Мария Жукова-Гладкова

Ставка на стюардессу

© Жукова-Гладкова М., 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

⁂

Автор предупреждает, что все герои этого произведения являются вымышленными, а сходство с реальными лицами и событиями может оказаться лишь случайным.

Воспитанники Аполлинарии Антоновны Пастуховой и их потомки

Пролог

Задолго до революции 1917 года

Аполлинария Антоновна лежала на койке в небольшой больничке у самого кладбища и смотрела в потолок, который давно требовал ремонта. Тут все требовало ремонта – стены, мебель. Но здесь уже много лет трудился невероятный доктор Николай Аристархович Богомазов. Именно он помог ее брату, когда тот вернулся из Персии.

Почему его послали в эту Персию? Какое их семье было дело до Персии, в которой столкнулись интересы Российской и Британской империй? Аполлинария Антоновна, как, впрочем, и ее брат, так и не поняли, из-за чего в Персии гибли русские люди. Вообще они много где гибли на протяжении веков, и их родственники не понимали, за что. Если речь идет о защите Отечества, то русский человек сам бросится в бой. Защита Отечества – святое. Аполлинария Антоновна первая сказала бы брату, что надо отправляться на фронт. И Василий Антонович бы и сам без ее подсказок пошел защищать Россию. Но его послали в Персию.

Когда брат вернулся, Аполлинария Антоновна выхаживала его вместе с доктором Богомазовым. В основном, конечно, все делала Аполлинария Антоновна, она только советовалась с доктором. Главное – доктор Богомазов всегда умел найти для своих пациентов и их родственников правильные слова, что не менее важно, чем само лечение. Он умел поддержать, приободрить. Но хотя и брал Николай Аристархович за свои услуги немного, лишних денег у них с братом не было.

Их мать умерла давно, рожая третьего ребенка, отец погиб на дуэли. Хорошо, что были живы бабушка с дедушкой, которые и взяли детей, но быстро постарались от них избавиться. Нет, не сдали в приют, не выгнали на улицу, а дали образование. Аполлинария Антоновна окончила первое женское учебное заведение в России – Смольный институт благородных девиц. Конечно, взяли ее только в отделение «для мещанских девиц», куда брали девушек из недворянских сословий, кроме, конечно, крестьянок. Да те и не стремились. Но Аполлинария Антоновна, тогда просто Поля, предпочла бы провести свое детство, отрочество и юность с любящими родителями, а не в интернате. Да и, как потом выяснилось, ее брат тоже. Они стали очень близки после его возвращения из Персии одноногим.

Приданого у Аполлинарии Антоновны не было. Папенька успел все проиграть в карты. Дедушка не оставил им с братом ничего – у него кроме папеньки было еще двое «правильных» детей. Вот им все и досталось. Или они заграбастали сами, хотя не нуждались. Но что могли поделать Аполлинария и Василий? Спасибо, что получили образование, позволявшее найти работу. Аполлинария Антоновна до возвращения брата из Персии трудилась гувернанткой в одной хорошей купеческой семье.

Но потом пришлось выхаживать брата, и работа с проживанием в семье перестала ее устраивать, хотя раньше она как раз искала с проживанием. «Щедрые» родственники проявили благородство и выделили им крошечную квартирку в доме, где сдавали квартиры внаем. У родственников много чего имелось. Василий Антонович, немного придя в себя, стал в этом доме управляющим. Удобно – они же жили на первом этаже. Василий Антонович научился ходить на костылях, потом на деревянном протезе. Но ногами в семье была сестра. Аполлинария Антоновна давала уроки девочкам из благородных и мещанских семей, она же покупала продукты и все, что требовалось в дом. Брат прекрасно вел бухгалтерский учет, следил за жильцами, чтобы не испортили хозяйское добро, а если испортили, то чтобы заплатили. И еще Василий Антонович научился прекрасно готовить!

Через некоторое время в доме, где они жили с братом, поселился мелкий чиновник Пастухов. Был он не очень молод, собой не очень хорош, но человеком оказался душевным. К тому же одиноким. Он стал захаживать в гости к брату с сестрой, они обсуждали книги. Все трое увлекались чтением. И хотя все не любили англичан, но «Портрет Дориана Грея» мистера Уайльда и «Приключения Шерлока Холмса» мистера Конан Дойля произвели и на мужчин, и на женщину большое впечатление. Потом они все читали мистера Киплинга, обсуждали и происходящие в мире события. Что за золотая лихорадка на Аляске? А что означает для России Японо-китайская война? И почему Италия полезла в Эфиопию? И почему Россия вдруг стала эту Эфиопию поддерживать? Только потому, что Италию поддержали англичане? Какое нам дело до этой Африки?

Разговоры были интересными для всех троих. Аполлинария Антоновна с нетерпением ждала вечера. Готовили ужин теперь на троих – Пастухов давал деньги на продукты. А потом Фрол Петрович Пастухов сделал ей предложение, и его совершенно не интересовало, есть у Поленьки приданое или нет. Конечно, оно бы не помешало, но Фрол Петрович заявил, что для него главное – душевная близость.

В общем-то, в жизни Аполлинарии Антоновны кардинально ничего не изменилось. Она просто переехала в такую же крохотную квартирку Фрола Петровича этажом выше. Она продолжала давать уроки, готовил чаще ее брат, который все время находился дома и любил возиться у плиты, только теперь делал это всегда на троих. Правда, завтрак подавала Аполлинария, но все трое мало ели по утрам, так что это ее не напрягало. Вместе обедали по выходным. Убирала и стирала деревенская девка Дуся. Она во всем доме убирала, и жильцы отдавали ей вещи в стирку.

А потом Аполлинария Антоновна поняла, что беременна. Долго не говорила об этом ни мужу, ни брату. Должна была убедиться. Она и не надеялась на такое счастье! Ведь лет ей было немало, а Фролу Петровичу еще больше, причем значительно больше. Но Господь сделал им этот подарок! Все трое с нетерпением ждали появления ребеночка. Фрол Петрович сказал, что будет рад и мальчику, и девочке, и настоял, чтобы дорогую Поленьку обязательно регулярно осматривал врач. И на роды они пригласят только хорошего врача. Самого хорошего!

Конечно, выбор они остановили на Николае Аристарховиче Богомазове. Не было у них других знакомых врачей, да и знали они, скольким людям он помог. Даже слух ходил, что убийца принес Богомазову долг убитого – тот на последнем издыхании сказал: «Должен я доктору, отдай». И отдал! И другие пациенты, если не могли сразу расплатиться, приносили деньги через месяц, три и больше. А вдруг разбогатев, жертвовали на лечение нуждающихся. А то, что больница у него с окнами на кладбище… Так не может он себе позволить арендовать, а тем более купить дом на Невском проспекте. Иначе цены на его услуги стали бы неподъемными для его пациентов.

Николай Аристархович сказал, что Аполлинарии Антоновне нельзя рожать дома, нужно приехать в больницу, и заранее.

Услышав, что рожать нужно только в больнице, забеспокоились и Фрол Петрович, и Василий Антонович. Обычно-то в те времена дома рожали, даже царицы и графини.

– Мне сложно привезти с собой все инструменты, которые могут потребоваться, – сказал доктор Богомазов. – Возраст. Первые роды. Ребенок крупный… Лучше у меня в больнице.

Дату родов он определил и велел прибыть дня за три, предполагая, что все может пойти по незапланированному сценарию. Может, изначально знал, что велика вероятность печального исхода, но надеялся на лучшее и не хотел заранее расстраивать Аполлинарию Антоновну.

Мужу и брату Николай Аристархович обещал сразу же прислать посыльного с новостями.

Роды начались на следующий день после того, как Фрол Петрович привез супругу к доктору. Девочка родилась мертвой.

И теперь Аполлинария Антоновна смотрела или в давно требующий ремонта потолок, или на кресты, уходящие вдаль. Вскоре на кладбище добавится еще одна могилка – ее крошечной дочери, которую даже покрестить не успели. На кладбище была церковь, Николай Аристархович прекрасно знал батюшку и частенько приглашал его к тем, кто хотел исповедоваться или прочитать отходную. Можно ли будет отпеть ее девочку, невинную душу, ангелочка, который сразу же улетел в тот мир? Аполлинария Антоновна не знала.

Кто-то зашел в палату, где она почему-то лежала одна. Обычно всегда больница была переполнена, а тут Аполлинария Антоновна оказалась в одиночестве в четырехместной палате, хотя за стеной и на улице слышались голоса. И, как и всегда здесь, она слышала стоны, плач… Хотя бывала и радость – выздоровление, рождение ребенка.

– Как вы себя чувствуете? – спросил Николай Аристархович, усаживаясь на соседнюю койку. Он взял руку Аполлинарии, проверил пульс. Ей было так плохо, что она даже не узнала шаги доктора!

И как она могла себя чувствовать?! Что за дурацкий вопрос?

– Я говорю про физическое состояние, не душевное.

Какое физическое? Она умерла! Умерла вместе со своей дочерью! Ее нет! Осталась одна физическая оболочка. И что будет с Фролом Петровичем? С братом Васенькой?

– Я смогу еще иметь детей? – все-таки спросила Аполлинария Антоновна.

Доктор Богомазов долго не отвечал. Аполлинария Антоновна повернулась к нему и увидела печальное лицо пожилого врача. Казалось, что даже его бородка грустно опустилась.

– Я бы не советовал вам рисковать, – наконец сказал он.

– Я могу…

– Вы можете забеременеть. Но это смертельно опасно для вас, и очень высока вероятность… повторения того, что случилось в этот раз.

Второй раз она такое не перенесет… Если бы была гарантия рождения живого ребенка, то Аполлинария Антоновна обязательно рискнула бы.

– Сейчас к вам зайдет одна ваша знакомая. Она хочет с вами поговорить. Знайте: я хочу вам помочь. Вам обеим. И сделаю все, что от меня зависит. Нужно только ваше согласие.

Какая знакомая? Какое сейчас дело Аполлинарии Антоновне до каких-то знакомых?!

Николай Аристархович вышел, а в палату вошла…

– Аня? – удивленно спросила Аполлинария Антоновна.

Это была одна из ее подруг по Смольному институту. Пути-дорожки их разошлись, и они не виделись много лет. А в годы учебы очень дружили и любили вместе играть на рояле в четыре руки.

Аполлинария Антоновна помнила Анну красавицей. Какие у нее были шикарные волосы – коса толщиной в руку! А брови, пушистые ресницы… Коса никуда не делась, но сейчас Аня была очень бледной и плакала. «Как из склепа», – почему-то подумала Аполлинария Антоновна. Хотя они же в больнице. Сюда здоровые не попадают. Ну, если только рожать…

– Аня, что с тобой?!

Аполлинария села на кровати, потом встала и помогла Анне добраться до соседней койки, уложила ее. Анне явно было хуже, чем ей. То есть хуже физически. Душевно так плохо, как ей, не могло быть никому.

Или могло?

Еще как могло.

– Я только что родила ребенка, – сказала Анна.

– Мертвого? – вырвалось у Аполлинарии.

– Нет, живого. Здоровенького мальчика.

И Анна горько заплакала.

Аполлинария не понимала, из-за чего же тогда Анна плачет. Живой и здоровый ребенок – это же счастье! Она должна плясать от счастья. Аполлинария бы плясала. Аполлинария бы…

Аполлинария Антоновна держала руку другой бывшей смолянки в своей и пыталась ее утешить. Только совсем не понимала, почему она утешает Анну, а не наоборот.

– Я не могу оставить себе ребенка, – наконец сказала Анна между рыданиями.

– Ты родила без мужа? – поняла Аполлинария Антоновна. – Отец ребенка обесчестил тебя и бросил?

– Он умер.

– И оставил тебе только долги?

Анна посмотрела на Аполлинарию и печально улыбнулась:

– Я могу содержать ребенка, Поля. Но его могут убить. То есть его точно убьют, если узнают, что его отец – граф Разуваев. Это же сын, наследник! Титула и всего, что к нему прилагается.

– Но ведь граф Разуваев недавно погиб! Я сама читала в «Ведомостях»…

– Был убит. Но мы успели обвенчаться.

– Но тогда почему…

– Потому что слишком много претендентов на графский титул, усадьбу, особняк в Петербурге, все остальное… Потому что граф Разуваев – это… на самом деле… Нет, я не имею права говорить! Поля, меня ненавидели очень многие из окружения графа, а уж члены его семьи… Ребенок не получит ничего. И не надо! Не в этом дело. Я же говорю, что могу его содержать. Граф Разуваев меня обеспечил. Но ребенка убьют, если я оставлю его себе! Наследнику графа Разуваева не жить!

– Как я могу тебе помочь, Аня? – спросила Аполлинария Антоновна. Помощь другим помогает легче пережить собственное горе.

– Возьми моего ребенка, Поля. Я… знаю, что у тебя случилось. Пусть все считают, что ты родила здорового мальчика, а я – мертвую девочку. У тебя будет ребенок, Поля! Живой, здоровый ребенок. Ведь твой муж и брат еще не знают, что у тебя… Им же еще никто ничего не сообщил? Девочку я похороню. Если захочешь, сама сможешь ухаживать за могилой. Нет, лучше я. Или вместе, чтобы родственники Разуваева ничего не заподозрили. А я стану крестной своего собственного сына. Буду помогать деньгами. Я же могу делать подарки своему крестнику? Никто ничего не заподозрит. Мы же с тобой вместе учились. Потом встретились здесь, в больнице. Ты пригласила меня стать крестной. Поддержала на похоронах мертвой девочки. Только ты должна держать язык за зубами. Всегда, до гробовой доски. Никому и никогда не проговориться!

– А кто знает, что…

– Николай Аристархович. Он поможет. Я же у него жила в последнее время. Боялась, что меня беременную… Я боялась за свою жизнь, за жизнь ребенка. Эти родственники Разуваева… Еще знает помощница доктора Богомазова. Ниловна. Ты, конечно, знаешь Ниловну? Она же с ним лет пятьдесят вместе работает, предана до гроба. И не станет она желать смерти ребеночку. Она про меня все знает. Она мне еду носила. Они не выдадут. Ну, как ты решишь?

– А ты потом не заберешь у меня ребенка? Он навсегда будет моим?

– Да как я смогу его забрать-то? И куда?

– Я согласна, – сказала Аполлинария Антоновна.

Глава 1

Ивана арестовали. Мошенничество в особо крупных размерах! Вывод за рубеж нескольких миллиардов рублей! В нашем доме был обыск. Я пребывала в состоянии шока. Миллиардов?! Мы, конечно, жили совсем не бедно. Наверное, этот загородный особняк, построенный Иваном, обошелся ему в несколько миллионов, но рублей! Мы оба ездили на хороших машинах, могли позволить себе любую еду, любую одежду, поездку на любой курорт. Но Иван не швырялся деньгами. Никаких золотых унитазов, никаких статуй, никаких диких вечеринок, никаких безумных трат вообще. Он не был скупым, по крайней мере по отношению ко мне, но деньги он считал всегда. Хотя он же финансист по первой и основной профессии. И я знала, что он постоянно вкладывал деньги в свой агропромышленный комплекс.

Когда я пыталась интересоваться его прошлым, я нигде не нашла информации ни о каких оргиях, загулах, спонсировании певиц и актрис. Он всегда жил тихо и скромно. Он просто не любил вечеринки. С друзьями предпочитал общаться дома, один на один, а не устраивать обеды на сто персон. Может, потому, что деньги любят тишину? Но Иван на самом деле любил тишину. Он не любил никакую музыку – никого из современных исполнителей, честно признался, что не понимает классическую. Он не ходил в театры и на выставки, фильмы смотрел дома. Меня он попросил слушать музыку в наушниках. Если я хочу в театр, на выставку, пройтись по магазинам – всегда пожалуйста, «только заранее согласуй свои планы с моими». Он меня ни в чем не ограничивал, никогда не упрекал. Он заботился обо мне, он баловал меня. Его отношение ко мне напоминало скорее отношение отца к дочери. Хотя разница в возрасте между нами на самом деле составляла восемнадцать лет.

Была ли это любовь? Но ведь любовь тоже бывает разной… Главное – что мне было хорошо и спокойно с Иваном. Мне было комфортно.

Но откуда миллиарды?!

Мишенька плакал не переставая. Он чувствовал, что происходит что-то ужасное, он чувствовал мое состояние и состояние своего отца. Я не знала, что делать. То есть в первые минуты не знала, потом я взяла себя в руки. Последние полтора года у меня была невероятно счастливая жизнь, мне не приходилось решать никаких проблем. Все проблемы решал Иван. Да их просто не возникало! У меня не возникало. Благодаря Ивану. Но до этого…

До этого была сплошная борьба, с самого раннего детства. В отрочестве, юности, после совершеннолетия. Я считала, что полтора года с Иваном – это награда за все испытания, которые я выдержала до встречи с ним в той, прошлой жизни. Но, похоже, теперь мне придется платить за эти полтора года счастья. Говорят, что Господь не посылает людям таких испытаний, которые они не могут выдержать. Значит, выдержу. Я не кисейная барышня.

Я родилась в маленьком городке в Карелии. Большинство людей про него даже не слышали. В нем нет ничего особенного, вообще ничего похожего на какую-то достопримечательность. Но у нас замечательные леса и озера, и обитатели нашего городка и его окрестностей выживают благодаря этим лесам и озерам. И себя обеспечивают дарами природы, и на продажу их собирают.

Я не знаю своего отца. Мы все у матери были от разных, и в нашем городке она имела не самую лучшую репутацию, а если говорить прямо, то ее называли известным русским словом из пяти букв. Хотя мама нам в детстве говорила, что это слово означает «бледный», то есть «бледная». Когда мы узнали его истинное значение в русском языке (а все узнали рано), она все равно продолжала настаивать на своей версии, правда, уже говорила, что оно приклеилось к женщинам, занимавшимся древнейшим ремеслом, потому что они как раз были бледными, много времени проводили в помещении, в отличие от румяных русских крестьянок. Аристократия тоже ценила бледность и скрывалась от солнца под зонтиками, но это была совсем другая бледность. В подростковом возрасте я не поленилась и нашла в библиотеке книгу по этимологии, и там даже был раздел по этимологии русского мата. Этому слову была посвящена отдельная статья, в которой объяснялось, что оно выпадает из общего ряда русских матерных слов, потому что не обозначает гениталии или совокупление. Там говорилось, что слово происходит от славянского «блуд», означающего «заблуждение, ошибка, грех».

Наверное, вся жизнь моей матери была ошибкой. Она находила не тех мужчин, она влюблялась в них до беспамятства, но одного зарезали в пьяной драке, двое отправились в места не столь отдаленные (от нашего городка уж точно не очень отдаленные), проезжавшие через наши места мужчины, и почему-то у нас задержавшиеся, возвращались в родные города, кто-то женился на других женщинах. Если бы моя мать родилась в другом месте, может, все сложилось бы по-другому. Если бы отца моего старшего брата не зарезали, то тоже все могло сложиться по-другому. Если бы…

В один прекрасный для меня день к нам приехала тетя Люся, наша дальняя родственница. Насколько я поняла, моя прабабушка и ее бабушка были родными сестрами. Может, я поняла неправильно.

Стоял ноябрь, темнело рано. Мы вообще-то уже спать собирались. В будний день вечером народ у нас по улицам не болтается. Ну, если только летом. Но в мороз, в темноте – никогда. Утром идут на работу, вечером с работы. Фонари тоже не горят. Или не горели в годы моего детства.

Тетя Люся приехала со своей умирающей дочерью. Мы с братом и сестрой не поняли вначале, зачем она привезла к нам еще одного ребенка. Мы сами вечно ходили голодные. Основной нашей едой на протяжении всего года были хлеб, картошка и самые дешевые макароны. Хорошо, если с маслом! Правда, брат уже давно сделал открытие: даже в нашем городе люди не выжимают кетчуп из пакетов до конца. И мы рылись в помойках. Так что макароны ели с кетчупом. Но в нашем городе еду в помойку не выбрасывали. У нас люди все съедали сами.

Летом и ранней осенью, конечно, было проще – мы собирали ягоды, воровали яблоки, разбирались в грибах. Мать с ранней весны варила нам супы из одуванчиков, крапивы, сныти и щавеля, которые тоже собирали мы, хотя нам хотелось мяса. Уже переехав в Петербург, я смеялась, когда люди говорили мне, что сныть – сорняк. Я много раз это слышала! А у нас она шла в суп, салат и использовалась как приправа, если в доме появлялось мясо.

Его добывал старший брат, который в семь лет уже умел ставить силки на зайца и рябчика, как делали наши предки, пока огнестрельное оружие еще не изобрели и пока оно имелось только у знати, рыбу удили втроем – брат, сестра и я. На рыбалку меня стали брать с трех лет. Сестра была на год старше, брат – на четыре. После меня родился еще один мальчик, но к приезду тети Люси он еще лежал в люльке. Детской кроватки в нашей квартире не было. Я не знаю, где мать раздобыла старую деревенскую люльку, я такие потом только в фильмах видела. Никто не верил, что я свои первые месяцы после рождения тоже спала в такой. Мы с братом и сестрой вместе спали на широком топчане. Люлька висела в нашей комнате, и мы ее качали, если маленький брат начинал плакать. А во второй комнате мать принимала гостей, конечно, все были мужского пола. Мы знали, что должны сидеть тихо и не должны позволять младшему брату раскричаться, тогда, возможно, утром у матери будут деньги и она купит нам что-нибудь вкусненькое. Хотя для нас все было вкусненькое.

Мама с тетей Люсей когда-то встречались в детстве, вроде их даже отправляли в один лагерь. То есть мама сразу же узнала тетю Люсю. «Ой, какая ты стала красивая!» – сказала мама. Не уверена, что тетя Люся узнала маму – даже мы видели, как она изменилась за последние два года. И если тетя Люся стала красивее, мама стала… выглядеть хуже. Но зачем-то тетя Люся приехала. Мать сразу отправила нас в нашу комнату. Для нас это было обычным делом. Мама всегда нас отправляла, если приходили гости. Только, как я уже говорила, обычно приходили мужчины, а родственников у нас не было. То есть мы считали, что их нет, до приезда тети Люси. Хотя когда-то мама упоминала двоюродную, троюродную или четвероюродную бабушку, которая жила в какой-то деревне, но наотрез отказалась брать нас на лето. Вроде это было до моего рождения. Эта бабушка отправила маму вон со старшим братом, и так отправила, что мама даже больше не предпринимала попыток к ней поехать.

Тетя Люся сразу же вручила каждому из нас по небольшой упаковке зефира – в каждой лежало по три штуки. Это было царским подарком. Мы поблагодарили и отправились в нашу комнату обсуждать нашу гостью.

Увидев больного ребенка, брат сказал, что тетка, наверное, к ведьме. Переночует у нас, а с утра отправится искать нужный дом. Ночью это сделать невозможно. Дорогу никто не покажет. Мы слышали, что в деревне неподалеку от нашего городка живет ведьма, у которой лечились многие люди. Приезжали к ней и из Петрозаводска, и из Петербурга. Я сама ее никогда не видела. Ее видела сестра и рассказала об этой встрече нам со старшим братом. Наша мать попалась где-то этой ведьме на глаза, когда была беременна нашим младшим братом. Она вела сестру к врачу, потому что у нее разболелось ухо. «Не рожай больше, – сказала ведьма. – Все равно не жильцы». Сестра тогда очень испугалась. Почему не жильцы? Или ведьма говорила про будущих детей и к нам это не относилось? Ухо у сестры быстро прошло, вообще мы трое оказались удивительно здоровыми детьми. Закаливание у нас проходило естественным способом. Да и нянчиться с нами было просто некому, ни бабушек, ни дедушек не имелось, мать периодически где-то работала, по крайней мере, с нами не сидела, поэтому, если у нас поднималась температура, мы особо в постели не залеживались. В результате у нас выработался прекрасный иммунитет, как у бездомных собак и кошек. Дом у нас был, то есть квартира, но ее состояние… оставляло желать лучшего, если мягко выразиться.

Уже став совершеннолетней, я прочитала интересную статью про иммунитет у детей из так называемых проблемных регионов мира, который изучали какие-то западные специалисты. О России там речи не шло. Там говорилось о странах, где постоянно идет война, где ужасная экология, антисанитария, воду берут из колонки рядом с канавой для сточных вод, а иногда и из канавы пьют, едят немытые овощи, не задумываются о качестве продуктов питания, потому что радуются любому куску, который можно съесть. В качестве примера приводился Афганистан с дикой антисанитарией. Во время беременности и родов умирает одна женщина из восьми, противозачаточными средствами пользуются максимум десять процентов, по официальным данным, из тысячи детей до пяти лет не доживают двести пятьдесят семь (в Великобритании шесть), и это при том, что в этой стране только шесть процентов детей официально зарегистрированы. Детская смертность колоссальная. Но если ребенок дожил до восьми лет, он получает такой иммунитет, что ему уже не страшно ничто, и у него есть шанс стать долгожителем, если не погибнет от пули, взрыва бомбы или ракеты. В той же статье говорилось, что в этих проблемных странах с невероятным уровнем смертности от самых разных причин наблюдается и большое количество долгожителей, причем гораздо более здоровых, чем их ровесники из благополучных стран.

Возможно, мне стоит сказать своей матери спасибо за мой иммунитет. Но выжила бы я вообще, если бы не тетя Люся? Или кто она там была на самом деле…

– Эй, идите сюда! – вдруг крикнула нам мать.

Мы пошли и остановились у двери, держась за руки. Мы всегда держались за руки. И мы всегда поддерживали друг друга. Мы не знали, что ждать от этой тети Люси. Мы вообще не ждали от жизни ничего хорошего. Хотя мечтали… Брат говорил, что когда вырастет, то уедет на заработки, заработает много денег и заберет нас с сестрой из этого городка. На заработки из нашего города уезжали в Петербург. Никто не возвращался. Сестра говорила, что хочет стать актрисой, а я с детства хотела стать стюардессой.

Я даже помню, как эта мысль появилась у меня в голове. Мы смотрели телевизор с мамой и ее очередным ухажером, и там шла какая-то программа про стюардесс. Все они были такие красивые! И мамин ухажер сказал, что эта профессия открывает перед девушкой огромные возможности. Он сам много поездил по стране, вроде был дальнобойщиком, хотя мечтал о полетах в небе, но не прошел по здоровью в летное училище. Он так зажигательно говорил, что я объявила:

– Буду стюардессой!

– Молодец! Правильно! – поддержал меня тот мамин ухажер, подхватил на руки и стал подбрасывать к потолку. Ни разу не уронил, а я испытала невероятное счастье. Со мной играет взрослый дядя! Он смеялся, мама смеялась и выглядела очень счастливой.

Он потом заезжал к нам еще несколько раз, вероятно, если его маршрут пролегал через наш городок. Нам с братом и сестрой привозил шоколадки, а мне однажды подарил набор открыток с видами европейских городов. Мы с братом и сестрой тогда даже не знали об их существовании, но это стало толчком для изучения нами географии. Мы дергали маму, она рассказывала, что знала, потом подарила нам троим на Новый год «Атлас мира». Мы втроем садились на наш топчан и изучали его. Я по нему научилась читать. Учил брат – он же уже ходил в школу. В детский сад никто из нас не ходил – мы болтались дома и на улице, в общем, воспитывали себя сами. Но в школу мать брата отправила. Может, чтобы социальные службы и органы опеки не заинтересовались нашей семьей?

Соседи на мать жалобы не писали. Она не устраивала шумных попоек, не собирала компании. Она тихо принимала мужчин по одному. Ее жалели и нас жалели, иногда подкармливали. Да и люди, жившие вокруг нас, были из тех, кто по разным причинам и в разные времена пострадал от властей. Есть несчастная баба, никому не мешает, зарабатывает как может, детей на себе тянет. По пьяному делу можно ее обозвать, потом трезвыми пожалеть. Богатых ни в нашем доме, ни в соседних не было, даже средний класс у нас не жил. Все боролись за существование. Наверное, мы жили хуже всех. Люди это понимали.

Тетя Люся оказалась лучше всего одетой женщиной из всех, кого я видела раньше. Конечно, если не считать тех женщин, которых я видела по телевизору. Но так то же телевизор. И она была первой женщиной за рулем автомобиля! Она приехала к нам на собственной машине, пусть не самой новой, пусть заляпанной грязью, но машине! Вообще мы вначале услышали работу двигателя и прилипли к окну на нашем первом этаже. К нашему дому кто-то приехал на иностранной машине? Потом мы увидели женщину с ребенком на руках, которая вышла из этой машины и пошла в наш подъезд. Мы еще больше удивились, услышав звонок в нашу дверь. Женщины в наших домах никакой транспорт водить не умели. Мужчины могли работать на грузовике, тракторе, автобусе. Кое у кого из мужчин были старые отечественные автомобили, переходившие от отца к сыну. Тетя Люся же приехала на каком-то иностранном автомобиле. К нам! Вот завтра разговоров‐то будет!

– Ну-ка, дайте-ка на вас посмотреть, – сказала тетя Люся, оглядывая нас троих, когда мы по зову пришли в мамину комнату.

У матери на столе уже стояла бутылка водки, лежала палка колбасы, от запаха которой я чуть не потеряла сознание, и услышала, как брат с сестрой тоже сглотнули. И еще там лежали помидоры и огурцы… И конфеты в полиэтиленовом пакете.

Брат тетю Люсю заинтересовал мало, гораздо больше – мы с сестрой. Может, она любит девочек и равнодушна к мальчикам? Привезенная ею девочка примерно нашего с сестрой возраста (мне было пять, а сестре шесть) в это время лежала на кровати нашей матери и не шевелилась.

Мама уже выпила: глаза блестели, щеки раскраснелись. Ей много не надо. Мы с братом и сестрой всегда сразу понимали, что она уже приложилась к бутылке. Если она пила одна, без мужчин, то обычно лезла нас целовать, говорила, как нас любит, какая она несчастная и как было бы хорошо найти для нас папку. Пьяная, она быстро засыпала, причем могла заснуть на полу, на нашем топчане, на стуле, а потом свалиться с него и не проснуться.

