Скэрроу Саймон

Кровь Рима [ЛП]

Скэрроу Саймон

Кровь Рима

(The Blood of Rome)

Переведено для группы: «Саймон Скэрроу | Eagles of the Empire» в 2021 году.

Над переводом работали: Джандиэр «CeaserDzhandier» Варазашвили, Нуржан «turk.legioner» Астана

Домашняя страница группы Вконтакте: https://vk.com/simonscarrow_romaneagle

Действующие лица

Квинт Лициний Катон: трибун, командующий Второй когорты преторианской гвардии;

Луций Корнелий Макрон: старший центурион Второй когорты преторианской гвардии, суровый ветеран;

Легат-ветеран Гней Домиций Корбулон: недавно назначен командующим армиями на востоке Империи;

Гай Уммидий Квадрат: проконсул и наместник римской провинции Сирия;

Гай Амаций Пинтон: квестор в свите проконсула;

Преторианская гвардия:

Центурионы: Игнаций, Николис, Метелл, Петиллий, Плацин, Порцин;

Опционы: Марцелл, Ганник, Терций

Центурион Спирак Керан: назначенный Катоном в качестве командира балеарских пращников;

Рутилий: знаменосец

Ауксилларии:

Гай Глабий: балеарский пращник

Тит Борен: легионер

Парфия:

Царь Вологез: царь Парфии

Полководец Спораз: один из парфянских высших военных

Абдагаз: царский казначей

Принц Вардан: старший и любимый сын царя Вологеза и наследник парфянского престола.

Митракс: армянский посол при парфянском дворе

Армения:

Радамист: иберийский царевич и недавно свергнутый царь Армении;

Царь Тиридат: брат царя Вологеза, и недавно утвержденный им в качестве нового царя Армении;

Аргалис: дворцовый распорядитель при дворе Тиридата;

Нарсес: один из свиты Радамиста, назначенный переводчиком и связным офицером между иберийцами и римлянами;

Зенобия: жена Радамиста;

Берниша: служанка в свите Радамиста, над которой сжалился Катон;

Иберия:

Царь Фарасман: царь Иберии и отец Радамиста;

Прочие:

Луций: сын Катона, маленький сорванец;

Петронелла: нянька у Луция и женщина, с которой нужно считаться;

Юсеф: ювелир, серебряных дел мастер и домовладелец Катона;

Граникул: квартирмейстер римского гарнизона в Бактрисе.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Ктесифон, столица Парфянской империи, март 55 г. н. э.

Заходящее солнце освещало широкую гладь реки Тигр, так что она поблескивала, как расплавленное золото, на фоне бледно-оранжевого неба. Воздух был тихим и прохладным, и последние грозовые облака, окутавшие город, ушли на юг, оставляя слабый запах железа в сумраке. Слуги царского дворца суетились по своим обязанностям, готовя прибрежный павильон к вечернему совещанию царя и его совета, чтобы обсудить последние новости, а именно римскую угрозу Парфии. Их подгоняли нетерпеливые крики и удары распорядителя, тощего сгорбившегося человека, преждевременно поседевшего от беспокойства, вызванного частым общением с раздражительным правителем империи, простиравшейся от берегов Инда до границ римской провинции Сирия. Царь Вологез был человеком, стремящимся возродить величие Парфии, и не был готов к тому, чтобы в малейшей степени терпеть любого, кто встанет на пути его венценосной судьбы. Ни мятежный придворный, ни неуклюжий или неэффективный слуга. Последний распорядитель не позаботился о том, чтобы еда, поданная на пиру, была достаточно горячей, когда она достигла царского стола. За это его чуть ли не до смерти высекли, а потом выбросили на улицу. Нынешний распорядитель был полон решимости не последовать его участи, и поэтому он проклинал и бил своих подчиненных, когда они расставляли диваны, складывали поленья у жаровен и вешали толстые вышитые ширмы с трех сторон павильона. Четвертая была оставлена открытой, чтобы царь и его гости могли любоваться видом на реку, когда солнце скроется за горизонтом, а звезды выйдут на небосклон и засверкают в темных водах реки.

Когда последние шелковые подушки были аккуратно разложены, слуги отступили в сторону замкнутого пространства павильона и стали ждать, пока распорядитель тщательно изучит их работу и наклонится, чтобы внести несколько незначительных поправок, пока не убедится, что его хозяин не будет рассержен. Не то чтобы Вологез был склонен внимательно осматривать каждую деталь той роскоши, в которой он привык жить. «Тем не менее», размышлял распорядитель, «лучше быть скрупулезным, чем идти на малейший риск навлечь на себя гнев царя». Закончив осмотр, он громко хлопнул в ладоши.

— Прочь, собаки! Принесите фрукты и вино. — Когда они побежали, он повернулся к своему помощнику. — А ты, скажи хозяину кухни приготовить еду, которую подашь, как только я дам знак.

Его помощник, молодой, тучный человек, который, несомненно, стремился заменить его, кивнул и поспешил прочь. Распорядитель еще раз оглянулся на дело рук своего помощника, а затем встал перед помостом царя, и прищурившись, осмотрел большой диван, подушки и покрывала. Он наклонился вперед, чтобы разгладить складку на ткани, а затем отступил и с удовлетворением сложил руки. Затем, что было для него нехарактерно, он слегка улыбнулся и осторожно огляделся. Но он был совсем один. Это был редкий момент в его жизни, поглощенной бесчисленными обязанностями в своей новой должности. Перерыв должен был быть достаточно коротким, прежде чем слуги вернутся с фруктами и вином вместе с царским дегустатором, который должен был попробовать каждую чашу и блюдо по указанию распорядителя, чтобы гарантировать, что царь Вологез сможет безопасно есть и пить. Несмотря на то, что Парфия существовала долго, правители империи не были столь долговечны. Они регулярно становились жертвами заговоров могущественной знати или амбиций членов царской семьи.

Распорядитель глубоко вздохнул и, улыбнувшись при виде царского дивана, он почувствовал почти непреодолимое желание броситься вперед и никем не замеченным упасть на шелковые подушки. Его сердце забилось быстрее от перспективы такого неслыханного нарушения правил, и на протяжении нескольких вдохов он был на грани искушения. Затем он отпрянул и в ужасе прикрыл рот при мысли о том, что с ним будет, если бы царь когда-нибудь узнал, что он сделал.

Хотя распорядитель был совсем один, страх перед его хозяином овладел его сердцем, и он содрогнулся от своего мимолетного безумия. С тревожным вздохом он поспешил наверх по ступенькам, ведущим вниз в сады по обе стороны дорожки, которая тянулась к основному дворцу. Первый из слуг возвращался, нагруженный большим серебряным блюдом с инжиром, финиками и другими прекрасными фруктами.

— Беги, ленивая собака! — рявкнул распорядитель, и мужчина побежал рысью, пытаясь не нарушить расположение блюд.

Распорядитель бросил последний взгляд на обстановку и быстро помолился Митре, чтобы его хозяин не нашел ничего, что могло бы вызвать его недовольство. Когда царь и его небольшая свита вышли из дворца, солнце уже скрылось за горизонтом, и полоса бронзового неба растянулась по тенистому ландшафту над рекой. На самом верху бронза сменилась фиолетовым и темным бархатом ночи, где первые звезды сияли, как крошечные серебряные пятнышки. Впереди шел отряд телохранителей, вооруженных копьями и одетых в богато расшитые штаны, заправленные в кожаные сапоги. Чешуйчатые доспехи и конические шлемы блестели в свете факелов и горящих жаровен, установленных по обе стороны от дорожки. Но их внешний вид был словно самый неблагородный металл рядом с чистейшим золотом в сравнении с великолепием их господина. Вологез был высоким, хорошо сложенным мужчиной с широким лбом, густыми бровями и квадратной челюстью, которая выглядела еще более квадратной благодаря тщательно остриженной темной бороде. Его глаза были такими же темными, как полированное черное дерево, что придавало его взгляду грозную силу.

Однако в его выражении лица улавливалась склонность к веселью, даже к добродушию. Его губы приподнялись по краям, и он улыбнулся, когда заговорил своим глубоким теплым голосом. Действительно, он был способен на остроумие и доброту, наряду с его мудростью и честолюбием, его солдаты и его люди относились к нему с преданной любовью. Но те, кто хорошо его знал, опасались переменчивого настроения, на которое он был способен, и улыбались, когда он улыбался или стояли неподвижно в страхе, боясь нарушить тишину, когда им овладевал гнев.

Этой ночью его настроение было мрачным. В столицу Парфии дошли новости о том, что император Клавдий был мертв, убит, и что его сменил его приемный сын Нерон. И для Вологеза вопрос заключался в том, как смена правителя может повлиять на напряженные отношения между Парфией и Римом, отношения, которые испортились за последние годы. Причиной, как всегда, стала судьба Армении, несчастного пограничного царства, зажатого между амбициями Рима и Парфии.

Около четырех лет назад претендент на армянский престол царевич Радамист из соседнего царства Иберия вторгся в Армению, убил царя и его семью и утвердил себя в качестве нового правителя. Радамист оказался столь же жестоким, сколь и амбициозным, и армяне обратились к Вологезу за помощью, чтобы тот спас их от тирана. Поэтому он повел свою армию против Радамиста, который бежал из своей столицы и посадил своего брата Тиридата на трон. Вологез знал, что это провокация, поскольку Рим рассматривал Армению в пределах сферы влияния Рима уже более ста лет. Римляне вряд ли отнесутся с пониманием или оценят вмешательство Парфии с положительной стороны.

Распорядитель, ожидавший у входа, поклонился царю в пояс, когда группа поднялась по ступенькам в павильон. Телохранители заняли свои места снаружи, за исключением двух крупных воинов, которые расположились по обе стороны от царского помоста. Вологез опустился на ложе и устроился поудобнее, прежде чем он указал на членов своего высшего совета.

— Садитесь.

В официальной обстановке его гости остались бы стоять перед своим хозяином, но Вологез сознательно выбрал павильон и отложил придворные порядки в сторону, чтобы побудить своих подчиненных говорить свободно. Как только они уселись на диваны, царь наклонился вперед, взял со своего блюда инжир и откусил кусочек, тем самым позволив остальным, есть, как они пожелают.

Вологез бросил недоеденный фрукт обратно на блюдо и пристально оглядел своих гостей: Спораз, его лучший полководец; Абдагас, царский казначей и царевич Вардан, старший сын царя и наследник парфянского престола. Посол Тиридата завершал собрание: молодой человек, примерно того же возраста, что и царевич, по имени Митракс.

— У нас мало времени, друзья мои, — начал Вологез, — Так что уверен, что вы извините меня за то, что я отказался от пустых формальных разговоров. Все вы слышали новости из Рима. У них появился новый император по имени Нерон, с которым нам придется бороться.

— Нерон? — сказал Спораз и покачал головой. — Повелитель, я что-то не припомню это имя.

— В этом нет ничего удивительного. Он был усыновлен всего несколько лет назад. Сын последней жены императора Клавдия от предыдущего брака.

— Та самая жена, которая приходится Клавдию племянницей, — криво усмехнулся Вардан, он щелкнул языком и поднял бровь. — Эти римляне, а? У них совершенно варварские нравы. Никогда и ничего кроме скандалов.

Остальные улыбнулись его замечанию.

— Что мы знаем об этом Нероне? — продолжил Спораз. Полководец был ветераном, у которого было мало времени на легкомыслие, и эта характеристика подходила его тонким, почти изможденным чертам лица. Большинство из тех, кто находился в царском дворе, плохо относились к его хамским манерам, но Вологез знал его ценность как солдата и ценил его таланты. Более того, как сын греческого наемника и шлюхи из Селевкии, Спораз был презираем великой знатью Парфии и поэтому не представлял угрозы для Вологеза.

Царь кивнул Абдагасу, который управлял сетью шпионов, которых использовали для сбора информации и шпионажа внутри Римской империи.

— Ты читал полный отчет. Так расскажи всем присутствующим.

— Да, повелитель. — Абдагас прочистил горло откашлявшись. — Прежде всего, он молод. Всего шестнадцать лет. Совсем еще мальчишка.

— Может, и так, — Спораз слегка наклонил голову, — Но Августу было всего восемнадцать, когда он решил уничтожить своих противников и стать первым императором Рима.

— Нерон не Август, — кратко возразил ему казначей. — Он может стать таким, хотя, по словам наших агентов в Риме, вероятность этого мала. Новый император считает себя художником, музыкантом, поэтом… Он окружает себя актерами, музыкантами и философами. У него есть желание сделать Рим своего рода маяком для таких людей, вместо того, чтобы сосредотачиваться на военных делах.

— Художник? Музыкант? — Спораз покачал головой. — Что это за долбанный император?

— Надеюсь, тот, кто сыграет нам на руку, — сказал Вологез. — Будем надеяться, что молодой Нерон продолжит, концентрировать все свои усилия на своем искусстве, и не будет отвлекаться на события в Армении.

Абдагас кивнул. — Да, повелитель. Мы можем надеяться, но не стоит довольствоваться простой надеждой. Нерон может быть дилетантом, но было бы глупо сразу же отмахнуться от него. Он окружен советниками, многие из которых обладают интеллектом и опытом, чтобы доставлять нам проблемы. Хотя бы потому, что они страдают от римской болезни.

— Римская болезнь? — Вардан приподнял бровь, он взял вторую фигу и откусил большой кусок. Его челюсти небрежно двигались, прежде чем он попытался продолжить с набитым ртом. — Что… болезнь. так ли это?

— Это термин, который некоторые из нас при царском дворе использовали для обозначения римлян, одержимых погоней за славой и их совершенно непреклонным чувством чести. Ни один римский аристократ любого положения никогда не упускает шанса завоевать признание для своей семьи. Какой бы ни была цена. Вот почему Красс попытался вторгнуться в Парфию и потерпел поражение. А за ним, Марк Антоний. Очень жаль, что они, кажется мне, измеряют свои достижения, только превзойдя достижения своих предшественников, предков и стремятся к успеху там, где другие потерпели неудачу. — Абдагас остановился на

мгновение. — Казалось бы, неудачи Красса и Антония только вдохновляют римлян рассматривать Парфию, как вызов, который нужно преодолеть любым способом. Разумные люди могли бы извлечь из этого выгоду, могли бы воспользоваться примером неудач, но аристократическая честь римлян превосходит здравые римские рассуждения почти каждый раз. Август был достаточно проницателен, чтобы понять, что он мог бы получить больше от дипломатии, чем от военных действий с Парфией, и его наследники в основном последовали его примеру. Даже если это означало разочарование сенаторов, побуждающих их начать войну против нас. Вопрос в том, сможет ли этот новый император противостоять уговорам своих советников и Сената?

— Я искренне надеюсь на это, — ответил Вологез. — Парфия не может позволить себе войну с Римом, пока у нас есть враги, грозящие неприятностями у наших границ на других фронтах.

Вардан вздохнул. — Вы говорите о гирканцах, отец?

Вардан был любимым сыном царя. Он обладал такими качествами как: мужество, ум и харизма, которые были полезными для наследника. Но он так же был честолюбив и амбициозен, и этих качеств следовало опасаться, нежели ими восхищаться. Особенно в Парфии. Выражение царя потемнело.

— Да, гирканцы. Похоже, что они не одобряют увеличение дани, которую я потребовал от них.

— Что неудивительно. — Вардан улыбнулся. — И на мой взгляд это бесполезно, в то время когда мы провоцируем наших греческих подданных, заставляя их отказаться от своего языка и традиций, чтобы навязать наши, хотя греческий язык является общим языком в восточном мире. Тем временем назревают проблемы с Римом из-за Армении. — Он отхлебнул из своего кубка вино. — Боюсь, мы переоцениваем свои возможности. Особенно в отношении Армении. Рим и Парфия похожи на двух собак, дерущихся за кость.

Казначей вежливо кашлянул и прервал его: — Ваше Высочество, это только упрощает дело. Кость окажется нашей, римские захватчики не имеют права даже пытаться ухватиться за неё. В жилах большинства аристократов Армении течет наша кровь. Армения была верна Парфянскому царству на протяжении веков, пока Рим не обратил свой взор на восток.

— Думаю, мы все можем согласиться с тем, что Рим не имеет права на Армению. Тем не менее, Рим претендует на Армению, и если дело дойдет до войны, то они возьмут её. Я много слышал о мощи римских легионов. Мы не сможем одолеть их.

— Не в битве, мой царевич. Только не в открытом бою. Но если мы сможем избежать… лобового столкновения, наши силы смогут измотать их, ослабить их, и когда придет время, разорвать их на куски. Так же, как охотничьи собаки убивают горных медведей. Не так ли, полководец? — Абдагас повернулся к Споразу в поиске поддержки.

Полководец на мгновение задумался, прежде чем ответить. — Парфия побеждала римлян в прошлом. Когда они пришли на наши земли, не имея достаточных сведений о стране и без достаточных запасов для поддержания армии. Их армия передвигается медленно, даже без обоза и осадных машин. В то время как наши силы могут очень быстро преодолевать, дальние расстояния, особенно наши конные лучники и катафракты. Мы можем позволить себе тянуть время, чтобы позволить им исчерпать свои запасы и свои силы. Но это действенно только в том случае, если они ведут войну там, где нужно перебираться через реки и пустыни Месопотамии. Армения — другое дело. Гористая местность предпочтительна для римской пехоты, а не нашей кавалерии. Боюсь, царевич Вардан прав. Если Рим захочет захватить Армению, он добьется успеха, и захватит ее.

— Вот так! — Вардан щелкнул пальцами. — Я говорил вам.

— Однако, — продолжил Спораз, — чтобы захватить Армению, Рим будет вынужден сконцентрировать свои силы. Солдаты Рима самые лучше в мире, это правда. Но они не могут быть в двух местах одновременно. Если они пойдут в Армению, то оставят Сирию беззащитной. Не для завоевания. Нам не хватает сил для этого. Парфия никогда не будет достаточно сильна, чтобы разрушить Рим, и у Рима никогда не будет достаточно людей, чтобы победить и захватить Парфию. И так было и всегда будет, мой царевич. В этом конфликте ни одна из сторон не может победить. Поэтому единственный ответ — мир.

— Мир! — Вологез фыркнул. — Мы пытались заключить мир с Римом. Мы соблюдали каждый договор и выполняли все условия, заключенные между нами, только для того, чтобы проклятые римляне постоянно их нарушали. — Вологез недовольно нахмурил брови, когда он на мгновение задумался.

— И только по этой причине мы должны быть уверены, что мы выбрали мудрый подход в решении с ситуацией в Армении.

Он повернулся к послу, отправленному его братом. — Митракс, ты еще ничего не сказал. Разве у тебя нет мнения о новом императоре в Риме и его намерениях в отношении Армении?

Митракс небрежно пожал плечами. — Едва ли мое мнение имеет, какое либо значение и уж, тем более то, что я думаю, Ваше Величество. Я армянский придворный, уходящий корнями к давним предкам, ни один из которых не дожил до того, чтобы увидеть нашу землю свободной от влияния Парфии или Рима. У наших царей есть привычка быть низложенными или убитыми. Твой брат пробыл на троне всего два года. Он ничем не хуже тех, кто правил Арменией и…

— Тщательно подбирай слова, когда говоришь о моем брате, — предупредил Вологез.

— Ваше Величество, меня послали сообщить о ситуации в Армении и попросить Вашей помощи. Я считаю, что лучше всего это сделать, если я буду говорить честно.

Царь, пристально посмотрел на него и отметил, что армянин не вздрогнул от его взгляда.

— Мужество, а также честность? Все ли армянские придворные, как ты?

— К сожалению, нет, Ваше Величество. И это проблема, которая беспокоит Вашего брата. Как я уже сказал, он не хуже многих правителей и лучше многих. Тем не менее, он был вынужден править твердой рукой, чтобы установить свою власть над своим новым царством.

— Насколько крепкой рукой?

— Некоторые придворные благоволят Риму, Ваше Величество. Некоторые возмущаются тем, что им навязывают иностранцев. Царь Тиридат решил, что уроки необходимы для того, чтобы отбить охоту к подобной нелояльности. К сожалению, необходимо было изгнать некоторых и казнить других. Это привело к подавлению большей части недовольства.

— Могу себе представить. — Вардан улыбнулся. — Но я осмелюсь сказать… что, возможно некоторые были еще больше недовольны происходящим.

— Совершенно верно, Ваше Высочество. Однако царь Тиридат остается на троне в Артаксате. На данный момент его враги запуганы. Хотя я уверен, что они скоро обратятся за помощью в свержении царя. Если они этого еще не сделали. — Митракс перевел взгляд на Вологеза. — Поэтому Ваш брат просит, чтобы вы послали ему армию, для обеспечения его контроля над Арменией. Достаточно людей, чтобы победить всех вельмож, которые замышляют заговор против него, и удержать Рим от вторжения на его земли.

— Армия? И это все, что он просит у меня? — издевательским тоном спросил царь Парфии. — И неужели мой брат думает, что я могу просто так с воздуха или из-под земли доставать целые армии? Мне нужны все мои солдаты здесь, в Парфии, чтобы справиться с внутренними угрозами, с которыми я уже сталкиваюсь.

— Он не просит большой армии, Ваше Величество. Просто сила, достаточно сильная, чтобы пресечь любые попытки свергнуть его.

— Армянские мятежники — это одно, а римляне — совсем другое. Я сомневаюсь, что их обескуражит любая сила, которую я смогу позволить себе отправить в Армению.

Митракс покачал головой.

— Я в этом не уверен, Ваше Величество. Наши шпионы в Сирии сообщают, что римские легионы там плохо подготовлены к войне. Они не доукомплектованы, недостаточно сильны и плохо оснащены. Прошло много лет с тех пор, как они участвовали в каких-либо военных действиях. Я сомневаюсь, что они представляют большую угрозу для царя Тиридата.

Вологез обратился к своему полководцу. — Это правда?

Спораз на мгновение задумался, прежде чем ответить. — Так оно и есть в соответствии с нашим собственным пониманием вещей, Ваше Величество. Но если римляне решат вмешаться, они приведут в Сирию еще больше легионов, и обязательно найдут новых рекрутов для существующих легионов. Конечно, их нужно будет обучать. Запасы нужно будет подготавливать, и складывать, ремонтировать дороги, грузить осадные механизмы в обозы, готовя их к транспортировке. Для подготовки кампании потребуется время. Возможно годы. Но как только римляне решат действовать, их ничто не остановит. Это римский путь. — Он ненадолго помедлил, чтобы другие могли обдумать его слова, затем продолжил. — Мой совет — не провоцировать нашего врага еще больше. Рим уже чувствует себя оскорбленным из-за того, что на трон посадили Тиридата. Но он еще не решился на войну. Если мы отправим войска, чтобы помочь Вашему брату, это может склонить римлян к действию. Кроме того, мы еще не знаем характер этого нового императора, Нерона. Он может колебаться, в любом случае его можно еще склонить к миру. Так что давайте не будем давать партии войны в Риме никакой возможности убедить его начать войну. Вместо этого я предлагаю, чтобы мы польстили ему теплыми словами дружбы и поздравили его с тем, что он стал императором. Если он подвергнет сомнению наши действия в Армении, то скажите ему, что мы были вынуждены заменить тирана, и что мы не заинтересованы в каких-либо других землях, граничащих с территорией Рима. — В

заключение он склонил голову. — Это мой скромный совет, Ваше Величество.

Вологез расслабился на подушках и сложил руки, обдумывая все, что слышал от своих советников. Это правда, что гордость Рима будет терпеть поражение только до поры до времени. И все же он не мог рисковать посылать людей, чтобы поддержать своего брата, в любом случае, когда он сам столкнулся с потенциальным восстанием в Гиркании.

— Похоже, я вынужден ждать развития событий. Выбор того, что делать, остается за императором Нероном. Он решит, будет ли у нас мир или война.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Тарс, столица восточной римской провинции Киликия, два месяца спустя…

— Это война, — объявил центурион Макрон, войдя в помещение своего командира и скинув сагум, свой военный плащ, повесил его на крючок у двери. Он вернулся с утренней проверки солдат, охранявших дом торговца шелком, где был расквартирован командующий Корбулон.

— Война? — Катон поднял взгляд от пола, где он сидел со своим сыном, Луцием. Мальчик играл с игрушечными солдатами, вырезанными из дерева несколькими преторианцами, находящимися под командованием трибуна Катона, и преподнесенными мальчику в подарок.

Вторая преторианская когорта была отправлена из Рима в качестве охранного эскорта полководца Корбулона и его штаба. Катон все еще не привык к тому, что к нему обращаются по официальному званию — трибун, поскольку солдаты и офицеры ранее обращались к нему как

к префекту, звание в котором он завоевал ощутимую славу за последние годы. Но командующий Корбулон был сторонником строгого следования армейскому уставу, и трибун Катон его придерживался. Во время долгого путешествия

из Брундизия солдаты стали считать Луция талисманом и баловали его при каждой возможности. Катон нежно взъерошил прекрасные темные волосы сына и встал. — Откуда ты это слышал?

— Имперское воззвание. Гонец, присланный из Рима, всего минуту назад зачитал его на форуме. Похоже, мальчик Нерон схватил крапиву и решил приставить ее к парфянским яйцам и вернуть Армению. — Макрон надул щеки. — Это война.

Оба мужчины ненадолго замолчали, размышляя над последствиями новостей. Это не было таким уж большим сюрпризом, так как решение отправить полководца командовать армиями всей восточной части Империи, уже было принято несколько месяцев назад. Тем не менее, рассуждал Катон, Риму часто удавалось добиться своего, просто угрожая применить силу в прошлом, таков был страх, и трепет в котором Империя держала большинство царств, которые имели несчастье столкнуться с её легионами на поле боя. Возможно, император и его советники надеялись, что достаточно будет послать легата такого уровня, как Корбулон, чтобы убедить Парфию отказаться от своих амбиций вернуть Армению в свою сферу влияния. Похоже, блеф Нерона был раскрыт, или император был убежден, что ничто, кроме войны, не утвердит его власть в Империи, особенно если учитывать, как простыми римлянами были так любимы новости об очередной удачной войне.

— Ну, одно можно сказать наверняка, — сказал Макрон. — Мы еще не готовы к походу в Парфию. Пока командующий не соберет достаточно людей и припасов, что может занять месяцы.

— Я думаю, что самое раннее через год, — ответил Катон. — И это будет время, которое парфяне не будут тратить впустую. Они будут готовы к нашему приходу задолго до того, как Корбулон пересечет границу.

Макрон пожал плечами.

— Пусть готовятся, сколько хотят. Это ничего не изменит, и не будет иметь большого значения для нас. Ты же знаешь, на что похожи эти восточные люди, парень. Расхаживают по городу в длинных струящихся шелковых одеждах. Мы встречались с ними раньше и давали им хороший пинок под зад.

— Верно, — согласился Катон. — Но в следующий раз все может быть наоборот. Не забывай, что Красс потерял лучшую часть из пяти легионов при Каррах. Рим не может позволить себе повторить такую катастрофу.

— Корбулон не Красс. Командующий воевал на Рейне большую часть своей карьеры, и этот враг не сильнее, чем те ублюдки в Германии. Если у парфян есть какой-то здравый смысл, то они придут к соглашению так же быстро, как сварится спаржа.

Макрон пересек комнату и нырнул в следующую комнату. Ставни были закрыты, и внутри царил полумрак, но он без труда разглядел женщину, лежащую на боку на большой кровати.

— А я все гадал, куда ты запропастилась, любовь моя.

Она зашевелилась и застонала, прежде чем натянуть одеяло на свои плечи.

— Пусть бедная женщина поспит. — Катон отстранил его от дверного проема. Петронелла не спала большую часть ночи с мальчиком. У него зубная боль.

— Тогда почему он все еще бодрствует, а она спит? — Макрон подмигнул. — Я думаю, что с моей женщиной что-то не так, Катон. Она бездельница и не отрицает этого.

— Подойди и скажи это еще раз, — прорычала няня Луция. — Если хочешь заполучить распухшее ухо.

Макрон рассмеялся.

— Вот это моя девочка! Всегда готова к драке.

Он отвернулся и осторожно закрыл дверь, прежде чем перейти к столу, где до сих пор лежали остатки утренней трапезы: немного хлеба, сыра, меда и кувшин с пряным вином, которое предпочитали местные жители. Взяв кувшин, Макрон взмахнул им и радостно улыбнулся, когда жидкость захлюпала внутри. Он налил себе чашу, затем остановился и взглянул на своего друга. — Хочешь немного?

— А почему бы и нет? Кроме этого нам здесь почти нечего делать, кроме как напиваться до тех пор, пока Квадрат не доберется до города.

Макрон покачал головой.

— Это встреча, которая не пройдет хорошо.

Катон кивнул. Проконсул Гай Уммидий Квадрат был наместником Сирии, на одном из самых престижных постов для любого сенатора. По крайней мере, до тех пор, пока Корбулон не прибыл в провинцию с полномочиями от императора позволяющими использовать все ресурсы, как гражданские, так и военные, включая в провинциях, граничащих с Парфией. Командующий отправил сообщение перед своим прибытием, вызвав Квадрата в Тарс, чтобы договориться о предстоящей кампании. Катон прекрасно представлял себе, как наместник отреагирует, Корбулон реквизирует большую часть его солдат, снаряжение и прочие расходные материалы. Кроме того, необходимо будет поручить провинциям взимать дополнительные налоги на оплату ремонта дорог в регионе, а также предоставить тягловых животных и повозки для обоза и снаряжение для кавалерии. Квадрат будет завален гневными протестами от разгневанных же городских магистратов, утверждая, что они не могут позволить себе такие навязанные расходы. Не то чтобы такие жалобы имели какой-либо эффект. Обязанность провинций Империи была в том, чтобы платить, когда армия готовилась к военной кампании на их территории или рядом, и было невозможно избежать или уклониться от такого обязательства. Разве что если те, кто хотел уклониться, не желали встретиться лицом к лицу с гневом императора, когда до Рима дошли бы известия об их скупости.

— Квадрат вряд ли обрадуется, — согласился Катон. — Но такова вертикаль власти, и у него не будет выбора в этом вопросе. Кроме того, Корбулон — не тот человек, который примет ответ «нет».

Они обменялись веселыми улыбками. В ходе путешествия из Рима они достаточно хорошо узнали полководца, чтобы распознать его тип. Корбулон был профессиональным солдатом; аристократом, имевшим вкус к оружию и военной жизни и сопутствующий ей талант. Поэтому после окончания службы трибуном, он остался с легионами, а не вернулся в Рим, чтобы погрузиться в мир политики. Катон размышлял, что одним из немногих достоинств воинской службы римской аристократии было то, что она позволяла отсеивать тех, у кого был ограниченный военный потенциал, и позволяла тем, кто сиял, оставаться в армии. Корбулон был боевым командиром. Он часто делил с легионерами простую солдатскую еду и тяготы военной службы. Когда они спали под открытым небом, он тоже. В бою, как только солдаты были расставлены, и отданы все приказы, он вел их в бой в первых рядах. Он подталкивал своих солдат становиться еще сильнее и выносливей, и сам становился сильным. Это завоевало уважение солдат и невольную привязанность. Об этом Макрон и Катон узнали от нескольких штабных офицеров, которых Корбулон решил взять с собой с рейнской границы. Два друга, уже достаточно отслужили под плохими командирами, чтобы радоваться их назначению к полководцу.

Были и другие причины быть благодарными судьбе за то, что они находятся далеко от Рима. Новый император означал перемены, и те, кто пользовался благосклонностью Клавдия, теперь столкнулись с неопределенным будущим. Новые люди были назначены на руководящие должности, и было множество счетов, которые нужно было свести. Так было всегда в кипящей яме римской политики.

Неизбежно влиятельных людей будут обвинять в преступлениях, совершенных при прежнем режиме, и будут судебные процессы; некоторые сенаторы будут сосланы, некоторые будут тихо уничтожены, а их имущество будет разделено между осведомителями и имперской казной. Невиновность уже не имела фактического значения в тот момент, когда осведомители и судьи чувствовали запах крови и, что еще важнее, денег.

У Катона не было ни малейшего желания ввязываться в подобные дела. Тем более, что он был вознагражден имуществом своего тестя, который был достаточно опрометчив, чтобы участвовать в заговоре с целью свержения Нерона в первые дни его правления. Выжившие друзья сенатора Семпрония не скрывали своих чувств об источнике недавно обретенного богатства Катона, и он знал, что его состояние было достигнуто ценой создания врагов, которые будут стремиться уничтожить его, как только будут уверены, что время пришло. И поэтому он был счастлив присоединиться к свите командующего, когда он направился к восточной границе. Более того, он решил привезти с собой своего сына и няню мальчика, а не оставлять их заложниками фортуны в Риме, решение, которое привело центуриона Макрона в восторг с тех пор, как у него завязались отношения с Петронеллой. Женщиной, которая могла бы сравниться с ним в распитии выпивки, и нанести удар, которому позавидовал бы любой бывалый ветеран войны в легионе.

И вот они вчетвером поселились в съемных комнатах дома еврейского ювелира и серебряных дел мастера на улице недалеко от Форума в Тарсе. Они пробыли здесь уже месяц, а от Квадрата ничего не было слышно, и он явно не торопился приезжать, да и как бы ни был велик Тарс, вскоре город устал от присутствия нового римского полководца и когорты преторианцев. И еще больше надоело громкое пьянство солдат вне службы. В обычном ходе событий Катон был бы обеспокоен вынужденным бездействием. Но задержка означала, что он успеет провести больше времени со своим сыном, и он был благодарен за эту возможность. Так же как и Макрон был благодарен за возможность насладиться обилием прелестей Петронеллы.

Макрон налил им обоим по чаше вина, и они уселись на табуреты по обе стороны стола и посмотрели вниз на маленький аккуратный перистиль дома.

Фонтан плескался в имплювиуме в центре перистиля, вокруг которого были расставлены ряд кушеток, затененных решетками. Это напомнило Катону о саде его дома в Риме, и он подумал, когда же он увидит его в следующий раз.

— Эта война с Парфией, — сказал Макрон. — Как долго она продлится? Да и сколько нам потребуется времени, чтобы убрать Вологеза?

— Зависит от Корбулона. Если он поступит правильно, то он позаботится о том, чтобы мы посадили нашего человека на армянский трон и останется удовлетворенным исходом дела. А если же он почувствует вкус к славе, то кто знает? Мы можем в конечном итоге пойти по стопам Красса. И это было бы самое плохое развитие событий, но в любом случае, почти наверняка

придется вступить в бой. Нерон не будет удовлетворен, если не будет великой победы, чтобы отпраздновать её в Риме.

Макрон кивнул, а затем указал на Луция. Ребенок сидел, расставив тонкие ножки, с деревянным солдатом в каждой руке, бормоча возбужденным низким тоном, он столкнул их вместе в воображаемом бою. — Что насчет них? Луций и Петронелла? Что будет с ними, когда начнется кампания?

— Они могут остаться здесь. Я позабочусь, чтобы наш хозяин, Юсеф получил достаточно денег наперед в уплату за жилье, что бы он остался довольным. Он порядочный человек. Я уверен, что он позаботится о них, когда мы уйдем. И будет беречь их, пока мы не вернемся. Если мы вернемся. — Катон был рад, что он оставил свое завещание адвокату в Риме до того, как они отправились в путь. По крайней мере, будущее Луция было в безопасности, даже если его собственное не было.

— Если? Тьфу! — Макрон покачал головой. — Всегда твой кувшин наполовину пуст. Кстати, об этом. — Он наполнил их чаши до краев. — Мы будем в порядке. Как только мы дадим этим парфянам приличную оплеуху, они с радостью вернут нам Армению и вернутся обратно в пустыню, или откуда они там родом.

Катон сделал печальное выражение лица. — Именно вот это меня и беспокоит, недостаток здравого смысла, который может привести к непоправимым последствиям, это должно так же волновать и командующего.

Макрон бросил на него мрачный взгляд, прежде чем Катон покачал головой. — Я говорю о военной разведке, а не о тебе.

— Вполне справедливо.

— Мы почти ничего не знаем о местности на другом берегу Евфрата, — продолжил Катон. — Где переправы через реки? Если уж на то пошло, а где же сами реки? И горные тропы, укрепления, города, поселения и так далее. Мы не имеем представления о количестве врагов, их намерениях или расстановке сил. Нам понадобятся проводники, чтобы вести наши армии по самым безопасным маршрутам, и все же, как мы узнаем, что можем им доверять? В конце концов, это было предательство проводников, которое привело Красса к катастрофе.

Катон сделал глоток и задумался.

— Я ходил в императорскую библиотеку, прежде чем мы покинули Рим, чтобы посмотреть, какие письменные источники о Парфии и Армении я смогу найти.

— О, да. Книги. Ты сможешь решить любую проблему, читая книги, — криво усмехнулся Макрон. — Где-то там должен быть ответ.

— Смейся над ними, как хочешь, но кое-какая полезная информация все же была. Не так уж много… Там был маршрут, оставшийся от кампании Антония. Для хорошего чтения мало годится. Я понятия не имел о масштабе Парфии, пока этот человек не преодолел расстояния между городами и мелкими поселками, которые он встречал. И согласно источнику этого человека, который составил маршрут, он оставил запись о том, что наши легионы едва ли проникли на треть пути в их империю. Он также описывает огромные пространства пустыни и многие дни между возможностями набрать воды для людей и корм для лошадей. А потом появился враг. Они редко вступали в открытый бой, предпочитая преследовать и изводить наши колонны и убивать патрули и отставших.

— Тогда давай помолимся богам, чтобы Корбулон не пошел в Парфию, а сосредоточил свое внимание на Армении и выполнял приказы императора.

Катон сделал глоток и посмотрел в свою чашу, мягко взбалтывая содержимое. — Он не будет первым римским полководцем, искушаемым перспективой завоевания славы на востоке.

— И я уверен, что он будет не последним. Но мы мало что можем с этим поделать, парень. Я всего лишь центурион, а ты трибун, командующий его охранным эскортом. Мы здесь, чтобы подчиняться приказам командующего, а не цитировать советы из пыльных свитков в Риме. Сомневаюсь, что Корбулон отнесется к этому очень доброжелательно.

— Ну да. Вполне. Что бы ни случилось, я подозреваю, что наша новая кампания не будет короткой.

— Я могу жить с этим. — Макрон осушил свою чашу и вытер губы тыльной стороной волосатой руки. — Эта часть мира теплая и комфортная по большей части. Вино дешевое, а пироги еще дешевле. — Он посмотрел на дверь, ведущую в следующую комнату. — Эх, не то чтобы я в поисках такого рода вещей.

Катон ухмыльнулся. — Центурион Макрон, что с тобой случилось? Петронелла превратила тебя в нового человека. Я едва узнаю тебя.

— При всем моем уважении, командир, не пошел бы ты в одно место. — Макрон откинулся назад и сложил мощные руки на груди. — Я тот же солдат, что и раньше. Никаких изменений. Только немного седины вокруг висков, и еще… немного мучают боли в суставах. Но я готов к последней кампании. Если она продлится столько, насколько верны твои опасения.

— Последняя кампания? — Катон приподнял бровь. Он знал, что Макрон служит в легионах более двадцати шести лет. Он имел право на увольнение и денежное вознаграждение, которое положено ему. Если он, конечно, этого хотел. Но Макрон откладывал с уходом со словами, что время еще не пришло. Нет, пока ему еще оставалось несколько лет хорошей военной службы. И Катон был этому рад. У него была почти суеверная потребность иметь Макрона рядом с собой, когда он отправлялся на войну, и он боялся того дня, когда его друг,

наконец, демобилизуется и уйдет в отставку в какое-нибудь сонное захолустье, пока Катон в одиночестве продолжит свою карьеру. — Он заставил себя переключить свои мысли.

— Интересно, что об этом скажет Петронелла? Если эта кампания состоится на самом деле, она не будет рада разлуке с тобой.

Макрон пожал плечами.

— Это то, что она должна принять, раз уж она решила связаться с солдатом.

— Должен сказать, ты очень учтив.

— Так уж повелось. Она это знает и понимает.

— Тогда она действительно хорошая женщина.

— Да, так оно и есть. — Макрон налил остатки вина в их чаши. — И когда я, наконец, уйду из армии, я буду гордиться, что она станет моей женой.

Катон широко улыбнулся. — Интересно, а вы об этом думаете вместе?

— Мы уже все обсудили. Не могу жениться, пока я еще служу. Но самое меньшее, что я могу сделать, это гарантировать ей все необходимое, если со мной что-нибудь случится. Я составил завещание. Просто нужен свидетель, если ты не возражаешь, господин?

— Возражаю? Я с удовольствием это сделаю, — Катон поднял свою чашу. — За долгую и счастливую совместную жизнь. Конечно, с учетом требований военной службы.

Макрон изобразил хмурое выражение лица. — Да иди ты!

Затем он поднял свою чашу и стукнул по чаше Катона. — И вам долгой и счастливой жизни. Тебе и Луцию, обоим.

Они повернулись к ребенку и увидели, что он упал вперед, положив голову на сложенные руки, с закрытыми глазами и глубоко и ровно дышал.

— Спит на дежурстве? — Макрон втянул в себя воздух. — Какое наказание за это? Тогда никаких катаний по двору или пикников с дядей Макроном сегодня вечером.

Катон покачал головой. — Кто-нибудь когда-нибудь говорил тебе, что ты жестокий ублюдок, Макрон?

— Нет, я мягкий как ягненок. Можешь спросить парней из моей центурии.

Они рассмеялись и осушили свои чаши. Вино, полуденная теплота, дружеское общение с давним другом и мирный сон его сына в совокупности дали Катону необъятное ощущение благополучия, и он молился, чтобы проконсул Квадрат воздержался от прибытия на встречу с командующим еще на несколько дней.

Затем он услышал звук подбитых гвоздями армейских калиг в конце коридора, а через мгновение раздался резкий стук в

дверь.

— Входите!

С мягким скрипом петель дверь распахнулась, вошел преторианец и отдал римский салют двум офицерам.

— Прошу прощения, трибун, но полководец хочет, чтобы вы были в штабе.

— В чем дело? — спросил Макрон.

— Трирема наместника Квадрата была замечена, господин. Должна прибыть в порт в течение пары часов. Командующий вызывает когорту, чтобы составить почетный караул.

— Дерьмо, — вздохнул Макрон. Он поднялся на ноги и посмотрел на мальчика, все еще крепко спящего. — Как я и сказал. Сегодня пикника не будет.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

— Когорта сформирована для проверки, господин.

Обменявшись приветствиями с Катоном, Макрон прищурившись посмотрел на полуденное солнце, в то время как Катон закончил закреплять завязки своего шлема и поправил его так, чтобы он сидел прямо на голове.

— Очень хорошо, центурион. Есть, кто отсутствует?

Макрон сверился со своей восковой табличкой и прошелся по очереди, перечисляя все шесть центурий, включая собственную и те, которыми командовали Игнаций, Николис, Петиллий, Плацин и Порцин, прежде чем он дал свой отчет: — Трое преторианцев освобождены от обязанностей по медицинским показаниям. Восемь человек дежурят в штабе. Еще двое охраняют сундук с жалованием. Шесть ушли в самоволку, последний раз их видели в одной из гостиниц позади форума. Я послал опциона Марцелла, чтобы найти их и устроить им хорошую взбучку. Позже я буду формировать списки с их ежемесячными выплатами и обмундированием, и, если ты согласен, я лишу их месячного жалованья.

— Очень хорошо. — Катон кивнул. — Давай разберемся с этим всем до того, как корабль наместника пришвартуется.

Они оба посмотрели на набережную, туда, где трирема проплывала через конец сторожевой башни, весла поднимались, проносясь вперед, и с плеском опускались, словно военный корабль скользил по спокойным водам реки Циднус. Площадь, ведущая от причала, была очищена от мусора и гражданских лиц, когорта были построена вдоль трех сторон, обращенных к набережной, по две центурии с каждой стороны, стоявших в четыре ряда по стойке смирно.

Их щиты на данный момент были опущены на землю, в то время как они сжимали древки своих копий в правой руке. Полированные пластинчатые доспехи блестели поверх их грязно-белых туник. В задней части площади находилась платформа, обращенная к храму божественного Августа, где полководец Корбулон и его штабные офицеры стояли в ожидании перед штандартом когорты, который держал Рутилий, крепкий ветеран, удостоенный этой чести.

Встреча наместника Сирии была очень торжественной. «Довольно впечатляющее зрелище» — подумал Катон, но как бы усердно солдаты ни старались привести в порядок и начистить свое оружие и снаряжение, оно никогда не будет достаточно идеальным для орлиного взора Макрона.

Оба офицера подошли к первой центурии, которой командовал Макрон, и Катон замедлил ход, периодически останавливаясь, чтобы разглядеть каждого преторианца. — Этот ремень болтается …

Макрон отметил имя человека своей центурии и его проступок несколькими ловкими движениями своего стилуса по вощеной поверхности таблички.

— Грязь на ножнах этого человека … И ржавчина …

Таким образом, он продолжал идти по рядам когорты, записи делались каждым центурионом по очереди, пока их командир не закончил проверку. Катон повернулся к Макрону и глубоко вздохнул, чтобы его было слышно на другой стороне площади.

— В целом, прекрасное состояние подразделения, центурион. Эти люди украсили бы встречу самого императора. Отлично сработано. Продолжай в том же духе!

— Да, господин.

Катон понизил голос и обратился к Макрону. — Хорошо, представление скоро начнется. Возвращайся к своим людям. Я буду с командующим для официального приветствия.

Они отсалютовали друг другу, и Макрон, развернувшись, прошел через площадь к первой центурии, а Катон поднялся по ступенькам на площадку перед храмом и приблизился к Корбулону. — Когорта готова, господин.

Полководец кратко посмотрел на аккуратные ряды преторианцев и кивнул. — Так, что же я вижу. У тебя там прекрасные на вид солдаты, трибун Катон.

— Да, господин. Благодарю вас, господин.

— И из донесений, которые я слышал, они хорошо зарекомендовали себя в Испании под твоим командованием. Не говоря уже о том несчастном деле, недавно случившемся в Риме.

Катон ничего не сказал, он решил промолчать. Это правда, что его люди сыграли важную роль в подавлении заговора против Нерона с целью заменить его младшим сводным братом, Британником. А это включало битву на улицах самой столицы, а также штурм острова Капри, где заговорщики заняли свою последнюю оборонительную позицию и дали свой последний бой.

После захвата и отравления Британника были предприняты согласованные усилия, чтобы замять весь инцидент, что означало, что когорта не получила боевых наград или какой-либо другой официальной награды за свои действия.

Корбулон похлопал его по плечу. — Расслабься, Катон. Мы далеко от Рима и политиков, информаторов и заговорщиков. Мы здесь всего лишь солдаты. Выполняй свой долг и больше ни о чем не беспокойся, хорошо?

— Да господин.

— Ну вот. Посмотрим, что скажет наместник Квадрат сам за себя.

Офицеры, стоявшие на платформе, смотрели на противоположную сторону площади, на набережную, туда, где трирема грациозно поворачивалась, показывая свой борт, когда гребцы торопливо сушили свои весла. На палубе матросы стояли наготове с мотками канатов и швырнули их в сторону докеров, ждущих на пристани. Они торопливо обвивали веревки вокруг швартовочных столбов и тащили канаты военного корабля до тех пор, пока борт мягко не ударился о пробковые крылья, а затем связали швартовые канаты.

В тот же миг сходни были сброшены, и группа морских пехотинцев выскочила на берег, выстроившись в две шеренги с каждой стороны и остановившись по стойке «смирно». Группа солдат и офицеров в тогах стояла в ожидании у кормы триремы. Мгновение спустя человек в искусно украшенном шлеме и посеребренной броне появился из маленькой каюты на корме корабля и повел своих спутников по сходням на набережную. Там он остановился и быстро оглядел выстроившихся перед ним преторианцев, прежде чем повернуться и отдать приказ одному из своих подчиненных. Восемь мужчин, неся фасции, обмотанные лентой, побежали вперед и выстроились перед проконсулом.

— Ликторы? — пробормотал один из штабных офицеров Корбулона. — Немного он переборщил с церемонией в этой заднице Империи, не так ли?

— Действительно. — Полководец усмехнулся. — В любом случае, в соревновании у кого струя сильнее и дальше, у меня есть важное преимущество. Целая когорта преторианцев в любой момент может побить кучку ликторов. Особенно здесь, в моей новой сфере командования в заднице Империи, как ты любезно выразился.

У офицера отвисла челюсть, потом он собрался было что-то ответить, но задумался и сжал губы, его лицо залилось краской смущения.

Наступила долгая пауза, Квадрат стоял неподвижно, ожидая, когда полководец спустится и поприветствует его. Но Корбулон не сдвинулся с места, стоя так же неподвижно, как и преторианцы, выстроившиеся на площади. Наконец Квадрат сдался и махнул своей группе двигаться вперед. Катон улыбнулся, мысленно подумав: «Первый раунд за командующим».

Когда отряд наместника подошел к ступеням, Квадрат жестом остановил остальных и начал подниматься в одиночку. Катон увидел, что черты Квадрата были гораздо более морщинистыми с момента их последней встречи. Ответственность и напряженность его службы взяли свое. Он явно не привык к доспехам и тяжело дышал, когда поднялся на площадку и протянул руку.

— Гней Домиций Корбулон, добро пожаловать!

— Я должен приветствовать тебя, Квадрат, с тех пор как я послал за вами. -

Прежде чем проконсул успел отреагировать на колкое приветствие, Корбулон шагнул вперед, улыбнулся, сжал предплечье и быстро встряхнул его, прежде чем продолжить. — Я так понимаю, вы получили известие из Рима относительно моей цели здесь?

— Да, мне сказали, что вы придете. И что вам поручено вернуть Армению под контроль Рима. Но мне не сообщили точный объем ваших полномочий в этом регионе.

— Нет? Я нахожу это чем-то вроде сюрприза. Но ничего страшного, все будет ясно, как только у нас будет возможность обсудить ситуацию в моей штаб-квартире. Я приготовил еду и напитки для вас и вашей свиты. И, конечно же, жилье. Трибун Катон! Распусти своих людей, и сопроводи отряд наместника в штаб.

— Да, господин!

Корбулон кивнул и затем повернулся к проконсулу. — Проходите. Без дальнейших слов он указал на узкую лестницу в конце площади, ведущую вниз к главной улице, которая шла от набережной до форума, где находился дом богатого торговца, который служил штаб-квартирой командующего, доминируя над рынками, расположенными вокруг форума.

Штабные офицеры и писцы Корбулона поспешили за ним, а Катон вернулся на площадь и приложил ладонь ко рту. — Центурион Макрон! Распусти когорту!

— Да, господин! — Макрон повернулся, призвал людей к вниманию и отдал приказ: — Вольно! Разойтись! — И в одно мгновение аккуратно выстроенные ряды разбились на группы людей, взваливших копья на плечи и неторопливо пересекавших форум.

Катон повернулся к наместнику. Позади ликторов стояла группа офицеров и солдат в тогах вместе с горсткой мужчин в развевающихся одеждах. Один был на голову выше своих товарищей. Мощно сложенный со светло-каштановой бородой и темными волосами, он стоял, скрестив руки на груди, расставив ноги в стороны, и проницательным взглядом наблюдал за уходящими преторианцами.

— Я трибун Квинт Лициний Катон, командир эскорта командующего.

Один из одетых в тогу мужчин вышел вперед и склонил голову достаточно, чтобы быть вежливым, но не настолько, чтобы подразумевать, что он считает Катона равным. — Гай Амаций Пинто, квестор.

— Если вы и ваши спутники последуете за мной, господин, — вежливо сказал Катон и указал на улицу на углу храма. Пинто зашагал рядом с ним, когда они тронулись в путь.

— Надеюсь, ваше путешествие было приятным — сказал Катон, открывая беседу, стараясь не отвлекаться на презрение квестора, проявленное минуту назад.

— Так же приятно, как и любое морское путешествие. Я не нахожу корабли приятными, — с чувством сказал Пинто. — Движение палубы под ногами довольно неприятно для желудка, чтобы не придавать этому особого значения.

Катон почувствовал, как его сердце потеплело от сочувствия к этому человеку. Он сам ужасно страдал от морской болезни и проводил большую часть времени в любом путешествии, склонившись над бортовыми перилами, ожидая следующего приступа рвоты и рвотные позывы, которые сотрясали его тело.

— Вас все еще пошатывает?

Пинто помедлил, а затем кивнул.

— Такое ощущение, что я выпил гораздо больше вина, чем мне нужно.

— Разве такое возможно?

Они посмотрели друг на друга и быстро рассмеялись, благодарные за возможность избавиться от формальной раздражительности при первой встрече. Они свернули за угол и увидели отряд Корбулона в пятидесяти шагах от них.

— Итак, Корбулона послали укротить парфян? — сказал Пинто. — Мне сказали, что это лучший легат во всей армии.

Катон поджал губы. Были и другие прекрасные командиры, но ни один из них не обладал таким опытом и успехом, как Корбулон.

— Что вы о нем думаете? — Пинто продолжил в доверительном тоне.

— Слишком рано говорить с какой-либо уверенностью. Я не служил под ним раньше. Но он кажется уверенным в себе. И он напрямую говорит о проблемах.

— Именно поэтому он преуспел как солдат, а не как политик.

— Мне подходит. Если мы пойдем против Парфии, я бы предпочел, чтобы меня вел человек, который знает, как встретить врага с мечом в руке.

— Вместо того, чтобы знать, как владеть кинжалом и вонзить его кому-нибудь в спину, а?

Катон искоса взглянул на Пинто и увидел, что тот улыбается ему.

— Трибун, поверьте мне, я хорошо знаю разницу между обоими типами. И военная репутация Корбулона безупречна. Можете спать спокойно. Вы и ваши люди в надежных руках.

— Рад это слышать… Осмелюсь сказать, что ваш наместник не считает Корбулона достойным такого уважения.

— Разве можно его винить? Он был самым влиятельным магистратом в восточной части Империи. Четыре легиона под его непосредственным командованием и множество вспомогательных подразделений. Получение состояния от продажи договоров о взыскании налогов. И все это до тех пор, пока не появился Корбулон. Квадрат не привык играть второстепенную роль. Особенно, когда он чувствует, что он — очевидный выбор в решении проблем с Парфией. Он знает регион. Он знает местных жителей, правителей и он считает, что эта работа должна была принадлежать ему. Вполне понятно, правда.

Катон пожал плечами.

— Что я могу сказать? Нерон утвердил его полномочия и отправил Корбулона на восток. Ничего не поделаешь, кроме как подчиняться приказам. Это касается всех нас.

— Я так понимаю, вас выбрали на эту роль, потому что вы предпочитаете быть солдатом, а не политиком, как и ваш командующий?

— У меня не было выбора. Моей когорте было поручено сопровождать полководца. Кроме того, я не патриций. Я не заигрываю с политиками.

— Неужели?

Катон прекрасно осознавал, что его оценивает другой человек, который ждал объяснения вместо того, чтобы задать острые вопросы о происхождении Катона. То, что его отец когда-то был рабом, и что он сам провел свое детство в рабстве, для Катона не было источником стыда или позора. Он гордился своими достижениями. Он поднялся в ряды всадников, второго по величине класса римских граждан, исключительно благодаря своим собственным усилиям. Мало кто из аристократов мог сказать то же самое. Конечно, благодаря его скромному происхождению, он никогда не будет принят в Сенат. Вершина его карьеры, если он выживет и продержится достаточно долго и завоюет благосклонность императора, станет должность префекта Египта. Это был самый высокий пост, к которому стремился любой всадник. Однако это было настолько маловероятно, что Катон редко позволял себе вообразить такую перспективу.

— Квинт Лициний Катон? Я уверен, что слышал, как ваше имя произносили, когда я был в последний раз в Риме несколько лет назад.

Возможность упомянуть о своих достижениях искушала, но Катон не позволил себе хвастаться. Вместо этого он позволил себе меньшую победу, разочаровав любопытство Пинто, и оглянулся через плечо на группу, которая следовала за ними, и его взгляд снова привлекла высокая фигура, одетая в восточные одежды.

— А кто этот здоровяк?

— Он? Он причина, по которой мы все здесь и собрались. А Парфия и Рим снова вцепились друг другу в глотки.

— А…? — Подсказал Катон.

— А зовут его Радамист. Царевич Радамист. Наследник престола Иберии, территории, которая граничит с Арменией. Только он был немного нетерпелив, чтобы унаследовать трон. Поэтому его отец отправил его в Армению во главе армии, чтобы он мог найти свое царство, чтобы править. Так сказать старик спасься от грязной работы, он должен был его прикончить прежде, чем он нанес бы первый удар. Ну вобщем таким образом, он вступает в Армению, подкупает командира римского гарнизона, чтобы тот предал предыдущего царя, убивает всю царскую семью и захватывает трон для себя. Что еще хуже, римский губернатор соседней Вифинии признал его суверенитет, без предварительного согласия Рима, затем сделал Радамиста нашим человеком.

— Значит, он обуза?

Пинто поднял руку и покачал ладонью из стороны в сторону.

— Он достаточно храбрый и сильный парень, и его солдаты любят его. К сожалению, мало кто из его подданных его любит, и они были рады пригласить парфян, чтобы выгнать его. Только чтобы обнаружить, что парфянская замена была почти такой же плохой. Теперь мы должны вернуть Радамиста обратно на трон и убедиться, что он останется там.

Катон задумался на мгновение.

— Там нет другого кандидата?

— В данный момент нет. Весь конфликт между нашим протеже и парфянином, Тиридатом. — Пинто щелкнул языком. — Не могу сказать, что завидую армянам.

— Я уверен, что многие иностранцы относятся к Риму с похожими чувствами, учитывая некоторых наших императоров, которые у нас были…. — Катон кашлянул и быстро продолжил. — Хотя я… уверен, что у Нерона все получится.

— Я в этом не сомневаюсь.

Немного впереди улица выходила на форум, отполированный поздним послеполуденным солнцем. Некоторые из торговцев уже собирали свои прилавки, но главная площадь все еще была шумной, и воздух наполнился криками торговцев, пронзавшими шум разговоров, и грохотом молотков кузнецов. Прямо напротив возвышался колонный фасад дома торговца. Он был построен в больших масштабах и с таким хвастовством, заставляющим содрогнуться даже самых богатых римлян. Отряд преторианцев стоял на страже у входа, и увидев приближающихся Корбулона и Квадрата, встал по стойке смирно.

— Полагаю, вам не помешает что-нибудь выпить после путешествия, — сказал Катон.

— Вот уж верно. Хорошо бы еще что-нибудь съесть.

Пинто ускорил шаг, и Катон решил увеличить шаг, чтобы оставаться рядом с ним. Хотя мысль о приличном пиршестве была желанной, перспектива напряженной встречи между его командиром и проконсулом, все еще ожидалась. Парфия собирала свои силы, чтобы броситься на римскую границу, сейчас не время для римских лидеров меряться своими детородными органами, чтобы завоевать славу и честь для себя. Не тогда, когда так много было поставлено на карту. Когда империи сталкивались, победа обязательно была на той стороне, которая не была расколота раздорами и конкурирующими амбициями.

Когда они достигли входа, грудь Катона вздрогнула от разочарования, готовясь к предстоящей встрече в роскошном зале командующего.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Корбулон позволил своим гостям досыта поесть и выпить, прежде чем он пригласил наместника Сирии присоединиться к нему в таблинии торговца, который он решил использовать в качестве своего собственного. Квадрат настоял на том, чтобы взять с собой Пинто.

— Хорошо, раз уж вы настаиваете на свидетелях…

Квадрат покачал головой.

— Дело не в этом, мой дорогой Корбулон. Конечно, я вам доверяю, но я достиг того возраста, когда лучше всего иметь помощника на случай, если кто-то потеряет счет деталям или чтобы зафиксировать важные сведения.

Корбулон холодно посмотрел на него, прежде чем он ответил: — Как мудро. Тогда я сделаю то же самое. Он оглянулся и повысил голос. — Трибун Катон! Присоединись к нам, пожалуйста.

Катон наблюдал за происходящим с другой стороны банкетного стола, который тянулся вдоль всего зала, он положил булку, усыпанную семенами, которую он ел, и направился к ожидающим его людям. Корбулон вывел их из зала через коридор проведя в свой таблиний и закрыл за ними дверь. Сама комната, где располагался таблиний была удобно расположена, в ней было достаточно места для большого рабочего стола, предназначенного для писцов командующего в дополнение к нескольким табуретам, которые использовались для инструктажа его штабных офицеров. Большое окно выходило на перистиль с садом в центре дома, и легкий ветерок шевелил тонкую ткань штор с обеих сторон.

— Садитесь господа, — приказал Корбулон, как только они вошли, а затем, когда остальные опустились на табуретки, он остался стоять и смотреть на них сверху вниз.

Катон отметил, что это замечательная уловка. Полководец вновь продемонстрировал свой империй над Квадратом. И теперь он ловко перешел к обращению к наместнику, как к младшему офицеру.

— Почему вы не отреагировали на мою директиву сразу же, как только получили ее? Мы потеряли почти месяц, в то время когда мы должны были готовиться к кампании!

— Я прибыл так быстро, как только смог. Но были дела, которые нужно было решить, прежде чем я смог покинуть Антиохию. Сирия большая провинция, командующий. И управлять такой территорией сложно.

— Спасибо, но мне не нужны лекции по управлению провинцией, я вызвал вас, чтобы вы немедленно встретились со мной здесь. А не на досуге. В будущем я ожидаю более своевременного ответа на любые мои письма.

Выражение лица Квадрата стало напряженным.

— Вы не имеете права говорить со мной в таком тоне. Я сенатор, как и вы. Я являюсь проконсулом и наместником одной из самых престижных провинций Империи. Исключительно, благодаря моей образцовой службе я занимаю этот пост на много лет дольше, чем предыдущие правители.

— Это может измениться очень скоро, — вмешался Корбулон. — Более того, я осмелюсь сказать, что если я сообщу, что считаю необходимым заменить вас, то Нерон с готовностью согласится. Конечно, я очень надеюсь, что мне не придется этого делать. Я бы предпочел воспользоваться вашим богатым опытом и нужными контактами, если они будут полезны для нас при планировании и проведении кампании против Парфии.

Наместник больше не мог сдерживать себя, его терпение лопнуло, и он резко встал.

— Вы заходите слишком далеко! На основании каких полномочий вы действуете столь властно? У меня есть замечательная мысль, самому доложить об этом в Рим и потребовать, чтобы вас отозвали. Я уверен, что смогу справиться с этими парфянами сам, без какой-либо помощи какого-нибудь солдата, который провел почти всю свою карьеру, крадучись по лесам Германии…

Катон внимательно следил за лицом своего командира, но не увидел даже намека на вспышку гнева. Вместо этого Корбулон спокойно взял со стола свиток и развернул его, чтобы Квадрат смог его лучше рассмотреть.

— Вот полномочия о моем империе. Подтвержденные императорским кольцом-печаткой.

«Гней Домиций Корбулон уполномочен действовать от моего имени во всех гражданских и военных делах, в пределах провинций, простирающихся между Каппадокией и Иудеей, включая их. Я требую, чтобы все должностные лица, независимо от их ранга, подчинялись его указаниям так же, как если бы они исходили от меня, под страхом быть отозванными в Рим для предъявления обвинений в неправомерных действиях на государственной службе или в государственной измене, в зависимости от того, что будет сочтено уместным для соответствующих лиц».

— Так что, похоже, вас отдали под мое прямое командование, Квадрат.

Наместник прочел, а затем перечитал императорский указ с каменным лицом, прежде чем сжал челюсть, кивнул и снова занял свое место. Корбулон повернулся к Пинто.

— Поскольку проконсул предусмотрительно настоял на вашем присутствии, я требую от вас заявления, что вы были свидетелями того, что он прочитал и признал мои полномочия согласно императорского указа. Вы согласны?

Пинто взглянул на Квадрата, в поисках подсказки что ему делать, но тот смотрел прямо перед собой и не дал ему никаких знаков.

— Да, господин.

— А ты, трибун Катон? Для протокола.

— Я свидетельствую об этом, господин.

— Хорошо. Тогда решено.

Корбулон потянулся к восковой табличке, лежащей на столе, он пробежался взглядом по ней, прежде чем продолжил.

— Первым шагом к подготовке нашего плана будет проверка наших наличествующих войск. Мне понадобятся свежие данные о численности каждого подразделения, находящегося в провинциях под моим командованием, начиная с Сирии, поскольку именно там сосредоточено большинство из них. Информация мне нужна как можно скорее. Никаких дальнейших задержек или оправданий. Это ясно?

— Совершенно ясно, — твердо подтвердил Квадрат.

— Костяком моей армии станут легионы. У вас под командованием их четыре, и они базируются в Сирии?

Квадрат кивнул.

— Совершенно верно. Десятый, Двенадцатый, Третий и Шестой. Как только я получил известие о решении Нерона, я перебросил несколько подразделений в Бактрис на Евфрате, чтобы охранять его от парфянский разбойников, пытающихся там переправиться.

— Разумная предосторожность. А как насчет других ваших сил? Вспомогательные войска?

— Восемь когорт пехоты, но они в основном рассредоточены по городам и гарнизонам по всей провинции. Некоторые находятся в форпостах.

— А как насчет кавалерии?

— Пять когорт. В основном на патрульной службе.

Корбулон произвел быстрый подсчет.

— Выходит всего около двадцати шести тысяч человек. Но это если бы они все были в полном составе, а так я буду удивлен, если на данный момент их насчитается хотя бы более пятнадцати тысяч.

Прежде чем продолжить, Корбулон сделал пометку на восковой табличке. — А имеются ли любые другие специальные подразделения? Лучники, пращники?

— Одна когорта с Балеарских островов. Пращники.

Полководец сделал еще несколько заметок и снова поднял глаза.

— Итак, что касается легионов, какие из них лучшие?

Квадрат помолчал, прежде чем заговорить, и Катон увидел, как на мгновение по его лицу мелькнул расчетливый взгляд. Затем он пожал плечами и ответил: — Между ними нечего выбирать. Так как, никто из них уже давно не участвовал в боевых действиях. Ну разве что, если не считать карательных рейдов или оцепления и сдерживания толпы, когда ситуация выходит из-под контроля во время гонок на колесницах. Те… единственные люди, у которых есть за плечами какие-то кампании, это те кого перевели служить сюда из других легионов. Я уверен, что они проявят себя достаточно хорошо, когда их призовут сражаться.

— Хммм, это мы еще посмотрим. Что касается их качества, то, судя по моим собственным запросам кажется, что Десятый и Двенадцатый находятся в плохом состоянии. Так что я пока оставляю их под вашим командованием. Два других я немедленно возьму под свое непосредственное командование вместе с большинством ваших ауксиллариев. Они должны выступить в Бактрис, как только вы вернетесь в Сирию. Я позабочусь о том, чтобы у вас были письменные распоряжения, прежде чем вы покинете нас.

Квадрат обменялся озабоченным взглядом с Пинто, прежде чем он покачал головой.

— Но это оставит Сирию открытой для нападения. У меня едва хватает людей, чтобы защищать провинцию и держать местных в узде.

— Это чушь, и вы это знаете. Там всегда было гораздо больше войск, чем требуется для поддержания порядка. Легионы предназначены для сдерживания Парфии и формирования костяка любой армии, необходимой для начала кампании против врага. Теперь пришло время их использовать, и у вас останется более чем достаточно, чтобы удерживать Сирию в повиновении. Кроме того, я буду считать Десятый и Двенадцатый легионы своим резервом, и, скорее всего, я буду требовать от них сменить некоторые подразделения, когда начнется кампания. Я даже могу потребовать, чтобы они присоединились к основной армии, если того потребует ситуация. Я бы посоветовал вам подготовить свою провинцию к этому непредвиденному случаю.

— Я протестую!

— Протестуйте сколько хотите. Изложите это в письменном виде, если это заставит вас почувствовать себя лучше. Вы можете предъявить протест напрямую императору, если пожелаете. Но, учитывая, что мои приказы исходят непосредственно от него, Нерону, возможно, не понравится, если они будут поставлены под сомнение.

Катон пытался скрыть свое веселье, наблюдая, как Квадрат побледнел, и изо всех сил пытался найти какое-нибудь эффективное решение своего затруднительного положения.

Корбулон дал ему время подумать, прежде чем он продолжил.

— Я уверен, что вы окажете мне полную поддержку во время войны с Парфией. В свою очередь я обязательно буду информировать вас о любых значительных событиях и буду регулярно консультироваться с вами о том, как лучше поступить. В соответствии с моими приказами и полномочиями, предоставленными мне.

«Если это должно было быть лишь утешением, то это мало что дало», — подумал Катон, рассматривая каменное выражение проконсула. Более чем вероятно, что Квадрат будет лишь делать вид, что соблюдает условия Корбулона, но он обязательно будет подрывать его авторитет, используя свои каналы через друзей и союзников в Риме. «Честно говоря», — подумал Катон, «Корбулон обязательно сделает то же самое. Даже успешный полководец не мог рассчитывать на свою незаменимость и был вынужден играть в политику, чтобы прикрыть спину».

— Двигаемся дальше. — Корбулон кивнул в направлении главного зала, где все еще пировали другие гости. — Я так понимаю, изысканно одетый великан в вашей свите — это Радамист?

— Да, царь Радамист.

— Царь без царства, на мой взгляд, это не совсем царь. А поскольку его отец не заинтересован в возвращении потенциального соперника в Иберию, он едва достоин титула «царевич». Правда в том, что он инструмент римской политики. Он снова вернется на престол Армении только потому, что Рим готов решить вопрос силой острия гладия. Взамен он будет нашим союзником и отныне будет выполнять наши приказы. Такова цена нашей помощи и поддержки. Я осмелюсь сказать, что некоторые в Риме уже пытаются сделать все необходимое для того чтобы Радамист согласился завещать нам свое царство после его смерти. И тогда Армения станет полноценной провинцией Империи, и это положит конец интригам Парфии. — Корбулон махнул рукой пренебрежительно. — Но это работа на будущее. Что сейчас важно, так это вернуть его на трон как можно быстрее. Если не считать той разношерстной шайки прихлебателей, что с ним, есть ли в его распоряжении солдаты? Или какие-либо союзники, которых он может призвать, чтобы бороться за него?

Квадрат повернулся к Пинто. — Что скажешь?

Его помощник кивнул. — Есть некоторое количество человек из Иберии, воины, которых отец предоставил ему, чтобы захватить трон. Пятьсот пеших и, возможно, две тысячи всадников. И это все, господин. Он пробыл на троне недостаточно долго, чтобы заключить какие-либо прочные альянсы с окружающими государствами.

— Жаль, — ответил Корбулон. — Тем не менее, две с половиной тысячи человек… Это уже кое-что. Хотя и не достаточно, чтобы вернуть свое царство в одиночку. И это сейчас в приоритете. Я должен надежно держать Армению в наших руках, пока я собираю, вооружаю и снабжаю армию для кампании против Парфии.

Услышав слова командующего, Катон ощутил холодок тревоги. Насколько знал Катон, приказ императора распространялся на возвращение Армении. Возможно ли, что Корбулон намеревался расширить свои полномочия? Перспектива еще одной дорогостоящей кампании по бескрайним не нанесенным на карту просторам Парфии, наполнила Катона дурными предчувствиями.

Корбулон откашлялся.

— Мне нужно поговорить с Радамистом, позже. Но сейчас я рад, что мы заложили основу в наших рабочих отношениях, мой дорогой Квадрат. Я уверен, что вместе мы будем гордиться Империей, а Империя нами. И пока еще есть вино и еда, советую вам двоим вернуться на пир.

Это было резкое и грубое прекращение разговора, но наместник и Пинто встали и, не сказав больше ни слова, вышли из комнаты. Когда дверь за ними закрылась, лицо Корбулона расплылось в улыбке.

— Я не думаю, что сегодня завел себе новых друзей. Но Квадрату нужно было в твердой форме указать на его место.

Катон кивнул.

— Я обратил внимание на выражение твоего лица в конце встречи, когда я упомянул поход на Парфию. Я так понимаю, ты не одобряешь какие-либо масштабные операции?

Это было сказано очень прямолинейно, и Катон был смущен тем, что его командир так легко угадал его чувства.

— Господин, я ничего не могу сказать по этому поводу.

— Не скажешь, но мнений у тебя, я уверен, предостаточно. Говори свободно, Катон. Я ценю честные комментарии своих подчиненных, когда это уместно, как и строгое повиновение, когда дело решено, и приказ отдан.

— Да господин. Я разделяю эту философию.

Катон собрался мыслями, прежде чем сказать.

— В общем, я не могу не беспокоиться о вовлечении армии в полномасштабные боевые действия с Парфией. Рим шел по этому пути и раньше, и ничего хорошего для нас это не принесло.

— Я знаю об этом и не собираюсь повторять ошибку. Я намерен полностью ограничиться кампанией по возвращению Армении Риму. Но если Вологез раздует конфликт, то я должен быть готов встретить любые атаки через Евфрат, а также любую попытку снова захватить Армению. Чего я не буду делать, так это бросаться вглубь Парфии в попытке завоевать бессмертную славу и наполнить мои сундуки парфянским золотом и серебром. — Корбулон остановился. — Я считаю, что существует неписаный договор между полководцем и людьми, которых он возглавляет. Полководец не рискует своей жизнью без необходимости, и при этом он никогда не должен ценить свои личные амбиции выше жизней солдат. Ну вот, трибун Катон, это тебя успокоит?

— Да господин, мне приятно это слышать.

— И ты можешь сдерживать меня в рамках этих правил. В этом я клянусь. — Корбулон обошел вокруг стола и сел напротив Катона.

— Я также верю в инициативу, когда это возможно. Нужно держать противника в равновесии, но стоит лишь слегка лишить его равновесия, и битва наполовину выиграна. Вот почему не должно быть никаких задержек с возвращением Радамиста на армянский престол. Осмелюсь сказать, то, что осталось от его армии, — не более чем сброд. Если он хочет иметь хоть какой-то шанс на успех, ему нужно укрепить свои ряды. Ему нужны римские солдаты за спиной. И какое-то осадное снаряжение, если его соперник, Тиридат, решит продержаться в столице, Артаксате. Проблема в том, что у меня нет войск, кроме твоей когорты.

Катон почувствовал, как его сердце забилось быстрее.

— Моя когорта? Но мы были назначены служить вашим охранным эскортом, господин. Кто будет охранять вас?

— Мне не нужно, чтобы все они охраняли меня. Здесь, в Тарсе, я в полной безопасности. Достаточно будет небольшой группы телохранителей. Кроме того, у меня будет два легиона и множество вспомогательных войск, как только Квадрат пришлет их из Сирии. Подготовка армии к походу займет много месяцев. Скорее всего, я не смогу выдвинуться до следующего года. Но меньшую силу гораздо проще обеспечить провизией и отправить в путь. Таков будет приказ, трибун. Твоей когорте и всем вспомогательным войскам, которые я смогу выделить, приказываю, сопровождать Радамиста и его войска в Артаксату, и восстановить его на троне. И ты поможешь царю продержаться до тех пор, пока я не буду готов подготовить войска, чтобы справиться с любой угрозой со стороны Парфии.

— А что, если парфяне сначала подкрепят Тиридата, господин?

— Я сомневаюсь, что это произойдет. Во-первых, они тоже должны мобилизовать свои силы и подготовить необходимые припасы. Во-вторых, я получил некоторые интересные сведения из наших источников в Парфии. Похоже, что царю Вологезу угрожает одно из его вассальных государств — Гиркания. Более того, его сын, Вардан, предал своего отца и связался с мятежниками. — Корбулон слабо улыбнулся. — Факт в том, что он был щедро подкуплен римскими агентами, и вполне возможно, что это как-то связано с этим. В любом случае он может позволить себе услуги достаточного количества наемников, чтобы доставить своему отцу массу неприятностей. Более чем достаточно, чтобы ненадолго отвлечь его от операций в Армении. Тиридат сам по себе. Таким образом, не беспокойся на этот счет, трибун Катон.

— Думаю, что так, господин.

— Это должна быть достаточно прямолинейная миссия. Это займет у тебя не более трех месяцев. Сопроводи этого человека в столицу, посади его на трон и оставайся там до дальнейших приказов. Я бы сказал, что твоя самая большая задача — не задушить этого ублюдка до того, как все закончится.

— Господин?

— Я достаточно наслышан об этом человеке, чтобы понять, что он сумасбродный, высокомерный человек с жестокой жилкой шириною в километр.

— Понятно …

— Просто держи его подальше от неприятностей, Катон. Я уверен, что ты сможешь справиться с этим. Я достаточно хорошо тебя узнал, за последние несколько месяцев, чтобы быть уверенным, что ты подходишь для этой задачи.

— Если вы так считаете, господин, — спокойно ответил Катон.

Последовало короткое молчание, прежде чем Корбулон указал на дверь.

— Пока все, трибун. Лучше всего насладись тем, что осталось от застолья. Вероятно, у тебя это будет последняя приличная еда, на ближайшее время.

ГЛАВА ПЯТАЯ

— Вот так, — Макрон поправил удочку в руках мальчика и мягко похлопал его по плечу, когда они стояли на берегу реки, недалеко от города. — Ты все понял, Луций. А теперь ты должен быть терпеливым. Когда рыба купится на приманку, ты должен позволить ей хорошенько поклевать. Нет, это будет пока не сам клев, но ты почувствуешь, как палка немного сместится в твоих руках, но сразу резко не тяни, подожди, пока рыба не заглотнет наживку полностью, и как только твоя удочка резко дернется. Ты нанесешь рыбе удар. Просто сильно потяни назад, чтобы крючок закрепился, и рыба — твоя.

Луций поднял голову с возбужденной улыбкой.

— Моя, чтобы поесть на ужин!

— Совершенно верно. Конечно, если ты все будешь делать правильно, то наловишь столько, что всем нам хватит на ужин.

— Да. Обещаю, дядя Макмак.

— Ну вот, юноша. Ты уже достаточно взрослый, чтобы перестать употреблять детский лепет. Нет необходимости называть меня Макмак. Ты можешь называть меня Макрон, когда мы будем общаться наедине, или же при Петронелле или при твоем отце. В противном случае нужно ко мне будет обращаться как центурион Макрон, или господин. Ты понимаешь?

Луций серьезным взглядом посмотрел на него и кивнул.

— Но почему?

— Если ты однажды захочешь стать солдатом, тебе нужно привыкнуть к этому. Лучше всего начать пораньше, а? — Макрон наклонился и положил руку на удочку, изменив ее положение. — А теперь сосредоточься. Дядя Макрон голоден, и он хочет на ужин рыбу. Это будет твоим приказом, на сегодняшний день. Поймать рыбу.

— Поймать рыбу, — повторил Луций и сжал губы, пристально глядя на точку, где леска входила в поток реки, создавая еле видимую букву «V» на поверхности воды.

Макрон расслабился и полез через тростник, растущий вдоль берега, пока не достиг ровного участка земли, где Петронелла сидела в тени деревьев и распаковывала небольшую корзину, которую они привезли с собой из Тарса. Город, расположенный примерно в трех километрах отсюда, был как раз виден над излучиной реки, белый камень и красные черепичные крыши ярко играли красками на солнце.

— Мне бы хотелось выпить, — сказал Макрон, тяжело усаживаясь рядом с ней.

Петронелла протянула ему флягу, наполненную из общественного колодца, что возле дома Юсефа. Они могли бы напиться из реки, но… мало кто был готов сделать это ниже по течению от города. Макрон вытащил пробку, поднес горлышко фляги к губам и сделал несколько глотков, прежде чем положить на место.

— Это было необходимо. Сегодня жаркий день.

— Очень жарко, нет слишком жарко, — Петронелла обмахивала веером свое лицо, — Я сомневаюсь, что привыкну к этому.

— Ты привыкнешь. Я достаточно насмотрелся на различные места нашей Империи, чтобы знать, что человек может привыкнуть ко всему: к лютому холоду и снегу на севере, или к яркому солнечному свету в пустыне, настолько яркому, что больно глазам. Вот увидишь.

Она взглянула на него.

— Мы, вероятно, пробудем здесь какое-то время?

— Все зависит от парфян. Если они проявят благоразумие, они увидят, что Нерон не шутит, и они уйдут и уступят нам Армению. Как только Рим принимает решение, все знают, что мы доведем дело до конца, чего бы это ни стоило. Эту репутацию мы создали с незапамятных времен. И заставляет наших врагов дважды подумать, прежде чем напасть на нас.

— И все же парфяне решили пойти на Рим.

— В Парфии все по-другому, — сказал Макрон. — Они думают, что они равны нам. Вот почему они готовы рисковать время от времени.

— А они такие? Такие же сильные как Рим?

— Конечно, нет, — фыркнул Макрон. — Кучка мягкотелых изнеженных восточных мальчиков. Насколько я помню, они одеты в ниспадающие одежды и с макияжем на глазах.

— И все же они достаточно самоуверенны, чтобы бросать вызов Риму, — Петронелла задумалась. — Тогда это не может быть таким уж пустяком… хотя если они такие мягкотелые, то почему они до сих пор не часть нашей Империи?

Макрону не особенно понравился этот вопрос. Это бросало тень сомнения на боевую выучку римских легионов, которыми он безмерно гордился. Поэтому он вернулся к стандартной линии разговора, принятой солдатами, стремящимися развеять репутацию парфян.

— О, я полагаю, они могут время от времени дать достойный бой. Но правда в том, что они не настоящие солдаты. Они сражаются нечестно. Они лукавые, коварные, откровенно нечестные люди. Они полны трюков и ловушек. Это единственная причина, по которой они доставляли нам неприятности все эти годы.

Петронелла на мгновение задумалась. — Похоже, они нашли удачный способ, чтобы расправиться с тобой и твоими легионами.

Макрон рассмеялся и снисходительно похлопал ее по руке.

— Оставь военное дело знающим людям, любовь моя. Я знаю о чем говорю. Уверяю тебя. Мы разберемся с парфянами без особого труда.

— Я надеюсь, что это так. — Она пристально посмотрела на него, а затем обхватила его щетинистую щеку ладонью. — Я просто беспокоюсь за тебя. Вот и все. Тебя и твоего друга Катона, — она кивнула в сторону Луция, его голова была видна среди мягко покачивающихся верхушек тростника. — И Луция. Он уже потерял свою мать. И дедушку. Катон — это вся его семья, которая у него осталась. — Она взяла его за руку и сжала. — Я просто хочу, чтобы вы оба вернулись из похода живыми.

— До сих пор нам удавалось выживать. Было несколько раз, когда я… я думал, что с нами покончено, хотя в то время я не признавал этого. Но все будет хорошо. Клянусь Юпитером Наилучшим Величайшим.

— Тогда будем надеяться, что он услышит. Макрон, любовь моя, я не хочу это говорить, но тебе просто везло. Удача не склонна длиться долго. А там, ну…

— Что «ну»?

— Твой возраст. Ты уже не молод. Ты уже отслужил положенный срок, так почему бы не уйти в отставку, не получить свое вознаграждение и не поселиться со мной где-нибудь в тихом месте?

Макрон беспокойно заерзал. — Я все еще тот, кем был. И у меня впереди еще много славных лет. Кроме того, я должен присматривать за парнями. Они рассчитывают на меня. И есть еще Катон. Он умный и одаренный солдат, но за ним тоже нужно присматривать. Еще несколько лет службы в легионах, Петронелла, и все. Я назову тот день, когда не смогу угнаться за остальными. В любом случае, этот поход должен обеспечить меня большим количеством добычи, чтобы заплатить за приличный дом для нас. Парфяне богаты, как Крез. Легкая будет добыча.

— До тех пор, пока ты не станешь для них добычей.

— Тьфу! — Макрон был сыт по горло этим разговором и указал на корзину. — Что ты принесла нам поесть?

— Пирожки с бараниной, те самые фалафели, которые любят местные жители, и еще там есть фрукты.

— Звучит неплохо. Какое-то время они молча смотрели на реку, наблюдая, как грузовой корабль приближается к Тарсу на своих длинных веслах с широкими лопастями, которыми управляли по трое мужчин. Ни один из них не стремился возобновить предыдущее обсуждение предстоящего похода. Наконец Петронелла заговорила: — Ты действительно думаешь, что Луций что-нибудь поймает?

Макрон покачал головой.

— Нет. Но это заставляет парня быть занятым, пока я буду сосредоточен на тебе. Он обнял ее за талию и сжал, притягивая ее поближе. Они поцеловались. Потом снова, на этот раз дольше, а потом Петронелла легла на спину и притянула его к себе.

— Больше никаких разговоров. Займись со мной любовью.

Макрон приподнял складки ее столы, обнажив бедра. — Это… моя девочка…

* * *

Луцию стало жарко, под полуденным солнцем, и рыба не клевала. Как бы он ни старался, неважно, как сильно он ни молился Фортуне или местному речному богу. Даже несмотря на то, что Макрон сказал ему, чтобы он держал удочку, ему стало скучно, и он начал экспериментировать, подняв ее так, чтобы крючок с наживкой поднялся из воды, а затем позволив ему упасть обратно с удовлетворительным хлопком. Но поклевок все равно не было. Он начал задаваться вопросом, есть ли у Макрона какие-либо дальнейшие советы о том, как ловить рыбу. Ему казалось Макрон, вроде бы все умеет. Он умел точить ножи, вырезать деревянных солдатиков, рассказывать грубые шутки и плевать дальше, чем когда-либо удавалось Луцию. Он вспомнил фразу, которую Макрон имел обыкновение довольно часто использовать в своей компании, когда дела шли не совсем так, как планировалось.

— Фурии вас забери, чушь собачья, — с восторгом пробормотал Луций, затем резко повернулся, чтобы посмотреть сквозь камыш.

Петронелле не нравилось, когда он использовал «солдатские проклятия», как она их называла. Она сказала, что сын высокопоставленного офицера не должен использовать такие выражения.

— Фурии вас забери, — тихо усмехнулся Луций. — Фурии, яйца, чушь собачья, чушь собачья…

Он поднял удочку, перекинул леску на берег реки и опустил ее, прежде чем он полез через камыши. Когда он приблизился к месту, где они устроили пикник, он услышал, как Петронелла тихо вскрикнула. Боль или удовольствие было трудно сказать. Потом он увидел их: Макрон сверху, а широко расставленные ноги Петронеллы, обвивали его спину.

Луций покачал головой. Они снова боролись. Как в первый раз, когда он застал их за этим занятием, и они поспешно объяснили, что делают. Они очень любили бороться. Казалось, что у Макрона это получалось хуже, так как он часто издавал глубокий стон, а затем откатывался в сторону, прекращая борьбу. Луций испустил тихий вздох раздражения, отвернулся и направился обратно к берегу. Он знал, что они еще некоторое время будут бороться. А когда Макрон как обычно проигрывал, он всегда был слишком уставшим, чтобы что-то делать. Луций поднял удочку, проверил, что маленький кусочек хряща, служивший наживкой, все еще надежно закреплен на крючке, и бросил его в реку. Он присел на корточки, одной рукой держась за удочку, другой поддерживая подбородок, глядя на воду и ожидая, пока первая рыба клюнет.

* * *

Катон ждал их у входа в дом ювелира, когда они вернулись в сумерках, уставшие, но веселые после дня проведенного у реки. В конце концов, Луцию удалось поймать три рыбы в завершение дня, когда прохладный воздух побудил рыбу выйти из более темных частей реки. Он гордо их поднял, чтобы его отец увидел.

— Я поймал их! Дядя Макрон показал мне как это сделать.

— Дядя Макрон? — Катон улыбнулся.

Его друг кивнул.

— Мы переросли Макмака.

— Жаль, я привык к этому. Люди из когорты тоже будут разочарованы.

Глаза Макрона сузились.

— Они не посмеют …

— Только не в лицо.

— Первым, кого я поймаю, будет выгребать дерьмо из латрин когорты до конца кампании.

Улыбка Катона померкла, когда он обдумал новость, которую должен был сообщить им троим. Но это может еще немного подождать. Он присел на корточки, чтобы полюбоваться уловом сына.

— Они красавицы. Должно быть, это была тяжелая борьба, чтобы получилось выловить их.

— Да. Очень тяжелая.

— Молодец Луций, я очень горжусь тобой. — Катон взъерошил волосы. — Не могу дождаться, чтобы съесть их на ужин.

— Но они мои. — Луций выглядел удрученным. — Я поймал их.

— Ну-ну, парень, — вмешался Макрон. — Солдаты делятся своим рационом. Если бы я их поймал, то поделился бы ими с тобой.

— Но ты этого не сделал, потому что был слишком занят борьбой с Петронеллой. Вот почему я их поймал.

— Борьбой? — Катон посмотрел на остальных. — А ну понятно…

Петронелла бросилась вперед с раскрасневшимся лицом и взяла Луция за руку.

— Пойдемте, господин Луций, мы отнесем их прямо на кухню и приготовим пир для всех нас. Как тебе это звучит?

— Пир! Да, да!

Катон и Макрон с любовью смотрели на них, когда они не скрылись по коридору в направлении кухни.

— У тебя прекрасный сын, Катон.

— Да, знаю. — Он гордо улыбнулся.

— Я и сам надеюсь, что когда-нибудь у меня будет сын.

— Петронелла не…

— Насколько мне известно, нет. И не из-за того, что мы не пытаемся.

— Ах да, надеюсь, что, в конце концов, вся эта борьба окупится, — усмехнулся Катон. — Я уверен, что у тебя будет сын, который будет жить в том же духе, что и его отец.

Макрон поморщился.

— Да помогут мне боги, если он будет таким. Я был шалопаем в детстве.

— Как неожиданно.

* * *

Тушеная рыба, приготовленная Петронеллой, была достаточно вкусной и сочной, чтобы Катон мог заподозрить неладное, а именно тайное добавление других пищевых добавок из кладовой хозяина дома, чтобы увеличить объем еды. К ним присоединился хозяин дома. Юсеф, был полным человеком с выпученными глазами и веселым лицом, который благодарно склонил голову, когда Катон указал, что ему следует занять место во главе стола. Когда тушеное мясо было принесено, он потер руки и задрал нос, чтобы принюхаться.

— Ах! Превосходно! — Петронелла подала ему блюдо, и Юсеф перевел взгляд на Луция. — Как я понимаю, мы должны благодарить тебя за то, что обеспечил нам этот пир, молодой человек. — Луций с гордостью улыбнулся, а Юсеф подождал, пока Петронелла не сядет, прежде чем поднять чашу. — Тост за нашего опытного рыбака, Луция!

— За Луция, — эхом отозвались остальные.

Мальчик поднял свою чашку.

— За меня!

Тушеное блюдо стало для Катона откровением. Рыба была нарезана кубиками и обжарена до того, как ее добавили к густой подливе из лука, помидоров и специй. Оно все еще было горячим, заставив его потянуться за разбавленным вином, в целом эффект был восхитительным.

— Еще одна причина сделать эту женщину своей женой, Макрон.

Центурион радостно улыбнулся и подмигнул Петронелле.

Юсеф посмотрел с озорным выражением лица.

— Действительно. Но если он этого не сделает, то я сочту за честь просить вашей руки, хотя бы для того, чтобы быть уверенным, что тебе подадут такую божественную пищу.

Макрон бросил на него острый взгляд.

— Не думаю, что лишние килограммы подойдут вам.

— Да, я шучу, центурион. Правда. Никто никогда не сможет заменить мою дорогую жену, да упокоется она в загробном мире. — На мгновение он задумался с грустью. — Милая женщина, но раздражительного характера. Смею сказать, что она нашла бы наши нынешние обстоятельства довольно пугающими.

Катон опустил ложку.

— Вы о чем?

— Предстоящая война с Парфией. Воспоминания из прошлого, и жители Тарса до сих пор говорят о набегах Парфян, в предущий раз, когда Рим и Парфия вели войну. Враг обыскивал наши земли, сжигая фермы и поселения, грабя, убивая и насилуя на своем пути. В городе мало семей, которые не пострадали от их рук. Не говоря уже об ущербе, нанесенном торговле, — он поднял глаза. — Потребовались годы, чтобы все восстановилось. Таким образом, вы поймете, если я скажу, что надеюсь, что ваш славный император Нерон и вероломный деспот Вологез, одержат победу, воззвав к хладнокровию и здравому смыслу. Тарс не может позволить себе такие набеги снова.

— Не нужно беспокоиться, — ответил Макрон. — Корбулон знает свое дело. Восточные провинции будут в безопасности в его руках. Кроме того, пройдет еще некоторое время, прежде чем армия будет готова идти на войну.

— Надеюсь, ты прав, центурион.

Катон мысленно поморщился от этого обмена репликами. С веселым возвращением домой с рыбалки и теплом совместной трапезы он откладывал последние новости о приказе, полученном от Корбулона. Он прочистил горло.

— Кстати об этом. Боюсь, мы будем задействованы намного раньше, чем я предполагал.

Все посмотрели на него, держа ложки на весу словно застыв.

Катон опустил голову и облокотился назад, продолжая говорить: — Главнокомандующий отдал нам приказ. В ближайшие дни когорта покинет Тарс.

Петронелла сглотнула подступивший ком в горле.

— Так скоро? Я думала, что это займет месяцы, чтобы собрать армию.

— Я тоже. Мне жаль, что этого не будет.

Юсеф нахмурившись, наклонился вперед.

— Неужели война так близка?

Катон знал, что не должен разглашать какие-либо подробности перед хозяином дома. Ему нравился это человек, но был шанс, что он был из тех людей, которые могли бы передать информацию своим знакомым и тем самым непреднамеренно предупредить какого-нибудь парфянского агента о приказах Катона.

— Я не могу сказать больше.

