсь к тем, кто будет находиться в большом зале — ящики с документацией не трогать ни в коем случае, так как они скорее всего начинены «сюрпризами». То есть ваша задача — выполнять все обязанности часового, определенные уставом, и следовать указаниям младшего лейтенанта Козырева. Тогда все будут живы-здоровы. Вопросы?

Один из бойцов, вытянувшись, представился:

— Ефрейтор Сазонов! Разрешите поинтересоваться: так там что — все в минах?

Листьев на такой откровенно опасливый вопрос негодующе рыкнул, но я, жестом остановив его, ответил:

— Мины могут быть в ящиках да в необследованных коридорах. Поэтому и предупреждаю, чтобы зря не шарились ни там, ни там. А где вы будете нести службу, мин нет. Мы же там прошли и, как видишь, — все нормально. Еще вопросы?

Вопросов больше не было, поэтому я махнул рукой, дескать — вперед!

Женька нырнул первым, а за ним, кряхтя и матерясь под нос, потянулись остальные. Глядя на их «сидоры», подумалось, что этим бойцам крупно повезло с сержантом. Пичугин хоть и выслушал внимательно слова про «замену через четыре часа», но, будучи парнем тертым, наверняка приказал прихватить с собой жратву, зная, что в армии — где четыре, там и десять. Молодец, парень, соображает, что к чему.

Когда в проеме исчез последний солдат и перед люком встал часовой, я повернулся к вернувшемуся Шарафутдинову и спросил:

— Пленного перевязали?

— Должны бы уже. Я когда уходил, санинструктор рану заканчивал обрабатывать.

— Понятно. Тогда сейчас мы связываемся с командованием, а потом идем беседовать с этим найденышем. Уж очень личность попалась неординарная, тебе не кажется?

— Да, «горбатого лепит» так, что заслушаться можно. И ты обратил внимание, как его перекосило, когда Гек находку демонстрировал?

Вот за это я и люблю Шаха! Все замечать и фиксировать — этого у моего друга не отнять! Сам я заметил метаморфозу, произошедшую с пленным, уже на последней стадии, когда он практически справился с чувствами и опять налепил на физиономию угодливую улыбку. В начале даже подумал — показалось. Но, как сейчас выяснилось, не показалось. Так что пленный у нас очень «мутный» и от этого вдвойне более интересный.

Кивнув Марату, поинтересовался у стоящего рядом капитана:

— У вас тут комната найдется, где можно спокойно поговорить с «языком»?

Звонарев, как будто ожидавший этого вопроса, тут же ответил:

— Так точно! Здесь сейчас моя авторота стоит, а при фрицах не менее батальона располагалось, так что помещений — на любой вкус!

— Вот и хорошо. Тогда мы через полчасика к вам подойдем, а сейчас можете быть свободны.

Капитан, козырнув, удалился, но прежде чем мы пошли к машинам, Листьев предложил:

— Товарищ майор, может, перекусить? Как я понял, вы со вчерашнего дня не жрамши.

Подумав пару секунд, я вынужден был отказаться:

— Благодарю, наверное, чуть позже. Сейчас у нас времени совсем нет…

Майор понятливо кивнул, а мы быстрым шагом двинули к рации.

Глава 7

— Ты точно все сдал?

Серега, нависнув надо мной, грозно сопел и слегка прищуренными глазами пытался проделать дырку в башке подчиненного. Привстав со стула, я, приблизившись к его уху, шепотом, но внятно и отчетливо произнес:

— Гусев, иди ты в жопу! — А потом, не выдержав, заорал: — Достал! Третий раз говорю, что все! Еще раз спросишь, пошлю в пеший сексуальный маршрут!

— Не ори! Я о вас же забочусь — вдруг вы кроме этого слитка еще что-то «забыли».

М-да… со слитком неудобно получилось. Он ведь в вещмешке у Искалиева так и болтался с самого начала — его туда Змей засунул после демонстрации. А потом, когда мы полезли в сокровищницу, Гек с Жаном остались сторожить «языка» и забросить золото в ящик у сержанта не было возможности. Ну а позже пустоголовый Лисов только выбравшись из нижнего хода тут же развил бурную деятельность и послал бойца на встречу с Одинцовым. Стеснительный Даурен, посчитав, что так и должно быть, а командир знает, что делает, безропотно потащил эту тяжесть по коридорам. Натер плечи узкими лямками «сидора» и, выбравшись наверх, с удовольствием закинул вещмешок в кузов «Уль-ЗИСа». После чего о нем все благополучно забыли. То есть я забыл, потому что все завертелось очень быстро.

Сначала стрельба, потом разборки со Звонаревым. Дальше — больше. Только водители ушли под землю, как нарисовался комендантский взвод вместе с полковником Свиридовым и подполковником Рыковым, который представлял родное НКВД. Пока я, так сказать, вживую докладывал о находке, комендачи быстренько занялись выпроваживанием бойцов автороты со своей территории. Как только водилы убыли в расположение батальона, в гараж стали въезжать тентованные грузовики: три «ЗИС-5», три трофейных «Опель-Блиц» и четыре «ГАЗ-63». В голове и хвосте колонны шли по одному бэтээру. Когда вся эта гусеница вползла на площадку перед гаражами, то ворота закрыли, солдаты комендантского взвода оцепили периметр, а из кузовов «ГАЗонов», посыпались шустрые как электровеники бойцы охранной роты. Получив массу ЦУ, их старший, капитан Баринов, понятливо кивнул и, вытребовав Гека в сопровождающие, вместе со своими людьми двинул в сторону тайного хода.

Вскоре оттуда, подслеповато щурясь от света, полезли ребята Пичугина. К своим их не отпустили, а загнали в караулку. Ну понятно — им еще светят беседы с особистом и взятие подписок о неразглашении. Так что сержант, который перед выходом затарился продуктами, один черт — не прогадал. От особиста просто так не отвяжешься, поэтому завтрак и обед его пацаны проведут, треская свой сухпай.

Мне было немного неудобно перед водилами, но по-другому тогда я поступить все равно не мог. А лишняя подписка еще никого не убивала. Я их сам столько написал, что мне впору уже язык отрезать за ненадобностью, так как какую тему ни затронь, Лисову о ней говорить категорически запрещено.

А когда из люка вынесли первый ящик с документацией, я, извинившись перед Рыковым и Свиридовым, сослался на срочные дела и убыл на второй этаж казармы для беседы с пленным. Серега должен был подъехать только часа через полтора, во дворе торчать смысла больше не видел (тут и без меня командиров хватает), поэтому решил заняться делом.

Зайдя в пустующее помещение, увидел, что Гильденбрандт лежит на голой панцирной кровати, а Марат с Жаном, сидя рядом на табуретах, о чем-то оживленно беседуют. Увидев меня, Шах отвлекся от разговора и спросил:

— Как я понял — все нормально идет?

— Вполне. Рыков вовсю рулит, а Свиридов у него на подхвате, так что и без меня справятся. А ты, я смотрю, еще не начинал?

Шарафутдинов, правильно истолковав вопрос, отрицательно покачал головой:

— Куда ж я без тебя? — И подтолкнув ногой один из стоящих табуретов, ближе к койке с пленным, скомандовал: — Подъем! Сесть!

Немец, невзирая на раненую ногу, резво вскочил и, усевшись на предложенную мебель, застыл, положив руки на колени.

Я, поставив между нами солдатскую тумбочку, некоторое время барабанил по ней пальцами, а потом сказал:

— Предлагаю все начать с чистого листа. Чтобы сэкономить время, сразу хочу предупредить — вашим предыдущим словам мы не верим и даже заключили пари относительно звания захваченного «языка». Хочу порадовать — один из нас решил, что вы штурмбанфюрер. Поэтому давайте с самого начала — имя, фамилия, звание, номер части?

Гильденбрандт, по мере того как я говорил, выпучивал глаза и прижимал к груди связанные руки. А после моего вопроса плаксиво ответил:

— Господин майор! Я вам говорил чистую правду! Мы с моим кузеном…

— Жан!

Даурен, стоявший за фрицем, мой окрик понял правильно и мощной оплеухой сбил пленного на пол. Потом, подхватив его за шкварник, усадил обратно и, чуть отступив, опять неподвижно замер. Поощрительно ему кивнув, я опять воззвал к благоразумию немца:

— Видите ли, слишком много факторов говорит о том, что вы являетесь не тем, за кого себя выдаете. Готическая татуировка опровергает ваши слова о тотальной мобилизации. Поведение убитых в подземелье тоже убеждает в том, что вас, как командира, пытались эвакуировать с поля боя. И еще… вы не смогли сдержать разочарованных эмоций, когда поняли, что мои люди обнаружили золото. Не удивления при виде слитка, а именно разочарования, что говорит о каком-то вашем отношении к этому кладу.

— Господин майор, вы меня не так поняли! Я готов поклясться, что…

— Жан!

Искалиев повторил предыдущую операцию и, посадив утирающего юшку фрица на место, снова отступил назад. А я завел волынку по новой, создавая максимальный контраст между своим вежливым обращением и хлесткими ударами Даурена:

— Вы же достаточно взрослый человек, неужели у вас не хватает мозгов понять, что смешаться с общей массой пленных уже не выйдет? Поймите, мы ведь не патруль, который поймал подозрительного человека во время облавы. В этом случае у вас действительно был бы шанс выскользнуть. Но не сейчас. Каждое ваше слово будет скрупулезно проверяться и перепроверяться. И если им не будет подтверждения, то вас просто отдадут «мясникам». А эти ребята церемониться не будут, и получившийся на выходе инвалид расскажет все. Оно вам надо? И заметьте, я вас не пугаю, просто даю реальную картину будущего… На фанатика вы не похожи, тогда — зачем это странное упорство? Даже если вы руководили зондеркомандами, то советую рассказать об этом сейчас. Не буду скрывать — в этом случае, после проверки вас просто расстреляют и все. Но ведь быстрая смерть гораздо предпочтительнее долгих пыток. Так что?

Выговорившись, я сложил пальцы домиком и опять уставился на пленного. В этот раз тот не спешил уверить меня в своей белой пушистости, а задумчиво молчал, уставившись в одну точку. Где-то через пару минут ожидания, когда я уже хотел ускорить фрица посредством Жана, тот наконец заговорил:

— Хорошо. Развяжите меня и дайте в конце концов сигарету!

Ага! Похоже — дело пошло! Судя по всему, «язык», взвесив все шансы и прикинув, что вывернуться не удастся по-любому, решил говорить начистоту. Вот и умница. Сразу видно трезвомыслящего человека, а то до некоторых это доходило только тогда, когда они превращались в визжащие отбивные…

Кивнув Марату, я выложил на тумбочку пачку папирос с зажигалкой, опять уставившись на «Феликса». Тот, вытянув «беломорину» из пачки, прикурил, закашлялся, сморщился, но папиросу не выкинул, а просто стал затягиваться гораздо осторожнее. Сделав несколько «пыхов», как будто в руках у него была сигара, фриц осторожно положил окурок на край тумбочки и, пригладив рукой редеющие волосы, решительно заявил:

— Я — штандартенфюрер СС Карл Густав Вельдберг. Зондеркомандами не руководил, но номера своей части дать не могу, за неимением оного. Подразделение, которым я руководил, называлось просто — «Команда В» и подчинялось непосредственно рейхсфюреру СС Генриху Гиммлеру. Так что могу поздравить вас, господин майор, в ваши руки попала птица очень высокого полета.

После этих слов я быстро взглянул на расплывшегося в улыбке Марата, машинально почесал лоб, представив будущую экзекуцию, и, решив зря не травить душу, поинтересовался:

— А чем вы занимались в вашей «команде В»?

Бывший «Феликс» взял бычок и попытался его раскурить. Но поняв, что тот уже потух, удивленно пожал плечами, вытянул из пачки новую папиросу и, пустив клуб дыма, насмешливо улыбнулся и ответил:

— Я бы вам не советовал. Не советовал интересоваться такими вещами. Свое имя и звание я уже назвал, и теперь самым лучшим выходом из сложившийся ситуации было бы отправить меня дальше по инстанции — к вашему командованию. Просто есть такие вещи, о которых можно говорить только с соответствующими людьми. Ведь как говорится в русской пословице, «меньше знаешь — крепче спишь». Поэтому я возвращаю вам ваш вопрос — «оно вам надо»?

Ну-ка, ну-ка… Ой, как интересно… Боясь спугнуть удачу, я тоже закурил и принялся размышлять. Судя по гонору и понтам, фриц говорит правду. Но не это главное! Ведь может так случиться, что он окажется моим коллегой! Гусев еще год назад доводил до нас глухие и неподтвержденные слухи о существовании у немцев спецкоманд, выполняющих функции подобно нашей. Но подтвердить эти слухи было некому. Своего Штирлица, который бы рылся в сейфе у Гитлера утром, в обед и вечером, у нас, к сожалению, не было, а агентурный, давший нам намек на подобные подразделения, был как-то очень быстро арестован. Причем непонятно, то ли гестапо его взяло, то ли СД. Только сгинул человек с концами и потом, сколько ни искали следов этих хитрых спецкоманд, так ничего и не нашли.

Неужели сейчас повезет? Ведь не на пустом же месте этот Карл Густав сейчас туман напускает? Хотя все, конечно, надо еще прояснить, а то непосредственное подчинение Гиммлеру — это как-то… В общем, это чересчур сильно. Может, он назвал известную каждому солдату фамилию, лишь бы не буцкали больше? Так сказать, для придания себе солидности? Ладно… будем разбираться:

— «Оно» мне надо. Только я бы хотел уточнить, у вас на рейхсфюрера был прямой выход или все-таки через доктора Эрнста? И к какому конкретно департаменту принадлежала ваша «команда В»?

Было видно, что Вельдберга мой вопрос несколько озадачил. Он прежде чем ответить, потер раненую ногу, покряхтел и лишь потом выдал:

— Знаете, господин майор, вы меня опять удивили. Там, под землей, я думал, что на нас нарвалась обычная группа «чистильщиков». Но ваше звание — майор… Оно больше подходит начальнику отдела СМЕРШ дивизии, а то и армии. И я очень удивился, когда увидел ваши погоны в тех коридорах. Но даже если предположить, что вы просто решили тряхнуть стариной и пошли с поисковиками, то скорость, с которой началась вся эта суета, — пленный кивнул на окно, за которым слышались отрывистые команды и легкий мат бойцов НКВД, внезапно превращенных в грузчиков, — наводит меня на странные мысли. А ваши пехотные эмблемы еще больше укрепляют меня в них…

Блин, мне не интересно, что за мысли возникают сейчас в башке Вельдберга, хотя надо отдать ему должное — соображать он умеет. Будь я обычным особистом, то, обнаружив такие немереные запасы золотишка, начал бы докладывать по команде. Доклад сначала ушел бы наверх и, только пройдя всю цепочку, вернулся бы с необходимыми ЦУ. А во дворе практически ночь была, значит, те, кто мог принимать решения, отдыхали. То есть пока их замы разбудят, пока они врубятся, что к чему, пока перезвонят выше, то всяко-разно часа полтора — два до начала активных действий пройдет. У нас же все произошло практически молниеносно, вот эсэсовский полковник и задумался. Только мне его логические умозаключения сейчас вовсе не нужны. Мне нужна информация. Поэтому, ломая сложившийся ход допроса, я бросил бычок на пол, раздавил его сапогом и рявкнул на возомнившего о себе штандартенфюрера:

— Слушай сюда, мудак! Я тебе вопрос задал! Будешь отвлекаться, сержант начнет обработку! Ну, отвечай!

Карл моего наезда не сильно испугался, но, видимо, поняв, что с понтами и вальяжностью он несколько переборщил, ответил:

— Моя команда номинально относилась к первому департаменту РСХА. Отдел «А5». Но подчинялась непосредственно Кальтенбруннеру и Гиммлеру.

Отдел «А5». Так, так, так. Это что за звери? Первый департамент РСХА — это кадры… А вот отдел «А5»? Блин! Вообще-то я думал, что фриц окажется или из четвертого или из шестого департамента. Соответственно гестапо — оно же контрразведка или СД, оно же разведка. На «кадры» совершенно не рассчитывал и теперь лихорадочно вспоминал структуру главного имперского управления безопасности. Марат, видя, что я задумчиво морщу репу, тихонько подсказал:

— Фельде.

Йоп! Точно! Руководитель — Густав фон Фельде. А вспомнив его, увидел перед глазами развернувшуюся заученную таблицу: «А5» — это не соцобеспечение, кадры гестапо или общие вопросы. Это партийные кадры и кадры СС. Только вот общую картину такое знание совсем не проясняет.

Хотя… мы ведь тоже до прошлого года относились к какой-то комиссии партконтроля. Что в этой комиссии происходило, я до сих пор не знаю, но подчинялась группа Колычева непосредственно генеральному комиссару. Может, и здесь так же? А ну-ка…

— Какие именно задачи ставились перед вашей командой?

И когда немец стал их перечислять, то я понял — есть контакт! Это был именно коллега! Вот ведь свезло так свезло!! Ну, теперь его на полную раскрутят! Как соловей петь будет до тех пор, пока наши не вскроют всю систему спецкоманд! До Шаха, по-видимому, тоже дошло, кто сидит перед нами, поэтому он в возбуждении незаметно для немца ткнул меня в бок локтем. Ответив ему шальной улыбкой, я жестом прервал продолжающего говорить Густава. Про это он действительно будет рассказывать в другом месте, а сейчас меня чисто по-человечески интересовало, как такого важного чина могли оставить в городе? Это ведь равносильно тому, что мы бы Колычева в Могилеве забыли… Пх-х! Несерьезно! И куда делись остальные члены его команды, так как те, кого мы положили в подвалах, совершенно не тянули на бойцов спецгруппы. Ну… Кроме сволочного Артура, конечно.

Когда я задал этот вопрос, немец, кивнув, ответил, что его команда эвакуировалась на корабле, а сам он должен был убыть самолетом. Но «Шторьх», ожидающий на аэродроме, в последнюю минуту сожгла русская авиация, поэтому штандартенфюрер был вынужден искать альтернативу. Времени у него не оставалось совсем, так как советские войска уже входили в блокированный город, вот Вельдберг и обратился к Артуру Бонке, который был одним из руководителей групп «Вервольфа».

Бонке со своими людьми проводил полковника на конспиративную квартиру и начал искать возможность безопасного выхода из Кенигсберга. Но десять дней назад на квартиру вышла советская контрразведка. Была перестрелка, в результате которой раненого Вельдберга оставшиеся в живых «вервольфовцы» спрятали в подземелье. А на золото они сами наткнулись — чисто случайно. И про документацию наш «язык» тоже ничего сказать не мог. В смысле — почему ее оставили в городе. Мол, он этим не занимался.

Слушая пленного, поощрительно кивал ему, а когда он замолк, сказал: — Очень хорошая «легенда». Я прямо заслушался. Но вы ее придумали наспех, поэтому есть некоторые огрехи. Не будем говорить про «подпольщика», который даже не удосужился сменить эсэсовскую форму, — это мелочи. Но вот то, что руководителя сверхсекретной группы оставили одного в городе, я не верю. — И видя, что фриц хочет что-то возразить, продолжил: — Просто я очень хорошо знаю всю эту кухню. Даже если вас задерживали особо важные дела, то при командире всегда должны были оставаться как минимум четверо «волкодавов» из вашей команды. Это не считая взвода охраны. И путей эвакуации в этом случае должно быть как минимум три, а не один. Значит, вы опять врете. Зачем? Что вы сейчас пытаетесь скрыть? Что-то оставшееся в подземельях? Так это бессмысленно. Сейчас саперы и войска НКВД там исследуют все до последнего закоулка. Так что?

Вельдберг на мою отповедь уже не пытался возражать, а только молча сидел, барабаня пальцами по здоровой ноге. В конце концов, досадливо дернув плечом, он заговорил:

— Господин майор, я действительно сказал неправду об обстоятельствах, заставивших меня остаться в городе. Но я настоятельно вас прошу — передайте меня своему командованию! У меня есть очень важные сведения, не терпящие промедления! Вас за задержку могут подвергнуть очень суровому взысканию!

Хм… все интереснее и интереснее. Но как же этот Густав к командованию-то рвется… И судя по его виду — бить этого хмыря сейчас бессмысленно. Молчать будет до последнего. Или дезу сливать. Видно, у него есть какой-то козырь, которым он хочет себе купить благосклонность русских. И странному пехотному майору этот козырь раскрывать совсем не хочется. Ну ладно… Попробуем по-другому:

— Я бы вас отправил к своему командованию. Но оно находится в Москве. А если вы хотите торговаться, то можете торговаться со мной, так как я обладаю всеми необходимыми полномочиями и выполняю те же функции, какие выполняли вы в своей армии. Только вы были руководителем группы, а я являюсь его замом. Так я слушаю…

Фриц несколько секунд смотрел на меня, а потом, как-то разом обмякнув, пробурчал себе под нос что-то типа: «А я ведь почти правильно догадался», и начал рассказывать.

Слушая его — я фигел, херел и дурел. Это же надо так все наворотить! Куда там Флеммингу с его Бондом! А все дело было в золоте…

* * *

Карл Густав Вельдберг был человеком умным, рассудительным и, главное, очень предусмотрительным. Верить в победу любимого рейха он перестал еще в сорок третьем, а весной этого года окончательно утратил всяческие иллюзии и принялся соображать, как же ему жить дальше. Предполагая, что будет с Германией и с эсэсовцами, а тем более такого ранга, как он, штандартенфюрер начал присматривать будущую страну спокойного проживания.

Аргентина ему очень нравилась, но все упиралось в деньги. Да и сама Аргентина в свете последних выступлений глав антигитлеровской коалиции, где они грозились отыскать нацистских преступников хоть в Африке, хоть в Антарктиде, уже не представлялась землей обетованной. И когда Вельдбергу в руки попался английский разведчик, то немец понял, что это возможный шанс к договору. Отпустив британца, хитрый Карл вышел через него на иностранный отдел бюро секретной службы Его Величества. Почти полгода они активно полоскали друг другу мозги, нещадно торгуясь, и вдруг месяц назад немцу выпал шанс. В числе прочих задач его группе было поручено курировать эвакуацию тринадцати с половиной тонн золота в глубь Германии.

Здесь Вельдберг и показал себя виртуозом кидалова! Он крутил-вертел, всячески оттягивая эвакуацию, и буквально в последний день перед сдачей города умудрился загнать все эти тонны в секретные подземелья. Потом, сымитировав свою гибель, вместе со старым знакомым Бонке и его людьми, разминировав подходы, на себе перетаскал золото в другое место.

Кстати, этот Артур оказался еще тем типусом. Он и со Скорцени служил, и инструктором немецких террор-групп, и под началом фон Залиша поработал. То есть зверюга еще тот. И как ни странно, действительно был родственником Вельдберга — каким-то троюродным кузеном. Вот они по-родственному и снюхались. У Карла Густава было золото и схема подземных ходов, а у Бонке — надежные люди. Только в процессе таскания золотишка выяснилось, что его люди, может, и надежны, но не все. Как там, в арии Мефистофеля было — «люди гибнут за металл». В общем схлестнулись они между собой. Самых корыстных смутьянов быстренько постреляли, в результате чего общее количество людей сократилось более чем наполовину, а полковник получил пулю в ногу. Ну а оставшиеся в живых, стали ждать… подводную лодку.

В этом месте допроса я подпрыгнул на стуле и попросил рассказывать поподробнее. Штандартенфюрер кивнул и стал говорить более детально. Оказывается, только узнав о золоте, он решил, что все — пан или пропал, и вышел с интересным предложением на англичан, благо связи были достаточно налажены. Вельдберг хотел гражданство, чистые документы, билет в Новую Зеландию и долю малую от сданного «лимонникам» богатства. Под долей он подразумевал четверть миллиона фунтов стерлингов. В МИ-6 думали недолго и согласились с предложением, сократив сумму до двухсот тысяч. Задействовали даже свою агентуру в Кенигсберге, которая, убедившись, что золото действительно имеет место быть, дала подтверждение этому на остров. Ну а потом все завертелось как хорошо смазанная машина, так что через десять дней лодка должна принять на борт груз и пассажиров.

— Где?

Немец, сбившись от моего вопроса, растерянно заморгал:

— Извините?

— Я спрашиваю — где должна вас подобрать лодка? Это ведь не катер и не шлюпка какая-нибудь! Это — подводная лодка. А золото находится под землей. Как вы планировали погрузку?

Карл, понятливо хмыкнув, объяснил:

— Вы, наверное, видели в том зале, где лежат слитки, зарешеченные ходы? Так вот — решетки съемные, а сами ходы выводят в другой тоннель. В нем даже узкоколейная дорога проложена для вагонеток. А этот тоннель тянется на несколько километров и выводит к подземному причалу для подводной лодки. Причал считается совершенно секретным, но доступ к подобной информации у меня был, так же как и карты фарватера. Их я уже передал английскому резиденту, поэтому проблем с проходом не будет.

Охренеть… Золото, предательство, англичане, разборки… Блин, как в книге про пиратов! Я помотал головой, приходя в себя, но чувствуя некоторую неувязочку, решил уточнить:

— Интересно, почему вы думали, что англичане вас не обманут? Не проще — забрать груз, а вам пулю в голову и всего делов? И даже если бы они себя вели по-джентльменски, во что я совсем не верю, то как вы думали делить деньги с остальными членами вашей подземной команды?

— Страховка… У меня была страховка. Операция должна была начаться только после того, как на мой счет в Цюрихе поступит вся сумма. Точнее после того, как мой человек в Швейцарии подтвердит это поступление. Вчера я получил радиограмму, подтверждающую честность англичан. А насчет пули в голову, это даже смешно… Они еще летом жаждали заполучить меня к себе. Знания, которые хранятся здесь, — немец постучал себя пальцем по виску, — стоят очень дорого. Но мы все никак не сходились в объемах вознаграждения. А тут — двойная удача! Англичане не только пополняют свой золотой запас, истаявший за время войны, как дым, но еще и получают меня в придачу. Так что за жизнь свою я совершенно не опасался. Были опасения только в размере оплаты. Великобритания сейчас практически нищая страна, и они дрожат над каждым пенсом, но после получения такого куша им ничего не стоило выделить мне несколько процентов от общей суммы.

— А ваши люди?

— Ну… — фриц замялся, а потом, решившись, сказал: — Своим я считал только Артура и даже готов был выделить ему восемьдесят тысяч, после того как обоснуюсь в Новой Зеландии.

Марат, выслушав этот перл, коротко хохотнул, а я поинтересовался:

— Он про это знал?

— Да! — Вельдберг с вызовом посмотрел мне в глаза. — Знал и верил, что я его не обману!

— Ну-ну… блаженны верующие… А как вы планировали поступить с остальными компаньонами?

— Я ничего не планировал. Планировал Бонке…

— Понятно…

М-да… с разборками в стиле незабвенного Флинта действительно понятно, зато со всем остальным — нет. Например, чем думал Артур когда согласился плыть с родственником в Англию? Это Вельдберг со своими знаниями им нужен, но вот Бонке… Хотя нет. Такие зубры англичанам тоже нужны. Особой щепетильностью «лайми» никогда не отличались и вполне могли взять бывшего немецкого диверсанта инструктором в тот же САС — коммандос дрессировать.

Я опять закурил и начал соображать, что же в рассказе пленного все-таки не дает мне покоя. Способ добычи золота? Нет, при его полномочиях провернуть подобную операцию вполне возможно. То, как они собрались убрать лишних? Ну, это уж совсем нет. Как говорится — «звериный оскал капитализма» и «человек человеку волк». То есть тут тоже все нормально. Связь с англичанами и своим человеком в Цюрихе? Рация, виденная в их лежбище, подтверждает и эти слова.

Кстати про рацию, когда я ее увидел, еще подумал: насколько основательно они тут устроились — даже связь поддерживают с командованием. Только, как выяснилось, эта связь была не с немецким командованием, а со Швейцарией и через шведскую резидентуру, с Лондоном. Так что и про получение денежной страховки хитрый Карл скорее всего не наврал. Тогда что же меня беспокоит?

И тут вдруг подал голос молчавший весь допрос Марат:

— То есть вы утверждаете, что в советскую зону оккупации придет английская подводная лодка? И совершит практически боевую операцию в зоне ответственности наших войск?

Ай, молодца! В корень зрит напарник! Вот оно то, что меня цепляло постоянно! Никогда, никогда при существующих раскладах англичане не пойдут на открытую конфронтацию с СССР. Во всяком случае, сейчас. Да, нас они ненавидят до зубовного скрежета и из-за угла пакостят как только могут (одна операция по устранению наших военачальников чего стоит). Но это все очень втихаря, через десятые руки и практически недоказуемо. А если их отловят сейчас? Мало ли как жизнь повернется, и вдруг произойдет неожиданный захват лодки с экипажем нашими солдатами? Это же не просто международный скандал! Это скандалище с большой буквы. Нас поддержат даже американцы, которые сейчас вовсе не похожи на чванливых янки моего времени и только-только начинают набирать силы. Сильная Британия им никуда не уперлась, поэтому возможность попинать островного льва амеры не упустят. Все эти мысли промелькнули за пару секунд, и я с интересом уставился на пленного в ожидании ответа. Но у Карла и на это был готовый ответ:

— Я не говорил, что лодка будет английская. Британцы не идиоты посылать сюда боевую единицу своего флота. Подлодка скорее всего будет немецкая с немецким же экипажем.

Удивившись этому, я поинтересовался:

— Откуда она у лайми взялась? Или у вас настолько сотрудничество уже налажено, что друг другу корабли с легкостью одалживаете?

Вельдберг пожал плечами и ответил:

— Мне не докладывали, но по своим каналам я знал, что в феврале этого года в Атлантике англичане смогли захватить поврежденную, но не затопленную лодку со всем экипажем. Скорее всего пошлют именно ее.

— Странно… мы про это ничего не знаем…

Немец, с превосходством улыбнувшись, пояснил:

— Эти сведения были сразу засекречены, а подлодка проходила по всем документам как потопленная. Фюреру не нужна была огласка столь прискорбного факта, а англичане про это тоже промолчали исходя из своих соображений. И предугадывая ваш следующий вопрос относительно контроля над подводниками… С уверенность говорить не могу, но в этом случае я бы поступил так: на борту лодки помимо неполного экипажа находились бы человек шесть англичан с документами пилотов. По «легенде» их подобрали в море, после того как они выбросились со сбитого самолета. Пять-шесть вооруженных солдат вполне достаточно для контроля команды. А если все пойдет не так и операция провалится, то они сами — пленники и с них взятки гладки. Подозрения будут, но реальных доказательств не будет точно. Хотя, я думаю, контролировать команду особо не понадобится — после полугода интенсивной моральной обработки немцы не станут выкидывать никаких фокусов. Да и в экипаж наверняка вошли только те, кто добровольно согласился сотрудничать с британцами…

М-да… все предусмотрели… Вот жуки! Да и этот Карл Густав не хуже! Меня при взгляде на вальяжного даже сейчас немца не покидало ощущение, что он один черт что-то недоговаривает. Ну не считает «язык» сидящего перед ним офицера достойным того, чтобы рассказывать ему все и сразу. Хотя, конечно, человек, обладающий такой властью и отчитывающийся только перед высшими руководителями рейха, имеет столько тузов и козырей в рукавах, что я для него — мелочь пузатая. Даже невзирая на то, что фриц знает, что я — из спецгруппы ставки. Ну и черт с ним! Хвастаться своим реальным положением перед сидящим гитлеровцем точно не буду, тем более что основательно и вдумчиво его трясти начнут только в Москве.

А сейчас Вельдберга можно оставить в покое. И даже более того — сдувать с него пылинки, чтобы штандартенфюрер, не дай бог, не простыл, или каких-нибудь коликов у этого хмыря не приключилось, а то мне будет очень больно об этом вспоминать. Серега лично голову открутит и не поморщится…

Поэтому лучше всего будет отвезти ценного немца в госпиталь, а потом накормить обедом, чтобы не зачах. Кстати, про госпиталь это я правильно вспомнил. Хоть здешний санинструктор и говорил, что рана неопасная и заживает хорошо, но если вдруг будут осложнения, с меня спросят так, как будто этого Карла я сам подстрелил и помощь не оказал.

Решив так и сделать, я, позволил немцу лечь на койку и, оставив с ним ребят, пошел на улицу. Там вовсю продолжали кипеть погрузочно-разгрузочные работы. Народу, кстати, тоже прибавилось — за каждой парой бойцов, тащивших ящик, теперь следовал как минимум сержант НКВД. На меня — чумазого, небритого, с ободранным подбородком и странной походкой — новоприбывшие косились с подозрением, но пока никто не пытался схватить непонятную личность. Показав неприличный жест наиболее пристальным глядельщикам, я закурил и, усевшись на бордюр, принялся крутить головой в поисках наших машин. И тут ко мне подскочили Гек со Змеем. Женька шествовал, держа руку подальше от тела и с брезгливой миной таща грязный вещмешок, а Леха, который рысил налегке, добежал до меня первым и сразу начал с претензий:

— Илья, куда вы все делись? Мы тут уже минут двадцать крутимся, но никто толком ничего не говорит. Какой-то подполковник подсказал, что ты пошел заниматься делами, но куда именно пошел, он не в курсе. И главное — машины наши стоят, а вас нет!

— Где машины?

— Там… — Пучков махнул рукой в глубь двора: — На мойке. Водилы, пользуясь случаем, решили свои таратайки помыть. А Витька-то Пальцев что учудил!

— Что? Опять чего-то стырить для своего «козла» хотел, а его поймали?

— Нет. — Гек со смехом отрицательно помотал головой. — Он машину внутри помыть задумал, поэтому все из нее повыкидывал и горкой в сторонке сложил. А на самом верху — вот.

С этими словами Лешка показал на Козырева, возле ног которого лежал мокрый и грязный «сидор».

— Что — «вот»?

— Да это же тот слиток, с которым Даурен таскался! Он его в «виллис» положил, а Палец сейчас чуть вообще не выкинул. Завязки мешка намокли, развязать не получилось, чтобы посмотреть, что там, вот он и швырнул не глядя. Еще бурчал, что мы какое-то тяжелючее и грязное говно в его машину постоянно норовим подсунуть.

Хорошо, что я и так сидел… Мысль о том, что мы влегкую могли бы прощелкать килограммов десять — двенадцать золота, и о том, чем это могло обернуться, молнией пронеслась перед глазами, заставив покрыться крупными мурашками. Немного придя в себя, я поднялся и толкнул речь, начинающуюся словами:

— Вашу маман!!!

По-хорошему, конечно, ругать надо только самого себя, но это было бы неинтересно да и глупо. А так — выговорился и сразу отпустило. Мужики к моим словесам отнеслись с пониманием и слушали внимательно, не перебивая, глядя на пыхтящего командира смеющимися глазами.

После облегчения души я от греха подальше забрал драгоценный «сидор» у Змея, и как раз в этот момент во двор торжественно въехал Гусев. Быстро поздоровавшись с попавшимся на пути Рыковым, Серега нашел меня глазами и, подскочив, принялся обнимать, похлопывая по спине и приговаривая:

— Ну, Илья, ну молодец, ну порадовал! Я уже наверх… — он ткнул пальцем куда-то в небо, — доложил о твоей находке! Это же надо! И сколько там этого добра?

— Чуть больше тринадцати тонн, но не это главное…

Я хотел сказать про пленного, но не успел, так как Гусев продолжил говорить:

— Понимаю, там еще документация какая-то вам попалась, но с ней спецы разбираться будут! А вы — крутите дырочки! И от меня лично вам всем — благодарность!

Еще немного похлопав меня по плечам, Серега, неожиданно став серьезным, понизил голос и спросил:

— Я надеюсь, вы там ничего не «затрофеили»? Учти, Илья, дело будет на таком контроле, что самая мелкая вдруг всплывшая цацка может всем жизнь испортить…

— Нет, все ссыпали обратно. Я же понимаю. Единственно — вот… — Мотнув вещмешком, я расстроенно пожал плечами. — Это сразу не скинули, теперь таскаемся как дураки с писаной торбой…

Гусев молча посмотрел на «сидор», зачем-то одернул китель и, издав горлом странный звук, ухватил меня за рукав и поволок в сторону ближайшей казармы. Там, зайдя в расположение и убедившись в отсутствии посторонних ушей, подозрительно ласково поинтересовался:

— Что у тебя в этом вещмешке?

— Я же говорю — один слиток, что мне ребята показывали, так и болтался с нами всю дорогу. Я о нем забыл, а потом вообще все резко завертелось, поэтому только сейчас и вспомнил про это золото. Но не это главное!

— Завертелось, говоришь, — прошипел Серега, после чего стал густо краснеть и, задыхаясь, расстегнул верхнюю пуговицу кителя. — Не это главное, говоришь?!

А потом командир стал реветь, как атомоход в тумане. В этом реве было все: и то, что он думает обо мне, и мысли о моей группе, и даже красочные описания нашего будущего, выданные исключительно в матерных и мрачных тонах. Я, помня себя десятью минутами раньше и отношение ребят к моему ору, спокойно стоял, не возражая, лишь кивая в нужных местах.

Но Гусев распалялся все больше, и в конце концов, когда мне это надоело, я начал орать в ответ. В запале даже пнул валяющийся мешок, ушибив себе палец, а после этого мы оба как-то быстро успокоились. Командир пытался еще чего-то вякать, но уже без души, а я, пообещав заслать его в пеший сексуальный маршрут, окончательно убедил Гусева в отсутствии у меня мыслей прикарманить этот долбаный кусок аурума. Потом мы помолчали, и командир, в знак примирения протянувший мне свою коробку папирос, спросил:

— А что ты все время говорил про «неглавное»? Чего вы там еще нарыли?

Вытянув папиросу, я, подняв палец, ответил:

— Вот! Вот с этого и нужно было начинать, а не орать кастрированным бегемотом!

— Ладно, хватит! Просто все это очень серьезно… Поверь мне на слово, золото — это такая сволочная вещь, которая не одну жизнь изломала. Вот я за вас и испугался… неужели поддались?

— Нет, — тоже став серьезным, я покачал головой, — даже в мыслях не было. Честно скажу — будь там всего десяток монет, то на сувениры бы их разобрали и все. Да еще и перед тобой похвастались такими прикольными трофеями. А здесь… здесь Серега масштабы совершенно иные. Государственные… Поэтому тот металл нами как золото и не воспринимался даже…

Командир, проникнувшись моими словами, покивал, а потом, ткнув кулаком в плечо, выдал:

— Ты извини, что я так на тебя распалился.

— Проехали! А теперь про главное! Я докладывал, что мы взяли «языка». Так вот пока ты ехал сюда, я его успел слегка расспросить. Знаешь, кем он оказался?

Собеседник вопросительно поднял бровь, и я принялся рассказывать внимательно слушавшему Гусеву результаты допроса штандартенфюрера СС Карла Густава Вельдберга.

Глава 8

— Но до меня хоть доведут итоги?

— Все, что будет необходимо в рамках твоей компетенции, доведут.

Командир ответил таким спокойным голосом, что стало понятно — можно даже не трепыхаться. Результаты операции по захвату ряженой подлодки до меня действительно доведут: в строго необходимых для дальнейшей работы объемах. То есть скорее всего — никак. Этим делом теперь занимаются совершенно другие люди, а мы после четырех дней перекрестных допросов и составления целой кучи рапортов опять сидели у себя на базе.

Вообще, конечно, странно… На кенигсбергскую операцию по нахождению каких-либо следов школы «Старой Магды» нам давалось три дня, после чего группа должна была отбыть в Гарц. Никакой школы мы, конечно, так и не обнаружили, да и глупо было бы ожидать другого. Этих поклонников престарелой Магды с прошлого века пытались найти, но они находились только тогда, когда им это было выгодно. Судя по всему, в сотрудничестве с советскими оккупационными войсками они никакой выгоды для себя не видели, вот и легли на дно. А может, и вообще давно сбежали от быстро надвигающегося фронта. Ведь тот мешочек с перстнями вовсе не означал, что вся эта организация во главе с магистрами будет водить вокруг него хороводы. Масштаб у них не тот, чтобы за подобную мелочь переживать.

Конечно, хрен его знает, как он оказался в подземельях, но сейчас эти катакомбы активно трясут спецгруппы НКВД, поэтому все, что там есть, будет извлечено на свет божий. И если найдут хвосты «Кенигсберга 13», то уж эту ниточку не упустят. Правда, насколько я успел за это время узнать — основные ходы все-таки оказались затопленными, а в других ребята чуть не каждый день напарываются на хитрые минные ловушки, но даже то, что уже накопали, превосходило самые смелые ожидания. Конкретно по чужим находкам ничего сказать не могу, так как Рыков на прямые вопросы только закатывал глаза и многозначительно мычал, но я ориентировался по нашим трофеям. Тринадцать с лишним тонн золота это вам не цацки-пецки! А те ящики с чертежами оказались документацией на жидкостные ракетные двигатели Вальтера. Как они там оказались, можно только предполагать. Скорее всего, все эти бумаги были из подземного затопленного завода, что находился под Кенигсбергом. Там, по данным разведки, активно работали над какой-то высокоскоростной торпедой, схемы которой нашлись среди тех же ящиков.

И теперь получается, что цена этих документов вполне сравнима с ценой найденного золота. Ведь эта торпеда или ракета (черт знает, как ее правильно называть) аналогов не имеет. То есть ближайший аналог — это СПР «Шквал», которая будет стоять на вооружении в далеком будущем. ТТХ этой штуки мне, конечно, никто не рассказывал, но сам факт того, с какой скоростью все эти ящики были отправлены в наш глубокий тыл, говорит сам за себя. Мне Серега рассказал, что сначала эти ящики, в отличие от золота, хранились прямо в здании комендатуры. Но потом, когда из Москвы приехали четверо очкариков, все забегали как наскипидаренные. Эту документацию даже не рискнули отправить самолетом, а выделили специальный литерный состав. И охраны чуть не три вагона.

А мы все сидели и сидели на своей базе безвылазно. Уже прошли все опросы, сверки, составление отчетов и написание рапортов, только спецгруппа никуда так и не передислоцировалась. Гусев на все вопросы относительно дальнейших планов отвечает просто: «Занимайтесь по распорядку» — и с самого утра, прыгая в джип, укатывает в штаб фронта. Поэтому после его отъездов приступаем к «занятиям», то есть: спим, трескаем яблоки с соседних садов, слушаем сводки, болтаем и наблюдаем за странными и поначалу загадочными для меня отношениями между Нечипоренко и хозяйкой соседнего хуторка.

Гриня, имеющий жену с двумя малолетними дочерьми, в последние полгода крепился изо всех сил и в походах налево замечен не был. Да и ходить-то особо стало некуда. Это ведь не Россия да и не Украина с Белоруссией, где на постое всегда можно найти подходящую бабенку и договориться с ней о скоротечном лямуре, упирая на то, что «война все спишет». Здесь, как ни крути — Германия, и возникший в связи с этим непреодолимый языковой барьер, мешающий в полной мере рассказать о пусть и скоротечных, но больших и светлых чувствах. Можно, конечно, было объясниться на пальцах, что в общем-то наши бойцы периодически и делали, но у старшины никак не получалось показать мимикой, что же он собственно хочет. Немки здоровенного парнягу с шикарными усами пугались и старались убежать в самом начале беседы, от чего Гриня молча страдал.

В попытках изучения ненавистного, но оказавшегося столь нужным языка, он даже пытался обратиться за помощью ко мне. Только вот момент выбрал неудачный — настроение у меня было игривое и, узнав, зачем нашему хохлу понадобилось знание немецкого, быстренько написал ему на бумажке наиболее ходовые фразы из виденной мною полста лет тому вперед немецкой порнухи. Уж не знаю, как именно Нечипоренко применял сакраментальные «дас ист фантастиш» и «о-о-о я, я, натюрлих», но старшина после первой же попытки вернулся сильно обиженным и не разговаривал со мной целую неделю.

И здесь вдруг неожиданно показала себя смычка крепкого трудового крестьянства и чахлой интеллигенции. Когда я в первый раз увидел сидящих рядышком и мирно беседующих Бибина и Нечипоренко, то чуть не упал! Семка же неожиданно для всех оказался прекрасным учителем, а после того как Гриня успешно применил полученные знания, у старшины появился новый любимчик. Теперь новые портянки, погоны, подворотнички и прочие ништяки мамлей получал в первую очередь.

Правда, побочным эффектом этих лингвистических изысков стало то, что Нечипоренко начал изъясняться, как Савва Игнатьевич из фильма «Покровские ворота». А если учесть, что старшина и по-русски говорил с непередаваемым украинским акцентом, то слушать его без улыбки стало совершенно невозможно.

Но Нечипоренко это совсем не смущало, и практически каждый день он в сопровождении двух-трех добровольцев часа по два проводил на соседнем хуторе. Мы поначалу были в недоумении от количества ухажеров, ходящих к немке. Что такое группенсекс сейчас, может, и знают, но вот на практике его применять считается очень неприличным. Да и Гриня подобного не потерпел бы, не говоря уже об Ирме, хозяйке хуторка, обремененной парализованным дедом и четырьмя детьми.

После их первого похода я целый день терзался любопытством, моделируя ситуацию и так и эдак. Спрашивать ни у Гусева, ни у Покатилова, с чего это наши бойцы толпой ходят к немке, не хотелось. Думал сделать разминку для мозгов и расколоть этот орешек по методу Холмса. Но, вероятно, с дедукцией у меня напряги, поэтому не выдержал и послал на разведку Гека. Быстро обернувшийся Пучков доложил, что наши ребята занимаются там обычной хозяйственной деятельностью. То есть чинят свинарник и поправляют завалившийся забор. К хозяйке приставаний не наблюдается совершенно. Бойцы, глядя на нее, только улыбаются, но рук не распускают. Нечипоренко же выступает в роли переводчика и основной рабочей силы.

Полностью заинтригованный этим докладом, я поймал старшину, возвращающегося с очередного похода, и, зажав его в угол, прямо спросил:

— Григорий Богданович, скажи-ка мне как на духу — ты альтруист?

— Шо-о-о?

Глядя на раздувающегося, словно рыба-шар, собеседника, я быстро добавил:

— Стоп! Не надо так страшно шевелить ушами и краснеть глазом! Альтруист — это вовсе не то, что ты подумал!

А потом, почесав затылок и осмотрев сопящего Гриню еще раз, перефразировал вопрос:

— Ты зачем к немке ходишь? Да еще и бойцов с собой берешь?

Вспомнивший о субординации, старшина осторожно ответил:

— Так вже товарищу ген… отставить. Товарищу полковник добро дал!

— То, что Гусев разрешил, я и сам догадался. У нас здесь воинское подразделение, а не слет юных натуралистов. Без ведома командира никаких движений не делается. Но я тебя спрашиваю, с какого переполоху вы у Ирмы стройку затеяли?

От этого вопроса Нечипоренко засмущался и, только что не шаркнув ножкой, ответил:

— Стосковалися мы с хлопцами по работе. Все война, война… А тут забор поправил и как будто дома побывал… Ребятишки вокруг бегают, смеются… сад как подле моей хаты…

Гриня, говоривший все тише и тише, под конец вообще замолк, а я, слушая его излияния, только и смог что выдавить из себя:

— Офигеть…

Тогда, отпустив собеседника, я потопал к себе в расположение, по пути соображая, что о причинах мог бы догадаться и сам. Ведь очень часто замечал, с какой тоской наши ребята, в основном призванные из деревень, периодически смотрят на невспаханные поля или сгоревшую пшеницу. Мне, урбанизированному жителю, этого не понять.

Зато теперь, увидев старшину с бойцами, идущих к ближнему фольварку, я опять вспомнил этот разговор. И разговор и ощущения, оставшиеся после таких простых Гришкиных слов. Состояние тогда было… в общем хреновое…

Вот и сейчас накатило… Блин! Неужели я действительно настолько бесчувственный чурбан, которому все до лампочки? Но ведь не все, точно знаю, что не все! Просто реагирую на окружающее и происходящее немного по-другому, чем остальные люди. Тогда почему Гришка на меня тогда смотрел, как на дите неразумное? Встав с лавочки, я побрел по дороге, идущей вокруг нашей усадьбы, пытаясь впервые за долгое время заняться самокопанием. Почему очень многое проходит мимо меня? Не задевает так, как окружающих? Ведь хоть и воюю вместе с ними, но как будто не по-настоящему. Без того надрыва, что есть в остальных людях.

Может, оттого, что знаю, чем, что и как все закончится. Знаю и то, что будет со мной, если сегодня или завтра убьют. Да и вообще: ощущаю себя персонажем исторического фильма, самые страшные события которого если и цепляют душу, то гораздо меньше, чем этих мужиков. Я ведь все это видел. Еще в детстве видел. И поля, забитые сгоревшими танками, и разрушенные города, и черные остовы печей, оставшихся на месте сожженных хат. Пусть и в хронике, но большую часть эмоций отпереживал еще тогда.

Хотя, с другой стороны, когда мы ездили в первый крупный освобожденный концлагерь, увиденное оказалось таким же шоком, как для остальных. Причем настолько сильным, что после посещения лагеря нажрался до полной отключки, хоть и зарекался этого не делать. Просто опыт опыту рознь. К виду трупов я уже привык, и за нутро зацепились даже не ямы, заваленные похожими на мумии телами, а оставшиеся в живых. Это было по-настоящему страшно…

Еще я всем творцам готов был молиться, чтобы тот лагерь был не детский. Тогда моя группа, во главе с командиром, имела бы реальный шанс поехать крышей. Но и взрослые, которые весят по двадцать килограммов, пахнут неотличимо от лежащих в ямах — и все как один с огромными глазами, недели две не давали толком уснуть.

И ведь угораздило нас сразу попасть не в рабочий, не в пересыльный, а именно в лагерь уничтожения! Подслушанный же разговор армейских медиков, которые осматривали заключенных, добил окончательно. Оказывается, практически никого из освобожденных было уже не спасти. Поздно — крайняя стадия истощения. У них ведь почему глаза такие большие — в последнюю очередь организм вытягивает жир из век, и если это случилось, то все — шансов нет. И эти глаза, в которых стояла беспросветная боль, меня преследовали очень долго…

Так что в некоторых случаях и опыт прошлой жизни не спасал. Именно тогда я понял чувства бойцов, которые перли на пулеметы даже не стреляя, а мечтая вогнать во врага штык или просто вцепиться ему в горло. Такое бывает, когда пуля не приносит удовлетворения, когда хочется рвать тех сук собственными руками. Хорошо еще, что Колычев, который в то время был нашим командиром, поняв состояние подчиненных, почти полмесяца не выпускал нас за передок. Иван Петрович, глядя на наши лица, тогда только крякнул и сказал:

— В дальнейшем подобные выезды запрещаю. Одни раз глянули и хватит! Это для пехоты полезно — боевую ярость повышать, а вы же теперь всех «языков» прямо на месте пластать будете, пока жажду крови не утолите.

Ох, прав был мудрый «полковник»…

Хотя знание того, что увижу, в основном все-таки выручало. Вон, осенью сорок первого, когда мы возвращались с рейда и заметили, как зондеркоманда сгоняет людей в большой овин, я знал, что последует дальше, поэтому быстро увел своих ребят оттуда. Были большие сомнения, что у разведчиков хватит выдержки только наблюдать. Уходя, палец себе изгрыз, но в бой так и не ввязался.

Мужики еще удивлялись, почему мы оттуда бежали, как от облавы — на рывок. А я рассказал, что там готовилось, только когда добрались до базы. Так мне сначала чуть морду не побили, но потом, остыв, признали, что сделал все правильно: мы бы и людей не спасли и здесь три дивизии в котле без наших данных оказались бы. Но что характерно — каждый сознался, что даже зная о важности добытой информации, они от неожиданности и шока вполне могли начать стрелять. А я просто был готов к тому, что увижу. И эта готовность почти всегда давала мне выдержку. Поэтому даже самое страшное воспринималось как будто со стороны и как давно пережитое. Ну, за редким исключением…

Но ведь остальные все это видят впервые и жизни в запасе тоже не имеют. Поэтому и отношение, и взгляды на эту самую жизнь у нас несколько разнятся. Даже сейчас, привыкнув к зверствам, встречавшимся им каждый день на войне, они не могут себе представить, что в мирное время кто-то может украсть ребенка и посылать его родителям по частям с требованием выкупа. А я вполне могу, потому что в моем времени это — свершившиеся факты. Они не могут себе представить, что в будущем кто-то может резать ошалевшим от страха пацанам головы, а потом пленку демонстрировать широкой общественности да еще и похваляться при этом, выдавая свои зверства за «героическую борьбу с оккупантами». И общественность бы это хавала…

Эх, блин! Да что же у нас все раком-то получается?! Ведь и сейчас пленному голову могут отрезать, но от такого «героя» отвернутся свои же, посчитав за опасного маньяка. А в «светлом будущем» — нормально.

И ведь еще одна странность — там были и знакомые и приятели, но вот друзей было очень мало. Их я приобрел именно тут. Да и какие раньше могли быть друганы? Институтские? Раскидало нас сильно, так же как с армейскими. А позже пошла новая жизнь с весьма своеобразными знакомствами. И быть в авторитете среди сва-а-их па-а-ца-а-нов, с гнутыми пальцами, вовсе не значит иметь там же друзей. Хотя и в том круге нормальные люди встречались…

М-да… помню, помню, как я тоже какое-то время ходил с распальцовкой. А потом, неожиданно даже для себя, решил со всем этим кончать. Видно, давно зрело, но последней каплей, как это ни смешно, стала услышанная песня. Автора точно не назову — вроде фамилия Трофимов или звать Трофим, зато слова запомнил крепко:

Летним вечером, тихим вечером

Вышел я до ларька табачного,

Там старушка в платочке клетчатом

Христа ради деньжата клянчила,

Дал я ей пять тыщ: — На вон, на обед

Или фруктами, вон, побалуйся.

А она прошептала мне в ответ:

— Вона как оно, не задалось-то…

Говорю я ей: — Зря ты, бабка, так,

Посмотри, как люди поднялись-то,

Если жить с умом, будет все ништяк,

А ума-то у нас прибавилось!

А что деньги разрухой нажиты,

Так ведь каяться будем в старости.

А она отвечала все так же мне:

— Вона как оно, не задалось-то…

А потом меня будто прорвало,

Стал я бабушке вдруг рассказывать,

Что куда ни глянь, так одно фуфло

И что с этим пора завязывать,

Ведь во мне самом, как ни вороши,

Не найти ни добра, ни жалости.

А в ответ, будто стон моей души:

— Вона как оно, не задалось-то…

Я пошел домой, а она вослед

Все крестила да причитала мне,

А вокруг нее то ли божий свет,

То ли солнце садится алое…

Тогда, прослушав диск и почесав затылок, понял, что с добром и жалостью у меня действительно появились сильные напряги. Да и вообще, от прежнего Илюхи почти ничего не осталось. Поэтому заявился к «браткам» и сказал — все, ухожу. Открою свое дело и буду стараться жить по-человечески. Объяснил, что да почему. Больше всего тогда поразило не то, что меня не удерживали (это только в чернушных, напрочь оторванных от жизни боевиках бывает), а то, что со мной решили уйти еще двое, причем по похожим причинам.

И кх-гм… кстати, они потом и стали мне теми, кого можно смело назвать друзьями. Только Сашка Морозов в политику подался и все время в Москве пропадает, поэтому видимся редко, зато с Игнатом пересекаемся чуть ли не каждый день. То есть пересекались… Вот они там, наверное, на ушах стояли, когда я пропал. В принципе, что Сашка, что Игнат вполне могли такого шороху навести в поисках своего друга, что я никому не позавидую. Особенно Морозов, который сейчас при власти. Ему только попадись под горячую руку…

М-да… зато за отца можно быть спокойным — ребята его точно не оставят. Хотя, что это я? Те голоса в голове говорили, что вернут меня в то же место и в то же время, откуда взяли. Значит, там я еще не потерялся. Или как? Блин, насколько все запутано получается… Вот что, например, будет, когда я вернусь обратно? После того, что наворотил здесь, оказаться на своей машине да на той дороге шансов ведь практически нет. Или машина будет другая, или дорога, или… Или все будет по-прежнему.

Но тогда выходит, что я был не в нашем прошлом, а в каком-то параллельном. Хотя стоп. Если про это думать, то сразу жить не хочется. Ведь в этом случае получается, что все мои усилия были напрасными.

М-м… тряхнув головой, я злобно ощерился. А вот шиш вам! Как же — напрасными! Я ведь вижу, что происходит. И даже если это какое-то параллельное время, то и черт с ним! Мне по барабану: «параллельный» тот же Пучков или «перпендикулярный». Я за него любого, глотку кому хочешь порву. Так же как и за остальных своих мужиков. Да и не только за них!

И себя я наконец чувствую на месте именно здесь. Появилась цель! Не какие-то мелкие торгашеские метания и бессильная тоска от невозможности что-то изменить, а настоящее дело! И это не только о Победе говорю, а вообще обо всем. Не нравилась мне тогдашняя жизнь, вот судьба и сделала подарок — мол, меняй! Или ты только трындеть можешь? Хотя, как теперь выясняется — не только трындеть. Поэтому сейчас со смехом вспоминается знакомый менеджер, который в пустопорожнем споре, затеянном в офисе во время перерыва, пытался доказать, что, даже попав в прошлое, один человек ничего не сможет изменить. И ведь почти убедил, собака злая! Но сейчас бы я и слова и аргументы нашел, чтобы его переспорить.

Тут ведь все зависит и от способностей конкретной личности, и от направления прилагаемых усилий. Ну и от удачи конечно же. Вот не попади я в спецгруппу с самого начала, то о глобальных изменениях можно было бы и не мечтать. Но фортуна была на моей стороне, поэтому получилось встретиться с Верховным достаточно быстро. И с этого момента история пошла другим путем.

Хотя нет… Она стала другой с первой минуты моего пребывания здесь — ведь я еще был практически никем, когда немцы на четыре дня позже взяли Киев. Почему? Уж не потому ли, что некий Лисов с пограничниками смогли уничтожить боеприпасы артполка? И это если брать только по-крупному и прослеживать прямую связь. А сколько мы мелких пакостей оккупантам наделали? Ведь в жизни все взаимосвязано, и когда одно цепляется за другое, то результат может выйти совершенно неожиданный. Вполне возможно, что, подстрелив очередного курьера, мы задержали приказ о начале передислокации целой дивизии, а за это время какие-то наши войска смогли выйти из-под удара. Могло такое быть? Еще как могло! И немцев люди Сухова тогда настреляли немерено, хотя, по всем раскладам, должны были тихо прорастать травой, оставшись в полном составе на позициях погранотряда. А обстрелы и уничтожение колонн? А минирование небольших мостов? А тот «мерседес» с убитым оберстом?

Не-ет… я еще до появления в спецгруппе таких дел наворотил, что это стало сказываться. Пусть и по мелочи, но стало. Так что даже один человек, владеющий нужной информацией, вполне может поменять ход событий! Вот только интересно, в этом варианте истории я, который должен родиться в будущем, вообще появлюсь? В смысле — встретятся ли мои родители? А если копнуть глубже, то встретятся ли деды-бабки? И ведь не перепроверишь. Папа и мама у меня детдомовские, поэтому о более далеких своих предках я не знаю вообще ничего…

Би-бип!

Раздавшийся прямо за спиной хриплый сигнал моментально прогнал заумные мысли, заставив подпрыгнуть и развернуться в воздухе. После этого трюка увидел в полушаге от себя «виллис», в котором сидел скалящий зубы командир. Его водитель, наоборот, сохранял каменное выражение на физиономии, но глазами сдавал Гусева с потрохами: дескать, это товарищ генерал-майор так шутит, а он, простой крутильщик баранки, тут ни при чем. Хе! Опасается, так как знает: за мной если что — не заржавеет. Но ничего, я и Гамаюна тоже как-нибудь подловлю…

Составляя план мести коварному Сереге и уже открывая рот для предварительного ругательства, я был остановлен его вопросом:

— Ты чего, как вареный, тут бродишь? Мы уже метров тридцать за тобой катимся, а ты и ухом не ведешь! Тоже мне — разведчик! У хорошего разведчика глаза и на затылке должны присутствовать! И слух должен…

— Ага — и нюх как у собаки, и глаз как у орла! Ничего, сочтемся!

Разошедшийся командир моими последними словами был резко остановлен. Видимо, ему вовсе не хотелось в ближайшем времени получить неожиданную обратку, поэтому он, выпрыгнув из джипа, уже другим тоном спросил:

— Все нормально?

— Да нормально все. Просто задумался…

— Задумался — это хорошо. Пойдем, вместе подумаем.

Опаньки! Судя по загадочной физиономии Гусева, наше здешнее бессмысленное сидение в скором времени закончится. Освободив локоть, за который Серега тащил меня в дом, я поинтересовался:

— Никак новые вводные поступили?

— Поступили.

— Вельдберг в столице «запел»?

— И он тоже. Но не это главное. Главное то, что сегодня вечером мы передислоцируемся.

— В Германию?

— Нет. Прямо наоборот.

Замолчав и идя следом, я обдумывал его слова. Интересно, куда это — «наоборот»? Не на Дальний Восток же? Если бы вызывали в Москву, то командир так таинственно не отвечал. Дело привычное. Тогда что еще может быть? Непонятно… Да ладно, чего тут гадать — дойдем до кабинета, сам все расскажет.

То, что я не стал предугадывать, что значит «наоборот», показало мою прозорливость. Один черт не угадал бы. А так, пройдя через двойные двери в апартаменты командира, мы расположились за столом и, дождавшись, когда ординарец принесет чайник, два больших стакана и бутерброды из хлеба с консервированной колбасой, я услышал наводящий вопрос:

— Про аэродром под Ровно знаешь?

— Какой именно?

— Который выделили под базу для американских бомбардировщиков.

— Хм… Где именно он находится — до этого момента не знал. А про сам факт базирования знаю. Ты месяца три назад сам эти сведения доводил. Только местонахождения не указывал.

— Теперь указал…

Об этом сверхсекретном аэродроме Серега действительно мне говорил чуть более трех месяцев назад. В моем времени что-то подобное было под Полтавой, но здесь война шла по-другому. Поэтому, наверное, аэродром и оказался гораздо западнее. Только сейчас, когда я узнал о его местоположении, то все равно офигел. Это же надо — нашли местечко для базирования американских Б-17, совершающих челночные рейсы из Англии и Италии. Худший змеюшник и представить сложно. Командир хотел было продолжить, но я зная, что собой представляют окрестности Ровно, его перебил:

— Тогда в связи с этим у меня есть вопрос. Какой идиот решил организовать стоянку «крепостей» именно там? Ведь в тех местах от «мельниковцев» не протолкнуться! Да и АКовцы шалят частенько. Ты сводки вспомни! А теперь что? Его уже немцы небось в блин раскатали? Или «зеленые братья» там всех перебили да в леса ушли? А нас хотят по их следу пустить? Мстю устроить? Так мстю надо устроить тому, кто его разместил в ровненских лесах, а не под Полтавой! Чем вообще думали? Жопой?

Я весь кипел, пытаясь продолжить дальше, но Гусев жестом остановил раздухарившегося подчиненного и спокойно ответил:

— C чего ты взял что там что-то произошло? Район мягко зачистили, а существующий бывший немецкий аэродром расширили и укрепили. Все окрестности плотно контролируются. Аэродром активно функционирует больше двух месяцев, но ни терактов, ни немецких налетов не было. И не будет, потому что уровень секретности высочайший. Так что хватит пениться огнетушителем. Тем более что вопросы безопасности этой базы нас не касаются никаким боком.

— Не понял?

— А как бы ты что-то понял, если постоянно орешь и перебиваешь?

— Извини. Я весь во внимании.

Серега победно хмыкнул и, помолчав несколько секунд, чтобы убедиться, что я действительно готов молча слушать, выдал:

— Через десять дней на этот аэродром прибывает товарищ «Михайлов».

Услышав эти слова, я вытаращил глаза и задал законный вопрос:

— На фига? Чего Верховный там забыл?

Гусев, шумно отхлебывая из стакана, пожал плечами:

— Мне не докладывали. Просто поставили задачу. А товарищ Сталин приезжает туда с инспекцией. Заодно, наверное, посмотреть, как разместили иностранный летный и технический персонал. Власик со своими людьми уже там. Так что сегодня вечером мы и радисты вылетаем в Козлич. Остальные — пока ждут нас здесь.

— Все равно — странно. При чем тут мы? Сталин на фронт раза три выезжал, но нас до этого момента никогда не задействовали. А тут вдруг — на тебе! Тем более — аэродром в нашем глубоком тылу находится…

— Девять.

— Что «девять»?

— Девять раз Иосиф Виссарионович был на передовой. А для чего мы там нужны, сможешь сам поинтересоваться у генерал-полковника Колычева. Он тоже там будет.

— Да ну на фиг!

Узнав о скорой встрече с Иваном Петровичем, я искренне обрадовался. Во-первых, соскучился, а во-вторых, некоторые вопросы прояснить можно будет. В частности, по поводу местонахождения базы «крепостей». Я ведь докладывал, что в моем времени она была под Полтавой. Ладно, ситуация совершенно другая, но ведь меру знать надо? Они бы еще в Жовке иностранных летчиков расположили! Надо же додуматься — впереться на Западную Украину с таким объектом! Если на востоке все более или менее спокойно, то в тех местах обстановка очень напряженная. Бандера, тот который Степан, до сих пор так и не появился, возможно, сгинув в немецком лагере с концами, но и без него нервотрепки хватает.

Украинские националисты постоянно шебаршатся в лесах, воюя как с нашими, так и с польской Армией Крайовой. Но большей частью и те и другие долбают «клятых москалей». Это их основное времяпровождение. И ведь, гады, действуют очень грамотно, взяв на вооружение тактику наших партизанских отрядов и террор-групп. А угомонится там все очень, очень не скоро. Точно не скажу, но последних лесовиков гоняли вроде до конца пятидесятых. И вот в это шикарное кубло какая-то умная голова решила запихнуть первый совместный советско-американский проект. Не-е-ет… Я у Ивана Петровича поинтересуюсь именем этой головы. И постараюсь, чтобы она недолго у владельца на плечах оставалась! Дурошлепов, конечно, везде хватает, но тут не просто дуростью пахнет… И как Колычев это пропустил мимо себя?

— Я так и знал, что встреча с командиром тебя обрадует. Но помимо странного выражения радости, у тебя вопросы есть?

Спокойный голос Гусева оторвал меня от кровожадных мыслей, и я кивнул:

— Есть, как не быть. Только по поводу бомберов буду прояснять на месте, а сейчас интересует, что еще сказал мой «язык» и как обстоят дела с подлодкой? Кто ее «работать» будет, мы или СМЕРШ? В смысле — НКВД или армейцы?

— О-о-о… Вельдберг много чего наговорил. Столько, что даже меня информировали только частично.

— А немного конкретней можно?

— Можно и конкретней. Но тебе вполне достаточно будет знать, что пленный действительно выполнял функции главного наблюдателя и координатора группы армий «Север» от СС. Только, что для нас сейчас важнее, помимо этого, он имел отношение к проработке каналов эвакуации наиболее значимых членов нацистской партии и СС.

— К «ODESSA»?

— Не понял, какая Одесса?

— Да нет, не город! А Organization der ehemaligen SS-Angehörigen. В моем времени они, правда, лишь после капитуляции активную деятельность развернули, но сейчас ведь все идет по-другому…

— Ты Колычеву про это докладывал?

Гусев, заметно волнуясь, привстал со стула, но я его успокоил:

— Само собой. Еще зимой из меня все вытряхнули. Даже то, чего не помнил. В том числе и про ODESSA.

— Это хорошо… — Серега, успокоившись, закурил и, с сомнением качая головой, продолжил: — Но у них не организация, а только план работ под грифом «Совершенно секретно» и кодовым наименованием «Осенние листья». Да и не могли они сейчас так называться. Ведь переводится твоя ODESSA как — «Организация бывших членов СС». А эти сволочи пока — вовсе даже не бывшие.

— Да уж… Действующие еще как. Но меня еще интересует, а как партайгеноссе Адольф к этому пораженческому плану относится? Гитлер же сейчас совсем плох. Весь на нервах, да и заговоры ему всюду мерещатся. Шлепнет под горячую руку всех паникеров — и на этом «листья» закончатся. Или с такой опасной информацией любимого фюрера решили прокатить?

Командир на эту реплику только кивнул:

— По словам пленного, Гитлер к этому, действительно, не имеет отношения. План осуществляется в тайне от бесноватого. Курирует все непосредственно Гиммлер. Но он еще тот лис, поэтому в случае утечки информации в верха у него есть железобетонное прикрытие.

— Понятно. А помимо налаживания каналов эвакуации, чем они еще собирались заниматься?

— Планы у них грандиозные. — Гусев развел руки, как будто показывал пойманную рыбу. — Сначала они рассчитывали на обычную работу в подполье. Но потом нашелся кто-то умный из немецких аналитиков, просчитавший возможные последствия поворота политики после окончания войны. Поэтому и общая задача стала гораздо глобальнее: начиная от помощи при устройстве на работу до реабилитации перед немецким народом эсэсовских преступников. Дескать, они вовсе не преступники, а такие же патриоты Германии, как и остальные немцы. Ну и плюс, конечно, проникновение во вновь создаваемые в будущем политические партии, продвижение своих людей на высокие посты в промышленности, поиски сторонников в местах будущей эвакуации и в конечном итоге — возрождение организации, а в дальнейшем и рейха.

— Пупок развяжется.

— Разумеется, но вот до этого крови еще попортят немало… Они ведь по всему миру расползтись готовятся: Латинская Америка, Африка, Швейцария, Испания, арабский Восток. И самое гадство, что Вельдберг осведомлен только о малой части каналов ухода. Его совсем недавно привлекли к этой работе, и он даже вникнуть толком ни во что не успел. Да и не очень хотел, так как решил сыграть в свою игру.

При этих словах я фыркнул, прокомментировав:

— Конечно. Десяток тонн золота в Новой Зеландии гораздо предпочтительней, чем работа на зарплату в джунглях Колумбии. И кстати про золото. Так кто лодку брать будет? Мы ведь ее, считай, на блюдечке с голубой каемочкой этим счастливчикам преподнесли. Они могут себе заранее дырочки для орденов вертеть! Подлодка, насколько я помню, завтра должна прийти?

Серега вместо ответа неожиданно насупился и раздраженно ответил:

— Дырочки говоришь сверлить? Хер в букете, а не дырочки!

Опешив от подобного тона, я удивленно поинтересовался:

— А чего это ты заранее кипешишь?

— Да вовсе не заранее. — Командир махнул рукой. — Никакой лодки не будет! Радиста ведь вы положили, а противник сразу заинтересовался, почему это у «маркони» на очередном сеансе связи почерк изменился?

— О как! Теперь, значит, мы еще и виноватые? Ну прости, отец родной, что я не предполагал в этих подземельях встретить подобную группу! А то бежал бы впереди всех и участливо интересовался у отстреливающихся фрицев: не подскажете ли, любезные, кто из вас на рации работает?

Я ехидно изобразил полупоклон и мимикой показал, как бы это выглядело, но Гусев только поморщился:

— Да при чем здесь вы? Ты со своими ребятами на «отлично» сработал! А вот потом…

— Что потом?

— Что, что… Наши на запрос ответили, что радист во время переноски груза был сильно придавлен вагонеткой и работать на ключе сейчас не в состоянии.

— Нормально ответили. Как объяснение появления другого человека на связи вполне подходит.

— Это да. Только на той стороне что-то заподозрили и затребовали встречи Вельдберга со своим агентом. Место назначили возле пакгаузов. Отвертеться от свидания, аргументируя это опасностью появления на поверхности, не получилось. Англичане все проигнорировали да еще пригрозили отменить операцию.

— Оп-па! А это уже гораздо хуже.

— В том-то и дело. Но командование решило — твоим ценным «языком» рисковать нельзя ни в коем случае, поэтому загримировали сотрудника НКГБ под немца. Хорошо загримировали, только агент его все равно раскусил. Они ведь за несколько дней до этого с немцем встречались, поэтому тяжело было не распознать подмену.

— Так это и ежу ясно. Но я не врубаюсь, на что наши вообще надеялись? То, что Вельдберга на встречу не отпустили, еще можно понять — его голова десятка таких лодок стоит и мало ли что на той сви-данке произойдет? Только ведь то, что англичанин подмену раскусит, сразу можно было бы догадаться. И если это произошло, то агента надо было там же, на месте, вязать — и всех делов.

После моих слов командир только вздохнул:

— В общем-то так и думали сделать. Только хотели взять агента после встречи, желательно на его квартире, чтобы посторонних глаз не было. Экспресс-методом склонить к сотрудничеству и продолжить игру дальше. Но никто не рассчитывал на то, что произошло после завершения свидания. Агент, распрощавшись с нашим сотрудником, пошел в сторону Ландсбергер-аллее. Сменяющиеся пары особистов двинули за ним. А когда он свернул на Грюнштрассе, то получил пулю в голову из винтовки.

— Фигассе! Свои же замочили?

— В том-то и дело. Англичанин, видимо, когда понял, что перед ним не Вельдберг, подал знак наблюдающему издалека человеку. А они решили жестко обрубить концы…

Я растерянно почесал затылок, а потом прикинув варианты, покачал головой:

— Что-то не вяжется. Резидента бы постарались спасти, заранее просчитав ситуацию и обеспечив ему пути отхода. Но вот так…

— А это был не резидент. Вельдберг при допросе показал, что когда передавал карты фарватера, на встрече было два английских разведчика. Один мужик лет тридцати пяти и с ним парень помоложе. Так на встречу с нашими особистами пришел молодой…

М-да… Круто лайми играют. Видимо прикинув, что просчитанный на случай провала вариант отхода может не сработать, они предпочли ликвидировать своего человека. А может, и весь этот вариант был чистой фикцией, лишь бы успокоить связного. Как работает СМЕРШ, англы знают достаточно хорошо и иллюзий не питают. То есть, конечно, с этим молодым обсудили пути экстренной эвакуации, если с Вельдбергом возникнут какие-то проблемы. Но при этом посадили своего человека со снайперкой в один из домов. И когда связной подал знак, то подписал себе смертный приговор, без вариантов. Только интересно, а если бы на встречу пришел мой «язык» собственной персоной? Ведь тогда все могло бы выгореть? Поделившись этой мыслью с Гусевым, получил ответ:

— В МИ-6 не дураки сидят и отлично понимают, что стоит русским захватить Вельдберга, то ни на какие встречи ни под каким видом его уже не пустят — слишком значительная фигура. Так что его непоявление или появление любого другого вместо него могло означать только одно — немцев взяли и операцию можно отменять. Но связной увидел именно Вельдберга — там гримеры постарались на славу и мать родная не отличила бы гэбешника от фрица. И только в процессе разговора англичанин, видимо, обнаружил подмену.

Я хмыкнул:

— Но тогда получается, что они просчитали даже появление двойника. Ведь если бы там моего фрица не оказалось, то и агент бы не появился. Если же Карл был в условленном месте, то зачем тогда разрабатывали подачу сигналов?

— В том-то и дело… Островитяне зубры битые и прикинули все возможные варианты.

— А стрелок? Стрелка взяли?

— Нет, даже не засекли, с какого дома он стрелял. И вот именно за это Белогрудов сейчас своих подчиненных гоняет в хвост и в гриву.

Хорошо зная Белогрудова, я только пожалел мужиков:

— В «хвост» — это зря. Тут можно гонять только для профилактики, потому что вины парней в случившемся нет. Даже в мое время против снайпера никто ничего противопоставить толком так и не смог. А в этом случае и вообще… Да и наверху сами перемудрили — тут уж или Вельдберга к операции привлекать, или сразу связного брать. Хотя… нет, все равно они правильно действовали. На снайпера ведь никто не рассчитывал, а англичанин от особистов при любом раскладе никуда бы не делся. И был большой шанс через него выйти на остальную сеть да еще и лодку захватить. И если в ней хоть пара-тройка лайми находилась, то такую бучу можно было бы поднять!

Гусев, слушая меня, согласно кивал, но при последних словах ухмыльнулся:

— Это твой фриц предполагал наличие на немецкой подводной лодке контролирующих англичан. А ведь экипаж можно собрать хоть из поляков, хоть из финнов. Да хоть из индусов! И накрутить их хорошо, дабы левые мысли в голову не лезли при виде золота. А для подстраховки в лодку мину с часовым механизмом или, как ты его называешь — таймером, плюс ограниченный запас горючего, чтобы только-только от Англии и обратно доплыть. Ну, с небольшим запасом, на неизбежные в море случайности. Вот и все. И никуда они не денутся, даже если сильно захотят. Можно еще допустить оставленных заложников из членов семьи экипажа, и тогда вообще все будет тип-топ! Но лично я думаю, что все было бы гораздо проще — экипаж целиком английский. Чего голову-то морочить? Ситуацию, как показала практика, они контролировали полностью, поэтому и иностранцев привлекать смысла тоже не было.

Ого! Такого варианта я даже не предполагал, хотя при детальном обдумывании он был наиболее вероятен. Действительно — зачем заморачиваться? В плен они вовсе не собирались, подстраховавшись со всех сторон, а свои люди всяко-разно надежнее подозрительных наемников.

Вслух восхитившись этой гипотезой, я еще некоторое время обсуждал с Серегой возможности варианта действий гэбешников при взятии связного, но потом мы перешли к более насущному, так как вылет намечался уже через несколько часов. Я поинтересовался задачами, которые будут перед нами ставиться, так как соответственно этим задачам нам надо было экипироваться. Гусев ответил просто:

— Собирайся, как в глубокий рейд по тылам противника. Продукты брать не надо, а все остальное готовь, будто к немцам пойдете. Лишним не будет.

— Понял. Ну что, я к ребятам?

— Иди, а то через четыре часа уже машины подойдут.

Я встал, по уже выработанной привычке козырнул и потопал собирать своих парней для выполнения так и не объясненной задачи.

Глава 9

— Орлы! — Народный комиссар внутренних дел, генерал-полковник Колычев отступил на шаг назад и, снова окинув нас взглядом, повторил: — Орлы! Только кто вас надоумил в «мочало» вырядиться да воз оружия с собой притащить?

Прежде чем Серега смог открыть рот, я, показывая на него пальцем и глядя в смеющиеся глаза Ивана Петровича, быстро сказал:

— Это Гусев виноват. Берите, говорит, всего побольше. Особенно продуктов. Будете ваш шоколадно-ореховый разведпаек у америкосов на жевачку менять. А начнут отказываться, тут и оружие пригодится. Ствол под нос и бубль-гум у нас в кармане!

Командир от такой наглости задохнулся и выпалил:

— Товарищ генерал-полковник, не так все было! Вы что, Лисова не знаете? Я ему про продукты как раз сказал — не брать! Я…

Но Колычев только махнул рукой и со словами: «Узнаю свои подчиненных, как были раздолбаями, так и остались», полез обниматься. Всю свиту он оставил за порогом, поэтому мог не стесняться в изъявлении чувств. Было видно, что Иван Петрович по-настоящему рад нас видеть. Пятерых «старичков», с которыми он был знаком лично, прижимал к себе так, что ребра трещали. И только остановившись перед Дауреном, спросил:

— Новенький?

— Так точно, товарищ генерал-полковник! Сержант Искалиев!

— Это ты вход в колодце надоумил искать?

Жан растерянно скосил глаза на меня и, когда я кивнул, вскинув подбородок и пустив «петуха», гаркнул:

— Так точно, товарищ генерал-полковник!

Иван Петрович на это уставное рвение только улыбнулся и, пожав покрасневшему Жану руку, сказал:

— Молодцом! Нам толковые люди очень нужны. А смекалка твоя без награды не останется. И не только твоя. Все поработали на совесть, поэтому группе генерал-майора Гусева объявляю благодарность!

После этих слов наша куцая шеренга моментально подравнялась и рявкнула:

— Служим Советскому Союзу!

Только Гусев слегка испортил слаженный хор тем, что захотел служить «трудовому народу». Видно, еще не перестроился, хотя новый уставной ответ был введен в армии в начале этого года. Наверное, нечасто нашему командиру приходилось в последнее время благодарности от высшего командования получать и соответственно отвечать на них. А может, просто форсит перед Колычевым, пользуясь его отношением. Нарком, не обративший на этот диссонанс никакого внимания, опять посмотрел на Жана, спросив:

— Давно в группе?

— Один месяц и восемь дней, товарищ генерал-полковник!

— И до сих пор сержант? Ну да ничего, с такими командирами, как у тебя, к концу войны наверняка офицером будешь!

Искалиев на эти слова недоуменно захлопал глазами, а мы все начали, ухмыляясь, переглядываться. Правильно — Даурен новенький и насчет хитрых перипетий со званиями не в курсе. А Иван Петрович, который и так отлично знает время появления Искалиева в подразделении, этим вопросом просто решил подколоть нас всех. Оно ведь как вышло — Геку офицерские звездочки достались после переаттестации из хитромудрых НКВДешных, в обычные армейские звания. Так что, с Пучковым все было просто.

А вот с Женькой вышло намного сложнее. В училище его посылать было совсем не с руки: ученого учить — только портить, и времени на это ушло бы столько, что война скорее закончится, прежде чем он из училища вернется. Поэтому был разработан хитрый план: старшина Козырев от щедрого на награды начальства стал получать за операции не «Красную Звезду» и не «Отечественную войну», а «Славу». Одну он имел с незапамятных времен, вторую получил в начале зимы и последнюю — за Бальгу. А согласно статуту этого солдатского ордена, полный кавалер автоматически получает внеочередное звание: сержант — старшего сержанта, старший сержант — старшину, и самый потолок, это когда старшина получает погоны младшего лейтенанта.

Так что Змей, относящийся ныне к офицерскому составу, мог теперь свободно расти хоть до маршала. Ну, это если сам захочет и Академию Генштаба закончит. Колычев же, выходит, был в курсе наших задумок и теперь ненавязчиво показал, что эти махинации ему известны. Ну и ладно, и пусть гордится своими знаниями. В подобных действиях ничего противозаконного нет. На всех фронтах и во всех частях так делают, чтобы достойных людей на нужные должности пропихнуть.

Иван Петрович, еще несколько секунд поглядев на наши физиономии, в конце концов приказал:

— Ладно. Сейчас всем отдыхать, а завтра, то есть уже сегодня, в семь ноль-ноль Гусеву прибыть ко мне.

Потом, слегка повысив голос, позвал своего порученца и продолжил:

— Григорий Осипович, проследите, чтобы товарищей разместили и поставили на довольствие. И еще, — это уже обращаясь к нам, — камуфляж снять, оружие оставить в расположении. По базе передвигаться только с пистолетами, а то люди нервничают. У меня все. Все свободны.

После этих слов мы потопали за порученцем в сторону отведенной нам палатки, а я, вспомнив слова наркома про «нервничающих людей», тихо хихикнул. Действительно, весело получилось. Шурующая в ожидании приезда Главкома команда Власика всех здесь застроила вдоль и поперек. Я имею в виду советскую часть персонала базы. Поэтому после появления личного охранника Сталина народ ходил на цыпочках. А уж когда появился нарком НКВД, то бдительность и уставщина поднялись на недосягаемую высоту.

И тут вдруг из приземлившегося ночью самолета вываливаются не представители спецгруппы ставки, а РДГ[22] неизвестной ведомственной принадлежности, увешанная оружием с ног до головы. Они нас, конечно, ждали, но в более цивильном прикиде, поэтому вид здоровых мужиков, одетых в «лохматку», с пулеметами, гранатометами и новейшими «калашниковыми», которые впотьмах приняли вначале за STG-44, заставил охрану сильно напрячься. Ситуацию, конечно, развели в несколько минут, но, видимо, осадок остался… Власик, появившийся в самом конце разборок, с нами связываться не стал, только Ивану Петровичу, видно, успел нажаловаться на непотребный вид новоприбывших. Ну да нам не впервой подвергаться гонениям «по одежке».

Пока я ухмылялся, незнакомый мне ранее Григорий Осипович успел передать нас мрачному капитану с замашками волкодава НКВД, но одетого в летную форму, который с уважением оглядел разведгруппу и предложил следовать за ним. Кстати, в процессе всех этих перемещений мы потеряли Гусева. Серега после прихода капитана ехидно посмотрел на меня и, сказав, что генералитету спать в каких-то брезентовых шатрах просто неприемлемо, удалился в сопровождении наркомовского порученца в сторону капитальных строений на краю аэродрома. Еще и ручкой издевательски помахал, сволочь такая! Ничего, это я ему еще припомню!

А нас капитан привел к большой десятиместной палатке, в которой уже стояли койки, горела «летучая мышь», а перед входом, на двух столбиках висели умывальники. После чего собрал продаттестаты, сказал, что завтра с утра покажет нам, что здесь где находится, и, пожелав хорошего отдыха, отвалил.

После его ухода мы, свалив оружие на два больших стола, стоящих посередине палатки, начали осматриваться. Гек, отдернув одеяло и потыкав в подушку пальцем, восхитился:

— Ну надо же, какой прием! И белье есть, и подушка, как в хорошем госпитале — пуховая! Интересно — как здесь кормить будут?

Козырев быстренько поддержал животрепещущую тему и тут же вставил свои пять копеек:

— Если мы у летунов, то, наверное, в летной столовой и по пятой норме!

Марат, наоборот, огляделся с явным неудовольствием, заявив:

— Я бы землянку предпочел… В этой палатке любая пуля или осколок нашими будут. А ты как думаешь, командир?

Все почему-то тут же перестали шебаршиться и уставились на меня. Я же, сидя на койке и скинув сапоги, некоторое время молча шевелил пальцами на ноге, соображая, что уже давно надо бы подстричь ногти, постепенно превращающиеся в когти. Через несколько секунд поняв, что просто так от меня не отвяжутся, ответил:

— Думать пока не о чем — нет информации. Можно только очень приблизительно предполагать. И это предположение мне говорит, что в таких царских палатах нам жить недолго. Может еще пару ночей поспим и — алга![23]

— Куда — алга?

— Еще не знаю. Но ты Шах, когда нас к наркому вели, видел пятерых бойцов возле ящиков?

— Видел. По повадкам — явно из «осназа». Тут и моторика движений, и взгляды… Пистолеты опять-таки на всех трофейные. Про «вишню» я уже не говорю.

Мельком глянув на его НР-43, который в просторечье называется «вишня», я только кивнул и добавил:

— Все верно. Но это не просто «осназ». Я одного узнал — в Балашихе его видел, когда мы туда с Гусевым приезжали. А это значит, что сейчас здесь находится как минимум одна террор-группа. Только вот зачем? Верховного охранять? Так люди Власика им в этом деле фору огромную дадут. И кстати, когда мы возвращались, ни «невидимок» ни ящиков уже не было. Так что сами соображайте, что к чему.

Гек, выслушав меня, разочарованно протянул:

— Это получается, нас здесь собрали для тихого контроля за окружающей местностью? Опять выходит по лесам ползать да в засадах сидеть?

Жан на это тихо возразил:

— Я думаю, если уж приезжает товарищ Сталин, то сюда как минимум пару дивизий НКВД пришлют для его охраны. И они вокруг все оцепят километров на десять в радиусе…

Мы с улыбками переглянулись, а Марат озвучил общее мнение:

— Зачем привлекать к себе внимание движением целой дивизии спецвойск в этом тихом районе? Здесь ведь Западная Украина и агентуры противника тут осталось до черта. А они однозначно заинтересуются такими шевелениями. Начнут копать и в конечном итоге могут случайно нарыть местоположение секретного аэродрома. Нет, товарищ Сталин вполне обойдется своей охраной. А вот для контроля окружающей обстановки с десяток террор-групп будет в самый раз. Сам же Верховный Главнокомандующий тихо приедет, тихо уедет, никто и знать не будет, что он здесь побывал. Мне только одно непонятно, почему нас задействовали в этой операции? Фронтовых «невидимок» с их подготовкой вполне бы хватило…

Я кивал, слушая Шаха, но слова Искалиева не давали покоя. Не так уж и наивно его предположение. А что если вот так? Подняв палец и дождавшись тишины, озвучил доработанную мысль Даурена:

— Хм… может, слегка по-другому? Разумеется, не дивизия. Но вот полк… Полк НКВД, появление которого можно залегендировать поисками крупной банды националистов. Тогда все более-менее складно получается. Смотрите сами: НКВД контролирует дальние подступы, «невидимки», разбросанные по секретам, засадам и патрулям, берут на себя окрестности в радиусе двух-трех километров. А охрана Верховного при этом выполняет свои обычные функции, не опасаясь, что кто-то устроит в момент его приезда огневой налет из орудий.

А потом, стянув с себя гимнастерку, подвел черту:

— Только причины вызова с фронта нашей группы один хрен остаются неясными. И гадать тут можно до ишачьей пасхи. Так что закругляемся. Завтра поставят задачу, и все станет понятно. А теперь — отбой!

* * *

Утром к нам, как и обещал, зашел давешний капитан и пригласил следовать за ним в столовую. Но перед этим заставил снять с ремней «вишни» и оставить трофейные пистолеты в палатке. Меня это слегка возмутило:

— Не понял, так нам что, вообще без оружия теперь ходить?

— Никак нет, товарищ майор! Вот специально для вас…

С этими словами кэп стал извлекать из вещмешка уже вложенные в кобуру «ТТ».

— Для нас, для нас… А если эту «игрушку» кто сопрет?

Я покрутил перед носом собеседника эксклюзивным браунингом, предметом мой великой гордости и жгучей зависти остальных. Тут действительно было чем гордиться! Браунинг M1935 HP — это вам не хрен собачий! Мощный тринадцатизарядный пистолет под парабеллумовский патрон был достаточно дефицитной штукой, и свистнуть или выменять этот ствол у меня пытались уже неоднократно. В свое время я его снял со свежезахваченного гауптмана, и терять такой трофей по глупости совершенно не хотелось. Поэтому, бурча и пристегивая к себе кобуру с творением Токарева, я прикидывал, кого из ребят оставить дневальным, для охраны имущества, но капитан развеял мои опасения:

— Не беспокойтесь, товарищ майор! Возле палатки постоянно будет находиться часовой, так что ничего не пропадет.

— Будем надеяться… Только одно не пойму, — затянув ремень и согнав складки гимнастерки назад, я хитро поинтересовался: — А как же вчерашние «невидимки»? У них ни ножи, ни стволы никто не забирал. Наоборот — восемь ящиков с гранатометами подкинули.

Капитан на секунду закаменел лицом, но потом, видно, вспомнив, чьи мы люди, расслабился и сказал с усмешкой:

— Ох и глазастые вы, мужики! Видите ли, те бойцы ночью прилетели и ночью же уехали, поэтому никакой демаскировки не было. А вам здесь днем по аэродрому ходить, под наблюдением сотен глаз. И большая часть этих глаз — иностранцы. Поэтому я сейчас и выполняю распоряжение полковника Гемиладзе. Еще вопросы есть?

— Вопросов — нет.

— В таком случае прошу следовать за мной на завтрак. А после приема пищи я покажу, где находятся ангары, штаб, клуб, туалет, и вообще познакомлю с окружающей обстановкой.

— Хорошо, только порядок немного поменяем — сначала покажи, где тут сортир, а после можно и в столовую.

Капитан усмехнулся:

— Само собой, это — в первую очередь. Заодно посмотрите, какие ватерклозеты для американцев отгрохали.

Туалеты действительно — отгрохали. Обычно с этим не парились совершенно и все гадили в специально вырытый окоп, но здесь я увидел шедевр с десятью посадочными местами и поразившими меня до глубины души поручнями — держаками. Блин, они бы сюда еще унитазы приволокли! Опробовав образцово-показательный сортир, мы в самом радужном настроении двинули дальше. Но осмотреть остальные достопримечательности совместной базы у меня получилось не сразу.

Только закончили завтракать, как появился посыльный и доложил, что майора Лисова требует к себе высокое начальство. Дойдя до кирпичного трехэтажного дома, я после проверки документов был препровожден дежурным в небольшую приемную. Там уже находились виденный мною вчера Григорий Осипович и еще два незнакомых офицера. При виде меня полковник встрепенулся и, попросив подождать, исчез за деревянной дверью, ведущей в соседнее помещение. Через несколько секунд он вынырнул обратно и пригласил заходить. Сделав три шага и услышав, как за спиной мягко хлопнула дверь, я вскинул руку к виску и доложил:

— Товарищ генерал-полковник, полковник Лисов по вашему приказанию прибыл!

Тот, к которому шло это обращение, в свою очередь кивнул и сказал сидящему напротив Гусеву:

— Вот! Наконец-то я услышал от него нормальный доклад! Не прошло и трех лет! А то всегда сначала появляется его хитрая морда в дверях, а потом он ненавязчиво интересуется: «Иван Петрович, к вам можно?»

Серега тут же подхватил его слова, добавив:

— Ну так, товарищ нарком, что значит — школа!

Ах ты грымза, пернато-водоплавающая! Еще скажи — твоя школа! Ну держись! Поправив фуражку, я вытянулся еще сильнее и поинтересовался:

— Товарищ генерал-полковник, разрешите доложить?

Колычев, не меняя серьезнейшего выражения лица, кивнул:

— Я вас слушаю, товарищ полковник.

— Хочу обратить ваше внимание на недостойное поведение генерал-майора Гусева. Мало того что он, пользуясь своим служебным положением, во время полета стырил у меня брикет из сухпая и цинично выковырял и сожрал оттуда всю курагу, так еще теперь пытается присвоить себе чужие заслуги! А я, как вы знаете, к высшим лицам государства, помня субординацию, всегда обращался только по уставу!

Серега после этих слов молча показал мне кулак, а Иван Петрович, рассмеявшись, сказал:

— Я вижу, ты — в тонусе. И это хорошо. Проходи, садись, будем беседовать. — А когда я, отодвинув стул, уселся, добавил: — Небось вчера полночи предположения строили, зачем вашу группу решили здесь задействовать?

— Строили, конечно.

— И до чего додумались?

Я собрался с мыслями и через несколько секунд начал выкладывать наши вчерашние гипотезы. Колычев, слушая, одобрительно кивал, а потом выдал:

— Молодцы, ничего не скажешь! Все по полочкам разложили! И даже количество войск НКВД угадали точно!

— Это мы, может, и угадали, но вот своего места в данной операции не нашли. Я просто так и не понял, зачем нас с фронта выдернули? К приезду товарища Сталина тут столько народа будет, что не протолкнуться, а у нас свои задачи остались нерешенные… И как вы всегда говорили — особо важные.

Иван Петрович опять улыбнулся:

— Что касается ваших задач, то вы их не только выполнили, но и перевыполнили. Во-первых, мы убедились, что у Германии нет ничего трансцендентального, во всяком случае такого, чего они могли бы использовать в ближайшее время. Во-вторых, некоторые захваченные вами разработки, а также пленные оказались весьма интересными и перспективными. Например, прибор, влияющий на погоду: ведь если его довести до ума, он может… Хотя… отставить!

Иван Петрович одернул сам себя, остановившись на самом интересном, замолк, а я, переваривая его слова, только катнул желваки на щеках. Зашибись! Вот нарком порадовал так порадовал… Полгода… Целых полгода мы трахались, как последние колхозные проститутки в поисках этого самого трансденд… трансцедн…Тьфу! В общем, как бобики, искали различные артефакты и связанных с ними людей. Теряли друзей, выкладывались досуха, а теперь выясняется, что это все было зря? Начальство, видишь ли, просто «желало убедиться», что у фрицев ничего потустороннего и опасного нет?! Так я об этом сразу говорил!!

Видно, что-то в глазах у меня поменялось, потому что Колычев заинтересовался внезапным кисляком на физиономии у подчиненного. Пришлось свои претензии высказать вслух. Собеседник на это только хмыкнул:

— Подтвержденное отсутствие у противника вероятного оружия или того, что может быть использовано как мощное оружие, само по себе значит очень много. Кому как не тебе об этом знать. Что же касается слов о том, что ты — «заранее предупреждал и говорил, что все это выдумки»… Знаешь, я бы на твоем месте не зарекался. Как говорится — «есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам». И поверь мне на слово — оно действительно есть. Сейчас можно только Богу молиться, что у немцев ничего подобного не обнаружилось. Да и работали вы вовсе не вхолостую. Среди общего, как ты говоришь, «фуфла» накопали несколько интересных вещей. Причем таких, что ученым лет на десять работы хватит. А ваша последняя операция выше всяких похвал. Про такое пополнение золотых резервов страны я вообще молчу — за это вас Иосиф Виссарионович лично хочет поблагодарить. И Вельдберг, это отличный подарок всей нашей разведке! Он обладает такой массой информации, что сейчас с него пылинки сдувают, но при этом допрашивают, как и тебя в свое время, — с применением самых совершенных методов.

Слова про личную благодарность усатого вождя меня сильно заинтересовали, но в то же время все эти восхваления заставили смутиться:

— Иван Петрович, я ведь уже докладывал — чистая случайность, что мы вывалились в эти катакомбы. Просто повезло…

В этом месте Колычев поднял руку, призывая к молчанию, и хитро сказал:

— А вот и ключевые слова. Заметь, ты их сам сказал. И я хочу добавить, что тебе, Илья, всегда везет. Даже если и не там, где ты ожидаешь. И пока это качество не иссякло, его надо использовать на полную катушку.

— Что-то я не понял, как мое везение связано с визитом Верховного? На него что — покушение готовится?

Нарком с Гусевым переглянулись, и Иван Петрович задумчиво произнес:

— Можно сказать и так…

— Так надо отменить приезд или перенести сроки. Вдруг мое везение не сработает? Вы же сами говорите — оно проявляется в самую неожиданную сторону!

Узнав про готовящееся покушение, я сильно заволновался, не понимая спокойствия окружающих. Если им известно о готовящейся акции, то известен и заказчик. А через него можно выйти на исполнителя. В жизни не поверю, что НКВД, зная о покушении, не размотает всю эту цепочку до конца. Причем как с той, так и с другой стороны. Но каким боком здесь моя везуха? Или я исполнителя должен с поличным взять? А если не успею? Нет, на это никто не пойдет… Разве что…

— Вместо товарища Сталина будет двойник?

Иван Петрович рассмеялся, а потом, понизив голос, ответил:

— У Иосифа Виссарионовича нет двойников. Почему-то ему это совсем не нравится. Но мыслишь ты в правильном направлении.

А потом, сразу став серьезным, начал говорить четко и деловито:

— В общем, так. Приезд товарища Сталина в район Козлича — это крупная дезинформация. Причем не прямая, а косвенная. Никто нигде не называл конечный пункт его поездки. Просто пошла тихая информация, что Верховный в очередной раз хочет выехать на фронт. Не называя разумеется ни участка, ни даты поездки. Началась подготовка. Очень серьезная, как обычно — с прикрытием, ложными маршрутами и несколькими объектами конечного пункта назначения. И противник клюнул.

Я слушал, хлопая глазами, и на этих словах удивленно протянул:

— Вот уж не ожидал от фрицев подобной прыти. Думал на этом уровне у них агентов уже не осталось. Да и проводить операцию почти в восьмистах километрах от линии фронта… Это же несерьезно — крупное воинское соединение просто не пройдет, а ведь его еще надо собрать. Десант… Нет и десант тут не играет — его раздавят при любом раскладе. Или на подлете, или сразу по приземлении. Не пошлют ведь они на такое дело батальон диверсантов? На этом можно всех своих спецов угробить, без малейшей гарантии успешного выполнения задания.

Колычев, пока я соображал вслух, достал папиросу, смял мундштук, прикурил, а потом спросил:

— Выговорился? Тогда слушай дальше. Немцы тут ни при чем. Наши органы, разматывая цепочку покушений на видных военачальников, вышли на нескольких крупных и хорошо прикрытых английских агентов. Причем это люди такого ранга, что оторопь берет.

— Литвиновские выкормыши?

Иван Петрович поморщился:

— Нет. Выражаясь твоим языком — выкормыши Тухачевского. А еще точнее — Троцкого. Во время предвоенных «чисток» они были настолько активны, настолько рьяно и в то же время тонко «топили» самых разных «врагов народа», что никому в голову не пришло сомневаться в их искренности и преданности делу партии. Да и сейчас этих фигурантов вычислили скорее косвенно. — Нарком встал и, прохаживаясь по кабинету, продолжил: — Просто работа началась задолго до начала выявления заговора против наших командиров. С апреля сорок второго, следуя секретному приказу Иосифа Виссарионовича, началась проверка по обоснованности репрессий конца тридцатых годов. Уточнялось кого, когда и по каким обвинениям осудили. Постепенно, среди всего прочего выкристаллизовались отдельные дела, к созданию которых приложили руку одни и те же люди. Тогда начали более тщательно изучать документы и вести тайные допросы тех, кто попал в лагеря по их указаниям или доносам. Ну, тех, кто выжил… И стала складываться очень интересная картина. Мно-о-о-гое начало проясняться…

Генерал-полковник замолк, а я, пользуясь паузой, вставил:

— Хе! Я ведь всегда говорил, что вы перед войной сильно погорячились с массовыми арестами и что это жу-жу неспроста. Просто не может быть, чтобы во «враги народа» попало сразу столько талантливых людей…

— Ты опять начинаешь? Ведь не раз уже объяснял тебе, что к чему!

— Никак нет! Я вообще про другое хотел спросить: Иван Петрович, извините, но мне все равно непонятно, какая выгода англичанам физически устранять наш генералитет? Ну допустим, убили бы Черняховского, так ведь его зам тоже не лаптем щи хлебает и продолжил бы бить немцев в хвост и в гриву. Зачем им так подставляться?

— Бить бы он продолжил, но вот насколько бы возросли наши потери? Тот же Черняховский — военачальник от Бога, и благодаря его мозгам, мы можем спасти тысячи жизней. Вот ты говорил, что в твоем времени потери в войне были около тридцати миллионов?

— Так точно, говорил. Сначала остановились на двадцати миллионах, но потом копнули еще и счет вырос почти до тридцати.

— Тридцать миллионов… — Нарком вдавил окурок в пепельницу и, выдохнув, неожиданно бодро посмотрел на меня. — А вот у нас их меньше. Гораздо меньше. Неделю назад закончились предварительные подсчеты всех потерь на сегодняшний день. Погрешность, конечно, очень большая, но можно уже говорить, что армия потеряла около пяти миллионов человек, причем семьдесят процентов из них пришлись на сорок первый год. И мирных жителей было убито от пяти с половиной до шести с половиной миллионов. При этом в строку безвозвратных потерь были записаны и взятые в плен, и угнанные в Германию. Вот и смотри — СССР даже при самых пессимистичных прогнозах в этой войне потерял почти в три раза меньше людей, чем в твоем времени. А Англии подобные итоги, как серпом по одному месту! Ведь они рассчитывали, что в этой войне Германия и СССР полностью уничтожат друг друга и наши страны можно смело списывать в утиль.

— Вот! — Я встрепенулся. — И в Америке так же говорили! Трумэн, тот открытым текстом вещал: «Если будет побеждать Германия, мы будем помогать СССР, если СССР, то будем помогать Германии, и так до тех пор, пока они не обескровят себя в этой войне»[24].

— Трумэн? — Колычев вопросительно изогнул бровь. — Какой Трумэн?

— Президент ихний! Я ведь все докладывал!

— Не знаю такого президента. Есть сенатор Гарри Трумэн, который сейчас находится под следствием в связи с подозрениями в крупных махинациях с вооружениями, а также в связях с мафией.

Нарком победоносно посмотрел на меня, полностью офигевшего, а я только что и смог вхолостую открывать рот. Еклмн! Вот дают ребята! Ну молодцы, нет слов!! Неужели наши научились наконец не только штыком и гранатой орудовать? Мы ведь практически всегда выигрывали реальные войны, но вот информационные проигрывали с тем же постоянством. А теперь получается, нашли наконец умных людей, вложили необходимые деньги и дело пошло! Еще сильно подозреваю, что эти умные люди воспользовались информацией, выкачанной из меня. То есть не столько информацией как таковой, сколько методом продвинутого ведения этой подлой, обливательно-грязевой войны. С подставами, ложью, правдивыми жареными фактами, предъявленными в нужное время, и «чемоданами компромата».

Я в ней, конечно, ни уха ни рыла, но и телевизор смотрел, радио слушал и даже, бывало, газеты почитывал. И знаю, как и что в них подавалось. А самое главное, как это воспринималось большими массами населения! Блин! То-то я смотрю, в последнее время даже обычная советская пропаганда стала преподноситься так, что я иногда сам ей верю. И это с моим-то цинизмом! Видно, мои вопли и рассказы относительно особой важности в применении этих средств не остались незамеченными и стали применяться уже сейчас. И значит, план информационно-психологической войны против нынешних союзничков, о котором я краем уха слышал в УСИ, тоже вступил в действие!

В волнении я, даже не спросив разрешения, тоже вытащил пачку трофейных сигарет и, закурив, поинтересовался:

— Но ведь он не один. Его продвигала на это место целая группа влиятельных и богатых людей, преследующих свои интересы. Не будет Трумэна, найдут другого козла, но политика не изменится.

Колычев расплылся в улыбке:

— Богатых и влиятельных? Чем мне нравится Америка, так это — свободой слова. И грамотно поданный газетный материал может натворить очень много. Особенно если он правдив от начала до конца. А любое богатство, как говорили классики марксизма-ленинизма, нажито нечестным путем. Так что за каждым миллионером можно найти целый ворох темных дел. Особенно если постараться.

От этого ответа я слегка задохнулся и робко спросил:

— А в Англии так можно сделать?

— Пока нет. Народ несколько другой, менталитет другой. МИ-6 тоже не дремлет и на любое действие, показавшееся им странным, реагирует с завидным проворством. Цензура опять-таки свирепствует… Но это в Англии. А вот в Ирландии… В Ирландии местное население настроено очень серьезно. И с каждым днем ненавидит англичан все больше и больше.

Опаньки! Да что же это сегодня творится? Просто праздник какой-то! Если сейчас наши начнут поддерживать ИРА, пусть даже потихоньку, в одно касание, то островитяне обо всех остальных надолго забудут! И значит, пакостей и оставленных ими по всему миру бомб будет гораздо меньше. Под бомбами я подразумеваю не фугасы со взрывчаткой, а кое-что гораздо более страшное. Вон, уходя из своих колоний, они что натворили? Взять хотя бы Индию и Пакистан. Ведь англы специально эти страны так разделили, чтобы конфликты в том регионе тлели непрерывно, так как лайми в мутной водичке всегда легче прокручивать свои дела.

И пока эти две страны не имели «ядреного батона», то их разборки особенно никого не касались. Зато в мое время… Схлестнись они всерьез, никому мало не покажется, весь мир вздрогнет. А благодарить за это надо англичан, с их хитрожопыми вывертами.

О, кстати, пока Иван Петрович такой говорливый, может, удастся узнать, как там у нас дела с атомкой? С трудом согнав ухмылку от уха до уха, я обратился с этим вопросом к Колычеву. Но командир на уловку не поддался и ответил:

— Товарищ Лисов, имейте совесть. Заметьте, я вам про дисциплину и государственную тайну даже не говорю — устал говорить, а просто призываю к совести. У тебя она вообще как — осталась?

— Так точно, товарищ генерал-полковник! Но ведь я сам ходячая государственная тайна! А этот вопрос меня очень тревожит. Я даже ем плохо, когда подумаю, что нас кто-то может в этом опередить. И во сне кричу. Такими темпами пойдет — скоро писаться буду от нервных переживаний… А если серьезно, Иван Петрович, вы хоть намекните, а то убьют завтра, так и не узнаю, чем все закончилось…

— Да типун тебе на язык! — Видно было, что нарком разозлился. — Такой бред несешь — слушать тошно! Убьют его… Я тебе дам — убьют! Вот верну обратно в УСИ, там ты еще долго проживешь!

— Не надо в УСИ! Я и на воле пригожусь!

Колычев хмыкнул, остывая:

— Конечно, пригодишься. У тебя еще дел не совершенных невпроворот. А что касается наших исследований по интересующей тебя теме, то могу сказать одно — после проведенных в Америке мероприятий мы как минимум на полтора — два года опережаем всех.

Фу-ух! Ну вот и все… Теперь можно быть совершенно спокойным. Теперь никто не сможет отнять ни плодов нашей победы, ни преференций, положенных за эту войну. Да что там говорить — теперь никто ничего нам противопоставить не сможет! Просто давить на СССР нечем будет!

Пока эти мысли прокручивались в голове, Иван Петрович опять уселся на место и, слегка прихлопнув рукой по столу, произнес:

— Мы отвлеклись от дела. Поэтому все свои вопросы изволь оставить на потом, а сейчас займемся насущными проблемами. Понял?

— Так точно, товарищ генерал-полковник!

— Тогда убирай свою счастливую улыбку и слушай дальше. В результате проведенных работ по дезинформации противники уверены, что товарищ Сталин прибудет на аэродром в ночь с четвертого на пятое августа. А наша разведка сообщила, что к этому времени в район Ровно будут стянуты подразделения Армии Крайовой. Силами до пятисот человек. Проводниками будут поляки и украинцы, жившие и живущие в этом районе. У объединенного отряда в наличии возможна легкая артиллерия и минометы. Возможно также появление танков.

Я промолчал, но, видно, глаза у меня стали совсем круглыми, поэтому Колычев счел нужным пояснить:

— Тяжелое вооружение они, разумеется, не будут нести с собой. Все это находится где-то недалеко отсюда — в схронах и тайниках. В том числе и несколько единиц бронетанковой техники. Но его появление крайне маловероятно, так как по лесам танки не пройдут. Хотя мы не исключаем и этого.

Вот как. Теперь понятно. Этих схронов тут действительно немало напихано. Не зря даже в мое время анекдот ходил: «Диду, зачем ты клумбу машинным маслом поливаешь? Цветочки же завянут? — Та нехай вянут, лишь бы шмайссер не заржавел!», так что и стрелкового оружия тут немерено да и артиллерийских стволов еще с сорок первого года тоже достаточно… Но вот танки… Хотя чему удивляться? Советские войска при отступлении бросали вышедшую из строя технику сотнями и тысячами единиц. Бросали и танки, в которых просто закончилась горючка. Что-то, конечно, подрывали, а что-то оставляли как есть. Большинство трофеев немцы, разумеется, прихватизировали, но немало осталось валяться по лесам. А домовитые хуторяне бесхозное добро быстренько прибрали к рукам и сейчас готовы пустить его в дело.

Нарком же тем временем продолжал:

— Основной задачей вашей группы будет, оставаясь в выбранных местах, дождаться, когда атакующих погонят обратно, и постараться вычленить из массы рядовых их командиров. Помимо вас в этом районе будут действовать еще девять наших террор-групп с аналогичной задачей.

Иван Петрович на несколько секунд замолчал, а потом, глядя мне в глаза, сказал:

— Илья, я очень рассчитываю на твою везучесть. Пленные у нас, разумеется, будут, но это будут рядовые исполнители. А захват хоть кого-то из командования АК сможет поставить в завершении этой операции очень красивую точку.

Я себе представил ночной лес, в котором видимости нет ваще, бегающих по нему раздраженных мужиков с оружием и свои дальнейшие действия… После чего пожал плечами и ответил:

— Нереально. Совершенно. И вы это сами понимаете, в противном случае не задействовали бы «везучесть» Лисова. Малая доля вероятности успеха, возможно, появилась бы, если командиры АКовцев начали светиться в темноте или непрерывно подавать звуковые опознавательные сигналы в виде вопля. Но это из разряда бреда… Во всех других случаях их просто невозможно будет вычленить. Да и остальные налетчики на нас ведь просто так смотреть не будут? Нашинкуют в капусту! В конечном итоге вся разведгруппа останется лежать в лесу, так и не выполнив задачу. Мне только непонятно, почему не сделать по-другому?

— Я слушаю…

— Полк НКВД, да еще с приданными частями усиления, эту банду разгонит за два часа. Если известен сам факт прихода поляков, то можно будет вычислить место сосредоточения их сил перед началом операции и оцепить местность. А потом просто предложить выдать командиров, пообещав остальным все, вплоть до амнистии. В общем, провести обычную войсковую операцию. Почему не сделать так?

Нарком опять вздохнул, закурил следующую папиросу, и в этот момент в разговор вступил молчавший до сих пор Гусев:

— Разрешите, я отвечу? — И через пару секунд после кивка Ивана Петровича продолжил: — После проведения войсковых операций, как ты знаешь, остаются лишь трупы. А нам нужны живые командиры АКовцев. Только главное не в этом. Если бы надо было просто разогнать всю эту шушеру, то мы бы использовали обычный пехотный полк, и дело с концом. Но нам необходим удар по аэродрому. Желательно, как это ни цинично звучит, с трупами американцев. Ты, наверное, еще не в курсе, но летный и технический состав проживает в трех километрах отсюда. Там, на запасных путях стоят два состава с «мягкими» вагонами. Это мы расстарались, для привыкших к комфорту союзников… И вечером четвертого августа их не отвезут к своим диванам на колесах, как это обычно делалось, а оставят на аэродроме, в клубе. Для подготовки к встрече с товарищем Сталиным. По «легенде», Верховный Главнокомандующий задержится на несколько часов, поэтому и летчикам придется сидеть в ангаре, переделанном под клуб, до глубокой ночи. А мы посмотрим…

— На что?

— На то, как поведут себя поляки. Заодно и выясним, как они относятся к своим американским друзьям. Что пересилит — ненависть к товарищу Сталину или союзнические обязательства? Если они, узнав, что американцев не убрали с аэродрома, все равно начнут свою акцию, то мы будем действовать по утвержденному плану. И в дальнейшем… В дальнейшем для Польши и ее хозяйки — Англии могут начаться тяжелые времена, так как с претензиями на дипломатическом фронте СССР выступит совместно с США. Но как сказал Иван Петрович, здесь будет совсем не лишней эта самая «красивая точка». Одно дело захват рядовых бойцов Армии Крайовой, и совсем другое — ткнуть в нос полякам фигурой, имеющей прямой выход на правительство Миколайчика. А таких людей в операции участвует несколько. Я тебе позже дам список из пяти фамилий с фотографиями и характеристиками. Личности очень известные и в своем кругу даже легендарные. Известны они по обе стороны океана. Один только Лех Шиштинский по кличке «Рык» чего стоит.

— А если они не будут атаковать?

— Если откажутся… Ну что ж — тогда будет проведена войсковая операция, по типу той, о которой ты говорил ранее. Всех накроют в местах обратного сосредоточения до того, как они рассеются по Полесским лесам.

— Понятно. Только неясно одно — как они узнают, что летчики остались на аэродроме? Ведь польских разведчиков близко никто подпускать не собирается?

— Очень просто — если летного состава нет в своем расположении, то где ему еще быть? А составы хоть и охраняются, но наблюдателю не составит труда вычислить, что они пусты. И сложить два и два очень просто. Имеются сведения о прилете товарища Сталина. Отсутствие летчиков на своих местах только подтвердит эти данные, так как поляки хорошо знают нашу привычку готовиться к приезду высокого начальства загодя. Помнишь про «ефрейторский зазор»? — Я кивнул, а Гусев удовлетворенно продолжил: — Вот то-то и оно… А чуть позже, в районе полуночи, на аэродром сядет самолет. Это будет обычный грузопассажирский «Дуглас», который привезет почту, но поляки-то про это знать не будут! Тем более что над нами, перед посадкой транспортника, пройдут два звена истребителей прикрытия. А мы постараемся встретить этот самолет со всевозможной помпой. И тогда они ударят наверняка!

— Сомнут. Вас просто сомнут. Пятьсот человек да при поддержке хотя бы минометов… В двадцать минут от охраны аэродрома никого не останется. Пусть даже она и будет ждать нападения.

— Не успеют. На самом аэродроме, еще при его модернизации, организована хорошая система обороны, включающая в себя все, вплоть до дзотов. А сразу после начала атаки сюда выдвинется усиленный моторизованный батальон НКВД, который следуя на БТРах, с ходу ударит по противнику. Поэтому и надо продержаться всего эти самые двадцать минут.

М-да… «всего»… Серега как будто забыл, что такое ночной бой. Хотя правильно размещенные «максимы», с запасом патронов и воды, могут полк остановить. Но вот ночью… Что пулеметчики в темноте смогут увидеть? Ночных прицелов — кот наплакал. То есть они существуют, но как-то все больше на танках. Даже наша группа, две жалкие «Совы» с боем выдирала. А ведь с ними надо еще уметь работать…

Но, задав возникший вопрос, получил очень простой и остроумный ответ:

— Зачем нам ночные прицелы? Прожекторы ПВО и противника ослепят и подсветку необходимую дадут. Будем атакующих отстреливать, как в тире. А подъехавшие БТРы с «крупняками» довершат начатое. От КПВТ и в лесу не спрячешься — он ведь деревья, как траву, косить будет.

Хе! Вот что значит опыт, который не пропьешь! А я и забыл про такое нетривиальное использование освещения, хотя уже сталкивался с подобным. До нас доводили, еще в сорок втором, интересную информацию — тогда, на центральном участке фронта немцы накрыли несколько наших разведгрупп. И как накрыли — подогнали машины с прожекторами и расстреляли наших разведчиков, уже углубившихся в немецкий тыл километра на два-три, словно зайцев. Как потом выяснилось, это были эсэсовцы, прибывшие из Югославии и таким макаром уничтожавшие тамошних партизан. Вот они и перенесли свой опыт на Восточный фронт. Не учли только одного…

Наши, конечно, тоже слегка протупили и потеряли две группы, прежде чем показали разительное отличие России от Балкан. Просто когда фрицы в очередной раз включили свою иллюминацию, по ним ударила дивизионная артиллерия. Разведчиков мы потеряли и в этот раз, но зато немцев баловаться с прожекторами сразу отучили.