– Вы в школу еще не ходите? – спросила нас с сестрой тетя Люся.

Брат сказал, что ходит он. Но ее это не заинтересовало. Она спросила, умеем ли мы читать.

– Вон Дашка весь «Атлас мира» до дыр изучила, – кивнула на меня мать и рассмеялась: – Стюардессой хочет быть!

Эта информация явно удивила тетю Люсю, она попросила показать атлас, мы пошли в нашу комнату, и она стала нас с сестрой экзаменовать. Брат остался с мамой. «Наверное, она отрежет ему колбасы!» – думала я. Но мне пришлось показывать тете Люсе, как я умею читать, и демонстрировать знания по географии. Сестра, хотя и была на год старше, читать практически не умела, только знала некоторые буквы, а географию не знала вообще. Она не собиралась становиться стюардессой, как я.

– А английский язык ты учишь? – спросила тетя Люся.

Я удивленно посмотрела на нее. Тогда я еще даже не знала, что такое «английский язык». Я карту мира могла нарисовать, но понятия не имела о том, что в разных странах говорят на разных языках.

Тетя Люся вернулась в ту комнату, где мама налила себе еще одну стопку водки, мы с сестрой пошли за ней. Брат уже наворачивал колбасу. Мама увидела наши голодные глаза и отрезала и нам по куску.

– Даша. Она подходит лучше всего и по нескольким параметрам.

Я подняла глаза на тетю Люсю. Я вообще не поняла, о чем она говорит. Я ела колбасу! Кто-то заварил чай. Бутерброд с толстым куском колбасы… Это было счастьем! Я мечтала, чтобы оно продлилось как можно дольше. Но глаза у меня закрывались. И от вкусной еды спать хотелось еще больше. Этим вечером я наелась досыта! Я хотела спать. Но есть хотела больше. Между едой и сном мы с братом и сестрой, конечно, выбрали еду. Мы всегда выбирали еду, если нам вообще предоставлялся выбор.

Потом я все-таки заснула, только не помнила где. За столом? Или дошла до нашего топчана?

Меня куда-то несли. Или мне снилось, что меня куда-то несут? Потом меня куда-то везли? Или мне это тоже снилось? Вроде хлопала дверца машины. Передо мной или надо мной разговаривали две женщины. Но маминого голоса я не слышала. Я чувствовала движение. Остановки. Женщины спорили, ругались. Я спала в машине на заднем сиденье? Потом меня опять куда-то несли.

Проснулась я в незнакомой комнате. Это была комната принцессы!

Где я?

До революции 1917 года

В следующий раз Аполлинария Антоновна разговаривала с доктором Богомазовым уже вместе с подругой Аней. Аня явно почувствовала себя лучше, узнав, что удалось пристроить ребенка от графа Разуваева. На ее лице то и дело мелькала улыбка. Она сказала, что после смерти графа каждый день жила в страхе. И жить пришлось в одном из склепов на кладбище.

«Какой ужас!» – подумала Аполлинария Антоновна, хотя что не сделаешь ради спасения собственного ребенка, пусть еще и не рожденного, и своей жизни. И ведь она правильно подумала про бледность, как из склепа. Тут не «как», а на самом деле! Но ведь будущей матери нужно гулять, нужны положительные эмоции, поддержка близких. Какая у Аполлинарии Антоновны была поддержка! Как муж и брат ждали ребеночка!

Аня сказала, что в том склепе есть подземная комната, а в комнате имеется все необходимое для жизни. Живут же люди в подвалах, где нет окон?

Они переглянулись с доктором Богомазовым и улыбнулись друг другу. Аполлинария Антоновна подумала, что в этом склепе, в подземной комнате, наверное, скрывались и другие пациенты доктора Богомазова. Или, может, у него несколько таких комнат на кладбище? Может, не просто так он организовал эту клинику именно в этом месте?

Аполлинария Антоновна знала, что Николая Аристарховича Богомазова очень любят – все, кто к нему когда-либо обращался, говорят о нем теплые слова. Его не интересовала политика, не интересовало, почему человек получил огнестрельное ранение, а почему кого-то ножом пырнули. После первой дуэли много лет назад именно он выходил папеньку. Только тогда доктор Богомазов был совсем молодым врачом. А папеньке одной дуэли оказалось мало. Богомазов всегда выполнял свой долг врача, а кроме этого, помогал людям. Помогал так, как только мог. Ведь иногда самым важным является теплое слово, искреннее участие, готовность выслушать.

Он помогал и не очень дружным с законом людям. Видела Аполлинария Антоновна таких в больнице у Богомазова. Но Николай Аристархович всегда считал, что не в праве никого судить. Каждый должен заниматься своим делом.

Сейчас он помогал ей и Анне. Как врач и как человек. В первую очередь как прекрасный человек.

Аполлинария Антоновна не спрашивала, кому пришла в голову мысль заменить мертвую девочку, которую родила она, на живого мальчика, которого родила Анна. Наверное, доктору Богомазову. Может, поэтому он и сказал, что рожать нужно у него в больнице? Анна же давно здесь жила, насколько поняла Аполлинария Антоновна. А если бы девочка осталась жива? У нее оказалось бы двое детей? Мальчик и девочка? Как это было бы здорово!

Аполлинария Антоновна запретила себе об этом думать. Она и так получает ребенка, о котором мечтала, а Анна… Анна сохраняет ему жизнь и, вероятно, себе.

Но если она обвенчалась с Разуваевым… Как жена, она имеет право…

Аполлинария Антоновна не была сильна в вопросах права. Она не знала, на что имеет право жена. Или Анна даже претендовать ни на что не собирается? Вроде говорила, что не собирается. Опять же, чтобы сохранить себе жизнь.

Аполлинария Антоновна для себя решила, что когда немного отойдет от родов и ребеночек подрастет, то попробует найти старые газеты и почитать про графа Разуваева. Новость о его убийстве прогремела на весь Петербург. Про нее невозможно было не слышать. Но они не обсуждали этот вопрос с мужем и братом. Не интересовал их Разуваев. Да, слышали – и все. Может, Анна сама потом когда-нибудь про него расскажет. А когда мальчик станет взрослым мужчиной…

Нет, Аполлинария Антоновна не должна никому ничего рассказывать. Ни одной живой душе. Пусть муж считает, что это его родной сын, а брат – что это его племянник. И она сама будет любить Петеньку как родного сына. А сам Петенька… Аполлинария Антоновна решит, можно ли ему рассказать про его появление на свет, когда он станет взрослым.

Вот сейчас Ниловна его принесет… Аполлинария Антоновна увидит мальчика и тогда уже отправит посыльного к Фролу Петровичу и Василию Антоновичу. Пусть приезжают и забирают их вместе домой.

Глава 2

Я помню, как села в кровати и стала осматриваться. Я спала на чистой простыне – белой в голубенький цветочек. На подушке была такая же наволочка, а на одеяле – такой же пододеяльник. На мне самой – пижама с изображением мишек. В комнате стоял детский письменный стол с приставленным к нему стульчиком. В другом углу кто-то обустроил кукольное царство. Я никогда не видела столько игрушек. Меня интересовало, разрешат ли мне поиграть хоть с одной из этих кукол. Я знала, что чужое брать нельзя. Мама нас всех этому учила чуть ли не с рождения. Чужое – это чужое. Выброшенное можно брать, а воровать нехорошо. Собирать грибы и ягоды, рыбачить, охотиться можно и нужно, но если мы стащим что-то из магазина или у других людей, нас ждет суровое наказание. Если что-то дарят, надо брать и говорить спасибо, даже если нам это не нужно. Потом найдем, кому передарить. Всегда есть нуждающиеся. Только на моей памяти самыми нуждающимися всегда были мы, наша семья в полном составе.

А может, мне одну куклу подарят? Я отвезу ее домой. Мы будем в нее играть с сестрой. И брату надо привезти какой-то подарок. Еще в комнате стояли платяной шкаф, книжный шкаф с невероятным количеством книжек и комод. А в них что? В смысле в платяном шкафу и комоде? Все было оформлено в светлых тонах, я нигде не заметила ни пыли, ни грязи. Никаких пустых бутылок и немытой посуды. Даже окно было вымыто.

Но где мои братья и сестра? Где мама? Я никогда не спала одна. Я вообще никогда не бывала одна. Я встала, сунула ноги в смешные тапочки с помпончиками. У нас с братом и сестрой никогда не было никаких тапочек. Мы по дому ходили или в носках, или босиком. Откуда взялись тапочки? Откуда все это взялось?!

Я подошла к окну. Мы жили на первом этаже, а эта комната располагалась… высоко. Я не могла определить этаж. Но деревья находились ниже окна. Люди казались маленькими. Я никогда не поднималась так высоко. У нас в городе нет таких высоких зданий.

В комнате была и дверь. Я пошла к ней и приоткрыла ее. И тут же уловила запах еды. Я хотела есть. Сколько я себя помнила, я всегда хотела есть. И старшие брат с сестрой тоже всегда хотели есть. И малыш, родившийся последним. Я пошла на запах еды и оказалась в кухне. То есть я решила, что это кухня. Я такие только в кино видела. Все опять было светлое, как в комнате, и чистое. Стол, пластиковые стулья со спинками, пенал, шкафчики, холодильник. Холодильник тоже был из тех, какие по телевизору показывают. И совсем не шумел, как тот, что стоит у нас в кухне. Нигде не валялись никакие тряпки, стол не был залит непонятными жидкостями. И пол не был залит. В мойке не высилась гора грязной посуды. И не воняло. Я в первый момент подумала, что здесь нет помойного ведра, потом узнала, что оно стоит в отсеке под мойкой. Пахло приятно.

У плиты ко мне спиной стояла незнакомая мне женщина. Она вначале не услышала, что я пришла, и не почувствовала моего присутствия. И я не стала ее ни о чем спрашивать. Нас мама учила не приставать с вопросами к незнакомым людям и вообще не разговаривать с незнакомыми людьми. Истории о том, что бывает с маленькими мальчиками и девочками, которых незнакомый дядька угостил конфеткой, мы слышали постоянно.

Но запах еды сводил с ума…

Наконец женщина повернулась, увидела меня и расплылась в улыбке:

– Дошенька! Солнышко мое! Сама встала? Как ты себя чувствуешь?

Она поставила сковородку назад на плиту, бросилась ко мне и опустилась передо мной на колени.

– Головка не болит?

Эту женщину – бабушку – я видела впервые в жизни. И почему она называет меня Дошенькой?

– Я – Даша, – объявила я.

– Вообще-то ты Доша. Авдотья, – поправила меня женщина.

– Нет, – твердо заявила я.

– Но если ты хочешь, чтобы мы теперь звали тебя Дашей, то будем звать Дашей. Только бы ты у нас была здоровенькая.

– Я хочу, чтобы меня звали Дашей.

– Хорошо, – согласилась женщина с улыбкой. – А что ты еще хочешь?

Я сказала, что хочу есть. Женщина кивнула, потом спросила, почистила ли я зубки. Я покачала головой. Она отвела меня в туалет, при виде которого я поразилась не меньше, чем при виде остального, а уж в ванной я чуть не потеряла сознание от увиденного. А запахи… Как здесь все восхитительно пахло!

– Что ты хочешь на завтрак, До… Дашенька? – спросила женщина.

Мне предоставляется выбор? Выбор еды? У нас в доме выбора не было никогда. Мы ели то, что было. Иногда не было ничего.

Мне предложили кашу или творог. Я спросила, можно ли мне съесть и кашу, и творог. Женщина ответила, что, конечно, можно. Я съела. Потом была булочка с вареньем и клубника. Сейчас же почти зима. Какая может быть клубника?!

Я съела все до последней крошки.

Интересно, что будет теперь? Я не задавала лишних вопросов. Мама очень ругалась, когда мы ее о чем-то спрашивали. Я рано усвоила, что взрослые все сами нам скажут и объяснят, если посчитают нужным. А за вопросы можно и по шее схлопотать.

– До… Дашенька, сейчас нужно переодеться, потому что придет новая учительница и вы будете заниматься. В пижаме не занимаются. Пойдем, я помогу тебе выбрать, что надеть.

Мы вернулись в комнату, где я проснулась, и я увидела содержимое шкафа…

– Это моя одежда? – уточнила я.

– Ну а чья же еще? – удивленно посмотрела на меня женщина.

Я спросила у женщины, как ее зовут, то есть как мне к ней обращаться.

– Я твоя бабушка, – сказала женщина. – Меня зовут Софья Леонидовна. Но ты, конечно, зовешь меня просто «бабушка» или «ба», а не по имени и отчеству. Ты меня не помнишь?

Я покачала головой, потом спросила, как я сюда попала.

– Куда «сюда»? – уточнила бабушка.

Я сделала круговой жест рукой.

– Ты про нашу квартиру спрашиваешь? Так мы здесь живем вместе с твоей мамой с самого твоего рождения. Ты, я и мама. Но мама сейчас на работе. Вернется вечером. Она уходит на работу, когда ты еще спишь, но ужинаем мы все вместе, и мама укладывает тебя спать. А днем остаемся мы с тобой. Раньше я водила тебя в детский центр, и там ты занималась по нескольким развивающим программам. Но после… в последнее время преподаватели приходят к нам домой. Ты немного отстала от других детей, нужно нагонять, поэтому с тобой занимаются индивидуально. Сегодня ты будешь заниматься английским языком.

Я что-то слышала про английский язык… Совсем недавно…

– А папа? – спросила я, решив, что эта женщина не накажет меня за лишние вопросы.

– Папа в Америке.

– Где?

– Есть такая страна – Соединенные Штаты Америки…

– Знаю, – кивнула я, и у меня перед глазами возникла карта из нашего «Атласа мира». – В каком штате?

Бабушка внимательно посмотрела на меня.

– В Калифорнии, – сказала она. – Ты знаешь, где находится Калифорния?

Я кивнула и гордо сообщила, что могу показать на карте. Бабушка достала атлас из книжного шкафа, но не такой, как был у нас дома. Я быстро нашла Калифорнию и показала ей.

– Молодец! – похвалила бабушка. – Помнишь, где живет папа в Калифорнии?

Я покачала головой. Бабушка показала и объяснила, что мне нужно обязательно хорошо выучить английский язык, чтобы, когда я стану немного постарше, съездить в гости к папе.

– А почему папа не живет с нами?

– Они расстались с мамой. У папы новая семья.

Это мне было понятно.

– Но папа тебя любит, помнит о тебе, беспокоится и очень нам помогает. Так что ты должна постараться и полностью поправиться, чтобы не расстраивать папу.

– Полностью поправиться? – переспросила я.

– До… Дашенька, ты помнишь, как ты качалась на качелях?

К тому времени, как я вошла в компанию брата и сестры, их в нашем дворе уже сломали. А брат качался и рассказывал нам с сестрой, как один раз с них упал. Но я знала, что такое качели. Я сказала невесть откуда взявшейся бабушке, что на качелях не качалась никогда.

– Качалась, – вздохнула она. – Ты упала с качелей и ударилась головкой. И после этого многое забыла. И иногда вспоминаешь совсем невероятные вещи. Сегодня после того, как ты поспишь днем, мы сходим к дяде доктору. Ты ему расскажешь, что помнишь. Он считает, что ты вспомнила свою прошлую жизнь.

Вообще-то, я ее и не забывала. Но я не стала говорить об этом бабушке.

Я переоделась в брючки, футболку и смешной свитерок с зайцем на груди, и бабушка отвела меня в еще одну комнату. Там на большом столе были разложены какие-то учебники, ручки, тетради. Я никогда не видела таких учебников. Пока я их рассматривала, пришла учительница – молодая красивая женщина. Мне она очень понравилась. Бабушка оставила нас вдвоем.

Наверное, я очень расстроила учительницу. Я совершенно ничего не помнила из этого английского языка. Но я сказала ей, что хочу выучить английский язык, чтобы поехать в гости к папе. Я вообще впервые узнала, что он у меня есть.

Когда бабушка провожала учительницу, меня отправили в мою комнату. Подумать только! У меня есть комната! Своя! Но в эти минуты меня интересовало, о чем говорят бабушка и учительница. Я чуть-чуть приоткрыла дверь, а слух у меня всегда был великолепный.

– У меня такое впечатление, что она никогда не учила язык, – сказала учительница.

– Вас же предупреждали: у нее амнезия. Она что-то помнит, что-то вообще не помнит, а иногда говорит такие вещи, что мы не понимаем, откуда это взялось!

– Дети от двух до пяти лет иногда помнят свои прошлые жизни, – заметила учительница. – Хотя ей шесть… Может, это из-за амнезии?

– Сегодня мы идем к специалисту, который как раз интересуется такими воспоминаниями. Но как вы считаете?.. Она сможет нормально учиться? В обычной школе?

– О да! – воскликнула учительница. – Она схватывает все на лету и, главное, горит желанием учиться. В большинстве случаев детей приходится заставлять, убеждать, уговаривать. Хотя у Даши есть стимул: она хочет поехать к папе. Вы нашли правильный подход. Она на самом деле к нему поедет?

– Это зависит не от нас… – вздохнула бабушка.

– Понимаю. Но девочка у вас талантливая. Быстро соображает, быстро реагирует. Я думаю, что с учебой проблем не будет. Забытое быстро восстановится. Она производит впечатление совершенно нормального ребенка.

После урока мы с бабушкой часок погуляли – прошлись по окрестным улицам. Я никогда раньше не бывала на этих улицах, но бабушка утверждала, что бывала. Потом мы вместе с бабушкой обедали. Обед состоял из трех блюд! Потом меня уложили спать. Я не хотела спать. Я боялась, что если засну, то снова проснусь в той комнате, где с самого детства жила с братом и сестрой. Я боролась со сном, но все равно заснула.

Но проснулась опять в комнате принцессы! Бабушка налила мне стакан теплого молока, и мы пошли к дяде доктору. Он стал задавать мне вопросы о моей жизни. Почему-то его больше всего заинтересовала люлька, в которой спал младший брат. Он попросил ее нарисовать, описать. Мне не жалко – и нарисовала, и описала. И если до этого вопросы были самые разные, то после упоминания люльки только о ней. На некоторые вопросы я ответить не смогла, другие были простые. Что я больше всего люблю есть? Да все я люблю, главное – чтобы вообще было что есть. Мы поговорили с ним о рыбалке, о силках на зайцев и рябчиков. Он меня очень внимательно слушал. Раньше взрослые меня никогда так не слушали. Поэтому я радостно отвечала на его вопросы.

Потом дядя доктор говорил с бабушкой, а я подслушивала.

– Где она могла видеть люльку? Это как минимум девятнадцатый век, если вообще не восемнадцатый.

– Нигде не могла. По телевизору она смотрит только мультфильмы. Мы не позволяем ей часами сидеть перед экраном. Компьютер – час в день. Но после травмы она даже не вспоминала о нем, а мы не предлагали. Неужели на самом деле вспомнила свою прошлую жизнь? У нас с дочерью сложилось такое впечатление, что она жила в какой-то крестьянской избе, где было много детей. И старше ее были, и младше. Вечно не хватало еды. Но у нас-то она всегда нормально ела! Ее никто ни в чем не ограничивал. Слава богу, пищевой аллергии нет. Но нас с дочерью, своей мамой, она не помнит! Она не помнит ничего из английского языка! А она им с трех лет занимается. Что нам делать?!

– Нужно время. Может, какое-то триггерное событие – их еще называют «спусковыми» – поможет ей вспомнить все, что она забыла. Может, какая-то вещь.

– Да какая вещь? Она будто впервые оказалась в нашей квартире, своей комнате и даже нашем городе. Будто перенеслась к нам… откуда-то.

– Радуйтесь, что ее умственные способности никак не пострадали. Девочка развитая, хорошо говорит, хорошо выражает свои мысли. Забытые знания наверстает.

– Вы считаете, что она сможет пойти в обычную школу?

– Да, несомненно. У нее нет никаких психических отклонений, если вы об этом. Нет невроза. У нее хорошее эмоционально-психологическое состояние. Даже отличное! Она чувствует себя счастливой. Вы с вашей дочерью молодцы. Вы обеспечили ребенку психологический комфорт. А амнезия… Бывает. Не так уж много у нее было детских воспоминаний. Если взрослый человек забывает свою предыдущую жизнь, то ему гораздо сложнее. И если взрослый или ребенок теряются и ничего не могут сказать. Родственники сходят с ума. А Даша с вами. Прекрасно можно жить без воспоминаний первых шести лет. Многие взрослые и так не помнят эти годы. Без травм, без амнезии.

– А эти люльки, братья-сестры?

– Думаю, что забудет. А если не забудет… Вам это мешает? Просто не заостряйте внимания. Вы с ней ходили на рыбалку?

– Никогда. Некому у нас в семье на рыбалку ходить.

– Сходите. На озеро какое-нибудь съездите.

– Сейчас? – в ужасе спросила бабушка. – Чтобы под лед провалиться? Или чтоб на льдине унесло?

Дядя доктор рассмеялся.

– Нет, летом, когда уже тепло будет. Хотя к тому времени она уже может забыть про рыбалку.

«Не забуду», – подумала я тогда. И на самом деле не забыла.

Потом мы вернулись домой. Бабушка отправила меня в мою комнату – мою комнату! – поиграть или позаниматься и сказала, что будет готовить ужин. Теперь предстояло ждать возвращения мамы с работы, чтобы ужинать всем вместе.

Интересно, какой окажется мама? Почему-то я предполагала, что это будет другая мама, а не та, с которой я прожила первые пять лет своей жизни. Почему меня убеждают, что мне шесть?

До революции 1917 года

Аполлинария Антоновна никогда не видела новорожденных детей, но ей казалось, что все-таки ребенок должен быть поменьше. Хотя откуда ей знать? Ниловна дала ей мальчика – и он тут же открыл глазки. Взгляд был осмысленным! Какой замечательный мальчик!

Ниловна показала, как кормить ребенка, как пеленать. Сколько ж детей прошло через руки Ниловны? И сколько ей лет? И сколько Николаю Аристарховичу Богомазову? Долгих им лет жизни!

Вечером примчались Фрол Петрович и Василий Антонович. Доктор Богомазов сказал, что Аполлинарии Антоновне с Петенькой нужно еще пару дней побыть у него под наблюдением и только потом их можно будет забрать домой.

У Фрола Петровича в глазах стояли слезы радости, а Васенька не стеснялся и рыдал, и смеялся.

– Поленька, как ты себя чувствуешь? – то и дело спрашивали брат с мужем.

После возвращения домой с новорожденным мальчиком Аполлинария Антоновна для начала решила поискать газеты с информацией о графе Разуваеве у них в доме. Ведь несколько жильцов их выписывали. Брат их все читал, Аполлинария Антоновна – только некоторые. Сами не выписывали, не покупали, а брали то, что приносили жильцам, и те оставляли, уходя из дома на службу. Иногда вчерашние, иногда позавчерашние. Василий Антонович из-за своей малой мобильности большую часть времени дом не покидал, а что еще делать, как не читать, когда сидишь в конторке у входа?

Как уже говорилось, он читал много книг, вел домашнюю бухгалтерию, любил готовить. А скоро ему, наверное, придется приглядывать и за Петенькой. Аполлинария Антоновна планировала вернуться к урокам, чтобы ни в чем не отказывать Петеньке. Его же нужно кормить, одевать. Дети быстро растут. Поэтому их семье требуются деньги, которые она сможет заработать уроками. Как только Петеньку можно будет оставлять на Василия Антоновича, который все равно дома, Аполлинария Антоновна опять займется преподаванием. Конечно, Анна обещала помогать, но как сложится жизнь у самой Анны? Да, сейчас еще, наверное, остались подарки Разуваева, а потом? Анне же самой жить надо.

Но что же случилось с графом Разуваевым? То есть Аполлинария Антоновна знала, что случилось. Следовало выяснить почему.

Аполлинария Антоновна спросила про газеты.

– Газеты на чердаке. Зачем они тебе? Ты что-то конкретное ищешь?

Аполлинария Антоновна сказала, что встретила в больнице свою подругу по Смольному институту. Та – несчастная! – родила мертвую девочку. И от графа Разуваева, которого недавно убили. Аполлинарии Антоновне было неудобно расспрашивать Анну про Разуваева, но она сама захотела про него почитать. И еще она хотела бы пригласить Анну крестной матерью Петеньки. Они с ней очень дружили в Смольном институте, а потом Аполлинария Антоновна как-то растеряла всех подруг.

– Да, тебе пришлось за мной ухаживать, уроки давать… – вздохнул Василий Антонович. – Приглашай, конечно.

Аполлинария Антоновна отправилась на чердак. Как же Василий Антонович сюда поднимается? Оказалось, что поднимался не он, а деревенская девка Дуся, которая занималась в доме уборкой и стиркой. На чердаке как раз сушилось белье. Газеты лежали в углу тремя большими стопками. Раньше они Аполлинарию Антоновну не интересовали, и вообще она не помнила, когда в последний раз была на чердаке.

К счастью, лежали газеты в хронологическом порядке – конечно, в обратном. Сверху были самые последние. Но Дуся была девкой аккуратной, хотя и глуповатой и, конечно, неграмотной. Складывала все газеты одну на другую, ровной стопочкой, в том порядке, в котором ей отдавал Василий Антонович.

Аполлинария Антоновна выяснила, что убили Разуваева три месяца назад. Какой красавец! Пастухова с интересом рассмотрела портрет графа. Неудивительно, что Анна не устояла. У него было четыре дочери от законной жены и вроде несколько отпрысков от многочисленных любовниц. Мужчина был любвеобильный. По крайней мере, так о нем писали. Еще писали, что он картежник и кутила. Имена любовниц не назывались. Правда, вскользь упоминалось про роман с гувернанткой дочерей, которую с позором выгнали из дома.

Анна была гувернанткой дочерей Разуваева.

Но как они могли тайно обвенчаться, если жена Разуваева жива? Или она уже умерла? Это Аполлинария Антоновна выяснить не смогла. Четко и ясно об этом не говорилось. Или Анна сказала про венчание специально для Аполлинарии Антоновны? Что вроде как она была законной женой? Хотя Аполлинарии Антоновне было абсолютно все равно. Она сама получила здорового живого ребенка, о котором мечтала, а остальное ее совершенно не интересовало. То есть интересовало, конечно, но в гораздо меньшей степени.

Аполлинария Антоновна так и не поняла, кто и за что убил графа Разуваева. Конечно, не поняла это не только она. Сыскная полиция Петербурга не смогла разобраться с этим делом и найти убийцу. Обвинение не было предъявлено. Никому. Списали на гастролеров, которые просто решили обчистить явно богатого человека, он оказал сопротивление, и его зарезали.

Ничего не говорилось про то, откуда Разуваев возвращался среди ночи и почему был один. Почему не было кучера? Обычно он ездил в карете и с кучером. А тут куда-то отправился на недавно купленном фаэтоне[1]. Нашли Разуваева в фаэтоне рядом с особняком, в котором он проживал с семьей. Туда пришла сама лошадь. Проследить весь проделанный ею путь не удалось, но были свидетели, видевшие, как хорошо обученная лошадка бежит домой. Свидетели думали, что она везет в дупель пьяного хозяина. Оказалось, мертвого хозяина.

Аполлинария Антоновна также не разобралась с наследованием титула – об этом просто не говорилось. У Разуваева отсутствовали законные наследники мужского пола. Были только дочери. Хотя имелись братья. Значит, титул унаследовал старший из оставшихся в живых брат?

А ведь убивают обычно те, кому выгодно. Выгоднее всего было брату Разуваева. Или кому-то еще?

Про завещание в газетах не написали.

Глава 3

Но маму мне увидеть было не суждено, по крайней мере живой.

Я внезапно услышала, как где-то в квартире кричит бабушка. Я выскочила из комнаты принцессы и побежала искать бабушку. Заодно посмотрела квартиру. В ней было три комнаты, включая мою. Насколько я поняла, в одной жила мама (в ней я занималась английским), в другой бабушка, в третьей я. Кухня использовалась как общая столовая.

Бабушка лежала на кровати в своей комнате и сжимала в руке телефон. Рука с телефоном свесилась с дивана. Она же его уронит! У мамы (моей мамы!) был простой кнопочный телефон, но он часто не работал, потому что она забывала положить на счет деньги или денег просто не было. У нас с братом и сестрой телефонов не имелось, даже одного на всех. Городской в нашей квартире давным-давно отключили за неуплату. Из квартиры нас тоже несколько раз пытались выселить, то есть угрожали какой-то «социальной нормой». Но потом тетки, которые приходили нас выселять, посовещались между собой и решили, что «из-за выводка» нашу маму никуда не выселить.

Я взяла телефон из руки бабушки и положила на тумбочку. Я не знала, как управляться с таким телефоном. Я их по телевизору видела, но в руках не держала. Бабушка открыла глаза и посмотрела на меня затуманенным взором. Неужели напилась? Я такой взор у мамы неоднократно видела.

Я спросила у бабушки, где стоит водка. Маме в таком состоянии она обычно помогала. То есть маме водка в любом состоянии помогала.

– Зачем тебе водка? – спросила бабушка.

– Не мне, тебе, – ответила я.

Взгляд у бабушки стал осмысленным, и она как-то странно стала меня осматривать, потом встала, взяла меня за руку, отвела на кухню, там достала початую бутылку водки из холодильника. Правда, я таких бутылок никогда раньше не видела. Мама с гостями пила что попроще.

Бабушка налила себе водки в стакан, выпила, закусила сладкой булочкой. Мама никогда не закусывала сладким, о чем я и сообщила бабушке.

– А чем лучше? – спросила бабушка.

В этом деле у меня были большие познания, и я ими поделилась.

– Приготовь, – сказала бабушка, кивая на холодильник.

Сама бабушка уселась за стол, выпила еще водки, мне сказала, чтобы поела сама. Второго приглашения мне не потребовалось. Как я уже говорила, есть я хотела всегда. Бабушка не ела, только закусывала водку. У нас мама часто так делала.