— Что с нами будет? — Спросила Петронелла. — Я и Луций? Мы отправимся с тобой?

Катон покачал головой.

— Я не могу так рисковать. Вы должны остаться здесь, с Юсефом. — Он повернулся к хозяину дома. — То-есть с вашего согласия. Я оставлю достаточно, чтобы покрыть их расходы за проживание и еду.

Юсеф кивнул, его тяжелые щеки дрожали, когда он добродушно улыбнулся.

— Для меня это большая честь, трибун.

Луций сидел молча, и теперь он заговорил, его губы слегка дрожали.

— Папа и дядя Макрон покидают нас?

Петронелла обняла его за плечи.

— Они должны это сделать, мой милый. Они должны помочь императору спасти нас от плохих варваров.

— Но я не хочу, чтобы они уходили, — Луций поджал губы и моргнул, когда первые слезы вырвались из уголка его глаз и потекли по его маленьким щекам.

Петронелла вздохнула, поднялась из-за стола и взяла мальчика на руки. — Пойдем, в любом случае пора уже спать. Я расскажу тебе несколько историй, если ты будешь смелым и осушишь свои слезы. В дверях она повернулась и встретилась взглядом с Макроном: — Мы поговорим об этом позже.

— Не о чем говорить, любовь моя. У нас есть приказ, и мы ему подчинимся. Вот и все, что нужно сделать.

Ее глаза сузились.

— Хммм…

Луций со слезами на глазах смотрел через плечо, а она повернулась и вышла из комнаты. Когда её шаги мягко отдавались эхом от стен коридора, Юсеф пошевелился и поднял свое грузное тело со стула.

— Мне кажется, будет лучше, если я оставлю вас вдвоем, господа, чтобы вы могли обсудить этот вопрос наедине. Без сомнения, есть вещи, которые не для моих ушей. Желаю вам спокойной ночи.

Он зашаркал прочь, и оставил Макрона и Катона наедине с недоеденной едой.

— Я не горю желанием говорить об этом с моей любимой, — вздохнул Макрон, почесывая подбородок. Затем он повернулся лицом к своему другу с блеском в глазах. — Так куда же нас отправляют?

— Артаксата, столица Армении.

Брови Макрона поползли вверх, и он тихо присвистнул.

— Только мы? Одна когорта, чтобы вторгнуться в целое царство?

— Нет, будут и другие. Мы — острие пилума. Я надеюсь, что по пути к нам присоединится несколько подразделений ауксиллариев. И там будет еще один отряд местных, во главе с царевичем Радамистом.

— Кто это? — Макрон сосредоточенно наморщил лоб. — Ах да, претендент на армянский трон. Сколько у него воинов?

— Пара тысяч. Понятия не имею об их качестве. Но мы узнаем, когда объединим с ними силы… — Катон потянулся за чашкой вина и сделал глоток. — То же самое относится и к Радамисту.

— А ты не знаешь, что он из себя представляет?

— Я еще не говорил с ним. Но из того, что я видел и слышал, он интересный человек.

— В хорошем смысле?

Катон пожал плечами.

— Скоро мы все узнаем.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

— Трахни меня Марс, он же … гигант, — пробормотал Макрон, когда человек, который должен был стать царем Армении, вошел в кабинет главнокомандующего.

«Это было правдой», — отметил Катон, поскольку Радамист был вынужден пригнуться, чтобы пройти через дверной проем. Он также был достаточно широк в плечах, чтобы инстинктивно повернуть туловище вправо, чтобы свободно пройти по ширине дверного проема. Его руки были похожи на окорока и загорели почти до цвета кожуры, поэтому сравнение оказалось удачным. Кольца с драгоценными камнями блестели на его руках, а его темные, покрытые маслом волосы аккуратно удерживались тонкой пурпурной полоской шелка.

Он склонил голову перед Корбулоном, а затем внимательно посмотрел на двух других офицеров, полководец слегка склонил голову в ответном поклоне и жестом указал на Катона и Макрона, и заговорил по-гречески, на общем языке в Восточных провинциях.

— Ваше Величество, это те два офицера, о которых мы говорили вчера. Позвольте мне представить вам трибуна Квинта Лициния Катона, командира Второй преторианской когорты, а это центурион Луций Корнелий Макрон, его старший центурион и заместитель командира.

Они склонили головы, услышав свои имена. Катон, который мог свободно говорить по-гречески, не испытывал затруднений после представления, но Макрон, чье знание языка было плохим, изо всех сил старался поспевать за говорившим.

Радамист прошел в центр таблиния и сложил руки, глядя сверху на трех римлян стоящих перед ним. Макрон, который был ниже большинства присутствующих, почувствовал, как кожа на затылке слегка вздулась, когда он посмотрел на иберийского царевича. Впервые за свою долгую карьеру он почувствовал, что находится в присутствии человека, который безоговорочно победит его, если они когда-либо встретятся в бою.

«Худшее поражение», — подумал Макрон. Радамист раздавил бы его голыми руками так же легко, как Макрон раздавил бы помидор. При этой мысли он почувствовал, как его желудок тревожно сжался. — «Хорошо, что этот ублюдок на нашей стороне …».

— Рад познакомиться с тобой, трибун. — Радамист заговорил более высоким голосом, чем ожидал Катон. Тем не менее, он был приятен для слуха. — И тобой, центурион. Мой друг полководец очень хорошо отзывался о вас обоих. Я рад, что вы будете служить под моим началом, когда я вернусь в Армению, чтобы убить парфянского пса Тиридата и вернуть мой трон.

Катон слегка пошевелился от намека, что он не будет командовать колонной. Он встретил взгляд Корбулона, и полководец слегка покачал головой, чтобы успокоить его.

— И для меня с центурионом, будет большой честью сражаться вместе с вами, Ваше Величество.

Радамист вежливо улыбнулся и снова повернулся к Корбулону.

— Я уже послал сообщение своим солдатам в лагерь под Антиохией. Они отправятся в Бактрис, как только получат приказ.

— Хорошо. Я уверен, что они извлекут пользу из обучения, которое я для них организовал.

Улыбка Радамиста слегка поблекла.

— Я могу заверить вас, что они уже хорошо обучены. Все, что им нужно для достижения победы, — это поддержка наших союзников. Мы можем взять на себя большую часть боевых действий.

— Конечно. Никто не сомневается в доблести ваших иберов. Просто для них имело бы смысл ознакомиться с тем, как действуют римские солдаты, чтобы мы могли тесно и эффективно работать вместе.

— Я понимаю и принимаю это, полководец. А теперь, что с моим запросом о предоставлении мне осадных механизмов? Если Артаксата будет сопротивляться мне, они мне понадобятся, чтобы пробить стены.

— Я принял во внимание вашу просьбу. — Корбулон сделал на последнем слове акцент, чтобы придать ему смысл. — Однако в настоящее время у меня нет свободных механизмов. Они будут необходимы для того чтобы сровнять с землей парфянские крепости вдоль берегов Евфрата, когда я переправлюсь через реку и расположу свою армию между вашим царством и Парфией. Кроме того, большая их часть старая и находится в плохом состоянии. Пройдет немало времени, прежде чем у меня будут осадные орудия, достойные этого названия. — Корбулон развел руки. — Поверьте мне, Ваше Величество, я охотно предоставил бы их вам, если бы мог.

— Тем не менее, у меня должны быть метательные машины, онагры, осадные башни, тараны и все подобное. Или мои силы будут бессильны перед даже малейшим укреплением в Армении.

— Как я уже сказал, я хотел бы помочь вам…

Радамист выпрямился во весь рост и властно посмотрел на него.

— Я чувствую, что вы не доверяете мне свои драгоценные осадные механизмы. Если мне не дадут того, что мне нужно, тогда я не вижу смысла, вести своих людей и ваших солдат в Армению. Вместо этого я останусь в Антиохии и буду ждать исхода войны, прежде чем я решу действовать.

Корбулон глубоко вздохнул, прежде чем ответил: — Ваше Величество, у нас есть соглашение. Вы должны вернуть свое царство настолько быстро, насколько это возможно, с любой поддержкой, которую я могу оказать на данный момент. В свою очередь, когда моя армия будет готова выступить против Парфии, Рим поклялся поддержать ваши притязания на армянский престол, какой бы то ни было ценой.

— Вот именно. Мое соглашение с вашим императором. Нерон пообещал дать мне ресурсы, необходимые для возвращения моего царства. Мне нужны осадные машины. Вы предоставите их. Или вы бы предпочли, чтобы я отправил посланника в Рим, чтобы обсудить этот вопрос непосредственно с императором?

Катон наблюдал, как его командир обдумывает угрозу, а затем признал, что его обошли с фланга. Если бы Радамист, сделал так, как он сказал, то, к тому времени, когда посланник вернется с ответом, едва ли останется времени, чтобы предпринимать какие-либо операции в Армении, прежде, чем наступит зима и горные проходы покроются снегом. Кроме того, была большая вероятность, что император будет в ярости от того, что его соглашение с царевичем, оспорено одним из его подчиненных. Из-за этого появился бы риск того, что Корбулона могли отозвать, а его командование передали бы Квадрату, человеку, у которого было очень мало военного опыта, в то же время отчаянно стремящегося завоевать славу — опасная комбинация. В интересах Рима, не говоря уже о командующем, Радамист должен действовать как можно быстрее, чтобы вернуть свой трон.

Все это Катон увидел в одно мгновение, пока его командир боролся с этой дилеммой и пришел к тому же заключению.

— Хорошо. Ради священного союза между Вашим Величеством и императором я найду несколько исправных осадных машин, которые будут сопровождать вашу колонну.

Радамист любезно кивнул в знак признательности.

— Но, как вы сами понимаете, технический характер метательных машин требует наличия специалистов для их эксплуатации и обслуживания. Следовательно, обоз с осадными машинами будет поручен трибуну Катону и его людям. Они позаботятся о том, чтобы механизмы благополучно добрались до Армении, и они же будут использовать оружие, чтобы сокрушить стены ваших врагов, Ваше Величество. Я надеюсь, что это соглашение приемлемо для вас?

Читая о предыдущих войнах в Парфии, Катон знал, что армии восточных царств имели ограниченный опыт в осадном искусстве. Радамист вряд ли сможет наилучшим образом использовать такие механизмы, если бы оружие было передано ему напрямую, и он об этом знал.

— Очень хорошо, — ответил Радамист. — Я принимаю ваши условия.

— Благодарю Вас, Ваше Величество, — столь же любезно ответил Корбулон как может человек, который был вынужден отказаться от чего-то и быть благодарным за эту «привилегию».

— Я прослежу, чтобы осадные орудия были доставлены в Бактрис как можно скорее. Что ж, я полагаю, что мы завершили наше дело здесь, когда вы познакомились с трибуном Катоном и центурионом Макроном. Я не буду больше навязывать вам свою компанию, Ваше Величество. Я уверен, что у вас есть много собственных забот.

— Конечно, командующий.

Радамист обменялся поклонами с римскими офицерами, а затем кивнул Катону.

— Я с нетерпением жду встречи с тобой снова в Бактрисе.

— Да, Ваше Величество.

Затем Радамист повернулся и вышел из комнаты, пригнувшись и слегка изогнувшись, когда он проходил через дверной проем. В тот же момент напряжение в комнате ослабло, и все трое римлян облегченно вздохнули. Они подождали, пока его шаги не затихли, прежде чем Корбулон сложил руки и откинулся на спинку стула.

— Я догадываюсь, о чем вы думаете, господа, но мы редко выбираем наших союзников. Это то, с чем мы должны работать, и сейчас жизненно важно вернуть нашего союзника в Армению, где он может попытаться изгнать парфянского узурпатора.

— Наш узурпатор против их узурпатора, — сказал Макрон. — Пусть победит лучший узурпатор.

Корбулон склонил голову набок.

— Ты имешь привычку делать такие комментарии, центурион? Если это так, пожалуйста, воздержись от этого на время нашего совещания, если конечно не желаешь покинуть нас и вернуться обратно к солдатам.

— Простите, господин. Это больше не повторится.

— В словах центуриона Макрона имеется смысл, господин, и он по-своему прав, — поспешно вмешался Катон, чтобы спасти своего друга от дальнейшего гнева их командира. — Мы должны убедиться, что у нашего кандидата имеются шансы на успех. Мы не можем позволить себе все оставить на волю случая.

— Я и не собираюсь этого делать. Вот почему я посылаю вас, а теперь еще и ценные осадные машины. Я дам тебе достаточно онагров и других метательных механизмов, чтобы взять Артаксату. Наши агенты в Армении сообщают, что почти все парфянские войска были выведены для борьбы с Варданом и его гирканскими мятежниками. Сейчас настало время для удара, и у тебя будет более чем достаточно людей, чтобы выполнить задание. Итак, по словам центуриона, пусть победит лучший узурпатор. Или придется расплачиваться веселому Плутону, за всех нас.

— Господин, могу я спросить, каков план, если Радамист не сможет вернуть себе трон?

— Если неудача будет казаться неизбежной, тогда ты выведешь своих людей из Армении как можно быстрее и безопаснее. Нам будет проще заменить нашего иберийского друга, чем элитное формирование римской армии. Я подозреваю, что Радамист знает это, и поэтому он явно с подозрением относится к степени его поддержки. А кто бы так не думал в его ситуации? У нас в Риме много заложников царских кровей, которых мы могли бы использовать для его замены. Но если так сложится, что по какой-либо причине вывод солдат будет невозможен, тогда вы оба должны убедиться, что штандарты когорты не попадут в руки врага. Рим не может повторить позор с орлами, которых мы потеряли при Каррах. Это будет под твоей ответственностью, как старшего центуриона, Макрон.

— Слушаюсь господин. Даю вам слово, что штандарты врагу не достанутся.

— Рад это слышать. Также твоим долгом будет обучить людей нашего друга как можно лучше, прежде чем они пойдут в Армению. Времени будет мало, и у тебя оно будет только для начальных тренировок. Но они должны уметь действовать в соответствии с римскими приказами, если колонна собирается сражаться как единое целое.

— Да, господин. Я приведу этих ублюдков в форму.

Корбулон тяжело вздохнул. — Предпочтительный термин «уважаемые союзники». По крайней мере, так называть их в лицо.

— «Уважаемые союзники», да, господин. Не ублюдки. Понял.

Корбулон бросил на него испепеляющий взгляд, но Макрон не вздрогнул и невозмутимо посмотрел в ответ. Полководец обратил свое внимание на Катона.

— Несмотря на то, что может подумать Радамист, и что я только что сказал ему, ты будешь командиром колонны. Я дам тебе эти полномочия в письменной форме, и, поскольку мои полномочия предоставлены самим императором, этого должно быть достаточно, чтобы удерживать Радамиста в подчинении. В любом случае, вы должны приложить все усилия, чтобы удержать его на нашей стороне.

— Даже рискуя подвергнуть опасности моих людей?

— Я оставлю это на твое усмотрение. И это у тебя тоже будет в письменной форме.

Катон попытался скрыть свою недовольную реакцию и кивнул.

— Я понимаю, господин.

— Не принимай это так близко к сердцу, Катон. Я верю в твои способности. Ты будешь делать то, что посчитаешь лучшим вариантом. Я нашел время расспросить о тебе, когда проезжал через Рим по дороге сюда. Похоже, ты заслужил завидную репутацию человека, который командует людьми в самых сложных условиях. Вот почему я дал тебе эту работу.

— Да, господин, — спокойно ответил Катон. По своей природе он не доверял лести и приписывал большую часть своего успеха к непредвиденным обстоятельствам, над которыми он не властен. По его мнению, он просто реагировал так, как только мог. Для него было бы высшим высокомерием даже думать о том, как овладеть судьбой. Более того, он был склонен отказаться от похвалы, подозревая в ней скрытые мотивы. Почти единственным человеком, чьему мнению и суждению о своих способностях он доверял, был Макрон. Центурион всегда был легок на критику по поводу его ошибок по службе и неохотно признавал свое восхищение. И это Катона устраивало. Он отмахнулся от похвалы и обратился к вопросу, который беспокоил его.

— Господин, хотя я понимаю, что нашему союзнику могут понадобиться осадные машины, мне приходит в голову, что предоставление таких механизмов в его распоряжение может быть обоюдоострым оружием. Единственное, чего не хватает всем царствам на востоке, — это понимания осадной войны и осадных же механизмов. Это то, что дает Риму ценное преимущество, когда мы вступаем в войну на этой территории. Если Радамист решит переметнуться на другую сторону, тогда мы дадим ему возможность уничтожить наши пограничные посты и наши крепости. Что еще хуже, если мы потерпим поражение, и они попадут в руки парфян, то это может склонить чашу весов в их пользу.

— Тогда ты должен сделать так, чтобы этого не случилось. Если Радамист предаст нас, или возникнет опасность захвата осадных машин противником, ты уничтожишь их любой ценой. Это ясно?

— Да господин.

— Если вам обоим больше нечего добавить, я думаю, что на этом можно закончить, так как все решено. Вы можете запросить расходные материалы на прокураторских складах в Тарсе, чтобы покрыть большую часть ваших потребностей для марша на Бактрис. Все остальное вы можете реквизировать по дороге. Убедитесь, чтобы все расписки были подписаны и направлены в мою штаб-квартиру. Это может занять некоторое время, чтобы заплатить, но вы можете говорить им, что я выполню выплаты по всем заявлениям и распискам. Нет смысла отталкивать людей за нашими спинами, когда мы столкнемся с парфянами.

— Конечно же, нет, господин.

— Увидимся в Бактрисе, прежде чем ты двинешься на Армению. В противном случае, мы встретимся в следующий раз в Артаксате, если твоя миссия будет успешной. Вот и все. Свободны.

* * *

— Вот и все? — прорычал Макрон, когда они спустились по ступеням штаба полководца и пошли по улице к дому ювелира. — Если мы доведем дело до конца, посадим Радамиста на трон, и пробудем достаточное время, чтобы убедиться, что он в безопасности, то может пройти год или больше, прежде чем мы вернемся из Армении.

— Думаю, больше года, — ответил Катон. — Учитывая время, которое понадобится Корбулону, чтобы собрать свою армию и обеспечить ее оснащение, снабжение и подготовку для кампании. Он не сможет добраться до Артаксаты до наступления зимы. После этого мы будем оставаться на передовой до тех пор, пока парфяне не потерпят поражение, или не затребуют мира. На это могут уйти годы.

— Дерьмо… Петронелле это не понравится.

— И Луцию тоже. Я буду сильно скучать по нему.

Некоторое время они шли молча между рядами прилавков вдоль улицы, ведущей от Форума, игнорируя призывы торговцев остановиться и осмотреть свои товары. Когда они свернули за угол на тихую улицу, Катон снова заговорил.

— У тебя был шанс подать прошение на увольнение из армии. Возможно, ты должен был воспользоваться этим шансом, пока мог.

— И пропустить все веселье?

— Вместо этого ты будешь скучать по своей женщине.

Макрон кашлянул.

— Она поймет. Во всяком случае, как только мы преодолеем крики и слезы, я надеюсь, что оставлю ей все, что есть в моем завещании, может это как-то поможет моему бездельнику сегодня вечером.

— Я думаю, ей это пригодится в другой раз, особенно в последнюю ночь перед уходом когорты.

Макрон рассмеялся.

— Вот оно что. Надеюсь, Петронелла будет ждать меня, пока я буду в походе.

Катон посмотрел на него.

— Эта женщина сражена наповал. Я видел, как она смотрит на тебя. Она будет ждать и не забудет тебя, даже не посмотрит на другого мужчину. Я бы поставил на это.

— Ах так? И сколько же?

— Я бы сделал ставку, но это все равно, что украсть торт у ребенка. Ну же, Макрон, ты же знаешь, что я прав. Петронелла и ты были предназначены друг для друга. Никогда не видел более прекрасной пары. Имей в виду, — с горечью добавил Катон, — я чувствовал то же самое в отношении Юлии. И мы знаем, чем это закончилось.

Макрон похлопал его по плечу.

— Мы не знаем наверняка, парень.

— И никогда не узнаем, — сквозь стиснутые зубы ответил Катон и ускорил шаг, так что на узкой улице он слегка обогнал центуриона.

Макрон хотел подбодрить друга, но знал его достаточно хорошо, чтобы оставить Катона в покое, когда его мысли обратились к его покойной жене, в верности которой он никогда не сможет быть уверен, так как она мертва. Было бы хорошо, чтобы Катон вернулся в эпицентр боевых действий и каждый час был наполнен обязанностями и заботами командира, что оставило бы мало или совсем не оставило бы времени для вещей, которые мучили его душу и низвергали ее в тот колодец страданий, который остался навсегда за его спиной.

Что касается его самого? Макрон пожал плечами. Он любил Петронеллу, как ни одну женщину, с которыми сталкивался раньше. Не то чтобы он когда-либо сильно любил. Была похоть да. Нет ничего лучше, чем выпить и хорошенько потрахаться с веселой шлюхой, когда он был свободен от дежурства в любом из своих форпостов на границе Империи. Некоторые из женщин ему нравились, но не настолько, чтобы он скучал по ним, когда он уезжал. Но Петронелла пробилась сквозь его жесткую шкуру прямо к его сердцу, и мысль о том, чтобы остаться без нее на более чем год, приносила с собой укол отчаяния, что было совершенно новым чувством для Макрона.

— Трахни меня, — пробормотал он, пробираясь мимо навязчивого продавца апельсинов, опрокинув его корзину и высыпав фрукты на улицу. Его проклятия наполнили воздух, но Макрон проигнорировал их и поплелся дальше, без малейшего желания повернуться к мужчине и дать ему в лицо. Он покачал головой. — Что, во имя Юпитера, случилось со мной?

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

После восьмидневного пути они подошли к Бактрису, где перед их взором предстало множество признаков начальной подготовки к предстоящей кампании. Недалеко от пограничной крепости к ним с юга примыкала дорога, по которой грохотал конвой с повозками, полных припасов. Огромное облако пыли заслоняло все, кроме передних фургонов, и Катон приказал ускориться, чтобы когорта опередила конвой, прежде чем он достигнет перекрестка. Для его людей это было достаточно тяжелым испытанием, их обувь поднимала пыль, и все это вперемешку с песком покрывало их с головы до ног пепельным цветом. Губы и горло были сухими, а морщины на лицах мужчин более четко выделялись на пыльных лицах, словно каждый человек постарел на десять, а то и больше лет, с тех пор как они оставили комфорт Тарса. Катон и Макрон ехали впереди колонны, и таким образом они были избавлены от пыли.

Повернувшись в седле, Катон с кривой усмешкой оглянулся на колонну. Это были далеко не те роскошные условия, которыми привыкла наслаждаться преторианская гвардия в своих казармах в Риме. Кто-то мог бы обвинить их в том, что они давно стали ленивыми и мягкотелыми. Такие жалобы обычно можно было услышать от легионеров, расположенных на границах Империи, где жизнь была тяжелее и, как правило, более опасна.

Но люди из Второй когорты проявили себя как прекрасные воины, когда он повел их подавить восстание в Испании, и он не сомневался в том, что они так же проявят и оправдают себя против врага здесь, на противоположной границе Империи.

Было уже далеко за полдень, жара понемногу спадала, и он с нетерпением ждал, чтобы в конце дня разбить лагерь.

— Есть отставшие, центурион Макрон?

— Пока нет, господин. Прошло уже три ясных дня с тех пор, как последний покинул строй. Парни в хорошем состоянии. Конечно, было ворчание, и как обычно это бывает, казарменные умники сказали свое слово, а я сказал свое, и я рад сообщить, что дело закрыто.

Катон мог себе представить, что между Макроном и людьми произошел обмен не только словами, но именно поэтому центурионы носили с собой витисы из виноградной лозы. Эти жезлы — символ власти центуриона — как правило, очень эффективно подчеркивали мнение офицеров.

Впереди дорога петляла меж невысоких холмов, и там, в трех километрах впереди виднелась блестящая водная гладь реки Евфрат, которая текла через обработанные земли, раскинувшейся по обоим берегам. Дорога спускалась по пологому склону, к укрепленным стенам Бактриса, города построенного на небольшом утёсе, откуда наблюдатели могли видеть значительную часть земель, на которые претендовала Парфия. Вокруг города протекала стремительная река, текущая между берегами, сплошь покрытыми галькой и на протяжении длинного отрезка было мелководье, что позволяло перейти реку вброд. Из-за этого Бактрис имел решающее стратегическое значение, как для Рима, так и для Парфии. Вдоль берега реки раскинулись лагеря трех вспомогательных подразделений и единственной когорты легионеров, посланных Квадратом. Макрон нахмурился, прикрыв глаза рукой, и внимательно осмотрел ряды палаток без каких-либо окружающих валов.

— Ленивые ублюдки даже не разбили походных лагерей. Кто-то мог сказать им, что мы находимся на пороге начала войны.

Катон кивнул. В непосредственной близости от границы подразделения должны были построить обычный «лагерь перед лицом врага» с валами, увенчанными частоколом, по крайней мере, вдвое превышающими нормальную высоту, со сторожевыми вышками на каждом углу. Если же это был подход, принятый солдатами на восточных границах, то они будут в ужасном шоке, когда командующий Корбулон прибудет, чтобы принять личное командование.

— И никаких признаков осадных механизмов, — сказал Катон. — Наверное, еще в дороге, я предполагаю.

— Если предположить, что они уже выдвинулись. Я сомневаюсь, что Квадрат обрадуется, когда узнает, что ему придется передать орудия Радамисту. Ставлю денарий против сестерция, что он станет поднимать шум и будет откладывать отправку обоза с осадными машинами как можно дольше.

— Может быть, но я подозреваю, что командующий предвидел это, и будет дышать ему в затылок, чтобы довести дело до конца.

— Ты надеешься… Посмотри туда. — Макрон указал на другую сторону города, где недалеко от стен Бактриса росла большая пальмовая роща. Там среди деревьев и по краям опушки раскинулся гораздо больший лагерь. Вереницы привязанных лошадей были затенены пальмовыми ветвями, и тут и там были скопления ярко окрашенных палаток.

— Я полагаю, что это наши уважаемые союзники, сказал Катон.

— Мы разобьем лагерь прямо за ними.

— А не с парнями из вспомогательных когорт?

Катон покачал головой.

— Было бы неплохо начать подавать пример Радамисту и его людям, как нужно будет пройти маршем по дороге в Армению. — Он крепко сжал поводья. — За главного остаешься тут ты. Я поеду вперед и найду нашего друга. Одной из этих когорт должны быть пращники. Пошли человека найти их командира и пусть он доложится мне после ужина.

— Да, господин.

Они обменялись быстрым салютом, и Катон легким галопом направил своего коня по дороге к городу-крепости. Хотя он ничего не сказал Макрону, он был в ярости из-за отсутствия мер предосторожности, предпринимаемых когортами ауксиллариев, и был полон решимости дать командиру пращников хороший нагоняй, когда они встретятся позже. Он также нанесет визит другим подразделениям и, будь они прокляты, если они не последовали его примеру и не воздвигли надлежащую защиту. После этого он займется более сложной перспективой заставить иберийцев перенять римские лагерные порядки. Это потребует определенной тактичности и решительности, поскольку Радамисту не понравится, что с ним обращаются как с ребенком или еще хуже как с подчиненным. Но это горькое лекарство, которое он должен глотнуть сейчас, прежде чем они пойдут на войну. Лучше это, чем иметь ненужные трения между восточными и римскими войсками.

Когда он свернул с дороги и направился к иберийскому лагерю, солнце стояло низко на небе, омывая пейзаж в насыщенно красно-золотые оттенки, которые напомнили Катону о его предшествовавшем назначении на восточную границу. Именно тогда он впервые встретил Юлию… Ее лицо на мгновение вспыхнуло в его мысленном взоре, прежде чем он заставил себя отвергнуть любые мысли о ней и сосредоточиться на приготовлениях, которые он должен был сделать, чтобы подготовить свою маленькую колонну к войне.

Он беспрепятственно въехал прямо в лагерь и остановился рядом с группой палаток. Горстка богато одетых мужчин возлежала на подушках, пила и разговаривала, пока один из их слуг разводил огонь. Они остановились, чтобы посмотреть на пыльного всадника, который поднял руку в знак приветствия.

— Где я могу найти царевича Радамиста? — Спросил Катон по-гречески.

Последовала пауза, прежде чем один из мужчин ответил с сильным акцентом: — Царь за деревьями, у реки. Вон туда.

Он приподнялся на подушке и указал путь между пальмами. Катон увидел блеск воды и благодарно кивнул головой и соскользнул с седла, чтобы повести лошадь дальше.

Проходя через лагерь, его острые глаза заметили детали окружающих его людей. Не хватало единообразия в одежде и экипировке как у римских солдат, но мужчины выглядели в хорошем настроении, и их лошади смотрелись здоровыми и ухоженными. Некоторые с любопытством смотрели на него, когда он проходил мимо. По ту сторону полосы деревьев земля полого спускалась к тростникам, окаймляющим Евфрат. Группа лошадей стояла на водопое, а некоторые мужчины разделись, чтобы поплескаться на мелководье. Другие воспользовались возможностью постирать одежду и очистить ее от пыли, которая была постоянным неудобством в этом регионе.

Слева, в ста шагах от него, было несколько палаток, одна из которых была самой большой в лагере, и Катон направился к ней. На этот раз он был остановлен стражниками в зеленых одеждах, которые стояли в свободном кольце вокруг штаба их царя. На его пути встали двое мужчин, с копьями в руках.

— Я хотел бы поговорить с Ра… Его Величеством, — сказал Катон, исправляясь. — Немедленно.

Двое охранников уставились на него, затем кратко обменялись мнениями. Один из них жестом велел ему оставаться на месте, прежде чем повернуться и неторопливо направиться к самой большой палатке. Его товарищ внимательно наблюдал за римским посетителем, пока Катон стоял у своего коня и гладил его по щеке, когда он навис над его плечом, что-то пережевывая.

Внутренняя часть его бедер горела и болела от долгих часов, проведенных в седле, и он с тоской смотрел на мужчин, плавающих в реке. Наконец стражник вернулся с человеком в черной мантии, расшитой золотыми звездами и полумесяцами. Его кожа была темной, губы черными, и он улыбался, стоя перед Катоном, уперев руки в бока.

— Кто это у нас тут? — Он говорил по-гречески, наклонив голову в сторону. — Что это за существо, которое принесло из пустыни?

Катон взглянул на себя и увидел, что фалеры на его портупеях и более изящные детали его одежды потускнели, нарядность превратилась в неряшливую форму, покрытую однородной серой грязью, да и каждый открытый участок его тела также подвергся воздействию пыли. Не очень благоприятное впечатление о величии Рима он сейчас производил. Он прочистил горло, чтобы убедиться, что его ответ будет вполне понятен.

— Я трибун Катон, командир армянской колонны. Я хочу поговорить с твоим царем.

— Командир? — Иберийский аристократ выгнул бровь. — Я вижу. Пожалуйста, следуйте за мной. Вы можете оставить своего коня с этими людьми.

Катон передал поводья и последовал за придворным ко входу главной палатки. Крупный раб в тюрбане раздвинул занавески, когда они вошли. Потребовалось немного времени, чтобы глаза Катона привыкли к полумраку и интерьеру внутри, а затем он увидел, что он был окаймлен подушками. Посередине сидел Радамист, и вокруг него расположились несколько человек, одетых так же, как и придворный который сопровождал Катона. Царь приветственно улыбнулся и поманил к себе гостя.

— Мой дорогой трибун! Твое присутствие делает честь моей скромной палатке. Пожалуйста, садись.

— Он произнес несколько коротких слов, и один из его приближенных соскочил с подушек и попятился прочь, уступая место. Катон уселся с таким благопристойным видом, насколько позволяли его ноющие бедра и зад, и небольшое облако пыли поднялось из складок его туники, когда он тяжело присел.

— Тебе требуется смена одежды? — заботливо спросил Радамист. — Я могу послать за шелковым халатом, пока твои доспехи и одежда будут очищены.

Это было заманчивое предложение, но, несмотря на то, что Катон, и был грязен, не считал уместным раздеться и сдаваться перед комфортом восточного властителя.

— Благодарю вас, но в этом нет необходимости. Я не буду прерывать ваше собрание надолго, Ваше Величество.

— Тогда что-нибудь выпьешь?

Катон чувствовал, что может принять это, не ставя под угрозу достоинство римского военного. Он кивнул.

— Благодарю вас, Ваше Величество.

Радамист отдал приказ человеку, чье место занял Катон, и он поспешно вышел из палатки.

— Я так понимаю, что твои преторианцы идут следом за тобой по дороге из Тарса?

— Через час они разобьют лагерь.

— Хорошо! И обоз с осадными машинами тоже?

— Он прибудет отдельно из Антиохии. В течение нескольких дней.

— Тогда мы почти готовы выступить против Тиридата. — Радамист коротко улыбнулся, и Катон увидел, как улыбка превратилась в выражение жестокого веселья. — А когда этот человек будет у меня в руках, вместе со всей его семьей и всеми теми в Армении, кто называет себя его друзьями, воды Аракса станут красными от их крови. — Затем он засмеялся и улыбнулся Катону. — Прошу прощения, трибун. Мимолетное баловство в искусстве мести. Но нельзя приготовить омлет, не разбив нескольких яиц. Я считаю, что это подходящая поговорка.

— Да, Ваше Величество, что-то в этом роде. Что подводит меня к цели моего визита.

— Говори.

Их разговор был прерван возвращением придворного. Позади него шел раб, раздетый до пояса, с большим серебряным подносом, на котором стояли стеклянный стакан и поднос с медовой выпечкой и сухофруктами. Он поставил поднос рядом с Катоном и вышел из палатки, низко поклонившись. Катон с благодарностью поднял бокал и сделал глоток. Вода была восхитительно прохладна и пахла чем-то сладким, и он наслаждался каждой каплей.

— Ты упомянул о цели своего визита, — подсказал Радамист.

— Ах, да. Простите меня, Ваше Величество. — Катон поставил стакан на стол и сел прямо, сложив руки на коленях. — Пока мы ждем… прибытие обоза с осадными механизмами и припасами, предназначенными для нашей колонны, мы можем начать обучать ваших солдат нашим способам ведения боя, чтобы мы могли сражаться с противником наиболее эффективным способом.

— Обучение? — Иберийский царевич заерзал на подушках и сел. — Я благодарю тебя за предложение, но я уверен, что мои войска отлично себя проявят, когда придет время.

Катона так и подмывало ответить, что если бы это было так, они бы с комфортом находились бы сейчас в Армении, а не в изгнании, живя в палатках вдоль берегов Евфрата, защищенных границей Римской империи. Вместо этого он сосредоточил свой усталый ум на том, чтобы оставаться дипломатичным.

— Я не сомневаюсь в их степени подготовки. Я полностью осознаю силу ваших конных лучников и катафрактов. Тем не менее, ваши войска и мои должны действовать сообща, если мы хотим победить ваших врагов, Ваше Величество. Например, я отметил, что ваш лагерь незащищен. Никакого вала. Никакой защиты. Если небольшая группа парфянских разбойников атакует сегодня ночью, то они разгромят ваших людей и уведут ваших лошадей, прежде чем я смогу поднять тревогу, чтобы помочь вам.

Катон воспользовался возможностью, чтобы донести свои слова до царя.

— Да, вы и сами были бы практически беззащитны, и врагу бы не составило особого труда убить вас или захватить в плен. А Тиридат остался бы в таком случае на армянском престоле. Чего, конечно, мы не можем допустить, чтобы это произошло.

— Нет, мы не можем. — Радамист задумчиво погладил бороду. — Хорошо, трибун. Я завтра соберу своих пеших воинов, чтобы они тренировались с твоими людьми.

— А как же твои всадники?

— Большинство из них — из знатных семей, остальные — наемники, услуги которых оплачивают знатные семьи. Ты предлагаешь обучать людей высокого сословия вместе с селянами? Они этого не потерпят.

— Но вы их царь. Они ведь сделают то, что вы скажете?

— Да, в какой-то степени. Если даже они смиренно будет выполнять указания, но при этом приказы будут их унижать, ты можешь быть уверен, что бормотание жалоб приведет к шепоту заговоров, и тогда, ни один царь не будет в безопасности. Я надеюсь, что это не входит в твои намерения, трибун. Лучше нам не подрывать их гордость. Поэтому они не будут участвовать в совместных обучениях, — твердо заключил он.

Катон хотел было возразить, но понял, что в этом нет смысла, и поэтому просто кивнул.

— Как пожелаете, Ваше Величество. Центурион Макрон, возьмет на себя ответственность за подготовку вашей пехоты. Он не говорит на вашем языке, хотя немного владеет греческим, так что если бы один из ваших офицеров, который знает немного латынь, мог бы выступить в качестве переводчика?

— Конечно. — Радамист быстро заговорил с человеком, который уступил свое место Катону. — Нарсес будет к вашим услугам. Ты увидишь, что греческий язык широко распространен на Востоке, но Нарсес будет под рукой для тех, кто не говорит на нем.

— Благодарю. — Катон выполнил то зачем пришел и зашевелился, готовый подняться на ноги.

Но аудиенция еще не закончилась.

— И последнее, трибун.

Катон остановился на полпути и решил, что лучше все же встать.

— Ваше Величество?

— Мои люди нуждаются в дополнительной подготовке. Помимо простого повиновения простым командам и установления лагерных укреплений.

— Я могу организовать тренировку с оружием или формирование в базовые построения, Ваше Величество.

— Я не это имел в виду. Мне приходит в голову, что моим людям было бы полезно познакомиться с вашими осадными машинами, когда они прибудут к нам. В том числе обучение азам осадного искусства.

Катон какое-то время молчал, обдумывая ответ. Помня о приказе Корбулона, он не хотел соглашаться на это предложение.

— Ваше величество, это сложное искусство для освоения, и мы должны будем выступить в Армению, как только прибудет обоз с механизмами, у нас не будет на такую подготовку времени.

— Я уверен, что мы сможем найти немного времени для небольших инструктажей в конце каждого дня. — Радамист улыбнулся. — После того, как наш лагерь будет построен согласно вашим требованиям. Разве, это не пойдет на пользу нашему делу? Если что-нибудь случится с твоими людьми, тогда мои смогут заменить их. В противном случае оружие будет совершенно бесполезным. Я уверен, что ты понимаешь здравый смысл моей просьбы.

Катон достаточно ясно видел цель, которую преследовал Радамист. В случае, если иберийцы восстанут против Рима, они могут взять в плен или убить Катона и его людей и использовать осадные машины против своих бывших владельцев. Но пока аргументы принца были достаточно вескими.

— Я посмотрю, что можно сделать, Ваше Величество. — Катон склонил голову. — А теперь, если позволите, мне нужно вернуться к своей когорте.

— Жаль. Я хотел предложить тебе гостеприимство моей скромной палатки. Может быть, я смогу развлечь тебя и твоих офицеров в другой вечер?

— Вы очень великодушны.

— С превеликим удовольствием. — Радамист указал на откидные створки палатки. — А теперь ты можешь покинуть нас.

Катон отступил на несколько шагов, затем повернулся и вышел на улицу. Солнце уже скрылось за пальмами, и их листья были темными на фоне ярко-оранжевого свечения неба. Стрижи метались по теплому воздуху, охотясь на насекомых, и река выглядела прохладной и манящей, когда она лениво текла к утесу, на котором расположился Бактрис.

Несмотря на прекрасную безмятежность происходящего вокруг, разум Катона был обеспокоен. Уже было очевидно, что его союзник не согласится с тем, что командование колонной должно перейти простому римскому трибуну. Радамист был полон решимости, возглавить поход, а Катону отвести роль советника. Что еще хуже, он был полон решимости освоить римский способ ведения осадной войны, то есть именно то, что Корбулон был полон решимости предотвратить. Катон был зажат между отданными ему приказами и необходимостью поддерживать союзные взаимоотношения с амбициозным и упрямым иберийским царевичем.

— О, фурии, — пробормотал он себе под нос, подходя к мужчине, держащему его лошадь.

Он взял поводья и вскочил в седло, морщась, когда его бедра вновь ощутили жесткую кожу. Быстрым рывком поводьев и прищелкнув пятками, он развернул коня, затем рысью сквозь деревья, объехав вокруг Бакриса, направился обратно к своей когорте.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

— Что за чертова толпа оборванцев. — Макрон нахмурился, пробегая взглядом по иберийцам, беспорядочно собравшимся перед ним, — около пятисот человек, одетых в синие халаты и кожаные одеяния. У большинства были доспехи и шлемы, правда, самого разного образца и качества. У некоторых вообще не было доспехов. Их возраст варьировался от четырнадцатилетних мальчишек до горстки почтенных ветеранов, опиравшихся на копья, как будто они были посохами для ходьбы. Люди заняли участок относительно ровной открытой земли в тени стен Бактриса. Солнце едва взошло, и воздух был приятно свеж, а копейщики непринужденно прогулочным шагом вышли из своего лагеря к назначенному месту, весело болтая небольшими группами.

Катон также присутствовал, чтобы представить Макрона и Нарсеса. После краткого обмена приветствиями Макрон предстал перед своими новыми подопечными и встал, расставив ноги в стороны, слегка постукивая витисом по ладони свободной руки.

Он уже подготовился к утренним учениям, установив тонкие шесты вдоль каменистого кустарника. На одном конце стояла тележка, заполненная кирками и лопатами. Неподалеку паслись два мула, а часть преторианцев прислонилась к повозке, с забавным выражением лица разглядывая людей, которых им вместе с центурионом предстояло обучать.

— Более печальной, позорной и отвратительной шайки негодяев, я не встречал, — согласился Катон. — Но мы должны работать с тем, что имеем. Мне нужно, чтобы они маршировали в нашем темпе, могли перестраиваться в наши построения, реагировали на команды на латыни. Но прежде всего мне нужно, чтобы они могли построить приличные оборонительные укрепления. Если мы столкнемся с более крупными силами, наша жизнь будет зависеть от полевых укреплений, чтобы уравнять шансы.

— Не волнуйся, господин. К тому времени, когда я с ними закончу, они будут относиться к этим киркам как к продолжению своих рук.

— Я полностью уверен в тебе, Макрон. — Катон хлопнул его по спине и повысил голос, чтобы завершить обмен репликами. — Если я тебе понадоблюсь, я буду у гарнизонного квартирмейстера в Бактрисе. Продолжай, центурион.

Макрон отсалютовал, когда его друг отвернулся и зашагал в сторону города.

Оба они разделись и искупались в реке накануне вечером, когда лагерь был разбит и пароли переданы дежурным. Смена одежды и бритье помогли им обоим почувствовать себя более комфортно и презентабельно. И все это под шум трех вспомогательных когорт, которые в темноте трудились над строительством укреплений для защиты своих лагерей. Преторианская гвардия могла бы быть самым изнеженным формированием в римской армии, но они усердно тренировались и поэтому смогли возвести свой лагерь в два раза быстрее, чем их товарищи из вспомогательных когорт.

Только пращники соответствовали стандартам вспомогательных подразделений, с которыми Макрон и Катон вместе вели кампанию в Британии. Остальные когорты пробыли в Сирии гораздо дольше, чем им было необходимо. Гарнизонная служба и сопровождение сборщиков налогов означали, что самое близко приближенное к бою, с чем сталкивалось большинство из них, — это рукоприкладство по отношению к разгневанному налогоплательщику. Их снаряжение было в плохом состоянии, и Макрон не мог не задаться вопросом, как командующий Корбулон собирается сделать из этого бесперспективного материала что-то достаточно эффективное, чтобы противостоять и победить парфян. По мнению Макрона, еще предстояло решить, кто скорее разобьет ему сердце: ауксилларии или иберийцы, ожидающие его.

Он вдохнул и повернулся к своему переводчику.

— И так, Нарсес. Давай начнем. Я буду краток. Ты будешь переводить, когда я сделаю паузу. Первым делом это время. Нам нужно, чтобы эти парни делали все одновременно, иначе все полетит насмарку.

Нарсес нахмурился, глядя на кружащих над головой птиц. — Полетит?

— Военный термин, — сказал Макрон. — Я постараюсь обойтись без жаргона. Этот термин означает, что все закончится путаницей. Чего мы не хотим.

— Ааа!

— Итак, когда я отдам приказ, я хочу, чтобы люди сосчитали до трех очень громко и дружно, прежде чем они выполнят приказ. Таким образом, они сделают это одновременно. Понимаешь?

Нарсес кивнул.

— Скажи им, чтобы они в точности повторяли то, что я говорю. — Макрон подождал, пока Нарсес переведет, затем набрал полные легкие воздуха, поднял руку, чтобы посчитать пальцами, и прокричал: — ОДИН… ДВА… ТРИ!

Последовал неровный бормочущий шум, похожий на шум толпы, собравшейся на рынке. Макрон даже не стал ждать, пока шум утихнет.

— Что это было за чертово дерьмо, мать вашу? — закричал он, а затем, когда Нарсес с трудом подобрал нужные слова, чтобы передать разговорную речь, он повернулся к переводчику.

— Стоп! — Он вздохнул и принял спокойный вид. — Хорошо, поступим следующим способом, я буду указывать на тебя, когда мне понадобится, чтобы ты заговорил. До этого момента ты не произнесешь ни единого чертова звука. Ясно?

— Да, — робко ответил Нарсес.

— «Да, господин», — это правильная форма обращения, начиная с этого момента, ты будешь обращаться ко мне именно так. Понятно? — Макрон бросил на него предупреждающий взгляд, чтобы Нарсес сразу понял суть.

— Да, господин.

— Так лучше. Так. Давайте попробуем еще раз. ОДИН… ДВА… ТРИ!

На этот раз иберийцам по крайней мере удалось сделать паузу между каждой вспышкой какофонии.

— Трахни вас Юпитер! — Макрон в отчаянии покачал головой. — Так, давайте попробуем по одной цифре за раз. ОДИН!

* * *

Макрону потребовалось потратить большую часть утра на то, чтобы обучить их правильному распределению времени, повторению и выполнению основных команд. Затем он разделил их на центурии и выбрал тех, кто казался лучшим среди них, в качестве их офицеров. Нарсес вмешался, чтобы объяснить, что обычно их делят на группы в зависимости от регионов, из которых они были набраны, и их возглавляет местный князь. Но Макрону это не понравилось, и он настоял, чтобы их организация была по римскому образцу.

Иберийцы с радостью согласились, поскольку любое отклонение от нормы представляло для скучающих солдат лишь мимолетный интерес.

В конце концов, он велел им сложить копья и смотреть, как он повернулся к преторианцам и приказал им построить трехметровый участок вала походного лагеря. Мужчины провели большую часть утра, с интересом наблюдая за происходящим из тени телеги, но быстро поднялись и с готовностью принялись за работу, желая поразить иберийцев своим профессионализмом. Как только Макрон выразил удовлетворение их усилиями, он взобрался на вал и отдал приказ иберийцам выстроиться в линию, чтобы получить кирки, которые они с любопытством осмотрели.

— На случай, если вам интересно, — начал он, — вы держите в руках секретное оружие Рима. Именно это оружие делает нас практически непобедимыми. Потому что оно позволяет нам использовать местность в своих интересах и держать варварских ублюдков на расстоянии и в страхе, пока мы рубим и поражаем их копьями, пращами и всеми другими мерзкими штуками, которые мы можем бросить в них, — с удовольствием объяснил он. — В этом мире есть два типа людей. Те, кто умирает, и те, кто копает. Вы копаете. — Он указал на пропотевших преторианцев. — Они показали вам как это делать. Теперь ваша очередь. Построиться!

Нарсес перевел, и иберийцы выстроились вдоль линии столбов, которые воздвиг для них Макрон. Когда последний человек оказался на месте, Макрон поднял руку.

— По моей команде… Копать землю!

— Раз, два, три, копай! — хором закричали иберийцы и, вонзив кирки в твердую землю, принялись за работу.

Макрон вытер пот со лба и потянулся за своей флягой, глядя на них с суровым выражением лица, которое он обычно использовал, чтобы скрыть свое удовлетворение от людей, которых он тренировал.

— Не так уж и плохо, — неохотно пробормотал он. — Возможно, я смогу сделать из них приличных солдат.

* * *

Со стены над Евфратом, где располагался кабинет квартирмейстера, открывался прекрасный панорамный вид на реку и на берег, где на открытой местности раскинулись лагеря вспомогательных когорт. Одно время комната служила арсеналом для баллист, скорпионов, онагров и прочих метательных машин, которые были установлены на платформе снаружи. Но в течение долгих лет, с тех самых пор как парфянская армия была замечена из крепости, метательные механизмы постепенно пришли в негодность, а затем были разобраны и вывезены. На их месте был сооружен навес, и квартирмейстер выращивал помидоры и апельсины в больших горшках, расставленных вокруг его хорошо благоустроенного святилища.

«Несомненно, — подумал Катон, — случайные подарки командиру гарнизона Бактриса обеспечили ему приятное проживание».

Граникул был стройным человеком, столь же ухоженным, как и его тщательно ухоженные растения, и в его таблинии была небольшая библиотека с полками, заваленными записями о поставках, которые приходили и уходили из больших зернохранилищ и погребов под цитаделью города-крепости. Он радушно принял Катона в своем кабинете и угостил его хорошим вином и такими изысканными закусками, какие только можно было найти на местном рынке. Его должность хоть и предполагала массу удобств, но тем не менее разочаровывала отсутствием собеседников с такими же возвышенными интересами, в течение первого часа или около того он настаивал на обсуждении новостей из Рима, политических, культурных и интеллектуальных, при каждом удобном случае. Со своей стороны Катон с удовольствием рассказывал то, что знал, прежде чем вернуть разговор к текущему вопросу.

Граникул один раз прочитал документ с полномочиями от главнокомандующего, после чего улыбнулся и провел трибуна на террасу, где они сели на мягкие кресла по обе стороны кедрового стола, инкрустированного геометрическими узорами из слоновой кости. Там, потягивая вино, Катон поинтересовался, какие запасы продовольствия и снаряжения хранятся в Бактрисе, а затем перечислил свои требования. Квартирмейстер кивал, делая записи на покрытой воском дощечке, и поднял только один вопрос, вдыхая воздух сквозь зубы.

— Свинцовые заряды для твоих пращников — в этом проблема, господин. У нас очень мало запасов. В них не было нужды до тех пор, пока я не занял этот пост. Я действительно посылал запрос в Антиохию для пополнения припасов, когда провел свою первую ревизию, но ответа не получил. Возможно, учитывая сложившуюся ситуацию, тамошние канцеляристы могут быть более сговорчивыми.

— Возможно, — согласился Катон. — Но это будет чертовски поздно для моих нужд. Есть ли поблизости форты или аванпосты, которые могли бы прислать нам свои запасы?

— Сомневаюсь, господин. Они получают свои запасы от нас. И я не могу припомнить, чтобы они когда-либо просили у нас свинцовые заряды.

— Проклятье. А как насчет того, чтобы организовать поставки здесь, на местном уровне в Бактрисе? Здесь наверняка есть металлурги и кузницы. Нам просто нужен свинец для плавки и литья. Конечно, им нужно будет сделать формы, но это достаточно просто.

Квартирмейстер кивнул.

— Я знаю кое-кого из местных кузнецов. Позволь мне поговорить с ними, господин. Посмотрим, что я смогу сделать.

Он сделал еще одну пометку.

— Что-нибудь еще, господин?

Катон задумался. Ему уже были гарантированы все припасы, необходимые для людей, лошадей и мулов для его колонны, вместе с запасной кожей для сапог, плащей и доспехов включая необходимые запчасти для починок, наконечники для копий и пилумов, древки, триболы и боеприпасы для осадных машин, когда они прибудут.

— Я думаю, что это все.

Граникул закрыл таблички и отложил стилус, прежде чем дотянуться до винного кувшина, чтобы наполнить кубки. Катон не смог сдержать улыбки.

— За все годы службы в армии я не могу припомнить более услужливого квартирмейстера. Должен сказать, это очень приятно, когда не приходится умолять или угрожать, чтобы получить хотя бы половину того, что мне нужно.

— Это потому, что ты первый в очереди, господин. Все будет иначе, когда появится остальная армия. Тогда, я думаю, ты увидишь, как я стану больше похож на тех, кого ты встречал раньше. — Граникул печально вздохнул. — Мне будет не хватать этого тихого захолустья. Я никогда не видел более спокойного поста. Я намерен остаться здесь, когда подам в отставку по выслуге. Даже несмотря на то, что из Рима приходит мало писем и приезжает мало людей.

— А как насчет торговцев с востока? Наверняка у них есть кое-что интересное для тебя?

— Возможно, ты прав, господин. Но я никогда этого не узнаю. Им строго запрещен въезд на римскую территорию. Они могут перевезти свои товары через реку на платформу для торговли, но дальше их не пускают. То же самое касается и торговли в обратном направлении. Возможно, между Римом и Парфией и не было войны, но всегда существовали глубокие подозрения, и обе стороны стремились ограничить возможности для шпионов пересекать границу.

— Значит, нет никого, с кем я мог бы поговорить о местности по ту сторону Евфрата и о маршруте к Артаксате?

Граникул покачал головой.

— Конечно, шпионы есть с обеих сторон. Но я не имею никакого отношения к этим делам. Что касается местности, то ни один римлянин в Бактрисе не знает больше того, что видно с вершины нашей самой высокой сторожевой башни. Но все изменится, конечно, как только Корбулон пересечет реку.

— Верно. Однако я не могу отделаться от мысли, что продвигаться по неизведанной местности, не имея ни малейшего представления о том, где находится следующий город, река или горный хребет, по меньшей мере, несколько рискованно.

— Маршрут был бы полезен, я согласен, господин. Но его нет, насколько я знаю. Полагаю, можно найти что-нибудь полезное в Великой библиотеке в Александрии или в одной из библиотек Рима. Если бы только было больше времени или желания обращаться к таким ресурсам. Но…

Катон заметил настороженное выражение лица собеседника и завершил мысль: — Но когда на карту поставлены слава и честь Рима, наши лидеры склонны действовать прежде, чем думать. Это то, что ты хотел сказать, я так понимаю?

— Что-то в этом роде, господин. — Граникул осторожно улыбнулся. — Но, опять же, не мне задавать вопросы начальству.

— Увы, и не мне тоже.

Их прервал тонкий медный рев буцины, и Катон увидел крошечные фигурки, выбегающие из палаток, пока дежурные старались занять свои места на стенах. Он поднялся на ноги и прикрыл глаза рукой от солнца. Вдали на западе виднелась колонна всадников, скачущих по дороге из Антиохии. Время от времени в облаке пыли, поднятой копытами лошадей, появлялся блеск, когда солнце освещало шлем или доспехи.

— Нет смысла спрашивать, наши это или парфяне, — сказал квартирмейстер, который тоже уже был на ногах. — Идут с того направления. Должно быть, это еще одна когорта, посланная вперед к Бактрису. Тебе лучше забрать припасы, пока есть возможность, господин.

Катон ничего не ответил и продолжал напрягать глаза, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь, в быстро приближающемся к Евфрату войске. Затем он заметил красное пятно во главе колонны, затем еще больше плащей и шлемов с гребнями, и понял, что перед ним командующий Корбулон и его подчиненные, ведущие небольшую колонну кавалерии.

— Это Корбулон, — пробормотал он. — Мне нужно идти. Проследи, чтобы ты и твои подчиненные разобрались с моими припасами. Я попрошу своих людей прийти и забрать их завтра утром.

Их разговор перешел на более официальный тон, и теперь Граникул встал, обменявшись салютами, прежде чем Катон прошел через террасу и вернулся в полумрак таблиния квартирмейстера. Он не ожидал прибытия полководца так скоро. Очевидно, что Корбулон был не из тех, кто позволял траве расти под его сапогами. Дни, когда Бактрис был тихим захолустьем Империи, прошли. Отныне он будет служить передовой базой для римской армии. Скоро земля под крепостью будет кишеть десятками тысяч людей, готовящихся пересечь Евфрат и бросить свои силы против мощи Парфии.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

— Это уже переходит всякие границы, — рассержено возмущался Корбулон, расхаживая взад и вперед по палатке Катона в лагере преторианцев. — Информация о состоянии легионов, которой я располагал, была правдивой до определенного момента. Но реальность шокирует. Десятый и Двенадцатый находятся в плачевном состоянии. Я сомневаюсь, что половина людей достаточно пригодна для того, чтобы вести их в бой. Почти четверть из них должны были уйти из армии много лет назад. Но они почувствовали вкус к комфорту и жалованью, которое полагается легионерам, так зачем уходить, если Рим дает крышу над головой, еду во рту и деньги в кошельке? Особенно, когда нет никакой кампании, в которой нужно участвовать. Их снаряжение — просто шутка. Почти ни у кого нет полного снаряжения, а то, что есть, находится в плохом состоянии. Запасного оружия или доспехов на складах почти нет. Дисциплина оставляет желать лучшего. Центурионы открыто берут взятки в обмен на уклонение от обязанностей, а легаты больше времени проводят на пирах и охоте, чем в легионах. Дело в том, что Третий и Шестой не намного лучше. — Он сделал паузу и сжал челюсти, затем покачал головой. — Прошу прощения, трибун. Но я никогда не видел ничего подобного. Говорю тебе, если бы у Вологеза хватило смелости самостоятельно вторгнуться в Сирию и сразиться с нашими легионами в одиночку, я бы сказал, что у него были бы все шансы на успех.

Катон почувствовал, что ярость его командира ослабевает до того уровня, когда он сможет выслушать хоть слово от другого офицера.

— Похоже, что наша подготовка к кампании займет немного больше времени, чем предполагалось, господин.

— Не намного. Боги знают, о чем думал этот дурак Квадрат, когда утверждал, что он должен вести этих людей в Парфию. Наши силы в дерьмовом состоянии, и ответственность за это, лежит на нем. Откровенно говоря, я должен отправить его обратно в Рим, чтобы привлечь к ответственности за неисполнение долга. Но он воспользуется этой возможностью только для того, чтобы распространять ложь о текущей ситуации и попытаться свалить вину на меня. Так что мы застряли с ним здесь на какое-то время. А пока мне придется послать обоз для пополнения запасов оружия, доспехов и прочего, что может пригодиться нашим легионам. Тем временем, всех кто отслужил свой срок придется списать, а на их место найти новых рекрутов. Это означает несколько месяцев тренировок, прежде чем они будут готовы к бою. Несколько месяцев потерянного времени кампании, будь уверен, что парфяне извлекут из этого максимум пользы.

Катон откашлялся.

— Судя по тому, что я видел что происходит во вспомогательных войсках здесь в Бактрисе, у вас будут те же проблемы с ними. Я полагаю, что это относится и к большинству других подразделений, находящихся под вашим подчинением, господин.

— Боюсь, что это так. — Корбулон сцепил руки за спиной и на мгновение опустил взгляд в пол, задумавшись.

— Значит ли это, что вы откладываете отправку моей колонны в Армению, господин? — спросил Катон.

Командущий резко поднял голову.

— Ни в коем случае! Мы должны вернуть Радамиста на его трон как можно скорее. Чем дольше мы медлим, тем больше возможностей у Тиридата укрепить свои позиции. Мы должны взять инициативу в свои руки и нанести быстрый и сильный удар. Выбить парфян из равновесия, чтобы получить передышку для подготовки армии к войне.

— Это произойдет не раньше весны следующего года, господин. Самое раннее…

— Я ценю это, благодарю тебя, трибун. Таким образом, ты будешь в безвыходном положении по крайней мере год. Я согласен, что незавидная перспектива, но мы должны попытаться. Даже если за это придется заплатить тобой и твоими людьми.

Катон почувствовал, что его уважение к Корбулону охладело. Тяжело было слышать, как судьба его когорты решилась в нескольких словах. Но полководец, похоже, упустил более важный вопрос.

— А как насчет Радамиста, господин? Империя может рискнуть и потерять когорту. Но если Радамист будет взят в плен или убит, тогда Рим потеряет своего претендента на армянский престол.

— Да, Рим потеряет Радамиста. Но в Риме полно сыновей восточных царей, живущих по милости императора. Мы всегда сможем найти другого, чтобы посадить его на трон.

«Так вот оно что, — подумал Катон. — Он и Макрон были расходным материалом. Вместе с когортой, Радамистом и всей его свитой и солдатами. Всего лишь ставки в броске игральных костей Корбулона, чтобы перехватить инициативу у врага». У Катона в душе появилось чувство горечи, но он заставил себя на мгновение поставить себя на место командующего. Он прикинул силы в этой авантюре и неохотно пришел к выводу, что и он тоже поступил бы именно так. Все это пронеслось в голове Катона за несколько ударов сердца, прежде чем он ответил: — Я понимаю, господин.

Корбулон пристально посмотрел на него, затем кивнул.

— Я верю, что ты понимаешь, трибун. Это плохая затея и пахнет дурно, но если бы я знал, что есть какая-то альтернатива, я бы не приказал тебе идти.

— Я верю вам, господин.

— Благодарю. Тогда ты должен быть готов к маршу сразу как прибудет обоз с осадными машинами. Два дня назад я мимо него проезжал. Он должен быть здесь не более чем через три дня.

— Три дня, — повторил Катон, размышляя обо всех приготовлениях, которые он должен сделать.

Припасы будут готовы. Обучение иберийцев, устроенное Макроном, придется сократить или, по крайней мере, продолжить на марше, когда представится возможность. И был еще один вопрос, который он обдумывал и который нужно было обсудить с полководцем. Сейчас был именно тот момент, поскольку Корбулон выразил некоторое сочувствие затруднительному положению Катона.

— Здесь находится целая когорта пращников, господин.

— Да, — устало ответил Корбулон. — Ну и что с того?

— Учитывая, что моя колонна будет изолирована дольше, чем предполагалось, тогда нам нужно больше сил, чтобы защищаться. Это не просто вопрос численности. Я уже сражался с парфянами, господин, как вы знаете. Я видел, какой урон могут нанести их конные лучники. Но я знаю, что наши пращники могут стрелять дальше. Это даст нам преимущество, если мы столкнемся с парфянами, которые попытаются преследовать нашу колонну. Я бы хотел попросить передать пращников под мое командование, господин.

— А что если мы их потеряем вместе с тобой, если твоя колона будет разбита? Я не хочу, разбрасываться хорошими солдатами, трибун.

— Наоборот, это может склонить чашу весов в пользу того, что моя колонна выполнит свою миссию, господин. Минуту назад вы говорили об оправданном риске. Я уверен, что придать мне пращников — это тоже оправданный риск. Но такой, который повышает шансы в пользу Рима.

Корбулон сухо рассмеялся.

— Ты смеешь играть со мной в мою же собственную игру… Хорошо, ты можешь взять их. Одной когортой больше или меньше все равно не изменит ситуацию в Сирии. Но это все.

— Да, господин.

Полководец некоторое время молчал, а затем продолжил более смягчающим тоном.

— Катон, есть еще один последний вопрос. Я мог бы поднять его раньше, но мне нужно было, чтобы ты полностью понял и осознал стратегическую ситуацию, прежде чем рассказать тебе. — Он потянулся к седельной сумке, которую он оставил у входа в палатку, когда входил в штаб Катона. Открыв откидную крышку он вынул небольшой свиток со сломанной императорской печатью. — Я получил указание от императора отправить твою когорту обратно в Рим после того, как я принял командование над местными войсками. Тебя послали сопровождать меня в Сирию. Эта работа выполнена, и Нерон хочет вернуть своих драгоценных преторианцев. Сложность вопроса в том, что твои люди здесь гораздо ценнее для Рима, не в последнюю очередь потому, что они единственные римские солдаты, достойные этого имени, способные выполнить задание, которое я тебе поручил. Если я сейчас отправлю тебя назад, то Радамист не сможет вернуть Армению…

Он предоставил Катону завершить мысль, которую тот прорабатывал во время поездки в Бактрис.

Трибун слабо улыбнулся и кивнул.

— Тогда очень жаль, что… депеша от Нерона дошла до вас, только после того, как моя колонна выступила в поход, и отзывать меня было уже поздно.

— Да. Я обязательно запишу, что ты не знал о депеше и действовал по моему приказу добросовестно. Я надеюсь, что ты подтвердишь эту версию событий, если это понадобится в будущем.

— Да, господин. Конечно.

— Иногда именно солдаты должно решать, что лучше для Рима, независимо от приказа.

— Я понимаю это и принимаю это.

Корбулон сжал его руку и крепко встряхнул ее.

— Ты хороший человек. Итак, у тебя наверняка была возможность прогуляться по Бактрису. Где старый солдат может найти приличную выпивку и удобную кровать на ночь?

* * *

К счастью, командующий пробыл здесь достаточно долго, чтобы осмотреть помещения крепости и состояние трех уже прибывших когорт, в дополнение к коннице, которую он перебросил из лагеря под Зевгмой. Затем он со своим штабом и эскортом поскакал обратно, чтобы присоединиться к легионам, бредущим к месту сбора в Бактрисе.

В течение следующих двух дней Катон трудился над тем, чтобы его колонна была готова к походу, как только прибудет обоз с осадными механизмами. Из запасов был выдан паек на пять дней, связки кожи для починки сапог и ремней, корм для мулов, которые везли багаж для двух когорт, а также все необходимое для иберийцев и их лошадей. К этому добавлялся корм для тягловых животных, тянувших обоз с метательными машинами, а также запасная древесина и гвозди для неизбежного текущего ремонта. Повозки и мулы были куплены на местном рынке для перевозки дополнительных пайков и кормов, необходимых для поддержания колонны на марше. По обычаю, Катон собирался пополнять запасы в конце каждого дня марша, пока они находились на дружественной территории. Как только они пересекут границу Армении, им придется добывать пропитание и жить за счет земли и ее жителей. Если повезет, найдутся города, которые будут рады возвращению Радамиста и пополнят запасы колонны. В противном случае Катон и его люди были бы вынуждены добывать все необходимое, рискуя настроить против себя местное население, которое нельзя было запугивать.

Как только материально-логистическое обеспечение было решено, Катон обратил свое внимание на когорту пращников. На рассвете второго утра он приказал Третьей Балеарской когорте и их командиру собраться на небольшом расстоянии от свежевозведенного вала. Трибун Паситон был тучным человеком с кудрявыми седыми волосами на загорелой голове. Он был старше Катона по меньшей мере на двадцать лет и почти не скрывал своего недовольства решением Корбулона поставить его под начало преторианца.

— Где твой шлем? — спросил Катон.

— Шлем? В моей палатке.

— Иди, и принеси его немедленно. Это касается и всех остальных офицеров, кто явился без надлежащего снаряжения.

— У нас нет привычки носить шлемы, — возразил Паситон. — Только если битва неминуема.

— Мне наплевать на это. Каждый офицер под моим командованием всегда будет носить с собой шлем. И с этого момента вы будете оказывать должное почтение моему званию. Это ясно?

— Да, господин.

— Теперь принеси свой шлем. Отныне я ожидаю, что каждый человек из когорты будет должным образом экипирован, когда его вызывают на построение. Иди.

Как только Паситон вернулся, сильно потея и пыхтя, Катон заставил его стоять по стойке смирно, пока он обращался к нему.

— Расскажи мне про Третью Балеарскую когорту, как обстоят дела в ней. Как давно эта когорта находится в Сирии?

Паситон сглотнул и глубоко вздохнул, собираясь с мыслями.

— Когорта была сформирована в Пальме двадцать лет назад, господин. Подразделение было направлено прямо в Сирию для несения патрульной службы. С тех пор мы здесь.

Катон посмотрел на голый штандарт когорты. Не было даже ни одного знака отличия.

— У когорты есть боевой опыт?

— Нет, господин.

— А у тебя?

— Нет, господин.

— Как долго ты командуешь?

— Два года.

— А до этого?

Паситон немного поколебался.

— Был помощником сборщика налогов в Антиохии, господин.

— Прибыльная должность, не сомневаюсь. Значит, командование когортой — это хорошо оплачиваемая должность, не требующая большого труда для старого друга сборщика налогов, я так понимаю? В обмен на предоставление готового эскорта для любого из его чиновников, когда ему это потребуется.

Катон наклонился вперед бросая вызов в ожидании осмелится ли он ему возразить или нет.

Паситон замялся и неловко кивнул.

— Что-то в этом роде.

— Понятно. — Катон выпрямился во весь рост, чтобы взглянуть на другого офицера сверху вниз. — Что ж, похоже, что теперь тебе и твоим людям придется заслужить свое содержание. Давай посмотрим на них поближе и узнаем, из чего они сделаны.

Он повернулся и зашагал в конец первой шеренги когорты. Пращники, в силу своей специализации, были вооружены и экипированы совсем не так, как большинство других когорт. Это была самая легкая пехота. Только центурионы и опционы носили шлемы и какие-либо доспехи. У рядовых были кожаные шапочки с пришитыми железными пластинами, которые обеспечивали минимальную защиту от скользящих ударов острым оружием. У некоторых были льняные кирасы, но большинство носили легкие туники, сандалии и боковые сумки для ношения пращи и свинцовых зарядов или камней. Фляга, пояс и меч дополняли их снаряжение. «В ближнем бою их разорвут на куски», — подумал Катон. Но они и не были предназначены для такой роли. Пращники пришли, чтобы сменить большую часть легкой пехоты, вооруженной копьями и дротиками, которые когда-то сражались впереди легионов. В умелых руках праща имела гораздо большую дальность стрельбы, чем копье и большинство луков. Более того, свинцовый заряд был намного смертоноснее, разрывая плоть и дробя кости с большей разрушительной силой, чем любая стрела. Их функция заключалась в том, чтобы измотать противника и разбить его строй, прежде чем легионеры бросятся в бой, чтобы закончить работу.

Катон прошел вдоль каждой линии, составляя общее впечатление о Третьей Балеарской когорте. Несмотря на длительность существования подразделения, оно все еще было неопытным и не познало вкуса крови. По мере естественной убыли ряды поредели, поэтому в качестве пращников набирали и обучали местную молодежь. Из коренных островитян в когорте осталось очень мало людей, а те, что были, уже давно в возрасте. Катон заметил, что у большинства мужчин кожа была темнее, чем у остальных и они, вероятно, не имели ни малейшего представления об острове, в честь которого была названа их когорта.

Многие из них выглядели слишком старыми или в неподходящей физической форме, чтобы выдержать долгий марш, но выяснить это можно было только одним способом.

Закончив осмотр, Катон отдал приказ центуриям сформировать колонну, а когда все офицеры и люди были на местах, приказал следовать за ним, маршируя вокруг валов лагеря когорты. На следующем круге он ускорил шаг, на третьем перешел на легкий бег, и так продолжалось круг за кругом, пока всходило утреннее солнце над рекой и далее медленно поднималось в небо, заливая пейзаж резкими яркими бликами. Несмотря на дополнительный вес чешуйчатых доспехов, Катон мог держать темп благодаря своей физической форме, полученной за долгие годы походов по всей Империи. Не прошло и пяти кругов, как первый человек выбыл из строя. Другие стали замедлять темп, так что центурии начали терять форму, и к концу первого часа, насколько Катон мог оценить ход времени, когорта представляла собой поток людей с затрудненным дыханием, изо всех сил пытающихся не отставать от него. Паситон был первой жертвой, он, шатаясь, остановился, а затем согнулся вдвое, когда его вырвало. Катон ненадолго остановился, чтобы приказать центуриону собрать тех, кто выбыл из строя, и отвести их в сторону. Затем он побежал обратно к голове колоны оставшихся людей и продолжал пока не почувствовал, что его собственная выносливость начинает его подводить. Как только они вернулись к исходной точке, он объявил привал.

По оценке Катона, из первоначальной численности почти пятисот человек осталось чуть более трехсот. Из центурионов в отряде оставалось только трое. Почти все они запыхались и стояли, выпятив грудь, с лицами, залитыми потом. Некоторые согнулись, задыхаясь или отплевываясь. Но они доказали, что способны держаться на ногах, признал Катон. Как только он достаточно отдышался, чтобы отдавать четкие приказы, он разрешил им воспользоваться своими флягами и подозвал Паситона.

— Это те люди, которые мне нужны. Все остальные должны немедленно вернуться в Антиохию и явиться к наместнику для назначения на гарнизонную службу. Это все, на что вы годитесь. Возвращайся в лагерь, собирай свои вещи и готовься к отъезду. Я подготовлю письменные приказы до того, как ты выступишь в поход.

Паситон открыл рот, чтобы возразить, но Катон поднял руку, чтобы остановить его. — Это для твоего же блага, префект. Ты и другие только задержат нас. Мы не можем себе позволить медлить или останавливаться, и ты, как и другие останешься позади, на милость врага. Лучше тебе остаться здесь, в Сирии, где ты сможешь принести хоть какую-то пользу.

— Но… но кто займет мое место?

— Один из оставшихся офицеров подает надежды, — коротко сказал Катон.

— Ты не имеешь права так поступать.

— Да, имею. Я действую от имени командующего Корбулона. Вопрос решен. Свободен.

Не дав Паситону возможности возразить, он повернулся и пошел обратно к ожидающим его людям, которые выдержали испытание. Он уже положил глаз на одного из центурионов, жилистого мужчину лет тридцати, светлокожего, с волосами цвета соломы, присущими дакийцам. Он был одним из немногих, кто не отставал от Катона.

— Как твое имя, центурион?

— Спирак Керан, господин.

— Поздравляю, Керан. Ты новый командир когорты.

— Господин?

— Префект и те, кто с ним, не соответствуют требованиям, и я отправляю их обратно в Антиохию. Мне нужен кто-то, кто займет место Паситона. Это ты, если конечно мне не дадут повода решить иначе. Ты согласен?

— Э-э…да, господин. — Затем он встал, как положено, кивнул и твердо повторил: — Да, господин.

— Хорошо. Тогда подготовь мишени. Пять стоек в ряд, на расстоянии трех метров друг от друга. Я хочу, чтобы три ряда были на расстоянии ста, двухсот и трехсот шагов от линии стрельбы. Тогда мы узнаем, насколько хороши остальные люди. Проследи за этим.

Пока Керан созывал отряд из своей центурии и вместе с ними побежал обратно в лагерь, Катон достал из сумки восковую табличку и, прислонив ее к левой руке, начертал на ней краткое распоряжение для Паситона, а затем вдавил в воск свое кольцо-печатку. Захлопнув табличку, он подошел к префекту и протянул её ему.

— Вот. Теперь отведи этих людей обратно в лагерь, чтобы они собрали свои вещи, а потом убирайся с глаз моих долой.

— Но как я узнаю, какие палатки разбирать?

— Оставь палатки. Я буду использовать их как запасные. Так что тебе придется обойтись без них. До Антиохии не так далеко. Несколько ночей под открытым небом пойдут тебе на пользу.

Паситон подошел ближе и понизил голос.

— Ты высокомерный маленький ублюдок. Я заставлю тебя заплатить за это. У меня есть друзья, которые имеют большое влияние на проконсула и…

— Повезло тебе. И к тому времени, когда у тебя будет возможность рассказать им о себе, моя колонна будет уже далеко. Если мы добьемся успеха, то никто не будет заботиться о твоих жалобах. — Катон мрачно улыбнулся. — Если нет, то меня уже не будет заботить то, что ты говоришь. Если это все, то мне придется иметь дело с настоящими солдатами. Не с теми, кто берет императорскую монету и просто играет в солдат. Прощай.

* * *

Остаток утра Катон провел на импровизированном стрельбище, внимательно наблюдая за тем, как каждая группа из пяти человек делает по десять бросков на каждом рубеже. Лишь немногие достигали до самых дальних стоек, но большинство были достаточно искусны, чтобы стрелять с двухсот шагов, и многим удавалось поразить мишени хотя бы один раз. На расстоянии ста шагов пращники были гораздо точнее и при попадании в цель выбивали щепки из столбов. Лишь нескольким бойцам не удалось использовать свои пращи так, чтобы Катон остался доволен. Один из них совершенно не вовремя спустил пращу, и свинец пролетел мимо головы Катона. Случайно или нет, но этот человек представлял опасность.

— Эй, ты! — крикнул Катон. — Положи эту долбанную пращу на землю! И сумку тоже. Затем присоединяйся к остальным в лагере. Уходи!

Он приказал Керану собрать оставшихся бедняг, проявивших себя не с лучшей стороны и привести их к нему. Катон с минуту пристально смотрел на них, прежде чем заговорить.

— Мне кажется, что вы все попали не в ту когорту. Вы представляете большую опасность, чем этот долбанный враг. Керан!

— Господин?

— Ты возьмете на себя ответственность за этих людей и будешь лично тренировать их. Я хочу, чтобы они стреляли не хуже остальных задолго до того, как мы столкнемся с врагом. В конце каждого дня марша в течение часа ты будешь обучать их обращению с пращами. Любой человек, который не будет соответствовать требованиям, будет самостоятельно отправлен обратно в Антиохию. — Он сделал паузу, чтобы они представили себе, как опасно в одиночку пытаться вернуться в провинцию через вражескую территорию. — На сегодня мы закончили. Пусть когорта как следует, отдохнет и выспится.

— Да, господин.

— Тебе нужно будет назначить новых офицеров взамен тех, кого я забраковал. — Катон указал пальцем. — Но, никакого фаворитизма. Я больше не потерплю привычек Паситона. Выбирай лучших людей.

— Да, господин.

— Свободен.

Катон упер руки в бока, наблюдая, как они маршируют, присоединяясь к остаткам когорты. Он значительно сократил их ряды, но был уверен, что те, кто остался, не отстанут от преторианцев, а если начнется бой, они смогут обрушить на врага достаточно смертоносный свинцовый шквал, чтобы полностью обескровить врага. Он услышал хруст сапог и, повернувшись, увидел Макрона, который шел к нему с усмешкой, озаряющей его суровое лицо со все более четко проступающими морщинами.

— Я вижу, ты повеселился. Нет ничего лучше, чем немного потренироваться, чтобы поднять настроение, а?

На самом деле Катон был измотан своими утренними проверками, но старался этого не показывать.

— Это помогает скоротать время. Но я могу придумать много вещей, которыми я бы лучше занялся.

— Пфф! — Макрон фыркнул, затем кивнул в сторону лагеря пращников, где небольшая колонна солдат выходила из ворот и направлялась к дороге, ведущей на запад к Антиохии. — Я слышал, что мы собираемся скинуть балласт. Но так много?

— Слухи распространяются быстро. — Катон пожал плечами. — Но на самом деле, нам понадобится каждый человек, которого мы сможем заполучить, но я не могу допустить, чтобы мы потерпели поражение из-за промедления.

— Возможно, — сказал Макрон. — Но у нас все равно будет обоз с осадными машинами, с которыми нужно будет возиться, а ты знаешь какими громоздкими и большими могут быть их составные части. В любом случае, именно поэтому я здесь. Обоз с механизмами прибыл. Командующий центурион, Метелл, послал вперед человека, чтобы сообщить об их прибытии. Я сказал, что дам тебе знать. Погляди сам.

Макрон повернулся и указал на линию невысоких холмов в нескольких километрах отсюда. Катон прикрыл глаза и прищурился. Он смог различить очертания тяжелых повозок с осадным оборудованием, запряженных длинной упряжкой мулов.

— Это хорошо. Найди для них место в нашем лагере на ночь. Затем передай нашим людям, пращникам и нашим иберийским друзьям: утром мы выступаем в поход на Армению.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

На рассвете пока еще в воздухе витала утренняя прохлада, скромные силы Катона покинули Бактрис. Из-за слепящего зноя полуденного солнца колонна шла ранним утром и поздним вечером. В самые жаркие часы дня Катон останавливал колонну и приказывал людям останавливаться на привал. Солдаты находили тень, какую могли, или создавали свою собственную, подпирая сагумы кирками, или просто использовали щиты, чтобы загородиться от солнечных лучей. Иберийцы и пращники были более привычны к климату и во время отдыха двигались как можно меньше. Преторианцы, однако, еще не привыкли к востоку и все еще удивлялись засушливой суровости ландшафта этой части Империи, которую мало кто из них видел раньше. Поначалу они не умели беречь воду и слишком быстро опустошали свои фляги, так что им приходилось маршировать с пересохшим горлом, пока не попадался следующий город или колодец какого-либо поселения. Некоторые реки все еще текли к Евфрату, но многие уже начали пересыхать, так как весна уступила место лету.

Чтобы как можно дольше скрывать свое присутствие от врага, Катон выбрал менее прямой путь вдоль западного берега, придерживаясь хорошо знакомого торгового маршрута, который проходил на север через холмы в нескольких километрах от реки. Продвигались они относительно быстро, и хотя по пути избегали крутых склонов, насколько это было возможно, все же нередки были случаи, когда колонне приходилось замедлять ход, чтобы дать возможность тяжелому обозу не отставать. Была и горстка иберийских повозок, предназначенных для царского шатра, вин и других предметов роскоши, а также небольшая группа женщин, сопровождавших Радамиста и его двор. Они были покрыты вуалью и закутаны в ткани, и Катон решил, что они должны быть служанками, или женами, или просто здесь, чтобы обслуживать плотские аппетиты Радамиста и его друзей.

На более сложных склонах солдатам приходилось помогать мулам, прикрепляя веревки к телегам и таща их вперед. Если холм был высоким, то приходилось время от времени объявлять привал, а под колеса подкладывали большие камни, чтобы они не скатывались назад. Спуск с горы был еще более изнурительным, так как солдатам приходилось использовать веревки, чтобы как можно аккуратнее контролировать спуск повозок, сохраняя при этом свою устойчивость. При этом погонщики кричали на своих мулов, а удушливая пыль рассекалась треском кнутов. Но люди быстро привыкли маневрировать повозками, и Катон был доволен тем, что день ото дня они продвигались все дальше.

Осадный поезд был достаточно скромных размеров: на повозках транспортировались четыре тяжелых баллисты, четыре онагра и два тарана с защитными навесами дня них. Кроме того, было шесть небольших скорпионов, принадлежащих преторианской когорте. Этого было недостаточно для штурма стен крупных городов и крепостей, но вполне могло хватить, чтобы разбить незначительные оборонительные сооружения, с которыми они столкнутся в Армении.

Радамист был очарован перспективой увидеть осадные машины в действии, и задавал Катону вопросы всякий раз, когда они ехали вместе. Катон делал все возможное, чтобы его объяснения были расплывчатыми и не вызывали обид.

В конце дневного марша римские солдаты и иберийская пехота вместе трудились над обустройством походного лагеря, а аристократы и их отряды конных воинов выстраивали вереницы лошадей и кормили своих скакунов, презирая ручной труд, который они считали ниже своего достоинства. Первые несколько дней строительство укреплений затягивалось до темноты, но по мере того, как иберийцы и пращники становились все более опытными, подбадриваемые криками и случайными ударами центурионов, работа была завершена в приличное время.

Когда после строительства лагеря оставалось еще около часа светлого времени суток, Макрон продолжал тренировать иберийцев и пращников попеременно по вечерам. Первые научились быстро реагировать на команды построения, и даже центурион-ветеран был впечатлен. У вторых не было боевого опыта, и Макрон решил, что они должны владеть мечом не хуже, чем пращей, на случай, если у них когда-нибудь кончатся свинцовые заряды, или они сойдутся с врагом и придется прибегнуть к рукопашному бою.

Осмотрев их мечи и убедившись, что мечи тщательно вычищены, наточены и смазаны, Макрон познакомил их с «духом лезвия». На открытой площадке между палатками и валами походного лагеря он установил рамы онагров, а к перекладинам подвесил мешки, набитые соломой. Пращники выстроились перед тренировочными манекенами, и Макрон принялся за тренировочную рутину, которую он давным-давно выучил наизусть.

— Два самых важных оружия в армии — это кирка и гладий. С первым вы уже познакомились. Теперь я хочу познакомить вас с моим любимым. — Он достал свой гладий и поднял его для всеобщего обозрения.

— А вот и она — моя красавица. Она была рядом со мной в горах Астурики. Она была моим постоянным спутником в ледяных болотах и темных лесах Британии. Она присматривала за мной в пустынях Нубии. Она всегда была верна и защищала меня от бед… — Он постучал плашмя мечом по багровому шраму на предплечье. — Ну, по крайней мере, большую часть времени. Известно, что эта сука непостоянна, как и большинство женщин.

Мужчины захихикали, некоторые с пониманием. Макрон позволил веселью утихнуть, прежде чем продолжить.

— Причина, по которой она заботится обо мне, в том, что я узнал секрет, как сделать ее счастливой. Видите ли, она любит выращивать траву. А я знаю, что секрет хорошего роста травы заключается в том, чтобы кормить ее кровью. Нужно много крови. И лучше всего — кровью врагов Рима. — Он жестоко усмехнулся и расширил глаза, чтобы подчеркнуть свое опасное выражение. — Итак, когда я задаю вопрос: «Что заставляет траву расти?». Что вы отвечаете?

Наступила короткая пауза, после чего несколько голосов нестройным хором воскликнули: — Кровь?

— Чушь собачья! — взревел Макрон. — Я вас не слышу! Когда я спрошу снова, я хочу услышать это. Кровь! Кровь! Кровь!

Он сделал паузу.

— Что заставляет траву расти?

На этот раз пращники были наготове: — Кровь!

— Громче!

— КРОВЬ!

— Сколько крови?

— Кровь! Кровь! Кровь!

— Вот так, парни! — Макрон рубанул мечом по воздуху, а затем, обогнув ближайшую цель, и нанес мощный колющий удар по мешку, тем самым разрезая мешковину и отбросив мешок назад по дуге. Он отвел руку назад, чтобы меч находился горизонтально на уровне бедра, согнул руку и поставил ноги, готовый нанести новый удар. Затем он расслабился и повернулся к пращникам. — Вот как это делается. Теперь достаньте свои мечи и выстраивайтесь в линию. Офицеры я хочу, чтобы каждый боец по очереди сделал по пять хороших ударов. Я хочу слышать, как они каждый раз будут кричать во все горло. Вперед! Шевелитесь!

Он заставлял их упражняться и не сводил с них глаз до тех пор, пока не померк свет, а холмы на западе не начали отбрасывать длинные тени на лагерь. Воздух был наполнен шумом и ревом мужчин, выкрикивающих свои боевые кличи, когда они поражали цели. Макрон переходил от центурии к центурии, внимательно наблюдая за происходящим, иногда кивая в знак одобрения или вмешиваясь, когда какой-то несчастный человек, утомленный тренировками и многодневным маршем, оступался или наносил удар недостаточной силы.

— Какого хрена ты это делаешь? Это чертов парфянин, гребанного подонка ты должен зарезать, а не стоять и подмигивать ему. — Макрон шагнул к человеку, которого он выделил, и встал перед ним. — Еще раз. На этот раз попробуй на мне.

Пращник выглядел удивленным и заколебался, наполовину подняв меч.

— Ты что, глухой, а также еще чертов трус? — Макрон закричал на него и ударил его кулаком по плечу. — Бей, ублюдок!

Пращник сердито зарычал и взмахнул клинком, целясь острием в центр груди Макрона. Центурион успел вовремя среагировать и отклонился в сторону, когда лезвие меча скользнуло по его кольчуге. Он схватил левой рукой запястье мужчины, а правой нанес сильный удар по его щеке. Пращник упал, ошеломленный и беспомощный, а Макрон схватил меч и приставил острие к его горлу.

— Это случилось потому, что ты не попал в цель с первого раза и твой удар был слабым. В бою у тебя не будет второго шанса. Понимаешь?

Мужчина все еще моргал, пытаясь прояснить голову. Ему удалось кивнуть: — Да, господин.

— Если я тебя снова поймаю на том, что ты на тренировке все делаешь в пол силы, тогда твои яйца будут у меня на завтрак. — Он высоко поднял меч, а затем вонзил его в землю рядом с головой пращника. — Вот так. Теперь возвращайся в строй.

Макрон отошел в сторону, чтобы наблюдать за тренировкой остальных бойцов, и осторожно дышал, так как удар пращника все таки попал ему в грудь, и каждый вдох сопровождался резкой болью. Затем он увидел Катона, приближающегося со стороны штаба. Трибун был без шлема и доспеха, но на поясе висел меч. Будь они вблизи врага, Макрон нахмурился бы, но здесь, в холмах на дружественной стороне Евфрата, они были в полной безопасности. Тем не менее, подумал он, офицерам всегда полезно подавать пример и быть готовыми к действиям в любой момент.

— Как идут тренировки? — спросил Катон, как он присоединился к своему другу.

— О, не плохо. Иберийские копейщики хороши. Лучше, чем я думал. Конечно, они не сравнятся с настоящими солдатами, такими как наши легионеры. Меня беспокоят пращники.

— Что с ними не так?

— Я знаю, что ты отобрал лучших из них, но они все равно не дотягивают до стандартов вспомогательных подразделений, к которым мы привыкли. Поэтому я пытаюсь разжечь в них огонь с помощью тренировок с мечами.

— И делаешь это хорошо. Я видел твою небольшую демонстрацию. Тебе повезло.

— Повезло?

— Он мог бы ударить тебя в живот и выпустить тебе кишки.

— Но он этого не сделал, — пренебрежительно ответил Макрон. — Едва задел меня. Скорей у Плутона будет теплый денек, прежде чем какой-то рядовой завалит меня. — Он рассмеялся, а затем поморщился.

— Верно, — кивнул Катон. — Может, тебе стоит дважды подумать, прежде чем снова использовать эту уловку на тренировках. Мне бы не хотелось, чтобы тебя перекосило, или еще хуже тебя бы закололи, а потом мне пришлось бы рассказывать об этом Петронелле. Не думаю, что ее это обрадует.

Макрон сжал зубы.

— Ты даже представить себе не можешь но, тем не менее, надо отдать должное парню, который меня задел. Он был быстр.

Катон настороженно посмотрел на него.

— А может, ты просто не такой быстрый, как раньше?

— Чепуха все это. Я все еще в форме и могу с этим справляться.

— Конечно, ты справишься.

Катон оглядел пращников, как они тренировались в оттачивании нанесении колющих ударов по своим целям. — Думаешь, ты сможешь сделать из них достойных бойцов, если мы окажемся в затруднительном положении?

Макрон усмехнулся и прижал руку к боку, чтобы надавить на ушибленные ребра.

— Ребята! Скажите трибуну. Что заставляет траву расти?

Пращники приостановили свои упражнения и подняли мечи.

— Кровь! Кровь! Кровь!

Макрон повернулся к своему командиру со счастливой улыбкой. — Вот!

* * *

Через десять дней после того, как они покинули Бактрис, они достигли небольшого городка у подножия холмов, с которых открывался вид на раскинувшиеся вдоль Евфрата сельскохозяйственные угодья. Как обычно, Радамист с группой своих всадников поскакал вперед, чтобы договориться о размещении людей, о стойлах для лошадей и пополнении запасов колонны. Горожан заверили, что все это будет оплачено после прибытия основной колонны. Только когда припасы были собраны, Катон дал понять, что оплата будет произведена в виде векселя, подписанного и скрепленного его печатью, который можно будет предъявить в казначействе Антиохии.

Эта уловка не нравилась Катону, но она исключала возможность для городов, через которые они проходили, закрыть ворота перед лицом римлян в попытке сохранить свои запасы еды, вина и фуража. В любом случае, это был бы бесполезный жест, поскольку оскорбленная римская гордость потребовала бы не что иное, как взломать ворота и взять все необходимое с помощью меча. Ничего другого они не могли противопоставить, и не способность городов держать оборону, вынуждала их оказывать должное гостеприимство солдатам императора. Проще было представить горожанам свершившийся факт и избежать кровавых неприятностей. «Если повезет», успокаивал себя Катон, «они смогут вернуть большую часть стоимости реквизированных товаров у скупщиков, служащих наместнику Сирии».

Ведя свою пехоту и обоз со снаряжением в сторону города, он увидел всадника, скачущего галопом обратно к колонне и хлещущего свою лошадь.

— А вот и беда, — сказал Макрон. — Нутром чую, что грядут неприятности.

Мгновение спустя лошадь и всадник остановились в облаке пыли и песка, и Катон увидел, что это Нарсес. Он махнул рукой в сторону города.

— Господин, мы нашли врага!

— Врага? — Катон вскинул бровь. — В этом городе? По эту сторону Евфрата?

Нарсес энергично кивнул.

— Мы видели их! Они ускакали, когда мы приближались. Парфяне.

Макрон пробормотал: — Как я и говорил, неприятности.

— Сколько парфян? — требовательно спросил Катон.

— Сотня. Может быть, больше. Царь взял половину своих людей и погнался за ними.

Глаза Нарсеса сверкали. — Если мы сможем поймать их, прежде чем они достигнут реки…

Но Катон слушал лишь наполовину. Поскольку парфянам удалось бежать так быстро, это означало, что они увидели приближающихся иберийцев. Скорее всего, разведчик увидел всю колонну и бросился назад, чтобы предупредить своих товарищей. Если они оторвутся от Радамиста, то они предупредят своих вождей о присутствии колонны Катона. Нахождение римлян так близко к границе с Арменией могло означать только одно: Рим пытается захватить царство у Тиридата.

— Мне отдать приказ людям готовится к бою? — спросил Макрон.

— Нет. Не имеет смысла. Парфяне уже ушли. Я поеду вперед. Продолжай движение колонны. Когда доберетесь до города, пусть первая и вторая центурия возьмут ворота и выставят дозорных на стенах. Остальные могут отдыхать и найти себе припасы. Нарсес, за мной!