Здесь же роли поменялись, и я сильно сомневаюсь, что поляки моментом сообразят накрыть прожекторы минометами. А даже если и проявят быструю смекалку, то уничтожить цель, находящуюся в полутора километрах от опушки, на другом конце аэродрома, будет очень затруднительно. Вряд ли они станут тащить с собой наши 120 мм полковые «самовары». Скорее всего будут использовать немецкие ротные или батальонные минометы. Но ротные на такую дистанцию просто не стреляют, а батальонные… Батальонные это, конечно, хуже, но минометчикам для стрельбы надо вылезти из леса, тем самым попадая под кинжальный огонь станковых пулеметов. Так что за оборону можно быть спокойным — на аэродроме, до подхода основных сил, люди продержатся без проблем.

Остается дело за малым. Донести до Колычева свои мысли насчет нереальности вычленения командования поляков, а то он их как-то пропустил мимо ушей. Ну и довел… Иван Петрович после моих слов раздраженно прихлопнул ладонью по столу:

— Да что ты заладил — «невозможно, невозможно»! Никто вас в боевые порядки отступающих запускать не собирается. Товарищ генерал-майор, объясните товарищу полковнику суть плана, а то этот нытик сейчас в обморок от страха падать начнет!

— Не начну! И я реально говорю…

— Прекратить пререкания!

Это уже Гусев вступил в разговор и, рявкнув на подчиненного, неожиданно спокойным голосом добавил:

— Смотри сюда. — Ткнув в расстеленную карту карандашом, он начал показывать. — Вот аэродром. Вот лес. Вот болота, тянущиеся до самой Польши. Части НКВД после начала атаки оцепят местность вот здесь, здесь и здесь. То есть перекроют наиболее вероятные пути отхода. Но это не чистое поле, а лес, и возможно просачивание остатков АКовцев через оцепление. Сам знаешь, как это бывает… И существует большая вероятность того, что командиры смогут уйти. Ну или в случае обнаружения будут сопротивляться до последнего. И еще — когда они поймут, что находятся в окружении, то постараются отделиться от общей массы и выйти малыми группами. Кто-нибудь один возглавит основной прорыв, а остальные тихой сапой будут пытаться скрыться без боя…

В этом месте я перебил Серегу:

— Понял. Спецчасти будут гасить основные прорывающиеся силы, а мы, выбрав понравившиеся места, будем находиться в засадах и отлавливать уходящих в сторону. Если тот же «Рык» захочет уйти, то с собой он возьмет максимум человек пять. Вот эти малые группы в труднопроходимых районах и будут на нашей совести.

— Именно так. Это для тебя — реально?

— Это? Реально! А теперь я хотел бы уточнить…

Но что именно мне хотелось уточнить, сказать не дали. Колычев, неожиданно поднявшись со своего места, выдал:

— Так. Детали и все прочее уточняйте в другом месте, а то совсем обнаглели. В присутствии народного комиссара орут, ругаются, язвят. Я тут с вами всего полчаса посидел, но такое ощущение, что почти годичного перерыва в общении и не было! Зато понял, что сейчас, оказывается, у меня жизнь стала гораздо спокойнее. Во всяком случае, никто из подчиненных в моем присутствии не смеет ни матом крыть, ни орать, ни устраивать разбирательства. Или хотя бы они действуют не так развязно и хамовато!

Удивленно уставившись на своего бывшего командира, я увидел его смеющиеся глаза и ответил:

— Так вы же без нас захиреете. И жизнь станет пресной и скучной. Иван Петрович хмыкнул, ответив:

— Это точно… Привык я за эти годы к вам. Но сейчас мне не до разговоров — дела. Поэтому оба — свободны!

Встав и одев фуражки, мы с Гусевым хором ответили: «Есть» и отравились обсуждать детали предстоящей операции в другое место. Но перед самым выходом были остановлены окликом наркома:

— Илья! — Я повернулся, а он, подойдя вплотную, продолжил: — До окончания этого дела мы скорее всего не увидимся, поэтому хочу сказать — не суй зря голову под пули. Ты, конечно, везунчик, но лишний раз — не надо. И помни, ты действительно очень много значишь для нас с Сергеем. И вовсе не как объект «Странник», а просто как Илья Лисов.

Гусев на этих словах утвердительно кивнул, а Колычев прижал меня к себе и, потом отстранившись и хлопнув по плечу, добавил:

— Все. Вот теперь точно — свободны!

Глава 10

— На «десять часов» наблюдаю движение.

Я перевел бинокль и увидел пацана лет двенадцати, который шел вдоль поляны, таща за собой на веревке козу. Коза была жирненькая, но явно недовольная жизнью. Она то спокойно топала следом за поводырем, то вдруг упиралась всеми четырьмя копытами в землю, жалобно мемекая, и тогда мальчишка резко дергал за веревку, заставляя ее семенить дальше. Сам пацан, в отличие от козы, вид имел ободранный и непрезентабельный. В большой, не по размеру кепке, каком-то кожушке, коричневых грязных штанах и, похоже, — босиком. Обративший на него мое внимание Гек через несколько секунд выдал заключение:

— Это малый с хутора Ломзицкого. Похоже, у него коза потерялась, вот он ее нашел и тащит обратно.

— Что еще скажешь?

Лешка пожал плечами:

— А что тут говорить? Детвора бегает по лесу безостановочно. И вовсе не факт, что они осуществляют наблюдение. Ты ведь мое мнение знаешь, чего спрашивать?

— Скучно, вот и спрашиваю… О! Смотри — к развилке свернул.

— А куда ему еще деваться? Домой идет, вот и свернул. И даже если бы он пошел в другую сторону, это еще ни о чем бы не говорило — мало что пацаненку в голову прийти может? Может, у него там богатство великое, в виде цветных стеклянных шариков, припрятано…

— Угу, в пяти километрах от дома…

— В этом возрасте и десять километров не крюк. Себя вспомни…

Я только плечом дернул, ничего не ответив напарнику. А все потому, что группа так и не пожелала всерьез принять мою грандиозную идею о том, что ребятня бродит по лесу не просто так, а осуществляя наблюдение за дальними подступами к объекту. Ведь так же наши партизаны действовали. Глаза у мальчишки ничем не отличаются от глаз взрослого, и наблюдательности у них тоже не отнять, зато в случае поимки с таких малолеток вообще все взятки гладки. Да и ловить в общем-то не за что. Ну ходит он по лесу, ну и что? Закон гулять не запрещает. Тем более до запретки вокруг аэродрома — больше десяти километров по прямой.

Щегол тем временем окончательно скрылся в чаще, а Гек, осторожно поерзав на ветке, недовольно сказал:

— Вот зараза! Ощущаю себя макакой. Только они на деревьях живут с детства, а я уже отлежал себе все.

Я, выбравший себе более удобную развилку, предостерегающе прошипел:

— Ты, макак, не очень-то ерзай! Маскировка маскировкой, но если с той стороны поляны еще один наблюдатель сидит, то может засечь шевеление.

Вообще сказано это было больше из вредности, так как засечь нас было практически невозможно. Разве только в том случае, если наблюдатель будет пялиться именно на наше дерево, выбрав его из сотен растущих вокруг. Да и то не факт — маскировка уж очень хорошая. В этот раз для работы нам выдали маскхалаты нового образца: с необычным камуфляжем, а также сеткой и петлями, в которые так удобно втыкать разный лесной мусор. И теперь даже вблизи мы смотрелись просто как комок моха или древесный гриб, прилепившийся к дереву.

Поправив веточку, торчащую из рукава, я, откинувшись на ствол могучего дуба, в ветвях которого мы и затерялись, опять начал наблюдение, попутно вспоминая историю, связанную с этим камуфляжем. Ну не конкретно с этим, а вообще, но руку я к этому приложил нехило…

Просто вышло как: оказывается, в СССР технику или просто красили в зеленый цвет и на этом успокаивались, или, следуя указаниям целого отдела специализированного заведения, наносили единообразный камуфляж. Вот только этот камуфляж был как мертвому припарка. Почему-то немецкие танки замечались в последний момент и очень часто после уже произведенного выстрела, а наши коробочки, даже усеянные пятнами краски, были видны, как торчащий среди пустыни баобаб. Из-за чего так выходило — черт его знает, но на той же «Пантере» разводы полностью смазывали ее силуэт, а вот на «тридцатьчетверке» они ее как будто подчеркивали.

Когда я уже был в УСИ, то, вспомнив про эту загадку, решил рассмотреть проблему с другой стороны. С вояками связываться даже не стал, а просто в один из дней собрался и поехал в МХИ. Ректор Художественного института при виде подполковника НКВД несколько сбледнул с лица, но когда понял, что мне нужен вовсе не он, а встреча с наиболее талантливыми студентами, опять обрел свежесть щек. На радостях даже предложил для будущего разговора свой кабинет, но я отказался, попросив организовать встречу в любой свободной аудитории. Просто мне нужен был неформальный разговор, а в кабинете ректора такого бы точно не получилось. Глава института прошустрил, и поэтому буквально через двадцать минут я открывал дверь, за которой меня ждало человек восемь будущих Суриковых и Айвазовских.

Ребята сначала держались скованно, но я зацепил их профессиональную гордость и чувство патриотизма. Просто насвистел, что камуфляж для всей немецкой техники разрабатывался немецкими художниками. Мол, они, как люди, тонко чувствующие и одаренные, смогли сделать невозможное — подобрать к каждому конкретному силуэту такую раскраску, что она просто растворяла вражескую технику в глазах наших наводчиков и наблюдателей. А у нас этого нет, и поэтому за свою некомпетентность мы расплачиваемся жизнями тысяч танкистов, летчиков и артиллеристов. Пацаны идею поняли моментально и решили, не откладывая в долгий ящик, переплюнуть своих немецких коллег. На лежащих тут же листах они, галдя и споря, принялись показывать свои первые идеи. Глянув, как на, буквально в три секунды нарисованном, силуэте ЯК-3 чернявый парень, щедро пользуясь разноцветными карандашами, принялся, бормоча что-то себе под нас, рисовать разводы, я быстренько обломил энтузиастов:

— Ребята, стоп! Не так быстро. Вы мне сначала ответьте на вопрос — Красная армия у нас какая?

Художники, опешив от вопроса, на некоторое время замолчали, а потом самый низенький неуверенно сказал:

— Самая прогрессивная?..

Тут его подхватили остальные:

— Непобедимая!

— Победоносная!

— Легендарная!

Подняв руку, я прекратил галдеж и сказал:

— Это все правильно. Но в первую очередь она — рабоче-крестьянская. А это значит, что вам при создании вашего (я надеюсь) шедевра следует пользоваться не всей палитрой, а тремя цветами. Поверьте моему опыту — в армии у нас есть краска зеленая, — я загнул палец, — белая, — загнул второй, — и черная. На этом полет фантазии наркомата обороны заканчивается. Поэтому именно с таким урезанным спектром вы и будете иметь дело. Да, еще учтите, что белая — это в основном не краска, а известка, используемая для зимнего камуфляжа. Поэтому можно переиграть и как краску использовать зеленую, черную и красную. Для авиации еще добавляется синяя. Ну и, конечно, все их смеси. На большее рассчитывать не надо, так как все упирается в финансы…

Суриковы несколько приуныли, но буквально на пару минут, а потом тот самый, чернявый, одернув пиджак, твердо ответил:

— Сделаем, товарищ подполковник!

И глаза у него так горели, что я даже не сомневался — сделают. А что — ребята молодые, взгляд не зашоренный, рамок нет, зато есть талант.

Потом я вынул из принесенного с собой тубуса плакаты с силуэтами техники, но на этом дело вовсе не закончилось. Художники уже назавтра затребовали все пощупать и осмотреть в натуре. Колычев, который был в курсе моей задумки, дал добро, и через три дня после проверок и взятия подписок пацанов отвезли на полигон, где они начали резвиться. Была зима, холод страшенный, но Репины не вылезали из боксов до тех пор, пока не предоставили мне «тридцатьчетверку» и ЗиС-3, выкрашенные по их задумке.

Когда я, вызванный их звонком, прибыл на место, чернявый, которого звали Олег Семиницкий, дыша на руки, гордо показал в открытые ворота, за которыми стояли плоды совместных трудов, и сказал:

— Вот. Мы сначала на эскизах все прикинули, а потом уже на самих объектах. Жалко, что нам не дают их в поле выгнать, там бы вы наглядно убедились в действенности маскировки.

Но я убедился и так, потому что, хлопая глазами, глядел на Т-34-85 чуть ли не в «цифровом» камуфляже. Во всяком случае, эти рубленые линии наслаивающихся геометрических фигур были очень похожи именно на «цифру»! А Олег продолжал:

— Мы еще исходили из ваших слов об уровне образования в Красной армии, поэтому постарались максимально упростить саму схему наложения цветов. Сделали несколько полотняных трафаретов. Подсчитали общее количество расхода краски и дали пропорции смешивания.

— А это что за конструкция?

Оторвавшись от созерцания танка и дивизионной пушки, я обратил внимание на макетный стол и стоящую над ним высокую, до потолка, стремянку.

— Это? Это мы моделировали, как «тридцатьчетверка» в летнем камуфляже будет смотреться на местности, из кабины немецкого самолета-разведчика. Даже фото делали. А вон там, за брезентом, такой же стол, но с зимним пейзажем. На нем мы другие решения проверяли и после проверки выкрасили уже настоящую технику.

— Ну вы, блин, даете. — Я отвечал Семиницкому, а сам обшаривал глазами стол в поисках модели танка, но так его и не найдя, уточнил: — Вы модельку уже убрали?

Олег по-детски рассмеялся и, протянув руку, взял со стола удивительно тонко сделанную копию танка размером с коробок спичек.

Осторожно разглядывая модель, я поинтересовался:

— Из пластилина сделали? Да как классно все! Даже десантные скобы есть!

— Нет. Из глины. Вася у нас скульптор, вот и постарался.

— И как все выглядит на фото?

— А вы сами посмотрите…

Разглядывая четкую, контрастную фотографию, я нашел место, где стоял замаскированный танк только потому, что видел, откуда его достал Олег. И то, танк я толком и не рассмотрел, настолько он сливался с местностью. Восхитившись результатами деятельности пацанов, я уже хотел бежать с этим к Ивану Петровичу, но перед моим уходом Семиницкий пояснил, что этот камуфляж подходит только для данной, конкретной модификации танка. Для Т-34-76 он уже будет другой. Для ИС-2 совсем другой. Ну и так далее.

— Даже набалдашник на конце ствола может изменить картину. А уж если форма башни будет иная, то весь эффект сразу пропадает. Поэтому рисунок должен быть индивидуальный для каждого типа танка или самолета. Это очень важно!

Кивнув, я поблагодарил ребят и, сказав, что их головы и руки еще будут востребованы, помчался к Колычеву, унося с собой снимки, сделанные студентами.

Глава УСИ, который вначале к моей идее отнесся довольно равнодушно, разглядывая фотки, чесал затылок, хмыкал и в конечном итоге на ближайшем совещании поднял этот вопрос на самом высоком уровне. Вот так это дело в конце концов и дошло до Верховного. Тот, исходя из своей привычки не откладывать решений в долгий ящик, вызвал вояк из конторы, где разрабатывали обычный камуфляж.

Военные чины, презрительно оттопыривали губу, морщились и всячески хаяли творение «подростков». Но усатый вождь, назначив художникам куратора — целого генерал-майора артиллерии, выдвинул, на мой взгляд, очень толковую идею. Он просто назначил испытания. Да еще добавил при этом:

— Не будем спорить, товарищи. Лучше как говорится — один раз увидеть… Просто возьмем взвод танков в обычном маскировочном окрасе и в том, что предлагают, как вы говорите, «подростки». А товарищи летчики, артиллеристы и танкисты, которые будут их облетывать, засекать, или вести учебный бой, нам скажут свое мнение.

Я этого уже не застал, так как отбыл к Гусеву, но было известие, что на тех соревнованиях Айвазовские победили с разгромным счетом. А затем на заводы и в мехмастерские пошли циркуляры и инструкции, связанные с этим нововведением. Из ребят же организовали официальную группу по разработке новых видов камуфляжа. И уже летом я узнал, что после проведения войсковых испытаний было выяснено, что потери наших танкистов, которые подверглись нанесению «цифры», снизились почти на восемь процентов, а мои студенты представлены к наградам и даже выдвинуты на соискание Государственной премии.

Но, судя по моему новому комбезу, их деятельность техникой теперь вовсе не ограничивается. Похоже их задействовали и в легкой промышленности… А для нас это — большой гут! И лично для меня это тоже показатель. Показатель того, что могу хоть что-то толковое предложить. Не в смысле чего-то глобального и всеобъемлющего, а вот так — ориентируясь на собственную смекалку.

Ведь чем дольше идет война, тем более и более опытными и знающими бойцами становятся окружающие люди. Я-то хорошо помню, насколько внимательно — открыв рот и растопырив уши, меня слушали окружающие тогда, в сорок первом. Ведь и запуск РС с самодельных станков был для них откровением. Добыча тротила из старых снарядов, дощечка с зарубками — для стрельбы из станкача ночью, подленькое минирование трупов гранатами, да и многое, многое другое в начале войны было откровением.

Просто мне в свое время дядя Саша давал знания, которые были основаны на опыте и Великой Отечественной, и Корейской, и Вьетнамской, и Афганской войн. А ведь я перечислил только наиболее крупные конфликты второй половины двадцатого века… Поэтому в лето начала войны я и выступал эдаким гуру и знатоком. И все потому, что людям, бывшим тогда рядом со мной, просто неоткуда было набраться настолько специфических навыков. Практически все знания Первой мировой и Гражданской с утра 22 июня сразу устарели, а нового опыта бойцы еще не наработали. Зато сейчас…

Сейчас, по сравнению с некоторыми спецами, я просто — щегол пестрожопый. И реально оценивая, теперь отношу себя к середнячкам. Крепким, но не более того. А чтобы вообще не скатиться вниз, приходится постоянно учиться, общаться и набираться своего опыта. Я и раньше не был чужд поднять профессиональную подготовку повыше, но вот случай со Славкой Кубиком меня вообще подстегнул конкретно.

Ведь насколько изящно он действовал — предугадал психологическое состояние противника, учел его привычки, а потом, объединив это с обыкновенным атмосферным давлением, сумел провести блестящую разведку кишащей немцами местности. Я бы там засыпался…

Так что хоть это и отдает паранойей, но быть даже в середняках вовсе не хочется. Ибо все, что не «лучший» — чревато для здоровья. И пусть народ вокруг говорит, что Лисов и так — «настоящий волчара», только я никогда после того случая не упускал момента поговорить и с разведчиками, и с артиллеристами, и с танкистами, и с летунами. Причем не просто потрепать языком, а именно обменяться опытом. Ведь у каждого человека за годы боевых действий появились свои наработки и наблюдения. Даже у обозников можно столько интересного и применительного к нашей работе узнать… Вон, полгода назад один ездовой говорил…

В стороне щелкнул сучок, и я, отвлекшись от воспоминаний, перенес свое внимание в ближнюю зону. Ха! Да у нас гости. Упитанная мохнатая свинья и с ней три полосатых поросенка, похрюкивая, принялись увлеченно копаться под дубом, растущим метрах в тридцати от нас. Слегка пихнув ногой Пучкова, я глазами показал ему на свинок и изобразил, как будто зубами стягиваю с шампура кусок мяса. Гек плотоядно улыбнулся, а кабаниха, видно, что-то почуяв, перестала рыть землю и принюхалась. Поводив рылом, она как самонаводящаяся ракета развернулась к нам и коротко хрюкнула, после чего вся семейка бесшумно исчезла в зарослях.

В принципе это можно считать за показатель отсутствия поблизости людей. У кабанов нюх такой, что собака позавидует, да и осторожные они до невозможности. А так — кабанчики гуляют, птицы не орут обеспокоенно. Значит…

— Гек, можно менять позицию. Пойдем в квадрат двадцать-девятнадцать, заодно и разомнемся.

Напарник кивнул, и еще через несколько минут мы двумя размытыми тенями скользили в сторону новой точки наблюдения.

В новом квадрате, на пересечении двух лесных дорог, просидели до вечера, но за это время вообще никого не увидели и, когда сумерки начали сгущаться в темноту, снялись с места, двинувшись к точке сбора. Когда через полчаса подошли к вывороченному вязу, то, мигнув два раза фонариком с синим светофильтром, получили ответное условленное мигание. Пучков, видя это, удовлетворенно сказал:

— О, наши уже здесь! Вот и здорово — никого ждать не придется. А еще через несколько минут я принимал доклад Шарафутдинова о прошедшем дне. Они находились в более оживленной местности и поэтому помимо двух подвод с сеном, проследовавшим в сторону колхоза «Буденновский», и бабы с ребятишками, которые собирали ягоды, видели даже полуторку. Изделие Горьковского автозавода перевозило в кузове улья и, попердывая изношенным мотором, укатило в сторону квадрата 32–18.

Марат, выговорившись, поинтересовался:

— Ты опять малолетних «шпионов» выслеживал?

— Опять.

Шах только головой покрутил, а я, не желая больше торчать в этом комарином рассаднике, приказал:

— Ладно, потом мнениями поделимся. Нам еще часа два топать, поэтому — за мной!

И группа в полном составе взяла курс на аэродром.

Пока рысили по темному, хоть глаз выколи, лесу, я все думал, что идея уйти за будущее кольцо оцепления все равно кажется правильной. Да что тут «кажется»! Четыре дня наблюдения за районом вокруг хутора Кшиштофа Ломзицкого еще больше утвердили меня в этой мысли. Ведь вначале планировалось нас и остальные террор-группы задействовать в наиболее непроходимых районах, которых в этой части Полесья было выше крыши. Остальную местность должен был контролировать скрытно выдвинувшийся в час «Х» кавполк, с двумя усиленными пулеметными эскадронами. Их задачей являлось: пройдя вне дорог, чтобы исключить возможность встречи с наблюдателями АКовцев, оцепить возможные пути отхода поляков в районе 3–5 километров от аэродрома.

Вторую линию оцепления будут осуществлять три батальона НКВД, которые прибудут из Листвянок. А так как Листвянки находятся почти в сорока километрах отсюда, то пехота НКВД со своей техникой блокирует дорогу Грель — Воркуновка только часа через два после начала операции. Заранее занять позиции они просто не смогут, так как в этом случае разведка АК будет иметь возможность предупредить своих. Но зато эта дорога проходит в восьми километрах от аэродрома, отсекая основной лесной массив. А форсирование дорог в тылу противника — это дело крайне опасное, и поэтому я не завидую тем полякам, что сумеют проскочить позиции спешенных кавалеристов. По времени те, кто прорвется через первую линию оцепления, добегут до этой дороги как раз часа через два с половиной после начала боя, поэтому бойцы НКВД вполне успеют и расположиться, и закрепиться, и встретить беглецов со всей пролетарской любовью.

Все это, конечно, мало отличалось от обычной войсковой операции, но имелся один нюанс. Засадный кавполк заставит основную массу рассеяться. А так как командиры у АКовцев вовсе не дураки, то оставшиеся в живых вполне смогут предположить горячую встречу на лесной дороге, отделяющей этот участок леса от остального массива. И значит, что? А это значит, что они постараются уйти в сторону от своих основных сил. И уйти не столбовым путем, а наиболее непролазными буераками. Вот тут и начнется работа для ребят из террор-групп.

Я же решил расположиться еще дальше. Просто прикинул — кого-то возьмут кавалеристы. Кого-то НКВД. Самых хитрых захомутают «невидимки». Но у руководства нападающих должны быть свои пути отхода. Или хотя бы места лежек, чтобы была возможность отсидеться, пока поисковые группы будут шерстить лес. Только организовывать замаскированный блиндаж в этих местах заранее они бы не смогли. Случайность, конечно, не исключена, но в то, что где-то здесь будет «схрон» АКовцев, верится слабо. А вот помощники из местных вовсе не исключены.

Просидев полдня с картой, нашел на ней шесть хуторов, расположенных недалеко от Здохлева болота. Два из них отпали автоматически — из-за своей большой удаленности от места событий. А относительно еще пяти попросил Гусева уточнить сведения у местных сотрудников НКВД. Серега мою просьбу выполнил практически молниеносно, и к вечеру первого дня я беседовал с лейтенантом Смирновым. Иван Смирнов, оказавшийся плечистым мужиком лет тридцати с маленькими умными глазами на костистом лице, сразу понял, что мне нужно. Поправляя перевязь, на которой висела раненая рука, он ответил:

— На трех хуторах, расположенных здесь и здесь, — Иван показал места на карте, — проживают украинцы. Причем — «щирые». Контакты с ОУН не зафиксированы, но вполне возможны. Лесовики, что с них взять… Вот на этом, — Смирнов опять ткнул в точку на карте, — нормальные люди. Хозяин — Мыкола Стахив — активно помогал партизанам с самого начала войны. ОУНовцы его бы уже спалили, но у него пятеро детей: пацанов-погодков от четырнадцати до восемнадцати лет. И с оружием все управляются просто отлично. Шестнадцатилетний Ясь, тот вообще пулеметчик-виртуоз. Поэтому националисты, пару раз обломав зубы, вот уже месяц к нему не лезут. Из этого можно сделать вывод, что АКовцы ни к кому из этих троих не сунутся. С «щирыми» у них слишком уж большие трения после Волыни да Галиции. Стахив по понятным причинам тоже отпадает.

Лейтенант сделал паузу, а я, кивнув, признал правильность его мыслей. Это он точно заметил, что после этнических чисток, проводимых ОУН в Галиции да и в других местах «кресов всходних», как поляки называют эти территории, какой-либо союз между ОУН и АК практически невозможен. Уж очень хорошо «щирые» постарались в уничтожении поляков, имеющих «счастье» там жить. Это в мое время украинские националисты и Польша — братья навек в своей дружбе против «москалей». А сейчас они хуже кошки с собакой, и взаимный счет только растет.

Иван же, очередной раз поправив повязку, продолжил:

— А вот на четвертом хуторе проживает некий Кшиштоф Ломзицкий. В каких-либо связях не замечен, но Стахив говорил о том, что старший сын Ломзицкого — Юзеф — пропал еще в сорок первом. Ну пропал и пропал… Только есть странность — жена Юзефа, которая проживает на том же хуторе, в этом году родила. У хуторян с этим строго, значит, сын Ломзицкого, если и пропал, то не с концами. Во всяком случае, в прошлом году он был у отца. В связи с этим возникает вопрос — почему он не возвращается домой и где вообще проводит время? Понимаю, что эта наводка очень хилая, но, если и предполагать связь с АК, то она может быть осуществлена именно через Ломзицкого. Сам он поляк, сын почему-то скрывается… Да и хутор расположен в самой глуши, в полутора километрах от Здохлева болота.

— Болото на карте обозначено как непроходимое, но я по себе знаю, что у местных всегда тропка найдется. Ты не в курсе?

Смирнов, пожав плечами, извиняющимся тоном ответил:

— Я тут меньше месяца работаю. Прислали на замену убитого уполномоченного, поэтому всего еще разузнать не успел. Только-только с людьми познакомился…

Кивнув на его перевязанную руку, я поинтересовался:

— И часто тут постреливают?

— Да каждый день! Близко к воинским частям, конечно, соваться не рискуют, зато как в глубинку поедешь, считай, обязательно какая-нибудь падла из кустов шмальнет. И главное — людей у меня не хватает! Восемь человек на такой район — это же несерьезно! Мне пару раз взвод из запасного полка давали для прочески, но все бессмысленно. Тут не столько банды действуют, сколько сами хуторяне шалят… А он винтовку убрал в сарай, и все — мирный человек. И таких «мирных» здесь десятки…

— Что, егерей в вашем районе не водится? Они бы быстро всех лесных шалунов на ноль помножили.

— Откуда? Крупных банд у нас нет, а с этой мелочью, как начальство считает, мы сами разбираться должны. И я думаю — оно право. Вот только людей мало… Обещали через неделю подкинуть еще пятерых толковых парней. Так что через неделю и начнем этих стреляльщиков к ногтю прижимать!

— Как действовать — знаешь?

Лейтенант на этот вопрос только ухмыльнулся:

— Ученый.

Я не стал интересоваться, насколько он ученый, — и так ясно. Спецкурс ввели еще в начале прошлого года. Тогда для всех уполномоченных давалась краткая выжимка из антипартизанской тактики действий егерей. А этих самых егерей активно начали готовить на тех же базах, где шла подготовка «невидимок». И хоть говорят, что партизанскую войну прекратить очень тяжело, практически невозможно, но ребята из террор-групп с этим справляются довольно бодро. Тут ведь все зависит от тактики действий и знания психологии человека. И еще надо учесть, что основную массу «лесовиков» составляют именно крестьяне. Городские среди них, конечно, тоже встречаются, но и к ним есть свой подход. А метода, кстати, достаточно проста. Если совсем вкратце, то егеря сначала ведут тихую разведку в местах предполагаемого базирования противника. Но не в самом лесу, а в районе окружающих его деревень и хуторов. Разумеется, не показываясь на глаза местным жителям. «Лесовики» ведь не в вакууме живут, поэтому из леса в деревни периодически ходят курьеры. Да и не только курьеры. Разведчики, которые через своих родственников получают нужные данные, фуражиры, которые таскают продукты в отряд, просто бойцы, которые к своей жене на побывку забредают. Да и баня далеко не всегда в лесу присутствует…

В общем, егеря какое-то время отслеживают все эти перемещения, отмечая маршруты и время, а потом хлоп — оседлывают изученные тропы и начинают резню. Причем желательно — бесшумную. В стане тех же «мельниковцев» в результате этих действий начинается нервотрепка. То есть разведчиков они потеряли, жрать тоже становится нечего и окружающая обстановка не ясна. Вроде против них никто не проводит войсковой операции, о которой они всегда осведомлены по косвенным признакам (таким, как аресты по деревням и блокирование населенных пунктов солдатами). А тут все тихо, но люди пропадают, есть становится нечего, да и деревенские бойцы, оторванные от своей родни, начинают бухтеть. Какой напрашивается выход? Только уходить из данного района, так как против обученных егерей, которые никогда не вступят в отрытый бой с превосходящими силами, шансов у «мельниковцев» — никаких. А людей становится все меньше с каждым днем и, нет никакой гарантии, что когда их станет достаточно мало, весь «рой» не прихлопнут возникшие из темноты леса «невидимки».

И они уходят. Безвозвратно, так как выжившие их егеря могут действовать в этом районе и месяц и два и три, даже после ухода «роя», оставшегося от «четы». Уходят туда, где уже нет деревенских родственников, которые всегда готовы накормить и обогреть. Нет, агентура у них, конечно, работает, и даже в другом районе всегда найдутся люди, готовые помочь, но это уже мизер по сравнению с тем, что было. Да и хуторяне, составляющие основную массу «борцов», недовольные тем, что не видят своих родных и близких, начинают задумываться над дальнейшими перспективами этой борьбы. А так как между налетами им хочется и поесть и поспать и бабу, то существует два варианта развития событий: либо группа постепенно распадается, либо начинается беспредел. Если распадается, то и хрен с ними, а вот если беспредел…

В чужом районе они начинают потихоньку именно бандитствовать: забирая продовольствие, убивая несогласных, насилуя понравившихся барышень. Местное население, часть которого в начале вроде даже поддерживало «повстанцев», начинает в результате этого менять свое отношение. То есть не желая терпеть отморозков у себя под боком, принимается активно стучать. А дальше уже дело техники, так как основная задача выполнена — «лесовики» оторваны от народа и с ними могут справиться власти, работающие на местах.

Это касается в основном малых и средних групп. То есть от «роя» до «куреня». Но и с большими, так называемыми «отрядами» и «группами», в которые могли входить до трех тысяч человек, подобная тактика тоже дает свои результаты. Единственно, что добавляется, — это плотное взаимодействие «невидимок» с войсками НКВД и армией, которые после проведенной егерями разведки просто уничтожают «группу» в полном составе. Наибольшую же головную боль приносят рейдовые формирования, мотающиеся словно бешеные по всей территории Украины и Польши. Только вот на каждую хитрую попу всегда найдется хрен с винтом, поэтому и рейдовиков тоже гасят — дай боже!

Да и вообще — любое партизанское движение без вливаний извне достаточно быстро хиреет. А с новой тактикой борьбы с ним, проводимой советским командованием, оно заглохнет задолго до начала пятидесятых годов. Но главным, как мне кажется, будет даже не эта тактика, а новая политика, которую сейчас проводит Сталин. Вот она напрочь выбивает почву из-под ног у наших противников. В недавно освобожденных районах это еще не чувствуется, но постепенно здешние крестьяне поймут разницу с тем, что было, и с тем, что будет, начиная с этого года. И тогда все эти «проводники», «куренные», «сечевые» просто-напросто останутся без последователей…

Так что Смирнов наиболее прытких в своем районе сейчас прищучит, а потом, уже весной, когда реформы вступят в силу, вся эта партизанщина заглохнет сама собой. Крестьяне обычно люди очень умные, хоть и кажутся нам, городским, тормозами. Но смекалки, мудрости и жизненного опыта у них на сотню городских хватит. И пропаганде они меньше подвержены, предпочитая верить не словам, а делам. А только эти дела пойдут, слова националистических пропагандистов уже не будут иметь никакого значения. Крестьян тогда уже ничто от земли и заработка оторвать не сможет…

Но озвучивать свои мысли лейтенанту я не стал, а послушав еще какое-то время тертого уполномоченного и уточнив все нужные сведения, просто с ним распрощался.

Только вот уехать Ивану не дали. Лишь он подошел к лошади, как посыльный затребовал уполномоченного в штаб, а подошедший чуть позже Гусев объяснил, что Смирнова на неделю кладут в госпиталь. Ранение у него есть, так что лучше пусть руку подлечит, чем в самый ответственный момент его захватят в плен «лесовики». М-да… это Серега правильно придумал. Иван ведь постоянно в разъездах, и нет никакой гарантии, что именно в этот момент не сработает закон подлости и его не захватят. А так — в госпитале отлежится и выйдет, когда уже все закончится.

В общем, после ухода лейтенанта мы всей группой стали прикидывать план дальнейших действий. Только вот Гусев сразу начал скептически морщиться, но, помня слова Ивана Петровича о предоставлении нам в предстоящей операции свободы принятия решений, особо не возражал.

Вот так и получилось, что уже на следующий день мы издалека вели наблюдение за хутором Ломзицкого. И кстати, этот день нам практически ничего не дал. Хуторок был неотличим от тысяч ему подобных. Жили там всего двенадцать человек, включая дедов, баб и ребятишек. Мужиков средних лет на нем не было вообще, правда, остальные жители без них обходились вполне сносно. И что характерно — все были при деле: даже маленькая, лет пяти, девчушка, вовсю обхаживала огромный выводок кур и гусей, которые были с нее ростом. То есть картина просматривалась самая мирная и идиллическая.

А на второй день, то есть за неделю до начала операции, мы обратили внимание, что один из сыновей хозяина, сразу после обеда прихватив с собой двух сестренок, намылился в лес. Наблюдающий за этим Змей тихо констатировал:

— По ягоды пошли. Вон, лукошки с собой прихватили.

Проводив взглядом ребятню, я скомандовал:

— Гек, Жан, — проследить.

Может, они, конечно, и за ягодами пошли, но проверить не мешало бы. «Невидимки» Шмеля, группу которого я вытребовал себе в помощь и которые подменяли нас ночью, докладывали, что под утро на хуторе взбрехали было собаки. Как будто услышав шум, залаяли и тут же заткнулись, учуяв знакомый запах. Света на объекте наблюдения никто не зажигал, поэтому что-то более определенного Шмель сказать не мог. И вроде бы мелочь совершенная — мало ли от чего собачки ночами гавкают, но пунктуальный Шмель счел нужным доложить об этом факте.

А я тоже не собирался ушами хлопать и поэтому послал сейчас посмотреть — где именно ребятишки будут собирать свою бруснику, или за чем они там пошли. И как часа через три выяснилось — правильно сделал, что послал! Девчонки, те старательно наполняли лукошки, а вот пацан не столько уделял внимание сбору ягод, сколько обследованию тех мест, где могли быть советские «секреты» или патрули. Во всяком случае, из доклада Гека я сделал именно такой вывод. А тот еще прибавил:

— Девчата было пристроились малинник обдирать, километрах в полутора отсюда, но мальчишка потащил их дальше — километров за пять, аж до сухого лога. И по пути всю дорогу петлял, заглядывая куда только можно.

Я тогда многозначительно посмотрел на своих ребят, но они мои выводы подвергли обструкции. Тот же Марат, например, выдал:

— Это ни о чем не говорит. Мальчишку как более старшего послали приглядывать за девчонками. И вообще, сбор ягод дело вовсе не мужское, вот он этим и не занимался. А то, что к сухому логу пошли… Гек, ты там малинник видел?

— Видел.

— Ну и как?

— Ягод целая куча. Они свои лукошки за полчаса доверху набрали.

— Вот. — Шах победно посмотрел на меня. — Это говорит только о том, что пацан у нас знающий и поэтому отвел своих сестренок в более «богатое» место.

Но я выдвинул контраргумент, предположив, что этой ночью на хутор приходил «пропавший» сын Ломзицкого и передал какое-то указание папашке, а тот при помощи младшей ребятни начал его выполнять. И еще — Юзеф скорее всего приходил далеко не в первый раз, просто до этого за хутором никто не наблюдал. После этих слов даже Гек не выдержал:

— Илья, ну ты вообще уже… Это ведь обычные хуторяне, а не разведсеть НКВД в тылу противника.

Я в общем-то и сам чувствовал, что переборщил, поэтому ответил:

— Мужики, может, я и гоню, но места в предстоящей операции уже распределены. И мы этот квадрат для наблюдения сами выбрали. Вот и будем плясать от того, что кругом одни прендегасты, в смысле враги. И вести себя соответственно. Связан Ломзицкий с АК, не связан — время покажет. А пока мы будем блюсти свой участок ответственности и наблюдать как за пейзанами, так и за всем происходящим в этом районе. Может, чего и накопаем… Всем ясно?

— Ясно…

Хм… еще бы им было не понятно. Деваться-то все равно некуда, поэтому надо контролировать свой район от и до, включая все шевеления, передвижения и уточняя складки местности.

Идущий впереди меня Гек неожиданно остановился, вскинув руку, и я, отвлекшись от воспоминаний, тормознулся, присев на колено и контролируя местность слева по ходу движения. Остальные разведчики тоже присели, но Леха так и остался стоять, странно шмыгая носом. Через несколько секунд поняв, что больше ничего не происходит, я тихо спросил:

— Что там?

Пучков, по-собачьи втягивая воздух, помолчал, а потом виновато ответил:

— Показалось…

— Чего показалось?

— Как будто жратвой пахнуло…

Я тоже начал принюхиваться, но лес пах лесом. Прелыми листьями, свежестью, болотом, находящимся невдалеке. Так мы нюхали темноту где-то с минуту, до тех пор, пока подошедший Змей, беззлобно ткнув Лешку в загривок, не сказал:

— У-у-у, желудок! Когда кажется, креститься надо.

Я на это только зубом цыкнул и уже хотел дать команду к продолжению движения, как вдруг Жан подал голос:

— Командир, а ведь и мне показалось…

Оп-па! Это что — двойной глюк? С другой стороны, Гек, конечно, проглот еще тот, но вот на пустом месте тревогу поднимать не станет. Про Даурена вообще молчу…

Я опять пошмыгал, но ничего не учуяв, растерянно почесал щеку. И что дальше? Можно, конечно, выкинуть их слова из головы и топать на базу, но вдруг это был не глюк? И если не глюк, то что это могло значить? Просто так, в глубине леса жратвой пахнуть не будет. И ведь ни костра не видно, ни дымом не пахнет. Уж запах дыма человек способен учуять на многие сотни метров, если не на километры. Говорят, что даже одну молекулу в кубометре воздуха распознать может — и все из-за того, что наши предки, живущие на деревьях, очень сильно боялись лесных пожаров. Что-нибудь другое — это уж как повезет, но вот дым человек унюхает на раз. Только дымом-то не пахнет… пахнет, по утверждению этих двух орлов, — едой. Может, действительно — показалось… а вдруг нет? И как проверить? Я еще раз почесал репу, а потом, озаренный внезапной идеей, тихо скомандовал:

— Жан, десять шагов назад и заткнуть уши!

Искалиев, удивленно пожав плечами, молча выполнил указание, а остальные также молча вытаращились на меня. Но объяснять я ничего не собирался — сейчас сами все поймут. Просто подойдя вплотную к Геку, спросил:

— Какой именно жратвой тебе пахнуло? Борщом, кашей, хлебом, тортом «Наполеон»?

— Не… не тортом… — Лешка какое-то время прислушивался к себе, а потом неуверенно ответил: — Вроде как консервами разогретыми… ну… говядиной с овощами.

Ага, понятно. Уперев палец ему в грудь, я сказал:

— Теперь ты — молчи, а ты, — я кивнул Марату, который, похоже, начал догадываться, что к чему, — тащи сюда Жана.

И повернувшись к подошедшему радисту, задал тот же вопрос:

— Какой ты запах унюхал? В смысле — какой едой пахло?

Искалиев, так же как и Лешка полминуты назад, задумчиво уставился куда-то в глубь себя, пошевелил кончиком приплюснутого носа и выдал:

— «Альтер маном» пахло. Разогретым. Я еще подумал, что «старику» здесь взяться вовсе неоткуда, а тут как раз Гек всех остановил…

Значит — «стариком»… Хм… хм, очень интересно. «Стариком» фрицы называли свои мясные консервы из-за наклейки на банке. И выходит, что пацаны учуяли один и тот же запах… То, что остальные ничего унюхать не могли, это можно понять — тут от очень многих факторов все зависит и, конечно, от концентрации запаха. Да и курево сильно нюх отбивает. А наша «глюкавая» парочка как раз не курит — Лешка бросил полгода назад, а Даурен вообще по жизни этой дурной привычки не имел… Поэтому в отличие от остальных «паровозов», они вполне могли почуять самый слабый посторонний запах. И это может значить, что…

Полет моей мысли был грубо прерван нетактичным Змеем:

— Гы! А я понял, зачем ты Жана в сторону отгонял и заставлял уши заткнуть. Чтобы он не услышал, что именно тебе Гек говорил, и не нарушил чистоту эксперимента!

Раздраженно отмахнувшись, я ответил:

— Молодец! В расположение вернемся, возьмешь с полки пирожок — за догадливость!

Женька обиженно надулся, а стоящий рядом Марат тихо спросил:

— Думаешь все-таки — «схрон»?

— Еще не знаю. И искать смысла нет — сейчас мы все равно впотьмах ничего не найдем. А вот завтра надо будет тут пошариться… Только это место как-то отметить надо — ориентиры взять.

Мой зам кивнул и принялся осматриваться. Я тоже какое-то время крутил головой в поисках какого-нибудь особо приметного объекта, но найти его посреди темного леса оказалось довольно проблематично. В конце концов на фоне облитого лунным светом неба глазастый Жан увидел кряжистое дерево с расщепленной верхушкой. Прикинули расстояние до него, потом до дышащего, булькающего и вообще живущего своей жизнью болота, но я все равно остался недоволен:

— Завтра, мы это место хрен найдем. Так что берем азимут на ту ломаную верхушку и считаем шаги. Хоть приблизительно, но привяжемся.

Гек скептически хмыкнул, предложив:

— Может, хоть зарубки маленькие и незаметные оставим? А то ведь утром полдня будем этот пятачок искать…

— Я тебе такую зарубку поставлю, что к Жану в единоверцы без дополнительных обрядов попадешь! Так что топай тихо, считай шаги и паси приметные ориентиры!

Пучков вздохнул и заткнулся, а еще через несколько минут задумчиво молчащий Искалиев, до этого бесшумно топающий следом за мной, тихо пробурчал:

— Я — атеист. Комсомолец. А то что обрезанный, так это дедушка тайком от родителей постарался…

— Не парься, сказано было образно. Мы тут все одной веры — советской. Но деда своего при случае все равно поблагодари. На таких дедах мы еще тысячи лет стоять будем…

Даурен удивленно засопел, но я свои слова объяснять не стал, так как дошел до нужного дерева, оказавшегося ясенем, и закончил счет:

— Пятьдесят четыре, пятьдесят пять… Двести пятьдесят шесть. Так? Остановившись, я оглядел свое воинство, интересуясь, сколько они насчитали. У всех вышло приблизительно такое же число. А я, еще раз глянув на компас, махнул рукой:

— Все — уходим. Нам еще часа полтора пилить, так что бодрее, бодрее. И мы наддали в сторону места базирования.

Глава 11

— Где, говоришь, этот проглот запах тушенки унюхал?

Гусев, прищурив глаз от попадавшего в него дыма, протянул мне карандаш.

— Вот в этом районе, километрах в восьми отсюда. Видишь, в сторону болота, как будто полуостров выдается? Вот на этом самом полуострове, где-то в его основании.

— Угу. — Серега посмотрел на карту, задумчиво постукивая пальцем по столу. — А там что — возвышенность? Судя по горизонталям, превышение над болотом больше двадцати метров.

— Да, сначала — бугор, потом постепенный спуск и резкий обрыв. Метров шесть как минимум. Дальше — осинник метров на двести, переходящий в болото.

— И что думаешь?

— Даже не знаю. Сначала азарт был, но пока сюда доскакали, более трезвые мысли в голову приходить начали. Уж больно место для блиндажа неудобное. Если прижмут, уйти можно только на северо-запад, все остальные направления болото отсекает. ОУНовцы на такое никогда бы не пошли. Да и не могли поляки ОУНовские нычки знать. Завтра, конечно, посмотрим, но скорее всего — мужикам показалось…

— Знаешь. — Гусев затушил сигарету и, откинувшись на спинку стула, заложил руки за голову. — В прошлом году, когда тебя от нас уже забрали, я встретился со знакомым СМЕРШевцем «волкодавом». Старинный приятель… Посидели, отметили встречу, поговорили…

— О бабах?

— Да ну тебя! — Командир сел ровно, положив руки на стол, и продолжил: — Короче. Он мне рассказал, что они как-то мельниковский бункер так же нашли — по запаху. И тоже — чисто случайно. Только при них собака была, которая его и учуяла.

— Пхе! Мой Гек не хуже любой собаки вкусняшки чует! Но здесь есть одна неувязка. Заранее поляки никак не могли тут свою нычку организовать. Украинских же «схронов» они просто не знают.

— Сам ты — «пхе»! А насчет поляков… тут ведь Волынский укрепрайон был, еще до тридцать девятого года. Он, правда, восточнее располагался, но не исключено, что с тех пор кое-какие чисто польские замаскированные блиндажи здесь сохранились. И бывшие армейские офицеры, которые теперь входят в АК, о них вполне могли знать и сейчас сообразно случаю использовать. Как ты сам говорил — «руководство, в случае провала, попытается отделиться от основных сил и затаиться в тихом месте». Тише места не придумаешь. «Загонщикам» и в голову не придет, что кто-то может сам себя в такую ловушку загнать, поэтому по полуострову они просто проскочат и уйдут дальше — на северо-запад. Что — разве не так? Тебе бы пришло в голову вести активные поиски на этом пятачке?

Гусев меня опять смутил, а я ведь уже думал, что завтра мы просто для очистки совести там пробежимся и уйдем к хутору так запавшего мне в душу Ломзицкого. Но если тут возможны чисто польские «схроны», то… А Серега подлил масла в огонь:

— Может, это и есть твоя удача, из-за которой нас всех выдернули? Это же надо — топая по лесу, без всяких собак унюхать затаившегося врага!

— Гы! — хмыкнул я. — Ну, положим, не врага, а тушенку, но я тебя понял. Завтра там будем рыть плотно.

— Может, людей подкинуть? С ищейками?

— Нет уж. Меньше народу — больше кислороду. А гаврики с собачками пусть остаются, где были. Патрулируют люди Власика возле аэродрома, вот пусть и патрулируют. Сам говорил: твой друган — «волкодав» — хотел просто захватить и обезвредить националистов. А у нас задача совсем другая — обнаружить и не вспугнуть. Псина гавкнет один раз и все — считай писец. Так что буду пользоваться Геком — он лучше собаки!

Тут я заткнулся, так как понял, что практически процитировал слова Малыша из «Карлссона». Гусев же на мою ухмылку внимания не обратил и сказал:

— Значит, так и решим… ладно, ты иди отдыхай, а мне еще к наркому надо на доклад.

— М-да… покой вам только снится! Но ничего, зато по лесу бегать не надо.

— Я бы лучше побегал…

— Не стони. Зато отдельные апартаменты и генеральский доппаек! В каждой каке надо находить что-то хорошее.

Гусев на это только поморщился, а я, поднявшись, уже собрался уходить, но вдруг, вспомнив о недавней мысли, сказал:

— Слушай, мон женераль, я тут твоего ординарца припашу. Ты не против?

Командир устало потер глаза и поинтересовался:

— На предмет?

— Хочу обмен сделать. У нас тут дамский браунинг с собой случайно оказался. Ну этот, который весь никелированный, образца девятьсот шестого года, помнишь? Ты его еще собирался у меня слямзить и Лизавете, что с секретчиками приезжала, подарить.

— У тебя их штук пять заныкано. А я захотел бы — слямзил. Но ты ведь развонялся до небес — «обменный фонд, обменный фонд»… Ладно, не о том разговор. Зачем тебе Рыбников?

— Да вот, есть идея твоего Васю напрячь, чтобы он этот ствол у летунов на кольт сменял.

Серега вытаращил глаза:

— На хрена?

— Что за женские вопросы? Просто у меня в коллекции нет модификации двадцать третьего года. А тут все амеры с таким рассекают.

— Ага! Умнее ничего не придумал? Подбить кого-то из союзников на воинское преступление, связанное с передачей штатного оружия в чужие руки. Даже не с передачей, а с отдачей! И на это дело хочешь привлечь ординарца генерал-майора НКВД? У тебя мозги вообще как, есть?

— Конечно. Васька ведь не сам ченч проводить будет. Озадачит бойца из БАО — и дело с концом. А америкос этот кольт спишет как два пальца об асфальт! Это ведь не последний ствол в их армии. Ты что, летунов не знаешь?

— Я запрещаю! Категорически! И главное сам, сам не вздумай этим заняться! А то знаю я тебя — у летчика амнезия, оружие потеряно, а у Лисова в чемодане новая игрушка!

Гусев так перевозбудился, что с него слетела вся усталость, а я, махнув рукой, ответил:

— Ну и хрен с тобой, золотая рыбка. Нет так нет — зачем же так орать? Не больно-то и хотелось. Только запомни, когда я когда-нибудь в будущем разложу всю свою шикарную коллекцию, там останется одно пустое место. Вместо пистолета будет висеть плакатик — «здесь должен был быть кольт М1911А1, которого нет по причине того, что Гусев — козел».

— Пошел вон!

Серега швырнул в меня карандашом, но не попал, отчего обозлился еще больше. Плюхнувшись обратно на стул, он прошипел:

— И ты, Лисов, меня хорошо понял? Чтобы никаких обменов! Одного сэконд-лейтенанта, как ты в таких случаях говоришь, «развел» — и хватит! Самому-то не стыдно?

— С чего бы? Тот младшой на меня сам налетел аки вепрь, когда «Мороженое мясо» увидел. Долго гонялся на коленях, все руки обслюнявил, невзирая на царящую вокруг антисанитарию. Плакал и бормотал: «Сэр, я всю жизнь мечтал о таком сувенире». А сигареты и жевачку он в клювике принес, исходя из чувства элементарной порядочности, помноженной на горячую благодарность.

Давая подобный ответ, я, как это ни странно, ничуть не кривил душой. Приблизительно так оно все и было. Просто еще в первый день, после обеда, когда мы готовили оружие к завтрашнему выходу, я в одном из карманов разгрузки нашел фрицевскую медаль «За зимнюю кампанию 1941 года». Как она там оказалась, так и не вспомнил, поэтому, повертев между пальцами темный кругляш на красной с черно-белой полоской ленте, я бросил ее на стол. А ближе к вечеру мне приспичило посетить местный чудо-сортир. Когда уже выходил из палатки, опять заметил медаль и, решив, что ей самое место в глубинах аэродромного туалета, забрал ее с собой.

Так и шел, машинально крутя эту медальку за ленту. А возле «хитрого домика» почувствовал чье-то внимание к своей персоне. Подняв глаза, увидел стоящего в двух шагах от себя сэконд-лейтенанта, который неотрывно следил за полетом гитлеровской цацки вокруг моего пальца. При этом на физиономии у него был такой восторг, что я невольно сбился с шага. А увидев, что я остановился, он облизал губы и, отдав честь, неуверенно улыбнулся.

Козырнув в ответ, я остался стоять на месте, ожидая развития событий. И через несколько секунд — дождался. Летеха, видно, задавив робость, спросил:

— Сэр майор, сэр! Это ведь — немецкая награда? Разрешите посмотреть, сэр?

Видимо, совершенно не рассчитывая на мое знание заморского языка, cвое английское «сэрканье» он дополнял вполне понятной международной жестикуляцией. При этом морда у него была самая просящая. Да и весь сэконд-лейтенант выглядел достаточно прикольно — худой, высокий, лопоухий, белобрысый, он так наивно хлопал глазами, что я, забыв о своей вечной нелюбви к амерам, протянул ему медаль, добавив по-русски:

— Держи, салага. Это подарок. Презент.

Слово «презент» мамлей понял сразу и моментально, после чего, не кочевряжась и не делая вид, что ему неудобно, принялся благодарить и жать мне руку. Похлопав его по плечу, я прервал «сэрканья» и «сэнксы» счастливого летуна и, чувствуя усиливающееся бульканье в животе, порысил в сторону многоочкового чуда, благо идти было недалеко.

А когда удовлетворенный и довольный жизнью вышел обратно, меня снова поджидал давешний летеха. Держа под мышкой два блока сигарет, а в руках какую-то яркую коробочку, он нервно крутил головой, но, увидев знакомого дарителя, просиял улыбкой и кинулся ко мне.

В общем, амер был достаточно воспитан и не лишен благодарности, поэтому пожелал отдариться. В итоге разведгруппа разжилась двадцатью пачками «Кэмэла» и упаковкой жевачки, которая была в той самой, яркой коробке. Я правда немного повыделывался, показывая жестами, что ни сигареты, ни резинка мне никуда не уперлись, но летун был настойчив, и мы расстались вполне довольные друг другом.

Вот про этот случай Серега мне сейчас и напомнил, хотя паразит такой, отлично знал, что к чему. На этой совместной базе стукачи сидели друг на друге, поэтому генерал-майор нарисовался в палатке через пятнадцать минут после обмена и потребовал объяснений. Узнав, как было дело, угомонился и, нагло забрав пять пачек «Верблюда» без фильтра (сказав, что это его доля), опять убежал. А сейчас еще и пристыдить меня пытается, мародер беспредельный. Но дрюкать начальника я дальше не стал, а подняв карандаш, валяющийся возле стенки, и положив его на стол командира, примиряюще ответил:

— Чего мне стыдиться? Это не я за америкосом, а он за мной гонялся. Что называется — почувствуйте разницу. И про пистолет — я тебе пургу прогнал, чтобы сон сбить. Конечно, ничего менять не буду. Не царское это дело чего-то у буржуинов просить. А если бы и собрался, то исходя из навыков прошлой жизни я бы на этот ствол как минимум «летающую крепость» сменял. Просто надо знать конъюнктуру рынка и людскую психологию. Летуны ведь, в связи с удаленностью от передовой, подобных трофеев лишены по умолчанию. А пофорсить им тоже хочется… — Тут видя, что Серега опять начал надувать щеки, я примиряюще поднял руки: — Да шучу, шучу! Зато смотри — опять встряхнулся, а то ведь как сонная муха был. Сколько ты уже — сутки не спишь?

— Вторые пошли. И сегодня еще полночи точно спать не придется. Колычев опять в Москву летал, вот совещание и собирает.

— Что-то случилось?

— Да нет, рутина обычная… Ладно, ты иди, а то мне уже пора… И завтра, как вернетесь, тут же ко мне. Понял?

— Да.

Поднявшись, я двинул к выходу, но возле самых дверей, нащупав в кармане один из подарков американского летуна, вкрадчиво спросил:

— Серег, жевачку хочешь?

— Засунь ее себе знаешь куда?!

Гусев только что не плюнул на пол, показывая свое отношение к заморской диковинке, а я, радостно хмыкнув, с чистой душой потопал к своим ребятам, по пути вспоминая, как весело получилось с этим бубль-гумом.

Тогда, когда я притащил в палатку свои трофеи, мужики к сигаретам отнеслись вполне спокойно, сразу закурив и оценив душистость и мягкость табака. А вот жевачка… Никто из моей команды этот странный продукт до сих пор не видел, и Пучков на десятой минуте жевания выразил общее мнение:

— Вкусная конфета. Вкусная, но странная. Я ее жую-жую, а она не тает. После чего этот стриженый монстр взял и проглотил розовый комочек. Видно — жевать надоело. Увидев столь бездарный перевод дефицитного продукта, я подскочил с койки и сделал общее объявление:

— Твою маман! Ну вы и серость! Это не конфета! Это — жевательная резинка! Ее можно жевать и жевать. Долго! Пока не устанешь. А потом можно прилепить к уху, отдохнуть и снова жевать!

— Зачем? Она ведь какая-то безвкусная становится… Йоп! И липкая! Это Змей, задав вопрос, вытащил бубль-гум изо рта и теперь безуспешно пытался отклеить его от пальцев. Масса прилипла намертво и только расползалась розовыми нитями сначала между пальцами, а потом и между разведенными руками ошалевшего от такой засады Женьки. Остальные, перестав жевать, настороженно следили за его манипуляциями. Я, глядя, как он пытается вытереть руку о брезентовый полог палатки, только хмыкнул и, опять упав на койку, с удовольствием выдул шикарный пузырь.

— Илья!!!

Вопль Шарафутдинова заставил меня подскочить и уставиться на кричавшего. Бесконтрольный пузырь при этом, разумеется, лопнул, прилипнув к щекам и подбородку. Марат, смотревший на меня совершенно круглыми глазами, судорожно выдохнул, а я, осторожно отлепляя клейкую массу от физиономии, злобно поинтересовался:

— Ты чего орешь?

— Фу-у-у-х… — Шах еще раз выдохнул, передернулся и, пригладив вставшие дыбом волосы, жалобно попросил: — Командир, ты больше так не делай. Я подумал, у тебя желудок изо рта вылезает… Мля…

Нет, ну не сволочи? Я им вкусняшки принес, а они… В общем, пока мы со Змеем отмывались, остальные, выплюнув резинку в газетный кулек, осторожно, как взведенную мину, отнесли его за палатку и там для верности еще и прикопали. Жан, уминающий получившийся земляной бугорок сапогом, при этом приговаривал, что «нормальные люди такую опасную гадость не то что в рот не положат, а еще и близко не подойдут».

М-да… сюрприз не вышел. Хотя эта жвачка и в самом деле очень сильно отличается от существовавших в мое время резинок. Во-первых, она вкуснее, а во-вторых, в отличие от разных «Орбитов» и «Стиморолов», ко всем сухим поверхностям липнет как последняя сволочь. И хрен ее чем отдерешь, поэтому при использовании надо соблюдать определенные меры безопасности.

Когда после мытья мы вернулись в палатку, там все уже успокоилось, только Гек выглядел несколько встревоженно. Помявшись пару минут, он задумчиво сказал:

— Илья, а ведь я ее проглотил…

— И что?

— А у меня нутро от нее не слипнется?

Пучков выглядел так озабоченно, что я не смог удержаться:

— Нет, только в сортир придется с опаской ходить.

— Почему?

— Ты видел, какой я пузырь выдул? Вот у тебя то же самое, только из задницы, выдуется. И конечно — лопнет. Как ты потом мыться будешь, ума не приложу…

Озабоченно покачав головой, я плюхнулся на койку, а через несколько секунд началось повально ржание в четыре глотки. Леха сначала в нем не участвовал, растерянно хлопая глазами и, видимо, представляя себе весь кошмар будущей оправки, но потом, поняв, что командир пошутил, присоединился к общему хору.

И как раз в этот момент нарисовался Гусев, которому донесли про мою встречу с американцем. Узнав, что к чему, генерал-майор забрал свою долю трофейных сигарет, от бубль-гума категорически отказавшись, и присовокупил:

— На хер вас, вместе с вашими шутками, а то и я в туалет буду бояться ходить!

В общем, импортную новинку продуктов питания мои друзья восприняли резко отрицательно и впоследствии от предлагаемой резинки отказывались вежливо, но твердо. Ну, значит, мне больше достанется…

Улыбаясь этим воспоминаниям, я загрузился в «ГАЗ-64» и порулил к месту нашего базирования. Почему не пешком, а на машине? Да потому что уже на второй день проживания на аэродроме группу генерал-майора Гусева со всем ее барахлом перевели километра на два юго-западнее совместной советско-американской базы, туда, где уже располагались ребята из террор-групп.

Сделано это было, разумеется, не из-за моих обменов, а в целях безопасности и сохранения секретности. Не зря же нам в первый день даже оружие свое запретили носить, как сильно выделяющееся и демаскирующее вновь прибывших как разведчиков. Хотя лично я считаю, что нас хоть в балетные пачки одень — по замашкам, да и общей моторике движений, знающий человек на раз скажет, кто из ху. Начальство, видимо, решило так же, и вот теперь мы живем на выселках. И пусть вдалеке от шикарного, эксклюзивного туалета, зато в очень хорошей компании. Опять-таки рев самолетов не раздражает…

Когда я доехал до нашего брезентового дома, мужики уже дрыхли и только Марат, сидя за столом, чего-то писал при свете переноски. Увидев меня, он спросил:

— Есть будешь? Еще горячее…

— Ага!

И приняв из рук Шаха действительно горячий котелок с кашей, я стал орудовать ложкой, попутно обсуждая со своим замом завтрашний план действий.

* * *

— Ну что у тебя?

— Так же как и у тебя — пусто…

Третий час мы ползаем по этому пятачку расширяющимися кругами, но все напрасно. Ничего такого, что указывало бы на замаскированный блиндаж, так и не нашли. В результате этих поисков меня опять начали терзать смутные сомнения о его существовании, но вида я не показывал, нарезая круги вместе со всеми остальными. Только в результате к середине дня имел лишь ободранные колени да искусанную комарами морду. Давить кровососов шлепками я запретил в целях соблюдения звукомаскировки и теперь молча страдал, осторожно размазывая напившихся моей кровушки насекомых по физиономии. Остальные ребята выглядели не лучше. Они, похоже, так вымотались, что даже не матерились под нос, напарываясь на очередной сучок или отбивая атаки летающих паразитов.

Особенно тяжело приходилось Лешке и Женьке. Даурен таскал рацию, поэтому эта стезя его миновала, а вот Гек со Змеем изображали из себя кабанов, оставляя следы этих парнокопытных специально вырезанными палками. Просто я прикинул, что мы тут все равно натопчем настолько, что этого не скрыть, но изобразить, будто здесь просто прогулялась стайка диких свиней, нам вполне по силам. Ведь кто его знает — вдруг сегодня мы ничего не найдем, а живущие в «схроне», выползая на поверхность, обнаружат следы человеческой деятельности возле своего убежища. А так, увидев примятую траву, кое-где вскопанную землю, поломанные ветки кустов и отпечатки кабаньих копыт, ничего плохого не подумают. Тем более что четких отпечатков обуви они не увидят, так как сапоги мы обмотали тряпками и теперь оставляли за собой, только маловразумительные вмятинки.

В конце концов, придавив очередного комара, я, чувствуя, что сейчас окончательно озверею, прислонился к дереву и, вытирая пот, сказал Марату:

— Все перекур. Собирай людей. Выдвинемся во-о-н туда, на бугорок. Там хоть ветер какой-никакой, может хоть немного разгонит этих летающих пособников Гитлера. Заодно перекусим и фляги наполним, а то у меня уже пусто.

Шах кивнул, и, через несколько минут собрав людей, мы пошли в выбранном направлении. Отойдя от места, которое я определил как крайнюю точку поиска, метров на триста, уселись в тенечке возле поваленного дерева. Комарья тут действительно было поменьше, поэтому, наполнив фляги в ручье, текущем неподалеку, и достав сухпай, народ, живописно разлегшись, принялся за обед. Настроение у всех было аховое, поэтому, дожевав свой сладкий брикет, я запил его из фляги и, откинувшись на спину, бодро сказал:

— Да уж, поисковики из нас хреновенькие. А ведь при отсутствии собак вся надежда была на Гека. Кто еще может учуять врага в глухом лесу? Только Пучков! Но Леха, вместо того чтобы включить обоняние и смекалку, обожрал всю землянику в своем секторе поиска и, осоловев от количества съеденного, на этом успокоился.

— Вовсе не всю… И кстати, ты сам ягоды трескал только так!

— Мне положено — для поддержания умственной деятельности. А старшим замечания делать — моветон! Так что язык укороти и слушай, что умные люди хотят вам рассказать…

А рассказать, для поднятия бодрости духа, я хотел один эпизод из известной книги Богомолова. Просто по ассоциации вспомнилось. И там и здесь был август сорок четвертого года. И там и здесь советские спецы занимались поисками вражеских агентов. Самое смешное, что я, читая «Момент истины», ну совершенно не мог предположить, что окажусь на месте книжных героев. Вона ведь, как жизнь повернулась… И ведь действовали СМЕРШевцы недалеко от этих мест, только при этом они втроем умудрились обнаружить в таком же лесу не какой-то схрон, а точку выхода немецкой рации в эфир! А это даже не иголку в стоге сена найти…

Тогда, читая, я этого не понимал, зато сейчас отлично осознавал высочайшую степень подготовки группы Алехина и несомненную удачу, которая оказалась на их стороне.

Поэтому, выдав книжного капитана за своего знакомого из третьего отдела СМЕРШа, я начал рассказывать мужикам этот эпизод из книги. Ребята слушали внимательно, сопереживающе качая головами в самых напряженных моментах повествования. Ну да, это нам все очень знакомо — и вонь трупов в летнем лесу, и внезапные обстрелы из тихих кустов, и поиски скрытых следов. А уж то, как один из СМЕРШевцев нашел примятую плащ-палаткой траву, горелую спичку под дерном и пропил от антенны, вызвало даже приглушенные одобрительные восклицания. Змей, баюкающий на коленях автомат, после выражения одобрения, задумчиво протянул:

— Да… те мужики — настоящие «волкодавы». Но если они сумели, мы что, не сможем? Пусть у нас специфика несколько другая, но ведь и площадь поиска не в пример меньше!

Во! Именно этого я и добивался своим рассказом. Подбодрить пацанов и показать, что люди в гораздо более проигрышной ситуации сумели достичь поставленной цели. И, похоже, это у меня получилось. Теперь ребята, желая доказать, что разведка у нас может работать не хуже контрразведки, тут весь лес перероют, но АКовский бункер, если он только тут существует, найдут!

Поэтому, пока этот порыв не прошел, я встал и, поправив автомат, бодро сказал:

— Ну что, пошли работать. У нас еще сегодня часов пять есть, чтобы «забить Мике баки» и переплюнуть СМЕРШ!

Все стали подниматься, только Марат, который слушал мою историю лежа на животе и положив подбородок на скрещенные руки, грустно разглядывая траву под носом, вдруг тормознулся. Уже начав движение, он застыл, а потом, глядя куда-то вправо, прополз полметра на коленях и что-то поднял с земли.

— Ягодку увидел?

Шах на мой подкол не отреагировал и, задумчиво разглядывая нечто округлое и грязное у себя на ладони, ответил:

— Нет. Сам посмотри.

И протянул мне свою находку. Это оказалась ржавая и гнутая металлическая пуговица, идентифицировать которую из-за старости не представлялось возможным. Можно было различить только крыло какой-то птицы. Ковырнув ее ногтем, я хмыкнул:

— Или русская, или прусская, или польская, или австрийская. А может даже румынская. В этих местах, в самые разные времена кто только не воевал… И у всех, что характерно, были орлы на гербах и деталях одежды. Лучше бы ты ягоды нашел…

После чего запулил пуговицу в кусты.

И все вроде бы ничего, но эта несколькосекундная заминка, наложившаяся на впечатление от собственного рассказа, неожиданно изменила направление моей мысли. Я-то вначале хотел продолжить поиски там, где мы до этого ползали, а теперь решил абстрагироваться от места, где был унюхан запах, и посмотреть на картину в общем. Ведь что собой представляет замаскированный блиндаж? Яма, вырытая в земле и обложенная бревнами, с потолком в один-два наката. Если строят капитально, не торопясь и на своей территории, то используют бетон, и всю конструкцию можно назвать бункером. Но пока будем исходить из того, что здесь именно блиндаж. То есть яма, предназначенная для жилья.

Человеку, чтобы нормально жить, нужна еда, вода и тепло. Еды, в виде консервов, можно натаскать заранее. Вода… тут ручьи по всему лесу, поэтому с водой тоже проблем нет. Тепло… вот тут и возникает первое отличие замаскированного блиндажа от обычной землянки. Вытяжную трубу от печки прокладывают в земле, иногда на несколько десятков метров, и выводят ее в кустах, либо возле большого дерева или каменной осыпи, которые рассеивают и скрывают дым. Некоторые умельцы умудряются маскировать дымоход в дупле дерева, но это гораздо сложнее, поэтому и встречается реже.

Еще, разумеется, необходима вентиляция. Она тоже может быть выведена довольно далеко. Само собой — основной и запасные выходы. И на закуску, место, где можно гадить, в просторечии — сортир. Вот с этим самые большие проблемы. Летом, оно проще — взял лопатку и прикопал за собой, или можно опростаться в ручье. Зимой же жители схронов из опасения демаскировать себя свежими тропами на снегу, устраивают ватерклозет прямо в блиндаже, в каком-нибудь отнорке, поэтому фан там стоит такой, что глаза режет. Конечно, возможен вариант с отводом ручья под землю и выносом фекалий самотеком, ниже по холму, но не в нашем случае — ручьи мы осмотрели в первую очередь и ни один из них не ныряет под землю…

Так, к чему это я? А! Так вот, то, что пацаны унюхали тушенку, проходя вон по той низинке, еще ничего не говорит. Просто вентиляция может быть выведена достаточно далеко от схрона. Да и ветерок, дующий сверху, вполне мог донести слабую волну запаха еще метров на пятьдесят. Причем только запаха консервов. Без дыма. То есть либо мясо согрели в саморазогревающейся банке, либо вытяжная труба печки выходила аж на той стороне возвышенности, что в принципе невозможно.

М-м… что еще? Недалеко от обрыва, в низине, делать схрон чревато — все грунтовые воды будут собираться в нем непрерывно и, если копальщики не приветствуют ревматизм как постоянного спутника, то и блиндаж должен быть выше по склону. В принципе мы, конечно, готовы были осмотреть все от и до, но сейчас мне пришла мысль, как сэкономить время и силы.

Просто прикинул, в каком бы месте я сам рыл? Да вон там, начиная от тех деревьев и дальше. Значит, туда и надо идти. Поделившись своими мыслями с народом, получил от него всемерную поддержку, после чего царственным движением руки нарезал сектора поиска — и мы опять принялись за дело.

Применение мозгов дало свои плоды, и уже через полчаса было найдено первое вентиляционное отверстие, замаскированное в густых кустах. Осторожно раскопав небольшой кусок проложенной под землей трубы и отследив ее направление, еще минут через двадцать мы нашли вход в «схрон». Повезло Змею — исследуя густой куст ракиты, он обнаружил металлическое кольцо и сразу позвал меня.

— Смотри, командир. Вроде оно? Тут, судя по всему, хорошо задернованная крышка люка.

Опустившись на карачки, я только что не обнюхал возможный вход и убедился, что глаза Женьку не обманули. При ближайшем рассмотрении можно было различить нечеткий квадрат, который имел разрывы с дерном остальной поляны. Сунув палец в еле видную щель и нащупав там, в глубине, доску, удовлетворенно хмыкнул и спросил:

— Приподнимать не пробовал?

— Дурных нема!

— Вот и добре…

Я встал, отряхнул колени и, жестом отозвав подчиненных в сторону, подальше от найденного входа, сказал:

— Все, ребятки. Отдохнули, погуляли, пора и за дело приниматься! Еще двадцать минут осматриваемся и уничтожаем любые следы нашего пребывания на этом склоне. После чего вон там и там, — я махнул рукой, показывая направление, — оборудуем места для «секретов».

Резко помрачневший Гек уточнил:

— «Могилы» копаем?

— На хрена? Еще вылезет какое-нибудь мурло оттуда, — я мотнул головой в сторону «схрона», — а тут на тебе — земляные работы, идущие полным ходом. Нет уж — камуфла у нас отличная, поэтому обойдемся без скрытых окопов и прочих «крыйивок». Но ты учти — нам здесь еще дня три как минимум жить — пока операция не начнется. И шарохаться надо как можно меньше, чтобы себя не выдать. Поэтому слушай приказ — подготовить замаскированную точку и очистить сектора наблюдения от отдельно стоящей березы до вон тех кустов. Вторая точка будет расположена ниже, с секторами наблюдения от упавшего дерева до балки с ручьем. Работать аккуратно, ветки не ломать, выщипывать мешающие обзору препятствия — по листику. Первая пара — Шах, Змей, топайте наверх. Вторая — Жан и Гек: берет на себя ближнюю зону. А я пока за округой послежу…

Волевым решением назначив себя наблюдателем, я прошел чуть выше по склону и, присев возле дерева, принялся крутить головой, попутно обдумывая, не сильно ли мы наследили вокруг найденного блиндажа. Но через пару минут сам себя убедил, что — не сильно. Ходили осторожно, веток не ломали, явных отпечатков не оставляли. Внизу, возле обрывчика — это да… Порезвились неплохо, но кабаньи следы все спишут. А здесь — чисто сработали. Да и, судя по всему, живущие (или живущий) в этом схроне ведут ночной образ жизни. Днем им себя проявлять особого смысла нет, зато как стемнеет, можно и на разведку смотаться да и, вообще, вылезти на разминку — свежим воздухом подышать. Так что пусть выползает из своей норы: следы нашего пребывания он фиг обнаружит — впотьмах какие-либо детали разглядеть совершенно нереально.

И еще очень интересно — сколько их там сидит? Хотя чего я гадаю — сегодняшняя ночь все покажет. Даже если сидящие в блиндаже не захотят обследовать окружающую местность, то туалет под землей устраивать они точно не станут. Сейчас поляки чувствуют себя в безопасности и поэтому гадить будут на поверхности — скорее всего в близлежащем ручье. Вот тут мы их и сосчитаем.

Хотя… стоп. Отставить. Судя по набегающим облакам, сегодня ночью видимость будет как у негра в жопе. М-да… Без ПНВ — точно не обойтись. Прибор ночного видения до нас так и не дошел, хотя заявку почти месяц назад давали, но две «Совы» с новым крепежом под автомат Калашникова мы получили. Вот их и возьмем. Кстати, наши «ночники», особенно последнего, третьего выпуска, переплевывают немецкий ZG.1229 «Вампир» на раз. Дальность работы приблизительно такая же — в районе сотни метров, только вот четкость и контрастность изображения у фрицевского ночного прицела гораздо хуже. И всем были бы хороши «Совы», но вот аккумуляторы… Как в том анекдоте про навороченные часы и два чемодана батарей. Сам прицел с лампой ИК-подсветки весит два килограмма, а живой вес сумки с питанием — еще почти двенадцать кило. Так что для рейдов эта техника пока не очень пригодна…

И дело тут даже не в весе, а в том, что батареи разряжаются настолько быстро, аж оторопь берет. Заряжать их за «передком» само собой негде и бросать тоже нельзя — подотчетное имущество. А таскать лишний пуд бесполезной, разряженной аппаратуры — слишком накладно. Но сейчас «ночники» будут очень даже в тему! Во всяком случае на то, чтобы пересчитать при помощи них вылезших из-под земли противников, вполне сгодятся.

Поэтому еще минут через двадцать, когда ребята закончили оборудовать лежки, я, оставив Марата с Дауреном наблюдать за округой, захватил с собой «неразлучную парочку» и рванул по направлению к нашей базе.

Днем по лесу бегать — одно удовольствие, поэтому минут через сорок мы уже были на месте. Кивнув часовому, я заскочил в нашу палатку и, крутнув ручку телефона, затребовал встречи с непосредственным начальством.

Серега, видимо, сидел на месте, поэтому ждать долго не пришлось и уже через пару минут в трубке послышался его голос:

— Слушаю…

— Ты еще скажи — «внемлю»!

Гусев кашлянул и неожиданно сухо ответил:

— Илья, нам сейчас не до шуток. Но ты, судя по тону и времени появления, не «пустой» пришел?

— Так точно! Сходили «в цвет». Людей пока не обнаружили, но еще не вечер. Я оставил там одну пару наблюдателей, а сейчас мне срочно нужны запасные батареи к рации, аккумуляторы к «Совам» и нашим гарнитурам. Все у аккумуляторщиков должно быть, так что засылай своего Ваську или кого-нибудь из связистов — пускай подвезут.

— Молодцом! Хоть что-то хорошее на сегодня…

— Да что у вас приключилось-то?

Похоронный тон командира, на который я сначала не обратил внимания, заставил напрячься. Действительно — еще вчера вечером все было тип-топ, а сегодня днем что, стало резко плохо? С чего бы? Или Колычев какие-то хреновые новости привез? Но Серега решил не доверять эти сведения даже постоянно проверяемой «полевке» и ответил:

— Я сейчас сам подъеду, поговорим.

— Понял. Жду.

Постояв несколько секунд у телефона, я пожал плечами и, подумав, что решать проблемы надо по мере их поступления, не стал заниматься гаданиями, а принялся готовиться к ночному бдению. Гусеву все мною заказанное соберут минут за двадцать. Езды тут всего ничего, и через полчаса он уже будет здесь, а нам еще кучу необходимого барахла собрать надо, поэтому времени терять не будем.

Пока я паковал коробки с «Совами», мужики собирали дополнительный сухпай, плащ-палатки и в отдельный вещмешок — боеприпасы, ибо: «мало ли что», а патроны экономить — это такое дело, что хуже не придумаешь.

В общем, как я и предполагал, мы успели и собраться и перекурить до приезда командира. Когда же Гусев появился, ребята остались разгружать его «виллис», а я вместе с ним прошел в палатку, где доложил результаты сегодняшнего дня с подробностями. И сразу после обстоятельного доклада спросил:

— Так что у нас приключилось? Чего у тебя вид такой, как будто мылом насильно накормили?

Серега, прежде чем ответить, расстегнул крючок воротника, повздыхал и, прикурив от одной сигареты другую, выдал:

— Приключилось… До «приезда» товарища Сталина осталось три дня, а разведка докладывает странные вещи: вместо обещанного отряда в пятьсот человек там собралось меньше сотни!

Я пожал плечами:

— Понятное дело — остальные будут выдвигаться сразу к месту предварительного сбора, где-нибудь километрах в пятнадцати — двадцати отсюда. Да и та сотня наверняка разделится на более мелкие группы, для простоты и скрытности передвижения.

Гусев раздраженно ткнул сигаретой в пустую консервную банку, заменяющую нам пепельницу, и, едва сдерживаясь, рявкнул:

— Самый умный? В том-то и дело, если бы это было так, то мы бы не дергались! — Помяв фейс в ладони, он продолжил: — Никто к нам не выдвигается. Ни по каким направлениям…

— Прохлопать не могли?

Серега твердо ответил:

— Исключено! — Потом, подумав и видно вспомнив, что твердые гарантии может дать только швейцарский банк, добавил: — Практически исключено. Во всяком случае, разведка, как агентурная, так и оперативная, голову кладет за то, что в сторону Ровно ни мелкие, ни крупные отряды АК не выходили.

Тут уже я задумался. Хм… действительно — странно… Ну не могут же поляки решить провести такую операцию столь малыми силами? Это ведь не из кустов по проезжающей машине пальнуть и сбежать! Хотя с другой стороны… А если это будет отряд «одного боя»? Ну — камикадзе? Уж сотню человек, готовых безвариантно пожертвовать жизнью за свою страну, в Польше должны найти. Особенно после того, как фрицы в сорок втором раскопали под Смоленском захоронение польских жолнежей.

После этого у наиболее реакционно настроенной части пшеков очередной раз сместились приоритеты, и своим главным врагом они опять назначили СССР. Правда, даже когда врагами у них были немцы, сами гитлеровцы это не особо чувствовали. Просто я по радио как-то услышал, что, по сообщению польского правительства в изгнании, доблестными частями Армии Крайовой с момента своего образования и по сорок четвертый год была уничтожена почти тысяча солдат противника. Я сначала подумал, что ослышался, но потом выяснил, что за эти несколько лет, АКовцы действительно смогли прибить аж восемьсот гитлеровцев. Если они такими же темпами и с нами воевать будут, то флаг им в руки! Нам что от их любви, что от ненависти — ни холодно, ни горячо…

Да и с этой деревенькой под Смоленском тоже довольно странно все получилось. В Катыни немцы раскопали несколько тысяч расстрелянных польских офицеров и тут же на весь мир заявили о преступлениях сталинского режима. В Лондоне, ничуть не сомневаясь в искренности гитлеровских следователей, эту версию тут же подхватили. Без проверок, без уточнений, без оглядки на то, что война идет не только прямая, но еще и пропагандистская. Они просто взяли и без всяких купюр перепечатали отчеты гестаповцев. С-с-союзнички, мать их…

Ну да ладно… Плохо, что Серега не в курсе, а у Ивана Петровича я все забываю спросить — кто же действительно тех офицеров шлепнул? С одной стороны, это действительно могли быть наши. За то, как обращались вояки Пилсудского с советскими военнопленными, оставшимися еще с двадцатых годов, их и расстрелять мало было. Опять-таки — режим санации… Оказывается концентрационные лагеря в Польше появились задолго до прихода немцев. И держали в них в основном белорусов и украинцев. Причем в таких условиях, что «некоренные» мерли, наподобие мух. Так что поводов для расстрела «ясновельможных панов» было выше крыши.

С другой стороны — оружие этого расстрела. Вот оно-то и заставило меня сомневаться в предыдущей версии. Стволы были исключительно немецкие. Так же как и гильзы вокруг могил. Наш «ТТ» — штука убойная и по надежности не уступает лому. Пусть он внешне не очень красив, но работу свою выполняет на все сто. Плюс это — штатное оружие. Тогда зачем, спрашивается, расстрельным командам было выдавать вальтеры, купленные за валюту, которой в СССР всегда остро не хватало? Денег девать было некуда, или «восточные варвары» за год предвидели начало войны, охренительное продвижение вражеских войск в глубь своей территории и еще тогда решили сделать дорогостоящую провокацию с целью подставить благородных гитлеровцев? Я думаю — вряд ли. Просто, помня рывок немцев к Смоленску, мне представляется такая картина — в бардаке того лета — начала осени лагерь вовремя не эвакуировали, а охрана при виде приближающихся фрицев разбежалась или полегла в бою. Тевтонцам нежданно доставшийся «подарок» никуда не уперся, поэтому спецкоманды, следующие за передовыми частями, просто пустили поляков в расход. А через год вспомнили об этом и преподнесли как жареный факт страшных преступлений НКВД, переведя все стрелки на русских…

Блин! Да и пес с ними — и с немцами, и с англичанами, и с мертвыми поборниками Пилсудского до кучи! Сейчас меня другое волнует — неужели АКовцы столь малыми силами решатся на самоубийственную атаку? М-м… вообще-то про наши приготовления они не знают и предполагают максимум противостояние со спецами Власика и солдатами из БАО. То есть на равное или даже чуть меньшее количество противников. C такими раскладами при внезапном нападении поляки имеют довольно много шансов на успех. Может, на это и рассчитывают? Зато какой приз — уничтожение главного «москаля»! За это они многим могут пожертвовать…

Примерив на усатого и горбоносого Главкома слово «москаль», я только хмыкнул и поделился своими соображениями с Гусевым. Серега очередной раз вздохнул и задал вопрос:

— Как ты считаешь, где сейчас находятся противники?

В словах и тоне командира мне почудился подвох, но ответил, как думал:

— Километрах в пятидесяти — семидесяти отсюда. Скорее всего, по направлению на северо-запад. А что?

— В трехстах пятидесяти, не хочешь?! Аж за Пинском!

— Опаньки… Что-то я тогда совсем ничего не понимаю. За три дня по лесам, да еще и хоронясь, такое расстояние не пройти, хоть ты тресни. А если и погонят людей, то на рубежи атаки они не выйдут, а выползут. Да нет, что это я — даже если гнать во весь опор, все равно не успеют. Стоп! Может, у них транспорт есть? Четыре-пять грузовиков, надежные документы, наша форма… Тогда еще могут успеть…

Я лихорадочно пытался выстроить версию, но чувствовал, что это все не то, и поэтому не удивился, когда Гусев, поморщившись, спросил:

— Ты сам в это веришь?

Сразу ответил:

— Нет. Если не на первом же, то на втором или третьем КПП их вычислят. Блин! Ни хрена ничего не понятно!

— Вот и мы не понимаем, поэтому и дергаемся.

— И?

— Что — «и»?

— Дальнейшие наши действия какие? Может имеет смысл взять группу Шмеля в помощь и потрясти найденный «схрон»? Ведь есть вероятность, что сидящие в нем могут что-то знать?

Серега в раздумье подергал себя за ухо и резонно возразил:

— А если нет? Если у поляков есть какой-то неизвестный нам козырь и они все-таки каким-то образом сюда доберутся к сроку? Тогда отсутствие разведчиков в том блиндаже может сорвать задуманную операцию. Поэтому у вас задача остается прежней — наблюдение. Тем более наверху принято решение оставить все как есть и ждать. Так что, планы не меняются. Ни для нас, ни для тебя. Понял?

— Понял.

— Тогда все — я поехал к себе, а ты, если какие новости появятся, сразу выходи на связь.

— Есть!

Гусев пожал мне руку и уже направился к выходу, но, пройдя два шага, остановился и спросил:

— Тебе точно бойцов подкинуть не надо?

— Не, и так справимся. Абы кого я ведь не возьму, а «невидимки» все при деле. Да и зачем там еще люди нужны? Мешать друг другу? Лучше уж мы сами…

— Ну как знаешь. И про доклады помни — выход на связь каждые четыре часа.

— Не забуду.

— Тогда — счастливо!

Серега хлопнул меня по плечу и, загрузившись в свой джип, покатил к аэродрому, а я, свистнув своих ребят, принялся навьючиваться вовсе не легким багажом. Одни аккумуляторы весили столько, что здоровый Змей только покряхтывал, пристраивая вещмешок поудобнее. Я тоже, нацепив свой груз и представив дальний путь по лесу, при котором то, что висит за спиной, с каждым шагом становится тяжелее и тяжелее, коротко матюгнулся и приказал:

— Потопали. Нам еще сегодня запасной выход с того «схрона» найти надо будет, поэтому шевелим ногами шибче.

И мы пошли, практически сразу затерявшись в густом ельнике.

Глава 12

— Наблюдаю движение…

Тихий шепот Гека вывел меня из полудремы, заставив вскинуть голову и, подслеповато щурясь, уставиться в сторону блиндажа. Сначала ничего не увидел, но, проморгавшись, заметил какое-то шевеление в том районе. Вопреки моим опасениям небо не было затянуто тучами, поэтому в рябом, из-за листвы, лунном свете достаточно хорошо различил выползшую на поверхность черную фигуру.

Фу-у-ух! Вот и замечательно! Я до последнего момента опасался, что в ту ночь, когда мы оставили этот схрон без присмотра, его обитатели могли просто уйти, поэтому облегченно выдохнул и от избытка чувств лягнул лежащего рядом Жана. Даурен этот тычок воспринял правильно и, блеснув в улыбке полоской зубов, показал в ответ оттопыренный большой палец. Тем временем появившийся человек пару минут постоял, прислушиваясь к окружающей обстановке, а потом, бесшумно закрыв люк, довольно резво направился куда-то вверх по склону.

— Ты — на месте, — шепнул я и, пихнув Леху в бок, взмахом руки приказал ему следовать за собой.

Подхватив ПНВ, Гек, пятясь, выполз из-под куста и неслышно пристроился в паре шагов сзади.

А блиндажный житель тем временем уже почти поднялся на вершину холма. Ну теперь и нам можно двигать. Ведь весь прикол в чем — по лесу совершенно бесшумно могут передвигаться только индейцы, да и то исключительно в кино. Нормальный человек, как ни тренируйся, один черт обязательно наступит на скрытый сучок или зашуршит опавшими листьями. И хоть ногу я старался ставить на всю стопу, чтобы приглушить звук, пару раз под подошвой хрустнуло. Хорошо, преследуемый был достаточно далеко и ничего не услышал.

Но в этом «далеко» присутствует огромный минус. Если я его сейчас из вида потеряю хоть на несколько секунд, то считай все — фиг потом найдешь. И ведь следом не побежишь — вдруг он не просто в сторону свернул, а затаился и проверяется? Одно утешение — на нашей стороне чудо советской техники «Сова-2», поэтому я волновался не очень сильно. Единственно, уточнил у Пучкова:

— Ночник включен?

— Да.

— И не выключай.

Вот так вот. Пусть лучше аккумуляторы в ПНВ будут садиться, чем в самый ответственный момент мы будем его «заводить», имея все шансы упустить объект наблюдения.

Но пока — тьфу-тьфу-тьфу — все идет нормально, и поднявшись на холм, мне даже не пришлось задействовать «Сову», чтобы обнаружить идущую среди деревьев фигуру. Вот только куда он так резво скачет? Аэродром в другой стороне, хутор Ломзицкого градусов на тридцать левее… Что у нас в тех местах вообще находится?

Я начал вспоминать карту, но так ничего и не вспомнил. Лес там сплошняком и все… Так, хорошо, лес и что? Осторожно пронырнув под веткой, я машинально почесал затылок, но мыслей, куда мог направиться фигурант, не возникло. В тех местах не было ни заброшенного жилья, ни старых торфоразработок, ни даже каких-нибудь покинутых землянок. В общем, никаких видимых ориентиров. Может, еще один схрон? М-да… очень даже может быть. А если этот схрон не просто схрон, а полноценный бункер, здоровенный и бетонный? Могли поляки перед войной такую закапушку сделать? Да вполне могли! И разместиться в нем могут человек тридцать. А если он там не один такой? Ого, что получается!

Я в возбуждении чуть было не шмыгнул носом, но в последнюю секунду сдержался и, взяв себя в руки, стал соображать более спокойно. Блин! Если, к примеру, там несколько больших замаскированных бункеров, то часть недостающих поляков вполне могла, просочившись мелкими группами, уже прибыть на место. А та сотня, что наблюдается нашей разведкой — просто для отвода глаз. Паны ведь тоже не дураки и контрразведка у них работает неплохо. Они вполне могли предположить, что сбор большой группы АКовцев поставит «СМЕРШ» на уши, вне зависимости от целей этого сбора. А так получается — выход малых групп и концентрация людей под носом у противника в скрытых убежищах. Хм… с другой стороны, там ведь не подземный город? О таком строительстве стало бы известно еще до войны. Значит, берем по минимуму — три-четыре больших законсервированных бункера. Это значит сто — сто двадцать боевиков…

Вспоминая же мою идею про смертников — такого количества вполне хватит для атаки аэродрома. Ну, по их задумке. А по нашим раскладам… Так, так, так… исходя из диспозиции и кратчайшего пути к советско-американской базе эта сотня выйдет с северо-востока — от болот. И если наше начальство решило действовать, как и было задумано: с применением конников и батальонов НКВД, то «Крайовцы» как раз выпрутся в тыл левого фланга засадного кавалерийского полка. Хотя нет, стоп! Конники должны выдвинуться только после доклада разведки о проходе боевиков. Так что тут все нормально…

Йоп! Пока я предавался радостным вычислениям тактических планов противника, мой объект пропал. Мля, ведь только что видел, как он впереди мелькает, периодически появляясь из-за деревьев, и тут вдруг исчез! Почувствовав, как холодные мурашки величиной с кулак пробежали вдоль позвоночника, я взмахом руки подозвал Гека и, судорожно вырвав у него из рук автомат, приник к «ночнику». Вот сука! Нету!

Так, главное без паники. Никуда он не денется. Взлететь этот хмырь точно не мог, значит, где-то здесь. Может, за дерево встал и отдыхает? Черт! С чего бы ему отдыхать, он же не старушка пенсионного возраста, чтобы, пройдя километр, запыхаться? Где же он?! А вдруг этот ухарь каким-то макаром засек наши дневные поиски и теперь просто пошел в отрыв? Ой бли-и-ин! Только бы не это! Хотя нет — вряд ли. Перископа мы не нашли, а из слегка приподнятого люка ничего не разглядишь — кусты кругом. Да и спал он днем, спал!

Самоутешения выходили фиговые, и сердце бухало аж в ушах, но я, сдерживаясь, чтобы не побежать следом за пропажей, плавно водил прицелом в том секторе, где исчез объект. И наконец был вознагражден за терпение: через несколько секунд засек движение метрах в тридцати левее той точки, где я его рассчитывал увидеть. Правда, увидел странно — только верхнюю часть туловища. Ага, понятно: там, видно, или промоина, или овражек был, вот этот хмырь в него и спрыгнул, а дальше овражек пошел на повышение, поэтому объект снова стал виден. Вот гад! Столько нервов из-за него потратил! Но зато теперь можно с уверенностью сказать, что о нашем существовании этот козел не знает.

Вытерев лоб, я отдал свой автомат Геку, оставив его пушку с «ночником» и аккумуляторной сумкой у себя. Еще раз глянув в прицел, махнул рукой, показывая направление движения, и мы снова пошли вперед. Леха мою заминку и последующий обмен оружием понял правильно, поэтому глупых вопросов не задавал, а молча отдав оружие и батареи, пристроился в двух шагах сзади, за левым плечом, тихонько шурша при ходьбе палой листвой.

А еще через полчаса мы наконец дошли до места. Ну во всяком случае я это понял, потому что подземный житель, дойдя до какой-то странной хреновины, явно искусственного происхождения, остановился и принялся крутить головой. Потом, по-видимому, удовлетворившись спокойной обстановкой, он не нырнул под землю, как хотелось бы надеяться, а достав фонарик, начал выдавать серию миганий куда-то в сторону густого кустарника.

Наведя прицел на кусты, я ничего не увидел. Объект, очевидно, тоже ни фига не засек, потому как, подождав пару минут, он ловко вскарабкался на тот самый угловатый предмет, возле которого стоял до этого, и опять принялся подавать сигналы. А я, чуть сместившись в сторону, наконец-то понял, на чем он стоит — темная хреновина оказалась вросшей в землю танкеткой. Судя по силуэту — TK-3 или TKS, толком не разобрать.

Подземный житель еще секунд тридцать поработал маяком, прежде чем с той стороны поляны ему в ответ несколько раз мигнули тускло-синим цветом. Увидев это, я опять прилип к прицелу и чуть не плюхнулся на задницу от неожиданности. А все из-за того, что на какую-то секунду мне показалось, будто в зеленоватом глазке окуляра вместо человека или людей, должных находиться в кустах, увидел здоровенного монстра, со странным горбом и большой, вытянутой вперед челюстью. Все посторонние мысли одномоментно покинули мою голову, оставив только неинформативное, но весьма эмоциональное слово «Мля».

К чести своей, надо сказать, что я даже не дернулся, а только оторвавшись от ночника, долгим взглядом посмотрел сначала на Леху, потом на удаляющегося обитателя бункера, потряс башкой и лишь после этого опять решил глянуть на странное существо через «Сову». Фу-у-ух! Облегченный выдох вылетел из меня совершенно непроизвольно, так как при ближайшем рассмотрении «монстр» оказался лошадью. Нет, ну бывает же так — просто сперва она стояла под таким ракурсом, что нарочно не придумаешь, вот и привиделась разная чертовщина. М-да… Пучкову, как человеку, не знакомому ни с телевидением, ни с высокобюджетными фильмами ужасов, подобная херня и в голову бы не пришла, а шибко умного Лисова продрало до костей. В первые мгновения не знал, что и думать… Зато теперь — лошадь как лошадь: груженная двумя здоровыми переметными сумами и в сопровождении четырех… отставить — пяти человек.

Наш бункерный сиделец встретил их как родная мама — подошел, с каждым обнялся, разве только лобызать не стал, после чего, коротко переговорив, они стали сноровисто разгружать «монстра». Гек, который плохо видел, что именно там происходит, пихнул меня в бок и прошептал:

— Чего они встали?

— Коняшку облегчают. Пять человек, с нашим гавриком — шесть. На лошади два мешка, какой-то ящик и… и барабан? Видно плохо… Не мешай!

Пучков, получив информацию к размышлению, отвалился в сторону, а вновь прибывшие тем временем начали грузить на себя то, что пару минут назад сняли со спины лошади. Мешки, судя по всему, были тяжелые, так как пришельцы помогали друг другу их накидывать, да и «барабан» радиусом как минимум полметра, кажется, тоже был не из легких. Или просто хрупкий, потому что его подцепили сразу двое с двух сторон и осторожно поставили на землю.

После проведения погрузочно-разгрузочных работ они неожиданно разделились. Один из них, взяв лошадку под уздцы, махнул прощально рукой и, повернувшись, потопал в сторону кустов, а остальные, выстроившись в цепочку, довольно бодро двинули за нашим подземным жителем, который, встав во главу колонны, превратился в проводника.

Блин! И что делать? Нас-то всего двое, и разделяться вовсе не след. Даже если я сейчас запущу Гека следить за коноводом, то неизвестно, куда они вообще забредут. Может, так и будут чесать до самой Польши, устраивая дневки в лесу. С другой стороны, а вдруг ушедший выведет Лешку к скоплению АКовцев, находящихся поблизости? Епрст! И хочется и колется… Хотя про это скопление я сам себе придумал, и нет никакой гарантии, что где-то там, в глубине леса, сидит толпа мужиков и ждет сигнала к выдвижению. А даже если и сидит, то наши засадные части именно на это и заточены.

Поэтому дергаться не буду, тем более что ПНВ у нас всего один, а без прибора вот этих пеших вполне можно потерять. В общем, путем трехсекундного перебора вариантов, предпочтя синицу в руке, я дал знак Пучкову, и пропустив мимо себя куцую колонну, мы двинули следом за ними, наплевав на ушедшего водителя кобылы. Для нас главнее те, с «барабаном». Блин! Но что же они все-таки тащат? Даже если предположить, что мешки под завязку набиты боеприпасами (хотя зачем их столько — непонятно), то вот ящик и круглая объемная фиговина, которую осторожно тащили сразу двое, меня ставили в тупик.

Пучков, который взял у меня свой автомат с «Совой», какое-то время следил за носильщиками «барабана», потом хмыкнул и, оторвавшись от прицела, выдал:

— Вон почему они лошадь здесь разгрузили — чтобы следов не оставлять. А сейчас в сторону ручья пошли. Видно, собачек опасаются… Только на фига им прожектор нужен?

От этих слов я встрепенулся. То, что новоприбывшие следы скрывают, это было понятно. То, что они пойдут по воде, тоже можно понять. Но вот с чего Лешка взял, что та круглая хреновина — это прожектор? Так у него и спросил. Напарник, пожав плечами, ответил:

— Даже не знаю. Просто на ум пришло. Хотя для прожектора эта штука маловата будет.

— Это точно — маловата.

Отобрав у него оружие обратно, я еще раз глянул на хвост колонны и взмахом руки предложил выдвигаться следом, благо дистанция стала подходящей. Хотя теперь можно и ближе держаться — они один черт за своим сопением и кряхтениями товарищей ничего не услышат. Поэтому сократив расстояние до тридцати метров и идя чуть в стороне, мы двумя тенями скользили за гружеными незнакомцами. А по пути я и так и эдак крутил в голове слова Гека насчет прожектора. Оно, конечно, для прожектора этот девайс слишком мал, но ведь не барабан же они в самом деле на себе волокут? И кстати, почему я зациклился на больших зенитных прожекторах? Может, это малый — тот, который шестидесятисантиметровый? А что — очень похож. Непонятно только, с какого перепугу им понадобилось бы столько света. Не, это — бред. Где они для этой штуки электричество брать будут? Значит, тащат что-то другое. Но что? Ничего толкового на ум не приходило, а тут еще Лешка, которого я очередной раз тормознул, потому что пришельцы почему-то встали, прошептал:

— Илья, чего опять остановились?

— Не знаю. По-моему, вещмешки поправляют…

Напарник кивнул, а потом, пытаясь разглядеть шевеления противника невооруженным глазом и не преуспев в этом, возмущенно добавил:

— Итить их так! Почему у нас всего две «Совы» на группу? Что, вся советская промышленность их по одной штуке в месяц выпускает? Мне ведь сейчас ни черта не видно! — И после секундной паузы продолжил: — Прямо хоть бери и БТР подгоняй, с фарой подсветки… Это же не дело так работать! Ты по возвращении еще хоть пару штук ПНВ постарайся выбить!

Я уже хотел было шикнуть на ноющего Пучкова, но вдруг замер и чуть не хлопнул себя по лбу от внезапно пришедшей мысли. Как там Леха сказал насчет фары с БТР? Точнее он имел в виду советский ИК-прожектор — «Луна». А ведь это — мысль! «Барабан» хоть и был замотан в брезент, но после слов Гека я, вспомнив его пропорции, только кивнул головой. Все четко совпадает! На фрицевском БТР подсветки целей стоит шестидесятисантиметровый поисковый инфракрасный фонарь «АА».

М-да… и что это нам дает? На несколько секунд задумавшись, я в раздражении цвиркнул слюной сквозь зубы. Да ничего не дает! Тот светильник ведь от генератора работает, так что аккумуляторов на него не напасешься. И это еще надо учесть, что к фонарю нужен сам прибор ночного видения, который тоже не от батарейки запитывается. М-да, жалко. Такая мысль красивая наклевывалась… Но она не «играет». Поэтому возвращаемся к прежним непоняткам и сомнениям. Точнее, их надо будет обдумать позже, так как пора двигать за колонной, которая, кстати, как я и предполагал, уверенно движется в сторону обнаруженного нами «схрона».

А еще минут через сорок, под начинающийся дождь мы дошли до знакомого бугра. Там все было тихо и безлюдно, поэтому носильщики несколько секунд покрутили головами, проверяясь, а затем один за другим нырнули в теплую, сухую темноту схрона, оставив нас мокнуть на поверхности.

На часах было четыре сорок пять, но небо, затянутое тучами, и не думало светлеть. Хотя сейчас это уже никакой роли не играет — бегать по ночному лесу, выслеживая шарахающихся туда-сюда непосед, уже не надо. И это не может не радовать. Зато пора делать нечто другое. Отдав Геку его оружие и забрав свой автомат, я приблизился к нашему убежищу и извлек из него мокрого Жана. Потом вместе с радистом отошел метров на сорок левее, туда, где зависали Женька с Маратом, и, плюхнувшись под их истекающий частыми каплями куст, начал докладывать мужикам о результатах похода.

После всего прослушанного умный Шах, как ни закатывал задумчиво глаза и как ни чесал нос, ничего толкового про «барабан» или дальнейшие действия «схронщиков» предположить так и не смог. Я, втайне надеющийся на светлую голову зама, разочарованно крякнул, посмотрел на часы и, пихнув Искалиева, который сидел укрывшись плащ-палаткой с головой, сказал:

— Не спи, «маркони». Пора весточку командованию слать.

Буквально тут же из-под брезента вынырнула голова Даурена, который, протягивая мне гарнитуру, бодро доложил:

— А уже все готово, товарищ командир.

Одобрительно кивнув, я напялил резинку с наушником на голову и, прижимая ларингофон к горлу, проверил связь. Получив подтверждение, принялся докладывать сегодняшние наблюдения. Доклад принимал дежурный, но посередине разговора неожиданно нарисовался вечно бодрствующий Гусев, поэтому пришлось начинать разговор сначала. Серегу, как и меня, очень заинтересовал характер груза, притараненного новыми фигурантами. Выслушав все, вплоть до фантастических предположений о том, что это может быть даже фонарь ИК-подсветки, командир чему-то обрадовался, обозвал меня «молодцом» и приказал вести наблюдение дальше. В случае же незапланированных изменений обстановки, действовать по обстоятельствам, после чего дал отбой связи.

Пожав плечами, я передал наш разговор мужикам и, глядя на начинающее сереть небо, сказал:

— Похоже, на сегодня — все. Эти, в бункере, будут отсыпаться после перехода, да и нам пора на массу придавить. — А потом, глядя на то, как с листьев, собираясь в тоненькие ручейки, сбегает вода, добавил: — Во всяком случае, попробовать. Вы тут сами меж собой решайте, кто дежурить будет, а мы потопали к себе. Пошли, Жан!

Радист, который уже закончил сворачивать рацию, кивнул и двинул за мной в сторону второго НП, на котором уже почти час мок в одиночестве Пучков.

Мне снился Гек, который, восседая на «Ганомаге», через большой жестяной рупор рекламировал преимущества активного ночного прицела перед пассивным. Мол, и дальность действия у него гораздо выше, и четкость изображения лучше. А чтобы полностью исключить демаскирующее тарахтение работы двигателя, который приводил в действие генератор, кузов БТР можно забить аккумуляторами и наблюдать за противником совершенно бесшумно, зато со всевозможным комфортом. Я, херея от идиотизма друга, громким шепотом требовал немедленно заткнуться и обещал набить морду, если он не уберет свой гроб на колесиках подальше от места засады. Но Леха только издевательски ржал в свой «матюгальник» и, в конце концов сказав, что я ему надоел, вылил на подпрыгивающего возле «Ганомага» командира целое ведро воды.

* * *

— Ап, ап!

Чуть не захлебнувшись, я рывком сел и, спросонья ухватив лежащего рядом Пучкова за пятнистый загривок, подтянул его к себе, прошипев в недоуменно мигающие сонные глаза:

— Ты что, чудовище, совсем офонарел?!

Лешка, даже не пытаясь вырваться, растерянно пялился на сбрендившего начальника, а до меня постепенно доходило, что это все был сон. И разбудило меня вовсе не ведро воды, вылитое орущим, зловредным лейтенантом, а собравшиеся в ручеек капли, которые, бодро стекая с листьев, закончили свой путь на моей физиономии. Окончательно осознав это, я поправил сбившийся капюшон на Геке и неопределенно хмыкнул. Пучков, видя, что командир прекратил буянить, осторожно поинтересовался:

— Сон хреновый?

— Ага…

Вытерев ладонью мокрое лицо, я огляделся. Дождь уже прекратился, и появившееся солнце вовсю освещало лес, прокладывая между деревьев яркие полоски. Облака за те полтора часа, пока мы кемарили, сдуло напрочь, поэтому ярко-синее небо обещало на сегодня отличную, теплую погоду. И это большой гут, а то пока спал — замерз как собака. Сейчас, правда, уже согрелся, но суставы скрипят один хрен. Потянувшись так, что позвоночник звонко прощелкал, я кивнул Жану, который уже несколько секунд торчал рядом, и спросил:

— Как обстановка?

— Все тихо, командир. Поляки как влезли под землю, так больше не появлялись. Из воздуховода едой тоже не пахло, значит, они еще отдыхают.

— Понял. Что наши?

— Полчаса назад говорил с Шахом. У них тоже тихо.

— Ну и хорошо. Ты тут еще минут двадцать побди, пока мы сходим оправимся, а потом тебя сменим и тоже можешь поспать.

— Есть!

Еще раз кивнув Искалиеву, я встал и, закидывая автомат за плечо, приказал зевающему, как бегемот, Геку:

— Хорош нежиться. Пошли к ручью.

— К ближнему?

— Щаз! К ближнему пусть АКовцы бегают. А так как я с ними на одном гектаре и гадить не сяду, то идем к дальнему. — Пучков сделал удивленную морду, поэтому пришлось пояснить: — Не хватало еще, чтобы нас со спущенными штанами какой-нибудь ранний птах из ново-пришедших застал. Заодно и разомнемся.

Лешка, удовлетворенный ответом, согласно засопел, и мы легкой трусцой поскакали в обход высотки, к большому ручью, находящемуся метрах в трехстах за холмом.

Когда все дела были закончены и я, отсторожив спокойную оправку подчиненного, уже собирался возвращаться, Пучков, напяливавший в этот момент комбез, вдруг тормознулся, выглядывая что-то в свежей промоине, образовавшейся после ночного дождя. Вниз, в овражек, где протекал ручей, снова спускаться было лень, поэтому вытягивая шею, я поинтересовался:

— Чего ты копаешься?

Гек еще с полминуты молча ковырялся в земле, а потом, сполоснув руки, вылез наверх и, протянув мне ладонь, на которой лежал «смертник», сказал:

— Боец там наш. Давно лежит, видно с сорок первого — форма еще старая. От костяка почти ничего не осталось — звери растащили. Документов нет, зато медальон остался.

Взяв в руки черный пластмассовый пенал, я его раскрутил и попробовал вытряхнуть на ладонь лежавшую там бумажку. Она слегка подмокла и сразу не пошла, но, осторожно подцепив ее ногтем, мне удалось вытащить рулончик, не порвав. Угу… снаружи синих пятен нет, значит, писали не химическим карандашом и поэтому есть шанс прочесть, кого же мы нашли. При помощи иголки я развернул бумажку и, с трудом разбирая расплывшиеся буквы, прочел:

— Голубцов Иван Никифорович. Красноармеец. Тысяча девятьсот двадцать первого года рождения. Занимаемая должность — снарядный. Уроженец Псковской области. Село… блин, непонятно… то ли Гласовка, то ли Власовка, то ли вообще — Тарасовка. Ладно, позже разберемся.

Достав офицерский блокнот, я вложил находку меж страниц и сказал:

— Сейчас пойдем обратно, пожуем, а потом вы со Змеем возьмете саперку у Жана и прикопаете парня по-человечески. Хотя бы что осталось похороните.

Лешка согласно кивнул и, взяв у меня пустой черный цилиндрик, закрутил крышечку на место и изрек:

— Этому Голубцову еще повезло. Документы в кадры сдадим, так хоть без вести пропавшим числиться не будет. А то сколько их таких по лесам да полям лежит — не счесть. Ведь тогда, когда отступали, не до похорон было…

Неопределенно хмыкнув, я молча повернулся и пошел к нашему НП. М-да… тогда действительно было не до похорон. Да и потом все как-то недосуг. Лет шестьдесят все руки не доходили у различных вождей, избранников и гарантов отдать последний долг павшим солдатам. И неизвестно, когда дойдут и дойдут ли вообще, так как новые войны подвалили и там тоже свои убитые и пропавшие без вести есть, на которых, кстати, так же махнули рукой…

Но Геку про это знать, разумеется, не надо. Ведь есть шанс, что хоть в этом варианте истории все пойдет по-другому. Может, перестанет государство поворачиваться задницей к своим защитникам. Ведь должен же быть этому предел? Почему бы ему не настать сейчас? Тем более что этот предел сами люди могут обозначить. Да и я все силы к этому приложу…

От грустных размышлений меня отвлек вопрос Гека, который, проходя мимо малинника, сорвал несколько ягод и теперь, забросив их в рот, невнятно поинтересовался:

— А чего ты на меня спросонья так набросился? В смысле — что приснилось-то?

Я ухмыльнулся:

— Да приснилось, как будто ты на фрицевском бэтээре подсветки целей подкатил и в низинке встал. А потом еще орать начал, рассказывая, как замечательно устроился.

Лешка только хрюкнул, да и я, вспомнив этот сон, сначала заулыбался, но потом от внезапно пришедшей мысли чуть не сбился с шага. Блин! А может, действительно — так? Окрыленный новой идеей, я, когда мы пришли обратно, оставил Пучкова возле Жана, а сам порысил дальше — туда, где располагался НП Шарафутдинова. Марат как раз бодрствовал и, увидев меня, сначала было вскинулся, но потом, разглядев физиономию начальства, удивленно заметил:

— Ты чего бегаешь? Рации-то уже включили…

Но я только отмахнулся и, усевшись за вывороченным, полусгнившим березовым стволом, возбужденно сказал:

— Знаешь, мне кажется, я понял, что за «барабан» эти орлы с собой притащили. Это действительно — фонарь «АА»! А в мешках — аккумуляторы. Поэтому они так тяжело шли! И в ящике сам прибор.

Шах только покивал на мою тираду и невозмутимо заметил:

— Угу… только зачем это все? Ну поставили они эту бандуру, — он на секунду задумался, — хотя бы возле северной оконечности аэродрома, там где ельник. И что? До ВПП больше километра. До рулежных дорожек считай еще плюс метров двести. Про ангары я вообще молчу. И что они рассчитывают там увидеть? Сам прилетевший самолет? Людей-то на таком расстоянии даже в танковый «ночник» не разглядишь. А главное — для чего? Ближняя зона будет оцеплена людьми Власика. И пусть про террор-группы поляки не знают, но даже с того расстояния, на которое они рассчитывают безболезненно подобраться, ни один снайпер не сработает даже днем. А уж ночью… И кстати — от батарей вся эта конструкция проработает буквально несколько минут.

— Ой, ой, ой. Какие тут все умные собрались! А теперь слушай мою мысль: «ночник» они взяли для подстраховки. Ведь когда приземлится самолет с Верховным, то его не впотьмах встречать будут. Иллюминацию, конечно, никто устраивать не собирается, но пару выносных ламп точно поставят. И это не считая фонариков встречающих. До фронта считай восемьсот километров, и поэтому сильно со светомаскировкой никто заморачиваться не станет. Тем более что освещение включится буквально на несколько минут, до тех пор пока товарищ Сталин в машину не сядет. Поляки это учитывают. Но также они учитывают и обострившуюся паранойю охраны, которая может просто запретить включать лампы и все тут. Поэтому и притащили дальнобойный «АА», чтобы при любых раскладах быть уверенными в том, что прилетел не почтовик какой-нибудь, а именно самолет Главнокомандующего. Они это по поднявшейся суете поймут, которую, даже если света не будет, в «ночник» разглядят…

В этом месте у меня фантазия как-то засбоила. Если бы все происходило в будущем, то я мог бы с уверенностью сказать, что эти подземные жители — наблюдатели, должные осуществлять подсветку цели для высокоточного оружия. Но сейчас таких ракет просто не существует, поэтому в моей славной гипотезе получился провал. То есть понятно — они не снайперы. И понятно то, что они должны убедиться в прилете усатого вождя. А вот дальше что?

По логике — дальше идет сообщение и подтверждение появления Сталина на аэродроме еще кому-то. И? Выстрел из орудия, стоящего где-то вдалеке, исключается. Для попадания пристрелка нужна, тут и батареи будет мало… Самолет, груженный взрывчаткой, да со смертником на борту? Тоже — не фонтан. Даже если не со смертником, а просто — давно захваченный трофейный «кукурузник» с бомбами — все равно не катит. Точного времени прилета спецрейса никто не знает, а барражировать поблизости такой бомбер не сможет — моментом засекут. Да и ночные истребители сопровождения после посадки «Ли-2» еще какое-то время будут крутиться над аэродромом, не подпуская никого чужого. М-да… чего-то я недопонимаю…

Шах, в ожидании продолжения пошевелил бровями, но раскритиковать мои слова не успел, так как я вывалил вновь пришедшие мысли, исключив, разумеется, свои соображения насчет высокоточного оружия. Марат, выслушав меня, сразу перестал насмешливо щуриться и тоже начал чесать репу, соображая вслух:

— Да, это не снайперы. Они должны понимать, что на расстояние прицельного выстрела их просто не подпустят. Орудие… ты прав… без пристрелки — это дохлый номер. Самолет — вообще из разряда бреда… Кхм, если бы сюда подтягивались крупные силы АК, то все было бы понятно, но сейчас… — Шарафутдинов несколько секунд помолчал и, вдруг неожиданно просветлев лицом, сказал только одно слово: — «Ишак»!

Итить твою за ногу! А ведь это мысль! Закусив губу, я лихорадочно вспоминал тактико-технические характеристики Nb.W 41, он же Nebelwerfer, он же 150 мм шестиствольный реактивный миномет. Блин! Если его ввести в нашу задачку, то все в елочку получается! Дальность эффективной стрельбы до шести с половиной километров, вес мины — около тридцати четырех килограммов. Разлет осколков вперед метров на пятнадцать и на сорок в стороны. Да, а ведь есть еще и Nb.W 42 с калибром 210 мм. который и стреляет дальше и площадь поражения дает большую. Но вот мина к нему весит больше центнера, поэтому с ним особенно не разгонишься. Один человек такую чушку не утянет, а рассекать здесь с караваном лошадей или с подводами, чтобы подвезти боеприпасы к Nebelwerfer никто не будет. Так что вряд ли 42, скорее именно Nb.W 41. Хотя, вариант с Nebelwerfer 42 тоже нельзя скидывать со счетов. Так, так, так… И что же мы имеем?