Через какое-то время в дверь позвонили. Бабушка уже была «хорошенькая». Она, похоже, не привыкла пить.

Бабушка не смогла встать из-за стола и махнула рукой в сторону двери. Я пошла открывать. Я видела, что здесь дверь закрывается на задвижку, и легко с ней справилась. На пороге стояли двое мужчин, один в полицейской форме, другой – в гражданской одежде. Я поздоровалась. Я знала, что приход полиции домой не означает ничего хорошего. Это местный участковый? Пришел проводить работу с бабушкой?

– Взрослые дома есть? – спросил тот, который был в гражданском.

Я ответила, что есть бабушка, но она, наверное, не сможет поговорить с дядями. Дяди не стали уточнять почему, прошли в квартиру, обувь не снимали, но вытерли о половик. Верхнюю одежду повесили на вешалку. Я показала, где искать бабушку.

А бабушку уже развезло. Она не могла внятно отвечать на вопросы.

– Тебя как зовут? – спросил дядька в форме.

Я ответила.

– Ты бабушку часто такой видишь?

– В первый раз, – честно ответила я.

Они переглянулись.

– Ты соседей знаешь? – спросил тот же дядька.

– Здесь нет.

– А где знаешь?

Я назвала свой родной город.

– Ты там раньше жила?

Я кивнула.

– Адрес знаешь?

Я назвала. Мама нас в свое время заставила выучить адрес. Да и мы с братом и сестрой часто уходили далеко от дома, так что знали окрестности в большом радиусе.

Дядьки явно не понимали, о чем я говорю. Один вышел из квартиры и пошел сам звонить к соседям. Вскоре вернулся с женщиной, которую я видела впервые в жизни. Женщина стала меня как-то странно осматривать.

– Ты знаешь эту тетю? – спросил дядька в форме.

Я покачала головой.

– Вроде не похожа девочка… – задумчиво произнесла тетка. – Позовите Ангелину Михайловну из пятнадцатой квартиры.

Ангелина Михайловна уверенно объявила, что я «не та».

Бабушке вызвали «Скорую», приехали врачи и увезли ее.

Дядька в полицейской форме стал меня расспрашивать про мою жизнь, потом приехали две тетки, как я поняла – социальные работники. Они тоже стали меня расспрашивать. Дядька в полицейской форме куда-то звонил, потом пришел к нам на кухню и сообщил:

– Там был пожар. Позавчера. Ночью. Погибли женщина, две девочки примерно одного возраста и младенец. Старшего мальчика не нашли. Их еще не похоронили.

– Но как она оказалась здесь?! – воскликнула тетка из социальной службы, глядя на меня.

Меня еще раз попросили рассказать про приезд тети Люси с девочкой.

– Погибла Галина! – воскликнул дядька в гражданской одежде.

– Фотографии в этой квартире есть? – подала голос Ангелина Михайловна и спросила у меня, видела ли я сегодня маму.

Я ответила, что маму не видела. Видела бабушку, которую увезла «Скорая». Бабушку видела первый раз в жизни. Ангелина Михайловна тем временем нашла две фотографии в рамочках и протянула мне.

Я узнала тетю Люсю.

– Это Галина, – почти хором объявили Ангелина Михайловна и соседка, имени которой я не знала.

Взрослые стали как-то странно переглядываться. Потом дядька в гражданской одежде попросил Ангелину Михайловну и соседку, имени которой я не знала, рассказать, что они знают «про эту семью». Я сама превратилась в одно большое ухо.

Выяснилось, что Галина, которую я знала как тетю Люсю, приезжавшую к нам домой с больной девочкой, родила дочь от женатого мужика, который уехал работать в Америку.

– Он какой-то супергениальный компьютерщик, – сообщила Ангелина Михайловна. – То ли в «Гугл», то ли в «Майкрософт» его взяли. Он присылал деньги на девочку. Он ее признал. Она записана на его фамилию. Недавно она упала с новых качелей у нас во дворе. Их уже убрали. Там что-то не так закрепили. Это вам нужно у нашего управдома уточнять. После падения с качелей я девочку не видела. С ней не гуляли больше. Но это не она.

– Тебя как зовут? – снова посмотрела на меня тетка из социальной службы.

– Даша Салтыкова.

– Та была Доша. Авдотья. Фамилию я не знаю. Но она должна быть здесь прописана.

Взрослые опять стали переглядываться.

– Даша, у тебя есть родственники кроме мамы? – спросила тетка из социальной службы.

Я сказала про то ли двоюродную, то ли троюродную, то ли четвероюродную бабушку из деревни, названия которой я не знала.

– Может, знают соседи из ее родного города? – высказала предположение соседка. – И у ее матери должны были быть хоть какие-то подруги. Коллеги.

Подруг мамы я не знала. Я знала, что у мамы были только любовники, но говорить это вслух всем этим незнакомым взрослым не стала.

– Будем искать, – сказал полицейский.

Меня временно отправили в детский дом.

Кормили в детском доме, конечно, не так, как в тот единственный день, который я пожила жизнью Доши, но вполне приемлемо – после моей жизни с родной мамой, братьями и сестрой. Я быстро нашла подружек, у каждой из которых была своя история. Если у кого-то и имелись родители, то они сидели в тюрьме. Кто-то из детей родился в тюрьме и провел там первые месяцы жизни, отбывая наказание вместе с мамами, потом был передан в детский дом ожидать окончания маминого срока. Но никто не был уверен, что мама за ним приедет.

А я поняла, что мамы у меня больше нет. И сестры нет. И маленького брата. Я же не глухая.

Но старший брат выжил. Я предполагала, что он успел выскочить, а теперь прячется. Значит, мне нужно каким-то образом вернуться в родной город.

Я уже думала, как совершить побег из детского дома, и изучала карту Карелии. Воспитатели поддерживали мой интерес к географии, и мы все занимались английским языком. Вообще занимались с нами много. Мы не были предоставлены сами себе. Я училась с удовольствием. И нам каждый день внушали, что учеба необходима, если хотим выжить и как-то пробиться в жизни.

Потом приехал папа. Или не папа, а тот супергениальный компьютерщик, который живет в Америке.

Мы поехали вместе с ним из детского дома в какую-то лабораторию, красивая тетенька взяла у меня палочкой анализ изо рта, потом мы поехали к папиной маме. И там я снова рассказала все, что помню о своей жизни, перед компьютером. Как я поняла, папа записывал мой рассказ. Его мама только качала головой и подкладывала мне в тарелку вкусные вещи.

– Где я буду жить? – спросила я у папы (или не папы, он сказал, чтобы я называла его дядя Андрей).

– Пока не знаю, – ответил он.

Он еще раз забирал меня из детского дома, сводил в кафе и сказал, что уезжает назад в Америку.

Потом за мной приехала та самая то ли двоюродная, то ли троюродная, то ли четвероюродная бабушка, которая не видела меня никогда в жизни и даже не знала о моем существовании. Но ее нашла полиция, рассказала обо мне, и она согласилась меня взять. Потом я поняла, что ей просто нужна была помощница в дом. И моложе она не становилась. Родственников не было. А тут появлялся человек, который в старости подаст стакан воды.

Жизнь моя в доме бабы Тани оказалась тяжелой. Но кормили меня досыта. С одной стороны, я радовалась, что я у нее одна, с другой – мне не хватало общения с братом и сестрой или подружками из детского дома. Я ходила в школу в соседнюю деревню, баба Таня, как и воспитательницы в детском доме, убеждала меня в необходимости учиться, учиться и учиться. Она сама каждый вечер садилась со мной за наш единственный стол после того, как мы убирали тарелки (никакого письменного стола у меня не было), и училась вместе со мной.

Кроме учебы мы вкалывали на огороде, ходили за грибами и ягодами, я рыбачила (баба Таня очень радовалась, что я умею ловить рыбу), силки у меня ставить не получалось. В свое время я не успела этому научиться. Еще у нас была коза и, конечно, куры. Куры в деревне были у всех.

Раз в год к нам в гости приезжала мама программиста Андрея, привозила деньги и подарки. Благодаря ей (и Андрею) у меня появился ноутбук. До нашей деревни тоже дошел интернет, я, так сказать, вышла в мир, стала общаться с Андреем по скайпу.

В двенадцать лет мне рассказали о том, что со мной произошло в пять лет, и об истории появления на свет девочки Доши, – совместно баба Таня и мама Андрея в один из своих приездов. Они все (включая Андрея) решили, что я уже достаточно большая, чтобы все это понять.

До революции 1917 года

Анна стала крестной матерью Петеньки и по крайней мере раз в месяц приходила в гости с подарками. Она быстро восстановилась после родов, похудела, похорошела, болезненная бледность прошла, и вскоре Анна устроилась гувернанткой в семью вдовца Салтыкова. Аполлинария Антоновна не поняла, какого именно Салтыкова. Их же столько было в истории России! Дворяне, графы, князья… Вроде как этот вдовец был из княжеской линии Салтыковых, которая происходит от фельдмаршала и воспитателя великих князей Александра и Константина Павловичей, Николая Ивановича, которому было пожаловано вначале графское достоинство, а потом княжеское.

В дом, где жили Аполлинария Антоновна с мужем, братом и сыном, приходил шпик. По крайней мере, так выразился Василий Антонович, которого тот начал расспрашивать про Аполлинарию Антоновну, не зная, что она его сестра. Давно ли тут проживает? Чем занимается? С кем общается? Была ли она беременна? «Что вам нужно-то?» – закричал Василий Антонович и пригрозил позвать городового. При упоминании городового «шпик» ретировался.

– Что ты знаешь про эту Анну? – спросил вечером Фрол Петрович после того, как Василий Антонович рассказал про «шпика».

Фактически Аполлинария Антоновна ничего не знала, но предполагала, что дело в ребеночке и не зря Анна за него боялась. То есть, конечно, не в ребеночке, а в деньгах.

Она рассказала Анне про «шпика», когда та приехала в гости.

– Его явно наняла семья Разуваевых. Ишь ты, даже до тебя добрался.

– Тебе угрожает опасность?

– Думаю, уже нет.

А потом как-то, когда они гуляли вместе с Анной и Петенькой в садике неподалеку от дома, Аполлинария Антоновна решилась спросить про Разуваева.

– Я же тебе уже рассказывала: я работала в их доме гувернанткой, – легко ответила Анна. – Разуваев любил красивых женщин, любил покутить, веселый, щедрый, замечательный человек! Я не была первой, но оказалась последней его любовью. Ах, какой был мужчина… Но ты бы видела его жену! Сушеная тараканиха. От такой любой мужчина стал бы ходить налево.

По словам Анны, Разуваев снял для нее небольшую квартирку, она, конечно, ушла из гувернанток и жила там в свое удовольствие. Денег граф не жалел. Но после убийства Разуваева пришлось срочно уносить ноги. Хорошо, что она была давно знакома с доктором Богомазовым. Он и спрятал ее в склепе, где ей пришлось жить на последних месяцах беременности.

Аполлинария Антоновна не стала спрашивать про жену Разуваева и его венчание с Анной. Пусть все это остается на совести Анны. И ей очень не хотелось потерять подругу. Да и какое ей дело-то до отношений Анны с Разуваевым? Конечно, она не первая гувернантка, которая… с которой… Анна, как и сама Аполлинария Антоновна, была бесприданницей. Вынуждена была искать работу с проживанием. И куда она могла деться от приставаний хозяина? А когда он предложил снять ей квартиру…

Согласилась бы сама Аполлинария Антоновна на месте Анны? В смысле жить в квартире, снятой для нее богатым мужчиной, и… Аполлинарии Антоновне такого никогда не предлагали. Красотой она не блистала, не то что Анна. Странно, что Анне не удалось выйти замуж. Хотя теперь такие женихи пошли, что их в первую очередь интересует приданое, а только потом внешность невесты. Можно найти красивую любовницу – из прислуги, актрис, балерин. Если у мужчины есть деньги… А Разуваев‐то был еще и красавцем! На тараканихе женился из-за приданого или потому, что родители договорились.

Не Аполлинарии Антоновне судить Анну. Она ей была просто благодарна за то, что у нее есть Петенька! И теперь Анна никогда не докажет, что родила его она, а не Аполлинария Антоновна. Это ее ребенок. Навсегда ее. А Разуваев уже вообще на том свете.

Потом Анна сделала ей очередное предложение. И исходило оно не только от Анны.

У ее нового нанимателя, вдовца Салтыкова, имелся друг, банкир Синеглазов. И у этого Синеглазова на стороне родился ребенок. Девочка. Он хотел пристроить ее в приличную семью на воспитание. Был готов платить ежемесячное содержание.

– Хватит не только на его ребенка, но и вам всем, – сказала Анна Аполлинарии Антоновне.

– А где мать девочки?! – воскликнула Аполлинария Антоновна.

– Это какая-то балерина. Ей ребенок не нужен. Она дальше танцевать хочет. Сейчас ребенок у кормилицы. Синеглазов его, то есть ее, себе взять не может. Сама понимаешь. Ищет для дочери хорошую семью.

– Но как же я…

– Ты хочешь второго ребенка? Девочку хочешь? Тебе же доктор Богомазов сказал, что больше рожать нельзя. Ты хочешь жить лучше? Ты мне сама говорила, что собираешься снова бегать по чужим домам, уроки давать. Тебе не придется это делать. Будешь обучать Петеньку и дочь Синеглазова. Я могу сама поговорить с твоим мужем и братом. Берут же люди детей на воспитание. И вы возьмете. Что здесь такого? Благородное дело, и вам деньги не лишние будут. Можете все вместе встретиться с Синеглазовым.

Аполлинария Антоновна сама поговорила с мужем и братом – передала им предложение подруги Анны.

– У меня больше не может быть детей… – сказала она и заплакала. – А тут девочка…

Фрол Петрович и Василий Антонович бросились утешать жену и сестру.

– Квартира Гаврюшиных в следующем месяце освобождается, – вдруг сказал Василий Антонович. – Отец семейства переведен на новое место службы. Уезжают они. Мне жильцов искать надо.

Аполлинария Антоновна вопросительно посмотрела на брата. Она не понимала, что он хочет сказать. А Фрол Петрович сразу понял.

– Пусть снимет нам квартиру Гаврюшиных, – произнес он.

И сам поехал встречаться с банкиром Синеглазовым.

Так в семье Пастуховых появилась первая воспитанница.

Глава 4

У гениального компьютерщика Андрея была любовь с Людмилой, биологической мамой Доши. Но у него также была семья, в ней подрастали двое мальчишек, которых он безумно любил. Андрей не хотел разводиться с женой, да и они уже вместе собрались отбыть в США. Его жена тоже была программистом, пусть и не таким суперталантливым, как он сам. Но их ждала работа, предполагались высокие заработки. Они хотели обеспечить будущее своих детей и свое собственное. Да и мужчина ведь может одновременно любить двух женщин.

– Учти это на будущее, – сказала мама Андрея. – Так нередко бывает. Такая уж у них природа, и ничего не поделаешь. Мой сын на самом деле любил обеих.

Людмила забеременела. Вероятно, она очень постаралась, зная, что Андрей уезжает. Ему она сказала, что просто хочет от него ребенка. Доша родилась за две недели до отъезда Андрея. Но умерла Людмила – роды были очень тяжелыми, еще ей занесли инфекцию, спасти ее не удалось. Близких родственников у Людмилы не было – родители погибли в автокатастрофе несколько лет назад. Она очень хотела ребенка, чтобы не остаться одной. Она, конечно, и о семье мечтала, но не о муже-алкаше. Все приличные были уже давно женаты.

У Людмилы имелась близкая подруга Галина, с которой они учились в одном классе. Галина жила с мамой, тоже не имела ни мужа, ни детей. Галина работала бухгалтером на небольшом заводике по переработке карельских даров леса. Людмила была школьной учительницей, а летом подрабатывала на сборе этих даров природы. Галина знала историю любви подруги с Андреем и, вероятно, завидовала. Но когда Людмила умерла, она тут же вышла на сцену и предложила Андрею удочерить его новорожденную девочку. Ну не в детский же дом ее отправлять? Андрей не мог взять с собой новорожденного ребенка, вообще не хотел жене сообщать о рождении ребенка на стороне. Галину он знал – женщина приличная, вместе со своей мамой девочку вырастят.

За взятки все документы были оформлены очень быстро. Галину записали матерью Доши, Андрея – отцом.

– А вы почему ее не взяли? – спросила я у матери Андрея. – Это же ваша внучка.

– У меня еще трое от дочери. То есть тогда было двое. И я не готова была заниматься младенцем. Но я регулярно навещала Дошу. Она росла здоровым и счастливым ребенком. Галина ею на самом деле занималась, ни в чем не отказывала. Мой сын помогал деньгами.

Андрей также помог Галине стать собственницей предприятия, на котором она работала (так мне тогда сказали). Это случилось незадолго до того, как Доша упала с качелей.

– Вероятно, там что-то очень сильно пошло не так… – вздохнула мать Андрея. – Мне сказали, что мог быть отек мозга. Точно выяснить не удалось – тело сильно обгорело.

– Мать что, не обращалась к врачам?!

– Обращалась. Но там не нашли ничего серьезного… Или не было серьезного с головой, а была ранка и начался сепсис. Сейчас уже никто не скажет! Но Галина поняла, что Доша умирает. Или что Доша никогда уже не будет нормальной.

– Скорее так, – высказала свое мнение баба Таня, которая явно не в первый раз слышала этот рассказ.

В общем, Галина вспомнила (или никогда не забывала), что у Людмилы (биологической матери Доши) имелась вроде бы троюродная сестра, и у этой сестры было несколько детей. Людмила ее жалела и неоднократно рассказывала про нее Галине.

При желании найти человека можно, в особенности в наше время. Пусть даже у этого человека нет интернета и он не зарегистрирован ни в каких социальных сетях. Галина нашла дальнюю родственницу Людмилы – мою родную мать.

– Ты лучше знаешь, Даша, о чем они договорились, – сказали мне мать Андрея и баба Таня.

Мне тогда было пять лет…

Насколько я поняла, Галина поменяла свою умирающую или ставшую ненормальной дочь на меня. То есть, конечно, не свою дочь, а удочеренную девочку, рожденную умершей Людмилой от Андрея. Я лучше подходила, чтобы сыграть роль Доши. Даже именем.

– Но как она могла? – не понимала я. – Ведь она не могла не привязаться к Доше! Она же растила ее фактически с первых дней жизни!

– Деньги, – пожала плечами мать Андрея. – Ей требовались денежные вливания в ее предприятие. Кроме как у Андрея, денег взять было негде. Ее устраивал здоровый ребенок. Но она не была готова заниматься больным ребенком, даже если бы Доша выжила. Если бы это была ее родная дочь… Хотя кто знает, как бы она поступила и с биологической дочерью? Уже не спросишь.

Галина, как мне сказали, погибла в автокатастрофе в тот день, когда я оказалась в комнате принцессы. Ее мать с тяжелым инфарктом попала в больницу.

– А она жива?

– Жива. Но получить у нее информацию не удалось. Никому. Она твердит, что ничего не знала. Возможно, на самом деле не знала обо всех планах дочери. Галина увезла девочку лечить к каким-то знахарям – или так сказала ей, или Софья Леонидовна потом это придумала. Галина вернулась с другой девочкой. Софья Леонидовна утверждает, что не успела дочь ни о чем расспросить. Галина погибла в тот же день. Полиция же все проверяла, выстроила хронометраж событий. Галина оставила тебя матери и поехала на свой завод.

– Но Софья Леонидовна же общалась со мной… Она же мне доказывала, что я ничего не помню. Меня же к психиатру водили!

– Значит, так велела дочь, – сказала баба Таня.

– Наверное, они о чем-то договорились, – добавила мать Андрея. – Что-то, конечно, Галина успела сказать матери. По телефону ей могла звонить, пока домой ехала из твоего родного города. Ничего из этого теперь не узнать. И зачем? Но Галина явно планировала выдавать тебя за Дошу. Тебе было пять лет. Все можно было списать на травму головы, которую получила Доша. И ты бы обрадовалась, оказавшись совсем в другой жизни.

– Обрадовалась, – кивнула я.

– Если бы Галина не погибла… Тебя бы очень скоро убедили в том, что ты всегда жила в той квартире, ты бы быстренько «восстановила забытые знания», потом тебя бы научили, что говорить папе. Наверное, изменили бы прическу… Дети быстро растут и меняются. Андрей общался с Дошей по скайпу, а не напрямую! И он знал, что она болела. Галине и Софье Леонидовне все бы сошло с рук. А ты бы получила совсем другую жизнь. Причем в гораздо лучших условиях, чем те, в которых ты провела первые пять лет твоей жизни. Ты бы очень скоро забыла те первые годы.

– Но моя мама, сестра, братья, Доша…

– И их бы забыла, – уверенно заявила баба Таня.

– Там был поджог, – вздохнула мать Андрея. – Наверное, это сделала Галина. Но доказательств нет, отпечатков пальцев нет, и сама Галина мертва. Софья Леонидовна в этом точно не участвовала и, возможно, на самом деле не знала, что сделала ее дочь. Да, она включилась в игру, но… ей не смогли предъявить никаких обвинений. В чем?! По идее, дочь не успела ей ничего рассказать. Она привезла тебя и уехала на работу, а по пути домой попала в аварию. Все. Софья Леонидовна на самом деле больной человек. Речь об удочерении тебя ею даже не шла – после того, как ты оказалась в детском доме. Ты ей не родственница, и по здоровью она не подходила – не могла стать даже опекуном. И она тебя и не хотела брать. Полиции она говорила, что была в шоке, когда увидела тебя, но решила сделать все, что велела дочь, потом выслушать ее объяснения. Все валила на Галину. После рождения Доши Галина захотела ее взять и взяла. Потом тебя захотела взять – и взяла. Галина всегда все делала по-своему. Это и другие знакомые подтвердили, и сотрудники ее. Привезла тебя – поставила мать перед фактом. Ну не бежать же в полицию доносить на свою дочь? И деталей Софья Леонидовна наверняка не знала.

– Но ребенок, который рос у нее на глазах шесть лет…

– Доша не была ее внучкой, и мы не знаем, любила она ее или не любила. Она, скорее, работала как няня – судя по тому, что я видела и слышала. Дошей занималась Галина – в свободное от работы время. Но, опять же, мы не знаем, какие у Галины были планы на Дошу. Если бы, например, мой сын по каким-то причинам больше не смог помогать Галине материально…

Меня передернуло. Потом я задумалась: мне повезло или не повезло, что я оказалась у бабы Тани? По крайней мере, она моя родственница, пусть и дальняя. Бабушка Людмилы, биологической матери Доши, и бабушка моей родной матери были родными сестрами. Мать бабы Тани была их двоюродной сестрой. Но общей крови с Галиной и Софьей Леонидовной у меня нет. И с Андреем и его матерью нет. Я вообще никогда не знала, кто мой отец, да и моя родная мама, похоже, тоже не знала или не помнила. Но у нее не спросишь.

Я знала, что мою родную мать, сестру и маленького брата похоронили вместе в моем родном городе – за счет государства. Андрей подхоронил Дошу к ее биологической матери Людмиле. Галину хоронили ее подчиненные. Ее мать Софья Леонидовна тогда находилась в реанимации.

Акции завода Софья Леонидовна продала. И зачем они ей? Она осталась жить все в той же квартире, в которой я провела один день. Эта квартира в хорошем доме и хорошем районе получилась после того, как Галина продала квартиру Людмилы, завещанную ей еще года за два до смерти Людмилы (интересно, почему?), и их с матерью квартиру. Обе были в не самом лучшем состоянии и в совсем не лучших домах. Квартира моей родной матери (то, что от нее осталось) отошла государству. Она не была приватизирована. Мои интересы никто не учитывал. Меня же отдали бабе Тане. А на любую квартиру всегда найдется хозяин. Пусть и в нашем маленьком городке, пусть и после пожара. В России всегда и везде есть люди, которым нужна жилплощадь.

Я была зарегистрирована в деревне у бабы Тани. Когда мне восстанавливали свидетельство о рождении, я попросила записать меня Авдотьей, отчество мне дали Андреевна, а фамилия осталась какая у мамы и какая была у Людмилы – Салтыкова.

Баба Таня сказала, что в нашем роду нескольких женщин звали Авдотьями. Только меня звали Дашей, а не Дошей. Я сама так хотела. Баба Таня тоже была Салтыкова.

И еще баба Таня сказала, что раз я Салтыкова, то имя Дарья мне совсем не подходит. «Как твоя мать могла назвать дочь Дарьей?!» Тогда я этого возмущения не поняла. Поняла позже, когда узнала про Дарью Николаевну Салтыкову, печально известную Салтычиху, хотя она по рождению была Иванова, а Салтыковой стала по мужу. И наша ветвь к этой психически ненормальной женщине, замучившей много невинных людей, не имеет никакого отношения. Но лучше все равно не вызывать у людей таких ассоциаций. Лучше быть Авдотьей Андреевной!

– Про моего старшего брата так ничего и неизвестно?

Мать Андрея покачала головой. На пожаре он не погиб. Но куда мог деться? Да вполне мог подсесть в кабину к какому-нибудь дальнобойщику, которые посещали мою мать, и сейчас живет где-нибудь в Сибири. Или… все могло закончиться печально. Я очень надеялась, что мой брат жив и попал в хорошую семью.

До революции 1917 года

Следующий воспитанник оказался из семьи Салтыковых – но не от вдовца, у которого работала подруга Аполлинарии Антоновны Анна. Аполлинария Антоновна продолжала регулярно встречаться со своей подругой по Смольному институту. Про графа Разуваева Анна больше ничего не говорила, в газетах про него и семью Разуваевых ничего больше не писали. Аполлинария Антоновна понятия не имела, что случилось с законными дочерьми графа. Но что-то он явно оставил Анне. Подруга регулярно передавала Аполлинарии деньги на сына. Суммы были небольшие, но тем не менее. Или они были из тех денег, которые ей платил вдовец Салтыков? Отношения с новым нанимателем у Анны явно сложились доверительные. Или… Аполлинария Антоновна не решалась спрашивать. Она была очень деликатной женщиной. Но, самое главное, она была безумно благодарна Анне за ребенка, за то счастье, которое Петенька принес в их семью.

И еще была девочка – дочь банкира Синеглазова и балерины. Как можно было отказаться от такого ангелочка? Ведь у балерины не было веской причины, как у Анны! Анна-то боялась за жизнь ребенка.

На этот раз помощь требовалась то ли двоюродной, то ли троюродной сестре последнего нанимателя Анны, в девичестве Салтыковой. Она тоже вдовствовала, как и брат, от умершего мужа имела троих детей. Ей был не нужен четвертый и, главное, незаконнорожденный ребенок, происхождение которого потребовалось бы объяснять обществу. Вдова была богатой и была готова оплачивать его содержание в приличной семье. Аполлинарии Антоновне не сказали имени отца ребенка. Может, это был конюх или лакей, с которым вдовушка удовлетворяла соответствующие потребности? Да вроде и муж у нее был человеком весьма преклонного возраста. Может, и остальные дети не от него? Но пока он был жив, их появление на свет вполне можно было объяснить, приличия соблюдались, но теперь… Зачем вдовушке лишние проблемы?

⁂

Потом кухарка родила от профессорского сына. Профессор Смоленский был очередным знакомым вдовца Салтыкова, который и подсказал дедушке, не желавшему иметь внука от неграмотной деревенской бабы, к кому обратиться. Кухарка осталась в семье, так как готовила божественно. Сынок был отправлен учиться за границу. Ребенок оказался у Аполлинарии Антоновны. Дедушка-профессор выплачивал на его содержание ежемесячное пособие.

⁂

Лесопромышленник Мещеряков захотел скрыть позор дочери. Кому она нужна обесчещенная? Конечно, найдутся желающие получить приданое, но как относиться-то к ней будут? Как она могла?! Воспитывали ее в строгости, с раннего детства внушали, как должна себя вести приличная девушка. Да еще и влюбилась в вольнодумца, брата подруги. А он, негодник, не только идеями революции проникся, но и на дочь достойного человека позарился. Хотел, чтобы и девка-дура прониклась идеями революции и на эту самую революцию отцовские деньги потратила. Она уже успела немало отнести этому прохвосту. Вольнодумец отправился на каторгу, дочь родила в самом дальнем отцовском поместье, ребенок оказался у Аполлинарии Антоновны. Опять же с выплатой ежемесячного содержания, и весьма щедрого.

⁂

Обворожительная итальянская певица Каролина, уже известная в Европе, появилась и на петербургской сцене. В родной Италии, в Риме, она начала выступать рано, в тринадцать лет. Вначале пела на улицах и в небольших кафе, потом стала выступать в мюзик-холлах, кабаре и так называемых увеселительных садах. Она была исключительно хороша собой, и успех ее скорее объяснялся этой красотой и очарованием молодой девушки, а не вокальными данными. Они-то были довольно скромными. Но ведь она не единственная певица в истории, на которую приходили в первую очередь смотреть. Не первая и точно не последняя.

La belle[2] Каролина пела исключительно итальянские песенки, веселые и задорные. Ей обычно аккомпанировали мандолинисты. Она блистала в Париже и Лондоне, а потом появилась в Петербурге и очень заинтересовала местную публику. И в Петербурге, как и в других местах, в первую очередь говорили и писали о ее внешности.

Можно сказать, что Каролина стала одной из первых фотомоделей в истории. Огромными тиражами издавались открытки с ее изображением, которые раскупали и женщины, и мужчины. Мужчины любовались ими. Женщины пытались копировать ее наряды.

Конечно, у нее было много поклонников, самым заметным среди них стал князь Воротынский. Он заказал для итальянской певицы три нити жемчуга у прославленного ювелира Карла Фаберже. Неизвестно, кто подарил ей бриллианты. Газеты того времени писали о том, что певица появлялась то там, то тут в бриллиантах, по самой скромной оценке, тянущих тысяч на двести. Тех, старых русских рублей! Опять Воротынский?