Катон поправил шлем так, чтобы он прочно сидел на месте, и прищелкнул пятками коня, погнав его по дороге. Пыль, поднятая Нарсесом, все еще витала в воздухе, когда двое галопом летели сквозь нее. Подскакав ближе, Катон увидел, что грубо построенные стены окружают поселение, по площади не превышающее лагерь легиона. По его оценкам, население составляло около пяти тысяч человек. Достаточно, чтобы иметь что-то вроде ополчения, но недостаточно людей, чтобы бросить вызов парфянам, когда они прибыли. Группа иберийских всадников спешилась у ворот, и пока их подручные занимались лошадьми, остальные взяли на себя контроль сторожки и следили за тем, чтобы ворота оставались открытыми для остальной части колонны. «Мудрый шаг со стороны Радамиста», — одобрительно подумал Катон. У его союзника хватило ума принять меры предосторожности, прежде чем пуститься в погоню за врагом.

Он притормозил коня, не доезжая до сторожки, и въехал в город ровной рысью. Узкая улица вела через тесно стоящие дома, когда-то побеленные, а теперь покрытые пятнами и испещренные песком, занесенным с бесплодных холмов. Людей было мало, а те, что были, разбегались при звуках копыт и ныряли в переулки или дверные проемы при их приближении. Завернув за угол, Катон увидел, что дорога выходит на большое примерно квадратное пространство, и большинство всадников, которых оставил Радамист, спешились, привязали лошадей и отправились на поиски еды и ночлега. Когда Катон и Нарсес подъехали к ним, небольшой отряд конных лучников охранял группу горожан с тревожным видом.

Катон притормозил и посмотрел на них сверху вниз.

— Кто-нибудь говорит по-гречески?

Один, хорошо одетый в вышитую тунику и шелковый головной убор, поднял руку.

— А ты кто такой?

— Я — магистрат Арбелиса, господин, — ответил он по-гречески.

— Арбелис? — Катон не мог вспомнить это название ни в одном из маршрутов, которые он изучал перед началом кампании. Но это было неудивительно, учитывая небольшой размер города и его местоположение. — Кому ты подчиняешься? Риму? Армении? Парфии?

— Мы посылаем дань наместнику в Каппадокии раз в год, господин. Когда его агент приезжает за ней.

«Значит, римлянин. Здесь, на самой окраине римской провинции» — подумал Катон.

— Понятно. Так что эти парфяне делали в Арбелисе?

— Они пришли вчера, в сумерках, господин. Ворвались и захватили наши ценности, а также еду, вино и масло. Всех, кто сопротивлялся, они убивали. — Магистрат крепко сжал свои руки. — Благодарение богам, что вы пришли спасти нас.

Катон на мгновение почувствовал сочувствие к горожанам, так как еще один отряд солдат обрушился на них, чтобы захватить припасы. По крайней мере, на этот раз обошлось без смертей и с надеждой на расплату.

— Моим людям нужен приют на ночь.

— Конечно. — Магистрат кивнул, благодарный за то, что присутствие Катона и его людей гарантировало, что парфяне не вернутся. — «Эта благодарность может оказаться недолговечной», — подумал Катон.

— Также нам понадобятся припасы для мои людей и стойла и корм для лошадей….

— Да, конечно. Как пожелаешь, почтенный господин!

— Я попрошу одного из моих офицеров дать вам полный список наших потребностей.

Магистрат нахмурился.

— Полный список?

Но Катон уже скакал дальше, через площадь и по главной улице к дальним воротам города. Там другой отряд людей Радамиста взял под контроль сторожку, и они посторонились, чтобы пропустить его. Катон проехал еще некоторое расстояние и остановился на холме, по одну сторону от дороги. Впереди виднелась великая река, и он увидел, что к ней присоединяется приток, извивающийся в горах на востоке в направлении Армении. Слабый шлейф далекой пыли отмечал путь парфян и их преследователей. Катон жестом велел Нарсесу следовать за ним и поскакал галопом. Время от времени он натыкался на трупы, среди которых были раненые или брошенные лошади. Только один из погибших был одет в иберийские одежды.

Через пять километров пути, недалеко от западного берега Евфрата, он увидел, что иберийцы остановились. Небольшая группа во главе с Радамистом, возвышавшимся над своими спутниками, пробиралась вдоль берега реки. Когда Катон расчистил путь сквозь массу всадников и направился к их предводителю, он увидел небольшой форт, возвышавшийся над камышами на дальнем берегу. Он охранял галечное мелководье брода.

— А, трибун! — Радамист широко улыбнулся, все еще возбужденный погоней за своей парфянской добычей. — Парфянские псы прижались к земле. — Он указал в сторону форта, и Катон увидел тусклый блеск шлемов и ярких головных уборов над крепостными стенами в трехстах шагах за рекой. Небольшие отряды иберийских всадников окружали форт.

— Но не раньше, чем мы убили десятки из них, — продолжал иберийский принц. — Остальные успели запереться там. Мне пришлось отвести своих людей назад, чтобы они не попали под стрелы. Но мы поймали их в ловушку, не так ли?

Катон приподнялся в седле и осмотрел форт и дальний берег. Он видел иберийцев, наблюдающих за фортом с безопасного расстояния. На данный момент парфяне были в ловушке. Но это создавало ряд новых проблем. Крайне важно было, чтобы никто не сбежал и не разнес весть о его колонне. А это означало штурм форта и уничтожение врага внутри. Это повлекло бы за собой задержку и потери, которые Катон не мог себе позволить. Но у него не было выбора. Он снова повернулся к Радамисту.

— Ваше Величество, нам придется взять форт.

— Хорошо, — обрадовался ибериец.

— Могу ли я попросить вас отправить больше людей за реку, чтобы никто из врагов не сбежал и не поднял тревогу? А я тем временем выведу вперед остальную часть наших людей, чтобы подготовиться к атаке.

Радамист кивнул и быстро отдал приказы своим людям, а Катон повернул обратно к Арбелису. Преторианцы и ауксилларии, без сомнения, предвкушали комфортную ночь в удобстве и тепле города без необходимости строить еще один походный лагерь. Вместо этого им придется идти по городу в сумерках и построить в темноте лагерь у реки. Он хорошо представлял себе, какой это вызовет ропот. Но некоторые, и больше чем другие — Макрон, были бы в восторге от неизбежности первого сражения в их кампании.

«Парфяне спровоцировали эту войну, — мрачно размышлял Катон. — Теперь им предстояло начать расплачиваться за свою гордыню».

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

— Это место подойдет как нельзя лучше, — решил Катон, когда они с Макроном выбрались из мелководья, струшивая воду с себя. Впереди них, в сотне шагов от восточного берега Евфрата, Катон едва мог различить в лунном свете конные пикеты. Он повернулся, чтобы посмотреть назад, на реку. Другой берег находился на расстоянии почти четырех сотен метров от него, но он смог наметить проход через галечные отмели и протоки между ними высотой не более чем по пояс. Повозки осадного обоза и центурия Порцина ждали приказа на переправу. Люди центуриона Метелла уже переправились, и Катон слышал стук их кирок, которые в слабом лунном свете трудились, достраивая укрепления на небольшом возвышении за фортом.

— Ладно, Макрон, возвращайся на ту сторону реки и начинай переправлять обоз.

— Да, господин.

— И сделай это как можно тише.

Центурион ничего не ответил, шагая обратно в речной поток, и Катон почувствовал раздражение на себя за ненужное наставление своего друга. Макрон достаточно хорошо знал значение и цену неожиданности. Но Катон устал и хотел как можно быстрее захватить форт, допросить пленных и выяснить, не успели ли парфяне передать какое-нибудь сообщение о его присутствии в этом районе. Если Тиридат был предупрежден, то у него будет достаточно возможностей устроить для колонны засаду или заманить их в ловушку. И все это в совокупности послужило поводом для замечания в сторону Макрона. Он постарался выкинуть эту мысль из головы.

Катон утешал себя мыслями о том, что парфяне, должно быть, чувствуют себя в безопасности за своей стеной, когда он пробирался через камыши на берег, его калиги хлюпали при каждом шаге. В конце концов, была большая вероятность, что они бежали из города, увидев Радамиста и его людей, которые подняли более чем достаточно пыли, чтобы скрыть основную колонну и, что более важно, обоз с осадными механизмами. Одни лишь конные лучники и катафракты не смогли бы разрушить либо захватить форт, и враг был уверен, что ему остается только ждать, пока иберийцы ускачут прочь, чтобы снова появиться и продолжить свои набеги на границу. Когда над горизонтом забрезжил рассвет и показались осадные машины, парфяне поймут свою ошибку за мгновение до того, как первые снаряды ударят по защитным укреплениям.

Пробираясь по берегу навстречу звону и стуку кирок, Катон видел темные очертания форта на фоне светлеющего ночного неба и надеялся, что враг быстро одумается и сдастся. Для этого пришлось бы выделить полцентурии, чтобы сопроводить пленных обратно в ближайший город с римским гарнизоном. Он не мог позволить себе потерять сорок своих людей, но еще меньше он мог позволить себе потерять столько же или больше людей при нападении на парфянский форпост. А необходимость взять его быстро, чтобы можно было продолжать наступление, означала, что атака будет необходима.

— Стоять! Кто там?

Катон инстинктивно схватился за рукоять своего гладия и занял более устойчивую позу, после чего успокоительно вздохнул и ответил: — Трибун Катон.

Из-за чахлого дерева вышла фигура, и Катон успел разглядеть острие копья, направленного на него, когда преторианец заговорил снова. — Публий говорит…

— Налей гарум, — тихо ответил Катон.

— Проходи, друг. — Часовой опустил копье на землю, Катон отпустил меч и подошел к нему. — В следующий раз говори шепотом, солдат. Лучше так, чем громко, чтобы услышали все враги на километры вокруг, — он преувеличил, чтобы донести урок до слушателя.

— Хорошо, господин, — тихо согласился часовой.

— Так-то лучше. Центурион Макрон скоро подгонит обоз с осадными машинами. Убедись, чтобы ты его как следует, проверил, иначе он не будет так снисходителен.

— Да, господин. — Часовой скрылся в тени дерева, стремясь скрыться в неизвестности, пока его командир не узнал его.

Катон направился к возвышенности, где располагалась осадная техника, и с удовлетворением увидел, что внешние рвы и частокол уже готовы, что было предосторожностью против любой попытки защитников вырваться и попытаться повредить или уничтожить драгоценные осадные орудия. За частоколом другие люди занимались выравниванием земли. К ним подошел человек в шлеме с гребнем и отсалютовал.

— Трибун Катон?

— Да. Ты и твои люди хорошо поработали, Метелл. Нелегкая задача — делать это в темноте.

— Благодарю вас, господин.

— Парфяне не беспокоят?

— Они послали отряд час или около того назад, господин. Керан и его парни позволили им выйти на открытую местность, прежде чем их обстреляли и обратили в бегство. Они завалили двух ублюдков. С тех пор от них ни писка.

— Хорошо. Я не хочу, чтобы они узнали о том, что мы задумали. Как только Макрон прибудет с метательными механизмами, быстро установи их и приготовься стрелять, как только станет достаточно светло, чтобы увидеть цель. И, что более важно, чтобы цель заметила нас.

Метелл усмехнулся.

— Хотел бы я увидеть их лица, когда это произойдет.

— У тебя будет шанс. Либо когда они сдадутся, либо когда мы войдем в форт.

— Мои парни готовы, господин.

Катон покачал головой.

— Они не отдыхали с тех пор, как мы разбили лагерь вчера. Если нам придется штурмовать форт, я буду использовать свежие войска.

— Справедливо, господин, — неохотно согласился Метелл. — Но если им понадобится поддержка, мои люди будут готовы.

— Я уверен, что могу положиться на тебя и твоих людей. — Катон похлопал его по плечу. — Но сейчас давай достроим укрепления.

Работа продолжалась всю ночь, пока они не услышали низкий грохот приближающихся повозок, и Катон направился к ним, чтобы поприветствовать Макрона.

— Какие-нибудь проблемы?

— Одна из повозок перевернулась, когда мы выходили из реки, но с остальными все в порядке.

— Хорошо. — Катон указал на очертания укреплений на холме. — Люди Метелла почти закончили. Подгони туда повозки и собери машины как можно скорее.

— Слушаюсь.

Когда Макрон повел повозки вверх по небольшому склону, к грохоту колес и напряженному ворчанию людей добавилось мычание мулов, когда их погонщики направляли хлыстами. В темноте шум казался оглушительным, и Катон опасался, что это может побудить врага к каким-то внезапным действиям. Разумеется, высоко в небо взвилась пылающая стрела и понеслась в сторону повозок, но она упала слишком низко, чтобы осветить что-то, кроме голой земли перед укреплениями и один из конных патрулей, который быстро умчался на небольшое расстояние, чтобы не попасть под шквал стрел из форта. Катон все так же искал Радамиста и нашел его на тропе, в трехстах шагах к востоку от форта. Он с раздражением заметил, что не было предпринято никаких попыток остановить его или хоть как-то проверить его, и решил побеседовать с иберийским царевичем об этом позже.

— Трибун Катон, — радостно приветствовал его Радамист. — Как идут приготовления?

— Мы будем готовы еще до рассвета, Ваше Величество.

— Я не могу дождаться, чтобы увидеть, как моих врагов разнесут в щепки твои осадные машины.

— Их стены долго не продержатся. Тем более я намерен хорошенько потрепать их, прежде чем потребовать капитуляции. Не думаю, что они будут рады продолжению обстрела.

— Сдаться? — Радамист подогнал свою лошадь ближе к Катону и навис над ним, говоря низким, резким тоном. — Зачем давать им шанс на жизнь? Это те мерзавцы, которые прогнали меня с моего трона. Они заслуживают смерти, хотя бы для того, чтобы показать пример всем, кто пройдет мимо форта. Пусть никто не сомневается, какая участь ждет их, если они посмеют бросить вызов царю Радамисту.

Ярость в его голосе ошеломила Катона, и ему пришлось быстро подумать, прежде чем ответить смягчающим тоном. — Ваше Величество, если они сдадутся, нам не придется рисковать нашими людьми во время атаки.

— Они солдаты, трибун Катон. Твои и мои люди. Их нужно испытать, чтобы они были готовы к большим испытаниям, когда мы пойдем вглубь Армении. Их кровь бурлит, и они хотят добраться врага. Если мы позволим врагу сдаться, наши люди будут чувствовать себя обманутыми.

— То, что они могут почувствовать, не имеет значения. Пока они подчиняются моим приказам, — настаивал Катон.

— Твои люди — возможно. Мои воины менее запуганы дисциплиной и хотят проявить себя. Сдачи не будет. Это мой приказ. Приказ царя.

Катон знал, что этот момент когда-нибудь наступит. Его союзник был упрям и горд, и, без сомнения, ему не нравилось, что ему придется идти и умолять Рим о поддержке в его стремлении вернуться на трон. Но приказ Корбулона был ясен. Что бы ни думал или ни желал Радамист, Катон командовал колонной, и это нужно было утвердить здесь и сейчас, чтобы его власть не оспаривалась до завершения миссии. Катон прочистил горло, расправил плечи и посмотрел на собеседника непоколебимо, с готовностью блефовать.

— Ваше Величество, когда вы снова сядете на свой трон, тогда вы станете царем. А до тех пор командующий Корбулон от имени императора поручил мне сделать все необходимое, чтобы вы стали царем. Это подразумевает, что я командую над нашими объединенными силами. Если, по моему мнению, ваши действия не позволят мне выполнить мои приказы, тогда я просто разверну своих людей и отправлюсь обратно в Сирию с моими осадными машинами. В этом случае, я думаю, вам будет трудно отвоевать свое царство в одиночку.

Радамист выдержал паузу, а затем резко суровым тоном прошептал: — Ты смеешь бросать мне вызов?

— Ваше Величество, я не хочу бросать вам вызов, но если вы принудите меня к этому, я сделаю, как сказал, без колебаний.

— Твой император распнет тебя, когда я расскажу ему об этом.

— Возможно, но вам придется привести свои доводы лично, если вы хотите решить вопрос как можно быстрее, а к тому времени вы потеряете еще год, может быть, два, и будет еще труднее сместить Тиридата в следующем походе против него. Не лучше ли сотрудничать со мной сейчас и завоевать свой трон до конца этого года?

В свете полумесяца черты лица Радамиста были похожи на мраморную скульптуру со страдающим лицом, затем его губы сжались в тонкую линию, и он кивнул, едва ли достаточно для того, чтобы жест был виден. — Хорошо.

— Вы согласны с тем, что я командую?

— Пока трон не станет моим. После этого я вернусь к командованию, и вы будете беспрекословно выполнять мои приказы

— Как и вы будете выполнять мои приказы до тех пор?

— Да.

— Тогда вопрос решен. Я предложу им сдаться?

— А если они откажутся? — спросил Радамист.

Катон пожал плечами.

— Тогда не будет никакой пощады.

— Хорошо. А если они согласятся? Что тогда?

— Тогда я прикажу вернуть их в Антиохию и продать в рабство как военный трофей, а мы пойдем дальше в Армению.

Радамист обдумал и кивнул.

— Это хорошо. Я принимаю твое предложение.

Это была тонко замаскированная попытка сохранить лицо, и Катон подыграл ему.

— Я благодарю вас, Ваше Величество.

Затем он повернулся обратно к форту. Трудно было сказать наверняка, но ему казалось, что он может различить больше деталей, чем раньше. Взгляд на восток подтвердил это — за далекой линией холмов уже виднелся бледный оттенок.

— Когда начнется атака, вы и ваши люди должны предотвратить любую попытку врага вырваться и убежать, Ваше Величество.

Радамист похлопал по рукояти своего изогнутого меча.

— Поверь мне, никто не сбежит.

* * *

Баллисты были установлены и направлены в сторону укреплений форта, находясь за пределами досягаемости вражеских лучников, насколько Катон смог рассчитать расстояние под покровом темноты. Макрон наблюдал за сборкой онагров, и по мере того, как вбивались клинья, чтобы укрепить стойки и сделать их более устойчивыми, раздавалась непрерывная серия резких ударов. Как только торсионные тросы были закреплены и зафиксированы, а стопорные штифты задвинуты, люди начали скручивать тросы, используя длинные рычаги, и громкий лязг железных трещоток разносился на большое расстояние.

Самые зоркие парфяне наверняка уже увидели осадные машины, решил Катон. Если они еще не догадались, что задумали их противники, то наступающий рассвет скоро развеет все оставшиеся сомнения.

— Тащите сюда снаряды! — проревел Макрон и торопливо приказал своим людям поставить корзины с дротиками длиной в шестьдесят сантиметров с тяжелыми железными наконечниками, прочными древками и деревянными перекладинами рядом с орудиями. Первые дротики были аккуратно уложены в узкие желоба, пока один человек из каждой команды работал брашпилем, наматывающим тетиву. Остальные держались в стороне, на случай если метательный блок сорвется. Это случалось время от времени, и единственным предупреждением был характерный скрип, прежде чем деревянные конечности раскалывались и отлетали назад к человеку, работающему с лебедкой, иногда приводя к тяжелым травмам. Еще больше мужчин подходили по двое, неся на веревках тщательно отобранные камни для онагров. По мере того как первые камни укладывались в стропы, метательные рычаги заводились назад.

Вскоре все было готово, и пращники прошли с каждой стороны, а затем разошлись по открытой местности к востоку от форта. Если враг попытается напасть на них, они смогут отбежать в безопасное место за иберийцами. Убежать через реку тоже не удастся, так как остальные преторианцы расположились на галечном берегу, чтобы преградить путь врагу, пытающемуся прорваться в этом направлении. Катон в последний раз проверил свои приготовления и попытался предугадать возможные действия противника, но все непредвиденные обстоятельства, которые он мог себе представить, были учтены. Его люди точно знали, что от них требуется, и он должен был верить, что они выполнят свой долг.

Неуклонно усиливавшийся свет разливался по ландшафту. Теперь, когда осадные машины были готовы, стало тихо, и солдаты стояли молча, ожидая команды на пуск снарядов. Первые птицы заводили трели, другие заунывно кричали, а темные, изящные стрижи носились в воздухе, огибая рамы онагров и пролетая над стенами форта. Катон ненадолго снял шлем, чтобы вытереть лоб и смахнуть с глаз выбившиеся пряди волос, а затем поправил свою войлочную шапочку. Он надел шлем и взялся за нащечники, чтобы прочно зафиксировать его в нужном положении, после чего завязал ремешки и пробно покачал шлем из стороны в сторону. Удовлетворенный, он сдвинул ножны так, чтобы они проходили прямо по линии бедра, а затем медленно выдохнул, теперь его ритуалы были завершены.

— Закончил возиться? — Макрон щелкнул языком. — Не долго, теперь.

Катон усмехнулся замечанию. Макрон был так же напряжен и готов к действию. Оглядев солдат, Катон понял, что каждый человек под его командованием разделяет это ощущение. Готовность к действию. Желание, чтобы это произошло.

Прохладный голубой оттенок утреннего воздуха уступил место первому яркому лучу света, когда солнце поднялось над гребнем холма, и огненно-оранжевый цвет разлился по ландшафту, отбрасывая резкие тени от рам онагров на землю, к оборонительным укреплениям форта, где Катон мог легко видеть блеск шлемов и сверкание копий, когда парфяне смотрели назад, наконец-то полностью осознав свою судьбу.

Он поднял руку и глубоко вздохнул.

— Онагры! Приготовиться!

Командиры расчетов уперлись ногами и схватились за рычаги, ожидая приказа, который высвободит всю мощь машин.

Все затаили дыхание. Затем Катон опустил руку.

— Онагры! Отпускай!

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Тишина рассвета была нарушена, когда прочные метательные рычаги взлетели вверх и с треском ударились о мягкие кожаные амортизаторы на поперечных балках. Камни вылетали из строп и устремлялись вверх под острым углом, замедляясь по мере достижения вершины дуги, которую они описывали в сторону форта. Катон бросил взгляд на врагов и увидел, что их лица обращены навстречу смерти и разрушению, несущимся к ним.

Первый камень врезался в землю, мощно разметав гравий и грязь у подножия стены, а затем остальные ударили по стене быстрой чередой. Еще один промах и удар по стене, а последний пролетел над зубцами стены и скрылся из виду.

— Какого хрена вы таращитесь? — прорычал Макрон. — Беритесь за рычаги, и заряжайте снова, бездельники! Император не платит вам за долбанные полдня работы!

Сразу же все бросились действовать, в ушах звенел звон трещоток, пока Катон пытался вспомнить попадание из каждой метательной машины.

— Онагры один и два, скорректируйте дальность! Остальные в порядке. Стрелять по готовности! — Он подошел к опциону, командовавшему тяжелыми баллистами, и указал в сторону форта. — Прикажи своим людям разбить вон те зубцы на стенах. Я хочу, чтобы они не высовывались, и по возможности максимально снеси их укрепления, тем самым уменьшив возможности укрываться.

— Да, господин. Вы слышали трибуна, парни! Выбирайте себе мишени.

Мгновение спустя первый дротик вырвался между двух метательных рычагов и полетел в сторону форта по более плоской траектории, чем камни, запущенные онаграми. Катон увидел, как он ударил в метре ниже вершины укрепления форта, раздался треск обломков, и парфянина, стоявшего за стеной, вырвало из виду.

Макрон удивлённо фыркнул.

— Долбанная штука сделана из глинобитных кирпичей. Снаряд прошел прямо сквозь нее! О Юпитер, мы разнесем ее на части в мгновение ока.

Катон ничего не ответил, наблюдая, как другие снаряды врезаются в укрепления с такими же разрушительными результатами. Он мог представить себе беспомощный ужас защитников, когда злобные железные наконечники пробивали стену перед ними, осыпая их обломками и песком. Он понаблюдал еще немного, пока над фортом не повисла клубящаяся дымка пыли.

— Продолжай в том же духе, Макрон. Максимально быстро насколько это позволяют механизмы. Я хочу, чтобы парфяне обделались от страха!

— Да, господин. — Макрон радостно потирал руки, вышагивая вдоль строя и подбадривая своих людей.

Катон быстро вышел из площадки где располагались метательные машины, и обойдя земляные укрепления, обнаружил, что центурион Керан уже отдал приказ своим людям добавить интенсивности в обстреле.

Вложив свинцовые заряды в кожаные ложа, бойцы натягивали и закручивали ремни в петлю, затем резким движением поднимали над головой вверх, чтобы при раскрутке увеличить скорость, прежде чем ослабить хватку и послать свои смертоносные снаряды с жужжанием в сторону валов. Разлетающиеся куски засохшей глины отмечали их попадание. Теперь было видно лишь несколько лиц, так как только храбрые и безрассудные осмелились выставлять себя напоказ. Один из парфян получил удар в лицо, и его отшвырнуло назад.

— Хороший выстрел! — Крикнул Катон. — Продолжай в том же духе!

В течение следующего часа обстрел сровнял с землей укрепления форта, а ворота были разбиты вдребезги, когда один из онагров нанес несколько прямых попаданий. Ближайший угол форта начал проваливаться в неглубокий ров. Вернувшись к орудиям, Катон отдал приказ снизить темп стрельбы для экономии снарядов, чтобы их хватило для пробивания бреши, если враг откажется сдаться.

Трубный звук привлек его внимание к Радамисту и основной массе его всадников. Он увидел, как принц откинул назад свои одежды, потянулся к футляру с луком, вытащил оружие и наложил тетиву на рога. Вокруг него его люди последовали его примеру.

— Что, во имя Плутона он делает? — спросил Макрон.

Катон почувствовал, как его охватило беспокойство, и увидел, что Радамист указывает рукой на своего трубача. Свежая нота прорезала рассветный воздух, и под нестройные возгласы иберийцы пустились вперед шагом, быстро переходящим в рысь, а затем в ровный галоп, и помчались к форту. Слыша радостные возгласы и стук копыт, пращники поворачивали и убегали с пути надвигающихся всадников. Макрон сразу увидел надвигающуюся опасность и, прижав руки ко рту, крикнул.

— Прекратить стрельбу! Пока не попали в ублюдков!

Приказ прозвучал слишком поздно для одного из расчетов баллисты: раздался последний треск, и механизм с силой дернулся, когда снаряд полетел в сторону форта. Макрон разом обернулся к солдатам и ткнул в них пальцем. — Вы! Да, вы! На вас будет наряд. Опцион! Запиши их имена.

Радамист и его люди пронеслись вперед в волнах развевающихся одеяний и мелькающих грив и хвостов лошадей. Когда они приблизились к форту, первый из защитников снова появился за избитыми оборонительными сооружениями. Затем, как только он увидел, что осадные машины стоят и бездействуют, он позвал своих товарищей, и на стене быстро появились люди, многие из которых были вооружены луками, отметил Катон, с тошнотворным предчувствием того, что должно произойти. В шестидесяти шагах от внешнего рва Радамист ударил коня пятками, и его люди последовали его примеру, начав объезжать форт, пуская стрелы в защитников. В тот же момент парфяне выстрелили в ответ, и первые два всадника упали со своих коней, а несколько лошадей были поражены, вздыбившись или споткнувшись, рухнули на землю, придавив своих всадников. Это был не совсем односторонний обмен стрелами, и Катон видел, как один из врагов упал со стены в ров, когда иберийцы галопом объезжали форт.

— Великолепное зрелище, — заметил Макрон. — Но война ведется не так, глупые ублюдки.

Еще больше людей упало с седел, когда парфяне сосредоточились на предводителе всадников, безрассудно скачущих вокруг них. Но каждая стрела пролетала мимо него, хотя многие поражали его последователей, а Радамист хладнокровно целился, стрелял и накладывал новые стрелы, управляя конем коленями.

— Что нам делать, господин? Такими темпами он их всех убьет.

Но ничего не поделаешь, понял Катон. Если он отдаст приказ атаковать форт, его пехота, скорее всего, будет растоптана иберийцами. Даже если им удастся избежать давки с преторианцами, эти два отряда безнадежно запутаются и станут плотной мишенью для парфян.

— Черт бы его побрал, — пробормотал Катон, глядя вдаль на царевича.

Затем труба иберийцев затрубила снова, и они свернули в сторону от форта, пустив последние стрелы через крестцы своих лошадей. Когда Радамист повел их обратно к исходной точке, Катон увидел не менее тридцати человек и лошадей, корчившихся в пыли вокруг форта. Он должен был воспользоваться своим шансом и вернуть контроль над своим разваливающимся планом.

— Макрон, поставь свою центурию в линию между этими идиотами и фортом, и не дай им пройти мимо тебя. Иди!

Когда центурион созвал своих людей, Катон схватил Нарсеса и направился к лошадям, которых привели к задней части укреплений, где стояли осадные машины. Вскочив в седло, Катон крепко ухватился за поводья и ударил пятками. Оба всадника галопом помчались вдоль укреплений, а Макрон повел свою центурию наискосок по открытой местности, чтобы отрезать иберийцев.

Катон видел, что Радамист уже готовится к новой бесплодной атаке, и надеялся, что Макрон и его люди успеют оказаться между иберийцами и фортом. Сам он направил своего коня прямо к сторожке. Как только он оказался на расстоянии выстрела из лука, он сбавил скорость до рыси, затем до ходьбы, чувствуя при этом ледяное покалывание в позвоночнике и внимательно наблюдая за врагами на стене. Большинство смотрели на него, некоторые держали луки наготове, а несколько человек тщательно прицеливались в двух всадников. В пятидесяти шагах от них Катон выпрямился и поднял пустые руки, чтобы враги могли видеть.

— Нарсес, скажи им, что я прибыл, чтобы потребовать их сдачи.

Легкие иберийского дворянина с готовностью наполнились воздухом, а затем он обратился к защитникам.

— Скажи им, что если они откажутся, я прикажу своим осадным машинам сравнять стены с землей, а затем все, кто еще жив, будут преданы мечу. Как я сказал, так и будет. Никто не придет к ним на помощь. У меня есть много времени, чтобы уничтожить их, — блефовал Катон. — Попроси их командира дать о себе знать.

Произошла небольшая задержка, прежде чем одна из створок расколотых ворот открылась достаточно, чтобы смог протиснуться человек. Появилась стройная темная фигура в чешуйчатом доспехе поверх темной туники и штанов. На голове у него был конический шлем с полосой черной ткани, обвязанной по ободу. Когда он настороженно приблизился, Катон увидел, что у него узкая борода и худое лицо с глубоко посаженными глазами. Похоже, он не был вооружен, так как остановился в десяти шагах от него и обратился к Катону высоким голосом.

— Он говорит, что он Балтагаз, старший из оставшихся в живых офицеров, — перевел Нарсес.

Катон присмотрелся и увидел, что парфянин не более чем юноша. — Я ему не верю. Скажи ему, что я требую разговора с командиром его отряда.

Был короткий обмен, и Катон заметил гнев в голосе молодого человека.

— Балтагаз говорит, что его отец был вождем. Пока он не был убит в момент начала вашей атаки. Так что он сейчас командует.

Катон кивнул. К сожалению, он имел дело с неопытным юношей, на которого незадолго до этого была возложена ответственность за командование. Кроме того, разум Балтагаза был затуманен горем от потери отца. Это вполне могло повлиять на его суждения и подвергнуть риску жизни многих людей, как римлян, так и парфян. Катон не испытывал особого сострадания к его потере. В конце концов, Балтагаз и его отец возглавили набег через реку, убили нескольких горожан и разграбили их имущество. Благодаря своевременному прибытию людей Катона жители Арбелиса избежали худшей участи со стороны парфян. «Нет, для жалости не было причин», решил он.

— Тогда я обращусь к нему со своими требованиями. Скажи Балтагазу, что он должен сдаться, немедленно. Второго шанса не будет.

Парфянин выслушал этот суровый ультиматум и на мгновение молча уставился на Катона, словно взвешивая его слова. Катон смотрел прямо в ответ, черты его лица были неподвижны, а выражение — непримиримо. Затем взгляд юноши дрогнул, и он сцепил свои свободные руки вместе, произнося ответ.

— Он спрашивает, какие условия вы ему предложите. Он хочет получить свободный проезд, если даст слово вернуться в свое поместье под Нисибусом.

— Нисибус?

— Город далеко на востоке, — объяснил Нарсес.

Катон покачал головой, и Балтагаз снова заговорил.

— Он говорит, что дает слово, что они не возьмут в руки оружие и не пойдут на войну против Рима. Пока не закончится нынешняя война.

— Нет.

— Он говорит, что они отдадут свое оружие и все ценности.

Катон цинично улыбнулся. Какие бы ценности они ни имели, они принадлежали народу Арбелиса всего лишь день назад. — Мои условия просты. Он приказывает своим людям сдаться и сложить оружие. Их жизни будут пощажены, но это все, что я могу гарантировать. Но только если он сдастся сейчас.

Катон оглянулся и увидел, что Радамист и его люди приближаются к ним. Макрон выкрикнул приказ, и преторианцы подняли копья. Юноша выслушал перевод, и его лицо исказилось в тревожном выражении. Он снова начал быстро говорить, но Катон поднял руку.

— Хватит! Я не буду терять ни минуты. Сдается ли он? Да или нет? Я хочу получить ответ немедленно… Вы хотите, чтобы вы и ваши люди жили или умерли? Если вы сдадитесь, я даю вам слово, что ваши жизни будут пощажены.

Балтагаз заметно вздрогнул, когда были переведены последние условия, затем он опустил голову и пробормотал несколько слов.

— Он отдаст приказ сдаться, — сказал Нарсес.

Катон скрыл облегчение, которое разлилось по его телу. Больше ни один человек не должен был погибнуть в этот день. — Очень хорошо, он должен приказать своим людям сложить оружие.

Не дожидаясь подтверждения, он повернул коня и галопом помчался к Макрону.

— Форт наш, — объявил он. — Их командир согласился сдаться.

— Спасибо, черт возьми, за это. — Макрон кивнул в сторону Радамиста, который приказал своим людям остановиться и теперь скакал к ним один. — Я беспокоился, что мне придется нанести удар одному из них, прежде чем они придут в себя. Ситуация могла бы стать ужасной.

Катон стиснул зубы, наблюдая за приближением иберийского царевича. — Последнее, что нам нужно, это двойное командование. Если это произойдет, то мы все станем легкой добычей парфян. Пусть люди знают, что если между нами и этими людьми возникнут проблемы, то не потому, что их начал римлянин.

— Да, господин. Я прослежу, чтобы парни вели себя хорошо.

Радамист замедлил шаг, приближаясь к линии преторианцев, и Макрон рявкнул, приказывая людям расступиться, чтобы пропустить его.

— Что это значит? — Царевич сердитым жестом указал на римских солдат. — Я готовился к новой атаке.

— Нет необходимости в новой атаке, — прервал его Катон. — Парфяне согласились сдаться.

— Сдаться? — Радамист выглядел потрясенным. — Но мы едва начали атаку. Трусы!

— Трусы или нет, но теперь они мои пленники. Я дал слово, что их жизни будут пощажены. Их сопроводят в Антиохию, а мы продолжим наш поход, и враг не узнает о наших планах.

Катон указал на иберийских раненых, разбросанных вокруг форта.

— И нам не нужно больше терять людей. Я считаю это хорошей работой, Ваше Величество.

Радамист положил руки на седло и наклонился ближе к Катону. — А что, если кто-нибудь из пленников сбежит и передаст врагу весть о нашей колонне?

— Сомневаюсь, что это произойдет.

— Тем не менее, это может случиться. Стоит ли рисковать? Затем есть вопрос о людях, которые должны охранять пленников на обратном пути в Антиохию. Сколько их будет? Тридцать? Пятьдесят? Мы не можем позволить себе терять людей.

— Я согласен, Ваше Величество. Не больше, чем мы можем позволить себе потерять людей в атаках ваших конных лучников на врага, защищенного укреплениями. Если бы мне не удалось убедить парфян сдаться, то я уверен, что при взятии форта мы потеряли бы по меньшей мере столько же людей, сколько мне сейчас приходится отправлять обратно в Антиохию для охраны пленных. А сколько еще твоих людей стали бы жертвами?

— Трибун Катон, есть способ сделать так, чтобы тебе не пришлось истощать ни свои ряды, ни мои.

Катон сузил глаза. — Что именно вы предлагаете, Ваше Величество?

— Убить пленных. Всех. Тогда не будет возможности, что кто-то из них сбежит и поднимет тревогу, и не нужно будет выделять людей для их охраны.

— Я дал слово, Ваше Величество. Их жизнь будет сохранена.

— Твое слово? — Радамист засмеялся. — Что такое слово? Всего лишь звук, который исчезает в тот же миг, как его произнесли. Если враги думают, что твое слово имеет значение, то они глупцы и заслуживают смерти. Это война, трибун. Все, что имеет значение — это выживать достаточно долго, чтобы победить. Все остальное — мелочи. Убей их, и продолжим путь в Армению.

— Нет, — твердо ответил Катон. — Мое слово важно для меня. И оно важно для Рима. Я офицер, действующий от имени своего императора. Если я дам слово и нарушу его, то опозорю не только себя, но и само имя Рима. Мне этого не простят.

— Кто узнает об этом? Я не буду говорить об этом. Единственный свидетель — мой слуга Нарсес. Если я прикажу, он не будет говорить о твоем нарушении слова. Но если тебе будет угодно, я вырежу ему язык или избавлюсь от него.

Катон почувствовал, как волна отвращения нахлынула на него, и ему было трудно сохранять самообладание, он сглотнул, чтобы говорить спокойно и четко.

— Я не стал бы просить вас о таком, Ваше Величество, поскольку мне нужны его услуги в качестве переводчика. В этом случае мне понадобится его язык.

Радамист поджал губы и кивнул.

— Это верно. Хорошо, но моя точка зрения остается в силе. Кто узнает, что твое слово было нарушено, а?

— Я буду знать, и этого достаточно. — Катон устал от этой перепалки и сильно утомился от ночных приготовлений. — Пленные парфяне не будут убиты.

Радамист презрительно фыркнул и выпрямился в седле. — Как пожелаешь, трибун. Но я боюсь, что ты пожалеешь о своем решении. А сейчас я должен позаботиться о погребении своих мертвых. — Он коротко кивнул, а затем резко натянул поводья, повернул свою лошадь к ожидавшим его людям и пустил ее в галоп.

Катон облегченно вздохнул. — Ты все понял из услышанного?

— Большую часть, — ответил Макрон. — Не уверен, что меня сильно волнует пренебрежение нашего союзника к римской чести.

— Он прав, с чисто прагматической точки зрения, — размышлял Катон. Но если люди в этом мире начнут нарушать свое слово, то мы можем распрощаться с любыми договорами и доверием. Это не тот мир, в котором я был бы счастлив жить.

— И я тоже, — пробормотал Макрон. — Думаю, с этого момента нам лучше быть очень осторожными в наших отношениях с Радамистом. Я бы доверял этому ублюдку ровно настолько, насколько я мог бы комфортно достать его, обгадив.

Катон рассмеялся, благодарный за снятие напряженности, которая накапливалась внутри него.

— Тогда лучше следи за тем, что ты ешь.

Он указал на форт.

— Возьмите четыре центурии, войди туда и разоружи пленников. И посмотри, есть ли там что-нибудь, что мы можем использовать для охраны парфян. Цепи, веревки, все, что попадется под руку. Нарсес может помочь с переводом для тебя.

— Да, господин.

— Потом разбери осадные машины и грузи их обратно на повозки. Я вернусь за реку и заберу припасы из Арбелиса, а затем подгоню обоз с припасами. Если повезет, мы сможем возобновить марш сегодня днем. С этого момента мы будем на вражеской территории. Лучше нам как можно быстрее отправиться в столицу Армении и покончить с этим делом. Я буду гораздо счастливее, когда мы больше не будем иметь никаких дел с нашим иберийским уважаемым союзником.

Макрон бросил взгляд в сторону Радамиста и с чувством кивнул.

— Боюсь, он может представлять для нас такую же опасность, как и проклятые парфяне…

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Макрон провел своих людей по утрамбованному землей пандусу и оттолкнул в сторону разрушенные ворота. Он остановился, чтобы осмотреть внутреннюю часть форта. Большая часть стен была разбита, а значительные участки прохода обрушились. Несколько тел лежали на обломках. Некоторые камни, выпущенные из онагров, упали среди конных рядов и поразили, по меньшей мере двадцать парфянских лошадей. Столько же человек было ранено, и за ними ухаживали их товарищи. Макрон шел вперед, понимая, что все глаза устремлены на него, но он не чувствовал страха. Если кто-то из врагов попытается совершить предательство, Макрон расправится с ним без пощады.

— Прикажите им сдать оружие. Мечи, кинжалы, луки, стрелы, топоры, все. Я хочу, чтобы их положили вон там. — Он указал на колодец. — Любой, кто попытается спрятать оружие, отправится туда же и будет оставлен гнить. Проследи, чтобы они это поняли.

Пока Нарсес переводил, Макрон приказал четырем отрядам преторианцев окружить внутреннюю часть форта, и римляне быстро заняли позиции, развернув щиты в сторону врага и держа копья наготове.

— Следите за ними, ребята. Если кто-то попытается вырваться, рубите их, без вопросов.

Нарсес закончил говорить, и на мгновение все стихло, никто из парфян не сделал ни шагу. Макрон подошел к ближайшей группе и направил свой витис на высокого солдата, стоявшего с вызывающим видом, скрестив руки.

— Ты первый, друг мой, — сказал он громко, чтобы все слышали. Даже если они не понимали его слов, его намерения не могли быть ошибочными. Возьми свой меч и свой аляповатый колчан с луком и брось их у колодца. — Он ткнул большим пальцем, чтобы подчеркнуть направление. — СЕЙЧАС ЖЕ!

Парфянин уставился в ответ и стоял не шелохнувшись.

— Хорошо. — Макрон шагнул вперед и потянулся к рукояти меча. Парфянин тут же развел руки в стороны, и его рука метнулась к ножнам.

Движение Макрона было обманом, он полностью ожидал такого ответа и теперь заставил своего врага заплатить за неповиновение. Макрон взмахнул витисом, и шишковатое его навершие ударило его под подбородок и откинуло голову назад. Вслед за этим Макрон перебросил свой вес на свободную руку и ударил парфянина кулаком в челюсть. Он пошатнулся, отступил на шаг и рухнул на колени. Собравшись с духом, Макрон нанес сильный удар ногой в ключицу, и тот упал на спину, ошеломленный и обессиленный. Спокойно подобрав меч и лук своей жертвы, Макрон передал их Нарсесу, а затем оглядел оставшихся парфян.

— Кто хочет быть следующим?

Не успел Нарсес закончить перевод, как первый из врагов поспешил к колодцу. За ними последовали другие, с опаской поглядывая на римского центуриона, когда они проходили мимо. Легкий стук опускаемого оружия эхом отражался от стен, а куча все росла и росла. Макрон с удовлетворенным кивком повернулся и позвал опциона своей центурии.

— Терций!

Преторианец подбежал. — Господин?

— Прими командование. Как только последний из них сдаст свое оружие, начинай связывать их. Используй все, что сможешь. Если нужно, можете оторвать полоски от одежды на телах. Главное, чтобы они были в безопасности и не смогли вырваться, когда их поведут обратно в Антиохию.

Выражение опциона прояснилось.

— Их продадут в рабство?

Макрон кивнул.

— Хороший бонус для парней, да? А ведь кампания только началась. Продолжим также.

Он бросил последний взгляд на пленников, выждав, кто еще вдруг осмелится бросить ему вызов, затем повернулся и пошел из форта по открытой местности к земляным укреплениям вокруг осадных машин. Остальные шесть контуберниев его центурии и расчеты Метелла стояли или сидели на корточках вокруг осадных машин, весело празднуя легкую победу с вином и добродушными разговорами. Макрон нахмурился, резко постучав тростью о свою грудь.

— И что это, во имя Плутона, такое? Гребаный государственный праздник? Никто мне об этом не сказал, дамочки. А теперь оторвите свои задницы и собирайте это все в повозки.

Преторианцы вскочили на ноги, поспешно заперев пробки на своих флягах, и принялись за работу, выбивая деревянные колышки и освобождая деревянные рамы, прежде чем отнести их к повозкам. Макрон ходил взад и вперед, следя за тем, чтобы никто не отлынивал от работы. Было очень плохо, что люди потеряли ночной сон, и они могли бы проклинать его за то, что он их подгонял, но он не испытывал к ним особого сочувствия. На самом деле он был склонен к спокойному удовлетворению, наблюдая, как самые изнеженные солдаты императора вынуждены работать так же тяжело, как и легионеры из легионов. «Это пойдет им на пользу», говорил себе Макрон. «Ничто не может сравниться с правильной солдатской службой, чтобы сделать из них настоящих солдат, и он был доволен тем, как формировались люди из Второй когорты». Несмотря на его сомнения, они хорошо проявили себя в Испании в прошлом году, и у него не было претензий к их профессиональному подходу к этому последнему предприятию. Он даже был склонен надеяться, что когда-нибудь они смогут соответствовать стандартам его любимого Второго легиона — подразделения, в котором он впервые служил и где встретил Катона. Воспоминания о первой встрече с тощим юнцом, слишком образованным и неопытным, заставили Макрона улыбнуться. Он никогда бы не подумал, что молодой Катон дослужится до командира когорты. Он даже сомневался, что новобранец переживет свой первый бой. Но Макрон оказался неправ, и он давно научился уважать рассудительность и воинские качества Катона.

Он остановился на середине шага, осознавая, что все еще улыбается, и резко огляделся, поймав взгляд одного из мужчин неподалеку. — Что ты таращишься, парень? Ты что, неравнодушен к центурионам?

— Нет, господин. — Преторианец попытался скрыть свое веселье.

— Ты хочешь сказать, что я тебе не нравлюсь?

— Да, господин. Я имею в виду…

Макрон наклонил голову ближе к мужчине, широко раскрыв глаза с наигранной враждебностью. — Я тебе не нравлюсь? Я, кто обращается со своими людьми так, словно является их гребаной матерью? Какой ты неблагодарный ублюдок?

Веселье преторианца испарилось, как утренняя роса в пустыне, и он беспомощно открывал и закрывал рот, пытаясь придумать ответ, который не усугубил бы гнев центуриона.

— Тьфу! Я буду наблюдать за тобой, мой мальчик. — Макрон выпрямился. — А теперь возвращайся к работе и разберись с этой баллистой. Прежде чем ты еще больше разобьешь мое долбанное сердце.

Он ушел с хмурым выражением лица, не решаясь встретиться с кем-либо взглядом, когда проходил мимо. Когда солнце взошло и согрело засушливую местность, осадные механизмы были разобраны и погружены на повозки. Возле форта иберийские всадники вели своих лошадей к реке, чтобы их можно было полить. Макрон с минуту наблюдал за ними и прищелкнул языком. Без сомнения, они были хорошими наездниками и лучшими лучниками.

Но их царевич был столь же безрассуден, сколь и отважен, а Макрон служил достаточно долго, чтобы знать, насколько опасным может быть сочетание этих качеств. Оставалось надеяться, что теперь Катон держит Радамиста в руках, и больше не будет ненужной потери людей в бесполезных атаках. Это было бы облегчением, когда он надежно укрепится на своем троне, и римляне смогли бы оставить Армению в руках своего союзника. Для Макрона это означало бы возвращение в объятия Петронеллы — перспектива, которая согревала его сердце и укрепляла его решимость завершить свою миссию как можно скорее.

Как только последние осадные машины были разобраны и погружены на повозки, Макрон приказал осадному обозу двигаться обратно к дороге, проходящей на небольшом расстоянии от форта. Преторианцы взяли свои щиты и копья и влились в маршевую колонну вслед за повозками. Тут Макрон заметил движение на стене форта и шагнул в сторону от пыли, вздымаемой тяжелыми колесами повозок. Теперь он отчетливо видел, как один из преторианцев, с голой головой и без оружия, перелезает через разрушающиеся укрепления и спускается к основанию стены. Он упал на землю и скатился в канаву. Мгновение спустя Макрон увидел, как человек перемахнул через край канавы и побежал к ним. Макрон почувствовал, как его внутренности слегка подрагивают, и тут же, наполнив легкие, прокричал приказ обозу с осадной техникой остановиться, а затем его отряду — построиться.

— Оставайтесь здесь! — крикнул он, а затем побежал навстречу человеку, наполовину бегущему, наполовину спотыкающемуся из форта. Они встретились примерно в пятидесяти шагах от обоза, когда человек остановился, задыхаясь.

— Что происходит, парень? — требовательным тоном спросил Макрон. — Говори!

— Это они… иберийцы, господин. Они убивают пленных.

Макрон посмотрел в сторону форта. В отсутствие грохота колес повозок он впервые услышал далекие крики и вопли. Он схватил преторианца за плечи и жестоко встряхнул его.

— Что происходит, черт возьми? Я оставил Терция за главного. Где он?

— В… форте, господин. С… остальными ребятами.

— Тогда почему пленных убивают?

— Радамист, господин. Он пришел в форт с несколькими своими людьми. Подошел к опциону и нескольким парням рядом с ним. Потом… быстро выхватили, они прижали их… кинжалы к горлу. Приказали остальным опустить копья, иначе… они перережут горло опциону и остальным. Терций велел им сделать так, как он сказал.

— И что потом? — Макрон сверкнул глазами. — А потом?

Преторианец старался дышать ровно, чтобы говорить четко.

— Радамист приказал своим людям приводить к нему пленников по одному, и он отрубил им головы своим мечом. Я мочился за одной из конюшен, когда начались неприятности. Я знал, что должен выбраться и найти вас, господин. Я наткнулся на вход в одну из сторожевых башен, забрался наверх и пополз вдоль стены, пока не нашел щель, через которую смог выбраться наружу.

— Хорошо. — Макрон кивнул. — Отличная работа. Присоединяйся к повозкам.

Преторианец отсалютовал и убежал, оставив Макрона смотреть в сторону форта. Крики доносились до его слуха отчетливо. Он должен действовать немедленно. Оглянувшись через плечо, он поднял руку.

— Первая центурия! Ко мне!

Он бежал по открытой местности, слыша за спиной стук сапог и звон снаряжения. Впереди он увидел фигуру, возвышающуюся над сторожкой, некоторое время наблюдавшую за римлянами, затем человек повернулся и жестами указал вниз, в сердце форта. На бегу Макрон переложил трость из лозы в левую руку и выхватил меч. Затем, осознав опасность усугубления ситуации, он вернул меч в ножны и яростно стиснул зубы. Макрон и его преторианцы находились не более чем в пятидесяти шагах от разрушенных ворот, когда увидели одного из иберийцев, взобравшегося на стену с одной стороны, с копьем в одной руке и сжатыми в кулаке волосами, на которых качалась из стороны в сторону капающая кровью голова. Он надежно всадил наконечник в обломок стены, а затем насадил голову на железное основание копья, после чего отступил назад, чтобы полюбоваться своей работой. Вдоль стены появилось еще больше людей Радамиста, каждый из них нес копье и голову, и они последовали примеру своего товарища.

— Гребаные варвары, — гаркнул один из преторианцев позади Макрона.

— Закрой свой рот! — Макрон огрызнулся через плечо. — Никто не произносит ни слова. Никто, кроме меня.

Он остановил центурию, прямо перед входом и приказал людям прикрыться щитами. Через открытые ворота он увидел груду трупов, сваленных во дворе перед дверями казармы. Пара иберийцев подтащила к куче еще одно безголовое тело, связанное по рукам и ногам, и бросила его сверху. Макрон внутренне вздохнул и пробормотал про себя: — Пора положить этому конец. Вперед!

Во главе своих людей он прошел под аркой над воротами. На дальней стороне его встретила сцена настоящей бойни. Слева уцелевшие парфяне теснились перед остриями копий, справа беспомощно стояли римляне, тоже под охраной. С одной стороны от сторожки находилась возвышенная платформа высотой по пояс, с которой командир гарнизона когда-то обозревал своих людей. Теперь на его месте стоял Радамист, окруженный головами и лужами крови. Пока Макрон наблюдал, двое иберийцев поставили на колени еще одного пленника. Парфянин жалобно застонал, сопротивляясь, и его пришлось удерживать. Царевич схватил левой рукой его за волосы и сильно потянул, заставляя опустить обнаженную шею. Затем его меч высоко поднялся, сделал паузу и молниеносно нанес удар. Голова и тело разошлись в багровой вспышке со звуком, похожим на звук топора, зарывающегося в мокрый песок. Радамист, забрызганный кровью, удовлетворенно улыбнулся и отбросил голову в сторону, увидев Макрона и его людей. Прежде чем он успел заговорить, Макрон повернулся и выкрикнул приказ преторианцам под охраной.

— Хватит стоять. Поднимайте свое оружие! Вперед!

Его люди колебались недолго, прежде чем Терций протиснулся между иберийскими стражниками и направился к щитам, копьям и мечам, сложенным у стен казармы. Один из иберийцев приладил стрелу к тетиве и развернулся, чтобы прицелиться в спину опциона.

— Не смей, мать твою! — прорычал Макрон, подбежал к мужчине и ударил витисом по стреле лука, и оружие выпало из онемевших пальцев иберийца. Макрон снова ударил его по голове, и тот попятился назад. Его товарищи тут же подняли копья и луки, но Радамист громким, рокочущим голосом отдал приказ, который эхом отразился от стен форта. Его люди отступили, а преторианцы поспешили последовать за опционом и вооружиться, прежде чем присоединиться к своим товарищам за спиной Макрона.

На короткое время в форте воцарилась тишина: римляне и иберийцы стояли в молчаливом противостоянии по обе стороны от кучи парфянских трупов. Высоко над головой лениво кружилась горстка канюков, ожидая своего шанса спуститься и покормиться.

— Терций, — тихо проговорил Макрон, — иди и найди трибуна. Расскажи ему, что случилось. Он уже должен быть с обозом, недалеко от реки. Побыстрее.

— Да, господин. — Опцион повернулся и выбежал через сторожку.

Радамист сошел с помоста и непринужденно направился к Макрону, затем остановился у груды трупов, чтобы очистить свой клинок об одежду одной из жертв, после чего убрал меч в ножны. Он встал перед Макроном и сложил руки на груди.

— Центурион Макрон, я чувствую, что ты не одобряешь мои действия.

Макрон смотрел в ответ, изо всех сил стараясь скрыть свое отвращение к человеку, который ради спортивного интереса убивает беззащитных пленников. Его голос напрягся, когда он ответил на греческом: — Эти люди — пленники Рима. Вы не имеете права убивать их. Тем более что мой командир дал слово, что они останутся живы.

— Они наши враги. Твои и мои. Мы находимся в состоянии войны с ними. Наш долг — убивать их, пока война не закончится. Вам, римлянам, нельзя нарушать свой долг, поэтому я делаю это за вас. Так мы не будем тратить ни времени, ни еды, ни воды на этих парфянских отбросов. И нам не придется выделять наших людей на их охрану. А теперь выведи своих людей из форта и дай мне закончить работу.

— Работу? — Макрон изогнул брови. — Так вот как вы это называете? Я могу придумать более подходящее слово для этого.

— В самом деле? И что же это будет?

Макрон заставил себя не отвечать, беспокоясь о том, чтобы ситуация не привела к ссоре между двумя сторонами, которая уничтожит всякую надежду на успех более широкой миссии. Радамист внимательно наблюдал за его обеспокоенным выражением лица и улыбнулся.

— Ну же, центурион, конечно, друзья не должны так разговаривать друг с другом? Я предлагаю тебе вывести своих людей из форта и подождать снаружи, если вид крови тебя смущает.

— Мы уйдем, как только вы отдадите пленных.

Иберийский царевич сделал шаг ближе, так что стал возвышаться над Макроном.

— Ты будешь обращаться ко мне по моему титулу. Я упустил это из виду ради нашего союза. Больше я этого делать не буду. Ты понял?

— Да, — Макрон горько сглотнул. — Ваше Величество.

— Так-то лучше. Теперь выведи своих людей наружу.

Макрон покачал головой.

— Не сейчас, пока эти пленники живы, Ваше Величество. Они пойдут с нами. Я настаиваю на этом.

— Понятно. — Радамист кивнул и отступил на несколько шагов. — Хорошо, в любом случае я уже устал убивать этих собак. Мне больше не нужны головы.

Макрон облегченно вздохнул и тут же почувствовал, как напряжение в его мышцах ослабло.

Он склонил голову перед иберийским царевичем, пока тот не повернулся и не направился к своим людям, стоявшим наготове с оружием. Макрон увидел, как он махнул рукой в сторону парфян и спокойным, непринужденным тоном отдал несколько распоряжений. Иберийские лучники тут же повернулись к пленникам и выпустили стрелы в плотную толпу.

Они стреляли быстро, пуская стрелу за стрелой, и расстояние было слишком близким, чтобы промахнуться. Парфяне жалобно закричали и сжались от шквала смертоносных стрел, но укрыться было негде, и крики быстро стихли, когда тела падали друг на друга, пока не появились свежие кучи трупов и судорожные движения раненых, сопровождаемые их мучительными стонами.

Все это происходило на глазах Макрона и его людей, прежде чем он успел подумать, чтобы что-то предпринять. Потом было уже слишком поздно. Как только последний из пленников упал, лучники приблизились и выхватили свои кинжалы, чтобы перерезать горло тем, кто еще оставался в живых, и Макрон не успел спасти ни одного.

Радамист сделал глоток из своего бурдюка, осматривая место казни, а затем обратился к Макрону.

— Как я уже сказал, центурион, я больше не взял ни одной головы. — Он рассмеялся. — Видишь, я тоже человек слова.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

— Говорю тебе, Катон, он, похоже, получал удовольствие от убийств. Просто стоял там и убивал пленных. У этого иберийского парня не все в порядке с головой. О, конечно, он храбрец. Идет впереди и все такое, но он опасен. Он жаждет крови, и горе тому, кто перейдет ему дорогу. — Макрон покачал головой. — На мгновение, там, в форте, я был уверен, что он может даже выступить против меня и моих парней.

— Тогда хорошо, что ты не стал провоцировать его, — резко ответил Катон, прикрывая глаза и вглядываясь вдаль. Примерно в полутора километрах от них он мог различить небольшие группы всадников, прикрывавших продвижение его колонны. Справа от него возвышалась гряда холмов, с которых открывался вид на узкую полосу ровной земли по обе стороны от притока Евфрата, который местные жители, по словам Нарсеса, называли Мурад-Су. По обоим берегам пахотные земли, фермы и поселения усеивали весь близлежащий ландшафт. Радамист и его всадники позаботились о том, чтобы взбираться на все доминирующие над местностью возвышения на пути следования, чтобы исключить любую возможность преждевременного обнаружения своего продвижения.

Прошло два дня с тех пор, как они взяли форт, охранявший переправу, и тревожное настроение поселилось в колонне, когда они вступили на территорию Армении. Преторианцы и ауксилларии держались отдельно от иберов. До расправы над пленными между союзниками были достаточно дружеские отношения, они обменивались пайками и безделушками, с юмором пытались выучить языки друг друга. Теперь они маршировали порознь, ели порознь, а по ночам в лагере не пытались смешаться.

Радамист не казался обеспокоенным напряжением, когда Катон каждый вечер обсуждал с ним продвижение на следующий день. Каждый вечер иберийский царевич проводил в своем удобном шатре, пил и пировал в кругу знати. Когда выпивка заканчивалась, Радамист удалялся в свой спальный шатер вместе с одной из женщин из его свиты. «Нет так, — размышлял Катон, — поступал бы он сам, будучи царем, вернувшимся, чтобы занять свой трон. Гораздо лучше было бы завоевать сердца людей, а не вести себя как обычный бандит, грабя их скудные запасы еды и вина и издеваясь над их женами и дочерьми».

— Спровоцировать его? — повторил Макрон. — Я ничего такого не делал. Этот ублюдок набросился на моих людей и разоружил их, а потом начал отрубать головы пленным. Пленникам, добавлю, за которых можно было бы выручить неплохую цену на невольничьих рынках. Я бы сказал, что он сделал больше для того, чтобы спровоцировать меня.

— И ты поступил правильно, сохраняя холодную голову.

— Я должен был положить этому конец, — продолжал Макрон кислым тоном.

Катон оперся на луку седла, наполовину повернувшись к своему другу.

— И что бы тогда произошло? Что бы ты мог сделать по-другому, что не закончилось бы дракой между тобой и его людьми?

— Мы бы справились с ними.

— Возможно. Но какой ценой? Ты бы потерял большую часть своей центурии, а Рим потерял бы шанс посадить нашего человека на армянский трон. Нам пришлось бы оставить Армению парфянам. Положи все это на весы против небольшой потери лица, и я думаю, ты можешь догадаться, как император и его советники могли бы посмотреть на вещи. Даже если бы ты выжил в бою в форте, я сомневаюсь, что Нерон позволил бы тебе прожить еще один день, узнав о случившемся.

Макрон задумался и почесал голову. — Наверное, ты прав.

— Кроме того, — сказал Катон, — я бы потерял хорошего друга.

Они коротко рассмеялись, и Катон был рад, что разбавил мрачное настроение своего собеседника. Он чувствовал, как бремя командования все сильнее давит на него, чем дальше они продвигались за границу Империи. Хотя Армения номинально была союзником Рима, ее жители имели гораздо более тесные кровные связи с парфянами. Враждебный настрой местных жителей и властное поведение Радамиста и его последователей подтачивали уверенность Катона в том, что он сможет успешно завершить эту миссию. В любом случае, это был просчитанный риск. Корбулон поставил на то, что сможет перехватить инициативу у врага быстрым ударом в Армении. И он послал Катона с достаточным количеством людей, чтобы оправдать риск, но не настолько много, чтобы командующий не мог позволить себе потерять их. Теперь уже не имело значения, был ли это просчитанный риск или простая авантюра, заключил Катон. Они были обязаны выполнить задачу. Это означало, что их судьба была связана с судьбой Радамиста. Что бы Катон или Макрон ни говорили о ненадежности или жестокости своего союзника, они должны были сделать так, чтобы он добрался до Артаксаты живым и одержал победу над своим парфянским соперником. Армения была призом, напомнил он себе. Его начальство считало это царство стратегически важным для влияния Рима на востоке. И это было все, что имело значение.

* * *

Колонна продолжала продвигаться вперед, и с каждым днем холмы становились все больше, пока горизонт не уперся в горы во всех направлениях, а река, протекая через предгорья, вынуждена была приспосабливаться ко все более пересеченной местности. Скорость продвижения диктовалась тяжелыми повозками осадного обоза, которые ползли и буксовали на каменистом пути. Малейший уклон замедлял продвижение, и колонна была вынуждена останавливаться, чтобы дать возможность повозкам нагнать ее. Несмотря на то, что было начало лета, деревья зеленели свежей листвой, а травянистые холмы пестрели яркими цветами, ночи были холодными, и Катон был вынужден посылать фуражиров за дровами и едой. Но нападений на фуражиров не было, и с наступлением темноты лагерь освещался румяными лучами костров, которые купали греющихся людей в ярком сиянии.

С каждым пройденным километром Катон чувствовал, что он и его люди подвергаются все большей опасности, ведь они брели по совершенно незнакомому ему ландшафту, о котором он читал лишь самые скудные сведения до отъезда из Рима. Он испытывал острый дискомфорт от необходимости полагаться на проводников Радамиста, который уводил колонну все дальше и дальше в гористую местность. Трудно было сдержать свои подозрения, тем более что он знал, что ложные проводники стали причиной гибели предыдущих римских экспедиций против Парфии.

Вечером десятого дня они разбили лагерь на опушке густого соснового леса, который давал обильный запас дров для костров. Рядом с валом протекала река, и мужчины могли воспользоваться возможностью постирать одежду и искупаться, когда сумерки опустились на армянскую сельскую местность и воздух наполнился ароматом хвои. Это была достаточно мирная сцена, и как только Катон убедился, что лагерь надежно защищен на ночь, он спустился к реке, чтобы искупаться. Сняв кожаную кирасу, которую он носил на марше, пояс с гладием, тунику и калиги и, наконец, набедренную повязку, он ступил на мелководье и задохнулся от холода воды. На небольшом расстоянии вверх по течению группа преторианцев перестала веселиться и с любопытством наблюдала за ним, забавляясь видом старшего офицера, лишенного всех атрибутов звания и такого же голого, как они.

Чувствуя себя незащищенным и слегка нелепым, Катон прошел вброд еще несколько шагов и погрузился в воду. Ощущение холодной воды по коже на мгновение показался ему огнем, и он с вожделением отплыл на пятьдесят шагов, пытаясь привыкнуть к температуре. Затем он повернулся, проплыл еще немного и увидел, что мужчины вернулись к своим развлечениям, и он больше не представляет для них никакого интереса. Река в этом месте текла медленно, и Катон смог рассмотреть лагерь опытным глазом и порадовался аккуратности валов, частоколу и сторожевым башням на каждом углу и линиям лошадей за внешним рвом. Дым лениво поднимался в вечернем воздухе и вычерчивал на фоне фиолетового неба ряд слабых линий. Тусклый блеск дозорных, вышагивающих вдоль стены и наблюдающих за происходящим на башнях, служил надежным доказательством того, что его люди бдительны и готовы к любой чрезвычайной ситуации.

Течение отнесло его на небольшое расстояние за пределы форта, и Катон начал плыть прямо к берегу, вместо того чтобы бороться с течением по прямой линии к своему снаряжению, лежащему на берегу. Как только его ноги коснулись дна, он вынырнул на мелководье и, капая водой и чувствуя себя свежим и голодным, поплыл вверх по течению. После речной прохлады воздух был комфортным, и он натянул тунику, завязал калиги и взял под мышку все остальное снаряжение, а затем направился вниз к людям, плескавшимся на мелководье.

— Пора уходить, ребята. Скоро стемнеет, и я хочу, чтобы до этого времени все были в безопасности за валами.

Мужчины вернулись на берег, когда он направился к ближайшим воротам и обменялся приветствием с дозорными, стоявшими на страже у входа в лагерь. Внутри большинство солдат были заняты приготовлением вечерней еды на кострах, а справа от Катона, за аккуратными линиями палаток преторианцев и пращников, он увидел палатки иберов, расположенные без видимого порядка, кроме того, что они были установлены вокруг гораздо большей палатки Радамиста. Между двумя войсками был участок открытой местности, что подчеркивало остатки недоверия, которое все еще сохранялось.

Когда Катон подошел к своей палатке, он обнаружил, что Нарсес ждет его снаружи.

— Мой царь просит, чтобы ты присоединился к нему за ужином.

— Просит? — Катон слегка улыбнулся. — Полагаю, первоначальная формулировка была такой: «Он приказывает мне присоединиться к нему».

Нарсес улыбнулся в ответ.

— Действительно, трибун. Я просто хотел сформулировать приглашение в более дипломатических терминах из уважения к твоим чувствам.

— Я ценю твой такт и буду присутствовать непосредственно на приеме у Его Величества.

— Как можно быстрее, господин, я был бы очень признателен, — озабоченно сказал Нарсес.

— Я сделаю все возможное. — Катон сделал небольшую паузу. Радамист не имел привычки приглашать его на свои вечерние пиры. — Какой повод?

Нарсес вздохнул.

— Перспектива неизбежных скорых действий, я думаю. Я знаю его так же хорошо, как и он меня.

— Грядущих действий? — Катон выгнул бровь.

— Скоро вы сами все узнаете, господин. — Нарсес поклонился и поспешил прочь. Прежде чем Катон успел окликнуть его и потребовать более подробного ответа, ибериец проскочил между палатками и исчез.

* * *

Радамист и его окружение уже ели, когда появился Катон. Иберийский царевич горячо приветствовал его и пригласил присесть на низкий диван справа от себя, на почетное место. Несколько рабов принесли ему тарелки с приправленной специями бараниной, хлеб и кувшин с вином. Когда Катон уселся, Радамист перекатился на бок, чтобы оказаться лицом к лицу с ним.

— Хорошо попируй, друг мой. Завтра мы достигнем города Лигеи, и моя месть тем, кто меня предал, начнется.

Катон уже собирался съесть полоску баранины, но теперь положил ее на блюдо, глядя на иберийского царевича. — Я впервые слышу о каком-то городе поблизости, Ваше Величество.

— Это потому, что ты и твои люди маршируете, как улитки, и у вас нет кавалерии. Мои передовые дозоры впервые заметили город два дня назад.

— И вы не сочли нужным сообщить мне, что мы приближаемся к этому городу, Лигея?

— А разве это что-то изменило, если бы я сообщил? Мы уже здесь, а Лигея находится в нескольких минутах ходьбы за лесом. Завтра ты увидишь его своими глазами, и враги наверняка сдадутся, когда ты продемонстрируешь силу своих осадных машин.

— Враги? В Лигее есть парфяне?

— Я сомневаюсь в этом. Если в Армении и есть парфянские войска, то они, скорее всего, защищают труса Тиридата, скрывающегося в моей столице.

— Понятно, значит, люди в Лигее — армяне, а не наши враги.

Радамист нахмурился.

— Они — мои враги, трибун. Лигея закрыла передо мной свои ворота, когда я был вынужден бежать. Они выступили на стороне узурпатора и отказали моим последователям и мне самому в убежище или помощи. И за это они заплатят своими жизнями. Как и все те, кто предал своего царя. Я хочу преподать народу Армении урок о цене предательства.

Катон слушал его слова с замиранием сердца. Он легко мог представить себе обстоятельства, при которых незадачливые жители Лигеи оказались перед лицом беглого царя, требующего их помощи, и знали, что если они откликнутся на призыв, то неизбежно навлекут на себя гнев нового правителя, восседающего на троне в Артаксате. В тот момент они выбрали самый безопасный путь. Катон сам поступил бы так же. А теперь они будут жить в ужасе, когда поймут, что человек, которого они отвергли, когда он был беглецом, вернулся во главе небольшой армии. Но здесь была возможность, понял Катон.

— Ваше Величество, не будет ли мудрее проявить милосердие к лигейцам? Возможно, они действовали из страха перед Тиридатом, а не из вражды к вам. Помилуй их, и их благодарность многократно вознаградит тебя, когда они разнесут весть о твоем великодушии. Накажи их, и они станут твоими непримиримыми врагами, а судьба их города послужит маяком, чтобы объединить против тебя другие города.

Радамист покачал головой.

— Страх — вот ключ. Ты же сам только что говорил об этом. Они боялись Тиридата и поэтому обратились против меня. Значит, я должен заставить их бояться меня еще больше, чтобы они обратились против моего соперника. В этом секрет силы власти. Я научился этому у одного из ваших императоров, Калигулы.

— «Пусть ненавидят, лишь бы подчинялись мне». Мудрые слова.

Катон промолчал. Он помнил годы террора при Калигуле и не был склонен считать этого императора кем-то иным, кроме как опасным безумцем.

— Мудрые слова, — с ударением повторил Радамист. — Разве ты не согласен?

— Я не уверен, Ваше Величество, поскольку автор афоризма был убит своими собственными телохранителями, а вместе с ним и большая часть его семьи. Я бы не хотел, чтобы то же самое случилось с вами, если ваши действия настроят ваш народ против вас же.

Радамист рассмеялся.

— Они будут делать то, что я хочу, или столкнутся с последствиями. Пусть Лигея станет для них наглядным уроком.

Катон напрягся, прежде чем заговорить снова. — Я не думаю, что это разумно — идти на ненужный риск. Лигея — небольшой город. Его можно легко взять, но это будет стоить жизней и времени, а ни то, ни другое нам не стоит терять, если мы хотим иметь наилучшие шансы захватить Артаксату. Я предлагаю обойти город и продолжить наш путь, Ваше Величество. По крайней мере, если мы должны остановиться перед городскими воротами, то предложите им руку дружбы. Кто знает? Возможно, вы привлечете новых рекрутов в наши войска. Нам не помешают новые люди.

Радамист на мгновение задумался, а затем кивнул. — Хорошо, в твоих словах есть немного мудрости. Я подумаю над этим вопросом. Действительно, нам нужно быстро добраться до Артаксаты. Кроме того, я хочу побыть со своей женой, Зенобией… — Он потянулся к своему кубку и сделал задумчивый глоток, прежде чем продолжить говорить, но не встречаясь взглядом с Катоном. — Моя Зенобия. Она прекраснейшая из женщин, трибун. Партнерша в моих трудах. Нет ничего, что она не сделала бы для меня. Она достойна, быть царицей, как ни одна женщина в этом мире. Все мужчины желают ее, но она моя. И только моя. — Выражение его лица потемнело. — И она вынуждена скрываться. Ждет, пока не станет безопасным ее возвращение.

Катон не мог не выразить своего удивления. — Вы ее оставили?

— Агенты Тиридата убили бы ее с таким же нетерпением, как и меня. Лучше, чтобы она оставалась в безопасности до моего возвращения. Там, где ее не найдут. — Он бросил проницательный взгляд на Катона, прежде чем продолжить. — Ты знаешь, какой эффект может произвести такая женщина? Иногда это все равно, что смотреть на солнце. Вот почему мне время от времени нужна компания менее значительных женщин.

Он хлопнул в ладоши и громко крикнул на армянском языке. Сразу же в задней части шатра подняли пологи, и один из его телохранителей ввел трех молодых женщин. Катон смутно различил звук буцины, раздавшийся над шумом разговора, но его внимание привлекли женщины, каждая из которых была прекрасна. Они были одеты в простые хрупкие льняные туники и прошли сквозь шатер, пока не предстали перед Радамистом, опустив глаза от страха. Он окинул их взглядом, а затем указал на женщину в центре.

— Я возьму ее. — Он говорил по-гречески. — Ты можешь взять одну из них, чтобы насладиться, мой друг. Мои люди забрали их из местного поселения буквально на днях. Я отдал приказ, чтобы простые солдаты их не трогали. Поэтому я предлагаю тебе подарок. Какую из них выбираешь?

Катон покачал головой.

— Римский офицер всегда на службе, Ваше Величество. У меня нет времени на такие удовольствия. Я должен покинуть тебя и пройтись по своим дозорным.

Это была наглая ложь, но Катон устал и провел в обществе иберийского царевича столько времени, сколько мог вынести.

— Так скоро? Жаль. Тогда, возможно, я отдам их своим телохранителям для их удовольствия.

В этот момент женщина справа подняла голову, поймав взгляд Катона, и он увидел в нем глубокий испуг. Он мог представить ее ужас, будучи вырванной иберийцами из отчего дома. Их глаза встретились лишь на мгновение, но в ее выражении было что-то похожее на мольбу, и Катон решил сделать все возможное, чтобы спасти ее от жестокого обращения со стороны телохранителей Радамиста.

— Вы правы, Ваше Величество. Солдату нужны такие развлечения. Я возьму эту. — Он указал.

— Берниша? Хороший выбор. Я пришлю ее к тебе. С чашей вина. Наслаждайся ими обеими, мой друг.

Катон склонил голову и поднялся с ложа, как раз в тот момент, когда через главный вход в палатку проскочил охранник. Он опустил голову, обращаясь к Радамисту, который затем повернулся к Катону.

— Кажется, твой центурион Макрон снаружи. Он хочет срочно поговорить с тобой.

Катон поспешил к выходу из шатра, откинул полог и вышел на прохладный воздух. Наступила ночь, и над зубчатыми линиями окружающих гор пробивались звезды. Макрон стоял в стороне, на его плечах лежал витис. В свете костра, горевшего неподалеку, Катон отчетливо видел беспокойство на его лице.

— Что случилось?

— Это связано с одним из фуражных отрядов. Центурион Петиллий и двадцать человек. Они не вернулись в лагерь. Они должны были вернуться задолго до темноты, но их не видно. Я приказал человеку подавать сигнал тревоги через определенные промежутки времени, но ни отклика, ни следов Петиллия и его парней нет.

Последствия выпитого вина и перспектива женской компании на ночь были вытеснены из головы Катона, пока он все это осмысливал. Возможно, но маловероятно, чтобы центурион и его люди зашли слишком далеко и заблудились. Петиллий был слишком опытен, чтобы совершить такую ошибку. В сознание Катона закрадывался страх: он все больше убеждался, что у невозвращения фуражиров есть какая-то зловещая причина.

— Мне распорядиться, что бы Игнаций созвал своих людей на их поиски, господин?

— Нет, — мгновенно ответил Катон. Не было смысла посылать еще больше людей в темноту, чтобы они плутали и, возможно, попали в ту же ловушку, в которую мог попасться Петиллий. Пусть центурия Игнация будет наготове, чтобы занять укрепления, если возникнут проблемы.

— Ты думаешь, они будут?

Катон задумался на мгновение.

— Надеюсь, что нет. Я надеюсь, что эти дураки просто шатаются по лесу, но если это не так, то мы должны быть готовы ко всему. Передай Игнацию приказ. Я буду у ворот, выходящих на лес. Найди меня там.

— Да, господин.

Они обменялись салютами, и Макрон повернулся, чтобы бегом вернуться к римским палаткам, а Катон направился к воротам. Его раздирало желание поторопиться, но он не хотел, чтобы его люди видели в нем что-то кроме спокойного и невозмутимого командира. К тому времени, когда он поднялся на вал, он услышал, как Игнаций отдает приказы своим людям, и тихий звон оружия, пока люди занимали свои позиции.

Мгновение спустя его центурия подошла к воротам и остановилась, когда Макрон присоединился к Катону.

— Что-нибудь еще, господин?

— Ничего. — Катон обследовал тенистую линию деревьев, но не смог обнаружить никакого движения, никаких признаков пропавших людей. Буцинатор трижды подал сигнал тревоги и замолчал. Тишина вокруг лагеря была жутковатой, и Катон почувствовал, что его кожа дрожит от ожидания в холодном ночном воздухе. Что-то случилось с Петиллием и его людьми, теперь он был в этом уверен. Время тянулось, как гусеница, прокладывающая себе путь по камню, и наконец, он заметил, что сзади приближаются какие-то люди, и повернулся, чтобы заглянуть в форт, где увидел Радамиста и четырех его телохранителей. Иберийский царевич взобрался к нему.

— Нарсес сказал мне, что среди твоих людей что-то происходит. Что случилось, трибун?

Катон коротко пересказал ситуацию, а затем они втроем продолжили всматриваться в темноту, напрягая уши в поисках хоть какого-нибудь звука движения. Кроме заунывного крика птиц у реки и время от времени продирающегося сквозь заросли шума животного, который сам по себе был достаточно пугающим, других звуков не было. Ни голосов, ни признаков людей, бредущих в кромешной тьме леса. В конце концов, Радамист тихо прорычал.

— Это глупость. Если твои люди там, мы должны их найти. Я возьму несколько своих людей и факелы и поищу их.

— Нет, Ваше Величество. Мы подождем, пока они вернутся, или пока не рассветет. Тогда мы начнем поиски. Не раньше, — твердо заключил Катон.

Радамист уже собирался протестовать, когда часовой на небольшом расстоянии вдоль вала окликнул его. — Что-то движется! Вон там! — Он вытянул руку в ту сторону, где тропинка входила в лес, и Катон сузил глаза, глядя туда. Затем он увидел их, едва различимые темные фигуры, двигающиеся на фоне еще более темных теней.

Макрон поднес руки ко рту и прокричал. — Петиллий!

Ответа не последовало, а мгновение спустя не было и следа движения, как будто тот, кого или что бы ни заметил часовой, растворился в ночи. Макрон снова позвал.

— Кто там идет? Петиллий?

Его вызов был встречен тишиной и неподвижностью, и казалось, что все в лагере затаили дыхание в ожидании какого-то страшного события. Все, что можно было услышать в том направлении, это слабый шелест легкого ветерка, обдувающего верхушки деревьев.

— Каков ваш приказ, господин? — тихо спросил Макрон.

Катон колебался. Часть его рассуждала, что правильнее всего было бы избежать любого риска и дождаться рассвета, прежде чем отправлять людей на поиски Петиллия. Вполне возможно, что враги находились там, готовясь к нападению на лагерь, и ждали приказа броситься на них с деревьев. Но если это так, то они должны знать, что их заметили, а значит, элемент внезапности был утерян. В таком случае не было необходимости скрывать свое присутствие. Даже если это был не враг, кто-то или что-то наблюдало за ними, и, возможно, они все еще были там, затаившись в ожидании. Другая часть его сознания жаждала узнать судьбу Петиллия и его людей. Инстинкт Катона требовал знать ответ. В конце концов, инстинкт, подкрепленный расчетом, что если там находится большое количество вражеских солдат, то они наверняка уже обнаружили бы свое присутствие, победил, и он прочистил горло.

— Макрон, мне нужны факелы для Игнация и его людей. Остальная часть когорты должна остаться. И пращники тоже. Ты примешь командование здесь.

— Да, господин, — неохотно согласился Макрон и поспешил спуститься со стены, чтобы выполнить приказ. Вскоре после этого прозвучал сигнал, пронзительные ноты буцины разнеслись по лагерю, и мгновенно тишина ночи уступила место выкрикиваемым командам: офицеры подняли людей, и фигуры, освещенные угасающими кострами, бросились строиться по своим подразделениям. Макрон вернулся с отрядом, держа в каждой руке по мерцающему факелу. Они были переданы преторианцам, ожидавшим у ворот, когда Макрон подошел к Катону.

— Я могу вывести их, господин.

— Нет. — Катон решительно отверг это предложение. Затем он смягчился. — Не в этот раз, друг мой. В прошлом ты уже не раз рисковал. Присмотри за лагерем. Если со мной что-нибудь случится, ты возьмешь на себя командование колонной и продолжишь миссию. Если что-то случится с Радамистом, как можно быстрее переправь наших людей через границу обратно.

Катон спустился к Игнацию и взял щит у одного из дозорных, охранявших ворота. Когда он поднял щит, к нему присоединился Радамист. Ибериец взял у того же часового копье и встал рядом с Катоном.

— Ваше Величество, вам следует остаться здесь.

— Я пойду с тобой, трибун. Темнота не внушает мне страха. Если там враги, то я с удовольствием с ними расправлюсь. — Он похлопал по рукояти своего меча.

— Ваше Величество…

— Больше никаких протестов, трибун. Если будет бой, я хочу быть на твоей стороне. Дай нам пойти.

Катон неохотно кивнул и отдал приказ.

— Открыть ворота!

Дозорные сняли засов и оттащили тесаные бревна в сторону на веревочных петлях. Катон поднял щит и достал свой гладий.

— Вперед!

Расстояние от форта до леса было не больше выстрела из лука, и они преодолевали его в размеренном темпе, напрягая глаза и уши в поисках малейшего намека на опасность. Факелоносцы держали факелы наготове, и колеблющееся пламя освещало преторианцев и заливало светом землю вокруг них. Это делало их легкой мишенью, знал Катон, но если нужно было обыскать лесную опушку, то это можно было сделать только при свете факелов. Они вышли на тропу и пошли по ней к тому месту, где она входила в лес. Именно там, как теперь казалось, было какое-то препятствие, расположенное поперек тропы.

— Спокойно, парни, — произнес Игнаций. — Держите щиты поднятыми, а глаза открытыми.

«Это было лишнее замечание», осознал Катон, «и оно выдавало нервозность центуриона».

В передней части строя зоркие глаза Катона первыми увидели то, что он принял за препятствие. Когда в свете факелов показались тела, он приказал остановиться и осторожно двинулся вперед вместе с Радамистом. Петиллий и его люди были привязаны к деревянным рамам, установленным поперек дороги. Каждого из них грубо распотрошили, и полоски плоти все еще цеплялись за красную мышечную ткань под ними. Что еще хуже, их гениталии были отрезаны и подвешены на ремешках к шеям. Нанеся увечья, враги положили конец их жизни, отрубив им головы, которые были насажены на шипы на верхней части каждой рамы. Всех, кроме одного. Петиллий был поставлен на небольшом расстоянии впереди остальных, и теперь его голова слегка приподнялась, и он издал пронзительный крик.

Катон опустил щит, поспешил к мужчине и осторожно приподнял его подбородок, не сводя глаз с окровавленной плоти и маленького мешочка, висевшего на его груди.

— Петиллий…

Глаза центуриона открылись, и он слабо моргнул, пытаясь ответить. Его рот открылся, но из губ вырвался лишь гортанный крик, и Катон увидел, что его язык обгорел, превратившись в почерневший обрубок. Он сделал полшага назад в ужасе и отвращении. Выражение лица Петиллия исказилось от мучительного разочарования, когда он попытался снова заговорить, но все, что ему удалось, это несколько звериных стонов. Катон понял, что для него уже ничего нельзя сделать. Центурион был живым трупом, истерзанный и измученный муками, которые он перенес от рук врага. Смерть теперь была лишь избавлением от страданий. Катон поднял меч и посмотрел в глаза Петиллию.

— Прости меня, мой друг…

Центурион смотрел в ответ, медленно покачивая головой, когда жуткие звуки из его горла становились все громче. Катон колебался, не в силах заставить себя прекратить агонию этого человека.

Радамист шагнул вперед и мягко произнес.

— Позволь мне сделать это, трибун. Все будет сделано быстро. Он не будет больше страдать.

— Нет. — Катон покачал головой. — Нет. Я должен. Он был одним из моих людей.

Ибериец отошел в сторону, Катон поднял меч вертикально и упер острие в мягкие ткани сразу за ключицей Петиллия. Затем, крепко взяв рукоять в обе руки, он глубоко вонзил ее в грудь центуриона, разрывая его сердце. Петиллий забился в конвульсиях, сильно содрогаясь, а затем снова ослабел, его голова откинулась назад, челюсти открылись и закрылись, а затем повисли безвольно. Катон освободил клинок, и горячая кровь хлынула из раны. Он быстро вытер лезвие о траву, а затем вернул меч в ножны. Прошло мгновение, прежде чем он вновь обрел способность владеть собой и воскликнул.

— Снимайте тела и отнесите их в форт.

Пока Игнаций инструктировал своих людей по выполнению ими мрачного задания, Катон смотрел на происходящее, и в его сердце нарастала холодная ярость. Казалось, что весть о том, что случилось с парфянами в форте, дошла до врага. Это была их месть. Он потерял одного из своих офицеров и двадцать хороших людей, которых зарезали, как овец. Они будут отомщены, поклялся он себе. Никто не мог совершить подобное зверство над римскими солдатами и остаться безнаказанным. Никто.

— Трибун, — тихо проговорил Радамист. — Это дело рук моих врагов в Армении. Теперь ты видишь, на что способны эти жалкие дикари.

— Да, — оцепенело ответил Катон.

— Не может быть и речи о том, чтобы проявить к ним милосердие. Не после этого. Ты согласен?

— Да.

— Они должны быть преданы мечу, все до единого. Как еще мы можем научить этих собак уважать Рим? Лигея должна быть сожжена дотла, а ее жители вырезаны. Пусть их тела пойдут на корм воронам. Пусть это послужит предупреждением всем, кто бросит нам вызов.

Катон чувствовал, как его оцепеневшее негодование неуклонно превращается в темный, непримиримый гнев, наблюдая, как Игнаций и его люди собирают тела и снимают головы с пик. Последним закончили с Петиллием, и когда веревки вокруг него были перерезаны, его тело безвольно упало на землю у ног Катона. Он горько сглотнул и прочистил горло.

— Завтра Лигея будет уничтожена.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

— А кто эти парни? — спросил Макрон, когда небольшая группа всадников в прекрасных одеждах была сопровождена к основной колонне отрядом иберийских конных лучников.

Катон ничего не сказал, наблюдая за приближением незнакомцев. Он все еще был глубоко поглощен похоронами, которые состоялись этим утром. Тела Петиллия и его людей положили на длинный помост из бревен, а костер зажег сам Катон. Вторая когорта стояла в молчании, выстроившись с трех сторон вокруг костра, и смотрела, как пламя разгорается и распространяется, пока деревянные бревна и тела не были охвачены клубящимся адом. Дым поднимался в небо, а воздух наполнился едким запахом жареного мяса и горелой сосновой смолы. В какой-то момент, когда трупы начали корчиться в пламени, одно из тел медленно поднялось в сидячее положение и, казалось, смотрело прямо на Катона, стоявшего перед другими офицерами и штандартами когорты. Это на мгновение встревожило его, ему показалось, что фигура чего-то от него требует. Требует мести. Медленно, слишком медленно, пламя поглотило тело, и останки рухнули среди обугленных поленьев, а костер устоялся и неуклонно догорал, оставляя после себя груду раскаленных углей и тонкие клубы дыма.

— Помяните наших товарищей! — воскликнул Катон. — Никогда не забывайте, что им было отказано в солдатской смерти, и они ушли в тень с сердцами, полными жажды мести. Преторианцы, они были убиты нашими врагами, как животные. Они подвергались пыткам и унижениям, которые выходили далеко за рамки допустимого на войне. Их духи взывают к нам из могилы, требуя отмщения! Требуют, чтобы мы обрушили на врага огонь, ярость и свирепость! Мы не успокоимся, пока парфяне, ответственные за это злодеяние, не будут выслежены и убиты без пощады. Только тогда наши братья, центурион Петиллий и его люди, познают мир.

Катон поднял руки и лицо к затянутым дымом небесам.

— Клянусь в этом перед Юпитером Наилучшим Величайшим! Братья, поклянитесь вместе со мной!

Преторианцы подхватили клятву гневным ревом.

— Мы клянемся перед Юпитером Наилучшим Величайшим!

Когда когорта формировалась для марша, Катон видел горькую решимость на их лицах и чувствовал холодное удовлетворение от предвкушения ярости, которую они обрушат на врага, когда представится возможность. Смерть их товарищей будет многократно отомщена, прежде чем их жажда крови будет утолена. Все утро колонна продвигалась в молчании, без обычных разговоров и маршевых песен, которые обычно сопровождали ее.

Теперь, сразу после полудня, Катон и Макрон ехали на небольшом расстоянии позади Радамиста и его компании, когда царевич остановился и сел в седло, изменив свою осанку, держа поводья в правой руке, а левой опираясь на бедро, с властно выставленным локтем. Двое римлян догнали и подождали, пока новоприбывшие приблизятся. Вблизи Катон разглядел, что на них золотые цепи и кольца с драгоценными камнями, а их одежды имеют шелковистый блеск.

Судя по их нервным выражениям лиц, это были люди, несомненно, с достоинством, но и боявшиеся Радамиста. Они соскочили с седел и низко поклонились, после чего их предводитель вышел вперед и обратился к царевичу на родном языке. Он говорил смиренным тоном и часто жестикулировал в сторону своих коллег и дальше, в направлении Лигеи, все еще скрытой от основной колонны невысоким хребтом. Радамист слушал молча, а когда тот наконец иссяк и стоял, опустив голову, ожидая ответа, он повернулся к Катону.

— Наши друзья здесь — лидеры правящего городского совета. Они пришли сказать мне, что в городе, помимо их ополчения, есть небольшой отряд парфянских солдат. Эти люди утверждают, что организовали открытие ворот для нас, и что совет проголосовал за то, чтобы принять мою сторону и поклясться быть верным моему делу. — Он тонко улыбнулся. — Жаль, что их лояльность не была предложена, когда я больше всего в ней нуждался. Итак, трибун, похоже, что нам, в конце концов, не придется штурмом пробиваться в Лигею. Тем не менее, нужно будет показать им пример, чтобы они поняли, чего стоит неповиновение мне. Что ты предлагаешь? Уничтожить совет? В этом есть что-то римское, и это понравится императору Нерону, я думаю. Но децимация — это игра случая, и я хочу, чтобы те, кто отдал приказ закрыть ворота против меня в прошлый раз, заплатили за это своими жизнями. А именно, большинство из тех, кто заседает в правящем совете Лигеи, скрываясь сейчас за стенами города. Ну что, трибун? Что скажешь?

Катон холодно посмотрел на людей из Лигеи, прежде чем заговорить: — Ваше Величество, мне нужны головы тех, кто несет ответственность за захват и пытки центуриона Петиллия и его людей. Спросите их, кто убил моих преторианцев.

Радамист обратился к членам совета, и Катон заметил испуганные взгляды, которыми они обменялись, прежде чем их лидер ответил. Радамист выслушал, а затем низким голосом перевел Катону.

— Он утверждает, что это были парфяне. Их патрули следили за нами последние три дня. Как только они увидели, что ваши солдаты вошли в лес, они решили дождаться, пока те займутся рубкой деревьев, и тем самым они попали в ловушку. Парфянский офицер пытал их, прежде чем убить и выставить перед фортом как предупреждение Риму не вмешиваться в армянские дела. Этот человек клянется, что горожане тут ни при чем. Они миролюбивы, говорит он.

— Тогда я хочу, чтобы парфянского офицера выдали, — сказал Катон. И всех людей из этого отряда.

— Это может оказаться непросто. Говорят, что парфяне настроены сражаться, а ополчение — нет, и поскольку ополченцы держат городские ворота, их командир сказал, что они готовы открыть их для нас, когда мы достигнем города. После этого мы сможем свободно обращаться с парфянами. Ты можешь наказать их по своему усмотрению, трибун. Эти люди говорят, что лигийцы всегда были друзьями Рима и верны мне. Люди, ответственные за то, что отвергли меня, были смещены со своих постов народом. Они говорят, что правящий совет относится к присутствию парфян в их городе враждебно.

Катон посмотрел на лигийцев со слабой усмешкой на губах, затем повернулся к Радамисту.

— Я хотел бы поговорить с вами, Ваше Величество, наедине без членов совета.

Они отошли на небольшое расстояние, после чего Катон спокойно продолжил. — И вы верите им, Ваше Величество?

— Конечно, нет. Они подлые лжецы, пытающиеся спасти свои шкуры. Но это их не спасет. Как только мы войдем в Лигею, они будут одними из первых, кого предадут мечу.

Катон кивнул.

— Тем временем мы должны использовать их с пользой. Мы должны согласиться пощадить их и принять их заверения в верности, чтобы они предали парфян и открыли ворота. Когда мы уничтожим врага, мы сможем наказать тех, кто предал вас, Ваше Величество, и тех, кого я посчитаю в равной степени ответственными за гибель моих людей. Пусть судьба Лигеи послужит примером для всех, кто нарушит верность вам, своему царю, и Риму, своему союзнику.

Последние слова прозвучали со свинцовой иронией, и Радамист поднял бровь.