А имеем мы вот такой мини-«град», установленный на какой-нибудь полянке, километрах в пяти от аэродрома. М-м… Из-за рассеивания, пристрелку делать, конечно, не нужно, «Ишак» лупит по площадям, но вот и шансов накрыть с первого залпа нужную цель тоже маловато. Хотя… Точно! Перезарядка у него буквально несколько минут, и обученный расчет, прежде чем начать убегать, может сделать еще пару залпов. И тогда шансы накрыть объект возрастают в арифметической прогрессии. Е-мое! Да поляки в своей задумке просто проявили чудеса сообразительности, особенно по сравнению с фрицами.

Те, чтобы убрать Сталина, чудили и куролесили не по-детски. Вон, в последний раз даже изобрели мини-базуку, модернизировали самолет, чтобы он мог перевезти мотоцикл и сесть на крохотную площадку, сделали фальшивые советские газеты с портретами своих агентов, которых хотели выдать за героев-СМЕРШевцев. Но это еще не все — они своим людям даже сделали пластические операции для имитации ранений. В общем, наворотили столько, что ум за разум заходит. А засыпались их агенты на сущей мелочи: ордена не в том порядке, что положено по уставу, носили и мотоцикл уж очень чистенький был, хотя по документам пассажиры ехали издалека. Но даже если бы их и не взял бдительный патрульный, то шансы у той парочки для удачного покушении, один хрен, были бы равны нулю. Ведь по грандиозной задумке немцев их агент должен был или выстрелить со своей базуки в быстро едущую бронированную машину Верховного, или, получив пригласительный, проникнуть на торжественное заседание в Кремле с чемоданом взрывчатки. В общем — сказки братьев Гримм.

А пшеки, не мудрствуя лукаво и при минимальных затратах, вплотную приблизились к удачному исполнению своей задумки. Ну это, правда, в том случае, если мы с Маратом окажемся правы в своем предположении. Только это наиболее логичный и прогнозируемый вариант в нашей ситуации, поэтому я думаю, что тут ошибки быть не может.

От избытка чувств я ухватил своего зама за шею и хотел слегка боднуть его в лоб, показывая общее восхищение шаховскими мозгами, но слегка не рассчитал, и поэтому мы треснулись башками с бильярдным стуком. Даже пилотки и капюшоны не смогли смягчить звук. Шарафутдинов, потирая лоб, с улыбкой спросил:

— Ну? Как я понял, ты уже все просчитал?

— Еще как! Ты — голова, я тоже голова! Похлеще Бриана! Мы с тобой две головы с охрененными извилинами, которые, похоже, нащупали самый «играющий» сценарий. Ладно, ты оставайся на месте, а я с Гусевым свяжусь и о нашей придумке ему доложу.

Я уже было собрался вставать, когда Змей, который давно проснулся, но не влезал в наш разговор, зевая, заметил:

— Поляны надо искать. Из леса «Ишак» не стрельнет, ему простор нужен. Вот пусть «невидимки» этим и займутся.

— Не учи ученого… Про поляны я уже подумал!

Не став дальше рассусоливать, я по большой дуге рванул к нашему НП. Там, растолкав дрыхнущего Жана и отойдя с ним за вершину холма, связался с командиром. Время выхода в эфир, конечно, было неурочное, но дежурный у наших связистов работал на прием постоянно, поэтому связь установили сразу. Еще минут десять они искали Серегу, а я пока шлифовал в уме будущий доклад. Поэтому, когда наконец появился переполошенный вызовом вне графика Гусев, я ему вывалил все наши соображения вместе с домыслами кратко и четко. Командир в ответ на мои слова несколько секунд молчал, а потом огорошил:

— Полностью согласен. Сегодня с утра мне принесли справку наших аналитиков, которую они выдали в связи с изменившейся обстановкой. «Умники», проанализировав данные разведки о передвижении как польских, так и на всякий случай «мельниковских» подразделений, пришли к выводу, что нападения на аэродром не будет. Но об этом мы и сами уже знали. Только аналитики выдвинули предположение, что атака может состояться и без наличия более или менее крупных людских резервов. Выдали несколько вариантов этой атаки. Один из них как раз предусматривает использование орудий или установки залпового огня.

— А остальные? В смысле — какие варианты они еще выдавали?

— Самые экзотические, ты что «умников» не знаешь? Они помимо кое-каких реальных прогнозов, большинство из которых мы уже исключили, приплели сюда даже возможность применения собаки, груженной взрывчаткой.

М-да… действительно — экзотика. Чтобы так использовать собаку, ее надо дрессировать, как того Бобика. И не одну неделю. Так что с этим наши высоколобые действительно перемудрили. Против танков собачек использовали — это да, но против стоящего самолета и группы людей возле него… Про такое я не слышал. А Гусев тем временем продолжал:

— Поэтому слушай приказ: при появлении противника из бункера их надо брать. В помощь тебе сейчас выдвигаются группы Шмеля и Кима. Через час они с тобой свяжутся — встретишь.

— Понял.

— Тогда — удачи!

После этого командир отрубился, а я, почесав затылок, недоуменно пожал плечами. Странно… почему это бункерных сидельцев надо брать прямо сейчас? А как же «красивая точка», так желаемая Колычевым, из-за которой вся эта операция и затевалась? Но через пару минут, прикинув все расклады, понял, что ни о каких «красивостях» и речи быть не может. Наоборот — буржуины могут поднять вой и обвинить в провокации нас. Мол, вы сами обстреляли аэродром, а теперь подсовываете нам каких-то мутных мужиков, вся вина которых состоит в том, что они говорят по-польски. Англичане ведь, как Катынь показала, на слово готовы верить только гестаповским следователям. Наших же они пошлют сразу и влет.

Так что прав Гусев — пора операцию заканчивать и как можно быстрее трясти захваченных пленных, чтобы через них выйти на «артиллеристов». А то стрелки долбанут из своего сшестеренного самовара по аэродрому и смоются. Может быть такое? Вполне! Ведь они могут дать залп и без подтверждения, просто, чтобы пакость устроить и хоть кого-то из «москалей» завалить. Да и вообще исходя из соображения — «зря, что ли, в такую даль тащились». Так что отлавливать этих доморощенных «богов войны» надо как можно шустрее.

Связавшись по «короткой» рации с Маратом, я рассказал ему о новой вводной, а после этого, усевшись на свернутую плащ-палатку, стал раздумывать о том, как именно мы будем брать подземных сидельцев. Конечно, если они выползут из своей норы, все сильно упростится. Тем более с приходом ребят из террор-групп нас станет на десять человек больше, и поэтому скрутим диверсантов живьем, не сильно напрягаясь. А если они так и будут там сидеть? В смысле не вечно, а к примеру до завтра? И что тогда? У Шаха, разумеется, есть разные интересные штучки для выкуривания противника из подобных убежищ. Одна свето-шумовая граната его конструкции чего стоит! Как можно довести обычный взрывпакет, используя только магний и какую-то неопознанную мной субстанцию, до такого состояния, я не понимаю. Но помню, эффект при испытании превзошел все ожидания! Шандарахнуло так, что уши заложило как от выстрела гаубицы. И вспышка, невзирая на ясный летний день, была дай боже.

Только я после истории, приключившейся в Восточной Пруссии, стал какой-то пугливый. Ну закатим мы в «схрон» парочку таких взрывпакетов, ну залетим следом сами, а вдруг среди поляков найдется хотя бы один, который будучи в это время в каком-нибудь закутке, взрыв перенесет безболезненно для себя? Тогда совершенно не исключено, что он начнет отстреливаться. Да и гранату с переполоха кинуть может. М-да, тогда получится очень нехорошо… Если я еще раз вместо «языков» предъявлю только трупы, надо мной станут смеяться в голос и показывать пальцем. Правда, смеяться и показывать начнут после того, как вставят штырь от земли до неба.

То же самое может получиться и при использовании дымшашки. Кто знает, что собой представляют люди в бункере? Вдруг они — долбанутые на всю голову и предпочтут смерть плену? То есть что так, что эдак, мне по-любому светит грандиозный втык, а задание вполне может оказаться проваленным из-за того, что местонахождение будущих стрелков так и останется неразъясненным.

Представив морду Сереги и глаза Колычева при подобном раскладе, я погрустнел и твердо решил, что будем терпеть хоть до завтра, но поляков гарантированно возьмем живыми. Лучше, как говорится, полдня подождать и за пять минут долететь, чем очередной раз прилюдно облажаться. Ведь нужно еще учитывать, что и на запасном и на основном входе может стоять растяжка. То есть не «может», а обычно именно так и делается, чтобы исключить неожиданное появление гостей. Не «эфка», конечно, а что-нибудь маломощное, вроде РГД без оболочки. Так что только сунься — встретят со всей помпой.

М-да… Так, стоп! Самые хреновые расклады я уже просчитал. Теперь глянем с другой стороны. Вот, почему я думаю, что они сегодня не вылезут? По логике, как раз сегодня в ночь они и должны появиться в полном составе. Нужно же разведать подходы к будущей лежке да и саму эту лежку найти. Так что — вечером они выползут наверняка. Вот тогда-то изобретение Шарафутдинова себя и покажет! Только работать будем не свето-шумовыми, а просто магниевыми гранатами. Нам лишний шум не нужен, зато после вспышки поляков можно будет брать голыми руками — у них в глазах столько «зайчиков» будет, что пятеро диверсантов моментально станут слепыми.

Не исключен, конечно, и поход с сортир. Бояться им сейчас нечего, поэтому гадить в «схроне» никто не станет. А так как в одиночку до туалета ходить не принято (прикрывающий будет, это к бабке не ходи), то мы по-тихому возьмем появившуюся пару засранцев и, узнав у них планировку бункера, устраиваем штурм. Растяжку ведь они снимут, а имея двух живых «языков», можно будет не сильно мандражировать. Закатим внутрь шаховский подарок и сразу атакуем.

Это, конечно, несколько хуже, чем брать их ночью, но есть опасность, что днем нас могут обнаружить. Обнаружить и виду не подать. Так что работать надо на опережение… М-да… Похоже, все учел. «Невидимки» подойдут, мы еще с ними это обкатаем, но вчерне план готов.

Я, вытянув шею, сквозь листву поглядел на то место, где находилась крышка основного хода, поправил головную гарнитуру и, прижав тангенту, вызвал Марата:

— Как там у вас?

— Тихо. Я думаю, они после ночного перехода еще часа три как минимум дрыхнуть будут. Потом сходят, оправятся и до вечера опять залягут. Ну а в ночь — пойдут на разведку.

— Я тоже так думаю. Но ты все равно — внимательней.

— Понял… Как думаешь их брать?

— Или «засранцев», с последующим штурмом схрона, или ночью, когда все вылезут. Но нам чем быстрее — тем лучше. Время сильно поджимает, да и засветиться риск есть, если они днем по округе бродить начнут. Поэтому — ждем «невидимок», с ними все обкашливаем и начинаем работать по первым вылезшим.

— Понял.

Переговорив с Шахом, я улыбнулся, на этот раз удовлетворенно и, достав сигарету, стал с удовольствием ее обнюхивать. Курить хотелось — спасу нет! Уши опухли вконец, но сейчас табачный дым мог вылезти боком, поэтому я только нюхал, а потом, не утерпев, даже отщипнул кусочек, попробовав пожевать табак. Тьфу! Гадость! Отплевываясь, я услышал приглушенный хмык и, подняв глаза, увидел ехидную физиономию Гека, который лежал с другой стороны куста. Заметив мой взгляд, этот паразит, который в свое время предусмотрительно бросил курить, шепотом ехидно продекламировал:

— А мы сидим в засаде втихаря и молча кушаем дубовые галеты. Курить нельзя, вставать и спать нельзя. И не дай бог, захочешь в туалет ты!

Показав наглецу «от локтя», я демонстративно уставился в сторону люка. Вот ведь мурло! Меня моими же песнями упирать пытается. То есть песня, конечно, была не моя, но теперь все равно — моя. Ведь как ни крути, я эти песни не ворую. Раньше кое-какой червячок нет-нет да и шевелился, но давнишний разговор с Гусевым раздавил этого червяка напрочь. Тогда у меня, помню, приключился приступ ипохондрии и связанные с ним душевно-этические терзания. Серега от подобных терзаний всегда был очень далек и поэтому популярно объяснил, что я не обкрадываю авторов из настоящего и будущего, а просто спасаю хорошие произведения:

— Сам подумай, песню написать — это ведь не танк новый изобрести! С танком все проще: есть задача и — вперед! Лучше, хуже, но бронированная машина увидит свет. А для песни, помимо «посещения музы», нужна еще масса стечения самых разных обстоятельств. А ведь обстоятельства, кстати, не без твоей помощи, очень сильно изменились. То есть абсолютное большинство из тех произведений, что ты слышал в своем времени, просто никогда не появятся на свет. Зато будут другие. Ты ведь сам говорил, что в фильме «Воины» в твоем времени основной была песня — «Темная ночь»! Что? У вас он «Два бойца» назывался? Тем более! Даже название другое. А вот в «Воинах», как звучит «Подруга» в исполнении Бернеса? А? И ведь ты говоришь, что ее никогда не слышал. Значит, ты не только спас «Темную ночь», но и создал предпосылки для написания новой отличной песни. То же касается и всего остального. Поэтому даже не гунди! Не зря ведь в УСИ тебя заставили все, что ты помнишь, на пластинки записывать. Сам говорил — тот еврей всю душу вынул, пока с тобой занимался! То есть наверху не дураки сидят и лучше тебя знают, что хорошо и что плохо!

Вспомнив эти слова Сереги, я задумался и о Самуиле Гершевиче Шапиро. М-да… этот «человек-оркестр» уматывал меня до полного нестояния. Тогда, получив задание от Колычева надиктовывать тексты и напевать мелодии специально вызванному специалисту, я не думал, что это окажется настолько тяжело. Но Самуил Гершевич подошел к делу исключительно серьезно. Он, разумеется, не знал о моем иновременном происхождении, но и в легенду о контуженом музыкальном гении не очень верил, что, впрочем, не мешало работе. Шапиро был въедлив, как зеленка, и поэтому в конце каждого дня у него были готовые ноты и магнитофонная бобина с записями как минимум пары песен. Причем не просто с записями, а с аранжировкой, которую делал он же, за что собственно я и обзывал этого древнего, как Мафусаил, дедка — «человеком-оркестром».

В конце концов мы с Гершевичем даже сдружились, невзирая на огромную разницу в возрасте. Тогда же, озабоченный его безопасностью, я поперся к Колычеву. Мне все казалось, что после работы этого суперстарикана вполне могут по-тихому ликвидировать, чтобы исключить возможную утечку информации. Иван Петрович, на мои опасения тогда только психанул и разъяснил, что Шапиро, член РСДРП с тысяча восемьсот лохматого года, надежнейший человек, разведчик и что скорее меня за то, что я его лицезрел, ликвидируют, чем тронут этого заслуженного ветерана.

Успокоенный, я вернулся назад и начал заниматься вокалом по новой. Кстати, Колычев объяснил, что записи, сделанные при помощи здорового, как сундук, магнитофона, потом передавались Верховному. И уже непосредственно товарищ Сталин решал, когда и какую песню запускать в люди. Причем он так разошелся, что распределил их аж до тысяча девятьсот пятьдесят девятого года. От чего отталкивался главный цензор страны, я так и не понял, но вот мне специальным приказом отныне было запрещено проявлять самодеятельность и выдавать что-нибудь новенькое под гитару, в кругу друзей. Приказ исходил лично от Виссарионыча, поэтому нарушать его я не рисковал.

Ну разве что очень изредка, если вспоминал произведение, которое не пришло в голову при занятиях с Шапиро. Как вот, например, с этим «Верблюдом», что мне сейчас напел Пучков. Песенка «афганская», но я ее выдал за песню ЧОНовцев, действующих в Средней Азии. Заменил только героин на кокаин, Пакистан на Афганистан и объяснил, что «дух» это сленговое название басмача. И песня пошла «на ура», тем более что реалии тридцатых и сороковых, как выяснилось, ничем не отличались от реалий конца восьмидесятых — девяностых…

* * *

От приятных воспоминаний меня отвлек возникший из-за дерева Жан:

— Командир, «невидимки» на подходе. Через десять минут будут в квадрате одиннадцать-пятнадцать по улитке восемь.

— Ясно… Гек!

— Что?

— Ни «что», а все слышал?

— Так точно.

— Тогда дуй к ним. Приведешь вон к тем кустам. Четверых сразу к Шаху. Остальных вместе с командирами групп ко мне.

Лешка кивнул и через пару секунд исчез в зарослях, только ветки чуть качнулись. Я же, взявшись за тангенту, опять вызвал Марата:

— Шах, ждем гостей. Гек ушел их встречать, так что через двадцать минут будут на месте. У тебя как?

— Все тихо.

— Понял. Хорошо. Жди.

Глава 13

— Ну что, мужики, как вам моя идея?

Командиры разведгрупп переглянулись и молча кивнули. А потом новый знакомец Ким (в быту Федор Свиридов) подвел итог:

— Вопросов нет — берем первых появившихся, проводим экспресс-допрос и атакуем схрон. Дальнейшие действия?

Я пожал плечами:

— По обстоятельствам. Основная задача — не просто взять этих сидельцев, а вытрясти из них местонахождение второй группы. И все это надо сделать до того, как «артиллеристы» начнут работу. В принципе, у нас больше суток в запасе есть до часа «Х», но лучше все сделать быстро.

— Ясно…

— А если ясно, то… Шмель… — Командир группы Сашка Лопарев, к которому я обращался, привстал, изобразив повышенное внимание. — На тебе запасной выход и нижняя тропа. За нами — основной и конечно же путь к ближнему ручью. Так что если всем все понятно, то — проверили связь и разбегаемся по местам.

Пока народ выполнял приказ, сидевший рядом Марат предложил:

— Может, ты все-таки здесь останешься? Так сказать — координатором? А возле ручья, я с Геком и Змеем сяду?

— Ща! Только портянки поглажу! Да и координировать здесь нечего — все роли расписаны, а ребята толковые. Поэтому иду я, ты и Леха. Женька с Дауреном остаются на месте, а остальные — как планировали.

Глядя на исчезающих среди окрестной растительности мужиков, я примиряюще положил руку на плечо зама и добавил:

— Ты пойми, это не потому, что тебе не доверяю, а из-за того, что сидючи на месте, я кучу нервов потеряю. А нервные клетки не восстанавливаются. Поэтому лучше буду действовать в группе захвата.

Марат улыбнулся:

— Понятно. Ну что, пошли?

— Связь проверяем и идем.

Со свежепоставленными в рации аккумуляторами головные гарнитуры работали вполне штатно, поэтому, быстренько их проверив, мы через несколько минут уже подходили к ближнему ручью. Там, выбрав наиболее удобное для оправки противника место, расположились рядом и, замаскировавшись, принялись ожидать подхода будущих «языков». Первые минут двадцать пролежали тихо, приглядываясь, прислушиваясь, принюхиваясь и вообще свыкаясь с окружающей обстановкой. А по истечении получаса Шах, лежавший слева шагах в трех, издал странный, приглушенный звук. Я тут же плотнее прижал к уху наушник, опасаясь, что пропустил предупреждение о выходе поляков. Но в эфире было тихо, поэтому шепотом спросил у Марата:

— Ты чего фыркаешь?

Шарафутдинов повернул ко мне ухмыляющуюся физиономию и так же тихо ответил:

— Да ничего, просто по ассоциации, про газету вспомнил.

— Не понял…

— Ну, диверсанты ведь сюда — гадить заявятся? Не пальцем же они подтираться будут? Так что — либо лопух, либо газетка. Вот и вспомнил про то, что ты с дивизионной газетой сделал.

— Кхм…

Кашлянув и показав кулак чересчур ассоциативно мыслящему заму, я отвернулся от него, пряча улыбку.

М-да… С газетой «За Родину!» вышло прикольно… Когда нам привезли свежий выпуск дивизионных борзописцев, краска на некоторых экземплярах еще не просохла, и первое что я сделал, когда ее взял в руки, это — испачкался. Чертыхнувшись, хотел было уже выкинуть недоделанное творение армейских сочинителей, но, увидев заголовок одной из статей, передумал и плотоядно улыбнулся. Уж очень он мне напомнил интернетовскую байку про государыню-императрицу, отдыхающую на водах. Поэтому, сбегав за бутылкой трофейного растворителя, который зачем-то приволок Нечипоренко, я взял кусочек ватки из аптечки и внес необходимые, на мой взгляд, коррективы. После чего спокойно вышел в общий зал и, разложив газету, стал терпеливо ждать, делая вид, что читаю. Ожидание продлилось недолго. Буквально через пять минут появился Гусев, который, увидев меня, спросил:

— Все читаешь? Хоть бы свет нормальный сделал! Смотри, глаза испортишь — станешь четырехглазым, как Бибин.

— Да где его взять — нормальный свет? Основной генератор только на «маркони» работает, а запасной второй день починить не могут. Но зато смотри — наконец-то в наших газетах стали чистую правду писать! Просто — ни шагу от истины! Вон, первая статья с правой стороны.

Я подпихнул разворот Сереге и с удовольствием наблюдал, как его брови поползли вверх, стремясь соединиться с коротким «командирским» чубчиком. Он прочел раз, потом, не поверив глазам, еще раз и глубокомысленно произнес:

— Мля…

Не выдержав вида его потрясенной физиономии, я согнулся над столом, чтобы не выдать себя раньше времени. Надо же — такая маленькая корректировка, а каков эффект! Ведь всего-то в названии: «Пребывание в нашей части артисток Козинского драматического театра» я в слове «пребывание» подтер палочку в букве «р». И сразу заголовок заиграл новыми пикантными красками. Единственно что: процесс, описанный в нем, был не по-армейски вяловат. Как будто «драматичек» пользовали с устатку и нехотя. Плавно, так сказать. Но от этого заглавие читалось еще более интригующе.

В конце концов я не выдержал и начал всхлипывать, а Серега, поняв, что над ним только что подшутили, поднял газету и посмотрел ее на просвет (место подтирки сразу становилось видно), после чего ругнулся и объяснил:

— Ну ты и жук! А я ведь сначала подумал, что это корректор опечатку прошляпил. И сразу представил себе, как вся дивизия сейчас ржет…

Этот эксклюзивный экземпляр газеты «За Родину!» я у него тогда отобрал, хоть Гусев вначале и упирался. Но на очереди были мои мужики, и командир, соблазнившись предстоящим цирком, решил в нем поучаствовать уже в виде зрителя. В общем, посмеялись еще четыре раза (Макс так и не понял, в чем прикол, а Женька с Лехой, как обычно, тусовались вместе, поэтому попали под розыгрыш одновременно).

А теперь Марат в ожидании поляков вспомнил этот случай и начал пхекать, сдерживая смех. Сейчас, правда, уже успокоился и так же, как и я, внимательно оглядывает местность…

В тишине мы провели еще почти час, как вдруг гундосый, измененный эфиром голос Гека появился в наушнике:

— Внимание! Наблюдаю противника. Трое вылезли из схрона и направляются в вашу сторону. Вооружение — два ППС и СТЭН. Через пару минут вы их увидите. У нас тихо. Группа Шмеля выдвигается на исходные для блокирования оставшихся под землей. Люди Кима сопровождают «засранцев».

Я выдал в ответ:

— Понял, понял. К встрече готовы. Действуем, как планировали. — Потом, повернувшись к своим ребятам, скомандовал: — Все слышали? Тогда — приготовились.

После чего, отложив в сторону автомат, открыл клапан кобуры браунинга и, затихнув, стал напряженно вглядываться в верхнюю точку возвышенности, из-за которой вот-вот должны были появиться гости.

И они появились. Даже не особо скрываясь, первый, одетый в понтовую вытертую кожанку, придерживая локтем ППС, висящий под мышкой, нарисовался возле гнутой березы и несколько секунд оглядывался. А потом, махнув рукой пока невидимым нам, идущим сзади, шагнул вперед. Через несколько секунд показались остальные. Один — старый знакомый, который торчал в бункере изначально, и второй — высокий, чернявый парень, весело скалящий зубы и пока незнакомый. Интересно, чего он так радуется, щерясь во все тридцать два зуба? Или просто в предвкушении «облегчения»? Э, да какая, собственно, разница!

Главное — я почти точно угадал место их «приземления». Поэтому сейчас, когда «кожаный» остался на стреме, а остальные растопырились орлами, свесив гузки над ручьем, жестами показал Марату, мол, «длинный» — твой. Мордастенький сиделец достался Змею, а на себя я взял пижона в кожанке, как наиболее опасного. Шум ручья надежно маскировал издаваемые нами шорохи, неизбежные при выходе на исходные позиции. Так что, благодаря этому, уже через минуту я сумел подобраться к своему объекту на расстояние броска. Прикинув, что мужикам времени для подготовки потребовалось бы еще меньше, особо рассусоливать не стал, а найдя хорошую опору для ноги, с низкого старта рванул к стоящему боком человеку.

Пижон, козел такой, был боец тертый и, даже не увидев, а услышав посторонний звук справа, не стал поворачиваться и вскидывать автомат, как поступил бы другой на его месте, а рыбкой нырнул вперед. Не ожидая такой прыти, я чуть не промазал, но успел ухватить его за ногу, и мы, сцепившись, покатились вниз, к ручью. Пока катились, я прошелся по врагу и кулаками, и локтями, и коленями, поэтому, когда падение прекратилось, кожаный практически не трепыхался. Добавив еще одну плюху для верности, я, перевернув «языка» мордой вниз, принялся сноровисто вязать ему локти стропой, попутно оценивая окружающую обстановку. А она просто радовала глаз — мои ребятки своих уже заканчивали паковать. Ну правильно: когда человек сидит на корточках без штанов, то боец из него практически никакой. Вот поэтому мокрый Марат уже выволок своего пленного на бережок и уселся сверху, а Женька, которому повезло не свалиться в ручей во время захвата, тщательно запихивал в рот «мордатому» его же кепку.

Рывком перевернув приходящего в себя «кожаного», я тоже заткнул ему рот, и при помощи подошедших «невидимок» Кима мы в темпе растащили «языков» в стороны, подальше друг от друга, после чего приступили к экспресс-допросу. Но для начала, разумеется, обыскали. У моего, помимо автомата, оказался еще пистолет, нож, разная карманная мелочь в виде зажигалки, сигарет, тоненькой пачки рублей и прочих обычно носимых с собой вещей. Еще у него был изъят кожаный портмоне с польским паспортом, на котором красовался разлапистый орел, немецким аусвайсом и нашей, удостоверяющей личность, справкой. Все три документа были выданы на имя Витольда Смиглы.

Пока я разглядывал документы, Свиридов провел стандартную процедуру — быстренько извлек кляп изо рта Витольда и ловко прилепил ему на морду кусок лейкопластыря, в котором выстриг маленькую дырочку. Я, глядя на это, только одобрительно хмыкнул: теперь пленный, даже если сильно захочет, орать не сможет. Но при этом громко шептать у него получится хорошо. В общем — что нам и надо.

Пленный к этому времени очухался окончательно и теперь глядел на нас злыми глазами, периодически пытаясь плечом вытереть кровь, бегущую из носа. Присев возле него на корточки, я доброжелательно улыбнулся и по-польски известил:

— Витольд, друган, если ты нам сейчас для начала дашь планировку вашего «схрона», то с тобой будут обращаться предельно вежливо. Давай по-хорошему, а? Я спрашиваю — ты отвечаешь, после чего мы, как цивилизованные люди, остаемся крайне довольны друг другом. Ты ведь не мазохист?

Смиглы при первых звуках польской речи сначала удивленно вытаращил глаза, но потом, поняв, что я к великополякам не имею никакого отношения, попытался плюнуть в меня через дырочку в пластыре. Когда же это не получилось, пленный вознамерился забодать говорившего башкой в подбородок. Я от этих действий даже слегка расстроился. Нет, ну что за тупорылый попался? Ведь прекрасно знает, что заговорит, а ведь обязательно нужно повыпендриваться и заполучить себе травмы различной степени тяжести. Ткнув его ладонью в лоб, чтобы умерить пыл, я встал и, кивнув Федору, скомандовал:

— Приступай.

Свиридов кивнул, а я отвернулся и в первый раз за сутки — закурил. Блин! Кайф-то какой! Аж голова закружилась!

За спиной в это время слышалось только надсадное мычание, но я не поворачивался, смакуя «Кэмэл» до конца. Когда окурок начал обжигать пальцы, а мычание перешло в поскуливание, настало время «доброго» следователя. Отстранив Кима от трясущегося «языка», я опять сел перед Витольдом и, достав блокнот с огрызком карандаша, озвучил свое предложение по новой.

На этот раз оно было принято гораздо более благосклонно, и когда пленному освободили одну руку, Смиглы принялся карябать на чистом листе с завидным старанием. Глядя на его художества, я только удовлетворенно сопел. Схрон, как и предполагалось, был одноуровневый. После входа в люк шел короткий коридорчик с изгибом (хотя не очень серьезным — гранату можно прокинуть), далее было небольшое помещение, которое можно условно назвать кухней. Еще дальше — жилое помещение с нарами. А от него уходил длинный отнорок к запасному ходу, в котором попутно располагался туалет. Вот и славно, трам-пам-пам! Забрав готовый чертеж, я передал его Федору, а сам поинтересовался:

— Витольд, а сколько вас там всего сидело?

Смиглы хлюпнул разбитым носом и, покосившись на Кима, ответил:

— Пятеро…

— Ой, молодец! И теперь последнее… — Я добавил в голос металла и жестко продолжил: — Теперь расскажи, кто командир, а также цели и задачи вашей группы!

«Язык» было опять набычился, но присевший рядом Смирнов достал нож и принялся чистить ногти, многозначительно поглядывая в сторону поляка. Витольд прикинул шансы и хмуро ответил:

— Командир сейчас в бункере. А целей я не знаю. Говорили, что надо совершить рейд до этого района, а для чего — мне неизвестно.

Звездит как Троцкий. Неизвестно ему… Хотя — ладно. Позже разберемся. Сейчас надо колоть его в том месте, где он колется.

— Имя командира, его позывной и характер доставленного груза. «Язык» повздыхал и ответил:

— Командира зовут — Анджей Ганбовски. Позывной — «Вепрь». Груз, что мы принесли, — это консервы для пополнения запаса в схроне.

— Только консервы?

— То так. Только консервы…

Я резко встал (так что пленный даже отшатнулся) и, обращаясь к Свиридову, резюмировал:

— Все, Ким. Коли его до самой задницы. Не хочет по-хорошему, пусть пеняет на себя!

И когда Федор наклонился над Витольдом, пошел в ту сторону, где трясли остальных «языков». Послушав доклады мужиков и сравнив набросанные чертежи, я пришел к выводу, что относительно планировки бункера пленные говорили правду. Зато насчет всего остального…

Начиная от позывного командира и заканчивая содержимым мешков — врали как сивые мерины. Единственно только чернявый, который еще пять минут назад улыбался во весь рот, а теперь имел сильно помятую физиономию, говорил что-то похожее на правду. Что несли аккумуляторы и фонарь «АА». Что им надо было дать подтверждение посадки какого-то самолета. Но кому подтверждение и для чего, чернявый не знал.

Время поджимало, поэтому я уже хотел оставить возле пленных охрану и выдвигаться к схрону, но тут меня позвал довольный, как трамвай, Свиридов. Не обращая внимания на окончательно сломленного Витольда, я выслушал доклад командира группы:

— Они действительно являются наблюдателями. Несли аккумуляторы и «ночник» с прибором. Должны были подтвердить прибытие самолета с товарищем Сталиным и передать это подтверждение по рации для другой группы. Частоты связи знают только командир и радист. Общее же руководство операцией осуществляет Томаш Заремба, позывной — «Медведь». Но он находится с основной группой, и о месте их базирования пленный не осведомлен. Говорит, что вроде на каком-то хуторе, где у Зарембы живут родственники, только названия этого хутора он не знает. Их, мол, сразу к схрону провели…

— А про схрон им откуда известно? Вряд ли его за эту неделю отрыть успели.

Федор кивнул:

— Его сделали еще в тридцать восьмом. В строительстве принимал участие Марек Гонопка, тот щекастый, — Свиридов изобразил руками размер физиономии Гонопки, — которого возле ручья взяли. Он в то время был хорунжим SZRP, в смысле — Войска Польского, и именно его отделение здесь занималось рытьем. Вот этот хорунжий и навел на бункер.

— А еще тут подобные «закапушки» есть?

— Пленный не знает, но со слов Гонопки сделал вывод, что больше нет. Тот рассказывал, что их отвезли километров на тридцать от основного укрепрайона, и пока они занимались строительством, больше никаких солдат здесь не видели.

— Ладно… толстого позже тряхнем. Только один вопрос: ты что, настолько хорошо по-польски разумеешь?

— Не столько я по-польски, сколько Смиглы по-русски! В общем — мы нашли общий язык!

— Молодца, Ким! А сейчас пора идти к схрону, а то уже седьмая минута идет с тех пор, как они гадить потопали.

Не собирая пленных в кучу, чтобы они не смогли сговориться о последующем звездеже на дальнейшем допросе, просто оставили возле них охрану и рванули обратно к бункеру.

Скрываться уже не было смысла, поэтому тремя бойцами блокировав запасной выход, мы собрались возле основного и начали думать думу — как сподручнее выколупать противника из-под земли? В конце концов решили, что завязываться с дымшашками — себе дороже. Противогазов у нас нет, а вот у подземных сидельцев они, по закону подлости, вполне могут оказаться. Будет обидно…

Нет, гораздо проще закинуть в виде гостинца пару свето-шумовых гранат и тут же атаковать. Решили, что работать будут люди Шмеля и что двух человек для штурма вполне хватит. Больше там просто не развернутся. Пока назначенные ребята скидывали разгрузки и автоматы, мы, стоя полукругом, молча смотрели на них. Все слова и инструкции были сказаны, поэтому отвлекать парней заумными советами было бы глупо.

Но когда «невидимки» уже приготовились и группа поддержки намылилась, открыв люк, закатить туда гранаты, он распахнулся сам. Ну не то что бы распахнулся, а так — приоткрылся. Я как раз стоял напротив и поэтому первым увидел, что в появившейся щели нарисовалась башка, пытающаяся открыть крышку, но при виде скопления посторонних людей на поляне — застывшая. Причем застыл не только этот вылупляющийся гриб, от неожиданности замерли и все остальные.

Этот стоп-кадр длился целую вечность: во всяком случае, не меньше секунды — точно. За невыносимо долгую секунду глаза у поляка стали по пять копеек, и тут статика прекратилась, а движение, наоборот, — началось. Поляк, отпустив руки, начал проваливаться вниз, а я уже летел, вытянув руки вперед. Летел и видел, что ме-е-едленно опускающаяся крышка к концу полета придется как раз на уровень моей переносицы. Но тут уж что-то одно: или словить эту долбаную крышку, или башку вражины. Пойманная башка была важнее сломанного носа, поэтому я в ожидании хор-рошего удара только глаза прищурил, но положения вытянутых рук не изменил.

И правильно сделал, что не изменил, потому как «растянутое» время закончилось, и в тот момент, когда я уже скользнул пузом по траве, люк пинком открыл стоящий сбоку от него высокий «шмелевец». И в тот же миг я вцепился в ухо и волосы скрывающегося диверсанта. Он чуть было не утянул ловца за собой, но сразу несколько рук ухватили и меня, и его, выдернув обоих из черноты провала, как морковку. До меня не сразу дошло, что все уже закончилось, и поэтому, когда вопящего во всю глотку «языка» уронили на землю, я так и продолжал, держа его за волосы одной рукой, другой молотить по противнику, желая побыстрее заткнуть исторгаемый им вой.

А штурмовая группа уже начала действовать. Пленный еще выводил переливчатые рулады, а до моего слуха донеслись два звонких хлопка и чей-то крик:

— Работаем!

Тут противник наконец обмяк, потеряв сознание, и я, оторвавшись от него, повернулся в сторону входа в схрон. Двое парней, помогавших мне, сразу же подхватили тело и поволокли его в сторону, а остальные, стоя возле люка, напряженно прислушивались к происходящему внутри. Секунд через десять тишину нарушил голос:

— Принимайте!

И все опять пришли в движение, помогая вытянуть последнего бункерного сидельца. Вынырнувший следом за ним боец из атакующей пары, возбужденно улыбаясь, сказал, обращаясь к Марату:

— Слушай, мощные у тебя штуки! Этот гаврик даже не дергался, когда мы его нашли. Лежал себе тихонько возле нар и не отсвечивал! Рецептом поделишься?

Шарафутдинов кивнул, а я, присев возле бессознательного поляка, у которого был рассечен лоб, а из ушей и из носа текла кровь, недовольно заметил:

— Какие-то они чересчур мощные. Чего ты туда напихал кроме магния? Его же контузило напрочь!

Шах недоуменно пожал плечами:

— Как обычно. Просто они шарахнули в маленьком, замкнутом помещении, вот поэтому такой эффект. Да и, похоже, когда он залечь пытался или просто падал, головой ударился. Видишь, какая ссадина? Нет, все нормально, командир! Главное, всех живыми взяли и есть с кем работать!

— Всех живыми взяли… — Оттянув веко у пленного, я безрадостно посмотрел в его закатившийся под лоб зрачок и, сплюнув, показал пальцем: — Вот этот — точно полудохлый. И чует мое сердце, что именно он окажется командиром. Не тот, голосистый, с прореженным скальпом и полуоторванным ухом, а именно этот!

На что Гек жизнерадостно ляпнул:

— Ничего, лишь бы дышал! А уж мы его растормошим!

Угу, знаю я этих тормошителей. Как бы в процессе оживления контуженый хмырь окончательно дуба не дал… Хотя, если это рядовой член группы, так и хрен бы на него!

Но, как выяснилось, именно бессознательный «язык» и был командиром. Просто пока некоторые мужики занимались опустошением схрона, остальные приступили к опросу пленных и быстренько выяснили сей нерадостный факт. Трое «засранцев» в основном выполняли функции носильщиков и боевого охранения, поэтому были не в курсе: ни где сейчас находится вторая часть диверсантов, ни откуда они собираются работать. Корноухий оказался радистом, знающим частоты связи, только о месте расположения группы «артиллеристов» он тоже был не осведомлен.

Кололи их вдумчиво, поэтому оснований не верить пленным я не имел. Вот так и вышло, что через полчаса после начала допросов мы собрались возле лежащего на плащ-палатке Ганбовского. «Вепрь» до сих пор не пришел в себя, хоть ему и оказали первую помощь. Поэтому, глядя на его замотанную башку и ватные «чопики», торчащие из носа, я задумчиво тер щеку, вопрошая у собравшихся вокруг знатоков медицины:

— Нашатырь нюхнуть давали? Водой обливали? По щекам… хотя нет, отставить! У него мозги стряслись, поэтому хлопанье сейчас явно противопоказано. Блин! Чего же тебе еще, собака, надо?

Шмель после моего крика души предложил:

— Может, в санчасть? Его там быстренько в себя приведут, а когда он очухается, все расскажет как миленький.

— Время, время! Оно нас сейчас сильно поджимает. Хотя… — Махнув рукой, я подозвал Марата и приказал: — Вызывай машину. Пусть она ждет на старой дороге, возле ответвления на Криницу. Если мы его сейчас в себя не приведем, то к докторам везти всяко-разно придется.

Шах уже собрался идти, только его остановил стоящий рядом Даурен, который, смущаясь, предложил:

— Товарищ командир. Я понимаю, что это мракобесием отдает… но… меня дед учил… В общем, если давить на определенные точки на теле человека, то можно добиться кое-какого эффекта. Работать надо иголкой или просто тонкой палочкой… Может, стоит попробовать?

Ого! Какой у меня продвинутый радист! Хлопнув Жана по плечу, я ответил:

— Давай, действуй — знаток акупунктуры! А то я уже все известные мне активные точки попробовал — толку не добился.

Увидев, как вытянулось в удивлении лицо подчиненного, добавил:

— Что смотришь? Думаешь у тебя начальник — валенок? Не-е-т! Я кроме слова «акупунктура» знаю еще много умных слов!

Искалиев на это только улыбнулся и, стянув сапоги с Ганбовского, принялся растирать и мять его ступни. Остальные, сгрудившись, с интересом смотрели на эту прелюдию к лечению. Ну а я на всякий случай приказал бойцу, стоящему рядом, сбегать и вытряхнуть толстого Гонопку из его куртки, после чего принести ее мне. Парень, не удивляясь, молча рванул выполнять приказание и через пару минут вернулся с требуемой одежкой. А дальше — или так совпало, или из Даурена дед сделал действительно большого специалиста, но истыканный тупой стороной иголки «Вепрь» застонал и открыл мутные, слезящиеся глаза.

О! Вот теперь — моя очередь! Пока он еще «плавает», попробуем заморочить пленному голову. Физического воздействия этот недобиток сейчас не перенесет и снова отрубится, поэтому буду играть. Сделав жест, разгоняющий народ с поляны, я, натянув трофейный кожушок, осторожно положил голову пленного себе на колени и, радуясь, что уж польский-то знаю в совершенстве, начал:

— Пан Ганбовский, Матка Боска, вы наконец очнулись! Я — по-ручник Войцех Ковальчук. Мы по тайному приказу руководства осуществляли прикрытие вашего отряда и успели отбить вас у москалей. Но трое ваших людей убито, остальные тяжело ранены. Операцию придется отменять, а вас срочно эвакуировать! Лошадь уже готова. Сейчас Збигнев ее приведет, и мы уходим!

В общем, придав голосу панические и тревожные нотки, я классически «заторапливал» полувменяемого оппонента. Будь он хоть чуть-чуть в себе, то, разумеется, не купился бы на эту жалкую уловку насчет отряда прикрытия. Да и насчет всего прочего тоже. Но сейчас я просто не давал ему собраться с мыслями:

— У нас тоже есть потери — «краснюки» убили двоих моих людей! А остальные трое, хоть и хорошие бойцы, но не смогут работать со сложными приборами ночного видения и заменить вас в этой миссии. Поэтому мы можем только заняться эвакуацией… — Тут увидев, что пленный пытается приподняться, я это пресек. — Куда вы? Вам нельзя шевелиться! У вас ранение в голову, поэтому я даже не знаю, довезем ли мы вас вообще…

«Вепрь», услышав про рану в своей башке, катнул желваками и прикрыл слезящиеся глаза. А потом, ухватив меня за рукав кожушка, прошептал:

— Помимо ранения я еще и частично ослеп. Вспышка гранаты была очень сильная… Но поймите, такого момента упускать просто нельзя, поэтому вы должны выполнить это задание за нас. Оборудование цело?

— Все цело, но мы просто не обучены на нем работать. И рации у нас тоже нет, а ваша — разбита! Есть только две трофейные, но они малой мощности. Все, что мы можем — постараться увезти вас в безопасное место. В Ровно у нас есть доктор. Поэтому не беспокойся, друг. Мы вас вытащим!

Ганбовский пощупал забинтованную голову, скривился и тихо сказал то, о чем я только мечтал, начиная этот разговор:

— Поручник, в Ровно вы нас не довезете — это вы сами знаете. И операцию срывать тоже нельзя. Потомки нас не поймут. Даже если вы не знаете ее целей, то поверьте мне на слово — удачное ее завершение равносильно свободе для Польши! Так что — когда придет лошадь, мы все вместе едем на хутор. Он располагается недалеко отсюда, километрах в пяти. Мы должны успеть. Там будут находиться остальные наши люди и руководитель операции…

Есть контакт! В радиусе пяти километров располагаются всего два хутора: Мищука и Ломзицкого! И я думаю, что не ошибусь, если выберу старика Кшиштофа! А потом буду долго и с наслаждением упирать тех Фом неверующих, которые всю дорогу издевались над моей подозрительностью! Но дальнейшие слова «Вепря» заставили меня запихнуть эти самодовольные мысли поглубже в дупу:

— Хутор этот находится возле старой лесопилки. Вы не ошибетесь… Хозяин — Тарас Мищук. Пароль…

Ганбовский говорил все тише и тише и в конце концов опять вырубился. Сняв его голову с колен, я поднялся и растерянно почесал затылок. М-да… век живи — век учись. Вот тебе и крайне подозрительный Ломзицкий, а также «щирый» Мищук! Попробуй после этого разобраться в крайне запутанных польско-украинских отношениях… Блин… Теперь, похоже, упирать будут именно меня. Ну да и черт с ним! Главное — установлено местоположение старшего командира! И если даже «артиллеристы» не с ним, то он точно будет знать, где их искать. А то, что контуженый не назвал пароль, так это, как говорил Чапаев в одноименном фильме, — «наплевать и забыть»! Толку нам с этого пароля…

Свистнув народ, я рассказал о том, что поведал пленный, и, дождавшись, когда Жан развернет рацию, доложил обо всем произошедшем начальству. Гусев на том конце аж заподпрыгивал и сказал, что через час в нашем распоряжении будут два взвода НКВД для блокирования хутора. Еще обещал с их же колонной прислать машины за пленными. Договорившись о месте встречи, мы загрузили «языков» их же барахлом, всучили им носилки с бессознательным командиром и быстрым шагом погнали всю процессию к месту рандеву.

Глава 14

Вылезший из кустов Гек махнул рукой, и джип, едущий впереди небольшой колонны, остановился. Из него выскочили два солдата и лейтенант в фуражке с острохарактерным околышком. Коллега, однако… Летеха несколько секунд разглядывал появившихся на обочине людей, а потом безошибочно (во где нюх у человека) подошел ко мне и, козырнув, доложил:

— Лейтенант Болотников. Прибыл в распоряжение майора Лисова. Я тоже козырнул и, протянув руку для пожатия, представился:

— Майор Лисов. — После чего, почесав пробивающуюся щетину, продолжил: — Ты, лейтенант, очень вовремя прибыл. В «ГАЗонах» — бойцы?

— Так точно! Пятьдесят два человека! И в «ЗиСе» еще пятеро, для конвоирования пленных.

М-да… это вам не пехотные взводы. Ну да ладно — даже этой полусотни нам выше крыши должно хватить. Поэтому я не стал особо рассусоливать, а передав пленных тут же уехавшему конвою, приказал загнать остальные машины поглубже в лес и начать выгрузку. Пока солдаты строились, объяснил диспозицию Болотникову. Тот, почесав затылок, кивнул и отдал необходимые распоряжения. А задумка у нас была, как обычно — наглая.

Хутор Мищука, который мы поверхностно оглядели издалека еще дней шесть назад, был довольно крупный. Два больших дома, да овинов с прочими сараями еще штук восемь наберется. Плюс баня. И где в этот момент могут ныкаться боевики, сказать крайне затруднительно. Поэтому, даже имея преимущество в силе, атаковать их в лоб просто глупо. Нам живые «языки» нужны, а не трупы. Отослать НКВД в оцепление и работать чисто тремя террор-группами… Так сначала и думали, но вот посланный в разведку Шмель со своими ребятами доложил, что народ по хутору ходит. Причем активно ходит. То есть скрытно сработать не получится — кто-нибудь из домашних обязательно заметит странные передвижения по своей вотчине. До ночи ждать — тоже не с руки. Значит, нужно как-то всех хуторских собрать, но при этом не особо будоража спрятавшихся поляков.

Вот я и подумал, а что может быть естественней в такой обстановке, как ни приезд нового уполномоченного НКВД? Старого-то какие-то прячущиеся по кустам подлюки в госпиталь спровадили. А я буду новым. Приеду, как и положено, с водителем, роль которого исполнит Гек, и еще одним чекистом в исполнении Шарафутдинова. Подкатим, громогласно всех соберем, может даже слегка поругаемся. Чуть-чуть поагитируем за советскую власть. Намекнем на желание халявы в виде деревенских деликатесов. Сидящие на хуторе поляки, конечно, насторожатся, но все их внимание будет приковано к новоприехавшим. Но мы их провоцировать не будем. Не станем даже близко подходить к домам. Просто, после общих наездов, намекнем хозяину, что нам еще полдня мотаться и нехило бы представителям власти что-нибудь собрать на дорожку. В общем, изобразим себя именно такими, какими нас «мельниковские» пропагандисты рисуют. И всяко-разно с полчаса внимание хуторских я на себе удержать смогу. По расчетам, за это время Болотников со своими людьми блокирует хутор на дальних подступах, а группы Шмеля и Кима начнут стягивать кольцо, проводя тихую проверку разных там овинов и гумнов. Вот так и выясним, где именно скрываются диверсанты. После чего последует внезапная атака. Не исключено, конечно, что они сидят в каком-то замаскированном подполе, но это мы уже на месте разъяснять будем.

Поэтому, забрав фуражку у лейтенанта и напялив ее на себя (маловата оказалась, зараза), скинул комбез и пошел к ГАЗ-67, на котором прикатил Болотников. Там уже расположились мои ребята. Гек, усевшись за руль, по-хозяйски оглядывался, попутно взмахами руки отгоняя ефрейтора — водителя, у которого пять минут назад отобрал погоны и его авто:

— Ну чё ты страдаешь? Ничего с твоим «козликом» не случится. Иди, иди отсюда. Вон, водилы грузовики маскируют — двигай, помогай!

Для водителя командирской машины, который в неуставной армейской иерархии занимал особое положение, такой совет был сродни прямому оскорблению. Но чернявый ефрейтор все равно не уходил и глядел на нового водилу скорбными глазами. Немного помявшись, он в конце концов выдал то, что его терзало:

— Вы, товарищ лейтенант, с коробкой — помягче. И передний мост, если включать будете…

Услышав жалобные напутствия и поняв чувства чернявого, я, пристегнув наконец лейтенантские погоны к своей гимнастерке, хлопнул его по плечу:

— Не журись, боец. Вернем тебе машину в целости и сохранности. А сейчас — что тебе Болотников приказал?

Ефрейтор вытянулся:

— Находиться с другими водителями и ждать команды!

— Вот и находись!

Видимо поняв, что нехорошие пришельцы, забравшие его «ласточку», слушать никаких советов не собираются, водитель козырнул и поплелся к своим коллегам. А я, глядя, как последнее отделение спешенных бойцов исчезает в лесу, достал сигареты и предложил:

— Сорок минут бамбук курим, потом выдвигаемся. За это время как раз все выйдут на исходные. И… Гек, что ты там ерзаешь?

— Сцепление туговато…

Критически окинув взглядом Леху, вынес вердикт:

— Не кипеши. И вообще — дареному коню в зубы не смотрят. Так, про что я? А! Ребята выйдут на позиции и осмотрятся. Нам тут езды минут двадцать, так что к часу дня мы должны будем торжественно подъехать к хутору. Шах…

Сидевший сзади Шарафутдинов, сунул голову между нами и спросил:

— Чего?

— Помни: ты — страшная нерусь, дослужившаяся до сержанта, и с фамилией такой забубенистой… к примеру — Сапармурадов. Ругаешься, путая татарские и русские слова. Эх, жалко, у тебя висячих усиков нет, да и вообще мордой подкачал — не очень-то на потомка Чингисхана похож… Точнее — совсем не похож. Скорее на испанца… Ну да ничего. Главное — глядя на баб, сально улыбайся и бормочи что-нибудь по-татарски.

Марат на эти слова возмутился:

— Сам ты мордой не вышел! И с чего бы я на Чингисхана был похож?

Я хмыкнул:

— А кто мне тут свой род к нему возводил и себя Чингизидом называл? — Видя, что Шах пытается что-то сказать, я взмахом руки остановил его и продолжил: — Да ладно, скандальный потомок великого предка, не дуйся, но помни — за тобой тетки и девчата. Они должны собрать детей вокруг себя и пугаться изо всех сил. И чтобы ни один постреленок из-под мамкиной юбки не выбрался.

Шарафутдинов кивнул:

— Сделаем…

— Гек, — я пихнул локтем Пучкова, — ну а тебе и играть никого не надо — будешь продуктовым мародером. Смотришь на всех голодными глазами, громко сглатываешь обильные слюни и нюхаешь окружающую среду с целью обнаружения вкусных запахов. В общем, ведешь себя, как обычно!

Пучков такого поклепа не выдержал и несколько минут вещал о том, что он думает про своего командира. Потом мы опять замолкли, думая каждый о своем. Я прикидывал, что шуточный пересказ совместно разработанного плана несколько расслабил мужиков и теперь они будут действовать более свободно. Хотя… нет, вряд ли. Это внешне — зубы поскалили, но напряжение так и осталось… Ведь именно от наших действий будет зависеть, насколько успешно пройдет операция. Ну не только от наших, но вначале — именно от них. Завяжем на себя всех хуторских — «невидимки» сработают без помех. Упустим внимание пейзан — пиши пропало…

М-да, тут главное не перегнуть палку, а то АКовцы могут слегка возбудиться и прикинуть, что положить борзых «уполномоченных» безопаснее, чем ждать их возможного шмона. Дать им нас перебить мы, конечно, не дадим, но ведь тут зависит от того, как все повернется… И ведь главное — они нам живыми нужны. Особенно командир. Ганбовский, может, что-то тоже знает, но пока его еще разговорят…

Шах, похоже, думал в том же направлении, потому что, сдвинув пилотку на затылок произнес:

— Через полчаса пленных уже должны довезти до места. Интересно, «Вепрь» уже пришел в себя? Хорошо бы если так… Может, даже без госпиталя обойдутся — санинструктор ему укол сделает и — сразу на допрос.

— Это да… — Закурив очередную сигарету, я закинул руки за голову и, щурясь от попадавшего в глаза дыма, завершил мысль: — Было бы здорово. Только сразу мы об этом не узнаем. Мы в это время представление давать будем. Так что действовать надо, как будто этот «дикий хряк» так и валяется без сознания, а когда в себя придет — неизвестно… Да! И в конце концов — что ты напихал в свой взрывпакет, что он такой убийственный эффект дал?

Марат ухмыльнулся и пустился в пространные объяснения, в которых я, как обычно, ничего не понял. Единственное, в чем очередной раз утвердился, так это в том, что мой зам является скрытым маньяком — тротилофилом. Интересно, что он на гражданке делать будет, когда война закончится? Хотя для нашей конторы война не заканчивается с подписанием капитуляции, так что трубить нам всем, как тем котелкам, что из меди выполнены.

А Шах, увлекшись рассказом, уже переключился на свою новую задумку и трындел до тех пор, пока я, глянув на часы, не сказал:

— Ну что, мужики, — время.

Марат тут же замолчал, а пригревшийся на солнышке и закемаривший за рулем Леха встрепенулся и, пробормотав что-то типа «ну вот, на самом интересном месте разбудили», завел машину.

Вывернув на дорогу, мы покатили по грунтовке, резво подпрыгивая на всех ее неровностях. Ехали молча до тех пор, пока, входя в поворот, не влетели в небольшую промоину. Скорость была уже приличная, но «ГАЗон» просто скакнул очередной раз и как ни в чем не бывало покатил дальше, а выдохнувший Гек, благодарно погладив руль, заметил:

— Хорошая бибика, молодец! — И повернувшись ко мне, добавил: — На «виллисе» имели бы все шансы кувыркнуться!

Шах, сидящий сзади, пробурчал:

— Так ты скорость сбавь, а то точно не довезешь.

Тут уж и я не выдержал:

— Довезет. У «козлика» колесная база шире, и его перевернуть еще постараться надо! Это тебе не «шестьдесятчетверка» и не «виля», которые заваливаются при каждом удобном случае. А эта машина — звэр! И по устойчивости и по проходимости всех переплюнет.

— Точно. Амортизаторы мягкие, расход горючки меньше, бензофильтр лучше. Да и тяга насколько возросла!

— Ну дык, движок-то помощнее будет…

Так, обсуждая достоинства ГАЗ-67 перед забугорными и советскими аналогами, мы и доехали до хутора Мищука, который открылся нам после очередного поворота дороги.

Какой-либо оградой обозначать свои владения здесь было не принято, поэтому машина сразу подкатила к дому, и Леха, глянув на меня, принялся ожесточенно жать в кругляш клаксона. В ответ на мерзкое «бииип-биииип» сначала появились трое маленьких мальчишек, остановившихся шагах в десяти, а потом начали подтягиваться как взрослые, так и остальные дети. В итоге через пару минут мы имели в наличии двенадцать разновозрастных, разнополых и разнокалиберных хуторян, которых возглавил подошедший одним из последних глава всего этого хозяйства — Тарас Мищук. Мы к тому времени уже выбрались из машины, поэтому я, делая вид, что не знаю здесь никого, обратился к толпе:

— Кто тут хозяин?

Мищук — мужичок небольшого роста, но коренастый и крепко сбитый, — снял кепку и, сделав три шага вперед, представился, говоря по-украински, но на своеобразном волынском диалекте:

— Это я, пан офицер. Мищук, Тарас Богданович.

Небрежно козырнув, я назвал себя:

— Лейтенант Могила, оперуполномоченный НКВД в вашем районе. Новый уполномоченный. Старого какие-то выродки подранили, так что теперь я буду тут всем заведовать. Вообще, не до тебя сейчас, но если уж все равно мимо проезжали, то решил познакомиться со своим контингентом. Сколько народу проживает на хуторе?

Хозяин огляделся, пошевелил губами и ответил:

— Пятнадцать человек.

Я, демонстративно привстав на цыпочки, пальцем пересчитал стоящих возле нас людей и недовольно заметил:

— Тут только двенадцать. А где еще трое? Или они представителя власти даже видеть не желают?

Мищук замотал головой:

— Да нет, пан офицер. Маричка и Иванка на выпас пошли, вот и не услышали, что машина подъехала. А отец мой заболел.

Удовлетворившись этим объяснением, я кивнул, а потом, разглядев в толпе несколько подростков, продолжил опрос:

— Парни призывного возраста есть?

— Нет, пан офицер.

— А это?

— Так это подростки. Игорь и Степан. Одному пятнадцать, а другому шестнадцать лет.

— Да? А на вид здоровые бугаи. Меньше восемнадцати никому не дашь…

— Что вы, пан офицер. Дети они совсем!

— Дети, говоришь? И документы имеются?

— А как же! — Мищук пожал плечами. — Я, только новая власть пришла, сразу все документы справил.

Повернувшись к Шаху, я чуть качнул головой и, стрельнув в сторону глазами, добродушно прикрикнул:

— Сапармурадов, опять ты на баб пялишься? Отставить! Возьми мою сумку, сейчас пойдем перепись делать.

И обращаясь к хозяину, предложил:

— Ну что, веди в дом. Проверим, какие у тебя там документы.

Момент был ответственный, но я надеялся на сообразительность зама. В принципе, если бы он протормозил, то я бы и сам нашел причину не ходить в хату, но Марат оказался на высоте:

— Товарища лейтенанта! Зачема хадит туда? Тама болной лежит. Сапсем болной. А вдруг эта тифа? Может, тута, на свежем воздуха справка проверим?

Изобразив задумчивую физиономию, я несколько секунд молчал, а потом кивнул и приказал Мищуку:

— Неси сюда все бумаги. И стул захвати! Да, и это — никому не расходиться! Сейчас будем проверять и записывать поименно. С представлением личности!

Хозяин было повернулся идти выполнять распоряжение, но потом, на секунду застыв, растерянно сказал:

— Так, пан офицер, нет у меня стульев… Только лавки… Да и батько мой в другой хате лежит.…

Я несколько задумался, но потом по-барски махнул рукой:

— В той, в этой — какая разница! Санэпидемстанция обработку точно не проводила, а некоторые вирусы обладают повышенной вирулентностью, поэтому тащи документы сюда. Я их в машине проверю.

Охренев от обилия непонятных слов, Мищук вытаращил глаза, но переспрашивать не рискнул и покорно ушел в хату. Глядя в его спину, я только зубы сцепил. Эх, мужик, мужик! Ну чем же ты думал, когда подписался АКовцам помогать? У тебя ведь на шее целая толпа народу сидит… И что они потом делать станут, когда основного работника заметут? Мля! А ведь заметут, однозначно! Как ни крути — пособничество врагу в полный рост прослеживается… И от этого не отвертеться…

Хотя… Я задумался — ведь все зависит от первопричины. Если он «москалей» всеми фибрами ненавидит — это одно. Идейный враг и детей в ненависти воспитает. Но Ганбовский говорил, что руководитель операции остановился на хуторе, потому что там его родственник живет. У деревенских родственные связи очень сильны, и конечно же отказать ему, даже понимая всю опасность своего деяния, Тарас просто не мог. Если так, то… Хм… Сталин в свое время убийц и предателей целыми народностями помиловал, исходя именно из той причины, чтобы не лишать семью кормильца. Мне до Виссарионыча далеко, но с Мищуком, когда все закончится, я еще поговорю. Может, и получится отмазать. Жалко этого основательного мужика, честно говоря. Вон, в хате даже стульев нет — на лавках сидят, а если кормильца арестуют, то пацаны хозяйство не вытянут. И пойдет семья Мищуков по миру…

Ладно, с ним позже разберемся, а сейчас, взглянув на часы, я удовлетворенно улыбнулся — пятнадцать минут как с куста! И пока записями заниматься буду, еще минут двадцать, а то и больше людей возле себя удержать смогу без всяких подозрений. Пока я все это обдумывал, наконец вернулся хозяин, который принес документы. Причем не стопкой, а завернутые в платки. Осторожно положив их на капот джипа, Мищук, показав пальцем, пояснил:

— Вот здесь на взрослых, а здесь на детей документы.

И вид этих бумаг, завернутых с деревенской основательностью в выцветшие платочки, меня продрал до копчика. Повернувшись к Марату, я скомандовал:

— Сапармурадов, займись!

Шах, удивившись изменению сценария, вопросительно посмотрел на меня, но я только подтверждающе кивнул и, ухватив хозяина за локоть, тихо сказал:

— Отойдем в сторонку. Разговор есть.

Тот настороженно вскинулся, но потом, обмякнув, двинул в ту сторону, куда я его подтолкнул. Отойдя шагов на двадцать от его домашних, я остановился и, вытащив пачку сигарет, предложил:

— Закуришь?

Тарас несколько секунд разглядывал предложенное курево, после чего, усмехнувшись в усы, вытянул сигарету.

— Спасибо, пан офицер.

Прикурив от его «катюши», мы какое-то время молча пускали дым, а потом я, глянув в сторону «ГАЗона», к которому по одному подходил народ, сказал:

— А теперь слушай меня, Тарас Богданович, и слушай внимательно. Только не дергайся, а то я вынужден буду тебя пристрелить. И если начнется стрельба, то могут пострадать твои родственники. А ведь именно из-за них я с тобой сейчас разговариваю.

После этих слов Мищук насупился и спросил:

— А что случилось, пан офицер? За что меня стрелять?

— За идиотизм. Если у тебя хватило мозгов подвергнуть такой опасности свою семью, то кроме как идиотом тебя назвать тяжело. Вижу, ты не понимаешь… Точнее — делаешь вид, что не понимаешь, но я тебя, козла такого, наставлю на путь истинный! Почему о дальнейшей жизни твоих домашних должен заботиться советский офицер из контрразведки? А? А ты, мудак такой, на них положил с прибором! Не дергайся, я предупреждал!

Тарас, который, услышав про семью, сначала выпрямился, после моих слов опять ссутулился и поинтересовался:

— Да что случилось?

— А случилось то, что сейчас этот хутор окружен войсками НКВД. Догадываешься почему? Да потому что здесь находятся польские диверсанты. Во главе с твоим родственничком. Так вот теперь сам прикинь, что станет с тобой и твоими родными после того, как начнется штурм. Не дергайся! — Это я на всякий случай добавил, так как Мищук и не думал трепыхаться. Он только уронил недокуренную сигарету и теперь стоял, опустив голову. Окинув его взглядом, я продолжил: — У тебя, Тарас, еще есть шанс. «Невидимки» уже начали работу, но, похоже, в дальних сараях пока никого не нашли. Вот у тебя и есть время, чтобы указать, где именно сидят поляки. Тогда боя не будет — будет молниеносный захват. И ты не пойдешь в тюрьму. И семья твоя не уйдет в ссылку. Я, как старший офицер НКВД, могу это гарантировать. За сотрудничество с органами и помощь в поимке преступников все грехи аннулируются.

Оп-па! Поймав взгляд Мищука, я осекся. Мля… Что-то не то. Вначале он пересрал, а теперь вздохнул гораздо свободнее. Почему? Почему он не испугался предстоящей зачистки? В чем дело?! Разглядывая этого пейзанина, я напряженно размышлял, что произошло в эти секунды. Так… Я ему сказал, что мы знаем про поляков. Тарас струхнул. Потом рассказал о предстоящей операции по поиску, и он вздохнул облегченно. Так, так, так… Что же его настолько расслабило? Стоп! Это может быть в том случае, если он уверен, что мы их не найдем. Значит — или у него прямо на хуторе есть капитальный схрон, или поляков тут просто нет! Вот поэтому он так заблестел глазками. Ничего, сейчас его додавливать буду! Ехидно ухмыльнувшись, я дополнил свои слова:

— Сегодня утром «невидимки» взяли первую половину этой группы. Слыхал про «невидимок»? То-то! Это тебе даже не НКВД, эти шлепнут и как звать не спросят! Так вот, в схроне, что возле болота, вон там, — мотнув подбородком, я указал направление, — бойцы террор-группы арестовали польских диверсантов. И именно «языки» дали показания про тебя, твоего родственника и рассказали о задаче, которую они должны выполнить. А задача у них шикарная — ни много ни мало, а покушение на товарища Сталина! Так что, Тарас Богданович, сам понимаешь: особой разницы уже нет — здесь они прячутся или где-то в другом месте. Хуторским по-любому — кирдык. А «кирдык» — это значит писец. На тебя есть показания, и этого будет вполне достаточно для ареста всех хуторян. Дело-то какое — покушение на убийство самого товарища Сталина! Поэтому ты пойдешь к стенке, а твоих, что старше четырнадцати, — по тюрьмам. Младших — в детдома. Вот и решай. Время еще есть. Минут пять-семь…

Ага! Проняло землепашца! Поняв, что при любом раскладе всю его семью подведут под монастырь, Мищук еще больше скукожился и глухо сказал, перейдя при этом на такой суржик, что мне пришлось поднапрячься для быстрого внутримозгового перевода. Хотя интересовался он вполне очевидными вещами:

— А если я расскажу, где они прячутся, только меня арестуют? Семью не посадят?

Фу-ух… Шумно выдохнув и отбросив сигарету, я поинтересовался:

— Ты что — тупой? Две минуты назад я тебе объяснил, что в случае сотрудничества с властью никого вообще не тронут. И дал тебе слово офицера. Заметь — я ведь мог с тобой вообще не разговаривать. Отвлек бы внимание от разведчиков и даже если бы они ничего не нашли, всех людей с хутора один хрен увезли к чекистам. Но ведь заговорил… Ты мне можешь не верить — просто жалко вас всех стало. Я ведь не упырь какой, а тоже человек. У тебя детки мал-мала меньше на шее сидят… Вот зло и взяло, что ты такой дурной…

Тут уже завздыхал Мищук и, криво улыбнувшись, начал говорить:

— Я же не совсем сумасшедший, просто мне деваться некуда было. Томаш ведь, пусть и плохой, но родственник. Да и не знал я, что он делать собирается. Мы ведь с самого начала войны с ним не виделись. Да и раньше не так чтобы особо общались. Как сестра моя, красавица, за него замуж вышла, так и все — как отрезало. Он же поляк, а я украинец… А когда он из унтер-офицера хорунжим стал, так и вообще перестал знаться с сельской голытьбой. Только в тридцать девятом, когда сестру немец бомбой убил, он у нас появился вместе со своими солдатами, сообщил, что сестра погибла, и опять ушел. Я думал, что поляк совсем сгинул, но четыре дня назад Томаш постучался в дверь. А с ним еще двое. Два дня у нас жили, только Томаш стал к моей старшей дочери — Наталке — цепляться, и я это дело прекратил… Чуть до смертоубийства не дошло… Заремба уже пистолет вытащил, но стрелять не стал и просто ушел…

— Мля! А куда он ушел?!

— Он не говорил, но я знаю. Тут, недалеко, километрах в трех есть еще один схрон. Когда польские солдаты его копали, Томаш Заремба у них старшим был. Пока рядовые рыли, он по окрестностям гулял. Так с моей сестренкой и познакомился. Она ведь у нас, царствие ей небесное, как панночка была. И образованная, и языки знала. А уж красавица… — Тут, увидев мои глаза, Мищук быстро закруглился: — Когда я его с хаты выставил, то Томаш к тому схрону и ушел.

— Точно?

— Не знаю, но больше идти ему было некуда…

— Мля!! Быстро за мной!

Подталкивая Тараса в спину, я погнал его к машине, издалека начав вопить:

— Гек, связь давай!

Неторопливо ведущаяся перепись населения резко скомкалась, когда Шах повернулся к орущему командиру, а Леха, запрыгнув на заднее сиденье, сдернул брезент с рации. В ожидании пока прогреются лампы, я, приплясывая возле джипа, коротко рассказал мужикам, куда все повернулось. А потом, вспомнив самое главное, повернувшись к Тарасу, спросил:

— Где тот схрон? Ну, какие ориентиры там есть? Хоть в какой стороне? Мищук, вытянув руку, показал:

— Здесь, недалеко. У речки, где плес.

В этот момент Пучков сунул мне трубку, и я завопил:

— «Каштан», «Каштан», здесь «Береза», прием!

Взывать пришлось недолго и, когда «Каштан», он же лейтенант Болотников появился в эфире, я начал давать новую вводную:

— Хутор пуст. Объект находится в квадрате девятнадцать-двадцать четыре. Точнее скажу, когда мы туда подъедем. Поэтому два отделения твоих бойцов — на хутор, а остальными силами оцепляете названный квадрат. Как понял?

— Понял, понял. Оцепить квадрат девятнадцать-двадцать четыре, а к вам прислать два отделения.

После этих переговоров я встретил ребят Кима и Шмеля, которых шустрый Марат уже высвистел от дальних амбаров, и приказал:

— Ким, ты и твои люди — со мной. Шмель, держи хутор. Сейчас подойдут бойцы, прочешешь тут все. Грузимся!

Поймав суетящегося Мищука, хлопнул его по плечу:

— Ну а ты что? Давай, садись! Кто нам эту нычку показывать будет? А за своих не беспокойся. Солдаты на всякий случай осмотрят дома и будут ждать нас. Если ты не обманул, то через час будешь дома, а мы все уйдем!

Тарас, который успокаивал домашних, несколько обалдевших от такого количества появившихся из ниоткуда солдат, покорно полез в джип, и Леха, дождавшись, пока все, цепляясь друг за друга, кое-как разместятся, нажал на газ.

Машина медленно начала набирать скорость, а я, в ажитации подпрыгивая на сидушке, подгонял:

— Гек, давай, давай! Что ты как вареный?

Леха наддал, в результате чего на первой же кочке из машины выпали двое «кимовцев» и Жан, который пришел с «невидимками». Твою дивизию! Растерянно поглядев на поднимающихся мужиков, я принял решение:

— Так дело не пойдет. Мы сейчас точно кого-нибудь покалечим. Поэтому — ты и ты, — ткнув пальцем в «кимовца» и Змея, продолжающего сидеть в машине, скомандовал, — на фиг из «ГАЗона» и бегом за нами. Женька, ведешь ребят туда, где ты чуть с упавшего дерева не навернулся. Мы будем в том районе, так что не потеряетесь! Выполнять!

Указанные люди спрыгнули и поскакали своим ходом, а джип опять рванул вперед. На этот раз в нем было шесть человек, поэтому разместились чуть ли не с комфортом. Проехав пару километров по дороге, мы свернули в лес, и когда стало понятно, что пешедралом будет быстрее, чем на колесах, все спешились и принялись работать ногами. На пятой минуте работы выяснилось, что Мищук не умеет бегать. Не то что бы вообще, но не умеет. Глядя, как он хватает ртом воздух, я сплюнул и скомандовал:

— Шагом!

Через какое-то время, когда Тарас отдышался и общая краснота морды уступила место нормальному окрасу, Марат поинтересовался:

— Далеко еще?

— Почти пришли. Яма была вон за той полянкой, где спуск к речке начинается.

И когда мы проскочили через небольшую проплешину, густо заросшую травой, Мищук наконец остановился и, оглядевшись, уверенно ткнул в сторону главного ориентира, о котором я раз десять у него уже спрашивал, — большого кряжистого дуба:

— Вот, метрах в двадцати от него они и копали. Но где вход, точно не скажу. Я только яму видел, когда к Зарембе приходил. А тот потом говорил, что тут все будет заминировано, поэтому от греха подальше я сюда и не лез.

— Разберемся. Ты, Тарас Богданович, пока в сторонке постой вот с этим пареньком, а мы тут все осмотрим. — И обращаясь к ребятам, добавил: — Ну что, мужики? Все слышали? Могут быть мины, так что осторожнее. А сейчас: носом в землю и — вперед!

Про мины мищуковский родственник насвистел. Их не было. Зато был схрон и вход в него. Один люк нашли минут через десять. Второй почти сразу после первого. Нашли и стали думу думать, как извлекать прячущихся там людей. Ну при условии, что там кто-то вообще прячется. Плана бункера конечно же никто, включая Мищука, не знал, а дуриком лезть под землю не хотелось. Глядя, как Шарафутдинов извлекает из ранца разведчика свои убойные взрывпакеты, я сморщился и, вытянув руки ладонями вперед, язвительно попросил:

— Шах, я тебя умоляю! Может, без твоих штучек в этот раз обойдемся? Ты знаешь, если туда запулить пару противотанковых гранат, шансов взять живых «языков» будет гораздо больше. А твои бомбочки могут вызвать непредсказуемый эффект! Вон, Ганбовского так накрыло, до сих пор не отпускает… И главное — непонятно, с чего?

Марат, раскладывая толстенькие картонные цилиндры перед собой, сосредоточенно сопел и сначала на мои причитания не обращал внимания. Потом, отложив четыре штуки, помеченные синим карандашом, в сторону, миролюбиво заметил:

— Не бзди, командир. Все учтено. Вот в этих заряд слабее. Так что — нормально будет.

Я в сомнении покачал головой, но деваться было некуда:

— Надеюсь, что нормально. Значит, так — работаем с двух сторон. Ким, ты со своим бойцом вскрываешь вон тот люк. Этот — наш. Потом мы с Шахом сразу идем вниз.

— Только вы?

— Да. Вы кидаете в люк гранаты и остаетесь наверху, а то, если навстречу друг другу идти начнем, своих покрошить можем.

Тут вылез Гек:

— Командиру не положено в бой ввязываться. Он должен операцией руководить, а не по норам шастать.

В ответ я хмыкнул:

— Поучи свою жену щи варить. По местам!

Народ разбежался и, привязав к кольцам люков веревки, застыл в ожидании. Мы с Маратом отошли в сторонку и, скинув разгрузки и автоматы, чтобы не мешались, вернулись на исходные. После чего я дал отмашку. Оба люка распахнулись одновременно. Тот, что откупоривал Ким, просто открылся, а гековский бабахнул гранатным взрывом. От этого у меня аж сердце дало кратковременный сбой. Ведь если стоят сигналки, значит, кто-то их ставил и, возможно, бункер не пустой! И это радует до невозможности! Эхо взрыва еще металось среди верхушек деревьев, как подбежавшие парни шустро закинули в оба входа по маратовскому подарку. Через пару секунд прозвучала глухая очередь хлопков, и мы с Шахом тут же нырнули в черноту хода.

Первым спрыгнул зам, а я за ним. Лететь было невысоко — чуть меньше трех метров, поэтому мягко приземлившись на загудевший досками пол, сжимая в одной руке пистолет, а в другой фонарик, я ломанулся за успевшим уйти вперед Шарафутдиновым. Скользнув фонарем по стенам, отметил, что мы слегка промахнулись — ход был запасной, хотя исходя из слегка примятой вокруг травы, я держал его за основной. Ну да ничего! Сейчас свернем за поворот и окажемся в бункере! Впереди послышался какой-то лязг, прозвучала короткая автоматная очередь, два пистолетных хлопка, кто-то со стоном крикнул: «Кур-рва!», и я наконец вылетел к месту действия, сразу включившись в дело. Саданув рукояткой браунинга по башке какому-то мужику, стоящему в проходе, ударом ладони отбил ствол автомата, который поднимал второй. После чего, добавив несостоявшемуся стрелку по яйцам, отобрал СТЭН, забросив его в угол, и прыгнул дальше.

Но дальше был только Марат. Не понял… все, что ли? Осветив помещение, осознал, что действительно — все. На ногах были только мы с напарником. Остальные шестеро противников в разных позах сидели и лежали на полу. Двое, видимо в поисках оружия, тупо шарили перед собой руками, пока их точными пинками не приголубил Шах. Еще один тихо скулил в углу, хватаясь то за простреленное плечо, то за раненую ногу. Очевидно, определиться не мог, где больнее. Еще один, напротив, блажил во весь голос, держась за голову. «Мои» лежали тихо и воплями слух не оскверняли. Выключив наконец фонарь (света аккумуляторной лампы, упавшей на пол, но не разбившейся, вполне хватало), я спросил:

— Ты живой?

— Норма, командир. Оглох только на левое ухо. Вон тот мудак прямо над головой очередь дал.

— Тогда вяжи их, пока не очухались, а я проконтролирую!

Шах, доставая веревку из кармана и свой НР из ножен, ухмыльнулся:

— Так быстро они не очухаются. Вон тот подраненный и тот, которого ты срубил, по-видимому, удачно стояли во время взрыва хлопушки, поэтому хоть что-то видели, когда за оружие хватались. А остальные — как кроты сейчас. Да и звуковой волной их всех приложило неплохо…

— Точно. Но и нам повезло, что это схроны, а не бункеры с противогранатными поворотами и большой площадью.

Шах кивнул и, закончив скручивать руки очередному «языку», доложил:

— Все. Веревка закончилась.

— Держи мою.

Кинув напарнику кусок стропы, я свистнул:

— Фьюить! Эй, наверху! Давай сюда двоих! — И пробурчал под нос: — Не командирам же эти туши таскать…

Стоящие сверху и давно ждущие эту команду бойцы через несколько секунд оказались рядом и сноровисто принялись оттаскивать упакованных «языков» к выходу. Увидев среди спустившихся кимовского парня, которого мы оставили на дороге, я спросил:

— О! Вы уже здесь? Быстро бегаете!

— А, — тот отмахнулся, — добежали-то мы быстро. До плеса. А куда точно идти, поняли лишь когда первый взрыв услышали.

— Ладно, тогда дальше разбирайтесь здесь сами. Пленных и оружие наверх. Барахло — тоже. А мы потопали… Пошли, Марат!

Выбравшись из этой норы, я с удовольствием закурил и молча принялся рассматривать, как «невидимки» шустро растаскивают извлеченных из-под земли поляков подальше друг от друга и тут же приступают к «потрошению». В принципе пленные ломались недолго. Уже через три минуты мы знали, кто именно их командир, а еще через пять — Томаш Заремба начал давать показания — что, где и как. Правда, глав-диверсант свои слова периодически перемежал стонами и воплями насчет того, что «я ослеп», но после подбадривающих тычков продолжал исправно выдавать информацию.

Слушая его, я мысленно гладил себя по голове и делал страшные глаза Шарафу. Ай да мы! Ай да молодцы! Вычислили все четко и правильно! Ведь поляки собирались обстреливать аэродром именно из Nb.W 41! Мы только в количестве ошиблись — эти ухари планировали использовать две установки Nebelwerfer. Ну чтобы наверняка. И установили его не на поляне, а прямо в речке. В пяти километрах от аэродрома, оказывается, есть небольшая отмель и вымытый грот на крутом берегу. Вот в этом гроте и спрятаны сейчас реактивные установки. А для стрельбы их планировали выкатить на отмель и, шарахнув прямо с воды (благо директриса получалась почти вдоль русла и берега не мешали), быстро свалить.

Разузнав все это, я вызвал Болотникова вместе с его гвардией и, передав им схрон для подрыва, затребовал машины, оставленные нами в лесочке. То есть не все машины, а один грузовик. До той излучины отсюда километров десять, а я уже настолько умотался за эти дни, что бегом их преодолевать просто ломы. Да и пленных — не на себе же нести? Кстати, этих пленных до сих пор продолжали колоть на предмет еще каких-нибудь неучтенных диверсионных групп. Те орали, плакали, но были единодушны в своих показаниях — было две группы. Одна — наблюдателей, а вторая — непосредственно стрелков. Больше здесь никого нет.

Порадовавшись этому факту, я уже хотел было выдвигаться встречать машину, но тут вспомнил про потерянно стоящего под охраной Ми-щука. Хлопнув себя по лбу, подошел к нему и, отпустив бойца, сказал:

— Вот и все, Тарас Богданович. Позвольте вас поблагодарить за помощь.

Хуторянин только вздохнул, когда я пожал его руку, но это было еще не все:

— Вы учтите, что вас будут вызывать на допрос. Я, разумеется, передам все необходимое вашему уполномоченному НКВД, только расследование могут вести другие люди. И для них я сейчас напишу записку. В ней изложу, что вы сразу согласились сотрудничать с органами и что я вас завербовал. Поэтому арестовать вас, не ставя в известность меня, у них не получится. А арестовать я не дам… И еще… — С сомнением поглядев на мужика, на всякий случай поинтересовался: — Надеюсь, у тебя больше нет неучтенных родственников? А то вляпаешься очередной раз, я помочь уже не смогу…

Мищук замотал головой, я же, сев на поваленное дерево, стал писать спасительную для него бумагу. Печати, конечно, не было, но один черт следователи на цидулю с такой подписью плюнуть не рискнут и все равно, в случае ареста Тараса, поставят полковника НКВД Лисова в известность. Обязаны поставить. А там и посмотрим, у кого глотка громче и рука волосатей. Но, будем надеяться, до таких крайностей дело не дойдет.

Дописав, я вырвал листок и отдал его стоящему напротив человеку. И тут Мищук удивил меня еще раз. Взяв бумагу, он снял свою кепку и низко поклонился. Мля… Вот тебе и хуторской валенок. Нет, я всегда говорил, что они только с виду тормознутые, а на самом деле еще нам фору дадут в смысле соображалки. Вот и сейчас Тарас отлично понял, что за бумагу я ему дал. Выпрямившись, Мищук посмотрел на меня странно заблестевшими глазами и твердо сказал:

— Спасибо вам, товарищ командир. Я этого век не забуду!

Смущенно хмыкнув, я ответил:

— Ты не меня не забудь, ты о семье своей помни. И еще… — Хуторянин уставился на меня, ожидая продолжения. — Ваш уполномоченный — Смирнов, нормальный мужик. Я с ним говорил, поэтому знаю. Ты уж ему помоги, по возможности. А то стрельнут в него из кустов, а на его место урода какого-нибудь пришлют. Сам ведь знаешь, как это бывает — жизнь на местах зависит не от людей в Кремле, а от того, кто рядом эту власть представляет…

Мищук еще раз кивнул, причем с таким выражением, что я понял — за Смирнова он теперь горой стоять будет. Хуторянин ведь всю благодарность, что хотел бы вывалить на меня, отдаст уполномоченному. Отдаст, только потому что это мой знакомый «москаль». А благодарными селяне быть умеют. И добро помнят, впрочем, так же, как и зло…

Ладно, теперь за дело! Ободряюще хлопнув по плечу Мищука, я повернулся и, глядя на собравшихся «невидимок», которые уже построили «языков» в короткую колонну, скомандовал:

— Шагом марш, к дороге!

Выйдя к обочине, мы еще минут двадцать ждали грузовик, а потом, после недолгой езды, оставив на хуторе хозяина и забрав оттуда группу Шмеля, покатили осматривать замаскированные реактивные минометы.

Глава 15

М-да… тут есть на что посмотреть! Прозревший и от этого наконец-то переставший канючить Заремба вывел нас к полого спускающемуся берегу и, показав на обрывчик метрах в двухстах отсюда, по-польски пояснил:

— Вон там грот. Вон, где кусты.

— Хм… а как вы минометы туда тащили?

— Здесь неглубоко. Если вдоль берега идти — чуть выше колена. И следов не остается.

Попробовали — действительно неглубоко. Поэтому, сняв сапоги, двинули вдоль постепенно повышающегося берега. Когда дошли до грота, я огляделся — м-да, хорошее местечко. Сверху не слезешь, а то, что кто-то может пройти и что-то пронести вдоль берега, в голову никому не придет. Да и грот этот невиден совершенно — торчащий кустарник его полностью скрывает. И отмель как по заказу! Пока мужики выкатывали установки Nebelwerfer из убежища, я стоял на этой отмели и, шевеля пальцами, наблюдал, как мальки, шустрыми стайками плавающие в теплой воде, пытаются попробовать мои ноги на вкус. Хе! Не советовал бы! Сдохните во младенчестве! Ведь третьи сутки сапоги не снимал…

Тут меня нагло отвлекли от созерцания природы:

— Илья, иди сюда! Тут хрень какая-то странная!

Недовольно посмотрев в сторону вопящего Гека, я вышел из воды и, подойдя к нему, спросил:

— Ну и чего ты эту мину крутишь? Раньше не видел, что ли?

Лешка, который действительно достал из упаковочного тубуса реактивный боеприпас к миномету и теперь, уткнув одним концом в песок, разглядывал его, отрицательно помотал головой:

— Таких не видел. Вон в тех упаковках, которые Марат с ребятами смотрит, обычные мины, а в этих… Сам смотри — маркировки странные и, кажется, внутри что-то булькнуло.

— Ага! «Унутри ее неонка!» Что там может булькать? Или ты надеешься, что туда ситро специально для тебя залили?

Но приглядевшись к мине, я задумался. Внешне — совершенно обычная, только вот на корпусе — зелено-желто-красное кольцо идет и цифры «2» и «39». А сбоку, ближе к головной части, какой-то довольно толстый шуруп заподлицо. Слегка потряс эту чушку, но ничего подозрительного не услышал. Хм, похоже, у Гека глюки на почве переутомления.

Я опять пожал плечами, разглядывая разноцветные кольца, которые мне смутно что-то напоминали. Где-то я это уже видел… Ну не прямо это, но что-то похожее. Так, так… На зрительную память я не жалуюсь, поэтому, прикрыв глаза, попробовал поймать ускользающее воспоминание. Сначала не получилось, а когда дошло, что это может быть, я чуть не уронил мину. Мля!! Это же зарин, зоман, табун и прочие радости кожно-венерического действия! В смысле: кожно-нарывного! Или удушающего! Или нервнопаралитического! Епрст! Перед глазами встал плакат со снарядами, начиненными химическими ОВ. Там тоже вот эти кольца шли. Только цвет другой и маркировка отличалась. Но насколько у Лехи интуиция работает!! Увидел мину, увидел маркировку, но что это может быть, сразу до него не дошло. Зато подсознание принялось вопить во весь голос. Оно у нас помнит все. И например, в частности, что в таких снарядах жидкость льется не доверху, а оставляется маленький пузырек воздуха для возможных температурных перепадов. Вот поэтому сработала ассоциативная цепочка и ему послышался «бульк», которого, разумеется, не было — слишком уж мал тот пузырек воздуха, чтобы содержимое снаряда могло плескаться.

Еще раз качнув металлическую чушку и конечно же ничего не услышав, я удовлетворенно кивнул, а мысли приняли новое направление: ну пшеки, ну прендегасты!!! Это же надо такое отмочить! Конечно, в этом случае особой меткости им точно не потребуется! Накроют всю площадь газами и привет! У кого там из встречающих противогаз будет? Вот и я про то же!

Осторожно опустив мину на песок, я, повышая голос, рявкнул стоящему рядом Геку:

— Леха, это просто писец. А ну-ка быстро мне этого сраного Зарембу сюда!!!

Пучков подорвался выполнять приказание и своей шустростью привлек внимание пацанов, которые крутились вокруг установок. Подошедший Шах радостным голосом поинтересовался:

— Ты чего орешь?

— А ты когда-нибудь химические снаряды с боевыми отравляющими веществами видел?

Ответив по-еврейски, вопросом на вопрос, я с интересом наблюдал, как меняется маратовская физиономия.

— Если не видел, то можешь посмотреть. Вот один.

— Мля… А мы вскрыли тубус — там нормальная мина лежала.

— Значит, повезло. Поэтому сейчас же вскрывайте все укупорки и смотрите, что в них.

Шах молча побежал выполнять приказ, и в этот момент Леха поставил передо мной Зарембу, которому я без долгих разговоров сразу засветил в бубен, а потом, подняв его с песка, начал трясти как грушу, приговаривая:

— Ты что же, мудила такой, творишь! Почему не сказал, что у вас тут химические боеприпасы! Сколько их тут всего?!

Брызгающий из разбитого носа Томаш, захлебываясь словами и юшкой, выпалил:

— Шесть, всего шесть! Больше не было! Больше просто не нашли!

— Как планировалось нанести удар?!

— Одновременный залп из двух минометов. Один снаряжен обычными фугасными минами, а второй — этими. Потом — перезарядка и еще один залп, только фугасными. После чего — отход!

— Сука, а ты что, не знал, что химическое оружие запрещено, на хер?! Его же никто не использовал, как бы туго не было! Ни мы, ни немцы!

И тут Заремба преобразился. До этого он казался сломленным, но сейчас глаза загорелись и изо рта забрызгала пена:

— А мне насрать на ваши правила! Я воюю за Речь Посполиту и сделаю все, чтобы она была свободной и великой! Да вас, краснюков, цивилизованные страны все равно раздавят, как тараканов! Это просто случайность, что вы сейчас союзники! И случайность, что вы нас поймали! Матка Боска, ведь если бы все удалось, то вам настала бы крышка! Вашего усатого убийцу мы бы уничтожили газовыми снарядами, а здесь остались бы следы немецких сапог и еще кое-какие мелочи. После этого ваша варварская страна применила бы химическое оружие по Германии. И все!!! Вас бы сразу исключили из списка стран, с которыми можно иметь дело. И совместными усилиями вышибли бы вас из Европы! В Сибирь, в Сибирь, где вам и место! Чтобы жрали свою тухлятину, дохли от холода и к цивилизованным людям даже и не совались! Ненавижу! Курвы москальские! Всех бы передушил! Своими руками! Всех…

— Да — на!

Влепив впавшему в истерику Зарембе по челюсти, я заткнул его брызги и отправил Томаша в недалекий полет, который автоматически превратился в заплыв. Плюхнувшись в речку, великополяк, раскинув руки, начал было дрейфовать по течению, но подоспевший Гек выдернул его из воды и, ухватив за шиворот, выволок на берег. А я, потирая костяшки пальцев, думал о том, что несколько погорячился с ударом. Ведь в запале этот хмырь вполне мог бы сказать, кому пришла в голову столь нестандартная идея. М-да, задумка-то по-любому — грандиозная. И ведь имевшая все шансы на успех. Огромные шансы. Вот, блин, мы-то наивно думали, что это просто Верховного завалить хотят. А тут очень даже «не просто».

Ведь если все прикинуть, то могло получиться и так, как сказал поляк. После убийства вождя вполне могла начаться неразбериха в верхах. И конечно же желание отомстить подлым нарушителям конвенции и вероломным убийцам. Химических снарядов, которые можно обрушить на Германию, у СССР — выше крыши. И это могли сделать хотя бы для того, чтобы успокоить всенародный гнев. Типа — как вы нам, так и мы вам. Ну или око за око. И вот тут в полный рост проявляются союзнички. Что Англия, что Америка поднимут вой до небес. Да весь мир начнет выть. Ведь немцы, что они ни вытворяй, они — «свои». А русские — это «варвары», которых обязан ставить на место каждый уважающий себя житель цивилизованной страны. Да уж… общественное мнение сразу развернется жопой к Союзу, и тут начнется большая игра, которая неизвестно, чем может закончиться. В лучшем случае нас лишат заслуженных плодов Победы и постараются загнать обратно в свои границы, чтобы сидели и не высовывались. В принципе, сейчас это вообще голубая мечта того же Черчилля, которую он не особо скрывает.

М-да… Только те, кто задумывал эту операцию, не учли одного. Я даже готов предположить, что Сталина можно убить, и неизвестно, кто встанет на его место. Но этот «неизвестно кто» наверняка будет из новой команды, которая уже вошла во власть. И глупости они делать точно не будут. На хера нам заливать фрицев химией, когда мы их и так почти задавили? И СССР загнать в свои границы тоже не получится. Ой, не получится!

Я улыбнулся и удовлетворенно сплюнул. У нас ядрена бомба на подходе, а это уже совсем другой разговор. Союзнички об этом даже и не догадываются. Зато когда «догадаются», то-то сюрпризец получится! Моментом все хавальники закроются… Хотя это, конечно, крайний вариант. Сейчас весь мир нас в попу целует (я имею в виду простых людей), и надо, чтобы это так и продолжалось. Ведь не зря же неожиданно вспыхнула мода на все советское. Мы сейчас в фаворе, и никакая пропаганда этого изменить не может. Поэтому повсюду поют русские песни, покупают советские книги, смотрят наши фильмы, пытаются добыть хоть какой-то элемент советской военной формы…

Кстати о форме, несколько непонятно… Я, когда еще свободно ходил по аэродрому, сам видел, как один американский летчик хвастался своим приобретением окружившим его коллегам. Это была жилетка со множеством карманов, вроде той, что продавали в мое время на всех базарах. Да, она чем-то похожа на спецразгрузку, что таскают «невидимки», но разумеется другая. Только амер утверждал, что это самая настоящая вещь легендарных советских террор-групп, и все ему жутко завидовали. Еще они охотились за штанами. Не за солдатским галифе, конечно, а опять-таки — за нашими. Понятно, они удобны, у них куча карманов в самых разных местах, но поднимать такой ажиотаж из-за армейской детали туалета…

Странно, но их беготня мне чем-то напомнила погоню за фирменными джинсами в советское время. Особенно обалдел, когда понял, что точно такие же штанцы, но пошитые в Америке, котироваться не будут. Оказывается, главное, чтобы на них изнутри был черный заводской штамп с русскими буквами и надписью: «Сделано в СССР». Я тогда хотел поинтересоваться этим феноменом у Гусева, но не успел, а потом как-то забылось. Зато сейчас вспомнил и очередной раз утвердился в мысли, что это «жу-жу» неспроста. Вот не верю я, что просто так, на пустом месте, возникает такая тяга ко всему советскому. Похоже, в УСИ завели еще один отдел, который вовсю создает новый имидж СССР. Даже не «похоже», а наверняка! И работает этот отдел, судя по всему, очень успешно…

Бр-р, что-то я сильно задумался, а дело стоит. Мужики вон уже все укупорки распотрошили, а Марат делает приглашающие знаки. Подойдя к ним, я услышал:

— Двадцать четыре мины. Восемнадцать осколочно-фугасных и шесть с какой-то химической отравой. С какой — даже Заремба сказать не может, потому что ты его так отоварил, что неизвестно, когда он в себя придет.

— Да какая нам разница? Пусть с этим спецы разбираются. А сейчас, Жан, давай связь!

И когда Искалиев протянул мне трубку рации, я доложил:

— Операция закончена. Диверсанты нейтрализованы. Имею на руках еще шесть «языков» и две установки Nebelwerfer. К ним мин на два залпа, шесть из которых снаряжены боевым ОВ. Оставляю группу Шмеля охранять мины и установки, а сам выдвигаюсь к вам.

Гусев на том конце помолчал, а потом уточнил:

— Точно всех взяли? И точно, что мины с химией?

— Взяли всех. На минах маркировка — зелено-желто-красное кольцо и цифры «2» и «39».

— Понял. Сейчас свяжусь с химиками. Они будут на месте через час.

— Принято.

Отдав трубку радисту, я собрал людей и объявил:

— Быстро сматываемся. Через час здесь будут химики, а что им придет в голову, один Аллах знает. Но наверняка захотят потренироваться и провести нашу профилактическую дегазацию. А я не хочу дегазироваться! У меня от этого потом все чешется. Поэтому, Шмель, — я прижал руки к груди, — извини, что так получилось, и попытайся от них отбрыкаться, а мы — поехали!

Народ, услышав мои слова насчет гипотетической химобработки, зашевелился очень быстро и ломанулся к машине. Сволочной Заремба так и не пришел в себя, поэтому его пришлось тащить волоком. А потом, закинув мокрую тушку «Медведя» в кузов и оставив удрученных шмелевцев дожидаться приезда химиков, мы поехали к себе на базу. По пути, высадив кимовских «невидимок» возле их палаток, порулили дальше, к своему расположению.

Там нас встречало непосредственное начальство в лице вырядившегося как на парад Гусева. Поочередно пожав всем руки, он дождался, когда мы передадим пленных стоящему тут же капитану НКВД, и неожиданно приказал:

— Стройся!

Нет, ну не мудак? Мы грязные, уставшие как собаки, а он нас строить решил. Видимо, у меня все было написано на лице, так как Серега только понятливо шевельнул бровью, но от своего не отступил, а стоя в двух шагах от нас, произнес:

— Товарищи! Поздравляю вас с успешным выполнением задания командования!

— Служим Советскому Союзу!

— А теперь, когда официальная часть закончена, слушайте то, что вы пропустили, гоняясь за диверсантами. — Гусев хитро оглядел всех и продолжил: — Третьего августа тысяча девятьсот сорок четвертого года, то есть сегодня утром, советские войска форсировали Одер! Одновременно с этим, Первый Украинский и Второй Украинский фронта из Австрии и Чехословакии нанесли удар по расходящимся направлениям, на Мюнхен и Ганновер. Это значит, операция «Суворов» началась!

Мы переглянулись, а потом завопили оглушительное:

— Ура!!!

Вот уж действительно — новость так новость! От Одера до Берлина километров семьдесят и самое главное, что ни Берлинский укрепрайон, ни укрепления на Зееловских высотах немцы толком достроить не успели. Да что там говорить — на этих самых высотах, где в прошлой жизни Жуков имел довольно большие потери, только-только строительство началось! А план окружения Берлина, да и всей берлинской операции, которая являлась составной частью «Суворова», разрабатывали в Ставке. И чтобы Георгий Константинович от него не отклонялся, в штабе фронта постоянно будет находиться Меркулов. Но Жуков особо рвать вперед точно не будет. Смысла нет. Ведь главный приз — Берлин — ему брать не надо. Основная задача — блокирование немецкой столицы. Ею, как наиболее крупным опорным узлом, займутся позже.

Кстати, на этой почве возникли сильные волнения внутри советского генералитета. И вовсе не в военном плане. Еще бы — ведь место «маршала победы» очень даже вакантно, и за это звание активно борются несколько человек. Поэтому, говорят, наверху сейчас такие интриги плетут — мама не горюй! Так что тут есть нюанс — в такой конкуренции совершишь «косяк» и все — выбыл из борьбы начисто. А основным «косяком» на последнем этапе войны считаются: несоблюдение установленных сроков наступления и большие потери среди личного состава. Вот наши маршалы головы себе и ломают, как и рыбку съесть, в смысле поставленную задачу выполнить, и хрен не прищемить, то есть не выйти на первое место по потерям.

Ну да ничего — головы у них теперь соображают очень хорошо и, когда нет гонки, даже Жуков, которого в мое время почему-то называли «мясником», ведет себя очень даже адекватно.

М-да… «мясником»… И я ведь был среди тех идиотов, кто его так называл. Повелся на «разоблачения» демократов: мол, он минные поля своей пехотой разминировал. А нет бы мне еще тогда додуматься, что в случае попадания на неразведанное минное поле подразделение, чтобы выжить, может только пойти вперед. Без вариантов. Это для него единственный шанс уцелеть. Если остановятся, фрицы их покрошат в капусту. Откатиться назад — это тоже большие потери, плюс невыполнение задачи и подстава для соседей слева и справа.

Про это даже в БУПе написано, только вот демократы в своем рвении обговнять все вокруг «забыли» эти строчки устава и выставили Георгия Константиновича просто монстром каким-то. Хотя, я так думаю, был бы «маршалом победы» тот же Черняховский, они с неменьшим рвением гадили бы на него. Для них ведь главное: не какая-то конкретная личность, а то, что эта личность связана с могуществом ненавистного СССР и поэтому ее надо непременно вывалять в грязи…

М-да, так что Жуков со своей задачей по блокированию, я так думаю, справится в срок и с минимальными потерями. А вот отвоевывать западные территории Третьего рейха и брать их под контроль будут Украинские фронта, что пошли в наступление с юга. На севере же, 3-й Белорусский с 1-м Прибалтийским ударят на Гамбург, с последующим выходом к Вильгельмсхафену и к границе Нидерландов. Блин! Такими темпами война точно закончится к началу сентября!

Но как выяснилось, Гусев сказал еще не все новости. Пока мы орали и хлопали друг друга по плечам, он улыбался, а потом, взмахом руки прекратив веселье, продолжил:

— Товарищи, дослушайте до конца. В сегодняшней сводке было еще кое-что о действиях союзников…

Я хмыкнул:

— Только не говори, что они Второй фронт решили открыть. Не поверю.

А про себя подумал, что англосаксы, конечно, попу на свастику порвут, чтобы заполучить свой кусок европейского пирога, вот только с резервами у них туговато. Ведь, считай, двух месяцев не прошло, как амеры на Тихом океане ситуацию в свою пользу смогли переломить. Они там сейчас, конечно, короли, только не настолько, чтобы массово войска в Европу перекидывать. А островитяне, в одиночку, без своих друзей-соперников играть не станут.

Командир на мои слова только ухмыльнулся:

— Самым умным себя считаешь? А зря — на этот раз пальцем в небо попал. Три дня назад союзники усилили свою группировку в Италии почти десятью дивизиями, и количество пополнения продолжает расти. После чего они наконец прекратили вялотекущую операцию и перешли к активным боевым действиям. В сегодняшней же сводке сказано, что войска союзников взяли Флоренцию и сейчас находятся на подходах к Турину.

— Офуеть! Как же их сильно припекло!

Это я озвучил. Рассудительный Марат, хмыкнув, заметил:

— Опоздать боятся…

Гусев пожал плечами:

— Чего им бояться? Вы же не думаете, что границы как советского, так и союзнического присутствия станут определяться тем, где будут находиться их войска на момент подписания капитуляции? Так и до новой войны недалеко… Поэтому я считаю, что в начале этого года в Ялте, когда была встреча глав государств, этот вопрос был решен полюбовно. И, исходя из направления главного удара — на Турин, союзнические войска будут освобождать Францию. Наверняка в Ялте их участие в боевых действиях на этом европейском ТВД было одним из условий договора. Поэтому союзники и наскребли силы для операции, а то бы так и сидели под Болоньей.

Гек, слушая эти высказывания, удивился:

— А зачем они войска в Италию тащили? Не проще было создать группировку в Англии, а потом десантироваться через пролив, где-нибудь в Нормандии?

Серега качнул головой:

— Не проще. В Нормандии у немцев сильный укрепрайон, а у союзников резервов маловато, чтобы его взломать. Фрицев во Франции, конечно, тоже — кот наплакал, но укрепрайон — это серьезно… Только основная опасность десанта в Нормандию состоит в том, что сейчас уже начался сезон штормов. Месяцем раньше — все было бы нормально, а сейчас: синоптики как обычно ошибутся, и при попадании в шторм раскидает десантные баржи от Бреста до Кале. А еще вернее — утопит. Поэтому, я так думаю, все взвесив, они просто решили усилить итальянскую группировку.

Тут неожиданно подал голос скромный Жан:

— Товарищ командир, а в сводках про Третий Украинский ничего не было? — И смущенно пояснил свой интерес к этому вопросу: — У меня там брат воюет, и в последней сводке говорилось, что они в Греции, под Волосом добивают остатки группы армий «Е».

Гусев, пожевав губами, ответил:

— До сих пор добивают. Фрицы там крепко окопались… — И меняя тему, добавил: — Ладно, хватит политинформации — дело не ждет! Поэтому сейчас — мыться и отдыхать. Рапорты завтра сдавать будете. А ты, — ткнув в меня пальцем, командир приказал: — Поедешь со мной.

— Зачем?

— Писать, дорогой, писать! Подчиненные пусть отдыхают, а мне твой доклад нужен срочно.

Во мля… Нет в жизни счастья… И приспичило же ему! Хотя это я просто про себя бурчу, так как обычная в общем-то процедура, сейчас мне кажется особенно отвратной. Устал сильно… Но никуда не денешься — командиру тоже надо наверх доложиться, и он должен обладать всей необходимой информацией. Поэтому, тяжело вздохнув, я поплелся за Гусевым к машине.

Генерал-майор, уже сидя в машине, окинул меня взглядом и ехидно спросил, указывая на автомат и разгрузку:

— Что, так и поедешь?

— Так ведь тебе срочно приспичило! Прям сию секунду! Да и операция закончена, от кого теперь скрываться?

Серега на это только неопределенно хмыкнул:

— Операция будет считаться законченной, когда я подам рапорт о ее итогах. Так что: шагом марш приводить себя в порядок! — И уже в спину добавил: — О тебе же забочусь. Летуны детали униформы террор-групп увидят, массово соблазняться начнут. А ты у нас человек нестойкий и к спекуляции дюже склонен. Сменяешь разгрузку на Б-17, потом ведь не отпишемся!

Оставив без ответа слова веселящегося Гусева, я ушел в палатку, скинул с себя амуницию и, взяв фуражку, вернулся к командиру.

А потом, доехав до его апартаментов, еще часа два отвечал на вопросы и занимался писаниной. В конце концов, закончив с отчетом и закурив очередную сигарету, я спросил:

— Слушай, а ты как считаешь, поляки сами до такого хитрого плана додумались или им подсказал кто?

— Да кто их знает — сами или подсказал. Допрос «Медведя» ведь только начался. Но хочу сказать одно — химическое оружие обычно хорошо охраняется и, чтобы добыть даже несколько ящиков с подобными минами, надо планировать солидную операцию. И содержатся такие боеприпасы вовсе не в передовых частях. Нам, например, известно о нескольких складах в Германии и совершенно неизвестно о том, чтобы они были где-нибудь в Польше или Чехословакии. «Утечка» информации о приезде товарища Сталина на аэродром прошла меньше месяца назад. Крайне маловероятно, что поляки за это время совершили глубокий рейд в немецкий тыл и успешно экспроприировали шесть единиц химического оружия. И если отмести этот вариант, то остается всего два: либо каким-то макаром они их захватили гораздо раньше и просто ждали удобного случая, чтобы воспользоваться, либо эти мины полякам кто-то передал в последний момент. Тогда возникает вопрос — кто?

Да уж, вопрос интересный. А еще интереснее, насколько Заремба владеет информацией. Если он простой боевик — это одно, но вот если особа, приближенная к верхам власти, — это совершенно другое. Тогда он сможет многое рассказать. И кто сей креативный план придумал, и с кем сотрудничали, и где что брали для его выполнения. Хотя насчет сотрудничали это я загнул. АК имеет дело только с англичанами. С теми же НСЗ, после того как часть «Народове силы збройне» влилась в АК, а другая стала служить немцам, ни о каком сотрудничестве и речи быть не могло.

Так что сейчас скорее всего «Медведя» колют на предмет того — сами ли поляки все придумали, или кто со стороны туманного острова к этому руку приложил. И не просто приложил, а снабдил всем необходимым. И кстати:

— А кто сейчас пленных трясет?

— Лапочкин со своими людьми.

Вспомнив звероватый облик начальника особого отдела из приданного нам полка НКВД, я передернул плечами и констатировал:

— Блин. Дал же Бог внешность, полностью противоположную фамилии. Но зато теперь уверен, что «языков» «размотают» в очень сжатые сроки. И выжмут из них все, вплоть до того, о чем они и сами давно забыли.

Гусев, читая исписанные мною странички, кивнул:

— На том и стоим… — А потом, подняв голову и постукивая пальцем по стопке листов, добавил: — Ну что, в принципе все ясно. Я к Лапочкину, потом к связистам, а ты можешь топать отдыхать. Вам там, говорят, баню затеяли, так что можешь слегка расслабиться. Но не по полной. Я вечером зайду, тогда и посидим.

Показывая кивком, что намек понят, я поинтересовался:

— А дальше что? Когда обратно, на фронт?

Командир, собирая бумаги, пожал плечами:

— Вечно ты впереди паровоза бежишь. Я ведь еще даже рапорт по итогам операции не подавал, поэтому никаких распоряжений не было. Одно могу сказать — здесь нас не оставят, не беспокойся. А к вечеру, думаю, все станет ясно. Так что — свободен!

— Тогда — до вечера!

— Угу…

Уже подходя к дверям, я, вспомнив встречу на входе в здание, спросил:

— Слушай, а что тут люди Власика до сих пор трутся? Тот усатый полковник, которого мы встретили возле дверей, точно из его команды. Перед кем они понты колотят? Операцию ведь переиграли?

Серега, подталкивая меня к двери, отмахнулся:

— Не знаю. Мне такие вещи не докладывают. Хотя я тоже удивляюсь — с утра сам Власик опять прилетел, а потом укатил куда-то на машине. Но это их игры, а ты меня своими вопросами задерживаешь!

— Ладно, развозникался! Уже ухожу. Но учти — пешком не пойду, а возьму твою машину.

— Бери, только сразу назад отошлешь.

— Понял.

А потом, доехав до своих ребят, отлично помылся в бане, которую устроили в специально поставленной на берегу озерка армейской палатке, и, перекусив, завалился спать.

В принципе задрыхли все, поскольку ничто так не способствует сну, как хорошо выполненная работа. А часов в одиннадцать вечера нас поднял бесцеремонный Гусев. Зайдя в расположение и скомандовав «подъем», он приказал водителю занести вещмешок, от которого по всей палатке сразу распространился одуряющий запах копченостей. После чего отпустив шофера и дождавшись, пока вся спецгруппа рассядется за столом, стоящим посередине помещения, Серега выставил три запечатанные сургучом бутылки беленькой. Оглядев довольные лица своих людей, командир скомандовал:

— Ну, чего смотрите? Я, что ли, резать и наливать буду? Не дождетесь! Я это все добыл, а вы — банкуйте!

Народ сразу зашевелился, и пока Марат ковырял сургуч, Гек со Змеем извлекли из вещмешка здоровый кусок окорока, завернутого в вощеную бумагу, и принялись сноровисто распускать его на толстые шматки, складывая получившиеся ломти в крышки трофейных котелков. Жан тоже не сидел без дела, нарезая большой каравай хлеба «вишней», она же НР образца тысяча девятьсот сорок третьего года. Вспомнив, как он им во время допроса, для лучшей говорливости и освежения памяти, пугал «языка», я только хмыкнул. Все-таки нож разведчика — это универсальная штуковина. И часовых резать можно, и хлеб, и банки вскрывать, и вместо вилки использовать, и как детектор лжи применять. А самое главное — он всегда с собой. Достав из ножен свою «вишню», я воткнул нож в стол, с удовольствием в очередной раз оглядев рукоятку. Мужики, как падкие до новинок люди, просто тащились, когда поменяли стандартную черную ручку на наборную — из плексигласа. Как же, пластмасса — это новинка! Это круто! Пусть на морозе руку холодит и когда в крови перемажется, скользит как сволочь, но все равно — круто!

Я разным пластиком был сыт по горло еще в своем времени, поэтому умельцы мне сделали тоже наборную, но из бересты. Склеили пластины, насадили на хвостовик, обработали шкурками по убывающей. После этого несколько дней выдерживали в масле и под конец нанесли пчелиный воск и отполировали. Так что теперь у меня — нож! В руке сидит как влитой! На морозе не холодит, не разбухает и не скользит в крови. За счет небольшой толщины лезвия, даже если упрется в ребро, то изгибается и входит внутрь вражьего организма без задержек. В общем — прелесть!

А эти поклонники прогресса, как последние идиоты, только хихикают и меня ретроградом обзывают. Хотя Марат, который не поддался общим веяниям и даже не сменил стандартную рукоятку на что-то эксклюзивное, недавно у меня узнавал процесс изготовления берестяной ручки. Так что, видимо, зам решил не обращать внимания на модные тенденции и пойти моим путем.

— Ты что, опять уснул?

— А?

Голос Гусева оторвал меня от созерцательных настроений и, оглядев стол, я понял — все готово к мини-банкету. А Серега, подхохатывая, добавил:

— Сидит тут, уставившись на свою финку, и грезит наяву! Или как это ты в таких случаях говоришь — медитируешь? А между прочим, уже все разлито! Так что давай, мужики, — за успешное выполнение задания командования!

Подхватив свою кружку, я глухо брякнул ею о жестяные посудины товарищей и плеснул в глотку обжигающую жидкость.

А потом пошел разговор ни о чем. Пацаны вспоминали эпизоды последней операции и даже показывали их в лицах. Серега ржал и требовал уточнений. И я наконец понял, что за странный запах был во время допроса первой группы диверсантов. Тогда было не до посторонних вопросов, поэтому я только крутил носом и косился как на пленников, так и на своих людей, подозревая их в крайней несдержанности. А оказалось все просто — маратовский «язык», когда увидел вылетающее на него из кустов пестро-ленточное нечто, попытался встать, при этом не прекращая того процесса, из-за которого приходил к ручью. Шах его спеленал, штанишки пленному подтянул, но вот о их содержимом даже не догадывался, до тех пор пока колонну АКовцев не погнали к подъехавшему подкреплению. К тому времени слегка пришедший в себя поляк просто не выдержал дискомфорта и слезно взмолился разрешить ему выгрести нежданный багаж. Я уже умотал встречать НКВДешников, поэтому весь этот цирк пропустил, зато сейчас наконец стало ясно, что у меня вовсе не было обонятельных галлюцинаций.

Просмеявшись, налили по второй, потом был третий тост… Потом слегка захмелевший Женька, видя, с каким аппетитом Искалиев наворачивает мясо, завел волынку по поводу мусульман и свинины. Жан, слушая его речь, только улыбался, не переставая жевать, а Гек, который к этому времени тоже слегка осоловел, подняв палец, выдал перл:

— Козырев, не надо так явно демонстрировать свое незнание предмета. Да будет тебе известно, что в Коране сказано о том, что воинам в боях и походах можно трескать что угодно, лишь бы силы не потерять!

Даурен от такой неожиданной трактовки священной книги хрюкнул и закашлялся. Все опять заржали, а я посоветовал Лешке после войны двигать в пророки:

— Тебя за такие идеи весь продвинутый мусульманский мир будет на руках носить. А если бойцу еще и вино пить разрешишь, то в армии от добровольцев отбоя не будет!

После этого пошел теологический спор по поводу: а есть ли действительно послабления по жратве в жесткой исламской культуре? Предмета толком никто не знал, кроме особо умного Гусева, который после Халкин-Гола почти год служил в Средней Азии и провентилировал этот вопрос с одним муллой. Мулла попутно подрабатывал резидентом английской разведки, поэтому разговоры в камере у них были долгие. И как резюмировал Серега:

— Почти месяц с ним возился, пока всю агентуру в районе не высветил. Заодно и в вопросах ислама соображать начал. Поэтому говорю — хрюшку правоверному кушать можно, но только в случае опасности голодной смерти. А так как мы здесь все, — он покосился на меня и поправился, — ну или почти все — коммунисты и комсомольцы, то вопросы религиозных ограничений в продуктах питания нас не касаются. Так что, Жан, жуй смело!

Искалиев показал в улыбке удивительно белые зубы и ответил:

— Я и ем. Пока вы тут спорили, я почти все съел…

— Как?!!

Наши проглоты при этом известии моментально вышли из блаженной расслабленности и, подскочив, уставились на стол. Гусев, улыбаясь, глядел на веселящихся салабонов, а потом кивнул нам с Маратом. Поняв его кивок, мы поднялись, и я, поправляя гимнастерку, приказал пацанам:

— Мы с Шахом пойдем, командира проводим, а вы здесь еще посидите и через час — отбой!

Увидев, что меня поняли, вышел вслед за генерал-майором из палатки. После чего, отослав водителя в наше расположение, мы загрузились в «виллис» и, отъехав метров триста от лагеря, тормознули. Выключив зажигание и повернувшись к сидевшему рядом Сереге, я спросил:

— Ну что там слышно? Не томи! Что «Медведь» напел?

— Заремба много чего «напел», но я скажу только то, что относится к делу. Если коротко, то об истинных разработчиках операции мы можем только догадываться, так как уши, хвосты и физиономии поляков заслоняют весь первый план. И судя по показаниям «языков», все это дело было чисто польской инициативой.

— Ой ли? — Я в крайнем сомнении покрутил носом. — Ты еще скажи, что агентурой дефензивы весь Кремль напичкан и именно они добыли сведения о приезде Верховного!

Гусев, хохотнув, поправил:

— Во-первых, дефензива — это польская контрразведка, а не разведка, а во-вторых, она самоликвидировалась еще в тридцать девятом, с приходом немцев. Но твой сарказм мне вполне понятен. Просто сейчас я озвучиваю не наши предположения, а запротоколированные показания пленных. Так вот, по словам Зарембы, общее руководство операцией осуществлял Лех Шиштинский.

— «Рык»?

— Он самый. И именно от него «Медведь» получал все указания.

— Черт! — Я сплюнул. — Чего же он сам-то не пошел? Вот уж был бы пленный так пленный! Всем «языкам» «язык»…

— Поэтому, видно, и не пошел… Но и «Медведь», он ведь тоже не просто так «погулять вышел». Как-никак не последнее лицо в диверсионном отделе Армии Крайовой. Так что знает этот человек действительно много.

Сидящий сзади Марат предположил:

— Выходы на резидентуру?

Гусев кивнул:

— И не только… Хотя это уже забота ребят из контрразведки. А в продолжение нашей темы скажу, что правая рука Шиштинского — Михась Кральчик — десять дней назад передал группе «Медведя» последние указания и немецкие мины с ОВ.