Князь Воротынский хотел жениться на итальянке Каролине и даже запрашивал разрешение у царя. Дело в том, что его родители были категорически против этого брака, что, в общем-то, неудивительно. Не хотели титулованные родители видеть в невестках певиц, актрис и балерин. Князь был вынужден подчиниться воле монарха, категорически отказавшегося давать разрешение на этот брак, и желанию родителей.

Но Каролина родила ребенка. От этого князя или от другого – история умалчивает. Экспертизы ДНК в те годы не существовало. Она собиралась покинуть Россию и вернуться в Италию. Возвращение с незаконнорожденным ребенком создало бы большие трудности.

Девочка оказалась в семье Аполлинарии Антоновны. Практически сразу же стало видно, что она унаследовала внешность матери.

Поскольку Каролина не знала, сможет ли перечислять деньги на содержание дочери и как это можно делать технически, она оставила Аполлинарии Антоновне три нити редкого жемчуга, про которые писали петербургские газеты, и брошь, усыпанную бриллиантами.

⁂

У мужа Аполлинарии Антоновны больше не было необходимости ходить на службу. Они теперь вместе занимались воспитанниками.

Глава 5

Потом я уехала учиться в Петербург. Вначале я пошла на специальные курсы, где обучают бортпроводников. Сейчас на стюардессу можно обучаться платно, а можно на курсах авиакомпании, но тогда требуется как минимум отработать три года в этой авиакомпании. Денег на обучение у меня не было, но на бесплатные курсы меня взяли. Внешность и рост не подкачали! «Малышек» в стюардессы не берут – нужно ведь закрывать верхние полки. Училась я на этих курсах три месяца, потом стала летать по родной стране и поступила учиться на заочное отделение одного из финансово‐экономических институтов. Для полетов на международных рейсах требуется высшее образование (есть такое правило). Хотя мне говорили, что предпочтительно лингвистическое, медицинское или психологическое, я выбрала специальность экономиста. То есть мы давно ее выбрали с бабой Таней, Андреем и его мамой. Хотя вроде говорят, что у нас сейчас переизбыток экономистов, профессия бухгалтера отмирает, но мы же в России живем. Это в Японии роботизация идет семимильными шагами, а те, кто говорит про модернизацию у нас, явно не были в городке, где родилась я, и в деревне, где жила с бабой Таней, как, впрочем, и в их окрестностях. У нас в массе мест в России электричество подают с перебоями, а то и не каждый день, газ не подведен. Какая роботизация? На чем будет работать этот робот? Да он сломается на следующий день, а то и в первый час от перепадов напряжения. А тем, кто про модернизацию рассказывает народу, можно предложить проехать по некоторым дорогам Карелии, причем не на танке и не на вездеходе, а на своей дорогой иностранной машине и после дождя. И даже не после дождя.

Хотя работать бухгалтером я не собиралась. Меня фактически интересовали два направления – экономическая история и финансовая аналитика. В результате я получила диплом финансового аналитика, если точнее – аналитика по акциям. Но продолжала работать стюардессой.

Для себя в работе стюардессы я видела только плюсы – возможность бесплатно путешествовать, высокую зарплату, раннюю пенсию, о чем мне постоянно напоминали баба Таня и мама Андрея, хотя я про пенсию, конечно, не думала. Минусами считаются ненормированный рабочий день (но я с детства трудилась с утра до ночи), постоянная смена климата (но я радовалась возможности оказаться зимой в лете), отсутствие карьерного роста (но я никогда не стремилась стать начальницей) и профессиональные заболевания, например варикозное расширение вен (но в юности я этого не боялась). В юности мы не думаем ни о болезнях, ни о пенсии и совершаем много глупых поступков, которые аукаются по прошествии многих лет. И думаешь: «Какая же я была дура… Ну зачем я это сделала?» Но повернуть время вспять нельзя.

Уже летая на международных рейсах, я познакомилась с Иваном. То есть, конечно, со мной знакомились многие мужчины, бортпроводницы же – девушки востребованные, но я ждала своего принца. На мужчин нужно смотреть критически и не бросаться на первого, который поманит пальцем. Это мне хорошо вбили в голову и баба Таня, и мама Андрея, и сам Андрей, который стал для меня настоящим другом, пусть и по скайпу. Я воспринимала его как старшего брата, а он меня – как младшую сестру. После единственной личной встречи в моем детстве мы больше не виделись. Я не стремилась в США, да и некогда было. Ненормированный рабочий день, учеба… А Андрею в России было просто нечего делать.

И Андрей, и его мама, и баба Таня, да и я сама понимали, что стюардессы пользуются повышенным вниманием мужчин. Но мужчины не ищут себе в небе жену. Поэтому если и соглашаться на встречи с поклонниками, впервые увиденными «в небе», то только после того, как он найдет меня «на земле».

Иван попытался «взять телефончик» во время полета, но я давно умела общаться с такими «охотниками за стюардессами». Умение отшить очень вежливо совершенно необходимо для бортпроводницы!

Потом мы встретились на стоянке перед супермаркетом. На курсы вождения я пошла, как только мне исполнилось восемнадцать лет, и я еще летала на внутренних рейсах. Деньги на машину прислал Андрей. Я отказывалась, но он сказал, что это его подарок мне на восемнадцатилетие. Более того, он из своей Америки связался с каким-то бывшим одноклассником, который помог мне купить подержанную машину, но в отличном состоянии.

Потом я поняла, что Иван специально подстроил эту встречу. Он никогда не ездил по продуктовым магазинам, у него для этого имелась домработница, а если точнее, то за покупками ездил муж из семейной пары, работавшей у Ивана. Значит, я ему на самом деле понравилась? Он приложил усилия, чтобы узнать адрес моего проживания, проследить за мной, выяснить маршруты моих передвижений? Или для этого был нанят частный детектив? Точно я так никогда и не узнала, но подозревала, что подготовительную работу проводил кто-то из помощников Ивана. Он же руководил агрохолдингом.

К тому времени я уже жила в своей собственной квартире и платила ипотеку.

Софья Леонидовна, мать погибшей Галины, в свое время удочерившей Дошу, а потом подменившей ее на меня, завещала мне все, что у нее имелось. А имелась квартира, в которой я в свое время прожила один день. Никаких дач и машин не было. Денег на счетах осталось совсем немного – Софье Леонидовне приходилось покупать дорогие лекарства, да и не привыкла она жить на одну маленькую пенсию. Ведь дочь ее прилично зарабатывала по карельским меркам, Андрей присылал деньги на девочку, которые, конечно, не все шли на нее. А после смерти дочери и прекращения потока денег от Андрея приходилось самой платить за трехкомнатную квартиру и вообще за все. Сил заниматься продажей квартиры и переездом в другую, меньшей площади, просто не было. Да и говорят же, что родные стены помогают. Квартира была уютной – это я сама помнила. В новой нужно делать ремонт, а силы откуда? Главное – что были деньги. И Софья Леонидовна умерла до того, как полученные ею за завод (за Галинины акции) закончились.

Хотя…

Неужели она потратила такую сумму? С другой стороны, я не знала, сколько она на самом деле получила. Вероятно, довольствовалась тем, что предложили.

Вместе с завещанной квартирой я получила от Софьи Леонидовны письмо, в котором она просила у меня прощения. Оказалось, что родственников у нее не имелось, со мной ей было стыдно связываться. Тут я почувствовала себя виноватой. Нужно было хоть раз к ней заехать. Может, просто поговорить. Но я не хотела даже слышать про ее дочь, убившую мою биологическую мать, сестру, маленького брата и незнакомую мне девочку Дошу. И ведь Софья Леонидовна в тот единственный день, когда мы с ней общались, обманывала меня. Я не хотела ее видеть.

Из письма я узнала, что денег за завод она получила не так и много. Большая часть акций принадлежала известному мне Андрею. И Софья Леонидовна понятия не имела, продал он их или до сих пор владеет ими. Может, до сих пор на заводе трудятся нанятые им управляющие, как трудилась Галина? Но меня это мало интересовало. Я сама от Андрея видела только хорошее. Может, он все годы помогал мне с дивидендов? Но я не стала его об этом спрашивать.

Я попросила его о другой помощи. Мне нужно было продать квартиру в Петрозаводске и купить в Петербурге. Я хотела покупать двухкомнатную, но Андрей сказал: бери трехкомнатную. Ведь возможно, что скоро придется взять к себе бабу Таню. Мало ли, что она говорит, что всегда жила в своем доме и в нем и умрет.

И он как в воду глядел. Мало того, мне пришлось взять к себе не только бабу Таню, но и мать Андрея. Не знаю, почему ее не взяла к себе ее дочь. Мать Андрея пыталась оправдать свою дочь – у нее трое детей, она работает на трех работах… Но это была ее мать, а не моя. А после инсульта она не могла жить одна – правая рука больше не действовала, ногу она при ходьбе подтягивала. Но две бабульки справлялись, пока я была в рейсе. Конечно, продукты закупала я, квартиру убирала я, но они могли что-то приготовить. И старались меня баловать. И постоянно говорили, что мне нужно устраивать личную жизнь. Ты же стюардесса! Ты в каждом рейсе видишь мужчин. Неужели с тобой никто не пытается познакомиться?

Так настойчиво, как Иван, со мной не пытался познакомиться никто. Он смог очаровать бабушек, и они всячески стали подталкивать меня к Ивану. Он приложил усилия, чтобы найти меня «на земле». Он ухаживал.

Его нельзя было назвать красавцем-мужчиной, но он был вполне симпатичным. Светло-русые волосы, глаза орехового цвета, всегда загорелое лицо, хорошая фигура. В доме, построенном Иваном, имелся тренажерный зал и баня с небольшим бассейном, а на прилегающем к нему участке – открытый бассейн, который, конечно, использовался только летом.

Он стал моим первым мужчиной, что его удивило.

Но мне никто не нравился так, чтобы ему отдаться! А потом с каждым годом это становится сделать все труднее и труднее. Мне было двадцать три. Пора было расставаться с девственностью, чтобы не остаться старой девой навсегда.

После нашей первой ночи Иван прямо сказал мне, что жениться на мне в ближайшее время не сможет. Я не стала спрашивать почему, он не объяснял. И вообще мы живем в двадцать первом веке, лишившись девственности, женщина не считается обесчещенной. Это в прошлом единственным спасением для женщины в таком случае становился официальный брак.

Иван был разведен, и у него имелось двое взрослых детей примерно моего возраста. Я знала, что дети проблемные и Ивану регулярно приходилось решать какие-то вопросы после того, как деточки что-то натворили. Дочь была светской львицей, после окончания элитной школы для девочек в Швейцарии больше нигде не училась и не работала. Так сказать, тусовалась. Этим в свое время занималась и ее мать. А Иван, как я уже говорила, был домоседом и терпеть не мог светские мероприятия. Еще я знала, что его бывшая жена пила. Поэтому Ивана очень интересовал вопрос моей «дружбы» с зеленым змием. Но я была равнодушна к спиртному и не только не злоупотребляла, но и вообще крайне редко брала спиртное в рот. Я ведь не забыла о том, в каких условиях прошло мое раннее детство и как пила моя родная мать.

Я забеременела после нашего первого раза. Иван предложил уволиться из авиакомпании и переехать жить к нему. Интересно, предложил бы, если бы не забеременела? Я на самом деле не пыталась «развести его на брак», и он это знал. Я не пыталась его как-то «поймать в сети». Вообще он предохранялся с нашего второго раза, но уже было поздно. Я сама была в шоке! И я не сразу поняла, что беременна. После того как я стала летать, цикл у меня был нерегулярный. Первыми поняли бабушки. Обе однозначно сказали: «Только рожать, независимо от того, что будет говорить «твой».

Но «мой» обрадовался. Хотя опять сказал, что жениться на мне не может. Ну, не может, значит, не может.

Я сказала, что у меня ипотека и две бабушки. Иван выплатил ипотеку и нанял бабушкам помощницу по хозяйству. Бабушки были на стороне Ивана. И ведь я же о них не забуду? Я в самом деле через день ездила к ним в гости.

– Ты же хотела учиться дальше? – спросил Иван. – Поступай в аспирантуру. Ты же сама мне говорила, что не собираешься всю жизнь работать стюардессой. И я сам подскажу тебе, что стоит изучить.

У Ивана на самом деле было много интересных книг, как на русском языке, так и на английском, по, так сказать, финансовой грамотности. Хотя, наверное, слово «грамотность» в данном случае не очень подходит – они были для специалистов. Для тех, кто давно освоил азы и вышел на продвинутый уровень.

– Мне могут потребоваться твои знания, – сказал Иван. – И еще я хочу перевести на тебя часть активов.

– И именно поэтому ты не можешь на мне жениться?

– Да, – ответил он. Хотя, возможно, причина была не только в этом.

Я, конечно, понимала, что «чистого» бизнеса в России нет и быть не может. Иван начинал брокером на Российской товарно-сырьевой бирже, потом занимался импортом продуктов питания, успел побыть чиновником, потом снова ушел в бизнес. Когда мы познакомились, у Ивана был агрохолдинг.

Продукты питания, конечно, всегда нужны. Это был разумный выбор. Еще Ивана интересовала связь – в плане инвестиций. Потом он покупал и перепродавал какие-то вагоны. То ли вагоны требовались агрохолдингу, то ли это просто была этакая небольшая «халтурка». Возможно, у него имелись еще какие-то проекты. Он был обеспеченным человеком, но точно не олигархом. Жить за границей не собирался. Насколько мне известно, недвижимости там не имел. Или имел? И она уже числится на мне?

У Ивана работала русская семейная пара, которая выполняла всю работу по дому. Они жили в небольшом домике, имевшемся на участке. Им было лет по пятьдесят, приехали они в Петербург из какого-то маленького городка в средней полосе России. Они старались быть незаметными, в душу ко мне не лезли, никаких вопросов не задавали, за исключением связанных с хозяйством. Они были похожи на Ивана – такие же домоседы, которые без необходимости с участка не выезжали. Никакие театры, музеи и выставки их не интересовали. Вечером они просто смотрели телевизор в своем домике.

Я отказалась от няни. Я хотела сама заниматься ребенком, в особенности раз мне не приходилось готовить, стирать, убирать и делать все остальное в доме и на участке.

И я занималась ребенком, читала книги, которые мне советовал Иван, сама черпала знания в интернете по интересующим меня вопросам, навещала бабу Таню и мать Андрея, присматривала за помощницей по хозяйству, навещала одного моего старенького преподавателя, который был и руководителем моего диплома и под руководством которого я начала писать диссертацию, встречалась с двумя сокурсницами и одной бывшей коллегой. Вечером я ждала с работы Ивана, мы всегда вместе ужинали, гуляли по нашему участку, в выходные иногда выезжали в другие места Ленинградской области. Мы много говорили на профессиональные темы, но я не знала деталей бизнеса Ивана.

А потом однажды утром в наш дом в большом количестве нагрянули сотрудники органов. И начался ад.

Моя жизнь в очередной раз резко изменилась.

До революции 1917 года

Следующий ребенок появился в семье Аполлинарии Антоновны по приказу одного рогатого мужа.

История его матери напоминала историю Прасковьи Варенцовой, изображенной на картине Василия Пукирева «Неравный брак». Таких историй в те времена было великое множество. Ведь судьбу детей решали родители. Без их благословения венчание было невозможно. Хотя, конечно, можно было украсть невесту и тайно обвенчаться в какой-нибудь сельской церквушке. Но это все-таки были исключения из правил. Да и кража невесты, и тайное венчание вполне могли закончиться лишением невесты приданого. Это тоже останавливало женихов.

Молодой человек по фамилии Васильев хотел, чтобы все было чин по чину, и рассчитывал на приданое девушки, в которую влюбился. Он настойчиво добивался ее руки, но родители были против. Девушку выдали замуж за человека почтенного и с положением. Не старца, как изображенный на картине «Неравный брак», но старше невесты на двадцать лет. Хотя ведь и на известной картине художник погрешил против истины. В той известной истории невесте было восемнадцать, а жениху – тридцать один. Жених был красавцем-мужчиной в самом соку, а не стариканом, которому невеста годится во внучки. Художник творчески подошел к отображению драмы своего друга на холсте. Он передал суть трагедии и эмоции. Невеста нежная и беззащитная, написана округлыми мягкими линиями, а какой-то угловатый жених – прямыми. Кажется, что он весь символизирует увядание и омертвение и смотрит на невесту надменным взглядом победителя. Деньги могут все! Но ведь и в реальности заключались союзы, когда родители продавали юный цветок, чтобы решить свои финансовые проблемы.

Девушку выдали замуж, в браке она явно была несчастна, да и забеременеть не получалось. У «старца» уже были дети от первого брака. Им молодая мачеха пришлась не по душе. Она страдала – и из-за необходимости жить с нелюбимым старым мужем, и из-за отношений со всеми домочадцами.

И тут на горизонте снова появился Васильев.

Терять ей было нечего, и она отдалась ему со всей страстностью, нерастраченной в годы брака. Об их связи узнал рогатый муж и запер жену дома. Но она была уже беременна.

Муж не знал точно, его это отпрыск или не его. Да и жена, вероятно, тоже. Каким-то образом рогоносец узнал про Аполлинарию Антоновну, ее мужа и брата, которые теперь, можно сказать, стали руководителями семейного детского дома – или патронажной семьи. Рогоносец лично познакомился с ними со всеми, посмотрел на условия содержания детей, даже поговорил с детьми и объяснил, что, возможно, в дальнейшем он заберет ребенка назад. Экспертизы ДНК в те годы не существовало, и можно было надеяться определить отцовство только по внешнему сходству. А для этого требовалось немного подождать. Более того, рогоносец отправил письмо другому потенциальному отцу, о чем сообщил и Аполлинарии Антоновне, но из корыстных соображений. Он хотел, чтобы тот тоже поучаствовал в оплате содержания ребенка. Рогоносец просил Аполлинарию Антоновну не говорить о том, что тоже платит. И, конечно, она этого делать не стала. Деньги на содержание детей ей требовались. Чем больше плательщиков, тем лучше.

Но ей было безумно жаль мать, которая лишилась ребенка по воле нелюбимого мужа, и молодого Васильева, который, узнав о том, где находится младенец, тут же примчался к Аполлинарии Антоновне. Он не мог взять ребенка к себе, но регулярно приезжал, и именно его мальчик стал звать папой. Муж-рогоносец не приезжал, но деньги присылал исправно. Его молодая жена вскоре умерла. «Зачахла», – подумала Аполлинария Антоновна. Хотя ведь могла быть и какая-то инфекция. Но ведь если человек сам не хочет жить, его организм прекращает бороться. По крайней мере, несчастная женщина не совершила греха самоубийства.

А ребенок, похоже, был от Васильева.

⁂

Последним, восьмым, ребенком в семье Аполлинарии Антоновны стала дочь революционерки, отправлявшейся за любимым мужчиной в ссылку.

Девушка родилась в столичной дворянской семье, получила прекрасное образование, но вместо того, чтобы готовиться к браку с каким-нибудь графом или князем, увлеклась идеями марксизма. С мужчиной, которого полюбила, она познакомилась именно в этой среде, хотя он тоже был благородного происхождения. Они вполне могли встретиться на светском балу, их могли познакомить родственники, но их представили друг другу на сходке.

Потом молодого человека арестовали, и он оказался в тюрьме на улице Шпалерной. Из тюремного дворика был виден кусочек мостовой, куда девушка благородных кровей каждый день приходила, чтобы ее хотя бы мог увидеть молодой человек, увлекшийся антигосударственными идеями.

В тот раз он вышел из тюрьмы и до очередного ареста и отправки в Сибирь успел сделать возлюбленной ребенка. Но путешествие с маленьким ребенком – это всегда проблема, более того, молодая революционерка понятия не имела, в каких условиях ей предстоит жить в Сибири.

Суровый отец отрекся от дочери-революционерки, а мать жалела «заблудшую душу». Именно она приносила деньги Аполлинарии Антоновне и гуляла с внучкой. Ребенок ни в чем не виноват. Не отвечает невинный младенец за то, что вдруг втемяшилось в головы его родителям.

Глава 6

Ничего интересного для следствия в нашем доме, как я понимаю, не нашли. Мой розовый ноутбук даже не раскрывали, только хмыкнули при виде него. В Мишенькину кроватку и вещи не лазали. В мои вещи, можно сказать, тоже. У меня все очень аккуратно лежало по ящикам: отдельно белье, отдельно носки и колготки, отдельно маечки и футболки. Все раскладывала я сама, без помощи домработницы. И вообще я не хотела, чтобы кто-то прикасался к моим вещам, белью в особенности. Нарядов у меня было немного. Раньше просто не оставалось лишних денег на наряды – я же ипотеку платила. В свет мы с Иваном не выходили, как я уже говорила. Да и родила я всего восемь месяцев назад и перед этим была «не в форме» для любых мероприятий.

Я вообще не была модницей. В моей жизни всегда на первом месте стояла еда – вероятно, сказывались детство и отрочество, и только потом уже всякая «блажь».

После того как Ивана увезли, сотрудники органов отбыли, вероятно, к местам своей службы, я осталась в развороченном доме с восьмимесячным сыном и семейной парой, которая работала на Ивана и в этот день выступала в роли понятых.

Но я не понимала, почему его стали обвинять в краже миллиардов. Из предъявленного ему обвинения получалось, что в свою бытность чиновником Иван создал преступное сообщество с использованием служебного положения, и в результате получилось мошенничество в особо крупных размерах. Говорилось про хищение и вывод за рубеж четырех миллиардов рублей.

Потом стали всплывать сообщения о все новых и новых финансовых махинациях Ивана, а также о его тяжбах со структурами олигарха Креницкого, который также занимался продуктами питания и связью, но в отличие от домоседа Ивана обожал светские мероприятия, регулярно мелькал на экране телевизора и в желтой прессе то с одной, то с другой красоткой. Иван всегда смеялся. Говорил, что Креницкий такой же олигарх, как он балерина. Но сам Креницкий обожал, когда его так называли. На самом деле этот любитель светской жизни был просто успешным предпринимателем, вероятно, где-то на одном уровне с Иваном. Только у него было много расходов на светские мероприятия и женщин, а у Ивана… Ивану дорого обходились проблемные дети.

Потом стали говорить про неурегулированные претензии партнеров по бизнесу. Потом появилась версия, что арестовали Ивана с единственной целью – получения показаний на ряд высокопоставленных лиц.

Я не знала, что и думать. Свидания мне с Иваном не давали – я не была законной женой. Я не знала про его бизнес. Я даже не знала, перевел ли он на меня какие-то активы.

И какие «высокопоставленные лица»? К нам в дом никто из подобных лиц никогда не приезжал, о своем знакомстве с ними Иван не упоминал. И какие у него могли быть проекты с этими лицами? С кем был знаком Иван? В Москве он не работал никогда. На питерских «высокопоставленных лиц»? Так у нас уже прошла «смена караула». Иван не имел отношения к строительству стадиона, получившего народное название «Откат-арена» (теперь немного видоизмененное на «Откат-арена № 1» в связи с новым проектом, теперь уже хоккейным стадионом на месте СКК – спортивно-концертного комплекса). Он вообще не имел отношения к строительству.

Агрохолдинг у него совсем небольшой по сравнению с другими, которые у всех на слуху. Ничего похожего на Louis Dreyfus Company, которым сейчас заправляет одна наша бывшая гражданка. Этот семейный транснациональный агропромышленный конгломерат, основанный в середине XIX века, действует более чем в 100 странах, числится в первой четверке крупнейших продавцов сельхозпродукции в мире с ежегодным оборотом в десятки миллиардов долларов и контролем над 10 % мирового рынка продажи зерна. Но я жила совсем не с Луи Дрейфусом.

Продукты Ивана поступают только в Петербург и Ленинградскую область. Ну, может, еще в Псков и Новгород, хотя не уверена.

В предприятии связи, насколько я понимаю, он вообще был только акционером и в управлении не участвовал. Ну, может, только в принятии решений на годовом собрании акционеров. Да и на рынке связи это предприятие не такой и важный игрок, можно сказать – мелочь.

Счета Ивана заблокировали, и у меня на карточке, куда Иван регулярно переводил мне деньги «на все необходимое и маленькие радости», оставалось не так много денег.

Но раз счета Ивана заблокированы, кто будет платить семейной паре? Кто будет оплачивать счета за дом? Их суммы меня, признаться, поразили, когда я их впервые увидела. В городской квартире жить намного дешевле. Хотя тут был свежий воздух, природа, и ребенку здесь точно было лучше, чем если бы мы устроились в городе.

Кто будет оплачивать услуги адвокатов? Конечно, адвокат мгновенно примчался по звонку Ивана. Наверное, у них имелась какая-то договоренность. Может, Иван каждый месяц переводил ему деньги. Может, имелся какой-то счет, специально открытый на имя адвоката как раз для такого случая. Может, адвокат был готов работать в долг. Мне об этом ничего сказано не было. Адвокат поехал в СИЗО вслед за машиной, в которой увезли Ивана. Я сама его номер телефона не знала. Иван не предупреждал меня о таком варианте развития событий. Никогда не говорил, кому нужно звонить «при непредвиденных обстоятельствах». Телефон Ивана забрали.

Еще мне нужно было есть самой, кормить и одевать ребенка, который рос очень быстро. И вообще, дети в наше время – удовольствие дорогое.

В моей собственной квартире, счета за которую тоже надо было оплачивать, проживали баба Таня и мать Андрея, а также регулярно появлялась помощница по хозяйству, услуги которой оплачивал Иван.

Машина требовала бензина.

Да, у меня оставались свои собственные счета. Баба Таня мне с детства вдалбливала, что с каждой получки нужно хоть по чуть-чуть откладывать на черный день. Впервые устроившись на работу стюардессой, я открыла депозит с пополнением. Черный день наступил. Но я прекрасно знала, что если только брать, а не класть, то деньги быстро закончатся.

У меня была квартира с выплаченной ипотекой и без каких-либо обременений и машина, даже две машины. Иван купил мне новую, но я не стала продавать старую.

Я понимала, что, если Ивана не отпустят в ближайшее время, мне придется срочно устраиваться на работу. А судя по тому, что мерой пресечения был избран не домашний арест, а содержание под стражей (в следственном изоляторе), отпускать его не собирались. И его арест, похоже, готовили давно. Иначе такая огромная группа товарищей в форме и штатском не прибыла бы в наш дом одним совсем не прекрасным для меня днем.

Арест Ивана показали по всем каналам. Его тут же начали обливать грязью. Перед воротами круглосуточно дежурили журналисты, желавшие получить мои комментарии.

А потом заявился сын Ивана от первого брака, которого я до этого не видела ни разу. От Ивана я слышала про него только нелицеприятные вещи.

Валерик прибыл «выгонять эту шалаву из дома».

Я смотрела в прямом эфире, как он изгалялся перед воротами.

Я сама позвонила нескольким телеканалам и предложила прислать журналистов. Некоторые уже были на месте. Я сказала, что прошу заснять, как буду съезжать из дома только с личными вещами, вещами ребенка и книгами, которые сыну моего мужа явно не нужны. Еще я вызвала грузчиков с грузовым фургоном и полицию. Потом позвонила одной знакомой, тоже бывшей стюардессе, проживавшей минутах в двадцати езды от меня, и попросила прибыть в качестве свидетельницы. И еще приехала моя сокурсница.

Дом к тому времени был уже убран после обыска. К прибытию честной компании я почти закончила собирать вещи. Грузчики приехали с коробками, как я и заказывала. Валерик орал благим матом. Остальные снимали или смотрели.

Я на самом деле взяла только свои личные вещи, которых оказалось не так много, свой розовый ноутбук, вещи ребенка, кроватку и коляску, детское питание, к счастью, закупленное впрок, и книги, которые грузчики упаковали в коробки. Мне самой требовались эти книги, а Валерик, судя по тому, что я о нем слышала, вполне мог их сжечь. Не на «костре инквизиции», а для какого-нибудь непонятного нормальному человеку «прикола».

– Можешь заселяться, – сказала я Валерику, – оплачивать счета за дом и платить прислуге.

Потом я с ребенком поехала на своей машине вслед за грузчиками к принадлежащей мне квартире, из которой я и переселялась в дом Ивана. Часть журналистов осталась снимать Валерика и удивляться весьма скромной обстановке в доме того, кто «украл миллиарды», а часть последовала за мной.

Пока грузчики таскали вещи наверх, я сказала, что возвращаюсь в свою квартиру, которую купила, продав квартиру в Карелии. За Ивана буду бороться. Я его люблю и родила от него ребенка. Я прошла через нищету и теперь тоже выживу. В ближайшее время устроюсь на работу. Надеюсь, что меня возьмут в авиакомпанию, где я трудилась до беременности. Про предъявленные Ивану обвинения ничего сказать не могу. Я не знаю, о чем идет речь. К его работе я не имела никакого отношения, а обвинения, насколько я вообще поняла, касаются того периода его жизни, когда мы еще не были знакомы.

В тот день вечером по всем телеканалам показывали уже меня и мой переезд, а газеты на следующий день тоже посвятили больше всего газетной площади мне, Ивану и Валерику. Тональность везде была одинаковой. Журналисты были на моей стороне. Ивана и Валерика не жаловали. А я как раз попадала в категорию несчастных русских баб, которые страдают из-за своих мужиков, а потом еще едут за ними в Сибирь.

Потом стала появляться информация о выходках Валерика, которая не появилась раньше, потому что папа просил не публиковать рассказы о том, что выкинул сыночек, и подкреплял просьбы материально. В Карелии раскопали мое прошлое и фактически историю моей жизни.

Меня стали приглашать на ток-шоу. Я соглашалась только за деньги, объясняя, что мне нужно кормить ребенка и себя любимую. Мне платили. «Грязи» в моей жизни было много, но это была не моя грязь. Мать – алкоголичка? Мною подменили другую девочку? Это не моя вина. Я стала жить с богатым мужчиной? Так он первым влюбился в меня. Никаких «порочных связей» никому раскопать не удалось. Выступления в ток-шоу я также использовала, чтобы попытаться найти старшего брата, которого не видела двадцать лет.