— Очень хорошо, трибун. Я поговорю с ними. Я скажу им, что мы рады, что нас приняли как друзей, и в ответ мы обещаем избавить их город от нашего общего врага.

Катон уже обдумывал следующий шаг. Хотя он был уверен, что лигейские посланники искренне предлагают предать парфян, не исключалось, что они могут подстроить ловушку. Он не хотел допустить, чтобы две его когорты пострадали от последствий двойной сделки лигейцев.

— Нам нужно подойти к городу так, как будто мы готовимся к осаде. Когда ополченцы выступят, нам придется действовать быстро, пока парфяне не осознали опасности. Ваши конные лучники имеют наилучшие шансы взять и удерживать ворота до того, как парфяне контратакуют, Ваше Величество. Я приведу преторианцев так быстро, как только смогу, чтобы поддержать Вас. Если повезет, мы застанем парфян врасплох. Конечно, когда они поймут, что их предали, они попытаются бежать. В таком случае будет разумно расположить моих пращников и ваших катафрактов на дальней стороне города, чтобы преградить им путь к отступлению.

Радамист внимательно слушал и кивнул с одобрением. — Мудрый план, трибун. Воистину, мне повезло, что твой командующий выбрал тебя для службы мне.

Катон скромно склонил голову.

Ибериец посмотрел в сторону ожидающих лигийцев.

— Теперь мы должны сказать этим проклятым то, что они хотят услышать, и отправить их обратно к их сообщникам.

— Нет. Нам нужно послать только одного человека, их лидера. Остальные могут остаться с нами. Если командир ополчения не сдержит свое слово, мы сможем показать им пример. Покажем лигейцам, что бывает с теми, кто пытается обмануть своего царя.

* * *

Был поздний вечер, когда колонна возобновила движение и подошла к городу. Катафракты и пращники уже отправились окольным путем за холмы на юге, чтобы перекрыть дорогу по другую сторону Лигеи. Обозы с осадными машинами и припасами перемежались с преторианцами, а пыль, поднятая мулами и тяжелыми колесами, помогала скрыть размер колонны, так что враг не понял, что силы, приближающиеся непосредственно к городу, были меньше, чем те, что наблюдались несколькими днями ранее. Для пехоты пыль доставляла сильный дискомфорт, и люди ворчали сквозь шерстяные платки на шее, который большинство натягивали, чтобы закрыть нос и рот. Во главе колонны и на обоих флангах ехали конные лучники. Самая большая группа всадников находилась в центре, ее возглавляли Радамист и Катон, а лигийские посланники ехали позади, под охраной.

В полутора километрах от города они встретили небольшой отряд парфянских разведчиков, которые наблюдали за колонной до тех пор, пока не повернули своих лошадей и не ускакали галопом в безопасное место. Ворота Лигеи закрылись за ними, и вдоль стен Катон мог видеть редкие вспышки солнечного света, отражающиеся от шлемов и наконечников копий. Колонна продвигалась неторопливо, и Катон отдал приказ остановиться, пока они еще не вышли на расстояние выстрела из лука. Позади себя он услышал, как Макрон прокричал приказ, чтобы люди опустили свои походные фурки, чтобы они не были обременены, когда наступит момент броситься на городскую сторожку. Катон подозвал буцинатора и Нарсеса, чтобы они ехали рядом, а затем повернулся к Радамисту и Макрону.

— Как только ворота будут открыты, Ваше Величество, отправьте своих конных лучников вперед, чтобы взять сторожку. Макрон, ты идешь, нет, бежишь с преторианцами за ними. Остальная часть когорты последует вслед за тобой.

— Мои ребята готовы и хотят идти, господин. После того, что случилось с Петиллием и остальными, мы не позволим ничему встать у нас на пути.

— Хорошо. — Катон в последний раз оглядел людей когорты, выстроившихся и ожидающих приказа к атаке. Затем он глубоко вздохнул и пустил свою лошадь легкой рысью, жестом приказав буцинатору и Нарсесу следовать за ним. Впереди был небольшой уклон, дорога приближалась к невысокой насыпи, на которой был построен город. Слева от города вдоль берега реки простиралась полоса орошаемых земель, а справа земля уступала место крутым холмам, поросшим редкими деревьями. Катон выпрямился и направил коня к сторожке.

— Сигнал буцины! — приказал он.

Буцинатор сплюнул в одну сторону, затем поднял мундштук и выдул три резкие ноты, сделал паузу и еще три ноты, как это было принято у тех, кто хотел провести переговоры. В пятидесяти шагах от закрытых ворот Катон остановился и приказал буцинатору опустить инструмент. На башне над сторожкой он увидел скопление лиц, смотревших на него сверху вниз. Затем один человек наклонился вперед, уперся руками о зубец башенки и обратился к ним.

— Он хочет знать, почему Рим нарушил границу царства Армении, — перевел Нарсес.

— Он парфянин? — спросил Катон.

— Судя по его акценту, я бы сказал, что да, трибун.

— Тогда скажи ему, что Рим требует знать, какое дело имеет парфянин в земле союзника Рима? Почему Парфия нарушила давнее соглашение между нашими империями о признании Армении римским протекторатом?

Ответ последовал мгновение спустя.

— Народ Армении потребовал помощи Парфии, чтобы избавиться от тирана Радамиста, — сказал он. — Армения больше не смотрит в сторону Рима. Он приказывает нам развернуть нашу колонну и маршировать обратно через границу.

Взгляд Катона метался между человеком на башне и воротами, которые оставались закрытыми. Его сердцебиение участилось. В любой момент ополченцы должны были распахнуть ворота… Но никаких признаков движения не было.

— Вы сдадите нам Лигею, — приказал он, пытаясь побудить ополченцев к действию. — Сдавайтесь немедленно. Если нам придется брать город силой, то никто не будет пощажен.

Пока Нарсес переводил, среди людей на башне возникло какое-то движение, а затем на стену вскочил человек и которого сильно толкнули в спину. Взмахнув руками, он пролетел небольшое расстояние, после чего веревка на его шее натянулась, и его тело забилось в судорогах, а затем повисло, раскачиваясь из стороны в сторону. Прошло мгновение, и Катон узнал лидера городского совета. Еще одна фигура оказалась на стене, перевалилась через парапет, упала и остановилась, ударившись о другое тело. На этом человеке был кожаный жилет и поножи, и Катон догадался, что это, должно быть, командир ополчения. Было ясно, что предательство лигейских посланников по отношению к парфянам было раскрыто каким-то пропарфянским элементом в городе, и предатели поплатились жизнью.

Парфянский офицер снова позвал.

— Он приказывает нам уходить, пока нас не постигла та же участь.

Катон на мгновение уставился на колышущиеся тела, затем ответил: — Я буду осаждать Лигею. У вас есть время, пока таран не коснется стены, чтобы сдаться. После этого ни одна жизнь не будет пощажена. Рим сказал свое слово.

Как только Нарсес перевел, Катон развернул своего коня, и трое мужчин галопом поскакали обратно к колонне. На лице Катона появилось выражение холодной решимости, и он стал строить свои планы по штурму города и сожжению его дотла, вместе с его жителями, до последнего живого существа. Начиная с оставшихся посланников.

— Я так понимаю, враг не в восторге от идеи сдачи? — Макрон поприветствовал своего командира.

— Нет. Но они будут. — Катон взглянул на лигейцев, стоявших под охраной неподалеку. Они следили за короткой беседой у ворот и были охвачены страхом.

— Ваше Величество, если вы не возражаете, я хотел бы использовать их, чтобы показать лигийцам, что бывает с теми, кто бросает вызов своему законному царю и Риму.

Радамист усмехнулся. — Конечно, трибун. Я буду рад увидеть, как их используют. Один из группы шагнул вперед, обхватив руками ноги Радамиста, и быстро заговорил. Царь с усмешкой отпихнул его. Катон с презрением посмотрел на пленников, прежде чем повернуться к Радамисту.

— Как вам будет угодно с ними расправиться, Ваше Величество?

Радамист подогнал свою лошадь к лигейцу и наклонился вперед, чтобы погладить его по голове, как будто выражал привязанность к верной гончей. Лигеец с надеждой поднял голову и неуверенно улыбнулся. Затем Радамист выпрямился.

— Мы должны вернуть их друзьям и семьям в городе. Как только вы установите своих онагры, вы сможете возвращать их по одной части за раз. Начнем с их голов.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Командный пункт находился на склоне холма, простиравшегося в сторону Лигеи, и с него открывался хороший вид на землю, окружавшую город. Через чахлую траву, прижавшуюся к склону, уже была проложена тропинка, и Макрон остановился чуть ниже гребня, чтобы перевести дух после крутого подъема в полном доспехе. Он снял шлем и вытер пот со лба, после чего повернулся, выпятив грудь, и уперся руками в бедра, оглядываясь назад. До рассвета оставалось около часа, и пейзаж был омыт теплым сиянием заходящего солнца. По земле протянулись длинные тени, и дневная жара, к облегчению Макрона, начала спадать.

Слева от него располагался лагерь с аккуратными линиями палаток римских войск и менее упорядоченным расположением иберийцев. Ров и вал были глубже и выше, чем это водилось в обычном походном лагере, поскольку у людей было больше времени на подготовку обороны. Еще один ров и вал тянулись от лагеря вниз к берегу реки, а справа от города аналогичное укрепление проходило по ровной местности до скального выступа под холмом. Все эти укрепления были построены в течение одного дня после прибытия колонны за пределы Лигеи. Те, кто находился внутри города, теперь были отрезаны от внешнего мира. У них не было доступа к воде из реки, так как канал, по которому она поступала в город, был запружен. Жажда станет для них самой большой опасностью в ближайшие дни, размышлял Макрон. А для осаждающих самой большой опасностью будет приближение любой помощи из вне. Но с учетом того, что иберийские патрули будут вести наблюдение с высоких точек, вероятность того, что осаждающих застанут врасплох, будет невелика.

Слабый треск одного из онагров, выпустившего очередной камень, привлек внимание Макрона к осадным машинам, укрытым за земляными укреплениями, расположенными за стенами. Гарнизон состоял из целой центурии пращников, а также из расчетов обслуги онагров и баллист. По указанию Макрона механизмы были собраны незадолго до этого, и он поднялся на командный пункт, чтобы доложить Катону. Перед тем, как метательные машины прицелились в сторожку, нужно было отправить головы и части тел лигейских посланников за городские стены, чтобы они упали среди горожан. Макрон покачал головой при этой мысли. Убить врага в бою — это одно, а уничтожить кучку безоружных трусов было унизительно для всех, и он чувствовал себя опозоренным. Он лишь надеялся, что короткая бомбардировка окровавленными частями тела подорвет желание врага сопротивляться. Если нет, то постоянный обстрел сторожки должен ослабить их волю. Вопрос заключался в том, будут ли защитники добиваться условий до того, как поднимут таран?

Макрон посмотрел вниз, где люди центуриона Игнация собирали таран и деревянную раму, которая должна была защитить людей. Люди уже крепили к каркасу деревянные брусья, вырезанные из ближайшего леса, и покрывали их шкурами. Когда таран будет подвешен под навесом, тогда можно будет его тащить вперед, чтобы завершить работу по проникновению в город. Согласно обычаям войны, это был последний шанс защитников сдаться. Если они вынудят нападавших предпринять штурм с риском потерь, то считалось, что защитники должны винить только себя за последствия, когда нападавшие будут мстить за гибель своих товарищей. Пощады ждать не приходилось.

Сунув свою войлочную шапочку в шлем и держа его под мышкой, Макрон проследовал по последнему отрезку пути и приблизился к командному пункту. Отряды иберийских копейщиков охраняли палатки и навесы, под которыми расположились Радамист и его ближайшие последователи. Копейщики пропустили Макрона через периметр, и он прошел к месту, где Катон сидел на табурете, наблюдая за происходящим внизу и делая записи на восковой дощечке. Он поднял голову, услышав, как калиги Макрона хрустят по зернистой почве. Его друг выглядел изможденным, подумал Макрон, его глаза были безучастны, а лицо покрыто пылью, осевшей в мельчайших складках кожи и шрамах.

— Господин, докладываю, что осадные механизмы готовы и нацелены на сторожку и стены по обе стороны, как ты приказал.

— А тела пленных?

— Разделали и вернули в город, как ты и хотел.

Катон почувствовал, как ожесточился тон его друга, и ровно спросил: — Ты не одобряешь?

— Не мне комментировать приказы, отданные мне моим командиром, господин.

Катон устало улыбнулся.

— Когда ты говоришь со мной так формально, я знаю, что ты не одобряешь.

— Ну, если не считать беспорядка, который они устроили на метательных ложах онагров, не говоря уже о необходимости избавляться от отходов, я не совсем уверен, что это принесло пользу. В конце концов, они пришли к нам, чтобы предложить помощь. Не их вина, что все пошло не так, как они планировали. Убив посланников и отправив их по частям к их семьям, я не думаю, что мы завоюем там большую поддержку. — Макрон ткнул большим пальцем в сторону Лигеи. — Горожане и раньше не очень-то жаловали своих парфянских гостей, а теперь мы дали им повод объединиться. Мне кажется, нам следует больше практиковать «разделяй и властвуй», если мы хотим, чтобы все закончилось как можно быстрее.

Катон молча выслушал его, а затем задумался на мгновение, прежде чем предложить ответ: — Уже слишком поздно для этого. Мы должны взять город сейчас. Мы не можем позволить себе оставить врагов на наших линиях коммуникаций.

— Какие линии коммуникаций? Мы здесь, господин, живем за счет земли. Наша лучшая надежда на успех — как можно скорее посадить иберийского парня на его трон. Эта осада приведет к потере времени и жизней. Каждый день, проведенный здесь, дает парфянам время подготовить оборону в Артаксате.

Катон задумчиво кивнул.

— Это один из аргументов. Но есть и другой. Когда знание о судьбе Лигеи распространится по Армении, я сомневаюсь, что у нас будут проблемы с другими городами, через которые мы пройдем.

— Это не то, что ты говорил мне вчера вечером, после разговора с Радамистом.

— Тогда я изменил свое мнение. Возможно, он все-таки прав.

Макрон заскрипел зубами. — Это не похоже на тебя, парень. Совсем не похоже. Это связано с тем, что случилось с Петиллием и его парнями, не так ли? Кровь за кровь?

Катон уставился в ответ.

— Разве есть что-то плохое в желании отомстить за своих товарищей?

— Многое, если это означает подвергнуть остальную часть колонны большему риску, чем уже был. — Макрон поднял руку и провел ею по волосам. — Слушай, я вижу, что это потрясло тебя, и, без сомнения, ты чертовски измотан. Как и все мы. Но ты должен сохранять голову и мыслить ясно. Ты, как никто другой.

Катон внезапно встал и посмотрел на Макрона, его голос напрягся.

— Ты забываешься, центурион Макрон. Здесь командую я. Я отдаю приказы. Я не обязан объяснять эти приказы никому, и уж тем более тем, кто служит под моим началом. Ты больше не будешь меня спрашивать, понял? Просто выполняй свой долг.

Макрон глубоко вздохнул, прежде чем заговорить.

— Катон… Господин, я знаю свой долг. Он состоит в том, чтобы служить Риму, служить офицерам, которых Рим ставит выше меня, и служить моим братьям по оружию. Я всегда был верен Риму… и самым близким моим товарищам и друзьям. Вот почему я говорю так, как нахожу правильным.

— Тогда, возможно, тебе следует говорить меньше, центурион, — резко предложил Катон.

Челюсть Макрона отвисла от удивления. Затем он встал во весь рост. — Это все, господин?

— Да.

— Тогда я вернусь в лагерь и назначу вечернюю стражу.

— Да, займись этим. Свободен.

Они обменялись формальным приветствием, затем Макрон развернулся и пошел прочь, к тропинке, ведущей вниз по склону холма. Его лицо раскраснелось от подавляемого гнева и обиды, что его взгляды были так грубо отвергнуты и осмеяны. В то же время он видел, что Катона снедает усталость, усугубленная потерей Петиллия и остальных. Катон был не в себе, решил Макрон, но он ничем не мог помочь своему трибуну, если тот отказывался от его советов и, что еще более показательно, от его дружбы.

* * *

Катон смотрел, как его друг зашагал. Было жаль, что их краткий обмен мнениями был таким резким, но чистая правда была в том, что Катон не был готов к тому, чтобы подчиненные критиковали его приказы. Даже Макрон. Что касается изменения его взглядов на лучший способ склонить народ Армении на сторону Радамиста… Он остановился, чтобы поразмыслить над спорным ходом мыслей, мучившим его разум последние два дня. Хотя ранее он настаивал на милосердии как на наиболее убедительном способе заручиться поддержкой, вполне возможно, что Радамист был прав с самого начала, а страх и ужас были лучшими гарантиями верности или, что более важно, повиновения. Если так, то судьба Лигеи будет тому доказательством. К тому же было слишком поздно пробовать какую-либо альтернативу. Они уже были обязаны довершить начатое, и было бы неразумно оставлять на их пути отряд парфян. «Осада должна быть доведена до конца, — сказал он себе. «И тогда парфяне и их союзники-лигейцы, были ли последние добровольными соучастниками или нет, заплатят цену за свою резню ветерана-центуриона и двадцати лучших людей Рима.

Катон просмотрел свои записи, чтобы узнать о расстановке сил и своем плане нападения после прорыва города. Несмотря на то, что он сказал своему другу, время было насущной проблемой. Чем раньше будет снята осада, тем лучше. Этому уравновешивалась необходимость сохранить как можно больше своих людей и людей Радамиста для заключительного этапа кампании: захвата Артаксаты. Лучший способ добиться победы — это атаковать оборону врага днем и ночью, подавляя его волю к сопротивлению, прежде чем собранный таран будет выдвинут вперед, чтобы пробить путь сквозь ворота. Это потребует огромного количества камней для онагров и истощит запас тяжелых дротиков для метательных машин. Он уже отдал приказ использовать баллисты только тогда, когда на городских стенах появится реальная цель. Между тем центурии Порцина было поручено найти снаряды для онагров — изнурительная задача — рыскать по холмам в поисках обнаженных скальных пород, откалывать от них куски и загружать пригодные для использования камни на мулов, прежде чем везти их к осадной батарее для разгрузки.

Мягкий хруст шагов позади него прервал его мысли, он повернулся и увидел приближающегося Радамиста. На иберийце была зеленая шелковая туника, длинная и свободная, так что воздух обтекал его тело. В одной руке он держал закрытый кувшин, а в другой — два серебряных кубка.

— Выпьешь со мной, трибун?

Катон почтительно встал.

— Я был бы признателен за выпивку, Ваше Величество.

Радамист поставил кубки, вынул пробку, наполнил первый кубок и передал его римлянину, и продолжил теплым тоном.

— Тебе не нужно обращаться к моему титулу, когда мы одни, трибун. Возможно, мы встретились как союзники поневоле, но я чувствую, что теперь мы гораздо лучше понимаем друг друга. Ты не находишь?

Он наполнил свою чашу и поднял ее, произнеся тост.

— За союзников, товарищей и друзей.

Катон кивнул и сделал глоток. Он подумал, что должно было быть вином, но это был сок какого-то фрукта или фруктов, сладость и горечь соединились в освежающей смеси. Он осушил половину кубка и почувствовал себя намного лучше.

— Как продвигается наша осада? — продолжил Радамист.

— Достаточно хорошо. Онагры будут вести постоянный обстрел. Однако Лигея не похожа на форт, который мы взяли ранее. Это был всего лишь форпост, и он никогда не был предназначен для противостояния осадным орудиям. Лигея же защищена каменной стеной. Нижние ярусы — цельные блоки. Выше первых трех метров или около того, каменная кладка неровная и закреплена в известковом растворе. В какой-то момент должно было быть решено, что стена недостаточно высока и лигейцам нужно было завершить новое строительство быстро или дешево. На расстоянии их укрепления выглядят впечатляюще, но не могут сравниться с нашими осадными машинами. Онагры легко разрушат верхние конструкции.

Они наблюдали, как два из батареи онагров почти одновременно взмахнули метательными рычагами, ложи вылетели вперед и выпустили камни. Крошечные черные точки образовали плавную дугу к стене и упали вниз, одна ударила по верху сторожки облаком пыли и выбила небольшой дождь обломков, в то время как второй камень врезался в твердое основание с меньшим облаком пыли и осколков, но никакого другого видимого эффекта.

— Как скоро твои люди создадут реальную брешь?

Катон задумался на мгновение, прежде чем ответить.

— Это зависит от многих вещей. Нам нужен готовый запас камней для онагров, также будет иметь место износ и поломки. Метательные рычаги могут расколоться и потребовать замены. То же самое и с рамами механизмов. Торсионные канаты будут испытывать большие нагрузки, и их, возможно, потребуется заменить. Еще, конечно, нужно учитывать оборону города и его защитников. Если я прав насчет конструкции стены, то мы сможем смести верхнюю часть стены в течение двух или трех дней. Но чтобы создать брешь в нижнем ярусе, потребуется гораздо больше времени. Возможно, нам придется взобраться на них, если противник попытается расчистить склон обломков перед стеной. Я прикажу построить лестницы завтра. Продолжая обстрел всю ночь, мы лишим защитников возможности ремонтировать, но на их месте я бы усердно возводил внутреннюю стену за сторожкой и секциями, которые мы атакуем, по обе стороны. Если они это сделают, то нам придется атаковать и внутреннюю стену, — резюмировал он свои мысли. — Итак, если все пойдет хорошо, я думаю, мы сможем вывести таран через три или четыре дня. Ворота будут взломаны самое большее через несколько часов, затем мои когорты и ваши копейщики начнут штурм через ворота и бреши с обеих сторон. Если есть внутренняя стена, вы можете прибавить день или около того, чтобы снести ее. По моим оценкам, еще семь дней снаружи.

— Семь дней… — задумчиво повторил Радамист. — Это приемлемая задержка. Конечно, когда наши люди нападут, им будет дана инструкция никого не щадить.

— Да, если вы все еще хотите этого?

— Хочу. Не будет никакой пощады.

Повисло короткое молчание, пока двое мужчин рассматривали город под собой. Они могли видеть фигуры на стенах по обе стороны атакуемой области, а за стенами Катон мог различить женщин на крышах, раскладывающих белье, пока дети играли у их ног.

— Почему ты передумал, трибун? — спросил Радамист. — Это из-за убийства твоих людей?

— Отчасти, — признал Катон. — Отчасти потому, что я пришел к выводу, что быстрее завоевать послушание людей страхом, чем завоевать их преданность благодарностью. Хотя считаю, что последнее более вдохновляющее и стойкое. Но у нас мало времени, и мы должны укоротить нашу ткань соответственно. Это рассчитанный риск.

Радамист засмеялся.

— Теперь я узнаю в тебе римлянина. Знаешь, здесь, на востоке, есть такая поговорка. В мирное время римляне тренируют своих людей, как будто они ведут бескровную битву. На войне они сражаются так, как будто проводят кровавую тренировку.

— Я слышал ее. И это правда. Вот почему нет никого, кто мог бы соперничать с властью Рима.

— Кроме Парфии.

Катон ненадолго задумался. — Даже Парфия. При правильной стратегии.

— Ты так думаешь? — ненадолго задумался Радамист, прежде чем продолжить. — Похоже, вы, римляне, пока не смогли найти правильную стратегию. Интересно, когда вы ее найдете? В моих же интересах, я надеюсь, что это произойдет скорее раньше, чем позже.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Таран и защитный навес были готовы к следующему полудню и стояли без дела, пока онагры продолжали свою непрекращающуюся рутину — метание камней в сторожку и стену с обеих сторон. Время от времени одна из баллист вздрагивала на своем помосте, когда какой-нибудь защитник неразумно оказывался в зоне поражения. В большинстве случаев выстрел либо врезался в крепостные стены, либо проходил слишком высоко и пропадал из виду в самом центре города. Как и предполагал Катон, последствия обстрела ощущались в основном над укрепленными блоками, где оборонительные сооружения неуклонно разрушались. Нижние уровни стен остались целы, и римляне подготовили запас штурмовых лестниц. Поскольку обстрел не ослабевал, а камни все продолжали падать с неба, попытки защитников восстановить разрушения под покровом темноты продолжались всего две ночи, прежде чем они потеряли достаточно людей, чтобы прекратить все дальнейшие попытки.

Тусклый свет факелов за воротами свидетельствовал о других попытках защитников подготовиться к предстоящему штурму, но холм, на котором располагался командный пункт, был недостаточно высок, чтобы можно было видеть происходящее за воротами. Парфяне пытались отправить гонцов из Лигеи ночью, но они были схвачены или убиты римлянами, патрулировавшими осадные линии. Тех, кого удалось взять живыми, допрашивали, но они рассказали только, что их послали с просьбой о помощи. Даже под пытками они умалчивали о ситуации в городе, и, в конце концов, их привязали к кольям, установленным вокруг города, и оставили умирать от ран или жажды. Их жалобные крики доносились через стену, чтобы подорвать дух тех, кто находился внутри. Когда их силы иссякали, их голоса угасали до сиплых стонов, пока наконец они молча не повисали на веревках, когда их жизнь окончательно угасала.

На третий день, когда Катон стоял вместе с Макроном возле осадных механизмов, и наблюдали за очередным полетом камня, который упал в двухстах шагах от стены, раздался треск и громкий крик предупреждения. Повернувшись, он увидел, как метательный рычаг одного из онагров раскололся, и камень полетел вниз, а не в сторону города. Один из пращников был отброшен к внутренней стороне земляной насыпи, и камень ударил его между лопаток, сломав позвоночник так, что только руки отвечали его воле, когда он пытался подняться на ноги и каждый раз терпел неудачу, прежде чем рухнуть лицом вниз.

— Отведите этого человека на перевязочный пункт в лагере! — Макрон огрызнулся на ближайшего из товарищей пращника, хотя было очевидно, что с этим раненым покончено. Если он выживет и переживет обратный путь в Сирию, то он проведет остаток своих дней в качестве жалкого уличного попрошайки. Они поспешили к онагру, чтобы осмотреть повреждения. Метательный рычаг был разрушен, и его нужно было заменить из ограниченных объемов запасной выдержанной древесины, перевозимой на обозных подводах. Для этого нужно было аккуратно вытащить штифты, фиксирующие торсионные канаты на месте, и ослабить их, чтобы обрубок не раскачивался и не причинял новых травм, — щекотливое занятие, с которым лучше всего справится небольшой отряд людей, прикрытых щитами. Это также означало, что расчетам онагров с обеих сторон пришлось бы отступить на безопасное расстояние, пока шла работа.

— Посмотри на это. — Макрон постучал по рычагу вблизи места, где он раскололся. — Что-то разъело его.

Катон наклонился ближе и увидел, что открытая внутренняя часть метательного рычага была испещрена следами насекомых. Поскольку снаружи деревянный ствол был перевязан веревками через определенные промежутки, невозможно было бы сказать, что метательный рычаг ослаблен.

— Это просто чудо, что эта чертова штука продержалась так долго, — прокомментировал Макрон. — Могла бы сломаться в любой момент. Однако заставляет задуматься, насколько остальная часть механизмов пригодна для использования. — Он пнул раму носком ботинка.

Катон оглянулся на другие онагры. — Я хочу, чтобы их всех проверили, сантиметр за сантиметром. А также запасные части на повозках. Если обнаружится еще какая-нибудь гниль или даже подозрение, я хочу, чтобы плотники произвели ремонт или замену, если потребуется.

Макрон втянул щеки.

— Это значит, что мы потеряем возможность пользоваться ими на день или около того. Хуже того, противник использует данную заминку и по максимуму воспользуется предоставленной возможностью нанести нам урон, пока мы снова не сможем их прижать.

— Я сам уже догадался, спасибо.

Макрон коротко приподнял брови.

— Да, господин. Я не сомневаюсь в этом. Мне нужно будет доставить сюда плотников из лагеря. Разрешите продолжать?

— Да…

Макрон прижал руку ко рту, крича всем: — Прекратить стрельбу! Отойти от метательных машин!

Пока центурион шел к проему в задней части оборонительного вала, Катон злился на себя. Он не хотел быть таким резким со своим другом. Еще больше он злился на квартирмейстера в Антиохии, который выделил ему осадные механизмы, едва ли пригодные для использования по назначению. Несомненно, лучшие из онагров и баллист были выделены для местных гарнизонов. Учитывая, что командущий Корбулон решил оставить большую часть из них в Сирии, вполне вероятно, что лучшие осадные машины так и не увидят боя на протяжении всей кампании. Между тем, именно таким, как Катон и его людям, придется полагаться на изношенное и негодное снаряжение, когда они окажутся лицом к лицу с врагом. Это было неприемлемое положение дел, и Катон сделал мысленную пометку, что по возвращении из Армении он лично изложит свою точку зрения квартирмейстеру.

Он улучил момент, чтобы попытаться отвлечься от своего горького разочарования, и бросил взгляд в сторону города. Несколько голов высунулось из-за защитных сооружений, чтобы выяснить причину паузы в обстреле. Когда они увидели поломанный онагр и людей, ищущих тень, к ним присоединилось больше защитников, и они начали насмехаться и свистеть.

— Господин?

Катон повернулся и увидел, что один из опционов Метелла отсалютовал ему.

— Что такое?

— Позвольте мне выстрелить по этим irrumatores из моих баллист, господин. Я уверен, что смогу попасть в одного из них. По крайней мере, это заставит их замолчать.

Катон кивнул. Все, что подрывало боевой дух противника, стоило усилий. Опцион трусцой побежал к ближайшему из механизмов, которыми командовал, и приказал своим людям откинуть торсионные рычаги, после чего внимательно осмотрел баллисту и произвел тщательное прицеливание. Поднявшись на ноги, он приказал: — Приготовиться!

Он выдержал паузу, чтобы солдаты отошли от механизма, а затем дернул за пусковой рычаг. Метательные рычаги подались вперед, и дротик темным пятном метнулся в сторону сторожки, траектория была достаточно низкой, чтобы его не заметила небольшая толпа, собравшаяся посмеяться над осаждающими. Катон проследил за линией полета и был вознагражден, увидев, как двое защитников сорвались с вершины разрушенной башни, и их пронзило насквозь железное древко, унося их тела по инерции выстрела.

Теперь римляне и пращники разразились громкими возгласами и грубыми жестами в адрес защитников, пока те поспешно отступали в укрытие.

— Отличный выстрел, опцион! — воскликнул Катон. — Если кто-нибудь из этих парфянских ублюдков снова вздумает поиздеваться, я разрешаю тебе стрелять в него.

— Да, господин! С удовольствием, господин!

— Но только по четким целям. Понятно?

— Да, господин.

Катон еще некоторое время внимательно осматривал город, оценивая уже нанесенный ущерб. В данный момент сторожка практически представляла собой груду развалин и не могла защитить ворота внизу. Зубчатые стены с обеих сторон были в значительной степени разрушены. Потребовалось бы еще не более одного дня, чтобы предпринять более-менее успешный штурм. Теперь же предстояла задержка, и противник вполне мог использовать это время для ремонта.

Если только осаждающие не предпримут меры.

* * *

Прошел час после наступления темноты, когда Катон достиг позиции, которую он выбрал днем, используя русло ручья, должно быть, высохшего много лет назад. С ним была половина отряда, отобранного для нападения: сорок преторианцев из центурии Макрона и сорок пращников. Каждый мужчина был одет в коричневый плащ поверх туники, а открытые участки кожи были измазаны грязью и пеплом, чтобы скрыть их. Преторианцы несли только свои копья. Доспехи, щиты и пояса мечей были оставлены в лагере, чтобы избежать любого звона, который мог выдать их положение, пока они прокрадывались к сторожке. В сотне шагов справа от ворот лежал Макрон с такой же штурмовой группой, но не было ни звука, ни движения, которые могли бы выдать их местонахождение. На таком же расстоянии впереди находилась стена, и до Катона и остальных доносились звуки ремонтных работ. Враги работали без всякого освещения и старались говорить как можно меньше, да и то негромкими голосами. Но слабый стук щебня и ворчание людей, таскающих тяжелые грузы, заглушить было невозможно. На небольшом расстоянии от стены горстка парфянских застрельщиков стояла и сидела, ведя наблюдение, и именно они замедлили продвижение Катона, пока он и его люди занимали позиции. Пока застрельщики не решались продвинуться слишком далеко вперед, они не представляли опасности.

— Господин, — прошептал Рутилий, знаменосец когорты. — Они разжигают жаровни.

Катон оглянулся в сторону осадных машин и увидел, что из-за земляных укреплений, помимо мерцания факелов, стало виднеться зарево. — Передай, чтобы ребята были наготове.

Люди, лежавшие по обе стороны, повернулись к своим соседям и говорили так тихо, как могли. Катон вспоминал приказы, которые он оставил центуриону Метеллу, командовавшему метательными механизмами. Баллисты были наполовину приготовлены к выстрелу еще в сумерках, чтобы окончательная натяжка рычагов не сопровождалась слишком сильным и долгим лязгом храповиков и в то же время не перегружала торсионные стержни. Зажигательные заряды были подготовлены путем тугого обвязывания полосок льна, пропитанных смолой, вокруг древков тяжелых дротиков. А теперь солдаты разжигали жаровни и поджигали их для первого залпа. Тут Рутилий подтолкнул его и указал в сторону города. На мгновение Катон ничего не увидел, затем его глаза уловили движение. Какая-то фигура осторожно приближалась. Она остановилась и присела на корточки, наступила пауза, а затем Катон услышал звук, похожий на то, как кто-то опорожняет кишечник.

Из римских укреплений донесся металлический звук отводимых назад храповиков, и голос Метелла громко прокричавшего: — Запускай!

Серия резких тресков разорвала тишину ночи, и яркие вспышки света прорезали ночное небо, пронеслись над головами прижатых к земле римлян, ненадолго осветив парфянина, который почти в то же мгновение увидел нескольких людей Катона. Он вскочил, повернулся и побежал обратно к городу, когда первые снаряды врезались в разрушенные стены, рассыпая искры, которые осветили фигуры, склонившиеся над своей работой. Они застыли под внезапным суровым взглядом, а Катон выхватил копье и вскочил на ноги, набирая воздух в легкие.

— Вставайте, парни, и за дело!

План был достаточно прост. Пращники должны были нанести наибольший урон. Преторианцы должны были защитить их в первую очередь, а затем, если представится возможность, сделать все возможное, чтобы помешать защитникам ремонтировать стены и укрепления. Катон побежал вперед, темные фигуры подбегали с каждой стороны. Справа от него Макрон выкрикнул приказ атаковать, а сзади раздался шум готовящегося залпа. Кроме приказа, никто не должен был издавать ни звука. Катон хотел как можно больше напугать врага, и темные фигуры с потемневшими лицами, рвущиеся из ночи, представляли собой пугающее зрелище.

Прозвучала еще одна серия звуков, издаваемая баллистами готовящихся к новому залпу, затем раздался свист снарядов, летящих сверху, чтобы через мгновение упасть среди врагов. На этот раз один из снарядов поразил нескольких человек, так как один угодил прямо в группу людей поднимающих каменные блоки для строительства новой стены. Когда римляне приблизились к стене на сорок с лишним шагов, Катон выкрикнул приказ остановиться.

— Пращники! Вперед на пять шагов и стреляйте по готовности!

При звуке голоса Катона Метелл приказал расчётам баллист прекратить стрельбу. Пока преторианцы держали позицию, пращники выдвинулись вперед, вытащили свинцовые заряды из подсумков и закрутили над головой пращи посылая маленькие смертоносные куски металла в сторону врага.

Один из первых выстрелов попал в парфянина, который все еще пытался удержать свои провисшие штаны, пока бежал в безопасное место. Его голова мотнулась вперед, а руки дернулись, в результате чего штаны упали и запутали его ноги, и он упал головой вперед. Еще несколько выстрелов с жужжанием пронеслось в сторону мужчин, карабкавшихся обратно по стене, сбив с ног еще нескольких, и когда последний скрылся во мраке, Катон приказал пращникам опустить оружие и ускоренным шагом двинуться вперед. Он первым достиг подножия завала слева от ворот и начал карабкаться наверх, а его люди последовали его примеру с обеих сторон, останавливаясь лишь для того, чтобы добить раненых противников и собрать горящие зажигательные заряды.

Когда они достигли полуразрушенной городской стены, Катон подхватил один из горящих дротиков, застрявший между двумя камнями, и перебросил его на другую сторону. Затем он заглянул за ограждение, и в свете вражеских факелов увидел сотни людей, копошившихся внизу. Многие из них были парфянами, вооруженными луками и копьями, но большинство явно были горожанами, сформированными в ремонтные бригады для работы по восстановлению обороны. Все они смотрели вверх, их испуганные лица отражали отблески пламени. Позади них, как он и предполагал, возвышалась низкая внутренняя стена, увенчанная грубым частоколом.

И снова пращники принялись за работу, посылая смертоносные снаряды в компактную массу. Промахнуться было почти невозможно, и воздух наполнился криками и воплями боли и паники. Катон почувствовал себя поглощенным диким восторгом от представшего перед ним зрелища и крикнул преторианцам сбрасывать разбитые остатки стены.

У них была лишь короткая возможность нанести как можно больший урон, прежде чем парфяне предпримут мощную контратаку. Некоторые из них уже пускали стрелы из толпы внизу. Еще больше парфян появлялось вдоль внутренней стены и оттуда устремился шквал стрел. Неподалеку один пращник вскинул руку с пращой, но был мгновенно сражен стрелой в горло и опрокинут обратно на щебеночный склон остатков стены позади себя. Еще несколько стрел попали в цель, свалив двух преторианцев и еще одного пращника. Затем одна стрела ударилась о каменную глыбу неподалеку и срикошетила близко от лица Катона, так что он почувствовал порыв воздуха при ее пролете. Он бросил копье, подхватил камень размером с небольшую дыню и швырнул его вниз, на врага внизу. Он не стал дожидаться, куда он приземлится, прежде чем подхватить другой и бросить его так далеко и сильно, как только мог.

Рядом с ним раздался хрип, и Катон, оглянувшись, увидел, что знаменосец Рутилий отшатнулся назад с древком стрелы, пронзившим его плечо.

Пришло время уходить.

— Отступаем! Отступаем! — Он повернулся направо и крикнул еще раз, чтобы Макрон услышал команду, затем взял копье в одну руку, а другой подхватил раненого знаменосца.

— Ты справишься сам?

— Да… Да, господин.

— Тогда назад, мы отступаем.

Рутилий, спотыкаясь, спустился по обломкам и отошел от стены, но некоторые преторианцы и пращники все еще лихорадочно бросались на баррикаду ломая её. Катон проклял их себе под нос, прежде чем снова закричал. — Отступайте, черт вас побери!

На этот раз они повиновались сразу же, бросив свою работу, схватив оружие и спустившись по руинам стены в безопасное место. Катон бросил последний взгляд на внутреннюю стену, чтобы зафиксировать в памяти детали, затем увидел, как лучник взмахнул луком и прицелился в него, повернулся и бросился бежать, когда стрела просвистела над его головой. У подножия стены люди выполняли приказы, отданные им на инструктаже перед наступлением сумерек. Преторианцы бросились назад к лагерю, темные фигуры проносились сквозь ночь. Пращники следовали за ними на небольшом расстоянии, а затем повернулись и вложили в кожанные мешочки свежие заряды. Катон последним прошел через линию стычки и остановился, тяжело вздымая грудь. Крики защитников донеслись до него, перекрывая шум крови в ушах. Они испустили нестройный хор криков, отправившись в погоню за отрядом налетчиков.

Первые головы показались над гребнем завала — парфяне, вооруженные луками и копьями, освещенные колеблющимся пламенем зажигательных снарядов. Пращник рядом с Катоном начал размахивать рукой.

— Ждать! — огрызнулся Катон, а затем громче, чтобы все слышали: — Пращники! Только по моему приказу!

Враги поднялись над обломками, их крики приобрели решительный, торжествующий тон, когда они увидели, что большинство римлян бежит от них. Среди парфян было несколько горожан, вооруженных мечами, топорами и копьями, а некоторые просто держали в руках камни, готовые бросить их в любого римлянина, оказавшегося в пределах досягаемости. Катон подождал, пока цель приблизится и в нее будет трудно промахнуться, и медленно поднял руку, не обращая внимания на то, что она будет невидима для большинства его людей. Затем он с громким выкриком опустил ее вниз.

— Пращники! Пускай!

Засвистели пращи, затем защелкали, когда броски выплеснулись в сторону врага, и Катон был вознагражден зрелищем того, как несколько человек упали, а другие закружились от удара.

— Устройте им ливень, парни! — крикнул он с воодушевлением. — Убейте их!

Пращники не нуждались в подбадривании, они выпускали свои смертоносные заряды из темноты по своим целям, хорошо видимым в отблесках пламени, все еще горевшего на зажигательных снарядах. И снова враги дрогнули, застыв от страха перед подавляющим эффектом залпа, вырвавшегося из ночи. Те, кто был более хладнокровен, подняли луки и напрягли глаза, пытаясь выбрать цель в ночи, прежде чем выпустить стрелы.

Некоторые стреляли по теням, и воздух вокруг Катона наполнился тихим гулом наматываемых пращей и звоном стрел, рассекающих темноту. Он услышал вскрик, когда один из пращников был поражен, а затем раздался голос кричащего.

— Я ранен! Я ранен!

— Держи свой долбанный рот на замке! — крикнул Катон. — Отходи в тыл, да покарают тебя фурии!

Он дал пращникам еще мгновение, чтобы завалить как можно больше людей, пока ситуация складывалась в их пользу. Затем один из парфянских офицеров понял, что нужно продолжать наступать и выйти из-под света зажигательных снарядов. Он выхватил изогнутый клинок, крикнул своим людям и махнул им рукой, и парфяне и их лигейские союзники бросились на пращников.

— Отступайте к защитным валам, — приказал Катон и повернулся, чтобы бежать вместе с пращниками, когда враги воспрянули духом и помчались за ними с дикими криками. Внутри оборонительных валов зарево от жаровен раздувалось яркими оранжевыми языками пламени, а два онагра, которые были проверены и признаны исправными, выпустили плотно набитые вязанки хвороста, обмазанные смолой и подожженные. Они взвились в воздух, а затем упали на землю, чтобы осветить оставшихся пращников и иберийских лучников, стрелявших с циркумвалационного вала. И тут Катон понял, что слишком долго ждал, прежде чем отступить.

Первый из пучков достиг своей вершины, а затем устремился к нему вниз, словно палящее солнце, падающее со своего места на небесах. Катон только успел отпрыгнуть в сторону, прежде чем он ударился о землю рядом с ним в порыве пламени и искр, которые осыпали его, обжигая открытые места кожи. Первой его мыслью была ярость из-за ошибки в определении дальности действия онагра. Если бы он узнал, кто виноват в том, что его командир чуть не сварился, у этого человека было бы не мало неприятностей.

Он откатился в сторону и встал на четвереньки. Затем он почувствовал, как кто-то схватил его за руку и поднял на ноги.

— Давайте, господин. Не мешкайте, — прохрипел Рутилий сквозь стиснутые зубы. Затем он зажал свободной рукой древко стрелы, пытаясь остановить поток крови.

Катон не смог подавить ухмылку. — Хороший ты человек, Рутилий. Побежали!

Они выбежали из луча света, вместе с остальными побежали в сторону оборонительного вала, чтобы оказаться вне прямой видимости лучников и пращников. Две стрелы вонзились в землю в стороне от Катона, и он пронесся еще на небольшое расстояние, прежде чем изменить направление, пытаясь сбить прицел любого парфянина, выбравшего его в качестве мишени. Он слышал, как тяжело дышит Рутилий, когда знаменосец бежал рядом с ним.

Впереди показались земляные укрепления, и Катон повернул влево, призывая Рутилия следовать за ним. Дойдя до угла вала, он замедлил шаг и обернулся, чтобы посмотреть назад. Стены и земля перед городом были освещены пылающими факелами, и он увидел, что на земле и по склону разбросано множество тел, мертвых и раненых. Большая часть крепостной стены лежала в руинах, и большинство защитников уже бросились обратно в Лигею, чтобы укрыться. Несколько храбрецов все еще стояли на ногах и пускали стрелы в сторону нападавших, а затем отступили. «Удовлетворительный результат», — решил Катон.

— А вот и ты, господин!

Повернувшись, он увидел Макрона, шагавшего к нему, едва различимого в отблесках жаровен внутри оборонительных валов. Центурион в восторге потирал руки. — Чертовски хорошая ночная работа! Сбили большую часть их стены с моей стороны. Убили и ранили, по меньшей мере, десяток ублюдков! Они больше не будут думать о ремонте, я уверен.

— Ты видел внутреннюю стену?

— Конечно. Но это нас надолго не задержит.

— Нет, но это будет стоить нам еще нескольких жизней наших человек, чтобы преодолеть ее.

Макрон весело пожал плечами.

— Для этого и существуют осады, господин… Попробуй теперь сказать мне, что эта схватка не вывела тебя из мрачного настроения.

Когда они смотрели в сторону города, из темноты, пошатываясь, вышел Рутилий. Кровь залила руку, которой он зажимал рану.

— Давай отнесем его в лагерь, — моментально сказал Катон и пошел вперед.

Знаменосец остановился и устало покачал головой, пытаясь встать по стойке смирно. — Я могу… справиться сам… господин.

— Глупости, парень. Вот, позволь мне…

Когда Катон протянул руку, знаменосца охватила дикая судорога. Его челюсти разжались, глаза широко раскрылись, затем ноги подкосились, и он опустился на колени. С одной стороны его шеи почти вертикально тянулось еще одно древко стрелы, а наконечник находился не менее чем в 15 сантиметрах от входного отверстия — причуда судьбы, поскольку парфянин пустил свою последнюю стрелу под большим углом, прежде чем повернуть к бегству. Катон сразу понял, что острие глубоко вонзилось в жизненно важные органы Рутилия, и рана была смертельной. Кровь пульсировала вокруг древка, и Рутилий ощупал его, издав слабый стон, и кровь из его губ брызнула на лицо Катона.

— Рутилий…, - начал, было, он, но ничего не мог сказать, что могло бы помочь.

Знаменосец вдруг схватил Катона за тунику и притянул к себе. Он сглотнул и попытался заговорить, но плевки и кровь забивали ему горло, и он отчаянно кашлял, пытаясь прочистить его, и шептал.

— Моя девушка… Там, в Риме … Она…, - Он снова подавился, и на этот раз звук сопровождался гортанным бульканьем, когда кровь заполнила его легкие, и он начал захлебываться. Рутилий отчаянно тряс головой, его руки сильно дрожали, а пальцы вцепились в ткань туники Катона. Катон обнял знаменосца, притянул его к себе и прошептал ему на ухо.

— Боги присмотрят за тобой в загробной жизни… Прощай, брат Рутилий.

Силы знаменосца неуклонно убывали, а потом он обмяк, его голова прислонилась к плечу Катона.

— Он ушел, парень, — мягко сказал Макрон. — Рутилий ушел.

Катон отстранил тело и осторожно положил его на землю, затем потянулся, чтобы закрыть глаза мужчины, после чего выпрямился и посмотрел в сторону Лигеи.

— Еще один, за которого нужно отомстить…

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

На рассвете, два дня спустя, преторианцы тихо собрались на небольшом расстоянии от руин сторожки и стены. Люди с лестницами стояли позади первой центурии, чьи щиты защищали их до тех пор, пока лестницы не были приставлены к внутренней стене. Таран быстро справился с воротами накануне днем, и иберийские копьеносцы и римские пращники заняли руины, соорудив навесы, чтобы защитить их от стрел защитников, пуская свинец из пращей в любого защитника, осмелившегося показаться над внутренней стеной. В воздухе стоял резкий запах гари, а дым от пожаров, бушевавших предыдущей ночью, все еще поднимался в бледное небо. Разрушив оборону вокруг сторожки, Катон выдвинул вперед онагры, которые почти всю ночь поливали город непрерывным дождем зажигательных снарядов, вынуждая защитников сосредоточить все усилия на тушении пожаров, разжигаемых пылающими связками дров.

Тем временем люди, выбранные для штурма, были накормлены и отдохнули, и были гораздо свежее, чем их изможденные и измученные противники. Центурии Макрона и Игнация должны были возглавить атаку, а Порцин, Плацин и их люди составили резерв, готовый последовать за ними вместе с пращниками и иберийскими копьеносцами, как только будет взята внутренняя стена. Преторианцам было приказано оставить свои копья в лагере. В предстоящей схватке в ближнем бою лучше всего было орудовать короткими гладиями.

— Доброе утро, господин. — Макрон приветствовал Катона, когда трибун подошел к нему. — Парни хотят порвать этих хренососов в городе. Верно, парни? — Он повернулся к тем, кто стоял сразу за ним, и многие из них ухмыльнулись и утвердительно кивнули.

— Это хорошо, — категорически признал Катон, не удостоив их взглядом и уставившись на Лигею. С тех пор как началась осада, он почти не мог заснуть, и теперь ему приходилось заставлять себя думать ясно. Каждый раз, когда он ложился на свою походную кровать и закрывал глаза, его разум отказывался перебирать в памяти детали осады и его более широкой миссии, пока девушка-служанка Берниша чистила его калиги и доспехи. Даже когда сон приходил, его нарушали мрачные сны о судьбе центуриона Петиллия. Иногда Катон сам охотился за ним в темном лесу, пока парфяне не сбивали его с ног и не заставляли разделить ужасную смерть его людей. Он просыпался весь в поту, дрожащий и расстроенный. Ему и раньше доводилось терпеть бессонницу, но не такие кошмары, которые преследовали его теперь. Но почему судьба Петиллия так тревожила его, когда он много раз видел ужасы войны? Он не мог понять этого: кроме смутного ощущения, что в нем что-то изменилось, он чувствовал постоянную усталость от роли солдата и непосильного бремени, возложенного на него обязанностями командира. Он знал других офицеров, которые не справлялись с нагрузкой, и был склонен списать это на какие-то недостатки характера. Теперь он боялся, что и у него есть какой-то изъян в характере, и боялся, что Макрон и другие люди, которыми он командовал, смогут его в этом уличить.

Улыбка Макрона померкла, когда он увидел затравленное выражение лица трибуна. Он знал о недавней угрюмости своего друга, но невозможно было объяснить это какой-то конкретной причиной. Нынешняя кампания была не хуже тех ожесточенных боев, которые они пережили в Британии. Там тоже были потеряны близкие друзья и товарищи, а ледяной холод и постоянные дожди в горах острова совершенно изматывали. Макрон знал гораздо более крепких людей, чем Катон, которые ломались под такими нагрузками, и он переживал за своего друга. Тем более что Катон отверг его попытки заговорить об этом.

Катон повернулся к двум центуриям, стоявшим наготове. Он видел нетерпение на лицах одних и напряженную тревогу на лицах других и молился, чтобы его мужество не подвело его, чтобы он не получил какую-нибудь мучительную рану, которую он не сможет перенести с безразличием, присущим бывалым солдатам. Ему пришлось отогнать эти мысли. Его люди смотрели на него. Как и Макрон. Он не должен их подвести. Он слегка кашлянул, чтобы прочистить горло, а затем обратился к ним, так громко и четко, как только мог.

— Врагом в городе являются те, кто вырезал наших товарищей. Никто не поступает так с людьми из преторианской гвардии. Мы — избранники императора. Лучшие солдаты Империи. Смерть по-солдатски — наша по праву. — Он сделал паузу и позволил ледяному тону гнева наполнить его следующие слова. — Наши товарищи были лишены этого права трусами, которые захватили их, пытали и, в конце концов, убили как крыс на помойке. Духи наших товарищей взывают к нам из могилы, чтобы мы сполна воздали им за содеянное. К концу этого дня пусть не останется в живых ни одного жителя города. Ни мужчин, ни женщин, ни детей. Ни одного животного. Ни одно живое существо не должно выжить. Они ваши, распоряжайтесь ими, как хотите. Вы можете использовать их, пока они не умрут. Но пленных не будет. Никто не будет продан в рабство. Когда мы продолжим наш марш к Артаксате, мы оставим Лигею позади нас как могилу. Чтобы все враги Рима и его союзники никогда не забыли о страшной цене, которую заплатили те, кто обесчестил наших товарищей. В этом я клянусь Юпитером Наилучшим Величайшим. — Катон подал знак преторианцу, державшему его щит и шлем, и тот передал их по очереди, прежде чем Катон достал свой гладий и поднял его. — За Петиллия и всех наших павших братьев!

Люди вторили его крику и с оглушительным грохотом ударяли мечами по щитам. Макрон смотрел на происходящее с противоречивыми эмоциями. В нем было обычное волнение от предстоящего действия, но также и тревожное чувство, связанное с его давним другом. Он никогда не слышал, чтобы Катон говорил в таких холодных, кровожадных выражениях. Вместо обычного желания выиграть битву с минимальными потерями для всех сторон, которое Макрон мягко оправдывал чересчур длительным чтением поэзии и философии, Катон жаждал смерти и разрушения с глубиной чувств, превосходящих даже жажду боя Макрона.

Катон покачал головой в разные стороны, чтобы расслабить мышцы шеи, а затем занял свое место во главе штурмовых центурий. Макрон опустился рядом с ним.

— Господин, — сказал он тихим голосом. — Тебе нет нужды идти со мной и ребятами.

— Ты знаешь меня, центурион. Я не буду просить людей делать то, что не готов сделать сам.

Макрон вздохнул.

— Тебе нечего доказывать. Ни им. Ни мне. Никому. Кроме того, мы не можем позволить себе такой риск.

Катон мрачно улыбнулся.

— Риск? С каких пор ты беспокоишься о риске?

— С тех пор, как мы впервые поставили палатки на территории парфян. Если мы хотим довести это безрассудство до конца и вернуться в Сирию с неповрежденной шкурой, нам нужно, чтобы ты вел нас, господин. Если ты погибнешь сейчас, то есть большая вероятность, что остальным придет конец.

Катон тупо уставился на него, а затем сухо усмехнулся. — Не тебе оспаривать мои решения. Делай свою работу и веди своих людей.

Не успел Макрон даже подумать о протесте, как Катон через плечо прокричал: — Преторианцы! Вперед!

Он двинулся вперед ровным шагом, и люди двинулись за ним. Они проходили через промежутки между онаграми и наваленными за ними грудами камней. Как только они отошли на безопасное расстояние, команды онагров подожгли снаряды, чтобы дать несколько последних выстрелов по стене и за внутреннюю стену, чтобы поразить тех, кто укрывался за ней. Катон шел к сторожке, за ним следовал Макрон и его центурия, а центурион Игнаций и его люди держались позади. Впереди, на развалинах по обе стороны от ворот, стояли копейщики и пращники, некоторые из них оглядывались назад и приветствовали приближающихся преторианцев. Обломки и осколки ворот были разобраны за ночь, и теперь в Лигею вел свободный путь.

Катон поднял свой щит и крепко сжал его, когда он резко остановился и выкрикнул приказ.

— Первая центурия! Формировать тестудо!

Катон проскользнул обратно в переднюю шеренгу, Макрон и один из его людей сомкнулись по обе стороны, а те, кто стоял позади, держали свои щиты, чтобы защитить их с флангов и сверху. Как только грохот щитов друг о друга прекратился, Катон отдал приказ продолжать наступление. Под крики Макрона они медленно прошли через арку и вышли на усыпанное обломками пространство за ней. При дневном свете внутренняя стена была хорошо видна над ободом его щита, и Катон увидел, что она тянется по пологой кривой от тех мест, где стены не были повреждены осадными орудиями. На земле все еще оставались следы пожаров от зажигательных снарядов, выпущенных по стене, а также темные пятна и мазки засохшей крови от неудачной атаки. «Так или иначе», — подумал Катон, — «до конца дня прольется еще много крови».

Как только римляне вошли в город, из-за внутренней стены раздался звук рога, и тут же защитники поднялись из-за низкого парапета и обрушили град стрел и камней, а пращники с обломков главной стены ответили на этот шквал.

Катон остановил колонну на полпути на открытой местности и тут увидел, что один из защитников упал прямо перед ним, его лоб был пробит свинцовым зарядом. Он неуверенно поднялся на колени, кровь текла из раны, носа и ушей, и он издал пронзительный крик, заставивший Катона вздрогнуть и замереть.

— Господин, — сказал Макрон. Мы должны развернуться в линию.

Катон слышал эти слова, но не мог ясно мыслить.

— Господин, каковы ваши приказы? — Макрон боковым зрением посмотрел на отсутствующее выражение лица Катона. — Катон?

Центурион глубоко вздохнул и прорычал: — Первая центурия! Развернуться в линию!

Преторианцы разошлись по обе стороны, первая шеренга вытянулась в линию щитов, а вторая подняла свои, что бы обеспечить укрытие сверху. Позади них люди с лестницами опустились на колени и ждали, пока люди Игнация займут позицию у них в тылу.

Убедившись, что приказ выполняется, Макрон наклонился ближе к Катону и сурово прошептал, пожимая ему руку: — Ради всего святого, господин, возьми себя в руки. Пока люди не заметили. Ты слышишь меня?

Катон вздрогнул, моргнул, а затем кивнул.

— Да… Да…

— Вам лучше отступить, господин. За стену, где вы сможете взять на себя общее командование атакой. Так будет лучше.

— Нет. Мое место здесь. С моими людьми.

— Не когда ты в такой форме. — Макрон стиснул зубы. Он видел, что его друг сильно потрясен. — Ладно, хорошо. Я отдам приказ. Просто держись рядом со мной, пока все не закончится.

Он не дал Катону шанса возразить и огляделся. Люди Игнация находились уже за внешней стеной и выстроились позади первой центурии. Макрон выхватил меч и как можно громче и отчетливее прокричал.

— Преторианцы! Приготовиться… Вперед!

Первая центурия шагала вперед, прямо на шквал стрел и камней, летевших в их сторону, попадая в щиты и выдавая трещины в тех местах, куда они попадали. Макрон бросил взгляд на Катона и увидел неподвижное выражение лица трибуна. В нем тоже был страх. Конечно, смертельный страх перед битвой. Но, возможно, гораздо больший страх перед унижением. А это может быть опасно, Макрон знал по опыту. Ему приходилось видеть, как мужчины проявляли безрассудство в бою, чтобы скрыть нервное потрясение. Большинство из них поплатились за это жизнью. Но сейчас не было времени думать об этом. Внутренняя стена была прямо впереди.

— Первая центурия! Поднять щиты!

Бойцы подняли их над головами, чтобы защитить себя от ударов сверху. Человек справа от Катона был слишком медлителен, и камень размером с бараний окорок врезался в гребень его шлема, повалив его без чувств. Тут же преторианец, стоявший сразу за ним, шагнул вперед, прикрывая их обоих своим щитом.

— Лестницы! — крикнул Макрон.

Люди, несущие штурмовые лестницы, поспешно подняли их вдоль стены с лязгом и грохотом, так что крепежные крючья ударились о каменную кладку под таким углом, что по лестницам можно было забраться, не используя ни одной руки. Когда защитники сосредоточили свое внимание на преторианцах, пращники, воспользовавшись этим маневром, поднялись и перебили врагов, собравшихся вдоль парапета, прежде чем первые римляне взобрались на перекладины, чтобы пробиться на стену. Тела падали вниз, присоединяясь к первым потерям преторианцев, а вражеских раненых быстро приканчивали без пощады. Как только лестницы были подняты и удержаны на месте их носильщиками, первые преторианцы начали взбираться наверх. Катон поставил ногу на самую нижнюю ступеньку, но Макрон оттолкнул его и занял его место. Он поднял свой щит с мечом наперевес и, перепрыгивая с перекладины на перекладину, устремился к парапету.

Парфянин пытался отодвинуть лестницу в сторону, но отказался от этой попытки, как только увидел Макрона, выхватил изогнутый меч и ударил вниз. Центурион подтянулся за щит, парировал парфянский клинок и ударил того, отбросив его назад с импровизированной стены, и тот исчез из виду. Защитники по обе стороны от него повернулись, чтобы поразить Макрона, но теснота была такой, что ни они, ни Макрон не могли эффективно применить свое оружие. Справа от него стоял лигиец в простом железном колпаке, отороченном тканью. В руках у него было копье, совершенно бесполезное, но он отчаянно цеплялся за него, тыча древком в Макрона.

Скрежеща зубами, тот откинул голову назад и ударил лбом в щеку противника, пропоров ему кожу и на мгновение, ошеломив лигейца. Выбросив вперед правое плечо, Макрон сильно толкнул противника и открыл достаточно бреши, чтобы нацелить острие меча в живот врага и с силой ткнуть вперед. Ткань и плоть продержались мгновение, а затем поддались, и металл прошел насквозь. Преторианец, стоявший за Макроном, увидел тонкое пространство позади своего центуриона и попытался спрыгнуть в него, но столкнулся с парфянином, и оба человека свалились на дорожку в спутанной куче. Горожанин с тяжелым мясницким тесаком ударил по открытой шее римлянина, едва не перерубив ее, но продолжал наносить удары в исступлении, пока кровь не залила обоих мужчин под ним, и он начал наносить удары и по парфянину. Он так увлекся расправой над своим врагом, что стал жертвой следующего человека на лестнице, который ударил его сбоку по голове и сбил его с ног. Тут же он вскочил на жертв мясника, ткнул ободом щита в противоположную сторону от Макрона и бросился вперед всем весом, чтобы сделать еще два шага, прежде чем навалившиеся тела защитников не удержали его. Но сражение за пространство было выиграно, и к бою присоединялись все новые преторианцы.

Еще несколько римлян боролись за место на стене. Горстка лестниц была отброшена в сторону, и люди на них рухнули вниз на своих товарищей внизу. Пращники и иберийские копьеносцы спускались вниз, чтобы присоединиться к своим товарищам, пробивающимся к лестницам, стремясь вступить в бой, разбить врага и разграбить город. Макрон, теперь, когда его спина была прикрыта, сосредоточился на враге спереди, попеременно выставляя вперед щит и нанося удары мечом. Это был именно тот вид боя, в котором предпочтение отдавалось тяжелым доспехам римлян и короткому клинку, предназначенному для ближнего боя. С каждым шагом по проходу он открывал дорогу все большему числу своих людей, чтобы они могли забраться на стену и вступить в бой.

— Отгоните их назад, ребята! — кричал он, скривив губы в неистовой ухмылке. Сейчас он был в своей стихии и уже чувствовал запах победы. С ревом, разрывающим легкие, он ударяя изгибом своего щита по врагам. Внезапно щит раскололся у левого края, когда острие стрелы пробило его насквозь и осколки отлетели от нащечника Макрона. Вокруг послышались звуки ударов и ворчание раненых. Рискнув взглянуть, он увидел небольшой отряд парфянских лучников, стоявших в десяти шагах от внутренней стороны стены. Они уже прилаживали стрелы для следующего залпа. Это была отчаянная мера, поскольку у них было столько же шансов попасть в одного из своих людей, сколько и в римлян.

— Берегитесь лучников!

Большинство преторианцев прислушались к его совету и постарались прикрыть себя, когда следующий залп ударил в массу рукопашной бойни, бушевавшей вдоль стены. Макрон увидел, что двое из его людей были ранены в ноги, но несколько врагов было также поражено стрелами. Поняв, что стрелы летят из-за их спин, ближайшие защитники повернулись и бросились бежать, падая со стены и устремляясь в безопасное место по улицам. Макрон мрачно усмехнулся про себя. Как только паника охватывает людей, она распространяется, как лесной пожар при сильном ветре. Сейчас было самое время воспользоваться ошибкой врага. Он повернулся, чтобы посмотреть на другую сторону стены, и крикнул своим людям.

— Чего вы ждете? Ублюдки бегут!

Его люди испустили торжествующий хор криков, бросились вверх по лестницам и набросились на потрясенных защитников. Через несколько мгновений стало ясно, что стена пала. Теперь римляне представляли для лучников более четкую цель. Макрон нашел грубо сделанную лестницу и помчался по ней вниз, призывая ближайших людей следовать за ним. На стене было около тридцати парфян, стрелявших в римлян, и как только к Макрону присоединились десять или около того его людей, он направил свой окровавленный меч на лучников.

— Этих надо убить! За мной!

Выставив вперед щит и сгорбив голову, он перешел на бег, а его люди последовали за ним. Тут же офицер, командовавший парфянами, крикнул своим людям, чтобы они повернулись и нацелились на новую угрозу. Первый залп был произведен быстро и нацелен слишком высоко, так что стрелы безвредно отскакивали от щитов или задрожали там, где наконечники попадали точно в цель. Макрон успел преодолеть половину расстояния, когда первые стрелы второго залпа устремились в него. На этот раз крик раздался слева: один из преторианцев опустился на одно колено, его лодыжку пробила стрела. Пошатываясь, он остановился, посмотрел вниз и тут же был снова ранен в бедро.

Макрон помчался дальше, кровь стучала в ушах, и он настиг ближайшего парфянина как раз в тот момент, когда тот поднял лук для третьего выстрела. Макрон ударил по вытянутой руке, прежде чем тот успел выпустить стрелу, и острие лезвия раздробило древко, а затем разрезало предплечье лучника. Лук выскользнул из его хватки, отлетел назад к тетиве и нанес ему ошеломляющий удар в лицо. Вслед за этим Макрон ударил щитом, врезавшись в лучника и повалив его на землю. Он ударил его между лопаток, повернулся и вырвал гладий, высматривая следующего противника. С обеих сторон навалились остальные преторианцы, ожесточенно орудуя щитами и мечами. Несмотря на неравное соотношение сил, бой был односторонним, и, когда половина их людей была убита, остальные парфяне повернулись и побежали.

Макрон остановился, выпятив грудь, широко раскрыв глаза и оскалив зубы, он огляделся и оценил ситуацию. Последние защитники были отброшены от стены и загнаны обратно на улицы Лигеи, а преторианцы и самые нетерпеливые из пращников и иберийцев поднимались по лестницам и спускались на открытое пространство за стеной. Жажда крови взыграла, и раненых врагов добивали на земле, где они лежали, прежде чем нападавшие помчались на улицы, чтобы убивать, насиловать и грабить.

— Где трибун? — воскликнул Макрон, тревожно оглядываясь по сторонам. — Кто-нибудь видел трибуна?

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Катон бежал по улице, не думая ни о чем, кроме необходимости найти и убить своего врага. После того как Макрон отпихнул его в сторону, его оттеснили от лестницы, и к тому времени, когда он подошел к подножию другой и подтянулся, чтобы взобраться на нее, бой на стене превратился в бешеное мелькание клинков, багровых капель и тел, прижатых друг к другу, сопровождаемое рыком людей, наносящих и принимающих удары, звоном клинков о щиты и более мягким звуком металла, входящего в плоть. Он спрыгнул с лестницы, зацепился одной ногой за тело и споткнулся, потеряв хватку щита и перекатился через край прохода на землю внизу. От удара он сильно обмяк и сидел, прислонившись к стене, держа меч перед собой, пока не восстановилось дыхание. В тридцати шагах справа от себя он увидел, как Макрон собирает своих людей для атаки на лучников. Затем один из парфян увидел Катона и начал размахивать луком в его сторону. Приказ Макрона прорезал шум битвы, офицер, командовавший лучниками, подал команду, и лучник отвернулся от Катона.

Сердце тяжело билось в груди, Катон поднялся на ноги и увидел проем улицы прямо напротив стены — идеальное прикрытие от лучников, если они переживут дикую атаку Макрона. Впереди он увидел нескольких врагов, лигейцев, и когда ближайший из них слегка замедлил шаг и оглянулся, он увидел Катона и выкрикнул предупреждение, а затем он и остальные его спутники помчались к центру города. Не зная, что еще делать, Катон преследовал их так быстро, как только мог, решив уничтожить всех тех, кто разделял ответственность за смерть Петиллия, Рутилия и остальных.

Его добыча скрылась за углом на небольшом расстоянии впереди. Катон последовал за ней и чуть не столкнулся с человеком, который заметил его за мгновение до этого. В руке у него была дубина, и он с дикой силой замахнулся ею на Катона. Катон едва успел среагировать и перекатился в сторону, когда крепкий брусок пронесся над его головой. Затем, продолжая перекатываться, он поднялся на ноги, низко присев, оценивая лигейца, острие меча двигалось из стороны в сторону. Его противник был грузным мужчиной, но не бойцом, и он знал это. Он отступил назад, окликнув своих спутников. Некоторые из них остановились чуть поодаль, и теперь, увидев, что Катон один, побежали назад, чтобы встретить его. Четверо из них расположились по всей ширине улицы, вооруженные мечами и топором в придачу к дубине первого человека. Как и он, они не были солдатами, но преимущество в численности с лихвой компенсировало это, понял Катон, отступая назад, к углу.

Сзади послышался звук приближающихся людей, и он почувствовал прилив облегчения, а оглянувшись, увидел, что к нему бежит парфянский лучник.

— Вот дерьмо…

Слева от него был переулок, темный и узкий, где у него было бы больше шансов отбиться. Если он сможет убить одного из лигейцев, это отпугнет остальных. Двое заставят остальных бежать. Катон выбрал в качестве цели человека с дубинкой. Он повернул назад, чтобы сражаться, и у него было больше мужества, чем у остальных. Лучше всего сначала расправиться с ним. Удар по лицу мужчины заставил его противника взмахнуть дубинкой, чтобы блокировать удар, и он отступил на шаг назад. Катон бросился вперед и нанес удар, вонзив гладий в нижнюю часть торса мужчины, а затем отпрыгнул назад, готовый защищаться от остальных. Рана была рваной, но кровь пошла обильно, и враг отступил, зажимая свободной рукой разорванную плоть.

В данный момент никто из остальных не осмеливался нападать, и Катон продолжал отступать к входу в переулок. Боковой взгляд показал, что парфяне заметили его и на бегу накладывают новые стрелы. Катон, развернувшись на пятках, помчался в переулок и побежал как можно быстрее, ожидая в любой момент почувствовать, как наконечники стрел пронзают его спину и выходят из груди. Сзади раздались крики и суетливые шаги — оставшиеся три лигейца помчались за ним. Катон почувствовал небольшое облегчение от того, что они заслонят собой цель для любого из парфян. Затем в переулке раздался пронзительный крик, и две стрелы пролетели рядом с Катоном, ударились в испачканную стену двухэтажного здания справа от него и отлетели на улицу. Он сразу понял, что парфяне так мало ценят жизнь горожан, что готовы перестрелять их, лишь бы добраться до убегающего римлянина. Справа от него открылась узкая улочка, и подбитые калиги Катона заскрежетали и проскользнули, когда он изменил направление и скрылся из виду лучников. Тут же он снова повернулся и опустился на корточки с поднятым мечом. Шаги преследователей звучали все громче при приближении, и тут первый из них ворвался в поле зрения и нарвался прямо на острие меча, который Катон вонзил ему в кишки. Он перекинулся через лезвие, и толчок его удара отбросил Катона назад настолько, что на мгновение он подумал, что может упасть. Но он, пошатываясь, устоял на ногах и левой рукой оттолкнул плечо мужчины, вырвав меч. Лигеец покачнулся и потянулся к стене здания на углу, чтобы устоять, как раз в тот момент, когда двое оставшихся лигейцев бросились за угол и столкнулись с ним. Все трое упали с паническими криками.

Катон смотрел на них сверху вниз, жестоко улыбаясь, ведь они были в его власти. Затем он услышал крики парфян, которые были совсем рядом, и, зарычав от досады, снова бросился бежать. Он свернул в первый переулок налево, затем снова налево, как он надеялся, в направлении главных ворот и безопасности своих товарищей. Он понял, что возвращается в направлении улицы, по которой за ним гнались лигейцы, и остановился. Катон прижался к дверному проему и попробовал ручку. Дверь была надежно заперта. Он посмотрел в обе стороны и увидел, что все двери на улице закрыты, и тут ему бросилось в глаза, что на улице неестественно тихо и спокойно, если не считать звуков его преследователей и более слабых звуков криков и лязга оружия, доносившихся издалека. Он находился в бедном квартале города, отрезанный от своих людей и окруженный испуганными горожанами, которые думали, что, запершись в укромном месте, они спасутся от гнева римских и иберийских солдат, начавших разграбление Лигеи. На данный момент он был обречен так же, как и горожане, если ему не удастся скрыться от преследователей.

В переулке скрипнула дверь, и Катон приготовил меч, пот капал с его лба, стекая по щеке. Вдруг высунулась голова, затем появилась женщина, одетая в темный плащ поверх туники. Она сжимала руку молодой девушки, когда они вышли на улицу, настороженно оглядываясь по сторонам. Затем она увидела Катона, и ее рот открылся от ужаса.

— Подожди! — сказал он так громко, как только осмелился, протягивая левую руку ладонью вперед. — Я не причиню тебе вреда.

Хотя его слова не были поняты, Катон надеялся, что его тон будет понятен. Но женщина схватила девочку на руки и в панике убежала, стуча сандалиями по мощеной улице. Растерянно втянув воздух сквозь зубы, Катон направился к оставленной ею открытой двери и нырнул внутрь, когда в узком переулке раздался звук шагов парфян. Он быстро закрыл дверь, дотянулся до прочного засова, который ее скреплял, и захлопнул его, а затем отступил в мрачное нутро маленькой комнаты с закрытым ставнями окном. Единственный свет проникал через отверстие в потолке в одном из углов, где находилась лестница, ведущая на следующий этаж. Когда на улице послышался звук шагов, Катон схватился за меч и приготовился к тому, что дверь начнут выбивать. Он задыхался, а сердце, казалось, билось так громко, что он боялся, что это выдаст его. В полосе света внизу двери мелькнули тени, и снаружи послышались крики. Шаги прекратились, произошел короткий жаркий обмен мнениями, затем в дверь снаружи заколотили, и раздался требовательный голос. Катон стоял совершенно неподвижно, едва осмеливаясь дышать: наступила пауза, затем в дверь снова ударили. На этот раз она затряслась на петлях, когда парфянин навалился всем своим весом на дверь. Но засов выдержал.

Внимание Катона было настолько приковано к двери, что он не услышал мягких шагов позади себя. Он почувствовал, как что-то коснулось задней части его ноги, и инстинктивно замахнулся, резко опустив меч, кончик меча поднялся, прорезая мрак и рассекая плоть и кости. Не было слышно ни крика боли, ни звука в течение ужасного застывшего мгновения, когда Катон уставился в широко раскрытые глаза мальчика, ровесника Луция. Сходство было настолько поразительным, за исключением чуть более темных черт лица, что Катон, глядя в лицо мальчика, инстинктивно произнес имя своего сына. Затем его взгляд упал на то место, где лезвие меча вошло в нижнюю часть его маленькой грудной клетки. По металлу уже сочилась кровь.

Мальчик застыл на месте и в его взгляде читалось потрясение.

Затем парфянин снова ударил ногой в дверь и громко выругался. Глаза мальчика расширились, он заплакал, и Катон мгновенно потянулся вниз и зажал рот ребенка своей свободной рукой, чтобы заглушить его. Оба опустились на пол, стоя на коленях лицом друг к другу.

— Не издавай ни звука, — успокаивающе прошептал Катон. — Ради Юпитера, пожалуйста, не надо.

Он убрал свой меч и положил его рядом с собой, кровь струей текла из раны. Рана была смертельной, Катон сразу это понял. И все же он размотал правой рукой шейный платок, продолжая прижимать левую ко рту мальчика. Свернув ткань в комок, он прижал ее к ране, пытаясь остановить поток крови.

Дребезжание петель и засова прозвучало оглушительно в жарком, неподвижном мраке комнаты, и мальчик начал бороться. Катон притянул его к себе на колени и прижал к себе, левой рукой обхватив голову ребенка и закрыв ему рот.

— Тссс. Пожалуйста, не шевелись. Тихо… Скоро все закончится.

С последним, громким ударом ногой в дверь парфянин произнес проклятие и пошел дальше, а свет внизу двери на мгновение замерцал, а затем засиял ясным светом.

Мальчик застонал, и Катон осторожно покачал его, убирая руку.

— Вот, он ушел. Теперь мы одни. В безопасности.

Широкие глаза ребенка смотрели на него, его губы медленно шевелились, когда он начал с трудом дышать. Катон погладил его по волосам, пораженный сходством между мальчиком и Луцием. Чувство вины и острая ненависть к себе наполнили его сердце. Он в отчаянии оглядел комнату и увидел, что кроме нескольких горшков, табурета и подстилки в ней почти ничего нет. Осторожно подняв мальчика, он подошел к подстилке, уложил его и снял с раны шейный платок. На мгновение рана стала похожа на рот, затем кровь хлынула и растеклась по гладкому животу мальчика, он хныкал и корчился. Катон увидел кучу тряпок в конце подстилки и быстро взял одну из них, чтобы прижать к ране, а затем завязал шейный платок вокруг живота, чтобы удержать повязку на месте. Затем он прислонился спиной к стене и положил голову мальчика себе на колени. Из отверстия, ведущего на следующий этаж, пробивался тусклый свет, и в нем лениво кружились слабые пылинки. Снаружи звуки парфян стихали, и лишь редкие крики нарушали тишину. Катона уже не волновало, обнаружат его враги или нет. Казалось, время остановилось, и остались только он сам, умирающий мальчик и мрачная лачуга, в которой они лежали. Его сердце было свинцовым и наполненным отчаянием от того, что он сделал, и он больше не чувствовал, что хочет жить, и тем более, что заслуживает этого.

Он посмотрел вниз и погладил тонкие локоны, говоря утешительные слова.

— Я сделал для тебя все, что мог… Это немного, но это все, что я знаю… Вот так, тише. — Он улыбнулся, глядя вниз. — Мне жаль. Прости. Ты подошел сзади… Я подумал, что ты мой враг… У меня не было времени подумать. Я… Мне жаль… Прости меня.

Мальчик непонимающе смотрел, его дыхание становилось все более слабым. Затем он мягко улыбнулся, протянул маленькую ручку вверх и провел пальцами по щеке Катона, а затем по губам. Катон почувствовал, как его горло сжимается и сжимается до боли, и он не мог заставить себя говорить, так как его переполнял смертельный ужас от того, что он сделал. Перед жизнью, которую он оборвал. Его бессилие спасти ребенка и предотвратить эту трагедию, которую он сам же и создал. Из всех зол, которые он пережил за долгие годы военной службы, это, по его мнению, было самым большим. И он был ее виновником.

Пальцы мальчика перестали двигаться, и через мгновение его рука соскользнула в сторону. Его подбородок поднялся, челюсть отвисла, он ахнул два или три раза, а затем раздался медленный, мягкий выдох, когда жизнь покинула его. Катон смотрел на него, парализованный горем. Затем он нежно поднял его, сжал безжизненное маленькое тело в своих объятиях и безудержно зарыдал.

* * *

— Это хорошая вещь! — Макрон фыркнул, затем чмокнул губами, вставил пробку обратно в большую амфору и отступил назад, чтобы полюбоваться остальным рядом, прислоненным к стенке склада торговца. — Здесь достаточно гарума, чтобы хватило до конца кампании, если мы не будем налегать на него. Он повернулся к четырем солдатам своей центурии, которые нашли склад. — Найдите телегу и мулов, чтобы перевезти это. Я хочу, чтобы они были надежно упакованы в солому. — Не было необходимости говорить им, чтобы они бережно относились к ценному соусу. Гарум был роскошью, и теперь парни из Второй когорты будут наслаждаться тем, что каждый день будут добавлять его в свои блюда. Макрон уже прикидывал, сколько он сможет получить за один из кувшинов от вспомогательной когорты. Конечно, нужно было сохранить их находку в тайне от иберов на случай, если Радамист потребует долю трофеев от своих союзников.

Макрон ласково похлопал по самому большому из кувшинов, прежде чем повернуться, чтобы оставить своих людей выполнять приказ. Там, конечно, были и другие ценности, но он опасался перегружать колонну добычей и замедлять ее продвижение. Кроме того, его отвлекли от более насущной проблемы: выяснить местонахождение своего командира. Последний раз он видел Катона у подножия штурмовой лестницы. Некоторые бойцы утверждали, что видели, как трибун карабкался на стену, но никто не знал, что с ним случилось с тех пор. Макрон обыскал тела, наваленные вдоль стены и на земле по обе стороны от нее, а также раненых в тени внутренней стены, но Катона не было ни среди мертвых, ни среди раненых. Макрон отправил на поиски трибуна отряды людей, которые были недовольны тем, что им не позволили присоединиться к своим товарищам, разграбляющим Лигею. Это было жестко по отношению к ним, согласился Макрон, но вскоре ему понадобится отряд трезвых людей, чтобы собрать оставшихся в конце дня, чтобы они могли отдохнуть и оправиться от своего распутства к тому времени, когда колонна возобновит свое продвижение в Армению.

За пределами склада он увидел дым, клубящийся в конце улицы, и трех иберийцев, шатающихся в дымке, которые кашляли, сжимая под мышками маленькие кувшины с вином. За ними шел четвертый мужчина, тащивший за волосы крупную женщину. Она была обнажена, и ее груди сильно колыхались, когда она кричала и пыталась вырваться. Ибериец повернулся и с силой ударил ее, и крики прекратились. Они отошли на безопасное расстояние от дыма, затем выбили дверь, и солдаты вошли внутрь. Последний мужчина протащил женщину через дверь и последовал за ней внутрь. Через мгновение крики возобновились, на этот раз сопровождаемые пьяным смехом и гортанным пением.

За все долгие годы службы в армии Макрон никогда не участвовал в разграблении города. Фортов и поселений — да. Но никогда — города даже такого скромного масштаба, как Лигея. Конечно, он слышал рассказы ветеранов о богатой добыче и развлечениях, которые можно было получить в вакханальном хаосе, следовавшим за взятием вражеского города, и надеялся, что когда-нибудь сам станет участником такого события. Но теперь, когда он был там, ему стало не по себе от пьяного разгула тех, кто поставил себе целью найти вино, и от жестокости, жажды крови и настоящей первобытной похоти.

Он повернул в противоположную от дыма сторону и пошел по первой попавшейся улице, широкой дороге, которая вела на главную площадь города. Здесь на улице лежали тела. Старик лежал на спине, вытянувшись во весь рост, его кишки были вскрыты от промежности до грудной клетки, и туча мух уже питалась его липкой кровью и жирными на вид кишками. Дальше Макрону пришлось обойти группу трупов, которые, похоже, были семьей. Младенцу выбили мозги об стену, и тельце лежало на ступеньках у открытой двери. Два молодых парня были зарублены мечами и лежали неподалеку. Пожилой мужчина, их отец, догадался Макрон, был обезглавлен, его голова лежала на коленях, а тело было прислонено к стене рядом с дверным проемом. Кровавый след вел по ступенькам внутрь, и Макрон, переступив порог, окликнул.

— Катон?

Ответа не последовало. Только жужжание мух. В свете, проникающем с улицы, он увидел еще три тела. Голая женщина лежала на подстилке, ее голова была повернута набок, темные глаза смотрели прямо на Макрона. Ее ноги были широко раздвинуты, засохшая кровь покрывала лобковые волосы и пятнала бедра. На полу рядом лежали еще два обнаженных тела. Девочки, не больше десяти-двенадцати лет. Из задней части дома раздался громкий рык и звук скрежета ножек стула или стола по каменному полу.

— Кто там? — требовательным тоном спросил Макрон.

Через мгновение в комнату ввалился один из иберийцев. В одной руке он сжимал бурдюк с вином, в другой — копье. Острие и первые два фута древка были покрыты засохшей кровью, и он пьяно ухмыльнулся, увидев римского офицера. Ибериец начал что-то бормотать на своем языке, жестикулируя копьем в сторону тел, имитируя женский крик, а затем рассмеялся.

— Чертов варвар, — прорычал Макрон.

Ибериец был слишком пьян, чтобы распознать опасный тон в голосе римлянина, неуклюже подошел к нему и протянул свой бурдюк. Макрон отмахнулся от него и оттолкнул мужчину назад.

— Я не буду пить с тобой, ты, ничтожный ублюдочный убийца.

Веселость иберийца мгновенно исчезла, он взял копье в обе руки и повернул покрытое кровью острие в сторону центуриона. Макрон усмехнулся: — Хорошо ли подумал о своих шансах поднимая свое оружие против достойного противника, а? Ну что ж, продолжай, друг мой.

Ибериец замешкался, Макрон хлопнул себя рукой по груди и прорычал: — Давай! Прямо здесь, если ты считаешь себя достаточно сильным! Такой храбрый ублюдок, как ты, может убивать женщин и детей? Давай!

Губы мужчины скривились в рычании, и он бросился на римлянина. Макрон увернулся, вырвал правую руку, схватил древко и отбросил его в сторону, заставив мужчину потерять равновесие. Затем он ударил левым кулаком в голову иберийца, сбив его с ног. Отпустив копье, он упал на землю и мгновение лежал неподвижно, а затем застонал. Макрон встал над ним и поднял копье, готовый нанести удар в горло мужчины. Ибериец моргнул, а затем его глаза широко раскрылись, когда он увидел острие копья всего в нескольких дюймах от себя. Он начал жалобно лепетать и умолять, и решимость Макрона сменилась презрением.

— Ты этого не стоишь.

Он поднял руку, и ибериец в панике вскрикнул, затем Макрон метнул копье в дверной проем в конце комнаты и услышал, как оно треснуло о каменную кладку. Он с отвращением плюнул на мужчину, когда тот свернулся в клубок на боку, прижав колени к груди, и Макрон отвернулся, вернулся на улицу и зашагал прочь так быстро, как только его могли нести ноги.

Когда Макрон вышел на главную рыночную площадь в самом центре города, он увидел, что другой центурион заметил его и подбежал.

— Господин! — Центурион Игнаций взмахнул рукой, привлекая внимание Макрона. — Я нашел его. Я нашел трибуна Катона.

Макрон почувствовал, как прилив облегчения пронесся через него, прогоняя мрачные мысли.

— Живой?

Игнаций заколебался: — Да, господин. Живой.

— Что такое? Говори!

— Лучше тебе самому увидеть. Идем. Следуйте за мной.

Они покинули площадь и пошли по улицам, проходя мимо все новых трупов и отрядов пьяных солдат, и более трезвых людей, ищущих ценности, когда офицеры проходили мимо. Затем Игнаций остановился перед дверью, у которой стояли два преторианца.

— Он там, господин.

Макрон встал на пороге и оглядел маленькую комнату, увидев своего друга, прислонившегося к стене с ребенком, свернувшимся калачиком у него на коленях.

— Катон, слава Юпитеру, ты жив. Ты заставил меня поволноваться, мой мальчик, не могу не сказать тебе…

Катон, казалось, не заметил его, а затем нахмурился и произнес: — Хммм?

— Катон? Ты ранен?

Макрон вошел в комнату и увидел, что с одной стороны есть небольшое закрытое ставнями окно. Он отодвинул засов, открыв железную решетку, сквозь которую яркий свет развеял мрак и упал прямо на Катона и мальчика, которого Макрон теперь мог разглядеть. Кожа последнего была бледной, и не было никаких признаков жизни. Затем он заметил кровь, размазанную по доспехам Катона и испачкавшую его тунику и руки.

— Игнаций! Пошли за хирургом. Трибун ранен.

Свет заставил Катона уклониться от него, прищуриться, и теперь он пробормотал: — Я не ранен… Я в порядке. В полном порядке. — Его правая рука начала гладить волосы мертвого ребенка, и Макрон увидел, что она дрожит. Он присел на корточки рядом с другом и увидел растерянное выражение на его лице, когда Катон продолжил: — Я просто устал… Очень устал. Вот и все. Мне просто нужно немного отдохнуть.

Его слова были невнятными, он полуговорил, полубормотал, а в манере поведения чувствовалась неясность, которой Макрон никогда раньше не замечал. Он протянул руку и коснулся плеча трибуна.

— Мы разберемся с этим. Позволь мне отвести тебя в лагерь. Тогда ты сможешь отдохнуть. Я обо всем позабочусь.

Катон не протестовал, как Макрон и ожидал, только кивнул.

— Вот, позволь мне… — Макрон наклонился вперед, чтобы поднять мальчика. Катон мгновенно схватил тело и прижал его к себе, конечности и голова ребенка безжизненно раскачивались.

— Не трогай его! Оставь Луция в покое!

— Луций? — Макрон нахмурился. Хотя он знал, что это невозможно, он присмотрелся и покачал головой. — Катон, это не Луций. Это просто какой-то мальчик. Позволь мне забрать его у тебя.

— Не трогай его, я сказал!

Глаза Катона покраснели и смотрели безумно, поэтому Макрон отступил назад и поднял руки.

— Хорошо… Но Катон, это не Луций… Посмотри на него.

Катон на мгновение застыл, затем опустил тело мальчика и посмотрел вниз, его лицо скривилось от горя, задыхаясь от горя он заговорил: — Я убил его, Макрон… Убил его своим мечом… Он испугал меня. Я повернулся и ударил… Я убил его.

Макрон вздохнул: — Это был несчастный случай. Ты не хотел убивать ребенка — я понимаю. Давай, опустим его, а?

На этот раз он дождался согласия Катона, и трибун кивнул. Макрон нежно поднял маленькое тело, словно новорожденного, и положил его на пол рядом с Катоном. Он аккуратно переложил конечности и закрыл глаза ребенка, после чего снова обратился к Катону.

— Пойдем, господин. Мы ничего не можем сделать для бедного крохи. Это очень плохо, но ты не виноват. На самом деле, ты не должен винить себя. Такое иногда случается. Случайность в битве. Это не твоя вина.

— Но я убил его, — настаивал Катон и тяжело сглотнул. — Я. Никто другой.

Макрон подумал обо всех мертвых и умирающих на окрестных улицах, о случайных изнасилованиях, резне и увечьях, совершаемых его людьми, ауксиллариями и иберийцами, и на мгновение у него возникло искушение рассердиться на самоуничижение Катона. Но дело было не только в этом. Это был не один из полетов поэтической и философской фантазии его друга о природе добра и зла. Что-то в Катоне сломалось. В данный момент он нуждался не в жесткой беседе, не в суровой встряске, чтобы привести его в чувство. Ему нужно было время, чтобы отдохнуть и прийти в себя. Макрон мог только молить богов, чтобы он поскорее восстановился. Люди нуждались в Катоне. Макрон тоже. С потрясением он осознал, что настолько привык следовать за своим другом, что задался вопросом, как он справится теперь, когда ему, возможно, придется взять командование на себя. По крайней мере, на некоторое время.

Он взял Катона за руку и поднял его на ноги, а затем положил руку друга себе на плечо, поддерживая его вес другой рукой.

— Пойдем, парень. Мы должны увести тебя отсюда.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

— Я возьму на себя командование колонной, пока трибун не оправится от ран, — объявил Макрон офицерам на штабной встрече в тот вечер. Солнце едва ли село, так что света все еще было достаточно, чтобы разглядеть лица центурионов и опционов, сидящих вокруг палатки штаба. Ее пологи еще не были развернуты, и воздух был уже прохладным, что устраивало Макрона, так как это помешало бы кому-либо продлить инструктаж дольше, чем это необходимо.

— Пока что вы все находитесь под моим началом, но это не должно вас чрезмерно беспокоить, — он выдавил из себя улыбку. — Это будет временная мера. Пока трибун не встанет на ноги.

— Что с ним случилось? — спросил центурион Порцин.

Это был вопрос, который Макрон уже ожидал заранее, но все же ему было неловко солгать остальным. Хирург когорты, Игнаций и двое солдат, которых он поставил охранять Катона, все поклялись хранить тайну, и теперь Катон глубоко спал в своей личной палатке. Был оставлен приказ, чтобы никто не беспокоил его ни при каких обстоятельствах.

— Трибун получил удар по голове, — объявил Макрон. — По словам хирурга, это немного отдало по его мозгам. Так что это должно дать остальным из нас шанс какое-то время не отставать от него.

Некоторые из офицеров улыбнулись. Они уже давно признали высокую степень интеллекта своего командира и понимания почти каждой детали управления на поле боя, а также четкого понимания тактики.

— Но он поправится? — настаивал Порцин. — Это так просто не пройдет, знаете ли. Я достаточно часто видел, как это происходило, когда кто-то сильно получал по башке.

— Даже если это пройдет не полностью, Катон будет умнее большинства из нас, — ответил Макрон. — А пока тебе придется со мной смириться. Я сделаю все возможное, чтобы все было так же, как и при нем.

Он сделал паузу, чтобы посмотреть, не оспорит ли кто-нибудь его версию того, что случилось с их командиром, и испытал облегчение, когда Порцин не продолжил развивать вопрос.

— Хорошо, наша первая забота — это счет от мясника. Двадцать восемь убитых, тридцать четыре раненых, двадцать из которых могут ходить. Мы потеряли также двенадцать человек из когорты Керана, а восемь были ранены. Иберийцы подсчитывают собственные потери, но они будут меньше наших, поскольку они поддерживали атаку. Мы еще потеряли один из онагров. Поперечная балка начала раскалываться, и у нас нет времени на ее ремонт, поэтому, как только она сломается, мы воспользуемся деталями в качестве запчастей. — Макрон кивнул. — Неплохие потери, учитывая характер боя. Но у нас не будет окончательной цифры по личному составу, пока отряд Марцелла не соберет последнего из людей, все еще грабящих город. Мне не очень приятно осознавать то, что они не отреагировали на призыв вернуться. У парня с буциной чуть не лопнули легкие, он дул в нее в течение большей части часа, так что им всем нет оправдания. Если кто-то из них находится в ваших подразделениях, я хочу, чтобы они сохраняли дисциплину. Потеря месячной выплаты и наряды в латринах вплоть до столицы Армении. Без исключений, — строго сказал Макрон. — И меня не волнует, что они вам предложат. Я не допущу, чтобы солдаты игнорировали сигнал, и им это сходило с рук. Все ясно?