— А где поляки их взяли?

— Как передал?

Задав одновременно с Шахом свои вопросы, мы переглянулись, а командир, доставая сигарету, сказал:

— Отвечаю по порядку. Откуда взялись эти боеприпасы, Заремба не знает. Тут уже можно только предполагать. И по этим предположениям, мины скорее всего попали сюда из Югославии. По нашим сведениям, в начале этого года гитлеровцы хотели втихаря их использовать против одной из частей армии Тито. Но югославы немцев опередили и разгромили «дивизион задымления» до того, как он вышел на позиции. Разгромили и ушли, так как к месту боя стали подтягиваться основные силы фрицев. Предположительно, тогда партизанам удалось захватить несколько мин с боевыми ОВ как доказательства намерений немцев их применить. С доказательствами что-то не получилось, и следы боеприпасов тихо затерялись. Но так как часть тамошних партизан плотно курировалась англичанами, то вполне может быть, что сейчас нам достались именно те самые единицы химического оружия, что югославы захватили в том бою. Во всяком случае это наиболее реальное предположение, так как ни о каких удачных нападениях на склады с химическими ОВ мы не слышали.

Я фыркнул:

— Как же — реальное. Где Польша, а где Югославия? Проще допустить, что эти мины, уж не знаю какими путями, достались полякам давно, а сейчас они наконец решили их использовать. И хранились эти боеприпасы тоже где-то не очень далеко. А ты — Югославия…. Сам подумай: тут ведь скорость доставки очень важна. Лошадьми их с Балкан переть, да еще каждого куста опасаясь, это чуть ли не месяц пути получится. Так что твоя идея не играет… — Пару секунд обдумав следующий вариант, добавил: — И с самолета химическое оружие скидывать — тоже не фонтан, слишком опасно. Это ведь не патроны в цинках. Такую штуку как ни упаковывай, никто гарантии не даст, что от удара она не начнет травить.

Гусев, хмыкнув, ответил:

— Про самолет ты правильно сказал — нельзя сбрасывать. Поэтому и использовали «Шторьх». Тебе эта машинка хорошо известна. Как он добирался до нашей территории и где дозаправлялся, пока не известно, но люди «Медведя» встретили его в пятидесяти километрах южнее Львова. А потом, перегрузив мины на лошадей, дозаправив самолет привезенным горючим и получив последние инструкции, они выдвинулись в сторону Ровно. Кстати «ишаки», которых добыли тут же, на месте бывших боев, доставляла до места третья группа. Еще неделю назад они прикатили установки и, замаскировав их в гроте, ушли обратно в Польшу.

Выслушав Гусева, я закурил и, сплевывая табачные крошки с языка, с чувством сказал:

— Козлы! И где они только этот «Шторьх» добыли? Самолеты ведь на каждом углу не валяются. Даже такие маленькие… Вот голову даю на отсечение, что без англичан здесь не обошлось! Да что там, скажу больше — именно «лайми» все это и придумали! У поляков на такое ни ресурсов, ни связей бы не хватило… Что вообще Заремба по этому поводу говорит? Неужели островитяне нигде не проявились?

Серега покачал головой и по слогам ответил:

— Ни-где… В МИ-6 не дураки сидят, чтобы светить себя в столь щекотливом деле. Захваченные исполнители знают только своих руководителей — поляков. Больше ни одного иностранца в поле их зрения не мелькало. А тому же «Рыку» на известность глубоко плевать — одним терактом больше, одним меньше, уже роли не играет. Ему по-любому расстрел светит. И польское правительство в изгнании тоже хорошо устроилось, когда официально объявило, что Шиштинский вышел из их подчинения и теперь является самостийным борцом за дело Речи Посполитой.

Марат возмутился:

— Но ведь это не так! «Рык» как был, так и остался одной из самых крупных фигур Армии Крайовой!

— Официально — нет. Поэтому мы даже не можем выразить протест правительству Миколайчика…

Я, перегнувшись с сиденья и затушив окурок о крыло джипа, кинул «бычок» в сухую траву на обочине и непримиримо пробурчал:

— Какой там на фиг протест! Они им только подотрутся. И при чем тут Миколайчик со своей сворой, когда мы отлично знаем, кто за всем этим стоит! Будь моя воля, я бы взял одну из этих мин и в оригинальной упаковке отправил этот подарочек жирному английскому премьеру. Таймер поставил бы и обязательно записочку приложил — «вернуть отправителю». Чтобы прочесть успели!

Командир вздохнул:

— Мы не знаем, только можем догадываться, кто является вдохновителем акции, а это совсем разные вещи. Без доказательств все наши догадки яйца выеденного не стоят. А доказательств в таких делах обычно не бывает…

Марат сзади хмыкнул:

— Да и вообще вся твоя идея мелодраматизмом отдает. Ведь сам говорил — «Хочешь стрелять — стреляй и нечего болтать!» А то получится, как в том трофейном фильме, где бандит, поймав главного героя, долго перед ним распинался, пока не получил пулю в лоб из маленького припрятанного пистолета. И вообще — почему ты настолько уверен, что это англичане затеяли? Может, все-таки немцы, а?

Повернувшись назад, я взглянул на напарника:

— Да потому что слишком много именно немецких следов должно было остаться. И мины, и оружие, и следы сапог, и обертки от сухпая. Да ты сам вспомни, о чем Заремба вопил, пока я ему челюсть не сломал! Так что — немцами здесь и не пахнет. Даже если предположить дикость, и это все фрицевская провокация, с целью рассорить СССР с Англией, то почему в ней участвует известный член АК? Или «Медведь» должен был после залпа оставаться на месте и сдаться советским солдатам, чтобы озвучить свою версию? Он что — похож на самоубийцу? Это, во-первых. А во-вторых, пленный на допросе почему-то ни слова не сказал про англичан, а как раз говорил лишь о польском участии!

Шах на этот спич только руки вперед выставил:

— Ты что, Илья? Я ведь не всерьез спросил! Оно ведь и ежу понятно, что немцы тут ни при чем!

— «Не всерьез, не всерьез»… Шутник выискался… Вот дошутимся, пока англы своего не добьются, что тогда делать будем? Не-ет! Мое мнение — дождаться, когда вся их великосветская свора где-нибудь соберется, да хоть в гольф поиграть, и лупануть по ним со всей пролетарской ненавистью! Вот что надо делать, а не разные доказательства выискивать! Они ведь просто так не угомонятся! Гусев, а ты чего молчишь?

Командир усмехнулся:

— А чего зря воздух сотрясать? Хотя, честно говоря, идея с запиской мне лично сильно понравилась. Конечно, без всякого часового механизма, но вот мина, перевязанная ленточкой, в кабинете у Черчилля будет смотреться очень хорошо. И записка будет в тему. Такой намек проберет премьер-министра до самых печенок… Но это не нам решать, хотя твои мысли я озвучу.

После этих слов командир потянулся, поправил фуражку и уже другим тоном сказал:

— Ладно. Интересные вам результаты операции я озвучил, а сейчас слушайте приказ на завтра: в двенадцать ноль-ноль личному составу спецгруппы Ставки приказываю собраться возле штаба летной группировки. Форма одежды… — Гусев оглядел нас и, вздохнув, продолжил: — Ну хоть подворотнички свежие пришейте. И сапоги почистите.

Я удивился:

— Подшива у нас и так чистая — ведь только после бани. А к чему этот припараженный сбор?

Командир коротко ответил:

— Приказ наркома внутренних дел. Завтра в районе тринадцати часов Колычев прибывает на аэродром и желает видеть всю группу в составе встречающих его людей.

— Ну Ивана Петровича встречать, это мы всегда с радостью! Глядишь, последние новости расскажет. А может даже спасибо скажет за труды наши ратные… — И прекратив слегка ерничающий тон, спросил уже серьезно: — Чего он приехать-то решил?

Гусев пожал плечами:

— Не знаю. Генерал-полковник три часа назад позвонил и сказал, что завтра прилетит и чтобы мы его встречали. Зачем и почему, он не рассказывал. Да что там гадать — ругать нас вроде не за что, и это главное. А остальное выяснится в процессе встречи. Поэтому сейчас — давай заводи и поехали обратно. Завтра, чувствую, будет напряженный день…

Глава 16

А в назначенное время мы сидели на лавочке в курилке возле штаба и, тихо переговариваясь, наблюдали за неспешной аэродромной жизнью. Вся масса самолетов, которая отработала по Германии ночью, прилетела еще засветло. Так что теперь летуны частью отдыхают, частью шляются туда-сюда, болтая с механиками, оружейниками, официантками и прочим близким им людом. К нам, в курилку, никто не заходил, поэтому мы тоже точили лясы, не опасаясь чужого присутствия.

В этот момент как раз обсуждали тот факт, что все «невидимки», жившие по соседству, часа в четыре утра куда-то свалили. Зачем, почему — никто не знал. Во всяком случае, никто из оставшихся поваров и часовых, что постоянно маячили возле палаток. Кашевары только сказали, что ребят с террор-групп ночью подняли по тревоге и они все укатили неведомо куда. А чуть позже по дороге, проходившей в полукилометре от нашего лагеря, прошла большая колонна грузовиков. Ну эту колонну мы и сами слышали. Жан, которого, как и всех, разбудил приглушенный шум множества моторов, как раз пошел по-маленькому и попутно пересчитал машины, шедшие, как по заказу, с зажженными фарами. И теперь он очередной раз выражал свое мнение относительно увиденного:

— «ГАЗоны» все тентованные, но то что груженые, это точно! И судя по их количеству — не меньше двух батальонов пехоты в сторону леса укатило. И восемь бэтээров. Похоже, все — операция окончательно завершена и войска выводят. Только почему ночью?

Змей, который на пару с Лехой где-то добыл целую корзинку груш, швырнул очередной огрызок во врытую посредине курилки бочку и лениво ответил:

— Это для нас она закончилась. А вот подразделения НКВД и кавалеристы сейчас пойдут частым гребнем прочесывать близлежащий массив. Вдруг мы что-то упустили? Скрытность теперь не главное, поэтому и решили задействовать войска, чтобы душу окончательно успокоить. Ведь по старому плану именно сегодня ожидалось нападение на аэродром. Так что бойцы все проверят, начальство успокоится, вот тогда-то операция и закончится. Тем более что сегодня нарком НКВД прилетает, и командованию нужно продемонстрировать усиленное рвение.

М-да… про начальственное спокойствие Женька, похоже, угадал. Этому начальству, конечно, ясно, что мы взяли всех поляков и никакими диверсантами тут не пахнет, но когда командиры успокаивались просто так? Ведь столько войск зря простаивает, так почему бы не вспомнить гражданские времена и не поиграть в солдатики? Я имею в виду, почему бы не провести внеплановые учения для укрепления взаимодействия и повышения боевой выучки? Заодно продемонстрировав перед приехавшим наркомом свою готовность к выполнению любых заданий. А вот по окончании этих учений уже можно и отправлять солдат в места постоянной дислокации.

Мы какое-то время помолчали, а потом Пучков, глядя на подъезжающий к крыльцу очередной джип, вслух удивился:

— Елки-палки! Где они столько «виллисов» набрали? Я еще понимаю — «ХБВ» или шестьдесят седьмой «газик»… А может, тут все остатки ленд-лиза собрались? Хотя нет, машины слишком новые…

— Гек, не температурь… — Я точным щелчком отправил окурок в бочку и, выбрав из корзинки грушу покрасивее, продолжил: — Это же совместная база. А для амеров прокатиться на своей технике — это как на родине побывать. Вот, наверное, и решили им сделать приятное. И кстати, то, что только что проехало мимо — «форд». Просто они мордально с «виллисом» очень похожи. Так же как и с «бентамом». Хотя, если говорить серьезно, то ГАЗ-67 и понадежней и помощнее. Ему на фронте цены нет. А здесь, в тылу, и «вили» вполне хватит. Тем более что они мотаются только по аэродрому и в разные говна не лезут. То есть шансов перевернуться тут почти нет…

— Это да! Если бы мы тогда к Мищукам ехали на «американце», а не на «ГаЗоне», то точно бы кувыркнулись…

Я кивнул, а Марат, которому слова Лешки напомнили нашу лихую поездку, заинтересованно спросил:

— Слушай, Илья, я все хотел спросить, да как-то из головы вылетало: а что ты к тому хуторянину прям как к родному? И записку ему оставил и Гусеву аж два раза про него напоминал.

— Да как тебе сказать… Просто жалко стало. И его и семью. Мужик ведь — пахарь по натуре. Ты его руки видел? Вот то-то. И сколько у него на шее народу сидит, тоже видел? Да и полякам он помогал от безвыходности. Сам не хотел, только вот воспитание деревенское сказалось — родня, какая бы плохая она ни была, всегда остается родней.

— Понятно… — Шах почесал подбородок и продолжил: — Я где-то так и предполагал. Только думал, может, он тебе еще что-то такое особое сказал, когда вы с ним в сторонке беседовали.

— Нет. Ничего особенного он мне не говорил. Вначале вообще старался отмазаться, ну как это обычно делают, и только когда я его семьей шантажировать начал, Мищук раскололся. Тогда между делом и рассказал, что собой этот Заремба представляет. И ты знаешь, оказывается, даже несмотря на то, что поляк относился к своим хуторским родственникам как к быдлу, да и вообще стыдился этого родства, Тарас его у себя принял. Принял, потому что так было положено. Потому что так воспитан. Потому что другого поведения себе просто не представлял. А крайовец к нему поперся по старой памяти. Он ведь за крутого пана себя держал и был твердо уверен, что хуторянину тем самым честь оказывает и что Мищук ему ноги мыть и воду пить должен. Оборзел до того, что, невзирая на крайнюю серьезность предстоящей операции, принялся ухлестывать за его старшей дочерью. Видно, долгое воздержание сказалось… Вот тогда мужик и не выдержал, выставив своего паскудного «родственничка» за дверь. И когда до меня дошло, что Тарас помогал полякам вовсе не от ненависти к нам, а просто выполняя семейный долг, то решил — не дам посадить этого дядьку. Не дам и все тут! Он не враг и не предатель, а обычный человек, попавший в сложную ситуацию. Во всяком случае, я так думаю… — Немного помолчав, я повернулся к заместителю и тихо поинтересовался: — А ты думаешь, он способен после всего взяться за оружие и начать вместе с окрестными хуторянами уполномоченных отстреливать?

Шарафутдинов отрицательно мотнул головой:

— Вовсе даже нет. Я скорее уверен в том, что Тарас теперь если винтовку и возьмет, то только для того, чтобы представителя власти защитить, так как именно ты его об этом попросил. Скажу больше — появись Илья Лисов на этом хуторе лет через двадцать, тебя там как близкого родственника примут. Просто этот хуторянин из тех людей, в которых стержень есть и все нормальные человеческие чувства в придачу. Это ведь тебе не та шалава, что своего ребенка убила, лишь бы ее саму не тронули. А Мищук до конца дней будет помнить, кто спас его семью…

Внимательно слушавшие нас пацаны согласно закивали, а Искалиев недоуменно поинтересовался:

— Это про какую вы шалаву говорили?

— А-а-а! — Я нехотя махнул рукой, но Жан проявил упорство и поэтому пришлось объяснить, про что именно вспомнил Шах. — Это еще перед Измаилом было. Мы в свежеосвобожденный городок въехали, а там как обычно — бабы, дети стоят, руками машут. Колонны с пехотой и техникой уже прошли, а мы в хвосте всей процессии плелись. Помнишь, Гек, это когда нашу полевую кухню искали?

— Угу, такое забудешь…

— Так вот едем мы едем, и вдруг перед машиной выскакивает жирная бабенция и с воплем «Смерть немецким оккупантам!!!» шмякает какой-то сверток на дорогу. Я грешным делом в первую секунду подумал, что это городская сумасшедшая и что она мину кинула под колеса. А когда ее окружающая толпа схватила, то все и выяснилось. Бандерша это местная оказалась, по кличке «Ленка-вымя». Она при немцах публичный дом хотела открыть, да что-то не заладилось, вот и обслуживала вермахт в одиночку. Даже псевдоним себе взяла с закосом под иностранку — «фройляйн Марта». Только с языком у нее были проблемы, поэтому слово фройляйн она написала как «fraulain». Я потом ее самодельные визитки видел, что из кармана выпали и по тротуару рассыпались… Но не это главное. И даже не то, что она дите от фрица нагуляла. Дело в общем-то житейское… Главное то, что эта «фройляйн» так пересрала от резких жизненных перемен, что при виде советских войск метнулась домой и, схватив ребенка, с размаху швырнула его на брусчатку перед первой же встреченной ею военной машиной. Это значит — показать хотела, как она немцев «ненавидит», ну и шкуру свою поганую спасти.

— И как — спасла?

Шах сплюнул и, не выдержав, влез в мой рассказ:

— Щаз! Илья из машины вышел и сверток, что возле колеса валялся, подобрал. А как увидел, что в нем, аж в лице переменился. Я думал, он ту суку на месте пристрелит, но командир только мертвого грудничка какой-то тетке отдал и попросил похоронить по-человечески. А бабы в этот момент уже вовсю метелили «фройляйн Марту». На клочки просто драли, аж мне не по себе стало.

— И вы не вмешались?

— Нет. Мы так и сидели в машине, пока труп «Вымени» в канаву не сбросили. А потом уехали…

Я, прикуривая одну сигарету от другой, пояснил тогдашнее наше поведение:

— До сих пор на душе погано, когда это вспоминаю. Но один черт считаю, что мы были правы, когда «фройляйн» не стали у толпы отбивать. Эта тварь ребенка убила да еще и лозунги при этом орала. Она ведь думала, что если своего немецкого наследника уничтожит, то ей все грехи спишутся. А то, что это малыш безвинный, ей просто в голову не приходило. Так что, Даурен, слушай и мотай на ус, насколько люди разными бывают. В том числе и мы… М-да…

Марат тоже вздохнул и, отвлекая меня от невеселых воспоминаний, сменил тему:

— Странно, уже двенадцать двадцать, а командира все нет. Опаздывает. Я хмыкнул и озвучил доисторическую мудрость:

— Начальство никогда не опаздывает, а только лишь задерживается! О, глянь, легок на помине!

Повернувшись к крыльцу, я указал на вышедшего Гусева, который сначала завертел головой, а потом, увидев нас, направился широким шагом к курилке. Серега при ближайшем рассмотрении оказался взволнованным и слегка дерганым. Зайдя к нам, он кашлянул и, оглядев личный состав, скомандовал:

— Строиться! — После чего, придирчиво оглядев свою команду, двинул речь: — Товарищи, как только что стало известно, на аэродром помимо народного комиссара внутренних дел прибывает посол Америки в СССР Уильям Гарриман…

— И нам по этому поводу надо выстроиться в почетный караул и сплясать чечетку?

Генерал-майор отреагировал моментально:

— Лисов, заткнись! Выстраиваться и плясать будете не вы. Посол, оказывается, собирался приехать сюда по случаю крупного наступления союзных войск в Италии. Ну, так сказать, поздравить соотечественников. А сегодня с утра ему передали результаты допроса польских диверсионных групп. Он сразу вылет перенес на несколько часов и начал созваниваться со своим президентом. И вообще — судя по всему, наши там такую волну подняли — небу жарко станет! И маховик только начинает раскручиваться. Сегодня с утра всех пленных двумя спецрейсами отправили в Москву, а уже завтра ожидается прилет следственной группы.

— Ого! Круто берут. Только что именно они расследовать собрались? Схроны-то я приказал рвануть… Или следаки на «ишака» с химическими минами полюбоваться хотят?

— Уничтожение схронов я успел отменить еще вчера. А следователи… Следователи будут заниматься своей работой. И как мне намекнули, возможно, среди них будут не только наши представители.

— Не понял…

Гусев закипел с пол-оборота:

— А ты задействуй мозги! «Не наши», это значит, что есть вероятность прибытия сюда представителей следственных органов США! Ведь вместе с товарищем Сталиным поляки думали уничтожить и американских солдат.

— Обалдеть… И наши сюда их пустят?

— Их не просто пустят, а еще и в попу целовать будут! Сам подумай, насколько нам это выгодно!

Блин! А ведь действительно! Это же… Нет, ну Колычев, ну умница! Не мытьем, так катаньем, но вот у него есть все шансы поставить вожделенную «красивую точку». Я-то думал, что уже все накрылось медным тазом, ан нет! Не было обстрела, и черт с ним! Зато было намерение, которое сорвали представители советских спецслужб! Последние слова я, кажется, произнес вслух, потому что Серега подхватил:

— Вот именно! И по нашим предположениям, посол захочет поблагодарить этих самых «доблестных представителей». Но, — командир поднял палец, — это будете не вы. Спецгруппу ставки светить никто не собирается, поэтому все лавры достанутся «невидимкам» Кима и Шмеля.

На это я никак не отреагировал, внезапно озаботившись другим вопросом:

— А как же следаки? Они-то наверняка заинтересуются нехваткой людей. По показаниям пленных — одно количество, в натуре — другое… Хотя нет, отставить. У нас постоянно находилось несколько человек в охранении, да и пленным тогда не до подсчета было. Единственно, что я сильно засветился перед Мищуком, Зарембой и Ганбовским. Они меня мордально ни с кем не спутают…

— Спутают. У тебя физиономия самая типичная, поэтому подберем похожего человека — и все будет нормально.

— C Мищуком это не прокатит. Да и вообще… Я обещал, что его не тронут. Слово офицера давал…

— Никто твоего хуторянина трогать не будет! С ним проведут беседу, и он даст показания, что только на два дня приютил своего родственника, после чего тот ушел. О полковнике Лисове им не будет сказано ни слова. А второй схрон «невидимки» просто нашли в результате оперативно-розыскных мероприятий. Так же как и первый. Вот так вот… Ты еще учти, что доступ к пленным у американцев будет полный, но вот общение с «невидимками» будет сильно ограничено. Они это поймут, так как люди террор-групп, как ни крути — представители спецслужб, и во все времена эти самые спецслужбы крайне неохотно выдавали своих людей для допросов. Тем более иностранцам.

— Понятно… Ну тогда все нормально получится. А сейчас у нас какая задача будет?

— Сейчас… — Гусев ухмыльнулся и продолжил: — Сейчас обедать и возвращаться в расположение. То есть — наоборот: сначала в расположение, а потом обедать. Так как все переигралось, то когда именно прилетит Колычев — неизвестно. Поэтому сидите в палатке и постоянно будьте на связи. Если что изменится, я предупрежу.

Кивнув, я вдруг вспомнил волнующую нас с утра непонятность:

— Слушай, а куда все из лагеря умотали? И ночью что за колонны машин шли?

Гусев махнул рукой:

— Последняя проверка перед прилетом наркома и посла. С северной части массива еще целая дивизия подошла, вот те части НКВД, что здесь стояли, и пришлые, сейчас повторно лес прочесывают. Километров на семь-восемь в округе.

— Зачем?

— Положено так. И чтобы не расслаблялись. Хотя, если говорить честно, я даже не знаю, зачем именно. Тут опять Власик появился, и это он всем командует.

— Что-то главный телохранитель свое «тело» совсем забросил… Или сюда сам Верховный решил инкогнито приехать?

— Да ну, ты что? Уж я бы знал. Такие вещи просто так не делаются. А Власик, похоже, просто обкатывает взаимодействие службы охраны и приданных ей спецчастей НКВД. Вдруг в будущем подобную ситуацию всерьез отрабатывать придется? И насколько мне известно, он вчера прилетел и сегодня уже улетает обратно, так что ни о каком приезде товарища Сталина и речи быть не может!

— Все может быть…

Я в сомнении покачал головой, но командир только насмешливо фыркнул и приказал:

— Так, ладно, вы свободны, а то мне еще надо проследить, как инструктаж кимовских и шмелевских ребят проходит. — И уже уходя, добавил: — Не разбредаться! И чтобы постоянно на связи!

Ну на связи так на связи. Приняв приказ командира к сведению, мы сначала поехали к нам и поели, потом поспали, потом сходили к озеру — искупались. После купания был ужин и отбой. И все это делали, находясь на связи, даже во сне, похрапывая и дрыгая ногами, не слазили с этой связи и бдели, бдели, дожидаясь начальственного звонка.

Конечно, это я так шучу. В натуре же просто предупредили дежурного, чтобы в случае звонка он нас тут же нашел, а сами разбрелись заниматься своими делами. Например, после купания, пока щеглы занимались разглядыванием и переводом добытого на аэродроме журнала «Лайф», делая упор на фигуристые женские фото, мы с дозревшим наконец Маратом обдирали окрестные березы, собирая бересту для будущей наборной рукоятки его ножа. Целый ворох набрали и позже долго сортировали, отметая портачные кусочки. А потом, уже глубокой ночью, перед тем как уснуть, я констатировал:

— М-да… народ, а ведь час «икс» уже давно прошел! Но вы слышите эту тишину? Значит, мы все правильно рассчитали и вороги обломились по полной. Никого там, в лесу, не осталось. Никого, кто мог бы атаковать аэродром!

Разбуженный моими словами Змей пробурчал:

— Слышим, слышим. И если бы ты так не вопил, эта тишина была бы более полной! — И уже засыпая, невнятно, но с явной ехидцей добавил: — А наш командир — тормоз. До него только сейчас дошло, что операция закончена…

— Сам ты — тормоз!

— Мужики, заткнитесь, а…

Кто это сказал, я не понял, но предпочел заткнуться и, поправив подушку под головой, уснуть.

А позвонили нам только назавтра. В районе четырнадцати часов полевой телефон зазуммерил, и генерал-майор затребовал от своих людей опять прибыть на аэродром. Перешучиваясь насчет фальстарта, мы снова прикатили к штабу, но на этот раз, судя по всему, никаких накладок не ожидалось. Это стало понятно еще тогда, когда на первом КПП нашу машину остановили и пропустили дальше только связавшись с кем-то по телефону. И этих КПП было аж три штуки. В конце концов, продравшись наконец через бдительных часовых и остановившись возле штаба, я увидел в теньке, под навесом, невиданную картину. Там отирался целый взвод амеров, выряженных в парадную форму. То есть я так предположил, потому что на них помимо каких-то аксельбантов были напялены белые каски и белые же гетры поверх ботинок. А в той курилке, где мы сидели вчера, находились советские бойцы. Тоже все прикинутые, в новеньких габардиновых гимнастерках, и вооруженные недавно начавшими поступать в войска самозарядными карабинами Симонова.

Змей, увидев СКС, затрепетал крылышками и хотел уже было рвануть, чтобы разглядеть новинку поближе, но был остановлен вовремя появившимся Гусевым. Серега, оглядев нас орлиным взором, приказал построиться и, придирчиво оглядев каждого, выдал последние данные:

— Через час сюда прибывает самолет с генерал-полковником Колычевым и послом США в СССР — Гарриманом. Вы вперед не лезете, а находитесь в группе встречающих. Наркому на шею не бросаться и громкими криками свою радость не выражать. Это к тебе, Лисов, относится. В американского посла плевать тоже не рекомендуется.

Глядя на наши физиономии, командир задумчиво покрутил носом и признался:

— Будь моя воля, я бы вас вообще загнал к себе в кабинет и предложил встретить народного комиссара именно там. Но Иван Петрович почему-то приказал, чтобы вы были среди тех, кто будет встречать самолет. В связи с чем очень вас прошу — здесь будут иностранцы, поэтому не надо отсебятины. Илья, очень прошу!

— Гусев, я не понял твоих наездов! Когда я или кто-то из моих людей лажался в ответственных ситуациях?

Серега несколько секунд помолчал и признался:

— Никогда. Просто сейчас происходит что-то странное, а я не могу понять что, вот и нервничаю. Тот же почетный караул, — он кивнул в сторону, где остались расфуфыренные бойцы обеих стран, — к чему он вообще? Я не большой знаток протоколов: может, и положено, конечно, иностранного посла встречать с такой помпой, только все равно чувствую, что что-то не то.

— Власик здесь?

— Нет, он вчера улетел…

— А кто всем рулит?

— Каргополов.

М-да… командир 128-й авиационной базы особого назначения, генерал-майор Каргополов является здешним начальником, и неудивительно, что в отсутствии людей из Москвы именно он осуществляет руководство всем этим мероприятием. Только вот волнение командира передалось и мне, поэтому в нарушение уставов я скомандовал своим людям «вольно» и, выйдя из строя, подхватил Гусева под локоток, отводя его в сторону. А там тихо спросил:

— И что говорит генерал-майор?

— То, что я тебе сейчас рассказал.

— А кто-нибудь из людей Власика здесь остался?

— Полковник Мисхерия и майор Солодин.

Удовлетворенно хмыкнув, я ткнул Гусева в бок:

— Тогда возвращаю тебе твои вчерашние слова — «включи мозги»! Я тоже не знаток протокола, но вот зуб даю, что в самолете, который сегодня приземлится на аэродроме, будет находиться Верховный!

Серега некоторое время жевал губами и имел совершенно отсутствующий вид, но потом, видимо прикинув все варианты, возмущенно выпалил:

— Ну Власик, ну перестраховщик! Ведь даже мне ничего не сказал, мудак такой! Хотя… работа у него такая — никому ничего не говорить. И Каргополов тоже ни о чем не догадывается… Да ты, Илья, похоже, прав, и сегодня нам точно придется встречать товарища Сталина! А я все голову ломал, что войска в лесу делают и почему их до сих пор не вывели…

— Вот поэтому и не вывели…

А через полтора часа после этого разговора, стоя в небольшой группе встречающих, мы действительно могли лицезреть выходящего из самолета Иосифа Виссарионовича Сталина. Прилетевшая часом раньше разношерстная толпа фотографов, среди которых даже находилась одна симпатичная особа женского пола, тут же принялась суетливо щелкать своими «лейками» и «супериконтами».

Вспомнив, как двадцать минут назад те же фотокоры, аж повизгивая от восторга, просто затерроризировали пацанов Кима и Шмеля, которые в полной боевой на двух «УльЗИСах» подкатили к рулежной дорожке, я только фыркнул. Особенно тогда постаралась та самая корреспондентка. Если остальным пацаны просто махали приветственно руками, то нахальная барышня с улыбками, шутками и прибаутками выволокла бойца из машины и начала фотать его, как модель на подиуме. Я, правда, сильно сомневаюсь, что ее шутки до парней дошли, так как она щебетала исключительно по-английски, но когда тебя, обдавая запахом духов, тянет за руку девушка, наряженная в легкое летнее платье, то языковой барьер никогда не станет помехой.

Да и у американки явно была губа не дура. В качестве объекта съемки она выбрала бойца под два метра ростом и с удивительной, «гагаринской» улыбкой. Я его, кстати, именно по этой улыбке в свое время запомнил и теперь, глядя, как резвая бабенка скачет вокруг «невидимки», еще подумал, что совершенно не удивлюсь, если сделанные ею фото появятся в том же «Лайфе» и облик Васьки Липатова надолго будет ассоциироваться в США с обликом советского солдата. Уж очень он колоритно выглядел — здоровый лось, в «зеленухе», в разгрузке, увешанной всеми прибамбасами, с автоматом поперек груди и в то же время с совершенно открытой физиономией, с которой не сходила детская улыбка.

А Липатов, который вначале сильно смущался, под руководством заразительно смеющейся американки расходился все больше и больше. Он то просто стоял, то, повинуясь указаниям, принимал героические позы и так до тех пор, пока Шмель, которого, видимо, обуяла ревность, не пригласил барышню сняться вместе с ними. Та с радостью согласилась и, передав аппарат какому-то мужику из своей братии, нырнула в строй «невидимок».

Они щелкались и вместе и попарно, и уже мне, глядя, как Васька по-хозяйски прижимает к себе фигуристую дамочку, стало несколько не по себе. То есть, говоря словами Никулина из «Бриллиантовой руки», «а ведь на его месте должен был быть я». Хотя, исходя из предпочтений иностранки, она скорее выбрала бы Гека или Змея, чем невзрачного Лисова. Но, наверное, это и к лучшему, а то увидит мое сокровище белобрысое компрометирующую фотографию, потом ведь не отопрешься. Ведь предсказать реакцию Хелен Нахтигаль на подобную криминалку с документалкой я даже не возьмусь.

Вспомнив Аленку, я резко погрустнел и в очередной раз принялся утешать себя тем, что недолго уже осталось. Вот закончится война, по-любому к ней сорвусь. Очевидно, на лице у меня появилось соответствующее выражение, потому что стоящий рядом Гусев настороженно спросил:

— Илья, что случилось?

— А что?

— Да у тебя морда, как у Пьеро, стала!

А потом, проследив направление взгляда своего товарища, хмыкнул и, положив руку на плечо, продублировал мои мысли:

— Держись, дружище! Всего ничего осталось! Месяц-полтора и увидишь ты свою Елену Прекрасную!

Я только вздохнул и ответил:

— Знаю. Но смотри, Серега, сразу предупреждаю — как задавим фрицев, так я сразу к ней рвану. Хоть на день… Просто сил уже нет никаких. Не будешь пускать — уйду в самоход, ты меня знаешь!

Генерал-майор опасливо закряхтел и выдал:

— Ты это брось — в самоволку он уйдет! Смотри не вздумай такой фортель отмочить, а то я тебя действительно знаю! Я же сказал — как все закончится, так вместе пойдем к Ивану Петровичу и ты свою жену с полным комфортом сюда привезешь!

— Не жену…

— Тем более! Значит, еще и на свадьбе погуляем! — Тут, что-то увидев за моей спиной, Гусев резко посерьезнел и, одернув мундир, громко сказал: — Летят!

Все сразу зашевелились, а я, обернувшись, увидел, как с востока в сопровождении трех пар истребителей появилась характерная толстая тушка «Дугласа».

Основная миссия

Глава 1

1944 год. Штаб 128-й авиационной базы особого назначения

Начавшийся наконец дождь принес с собой долгожданную прохладу. Но самое главное, набежавшие тучи позволили откинуть штору светомаскировки, которая до этого напрочь перекрывала доступ свежего воздуха. Зато сейчас влажный, наполненный полынным, степным духом ветерок смог беспрепятственно проникнуть в помещение и разогнать густой табачный дым, из-за которого у меня уже начала побаливать голова. Хотя голова гудела не столько от табачного перегара, сколько от напряжения, вызванного темой разговора. Не скажу чтобы странной, но просто столь же далекой от меня, как утомленный яхтами олигарх далек от забот сантехника из ЖЭУ. И ведь вопросики подкидываются… Вон, например, как этот:

— А ты можешь сказать мне, что такое пропаганда? Ну просто своими словами?

— Издеваешься?

Я неодобрительно посмотрел на Тверитина, но Стас был совершенно серьезен и, сидя за столом напротив, молча постукивал пальцами по столу, ожидая ответа. Глядя на его серьезную физиономию, я пожал плечами и ответил:

— Пропаганда — это звездеж, распространяемый властью с целью достижения своих целей.

— И все?

Собеседник поставил локти на стол и, сложив ладони домиком, насмешливо прищурился.

— Нет не все, но это основное. А вообще, пропаганда — это способ подачи информации, призванный манипулировать сознанием людей. Ну и побуждать их к каким-то действиям.

Блин, вот никогда не задумывался над определением пропаганды. Она лилась отовсюду, и нутром я отлично знал, что это такое, только вот словами, да еще приличными, выразить свое знание не мог, из-за чего сейчас пребывал в раздраженном состоянии. А Тверитин, покачав головой, поправил:

— Побуждает к действиям агитация. Хотя эти два понятия между собой неразрывно связаны. А вообще, пропаганда — это распространение информации в любом ее виде. Часто заведомо ложной информации, но позволяющей добиться требуемого результата. И распространяться эта пропаганда может вовсе не только средствами массовой информации. В ее распространении может быть задействовано все, вплоть до слухов и сплетен. Я не буду говорить про лозунги, кинофильмы, памятники и плакаты. Это само собой разумеется. Но ты знаешь, что даже музыка может являться пропагандой. Просто мелодия, без слов. Даже какая-то обычная вещь может быть пропагандой. Она может не нести никакой символики, но все равно являться пропагандой. Только скрытой, воздействующей на подсознание. И главное в любой пропаганде — это чтобы она оказала нужное воздействие на общественное мнение или какую-то целевую аудиторию.

Хмыкнув, я констатировал:

— Слишком умный. Убивать пора!

Стас, поправив очки, улыбнулся:

— Пробовали — не получилось… Закурим?

Он подвинул мне коробку папирос, но я демонстративно достал из пачки свою сигарету и с вызовом посмотрел на собеседника. Только Станислав моим действием вовсе не смутился, а наоборот, широко улыбнувшись, жестом попросил, чтобы я его угостил трофейным «Кэмэлом».

От же жук! Вот так, с лету, переиграл ситуацию и теперь показывает, что готов перейти из положения доминирующего учителя в положение ученика. Увидел, что его собеседник ощетинился всеми иголками и превратился в оппонента, и тут же дал задний ход, сглаживая ситуацию. Сейчас, небось, задаст какой-нибудь вопрос о последней нашей операции. И слушать будет, открыв рот и восхищенно ахая. М-да… Тверитин еще и психолог хороший. Только и я не лыком шит, а так как с этим парнем мне еще, похоже, предстоит немало работать, то я решил не заморачиваться с вывертами НЛП и не меряться письками, а просто, сдвинув к нему свою пачку и забирая его папиросы, со смешком предупредил:

— Если ты сейчас спросишь о моем боевом прошлом, то я тебя уважать перестану.

Хе! Судя по тому, как в глазах Стаса что-то мигнуло, я сделал свое предупреждение вовремя. После этих слов он несколько секунд молча смотрел на меня, а потом, рассмеявшись, протянул руку со словами:

— Ты извини. Иногда меня заносит. А что, в будущем все такие «подкованные»?

— Не больше, чем в прошлом.

— Понятно… Чай будешь, а то что-то в горле пересохло?

— Буду.

И, глядя, как новый начальник Управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) разливает чай в стаканы с металлическими подстаканниками, я, хмыкнув, вспомнил наше с ним сегодняшнее знакомство. То есть уже вчерашнее. Время-то — за полночь…

* * *

А начиналось все… М-да, начиналось все очень даже нестандартно. Мы еще толком не отошли после нейтрализации диверсионного отряда Армии Крайовой, как вдруг поступила новая вводная. Оказывается, на совместный аэродром, который поляки буквально позавчера собирались перепахать залпами реактивных минометов, должны были прибыть нарком НКВД Иван Петрович Колычев и посол США в СССР Уильям А. Гарриман. В связи с этим нам предписывалось находиться в составе встречающих. Хорошо хоть не в почетном карауле, но я так и не понял, с какого переполоха спецгруппу ставки вообще для этого задействовали. Тем более что Гусев лично мне запретил при виде посла выкрикивать антиамериканские лозунги и показывать ему «факи».

Лозунги и «факи», конечно, относились к разряду шуток, только вопрос, для чего осназ вообще вытащили на эту встречу, остался. Но начальство на то и начальство, чтобы в некоторых случаях иметь возможность просто рявкнуть, не объясняя причин и на этом закрыть вопрос. Лишь потом Серега все-таки снизошел до ответа и сказал, что это личное распоряжение наркома. А еще чуть позже, глядя на поднятую вокруг ожидающегося приезда суету, мы с ним пришли к выводу, что все это «жу-жу» неспроста. Ну не будут ради Колычева выстраивать почетный караул, тем более что Иван Петрович тут был неделю назад и все происходило очень даже демократично, без всякой помпы. Да и посол… Я, конечно, не знаток протоколов, но из-за этого америкоса вряд ли подобная буча поднимется. Нет, летуны вполне могли захотеть устроить пышную встречу своему высокопоставленному земляку, только ведь в наличии было два выряженных в парадную форму караула — советский и американский. А это уже совсем другой коленкор.

И только когда я увидел среди офицеров людей Власика, все непонятки разрешились наконец в наиболее вероятное предположение. А именно — помимо вышеперечисленных персон, на авиационную базу особого назначения, ожидается прибытие товарища Сталина. Гусев, прикинув расклады, согласился со мной, и поэтому мы даже не удивились, когда после посадки на откидном трапе увидели знакомую коренастую фигуру.

Верховный, выйдя из самолета, вместе с Гарриманом прошелся вдоль почетного караула, попозировал журналюгам, пожал руки «невидимкам» и отправился в специально приготовленный ангар толкать речь. По теперешним временам весьма короткую, минут на тридцать. Но довольно информативную.

Вначале он осветил международную обстановку и поздравил американцев с большими успехами их войск в Италии. Отметил также огромную результативность действий совместной базы для достижения общей победы. А потом огорошил (во всяком случае, меня) тем, что, поблагодарив летчиков, объявил о закрытии 128-й АБОН. Дескать, свою задачу база выполнила, и так как целей в освобожденной Красной Армией Восточной Европе для стратегической авиации не осталось, то союзнические авиаторы теперь будут постоянно дислоцированы в Италии.

М-да… Я только покрутил головой. А ведь действительно — сейчас немцами контролируется только Западная Европа, в том числе северо-запад Австрии и запад Германии. И чтобы обрабатывать цели в этих районах, а также во Франции и разных Бельгиях с Нидерландами, им вовсе не надо делать огромного крюка для посадки на востоке. Расстояния-то резко сократились, и летуны могут работать со своего родного аэродрома без заходов в гости.

Потом Верховный рассказал о достигнутых на сегодняшний день результатах операции «Суворов» и как-то незаметно съехал на последние события, что происходили в этих местах. Тут уже среди летчиков поднялся удивленный ропот. Они ведь были ни сном ни духом об опасности, висевшей над их головами. А теперь, когда на сцене, после широкого жеста Сталина: дескать — вот они ваши спасители, появились русские «невидимки», америкосы после секундной паузы разразились аплодисментами и свистом. Иосиф Виссарионович, который явно не привык к такому странному выражению одобрения, слегка поморщился, но тут же, взяв себя в руки, начал улыбаться, а потом пригласил на трибуну Гарримана.

Посол тоже разразился речью, в начальной своей части сильно схожей с выступлением Верховного, но, освещая захват АКовцев, добавил, что попытка покушения на военнослужащих США воспринята президентом их страны очень близко к сердцу. Причем настолько, что с согласия советского правительства в расследовании этого покушения будут принимать участие следственные органы Соединенных Штатов.

Ага, вот оно! Я даже заерзал на своем месте. Ну все — держись, Миколайчик! Теперь тебе небо с овчинку покажется! Теперь тебя будут нагибать не только «восточные варвары», но и америкосы, а против этих объединенных усилий у тебя кишка тонка! А ведь при расследовании вполне возможен и выход на твоих хозяев…

Очередной раз поразившись прозорливости Колычева, я опять обратил внимание на сцену, так как там происходили интересные события. Гарриман после окончания своего спича заявил, что его правительство в знак благодарности за спасение жизни своих летчиков приняло решение наградить советских бойцов террор-групп Бронзовой звездой. И тут же, не сходя с места, приняв из рук помощника коробочки с наградами, начал одаривать ими слегка обалдевших «невидимок». Правда, мужики растерялись буквально на секунду, а потом армейские навыки дали о себе знать. Я даже фыркнул от восторга, когда первый получивший из рук посла звездочку темно-золотистого цвета на красно-сине-белой ленте (а это оказался Федька Свиридов) козырнул, пожал ему руку, а потом, четко повернувшись к залу, громко рявкнул:

— Служу Советскому Союзу!

А за ним «отслужили» свое и остальные ребята. Судя по всему, Верховному эта ситуация тоже очень понравилась, так как он благожелательно кивал и улыбался в знаменитые усы каждому выходящему. И потом, когда все закончилось, еще добавил, что, мол, от советского правительства бойцы получат награды в Кремле, так как статут этих наград подразумевает награждение именно там.

В общем, как я понял, наши решили обыграть ситуацию по полной. В другом случае эта, в общем-то рядовая, операция по поиску и обезвреживанию диверсионной группы противника тянула бы только на Красную Звезду. Ну или если толково составить наградной лист, то на «Знамя» — максимум. А здесь, похоже, пахнет орденом Ленина. Да-а… на что только не пойдешь в пропагандистских целях…

Единственно несколько напрягла мысль о том, что моих ребят могут как-то обойти при раздаче «ништяков». Но, рассудив трезво и посмотрев на просто лучившееся лицо Ивана Петровича, сидящего в президиуме, я тут же успокоился. Американскую висюльку мне и даром не нужно, но вот советскими наградами мы точно не останемся обделенными. Конечно, воюем не за них, но все же, все же, все же…

А потом был небольшой банкет, после которого нас вызвали в дом, где расположился Сталин. Нас — это не в смысле меня и Гусева, а всех моих парней. Кстати, было очень прикольно за ними наблюдать. Они, когда узнали, куда именно мы идем, сильно спали с лица. Даже невозмутимый Марат, который в обычной жизни своим спокойствием мне всегда напоминал индейца, безостановочно облизывал губы и вертел головой, как будто воротник гимнастерки неожиданно стал давить на горло. Про остальных я вообще молчу. И это вполне понятно — когда некто Лисов первый раз входил к Иосифу Виссарионовичу, он испытывал похожие чувства. Хотя для меня тогда Сталин был не более чем историческим персонажем. А ведь для ребят он — ВСЁ. Реально — ВСЁ. Это позже будут стараться смешать его имя с грязью, но на сегодняшний момент он не просто руководитель страны, а руководитель страны, практически выигравшей самую страшную войну в своей истории. И сейчас все прекрасно понимают, что будь на его месте любой другой, то немцы бы уже давно соединились с японцами где-то в районе Урала. Но даже не это главное. Главное то, что уже несколько лет наблюдается просто пик обожания Верховного. И встреча с ним воспринимается обычными людьми как нечто запредельное, поэтому ребят так и колбасит. М-да… вот тебе и «культ личности» в самом ярком своем проявлении. Хотя правильно говорят: «Был культ, но ведь была и личность»…

В конце концов уже перед самой дверью в кабинет я не выдержал и, сказав сопровождающему нас сотруднику охраны: «Секунду подождите», обратился к мужикам:

— Отставить дрожание! Ведете себя, ёпрст, как барышни перед процессом дефлорации! Вы — офицеры Красной Армии! Возьмите себя в руки!

В ответ Жан, криво улыбнувшись бледными губами, даже попытался пошутить:

— Я только сержант. Мне можно…

— Тогда — делай, как я!

И, кивнув сопровождающему, рубанул строевым шагом в открытую им дверь.

А после всех положенных слов Сталин, оставив Гусева, Колычева и какого-то незнакомого мне очкастого парня сидеть за столом, прошелся перед нашим строем, внимательно вглядываясь в лица стоящих перед ним парней. Те, не дыша, задрав подбородки, ели высшее начальство глазами. Я еще подумал, как бы у них косоглазие не наступило от чрезмерного усердия, но в этот момент Виссарионыч улыбнулся и сказал:

— Вольно, товарищи, — а потом, отступив на шаг, поинтересовался у Колычева: — Иван Петрович, а что это в особой группе Ставки со званиями творится? Или товарищ Гусев своей волей разжаловал всех? Вот, например, Илья Иванович должен быть полковником, но носит майорские погоны. А товарищ Шарафутдинов, — Верховный безошибочно ткнул пальцем в Марата, — майор, но стоит передо мной капитаном.

Гусев вскочил и доложил:

— Товарищ Сталин, это сделано из соображений секретности! Звания, а также рода войск спецгруппа меняет исходя из поставленных задач!

Вождь, как будто про это раньше и не знал, удивленно покачал головой, но потом, улыбнувшись, ответил:

— Это хорошо. А то я уж было подумал, что товарищи в чем-то провинились…

— Никак нет, товарищ Сталин! Результаты работы подразделения выше всяких похвал!

Это уже Колычев вставил свои пять копеек. Верховный глянул на него, после чего жестом усадил вскочившего наркома и, хмыкнув, сказал:

— Знаю, это я просто пошутил. А то наши герои, — он кивнул в сторону застывшего строя, — уж очень сильно нервничают. А товарищ Сталин, он ведь не Зевс-громовержец, он обычный человек, который может и пошутить, и посмеяться.

После этого, опять пройдясь перед нами, он, став серьезным, выдал:

— Товарищ Колычев постоянно держал меня в курсе относительно действий вашей группы. И они действительно — выше всяких похвал. Один захват Вельдберга позволил нашей контрразведке не только вычислить местонахождение гитлеровских подразделений с функциями аналогичными вашим, но и проследить возможные пути и каналы эвакуации нацистских бонз. А исходя из данных советской разведки, они уже бегут! Только далеко уйти им не удастся, и благодаря вашим действиям время на их поиск и поимку сильно сократилось. Поэтому от лица советского правительства выражаю вам благодарность!

— Служим Советскому Союзу!

Сталин после хорового вопля шутливо прикрыл себе ухо ладонью и, посмеиваясь, укорил:

— Совсем оглушили. — После чего, положив трубку на стол и направив палец в нашу сторону, продолжил: — Добавлю, что ваша операция по поимке Вельдберга будет достойно оценена. Но не здесь, а в Кремле. И еще, по поводу найденного золота, хочу сказать, что нами принято решение наградить вас ценными подарками. Какими — сейчас сообщать не стану, пусть это будет сюрпризом, о котором вы тоже узнаете в Москве. Поэтому готовьтесь, товарищи, завтра вы вылетаете в столицу нашей Родины. Товарищ Гусев, займитесь подготовкой бойцов к встрече со столицей. И на этот раз — без всякой секретности. Пусть люди наденут все свои награды и заслуженные погоны.

— Разрешите выполнять?

— Выполняйте, и… — Готовая следовать за Серегой пятерка застыла на месте, опять повернувшись к Верховному. — Я хочу сказать, что очень рад личному знакомству с одной из лучших спецгрупп нашей армии.

А потом прошел вдоль строя и пожал всем руки. У меня мелькнула мысль, что пацаны теперь правую руку год мыть не будут, и, с трудом задавив смешок, собрался было уже идти вслед за генерал-майором, но Сталин, в лучших традициях «Семнадцати мгновений» остановил меня словами:

— Товарищ Лисов, а вас я попрошу задержаться. — И дождавшись, когда за моими ребятами закроется дверь, выдал: — Илья НИКОЛАЕВИЧ, я хотел бы вас познакомить с нашим новым начальником Управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) — Станиславом Игоревичем Тверитиным…

Опаньки! Если Верховный выделил мое настоящее отчество, то значит, этот начальник в курсе, что собой представляет Лисов на самом деле. Я более внимательно вгляделся в подходившего ко мне парня. Так, рост примерно метр семьдесят шесть, возраст — чуть за тридцать, очки с минусовыми стеклами. Характерная особенность — когда Сталин говорил, «пропагандист» держал голову чуть повернутой к говорящему левым ухом, значит, правое плохо слышит. И еще: с той же стороны на фейсе несколько мелких шрамов. Ага, похоже, этот паренек вовсе не кабинетный сиделец и успел повоевать. Или не повоевать, а просто попасть под взрыв. Поэтому — барабанной перепонке пипец, глаз поврежден и на морде отметины. Но руку не зацепило. Это я отметил, отвечая на крепкое рукопожатие Тверитина.

В принципе, так наше знакомство и состоялось. Сталин в дальнейшем разговоре подтвердил, что главный идеолог действительно знает о моем иновременном происхождении, а потом, побеседовав с нами еще минут двадцать, отправил обоих со словами:

— Вам теперь придется плотно контактировать, так что начинайте притираться друг к другу. А сейчас можете быть свободны.

Козырнув Верховному, мы вышли, и, уже идя по коридору, Станислав предложил:

— Ну что, может, сейчас ко мне? Вы не против? Я думаю, у нас друг к другу будет масса вопросов.

— Пойдемте. Мне всегда было интересно, как именно творится пропаганда.

— Пропаганда? — Тверитин ухмыльнулся и, открывая передо мной дверь в отведенную ему комнату, спросил: — А вы знаете, что это такое?

Вот так провокационно началась наша первая беседа. Правда, через полчаса мы уже договорились перейти на «ты», но общий накал снизился лишь после того, как основательно «прощупали» друг друга. И поэтому после чая разговор пошел гораздо более доверительный и человечный. А собеседник он оказался — обалденный. И знаний у парня было просто выше крыши. Знаний и упорства в достижении поставленных целей.

— Я чуть больше чем полгода назад был назначен на эту должность и пришел в ужас, когда увидел, что творится в идеологическом секторе! — Стас махнул рукой, рассыпая пепел. — Догадывался, предполагал, но никак не рассчитывал встретить такое… Это же ни в какие ворота! Болото, по-другому состояние дел не назовешь. Те, кто должен отвечать за идеологию, настолько обленились и обросли жиром, что ни о каких изменениях и слышать не хотели! До них просто не доходило, что с двадцатых годов все очень сильно поменялось! А в идеологии ведь очень важно не только понимать текущий момент, но и моментально реагировать на него. И не только в идеологии, а и в экономике. Ведь не зря товарищ Сталин начал проводить экономические преобразования. А пропаганда должна действовать гораздо быстрее и объяснять все нововведения с выгодной для государства точки зрения.

— Это точно. — Ткнув папиросой в переполненную пепельницу, я ухмыльнулся. — После речи Верховного бойцы начали трясти замполитов, требуя объяснений и толкований, а те сами ни ухом ни рылом. Тупо зачитывали спущенные сверху распоряжения, а вот чтобы доступно объяснить начавшиеся реформы, так это получалось буквально у единиц. А остальные просто бздели и при зачитывании утвержденного текста только что в обморок не падали. Кстати, насчет «утвержденного» — я сам был свидетелем, как один замполит полка, волнуясь, интересовался у своего дивизионного начальства: не является ли присланная бумага вражеской провокацией. А уж на вопрос бойцов: «Так это что — почти что новый НЭП?», заходились криком и пенились, как огнетушители. Уж больно резко сменилась линия партии и, как сказал бы незабвенный основоположник ленинизма — твердокаменным большевикам это как серпом по одному месту.

Стас кашлянул и, странно глядя на меня, вклинился в монолог:

— М-да… Хорошо, что Иосиф Виссарионович меня предупредил…

— Насчет чего?

— Насчет того, что у товарища Лисова весьма своеобразное отношение как к партии, так и к отдельным ее представителям.

Я покладисто согласился:

— Не переношу замполитов. Нет, и среди них нормальные люди встречаются, но мне они попадались крайне редко. В основном стукачи, которые только и могут, что тупо цитировать заранее написанные и спущенные сверху цидули. При этом, не отступая от текста ни на одну запятую. А если вдруг сами что-то напишут — для доклада там или выступления, то речь будет состоять из одних штампов и лозунгов…

А про себя подумал, что Тверитин, наверное, опупел, когда услыхал мою характеристику из уст вождя. Да и я, когда очередной раз, уже после опросов, со Сталиным говорил, честно говоря, забздел основательно. Тогда, помню, после страстного монолога, где я, войдя в раж, крыл всех и вся, Верховный, отложив трубку, долго смотрел на меня немигающим взглядом, а потом подвел черту:

— Слушая вас, я очередной раз убедился, что вы, товарищ Лисов, не только авантюрист, но еще и ярко выраженный антикоммунист.

Похоже, вид у «товарища Лисова» после этих слов, звучавших, как приговор, стал несколько бледноватый, так как Виссарионыч негромко рассмеялся и продолжил:

— Но это делу не помеха. Нам остро необходим критический взгляд на наши недостатки, да и антикоммунизм ваш больше наносной, и я думаю, со временем он пройдет. А если даже не пройдет…

Тудыть твою в качель, вот как я ненавижу подобные паузы, которые Верховный умеет держать мастерски. А если учесть весьма скользкую тему разговора, то седых волос за эти секунды у меня прибавится в разы. И хоть собеседник знает про то, что смерти я не боюсь, и знает причины этой небоязни, но один черт — страшно! Ведь страшит даже не смерть, а возможное разочарование в этом человеке.

Но Иосиф Виссарионович, как будто подслушав мои мысли добавил:

— Если не пройдет — тоже ничего страшного. Вы за эти годы уже поняли, что товарищ Сталин вовсе не такой людоед, как про него говорили в вашем времени. И я совсем не хочу вас в этом хоть как-то разубеждать и подвергать репрессиям за честно сказанные слова и обозначенную гражданскую позицию. Только поверьте мне — ваша позиция будет меняться. Вы ведь на своей шкуре почувствовали, что такое капитализм в самом антигуманном его проявлении, и до вас постепенно дойдет, что нашему, социалистическому, пути развития — альтернативы просто нет. Только не надо путать военный социализм и то, что мы в ближайшем будущем начнем строить. Я думаю, лет через семь-восемь мы вернемся к этому разговору, и я с удовольствием послушаю ваше изменившееся или… или не изменившееся мнение.

Так что после того разговора все эти намеки, озвученные главным пропагандистом, мне по барабану. У меня, считай, карт-бланш от самодержца, поэтому хоть как-то менять свое отношение к зажравшимся аппаратчикам я начну только тогда, когда они сами начнут меняться.

Хотя… вот этот идеолог, похоже, вполне нормальный мужик. С тараканами, конечно, все поймать меня пытается, но это нормально. В нашем деле по-другому не выжить, какой бы ты замечательный ни был. Да и видимся мы первый раз, поэтому вполне понятно его желание разъяснить собеседника, насколько это возможно. Ведь он прекрасно понимает, что весь наш разговор будет доведен до Колычева. Просто потому, что так положено, исходя из специфики моей службы. И я прекрасно знаю, что Стас в свою очередь поделится со Сталиным.

А так как нам вместе еще пахать и пахать, то друг к другу притираться надо по-любому. Только сейчас он меня опасается гораздо больше, чем я его, поэтому и пытается нащупать ту степень доверия, которая вообще возможна в нашей ситуации. Ну да ничего! Пару-другую кило соли вместе съедим, и все устаканится. Его бы в мою группу и в дальний рейд, там бы мы быстро снюхались. Но такой экстрим невозможен, так что все будет зависеть только от времени.

А Тверитин тем временем продолжал:

— Что же касается так нелюбимых тобою партийных работников… А ты учитываешь, что у них нет права на ошибку? Вообще нет! Авиаконструктор, к примеру, если сильно ошибется, то максимум, что ему грозит, так это «шарашка». А если ошибется партийный работник? Ведь не зря про них говорят: «Открыл рот — рабочее место готово».

— Говорят как раз таки про «закрыл рот»…

— Это непринципиально. Так вот, если этот рот хоть в чем-то ошибется при донесении идеи партии, то пощады не будет. Поэтому люди в основном просто боятся допустить ошибку. Но в чем-то ты прав — очень мало осталось среди партаппаратчиков по-настоящему инициативных людей. Ведь самое интересное, что были разосланы циркуляры и рекомендации по подготовке населения к реформам. Только срабатывали они через раз. Те, кто действительно горел своей работой, сделали все, чтобы информация сработала, как задумывалось. А остальные… им ведь ничего не надо. Только паек, власть и привилегии, на прочее — плевать. Нет, они делают свое дело, но очень косно, потому как превратились за эти годы в ярых конъюнктурщиков.

— Понятно, — откинувшись на стуле, я заложил руки за голову, — конъюнктурщики тебе не нужны. Тебе нужны креативщики.

— Кто?

Стас перестал вещать и несколько секунд шевелил губами, бормоча:

— Креатив… ага… созидание… творчество… Английское слово? Но ты опять прав! В этом деле нужны именно творческие люди, которые будут ежесекундно отслеживать настроения в обществе и моментально реагировать на все изменения на местах. Не с недельной, месячной или полугодовой задержкой, а именно моментально! И это ведь не только внутри страны делать нужно, но и по всему миру. Вот сейчас у нас задача — создание положительного образа СССР в глазах мировой общественности. Ну, пока мы немцев бьем, это делать довольно легко. Но ведь, насколько я знаю, после этой войны начнется «холодная война». А это значит, что из первой задачи вытекает вторая — не допустить «холодной войны». И мы уже начали работу в этом направлении.

Я заржал и ответил:

— Видел, видел, как америкосы за нашими портками охотятся.

— Во. — Тверитин поднял палец. — Это мелочи, но из таких мелочей и складывается идеологическое воздействие. В данном случае — пропаганда советских «невидимок» как самых сильных, умелых и страшных бойцов. Люди всегда тянутся к чему-то сильному и героическому, поэтому детали вашей униформы настолько популярны. Каждый хочет хоть как-то приобщиться к живой легенде. А вот, к примеру, на Тихоокеанский ТВД, где о террор-группах слышали только краем уха, но куда идут наши военные поставки, в стволы некоторых минометов вкладывается завернутая в ветошь бутылка водки. И записка, написанная женским или детским почерком. Что-то наподобие: «to dear american brother-in-arms». И это тоже капля на наши весы. А из таких капель и складывается мировое общественное мнение.

— М-да…

Я только удивленно крутил головой, слушая разошедшегося Стаса. Блин! А ведь действительно, вот так вот, по мелочи, по чуть-чуть, постепенно преподносить миру облик измененного Союза. Нас представляли зверями и дикарями, а что если все переиграть? Нет, варварами сразу нас считать не перестанут, но если это повернуть в свою пользу? Создать, так скажем, совершенно новый облик советского человека в глазах мировой общественности.

Когда я озвучил эту идею Тверитину, он только хохотнул:

— А мы что делаем? Видишь ли, я читал записи твоих опросов и понял одну интересную штуку. Если опустить наши природные богатства и территории, то знаешь, почему к нам такое отношение на Западе?

— Потому что они — козлы!

— Это тоже опустим… А к нам так херово относятся даже не столько из-за коммунистической идеологии, а просто из-за того, что мы — белые.

Я удивился:

— Это в каком смысле?

— В самом обычном. В смысле — цвета кожи. Внешне ведь мы ничем не отличаемся от европейцев, и они подсознательно ждут схожих с ними поведенческих реакций, а их нет! — Стас хлопнул себя кулаком по ладони, продолжая: — Нет, потому что у нас совершенно другой менталитет. СОВЕРШЕННО. И вот когда до них дойдет, что мы пусть и белые, но ДРУГИЕ, то отношение поменяется. Ведь, к примеру, к тем же японцам до войны не было никаких претензий. Да, делают харакири — несколько, конечно, варварское занятие, но это традиция и поэтому воспринимается европейцами спокойно. Кланяются безостановочно, орут как потерпевшие, едят всякую гадость. Но это совершенно никак не влияет на отношение, потому что европейцы внутренне к подобному готовы и воспринимают такое поведение как само собой разумеющееся. А вот по отношению к нам — влияет и еще как!

Хм… а ведь если подумать, то так оно и есть. Мордально мы действительно ничем не отличаемся, и инострики наших за границей начинают вычислять даже не по русскому говору, а по немереному потреблению горячительных напитков, купанию в фонтанах и яростным дракам с грабителями, которые тоже сразу не распознают в своих жертвах русских. Только когда пьяненький турист, вместо того чтобы покорно отдать кошелек здоровенному негру, начинает метелить этого самого негра, да еще и радостно материться, до грабителя доходит, что он круто попал, потому что нарвался именно на выходца из России.

Только вот как изменить это отношение, я не очень понимал. То есть конечная цель понятна, но вот как ее добиться? Спросил у Стаса. Тот, подумав несколько секунд, ответил:

— Вообще, разрабатывается очень обширная и комплексная программа. И для внутреннего применения, и для внешнего. Вот для внешнего мы просто начнем создавать образ русского. Вон, как в Штатах делают. Ты ведь можешь сразу ответить, как представляешь себе обычного, среднего американца?

— Могу, — я с готовностью выпрямился на стуле, — это жирная свинья, которая заботится только о собственном благополучии. Своих родителей он сдает в дом престарелых, а с детей, по достижении ими шестнадцати лет, начинает взимать плату за проживание в собственном доме. Науками не интересуется. Обычно умеет только писать, а с арифметикой уже полные нелады, поэтому даже элементарные вычисления делает на калькуляторе или компьютере. Носит чехол для дирижабля, ошибочно принимая его за футболку. Считает, что весь мир должен жить по его образу и подобию. Да, очень любит себя, гамбургеры и Макдональдс.

Тверитин, пока я говорил, слушал, приоткрыв рот, а потом, тряхнув головой, выставил руки вперед:

— Стоп, стоп, стоп! Я спросил не про будущего американца, а про настоящего. Сейчас, как ты себе их представляешь? Во что одеты и чем занимаются простые люди? Самый первый и самый яркий образ?

— А, вот ты о чем. Ну тут вопросов нет. Самый яркий образ это, конечно, ковбой в прериях. Весь такой загорелый, работящий и отлично стреляющий.

— Вот. Именно образ ковбоя в широкополой шляпе, узких саржевых брюках и с двумя кольтами является наиболее ярким символом Америки. А мы создадим образ советского человека.

Я ехидно хмыкнул:

— Строителя коммунизма? И кстати, то что ты назвал «саржевыми брюками», образованные люди обычно называют джинсами…

Стас на подначку внешне никак не отреагировал и ответил:

— Нет, идеологии в этом образе практически не будет. А для Запада обычный советский человек будет выглядеть приблизительно так: крепкий, здоровый, малость грубоватый и работящий. Под европейского денди его маскировать все равно бессмысленно, поэтому мы решили отталкиваться от американского опыта. Тем более что у нас много общего: огромные территории, многонациональность, множество неосвоенных земель. Так вот, русский одевается обычно в гражданский вариант разгрузки (уж если она сейчас настолько популярна, то грех этим не воспользоваться) и в удобные мешковатые штаны со множеством карманов. На ногах крепкие ботинки или полусапоги. Живет он в бревенчатой избе — эдакий коттедж из круглых бревен. Его жена или подруга, как правило, небольшого роста, но фигуристая и непременно с длинной косой. Скулы высокие, глаза большие. На ногах — сапожки. Носит юбку до колен, а если зима, то легкий полушубок отличной выделки. Оба — замечательные стрелки и в свободное от работы время любят поохотиться на медведя или внезапно напавшего врага. На такой случай русский держит дома автомат, а у жены стоит любовно ухоженная винтовка с оптическим прицелом.

Слушая Тверитина, я постепенно дурел, но увидев хитрющий блеск в его глазах, возмущенно завопил:

— Да ты меня прикалываешь, паразит такой! А еще — главный агитатор! Постыдился бы! Я ведь на секунду подумал, что ты это серьезно… И поэтому обалдел вконец…

Стас рассмеялся, хлопнул меня по плечу и примиряюще сказал:

— Ты первый начал… А я, конечно, шучу. Если бы все было так просто… Но кстати, я тебе озвучил один из вариантов, который среди десятков прочих разрабатывался нашей командой. Так что в каждой шутке есть только доля шутки. А вообще, — он мечтательно поднял глаза к потолку, — нам сейчас очень-очень не хватает телевидения. В смысле — не того экспериментального вещания, которое есть сегодня, а массированного внедрения под девизом: «Телеприемник — в каждый дом!». Ведь это получается наиболее действенный и мощный источник пропаганды. Конечно — грамотно подобранное движущееся изображение, да еще и с наложенным текстом может дать потрясающий эффект! Товарищ Сталин, разумеется, уже отдал распоряжение всячески форсировать работы в этой области, но ближайшие года два, до начала промышленного выпуска приемников и развертывания телесети, нам придется обходиться тем, что есть. И кстати, хотел задать тебе вопрос: ты, наверное, напалмовые бомбардировки в своем времени видел только на экране?

Я удивился внезапной смене разговора, но честно ответил:

— Да. А откуда ты знаешь?

Завсектора, не отвечая на мой вопрос, тем временем задал следующий:

— То есть, когда предлагал свое изобретение, «вживую» работу напалма представлял слабо?

— Почему? — Этот вопрос меня даже слегка возмутил. — Я еще с детства помню, как при подготовке бойцов спецназа обливали напалмом стену здания, которое они должны были атаковать. Или старую технику им же поливали… Во где моща! Пирогель броню бэтээра прожигал, как воск! А для запаха туда еще тушки крыс кидали, ну чтобы пробрало посильнее и к реальности быть ближе. Кстати, именно из-за запаха я про напалм и вспомнил. Только непонятно, как ты угадал, что сами бомбардировки я только на экране видел?

Тверитин улыбнулся.

— Догадался. Просто мой друг был в объединенной команде, которая доводила до ума твое предложение. Да… если бы ты им тогда под горячую руку попался, я бы тебе не позавидовал.

— А что не так?

— Ну… — Стас задумался, а потом ответил: — В общем-то, все не так. Мне это Савелий объяснил как специалист. Ведь сгущенный нефтепродукт применялся еще в Первую мировую войну и сошел со сцены именно в силу своей неэффективности. То есть, что касается площади и интенсивности поражения, он и рядом не стоял с обычными бомбовыми ударами. Ты, наверное, когда по телевидению результаты напалмовой бомбардировки видел, то был сильно впечатлен?

— Еще как — море огня и сгоревшие трупы.

— А в Крыму как было?

Почесав щеку, я ответил:

— Несколько не так, но эффект был сильный!

— Вот именно что — эффект, а не эффективность! И еще учти, что твой рецепт очень сильно доработали. И даже не столько его, хотя там специалисты превзошли самих себя, а именно способ применения. Ведь как вышло — когда сверху химикам-оружейникам спустили эту задачу, то они ее выполнили очень быстро и передали получившийся продукт летчикам. А те схватились за голову, так как отлично знали, насколько мизерный результат будет при его использовании. Ведь надо не только обработать напалмом территорию, но еще и попасть в нужную цель, а это практически нереально. Только сверху требовали результата, поэтому химики и летуны провели испытания, полностью подтвердившие их опасения. Когда же они обратились к товарищу Сталину, пытаясь объяснить бесполезность этой затеи, то им дали почитать боевое донесение летчиков, наносивших удар по румынским позициям. И данные разведки об эффективности этого удара. Да еще и пальцем недвусмысленно погрозили… Испытатели утерлись и стали думать, что же делать. Ведь вся загвоздка в том, что в первый раз его применили именно с «У-2»! А у него скорость и высота тогда были такие, что летчик мог сброшенной с самолета гайкой попасть в голову любому, на выбор, противнику. Только вот днем этот самолет можно сбить хоть из пистолета. Да и полезная нагрузка у «У-2» — мизерная. А при использовании огнесмеси с нормальных бомбардировщиков она становится практически бесполезной. Там ведь и скорость и высота совсем другие.

— Ага, как же — «бесполезной»! Я сам видел, как после бомбардировок с ТБ, фрицы пачками сдавались. И среди пленных — психов целая толпа была! Сошедших с ума от такой «бесполезности»!

Стас кивнул, соглашаясь:

— Конечно. Особенно если учесть, что была придумана новая тактика применения авиаударов специально для использования твоего боеприпаса. С летчиков ведь тоже спросят, если задача будет не выполнена. Вот поэтому так и действовали — первые волны ТБ несли напалм, а замыкающие самолеты отрабатывали обычными осколочно-фугасными бомбами, которые накрывали выскочивший на тушение пожара личный состав. Да плюс эскадрильи «У-2», ночью точечно работающие «жупелом» по обнаруженным днем опорным пунктам.

— Да ну… — Я, пребывая в сомнениях, покачал головой. — А как же вопли Геббельса о применении русскими бесчеловечного ОМП?

— А что ему еще было делать? Даже без напалма крымская группировка сдалась бы, просто на несколько дней позже. А тут — такое оправдание! Ведь на «генерала мороза» это поражение не спишешь — климат не тот, а вот спихнуть свое поражение на русское чудовищное оружие — в самый раз! И вспомни, тогда сразу же появилось множество очевидцев, которые рассказывали про «огонь с неба», до жути все приукрашивая. Но тут Геббельс сам себя перехитрил. Мы ведь впоследствии практически не применяли огнесмесь, именно в силу ее малой эффективности, но зато, когда для добивания почти сломленного противника, начинали обрабатывать его «жупелом», то он довольно часто «ломался» окончательно. Не из-за потерь, которые были гораздо меньше, чем при применении обычных бомб, а именно потому, что немцы психологически были готовы к панике при виде льющегося с неба огня. И право на эту панику им дал сам Геббельс своими завываниями о «бесчеловечном оружии». Единственное, где напалм себя показал очень неплохо, были вражеские аэродромы. Вспомни, сколько тогда самолетов сожгли, прежде чем немцы придумали новую тактику противодействия? Ну и в польских лесах, когда оттуда гитлеровских окруженцев выкуривали, он тоже был выше всяких похвал.

Е-мое! Я слушал Стаса, и уши у меня горели рубиновым огнем. Неужели все действительно так? Хотя сейчас, вспомнив все обстоятельства, я уже в этом не сомневался. Блин! Вот уж лопухнулся так лопухнулся! Только вот зачем он это все мне сейчас рассказал? Хочет отыграться по очкам и показать, что и они не пальцем деланные? Хм, похоже, тут другое. Похоже, Тверитин таким образом намекает, что я, конечно, могу вещать Кассандрой, но все сказанное мною вовсе не обязательно станет претворяться в жизнь, так как не является истиной в последней инстанции. Ну, в принципе, он где-то прав. И этот рассказ не является каким-то выпадом, а просто тонко обозначает границы будущих взаимоотношений. Я-то кто — простой времяпроходимец, да еще и с карт-бланшем от Верховного, а вот вся ответственность за грядущую совместную работу будет лежать именно на начальнике Управления. Угу — понятно… Понятно и принято. Единственное…

— А Иосиф Виссарионович про это знает?

Задав вопрос, я с напряжением ждал ответа, и Стас не стал томить.

— Знает. После операции в Крыму к товарищу Сталину на прием пришел главком авиации с химиками и они подробнейшим образом все ему объяснили.

Ну вот и хорошо. Раз Виссарионыч в курсе, значит, на это «чудо-оружие» не будет возлагаться неоправданных надежд. И еще — по логике разговора, если я прав в своих предположениях относительно поднятой темы, то главный идеолог теперь должен меня подбодрить и указать на плюсы, чтобы Кассандра от такого поворота не замкнулась и не стала бояться предлагать что-то новое. Интересно только, как он это будет делать? После столь сокрушительного облома, я бы, например, даже не нашелся, что можно хорошего сказать про «жупел». Но, чтобы дать шанс собеседнику, пробормотал:

— А мне он так ничего и не сказал…

И Тверитин не обманул моих надежд:

— Наверное, расстраивать не хотел. Но если говорить серьезно, чего ты переживаешь? Ведь главное — это конечный результат. А вот как раз он — самый замечательный! И пусть эффективность у предложенного тобою оружия маленькая, но ведь все твердо уверены в обратном. И это сделано не без помощи активной пропаганды! Ведь когда немцы несколько раз использовали сгущенный бензин против советских войск, психологический эффект был практически нулевым. А все потому, что наши солдаты были убеждены в том, что гитлеровцам не известен секрет нашего грозного оружия, и поэтому они смогли изготовить только его жалкое подобие. И эта убежденность у них появилась тоже благодаря нашему своевременному вмешательству. — Стас подмигнул и, закуривая очередную папиросу (мои сигареты к этому времени уже закончились), сожалеюще сказал: — Все-таки очень не хватает телевидения. Мы бы так развернулись… Хотя еще перед прилетом сюда у меня появилась одна мысль относительно последнего дела вашей группы и освещения попытки поляков уничтожить американских летчиков.

Во как у человека язык подвешен! И нашел ведь слова! Недаром главным болтуном пригласили работать. Довольный, что правильно вычислил своего собеседника, я сказал:

— Стоп. Просто сразу хочу обозначить наши позиции в дальнейших взаимоотношениях. Окончательные решения принимаешь ты, потому что отвечаешь за них головой. Я, когда командование прикажет, буду при тебе просто прикомандированным советником. Ты меня можешь слушать, а можешь не слушать, так как, даже зная будущее, я могу ошибаться. Мысль понята верно?

Тверитин, удивленный резкой сменой разговора, пару секунд молча глядел на меня, а потом внезапно расплылся в широкой улыбке:

— Верно. И я очень рад, что ты это сразу понял, а то я, честно говоря, немного побаивался работать с такой неординарной личностью. И хотел, и боялся. Тому было множество причин. И, как мне кажется, ты все эти причины для себя уже разложил по полочкам.

— Разложил не разложил, но проникся. И субординации тоже не чужд, только на легкую жизнь все равно не рассчитывай. Если буду считать себя правым — спорить будем до хрипоты. Но последнее слово, конечно, за тобой.

Собеседник хмыкнул:

— А ты думаешь, сейчас у меня по-другому происходит? Команду-то я под себя подбирал… — И, удивленно покрутив головой, добавил: — Но как ты меня быстро раскусил. Я-то все думал, ну как же до тебя эту мысль довести, а ты ее первый озвучил.

— Не прибедняйся. Ты ее довел очень даже популярно — только тупой не поймет. И предлагаю — если уж мы определились в начальных взаимоотношениях, перестать друг друга осыпать комплиментами и заняться делом. Что ты там про кино говорил?

— Согласен! — Быстро переключившись, Станислав вскочил со стула и, меряя комнату быстрыми шагами, начал излагать свою идею: — Я вот все думал про «картинку» — и вот она «картинка»! Телевидения толкового пока, конечно, нет, но ведь есть кинематограф! Да, это требует больших затрат, но в данном случае овчинка стоит выделки! Вот скажи, как бы ты отнесся к совместному цветному советско-американскому фильму на эту тему?

— Чего-о-о?

— А что ты так изумился? Считаешь это невозможным? Зря! Рузвельт еще полтора года назад попросил Голливуд заняться производством фильмов о Советском Союзе. Ты что, «Миссию в Москву» не видел, или «Песнь о России»? А «Три русские девушки»?

Хм, вообще-то эти фильмы я видел. И полностью с них опупел. Одно дело, когда подобное кино делают у нас, но вот от америкосов я такого совершенно не ожидал. В той же «Миссии в Москву», снятой по книге Джозефа Дэвиса, дана просто потрясающая оценка политике СССР. В этом фильме руководители моей страны изображены не красноглазыми монстрами-людоедами, а наоборот: дальновидными, умными и взвешенными политиками. А уж когда я увидел и услышал, что американцы в своей картине оправдывают не только войну с Финляндией, но и договор Молотова-Риббентропа, то чуть не подавился семечками. Поэтому, после слов, что чистки конца тридцатых годов были направлены на улучшение безопасности страны в преддверии войны, я даже не удивился, так как удивляться было уже дальше некуда. Одна только мысль осталась: эх, сюда бы в кинозал, современных мне демократов посадить! Их бы точно кондратий хватил, если бы они узнали, как во время войны отзывались об СССР в «незыблемой цитадели демократии». Зато я понял — когда буржуинам действительно приспичит, то они готовы не только говорить правду, но и снимать о ней фильмы. Но когда надобность в России отпадает, то на Западе моментально включают свою многоствольную говнометалку…[25]

А Тверитин тем временем развивал свою мысль:

— Так что после выхода серии фильмов об СССР американцы неоднократно обращались к нам с просьбой, снять совместную картину. Последний раз, месяца полтора назад, от MGM поступали подобные предложения. Думали снять художественное кино о действиях наших террор-групп и их морских пехотинцев в Югославии.

Удивившись, я спросил:

— Это когда они совместно действовали? Тем более в Югославии?

— Никогда, но это роли не играет. Для них главное, чтобы в фильме присутствовали «невидимки» вместе с американскими солдатами.

— Понятно. А при чем тут наша последняя операция?

— Да как ты не понимаешь? Представь — мы ведь будем экранизировать практически реальную историю! За это любой сразу ухватится! И все будет показано как есть, разве что добавится история чудесного спасения русским «невидимкой» американской корреспондентки, к примеру из «Вашингтон пост», которая приехала на совместную базу освещать визит товарища Сталина и американского посла! Ну и конечно внезапно вспыхнувшая между ними страстная любовь, куда уж без этого…

Поперхнувшись от неожиданности, я заржал так, что чуть не кувыркнулся со стула, и сквозь смех выдавил удивленному Стасу:

— Любовь между Верховным и Гарриманом?! Да еще и страстная!? Ой, сейчас помру!!

Какое-то время Тверитин недоуменно смотрел на дрыгающего ногами собеседника, но потом, сам не выдержал и, рассмеявшись, ответил:

— Дурак, между нашим солдатом и американкой! А заодно будет показан не только военный быт, но и жизнь обычных людей — хуторян, которые всячески содействовали поимке врага.

— Может тогда сразу — колхозников? Ты ведь сам «пел» про идеологию?

— Нет, колхозники это перебор. В данном случае действовать надо гораздо тоньше. Идеология в таком фильме должна быть тщательно скрыта. Разумеется, она обязательно будет присутствовать, но практически незаметно.

— Это ты опять так шутишь? Я имею в виду — насчет фильма?

Стас пожал плечами:

— Какие уж тут шутки. Сейчас, по приезду, буду подключать наших сценаристов, режиссеров и выходить на американцев.

— Круто! А на главную женскую роль кого пригласишь? — Тут, представив себе фигуристых забугорных поп-див, я моментально пере-возбудился и с жаром выдвинул свое предложение: — Кстати, про Мэрилин Монро ты ничего не слышал? Очень, очень советую! — Но следующая мысль заставила вернуться с небес на землю. — Хотя… Блин, отставить! Она еще скорее всего даже не актриса… Эх, жалко-то как!

Вспомнив душераздирающие формы главного секс-символа Голливуда, я в расстройстве шмыгнул носом и замолк.

Станислав, недоуменно покосившись на меня, спокойно ответил:

— Нет, про Монро не слышал. А вот на примете держу Кэтрин Хэпберн, Энн Севедж и Вивьен Ли. Предпочтительнее всего конечно же Ли.

— Ха, губа не дура! А она согласится?

Тверитин плотоядно оскалился:

— Куда она денется, если в этом будут заинтересованы ее работодатели?

— Ну тады — ой!

В общем со Стасом мы просидели почти до утра. Разговор шел то о задуманном фильме, то о подковерной возне как в правительстве, так и на местах, где было много недовольных новой линией Сталина, то о политике. Кстати, новый знакомый меня сильно удивил, сказав, что американцы, даже в случае железных доказательств участия англичан в попытке покушения, никаких особых действий предпринимать не станут. Да и мы слишком сильно давить не будем. Это, мол, просто нецелесообразно. Но зато те же америкосы могут здорово одернуть своих людей из демократической партии, которые всячески ратуют за Польшу. На поляков нам в данном случае плевать, главное, что будут опарафинены те, кто пропихивал Трумэна на пост вице-президента. Этот сенатор (не без нашей помощи) находится под следствием, но костяк его команды выбрал нового кандидата и сильно давит на Рузвельта. А тут вдруг такой козырь в руки старине Франклину. И, судя по всему, Рузвельт этот козырь использует на все сто.

Слушая Тверитина, я уже было хотел возмутиться насчет «нецелесообразности», но последние его слова заставили меня всерьез задуматься. Блин! А ведь действительно — мало ли наше правительство выражало недовольство действиями поляков? Но что пшеки, что их английские друзья, на советское бурчание плевать хотели. И зная это, я периодически задумывался над конечными результатами всей проводимой операции. Нет, вычисление «крота» в верхних эшелонах власти — это, само собой, дело хорошее. Но вот дальше — зачем вся эта бодяга, да еще и проведенная с таким огромным размахом? Пусть даже все складывалось бы по первоначальному плану — то есть была бы предпринята массированная атака на аэродром крупными силами Армии Крайовой. Ну накрошили бы великополяков, взяли «языков», и что? Очередная нота? Может, пожестче, но по сути все останется, как и было. Нам сейчас, действительно, сильно ссориться с Англией смысла нет. А вот если принять во внимание слова Стаса насчет демократической партии… Может, в этом вся соль? Не допустить во власть тех, кто впоследствии развяжет «холодную войну». Епрст! Как интересно получается…

М-да, надо будет у Колычева поинтересоваться, прав я в своих рассуждениях или нет. Хотя, если он мне ничего раньше не говорил, то и сейчас вряд ли что скажет. Нарвусь только на очередное напоминание относительно секретности, и этим все дело закончится.

Пока я размышлял, Стас, широко зевнув, предложил:

— Ну что, может, закончим на сегодня? Как-никак, уже через четыре часа вылет.

— Согласен.

Поднявшись, я пожал руку Тверитину и, уже подходя к двери, полюбопытствовал:

— Слушай, раньше неудобно было, а сейчас вроде можно спросить — тебе где так фейс покоцало? На фронте, миной?

— В шахте.

От такого неожиданного ответа я только крякнул и удивленно уточнил:

— Так ты не только на журналиста отучился, а еще успел и шахтером поработать? Вот ведь никогда бы не подумал.

Стас криво ухмыльнулся:

— И я не думал, только пришлось-таки три года «давать стране угля» в шестом Особлаге. Самое смешное, что попал я туда за то, за что сейчас мне деньги платят да еще и нахваливают. А вышел в начале сорок второго по амнистии. Тогда очень многих повыпускали. И так как поражение в правах практически со всех амнистированных было снято, то вернулся домой, в Москву. А дальше — фронт и работа корреспондентом «Известий». Потом — командировка к белорусским партизанам, где познакомился с Петром Мироновичем Машеровым. Познакомился и подружился. А еще через четыре месяца был отозван в столицу и вызван на Лубянку. Сначала перетрусил, но Петро объяснил, что наркому НКВД для какого-то важного дела нужны нестандартно мыслящие личности. И что, когда Машеров в разговоре с Лаврентием Павловичем озвучил несколько моих идей, то Берия очень сильно ими заинтересовался. У него ведь особый талант — находить нужных людей…

— Ого! Воистину судьба играет человеком — вчера зэк, а сегодня кремлевский житель. И главное, через кого?!

— Да, именно через Берию. Я же говорю — у него талант… И еще, если уж так разговор повернулся… — Стас как-то смущенно замолчал, а потом продолжил: — Когда товарищ Сталин мне про тебя рассказывал, то упомянул и о том, что ты по поводу арестованных говорил. Поэтому — спасибо тебе! Если бы не ты, я бы до сих пор на нарах парился. И тысячи остальных тоже…

Я в смущении чуть не шаркнул ножкой.

— Чего уж там. Если что — обращайтесь еще!

Тверитин рассмеялся.

— Ну уж нет! Теперь «если что» не будет! Я это точно знаю! Все ведь меняется, неужели ты не чувствуешь?

Демонстративно понюхав воздух, я ответил:

— Вроде ничем не пахнет…

Не обратив на мое ерничанье никакого внимания, собеседник продолжил:

— Ничего, почувствуешь еще! А вообще, конечно, странно: кто бы мне в Особлаге сказал, что начнутся такие перемены, и я буду говорить с пришельцем из будущего… Это ведь фантастика!

— А то, что бывший зэк станет главным идеологом — это не фантастика? Вот то-то! — После чего, окинув гордо-шутливым взглядом Стаса, добавил с грузинским акцентом: — Так випием же за кибернетика!

— Что?

— А, — я махнул рукой, — не обращай внимания. Это из одной старой комедии, которую еще не сняли.

— Да, кстати, про комедии, трагедии и все такое прочее. До тебя, конечно, это доведет товарищ Колычев, но сразу предупреждаю — готовься. Я все знаю насчет песен и теперь заранее говорю: относительно кинофильмов будет то же самое. Только не надо делать такие испуганные глаза — тебя к киноаппарату никто ставить не собирается. Просто будешь надиктовывать сюжеты. Все, какие вспомнишь. И это относится не только к кинематографу, но и ко всей сфере искусства. Как советской, так и иностранной. Да и у технарей, насколько мне известно, к тебе множество вопросов опять накопилось…

Вот зараза, как знал, что просто так с меня не слезут. Только увидел эту хитрую, очкастую морду, так и понял — приехали. Этот — не отвяжется, пока своего не добьется! Интересно только, что за вопросы ко мне со стороны ученых появились, я ведь вроде все рассказал, о чем знал и не знал? Хотя Гусев как-то говорил, что даже во время глубокого гипноза многое можно пропустить просто потому, что оператор не знает, какие именно вопросы задавать. А пациент может о чем-то и не вспомнить, считая это само собой разумеющимся. Вон, как с шариковой авторучкой вышло…

Я про нее уже после всех гипнотизеров просто в разговоре вспомнил. Хорошо, Колычев обратил внимание на мои слова. Оказывается, патенты на эти шариковые ручки уже вовсю выдавались, но сами ручки были полным отстоем. Паста в них либо засыхала, либо вытекала, пачкая одежду. И над их усовершенствованием трудились лишь отдельные энтузиасты. А когда я сказал, что именно шариковая ручка является основным пишущим инструментом моего времени, то за ее доводку посадили целую лабораторию. И результат не заставил себя долго ждать — буквально через три месяца появилась не мажущая и не засыхающая паста. СССР получил на это изобретение новый патент, и теперь шариковые ручки активно используют авиационные штурманы и крупные партаппаратчики. Правда, этих суперпопулярных новинок еще мало, но, по слухам, строится целый завод с закупленными за валюту станками, так что в ближайшем будущем Союз их и на экспорт поставлять начнет. Да еще и с разноцветными пастами! На этой ниве даже советские частники стали рубить свою деньгу малую. То есть совсем не малую, но вот как завод построят, так и цену можно будет сразу снижать, а частникам скорее всего останется ниша по изготовлению особо эксклюзивных или подарочных авторучек.

М-да… и, исходя из этого, гадать, что именно от меня понадобилось технарям, можно до морковкиного заговенья. Поэтому, с трудом удерживая зевок, я сказал Тверитину:

— Вот когда командование прикажет, тогда и начнешь меня третировать. А пока у нас своих дел по горло. Война-то еще идет…

— Той войны — на месяц осталось, а сейчас вся страна уже вовсю переходит на мирные рельсы. Поэтому я и говорю — готовься.

— Ладно, — все-таки не удержав зевок, я передернулся всем телом, — пойду готовиться. Спать осталось всего ничего, а завтра, я так думаю, еще тот денек будет!

И, пожав руку красноглазому от недосыпа Стасу, пошел к дежурному требовать машину.

Глава 2

— А теперь главный приз — а-а-автомобиль!

Нет, разумеется, вслух никто ничего подобного не говорил, только у меня в ушах почему-то звучали именно эти слова. Причем сказанные голосом Якубовича с соответствующими зазывно-истерическими интонациями. А все потому, что перед нами на плацу стояли пять поблескивающих светло-серой краской «Побед». Самых настоящих, которые я видел еще в раннем детстве. Только здесь это были не побитые временем и дорогами рыдваны, а новенькие, еще пахнущие свежей краской машины.

Колычев гордо, как будто он сам приложил руку к их изобретению и выпуску, посмотрел на наш строй и, царственным жестом протянув руку, предложил:

— Ну что, товарищи, можно приступать к осмотру! Разойдись!

И мы разошлись… Ух как разошлись! Сгрудившись возле ближней машины, бойцы спецгруппы моментально открыли все, что открывается, и только что не начали отвинчивать все, что отвинчивается. Стоящее неподалеку и с улыбкой глядящее на нас начальство на своем месте оставалось буквально несколько минут, и вскоре потерявший всякую генеральскую выдержку Гусев уже торчал из-под поднятого капота и возбужденно говорил подошедшему наркому НКВД:

— Иван Петрович, вы только посмотрите! Какая компоновка! А двигатель?! Не четырех-, как на основном выпуске, а шестицилиндровый, и, как мне сказали, форсированный, аж на девяносто лошадок! А стеклоочистители? Смотрите, смотрите они ведь не механические, не пневматические, а электрические! — В этот момент замигал правый поворотник, и восторженно подпрыгивающий командир обратил на него внимание: — О! И указатель поворота — электрический!..

В общем, Серега тараторил без передышки. Я тоже внес свою лепту и, выныривая из-под переднего крыла, добавил:

— У нее еще и кузов несущий!

Ползающий рядом Гек в этот же момент завопил:

— Козырев, собака злая, прекрати крутить руль, ты мне чуть голову не прищемил!

Только Змей на его крик внимания не обратил и продолжал активно вертеть баранку, имея при этом вид пятилетнего пацана, которому подарили давно вожделенный велосипед. Искалиев, сидящий рядом с Женькой, выглядел не менее восторженным. Расположившись на переднем диване, он периодически дергал и нажимал рычаги и кнопки на приборной панели, искренне радуясь, когда после очередного нажатия происходило какое-то действие. Особенно его умилил потолочный плафон, выключателем которого Даурен щелкал с искренним наслаждением.

Глядя на это, я заметил:

— Слушай, Марат, а тебе не кажется, что если Змею вместо автомобиля отдать только баранку, Жану — потолочную лампочку, а Геку — передний амортизатор, их счастье ничуть не уменьшится?

Собеседник кивнул:

— Еще как кажется. Да у них с позавчерашнего дня, когда в Кремле награды получали, этого самого счастья — полные штаны. До сих пор не очухались от эйфории.

Я хмыкнул:

— А сам?

Шарафутдинов непроизвольно покосился на новенький орден Ленина, весьма органично вписавшийся в его «иконостас», и ухмыльнулся в ответ:

— Я-то ладно, а вот ты что теперь делать станешь? Дважды Герою положен бронзовый бюст на родине. А ты даже имени своего настоящего не помнишь, что уж говорить про место рождения… Где бюст теперь ставить будут?

В этот момент к нам неслышно подошел Гусев, оторвавшийся наконец от созерцания «ГАЗовского» шедевра, и спросил:

— Чего это вы тут шепчетесь?

— Да вот, Шах интересуется куда бы мой бюст, — я изобразил руками арбузные груди, — присобачить? Лично я думаю — пусть возле нынешнего дома ставят. Во всяком случае, если увижу, что мой благородный профиль слишком сильно засижен голубями, всегда смогу протереть!

Но Колычев, который услышал мою реплику, обломил:

— Никаких голубей. Он будет стоять в УСИ. Нам лишняя популярность не нужна, а там ты его всегда сможешь начистить до блеска. Я даже специальную бархотку для такого дела выделю!

Шмыгнув носом, с деланной обидой я ответил:

— Вот всегда так! Как другим, так памятник на родине, а как мне, так бархотку. И вообще — если я в УСИ буду стоять, то там меня дневальный каждый день полировать будет! Лично за этим прослежу!

Серега хохотнул:

— Ага, и так до тех пор, пока у тебя морда, как на старых монетах, не сотрется вконец!

— Это в тебе зависть говорит — у тебя только одна Звезда, а у меня уже две! И вообще, товарищ генерал-полковник, я хотел бы очередной раз обратить ваше внимание на недостойное поведение товарища генерал-майора! — Колычев вопросительно приподнял бровь, а я, обличающе выставив палец в сторону подхихикивающего Гусева, доложил: — Когда мы уходили на последнее задание, командир особой группы Ставки собрал у нас документы, награды и личные вещи. А когда вернулись, то сказал, что ничего не брал и вообще нас первый раз в жизни видит! Ладно бы он один раз такое сотворил, но подобное практически постоянно происходит! И если документы с орденами Гусев со скрипом еще возвращает, то личные вещи — никогда! Согласитесь, это ведь не дело?

От такого поворота рассмеялся даже обычно невозмутимый Марат, а Иван Петрович, вздохнув, проговорил:

— Ну Лисов! Вот как ляпнет — хоть стой, хоть падай! Хотя, честно говоря, я твои перлы в блокнотик записываю. Вот выйду на пенсию — издам книгу анекдотов. Только ты за языком все-таки следи.

— А что такое?

— Что такое? — Тут Колычев закипел с полоборота и приказал: — А ну, за мной! — И направился в сторону небольшой трибуны, стоящей в отдалении. Дойдя до нее, он продолжил свой наезд: — Да у меня рапортами на тебя уже шесть папок заполнено! Такое впечатление, что интуиция тебе не только полностью заменила мозг, но и начала давать сильные сбои! Ты хоть иногда думай, когда, что и кому говорить! И вообще — хочу задать тебе вопрос: для тебя в этой жизни хоть что-нибудь святое осталось?

— Иван Петрович, да что случилось? Что я опять такое страшное сказал? А главное — кому?

— Не «Иван Петрович», а товарищ генерал-полковник!

— Виноват!

Вытянувшись по стойке смирно, я задрал подбородок и решил молчать, пока командир не выговорится. А Колычев, неожиданно успокоившись, как-то грустно сказал:

— Я понимаю, почему ты такой циник, но неужели ты не понял до сих пор, как люди относятся к Владимиру Ильичу Ленину?

М-да, вопросец… Но вот к мумифицированному жителю мавзолея народ действительно относится с огромным пиететом. Я, когда с этим столкнулся, очень удивился, что «старика Крупского»[26] боготворят не меньше, а может даже и больше, чем самого Сталина. Для меня он — ну мумия мумией, а вот для подавляющего большинства других… И если даже про Виссарионыча ходили, пусть и рассказывающиеся с большой оглядкой, анекдоты, то про Ленина их не было. Наверное… Во всяком случае — я пока не слышал ни одного. И как-то за три года пребывания здесь вообще счастливо избегал этой темы, никак не затрагивая язвительными словами личность основоположника.

Только сейчас я, кажется, начинаю понимать гнев начальства. Вот надо же было такому случиться, что буквально на днях рассказал Гусеву творчески переработанную лубочную байку из жизни сушеного вождя. Я ее еще в начальных классах читал, но в дополненном виде она мне понравилась гораздо больше… Да еще и вышло так удачно — Серега как раз вспоминал о сравнительно недавнем визите начпо 23-й армии Голованова, который Ленина видел живьем и до сих пор, по прошествии стольких лет, страшно гордился самим фактом этой встречи. И не просто гордился, а при каждом удобном случае не упускал возможности оповестить окружающих об этом эпизоде своей биографии. Даже мне, помнится, удалось послушать из уст начальника политотдела песнь о «самом человечном человеке». Тогда я сдержался, а когда Серега напомнил о Голованове, эта байка выскочила из меня сама собой: мол, сидя в Петропавловской крепости, незабвенный Ильич из хлебного мякиша сделал чернильницу, из молока чернила, а из соседа по камере — Надежду Константиновну Крупскую…

Гусев от такого пассажа на несколько секунд остолбенел, а потом начал вопить, словно заводской гудок. Но так как ругаться приходилось шепотом, то, видимо, оральное воздействие посчитал недостаточным и при первом же удобном случае стуканул Колычеву. Поэтому теперь, отвечая на вопрос Ивана Петровича, я возмущенно сказал:

— Как относятся — знаю. Не надо держать меня за идиота. И свои слова я тщательно фильтрую. Во всяком случае — гарантию даю, что в доносах на меня нет ни одного реального факта, а интонации к делу не пришьешь! Но даже если и высказывал какие-то мысли, показавшиеся доносчикам крамольными, то опять-таки эти мысли ни в коем случае не шли вразрез с новой политикой партии. При других раскладах я бы узнал о ваших папках не сейчас, а гораздо раньше. А с Гусевым я еще поговорю! Мало — сам голосил как припадочный, так еще заложил лучшего друга и глазом не моргнул! У, кровавая гэбня, пицотмильонов лично замученных…

Последние слова я пробурчал совсем уже под нос, но нарком услышал:

— Чего? Какие пятьсот миллионов? Ты о чем?

— Да так, присказка будущих демократов… А вообще, Иван Петрович, я ведь все понимаю и палку стараюсь никогда не перегибать. Понимаю даже, почему Серега вам передал мои слова. Мне ведь в ближайшем будущем придется плотно контактировать с Тверитиным и его командой. А так как все что связано с идеологией по умолчанию — сильно мутное дело, то Гусев за меня испугался и решил с вашей помощью сделать необходимую накачку. Чтобы я не особо зарывался. Поэтому сейчас официально хочу сказать: товарищ генерал-полковник, никаких «левых» мыслей пропагандисты и вообще посторонние люди от меня не услышат. И я сделаю все, чтобы в ваши папки не попали дополнительные стукаческие бумаги!

Видимо, я был прав в своих предположениях, так как взгляд у Колычева изменился, и он уже не грозно, а насмешливо проговорил:

— Зарекалась лиса кур воровать… Но ты, действительно, будь крайне осторожен. Мало ли что и как повернется. Поэтому постарайся, чтобы при работе с новыми людьми к тебе не было никаких нареканий.

— Постараюсь, товарищ генерал-полковник!

— Ладно, ладно, хватит тянуться, — нарком улыбнулся и кивнул в сторону машин, — ну как тебе «ценные подарки»?

— Отличные машины! Только я свою до ума еще доводить буду.

— Ну это понятно. Хотя… а что именно сделать хочешь?

Я глянул на серенький автомобиль и твердо сказал:

— Внутрь еще не лазил, поэтому сказать тяжело, но вот относительно внешнего вида… В первую очередь — покрашу в яркий цвет. Скорее всего, в красный. А то у нас все машины черного, белого и зеленого цвета. Или как вот эта — блеклого. Скучно… А потом, может быть, даже крышу спилю и получится кабриолет! Это будет круто — ярко-красный кабриолет!

Иван Петрович удивился:

— А не слишком ли? В смысле — не слишком ярко для машины?

— Так в этом вся фишка! Да и по яркости, честно говоря, глаз стосковался. В армии все или зеленое или пятнистое. На гражданке почти так же. Начиная одеждой и заканчивая техникой. А тут — войне конец, все радуются, и моя бибика как дополнение салюта! Просто камуфляж и темные тона вот тут уже сидят, — я провел рукой по горлу, — и, думаю, что не только у меня. На улице же единственное яркое пятно — это трамвай. Вот и хочу внести новую струю.

— Хм, возможно, ты и прав…

Колычев задумался, а я, глядя на него, прикинул, что, вполне может быть, мои слова теперь будут обсуждать на самом верху, и, возможно, недолго моя яркая машина будет оставаться редким зрелищем на улицах Москвы. Если, конечно, не начнут экономить на красках… Ну да там видно будет, а сейчас, кивнув в сторону шеренги автомобилей, я подмигнул собеседнику:

— Что, Иван Петрович, может прокатимся? По Москве да с ветерком?

Тот в ответ покачал головой:

— Нет, это без меня. Дел много, так что как-нибудь потом покатаешь. Мы с Гусевым сейчас уезжаем, а вы — развлекайтесь. Но учти — ты у меня должен быть к шестнадцати ноль-ноль.

— Есть к шестнадцати ноль-ноль!

Я козырнул и пошел к ребятам, а минут через десять мы, разместившись в двух машинах, уже летели в сторону Красной площади. Ну летели — это сильно сказано, но до сотни свой пепелац я разогнал влегкую. Правда, Гек, сидевший за рулем второй тачки, начал отставать, поэтому я сбросил скорость до семидесяти и принялся просто глазеть по сторонам, краем уха слушая болтовню Марата с Жаном и вспоминая те события, что произошли с нами за последние дни. А этих событий хватало…

* * *

Началось с того, что, когда мы прилетели в столицу, неожиданно встал вопрос о размещении. То есть в гостинице нам забронировали номера, только эту самую гостиницу мы с Геком отвергли в два голоса. Он зазывал к себе в гости, а я к себе. В конце концов мы разделились, и к Лехе поехали Искалиев с Козыревым, а ко мне Шарафутдинов с Гусевым. Пучкову было проще — у него были весьма хозяйственные сестры, а вот у меня… Из всех спальных мест у меня была казенная кровать и не менее казенный диван, на котором мог поместиться только невысокий Марат. Когда Серега понял, что спать ему, скорее всего, придется на полу, он начал стонать и ругаться. Но управдомша, у которой я хранил ключи, во-первых, растаяла от встречи со мной, а во-вторых, увидев настоящего генерал-майора, который пыхтел от возмущения из-за бытовых неурядиц, развила бурную деятельность. В общем, уже через пять минут нам была предоставлена никелированная кровать с шариками и комплекты постельного белья. Я расцеловал тетю Надю, а про себя подумал, что как ни крути, но мебелью, наверное, пора обзаводиться, а то и друзей разместить негде будет. Не побираться же постоянно? Да и с бельишком тоже что-то решать надо…

Тут мои мысли были прерваны громкими криками, и не успел я толком обернуться, как на меня налетел Игорь Селиванов. Он как раз на обед домой пришел, а тут глядит — дверь к соседу открыта и там какая-то сутолока. А среди толпящихся военных стоит Лисов собственной персоной! В общем, пока мужики таскали по комнатам кровать, Игореха, который уже избавился от костыля и завел себе протез вкупе со стильной тросточкой, вываливал на меня последние новости, главной из которых было то, что он женился! Потом он представил нам вышедшую на гам жену — высокую симпатичную девчонку, которая смущенно пожала всем руки и тут же пригласила пообедать с ними. Но у нас были свои планы, поэтому, договорившись встретиться вечером, мы на время распрощались. Только перед самым уходом Селиванов поймал меня возле двери и тихо сказал:

— Илья, ты там в прошлый раз у меня деньги забыл. Я понимаю, зачем ты это сделал. И хочу сказать спасибо — они меня тогда здорово выручили. Но теперь я совсем не студент, зарабатываю нормально, так что не вздумай отказываться взять деньги обратно!

— Не вопрос! — Я хлопнул Игореху по плечу и, подмигнув, продолжил: — Ты теперь инженер, да и вообще — неплохо устроился. Поэтому отказываться не буду. Но учти, с меня еще подарок на свадьбу! Его-то примешь?

Селиванов рассмеялся.

— Приму!

— Ну тогда — до вечера!

И, распрощавшись со старинным знакомцем, мы двинули к автобусной остановке.

А потом, уже на Красной площади, встретились с остальными ребятами. Глядя, как Змей вьется вокруг Ирины Пучковой, я только хмыкнул и, пихнув в бок Серегу, показал глазами на ставшего вдруг очень неуклюжим лейтенанта. Гусев, пожав плечами в ответ, выдал:

— А чего ты удивляешься? Они ведь почти год переписываются, как из пулемета. Козырев в Москву штук десять своих фото за это время отослал. И получил не меньше…

— Получил всего два, но, судя по всему, сейчас это роли не играет. Нет, ты смотри, смотри, как он ручку-то выгнул! И походка — будто лом проглотил! А морда какая!

— Не ори так, а то засмущаешь…

И командир, привлекая внимание, шагов с двадцати начал махать рукой. Но ребята заметили нас раньше и теперь, сойдясь плотной группкой, все незнакомые начали знакомиться. В смысле Серега и Марат были представлены Лешкиным сестренкам. И если Иришка чинно пожимала им руки и говорила все положенные слова, то Ольга, тут же начала восторженно ахать и кружить вокруг нас маленькой, шустрой рыбешкой. В конце концов, не выдержав, она обратилась ко мне и Гусеву с просьбой посмотреть награды. Как выяснилось, ее внимание привлекли моя Звезда Героя и Серегины ордена Суворова и Кутузова. Мы, смеясь, разрешили ребенку полюбопытствовать, и Ольга, тут же взвесив в руке Золотую Звезду, констатировала — «тяжеленькая» — и, погладив ее пальцами, переключилась на Серегу.

Ну оно и понятно — в Москве Героев хватает, и мелкая их созерцала неоднократно, так что теперь просто получила возможность пощупать медаль, а вот стилизованная звезда ордена Суворова, да еще и первой степени, это действительно редкость. Я в свое время сам обалдел, когда Гусеву такой орден обломился. У него ведь статут — закачаешься. Но на мои ехидные подначки насчет того, какую именно операцию фронтового масштаба разработал командир, он так и не ответил. Вместо этого только таинственно улыбался и намекал, что в штаб он, в отличие от некоторых, работать ездил, а не водку пьянствовать. Поэтому сейчас Гусев является кавалером одной из самых эксклюзивных советских наград. Причем настолько эксклюзивных, что привлекает внимание даже маленьких девочек…

А Ольга тем временем, осторожно поковыряв ногтем платиновый профиль на рельефном фоне, вынесла вердикт:

— Все мальчишки теперь от зависти помрут! Ванька Лизачев хвастался, что он видел генерала с таким орденом. Но там был второй степени, а у вас первой! И он только видел, а я еще и трогала! — И тут же без перехода добавила: — Дядя Сережа, а вы к нам в гости не хотите зайти? В смысле сначала в гости, а потом просто во двор выйти? Я вам голубятню покажу…

Тут Ирка сердито дернула младшую за косичку и сказала:

— Как не стыдно! Скоро четырнадцать лет, а ведешь себя как ребенок! Делать больше товарищам командирам нечего, только твою голубятню разглядывать! Мало того что все утро перед мальчишками, братом и его друзьями хвасталась, так теперь что, продолжить хочешь?

Но Ольга на это никак не отреагировала, лишь раздраженно повела плечом, продолжая вопросительно смотреть на генерал-майора. И Серега не обманул ее ожидания:

— Обязательно приду. Все придем. Причем прямо сегодня. Вот погуляем и сразу к вам — голубятню смотреть. Я ведь сам — голубятник! Ты знаешь, какие у меня в детстве голуби были? У-у-у! И турманы, и нежинские, и агараны.

— А бородуны были?

— Конечно! У меня даже гривун был и гамбургский шиммель!

— Ух ты! А у нас еще есть чубатый и московский монах. Его Игнатка на мурого выменял. Хотели еще тучереза, но для мены больше ничего не подошло…

Слушая этот разговор, я несколько подвис. Блин, и говорят вроде по-русски, только вот непонятно о чем! То есть понятно, что про голубей, но про каких? Я все время считал, что голубь он и в Африке голубь — сизый, он же помоечный. Ну, может, еще пару видел, с перьями на лапках, и все. Да и перья эти считал просто мутацией из-за плохой экологии. А вот оказывается, что я полный лох в данном вопросе, и на самом деле разновидностей этих птиц — миллион. Обиднее всего то, что все окружающие разговор вполне понимают. Кивают согласно и завистливо щурятся. Вон, Даурен даже рот открыл, желая вставить слово, но трескотня мелкой не дает ему этого сделать.

И когда старший брат наконец оттянул разошедшуюся Ольгу от собрата по духу, и мы пошли гулять, я тихо спросил у Гусева:

— Не понял, ты что голубей разводил? И что с ними потом делали — ели?

Командир вначале поперхнулся от моего предположения, но, быстро взяв себя в руки, тихо ответил:

— C ума сошел — «ели»? Это увлечение такое. Хобби. Кстати — очень серьезное. Страсти среди голубятников до того доходили, что за украденного голубя вполне могли даже убить.

— Дети — убить?!

— При чем тут дети, — Серега махнул рукой, — этим ведь не только дети занимаются. Голубей держат и вполне взрослые люди, которые занимаются их обменом или продажей. И деньги в этой сфере крутятся просто сумасшедшие! Не знаю, как сейчас, просто не задавался этим вопросом, но вот в двадцатых, когда голод был, я одного очень редкого голубя поменял на два мешка картошки. Ни за какие деньги такой обмен бы не получился, а вот на голубей — пожалуйста. За счет чего семья и выжила. Только двух младших братьев сохранить не смогли…

Я смущенно вздохнул:

— Извини, командир, что напомнил… Просто никогда не предполагал, что вокруг этих птиц столько ажиотажа было.

— Почему — «было»? Он до сих пор есть, так же как и фанатики этого дела. А вообще, Илья, с тобой, похоже, пора ликбез проводить. Ты ведь кроме войны, считай, ничего и не видел, а гражданская жизнь, в которой ты ни уха ни рыла, вот-вот начнется.

Ухмыльнувшись, я ответил:

— Проведешь, куда ты денешься…

Сказав это, я вдруг неожиданно сбился с мысли, так как увидел шедшего навстречу паренька, который с довольной физиономией облизывал какую-то белую шайбу, зажатую между большим и указательным пальцем. Вид шайбы поверг меня в смутное беспокойство. С чем-то она у меня ассоциировалась, да и сам способ ее поедания показался очень знакомым. Точно так же мы в детстве глотали мороженое из подтаявшего стаканчика — держа руку на отлете и изгибаясь всем телом, чтобы не обляпаться. А где я ее мог раньше видеть? М-м-м… вот! В фильме «Место встречи изменить нельзя» тот оперативник, которого почти сразу убили заточкой, ел точно такой же кругляш! Еще пару секунд я наблюдал за пацаном, который, увидев наши регалии, остановился и вытаращился на подходившую компанию. И когда мы подошли к нему ближе, я, убедившись в своих предположениях, завопил:

— Епрст! И вправду мороженое! Эй, малый, ты где его добыл? Да, да, вот это круглое в бумажке, где продается?

Мальчишка заулыбался и показал на очередь, голова которой упиралась в еле видную из-за кустов тетку с большущим ящиком на колесиках. Я не то чтобы фанат мороженого, но сей продукт не пробовал уже больше трех лет, и поэтому, разглядев на теткином ящике нарисованного белого медведя с довольной мордой, громко скомандовал идущему впереди Пучкову:

— Леха, левое плечо вперед, направление на мороженщицу, шагом марш!

Гек, как будто давно ждал моей команды, и поэтому, даже не сбившись с шага, четко повернул, и встал в хвост очередины сразу следом за каким-то капитаном-танкистом. Кэп при виде нас подтянулся, козырнул и, заметив наши погоны, вежливо предложил встать впереди него. Мы не менее вежливо отказались, но люди в очереди, услышав наш разговор и разглядев мою Звезду, подняли гам и таки заставили нас пройти вперед к улыбающейся женщине, которая сначала с нами поздоровалась, а потом, следуя указаниям, начала оделять всех вожделенными «шайбами». Стаканчиками тут и не пахло, поэтому она ловко орудовала каким-то поршнем. С интересом посмотрев, как это делается (а все было достаточно хитро: сначала в поршень закладывалась бумажка, потом вафля, потом мороженое, и снова вафля с бумажкой), я от жадности взял сразу три порции. Правда, немного не рассчитал скорость таяния, и поэтому, как ни изгибался, последний подтаявший кругляш все-таки накапал мне на сапоги, что меня, впрочем, ничуть не расстроило. То ли из-за долгого воздержания, то ли из-за рецепта, но мороженое показалось обалденно вкусным и, шагая дальше, я все оглядывался в поисках следующей продавщицы сладкого продукта. Но такой, к сожалению, больше не попалось, и в конце концов мы догуляли до Лешкиного дома.

Так как по пути заходили в ресторан при гостинице, то жрать не хотелось и, попив чаю в гостях у сестренок, мы вывалили всей толпой на осмотр голубятни. Ну это так предполагалось. На самом деле, едва выйдя во двор, наша компания попала в руки пятерым пацанам под предводительством Ольги, которые сначала сильно смущались, но потом разошлись и просто засыпали нас вопросами. Чуть позже их почему-то стало гораздо больше: уже человек десять. Я даже предположил возможное размножение почкованием, пока не заметил, как через отодвинутую доску в заборе к толпе присоединилось еще трое щеглов. А потом еще и еще…

В конце концов, оставив наших ребят разбираться с поклонниками, мы с Серегой и Маратом, поймали такси и поехали в магазин за подарком для молодоженов Селивановых. Какой ассортимент был в обычных магазинах я уже знал, поэтому приказал водиле ехать к появившейся благодаря начавшимся реформам новинке — комиссионному магазину. В Центральный коммерческий мы уже заходили: затарились по космическим ценам продуктами, которые там продавали без карточек, а теперь нужен был сам подарок как таковой. И в комиссионке наткнулись на то, что нужно: ножную швейную машинку «Подолка». Решив, что это самое то, купили данное чудо советской промышленности и тут же столкнулись с проблемой: а как ее, собственно говоря, тащить до места? В такси она просто не поместится, а до багажника на крыше еще никто, видимо, не додумался…

Пока Гусев растерянно курил, я, прикинув расклады, вернулся в магазин и поинтересовался насчет средств доставки. Там на меня посмотрели как на идиота и только что не рассмеялись в лицо. Но форма и ордена подействовали, поэтому все-таки не рассмеялись и даже по моему требованию вызвали завмага. При виде небольшого человечка с характерным носом я сразу взял быка за рога и, поздоровавшись, выдвинул предложение:

— Послушайте, товарищ… Иосиф Яковлевич? Очень приятно! Я вам хочу подкинуть одну идею. Ни к чему вас не обязывающую, но способную принести неплохую прибыль.

Завмаг ухмыльнулся и про себя, видимо, подумал: вот ведь нахальный русский, вздумал учить еврея делать дела. Впрочем, на его физиономии это практически не отразилось, и сын Якова лишь нейтрально произнес:

— Я вас слушаю.

— В вашем магазине есть разные товары. В том числе и крупногабаритные. Человек, купив их, вынужден вызывать грузовое такси, и его оплата уже идет мимо кассы. А оно вам надо? Тем более что грузовых такси практически не осталось — все грузовики ушли на фронт. А отсутствие средств доставки является сильным сдерживающим фактором при покупке. И поэтому вот мой совет: заведите на свою сеть магазинов хотя бы одну полуторку. Во-первых, люди будут знать, что все делается централизованно, и нет нужды бегать по улицам в поисках машины. Во-вторых, будет проявлена явная забота о покупателях, а в-третьих, это все попадает под новую программу реформирования. Помните, как говорил товарищ Сталин: «Люди должны как можно скорее почувствовать начавшиеся изменения». И если вы выступите с таким предложением, я уверен, что вас обязательно поддержат в тресте. И более того: перед человеком, который на деле проводит новую политику партии и всячески претворяет ее в жизнь, откроются блестящие перспективы.

Завмаг от такого поворота поперхнулся и спросил:

— Молодой человек, а вас случайно не Остап зовут?

М-да, как он меня… Вот буквально парой слов показал свое отношение к прыткому покупателю. Чувствуя, что как с речью, так и с машиной я явно пролетел, я пожал плечами и ответил:

— Нет, меня зовут Илья Иванович. А услуга, о которой я вам сейчас рассказал, очень скоро распространится повсеместно. В этом можете быть уверены. Но первым будете уже не вы… Счастливо оставаться!