Я завела блог, в котором рассказывала о происходящем в своей жизни. Количество подписчиков увеличивалось после каждого ток-шоу. Появились рекламодатели.

В авиакомпанию, в которой я работала раньше, меня не взяли. Как мне сказали, штат укомплектован. Но у меня создалось впечатление, что они не хотят скандальной известности, то есть чтобы у них трудилась стюардесса, которая вдруг прославилась на всю страну.

Но мне предложили устроиться в «Питер-эйр», недавно образованную компанию, возникшую на базе другой, разорившейся. Предполагаю, что образование новой компании вполне могло быть этаким «переформатированием по-русски». У прекратившей свое существование авиакомпании накопились большие долги, расплачиваться было нечем, что-то вывели в офшоры, кто-то сбежал за границу… В общем, ничего нового, если вспомнить другие банкротства в разных сферах деятельности. Но феникс восстал из пепла в новом облике. И я стала «лицом» этого феникса. Руководство компании этот вариант устраивал, меня еще больше.

Вместе с бабой Таней и матерью Андрея мы очень серьезно задумались о том, как нам жить дальше. От помощницы по хозяйству решили отказаться сразу же. Справятся они! И с ребенком справятся в те дни, когда я буду в рейсе.

– Уверены? – все-таки с сомнением в голосе спросила я.

Они обе перечислили мне все, что пережили за свою жизнь. У бабы Тани детей не было, а мать Андрея вырастила двоих. Ну и что, что одна рука не действует? Обе они ходячие, пусть мать Андрея и подтягивает ногу. Но она каждый день гуляет. Расходилась! Бабе Тане было бы трудно жить в деревенском доме, а тут в квартире из крана не только холодная, но и горячая вода льется! Магазины рядом. Большую часть продуктов я буду закупать между рейсами.

– Мы не можем сейчас позволить себе няню, – твердо сказали бабушки. – Может, потом.

Я решила, что в крайнем случае найму. Но если мне придется еще платить адвокатам Ивана… Пенсий двух бабушек, периодически присылаемых Андреем денег и моей зарплаты стюардессы на это может не хватить. Тогда рекламных контрактов у меня еще не было.

Адвокат сам позвонил мне и пригласил в свою контору.

Он повторил мне все, что я и так уже знала: создание преступного сообщества с использованием служебного положении, мошенничество в особо крупных размерах.

– А на самом деле? – спросила я.

– Креницкий хочет откусить кусок не своего пирога, а еще лучше – сожрать весь пирог. Он давно слюни пускал на теплицы Ивана.

– Деньги за рубеж выводились, когда Иван был чиновником?

– Это не имеет никакого значения.

– То есть как не имеет? – опешила я.

– Дашенька, неужели вы так наивны? Все, кто может, выводят. Но не всех сажают. А если арестовывают, то не всегда так громко, как Ивана. Это заказ.

Я и без адвоката понимала, что заказ. Но Креницкого или нет? Или было что-то другое? А Креницкого только использовали? Почему СМИ писали про тяжбы со структурами этого «олигарха»? Были тяжбы или их не было?

В наших разговорах Иван Креницкого почти не упоминал. Да, посмеивался над его любовью к светской жизни, как я уже говорила, но про конфликты с ним не говорил ни разу.

Главное: мне требовалось еще платить и адвокату.

Я нашла рекламные контракты, то есть рекламщики сами меня нашли, раз я была «в моде». Адвокат тоже подсуетился. Ему же хотелось получать свои гонорары. Я соглашалась на все предложения. Между рейсами снималась в рекламе, продолжала ходить на ток-шоу, вела блог.

В соцсетях мне дали немало дельных советов о том, что делать женщине, если ее любимый мужчина оказался в тюрьме. У нас целые дискуссии разгорались. Кроме того, я рассказывала в блоге о своей повседневной жизни, о том, что мне хотелось бы побольше общаться с сыном, видеть, как он растет, но у меня просто нет такой возможности. Я рассказывала о бабушках, которые Мишеньке совсем не бабушки, но мы живем вместе одной семьей и роднее их у меня никого нет. А бабушки на самом деле воспряли, почувствовали невероятный прилив сил. Мы должны пережить этот тяжелый период. Нужно спасти Ивана независимо от того, натворил он что-то или нет. Люди, поймите меня правильно, когда видите рекламу: мне нужно выжить, и не мне одной, но и тем, кто от меня зависит.

Я вспоминала наши разговоры с Иваном. Он ведь не просто так в свое время говорил про перевод каких-то активов на меня и невозможность на мне жениться из-за этого. Может, конечно, он просто не хотел жениться. Но, скорее, ему требовалось спасти хотя бы часть средств. А я получалась вроде как и не родственница. Хотя Мишенька был записан на фамилию Ивана – Разуваев Михаил Иванович.

Но я‐то официально ему никто. И вообще я стюардесса, мало ли какой у меня диплом. Я по полученной специальности ни разу в жизни официально не работала. Хотя рынок акций постоянно отслеживала, потому что мне всегда было это интересно. Но я не вкладывала никаких денег в акции и советов никому не давала. У меня самой пока еще не было «финансовой подушки», так что об инвестициях говорить было рано.

Хотя я дико уставала, мне иногда было не заснуть ночью. Я лежала в кровати, вспоминала наши первые встречи с Иваном, наш первый секс, нашу совместную жизнь. Бури страстей не было. Но мне было с ним комфортно и спокойно. Он обо мне заботился, как не заботился никто и никогда. Он выплатил ипотеку, он купил мне классную машину, он содержал меня полтора года. Это был вариант мужа-отца, и мне, вероятно, такой и требовался. Уж точно не мужа-сына. А «братом» у меня был Андрей.

С ним я в последние дни регулярно разговаривала по скайпу. Он поддерживал и советовал. И главным его советом был: нужно выяснить, кому Иван перешел дорогу. Официальное обвинение может быть каким угодно, Иван давно уже не чиновник. Почему вывод денег за рубеж и «мошенничество» всплыли именно сейчас? Почему не в бытность чиновником? Не сразу после того, как он ушел в бизнес? Значит, что-то от него захотели именно сейчас. Не факт, что агрохолдинг и компанию, занимающуюся связью. Это может быть просто информация.

Кому он перешел дорогу так сильно, чтобы устраивать показательный арест, о котором так трубили в СМИ?

До революции 1917 года

Первым умер Фрол Петрович, муж Аполлинарии Антоновны – простудился, слег и больше не встал. Потом умер дорогой брат Василий Антонович.

После их смерти Аполлинария Антоновна рассказала Петеньке, что его настоящая мать – Анна, а отец – граф Разуваев, убитый еще до его рождения.

– Я чувствовал, как она меня всегда любила, – признался Петенька. – Как мать… И ты, мама. Вы обе меня любили.

Вскоре Петенька вместе с Анной уехали в Англию.

«Получать наследство графа Разуваева», – объявила Анна подруге, но больше ничего не объясняла. Аполлинария Антоновна не понимала, почему Анна не уехала раньше, если в Англии ее ждало наследство. Или хотела уехать только с взрослым сыном, которого для нее фактически вырастила Аполлинария Антоновна? Чтобы теперь, когда Анна постарела и не могла заинтересовать мужчин, всю жизнь ее содержавших, ее проблемы решал сын?

Пожалуй, Анна просто была не способна ежедневно выполнять роль матери – кормить, обучать, сидеть у постели больного ребенка. Она хотела только общаться с ребенком в свое удовольствие, когда именно она желала этого общения, когда ей было удобно, когда она была в настроении. Но ведь воспитание ребенка – это каждодневный труд. Он не для бабочки, порхающей по жизни, как порхала Анна.

Но Анна всегда участвовала в воспитании Петеньки и с самого детства настаивала на его обучении именно английскому языку в дополнение к французскому и немецкому. Девушки изучали в Смольном институте французский и немецкий, и Аполлинария Антоновна занималась этими двумя языками с воспитанниками. Для изучения английского Петенькой Анна нанимала преподавателя – «мой подарок крестнику». Именно такое объяснение она представила мужу и брату Аполлинарии Антоновны и говорила про какие-то перспективы. Аполлинария Антоновна точно не помнила, но теперь понимала, что Анна действовала с вполне определенной целью. Ей нужен был сын, владеющий английским языком. Да и, как оказалось, она сама его тоже успела выучить. И имела неплохую коллекцию драгоценностей, которые ей на протяжении всей жизни дарили мужчины. Хватит на первое время, а возможно, не только на первое.

Какое-то время из Англии приходили письма. Аполлинария Антоновна поняла из них, что наследство получить удалось, только меньше, чем рассчитывала Анна. Хорошо, что вообще удалось. Что же было у Анны? Граф Разуваев успел до своей гибели передать ей какие-то документы на счета или банковские ячейки в Англии? И она хранила их все эти годы? Чтобы передать сыну наследство?

Молодец, Анна!

⁂

Все годы банкир Синеглазов, отдавший Аполлинарии Антоновне на воспитание дочь, рожденную балериной, навещал девочку и выплачивал Аполлинарии Антоновне деньги на ее содержание. И он же поучаствовал в ее судьбе – нашел ей достойного мужа, причем тоже из внебрачных отпрысков. Знатные семьи, члены которых имели внебрачных детей, в большинстве случаев не бросали их на произвол судьбы и принимали участие в их жизни, часто даже весьма деятельное. Многие полностью содержали и детей, и их матерей. Внебрачные дети были и у русских царей, и у князей, и у графов. Противозачаточные таблетки и другие современные средства предупреждения нежелательной беременности еще не изобрели. Случай с балериной, родившей Синеглазову дочь, скорее был исключением – она выбрала продолжение карьеры и дочерью не интересовалась. Хотя не у всех проявляется материнский инстинкт.

Сын веселой вдовушки Салтыковой, рожденный ею от конюха (или не от конюха), продолжал жить с Аполлинарией Антоновной. Парень получился красавцем! Мамой называл Аполлинарию Антоновну, хотя знал, кто его настоящая мать, и общался с ней. В детстве все дети называли Аполлинарию Антоновну мамой, но по мере взросления она объясняла им истории их появления на свет. Кто-то все равно продолжал называть и считать ее мамой, кто-то – нет. Большинство родственников, отдавших их на воспитание, хотели, чтобы дети знали, кто они по крови.

Семья лесопромышленника Мещерякова, дочь которого родила ребенка от революционера, уехала во Францию. Революционер вернулся с каторги, забрал ребенка, и тот тоже проникся идеями марксизма. Но Аполлинарию Антоновну навещал регулярно.

Дочь итальянской певицы Каролины унаследовала вокальные данные матери. Аполлинария Антоновна с детства обучала ее музыке. Девушка продолжила обучение уже, так сказать, официально и имела все шансы оказаться в труппе Мариинского театра.

Внук профессора Смоленского, сын которого в молодости обучался искусству любви с безграмотной кухаркой, показал, что унаследовал способности к учебе нескольких поколений университетских преподавателей и поступил на учебу в Санкт-Петербургский университет.

Мальчик, рожденный в неравном браке от любовника по фамилии Васильев, пока никаких особых талантов не демонстрировал.

Девочка, рожденная революционеркой, была еще слишком маленькой. Мать больше не появлялась, сведений о ней не было ни у кого. Может, сгинула в Сибири.

Глава 7

Самым мудрым человеком из всех, кого я знала, был мой институтский преподаватель, под началом которого я писала диплом, а потом взялась за диссертацию. Он благоволил ко мне с самого начала. Мы не теряли с ним контакта и после того, как я окончила институт и еще не поступила в аспирантуру. Звали его Симеон Данилович Синеглазов.

Как он рассказывал мне, в его роду все были банкирами или просто имели какое-то отношение к финансам. Банк его предков был хорошо известен в царской России. Но кто-то обязательно работал в Государственном банке Российской империи, здание которого находилось на нынешнем канале Грибоедова (в те годы именовавшемся Екатерининским) и было построено Кваренги для Государственного ассигнационного банка.

Еще в институте мне самой было крайне интересно изучать экономическую или, скорее, финансовую историю, которой увлекался и Синеглазов. Я узнала, что первый государственный банк в России был учрежден в 1762 году императором Петром III для эмиссии ассигнаций. Но существовал только де-юре – дальше дело не пошло из-за дворцового переворота, в результате которого царя свергли через тридцать четыре дня после издания указа об учреждении первого государственного банка. Потом существовало еще несколько банков, в названии которых фигурировало слово «государственный», но они не выполняли традиционной роли центрального банка.

Центральный банк в традиционном понимании появился в Российской империи только в 1860 году. Вскоре он стал крупнейшим кредитным учреждением страны, кредитовал торговлю и промышленность. У него было множество отделений, как постоянных, так и временных, агентства при зернохранилищах. В начале ХХ века это было уже одно из самых крупных и влиятельных кредитных учреждений в Европе.

После Октябрьской революции 1917 года Государственный банк Российской империи сохранил функции центрального. Вначале его также именовали Государственным, потом он стал Национальным, затем Народным. В декабре 1917 года был издан декрет ВЦИК «О национализации банков», то есть введена государственная монополия на банковское дело. Частные и акционерные банки были объединены с Государственным, ему были переданы их активы и пассивы. В январе 1918 года Совнарком издал отдельный декрет, в соответствии с которым все акционерные капиталы всех частных банков были конфискованы в пользу Государственного (Народного) банка.

Самый мудрый (по его мнению) предок Симеона Даниловича Синеглазова трудился как раз в Государственном банке Российской империи, а потом быстро принял советскую власть. Может, душой и сердцем и не принял, но молодой финансист был очень разумным и практичным человеком. Более того, он родился вне брака, как и его жена. Именно жена была из Синеглазовых, и ее отец, банкир Синеглазов, имевший свой банк, нашел своей незаконнорожденной дочери (от любовницы-балерины) подходящего супруга. И он на самом деле оказался очень подходящим! Он смог выжить сам, выжила семья, правда, в 1937 году пострадал его сын, но это уже другая история. Сын изменил традиции и вместо финансовой карьеры избрал партийную. Может, не стоило этого делать?

Сын репрессированного сменил фамилию на Синеглазов, ведь по женской линии они происходили от российского банкира с этой фамилией, пусть и от побочной ветви. Симеон Данилович продолжил семейные традиции. Его многому научил отец, которого в свое время тому же самому учил дед – прадед Симеона Даниловича. Мой преподаватель, к его большому сожалению, прадеда в живых не застал.

Свои знания он передавал мне.

Профессор Синеглазов остался последним в роду. Жена давно умерла, детей не было, с другими родственниками отношений он не поддерживал. Вначале я не понимала, почему он из всех студентов выделил меня. Поняла только после того, как унаследовала квартиру «бабушки» Софьи Леонидовны и разобрала там вещи.

Я нашла старые, дореволюционные и послереволюционные дневники некой Аполлинарии Антоновны Пастуховой, которые она вела много лет.

Вероятно, эти дневники каким-то образом унаследовала Людмила Салтыкова – мать девочки Доши, любимая женщина программиста Андрея, уехавшего в США, моя троюродная тетка. Наверное, они перешли к ней от матери, бабки с дедом, прабабки с прадедом – в общем, от того Салтыкова из «пра», которого воспитала Аполлинария Антоновна вместе с еще семью чужими детьми.

Потом дневники явно забрала Галина, дочь моей несостоявшейся бабушки Софьи Леонидовны, которая удочерила рожденную Людмилой Дошу. Галина же унаследовала квартиру Людмилы, а соответственно, и все то, что в ней лежало. Я не могла сказать, знала ли Галина про дневники до смерти Людмилы или узнала, как и я, случайно обнаружив их, разбирая вещи умерший. Я не могла сказать, знала ли про них Софья Леонидовна. В своем письме мне, в котором она просила у меня прощения, она их не упомянула. Может, если и знала, то просто забыла про них или не посчитала нужным упомянуть.

Я пришла к выводу, что Софья Леонидовна даже если и пыталась их прочитать, то не придала им значения. А я придала. И профессор Синеглазов тоже отнесся к ним очень серьезно.

Читая их, я поняла, как сильно изменился русский язык. Я знала, что после революции 1917 года у нас была реформа алфавита. Аполлинария Антоновна писала на «дореформенном» русском и после 1917 года. А какие она использовала выражения… Мы сейчас не только так не говорим, но и писатели не используют таких фраз, рассказывая о тех временах.

После их прочтения (того, что удалось разобрать) я напросилась к Синеглазову в гости. Он сразу же пригласил меня. Я тогда была студенткой третьего курса. Фактически никем в сравнении с мудрым профессором, которого приглашали в университеты по всему миру. Синеглазов читал лекции на английском, немецком и французском и до того, как заняться преподаванием, работал в различных финансовых учреждениях. Но, как уже говорилось, его интересовала финансовая история. Он много работал в архивах, включая зарубежные, а на его лекциях яблоку было негде упасть. Он не только читал их студентам, но и допускал всех желающих.

Ему было около восьмидесяти лет, но он оставался крепким и очень здоровым для своего возраста мужчиной. Он купался в проруби, обливался ледяной водой, много гулял, таблетки принимал в случае только самой крайней необходимости, предпочитая народные средства. Врачей не жаловал. Он был галантен с женщинами любого возраста и давал каждой почувствовать, что она женщина. Но сам после смерти жены, вроде сорок лет назад, больше не женился. Мне он сказал, что не женился потому, что вторую смерть близкого человека пережить не сможет. Он понял это тогда, когда сам еще был относительно молодым мужчиной. У него всегда жили коты, «оставшиеся без попечения хозяев». Синеглазов лично знал многих зоозащитников и участвовал в пристраивании животных. Мне он говорил, что пожилому человеку нельзя брать котенка или щенка, чтобы тот потом не оказался на улице, в приюте или его не усыпили, когда животному еще жить и жить. А поскольку он берет взрослых животных, у которых умерли хозяева, он продлевает им жизнь в домашних условиях. И сам получает удовольствие от общения с ними. Хотя расставаться все равно очень тяжело. Симеон Данилович неоднократно предлагал взять кота мне. Но поскольку я летала, это было нереально. Значит, нужно искать кого-то, кто будет кормить животное в мое отсутствие. Потом я взяла бабу Таню, затем мать Андрея… В доме Ивана или, правильнее будет сказать, на участке Ивана жили две лайки, которыми занимался мужчина из семейной пары, работавшей на Ивана. Да и я была беременна, родился Мишенька… Возможно, я возьму кота для сына, когда он немного подрастет. Сейчас мне точно было не до кота в дополнение ко всему тому, что вдруг свалилось мне на плечи.

Тогда, на третьем курсе, я поразилась квартире Синеглазова в старом фонде. Я еще ни разу в таких не бывала. Это было настоящее родовое гнездо потомственных интеллигентов – как я такие гнезда представляла. Я поразилась количеству книг. Квартира утопала в книгах. Они, казалось, лежали везде, а не только стояли в книжных шкафах и на полках. Правда, Симеон Данилович уже давно освоил компьютер и смартфон, хотя современная техника на фоне старинной мебели смотрелась странно. Мы пили чай из старинного фарфора на накрахмаленной скатерти. У Синеглазова убиралась соседка, которая точно знала, что вещи нельзя перекладывать. Но она «правильно» стирала белье и прекрасно готовила. Симеон Данилович и сам умел готовить, но не любил. Он всегда придерживался старых традиций, накрывая на стол. Гостей он принимал в комнате, сделать это в кухне для него было немыслимо, всегда накрывал стол накрахмаленной скатертью, а не клеенкой. Я не могла представить, чтобы Симеон Данилович ел со сковородки или из кастрюльки, как делала я, когда жила одна.

– Что привело вас ко мне, Дашенька? – спросил Синеглазов, когда я была студенткой третьего курса.

Я спросила, является ли он потомком тех самых Синеглазовых, банкиров, известных еще в позапрошлом веке. Он подтвердил, что является.

Я спросила, знает ли он про побочную ветвь – про девочку, рожденную балериной от банкира Синеглазова и отданную на воспитание. Я не думала, что Симеон Данилович как раз из этой ветви. Девочка же сменила фамилию.

Но Синеглазов рассказал про еще одну смену фамилии его отцом – сыном репрессированного финансиста.

– Да, Даша, мы с тобой, можно сказать, родственники. И мне было бы интересно узнать, что известно тебе о наших предках.

Тогда он впервые назвал меня на «ты». Но я же получалась молодой родственницей!

Я протянула ему дневники Аполлинарии Антоновны Пастуховой.

Симеон Данилович взял их читать, а потом вернул с указанием отвезти в Карелию и спрятать где-то в доме бабы Тани, даже подарил железную коробку и обернул тетради вощеной бумагой, а потом тканью.

– Там есть подпол? – спросил он.

Я кивнула.

– Пол земляной?

Я опять кивнула.

– Зарой. И глубоко зарой. С домом может произойти все что угодно… Тетради должны сохраниться.

Причину такого указания он мне тогда не объяснил. Я не спросила. Мы не были тогда еще близко знакомы. Мы не были близкими людьми. Мы не доверяли друг другу. Мы присматривались, то есть он присматривался, а мною двигало простое женское любопытство. Мне было крайне интересно прочитать эти дневники – про людей, которые оказались моими предками. Ведь родственников у меня, можно считать, не было. Одна старенькая баба Таня. Я хотела знать свои корни.

Я на самом деле через некоторое время съездила в Карелию, потому что нужно было заниматься переоформлением пенсии бабы Тани, а она поехать не могла. Я закопала тетради, только не в подполе, а в месте, которое посчитала более надежным.

Симеон Данилович их отсканировал. У меня тоже были сканы каждой страницы дневников. И добраться до этих сканов мог только очень хороший компьютерщик. «Прятать» я умела. В свое время меня этому специально обучил Андрей.

Мне Симеон Данилович признался: ему пришлось приложить массу усилий, чтобы добыть часть информации, которая содержалась в дневниках. Эх, если бы он прочитал их много лет назад… Он вообще не знал, что Аполлинария Антоновна их вела.

– Вы знали, что мы с вами… родственники? Ведь Салтыковых даже в царской России было много.

– Знал. И всю историю твоей жизни знаю. Мы должны были встретиться… Я присматривался к тебе, как ты видела. Я пытался понять, что ты из себя представляешь. Ведь ты последняя из Салтыковых. Но ты, конечно, еще можешь родить детей.

Тогда профессор очень глубоко задумался. Я не торопила.

Он сказал мне, что лет с двенадцати знал историю своей семьи. У его родственников было принято посвящать в нее детей. Считалось, что нужно знать свои корни. Нужно знать, кто чего добился, кто как пострадал, нужно знать как можно больше, чтобы избежать ошибок, допущенных предками, и использовать их достижения и находки. Но Симеона Даниловича интересовала не только девочка, рожденная балериной от банкира Синеглазова в царской России, но и остальные дети, воспитанные Аполлинарией Антоновной.

– Удивительная была женщина, – сказал мне профессор Синеглазов. – Если бы сохранилась ее могила, я бы на нее съездил.

В мой следующий отпуск я отправилась в Карелию, чтобы попытаться ее найти. Но мои усилия успехом не увенчались. Слишком много времени прошло. Аполлинария Антоновна не была ни государственным деятелем, ни ученым, не достигла высот ни в одном виде искусств.

После революции 1917 года петрозаводский гарнизон сразу же поддержал новую власть. Но с поставками хлеба в Карелии было не меньше проблем, чем в Петрограде, из которого Аполлинария Антоновна бежала с тремя детьми в надежде, что у родственников в Карелии им будет проще.

Судя по дневникам, они выжили благодаря дарам леса, рек и озер. Но один ребенок все равно умер.

После революции 1917 года

Грянула революция. В Петрограде был голод. Аполлинария Антоновна приняла решение уехать из города вместе с младшими детьми и уже выросшим парнем Салтыковым, который давно мечтал жить в деревенском доме.

– Во мне заговорили гены конюха! – повторял парень и рассказывал всем знакомым, что веселая вдовушка родила его в свое время от слуги. Вдовушка к тому времени уже умерла, с единоутробными братьями и сестрой парень не общался. А они, похоже, даже не знали о его существовании. Конюх умер много лет назад, сына не видел вообще никогда. Если отцом парня вообще был конюх… Вдовушка (урожденная Салтыкова) вообще слыла любвеобильной женщиной.

В новые времена было очень хорошо иметь родственников из пролетарско-крестьянской среды. Об этом не только помнил сын веселой вдовушки, но и вспомнили в профессорской семье Смоленских, которые отправили на воспитание к Аполлинарии Антоновне ребенка, рожденного кухаркой. Теперь, конечно, это был уже молодой человек, учившийся в университете. Но в университете он стал вольнодумцем. А после революции пришел вместе с новыми товарищами «уплотнять» родственников. Сам поселился в комнате с биологической матерью. Любви к профессорам не испытывал. Оказался в Смольном, где стал активно участвовать в строительстве нового государства.

Молодой революционер, дедушкой которого был отбывший во Францию лесопромышленник Мещеряков, вместе с отцом, вернувшимся с каторги, активно участвовал в приближении и совершении революции, а потом и в установлении советской власти, как и один из его братьев. Воспитанники вообще считали друг друга братьями и сестрами и жили дружно, в чем была огромная заслуга воспитателей. Аполлинария Антоновна, ее муж и брат никого не выделяли, всех любили, всем старались уделять равное внимание. Молодой революционер Аполлинарию Антоновну не забывал и тоже поддержал отъезд в Карелию, где у нее имелись родственники. Приезжая в гости, эти родственники всегда привозили ягоды и грибы. И Аполлинария Антоновна решила: там лес прокормит. Огород будут сажать.

Молодой финансист, женившийся на внебрачной дочери банкира Синеглазова, стал работать на молодое Советское государство. Он остался в Государственном банке, только раньше это был Государственный банк Российской империи, а теперь немного изменилось название. Ему помогли братья, сразу же «влившиеся» в революцию. Молодому государству требовались специалисты, а этот молодой человек имел знания и навыки, без которых решить некоторые вопросы было нельзя. К тому же он быстро просчитал, что новая власть пришла если и не навсегда, то надолго. За границей его никто не ждал, уехать было уже сложно. Требовалось подстраиваться под новые реалии, потому что имелась молодая жена, маленький ребенок и второй был на подходе. Все хотели есть. Он оказался на очень хорошей должности.

Певица пела, имела любовников из высокопоставленных красных комиссаров, из Петрограда уезжать не собиралась и жила очень даже неплохо. В общем, в некотором роде повторяла судьбу своей биологической матери, итальянской певицы Каролины. О той сведений не было никаких, и в Италии девушку все равно никто не ждал. В Карелию с Аполлинарией Антоновной она, конечно, тоже не собиралась, но заплакала, узнав, что воспитавшая ее женщина уезжает навсегда. Она ведь заменила ей мать и сделала для нее в жизни больше, чем кто-либо и когда-либо. Перед отъездом Аполлинария Антоновна хотела отдать ей бусы и брошь ее биологической матери.

– Нет, оставь себе, мама. Я тут как-нибудь проживу. Мне уже надарили много побрякушек. Наоборот, я тебе тут кое-что привезла. Кто его знает, как ваша жизнь там сложится? Тебе еще маленьких поднимать.

И девушка вручила воспитавшей ее Аполлинарии Антоновне парчовый мешочек, в котором лежали несколько колец и брошей. Вероятно, экспроприированных у кого-то любовниками певицы.

Аполлинария Антоновна взяла с собой маленькую дочь революционерки, маленького сына Васильева, рожденного его возлюбленной из «неравного брака», большого парня Салтыкова и уехала в Карелию.

Сведений от смолянки Анны и сына графа Разуваева из Англии уже давно не поступало. Вероятно, это было теперь невозможно.

Глава 8

Я увлеклась историей. В детстве меня больше интересовала география, но благодаря Аполлинарии Антоновне (то есть ее дневникам) и, главное, моему учителю Симеону Даниловичу Синеглазову проснулась новая страсть. И если география интересовала меня «вообще», историей я интересовалась вполне конкретной – моими предками и детьми, воспитанными Аполлинарией Антоновной Пастуховой. На этой почве мы и стали с Симеоном Даниловичем близкими людьми. Он сам занимался поисками сведений фактически всю свою взрослую жизнь, а теперь не мог это делать из-за возраста. Он, конечно, был в прекрасной физической форме для своих лет, но тем не менее. Я сидела в архивах, я ездила в Карелию, в особенности раз я сама была оттуда родом. И работа стюардессы мне это позволяла. Я могла это сделать между рейсами – даже на один день съездить. Ночь в поезде, день работы и опять ночь в поезде. В поезде можно спать!

Одной из причин, побудивших меня бросить работу после начала совместного проживания с Иваном, была как раз возможность заниматься историей своего рода и других детей, воспитанных Аполлинарией Антоновной. Иван об этом не знал. Но я занималась и изучением финансовых вопросов, к чему меня подталкивал Иван. И, как я уже говорила, я также поступила в аспирантуру.

Если говорить о моих предках, мне удалось выяснить, что юноша Салтыков, уехавший в Карелию вместе с приемной матерью, участвовал в советско-финской войне, хотя был уже совсем не молодым человеком, и оказался в одном из финских концентрационных лагерей, первый из которых появился на территории Карелии уже в октябре 1941 года. В целом таких концентрационных лагерей было одиннадцать, и заключению в них подлежали мужчины 1891–1924 годов рождения. Он умер в концентрационном лагере, но его взрослые сыновья успели уйти на фронт и участвовали в Великой Отечественной войне – служили в подразделениях Карельского фронта, участвовали в освобождении населенных пунктов и в Карелии, и в Ленинградской области.

Мне удалось проследить, как разрасталась наша семья. Я смогла выстроить «семейное дерево» и поняла, каким образом «получились» моя мать и Людмила, мать умершей девочки Доши.