Офицеры кивнули, некоторые неохотно, поскольку взятки были общепринятым способом увеличения дохода офицера, особенно в преторианской гвардии, где было много возможностей получить взятки от солдат. Последние же, в свою очередь, были полны серебра от подношений, которые им давали императоры, которые всегда стремились купить их лояльность.

— Любой, кто все еще не вернется в расположение своего подразделения к нашему выступлению завтра, будет оставлен на произвол судьбы и будет рассматриваться как дезертир, если он попытается вновь присоединиться к колонне. — Макрон позволил своим словам проникнуть в суть, чтобы не было сомнений в серьезности его намерений. — Мы потеряли несколько дней, имея дело с Лигеей. Парни повеселились, и теперь им снова придется быть солдатами, а не сборищем пьяных воров и насильников. Вам лучше убедиться, что они это понимают. Надеюсь, зрелище, которое происходило в городе, больше не повторится. Насколько я понимаю, это Радамист убедил трибуна в необходимости сделать из Лигеи показательный пример. Что ж, пусть будет так, но мы не будем распространять этот случай на какие-либо гражданские лица, которых мы повстречаем далее. По крайней мере, если не будет приказа трибуна. Еще одна вещь. Это римская колонна. Иберийцы — союзные войска, а это значит, что мы главные. Радамист — царь только на словах, пока мы не вернем его на трон. А до тех пор он находится под нашей опекой, и мы не должны забывать об этом, даже если он это делает время от времени. Если у вас есть с ним какие-либо дела, и он дает вам какие-либо приказы, вы должны сначала прояснить их со мной.

В заключение Макрон выпрямился. — Есть еще вопросы? … Нет? Значит когорты соберутся на рассвете на похороны наших павших братьев. Мы выступаем сразу после этого. Разойтись!

* * *

Когда последний из них ушел, Макрон направился к палатке Катона и обнаружил, что хирург ждал его. Катон спал на боку, свернувшись клубком.

— Как он?

— Без изменений, господин, с тех пор как вы видели его в последний раз. Ни разу не шевелился.

— Полагаю, это хорошо. Дайте парню прилично отдохнуть, и он будет снова в строю как новенький, когда проснется.

Хирург надул щеки. — Я не уверен, что это так просто, господин. Я видел подобное раньше.

Макрон приподнял бровь. — И что это за штука?

— Для этого нет медицинского термина, господин. По крайней мере, ничего из того, о чем я знаю. — Хирург погладил себя по подбородку, собираясь с мыслями, и продолжил. — Это своего рода нервное истощение. Если человек берет на себя обязанности и отказывается от отдыха, в котором он нуждается, то он накапливает неприятности. Хуже, если он в походе и переживает стресс битвы и потерю друзей и товарищей.

— Чушь! — воскликнул Макрон. — Я знаю его. Он пережил гораздо худшее, ни разу не попав в такое состояние.

— У всех парней есть предел прочности, господин. Большинству из нас повезло, что мы никогда не выходили за рамки этого. Некоторые люди, которых я знаю, и мы бы оба посчитали их за героев, годами справлялись, а потом что-то ломалось. Это может быть что-то, что кажется нам с вами довольно тривиальным, но не им. — Хирург задумчиво посмотрел на Катона. — Я вижу, что на его теле довольно много шрамов. Будут и другие. Шрамы сердца и разума. Чем больше опыта, тем их больше, и все мы справляемся с этим по-разному. Я служу с вами уже пару лет, господин. Мы вместе повидали немало сражений. Мы оба знаем, что трибун никогда себя не щадил. Также не секрет, что он был обеспокоен потерей жены.

— Это не твое дело.

— Я просто говорю, господин. Трибун вытерпел больше, чем большинство мужчин его возраста. Вы действительно удивлены, что это произошло? Интересно, что именно заставило его перейти свою границу?

— Он убил какого-то ребенка в городе. Случайность битвы. Что-то в мальчике напомнило трибуну его собственного сына. — Макрон пожал плечами. — Во всяком случае, это все, что я могу знать.

Хирург кивнул. — Напомнило?

— Что напомнило?

— Тот мальчик, был ли он похож на сына трибуна?

Макрон постарался вспомнить подробности. — Нет. Ничего похожего на него. На мой взгляд.

Он печально посмотрел на Катона, прежде чем продолжить. — Как скоро он преодолеет это свое мрачное настроение?

— Кто может знать?

— Да поразят тебя фурии, ты должен знать. Ты хирург. Ты сказал, что видел это раньше. Так каков ответ? Как ты собираешься его вылечить?

Хирург выглядел возмущенным. — Я сказал, что видел это. Но никогда ничего не говорил о лечении. Это не порез и не сломанная кость. Это гораздо глубже. Трибуну нужно лечиться. Я уверен, что отдых поможет. Я могу дать ему что-нибудь, чтобы он уснул, но это все.

— Значит, ты не особо хорош? — фыркнул Макрон. — «Отдых поможет!». Я приготовлю для него крытую повозку. Надеюсь, он сможет немного поспать по дороге в Артаксату. Тебе нужно присмотреть за ним, у меня есть обязанности, о которых нужно позаботиться.

— У меня есть и другие пациенты.

— Так разберись с ними, — отрезал Макрон. Он начал терять терпение по отношению к хирургу. — Тогда дадим ему поспать. Тебе лучше уйти.

Хирург склонил голову и вышел из палатки. Макрон задержался ненадолго, наблюдая за своим другом, следя за тем, как грудь Катона поднималась и опускалась в устойчивом ритме. Вдруг он внезапно зашевелился, как будто его беспокоил сон, затем бормотание стихло, напряжение спало, и он продолжил лежать в забытьи.

Снаружи палатки Макрон увидел девушку, которую Катон привез несколько дней назад из иберийского лагеря. Ей давали пищу и воду, и каждую ночь она спала возле палатки Катона. Он строго приказал не трогать ее и считать ее служанкой трибуна. Насколько было известно Макрону, с тех пор, как казалось, Катон игнорировал ее. Он объяснил это тем аспектом характера Катона, который настаивал на защите слабых и уязвимых. «Досадно, — подумал он, — ведь она достаточно привлекательна, чтобы ее приветствовал в постели любой мужчина». Тем не менее, Катон был Катоном, и он не был обычным человеком. Но даже в этом случае девушка могла принести ему пользу.

Девушка пошевелилась, когда увидела, что Макрон пристально смотрит на нее, села и обняла себя за колени и с тревогой посмотрела ему в ответ.

— Берниша? Верно?

Она застенчиво кивнула.

— Трибун оказал тебе услугу, вытащив тебя из иберийского лагеря. Знаешь, ты могла бы о нем позаботиться, — мягко сказал Макрон. Он указал на палатку Катона и изобразил сон, затем вытер лоб. Она не отреагировала.

— Во имя Плутона… — гаркнул Макрон и подошел к ней, схватив ее за запястье, рывком подняв на ноги, и потащил в палатку. Она боролась какое-то время, а затем сдалась, осознав, что это бесполезно. Макрон указал на Катона. — Я хочу, чтобы ты позаботилась о его потребностях.

Она тупо посмотрела на него. Макрон вздохнул и изобразил, как он вытирает лоб, потом пьет и кормится, и указал на Катона. Берниша открыла рот, заговорила на своем языке и кивнула.

— Хорошо, — улыбнулся Макрон. — Тогда займись этим. Имей в виду… — Его глаза сузились. — Если с ним что-нибудь случится, если ты сделаешь что-нибудь, чтобы навредить ему или помешать его выздоровлению, я прикажу тебя высечь и отправить обратно в иберийский лагерь, чтобы они использовали тебя по своему усмотрению.

Его угрожающий тон был безошибочным, даже если она, казалось, не понимала ни одной детали из сказанного. Макрон указал на Катона, затем на нее, затем на свои глаза и снова указал на нее.

— Ну же, приступай.

С этими словами он вышел из палатки и на мгновение постоял снаружи, чтобы собраться с мыслями. Макрон был встревожен. Если бы это случилось практически с любым другим человеком, он сказал бы, что у этого человека сдали нервы, и что он поддался тому чувству, которого боялись все солдаты: трусости. Но он знал Катона лучше, чем большинство солдат знали своих домочадцев. Он знал, что Катону всегда хватало смелости, и даже когда шансы были ужасающими, он заставлял себя сражаться. Он был самым храбрым солдатом, которого Макрон когда-либо знал. И если это могло случиться с Катоном, то это могло случиться с кем угодно. Включая самого Макрона. Сама по себе эта мысль была достаточно пугающей. Еще одна причина сделать все возможное, чтобы помочь своему другу выздороветь. Когда-нибудь их роли могут поменяться местами, если Макрон вдруг его запас прочности иссякнет. Он вздрогнул от такой перспективы, затем заставил себя подумать о своих самых неотложных обязанностях: обойти часовых, проследить за тем, чтобы колонна выдвинулась на рассвете, и отследить подготовку к завтрашним похоронам. Теперь бремя командования было на нем, размышлял он, шагая в сторону лагеря, занятого иберийцами. Прежде чем он позаботится о чем-либо еще, он решил, что должен сообщить Радамисту, что принял временное командование. Это была задача, которая ему не нравилась. Ни капли. Катон лучше справлялся с подобными вещами.

Макрон выровнял дыхание и приготовился быть твердым, но вежливым. «Но, — пробормотал он себе под нос, — если этот иберийский царевич думает, что я собираюсь стелиться перед ним, то его ждет долбанное большое разочарование».

* * *

— Ранен? — нахмурился Радамист.

— Да, господин. Травма головы. Пройдет несколько дней, прежде чем он выздоровеет. Между тем, теперь я старший офицер в колонне, поэтому временно возьму на себя командование.

— Ты? — это показалось Радамисту подозрительным. — Прошу прощения, я почти не знаю тебя, центурион Макрон. По крайней мере, не так хорошо, как я узнал твоего командира.

— Ничего не могу поделать, господин. Но такова ситуация. Просто подумал, что вам следует сообщить.

— Совершенно верно. И поскольку нам, несомненно, придется регулярно совещаться в ближайшие дни, пока твоему трибуну не станет достаточно хорошо, чтобы возобновить командование, было бы лучше, если бы ты обращался ко мне «Ваше Величество». Просто чтобы предотвратить дальнейшую неловкость.

Макрон открыл, было, рот, затем быстро его закрыл. Он понятия не имел, в чем здесь была какая-то неловкость. Но если иберийец хотел, чтобы его называли «Ваше Величество», то пусть он будет «Его Величеством», хотя бы для того, чтобы сохранить мир. Он откашлялся и склонил голову.

— Да, Ваше Величество.

Радамист снисходительно кивнул. — Насколько я понимаю, римские военные, как ты, центурионы, составляете костяк армии. Вы выбраны за вашу храбрость, вашу готовность первым вступить в бой и последним выйти из боя. Это так?

Макрон не мог не польститься таким точным наблюдением, за которым сразу последовала настороженность в отношении цели такой похвалы. — Я и не знал всего этого, господин. Быть избранным командовать другими солдатами — большая честь. Мы, центурионы, просто стараемся быть лучшими солдатами.

— Скромность настоящего героя, — сказал Радамист. — Ты мужчина по моему сердцу. Боец и вождь для своих людей.

Макрон ничего не ответил и просто хотел как можно скорее удалиться от иберийца. Поэтому он откашлялся.

— Ээ…. Благодарю, Ваше Величество. Теперь я не могу более тратить Ваше драгоценное время.

Мягкая улыбка Радамиста исчезла.

— Ты удалишься только, когда я так скажу, центурион. Я еще не закончил с тобой. Как я уже сказал, я уверен, что ты хороший воин. И твоя главная задача — вести в бой людей своей центурии. Ты — старший центурион своей когорты, но трибун — это командир.

— Если только он не может дальше командовать. Тогда ответственность ложится на меня.

— … Ваше Величество, — напомнил ему Радамист.

Макрон кивнул. — Да, Ваше Величество.

— Итак, при нормальном развитии событий ты не привык командовать когортой, не говоря уже о двух когортах или тем более колонне людей, столь же многочисленной, как наша. Это так?

Макрон сразу понял, куда клонится разговор, и стал тщательно подбирать слова.

— Все римские центурионы должны быть готовы взять на себя бóльшую ответственность, если возникнет такая необходимость, Ваше Величество.

— Я это понимаю. Но такие обязанности берутся только в случае отсутствия офицера более высокого ранга. Верно?

— Да, Ваше Величество.

— А ты не согласен с тем, что царь стоит выше центуриона?

Макрон заложил руки за спину и тревожно согнул пальцы. — Это зависит…

— Это зависит? Центурион Макрон, ты явный ветеран, у тебя за плечами много кампаний. Несомненно, ты сражался в разных провинциях вашей Империи. Скажи, за все это время ты когда-нибудь сталкивались с ситуацией, когда центурион пользовался большей властью, чем царь?

— Нет, господин, я такого не встречал. Но…

— Но что? Нет ничего, что противоречило бы моей точке зрения. — Радамист наклонился ближе и пристально посмотрел Макрону в глаза. — Я царь, а ты центурион. Более того, пока мы говорим, я являюсь царем той самой земли под твоими ногами. Это мое царство. Я его правитель. Ты здесь по моей воле. По всем параметрам, которые мы хотим применить, я являюсь твоим командиром, и поэтому я должен командовать этой колонной в отсутствие трибуна Катона. Я согласился с твоим полководцем Корбулоном принять Катона командующим нашей маленькой армией. А в отношении тебя такого обязательства я не брал. Поэтому я говорю тебе сейчас, что буду вести колонну. Понимаешь?

— Я понимаю, Ваше Ввеличество.

— Хорошо, тогда я буду ожидать, что ты будешь выполнять мои приказы, как ты ранее следовал приказам трибуна Катона.

— Нет, Ваше Величество. Я не буду.

Челюсть Радамиста на мгновение отвисла, прежде чем он оправился от шока, вызванного таким прямым ответом. — Предупреждаю тебя, центурион, не переходи мне дорогу.

Макрон расправил плечи.

— Ваше Величество, мои приказы в конечном итоге исходят от императора. И император Рима превосходит любого живого человека. Будь то царь или скромный центурион. В нынешних обстоятельствах вы не являетесь царем. И вы не будете им, пока римские солдаты не вернут вас на трон. Я служу трибуну Катону, потому что трибун назначен надо мной императором. В его отсутствие мой долг — служить непосредственно императору. Не вам. До тех пор, если только этого не требуют его приказы. А они этого не требуют. Я намерен взять на себя командование колонной.

— Ты не будешь командовать мной! И моими людьми.

Макрон посмотрел в ответ, пока он перегруппировывал свои мысли, изо всех сил пытаясь контролировать свой вспыльчивый характер. — Я командую когортой преторианцев. Я также командую вспомогательными войсками. И я командую осадным обозом. В наших интересах, чтобы ваши люди и мои шли вместе, Ваше Величество.

Радамист посмотрел в ответ. — Если ты ценишь свою жизнь, то сделаешь, как я говорю.

— Ваше Величество, я очень дорожу своей жизнью. Но еще больше ценю долг и честь. И мой долг ясен. Пока не выздоровеет трибун Катон, командую я. Вопрос закрыт. Желаю вам спокойной ночи.

Макрон повернулся и направился ко входу в палатку. Двое иберийских телохранителей, стоящих там, скрестили перед ним свои копья, заставляя Макрона остановиться. Он почувствовал, как его пальцы двинулись к рукоятке гладия, прежде чем разум взял верх над инстинктом, и опустил руку. Он наполовину повернулся к Радамисту и приподнял бровь.

Воцарилась тишина и неподвижность, которые, казалось, длились намного дольше, чем несколько ударов сердца, а затем ибериец рявкнул приказ, и телохранители раздвинули свои копья. Макрон прошел между ними и прорычал: — Вам очень не повезет, если вы попробуете это на мне в следующий раз, ребята.

Затем он вышел на прохладный вечерний воздух. Небо на горизонте было пурпурным, а наверху переходило в бархатную тьму, пронизанную мерцанием звезд. Он медленно выдохнул, возвращаясь к римской половине лагеря и быстро помолился.

— Юпитер Наилучший Величайший, я молю, чтобы ты сделал все, что в твоих силах, чтобы вернуть Катона в чувство. Прежде чем я сделаю что-нибудь еще, о чем я могу нахрен пожалеть.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Через час после рассвета, когда раненых погрузили в повозки, колонна продолжила движение в гористое сердце Армении. За собой римляне и иберы оставили два пылающих погребальных костра. Первый поглотил тела их павших товарищей, и в воздух поднялся густой жирный дым, и утренний бриз поднял дым за колонной, так что они задохнулись от едкого привкуса древесного дыма и жареного мяса, и он на много часов спустя оставался на их одежде. Вторым костром был город Лигея, который почти полностью погиб накануне. На каждой улице полыхали пожары, и огонь, раздуваемый ветром, быстро распространился. Оглядываясь назад, Макрон увидел, что пламя было почти непрерывным, ограниченным стенами, так что город выглядел как огромная костровая яма. Языки пламени хлестали по утреннему небу, и рев и резкие звуки треснувших бревен отчетливо слышались на протяжении первых полутора километров марша. Когда в полдень колонна ненадолго остановилась, солдаты все еще с трепетом оглядывались на толстый столб дыма, поднимавшийся в небеса.

Макрон посмотрел на зрелище, вынул флягу и сделал глоток воды. Он знал, что этот дым должен объявить об их присутствии на значительном расстоянии, и вскоре любопытные появятся на местности, чтобы исследовать его источник. Когда слухи об опустошении Лигеи распространятся по Армении, они узнают, заставит ли этот акт устрашиться людей, которыми Радамист так снова стремился править, или настолько воспламенит их ярость, что они восстанут против него. «Это еще предстоит увидеть», — подумал Макрон. Кроме того, его интересовали более неотложные дела.

Иберийцы первыми снялись с лагеря и, пренебрегая рутиной по закапыванию вала обратно в ров, сложили свои палатки и двинулись прочь. Римляне молча наблюдали за их отходом, выстраиваясь для погребального обряда. Мертвые иберийцы уже были похоронены ночью, но их отказ встать вместе с римлянами и почтить память их погибших союзников был воспринят как преднамеренное оскорбление всеми солдатами и офицерами преторианской и вспомогательной когорт. Макрон подумывал бросить вызов Радамисту напрямую и потребовать, чтобы он остановил своих людей, но такая конфронтация могла очень легко выйти из-под контроля, учитывая напряженное столкновение накануне вечером. Поэтому он позволил им уйти, а затем как можно быстрее завершил похоронный обряд, прежде чем отправиться вслед за ними.

Иберийцы оторвались от римлян почти на четыре километра, и по мере того, как расстояние между ними увеличивалось, благодаря медленному продвижению обозов и осадных эшелонов, Макрон послал пращников вперед с приказом преодолеть разрыв между двумя отрядами и удерживать оба в поле зрения. Разделение колонны на марше по территории, которую было разумно считать враждебной, было крайне неудовлетворительным положением дел. «Но лучше идти разделенным, чем драться друг с другом», подумал Макрон. Он надеялся, что уязвленная гордость Радамиста вскоре уступит место разуму, и что он примет командование Макрона над объединенными силами. Это может занять день или больше, но иберийец обязательно должен понять, что его амбиции имеют больше шансов на реализацию, если рядом с ним будут римские солдаты и осадные механизмы.

Внимание Макрона обратилось к крытому фургону, который грохотал по сырой дороге недалеко от людей первой центурии, шагавших под тяжестью маршевых фурок. Откидные створки козьей шкуры были развязаны, и через щель Макрон мельком увидел своего друга, лежащего на скатке, и девушку, сидящую рядом с ним на складках палатки Катона. Он приотстал и пошел в ногу позади повозки.

— Как он поживает?

Берниша повернулась и посмотрела на него, догадавшись о его вопросе, изобразила сон, затем подняла ладонь и покачала ею из стороны в сторону. Макрон разочарованно застонал. Катон был нужен сейчас больше, чем когда-либо. Схватившись за борт фургона, Макрон приподнялся, махнул девушке сдвинуться вперед и занял ее место. Рядом с ним Катон лежал на спине, его тело тряслось, когда повозка грохотала и покачивалась под ним. Он был в тени яркого солнечного света, но пыль покрывала интерьер серой паутиной, и время от времени он кашлял во сне. На нем не было никаких видимых следов сражения, кроме истощения. Ни одной раны. Макрон все еще боролся с мыслью, что его друг может быть поражен какой-то болезнью сердца и ума. У него возникло искушение встряхнуть трибуна и сказать ему, чтобы он взял себя в руки, но он был обеспокоен тем, что такие действия могут помешать выздоровлению его друга.

Одно из колес повозки врезалось в глубокую колею, и фургон сильно покачнулся. Глаза Катона резко открылись, и он с тревогой огляделся, прежде чем увидел Макрона, сидящего рядом с ним.

— Что происходит? Где мы?

— Вновь по дороге на Артаксату, парень. Если можно назвать эту проклятую козью тропинку подобием дороги.

Катон нахмурился, пытаясь сосредоточиться. — А город? Что случилось с Лигеей?

Макрон приоткрыл створки, обнажив столб дыма вдалеке. — Сгорел дотла, как ты приказал.

Катон вздрогнул. — Я приказал? Да… Да. А люди?

— Все убиты. Мы не взяли пленных.

— Все мертвы?

Макрон тяжело кивнул. Он не получал удовлетворения от подчинения таким приказам и, по правде говоря, считал, что уничтожение Лигеи и ее народа было пятном на репутации Рима и, в частности, на чести Второй когорты. Что еще хуже, по мнению Макрона, это была ошибка. Но приказы были даны, и не его дело их расспрашивать. К тому же было уже слишком поздно.

— Я не должен лежать здесь, — продолжил Катон. Он попытался подняться, но обнаружил, что его тело показалось совершенно свинцовым, и это усилие его утомило. Рука, которую он использовал, чтобы опереться, дрожала, как лист во время шторма. Берниша посмотрела на него с беспокойством и отодвинула Макрона, чтобы поддержать Катона за плечи. Она успокаивающе заговорила и осторожно уложила его обратно на скатку. Катон не сопротивлялся ей и лег на спину с глубоким вздохом, глядя на своего друга.

— Что со мной случилось? Я был ранен?

Макрон покачал головой. — Не то чтобы ранен, парень. Ты просто болен. Хирург говорит, что это истощение и какая-то болезнь сердца. Я не могу тебе сказать большего. Тебе лучше услышать это от него, когда мы разберемся сегодня вечером с лагерем. Я пришлю его к тебе.

Несмотря на то, что он все еще изо всех сил пытался связно мыслить, Катон услышал слова своего друга с нарастающим чувством стыда. Он был слаб, когда его люди нуждались в нем, вместо того, чтобы быть сильным. Если у не было ранений и болезней, которым солдаты были подвержены во время похода, то не было оправдания его недееспособности. Конечно, он не принял бы никаких оправданий ни от кого из подчиненных. Он бы назвал их симулянтами, такими солдатами, на которых другие смотрели со знанием дела, с вызывающим презрением. Солдаты, которые подводили своих товарищей и придумывали болезни, чтобы избавиться от работы или, что еще более непростительно — оставить свое место в боевой линии. Мысли Катона сосредоточились на последней мысли, и он боялся подумать, что Макрон может обо всем этом подумать. Он повернул голову набок и пристально посмотрел на деревянную доску всего в нескольких сантиметрах от его лица.

— Мне очень жаль, Макрон. Я подвел тебя. Подвел парней… — Катон мог представить себе язвительные комментарии, которые будут делать рядовые о слабости своего командира, и эта мысль наполнила его еще более сильным отвращением к самому себе. — Они не сочтут меня подходящим снова их возглавить.

— Это чушь, парень. — Макрон заставил себя произнести это веселым голосом. — Да ведь они без раздумий последуют за тобой через врата Плутона и будут уверены, что ты выведешь их на другую сторону.

— Не после такого. Макрон, я провоевал достаточно долго, чтобы знать, как работает их разум.

— Они будут в порядке. Кроме того, насколько им известно, ты получил травму головы и вернешься к обязанностям, как только выздоровеешь. Думаю, они будут благодарны за то, что я больше не буду на них рычать.

Катон почувствовал смесь благодарности к другу и уязвимости. Даже если бы люди никогда не догадались об истинной причине, Макрон всегда будет знать ее. И это было бы бременем для Катона.

— Я устал. Мне нужен отдых.

— Конечно, тебе положен отдых. Лучше я перестану тебя донимать и отправлюсь исполнять свои обязанности, — Макрон похлопал его по плечу и повернулся к Бернише. — И я уверен, что эта сделает все возможное, чтобы помочь тебе выздороветь. Думаю, она тебе немного приглянулась. Верно, милая?

Берниша улыбнулась и смочила тряпку водой из фляжки Катона, затем сложила ее в компресс и приложила ко лбу.

— Ты в надежных руках, парень. Увидимся позже, в лагере. А пока отдохни еще немного.

Макрон уселся на задник повозки, спрыгнул на дорогу и зашагал вперед, чтобы догнать своих людей.

В грохочущем фургоне Катон изо всех сил старался устроиться поудобнее и закрыл глаза. Краткий миг бодрствования утомил его, и снова его мысли приходили с трудом, но даже тогда они были случайными и редко связными. «Больше похоже на сон», — подумал он. Когда напряжение спало с его конечностей, в его голове промелькнули беспокойные, неупорядоченные образы и впечатления: суровый ужас штурма внутренней стены Лигеи, первый раз, когда они с Юлией занимались любовью, убежденность в том, что он погибнет, когда он много лет назад подплыл к разбитому кораблю у берегов Британии, чтобы спасти выживших, страх потерять Макрона, когда его друг был ранен стрелой в той же кампании, нервозность того момента, когда его впервые представили своему сыну, и глубина любви, которую он испытывал к Луцию с тех пор, а потом лицо мальчика, которого он пронзил в Лигее… Казалось, так похожего на Луция. Настолько, что казалось, будто он убил своего сына. А потом тьма и забвение, когда он, наконец, вновь погрузился в глубокий сон совершенно измученным и несчастным.

Берниша сидела рядом с ним, время от времени освежая компресс и осторожно прикладывая его ко лбу и глазам. Когда он шевелился, ерзал и тревожно бормотал, она брала его за руку и держала ее до тех пор, пока не проходил момент, а затем гладила его темные кудри. Казалось, это успокаивало его разум. Она пробормотала по-гречески: — Отдыхай, трибун. Отдыхай….

* * *

Следующие четыре дня колонна шла двумя отрядами. Макрон с облегчением обнаружил, что иберийцы перестали продвигаться слишком далеко так, чтобы римляне не могли за ними угнаться.

Каждую ночь он отдавал приказ разбивать лагерь в таком масштабе, который позволил бы их отколовшимся союзникам присоединиться к римлянам, если они того захотят. Но они оставались на расстоянии, по крайней мере, в полтора километра, и ставили свои палатки под открытым небом, к профессиональному неодобрению Макрона. Если враг воспользуется возможностью напасть на них сейчас, то они вызовут опустошение среди иберийцев. Как ни хотелось ему поехать в их лагерь и попытаться убедить Радамиста объединить колонны, Макрон не мог вынести мысли о том, что такой подход будет восприниматься как признак слабости. И поэтому эти две силы каждую ночь проводили врозь, их костры образовывали две лужи света среди темных масс окружающих гор.

Дополнительные обязанности, выпавшие на долю Макрона, стали проверкой его выносливости, и он начал понимать, какое напряжение испытывал его друг с начала кампании. Каждый вечер он приходил в палатку Катона, чтобы сообщить о дневном переходе, состоянии людей и местонахождении иберийцев. Он с облегчением обнаружил, что трибун неуклонно восстанавливается, и к четвертому вечеру Катон объявил, что готов возобновить командование на следующий день.

— Ты уверен, господин?

Катон помедлил секунду, прежде чем кивнул. — Уверен.

Макрон внимательно наблюдал за ним и отметил про себя слабую дрожь в его конечностях, когда Катон встал, подошел к раскрытым створкам палатки и посмотрел на лагерь.

— Похоже, тебе еще нужно немного отдохнуть, господин.

— Я сказал, что готов, — твердо ответил Катон. — Достаточно хорошо, чтобы ехать верхом, и моя голова теперь ясна.

— Если ты так говоришь. И если тебе нужно, чтобы я продолжал выполнять некоторые из твоих обязанностей, просто дай мне знать.

Катон оглянулся через плечо и улыбнулся. — Спасибо, мой друг. Я благодарен тебе.

— Тьфу! В последние несколько дней было весело быть старшим офицером.

— Я в этом искренне сомневаюсь. — Опытные глаза Катона внимательно осмотрели ряды палаток, раскинувшихся вокруг него. Приятные звуки пения и смеха доходили до его слуха. Хорошо, что настроение у людей все еще было приподнятым, несмотря на то, что иберийцы бросили их. Тихий лагерь означал бы недовольство и падение морального духа. Вдоль вала он мог разглядеть только фигуры часовых, медленно двигавшихся в обычном ритме. Все было хорошо. По крайней мере, здесь, в римском лагере. Сияние далеких костров было видно с востока, и Катон задумался о настроении иберийцев. Сожалел ли Радамист о своем высокомерии? Были ли его его люди обеспокоены из-за того, что вынуждены были оставить безопасность римского походного лагеря, чтобы спать под открытым небом? Или они просто ждали, что римляне придут к ним и согласятся принять Радамиста своим командиром? В любом случае, заключил он, было бы все более опасно допускать сохранение нынешней ситуации. Он повернулся, вернулся к своей раскладной кровати и тяжело сел.

Снаружи послышался грохот котелков, и мгновение спустя в палатку вошла Берниша с котелком для Катона. Она поставила его на столик рядом с койкой и посмотрела на Макрона, изображая еду.

Он кивнул и улыбнулся ей. Когда девушка вышла из комнаты, он приподнял бровь, глядя на Катона. — Хорошенькая, вот эта, а?

— Полагаю, она такая. — Катон сделал глоток кашицы, но она была слишком горячей, поэтому он поставил обратно котелок и ложку. — Что с того?

— О, ничего.

— Во имя фурий, Макрон, я выгляжу так, будто готов к этому? Серьезно?

— Думаю, что нет. Но… — Макрон прищелкнул языком, — …стыдно позволить ей пропасть зря. Просто говорю, если бы я был в твоих калигах…

— Ну, это не так. Она заботится о моих нуждах и держит мое снаряжение в чистоте, вот и все. Так будет оставаться столько, сколько я захочу, и на этом все.

— Да, господин.

Берниша вернулась с запасным котелком и протянула его Макрону.

— Ты тоже должен поесть. — Катон указал на нее, поднял свой котелок и кивнул в сторону откидных створок палатки. Она быстро улыбнулась ему и поспешила прочь. Макрон оценивающе посмотрел на ее уходящую фигуру.

— Ни слова, Макрон, — предупредил его Катон. — Просто ешь, а? Мы могли бы какое-то время обойтись немного тишиной и покоем.

* * *

Едва полуночный сигнал прозвучал по всему лагерю, как Макрон раздвинул откидные створки палатки Катона и бросился к его постели. Краем глаза он увидел, как девушка с испуганным вздохом поднялась с земли в сторону.

— Господин! Просыпайся!

Трибун не спешил с ответом, и Макрон грубо потряс его за плечо. — Просыпайся.

Глаза Катона резко открылись, и он приподнялся на локте. — В чем дело?

— Иберийский лагерь, господин. Он горит.

Выдернув ноги из-под одеяла, Катон надел легкие сандалии и встал. Он уже был в тунике из-за ночной прохлады в гористой местности, по которой они шли. Он поспешил из палатки, и вместе с Макроном они побежали к башне над воротами, ближайшей к Радамисту и его людям. Катон запыхался, когда они подбежали к лестнице, и первым послал Макрона наверх, прежде чем собрался с силами для подъема. Его сердце быстро билось, и его конечности дрожали, когда он взобрался на платформу и встал рядом с Макроном и часовым, задыхаясь, чтобы ослабить огонь в легких.

Иберийский лагерь располагался на чуть более низком месте немногим более чем в полутора километрах от них, рядом с излучиной реки, вдоль которой дорога шла как можно более прямо. С их точки обзора Катон мог видеть, что горят десятки палаток, и в свете огня он различил сотни людей и лошадей, мчащихся во всех направлениях. На небольшом расстоянии от огня он мог только видеть темные очертания всадников на низкорослых быстрых лошадях, мчащихся вокруг лагеря, выпуская стрелы. Дальше горела горстка небольших костров, а рядом с ними стрелы прорезали огненные дуги в ночи, прежде чем упасть среди иберийских палаток.

— Парфяне, — воскликнул Макрон. — Они, должно быть, отслеживали колонну. Учитывая высокомерие этого дурака, это должно было случиться. Каковы твои приказы, господин? Сказать парням, чтобы они поднимались?

Катон на мгновение задумался и покачал головой. — Нет. Пусть дежурная центурия выдвинется к валу вместе с пятьюдесятью пращниками. Я сомневаюсь, что парфяне попытаются напасть на нас, но лучше быть в безопасности.

— А как насчет иберов, господин? Должны ли мы послать людей на помощь?

— Теперь мы ничего не можем сделать.

Пока Макрон спускался на землю, чтобы отдать приказы, Катон наблюдал, как налетчики уже подожгли большую часть лагеря. Но Радамист уже отреагировал на набег. Несколько отрядов конных лучников и катафрактов уже сели верхом и теперь галопом выехали из лагеря, чтобы преследовать врага. Шквал огненных стрел внезапно прекратился, и темные фигуры конных парфян исчезли в ночи. Оставшиеся в лагере иберы приложили все усилия, чтобы тушить пожары водой, взятой из реки. Очаги один за другим гасили, а лошадей, рассеянных налетчиками, сгоняли обратно. Только когда Катон был уверен, что атака окончена, он покинул башню и устало направился обратно в свою палатку.

Он решил, что наступит утро, он поедет к иберийцам, встретится с Радамистом и положит конец этому глупому разделению их сил.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Когда Катон и его эскорт въехали в лагерь, стало ясно, что иберийцы сильно пострадали во время налета предыдущей ночью. Десятки палаток были сожжены дотла, и все, что осталось, — это обугленные скелеты их каркасов и клочки почерневшей кожи палаток на выжженной земле. Там, где стояли обширные личные палатки Радамиста, мало что осталось, и его рабы и слуги копались в руинах, чтобы спасти то, что осталось от подушек, ковров, мебели, запасов вина и других предметов роскоши. Иберийский царевич стоял со своей маленькой свитой из придворных, наблюдая за сценой разрушения, когда Катон остановился и спешился. Десять человек, которых он привел с собой на единственных лошадях в римской колонне, остались в седле.

Радамист повернулся, чтобы поприветствовать его с кислым выражением лица. Его лицо и одежда были испещрены следами ожогов и грязи, а предплечье было перевязано окровавленной повязкой. Приближенные, стоявшие за ним, также были отмечены последствиями набега.

— Трибун Катон, я рад, что ты поправился. Полагаю, ты пришел позлорадствовать над моим несчастьем.

— Я бы не стал так поступать, Ваше Величество. Вы союзник Рима. Я чувствую ваши потери так же остро, как и вы. Я просто пришел посмотреть, какую помощь мы можем предложить.

Радамист вздохнул. — Если только в твоих силах воссоздать новые палатки и припасы, а также воскресить мертвых, в противном случае ты мало что сможешь для нас сделать.

— Сколько человек вы потеряли, Ваше Величество?

Ибериец повернулся к своим последователям, и перед ответом последовал короткий обмен мнениями. — Более пятидесяти погибли. Еще многие были ранены. Мы потеряли более сотни скакунов. А также есть те, что сбежали в ночь и все еще возвращаются. В дополнение к этому еще палатки… — Он махнул рукой над окружающей сценой и медленно покачал головой. — Почти треть из них уничтожена или повреждена без возможности восстановления. Взамен парфяне потеряли горстку людей. Я сомневаюсь, что их было больше пятидесяти в той группе, которая напала на нас, — его лицо потемнело, когда он продолжил. — Они бы не застали нас врасплох, если бы мои часовые были начеку. Они заплатят цену за то, что подвели меня. — Он указал на группу мужчин, сидящих на земле недалеко от них со связанными руками и лодыжками. — Эти проклятые останутся гореть заживо, когда мы продолжим наш марш сегодня. Это достойное наказание, не так ли?

Даже на таком расстоянии Катон видел их испуганные лица и догадывался, что они уже узнали свою судьбу.

— Ваше Величество, вы потеряли достаточно людей. Людей, которые понадобятся для завоевания вашего престола. Зачем тратить больше жизней? Накажите их, да. Если бы они были моими людьми, я бы их высек на глазах у товарищей. Это будет урок о последствиях плохого несения вахты, который нелегко будет забыть.

— Возможно, но сжечь их заживо, я думаю, запомнилось бы еще больше, — холодно предположил Радамист. — Я не терплю ошибок от тех, кто следует за мной.

Он на мгновение внимательно посмотрел на Катона. — Ты думаешь, я жесток, трибун?

Катон спокойно ответил: — Я думаю, что вы расточительны, Ваше Величество. Я считаю, что в основе любой армии есть место для дисциплины и наказания, но это должно быть сбалансировано с тем эффектом, которое они оказывают на способность армии сражаться.

— У вас, римлян, есть наказание, называемое децимацией, не так ли? Я читал, что когда вашим полководцам плохо служили из-за трусости или некомпетентности, они приказывали, чтобы каждый десятый человек был забит до смерти своими товарищами.

Катон когда-то был младшим офицером в когорте, участвовавшей во вторжении в Британию, которая подверглась самому драконовскому наказанию, применявшемуся в римской армии. Он кивнул. — Наказание такое есть, но применяется редко. А выжившие солдаты после этого надолго деморализованы. Я бы не советовал прибегать к такой мере, Ваше Величество. Это роскошь, которую вы сейчас не можете себе позволить. Накажите этих людей, выпорите их, но пощадите их жизни. Я убежден, что они вам понадобятся до того, как эта кампания закончится.

— Я приму твой совет, трибун, — заключил Радамист. — В том, что ты говоришь, есть определенная ценность. Я приму решение об их наказании позже, так как у меня есть более насущные проблемы. Прежде чем возобновить наступление, мы должны спасти все, что в наших силах, и позаботиться о наших убитых и раненых.

Катон заметил возможность начать восстановление прежнего альянса. — Ваше Величество, я был бы счастлив, если бы наш хирург мог подлечить ваших раненых. И их можно перевозить вместе с нашими больными и ранеными в повозках.

Радамист молчал, и Катон почувствовал гордость, борющуюся с прагматизмом в сердце своего союзника. В конце концов он просто кивнул и заговорил, словно давая команду: — Тогда займись этим, трибун.

— Оставьте их у дороги, и мои люди погрузят их в фургоны.

Иберийец кивнул.

— Есть еще другое дело, Ваше Величество.

Радамист настороженно посмотрел на него. — Другое дело?

— После вчерашней ночи стало ясно, что нашим людям будет лучше вместе маршировать и вместе разбивать лагерь.

Губы другого мужчины сжались в тонкую линию, и Катон понял, что должен надавить на кончик. Он решил подсластить свое предложение. — Мы можем избавить вас от проблем с палатками, чтобы восполнить ваши потери. Думаю, вы и ваши люди оценят это убежище, потому что ночи холодные.

— Как пожелаешь, — тихо сказал Радамист. — И, несомненно, ты будешь настаивать на том, чтобы командовать моими войсками, а также твоими в обмен на такую щедрость?

— Я не должен настаивать. Опасность разделения нашей колонны продемонстрирована достаточно ясно. — Катон указал на тлеющие останки, окружавшие их. — С этого момента мы должны идти вместе и вместе сражаться, и лучший способ добиться этого — иметь одного командира. Полководец Корбулон отдал мне приказ командовать колонной. Он также сказал мне, что было бы лучше осуществлять командование с максимальной дипломатичностью. Я сделал все, что мог, чтобы выполнить его приказ. Но время дипломатии прошло. Ситуация для этого слишком опасна. Итак, я скажу вам сейчас: примите мою команду без вопросов, пока вы не вернете свой трон.

Иберийский царевич вздрогнул и скрестил руки на груди, глядя в ответ. Затем он с шипением выдохнул и посмотрел себе под ноги. — Хорошо, я согласен.

Катон скрыл свое облегчение, продолжая тем же твердым тоном. — Бдагодарю, Ваше Величество.

— Я отдаю себя под твое командование, трибун. Но я предупреждаю тебя: если в результате твоих приказов мне не удастся вернуть свой трон, то твоя голова будет у меня.

— Ваше Величество, если я проиграю, это так или иначе будет стоить мне головы. У меня нет иллюзий по этому поводу. У Вас будет ваш трон, либо вы, я и каждый человек в нашей колонне погибнем в попытке.

Радамист посмотрел в ответ и улыбнулся. — Я не мог и желать большего.

Он протянул руку, и они ненадолго схватились за предплечья, прежде чем ибериец склонил голову. — Трибун Катон. Готов к твоим приказам.

Катон кивнул, но гадал, как долго Радамист будет сдерживать свое слово на этот раз.

* * *

Через час римская колонна достигла остатков иберийского лагеря, и авангард оглядел разрушенные палатки и стоявший в стороне курган. Раненые иберийцы лежали на обочине дороги, и сначала они и римляне смотрели друг на друга с холодным подозрением, пока один преторианец не вышел из строя, чтобы передать часть своего сушеного мяса одному из раненых. Еще больше людей последовало его примеру, и иберийцы ответили на их доброту улыбками и благодарностями. Макрон собирался закричать, чтобы люди вернулись в строй, но Катон остановил его.

— Время от времени небольшая терпимость более эффективна, чем железная дисциплина.

— Если ты так говоришь. Но если бы я все еще был у власти… — начал Макрон, затем зажмурился и постучал концом своего витиса о бок калиги.

— И вот ты доказываешь мою точку зрения о терпимости, — засмеялся Катон впервые за много дней.

— Терпимость? — пробормотал Макрон. — Кому это, нахрен, нужно? Если ты спросишь меня, быстрый пинок под зад работает лучше каждый раз.

— Я обязательно спрошу тебя, мой друг. Но пока что, мне это не нужно. А теперь пусть парни продолжают марш.

Макрон заставил себя сохранять нейтральный тон и приказал преторианцам вернуться в строй колонны. Когда он поравнялся с концом шеренги раненых иберийцев, ближайший к нему человек поймал его взгляд и протянул руку.

— Если ты, долбанный ублюдок, думаешь… — начал было Макрон, но потом горько пробормотал. — К фуриям терпимость, а?

Он полез в сумку, выудил сухую корку хлеба и бросил ее иберийцу.

— Вот так. Не подавись, друг. — Он выдавил улыбку и зашагал, чтобы занять свое место во главе когорты.

Катафракты и конные лучники уже выехали вперед к объединенным силам, а копейщики пристроились на дороге впереди преторианцев. Катон остановился, чтобы дождаться обоза и проследить за погрузкой раненых. Он махнул рукой впереди идущей повозке, где на скамейке рядом с возницей сидел хирург.

— Загружайте иберийцев. Сделай для них все, что в твоих силах, так же, как и для наших людей.

— Да, господин.

Помощники хирурга при поддержке возниц и погонщиков мулов начали поднимать раненых на повозки и подводы, некоторые сели рядом с ранеными римлянами, которые приветствовали их легкомысленным ворчанием, характерным для ветеранов. Вскоре были загружены последние люди, и обоз снова двинулся вперед.

Катон обернулся на стук копыт и увидел, что небольшая группа иберийцев выезжает из развалин лагеря. Далекий треск пламени достиг его ушей, когда поднялся свежий столб дыма.

— Что это? — нервно спросил хирург. — Еще парфяне?

— Не парфяне, — ответил Катон с острым осознанием ужаса.

Затем они услышали первые крики ужаса и агонии, и все сомнения исчезли из разума Катона. Он подумал о том, чтобы помчаться, чтобы попытаться спасти людей, но по густому дыму и пламени, поднимающемуся в утренний воздух, он знал, что было уже слишком поздно.

Хирург привстал на своей скамейке. — Клянусь богами, что происходит?

Катон сел в седло своей лошади и поднял поводья, обратившись к хирургу. — То, что ты слышишь, — это цена неудачи. Запомни это хорошо.

Он ткнул пятками, направил своего скакуна в галоп и направился к голове преторианской когорты, стремясь уйти как можно дальше от шума людей, горящих заживо, пока их крики следовали за ним по дороге.

* * *

В последующие дни колонна продолжала движение по течению реки Мурад Су без дальнейших атак противника, хотя парфяне держали их под наблюдением на каждом этапе пути. Небольшие отряды кавалерии следовали за ними от безопасных холмов справа от них вдоль дальнего берега реки. Иберийцы и римляне в первый день настороженно наблюдали за ними, но вскоре пришли к выводу, что далекий враг — часть пейзажа, и обычная болтовня между товарищами, а также периодические всплески маршевых песен возобновились. Время от времени парфяне отваживались подойти достаточно близко, чтобы Радамист высылал отряд своих конных лучников, дабы попытаться вступить в бой со своими противниками, но они мгновенно разворачивались и устремлялись прочь, пока иберийцы не прекращали преследование. Не было также никаких попыток и дальнейших набегов теперь, когда вся колонна каждую ночь уходила за лагерные ров и вал.

Катон приказал, чтобы все фуражные отряды выступали с прикрытием из равного числа иберийских конных лучников, которых было более чем достаточно, чтобы сдержать самый большой отряд парфян, который они видели. По прошествии нескольких дней он записывал численность врагов и подсчитал, что за колонной следят не более двухсот человек. Если противник не скрывал гораздо большие силы, то для колонны не было непосредственной опасности, и между ними и Артаксатой ничего не стояло. Пока что.

Силы Катона возвращались с каждым днем, и каждую ночь Берниша готовила ему большой обед и умоляла его взглядами и комментариями на своем языке съесть каждую ложку. В ответ Катон научил ее нескольким словам на латыни, чтобы облегчить минимальное общение между ними, и был рад, когда она, казалось, быстро училась. Дважды Радамист посещал штаб Катона, который теперь сократился лишь до одной палатки, поскольку он сдал все имеющиеся в наличии иберийскому царевичу. И Катон был не единственной жертвой такого рода. Макрон и другие центурионы теперь делили одну палатку, а все запасные палатки из козьих шкур на повозках были переданы их союзникам.

Каждый раз, когда Радамист навещал его, чтобы обсудить их успехи, Берниша убегала, как только узнавала о приближении иберийского царевича. Катон мог только догадываться о причине ее очевидного страха, но, не имея возможности попросить у нее объяснений, он ничего не мог сделать, чтобы понять или убедить ее, что она в безопасности под его защитой.

Во время второго визита, когда они разделили кувшин горячего вина с Макроном, Радамист сообщил ему, что колонна скоро достигнет места, где дорога разделяется; одна развилка продолжалась вдоль реки на юг через легко переходимый вброд участок реки, другая же дорога вела в горы к последней переправе через реку, прежде чем они должны были достигнуть столицы Армении.

— Сколько еще дней до прибытия в Артаксату, Ваше Величество? — спросил Макрон.

— Два дня до брода, а потом мы должны перейти через горы. Моим людям потребовалось бы еще два дня, но с вашим обозом и осадным поездом, думаю, как минимум вдвое дольше. После этого нужно пересечь еще одну реку, а затем три дня до города.

— А этот горный маршрут, — сказал Катон. — Что вы о нем знаете?

— Я путешествовал по нему много раз. Он хорошо используется торговцами и открыт большую часть года. Только в самые суровые зимы снег и лед делают его непроходимым для повозок.

— А как насчет узких мест? Может ли враг преградить нам путь или устроить нам засаду?

Радамист на мгновение вспоминал маршрут, прежде чем ответить: — Есть несколько мест, где дорога проходит под скалами или проходит вдоль ущелья, но мои люди могут расчистить высоту перед вашими когортами и фургонами. Я не вижу опасности, с которой мы не сможем справиться. — Иберийец осушил свою чашку и налил себе другую. — Величайший вызов бросит не враг, а холод и голод. Даже в это время года ночи будут горькими, и нашим людям будет мало еды для добычи.

Катон кивнул, а затем спросил: — А как насчет других маршрутов, избегающих гор?

Радамист покачал головой. — Мы могли бы обогнуть их и подойти к Артаксате с юга, но это добавило бы как минимум двадцать дней пути.

Катон быстро обдумал все это и принял решение. С каждым днем в дороге инициатива все полнее переходила к противнику.

— Мы пойдем по горной дороге.

— Я согласен, трибун. Это было бы лучше.

Катон подавил улыбку, когда другой мужчина попытался разделить это решение. С тех пор, как две силы были воссоединены, Радамист ни разу не бросил прямой вызов его командирским полномочиям, и поэтому Катон был доволен тем, что время от времени позволял ему сохранять лицо. Он начал обдумывать меры, которые потребуются в ближайшие дни, разочарованный медлительностью своих мыслей из-за продолжающейся усталости. Его выздоровление шло не так хорошо, как ему хотелось бы, или как оно было необходимо.

— Центурион, мне понадобится инвентарь запасов всего рациона, который мы несем с собой. Завтра нам нужно будет сделать остановку у реки, а затем провести следующий день в поисках пищи, достаточной для того, чтобы провести нас через горы. И нам нужен корм для лошадей и растопка для костров.

Когда Макрон вынул свою вощеную дощечку и делал записи, Катон поднял чашу перед Радамистом. — Ваше Величество, все хорошо, на этот раз через десять дней наши солдаты будут в лагере недалеко от Артаксаты. И тогда мы решим это дело в последней битве с вашими врагами. За победу!

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Катон в последний раз осмотрел людей, лошадей и повозки в бледном свете зари. Солнце еще не взошло над гребнями гор на востоке, и все было в тени, а воздух был залит синим оттенком, от которого, казалось, стало холоднее. Они переправились через реку за несколько часов до рассвета, Радамист и его конные лучники шли впереди, чтобы очистить дальнюю сторону от любых банд парфян, которые могли бы соблазниться вмешаться в процесс, пока пехота и повозки пробивались сквозь ледяное течение, быстро протекавшее через отмель горного потока. Люди выбирались на дальний берег, мокрые и дрожащие, прежде чем их офицеры выстраивали их в линию движения.

Помимо раненых, каждый фургон был тяжело нагружен мешками с зерном, колбасами, хлебом и сыром из поселений и ферм, разграбленных накануне фуражирами. Сети с кормом свисали с седел иберийской кавалерии, а их копейщики несли еще больше припасов, как и преторианцы и пращники. Катон остановился, чтобы проверить последние упряжки мулов, тащивших осадные механизмы. У погонщиков мулов не могло быть и намека на небрежные приготовления ввиду того, что колонна поднималась по дороге, петляющей высоко в горах. Глядя на неровную тропу, ведущую к ближайшему склону, он задавался вопросом, как можно назвать ее дорогой. И все же Радамист заверил его, что этот маршрут часто используется для обозов с верблюдами и торговых караванов. Если это было правдой, и они встретили бы кого-нибудь, то Катон намеревался попутно избавить их от еды и полезных припасов.

Как и прежде, Радамист и его люди должны были пойти в качестве разведки перед основной колонной, расчищая препятствия и находясь наготове иметь дело с любым противником, который мог попытаться воспрепятствовать движению. Повозки с запасами и осадными механизмами были распределены между каждой преторианской центурией, которым предстояло добавлять свои силы к упряжкам мулов всякий раз, когда дорога преодолевала крутой уклон. Вернувшись к фургону с его личным снаряжением, Катон показал Бернише свой отороченный мехом плащ и обратился к ней по-гречески.

— Дай мне это.

Она протянула к нему руку, затем резко остановилась и указала на плащ, затем на Катона и приподняла бровь. Он кивнул, и она передала плащ, прежде чем свернуться в углу повозки и накрыть себя одной из запасных туник Катона.

Накинув плащ на плечи и застегнув застежку, он почувствовал себя немного лучше защищенным от непогоды, и быстро потер руки, прежде чем подуть в них, чтобы предотвратить некоторое онемение, проникающее в его пальцы.

— Достаточно холодно, чтобы отморозить тебе яйца, не так ли? — Макрон ухмыльнулся, стоя рядом со штабной группой во главе когорты. — Тем не менее, мы все разогреемся достаточно скоро, как только ты отдашь приказ выдвигаться.

Катон оглянулся на ближайших солдат, которые, как и он, пытались согреть руки. Некоторые использовали полоски ткани, обвязанные вокруг рук, как импровизированные рукавицы, и Катон пожалел, что не приобрел предусмотрительно стоящую вещь, прежде чем покинуть Антиохию. Тонкая дымка выдыхаемого воздуха кружилась вокруг людей, упряжек мулов и лошадей, и впервые за много дней Катон почувствовал искру радости. Да, было холодно, и его калиги хлюпали, но было что-то волнующее в зрелище солдат, построившихся и готовых выступить на рассвете нового дня. Более того, было чувство привязанности и принадлежности к этим людям, в основном к закаленным ветеранам, которые видели столько же боевых действий, сколько и он. В некоторых случаях даже больше. Было также чувство привилегии командовать преторианцами, пращниками и погонщиками мулов, всего более тысячи человек. Катон чувствовал, что это сила, с которой нужно считаться, если ему представится шанс доказать это.

— Будем надеяться, — ответил он Макрону, глядя в небо. Было в основном ясно, обещая ясный день, но облака собирались над горами на дороге впереди. Если здесь, на берегу реки, было холодно, то была большая вероятность, что снег все еще будет лежать выше, даже в это время года под конец весны. Он молился, чтобы дорога не была завалена сугробами.

— Просто жду последнего из иберийцев, — продолжил Катон. — А, вот и они.

Оба офицера повернулись и оглянулись через брод, когда катафракты и копейщики прошли по берегу и нырнули в холодные воды Мурад Су. Лошади сначала пытались интенсивно вышагивать, поднимая мелкие брызги, но затем сдались, когда река достигла их боков, а затем их груди поднялись в потоке, направляемом сидевшими на них людьми в доспехах. Копейщики перебрались вброд на небольшое расстояние вниз по течению, используя боевых коней в качестве волнолома, чтобы облегчить себе переход. Когда они присоединились к ожидающим римлянам на дальнем берегу, всадники прошли вдоль колонны и двинулись вслед за отрядом конных лучников, уже хорошо продвинулись по дороге. Копейщики заняли места в тылу колонны, и когда последний из них вышел из реки, Катон сел на коня и отдал приказ выступать.

Сначала дорога вилась через предгорья с легким уклоном, что позволяло повозкам грохотать без посторонней помощи, и Катон был доволен скоростью продвижения. Четко обозначенные колеи доказали, что Радамист говорил правду о частом использовании дороги, и было немного камней, которые нужно было бы выкорчевать и отбросить в сторону, чтобы они не привели к резкой остановке колес транспортных средств. Последние весенние полевые цветы расцветали на склонах холмов желтыми и пурпурными гроздьями среди валунов и выступов скал. Стрижи порхали над головами и наполняли воздух своим щебетанием, а утреннее солнце показывалось над горами и заливало пейзаж своим румяным сиянием. Хотя они продвигались с тяжелыми грузами, люди были в прекрасном располодении духа, счастливые покинуть пыльную равнину и дышать чистым воздухом, пропитанным запахом вереска и сосен с обеих сторон.

Макрон шел на небольшом расстоянии позади лошади Катона, счастливо насвистывая, предаваясь непристойным воспоминаниям о Петронелле и время от времени сметая головки цветов своим витисом. Он был рад видеть Катона, выходящего из темного мрака, накрывшего его в Лигее. Это была сторона его давнего друга, которую он никогда раньше не видел, и это потрясло Макрона, так как он не мог понять, через что прошел Катон. Изнурение тела, с которым он был знаком, и сопровождающая его мимолетное отупление. Физический и умственный крах Катона был гораздо более серьезным и сопровождался мраком души, который нашел свое выражение в разрушении города и резне его жителей. Когда он вспомнил подробности разграбления Лигеи, свист изчез из уст Макрона, и он глубоко вздохнул.

— Нельзя было этого делать, — пробормотал он про себя. По его мнению, было достаточно справедливо разграбить город, поскольку, если бы у людей было немного времени, люди оправились бы от потери и вернули бы его к жизни, восполнив эту неудачу. Но разрушение города было расточительным. Лигея никогда не воскреснет из пепла. Ее улицы никогда больше не узнают шума людей, занимающихся своими делами, не услышат ни пронзительные крики играющих детей, ни песнопения местных священников. Теперь Лигея превратилась в обугленный памятник, почерневшие руины, медленно заростут сорняками, а дикие собаки и вороны разбросают кости мертвецов. Такие мысли тяготили Макрона. Он не мог отделаться от мысли, что каким бы богам ни поклонялись лигейцы, такое злодейство наверняка возмутило бы их. Кто знал, какие несчастья они уготовили осквернителям их храмов?

Он быстро помолился Фортуне, чтобы та избавила его и его товарищей от любого несчастья, затем прищелкнул языком и повторил: — Нельзя было этого делать…

Когда солнце достигло зенита, уклон начал увеличиваться, и их продвижение замедлилось, поскольку преторианцам приходилось часто опускать свои фурки и подпирать плечом фургоны, чтобы помочь упряжкам мулов тащить свои повозки вверх по крутым участкам дороги. Еще более обременительной была необходимость тщательно контролировать спуск фургонов на спусках. Мужчины использовали веревки, тянущиеся из задней части повозок, чтобы замедлить темп, в то время как другие стояли наготове с противооткатными упорами на случай, если скорость фургонов представит какую-либо опасность раздавить упряжки мулов тяжелыми колесами или качнуться в сторону с угрозой перевернуться. Это было непростое дело, и оно подвергло серьезному испытанию рассудительность и терпение опционов и центурионов, наблюдавших за процессом.

Радамист и его конные лучники не были обеспокоены такими опасениями, поскольку они вели разведку впереди и высматривали любые признаки врага, скрывающегося в засаде. Парфяне продолжали бродить вокруг них, отступая перед иберами и время от времени появляясь на гребнях холмов и хребтах, обрамляющих дорогу. Их присутствие не слишком беспокоило Макрона, но задерживалось на обочине его мыслей, как постоянная неприятность, и его первоначальное веселое настроение начало уступать место усталой и внутренней настороженности, когда он одним глазом смотрел на врага, а вторым следил за продвижением повозок в его ведении.

В конце первого дня Катон подсчитал, что они продвинулись не более чем на тринадцать километров, то есть половину расстояния, которое они преодолевали каждый день на равнине. Они разбили лагерь на гребне холма над линией деревьев, окружив свою позицию заостренными кольями, поскольку земля была слишком усыпана валунами, чтобы можно было вырыть лагерный ров. Когда солнце село, температура резко упала, и люди забились в свои переполненные палатки в попытке заснуть. У лошадей не было укрытия, и когда поднялся ветер, они отвернулись от него и опустили головы, пока он стонал сквозь камни, распирал кожанные пологи палаток и хлестал плохо привязанные створки с резким треском, сопровождаемым протестами, расположившихся за ними людей.

Убедившись, что лагерь безопасен и что часовые полностью несут охрану, Катон удалился в свою палатку. Единственная свеча, прикрытая стеклянным колпачком, давала едва достаточно света, чтобы разглядеть интерьер, когда он снял доспехи и пояс с мечом. Он увидел, что Берниша приготовила его походную кровать и накинула на нее запасные плащи. На столе стояла небольшая миска с сыром, хлебом и сухофруктами. Она указала на это с извиняющимся выражением лица. Это была лучшая еда, которую можно было съесть в данных обстоятельствах. Он с жадностью поел, затем снял калиги и улегся под одеяло. Берниша взяла миску и прикончила корочку и кусочек сыра, которые оставил Катон, а затем убрала миску в свой дорожный сундук, прежде чем взять одеяло и улечься в углу палатки.

Катон перекатился на бок к свету свечи, и, хотя он был измучен, сон так и не пришел к нему. Вместо этого он мысленно восстанавливал события кампании, постоянно вращаясь вокруг образа мальчика, умирающего у него на руках. Наконец он осознал, что девушка также не спала, дрожа под одеялом. Он некоторое время наблюдал за ней, прежде чем прочистить горло.

— Берниша…

Она слегка опустила одеяло и выглянула через покрывало в тот момент, когда Катон откинул одеяло и поманил ее. После недолгого колебания она поднялась, поспешила и села рядом с ним. Кровать скрипнула, и Катон освободил для нее место, откинув одеяло. Она продолжала дрожать, и ее зубы слегка щелкнули, когда она зарылась в его грудь. Он уловил незнакомый запах ее волос, вспомнив, что прошло больше года с тех пор, как он лежал с женщиной, женой сенатора, которая одаривала своими ласками награжденных солдат, когда она не могла найти гладиатора, который бы соответствовал ее аппетиту. Он обнял ее за спину, и как только Берниша перестала дрожать, они успокоились, так как их тела согрелись. Катон почувствовал легкое покалывание в паху и слегка отодвинулся, так чтобы его пах не прижимался к ней. Он вздохнул. Он чувствовал усталость и искушение, и эти два чувства нелегко сочетались друг с другом.

— Ммм? — промурлыкала Берниша, немного приподнявшись и глядя на него из-под прядей темных волос.

— Иди спать, — прошептал Катон.

Она улыбнулась, и он почувствовал, как ее рука скользнула под его тунику.

— Я сказал, иди в …

Катон замолчал, когда ее пальцы легонько обвились вокруг его члена и едва ощутимо сдавили его. Легкое покалывание моментом ранее еще больше усилилось, когда Берниша снова замурлыкала более глубоким тоном. — Ммммм.

Катон сначала был напряжён, а затем медленно расслабился в скатке и закрыл глаза в блаженстве, пока она доводила его член до состояния возбуждения и эрекции. Затем, переместившись, чтобы оседлать его, она почувствовала его напряжение между своими бедрами, направила его внутрь себя и начала мягко скакать на нем. Это противоречило обычному поведению римских мужчин, большинство из которых считали, что позволять женщине находиться сверху унизительно. Но ему было хорошо, и Катон позволил ей продолжить. Было что-то в ее действиях, отличавшееся от горстки других женщин, которых знал Катон, что-то, что зажигало его чувствительность, делая ее еще более интенсивной, когда она увеличивала темп своих движений. Вскоре он почувствовал знакомое напряжение в животе, а затем облегчение, которое распространилось по его телу, как какой-то божественный вздох, прежде чем он снова рухнул на скатку.

Берниша нежно покачивала бедрами, глядя на него сверху вниз, ее губы приподнялись в дерзкой улыбке. Когда он обмяк, она приподнялась, позволила ему выскользнуть, а затем снова села рядом с ним, натягивая одеяло. Теперь они были теплее, чем когда-либо, и прежние тревожные мысли Катона были изгнаны, и он почувствовал себя спокойнее и более довольным, чем когда-либо. Но была одна проблема, которую он больше не мог игнорировать.

— Берниша, ты ведь понимаешь по-гречески?

Он почувствовал, как она напряглась и все еще сидела рядом с ним. Затем она пошевелилась, но не встретилась с ним взглядом. — Хм?

— Не пытайся больше меня одурачить. Я наблюдал за тобой, когда рядом говорили по-гречески. Ты знаешь язык.

Она промолчала еще мгновение, а затем осторожно заговорила. — Да …

— Почему ты скрывала это от меня? — потребовал ответа Катон, приподнявшись на локте и повернув к себе ее подбородок. — Ты шпионка, Берниша?

Она вздрогнула. — Нет, повелитель! Я клянусь.

— Ты шпионишь в пользу парфян или Радамиста? Он послал тебя шпионить за мной?

— Я не шпионка.

— Я не верю тебе.

— Но, повелитель, вы выбрали меня. В его палатке.

— Это правда, — признался себе Катон. Она была его выбором. Он искал в своей памяти этот случай в поисках намека на то, что его выбор был тайно направлен на выбор Берниши, но ничего не мог такого припомнить. Он медленно кивнул, но его подозрения все еще были возбуждены. — Тогда почему ты скрыла от меня свою способность говорить по-гречески? По какой причине ты могла это сделать? Ты могла отслеживать обмен мнениями между мной и Радамистом. Это попахивает шпионажем. На кого ты работаешь? Скажи мне! — Он схватил ее за горло. — Скажи мне, или я тебя выпорю.

Она ахнула, а затем с трепетом ответила: — Повелитель, клянусь, я не шпионка. Я просто пленница, взятая людьми Радамиста. Это все.

— Чепуха. Ты не простая пленница. Кто ты?

— Мой отец — купец. Он торгует между Арменией и Египтом. Я часто путешествовала с ним, поэтому говорю по-гречески … По-гречески и на латыни.

— Латынь? — Теперь настала очередь Катона замолчать, когда он быстро обдумывал ее новое признание. Что он говорил Макрону в ее присутствии? Что из этого имело значение?

Она кивнула, все еще в его руках, и на этот раз уже бегло заговорила на латыни. — Мой отец учил меня, чтобы иметь дело с римскими купцами.

В голове Катона все еще переваривались последствия того, что он обнаружил. Если бы она не была шпионкой, она могла бы подслушать вещи, из-за которых невозможно было не относиться к ней как к одной из них. Он не поверил бы ее объяснениям, потому что она уже обманула его единожды. С другой стороны, если она была шпионкой, ее следовало убить.

Она внимательно следила за выражением его лица и теперь заговорила снова. — Если бы я была шпионкой, то наверняка причинила бы тебе вред? У меня было много возможностей. Но я заботилась о тебе. Я заботилась о тебе, кормила, убирала за тобой … позволила тебе использовать мое тело. Потому что ты спас меня от Радамиста и той стаи животных, которую он называет друзьями. Потому что я поняла, что ты хороший человек. Я сделала тебе что-нибудь плохое, трибун?

— Кроме того, чтобы обмануть меня? — Катон убрал руку с ее горла и сел, на небольшом расстоянии между ними. — Так зачем было это делать? Зачем скрывать от меня свои знания греческого и латинского языков?

Она приспустила тунику, чтобы прикрыть свою наготу. — Когда я была юна, мой отец учил меня никогда не рассказывать о себе больше, чем я должна была. Иногда ему хорошо было иметь дочь, которая могла подслушивать слова других торговцев, и никто не подозревал, что я могу их понять. Я не забыла этого урока.

Катон кивнул. Он видел, как это можно использовать, и представлял себе коварного восточного торговца, использующего свою дочь, чтобы получить информацию от тех, с кем он торговал. — Значит, все таки шпионка в каком-то смысле?

Берниша робко кивнула.

— И ты поняла все разговоры, которые слышала в моей палатке и разговор с Радамистом.

— Я ничего не повторю, я обещаю, повелитель.

Катон на мгновение погладил себя по подбородку. — Знает ли Радамист, что ты говоришь на других языках?

— Нет. Он ничего не знает.

— Почему же тогда ты его боишься?

— Боюсь? Почему бы мне не бояться? Его люди забрали меня из моего дома. Он использовал меня и собирался передать меня своим офицерам в качестве шлюхи, прежде чем вместо этого предложил меня тебе.

Катон почувствовал укол стыда за то, что произошло между ними раньше, теперь, когда он знал ее историю. «Возможно, это просто сказка», — подумал он. В конце концов, она могла рассказывать ему все, что угодно, по любой причине.

Она продолжала говорить низким хриплым голосом. — Я хотела отдаться тебе. Ты спас меня от людей Радамиста. Ты хорошо со мной обращался, и я пришла заботиться о тебе, трибун. Я надеялась, что ты меня захочешь. Я надеялась, что тебе это понравится. Вместо этого ты называешь меня шпионкой, душишь меня и угрожаешь выпороть. Если ты так думаешь, то можешь также отправить меня обратно к Радамисту.

Это было вызовом, и Катон решил ответить на ее блеф. — Я мог бы сделать именно это. На самом деле, я сделаю это.

Он свесил ноги с кровати, встал и зашагал ко входу в палатку, где ударился ногой о камень. — Дерьмо!

Стоя на одной ноге, он приподнял ногу и потер ушибленное место. Он услышал смех Берниши, сердито оглянулся, и она прикрыла ладонь ртом.

— Караульный! — крикнул Катон.

Мгновение спустя один из дежурных преторианцев вошел в палатку и встал по стойке смирно. — Господин?

— Я хочу, чтобы эту женщину отвели в шатер царевича Радамиста.

— Нет! — воскликнула Берниша. — Ты не можешь!

— Убери ее с глаз долой, — приказал Катон, отступая к солдату. Тот подошел к кровати, и Берниша съежилась перед ним. Преторианец схватил ее за запястье и поднял на ноги. Она боролась, как дикое животное, а затем сильно укусила его за руку.

— Да чтоб тебя, долбанная шлюха! — солдат сжал свободную руку в кулак и занес ее.

— Подожди! — рявкнул Катон. Он встал над Бернишей и схватил ее за плечи.

— Ты скажешь мне настоящую причину, по которой ты боишься Радамиста, и скажешь мне это сейчас. Или клянусь всеми богами, я отправлю тебя обратно к нему.

Она на мгновение посмотрела на него, а затем опустила голову, приняв смиренную позу. — Очень хорошо, повелитель. Я скажу тебе. Если ты дашь мне слово, что ты оставишь меня здесь.

— Это зависит от того, что ты мне скажешь.

Она замолчала, а затем вздохнула. — Я скажу тебе правду. Расскажу все. Но только тебе. — Она взглянула на преторианца, все еще крепко сжимающего ее запястье, в то время как капля крови стекала по его костяшкам из аккуратного полукружного следа укуса.

— Подожди снаружи, — приказал Катон.

Как только солдат покинул палатку, он усадил Бернишу обратно на кровать и встал перед ней, скрестив руки.

— Говори…

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Катон мог наблюдать тоскливое выражение на лице Берниши, пока она тщательно собирала свои мысли, прежде чем объясниться. Он подготовился к тому, чтобы выслушать ее слова с большой долей осторожности и подозрения, пока не сможет определить для себя, оказалось ли то, что она сказала, правдой. Однажды она уже скрыла от него правду. Точно так же она обманула и Радамиста, если только это не было тщательно продуманной двойной игрой, и она все время не шпионила в пользу иберийца, чтобы определить, обманывают ли его римские союзники. Когда он кратко обдумал это, Катон почувствовал себя еще более уязвимым, за себя и своих людей.

— Трибун, — тихо сказала Берниша, умоляюще глядя на него. — Я не испытываю к тебе недоброжелательности. Я клянусь жизнями моей матери, отца, сестер и всех богов, которым я поклоняюсь. Пожалуйста, поверь мне.

Катон ничего не сказал и просто пристально посмотрел на нее, его лицо было маской строгости.

— Я не хочу, чтобы моей семье был причинен вред, — продолжила она. — И поэтому я скрывала от тебя свои знания греческого и латинского языков, и ни по какой другой причине. Я всем сердцем желаю, чтобы я была честна с тобой, потому что я вижу, что ты хороший человек. Несмотря на то, что произошло в Лигее. Не в твоей природе приказывать разрушать город и истреблять его жителей. Радамист подтолкнул тебя к этому. Он отравил твой разум, трибун, и направил твою руку на месть и жестокость. Судьба Лигеи была создана им, а не тобой, и пролившаяся кровь находится на его руках, а не твоих.

— Как то, что ты мне сказала бы, что ты говоришь на других языках, подвергло бы твою семью опасности? — потребовал ответа Катон. — И как именно Радамист манипулировал мной, как ты утверждаешь?

Брови армянской девушки нахмурились, когда она зажала рот свободным кулаком, а затем опустила голову на руки и всхлипнула.

— Довольно! — прорычал Катон. — Скажи мне прямо. Или я клянусь своими богами, что я сам перетащу тебя в палатку Радамиста и скажу ему, что ты шпионила за ним.

Она подняла глаза, ее лицо было маской страха, и слезы блеснули в ее глазах.

— Если я скажу тебе, ты рассердишься. будешь в ярости. Если я скажу тебе правду, ты будешь опасен для себя и своих людей.

— Говори! — крикнул Катон.

Она отпрянула, словно от сильного удара, и покачала головой. — Я не могу. Нет, пока твои страсти накалены. Пожалуйста, трибун, не заставляй меня.

Разочарование Катона быстро переросло в гнев, и он почувствовал огонь в своих венах. Он взял себя в руки, сделал долгий, глубокий вдох и заставил себя успокоиться и продолжить низким, ровным тоном, снова обращаясь к ней.

— Берниша, я должен знать все, что ты мне можешь сказать. Сейчас же. Я предоставлю тебе справедливое судебное разбирательство. Если у тебя есть веские причины скрывать от меня правду, я не буду тебя наказывать. Если же нет или ты откажешься раскрыть все, я немедленно верну тебя к Радамисту.

Ее плечи опустились, и она кивнула. — Очень хорошо. То, что я сказала о том, чтобы не дала ему знать, что говорю на твоем языке, правда. Когда его люди забрали меня из моего дома, я надеялась, что если я подыграю им и выдержу то, что они припасли для меня, они в конце концов отпустят меня. Если бы они знали, что я могу говорить по-гречески и по-латыни, они могли бы найти для меня применение, и меня бы никогда не выпустили. Мой отец научил меня ценить молчание, урок, о котором у меня никогда не было причин сожалеть до сих пор. Видишь ли, я подслушивала в палатке Радамиста разговоры между ним и его ближайшими последователями. Кажется, что сильные люди всегда думают, что их рабы и слуги — тупые звери, и часто говорят перед ними без осторожности. Но ничего примечательного я не услышала. До той ночи, когда ты приходил в палатку, и он предлагал тебе меня, — она остановилась и встретилась взглядом с Катоном.

— Ты можешь вспомнить, как я выглядела испуганной?

Катон кивнул. — Я помню. Это причина, по которой я выбрал тебя.

— Причина моего страха в том, что незадолго до этого я слышала, как Радамист отдавал приказы одному из своих офицеров. Приказывая вывести из лагеря отряд конных лучников, чтобы выследить и убить добычу.

— Охота, — сказал Катон. — Я помню. В тот день мы разослали несколько фуражных отрядов. В этом нет ничего необычного.

— Но, трибун, добычей, на которую были отправлены эти люди, были ваши солдаты…

Катон почувствовал, как по спине пробежал ледяной холод. — Мои солдаты?

— Я думала, они говорят о животных. Но затем Радамист сказал что-то о римских свиньях и о необходимости их убить, чтобы укрепить хребет их командира. Это были те самые слова, — она испуганно посмотрела на него.

В голове Катона возникли ужасные образы, когда он вспоминал судьбу центуриона Петиллия и его людей.

— Это невозможно, — мягко сказал он. — Конечно, нет?

Берниша хранила молчание, пока не осмеливаясь сказать что-либо еще, наблюдая за его реакцией и осознанием того, что оно в конце концов озарило его лицо.

Катон вспомнил подробности ночи. Он воспринял настойчивое желание Радамиста присоединиться к нему для расследования подозрительных движений на опушке леса как еще одно проявление своей бравады. Но если бы Берниша говорила правду, то Радамист знал бы, что в темноте его не поджидает опасность. А потом был вопрос, который беспокоил Катона, когда он мысленно проигрывал это событие. Как было возможно, чтобы Петиллий и его люди были застигнуты врасплох, так что не было никаких звуков сражения или криков тревоги, чтобы предупредить другие отряды фуража? Теперь это было очевидно. Почему они должны были быть настороже против еще одной группы фуражиров из лагеря? Они считали иберийцев союзниками, друзьями, и это сделало бы их достаточно легкой добычей для убийц, посланных Радамистом.

Катона тошнило от масштабов предательства и интриг иберийского царевича. Радамист хотел, чтобы он разделил его безжалостные амбиции запугать армян и заставить их при этом так напугать, чтобы они не осмелились бы стоять между ним и троном в Артаксате. Катон отказался сотрудничать, поэтому ибериец изобрел способ наполнить его гневом и жаждой отмщения за своих людей. «На этом манипуляции не закончились», с горечью подумал Катон. Когда лигейцы отправили ту делегацию, чтобы обсудить сдачу города, Радамист увидел возможность подлить масла в огонь, пылающий в сердце Катона. Вот почему он так хотел перевести их слова для Катона, почему он сказал, что убийцы Петиллия прячутся за стенами города, прекрасно зная, что это еще больше разожжет гнев Катона.

Он горел от стыда за то, что его полностью провели вокруг пальца. Радамист манипулировал им, словно дешевый уличный артист своей марионеткой, дергая за каждую ниточку, чтобы Катон танцевал под иберийскую мелодию. В результате Лигея была превращена в пепел, а обугленные останки убитых им людей остались похороненными под руинами. Помимо горожан, хорошие люди были убиты и ранены во время штурма. И была проблема тьмы и страданий, которые Катон пережил в последующие дни. Все это — дело рук Радамиста.

Несомненно, царь думал, что цель оправдывает средства. «Достаточно разумная философия, которую можно применить, — подумал Катон, — если только ты не будешь средством».

Он зашипел от разочарования и гнева и сел на противоположный от Берниши конец кровати.

— Что ты собираешься делать, трибун?

Катон повернулся к ней, и ему пришлось перефокусировать свои мысли, прежде чем он смог ответить. — Ничего подобного, если тебя это беспокоит.

Она выглядела обиженной. — Я больше беспокоилась о тебе. О том, что ты будешь делать сейчас, после того как узнал все.

— А? — Катон провел рукой по голове, взъерошив кудри. У него не было желания делиться своими мыслями с этой женщиной, которая уже дала ему достаточно причин не доверять ей. Поэтому он промолчал, обдумывая опасную ситуацию. Он мог приказать Макрону и его центурии последовать за ним в шатер царя и искрошить Радамиста и его придворных, но тогда остальная часть колонны, иберийская и римская, мгновенно схватились бы друг с другом за глотки, и войско было бы уничтожено… Парфяне сделали бы фарш из того, что осталось… Он мог оставить Радамиста, вернуться в Антиохию и сообщить об убийстве Петиллия и других преторианцев. Катон сомневался, что императору будет очень приятно узнать, что его союзник убил римских солдат. Но Нерон мог оплакивать потерю своих людей несколько меньше, чем оплакивать потерю возможности вернуть Армению под протекторат Рима. И за это будет нести ответственность Катон. Кроме того, какие у него были доказательства того, что Радамист действительно виноват? Все, что у него было, это его подозрения и слова какой-то служанки.

Он взглянул на Бернишу. — Я понятия не имею, что делать.

— Но ты мне веришь?

Катон поколебался, прежде чем осторожно кивнуть.

— На данный момент я так думаю. В этом есть какой-то смысл в том, что произошло. Я бы хотел, чтобы этого не было. Было бы легче, будь ты лгуньей или шпионкой. Но пока что я тебе верю, а это значит, что моя миссия здесь, в Армении, более опасна, чем когда-либо. Радамист оказался столь же безжалостным, сколь и амбициозным. Таким людям нельзя доверять, и мне придется каждый момент прикрывать свою спину. Если он обнаружит, что я знаю правду, то я уверен, что он не потеряет сна из-за того, что я пойду тем же путем, что и Петиллий. Лучше это и замести за собой следы, чем позволить мне жить и доложить о его преступлении в Рим.

— Тогда ты в опасности, что бы ты ни делал.

Катон устало улыбнулся. — Это история моей жизни…

— Ты мог бы уйти от него. Идти сейчас же. Бери своих людей и возвращайся в Сирию, — предложила Берниша. — Что тебя останавливает?

Катон наклонился вперед и на некоторое время оперся подбородком на сложенные руки, прежде чем ответил: — Нет. Я должен продолжить миссию. Что еще я могу сделать? По крайней мере, сейчас я должен продолжать, как будто ты никогда не рассказывала мне эту историю. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь Радамисту занять трон. Хоть меня это до глубины души возмущает, это то, что я должен сделать. Это в интересах Рима и моего императора.

— Ты позволишь ему безнаказанно убивать твоих товарищей?

— Я этого не говорил. Если ситуация изменится и этот ублюдок когда-нибудь станет бесполезным для Рима, я клянусь Юпитером Наилучшим Величайшим и Немезидой, что я сделаю все, что в моих силах, чтобы взять его жизнь собственными руками, чтобы он знал, что его преступление не было забыто и прощено. А пока это должно оставаться нашим секретом. Надеюсь, ты никому об этом не рассказала?

— И подвергнуть мою жизнь риску? — Она приподняла бровь. — Зачем мне это?

— Хорошо… Тогда оставим это как есть. Ради всех нас.

— И ты никому не скажешь?

Катон покачал головой.

— Даже твоему другу, центуриону Макрону? Я видела, что вы двое очень близки.

Катон почувствовал себя неуютно из-за того, что она могла подслушать любой их разговор и который мог дать ей какие-либо знания, которые она могла бы впоследствии использовать против них. — А теперь эта уверенность была обманута, — сказал он ей многозначительно. — Как оказалось, в этом мире нет никого, кому я доверяю больше, чем Макрону.

— Действительно? Ни твоей семье? Ни жене?

— Особенно моей покойной жене, — сказал Катон сквозь зубы. — И, помимо моего маленького сына, Макрон — самое близкое к семье, что у меня есть. Тебе стоит это запомнить. Если ты сделаешь что-нибудь, чтобы причинить ему вред или обмануть его, я заставлю тебя за это ответить. Понятно?

— Да, трибун. — Она кивнула. — Что со мной теперь будет?

— Держись поближе к моей палатке и моим телохранителям и старайся держаться подальше от любопытных глаз. Надеюсь, Радамист не заметит тебя, даже если он не забыл о тебе. И да, ни с кем не разговаривай.

— А что насчет центуриона Макрона?

Катон ненадолго задумался. Для него было важно, чтобы о деяниях Радамиста было доложено в Риме, чтобы была возможность однажды отомстить за Петиллия и других жертв. Шансов на это было бы больше, если бы этой тайной о предательстве иберийцев можно было поделиться. И все же он знал, что в Макроне текла кровь даже горячее, чем его собственная. В какой-то момент ему может потребоваться рассказать об этом Макрону, на случай, если с ним что-нибудь произойдет. Катон почти не сомневался, что его друг может быть склонен обеспечить скорую месть, вместо того, чтобы ждать, пока император начнет действовать — процесс, который вполне может занять много лет. Макрон также не был большим хранителем секретов, и был риск, что он выдаст себя. Тогда Радамист обязательно положит конец им обоим, прежде чем сведения о его преступлении распространятся дальше. «Нет, было бы несправедливо говорить об этом Макрону и тем самым подвергать его жизнь опасности», — заключил Катон.

— Я скажу ему, когда сочту, что момент подходящий. Я не могу позволить ему отвлекаться в тот момент, когда кампания подходит к решающему моменту. Как только мы перейдем эти горы и переправимся через реку, через несколько дней мы осадим Артаксату. Наводнение воспоминаний и подозрений о Юлии заполнило его разум, и он понял, что должен быть настороже. Не было никаких причин доверять Бернише больше, чем это было необходимо.

— Больше обсуждать нечего. Час уже поздний, и дорога впереди будет утомительной. Нам нужно спать.

Берниша кивнула и убрала ноги под одеяла и шубы. Она отодвинулась к дальнему краю кровати и приподнялась на локте, удерживая одеяло, чтобы Катон вернулся на свое место рядом с ней. Он вспомнил возбуждающее тепло ее тела и мягкое прикосновение к ее коже. Она была несомненно хорошенькой. Некоторые даже могут назвать ее красивой и соблазнительной. При этом Катон почувствовал отвращение от перспективы насладиться ее чарами той ночью. Он откашлялся и покачал головой.

— Нет. Я сказал, что верю тебе. Но я все еще тебе не доверяю. Это нужно заработать, и тебе нужно поработать, моя маленькая Берниша. Итак, я вытащу тебя из постели. Ты можешь взять одно из одеял и спать на другой стороне палатки. Вон там, — он указал на клочок земли прямо у откидных створок палатки.

Она посмотрела на него, как будто он шутил, и засмеялась. — Конечно, нет… трибун. Ночь холодная. Мы можем согреть друг друга. Также как мы сделали это ранее.

— Вылезай немедленно.

Видя, что она все еще не двигалась, Катон сделался жестче. — Встань с моей кровати, или я попрошу стражу вытащить тебя на улицу, чтобы спать под открытым небом. Двигайся!

Она отшатнулась от резкости его тона, затем выскользнула из-под одеяла, накинула на плечи плащ и нахмурилась, проходя мимо него. Катон расслабился и откинул одеяло. Он подумал о том, чтобы задуть свечу, потом подумал, что лучше заснуть, держа ее в зоне видимости. Берниша резко легла и забилась в меховое покрывало, так что из-под темной челки виднелись только глаза. Она пробормотала что-то, чего Катон не смог разобрать.

— Что ты сказала?

— Что ты такая же жестокая и безжалостная свинья, как Радамист, — вызывающе бросила она в ответ.

— Ты так думаешь? Тогда тебе лучше начать молиться своим богам, чтобы ты оказалась неправа. А еще лучше все же поспать.

Катон повернулся на бок, лицом к ней, и какое-то время они смотрели друг на друга, пока ветер на улице шевелил створки и гребень палатки. Через некоторое время она опустила голову, и только когда он услышал ее слабое сопение, Катон расслабился и закрыл глаза, прежде чем снова погрузиться в беспокойный сон.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

Следующие два дня колонна пробивалась по узкой тропе, пролегающей через горы. Состояние маршрута неуклонно ухудшалось, и иногда Катону приходилось останавливать своих людей там, где склон был достаточно крутым, чтобы фургоны приходилось поднимать по одному, из опасения, что какой-нибудь из них вырвется из-под контроля и скосит людей и упряжки мулов вниз по склону. Каждая задержка тяготила Катона, потому что это означало, что пайки должны были растянуться еще на немного дольше, прежде чем они дойдут до более мягкого ландшафта у подножия гор и снова смогут легче добывать корм на фермах и в поселениях. Здесь, в горах, было мало добычи, и те козы, лачуги и проходящие мимо купцы, с которыми они столкнулись, уже были разграблены Радамистом и его людьми, ехавшими во главе колонны. Ночью, когда их союзники жарили баранину на нескольких кострах, которые им удалось развести, римляне ели свой рацион холодным и старались не обращать внимания на запах жареного мяса, доносившийся со стороны иберийских палаток. Те люди, у которых было достаточно денег и готовность их потратить, торговались за часть мяса, и разногласия, посеянные между иберийцами и римлянами, затем распространились среди рядов преторианцев и пращников, пока другие наблюдали за своми пирующими товарищами.

На второй вечер Катон подошел к Радамисту, чтобы попросить его людей поделиться своей наградой, но получил резкий отказ, поскольку иберийский царевич объяснил, что у его народа не было традиции делиться военными трофеями.

— Военные трофеи? — фыркнул Макрон, когда Катон вернулся в свою палатку после бесплодной встречи. — Не то чтобы ублюдкам пришлось за них сражаться. Единственный враг, которого они встретят в этих долбанных горах, — это какой-нибудь изможденный старый пастух и его мальчишка. И я сомневаюсь, что даже парням Радамиста придется приложить много усилий, преодолевая такое жестокое сопротивление.

Он покачал головой, отломил еще один кусок черствого хлеба в своем котелке и окунул его в стакан с вином, чтобы размягчить его перед тем, как он отправился в голодный рот.

— Я говорю тебе, мы должны поставить иберийцев в тыл колонны на день и отправить наших парней на разведку вперед. В этой местности пеший человек столь же эффективен, как и кавалерия.

— Хорошая идея, — согласился Катон. — Но правда в том, что они нужны нам, чтобы держать парфян в страхе. Меньше всего мне нужно, чтобы стрелы падали на фургоны, когда они застряли на склоне.

Макрон поджал губы и согласился. — Я предполагаю, это так. А пока нам придется довольствоваться сушеным мясом, черствым хлебом и сыром, из которых можно построить сраный акведук. — Он взглянул на Бернишу, вошедшую в палатку. — Еще вина, девочка.

Она тупо посмотрела на него, а затем Катон поднял свою чашу и произнес несколько прерывистых слов по-армянски. Она кивнула и вышла из палатки, а через мгновение вернулась с закрытым кувшином, чтобы пополнить чашу Макрона.

— Так, значит, ты немного усвоил местный жаргон?

Катон кивнул. — Я учу девушку нескольким словам на латыни, и она дает уроки мне.

Когда она повернулась и направилась к углу палатки, Макрон бросил взгляд на ее стройное тело. — Держу пари, что дает. И я готов поспорить, что ты готов поучиться, а? А почему бы нет? Я мог бы.

— Это не так как ты себе это представляешь, — возразил Катон.

— Ну, может, так и должно быть. Такая красивая девушка пропадает даром. Ты мог бы воспользоваться небольшой женской компанией. Прошло много времени.

— Это мое дело, Макрон. Был бы благодарен тебе, если ты не будешь указывать на то, что мне нужно, а что не нужно.

Макрон обмакнул в вино еще немного хлеба и сунул его в рот, пробормотав: — Тебе виднее.

Катон злился на себя за то, что был так резок со своим другом. Он устал, но это не было оправданием тому, как он еще недавно вел себя с Макроном.

— Послушай, я знаю, что со времен того дела в Лигее я был не самым приятным другом…

— Действительно? Не могу сказать, что я что-то вообще заметил, — Макрон коротко усмехнулся. Он был просто счастлив, что Катон выбрался из черной ямы, в которую он упал. — Это ничто. Что сделано, то сделано.

Катон решил перевести разговор на менее тревожную тему. — Как парни держатся?

— Они в порядке. Как обычно, ворчуны там и здесь сочиняют песни и пляски, но никто не обращает на них особого внимания. Несколько дней на жестком пайке под открытым небом напомнят им, что такое настоящая армия. Эти преторианцы хорошие парни, но они склонны ныть о том, чего им не хватает из их службы в Риме.

— Можем ли мы их винить? Вот почему назначение в гвардию стоит на первом месте в списке желаний каждого солдата.

— Как бы то ни было, но я не могу избавиться от ощущения, что нам было бы лучше с легионерами. Не с теми засранцами, которые размякли, сидя в сирийских гарнизонах. Я говорю о настоящих легионерах, таких как парни из Второго легиона. — Он благостно улыбнулся воспоминаниям, которые он разделял с Катоном об их бывшем подразделении, затем поднял чашу. — За Второй Августов. Лучший на долбанный километр легион в армии.

Катон поднял свой стакан и стукнул по сосуду Макрона. — За Второй Августов.

Каждый сделал глоток и на мгновение повспоминал прошлое в тишине, прежде чем Макрон схлопотал кусок хлеба поперек своего горла, закашлялся и вновь закашлялся, пытаясь его вытолкнуть. — Если серьезно, как только эта работа будет закончена, нам следует подумать о возвращении в легионы. Как бы мне не нравились привилегии преторианца, я предпочел бы сохранять хорошую дистанцию между собой и Римом. Мне кажется, это место слишком опасно.

— Легче сказать, чем сделать, — сказал Катон. — Во всяком случае, тебе проще. Любой легион был бы горд, если бы у него была твоя мощь, но для такого трибуна, как я, нет места. Лучшее, что я мог получить, — это командование другой вспомогательной когортой. Если только я не понижусь до центурионата.

— Это возможно так, — размышлял Макрон. — Или ты пройдешь всю дистанцию и попробуешь попасть в префекты Египта. Вот это было бы кое-что.

— Это было бы действительно так. — Катон соблазнял себя подобными амбициями в моменты более глубоких размышлений, но не хотел говорить о них из-за опасений, что такое высокомерие может быть использовано против него. Народ Рима, особенно сенаторы, были скованы традициями и считали неприятным для человека низкого происхождения слишком резкое социальное возвышение. Для человека его всаднического ранга высшей должностью, которую он мог достичь, был префект Египта. Эта провинция — житница Рима — стояла особняком и считалась настолько важной для интересов Рима, что ни один император никогда не вручил бы ее одному из членов Сената, который мог бы в этой связи соблазниться еще более высокими амбициями. С другой стороны, как насмешливо размышлял Катон, императоры имели обыкновение создавать свои собственные традиции и нарушать другие по своей прихоти. Если Калигула смог постановить, что его любимая лошадь, Инцитат, была возведена в звание сенатора, тогда все может быть возможным.

Затем его мысли вернулись к его непосредственным заботам, и легкомыслие исчезло, как поле ярких цветов, погрузившееся во мрак, когда темная туча пролетала над ним, скрывая солнце. Он цинично улыбнулся придуманному им поэтическому образу. Он определенно чувствовал себя окутанным черными угрожающими облаками.

— Что смешного? — спросил Макрон.

— Смешного? Немного. Совсем немного, — угрюмо ответил Катон. Он снова задумался, не лучше ли поделиться своими знаниями со своим лучшим другом. Затем он отклонил эту идею. Это только подвергнет Макрона такой же опасности, как и его самого. Лучше подождать, пока миссия закончится. Поэтому он вынул полоску вяленой говядины из своего котелка и начал жевать, чтобы на время предотвратить дальнейшие разговоры.

Макрон добил остатки своей еды, осушил чашу, прижал кулак к груди и громко рыгнул. Услышав звук, Катон и Берниша посмотрели на него, и Макрон поднял руки. — Что? Лучше снаружи, чем внутри, а? В любом случае, мне лучше пойти сделать обход, господин. Парни устали и замерзли, и если кто-нибудь из часовых решит немного вздремнуть, самое время их накрыть. Если я поймаю кого-нибудь из них, они познают мой витис на своих плечах.

Катон мысленно вздрогнул от такой перспективы. Он вспомнил свое время в качестве новобранца и то, как часто он навлекал на себя гнев центуриона Бестии и много дней после этого носил синяки от его командирского жезла. — Хорошо, но как только закончишь, поспи немного.