Козырнув и уже повернувшись к выходу, я услышал:

— Подождите.

Подняв бровь, я остановился и посмотрел на завмага, на лице которого читались признаки внутренней борьбы. Впрочем, он довольно быстро с собой справился и сказал:

— Вы знаете, Илья Иванович, то, что вы сказали, для меня совсем не ново. То есть не ново для человека моего возраста, который еще нэп застал. Но вот у вас откуда такие запросы? По моему мнению, подобные претензии могут появиться у покупателя не раньше, чем лет через пять-десять, когда кооператоры и частные предприниматели развернутся полностью. А сейчас это даже странно слышать…

— Что именно — «странно»? То, что я хочу в магазин зайти как покупатель, а не как проситель? Нет тут ничего странного. Просто за свои деньги я рассчитываю получить нормальное обслуживание.

Барышня за прилавком еле слышно фыркнула:

— Ишь, барин какой выискался! А еще — Герой Советского Союза! Но Иосиф Яковлевич только шикнул:

— Зинаида! — И, повернувшись ко мне, продолжил: — Не обращайте на нее внимания: новенькая, до конца еще не поняла специфику работы на частника. Но ничего — даст бог, поймет. М-да… Так вот я думаю, что, если линия партии не изменится и фининспекция не будет перегибать палку, то достаточно скоро ваши требования станут нормой. А пока мы только начинаем… — Тут заведующий подмигнул. — Но про машину я уже думал и даже выносил предложение о ее покупке на собрании нашего кооператива.

— Во! Только сразу подумайте и насчет пары-тройки грузчиков, чтобы покупатели не на себе шкафы волокли. И оплату тем же грузчикам — сдельную, поэтажную…

После этих слов, видя понимающую улыбку Иосифа Яковлевича, я замолк, поняв, что он все эти нюансы знает дольше, чем я живу, и уже хотел распрощаться, но душевный торгаш остановил меня в очередной раз:

— Товарищ полковник, не спешите. Вы знаете, разговор с вами напомнил мне молодые годы… Это, скажу честно, приятное воспоминание… И, хоть у нас нет пока транспорта, я постараюсь вам помочь. Если вы подождете буквально десять минут, то я попробую договориться насчет грузовика со своим знакомым.

— Конечно, подожду!

После этого мы вместе с заведующим вышли из магазина. Он потопал куда-то в сторону, а я остался курить на крыльце, подозвав стоящих возле такси ребят. Пока я объяснял им ситуацию, вожделенная машина действительно нашлась. Причем прямо под боком, в соседнем магазине. Серега с Маратом только удивленно крякнули, когда увидели, что нас зовут во двор к грузовику, а Яковлевич уже на прощание поинтересовался:

— Илья Иванович, позвольте полюбопытствовать — а у вас мама не еврейка?

Я, пожав плечами, ухмыльнулся:

— Как-то не сложилось…

— Жаль… а очень, очень похоже…

— Внешне?

— Нет, хваткой и умением нравиться людям…

Гусев, который слышал последние слова, всю дорогу меня прикалывал, рассуждая о скрытых иудейских корнях в моей биографии. Веселился паразит такой на полную катушку! А когда мы уже выходили из такси, в котором ехали следом за полуторкой, подытожил:

— В следующий раз, чтобы тебе ненароком обрезание не сделали, машину возьмем в управлении.

— В какой еще «следующий раз»?

— Обыкновенный. Я, например, вовсе не собираюсь постоянно спать в одолженной кровати и приказываю, чтобы, когда ты меня опять пригласишь в гости, в квартире была нормальная обстановка! Хотя… мне кажется, очень скоро твое жилище полностью преобразится, хочешь ты этого или нет!

Я подозрительно покосился на командира:

— C чего бы вдруг?

Но Серега вместо ответа пихнул меня в бок и, показывая глазами на Шарафутдинова, который уже стоял в кузове, скомандовал:

— Чего рот открыл, помогай!

— Ты не пихайся, а тоже помогай — я ее один не удержу!

— Я продукты отнесу!

— Отнесешь, но сейчас оставь их в покое и держи этого монстра.

Гусев ругнулся и, свалив бумажные, перетянутые шпагатом пакеты на сиденье такси, решился-таки испачкать генеральские ручки. Выгрузив машинку и расплатившись с водителями, мы поволокли приобретение к Селивановым. А потом был гудеж…

Глава 3

Наутро, часов в восемь, начал трезвонить телефон. Я, закрыв голову подушкой, не шевелился, теша себя надеждой, что кто-нибудь из мужиков возьмет трубку. Ждал долго, а звонок тем временем продолжал разрывать мозг напрочь. В конце концов до меня дошло, что полутрупы в соседних комнатах вполне справедливо рассудили так: хозяева вовсе не они, и поэтому ни в жизнь не встанут, чтобы заткнуть черную орущую коробку. Пришлось подниматься и брести в коридор. Там, сняв трубку и даже не задумываясь о последствиях (ведь этот номер знало очень немного людей), рявкнул в нее:

— Какого х…?!!

На том конце пару секунд молчали, а потом вежливым тоном поинтересовались:

— Это квартира товарища Лисова?

— Ну Лисова. Слушаю…

Получив подтверждение, голос повеселел:

— Это я, инженер-майор Рябушкин, из ГАУ.

Рябушкин, Рябушкин… О, вспомнил! Мы с ним познакомились еще в Туле, куда я мотался по поводу гранатометов, а потом и ППС. Познакомились и даже сдружились. И в прошлом году тоже пару раз в столице пересекались. Только он тогда капитаном был… На всякий случай уточнил:

— Никита, ты что ли?

— Так точно!

— Во блин… — Осторожно пощупав голову, я продолжил: — Приветствую, дружище! А чего в такую рань звонишь?

— К-хм?

Еще раз глянув на часы, я смущенно ругнулся:

— Блин… вопрос насчет времени снимается. Но насчет звонка — остается. И откуда ты вообще знаешь, что я в Москве?

— Мне об этом Станислав Игоревич вчера сказал. Тверитин. Он же и номер телефона дал. Но вчера я звонил — никто трубку не брал…

Ощущая страшный сушняк, я вхолостую почавкал, пытаясь избавиться от гадостного вкуса во рту, но, не преуспев в этом, продолжил задавать вопросы:

— Поздно пришли, вот и не отвечали… А Тверитина-то ты откуда знаешь? Хотя отставить… Ты в городе? Если да, то давай, заруливай! Отметим встречу. Адрес помнишь? Если нет, то записывай…

Я собрался говорить адрес, но собеседник перебил:

— Встретимся, это само собой! И отметим, конечно. Только я сейчас по другому поводу звоню — хотел тебя на полигон пригласить и одну вещь показать.

— Какую?

Рябушкин рассмеялся:

— Приедешь — увидишь! Но я намекну: помнишь такого — Германа Коробова[27]? Ну которому ты еще подарил венгерский пистолет-пулемет?

— Как же — подарил! Да он тот ствол у меня нагло выцыганил! Все четыре дня, пока я на заводе был, он за мной на коленях бегал. А мне такой ПП больше ни разу не попадался — у всех мадьяр, которые мне позже встречались, другое оружие было… Так что Коробова помню!

Никита в ответ на мой спич, вежливо хохотнув, выдал:

— Он тут интересную вещь изобрел, я думаю, тебя заинтересует. Во всяком случае мне это изобретение очень понравилось!

Я поскреб отросшую за ночь щетину и предложил:

— Давай ты мне минут через тридцать перезвонишь, а то я что-то соображаю плохо. Какая вещь, куда ее совать, и вообще…

— Может, лучше сделаем так — я за тобой машину вышлю, а пока она приедет, ты уже точно проснешься.

— Хорошо. Через сорок минут буду готов. Хотя… если я не один приеду, а со своими парнями, это ничего?

— Нормально!

— Тогда засылай своего водилу.

Только я положил трубку и собрался идти умываться, как меня поймал хмурый и заспанный Гусев, которого заинтересовала предстоящая поездка. Мол, куда, с кем и зачем? Пришлось объяснить, но не удовлетворившись этим, Серега, пока я умывался, куда-то позвонил и уточнил информацию относительно Рябушкина. После чего, позевывая и нагло вытесняя меня из ванной, информировал:

— Этот майор, пользуясь знакомством с тобой, своего друга-оружейника и его автомат хочет продемонстрировать.

— Интересно, а я тут с какого боку? Нет, полюбопытствовать, конечно, можно, но ведь не просто так он мне этот ствол показать хочет?

— А. — Гусев макнул щетку в баночку зубного порошка. — У них там свои трения и интриги. Сейчас, благодаря внедрению АК-43 верховодят ижмашевцы, а этот Коробов — из Тулы. Вот, видно, майор и решил тебя для дальнейшей косвенной поддержки задействовать. Он ведь в курсе, что ты личный порученец товарища Сталина и, даже несмотря на то, что ты не будешь входить в комиссию, твое одобрение нового автомата может сыграть свою роль в предстоящем конкурсе. Так что можешь съездить посмотреть, чего там демонстрировать будут. Тоа а э оэу.

— Чего?

Командир, вынув щетку изо рта, более членораздельно пояснил:

— Я говорю — не поеду. Это вы фанатики оружия, а мне в наркомате к тринадцати часам надо быть. Поэтому бери Марата, и дуйте вдвоем. Да, потом, на всякий случай, мне письменный отчет предоставишь. — И, понизив голос и воровато оглянувшись на открытую дверь, поинтересовался: — А ТАМ ты про Коробова что-нибудь слышал?

— Нет. И не слышал, и не видел, и не знал.

— Ну все равно скатайся. Вдруг действительно что-то толковое покажут, а то сейчас в ГАУ все от Калашникова в восторге и никого другого практически не замечают.

— А зачем еще кого-то замечать? АК — лучший автомат всех времен и народов, лет на пятьдесят! Но посмотреть — посмотрю… Да и самому интересно.

Гусев кивнул и начал наяривать щеткой, а я пошел будить Марата. Через сорок минут мы уже ехали в сторону полигона НИПСМВО.

Причем время использовали с толком. Сначала поговорили с Рябушкиным, который закатывал глаза и причмокивал, описывая новый ствол, а так как ехать было достаточно далеко, то после хвалебных речей майора просто начали кемарить. И поспали хорошо — почти два часа. А потом нас тормознули на КПП, где после проверки документов пустили на территорию Центрального научно-исследовательского полигона. Немного покрутившись по дорожкам, машина подъехала к бетонному сооружению, чем-то похожему на крытую автобусную остановку, возле которого уже подпрыгивал в ожидании гостей сам изобретатель.

Выйдя и пожав руку Герману, я показал на кобуру со своим браунингом и сразу предупредил:

— Пистолет не отдам! Как не проси! — А потом улыбнулся, демонстрируя, что вышесказанные слова были просто шуткой, и продолжил: — Ну что, хвастайся, а то мне Никита уже все уши прожужжал про твой девайс!

— Про что?

— Про автомат… Где он, посмотреть-то можно?

— Конечно. — Коробов оживился и, показывая рукой на стол, стоящий внутри «остановки», пригласил: — Пойдемте, я буду рассказывать и объяснять.

Пройдя в помещение, он подвел меня к тому, что я сначала, опешив, принял за АК-104, который хоть и видел в своем времени, но только на картинках. Во всяком случае внешне автомат был очень похож на него, наверное, более коротким, чем на обычных «АК», стволом. А Герман, отдав оружие, начал объяснять:

— После того как была разработана компоновка АК-43, я понял, что с целым штатом маститых оружейников тягаться не смогу. Да и изменить ту конструкцию — значило только ее усложнить, что вызвало бы нарекания со стороны приемной комиссии ГАУ. Вот я и подумал: для обычных войск АК-43 — это самое лучшее, что может быть на сегодняшний день. Главное — он прост и надежен! Да и призывник из какой-нибудь отдаленной деревни сможет его полностью освоить буквально за несколько часов. Но ведь у нас есть не только те призывники, которые после месячного обучения в запасном полку идут на фронт. У нас есть и те, которых учат от и до. Я говорю про осназ. И этим людям будет важна не только простота, но и остальные ТТХ оружия, такие как компактность, вес и высокая кучность стрельбы. Ведь много боеприпасов они с собой брать не могут, поэтому именно вышеперечисленные характеристики, а также, разумеется, надежность, не уступающая АК-43, будут для них решающими факторами. При этом я учел, что большая прицельная дальность оружия бойцам осназа не особенно нужна. Бой они обычно ведут либо в упор, либо на дистанциях, не превышающих триста — триста пятьдесят метров. Поэтому я счел возможным укоротить ствол автомата и на прицельной рамке теперь максимальная дальность не тысяча, а пятьсот метров. Но самое основное отличие моего автомата от АК-43 — это сбалансированная безударная система автоматики. Там стоит два газовых поршня, движущиеся навстречу друг другу. Вот, смотрите…

Герман взял у меня свое изделие, шустро откинул крышку ствольной коробки и начал разбирать оружие, попутно объясняя, что к чему и зачем. М-да… устройство, конечно, несколько сложнее «калаша» и, думаю, в производстве будет дороже, но я своих мыслей не озвучивал, решив, прежде чем сразу обламывать изобретателя, испытать его детище в действии. Вообще, действительно, на первый взгляд, за счет компенсации импульса движения затворного механизма, автомат не должно подбрасывать, что сразу улучшит кучность стрельбы, но пока это все — слова. Поэтому, дождавшись, когда Коробов выговорился и, собрав автомат, протянул мне его, я взял со стола стандартный магазин и, зарядив оружие, пошел на исходную.

А еще через минуту, когда боек щелкнул вхолостую, я, почесав затылок, удивленно пожал плечами и, вогнав в приемник следующий магазин, опять открыл стрельбу. Блин! Да что же это такое! Сколько воевал, но с подобным еще не сталкивался! При нажатии на спусковой крючок, приклад автомата как будто прилипал к плечу, и оружие практически не тряслось, посылая пули, поражающие мишени одну за другой. Когда же я перестал садить пяти-шестипатронными очередями и начал делать привычную отсечку по два-три выстрела, то дела пошли еще лучше. Появилась возможность не просто поражать мишени, а поражать их в какой-то определенной части, на выбор — в голову, в грудь, в ноги…

Расстреляв три магазина, я передал автомат стоящему рядом Марату и повернулся к Герману, который, увидев мою физиономию, даже рассмеялся от удовольствия и спросил:

— Ну как впечатления?

— Если честно — потрясен. Ничего подобного еще не видел! Чтобы стоя, с руки, да такие показатели… Уж насколько я стрелять умею, но блин, как говорится — почувствовал разницу! А складной приклад с демпферными накладками!? Плечо — вообще не набил!

Коробов опять улыбнулся и ответил:

— Еще надо учесть: у моего ТКБ-705 и АК-43 некоторые детали взаимозаменяемы, что значительно облегчит работу ружмастерам в войсках. А магазины, ствольные коробки, рукоятки, накладки так вообще полностью идентичны. Разумеется, предусмотрены места креплений подствольного гранатомета и ночного прицела. Только сразу хочу сказать — отсутствует возможность установки штык-ножа. Но ведь диверсанты в штыковую не ходят, правда?

Я только успел согласиться с этим предположением, как к нам присоединился Шарафутдинов, который был ошарашен не меньше меня. Так как Шах желал поделиться своими восторгами с изобретателем, я ему мешать не стал, а взял автомат и опять вышел на рубеж стрельбы.

В конце концов, высадив с Шахом и присоединившимся к нам Рябушкиным в общей сложности чуть не цинк патронов и слегка одурев от пальбы, я, возвращая ствол оружейнику, твердо пообещал:

— Герман, если на испытаниях твое оружие по надежности будет сравнимо с автоматом Калашникова, то я сделаю все, чтобы автомат Коробова приняли на вооружение для снабжения спецчастей. И цена вопроса, в смысле стоимости изделия, тут не будет играть особого значения, так как хорошо подготовленному диверсанту и оружие необходимо соответственное. А по моим предварительным прикидкам, оно будет соответствовать работе спецгрупп на все сто!

Судя по тому, как у собеседника загорелись глаза, именно эти слова он и мечтал услышать. А стоящий рядом и не менее счастливый Никита тут же предложил это дело отметить, совместив и встречу старых знакомых, и удачно проведенную демонстрацию. Только, посмотрев на часы, я вынужден был отказаться:

— Вы уж, товарищи, извините, но никак не получится. Нам еще возвращаться часа три, а завтра по плану — посещение Кремля, где все должны быть как огурчики.

Видя удивленные лица собеседников, пояснил:

— В Кремль — не на экскурсию, а за орденами. Нас ведь в Москву именно для этого и командировали.

— О! Тогда конечно! Поздравляю!

Мы по второму кругу пожали друг другу руки, только на этот раз поздравляли меня и Шаха, и, распрощавшись с Коробовым, опять загрузились в «эмку» и отправились в обратный путь.

В дороге обсуждали все увиденное и опробованное, а потом я поинтересовался у Рябушкина:

— Слушай, мне вот что-то интересно стало — Герман как-то невнятно сказал, а когда я у него хотел уточнить, ничего толком не ответил, что за толпа знатных оружейников АК-43 изобретала? Я думал, там только Калашников в основном отметился…

Никита сначала вскинулся, но потом покряхтел и нехотя ответил, стараясь обтекаемыми словами снизить реальный накал внутренних разборок:

— Когда весь наркомат вооружения во главе с наркомом начинает плотно курировать и опекать какого-то одного человека, то невольно возникает сомнение в том, что они не предоставляют ему доступ к каким-то революционным решениям, которые выдают другие мастера…

М-да… правильно Гусев утром сказал: интриги вкупе с ревностью в конструкторской среде цветут и пахнут. А каждый из изобретателей пользуется малейшей возможностью, чтобы получить хоть какое-то преимущество перед конкурентом. Вон, как тот же Коробов с Рябушкиным сейчас… ТКБ-705 это, разумеется, обалденная вещь, но изобретатель вполне справедливо опасается, что чиновники из ГАУ и наркомата, по непонятным причинам изначально неровно дышащие на Калашникова, изобретение Коробова вполне могут зарубить. Зарубить, невзирая на отличные ТТХ, а исходя, к примеру, из большей стоимости и трудоемкости его изготовления. Поэтому сейчас и привлекли к процессу демонстрации личного порученца товарища Сталина, рассчитывая на его огромные связи. Ну их побудительные мотивы были ясны с самого начала, только теперь меня заинтересовало другое.

— Так правильно делают, что опекают. Ведь на самом же деле АК-43 это очень хорошее изобретение! И предложил его именно Михаил.

Я отлично знал, кто на самом деле предложил сию идею, но мне было интересно, не просочились ли в оружейную тусовку слухи, что некие невнятные рисунки нового оружия, а также пояснения к ним, попали в ГАУ из НКВД? Рябушкин опять помялся и ответил:

— Калашников, конечно, парень толковый. Конструктор, что называется — от бога. Но когда тебе сам нарком во всем дает зеленый свет и твои запросы имеют высший приоритет, то и работается гораздо легче и проще. Я только удивляюсь, откуда у вчерашнего сержанта такая лапа в наркомате вооружений? Ведь не просто так ему подобные преференции шли? И, честно говоря, сомневаюсь я, что только Михаил стоял у истоков изобретения АК. Слишком уж все… технологично и выверено. Без специальных знаний такого не сделаешь. Поэтому лично мне кажется, что в разработке оружия принимали участие очень знающие люди. И Калашников в том числе, но сейчас его на первый план выдвинули, исходя исключительно из идеологических соображений. Да… — Собеседник покрутил головой. — Ведь теперь в каждой газете что ни день то статья: «Советский человек с девятью классами образования изобрел самый лучший на сегодняшний день автомат!»

Хе, судя по этим словам, никаких слухов нет, и секретность у нас продолжает оставаться на высшем уровне! А насчет статей я в курсе. Это подчиненные Тверитина не покладая рук трудятся, показывая всему миру: мол, в СССР люди настолько продвинутые, что, даже не имея специального образования, с легкостью переплевывают всех забугорных изобретателей. Хотя, даже если бы не было меня, Михаил Тимофеевич, который был действительно умницей, просто выдал бы свое творение на каких-то три-четыре года позже. Так что, как ни крути, а газеты практически не врут, говоря про огромное количество талантливейших людей на единицу площади в СССР.

И, кстати, самому Калашникову, который совсем недавно действительно скакнул из сержантов в лейтенанты, да еще и получил Сталинскую премию, наброски чертежей его же автомата в свое время выдали под роспись люди из госбезопасности. Особо не объясняя, где их добыли. И теперь Миша может только гадать, откуда они взялись у чекистов — либо наша разведка постаралась, либо это было творение какого-нибудь «врага народа», сгинувшего в лагерях. Хотя, если говорить по совести, чертежи те можно было назвать полным фуфлом. Так… только общее направление и концепции. Нет, детали автомата и их взаимодействие я знал и нарисовал, но откуда мне было знать марки металла, величину допусков и целую кучу других, чисто технических моментов, без которых оружие просто не появится на свет? Поэтому АК-43 — это процентов на восемьдесят творение именно Калашникова и тех людей, что ему помогали!

Потом беседа опять скользнула на Германа и его автомат, потом вспомнили общих знакомых и так, под разговор, незаметно доехали до Москвы. Я затащил Никиту домой, но под чай долго не посидишь, поэтому часа через полтора он откланялся, а мы с Маратом в ожидании припозднившегося Сереги засели за составление отчета.

А на следующий день нас ждал Кремль. Для меня здесь все было более-менее привычно, да и Серега тут бывал довольно часто, зато остальные ребята… Правда, постороннему человеку их волнение не особо бросалось в глаза. Единственное, чему он, возможно, удивился бы, это, почему шестеро военных ходят везде такой плотной группой? А все потому, что наши щеглы, да и Шарафутдинов, старались держаться как можно ближе к «кремлевским ветеранам». Наверное, потеряться боялись. Но до процедуры награждения никто не потерялся и не заблудился, и поэтому наградной дождь, пролившийся на спецгруппу Ставки, мы встретили в полном составе. А дождь был по-настоящему крут! Уж не знаю, в чем причина, но за захват Вельдберга и операцию под Ровно, по совокупности заслуг, мне дали вторую Звезду Героя, Гусеву наконец-то обломилась первая, а остальным ребятам досталось по ордену Ленина! Плюс к этому было оглашено, что все участвующие в операции, принесшей стране несколько тонн золота, награждаются ценными подарками. Правда, сразу не сказали, какими именно…

* * *

Вспомнив свои тогдашние предположения, я только ухмыльнулся. Почему-то думалась, что выдадут именные часы или не менее именное оружие. А может, даже немецкий приемник «Телефункен» на ножках, с гравированной серебряной табличкой. Зато теперь, держась за баранку «ценного подарка», я не переставал удивляться серьезному подходу руководства. Вот уж где, действительно, решили не мелочиться, а выделить сразу пять машин из выпущенной экспериментальной серии. На них даже название «Победа» хромированными буквами не написано, стоит только значок с надписью «ГАЗ М-20» на капоте. Ну да ничего, на других точно будет эта надпись — «ПОБЕДА»! По словам Колычева, Сталин решил не париться и использовать название, которое и в будущем вошло в историю. От наименования «Родина» он отказался по тем же причинам, что и в моем времени, просто поинтересовавшись у предлагающих: «Почем Родину продавать будете?» Те тут же спеклись и моментально выдали на-гора более приемлемое для машины имя. Тем более само слово «победа» в СССР день ото дня как-то исподволь становилось все более популярным. А уж после капитуляции Германии ожидается бум. «Победой» будут называть все: часы, машины, рестораны, новые модели платьев и костюмов…

М-да… а ведь мои первые часы, подаренные отцом, тоже назывались именно так. Старенькие, с поцарапанным стеклом, они обладали удивительно точным ходом и до сих пор были бы живы, если бы я их не утопил на свое семнадцатилетие… Вспомнив о часах, я глянул на время и, чертыхнувшись, стал притормаживать. Сидящий рядом Марат удивленно посмотрел на меня, поэтому пришлось пояснить свои действия:

— Меня к четырем Иван Петрович ждет, так что пора возвращаться. Сядешь за руль?

— Я уже рулил, а Жан еще нет. Так что, Искалиев, садись за баранку и покажи класс!

Даурен, радостно кивнув, выскочил из остановившейся машины и быстренько поменялся со мной местами. Потом мы объяснили ситуацию подъехавшим Змею и Геку и, перекурив, покатили обратно.

* * *

А ровно в шестнадцать ноль-ноль, поздоровавшись с переведенным из УСИ в наркомат, бессменным секретарем-порученцем Колычева — Васькой Кружилиным, я, постучав в дверь, вошел в кабинет наркома НКВД.

— Разрешите?

— Да, заходи, Илья. Ну как покатались?

— Нормально. Машины — отличные. Немного подшаманить, и станут вообще супер.

Иван Петрович весело посмотрел на меня:

— Даже в сравнении с автомобилями твоего времени?

— К-хм! — От такого предположения я даже поперхнулся и ответил: — Нет, тут сравнения быть не может. Более корректно было бы сравнить с теперешними «опель-капитаном» или «мерседесом». Но, кстати, по комфорту «М-20», мне кажется, значительно их превосходит. Проходимость я даже не рассматриваю. Немцы здесь и рядом не стояли. Хотя, конечно, для езды по буеракам я бы предпочел что-то вроде ГАЗ-67. Вместо тента сделал бы жесткий съемный верх, впереди — хромированный отбойник, по бортам — аэрографию, и рассекал бы туда-сюда, вызывая всеобщее восхищение… М-да, если брать в расчет наши дороги, точнее их отсутствие, то такая машина была бы наиболее предпочтительна!

Тут уже Колычев хмыкнул:

— Ну и вкусы у тебя… Только я не понял, что такое «отбойник», да еще и хромированный? Зачем? И от кого ты им отбиваться собрался?

— Для понту. Ну и функциональную нагрузку он тоже несет. Вон, лоси ведь на дороги так и лезут и, чтобы, при столкновении с этой лесной коровой, отделаться наименьшим ущербом, можно поставить гнутую трубу, защищающую перед машины. В моем времени он называется «кенгурятник», но теперь может стать «лосятником». А то и вообще — «медвежатником».

Нарком удивился:

— Медведи тоже под колеса каждый день бросаются?

Я улыбнулся:

— Нет, конечно. Просто вспомнил, что иностранцы считают, будто у нас медведи по улицам городов ходят. Белые. Вот, чтобы буржуев не разочаровывать и внушить почтение к нашим суровым климатическим условиям, назвать эту трубу — «медвежатник»! Пусть необразованные «забугорники» трепещут!

Тут, все еще находясь по впечатлением от поездки на личном автомобиле, я дал волю фантазии.

— А вообще, Иван Петрович, собственные колеса — это же замечательная вещь! И понятно — машины будут стоить очень дорого, но вот почему бы не наладить выпуск мотороллеров? Помните, я про эти мини-мотоциклы и их бешеную популярность еще в том году рассказывал? Даже общий вид рисовал и приблизительные схемы компоновки. Простенькая ведь вещь, но наша молодежь будет визжать от восторга! А с какой скоростью будет проходить процесс ухаживания?! Представьте: парень сажает девушку в седло и везет любоваться красотами загородной природы. А эти красоты, по личному опыту знаю, очень сильно снижают неприступность барышни и в конечном итоге способствуют ускорению развития отношений, со всеми вытекающими последствиями. Таким образом решается и государственная демографическая проблема.

Колычев, как раз в этот момент прикуривающий, от столь неожиданного поворота в разговоре даже спичку сломал. Достав из коробка новую, он с подозрением поинтересовался:

— Так это ты Тверитину идею подкинул? С дешевыми мотоциклами и этими, как их — мотороллерами? М-м-м… стоп, отставить. Он ее озвучивал еще до личной встречи с тобой, после ознакомления с документами… И хоть я выступал против увеличения выпуска неподконтрольных средств передвижения и говорил о возможности ухудшения в связи с этим общей криминогенной обстановки, Станислав Игоревич меня сумел переубедить. И, помнится, даже лозунг придумал для этой еще не существующей модели: «Мотор, два колеса и два сердца».

— Вот! — Я поднял палец. — Это доказывает, что Стас действительно очень толковый человек! А что? Необходимое оборудование у нас уже есть: в тех же мастерских, которые после войны все равно перепрофилировать будут. Вот пусть, на каком-нибудь заводике и начнут шлепать новые средства передвижения. Не все же танки множить… Скажу больше — ради такого дела я готов свои песенные гонорары отдать. В смысле учредить премию, к примеру, тем же студентам машфаков, которых можно привлечь к доводке до ума моих схем мотороллера. Кстати, есть большой шанс, что они еще лучшее изобретение смогут предложить. Помимо мотороллера, еще какой-нибудь чоппер, квадроцикл или снегоход. Вон, как с художниками в свое время получилось…

Увидев выражение лица собеседника, я заткнулся, а Колычев, весело глядя на меня, несколько раз беззвучно хлопнул в ладоши:

— Я поражен. И это говорит великий скупердяй Лисов, у которого кредо — «ни копейки государству»? Хотя, скажу честно, очень рад. И товарищ Сталин, думаю, тоже порадуется. Он ведь у меня периодически твоими планами и настроениями интересуется… И если насчет премии ты серьезно, то это отдельная тема для разговора. Ее ведь можно сделать не только для студентов-машиностроителей. У нас есть и ВГИК, и Сельхозакадемия, и Строгановка…

Ой, блин! Сказать по правде — слова наркома меня напугали. Я, конечно, альтруист в некотором роде, но ведь не настолько! Этак на меня скоро выйдет еще и шустрый Тверитин — предложит в целях пропаганды советского образа жизни премировать и изобретения прогрессивной мировой молодежи! Конечно, подобные, пусть небольшие гранты сильно повысят имидж СССР и будут способствовать его открытости и понятности, но у меня денег столько нет… Только давать задний ход было уже поздно, поэтому, чтобы не прослыть трепачом, ответил:

— Насчет премии — вполне серьезно. Но я своему кредо не изменял: деньги-то не государству пойдут, а студентам. Пусть с ученической скамьи понимают: умеешь работать головой и руками, сможешь проявить полезную инициативу, значит, не будешь считать копейки от стипендии до стипендии, а в дальнейшем — от зарплаты до зарплаты. Наоборот — купив на премию тот же мопед, посадишь сзади самую красивую девчонку и поедешь гордо по городу кататься. Ну или за город, тут уж как повезет… Единственно, — я вздохнул, — сильно сомневаюсь, что на само производство у государства средства найдутся. В народном хозяйстве других проблем выше крыши, куда уж там мопеды финансировать.

И тут Иван Петрович меня удивил. Выпустив вверх струю дыма, он довольно прищурился и ответил:

— Ну, может быть, и найдутся. Немного, конечно, но немного — это только в масштабах нашей страны. И ты в этом деле не последнюю роль сыграл.

Я вытаращил глаза:

— Что, обнаружили новое легкодоступное золоторудное месторождение с ураганным содержанием металла?

— Ага. В швейцарских банках. Содержание металла там действительно — ураганное! И с доступом тоже проблем нет.

От подобного я вообще завис. Что-то ничего непонятно… Складывается такое впечатление, что советских «невидимок» срочно собираются переквалифицировать в грабителей и с их помощью черпать природные ресурсы непосредственно из банковских швейцарских недр. Ну чисто, чтобы пропустить лишние промежуточные варианты, связанные с налаживанием инфраструктуры, добычей, переплавкой и тому подобным. Когда я озвучил свои мысли, нарком рассмеялся, а потом, став серьезным, сказал:

— Нет, конечно. Все будет в рамках закона. Но учти, говоря о деньгах, я исходил только из того, что тебе рано или поздно об этом станет известно и ты опять ко мне прибежишь скандалить. Хотя данная информация по большому счету не входит в круг твоей компетенции и является государственной тайной…

После этих слов я лихорадочно начал соображать, как Лисова вообще можно связать с швейцарским золотом. У меня там накоплений нет. Есть у семьи Нахтигаль, но делать из Лисова альфонса никто не будет. А что еще? Почему именно я, по словам наркома, сыграл не последнюю роль в доступе к золоту, находящемуся в банках? Швейцарских банках…

Стоп — Вельдберг! Он должен был заниматься эвакуацией крупных партийных чинов. Но чины без денег — это фуфло, а не чины! Значит, вполне возможно, у него был выход и на тех людей, которые скрывали следы золота НСДАП[28]. А может быть, и не было, но дав конец ниточки, он тем самым способствовал выходу нашей разведки на «кассиров» и соответственно на номера счетов! Обалдеть! Похоже, что это наиболее вероятное предположение. И пусть у Германии в конце войны валюты осталось очень мало, но уж золотишка на пару-тройку сотен «зеленых» лимонов в Швейцарии на черный день точно хранится! Задохнувшись от волнения, я предположил:

— Через Вельдберга вышли на золото партии? На все золото?

Нарком, хмыкнув, передразнил:

— «ВСЕ золото«…Ты этого оберста меньше месяца назад предоставил, поэтому какое-то время мы упустили. М-да… зато сейчас на это ТАКИЕ силы брошены… И результаты, несмотря на упущенное время, ОЧЕНЬ хорошие. Если так дальше пойдет, то завод по производству мотороллеров, о котором ты так ратуешь, точно будет построен! В числе десятков и сотен прочих, необходимых стране производств.

Озвезденеть… Просто нет слов. Выяснять какие-либо подробности я не стал — бессмысленно. Колычев и так сказал очень много, поэтому не буду его лишний раз провоцировать на прочтение лекции по теме: «Государственная тайна, минимально необходимая информация и злостный нарушитель — Лисов». Но вот золото НСДАП… Да, это круто. Пусть, разумеется, добудем не все, но даже какая-то его часть станет для нас огромным подспорьем! Ведь в МОЕЙ истории его так и не нашли, зато теперь эти запасы вкупе с остальными репарациями позволят стране гораздо быстрее подняться на ноги. А чем быстрее СССР оправится от последствий войны, тем быстрее сможет на равных говорить с той же Америкой. Мы и сейчас это можем, но при наличии восстановленного хозяйства разговор получится более продуктивным. И тот же Трумэн десять раз подумает, прежде чем начнет свои гнилые базары разводить…

Хотя какой на фиг Трумэн? Его сейчас, как липку, трясут америкосовские правоохранительные органы! А Рузвельт вроде пока настроен достаточно дружелюбно. Но это — «пока». Да и больной он… В МОЕЙ истории президент США благополучно помер весной сорок пятого. А кто на его место встанет — бог весть… Сейчас в том, что на выборах, которые будут проходить через два месяца, победит Рузвельт, никто не сомневается. Главная же интрига для Сталина, Колычева и иных посвященных людей состоит в том, кто станет вице-президентом и соответственно, после смерти старины Франклина возглавит Штаты. Пусть Трумэн под следствием, но команда-то пока на месте…О, кстати, насчет того, кто возглавит.

— Товарищ генерал-полковник, разрешите обратиться?

Колычев, удивившись внезапному официозу, сделал брови домиком, но потом, поняв меня несколько не так, насупившись, отрезал:

— Лисов, опять за свое? Детали проходящей операции тебя никаким боком не касаются! Что за человек, ему дашь палец, он всю руку откусить норовит? Ты вообще соображаешь…

Перебив закипающего командира, я обиженно сказал:

— Иван Петрович, вы что? Я же все понимаю, поэтому хотел спросить совершенно о другом.

— Да? К-хм… — Было видно, что нарком смутился. — Ну так спрашивай, а то начинаешь издалека и меня лишний раз нервируешь!

— Извините… А спросить я хотел насчет нашего последнего дела с поляками и покушения на товарища Сталина. Точнее, не столько спросить, сколько получить подтверждение своим предположениям.

— Я слушаю…

Собравшись с мыслями, я облизал губы и озвучил то, о чем задумывался как в процессе, так и после операции, связанной с нейтрализацией польских диверсантов. Просто уж очень ее размах и количество задействованных сил не соответствовали озвученным результатам. Даже совместная советско-американская нота не катила как достойный итог. Да и Колычев со Сталиным были ЧЕРЕСЧУР довольны. Ну не могли они так радоваться простым высказываниям претензий англичанам. Значит, у этого дела существовало второе дно, о котором был осведомлен только очень узкий круг посвященных. Вот я себе всю голову и сломал, пытаясь понять, чего наше командование ВООБЩЕ хотело добиться. Сначала ничего толкового на ум не приходило. Не приходило, потому что мыслил тактическими задачами. А вот как только начал соображать в сторону стратегических замыслов, то картинка сложилась практически сразу. Верная или нет, я сейчас и попробую выяснить. Поэтому вздохнув, выдал:

— Иван Петрович, мне кажется, что цель операции была вовсе не в отлове АКовцев и возможности резкой ноты для Англии. Считаю, что основной задачей была дискредитация «ястребов» из команды Трумэна, которые очень удачно для нас всячески поддерживают Польшу. Американцам на товарища Сталина в общем-то плевать, только покушение на убийство своих летчиков они без последствий оставить не смогут. А так как покушались именно поляки, то теперь Рузвельт имеет что сказать людям из демократической партии и, отказавшись от их кандидатуры, назначить вице-президентом своего человека. Ну не знаю, того же Гарримана, к примеру, который после смерти президента возглавит страну. Именно поэтому в данной операции и была задействована спецгруппа Ставки во главе с крайне удачливым Лисовым. Просто на кону стояло ОЧЕНЬ много. Ни много ни мало, а дальнейшее построение взаимоотношений с США. Ну и как следствие — построение всей мировой политики. Я прав?

Нарком, пока я говорил, молча тарабанил пальцами по столу. А услышав последний вопрос, очень серьезно ответил:

— Товарищ Лисов, я вам ПРИКАЗЫВАЮ подобные аналитические выкладки держать при себе. Более того, я ПРИКАЗЫВАЮ забыть то, о чем вы мне сейчас говорили, и придерживаться ТОЛЬКО официальной версии событий.

Серьезность и тон, которым все это было сказано, меня несколько напрягли, поэтому, вскочив, я ответил:

— Так точно, товарищ генерал-полковник. Уже забыл!

А про себя подумал — оп-па! Вот оно! Все-таки приятно чувствовать себя умным и понимать, что видишь дальше официальных сообщений. И ведь, если исходить из того, как переполошился нарком, я разложил все достаточно верно. А Колычев, потерев лицо руками и взмахом усадив меня обратно на стул, тихо вздохнул.

— Проблем от тебя, Илья, иногда больше, чем пользы. Теперь я даже не знаю, как тебя отпускать…

— Но пользы-то все равно много? И куда вы меня отпускать не хотите? Иван Петрович подвинул к себе какую-то папку и, развязывая тесемки, ответил:

— Ладно… Решение принято и одобрено на самом верху. И еще я сильно надеюсь на твою разумность. Поэтому ничего отменять не будем. Но прими дружеский совет: нигде, никогда, никому не озвучивай вот эти свои мысли. Считай, что твоя догадка является лишь частью большого плана, и малейшая утечка информации может все погубить.

Опаньки! Значит — точно! И работа, судя по всему, начата огромная. Ну еще бы — неявная попытка изменения политики одного из самых сильных государств мира это вам не цацки-пецки! Причем не текущей политики, а будущей, о которой в Штатах сами пока имеют весьма смутное представление. Эх, интересно-то как! Но интересоваться — себе дороже, поэтому, придав физиономии наиболее ответственное выражение, я сказал:

— Понял. И, насколько вы знаете, я языком в серьезных ситуациях не молочу, так что можете быть спокойны. Ведь за эти три года даже намека на прокол с моей стороны не было.

— Не было, потому что я за тобой постоянно слежу и накручиваю тебя, хоть ты и обижаешься. Ладно, хватит о грустном. Вот!

С этими словами Иван Петрович извлек из папки запечатанный сургучом пакет и, взломав печати, вытянул из него конверт. А на конверте… В общем, увидев знакомый круглый почерк, я чуть не вырвал письмо из рук наркома. А он, улыбаясь, передал мне послание Хелен и сказал:

— Ну что ты так задергался? Не спеши — время почитать еще будет.

Ага, ему легко говорить — «не спеши», а я этого письма больше полугода ждал. Гусева, начиная с зимы, просто задолбал, сначала намеками, а потом и прямыми требованиями, чтобы он через Колычева посодействовал переписке. Серега согласился помочь, но потом, переговорив с наркомом, объяснил, что вот как раз в Швейцарии наше консульство, через которое я получил первое послание, находится, словно на острове. И даже диппочта может месяцами идти, совершая такие кругаля, что диву даешься. Ведь со всех сторон как ни крути гитлеровские войска, так что ни о какой регулярной переписке и речи быть не может. Если только вдруг оказия подвернется…

Вот, видимо, эта оказия и подвернулась. А Колычев — садист! Неужели он не понимает, что мне теперь каждая секунда дорога? Нет чтобы отпустить человека прочитать письмо — сидит и лыбится. Терпение, наверное, мое испытывает. У-у-у, редиска нехорошая! Но нарком, видя, что Лисов, завладев конвертом, смотрит на него молящими глазами, встал, поправил мундир, обошел стол и, остановившись рядом с подскочившим подчиненным, выдал:

— На вчерашнем совещании принято окончательное решение предоставить Лисову Илье Ивановичу недельный отпуск (не считая дороги) и командировать его на все время отпуска в город Берн. — Колычев, подмигнув, добавил: — Вопросы?

Несколько секунд я стоял столбом, переваривая сказанное, а потом бросился обнимать Ивана Петровича. Тот вначале только кряхтел, но потом взмолился:

— Хватит, хватит! Ты мне все ребра сейчас переломаешь!

Поэтому пришлось поставить наркома на место и начать задавать вопросы. Меня интересовало все: и чья это была инициатива (хотя и так понятно, что это Иван Петрович постарался), и с какими документами я туда поеду. И вообще: как мне попасть в эту самую Швейцарию, если прямого пути нет? Честно говоря, несмотря на охрененное желание увидеть свою зеленоглазую зазнобу, два месяца добираться до страны сыров совсем не хотелось. Да блин, быстрее будет из Австрии в одиночку проскочить через немецкие разрозненные части, которые до сих пор ведут оборонительные бои, окопавшись в горной части страны. Тем более что сейчас лето и форсировать Альпы на лыжах, подобно пастору Шлагу, не придется.

Но оказалось все гораздо проще. Бродить по тылам меня, разумеется, никто бы не отпустил, а вот самолетом — в самый раз. Оказывается, уже недели три как налажено нормальное сообщение с нашим консульством в Берне. Авиации у немцев практически не осталось, поэтому «Ли-2» в сопровождении двух пар истребителей будет совершать регулярные (раз в неделю) рейсы. Истребительный конвой доводит «пассажира» до швейцарской границы и возвращается на свой аэродром в Линце, находящийся в Австрии. А «Ли-2» продолжает движение над территорией Швейцарии, защищенный законом о нейтралитете. Обратный рейc совершается тем же порядком, и от границы пассажирский самолет снова сопровождают наши истребители.

Что касается документов, то мне будет выдан диппаспорт на мое же имя, и буду я, как это ни смешно, считаться помощником атташе по культуре. Причем этот паспорт будет вовсе не «липой», так как соответственное уведомление было направлено правительству Швейцарии. Наше консульство там будет трансформироваться в посольство, и поэтому моя «веселая» должность никого не удивит.

А потом Колычев меня удивил, сказав, что идея отправить Лисова к невесте исходила непосредственно от Иосифа Виссарионовича. И, дескать, он же рекомендует привезти по окончании войны молодую жену в Москву. Показать город, познакомить со своими друзьями. Да и товарищ Сталин хочет лично посмотреть на девушку, которая вскружила голову его порученцу. Он бы хотел ее лицезреть прямо сейчас, но, принимая во внимание некоторые обстоятельства, переносит смотрины на полтора-два месяца. Тут уж я удивился и поинтересовался — а зачем это Верховному понадобилось смотреть на Хелен? Он ведь просто так ничего не делает, значит, причина тут вовсе не в любопытстве. Колычев посмотрел на меня, как на неразумного, и ответил:

— А сам не понимаешь? Семья Нахтигаль вхожа в высший свет как Германии, так и Швейцарии. И ты, являясь ее членом, станешь первым советским человеком, который будет представлять СССР именно с этой стороны. И нечего делать круглые глаза. Или ты думал, что по окончании войны тебя демобилизуют? Даже не надейся! У нас сейчас на горизонте столько дел, что только успевай поворачиваться. Одних патентов надо будет сотни и тысячи регистрировать. И чтобы их не крали, организовать независимое патентное бюро, к примеру в Цюрихе или в Берне. И, вполне возможно, что помимо службы в госбезопасности ты и этим будешь заниматься. Это ведь какое прикрытие! А хватка у тебя есть. И есть возможность применить навыки из своей прошлой жизни… Вот товарищ Сталин и хочет посмотреть насколько Хелен Нахтигаль сможет соответствовать высокому званию жены товарища Лисова. — Тут, увидев мои глаза, нарком замахал руками: — Да шучу я, не видишь, что ли? В смысле — про соответствие высокому званию шучу. Иосиф Виссарионович, действительно, просто хочет увидеть твою Хелен. Да и Лисова-младшего тоже. Поэтому и дал приказ, чтобы в твоей квартире…

Не понял. Это он про кого сейчас сказал? Какого еще — «младшего»? Видимо, выражение на моей физиономии столь сильно поменялось, что Иван Петрович замолк на полуслове и, ругнувшись, сказал:

— Вот черт! Проговорился все-таки! Ну ладно, если уж так получилось, то я буду первый…

После чего уже командир сгреб меня в охапку и выдал:

— Это вообще-то должен был быть сюрприз, о котором ты узнал бы только после прочтения письма, но — поздравляю тебя, папаша!

Пх-х-х… что-то я торможу. С чем именно меня сейчас поздравляют? И почему командир такой довольный? И кто, собственно говоря, «папаша»? Видя мое недоумение, Колычев терпеливо разжевал:

— Ну ты и тупой! Сын у тебя родился! Ты уже почти две недели как папа! Я-то думал с тобой нормально переговорить и только потом дать тебе письмо Хелен прочесть, а после уже поздравить. А тут, видишь, как получилось? Теперь ни о каком серьезном разговоре и речи быть не может — ты невменяем. Так что сейчас иди, читай свое любовное послание, собирай ребят и через два часа чтобы были в комиссариате. Поедем отмечать твое отцовство! Надолго у меня к вам присоединиться не получится, но час я тебе гарантирую!

Пока командир мне все это говорил, я растерянно пытался сообразить — как же так получилось? Нет, у меня, конечно, были надежды и подозрения, но по-любому выходило, что если я и стал бы папашей, то это должно было произойти не раньше сентября. Я еще раз, загибая пальцы, тщательно начал пересчитывать, только Иван Петрович, видя эти манипуляции, сломал всю арифметику словами:

— Что ты там все высчитываешь? Семимесячный мальчишка родился! Видно, Хелен сильно нервничала во время беременности, вот так и вышло… Но ты не волнуйся — сын у тебя здоровый. Он за эти две недели необходимый вес уже набрал и теперь ничем не отличается от нормально выношенных. Ну так, шутка ли сказать — вокруг него толпы маститых врачей-родственников постоянно находились. И через четыре дня Нахтигаль с ребенком будут выписывать из роддома. Как раз за день до прилета «Ли-2». Так что — сегодня гуляем, а с завтрашнего дня ты должен быть как огурчик и пройти все необходимые инструктажи.

Сдерживая плещущую у горла волну радости, я растроганно сказал:

— Спасибо, Иван Петрович! И за поздравления, и за вести добрые! — После чего, немного смущаясь, решился заранее оповестить, чтобы потом лишних проблем не было: — Товарищ командир, только сразу хочу сказать, что сына я крестить собираюсь… — И, видя, как замялся собеседник, торопливо добавил: — Вы знаете мое отношение к религии. Да и к попам тоже. Не фанат я всех этих штучек. Но Аленка была бы рада, а лично я считаю крещение не столько церковным обрядом, сколько дополнительной страховкой для ребенка. Родственники родственниками, но ведь именно крестные считаются, как бы это сказать, запасными родителями. И в эти крестные обычно зовут самых близких и самых надежных друзей…

Колычев на эти слова только кивнул:

— М-да… хорошо хоть объяснил, а то у меня уже было мысль мелькнула, что ты не просто верующим стал, но еще и религиозным…

— Я — религиозным?! Это чтобы поклоны бить, попикам ручки слюнявить и им же бабки отстегивать, как будто они их в райский банк переводить будут? Нет уж! Мною движут только две причины: сделать приятное будущей жене и подстраховаться на случай собственной смерти. Чтобы, если меня ухлопают, воспитанием сына, помимо Хелен, занимался бы и тот человек, которому я полностью доверяю. Кстати, именно поэтому я эту тему и поднял, а не стал крестить ребенка втихаря… В общем, Иван Петрович, как вы смотрите на то, чтобы стать крестным? Просто ближе вас, Сереги и Лешки у меня никого нет…

И тут нарком, странно улыбнувшись, обломил меня ответом:

— Поверь, Илья, я хоть и атеист, но тебя отлично понимаю. Только вот, несмотря на то что предложение твое очень лестно для меня, вынужден от этой роли отказаться. Сразу объясню почему…

Тут генерал-полковник замялся, и я пришел ему на помощь:

— Должность не позволяет?

— Именно так. — Колычев выпрямился и, посмотрев мне прямо в глаза, повторил: — Именно так. Должность и элементарная порядочность. Просто я столько лет говорил: «религия — опиум для народа» и даже, было дело, карал за излишнюю религиозность, что теперь мое появление в церкви будет расценено как подлость по отношению к одним и крайнее лицемерие по отношению к другим…

Оба-на… М-да, против такого не попрешь. Причина железная. Иван Петрович действительно слишком порядочен, чтобы подобно коммунистам начала девяностых пойти против своих убеждений… И так легкомысленно, как я, он тоже действовать не может.

А нарком тем временем продолжал:

— Но это вовсе не означает, что я ТЕБЕ запрещу крестить сына. Ты в гонениях на священников не участвовал, да и верующих людей не оскорблял, так как сам являешься верующим. А что касается твоего отношения к религии, то ты свою мотивацию можешь и в церкви озвучить, что, впрочем, я думаю, совершенно не помешает проведению обряда. Хотя знаешь, Илья, своим поведением ты мне сильно напоминаешь настоящего интеллигента…

Я насупился.

— Это почему?

— Да потому что есть мнение, будто обычные люди приходят в церковь, чтобы сделать лучше себя, а интеллигенты, чтобы сделать лучше церковь. Ладно, не обижайся, это я так, просто философствую…

Вот ведь сказанул! И что-то мне такая философия совсем не нравится. Я и сам понимаю, что мое теперешнее желание несколько отдает двуличностью, но вот так тыкать носом… Да и вообще… я ведь командиру не всю правду сказал. Просто у меня после «оси мира» и последующих рассказов того же Колычева о подобных занимательных случаях, в мозгах царит некоторое смятение. А когда часто сталкиваешься с мистикой, начинаешь смотреть на жизнь несколько по-другому. И если сам я свои взгляды на религию пока менять не собираюсь, то уж сыночка, на всякий случай, точно окрещу. Во всяком случае — лишним не будет. Прикуривающий в этот момент Колычев пыхнул дымом и отвлек меня от потусторонних и самокритичных мыслей, огорошив:

— Самое интересное то, что Иосиф Виссарионович, узнав о рождении твоего ребенка, высказал возможный сценарий развития событий. В нем он предположил, что в крестные ты вполне можешь позвать меня, а если принять во внимание твое непостижимое отношение к жизни, то не исключена возможность, что и его…

— Сталина???!! — Я чуть не брякнулся со стула. — Вы что, у меня столько наглости не наберется! И вообще…

— А что «вообще»? Иосиф Виссарионович тоже человек и ему было бы это очень приятно. Он бы, разумеется, отказал, по тем же причинам, что и я, но… — Тут командир прервался и, хлопнув себя по колену, подытожил: — Короче, предположив твое возможное решение, товарищ Сталин высказался в том смысле, что его можно будет неплохо обыграть, показав всему миру, что в СССР на деле, а не на словах, существует свобода совести. И тот факт, что полковник НКВД, дважды Герой Советского Союза, может свободно, без каких-либо последствий окрестить своего ребенка в церкви, широко, разумеется, освещаться не станет, но кому надо рот заткнет. Особенно если этот факт будет не единичный… Тогда на том же Западе вопли по поводу гонений на верующих сразу поутихнут.

Мля… я слушал Колычева, открыв рот, и поражался повышенной хитромудрости вождя. Ну надо же было так все просчитать! А когда услышал про Запад, то сразу заподозрил, что на том совещании наверняка присутствовал не менее хитрожопый Тверитин, который, пользуясь случаем, моментально захотел развернуть пиар-кампанию в рамках лозунга «Я другой такой страны не знаю…». Ну да, понятно: политика партии меняется, и люди, типа, должны это видеть воочию. Единственно…

— А почему вы сказали про «не единичный случай»? Что, уже очереди стали выстраиваться?

Нарком усмехнулся:

— Пока нет. Но, как мы поняли, вера в коммунистические идеалы ничуть не отменяет веры в Создателя. Это особенно хорошо на фронте стало заметно… Ты ведь не будешь этого отрицать?

— Конечно, не буду. Сам видел, как парторги крестятся. Что, кстати, совершенно не умаляло их авторитета среди солдат. Если, конечно, у человека был этот самый авторитет… А то когда в затишье верующих гнобят, а под обстрелом молитвы читают, это уже изрядным паскудством отдает…

— Вот именно. И так как есть решение РЕАЛЬНО предоставить людям свободу вероисповедания, то твой случай будет просто один из многих.

— Понятно… Только… — Я почесал затылок и продолжил: — Значит, вы даже просто так не придете?

Колычев вздохнул:

— Разумеется, нет. Никого из ОФИЦИАЛЬНЫХ лиц на подобных мероприятиях быть не должно. Причины я тебе уже озвучивал. — И, видя мою растерянность, продолжил: — Но ни Гусев, ни Пучков официальными лицами, занимающими важные государственные посты, не являются. Так что сам выбирай, кого из них в крестные позовешь.

— Серегу конечно! Леха до этого еще не дорос!

— Я так и думал. Ладно, считай — поговорили. А сейчас иди читай свое любовное послание, и через два часа чтобы все были в сборе!

— Есть!

Встав по стойке смирно, я только что не щелкнул каблуками и пошел выполнять распоряжение командира.

А потом было чтение письма, разглядывание фотографии с восхитительно пузатенькой, похожей на глобус на ножках Хелен (видно, фото до родов сделала), быстрый сбор мужиков и последовавшая за этим буря. Это когда ребята узнали причину сбора. В общем, конца этого дня я не помню. Да и остальные четыре пролетели как в тумане. Окончательно в себя я пришел, только когда сопровождающие самолет «яки», покачав на прощание крыльями, отвалили в сторону. А это значит — граница пересечена и лету осталось менее часа…

Глава 4

— Товарищ Лисов, здесь так не принято…

Я, глядя, как слегка обалдевшая продавщица заворачивает в станиоль и какие-то ленточки огромный букет роз, слегка наклонился к сопровождающему и спросил:

— Что именно — «не принято»?

— Дарить такие огромные букеты. Это считается неприличным.

— Да? К-хм… Ну и флаг им в руки. Пусть эти скопидомы дарят по одной розочке, а я своей любимой весь этот магазин скупил бы, но он в машину не поместится.

Панарин на это покачал головой, но я не обратил внимания на консульского зануду, расплатился и, схватив одуряюще пахнущие цветы, оповестил:

— Все. Вот теперь я готов.

Теперь я действительно был готов. А то Степан Панарин, который встретил меня в аэропорту, хотел сразу избавиться от обузы: отвезти московского гостя на улицу Маркгассе 18, где проживала Хелен Нахтигаль. Разумеется, не сразу с самолета, а после того как мы заехали в консульство, где я переговорил и с консулом, и с атташе по науке, оказавшимся моим коллегой. Консул тот только улыбался и, пожимая руку, говорил, что очень рад видеть и все такое прочее, зато коллега с «редкой» фамилией Иванов, отведя меня в свой кабинет, не меньше часа объяснял особенности и нюансы поведения в столице Швейцарии. Знал, что я и так заинструктирован до невозможности, но предпочел подстраховаться. В конце концов, пожимая мне на прощание руку, он сказал:

— В общем, все. Телефон консульства у вас есть, так что, если возникнут какие-то вопросы, звоните. И напоследок хочу дать совет: оставьте оружие у меня. Берн городок тихий, поэтому оно вам тут точно не понадобится.

— Да ну? А как же быть с толпами агентов гестапо? Сами же говорили, что их тут просто немерено?

— Хм, во-первых, здесь нейтральная страна, а во-вторых, вы же не собираетесь заниматься свободной охотой? — Иванов улыбнулся. — Просто пистолет и звание помощника атташе несколько несовместимы. И учтите еще то, что вас постоянно будут страховать мои люди.

Тут уже я ухмыльнулся:

— Все трое?

Василий Макарович развел руками:

— Сколько есть.

— Понятно. Но не беспокойтесь, я вам проблем тут создавать не собираюсь. Неделю тихо поживу и следующим самолетом — обратно. Так что можете даже своих бойцов не задействовать…

На что Иванов ответил:

— Я в курсе, когда вы уезжаете. Но у вас свои инструкции, у меня — свои. Да, и не забудьте, что завтра к десяти я вас жду для представления местным властям и получения необходимых отметок в документах, а сейчас не смею больше задерживать!

После этого Василий Макарович передал меня Панарину, который намылился сразу катить на Маркгассе. Но я его вовремя остановил, увидев по пути маленький цветочный магазинчик, и теперь, запасшись букетом, с замиранием сердца ехал к своей Аленке.

Я уже знал, что она и ребенок вчера утром благополучно выписались из родильного отделения фамильной клиники и сейчас находятся в своем особнячке. А так как Нахтигаль о моем приезде ничего не сообщали, то сегодня у нее будет день сюрпризов…

Ехать пришлось совсем недалеко. Минут через пятнадцать Степан остановил автомобиль возле симпатичного и достаточно большого домика и сказал:

— Приехали. Вас проводить?

— А ты что, тут уже бывал?

Панарин кивнул:

— Да, письмо передавал.

Секунду подумав, я отказался:

— Нет, спасибо, сам разберусь.

После чего вышел из машины, забрал чемодан и цветы, отпустил Степана и, открыв маленькую кованую калитку, пошел по дорожке в сторону крыльца.

Но дойти не успел. Когда до ступенек оставалось шагов пять, дверь распахнулась и на пороге появилась какая-то незнакомая пухлая дамочка. Закрыв за собой дверь, она удивленно вытаращилась, переводя взгляд то на меня, то на цветы, то на чемодан. Я так же молча глядел на нее и быстренько вспоминал словесный портрет Аленкиной муттер, о которой мне было рассказано той памятной ночью во Франции. В конце концов решил, что на мою будущую тещу эта дамочка точно не похожа. Та — небольшого роста и худенькая, а эта очень даже в теле, хотя тоже не великанша. За полгода такие кардинальные перемены вряд ли возможны. Хм, может, какая-нибудь домомучительница? Пауза затягивалась, и я решил ее прервать. Улыбнувшись, полюбопытствовал:

— Здравствуйте. Не подскажете — это дом Хелен Нахтигаль?

Пухлик, улыбнувшись в ответ, тоже поздоровалась и ответила:

— Это дом ее отца, Карла Нахтигаль. Но госпожа Нахтигаль проживает именно здесь. Как вас представить?

Так и подмывало ответить: представьте меня голым, на коне и с шашкой, но, пересилив хулиганские порывы, я сказал:

— Никак. Просто скажите, что ее дожидается старый друг.

Толстушка кивнула:

— Понимаю, вы, наверное, хотите устроить сюрприз. Проходите в дом, я сейчас ее позову.

И опять, открыв дверь, пропустила меня в довольно-таки большой холл, а сама шустро побежала куда-то наверх по лестнице. Я же, отставив чемодан в сторону, закрыл лицо букетом и стал наблюдать сквозь цветы за ближними подходами. А буквально через пару минут на лестнице появилась Лена… Твою же мать, какая она красивая! У меня даже дыхание перехватило…

А Хелен, застыв на несколько секунд, удивленно осмотрела букет на ножках, который я собой изображал, и, наконец, растерянно улыбнувшись, спустилась по ступенькам и подошла ближе. Тут уж я не выдержал: уронив мешающие мне цветы, сделал шаг и, подхватив любимую на руки, зарылся лицом в ее волосы, неуловимо пахнущие домашним уютом. Аленка сначала испуганно пискнула от неожиданности, но, практически сразу поняв, кто перед ней, ухватила за шею и начала неприцельно обчмокивать мою физиономию, бессвязно повторяя:

— Ты, ты, ты! Я знала! Я знала!

А когда мне удалось наконец поймать ее губы, сначала задохнулась, а через минуту, прервав поцелуй, традиционно расплакалась. У меня тоже куда-то неожиданно пропали все заготовленные слова, поэтому я так и стоял столбом, баюкая на руках свою зеленоглазую зазнобу. Уж не знаю, сколько бы времени это все продлилось, так как отпускать ее я совершенно не собирался, но тут со стороны лестницы послышалось деликатное покашливание. Глянув туда, я увидел давешнюю дамочку и рядом с ней еще одну женщину. О! Вот, похоже, и теща пожаловала! Промахнуться в этот раз было невозможно, так как муттер была просто несколько постаревшей копией дочки. А теперь эта копия, прижав руки к груди и затаив дыхание, смотрела на нас. Тут толстенькая еще раз кашлянула и обратилась к стоящей рядом даме:

— Фрау Нахтигаль, может быть, я пойду? Мясник сегодня обещал отличную вырезку, а у нас, как я вижу, гости…

Та, словно очнувшись, ответила:

— Да-да. Конечно, Марта, иди.

И сама стала спускаться следом за толстенькой Мартой, которая, как я и предполагал, скорее всего, была экономкой, или, как говорил Карлсон — домомучительницей.

Тут я, наконец, вспомнил о правилах приличия и, опустив все еще всхлипывающую Хелен на пол, представился:

— Здравствуйте. Меня зовут Илья Лисов. Илья Иванович…

И тут старшая Нахтигаль меня удивила: видимо вспомнив молодость, она начала говорить по-русски почти без акцента:

— Здравствуйте. А я мама Елены — Александра Георгиевна. Здесь все меня зовут Алекс, но ведь в России насколько я помню, так не принято?

— Так точно! То есть… к-хм… в смысле — не принято. Э-э-э, то есть я хотел сказать — очень приятно познакомиться…

Окончательно смешавшись, я замолк и, чтобы скрыть внезапно наступившее косноязычие, отпустил руку прилипшей ко мне Хелен, поднял с пола розы и, стряхнув обертку, разделил букет на две приблизительно равные части. Одну половину со словами — «это вам», протянул мамаше, а вторую вручил Аленке. Та, зарывшись в букет носом, через секунду снова прижалась ко мне, а Александра Георгиевна, приняв цветы и улыбнувшись, сказала:

— Вы очень фотогеничны, и я вас сразу узнала. Только на той фотографии, которую я видела, у вас не было этих шрамов…

Я сначала не понял, про что она, но чуть позже дошло. Ишь ты, зоркая какая! Разглядела ведь отметины, полученные в свое время под Пиллау. Это когда нас самоходная зенитка изничтожить хотела. Тогда от попадания снаряда осколки кирпичей так брызнули — думал, глаза повышибает. Но обошлось… Я даже в санчасть с этим не ходил — Гек пинцетом достал кирпичную крошку, а потом щедро залил морду командира спиртом. И теперь эти оспины громко именуют шрамами…

Зато Хелен после маминых слов стразу встрепенулась и стала испуганно оглядывать мой фейс. Но убедившись, что причин для волнений нет, что и без того не плакатный профиль Лисова хуже не стал, нежно провела по оспинкам пальцами и снова поцеловала. Наверное, этот поцелуй и помог мне прийти в себя окончательно. Тряхнув головой, я решил не колотить понты, изображая из себя «светского льва», а просто быть самим собой. Не понравлюсь теще — и хрен с ней! Во всяком случае, все сразу станет ясно…

И только это решил, как сразу почувствовал, что скованность пропадает, а мысли принимают конструктивное направление. Скосив глаза на изрядно увеличившуюся Ленкину грудь, что при общей точености ее фигурки моментально вызвало повышенное слюноотделение, я обнял свою зеленоглазку и сказал:

— Вот и хорошо. Вот и познакомились. А теперь, госпожа Нахтигаль, — я подмигнул Аленке, — хвастайтесь своим самым главным, приготовленным для меня подарком.

Хелен тут же зачирикала и поволокла меня по лестнице наверх, где в одной из комнат мне был предъявлен плотно упакованный кулек, лежащий в детской кроватке. Пощелкав ногтем по деревянным прутьям, я пробормотал: «Главное, чтобы к решетке не привык» и попытался разглядеть, что же там внутри пеленок. Не преуспел. Разглядел только курносый нос пимпочкой и крепко сжатые губы. Хотел было потрогать этот прикольный нос кончиком пальца, но тут Елена, которая секунду назад, мурлыкая, терлась об меня, поймала мою руку и не терпящим возражения тоном заявила, что, прежде чем трогать ребенка, надо эти руки вымыть.

Я спорить не стал и был препровожден в ванную, где вместо мытья тут же начал приставать к своей красавице. Особенно меня волновала чинно прикрытая кофточкой налитая, но в то же время задорно торчащая грудь, которую я, урча, сразу поймал, но на этом дело в общем-то и закончилось. Аленка, хихикая, ловко вывернулась и, поцеловав меня, попросила немного подождать, обещая достойную награду за терпение и выдержку.

Блин! Такими темпами до ночи я точно не доживу! Да и вообще… У меня же все дыбом встало, как теперь обратно идти? А эта зеленоглазая паразитка, увидев приключившийся конфуз, хихикнула совсем уж весело и сказала:

— Да, теперь воочию видно, насколько ты соскучился! Но, любимый, потерпи немного, — она подмигнула и приказным тоном добавила: — А сейчас — мыть руки. И голову!

— Голову-то зачем?

— А как ты теперь выйдешь отсюда? Мама у меня доктор, она поймет, но вот Марту — точно напугаешь. Госпожа Крюнке — дама незамужняя и очень благовоспитанная, поэтому при виде внезапного изменения твоего силуэта, с ней может случиться удар. Так что ручки мой теплой водой, а голову — холодной! А я, чтобы не смущать тебя, буду ждать в детской!

Сказав все это, она закусила губу, сдерживая смех, но, в конце концов не выдержав, прыснула и быстро убежала.

М-да, несколько неловко получилось… Ладно, чего уж там. Теперь, главное, «благочестивую Марту» до кондрашки не довести. Может она живого… к-хм, м-да… В общем, мужика сто лет не видала, а тут гость в таком виде. Хотя экономка в магазин утопала, и Ленка меня просто прикалывает. А то, что чувство юмора у моей зазнобы есть, я еще во Франции понял. Уж насколько у меня язык подвешен, но она своими остротами любого за пояс заткнет. Я вспомнил, как от ее рассказов ржал в голос, ухмыльнулся, помыл руки, подержал голову под ледяной струей и, скорчив рожу отражению в зеркале, вернулся в детскую.

А там… В общем, там мне было предъявлено содержимое кулька в голом виде. Ну не совсем в голом, а в какой-то хламидке, но с крохотной попкой наружу. Его специально для осмотра на пару минут развернули. Я, как это увидел, забыл даже свое недавнее перевозбужденное состояние и осторожно, как взведенную мину, принял сына на руки. И тут же на меня накатило. Причем вовсе не из-за того, о чем можно было подумать, глядя со стороны. Какое там любование носом-пимпочкой или глядящими непонятно куда глазенками! Вовсе нет — мне элементарно стало страшно! Вот это теплое, невесомое и живое на руках было настолько хрупким, что я застыл, опасаясь неловко повернувшись, что-нибудь в нем сломать. От Хелен не укрылось изменение в моем поведении, но, поняв это изменение несколько неправильно, молодая мама, счастливо блестя глазами, наблюдала, как я бережно, следуя указаниям типа — «головку ему придерживай! Вот так, молодец», держу живой комочек.

К счастью, долго наслаждаться новыми ощущениями мне не дали. Буквально минуту, не больше, после чего малыш был возвращен в надежные мамкины руки и опять упакован в виде маленького матерчатого столбика. Фух! Вовремя, а то от перенапряжения бицепс уже начинала пощипывать судорога. Нет, я, разумеется, держал детей на руках, но они были или гораздо старше моего, или плотно замотаны в смирительную руба… в смысле в пеленки. Зато теперь я могу с уверенностью сказать: распакованные груднички — это страшная штука! Там ведь рука — как мой палец, шейка — тоньше гранатной рукоятки раза в два, крохотные ножки, согнутые крендельком, да еще ко всему прочему он шевелится!! И от этого в голове бьется лишь одно — не дай бог уронишь! Хочется ухватить ношу покрепче, но тут сразу же возникает другая мысль — а вдруг сломаешь что-нибудь? М-да… тут уже не до глазок с носиками, тут бы только сына без повреждений удержать да панику свою не показать! Поэтому, осторожно выдохнув и придя к выводу, что ко всему надо привыкать постепенно, я, глупо улыбаясь, принялся наблюдать за процессом пеленания. Наблюдал до тех пор, пока вдруг не расслышал в Ленкином сюсюканье прямое обращение. А расслышав, подпрыгнул:

— Это ты как его сейчас назвала?

Хелен с малышом на руках удивленно повернулась ко мне и ответила:

— Иоганн… Мы его решили назвать Иоганн… А тебе что — не нравится?

Вот так фигассе! Моего сына они решили Иоганном назвать! Нет, понятно, что приезда Лисова так скоро никто не ожидал и мальчишке имя давать надо было однозначно… Но «Иоганн»!! Мля, его бы еще Фрицем назвали или Адольфом! Видимо, в лице у меня что-то сильно изменилось, так как Лена испуганно распахнула глаза и чуть повернулась, как будто прикрывая малыша от неведомой угрозы. Но прежде чем я успел открыть рот, раздался спокойный голос Алекс:

— Да, Иоганн. По-русски это имя звучит как Иван… Или, как я его иногда называю, — Ванечка… Карл, мой муж, очень хотел, чтобы внука назвали Генрих, только, принимая во внимания все обстоятельства, мы решили, что Иоганн-Иван звучит гораздо лучше. Правда, документы еще не оформлены, поэтому имя можно поменять, но мы уже привыкли звать его Ваней…

Вот ведь… Блин, чуть не сорвался. Но в самом деле — а какое еще имя должны были придумать младенцу в добропорядочной немецкой семье? Ну пусть даже учитывая, что Александра Георгиевна родилась и выросла в России. Не Феофаном же называть… А теща, как ни крути — молодец. Лихо разрулила ситуацию. Но теперь моя очередь… Поймав ее чуть напряженный взгляд, я подмигнул и, улыбаясь во весь рот, объявил:

— А что вы так всполошились? Отличное имя! Мне очень нравится! — после чего, сделав шаг вперед, ласково чмокнул Аленку и, наклонившись к кульку и погудев губами, сказал: — Привет, Ванька, привет, малыш!

Тот на мои гримасы не обратил никакого внимания, продолжая невозмутимо сопеть, а Лена немного обиженно сказала:

— У тебя так взгляд поменялся, когда ты его имя услышал, даже страшно стало… Только я его тоже когда Иоганном, а когда Ванюшей называю…

— Что ты, милая! — Я вытаращил кристально честные глаза и, оправдываясь, ляпнул первое, что пришло на ум: — Просто у меня как раз в этот момент в голове что-то стрельнуло. — И, демонстративно погладив себя по ежику волос, продолжил: — Знаешь, после ранения иногда такое бывает. Секундная боль, а потом все проходит. А имя мне и правда понравилось! Что может быть лучше Вани?

Младшая Нахтигаль, как про мою битую голову услыхала, тут же забыла обиды и сильно озаботилась здоровьем любимого. Меня немедленно приголубили и закудахтали так участливо, что даже неудобно за свою брехню стало. Но от этого неудобства спас Ванька. Он сначала покряхтел, а потом, открыв беззубый рот, обиженно завопил. Как выяснилось, пришло время кормежки. Тут и Александра Георгиевна вовремя вписалась, предложив оставить на время молодую мамашу и спуститься в столовую — перекусить, пока вернувшаяся Марта на кухне готовит полноценный обед. Я согласился и через несколько минут уже вдыхал запах свежесваренного кофе, которым расторопная Алекс принялась потчевать будущего зятя. И вот в процессе кофепития у нас приключился очень интересный разговор.

Сначала я ее поблагодарил за своевременную помощь в улаживании внезапного конфликта относительно имени ребенка. В ответ на мою витиеватую фразу она только улыбнулась и, выяснив, что насчет головных болей я соврал, чтобы быстренько отвлечь Елену, понятливо кивнула. А потом начала расспрашивать, как я долетел, не устал ли и какие строю планы. Я обстоятельно отвечал, что долетел хорошо, усталости не чувствую, что же касается планов… Немного подумав и собравшись с духом, ответил:

— Вы знаете, наверное, уже несколько поздновато, но, как говорят, лучше поздно, чем никогда. В общем, в связи с тем, что через неделю мне необходимо убыть в свою часть, я хотел бы официально просить руки вашей дочери. Ну и также официально оформить брак. Завтра мне необходимо явиться в швейцарский МИД, и завтра же я узнаю, как работают здешние ЗАГСы.

Блин, а Ленка два года назад что-то там говорила, что мать у нее немка… Щаз! Судя по поведению — стопроцентная русская! В общем, Александра Георгиевна, услышав мое заявление, молча поднялась, открыла буфет, достала оттуда графин с чем-то красным и, наполнив стопку, лихо ее хлопнула. Потом поставила такую же стопку передо мной и, на этот раз налив обоим, глядя на меня внезапно покрасневшими глазами, сказала:

— Загc, насколько я поняла, это место, где регистрируют браки? Здесь это происходит в мэрии. Или в церкви. — После чего, вздохнув, добавила: — Я понимаю, что вы коммунист, и про венчание ничего говорить не буду. Хотя Хелен, как и любая девушка, втайне мечтает об этом. Вот только ваше предложение хоть и ожидаемо, но все равно несколько внезапно. За столь короткое время мы просто не успеем оповестить всех, кого надо. И Карл сможет вырваться из Кельна только послезавтра…

Попробовав содержимое своей стопки (это оказалась довольно крепкая вишневая наливка), я пожал плечами:

— Не вопрос. Вы можете оповестить гостей, что свадьба состоится через пять дней. Поймите, ведь речь идет не только о нас с Аленкой. Сейчас у нас сын появился, которому метрику оформлять нужно. Вот пусть она сразу и будет оформлена на Лисова Ивана Ильича. И кстати, Карлу передайте, что, приехав сюда, в Германию он сможет вернуться только после капитуляции гитлеровцев. Максимум через неделю наши войска возьмут Штутгарт и продолжат движение к французской границе, с юга отрезая рейх от нейтралов. А потом начнется избиение отказавшихся капитулировать войск. Так что если ему дорога жизнь, пусть он этот месяц проведет в Швейцарии. — Ленкина мама на это только кивнула, а я продолжил: — Что же касается венчания и всего прочего… В общем, если ваша дочь об этом мечтала, то я всегда готов! Тем более что сам уже давно обещал исполнять ее мечты.

Александра Георгиевна, согласно покачав головой, сказала:

— Вы знаете, насчет Ванечки вы совершенно правы. Сейчас надо думать в первую очередь о нем…

Хм, кто бы сомневался! Я о нем и думаю. Да и теща с тестем втайне от дочери наверняка себе голову сломали — как же поступить, находясь в столь щекотливом положении? Нравы в Европах сейчас, конечно, достаточно свободные, но барышня, имеющая ребенка вне брака, пока еще в глазах общества выглядит довольно предосудительно. А тут получается, что я приехал удивительно вовремя: сначала будет свадьба, Аленка возьмет мою фамилию, а потом чинно-благородно счастливые родители зарегистрируют рождение младенца. На дату рождения в данном случае можно наплевать, так как чисто формально все приличия соблюдены. По-любому выходит, что в этом случае выигрывают все — и я, получающий любимую в жены, без особых брыканий со стороны ее родственников, и эти самые родственники, которые будут иметь вполне законнорожденного внука. В этот момент до будущей тещи, которая последние пару минут наверняка думала примерно о том же, о чем и я, похоже, дошли последние слова советского гостя, так как она удивленно распахнула глаза и спросила:

— Подождите… вы сказали, что готовы венчаться? А как же к этому отнесутся в ГПУ? Или как сейчас называется российская тайная полиция? У вас ведь могут быть большие неприятности, если они узнают о том, что вы были венчаны?

Я хмыкнул:

— Вы еще скажите — в ЧК… ГПУ уже давно нет, есть НКВД — Народный комиссариат внутренних дел. А уж с родной организацией я разберусь сам.

— Почему вы сказали — «с родной»?

— Потому что я — полковник Главного управления государственной безопасности этого самого НКВД.

Так, теперь понятно, у кого Аленка заимствовала жест для критических ситуаций: кулак в рот и распахнутые до невозможности глаза. Мамина дочка…

И в этот момент, как по заказу, появилась Хелен. Оповестив, что ребенок спит, она уставилась на нас и испуганно спросила:

— Что случилось?

Я встал, приобнял невесту и, ничего не говоря про заморочки с местом службы, так потрясшие тещу, шепнул ей на ушко:

— Понимаешь, я у твоей маман попросил руки ее дочери и сказал, что свадьба состоится через пять дней. Вот она и впечатлилась.

Ленка от подобного известия тоже впечатлилась. А после объятий, поцелуев, слез и смеха, слегка оттаявшая от этой картины Алекс сказала, обращаясь ко мне:

— Вы извините мою реакцию. Просто, когда Хелен мне о вас рассказала, я подумала, что вы офицер Красной Армии. Из тех, кого называют «невидимками». И она тоже считала вас просто командиром отряда разведчиков…

Что-то я не понял, это ее так заело, что я не легендарный «невидимка», которым можно хвастаться, а хмырь из тайной полиции? А может, у Алекс идиосинкразия на любых представителей любой госбезопасности? С другой стороны, конечно, тот гестаповец, которого я в госпитале завалил, тоже ведь в женихи набивался. Да и Елена наверняка рассказывала родителям о том, что сей кавалер хотел добиться ее руки и сердца путем шантажа. М-да, вот, видимо, теща до сих пор под впечатлением и находится. Надо ее как-то успокоить, разумеется, не говоря всей правды. Поэтому, кивнув в ответ на ее тираду, я сказал:

— Правильно она считала. Я тогда и был командиром террор-группы. Да и сейчас им являюсь. Только отношусь не к армейскому осназу, а к осназу НКВД, спектр задач которого несколько шире. А что, есть принципиальная разница?

— Нет, просто раньше я никак не могла сообразить, как советский диверсант мог оказаться во Франции. Зато теперь, когда вы обозначили свою ведомственную принадлежность, все становится более-менее понятно…

— Вот видите, как хорошо. Это ведь просто праздник какой-то, когда нет неясностей в отношениях. Но давайте пока оставим разговор о моей службе, тем более что к сказанному я ничего не могу добавить. И вы об этом лучше не говорите. Ведь сейчас я выступаю как помощник атташе по культуре. Вот так меня и нужно гостям представлять. А настоящее место моей службы пусть останется нашей маленькой семейной тайной. Во всяком случае, пока война не закончится и агенты гестапо в Швейцарии не прекратят свою деятельность.

Александра Георгиевна задумчиво покивала головой.

— Да, вы, наверное, правы. Говорить, что жених моей дочери агент ГПУ, извините, НКВД, будет несколько опрометчиво.

— Ну и я про то же! Тем более что «дипломат» звучит гораздо понятнее и приятнее.

А потом, прекращая этот разговор, я поднялся и предложил дамам сопроводить меня к чемодану, где были приготовлены подарки.

Кстати, за то, что я, как и положено жениху, приехал знакомиться с семейством будущей жены, запасшись подарками, мне надо было благодарить не собственную предусмотрительность, а Гусева и Колычева. Видя, что Лисов напрочь выпал из жизни, они взяли на себя этот труд. Иван Петрович, уточнив габариты Хелен, приволок откуда-то меховую накидку из шкур безвинно убиенных норок, а Серега здоровую золотую брошку с красными и зелеными камушками. Брошка предназначалась теще, и против этого подарка я не возражал, молча отдав Гусеву деньги. Но вот манто! Хрен с ним с его стоимостью, для Аленки ничего не жалко, но дарить летом зимние шубейки мне казалось странным. Барышни они ведь такие существа — им обнову сразу примерить захочется и обязательно продефилировать туда-сюда на людях. Вот только, боюсь, в августе подобное дефиле может закончиться тепловым ударом…

Отметая все возражения, Колычев обозвал меня идиотом, слабо разбирающимся в женских вкусах, и всучил-таки мохнатый презент. Кроме того, командир достал еще одну продолговатую коробочку, сказав, что это для тестя. Открыв краснобархатную упаковку, я только присвистнул. Да уж, в мое время такой подарок посчитали бы издевательством, но сейчас… Сейчас металлическая трехцветная шариковая авторучка — это такой эксклюзив, что просто нет слов. Скажу больше: даже у штурманов и понтящихся номенклатурных работников — только двухцветные. А эта авторучка — как мне объяснили — последняя новинка, изготовленная для делегатов назначенного на следующий год съезда ВКП(б). Попала же она к командиру потому, что после выпуска маленькой пробной партии было решено слегка изменить дизайн, и несколько изготовленных, но отвергнутых комиссией изделий были просто отданы в наш наркомат.

Против ручки я тоже ничего не имел и, поблагодарив Ивана Петровича, положил ее к остальным «ништякам». Кстати, даже ребята поучаствовали в подарочном забеге, добыв штук десять разнокалиберных матрешек для сувениров и килограммовую банку икры. При этом каждый из участников, будто все они сговорились, оповещал, что все это будет считаться подарком только от меня, а вот презенты для Хелен они отдадут при личной встрече.

Так что сейчас, открыв чемодан, я на короткое время превратился в Деда Мороза. Матрешками все умилились, от икры слегка охренели, а вот дальше… Алекс, увидев брошку, округлила глаза и начала выделываться: дескать, это работа Фаберже и слишком дорогой подарок, чтобы она могла его принять. Про Фаберже я был наслышан и в своем времени, поэтому, пару секунд поудивлявшись (в какой комиссионке Серега смог добыть этот раритет?), всучил-таки коробочку со словами:

— Александра Георгиевна, ну что вы в самом деле, как нерусская! Или вы наши обычаи забыли? Я у вас забираю самое бесценное — дочку, а вы тут из-за какой-то брошки температурить начинаете!

То ли теща вспомнила свои корни, то ли ее сразил мой околомедицинский жаргон, но после этих слов подарок был принят. Сразу бы так! С их деньгами она подобные сувениры вагонами может скупать, а тут гляди ты, неудобно ей стало! Хотя, с другой стороны, в скопидомной Европе подобное действительно не принято. Тут любимым могут дарить по одному цветочку, а родителям невесты так вообще свадебную фотографию в рамочке и на этом — все. Но я, слава богу, не «европеец» и подобными сквалыжными правилами не стеснен.

Поэтому, когда я, улыбаясь, достал подарок для Хелен и накинул его ей на плечи, она даже не особенно удивилась, а только, восторженно взвизгнув, повисла у меня на шее. Повисев там какое-то время, она переместилась к зеркалу, после чего последовала новая порция радостных повизгиваний.

А еще через полчаса нас позвали в столовую, где за обедом мне был задан вопрос в лоб: не собираюсь ли я прямо после свадьбы увезти с собой младшую Нахтигаль и ребенка? Я успокоил тещу, сказав, что два месяца у них еще есть, а потом Лена однозначно будет жить в Москве. Правда, я сам еще не знал, как там все определится с гражданством и вообще, но, надо полагать, этот вопрос за оставшееся время будет разрешен. Если уж ее приглашает сам Сталин, то проблем не будет никаких. Последних мыслей я, разумеется, не озвучивал, нагло соврав, что в моей стране все бюрократические вопросы решаются достаточно быстро.

Елена была готова ехать не задумываясь, но на Алекс опять напали сомнения. На этот раз ее сильно волновала обстановка в СССР. Причем даже не в смысле бытовой неустроенности, о которой она имела весьма смутное представление, а в смысле политической ситуации. Не зашлют ли ее ненаглядную дочу сразу по приезду в Сибирь? Но даже если не зашлют… Доктрина перманентной революции, с точки зрения моей тещи, убивала всякую надежду на нормальную жизнь в России.

Пришлось объяснять, что насчет мировой революции трендел в основном Троцкий, который уже давно, не перенеся удара ледорубом по тыковке, покоится где-то в Латинской Америке. А в Союзе за последнее время политика сильно переменилась, и мы вовсе не собираемся строить коммунизм во всем мире, со всеми вытекающими отсюда хреновыми последствиями, а совсем наоборот: хотим мирно жить в своей стране, создавая все необходимые условия для своих граждан.

В своих объяснениях я дошел до того, что начал чуть ли не цитировать слова Иосифа Виссарионовича, попутно объясняя, что это не пропагандистский звездеж, а самая что ни на есть правда, и верить словам Геббельса относительно монструозности советского строя по меньшей мере глупо. Скажу сразу: убедить получилось. И, как ни странно, этому способствовала речь Верховного, в которой он выступал против массированных бомбежек немецких городов союзной авиацией. Эту речь Александра Георгиевна услышала незадолго до моего приезда и прониклась ею до невозможности.

А Сталин тогда просто говорил о недопущении целенаправленного уничтожения мирных жителей. И если американцы долбали промышленные центры и железнодорожные узлы, промахиваясь только изредка, то англичане вываливали свой груз над жилыми кварталами, элементарно опасаясь атаковать хорошо защищенные стратегические объекты. Островитяне оправдывали свои действия тем, что они, дескать, уничтожают не просто мирных жителей, а гитлеровских рабочих, которые клепают на заводах все новое и новое оружие, убивающее союзных солдат. Виссарионыч назвал эти отмазки фарисейством и призывал прекратить подобное варварство. Эту речь он произнес четыре дня назад, и я об официальной реакции на нее ничего не могу сказать, но, судя по Ленкиной мамаше, реакция европейских обывателей была самой восторженной. Во всяком случае услышать от нее слова о великой гуманности как советских властей, так и непосредственного руководителя СССР я совершенно не ожидал.

Да, своей речью Верховный убивал сразу двух зайцев: сберегал инфраструктуру немецких городов и представал перед миром политиком, сумевшим даже после творимых гитлеровцами зверств не перенести свою ненависть на весь немецкий народ. Вон, в войсках еще полгода назад прошел жесткий приказ не допускать никакого беспредела по отношению к гражданскому населению Германии. И это, я думаю, правильно. Зачем нам самим себе вредить? Ведь по существующим соглашениям раздел территории бывшего Третьего рейха на зоны ответственности не предусматривался. Советский Союз как победитель полностью брал европейского «возмутителя спокойствия» под свой контроль. Как там насчет прочих стран я еще толком не знал, но вот относительно Германии мне все было известно. Так что после нашей победы никаких ГДР и ФРГ не будет. Будет единая страна, под плотной опекой со стороны СССР.

Англии и Америке такое положение дел, разумеется, не нравится, но речь вначале шла вообще о полной советизации Восточной и Центральной Европы. Поэтому, когда Союз под их давлением отказался от этого намерения, англосаксы, скрипя зубами, уступили Германию целиком.

Но это все высокая политика, которая творилась где-то далеко отсюда, а лично для меня весь этот разговор вылился наконец-таки в получение частичного доступа к «комиссарскому телу». Александра Георгиевна, удовлетворенная беседой, сказала, что ей нужно отвалить по делам и, отпустив прислугу, оставив только няню, куда-то умотала. Мы с Леной намек поняли моментально и тут же уединились в спальне. Правда, никакого особого буйства у нас не получилось, так как недавние роды ставили жирный крест на совсем уж смелых экспериментах, но и мне и Аленке вполне хватило того, что было. Вначале, когда я поинтересовался, можно ли вообще нам производить какие-либо действия, Хелен, смеясь, сказала:

— Милый мой, я, конечно, еще слегка не в форме, но ведь и не мертвая! Так что мы что-нибудь придумаем…

И ведь, что характерно — придумали! Во всяком случае, я на нее мог теперь смотреть более-менее спокойно и не терять сознание при виде внезапно обрисованного натянувшимся платьем контура бедра или мелькнувшей перед глазами ложбинкой грудей. Нет, настроение было по-прежнему весьма игривым, но мыслил я уже вполне адекватно. Поэтому смог, не распуская рук, спокойно выслушать, что Хелен мне рассказывала о своем житье-бытье в Швейцарии. И как обрадовались родители, когда узнали о ее решении переехать в страну часов, и как Александра Георгиевна при известии о помолвке дочери с незнакомым семье Нахтигаль молодым человеком приехала ее наставлять на путь истинный. А узнав, что будущий зять советский военный разведчик, на два часа заперлась в комнате, после чего, выйдя оттуда, подвела черту своим переживаниям, сказав: «Это наши русские корни дают о себе знать. Ведь, начиная с твоего предка, который первым женился на русской еще во времена царя Петра, у нас постоянно были смешанные браки. Правда, я думала, что теперь, после революции, эта традиция прервется, но от судьбы, как видно, не уйдешь… Ладно, давай рассказывай, чем же тебя покорил этот русский».

Я, услышав о реакции будущей тещи, хмыкнул и, повторяя слова Карлсона, поинтересовался:

— Ладно мама. А что сказал папа?

Но с папой, как выяснилось, дело обстояло гораздо проще. Дочу он любил без памяти и поэтому был заранее согласен с любым ее решением. Нет, году в сорок первом — сорок втором он бы ее, возможно, и попытался бы отговорить, но на дворе была зима сорок четвертого и Карл Нахтигаль, обладающий помимо отцовской любви еще и очень хорошей деловой хваткой, только поинтересовался воинским званием избранника. Услышав, что Лисов подполковник, то есть оберст-лейтенант по-немецки, он удовлетворенно улыбнулся, однако настоятельно порекомендовал не афишировать национальную принадлежность жениха до окончания войны. Ну это и понятно — за такие связи гестапо по голове не погладит, а Нахтигаль-старший и так подозревается в сочувствии врагам рейха.

А когда стало известно о беременности Хелен, то у родителей вообще башню снесло, и Алекс окончательно переселилась в Берн. Тут уж все рассуждения о дочкином выборе прекратились совершенно, так как начались совсем другие заботы. С Лены просто сдували пылинки, и до конца июля все шло замечательно, как вдруг она случайно услышала очередную сводку фашистского радио, где говорилось о том, что в немецком тылу была полностью уничтожена советская террор-группа во главе с командиром, неким Шаманом. Не знаю, то ли тут сыграли роль тонкости перевода, то ли мою зазнобу просто переклинило, но она почему-то решила, что говорят обо мне, и ее накрыло основательно. Вот в результате этих переживаний и приключились преждевременные роды.

Теперь же, вспоминая все пережитое, она горестно всхлипывала, а потом неожиданно стала просить прощения за то, что не смогла полноценно выносить сына. Я от такого поворота несколько обалдел и сказал, что не надо Бога гневить — мальчишка сейчас вполне весел и здоров (из-за щёк ушей не видно), а брать на себя несуществующую вину по меньшей мере глупо. Видя, что эти слова зеленоглазую красавицу успокоили слабо, стал заливаться соловьем и, в конце концов, Аленка перестала шмыгать носом. А когда я, увлекшись, предположил, что вторая беременность будет протекать просто замечательно, даже вскинулась, показала мне дулю и посоветовала подкатываться с подобными идеями не раньше чем через три года. Я с таким подходом покладисто согласился, но возжелал провести тренировку прямо сейчас. Против этого она ничего не имела, и только приход Алекс заставил нас оторваться друг от друга и спуститься вниз.

А за ужином приключилась интересная история. Мы чинно вкушали свиные ребрышки, тихо играл радиоприемник, и вдруг из динамика полилась знакомая мелодия. Радио было лондонское, но песня — русская, в исполнении Утесова. Точнее, Леонида и Эдит Утесовых. Они вместе зажигали «Мы летим, ковыляя во мгле». Услышав песню, Александра Георгиевна отложила вилку и, с интересом глядя на меня, спросила:

— Илья Иванович, я хотела у вас спросить, но как-то сразу не сложилось, а сейчас вдруг вспомнила. Очень часто по радио передают песни и говорят, что автором является некто Лисов. Это ваш родственник или просто однофамилец?

Промокнув салфеткой губы, я ухмыльнулся:

— Ни то, ни другое. «Некто Лисов» — это я и есть.

Ха! Это надо было видеть! Глаза что у мамы, что у дочки стали размером с блюдце, но Лена пришла в себя первой и торжествующе сказала:

— Я же говорила, что он мне свои стихи в письме присылал!

И накрыла своей ладошкой мою руку. М-да… врать любимой не хотелось совершенно, но в данном случае надо было зарабатывать очки — не перед ней (она меня и бесталанным любила), а перед ее семейством. Поэтому, кивнув, я добавил:

— И чтобы не было неясностей, скажу сразу: я не только сочиняю песни, но и являюсь лауреатом Сталинской премии, так что уровень жизни Хелен в Москве практически не будет отличаться от того, к которому она привыкла, живя здесь. Вплоть до няни и домработницы.

Говоря про прислугу, я ничуть не преувеличивал. В СССР это явление было широко распространено, и на жалованье полковника я вполне мог содержать даже не одну домработницу. Помню, когда об этом узнал, то сильно удивился, так как думал, что прислуга канула в прошлое после революции и последний раз ею пользовались только недорезанные буржуи во времена нэпа. А оказалось — ни хрена! Существовал целый институт домашних работников, со своим профсоюзом, трудовыми книжками и твердыми окладами[29]. И достаточно хорошо обеспеченный советский гражданин мог позволить себе содержать штат до пяти человек, включая личного повара. Нет, конечно, слесарь Петя, живущий в коммуналке, такими вещами не баловался, а вот для инженера Петра Васильевича не иметь домработницы значило не полностью соответствовать своему статусу инженера. Услышав об этом, я только затылок почесал, вспоминая недобрым словом «историков», завывающих о «преступлениях кровавого режима», но совершенно упускающих из вида такие интересные «мелочи».

На Алекс мои слова и про песни, и про Сталинскую премию произвели большое впечатление. Елена тоже прониклась, но несколько иначе. Видя, что я уже все доел, она потребовала авторского исполнения и потащила меня к стоящему в гостиной роялю. Оглядев черную лакированную бандуру с золотой надписью «Bekker», я отрицательно покачал головой и попросил гитару. Гитары не оказалось, но Аленку это не смутило, и она, сев за рояль, сказала:

— Ты начинай, а я подыграю.

Глядя в сияющие глаза своего сокровища, я, улыбаясь, обдумывал сразу две вещи. Во-первых — что бы такое спеть, а во-вторых — ну почему практически все барышни умеют играть на фортепиано и хорошо танцуют? Их что, этому в школе учат втихаря, пока мы не видим? И если с игрой на клавишных еще встречаются исключения, то как быть с танцами? Может они сразу с этими умениями на свет появляются? А может, это вообще заговор?

Тут Аленка взяла аккорд, и мысли мои переключились со всемирного женского заговора на мой репертуар. Блин, надо ведь что-то лирическое зарядить, а в голове только «Постой, паровоз» крутится. А он тут несколько не в тему… Что же, что же? «Тонкий шрам на любимой попе» тоже не поймут… надо что-то особое, подходящее к случаю и в то же время разрешенное к исполнению. О! Вспомнив диск «Доктора Ватсона», который у меня обычно крутился в машине, я, наклонившись к Хелен, потихоньку начал:

Мне тебя сравнить бы надо с песней соловьиною,

С тихим утром, с майским садом, с гибкою рябиною,

С вишнею, черемухой, даль мою туманную,

Самую далекую, самую желанную…

Елена, вместо того чтобы подыгрывать, нахально отлынивала от работы аккомпаниатора, подперев щеку кулачком и глядя мне в глаза. Но я отсутствия музыки даже не заметил, так как, машинально напевая, любовался таким родным лицом. Правда, закончив, возмутился, что не могу вместо песни читать стихи. Аленка встряхнулась и пообещала исправиться, а я, поймав кураж, перешел на Макаревича с его «Свечей» и «От меня к тебе», спел несколько песен из фильмов, мелодии которых любимая подхватывала буквально с первого куплета и, разошедшись, закончил «Королевой красоты». Исполняя последнюю, сам себе удивлялся, откуда только слова вспомнились, но пропел всю песню, отбивая ритм на крышке рояля. Аудитория была впечатлена. Хелен, пребывая в восторге, звонко чмокнула меня куда-то в район уха, а Алекс заметила, что если я после войны решу уйти из армии и посвятить свою жизнь исключительно сочинительству, то прозябать в нищете ни мне, ни моей семье точно не придется.

Я для себя отметил эти слова, как несомненный жирный плюс будущему зятю, и, еще некоторое время поболтав втроем, мы с Аленкой удалились наверх. Ее маман попробовала было вякнуть что-то насчет гостевой спальни, но дочка одарила ее таким взглядом, что Александра Георгиевна моментально поняла свою неправоту и пробормотала:

— Я просто думала, что Илья Иванович захочет отдохнуть с дороги. Ты ведь ночью вставать будешь — ребенка кормить. Да и…

Что именно «да и» она недоговорила, просто быстренько смылась к себе. А мы с любимой переглянулись, одновременно понимающе хмыкнули и пошли сдавать тест на тему «Как надо поступать в ситуации, когда обоим очень хочется, но одной не сильно можется?» Кстати, вариантов решения нашлось море…

* * *

А наутро я был вынужден покинуть семью и заняться бюрократической волокитой, связанной с документами. Впрочем, как оказалось, не такой уж и волокитой, поскольку уже к обеду я освободился и смог заняться своими делами. Иванов, выделив мне Панарина в качестве проводника и шофера и предупредив, чтобы при малейшей проблеме я связывался с ним лично, убыл в консульство. Мы поехали в церковь, а затем в магазины, так как я собирался, используя подвернувшуюся возможность, прикупить презенты своим мужикам. В магазины мы, правда, уже не успели, поэтому продолжили вояж на следующий день.

В принципе, я бы долго не мотался, но вот Хелен, которая, узнав о дате свадьбы, превратилась в тайфун, ураган и торнадо в одном лице, прихватила мамашу и сорвалась заказывать платье. А это оказывается — ПРОЦЕСС, который может занять недели и месяцы. Вообще, меня чуть не съели из-за того, что я заранее не предупредил о столь важном мероприятии. Возражения о том, что первое колечко было подарено более полугода назад, и этот подарок, в общем-то, являлся намеком на свадьбу, в расчет не принимались. При этом суета прерывалась только на время кормления Ванюшки и на периодические стоны Аленки, что она ничего не успевает. К концу дня я настолько от всего опупел, что неосторожно предложил перенести свадьбу на полтора месяца. Мол, за это время все точно успеют собраться и нарядиться. Вплоть до моего знакомого Гюнтера Клабке, который сейчас крутил какие-то семейные дела в Аргентине. М-да, лучше бы я молчал, так как за это предложение меня вообще чуть не убили.

Одно радовало, что вечером Хелен опять превратилась в ту самую девчонку, которую я знал. На вопрос о подобных метаморфозах она ответила, что это «невестин синдром», и посоветовала любимому просто, стиснув зубы, перетерпеть четыре дня, оставшиеся до свадьбы. Четыре дня перетерпеть я согласился, но наутро приключилась новая напасть — знакомство с ее подружками: Магдой — высокой девицей гитарных форм, одетой в платье с декольте, глубоким как овраг, и Джулией — просто красивой барышней, муж которой был крупной шишкой в местной строительной корпорации. Про мужа и свою недавнюю свадьбу она рассказала буквально на первых минутах знакомства, а потом все больше молчала, заливисто смеясь над каждой моей шуткой. Магда же, наоборот, болтала непрерывно, рассказывая сразу обо всем, начиная их детскими шалостями и заканчивая прогнозами на урожай винограда. Я ее слушал внимательно, но постоянно отвлекался на два внушительных шара, выпирающих из выреза платья. В конце концов, Аленка заметила направление моего взгляда и, мило улыбаясь, наступила мне на ногу каблуком, благо мы сидели за столом и этого ее действия никто не заметил. Больно было так, что я чуть не откусил кусок кружки, из которой чинно прихлебывал кофе. А жестокосердная Нахтигаль нежно поцеловала меня в щечку и невинно поинтересовалась, а что это у любимого так личико скривилось? Кофе обжегся? Так осторожней надо быть — это ведь не русский охлажденный квас! Девки опять заржали, ну и мне пришлось нацепить улыбку, при этом обиженно думая, что данную экзекуцию моя зеленоглазка устроила совершенно зря. Если говорить объективно, то в такой вырез, как у Магды, целиком провалиться можно, но я заглядывал туда движимый не похотью, а совершенно нормальными, высокоэстетичными чувствами. Смотрят ведь люди на картины Рубенса, и никто им за это ноги не оттаптывает! Ленка, видимо поняв, что несколько перестаралась, уже искренне погладила меня по руке, и я, оттаяв, снова начал шутить и каламбурить.

Вечером этого же дня состоялось знакомство с ее дядей, ну и тетей, прицепом. Там все прошло штатно, и разговор все больше вился вокруг наших семейных планов на будущее.

А за два дня до часа «Х» в Берне появился сумевший таки уехать из рейха Карл Нахтигаль. Мы с невестой в это время отсутствовали. Она была на очередной примерке, и я, как ни странно, тоже, так как, оказывается, «мужчина во время свадебной церемонии должен быть либо во фраке, либо в мундире». Согласившись с тем, что парадная форма полковника НКВД здесь и сейчас будет смотреться несколько вызывающе, не говоря уж о том, что о конспирации придется забыть, я потопал добывать этот долбаный фрак. Хорошо, предусмотрительный Иванов надоумил, что его можно взять в посольстве, благо размер подходящий был, в противном случае я бы еще кучу времени на пошив потратил. Да и деньги надо поэкономить, а то покупка десятка хороших часов для подарков моим ребятам пробила солидную брешь в бюджете. Это удачно еще получилось, что я заранее оплатил услуги поваров и официантов с музыкантами, прежде чем пошел за презентами пацанам, а то хорош был бы жених, одалживающий деньги на банкет.

В общем, когда я с фраком наперевес зашел в дом, Аленка еще не вернулась, и меня встретила Алекс с высоким, седым, упитанным мужиком, которого я мгновенно опознал как Карла Нахтигаль. После стандартной процедуры знакомства Александра Георгиевна куда-то смылась, а я был приглашен в кабинет для беседы. Предложив мне свободно курить, Карл достал трубку и, набив ее, закурил сам. После этого, выставив два бокала на стол, плеснул в них немного коньяка и сказал:

— Я уже имел разговор с женой и буду с вами откровенен. Узнав в январе этого года, что моя дочь решила связать свою судьбу с русским офицером, я не был в особом восторге, но и препятствовать свадьбе не собирался, решив, что в послевоенном мире это вполне приемлемая партия для Хелен. Точнее, я просто не хотел спорить и расстраивать дочь. Натура у нее упрямая, поэтому никаких аргументов она бы не слушала. Но сегодня выясняется, что вы не просто армейский офицер, а сотрудник тайной полиции…

Я, кивнув, спросил:

— Это как-то влияет на ситуацию?

— Несомненно! — Немец несколько раз пыхнул, раскуривая трубку, и продолжил: — Поймите меня правильно, я уже имел дело с тайной полицией. Вы наверняка знаете о том, как меня чуть не арестовало гестапо?

— Знаю. И о тогдашнем выборе, стоящем перед Еленой, тоже знаю. Или ваш арест, или ее замужество с тем прохвостом, который пронюхал о ваших делах с русскими военнопленными.

Карл несколько смутился, вспомнив, какую именно роль сыграл его нынешний собеседник в ликвидации нешуточной угрозы, но, быстро оправившись, сказал:

— Я вам благодарен за то, что вы тогда сделали, но поймите, я достаточно взрослый человек, чтобы понимать, что государственная безопасность — это не армия, где все просто и понятно. В безопасности постоянно плетутся интриги, а мне вовсе не хотелось бы, чтобы моя семья и мой внук хоть как-то пострадали от этой тайной войны. Скажу более откровенно: в тайной полиции прямо приветствуется доносительство, двуличие и подлость, даже по отношению к своим коллегам, поэтому я считаю, что порядочный человек в такой структуре служить не будет.

Оба-на! Где-то я уже слышал подобные песни. Только там их исполняли сбрендившие от кухонных посиделок либералы, а здесь это говорит с виду вполне вменяемый мужик. Нет, я бы понял, если бы он был нищим и тупорылым «леваком» — это только они любят порассуждать о «кровавой гэбне» и о том, что там служат исключительно упыри. Но ведь Карл вполне самодостаточен и образован, поэтому должен хорошо понимать роль государственной безопасности в деле элементарного сохранения страны. Или это просто спесь барина, не желающего иметь никаких дел с «сексотом и филером»? Нет, тут что-то не сходится…

Во всяком случае, если судить по рассказам Аленки о своем отце, психотип у этого человека должен быть другой. И что это тогда значит? Проверка? А чего он меня вообще проверяет, на вшивость, что ли? Думает, что я сейчас начну возмущаться и доказывать обратное? Что я не подлый и не двуличный? В этом случае человек, начав оправдываться, скорее докажет обратное, предоставив собеседнику все козыри…

Карл очередной раз пыхнул, окутавшись ароматным дымом, скрывающим выражение глаз, и я решился.

— Господин Нахтигаль, как вполне справедливо говорил один профсоюзный деятель: «При ста процентах прибыли, капитал попирает все существующие законы, а при трехстах нет такого преступления, на которое он бы не решился, хотя бы под страхом виселицы». Данные слова ни у кого не вызывают сомнения, но ведь на этом основании я не подозреваю именно вас, как яркого представителя капитала, в способности совершать бесчеловечные преступления. Вы мне можете ответить, что не все капиталисты одинаковы. Но и я могу сказать, что спецслужбы спецслужбам рознь. Точнее взаимоотношения внутри этих спецслужб…

Собеседник негромко рассмеялся.

— А вы неплохо держите удар. Только, насколько мне кажется, слова про капитал принадлежат вашему Марксу?

Я хмыкнул.

— Он скорее ваш. И насчет этой фразы вы несколько заблуждаетесь — впервые ее озвучил англичанин Даннинг, а Маркс просто удачно повторил.

Нахтигаль, опять пыхнув трубкой, заметил:

— Интересно, вы первый встретившийся мне коммунист, который правильно идентифицировал авторство этого высказывания. Все остальные приписывали его либо Энгельсу, либо Марксу, либо Ленину.

Хм, я бы ее тоже классикам приписал, если бы не препод, который у нас был на первом курсе. Время было как раз перед распадом Союза, и в стране в полный рост процветало кооперативное движение вкупе с ростом криминала, вот преподаватель марксистко-ленинской философии очень в тему и привел нам эту цитату. И заострил внимание на том, что многие считают, будто это слова Маркса, но на самом деле их первым ляпнул Т. Дж. Даннинг. Самое смешное, что из всей философии я только это и запомнил, зато сейчас ввернул цитату очень вовремя, прокатив за умного. Теперь, главное, не смазать это впечатление, так как будущий тесть, похоже, вовсе не является сбрендившим либералом, как мне поначалу показалось, и весь этот разговор затеян с целью прощупать русского жениха с разных сторон. Может, я фанатик идеи или просто дуболом от сохи, от которого надо держаться подальше? Ну-ну. Значит, пора удивлять этого доктора-капиталиста.

Взяв бокал, я его приветственно приподнял и, чуть пригубив ароматного коньяка, пожал плечами:

— Может быть, дело в том, что вам попадались не слишком образованные коммунисты. А может, в том, что я вообще не коммунист.

Ага, проняло. Карл даже трубку отложил в сторону и, удивленно подняв брови, уточнил:

— Насколько я знаю, вы являетесь полковником НКВД?

— Алекс вам совершенно правильно передала мое звание и место службы.

— Но разве возможно служить в вашей организации и не быть при этом членом партии?

Я улыбнулся.

— Как видите.

Нахтигаль тоже отхлебнул из своего бокала и задумчиво произнес:

— Не верить вам на слово я не имею никаких оснований. Просто в данном случае ложь — бессмысленна. Но скажу честно: вы меня сумели удивить во второй раз.

— А когда был первый?

Мне думалось, что немец скажет о том, как я его отбрил по поводу подлости и двуличности гэбешников, но ответ был неожиданный:

— Первый раз был тогда, когда я узнал, что «невидимка» оказался во Франции. Тогда я сначала предположил, что вы были просто в силовом прикрытии дипломатической миссии. Но несколько позже узнал, что ошибался, причисляя вас к охранникам. А что вы так удивились? — Нахтигаль усмехнулся и пояснил: — Вы бы видели глаза моего племянника Гюнтера и его высокопоставленного друга Гельмута, когда Хелен показала кузену фотографию жениха. Гюнтер опознал вас как некоего Себастьяна Кольема, а Гельмут… Поверьте, мне не часто приходилось видеть настолько ошеломленного человека. Увидев подобную реакцию, я провел его в свой кабинет и на правах отца, беспокоящегося за судьбу своей дочери, смог выяснить некоторые очень интересные подробности. Господин барон мне тогда сказал, что именно вы были одной из ключевых фигур переговоров. Что вы вообще очень необычный человек, и он будет счастлив видеть вас мужем Хелен. Потом, вероятно, справившись с первоначальной растерянностью, оберст замолк и сказал, что более ничего рассказать мне не может, так как это не его тайна. Поинтересовался только, известно ли моей дочери, кем вы являетесь? Я ответил, что Хелен знает вас как русского «невидимку». Гельмут лишь понятливо кивнул и попросил о нашем с ним разговоре более никому не рассказывать.

М-да… правильно люди говорят, что Земля в натуре — очень даже маленький шарик. Хотя предположить то, что «царская морда» увидит мою фотку, вполне можно было. Он кентуется с двоюродным братом Аленки и, значит, рано или поздно посетил бы ее дом, где ему обязательно бы похвастались «портрэтом» жениха. Но мы рассчитывали, что это произойдет несколько позже, так как после того, как гестапо взялось за заговорщиков, Клабке сбежал в Швейцарию, а потом от греха подальше родственники его вообще отправили в Латинскую Америку контролировать семейную фармакологическую фабрику. Гельмут же, не прекращая своей антифашистской деятельности, ушел в глубокое подполье в самой Германии. И поэтому шансы, что перед этим они встретятся в доме Аленки, были довольно малы. Трудно было предположить, что они посетят ее одновременно, а одному оберсту Хелен мою фотографию не стала бы показывать.

Пока я размышлял о неожиданных вывертах судьбы, Карл продолжал: — Тогда я и понял, что вы не просто «невидимка», как мне представлялось ранее. Честно говоря, была даже мысль о «подводке» ко мне русского агента таким хитрым способом, но я ее отмел. Слишком все случайно и необычно для распланированной операции, начиная вашей первой встречей с моей дочерью два года назад в России и заканчивая Францией. Но все равно остается слишком много неясностей. Понимаете, — Нахтигаль остро глянул на меня, — ну никак не вяжется диверсант, уничтожающий транспортные колонны, с ключевой фигурой в германо-советских переговорах. Да плюс еще Гельмут… Он о вас говорил с большим пиететом, и видно было, что мальчик не просто искренне вас уважает, а чуть ли не боготворит. Поверьте, я чувствую такие вещи и поэтому сейчас хочу спросить, кто же вы на самом деле? Ведь, не зная этого, я не смогу относиться к вам с доверием. Я не требую раскрытия каких-то государственных тайн, но, волнуясь за судьбу своей семьи, настаиваю на максимально развернутых объяснениях.

Мля, еще один… Сначала Колычев, теперь этот… Но какой соображающий дядька, и как быстро он меня за хобот поймал. Одно хорошо, уж ему-то я могу не рассказывать о своем иновременном происхождении. Поэтому, выслушав Карла и склонив голову в знак согласия, я ответил:

— Я вас прекрасно понимаю и не могу не отдать должное вашей проницательности. Да, я не просто полковник НКВД. Совсем «не просто». Помимо всего прочего, я являюсь также личным порученцем главы Советского Союза Иосифа Виссарионовича Сталина.

В яблочко! Такого этот немец не ожидал — вон, даже спички рассыпал. А я продолжал объяснять:

— Для Верховного главнокомандующего членство в партии, разумеется, очень важно, но все-таки является менее приоритетным фактором, чем личные способности и качества человека. При этом не скрою — именно должность личного порученца и позволила мне приехать сейчас в Швейцарию, чтобы жениться на Хелен, которую я искренне люблю. Для обычного офицера подобное было бы немыслимо, но мой командир одобрил этот брак…

Нахтигаль задумчиво потер подбородок:

— Тогда у меня к вам два вопроса. Первый — как такая значимая фигура, как личный порученец главы государства, могла неоднократно оказываться в немецком тылу?

— Могу сказать только то, что я был одним из кураторов проекта террор-групп. Об остальном, прошу меня извинить, я промолчу.

Карл кивнул:

— Этот ответ, разумеется, ничего не объясняет, но я понимаю, что значит секретная информация, и поэтому перехожу ко второму вопросу… — Немец несколько замялся, но потом, чему-то усмехнувшись, продолжил: — Второй вопрос касается вашего, как вы выразились, командира. Я могу поверить, что он дал согласие на брак с моей дочерью, но никогда не поверю, что только этим все дело ограничится. Я ведь не пролетарий и не колхозник, поэтому странно было бы, если бы ваше руководство не сделало попытки через меня выйти на круг моего общения или не попыталось как-то по-другому использовать Карла Нахтигаль в своих играх. Вы уж извините старика — не верю и все. Поэтому сразу предлагаю разделить семейные и деловые вопросы. В семейных — я ваш будущий тесть, и этим все сказано. Но вот в деловых… большинство своих активов из Германии я вывел, и поэтому сохраню свои капиталы даже в случае национализации. То есть с этой стороны Советы на меня надавить никак не смогут. Купить? Опять-таки смешно. Моя репутация в деловых кругах стоит гораздо дороже, чем коммунисты смогут предложить. Попытаться воздействовать на меня через дочь или внука? — Нахтигаль закаменел лицом. — Знаете, молодой человек, чтобы не было никаких иллюзий, я хочу сразу расставить все точки над «i». В этом случае я буду действовать крайне жестко и подключу все свои связи как в Европе, так и в обеих Америках, чтобы это давление окончилось ничем. Ничем, кроме дискредитации Советов…

Так, вот теперь пошел серьезный разговор! В принципе, мужика можно понять: он о семье беспокоится и попутно честно обозначает свою позицию. Дескать, любовь — это дело святое, и против нее он ничего не имеет, даже готов принять русского в свой клан, но не более того. Полковник армии победителей может стать мужем дочери Карла Нахтигаль, но Карл не допустит, чтобы кого-либо из его родных впутали в шпионские игры. Ну иного и ожидать было бы смешно. Да в общем-то его и планировалось задействовать совершенно в других делах, о которых разговор пойдет позже, а сейчас, сузив глаза и подпустив холода в голос, я ответил, что думал:

— Тот, кто захочет манипулировать МОИМИ женой и сыном, в любых целях, проживет ровно до того момента, как мне об этом станет известно. Так что эту тему можно считать закрытой. Если вы намекаете, что этим манипулятором буду я сам, то сейчас клясться и божиться мне все равно бессмысленно — вы слишком умный человек, чтобы верить словам. Могу сказать лишь одно — агентуры Советскому Союзу вполне хватает и без вас. Открою даже маленькую тайну — среди гораздо более высокопоставленных и влиятельных лиц, чем вы. Так что — я просто люблю вашу дочь, и, поверьте, мне самому было бы гораздо проще, окажись она из семьи простого рабочего. — После этих слов я кашлянул и пробурчал по-русски себе под нос: — Он бы точно паранойей не страдал…

Только вот Нахтигаль не только услышал, но и понял мои последние слова, потому что, вздохнув, ответил:

— Я бы очень хотел на это надеяться… И паранойя моя — не что иное, как следствие большого жизненного опыта. Но, как говорится — время покажет.

Хе, тут скорее можно ответить словами из песенки, которую пел Бернес: «Кто ты — тебя я не знаю, но наша любовь впереди!» Только, разумеется, сказал совсем другое:

— Вот и я надеюсь, что со временем ваша подозрительность исчезнет и до вас дойдет тот факт, что на Елене я женюсь не из-за денег и не из-за вас, а просто потому что люблю.

Карл кивнул, опять пыхнул своей трубкой и, хитро глядя на меня, выдал:

— Но ведь она от этого не перестанет быть моей наследницей?

А, вон ты как? Ну тогда получи, фашист, гранату! Положив сигарету в пепельницу, я усмехнулся.

— Вы настоящий капиталист. Даже такую тонкую материю, как любовь, пытаетесь привязать к деньгам. Но я и сам достаточно обеспеченный человек, и моя семья может вполне обойтись без финансовых вливаний со стороны. Поэтому, если уж разговор повернулся так, сразу могу сказать: наследником можете назначить своего брата или племянника, а Аленка и мой сын — это МОЯ забота.