Я нашла двух одноклассниц Людмилы, которые рассказали мне о ней и о ее дружбе с Галиной, у которой оказалась Доша и которая потом подменила ее на меня. Эти две женщины помнили всю скандальную историю, которая всплыла после того, как Галина погибла в автокатастрофе. Мой интерес к истории моей семьи их нисколько не удивил.

– Как ты жила-то все эти годы? – спрашивали они меня.

– Ну, может, и лучше, что с бабкой, а не с матерью-алкоголичкой. Неизвестно, чем все могло бы закончиться…

– Софья Леонидовна завещала тебе квартиру? Значит, совесть замучила. Что дочь-то ее натворила… Все деньги. Все проклятые деньги.

Подруги Людмилы помнили, что та говорила о своих предках, бежавших из Петрограда в Карелию. Теперь движение происходит только в обратном направлении – люди едут на заработки в Петербург. Но тогда в Петрограде был голод, а в Карелии, в особенности если отъехать подальше от Петрозаводска, можно было ловить рыбу и охотиться. А в конце лета и осенью в лесах видимо-невидимо ягод и грибов. Люди, в нынешние времена не имеющие работы, занимаются практически тем же самым, чем занимались их предки в другие «голодные» периоды истории. Да я это и без них знала. Сама занималась и в детстве, и в годы жизни с бабой Таней.

То есть мы с Симеоном Даниловичем теперь фактически знали и историю его семьи, и историю моей. Но Аполлинария Антоновна взяла на воспитание восемь детей. Следовательно, кроме наших с Симеоном Даниловичем предков оставалось еще шесть. Один ребенок, которого она взяла в Карелию, умер. Это был мальчик, рожденный молодой женщиной, выданной замуж за гораздо более старшего по возрасту мужчину, как на картине «Неравный брак». Аполлинария Антоновна очень переживала его смерть, там, где она описывает, как он заболел, некоторые места прочитать невозможно – чернила размыты слезами.

А потом в моей жизни возник Иван.

И фамилия Ивана оказалась Разуваев. Не такая уж редкая фамилия, но тем не менее не Иванов, не Петров и не Сидоров.

Мужчины и раньше проявляли ко мне интерес. Ну не крокодил же я, в самом-то деле! И стюардессы всегда интересовали и будут интересовать мужчин. Все девочки в нашем экипаже были симпатичными и стройными.

Но Иван, как я уже говорила, стал настойчиво меня добиваться.

Я поехала к Симеону Даниловичу посоветоваться. Я не могла советоваться с бабой Таней и матерью Андрея. Баба Таня и мать Андрея не знали ни про дневники Аполлинарии Антоновны, ни про мой интерес к историям воспитанных ею детей. Они считали, что я все время учусь.

Андрей знал про мой интерес к истории моей семьи и отнесся к нему с пониманием. К сожалению, он сам ничего не мог рассказать про предков Людмилы, родившей ему дочь Дошу. Они с ней не семейные истории обсуждали. К любовнице не за этим ходят. Про Аполлинарию Антоновну я ему не рассказывала. Мы с профессором Синеглазовым решили, что по возможности не стоит никого посвящать в нашу «разыскную деятельность».

– Пойми, Даша: чем меньше ты даешь информации людям, тем лучше, – сказал мне тогда Симеон Данилович. – Это касается всего. Всего и всегда. Люди завистливые. Ты читала дневники Аполлинарии Антоновны. Мы еще не знаем про всех потомков всех ее воспитанников. Но ты уже должна проявлять осторожность.

– Почему?!

Симеон Данилович долго молчал, явно раздумывая, говорить мне что-то, до чего он успел докопаться до знакомства со мной, или не говорить.

– Симеон Данилович! – воскликнула тогда я. – Что… не так с этими потомками? Чего я должна остерегаться?

– Мошенников.

– Мошенников много. Вы про каких говорите?

Синеглазов вздохнул.

– Ты про КГБ слышала, Даша? Ты его, конечно, не застала в силу своей молодости…

– Вы меня совсем дурой считаете?

– Не считаю. Но считаю тебе доверчивой и немного наивной.

– Я не очень-то доверчивая. Меня жизнь била с детства. Меня еще ребенком пытались обмануть. Я в пять лет поняла, что никому нельзя верить!

Синеглазов рассмеялся.

– А мне ты веришь?

– Верю.

– Зря.

– Почему зря?! Вы не можете с меня… ничего поиметь. Ни в каком плане – ни в материальном, ни в…

Я поняла, что оскорблю Синеглазова, если скажу или намекну, что он в силу возраста не может интересоваться мной как женщиной. Ему уже не надо никого тащить в постель, чтобы удовлетворить определенные мужские желания.

Синеглазов опять долго смеялся, но объяснил мне, почему я должна быть осторожна.

К детям, воспитанным Аполлинарией Антоновной Пастуховой, проявлял интерес КГБ. Причем проявлял еще в далекие советские времена, когда Симеон Данилович был молодым человеком и не то что меня, а моей матери и Людмилы, родившей Дошу от программиста Андрея, еще не было на свете.

– А почему? – не поняла я. – Из-за уехавших за границу?

Насколько я поняла из дневника Аполлинарии Антоновны, в Англию еще до революции 1917 года уехала ее подруга Анна, вместе с которой они учились в Смольном институте, с сыном Петенькой Разуваевым – биологическим сыном Анны, воспитанным Аполлинарией Антоновной. Петенька, конечно, был Пастуховым по документам – муж Аполлинарии Антоновны так и не узнал, что это не его настоящий сын, как и брат Аполлинарии – что это не его племянник. Письма приходили только вначале, и Аполлинария Антоновна так и не узнала, как в Англии сложилась судьба Анны и Петеньки.

Также во Францию еще до революции уехала семья лесопромышленника Мещерякова, дочь которого в свое время родила ребенка от молодого революционера. Они уехали все, ребенка забрать даже не пытались, и его потом забрал вернувшийся с каторги отец. Парень сразу принял идеи революции, еще и родной отец этому поспособствовал – и они стали работать на новую власть и «экспроприировать у экспроприаторов». Правда, приемную мать парень не забывал, да и его отец был ей благодарен. Она к классу экспроприаторов не относилась, наоборот, воспитывала «выброшенных» экспроприаторами детей, пусть даже те ей за это платили.

Дом во Франции у лесопромышленника Мещерякова был куплен задолго до революции, средства он тоже явно туда перевел. Этот человек умел просчитывать ситуацию на несколько ходов вперед. Да, русский лес он больше гнать за рубеж не смог, предприятия остались в России. Но уехал он вовремя и вывез семью, а также все остальное, что мог вывезти физически. Хотя имущество в России не распродал. Все-таки не исключал, что сможет вернуться. Но вернуться не смог, имущество было национализировано.

Его дочь вышла во Франции замуж за француза и родила еще одного сына.

Еще уехал кто-то из Синеглазовых. Но у них была большая семья. Предки Симеона Даниловича из побочной ветви остались.

Дочь итальянской певицы Каролины осталась в России. Сын кухарки и профессорского сынка Смоленского тоже – и стал красным комиссаром. Дочь революционерки, отправившейся за любимым в ссылку, двинулась из Карелии уже в Ленинград искать своих биологических родителей. Она не собиралась уезжать за границу, и тогда уехать в любом случае было уже невозможно.

Мои предки жили в Карелии и никуда не стремились уехать. Я стала первой. Я отправилась в Петербург, который много лет назад покинул мой прапрапрадед вместе с Аполлинарией Антоновной. Ребенок молодой женщины, выданной замуж за старика, умер.

– Даша, ты знаешь, что в советские времена очень мало наших людей выезжали за границу? Про выездные визы слышала?

Я кивнула. Мне в это было трудно поверить.

Ездить по отечественным курортам мог себе позволить почти каждый советский человек. Кто-то ездил дикарем, ставил палатки, снимал угол или комнату, кто-то брал путевки в санатории в профкоме по месту работы. Но купить билеты на поезд и самолет, забронировать гостиницу было сложно. В советские времена существовал тотальный «дефицит» и желательно было иметь блат. Тогда чаще не покупали, а «доставали».

Но все сложности, связанные с отдыхом на отечественных курортах, меркли в сравнении с тем, что приходилось преодолевать людям, отправляющимся за границу. Вообще возможностей для поездки за рубеж было не так много. Это могли быть разовые служебные командировки или соответствующая работа – стюардессы, моряка, дипломата. Выезжали спортсмены на международные соревнования. Работа простого моряка, «ходившего в загранку», ценилась гораздо выше, чем должность университетского профессора. Также можно было купить путевку, но только через «Интурист» и совсем не так, как мы это делаем сейчас.

Как правило, их распределяли по предприятиям, причем, конечно, не «закрытым» (в смысле: не «почтовым ящикам»). На каждом предприятии, сотрудники которого в принципе могли выехать за рубеж, существовал список желающих выехать за границу. Но приобретение путевки еще не гарантировало выезд! Нужно было пройти множественные проверки. Проверкам подвергались и те, кто отправлялся в служебную командировку, и спортсмены.

Группы всегда сопровождал кто-то из КГБ. В город туристам можно было выходить только тройками, никогда по одному.

Но если человек работал за границей, то мог выходить и один. Хотя за ним все равно наблюдали.

Но наблюдать постоянно было нельзя. И западные спецслужбы не дремали. Они находили подходы к тем, кто работал в посольствах и консульствах, они вербовали агентов, они предлагали артистам остаться.

Глава 9

Мой учитель за границу в советские времена ездил.

Это в старости он ограничился преподаванием и написанием статей и книг. В молодости он, как и многие поколения его предков, был известным финансистом, известным на мировом уровне.

– Чем вы занимались? – спросила я.

– Крупномасштабными инвестиционными проектами. Ты же знаешь, что Советский Союз строил предприятия, электростанции, гидроэлектростанции в разных странах. Были и бредовые грандиозные проекты типа колонизации Марса и поворота рек, которые не могли в принципе осуществиться никогда.

Советские строители возводили грандиозные сооружения в самых, казалось бы, неожиданных местах на земном шаре. Ряд подобных проектов навсегда изменил жизнь миллионов людей и до сих пор олицетворяет мощь Советского Союза. Использовались сложные кредитные схемы, а потом большая часть долгов списывалась. Именно с тех пор остались долги, которые мы теперь «прощаем».

Каждый советский гражданин знал о дружбе СССР с Индией. Дело было в частности в том, что в 1950–1960‐х годах и мы, и индусы находились под западными санкциями (пусть и негласными – они не были объявлены официально, как сейчас) и испытывали дефицит конвертируемой валюты. Между руководителями двух стран было достигнуто соглашение о прямом обмене рубля на рупию. Мы помогли промышленности Индии, советские специалисты участвовали в производстве индийской стали, нефтепродуктов, электроэнергии, а индусы присылали в СССР известный «чай со слоном» и другие потребительские товары.

Советский Союз активно сотрудничал с Египтом – две дамбы Асуанской ГЭС строились по проекту нашего инженера и с участием наших технических специалистов. В Джакарте (Индонезия) был построен огромный стадион – «подарок Хрущева».

Все эти проекты просчитывались.

– И вы занимались этими расчетами? – спросила я.

– Не только. И не столько. Я в первую очередь занимался работой с западными банками. У нас же были отношения с ними.

Насколько я знала, этим занимался Внешторгбанк, один из компонентов банковской системы Советского Союза, также включавшей Государственный банк, Стройбанк и Гострудсберкассы. У Внешторгбанка имелись дочерние банки в Европе. Их называли «совзагранбанки». Имелись отделения еще, например, в Бейруте и Сингапуре. Внешторгбанк осуществлял валютные операции, расчеты по экспорту и импорту товаров и услуг.

– Я знаю три языка, Даша: английский, французский и немецкий. Это было редкостью в советские времена. И я мог и могу говорить на этих языках на финансовые темы. Я был, как тогда называлось, «специалист со знанием языка». Меня заметили. В советские времена нельзя было получить должность потому, что «воровали вместе». Да, «своих», конечно, пристраивали и тянули, но на серьезной должности «свой» мог оказаться только, если был хорошим специалистом. Никакие объекты за взятки не принимали, бумаги на перевод денег за откат не подписывали. Такого понятия, как откат, просто не существовало. И если бы не мои знания языков и не мои знания в финансовой области, которые мне дали не в институте, а в первую очередь в семье, я никогда бы не оказался на той работе, на которой оказался.

Но был еще один момент, благодаря которому выбор пал на Симеона Даниловича. И этот выбор сделали в КГБ. По словам моего учителя, если в структурах Комитета Глубокого Бурения, работавших с советскими гражданами, встречались и тупые солдафоны, и садисты, во внешнюю разведку идиотов не брали. Там служили умные и образованные люди. Да, среди них были и предатели, но их оказалось очень мало. Другие были патриотами своей страны. И дело они свое знали. Обучали их очень хорошо, причем самым разным навыкам, включая знание языков.

Кто-то из комитета, проверяя Симеона Даниловича Синеглазова на предмет использования в интересах Советского Союза за рубежом, докопался до истории его семьи – как основной ветви, так и побочных, которых оказалось немало. В комитете через свои связи или через своих агентов выяснили, что банкиры Синеглазовы разъехались по свету. Многие потомки семьи оказались в банковской сфере, продолжая семейные традиции. Кто-то сменил фамилию, кто-то был по женской линии, но сотрудникам комитета удалось найти потомков банкиров из Российской империи в Англии, Франции и США.

О поездках молодого Симеона Даниловича в США речи не шло, только в Англию и Францию, где он должен был установить контакты со своими родственниками из банковского сектора этих стран.

– То есть работать шпионом на КГБ?

– Да, – кивнул мой учитель. – Выбора у меня не было. От таких предложений, а по сути приказов, в те годы не отказывались. Или это означало бы для меня крах карьеры, которая тогда была для меня крайне важна. В случае отказа… Можно было бы считать везением, если бы я смог остаться в Ленинграде хотя бы дворником. Но скорее… В общем, я отказ даже не рассматривал. И никто на моем месте не рассматривал бы. Для себя я решил, что это будет для меня прекрасной практикой – хотя бы в языках. Я буду общаться с носителями языков, на месте смогу изучать их банковскую систему – хоть что-то, к чему меня допустят. И я уже тогда интересовался финансовой историей. Дашенька, тебе, возможно, это трудно представить, но интернета тогда не было, доступа к иностранным архивам у советских людей тоже. Я сам предложил своим кураторам из КГБ легенду: я изучаю финансовую историю. И если многое из того, что от меня хотели, у меня не получилось (что меня нисколько не расстроило), я стал настоящим специалистом по финансовой истории.

– Лучшим в мире!

– Одним из лучших, – скромно поправил меня Симеон Данилович, которого много лет приглашают читать лекции по всему миру. Сейчас от регулярных поездок его удерживает возраст.

Он уникальный специалист, и мне повезло быть его ученицей.

Но никто из французских и английских Синеглазовых общаться с Симеоном Даниловичем не пожелал. Не то что сотрудничать, даже общаться! Они все ненавидели советскую власть, а он был из той ветви (да еще и побочной, от потаскухи балерины!), которая осталась в России, приняла новый режим и стала на него работать. И продолжает, несмотря на то что и среди них нашлись пострадавшие! Ему прямо бросали в лицо фразы: «Мы с агентами КГБ не разговариваем!», «От нас вы для своего КГБ ничего не узнаете!», и все в таком роде.

Но поработать в архивах Симеон Данилович смог. То есть он не выполнил «задания» комитета, но сделал то, что хотел сделать сам. И еще он завел полезные контакты. Он был заинтересован в том, чтобы и дальше ездить за границу. Не из-за жвачки, тряпок, мохера, магнитофонов и прочей ерунды, которая привлекала тех, кто рвался за рубеж, а в первую очередь из-за возможности получать знания. Хотя магнитофон привез. Жене привозил подарки. Но сам никогда ничего не продавал и использовал только командировочные. Он должен был оставаться безупречным в глазах своих кураторов и вообще всех, кто ведал его отправкой за рубеж. Конечно, за ним следили, его проверяли, давали мелкие задания, требовали заведения все более широкого круга знакомств. Симеон Данилович не считал это предательством кого-либо из людей, с которыми общался.

Хотя когда на него выходили представители западных спецслужб, он сразу же сообщал об этом куратору. Такое случалось дважды. Ему велели «подыгрывать». Он не мог представляться дураком, потому что западная сторона, естественно, выяснила, что он им совсем не является. По заданию куратора он сливал какую-то информацию, денег от западной стороны не брал, просил то, что было ему нужно для его собственной работы. И получал. Кураторы из КГБ не возражали. Вероятно, они его уже считали немного «чудиком». Но знали, что он никуда не собирается сбегать и даже ни разу не предпринял попытки остаться на Западе. Его все устраивало. Он занимался тем, чем хотел заниматься, по советским меркам был обеспеченным человеком и при этом не директором магазина и не заведующим складом, а ученым, уважаемым в СССР и признанным на Западе, что в те времена немало значило. У него была квартира, оставшаяся от родителей, машина, которую в советские времена было не так-то просто купить. Когда жена захотела дачу, приобрели дачу. Вот только детей Господь не дал.

А потом на Симеона Даниловича вышел француз – потомок лесопромышленника Мещерякова, уехавшего во Францию. Вышел он через кого-то из Синеглазовых, которые пригласили Симеона Даниловича к себе. Профессор сразу сообщил куратору о приглашении французских Синеглазовых. Так было положено, если сам не хочешь огрести проблемы.

– Идите, конечно, – дал добро куратор.

Потом Симеон Данилович написал отчет (что тоже было положено) о том, что с ним просто решили познакомиться и родственники, и их друзья, которые «поняли», что он не шпион, а выполняет свою работу. В те годы Советский Союз как раз стал расширять связи с зарубежными странами. Конечно, требовались люди, знающие, как ведется международная финансовая деятельность – такие, как Синеглазов. По утверждениям Симеона Даниловича (кураторам из КГБ), это было просто знакомство с родственниками.

Но дело было в том, что родственников в России хотел найти потомок лесопромышленника Мещерякова, даже, скорее, не родственников. Он хотел найти потомков всех тех, кого воспитала Аполлинария Антоновна Пастухова.

– Он увлек меня идеей отыскать потомков всех этих детей, выяснить, как сложилась их судьба. Он был таким же, как ты, Даша, и каким стал я благодаря ему. Я вообще любил искать информацию в архивах, справочниках… Это «моя» работа. Может, мне следовало стать архивариусом? Мне интересен поиск не в интернете, а именно в старых хранилищах: в библиотеках, где стоит много старых томов, в архивах, где хранятся бумажные документы. Хотя и их теперь все больше и больше оцифровывают. Но даже запах старого книгохранилища не сравним ни с одним другим в мире! Ты когда-нибудь держала в руках церковно-приходские книги?

Я покачала головой. А мой учитель рассказал, что такого душевного трепета не испытывал никогда. Он говорил про самый первый раз, когда у него в руках оказалась православная метрическая книга. В России их также называли троечастными, потому что они состояли из трех частей: о родившихся, о бракосочетавшихся и об умерших. Иногда подобные метрические книги – единственный способ найти информацию о своих предках. Почерпнуть можно довольно много информации кроме дат рождения и крещения, пола и имени. В таких книгах указывалась сословная принадлежность, владельческая принадлежность (пока существовало крепостное право), вероисповедание и даже незаконность рождения, если ребенок появился на свет вне брака. И еще были данные про отца и мать, крестных, священнослужителя, о месте крещения (дома или в церкви). Вступающие в брак сообщали не только то, что мы теперь называем персональными данными, но и какой у них брак по счету. Также по этим книгам можно выяснить места захоронения предков.

Они велись в двух экземплярах, один оставался в церкви, второй отсылался в архив. Оба, конечно, были рукописными. В 1918 году подобной работой стали заниматься в органах ЗАГСа.

– И вы нашли по ним данные о рождении всех детей, которых воспитала Аполлинария Антоновна? – спросила я.

– Да! Я кое-что знал сам, порылся в бумагах, оставшихся от предков. Мещеряков мне сообщил то, что знал. Было с чего начинать поиски. Это так увлекательно! А если бы я еще знал про дневники Аполлинарии Антоновны…

– Вам не пришлось бы делать лишнюю работу.

– Я нисколько не жалею о том, что ее проделал, Даша. Мне было интересно. Это мое… Наверное, следует сказать «хобби»? Пойми, Дашенька, в моей жизни была только работа. Я не занимался воспитанием детей. Театры и кино меня никогда не интересовали. Я не люблю и не понимаю музыку. Я занимаюсь спортом для здоровья. Я никогда не ходил ни в какие секции, не состоял ни в каких клубах. Но я понимаю, что нужно двигаться и закаливаться, если хочешь пожить подольше. Я по своей природе историк. Или мне природой были даны определенные склонности, я родился с необходимыми для историка чертами характера. Я легко приобрел навыки работы с архивными материалами, я могу быстро разобраться с любым каталогом, любой библиотечной системой. Я знаю, где что нужно искать. Я умею очень быстро читать и «улавливать» нужную мне информацию. Вот ты умеешь переходить по ссылкам в интернете, а в архиве ты вполне можешь потеряться.

Я рассмеялась. Вскоре после того, как я стала «ногами» профессора Синеглазова, я уже не могла потеряться ни в одном архиве.

– Занимаясь воспитанниками Аполлинарии Антоновны, мне пришлось прошерстить только православные метрические книги, но ведь были и другие. Католические, лютеранские, мусульманские, иудейские, баптистские. А кроме них полицейские чиновники вели еще старообрядческие и сектантские метрические книги. Но это основные документальные источники для изучения истории какого-то рода, составления родословной. Других нет почти никогда. Хотя есть семьи, знающие, чем занимались их предки и три века назад, и раньше. Мне доводилось такие встречать.

Симеон Данилович за свою жизнь прочитал массу книг на разных языках на интересовавшие его темы. Он всегда занимался тем, чем хотел заниматься. Наверное, это счастье. И в восемьдесят лет профессор Синеглазов мог сказать: если бы можно было прожить жизнь заново, он сделал бы все точно так же. Может, изменил бы какие-то мелочи, не допустил мелких ошибок. Но главная линия его жизни была бы такой же. Он выбрал бы ту же специальность. Он занимался бы той же самой работой. И он рад, что родился в то время, в которое родился – до появления интернета.

– Но время-то для страны и для людей было не самое лучшее, – заметила я.

– Дашенька, а когда оно у нас было лучшее? Когда в России не было проблем? Когда у нас все люди жили хорошо?

Мне было нечего на это ответить. Пока я росла в деревне, наслушалась рассказов бабы Тани и наших соседок. Я ведь тоже по натуре историк и, может, архивариус. Меня очень интересовали рассказы о жизни людей в прошлом.

Я спросила у Симеона Даниловича, какое время он считает лучшим для нашей страны. И он ответил, не задумываясь: шестидесятые годы прошлого века.

– Люди были на подъеме. Уже как-то отстроились после войны. Пришли в себя. Жизнь каждый год улучшалась. А потом первый полет в космос. И первый человек в космосе – наш! Что тогда делалось на Дворцовой…

Симеон Данилович помолчал, явно предаваясь воспоминаниям.

Я поняла, что он рассказывает мне все это не просто так. Хотя мне было невероятно интересно слушать его воспоминания! Но он еще говорил, что мне нужно чего-то остерегаться. А потом сразу заговорил про КГБ и сложности, связанные с выездом советских людей за границу.

– Один из моих кураторов во Франции узнал про мои встречи с Мещеряковым – потомком лесопромышленника, который отдал своего первого внука на воспитание Аполлинарии Антоновне. Да я их и не скрывал. Опасно было скрыть. Можно было кое о чем умолчать, но я должен был отчитываться обо всех «контактах». Я и умолчал. Кое о чем. Но ведь за мной присматривали и когда я жил в Ленинграде, а не только во время зарубежных командировок. Мой интерес к истории отдельных семей следовало обосновать. В КГБ же могли проверить мои запросы в архивах.

– Как сейчас спецслужбы не только могут найти человека по его мобильному телефону? По месту совершения звонков, месту выхода в интернет? Вроде даже и по выключенному телефону можно найти?

– Ну, в те времена, к сожалению или к счастью, мое физическое местонахождение определить было не так-то просто. Телефоны были только стационарные – домашние и рабочие, а на улицах стояли автоматы. Никаких камер по всему городу развешано не было. У нас их сейчас вроде бы сорок тысяч? Или сорок пять? Но ведь все равно есть «мертвые зоны», которыми пользуются мошенники и прочие нехорошие люди. Но книги, которые я заказывал, проверить было можно. Я не хотел рисковать. И с какой стати? Я написал в отчете, что Мещеряков хочет найти родственников в России, и даже попросил помощи у куратора. Там же ребенок был рожден дочерью лесопромышленника от революционера, отправленного на каторгу. Можно сказать, героя. Не знаю, на каком уровне решался вопрос, но я получил добро. Вероятно, думали, что потом можно будет как-то зацепить Мещеряковых во Франции. Мы вам небольшую услугу, а вы нам ответную. Этих деталей я не знаю.

– И вы нашли этого ребенка?

Из дневника Аполлинарии Антоновны я знала, что ко времени революции 1917 года сын дочери лесопромышленника и молодого революционера был уже взрослым парнем. Революционер вернулся с каторги, забрал сына, и тот тоже проникся идеями марксизма.

– Да. Он погиб во время Гражданской войны, не оставив потомков.

Я вопросительно посмотрела на Симеона Даниловича. Получалось, что умер ребенок молодой жены, выданной за нелюбимого мужчину лет на двадцать старше ее (а‐ля картина «Неравный брак»), рожденный ею от любовника Васильева. Умер ребенок дочери лесопромышленника от революционера, пусть и взрослым. А остальные?

Я являюсь единственной продолжательницей рода Салтыковых (тогда у меня еще не родился Мишенька) – происхожу от парня, рожденного веселой вдовушкой от конюха (или не конюха). Симеон Данилович является последним в роду русских Синеглазовых, происходит от незаконнорожденной дочери банкира и балерины. Во Франции живут другие Мещеряковы (семья лесопромышленника) и другие Синеглазовы. Но они не имеют отношения к детям, воспитанным Аполлинарией Антоновной.

Разуваевы, потомки Петеньки и Анны, должны быть в Англии. В России могли остаться потомки итальянской певицы Каролины и князя Воротынского, которому не дали на ней жениться; кухарки и профессорского сына Смоленского; молодой революционерки, отправившейся за любимым в ссылку.

– Я стал искать родственников и других детей, воспитанных Аполлинарией Антоновной, и понял, что три нити ведут в Карелию, где родилась ты, Даша. Только когда я начинал поиски, тебя еще не было на свете.

– И вам стали мешать?

– Нет, но я выяснил, что у меня есть конкурент.

Глава 10

– Кто-то еще искал потомков детей, воспитанных Аполлинарей Антоновной? Но зачем?!

Симеон Данилович не стал прямо отвечать на мой вопрос. Он продолжил свой рассказ. Потом, регулярно общаясь с ним, я поняла, что он признает только неторопливые беседы. Он должен рассказать все, что собирался, и только потом ему можно будет задавать вопросы. Он должен говорить в своем темпе. Именно так он читал свои лекции. Он не вел дискуссий со студентами в аудитории, как, впрочем, и со взрослыми слушателями, которые приходили не «по программе», а потому, что им просто было интересно. Симеон Данилович всегда говорил без всяких бумажек, никакое посещение не отмечал, в аудитории стояла мертвая тишина. Все слушали, затаив дыхание. Это было интересно и увлекательно. И хотя официально предмет у нас в институте назывался «экономическая история», Симеон Данилович говорил, что читает лекции по «финансовой истории».

– Как ты понимаешь, Дашенька, я давно знаю всех дам, работающих в библиотеках и архивах, в которых я бываю.

Я кивнула. Я предполагала, что «дамы» начали борьбу за Симеона Даниловича после того, как у него умерла жена, но ни одна не могла растопить его сердце.

– Я всегда привозил им маленькие подарки, поздравлял с Восьмым марта, спрашивал про детей и внуков. Вежливость и внимание к человеку – это то, что очень легко дается, но очень дорого ценится. Запомни это.

Я запомнила не только это, но и многие другие советы, которые мне дал Симеон Данилович.

– И эти дамы мне сообщили, что в архивах вдруг стал появляться еще один человек с дипломом историка, который интересовался тем же самым, чем интересовался я. Я имею в виду не финансовые темы, а детей, воспитанных Аполлинарией Антоновной, и их потомков.

– Вы выяснили, кто это?

– Конечно, выяснил. Он оказался потомком дочери революционерки, отправившейся за любимым в ссылку. Последней воспитанницы, попавшей к Аполлинарии Антоновне Пастуховой.

Из дневника Аполлинарии Антоновны я знала, что девушка лет в двадцать уехала из Карелии уже в Ленинград искать биологических родителей. Они же должны были делать революцию и строить новое государство. В дневниках не было информации о том, что дальше случилось с этой девушкой. Аполлинария Антоновна умерла. И в конце жизни с ней оставались только мои предки. То есть получалось, что именно я по праву являюсь наследницей дневников. Или нет?

– Значит, он тоже заинтересовался историей своей семьи?

– По приказу одного человека из КГБ.

– А откуда этот человек узнал…

– Ты забыла? Я не мог не написать в отчете про интерес Мещерякова к своим предкам. И даже получил помощь с доступом к соответствующим архивным материалам. И тот человек, историк по специальности, тоже получил. Но, так сказать, частным образом. От моего последнего куратора во Франции, вернее, его брата, который тоже был из Комитета Глубокого Бурения, но за рубеж в советские времена не выезжал.

Именно этот брат в свое время вытащил историка из психушки. Известно, что в советские времена в психиатрические лечебницы отправляли диссидентов, и они боялись психушки гораздо больше, чем тюрьмы. В СССР психиатрия использовалась в политических целях и считается одним из основных видов политических репрессий того периода. Сейчас уже никто не скажет, действительно ли люди, отправленные в «желтые дома», страдали психическими расстройствами, а если и страдали, то в какой степени.