— И посмотрите, кто это говорит, — усмехнулся Макрон. — Ты выглядишь вполне дерьмово, господин.

— Благодарю за это, — пробормотал Катон.

Выражение лица Макрона стало более серьезным. — Я думаю, уже видел причину этого настроения. В чем дело?

— Ничего такого.

Они молча посмотрели друг на друга, прежде чем Макрон поднял брови.

— Если ты так говоришь. Но…

— Думаю, тебе лучше идти, — перебил Катон.

Макрон пожал плечами. — Наслаждайся. Увидимся утром.

Центурион встал из-за стола и понимающе подмигнул Бернише, прежде чем покинуть палатку, и створки за его спиной соскользнули. Она подождала мгновение, прежде чем заговорить вполголоса. — Похоже, твой друг охотно бы увидел меня в своей постели. Почему ты не хочешь?

— Потому что я не доверяю тебе, моя дорогая. К тому же у Макрона уже есть женщина. Кто-то намного лучше тебя, так что не стоит и думать о его соблазнении.

Она нахмурилась. — Я не женщина легких нравов.

Катон сухо засмеялся. — Как я обнаружил, ты женщина не такой уж и высокой морали.

— Но главное не вовред тебе.

— Нет? — повернулся к ней Катон. — Если бы ты сказала мне то, что знала раньше, то люди Лигеи были бы спасены. Наши парни, которые умерли, беря его штурмом, остались бы живы. Мальчик … Он остановился и перевел дух. — И с самого начала ты могла это предотвратить. Я бы сказал, что любой человек, не чуждый морали, будет жить с этим тяжким грузом на своей совести. Но ты? Сложно сказать. Интересно, сожалеешь ли ты об этом вообще.

Она отвернулась и заговорила тихим голосом. — Я знаю, что сделала, и уже сказала тебе, почему. Больше мне нечего сказать. Если я тебе больше не понадоблюсь, я буду спать на улице.

Не дожидаясь ответа, Берниша встала, взяла меховое покрывало с постели Катона и вышла из палатки, не оглядываясь. Он посмотрел на створки, когда они встали на свои места, и молча продолжил трапезу.

* * *

Прошло еще три дня, прежде чем колонна достигла дальнего края горного хребта и спустилась к последней переправе через реку перед столицей Армении. Два фургона были потеряны накануне. У первого из них сломалась ось, и от него отказались по пути. Второй находился в задней части обозного поезда, когда часть дороги провалилась, и повозка, ее возница, несколько раненых и вся упряжка мулов обрушились в ущелье. Если не считать также смерти некоторых из раненых под Лигеей, остальная часть колонны вышла из гор без потерь, но истощенной и голодной, поскольку последние два дня они получали половину пайка.

Впереди река, длинной шелковой лентой, протекала по равнине с богатыми сельхозугодьями. Небольшие усадьбы и поселения простирались к другому горному хребту, туманно-серому вдали.

— Богатая добыча, — ухмыльнулся Макрон, стоя рядом с Катоном, который спешился на минуту, чтобы облегчиться, на обочине дороги.

— Не в этот раз, — возразил Катон. — Мы всего в нескольких днях пути от Артаксаты. Лучше всего, чтобы мы хорошо относились к местным и платили за припасы, если не хотим оказаться в окружении врагов. Я позабочусь о том, чтобы наши иберийские друзья поступили так же.

— Ты сменил мелодию.

— Что?

— Не так давно ты был также счастлив убивать и разрушать, как наш друг там внизу. — Макрон указал далеко вниз по дороге туда, где Радамист и его кавалерия поили своих лошадей на ближнем берегу реки. Он взглянул на Катона. — Изменения во взглядах?

— Что-то в этом роде, — признал Катон, рассматривая раскинувшийся перед ними пейзаж.

Макрон какое-то время наблюдал за ним, удивляясь изменениям, которые он увидел в своем друге в ходе кампании: спад в темное настроение во время атаки и после Лигеи, медленное выздоровление и теперь это сдержанное поведение последних нескольких дней. Он задавался вопросом, не произошла ли какая-то ссора с рабыней? Она казалась Катону достаточно преданной сиделкой, когда он нуждался в уходе. Со своей стороны, Катон, казалось, был доволен ее вниманием и ее компанией, и Макрон предположил, что их отношения зашли гораздо дальше, чем терпение и забота. Или, по крайней мере, так было до последних нескольких дней, когда Катон проявил холодное пренебрежение к Бернише. Макрон решил, что это потеря прекрасной возможности. Его другу срочно нужно было насладиться объятиями красивой женщины. Не требовалось особой степени проницательности, чтобы понять, что Катон все еще смирялся с потерей Юлии. Не то чтобы это было именно горе, скорее противное ощущение предательства всего, в чем он был так уверен в своей жене. Но если получается, что Юлия была хитрой и амбициозной. И Макрон задумался, а не сожалела ли она о своем выборе низкородного мужа. Пока Катон сражался далеко, в Британии, Юлия была погружена в высшее общество Рима со всей его изощренностью, искушениями и интригами.

Макрон молча поблагодарил Фортуну за то, что он сам не столкнется с такой озабоченностью по поводу Петронеллы. У нее была гораздо более простая жизнь, и Макрон безоговорочно верил в ее верность и твердость характера. Ее сильный голос и громкий, искренний смех согрели его сердце, и он внезапно осознал, как сильно он скучает по ней и жаждет вернуться в ее объятия, и того, что неизбежно последует на обязательно прочной постели. Он весело покачал головой, глядя на эту сторону своего характера, о которой раньше не догадывался. Ему действительно была нужна Петронелла.

— Что, во имя фурий, со мной стало? — пробормотал он себе под нос, нахмурившись. Если бы он не был осторожен, то такими темпами он в конце концов кончил бы каким-нибудь пишущим стишки поэтом, а боги знали, что за кучка бесполезных нарциссов были эти проклятые каракуле-писцы.

Он поспешно отбросил свои чувства и снова обратил внимание на друга.

— Не хочешь ли объяснить, как именно изменились твои взгляды?

Катон на мгновение проницательно взглянул на него, прежде чем он ответил: — Нет, центурион, не думаю.

Он взял поводья у преторианца, присматривавшего за его лошадью, и вскочил в седло. — Я еду вперед. Спускайся к реке с остальной частью колонны как можно быстрее. К тому времени уже стемнеет, но нам еще нужно укрепить лагерь. Я попробую купить коз для парней, чтобы они приготовили сегодня вечером знатный ужин. Должно поднять им настроение.

— Я скажу им. — Глаза Макрона загорелись от образов жареной козлятины.

— Выполняй, центурион Макрон, — официально заключил Катон, и они обменялись приветствием, прежде чем он прищелкнул языком и пустил пятками лошадь рысью, пока он скакал по тропе к видневшимся вдалеке иберийцам.

* * *

Когда новая луна поднялась над горами и окутала армянский пейзаж призрачной серебряной пеленой, ночь пронзили костры римлян и их иберийских союзников. Несмотря на тяжелый дневной труд, в этот раз мужчины двух когорт были в веселом настроении, когда они были вне горных холода и ветра, и у них было много дров, чтобы согреть их, а еще жареного мяса, чтобы набить им животы. Было также много чего выпить, благодаря фургону, наполненному флягами с вином, которые Катон купил в соседнем поселеньице вместе с десятком коз. За все это он заплатил серебром из своего личного сейфа. Местные жители нервничали, когда он приближался с Нарсесом и отрядом конных лучников Радамиста. Как только римский офицер объявил о своих намерениях, они быстро оправились и начали торговаться с ним в короткой словесной стычке. Катон почти не сомневался, что он переплатил, но был доволен тем, что его щедрость будет щедро же вознаграждена благодарностью его людей.

Так воздух наполнился ароматом жареного мяса, веселыми разговорами и песнями мужчин, греющихся у костров. Прогуливаясь по лагерю в компании Макрона, Катон был рад видеть, что некоторые преторианцы и иберийцы дружат, а некоторые из первых даже знакомили своих союзников с радостями игры в кости.

— Наши мальчики снимут шкуру с иберийцев, если у них будет возможность, — улыбнулся Макрон. — Ты знаешь, какими они могут быть, когда напускают на себя невинное лицо.

— Тогда, возможно, тебе стоит поговорить с офицерами. Если парни собираются играть в кости, то они сделают это честно или пожалеют об этом.

— Я прослежу, чтобы они узнали об этом, господин.

Когда они миновали конец линии палаток центурии Макрона и повернули к штабной палатке, один из солдат встал и отсалютовал им.

— Простите, господин.

— В чем дело? — В этот момент имя человека пришло к Катону. — Терций…

— Да, господин. — Преторианец с удовольствием улыбнулся своему командиру в ответ на то, что тот вспомнил его имя. — Ну… Господин, ребята слышали, что вы заплатили за мясо из собственного кошелька. Нам было интересно, не хотите ли вы перекусить у нашего костра? — Он отошел в сторону и жестом поднял товарищей на ноги. Мужчины выжидающе посмотрели на Катона. По правде говоря, он очень хотел вернуться в свой шатер и отдохнуть, но знал, что поступит глупо, если не удовлетворит желание его людей в этом случае. Было время, когда нужно было быть суровым, настаивать на жесткой дисциплине и командовать людьми, а в другое время необходимо было относиться к ним как к товарищам. Некоторые офицеры ловко переключались между этими двумя ролями, но Катон не хотел быть слишком фамильярным со своими людьми. Он знал других командиров подразделений, которые пытались относиться к ним скорее как к друзьям, чем как к товарищам, и в результате только заработали в свой адрес презрение и насмешки солдат.

— Очень хорошо. Мы с центурионом Макроном можем уделить немного времени.

— Спасибо, господин. Не могли бы вы? — Терций указал на импровизированную скамейку из бревен, сложенную рядом с огнем, и Катон осторожно сел, убедившись, что скамья устойчива и вряд ли соскользнет и не станет причиной его позорного падения на задницу.

Макрон сел рядом с ним. — Дайте-ка я угадаю, что в меню, мальчики. — Он устроил сложное шоу, понюхав воздух. — Может быть, это козлятина?

Мужчины у костра заулыбались, а некоторые засмеялись.

— Не просто козлятина, господин. Мы приготовили ее по-особенному. Гирций, вон там, был поваром у сенатора Сенеки в Байях, прежде чем он присоединился к гвардии. Он кое-что знает о приготовлении приличной еды, господин. Расскажи трибуну и центуриону, что ты приготовил.

Круглолицый преторианец пухловатой комплекции подобрал у огня два котелка и подошел. Он сделал паузу, чтобы попытаться отдать честь, но в замешательстве нахмурился, когда поднял два котелка. Катон не мог удержаться от смеха над его дискомфортом и сжалился над ним.

— Вот, давай вон тот. — Он наклонил котелок к огню, чтобы осветить его содержимое, и увидел куски мяса, плавающие в темном клейком соусе. — Что это?

— Козлятина, которую вы нам раздобыли, господин. Я потушил все это в вине и приготовил глазурь из гарума и меда.

— Гарум и мед? — Катон приподнял бровь. Идея смешать острую соленую приправу со сладким медом показалась ему невероятной комбинацией.

— Какого хрена ты это сделал? — потребовал ответа Макрон.

Гирций стоял на своем и протянул Макрону второй котелок. — Просто попробуйте, господин. Это одно из любимых блюд сенатора.

Макрон вытащил кинжал и проткнул кусок мяса. — Просто потому, что какой-то занюханный высокомерный аристократ тешит себя всякими кулинарными пристрастиями…

Он сунул капающее мясо себе в рот и стал жевать. Затем его челюсть замедлилась, а глаза расширились. Он сглотнул и с трепетом посмотрел на Гирция. — Это самое нахрен вкусное блюдо, которое я когда-либо ел. Катон, парень просто великолепен! Попробуй.

Катон достал карманный столовый прибор, развернул ложку-насадку и выбрал небольшой кусок нежирного мяса для пробы. Как только соус коснулся его языка, он понял, что Макрон не преувеличивал. Насыщенный вкус был ошеломляющим, и он с жадностью принялся обрабатывать оставшееся содержимое котелка, в то время как Гирций, положив руки на свои широкие бедра, сиял от гордости.

Макрон финишировал первым и протянул свой котелок. — Есть шансы на добавку?

Прежде чем Гирций смог ответить, со стороны иберийской части лагеря раздался взрыв гневных криков. Все повернулись на звук, и на мгновение никто не двинулся с места. Затем, когда крики стали громче, Катон поставил котелок и встал.

— Макрон, за мной.

Сначала Катон сдерживался, чтобы просто идти через ряды палаток, но когда крики усилились, он бросился бежать. Уже ближе к промежутку между римскими палатками и палатками иберов они наткнулись на небольшую толпу. Из ближайших палаток все выходили люди, чтобы посмотреть, что происходит.

— Дорогу тут! — проревел Макрон. — Идет командир!

Солдаты в задней части толпы оглянулись и отошли в сторону, пропуская двух офицеров. Катон шел впереди, проталкивался сквозь тех, кто оказался слишком медлителен, чтобы подчиниться приказу Макрона. Затем они прошли сквозь давку тел и вышли на открытое пространство. Перед ними горел костер. Два человека стояли лицом друг к другу с обнаженными кинжалами: пращник и один из иберийских копейщиков. Последний прижимал к боку свободную руку, и кровь сочилась между его пальцами, пока он покачивался на ногах. Пращник сидел на корточках, не сводя глаз с противника, и медленно водил своим клинком из стороны в сторону, провоцируя иберийца на атаку. Ни один из них не обратил внимания на прибытие двух офицеров. Пращник метнулся вперед и сделал ложный выпад, и иберийец отчаянно рубанул, схватил другого мужчину за предплечье и невольно открыл рану чуть ниже локтя. Пращник издал сердитый рев и приготовился прыгнуть вперед и нанести последний смертельный удар.

— Хватит! — крикнул Катон. — Стоять!

Толпа, кричавшая в поддержку двух мужчин, замолчала, когда пращник остановился и взглянул на трибуна, затем отступил на безопасное расстояние, прежде чем поднялся во весь рост и потянул раненую руку с кинжалом.

— Что, во имя Юпитера, здесь происходит? — спросил Катон.

Пращник напрягся, все еще держась за рану. — Ссора между мной и этим ублюдком-варваром, господин.

Макрон повернулся и встал между двумя мужчинами.

— Ссора? По поводу? — продолжил Катон.

— Он обвинил меня в обмане, господин. Я и несколько ребят играли в кости, и некоторые иберийцы хотели также поиграть. Только они теряли деньги. Когда я попытался забрать свой выигрыш, он вскочил, начал кричать свою чушь и спихнул мои руки с монет, — он указал на землю возле костра, где в свете пламени блестела небольшая россыпь серебра.

— Откуда ты знаешь, что он обвинил тебя в обмане?

Пращник открыл рот, заколебался, затем покачал головой. — Это то, что я предположил, господин.

— А потом?

— Он вытащил свой нож, я схватил свой, и он попытался меня проткнуть. Только я его первым достал, господин.

Катон оглянулся на толпу. — Это правда? Кто-нибудь видел, что произошло?

Опцион выступил вперед. — Я также был в игре, господин. Это было так, как говорит Глабий. Ибериец начал это.

Прежде чем Катон успел попросить дополнительных подтверждений, иберийец упал на колени, тяжело дыша, продолжая поднимать изогнутый кинжал дрожащей рукой. Двое его товарищей поспешили вперед и преклонили колени рядом с ним. Один осторожно взял оружие из его руки, а другой поднял тунику раненого, отвел руку в сторону и обнажил рану. Кровь пульсировала по обнаженной плоти, и товарищ иберийца прижал руку к ране, пытаясь остановить обильное кровотечение.

Катон указал на опциона. — Беги и найди хирурга. Немедленно!

Когда мужчина повернулся и пробился сквозь давку, Катон оглянулся на выражающие одновременно любопытство и враждебность лица. Иберийцы уже отходили в сторону, прислонившись спиной к палаткам, и настроения в толпе становились опасными.

— Макрон, — сказал он спокойно. — Уведи наших людей отсюда. Кроме него –

Глабия. Ему нужно кое-что еще прояснить.

— Да, господин. — Макрон кивнул, затем резко набрав воздуха, обратился к римским солдатам. — Назад в свои палатки! Центурионы! Oпционы! Приведите наших людей в движение! Быстрее нахрен!

Напряженная тишина минутной давности была нарушена, как только офицеры стали выкрикивать приказы своим людям и отталкивать их от места происшествия.

Катон повернулся к Глабию. — И ты обманывал?

— Нет, господин! Это была честная игра. Спросите кого угодно. Все скажут, что Глабий ведет честную игру.

— О, я обязательно спрошу. Во всяком случае, ты знаешь правила и какой штраф за то, что ты напал с оружием на товарища. Если он умрет, умрёшь и ты.

Пращник покачал головой. — Он не римлянин, господин. Он мне не товарищ. Просто какой-то гребаный варвар, вот и все! — он сплюнул в сторону иберийца.

— Закрой свой рот! — яростно рявкнул Катон. — Ни слова, слышишь?

Толпа быстро расходилась, и тут появился опцион с хирургом, шедшим за ним с боковой сумкой, набитой повязками и инструментами, необходимыми для его ремесла. Он увидел раненую руку пращника и поспешил к нему.

— Не он. Он переживет. — Катон вместо этого кивнул на иберийца, который изо всех сил пытался оставаться в вертикальном положении, и его поддерживали его же товарищи. — Этому ты нужнее в первую очередь. Позаботься о нем.

Хирург кивнул, поставил сумку рядом с раненым и вытер кровь, чтобы ненадолго осмотреть рану, прежде чем снова наложить импровизированную повязку.

— У него сильное кровотечение, господин.

— Делай для него все, что в твоих силах, — приказал Катон и оглянулся на иберийцев, которые все еще стояли полукругом, их лица ожесточились, когда они посмотрели на своего раненного товарища. Хирург опустил раненого на землю, когда тот начал дрожать. Еще несколько фигур вышли из палаток позади них, и Катон почувствовал, как его сердце упало, когда он увидел, как Радамист и несколько человек из его свиты шагали к ним.

— О, фурии, потрясающе, — пробормотал Макрон. — Именно то, что нам нужно.

Радамист отдал приказ, и иберы поспешили прочь с его пути. Он остановился и быстро осмотрел раненого на земле и пращника, а затем устремил свои темные глаза на Катона. — Что здесь произошло, трибун?

Катон коротко объяснил, и Радамист кивнул на Глабия. — Он тот, кто зарезал моего человека?

— Да, Ваше Величество. Но он говорит, что драку начал ваш человек.

Радамист повернулся к небольшой группе иберийских солдат и резко их допросил, а затем снова повернулся к Катону. — Говорят, что виноват твой солдат. Он пытался обмануть этого человека и отнять его серебро.

Одно противостояние приводило к другому, гораздо более серьезному, и Катон заставил себя справиться с ситуацией спокойно, хотя он чувствовал учащенное сердцебиение и напряжение мышц плеч, как будто он собирался вступить в драку.

— Мы можем обвинить в этом позже. Прямо сейчас обоим мужчинам нужно обработать свои раны. Глабий, иди в палатку хирурга. Пусть один из санитаров позаботится о твоей руке.

Прежде чем пращник успел выполнить приказ, его противник издал глубокий стон и на мгновение выгнул спину, прежде чем впасть в сильные судороги. Хирург сделал все возможное, чтобы удержать человека, повязка соскользнула, и свежий поток крови хлынул из сморщенной плоти вокруг раны и пролился на землю.

— Держите его! — крикнул хирург. Соратники иберийца не нуждались в переводе и схватились за его конечности, пытаясь удержать его, пока хирург нащупывал свежую повязку в своей сумке. Раненый ибер задыхался, издавая ужасный хрипящий звук, его глаза широко открылись и закатились в смертельном ужасе. Произошла последняя судорога, и его челюсть отвисла, а затем с медленным спадом напряжения его тело обмякло, когда последний выдох сошел с его губ, он уже лежал неподвижно, глядя на звезды.

Некоторое время никто не двигался и не говорил, затем хирург наклонился вперед, чтобы закрыть иберийцу глаза, и поднялся на ноги.

— Он ушел, господин. Я ничего не мог сделать, чтобы спасти его, — добавил он, тревожно взглянув на Радамиста.

Катон указал большим пальцем на Глабия. — Отведи этого в больничную палатку и позаботься о его ране.

— Да, господин. — Хирург запахнул крышку своей сумки и подошел к раненому преторианцу.

— Стой! — Радамист подошел к мертвому иберийцу и ткнул пальцем в труп, глядя на римского офицера. — Мой человек мертв. Его убийца должен ответить за это.

— Подождите-ка минутку, — вмешался Макрон. — Он обвинил Глабия в жульничестве и наставил на него нож. Он начал это. Бой был честным, и он проиграл. В этом нет ничего хорошего, но Глабий не убийца.

Радамист бросил на него взгляд, прежде чем снова обратиться к Катону. — Скажи своему слуге, чтобы он прикусил свой язык, прежде чем я прикажу своим людям отрезать его.

— Слуге? — глаза Макрона выпучились.

— Центурион, — вмешался Катон. — Я разберусь с этим, пожалуйста. А пока я хочу, чтобы ты арестовал Глабия и держал его под стражей. Понятно?

— Да, господин, — проворчал Макрон, а затем добавил проклятие себе под нос. Он подошел к Глабию, как и было приказано.

Катон повернулся к Радамисту. — Как сказал центурион Макрон, Ваше Величество, похоже, что некоторые из ваших людей предпочли сыграть в кости с Глабием. Когда умерший проиграл, он обвинил Глабия в мошенничестве и напал на него. Глабий действовал в порядке самообороны.

Радамист выслушал, а затем спросил копейщиков, стоявших у тела. Удовлетворенный их ответами, он снова повернулся к Катону.

— Говорят, твой солдат первым вытащил свой нож и ударил моего человека прежде, чем он смог защитить себя. — Ибериец указал на Глабия. — Этот человек — убийца и трус. Я требую удовлетворения справедливости и мести. И поэтому он должен умереть.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

— Трахни их всех Марс! — запротестовал Макрон. — Эти ублюдки лгут. Ты слышал, что сказал Глабий, и его опцион подтвердил его рассказ.

Они стояли на небольшом расстоянии от Радамиста и его людей, пока совещались. Двое мужчин уносили тело в сторону иберийских палаток, в то время как иберийский царевич и горстка его знати стояли, ожидая ответа Катона на требование казни Глабия. Раненый пращник стоял в стороне, пока хирург зашивал ему рану при свете огня. Глабий вздрагивал время от времени, когда игла входила и проходила через его плоть, но его взгляд с тревогой переключался между двумя римскими офицерами, обсуждающими его судьбу, и иберийцами, смотрящими на него с враждебными взглядами.

— Опцион, конечно, его поддержит, — возразил Катон. — Так же, как он поддержал бы слово любого римлянина, противопоставленное слову варвара, как он их видимо рассматривает.

— Я не думаю, что есть много сомнений в том, что они варвары. Ты видел, что они сделали в форте. Собираешься ли ты поверить им прежде, чем поверишь кому-то из наших?

— Конечно, нет. Но это его слово против их. Это было сделано сгоряча, и могло случиться все, что угодно.

— Тогда ты должен оказаться на стороне нашего человека, — настаивал Макрон. — Это то, что я делал бы каждый раз. Если бы я был командиром, я бы сказал этой кучке песчаных обезьян, чтобы они сразу проваливали.

— Но ты не командуешь, центурион, — твердо ответил Катон. — Да, и я обязан следить за тем, чтобы каждый, кто нарушает правила, был наказан. На самом деле не имеет значения, кто нанес первый удар или почему они это сделали. Правила достаточно ясны. Если солдат вытаскивает клинок и ранит товарища, его избивают люди его же центурии. Если он использует лезвие, чтобы убить другого солдата, наказание — смерть. Ты это достаточно хорошо знаешь.

— Смерть в случае, если человек убьет товарища, но эти иберы не римляне. Да ведь они даже не в одной с нами армии.

— Ты не прав. Они наши союзники и подчиняются тем же правилам, что и любые другие солдаты в римской армии. Если бы все было наоборот, я бы настоял на том, чтобы иберийец был наказан таким же образом.

— Ты мог бы настаивать, но веришь ли ты хоть на миг, что Радамист согласился бы на это? Я нахрен сомневаюсь в этом.

Катон уже чувствовал себя усталым, и теперь он почувствовал изнуряющую яму отчаяния, из которой он только недавно вышел, снова подкрадывающуюся к нему.

— Послушай, Макрон, как ты думаешь, какой у меня выбор? Обе стороны здесь нуждаются друг в друге, если есть хоть какая-то надежда на то, что Радамист вернет свой трон, а Рим — свое влияние в регионе. С тех пор, как мы покинули Сирию, между нашими людьми и его людьми не было особой любви. Однажды мы испытали на себе последствия разъединения. Если я откажусь от наказания Глабия, мы рискуем тем, что это повторится вновь. Прямо на пороге подготовки к решающему моменту кампании, — он указал на дальний берег реки. — Артаксата — всего в четырех днях пути в этом направлении. Если иберийцы увидят, что Глабий идет на свободе, то это было бы все равно, как если бы я воткнул огромный кинжал посреди колонны.

— А если ты казнишь Глабия, как ты думаешь, как это отразится на моральном духе наших парней? Они с радостью последуют за тобой в бой! Но если ты встанешь на сторону иберийцев и убьешь одного из наших людей, это будет стоить тебе лояльности преторианцев и пращников.

— Я не встаю ни на чью сторону. Я соблюдаю правила.

— Но в этой ситуации эти правила не подходят, и ты это знаешь.

— Правила есть правила, — парировал Катон. — Независимо от ситуации. И в данном случае, именно в этой ситуации, жизненно важно, чтобы мы придерживались их, иначе мы рискуем потерять все. Макрон, я принял решение и не буду его менять. Это конец. Не спорь со мной дальше. Это приказ.

Макрон попытался ответить, затем принял официальную позу и ответил тоном, пронизанным презрением: — Как вы прикажете, господин.

— Совершенно верно, — Катон посмотрел на хирурга мимо Макрона. — Ты уже закончил с Глабием?

— Просто завязываю повязку, господин… Вот! — Хирург откинулся назад, чтобы полюбоваться своей работой. — Такое аккуратное сочетание швов и повязки, которое вы только когда-либо могли найти, господин.

Катон проигнорировал его. — Глабий! Ко мне!

Пращник подбежал и встал перед двумя офицерами. Теперь, когда Катон собирался вынести ему приговор, он внезапно стал гораздо лучше осознавать Глабия как личность, а не просто как лицо в строю. Пращник был хорошо сложенным мужчиной лет тридцати, с темными волосами с проседью, завязанными сзади кожаными ремнями. Его лицо было широким, с глубоко посаженными карими глазами по обе стороны от носа, который выглядел так, будто его ломали не раз. На скуле под правым глазом был шрам, а борода была аккуратно подстрижена. Несмотря на бороду, на его губах появилась естественная улыбка, выдававшая врожденное хорошее настроение. Но в сердце Катона не было ни малейшей капли юмора, когда он откашлялся и заставил себя говорить сухим тоном.

— Ауксилларий Глабий, ты знаком с военными правилами, касающимися боевых действий в составе армии?

— Да, господин.

Сердце Катона упало еще больше, когда пращник невольно усилил свою виновность. Если бы он утверждал, что ничего не знал, у него, возможно, появилась бы малая толика для маневра.

— Тогда ты знаешь о наказании за убийство другого солдата.

— Другого римского солдата, да, господин.

— В правилах четко прописано римского или союзного солдата.

Глабий покачал головой. — Там написано «римского солдата», господин. Я знаю, потому что прочитал их, когда записывался в армию.

«Один из немногих грамотных ауксиллариев в армии», — размышлял Катон. «И все еще только рядовой? По крайней мере, сейчас он должен был быть уже опционом. Он не использовал весь свой потенциал, который у него когда-либо был».

— Тогда ты должен вспомнить текст преамбулы к правилам, где говорится, что правила распространяются на всех союзных солдат, идущих вместе с римлянами. Так что за убийство иберийца тебе грозит такое же наказание, как и за убийство римлянина.

У Глабия отвисла челюсть, но он не осмелился сам озвучить свой приговор.

— Смерть, — медленно кивнул Катон.

— Но, господин, это был несчастный случай. Клянусь жизнью моих детей. Я никогда не собирался его убивать. Он напал на меня, и я нанес удар в порядке самообороны. Это неправильно, что я должен умереть за это.

— Это не имеет значения, — заявил Катон. — Правила применяются при любых обстоятельствах. Ты признался, что знаком с правилами, поэтому ты должен знать, что нет никаких оснований для оправдания убийцы. Тебе следовало подумать об этом, прежде чем нанести смертельный удар.

— Но… — Глабий беспомощно покачал головой. — Но что мне было делать, господин? Позволить этому ублюдку меня зарезать?

— Тебе следовало отступить.

— И позволить ему уйти с деньгами, которые он был мне должен?

— Да. Ты должен был прийти и сообщить об этом своему центуриону, чтобы он принял меры. Как бы то ни было, ты ударил этого человека ножом и в результате осудил себя. И все ради пригоршни серебра.

— Господин, — прервал его Макрон. — Это неправильно. Я бы сделал то же самое на его месте. И ты тоже.

— Тогда я хотел бы, чтобы ты столкнулся с последствиями, как я ожидал бы, что ты также заставил бы меня столкнуться с ними. Исключения не могут быть сделаны ни для кого, ни по какой причине. В противном случае правила будут бесполезны. Им нужно подчиняться, если мы хотим соблюдать дисциплину. Без дисциплины не может функционировать никакая армия. Ты прослужил достаточно долго, чтобы знать, что я говорю правду. Это так?

Макрон стиснул зубы и кивнул. — Тогда пусть его высекут, господин. Все, что угодно, только не казнь. Это плохо скажется на остальных парнях.

— Это также плохо скажется на наших союзниках, если Глабию будет позволено жить.

Катон рассердился. Он хотел этой ситуации не больше, чем Макрон. Его тревожила потеря одного из своих людей в дополнение к одному из людей Радамиста. Это были бессмысленные потери, когда для успеха кампании нужен был каждый человек. Он испытывал сильнейшее искушение сделать то, что сказал Макрон, и сурово наказать этого человека, но именно поэтому правила были столь же суровыми. Если бы каждый офицер оставлял решение на свое усмотрение в отношении снисхождения, то никаких значимых санкций не было бы.

— У нас нет выбора в этом вопросе. — Катон выпрямился и пристально посмотрел на пращника.

— Глабий, по твоему собственному признанию и в нарушение армейских правил, ты вытащил кинжал и зарезал товарища, что привело к его смерти. Поэтому, как старший офицер, я должен принять решение о твоем наказании. Я приговариваю тебя к смертной казни способом, который я определю позднее. — Он сделал паузу, затем добавил: — Ты хочешь что-нибудь сказать?

Глабий покачал головой. — Господин, вы не можете сделать это со мной. Я знаю правила, но я защищался.

— Это не имеет значения.

— Но у меня есть семья, которая находится на моем иждивении в Антиохии. Жена и дети. Что с ними будет?

— Я прослежу, чтобы они получили твои сбережения.

— Это нахрен неправильно, господин… Это неправильно… — Его голос затих.

— Ты сказал свое слово, — Катон указал на Макрона. — Возьми его и следуй за мной. Но не говори, пока я к тебе не обращусь.

Они вернулись к Радамисту, который холодно посмотрел на них. — Итак? Что будет с этим убийцей?

— Я осудил его на казнь.

— Хорошо. Тогда передай его мне. Я прослежу, чтобы его казнили подходящим образом.

Катон вспомнил, как Радамист казнил своих людей после набега парфян на их лагерь. Несмотря на то, что ауксилларий должен был умереть, Катон отказался от идеи передать исполнение приговора иберийцам. Он знал, что некоторые смерти были намного хуже, чем другие, и он не хотел, чтобы Глабий страдал неоправданно. Хотя бы потому, что это еще больше разозлит его товарищей по когорте пращников.

— Нет, Ваше Величество. Глабий будет наказан в соответствии с нашим кодексом. Он будет казнен своими товарищами на глазах у всей его когорты. Казнь состоится на рассвете.

— Ты осмелился бросить вызов моей воле? Этот подонок убил одного из моих людей. Поэтому он должен отвечать передо мной. Я требую, чтобы мои люди провели казнь. Ты его отдашь.

— Я не отдам, — твердо ответил Катон. — Если хотите, можете засвидетельствовать его казнь на рассвете. Вы и люди его подразделения. Но не более того, учитывая напряженность между вашими солдатами и моими, Ваше Величество.

Радамист рявкнул приказ своим последователям, и двое из них выступили вперед и двинулись к Глабию. Тут же Макрон вытащил свой меч и толкнул Глабия за себя. Подняв острие в направлении горла иберийцев, он прорычал: — Вы слышали трибуна. Заключенный остается с нами.

Иберийцы обратились к своему лидеру за дальнейшими действиями, и Радамист отрывисто повторил приказ и протянул руку в сторону Глабия, чтобы подкрепить свою волю. В то же время Катон быстро оценивал ситуацию. Его первоначальная ярость на Макрона исчезла в тот момент, когда он понял, что действия его друга поставили в опасность их обоих, независимо от результата. Теперь он обнажил свой гладий и занял место рядом с Макроном.

— Отзовите своих людей. Мы не передадим вам Глабия.

Радамист улыбнулся. — Вас двое. Моих приближенных в пять раз больше, чем вас. Если хотите драться, то вы проиграете.

— Мы еще посмотрим, — ответил Макрон с опасным блеском в глазах. — Кто первый, а?

Иберийцы замешкались, и Катон воспользовался моментом, чтобы попытаться предотвратить бой. — Если нам причинят вред, мои солдаты нападут на вас, и никто из нас не выживет.

— Я не буду повторять это снова, трибун. Вложите мечи в ножны и оставьте своего человека нам.

— Нет, — отказался Катон, внимательно следя за последователями Радамиста, которые рассыпались по обе стороны. — Просто продолжай отступать, Макрон.

Высоко нацелив свои мечи, два офицера попятились, а Глабий отступал за ними достаточно близко, чтобы не отстать от двух офицеров. Некоторые из римлян у ближайших костров уже начали продвигаться вперед, некоторые с обнаженными мечами. Иберийцы не отставали от двух римских офицеров и их пленника, двигаясь на небольшом расстоянии, прежде чем Радамист скомандовал, и они остановились, глядя на римлян, отступавших в безопасное место. Как только он почувствовали себя в безопасности, Катон вложил меч в ножны и приказал Макрону сделать то же самое. Затем, с Глабием между ними, они быстро отправились в штаб, чтобы подготовиться к следующему утру.

ГЛАВА ДВАЦАТЬ СЕДЬМАЯ

— Люди готовы, господин, — доложил Макрон Катону, уже стоявшему перед группой солдат, отобранных для проведения казни. С ним были штандарты обеих когорт, а вокруг Глабия выстроились четверо преторианцев. Ауксилларий был раздет до набедренной повязки и стоял босиком в розовом свете рассвета. Перед ними, с трех сторон, стояла когорта пращников, каждый из них в своем кожаном плаще, накидке, тунике и сапогах. Их плащи были откинуты на одну сторону, обнажая рукоятки мечей. Опционы и центурионы стояли перед своими подчиненными, облаченными словно на парад. Радамист со старшими офицерами и восемь человек из отряда погибшего ибера ждали позади палачей, готовые засвидетельствовать казнь. Остальная часть колонны уже переправилась через реку и расположилась на дальнем берегу, ожидая приказа возобновить наступление, как только казнь закончится.

Катон и Макрон обменялись салютами, прежде чем последний встал рядом с осужденным. Катон сделал небольшую паузу и оглядел товарищей Глабия, пытаясь оценить их настроение, но их лица были бесстрастными, а дисциплина, казалось, не была затронута участью их товарища. Глабий провел ночь под охраной у палатки Катона. Он не спал, но умолял Катона пощадить его жизнь, пока Катон не выдержал и не велел ему попридержать язык за зубами, если он хочет избежать кляпа и не быть связанным. После этого ауксилларий стал что-то жалобно бормотать себе под нос.

Катон оставался один всю ночь, его сон нарушали редкие стоны страданий Глабия, а ночь безжалостно поглощала то немногое время, что ему оставалось. Когда на горизонте показались первые проблески рассвета, Макрон принес ему немного еды, но у пращника не было аппетита, и вместо этого он умолял Макрона помочь ему бежать.

— Не могу. Прости, парень. Слово трибуна — закон, и его не обойти.

— Но у меня есть семья, центурион. Что с ними будет?

— Откуда мне знать? А теперь давай, попробуй что-нибудь съесть. Немного еды в животе тебе не повредит.

— Но и не принесет ничего хорошего.

— Как хочешь. — Макрон поставил миску на землю. — Я вернусь, когда прозвучит утренний сбор.

Убедившись, что Макрон ушел, Катон поднялся с постели, надел сапоги и вышел из палатки. Глабий поднял голову, затем автоматически встал по стойке смирно.

— Вольно, — приказал Катон, затем жестом указал на миску с кашей. — Центурион Макрон прав. Это может пойти тебе на пользу.

Глабий проигнорировал еду и прямо встретил взгляд своего командира. — Почему ты так поступаешь со мной, господин?

— Ты знаешь почему. Ты совершил преступление, которое карается смертью.

— Это твоя интерпретация, господин. Сомневаюсь, что она имела бы силу перед магистратом в Риме.

— Но мы не в Риме.

Это был легкомысленный комментарий, и Катон почувствовал, как в его груди зашевелились вина и жалость.

— Послушай, Глабий, ты убил человека. Это чистый факт. Затем у меня есть рассказ иберийцев о том, что произошло, и твой.

— И рассказ опциона, господин. Кроме того, мы сказали правду. А иберийцы — лживые ублюдки.

— Возможно, — согласился Катон. — Но эти две версии не сходятся. Поэтому все, что я знаю наверняка, это то, что здесь лежит тело человека Радамиста, и что ты признал, что убил его. На этом основании я обязан исполнить наказание, предусмотренное правилами. Ты умрешь в течение часа, Глабий. Ты должен задать себе вопрос: каким образом ты примешь смерть? Умрешь ли ты как трус, завывая и протестуя против своей невиновности? Или ты умрешь как римский солдат? Гордый и непокоренный перед лицом смерти.

— Почему меня это должно волновать, господин? Я умру в любом случае.

— Да, но как ты хочешь, чтобы твои товарищи запомнили тебя? Более того, как ты хочешь, чтобы эти иберийские ублюдки запомнили тебя? Это может показаться не очень важным, но здесь есть небольшая доля мести. Покажи им, как умирает римлянин. С высоко поднятой головой, глядя в лицо Харону и демонстрируя свое презрение к врагам. Если то, что ты говоришь, правда, то человек, которого ты убил, был трусом. Его товарищи опозорили себя, солгав о нем. Они будут смотреть на тебя и надеяться, что ты обесчестишь себя, показав свой страх и взывая о пощаде. Откажи им в этом, и ты одержишь маленькую победу над ними, и оставишь после себя пример, который ободрит твоих товарищей… Понимаешь меня?

Глабий насмешливо фыркнул.

— Я понимаю, что мой собственный командир предал меня ради дружбы со своими иберийскими варварами.

Катон почувствовал, как в его жилах забурлил гнев, но сдержался, чтобы не наброситься на него. Слова Глабия прозвучали как нельзя более остро, чем он мог предположить.

— Тогда не стоит больше ничего говорить. Я бы предложил тебе съесть эту еду. Как я слышал слова центуриона Макрона, это может помочь. В противном случае, помолись тем богам, которым ты поклоняешься. У тебя мало времени. Неплохо было бы, чтобы твои последние слова были весомыми. Прощай, Глабий. Увидимся в загробной жизни.

* * *

— Господин, — тихо обратился Макрон. — Люди ждут.

Катон зашевелился, внезапно осознав, что уже некоторое время молча смотрит на собравшихся людей, пока его разум вспоминал предыдущие часы. Он кивнул и прочистил горло, после чего приказал: — Хорошо. Сопроводи заключенного в центр строя.

— Да, господин. — Макрон отсалютовал и занял свое место перед людьми, охранявшими заключенного. Отряд … для совершения казни… Вперед!

Они вышли на открытое пространство, Макрон и преторианцы промаршировали, а Глабий изо всех сил старался не отставать, пока они пересекали каменистую почву.

— Отряд, стой! — крикнул Макрон, и шестеро мужчин остановились возле небольшой кучи камней, приготовленной для этого случая.

Возникла короткая пауза, прежде чем Катон шагнул вперед и набрал воздуха.

— Товарищи! Мы собрались здесь в соответствии с военным кодексом, чтобы засвидетельствовать казнь Гая Глабия за убийство товарища. Глабий добровольно признался в преступлении, и поэтому, в силу власти, данной мне сенатом и народом Рима, я приговорил его к смерти через забивание камнями. Приговор должен быть приведен в исполнение его сослуживцами из второй центурии когорты. Приступай!

Макрон повернулся, крепко взял Глабия за руку и отвел его на несколько шагов от преторианцев, затем толкнул его на колени.

— Команда, исполняющая приговор, вперед!

По приказу Макрона семь человек вышли из рядов вспомогательной когорты, подошли к груде камней и, взяв по одному в руки, образовали перед Глабием полумесяц. Никто из них не встречался с его вызывающим взглядом дольше, чем на мгновение. Когда последний из них оказался на месте, Макрон заговорил достаточно громким голосом, чтобы его услышали все, кто собрался посмотреть на казнь.

— Гай Глабий, есть ли у тебя последнее слово?

Катон почувствовал, как его желудок тревожно сжался, когда он смотрел на происходящее, молясь, чтобы Глабий сделал все возможное, чтобы умереть достойно, особенно на глазах у Радамиста и небольшой группы иберийцев, стоявших с ним.

Глабий сглотнул, затем выпрямил спину и вызывающе поднял подбородок.

— Господин, я хочу, чтобы все знали, что я не испытываю никакой неприязни к своему командиру, который выполняет свой долг… Моим товарищам я выражаю благодарность за дружбу в течение многих лет, которые мы служили вместе, за все, что мы разделяли. Как мы раньше скорбели о погибших товарищах, я прошу вас скорбеть обо мне сейчас. Я… Я прошу вас передать весть о моей смерти моей семье в Антиохии и сказать им, что хотя я был предан смерти, я не обесчестил себя… — Он сделал паузу, затем сделал глоток и опустил голову, и Катон испугался, что в последний момент у него сдали нервы и что его достоинство может рухнуть от отчаяния. Он быстрым жестом приказал Макрону, чтобы тот заканчивал.

— Команда… — начал было Макрон.

Глабий вскинул голову и закричал: — Да здравствует император! Да здравствует священный Рим!

— Начинайте! — взревел Макрон, как только последние слова осужденного замерли на его губах.

Его товарищи заколебались, никто не хотел бросать первый камень.

— Сделайте это! — крикнул Глабий. — Сейчас, братья! Давайте покажем этим варварским ублюдкам, как умирает настоящий римлянин!

Человек, стоявший крайним справа, бросил свой камень со всей силы, пожертвовав точностью, и снаряд угодил Глабию в бедро. Он открыл рот, чтобы закричать от боли, но тут же захлопнул его. В него полетел еще один камень, ударив его в грудь, затем еще один, расколовший череп чуть выше уха. Затем все они со всей мрачной решительностью стали бросать в него камни, отчаянно пытаясь как можно быстрее завершить дело и пощадить своего товарища, подарив ему быструю смерть. Катон смотрел, стиснув зубы, как камень пробил лоб Глабия, и кровь потекла по его лбу и стекала по лицу, забрызгивая грудь. Другой камень попал ему в глаз, и он упал на землю. Участники казни подхватили еще камни и начали бросать их в лежащее тело, когда Глабий инстинктивно свернулся в клубок. Звук ударов напомнил Катону о прачечной, которую он посетил в Риме, где люди отбивали мокрые плащи большими деревянными прутами. Время от времени Глабий вздрагивал и бился в судорогах, когда кровь вытекала из прорех на его коже. Его тело уже лежало неподвижно и двигалось только от попаданий камней, которые все еще бросали в него.

Макрон позволил этому продолжаться еще немного, прежде чем отдал приказ остановиться, и мужчины отступили назад, некоторые все еще держали камни, их груди вздымались от напряжения, а на лицах застыли маски страдания. Он подошел к телу и встал над ним. Глабий по-прежнему лежал, свернувшись в клубок, подтянув колени к груди. На его спине было множество синяков, порезов и полос крови. Его ключица была раздроблена, и окровавленный осколок кости выступал сквозь кожу.

— Глабий? — тихо произнес Макрон. Когда ответа не последовало, он носком калиги перевернул тело так, что Глабий перевернулся на спину. У Макрона перехватило дыхание, когда он увидел, что челюсть раздроблена, а в изуродованном остатке рта выбитые зубы окаймляют огрызок языка, который Глабий прокусил насквозь. Затем Макрон увидел, что грудь Глабия все еще вздымается и опадает, а мгновение спустя из его горла вырвался отвратительный булькающий стон.

— Так, парень, с тебя достаточно, — пробормотал Макрон, достав свой кинжал. Опустившись на колени рядом с телом, он упер острие клинка в мягкую ткань туники под подбородком Глабия и вонзил кинжал в тело, крутя его из стороны в сторону, пока кровь стекала по костяшкам пальцев. Конечности Глабия неистово задрожали, пальцы рук и ног напряглись до предела. С усилием Макрон выдернул клинок и поднялся на ноги. От набедренной повязки Глабия исходила вонь мочи и дерьма, и Макрон сморщил нос, найдя чистый лоскут ткани, чтобы стереть как можно больше крови с кинжала и своих рук. Затем он убрал кинжал в ножны и встал, повернувшись к Катону.

— Докладываю, что заключенный мертв, господин!

Катон подошел к Радамисту. — Надеюсь, Ваше Величество признает, что правосудие свершилось?

Лицо Радамиста не выдало никаких эмоций, и он отрывисто кивнул.

— Я удовлетворен.

Затем он повернулся и пошел прочь, его люди следовали за ним, как стая загнанных гончих. Катон некоторое время смотрел на них с презрением, а затем, набрав полные легкие воздуха, отдал приказ распустить когорту. Вспомогательная когорта пращников разбила ряды и отступила назад, чтобы взять свои ранцы и приготовиться к маршу, а штабная группа направилась к броду, чтобы переправиться через реку. По тихому приказу Макрона люди из контуберния Глабия, все еще державшие в руках камни, опустили их и молча стояли у его тела, когда подошел Катон. Он бросил короткий взгляд на изуродованные черты мертвеца, а затем сурово обратился к товарищам Глабия.

— Нет времени на полные похоронные обряды. Положите его на костер и убедитесь, что он будет гореть, прежде чем вы догоните свою когорту. Я знаю, что некоторые из вас считают, что Глабий не должен был быть казнен. Это очень плохо, но сейчас с этим ничего нельзя поделать. Больше не будет никаких проблем с иберийцами и никаких попыток отомстить за Глабия! Если же они будут, то я передам ответственные за это лица в руки Радамиста, чтобы он разобрался с ними. А мы уже знаем, как сурово он расправляется с теми, кто его подводит, в своих собственных рядах. Представьте, что он может сделать с одним из вас… А теперь поднимите тело и положите его на костер.

Он и Макрон отошли в сторону, когда солдаты подняли Глабия с залитой кровью земли, и когда они уходили, его голова откинулась назад, так что казалось, он смотрит прямо на Катона, заставляя его подавить дрожь.

— Жаль, что все так вышло. — Макрон прищелкнул языком. — Я переговорил с его товарищами перед казнью. Похоже, Глабий был хорошим человеком. И достойным солдатом. Такая потеря…

— Да, — согласился Катон. — По крайней мере, он встретил свою смерть мужественно. Я благодарен ему за это.

— Благодарен? — Макрон медленно покачал головой. — От этой благодарности теперь ему не будет много пользы, не так ли?

— Не ему. Но я клянусь перед Юпитером Наиучшим Величайшим, что я позабочусь о том, чтобы его сбережения дошли до его семьи, и что я добавлю из своего кошелька ровно столько же, сколько он оставил своей семье.

— Если это нужно, чтобы тебе стало легче. То дело твоё…

Катон почувствовал раздражение от замечания своего друга. — Мы закончили наши дела, центурион.

Макрон встал по стойке смирно. — Да, господин.

Катон указал на мазки крови, все еще остававшиеся на руках Макрона. — Приведи себя в порядок и присоединяйся к колонне. Выполнять.

* * *

Пока колонна маршировала от реки по дороге к своей цели в Артаксате, Катон оглядывался на мелькающие ряды преторианцев, на обоз с припасами, на людей из вспомогательной когорты и думал, не переживают ли они потерю Глабия сильнее, чем тех, кого они потерял в бою. Казнь всегда сильно ударяла по боевому духу людей, и это было не вовремя, учитывая, что решающая схватка кампании была не за горами. Смерть Глабия лежала тяжелым грузом на совести Катона, хотя он изо всех сил старался скрыть глубину своих опасений. «Что еще он мог сделать?» спрашивал он себя. На войне полководец всегда должен соизмерять значимость жизни своих людей с желаемым результатом. Уверенность в смерти лишь одного человека была меньшим злом, чем риск гибели многих. Это казалось достаточно разумной политикой, пока не появилось лицо человека, который должен был умереть. Тогда в его голове возникла очевидная мысль. А если бы это был Макрон? Что бы он тогда сделал? Как ни старался, Катон не мог представить, что когда-нибудь отдаст приказ обречь своего ближайшего друга на такую смерть. И это самопознание глубоко волновало его. Не только из-за постыдной глубины лицемерия, когда Глабия казнили, а Макрона пощадили бы, но и потому, что это доказывало, что Катону не хватало необходимой стали, которой, по его мнению, должен обладать человек его статуса. Это была суровая правда, и она эхом отдавалась в его сознании, когда он вел колонну навстречу врагу решить судьбу армянского царства.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

По мере приближения к столице Армении характер ландшафта резко изменился. Холмы уступили место более равнинной местности, омываемой притоками реки Аракс, где по обе стороны дороги раскинулись фермы и сады. Дорога была свободна от камней и неровной колеи, которые раньше мешали уверенному продвижению, и колонна могла преодолевать по двадцать пять километров в день, прежде чем построить укрепленный лагерь. Плодородную землю было легко вскопать для создания вала и рва, и не было недостатка в продовольствии, чтобы пополнять запасы, истощившиеся во время перехода через горы.

Слухи о судьбе Лигеи распространились далеко впереди марширующей колонны, и местные жители спешили заявить о своей верности Радамисту и предложить лучшую еду и вино ему и его солдатам, а также римлянам, шедшим с ними. Продвижение вскоре приобрело карнавальный вид: крестьяне, жители поселений и небольших городов бросали в руки солдат яркие цветы, а многие мужчины делали из них венки, которые надевали на голову. Бурдюки с вином и мясо покупали у местных жителей за горсть бронзовых монет и свободно делились ими, потому что они были такими дешевыми. Хотя в воздухе вдоль дороги все еще висела пыль, мужчины болтали и шутили, и время от времени одна центурия за другой подхватывала походные песни, и солдаты с удовольствием подпевали, как это было принято, когда их голоса усиливались до оглушительной громкости в такой местности.

— У них хорошее настроение, — усмехнулся Макрон, присоединившись к Катону, который сидел в тени кедровых деревьев, когда колонна остановилась на отдых в полдень на третий день после перехода через реку Аракс. Он поднял свою флягу и сделал глоток выдохшегося вина, после чего протянул ее Катону.

— Спасибо. — Катон сделал глоток и в кои-то веки обнаружил, что Макрон разбавил вино настолько, что оно стало приятным на вкус. «Или он просто привык к этому напитку?» спросил он сам себя.

— Хорошо, что так, — сказал Катон, возвращая флягу Макрону. — Завтра мы должны добраться до Артаксаты. Думаю, в конце дня, так что мы разобьем лагерь и начнем осаду на следующее утро. Как только Тиридат будет отстранен от власти, остальная Армения должна встать на сторону жителей столицы и поклясться в верности Радамисту.

Макрон кивнул, затем осмотрел окрестности. Далекие патрули иберийских конных лучников усеивали пейзаж по дуге в трех с половиной километрах впереди колонны. — Забавно, я подумал, что мы увидим парфян, учитывая, как близко мы находимся.

— Я думал о том же. Можно было предположить, что Тиридат захочет попытаться предпринять какие-то действия, чтобы утомить наших людей, прежде чем они достигнут столицы. Это то, что я бы сделал на его месте.

— Возможно, он такой же самоуверенный, как наш друг. — Макрон кивнул в сторону деревьев вдоль дороги, где сидел Радамист со своими дружками и лакомился закусками, которые приготовили для них рабы. — Может быть, Тиридат думает, что городские стены нас не остановят.

Катон покачал головой. — Думаю, мы можем быть уверены, что он знает о наших осадных орудиях. И, судя по тому, что рассказал нам Радамист, стены не крепче, чем в Лигее. Поэтому удивительно, что он не препятствовал нам на всем пути от реки. В какой-то момент его люди должны были оказаться среди повозок осадного обоза и получить возможность сжечь некоторые, если не все, наши онагры. Тогда у нас не было бы никакой надежды прорвать стены Артаксаты. Без рытья подкопов под башнями, а ты знаешь, сколько времени это может занять. — Катон потер челюсть. — Это просто загадка. Я бы хотел знать, что задумали парфяне… Лучше удвоить дозоры на валах сегодня ночью. И пусть центурия Николиса стоит наготове за валом.

— Ты думаешь, это необходимо, господин?

Катон задумался на мгновение. — Лучше перестраховаться, ведь мы знаем, что враг что-то замышляет. Лучше быть осторожным, и пускай это не пригодится, чем думать об осторожности, ничего не предпринять.

Макрон моргнул, переваривая сказанное, и нейтрально хмыкнул. — Я сообщу Николису.

На мгновение они замолчали, каждый предавался своим мыслям. Макрон думал о конце кампании. Как только столица Армении будет взята, а Радамист вновь займет трон, Вторая когорта вернется в Сирию, и он снова увидит Петронеллу. Макрон улыбнулся. Никогда прежде он не испытывал таких чувств ни к одной женщине, даже к той свирепой девушке из племени иценов, с которой у него была короткая связь. Петронелла была смелой и могла постоять за себя в столкновении с любой женщиной или мужчиной, перешедшим ей дорогу. И умной. Возможно, даже слишком, поскольку часто она опережала Макрона по крайней мере на шаг. И свирепой, как львица, когда ей это было нужно… И в постели тоже. «Не позволяй себе думать об этом снова», мысленно укорял он себя. По правде говоря, она также была хорошим другом. Они смеялись над одними и теми же вещами и могли сравниться друг с другом в количестве употребленной выпивки.

Он сделал здоровый глоток из своей фляги и переключил свое внимание на рутинные обязанности, которые он должен будет выполнять, когда колонна остановится и разобьет лагерь.

Мысли Катона были более тревожными и зловещими, когда он устремил свой взгляд на Радамиста и его свиту. Он никогда не чувствовал себя комфортно в обществе иберийца, даже до откровения Берниши о его ответственности за смерть Петиллия и его людей. С тех пор присутствие Радамиста вызывало у него тошноту от подавляемого гнева и тревоги. Он боялся выдать себя и стать мишенью для интриг иберийца. Кроме того, Катон беспокоился за своих людей, учитывая то, на что оказался способен Радамист. В настоящее время ему нужны были римляне, чтобы поддержать его притязания на трон. Но как только он будет благополучно утвержден в Артаксате, что тогда? Удовлетворится ли он тем, что позволит им вернуться через границу, или потребует, чтобы они остались в качестве его «гостей»?

Чем дольше Катон будет вынужден оставаться, тем больше риск, что Радамист узнает о том, что ему известно. Он отчаянно хотел завершить миссию и как можно скорее покинуть Армению. Если бы на карту не было поставлено так много, то он бы взял реванш, и ничто не доставило бы ему большего удовольствия, чем предать Радамиста смерти тем же способом, каким иберийцы убили солдат Катона.

«Жаль», — подумал он. В Радамисте было столько же поводов для восхищения, сколько и для презрения. Он был смелым и отважным, и вел за собой вперед. Он также был честолюбив, безжалостен и хитер — прекрасные качества для любого деспота, полагал Катон. Но эти же качества делали его опасным для любого, кто осмеливался помешать его амбициям. Таковы были правители, с которыми Риму приходилось иметь дело, чтобы поддерживать баланс сил над своей огромной империей и разросшимися границами. Порой Катон удивлялся тому, что Рим мог оказывать такое влияние при относительно скромном количестве солдат, даже с учетом веса своей репутации в умах союзников и врагов. Они могли быть уверены, что если Рим заключит союз, то никогда не допустит, чтобы союзник потерпел поражение. От этой гарантии зависела его репутация. Именно поэтому долг Катона — обеспечить победу Радамиста над Тиридатом и его парфянами, и именно поэтому он должен нести бремя знания о предательстве союзника Рима. По крайней мере, до поры до времени.

Он зашевелился и тяжело поднялся на ноги. — Пора двигаться дальше. Пусть прозвучит сигнал сбора.

— Да, господин. — Макрон встал, перекинул ремень фляги через плечо и пошел искать буцинатора когорты среди деревьев. Мгновение спустя сквозь негромкий гомон разговоров прорезалась серия медных нот, и раздался гул стонов и охов, когда преторианцы и вспомогательные войска поднялись на ноги, взяли в руки свои походные фурки и зашаркали обратно в строй вдоль дороги. Катон подошел к солдату, державшему его лошадь, и вскочил в седло. Дальше по дороге Радамист и его последователи только-только зашевелились, и их предводитель сделал паузу, чтобы допить кубок вина в вялом темпе, после чего поднялся на ноги и направился к своим лошадям. Римские солдаты и иберийские копьеносцы нетерпеливо наблюдали за ними, пока все они не сели на коней и не направились в голову колонны. Когда они наконец заняли позицию, Катон указал на буцину.

— Подай сигнал к выступлению.

* * *

На следующий вечер, когда укрепления лагеря были завершены, на валу собрались солдаты с любопытством, желая осмотреть оборону армянской столицы, расположенной менее чем в пяти сотнях шагов. Артаксата была построена в русле небольшой реки, достаточно широкой и глубокой, чтобы обеспечить полезную естественную защиту с двух сторон города. Хотя это и облегчало защиту Артаксаты, это также означало, что защитников было легче запереть. Макрон и Катон взобрались на платформу над воротами, выходящими на город. Солнце еще стояло над горизонтом, и длинные тени от крепостного вала тянулись по открытой местности к стене, окружавшей Артаксату.

Вокруг города виднелись конные патрули Радамиста, высланные для пресечения любых попыток бегства из столицы. Как и многие города, она переросла свои оборонительные сооружения, и горстка кварталов сгруппировалась вдоль главных путей, ведущих из нее. Были предприняты некоторые попытки снести ближайшие к стенам здания, чтобы лишить нападающих возможности укрыться в радиусе выстрела из лука от стены, но укрытий все равно было предостаточно, отметил Катон, указывая на некоторые строения возле главных ворот.

— Сегодня вечером мы направим туда людей и укрепим их. Оттуда пращники смогут держать врага на мушке, пока мы начнем осадные работы.

Макрон кивнул.

— Должен сказать, я удивлен, что парфяне, похоже, предоставили нам возможность установить наши укрепления так близко к стене. А учитывая высоту городских укреплений, мы легко сможем построить наши на том же уровне и очистить стены от защитников до начала штурма. Заставляет задуматься, что за дурак там командует. Если только это не какая-то ловушка.

Катон внимательно осмотрел здания и землю вокруг них, прежде чем ответить: — Я не понимаю, как это может быть ловушкой. Но мы узнаем это, когда пойдем на вылазку сегодня вечером.

— Я полагаю, это означает, что ты будешь возглавлять отряд?

Катон резко посмотрел на него. — Да, и что из этого?

Макрон был недоволен тем, что поднял эту тему, и втянул воздух сквозь зубы, прежде чем продолжить. — После Лигеи будет лучше, если ты останешься в тылу. Ты нужен людям, господин.

— В Лигее я был не в себе, — тихо сказал Катон. — Меня обманули, я…

— Обманули?

— Это не имеет значения. — Катон поспешно собрался с мыслями. — Как я уже сказал, я был не в себе. Но теперь я выздоровел и готов снова повести своих людей в бой. Учитывая то, что случилось с Глабием, я думаю, мне необходимо оправдаться в их глазах.

Макрон покачал головой.

— Тебе нечего доказывать. Это правда, что они обсуждали ту злостчастную казнь, но для тебя это просто солдаты. Они оставили все это позади. Ты видел, какими они были в последние несколько дней. Готовыми взяться за дело. И им нужно знать, что человек, который ими командует, — лучший для этой работы. Это ты, парень. Я был бы плохой заменой.

Катон улыбнулся.

— Нет, мой друг. В любом случае, я решил. Я буду возглавлять отряд. Мне нужно увидеть их оборону вблизи.

— Как пожелаешь, господин, — согласился Макрон. — Это будут твои похороны.

— Поверь мне, я буду осторожен.

Лестница под сторожевой башней скрипнула, и мгновение спустя Нарсес, тяжело дыша, взобрался на платформу. Катон холодно посмотрел на него, на мгновение задумавшись, насколько он был замешан как соучастник в действиях своего господина.

Нарсес склонил голову, прежде чем заговорить.

— Его Величество просит вас принять участие в сегодняшнем пире в честь нашего прибытия в его столицу. Ты и центурион Макрон, господин.

— Пир? — Макрон потер руки. — А почему бы и нет? Я всегда говорил что пир, лучший способ отметить конец долгого похода.

— Правда? — Катон выгнул бровь, затем обдумал приглашение. — И на который час?

— На закате, господин.

«В это время лета дни были длинными, так что оставалось достаточно времени, чтобы поесть, а затем организовать людей для ночной операции», решил Катон. Но ему нужно будет убедиться, что он не выпьет лишнего и не переест. А если он откажется от приглашения, то рискует нанести обиду.

— Передай Его Величеству, что мы с радостью примем участие.

Нарсес почувствовал облегчение и быстро кивнул.

— Я немедленно передам ему, господин.

С этими словами он вернулся на лестницу и поспешил вниз, прежде чем Катон успел бы передумать.

* * *

В иберийском лагере было оживленнее, чем когда-либо прежде. Некоторые солдаты достали деревянные инструменты, которые они называли дудуками, и играли парами: один мужчина почти постоянно выводил низкую ноту, а его товарищ выдувал ноты основной мелодии, а другие присоединялись к ним, напевая вместе с ними, пока они делили еду и вино у костров. Катон с любопытством отметил, что это совсем не похоже на неистовый смех и грубую болтовню, доносившиеся из римских палаток. Может быть, пока они и союзники, но их язык и культура были столь же чуждыми, как у любого варвара из дальних стран.

Где-то, во время перехода недалеко от реки, Радамист сумел раздобыть более роскошное укрытие и мог с комфортом разместить в своем большом шатре не менее пятидесяти гостей. Когда Катон и Макрон вошли, он приветствовал их широкой улыбкой и указал на подушки на почетном месте справа от себя.

— Добро пожаловать, друзья мои! Добро пожаловать. Присаживайтесь.

Катон склонил голову, Макрон последовал его примеру, а его друг ответил формально: — Мы благодарим вас, Ваше Величество, за приглашение и…

— Избавьте себя от формальностей, друзья мои. Мы все здесь товарищи по оружию. Сегодня вечером мы обедаем как братья накануне битвы. Когда эти парфянские псы будут уничтожены, Артаксата станет моей, и моя возлюбленная Зенобия снова будет рядом со мной. Идите, садитесь и ешьте с нами.

Два римских офицера сделали то, что им было предложено, и уселись на мягкие подушки из тонкого материала. Катон догадался, что это очередное недавнее «приобретение», и они были почти неприлично удобны по сравнению с тонкой подстилкой, набитой конским волосом, которая лежала на его походной кровати. Слуги поспешили через боковую створку и поставили перед ними множество блюд и две фляги с вином. Макрон голодным взглядом окинул все это, затем потянулся к блюду с бараньими котлетами и с чувством вины задержал руку, в ожидании пока его командир не начнет есть первым. Катон, помня о своих планах на вечер, взял из корзины небольшую глазированную булку и откусил уголок.

Радамист рассмеялся.

— Трибун, кто-то может подумать, что ты боишься, что я пытаюсь тебя отравить! Если ты хочешь, чтобы мой дегустатор попробовал твои блюда перед употреблением, я буду рад помочь.

Катон покачал головой.

— Я прошу прощения, Ваше Величество. Просто римские солдаты не привыкли к такой изысканной пище во время похода. Мы считаем, что наши солдаты идут дальше и сражаются лучше на простой пище. Не так ли, центурион?

Макрон с сожалением посмотрел на баранину и корзину с инжиром, затем взял булку из той же миски, из которой выбрал Катон, и согласился по-гречески, чтобы понял хозяин пиршества: — Верно, господин. Хотя, конечно, пока мы в Армении, и все такое…

— Очень здоровая позиция! — Радамист кивнул. — Вижу, вы заметили баранину с пряностями. Настоящий деликатес этого региона. Вы должны попробовать его.

Макрон весело ухмыльнулся, но при этом упорно отказывался встретить суровый взгляд Катона. — Обязательно попробую, Ваше Величество!

Он положил в рот один из больших кусков баранины и некоторое время энергично жевал, после чего его челюсть перестала работать, а затем отвисла, и он пробормотал.

— С пряностями? Да, эта долбанная штука просто горит.

Макрон без тщательного пережёвывания проглотил кусок мяса, затем налил в кубок вина и быстро выпил его, а затем налил еще, при этом пот выступил у него на лбу.

Катон неодобрительно прищелкнул языком.

— Центурион Макрон только что продемонстрировал, почему римские солдаты должны придерживаться простой диеты, Ваше Величество.

Радамист усмехнулся, наклонившись вперед, он взял кусок баранины и с удовольствием прожевал, глядя Макрону прямо в глаза.

— Возможно, наша еда иногда слишком сложна для тех, у кого более тонкий вкус. Не бери в голову, центурион. Налегай на хлеб, как трибун Катон, а?

Макрон слегка нахмурился, отвернувшись и втянув холодный воздух губами, которые все еще пощипывало.

— Как ты собираешься начать осаду завтра? — Радамист направил свой вопрос на Катона.

Катон проглотил кусок хлеба, который он задумчиво жевал, и прочистил горло. Он уже решил не информировать иберийца о ночных действиях, поскольку не доверял хозяину вечера в том, что тот будет осторожен с полученной информацией. Если слухи распространятся и дойдут до врага, то у парфян может появиться возможность устроить ловушку или, по крайней мере, произвести сокрушительную контратаку. Лучше было захватить дальние здания под покровом темноты, а утром сообщить об этом Радамисту.

— Ваше Величество, первым шагом будет послать вперед глашатая, чтобы потребовать сдачи города. Я предлагаю, чтобы вы предложили жителям Артаксаты помилование в обмен на то, что они откроют вам ворота.

— Помилование? Я скорее поступлю с ними так же, как мы поступили с этими вероломными псами в Лигее. Жаль, что я не могу убить всех своих врагов.

Катон подавил свой гнев при воспоминании о том, как им манипулировали, чтобы разрушить Лигею, и заставил себя ответить нейтральным тоном. — Согласно общепринятым принципам, лучше, чтобы царь пощадил хотя бы некоторых из тех, кем он собирается править. Поэтому лучше всего было бы предложить помилование.

— А если жители Артаксаты откажутся воспользоваться моим великодушием? Что тогда?

— Тогда мы поступим так же, как в Лигее. Используя осадные механизмы, мы ворвемся в город. Затем мы убьем Тиридата и его парфян и восстановим вас на троне.

— Ты говоришь об этом очень просто, трибун.

— В принципе, это достаточно просто, Ваше Величество, но, конечно же, это потребует немалых усилий: придется много копать, чтобы возвести укрепления для наших метательных орудий. К счастью, это то, в чем римские солдаты хороши, даже если они не особенно любят тяжелую работу и опасности, которые с ней связаны.

— Могу себе представить.

Катон сделал небольшую паузу, прежде чем вернуться к вопросу, который он хотел задать Радамисту.

— А вы, Ваше Величество. Каковы ваши намерения после того, как вы вернете себе трон? Что вы намерены предпринять, чтобы укрепить свое положение?

Радамист проницательно посмотрел на римского офицера.

— Я полагаю, что мои друзья в Риме предпочли бы, чтобы я проявил умеренность, чтобы завоевать расположение моего народа. Мы уже обсуждали это, ты и я, и моя позиция ясна и неизменна. Народ нужно заставить подчиниться, чтобы он повиновался моей воле так же быстро и бездумно, как выпоротый пёс повинуется своему хозяину. В Армении есть много тех, кто плохо ко мне относится. Тех, о ком я уже знаю, и тех, чьи сердца еще не известны мне. Первых я выслежу и убью, а вторых пощажу, если они научатся на примере первых. Если же нет, то и они будут уничтожены.

— Понятно, — задумчиво ответил Катон. — А как Ваше Величество определит, что в сердцах других? То есть, если у них есть достаточно здравого смысла скрыть свои истинные чувства. Как вы узнаете, что человек плохо к вам относится, если он не признается в этом? Конечно, есть риск, что вы можете казнить верного подданного.

— Это правда… — Радамист поджал губы. — Но это риск, на который я готов пойти.

Катон надулся.

— Ты не одобряешь, трибун?

— Не мне одобрять или не одобрять действия царя. Я просто выполняю приказы, продиктованные мне вышестоящим командованием.

Радамист слегка улыбнулся. — Тем не менее, я чувствую, что ты не одобряешь. И все же. Даже после твоих действий в Лигее? Тогда мне показалось, что ты поддерживаешь идею карательного примера, примененного к горожанам.

Катон почувствовал, как его внутренности переполняет гнев и внезапная горькая ненависть к иберийцу, и ему потребовалось напрячь все силы, чтобы скрыть свои истинные чувства. Прошло несколько ударов сердца, прежде чем он заговорил ровным тоном: — То, что произошло в Лигее, было прискорбно. Я не позволю этому повториться, Ваше Величество.

— Ты хочешь сказать, что мы поступили неправильно?

— Я признаю, что это, кажется, произвело определенное количество положительного эффекта по дороге сюда… Но я бы призвал вас очень тщательно обдумать свои действия, когда трон снова станет вашим.

Радамист с трудом сдерживал себя, пока составлял свой ответ. Когда он заговорил, в его голосе нельзя было не заметить холодного презрения. — Рим — мой союзник. Ваш император — мой друг. А тебя, трибун Катон, я уважаю. Однако твой совет кажется мне несколько самонадеянным. Ты всего лишь командир когорты, солдат. Ты не правитель царства, как я. Государственное устройство — это моя область знаний, а не твоя, и я был бы благодарен, если бы ты помнил об этом в будущем, прежде чем предлагать мне подобные советы.

— Ваше Величество, вы спросили мое мнение о том, что произошло в Лигее. Я просто высказал мнение солдата, но впредь, как вы прикажете, я воздержусь от высказывания мнений по таким вопросам. — Катон смахнул крошки со своей туники и поднялся на ноги. — Я благодарю вас за гостеприимство, но мне нужно подготовиться к началу осады с рассветом. С вашего разрешения? — Он жестом указал на вход в палатку.

Выражение лица Радамиста на мгновение стало мрачным и зловещим, и Катон подумал, не откажется ли он позволить им уйти. Затем ибериец пренебрежительно махнул рукой, обратил внимание на вельмож, сидящих подле него, и поднял золотой кубок в знак тоста.

— Давай, Макрон, пойдем.

Макрон поднял бровь на Катона, а затем, с жалобным выражением лица, жестом указал на еду, разложенную перед ним.

— Вот дерьмо… — Бросив быстрый взгляд на Радамиста, чтобы убедиться, что за ним не наблюдают, Макрон поспешно запихнул в рот маленький пирожок с медовой глазурью, затем схватил баранью ножку и сунул ее в боковую сумку, вскочил на ноги и вслед за Катоном вышел из шатра.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

Острием своего меча Катон набросал на земле у костра возле палатки примерный план зданий, главных ворот города и участка стены по обе стороны от них. Сигнал к третьему часу ночи прозвучал незадолго до этого, и солдаты, отобранные для выполнения задания, в темноте пробирались к воротам со стороны лагеря, обращенной в сторону от Артаксаты. Несмотря на то, что ночь была безлунной и тонкие нити облаков прокладывали себе путь по звездному небу, Катон стремился принять все меры предосторожности, чтобы его отряд не был замечен раньше времени. Он выбрал центуриона Игнация в качестве своего второго командира, а Ликий, опциона из когорты ауксиллариев, — в качестве командира тридцати пращников, которые должны были защищать здания после того, как преторианцы их захватят. Макрон и его центурия должны были стоять за главными воротами лагеря на случай, если у отряда возникнут проблемы и потребуется подкрепление или спасение.

Катон вложил гладий в ножны и отошел в сторону, чтобы его грубая схема была хорошо видна остальным. Он указал на коробки, которые нарисовал на земле.

— Эти здания, похоже, лучше всего подходят для наших нужд. Поскольку враги снесли дома между ними и стеной, мы будем хорошо видеть стену с первыми лучами солнца, а дальность стрельбы подходит для твоих пращников, Ликий.

Опцион уставился на диаграмму, затем заговорил. — Если бы мы могли установить пару метательных орудий на вершинах зданий, было бы еще лучше, господин. Тогда парфяне не посмеют даже выглянуть из-за стен.

— Я согласен, — сказал Катон. — Я уже отдал приказ, чтобы две баллисты были выдвинуты вперед, как только мы захватим и укрепим здания. Ты будешь командовать ими. Центурион Игнаций будет командовать всеми отрядами, когда позиция будет готова. — Он сделал паузу, наклонившись вперед, чтобы нарисовать еще один квадрат с одной стороны от зданий, прямо перед воротами. Затем он нарисовал зигзаг, ведущий от коробки к контуру лагеря.

— Центурион Николис, ты будешь командовать рабочей группой. Пока мы занимаем здания, я хочу, чтобы ты наметил линии для подходной траншеи и метательных механизмов. Мы начнем копать до рассвета. К тому времени, когда будет достаточно света, чтобы враг мог видеть, я хочу, чтобы у них не было сомнений в наших намерениях. Они уже знают, что у нас есть осадные орудия, и будут знать, что мы будем использовать их на главных воротах. Они также увидят, что укрепленные здания позволят нам смести защитников со стены напротив и прикрыть людей, копающих подходную траншею и наши механизмы. Я дам им осмыслить это в течение часа или двух, прежде чем пошлю глашатая потребовать их капитуляции.

— Ты действительно думаешь, что они сдадутся? — с сомнением спросил Макрон.

— Они были бы дураками, если бы не сдались, — ответил Катон. — Радамист уже показал им, что бывает с теми, кто бросает ему вызов. И когда они поймут, что мало что могут сделать, чтобы помешать нам взять главные ворота, тогда, я надеюсь, они образумятся и сдадутся, пока у них есть шанс. Это их лучший шанс выйти из осады живыми. И наш лучший шанс убедиться, что нам не придется больше терять людей из обеих когорт. — Он оглядел своих офицеров, чтобы убедиться, что они прислушались к его следующим словам. — Мы должны удивить и шокировать их сегодня ночью. Когда они увидят, чего нам удалось добиться к рассвету, я хочу, чтобы они осознали, что это всего лишь вопрос нескольких дней, когда мы ворвемся в Артаксату и спустим наших людей и людей Радамиста с цепи. Мы сделаем это правильно и напугаем их, заставив сдаться еще до того, как начнем обстреливать их стены… Командирам все ясно?

Макрон и остальные кивнули и пробормотали свое согласие.

— Хорошо. Возможно, сегодня мы сможем взять здания без единого звона меча. Но если мы столкнемся с врагом, мы будем действовать жестко и не дадим ни единого шанса. А теперь, присоединяйтесь к своим людям и ждите приказа выдвигаться. Да, пребудет со всеми нами Фортуна.

* * *

Катон вывел людей из форта и отошел от стены на милю или около того, а затем повернул к едва различимым очертаниям городских ворот, возвышающихся на фоне чуть более тусклого ночного неба. Его план заключался в том, чтобы подойти к зданиям под непрямым углом, на случай, если парфяне ожидают какого-либо нападения со стороны лагеря. Преторианцы захватят здания и разберутся с защитниками до того, как их займут пращники. Затем бойцы обеих когорт укрепят свои опорные пункты, как смогут, в оставшиеся часы темноты. Кроме оружия, им выдали паек на следующий день и приказали наполнить бурдюки с водой на случай, если враг попытается захватить здания или отрезать их.

Пробираясь по темной земле, Катон не мог не вспомнить ночную атаку на Лигею, и ему приходилось останавливать себя, думая о том, что за этим последовало. На этот раз, если все пройдет так, как он надеялся, жизни будут спасены. Как армянские, так и римские. У Радамиста не было бы повода для того, чтобы народ Артаксаты и сам город предали смерти и разрушению. Конечно, для Тиридата и его сторонников все будет иначе. Катон не сомневался в том, какая страшная участь уготована Радамистом для его врагов. Но он ничего не мог сделать для их спасения.

Он остановил своих людей в ста шагах от ближайшего из зданий и, взяв с собой пятерых человек, отправился на разведку, а остальным тихо приказал сесть и молчать. Катон приближался полу приседая, неторопливо, следя за движением и часто поглядывая вниз, чтобы не споткнуться о какое-нибудь препятствие. Прямо впереди стояло низкое здание, запах навоза выдавал его назначение, но из конюшни не доносилось ни звука движения, и Катон догадался, что животных, должно быть, завели за городские стены. Они миновали проход во двор и, держась ближе к стене, направились к скоплению зданий, которые враг еще не успел снести. За амбаром был участок открытой земли вокруг колодца, а дальше — двухэтажное строение, самое большое, с навесами по трем сторонам. Трактир, догадался Катон.

Повернувшись к остальным, он шепотом приказал.

— Я возьму это здание. Каждый из вас проверит одно из других поблизости. Тщательно обыщите их и следите за любыми признаками врага. Затем доложите мне под навесом на углу, вон там.

Они двинулись по открытой местности и разошлись веером. Когда Катон приблизился к выбранному им зданию, он увидел скамейки и столы под навесами. На некоторых столах еще оставались глиняные чашки. Он направился к арочному входу в таверну, напрягая слух в поисках голосов или движения, но все было тихо. Остановившись у входа, он заставил себя дышать как можно тише, а затем шагнул внутрь.

Хотя его глаза привыкли к ночи, он смог разобрать лишь самые незначительные детали интерьера. Вдоль одной стены тянулся прилавок, напротив него стояли скамейки и столы — все это, как он с удовлетворением решил, даст достаточно материала для укрепления здания. Он пошарил рукой вдоль прилавка, пока его рука не наткнулась на липкое пятно. Он уловил безошибочный запах гарума и вытер пальцы о тунику, прежде чем продолжить путь. В дальнем конце комнаты, за прилавком, находилась узкая лестница. Опираясь одной рукой на грубую штукатурку стены, он поднялся на второй этаж.

Перед ним простирался коридор. С одной стороны находились кладовые, в которых теперь не было ничего ценного, а с другой — несколько маленьких комнатушек обставленных простыми кроватями, где под окнами без ставней промышляли проститутки. Лестница вела на плоскую крышу, где Катон присел, оглядываясь вокруг. Вокруг крыши шел низкий парапет, не выше пояса. Не идеально, подумал он, но вполне подходящая основа для возведения защитных щитов. Другие здания, которые он выбрал, находились достаточно близко друг к другу, чтобы можно было легко возвести соединительные стены, и в целом это был именно тот бастион, на который он рассчитывал: достаточно близко к городским воротам, чтобы подавить защитников, пока осадные орудия пробивают брешь.

Внизу что-то громыхнуло, и Катон замер. Шум повторился, на этот раз с тихим скребущим звуком. Выхватив свой короткий меч, он подкрался к лестнице и стал спускаться по каждой ступеньке, пока не оказался на половицах второго этажа. Звук был уже громче, но все еще доносился снизу, с первого этажа. Он прислушался, нет ли других звуков, но ни голосов, ни шепота, ни шагов не было слышно. Если в трактире и был кто-то еще, то, похоже, он был один. Осторожно продвигаясь к лестнице, Катон опускал вес на каждую ступеньку и низко наклонялся, чтобы заглянуть в самое сердце трактира. Все было спокойно, а потом снова раздался скрежет. Теперь он слышал его достаточно отчетливо, чтобы определить, что это скрежет глиняного горшка по каменному полу, и доносился он из-за стойки. Едва смея дышать, он обогнул конец прилавка, держа меч наготове. Из тени выскочила фигура, низкая и быстрая, и, прежде чем Катон успел среагировать, бросилась ему на грудь. Удар отбросил его назад, он потерял равновесие и рухнул на пол, а нападавший навалился на него сверху, вжимаясь в грудь. Меч выскользнул из его пальцев, и Катон инстинктивно поднял руку, чтобы защитить лицо. Горячее, зловонное дыхание обдало его щеку, затем что-то влажное и теплое обхватило его пальцы, а другая рука потянулась к тому, что он принял за меховой плащ, но оказалось на самом деле мехом. Катон попятился назад и сел, пока собака продолжала лизать его пальцы, а потом он снова уловил запах гарума и не смог удержаться от нервного смешка. Похоже, этот пикантный соус ценился в собачьем мире так же высоко, как и в человеческом. Он нащупал свой гладий и вернул его в ножны.

— Полегче, — мягко сказал Катон и погладил свободной рукой широкую голову собаки. Он смог разглядеть пропорции животного, крупные и массивные. На шее у собаки висел веревочный ошейник с поводком небольшой длины, который заканчивался истертыми лохмотьями. Похоже, собака была оставлена на привязи и прогрызла себе путь на свободу. Катон встал и на мгновение дал собаке облизать пальцы, и она радостно завиляла хвостом.

— Ты напугал меня до смерти, мой волосатый друг, — сказал Катон низким голосом, похлопывая собаку по боку. А теперь, если ты не возражаешь?

Он убрал руку и осторожно направился ко входу в трактир, опасаясь, что звук его падения мог насторожить какого-нибудь врага, затаившегося поблизости. Но тревоги не было, и он сел на скамейку, чтобы подождать возвращения остальных людей. Собака последовала за ним на улицу и села рядом, а затем опустила голову на его бедро и подталкивала его руку, пока Катон снова не погладил ее. В горле собаки раздался тихий, блаженный стон. Затем она вскинула голову, и раздалось низкое рычание. Катон оглянулся, когда один из его людей подошел.

— Один из наших, — сказал он собаке и похлопал ее по боку.

Солдат замешкался, услышав рычание. — Это вы, господин?

— Да, забери тебя фурии! Не шуми. Здесь оставили собаку. Вот и все. Есть что сообщить?

— Здание пустое, господин. Но оно хорошее, прочное и подходит для наших нужд.

— Превосходно. Хорошо, вернись к Игнацию и прикажи ему привести остальных людей.

Солдат рысью направился прочь от зданий, а через мгновение появился еще один. Один за другим они подходили и докладывали, и каждый раз собака настороженно рычала, пока Катон не успокаивал ее. Когда последний человек сделал свой доклад, Катон решил осмотреть подступы к городским воротам, пока не появились остальные его люди. Он легонько подтолкнул собаку.

— Давай, скотина. Иди…

Животное отступило на шаг, затем снова вышло вперед и потерлось мордой о его руку.

— Иди, я сказал. — На этот раз Катон настаивал более решительно, заставив животное отступить на несколько шагов. Оно осталось стоять в темноте, неуверенно склонив голову на одну сторону. Катон жестом подозвал остальных. — За мной.

Они отправились по улице к дому, стоящему в конце. Через мгновение собака поплелась за ними, затем прошла небольшое расстояние перед Катоном, прежде чем он успел схватить конец привязи.

— Проклятое животное, — пробормотал он. Лучше бы это был тот вид обиженных бродячих животных, которые знают, что лучше не подходить близко к людям.

Собака была уже недалеко от угла, когда остановилась и издала низкий рык. Затем Катон услышал бормотание голосов и скрип сапог по гравию улицы, быстро выхватил меч и прошептал через плечо: — Мечи наизготовку.

Из-за угла выскочила тень — крупный мужчина с дубиной в одной руке, и свертком в другой через плечо. Сначала он увидел собаку и остановился, когда она снова зарычала. Затем он увидел римлян вдоль стены. Все замерли, затем мужчина бросил сверток и взмахнул дубинкой, чтобы нанести удар, когда из-за угла появились новые люди.

— Хватайте их, ребята, — быстро шипел Катон. — Пока они нас не выдали.

Он бросился вперед, когда фигура врага замахнулась дубинкой на собаку. Животное вовремя увернулось и отбежало на безопасное расстояние. Катон нанес удар в то место, где, по его мнению, находилась рука мужчины, и почувствовал, как острие прорвало ткань, прежде чем мужчина отпрянул назад. Остальные преторианцы бросились вперед, когда из-за угла появились еще несколько человек, бросая свои свертки и готовясь к бою с дубинками и кинжалами. Становясь в устойчивое положение, Катон направил острие на ближайшего противника, который все еще держал сверток под одной рукой, а другой дико размахивал дубиной. Острие меча зацепило противника высоко в грудь и проникло на несколько сантиметров до кости. За мгновение до того, как булава ударила выше локтя руки Катона с мечом, раздался вздох боли. Удар был сотрясающим, а затем агония пронеслась вверх и вниз по руке. Он сумел удержать оружие, но рука онемела и затекла, и Катон понял, что это не поможет ему в бою. Из разорванной плоти сочилась кровь, и он понял, что оружие его противника должно быть утыкано шипами. Он переложил меч в левую руку и бросился на того, кто его ударил, нанося дикие удары и чувствуя, как его удары снова и снова попадают в лицо. Его противник попятился назад и, пошатываясь, скрылся за углом из виду.

Катон прижался к стене, его правая рука бесполезно повисла, а левую он держал поднятой, готовой нанести новый удар. В темноте было трудно различить, кто римлянин, а кто нет, разве что в яростной схватке, которая велась без единого голоса с обеих сторон, он улавливал проблеск короткого меча. Одна фигура лежала на земле, свернувшись в клубок и слабо шевелясь. Другая, шатаясь, удалялась в сторону городских стен. Прямо перед Катоном человек поднял дубину и со всей силы обрушил ее на череп своего противника, от чего тот рухнул. Нападавший тут же повернулся к Катону и снова поднял дубину. Времени на то, чтобы среагировать, почти не оставалось — дубина обрушилась вниз. Катон вскинул меч, и раздался тупой звон, когда прочное дерево столкнулось с плоским лезвием. Неуклюжее парирование спасло Катона, так как головка булавы потеряла импульс и нанесла скользящий удар по его правому плечу.

Почувствовав свое преимущество, мужчина нанес новый удар. Катон увернулся, и удар пришелся в стену позади него, осыпав его осколками штукатурки. Но теперь он стоял на коленях и знал, что если следующий удар придется в голову, то он выбывает из борьбы, даже если удар не будет смертельным. Раздалось горловое рычание, и темная фигура прыгнула на нападавшего Катона, рыча и огрызаясь, она вгрызлась в руку мужчины и сомкнула челюсти, жестоко тряся головой. Мужчина закричал в панике, но внезапно оборвал звук. Он попятился назад, борясь с собакой, нанося удары своим кулаком, но сначала безрезультатно. Затем удачный удар пришелся животному по морде, и оно с резким воем разжало хватку и сползло на бок Катона.

С торопливым стуком калиг вперед выбежали центурион Игнаций и его люди. Один из нападавших предупредил своих товарищей, и те отступая, подхватили оброненные свертки и побежали по открытой местности в сторону города. С трудом Катон убрал меч в ножны левой рукой и прислонился спиной к стене, дрожа от возбуждения боя. Он сглотнул, когда различил гребень на шлеме Игнация.

— Господин? — позвал центурион так громко, как только осмелился. — Трибун Катон?

— Здесь, — хрипло ответил Катон. Он прочистил горло. — Сюда.

Игнаций подошел и замер, когда собака снова зарычала.

— Все в порядке, — усмехнулся Катон, глядя на центуриона. — Думаю, зверь на нашей стороне. Отнеси раненых в трактир вон там. Затем расставь своих людей. По десять в каждом здании. На крышах размести пращников.

— Да, господин. Кстати, что это были за люди? Почему они не поднимают тревогу?

Катон подошел к одному из оставшихся свертков и ткнул в него пальцем. Там было несколько кусков ткани, и послышался звон металлических кубков и блюд.

— Мародеры из Артаксаты. Вот почему они молчали.

Его прервал звук далекого рога, который использовали иберийцы. Мгновение спустя раздались слабые крики, тонкое ржание лошадей и лязг оружия.

— За работу! — резко приказал Катон. — Я хочу, чтобы эта территория была надежно укреплена к рассвету. Вперед!

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

— Вот это действительно уродливая собака, — сказал Макрон, оглядывая животное, сидящее рядом с Катоном, пока Берниша промывала ссадины и порезы на правой руке Катона, куда его ударила дубина. Тонкий свет, появившийся перед рассветом, достаточно освещал Бернишу, чтобы она могла заниматься своей работой, и позволял рассмотреть черты собаки. Ее нельзя было назвать красивой. Рыжая шерсть покрывала большую часть его исхудавшего тела, а на обнаженной коже виднелись шрамы. У него были длинные, мощные конечности и большая голова с длинной мордой, а мохнатое ухо с одной стороны не сочеталось с оторванным обрубком с другой. Пес прислонился к боку Катона и тихонько пыхтел, его взгляд настороженно метался между Макроном и Бернишей.

Катон пытался отогнать собаку, когда наблюдал за начальными работами над импровизированном бастионе, но зверь оставался рядом, а потом последовал за ним, когда тот вернулся в лагерь. К тому времени, как он достиг ворот, он сдался и взял в руки обтрепанный поводок. В конце концов, собака спасла его, и самое меньшее, что он мог сделать, это проследить, чтобы ее поили и кормили, прежде чем он решит, отпустить ее на волю или оставить у себя. Словно прочитав его мысли, собака обнюхала его руку, лизнула пальцы и жалобно заскулила, пока он не погладил ее по голове.

— О, я думаю, это любовь с первого взгляда, насколько он обеспокоен за тебя. — Макрон усмехнулся. — Что ты собираешься с ним делать?

— Еще не решил. — Катон посмотрел вниз. Как и сказал Макрон, он действительно был довольно уродлив — «плохая помесь охотничьей собаки с приплодом самого задиристого из шакалов», — подумал Катон. И все же, когда он посмотрел на собаку, она подняла на него глаза и начала вилять своим пушистым хвостом, радостно размахивая им по усыпанной гравием земле. В груди Катона зашевелилось что-то похожее на привязанность, и он похлопал его по боку. — О, он может пока остаться.

Макрон сморщил нос от отвращения. — Он воняет. Ему нужна ванна.

— Берниша позаботится об этом, — решил Катон. — Как только она закончит чистить и перевязывать мою рану. Но сначала ему нужно поесть.

— Дай-ка я, — вмешался Макрон, роясь в своей боковой сумке в поисках остатков мяса, которое он тайком принес из палатки Радамиста предыдущим вечером. Там было немного хряща и несколько полосок мяса, все еще прикрепленных к костям, и он бросил их собаке. Зверь вскочил на ноги и набросился на то, что сразу же оказалось съедобным, а затем принялся грызть кость, одной лапой прижимая ее к земле, пока его челюсти и язык яростно работали.

— Черт возьми, — размышлял Макрон. — Бедный ублюдок умирал с голоду.

Берниша надежно завязал повязку. Катон одобрительно кивнул, а затем указал на собаку и сделал скребущее движение. Она нахмурилась, но взяла поводок собаки и резко дернула его, после чего повела его к воротам лагеря, расположенным ближе всего к реке.

— Собаке нужно имя, если ты собираешься оставить ее у себя, — сказал Макрон. — Но если он будет досаждать, я могу позаботиться об этом. Я сделаю это быстро. Не люблю, когда животные страдают. Парфяне же — это совсем другое дело…

— Ну, да, естественно, — согласился Катон, наблюдая за собакой, бегущей рядом с Бернишей. Это было бы чудовищным предательством — позволить Макрону прикончить собаку, которая спасла ему жизнь. — Думаю, я оставлю его себе. Откорми его и хорошо выдрессируй, смею надеяться, что из него получится приличная охотничья собака.

— Охотничья собака? — Макрон поднял бровь на Катона. — С каких это пор ты стал охотником?

— Всегда есть время для новых интересов, — защищаясь, сказал Катон. — И я начну с… Плутон, ему нужно имя. — Он снова уставился на собаку. — Выглядит худым и голодным… Пожалуй, Кассий — самое подходящее имя.

— Кассий? — Макрон поджал губы. — Почему бы и нет? Тогда Кассий.

Катон встал и осторожно согнул локоть. В ране ощущалось резкое жжение, но, если не считать небольшой скованности, рука была вполне исправна. Он достал свой шлем и повернулся к Макрону. — Пора официально объявить о начале осады. Пошли.