Нахтигаль почувствовал, что несколько перегнул палку, и тут же дал задний ход:

— Я вовсе не это имел в виду! Меня гораздо больше интересовало, как вы, являясь главой семьи, думаете распорядиться приданым моей дочери? Просто Алекс периодически рассказывает, что происходит в России, и я знаю, что коммунисты стали отходить от своих весьма странных доктрин, и у вас там наконец разрешено иметь частное производство, на котором трудится не десять человек, а гораздо больше. Я мог бы подсказать, во что выгоднее вложить капиталы.

Ну вот он и подвел разговор к одному из проработанных с Иваном Петровичем пунктов. Как там этот немец говорил — надо разделять личное и деловое? Насчет личного уже все ясно — папик не ляжет поперек дверей с криком: «Не пущу дочу в Сибирь!», он для этого слишком умный, поэтому будем считать, что свои дела я решил. Теперь пора заняться государственными.

— Не сочтите меня слишком самонадеянным, но, скорее, я вам могу подсказать, во что вкладываться…

Карл поперхнулся дымом.

— К-хм! Это действительно довольно-таки вызывающее заявление. Но было бы очень интересно вас послушать.

— Хорошо… Только я начну несколько издалека. Как вы знаете, «добро» на мой брак дал лично Иосиф Виссарионович. При этом он, разумеется, не мог не заинтересоваться личностью будущего тестя своего порученца. И тот факт, что вы, рискуя жизнью, спасли нескольких русских военнопленных, ему очень понравился — людей вашего круга, способных на подобный поступок, он еще не встречал… А теперь к делу — вы знаете, что в Советском Союзе появилось очень много различных технических новинок. И не только военных. — Нахтигаль кивнул, непроизвольно покосившись на коробочку с подарочной авторучкой. — При этом, как вы сами заметили, в моей стране начались реформы, позволяющие то, о чем раньше не могло быть и речи. И в связи с этим мне поручено сделать вам предложение. — Тут я уже хотел было ляпнуть: «От которого вы не сможете отказаться», но вовремя поймал себя за язык и закончил гораздо дипломатичнее: — Участвовать в одном совместном проекте.

Немец явно заинтересовался, так что даже отложил трубку и, сложив пальцы домиком, спросил:

— В каком?

— Как вы относитесь к эксклюзивной лицензии на производство одноразовых шприцов?

Нахтигаль приподнял бровь:

— Это то, что я думаю?

— Не знаю, про что вы думаете, а то, о чем говорю я, представляет собой пластиковые шприцы разной емкости в стерильной упаковке. Их совсем недавно изобрели в СССР и получили все необходимые патенты: как внутренние, так и международные. Вам как врачу, наверное, не надо объяснять, сколько проблем может быть решено с применением шприцов, которые не требуют предварительной стерилизации, и которые могут быть использованы хоть на поле боя, хоть в больнице? И насколько это снизит риск занесения инфекции? Хочу добавить, что вам, как человеку, занимающемуся еще и выпуском ветеринарных препаратов, будет небезынтересно узнать: в том же животноводстве скорость прививок возрастет многократно, так как лекарство для прививок можно заправлять в шприцы прямо на фабрике.

Карл почти минуту молчал, переваривая мои слова и в задумчивости грызя мундштук машинально взятой трубки, а потом, вскинув на собеседника несколько ошарашенные глаза, негромко рассмеялся.

— Это, действительно, — царское предложение. Понимаете, я ведь не только врач. Точнее, уже довольно давно не врач. И поэтому, когда у немецких военных медиков, вернее у подразделения, которое собирает статистику по ранениям и их лечению, появились сведения о появлении у русских необычной новинки, я сильно заинтересовался. Почти одновременно с этим мои люди, находящиеся здесь, в Швейцарии, сообщили, что в библиотеке патентного бюро Берна появился оформленный по всем правилам русский патент на это изобретение. Причем при оформлении были настолько скрупулезно учтены все мелочи, что как-либо обойти его пункты не представлялось возможным. И, насколько я знаю, швейцарцы, первыми узнавшие об этих шприцах, пытались купить лицензию на их изготовление. Но пока безуспешно, хотя, по моим сведениям, кое-какие обнадеживающие сигналы со стороны вашей страны они получили. Только там речь шла лишь о новинке под названием — «шприц-тюбик»… М-да… а вы мне предлагаете лицензию на производство полноценных шприцов, которые, возможно, как и шприц-тюбик, произведут революцию в медицине. Но пластмасса вместо стекла… Ведь возможны деформации при хранении, даже от перегрева. Это ведь не мягкая колба тюбика, которая не боится подобных вещей. А изменение химического состава лекарства, которое возможно от соприкосновения с пластмассой? И самое главное — стерилизация готового изделия. Хотя… Испытания уже были проведены?

— Да. Результаты испытаний, а также формула пластика и схемы трехкомпонентного шприца находятся у меня.

М-да, «трехкомпонентного»… Я год назад, когда рассказывал про эти шприцы, напрочь забыл про резиновое колечко на поршне, и поэтому на испытаниях первые шприцы, изготовленные чуть ли не на коленке, забраковали. Хорошо, сами изготовители внесли рацуху, и с этим колечком шприцы заработали, как положено. Причем самое интересное, что эти первые шприцы были стеклянными, а потом уже подключились химики и выдали необходимый пластик для корпуса. Потом все уперлось в иголки, точнее в их количество. И под занавес отрабатывалась эта самая стерилизация, о которой спросил Аленкин отец. Если все остальное было сделано очень быстро, так как материалы для изготовления медицинской новинки были изобретены еще до войны, то стерилизация стала камнем преткновения. Перед упаковкой шприцы должны быть простерилизованы, и как ни прикидывали самые разные способы, все они приводили к огромному удорожанию изделия.

Но тут вдруг сыграло свою роль еще одно нововведение: общий банк данных всех изобретений, новинок и рацпредложений (зачастую даже беспатентных), сделанных как в СССР, так и по всему миру. Просто поняв, что одну и ту же вещь придумывают три, четыре, пять и более раз, умные люди продвинули идею о создании подобного банка, в который и превратили целый институт. И это вовсе не было аналогом существующего в тридцатых годах «Комитету по изобретательству при Совете труда и обороны». И к нынешнему «Комитету по изобретениям и открытиям», который занимался в основном патентным делом, банк тоже не относился. Это была совершенно новая, не имеющая пока аналогов, экспертно-аналитическая контора, которая еще только накапливала базу данных, но буквально с первых дней существования доказала свою полезность. Я даже не знаю, как именно был сформулирован запрос в этот банк относительно стерилизации, но факт остается фактом: съездившие туда изобретатели вернулись окрыленными, и теперь для обработки шприцов планируется использовать оксид этилена. Тот самый, что применяют в боеприпасах объемного взрыва и который нашел неожиданное применение в таком мирном деле, как медицина.

Так что дело двигается, и пусть одноразовых шприцов у нас еще нет, но тем же «невидимкам» и военным медикам уже стали вовсю выдавать более простые в изготовлении шприцы-тюбики с обезболивающим, что резко сократило количество смертей от болевого шока прямо на поле боя.

Но каков немец-то оказался — следит за новинками и реагирует так, как будто мы массированную рекламную кампанию уже провели. Хотя он сам сказал, что уже давно не врач, а именно деляга, поэтому прибыль должен носом чуять. Вот, получается, и учуял…

Нахтигаль так проникся моим предложением, что даже обновил жидкость в бокалах и, встав рядом со мной, спросил:

— Но почему Советы решились привлечь к разработке этой золотой жилы именно меня? Ведь есть более богатые и заинтересованные в сотрудничестве люди?

Я хмыкнул.

— Откровенно говоря, репутация страны тоже стоит очень дорого. И абы с кем мы дела вести не будем. А вы… Что тут можно сказать… Спасая русских пленных докторов два года назад, вы этим поступком, сами того не подозревая, превратили себя в потенциального мультимиллионера… Советское правительство оценило ваш поступок и поэтому решило, что вы достойны того, чтобы с вами иметь дело.

Угу, а еще нам нужны деньги и новейшее оборудование. Специалисты тоже нужны. Поэтому за лицензию Нахтигаль будет платить не только бабками. Он и завод в Союзе построит, и товарами со своего производства расплачиваться станет. Опять-таки — обмен опытом… Не зря же человек владеет несколькими фармацевтическими производствами и медицинскими фабриками, на которых работают очень даже продвинутые спецы. И это только начало — вот как пойдут в разработку разные памперсы и тампаксы, так ему придется и своих знакомых буржуев подключать, чтобы насытить рынок. А это — новые лицензии и новые деньги для моей страны. Дальше же, расширив круг привлеченных лиц, можно замутить и что-то более серьезное, например, те же транзисторы, а там, глядишь, и какие-нибудь ЭВМ.

Разумеется, СССР будет первым снимать сливки, но чем больше мы привяжем к себе всех этих забугорных бизнесменов, тем меньше шансов, что начнет строиться железный занавес или что против моей страны Запад выступит единым строем. Ведь все участники совместных проектов волей-неволей станут проводниками интересов Союза и тем самым, как ни крути — агентами влияния. Так что, дорогой Карл, никто ни к чему тебя принуждать не собирается, и ни о каких шпионских играх речь не идет. Зачем? Через несколько лет ты сам начнешь гнобить наших противников по собственной воле, так как они станут и твоими противниками тоже.

Об этом я, разумеется, не сказал, так как Карл и сам понял все недосказанности, но, судя по лучившейся физиономии, подобные расклады его ничуть не смущают. Ну еще бы — человек думал, что на руку его дочери претендует «комми», от которого кроме головной боли никакого прибытка в семью не ожидается, а выяснилось… В общем, у немца сегодня двойной праздник: и как у отца, и как у «делавара». Нахтигаль расчувствовался до того, что даже отвлекся от темы разговора и часа полтора обсуждал со мной будущую свадьбу, все порываясь войти в долю при оплате расходов. Но я был тверд в своем решении оплачивать счета, чем, по-моему, даже несколько расстроил будущего тестя. А когда за окнами сгустились сумерки, в кабинет заглянула вернувшаяся со своих примерок Хелен. Карл наши с ней переглядывания понял правильно и сказал, что более меня не смеет задерживать. А, провожая собеседника до дверей, он положил руку мне на плечо и поинтересовался:

— Вы говорили что-то насчет документов по результатам испытаний? Фух! Вот оно! А то я уже было напрягся, думая, что до конца не смог просчитать этого человека. Но его вопрос поставил все на свои места, поэтому я вежливо ответил:

— Разумеется, я вам сейчас их предоставлю. Для этого и привез… После чего, пройдя в свою комнату, передал бумаги Нахтигалю, который с загоревшимися глазами ухватил папку и опять убежал в свой кабинет, а я остался с Аленкой нахваливать ее покупки. «Невестин синдром» мою милую давил в полную силу, поэтому она даже толком не поинтересовалось, о чем мы говорили с ее отцом. Спросила только все ли нормально и тут же начала крутиться передо мной, примеряя обновы и нервничая. Я как мог успокаивал любимую, а потом все эти чулочки, оборочки и причитания меня так распалили, что просмотр пришлось прекратить и заняться более интересным, с моей точки зрения, делом…

* * *

День перед свадьбой ознаменовался совсем уж запредельной суетой и встречей с красноглазым Карлом. Он, судя по всему, полночи вникал в документы и сейчас выглядел слегка помятым, но исключительно довольным. Настолько, что пару раз, обращаясь ко мне, назвал «сынком». А когда чуть позже, после того как я смотался в консульство и, передав через шифровальщика результаты переговоров в Москву, получил ответ, Нахтигаль выглядел вообще тройным именинником. Просто в ответе говорилось, что уже через неделю в Берн для начала консультаций прибудет представитель Внешторгпредства.

Карл даже предложил отметить это событие так понравившимся мне коньячком, но на него тут же наехали с двух сторон. Жена и дочка мягко намекнули, что свадьба важнее каких-то там дел и чтобы он не смел меня отвлекать. Только мы все равно отвлеклись, запершись у него в кабинете. Совсем ненадолго, буквально на полбутылочки, после чего будущий тесть умотал по своим делам, а я опять двинул в консульство, которое на глазах превращалось в посольство. Как раз сегодня прибыл спецрейс с очередными посольскими работниками, и штат нашего представительства скачком увеличился чуть ли не в два раза. Встретившись с Ивановым, я озвучил последние рекомендации по поводу мероприятия завтрашнего дня и со спокойной душой отбыл домой.

А вечером меня выперли в гостевую спальню. И это сделала не какая-то там теща, а моя зеленоглазка собственноручно! Объяснив что, дескать, так положено и все такое прочее. Пусть очень ласково, с чмоканьями и поглаживаниями, но факт остается фактом. Я так растерялся, что даже не стал спорить и ушел, куда послали, утешая себя мыслью, что завтра все закончится и Лена снова превратится в нормального человека. Кстати, она еще очень даже неплохо держится. Неоднократно, еще в своем времени, наблюдая, как готовятся свадьбы, я и не такое видал. Девки в этот период как с цепи срывались, выделывая настолько умопомрачительные кренделя, что мужики с трудом отгоняли мысль: «Да на кой черт мне вообще вся эта бодяга нужна?» Я от подобной мысли был далек, а то что на один день меня отлучили от тела, можно пережить, чтобы не нарушать какую-то замшелую традицию. Хотя логику в этом поступке обнаружить трудно — в кроватке ребенок сопит, а они традиции блюдут. Но какая может быть логика в женских поступках? Правда, есть еще вариант, что это я что-то недопонимаю, а остальные поступают совершенно правильно. Да ладно, чего там голову ломать, и вообще — утро вечера мудренее…

А следующий день был днем «Ч», и меня начало колбасить с утра. Были бы рядом мужики, ни о каком внутреннем мандраже и речи бы не шло, но вот в одиночку, когда даже не с кем отвлечься, дискомфорт очень даже чувствовался. Я постоянно опасался ляпнуть что-нибудь не то как в мэрии, так и в церкви, но потом, посмотрев на Аленку, которая волновалась еще сильнее, меня почему-то разобрал смех — и тут же напряжение отпустило. Поэтому уже в середине церемонии венчания я начал комментировать ей на ушко действия напыщенного католического попа, втирающего нам что-то насчет царствия небесного. Уж очень он выглядел сейчас боголепно, поэтому я не смог удержаться, особенно вспомнив нашу первую встречу.

При знакомстве этот чопорный священник начал было кочевряжиться, пытаясь мне втереть, что перед обрядом нужно пройти целую массу предварительных обучений и церемоний. На подобную фигню времени у меня, разумеется, не было, поэтому, сделав морду кирпичом, я просто назвал фамилию будущей новобрачной, которая была одной из самых влиятельных его прихожанок, и пояснил, что если он и дальше будет ерепениться, то я, как человек сугубо нерелигиозный и просто идущий на поводу у невесты, проведу сие мероприятие в православной церкви. Там подход, мол, гораздо более либеральный. А уж будущую жену (особенно, если от этого зависит такая вселенского масштаба вещь, как свадьба) я всегда убедить смогу. Поп глянул на меня и, поняв, что шутить я вовсе не намерен, довольно быстро сдулся. Наверное, межконфессиональные раздоры значили для него гораздо больше, чем общие правила поведения. Ну и сумма пожертвования тоже не последнюю роль сыграла…

И вот, глядя на этого крохобора, я начал шептать на ушко моей зеленоглазке что-то вроде:

— Как почетный святой, почетный великомученик, почетный папа римский нашего королевства приступаю к таинству обряда…

Невеста, с каждой секундой все больше и больше превращающаяся в жену, сначала делала страшные глаза, но потом, не выдержав, прыснула и, слегка двинув меня локтем в бок, тихонько сказала:

— Все. Я уже нормальная. Спасибо тебе, милый. А кого ты сейчас цитировал?

Не объясняя, что это слова короля из «Обыкновенного чуда», я шепнул:

— Потом расскажу…

А в том, что Лена стала прежней, я убедился уже на банкете, когда услышал, как она легко и звонко смеется в ответ на слова нашего консула. Вообще, гостей было не очень много, и как минимум четверть из них составляли мои типа «коллеги» из русского консульства… или уже посольства? Нет, вроде их еще не переименовали. Да и какая по большому счету разница, главное, что свадьба близилась к концу, а вместе с ней и сопутствующая нервотрепка.

Гулять до утра тут было не принято, поэтому уже часов в восемь все начали расходиться. Говоря про всех, я имею в виду даже Карла и Алекс, которые намылились в свой загородный дом, обещая вернуться только послезавтра утром. Мне это показалось несколько неудобным, но теща сказала, что в данном случае надо думать не о удобстве, а о ребенке. Загородный дом не был подготовлен для того, чтобы принять в нем младенца, поэтому туда поедут они с Карлом, а мы с малышом останемся здесь. Аленка добавила, что этот вопрос давно решен и что, мол, незачем смущаться. Поэтому, вернувшись домой и отпустив прислугу, мы с удовольствием скинули с себя парадно-выходную одежду, повозились с Иваном и, когда наши сюси-пуси утомили пацана настолько, что он крепко уснул, устроили себе брачную ночь. Пусть далеко не первую, но от этого не менее захватывающую…

Глава 5

А наутро нас разбудил телефонный звонок. Благо хоть не всех — Ванька так и продолжал дрыхнуть в своем зарешеченном жилище, а мы с женой подскочили и слегка очумело уставились друг на друга. Потом она, соскользнув с постели, быстро подняла трубку и несколько секунд слушала, что ей там говорят. Затем с удивлением протянула телефон мне:

— Это тебя, из консульства…

Не понял? С чего бы вдруг мне сюда трезвонить стали? Да еще в шесть утра? Ну пусть не в шесть, а без пятнадцати семь, но один фиг — рано. Я, конечно, не требую себе медового месяца, но хоть один день у меня может быть? Хотя просто так сюда звонить бы не стали. Значит — что-то случилось. От этой мысли я окончательно проснулся и, подпрыгнув, взял трубку из рук Хелен:

— Да, Лисов слушает.

На том конце провода Иванов (а это был именно он) смущенно кашлянул и, извинившись, сказал:

— Товарищ Лисов, вам необходимо срочно приехать в посольство. Машина за вами уже вышла и вот-вот подъедет. Пожалуйста, не задерживайтесь — время очень дорого.

Опаньки, точно случилось, просто так меня бы не дергали, да и голос у Василия Макаровича слишком напряжен. Приняв эти мысли к сведению, я поинтересовался:

— А вкратце не просветите, к чему мне готовиться?

Я, понимая, что по телефону ничего мне говорить не станут, задал свой вопрос просто для того, чтобы знать — мне с семьей прощаться надолго или до послезавтрашнего отлета я еще вернусь? Видимо, Макарыч просек подоплеку вопроса, так как ответил:

— Необходима ваша консультация. Думаю, много времени это не займет.

— Понял. Сейчас одеваюсь и выхожу.

После чего начал быстренько напяливать свои шмотки, которые, в отличие от военной формы, совершенно не были приспособлены для экстренного облачения. Особенно — галстук. Умница Аленка, которая молча наблюдала за моим одеванием, подошла и, помогая завязать узел, тихо сказала:

— Мне очень хочется надеяться, что этот звонок не отнимет тебя от нас еще на полгода…

Чмокнув ее руку, которой она поправляла воротник рубашки, я ответил:

— Все нормально, милая. Просто им какая-то консультация срочно понадобилась. Да и самолет мой только послезавтра, а наземным транспортом из Швейцарии пока не выбраться. Так что без основательного прощания, — я подмигнул и крепко прижал жену к себе, — ты от меня не избавишься!

— Дай бог…

Хелен сделала попытку улыбнуться, однако неудачно, так как в этот момент у нее из глаз одна за другой побежали частые слезинки. Я, вздохнув, вытер ей щеки ладонью и сказал:

— Ну не надо. Ты ведь теперь — жена офицера. А у меня вся работа в разъездах заключается. Что, каждый раз вот так плакать и нервничать будешь? Даже если я из дома на два часа выйду?

Жена, посмотрев мне в глаза, твердо ответила:

— Буду! И не считай меня дурочкой. Когда военного человека вот так вызывают из дома, то нет никакой гарантии, что дела службы не призовут его чуть ли не на другой конец света! Одна надежда: твой самолет действительно только послезавтра прилетает, и без прощания мой муж не уедет… — А потом вдруг, слегка округлив глаза, ойкнула и выпалила: — Ты же без завтрака! Айн момент!

После чего, отлепившись от меня, накинула халат и рванула из комнаты. Немного удивившись ее скоростям, я пошел следом. А Елена уже лихо шуровала на кухне, с молниеносной скоростью кромсая хлеб, ветчину и сыр на бутерброды.

Прислонившись к косяку, я с улыбкой смотрел на нее, думая про себя, что с подругой жизни ни фига не ошибся. Никаких тебе истерик, криков и соплей. Понимает, что в этом случае никак на ситуацию повлиять не сумеет, и делает то, что в ее силах. В данном случае: готовит еду в дорогу. Еще не знает, куда я еду и зачем, но вот то, что мужик должен быть сыт, знает хорошо. И еще знает, что человека перед отъездом расстраивать — последнее дело. Поэтому и держится. А свое отревет после моего ухода… И если я вернусь сегодня, то мы вместе посмеемся и над тренировкой прощания, и над этими заворачиваемыми в плотную бумагу бутербродами…

А Хелен, увидев, что я поглядываю в окно на подъехавшую машину, быстренько закончила заворачивать пакет и, передав его мне, сказала:

— Все. Теперь ты готов. Я не знаю, зачем тебя вызывают, поэтому просто хочу попросить — береги себя, любимый! Мы с Ваней тебя будем очень сильно ждать.

После чего так поцеловала, что полковник Лисов чуть было не стал дезертиром, наплевавшим на воинский долг с высокой башни. Но справившись с собой и оторвавшись от восхитительно податливых губ, я дотронулся пальцем до ее щеки, стирая вновь побежавшие слезы и очередной раз пообещав скоро вернуться, выскочил на улицу…

А чуть позже, когда мы выруливали с подъездной дорожки, я спросил у сидящего за рулем Панарина:

— Степан, что там случилось? Из-за чего меня дернули?

Тот пожал плечами.

— Толком даже не скажу. Знаю, что час назад в консульство прибыл один наш товарищ, из местных.

— Агент?

— М-м-м… вы знаете, об этом вам Иванов пусть сам говорит. А я могу лишь доложить, что тот человек работает лесником почти на границе с Германией. И вчера вечером, возвращаясь домой, он услышал перестрелку. Короткую, но интенсивную. Бинокль у лесника был с собой, поэтому он смог увидеть, как небольшая группа вооруженных людей уходила в глубь швейцарской территории.

— И что? Может, это фрицы с местными пограничниками побились?

— В том-то и дело, что нет. Он испугался и спрятался, когда они проходили мимо него. И услышал русскую речь.

— Ну и что, что русскую. Это мог быть кто угодно — начиная от красновцев и заканчивая козлами из РОА. Сейчас ведь все немецкие прихлебатели из рейха впереди собственного визга бегут. А эти, видно, направление немного спутали и вместо Франции сюда ломанулись. Только я все равно не пойму, мне-то зачем звонить надо было?

Панарин искоса глянул на собеседника и удивленно ответил:

— Вы так интересно сказали — «ломанулись». Я такого выражения раньше не слышал. А что касается этих русских, то по описаниям лесника они очень похожи на бойцов наших террор-групп. Вот Василий Макарович и решил у вас уточнить, как вооружены и во что обычно одеты «невидимки». Мы ведь про них только слышали, а вы, как фронтовик, с ними наверняка сталкивались.

Вспомнив нашу своеобычную работу за линией фронта, я вздохнул:

— Сталкивался… Только если это действительно «невидимки», то они уже далеко. Волка ведь, как известно, ноги кормят. Видно, фрицы ребят крепко прижали, поэтому они и вынуждены были уйти в Швейцарию. А сейчас эти люди или в Австрии, или опять в Германии.

Степан, выруливая на улицу, которая вела к посольству, ответил:

— Если бы это было так, то вас бы не тревожили. Но у увиденной группы двое раненых и четверо пленных. Раненые «тяжелые». Их пленные на самодельных носилках несли. И лесник видел, что они все еле идут. А потом бойцы остановились у грота Мартина. Судя по всему, на ночевку.

— Что за «грот Мартина»?

— Не знаю, наверное, просто какое-то место так называется.

— Понятно…

Дальше расспрашивать Панарина я посчитал бессмысленным. Сейчас мне Иванов и «лесник» сами все толком расскажут. А заодно объяснят, что со всем этим дальше делать и почему консульские так всполошились? Поэтому последний участок пути мы преодолели, обмениваясь только малозначительными фразами об общем житье в советском представительстве и о вчерашней свадьбе.

А вот когда приехали, Василий Макарович, поздоровавшись и в очередной раз извинившись, отвел меня в свой кабинет, где уже сидел какой-то загорелый мужичок средних лет, со шкиперской бородкой, который был представлен как старый знакомый Иванова — Антуан Пернье. Услышав имя, я подумал, что бородоносец сейчас начнет лопотать по-французски, но Пернье начал говорить на вполне понятном немецком языке. И рассказал довольно занимательную историю. Вчера он, словно Мороз-воевода, обходил свои владения и уже собирался возвращаться домой, как вдруг буквально в сотне метров, в лощине, услышал перестук нескольких автоматов и гулкое хлопанье винтовки. Рассказчик не специалист, поэтому, сколько стволов принимало участие в перестрелке, сказать не может, уверен лишь в том, что винтовка была одна. Стрельба длилась минуты три, после чего затихла, но когда спрятавшийся за валунами Пернье уже хотел было дать деру, в нескольких шагах ниже по склону он услышал русскую речь.

Тут я его прервал:

— А вы поняли, о чем эти люди говорили?

Лесник потрогал перышко своей лежащей на столе шляпы и медленно ответил:

— Русский язык я знаю очень плохо. Точнее говоря, лишь настолько, чтобы с уверенностью сказать, что говорили именно по-русски. Понял буквально пару слов — эти военные говорили про отдых и что ягдкоманды больше нет.

— Какой ягдкоманды?

Антуан пожал плечами:

— Этого я не понял. Просто услышал слова «ягдкоманда, фрьисцы и пьисдьесцт» в одном контексте.

Эти слова лесник, безбожно переврав, сказал по-русски, но я его понял хорошо. Похоже, что егеря гнали нашу разведгруппу до последнего, аж до Швейцарии, и ребятам только здесь удалось стряхнуть немчуру с хвоста. Точнее, ухлопать последних из преследующих. Фрицы из антипартизанских отрядов народ такой, ведут себя, как бультерьеры: вцепятся и рвут до последнего. Даже если из егерей осталось два человека, они будут продолжать преследование и плевать им на разные там границы…

А Пернье тем временем продолжал говорить о том, что, когда русские прошли мимо него, он достал бинокль и внимательно оглядел группу, уходящую в горы. Там было всего восемь человек. Из них один был в немецкой форме и трое в цивильном. Они, судя по всему, были пленными и тащили носилки с двумя ранеными. А еще двое, идущие спереди и сзади колонны, были одеты в камуфлированные лохматые комбинезоны и какие-то странные жилеты с множеством карманов, которые топорщились от набитого в них смертоносного железа. При этом пятнистые держали в руках автоматы с очень странным утолщением под стволом.

Услыхав про оружие, я взял со стола чистый лист и карандаш, быстренько набросал АК-43 с подствольником и, подвинув лист Антуану, спросил:

— Вот такие автоматы?

Тот, оглядев рисунок, кивнул, а я, обратившись к Иванову, уверенно сказал:

— Это наши. Ребята из террор-групп. Подствольники на сорок третьих пошли совсем недавно и только «невидимкам». Да и остальные детали как поведения, так и амуниции говорят за это. И что будем делать?

Василий Макарович вздохнул.

— Если бы они просто ушли, то ничего делать не надо было бы. Но Антуан сказал, что они остановились недалеко от грота Мартина, возле водопадов. Местность там безлюдная, только на выходные к этим водопадам обычно приезжают на пикники. И значит, уже завтра бойцов могут обнаружить. Вероятность, конечно, очень мала, но она есть. Люди здесь бдительные, поэтому, увидев чужих вооруженных солдат, сразу вызовут полицию. А это чревато интернированием, даже если наши диверсанты просто сдадутся, не устраивая боев.

— Нет, — я покачал головой, — не сдадутся. Эти ребята не так обучены, чтобы сдаваться кому бы то ни было.

— В том-то и дело, что я думаю точно так же. Значит, вместо мирного интернирования людей с оружием, которые, возможно, просто «заблудились на местности», будет стрельба и в перспективе крупный скандал…

Мы помолчали, и через несколько секунд я задал вопрос, который меня заинтересовал почти сразу, как только стало известно о «нарушителях границы»:

— А тут что, погранцы отсутствуют как класс? На территорию страны проникают две вооруженные группы, устраивают перестрелку, а никто и не почесался…

Атташе в ответ скептически хмыкнул.

— Ну почему же. Пограничники в Швейцарии есть. На дорогах. Скажу больше: в последнее время они даже стали ставить «секреты» на наиболее удобных для прохождения тропах.

— Контрабандистов ловят?

— Ну этим в основном занимается полиция, а пограничная стража усилена на случай возможного проникновения бегущих от Красной Армии гитлеровцев. Только сразу скажу: это не Карацупа с собакой. Это даже не его собака. Здесь ведь Европа, и система охраны границы в корне отличается от нашей. Да и местность горно-лесистая. Такую полностью перекрыть — просто нереально. — Собеседник немного подумал и добавил: — Для Швейцарии — нереально.

— Понятно… — Я покусал губу. — А стрельбу их пограничники, похоже, просто не услышали. Особенно если учесть, что бой шел в густо заросшем ущелье, да еще и недалеко от водопадов… Угу… И что рассчитываете предпринять?

Иванов опять повздыхал, потер подбородок и твердо ответил:

— Я туда поеду, попробую их вытащить. — И, словно оправдываясь, добавил: — Мы и так всю войну здесь, как в тепличных условиях, провели, а там — наши, советские люди. Разведчики! Да еще и раненые. Конечно, несколько смущают пленные, но я думаю с этим как-нибудь разберемся. Возьму цивильную одежду на всех, консульский грузовичок «фиат» и легковушку. Номера у нас дипломатические, поэтому полиции на обратном пути можно не опасаться. Главное теперь, чтобы они мне поверили…

Я постучал пальцами по столешнице и после нескольких секунд размышления, прихлопнув по столу ладонью, подытожил:

— Поверят! Мне — точно поверят. Поэтому я еду с вами. До завтра, думаю, обернемся? Только вот мне бы костюмчик сменить… У вас подходящий размер найдется?

Иванов так обрадовался моему предложению, что не стал даже ради приличия отказываться от помощи, поэтому через час, сменив гардероб, отзвонившись Хелен и взяв с собой помимо людей Макарыча еще и посольскую врачиху с медицинской сумкой, мы на трех машинах катили в сторону Цюриха. Возглавлял всю колонну на своем «опеле» так и нерасшифрованный мною Антуан Пернье. Нерасшифрованный, потому что на прямой вопрос, заданный Иванову, атташе ответил, что это просто его старый знакомый, который сочувствует СССР. То есть, с одной стороны, вроде и не агент, а с другой — оказывает всяческую помощь. Поняв, что Василий Макарович не очень хочет говорить на эту тему, я замолк и, прикинув, что у нас есть еще несколько часов до прибытия на место, занялся тем, чем обычно занимаюсь, чтобы скоротать время. А именно — заснул, опустив выданную кепку на нос и привалившись к дверце машины.

Проснулся я, когда машину стало подбрасывать на грунтовке. Оглянувшись, увидел, что мы въехали в какую-то безлюдную, горно-лесистую местность и, так как никаких городков, ферм и прочих селений в округе не наблюдалось, спросил у сидящего за рулем Панарина:

— Далеко еще, не знаешь?

Степан молча пожал плечами, а Иванов сзади ответил:

— Минут пятнадцать — двадцать. А дальше надо будет идти пешком. Вон туда, — он показал пальцем в окно, — в сторону больших водопадов.

Глянув в указанном направлении, я увидел километрах в трех, на одном из склонов шикарный водопад, и даже заметил стоящую над ним радугу. Да и вообще — места тут красивейшие. Смешанный лес, воздух чистейший и пахнет, как может пахнуть только в горах… Полностью открыв окно, я вдыхал запахи разноцветья и так увлекся созерцанием природы, что даже не заметил, как мы проехали последний участок пути. А потом, оставив машины на большой площадке, которой заканчивалась дорога, еще минут сорок топали вверх по тропинке до тех пор, пока Пернье не остановился и, показывая в сторону речки, сказал:

— Вон до того места я за ними следил. А после наступления темноты дальше идти не рискнул.

— Понятно. Разрешите бинокль?

Взяв у лесника оптику, я начал оглядывать противоположный склон вплоть до поворота ущелья, но конечно же ничего не увидел. «Невидимки» не те люди, чтобы оставлять следы.

Так, будем мыслить логически. Ночью да еще и с ранеными по горам особо не побегаешь. Места, если не знать, что это Мекка для туристов, выглядят совершенно дико. По словам Антуана, шли ребята тяжело. Значит, есть большой шанс, что ночевку они устроили где-то недалеко отсюда. М-да, ночевку… Сейчас уже около двенадцати, и бойцы могли уже несколько часов шагать на восток…

Хотя у них на шее пленные и раненые. От погони они оторвались буквально только что. А что такое отрыв, я знаю очень хорошо, значит, есть большая вероятность, что этот день они посвятят уходу за ранеными и отдыху. Ну я на это сильно надеюсь, так как бегать в поисках «невидимок» мы можем до второго пришествия. Выходит, надо осмотреть местность километров на пять — семь выше, и если никого не найдем, тогда — «се ля ви». Во всяком случае это будет означать, что из зоны возможной встречи с отдыхающими людьми «невидимки» вышли. Озвучив свои мысли окружающим, я отдал бинокль Пернье и поинтересовался:

— А где здесь есть места, наиболее подходящие для того, чтобы группа людей могла остановиться? Ну там, площадка более-менее сухая и ровная, до ручья или реки недалеко, и в то же время закрытое от посторонних глаз? С этого места должно быть несколько путей скрытного отхода и… скорее всего, оно будет располагаться в ельнике или недалеко от него. — Видя удивленный взгляд Василия Макаровича, я пояснил: — Раненых на землю не положишь, да и самим на камнях ночевать тоже не фонтан. А так лапника подстелил — и тепло, и мягко.

Лесник, которому я повторил свою речь по-немецки, внимательно меня выслушал, а потом, оглаживая бородку, долго думал. В конце концов объявил, что наиболее подходящее место находится тремя километрами выше. Там можно издалека отслеживать подходы и в случае опасности незаметно уйти в любое из двух ответвлений от основного ущелья.

Решив принять его слова как руководство к действию, мы пошли по какой-то звериной тропке дальше. Где-то через час, оглядев мокрых и запыхавшихся консульских, я только цокнул языком. М-да, три километра в горах и на равнине — это совсем разные вещи. Не зря говорят, что внизу расстояние измеряется километрами, а наверху — часами пути. Бодрыми были только я и Пернье. Видя, как остальные жадно глотают из фляжки, я подумал и решил уходить в отрыв. Сказав Иванову и его людям, чтобы догоняли, забрал у Василия Макаровича недельной давности выпуск газеты «Правда», который мы взяли в качестве одного из доказательств нашей советскости, и двинул вперед в одиночестве.

Дыхалка, несмотря на прокуренность, работала хорошо, да и общие тренировки тоже давали о себе знать, поэтому минут через двадцать быстрой ходьбы я увидел то место, о котором говорил Антуан. Увидел и остановился, соображая, как себя лучше преподнести. Нет, как именно, я придумал еще в машине, но теперь стали терзать сомнения по поводу репертуара. В том смысле, что я рассчитывал идти к возможному месту нахождения «невидимок» с песней. Просто другого в голову не пришло. Не будем же мы орать: «Советские разведчики, ау! Выходите! Вас ожидает сухая постель, горячий обед и наше радушие». Можно, конечно, и так, но лучше сработать тоньше.

Вот я и думал затянуть последний хит, запущенный с подачи Верховного и ставший позывными совсем недавно введенного нового радио — «Маяк». До этого радио работало только несколько часов в день, а «Маяк» первым в СССР шуровал по круглосуточной сетке вещания. Во-первых, это было внове, а во-вторых, по нему помимо последних известий, комментариев футбольных матчей и всего прочего, что было на старом радио, крутили популярную музыку, как нашу, так и импортную, поэтому всем такой подход очень понравился. Вот я сначала и подумал затянуть насчет того, что «не слышны в саду даже шорохи», но сейчас переиграл и, выкинув так и не зажженную сигарету, вздохнул и не особо музыкально, но зато в такт шагам, заорал:

А на войне как на войне,

А нам труднее там вдвойне.

Едва взойдет над сопками рассвет,

Мы не прощаемся ни с кем.

Чужие слезы нам зачем?

Уходим в ночь, уходим в дождь, уходим в снег.

Вопил так, что даже заглушал далекий рокот оставшегося за спиной водопада, а сам напряженно вглядывался в приближающиеся деревья. Но там никаких шевелений не было, лишь над головой возмущенно застрекотала перепуганная криками сойка. Только я не унывал и, стараясь не сорвать горло, шел вперед и продолжал голосить:

Батальонная разведка —

Мы без дел скучаем редко.

Что ни день — то снова поиск, снова бой.

А ты, сестричка, в медсанбате

Не тревожься, бога ради,

Мы до свадьбы доживем еще с тобой.

Так, пропев пару куплетов, я добрался до деревьев и в растерянности остановился. М-да, приехали. И что дальше? Сколько мне еще вот так вокалом заниматься? Никого ведь не видно! Ни людей, ни следов… Замолкнув, я сплюнул, пару раз громко свистнул и, не получив никакого ответа, пошел дальше, уже просто по инерции громко бормоча себе под нос:

И мы припомним, как бывало,

В ночь шагали без привала,

Рвали проволоку, брали «языка».

Как ходили мы в атаку,

Как делили с другом флягу

И последнюю щепотку табака.

И тут, выйдя на крохотную полянку, я остановился, так как увидел, что искал. Нет, не людей, а место ночевки. Глаз быстро скользил вокруг, примечая примятости на не успевшей расправиться траве, осыпавшуюся хвою от уже убранного лапника, сломанные кое-где веточки. А еще через секунду, почувствовав движение слева за спиной, поднял обе руки вверх и попросил:

— Ты только не шмальни сдуру. А то я тут пел, надрывался, а мне вместо благодарности — пулю в башку… Повернуться-то можно?

Сиплый голос ответил:

— Стой как стоишь, певун. И пока стоишь, расскажи, чего это ты тут горлопанил? И вообще — кто такой и сколько вас всего?

Я уже открыл рот, собираясь отвечать, как вдруг неожиданно для себя самого застыл. Сомнения, которые лезли в голову, пока мы ехал сюда, вспыхнули с новой силой. Слова «ягдкоманда», «фрицы» и «пипец», конечно, говорят сами за себя. То что бегущих власовцев будут долго и упорно преследовать егеря, тоже практически нереально (для немецких волкодавов наши предатели — на один зуб), но ведь все может в жизни случиться. Про униформу и оружие я услышал от лесника, который «невидимок» в жизни не видел и вполне мог ошибаться. Поэтому теперь, не прокачав до конца ситуацию, стою как последний идиот, соображая, а не сделал ли я самую последнюю глупость в своей жизни? Не-е, мне, прежде чем языком трепать, надо на этого сиплого хоть одним глазом глянуть…

Поэтому рассказывать про консульство я не стал, а потихоньку поворачиваясь и делая вид, что, как самый обыкновенный шпак, не могу говорить, не видя собеседника, ответил:

— Сами мы не местные. А пел от настроения фестивального. Природа и погода очень этому способствуют.

Человек за спиной тихо рявкнул:

— Не крутись!

Но было уже поздно — стоя полубоком и вывернув голову, я разглядел говорившего. Парень чуть выше меня ростом, с ввалившимися глазами и землистого цвета лицом стоял слегка опираясь плечом о ствол дерева, наставив в мою сторону «ТТ», снабженный толстым стволом глушителя. Подмышкой у него висел «калаш», а разгрузка, камуфляж и прочие прибабахи не оставляли сомнений, что это, во всяком случае на первый взгляд, боец террор-группы. К нарушениям формы одежды можно отнести грязный, с кровавыми пятнами бинт, замотанный вокруг шеи, и висящую на перевязи руку. Становилось понятно, почему он на дерево опирается — чтобы не упасть. Судя по цвету лица, крови он потерял много, но глаза смотрели твердо, и не было ни малейших сомнений, что уж меня-то он шлепнуть вполне успеет. Поэтому дальше поворачиваться не стал, а спокойным голосом представился:

— Я из советского консульства в Берне. Вчера наш человек слышал бой и видел, как и куда вы уходили. Сообщил нам. Так как места здесь очень людные, особенно по выходным, было принято решение, пока не нашли вас или трупы вчерашних немцев, во избежание международного скандала вывезти всех в безопасное место.

«Невидимка» в ответ насмешливо хрюкнул:

— Ага, а я Аэлита, прилетевшая с Марса. Кому ты мозги полощешь? Таких совпадений не бывает. Ты лучше правду говори.

— Пф, — тут уже фыркнул я. — Ты мне про совпадения не рассказывай. Группа «Джек» в Восточной Пруссии в самый критический момент наткнулась на антифашиста, который им помог выкрутиться из очень хреновой ситуации. А уж предположить, что в самом рассаднике прусской военщины, среди толп фашистской немчуры попадется невыявленный тельмановец, это тебе не в лотерею сто тысяч выиграть, это гораздо круче![30] Так что сам решай, что делать будешь — верить или нет. Но учти, я ведь не один приехал, за мной еще люди идут, в том числе и доктор, который тут будет совсем не лишним. А вы с двумя «тяжелыми» да четырьмя «языками» самостоятельно далеко не уйдете. На себя посмотри — не будь дерева, уже упал бы… И еще — у меня тут газета есть: «Правда» недельной давности, что самолетом сюда доставили. Смотри, я ее сейчас осторожно из кармана достану и тебе брошу. А ты на дату глянь и сам покумекай! Только не тормози, а то времени у нас мало.

Держащий меня на мушке боец ничего не успел ответить, как вдруг раздался голос с другого конца поляны:

— Товарищ капитан?

Повернув голову, я увидел, как куст шевельнулся и из-под него поднялся еще один «пятнистый», который, пристально вглядываясь в меня, удивленно повторил:

— Товарищ капитан? — А потом, придав голосу твердости, спросил: — Какое прозвище было у Матвиенко? У «гуру» Матвиенко?

Опаньки… вот, похоже, все и разрешилось. Я-то сначала было не понял, о чем спрашивает меня выросший как из-под земли человек. А когда он добавил про «гуру», сразу вспомнил Балашиху и Терентия — инструктора по рукопашке, носящего с моей легкой руки кличку «Носорог». Матвиенко имел неважное зрение, но зато внушительные габариты и стремительность дикой кошки. Помню тогда, потирая ушибленные после первого с ним спарринга бока, я и рассказал анекдот, где говорилось, что у носорога зрение, конечно, слабое, но при его размерах это не его проблемы. Народ сильно развеселился, а прозвище прилипло навсегда. И приставка «гуру» приблизительно тогда же появилась…

А это значит, что сейчас я имею дело с балашихинским выпускником, который, похоже, видел меня живьем. Не зря же он сказал «товарищ капитан». Конечно, и без этой встречи мы бы убедили диверсантов в своей «советскости», но знакомый боец позволит сразу, без лишних доказательств, расставить все точки над «i». Поэтому, улыбнувшись, я ответил:

— «Носорогом» Терентия кличут. А ты кто, что-то я тебя не припоминаю?

«Невидимка» улыбнулся в ответ:

— Так нас, курсантов, сколько было, разве всех упомнишь? Тем более что вы приезжали всего на неделю, выпускные экзамены посмотреть. Помните, лекцию нам еще читали о взаимодействии мобильных групп и авиации? Только я вас даже не в лицо узнал, так как сидел тогда далеко, а по выражениям специфическим.

— По каким?

Я так удивился, что даже руки опустил без разрешения, благо что стоявший за спиной боец ничего против уже не имел.

— А я первый раз в жизни именно от вас услышал «круто», «не тормози», «конь педальный», да и несколько других, не менее интересных оборотов, поэтому сейчас сразу и вспомнил.

О! Вот как в жизни случается! А то ведь что Гусев, что Иван Петрович со мной все время за чистоту языка борются. Ну ничего, зато сейчас у меня железный аргумент появился, чтобы их осадить! Хотя осаживать я их буду при встрече, а теперь пора заняться делом. Поэтому, ухмыльнувшись словам бывшего курсанта, я предложил:

— Ну что, тогда давай знакомиться снова.

Собеседник коротко козырнул, представившись:

— Старшина Примаков!

Повернувшись к так и стоявшему возле дерева сиплому, получил доклад и от него:

— Младший лейтенант Воронин.

— Ну а меня можете пока считать помощником атташе по культуре Лисовым. Кстати, сам атташе сюда топает, высунув язык, где-то там, — я ткнул пальцем вниз по ущелью и продолжил: — С ним трое его подчиненных, женщина-врач и агент из местных, который вас и обнаружил. Пока они идут, коротко обрисую диспозицию — четырьмя километрами ниже, на площадке возле водопада, стоят три машины. Одна местного лесника и две наши — грузовик и легковая. На них и будем проводить вашу эвакуацию. Номера дипломатические, поэтому никто транспорт останавливать не будет, но на всякий случай мы взяли с собой «гражданку». Переоденетесь здесь, чтобы лишний раз не светиться, а то не дай бог кто-нибудь увидит нашу колонну, пока до машин доплетемся.

Тут молча слушавший меня Воронин вдруг подал голос:

— Извините, товарищ… Лисов, сразу хочу сказать: переодеться мы переоденемся, но оружия сдавать не будем. Сами понимаете…

Я кивнул.

— Понимаю. Общее доверие и взаимная любовь возникнет только, когда вы посольство увидите. Но и со стволами тут шариться совсем не с руки. Случайный свидетель сделает один звонок в полицию, и те, невзирая на номера, грузовик могут остановить. А нам дипломатический скандал, как я уже говорил, вовсе не нужен. Поэтому поступим так: пока полной веры не будет, при себе оставляете пистолеты и гранаты. Остальное оружие — на носилки к раненым. Даже если кто нашу процессию с носилками и увидит, то ажиотажа это не вызовет — мало ли несчастных случаев в горах бывает? Вот двое ноги сломали или со скалы сорвались, а товарищи их в больницу тащат. Так пойдет?

Мамлей пробурчал:

— Пойдет…

И, попытавшись отлепиться от дерева, чуть не упал. Сделав несколько быстрых шагов, я успел подхватить цепляющегося за ветки Воронина и осторожно положил его на траву. М-да… младший лейтенант, похоже, держался на одной силе воли, а теперь, исчерпав все резервы, элементарно вырубился. Глянув на заострившиеся черты потерявшего сознание диверсанта, я спросил у Примакова:

— Давно его зацепило?

— В среду. А вчера еще и в руку добавило… Мы морфий для тяжелых берегли, поэтому Ворон себе укол не делал, но у него, похоже, кость задета.

— Понятно, сам-то цел?

— Почти. Так, царапина. Осколок по ребрам скользнул.

— Хм… вчера гранат не было, значит, раньше его поймал? — Старшина кивнул, а я продолжил: — Ладно, с этим сейчас доктор разбираться будет. Что у нас с пленными? Раненые есть? И вообще, где они?

— «Языки» все целехоньки. А мы, как вашу песню услышали, так их сразу связали поосновательней, кляпы в рот и вон под тот куст сложили. За ними сейчас Кот присматривает. У него ноги перебиты, так что ходить он не может, но как сторож еще работоспособен.

— Слушай, Примаков, ты из студентов, что ли? Речь уж больно правильная.

— Так точно! В сорок втором ушел добровольцем со второго курса сельскохозяйственного. — Он вздохнул. — На агронома учился…

— Ничего, еще доучишься. Ладно, давай вашего младшого к остальным лежачим перенесем, да и Кота надо предупредить, что скоро здесь будет много народу.

Вместе со старшиной оттащили Воронова за кусты, где уложили его рядом с Котом — крепким цыганистого вида парнем, ноги которого были запечатаны в самодельные деревянные лубки. Он наш разговор слышал, поэтому я просто очередной раз представился, и пока Примаков о чем-то шептался со «сторожем», принялся разглядывать лежащих рядком пленных. Да, как и говорил лесник — трое в гражданке, замызганной до невозможности, а еще один щеголял в не менее грязной эсэсовской форме, со знаками различия оберштурмфюрера. Интересный подбор. И кто же они такие? Поинтересовался у Примакова. Сержант перестал что-то возбужденно шептать удивленно глядевшему на меня Коту и ответил:

— А это те, кто к ФАУ отношение имели. Их бюро откуда-то с севера под Аугсбург эвакуировали, в местечко Гемпфеле. Похоже, научников от передовых частей подальше убрать хотели, да мы им помешали.

— Как помешали?

— Как обычно. Два десантных батальона и шесть террор-групп были выброшены в указанный район. Чуть позже туда танки Гайдамакова из Третьей ударной должны были подойти… По предварительным сведениям, в Гемпфеле человек восемьдесят разных инженеров собралось, которых надо было брать живыми. Все получилось как по нотам, но вот эти, — собеседник кивнул на пленных, — во время захвата где-то прятались, а потом смогли захватить машину и убежать. Наша группа, усиленная отделением десантников, пошла в преследование. Километров десять беглецов двумя машинами гнали, но все-таки взяли. А тут вдруг фрицы, да еще и с танками. Их, видимо, на подавление десанта бросили. Автомобили наши сразу раскокали, еще и дорогу назад перекрыли. Пришлось уходить не на восток, а на юг. Вот там и нарвались… Судя по почерку, на ягдкоманду. То есть сначала просто на пехоту, которую наши десять десантников связали боем, давая время увести пленных, а позже уже и егеря появились. Мы бы оторвались, да пленные по рукам и ногам вязали…

— Понятно… И гнали вас аж до Швейцарии.

— Ну вы же егерей знаете — если вцепятся, то намертво. Вот мы только вчера последних трех и положили.

Я кивнул, вспоминая мертвую хватку солдат ягдкоманд, и спросил:

— А что по пленным? Допрашивали? Может, это просто техники, а вы с ними валандаетесь…

— Толком еще нет. Да и задачи такой не стояло. Документы они, видно, когда от нас убегали, выкинули, а на словах просто подтвердили, что являются конструкторами-ракетчиками и все. Но мне кажется, не может оберштурмфюрер быть каким-то техником…

— Он может быть кем угодно. Только я что-то недопонял — вам что, фото основных фигурантов не давали? Ведь не махра крылатая, а как-никак бойцы террор-группы, поэтому должны были весь расклад получить…

— Никак нет, — собеседник покачал головой, — просто две группы в последний момент для усиления придали. Нашу и Валета. Остальные-то основательно готовились и с фотографиями и с лекциями… А вы думаете, что эти, — он ткнул пальцем в пленных, — просто из подразделения охраны?

У старшины было такое расстроенное лицо, что я поспешил успокоить:

— Нет, ты, скорее всего, прав — в Пенемюнде все ходили под спецслужбами, и даже главный конструктор имел звание штурмбанфюрера. А так как наше отношение к эсэсовцам они прекрасно знают, вот и навострили лыжи подальше от наступающих войск. Все, от рядового до Зевса.

Примаков удивился:

— До какого Зевса?

Я пояснил:

— Такую кликуху их ракетный барон носил — Вернер фон Браун. И в общем-то по праву. Стать в двадцать два года доктором технических наук не каждому дано. Ты, кстати, не в курсе, его в этом самом Гемпфеле наши взяли?

— Не знаю. Пленных только сортировать начали, как мы за этими, — старшина мотнул головой в сторону «языков», — рванули. И кого там захватили, кого нет, просто не могу сказать. А вы откуда так много про этого Зевса знаете?

Вытащив пачку сигарет, я предложил ее бойцам, а потом, закурив сам, ответил:

— Он мне одно время очень интересен был, поэтому и собирал все сведения — вплоть до фотографий, вредных привычек и имени невесты… — Тут, прервавшись, я несколько раздраженно спросил у пялившегося на меня во все глаза Кота: — Ну и чего мы так уставились? На мне вроде узоров нет и картины не нарисованы!

Тот смущенно мигнул, а потом поинтересовался:

— Да вот Кныш, — он показал глазами на старшину, — говорит, что вы тот самый человек, группа которого в сорок втором в Крыму генерала фон Зальмута в плен взяла. Это правда?

М-да… вот тебе и секретность. Хотя среди спецов особого секрета из этого не делали, более того, мой случай специально рассматривался на занятиях. Единственно, что мордально меня к Колдуну мало кто может привязать. Но Примаков тогда в Балашихе оказался в нужном месте и в нужное время, а теперь, распираемый гордостью от такого знакомства, вывалил Коту, с кем их свела судьба. Вот у цыганистого и были такие круглые глаза. Поэтому сейчас мне оставалось только кивнуть и шутливо ответить:

— Тот самый. Только не надо делать из этого культа. — А потом, переводя разговор на другую тему, я спросил у старшины: — Слушай, наши минут через пятнадцать уже подойдут, разреши мне пока с пленными пообщаться? Хоть предварительно узнаю, чего они собой представляют.

— Конечно, товарищ капитан, интересуйтесь. А я за подходами гляну, мало ли чего…

Кныш поправил автомат, болезненно сморщился (видимо, зацепило его неплохо) и исчез за кустами. Я же, затушив сигарету и сунув окурок под листву, подмигнул продолжавшему разглядывать меня Коту и направился к пленным. Оглядев их осунувшиеся физиономии, злорадно подумал, что за последние три дня до них хоть чуть-чуть дошло, какими темпами обычно двигаются советские «невидимки». И это знание явно скинуло с упитанных фрицев по несколько килограммов.

Постояв так, покачиваясь с пятки на носок и молча разглядывая «языков», уже хотел было начать беседу с оберштурмфюрером, как вдруг, зацепившись взглядом за покрытую грязными потеками морду лежащего справа мужика в гражданке, я застыл. Не понял… Хм, совсем не понял. Нет, встреть я его в другой ситуации, то, возможно, и не узнал бы, но вряд ли среди конструкторов ФАУ есть еще один человек, так похожий на Брауна! Хотя… этот вроде худее и глаза глубже посажены… Прическа иная, правда, это даже прической не назовешь — колтун обыкновенный. Цвет глаз? М-да, один заплыл, а другой — красный. Так что пока непонятно, плюс еще и морду ему от удара перекосило, поэтому про овал лица тоже сказать ничего нельзя. С другой стороны, самая свежая фотография ракетного барона, которую я видел, была датирована июлем тридцать девятого. Газетные вырезки я не считаю, так как по ним что-либо различить очень затруднительно. Может, он за это время просто похудел? А учитывая события последних дней, так и осунулся до невозможности?

Да что там гадать, проще спросить, тем более что у меня в запасе еще одна особая примета есть. Небольшой ожоговый шрам на предплечье левой руки. Это ему с детства подарок остался, когда он еще самодельными шутихами баловался. Поэтому, встав рядом с лежащим фрицем, я слегка ткнул его ногой и, достав изо рта грязную тряпку, используемую вместо кляпа, спросил:

— Имя, фамилия, звание, род занятий?

Тот тягуче сплюнул, несколько раз, видимо разминая, широко открыл рот и ответил:

— Фриц Отто Краухберг! Старший техник проектного отдела. Являюсь гражданским служащим!

Задумчиво покусав губу, я хмыкнул, молча перевернул «языка» с двуспальным именем мордой вниз и, достав перочинный нож, даже не развязывая ему рук, вспорол рукава пиджака и рубашки на левой руке. Откинув материю, оглядел предплечье и от нахлынувшего восторга влепил пленному подзатыльник. После чего, взяв себя в руки, развернул брехуна лицом к себе и, глядя в расширенный красный глаз немца, просто ткнул его в грудь пальцем и утвердительно отчеканил:

— Вернер фон Браун. Штурмбанфюрер СС. Технический руководитель ракетного исследовательского центра. Убийца сотен советских военнопленных, работающих в концентрационном лагере «Дора».

Пленный, пока я говорил, сморщился как от боли, но на последнем предложении кривиться перестал и, умудрившись распахнуть даже заплывший фингалом глаз, застыл с приоткрытым ртом. Деланно хмуро глядя на него, я злорадно подумал, что все только начинается. Успешный человек, выдающийся ученый, руководитель с железной волей — это все осталось там, в Гемпфеле, за пару секунд до начала атаки десантников. А потом внезапное нападение русских, чудесный побег, снова плен, причем пленителями являлись не кто-нибудь, а кошмарные для каждого немца «невидимки». И чем дальше, тем круче: бег в течение нескольких дней как на пределе своих физических возможностей, так и переваливая этот предел. Когда адреналин просто затапливает вены и организм работает настолько на износ, что люди в процессе подобной скачки могут просто, как загнанные лошади, упасть замертво с остановившимся сердцем. И главное, четкое осознание того, что в конце забега в самом лучшем случае ждет суд. А в худшем, если русские диверсанты поймут, что им не оторваться от преследователей, быстрая пуля промеж глаз.

За сегодняшнюю ночь «языки», конечно, слегка очухались, но против природы не попрешь и теперь у них сильнейшие отходняки. В основном в физическом плане. В моральном же — пленные почувствовали, что смерть слегка отодвинулась, а суд — он когда еще будет, и поэтому перед моим приходом были расслаблены, как морские котики на пляже. «Легенды» наверняка пытались сочинять, убеждая себя, что они сработают, и все, возможно, обойдется. И тут вдруг появился непонятный человек, который одной фразой обломал все выстроенные линии поведения, назвав настоящее имя ракетного барона, да еще и обвинив его в массовом убийстве. Теперь все страхи, весь тот ужас, который он испытывал в последние дни, вспыхнет снова. Даже с большей силой, ведь к этому времени Браун уже слегка отошел от стресса и думал, что самое кошмарное позади. Главное сейчас для меня — не переборщить с обработкой, а то и более подготовленные люди в подобных ситуациях с катушек съезжали. Нам же сбрендивший фон никуда не уперся — если только пристрелить, чтобы не возиться…

Так что надо действовать на грани. Ну да ничего, опыт есть, поэтому, думаю, доведем «языка» до той кондиции, что он у меня с рук кушать начнет! Во всяком случае, в ближайшие несколько часов. Потом, конечно, очухается, но первое время будет вести себя паинькой. А мне только эти часы и нужны — переправить его в консульство, а дальше пусть уже Москва разбирается с пленными террор-группы младшего лейтенанта Воронина.

— К-хе!

Ага, у этой безмолвно разевающей рот рыбы, похоже, включился звук, так что сейчас послушаю, что он на мои слова ответит.

— К-хе, к-хе! К-хак — убийца? Вы ошибаетесь, я никогда …

Не дав ему договорить, напористо спросил:

— В чем я ошибаюсь? В том, что ты Вернер Браун? Или в том, что ты оберштурмфюрер? А может, в том, что ты руководитель ракетного центра?

Пленный натужно выпучил глаза, пытаясь быть как можно убедительней:

— Я действительно Вернер фон Браун, но к уничтожению пленных никогда никакого отношения не имел! Ни я, ни мои люди! Пленными занималась лагерная администрация, а мы выполняли только свою, конструкторскую задачу!

Я насмешливо оскалился:

— Именно поэтому ты служишь в СС и состоишь в нацистской партии? Кому ты врешь? Эсэсовец, который в концентрационном лагере занимается только работой с кульманом и собирает свои большие шутихи, так же реален, как и сказочная фея. Небось по выходным экзекуции «недочеловекам» устраивал, а потом их трупы на кран-балках вешал в назидание остальным? Отвечай, свинья!

От такого напора барон слегка засучил связанными ногами, пытаясь отодвинуться, и чуть было не начал вопить, но я хлопнул ему расслабленными пальцами по горлу, от чего он снова закашлялся и сипло выпалил:

— Я никогда никого не убивал! Поверьте! При строительстве подземного производства в Миттельверке вместе с немецкими рабочими действительно использовались военнопленные, но никто из исследовательского центра к ним отношения не имел!

— Зачем же ты тогда пошел в СС, вступил в партию? Ведь в НСДАП шли те, кто считал себя истинным арийцем и для которых мы были как пыль под сапогом?

— Вы не понимаете. Без членства в партии мои исследования были бы невозможны! А к структуре СС мы просто были приписаны приказом! Поверьте, я не убийца, а инженер, который просто хотел заниматься любимой работой.

Я опять криво ухмыльнулся:

— Любимой работой у вас был массовый геноцид?

— Да поймите вы, я не садист и не фанатик! Еще в детстве, прочтя труды вашего русского ученого Циолковского, я мечтал создать такую ракету, которая смогла бы выйти за пределы земли, в космос. И вся моя жизнь была посвящена только этому! За это меня даже гестапо арестовывало, обвиняя в саботаже, когда я параллельно с «оружием возмездия» занимался разработкой космической ракеты. А теперь вы говорите, что я уничтожал пленных, к которым никогда не имел никакого отношения! Я в жизни никого не убивал! Я…

Так, стоп, пора осадить, а то барон сейчас в истерику с непредсказуемым финалом впадет. Поэтому, ладонью прикрыв собеседнику раз-явленный в судорожном выдохе рот, я успокаивающе сказал:

— Ну тихо, тихо, тихо. Не ори. — И, когда пленный умолк, продолжил: — Мне только странно одно. В Советском Союзе тоже развито ракетостроение. И недавно даже были проведены испытания баллистических ракет, наподобие ваших ФАУ. Но у нас своя школа, у вас — своя. Где-то они пересекаются, а где-то расходятся. И чтобы исключить возможные ошибочные варианты, советским руководством было принято решение захватить сотрудников немецкого исследовательского центра. Ведь после войны вы все равно станете безработными, так как ни Америка, ни Англия просто не знают, где и как можно использовать ваше изобретение.

От такого красивого заворота я даже замолк на секунду. Нет, как сказал! И ведь не придерешься — создатели ФАУ только и успели, что несколько раз тайно испытать свое изобретение, так что ни о какой бомбардировке ими Лондона и речи быть не могло. Поэтому союзники действительно даже не представляют ни перспектив, ни мощи будущего ракетного оружия. Да что там союзники. Вот этот самый барон тоже может только в самых смелых мечтах вообразить, на что способно его детище. Но мы это знаем хорошо и свой шанс не упустим… Поэтому, мысленно погладив себя по голове за хороший слог, я продолжил:

— Это ведь не крылатые ракеты, разрабатываемые ВВС, а вообще не пойми что. Только в СССР мыслят перспективно и придают огромное значение тяжелому ракетостроению. Может быть, все дело в русской душе, но, согласитесь, именно в нашей стране были сказано, что земля — это колыбель человечества, только нельзя все время находиться в колыбели. Наверное, поэтому нас так манит космос. И чтобы достичь его как можно скорее, а также предотвратить бездарную потерю «мозгов», и был разработан захват в Гемпфеле. Только вот что мне показалось странным: если вы тоже мечтали о космосе, зачем совершили этот странный побег? Или вы думаете, что вас с вашими идеями еще где-то примут? Частным инвесторам подобную программу не поднять, а ни одно государство западного мира просто не будет финансировать настолько странные и бредовые идеи, не способные в обозримом будущем компенсировать затраты. О прибыли я вообще молчу…

Браун, пока я говорил, примолк и вообще вид имел настолько удрученный, как будто сам себе случайно нагадил на голову. Ну еще бы — рвануть в бега, перенести столько лишений, чтобы в конце концов выяснилось, что в СССР его разработки котируются выше, чем в его стране. Только по окончании речи пленный меня несколько удивил, так как, согнав с физиономии расстроенное выражение, он, как будто озаренный внезапной идеей, вскинулся и заинтересованно спросил:

— Господин… господин…

— Петров.

— Господин Петров, а откуда вы обо мне так много знаете? Не о нашем центре, а именно обо мне? Вы ведь меня сразу узнали. Ну… практически сразу. Ведь этот шрам не та примета, о которой знают множество людей. Но вы о нем знали. Значит, собирали сведения заранее. И про космос говорили очень уверенно, как человек, который разбирается в этом вопросе…

Вот чувырла братская! Я-то считал, что он уже «готовченко», но, похоже, сильно ошибался. Немец, поняв, что моментальный расстрел под горячую руку откладывается, сразу включил логическое мышление. И тут же просек, что я в нем заинтересован. Только вот никак не поймет почему. В родном рейхе он особой популярностью не пользовался. Гитлер, тот вообще его недолюбливал. Терпел, но не более того. И изобретения Брауна и Греттрупа не добавляли им веса как конструкторам: летали из рук вон плохо, и только лишь испытания последней модели позволяли на что-то надеяться. Но наступление Красной Армии поставило крест и на этих надеждах. Только ведь русская разведка сведения о нем почему-то собирала? Вот барон и терзается вопросом — зачем он нам понадобился? В Германии масса инженеров, изобретения которых на сегодняшний день гораздо более понятны и результативны. Одно реактивное детище Мессершмита чего стоит. И начавшаяся охота за авиационными и не только авиационными конструкторами вполне понятна и объяснима. Но при чем тут он, Браун? Только вот просвещать ракетного барона я вовсе не собирался, поэтому ответил так:

— Да, мы действительно собирали сведения о многих, в том числе и о вас. Поэтому я знаю и о генерале Дорнбергере, и о Гельмуте Грет-трупе, и о других участниках вашего проекта. Работа, понимаете ли, обязывает знать.

— Тогда позвольте уточнить: моих сотрудников Советы хотят использовать для продолжения дальнейших исследований?

— Ты что — тупой? Я ведь уже сказал, что именно для этого и была разработана гемпфельская операция. И всех, кто согласится продолжать работу, СССР обеспечит этой самой работой.

Браун на оскорбление никак не отреагировал и, пожевав губами, задумчиво пробормотал:

— Такое впечатление складывается, что вы знаете что-то такое, о чем я еще не догадываюсь. И для выполнения этого «чего-то» вам понадобился весь техсостав ракетного исследовательского центра… Хм, еще вы сказали, что в России были проведены запуски баллистических ракет. Наверняка не очень успешные запуски, так как у вас хоть и хорошая школа, но мало грамотных рабочих. И оборудование сильно устаревшее. Но Советы готовы вкладывать деньги в то, что фюрер называл — «фейерверком-переростком»… даже сейчас готовы вкладывать…

Слушая бормотание Брауна, я постепенно фигел. Вот ведь что значит человек, занимающийся наукой! Будь на его месте вояка, который четко знает, что его может ожидать после захвата в плен, я бы его моментом обломал. А этот… Похоже, у эсэсовца просто включилась защитная реакция мозга, и поэтому сейчас, получив пищу для размышлений, он с радостью отвлекся от мыслей о вечном и тут же занялся привычным делом: начал выстраивать логические цепочки. Надо это прекращать, пока он в своих рассуждениях не выдал готовую версию о ракете Р-36М, которую америкосы прозвали «Сатана». Поэтому, слегка пнув шибко умного фрица ногой, я нарочито громко спросил:

— Что ты там бормочешь?

— Я просто пытаюсь понять, почему исследования, считавшиеся малоперспективными в рейхе, в России вызывают такой интерес…

И тут, увидев совершенно трезвый взгляд Брауна, я понял, что ни фига ни от каких мыслей о вечном он и не прятался. Нет, просто человек действительно заинтересовался возникшим вопросом.

М-да, как-то он слишком быстро очухался от стресса. И это может нам выйти боком. Потому что нет никакой гарантии, что возродившийся к жизни пленный не выкинет какой-нибудь фортель во время транспортировки до консульства. И тем самым не подведет под монастырь как разведчиков, так и дипломатов. И все я виноват — слишком рано с ним по-хорошему говорить начал. Теперь он во мне видит нормального человека и угрозам просто не поверит. Значит, надо не угрожать, а действовать!

С трудом удержавшись от начала немедленной обработки «языка» экспресс-методом, я скрипучим голосом спросил:

— И что, понял?

Браун покачал головой.

— Слишком мало исходной информации, но кое-какие выводы я для себя сделал. Поэтому, господин Петров, я хотел бы поинтересоваться: наш побег никак не повлияет на первоначальные планы советского командования относительно продолжения нашей работы в СССР? — И, словно бы извиняясь, добавил: — Поймите, мы считали, что нас немедленно расстреляют, поэтому и сбежали. Если бы я знал заранее, что нас ожидает, то ни о каком побеге и речи бы не было.

Так, так, так… Похоже, «экспресс-метод» не понадобится. Похоже, «невеста согласна». Поэтому, кашлянув, я ответил:

— Нет, не повлияет. В случае вашего согласия работать на Советский Союз вы будете переправлены к своим бывшим подчиненным.

— Тогда разрешите вас официально заверить, что я готов к сотрудничеству с русскими властями. Условия этого сотрудничества, как я понял, обговаривать придется не с вами?

— Правильно поняли.

— В таком случае я и мои люди готовы.

Глянув на замотанные тушки, которые как по команде начали кивать головами, я усмехнулся.

— Только хочу вас предупредить — не надо по пути делать глупости. Вы для нас, конечно, ценны, но не настолько, чтобы я позволил вам бежать.

— О, понимаю, — барон улыбнулся, — для вас, как для военного человека, дело чести не допустить побега пленных. И, невзирая на заинтересованность в нас, вы просто будете стрелять. Но, поверьте, я уже принял решение и никаких глупостей не сделаю. Мне самому интересно побыстрее встретиться с новым работодателем и, обсудив условия, приступить к работе!

Как он про условия-то печется! Хотя человек он неглупый и понимает, что ему молочные реки в кисельные берега обещать не станут. Максимум, что для начала дадут — место в шарашке да гарантированный кусок хлеба. Но Зевс к этому готов, так как понимает, что военнопленному (а он ведь, как ни крути — штурмбанфюрер СС) особых льгот ждать не приходится. Только уверенность в нем тоже чувствуется — наверняка рассчитывает за пару лет себя показать и изменить первоначальный статус.

Правда, еще вопрос, как Браун поладит с Королевым, который, по слухам, отличается весьма своеобразным характером. И, возможно, благодаря этому характеру в другой реальности при прочих равных условиях оставил этого Брауна далеко за флагом. Но с другой стороны, их будущие взаимоотношения меня никаким боком не касаются. Как-нибудь да споются. А даже если и не споются… Тот факт, что союзникам не достались ни изобретения, ни инженеры, затормозит их работу в данной области лет на шесть. Поскольку они просто не понимают, что это за оружие, то и чухаться начнут только тогда, когда наши ракеты уже будут полноценно летать.

Еще надо учесть, что Верховный, зная о случившейся в моем времени холодной войне, тоже понимает всю важность этой программы и всячески будет ее форсировать. И пусть в этой реальности мы постараемся избежать послевоенной напряженности, но нельзя сбрасывать со счетов всякие случайные повороты…

Так что, если враг и появится, он будет четко знать, что у нас есть оружие, способное достать его в любой точке земного шара. И пропагандистский эффект тоже надо учитывать. Эффект не от оружия, а от выхода человека в космос. Уж кто-кто, а Тверитин это обыграет так, что не то что в веках, в тысячелетиях помнить будут!

От приятных мыслей меня отвлек Кныш, который, появившись, доложил:

— Товарищ капитан, снизу поднимается шесть человек. Посмотрите, это ваши? — А потом, глянув на так и не пришедшего в себя Ворона и сомлевшего Кота, досадливо крякнул, протянул мне бинокль и добавил: — Вы гляньте, а я пока здесь побуду.

Сомнений в том, кто сейчас топает по тропинке у меня не было, но я все равно, взяв оптику, пошел убедиться, что это не какие-нибудь нежданные туристы. В принципе, бинокль мне оказался вовсе не нужен, так как, выйдя к камням, я увидел метрах в двухстах растянувшуюся колонну посольских. Возглавлял шествие Иванов, морда которого насыщенно пламенела, что было заметно даже на таком расстоянии. М-да, сразу видно кабинетных работников — несколько километров по горам — и они дышат так, что аж здесь слышно. А нам ведь еще двоих… отставить — троих на себе выносить нужно. Ну да как-нибудь вытянем: вниз тащить — это не вверх топать. Свистнув и помахав рукой, чтобы привлечь к себе внимание, я показал, куда им подходить, а сам вернулся обратно и объявил Примакову:

— Наши идут. Сейчас ребятам первую помощь окажут, и вниз двинем. И еще… Я тут с пленными переговорил, и знаешь, кем они оказались?

Старшина испуганно глянул на меня.

— Неужели просто эсэсовцами из охраны?

— Да нет, парень. И ваши жертвы, и жертвы десантников, которые остались прикрывать ваш отход, считай полностью оправданы. Можно сказать, что вся гемпфельская операция проводилась из-за этих «языков».

Кныш сначала не понял, а потом потрясенно протянул:

— Вы хотите сказать, что Браун…

— Угу, именно так. Вон тот, с подбитым глазом, — я кивнул на пленного, — и является Зевсом. Так что, ребята, крутите дырочки! По совокупности это на «Ленина» тянет! А если наградной лист толково составить, то бери выше!

— Офигеть! Неужели нам самого Брауна поймать повезло?! Вот кто бы знал, когда мы за беглецами уходили, что это такая шишка окажется…

В общем, пока Примаков восторженно крутил головой и сожалел, что остальные ребята в отрубе и не с кем поделиться радостью, до нас таки доползла команда спасателей. Докторша — Вероника Афи… Амфиби… блин, язык сломаешь! В общем папу у нее звали Амфибрахий, поэтому я, один раз назвав ее Амфибиевной, решил больше не рисковать и называл посольского медика по имени, но на «вы». Короче, врачиха тут же развила бурную деятельность и принялась ширять бессознательных «невидимок» со скоростью работы «катюши». Благо шприцов в стерильных боксах у нее было с собой несколько штук. Но, как она сама сказала, это было в основном обезболивающее, и с ранеными надо было что-то решать быстро и кардинально. Услышав ее слова о том, что так ни разу и не пришедший в себя боец с пулевым ранением в живот может умереть в любую минуту, мы решили с переодеваниями не возиться вообще, а просто дали немцу и двум диверсантам (Ворон к этому времени пришел в себя и заверил, что дойдет до машин своим ходом) брезентовые плащи, похожие на тот, в котором ходил Кузьмич из известного фильма, и двинули вниз. По пути Вероника все причитала, что у них нет условий для проведения столь сложных операций, но я, заранее обдумав эту проблему, сказал, что задействую родственные связи. Карл мужик нормальный, да и сейчас просто кровно заинтересован в том, чтобы показать «добрую волю» перед началом крупного сотрудничества с русскими. Поэтому не только раненых в полицию не сдаст, но еще и докторов в своей клинике найдет, которые будут крепко держать язык за зубами. Так что нам сейчас главное раненого живым до города довезти…

Сразу скажу: довезти получилось без проблем. И Карл, быстро врубившийся в ситуацию, оказался на высоте. Когда мы из посольства позвонили ему, он тут же приехал и, выяснив у Вероники характер ранений наших бойцов, сказал, что срочно будет готовить обе операционные, после чего велел везти к нему всех четверых «невидимок». Попросил только, чтобы «ходячие» были переодеты в гражданку, а с лежачих срезали форму и просто накрыли одеялами. Ну это как раз понятно — необходимо избежать ненужных слухов и пересудов, которые могут возникнуть, если кто-нибудь увидит советскую военную униформу.

А я уже глубоким вечером, разрулив с ранеными и оставив Иванова составлять шифровку командованию относительно личности захваченных «языков», вернулся к Хелен. Ведь как ни крути у меня еще оставались почти сутки законного отпуска…

Глава 6

— Ну что, «батя», повидал жену и наследника? А когда ты их нам показывать будешь?

— Да хоть сейчас, — я достал фотографию и сунул под нос Геку, — смотри и завидуй!

Пучков, оглядев фото и передав его Максу, возмущенно сказал:

— Я имел в виду — вживую. Тем более что тут не видно ни черта! Тебя видно, Елену видно, а на руках у вас сверток какой-то. Хоть бы лицом его развернули к фотографу! Кстати, Елена стала еще красивее, чем на предыдущей фотографии.

— Что бы ты понимал, щегол пестрожопый!

— Та! Тофарищ полковник прафф. Ты рассуштаешь, как совсем юнге… м-м-м… молотой. Глафное, не фитимость, а наличшие! И наличшие репенка гофорит о том, что командьир поменьял статус и тепьерь он «патя», а не счьеголь пьестро… пьиастро…

— Ой, немчура, ты бы молчал, а то язык сломаешь! — С этими словами Лешка пихнул Шмидта в бок и жадно спросил: — А как там вообще все было? Ну в Швейцарии. Свадьба и все такое прочее? И главное — как ты умудрился там Брауна поймать? А то Гусев позавчера об этом сказал, но очень туманно, так как сам толком деталей не знает.

— Я тут совсем не при делах. Зевса отловили люди Каменева — «невидимки» с Первого Украинского, ну а мы их вытаскивали. Так что ракетный барон был просто неожиданным довеском к спасательной операции. Но рассказывать обо всем буду, когда приедем и все соберутся. Отметим возвращение под подарки и рассказ.

— Подарки это хорошо… — Гек с удовольствием поглядел на свою руку, украшенную «Омегой», и поинтересовался: — А ты всем одинаковые взял?

— Угу, а то еще передеретесь между собой, выясняя у кого лучше. Зато теперь — никаких головняков: они только номерами отличаются.

— Но этто феть дороко, сразу столько часофф покупат?

— Не дороже денег. — Оглянувшись на бережливого Макса, который как раз в этот момент тоже смотрел на новенькие часы, я спросил: — Лучше расскажи, что значат твои погоны и каким это макаром обер-лейтенант вермахта умудрился получить лейтенантское звание в нашем ведомстве? Ты ведь, когда в Алленбург на побывку отправлялся, ехал просто вольнонаемным служащим. А теперь, что я вижу — Максимилиан Шмидт стал советским офицером!

— О, этто отшень интересный и неожиданный история!

— Ну так расскажи! Нам ведь еще долго ехать… Кстати, — повернувшись к Геку, поинтересовался я: — Леха, долго или нет? И вообще, где конкретно база находится?

— Наш фольварк? Недалеко от Карлсруэ. Точнее, в восьми километрах к северо-востоку от города со смешным названием — Баден-Баден. Наверное, для особо тупых придумали, кто с первого слова не просекает! Я там уже был — красиво, и вода горячая прямо из-под земли шурует, вот, наверное, поэтому в городе банно-прачечные подразделения с четырех дивизий и штаб армии расположились — все места заняли. Ну а мы, как обычно — на выселках, от цивилизации подальше.

Услыхав о знаменитом в моем времени крутом курорте в таком неожиданном контексте (вот кто бы мог тогда помыслить, что его источники отлично подходят для стирки солдатского белья и портянок), я лишь потрясенно крякнул, а Макс ворчливо сказал:

— Этто не тля тупых. Просто семля насыфается Баден-Вюртемберг, и отшень часто гофорили про этот корот: Баден в Бадене. А с трисать перфого кода его стали официально насыфать Баден-Баден. И фоопще, фам интересно про эттот курорт слушат или про то, как я опьять стал официером?

— Конечно, про тебя! Это Гек меня отвлек! Ну давай, рассказывай! Шмидт еще пару секунд обиженно шевелил бровями, но, видя мой неподдельный интерес, начал свою историю. Оказывается, вернувшись от сестренок, он застал базу спецгруппы Ставки в полузамороженном состоянии. Из основного состава осталась только часть связистов и подразделение охраны. А самое главное — никто не мог толком сказать, куда все делись. Говорили, что мы укатили куда-то в тыл, но куда именно и зачем никто не знал. Потом они перебрались под Штеттин. Макс рассчитывал встретиться с нами там, но обломился в своих надеждах. И если связисты хоть как-то были заняты, обеспечивая действия осназа в Свинемюнде, то Шмидт чувствовал себя отрезанным ломтем и постепенно стал всерьез беспокоиться за свою дальнейшую судьбу.

Нет, того, что по окончании войны его могут посадить в лагерь для военнопленных, он не боялся. Немец достаточно хорошо понимал статус нашей группы и поэтому подобную судьбу для себя исключал. Только будущее один черт рисовалось весьма туманным. Максимилиан был отличным сапером и больше в жизни ничего толком не умел. Поэтому на гражданке даже не представлял, куда податься. Можно было, конечно, двинуть в горнодобывающую отрасль, где подрывники нужны и в повседневной жизни, но тут возникали сомнения по поводу того, насколько бескровно его отпустят из НКВД. Останься он сапером-инструктором, коим был полгода назад, уволили бы без проблем, но после того как бывший офицер вермахта поработал с людьми из спецслужб, его будущее оказалось под большим вопросом. Вот так, находясь в тревогах, наш немец и встретил приказ о передислокации группы на юг в зону ответственности Второго Украинского фронта. А прибыв в Нюрнберг и встретившись там с Гусевым, Шмидт получил предложение, о котором не мог и мечтать. Серега сказал, мол, непосредственное руководство решило, что Макс человек достаточно надежный, знающий и отлично себя зарекомендовавший. А так как в немецких военных училищах уровень обучения практически не отличался от советских, то было принято решение, в случае согласия Максимилиана Шмидта продолжать службу в органах НКВД, присвоить ему звание лейтенанта и оставить в нашей группе.

Услышав это, я только удивленно покрутил головой. Ну Колычев — мужик! Видимо переговорив с Серегой, он решил взять на себя эту ответственность, и теперь я наблюдал совершенно счастливую морду Шмидта, который наконец-то обрел почву под ногами. Интересно только, как же быть с гражданством? Он ведь чистопородный немец, и даже если ему дадут гражданство СССР, как он потом к сестрам ездить будет? Хотя что-то мне подсказывает, уж куда-куда, а в Германию из Союза проехать можно будет совершенно без проблем. Иван Петрович как-то обмолвился, что с Чехословакиями, Венгриями, Польшами и прочими Румыниями мы еще будем разбираться, а вот Германия уже никогда воевать с нами не будет. Не знаю пока, что он имел в виду, вряд ли полную ее советизацию, но говорил очень уверенно.

Так что там дальше видно будет, а сейчас я очередной раз поздравил Шмидта с новыми погонами и, уступая настойчивому канючанию Гека, стал рассказывать, каково это иметь в родственниках иностранных миллионеров. Потом, вспомнив часы, проведенные с Аленкой перед отлетом, я замолк и только глупо улыбался, щурясь, как объевшийся сметаны кот. Тактичный Макс промолчал, а Пучков, глядя на мою физиономию, заметил:

— Вот прямо так и хочется предложить тебе съесть лимон. Столько счастья на лице я давно уже не видел! Хотя правильно. Ведь если исходить из пословицы, большую часть жизненной задачи ты уже выполнил!

Шмидт заинтересовался:

— Какой послофицы?

— А такой — у нас говорят, что каждый уважающий себя мужчина должен посадить дерево, построить дом и вырастить сына. Вот теперь Илье осталось только дерево посадить!

Макс на несколько секунд задумался, а потом выдал:

— Интсересно полючается… Вет если пы фсе так телали, то ф России люти жили ф испах ф глухом лесу… И жили пы там только отни мушики…

От такой неожиданной интерпретации старинной мудрости Пучков вытаращил глаза, не находя слов, а я заржал и подытожил:

— Вот и следуй после этого старинным заветам! Таким макаром и до голимого непотребства докатиться можно… — А потом, меняя тему, поинтересовался у Гека: — Ты лучше скажи, что в окру㎲ге творится и зачем нас вообще в эти дивные места определили? Тут вроде поблизости боев уже не ожидается, так как ближайшие вооруженные фрицы только во Франции остались.

Лешка, обиженный тем, что я поддержал не его, а Макса, сделал серьезную морду и начал скучным голосом просвещать:

— После полного блокирования Берлина основные бои идут по линии Люксембург — Кассель — Магдебург — Ганновер — Бремен. Это в центре и на северо-западе. Здесь у нас фрицы было заняли оборону за Рейном, но войска Первого и части Второго Украинских фронтов, сходу форсировав водную преграду, сломили сопротивление гитлеровцев и освободили первый крупный французский город — Страсбург.

— Леха, сейчас в лоб дам! Я последние пять дней в Вене летную погоду ждал и сводок наслушался — во! — Я провел ладонью по горлу. — Так что не зюзюкай, а толком скажи, чем мы тут заниматься будем?

— Здесь — ничем. А вот южнее, почти на границе со Швейцарией, должны блокировать какую-то «дорогу».

— Пучков, ты что — докладывать разучился? Так я сейчас быстро научу! Какую еще в жопу дорогу?

— Не дорогу, а «дорогу». И чего ты сразу орешь? Основная задача состоит в том, что мы должны перекрыть путь эвакуации нацистских шишек из рейха. Этих путей несколько существует, вот наша разведка и накопала, что через Альтхайм и далее на Констанц, возможно, станут уходить крупные немецкие чины, сейчас попавшие в зону оккупации.

Я сначала хотел было сказать, что это глупости и соображающие фрицы будут сматываться через порт Вильгельмсхафена, чтобы уж сразу до Аргентины драпать, но потом задумался. А те, кто сейчас оказался отрезан линией фронта от этого северного порта? Им что, через тылы наших войск, а потом и через передок пробиваться? Нет, они не дураки, и поэтому все, кто сейчас оказался в зоне, оккупированной советскими войсками, станут рваться в Швейцарию — последний для них островок спокойствия в пылающей под ногами Европе. Это запертым в Берлине четырем «Г» хорошо — прыгнул в чудом сохраненный от бомбежек «шторьх», и ты уже за Магдебургом. Хотя наши сейчас активно срезают магдебургский выступ, и через несколько дней «шторьхом» уже не обойдешься. Элементарно — горючки не хватит долететь до территории, контролируемой вермахтом. Но этот ход все равно — для самых крупных бонз. А тем, что помельче, что делать? Правильно — только Швейцария или Франция и остается. В стране сыров можно отсидеться, пока все не утихнет, ну а во Франции, если не повезет добраться до Испании к генералу Франко, — сдаться союзникам, которые к немцам относятся гораздо мягче русских. Американцев, помня про их людоедский «план Моргентау», фрицы, правда, побаивались, зато к англичанам рвались всей душой. Одно непонятно…

— Гек, помимо нас, кто еще работать по этой теме будет?

— Говорят, что десять — двенадцать террор-групп Второго Украинского, полк восьмой дивизии НКВД и два батальона пехоты c восемьдесят четвертой стрелковой. «Внутряки» с армейцами блокпосты организуют еще и превентивные прочески, а мы с «невидимками», как обычно — в свободном поиске.

Понятно… Ну посмотрим, посмотрим. Может, и повезет какого-нибудь Шелленберга, а то и Кальтенбруннера за яйца поймать. Но эти мысли я оставил при себе и пробурчал:

— Знать бы такое дело, лучше бы с Хелен лишнюю неделю провел, а потом до вас за три часа на машине доехал. А тут вместо общения с семьей почти неделю круги давал через половину материка.

Вот уж действительно — кабы знать, где упасть… Распрощавшись с родными, я вместе с Примаковым, оставив раненых в клинике, а «языков» в консульстве (их во избежание ненужных вопросов собирались вывозить из Швейцарии какими-то тайными тропами, на автомобиле), загрузились в самолет и благополучно приземлились в Линце. Там старшину уже поджидало его армейское начальство, а я последовал дальше, на восток. Почти сутки потерял во Львове из-за дождя, но ожидание было скрашено двумя развеселыми капитанами из 127-го ИАП, возвращающимися в свою часть после ранения. Потом — Москва. Почему-то думал, что мои ребята еще там, но выяснилось — они уже неделю как убыли. Иван Петрович был в командировке аж на Дальнем Востоке, поэтому, сдав диппаспорт, написав отчет и получив обратно свои документы, я согласно новому распоряжению убыл почти туда, откуда прилетел — в Вену. И там влип в нелетную погоду.

Пять дней, матерясь, в сопровождении приданного комендантом летехи я гулял по городу, ожидая, пока хляби небесные просохнут. Зато пива напился вволю и полетел не в Регенсбург, как планировалось изначально, а сразу на аэродром под Карлсруэ, где меня и встретили перебазировавшиеся к этому времени из Регенсбурга ребята. Точнее Гек и Макс, которого я не видел уже почти месяц. Парни прикатили на новеньком 67-м «ГАЗоне», оборудованном дугой с турелью под пулемет и, невзирая на крики дежурного, выперлись на поле на машине. Как выразился Пучков — «чтобы тебя, как наркома, возле трапа встретить». В результате этих действий я был встречен громкими воплями дежурного, которые были слышны даже сквозь шум останавливающихся винтов. Когда вышел, даже не понял, что происходит и почему столько матов? Тем более что сразу пришлось отбиваться от пытавшегося повиснуть на мне соскучившегося Лешки. При его росте попытка зависа на командире смотрелась просто смешно, поэтому скандальный дежурный удивленно замолк, а когда я пообещал наказать подчиненных своей властью, недоверчиво хмыкнув и оглядев комбезы нарушителей спокойствия, сказал:

— Вот разведка, вечно у них все не по-людски. Ладно, замнем… Но в следующий раз, если такое повторится, рапорт напишу!

После чего утопал в свою будку. А я, избавившись от повизгивающего Гека, пожал руку довольно улыбающемуся Максу и тут же, вручив обоим презенты, запрыгнул в машину…

Пока ехали до точки, крутил головой, разглядывая пейзаж за окном и людей. М-да, никакого отличия. Меня еще в Швейцарии удивило — разницы между страной банков и юго-западной Германией я не увидел. Дети, да и многие взрослые, рассекают в кожаных шортах на широких лямках, шляпы эти, с идиотским перышком, так же в моде, архитектура идентичная, язык… Да и вообще — эти места гораздо больше отличаются от Восточной Пруссии, чем от Швейцарии. А это значит, что при наличии документов любой нацист может совершенно без проблем затеряться на сопредельной территории, и никто его сто лет не вычислит. Да и что собой представляют швейцарские пограничники я уже понял достаточно хорошо, поэтому наша работа здесь действительно необходима.

Хотя, честно говоря, я бы предпочел район Берлина. Уж очень хочется на колонне рейхстага что-нибудь написать от себя лично. Правда, там сейчас затишье — город блокировали и чего-то ждут. Немцы несколько раз предпринимали попытки извне разрушить блокаду, но ничего у них не вышло. Просто сил не осталось, так как в Польше, при окружении они потеряли практически всю группу армии «Центр». При сокращении линии фронта сопротивляемость вермахта, конечно, возросла, но это уже не играло особой роли. Фольксштурм и остатки вермахта ничего не могли противопоставить обученным и опытным бойцам Красной Армии. Можно было, конечно, все закончить одним ударом, только командование берегло людей, предпочитая постепенно перемалывать живую силу и технику противника артиллерией и авиацией. Но это на северо-западе Германии. А вокруг Берлина — тишина с боями местного значения. Тишина, наступившая после взятия Зееловских высот. Точнее не взятия, а превращения этого так и недостроенного укрепрайона в лунный пейзаж.

Войска Первого Белорусского в лоб на них не поперли, а нанесли фланговые удары с севера и юга, при этом израсходовав практически весь фронтовой резерв боеприпасов, но эти самые боеприпасы сейчас ускоренными темпами подвозятся. Зато наши потери в живой силе при проведении этой операции — одни из самых незначительных за все время наступательных боев. Из чего я сделал вывод, что Георгий Константинович, если его не гонят вперед категорические приказы и карьерные побуждения, вполне умелый и знающий комфронта.

Только непонятно пока, что будет после пополнения резервов? Штурм Берлина? Так в нем сейчас окопался почти полуторастотысячный гарнизон, и город представляет собой довольно крепкий орешек. В других местах немцы сдаются пачками (особенно на западе, где продвижение союзников сдерживают не боевые действия, а скорость подтягивания тылов), а вот в столице рейха сдаваться пока не желают. И на севере тоже — за каждый фольварк цепляются. Только там все равно проще — при совершенно полном господстве в воздухе советской авиации их быстро запинают. Но что делать с Берлином?

В щебенку раскатывать вроде как жалко, ведь это уже как ни крути — свое. Да и гражданских там больше миллиона, и если их покрошить, то потом новые отношения будет выстраивать несколько сложнее. Только своих солдат, которые могут погибнуть при штурме отлично укрепленного города, жаль гораздо больше. Наверное, поэтому там сейчас и тишина — советское командование крутит этот город в руках, как того колобка, думая при этом, — «хоть бы пукнул, чтобы дырочку увидеть».

А Геббельс заливается соловьем. Правда, у него не просто башню снесло, а остатки мозгов испарились, потому что главный пропагандист рейха в последней речи заявил, что у них сейчас очень выгодное стратегическое положение и руководство страны, собрав вокруг себя наиболее боеспособные части, сначала перемелет русские орды в городе, а потом отбросит их за пределы фатерлянда. Ага — особенно если учесть, что в Греции боевые действия практически прекратились, в Югославии и Австрии тоже. Восток, юг и центр Германии тоже наш. Во Франции немцы сдаются ударными темпами…

В общем, больной человек, хотя что ему еще говорить? Вундервафлей грозился. Тем, что англичане с американцами не допустят большевистских упырей в Западную Европу, тоже все уши прожужжал. Мистику вспоминал, про божественное вмешательство трындел. Ничего не помогло… В общем, приемлемо фантастические варианты закончились, осталось только полный бред нести. А вот партайгеноссе Гитлера что-то уже дней пять как не слышно. Я прямо волнуюсь. Ну как бесноватый решит соскочить и яд сожрет, как это в моем времени было? Кого тогда вешать будем? Конечно, на то, что наши возьмут фюрера живьем, надежды было очень мало, но хоть помечтать-то можно?

Представив висящего Адольфа, я улыбнулся, и в этот момент наш «ГАЗик», заставив сигналом прижаться к обочине раздолбанный «студебеккер», кузов которого был набит какими-то мешками, свернул влево, а Гек, сидевший за рулем, сказал, показывая пальцем:

— Вон наши дома стоят. А вот и начальство собственной персоной встречать вышло…

Возле одного из строений действительно стоял Гусев, который, зажав в зубах папиросу, радостно скалился, увидев мое лицо. Плавно затормозив напротив Сереги, машина остановилась, и я тут же попал в руки командира спецгруппы Ставки. Слегка помяв друг друга, мы разжали объятья, и генерал сказал:

— Иди располагайся, а через полчаса жду у себя. Буду вводить в курс дела.

Я кивнул и, не находя остальных встречающих, поинтересовался:

— А куда все делись?

Гусев, поняв, что именно меня интересует, ответил:

— Работают. Шарафутдинов с Козыревым у «невидимок», а Жан со связистами к пехотинцам поехали. Северов «махре» лекцию читать будет, а то их «маркони» вообще мышей не ловят, ну а Искалиев вместе с ним решил сгонять, для повышения квалификации.

— Ясно… Ладно, Леха, — оглянулся я на стоящего рядом Пучкова, — показывай, где наша землянка.

При упоминании про «землянку», Гек хохотнул и, показав на большой дом с мансардой, стоявший в окружении нескольких домиков поменьше, сделал приглашающий жест.

Шагая следом за мужиками, я попытался вспомнить, а когда в последний раз приходилось ночевать в землянке? Не в этом году точно. В прошлом? Да, точно — летом прошлого года, когда мы передок осматривали и у артиллеристов задержались. А все остальное время квартировали, как белые люди, в нормальных домах. М-да, так что в нашей профессии есть свои большие плюсы, хотя бы и в бытовом плане. Может, кому-то землянка покажется романтическим местом ночлега, но только не тем, кто в ней вынужден жить подолгу. Особенно меня с этих подземных жилищ воротило, когда мы наступать начали. Иногда, если приходилось долго изучать будущее место прохода в немецкий тыл, то оставались ночевать у хозяев. И раз на раз не приходилось: когда-то это была хата, но гораздо чаще, бывший немецкий блиндаж. Так там не только мерзко воняло фрицевским порошком от насекомых, но еще и эти самые насекомые, то есть клопы, которых никакой дуст не брал, либо лезли снизу, либо падали сверху, как вражеские парашютисты. Я не эстет, да и в крестьянских хатах этого добра хватало, но вот осознание того, что кровососущие паразиты сначала кусали какого-то Ганса, а теперь грызут меня, вызывало повышенную брезгливость. Так что, как ни крути, служба в спецгруппе — это один большой и жирный плюс…

В общем, кинув шмотки в новом расположении, я двинул к командиру. Серега, сначала приказав вестовому принести чаю, расстелил на столе карту и, положив на нее остро отточенный карандаш, сказал:

— Ну что, теперь слушай, какие перед нами сейчас стоят цели и задачи.

Ничего особо нового из этого вводного инструктажа я не узнал, так как Гусев просто более развернуто повторил то, что мне рассказал Пучков. Но появилась одна деталь, касающаяся лично меня: когда Сергей закончил описывать обстановку, я тут же начал вносить свои идеи по поводу работы группы, но командир ехидно ухмыльнулся и, покачав головой, ответил, что, мол, Лисов свое уже отбегал. Что полковнику НКВД не по чину шустрить в поисках разных недобитков и что согласно приказу руководства отныне я занимаюсь только планированием, согласованием и составлением рапортов. То есть буду полноценным заместителем Гусева, а не вольным стрелком, который всеми силами увиливал от бумажной работы.

Глядя на выражение глаз командира, я понял, что спорить бесполезно, так как этот приказ, скорее всего, исходит от самого Колычева. Не знаю, что ожидал мой друг, но явно не того, что, пожав плечами, я спокойно приму это к сведению и только поинтересуюсь:

— А мне противогеморройную подушечку выдадут?

Серега, моментально врубившийся, что именно я имею в виду, хмыкнул:

— Даже не надейся, так как подушечка по рангу положена только мне. А ты, голубь сизокрылый, у нас теперь в разъездах будешь находиться. От штаба полка до штаба фронта — все твое. Глядишь, и дойдет, почему я постоянно не высыпаюсь…

— Ой, вот только не надо из себя стахановца изображать! Высыпаться он не успевает… Как связисток кадрить время находишь, а на поспать уже не остается? Давно бы уже ППЖ завел и жил спокойно, а то, как лейтенант молодой, скачешь козликом, все стремишься объять необъятное.

Гусев фыркнул:

— Я, в отличие от тебя, человек холостой, поэтому кадрю, кого хочу. А походно-полевая жена — это уже серьезно. Поэтому и не завожу, что не хочу быть сволочью и давать бабе зряшние надежды. Вот найду подходящую кандидатуру, там и посмотрим… — Серега вздохнул, а потом, желая соскочить со скользкой темы, перевел стрелки на меня: — И кстати, насчет женитьбы — давай рассказывай, как там свадьба прошла и с какого боку мой заместитель имеет отношение к поимке Вернера Брауна? Или он среди гостей был, и ты его прямо за столом вязать начал?

Рассмеявшись, я ответил:

— Среди гостей только гражданские были, а Брауна наши «невидимки» в Германии взяли и драпали вместе с ним от егерей так, что до Швейцарии добежали.

— А подробнее?

Ну подробнее так подробнее. Хлебнув слегка остывшего чаю, я начал рассказывать с самого начала: с того момента, как прилетел на землю сыров и банков. После рассказа в свою очередь поинтересовался окружающей обстановкой. Не глобальной (так как относительно будущей Берлинской операции Серега и сам был не в курсе), а местными нюансами. По ответу Гусева понял, что в принципе особых отличий от того, что было в Пруссии, тут нет. Единственно — беженцев поменьше, так как бежать им уже особо некуда, да сдающихся немецких солдат побольше. Группы «Вервольфа» на нашем участке себя тоже никак не проявляли, что не могло не радовать. Зато присутствовали контрабандисты, вносившие свой колорит в работу осназа. Ведь никто из ребят заранее не мог сказать, кого он перед собой видит — местного барыгу, прущего груз остродефицитных женских чулок, или проводника, который идет один, потому что просто разведывает тропу. Хотя разницы между ними СМЕРШ не делал и поэтому хапали всех встреченных в горах. Оно и понятно — сейчас главное наглухо перекрыть все тропы, а потом уже разбираться будем, кто на нацистов работает, а кто на собственный карман…

В общем с Гусевым мы проговорили почти до вечера, а когда собрались все мои ребята, переместились в расположение, где и отметили возвращение Лисова в лоно родного подразделения. Отмечание сопровождалось повторным рассказом о швейцарской поездке, раздачей подарков и некоторыми возлияниями. Рассказ и подарки всем понравились, а вот с возлияниями я несколько переборщил. Но невзирая на это, уже на следующее утро активно включился в работу.

Мотаться, как выяснилось, действительно приходилось очень много, хорошо хоть дороги в Европе не чета нашим, а то бы я все кишки растряс. Ну а после того, как наша колонна, состоящая из моего «козлика» и «Уль-ЗиСа» с охраной, возвращалась на базу, начиналось составление рапортов, заканчивающееся чуть ли не за полночь. Гусев, глядя на мою осунувшуюся морду, подбадривал, говоря, что во время наступления всегда так, и в виде утешения добавлял, что я скоро втянусь в новый для себя ритм.

Командир оказался прав, и уже через неделю появилось ощущение, что я всегда только этим и занимался. Правда, ребята глумились надо мной безостановочно, при каждом удобном случае обзывая штабным. Я, когда были силы, давал отпор, но в основном просто махнул рукой на шутки молодежи, с некоторой долей ревности отмечая, что под руководством Шарафутдинова моя группа действует ничуть не хуже, чем когда я ею рулил. Пацаны, работая в тесном взаимодействии с присланными «невидимками», за эти дни отловили около двадцати немцев в чине от фельдфебеля до оберста, причем двое из пленных оказались настолько крупными шишками, что после передачи в СМЕРШ их тут же отправили в Москву. А вообще в течение десяти дней при попытке покинуть территорию Германии сводной группировкой были задержаны более трехсот подозрительных личностей, которых сейчас активно кололи на фильтрах. Даже я в этом поучаствовал немного. Правда, в моем случае личности были — яснее некуда.

А дело было так. Возвращаясь из штаба армии, мой водитель Витька Пальцев умудрился пробить колесо, и пока он, ругаясь, менял баллон, я стоял рядом и разглядывал беженцев, которые жидкой цепочкой двигались по дороге. Мужиков среди них, как обычно, было очень мало, в основном дети и бабы, которые перли свой скарб либо на себе, либо в тележках или колясках. Иногда кто-то из них сворачивал к кустам на обочине, при этом не выпуская из рук баулы с барахлом. Ну оно и понятно — биотуалетов вдоль пути их следования не было предусмотрено, поэтому гражданские гадили, просто сойдя с дороги. Кто ближе, кто дальше — в зависимости от стеснительности.

В общем, стоял я минут пять, а потом из-за поворота послышались какие-то крики. Орала, судя по голосу, девчонка. А буквально через пару секунд резко замолчала, как будто ее выключили. Вот это мне совсем не понравилось — драки среди беженцев, конечно, бывают, но чтобы вот так быстро заткнуть горлопанку, ее надо физически вырубить. Да и голос доносился не от дороги, а несколько левее. Получается, не драка это… Достав пистолет, я кивнул ребятам в «УльЗиСе и», оставив одного бойца с Витькой, легкой трусцой побежал с остальными в сторону, откуда только что слышались вопли. Сержант Бондарев, из охраны, на бегу предположил:

— Похоже, опять грабят…

— Похоже… значит так — двое дуют к рощице и отрезают путь в горы, еще двое вон туда, — я махнул рукой, — к мостику. А там посмотрим, кто орал и зачем…

Сержант кивнул и, отдав распоряжения, снова повернулся ко мне:

— Товарищ командир, может, вы к машинам вернетесь, а фрицев мы сами словим?

— Угу, сейчас… Держись рядом и не болтай!

В этот момент, проскочив через заросли, мы вывалились на довольно большую поляну, и картина стала окончательно ясна: возле деревьев валялся распотрошенный узел, рядом лежало тело, а метрах в ста от нас мелькали трое сматывающихся мужиков. Глупостей вроде криков и предупредительных выстрелов я делать не стал, а скомандовал командиру отделения:

— Мочи их!

После чего рванул по большой дуге, стараясь не перекрывать Бондареву сектор обстрела. Автомат затявкал короткими, заставив удирающих начать петлять, ну а мне оставалось только наддать ходу, сокращая дистанцию для пистолетного выстрела. Правда, немного не успел, так как солдаты, посланные к горам, нас опередили и в два ствола уронили на землю всех бандюков. Но когда мы дошли до лежащих, выяснилось, что немцы целехоньки. Просто, услышав резко усилившийся свист пуль и увидев, что путь к бегству отрезан, они поняли, что зер шлехт подкрался незаметно, и предпочли действовать прямо как братва моего времени при виде ОМОНа, а именно — брякнуться на землю и, положив руки на затылок, притвориться ветошью. Один из бойцов сноровисто обыскал лежавших и, откинув в сторону два ножа, опасную бритву и потертый «зауэр», приступил к более детальному обыску. В конечном итоге на траве, помимо прочей мелочовки, появилось несколько мешочков, заглянув в которые, подошедший сержант удивленно покачал головой и, пнув ближнего к нему немца, протянул трофеи мне. М-да… мешочки были полны золотых колец, цепочек, браслетов и прочих ювелирных украшений. Ссыпав рыжье обратно, я протянул их отделенному и приказал:

— По приезду сдашь Силантьеву.

— А с этими как? — сержант кивнул в сторону бандитов. — Шлепнуть?

Хм… вопрос, конечно, интересный. Вообще-то, по закону военного времени подобным кадрам однозначно светит стенка. Армия чем хороша — адвокатов тут нет, и если факт преступления налицо, то вояки обычно не церемонятся. Так было у нас в сорок первом и сорок втором, когда ловили таких же вот гадов, которые у беженцев отбирали последнее. А вы что думали? Что урки благородные ребята и все как один грудью встали на защиту Родины? Такие мысли могли возникнуть только у режиссеров конца двадцатого века, а в реальности эти сволочи у людей, потерявших свой кров и отбившихся от основной толпы уходящих на восток, серьги с мясом рвали да кольца сдергивали, пальцы ломая… Поэтому с ними не миндальничали и прислоняли к стенке непосредственно на месте преступления. Кстати, когда вошли в Европу, правила совершенно не изменились. Только вот сейчас двое из троих пойманных налетчиков оказались сущими пацанами, лет по пятнадцать-шестнадцать. Понятно — если урод с младенчества, то он и дальше уродом останется, но малолеток жизни лишать как-то не комильфо. Поэтому, почесав подбородок, я решил:

— Погодим шлепать. Пойдем сначала глянем на ту бабу — если они ее насмерть приголубили, то рядом лягут. Ну а если живая, пусть с ними комендачи разбираются…

Сержант кивнул и мы двинули обратно, к дороге. А подойдя к поляне, поняли, что местным уркаганам необычайно повезло. Немка оказалась вполне живой и теперь просто сидела под деревом, плача и щупая здоровенный синяк, расплывающийся на щеке. Увидев нас, она перестала плакать и только испуганно зыркала на приближающихся солдат. Когда мы подошли ближе, беженка поднялась и, прижав руки к груди, уставилась в землю. Остановившись в шаге от нее, я спросил:

— Фрау… — но через секунду, сделав поправку на возраст, исправился, — фройляйн, у вас эти люди что-то отобрали?

Ограбленная робко подняла светло-серые, какие-то блеклые глаза и кивнула.

— Что именно отобрали?

— Два кольца, серьги и браслет…

— Золотые?

— Да…

— Коровин. — Подозвав сержанта, я продолжил: — Дай пару колец, какие-нибудь сережки и браслет.

— Какие?

— Да по фигу какие! Мы что, сейчас опознание вещдоков делать будем? Что под руку попадется, то и давай. — Потом, окинув взглядом худую, как вешалка, фигуру, добавил: — Покрупнее там выбери…

Отделенный покопавшись в выуженных из кармана мешочках, протянул требуемое, а я в свою очередь, взяв руку немки, вложил ей в ладонь безделушки, из-за которых девка чуть не лишилась жизни. Та вытаращилась на золото и хотела что-то сказать, но я опередил:

— Теперь ЭТО — ваше. И в дальнейшем старайтесь не отходить от основной массы людей. А еще лучше прибейтесь на время пути к какой-нибудь семье или группе, идущей туда же, куда и вы. Наши беженцы в свое время старались поступать именно так…

Услышав про русских беженцев, немка опять опустила голову, явив моему взору верхнюю часть замызганной женской шляпки, а потом что-то пробормотала. Не расслышав, я переспросил:

— Что вы сказали?

— Простите нас… Простите за все…

М-да… эк ее торкнуло… Нюхнув лиха, сразу прониклась, каково пришлось восточным «недочеловекам» три года назад, когда любимый фюрер при полной поддержке всего населения рейха на Союз попер. Зато теперь это население через одного прощения просит. Через одного, потому что вторая половина в диком страхе вообще предпочитает не показываться на глаза победителям, отлично зная, как порезвились их братья, мужья и сыновья на нашей территории. Я хмыкнул, но ответить не успел, так как на поляне появились новые действующие лица в виде пятерых солдат. Шум их машины я слышал с минуту назад и они, видимо за это время перетерев с Пальцевым, рванули нам помогать. Но увидев, что дело уже сделано, командир новоприбывших, подойдя ко мне, козырнул:

— Старший сержант Мишанин, мобильный патруль. Помощь нужна?

— Полк… — кашлянув, я поправился: — подполковник Лисов. Сами справились. Вон, — я кивнув в сторону сидевших на земле грабителей, — троих на горячем взяли. Девчонку грабанули и свинтить хотели. Так что забирайте «языков», в смысле — бандюганов, и везите к себе.

Сержант, стягивая с плеча автомат, удивленно спросил:

— А зачем их куда-то везти? Взяли с поличным, значит, согласно приказу подлежат расстрелу на месте.

Я поморщился.

— Знаю, но там щеглы совсем…

Старшой, глянув на немцев, зло оскалился:

— Такие же «щеглы» пятерых ограбили и зарезали позавчера. По мне, так пусть они друг друга хоть под корень изведут, но у нас приказ — поддерживать порядок. Вот мы его и будем поддерживать.

Еще раз глянув на патрульного, я предположил:

— Сам кого-то из родных потерял?

Тот, катнув желваки на щеках, ответил:

— Всех. Отца, мать, жену, дочку… Всех — одной бомбой, в январе сорок второго. Так что, товарищ подполковник, приказ я буду исполнять неукоснительно…

— М-да… лютый ты, сержант. Ну да тебя понять можно, поэтому поступай как знаешь, а мы поехали.

Кивнув своим бойцам, я направился к машине и только вышел к дороге, как за кустами раздалась короткая очередь. Не оглядываясь, сплюнул и, запрыгнув в джип, скомандовал Витьке:

— Поехали.

Любопытный Пальцев, порычав стартером, завел машину и поинтересовался:

— Что, товарищ командир, патрульные бандитов порешили? А сколько их было?

— Трое.

Машина как раз в этот момент проезжала прореху в придорожных кустах и водитель, глянув влево, удивленно спросил:

— А откуда еще двое взялись?

Глянув в ту сторону, я увидел, как «лютый» Мишанин пинками гонит к своей полуторке двух вполне целых малолетних налетчиков. Угу… вот почему мне очередь такой короткой показалась. Я уж подумал, что сержант совсем оскотинился и, выстроив смертников в рядочек, прошил им головы. А оказывается, он шлепнул только взрослого, но на пацанов рука так и не поднялась… Ну что, остается только порадоваться за мужика — невзирая на случившееся с ним горе, он человеком остался и, значит, после войны не сопьется, а там, глядишь, и жизнь себе по-новой устроит… Дай-то бог…

Вот так и получилось, что ставший штабным Лисов тоже приложил руку к зачистке на подконтрольной территории. Гусев, когда я ему доложил о случившемся, только крякнул и высказался в том смысле, что не царское это дело уркаганов ловить, но потом добавил, что свинья везде грязь найдет, и, махнув рукой, отстал. А тем временем мужики вместе с ребятами террор-групп, как хорошие рыбаки во время нереста, продолжали тягать из альпийских лесов одну фигуру за другой. То ли фрицы, пробирающиеся тайными тропами в сторону нейтралов, рассчитывали на авось, то ли не думали, что горы можно перекрыть настолько плотно, но улов был постоянный. Пехота и НКВД на дорогах тоже снимали свой урожай, но нашим попадались прямо-таки штучные экземпляры. Вон, например, вчера отловили четверых «ходоков», один из которых оказался первым замом Крихбаума, более известного как «Вилли К». А это вам не какая-то мелочь, это практически человек из верхушки четвертого управления РСХА.

Такими темпами, глядишь, и до «папаши Мюллера» дело дойдет. Хотя группенфюрера, я думаю, отловить нереально. Остальные-то нацистские бонзы попали на свои должности будучи до переворота лавочниками, летчиками, художниками да разной профессурой, подпольной работы толком не нюхавшей. А Мюллер, он ведь бывший опер, и на «земле» проработал большую часть жизни. То есть профессионал. И так как опыт не пропьешь, то уходить он будет исключительно по своим каналам, игнорируя общеимперскую программу эвакуации. Это сработало в прошлой реальности, так наверняка он поступит и сейчас…

Глава 7

А еще через три дня я со всего размаха вляпался в другую историю. Точнее, по образному выражению Гусева насчет «свиньи и грязи», в очередной раз нашел свою обширную лужу. И все из-за гипертрофированной бдительности и повышенной, блин, наблюдательности.

Тогда, уже под вечер, возвращаясь из штаба армии наша колонна весело перла по практически пустой дороге, как вдруг с «УльЗиСа» охраны отчаянно принялись сигналить длинными гудками. Оглянувшись назад, увидел, что ребята почему-то здорово отстали, да и их машина как-то странно дымит. Приказав Пальцеву остановиться, я несколько секунд молча смотрел на внезапно возникшую суету возле остановившегося джипа, а потом озвучил свои мысли:

— На подрыв не похоже. На обстрел тем более. А вот то, что у них с движком что-то приключилось, это к бабке не ходи. Ну-ка, Витек, сдай назад, узнаем, что там произошло.

Палец мягко включил заднюю передачу и мы, покатившись обратно, через несколько секунд оказались на месте. Еще подъезжая, я услышал громкие непарламентские выражения, коими Бондарев «подбадривал» своего водилу, который уже прицеливался нырнуть под капот. Дыма, точнее говоря пара, при открытии капота стало гораздо больше, и я окончательно уверился в своем первоначальном предположении. А сержант, дождавшись остановки «ГАЗона», подскочил с докладом:

— Товарищ подполковник, вот — встали. Двигатель закипел…

Выйдя из машины, я буркнул:

— Вижу, что встали, — а потом, подойдя к «УльЗиСу», за ремень выдернул расстроенного водителя, рявкнув: — Ну куда ты лезешь? Сейчас ведь паром ошпарит! Ты хоть бы тряпку взял…

Стриженный пацан, уши которого малиновыми локаторами торчали из-под пилотки, виновато кивнул и, не поднимая головы, метнулся к ящику с ЗиПом, а Бондарев крикнул ему вдогонку:

— Не суетись! — И после этого, уже обращаясь ко мне, извиняющимся тоном добавил: — Васнецов с утра в санчасть попал — спину ему прихватило, а так как все нормальные водители в разгоне, зампотех нам этого салагу из пополнения за руль посадил. Боец вроде нормальный, но неопытный. Да и я сам больше виноват — не уследил.

— Движок хоть не заклинил?

— Никак нет. Вовремя остановились. А так — скорее всего ремень вентилятора ослаб, поэтому и закипели. Тут еще и дорога в горку постоянно идет…

Пока сержант объяснял ситуацию, Пальцев, который был года на два старше лопоухого водителя и на целую войну мудрее, уже открутил крышку радиатора и, ловко отскочив от взметнувшейся вверх горячей струи, принялся руководить ремонтными работами. Глядя на развернувшееся передо мной действо, я закурил, а потом, кинув взгляд на часы, принял решение:

— Палец, завязывай с этим делом и садись за руль. Сами пусть разбираются, а мы поедем.

Тут заволновался Бондарев:

— Товарищ подполковник, так нельзя! Куда же вы без охраны? Разрешите, я троих здесь оставлю, а сам с двумя бойцами с вами поеду?

Секунду подумав, я кивнул и уже направился к своему «ГАЗону», как восторженное «ух ты!», произнесенное Витькой, привлекло мое внимание. Вопросительно глянув сначала на Пальцева, а потом проследив направление его взгляда, увидел, как к нам, сбрасывая скорость, неторопливо приближается сверкающий черным лаком «Мерседес 540 К». Вот уж действительно — «ух ты!». Вообще, на кабриолетах такого класса раскатывали исключительно высшие германские бонзы да крупные промышленники. Теперь, конечно, в виде трофея она могла достаться кому угодно, но тут тоже есть свои правила. Даже комдиву, усевшемуся в подобный лимузин, могли попенять на личную нескромность. В смысле — мягко попенять и ненавязчиво отжать шикарную бибику в пользу более высокого начальства. Хотя могут быть свои нюансы. Вон, например, как сейчас…

«Мерс», медленно прокатывающий мимо, позволил разглядеть сидящего в нем полковника, который, мазнув нас, толпящихся возле своих вездеходов, мимолетным взглядом, равнодушно отвернулся и что-то сказал своей спутнице с погонами младшего лейтенанта. Хм… морда у полковника незнакомая, а я ведь уже со многими штабными хоть мельком, да пересечься успел. Правда не со всеми — в основном все-таки с начальниками особых отделов дела имел. Так что военный в лимузине может быть кем угодно, вплоть до начпо дивизии или зампотыла армии. И судя по фигуристой мамлейше, а также одиночному «цундаппу»[31], катящему за «мерсом» в виде охраны, выезд у полковника сугубо неофициальный. Небось, в Баден-Баден решил барышню свозить, поразив размахом ухаживаний. И машину он мог под это дело мог просто одолжить, что в общем-то объясняет столь небольшое звание пассажира.