Но историк, которого звали Владимир Ильич Артамонов, явно был с небольшим приветом. Официально поставленный диагноз – вялотекущая шизофрения.

– Он потомок или не потомок той революционерки? – спросила я. Я помнила, что последняя девочка, оказавшаяся у Аполлинарии Антоновны, носила фамилию Артамонова.

– Да, потомок. Кстати, его уже нет в живых. И моих французских кураторов тоже нет в живых. Они, конечно, были русскими, я неправильно выразился. Я имел в виду комитетчиков, которые со мной «работали» во Франции. К ним ко всем я относился с большим уважением. Но жив брат моего последнего куратора. И живы его сын и внук. И у историка два сына. Один получился нормальный, преподает в университете, а второй пошел по пути папаши. Тоже считает себя потомком Крупской и Дзержинского. Или, возможно, притворяется. Я, признаться, так и не понял.

Симеон Данилович пояснил, что историк Артамонов был отправлен на лечение в психиатрическую больницу после того, как захотел поменять фамилию на Дзержинский.

– А разве нельзя? – спросила я. – Если я, например, захочу поменять на Дзержинскую, или Крупскую, или Ленину?

– Сейчас, конечно, все можно. Хотя, думаю, что тебе, Дашенька, посоветуют не брать известную фамилию на букву «П». Хотя запретить не могут.

– А в советские времена просто так нельзя было сменить фамилию?

– Ну, если Иванова на Петрова, то можно. Но все равно требовались обоснования. Например, на кафедре, где работала моя жена, был мужчина по фамилии Кретинчиков. Он женился на женщине с фамилией Петрова и взял фамилию жены. Его заставили писать объяснительную. Ну, он и написал, что только кретины не понимают, почему он это сделал. Его, конечно, официально поругали, но дело быстро затухло. Но когда Владимир Ильич Артамонов решил стать Дзержинским и Феликсовичем, из ЗАГСа стукнули куда следует. С Артамоновым встретился человек из органов для проведения профилактической беседы. И Артамонов ему заявил, что является потомком Крупской и Дзержинского.

Надежда Константиновна Крупская на самом деле использовала партийный псевдоним Артамонова, но не только его. Она использовала и фамилию Ленина, и Саблина, и Онегина, и несколько других. Никакой связи с Дзержинским у нее не было, но в советские времена ходила масса анекдотов про Ленина, Крупскую и Дзержинского, про любовный треугольник и не только.

И на основании этих анекдотов у целого поколения (и не одного!) советских людей могло сложиться мнение о любовной связи Крупской и Дзержинского. Хотя документального подтверждения ее нет. Крупская любила Ленина.

Историк Артамонов, которого, как и Ленина, звали Владимир Ильич (постарались родители), утверждал, что они в семье использовали имена Илья и Владимир для конспирации – чтобы никто не догадался про Дзержинского. Поэтому молодая революционерка (его бабушка) и была вынуждена отдать ребенка на воспитание.

– Но там же девочка родилась! – воскликнула я.

– И это еще одно доказательство того, что у Владимира Ильича Артамонова что-то помутилось в голове.

Сын Владимира Ильича, Илья Владимирович, подавшийся в политику, стал утверждать другое. Он назывался потомком Ленина и Крупской. Якобы Надежда Константиновна была вынуждена оставить дочь, чтобы не тащить ее в Сибирь, куда она отправлялась за любимым. И чтобы дочь никак не пострадала!

На самом деле она отправилась в Сибирь не добровольно, как жены декабристов и та революционерка, которая оставила дочь Аполлинарии Антоновне. После ареста и семи месяцев заключения Крупская сама получила три года ссылки. И ее должны были отправить в Уфимскую губернию (принудительно и за государственный счет), но она подала прошение об отправке в Шушенское, заявив, что собирается замуж за Владимира Ульянова. Прошение было удовлетворено, они вместе оказались в Шушенском и там поженились. Брак, кстати, был церковным. В селе Шушенском других вариантов не предлагалось. А в то время, когда молодая революционерка Артамонова родила дочь и оставила ее Аполлинарии Антоновне, Крупская находилась в эмиграции!

– Так что Владимир Ильич Артамонов все это нафантазировал, а его сын использовал для того, чтобы занять должность в Коммунистической партии.

– И ему поверили?

Симеон Данилович рассмеялся.

– Думаю, что не верил никто, но ведь в рекламе часто используется не соответствующая действительности информация. Ты не могла не слышать про нашего современного Артамонова, даже двух. Уже сына и внука Владимира Ильича. И, как я говорил, есть еще один сын, но тот никогда в политику не лез, интервью не давал, перед телекамерами не появлялся. Можно считать, что его просто нет. Он в этих делах не участвует.

Я рассмеялась. Оба давно «тусовались» в политике, правда, отдать им должное, Коммунистической партии не изменяли никогда. Илья Владимирович уже не первый срок заседает в нашем Законодательном собрании, а его сын, Владимир Ильич, как и дедушка, работает в партийном аппарате и вроде успел посидеть на нескольких чиновничьих должностях.

Но Симеон Данилович рассказывал мне про своего ровесника. Он интересовал нас гораздо больше.

После профилактических бесед Владимир Ильич Артамонов оказался в психиатрической больнице. Про этот случай каким-то образом проведал брат французского куратора Симеона Даниловича, который явно знал и про профессора Синеглазова, и про Синеглазовых во Франции, и про потомков лесопромышленника Мещерякова, которые тоже оказались за рубежом. Вероятно, братья-комитетчики обсуждали это дело – то ли вдвоем, то ли на семейных мероприятиях.

Этот самый комитетчик (не французский куратор, а его брат, работавший только в России), фамилия которого, кстати, была Васильев, помог Владимиру Ильичу Артамонову покинуть лечебное учреждение, вернуться к работе, но при этом потребовал трудиться и на него, причем по его основной специальности.

И Артамонов начинает заниматься тем, чем занимался Симеон Данилович, – искать потомков воспитанников Аполлинарии Антоновны. Можно сказать, в некотором роде своих родственников.

– А зачем это комитетчику? Я понимаю, что вам было просто интересно. Мещеряков во Франции хотел узнать про оставшихся в России родственников. Артамонов мог хотеть узнать и про своих родственников, и про родственников других воспитанников. Мне понятен этот интерес. Мне самой хочется знать, как у кого сложилась жизнь, потому что это мои предки. Потому что я лично имею к ним отношение. Желание знать историю своей семьи – это нормальное желание. Нужно знать свои корни. Но что это давало комитетчику?!

– Думаю, что самый старый Васильев хотел просто получить информацию. Информация – это товар, средство давления. А его сын и внук уже думали и думают о деньгах.

Я вопросительно посмотрела на своего учителя.

– Хотят получить наследство, – улыбнулся Симеон Данилович.

– От кого?!

– Предполагаю, что от кого угодно.

– Но каким образом?!

– Если очень хорошо подумать, то можно найти способ.

Я моргнула. Я не понимала. Я не претендовала ни на какое наследство. Насколько я понимала, веселая вдова Салтыкова была вполне обеспеченной женщиной. Я понятия не имела, куда делось все ее имущество (предполагала, что было национализировано), и ни на что не претендовала. Я даже не смогла найти дом, в котором она жила. Хотя дом, в котором жила Аполлинария Антоновна с мужем и братом, нашла. Это до сих пор жилой дом, но, конечно, никаких следов Аполлинарии Антоновны и ее воспитанников там не осталось. Там был сделан капитальный ремонт, еще в советские времена, в новые времена несколько квартир купили богатые люди, которые тоже делали ремонт, но остались и коммуналки.

После переезда в Петербург меня поразило, что в этом городе нет трущоб, нет кварталов для бедных, а рядом с квартирами обеспеченных граждан так и остаются коммуналки, чаще – на последнем и первом этажах, если первый не занят магазином или офисом. В престижных районах, например на Васильевском острове, продолжают жить и малообеспеченные люди. Нет районов, в которые лишний раз боится заехать полиция. Симеон Данилович объяснил мне, что трущоб в современном Петербурге нет благодаря советской политике. Когда люди в советские времена бесплатно получали квартиры от предприятий, представителей разных социальных категорий селили рядом – инженеров и рабочих, и руководство предприятия получало квартиры в том же квартале или даже доме. Поэтому чисто рабочих кварталов в Ленинграде не было, и их нет в Петербурге. Странно, что худшим местом в Ленинграде считался Крестовский остров – там было больше всего общежитий. Сейчас – элитная недвижимость.

Я не хотела бы жить в доме, где жила Аполлинария Антоновна, и вообще не хотела бы жить в центре Петербурга. Я сразу же решила покупать современную квартиру с удобной планировкой, большой кухней, новыми трубами и видом на парк.

Симеон Данилович сказал, что в доме, где жили наши предки, не был никогда. Какой смысл? Там же все изменилось и найти ничего нельзя. Обыск дома сверху донизу, даже если бы мы и получили на него разрешение, нам ничего не даст. После стольких лет? После капитального ремонта?

Я могу хоть как-то доказать родство с «дореволюционными» Салтыковыми – у меня есть дневники Аполлинарии Антоновны. И я на самом деле вхожу в число потомков воспитанников Аполлинарии Антоновны – мальчика, рожденного веселой вдовушкой от конюха. И Симеон Данилович является родственником французских Синеглазовых и потомком российского банкира Синеглазова и его любовницы-балерины, у которой, насколько я понимала, потомков по прямой линии не осталось. Артамоновы – потомки дочери революционерки, отправившейся в ссылку за любимым мужчиной и, вероятно, сгинувшей где-то в Сибири или по пути туда.

Или не сгинувшей?

Симеон Данилович напомнил, что юная девушка, выданная замуж за старика, как на картине «Неравный брак», имела возлюбленного по фамилии Васильев.

– Так у нас в России Васильевых не меньше, чем Ивановых! Это вы Синеглазов, у вас довольно редкая фамилия. А и Салтыковых, и Васильевых… И ведь тот ребенок умер!

– Это мы с тобой знаем. И теперь знаем точно. А когда сын и внук старого комитетчика стали разрабатывать легенду, я, например, не знал. Я просто не нашел следов. Твои нашел, то есть твоей ветви, за твоей судьбой следил. Подозреваю, что не только я.

– И Васильевы?!

– И Васильевы, – кивнул Симеон Данилович.

– Мне может угрожать от них опасность?

– Не знаю. Но всегда считал и считаю, что лучше перебдеть, чем недобдеть. Сын и внук – частные детективы. У них свое агентство, и успешное. Сын успел поработать в КГБ и ФСБ, пенсию получил и открыл агентство, явно используя старые связи.

– Я думала, что такие агентства чаще открывают бывшие сотрудники милиции-полиции.

– Разные люди открывают, и разные люди там работают. И работают тоже по-разному. Эти специализируются на международных делах. Семейные традиции! Внучок с прекрасным английским. Там трудятся бывшие сотрудники Интерпола. У них своя специфика и своя ниша.

Я не понимала, к чему клонит Симеон Данилович.

Он сказал, что про повышенный интерес семейки Васильевых к воспитанникам Аполлинарии Антоновны впервые услышал от историка Артамонова – старшего Артамонова, которого давно нет в живых.

Потом, в новые времена, Васильевы выходили на самого Симеона Даниловича.

– Что им было нужно?

– Информация, – как само собой разумеющееся произнес он. – Но я ответил, что собранную информацию предоставляю заказчику, а не посторонним людям. Они-то должны это понимать. Они, кстати, сразу назвались частными детективами, сказали, что после развала Советского Союза в их организации произошли большие изменения (будто я об этом не знал), они были вынуждены уйти, как и многие старые сотрудники, теперь работают по частным заказам. В общем, от меня они ничего не получили.

– Деньги предлагали?

– Предлагали. Но я ответил, что мне до конца жизни хватит, потребности у меня скромные, детей и внуков нет, оставлять некому. И испугать меня нельзя. Я свое уже отбоялся. Они ушли ни с чем. Надеюсь, поняли, что давить на меня бессмысленно.

Но Васильевы отправились во Францию!

– И что они делали там? Вышли на Синеглазовых? На Мещеряковых?

– И тех, и других, о чем мне сразу же сообщили. Тогда я и узнал, что они решили представляться потомками Васильева и девушки, выданной замуж за старика. То есть потомками рожденного этой молодой женщиной ребенка, которого отдали на воспитание Аполлинарии Антоновне. Мне это сами Васильевы даже не думали впарить.

– Что им это даст?!

Симеон Данилович развел руками.

А потом я познакомилась с Иваном Разуваевым. То есть он познакомился со мной.

Глава 11

Фамилия Разуваев, конечно, не так часто встречается, как Васильев. Я даже поискала Разуваевых в интернете! Но я очень хорошо помнила эту фамилию, неоднократно встречавшуюся в дневниках Аполлинарии Антоновны.

Граф Разуваев, отец Петеньки, рожденного смолянкой Анной, был убит. Анна с Аполлинарией Антоновной заменили мертворожденную девочку на здорового и живого Петеньку. Аполлинария Антоновна хотела ребенка, Анна пыталась спасти ему жизнь. Уже взрослым парнем Петенька со своей биологической матерью еще до революции 1917 года уехал в Англию, чтобы получить наследство, оставленное отцом. Вскоре их связь с Аполлинарией Антоновной прервалась, и она до самой смерти так и не узнала, как сложилась жизнь ее подруги Анны и мальчика, которого она растила как собственного сына и которого ее муж считал своим.

У графа Разуваева с законной женой были только дочери. Вероятно, они сменили фамилии. Но имелся брат, унаследовавший титул. Так считала Аполлинария Антоновна – я знала это из ее дневников.

Еще до знакомства с Иваном я спрашивала у Симеона Даниловича, как сложилась жизнь Разуваевых – и в Англии, и в России. Он же искал их.

По словам Симеона Даниловича, Разуваевы в Англии оказались в конном бизнесе – он так выразился. Я знала про культ лошади в этой стране. Разуваевы становились наездниками, тренерами, занимались разведением лошадей. Жокеи Разуваевы выигрывали самые престижные призы в конном спорте. Эта фамилия очень хорошо известна в Англии и связывается исключительно с лошадьми.

– А в России?

– У графа Разуваева в России, конечно, была своя конюшня – как же без этого? Тогда же на лошадях ездили. Но специально выведением пород, как, например, граф Орлов, он не занимался. И никто из членов семьи, живших в России, не занимался. Просто Петенька Разуваев, сын смолянки Анны и графа, женился на девушке из «конной» семьи. Зятя взяли в дело, а потом уже и все потомки каким-то образом оказались связаны с лошадьми. Правда, последние Разуваевы уже работали на арабских шейхов, которые приобретают в Великобритании не только футбольные клубы, но и конюшни, и элитных жеребцов, и кобыл. Арабы влезли и в этот бизнес. Разуваевы свой бизнес продали и стали наемными служащими. Возможно, на нынешнем этапе это выгоднее – содержание конюшни, тренировка лошадей обходятся весьма дорого. А так работают и получают заработную плату, не думая, как свести концы с концами. Хотя арабские шейхи тоже не думают. У них достаточно средств, чтобы вкладывать в свои развлечения.

– А наши олигархи в конный спорт в Англии вкладываются? Или только в футбол?

– Я точно знаю, что один казахский миллиардер из списка «Форбс» купил конезавод с тридцать пятью элитными конематками в Восточном Суссексе, а потом еще один во Франции вместе с его основными производителями – титулованными скакунами. Территория – около двухсот гектаров. Про других сказать не могу. Просто не знаю. Меня это никогда не интересовало.

Тогда я спросила про оставшихся в России Разуваевых. Хотя они не имели отношения к воспитанникам Аполлинарии Антоновны.

И Симеон Данилович рассказал мне про одного из последних отпрысков этой семьи, с которым был знаком лично.

Иван Разуваев был его студентом, и студентом блестящим.

– Более талантливого финансиста я не встречал, Даша.

– Он сделал головокружительную карьеру? – спросила я.

Мы тогда еще не были знакомы с Иваном, и я впервые услышала про него от Симеона Даниловича.

– Нет, он тихушник. Никогда не лез в первые ряды, под свет софитов, вообще никогда не хвастался, не выпячивал, не подчеркивал свои достижения, умения и таланты.

– Говорят же, что деньги любят тишину, – рассмеялась я.

– Правильно говорят. Наверное, финансист и должен быть таким. Я тоже никогда никуда не лез. Хотя времена были другие. А Иван поднялся на ноги как раз в те годы, когда стало модно бравировать своим богатством, швыряться деньгами, появляться на светских мероприятиях с длинноногими моделями. Но он этого не делал никогда.

– А чем он занимается? У него банк? Финансовая группа?

– У него агрохолдинг. Он уже давно занимается продуктами питания, но успел побывать чиновником. Не знаю зачем. Для заведения нужных связей? Предполагаю, что еще у него есть акции разных компаний, но в качестве вложения денег.

Судя по тому, как об этом Иване говорил Симеон Данилович, я поняла, что что-то здесь не так…

Я вопросительно смотрела на профессора Синеглазова.

– Я выгнал этого Ивана из своего дома. Вот из этой самой квартиры, в которую он был вхож. Я хотел обучить его всему, что я знаю, и уже начал обучать. Но потом отказался это делать. При встрече я не подам ему руки.

Тогда Симеон Данилович сказал мне только, что устроил мне несколько проверок – и я их выдержала. Я подозревала, что он специально оставлял меня одну у себя дома, уезжая в командировки. Конечно, требовалось кормить котов, но ведь это могла сделать и соседка. А он говорил мне: «Поживи в отдельной квартире, отдохни от общества. Но общество нужно животным – они не могут жить одни». Тогда у меня еще своей квартиры не было, я снимала вместе с двумя другими стюардессами. Конечно, благодаря нашей работе мы редко оказывались в квартире втроем, но оказывались. Мы все копили на собственное жилье и прекрасно понимали друг друга. Мы скидывались на питание, готовили по очереди. Еще у подруг бурлила личная жизнь, которой не было у меня, и они иногда ночевали у своих молодых людей. Но, в общем, это была общага.

Я не лазала по вещам Симеона Даниловича. Я тщательно убирала его квартиру, мыла окна, чего не делала соседка, стирала занавески, я готовила еду к его возвращению, я играла с котами, они спали со мной. Но я не лазала в шкафы.

И проверку прошла.

Потом я еще оказалась и почти родственницей. Симеон Данилович тогда уже знал, что я из потомков одного воспитанника Аполлинарии Антоновны, а я еще до дневников не добралась и про Аполлинарию Антоновну и ее воспитанников даже не слышала.

Про Ивана Разуваева Симеон Данилович тогда сказал мне, что он украл информацию и воспользовался ею.

Потом Иван познакомился со мной. Я, конечно, сразу же сообщила об этом Симеону Даниловичу.

– Он тебе понравился? – спросил мой учитель.

– Да, – честно ответила я. – Мне с ним… комфортно.

– И что ты думаешь делать?

– Выяснить, что ему от меня нужно.

– Может, ты ему просто понравилась? Ты же красивая и образованная девушка, Даша. Любитель яхт и футбола был женат на стюардессе. Один известный бывший министр-миллиардер, который сейчас под следствием, влюбился в самую красивую стюардессу «Аэрофлота», увидев ее в рекламном буклете, и женился на ней, уже сидя в СИЗО.

Прошла пара лет, Иван оказался за решеткой, я стала лицом авиакомпании и тоже появилась в рекламных буклетах. Симеон Данилович поставил буклет за стекло в книжном шкафу и говорил, что любуется моей фотографией.

– Вы верите в такие совпадения? – спросила я после «случайного» знакомства с Иваном, когда еще не было ни одного буклета с моей физиономией и я ни разу не снималась для рекламы.

– Совпадения в жизни, конечно, случаются, и не так уж редко, но, поскольку я лично знаю Ивана, в случайное знакомство с тобой не верю.

И тогда Симеон Данилович рассказал мне про Ивана Разуваева то, что не рассказывал раньше.

Иван подслушал разговор профессора с Мещеряковым, потомком лесопромышленника, который звонил из Франции, сделал свои выводы и стал собирать информацию. Симеон Данилович никогда не давал ему ключи от своей квартиры, как давал мне. Но Иван в нее влез в отсутствие хозяина, причем сделал это ночью. К счастью, соседка Симеона Даниловича маялась бессонницей и заметила его в окно. Милицию (их тогда еще не переименовали) вызывать не стала, так как неоднократно видела Ивана с Симеоном Даниловичем в его квартире, встречалась на лестнице. Она не видела, как он открывал дверь. Ей в голову не пришло выходить на лестницу. Может, Симеон Данилович дал парню ключи?

Но Симеону Даниловичу про целых два ночных визита его ученика она рассказала. Возможно, их было больше, но женщина заметила Ивана только дважды. Но даже если бы она Ивана и не видела, хозяин все равно понял бы, что его вещи трогали.

– У меня идеальная зрительная память, Даша. Женщина, которая у меня убирается, прекрасно знает, до чего дотрагиваться нельзя. И ей бы и в голову не пришло рыться в моих бумагах. А Иван рылся.

– И?

Симеон Данилович улыбнулся.

– Кое-что он, конечно, нашел. Компьютеры тогда только появлялись. У меня уже был, но я еще им не настолько овладел, чтобы хранить в нем какую-то важную информацию. Я использовал его вместо пишущей машинки – писал статьи, книги. А записи… У меня большая квартира. – Профессор сделал круговой жест рукой. – Постороннему человеку тут сложно что-то найти.

– Вы выделили Ивана из других учеников, потому что он Разуваев?

– Нет, потому что он очень талантлив. Потом я понял, что он из потомков одной из законных дочерей Разуваева. Но меня, как и тебя, интересовали воспитанники Аполлинарии Антоновны, а не все их родственники, не «законные» ветви этих семей. Вот это как раз совпадение – из тех, которые случаются в жизни. Самый мой талантливый ученик оказался… Ну, в общем, оказался связан родственными узами с одним из людей, которые меня интересовали.

– А меня почему выделили?

– Тебя, Даша, я, можно сказать, знаю с детства. Я следил за тобой. Я же говорил тебе об этом.

– Но я же сама решила пойти учиться…

– Тебе разве никто ничего не подсказывал?

Я моргнула.

– У меня было много учеников. Я поддерживаю связи с некоторыми из них. Они приходят ко мне в гости – и просто так, и посоветоваться. Я попросил тебе подсказать, куда идти учиться.

И я вспомнила, что один из начальников в первой авиакомпании, где я работала, посоветовал мне идти именно в этот институт. «Мы можем помочь туда поступить на бюджет. Для международных рейсов нужно высшее образование. И вы же не до старости будете летать, Даша. Нужно получить еще одну профессию. Финансисты нужны всегда». И эта подсказка совпала с моим собственным желанием учиться финансовому делу.

– Ты не разочаровала меня, Даша. И, надеюсь, не разочаруешь никогда.

– Я постараюсь.

А Иван… Иван разочаровал Симеона Даниловича не только тем, что рылся у него в бумагах, но и своей первой женитьбой.

Правда, Иван просчитался.

Девичья фамилия его первой жены была Смоленская, как у профессоров Смоленских, сын которых еще до революции согрешил с безграмотной кухаркой. Результат этой связи был передан на воспитание Аполлинарии Антоновне, а потом снова взят в дом, так как в новые времена следовало иметь родственников из пролетарско-крестьянской среды. Это помогало выжить. Молодой человек, сын кухарки и профессорского сына, в университете, куда его направили родственники-профессора, стал вольнодумцем. После революции он пришел вместе с новыми товарищами уплотнять родственников, а сам поселился в комнате с биологической матерью, оказался в Смольном, где стал активно участвовать в строительстве нового государства.

– Он стал последним в роду – биологически. Но по документам у него осталось трое детей.

– Как такое может быть? – удивилась я.

Симеон Данилович пояснил, что этот человек, сын кухарки и профессорского сына, в блокаду остался совсем один – умерли все родственники. На фронт его уже не отправили в силу возраста. Сын погиб, его жена с ребенком, дочь с двумя детьми, собственная жена умерли или погибли во время бомбежек. Может, это было наказанием свыше за отношение к своим родственникам со стороны отца… Они тоже все умерли, почти все до войны, последние в блокаду, мать-кухарка умерла еще раньше. И в бывшей квартире профессоров Смоленских остался незаконнорожденный сын, теперь – пожилой человек, и девушка двадцати с небольшим лет, дочь подселенных соседей.

И последний в роду Смоленских, воспитанник Аполлинарии Антоновны, сделал благое дело – женился на этой девушке, чтобы ей достались и две его комнаты. Квартира была пятикомнатная. Как уже говорилось, незаконнорожденный сын кухарки после революции 1917 года вместе с матерью занял одну из комнат, родственников со стороны отца уплотнили – вместо пяти комнат они оказались в двух. После смерти части родственников со стороны отца сын кухарки прихватил еще одну комнату – он же женился, родились сын и дочь. Родственники со стороны отца были вынуждены еще уплотниться. Хотя, наверное, самым тяжелым для них было отношение к ним, еще совсем недавно – уважаемым людям. К началу войны сын с женой и ребенком жил в одной комнате, сам воспитанник Аполлинарии Антоновны в другой, его дочь переехала к мужу. Оставшиеся Смоленские занимали третью комнату, но вскоре умерли все, в еще двух комнатах жили посторонние, подселенные в послереволюционный период люди.

Девушка встретила в 1945 году красавца-офицера. Но он был женат. Жена-балерина детей не хотела и сделала несколько абортов. А девушка хотела. Последний в роду Смоленских выбор ее одобрил и сказал: рожай, помогу, пока могу. Развестись офицер не мог – это не приветствовалось и могло помешать карьере. В результате девушка родила от офицера троих детей, записали их на Смоленского. И даже отчество получилось то, что надо, – обоих мужчин звали Михаилами.

Последний в роду Смоленских умер, его законная жена с тремя детьми получила три комнаты в пятикомнатной квартире и все наследство профессоров Смоленских. Правда, от их книг и всех остальных вещей мало что осталось – все сожгли, обогреваясь в блокаду. В две оставшиеся комнаты опять подселили посторонних людей. С отцом своих детей, дослужившимся до генерала, Смоленская встречалась до конца его жизни, но они так и не поженились. Не успели – он умер от сердечного приступа, когда дети были еще школьниками. Пока он был жив, он всегда помогал семье. На какой-то период у семьи наступили тяжелые времена.

В лихие девяностые один из этих детей, прекрасно себя чувствовавший в те годы, смог выкупить всю квартиру Смоленских. Он тоже носил фамилию Смоленский, как и его брат с сестрой. Брат с сестрой из квартиры съехали, старший сын остался с матерью, которая прожила почти девяносто лет. В квартиру он привел жену, которая родила ему двоих детей. Сам он всем представлялся потомком профессоров из «старого» Санкт-Петербургского университета, сына и дочь отправил учиться в Англию на экономистов в Лондонскую школу экономики, а потом пристроил на теплые места в родном городе. Сам он одним из первых сменил малиновый пиджак на строгий темный деловой костюм. Пошел в легальный бизнес, через сына породнился с чиновником, через которого шли госзаказы.

Дочь вышла замуж за Ивана Разуваева. У них родились девочка и мальчик. Этот мальчик, мажор Валерик, выгнал меня с ребенком из дома, который построил Иван после развода с Валентиной Смоленской.

Я вопросительно посмотрела на Синеглазова.

– Вы хотите сказать, что Иван женился по расчету?

– После его знакомства с тобой я в этом не сомневаюсь. И там расчет вообще был двойной, хотя, может, тесть и его свояк оказались просто бонусом, приятным приложением к девушке из потомков воспитанников Аполлинарии Антоновны. Иван ведь не просто так стал чиновником. И на такие места с улицы не попадают.

– А почему он ушел из чиновников? – спросила я. Мне Иван говорил, что всегда хотел заниматься бизнесом и «оказался» в чиновниках, потому что, так сказать, вошел в семейный подряд. Своего бизнеса до женитьбы у него не было. Но он много лет мечтал о его создании.

– Он не ушел. С таких мест сами не уходят. Он вылетел благодаря бывшему тестю и свояку тестя, который Ивана и пристроил изначально.

Когда Иван собрался разводиться с Валентиной Смоленской, ему сделали внушение. Он не внял. Он все равно с ней развелся. И вылетел с теплого места. Но, возможно, он сам этого хотел. Может, чтобы не стать козлом отпущения. Ведь тех, кто имеет отношение к госзаказам, периодически сажают. Не старшим же родственникам садиться?

– Вы считаете, что он развелся с первой женой потому, что она на самом деле не входит в число потомков воспитанника Аполлинарии Антоновны? Что она фактически из рода того военного, а не ребенка кухарки и профессорского сына?

– Да.

– Но… почему?

– Почему я так считаю? Потому что я сам это сказал Ивану. Я хотел посмотреть, как он будет действовать. Устроить ему еще одну проверку. Мы встретились на одном мероприятии – и я прямо сказал ему, что он просчитался. Вероятно, он проверил мои слова. И сделал то, что сделал.

– То есть женитьба на ком-то из потомков выгоднее, чем вхождение в семью, имеющую свою долю с госзаказов?

Симеон Данилович кивнул.

– Почему?!

– Наследство, Даша.

Глава 12

Я моргнула. Я ничего не понимала. Какое наследство? Почему Синеглазов снова произносит это слово?

– Даша, ты рассчитываешь на наследство? – спросил меня тогда Симеон Данилович.

Я ответила, что в жизни рассчитываю только на себя. Я не рассчитывала вообще ничего получить от Софьи Леонидовны, матери Галины, которая в свое время удочерила девочку Дошу, а потом поменяла ее на меня. Софью Леонидовну явно мучила совесть. Да и оставлять квартиру было некому. Не государству же. Может, она решила, что это там зачтется. Не знаю. Я в любом случае ей благодарна. И, подавая в церкви записки за упокой, молюсь и за нее. Спасибо, что она это сделала. Она обеспечила мне существенный первый взнос за квартиру в Питере.