Они прошли через лагерь и вышли за ворота, где возле своих лошадей их ожидал буцинатор и телохранители Катона. Пока Макрон взбирался в седло, Катон застегнул ремешки шлема под подбородком и сел на своего коня. С небольшого возвышения он с удовлетворением наблюдал за результатом ночного строительства. Передовой редут строился хорошо, изнутри доносился стук молотков и пил — рабочие продолжали возводить оборонительные сооружения. Промежутки между зданиями уже были заделаны брошенными повозками и телегами, а двери и ставни прибиты снаружи, чтобы служить импровизированным частоколом. На крышах виднелись еще люди, возводившие навесы напротив городских стен, чтобы защитить пращников и обеспечить укрытие для баллист, когда они будут подняты и собраны.

По одну сторону от зданий, не более чем в двадцати шагах, другая группа людей занималась тем, что наносила последние штрихи грубому земляному валу, обращенному к главным воротам Артаксаты. Он послужит укрытием для строительства вала для остальной части осадных механизмов после того, как будет закончено сооружение подходной траншеи. Третий отряд трудился над первым ее участком, расположенным на расстоянии выстрела из лука от городских стен, кирками взбивая каменистую почву, чтобы раздробить ее перед тем, как отсыпать с каждой стороны для защиты проходящих вдоль траншеи. Вокруг строительных работ иберийские патрули следили за любой попыткой вырваться из города.

Катон удовлетворенно кивнул.

— Будем надеяться, что наши усилия произведут на другую сторону такое же впечатление, как и на меня.

Макрон щелкнул языком. — Они будут еще более впечатлены, когда работы по возведению укреплений и сборка осадных орудий будет закончена и первые камни начнут летать над их головами.

Их прервал шум приближающихся всадников, и они повернулись, чтобы увидеть Радамиста и его придворных, которые рысью выехали из ворот лагеря навстречу им.

— О, замечательно, — прорычал Макрон. — Его лицо не выглядит довольным.

Катон повернул своего коня к иберийцу и поднял руку в приветствии.

— Прекрасное утро, Ваше Величество. Я собирался предложить условия сдачи царю Тиридату.

— Действительно, собирался? — Радамист нахмурился, глядя на редут и другие приготовления к началу осады. — Не мог бы ты объяснить, что это за подготовка? Меня об этом не уведомили.

Катон изобразил удивление.

— Я прошу прощения. Это обычные действия римской армии, осаждающей город. Я не подумал сообщить вам. Но, как вы видите, у нас хорошие результаты.

— Я бы предпочел, чтобы мне заранее рассказывали о ваших рутинных действиях, трибун.

Катон наклонил голову. — Конечно, Ваше Величество. В будущем я буду сообщать вам о каждом своем шаге. Так получилось, что я также хотел бы быть в курсе отчетов, которые докладывают вам ваши патрули. Прошлой ночью, когда я руководил нашими рабочими группами, со стороны дальней стены донеслось какое-то беспокойство. Я слышал звук рога одного из ваших отрядов. Могу ли я узнать причину?

Радамист бросил взгляд в сторону городских ворот, пытаясь скрыть свою вину.

— Небольшое дело. Один из моих патрулей наткнулся на отряд вражеских всадников. Произошло несколько стычек, после чего враги скрылись в долине. Один из моих людей получил небольшое ранение. Я не придал этому достаточного значения, чтобы сообщить тебе.

— Понятно, — невозмутимо продолжал Катон. — А этот вражеский отряд пришел из города или извне?

— Разве это имеет значение? — легкомысленно спросил Радамист. — Они были побеждены моими воинами и прогнаны. Это все, что имеет значение.

— Я надеюсь на это, Ваше Величество. — Катон жестом указал на Артаксату. — Вы хорошо выбрали момент. Хотите ли вы сопровождать меня, когда я буду требовать сдачи вашей столицы?

Радамист посмотрел в сторону стен. То тут, то там в лучах утреннего солнца коротко сверкал шлем в тот момент, когда защитники рисковали бросить короткий взгляд за городские стены, прежде чем снова скрыться из виду пращников на вершине редута. Он перевел взгляд на Катона и тонко улыбнулся.

— Нет ничего приятнее, чем приказать этим псам сдать мне Артаксату. Однако в последний раз, когда я стоял за этими стенами и требовал сдачи города, мне пришлось прибегнуть к хитрости, чтобы остаться победителем в тот день. Я боюсь, что некоторые из моих бывших подданных могут поддаться искушению не соблюдать правила ведения переговоров.

— Ах да. Я помню, что вы подкупили римский гарнизон, чтобы он выдал предыдущего царя, вашего дядю, и что вы немедленно убили его и его семью. — Катон сделал паузу, как бы размышляя. — Я понимаю, что такой поступок может подорвать доверие некоторых людей. Вы правы, Ваше Величество, возможно, будет лучше, если вы поручите переговоры мне.

Катон взял поводья и погнал своего коня вперед. Макрон и остальные последовали за ним, и небольшой отряд всадников направился к городским воротам. Некоторые из солдат в строительных отрядах посмотрели вверх, когда они проезжали мимо, прежде чем их офицеры отрывисто отдали приказ, и они поспешно продолжили выполнять свои обязанности. Солнце было уже далеко за горизонтом и почти у них перед глазами, так что Катону и его людям приходилось щуриться, когда они приближались к столице.

— Надеюсь, они не захотят нас встретить так, как они могли бы захотеть встретить Радамиста, — тихо сказал Макрон.

— Мы скоро узнаем. Будем надеяться, что у них к Риму осталось достаточно уважения, чтобы они не посмели нас обмануть.

— А если нет?

— Тогда, надеюсь, ты примешь мои извинения, когда мы встретимся в следующей жизни.

Макрон громко рассмеялся и покачал головой.

— Да, ты сама осторожность, трибун Катон. Кто-нибудь говорил тебе об этом?

— Разве что только сейчас… А теперь, что это?

Они только что прошли между редутом и передовым валом, установленным для осадных механизмов, когда раздался тупой грохот — городские ворота начали открываться.

Катон притормозил коня и поднял руку, чтобы остановить Макрона и остальных. Не успели большие шипованные бревна перестать раскачиваться, как из ворот вышли пешие люди и, взглянув на Катона, коротко посовещались. Затем одного из них, одетого в простую черную тунику и шапочку, легонько подтолкнули, и он настороженно направился к ожидающим всадникам. Когда он приблизился, Катон и остальные увидели, что это высокий, исхудалый и преклонных лет человек. Его глаза беспокойно метались из стороны в сторону, он настороженно наблюдал за людьми на вершине оборонительного вала и дозорными, стоявшими за валом. Не стоит позволять врагу видеть слишком много, решил Катон и, поднеся руку ко рту, позвал по-гречески, полагая, что этот язык распространен в Артаксате так же широко, как и на остальных землях, которыми когда-то правил Александр Македонский.

— Остановись там! Не подходи ближе!

Старик остановился и сцепил руки перед собой. Катон прищелкнул языком и подтолкнул коня вперед. Он подумал, не решил ли враг обсудить условия капитуляции. В таком случае лучше было бы взять их нахрапом. Мгновение спустя конные римляне остановились перед человеком.

— Кто ты и что тебе нужно? — потребовал Катон. — Говори быстрее, у нас нет времени тратить время на любезности. Мы должны начать осаду. — Он жестом указал на работы, ведущиеся на укреплениях. — Мы разрушим ваши стены в считанные дни, а затем разграбим город. Так что говорите, чего вы хотите?

— Прошу прощения, мой повелитель. — Старик низко поклонился и быстро выпрямился. — Я — Аргалис, распорядитель царского дворца. Меня послали армянские придворные, чтобы я говорил от их имени.

Катон навострил уши. «Придворные? Не Тиридат?»

— И что? Что они хотят сказать? — спросил он резко.

Тот сглотнул. — Мой повелитель, тиран Тиридат бежал из города. Он бежал прошлой ночью со своими остававшимися парфянами. Осталась лишь горстка дворцовых стражников.

Катон и Макрон обменялись удивленными взглядами, после чего Катон продолжил допрос. — Почему он ушел?

— У Тиридата не было достаточно людей, чтобы противостоять тебе. Как только он получил известие о приближении твоей армии, он послал в Парфию за помощью. Никто не пришел. Большинство парфянских солдат были отозваны Вологезом несколько месяцев назад, мой повелитель. Ходят слухи, что парфянам нужны все люди, чтобы справиться с восстанием в Гиркании. У него не было надежды противостоять вашей армии. И вот народ Артаксаты радуется возвращению царя Радамиста. — Он наклонился на одну сторону и посмотрел мимо Катона туда, где за пределами лагеря ждали ибериец и его советники. — Я полагаю, это Его Величество там?

Катон проигнорировал вопрос.

— Кто же отвечает за Артаксату? Армянская знать?

Распорядитель кивнул.

— Они хотят сдаться?

У старика сделалось озабоченное лицо.

— Они хотят обсудить условия, мой повелитель. В обмен на сдачу города аристократы требуют, чтобы вы гарантировали их и мою безопасность от репрессий.

— Репрессий? Не удивлюсь, если армянский народ может захотеть отомстить тем, кто сотрудничал с парфянами. Но их судьба — это не вопрос, который я должен решать. Это будет решать царь Радамист.

Выражение беспокойства, появившееся на лице Аргалиса, приобрело новую интенсивность, и он развел руками.

— Мой повелитель, мы боимся не гнева простых людей, а гнева Его Величества. Интересно, известно ли вам, при каких обстоятельствах он был вынужден покинуть Армению, когда Тиридат захватил трон? Преданность была несколько… разделена среди придворных, можно сказать так.

— Думаю, можно, — холодно ответил Катон. — Это дело между вами, знатью и вашего царя. Как только вы сдадитесь. И позволь мне сказать тебе вот что… — Он наклонился вперед в седле и пристально посмотрел на распорядителя. — Не будет никаких гарантий безопасности для тебя и твоих друзей. Ты сдашь Артаксату законному царю Армении, и сделаешь это немедленно. Если же ты этого не сделаешь, и мне придется взять город силой, то я гарантирую, что выслежу тебя, этих благородных людей и их семьи, и повешу ваши головы на пиках вокруг стен города на корм воронам. — Катон выпрямился и с презрением посмотрел на мужчину. — Таковы условия. Единственные условия, которые мы можем предложить. Принимай их или уходи. Я даю тебе время до полудня, чтобы принять решение. Если ты сдашься, то откроешь ворота, и я поведу своих людей в город. Если ворота останутся закрытыми, мои люди разрушат ваши стены и обрушат огонь и меч на вас и ваш народ, без пощады. Все ясно?

— Да, мой повелитель.

— Тогда проваливай!

Распорядитель резко повернулся и побежал обратно к тем, кто ждал у ворот.

Макрон усмехнулся, глядя, как старик спотыкается и набирает скорость, в ужасе оглядываясь через плечо.

— Ну, парень, ты вселил в них страх всех богов. Они обделаются, когда он расскажет им то, что ты сказал. Отличный ход, насчет голов, которыми накормят ворон.

— Я говорил совершенно серьезно. Если мы потеряем хоть одного человека больше, чем должны, я заставлю виновных заплатить за это. — Катон развернул свою лошадь и рысью направился обратно в лагерь, чтобы доложить Радамисту. Макрон недолго смотрел ему вслед и надул щеки, прежде чем призвать своего коня следовать за ним. Он надеялся, что его друг оставил свои проблемы позади и вновь стал тем человеком, которого Макрон знал раньше. Но теперь, почти все время, в нем чувствовалась какая-то напряженность, усталость от мира, которая являлась лишь слабым отблеском того легкого дружеского юмора, который существовал между ними. Казалось, будто Катон что-то скрывает от него, что-то, что он не смеет открыть Макрону. И это было похоже на отсутствие доверия, которое Макрон считал обидным после всего, что они пережили вместе. Но Макрон уже давно усвоил одну вещь: бессмысленно пытаться выудить это из своего друга. Катон порой бывал упрямым ублюдком и был готов взвалить на свои плечи все тяготы мира, чем рисковать тем, что его сочтут неспособным справиться с такой непосильной задачей. «Парень был витисом для его же собственной спины», — заключил Макрон. Все, что он мог сделать, — это быть рядом с другом и делать все возможное, чтобы уберечь Катона от опасности, когда ее можно было избежать. Именно так друзья и товарищи поступали друг с другом.

Что касается Макрона, мир солдата характеризовался лишениями и насилием по приказу коварных государственных деятелей, в которых честности было не больше, чем в полуголодной крысе. В таком мире величайшим сокровищем были люди, на которых можно было положиться. Люди, которым можно было безоговорочно доверить свою жизнь. Катон был одним из таких редких людей.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Макрон прищурился глядя на солнце, затем постучал витисом по ладони, вышагивая взад-вперед перед колонной. Первые четыре центурии преторианской когорты были выстроены в тесных порядках в трехстах шагах от городских ворот. Радамист и его небольшая группа знати со своими телохранителями сидели на лошадях в промежутке между второй и третьей центуриями, где они были хорошо защищены, когда колонна пойдет по городу. Катон же со штабным отрядом и десятью отборными людьми шли во главе с Макроном.

— Пора, — объявил Макрон. — Полдень, я бы сказал. Или чуть позже.

Катон стоял неподвижно, расставив ноги, сцепив руки за спиной, и не двигался уже почти полчаса, к большому раздражению своего друга. Рядом Кассий с удовольствием грыз кость, пытаясь добраться до костного мозга. Катону было важно вернуть себе ту непоколебимую личность, которую он демонстрировал своим людям до того, как мир рухнул на него при Лигее, и он со стыдом думал о том, что его сочтут слабовольным и неспособным справиться с командирской нагрузкой. Офицер, особенно такого звания, должен заслужить уважение своих людей, чтобы они могли уверенно следовать за ним. Для человека, страдающего от самобичевания, как Катон, сама мысль о том, что его люди будут относиться к нему с презрением или, что еще хуже, с жалостью, вызывала у него тошноту. Постукивание Макрона по витису прервало его размышления, и он зашевелился.

— Терпение, — мягко сказал он и посмотрел на сверкающее в небе солнце. Насколько он мог судить, Макрон был прав. Был полдень. Но ничего нельзя было добиться, если проявить бездумную пунктуальность и отдать приказ распустить людей и продолжать осаду. Лучше дать жителям Артаксаты еще немного времени для тяжелых размышлений.

— Им лучше придерживаться своей стороны сделки, — кисло сказал Макрон. — Не то чтобы от этих долбанных восточных людей можно было ожидать большой честности. Коварные псы, все они. Я люблю, когда мои варвары играют честно. Как эти германские ублюдки. Они могут выглядеть как прямоходящие охотничьи собаки, но они сражаются честно и держат свое слово.

— Правда? — Катон посмотрел на него. — Я припоминаю, как некий Арминий завел полководца Вара на лесную тропу, и это не очень-то хорошо закончилось для Рима.

Макрон нахмурился.

— Ну, Арминий был исключением, очевидно же. Но мое мнение об этих людях на востоке остается верным, и я не позволю никому доказать обратное.

Учитывая то, что ему рассказала Берниша, Катон был склонен согласиться, и эта мысль испортила ему настроение.

— Ах, да неужели, — Макрон перестал постукивать своим центурионским жезлом и повернул шею. — И как раз вовремя, черт возьми.

Катон повернулся и увидел, что ворота снова распахиваются, а мгновение спустя небольшой отряд солдат, не более двадцати человек, по его оценке, вышел и расположился по обе стороны от них. Следом за ними появились те самые знатные вельможи, которые вытолкнули вперед незадачливого Аргалиса, чтобы вновь обговорить условия.

Стук копыт заставил Катона оглянуться через плечо, и он увидел Радамиста в развевающихся одеждах, скачущего галопом впереди колонны. Он резко затормозил, его лошадь подняла небольшое пыльное облако, которое застряло у Катона в горле и заставило его закашляться. Кассий зашевелился, его морда сморщилась, а в горле раздалось низкое рычание.

— Ваше Величество, — Катон старался не вдыхать пыльный воздух. — Видите, ваш народ приветствует ваше возвращение.

Радамист усмехнулся.

— Действительно! Армения снова моя.

— Да, Ваше Величество. Вы получили свое царство и трон обратно. И я полагаю, что очень скоро вы воссоединитесь со своей женой.

Губы Радамиста приподнялись в забавной улыбке.

— Да. Я снова буду с ней. Не будем медлить ни минуты, трибун. Прикажи своим людям вступать в город.

Катон кивнул.

— По вашему приказу, Ваше Величество. Но, ради безопасности, могу я попросить вас вернуться к своим телохранителям?

— Нет. Я буду маршировать во главе своей армии, как и подобает царю, возвращающемуся с триумфом. Ты можешь ехать прямо за мной, на почетном месте, как мой верный союзник и слуга.

Катон заставил себя улыбнуться.

— Я благодарю вас, Ваше Величество.

— Тогда давайте поторопимся и начнем!

Катон приказал одному из штабных писцов взять поводок собаки, затем сел на коня и кивнул Макрону. Тот набрал в легкие воздух и встал лицом к колонне преторианцев, выстроившихся по четыре в ряд, в аккуратных шеренгах, которые украсили бы любой парад в Риме.

— Вторая когорта преторианцев! Приготовиться к движению в ровном темпе… Вперед!

В тот же миг тишина была нарушена: колонна двинулась вперед, калиги с подбитыми гвоздями подошвами захрустели по каменистой земле в равномерном ритме по мере того, как каждая центурия приближалась к городу. Радамист ткнул пятками в бока своего коня, и та пошла впереди, а Катон — на полкорпуса позади и чуть справа от иберийца. Когда колонна приблизилась к воротам, Катон увидел лица, появившиеся вдоль стены по обе стороны от них. Большинство из них были гражданскими лицами и поэтому не представляли особой опасности. Он почувствовал, как его врожденная настороженность начинает ослабевать. Он должен испытывать ликование, укорял он себя. В конце концов, кампания закончилась. Она была успешной. Радамист был на пороге возвращения своего трона, и в город не попало ни одного камня или стрелы. Но Катон также знал, что те, кто спешит праздновать, часто имеют повод пожалеть об этом. Пока Радамист не будет благополучно восседать на своем троне, а Артаксата не окажется в руках римских солдат и их иберийских союзников, Катон не оставит ничего на волю случая. Он повернулся в седле, чтобы обратиться к Макрону.

— Держать строй, центурион.

— Да, господин.

Возможно, это был ненужный приказ, но Катону нужно было быть уверенным, что люди будут готовы к бою в случае какой-либо хитрости. Чем ближе они подъезжали к воротам, тем сильнее он ощущал знакомое ледяное напряжение в затылке. Когда Радамист приблизился к солдатам по обе стороны от ворот, они вытянулись по стойке смирно и уставились прямо перед собой. За ними распорядитель и горстка знати опустились на колени и склонили головы. Ибериец остановил свою лошадь прямо перед ними, так что ближайшие из них вздрогнули от топота копыт. Позади него Катон поднял руку, чтобы остановить колонну, и Макрон прокричал приказ. Затем в тишине раздался пронзительный голос распорядителя.

— Ваше Величество, мы приветствуем вас от имени народа Артаксаты и всей Армении. Царство приветствует возвращение нашего истинного и единственного правителя. Все приветствуют царя Радамиста!

— Слава царю! — завторили вельможи и стражники. — Слава царю Радамисту!

Когда эхо отразилось от городских стен, Радамист суровым взглядом оглядел стоявших перед ним людей, прежде чем ответить на приветствие.

— Да, я вернулся. Нам многое предстоит сделать, так что давайте не будем терять времени. Как твое имя и титул? — потребовал он.

— Аргалис, Ваше Величество. — Голос распорядителя дрогнул. — Я царский распорядитель.

— Ах, да. Я помню тебя. Ты раньше управлял кухней. Не так ли?

— Да, Ваше Величество.

— И после того, как я был смещен, тебя повысил Тиридат, я полагаю?

— Да, Ваше Величество. После того, как он казнил твоего распорядителя, ему нужна была замена. Он выбрал меня. У меня не было выбора, Ваше Величество, — умолял он.

— Так вы все говорите. Я скоро узнаю правду, и во дворце произойдет много перемен. Пока же ты можешь оставаться моим распорядителем.

— Я благодарю вас, Ваше Величество. Со всей моей…

— Позже, Аргалис. Я хочу немедленно вернуться в свой дворец. Ты и эти другие можете вести меня и мою армию и очистить дорогу от встречающих толп. Встаньте, все вы!

Распорядитель и остальные поднялись и поспешили обратно через ворота в город, пока Радамист вел свою лошадь под аркой, а Катон и остальные следовали за ним на почтительном расстоянии, но достаточно близко, чтобы в случае опасности выскочить вперед и защитить Радамиста. По другую сторону ворот находилась открытая площадка с фонтаном, где вода вытекала из пастей изваянных львов. С другой стороны находились караульное помещение, конюшни и лавки сборщиков налогов, готовых взимать пошлину с въезжающих в город и с товаров, привезенных купцами. Впереди простиралась довольно широкая улица, утыканная колоннами, которая тянулась в самое сердце города. В конце улица поднималась к акрополю, на котором был построен дворец и откуда правители Армении могли обозревать столицу и суетившуюся толпу, живущую в ее пределах. Но, оглянувшись вокруг, Катон не увидел никаких признаков приветствующей толпы. Немногочисленные гражданские лица на стенах по обе стороны от сторожки молча смотрели на Радамиста. На улицах было несколько человек, но как только они увидели своего царя и его солдат, они тут же скрылись, затворились за дверями и исчезли в боковых переулках, не желая привлекать его внимание.

Макрон, шедший рядом с Катоном, не мог не почувствовать некоторую тревогу из-за задумчивой тишины вокруг них, поэтому он негромко произнес.

— Подозрительный человек вполне может подумать, что нас заманивают в ловушку.

— Мне это тоже приходило в голову, — сказал Катон, затем он жестом указал на распорядителя и вельмож, идущих на небольшом расстоянии впереди Радамиста. — Пока они все еще с нами, я думаю, мы в безопасности. Эти люди не кажутся мне теми, кто добровольно подвергнет себя опасности.

Он уставился на фигуру иберийского царевича, который вот-вот должен был вновь стать царем. Радамист неподвижно сидел в седле и смотрел прямо перед собой. Волнение и веселость, которые он проявил, когда открылись ворота, быстро угасли.

— Я думаю, они могут быть в большей опасности, чем думают.

— Что ты имеешь в виду?

— Это не то триумфальное возвращение домой, которого ожидал наш друг.

— У меня сложилось впечатление, что он хотел, чтобы его ненавидели и боялись.

Катон пожал плечами.

— Полагаю, так поступают все деспоты, пока им не нужно, чтобы их любили, а потом уже слишком поздно. Попомни мои слова, он воспримет это как оскорбление, а значит, кто-то за это заплатит. — Он посмотрел на своего друга с язвительной улыбкой. — Это одно и то же, как здесь, так во всем остальном мире. Мы видели это достаточно часто в Риме. Когда сильные мира сего чувствуют обиду и разочарование, они выплескивают свою ярость, и тогда остальным приходится искать безопасный уголок, где можно укрыться, пока все не уляжется. Что-то подсказывает мне, что назревает буря.

Пестрая процессия без происшествий достигла подножия пандуса, ведущего ко дворцу. Впереди дорога поднималась на небольшое расстояние, затем поворачивала в одну сторону и начинала двухступенчатый зигзаг, прежде чем достигала дворцовых ворот на вершине акрополя. Вблизи Катон мог видеть, что он был не более чем в два раза ниже Капитолийского холма в Риме, но все равно представлял собой легко обороняемый опорный пункт, возвышавшийся над городом. Горстка стражников опустила копья, когда старый-новый царь проехал через арку под надвратной башней. Возможно, это те же самые стражники, которые за несколько часов до этого стояли во всеоружии, когда предыдущий обладатель трона бежал, размышлял Катон. Также вероятно, что многие, если не большинство, слуг во дворце были теми, кто служил Радамисту до его изгнания. В таком случае их реакция на его возвращение многое расскажет о характере царя и его правления.

Низкая стена проходила по линии скалы, на которой был построен дворец, а земля внутри была выровнена, чтобы обеспечить достаточно места для жилья, садов и кладовых. Несмотря на роскошь зданий и обстановки, Катон был удивлен, что здесь так мало слуг. Те, что были, упали на колени и склонили лица к земле, как только увидели Радамиста, и не шелохнулись, пока он не прошел мимо и не прошел еще на метров пятнадцать или около того. Распорядитель остановился перед портиком с колоннами, и вельможи отступили в сторону и склонили головы, когда их царь легко соскочил с седла и прошел ко входу в величественный зал. Распорядитель и остальные поспешили за ним.

Катон сошел с коня и передал поводья одному из своих людей, окинув взглядом внутреннюю часть дворцового комплекса, быстро заполнявшуюся преторианцами и первыми из иберийских катафрактов, вошедших во дворец. Он повернулся к Макрону.

— Твой первый контуберний должен идти со мной. Остальные могут разойтись, но я не хочу, чтобы они бродили по городу. Они останутся здесь. Я знаю, какими легкомысленными могут быть некоторые из них. Но мы гости, а не завоеватели. Проследи, чтобы они не забывали об этом.

Макрон поднял свой витис и подмигнул. — Ты можешь положиться на это.

— Я рассчитываю на это. Тем временем, возьми людей и посмотри, какое жилье здесь есть для нас. И где можно оставить Кассия?

Макрон оглянулся и увидел, что собака напряглась на поводке, принюхиваясь к запахам дворцового комплекса. — Не знаю, что ты нашел в этой дворняге.

— Может быть, он станет хорошим питомцем для Луция, когда все закончится.

— А я думаю, может быть, Луций станет для него хорошей закуской.

Катон улыбнулся, затем вернул разговор к текущему делу.

— Я бы предпочел, чтобы мы перевели обе когорты и обоз в безопасное место. Если места не хватит, тогда найди какой-нибудь квартал как можно ближе. Если я тебе понадоблюсь, я буду там с царем.

— Уж лучше ты, чем я, парень, — с чувством ответил Макрон. Затем он повернулся, чтобы приказать первым восьми преторианцам своей центурии выступить в качестве эскорта трибуна.

Катон проверил, ровно ли надет его шлем, поправил портупею гладия, чтобы ножны аккуратно висели на боку, затем глубоко вздохнул. — Итак, идем.

Он вывел их из солнечного света в тенистый портик, а затем в зал ожидания — довольно скромное помещение по сравнению с императорским дворцом в Риме, но, тем не менее, внушительное: колонны вдоль стены поддерживали сводчатый потолок, выкрашенный в темно-синий цвет и усеянный золотыми звездами и большим серебряным полумесяцем, так что казалось, будто смотришь в ясное ночное небо. С обеих сторон открывались коридоры, а впереди находился дверной проем высотой в три человеческих роста и три метра в ширину. Двери были открыты, и, проходя через них, Катон заметил, что они были из темного дерева, инкрустированного слоновой костью и серебром с изображением сцен охоты. За дверями находилась царская зала для аудиенции, потолок которой был даже выше, чем в зале ожидания, а высокие окна пропускали свет и легкий ветерок. Катон тихо приказал своим людям охранять дверь и занял позицию с одной стороны и немного в стороне от группы вельмож. Мгновение спустя в зал вошли те, кто сопровождал царя в его походе из Сирии, вместе с конными катафрактами, его личными телохранителями, образовав отдельную группу.

Радамист уже взошел на помост у дальней стены, где за троном висел гобелен, усыпанный золотыми звездами на фоне богатой темно-синей ткани. Сам трон был сделан из черного дерева, украшенного геометрическими узорами из слоновой кости, а сиденье покрывала большая шелковая подушка. Радамист с минуту осматривал трон под тревожными взглядами распорядителя и небольшой группы знати и придворных, не более двадцати человек.

— Здесь воняет Тиридатом, — объявил он по-гречески, срывая подушку с трона и отбрасывая ее на одну сторону помоста. — Сожги ее и прикажи немедленно принести новую.

Распорядитель поспешил к подушке, чтобы поднять ее.

— Не ты, болван! — огрызнулся Радамист. — Прикажи слугами разобраться с этим.

— Да, Ваше Величество.

Усевшись на голое дерево, Радамист оглядел покои.

— Кстати, где они все? Слуги?

Аргалис опустил голову, чтобы не встречаться взглядом с хозяином, и ответил:

— Многие из них покинули дворец, Ваше Величество.

— Царь не может жить без слуг. Пошли за ними и скажи, что я приказываю им вернуться.

Распорядитель вздрогнул.

— Ваше Величество, я имел ввиду, что они покинули дворец и Артаксату. Как и многие из его жителей, услышав о вашем возвращении и о судьбе, постигшей Лигею… Только самые верные из ваших подданных остались во дворце.

— Только самые преданные? — повторил Радамист с тяжелой иронией. — Те же самые подданные, которые еще вчера были верны Тиридату? — Он посмотрел на вельмож, которые встречали его у городских ворот. — Вы служили этому узурпаторскому псу. Все вы. Вы предатели. Не прошло и двух лет, как вы предпочли его мне.

— Ваше величество, — начал объяснять один из аристократов, сделав шаг вперед, — у нас не было выбора, кроме как смириться с тираном, которого навязала нам Парфия. Все это время мы были преданы вам. Поэтому сейчас мы здесь, чтобы приветствовать вас. Я клянусь, что это правда. Клянусь своей честью. Перед всеми богами Армении я клянусь, что буду верен вам до самой смерти.

— Правда? До самой смерти? — Радамист откинулся на спинку трона и положил руки на его подлокотники из слоновой кости, пристально глядя на придворного. — Я глубоко тронут твоей преданностью, Петроден. Глубоко тронут. Столь прекрасные чувства заслуживают того, чтобы подвергнуть их испытанию. — Он повернулся к командиру своих телохранителей. — Отруби ему голову. Посмотрим, как ты будешь исповедовать свою верность, умирая.

Глаза вельможи расширились в тревоге, он бросился вперед на помост и бросился к ногам своего царя. — Ваше Величество, я умоляю вас. Пощадите меня и позвольте мне доказать вам свою преданность. Я верен, клянусь. Преданнее, чем любой из тех, кто называет вас повелителем. — Он отчаянным жестом указал на остальных членов группы, которые были с ним у городских ворот.

Радамист посмотрел на него с презрением и поднял ногу в сандалии, чтобы оттолкнуть аристократа. Затем он бросил взгляд на тех, кто остался во дворце. — Похоже, наш друг ставит под сомнение степень вашей верности мне.

Вельможи не осмелились заговорить, но одни резко закачали головами, а другие вздрогнули. Тем временем глава стражи и двое его людей взошли на подиум и схватили придворного, скорчившегося перед троном. Пока катафракты брали его за руки и заставляли наклониться вперед, стоя на коленях, их командир достал свой кривой клинок и посмотрел на царя в ожидании приказаний.

— Чего ты ждешь? Я сказал, отруби ему голову.

— Нет! — закричал аристократ. — Ваше Величество! Я умоляю вас. Я верен! Я…

Лезвие вонзилось и зацепилось под неудобным углом, где шея мужчины сгибалась, когда он смотрел вверх, умоляя царя. Глухой звук, с которым лезвие прорезало хрящ и кость, заставил Катона вздрогнуть. Но ужасу не было конца. Меч телохранителя прорубил лишь половину пути, и теперь голова его жертвы свисала набок, из раны хлестала кровь, а из горла все еще вырывалось мучительное бульканье.

— Сделай это как следует, дурак! — свирепствовал Радамист.

Командир стражи поднял меч и ударил еще раз, потом еще, и только на четвертый раз изуродованная голова отлетела от тела, и скопившаяся внизу кровь брызнула во все стороны. Солдаты ослабили хватку, и труп повалился вперед, а затем вдруг забился в судорогах, разбрызгивая кровь по мантии и лицу царя.

— Уберите эту мерзость отсюда! А голову прикрепите на крюк на стене дворца, чтобы все в городе могли ее видеть. Сейчас же!

Командир отдал приказ одному из своих людей, и солдат вцепился пальцами в волосы головы и поспешил прочь, держа ее стороной, с которой капала кровь, вниз.

Затем в комнате воцарилась тишина: Радамист с выражением отвращения вытирал рукавом кровь с лица. Он перевел взгляд на командира телохранителей и указал на людей, сгрудившихся позади распорядителя. — Убей остальных. Их головы могут составить компанию первому. Но не его! Не Аргалиса. Он пусть живет!

Представители знати закричали в панике и протесте, когда солдаты сгрудились вокруг них с оружием наизготовку. Распорядитель пошатнулся в одну сторону, его колени подкосились, он упал и закрыл лицо. Позади него командир стражи указал на дверь.

— Не снаружи, — сказал Радамист. — Здесь, где я могу видеть их собачью смерть… Убей их.

Не успел прозвучать приказ, как солдаты навалились, нанося удары и рубя мечами. Катон беспомощно наблюдал, как аристократы поднимают руки, пытаясь защититься, как кровь брызжет в воздух, а тела и отрубленные конечности падают на пол среди окровавленных одежд и луж крови. Один из вельмож сумел увернуться от резни и, прихрамывая, стремительно пересек зал в сторону Катона, протягивая руки и умоляя спасти его. Но прежде чем он успел добежать до римлянина, один из катафрактов бросился за ним, ударил его по голове и сбил с ног.

Шквал ударов и крики смертельно раненых прекратились, и катафракты, покрытые кровью, с вздымающимися грудными клетками, стояли над телами, наваленными у их ног. Слышно было только тихое всхлипывание распорядителя, лежавшего на земле и свернувшегося калачиком. Радамист встал, подошел к Аргалису и пнул его ногой.

— Хватит рыдать! Вставай на ноги!

Распорядитель застонал и сильно задрожал.

— На ноги, я сказал! Или я сам отрублю тебе голову там же, где ты лежишь.

Тот сразу же откатился в сторону и поднялся на ноги, полуприсев от смертельного ужаса и глядя на своего царя.

Радамист указал на него пальцем.

— Ты отправишь послание каждому знатному человеку в Армении. Главам советов в каждом городе и поселении. Ты сообщишь им о том, что здесь произошло. Если они не явятся ко мне в течение тридцати дней и не принесут клятву верности мне под страхом жизни своих семей, я осужу их как предателей, а их головы, а также головы их жен и детей будут добавлены к остальным на дворцовой стене. Только тридцать дней. Я не приму никаких оправданий за задержку. А теперь иди, собака, и разошли послания, пока я не передумал и не добавил твою сморщенную голову к остальным.

Аргалис зашаркал прочь, низко наклонившись, а затем повернулся, приблизившись к двери, и поспешил прочь с царских глаз. Радамист властно поднял подбородок, обращаясь к своим приближенным.

— Вы можете прибрать к рукам богатства и поместья этих предателей. А ты, трибун, какую награду требует от меня мой верный римский союзник?

Катон оцепенел от зрелища кровавой расправы, но он контролировал свое выражение лица и заставил себя ответить четко и беззвучно.

— Нет нужды награждать меня, Ваше Величество. Я обязан служить вам. Эта земля — только ваше царство, и ни один римлянин не должен быть его частью. А теперь, с вашего позволения, я должен позаботиться о размещении и снабжении моих людей.

Радамист махнул рукой в сторону входа.

— Можешь пока оставить нас. Но сегодня вечером будет пир, трибун. Мы должны отпраздновать мое возвращение домой. И мое воссоединение с моей царицей.

— Как пожелает Ваше Величество. — Катон склонил голову и повернулся, чтобы как можно быстрее выйти из зала, отчаянно желая оказаться на свежем воздухе, подальше от запаха крови, мочи и дерьма тех жертв, которые выпустили свои кишки, когда их резали ради удовольствия царя.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ

Катон признал, что страх был мощной мотивацией, входя во дворец в тот вечер в компании Макрона и других центурионов и опционов из экспедиционной колонны. Дворцовый распорядитель сумел организовать изысканный пир за считанные часы, и зал, в котором были изрублены придворные, был преобразован до неузнаваемости. Исчезли лужи крови и кусочки плоти, а на их месте стояли низкие диваны, ложи и кушетки, расставленные рядами по обе стороны от чаш и тарелок, заваленных деликатесами, свежеприготовленным мясом и испеченным хлебом. Стены и колонны зала украшали цветы и ленты из яркой ткани. Сбоку небольшая группа музыкантов играла веселые мелодии на дудуках в сопровождении цимбал и некоторых струнных инструментов.

Радамист сидел один на возвышении, опираясь на резной большой диван, заваленный подушками. Один из его телохранителей стоял на каждом углу помоста, а его дегустатор сидел под столом и старался пробовать каждое блюдо и кубок вина, которые были поставлены перед царем. «Для человека, которого только что вернули на трон, Радамист не источал радости и приподнятого настроения», подумал Катон. Вместо этого он смотрел на своих гостей с задумчивым выражением лица. Немногие из них, похоже, тоже наслаждались этим событием, и хотя Катон узнал лица большинства ближайших последователей царя и старших офицеров иберийских войск, остальные гости, должно быть, были из Артаксаты: богатые торговцы, мелкие придворные, сборщики налогов и тому подобные. И все они явно не хотели привлекать внимание Радамиста или его соратников.

Когда римляне вошли в комнату, Катон заметил, что Аргалис стоит у входа, наблюдая за слугами, чтобы у хозяина не было повода ругать его. Распорядитель поднял свой посох и трижды постучал им по мраморному полу, чтобы привлечь внимание ко вновь прибывшим.

— Его Величество приветствует трибуна Квинта Лициния Катона и его офицеров. Верные союзники Армении и герои, сражавшиеся на стороне могущественного Радамиста!

Его представление было встречено хором аплодисментов со стороны тех, кто вышел маршем из Сирии, и менее радушным приемом со стороны других гостей, которых, несомненно, возмущали римские интервенты почти так же сильно, как они боялись царя, вернувшегося из изгнания. На возвышении Радамист поднял чашу, улыбнулся и произнес тост за Катона и его офицеров, и все в зале поспешно последовали его примеру.

Катон торжественно поклонился в ответ на приветствие. Тем не менее он сознавал, что римляне будут выделяться своими простыми шерстяными туниками, прочными кожаными поясами и калигами, в то время как армяне и иберы будут носить их национальные наряды, и удивлять ароматами и косметикой на лицах. Поскольку не было возможности конкурировать с богатым внешним видом местной знати, Катон решил, что было бы лучше проявить добродетель в том, чтобы оставаться простым, стойким воином и оставил свою лучшую тунику и тогу в своем дорожном сундуке. Он надеялся почистить тунику к празднику, но Берниши нигде не было. В последний раз он видел ее до того, как когорта собралась, чтобы войти в город. Никто из штаба или стражи, стоявшей неподалеку, не знал, куда она ушла, и Катон предположил, что она решила исчезнуть в городе, прежде чем вернуться к своей семье. Он чувствовал острое чувство обиды за то, что девушка бросила его, и чувство вины за то, что он спровоцировал это, слишком подозрительно относясь к ее мотивам.

— Ваши места вон там, Ваше Превосходительство. — Распорядитель указал на два ряда пустых кушеток в стороне от центра зала. — Займите свои места, и я доставлю вам еду и вино как можно скорее.

Макрон приподнял бровь.

— Кажется, мы уже недостаточно хороши, чтобы разделить еду с Его Величеством или даже рядом с ним. Можно было подумать, что его союзники заслуживают большего.

— Может быть, для него важно показать этим людям, что он не слишком зависит от Рима, — предположил Катон. — Кроме того, я лучше сосредоточусь на вкусностях на столе, чем на светской беседе сегодня вечером.

— Вот теперь ты говоришь о той светской беседе, которая нравится мне. — Макрон похлопал себя по животу.

Катон кивнул в знак благодарности Аргалису и повел своих офицеров вокруг пиршества к выделенным им кушеткам. Как старший офицер он занял место, ближайшее к царю, Макрон напротив, а затем другие центурионы сели впереди опционов. Глядя на своих людей, Катон был поражен их естественным поведением, затем ему пришло в голову, что как солдаты преторианской гвардии они привыкли к таким развлечениям, в отличие от солдат легионов и вспомогательных когорт, стоявших на границе. И это было такое же празднество, как и многие другие. Несмотря на то, что это был пир по случаю возвращения Радамиста, настроение было подавленным и тревожным. Большинство других гостей делали вид, что ели, и почти не прикасались к еде, как будто боялись, что она была отравлена, но еще больше боялись нанести оскорбление, создавая видимость страха перед тем, что она могла быть отравлена. Лишь небольшая группа, казалось, наслаждалась едой и дружелюбием: те, кто вернулся из изгнания, и другие, которые остались верными Радамисту в его отсутствие, или недавно перешли на его сторону, быстро заявив о своей верности, и предложили ему подарки из золота и серебра. Некоторые, без сомнения, надеются нажиться на новом режиме или, по крайней мере, спасти свои головы.

Казалось, организаторы не сильно-то спешили подать блюда новоприбывшим, и Катон переключил свое внимание на более профессиональные дела.

— Как обстоят дела с размещением парней, Макрон?

— Очень недурно, как оказалось. Тот парень, который нам показал наши места только что, не мог быть более услужливым.

— Это не удивительно. Продолжай.

— Как ты знаешь, офицеры располагаются в крыле дворца, ближайшем к конюшням и складам, где размещены остальные солдаты. Первые четыре центурии вычистили большую часть отведенных нам конюшен, и теперь они устроились поудобнее. Наш друг распорядитель угостил их местным солдатским рационом. Вполне неплохо, скажу я. И вином.

— Убедись, чтобы его не было слишком много. По крайней мере, пока мы не закрепимся здесь получше.

Макрон кивнул, делая мысленную заметку, затем продолжил.

— Последним из парней было поручено доставить повозки. Я оставил приказ снести походный лагерь, но этот иберийец, Нарсес, сказал, что иберы хотят использовать его, чтобы загнать своих лошадей. Я не видел в этом никаких проблем.

Катон на мгновение задумался. — В этом есть логика. Лучше так, чем если наши парни будут вынуждены оставить конюшни.

Макрон ухмыльнулся.

— Это то о, чем я подумал, господин. Во всяком случае, повозки оставлены под охраной в торговом дворе ниже акрополя. Люди из оставшихся двух центурий, которым у нас нет места во дворце, живут в домах возле двора. Это центурии Игнация и Порцина, а также ауксилларии. Им также обеспечили питание, по крайней мере, так говорит распорядитель.

Они взглянули на Аргалиса, порхавшего в задней части зала, с тревогой наблюдая за всем, чтобы убедиться, что все потребности гостей удовлетворены.

— Я думаю, мы можем рассчитывать на то, что он сдержит свое слово, — сказал Катон с кривой улыбкой. — Это одна из работ, которую я был бы счастлив переложить на чужие плечи.

— А, пора! — глаза Макрона загорелись, когда к нему подошла очередь слуг с тарелками и винными амфорами. Они поставили их перед римскими офицерами и поспешили обратно к двери, ведущей на кухню. Макрон пробежался глазами по еде и потянулся к глазированному каплуну, а затем опомнился, чтобы посмотреть на Катона, ожидая, что тот первым начнет трапезу.

— Давайте, ребята, — ухмыльнулся Катон. — Набросились.

Его офицеры не нуждались в дальнейшем поощрении и дружно навалились на разложенную перед ними еду и питье со всем желанием людей, которые на протяжении большей части кампании мирились с простым походным рационом, приправленным случайными грабежами. Подход Катона был более сдержанным, поскольку он сознавал необходимость выдерживать стандарт изысканного поведения, соответствующего его рангу. Он взял несколько маленьких пирожков и, неуклонно жевая, откинулся на кушетке и оглядел других гостей и их хозяина. Напряженная атмосфера, царившая над большей частью зала, была ощутима, и Катон решил, что он и его люди останутся здесь ровно настолько, насколько это будет нужно, а затем извинится и сошлется на другие различные обязанности, требующие их внимания. У него не было желания оставаться свидетелем каких-либо дальнейших проявлений жестокого деспотизма Радамиста.

И как раз тогда поведение Радамиста резко изменилось. Кислое, задумчивое выражение сменилось широкой улыбкой, когда он сел и посмотрел на вход. Катон проследил за его взглядом и увидел, что прибыла новая группа: четыре женщины в вуалях и струящихся платьях ярких цветов и рисунков. За ними шла еще одна женщина в платье из богатой темно-синей ткани. Она держалась властно, ее глаза были подведены сурьмой, так что они были еще более выразительны над вуалью, закрывавшей ее нос и челюсть тонкими цепочками из золота и серебра, пронизывавшими благородную ткань. На ее руках было еще больше золота: браслеты, украшенные драгоценностями, тянулись от ее запястий почти до локтей. Шум в комнате быстро утих, когда все взгляды обратились на нее.

Макрон тяжело сглотнул и пробормотал: — Клянусь богами, эта женщина — выкуп, достойный царя.

Катон кивнул, сразу понимая, кем она должна быть, еще до того, как распорядитель объявил о ней. Стук его посоха эхом отдавался от окружающих стен, требуя тишины, которой она уже добилась своим ослепительным появлением.

— Ее Царское Величество, царица Зенобия…

Послышался шелест мантий, гости поспешно поднялись на ноги и почтительно склонили головы. Слуги в центре зала отошли в сторону и низко поклонились, в то время как спутницы Зенобии величественным шагом следовали впереди владычицы. Когда они подошли к помосту, Радамист поднялся на ноги и протянул руки. Остальные женщины отошли в сторону и заняли свои места за накрытым для них маленьким столиком, а Зенобия поднялась по ступеням на помост и взяла мужа за руки.

— Моя дорогая жена, — произнес он нараспев. — Мое сердце наполняет безмерная радость от того, что я могу видеть тебя вновь подле меня.

Она наклонила голову, прежде чем ответить ясным голосом: — И мое сердце также, Ваше Величество.

— Пойдем, сядь рядом со мной. — Радамист указал на свое ложе, и она осторожно опустилась, чтобы не позволить складкам ее объемного платья неловко запутаться под ней. Как только она села, гости вернулись на свои места, и разговор, в таком виде, в каком он был, постепенно увеличивался в объеме.

— Как трогательно, — тихо пробормотал Макрон. — Похоже, у иберийского парня все-таки есть мягкая сторона.

Но Катон не улыбался, глядя на помост. Удовольствие от хорошей еды и хорошего вина в компании Макрона и других офицеров обратилось в пепел, когда его желудок сжался от беспокойства и стыда из-за разоблачения своей жалкой глупости. Макрон посмотрел на него с радушным удовольствием от распробованного каплуна.

— Катон? Парень, что случилось? Похоже, ты только что потерял денарий и нашел сестерций, засунутый тебе в задницу… Катон?

Когда Катон не ответил на его попытку юмора, улыбка Макрона исчезла с его губ. — Что не так, во имя Плутона? Яд? Тебя отравили?

Он в ужасе посмотрел на еду и позволил выпечке, которую он собирался съесть, упасть на его тарелку.

— Нет, — холодно сказал ему Катон. — По крайней мере, не такой яд. Посмотри на нее… Посмотрите внимательно.

Когда царице принесли еду, она потянулась, отстегнула вуаль и положила ее рядом с собой, прежде чем наклониться вперед, чтобы поднять инжир.

— Трахни меня… — Макрон покачал головой. — Это же она. Берниша.

— Да… Хотя я сомневаюсь, что это когда-либо было ее именем. — Катон стиснул зубы, когда на него обрушился весь масштаб ее обмана. — Значит, Зенобия.

— Но что, черт возьми, творится, во имя долбанного Плутона? — потребовал ответа Макрон. — Как тогда понимать тот факт, что она была пленницей Радамиста? Что она его тогда боялась? В чем их игра?

— Я не знаю. — Катон покачал головой, все еще пытаясь обдумать это, а затем его поразил холодный, ошеломляющий страх перед тем, что могло бы случиться с ним, если бы ее муж узнал о той ночи, когда она переспала с ним. Люди умирали из-за гораздо менее вопиющих проступков, причиненных Радамисту. Людей сжигали заживо и обезглавливали за то, что они так или иначе навлекли на себя его гнев. «Он уже доказал, что готов убить Петиллия и два десятка преторианцев для достижения своих целей… Или он? Может, это тоже был обман? Может быть, все таки парфяне их убили. Или же… или против Катона была сыграна еще более глубокая игра?» — Он нахмурился, пытаясь обдумать это. Возможно, Радамист с подозрением относился к своим союзникам. В конце концов, Рим был склонен использовать различных вельмож и царей в качестве фигур в великой игре имперского влияния против своих врагов. Царя-клиента можно было легко сдержать, если бы он знал, что Рим может заменить его одним из заложников, живущих в качестве «гостей» императора. Что, если Радамист задумал, чтобы Катон увел Бернишу-Зенобию в свой шатер? Она могла бы подслушать Катона и его офицеров и доложить своему мужу, если бы обнаружила, что римляне бросают Радамиста словно игральные кости, чтобы отвоевать для него Армению, прежде чем свергнуть его и захватить новую территорию для Империи. Было много вещей, которые она могла почерпнуть от Катона, особенно если бы она соблазнила его. Но зачем рассказывать ему то, что она якобы знала о судьбе Петиллия? Что от этого можно было выиграть? Катон рассудил, что он почти собирался ее выгнать. Ей нужно было сделать что-нибудь, чтобы сохранить свое место в его палатке. Поэтому она рассказала ему историю, настолько шокирующую, но убедительную, что он купится на нее, и она обманом заставила его «защитить» ее от Радамиста.

Катон был потрясен своей наивностью. Он чувствовал себя использованным, никчемным и испытывал отвращение к себе.

— Катон? — Выражение лица Макрона было невыразимо обеспокоенным. — Как эта сука тебе навредила?

Катон покачал головой. — Не сейчас. Не здесь.

Его голова кружилась, и комната внезапно показалась слишком горячей и удушающей. Он сглотнул и встал с кушетки. — Мне нужно помочиться. Оставайся здесь. Я скоро вернусь.

Двигаясь неторопливо, чтобы не привлекать внимания, Катон обошел зал и выскользнул через боковой вход. Он вышел в узкий служебный коридор. С одной стороны он мог видеть слуг, которые входили и выходили из кухни, вынимали пустые тарелки, а свежие продукты направлялись на пир через другой боковой вход. С другой стороны не было ни звука, ни движения, и он зашагал туда, желая попасть в прохладный ночной воздух. В дальнем конце коридора была дверь, он открыл ее и увидел, что она выходит во двор за конюшнями. Горстка преторианцев играла в кости на дальнем конце двора, и он держался от них подальше, когда выходил через ворота на открытую площадку перед дворцом. Напротив него стоял павильон с колоннами, выходивший на город, и он кинулся к нему. Единственными людьми, которые были в поле зрения, были фигуры часовых, стоявших дальше на невысокой стене акрополя. Приглушенный шум пиршества не уступал кутежу римских солдат в конюшнях. Под ним лежал город, искрящийся мерцающим светом факелов, из которого доносились крики пьющих мужчин, время от времени вопли младенцев и вспышки гневной перепалки. Он запрокинул голову и некоторое время смотрел в звездное небо, где висел серебряный полумесяц луны. Он тяжело дышал, изо всех сил пытаясь разобраться в предательстве тех, к кому он был обязан относиться как к союзникам.

— Желаю тебе хорошего вечера, трибун Катон.

Он быстро повернулся, рука потянулась к рукоятке кинжала, но она была одна, смутно видимая в слабом свете звезд и луны. «Ее лицо выглядело гладким и серебристым, как живот змеи», — с горечью подумал он. Ее темные глаза были устремлены на него, когда она сделала шаг ближе, но он отступил, сохраняя между ними безопасное расстояние.

— Неужели ты меня ненавидишь? — Ее губы приподнялись в легкой соблазнительной улыбке. — После всего, что мы разделили между нами по дороге в Артаксату? Ты не так уж сильно не хотел быть рядом в ту холодную ночь.

— Мы ничего не разделили, — отрезал Катон. — Все это было полной выдумкой. Ложью. Ты коварна, как змея. Я должен убить тебя сейчас же голыми руками.

— Но, конечно, не сделаешь этого. Нет, если ты хочешь жить и вернуться домой к своему маленькому сыну.

Катон почувствовал, как по его телу пошли мурашки от желания задушить эту женщину, которая играла на его наивности, как на дешевой лире. Он сделал выпад, схватил ее за руки, прижал к стене и толкнул так, что она склонилась над пустотой и скалами внизу.

Зенобия рассмеялась ему в лицо, ее лицо залилось возбуждением. Катон подержал ее там несколько ударов сердца, затем отвел и отпустил, его сердце колотилось.

— А Радамист знает? — спросил он.

— Знает ли он о том, что я сказала тебе, что он сделал с центурионом Петиллием? Или что ты трахнул меня? — Она провела языком по губам. — Конечно, знает. Он просто еще не решил, что с этим делать. К счастью, он достаточно умен, чтобы выслушать меня и прислушаться к моему совету, что было бы глупо с его стороны убить тебя. Пока что.

— Почему он послал тебя шпионить за мной?

— А почему, как ты думаешь? Риму нельзя доверять. Вы притворяетесь его союзником, и все это время Рим служит только своим интересам. Кто знает, какие секретные приказы тебе были даны? Только дурак не захотел бы попытаться выяснить, в чем заключалась твоя истинная цель. Теперь Армения в наших руках и нет необходимости в дальнейших уловках. Так Берниша стала Зенобией.

Катон покачал головой.

— Но ты не просто шпионила за мной. Ты пошла дальше этого.

— Это правда. Тебя нелегко читать, трибун. Мне нужно было подобраться ближе к тебе, под твою твердую оболочку, которую ты представляешь другим. Говорят, что путь к сердцу мужчины лежит через желудок. Но что «они» знают? Она протянула руку и прижала руку к паху Катона, и он поспешно отступил.

Она снова засмеялась.

— Кроме того, у меня, как и у всех, есть потребности. Как и у тебя. Да ладно, трибун. Это было так плохо? В тот момент ты казался вполне довольным.

Катон покачал головой.

— Макрон прав. Ты сука. Скользкая, расчетливая, злобная сука…

На этот раз в ее самообладании появилась трещина, и она посмотрела на него с открытой враждебностью.

— Тебе лучше быть осторожным, трибун. Теперь ты живешь под моей крышей. С моими правилами. И если ты думаешь, как хорошо я играла с тобой, то тебе придется поверить мне, когда я скажу, что знаю, как играть с мужем еще более безжалостно и эффективно. Он действительно считает себя правителем Армении. Я сделала его таким, какой он есть. Он думает, что мы партнеры. Он доверяет мне, потому что это служит его интересам. Вместе мы достигли всего этого. — Она махнула рукой в сторону города. — Он царь, а я его царица. То, на что ушли бы годы, если бы мы остались в Иберии и довольствовались ожиданием смерти его отца. Этот глупец, кажется, будет жить вечно… — Она помедлила и погрозила пальцем Катону. — Никогда не забывай, все это служит интересам Рима, чтобы на троне был Радамист, так что избавь меня от своего гнева и возмущения, Катон. Твой император нуждается в этом так же сильно, как и я, а твой долг — служить ему.

Катон почувствовал себя пойманным в ловушку ее слов. Она была права. Это было целью политики Нерона здесь, в Армении. Его миссия увенчалась успехом. Теперь оставалось только покинуть Артаксату, как только правление Радамиста станет безопасным.

Он выпрямился и указал на нее пальцем. — Держись от меня подальше.

Она склонила голову набок и пожала плечами. — Как хочешь. Наслаждайся остатком застолья, трибун. Несомненно, наши пути снова пересекутся в другой раз. Доброй ночи.

Она повернулась и с неспеша направилась обратно во дворец. Катон смотрел ей вслед, пока она не исчезла внутри, затем глубоко вздохнул и пошел, чтобы присоединиться к своим товарищам.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Катон старался держаться подальше от дворца в последующие дни. Поначалу ему было чем заняться. Защитные сооружения редута, построенные за пределами города, были демонтированы, когда владельцы вернулись в свои дома и на работу. Теперь, когда его солдаты удобно разместились, они могли отдохнуть и заняться починкой своего снаряжения. О раненых позаботились в одном из пустых зерновых амбаров дворца, и ежедневные отчеты когортного хирурга обнадеживали. Большинство больных и раненых поправлялись и вскоре вернулись к своим обязанностям. Некоторым повезло меньше: они получили увечье или были серьезно искалечены и уже никогда не смогут вернуться в строй. Их нужно будет списать со службы, когда колонна вернется в Сирию. «Мрачная перспектива для большинства из них», — сочувственно подумал Катон. Некоторые мужчины, огорченные потерей конечности или оставшиеся с изнурительной хромотой, растратят свою выплаченную компенсацию и потратят остаток своей жизни в качестве уличных попрошаек. Другим посчастливится вернуться в семью, и если они будут использовать свои скудные ресурсы, они смогут жить простой жизнью. Это было неплохо, как и для подавляющего большинства в их затруднительном положении. Жизнь в армии была достаточно тяжелой. Но жизнь за ее пределами в таких обстоятельствах действительно могла быть еще более суровой.

Безделье было главным врагом солдат в удобных стойлах конюшен, когда не было необходимости вести кампанию, и Катон приказал сохранить список дежурств, чтобы одна центурия всегда наблюдала со стен акрополя, в то время как другие центурии регулярно проверялись, маршировали и отправлялись в патрули по городу. В то время как рядовые преторианцы ворчали и проклинали его за это, центурионы и опционы не жаловались. Вынужденный досуг когорты был прекрасной возможностью вернуться к барачной рутине Рима с ее периодическими парадами, которой, к их сожалению, не хватало во время похода на Восток. Впервые за несколько месяцев Вторая когорта преторианской гвардии каждое утро выглядела безупречно и тренировалась с точностью до сантиметра во внутреннем дворе дворца.

Катон проводил большую часть времени за мелочами административных задач. Необходимо было распечатать и прочитать завещания тех, кто был заинтересован в этом. Некоторые мужчины оставили свои сбережения для своих семей еще в Риме, и их завещания пришлось отложить до возвращения когорты. Другие оставили свое имущество своим товарищам, и эти завещания можно было исполнить сразу, что принесло заинтересованным лицам небольшие состояния –

деньги, которые быстро спускались в питейных заведениях и публичных домах Артаксаты.

Однако Катону казалось, что в тех случаях, когда он решался прогуляться с Кассием, римские и иберийские войска были среди немногих, кто безудержно наслаждался прелестями города. Настроение людей было подалвенным, и царь Радамист мало что делал, чтобы развеять их страхи. Хуже того, он, казалось, провоцировал его безрассудным весельем. Не проходило и дня, чтобы не казнили другую группу людей, которых обвиняли в сотрудничестве с Тиридатом и парфянами или просто в том, что они не проявили безоговорочной лояльности царю. Катон был свидетелем того, как этих несчастных тащили по улицам к платформе посреди большого рынка, где их одного за другим казнили способом, провозглашенным Радамистом. «Удачливых» просто обезглавливали. Других заставляли вынести бесчеловечные муки сдирания кожи, сожжения и удушения. После этого тела вывозились из Артаксаты и складывались в общую могилу без их голов, которые добавляли к тем, которые уже украшали штыри, которые Радамист приказал установить вдоль городских стен.

Катон мог видеть страх почти на каждом лице, когда он шел по улицам столицы с Кассием, бежавшим рядом с ним. Мало кто осмеливался встретиться с ним взглядом или сделать что-нибудь, что могло вызвать его недовольство, поскольку, будучи римлянином, он считался близким союзником тирана, жившего во дворце. Неизбежно те люди, которые могли себе это позволить, начали покидать город, укладывая свои вещи на тележки и уезжая на фермы, которыми они владели за пределами столицы, или в дома дальних родственников и друзей в других городах и поселениях. Только бедняки не могли позволить себе уйти, но пока они опускали голову и не жаловались, они были в достаточной безопасности. После того, как число отъезжающих стало увеличиваться, Радамист постановил, что любой, кто попытается бежать из столицы, будет рассматриваться как враг и казнен. Что касается тех, кто уже уехал, он объявил, что они тоже предатели, и что их дома и все остальное имущество, оставшееся в городе, будут конфискованы и проданы на публичных торгах, а выручка будет добавлена в царскую казну.

За день до крайнего срока, установленного Радамистом для придворных, чтобы почтить его визитом в качестве символа уважения и верности, Катон отдыхал на своей кровати, глядя через открытые двери своего балкона на далекие горы. Его пес лежал на спине у кровати, Катон гладил его по животу. Хотя разгар лета оставался уже как месяц или около того позади, около полудня было жарко, а на улицах было душно, и Катон предпочитал оставаться в прохладной тени до полудня. Кроме того, это уменьшало его шансы встретить Зенобию. Самая простая мысль о ней вызывала у него тошноту от беспокойства. Она держала его жизнь в своих руках и могла в одно мгновение обрушить на него гнев Радамиста.

До сих пор ни один из вельмож или управителей городов царства не вступил в Артаксату, отреагировав тем самым на ультиматум царя, и ходили слухи, что назревает восстание. Если так, то Катон опасался, что пройдут месяцы, если не годы, прежде чем Радамист окажется в безопасности на своем троне и римляне смогут вернуться в Сирию. Перспектива была устрашающей и удручающей, а настроение Катона было действительно горьким, даже когда он смотрел на поля и холмы окружающего ландшафта на фоне гор, вершины которых все еще блестели от снега.

В дверь постучали, Кассий перевернулся и навострил оставшееся ухо. Мгновение спустя вошел Макрон.

— Тебе лучше поторопиться, господин. В городе назревают проблемы.

Бордель располагался в большом дворе. По одной стороне проходил портик, выходящий на главную улицу города. Напротив находилась таверна со скамейками и столами, установленными снаружи, большинство из которых было перевернуто и окружено разбитыми винными кувшинами и глиняными амфорами. По обе стороны двора тянулись здания с обшарпанными портьерами, закрывающими вход в кабинки, где проститутки занимались своей торговлей. Несколько тел лежало среди перевернутых скамей и столов, а другие, раненые, сидели или лежали поблизости, стонали и кричали от боли.

К тому времени, как Катон и Макрон достигли места происшествия, большая толпа армян собралась на проспекте снаружи, раздались гневные крики и враждебные взгляды были брошены в их сторону, когда два офицера во главе отряда преторианцев прорвались сквозь толпу и вошли во двор. Один из дежурных патрулей сдерживал толпу, и старший опцион с облегчением увидел, что его командир прибыл, чтобы взять на себя ответственность за ситуацию.

— Что, во имя Плутона, здесь происходит? — спросил Катон.

Опцион повернулся и указал на группу не дежурных преторианцев, стоявших в углу двора.

— Эти люди виноваты, господин. Они пришли сюда, напились и завязали драку с местными жителями. Кто-то вытащил кинжалы, и дело вышло из-под контроля. — Опцион кивнул в сторону тел, и Катон стиснул зубы от эвфемизма.

— Я бы сказал, что ситуация вышла куда больше чем просто из-под контроля, опцион.

— Да, господин. Я предполагаю.

Макрон фыркнул.

— Ты предполагаешь? Я так понимаю, что многие не просто лежат, растянувшись во всей этой луже крови, просто, потому что это полезно для здоровья.

— Нет, господин.

Макрон положил руки на бедра.

— Так что именно произошло?

Опцион нервно потер подбородок.

— Мы услышали шум, когда я вел патруль дальше по улице, господин. Мы с ребятами побежали, и когда мы прибыли, они были повсюду. К тому времени, когда мы столкнули лбами несколько горячих голов и положили этому конец, уже было несколько убитых и раненых. Именно тогда я послал вестового за вами.

Катон оглянулся и увидел в другом углу нескольких мужчин и сильно накрашенных женщин, охраняемых двумя преторианцами из патруля опциона. Он чувствовал усталое разочарование из-за того, что напряжение между его людьми и теми, кого они должны были называть союзниками, снова привело к кровопролитию.

— Так кто это начал?

— Как только я остановил драку, я расспросил преторианцев, господин. Они считают, что хозяин этого места обманул их со счетом за вино. Когда они отказались платить, он вызвал своих громил. Хозяин вытащил кинжал. Одно привело к другому. — Опцион пожал плечами. — Вы знаете, как это бывает.

Макрон кивнул.

— Да, это то, что происходит постоянно. Долбанные жители Востока при каждой возможности пытаются общипать наших ребят.

— Что произошло по словам местных? — спросил Катон.

— Я пытался выяснить, господин, но все, что я мог получить, это их треп. Не мог понять ничего и сказал им заткнуться.

— Ты сказал им заткнуться?

— Фигурально говоря, господин, — с неохотой признал опцион. — Их нужно было немного встряхнуть…

— Понятно, — категорично сказал Катон, сдерживая гнев. — Жди здесь.

Он подошел к армянам, и они посмотрели на него настороженно.

— Кто-нибудь из вас говорит по-гречески? Хорошо?

Один из мужчин наполовину поднял руку. — Я, господин. Немного по-гречески.

— Как тебя зовут?

Глаза мужчины подозрительно сузились.

— А зачем вам мой имя?

— Просто скажи мне свое имя, — нетерпеливо выплюнул Катон.

— Филадат, господин.

Катон сомневался, что оно настоящее, но это не имело значения. Ему просто нужно было придать этому человеку уверенность в разговоре.

— Филадат, расскажи мне, что случилось?

Армянин коротко подумал и начал.

— Мы много раз видим здесь римлян. Они пить и использовать наших шлюх. До сих пор они платят за то, что получают. Но сегодня пришли эти люди. Мы их здесь раньше не видели. Они придут рано утром и пьют, пьют, пьют. Они использовать женщин. Затем владелец скажет им, что вы платите мне сейчас. Над ним смеются, мол, они гости царя и платить не будут. Они уходят, а он их останавливает. Призывает своих людей помочь ему. Один римлянин берет свой меч и говорит ему убираться. Хозяин говорит «нет» и достает кинжал.

— Подожди, — перебил Катон. — Где он? Кто из вас является владельцем?

— Вот, — Филадат указал на тело возле перевернутых столов. Катон увидел толстого человека, распластанного на спине. Его горло было разорвано, а туника пропитана кровью.

— Что случилось? Кто его убил?

— Вот этот человек. Близко к портику, — осторожно сказал Филадат, не желая указывать на него открыто. — Он наносит удар хозяину, как только видит кинжал. Затем идет борьба. А также… — Он указал на бойню и разрушения во дворе.

Катон кивнул. — Верно. Всем оставаться на месте.

Он подошел к дальнему углу, где его ждали преторианцы, и Макрон шагнул за ним.

— Так какую версию в свое оправдание он высказал?

— Он говорит, что причиной этого бардака стали наши парни.

— Еще бы он так не сказал, — фыркнул Макрон. — Ты знаешь, какие они. Тот инцидент с Глабием был достаточным доказательством.

Катон не ответил. Он пристально посмотрел на человека, на которого указал Филадат, тощего солдата с худощавым лицом и темными кудрявыми волосами, перевязанными сзади ремешком. Затем он быстро осмотрел остальных, прежде чем обратиться к ним.

— Опцион говорит, что драку начали местные жители. Это верно?

Несколько голов кивнули, и послышался шепот согласия. Катон заметил, что худощавый мужчина ничего не ответил, а затем продолжил с улыбкой: — А когда они начали, вы показали им, из чего мы сделаны, а, ребята?

На этот раз было больше согласия и немалой доли пьяного высокомерия по поводу того, что они преподали урок местным.

— Опцион говорит мне, что толстый ублюдок, владеющий этой свалкой, первым вытащил лезвие. — Катон с презрением покачал головой. — Меня это не удивляет. Эти люди, не моргнув, могут воткнуть в нашу спину нож, пока еще улыбка не сошла с их лиц.

Макрон беспокойно поерзал рядом с ним и пробормотал: — Господин, я не думаю, что…

Катон проигнорировал его.

— Подонки получили то, чего они заслуживали. Я бы сделал то же самое на вашем месте, ребята.

Преторианцы теперь открыто улыбались, чувствуя себя непринужденно с такой позицией своего командира. Катон улыбнулся в ответ.

— Так кто же ему всадил наш гордый римский гладий, а?

Некоторые из них инстинктивно взглянули на худого мужчину, затем, поняв, что они натворили, опустили глаза. Катон повернулся к виноватому, который стиснул зубы и бросил презрительный взгляд на своих товарищей.

— Ты, шаг вперед.

Преторианец тяжело вздохнул, сделал два шага и встал, как мог, с учетом своего пьяного состояния.

— Имя?

— Тит Борен. Вторая центурия, господин.

— Борен. Местные жители говорят, что виноват ты и эти другие. Говорят, ты отказался платить, и когда хозяин схлестнулся с тобой в перепалке, именно ты нанес первый удар и убил его.

— Если они так говорят, то они лжецы, господин. Как я сказал опциону, он наставил на меня кинжал. Я должен был защищаться.

Катон указал на толстый труп. — Так это значит он, правда?

— Да, господин.

— Не могу не заметить, что его кинжал все еще в ножнах на поясе.

На лице Борена промелькнуло тревожное выражение, когда Катон продолжил обращаться к нему.

— Так ты утверждаешь, что он первым вытащил свое лезвие?

— Да, господин.

— И ты ударил его мечом в горло в порядке самозащиты. Затем он осторожно вложил кинжал в ножны, прежде чем упал замертво. Это так? … Я жду ответа!

Борен открыл, было, рот, чтобы ответить, но не произнес ни слова. Теперь он отказывался встретиться взглядом с Катоном и опустил глаза на землю между ними.

— Смотреть на меня, фурии бы тебя забрали! — рявкнул Катон, и преторианец неохотно подчинился. — Какого хрена ты и эти другие идиоты думаете, что делаете? Вы уже забыли, что случилось с Глабием? Нас послал сюда император, чтобы вернуть Армению на свою сторону. Мы должны быть их союзниками. Мы не их завоеватели, мы здесь, чтобы быть их друзьями, нравится им это или нет. Это означает, что мы платим по-нашему и хорошо к ним относимся. Но теперь вы, дураки, пролили их кровь, и они хотят вашей. Слушайте их. — Катон указал на толпу на проспекте. — Я готов бросить вас и позволить им разобраться с вами.

Теперь он увидел страх на лицах преторианцев и позволил ему пожирать их еще мгновение, прежде чем повернулся к Макрону.

Я хочу, чтобы у этой группы были связаны руки за головами, чтобы толпа могла это видеть. Затем мы отправим их обратно в акрополь и разберемся с ними там.

— Да, господин! — отсалютовал Макрон и повернулся к мужчинам. — Я получу по одному ремню от каждого парня. Прямо сейчас!

Катон оставил своего друга разобраться с этим и вернулся к опциону.

— Мы возвращаемся к акрополю, как только центурион закончит. Я хочу, чтобы твои люди плотно прижались к заключенным. Я хочу, чтобы они были защищены, но я не желаю, чтобы местные жители пострадали более этого. Скажи своим людям, что они не должны атаковать или даже наносить ответный удар, если я не прикажу. Это ясно?

— Да, господин.

— Тогда стройся.

Катон перешел к Филадату.

— Я верю, что ты сказал правду. Эти люди будут наказаны, и вам будет выплачена компенсация за гибель людей и нанесенный здесь ущерб. Даю слово.

— Слово? — насмешливо сказал Филадат.

— Да. И я придерживаюсь своего слова. Катон коротко кивнул на прощание и вернулся к опциону и его людям, которые выстроились в две шеренги с промежутком, предназначенным для пленников, которых Макрон толкнул в том направлении, после того как он связал руки каждого задержанного. Когда последний из них был на месте, Катон и Макрон замкнули тыл небольшой процессии.

— Опцион, вперед.

Опцион кивнул, а затем собрался с силами, чтобы отдать приказ достаточно громко, чтобы его можно было услышать сквозь шум толпы за пределами двора.

— Щиты вверх!.. Продвигайся!

Верным, размеренным шагом они направились к портику, а затем вышли на улицу. Ближайшие зеваки отступили, чтобы уступить им дорогу, но те, кто стоял позади, не успели среагировать, и опциону пришлось отталкивать и распихивать людей, прежде чем его патруль и заключенные смогли продвинуться вперед. Вокруг было море сердитых кричащих и размахивающих кулаками армян. Некоторые пытались протиснуться мимо преторианцев, чтобы ударить пленников, которым приходилось опускать головы и принимать удары по плечам, а также по рукам, связанным на шее. Некоторые в толпе били палками по щитам, когда римляне проходили мимо.

— Не отвечать им! — выкрикнул Катон. — Накажу любого, кто попытается это сделать!

Они двинулись дальше, пробираясь сквозь толпу вдоль улицы, и теперь их стали забрасывать камнями и кусками навоза. Макрон громко выругался, когда кусок дерьма ударил его по носу, и он потянулся за гладием. Катон схватил его за руку.

— Нет! Оставь это!

Его друг посмотрел в ответ и бессвязно зарычал, стряхнув руку Катона, а затем, нахлобучив шлем на глаза, он двинулся вперед. Впереди толпа стала редеть, когда они достигли края кричащей массы людей, а затем, к облегчению Катона, они вышли на открытое место и, ускорив шаг, оторвались. Более пылкие из местных жителей следовали за ними, выкрикивая оскорбления и насмешки, когда они бросали последние свои отвратительные снаряды в римлян. Затем со стороны акрополя он увидел, что к ним бегут еще преторианцы, и узнал центуриона Игнация во главе своих людей.

— Трибун? Господин?

— Мы здесь! — Катон поднял руку. — Пусть твои люди не подпускают толпу, а затем проследуют за нами обратно в акрополь. Но убедись, что никто не пострадает.

— Да, господин! Мои парни справятся с ними достаточно легко.

— Я имел в виду, чтобы никто из местных не пострадал.

— Ээ … Да, господин.

Когда люди Игнация образовали стену из широких скутумов поперек улицы, Катон и остальные поспешили дальше, радуясь тому, что сбежали от разъяренной толпы. Но облегчение Катона быстро исчезло и сменилось гневом, когда он посмотрел на преторианцев, окровавленных, покрытых синяками и дерьмом. Напряжение, которое накалялось на улицах Артаксаты, уже было достаточно опасным. Теперь ему нужно было найти способ наказать этих людей, что утолило бы гнев их жертв и помогло бы исправить нанесенный ими ущерб.

В тот вечер, когда пленники томились в кладовой в конце конюшни, Катона вызвали во дворец, чтобы он рассказал о том, что произошло днем. Радамист сидел на троне, слегка наклонившись вперед, слушая доклад Катона. Рядом с ним на диване лежала Зенобия, играя с кошкой и время от времени поднимая взгляд и понимающе улыбаясь Катону. Он изо всех сил старался не обращать на нее внимания, и когда их глаза на мгновение встретились, знакомый холод наполнил его сердце. Когда Катон закончил, царь откинулся назад и скрестил руки на груди.

— Что ты собираешься делать с этими твоими людьми, трибун?

— Они будут наказаны, Ваше Величество.

Радамист откашлялся.

— Я слышал, что семь моих подданных были убиты и еще шесть ранены. Сколько твоих людей погибло в результате инцидента?

Катон перенес вес на другую ногу.

— Ни одного, Ваше Величество. Пара человек получила лишь поверхностные ранения.

— Ни одного, — повторил Радамист с сильным ударением.

Катон пожал плечами.

— Мои люди обучены сражаться. Гражданские же нет.

— Довольно. Мои люди возмущены случившимся. И я тоже. Они хотят крови за кровь. И я тоже. Мы требуем справедливости.

— Должна быть справедливость, Ваше Величество. С этим мы согласны. Правосудие сдерживается рассмотрением обстоятельств, которые привели к этому прискорбному инциденту.

— Насколько мне известно, и твои собственные слова подтверждают это, обстоятельства были таковы, что твои люди вошли в таверну, напились, использовали тамошних женщин, отказались платить, а когда началась перебранка с владельцем, они обнажили свои мечи и зарезали нескольких из моих подданных. Таковы обстоятельства, не так ли?

Катон мог только кивнуть в знак согласия.

Радамист вздохнул.

— Я понимаю, что ты хочешь защитить своих людей, трибун. Но если я позволю их пощадить, то мы с тобой можем заслужить одобрение со стороны твоих людей, но это возмутит мой народ. Однако если я вынесу осуждающий приговор твоим людям, я завоюю одобрение своего народа, в то время как твои солдаты будут разгневаны. — Он покачал головой. — Это дилемма. Но правда в том, что через год мне все еще будет нужна лояльность моего народа, в то время как ты и твои люди почти наверняка покинете Армению. Казнив этих солдат, я выиграю больше, чем если бы я этого не сделал. Ты не согласен?

Вопрос был риторическим, и Катон не счел, что он заслуживает ответа. Вместо этого он задал собственный вопрос и произнес его тоном с оттенком презрения: — Вам не кажется, что вы уже убили достаточно моих людей?

В зале внезапно возникло ужасное напряжение. Руки Зенобии замерли, она перестала гладить кошку и уставилась на Катона. Царь стиснул челюсти, но Катон сначала не заметил гнева на его лице, затем он оправился от потрясения и быстро поднялся на ноги, возвышаясь над римским офицером.

— Как ты посмел так со мной разговаривать?

Катон не вздрогнул.

— Вы отрицаете это?

— Я царь Армении! Простой римский офицер не будет говорить со мной подобным образом. Ты встанешь на колени и будешь умолять меня о прощении, — Радамист ткнул пальцем в пол прямо перед помостом. — Встать на колени!

— Я не стану преклонять перед вами колени, — с нажимом сказал Катон.

Царские телохранители по обе стороны помоста начали продвигаться вперед.

— Тогда ты заплатишь за это своей головой.

— Прежде чем вы даже подумаете о том, чтобы причинить мне вред, вы, возможно, захотите вспомнить, что около тысячи моих людей находятся недалеко от вашего дворца. Если вы убьете меня, уверяю вас, они убьют вас и всех ваших последователей. Было бы лучше, если бы вы сели и послушали меня… Ваше Величество.

Двое мужчин посмотрели друг на друга, а затем царь вернулся на свое место, его лицо было залито кровью, когда он стиснул зубы. Катон воспользовался моментом, чтобы успокоить нервы, и продолжил спокойно говорить.

— Я позабочусь о том, чтобы семье трактирщика была выплачена компенсация за его смерть и ущерб, нанесенный его имуществу. Виновные солдаты будут наказаны поркой, а их главарь получит вдвое больше ударов, чем остальные. Наказание будет приведено в исполнение на большом рынке, чтобы все увидели, что справедливость восторжествовала.

— Ты имеешь в виду римское правосудие, — сказала Зенобия.

— Это единственное правосудие, перед которым я и мои люди в ответе.

— А если Его Величество откажется и будет настаивать на своей справедливости? Что тогда?

Катон не ответил, и, когда Радамист зашевелился, он испугался, что царица вот-вот сделает противостояние еще более опасным.

Прежде чем кто-либо смог снова заговорить, послышался звук бегущих ног, и Нарсес вбежал в комнату, задыхаясь и взволнованный.

— Ваше Величество!

— Как ты посмел нас прервать? — взревел Радамист. — Собака! Да, я тебя сейчас…

Нарсес был настолько обеспокоен, что продолжил свое обращение.

— Это придворные, Ваше Величество. Они пришли. Все они. И их последователи.

Выражение лица царя сразу изменилось, и он торжествующе усмехнулся.

— Я знал это! Я знал, что эти трусы преклонят колени и подползут ко мне, прося пощады. Где они?

Нарсес взглянул на Катона, и его нервное напряжение начало проступать отчетливее.

— Ваше Величество … Они уже сейчас приближаются к городу.

— Тогда мы должны встретиться с ними. Пошлите за моим командиром кавалерии. Трибун, призывай своих людей к оружию.

Радамист в восторге хлопнул в ладоши и повернулся к Зенобии.

— Ну вот! Все именно так, как я сказал.

Но царица уже почувствовала истинный смысл сообщения, когда она внимательно посмотрела на встревоженное лицо Нарсеса.

— Дурак, — пробормотала она. — Они не собираются сдаваться тебе.

Радамист выглядел удивленным. — Что ты имеешь в виду?

Но Зенобия обратила свое внимание на Нарсеса.

— Скажи ему. Скажи Его Величеству.

Катон увидел, как Нарсес сглотнул, прежде чем осмелился заговорить снова.

— Ваше Величество, они идут. Во главе со своим лидером. Боюсь, они пришли уничтожить вас.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

С самой высокой башни дворца открывался прекрасный вид на столицу и за ее пределы на холмистый пейзаж, окружавший Артаксату. На западе, примерно в восьми километрах отсюда, стояла огромная дымка пыли. Прежде, чем сквозь нее проступила линия всадников, и время от времени послеполуденное солнце отражало свои лучи от их шлемов, когда армия армянских аристократов продвигалась. За командиром патруля, обнаружившего в то утро врага, послали, и теперь он сбежал по лестнице вниз, чтобы его допросило начальство.

— Сколько у них солдат, Ваше Величество? — спросил Катон.

Катон знал, что оценка численности любого вражеского войска всегда была сложной задачей. Неопытные люди часто сильно завышали это число, и тогда возникал вопрос, какую часть общей силы они могли видеть. В холмистой местности или в пыльных условиях судить о размерах марширующей колонны было сложно даже опытному глазу. Офицер-конный лучник, стоявший перед ним, выглядел очень молодым, а его борода составляла лишь несколько пучков темных волос. Он задумался на мгновение, прежде чем ответить своему царю.

— Он говорит, что всего четыре, может, пять тысяч. Из них около тысячи всадников, — перевел Радамист.

«И все же впечатляет, что им удалось собрать столько людей, готовых взяться за оружие», — размышлял Катон, прикрыв глаза и глядя на облако пыли, пока он обдумывал рапорт солдата. — «Повстанческая знать собрала воедино вполне достаточное количество людей, чтобы соответствовать силам в распоряжении царя, хотя Катон не сомневался, что люди Радамиста и две когорты были лучше, чем силы, противостоящие им».

— Я так понимаю, осадных машин нет? — спросил он царя.

— Он говорит, что нет.

Катон нахмурился. Он должен был восхищаться отвагой армянской знати, выступившей с небольшими шансами на победу, несмотря ни на что. Или они действовали из отчаяния, а не из мужества? В конце концов, большинство из них были осуждены, и их выбор был ограничен. Они могли ждать печальный конец в своих поместьях или укрепленных городах один за другим, или они могли бежать из Армении и броситься на милость правителей соседних царств, таких как Парфия. Вместо этого они решили сразиться с Радамистом в надежде, что они смогут сокрушить его армию и снова заставить его бежать, если они не смогут выследить его и убить его первыми. Катон мог легко проследить ход мыслей, который привел их к такому образу действий, каким бы отчаянным он ни был.

— Было бы глупо атаковать столицу без осадных машин, Ваше Величество. Я не могу поверить, что они просто бросились бы на стены города. Это было бы немногим лучше самоубийства.

— Я согласен. — Радамист погладил себя по подбородку. — Как ты думаешь, в чем заключаются их намерения? Предложить бой за городом?

— Или блокировать город, окружить его циркумвалационной линией, попытаться заморить нас голодом и заставить капитулировать. — Катон задумался о реке, текущей вокруг столицы. — «Хотя она снабжала Артаксату водой и дренажем, скорость течения, а также участки отмелей и скал делали невозможной навигацию. Не было никаких шансов для помощи по реке или пополнения запасов воды из нее, поэтому длительная осада вполне могла увенчаться успехом. В конце концов, Цезарю удалось захлопнуть большие силы в Алезии и отбить атаки еще большей армии, посланной на помощь галлам».

— Тогда мы не должны давать им такую возможность, — решил Радамист. — Мы должны выйти им навстречу и решительно сокрушить их. Это положит конец любой мысли о восстании или вызове моему правлению. И это послужит целям твоего императора не меньше моих, а?

— Да, Ваше Величество.

— Тогда мы должны решить, когда нанести удар. — Он взглянул на небо. — Будет уже темно, прежде чем они доберутся до города. Было бы неразумно рисковать атаковать под покровом ночи.

Катон с чувством кивнул. В то время как рейд или другая небольшая операция была возможна в темноте, битва была действием в целом более масштабного характера и требовала четкого наблюдения за разворачивающимися событиями. Даже с хорошо обученными и дисциплинированными людьми, имеющими опыт ночных боев, это было рискованное начинание, которое чаще приводило к катастрофе, чем к успеху.

— Мы должны перевести людей и лошадей из походного лагеря, Ваше Величество.

— Покинуть лагерь? И пусть предатели захватят его?

— Мы могли бы защитить его, но это может стоить нам жизней людей, посланных удерживать лагерь. Даже если мы будем держать его, какая польза от него? Если мы используем его для наших осадных машин, то противник просто отступит за пределы досягаемости, прежде чем займет окончательные позиции. Я считаю, что нам следует отказаться от этого плана. Лагерь слишком далеко от городской стены, чтобы представлять какую-либо угрозу. За него не стоит бороться. Лучше сконцентрируем наши силы для главной битвы, Ваше Величество. Если мы хотим максимальных шансов на победу.

— Ты думаешь, есть какие-то сомнения в ее исходе? — засмеялся Радамист. — Трибун, я ожидал от тебя большего. — Его веселье угасло. — После того, как ты выступил против меня в зале для аудиенций, я подумал, что ты бесстрашный. Может, я ошибался.

Катон отказался реагировать на насмешку. Однако от неожиданного прибытия повстанческой армии было что отыграть в свою пользу.

— У ваших людей есть новое дело, чтобы отвлечь их, Ваше Величество. Их внимание будет переключено на угрозу, исходящую от армии повстанцев, которая угрожает разграбить Артаксату. Они будут смотреть на тех, кто их защищает. Сейчас не время наказывать моих солдат. Даю слово, что они будут наказаны настолько сурово, насколько позволяют правила, но их судьба больше не должна занимать наши мысли.

Радамист на мгновение задумался и согласно кивнул.

— Очень хорошо. Я пока отложу этот вопрос. Кто знает? Если повезет, может быть, эти люди погибнут в битве как герои и избавят меня от необходимости казнить их, а?

— В самом деле, — категорично ответил Катон. — Это было бы решением.

— Хорошо! — Радамист хлопнул в ладоши. — Тогда мы должны готовиться к битве! Готовь своих преторианцев и пращников. Завтра, на рассвете, ты выступишь во главе своих людей, а я поеду во главе своего войска, и вместе мы раздавим этих собак. К ночи будет еще много голов, украшающих стены моей столицы! — заключил царь с выражением жестокого удовлетворения.

— Да, Ваше Величество, — просто ответил Катон, хотя в тот момент он вознес молитву богам, чтобы те головы не оказались головами его самого и его людей.

Еще до того, как первые лучи рассвета поползли по горам на востоке, стены города были заполнены мирными жителями, стремившимися получить лучшую точку обзора, чтобы стать свидетелями зрелища надвигающейся битвы. За городскими воротами и вдоль широкой улицы за ними выстроились пехота и кавалерия царской армии, ожидая, когда Радамист выйдет из дворца и выведет своих людей за стены города. На башне сторожки Катон и Макрон вглядывались в сторону запада, где армия повстанцев уже выстроилась в линию, чуть более чем в полутора километрах от них. Их главной силой был большой отряд пехоты, вооруженный разношерстным оружием и доспехами, насколько Катон мог разобрать, напрягая глаза, чтобы разглядеть детали. На каждом крыле их войска были отряды кавалерии, около пятисот человек каждый, большей частью конные лучники, но небольшие группы были вооружены копьями и носили чешуйчатые доспехи катафрактов.

— Я считаю, что их не больше четырех тысяч, хотя едва ли. — Макрон покачал головой. — И они больше похожи на сельское ополчение, чем на обученных солдат. Надо отдать им должное, у них крепкие яйца, чтобы вот так бросить вызов нашим силам.

— В лагере тоже есть люди, — предупредил Катон.

— Вряд ли много! — усмехнулся Макрон. — Как повстанцы думают, что это поможет им, во имя Плутона? Им лучше также разместить их на главном боевом рубеже.

Они переключили свой взор на походный лагерь, который ночью был захвачен. Горстка царских конных лучников, которая оставалась там слишком долго, была сильно удивлена, когда мятежники выскочили из темноты, прорвались через открытые ворота и убили нескольких иберийцев, прежде чем остальные бежали. Теперь враг разместил в лагере скромный отряд лучников, который стоял на валах и был готов обстрелять любого из людей Радамиста, который отважился бы выйти из города и пройти мимо них. Некоторые из них наблюдали за городом, в то время как другие лежали на больших грудах корма и соломы, которые были брошены, когда царь отдал приказ своей кавалерии отступить за стены Артаксаты. При внимательном осмотре Катон усомнился, что там было больше сотни лучников. Едва достаточно, чтобы доставить неудобства. С ними будет легко справиться, как только основные силы повстанцев будут побеждены, или даже если они будут достаточно безрассудны, чтобы попытаться вмешаться в битву.

— Тем не менее, — продолжил Макрон, — я бы предпочел, чтобы с ними разобрались, прежде чем мы займемся главными силами повстанцев.

Катон кивнул. Но были и другие соображения: время, необходимое для уничтожения людей в лагере, и непропорциональные потери, которые придется понести при любой атаке на укрепление.

— Мне не нравится идея оставить их там как есть, но с ними можно будет разобраться после того, как мы победим других, если они не сдадутся сразу после этого.

— Полагаю, что да, — Макрон еще какое-то время смотрел на лучников, прежде чем снова обратить внимание на далекую армию повстанцев. — В любом случае, я не вижу, чтобы они начали движение вниз по склону.

Катон решил, что даже с учетом небольшой силы в лагере, оценка Макрона верна. Мятежники едва ли могли сравниться с царской армией по численности, имели менее половины кавалерии, выставленной Радамистом, и имели большую часть плохо экипированных людей, моральный дух которых мог не выдержать даже первых минут атаки царской армии. Катон пожалел их, пока они стояли и ждали приближения Радамиста и его армии. Нетрудно представить себе отчаянное мужество людей, решивших не подчиняться царю, который уже доказал, что не может править Арменией, и чье возвращение было невыносимым. По правде говоря, он симпатизировал мятежникам, и он предпочел бы сражаться со своими людьми на их стороне, чем в одних рядах с жестоким тираном, терроризирующим народ Артаксаты. Но Рим выбрал сторону тирана, и Катон должен был выполнить приказ императора, и кислый привкус нечистой совести застрял у него в горле.

Послышался рев приветствия со стороны иберийских войск, и Катон и Макрон повернулись, увидев царя и его свиту, несущихся вдоль улицы. Впереди пехота и всадники отошли в сторону, пропуская отряд. Очень немногие из людей на стене откликнулись эхом. Большинство молча смотрели на них, и Катон не сомневался, что они будут благодарны, если царь будет побежден и убит на поле битвы перед городом. Их реакция на Радамиста была напоминанием об осторожности Катона, когда он решил оставить сторожку на попечение центуриона Николиса и его людей, чтобы люди Артаксаты не воспользовались кратковременным отсутствием царя, чтобы запереть ворота.

— Грозная фигура, не так ли? — прокомментировал Макрон, когда царь подъехал к воротам. Катон признал, что Радамист выглядел великолепно. Его и без того впечатляющее телосложение было облачено в черные одежды, сверкающие серебряной тесьмой. Черная кираса, инкрустированная золотой звездой, обрамляла его грудь, а конический шлем увеличивал его высокий рост.

— Пожалуй, пора начинать, — сказал Катон и направился вниз по лестнице на улицу, где римская пехота ждала сбоку длинной колонной, тянувшейся ко дворцу. С другой стороны иберы стояли у лошадей, ожидая приказа сесть в седла. План заключался в том, чтобы они возглавили наступление, рассредоточившись, чтобы прикрыть пехоту, прежде чем занять окончательную позицию на флангах. Катон опустился на колени рядом с Кассием, которого он оставил привязанным к кольцу замка рядом с воротами, и нежно погладил его по голове. — Тебе придется остаться здесь, мальчик. Невозможно присматривать за собакой посреди битвы. Даже такой смелой, как ты, а?

Кассий поднял нос и облизнул лицо Катона, и Катон улыбнулся, вытирая щеку. Он повернулся к одному из людей центуриона Николиса, которому было поручено защищать ворота.

— Позаботься о нем, пока мы не вернемся.

— Да, господин.

Катон должен был вести своих людей пешком, и он взял шлем, который держал для него один из людей Макрона. Выходя на улицу, он плотно прижал войлочную шапочку к голове, прежде чем также плотно нахлобучить шлем и застегнуть ремни под подбородком. Кассий пронзительно заскулил, а Катон повернулся и указал на землю. — Сидеть!

Собака послушно села, но продолжала тихонько поскуливать. К тому времени, когда Катон закончил последние ритуалы со своим шлемом и доспехами, Радамист достиг открытой площадки рядом с нимфеумом и остановился, жестом указывая на чистое небо.

— Прекрасный день для битвы! Боги добры к нам.

— Я надеюсь, что они будут, Ваше Величество.

— Ха, у нас две тысячи всадников и более полутора тысяч пехотинцев. Все хорошо обучены и вооружены. Они развеют эту чернь, как мякину по ветру. Тебя всегда омрачают такие мысли, трибун?

Макрон прищелкнул языком и пробормотал: — Видишь? Не только я так думаю.

Катон виновато склонил голову.

— Некоторые говорят, что мое проклятие в том, что я всегда проявляю осторожность, Ваше Величество.

— Так ли это? — Радамист не пытался скрыть своего веселья. — Не могу понять почему. Ты должен радоваться, трибун. Сегодня мы истребим тех предателей, которые отказываются подчиняться моей воле и подрывают интересы Рима. Прежде чем день вступит в полную силу, мы одержим победу и отпразднуем ее пиршеством и лучшим вином, разглядывая головы, взятые в битве.

— Перспектива действительно заманчивая, Ваше Величество.

Радамист указал в сторону врага.

— Я видел, что они уже выстроились к бою.

— Да, Ваше Величество.

— Тогда мы не должны заставлять их ждать. Откройте ворота!