Хотя какая мне разница, кто он и куда едет? Поэтому, проводив взглядом набирающий скорость кабриолет и выбросив ненужные мысли из головы, я, пихнув продолжающего восторженно причитать Пальца, приказал:

— Грузимся и поехали!

Но Витька, вместо того чтобы сесть за руль, ответил:

— Товарищ командир, «додик»[32] ведь, считайте, уже на ходу. Крапивин просто жалюзи радиатора не открыл, вот и закипел. Минут через пятнадцать остынет и двинем. А то там впереди «тягун»[33] длинный, да и «козел» мой, он ведь тоже не трактор, такую толпу возить…

Угу, понятно… Пальцев, как настоящий водила, над своей «ласточкой» трясется и всячески ее оберегает от излишних нагрузок и потрясений. С другой стороны, если Витек говорит, что через четверть часа поедем, то значит, так оно и будет. Поэтому, кивнув ему, я ответил:

— Хорошо. Но учти — если опять закипит, то ждать уже никого не будем.

Обрадованный Палец зачастил:

— Никак нет, товарищ пол… подполковник, больше не закипит! Я Крапивину уже по этому поводу навтыкал, в смысле — проинструктировал. Только быстро ехать не надо и все будет нормально. Тут ведь почему так получилось…

Не слушая обрадованного водилу, я махнул рукой и дал команду «оправиться». Потом все дружно оросили придорожные кусты, перекурили, и через пятнадцать минут наша колонна потихоньку двинулась в сторону фольварка.

Километров через пять встретился передвижной пост — трое солдат, лейтенант и сержант с палочкой регулировщика. На нас они не обратили никакого внимания, поэтому и мы проехали без остановки. Проехать-то проехали, только вот после этого КПП во мне начала шевелиться какая-то заноза. Но обдумать, что именно зацепило мое внимание, я не успел, так как Витька принялся комментировать увиденных патрульных:

— Вот, обратите внимание, товарищ подполковник, — как только кто-то из старших командиров едет, так они делают вид, что на дороге вообще никого нет. А в одиночку им попадешься, так сразу начинают душу мотать — и путевой лист проверяют и все остальные документы. А то и машину обшманать могут.

— Работа у них такая…

— Ага — работа! Тот, который в люльке сидел, так заработался, аж уснул! А лейтенант ихний и в ус не дует, что подчиненный нагло дрыхнет у всех на виду! Нечипоренки на них нет — он бы этих гавриков научил службу тащить! А то только и могут, что нашего брата гонять…

Палец еще что-то говорил, но я уже не слушал, так как, похоже, определил, с чем связана моя заноза. Что-то мне в мотоцикле не понравилось. И это «что-то» вовсе не касалось спящего солдата, хотя такое поведение тоже довольно странно. Просто в моей команде разведчиков специфика отношений была совершенно другая, а Витька вон сразу обратил внимание на спящего. Ну еще бы — попробовал бы кто-то из солдат обеспечения задрыхнуть на глазах у Нечипоренко, тот бы разгильдяя высушил до звона. Стоп, что-то меня не туда понесло… Мало ли какие отношения между патрульными? Может, тот боец выполнял какое-то задание своего командира и теперь законно отдыхает? Хотя почему тогда не в кузове «студебеккера», который стоял на левой обочине? На лавочке ведь удобнее кемарить…

Так, подумаем еще раз. Спящий ни при чем. Что было не то в байке? Ведь вначале, пока Пальцев мысль не сбил, я начал думать именно про мотоцикл. Хм… прикрыв глаза, вспомнил, как мы проезжали КПП. Вот я глянул налево — в поле зрения попал «студер» без тента, а возле него лейтенант и сержант с двумя бойцами. Но смотреть в ту сторону было неудобно, так как обзор перекрывал мой водитель, и я повернул голову направо. Там, рядом с «цундаппом», находился еще один солдат. Стоял возле люльки, в которой спал какой-то сержант. Спал, натянув на нос пилотку и опустив голову на грудь. Сам мотоцикл был чистенький, с новеньким номером… И тут до меня дошло:

— Номер!

Витька от моего вопля испуганно подпрыгнул и, прервавшись на полуслове, спросил:

— Какой номер?

— Вот именно — какой! Тормози!

Палец нажал на тормоз, а я взволнованно проговорил:

— Помнишь, «мерс», что нас обогнал? А за ним шел мотоцикл с охраной.

— Конечно помню. Черный, пятьсот сороковой «туренваген». Не машина — мечта!

— Отставить машину! Я не про нее говорю. Номер на мотоцикле сопровождения помнишь?

Пальцев удивился:

— А разве он у него был вообще?

Блин! Вот и интересуйся посторонним мнением после этого! Вообще, номера на автомобилях в армии появились года полтора назад. До этого как-то обходились без знаков регистрации. А на мотоциклах очень часто до сих пор без них мотаются. Особенно на трофейных. Но у этого, конкретного, номер был! Б-0-543. Причем один и тот же, что у того, который сопровождал «мерседес», что у стоящего на КПП. А это значит — я видел один и тот же «цундапп». С одной стороны, вроде и что тут такого? Мало ли куда ехал тот полковник? Да и цель поездки мне вовсе неизвестна. Возможно, он сам приказал своей охране на посту оставаться? А если мотоцикл вообще к его охране не относился и ехал по своим делам? Может, «цундапп» приписан к транспорту патрульных? Хм… в принципе это объясняет и спящего в нем солдата. Тот, выполнив приказание командира, вернулся к своим и с разрешения того же командира отдыхает после выполнения задания.

— Товарищ подполковник, что случилось?

Ага — это Бондарев подошел поинтересоваться причиной остановки. Вместо ответа я поднял палец вверх, показывая, чтобы он не отвлекал, а сам напряженно просчитывал ситуацию. Нет, с одной стороны — все нормально, все в порядке, Ворошилов на лошадке. Но вот позавчера я общался с Женькой Малеевым — особистом из шестой ударной. Уже после совещания, когда мы с ним просто трепались, обсуждая последние новости, он рассказал занимательную историю. Мол, за последнюю неделю произошло несколько странных происшествий, связанных с нападениями на автотранспорт. Один раз исчез лейтенант — вестовой начпо восемнадцатой армии. Грешили на «Вервольф» или недобитков, прячущихся по лесам. Особенно после того, как нашли трупы пропавших. Но была странность — водитель был зарезан, вестовой был застрелен из нагана, а сама машина исчезла. Можно, конечно, допустить, что во время перестрелки «хорьх» остался на ходу и вороги просто воспользовались колесами, чтобы быстро уйти с места преступления. Но это допущение разбивается о способ убийства. Не из револьвера же машину обстреливали? И даже если предположить такое, то застрелен должен был быть именно водитель, а не вестовой. В принципе версий было много, вплоть до того, что лейтенант сам захотел порулить шикарной тачкой и сел на водительское сиденье. Это, кстати, и объясняет пулевое ранение именно у него. Только вот вопросов все равно остается масса.

Потом пропал водитель командира восемьдесят девятой истребительно-авиационной дивизии. Вместе с машиной. К слову сказать — спортивной «Альфа-ромео». Ни машину, ни водилу пока так и не нашли. А апофеозом стал случай, когда сперли «Майбах Цеппелин» командарма Васютина. Сам Васютин убыл в войска, а его трофейным лимузином воспользовался майор из автослужбы. Как выяснило следствие, он это делал не в первый раз, так как завел себе бабу в комендатуре. Приехав к своей пассии, он, как обычно, поставил машину во дворе и удалился предаваться плотским утехам. Неизвестно, как там протекали утехи, но утром, не обнаружив «майбаха», этот недоделанный Ромео начал вопить кастрированным бизоном. Только вопли делу не помогли — машину никто больше не видел. А свидетели показали, что незадолго до начала комендантского часа в «майбах» по-хозяйски уселся какой-то капитан и спокойно укатил.

Наглого капитана активно ищут, но Женька, сплевывая табачные крошки, попавшие на язык, тогда заметил:

— Знаешь, я ведь опером в угро до войны был. А там чутье и интуиция очень ценились. Так вот, может, ты будешь смеяться, но это самое чутье мне подсказывает, что немцы тут ни при чем. Ни диверсанты, ни окруженцы. Такое впечатление, что все эти случаи взаимосвязаны, и нападавшие охотятся не за «языками», а именно за машинами.

В принципе его вывод для меня не был слишком уж удивителен. В мое время за дорогую тачку прибить могли кого угодно. Но то в мое время и при налаженной системе краж. А сейчас подобный способ заработка мне показался чересчур авангардным. Сразу возникало несколько вопросов: во-первых — кто этим занимается? Явно ведь не немцы, особенно если вспомнить личность угнавшего «майбах». Во-вторых — если не немцы, то кто тогда? Ну не армейцы же с уголовными наклонностями в банду сбились? Нет, в нашей армии, конечно, могут спереть что угодно, только это в основном касается продуктов и шмоток. А машины… куда их девать? В Союз гнать? Вариант, конечно, имеет право на существование, но одно дело просто угон, и совсем другое — угон с мокрухой. За это — моментальная вышка. Да и тачки чересчур эксклюзивные, просто так их через всю Европу не протащишь…

Нет, если уж появилась какая-то таинственная банда, то им гораздо проще угнать грузовик с продуктами. Его даже далеко перегонять не придется — разгрузил и в ближайшее озеро машину скинул. А в голодной Германии с продажи продуктов из этого грузовика озолотиться можно…

Приблизительно эти мысли я и высказал Малееву. Тот вздохнул:

— Вот и командование так же считает. Поэтому мы сейчас активно разрабатываем версию о немецких диверсантах. Но ты пойми — не сходится! Зачем диверсам так подставляться? Какой толк им от захвата настолько приметной машины? Да и пленных они не трясли. Ни на водителе ни на порученце следов экстренного потрошения не было. Их просто убили. Плюс все действия происходят на довольно ограниченном участке, что для диверсантов совершенно нехарактерно. У них ведь как — атака и молниеносный отход из района. А эти на одном месте крутятся…

— Ну хорошо, хорошо. Сам-то как думаешь? Ведь для твоей версии надо, чтобы у этих угонщиков была разветвленная сеть осведомителей. Да и как быть с их национальной принадлежностью?

Женька горячо возразил:

— Не нужно им никакой сети! Все захваты происходили в радиусе тридцати километров вокруг Оффенбурга. А ведь эти, впоследствии пропавшие, машины очень часто ездили по городу. И думаю, отследили их именно там!

Я усмехнулся:

— Кто отследил? И куда их потом собираются деть? Малеев, закуривая новую папиросу, твердо ответил:

— Мне кажется, банда состоит из русских. — Видя мои удивленно поднятые брови, торопливо добавил: — Скорее всего, из красновцев или предателей из РОА. Но красновцы вероятнее, так как украденные машины гораздо проще переправить не на восток, а на запад — во Францию. Ведь беляки-эмигранты жили там лет по двадцать, поэтому все ходы-выходы знают. Границы как таковой пока нет, поэтому подобный вариант считаю наиболее вероятным.

Кашлянув, я, насколько мог вежливо, ответил:

— Фигассе у тебя полет фантазии! Это же каким отморозком надо быть, чтобы решиться подобные дела в напичканном войсками районе проворачивать? А без хороших документов, так это вообще — до первого патруля! Сам подумай, все эти красновцы и прочие, не успевшие сбежать предатели, об одном сейчас мечтают — как бы из советской зоны оккупации побыстрее свалить и у союзников затаиться. Ты же пытаешься убедить, что они добровольно будут голову в петлю совать из-за каких-то тачек, пусть и очень дорогих… Нет, хреновая у тебя идея — однозначно!

— А ты считаешь, что документы добыть это такая проблема? Вот слушай…

Но что хотел сказать Евгений, я не узнал, так как его позвал вышедший на крыльцо генерал Самохин, а мы укатили к себе в фольварк. И ни вчера, ни сегодня беседу продолжить не удалось, так как Малеев эти дни провел в Эккене.

Зато сейчас этот разговор вспомнился. Вспомнился, наверное, из-за шикарного «мерса». Если бы не он, я бы и на мотоцикл внимания не обратил, а теперь, обдумывая ситуацию, все никак не мог решить — как поступить? С одной стороны, то, что Женька говорил, было, конечно, чересчур бредово, но с другой — я ведь спать сегодня не буду, если сейчас просто так уеду. И ведь главное по рации уточнить невозможно — есть в этом квадрате наш КПП и если есть, то от кого? Пока станцию развернешь, пока свяжешься с нашими, пока они уточнят и дадут ответ — время будет упущено. Да еще и фиг из этого ущелья вообще с кем-либо связаться получится… В общем по-любому выходит, что надо действовать без всяких уточнений и согласований. Поэтому, выйдя из «ГАЗика», приказал Бондареву:

— Построй людей. — А после того как бойцы короткой шеренгой выстроились вдоль обочины, спросил: — Товарищи, мы сейчас проезжали КПП. Никто ничего подозрительного, непонятного или странного там не заметил?

Солдаты переглянулись, недоуменно пожимая плечами, и только ефрейтор Галочкин неуверенно произнес:

— За их «студером», который на обочине торчал, вроде еще какая-то машина стояла. А может, и не машина, но что-то накрытое масксетью. Сумерки ведь уже, поэтому и не разглядел толком.

Опаньки… слона-то я и не приметил. С той стороны мне Витька обзор застил, поэтому так и получилось. А сейчас вспоминаю, что и «студебеккер» как-то странно припаркован был. Не полностью на обочине, возле кустов, а с наездом на дорогу. Уж не для того ли, чтобы прикрыть собою стоящую за ним машину? Так, так, так… А на фига ее вообще прикрывать? Ведь после захвата, по логике, надо хапать тачку и быстро рвать когти. М-да, что-то не сходится… Стоп! Шоссейка-то не совсем безлюдная? Беженцы идут по южной дороге и здесь их практически нет, но ведь машины ходят? Вон, пока мы стояли в ожидании охлаждения мотора «додика», прошли три колонны грузовиков, два «виллиса», тридцатьчетверка (видно из рембата) и подвода с местным бюргером.

А машины — это помеха. Ведь нет никакой гарантии, что в самый ответственный момент не появится грузовик, полный солдат. Так… Ага, будь я на месте налетчиков, обязательно бы наблюдателей с рациями выставил вверху и внизу от поста. Где-то за километр сверху (так как в том направлении дорога просматривается только до поворота) и метров на пятьсот снизу (там наблюдать проще — видимость километра на два, аж до самого моста).

Угу… и что тогда получается? Сержант со своей ВАИшной палочкой тормозит «мерс». Сразу никого не гасят, так как наблюдатель докладывает о движении на дороге. Полковник, конечно, лезет в бутылку, но старший поста предлагает отогнать машину на обочину, чтобы не мешать движению. Водитель подчиняется. Полковник наверняка выходит из своего лимузина, чтобы всласть поорать, показывая, кто здесь хозяин. И тут наблюдатель говорит — «чисто», после чего начинается действие. Не ожидавшую подвоха охрану берут в ножи. Да и пассажиров тоже моментально ликвидируют. Потом наблюдатель опять докладывает о движении, после чего «студер» своей тушей быстренько закрывает лимузин от нескромных взглядов, а бандиты так же в темпе утягивают трупы в кусты.

Хм… а какую роль играл тот, спящий в «цундаппе»? Блин! Получается, он вовсе не спал! Сидящий в люльке был накрыт чехлом из кожзама и этот чехол просто не успели расстегнуть, чтобы выкинуть труп. Поэтому они просто натянули ему на нос пилотку и оставили сидеть как есть.

Ексель-моксель, неужели Малеев был прав, и это красновцы настолько оборзели, что, плюя на все усилия СМЕРШ, «бомбят» машины прямо на дороге? Пусть и очень мало загруженной, третьестепенной, но один черт, это наглость запредельная!

Уже практически окончательно уверившись в мысли, что солдаты на КПП были врагами, я оглядел своих бойцов и сказал:

— Значит так. У меня есть сильные подозрения, что наряд контрольно-пропускного пункта к нашей армии не имеет никакого отношения. Скорее всего, это гитлеровские диверсанты — или из «Бранденбурга», или из РОА. Поэтому слушай приказ: сейчас мы выдвигаемся к месторасположению КПП. Оружие держать наготове, но явно враждебность не демонстрировать. Я заведу разговор со старшим, а вы тем временем распределите цели. На поражение стрелять только в крайнем случае! Старайтесь или прикладом по башке, или, уж если совсем прижмет, бейте по конечностям.

Эх, по уму, так надо бы выдвинуться ускоренным маршем по лесу, понаблюдать и только после этого брать этих лже-КППшников! Но мне кажется, что мы и так уже опоздали, и они, загрузившись в свой «студер» да захваченный «мерс», начали движение. Во всяком случае, за эти десять минут ни одной машины не проехало и угонщикам, получается, ничего не мешало выгнать лимузин на дорогу. А после этого, уже спокойно, не торопясь, снять своих наблюдателей и уехать. В нашу сторону они не проезжали, значит, направились вниз. Ну ничего — под горку даже «додик» грузовик сможет догнать. А то, что они разделяться не будут, я не сомневался. Наверняка пойдут одной колонной. И исходя из того, что до самого Гринберга с этой дороги никаких ответвлений нет, то мы их догоним.

Эти мысли шустро проскочили в голове, и я продолжил:

— В случае, если их на месте не окажется, то идем в погоню на максимально возможной скорости. При таких раскладах живьем кого-либо брать проблематично, поэтому гасите людей в грузовике, а я займусь «мерседесом». Все ясно? Вопросы есть?

Бойцы вразнобой ответили «так точно», но, судя по их ошарашенным лицам, мои слова никакой ясности не внесли. А сержант даже решился задать вопрос:

— Товарищ подполковник, а вдруг это наши? Вы же сами сказали, что у вас только подозрения… А мы им сейчас громидор устроим…

У меня опять зашевелился червячок сомнения, но, придавив его в зародыше, ответил:

— Если там никого нет и мы увидим, что «мерс» едет со «студебеккером», то это точно не наши и можно валить их смело. Ну а если они еще чухаются, то как я и говорил — оружие держите наготове и применяете его только по моему сигналу. Теперь понятно?

Дождавшись дружного «так точно», я скомандовал:

— По машинам. — После чего, заскочив в «ГАЗон», подмигнул Пальцеву и, отстегнув от полевой сумки ремешок, положил его в карман. Секунду подумав, извлек свой браунинг из кобуры и сунув пистолет в карман галифе, приказал: — Рули обратно!

В два приема развернувшись на довольно узкой дороге и дождавшись, пока «УльЗиС» пристроится следом, мы рванули обратно. В принципе, я совсем не рассчитывал, что КПП будет на месте, и какого же было мое удивление, когда я увидел и «студер», и мотоцикл с так и сидящим в люльке человеком, и остальных, так никуда и не девшихся, бойцов. Сумерки сгустились уже довольно сильно, но я все равно успел разглядеть за грузовиком какую-то темную груду, накрытую масксетью. Странно… Что-то высоковата она для «мерседеса»… Но переигрывать было уже поздно, поэтому, решив, что «война план покажет», я вышел из остановившегося «ГАЗика» и обратился к старшему поста:

— Лейтенант, подойдите ко мне.

Тот удивленно окинул взглядом выпрыгивающих из «додика» солдат, приблизился и, козырнув, произнес:

— Лейтенант Светличный. В чем дело, товарищ подполковник?

Блин! Какой-то он чересчур спокойный для грабителя, который двадцать минут назад замочил четверых. Хотя, с другой стороны, человек со слабыми нервами на подобное дело и не подписался бы. А так как я уже настроился на действие, то, сделав шаг вперед и подхватив летеху левой рукой под локоток, доверительно сказал:

— Тут, видишь, в чем дело. Мы заплутали слегка… Да и еще один вопрос есть… Не для посторонних ушей, поэтому давай отойдем за грузовик.

Лейтенант несколько насторожился, но, кивнув, двинул вместе со мной за «студебеккер». А я, ощутив, как напрягся его бицепс, внутренне возликовал. Не такие уж у него железные нервы! Теперь бы только ребята не сплоховали. Хотя, с другой стороны, их восемь против четверых, так что справятся!

Тем временем, зайдя за машину, Светличный остановился и, попытавшись освободить руку, задал вопрос:

— Товарищ подполковник, так что вы хотели спросить? И отпустите, пожалуйста, локоть…

Решив, что летеха уже никуда не денется, я выполнил его просьбу и, кивнув в сторону бесформенно топорщащейся масксети, которая в наступающей темноте смотрелась уже просто темным бугром, напористо поинтересовался:

— Что у вас там?

Но ответа получить не успел, так как на дороге послышалась какая-то возня, раздался вскрик, короткая автоматная очередь, а «Светличный», выпучив глаза, начал лапать свою кобуру, одновременно пытаясь пнуть меня в промежность. Только я к подобным действиям был готов, поэтому, чуть сместившись в сторону, ухватил бандюгана за неосмотрительно поднятую ногу и, приподняв ее еще выше, пробил кулаком по беззащитному, выставленному как на показ причинному месту противника. «Лейтенант», от боли моментом забыв про пистолет, утробно охнул и уже в падении начал сворачиваться креветкой. Я же, приземлившись коленями ему на спину, выдернул из кобуры «Светличного» полувытащенный «ТТ» и, отбросив оружие в сторону, принялся быстро, с захлестом через горло вязать пленного загодя приготовленным кожаным ремешком от планшетки. Вязал, а сам настороженно прислушивался к затихающему гомону, доносящемуся с другой стороны грузовика. А как только закончил упаковку «языка», услышал взволнованный голос Бондарева:

— Товарищ подполковник, вы где?

И еще через секунду увидел сержанта, который, настороженно выставив автомат, выглядывал из-за «студера».

— Тут я. Что у вас?

Бондарев, который, видно, не сомневался в способности начальства один на один справиться с любым противником, увидев лежащего бандита, только уважительно кивнул и доложил:

— Взяли всех. У нас потерь нет. С их стороны одного в плечо ранили… Уж очень он шустрый оказался — выскочил из люльки и уже пистолет достал…

Я поперхнулся:

— К-к-как «из люльки»? Он же…

Блин, по моим раскладам, там вообще-то труп охранника должен был сидеть! Труп, а не живой человек! Чувствуя, что мысли в голове начинают путаться, я в несколько прыжков подскочил к масксети, под которой угадывался какой-то округлый контур, и принялся ее дергать, пытаясь успокоить колотящееся возле горла сердце. Спокойно, спокойно… вот, сейчас увижу под ней «мерседес» и все встанет на свои места! Сеть за что-то зацепилась, и я рявкнул Бондареву:

— Помогай, фигли стоишь?!

Совместными усилиями маскировка была сдернута, после чего шибко наблюдательный, особо проницательный и до невозможности бдительный Лисов застыл соляным столпом, созерцая закопченный остов шестиколесного командирского «штейера»[34] и не веря своим глазам.

Глядя на покоцанные останки вездехода я только и смог произнести:

— Яп-п-понский городовой… Зачем?! Ну зачем его было маскировать?!! А Бондарев, который уже понял, что все пошло как-то не так и командир очень круто лоханулся, выдвинул свое предположение:

— Сетка еще влажная… Похоже, они ее сюда просто просушить накинули. Кусты же далеко растут, а с ближайшего дерева ее потом сдирать замучаешься…

Ну да, ну да… Масксеть ведь не капроновая (когда еще такие появятся), а хэбэшная. И их сушить надо, чтобы не сгнили раньше времени, а то старшина новую хрен выдаст… Тут мои мысли вернулись к гораздо более насущным проблемам, и я метнулся к лейтенанту. Он уже перестал подвывать и теперь матерился, глядя на меня полными ненависти глазами. Присев рядом, я скинул удавку с его шеи и, предусмотрительно не развязывая Светличному рук, приказал:

— Бондарев, фонарь мне, быстро! — После чего обращаясь к ругающемуся КППшнику, успокаивающе добавил: — Тихо, тихо, тихо… Мы не немцы и не диверсанты. Мы из советской военной контрразведки. Я — подполковник Лисов. Объясняю ситуацию — с полчаса назад мимо вас прошел шикарный «мерседес». За ним двигался «цундапп» сопровождения…

В общем, я начал кратко излагать побудительные причины нападения наконец-то замолчавшему лейтенанту. Потом, когда Бондарев притащил фонарь, внимательно изучил документы Светличного, и все вопросы окончательно отпали. Это действительно был мобильный КПП от комендатуры Пирицберга. А развязанный летеха, зло запихивая предупредительно отданный ему «ТТ» в кобуру, сначала метнулся к своим бойцам и, найдя их более-менее здоровыми (шустрого сержанта как раз заканчивали перевязывать, а получивший прикладом по голове рядовой начал подавать признаки жизни), болезненно морщась, высказался:

— Вы там вообще с ума посходили! Это наш «цундапп»! И ездил он в город, выполняя мое приказание! С чего вы взяли, что он кого-то сопровождал, я не знаю! А вообще — это подсудное дело! И учтите, товарищ подполковник, что я рапорт подам! И даже не надо меня уговаривать! Вы моего сержанта ранили, думаете, это игрушки? А если бы убили? Вы вообще соображали, что делали, когда на пост напасть решили?

В общем лейтенант разорялся довольно долго, после чего, отказавшись от помощи в эвакуации своего сержанта до ближайшей санчасти, демонстративно записал номера наших машин и на этом мы расстались… Он еще хотел проверить наши документы и записать личные данные каждого, но тут уж я не выдержал и посоветовал Светличному не зарываться. Просто продемонстрировал ему корочку с грозной надписью СМЕРШ и, уже уезжая, наказал крепить подготовку личного состава, а то будь на нашем месте фрицы, весь наряд лоховатого КПП так бы и остался лежать в придорожной канаве.

Вообще, своими словами я скрывал сильнейшее смущение и растерянность. Нет, у меня косяки, конечно, случались. И неоднократно случались. Но чтобы ТАК вляпаться… М-да, это наше счастье, что без трупов обошлось, но один черт, предчувствую, что отписываться придется до посинения. А уж как будет верещать Серега…

Но Гусев после моего доклада только судорожно расстегнул верхний крючок кителя, закурил, а потом тихо и страстно спросил:

— Почему? Лисов, ответь мне, ну почему? Почему у тебя все не как у людей? Почему сколько я не ездил, все было нормально, а ты постоянно попадаешь в разные ситуации? Почему тебе спокойно не живется? Почему у тебя шило в жопе?! Почему у тебя ветер и разные бредни в голове?!!

Ага — все-таки не выдержал командир и начал пускать начальственные брызги. Нет, конечно, я сильно попал и полностью осознаю свою вину, но чтобы не доводить дело до многодецибельных завываний, встал, отдернул форму и официальным голосом сказал:

— Товарищ генерал-лейтенант, разрешите письменно изложить факты и побудительные причины этого поступка?

Серега от моего тона несколько сбился и, плюхнувшись обратно за стол, ответил:

— Изложи! Будь так добр. И чтобы через час рапорт вот здесь лежал!!! Гусев так хлопнул ладонью по столешнице, что стакан с остатками чая подпрыгнул и перевернулся. А я, козырнув, поинтересовался:

— Разрешите идти?

— Идите!

* * *

А еще через сорок минут я опять стоял в начальственном кабинете и молча глядел на макушку генерала, который полностью погрузился в чтение предоставленных мною листков. Через какое-то время он глянул на подчиненного и, хмыкнув, выдал:

— Ну и чего стоишь, как статуя Командора? Садись!

А закончив чтение, пожевав губами, задумчиво сказал:

— Очень занимательно… Знаешь, Илья, я тоже краем уха про угоны слышал. И вот после того, как ты все здесь так интересно изложил, гипотеза капитана Малеева мне вовсе не кажется такой уж бредовой. Вполне может все так и быть: выдавая себя за мобильные КПП, противник именно таким образом останавливает автомобили и производит молниеносный захват. После чего машины либо прячут в укромное место, либо сразу перегоняют через границу. Но вот лично ты при просчете данной ситуации ошибся.

Я удивился:

— В чем?

— Да в том — чтобы поджидать тот «мерседес» на дороге, бандиты должны были заранее знать, куда и когда он поедет. А эти данные подразумевают существование агента или агентов, внедренных заранее. Причем в самых разных местах. Машины ведь у разных людей крали. Отметь — служивших в разных частях. И согласись, что вряд ли кто-то будет для банального грабежа задействовать агентурную сеть, даже если она и существует. Я думаю, все гораздо проще. Шикарных машин нам в виде трофеев досталось до черта и больше. И бандиты просто действуют наудачу — увидели, проследили, поймали момент, хапнули. Благо — выбор уж очень большой, и даже если просто сидеть в придорожных кустах на любой дороге, то хоть одно шикарное авто по ней да проедет…

Блин… действительно, этот момент я как-то совсем упустил. В зобу дыханье сперло и полез нахрапом. Вот зараза! А ведь если бы просчитал настолько элементарное предположение, то и в голову бы не пришло атаковать этот злосчастный КПП. Видно, все эти соображения отразились на лице, так как Серега ухмыльнулся и сказал:

— Ладно, иди отдыхай. А свои мысли и вот эти листки, — командир постучал пальцем по моему рапорту, — я покажу ребятам из контрразведки. Думаю, их сильно заинтересует такое видение этой проблемы.

Насколько СМЕРШ заинтересовало это видение, я узнал через пару дней, когда, находясь в штабе армии, снова встретил Женьку Малеева. Капитан вид имел слегка помятый, но, помимо царапины через всю щеку и здоровенной гули на лбу, сверкал счастливой улыбкой. Чуть было не проскочив мимо, Малеев остановился и, ухватив меня за ремень портупеи и даже не поздоровавшись, радостно выпалил:

— А ведь я был прав!

— Насчет чего?

— Помнишь, я тебе несколько дней назад насчет угонов машин говорил? Так вот, командование решило принять мою гипотезу и буквально только что этих сволочей взяли! Троих. И все трое — красновцы, маму их так! А основная база в Бельфоре, что во Франции. Они туда машины перегоняли. Так что сейчас будем выходить на союзников, чтобы все вражеское гнездо накрыть![35]

Тут Женьку позвали, и он, прервавшись на полуслове, извинился и убежал, а я, улыбаясь, глядел ему вслед. Блин, вот уж действительно говорят, что иногда даже из неправильных предпосылок можно сделать верный вывод. Да и вообще — то хорошо, что хорошо кончается. Это я уже про случай с налетом на КПП. У сержанта ранение легкое — кость не задета. Получивший прикладом по башке заимел сотрясение мозга, но от этого еще никто не умирал. А радует то, что командование решило этой истории не раздувать, а наоборот, со всего наряда контрольно-пропускного пункта были взяты подписки о неразглашении. Судя по тому, что на меня никто не бросает насмешливые взгляды, информация огласки не получила и не получит.

Но самое главное, что к словам и аргументам командира спецотдела Ставки контрразведчики прислушались гораздо внимательнее, чем к предположениям капитана Малеева. Так что, я думаю, все нормально вышло. При любом раскладе — одна пуля в мякоть плеча стоит того, чтобы больше не было трупов наших водителей на дорогах. А Женька по-любому может крутить дырочку, так как все отлично помнят, кто первый объединил все разрозненные нападения на дорогие машины и высказал столь экзотическую гипотезу по поводу цели этих нападений.

Так что мысленно пожелав Малееву удачи, я достал список и направился в сторону автолавки. Сегодня у моего старого приятеля и нашего старшины — Грини Нечипоренко круглая дата. Тридцать лет мужику стукнуло, и поэтому мы решили сделать ему необычный стол, затарившись различными вкусняшками в автолавке штаба армии. Ассортимент у них был достаточно обширный, поэтому, выстояв небольшую очередь, я развернул список покупок и начал говорить продавщице — степенной матроне с вычурной прической, что именно мне надо.

Глава 8

Утро следующего дня не предвещало никаких неожиданностей, и я, как обычно, собирался в свое турне по штабам, но когда уже садился в машину, меня неожиданно вызвали к Гусеву. Странно, полчаса назад мы вроде все обговорили, чего ему опять понадобилось? Хотя посыльный сказал, что он ждет меня у связистов, значит, возможно, какие-то новые ЦУ сверху поступили.

Но это были не ценные указания, а скорее привет от старых знакомых. Когда я появился у «маркони», командир уже закончил говорить с кем-то по ВЧ и, увидев вошедшего подчиненного, увлек за собой в кабинет. Там, предложив сесть, оповестил:

— Получено радио из Москвы. В нем говорится, что на СМЕРШ двести тридцать шестой дивизии, штаб которой базируется сейчас в Нанси, вышел человек «Колдуна». Русский. Представился Кравцовым Михаилом Аристарховичем. Помнишь такого?

— Епрст! Конечно помню! Именно благодаря ему я из Франции в прошлом году и смог выбраться. Да и вообще живой остался только потому, что с Кравцовыми встретился! Я же тебе рассказывал!

— Было дело, — кивнул Гусев. — Короче. После получения сообщения я связался со смершевцами из дивизии, и они подтвердили, что этот Кравцов находится сейчас у них. Я хотел, чтобы его доставили к нам, но твой человек предупредил контрразведчиков, что дело касается его семьи, и счет идет на часы…

В этот момент я перебил Серегу:

— Понятно. Пока особисты связывались с центром, пока в Москве все переварили, пока вышли на тебя… Он когда в Нанси вообще появился?

— Сутки назад.

— Ясно… А что там с семьей?

Командир пожал плечами.

— Похоже, когда вы положили отряд макизар во главе с англичанином, который хотел тебя взять, то где-то наследили. А может, и не наследили, но «лайми» все равно смогли вычислить причастность Кравцовых к исчезновению своих людей. Вот эмигранты и вынуждены были бежать из дома, а теперь прячутся. Михаил же двинул искать помощи у русских.

— И?

— Что «и»? — Гусев устало потер глаза. — Это твой человек… Хотя, скажу честно: изначально я был за то, чтобы привезти его к нам и здесь прояснить ситуацию, и выступал против твоей поездки в Нанси. Против, так как предполагал, что, прибыв на место и взяв Михаила, ты рванешь дальше, вытаскивать его родственников. А вместо них можешь вытащить большой букет неприятностей: там ведь сейчас — черти что творится. Наши, союзники, остатки гитлеровцев — все вперемешку… Но только что позвонил Иван Петрович и сказал, что это дело государственной важности. Мол, генерал Кравцов является крупной и авторитетной фигурой в эмигрантской среде, так что надо приложить все силы для его эвакуации. Посторонних привлекать к операции не будем — больше времени на согласование уйдет, поэтому сейчас берешь ребят, две машины и отправляешься в Нанси. Контрразведка из двести тридцать шестой предупреждена, поэтому вам окажут всю необходимую помощь.

— Понял…

Оно действительно все было понятно. Будь Мишка один, его после подтверждения факта, что это действительно человек «Колдуна», просто переправили бы к куратору. Но в данном случае возник вопрос с очень непростой семьей. И вопрос этот действительно дюже важный. Не зря Тверитин на пупе вертится, активно рекламируя свою программу реэмиграции. Я вот, например, сам обалдел, когда узнал, что коммунисты дошли до того, что вели прямые переговоры с самим Деникиным. Да-да, с тем самым бывшим генерал-лейтенантом генштаба России, а потом ни много ни мало заместителем Верховного правителя, который два года назад переехал из Франции в Штаты. Уж не знаю, какую деятельность там развили Стасовы ребята, но из США в СССР уже прибыли три парохода тех, кто в свое время бежал из красной России. И говорят, что это только начало. Сам же Деникин, который до этого резко отрицательно относился к большевикам, не то чтобы круто изменил свое мнение и стал идейным союзником, но начал весьма активно в своих статьях и обращениях освещать и поддерживать реформы, проводимые в СССР. Особенно сыну бывшего крепостного импонировали те их части, которые касались крестьянства.

Деникин ведь еще в гражданскую на занятых его армией территориях разработал и пытался осуществить свою, для тех времен довольно прогрессивную, крестьянскую программу. И помешали ему в этом как ни странно вовсе не красные, а в первую очередь бывшие помещики и поддерживающие их социал-демократы. Ну а потом, разумеется, стало вовсе не до того и, передав власть Врангелю, Антон Иванович сдернул за бугор. За границей Деникин круто поцапался с англичанами, после чего осел во Франции.

Вот тут в полный рост и возникает генерал Кравцов. Мишкин папа не только был хорошо знаком с Антоном Ивановичем, но также являлся большой шишкой среди эмигрантов, изначально настроенным гораздо более лояльно к СССР, чем Деникин. И вот этому человеку теперь понадобилась помощь. И не просто безликая помощь в виде взвода советских солдат, которые вытащат генерала из Франции. Нет, тут ведь надо учитывать и человеческий фактор. Надо показать, что мы добро помним, да и особое отношение подчеркнуть тоже не грех. Тем более что один советский офицер в свое время обещал ему личную поддержку. И тот факт, что именно этот офицер и приедет выручать семью Кравцова, покажет много понимающему генералу отношение советского правительства. Аристарх Викторович просто не сможет не оценить того, что Лисова (который мог сейчас находиться на каком угодно фронте) нашли и задействовали в данной операции.

А ведь в дипломатии важны не только слова, действия или поступки. Не менее важно, как именно они будут преподнесены. Если исходить из этого, становится ясно, почему Колычев санкционировал мое участие в деле спасения генеральской семьи…

В общем, получив последние наставления от Гусева, я пошел готовиться к поездке. А когда я уже поднял своих мужиков, буквально несколько часов назад вернувшихся из трехдневного рейда, и мы расселись по машинам, Серега, стоявший возле моего «ГАЗона», приказал:

— После разговора с Кравцовым и принятия решения сразу связывайтесь со мной. Доложишь, что вы там придумали. И это… — командир пихнул меня в плечо, — без фанатизма там. Не нарывайтесь.

Сидящий сзади Марат ответил за меня:

— Все нормально будет, товарищ полковник! Мы и людей вывезем, и за «штабным» приглядим!

Вот ведь ехида! Повернувшись назад, я огрызнулся:

— За собой приглядывайте! А то только вас без надзора оставишь, так сразу себе ноги ломаете.

Это я ему намекал на Змея, который в последнем выходе, прыгая по камням, голеностоп потянул. Шах не остался в долгу и, шкодно улыбнувшись, выдал:

— Ой, ой, ой! Чья бы корова мычала! Не подскажешь, а кто у нас, оставшись без присмотра, тут же доблестно атаковал мирно спящий наряд Пирицбергской комендатуры? Нет, я понимаю — комендачей никто не любит, но зачем было при этом бодро и радостно пинать в промежность старшего наряда? Теперь ведь наши водители в Пирицберг ездить боятся, так как комендантские объявили кровную месть. Яйцо так сказать, за яйцо!

Нет, ну не козел? Я мужикам сдуру рассказал о своем конфузе, и теперь, похоже, они меня при каждом удобном случае подкалывать будут! Пыхтя от возмущения, я уже хотел было вспомнить, как Марат со товарищи не менее бодро утопили симпатичный плавающий «фолькс»[36], в результате многоходового обмена добытый лично мною у СМЕРШевцев, но в последний момент поймал себя за язык и важно произнес:

— Как гласит старинная восточная мудрость: «Даже обезьяна иногда падает с дерева»…

Шах от моей сентенции настолько опешил, что не нашелся, что ответить, а Гусев, который глядел на нас смеющимися глазами, поняв, что продолжения не будет, прихлопнув по капоту ладонью, подытожил:

— Приказ ясен?

— Так точно!

— Ну тогда — с богом мужики!

И мы поехали…

Дорога была хорошая, поэтому катили быстро. Гек, сидевший за рулем, бибиканьем отгонял беженцев к обочине и, наслаждаясь скоростью, все давил и давил на акселератор. Пришлось даже одернуть раздухарившегося подчиненного, так как «УльЗиС» с остальными ребятами начал отставать. Бывший «додж» — машина более тяжелая и для гонок не приспособленная. «ГАЗик», он, конечно, тоже вовсе не для треков проектировался, но «шестьдесят седьмой» всяко-разно порезвее «американца» будет.

Потом пришлось остановиться, чтобы пропустить танковую колонну. После чего мы свернули по дороге на запад, и навстречу стали попадаться уже не беженцы, а топающие по обочине пленные. Я сначала даже удивился, не обнаружив конвоиров, но потом увидел, что они все-таки присутствуют. Просто толпу фрицев, человек в двести, сопровождали всего пятеро наших бойцов, верхом на лошадях.

Хотя, с другой стороны, чему тут удивляться? Сам ведь видел, как гитлеровская рота практически в полном составе конвоировалась каким-то мужиком, по виду из ездовых, и парнем в очках. При этом они оба сидели в телеге, на которую было навалено оружие пленных, а сами фрицы покорно топали за этой телегой, не делая никакой попытки бежать. Европа, однако. Культура, мля, — если взяли в плен, то руки в гору и не жужжи. Это ведь не дикие восточные варвары, которые даже ранеными сбегали из таких вот колонн, чтобы снова бить врага…

Потом мы свернули несколько не туда и заблудились. Хорошо, встретили рембатовскую «летучку», которая ехала в Страсбург и, пристроившись за новеньким «ГАЗ-63»[37], через двадцать минут были на границе. Ну как на границе… В свое время Эльзас и Лотарингия были включены в состав Третьего рейха и соответственно считались территорией Германии. А когда наши войска вошли на эти земли, то, разумеется, была подтверждена их принадлежность Франции. Поэтому были поставлены КПП для обозначения восстановления статус-кво. И эта граница мне очень понравилась! Ведь я до сих пор помню, насколько геморройно было получить шенгенскую визу в мое время. Причем даже не столько геморройно, сколько унизительно… Зато сейчас, показав удостоверение личности младшему лейтенанту на контрольно-пропускном пункте, я без задержек повел свою колонну дальше.

Жалко только, что ощущениями поделиться было не с кем — моим ребятам, наверное, просто дикими показались бы иные расклады. И я говорю даже не про военное время, когда подобное положение само собой разумеется, а про мирное. Ведь и в дальнейшем никому из этой европейской шелупони и в голову не придет спрашивать у гражданина СССР, который захочет посетить их страну, доказательство того, что он не останется в какой-нибудь сраной Бельгии или Голландии на постоянное жительство. Нет, они его будут облизывать и в попу целовать, как и всех туристов. А все почему? Да потому что наша страна — сильная. Слабых ведь нигде не уважают и норовят пнуть при каждом удобном случае. И так происходит на всех уровнях: как по отношению к отдельным гражданам, так и по отношению к стране в целом.

От философских мыслей меня отвлек Лешка. Мы как раз проезжали через городок, где он, крутя головой и разглядывая как пейзаж, так и девушек, разочарованно вякнул:

— И ЭТО француженки?!

Я хмыкнул:

— В основном — немки. Но и француженок хватает.

— А почему они такие страшные!? Во всех книгах француженки описывались как идеал красоты, а на самом-то деле…

Снисходительно глянув на Пучкова, я принялся объяснять:

— Ты слышал выражение — о вкусах не спорят? Вот видишь… Получается, что «лягушатникам» и эти крокодилы за принцесс сходят. А вообще, я же тебе рассказывал про негативный отбор. У них еще лет триста назад была тенденция: если баба красивая, то называли ведьмой — и на костер. И так продолжалось черти сколько лет. Вот тебе и результат, — взмахом руки я показал за окно, — а маму природу не обманешь. Если постоянно изничтожать красивых баб, то они просто перестанут рождаться.

Сидевший сзади Марат поинтересовался:

— А мужиков тут не жгли, исходя из этого же принципа?

— Нет. Мужиков практически не трогали. Так, сотню-другую, не больше. И вовсе не по причине внешней красоты. Тут, видишь, какое дело, — повернувшись на сиденье, я с самым серьезным видом добавил: — Здесь ведь католицизм с его воинствующим безбрачием процветал. То есть с бабой — ни-ни. А местные попы тоже люди и им тоже чего-то смутно хочется. Поэтому красивых барышень и жгли, чтобы соблазна избежать. Но пипец подкрался с другой стороны, поэтому я вовсе не удивлюсь, если лет через пятьдесят тут пидарастеж будет настолько популярен, что люди с нормальной ориентацией останутся в меньшинстве.

Шах передернулся:

— Ну ты как скажешь…

— Забьемся?

Друг мотнул головой:

— Долго ждать. Да я и на слово верю…

Тут Гек неожиданно заржал и, отсмеявшись, пояснил причину своего веселья:

— А чего тут не верить? Поведение у буржуев уже сейчас вполне соответственное, так что дело остается за малым!

Я ухмыльнулся, но ответить не успел, так как увидел странную картину. На выезде из города стояла солдатская полевая кухня. Повар, видимо, куда-то отошел, но возле нее уже выстроилась довольно большая очередь из гражданских. В принципе, картина совершенно обычная, и вовсе не это мне показалось странным. Просто мы как раз в этот момент сбавили скорость, объезжая препятствие, и я увидел, что несколько мужиков и баб, стоявших в очереди, не скрываясь, откровенно колотили какую-то тетку. Причем ее сначала просто хотели выпихнуть из очереди, а когда она начала упираться, принялись бить. Но все почти тут же прекратилось, так как появился солдат с большим черпаком, который ловко заскочил на ящик и, откинув крышку котла, принялся чего-то там помешивать. Битая тетка, прижимая платок к носу, упорно оставалась на своем месте. Мне стало интересно, а из-за чего собственно свара возникла и, приказав Лешке тормознуть, позвал повара:

— Ефрейтор!

Боец, положив свою суперповарешку на бак, быстро подошел к нам.

— Ефрейтор Бузько!

— Слушай, Бузько, а чего у тебя тут гражданские друг друга мутузят, пока ты отсутствуешь?

— Где? — Ефрейтор обернулся и, увидев побитую бабу, вздохнул. — Ну вот опять. Это, товарищ подполковник, французы немку бьют. Я уж ей пытался объяснить, чтобы она в центр ходила за горячей пищей. Там тоже полевая кухня стоит, только немцев больше приходит, и поэтому ее пинать не будут. Но, видно, не понимает. А здесь — через день получает по сусалам, хоть я и стараюсь этого не допускать…

— Понятно… Эй, фрау!

Немка, услышав, что ее зовут, прихрамывая, вышла из очереди и, подойдя к машине, уставилась на меня. М-да… бабка лет пятидесяти с разбитым носом смотрится довольно хреново. Стараясь не обращать внимания на ее распухший шнобель, я сказал:

— Фрау, в центре города тоже есть наши полевые кухни. Там в основном кормятся немцы. Если вы будете ходить туда, то убережете себя от побоев. Наши солдаты, конечно, следят за порядком, но вы должны и сами позаботиться о собственной безопасности.

Старуха как будто не поняла, что именно я ей сказал, и все так же продолжала глядеть на меня глазами снулой рыбы. Я пожал плечами и уже хотел повторить свою речь, но в это момент она наконец заговорила:

— Я знаю. Но не пристало истинной арийке прятаться от каких-то унтерменшей! Был бы жив мой сын, оберштурмфюрер Зигмунд Греттен, он бы меня поддержал. Но вы его убили! Убили в своей дикой России! А теперь я вынуждена за кусок хлеба сносить побои от недочеловеков!

М-да, вот тебе и проявил любопытство… Сплюнув и больше не обращая внимания на вопли сбрендившей бабки, я скомандовал Пучкову:

— Поехали.

И когда машина тронулась, полез за папиросами. Гек же, объезжая воронку, кратко прокомментировал:

— Фашистка! И не скрывается. Думает, если старая, то ее не тронут! Так что правильно ее французы бьют.

Марат добавил:

— И таких в Германии, считай, как минимум — четверть. Только они молчат, скрывая свои истинные чувства…

Прикурив, я тоже вставил свои пять копеек:

— Ничего, никуда не денутся — перевоспитаются. А мы в этом поможем. Хотя, честно говоря, мне тех немцев, которые оказались за территорией Германии, жалко.

Лешка подпрыгнул:

— Да ты что? Фрицев жалеть? После того, что они в мире натворили, ты их жалеть собираешься?

Я ничего ему не ответил. Да и что было отвечать, когда я сам, можно сказать, в их шкуре побывал? Ведь отлично помню, как после развала Союза на Кавказе стали относиться к некоренному населению. И как, бросив все, оттуда пришлось сваливать на перекладных. Только вот есть разница. Ведь тогда и войны не было, и вроде еще вчера говорили про несокрушимое братство народов. Да ладно я, считавшийся просто приезжим, а вот каково было тем, кто там родился и вырос? Так что земной поклон демократам вообще и беспалому Боре в частности за миллионы искалеченных судеб…

Вспомнив «обожаемых» демократов, я опять сплюнул, и мысли приняли новое направление. Вот ведь как интересно получается: почему весь мир вспоминает исключительно выселение немецкого населения с территории нынешней Калининградской области? Очень уж современные мне либералы любят смаковать, насколько жестоко обошелся кровавый сталинский режим с несчастными фрицами. В принципе, мне это тоже совсем не по душе, но почему вспоминают только то, что происходило в нашей части Восточной Пруссии? Почему никто даже не вякнет о том, как с немцами обходились в Польше, Чехословакии, Франции? Ведь выселение оттуда шло не менее ударными темпами, и отношение к гражданским было точно такое же, если не хуже.

А особенно гадостно это смотрелось в сравнении с совсем недавним жополизным отношением к оккупантам. Если в СССР шла война насмерть, то ведь большинство европейских стран были достаточно мягко оккупированы. И режим этой оккупации рядом не стоял с тем, что было у нас. Только все равно, будущие «просвещенные» общечеловеки немцев гнали с особым садизмом, при этом не забывая тонко издеваться. В той же Лотарингии им запрещали говорить на своем языке, запрещали иметь любой транспорт, включая велосипед, запрещали иметь телефон, запрещали посещать кинотеатр, запрещали работать — заниматься каким-либо трудом, кроме чисто физического. И после этого всех немцев в течение пары лет просто вышвырнули обратно в Германию, разрешив взять только то, что можно унести в руках. Но часто бывали случаи, что и не разрешали, а раздев догола, пинками выгоняли из домов. У нас-то немцев выселяли для того, чтобы заселить на их места своих людей, оставшихся без крова, а в Чехии и в конце двадцатого века немецкие деревни так и оставались стоять пустыми. Особенно в горной части страны. То есть «просвещенные европейцы» гражданских немцев выгоняли просто так, а не по острой необходимости… И ведь надо учесть, что тогда СССР еще вовсе не рулил Восточной Европой. В сорок седьмом чехи вовсю договаривались с американцами и вообще собирались присоединиться к плану Маршалла, так что их можно вполне резонно отнести именно к «демократам». Вот и возникает вопрос: чем же их «либеральные» режимы лучше сталинского?

И кстати, насчет дегерманизации Пруссии. Насколько мне стало известно, у нас разработан план эвакуации немцев аж до пятидесятого года. А самое главное, что до четверти населения планируется оставить на месте с постепенной их советизацией. Как сказал Тверитин: оставить социально близких и тех, кто не захочет уезжать и будет готов поменять гражданство. Услышав насчет «социально близких», я, помню, ехидно поинтересовался:

— Что, всех местных урок решили оставить?

Стас, криво улыбнувшись, ответил, что я совсем отстал от жизни, и что у блатняков райская жизнь закончилась, так как указом от двадцать пятого июня сорок четвертого года они вгоняются в черное тело, как и положено уголовникам. А система ГУЛАГа будет реформирована так, что теперь общих лагерей просто не останется. Будут отдельные уголовные, отдельные политические и отдельные лагеря для предателей и изменников Родины. При этом уголовные будут подразделяться таким образом, что рецидивисты с «первоходками» в одну зону теперь попасть никак не смогут. М-да… у Тверитина огромный личный счет к ворам, и я вовсе не удивлюсь, если эту идею именно он Верховному подал. Не зря же Стас вместе с Иваном Петровичем мне все мозги выдернули по поводу возникновения и развития в СССР организованной преступности. Колычев тогда накатал огромную докладную, а главный идеолог сказал, что эту мразь надо изничтожать не дожидаясь окончания войны, и что этот вопрос будет серьезно рассмотрен на ближайшем заседании Политбюро. Да-а, мне тогда его метафора, сказанная в запале разговора, очень понравилась. Насчет того, что «паровозы надо давить, пока они еще самовары»…

А вообще, в последнее время происходит что-то довольно странное. Эти два ухаря, я имею в виду Тверитина и Машерова, набирают все больший и больший вес. Даже если судить просто по радиопередачам, скоро количество обращений Машерова сравняется с количеством обращений Сталина. Нет, парни они, конечно, головастые, но я ведь отлично помню, как Виссарионыч в свое время отреагировал на мои слова по поводу преемника. Взгляд у него тогда стал такой, что я испугался по-настоящему. А теперь что происходит? При полной поддержке усатого вождя, Колычева, да и всего измененного Политбюро, они гнут новую линию, только рубашки завиваются. И ведь что интересно, если крестьянские реформы получили в народе название «сталинские», то реформы, касающиеся мелкого и среднего производства, называют «машеровскими». А «кровавый тиран» и в ус не дует. Наоборот, всячески опекает своих протеже. Блин, такими темпами остается одно из двух: либо парней в ближайшие пять лет элементарно шлепнут, в лучших традициях «кровавой гэбни», либо я уже сейчас могу с уверенностью сказать, кто будет следующим Верховным главнокомандующим. Точнее — первым председателем Совета народных комиссаров. И если про «шлепнут» подумалось исключительно в виде злой шутки, то будущее председательство Машерова в СНК прослеживается настолько четко, что к бабке не ходи.

М-да, дай-то бог. С другой стороны, сильно настораживает нынешний возраст Петра Машерова — всего двадцать шесть лет. Чтобы такого пацана допустили рулить огромной страной… Но если подумать, то возраст — это такой недостаток, который проходит с годами, а Петр уже успел показать себя как на войне, так и на гражданской работе. Да и товарищ Сталин твердо решил дожить как минимум до пятьдесят третьего года. Так что все вроде выстраивается в елочку — тридцать пять лет для политика это нормально… Вон Гусеву тридцать шесть, а уже командир особой группы Ставки. Хотя дело не в количестве прожитых зим и весен, а в отношении к жизни. Я ведь, когда познакомился с тем же Иваном Петровичем, считал его совсем старым. Просто исходил из общего поведения, взвешенности, солидности, да и вообще — житейской мудрости. А оказалось, что он ровесник века, и в начале войны только за сороковник перевалил.

Да уж… наверное, это у меня еще детские воспоминания превалируют — если политик, то должен быть древним как Брежнев. Но действительность вносит свои коррективы: сейчас большинство в Политбюро — молодые шустрые и злые, которые, как пел Цой, «хотят перемен». Только, в отличие от «перестройщиков» конца двадцатого века, перемен не для личного обогащения, а для обогащения всей страны…

— До Нанси двадцать километров!

Возглас Гека меня отвлек, и я, встряхнувшись, переспросил:

— Что?

— Я говорю, через полчаса на месте будем. Ты знаешь, куда там дальше ехать?

— Без понятия. Да и что тут думать — у первого же патруля провожатого возьмем, он и покажет.

Гек кивнул, а я с удовольствием потянулся и глянул назад. Марат безмятежно дрых, привалившись к бортику, при этом, однако, даже во сне крепко держался за поручень, а метрах в тридцати за нашей машиной катил «УльЗиС» с остальными парнями. Ребята там, похоже, вовсе не расслаблялись, так как установленный на турели ДШК был расчехлен, и возле него торчал Шмидт, поблескивая на солнце очками-консервами, которые он нацепил, чтобы ветер не выбивал слезы.

М-да… вот что значит — орднунг. Едем по своим тылам, до ближайших вооруженных фрицев, как до Китая раком, но эта поездка считается боевым заданием, а раз боевым, то вынь да положь эту самую боевую готовность. И ведь голову могу дать на отсечение, что это Максова инициатива. Я просто воочию представил, как немец в начале езды лишь беспокойно крутился на своем месте, а потом, видя, что Козырев, будучи старшим по званию, не мычит и не телится, увлеченно крутя руль, внес данную рацуху. Змей наверняка удивился предложению и ответил что-нибудь типа: если так хочется торчать возле пулемета, то и флаг тебе в руки! Вот Шмидт, периодически припахивая Искалиева на подмену, и бдит…

К-хм, с одной стороны, это, конечно, правильно. Совершенно правильно. Но вот с другой… То-то я удивлялся, чего это регулировщик, когда мы на перекрестке пропускали танковую колонну, на меня так поглядывал. А он, видимо, принял подполковника, сидевшего в новеньком «ГАЗ-67» за чмошного тылового ссыкуна, который не просто окружил себя охраной, находясь за десятки километров от линии фронта, но еще и заставил эту охрану бдительно нести службу. М-да… надо будет ребятам сказать, чтобы не позорили начальство, да и вообще — размяться тоже неплохо, а то хоть дороги здесь и похожи на взлетно-посадочные полосы, но один черт растрясло…

Поэтому, приказав Геку тормозить, я после остановки колонны, подойдя к «додику», высказал сидящим в нем свои претензии. Судя по злорадному Женькиному «Ага!», обращенному в сторону Шмидта, мои предположения относительно инициатора бдительности были полностью верны. Макс, выслушав аргументы, недоуменно наморщил лоб:

— Я поннимайу, но фет так полошено?

— Знаю, но ты, Макс, будто первый день в армии, и забыл, что значат для военного человека понты и бравада!

— Я помньйю. Но отно дело расстекнуть форот кимнастерки или хвасьтат трофейным орушием, и софсем тругое, нахотясь на поефом задании, фести сепя, как путто на оттыхе. Фы феть даже бронешилеты и «льифчики» не натели. А фдрук нас опстреляйут?

— Ой, да ладно. — Подошедший от «ГАЗона» Пучков махнул рукой. — Во-первых, при таком количестве войск на рокаде никаких обстрелов быть просто не может, а во-вторых, ты еще предложи каски надеть, чтобы на нас все пальцами показывали, как на последних трусов.

— При чьем тут трусост? Нато просто фыполньят трепофания уста-фа. Он тля этоффо и написан.

М-да… уел. И ведь не поспоришь, и не станешь объяснять, что от боевого задания в этой поездке только лишь название что — «боевое». Мне остается только утереться, да еще и поблагодарить за службу. Но тут Женька, который, молча разминаясь, слушал наш разговор, встрял:

— Эх ты, немец-перец-колбаса! Все-то у тебя по правилам, да по полочкам разложено! Нет того огонька и капельки сумасбродства, что должно отличать бывалого солдата от штабного уставника!

Шмидт на этот наезд хитро улыбнулся и ответил:

— Ест. Я фот каску нье отел, хоть и полошено, и затфор пулемета перетернул срасу, хоть этто как рас и нье полошено! Сначит — ест оконек!

Искалиев, до этого крутивший головой, переводя взгляд с одного говорящего на другого, тихонько захихикал, а Змей от такого извращенного подхода к тонкому искусству армейского разгильдяйства как потягивался, так и застыл, удивленно приоткрыв рот. Я, честно говоря, тоже был несколько ошарашен тевтонским взглядом на допустимые понты. Уж больно они неотличимы оказались от уставных требований…

Макс же, глядя на наши лица, рассмеялся и пояснил:

— Я сшутью.

Ну и как на такое реагировать? Пихнув шутника в бок, я приказал:

— Хорош отдыхать — поехали!

И мы с Лешкой потопали обратно к своей машине. Проснувшийся Шах, который воспользовался остановкой и окропил придорожные кусты, видя мою странную ухмылку, спросил:

— Чего там?

— А. — Я махнул рукой. — Фауст прикалывается…

Гек, включая передачу, кивнул:

— Он такой, он может! Полгода из себя тормознутого молчуна изображал, а тут, как прорвало. Видно, до этого неопределенность мужика давила, но после получения звания Макс вообще в другого человека превратился. И ведь шутит, сволочь, прямо как ты — с непроницаемой мордой! Сразу даже не доходит, серьезно он говорит или нет.

— Ну чего-чего, а юмора у него хватает…

Марат, удобно устроившийся на сиденье, оживился:

— Кстати, про юмор. Вы слыхали, как мы с ним к «внутрякам» ездили?

— Нет, а что там?

— Хе! — Шах, наклонившись вперед, чтобы было лучше слышно, начал рассказывать, как они со Шмидтом демонстрировали свои свето-звуковые бомбочки нового поколения парням из полка НКВД.

Все было бы ничего, но в момент испытаний кот, который, не ожидая подобной подляны, мирно дрых в «эмке» командира полка, понял, что настал внезапный, вселенский амбец. Понял и повел себя соответственно… Народ потом долго удивлялся, как в таком маленьком и симпатичном с виду котике может оказаться столько дерьма, чтобы его хватило измазать весь салон. Даже на потолке остались пахучие отпечатки когтистых лап.

А Макс с самым серьезным выражением лица посоветовал на чем свет ругающемуся майору НКВД, вызвать химиков для дегазации машины. Дескать, в противном случае никакие обычные средства тут уже не помогут, и амбре останется навсегда. И что самое смешное — командир полка этих химиков вызвал! Они сначала брыкались, но испугавшись угроз, все-таки приехали со своими колбами и распылителями. Поработали на совесть, и даже запах вывели, только салон приобрел настолько необычный цвет, что опешивший майор, увидев получившийся колер, так и застыл, не решаясь влезть внутрь. А потом, придя в себя, вызвал старшину из хозвзвода и приказал «выкрасить, как было!» Старшина с работой справился, но тут возникла новая проблема: один запах сменился другим, и даже с открытыми окнами можно было одуреть от вони сохнущей краски. Говорят, машина до сих пор стоит с распахнутыми дверями, а злющий майор пересел с комфортабельной «эмки» на открытый «виллис».

— Да… — фыркнул я, — хорошо подначили. Хотя полкач сам виноват. Лучше бы этот эстет себе изначально канарейку завел… А кстати, хотите по-настоящему фантастическую, но совершенно реальную историю? Мне ее Иван Петрович рассказал, перед тем как в Швейцарию отправить.

— Ну?

Вообще-то, когда нарком поведал о действиях Александра Викторовича Германа, который был сначала офицером разведотдела, а потом командиром партизанской бригады, я опешил — настолько невероятно было то, с какой выдумкой и знанием человеческой психологии действовал этот диверсант. Поначалу даже не очень поверил, но Колычев только усмехнулся и сказал, что все подтверждено документально, и что две Золотые Звезды просто так не дают. Поэтому пришлось поверить и вслух выразить сожаление о том, что я еще не знаком с этим неординарным человеком. Иван Петрович, помню, тогда выразился в том смысле, что еще не вечер, но вместе нас, по его мнению, сводить нельзя, так как если соединить хитроумность Александра и мой авантюризм, то мозга за мозгу зайдет не только у противника…

— Ну что ты примолк? Чего тебе товарищ нарком рассказывал?

Гек вопросительно глянул на меня, и я начал:

— В начале войны под Псковом был организован диверсионный отряд. Солидный отряд — больше сотни человек. Только вот расположился он не вблизи населенных пунктов, а наоборот — в глухих чащобах.

— А чего жрали?

— Вот в том-то и дело, что была налажена авиадоставка. Фрицы, конечно, засекали наши самолеты и периодически обращались с просьбой к командиру истребительного полка, чтобы он это дело прекратил. До этого летуны просильщиков посылали, так как у них не было необходимой техники, но тут как раз перегоняли специально оборудованные «мессеры», для подразделения ночных перехватчиков, поэтому просьбу удовлетворили. Результатом удовлетворения просьбы стал сбитый «дуглас». Партизаны, удрученные потерей, расценили это как неприкрытое хамство и совершили атаку на инфраструктуру аэродрома.

Марат усомнился:

— Не может быть, там ведь такая охрана — всех бы положили.

Я поправился:

— Атаковали не сам аэродром, а топливную базу и авиасклады. Командиру полка люфтваффе такие расклады совершенно никуда ни уперлись: за партизан его могли только поругать, а за то, что авиаполк не может выполнять фронтовые задачи, выхарили на всю катушку. В общем, в дальнейшем, даже когда через его аэродром перегоняли ночные истребители, он на летающие ночью транспортники реагировать просто перестал. Дескать, сами со своими проблемами разбирайтесь!

Лешка хохотнул:

— Оно и понятно. Кому чужую работу делать захочется, чтобы потом самому по шее получать?

— Именно так. Но дальше — больше. Партизаны нашли ветку узкоколейки с несколькими паровозиками и вагонами, которая была построена для обеспечения торфоразработок. Разведали и выяснили, что немцы о ней ни сном ни духом, а сама ветка уходит по болотам аж за линию фронта.

— Вот только не говори, что они к нашим на поезде в отпуск ездили!

— Не в отпуск, а раненых на ту сторону переправляли. А оттуда получали боеприпасы с оружием, продовольствие и медикаменты. Только весь прикол не в этом. Основная хохма в том, что железка шла по глухим лесам, но в одном месте проходила по окраине узловой станции…

Шарафутдинов снова удивился:

— Так на станции же гарнизон стоит? Или немцы все ослепли и ничего не замечали?

— Поначалу не замечали, так как каждый раз при проходе партизанского состава шел обстрел станции. То есть наши отвлекали внимание и под шумок пускали свой эшелон. Но в конце концов фрицы провели параллель между атаками на железнодорожный узел и проскакивающим вдалеке составом, после чего разобрали часть узкоколейки. Наши на эту подляну ответили мощнейшим ударом с подрывом основных путей, двух мостов, входящих в зону ответственности гарнизона, и уничтожением большей части солдат из охраны. А когда партизаны ушли, выяснилось, что узкоколейка ими восстановлена… Итог: комендант узла имел большие потери в личном составе, и вдобавок его поимело вышестоящее начальство за нарушение графика движения. Немцы сделали вывод, и так как жить хочется всем, в особенности тыловикам, просто перестали замечать маленький, деликатный паровозик с вагонами, который в общем-то никому не мешает и только изредка, ночами, мелькает на окраине узла. Сделали вывод и дали своеобразный намек партизанам: перенесли колючку ограждения так, что узкоколейка осталась за пределами охраняемой зоны. Те намек поняли и на пробу запустили поезд без отвлекающей атаки, а когда он свободно прошел, прекратили нападения на гарнизон.

— Ха! — Лешка в восторге ударил по рулю ладонью. — Классно сработали! То есть выдрессировали немчуру, как Павлов свою собачку! Кстати, помнишь, в Беляковичах партизаны с немцами тоже краями расходились. Фрицы из гарнизона тогда на лесозаготовки спокойно ходили, а наши — в деревню за продуктами, не опасаясь, что патруль прихватит.

— Помню, только закончилось это хреново… Немцы ягдкоманду один хрен вызвали…

— Так это не гарнизонские вызвали, а городские, после того как партизаны машину с оберстом подорвали.

Марат оживился:

— Вот-вот. И я хочу спросить, а в твоем случае — неужели фрицы егерей не подтянули?

Я, достав папиросы и прикуривая, ответил:

— Егерей на всех не напасешься, да и район считался тихим и спокойным. Партизаны ведь те несколько гарнизонов, что стояли возле их базы, практически не трогали, совершая дальние рейды, для проведения диверсий. Ближе действовали только в том случае, если немцы начинали борзеть, и приходилось учить их жизни. А когда фрицы уроки понимали, то боевые действия на местах прекращались. Но ты, Шах, прав. Местному немецкому начальству подобное не очень нравилось и они таки вызвали спецгруппу из смоленского абвернебенштелле. Ну, ты их методику знаешь, только Александр оказался хитрее призванных на помощь профессионалов, и отряды партизан стали уходить одной дорогой, а возвращаться другой. Да еще и минировали пути следования. Фрицы потеряли таким образом несколько карательных групп. А партизаны решили добраться до главного спеца, чтобы тот своим энтузиазмом больше жизнь никому не портил. И опять выдумку проявили: захватили «языка», сделали якобы ложную заминированную тропу, а пленного провели по притопленной гати. Потом позволили ему бежать. «Язык» вернулся к своим и обрадовал абверовца до невозможности. Ведь если он там прошел, значит, мин на гати нет. Фриц собрал большой отряд и с помпой двинул в лес. Почти рота СС в болото забралась, а наши просто рванули эту дорожку с двух сторон и в общем-то все… Остальное болото доделало, даже без стрельбы обошлось. После этого найти место базирования партизанского отряда немцы больше не пытались.

— Да-а-а… — Шах задумчиво поправил фуражку. — А дальше?

— А что дальше? Дальше и начинается самая фантастика. Так как партизаны кормились исключительно с большой земли и местное население не обирали, то и отношение к ним было самое хорошее. Скажу больше: была налажена даже медицинская помощь для жителей окружающих деревень, поэтому на Германа только что не молились. Так что, когда он ввел временные сельсоветы и исполкомы для пропагандистской работы, а также решения текущих вопросов, местными жителями это было принято «на ура». В конце концов дошло до того, что на очередной прием подпольного исполкома пожаловали фрицы из станционного гарнизона с нижайшей просьбой. Дескать, их заменяют и переводят во Францию, а так как все мосты в округе подорваны и дороги заминированы, то не могли бы господа партизаны за хорошее поведение выдать им пропуск, чтобы они спокойно могли выехать за пределы области. А сменщиков, как правильно себя вести, они, дескать, уже предупредили…

— Вот этого уже точно не может быть!

Я в свое время был достаточно наслышан о «договорных районах» что в Афгане, что в Чечне, поэтому в ответ на возражение Шаха только пожал плечами.

— Иван Петрович на преувеличениях замечен не был. Да и документально все это подтверждено. Только ты меня не дослушал. Там еще и из комендатуры приходили с жалобой. Ябедничали на фуражиров из соседней части, которые рыскают по деревням, отбирая у крестьян продовольствие и овес. А на одном хуторе даже расстреляли недовольных. Комендантские всячески открещивались от этих беспредельщиков и своей шкурой за их бесчинства отвечать не собирались. Поэтому просили как-нибудь этих фуражиров… ну выгнать, в общем.

— Пх-х-х… — Было видно, что Шарафутдинов потрясен. — И чем все закончилось?

— В конце концов слухи дошли до самого верха. В Берлине просто озвезденели от подобных фортелей, и все местное начальство пошло под суд, а против бригады Германа была снята с фронта пехотная дивизия, усиленная танками, авиацией, артиллерией и антипартизанской частью СС. Немцы создали группировку общей численностью около пяти тысяч человек, и начались бои. В результате партизаны, хорошо потрепав фрицев, ушли, пробившись к своим, а Герман получил вторую Золотую Звезду…

— За прорыв?

— По совокупности заслуг. Они ведь за год своей работы намолотили больше десяти тысяч гитлеровцев, мостов подорвали туеву хучу, эшелонов под откос пустили под сотню. Семнадцать гарнизонов полностью уничтожили. То есть только живой силы врага за год работы уничтожили в десять раз больше, чем вся польская Армия Крайова за время своего существования…

— Да сколько же у него бойцов в бригаде было?!

— В начале боевых действий — сто пятьдесят человек, а перед прорывом около двух с половиной тысяч[38].

— М-да. — Шах вздохнул. — Все бы так воевали, мы бы фрицев уже в сорок первом уделали… А почему о нем в газетах не писали? Ведь какой пример!

— Так отряд же секретный был. Это ведь не просто партизаны, а диверсанты. Ты, к примеру, про группировку Медведева что-нибудь слышал? Вот видишь… А ребята там тоже лихо орудовали. И таких отрядов у нас — не один десяток. Ничего, война закончится, обо всех напишут. — И, подумав, я добавил: — О ком разрешат говорить и с кого гриф снимут…

Шарафутдинов кивнул:

— Это точно. — А потом протянул руку и добавил: — Подъезжаем. Вон, смотри — указатель!

На дороге действительно стоял знак, оповещающий, что мы въезжаем в Нанси. А чуть дальше виднелся контрольно-пропускной пункт. Подрулив к КПП, мы узнали, куда ехать дальше, и еще через двадцать минут я встретился с капитаном Дерябиным — начальником СМЕРШ дивизии. Капитан — среднего роста шустрик, с внушительным рядом наград, пожал мне руку и, предложив следовать за ним, двинул сначала в глубь здания штаба, а потом шагнул на лестницу, ведущую куда-то вниз. Глядя на слегка облупившиеся стены, выкрашенные в темно-серый цвет и навевающие смутные ассоциации, я поинтересовался:

— Надеюсь, моего человека вы не в подвале все это время держали? Дерябин, улыбнувшись, ответил:

— Что вы! У нас все как положено: лишних вопросов не задавали, отдельную комнату отвели рядом с нашим расположением и на довольствие поставили! А здесь мы пошли, чтобы здание не обходить. Сейчас напрямую через коридор во внутренний двор попадем.

Так и оказалось: пройдя небольшим коридором и поднявшись по лестничному маршу, мы вышли во двор, огражденный забором. Тут же стояло приземистое одноэтажное здание, в котором располагались контрразведчики, и где мне наконец предоставили Кравцова-младшего. Тот, увидев целого подполковника, несколько обалдел, но, когда я полез обниматься, оттаял и лишь, скосив глаза на мой погон, удивленно отметил:

— Вот теперь даже не знаю, как обращаться — на ты или на вы…

— Я тебе дам «на вы»! Когда во время экспроприации средств у марсельских апашей матом меня крыл и голову лечить советовал вежливостью и не пахло. А теперь, гляди ты — смущение его взяло!

Мишка рассмеялся:

— Надо же, как сказал… Мне до сих пор казалось, будто мы занимались банальным грабежом! И учти, что матом я крыл одного самонадеянного и весьма наглого субъекта в куртке с чужого плеча и с огромным синячищем в половину лица. А сейчас предо мной стоит солидный подполковник. Чувствуешь разницу?

Я хмыкнул:

— Чувствую, но пусть она тебя не смущает. — Потом, повернувшись к Дерябину, попросил: — Извините, товарищ капитан, вы можете нас ненадолго оставить?

Смершевец кивнул и, прежде чем закрыть дверь, оповестил:

— Я буду в соседнем кабинете. Когда понадоблюсь — позовите.

А я, повернувшись к Михаилу, предложил:

— Ну что, давай рассказывай, как дела. Как Аристарх Викторович, мать, Шурочка, Петька? Игнат Киреевич так с вами и живет?

— Все живы-здоровы. Сейчас временно находятся в Линсоне — ждут моего возвращения.

Поняв, что Кравцов не сильно расположен предаваться воспоминаниям, я тоже свернул предусмотренные вежливостью церемонии.

— Значит, ждут… Угу, ясненько. А теперь давай четко, коротко и по делу: что там у вас произошло, и почему вы из своего дома вынуждены были сорваться?

Мишка, обрадованный тем, что я правильно истолковал его переживания, начал докладывать:

— После твоего отъезда пару месяцев было тихо. Но в конце марта один мой старинный знакомый, который был вхож в руководство маки, сказал, что нами, точнее моей семьей, заинтересовались англичане. Оказывается, «лайми» все это время пытались разобраться, куда пропала одна из боевых групп, да еще и под руководством офицера из МИ-6. И надо же было такому случиться, что они вышли на мадам Пуалю.

Михаил на секунду замолк, а я, закусив губу, попытался вспомнить, что это за мадам. Но, так и не вспомнив, поинтересовался:

— Какую такую Пуалю? Что, эта мадам ночами в полях гуляла и бой видела?

Кравцов усмехнулся.

— Никто ничего не слышал. Здесь мы все правильно рассчитали. Но помнишь, перед тем как попасть к нам, ты заходил к одной старушке? Сам ведь рассказывал, что это именно она тебя направила к живущим неподалеку русским.

— А, — я неопределенно пошевелил руками возле лица, — очень сильно на бабу-ягу похожая? Честно говоря, не знал, как ее зовут, но такую, пожалуй, забудешь… И что там с этой бабкой произошло?

— С ней — ничего. Просто она рассказала о встрече с тобой своей сестре. Сестра — мужу. А племянник этого мужа помогал макизарам. И не просто помогал, а входил в число тех, кого островитяне задействовали для поиска своих людей…

— М-да… действительно — случайность. Но ведь это еще ни о чем не говорит.

Мишка кивнул:

— Не говорит. Только англичане, сопоставив даты, заинтересовались этой встречей. Идей у них не было никаких, вот и стали цепляться за соломинку, решив на всякий случай поближе присмотреться к живущей в этих местах русской семье. А после того как десятого апреля Пашка прогнал с нашего поля какого-то клошара, который резво укатил на велосипеде, эта соломинка превратилась в полноценное бревно.

— Объясни?

— Да что там объяснять? Человек, выглядевший как бродяга, сначала шарился возле заброшенной мельницы, а потом ползал недалеко от теплиц…

— Гильзы?

— Они самые. И свежие отметины от пуль на мельнице. Бой ведь был хоть и короткий, но интенсивный. Потом, когда тебя отправили, мы, конечно, окопчики зарыли и, как снег растаял, гильзы подсобрали, но, видимо, не все…

— Поня-я-тно…

Теперь действительно все стало понятно. Свежие гильзы — это, разумеется, не доказательство, но эти самые доказательства в контрразведке добудут на раз, дай лишь до подозреваемых добраться. Только подозреваемые оказались легки на подъем и, как сказал Михаил, после известия о развале фронта и быстром продвижении союзнических войск к Сент-Антуану они не стали искушать судьбу и уехали на север, в Линсон — город, находящийся на границе с Эльзасом. Их приезд практически совпал с уходом немцев, и два дня Кравцовы жили спокойно, рассчитывая дождаться окончания активных боевых действий на востоке и перебраться в русскую зону оккупации. А позавчера в Лин-соне, который совсем недолго пребывал в полном безвластии, появился первый мобильный патруль союзнических войск. Несколько джипов и бронетранспортеров просто проскочили по главной улице и уехали, но это стало для Мишки сигналом, что ждать больше нельзя. Как по заказу, наши войска в этот день вышли к Маасу и остановились, поэтому Михаилу надо было только перебраться через реку и у первого же советского офицера потребовать, чтобы его передали в СМЕРШ.

Контрразведчики, которые в последнее время приняли не один десяток наших разведчиков, заявлению Кравцова, что он человек какого-то «Колдуна», вовсе не удивились и, послав запрос, просто передали его по цепочке. Подобные запросы отрабатывались очень оперативно, и вот не прошло и суток, как я с ним встретился.

А теперь, выслушав Михаила, поинтересовался:

— Действовал ты правильно. Только непонятно, чего ты своих оставил в этом Линсоне? Ехали бы все сразу.

— Куда? Я ведь, считай, в неизвестность шел. Да и встретить тут именно тебя никак не рассчитывал. В самом лучшем случае, сославшись на «Колдуна», думал получить пропуск для семьи в советскую зону, обойдя бюрократические проволочки, а дальше действовать согласно закону о реэмигрантах. Но после совсем короткого допроса меня накормили и отвели в эту комнату, а через несколько часов пришел капитан и сказал, что завтра приедет мой куратор. Я даже сначала не понял, про кого мне говорят, пока контрразведчик не объяснил, что он имеет в виду. Честно говоря, на такую удачу я и не рассчитывал… Но эти часы, как на иголках, провел…

— Думал, что я вам тогда пыль в глаза пускал, и на самом деле никакого «Колдуна» нет?

— Даже не это… Просто вдруг страшно стало жизнь настолько круто менять. Ведь о том, что нас может ожидать на новом месте, я судил только по словам да по радиопередачам. А что там будет на самом деле — неясно… Извини…

— Не извиняйся, это я сам сглупил, что такой вопрос задал. Но теперь ты понял, что это вовсе не слова?

Кравцов сощурился и медленно ответил:

— Увидев тебя, я убедился в том, что мой боевой друг слово держит. Блин, какой Мишка, оказывается, осторожный человек. И как фразы строит: дескать, тебе верю, но вот, как к моей семье отнесутся в СССР, скажу по факту. В принципе, правильно действует парень. Без излишней восторженности. Ну тогда и я ему ничего говорить не буду. В смысле, с КАКОГО верха пришел приказ относительно Кравцовых. Вот переправят их в тыл, пусть сам посмотрит и обалдеет…

— Ладно, недоверчивый ты наш. Скоро сам все увидишь. И как к реэмигрантам относятся, и какая у нас жизнь вообще. Отношение, думаю — не разочарует. А касательно жизни… комфорт в СССР, конечно, пока не на том уровне, которого хотелось бы, но ведь все в наших руках.

Михаил ухмыльнулся.

— Ну на особый комфорт я и не рассчитываю. Ты не забыл — мне ведь уже приходилось тесно общаться с советскими людьми, которые много о себе рассказывали. В том числе и о довоенной жизни…

Я сначала даже не врубился, о ком он говорит, но почти сразу дошло — о «русском» отряде маки, в который вливались бывшие советские военнопленные, бежавшие от немцев. А как дошло, почувствовал мгновенный стыд, что не поинтересовался судьбой ребят раньше. Они ведь собирались к нашим выходить, когда линия фронта приблизится, и я им тоже советовал ссылаться на «Колдуна». Но во Франции фронта уже нет (лишь в северной и северо-западной части страны немцы еще трепыхаются), только и о парнях тоже не слышно. Неужели погибли? Спросил о них у Кравцова и услышал:

— В отряде погибли двое: Степан Троекуров, помнишь, высокий такой, постоянно с СВТ ходил, и Ринат Боягов. Но Рината ты вроде не знаешь… — Собеседник замолк, чего-то прикидывая, а потом, сам себе кивнув, добавил: — Он уже после тебя появился.

— А остальные где?

Мишка, зло цыкнув зубом, ответил:

— Отряд «Родина» выполнял задание штаба маки в центральной Франции и, когда ее освободили союзники, члены отряда были интернированы.

Я облегченно вздохнул:

— Что ты так злишься? Союзники, конечно, козлы, что не отпустили ребят сразу, но поступили они вполне по закону. А интернированы, это не убиты. Значит, через месяц-полтора появятся. — А потом, меняя тему, опять перешел к насущному: — При вас барахла много? Я в том смысле, какой транспорт еще брать, а то у нас «ГАЗон» и «УльЗиС»… ну «додж», чтобы тебе понятней было. И пять человек, не считая меня.

Кравцов, на секунду задумавшись, ответил:

— Вещей немного, но все равно не поместимся. У меня семь человек. Из них трое — женщины.

— Ясно… а как там вообще обстановка?

— Спокойная. Немцы если где и остались, то прячутся и на глаза не показываются. Только прямой дороги нет — мост через Маас подорван. Паромная переправа, что была ниже по течению, тоже повреждена.

Я удивился:

— Так ты что, вплавь добирался?

— Нет, — Мишка хитро сверкнул глазами, — машины ведь у нас уже в Линсоне немцы отобрали, поэтому я, как ты говоришь, «экспроприировал» велосипед и поехал через Олье. Крюк, конечно, получился километров двадцать только в одну сторону, но зато там мост целый остался.

— Это хорошо, что мост есть! Ладно, пошли к капитану насчет транспорта договариваться.

Дерябин, выслушав просьбу, кивнул, поразив щедростью и пониманием:

— Ну, я думаю, возить женщин и детей в грузовике не стоит. Поэтому я вам дам автобус. «Опель». Как вам такое предложение?

— Предложение просто царское! Главное, чтобы этот автобус не заглох на полдороге.

— Обижаете, товарищ подполковник! Как часики все работает! Значит, я вам автобус с водителем и лейтенанта своего дам для координации с людьми из двести тридцать шестого полка. Они как раз возле того моста стоят, где вы проезжать будете. Заодно и частоты связи согласуете — а то, мало ли что?

Мне были понятны мучения капитана, так как, находясь здесь, я был в зоне его ответственности, и если вдруг приключится косяк, то иметь будут именно Дерябина, как не проследившего и не обеспечившего. И предлагает он дело, поэтому я ответил:

— Так и сделаем. А вообще, наши на той стороне Мааса есть?

— Только разведчики бродят. Дивизии ведь сейчас встали, подтягивая тылы. И, как мне кажется, дальше уже не пойдем, потому что вошли в соприкосновение с частями союзников, и немцев между нами не осталось. Разве что остатки разбитых частей, которые до сих пор по лесам прячутся. Но днем они не показываются, а ночью, кто уходит на запад, кто, бросив оружие, на восток, ближе к дому. Вы ведь видели колонны пленных?

Я кивнул:

— Видел. Ладно, с этим понятно. А сейчас проводите меня, пожалуйста, к связистам.

Капитан козырнул, и мы пошли обратно в здание штаба, где, связавшись с Серегой, я доложил о своем решении. Гусев, обдумав услышанное, приказал:

— Действуй. Только постарайся управиться засветло. Не будешь успевать, лучше переночуй в Линсоне и возвращайся с утра. Да, если задержишься — связывайся с двести тридцать шестым полком. Если что-то пойдет не так, тоже через них связь держи.

— Понял. Разрешите выполнять?

— Разрешаю.

Глава 9

До Лобежа, где дислоцировался двести тридцать шестой полк, доехали довольно быстро и без происшествий. Хотя следы совсем недавних боев попадались буквально на каждом шагу. Что говорить — похоронные команды еще не все трупы в немецкой форме, валяющиеся вдоль обочин, успели убрать, поэтому иногда запашок был — хоть стой хоть падай. Хм, даже странно — на юге, в районе Ремирмона и Мюлуза все настолько устаканилось, что даже грабители успели начать свой бизнес по угону машин, а тут сразу чувствуется, что буквально несколько дней назад, в этих местах шли сильные бои. Хотя, с другой стороны, чему удивляться — на Мозеле отбивался фольксштурм, который буквально сразу побежал, а вдоль Мааса и канала Марна-Рейн в основном оборону держали эсэсовцы. И держали ее до последнего…

Зацепившись взглядом за хорошо прожаренного жмурика, который лежал возле разбитого «бюссинга», задрав скрюченные руки к небу, я сплюнул, закурил и попросил Лешку:

— Слушай, давай быстрее гони, а то дышать невозможно. Здесь, похоже, большую мехколонну фрицев с воздуха раздолбали, вот они и воняют. Даже после смерти пакостят, сволочи!

Гек согласно кивнул и придавил акселератор так, что буквально через полчаса мы добрались до места. Там выяснилось, что командир полка убыл в дивизию, но с начальником штаба удалось быстро договориться о возможном взаимодействии. Майор Ерпилов был, конечно, не в восторге от инициативы заезжих варягов, но после вмешательства лейтенанта из СМЕРШа дал согласие задействовать своих подчиненных, если у нас что-то пойдет не так. Потом мы пошли к связистам, где Искалиев встретил земляка. Заметив умоляющий взгляд Жана, я глянул на часы и сказал:

— Ладно — двадцать минут у тебя есть. За это время и с земелей пообщаешься и частоты согласуешь. Успеешь?

— Так точно!

— Тогда, как закончишь, подходи к машинам.

После чего, оставив подчиненного, я пошел искать своих мужиков. Нашел их на лавочке в тени большого каштана. Парни сидели и слушали, что им рассказывает Кравцов. Подойдя ближе, я уловил обрывок фразы:

— …долго вспоминал те слова — «одна старушка рубль, а десять это уже червонец»…

Ребята рассмеялись, а Козырев добавил:

— Это точно, командир у нас такой: из любой ситуации вывернется, да еще и с прибытком!

Тут, увидев меня, они опять разулыбались и Гек ехидно выдал:

— О, вот и он! Командир, а ведь когда ты нам про Францию рассказывал, не говорил, как тебя какой-то уголовник нокаутировал. Хвастался только, что апашей, как мух, гонял, а про то, что они тебе бланш на всю морду подвесили — ни слова…

Я сделал безразличное лицо и махнул рукой:

— Охотничьи байки. Там синячок-то совсем незаметный был…

Мишка, паразит такой, при этих словах отвернулся, кусая губы, а остальные крайне недоверчиво фыркнули. Но вдаваться в объяснения я не стал (а то ведь потом заприкалывают, как будто сами в бубен ни разу ни получали) и, закурив папиросу, объявил:

— Выдвигаемся через двадцать минут. Поэтому сейчас — оправиться и проверить оружие. Всем, в том числе и водителям, полностью экипироваться.

Услыхав про то, что надо надевать разгрузку, Пучков возмутился:

— Я в этой сбруе за руль не помещусь!

Спокойно выпустив вверх струю дыма, я пресек бунт на корабле:

— Значит — будешь худеть! А то таким макаром ты скоро не то что за руль, а вообще в «ГАЗон» помещаться перестанешь, и станем мы тебя возить, как негабаритный груз — в кузове «додика».

Но потом, прикинув, что превратившемуся в здоровенного лося Геку действительно будет неудобно рулить, я сжалился:

— Ладно. Сам поведу.

Лешка, бурча себе под нос: «Куда уж худеть — и так живот к позвоночнику прилип», принялся напяливать на себя снарягу. Остальные, в том числе и я, стали облачаться «по-боевому». Оно, конечно, действительно неудобно вести машину, когда на тебе столько железа навешано, но придется потерпеть, так как мы выезжаем в такой район, где расслабляться вовсе не с руки. Макс, который изначально был экипирован как положено, глядя на нас, гордо фыркнул и полез осматривать пулемет, а ребята, одевшись, принялись сортировать оружие, перетаскивая часть одноразовых гранатометов из кузова «УльЗиСа» в «ГАЗ-67». Туда же положили и РПГ-3[39] с двумя сумками как кумулятивных, так и осколочных выстрелов. В машине сразу стало тесно, но в любом случае «граник»[40] пусть будет ближе к тому, кто лучше всех им умеет пользоваться. С одноразовых мы все шмаляли приблизительно одинаково, а по стрельбе из РПГ-3 Пучков неизменно был на первом месте, поэтому ему и карты в руки.

В общем, пока собирались, перешучивались, снаряжались, время пролетело незаметно и, глянув на часы, я покачал головой:

— Оборзел, салага! Уже почти полчаса прошло… Змей, ну-ка дуй к связистам и тащи этого копушу сюда!

Но Женька не успел отойти несколько шагов от машины, как появился какой-то взъерошенный Искалиев. Глядя на его бег, а точнее увидев лицо подчиненного, я удивился:

— Чего это с ним приключилось?

Вопрос был риторический, поэтому никто отвечать не стал, зато подбежавший Жан, переводя дыхание, выпалил:

— Товарищ командир! Товарищи! Только что в сводке сказали, что начался штурм Берлина!

Я подпрыгнул:

— Да ну?! Что еще говорили?

Даурен, лихорадочно блестя глазами, продолжил:

— Сказали, что в городе антифашисты начали восстание, а наши войска сразу нанесли удар! За первые часы наступления захвачены пригороды и передовые части, заняли Тигель, Витенау и Силезский вокзал. А на севере — Фалькензее и Лагердеребиц. Еще захвачены районы Глин-нике, Любарс, Бланкенфельде, Розентальб… — Жан судорожно вздохнул и продолжил: — Там диктор долго перечислял. Сказал еще, что удары были нанесены сразу со всех сторон, и про стремительное продвижение наших войск. Сказал, что немцы массово сдаются в плен. Мол, за первые часы операции было захвачено около пятнадцати тысяч пленных!

Марат хмыкнул:

— Интересно, кто их посчитать успел? И вообще — откуда в Берлине антифашистам взяться? Эсэса там до черта и больше. Зенитчиков тоже хватает. Пехоты и фольксштурма — выше крыши… А про антифашистов я не слышал. Или это гестаповцы решили быстренько в борцов с гитлеризмом перекраситься, чтобы жизнь себе сохранить? Суки!

Я, хорошо помня про «царскую морду», который под чужим именем действовал в Германии, возразил:

— Не скажи. Эсэсовцы, конечно, обрыбятся, а того же пехотинца, который оружие повернет против гитлеровцев, вполне можно антифашистом назвать. Вспомни, что в листовках, которые на Берлин скидывали, говорилось? Да и среди немецких генералов фанатиков не осталось. Они ведь отлично понимают, что все — война проиграна и дело за малым. Помощи ведь ждать неоткуда, так как северную группировку, считай, почти дожали.

Змей меня поддержал:

— Ага. Когда наши открыли коридоры для прохода мирных жителей и сдающихся солдат, аж пять генералов вышло добровольно. И солдат в общей сложности около тридцати пяти тысяч. Вышло бы гораздо больше, если бы эсэсманы не начали дезертиров пачками стрелять. Но все равно, получается — не зря стояли, блокировав город. Это же сколько жизней наших бойцов тем самым сберегли?

Пожевав губами, я прекратил дискуссию:

— Ладно, чего сейчас говорить — вечером все подробно узнаем. А сейчас — Макс, дай ЦУ водиле автобуса и по машинам! — Народ начал выполнять приказание, а я, поймав Искалиева за ремень разгрузки, спросил: — Ты запасные аккумуляторы взял? Хорошо! Тогда — рацию на прием и лови все, что услышишь! Что-то важное про Берлин начнут говорить, посигналите, а мы остановимся и послушаем. Понял?

— Так точно!

— Тогда — вперед.

Подтолкнув Жана и чувствуя в горле какой-то комок от радостного возбуждения, я уселся за руль и, оглянувшись на Мишку и Гека, которые уже расположились среди вороха гранатометов, подмигнул сидевшему рядом Шаху:

— Что, друже? Счет, можно сказать, на часы пошел?

— Скорее на дни. Фрицы там хорошо окопались…

— Да какая в жопу разница?! Как бы они там ни брыкались, штурм долго не продлится! Вот поверь моим словам, дней через пять, к десятому сентября, все закончится.

Марат как-то несмело улыбнулся:

— Знаешь, командир, я только за…

— Вот и добре. А вернемся — всех на фиг пошлем и в штаб фронта поедем. Из сводок толком ничего не понять, а там подробно узнаем, что и как!

После чего, врубив передачу, надавил на газ.

Пока мужики обсуждали эти, без сомнения, потрясающие новости, я обдумывал, что и как сейчас могло происходить в Берлине. Обдумывал, исходя из имеющихся у меня сведений. Так-так, и что получается? А получается то, что город полностью блокирован чуть больше двух недель, и что наши действовали, учитывая кенигсбергский опыт. То есть засыпали город листовками с призывами сдаваться, а также указанием коридоров выхода для мирных жителей и тех солдат, которые пожелают сложить оружие. Было развернуто несколько полевых радиостанций и установлено множество громкоговорителей, через которые те, что уже вышли, рассказывали о своей жизни. Ну это относится к прянику.

К кнуту можно отнести то, что, невзирая на мощнейшее зенитное прикрытие, город постоянно обрабатывался авиацией. В смысле не весь город, конечно, а район рейхстага, рейхсканцелярии, МВД, и прочих значимых административных пунктов. ОДАБы и тяжелые фугаски очень способствовали выработке правильного мышления у гарнизона и жителей города, поэтому народ шел валом. Правда, уходило бы гораздо больше, но эсэсовцы начали зверствовать и применять массовые расстрелы, что, в принципе, не добавляло им любви горожан и обычных солдат. Зато каждый вышедший пропускался через фильтр, и наши офицеры после допросов скрупулезно наносили на карту узлы сопротивления. После чего наиболее крупные из них обстреливались артиллерией и штурмовались авиацией. Судя по показаниям новых пленных, это давало неплохие результаты. Но, с другой стороны, когда гитлеровцы превращают в опорный пункт чуть ли не каждый дом, без зачистки пехотой все равно не обойтись. Можно город в щебенку превратить, только из подвалов один черт будут стрелять… М-да, это не Кенигсберг, откуда наиболее фанатичные ушли на запад, это столица Третьего рейха, и уходить гитлеровцам просто некуда. Тем более что в городе, можно сказать, остались самые «сливки» НСДАП.

И вот тут возникает вопрос, а что там за антифашисты появились? Марат, усомнившийся в их существовании, был, конечно, прав. Еще полгода назад всех антифашистов Берлина насчитывалось в лучшем случае пара сотен человек и сидели они тихо, как тараканы под плинтусом. Откуда же их столько взялось, что они умудрились поднять восстание? Но, кажется, я знаю откуда…

Гельмут фон Браун (блин, Браунов в Германии, как в России Ивановых) после раскрытия заговора и самого факта переговоров с русскими сначала сбежал в Швейцарию, но потом, сменив фамилию, вернулся в фатерлянд. О его судьбе мне, разумеется, никто не докладывал, но по кое-каким намекам можно было понять, что Гельмут продолжает вести свою работу среди той части генералитета и промышленников, которые не попали под гестаповские чистки. И опять-таки основываясь на косвенных фактах, можно предположить, что основным лицом, с которым контачил Браун, был Эрвин Роммель. Да-да, тот самый герой Африки, который в Молдавии очень крепко получил по зубам. Причем как в прямом, так и в переносном смысле. После разгрома его корпуса на Днестре, раненого Роммеля, которому во время бомбежки штаба камнем выбило передние зубы и осколками повредило легкое, переправили на лечение в рейх.

Два месяца назад он полностью вылечился и сейчас находится в Берлине на должности первого заместителя коменданта города. И вот вопрос: мог ли Гельмут распропагандировать «Лиса пустыни»? Я думаю — вполне мог. Роммель — мужик достаточно трезвомыслящий и отлично понимает, что капут не просто близок — он уже настал. Впрочем, этим пониманием уже никого не удивишь, но в отличие от остальных генералов вермахта, воевавших против нас и находящихся сейчас в Берлине, Роммель чувствует себя белым и пушистым. Ведь в СССР этот вояка себя практически никак не проявил. Возможно, просто не успел, но по-любому: обвинений в военных преступлениях со стороны Союза ему можно не опасаться. В принципе, в Африке он тоже в чем-либо предосудительном замечен не был, но тут в полный рост встает мстительность англичан. То, что он горсткой солдат гонял союзнические войска по всей Ливии и Египту, «лайми» ему припомнят, вне всяких сомнений. А при желании и «военные преступления» накопать всегда смогут…

И вот здесь возникает интересный вопрос: предполагая подобные расклады, мог ли Роммель поднять свои части на мятеж? Особенно зная, что ударив изнутри, спасет не только миллионы жизней мирных людей, за которых как помощник коменданта несет прямую ответственность, но еще и заработает большие бонусы от советского правительства? Какие, я даже не могу предполагать, но уж заступничество на предстоящем суде — это точно! А это очень, очень весомо, особенно, когда ближайшее личное будущее совершенно туманно и не исключено, что катастрофично.

М-да… в этом случае Роммель вполне мог рискнуть сыграть в свою игру. И это объясняет слова диктора насчет антифашистского восстания. Начни дергаться гражданские, их бы задавили моментально, но если выступят вооруженные не только стрелковым оружием военные…

Нет, как вернемся, тут же в штаб фронта надо ехать, тем более что Кравцовых именно там ждут, для дальнейшей переправки в Москву.

Тут, отвлекшись от мыслей о штурме немецкой столицы и вспомнив, куда я собственно еду, я повернулся к Михаилу и спросил:

— Слушай, Миш, а как вы дом-то свой бросили? Виноградники, земли… Это что — теперь так и пропадет?

Кравцов, сдвигая в сторону мешавшую ему трубу гранатомета, удивился: — Почему пропадет? Там остался управляющий, который будет следить за домом и за всем остальным. Мы уже прикинули, что на несколько лет нам во Францию путь заказан, поэтому мсье Лямонж будет распоряжаться всем хозяйством и переводить деньги в один из банков Цюриха. Так что мы вовсе ничего не теряем, а только приобретаем свою старую-новую Родину. Да и на первое время, чтобы начать свое дело в России, — тут Мишка на секунду замялся и поправился: — В СССР, у нас сбережений вполне хватит!

Я улыбнулся:

— Молодцы! Сразу видно деловую хватку!

Кравцов в ответ тоже сверкнул зубами в улыбке:

— Ну ведь не совсем же тупые, тем более к отъезду давно начали готовиться, а появление англичан просто чуть-чуть его ускорило и немного изменило маршрут. — Сказав это, собеседник протянул руку и добавил: — Вон, где дерево с сухой верхушкой, съезд с основной магистрали. Нам туда.

Кивнув, я притормозил, вписываясь в поворот, и уже хотел было спросить, каким именно маршрутом Кравцовы изначально думали выбираться, как машину подбросило на выбоине, и вместо вопроса, чуть было не прикусил себе язык. Выругавшись сквозь зубы и сосредоточившись на дороге, я возмутился:

— Что за похабщина? Вот блин, Европа называется — шаг в сторону и по колено в дерьме!

Михаил, который, подлетев вместе со всеми, приземлился на автомат Гека, шипя и по новой раскладывая вокруг себя тубусы гранатометов, пояснил:

— Сейчас эта дорога закончится, мы выедем на грунтовку, которая идет через поля. Так до Линсона ближе всего получится. Просто если ехать дальше по шоссе, то большой крюк выйдет. А тут я позавчера на велосипеде за два часа доехал…

— Понятно… Мне только вон те кюветы не нравятся. Если что — автобус не развернется.

— И что здесь может быть? Немцы ушли, союзники еще толком территорию не освоили, местные по домам сидят.

— А… — Я махнул рукой. — Не обращай внимание. Это так — профессиональная паранойя.

Марат, слушавший наш разговор, хохотнул:

— Точно подмечено! Мне один знакомый летун рассказывал, что он как нормальный человек передвигаться уже не может. Куда бы не пошел, постоянно на землю смотрит и отмечает все камешки, веточки, кочки, пучки травы.

Я удивился:

— Почему на землю? Они вроде через плечо каждые сорок секунд поглядывают…

— Так то истребители, а я про штурмовиков говорю. Вот такой и идет, взгляд не поднимая, — все ориентиры пытается засечь. И ему уже разницы нет — в воздухе он или на земле. А самое главное, что все остальные летчики полка ведут себя так же.

— Да-а… долго народ еще будет очухиваться и к мирной жизни привыкать…

Мы помолчали, думая каждый о своем, а потом Кравцов неожиданно сказал:

— Знаешь, Илья, когда я окончательно поверил твоим словам про перемены в России?

Я пожал плечами.

— Когда тебя «кровавая гэбня» не к стенке поставила, а обедом накормила?

Мишка фыркнул:

— Нет. Когда этот самый обед принес пожилой ефрейтор, у которого помимо советских медалей на гимнастерке был солдатский «Георгий» четвертой степени. Я ведь помню рассказы отца, как красные к царским наградам относились… А тут вдруг в военной контрразведке встречаю человека, который носит награду Российской империи! Честно скажу — был потрясен. Потрясен и обрадован! Ведь даже такая мелочь может показать, насколько далеко зашли перемены в СССР!

Хе, услышав эти слова, я вспомнил, как сам был потрясен, когда в «Правде» появилась фотография Буденного, на которой хорошо было видно, как среди советских орденов очень органично разместились четыре солдатских «Георгия». И статья с постановлением СНК СССР служила словно пояснением к этому фото.

До этого царские награды за Первую мировую войну люди иногда носили, но, разумеется, явочным порядком. Командование этому не препятствовало, только комиссары, превратившиеся впоследствии в политруков, периодически вякали против, но и то без души, а так, чисто для проформы. А постановление Совета народных комиссаров все расставило на свои места. В нем говорилось о преемственности боевых традиций и сохранении должного уважения к героям, громившим немцев в империалистическую войну. Говорилось, что подвиги, совершенные при защите Родины, остаются подвигами, невзирая на существующий строй. И последней точкой постановления было то, что георгиевские кавалеры приравнивались к кавалерам ордена «Славы», со всеми положенными им льготами[41].

М-да, этот указ, как и все остальные нововведения, был очень в тему. Но остальные все больше касались мирной жизни, а здесь он напрямую относился к армии, и я сам видел, как седые солдаты не скрывали слез радости, размещая свои крестики на гимнастерке согласно статуту ордена. И теперь нередко можно было увидеть солидного старшину, полковника, а то и маршала, на груди которого с левой стороны поблескивали дореволюционные солдатские ордена.

Но я к этому уже привык, воспринимая как само собой разумеющееся, а Кравцова, получается, торкнуло по полной программе. Хотя, мне кажется, что при принятии постановления среди прочих резонов учитывалась и такая реакция.

Поэтому сейчас, видя волнение Мишки, я ухмыльнулся:

— И что тебя так удивляет? А насчет перемен… царские награды — это настолько малая их часть, что и говорить особо не о чем. Вот в Союз приедешь — сам все увидишь. Ты лучше расскажи, как вы жили после моего отъезда?

Кравцов, переключившись с впечатлившего его ефрейтора на свою семью, начал говорить, и под эту беседу мы незаметно доехали до Линсона. На холме перед въездом в город остановились. Первым делом я поинтересовался у подошедшего Жана:

— Что слышно?

— Разное, но про Берлин ничего.

— Жаль…

Выплюнув сорванную травинку, я достал свой «цейс» и присоединился к Марату, который уже внимательно оглядывал в бинокль раскинувшуюся перед ним панораму.

Мишка, стоя рядом, показал пальцем:

— Вон, видите красная крыша с флюгером в виде кораблика? Мы в этом доме остановились.

Кивнув, показывая, что его слова приняты к сведению, я продолжал рассматривать улочки и дома маленького городка. Вроде все тихо, и никаких следов пребывания посторонних, в виде трупов на улицах, беготни или догорающих автомобилей, не видно. А видна как раз таки обычная гражданская жизнь, особенно главный ее показатель: тетки, спокойно идущие по своим делам, и играющие детишки.

Кравцов, глядя из-под руки туда же, куда и мы, поинтересовался:

— Вы что? Патрули союзников высматриваете?

Досадливо дернув плечом, я ответил:

— При чем тут союзники? С ними мы разойдемся, просто козырнув друг другу. Ну если только они, увидев террор-группу, нашу униформу на сувениры не начнут выпрашивать.

Михаил поднял брови:

— А если начнут?

— Если начнут… Хм, в моей оружейной коллекции есть один пробел, так что, думаю, договоримся… Бр-р… — Тряхнув головой и избавляясь от заманчивого видения вороненого, с деревянными щечками, «кольта М1911A1»[42], я вернулся к главной теме: — Меня сейчас другое интересует: в штабе полка сказали, что последние бои в этих местах они вели в основном с эльзасским фольксштурмом и остатками двадцать третьей гренадерской дивизии, в которую входил семидесятый полк СС. Фольксов и эсэсманов наши расколошматили в пух и прах, но мелкие группы гитлеровцев до сих пор ночами просачиваются за Маас… Народное ополчение уже, конечно, разбежалось, а вот эсэсманы…

Шмидт, прислушивающийся к разговору, понимающе вставил:

— А съемдьесятый польк СС — этто потрасделение «Фаллония», ф котором польшиньство состафляют пельгийцы…

Кивнув, я поправил:

— Там разного европейского отребья хватало, но костяк, действительно, — бельгийцы. И меня терзают смутные подозрения насчет того, что эти козлы после разгрома на родину намылятся. Среди своих им проще будет затеряться. Значит, они сейчас не в тутошних лесах прятаться будут, а на север уходить, и поэтому не исключена возможность встречи.

Марат, оторвавшийся от бинокля, выразил сомнение:

— Здесь вряд ли пойдут — наши хоть и за рекой, но разведка местность контролирует. Да и днем из укрытий вылезать они ни за что не рискнут.

— Так о чем я и говорю. Убедились, что городок чист? Тогда — по машинам!

Рассевшись на свои места, мы начали потихоньку спускаться с холма, а потом, следуя указаниям Кравцова, поехали по узким улочкам городка к нужному дому. В том, что Линсона война совсем не коснулась, я убедился сразу, так как при виде вооруженных людей немногочисленные попадающиеся нам навстречу люди не стремились нырнуть в ближайший дом, а наоборот, останавливались и с интересом поглядывали на проезжающих. Наверное, пытались вычислить национальную принадлежность бойцов. Только вряд ли им это удастся — на машинах опознавательных знаков нету, а на камуфляже эти знаки тем более не предусмотрены. Но я не учел зоркости местной ребятни. Ехали мы медленно, и пацанва, умудрившись разглядеть зеленые звездочки на пилотках и фуражках, тут же завопила:

— Советик, советик! Вива ля Рюси!

Взрослые тоже оживились, и поэтому пришлось помахать им ладошкой. Но собирать здесь митинги, да и вообще как-либо задерживаться мне вовсе не улыбалось, поэтому я только газу прибавил. А минут через пять вся колонна остановилась возле двухэтажного дома, крытого красной черепичной крышей, с флюгером на коньке, где в беседке, стоящей за небольшим заборчиком я увидел Аристарха Викторовича собственной персоной. Разглядев рядом с ним Игната Киреевича, даже не удивился и, выпрыгнув из джипа, скомандовал своим людям:

— Оглядеться по периметру! — После чего, пройдя вслед за Михаилом через калитку, козырнул взволнованно привставшему генералу: — Здравия желаю! Подполковник Лисов для эвакуации вашей семьи прибыл!

Аристарх Викторович растерянно посмотрел на своего сына, который улыбался во весь рот, потом на меня и потрясенно выдохнул:

— Илья Иванович, неужели это вы? Как же Миша вас нашел?

Кравцов-младший, обнявший отца, ответил за меня:

— Это Илья меня нашел! Но предлагаю оставить разговоры на потом и начать собираться. Нам до вечера надо успеть вернуться в расположение русских войск.

Генерал сразу подобрался и, кивнув, принялся отдавать распоряжения появившимся домочадцам. Правда, те не очень спешили их выполнять. Сначала все поздоровались со мной, потом я представил им Марата, стоявшего рядом. Потом откуда-то прибежал Петька, вымахавший за время, что я его не видел, чуть не на полголовы. Прибежал не один, а в компании еще двух пацанов. Те в смущении остановились поодаль, а Петруха, пожимая нам руки, гордо поглядывал на них. Но его степенность моментально улетучилась, когда он вблизи разглядел униформу и оружие приехавших. Глаза у самого младшего Кравцова стали по пять копеек и он шепотом поинтересовался:

— Илья Иванович, так вы что — «невидимка»?!

— Да ну?! — С деланно-испуганным видом я повернулся к Марату: — Шах, ты меня видишь?

— И даже слышу…

— Это хорошо, а то вот этот парень сказал, что я превратился в персонаж из книги Уэллса…

Петька надулся, но ответить на подначку не успел, так как его отец, глядя на столпотворение возле машин, повысив голос, разогнал всех заниматься сборами. После чего, обращаясь ко мне, пояснил:

— Господин… к-хм… товарищ подполковник, прошу нас извинить. Просто мы никак не ожидали, что все решится настолько быстро, вот и не были готовы. Сборы займут около часа, поэтому, может, пока вы и ваши люди желаете отобедать?

— Благодарю, господин генерал, но мы недавно ели. А сейчас лучше будем следить за обстановкой, чтобы ничто не помешало отъезду.

— Понятно, — кивнул Аристарх Викторович, — но я скажу Шурочке, чтобы она хотя бы угостила вас морсом и печеньем.

Легкий перекус всеми был воспринят с энтузиазмом, и через десять минут мои пацаны вовсю жевали, не забывая при этом контролировать окружающую местность.

А чуть позже появился какой-то толстый мужик, подпоясанный трехцветным шарфом, на голове которого красовалось приплюснутое подобие цилиндра, а на шее висела цепь, толщиной с запястье. Странного толстяка сопровождало еще пятеро не менее колоритных личностей, вышагивающих с важностью перекормленных павлинов. Хорошо еще, что о их приближении заранее предупредил Змей, который, поев, ушел на «фишку», а то бы мы нехило переполошились. А все потому, что за странной пятеркой двигалась толпа, человек в сто, запрудившая всю улицу. Но Козырев четко доложил: дескать, идущие по улице — гражданские, с большим количеством женщин и детей, и, судя по всему эти люди, вовсе не воевать намылились.

Змей оказался прав — воевать никто не собирался. Толстяк и его расфуфыренная свита оказались мэром с советниками, а все остальные — просто жителями Линсона, прознавшими, что в их городе появились русские военные. Видно, мэр еще сам толком не знал, под чьей юрисдикцией останется их большая деревня, вот и поспешили отметиться хоть у каких-то возможных представителей новой власти.

Ну да, мобильный патруль союзников через Линсон проскочил не останавливаясь, а тут мэру доложили, что русские не только приехали, но даже вышли из машины, после чего он и поспешил «наводить мосты». Отмазаться от общения у меня не получилось и беседа вылилась в стихийный митинг, на котором переводчиком выступал Аристарх Викторович. Хорошо хоть, я за последнее время наблатыкался говорить перед достаточно большими скоплениями народа и поэтому, не ударив в грязь лицом, смог толкнуть не только более-менее связную, а еще и красивую речугу. А когда после моего заключительного: «Вив ля Рюси, вив ля Франс!», толпа восторженно взревела, слово опять взял толстяк. Правда поняв, что мы не собираемся брать власть в городе, мэр несколько потускнел, но в ответной речи не подкачал и выразил огромную благодарность как союзникам в целом, так и доблестной Советской армии в частности. Он разглагольствовал минут десять и закончил выступление приглашением на праздничный обед в нашу честь.

Услышав про обед, Пучков настолько взволновался, что мне пришлось, не переставая улыбаться, краешком губ прошептать:

— Гек, угомонись! Тебе что — лавры Паниковского покоя не дают? Ты учти — он плохо кончил!

— А в чем проблема? Мы ведь себя не выдаем за участников автопробега и потчевать нас собрались именно как героических солдат-освободителей! А мы они и есть!

— Угу — аз есмь царь… Проблема не в жратве, а во времени, которого у нас нет. Сам прикинь, сколько мы тут его уже потеряли…

И после этих слов, подняв руки и привлекая к себе всеобщее внимание, попросил Аристарха Викторовича:

— Поблагодарите французов от нашего имени, но скажите, что мы не можем больше задерживаться. Дела службы зовут. В общем — всем спасибо, все свободны!

После чего, отрядив Макса и Змея помогать таскать вещи, мы, моментально окруженные толпой, стали отвечать на рукопожатия, объятия, а иногда даже и поцелуи (исключительно особ женского пола), получаемые от радостных жителей и жительниц городка.

А когда все чада и домочадцы Кравцова загрузились в автобус, я, усевшись рядом со сменившим меня за рулем Шарафутдиновым, не переставая улыбаться и махать рукой не желающим расходиться французам, скомандовал:

— Вперед!

И наша колонна, медленно раздвигая народ, направилась к выезду из Линсона.

Глава 10

Ласковое осеннее солнце хоть и клонилось к закату, но было совершенно по-летнему тепло. А вокруг наших катящих по проселку машин расстилался обыкновенный французский пейзаж. Слева канал, берега которого поросли мелкими кустиками, справа луга, окаймленные лесом, теряющимся в дымке. А сама дорога, изгибаясь, уходила вдаль, через пологие холмы. В общем хоть картины рисуй! Эх, жалко я не художник! Сейчас бы стоял с мольбертом, в берете и толстовке да размешивал краски, подбирая палитру, чтобы передать все эти восхитительные цвета…

Ду-ду-ду-ду-ду. Чах-чах-чах-чах-чах. Твою дивизию! Да что же это такое?! Только подумаешь про картины, как обязательно какая-нибудь сволочь все возвышенное состояние души так и норовит испоганить! Марат тоже услышал этот звук, поэтому ударил по тормозам и через пару секунд уверенно сказал:

— Там, за холмами, MG[43] работает. И еще что-то. Только не пойму что. Я чертыхнулся.

— Вот только этого нам для полного счастья и не хватало! А ведь как хорошо ехали!

Но, оглянувшись назад, я понял, что, может, ехали мы и хорошо, вот только встали очень плохо.

Идущий последним в колонне автобус затыкал узенькую дорогу, как пробкой, а глубокие кюветы не давали ни объехать это чудо немецкого автопрома, ни ему самому развернуться. Причем вон там, впереди за холмом, этих придорожных канав не было. Сзади, километрах в двух — тоже. А здесь, зараза такая, как нарочно, встряли так, что быстро сдать назад не получится…

Чах-чах-чах-чах-чах! Блин, стрельба, затихшая на несколько секунд, возобновилась и как будто приблизилась. Поэтому, выскочив из «ГАЗона», я приказал:

— Шах, ну-ка смотайтесь вперед, гляньте, что там за хрень творится, а я пока скажу водиле автобуса, чтобы уматывал отсюда…

Гек при этих словах соскочил с заднего сиденья, споро опустил лобовое стекло джипа и, взведя автомат, уселся на мое место, а Шарафутдинов, дождавшись, пока он совершит все эти действия, нажал на акселератор и рванул в сторону перестрелки. Я же, придерживая хлопающую по заднице планшетку, побежал в конец колонны. Проскочив мимо «УльЗиСа», захватил с собой Жана, а, когда приблизился к «опелю», спокойно вошел в салон и, улыбаясь, объявил:

— Товарищи, там впереди какая-то перестрелка и, чтобы не попасть под шальную пулю, мы сейчас отгоним автобус к повороту.

Аристарх Викторович невозмутимо кивнул и поинтересовался:

— А что именно там происходит?

Пожав плечами, я ответил:

— Не знаю, только что разведку послал. Но могу предположить, что это союзнический мобильный патруль немцев по дороге гонит. Причем в нашу сторону… — А потом, повернувшись к водиле, тихо спросил: — Ты задом-то ездить умеешь? Не уронишь свой пепелац в канаву? Учти, тут далеко катить придется.

Парнишка кивнул, но как-то неуверенно, и я, порадовавшись своей предусмотрительности, приказал Даурену:

— Жан, садись за руль и отгони эту каракатицу во-о-он к тем деревьям. Там развернешься, ну и дальше по обстановке…

Искалиев ответил «есть!», но, сгоняя шофера с водительского места, спросил:

— Так, может, все поедем?

— Не выйдет. Задним ходом эта бандура минут десять в прямой видимости маячить будет. А если там гонят фрицев, которые на мотоцикле с пулеметом катят? Они нас увидят да саданут очередью издалека. Могут зацепить гражданских. Так что, нет — поезжай сам, а мы тут встанем и недобитков встретим как положено. Но если, когда вы до леса доедете, никто не появится, мы к вам присоединимся сразу.

Жан этим объяснением удовлетворился и, нажав на стартер, завел двигатель. Но прежде чем выйти из автобуса пришлось выдержать напор Михаила, который тоже вознамерился остаться. Уперев ему ладонь в грудь, я возмутился:

— Ну и куда ты лезешь? У тебя сейчас задача — семью охранять! Вот ее и выполняй!

Глядя на Мишку и водила тоже полез было наружу. Но я только рявкнул, приказав находиться на вверенной ему технике, и, выскочив из «опеля», рванул к «додику». А там мужики не сидели без дела. Моментом оценив обстановку и поняв, что автобус по-любому надо прикрыть, они уже сняли ДШК[44] с турели и теперь, оттащив эту бандуру к канаве, цепляли пулемет к станку. Колесный ход и бронещит от «крупняка» мы с собой, разумеется, не возили, но вот зенитная тренога, закрепленная на борту вездехода, пришлась очень кстати. Установленная в кювете, она исключительно хорошо подошла по высоте, и теперь стоящий пулеметчик, с одной стороны, был, как в окопе, а с другой — мог контролировать дорогу от нас до вершины ближнего холма. Подойдя к пыхтящим ребятам ближе, я усмехнулся:

— Ну вы, блин, даете. И не лень ведь. Но придумано хорошо: только бегущие гитлеровцы на холме появятся, как мы их моментом уконтрапупим!

Змей промолчал, а Макс, вставляя стопорный палец, высказался:

— Фот, а ты фсе кофориль — сачем нам этто крепльение с сопой фосить? Только, как фитишь, — прикотилось!

Я уже хотел было достойно ответить нашему уставнику, но тут на холме появился «ГАЗик» с ребятами. Ехали они шустро, а Лешка при этом еще и размахивал руками, пытаясь до нас что-то донести. Блин! Что-то он чересчур активно семафорит. И, как мне кажется, — не к добру эта жестикуляция. Пока я соображал, джип подлетел к нам, и Шах, увидев пулемет в кювете, довольно осклабился, а Гек взволнованным голосом сообщил:

— Немцы!

Я переспросил:

— Патруль немцев гоняет?

— Наоборот, это фрицы преследуют какой-то «виллис»! Минут через пять здесь будут!

— Ого! И много их там?

— Двести двадцать первый броник[45], три крытых «блитца»[46] и двести пятьдесят первый БТР[47]. БТР не просто так, а с двадцатимиллиметровой зенитной пушкой. Что в грузовиках, сказать не могу, но явно не пустые идут…

— Яп-п-понский городовой!

Да знай я заранее подобные расклады, то этот долбаный автобус спихнули бы в кювет, пассажиров разместили на двух наших вездеходах и свалили отсюда, от греха подальше! А теперь, глянув на «опель», который за эти несколько минут отъехал метров на семьсот, стало понятно, что поздно пить боржоми и предстоит драться с нехилой толпой гитлеровцев, если мы не хотим, чтобы семью Кравцовых походя расстреляли из проезжающего бронеавтомобиля. Поэтому средства передвижения фрицев нам нужно выбить по-любому.

М-да, средства передвижения… больше всего меня тревожил «бэтээр»[48] с зениткой. «Дашка»[49], конечно, его на запчасти разберет, но только в том случае, если он с холма спустится и подъедет к нам хотя бы метров на четыреста. Только фрицы не дураки и, увидев непонятки на дороге, остановятся у подножья этого бугра и начнут выбивать противника с километровой дистанции, идеально приспособленной для Flak-38[50]. Все эти мысли пролетели буквально за пару секунд, и, оценив ситуацию, я начал отдавать приказы:

— Гек, бери гранатомет, выстрелы и мухой, слышишь — мухой, дуй к холму. Твоя основная задача — уничтожить зенитный БТР. Хоть жопой на него садись, но стрелять он не должен! Змей тебя будет прикрывать. Давайте, ребята, — вперед! И рации не забудьте!

Неразлучная парочка напялила на себя гарнитуру, после чего, подхватив РПГ и сумку с выстрелами, во все лопатки дунула занимать позицию.

— Макс, — ты на пулемете. Подпускаешь бронеавтомобиль поближе и гасишь его. Потом тут же переносишь огонь на грузовики. Бей по кузовам, а то, если оттуда солдаты выскочат, нам тяжко придется!

— Йест! Толко, если зольдатен срасу среагируют и салягут са камнями, что фозле канала лешат, фсех уничтошить не получится. Сектор опстрела нье посфолит нормально контролирофать лефый фланг.

— Мочи тех, кого получится! И будь готов к тому, что пацанам не удастся «двести пятьдесят первый» грохнуть. Поэтому, если зенитка начнет приближаться — весь огонь на нее! Да и еще — один с «дашкой» управишься?

Шмидт кивнул, а мы с Маратом, надев гарнитуры раций, рванули в ту же сторону, куда убежали наши братья-проглоты. Просто сейчас нам надо занять позиции с таким расчетом, чтобы пулемет оставался метрах в пятидесяти, в тылу.

А пока бежали, я увидел, как на вершине холма появился «виллис» и начал спускаться вниз по дороге. Скорость передвижения у него была километров тридцать, не больше. Шах, тащивший связку одноразовых гранатометов, увидев это, пропыхтел:

— Скаты пробиты, поэтому и тащится так медленно. Непонятно только, почему они машину не бросили и в поле не ушли?

— Почему, почему… — Свалившись в канаву, я достал бинокль и, глядя на ковыляющий джип, с большой белой звездой, намалеванной на капоте, ответил: — Да потому, что это союзники, мать их! Пешком ходить разучились, а теперь, собрав все окрестное недобитое говно, тащат его в нашу сторону!

Шарафутдинов кивнул и, что-то прикинув, сказал:

— Я на ту сторону дороги пойду.

— Угу, только пару «граников» оставь.

Марат, выполнив требуемое, метнулся к противоположному кювету, а я, переведя взгляд с «виллиса» на автобус, увидел, что нашему «опелю» до поворота осталось пятиться еще метров пятьдесят. Сначала даже удивился, почему это Жан так долго копается, но, мельком взглянув на часы, понял, что с того момента, как я расслабленно сидел в «газике» и думал о картинах, прошло не больше десяти минут. Соответственно Даурен эти два километра задним ходом проехал просто с рекордной скоростью.

Союзническому вездеходу, в котором, судя звезде и по каскам, сидели америкосы, оставалось прокатиться до нашей позиции всего ничего, когда на гребне холма появился гитлеровский бронеавтомобиль. Немецкий водила, увидев на дороге кроме «виллиса» еще две незапланированные машины, дал по тормозам, и тут пулеметчик наконец-то смог себя показать. Пока броник ехал, толком прицелиться у него не получалось, зато сейчас, в результате длинной очереди MG, от джипа полетели какие-то ошметки и он, не снижая скорости, с размаху влетел в кювет.

«Двести двадцать первый» несколько секунд постоял неподвижно, а потом, настороженно поводя стволом, торчащим из кургузой башенки, стал медленно спускаться вниз. Меня при виде угловатой, пятнистой машины с пулевыми отметинами на лобовом скосе брони, как это обычно бывало перед схваткой, обдало жаром. Но с этой железной коробкой будет разбираться Макс, поэтому, перехватив автомат поудобнее, я перенес внимание в ту сторону, где скрывались в траве Лешка с Женькой. Сейчас от них многое зависит — сумеют они долбануть БТР, нам станет гораздо проще. Нет — будет больно об этом вспоминать. Если будет кому вспоминать…

Автобус, конечно, успел скрыться, но вот разведгруппе теперь деваться просто некуда. С одной стороны мы зажаты каналом, а с другой — чистое поле, в которое бежать смысла нет — расстреляют как зайцев. Значит, как обычно, остается надеяться на лучшее. На то, что самоходную зенитку выведем из строя, а потом рассеем немцев, отбив у них всякую охоту так нагло выпендриваться. И кстати, насчет выпендриваний — совершенно непонятно, с чего они настолько обнаглели? Днем, на технике, по дороге… пусть это не рокада, а мало кому известный проселок, но один черт! Тут, наверное, одно из двух — или амеры на них случайно наткнулись, и фрицы вынуждены были адекватно реагировать, пытаясь уничтожить свидетелей, или немчура действительно нахально перла по дороге, воспользовавшись отсутствием здесь войск противника.

Хм… первый вариант мне как-то не очень — зачем гнать одну легковушку такими силами? А вот второй, похоже, имеет право на жизнь. И вполне может быть, что это эсэсовцы из «Валлонии», которые к дому рвутся. Ведь протяни они еще день-два, и подобный прорыв станет маловероятен. А сейчас, пока здесь безвластие и по округе шмыгают только разведгруппы да мобильные патрули, никто не сможет им помешать при известной доле удачи идти маршем до тех пор, пока бензин в баках не кончится. То есть — до самой Бельгии.

И если принять эту гипотезу, то все становится на свои места. Фрицы, получается, не стали дожидаться ночи и начали выдвижение еще засветло. Уж не знаю, откуда они шли, но то, что на американцев наткнулись недалеко отсюда, это точно. У «виллиса» даже не вся простреленная резина с задних дисков облететь успела. И получается, что гитлеровцы вовсе не гонялись за машиной союзников, а шли своей дорогой. Ну а американцы, не имевшие возможности свернуть, просто служили объектом раздражения, маячившим перед глазами пулеметчика головного бронеавтомобиля.

Да уж… в этом случае мы союзничков водкой поить должны. Ведь если бы не они, то наши машины лоб в лоб столкнулись с механизированной вражеской колонной. И — пипец… расстреляли бы немцы в упор и джипы, и автобус…

Пока я все это соображал, на вершине холма следом за «двести двадцать первым» появились один за другим три грузовика и БТР. Вся эта кавалькада съехала вниз и остановилась, а разведывательный бронеавтомобиль медленно поехал к нашим вездеходам. Глядя на все это, я только сплюнул. Ну конечно, немцы ведут себя по всем правилам военной науки! Увидели непонятку на дороге и послали вперед разведку, оставив основные силы в отдалении. От нас до грузовиков было метров восемьсот и на таком расстоянии «дашка», снаряженная бронебойно-зажигательными патронами с пулей Б-32 ни фига усиленную лобовую броню «двести пятьдесят первого» не возьмет. Да в него на таком расстоянии еще и просто попасть надо — пулемет ведь не снайперская винтовка… И ребятам с их позиции до зенитки метров двести ползти… Твою маман, да что ж все так раком-то складывается!

В этот момент я услышал какое-то шлепанье по канаве и направил ствол автомата в сторону новой напасти. Напастью оказался перемазанный, как чушка, америкос, который, передвигаясь на карачках, целеустремленно двигался в мою сторону. Он был так занят бегством, что меня заметил только тогда, когда подполз практически вплотную, и я шепотом по-английски ему приказал:

— Лежать. Не шевелиться. Оружие не трогать.

Американец (судя по проглядывающим через свежую грязь нашивкам, это был сержант) застыл, вылупив глаза, но при этом осторожно стал подтягивать за ремень свою M-1[51]. Качнув стволом, я пресек эти поползновения и веско добавил:

— Шевельнешься — убью!

Сержант понял, что шутить никто не собирается, и застыл, а я, костеря про себя так не вовремя появившегося амера, как хамелеон, одним глазом косил на него, а вторым на приближающийся броник. Он как раз остановился, не доезжая метров двести до наших машин, и из башенки появилась голова с биноклем, которая принялась внимательно изучать окрестности. Увидев это, я целиком спрятался в кювете и застыл в ожидании дальнейших действий немцев. Зато амер, видя, что на него опять обратили внимание, заговорил:

— О, я видел такую форму, сэр! Вы — русский? М-м-м… подразделение террора?

Я поправил:

— Террор-группа. А ты кто такой?

— Сержант третьей бригады морской пехоты Фрэдди Говард, сэр!

— Тогда слушай сюда, сержант. Сейчас начнется бой, и мне на тебя отвлекаться не хочется. Так что сам решай — или ты уползаешь дальше, или остаешься здесь и воюешь.

Морпех думал совсем недолго:

— Я буду воевать, сэр. Там, в джипе, остался мой убитый друг, и боши еще не заплатили за это…

Очередной раз удивившись коренным отличиям американцев сороковых годов от американцев начала двадцать первого века, я неопределенно хмыкнул и приказал:

— В таком случае ползи вон туда, за камень и занимай позицию. А когда все начнется, контролируй подходы вдоль канала. Задача — не пускать немцев дальше кучи камней. Понял?

— Да, сэр. Разрешите задать вопрос, сэр?

— Чего?

— А ваших здесь много, сэр?

— Много. Пять человек.

Сержант хрюкнул и, похоже, моментально пожалел, что решил воевать вместе с отмороженными русскими, которые считают, что пятеро бойцов против усиленной броней толпы немцев — это много. Но давать задний ход парню было явно стыдно. Он только кивнул и открыл рот, чтобы спросить о чем-то еще, но не успел, так как в этот момент все и началось.

Сначала стал стрелять немецкий пулемет. Приподняв голову над краем кювета, я увидел, что фриц полоснул по чахлым придорожным кустикам, а потом перенес огонь туда, где была позиция Макса. И в ту же секунду солидно заговорил ДШК. Шмидт одной короткой очередью прошил легкий броневичок, заставив его заткнуться. И когда броневик задымился, Фауст тут же начал бить по грузовикам, один из которых сразу загорелся, а другие два осели на пробитых скатах и тоже начали пыхать дымом.

Из «блитцев» густо полезла пехота, но Шмидту стало не до нее, так как с БТР захлопал зенитный Flak, постепенно нащупывая цель. Блин! Да если бы не эта сраная зенитка, мы бы их тут всех положили, не особо напрягаясь, так как против «крупняка», да еще и при отсутствии нормальных укрытий, не очень повоюешь. Только сейчас двадцатимиллиметровая пушка явно выигрывает в классе, и жидкие кустики разрывов заплясали вокруг нашей пулеметной точки. «Дашка» после этого замолчала, заставив меня покрыться холодным потом. Лихорадочно прижав тангенту рации, я дал сигнал вызова и спросил:

— Фауст, Фауст, ты там живой? Почему замолк?

Через пару секунд шипа искаженный эфиром голос Шмидта ответил:

— Шифой. Ленту меньяю.

А еще через короткое время «крупняк» снова стал посылать очередь за очередью в сторону «двести пятьдесят первого».

Ну и слава богу! Так, а чем у нас безлошадные фрицы занимаются? Ух ты! Поначалу порскнувшие от машин немцы не стали откатываться, на что я очень сильно рассчитывал, а наоборот, активно поползли в нашу сторону. Ититская сила, им тут что — медом намазано, или они думают, что пулемет будет работать без прикрытия? Да нет, вряд ли — дураков среди немчуры к концу войны практически не осталось. Так чего же они прут, как на буфет вокзальный? Непонятно совершенно…

Ну да ничего, когда доползут на расстояние наиболее действительного огня[52], покажем, что и прикрытие у пулемета есть и стрелять оно умеет хорошо. Только вот как-то многовато этой пехоты… После того как ДШК прошелся по кузовам «блитцев», из них выскочило человек двадцать как минимум. Блин, страшно даже подумать, а сколько же их в начале было?

О! Теперь заткнулась зенитка, и Фауст перенес огонь на самых резвых немцев, которые решили не ползти, а сделать короткую перебежку, пользуясь тем, что пулеметчику не до них. Ошиблись, однако… Сначала Шмидт мазал, но потом, поправив прицел, очень удачно прошел по пригнувшимся фигурам. Увидев, как тяжелая, пятидесятиграммовая пуля буквально разорвала одного шустрика пополам, остальные уже не рисковали заниматься пробежками. Но поверху, держась ближе к кустам, что росли вдоль канала, ползла малая часть солдат противника. Основная толпа нырнула в кюветы и вот-вот должна нарисоваться передо мной.

Приготовив гранату, я показал сержанту, лежащему возле камня, дескать, следи за своим сектором, а сам направил ствол автомата туда, где канава делала плавный поворот и откуда следовало ждать появления фрицев. И конечно же они появились!

Первым вышел здоровый немчура в пятнистой двухсторонней эсэсовской куртке. Так как мой комбез сливался с пучком какой-то длинной, висючей травы, в первую секунду он меня не заметил, за что и поплатился. Дав короткую очередь, я швырнул РГ-42[53] за поворот и практически сразу рванул следом за ней. Граната, как и было задумано, ударившись о стену канавы, отскочила за угол. Оттуда послышался чей-то крик, а через секунду бабахнуло! Куски поднятой взрывом грязи еще опадали, когда я выкатился за поворот и, упав возле свежеобразовавшегося трупа, стал садить короткими в лежавших на земле немцев. Они, наивные, от гранаты хотели спрятаться и поэтому даже подняться не успели…

Но вот задерживаться возле них никак не следовало, потому что из-за следующего изгиба придорожной канавы, находящегося метрах в тридцати от меня, появился автомат, хозяин которого, не высовываясь, просто нажал на курок. И ведь попал, что характерно! В основном очередь прошла выше, но одна пуля ударила в бронежилет, заставив болезненно «гыкнуть», а вторая, как плетью, хлестнула по левой руке, выше локтя. Больно было — спасу нет! Аж в глазах потемнело. Но один черт я успел метнуться обратно, краем глаза заметив летящую в мою сторону «колотушку»[54].

После взрыва немецкой гранаты я слегка оглох, только даже частичная глухота не помешала расслышать то, что зенитная пушка снова ожила. Да маму вашу через коромысло!! Чем там эти два жлоба занимаются?! Почему БТР до сих пор «живой»? Желая прояснить этот жизненно важный вопрос, я опять схватился за тангенту, но вместо округлой пластиковой коробочки с двухпозиционной клавишей, пальцы нащупали какие-то острые обломки. Угу… отговорился. Тот сволочной фриц мне не просто в бронежилет попал и в руку ранил, он еще и средств связи меня лишил. Коз-з-ел!

Ладно, потом будем соображать, куда пацаны делись, а сейчас я, сцепив зубы, достал еще одну гранату и запулил ее навесом приблизительно в ту сторону, где должен был находиться противник. В ответ прилетело сразу две. Одна шлепнулась с недолетом и бахнула совершенно безопасно где-то на дороге, зато вторая приземлилась мне прямо под ноги. Хватать и перекидывать ее обратно я не стал. Даже зная, что запал у нее горит секунд пять-шесть, я просто пнул «колотушку» со всей силы так, что она аж вылетела из кювета. Вылетела и тут же шарахнула.

Вот так вот, а то знаем мы эти шуточки — опытный метальщик гранату, после того как зажжен запал, в руках держит несколько секунд и только потом кидает. А эсэсовцы, сволочи, почему-то только опытные попадаются…

Но от этого гранатного футбола я чуть не окочурился. Мало того что палец на ноге зверски ушиб, так еще и раненую руку дернуло так, что впору на стенку лезть. Поэтому, чтобы не потерять сознание в самый ответственный момент, я извлек из кармана аптечку, зубами вскрыл пластмассовую коробочку и, достав шприц-тюбик с обезболивающим, вколол его в бедро, прямо через комбез. На секунду прикрыл глаза и только полез за очередной гранатой, как вдруг звук, донесшийся с дороги, заставил нутро сжаться в ледяной комок. Этот звук ни с чем не спутаешь, и в нашем случае он означал приближение возможных крупных неприятностей. Это был лязг гусениц. А неприятности нам могли грозить в том случае, если самоходная зенитка захочет съехать в поле. Там, метрах в пятистах, кювет с правой стороны мелкий и с пологими краями, поэтому БТР его сможет проскочить. А встав сбоку, он нас прижмет огнем, при этом не опасаясь зацепить свою пехоту. Пешие же фрицы в этом случае будут иметь возможность вылезти из канавы и, приблизившись, уже прицельно закидать наши позиции гранатами. Одна надежда, что Фауст воспользуется ситуацией и не упустит момента пощекотать подставивший свой борт БТР. Несколько секунд у него на это точно будет. Лишь бы попал…

Услышав нарастающий шум двигателя, даже сержант Говард перестал стрелять и, отлепившись от камня, за которым прятался, подбежал ко мне с докладом:

— Сэр, похоже, нам крышка. «Ганомаг» с зенитной установкой едет в нашу сторону. И ваш пулемет молчит…

Ну пулемет молчит потому, что стрелять пока бессмысленно — расстояние очень большое. Хуже другое: от Гека со Змеем ни слуху ни духу. Как уползли, паразиты, так и с концами. Только с той стороны дороги еще слышны очереди маратовского АК-43. Жив, значит, курилка! Так что мы еще повоюем. Поэтому, не желая хоть как-то терять лицо перед америкосом, я ухмыльнулся и, пихнув его здоровой рукой, бодро соврал:

— Без паники, это такая мелочь, о которой и говорить стыдно! Ты иди и держи свою позицию, а с зениткой я разберусь!

Тут американец, заметив почерневший и набрякший рукав моего комбинезона, спросил:

— Сэр, вы ранены?

— На позицию, сержант! На позицию!

Поглядев, как испуганно оглядывающийся на меня Говард рысит к своему месту, я одну за другой швырнул еще три гранаты и, переждав взрывы, выпрямился в придорожной канаве во весь рост.

Роста как раз хватило, чтобы, привстав на цыпочки, можно было запулить из граника, не опасаясь того, что реактивная струя, отразившись от земляного скоса, опалит спину и все, что ниже…

Да и дорога просматривалась теперь хорошо. А на этой дороге — направляющийся к нам «ганомаг». При виде гробоподобного БТР опять вспомнился мой «засадный полк». Блин! Да куда же эти проглоты запропастились?! В то, что нашу неразлучную парочку могут ранить или тем более убить, я не верил ни на грош. Не та подготовка у ребят, чтобы дать себя свалить каким-то залетным гансикам. Значит, эти братья-акробаты что-то придумали. Но что именно? Еще раз вытянув шею, я глянул на резво катящий в нашу сторону БТР и вдруг понял, почему он еще шевелится! Вот ведь дурак, а сразу и не дошло! Просто пацаны вполне логично прикинули, что, передвигаясь по открытой местности, сразу попадут под очередь двадцатимиллиметровки. Значит, они, скорее всего, решили сначала забрать сильно вправо, проскочить полем и потом, вернувшись, подойти к самоходной зенитке с тылу. Вот только, похоже, по времени немного не рассчитали, так как Flak на колесиках внезапно покинул свою позицию.

Но почему Макс молчит? Ведь расстояние уже вполне позволяет хотя бы гусянку сбить. И Шаху сейчас, похоже, не до новой опасности, так как с его стороны автомат долбит короткими почти непрерывно. У него, судя по плотности огня, даже возможности нет откатиться к пулемету и посмотреть, из-за чего ДШК замолк. Значит, действовать буду сам. Главное, подпустить «ганомаг» поближе, чтобы наверняка завалить. Только вряд ли они дадут такую возможность. «Дашка» не позволит им сильно наглеть. Да и не могут немцы не учитывать наш РПГ, поэтому остановятся вне зоны поражения из гранатомета. Ну ничего. Выстрелив пусть даже «в молоко», я тем самым отвлеку внимание от ребят, которые и должны будут подбить зенитку.

Одно непонятно: БТР уже проехал то место, где он мог бы свернуть с дороги. Может, мехвод просто эту возможность проглядел? Сомнительно, ну да ладно, позже разбираться будем, а сейчас, раздраженно примяв торчащий перед глазами пучок травы и вскинув тубус на плечо, не считаясь с расстоянием, я сделал выстрел. Ракета, оставляя за собой белесый след, сначала шла прямо, а потом, совершив замысловатую петлю, врезалась в землю и взорвалась. Взорвалась далеко от зенитки, но та остановилась, и длинный, тонкий ствол пушки начал нащупывать цель. Быстро присев, я проскочил по канаве метров десять назад и приготовился.

Так, сейчас немцы из скорострелки попробуют подавить гранатометчика. Только меня из подобного укрытия лишь минометом выколупать можно, так что — обрыбятся фрицы. Но сразу после того как Flak отработает, сюда метнутся те эсэсовцы, которые сидят в канаве. Значит, надо приготовить гранату и, как только зенитка заткнется, швырять Ф-1[55], а потом тут же добавить из автомата. Неясно только — чего зенитчики так долго целятся?

Едва я об этом подумал, как двадцатимиллиметровка, наконец, застучала. Вот только разрывов возле моей канавы не наблюдалось. Зато взрывы послышались в стороне.

Не понял…Чуть приподняв голову над краем кювета, глянул, что там вообще творится. Глянул и обалдел: ствол пушки был повернут вправо и она активно гасила эсэсовцев, которые сосредоточились за камнями возле канала.

От увиденного у меня даже пелена перед глазами рассеялась и руку отпустило. Машинально выставив перед собой автомат, я все пытался понять, что бы это могло значить? То, что наводчик орудия ошибиться не мог — это без вариантов. Он на километровой дистанции вполне успешно боролся с «дашкой», а тут вдруг спутал цели и начал выбивать своих?! Не смешите мои тапочки!

Тут порыв ветерка расправил какую-то тряпку, висевшую на антенне «ганомага», и я понял, что это вовсе даже не тряпка, а зеленая пятнистая куртка он нашей униформы, привязанная за рукава. Епрст! Неужели ребята объявились?! Теперь понятно, почему Макс не стрелял, а то я уж подумал, что его ранили или, не дай бог, убили. А все гораздо проще — пацаны сумели связаться между собой и обо всем договориться. Но так как выйти на командира у них не получилось, то поняли, что у меня что-то с рацией. Поэтому и куртку повесили…

А как подтверждение моих мыслей со стороны подъехавшего еще ближе и остановившегося БТР раздался голос, говоривший по-немецки с каким-то рязанским акцентом:

— Немецкие солдаты! Сдавайтесь! Вы окружены! Тем, кто выйдет с поднятыми руками, обещаем сохранить жизнь! Остальные будут уничтожены. На размышление даем минуту. Время пошло!

Сзади послышался шорох и, обернувшись, я увидел Говарда, который, тыкая пальцем в сторону изуродованных снарядами тел, слегка заикаясь произнес:

— Сэр, только что из «ганомага» расстреляли четверых бошей, что ползли сюда!

— А чего ты удивляешься? Так и было задумано. Сейчас начнется самое интересное: они сдаваться будут…

— Сэр??

— Ты заколебал своим «сэрканьем»! Открой глаза и сам смотри!

Америкос безропотно последовал моему совету, тем более было на что посмотреть. Из обоих кюветов опасливо вылезли в общей сложности девять эсэсманов, которые, побросав автоматы с винтовками в кучу, сгрудились посередине дороги с поднятыми руками. От этой картины сердце просто возрадовалось! Хотя, по логике вещей, гитлеровцы должны были сразу так поступить, едва получили достойный отпор. Сдаться или отступить, но не ввязываться в драку. Моя же мысль насчет того, что они захотели захватить новые колеса, сейчас представлялась достаточно сомнительной, а при ближайшем рассмотрении и вовсе — глупой. Какой на фиг транспорт, если вдруг наткнулись на тяжелый пулемет? Даже юнец из фольскштурма знает, что ДШК обычно поддерживает работу как минимум штурмового взвода. А то и роты. Две машины, стоявшие на дороге, возможно, и опровергали мысли о роте, но вот до четырнадцати человек на них вполне могло ехать. Считай — полтора отделения. И, видя все это, немцы один черт атаковали? Зачем?

Глядя, как с «ганомага» спрыгнул Змей и неторопливо направился в сторону кучки людей, стоявших на дороге, я, повернувшись к Говарду, попросил:

— Помоги…

Сержант мигом понял, что от него требуется, сцепил руки в замок и в один прием помог выбраться из кювета. Почти одновременно со мной на другой стороне дороги появился Марат. Немцы, увидев вновь появившихся людей, сбились в кучу и задрали руки еще выше, хотя, по-моему, это было уже невозможно.

М-да… насколько быстро человек может поменяться… Еще три минуты назад это были злые и опытные солдаты, готовые убивать и быть убитыми, а сейчас — просто кучка испуганных пленных. И вот что показательно: все немцы, когда сдаются в плен, в первую очередь скидывают каску и только потом задирают руки. Помню мне как-то объяснили, что это делается потому, что вид солдата в каске вызывает инстинктивную агрессию, а вот без нее он вроде как уже и не боец, а просто мужик, одетый в военную форму. Объяснение мне показалось несколько надуманным, но даже расспросы пленных, зачем они избавляются от шлема, ситуацию не прояснили. Фрицы все как один мялись и говорили, что, мол, так принято. Так, дескать, советовали делать опытные солдаты, воевавшие еще в Первую мировую.

Тряхнув головой, избавляясь от посторонних мыслей, а заодно и от периодически накатывающей тошноты, я спросил у подошедшего Марата:

— Ты как — живой? И где Фауст?

— Живой, что мне будет… А Шмидт у пулемета должен находиться. Во всяком случае пять минут назад он мне про захват «ганомага» продублировал… Сам-то чего молчал? Рация накрылась? — Тут Шарафутдинов заметил, что меня шатает, и встревоженно спросил: — Куда ранило?

— В руку, пулей. Херня, просто крови много потерял, а так — ничего.

— Хоть бы жгут сразу наложил!

— Времени не было…

Шах уже открыл рот, собираясь что-то сказать, как из канавы вылез Говард, и майор сразу переключил внимание на него, вскидывая автомат. Сержант от этого жеста шарахнулся в сторону, а я, хлопнув по стволу ладонью, сбивая прицел, рявкнул:

— Отставить! — А потом уже нормальным тоном продолжил: — Знакомься: представитель армии союзников — сержант Фрэдди Говард. Единственный выживший из разбитого «виллиса».

Марат кивнул опасливо поглядывающему на него американцу и, обращаясь ко мне, сказал:

— Потом знакомиться будем, а сейчас, командир, давай перевяжу, а то ты, как мел, белый…

— Перевязывай.

Пока Шарафутдинов распарывал мне рукав и накладывал бинт, я, морщась от боли, наблюдал, как Змей и присоединившийся к нему Гек вяжут пленных. А еще через минуту появился Шмидт, который одной рукой держал каску за ремешок, а другой ощупывал себе голову. Подойдя ближе, он с удивлением посмотрел на амерского сержанта, а потом, обращаясь к нам, произнес:

— Фсе шивые и почти сторовые. Этто карашо…

Дождавшись, когда Марат затянет узелок на повязке, я ответил:

— Так нас и ломом фиг убьешь… И чего ты себе башку постоянно трогаешь?

Макс молча продемонстрировал мне свою каску, на которой слева была здоровая вмятина, и пояснил:

— Фот… Не пыло пы шлема, и пашки пы не пыло. А так — только колофа гудит.

Я, вспомнив старый анекдот, фыркнул:

— Знаем мы про подобные случаи. Особенно на стройке. Одному рабочему упал на голову кирпич, и тот еле вылечился. А второй, в каске, заполучив очередным кирпичом, просто улыбнулся и — пошел!

Шах подхватил:

— До сих пор ходит и улыбается!

Шмидт ухмыльнулся:

— Я этту шутку тафно знаю!

Марат в преувеличенном испуге показал на Фауста:

— Смотри, командир, он тоже улыбается непрерывно! Это симптом! Кряхтя, я поправил лохмотья рукава и ответил постепенно отходящим после боя мужикам:

— А вот сейчас мы вместе посмеемся, особенно когда узнаем, почему БТР нам так долго жизнь отравлял, и какого черта его вообще надо было захватывать… Пучков!

Гек, оторвавшись от пленных, радостно щерясь, подбежал ко мне. Но, увидев повязку на руке, улыбка у него увяла, и он уже открыл рот, чтобы что-то спросить, только я не дал.

— Докладывайте, товарищ старший лейтенант, как вы выполняли мое приказание?

— Илья…

— Я те дам «Илья»!

— Виноват! Товарищ полковник, то есть, тьфу, товарищ подполковник. Ваше приказание выполнено! Экипаж зенитки уничтожен! Во время ее захвата был взят пленный!.. Илья, руку не сильно зацепило?

— Сильно! Пока вы там с захватами валандались, вместо того чтобы грохнуть эту каракатицу на месте, нас бы всех тут положили!

В запале я, конечно, преувеличил, но зато Лешка проникся чувством вины. Я несколько секунд глядел на удрученного друга, а потом уже другим тоном сказал:

— Ладно, проехали. А теперь объясни, почему поступили именно так. Гек взбодрился и начал рассказывать. Оказывается, когда они поняли, что впрямую к зенитке не подобраться, ребята уползли сначала в поле, а там, найдя замечательную низинку, совершенно незаметную с дороги, быстро смогли зайти практически во фланг бронетранспортеру. Экипаж БТР работал без пехотного прикрытия и был весьма увлечен своим делом, поэтому уничтожить его не представляло особого труда. Нужно было только пробраться вдоль кустов, что растут у подножия холма и, пустив ракету из РПГ, отправить фрицев на тот свет.

Но ракурс был столь удачный, что после десятисекундного блиц-совещания Змей пообещал положить гитлеровцев из своей снайперки в три выстрела. Они очень удачно торчали над бронированным бортом, и щиток орудия тоже защищал их только спереди, поэтому опытному стрелку не составило труда выполнить свое обещание.

В общем, выбив расчет, ребята рванули к БТР, но тут Гек заметил еще двух немцев, которые, прикрываясь холмом, улепетывали от места боя и находились уже на довольно большом расстоянии. Лешка не зря почти три года служил в разведке, и поэтому, исходя из расстояния, которое отделяло его от беглецов, сделал вполне обоснованный вывод. Ведь, по логике, немцы, наткнувшись на сильное сопротивление, должны были сразу рассеяться. Они от войны бегут и шкуры свои спасают, так зачем им лезть на тяжелый пулемет, если можно просто откатиться назад и скрыться в лесу, который начинается почти сразу за холмом?

А вот приближающиеся к лесу беглецы более-менее объясняли ситуацию: эсэсовцы, вполне возможно, втянулись в бой именно для того, чтобы прикрыть этих двоих. И поэтому, пока Змей связывался с ребятами, Пучков развернул установку и влепил длинную очередь в сторону бегущих. Попал удачно — прямо перед ними, отсекая немцев от леса. Те намек поняли правильно. Даже если они попытаются ползком продвинуться дальше, то пушка — это не винтовка, и поэтому шансов на практически открытой местности не оставит. Быстро врубившись в изменившуюся ситуацию, оба фрица, как по команде, задрали руки и побрели обратно…

Слушая доклад, я покачал головой:

— Ну вы и долбаки… А если бы как раз в этот момент помехи в эфире пошли? Влепил бы Фауст по открытым фигурам возле БТР и пипец — только брызги в разные стороны…

— Не, — улыбнулся Гек, — он нас моментом засек, еще когда мы к «ганомагу» бежали, расчет выбив. И тут же дал подтверждение, что нас видит. Так что все нормально, командир!

Макс подтвердил:

— Та! Я феть штал, что они пояфятся, и поэттому срасу фсе поньял… Ну ладно, с этим вроде разобрались. Почесав мочку уха, я стал отдавать распоряжения:

— Пучков, проверь машины и, если все нормально, вызывай Жана. Пусть сюда едут. Макс и Шах, собирайте пулемет. А я пока посмотрю, кого вы поймали…

После чего, подойдя к бронетранспортеру, возле которого сидели связанные немцы, спросил у Змея:

— Где те двое, что сбежать пытались?

— В кузове. Достать?

— Ага, доставай. И веди их к нашим машинам.

А потом, повернувшись к одиноко стоящему Говарду, я позвал:

— Сержант!

Америкос сорвался с места и, подскочив ближе, гаркнул:

— Слушаю, сэр!

Блин, как меня эти «сэрканья» после каждого слова достали! Но это их фирменные заморочки, поэтому я только поморщился и распорядился:

— Охраняйте пленных.

— Есть, сэр!

Еще раз поморщившись и оставив сержанта на охране эсэсовцев, я побрел в сторону «газика», к которому шустрый Женька уже гнал пинками двух одетых в обычные пехотные мундиры немцев. Сев на сиденье джипа, я пару секунд боролся с головокружением, а потом спросил у того, кто выглядел постарше:

— Фамилия, имя, звание, номер части?

— Рядовой восемьдесят шестого зенитного дивизиона Эрик Грубер!

— Давно на фронте?

— С апреля сорок четвертого!

Открыв протянутые Козыревым документы пленного, я сплюнул и спросил:

— Почему же у тебя тогда зольбух новенький, как будто вчера выдан? И не дождавшись ответа «языка», чувствуя, как к головокружению опять примешивается тошнота, я откинулся на спинку и, прикрыв глаза, сказал Змею:

— Что-то мне херовато. Ладно, этих двух трясти будем, когда в расположение вернемся. А сейчас пока сунь их в «додик», отдельно от остальных…

Козырев понятливо кивнул и погнал пленных к джипу, а я, похоже, на какое-то время потерял сознание. Ну правильно, адреналиновая волна, что была во время боя, прошла, вот и сомлел.

А очнулся я от того, что возле меня хлопотала Ольга Алексеевна. Надо же, как она и во Франции меня пользовала, и сейчас пришлось. Бывшая сестра милосердия как раз закончила накладывать новую повязку и, увидев, что я открыл глаза, улыбнулась.

— Как вы себя чувствуете?

— Нормально. Только голова кружится…

— Так и должно быть. Вы крови много потеряли, и пуля в руке осталась. Но сейчас мы перенесем вас в автобус, а в больнице вас быстро поставят на ноги.

Глядя на эту пожилую, но до сих пор миловидную женщину, я улыбнулся.

— На фронте больниц нет, только госпитали. И никуда меня не надо нести, я вроде очухался.

После чего, подтверждая свои слова, встал и, оглядев происходящее вокруг, удовлетворенно кивнул. Пробитое колесо на «УльЗиСе» поменяли, «ГАЗик» изначально был целенький, автобус подогнали. То есть все готово к дальнейшему движению. Единственное…

— Говард!

Сержант, который опять выпал из жизни, оставаясь в стороне от происходящей вокруг суеты, обрадовавшись, что единственный человек, который может говорить по-английски, пришел в себя, тут же оказался рядом:

— Слушаю, сэр!

— До вашего опорного пункта далеко?

— Километров пятнадцать, сэр! Мы расположены в Фильоне, сэр! Хм… не по пути, ну да ладно. Тем более что у нас лишние колеса образовались. Окинув взглядом стоящего навытяжку Говарда, я спросил, кивая на «ганомаг»:

— Такой штукой управлять умеешь?

— Да, сэр!

— Тогда — дарю! Сейчас мои люди помогут погрузить в БТР твоего убитого сослуживца и можешь ехать. Только кресты грязью замажь и майку на антенну привяжи, а то свои же подстрелят ненароком…

— Есть, сэр! Спасибо, сэр! И…

Сержант замялся, потом, наконец, решившись, спросил:

— Разрешите не по уставу, сэр?

— Валяй!

Говард пару секунд собирался с мыслями, а потом выдал:

— Вы знаете, когда я слышал рассказы о русских «невидимках», то большинство из них считал преувеличением. Но сейчас я думаю, что в тех словах не было ни слова неправды! Скорее они преуменьшали ваши возможности. Сегодня своими глазами в этом убедился… Ведь произошел практически встречный бой с заметно превосходящими силами противника. А вы бошей уделали в несколько минут, захватили пленных и технику! Это фантастика!

Удивившись, что же такого фантастического сержант нашел в этом в общем-то рядовом происшествии, я пожал плечами и ответил:

— Это наша работа. А вот то, что советские ребята на фронте сделали, это действительно — фантастика!

— Да, я видел русскую хронику. Нам ее недавно показывали. И могу сказать: ваши солдаты прошли через ад и победили самого сатану!

М-да… впечатленный искренней горячностью Говарда, я подумал, что вряд ли этот конкретный человек когда-нибудь забудет то, что сделал советский солдат для победы над фашизмом. И через что ему пришлось для этого пройти. Обидно только, что у политиков память уж очень короткая…

Тут голова у меня опять «поплыла», поэтому, пожав американцу руку, я закругляясь, сказал:

— Скоро стемнеет, так что не будем терять времени. Удачи тебе, Фрэдди Говард! И дай бог пережить эту войну без потерь!

Сержант, если и удивился, услышав упоминание о боге из уст советского офицера, то вида не подал, а просто козырнул и побежал в сторону разбитого «виллиса». А я скомандовал остальным:

— Жан, Гек, «мутные» «языки» пусть сидят в «додике», остальных пленных — в автобус. Сами остаетесь там же. Змей, помоги Говарду.

Чуть позже, убедившись, что все указания выполнены, махнув на прощание рукой американскому сержанту, крикнул:

— По машинам!

И мы поехали дальше. На этот раз дорога прошла без приключений, только когда подъезжали к штабу армии, я чуть не выпал из «ГАЗика», на секунду потеряв сознание. А еще через минуту, видимо, окончательно вырубился, так как неожиданно сильно потянуло в сон, и глаза сами собой закрылись…

Глава 11

Открыл глаза уже в госпитале. Во всяком случае место, где я лежал, идентифицировалось сразу и без проблем. Даже не по мягкости подушки и не по чистоте палаты, а по всепроникающему запаху карболки. Приподнявшись, огляделся. Палата была маленькая, на четырех человек. Две койки стояли пустыми, а еще на одной кто-то лежал, накрывшись с головой. Осторожно сев, я прислушался к себе. Не тошнит, голова не кружится… Попробовал пошевелить перевязанной рукой. Больно, но терпимо. Правда, когда начинаешь ее поднимать, то боль становится резкой. Ну да ладно, я не воробей, чтобы крыльями махать…

Увидев под койкой тапочки, надел их и шагнул к вешалке, на которой висели два коричневых больничных халата. Накинув один из них себе на плечи, вышел в коридор и сразу столкнулся с медсестрой, которая несла на подносе несколько шприцов. Увидев меня, девчонка ойкнула и, улыбнувшись, сказала:

— А я к вам как раз иду. Укольчики надо ставить. Так что пойдемте обратно, в палату.

Вдохнув, я повернулся назад и, укладываясь гузкой вверх, глядя, как она раскладывает блестящие причиндалы на тумбочке, шепотом спросил:

— Давно я здесь?

Сестричка, оглянувшись на спящего соседа, так же шепотом ответила:

— Вас вчера вечером привезли. У нас как раз окно было, поэтому сразу прооперировали. И пулю достали, и артерию зашили. А вы что, не помните? Ведь в сознании были, перед тем как вам наркоз начали делать.

Я покачал головой:

— Не помню…

— Такое тоже бывает.

С этими словами она вогнала мне первый укол. Я, ожидая гораздо большего, радостно сказал:

— А у вас рука легкая!

Девчонка, протирая спиртом другую ягодицу, кивнула:

— Все так говорят. Даже Григорий Иванович. — И тут же пояснила: — Это наш заведующий отделением.

Дождавшись, пока она введет лекарство, я задал наиболее интересующий меня вопрос:

— А как в Берлине? Что говорят?

— Наши вышли к Шпрее. Бои идут по всему периметру. Немцы массово сдаются в плен. А еще говорят, что Гитлер убит!

Я подпрыгнул:

— Да ну! По радио прямо так и заявили?!

— Нет, — сестренка, укладывая меня обратно, пояснила: — Это связисты рассказали из штаба армии. И я им — верю! Господи, неужели все закончится? Неужели…

Но договорить она не успела, так как в дверь в палату открылась и появился Гусев. Увидев меня, он хохотнул:

— Ага, очухался! И, конечно, сразу затребовал к себе самую красивую девушку госпиталя!

— Не ори, человека разбудишь!

Серега, глянув на вторую занятую койку, тут же сбавил тон и, извинившись, елейным голоском поинтересовался:

— А как зовут эту прекрасную незнакомку, которая своими восхитительно нежными руками делает укол?

Сестричка фыркнула и покраснела, а я ответил за нее:

— Старый ты козел! Дома две жены, три любовницы, пятеро детей, а все туда же!

Командир от возмущения не нашелся, что сказать, а медсестра, незаметно мне подмигнув, собрала шприцы и сказала:

— У вас капельница в семнадцать часов, так что можете пока прогуляться по внутреннему двору, только недолго, а то вам еще вредны нагрузки.

Гусев, глянул ей вслед и, подождав, когда за сестричкой закроется дверь, обиженно сказал:

— Сам ты — козел! А вдруг это моя судьба?

— Твоя судьба должна быть минимум лет на пять постарше! Ты лучше скажи, что это за слухи, будто Гитлера ухлопали? И вообще, что сейчас в Берлине творится?

Серега, посмотрев на моего соседа, предложил прогуляться и, после того как мы вышли на утопающий в зелени двор, ответил:

— Информация насчет фюрера пока не подтверждена, но весьма правдоподобна, так как сегодня утром к нашему командованию обратились люди, назвавшие себя новым правительством нацистской Германии. Обратились с просьбой о перемирии, аргументируя свою просьбу тем, что фюрер мертв, и им необходимо время для решения организационных вопросов. Мы, разумеется, отказали, пояснив, что в данном случае приемлема только безоговорочная капитуляция. А антифашисты со своей стороны утверждают, что в рейхсканцелярию они смогли пронести бомбу, которая и убила Гитлера и Геббельса.

Обалдев от подобных известий, я решил оставить на потом вопрос по поводу нового правительства и спросил:

— Так, а теперь подробнее — что за антифашисты и откуда они там взялись? Понятно, что к этому «царская морда» руку приложила, но Гельмут без поддержки военных ничего бы не сделал. Так кто там за главного у этих повстанцев сейчас? Роммель?

М-да, хотел блеснуть своим логическим мышлением, поразив командира потрясающей дедукцией, но из этого ничего не вышло, так как Серега, усмехнувшись, ответил:

— Роммель на подхвате был. А начал восстание генерал Ридель.

— Епрст! А это кто такой?

— Командующий ПВО Берлина. Там ведь зенитчиков до хрена и больше окопалось. Вот их командир и соблазнился нашим предложением… А так как, в отличие от СС, солдатам частей ПВО никакие особые репрессии не грозили, они в большинстве своем пошли за командиром. Поэтому, когда Ридель отдал приказ блокировать четыре основных склада с боеприпасами и никого к ним не подпускать, это приказание было выполнено.

— Ого! И что, пэвэошников оттуда не выбили? Да эсэсовцы бы по ним прошлись и не заметили!

— Не успели. Наши очень быстро продвигались. И ты учти, что восставшие ведь тоже не сразу начали стрелять куда попало. Захватив склады, они просто заворачивали транспорт, пришедший за боеприпасами, назад. Говорили, что у них есть какой-то свой приказ относительно очередности отгрузки. Водилы, вернувшись обратно на пустых машинах, докладывали об этом начальству. Начальство начинало разбираться, чей это был приказ и как его отменить. Да ты как будто сам этого армейского бардака не знаешь? В общем, пока суть да дело, склады отошли под наш контроль, благо еще они на окраине располагались. Так что обороняющийся гарнизон сейчас на голодном пайке. Но самое главное, что две из трех зенитных башен тоже подчинились приказу Риделя. А это, знаешь, какие узлы обороны!

— Знаю, я аэрофотоснимки видел…

— Вот, поэтому и объяснять не надо, как много крови они могли нам попортить.

Закурив предложенную Серегой папиросу, я спросил:

— И когда, думаешь, фрицев в городе дожмут?

Тот, как будто ожидая этого вопроса, уверенно ответил:

— Два дня — максимум. А потом все — капут войне! И вильгельмсхафенскую группировку штурмовать не придется, а то они там так в землю зарылись, что не выковыряешь.

— А вдруг к ним кто-нибудь из немецкого руководства попадет, кто на себя власть примет? Тогда ведь придется ковырять?

— Так в Германии сейчас новое правительство, которое только и думает, как бы поизящнее сдаться! А все остальные более-менее значимые фигуры заняты исключительно спасением своей жизни. Да! Ты же не в курсе, кого вы захватили! Там среди пленных один себя за рядового Грубера выдавал, а оказался бригаденфюрером Отто Каммлером!

Несколько секунд я вспоминал, кто это такой, а вспомнив, удивился:

— Фигассе! Зам Гиммлера, курирующий вопросы «оружия возмездия»?

— Он самый! Каммлер, еще когда наши войска только приступили к блокаде города, быстренько выправил себе документы и рванул из Берлина. Вот и смотри, если уж люди такого ранга бегут, то о чем можно говорить… А вообще — готовьте дырочки! Я за этого Каммлера уже представление на всех написал!

Я рассмеялся.

— Опять Иван Петрович будет говорить, что мы орденские документы выправляем еще перед тем, как «языка» взять! — И тут вспомнив вопрос, забытый из-за Берлина, Гитлера и выяснения личности антифашистов, поинтересовался: — А с семьей Кравцовых что? Я ведь, когда мы к штабу армии подъезжали, сомлел окончательно… У них все нормально?

Гусев кивнул:

— Более чем. Сегодня утром по личному распоряжению Тверитина их спецрейсом в Москву отправили. Они все твоим здоровьем перед отлетом интересовались, но я сказал, что операция прошла нормально и через пару недель ты как новенький будешь.

— Жалко, попрощаться не успел…

Серега пихнул меня в здоровое плечо:

— Да какие твои годы! В Москве и увидитесь. — И, видя вопрос в моих глазах, пояснил: — Тебя после лечения тоже приказано в столицу откомандировать. В Управление пропаганды и агитации ЦК ВКП(б).

Понятно… Стас все-таки выполнил свою угрозу и выцыганил меня у Колычева. Интересно только, чего же он не прямо сейчас отправки затребовал, я ведь вполне транспортабельный? Но почти сразу до меня дошло, почему Тверитин оставил Лисова в Германии еще на несколько дней. Ну надо же, запомнил, выходит, мои слова о старинной мечте…

Тут Гусев, глядя на меня обеспокоенно, сказал:

— Что-то ты, Илья, весь взбледнувший стал. Давай-ка обратно в палату провожу.

Опять чувствуя подкатившее головокружение, я согласился, и мы побрели в корпус. По пути расспрашивал, что это за новое правительство и с какой стати его возглавил адмирал Дениц? Серега ответил, что Гитлер, хоть и отбыл в мир иной исключительно скоропостижно, но преемника, судя по всему, назначил заранее, так как никакой свары за место фюрера не было. Но с другой стороны, о какой борьбе может идти речь, когда этому правительству работать от силы несколько дней придется. И войдет оно в историю исключительно потому, что самым значимым действием нового руководства Германии станет подписание акта о безоговорочной капитуляции? Поэтому все нацистские бонзы думают сейчас не о министерских портфелях, а о том, как бы побыстрее «лечь на дно».

Ну, в принципе, объяснение вполне логичное, не хуже любого другого, поэтому я с ним согласился. А потом командир, оставив меня в палате, ушел по делам. После чего мы с соседом по палате, который оказался подполковником-танкистом, получившим пулю в плечо от снайпера, отведали принесенных Гусевым гостинцев, и я опять уснул. Потом были процедуры, потом концерт самодеятельности, потом опять уколы. В общем день прошел насыщенно. Второй день был как две капли воды похож на первый…

Да и утро 12 сентября тоже началось с того, что мне опять влепили укол в филейную часть и вежливо пригласили на завтрак. Сестричка помогла нам с танкистом надеть халаты и умотала по своим делам, а я, так как сосед после завтрака снова уснул, пошел в больничный парк. Там пообщался с другими ходячими ранеными, которые в пять минут расстреляли всю пачку привезенных Гусевым папирос, а потом просто сидел на лавочке, наслаждаясь бездельем и отсутствием постоянной боли в руке.

Вот на этой лавочке меня и нашли мои пацаны. Гек с Жаном сначала искали командира в палате, но потом, следуя вводным медсестры, принялись обшаривать парк. И хоть я сидел в стороне от главной аллеи, много времени на поиски не затратили. Ребята притащили целый вещмешок вкусняшек и несколько пачек французских сигарет, оказавшихся очень кстати, а то я уже подумывал, где бы раздобыть курево. Потом пацаны объяснили причину своего появления. Оказывается, еще вчера они думали заслать ко мне Северова, так как готовились к выходу, но потом все переигралось, и Марат со Змеем и Фаустом поехали решать координационные вопросы в штаб полка НКВД, а их отпустили проведать раненого.

Разговор у нас только начался, как вдруг вдалеке послышалась стрельба. Интенсивная. Очень интенсивная. Как будто батальон в прорыв пошел. И эта стрельба все нарастала и нарастала, охватывая нас со всех сторон. Жан, настороженно крутя головой, удивленно ругнулся и спросил:

— Что это?

Пучков тоже весь извертелся, держа оружие на изготовку и пытаясь понять, откуда может грозить опасность. А у меня вдруг ослабли ноги и защекотало в носу от внезапного понимания, ИЗ-ЗА ЧЕГО ИМЕННО поднялась канонада. Секунд десять я, скрывая выступившие слезы, молча смотрел на еле видимые в свете солнечного дня осветительные ракеты, взлетающие то тут, то там, а потом, встав, попросил у Лешки:

— Ну-ка дай мне автомат…

И, взяв у удивленного Гека «калашников», выпустил в небо весь магазин. Потом уронил ствол на гравий дорожки и, обнимая друга здоровой рукой, проорал, срывая горло:

— Победа!! Мужики, ПОБЕДА!!!

17 сентября 1944 года.

Город Берлин

— Ты куда поехал, нам в другую сторону надо!

— Ничего подобного, вон надпись, специально для тупых!

— Сам дурак! Эти надписи тут на каждом доме намалеваны!

— Отставить базар!

Гусев начальственным рыком прекратил разборку между Геком и Змеем, а потом, сверившись с картой города, приказал молча сидевшему за рулем Марату:

— Налево поворачивай.

Командир, как обычно, не ошибся, и поэтому буквально через пять минут наш «УльЗиС» выехал на большую, заваленную обломками строительного мусора и подбитой техникой площадь, по которой активно перемещались целые толпы народа в военной форме. А всю противоположную сторону этой площади занимала до сих пор дымящаяся громада рейхстага. Подъехать ближе было невозможно, поэтому мы вышли из джипа и пошли дальше пешком. Шли, сопровождаемые песней, льющейся из репродукторов агитационной машины, стоявшей тут же. Только что закончился «Синий платочек», и вдруг, после непродолжительного шипа, заиграла настолько знакомая мелодия, что я даже споткнулся от неожиданности. Ух ты! А я думал, что «Как, скажи, тебя зовут?» впервые прозвучит только на параде в Москве. Но видно, Верховный решил кое-что переиграть. Скорее всего потому, что песня «День Победы» очень понравилась ему при первом же прослушивании, а эта, как гораздо менее официозная, уже не вызвала такого всплеска эмоций. Вот он и разрешил ее запуск «в люди» досрочно. Но мне звучащая сейчас мелодия почему-то была гораздо ближе утвержденного лично Иосифом Виссарионовичем марша московского парада, коим и должен стать «День Победы». Может быть, как раз своей меньшей пафосностью и большей лиричностью. Наверное, поэтому и я и мои друзья, не сговариваясь остановились, вслушиваясь в эти слова:

Было много трудных дней,

Будет много трудных дней,

Значит, рано подводить итоги.

Вот и встретились мы с ней,

Вот и свиделись мы с ней

Где-то на проселочной дороге.

Только несколько минут,

Только несколько минут

Между нами длилась та беседа.

Как, скажи, тебя зовут?

Как, скажи, тебя зовут?

И она ответила: — Победа!

Под шинелью на груди,

Рядом с сердцем на груди

Скромные солдатские медали.

Только ты не уходи,

Больше ты не уходи,

Мы тебя в окопах долго ждали.

За тебя в огонь и дым,

Шли вперед в огонь и дым

Моряки в изодранных бушлатах.

Это именем твоим,

Светлым именем твоим

Бредили солдаты в медсанбатах.

А когда щипающий за душу марш сменился на разудалую «Ехал я из Берлина», то так же, не сговариваясь, пошли дальше. Только сразу к рейхстагу подойти не удалось, из-за того что нам постоянно преграждали дорогу… Поэтому мы пили сначала с какими-то танкистами, потом с целой толпой военных корреспондентов, которых сменили непонятно откуда взявшиеся мореманы. После этого пьяная и развеселая пехтура, с которой тоже пришлось вмазать, долго и упоенно качала Гусева.

Но минут через сорок мы все-таки дошли. Одна рука у меня была на перевязи, зато во второй я крепко сжимал банку с краской. Потом мы долго выбирали подходящую колонну, потом искали лестницу, но в конце концов все было готово, и я, зажав в зубах кисточку, полез наверх. А когда долез, повесил банку на гвоздь и, макая кисточку в ярко-белую краску, стал выводить на закопченной колонне:

РАЗВАЛИНАМИ РЕЙХСТАГА — УДОВЛЕТВОРЕН!

И подписи — Гек, Шах, Змей, Колдун, Фауст, Гамаюн, Жан. Осназ СВГК[56] СССР.

Эпилог

19 февраля 1994 года.

Тридцать пять километров северо-западнее Сталинграда.

Окрестности деревни Малеевка

В лесопосадке стояла совершеннейшая тишина — даже птиц не было слышно, и только снег тихо поскрипывал под лыжами. Я, размеренно двигая руками и ногами, совершал еженедельный обязательный моцион в семь километров — от хозяйства Завидова до Синицыных прудов и обратно. Вот кто бы мне раньше сказал, что буду находить удовольствие от бесцельного хождения по лесу, ни в жизнь бы не поверил. А сейчас уже привык к этому прописанному врачами действию и уже лет пять, как не представляю себя без этой лыжной или пешей прогулки. Сзади почти так же бесшумно скользил мой телохранитель — Миша Ребров.

Михаил, в свои младенческие двадцать четыре года был старшим лейтенантом МГБ, а также ужасным занудой и, не побоюсь этого слова — педантом. В начале прогулки я, по устоявшейся традиции, зная его нелюбовь к пустому времяпровождению, коим он считал подобные вылазки, посоветовал Реброву не тащиться следом, а сгонять в Малеев-ку и купить в магазине сметану с местной молокофермы. Уж очень она там вкусная, с нашей городской — не сравнить. Но так же традиционно парень только укоризненно посмотрел на меня и, осуждающе качая головой, отправил в деревню водителя, а сам, пристегнув лыжи, замер в ожидании начала движения. Трудоголик, однако. И к работе подходит со всем тщанием. C одной стороны, он прав — генерал-полковник Лисов, пусть и в отставке, является очень лакомой фигурой для иностранной разведки. C другой — просто смешно предположить хоть какие-то действия иностриков в этом направлении. Гораздо вероятнее, что меня в очередной раз инопланетяне похитят…

Вспомнив «зеленых человечков», которые запихнули меня в эту реальность, я только усмехнулся. Да-а-а… вроде это и со мной было, а вроде и не со мной. За десятками прожитых лет я как-то совершенно забыл, что может быть другое время и другая жизнь. И тем более в этой жизни я никак не рассчитывал прожить столько лет. Ведь постоянно помнил слова Мессинга насчет смерти после выполнения какой-то миссии. И в Китае помнил, и в Латинской Америке, и в Африке. А в Ливане, когда на наше представительство навалился чуть не полк местных повстанцев, думал, что кирдык просто неизбежен. Только вот не мог понять, а в чем же тогда эта миссия заключается? Неужели в успешном договоре с Могабит-шейхом?

В долине Бекаа тоже подобная мысль мелькала, особенно когда место дислокации объединенного советско-израильского штаба дивизии неожиданно атаковали арабские войска, густо напичканные английскими инструкторами. Тогда, в бардаке наступления, штабные, в чье число входил и я, остались без прикрытия, а тут как раз элитная бригада «Мучеников эль Такра» нарвалась на наше расположение. Эти недомученные «мученики» от нас бы мокрого места не оставили, но вовремя подошедший моторизованный батальон Армии обороны Израиля, усиленный ротой Т-44, отложил пророчество на неопределенный срок. Интересно, сколько лет прошло, а я до сих пор помню, как замкомвзвода из этого батальона, Лёвка Шпицельман, забыв с переполоху так и не выученный толком иврит, поднимал бойцов в атаку, привычным ему еще с Отечественной войны кличем «За Родину, за Сталина!». И евреи, многие из которых были из Америки и из Европы, и соответственно даже не знали русского языка, один черт отлично поняв своего командира, мощным ударом отбросили арабов с англичанами от мазаных домиков, в которых держали оборону штабные.

Да-а-а, жарко тогда приходилось… И вообще — пятьдесят четвертый год был «веселым»… В отличие от моего времени, наше военное присутствие осталось только в Германии (не считая нескольких баз в Норвегии и Австрии), и страны недообъединенной Гитлером Европы, чуть-чуть очухавшись от немецкой, а потом непродолжительной советской оккупации, тут же приступили к разборкам. Видно — накипело… Польско-чешская напряженность, чуть не переросшая в вооруженный конфликт по поводу Тешинской Силезии, венгеро-словацкая «борьба флагов», югославо-албанский конфликт…

На востоке тоже все было не слава богу: первая Китайская война (когда Южный Китай с Центральным бодаться начал), индийское восстание. Хорошо что СССР этот бардак никоим образом не касался, так как все эти страны не находились под протекторатом Союза. Зато через два года вспыхнуло у нас. Точнее чуть не вспыхнуло, но Иван Петрович успел первым. Ведомство Колычева четко отслеживало реакцию как верхов, так и низов на происходящие в стране перемены. И вот что интересно — далеко не всем эти перемены пришлись по вкусу. Особенно из верхов и особенно на местах. Брать на лапу им и в голову не приходило, так как расстрельная статья с конфискацией имущества висела над потенциальными мздоимцами дамокловым мечом. Но представьте себе реакцию секретаря обкома, когда он узнает, что частный предприниматель товарищ Климов одних только партийных взносов заплатил около тысячи рублей? В смысле не за всю свою жизнь, а за один месяц. А уборщица его же предприятия, комсомолка Журавлева, за этот же месяц оплатила членский взнос в размере ста рублей!

Кстати, такая интересная пропорция получилась потому, что опять-таки, исходя из статьи закона, частник не мог себе назначать зарплату, больше чем в десять раз превышающую оклад своего самого низкооплачиваемого работника. В развитие своего дела или куда-то еще он мог вкладывать сколько угодно, но вот размеры оплаты труда были четко между собой взаимосвязаны. А сам закон был настолько хорошо продуман, что исключались все возможные махинации с субподрядами и прочими лазейками, позволяющими его обойти.

Только тому секретарю обкома было плевать, что Климов и мозгами работает и пашет день и ночь, чтобы обеспечить себе и своим работникам ТАКОЙ доход. Секретаря заел сам факт. А еще больше заело поведение Климова на партсобрании, когда глава областного комитета начал его учить жизни. Настолько заело, что этот «новоявленный капиталист» был исключен из рядов ВКП(б). Но последней каплей стало то, что серьезные ребята из Центральной комиссии контроля после тщательного разбирательства, не обращая внимания на слова председателя, восстановили Климова в партии, а обкомовцу вынесли строгий выговор с занесением в учетную карточку.

А так как и «Климовых», и самых разных функционеров всех мастей на просторах нашей страны хватало, то и конфликтных ситуаций становилось все больше и больше. Нет, в центральных регионах страны шла активная замена некомпетентных людей на руководителей нового типа, но кадровый голод давал о себе знать, и поэтому на окраинах часто творился беспредел. Только Москва на каждую жалобу «наверх» реагировала с завидным проворством, и в конце концов конъюнктурщикам на местах это надоело. Постепенно созрела идея заговора. Они хотели убрать как «предателя Кобу», так и всю команду Машерова, которая не давала им спокойно жить.

Вот только не учли того, что проводимые реформы хоть и давали очень много воли людям, но Министерство государственной безопасности тоже не зря ело свой хлеб. И поэтому сразу после смерти Иосифа Виссарионовича, в июне тысяча девятьсот пятьдесят шестого года, когда заговорщики решили воспользоваться ситуацией, начались неожиданные для них «чистки». Как говорили в газетных интервью немногие успевшие сбежать и вынырнувшие в Англии «новореволюционеры»:

«кровавая сталинская клика со смертью своего главаря развернула новый террор против собственного народа! Лучшие сыны и дочери России томятся в застенках! Так пусть все прогрессивное человечество сомкнет ряды в едином порыве гнева и осуждения».

Было, правда, несколько непонятно, почему лучшим сыном России с их точки зрения был инструктор райкома, который, вымогая взятку у кооператора и попав под следствие, с радостью примкнул к заговорщикам, рассчитывая после переворота уйти от ответственности. И с какой стати лучшей дочерью России стала заведующая медицинским складом, которая активно приторговывала лекарствами «налево» и ни в каких заговорах вообще не участвовала. А ведь и их фамилии были названы по Би-Би-Си в числе прочих «пострадавших от рук сталинско-машеровских палачей».

Но, как говорится: собака лает — караван идет. Мы и это прошли, тем более что выпускниками Академии управления, при Совете Министров СССР, вскоре смогли заткнуть практически все дыры, образовавшиеся после чисток или просто увольнения некомпетентных руководителей…

Слева, неожиданно громко застрекотала белка. Глянув в ту сторону, я увидел, как бело-коричневый комочек метнулся вверх по стволу. А оттуда, взамен лесной паникерши, свалился большой пласт снега, оставив в воздухе искрящееся на солнце облако. Проследив за медленно оседающим инеем, я обратил внимание на торчащий из снега куст, который внешне сильно напоминал гаолян. У меня непроизвольно заломило в левом подреберье, там, куда в сорок пятом попал осколок японской гранаты, и воспоминания нахлынули с новой силой…

Март сорок пятого у меня ассоциируется именно с гаоляном, песней «Высокое небо Хингана» и японскими камикадзе, атакующими нашу технику с минами на бамбуковых шестах. А также всепроникающей пылью… Но, наверное, самая яркая картинка той войны — это то, как огнем главного калибра «Калинина» сдуло с припортовой площали Пусана целую роту солдат противника, которые с истошным криком «Банзай!» выперлись прямо под стволы. Точнее говоря, выскочили они не просто так, а с целью захватить транспорт, который стоял на причале и, выгружая оружие, готовился принять на борт раненых. Японцы же, накопившись за домами, рванули в атаку. Впереди, как и положено, бежал офицер с уставным мечом в руках, а за ним густая толпа солдат с винтовками. Я думаю, они рассчитывали быстро сломить сопротивление взвода прикрытия и, прорвавшись на причал, обезопасить себя от огня кораблей поддержки. Других вариантов у них не было, так как не увидеть громаду крейсера, стоявшего в паре километров от берега, они просто не могли… Но на «Калинине» моментально среагировали (видно заранее просчитав такую возможность), после чего его орудия сказали «Ф-ф-ухба-н-нг-г»!!! И в общем-то всё — живых на площади не осталось. Да и сама площадь, как бы так помягче сказать — значительно расширилась…

А еще, при воспоминании о войне на востоке, перед глазами стоит недоуменно растерянная физиономия Змея, который первый раз в жизни наткнулся на представителя японского дворянства при полном параде. А если говорить точнее, то на Женьку напал какой-то хмырь, выряженный в средневековые доспехи. И как доложил удрученный Козырев, когда я высказал претензию о том, что противника надо брать живьем:

— Товарищ полковник. Этот недоделок из-за фанзы на меня с саблей прыгнул. Ну я от удара ушел и в ухо его слегка приголубил. Кто же знал, что он такой хлипкий окажется? Сразу взял и помер… — И в смущении трогая носком сапога свежий труп, добавил: — Судя по прикиду, точно — сумасшедший. Вон, сколько железяк на себя нацепил. Хотя, с другой стороны, вроде и псих, но сабля-то какая острая… И хатимаки[57] на голове…

Я, забирая у Змея трофейное холодное оружие, пояснил:

— Это не сабля, это меч. Катана называется. Хотя… — Оглядев поблескивающую полоску стали, которая формой несколько отличалась от виденных мною в фильмах японских мечей, поспешил добавить: — Может, и нет, я в них не разбираюсь. Но не сабля — точно. А завалил ты, похоже, самого настоящего самурая. Я точно такого же на картинке видел. Только тот в шлеме был.

Змей удивился:

— Ого! Интересно, а для чего он так оделся? И чего ему вообще надо было?

Я хмыкнул:

— Ну, чего он хотел, предположить не мудрено — росиадзину[58] башку снести. А вот почему в таком виде рассекал… Хм, если бы ты поменьше своими грабалками махал, то можно было бы узнать точно. А теперь — фиг его знает. Может, действительно крыша поехала. А может, от отчаяния. Увидел, что армии Страны восходящего солнца капут настал, одел дедушкины доспехи и выперся на улицу. На свой, так сказать, «последний и решительный бой»…

Козырев покачал головой:

— Странные они какие-то. Я бы на его месте нормальное оружие добыл и партизанить ушел. Или в крайнем случае засел бы на пагоде с пулеметом и показал врагам «козью морду». А этот…

Философски пожав плечами, я ответил словом из популярного анекдота:

— Азия-с…

А через пару дней мы узнали о еще более занимательном случае, связанном с японскими историческими персонажами. На этот раз ими оказались самые настоящие ниндзя, из школы Момоти Тэнсё. «Скрывающие личность»[59] тогда появились ночью в расположении штаба восемнадцатой горнострелковой дивизии. Нет, случись это чуть раньше, они бы наверняка смогли провести разведку, а возможно и диверсию, без проблем. Уж очень ловко прятались. Но ученики Тэнсё не учли прогресса, а именно — ПНВ на оружии дежурного пулеметчика. Молодой солдат, накрученный старшиной, а еще больше недавним нападением японского смертника на расположение стоящих неподалеку мотострелков, зорко оглядывал в прибор свой сектор. И как только заметил три полусогнутые фигуры, стелющиеся над землей, тут же влепил по ним очередь. Часовой не заморачивался выстрелами в воздух и уставными: «Стой, кто идет?». Он просто, уперев сошки РПК поудобнее, с сорока шагов срезал всех, кто попал в зону обстрела. Контрразведчики подобной меткостью были очень недовольны, так как в результате испуганно-ворошиловских действий бойца образовалось целых два трупа и всего один раненый. Раненый, вооруженный исключительно холодным оружием, шипя и плюясь, умудрился подрезать связывающего его сержанта, а потом заткнулся и гордо молчал, не отвечая на вопросы. Молчал до тех пор, пока не появились волкодавы из СМЕРШа. Те и мертвого разговорят, поэтому уже через полтора часа ночной незнакомец принялся активно колоться. Вот тогда-то и стало известно и про ниндзя и про Момоти Тэнсё. А результатом этих историй стало то, что я и поныне японские фильмы про суперменистых средневековых воинов смотреть без усмешки не могу. Сразу вспоминается козыревское «взял и помер…» и философское старшинское, сказанное про ниндзя: «И куды они с голыми задами супротив пулемета поперли?»

Хотя, честно говоря, тогда было вовсе не до смеха. И вовсе не из-за вражьих диверсантов, которые по сравнению с немецкими глубинными разведчиками были словно дети малые. Просто конкретно наша группа занималась поисками Исии Сиро. В смысле не его одного, а всего «Отряда 731». И вот когда под Муданьцзяном нашли брошенные лаборатории, у нас чуть крыши не поехали. Нет, мы, конечно, знали, что этот отряд занимается исследованиями, связанными с бактериологическим оружием. Разумеется, наивными мы тоже не были и вполне предполагали, что опыты будут проводиться не на каких-то банальных мышках и обезьянах, а на пленных да мирных жителях. Вот только никак не думали, что этих самых жителей в лабораториях просто на лоскуты резали, расчленяя на самые мелкие запчасти еще живых людей. Бр-р… Зрелище было еще то, а я сделал вывод, что доктор Менгеле[60] из Аушвитца[61] просто сопляк по сравнению с командиром «Отряда 731».

Поэтому, когда в семидесяти километрах от Шеньяна «Отряд 731» был окружен приданным нам двадцать девятым десантно-штурмовым батальоном, от смерти Сиро спасло только то, что Гусев ударил меня по руке, выбивая пистолет, и сказал, что этот гад быстрой пули вовсе не заслужил. Дескать, нехай живым помучается, в ожидании трибунала и смерти…

М-да… А ведь до начала войны я про этого Исию и не слыхал. И имел все шансы не слышать дальше, так как в феврале, еще до начала боевых действий, СССР предложил Японии свои услуги посредника в переговорах с США. Но поклонники кодекса бусидо категорически отказались. Да еще и (явно не подумав) устроили провокацию под Детели-Нуром. Ну и заполучили… Дальневосточный фронт маршала Горбатова за три недели наголову разгромил Квантунскую армию и вышел к Желтому морю. После чего произошло не менее молниеносное освобождение Кореи. А потом император Хирохито, поняв, что трындец не просто близок, а уже наступил, в срочном порядке послал свою делегацию в Москву.

В конце концов, после почти двухнедельных переговоров, было заключено перемирие, а затем и трехсторонний мир. А результатом этого мира неожиданно для меня стал распад Китая на четыре независимые государства. Маньчжурию, которая впоследствии вошла в состав СССР, Уйгуристан, Центральный Китай и Южно-Китайскую республику.

Последствия этого распада периодически икаются до сих пор, особенно когда вечно голодный центр начинает очередную склоку с богатыми и процветающими южанами. А мы можем в очередной раз оценить дальновидность Сталина, который был категорически против вхождения Уйгуристана в состав СССР. Ведь одно дело — взять псевдонезависимую страну под свой полный контроль и совсем другое — иметь непосредственно на границе Союза толпы нищих китайцев. Что характерно — получилось все очень замечательно, так как Уйгуристан поныне отлично выполняет роль буфера между СССР и скандальным южным соседом.

Да и вообще мир стал совершенно другим по сравнению с моим временем. В странах, активно поддерживавших Гитлера, был введен двадцатипятилетний режим денацификации. А остальные начали жить по собственному разумению. Разумеется, за исключением Германии, которая полностью отходила под опеку СССР. В результате этого в пятьдесят втором году, за счет вхождения в состав моей страны Болгарии и Маньчжурии, количество республик в Советском Союзе увеличилось до четырнадцати. Спросите — почему так вышло? Было шестнадцать, добавилось две и получилось четырнадцать? А очень просто — Карело-Финская CCР в рамках общесоюзной административной реформы стала просто автономией. Что же касается других, то там все было гораздо сложнее. Карелию-то объединили лишь для удобства и не более того, но вот ее западным соседям пришлось конкретно отвечать за свои действия во время войны. Под денацификацию попала вся Прибалтика. Уж очень «кортые и сфопотолюпифые» граждане Литвы, Латвии и Эстонии всех достали. Особенно когда, массово записавшись в войска СС и шутцманшафтбатальоны, зверствовали почище немецких карателей. И так как это было чисто внутреннее дело Советского Союза, то и режим денацификации был гораздо более жестким. Этих республик просто не осталось. Нет, никого никуда не выселяли, никого из своих домов не гнали, никого не арестовывали (разумеется, кроме бывших вражеских пособников). Просто часть территории отошла Белоруссии, часть — РСФСР, и на этом прибалтийский национализм закончился. Во всяком случае, внешне. А через тридцать лет, когда произошла смена поколений, и не только внешне…

А с остальной Европой были самые обычные отношения. С кем-то лучше, с кем-то хуже. С Грецией и Югославией так вообще вась-вась. С греками сразу как-то нормально сложилось, а вот на северных Балканах все наладилось лишь после того, как Тито, погибшего в автокатастрофе, сменил Ранкович. Были у нас подозрения, что главе Югославии помогли улететь на его «мерседесе» в пропасть, но Ранкович вполне устраивал СССР, и поэтому все были удовлетворены результатами официального расследования.

Что же касается противостояния с бывшими союзниками, то оно, конечно, было. Особенно с Англией, когда «лайми» поняли, что Союз вовсе не собирается уходить из Ирана. То есть тогда мы первый раз влезли на Ближний Восток, нагло потеснив «лимонников» там, где они давным-давно чувствовали себя как дома. А после того, как в Женеве, в штаб квартире ООН, СССР пропихнул резолюцию о создании подконтрольного себе государства Израиль, островитяне просто взбеленились. Прямой войны, разумеется, не было, но Англия пакостила где только могла. И даже сейчас, через пятьдесят лет, не может нам простить той потери…

И с Америкой сильные разногласия случались. Только у буржуинов не было главного козыря — идеологического. Коммунизм у нас хоть и продолжал считаться наиболее прогрессивным учением, но был объявлен делом далекого будущего, когда его основной лозунг «от каждого по способностям, каждому по потребностям» станет объективной реальностью. А пока мы просто строили социализм в отдельно взятой стране. Социализм, который вовсе не исключал ни частной собственности, ни свободного предпринимательства, ни прочих положений, принятых во всем мире. А уж когда в СССР, помимо коммунистической партии была зарегистрирована народно-демократическая партия, то есть появилась многопартийность, растерялись даже основные хулители нормальных отношений.

Так что ни НАТО, ни Варшавский договор, ни «холодная война» в этой действительности так и не случились. Гонка вооружений — была, тут уж никуда не денешься. И вершиной этой гонки стала разработанная в Штатах программа «космического зонтика». Точнее миллиардные затраты и практически полная неэффективность. Но иного и ожидать было странно, потому что первоначальные утечки по этой программе были организованы в нашем МГБ. Целых три секретных института старались предоставлять такие данные, чтобы они были очень похожи на реальные и в то же время, чтобы достичь их было либо невозможно, либо очень затратно. И амеры купились на эту «утку». А наши на протяжении почти семи лет поддерживали уверенность штатовцев в том, что в СССР вот-вот появится этот «зонтик» и Америка в очередной раз может опоздать.

После первого полета Андрея Соколова в космос, который произошел в тысяча девятьсот пятьдесят седьмом году, янки любое упоминание об этом самом космосе воспринимали как личный вызов. Они на годы опоздали тогда, позже для них шоком стала наша высадка в шестьдесят третьем на Луну, когда Юрий Гагарин и Георгий Гречко впервые в истории ступили на иную планету. Короче — штатовцы больше не собирались опаздывать. Не собирались, даже несмотря на почти десятилетнее отставание в этом вопросе. Поэтому и вбухивали огромные деньги, стремясь хоть сейчас опередить русских, пусть даже ценой урезания бюджета и засвечиванием практически всей своей агентуры в Советском Союзе. И ведь опередили! Первыми вывели на орбиту свои практически бессмысленные с военной точки зрения установки и тут же гордо оповестили об этом весь мир!

А мы ничего особенного не выводили, хоть и тоже потратились. Может, потому что вкладывались вовсе не в то, о чем думали стратеги из США… Просто в семьдесят шестом году, одновременно с завершением программы их «космического зонтика», в СССР появилось спутниковое телевидение нового поколения, которое могло вещать на весь мир. Тверитин, помню, на пупе от восторга извертелся, осознавая, какую силу он теперь держит в руках.

Только вот основные деньги, вполне сравнимые с затратами американцев, мы вложили даже не в космос. Пока штатовские военные объясняли своим налогоплательщикам на хрена они выбросили кучу баксов на столь экзотическое оружие, которое к тому же (теоретически) достаточно легко сбивается русскими «Березами», Союз выпустил в массовую продажу первые персональные ЭВМ.

Нет, до этого, конечно, существовали электронно-вычислительные машины. И даже достаточно компактные. Но стоили они запредельно и производительностью обладали сравнительно небольшой. А сейчас, при нормальной цене, с процессором в 40 МГц и операционной системой «Радуга» эти «эвээмки» стали доступны практически всем желающим. И мир перевернулся…

Все уже привыкли, что в Советском Союзе постоянно появляются какие-то новинки: от транзисторных приемников, цветных телевизоров и карманных калькуляторов до мини-вертолетов и мощных вездеходов. Но персональная ЭВМ ломала вообще весь привычный стиль жизни…

Хм… вспомнив про вездеходы, я усмехнулся. Вот интересно — почему так получается? Джипы у нас такие, что хоть на Эверест заедут, но вот обычные автомобили немецкие товарищи делают и лучше и комфортней? Пусть и с нашей электроникой, но все равно лучше. Вон, сравнить хотя бы «Дон» и «Фольксваген». Вроде одного класса, но «фолькс» мне нравится больше. Правда, последняя «Волга» на выставке в Париже признана лучшей машиной года, оставив за флагом и «Мерседес» и «Форд». М-да… а японцы в очередной раз пролетели… Черт его знает, может, в моем времени на них так сказались последствия ядерной бомбардировки и американская оккупация, но сейчас они ничем не блещут. Та же «Тойота», это вообще — кака на колесиках и по нашим дорогам ездить однозначно не сможет…

Да уж… с дорогами тоже интересно получается — столько денег в них вбухивается, а с европейскими трассами не сравнить. И ведь не воруют дорожники, это я точно знаю, просто климат такой, что по средней полосе и Дальнему Востоку лучше на джипах ездить. Ну или передвигаться на получившей огромнейшую популярность еще в конце шестидесятых легкомоторной авиации. Хотя сейчас легкомоторной эту авиацию назвать довольно сложно. Особенно после того, как лет семь назад в свободную продажу поступил реактивный «Ка-33». Камовская вертушка в своем классе переплевывала большинство иностранных моделей, а уж по критерию цена-качество ей просто не было равных. Наверное, поэтому этот вертолет является чуть ли не единственной дефицитной вещью, которая есть в Советском Союзе. Уж очень много желающих его купить. Причем от лицензионных, выпущенных в Германии, Аргентине или на Кубе, наши люди отказываются и упорно стоят в очереди к отечественному производителю.

* * *

В этот момент из кармана раздалась мелодия звонка и, достав трубку, я услышал в ней голос Лешки, своего внука. Этот малолетний хулиган учился уже в пятом классе, и только хорошие оценки спасали химика-естествоиспытателя от непрерывных репрессий. Вот и сейчас он ошарашил меня вопросом:

— Деда, привет! Слушай, я у тебя хотел узнать, а сколько времени нужно нитровать толуол, чтобы получить качественный тротил?

Задохнувшись, я завопил в ответ:

— А ну немедленно позови мать к телефону!!!

Лешка довольно засмеялся и удовлетворенно сказал:

— Какой ты доверчивый! Опять купился. Но ты не бойся, я этими штуками уже года два не занимаюсь. Что я маленький? — И без перехода добавил: — Папа сказал, что ты завтра к нам придешь. Ты с собой свой пистолет возьми, чтобы я его разобрал и смазал. Хорошо? Только не браунинг, а «грач» бери. А то Витька Самойлов говорит, что у восемнадцатизарядного пистолета рукоятка будет такой толстой, что ее держать неудобно. А я говорю — что удобно! Возьмешь?

Я перевел дух и ответил:

— Возьму…

— Спасибо! Пока, деда!

Покрутив головой, я подумал, как мало надо пацану для полного счастья. Принесет дед новый ствол, которым можно похвастаться, и он рад до невозможности. Хотя пистолетом, винтовкой или автоматическим карабином в этой реальности удивить кого-либо очень сложно…

Это сразу после войны началось, когда всем бойцам террор-групп и просто офицерам, званием от майора и выше, штатные пистолеты при увольнении оформлялись как наградные. И право им пользоваться для самообороны или защиты законности было четко прописано в соответствующей статье УК. А уже при Машерове был принят общий закон об оружии. Тогда, помню, долго судили-рядили, но боязнь чиновниками своего народа к началу шестидесятых сошла почти на нет и поэтому сейчас хоть одного ствола в доме нет только у ленивого или уж у совсем отъявленного пацифиста. Так что оружием советского штатского человека удивить мудрено. Если уж только совсем эксклюзивным и недавно появившимся, вроде моего «грача».

Подумав про новый пистолет, я вспомнил слова Лешки и огорченно сплюнул. М-да, совсем Лисов старым стал, так как последние три года постоянно ловится на приколы собственного внука. Правда, если вспомнить слова из анекдота, насчет того, что «внуки отомстят за детей», то все становится на свои места. Но с другой стороны, он подобными шутками до кондрашки меня доведет когда-нибудь. Хотя это еще ничего. Пучков, помню, жаловался, что его пацан решил посмотреть, как выглядит Южный Крест, и вместе с двумя друзьями рванули из дома. Начитались Сабатини и рванули. Пиратской романтики им захотелось… Но тогда и время романтическое было: в середине шестидесятых мальчишки были совсем другими — не утомленными Интернетом и гораздо более легкими на подъем.

А Гек на ушах стоял до тех пор, пока в Генуе троих путешественников не сняли с сухогруза. Да-а-а… Гек… До генерал-майора старый друг дослужился. Только вот уже два года, как его нет. Да и вообще из нашей легендарной спецгруппы Ставки всего двое в живых осталось — я и Даурен Искалиев. Но это и не удивительно. Жан у нас экстрасенсом заделался и вот уже лет сорок активно лечит людей, мотается по разным Тибетам и является главой целого исследовательского центра. В принципе, именно благодаря ему я пять лет назад дуба и не дал. Хотя до сих пор в шутку обзываю его Тутанхамоном и говорю, что хитрый казах каким-то образом умудрился вживую заспиртовать себя в пятидесятилетнем возрасте и с тех пор вообще не меняется. На что Жан только усмехается и тут же начинает грузить лекциями о здоровом образе жизни…

А остальных уже нет. Кто умер, кто погиб. Грустно сейчас об этом думать…

Иван Петрович Колычев умер своей смертью в семьдесят втором. Серега Гусев возглавлял МГБ аж до олимпийского 1976 года, а потом и на нем сказались полученные раны… Максимилиан Шмидт погиб во время совместной операции, проводимой немецкой Штази[62] и нашим МГБ в Испании. Женька Козырев навсегда остался на Кубе, прикрывая отход группы «барбудос», в которой находился сам Эрнесто Гевара. И теперь в Гаване, в память о советском «невидимке» есть площадь, названная именем камарадо Куэлебре[63] с бронзовым памятником, в чертах которого можно легко узнать нашего Змея…

А Шах… Да-а-а… Марат Шарафутдинов был очень популярной фигурой. Причем во всем мире. Ведь именно он возглавлял отдел «Т» Министерства государственной безопасности. И занимался этот отдел тем, что проводил спецакции по всему земному шару.

Хотя, наверное, надо по порядку. Все началось с того, что советские люди получили возможность ездить за границу. Конечно, далеко не все. Но сдерживающим фактором была вовсе не «кровавая гэбня», а наличие финансов и личное желание. Поначалу, когда подобных туристов было мало, то все было нормально. Только вот по мере роста благосостояния у народа, желающих посмотреть «на заграницу» или едущих «за бугор» по рабочим вопросам становилось все больше и больше. И вот тут начались проблемы. В некоторых странах все было нормально, а вот в других, особенно в странах «третьего мира», с нашими гражданами стали происходить неприятные вещи. Вплоть до убийств и взятия их в заложники с целью выкупа, или с последующим выдвижением политических требований. Нет, это вовсе не было целенаправленной охотой за советскими людьми, и вовсе не выбивалось из общемировой статистики происшествий с иностранными туристами, но это были НАШИ граждане.

До этого советские посольства, консульства и представительства четко отслеживали каждого нашего человека и в случае непоняток тут же выступали на его защиту. Но в случаях с заложниками посольские были бессильны. МИД СССР, конечно, выдал список стран, не рекомендованных к посещению, только как быть, если, к примеру, наших геологов захватили в каком-нибудь Йемене и, убив одного, потребовали за остальных два миллиона рублей? Или если в Ливии нагло похищают работника советского консульства и тоже требуют денег за его возвращение, обещая в случае отказа отдать дипломата по кусочкам?

Вот тогда и было решено создать при МГБ подразделение «Т», которое будет заниматься вопросами безопасности советских граждан за границей. После бурных дебатов и совещаний была выработана концепция. В общем, было решено, что своих в подобных ситуациях надо вытягивать любыми путями. Платить и за живых и, если вдруг кто-то в плену был убит, то значит, за мертвых. Но все должны быть возвращены. А вот после переговоров и проплат начиналась вторая фаза операции, которая могла длиться несколько лет.

Эта фаза делилась на несколько этапов. Ну, один из них — отловить и прижать к ногтю исполнителей был наиболее простым. Особенно при наличии достаточно разветвленной агентуры. Но основной задачей был выход на заказчиков и полная зачистка инициаторов данной акции. Кем бы они не являлись — шейхами, министрами, эмирами или просто главарями крупных банд. И только после ликвидации ВСЕХ заинтересованных лиц и возвращения денег (что тоже являлось желательным) операция считалась завершенной.

Очень часто было так, что затраты на операцию превышали сумму выкупа на порядок, а то и больше, но это уже не играло никакой роли, так как главное было вбить в головы бандитов принцип — «тронешь советского, умрешь сам и угробишь своих родственников». Родственников сюда включили потому, что очень часто на Востоке бандиты действовали при полной поддержке своей семьи. Что поделать — кормились они этим. И если у «невидимок» появлялись сведения, что родня рядового бандюгана или прямого заказчика акции хоть как-то замешана в его делах, то и она шла под молотки.

Ну а политические требования не рассматривались вообще. Кого бы не захватили, в этом случае СССР в принципе не шел ни на какие переговоры. И если заложник просто отпускался, то дело считалось закрытым сразу. А вот если его или их убивали… Что ж, при таких раскладах подразделение «Т» работало до конца. Именно поэтому и прекратили свою деятельность камбоджийская «Синяя звезда», алжирский «Меч гнева», саудовские «Мюриды Азуара» и йеменский «Фурах». В этих организациях просто не осталось личного состава. Командиров, разумеется, тоже… Пусть это были небольшие и только начинающие свою деятельность банды, но ПОЛНОЕ их уничтожение показало всем заинтересованным лицам, что Союз в данном вопросе настроен ОЧЕНЬ серьезно. А так как часть политических акций заказывалась из-за границы (в основном из Англии), то постепенно «лайми» элементарно перестали находить исполнителей для своих заказов. Даже оголтелые уголовники, не говоря о более серьезных людях, не хотели связываться с островитянами, вполне резонно опасаясь неминуемой кары со стороны русских. Да и прочие шахи, шейхи и эмиры, у которых арабские и не только революции в одном месте зудели, тоже сильно притихли, не решаясь как-либо задевать граждан СССР.

А самим «лимонникам» вскоре стало не до провокаций. Уничтожать заказчиков из МИ-6, которые действовали по указанию своего правительства, мы не стали, так как это могло вылиться во что угодно, вплоть до новой войны, но вместо этого сделали свой ход. В результате этого хода, боевики ИРА[64] настолько осложнили «лайми» жизнь, что вся деятельность английских спецслужб была вынуждена перенаправиться внутрь самой Англии.

Само же существование при МГБ отдела «Т» нами не скрывалось. Скажу больше, оно наоборот — рекламировалось. Даже несколько художественных фильмов сняли о действиях «невидимок» за границей. А уж как поначалу завывали газеты в Англии и Америке насчет государственного терроризма и попрания норм человеческой морали, это надо было читать. Буржуинские телевизионщики тоже постарались от души, постоянно показывая в своих «обличительных» репортажах каких-то чумазых большеглазых детей, правда, не имеющих никакого отношения к вырезанным боевикам. Вот только этот вой так и оставался пустым сотрясением воздуха. На территории англосаксов подобных операций нами практически не проводилось, да и вообще, при каждой претензии МИД СССР требовал доказательства причастности советских спецслужб к ликвидации той или иной иностранной банды. Прямых доказательств, разумеется, не было, так как «невидимки» следов не оставляли. Поэтому официальных нот тоже не было.

А Тверитин со своими головастиками попутно очень грамотно проводил контрпропагандистские мероприятия за границей. И в результате этих действий опросы общественного мнения в тех же Штатах раз за разом показывали то, что обычные люди в своем большинстве начинания советского правительства поддерживают.

То, что работа Шарафутдинова была вовсе не напрасной, наиболее наглядно стало понятно через восемь лет — в семьдесят девятом, когда боевики «Аль-Меасы» захватили пассажирский самолет в Тулоне. Первое, что они сделали, так это выгнали из лайнера советских граждан и только после этого начали выделываться перед камерами и растерянными полицейскими, выдвигая свои требования.

Это была настоящая победа. Особенно наглядная тем, с какой скоростью трое наших кооператоров были выпихнуты с того злополучного «боинга». Точнее, трое кооператоров и немецкая супружеская пара. Просто, проверив документы пассажиров, бандиты мудро решили, что связываться с союзниками СССР весьма чревато и поэтому громко ругающийся (кстати, по-русски) немец вместе с женой был тоже изгнан на летное поле. Эти кадры по всему миру разошлись. И мир завистливо хмыкнул…

После того как мировой «хмык» был оценен советским руководством, Марат получил свою вторую Золотую Звезду. А в восемьдесят третьем его не стало. Увидел автоаварию и полез вместе со своим охранником вытаскивать людей из перевернутой «Двины», лежащей на краю обрыва. Троих вытащили, а когда полезли за четвертым, произошел оползень и машина рухнула вниз… Глупо вышло, хотя спасенные, я думаю, так вовсе не считают…

* * *

Тут опять запиликал телефон. На этот раз звонили не хулиганистые отпрыски, а законная жена. Аленка напомнила, что Сережка прилетает сегодня из Лиона и поэтому, чтобы в семь часов я был дома. Клятвенно пообещав быть к назначенному времени, я покачал головой. Да уж, это ведь уму непостижимо, насколько Лисов в этой реальности размножиться умудрился. Два сына, дочка, куча внуков.

Только самое смешное, что по папиным стопам пошла именно дочь, которая сейчас возглавляет отдел «Юго-Восточная Азия» в УСИ. Иван, тот не без влияния бабушки с дедушкой пошел в Академию управления, а потом превратился в такого дельца, что переплюнул даже прожженного Карла. Нахтигаль-старший, который и так не чаял души во внуке, после того, как Ванька провернул свою первую крупную сделку, даже расплакался от восторга и сказал, что теперь он спокоен за семейное дело, которое есть кому продолжить. Ну конечно, на меня у тестя надежды не было никакой, на Аленку, которая к этому времени стала доктором медицинских наук, тоже. А вот внук порадовал…

Тут я ухмыльнулся, так как, вспомнив своего первенца, попутно вспомнил, как в пятьдесят первом году на одного из директоров тестя наехала самая настоящая мафия. Нахтигаль тогда, получая большие заказы от Союза, активно расширялся, вот и построил фабрику в Италии. К тому времени о бандитах там как-то успели подзабыть, но, оказывается, «Коза ностры», «Каморры» и прочие «Ндрангеты»[65], практически уничтоженные Муссолини[66], почуяв свободу, опять вернулись к жизни. И деятельно так вернулись, активно принявшись наверстывать упущенное.

Глава итальянского филиала фармацевтического концерна, получив предложение от мафиозо, впал в панику и тут же наябедничал своему патрону. Нахтигаль, просчитав возможные убытки, мужественно удержался от падения в обморок и приказал задействовать местную полицию. А директор, Джунто Барези, в ответ тонко намекнул на особенности национального менталитета и на то, что ему еще хочется хоть немного пожить на этом свете. В конце концов тесть, поминая недобрым словом придурочного дуче, который не смог довести до конца ни одного дела, собрался ехать в Италию сам.

Неизвестно, чем бы вообще дело закончилось, если бы семья Лисовых как раз в этот момент не приехала на побывку к родственникам. Я, узнав о проблеме, сначала хотел было собственноручно разобраться с оборзевшими рэкетирами, но прикинул, что против сицилийской мафии в одиночку точно не потяну. Поэтому, вместо начала индивидуальной войны, тут же связался с Иваном Петровичем, выведя этот вопрос на государственный уровень. Ну еще бы — итальянская фабрика Карла поставляла в нашу страну какую-то там свежеразработанную и особо ценную ветеринарную вакцину, а оборзевшие сицилийцы грозились ее тупо спалить. Отделом «Т» в пятидесятых годах еще и не пахло, но дело являлось действительно делом государственной важности, поэтому сразу была задействована наша агентура в Италии и еще через каких-то два дня в сторону Сицилии убыли три пятерки «невидимок» МГБ, с целью кардинального решения проблемы. Мне же Колычев лично запретил даже думать о встревании в эти разборки, поэтому об их результатах я узнал через месяц, читая отчет. Читал и офигевал…

«Невидимки», четверо из которых были чистопородными итальянцами, а остальные отлично владели языком Мандзони[67], в течение недели вели разведку, а потом сделали свой ход. И какой ход! Ведь никто из них про Марио Пьюзо и его «Крестного отца» слыхом не слыхивал (просто потому, что этого произведения еще в природе не существовало), но действовали ребята практически по книжке. Никакой тотальной резни они устраивать не стали, а поступили гораздо изящней. Любимой лошади у Джузеппе Корте — главы мафиозной семьи не было, зато была любимая собака. Вот ее голову и положили в постель к боссу[68].

На лоб безвременно усопшей псины присобачили красную звездочку от пилотки, а в пасть вложили записку: «Прежде чем сделать шаг, убедись, что он не станет последним в твоей жизни». Одновременно с этим, в Риме, за пару секунд нейтрализовав дюжих телохранителей, к старшему сыну Корте подошли два улыбчивых молодых человека и подарили парню никелированный патрон от «ТТ» на цепочке. Подарили, пояснив, что в виде брелка он смотрится гораздо лучше, чем в виде пули от этого же патрона в голове.

После чего претензия от бандитов была автоматически снята. И это не удивительно — про русский осназ уже тогда по миру легенды ходили, и дураков связываться с «невидимками» среди думающих людей просто не было. Но вот что странно — мафии хватило только одного намека и дохлой собаки для осознания простой истины — СССР и его союзники неприкосновенны. А неорганизованных ближневосточных и индокитайских террористов почти десять лет пришлось покланово изничтожать, прежде чем до них это дошло. Наверное, сказался другой стиль мышления, иная религия да и вообще совершенно особое отношение как к своей, так и к чужой жизни…

Эх, хорошо, что хоть мой младшенький очень далек от подобных дел. Сережка с детства бредил небом и в конце концов осуществил свою мечту, став летчиком. Летает теперь по всему миру и никаких тебе шпионско-рэкетирских заморочек… И молодец Аленка, что его сегодня на ужин заманила, а то я сына уже месяца полтора не видел. То он в отлете, то я занят. Но уж сегодня наобщаемся от души!

* * *

Метрах в ста от нас, по ходу движения, застрекотала сорока. Хм… кто-то ее вспугнул. Наверное, такие же любители лесных прогулок, как и я. Только они навстречу идут… Да-а-а, как нам эти сороки и мешали и помогали во время войны, слов нет. Иной раз так и хотелось поймать и придушить летающую сволочь. Но бывали случаи, когда они нас здорово выручали, демаскируя места прохода егерей. Вспомнив давно прошедшие годы, я вздохнул. Вот ведь как интересно получается — занесло меня в это время незнамо как, но прижился, счастье нашел, друзей преданных, дело любимое, себя, в конце концов! А попав сюда, помню, мечтал, чтобы страна, в которой я родился, не распадалась на никому не интересные «банановые республики», с которыми никто не считается. Чтобы сохранилась ее сила и мощь. Чтобы люди не были беженцами в собственном государстве. Ну что, как говорится — мечты сбываются. Хотел попытаться вернуть СССР, но в новом, гораздо более лучшем качестве, и попытка возврата удалась. Причем настолько хорошо удалась, что тогда, в сорок первом, о подобном и не мечталось…

М-да, и Мессинг со своим предсказанием все-таки ошибся. Я-то поначалу думал, что миссия пришельца состоит в том, чтобы войну поскорее выиграть. И с меньшими потерями. Война прошла, а я остался жив. Потом думал, что отношения внутри страны надо изменить. Они изменились, но я все равно живой. Потом… да всего не перечислишь, сколько было этих «потом» и мыслей, что уж в этот раз предсказатель окажется прав. Но время шло, мир менялся, а я все больше утверждался в мысли, что, похоже, именно с этим пророчеством Мессинг промахнулся, и не было у меня никакой особой миссии, кроме той, чтобы просто жить…

* * *

— Слабо!

— Нет, не слабо!

— А я говорю — слабо!

— А я сказал, прыгну, значит — прыгну!

Детские голоса раздались откуда-то справа, с того места, где проходил здоровенный овраг, и оторвали от самовосхваления. Прислушиваясь, я заинтригованно остановился. Интересно, на что они там друг друга подначивают и куда собираются прыгать? Причем, судя по голосам, это два мальчишки лет восьми-десяти, и, хорошо зная своего Лешку, могу предположить, что прыгнуть они могут вообще куда угодно. Особенно если берут «на слабо». Резко изменив направление движения, я пошел на шум голосов и через минуту увидел спорящих. Ох ты ж вашу маман! Два шкета стояли возле глубокого оврага, и один из них явно собрался сигать вниз. Неслышно подкатив сзади, я крепко ухватил несостоявшегося прыгуна за шиворот и гаркнул:

— Вы чего тут делать собрались?! А?

Второй, видя, что дело может обернуться уходраловом, шустро рванул в сторону, а пойманный попробовал вырваться, но, не преуспев, огорченно засопел.

— Так чего вы хотели делать?

Поняв, что деваться некуда, мальчишка раскололся:

— В сугроб прыгнуть.

Зачем нужно было это делать, я даже не спрашивал, так как ответа бы точно не получил. Да и что тут глупые вопросы задавать? Есть овраг, есть сугроб, так почему бы не прыгнуть? Михаил тем временем подъехал к краю и, глянув вниз, нахмурился. Потом, выдрав из-под снега толстый, промерзший сук, кинул его в овраг и, проследив за падением, выдал:

— Это не сугроб. Это дерево упавшее, снегом так запорошило. И высота тут метров семь… Да, пацан… В лучшем случае ты бы себе ноги переломал. А в худшем — напоролся бы на сук и повис, как бабочка… Убился бы, понимаешь?

От этого известия я даже отпустил воротник, а прыгун, зашмыгав носом, неожиданно разревелся. Cкинув лыжи, я присел перед мальчишкой и спросил:

— Чего плачешь? Испугался наконец?

Тот мотнул головой:

— Не-е-е. Теперь вы все мамке расскажете, а она меня побьет…

Хм… логика железная… Улыбнувшись, я натянул ему шапку на нос:

— Ничего мы ей рассказывать не будем. Правильно, Миша?

— Так точно, товарищ генерал-полковник! Хотя я бы ему всыпал!

— Зачем? Люди обычно плюют на старинную мудрость и предпочитают учиться на своих ошибках. Зато теперь он в этот овраг не сунется и другим не даст.

— Другой найдет…

— Так то будет другой овраг и иной опыт. — А потом, переключившись на пацана, который после Мишкиных слов насчет «всыпать» придвинулся ко мне поближе, поинтересовался: — Тебя как зовут, парашютист?

— Гриня…

— Григорий, значит? А фамилия?

— Ясенев.

— Так вот, Григорий Ясенев, родителям твоим мы ничего говорить не будем, но ты на будущее запомни, что прежде чем что-то сделать, надо хорошенько подумать. Понимаешь? Просчитать все возможные варианты последствий своего поступка. И если этого не делать, то можно поплатиться головой. Понял?

Заскучавший от моих нравоучительных слов Гриня кивнул головой и задал гораздо больше интересовавший его вопрос:

— А вы правда — генерал?

— Правда.

— А каких войск?

Я усмехнулся:

— Разведки.

Гришка недоверчиво шмыгнул:

— Таких старых разведчиков не бывает!

— Так я же не всегда был старым!

Ясенев опять окинул меня недоверчивым взглядом, но тактично промолчал. М-да, я в его возрасте тоже думал, что старики были стариками всегда… Через несколько секунд этого молчания я выпрямился и сказал:

— Ладно, беги, догоняй своего приятеля. И в овраг больше не лезьте! Мальчишка радостно кивнул и уже на ходу крикнул:

— Не полезу! А Прыщ мне не приятель! Я ему еще морду набью, за то, что «на слабо» меня брал, а потом убежал!

Мишка, глядя вслед Грине, задумчиво произнес:

— Вовремя мы подошли. Опоздай хоть чуть-чуть, убился бы мальчишка. Как пить дать, убился.

— Это точно…

Одев лыжи, я уже хотел идти дальше, но не смог. Левое подреберье неожиданно скрутило резкой болью и, падая на бок, только и успел подумать: «Похоже, ошибся Мессинг насчет моей миссии». После чего наступила темнота…

25 июля 2057 года

Сетевые новости ТАСС. Экстренный выпуск

«Сегодня, в Советском Союзе было произведено успешное испытание двигателя нового поколения, разработанного на основе физических принципов, открытых выдающимся советским физиком Григорием Александровичем Ясеневым. Двигатель показал стабильную работу и за пять часов доставил корабль-носитель к орбите Марса и обратно. При этом сам подпространственный прыжок занял доли миллисекунды, а основное время пришлось на разгон и торможение корабля. И это значит, что путешествие к другим звездам и планетам с этого дня перешло из разряда фантастики в повседневную реальность. Вот что по этому поводу нам сказал официальный представитель РКБ при МТМ СССР, Серебряков Евгений Федорович…»

* * *

…Увидев перед носом быстро приближающийся асфальт, я машинально выставил руки перед собой и сумел затормозить нырок в неглубокую лужу. После чего поднялся и огляделся. Хм… лес, дорога, машина… Лето… Итить твою дивизию! От осознания случившегося у меня подкосились ноги и я плюхнулся, где стоял. Это что же получается? Не соврали «зеленые человечки»! Ведь это моя «бэха» стоит с открытой дверью! И куртка кожаная, которую я утопил в Буге, убегая от немецких автоматчиков. И документы в ней… Но как же? Как Аленка, как пацаны? Как вся моя жизнь? Ведь ТАМ, я получается — помер!!! И помер как-то глупо — на лыжной прогулке от сердечного приступа. Япона мама, полжизни соображал, что может быть за миссия у попаданца в прошлое, а никакой миссии и не было! Или все-таки была? Твою дивизию, ну не могла же она состоять в том, что какому-то пацаненку я не дал сигануть в овраг? Миссия должна быть — ого-го, если ради нее в прошлое попал!

Блин, а может, этот пацаненок, когда вырастет, лекарство какое-нибудь особое изобретет, от всех болезней? Или глобальную войну предотвратит? Или вечный двигатель сделает, хоть говорят, что это невозможно?

Епрст, да при чем тут какие-то двигатели или мифическая миссия, если меня Аленка к семи дома ждет!! А как я к ней попаду?!

И только тут окончательно дошло, что всё — ТАМ для меня уже нет. И меня ТАМ тоже нет… После чего я благополучно потерял сознание.

А когда очнулся, сел в машину и сидел до утра, уткнувшись в сжатые на руле кулаки. Мимо иногда проезжали автомобили, но я на них не обращал внимания до тех пор, пока какой-то трейлер, непонятно как оказавшийся на второстепенной дороге, не начал сигналить, сгоняя меня к обочине.

Вообще, наверное, только благодаря ему я и не чокнулся. А так, пришлось заводить машину. И после этого я не стал припарковываться, а просто поехал в сторону границы. Простояв там в очереди и пройдя все формальности, выехал с польской территории и покатил дальше. Куда? В принципе, было все равно — просто прямо по дороге. Но часа через три снова остановился и сам себе влепил несколько оплеух, чтобы прийти в себя, а то мысли лезли в голову самые поганые. Вплоть до того, что все случившееся со мной это просто глюк. Ага, как же! А знание немецкого тогда откуда появилось? Ладно немецкого, но арабский-то откуда знаю? От глюка?! Была мысль, что мне просто кажется, будто я знаю язык, поэтому, пока ехал, специально поймал «Немецкую волну» и убедился в отличном понимании того, что там говорят.

Так чего же ты спекся, генерал-полковник? Думаешь, столько сил зря положил и все зазря?! Ну уж нет! Я точно знаю, что где-то ТАМ существует мир, в котором война закончилась двенадцатого сентября тысяча девятьсот сорок четвертого года. Что ТАМ у меня были настоящие друзья и настоящая любовь.

А здесь?.. А здесь у меня есть целая жизнь! И к этой жизни прилагается опыт всех прожитых лет, так что мы еще посмотрим, кто кого! И пусть у меня не будет никакой повышенной регенерации, пусть везение только то, что сам себе обеспечу, пусть будущего не знаю — плевать! Главное, что у меня есть желание действовать.

Та-ак… Сейчас у нас июнь две тысячи шестого. Ну-ну… Что там Сашка Морозов говорил, когда с собой в Москву зазывал, на должность помощника депутата? Дескать, политика — дело, конечно, грязное, но если так все будут считать, то в ней и останутся одни подонки. Ну что ж, можно начать и с помощника… А дальше, как и в ТОЙ жизни, все будет зависеть только от меня. Ведь прошлый раз, сидя в лесу, я себе уже поставил цель и она была достигнута. Так почему же сейчас не получится?! Тем более что и цель осталась практически та же, только время немного поменялось. Но мне к смене времени не привыкать. Ведь правда?

Сам себе отвечая на заданный вопрос, я решительно кивнул и с силой нажал педаль газа…

Примечания

1

Имеется в виду 7,62-миллиметровая счетверенная зенитная пулеметная установка конструкции Токарева.

2

Месторождения полезных ископаемых.

3

ОФ — осколочно-фугасный.

4

Все пункты требований польского правительства имели место быть, и я ничуть их не изменил, единственно перенес действие из Варшавы в Краков. — Прим. автора.

5

Ручной пулемет Калашникова.

6

Советский четырехмоторный тяжелый бомбардировщик дальнего действия.

7

Объемно детонирующие авиационные бомбы (недалекие журналисты их любят называть вакуумными бомбами).

8

Исторический факт — А. Гитлер, находясь в ярости, падал на пол и принимался грызть угол ковра.

9

Крупнокалиберный пулемет Владимирова (14,5 мм). По сей день является одним из самых мощных (в своем классе) пулеметов в мире.

10

Бронетранспортер — боевая бронированная машина, предназначенная для транспортировки личного состава мотострелковых подразделений к месту выполнения поставленной боевой задачи. При отсутствии у противника противотанковых средств, БТР может поддержать пехоту пулеметным огнем.

11

ЗСУ на базе PzKfw IV. В качестве вооружения имела четыре спаренные зенитные пушки Flak-38.

12

Зенитная самоходная установка.

13

Легкий немецкий танк PzKfw II.

14

Жаргонное прозвище штурмовика ИЛ-2.

15

Жаргонное прозвище армейских радистов.

16

«Союз красных фронтовиков» (Roter Frontkmpferbund), созданный в начале 1920-х годов. Руководил «Рот Фронтом» Вильгельм Пик, с 1925-го — Эрнст Тельман.

17

Народный комиссариат иностранных дел.

18

Разведывательная служба Великобритании.

19

Главное управление государственной безопасности Народного комиссариата внутренних дел (та самая «кровавая гэбня»).

20

Танковый прицел-дальномер квантовый.

21

Kinder, Kitchen, Kirche — дети, кухня, церковь (нем.).

22

Разведывательно-диверсионная группа.

23

Алга — вперед (тюркск.).

24

Реальные слова, сказанные Трумэном.

25

Данные фильмы, снятые в Голливуде, имели место быть в реальной истории.

26

Старик Крупский (анекд.) — В. И. Ленин.

27

Герман Коробов (1913–2006) — конструктор-оружейник тульского ЦКИБ СОО. Разработчик многих моделей оружия. В том числе один из первый автоматов компоновки «Буллпап» (ТКБ-408), ТКБ-0111 (представленный на конкурс «Абакан») и ТКБ-517, который в некоторых параметрах ТТХ превосходил даже автомат Калашникова.

28

NSDAP — Национал-социалистическая немецкая рабочая партия (те самые нацисты, которых многие ошибочно называют фашистами).

29

Такое действительно было в реальной истории.

30

Случай с разведгруппой «Джек» имел место быть в реальной истории.

31

Тяжелый мотоцикл фирмы «Zundapp», принятый на вооружение вермахта под маркой KS-750.

32

Жаргонное наименование «УльЗиСа».

33

Затяжной подъем дороги.

34

Комфортабельный автомобиль повышенной проходимости, созданный на базе грузовика «Steyr 1500».

35

Подобный факт угона машин имел место в реальной истории в 1945 году. Но тогда союзники отказались содействовать нашим органам в ликвидации бандитского гнезда. Поэтому СМЕРШевцы своими силами, проникнув в зону оккупации союзников, частично уничтожили, частично пленили бандитов.

36

Volkswagen Type 166 Schwimmwagen — немецкий разведывательный автомобиль-амфибия.

37

Советский полноприводный грузовой автомобиль с колесной формулой 44 и грузоподъемностью 2 т. В реальной истории в марте 1939 года было изготовлено несколько опытных образцов «ГАЗ-63», но война помешала наладить массовый выпуск.

38

Все описанные действия А. В. Германа происходили в реальной истории. Однако в действительности, при прорыве, Александр Викторович был трижды ранен, и последнее ранение в голову оказалось смертельным.

39

Ручной противотанковый гранатомет. В зависимости от типа заряда может использоваться не только против танков, но и по иным целям, включая живую силу противника.

40

Жаргонное название РПГ.

41

Данный закон действительно рассматривался в реальной истории в 1944 году, но, к сожалению, так и не был принят. Текст проекта: ПРОЕКТ ПОСТАНОВЛЕНИЯ СНК СССР. 24 апреля 1944 г. В целях преемственности боевых традиций русских воинов и воздания должного уважения героям, громившим немецких империалистов в войну 1914–1917 гг. СHК СССР постановляет: 1. Приравнять бывших георгиевских кавалеров к кавалерам ордена Славы и назначить им соответствующие льготы. 2. Разрешить бывшим георгиевским кавалерам ношение на груди колодки с орденской лентой установленных цветов. 3. Лицам, подлежащим действию настоящего постановления, выдается орденская книжка ордена Славы с пометкой «бывшему георгиевскому кавалеру», каковая оформляется штабами военных округов или фронтов на основании представления им соответствующих документов (подлинных приказов или послужных списков того времени).

42

Автоматический пистолет 45-го калибра, состоящий на вооружении армии США.

43

Mashinen-Gehver — единый пулемет вермахта калибра 7,92 мм.

44

Крупнокалиберный пулемет Дегтярева-Шпагина калибра 12,7 мм.

45

SdKfz 221 — легкий разведывательный бронеавтомобиль.

46

Opel «Blitzt» — немецкий грузовой автомобиль грузоподъемностью 3 тонны.

47

SdKfz 251 — средний полугусеничный бронетранспортер, разработанный фирмой Hanomag. В данном случае описывается его зенитная модификация SdKfz 251/17.

48

Жаргонное название бронетранспортера.

49

Жаргонное название ДШК.

50

Двадцатимиллиметровая зенитная пушка.

51

Американская самозарядная винтовка.

52

Именно «действительного огня». «Действенный огонь» могут говорить только люди, очень далекие от армии и не понимающие смысла этого выражения.

53

Советская ручная противопехотная граната (наступательная).

54

Немецкая ручная противопехотная граната (наступательная) (Stielhandgranaten 24).

55

Советская ручная противопехотная граната (оборонительная).

56

Ставка Верховного Главнокомандования — чрезвычайный орган высшего военного управления, осуществляющий в годы Великой Отечественной войны стратегическое руководство Советскими вооруженными силами.

57

Хатимаки (яп.) — головная повязка цветов национального флага Ямато, символизирующая у японцев непреклонность намерений. В частности их повязывали камикадзе.

58

Русские (яп.).

59

Нин — скрывать, дзин — личность (яп.).

60

Ёозеф Менгеле — лагерный врач, ставивший опыты над людьми в Аушвитце. Известен по кличкам «Доктор Смерть» и «Ангел смерти».

61

Комплекс немецких концентрационных лагерей «Аушвитц-Биркенау», располагавшийся недалеко от города Освенцим.

62

Ministerium fur Staatssicherheit (нем.) — МГБ Германии.

63

В испанской мифологии — крылатый змей.

64

Ирландская республиканская армия — военизированная группировка, ставящая своей целью воссоединение Северной Ирландии (Ольстера) с Ирландией.

65

Названия итальянских мафий.

66

Насколько это не покажется странным, но диктатор Италии в реальной истории действительно весьма активно боролся с организованной преступностью.

67

Алессандро Франческо Томазо Мандзони — итальянский писатель-романтик, творчество которого сыграло большую роль в формировании современного итальянского языка.

68

Boss (ит.) — глава клана.

Content

Конюшевский Владислав Николаевич Попытка возврата [Попытка возврата. Всё зависит от нас. По эту сторону фронта. Основная миссия]

Владислав Конюшевский Попытка возврата

Попытка возврата

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Всё зависит от нас

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

По эту сторону фронта

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Основная миссия

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Эпилог

Примечания