Центурион Николис повторил приказ своим людям, и мгновение спустя, когда часть людей тащила толстые веревки, привязанные к железным кольцам позади каждой створки ворот, тяжелые бревна грохотали на их гигантских петлях, раскрывая вид на открытую местность за ними. Сразу же Радамист пустил свою лошадь рысью и помчался через арку, за ним последовали его люди, а затем и остальные конники, которые проворно вскочили на своих лошадей и помчались вслед за царем. Воздух наполнился грохотом копыт по булыжникам и удушающим вихрем пыли, которую они поднимали. Отряд иберийских копейщиков быстро двинулся за ними. Когда последний из копейщиков покинул сторожку, Катон кивнул Макрону, и тот закашлялся, чтобы прочистить легкие, а затем рявкнул, и приказ был передан центурионами дальше по улице.

Катон возглавлял штабной отряд и знаменосцев, а люди Макрона синхронно зашагали прямо за ними. Преторианцы и вспомогательные пращники вышли из города и двинулись по дороге, ведущей на запад, к врагу. Лагерь располагался справа, в двухстах шагах от них, и они должны были пройти на крайнем расстоянии от лучников, выстроившихся вдоль ближайшего вала. Небольшая группа иберийских конных лучников мчалась через переднюю часть лагеря, чтобы беспокоить защитников и поднимать пыль, чтобы скрыть остальную часть царской армии, марширующей на битву. В этот момент Катон увидел, как одинокая стрела взлетела высоко в воздух, замедляясь на вершине своей дуги, прежде чем нырнуть и стремительно устремиться к римлянам. Большинство других стрел упало, впившись в землю и ненадолго продолжая вибрировать древками и оперением, прежде чем принять вид тонкого пустынного цветка. Только один из преторианцев был ранен, на полпути вниз по колонне, когда наконечник пронзил его голень и вынудил его выпасть и сесть на обочине дороги, немедленно когортный хирург выбежал из рядов штабного отряда, чтобы осмотреть рану.

Вскоре они оказались вне зоны досягаемости, и перед ними была хорошо видна земля. Линия врага тянулась на невысоком возвышении, и Катон не увидел следов каких-либо резервных формирований позади нее. Кавалерия, в основном конные лучники, стояла подле своих коней на каждом фланге. Правый фланг доходил до широкой полосы тростника, произраставшего вдоль реки, а левый оставался на участке открытой земли. Слева, в 800 метрах дальше, виднелась тонкая полоса фруктовых деревьев. Катон видел, что у конницы Радамиста было достаточно места, чтобы обойти вражеский фланг, нанести ему удар с тыла и лишить всякой надежды на бегство, как только иберийские копейщики и римляне прорвут центр. Как только основная часть царской кавалерии приблизилась к противнику, она остановилась и начала выстраиваться длинной линией против мятежников. Копейщики выстроились сразу за ее центром, где на своих лошадях сидели Радамист и его телохранители. Чехол нового царского штандарта был снят, и мгновение спустя длинный шелковый вымпел уже лениво развевался на слабом ветру, утреннее солнце делало рисунок красного льва ярким и огненным.

Макрон ускорил шаг, чтобы догнать Катона.

— Похоже, Радамист хочет, чтобы его иберийцы победили в одиночку, господин.

— Меня это устраивает, — ответил Катон. — Я не тороплюсь с тем, чтобы наши люди оплачивали крупный счет мяснику, если этого можно избежать.

Макрон вздохнул.

— Не уверен, что ребятам понравится стоять и смотреть.

— Пусть так, но это спектакль Радамиста. Если он хочет заявить о своей победе без нашей помощи, это поможет ему выглядеть сильнее в глазах своего народа и, что более важно, парфян.

— А это еще означает, что он и его люди получат добычу с поля боя, — ответил Макрон с несколько менее стратегической точки зрения.

Катон не ответил, быстро прикинув расстояние до копейщиков, и остановил колонну.

— Центурион, развернуть строй направо и налево. Пращникам в свободном строю продвинуться на пятьдесят шагов впереди преторианцев. Пошли гонца к центуриону Керану, чтобы он был ознакомлен с диспозицией.

— Да, господин.

Когда центурии достигли штабного отряда, они развернулись вправо и влево по очереди и выстроились в линию лицом к тылу войска Радамиста. Они стояли по четыре человека в глубину, чтобы сформировать компактную группу резерва по сравнению с протяженной иберийской боевой линией. Пыль, поднятая лошадьми и задними рядами копейщиков, полностью заслонила мятежников, и Катон сомневался, что он и его люди увидят многое, если вообще что-нибудь увидят в столкновении, прежде чем враг неизбежно дрогнет и затем будет разбит. Было бы неприятно не следить за ходом сражения, но часто это было вынужденное неудобное положение тех, кто находился в тылу, что в результате нередко порождало определенную тревогу за ход и исход боя. Катон знал, что с этим ничего не поделать, но его люди были дисциплинированными ветеранами и вряд ли позволят своему воображению выбить их из колеи.

Когда последний из людей царя занял позицию, трубач, находившийся рядом с царем, поднял свой инструмент и выдул несколько медных нот. Когда сигнал стих, из глоток иберийских всадников вырвался рев, и конные лучники поскакали вперед по всей линии. Катафракты неслись вперед, держась в тесном строю, целеноправленно используя силу своих лошадей для атаки, чтобы они ударили как единое целое, на скорости, когда они врезались в линию врага, проскочив линию непродолжительного обстрела вражеских лучников. Заклубилась пыль, и за всадниками быстро повисла пелена, скрывшая их из виду, а через мгновение копейщики последовали за ними в неизвестность битвы. Периодический звук трубы и барабанный топот копыт смешивались с приглушенным барабанным топотом повстанцев и случайным глухим звоном оружия вместе со ржанием лошадей и выкрикиванием приказов.

— Как ты думаешь, бой разворачивается в нашу пользу? — спросил Макрон.

Катон указал на глыбу пыли, простирающуюся за ними.

— Мои гадания нисколько не отличаются от твоих.

— Возможно, нам следует продвинуться поближе, господин. На случай, если мы понадобимся.

Прежде чем Катон успел ответить, раздался новый трубный рев, но с большего расстояния, чем битва, бушевавшая перед ними. После короткой паузы им ответили сзади, и оба офицера повернулись, чтобы посмотреть в сторону походного лагеря у стен города. С этого направления раздался глухой возглас, который через мгновение отозвался эхом от реки, а затем от деревьев слева. Фигуры уже выходили из-за деревьев: люди, ведущие коней, садились на них и выстраивались для атаки. На другом фланге из тростников высыпало еще некоторое количество человек, которые устремились к иберийскому флангу.

— Это долбаная ловушка, — горько фыркнул Макрон. — Умные маленькие ублюдки, не так ли?

Когда Катон оглянулся в сторону лагеря, он увидел, что ворота распахнулись и орда людей направлялась прямо в тыл римской линии. Не горстка лучников, которых он видел раньше, а сотни пехотинцев, вооруженных копьями и мечами.

— Откуда, во имя Плутона, они взялись? — спросил Макрон. — Из под земли словно зубы убитого Кадмом дракона?

— Не совсем, — ответил Катон с едва скрываемым отчаянием, осознав, что враг их одурачил. — Из-под груд соломы.

Это была искусно сработанная ловушка. Патрулям Радамиста позволили увидеть только основные силы повстанческой армии, а затем под покровом темноты остальные их люди двинулись вперед и спрятались по периметру всего будущего поля битвы, где Радамиста спровоцировали развернуть свою собственную армию. Всякая перспектива легкой победы над повстанцами исчезла. Теперь все, что оставалось Катону и его людям, — это выбраться из ловушки и вернуться в город. Катон видел, как его люди тревожно оглядываются на приближающегося к ним врага с тыла и с обоих флангов. Он должен успокоить их нервы.

И подготовить их к борьбе за свою жизнь.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ

Катон глубоко вздохнул и прижал ладони ко рту.

— Вторая преторианская когорта, построение в каре! Штабная группа в центр!

Он позволил центурионам приготовиться, а затем взревел: — Стройся в квадрат!

Пока его офицеры повторяли приказ и контролировали маневры своих центурий, Катон пытался уловить важные детали окружающей местности и вероятное расположение сил, дружественных и вражеских. Радамист и его люди должны были теперь знать о ловушке, и Катон должен был поверить в то, что царь попытается выбраться из нее так же быстро, как и римляне. Он уже видел, как некоторые копейщики выходят из пыльного тумана и отступают в сторону города и пращников.

Катона на мгновение охватила паника. — Центурион Керан!

Центурион-ауксилларий обернулся посмотреть на своего командира.

— Верни своих людей! Я хочу, чтобы они были на фронтальной стороне квадрата! Быстрее!

Когда Керан отдал приказ своим людям, Катон остановился, чтобы оглянуться. Городские ворота находились на расстоянии почти полутора километров, а между римлянами и Артаксатой стояли лагерь и силы мятежников, которые были скрыты внутри. Он оценил их количество более чем в тысячу. Силы, выходящие из их укрытия в камышах, были примерно вдвое больше, как и конница, приближавшаяся с противоположного фланга. Последние были в основном конными лучниками, насколько Катон мог разглядеть на таком расстоянии. Катон понял, что обе фланговые силы устремились к Радамисту и его иберам. Это оставило его перед дилеммой. Следует ли ему выступить, чтобы поддержать царя, или удержать его людей и прикрыть отступление к городу? Он решил, что битва уже проиграна, так как он увидел еще больше копейщиков, бегущих к римлянам, а теперь и первых иберийских всадников. Вид убегающих иберийцев убедил Катона в пользу последнего выбора.

В то время как люди Макрона и другая центурия составляли заднюю часть пехотной коробки, еще три центурии распределились по каждой из фланговых сторон. Вскоре после этого центурион Керан и его ауксилларии заполнили брешь во главе формирования. Они были наиболее легко вооруженными из людей Катона, но он был уверен, что их пращи расчистят путь сквозь повстанцев, которые заблокируют их отступление к Артаксате. По обе стороны уже вовсю улепетывали иберы. Некоторые уже побросали свои щиты и копья, а те, кто уже проскочил мимо строя римлян, теперь осознали опасность, приближающуюся со всех сторон. Слепо движимые страхом, некоторые изменили направление и направились к уменьшающимся разрывам между силами повстанцев. Другие замедлили шаг, остановились и с тоской смотрели им вслед. Катон увидел, как к каре бежит офицер, пытаясь собрать больше людей в небольшую группу, которая все еще следовала за ним. Когда он подошел ближе, Катон окликнул его, размахивая руками, чтобы привлечь внимание офицера. Иберийец поднял глаза и поманил своих людей присоединиться к римлянам. Когда люди Макрона отошли в сторону, чтобы пропустить их, Катон увидел, что этим офицером был Нарсес. Рукав выше его левого локтя был разорван и окровавлен.

— Где Радамист? — потребовал ответа Катон.

Нарсес покачал головой.

— Нас разбросало в пылу битвы, когда он атаковал линию врага. В последний раз, когда я видел его, он прорвался через их центр. Я думал, мы находимся на грани победы. Затем раздался сигнал, и повстанцы повернулись на нас, как дикие звери. — Он от стыда опустил глаза. — Именно тогда мою лошадь проткнули копьем. Я откатился и, когда подошел обратно, получил касательное ранение. Затем я попытался найти дорогу в тыл, увидел убегающих людей и попытался их остановить.

— С тех пор ты не видел царя?

Нарсес покачал головой.

Катон стиснул зубы и указал на пращников.

— Возьми своих людей и выстройся позади ауксиллариев. Если противник подойдет слишком близко, тебе придется защищать переднюю часть коробки. Ясно?

— Да.

— Тогда вперед.

Катон поднял глаза и увидел, что построение замкнуто и готово к движению. Подбежал Макрон.

— Я видел этого Нарсеса. Он знает, что случилось там впереди?

— Иберы дрогнули. Царь был отрезан. Мы проиграли. — Катон кивнул в сторону Артаксаты. — Это наш единственный шанс. Давай пробиваться.

Макрон выкрикнул приказ двигаться, а затем начал свой ритмичный отсчет, чтобы люди не отставали, пока каре отходило к городу. Перед ними повстанцы из лагеря выстроились в грубую линию, и их лидеры доводили их до безумного исступления, размахивая оружием, а их боевые кличи наполняли воздух. Еще больше иберийцев проносилось мимо римлян, некоторые пешком, но многие скакали верхом, и преторианцы подняли хор насмешек.

— Заткнись! — крикнул им Макрон. — Я не услышу своих мыслей, если вы, fellatores, не заткнетесь! Молчать!

Приструненные солдаты вновь замолкли, и Макрон продолжил отсчитывать темп отступления ровным голосом, которым он пользовался на плацу.

Центурион Керан подошел к Катону, который шел рядом со штабной группой.

— Вы хотите, чтобы я попытался обстрелять мятежников впереди нас, господин?

Примерив расстояние между квадратом римской пехоты и ожидающей их линией врага, Катон увидел, что расстояние все еще велико. Он хотел приберечь полный ошеломляющий эффект от метания пращников до тех пор, пока они не подойдут достаточно близко, чтобы произвести разрушительную серию залпов.

— Нет, подожди моего приказа. Но когда я его отдам, я хочу, чтобы твои парни производили броски как можно быстрее.

Керан сумел мрачно улыбнуться.

— Они сделают свою работу, господин.

— Если они этого не сделают, то вы весь месяц будете бегать вокруг лагеря.

Они обменялись быстрой ухмылкой, и центурион-ауксилларий поспешил обратно к своим людям, пока каре подбиралось ближе к городу. Люди царя, спасающиеся от избиения, теперь устойчиво потекли по открытой местности, пока мятежники приближались с флангов, отчаянно пытаясь не натолкнуться на них, прежде чем они смогут убежать. Первые из мятежников из своей первоначальной боевой линии осторожно выходили из пыльного облака, и как только они увидели, что их враг бежит разбитый перед их строем, они испустили победный крик и бросились вперед. Среди них были отдельные иберийские конные лучники и катафракты, а также несколько небольших групп, пытавшихся пробиться на свободу.

Катон побежал к центуриону Керану и Нарсесу и увидел, что мятежники между ними и городом продвигаются вперед, набираясь храбрости для атаки. Хотя Катон не услышал никакого приказа, раздался рев, и противник устремился вперед. Лучники остались позади и позволили своим стрелам лететь по высокой дуге над головами своих товарищей. Катон крикнул предостерегающе, но большая часть стрел не достигла цели, поскольку дистанция была большой. Лишь горстка достигла головы римского отряда, попав в укрытых щитами преторианцев по флангам квадрата и поразив двух пращников. Одного стрела пронзила под ключицей, и наконечник вошел в его жизненно важные органы. Он сделал несколько шагов, затем упал на колени, затем перекатился на бок и закорчился, истекая кровью. Другой получил удар в плечо, упал и подозвал одного из хирургов.

Было время для еще одного рваного залпа, ранившего еще троих ауксиллариев, а затем атакующие приблизились почти вплотную, и лучники не могли рисковать дальнейшей стрельбой. На расстоянии пятидесяти шагов Катон приказал строю остановиться и повернулся к Керану.

— Твоя очередь.

— Третья Балеарская! Готовь пращи!

Мужчины умело полезли за свинцовыми зарядами в своих подсумках, затем передние солдаты шагнули вперед на два шага и начали раскручивать пращи и поднимать их над головами.

— Метай! — крикнул Керан.

В тот же момент как смертоносные снаряды понеслись по открытой местности к повстанцам, передний ряд пращников отступил назад, в то время как следующий ряд выступил вперед и выпустил свой залп в то мгновение, когда первый уже нанес свой смертоносный эффект в рядах приближающегося врага. Хотя Катон и раньше видел пращников в действии, он все еще был впечатлен силой простого на вид оружия. В то время как дротики и стрелы было легко увидеть, небольшие рубленые куски свинца были почти невидимы, и это усиливало их эффект. По крайней мере, десяток повстанцев рухнули замертво, как если бы они врезались в стену, когда смертельные попадания разорвали их плоть и раздробили кости. Повстанцы повалились на землю, а те, кто находился позади, споткнулись о них, и передовые ряды немедленно пришли в беспорядок. Те, кто не бежал напротив пращников, продолжили атаку, не обращая внимания на смерть своих товарищей, и бросились к преторианцам по обе стороны каре.

Катон позволил пращникам сделать еще несколько быстрых залпов и увидел, что на пути впереди нет врагов, которые еще стояли, хотя земля была покрыта телами мертвых и раненых, пораженных пращами. Он быстро приказал Нарсесу выставить своих копейщиков впереди пращников, а затем отдал приказ:

— Строй! Продвигаться!

Макрон снова начал отсчет, и коробка солдат двинулась вперед, когда первые повстанцы достигли фланговых центурий, и преторианцев охватил обволакивающих их строй бой. В передней части каре иберийские копейщики начали колоть раненых пращниками мятежников, не щадя никого, несмотря на их жалкие крики о пощаде. Пращники, затем Катон и Керан, шли по телам и залитой кровью земле. Теперь пращники, собрав камни и найденные свинцовые заряды, начали метать их поверх голов преторианцев во врагов, скопившихся с каждой стороны.

Построение замедлило свою поступь, пока люди отбивались от нападающих, и Катон посмотрел вперед, чтобы оценить расстояние до городских ворот. Они все еще были открыты, и он мог разглядеть центуриона Николиса и его людей, выстроившихся напротив входа в город. «Это было слишком рано», — взбесился Катон. Каре находилось недостаточно близко к городу, чтобы перед ним открылись ворота. Николис просто предлагал противнику заманчивую цель. И уже мятежные лучники набросились на них, начав свой обстрел. Темная фигура выскочила между людьми Николиса и метнулась в сторону повстанцев, прежде чем исчезнуть из поля зрения, и Катон проклял человека, который должен был присматривать за его собакой. Но не было времени уделять Кассию дальнейшие мысли.

— Господин, посмотри туда, царь! — Макрон протянул руку и указал в направлении битвы. Пыль все еще кружилась, и было видно множество фигур в расплывчатых очертаниях, некоторые все еще сражались. Группа всадников выскочила из облака пыли, и Катон увидел высокую фигуру Радамиста среди нескольких его телохранителей. Штандарта с ними не было. Как только увидев каре, они поскакали к нему. Макрон приказал своим людям пропустить их, и они ненадолго разомкнулись в стороны, пока лошади проносились мимо, а затем вновь сомкнули строй. Катон поспешил к царю и увидел пятна крови, блестевшие на черной его мантии и доспехах, а также размазанные по бокам его лошади. Некоторые из его стражей были ранены, а один сгорбился над луками седла, кровь капала с кончиков его пальцев.

— Ваше Величество! Вы ранены?

Радамист выглядел ошеломленным, затем взглянул на свою мантию, ощупал свои конечности и грудь и покачал головой.

— Нет… Ни царапины.

Катон не мог не задаться вопросом, спасают ли боги безрассудного царя с какой-то целью, настолько Фортуна оберегала его жизнь.

Радамист огляделся, осознавая ситуацию теперь, когда ему не угрожала непосредственная опасность.

— Что ты делаешь, трибун? Почему твои люди отступают? Разверни их и атакуй врага.

— Ваше Величество, битва проиграна. Это была ловушка, враг значительно превосходил нас числом. Мы должны спасти всех, кого можем. Чтобы мы могли сразиться в другой день, — добавил он, чтобы успокоить своего союзника.

— Нет. Мы должны нанести удар сейчас, пока мы можем изменить ход битвы в свою пользу.

— Битва проиграна, — твердо сказал Катон. — Она была проиграна еще до того, как началась. Останьтесь здесь, с нами.

Он повернулся к преторианцам, охранявшим штандарты когорты.

— Возьмите их поводья. Не позволяйте им покинуть строй каре.

Катон двинулся прежде, чем царь смог протестовать против его приказов, и увидел, что все больше врагов приближается к ним с флангов и с тыла. Вскоре они исчерпают свою жажду крови на иберах и двинутся на убийство римлян. До города было более 800 метров, и Катон боялся, что его люди не доберутся до него. Они могут даже не добраться до заброшенного лагеря, если повстанцам удастся прибыть в достаточном количестве, чтобы окружить их и остановить их продвижение. Несколько раненых преторианцев уже выпали из строя, и им помогали медики внутри формирования, но вскоре, как знал Катон, они будут вынуждены оставить раненых.

Он быстро оценил расстояние и степень замедления хода их коробки и принял решение. Лагерь предлагал ближайшую защиту, и они могли укрыться там, а затем попытаться прорваться в сторону города, когда стемнеет. Если они попытаются добраться до ворот сейчас, велика вероятность, что им это никогда не удастся. Он направился к Макрону, чтобы быстро объяснить свой план на случай, если он будет сбит, и ему понадобится его друг, чтобы довести его до конца.

— Лагерь? — Макрон засомневался. — Между нами и ними будет только ров и вал.

— Защита лучше той, что есть у нас сейчас.

— Верно. — Макрон втянул воздух сквозь зубы, обдумывая ситуацию. — Ты прав. Самый лучший шанс, который у нас есть.

Катон похлопал его по плечу. — Будь готов к этому, когда я отдам приказ.

— Да, господин.

Построение медленно продвигалось по дороге, поскольку все больше и больше повстанцев приближалось и заставляло их сражаться за каждый шаг в сторону города. У городских ворот лучники и толпа надвигающихся всадников заставили центуриона Николиса вернуться в столицу, и, на глазах у Катона, ворота были закрыты. Это зрелище вызвало на мгновение отчаяние, затем облегчение. По крайней мере, ворота были в безопасности, и центурион не рискнул своими людьми в какой-нибудь безрассудной попытке удержать путь открытым. Безусловно, у Катона и его людей был лишь минимальнейший из шансов прорваться к городу. Лагерь был теперь намного ближе, ближайшие ворота были не более чем в ста шагах от него. Пока что враг, похоже, не осознал эту возможность, которую он предоставил римлянам. Катон понял, что будет сложно и это отнимет много времени, чтобы попытаться постепенно повернуть строй, и решил, что решением будет продолжить наступление, затем остановиться напротив входа и просто повести центурии на левом фланге вперед и продолжить наступление под прямым углом.

Всадники, которые оттеснили Николиса и его преторианцев обратно в город, теперь приближались к иберийским копейщикам галопом на виду у пехотной массы. Пращники метали свои заряды в атакующих над головами копейщиков, нанося еще больший урон противнику. Как можно лучше рассчитав момент, Катон приказал остановиться, а затем сменить фронтальное направление, пока люди по периметру держали свои щиты сплошной стеной и наносили колющие удары по мятежникам, пытающимся прорваться сквозь них. Как только построение было готово, он отдал приказ двигаться снова, и каре двинулось к лагерю.

Сначала изменение направления сбило с толку врага, и те, кто столкнулся с двумя центуриями на бывшем левом фланге строя, ставшим теперь его фронтом, встревожились, поскольку их стали с удвоенным ожесточением теснить надвигающиеся ряды преторианцев. Те, кто был ближе всего к римлянам, попытались отступить, но были пойманы в ловушку сгрудившихся тел своих товарищей и представляли собой легкую мишень для копий преторианцев, разрывающих их обнаженную плоть. Начали раздаваться крики страха и паники, и первый мятежник в рядах врага развернулся от наступательного давления, вышел из массы сражавшихся и затем побежал. Это не было повальным бегством. Большинство по-прежнему продолжало сражаться, но тем не менее коробка могла двигаться в стабильном темпе. К этому времени Катон мог видеть, что повстанцы вокруг них исчисляются тысячами, и стало окончательно ясно, что любая попытка прорваться в город закончилась бы неудачей и резней.

Они почти достигли пандуса над внешним рвом, и следующая часть маневра обещала быть сложной, так как многое зависело от ситуации внутри лагеря. Катон подошел к центуриону Игнацию и указал на вход в лагерь.

— Когда мы приблизимся, ты со своими людьми бросишься вперед, пройдешь через ворота, а затем запрешь другие. Не останавливайся, чтобы добить тех врагов, кто все еще может оставаться внутри. Просто возьми и держи другие ворота под нашим контролем.

— Да, господин.

Как только повстанцы осознали, что они оказались зажаты между наступающими римлянами и рвом, последовала новая волна паники, когда люди начали падать в канаву, и некоторых пронзали короткие заостренные колья, которые были вбиты под углом, чтобы препятствовать продвижению вперед штурмующих. Катон остановил каре на краю рва и отдал приказ Игнацию. Тотчас же центурион призвал свою центурию, и они бросились по пандусу через открытые ворота, издав громкий боевой клич, чтобы поколебать дух всех мятежников, оставшихся внутри.

— Керан! — крикнул Катон вспомогательному командиру. — Следующие твои люди. Расставь их вдоль вала и пусть они метают по готовности.

— Да, господин!

Как только пращники вошли в лагерь, а затем Радамист и его телохранители, Катон начал пускать больше людей через рампу, выдергивая каждого пятого из строя, когда он обходил остальную часть построения, так что оно постепенно сжималось, пока не остались только Катон, Макрон и пятьдесят человек, сомкнувшись у конца мостика. Позади них и над ними пращники обстреливали повстанцев, упорно напирающих на римлян, все еще находившихся за пределами лагеря. Невозможно было промахнуться по такой цели и на таком расстоянии, и Катон видел, как мятежники бесперебойно получали прямые попадания по голове или по рукам, высоко державшим их оружие, забрызгивая кровью окружающих их товарищей.

Он похлопал человека по плечу.

— Ты. Отступай. Через рампу!

Преторианец ткнул своим скутумом вперед, затем отступил, и люди с обеих сторон сомкнулись, и крохотный периметр сузился еще немного. Катон продолжал вытаскивать их по одному, пока не осталось ровно столько, чтобы удержать конец мостика, по четыре человека по обе стороны от Макрона.

— Центурион! Когда я отдам приказ, ты и твои люди поворачивайтесь и бегите назад.

— Не заставляй нас ждать, — крикнул Макрон, не осмеливаясь оглянуться.

Катон перебежал по рампе в лагерь. Беглый взгляд на внутреннюю территорию показал, что его люди держали сиуацию под контролем. Остальные ворота были закрыты, и отряды пращников выстроились вдоль валов, чтобы поддерживать постоянный свинцовый ливень по врагу. Он повернулся к солдатам у ворот.

— Я хочу, чтобы они закрылись, как только последние наши люди перейдут через рампу.

Преторианцы кивнули, трое подняли запорную планку и встали наготове. Катон повернулся, чтобы увидеть арьергард из последних преторианцев, которые упирались своими подбитыми гвоздями калигами, выставляя вперед щиты, в попытке удержать нападавших.

— Макрон! Сейчас!

— Назад, ребята! — проревел Макрон, а затем бросился вперед к лагерю, отчаянно рубя своим гладием направо и налево, чтобы отогнать врага. Затем он повернулся и бросился за своими людьми. Пращники над воротами выпустили новый град свинцовых зарядов, чтобы прикрыть центуриона, и еще несколько врагов упали прямо за его спиной. Затем из бурлящих рядов повстанцев кто-то метнул топор. Он закрутился, летя вслед за Макроном, и ударил его тупой частью обуха о заднюю часть его шлема. Он споткнулся, сделав лишь два шага, затем рухнул на мостик, на полпути к воротам, оставшись лежать неподвижно.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ

В тот же момент, как Макрон упал лицом вниз на землю, Катон рванулся вперед. В голове не промелькнула мысль об ответственности перед другими людьми или необходимости командиру смириться с одной потерей ради всеобщего блага. Все, что он видел, — это растянувшийся и уязвимый Макрон и первый из мятежников, рвущийся вперед с разинутым ртом от победоносного рыка, когда он поднял оружие, чтобы добить римского центуриона. Гладий Катона вылетел из ножен, сделав несколько шагов, которые потребовались, чтобы добраться до своего друга, он встал над его телом, стиснув зубы и скривив губы в грозном рыке, когда он развернулся к врагу и приготовился защищать Макрона.

Первый из повстанцев ринулся на него с копьем наперевес, отчаянно пытаясь добиться чести убить старшего римского офицера. Катон звонким ударом срубил широкое железное острие копья, которое отлетело в сторону. Затем он схватил древко своей свободной рукой и вывернул его к себе, выведя мятежника из равновесия и нанеся ему жестокий удар с разворота, который вскрыл его лицо от щеки до щеки, устроив фонтан из крови, осколков костей и зубов. Мятежник резко ослабил хватку и, протянув руки к лицу, качнулся в сторону рампы и упал в канаву.

Подбежали еще двое мужчин, вооруженные длинными изогнутыми мечами и щитами. Катон знал, что не сможет сдержать их обоих. Когда первый сделал ложный выпад, и Катон двинулся, чтобы заблокировать удар, другой двинулся против его открытого фланга, подняв меч для удара. Но прежде чем он успел нанести удар, он испустил крик удивления и боли, когда Кассий прорвался сквозь мятежников сзади и сжал челюсти вокруг лодыжки человека, выводя его из равновесия. Мятежник упал назад, почти на голову пса, который выпустил его из своих челюстей и прыгнул в сторону, а затем быстро повернулся, ощетинившись рядом со своим хозяином, с шерстью дыбом и обнаженными клыками в свирепом хищном оскале, который заставил передних повстанцев заколебаться на одно короткое мгновение, решающее мгновение, спасшее жизни Катона и Макрона.

— Назад, господин! — крикнул голос, и Катон был грубо отпихнут плечом, когда преторианец занял позицию прямо перед ним, с щитом против врага и поднятым мечом. К нему присоединился еще один преторианец, когда вперед выступили новые повстанцы, размахивая изогнутыми мечами, направленными на широкие римские скутумы. Катон потянулся вниз, чтобы схватить Макрона за портупеи своей свободной рукой, и попытался протащить его к воротам.

— Вездесущие фурии, почему ты такой тяжелый, — выругался он, мощно напрягшись, но протащив тело друга лишь ненамного к воротам. Кассий издал последний рык и двинулся вслед своему хозяину.

Еще двое преторианцев бросились вперед. Первый присоединился к двум собратьям, сражавшимся с повстанцами, в то время как другой вложил свой гладий в ножны и схватил Макрона за руку.

— Тяните, господин!

Слаженно действуя с преторианцем, Катон сумел протащить неподвижное тело Макрона на оставшееся расстояние через рампу в лагерь. Затем он отпустил его и окликнул троих солдат, которые все еще прикрывали маленькую спасательную миссию.

— Отступать!

Они не нуждались в дальнейшем ободрении и отступили от врага, рубя и нанося удары на ходу. Пока они пробегали под караульной сторожкой над воротами, пращники выпустили залп в лицо мятежникам и поразили ближайших людей, остудив пыл преследователей и подарив пару драгоценных мгновений преторианцам. Мгновение спустя троица ворвалась в лагерь, и их товарищи немедленно закрыли ворота, вставив запорную планку в скобы, в тот момент когда первый из врагов врезался в воротные бревна.

— Навалились на ворота! — приказал Катон, прижимаясь к запорной перекладине, чтобы удерживать ее на месте, когда железные петли начали усиленно протестовать. С другой стороны он мог слышать разачарованные крики повстанцев, и пыль поднималась от ворот, когда они в отчаянии колотили и ломились в ворота снаружи. Он мог слышать продолжающиеся треск и грохот, когда свинцовые заряды врезались в шлемы и броню. Враг смог выдержать такой ливень еще немного, прежде чем их потери поколебали их штурмовой дух, и они поспешно отступили через рампу в поисках любого скудного укрытия, которое они смогли найти, чтобы укрыться от пращников.

Катон отвалился от ворот и поспешил к Макрону, которого перевернули на спину, рядом с ним на корточках сидел хирург и осматривал его в поисках ран.

— Есть несколько порезов и царапин, но я ничего не вижу.

— Он получил удар по шлему сзади, — ответил Катон, расстегивая ремни и снимая шлем и шапочку со слипшихся волос Макрона. Он увидел неглубокую вмятину на задней части шлема и показал ее медику. — Там.

Глаза Макрона задрожали, и он издал низкий стон. Затем его голова повернулась набок, и его вырвало. Медик перевернул его, чтобы он не захлебнулся, и наморщил нос от едкой вони.

— По крайней мере, это доказывает, что он жив.

Кассий подошел и нетерпеливо понюхал рвоту, и Катон с чувством отвращения оттолкнул его, прежде чем собака почувствовала искушение лизнуть ее. Катон повернулся к медику.

— Присмотри за центурионом и присмотри за моей собакой, — приказал он, а затем встал и взобрался на сторожку. Звуки битвы почти прекратились, и, осматривая пространство вокруг лагеря, он увидел, что повстанцы отступили ото рва. Керан приказал своим людям опустить пращи и сохранять заряды. Стрельба прекратилась и вражеские лучники отступили за пределы досягаемости. Единственное движение на земле непосредственно перед Катоном было среди раненых тел, разбросанных вдоль пути отступления преторианцев. Большинство из них были мятежниками, но все же там было много римлян и иберийских копейщиков, и Катон пожалел их на минуту; он ничем не мог им помочь. Им суждено было быть приконченным врагом, когда тот начал осматривать поле битвы, грабя тела. Еще больше мертвых было разбросано по гораздо более обширной территории, и, как знал Катон, в основном это были погибшие и раненые разбитых иберийских войск. Вдалеке широкая полоса трупов отмечала исходную линию боя до точки, когда ловушка обнаружила себя.

Он вздохнул и осознал, что его конечности слегка болят после напряженного боя, и потребовалось мгновение, прежде чем его разум успокоился достаточно, чтобы тщательно обдумать ситуацию, в которой он и его люди оказались теперь. Беглый осмотр лагеря выяснил, что большинство солдат двух когорт выжили. Кроме них, единственными оставшимися иберами были выжившие из контингента копейщиков, Радамист и его телохранители, всего не более тридцати человек. Вместе с тремя сотнями преторианцев и чуть более чем двумя сотнями пращников этого было недостаточно для защиты валов лагеря, если противник решит атаковать со всех сторон одновременно. «Конечно, была еще горстка людей под командованием центуриона Николиса», — подумал Катон, взглянув на город. В тот момент он увидел, что ворота открылись и группа конных повстанцев небрежно проезжает под арочным входом. Он почувствовал укол отчаяния при виде этого. «Николиса и его центурию, должно быть, предали изнутри города, и теперь Артаксата оказалась в руках повстанцев. А значит, что у оставшихся в живых не было надежды. Они оказались в ловушке, в абсолютном численном меньшинстве и были отрезаны от последней линии обороны в акрополе города. Надежды на подмогу извне тоже не было — ближайшие римские войска находились за сотни километров. У них не было еды, а вода была только в их же флягах. Все потеряно», — с горечью осознал он.

Катон отвернулся и сел на валу, осматривая ситуацию в лагере. Рядом были разбросанные остатки связок сена и соломы, где прятался противник. Это зрелище оскорбило его профессиональную гордость. Он должен был догадаться, что что-то пошло не так, когда они с Макроном ранее этим утром внимательно осматривали лагерь со стен. «Кажется, это было давным-давно», — подумал Катон. — «Но не время для таких снисходительных самообвинений», сказал он себе. Он должен был придумать план, любой план. Его люди ожидали этого от него. Осмотрев лагерь, он быстро решил, что защищать весь периметр шансов нет. Им нужно будет построить какой-то редут в одном углу, но единственными инструментами на руках было их оружие. Их кирки и лопаты были вместе с повозками и осадными машинами в дворцовых конюшнях. Все это попало в руки врага.

Катон обдумал несколько оставшихся вариантов. Они могли защищать лагерь до тех пор, пока враг неизбежно не найдет путь через валы и не заполонит их, или, если мятежники поступят мудро, они будут ждать, пока жажда и голод не приведут защитников к отчаянию. Катон рассматривал еще одну возможность. Он и другие могли попытаться вырваться и пробиться обратно к границе. Бесполезность идеи заставила его насмешливо покачать головой. В конце концов, дело сводилось к тому, чтобы сдаться или сражаться насмерть. С полной ясностью этого выбора, звенящей в его голове, он вернулся к Макрону и обнаружил, что его друг сидит, прислонившись к одному из столбов, поддерживающих караульную сторожку. Медик оставил его там, пока он ухаживал за другими ранеными. Катон расстегнул ремни под подбородком, снял шлем и расправил плечи, прежде чем присесть на корточки.

— Как ты себя чувствуешь?

— Словно меня трахнули все три фурии разом, — вздрогнул Макрон. — Голова похожа на кузнечную наковальню. Твоя долбанная собака продолжает лизать мне лицо, все крутится и… — Он наклонился, и его вырвало.

— У тебя был сильный удар по голове, мой друг, — сказал Катон. — Чего ты хотел?

Макрон вытер рот тыльной стороной ладони, затем осторожно повернулся и вздрогнул, когда его пальцы наткнулись на шишку размером с куриное яйцо.

«Всегда какой-то трусливый ублюдок позади тебя сбивает тебя с ног». — Он закрыл глаза на мгновение и продолжил.

— Какова ситуация, парень?

Катон покачал головой.

— На этот раз мы действительно облажались. Выхода нет. Мы либо умрем здесь, либо сдадимся.

— Сдаваться? Ни хрена подобного. После того, что наш иберийский друг сделал с местными жителями, они возжелают наши головы наряду с его. Я лучше рискну и умру с мечом в руке.

— Рискнешь? — спросил Катон. — Да, тут нет никакого риска, с нами покончено в любом случае. Так или иначе, ты сейчас не в форме, чтобы сражаться.

— Не в форме? — проворчал Макрон. Он резко поднялся и встал на ноги, затем постоял, покачиваясь, прежде, чем он упал на столб и соскользнул обратно на землю с разочарованным стоном. — Хрены ослиные… Да, поразит их молнией Юпитер…. Сраные повстанцы…

— Совершенно верно, — с чувством согласился Катон. Он хотел сказать своему другу несколько слов утешения, но их не было. Было заманчиво сесть рядом с Макроном и уступить обстоятельствам, но это была роскошь, которой не имел права позволить себе командир. Он должен был позаботиться о людях, как мог, до самого конца. Только тогда его долг перед ними будет выполнен.

— Оставайся здесь, Макрон, пока не будешь готов к бою. Это приказ.

Катон протянул руку и убрал со лба прядь мокрых от пота волос, надел промокшую войлочную шапочку, а затем и шлем. Затем, уходя, он выкрикнул: — Офицеры! Ко мне!

Приказав опционам доложить о потерях, назначив каждому центуриону участок вала для защиты вместе со своими людьми, а также проинформировав их о своих мрачных выводах относительно их положения, Катон направился к тому месту, где на небольшом расстоянии на груде соломы сидел Радамист, поодаль от остальной части его людей. Его рукав был срезан, а рука перевезяна импровизированной повязкой. Выражение его лица было мрачным, когда он взглянул на римского офицера, а затем выдавил улыбку.

— Я могу представить, что скоротечность моего правления принесет мне особое место в истории, а?

Катон улыбнулся в ответ.

— Более чем вероятно.

Улыбка царя дрогнула.

— Значит нет никакой надежды?

— Абсолютно никакой, Ваше Величество.

— Величество? — пожал плечами Радамист. — Царь без царства. Если бы Зенобия могла видеть меня сейчас, она бы наверняка усмехнулась.

Катон в этом сомневался. Даже если бы Зенобия еще не была схвачена, она бы переживала по поводу собственной судьбы от рук мятежников.

— Что со мной теперь будет, трибун?

Катон почувствовал укол презрения. Где было сострадание Радамиста к людям, которых он заманил в ловушку? К людям, чьи тела лежали разбросанными по земле перед столицей, или к тем, кто еще жив и за кем охотились в данный момент повстанцы? Где было его сопережевание Катону и его преторианцам, вынужденным последовать за ним, чтобы усадить его на трон? Он не заботился ни о ком, кроме себя и Зенобии. Катон решил, что это не тот человек, который должен быть царем. Рим выбрал неправильного союзника. Он попытался очистить свой разум от таких соображений, когда ответил: — Вы можете попытаться сбежать. У вас отличная лошадь, но если бы я был человеком, делающим ставки, я бы не дал хороших шансов на то, что вы сможете оторваться от ваших врагов. Но если вы останетесь здесь, у вас будет выбор такой же, как и у всех нас. Сдаться или бороться до конца. Кто-то может сказать, что благородный царь выберет последнее.

Радамист задумался на мгновение. — А что ты посоветуешь?

— Не мне давать советы по таким вопросам. Выбор остается за вами.

— Понятно. — Радамист пристально посмотрел на Катона. — Ты никогда по-настоящему не восхищался мной, не так ли?

— Восхищался? — Катон был не готов к такому повороту. До сих пор он жил в страхе перед тем, что этот человек может сделать с ним и другими по прихоти или в результате какого-то циничного расчета. — У вас, конечно же, есть замечательные качества. У вас есть смелость. И сила, и этого достаточно, чтобы вдохновить других следовать за вами…

— Но?

— Но вы человек, который готов использовать предательство и убийство, чтобы добиться своего. Жизни других не имеют значения в вашем выборе. Вы также жестоки, как и глупы. И более того, вы человек, которого направляет человек, еще более корыстный, чем вы.

— Зенобия?

Катон кивнул.

— За все это мне жаль вас. Но не так сильно, как мне жаль всех тех, кому пришлось страдать, потому что вы такой, какой вы есть, — он замолчал. — У меня есть сын. Маленький мальчик, которого я, скорее всего, никогда больше не увижу, благодаря вам. И среди моих людей много тех, кто из-за вас оставит вдов и сирот. — Было облегчением избавиться от всех этих мыслей; холодное удовольствие представить голую правду могущественному человеку, увлеченному убеждением в своей непогрешимости и лести слуг, до тех пор, пока поражение не лишит его всех его нарядов и высокомерного самоуважения. В конце концов, он был просто человеком.

Радамист нахмурился. — Я тебе не нравлюсь, трибун.

Катон понял, что даже сейчас ему не хватало осознания, чтобы увидеть чистую правду, и горько рассмеялся.

— Что здесь смешного? — потребовал ответа Радамист.

— Да, Ваше Величество, — просто сказал Катон. — Вы не достойны даже, чтобы вас жалели. Неприязнь — слишком слабое слово для всего того, что я чувствую к вам.

Некоторое время они смотрели друг на друга, и Катон увидел, что гнев соперничает с разумом в выражении лица другого мужчины. В какой-то момент он был уверен, что Радамист вот-вот вскочит и попытается в ярости сразить его. Но прежде чем это могло произойти, раздался крик часового над воротами.

— Господин! Трибун Катон! — Центурион Керан махал рукой, чтобы привлечь его внимание. — Что-то происходит. У городских ворот.

Катон был благодарен за возможность отвернуться от царя, поспешить к валу и подняться наверх, чтобы присоединиться к Керану, и пращники разошлись по обе стороны от него. Компактная группа конных лучников вышла из ворот и приближалась к походному лагерю. Во главе их ехали двое мужчин. Один поднял рог и начал издавать серию нот, в то время как другой был одет в мантию знатного ранга и носил нагрудник и шлем. За стеной столб дыма поднимался в небо по направлению к царскому дворцу.

— Хочешь, я немного подбодрю их, чтобы они развернулись и поскакали обратно в город? — спросил Керан.

— Нет. Послушаем, что они скажут. По крайней мере, это даст нам еще немного времени в этом мире.

Группа приблизилась на сотню шагов, прежде чем они остановились, двое всадников продолжили движение к воротам и остановились. Армянский вельможа взглянул на Катона и обратился к нему по-гречески.

— Ты — римский офицер?

— Я. Чего ты хочешь?

Парламентер слегка улыбнулся.

— Высший совет армянской знати послал меня потребовать твоей сдачи.

На мгновение Катону захотелось грубо отвергнуть такое предложение. — Каковы ваши условия?

— Очень благоприятные, я думаю, такими ты их найдешь. Мы позволим тебе и твоим людям покинуть лагерь и беспрепятственно вернуться в Сирию. Армения не желает ссориться с Римом. Мы просто стремимся управлять своими собственными делами без вмешательства Рима или Парфии. Мы считаем Рим другом Армении.

— Друзья не убивают друг друга.

— Друзья тоже не навязывают друг другу тиранов. — Улыбка знатного армянина погасла. — Твой император совершил серьезную ошибку, когда снова попытался навязать нам Радамиста. Ибериец — иностранный узурпатор, и мы его не потерпим. Не более, чем мы станем терпеть другого правителя, навязанного Парфией. Если бы боги даровали нам справедливость, мы бы взяли Радамиста на большой рынок Артаксаты и повели бы его вдоль всех тех жертв, кого там замучали до смерти сквозь жестокие мучения, которые он применял к ним, и подарили бы ему такую же медленную смерть, какую многие встретили от его рук. Однако наше предложение не позволяет нам избавиться от тирана.

— Да? И почему же нет?

— Наше восстание поддерживается иберийским золотом и иберийским оружием. Взамен царь Фарасман также предложил нам выкуп за благополучное возвращение своего сына. Он поклялся нам, что Радамисту больше никогда не будет позволено въехать в Армению.

Катон изо всех сил пытался контролировать свою реакцию на новости. Это был действительно странный поворот событий. «В какую игру играл царь Иберии? Зачем ему предлагать помощь повстанцам свергнуть его сына, когда именно благодаря его поддержке Радамист стал царем в первую очередь?» — Он вздохнул.

— В чем конкретно заключается ваше предложение?

— Вы немедленно сдадите нам лагерь, Радамиста и всех его людей. Ваши люди сложат оружие и будут нашими пленниками, пока ты вместе с небольшим эскортом римских солдат не доставишь Радамиста к границе и не передашь его иберийскому управителю в городе Искербалис. Когда ты вернешься, остальные твои люди будут освобождены. Ваше оружие будет возвращено, а затем вы отправитесь обратно в Сирию, взяв с собой письмо для своего императора, в котором говорится, что мы останемся союзниками Рима. Несмотря на действия последних месяцев. Понятны ли вам условия?

— Зачем моим людям нужно сопровождать Радамиста в Иберию? Вы могли бы сделать это сами. Мы тебе не нужны.

— Царь Фарасман не верит в то, что мы сможем доставить и передать его сына живым. Римский эскорт — его гарантия безопасности.

— Понятно, — кивнул Катон. — А с чего ты решил, что я не возьму Радамиста в Сирию, чтобы можно было сделать новую попытку посадить его на трон Армении?

— Римлянин, я доверяю тебе даже меньше, чем царь Иберии доверяет нам. Вот почему мы будем держать твоих людей в заложниках, пока ты не вернешься после передачи Радамиста. Если ты по какой-либо причине не справишься с этой задачей, мы убьем твоих людей. Тех, кто в лагере с тобой, и тех, кого мы захватили в городе. Он повернулся и выкрикнул команду. Всадники отошли в сторону, обнаружив группу людей в туниках преторианцев. Они были лишены щитов, оружия и доспехов. С ними была еще одна фигура, женщина, и Катон сразу понял, кем она должна быть. Всадники махнули пленным и двинулись в сторону лагеря. Пленные осторожно двинулись вперед.

— Этих людей и царицу, мы возвращаем вам в знак нашей доброй воли, — продолжил вельможа. Он взглянул и прикрыл глаза. — Даю тебе возможность обдумать наши условия до полудня. Если ты откажешься, то мы подождем, и пусть жажда ослабит вас. Когда наступит подходящий момент, мы войдем в лагерь и убьем всех, кто еще жив, внутри, кроме Радамиста. До полудня, римлянин. Он склонил голову, развернул коня и поскакал обратно к городу, минуя пленников, которые заспешили в другом направлении. Катон подождал, пока отчетливо узнал Николиса и некоторых других, чтобы убедиться, что это не уловка. Затем он отвернулся и увидел, что Радамист стоит на полпути к валу и смотрит на него.

— Я полагаю, вы все это слышали? — сказал Катон.

— Да, слышал… — Радамист прочистил горло. — А что ты решишь делать с их предложением?

Катон выпрямился и посмотрел вниз на него. — Я уже решил.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Месяц спустя Катон сидел в саду виллы управителя Искербалиса, городка, расположенного недалеко от границы Иберии с Арменией, где он и другие находились под стражей в течение предыдущих двенадцати дней. Отряд преторианцев, который он привел с собой, играл в кости в тени кедрового дерева в углу сада. Был жаркий летний день, воздух был неподвижен и душен, и он предпочел бы кататься верхом или гулять по холмам, окружавшим город, или плавать в прохладных водах реки, протекавшей мимо его стен и обозначавшей границу между двумя царствами. Однако управителю было дано твердое указание обеспечить, чтобы его гости, под таким статусом он должен был их рассматривать, оставались на вилле под строгой охраной. С ними обращались достаточно хорошо, с достаточным количеством еды и питья и удобными жилыми помещениями, но входы и выходы были заперты, и они прибегали к развлечениям в стенах виллы, в то время как звуки улиц за ее пределами служили им лишь напоминанием об их жизни в заточении. К тому же Катон оставил Кассия в Артаксате; собака ненавидела, когда ее запирали, и наверняка быстро исчерпала бы радушие гостеприимства управителя.

Катон обычно тренировался и тренировал своих людей каждое утро, прежде чем отпустить их и направиться в бани виллы, где он наслаждался парной перед тем, как окунуться в небольшой резервуар, вода в котором ежедневно обновлялась из реки, которая питалась горными ручьями, и поэтому вода была восхитительно холодной. После водных процедур он гулял по саду во внутреннем дворе до полудня, когда управитель с радушием пригласил его на террасу на крыше, чтобы пообедать и весело поговорить о перипетиях Катона в путешествиях и походах по всей Империи. Управитель был с виду дружелюбным человеком с аппетитом к познанию окружающего мира, и у него была небольшая по римским меркам библиотека в комнате, ведущей на террасу. Большинство рукописей было написано на языках, которых Катон не видел ранее, но на греческом было достаточно работ, чтобы скоротать часы до ужина. Это была наименее приятная часть дня, так как управитель настаивал на том, чтобы развлечь Радамиста и Зенобию вместе с Катоном, и разговоры часто носили неестественный характер, за исключением тех вбросов, когда оптимизм иберийского царевича подпитывал его амбиции, и он говорил о своих планах на будущее, завоеваниях, как только его отец сочтет нужным снабдить его свежими солдатами. Все это время управитель вежливо слушал и даже время от времени, казалось, забавлялся высокомерием Радамиста. Катон, напротив, старался игнорировать царевича и отказывался втягиваться в какой-либо затяжной разговор с ним или с Зенобией. Тем более, что между бывшим царем и царицей Армении уже возникла ощутимая напряженность в отношениях после его унизительного поражения.

Шли дни, и его разочарование по поводу бездействия росло, и его мысли обратились к неизбежной перспективе доклада командующему Корбулону, когда колонна вернется в Сирию, не выполнив своей миссии. Краткое правление Радамиста закончилось, и в настоящее время Арменией правит совет знати. Катон предположил, что это не продлится долго. Ни Рим, ни Парфия не потерпят нейтральной независимой Армении. Контроль над несчастным царством был тем, что могло удовлетворить каждую из великих держав. То, что Тиридат был изгнан вместе со своими парфянами, было бы скудным утешением, а предложение армян о фактическом нейтралитете будет воспринято как неудача, когда известие достигнет Рима. А потом еще был вопрос об утере повозок с припасами и осадными механизмами. «По крайней мере, они не должны были достаться какому-либо потенциальному врагу», с некоторым удовлетворением подумал Катон. Как только он увидел, что битва проиграна, центурион Николис взял на себя инициативу, вывел своих людей из ворот и бросился обратно во дворец, чтобы поджечь обоз и осадное оборудование. Все было разрушено, как и большая часть дворца, когда вспыхнуло пламя, прежде чем Николис был вынужден сдаться.

Макрон был оставлен командовать римлянами, оставшимися в плену, и повстанцы заверили Катона, что о них будут хорошо заботиться до его возвращения. Даже в этом случае Катон боялся, что они не выполнят свое обещание справедливо обращаться с заложниками. Тем более, что после капитуляции они отвели всех иберийских солдат в сторону, а потом просто осыпали их стрелами. Спаслись только Радамист и Зенобия, поскольку это было все, что требовалось от мятежников, чтобы выполнить сделку, которую они заключили с царем Иберии. На следующий день Катон, его эскорт, свергнутые царь и царица выехали из Артаксаты и двинулись торговым путем к границе к городу Искербалис. Не было необходимости остерегаться побега, так как Радамист с нетерпением ожидал своего возвращения в Иберию и возможности осуществить новые мечты о власти. Большая опасность исходила от армян, когда они путешествовали по их земле, и Катон изо всех сил старался избегать городов и больших поселений, где он и его люди могли быть захлестнуты разъяренной толпой, возбужденной воспоминаниями о первом правлении Радамиста. По правде говоря, он устал от вида этого человека и его плетущей интриги жены и не мог дождаться возможности покинуть виллу управителя и вернуться в Артаксату.

Его единственной непосредственной причиной для беспокойства был отказ его хозяина разрешить римлянам уйти, пока царь Иберии не дал своего разрешения. Царю, как сказали Катону, было отправлено письмо, в котором сообщалось, что его сын благополучно достиг Искербалиса, и царский курьер вернулся, чтобы сообщить управителю, что Его Величество едет лично встретиться с сыном. В связи с этим возник вопрос, почему он просто не послал за своим сыном? И этот вопрос пришел в голову не только Катону. За сердечным ужином Радамист время от времени поднимал его, но управитель вежливо уклонялся от ответа, настаивая на том, что он просто следовал инструкциям и сам не вполне понимает мотивов царя.

В это прекрасное утро, через месяц после поражения у Артаксаты, Катон растянулся на диване в тепле и закрыл глаза, чтобы ненадолго задремать, когда он почувствовал, что тень упала на его лицо. Он моргнул, открыв глаза, и увидел, что Зенобия смотрит на него сверху вниз, с холодным и расчетливым выражением лица на мгновение, прежде чем оно было замаскировано сладкой улыбкой, которую, Катон теперь был уверен, она использовала на любом мужчине, которым хотела манипулировать, чтобы он служил ее целям.

— Прекрасное утро, трибун Катон, — ласково сказала она.

Он свесил ноги с края дивана и сел, осторожно глядя на нее. — Оно было таким всего лишь мгновение назад.

Она изобразила обиженный взгляд. — Я не думаю, что такой невоспитанный комментарий оправдан.

— Послушай, я устал от твоих игр, и ты не можешь играть со мной, как со своим мужем.

— Это так? Кажется, припоминаю, что мне удалось уговорить тебя отвести меня к себе в палатку. и твою кровать.

Катон нахмурился. — Это была ошибка. Я смогу не повторить ее впредь. — Он оглянулся.

— Если ты ищешь моего царя, он все еще спит или спал, когда я оставила его всего минуту назад. Я знаю, как утомить мужчину. — Она бросила на него кокетливый взгляд, прежде чем продолжить. — Чтобы мы могли поговорить с миром.

— Мне нечего тебе сказать.

Не дожидаясь приглашения, она села рядом с ним и накрыла его руку своей. Катон сердито стряхнул ее.

— Достаточно!

— Очень хорошо. — Выражение ее лица стало жестким. — На данный момент я не буду играть с тобой в какие-либо игры. Но я должна спросить твое мнение кое о чем. Говори свободно или нет, как хочешь.

Грудь Катона с горечью поднялась и опустилась. — О чем же?

Зенобия сложила руки на коленях и на мгновение подумала, прежде чем заговорить тихим голосом.

— Я не понимаю, почему нас здесь держат. По какой причине Фарасман заставляет нас ждать? Почему бы сразу не послать за Радамистом? Боюсь, что он не доверяет своему сыну.

— Можете ли вы его винить? И после всего, что ты и он заставили меня и моих людей пройти, я тоже не могу найти в себе силы доверять вам. Я скорее буду доверять скорпиону.

— Это неуместно, трибун.

— Позволю себе не согласиться. Я знаю тебя и Радамиста достаточно долго, чтобы понять, насколько вы расчетливы и опасны. Царь Фарасман должен еще глубже понимать предательскую природу своего сына. На его месте я бы не позволил Радамисту свободно передвигаться по Иберии. Он уже доказал, что способен предать и убить своего дядю в Армении. От убийства одного члена своей семьи до убийства другого нужно сделать не такой уж и большой шаг. Я бы предпочел, чтобы Радамист содержался где-нибудь, и где я мог бы за ним присматривать.

Зенобия задумчиво посмотрела на него.

— Значит, ты говоришь, что это место будет нашей тюрьмой?

— По всей видимости.

Ее плечи слегка опустились, когда она это восприняла.

— Ты повторяешь мои мысли, Катон.

Между ними наступило короткое молчание, прежде чем Катон снова заговорил.

— Вопрос, который я задаю себе, заключается в том, почему меня и моих людей держат здесь с вами.

— Да… Я подумала об этом. Теперь, когда ты привел нас в Искербалис, тебе ничто не мешает вернуться к твоим воинам.

— Я уверен, что у царя Фарасмана есть веская причина. Надеюсь, мы скоро узнаем, в чем она заключается. Я очень быстро устаю от такого гостеприимства.

Она улыбнулась его ироническому тону.

— Да. Я уверена, мы скоро узнаем.

* * *

Ответ пришел позже в тот же день, в сумерках, когда на улице внезапно возникла суматоха возле виллы управителя, с шумом подъезжающей большой кавалькады всадников и выкриками обменивающихся реплик на местном языке. Катон был в библиотеке и отложил свиток, который читал, и вышел на террасу, чтобы оценить ситуацию. С одной стороны был виден большой двор перед зданием, и он увидел, как несколько слуг носятся туда-сюда, а затем и сам управитель спешит к дверям, выходящим на улицу. Когда слуги заняли свои места по краю двора, а его караульные выстроились в ряд по обе стороны от двери, управитель кивнул своему распорядителю, и тот отодвинул большую железную защелку и распахнул двери внутрь. Свет с улицы залил своими лучами все входное пространство, затем на мозаичный пол упали тени, а за ними проследовали десятки солдат в зеленых туниках и черных кирасах. Они рассредоточились по сторонам, и наступила пауза, когда появилась еще одна тень, а затем вошел высокий мужчина. На нем были простая синяя мантия и золотая диадема с большим рубином на самом верху, сдерживающая его седые волосы. При его появлении все, кроме его охраны, упали на колени, включая управителя. После короткой беседы управитель поднялся на ноги и повел царя в сторону крыла виллы, используемого для официальных дел.

Катон спустился в сад и увидел, что его люди собрались в группу, с тревогой перешептываясь по поводу шума и суматохи.

— Это иберийский царь, ребята. Наконец-то он приехал за сыном. Если повезет, мы скоро вернемся, чтобы присоединиться к остальной когорте.

Это принесло облегчение и несколько улыбок. Один из мужчин надул щеки.

— Нам было бы интересно узнать, как долго нас здесь продержат, господин. Начинаешь чувствовать себя пленником, если вы понимаете, о чем я?

Катон кивнул.

— Хотя в тюрьме все не так уж и плохо.

— Вы говорите по опыту пребывания там, господин? — крикнул другой солдат.

— Нет, — Катон погрозил пальцем. — И если ты снова будешь задавать мне подобные вопросы, преторианец Плавт, то ты там и окажешься.

Мужчины засмеялись, и ему было приятно видеть, что их беспокойство прошло.

— Оставайтесь здесь, ребята, я пойду посмотрю, что происходит.

Катон повернулся и направился к выходу в коридор, ведущий через дом. Выйдя во двор, он увидел, что Радамист и Зенобия сердито противостоят командиру царской стражи. Последний был бесстрастен, и он и его люди отказались уступить дорогу, заблокировав вход во флигель дома, куда незадолго до этого ушли управитель и царь. Они повернулись на звук от поступи калиг Катона, пересекающего двор, и Радамист с презрением махнул рукой на вооруженных людей.

— Эти собаки не разрешают мне увидеться с моим отцом! Я прикажу их выпороть, когда он узнает об этом безобразии.

Катон заметил, что Зенобия выглядела гораздо более подавленной, и в ее глазах было расчетливо-задумчивое выражение, когда она стояла в стороне.

Катон решил, что даже несмотря на то, что Радамист больше не был царем, он все еще был подвержен высокомерию: — Я уверен, что для этого есть веская причина, Ваше Величество. Эти люди лишь подчиняются приказам. Было бы неправильно настаивать на том, чтобы их наказали.

Месяцем раньше Радамист мог бы прийти в ярость из-за такого нарушения его воли, но поражение и потеря трона до некоторой степени унизили его, и после минутного размышления он вздохнул. — Ты прав, трибун. В данном случае я не допущу их наказания.

Он отступил в сторону и положил руку жене на плечо.

— Мой отец будет рад снова увидеть меня. Чтобы увидеть нас обоих, — он улыбнулся Зенобии. — Он всегда говорил мне, что считает тебя красивой и умной женщиной.

Она улыбнулась в ответ, словно от удовольствия от лести, но Катон заметил, что это было не более чем поверхностное выражение.

— Царь как следует поприветствует нас при своем дворе. Он найдет мне новых воинов, чтобы совершить новые завоевания во славу нашей царской семьи. Со временем я снова стану царем. И я не забуду твою преданность, трибун, ни того долга признательности, которым я обязан Риму, несмотря на то, как все обернулось. — Он выпрямился. — Я человек, который верен своим союзникам.

Катона поразил его вызывающий, высокомерный тон. Неужели он забыл все, что Катон сказал ему в лагере перед капитуляцией? Неужели он не догадывался, насколько опасно его затруднительное положение? Были ли его уверенность и высокомерие таковы, что он искренне верил, что царь Фарасман примет его как любящий отец и возложит на него новые почести и полномочия? Или это была просто бравада, направленная на то, чтобы скрыть страх и неуверенность, разъедающие его сердце?

Катон заставил себя склонить голову в знак благодарности. — Я очень рад это слышать, Ваше Величество.

Из коридора раздался голос, и Катон увидел управителя, стоявшего у входа в свою скромную комнату для аудиенций и подзывающего командира стражи. С вооруженными людьми с обеих сторон Радамист, Зенобия и Катон были препровождены к царю Фарасману. Комната была не более двенадцати метров в поперечнике, и не было ни возвышения, ни троноподобного кресла, только стол с мраморной столешницей и резное деревянное сиденье позади, с которого царь смотрел на тех, кого он вызвал. Его стража вошла в комнату и встала по обе стороны, как бы подчеркивая, что все трое были пленниками.

Взгляд царя остановился на Катоне, когда он обратился к нему по-гречески.

— Важно, чтобы вы понимали, что я говорю. Управитель сказал мне, что вы хорошо говорите по-гречески.

— Да, Ваше Величество.

— Это хорошо. — Царь обратил свои темные глаза на Радамиста. — Мне очень приятно видеть тебя, сын мой.

Радамист улыбнулся и сделал шаг вперед: — Отец, я…

Двое стражников опустили свои копья, чтобы не дать ему приблизиться к царю. Наступила тяжелая тишина, когда у Радамиста отвисла челюсть, затем царь степенно поднялся и, обогнув стол, остановился на небольшом расстоянии перед своим сыном. Вблизи Катон мог видеть, что его лицо покрыто морщинами, а его запавшие глаза были серыми и блестели словно серебро. Кончики его губ приподнялись в улыбке, когда он заговорил.

— Ты всегда был моим любимым ребенком. С того момента, как твоя мать представила тебя мне. Будучи мальчиком, ты был смелым, всегда первым говорил, о чем думаешь, всегда был первым в каждой гонке, в которой участвовал. А годы спустя — лучшим учеником, которого когда-либо обучал мой мастер фехтования. Ты ездил верхом так, как будто родился в седле. Такой сильный, такой красивый, такой всеми любимый, а некоторые даже страшились тебя. Радамист, ни один отец не мог бы так гордиться твоими качествами.

Он протянул руку и положил морщинистые руки на плечи сына, а затем привлек Радамиста вперед, чтобы поцеловать его в лоб, прежде чем обнять. На мгновение он подержал сына, и Катону показалось, что через плечо Радамиста он увидел мерцание слез в глазах старика. Затем царь резко отступил и отошел на шаг, и выражение его лица стало суровым.

— Я по праву хвалил твои качества. Но в твоем характере есть и недостатки, главный из которых — амбиции. Задолго до того, как ты стал мужчиной, я знал, что ты желаешь занять мое место на троне Иберии. Но ты поклялся мне в верности и был доволен ожиданием, когда я состарюсь и умру. Но я стал старше и не умер, и твои нетерпение стало отчеливо проявляться. Вот почему я дал тебе солдат пойти и захватить Армению для тебя и утолить твою жажду править. Либо так, либо рассматривать тебя как соперника и претендента на иберийскую диадему, — он помолчал и грустно покачал головой. — Но ты оказался непригодным для правления и был вынужден бежать и просить Рим о помощи в возвращении Армении. И тогда я наконец согласился с тем, что твои амбиции перевешивают все другие соображения. Тебе нельзя доверять, Радамист. Ты коварен и опасен. Такие люди не подходят для того, чтобы быть царями, и если они не довольствуются тем, что еще может предложить жизнь, то они не годятся для жизни.

Глаза Радамиста расширились от ужаса.

— Отец, мой царь, я твой слуга. Клянусь своей жизнью, что я верный сын.

— Ты слуга никому кроме как самому себе. Прости, сын мой. Мое дитя. Ты не оставляешь мне выбора. Пока ты жив, я в опасности. И твои братья и сестры тоже.

Радамист сложил руки вместе.

— Я умоляю тебя. Дай мне шанс доказать свою преданность.

— У тебя было много шансов. Гораздо больше, чем любой другой человек имеет право ожидать от судьбы.

Радамист повернулся к Зенобии и ткнул в нее пальцем.

— Она сделала меня таким! Это она, всегда она, отравляла мой разум шепотом и обещаниями о том, что будет. Планировала все, всегда плела свои интриги.

Катон увидел потрясенное выражение на ее лице, затем страх, а затем холодную ярость, и все это в мгновение ока, а ее губы скривились в усмешке.

— Вы обвиняете меня в интригах? Меня? Я была преданна вам так же, как вы никогда не были своему отцу. Если я замышляла что-либо, то только потому, что меня заставляли.

— Ты врешь! Я никогда не заставлял тебя. Отец, она лжет!

— Молчи, глупец, — огрызнулась она. — Да, глупец… Как глупо увидеть, что царь уже решил твою судьбу. Слишком глупо осознать, что ты ничего бы не добился, если бы я не уговаривала тебя делать то, что было необходимо, и постоянно бороться, чтобы твоя жестокая натура не разрушила все, чего я заставила тебя достичь. — Она покачала головой. — Все кончено. Ваше Величество, это правда. У вашего сына дурная душа, и я сделала все, что могла, чтобы направить его к тому, что было правильно. Если я и поступала неправильно, то только из-за того, что пыталась заставить Радамиста сделать то, что было лучше для него и вас. Я не заслуживаю того, чтобы разделить его судьбу. Прошу меня пощадить.

Радамист задрожал от ярости при ее словах. Затем, прежде чем кто-либо успел среагировать, он прыгнул на нее. Она повернулась, ее рот открылся, чтобы закричать, но с ее губ сорвался только резкий вздох. Катон бросился вперед и ударил Радамиста кулаком в челюсть. Иберийский царевич отшатнулся, ошеломленный, и двое стражников быстро взяли его за руки и скрутили их за спину. В его руке был небольшой кинжал с тонким лезвием, измазанным малиновым оттенком. Катон повернулся к Зенобии. Она посмотрела вниз и увидела красное пятно на ее бархатном платье.

— Он зарезал меня… — тихо прошептала она с удивленным видом. Затем она отшатнулась и упала на землю. Катон поспешил к ней, разматывая шейный платок. В пропитанной кровью ткани была аккуратная дырочка, и он раздвинул ее, чтобы обнажить ее кожу. Он вытер кровь и на мгновение увидел входную рану, прежде чем из нее потекло еще больше крови. Повернув ее, он увидел еще одну дыру и понял, что лезвие только пронзило плоть и мышцы и не повредило никаких органов. Он разорвал свой галстук надвое и прижал узел к передней ране, обвязав ее талию и заставив Зенобию вскрикнуть.

— Скорее всего вы будете жить, — сказал он. — Просто сквозная рана на теле.

Катон поднял глаза и увидел потрясенное выражение лица царя, когда он посмотрел на раненую женщину, а затем на своего сына с дикими глазами. Он сглотнул и глубоко вздохнул, чтобы успокоить нервы, прежде чем заговорить.

— Царевич Радамист, я приговариваю тебя к смерти…

— Позволь узнать хотя бы по какой причине? — потребовал ответа его сын.

— А это имеет значение? Учитывая все, что здесь было сказано. — Царь пожал плечами. — Что ж, очень хорошо. Заговор против твоего царя, убийство твоего дяди. Покушение на убийство твоей жены. Одних этих причин достаточно.

Фарасман повернулся к командиру стражи и дал краткие инструкции. Прежде чем Радамист смог снова возразить, его выволокли из комнаты и потащили по коридору, скрывая из виду. Катон слышал, как он борется и проклинает стражников, пока он шел, вырываясь до самого конца. Раздался последний жалобный крик.

— Отец!

Потом тишина.

Царь Фарасман крепко закрыл глаза и на мгновение сжал кулаки, затем тяжело вздохнул и повернулся к Катону.

— Трибун, вы вернете его голову в Артаксату, чтобы показать людям. Вы скажете им, что я покину Армению с миром. Когда вы в конце концов вернетесь в Рим, скажите своему императору, что я смиренно предлагаю ему сделать то же самое. Никогда не выйдет ничего хорошего из того, чтобы тратить столько жизней и сокровищ в попытках завоевать власть над Арменией. Вы понимаете?

— Я понимаю, Ваше Величество. Но я не могу говорить от имени императора.

Царь Фарасман погладил морщинистую бровь.

— Я слышал, что новый император всего лишь мальчик. Я надеюсь, что он мудр не по годам на благо всех нас. Ни Рим, ни какое-либо другое государство не могут долго терпеть глупого хвастуна, ведущего свои дела… Возьмите голову моего сына и немедленно готовьтесь к отъезду. Вам, римлянам, не рады в Иберии. Прочь.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

город Тарс, октябрь

Смена сезона очевидно проявлялась в том, что листья падали с деревьев в окруженных стенами садах Тарса и выносились на улицы прохладным ветерком. Люди двух когорт, которых несколько месяцев тому назад Катон уводил в Армению, разбивали лагерь под бдительным оком Макрона, в то время как Катон вошел в город, чтобы доложить командующему Корбулону. Он нашел время, чтобы хорошенько обдумать это, прежде чем посвятить себя составлению письменного доклада. Миссия провалилась, поскольку человек, посланный Римом для управления Арменией, был мертв, а царство находилось в руках группы восставшей придворной знати, которым еще предстояло выбрать преемника. Несмотря на их заявления о нейтралитете, не было никаких гарантий, что следующий царь решит стать союзником Рима. А если вместо этого он решит присоединиться к Парфии, тогда Армения снова познает войну. Провал миссии усугубился потерями, понесенными двумя когортами, а также уничтожением осадных механизмов. Тот факт, что они были уничтожены и им не позволили попасть в руки армян, вряд ли станет для Катона преимуществом.

Когда он добрался до штаб-квартиры полководца, Катону сообщили, что Корбулон уехал на охоту в холмах, и его возвращение не ожидается до наступления темноты. Катон передал свой письменный отчет и сказал писцу, где его можно найти, а затем покинул здание, чтобы направиться к дому ювелира недалеко от Форума. Несмотря на перспективу воссоединения с сыном, на сердце Катона было тяжело, когда он шагал по улицам с Кассием на поводке в руке. С тех пор, как Катон приютил его, собака значительно поправила свой внешний вид. Большая часть его меха снова выросла на проплешинах и закрыла собой шрамы. С его отсутствующим ухом ничего нельзя было поделать, и это придавало ему однобокий вид, который мог бы вызвать смех, будь он маленьким животным и не выглядел бы столь свирепо. Как бы то ни было, люди держались подальше от него, когда проходили мимо римского офицера и его косматого зверя.

Катон не обращал внимания на впечатление, которое производили они с Кассием. Его мысли были глубоко обеспокоены. Неодобрение Корбулона будет передано в Рим, и Катон почти не сомневался, что его неспособность вернуть Армению в сферу влияния Рима будет подхвачена его врагами во дворце, чтобы лишить его командования Второй когортой. Это оставило бы его томиться в Риме в ожидании новой должности. Но из-за того, что за каждую вакансию боролись несколько офицеров аналогичного звания и с большим опытом, было мало шансов на назначение в новое командование.

Он пересек Форум и повернул за угол на улицу, где у серебряного мастера была его небольшая мастерская и дом. Его сердце запрыгало при виде знакомого пейзажа, и он улыбнулся про себя, вышагивая к двери дома. Он остановился на улице и наклонился, чтобы погладить здоровое ухо Кассия. Пес радостно завилял хвостом.

— Итак, мальчик, ты вызовешь небольшой переполох, когда мы войдем внутрь. Никаких укусов. Или наскоков. Скорее всего, ты построишь Луция, а Петронелла построит тебя, если ты попробуешь этот трюк с ней. Лизать — это нормально, при условии, что ты никого не утопишь в своей вонючей слюне. Ты понимаешь?

Собака беспомощно посмотрела на него, а затем еще раз завиляла хвостом, как бы не понимая, какого поведения от нее ожидают. Катон улыбнулся. — Ты прав. Я просто пытаюсь оттянуть момент. Тогда пошли.

Он повернулся и резко постучал в дверь. Он ждал, но ответа не было, и он громко стукнул кулаком.

— Хорошо, хорошо! — крикнула Петронелла изнутри. — Я иду!

Защелка отодвинулась, а затем задвижка, и дверь приоткрылась, когда появилось ее лицо. Вдруг ее усталое выражение лица исчезло, и она просияла, распахнув дверь. Потом она замерла.

— Что это, во имя Плутона?

— Это зовут Кассием. Он вроде как домашнее животное, — объяснил Катон, а затем продолжил более снисходительным тоном. — Чтобы Луцию было с кем поиграть.

— Поиграть? — Петронелла склонила голову набок, осматривая зверя. — Скорее ездить верхом. Он ручной?

— Смотря что ты понимаешь под ручным. — Катон переступил порог, и Кассий последовал за ним, осторожно глядя на Петронеллу, пока Катон успокаивающе говорил. — Она тоже ручная, мальчик. Не кусается.

— О, спасибо, — поморщилась Петронелла и с тревогой посмотрела мимо Катона на улицу. — Где мой мужчина? Где Макрон?

— Он в порядке. Просто устраивает дела в лагере, прежде чем прийти сюда.

— Устраивает дела в лагере? — нахмурилась Петронелла. — Его не было уже несколько месяцев, и он не потрудился найти меня, пока не поставит несколько палаток.

— Боюсь, из-за требований армейской жизни. Он не задержится дольше, чем должен.

— Лучше бы ему не задерживаться.

— Итак, где мой сын?

Петронелла кивнула в сторону интерьера.

— Я только что уложила его вздремнуть. Прошу прощения, маленький сорванец был настоящим кошмаром в последние несколько дней. Он был нервным, и его трудно было кормить. Не спал половину ночи, а на следующий день был в раздражении. Я учила его письму. Или пыталась.

Катон рассмеялся.

— Тогда ты должна быть рада, что мы с Макроном вернулись, чтобы привить немного дисциплины.

— Вы? — фыркнула она. — Вы двое возбуждаете в нем бурю энергии, еще большую чем эта.

Они повернулись от топота ног, а затем Луций издал восторженный визг и побежал через комнату. — Папочка!

Катон подхватил его и крепко поцеловал в щеку, и Луций отстранился от прикосновения его щетины. Затем испустил крик, когда Кассий вскочил, положил свои большие лапы на талию Катона и лизнул ступни Луция.

— Волк! — вскрикнул Луций. — Ест меня!

— Он просто хочет быть твоим другом, — объяснил Катон. — Хотя, если ты не начнешь хорошо себя вести, и делать то, что говорит Петронелла, то он может запросто тебя съесть.

Луций серьезно посмотрел на него.

— Я буду хорошо себя вести. Обещаю. Пожалуйста, не позволяй волку меня съесть.

— Ладно, — обнял его Катон и усадил на край стола у входа. Затем он передал поводок Петронелле и закрыл дверь. — Отведи пока Кассия во двор. Его можно будет покормить чуть позже, после того, как я смогу как следует поздороваться с Луцием.

Петронелла прищурилась.

— А я похожа на собачью рабыню? О, фурии!

Она наклонилась и погрозила собаке пальцем.

— Кассий, так же? Что ж, тебе лучше вести себя прилично, если не хочешь неприятностей.

Прежде чем она успела среагировать, он лизнул ее лицо и завилял хвостом.

— Думаю, ты произвел хорошее первое впечатление, — сказал Катон.

— Юпитер Всеблагой, ну уж нет, — Петронелла дернула поводок и направилась к задней части дома. — Давай, ты.

Катон склонился перед сыном.

— Итак, Петронелла говорит, что ты был непослушным мальчиком. Надеюсь, это неправда.

Луций слегка пнул ногой в воздухе и опустил свою головку, глядя на Катона из-под лба с озорной улыбкой.

* * *

К тому времени, как Макрон добрался до дома, уже стемнело, и несколько ламп были зажжены, чтобы осветить внутреннее пространство. Катон впустил его, и когда Макрон снял сагум и повесил его на крючок у двери, Луций вскочил и бросился к нему. Макрон присел и обнял его, а затем взъерошил его волнистые волосы.

— Это намного больше нормы, парень. Нужно подстричь. И я знаю, что только уважаемая матрона может позаботиться об этом. Но где она? Где может быть Петронелла, а?

— Прямо здесь… — Она стояла на пороге атриума, уперев руки в бедра. — И почему ты заставил меня так долго ждать?

— Ждать? — Макрон беспомощно посмотрел на Катона.

— Ой! Ты мой дурак. Иди ко мне! — Она засмеялась.

Макрон осторожно отвел Луция в сторону и поднялся на ноги, прежде чем Петронелла бросилась вперед, обняла его и крепко поцеловала в губы. Затем она отстранилась и взяла его за руки.

— Мне нужно поговорить с тобой наедине.

— Ты не возражаешь, господин? — повернулся Макрон к Катону.

— Конечно, — ухмыльнулся Катон. — Я уверен, вам двоим есть о чем поговорить.

Макрон подмигнул, а затем повел Петронеллу наверх, и мгновение спустя послышался скрип кровати, вздохи и ахи Петронеллы и ласковое бормотание Макрона.

Катон и Луций сидели в углу, играя с деревянными гладиаторами, и мальчик остановился на мгновение и посмотрел в потолок, прислушиваясь к звукам сверху.

— Дядя Макрон и Петронелла снова борются, не так ли, папочка?

— Да, они борются. Боюсь, это может быть довольно долгая схватка. — Катон улыбнулся и решил, что сейчас самое время сменить тему. — Итак, расскажи мне, чем ты занимался с тех пор, как мы уехали.

Под аккомпанемент любовного воссоединения Макрона и Петронеллы, которое длилось дольше, чем Катон мог подумать, прежде чем все стихнет, он с растущим удовольствием и любовью слушал, как Луций рассказывал ему об их ежедневных уроках, которые ему иногда нравились, и их прогулках по городу, на городской рынок, где он отсчитывал деньги за продукты, которые они покупали, которые ему всегда нравились. Он также рассказал об их попытках порыбачить и о том, что он был лучше Петронеллы. Как ему не нравилась девочка из соседнего дома, которая, казалось, всегда сидела на своих ступеньках, когда Луций выходил, и улыбалась ему. Все это было своего рода успокаивающей поэзией для ушей Катона, когда он погрузился в мир без солдат, без войны, без смертей или увечий, без политики и измен, без страха. На мгновение он почувствовал острую тоску по простым удовольствиям и невинному любопытству детства, которые временами испытывали все взрослые.

Стук кулаком в дверь прервал задумчивость Катона. Он похлопал Луция по головке и указал на его корзину для игрушек.

— Я думаю, тебе следует убрать их сейчас. Время спать.

Луций надулся. — А я должен?

— Я не Петронелла. Делай, как я говорю.

Катон встал и подошел к двери. Снаружи стоял солдат с факелом. Позади него стоял другой мужчина с поднятым капюшоном плаща. Солдат почтительно отступил в сторону, когда мужчина вошел и закрыл за собой дверь. Он откинул капюшон, и Катон напрягся, когда увидел оглядывающегося по сторонам полководца Корбулона.

— Мы одни? — Затем он заметил, что Луций тихонько убирает своих деревянных гладиаторов. — Кто еще в доме?

— Центурион Макрон и его женщина наверху, господин. Ювелир живет в дальнем конце дома.

— Хорошо, — Корбулон подошел и остановился над Луцием. — Твой мальчик?

— Да, господин.

— Хороший парень. Ты должен им гордиться.

— Я горжусь.

— И я уверен, что однажды из него выйдет отличный солдат.

Катон не ответил, затем наклонился и поставил Луция на ноги. — А теперь пора спать. Папочка должен поговорить со своим гостем.

Луций поднял глаза. — Вы друг папочки?

Корбулон тонко улыбнулся.

— Что-то в этом роде, молодой человек. А теперь сделай, как говорит твой отец, а?

После того, как Луций вышел из комнаты, Корбулон сел за стол, и выражение его лица стало жестким.

— Я просмотрел твой отчет, когда вернулся с охоты. Это не способствовало хорошему чтению.

Катон давно готовился к этой встрече и пристально встретил взгляд своего командира, когда Корбулон продолжил: — Я не думаю, что наши хозяева в Риме будут очень довольны результатом твоей миссии. Правда, не то чтобы это было предпринято по их приказу. Миссия была моей инициативой. Когда до Рима дойдет известие о том, что мы потеряли ценный актив в лице Радамиста, последует требование, чтобы кто-то был привлечен к ответственности за его смерть. Однако я смогу защитить себя — как и ты — на том основании, что Армения уже попала под власть Тиридата и парфян и что было необходимо хотя бы попытаться нанести удар, прежде чем враг укрепит свою власть над ней. Мы могли бы даже возразить, что нейтральную Армению следует считать успешной, даже если в процессе мы потеряли царя-клиента. Но ты знаешь, лучше меня как подобные вещи имеют тенденцию искажаться в политических целях.

— Верно, господин. Смерть Радамиста будет представлена как оскорбление престижа и власти Рима, и одна из сенаторских фракций потребует вашего отзыва, чтобы можно было послать нового человека преподать урок армянам, а также парфянам.

— Совершенно верно, — кивнул Корбулон. — И обязательно найдется какой-нибудь недалекий фаворит Нерона с ограниченным опытом, который воспылает желанием заработать себе репутацию. Ситуация достаточно опасна и без того, чтобы она усугубилась тем, что по пустыне станет бродить какой-нибудь идиот, подобный Крассу. Я не позволю этому случиться. Поэтому мы должны вернуть Армению, а затем нанести удар по Парфии, и мы должны сделать это как можно скорее, прежде чем мои враги, вернувшиеся в Рим, получат шанс причинить вред. Надеюсь, ты никому в моем штабе не говорил о содержании твоего отчета?

— Нет, господин.

— Отлично. Тогда я предлагаю тебе держаться подальше от штаба, и я сохраню твой отчет среди своих личных бумаг, и никто из нас не будет говорить о прошедшей миссии, по крайней мере, пока я не приведу свою армию в Армению весной.

— Но, господин, как мы сможем сохранить это в секрете? Мои люди заговорят, как только они посетят таверны города и откупорят первую амфору вина. И я не могу запретить им что-либо говорить. Это самый верный способ начать сплетни.

— Я согласен. Итак, мы ничего не говорим. Если твои люди заговорят, то слух неизбежно достигнет ушей офицера или шпиона, работающего на противоборствующую сенатскую фракцию. Затем они напишут отчет и отправят его в Рим, где он будет обсужден и будет отправлено послание с требованием от меня подробного отчета. Я, конечно, отправлю сообщение, в котором сообщу, что дело о смерти Радамиста будет расследовано. Если повезет, я смогу растянуть это на достаточно долгое время, чтобы оно не имело последствий. Но ты тоже должен сыграть свою роль.

— Свою роль, господин?

— … в том, чтобы держать язык за зубами. Если кто-то будет настаивать, ты можешь говорить, что доставил нашего человека в Артаксату, утвердил его на троне, а затем вернулся в Сирию, как было приказано. Если это означает упущение некоторых деталей, то в любом случае потребуется много времени, прежде чем станет известна вся история. К тому времени мы должны надеяться, что мы хорошо проведем кампанию и сможем отпраздновать одну или две победы. И мы оба знаем, как легко хорошие новости избавляются от зловония плохих.

Корбулон сделал паузу, чтобы дать Катону подвести итоги, а затем встал.

— Ты прекрасный офицер, Катон. Судя по тому, что ты раскрыл в своем докладе, ты стал жертвой обстоятельств и ошибок Радамиста. Но это не избавит тебя от осуждения Сената и крика толпы. Ты должен ради себя и Рима получить шанс на искупление. И этот шанс появится, когда армия выступит весной.

— Да, господин.

Корбулон снова поднял капюшон, направился к двери и распахнул ее. Солдат все еще ждал снаружи, и свет его факела осветил кроваво-красное лицо полководца. Он остановился на пороге и похлопал Катона по плечу.

— Не устраивайся здесь, в Тарсе, слишком комфортно. Мне нужно закалить парней. Зимой я возьму армию в горы для тренировок. Это будет тяжело, и они меня за это возненавидят, но когда мы атакуем Парфию, мне нужны люди за моей спиной, на которых я могу рассчитывать. Ты такой человек, трибун Катон?

— Да, господин.

Корбулон пристально посмотрел на него.

— Хорошо. Теперь наслаждайся временем со своим сыном как можно больше. Грядет война. Война с Парфией. И когда это произойдет, ты и остальные люди в моей армии будете испытаны как никогда раньше. Можешь смело на это рассчитывать.

Примечание автора

Для человека, живущего в современном мире, трудно полностью оценить те вызовы, с которыми столкнулись римляне на территории, которую упрощенно называют «Ближним Востоком». Близость к чему? К востоку от чего? Как и многие часто используемые термины, он имеет тенденцию скрывать свои предположения и тем самым заманивать политиков на действия, основанные на ложных предпосылках или на простом незнании. Мы видели множество свидетельств этого в последние десятилетия, и довольно заманчиво делать простые выводы о том, что история повторяется в отношении западного вмешательства и вторжений Рима двумя тысячами лет назад. Однако история не повторяется просто так. Хотя, как мы увидим ниже, между тем временем и современной ситуацией существуют определенные сходства, которые больше говорят о моделях политики, чем о конкретных персонажах и событиях.

В «Крови Рима» говорится о соперничестве Рима с Парфией за царство Армении. Борьба между двумя империями длилась сотни лет без решающего исхода. Первая официальная встреча между двумя державами произошла в начале I века до нашей эры, когда римский полководец Сулла встретил парфянское посольство недалеко от реки Евфрат. С самого начала отношения между двумя сторонами характеризовались подозрительностью и невежеством. Это произошло в первую очередь из-за огромных культурных различий между Римом и Парфией. Последняя не имела постоянной армии и управлялась деспотом. Напротив, римляне в то время в значительной степени профессионализировали свою армию, и государством управляли соперничающие политические фракции. В то время как парфяне считали римлян агрессивными захватчиками земель, римляне считали своих противников изнеженными, ненадежными и варварскими. Эти взаимные стереотипы должны были формировать отношения между двумя державами с тех пор, и это стоило обеим сторонам огромных финансов и людских ресурсов.

Рим и Парфия были разными не только в культурном отношении, но и — что более важно — в военном отношении. Часто указывалось, что римская армия была тяжеловесной и поэтому в основном была привязана к своим линиям коммуникаций, что неизбежно ограничивало дальность и скорость операций. Парфянская армия в основном состояла из всадников — конных лучников и катафрактов — а знать отвечала за снабжение каждого отряда своих людей на службе у правителя Парфии, когда в этом возникала необходимость. Это означало, что парфяне могли быстро наступать и были очень эффективны в боях с размахом. В результате, когда римляне встретили парфян на открытой местности, римляне оказались в невыгодном положении. Стоит напомнить, что Красс и его легионы потерпели поражение от рук гораздо меньшего парфянского отряда, в основном состоящего из конных лучников, которые смогли противостоять и уничтожать беспомощных легионеров. Это означало, что более поздние римские полководцы решили отказаться от наступления через открытую местность Месопотамии и решили продвигаться через гористую местность Армении на север, что было гораздо более благоприятным театром военных действий для их пехоты.

К несчастью для народа Армении, они оказались на главном маршруте геополитической борьбы между двумя державами. Риму нужен был контроль над Арменией, чтобы обеспечить более безопасный путь в Парфию и защитить свой северный фланг. Вот почему Армения приобрела такое жизненно важное значение в римском сознании. С парфянской точки зрения значение Армении было основано на долгой истории относительно слабого контроля над царством и гораздо более тесных культурных связях, чем когда-либо имел Рим с народом Армении. Как это часто бывает, подобное восприятие значимости приза несоизмеримо превосходило его реальное стратегическое значение.

После того, как Рим был разбит Парфией, враг приобрел почти мифический статус главного соперника Рима. Римские полководцы рассматривали войну против Парфии и контроль над Арменией как возможность для личного возвышения и соперничали друг с другом и со своими предшественниками, чтобы добиться славы, уничижая Парфию. При этом им нужно было представлять Парфию как угрозу, несоразмерную реальной опасности, исходящей от вражеской империи. Как отмечалось выше, парфянские вооруженные силы были ориентированы на краткосрочную мобильную войну, и у нее никогда не было реальных серьезных намерений вторгнуться и завоевать восточную часть Римской империи. Однако, если бы римляне признали и приняли этот факт, это лишило бы их оправдания участвовать в поисках славы, что было ключевым аспектом их характера. Нужен был опасный враг, и поэтому опасным врагом стала Парфия и оставалась таковой вплоть до ее падения.

Если мы позволим себе провести исторические параллели, эта тенденция является характерной чертой многих политиков в последние десятилетия, как это было в случае с печально известной «теорией домино», которая привела к катастрофической войне и поражению США во Вьетнаме. Разумеется, реалистичная оценка любой угрозы, исходящей от Вьетнама и Парфии, могла бы гарантировать, что огромные затраты, понесенные как римлянами, так и американцами, были бы предотвращены. Дипломатическое решение в обоих случаях спасло бы очень много жизней и было бы более эффективным в долгосрочной перспективе. Но популистские лидеры никогда не уклонялись от бряцания оружием, чтобы разжечь националистический пыл в массах. Это гораздо легче продать, чем длительные дипломатические переговоры и компромисс, который влечет за собой мир. Действительно, императора Августа часто критиковали за то, что он заключил дипломатическое соглашение с Парфией, а не вел войну.

Это подводит нас к вопросу о проблемах, с которыми столкнулись римские полководцы, и которые сильно отличались от тех, с которыми сталкиваются современные армии, проводящие операции в этом регионе. Во-первых, медленное распространение новостей. Сегодня о любом событии можно сообщить мировой аудитории за считанные минуты. Две тысячи лет назад Риму могли потребоваться годы, чтобы узнать о наследовании одного правителя другим на землях к востоку от границы. Затем была природа самой местности. В отсутствие Google Earth или даже карт римские полководцы буквально не знали, что их ждет впереди. Куда мог вести маршрут, какие запасы воды были поблизости, какие города лежали впереди, оставалось загадкой до тех пор, пока легионеры фактически не прошли бы по рассматриваемой земле. Слепой марш по terra incognita был еще более опасен из-за ненадежности и предательства местных проводников, которые часто загоняли римские армии в ловушки или негостеприимную местность, сокращая их численность. Огромный масштаб Парфянской империи означал, что любые планы долгосрочного завоевания потребовали бы гораздо больше войск, чем римляне могли бы сосредоточить для выполнения этой задачи. Как и силы западной коалиции во время гораздо более позднего вторжения в Месопотамию или Советского Союза в Афганистан, они были рассредоточены слишком тонко, чтобы поддерживать какой-либо более чем номинальный контроль над территорией. Затем это привело к обычной неразрешимой политической проблеме: нежеланию вкладывать средства в достаточное количество кадров на местах для достижения решающего результата, и в то же время неспособность позволить себе политические издержки вывода войск. Неизбежным результатом этого, как мы слишком часто видели на протяжении всей истории, является длительное и дорогостоящее занятие, которое в конечном итоге заканчивается отступлением и нанесением ущерба репутации.

Несмотря на то, что я ранее предупреждал о простых параллелях, есть многое, что римские солдаты, такие как Макрон и Катон, и современные солдаты, такие как мой сын, признали бы в ситуации друг друга. Я почти не сомневаюсь, что они разделили бы фаталистический вздох по поводу бремени, которое ложится на плечи солдат их политическими хозяевами, которые слишком часто не обращают внимания на тела, похороненные под основанием будущего, которого они так жаждут.

*************

Переведено для группы: «Саймон Скэрроу | Eagles of the Empire» в 2021 году.

Любое коммерческое использование данного перевода запрещено!

Данный перевод не является коммерческим продуктом и предлагается в сугубо ознакомительных целях.

Если вам понравилось — можете поддержать нас донатом, нажав на соответствующую кнопку на верхней панели паблика Вконтакте: https://vk.com/simonscarrow_romaneagle

или на карточку Qiwi: 4890 4947 1154 2118

Все вырученные средства пойдут на дальнейшие переводы книг серии и не только.

Content

Скэрроу Саймон Кровь Рима [ЛП]

Скэрроу Саймон Кровь Рима (The Blood of Rome)

Действующие лица

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

ГЛАВА ДВАЦАТЬ СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Примечание автора