– А потомкам детей, воспитанных Аполлинарией Антоновной, положено наследство? – спросила я.

– Положено.

Я вопросительно посмотрела на Симеона Даниловича.

– Хочешь денег?

– Денег хочу, – честно сказала я. Я же тогда ипотеку платила, и мне предстояло это делать еще несколько лет. – Но ради потенциального получения денег и даже не только потенциального замуж выходить не буду. Жить с человеком, а не с деньгами.

Симеон Данилович долго смеялся. Я спросила, много ли следует ждать.

– Неизвестно.

– Как неизвестно? – не поняла я.

– А так. Завещание будет оглашено через пятьдесят лет после смерти наследодателя. Они еще не прошли. Само завещание находится во Франции. А в Европе у адвокатов и нотариусов как-то не принято даже за большие деньги раскрывать содержание документов. Мещеряков – потомок лесопромышленника, дочь которого родила от революционера, – заранее попросил меня найти потомков воспитанников Аполлинарии Антоновны.

– Потомки упомянуты в завещании? Поэтому Иван и женился на этой Валентине Смоленской? Поэтому познакомился со мной? Но ведь за эти годы могло народиться очень много потомков! У нее было восемь воспитанников. Да, часть умерла, не оставив детей. Но у оставшихся может быть десять, двадцать, пятьдесят потомков! Возьмите хотя бы мою семью. Так получилось, что я сейчас одна. Но была моя мама, которая родила четверых детей. Была Людмила, мать погибшей девочки Доши. Теоретически она могла родить еще. У нас могут быть родственники, о которых я просто не знаю!

– Но ты одна, Даша, – напомнил Симеон Данилович.

– Еще может быть жив мой старший брат. Только я не представляю, как и где его искать. И есть Разуваевы в Англии. Сколько их там? Есть другие!

– Каждый человек просчитывает ситуацию, Даша. А уж финансист так точно просчитывает. Иван решил, что наследство будет огромное. Может, ему удалось получить сведения, до которых не добрался я. Я не знаю. Мы с ним не общаемся. И на момент женитьбы на Валентине Смоленской Иван не был обеспеченным человеком. Его родители – инженеры, сидели в одном советском НИИ. Оба уже умерли. Отец вообще очень рано скончался, его растили мать и бабушка. Они нуждались. Отдать Ивану должное, он себя сделал сам. Конечно, с помощью тестя и свояка тестя, но эти два мужика оценили потенциал зятька и дали добро на брак. И у них был весьма успешный семейный подряд.

Также Симеон Данилович указал мне, что потомков воспитанников Аполлинарии Антоновны не так и много. Мы точно не знаем количество Разуваевых в Англии. И не факт, что потомкам в Англии что-то положено по завещанию. Мещеряков просил найти потомков в России!

А в России есть он сам – старик, у которого никогда не было и уже не будет детей. Ему не нужно наследство. Потомок Мещеряковых в России погиб, не оставив детей. Ребенок Васильева, рожденный девушкой из «неравного брака», умер вообще маленьким. Сын кухарки и сына профессора Смоленского биологических детей не оставил, а записал на себя детей другого мужчины. То есть получается, что есть я и, возможно, мой брат, если он жив и его удастся найти; есть потомки итальянской певицы Каролины и князя Воротынского; есть потомки революционерки Артамоновой, отправившейся за любимым в Сибирь и так оттуда и не вернувшейся, – активные деятели Коммунистической партии. Все.

Я спросила про потомков певицы Каролины, то есть рожденной ею девочки.

– Певец, баритон, служит в Мариинском театре. У него двое сыновей. Там все в семье пели. Знают о происхождении от Каролины, эта информация включена в его официальную биографию. Я с ним лично не общался. Но, судя по тому, что я о нем узнал, тип неприятный. Но там Ивану жениться не на ком. И у коммунистов Артамоновых одни мужики.

После развода с Валентиной Смоленской он какое-то время жил один, а потом заинтересовался мной. Если его интересуют потомки воспитанников Аполлинарии Антоновны, то больше никого на выбор не было.

– Что мне делать? – спросила я тогда у Симеона Даниловича.

Иван мне понравился как мужчина. И я очень хотела выяснить, зачем же я ему все-таки нужна. Как он собирается получать наследство с моей помощью? Что он собирается получать? Я получаю наследство, он избавляется от меня? И наследует? У меня, можно сказать, нет родственников. Все получает муж? Но у Валентины Смоленской их было много. Они с Иваном родили двоих детей. Что бы сделал Иван, если бы Валентина получила наследство? Кстати, у нее есть брат, а у брата есть дети. И есть отец! И «случайная» смерть Валентины точно заинтересовала бы ее отца. Или для Ивана главным было ввязаться в бой, а там уже видно будет? Тоже мне, Наполеон Бонапарт и Гай Юлий Цезарь в одном лице! Вроде нечто подобное еще и Суворов говорил. Хотя…

В любом случае я хотела разобраться! Выяснять информацию у мужчины, который нравится, гораздо проще, чем у мужчины, который противен. Я не смогла бы лечь в постель с мужчиной, который мне противен. И даже с тем, к которому равнодушна, не смогла бы. И мне давно пора было расстаться с девственностью. Почему бы не сделать это с Иваном, который меня добивается? Мужчина он опытный, а не юнец какой-то, и девственность может сыграть в мою пользу!

Может, я слишком цинична? Но жизнь меня била с самого детства. И я не хотела быть обманутой. Я хотела для себя подушку безопасности. Мне не на кого рассчитывать в этой жизни, кроме себя самой. Близкие мне люди – старики, это им нужна моя помощь, они не могут помогать мне, хотя стараются по мере возможностей. Андрей живет в США. У меня никого нет! И раз этот мужчина хочет меня использовать, я тоже использую его. И получу удовольствие. Я должна узнать, о чем все время говорят мои подруги. На собственном опыте узнать.

– Дашенька, ты юная девушка, а Иван…

– Я смогу. Я хочу знать! И совместить приятное с полезным.

– А язык за зубами сможешь держать? Не сболтнуть лишнего? Если влюбишься…

– Смогу!

– Уверена?

– У меня была трудная жизнь с самого раннего детства. Я умею расставлять приоритеты.

Как я уже говорила, Иван стал моим первым мужчиной. Но я не потеряла голову от любви. Он мне нравился. Как мужчина. Хотя то, что я знала про него как человека… Но я ведь тоже не была ангелом, отправляясь в его дом, чтобы провести свое собственное расследование. К тому же Иван выплатил ипотеку. У меня появилась собственная трехкомнатная квартира в Петербурге! Без долгов! Потом он купил мне новую машину.

Но я забеременела после первого секса с Иваном.

– Что ты собираешься делать? – спросил тогда Симеон Данилович.

– Рожать, конечно. Ребенок – мой. Мои бабушки будут счастливы. И не делать же первый аборт, чтобы потом вообще детей не было. Говорят же, что беременность всегда наступает одновременно вовремя и не вовремя. Но раз так получилось… У меня будет ребенок. Мой ребенок.

Жизнь с Иваном, как я уже говорила, в первую очередь была для меня комфортной. Мне было хорошо и спокойно. Я поступила в заочную аспирантуру. Конечно, моим научным руководителем стал Симеон Данилович. У нас в институте все знали про его особое ко мне отношение. Да и я отлично училась!

Про Аполлинарию Антоновну Иван не заговаривал никогда. Я, конечно, ее тоже не упоминала. Я же вроде не должна была знать, кто это такая. Но я спросила про причину развода с женой.

– Она начала пить от безделья, – сказал Иван. – После рождения детей к работе не вернулась, хотя благодаря отцу трудилась на хорошем месте. Но ей это было не нужно. Ей хотелось гулять и веселиться. Я не могу жить с пьющей женщиной. И в нашу жизнь еще постоянно лезли родственники.

– А у меня некому лезть? Я помню, какой допрос тебе учинили мои бабушки.

– У тебя родственники совсем другие. И я никак не завишу от них материально. А от тестя и его свояка зависел. Моя работа зависела от них. Я был молодой и глупый, когда пошел на ту сделку. Но любой жизненный опыт чему-то учит. То есть должен учить. Лучше, конечно, учиться на чужих ошибках, но это мало у кого получается. Хорошо, если получается на своих. Я решил избавиться от зависимости от родственников, практически начать с нуля. У меня были деньги – и запрятаны так, что они не могли до них добраться. Прятать деньги я умею лучше их, то есть они этого вообще не умеют. Я как раз этим занимался в семейном подряде. И я начал свой бизнес. Хотя меня хотели оставить в семье. Это было выгодно Смоленскому. А мне нет. Я вырос. Я больше не хотел быть мальчиком на побегушках.

– Неужели ты им когда-то был?

– Это я, конечно, утрирую. Но я фактически был младшим партнером. И я не принимал решений. Меня не слушали. Делали по-своему, оказывалось, что я был прав, но мне еще претензии предъявлялись, что я не убедил двух этих старых упрямых самодуров. А я хотел принимать решения. И не хотел ни в чем убеждать никаких самодуров. Они решили, что если отлучат меня от корыта, то я быстренько на животе приползу. А я пошел в совсем другую сферу. Мой бывший тесть с родственником никогда не имели никакого отношения к агробизнесу. Хотя продукты питания нужны всегда. Люди не могут не есть.

Бывший тесть Ивана занимался дорожными покрытиями – его предприятия производили асфальт и водоналивные барьеры (пластиковые блоки красного и белого цветов, которые устанавливаются во время ремонта дорог и закрытия трасс). Имелась и дорожная компания, занимавшаяся разметкой. Свояк тестя распределял заказы на дорожные работы. Можно легко догадаться, кто выигрывал тендеры. Давно известно, что в дорожной отрасли нашего города (и не только нашего) царит дух семейственности и взаимопомощи. Еще у тестя была компания по производству лопат, и именно она всегда снабжала чиновников, выходящих на субботники. Не только деньги, но и реклама! Чиновников же у нас во время субботников всегда фотографируют. Думают, что народ, например, может впечатлить трудовой подвиг в белой курточке и лакированных ботиночках. Неужели не понимают, что, кроме раздражения, это зрелище не вызывает ничего?

Иван также объяснил мне, почему у нас дороги такие, как есть. Ведь поступает масса предложений, например от китайцев и немцев, построить хорошие дороги, причем вдвое дешевле, чем строительство обходится у нас, даже с привлечением гастарбайтеров. Но не дают им! Это бизнес, где порядка 80 % – так называемые «скрытые работы». Сегодня в других видах бизнеса кеш уже составляет всего 10 %, а на дорожном строительстве – 50! Какие китайцы, а тем более немцы?

Ивану попробовали вставить палки в колеса, но быстро успокоились. Он сам приложил усилия, чтобы договориться с бывшим тестем и его свояком. Он не собирался участвовать ни в каких «дорожных» делах. Он бежать хотел от дорожного бизнеса.

– Вы не понимаете, почему я развожусь с вашей дочерью? – спросил он у тестя.

Ему предложили завести любовницу, да хоть двух или трех! Но Иван хотел спокойной жизни, спокойного дома, а не скандалов пьяной бабы, к которой нужно возвращаться, если ты на ней женат. И Иван напомнил тестю, что именно он с тещей испортил его детей. Они давали им слишком много карманных денег, они им позволяли делать все что угодно, с самого детства.

– Да, моя жена хотела, чтобы у внуков все было, – со вздохом признал тесть. – Чтобы они не жили так, как мы в детстве. Избаловала…

Избаловала до того, что и девочка, и мальчик стали типичными представителями золотой молодежи – со всеми вытекающими.

– Я готов начать с нуля – только для того, чтобы жить так, как хочу я, – сказал Иван тестю.

Тот не сразу, но принял его позицию. И даже несколько раз обращался потом за помощью в переводе денег в офшоры. И они вместе решали проблемы детей Ивана (и соответственно внуков тестя), золотых мальчика и девочки, постоянно влипавших в какие-то некрасивые истории.

После ареста Ивана и моего возвращения в собственную (только мою!) квартиру с ребенком я вскоре отправилась к Симеону Даниловичу. С кем я еще могла посоветоваться?

Я сказала профессору о своих планах – собираюсь назад в стюардессы, пойду по всем ток-шоу, в которые пригласят, буду давать интервью всем желающим, только за деньги.

Он мое решение одобрил. Спросил, нужны ли мне деньги. Он готов был мне их дать в долг на любой срок и без процентов. Я покачала головой и ответила, что заработаю сама.

– Вот чем ты мне нравишься, Даша!

– Только тем, что не беру от вас денег? И не прошу?

– Характером. А теперь расскажи мне все, что знаешь.

Я рассказала про арест Ивана, про якобы вывод им за рубеж четырех миллиардов рублей. Симеон Данилович уже слышал про то, что в свою бытность чиновником Иван создал преступное сообщество с использованием служебного положения, и в результате получилось мошенничество в особо крупных размерах. Об этом, как я уже говорила, трубили все СМИ, информация постоянно обновлялась в интернете.

– Ты веришь в то, что он вывел четыре миллиарда? – спросил мой учитель.

– Если это деньги его бывшего тестя и свояка тестя, то, наверное, могло быть и четыре миллиарда. Если говорить о собственных деньгах Ивана, то ни о каких миллиардах речи идти не может. Он развивал бизнес здесь, вкладывал в него.

– Ты считаешь, что дело в его бывших родственниках? Кстати, я проверил. Тестюшка как работал, так и работает. Его никто не арестовывал. И все предприятия работают – асфальт делают, водоналивные барьеры и все прочее, что он там изготовляет. И свояк тестя все на том же месте сидит. Их семейный подряд продолжает действовать. Бывшая жена Ивана замуж не вышла, пьет, иногда выходит в свет и во время этих выходов устраивает дебоши. Можешь посмотреть в интернете, если еще не видела. Подраться любит. Так что, если вдруг приблизится к тебе…

– Зачем ей ко мне приближаться? В особенности сейчас? И где?

– Ну, мало ли… Потянет на подвиги по пьяному делу. Вон сынок ее сразу примчался тебя выселять. Как думаешь, по собственной инициативе?

Я покачала головой. Я знала, что Валерик – наркоман. Дедушка дважды помещал его в клинику, но все без толку. Его явно кто-то направил в дом отца. Я видела глаза Валерика, его зрачки. Мне, конечно, было жаль дом Ивана, в котором я жила, но сейчас передо мной стояли другие проблемы. И перед Иваном стояли другие проблемы. А дом всегда можно восстановить.

– Кто стоит за арестом Ивана, по твоему мнению? – спросил Симеон Данилович.

Я не знала. Вроде все вопросы с тестем и свояком тестя были давно урегулированы. Иван давно развелся с Валентиной Смоленской! Вроде четыре года назад или даже пять. Хотя, может, копают как раз под бывших родственников, а от Ивана хотят получить информацию? Ведь в СМИ проскальзывала версия, что цель ареста Ивана – получение показаний на ряд высокопоставленных лиц. Хотя какие они высокопоставленные?

Симеон Данилович напомнил мне про олигарха Креницкого.

– По-моему, их конфликты надуманы СМИ. Они, так сказать, работают на одной поляне, вспахивают одну грядку. Но кроме них двоих еще много людей занимается продуктами питания и связью. Я лично воспринимала их «конфликт» как рекламу предприятий обоих. Креницкий обожает светские мероприятия, хочет, чтобы его постоянно снимали, о нем писали. Вон сколько его фотографий в интернете! А роликов с его участием? У него есть своя страничка в Instagram с миллионом подписчиков. Он зарегистрирован во всех социальных сетях. Я сама смотрела. Он рекламирует себя так, как только может. Будто какая-нибудь звезда эстрады. Хотя всегда появляется со своими продуктами. Может не быть длинноногой красотки, но продукты обязательно.

– И что ты об этом думаешь?

– Я думаю, что Креницкий – самовлюбленный павлин. Есть такие люди, которые обожают быть в центре внимания. Но ему-то зачем сажать Ивана? И я думаю, что если бы Креницкий нацелился на агрохолдинг Ивана, то об этом знала бы вся страна. Но я все равно хочу с ним встретиться. И с бывшим тестем Ивана хочу встретиться. Только не сразу. Пробегусь по ток-шоу, засвечусь в максимальном количестве СМИ – и тогда уже и встречусь. Вначале мне нужно найти постоянную работу.

Но первая моя встреча с человеком из прошлого Ивана состоялась на одном из ток-шоу.

Глава 13

Ток-шоу нужен экшен. Нужно спровоцировать героев – на эмоции, действия. Иначе зрители просто не будут эти передачи смотреть. Скандал, драка между участниками – то, что нужно. Конечно, меня тоже пытались спровоцировать. Как я уже говорила, меня пытались поливать грязью, вытаскивать историю моей жизни с мельчайшими деталями. Но это была не моя «грязь». Я не виновата в том, что моя мать была алкоголичкой. Я не виновата в том, что меня подменили на Дошу, чтобы продолжать получать деньги от отца ребенка из Америки. Я не виновата в том, что моя мать, Доша, сестра и маленький брат сгорели в огне. Я не засветилась ни с какими любовниками – высокопоставленными и не очень. Я работала и училась. Я жила с одним Иваном, родила от него ребенка. Жизнь сделала резкий поворот – вернулась в стюардессы. Почему я на ток-шоу? Мне нужны деньги. Счета Ивана заблокированы. Зарплаты стюардессы не хватит, чтобы оплачивать услуги адвокатов. И у меня еще есть и другие расходы.

Но журналисты нашли предыдущую подругу Ивана – или она сама прибежала на телевидение.

Девушку звали Алина, и у нее, как оказалось, была дочь от Ивана трех лет. Раньше Алина пела в одной девчоночьей группе, потом группа распалась. Сольную карьеру сделать не получилось – не было денег и не нашлось спонсора. Талант ведь в наше время не главное. Да и, похоже, особого таланта у Алины не было.

Но после распада группы Алина не работала, всегда находился мужчина, который снимал ей квартиру и оплачивал маленькие женские радости.

Иван стал одним из этих мужчин.

Я смотрела на Алину и пыталась найти сходство с собой. Она была крашеной блондинкой, я – шатенкой. Мы обе были стройными и высокими, хотя и Ивана с его метром восемьдесят маленьким мужчиной назвать никак не получалось. Наверное, со спины, если бы не цвет волос, нас можно было бы с Алиной перепутать. Алина ярко красилась, я красилась, так сказать, профессионально – стюардесс обучают искусству макияжа. С таким количеством косметики и таким количеством украшений, как на Алине, в салон самолета не пустят! В смысле – работать. Вся ее одежда подбиралась с одной целью – подчеркнуть грудь, привлечь мужское внимание. Я одевалась скромно и отказывалась от откровенных нарядов, когда мне предлагали это на ток-шоу.

– Мой любимый человек, отец моего ребенка – в тюрьме, – повторяла я. – Я, конечно, не вдова, но сейчас не время для ярких откровенных нарядов.

Алина же считала, что у нее – самое время. И использовала шанс в очередной раз засветиться на телеэкране, куда она не попадала после распада девчоночьей группы. Она была готова снова петь и искала мужа. Ее устраивал любой из этих вариантов.

– Даша увела у вас Ивана? – спросил ведущий у Алины.

– Нет, – признала Алина. – Во всем виновата его бывшая жена.

И Алина начала поливать грязью Валентину Смоленскую, после которой у Ивана сформировалась аллергия на пьющих женщин.

– А вы пьющая? – тут же ухватил мысль ведущий.

– Конечно, нет! Пить и курить плохо для кожи лица! А мое лицо – это… мое лицо! – выдала Алина.

Оказалось, что однажды Иван, приехав без предупреждения, застал Алину в «период страдания», как она сама выразилась. Ей было жалко себя. А что делает девушка, когда ей жалко себя? Она позволяет себе бокал вина или шампанского и запретную в другое время булочку.

Я почему-то подумала, что в тот раз Алина позволила себе не бокал… То же самое подумал и ведущий.

– Ну, бутылочку, – признала Алина. – И коробку пирожных.

Потом, когда «период страдания» заканчивается, она всегда ругает себя за коробку пирожных, а не за бутылку спиртного. Но у Ивана было диаметрально противоположное мнение. И он обвинил Алину в плохом уходе за дочерью. Но дочь спала!

– А вы, Даша, что делаете в ваши периоды страданий?

Я вкратце напомнила ведущему историю моей жизни, которую в эти дни как раз муссировали в СМИ, и заметила, что страдать мне просто некогда. Вот, например, нынешний период моей жизни кто-то может называть «периодом страданий»: любимый мужчина сидит в следственном изоляторе, его сын от первого брака выгнал меня с маленьким ребенком из дома, счета Ивана заблокированы, но я пытаюсь заработать денег. Мне некогда страдать. Меня дома ждет не только ребенок, но и две пожилые женщины, одна из которых меня вырастила, а вторая всегда помогала. Не на их же пенсии мне жить?

Ведущий спросил нас обеих, о чем мы мечтаем. Я сказала – чтобы Ивана скорее оправдали и выпустили из СИЗО и наша жизнь вернулась в привычное русло, чтобы все близкие мне люди были здоровы. Алина мечтала о возобновлении певческой карьеры.

И вдруг начала рассказывать про итальянскую певицу Каролину, которая вначале прославилась в Италии, а потом приехала в дореволюционную Россию и имела здесь бешеный успех.

Я мгновенно сделала стойку, только не показала это телевизионщикам и массовке. Но именно я стала задавать вопросы Алине про ее предков.

– Вы интересовались историей своей семьи, Даша? – влез ведущий.

– Да, – призналась я. – Я не от всем известной Салтычихи, да она и получила фамилию по мужу. Я из княжеской линии Салтыковых, которая происходит от фельдмаршала и воспитателя великих князей Александра и Константина Павловичей, Николая Ивановича. Только Салтыкова из моих «прапра» согрешила с конюхом то ли в конце девятнадцатого, то ли в самом начале двадцатого века, и результат этой связи отдали в чужую семью на воспитание. Хотя происхождение от конюха помогло моему предку выжить – в те времена, когда ценилось пролетарско-крестьянское происхождение. Именно он отправился в Карелию из Петрограда, где царил голод, и выжил благодаря рыбе в наших озерах, а также дичи и ягодам в наших лесах. Я тоже выжила во многом благодаря им.

Я предложила Алине рассказать про ее предков. Может, ее история интереснее моей?

И Алина рассказала то, что я знала из дневников Аполлинарии Антоновны, и добавила и дополнительную информацию, которую я просто знать не могла, – о том, как жили потомки девочки, дочери итальянской певицы Каролины и князя Воротынского, которому родители и царь не дали разрешения на брак с певицей. Каролина не смогла взять маленького ребенка с собой на родину. Алина заявила, что девочка сильно болела, мать опасалась за ее жизнь. Я не стала упоминать, что в дневниках Аполлинарии Антоновны об этом нет ни слова. Не болела девочка, не по этой причине ее не взяла Каролина. Хотя что теперь об этом говорить? Всех участников истории давно нет в живых.

Алина рассказала, что в приемной семье дочь Каролины и князя Воротынского обучали музыке, потом она вошла в труппу Мариинского театра. И еще несколько человек из предков Алины стали оперными певцами. И тут же перед телекамерами она заявила, что известный баритон Евгений Луговской – ее родственник.

Признаться, я удивилась. Симеон Данилович до баритона добрался, он сам говорил мне о нем и о том, что у солиста Мариинского театра два сына. Но почему он не добрался до Алины? Или щадил мои чувства? Поэтому не упоминал о любовнице Ивана и рожденной ею дочери? Нет, скорее, не добрался. Кто такая Алина по меркам Симеона Даниловича? Если я никогда не слышала про девчоночью группу, в которой она пела, то он-то и подавно.

Ведущий захотел узнать, почему Алина отправилась на эстраду, а не в оперу, раз у нее такие предки и наследственный талант.

– Так денег больше, – как само собой разумеющееся ответила Алина. – И я мужа хотела найти. Кто б меня увидел в опере?

– Вообще-то, люди ходят в оперу, – заметил ведущий. – Даша, вы хоть раз были в оперном театре?

– Нет, – честно ответила я. – Мне после переезда в Петербург было как-то не до театров. И всю жизнь было не до театров.

– А когда вы жили с Иваном Разуваевым?

– Я жила с ним беременная, а потом родила ребенка, которому сейчас еще нет года. Няню я не захотела сама. И я сейчас пишу диссертацию. И писала ее, пока жила с Иваном. Какие театры?

Алина тут же высказалась в том плане, что те мужики, которые ее интересуют, по театрам не ходят, но приглашают девчоночьи группы на свои «мальчишники».

В общем, у создателей ток-шоу не получилось схлестнуть нас с Алиной. Наоборот, мы обрадовались знакомству друг с другом. Мы же получались почти родственницами!

После съемок ток-шоу мы отправились в кафе, чтобы познакомиться поближе.

– Дашка, как деньги с Ивана получить? – сразу же спросила Алина.

– Какие деньги? – в первый момент не поняла я.

– На содержание дочери. Он же мне каждый месяц отстегивал. А я еще думала: «Почему деньги вовремя не пришли?»

– Ты не знала про его арест?

– Откуда? Я не смотрю телевизор. Политические новости в интернете не читаю.

– Вообще-то, арест Ивана – это не политическая новость, – заметила я.

– Так уж и не политическая? Борьба за власть – это что?

– По твоему мнению, почему его арестовали? – спросила я.

– Из-за бабок.

– Каких?! – воскликнула я, потом добавила: – Кстати, бабки – это экономика, а не политика.

– Надо у Креницкого спрашивать, – заявила Алина. – Даш, поехали вместе к Креницкому, а? Я как раз думала, кого бы с собой взять. Поедем вместе. Скажем: плати нам пособие на детей, если посадил их отца.

Я внимательно посмотрела на Алину. Она говорила на полном серьезе! Еще в студии у меня создалось впечатление, что это не очень умная девушка. Но красивая. Я совершенно не ревновала к ней Ивана. Я прекрасно понимала, почему она его привлекла, но не собиралась объяснять это Алине.

Я спросила, каким образом она узнала про арест Ивана, если не смотрит телевизор и не читает «политические» новости в интернете.

– Так от журналистов! Приехали к моему дому, все рассказали. А я стою с открытым ртом, как полная дура. Иван требовал, чтобы я никаких интервью не давала, или лишит довольствия. Я и не давала. Лучше постоянный гарантированный доход. Я, конечно, замуж хотела, но, отдать ему должное, он сразу предупредил, что на мне не женится.

– Объяснял почему?

– Сказал, что должен быть свободен для заключения делового брака. Подробнее не объяснял. У него первый брак был деловой. Знаешь про пьянь Вальку, да? Я специально ездила на нее посмотреть. Потом ее на каком-то мероприятии видела. Жутко выглядит, и еще в драку ввязалась. Но мужика нового нашла, представляешь? Я ее с мужиком в кафе видела. И вроде приличного вида мужик, не бомж.

– Так и она явно не бомжует. И не она первая из «светских дам», кто пьет.

– Да в этом «свете» все или пьют, или колются, – махнула рукой Алина. – Но Валька, когда с этим мужиком встречалась, специально приоделась и рожу в порядок привела.

– Что за мужик?

– Понятия не имею. Слушай, а на тебе Иван почему не женился все-таки? Тебе что говорил?

– Я не спрашивала. И жениться на мне не требовала. Когда я забеременела, то решила рожать. Сама, независимо от его желания или нежелания. Иван предложил переехать к нему.

– А мне не предложил… – печально сказала Алина. – Он мною пользовался. И вообще все мужики всегда пользовались. Иван хоть деньги на дочь давал. Правда, только после того, как тест сделали и его отцовство подтвердилось. Но четко каждый месяц платил. Но и мои траты проверял, представляешь? Чтобы на себя не тратила. Говорил, чтобы я работать шла. А как я могу работать? Пришлось еще мужика завести.

– Ты постороннего мужика привела в квартиру, где живешь с дочерью?

– Нет, ты что? Какого постороннего? Это Иван мог отследить, то есть кто-то им нанятый. У меня любовь с Женькой.

– С каким Женькой? – не поняла я. Я вообще не понимала, о чем говорит Алина. Привела не постороннего? А какого?

– Да с родственником моим. С певцом оперным.

– Но если вы родственники…

– Десятая вода на киселе. Мы вроде четвероюродные. Троюродные точно. Мы считали, потом сбились. И что тут такого? Во все века в разных странах женились на родственницах. На двоюродных точно. Мне Женька объяснял, что родственные и даже близкородственные браки заключались с имущественными и политическими целями. Вон в Древнем Египте даже на родных женились. Представь, если бы дочь фараона вышла замуж за человека не из правящей семьи. Результат – больше претендентов на трон. Территория могла бы раздробиться. Кому это надо?

– Но вроде бы религия…

– А вот и нет! Осирис – их главное божество – это сын Земли и Неба. А Земля и Небо – брат и сестра, по крайней мере у египтян. Так что у них религия поддерживала и освящала эту традицию. Какой-то фараон даже на собственной внучке женился.

Есть версия, что Египет погубили близкородственные браки. От египтян пошла традиция родственных браков у арабов – их потомков. И даже в наше время в арабских странах браки между двоюродными братьями и сестрами не редкость.

И в других странах было заключено много таких браков. В Европе представители правящих семей соединялись кровными узами – женили своих детей, потом их потомки женили своих отпрысков. В Европе браки между кузенами и кузинами из царствующих семей стали обычным делом! Все делалось из династических соображений. Традицию быстро переняли и представители не царствующих, но высокопоставленных семей – герцогов, графов, баронов. Все делалось ради сохранения титулов, владений, каких-то привилегий. Поэтому и болезни передавались из поколения в поколение. Сколько в монарших семьях родилось слабоумных, увечных детей! Можно сказать, что все царствующие семьи и подавляющее большинство знатных родов Европы состояли в родстве друг с другом, иногда очень близком. И велась история этих родов – поэтому рождение больных детей документально зафиксировано. Риск наследственных заболеваний увеличивается при неоднократном смешении крови.

– Но мы с Женькой детей заводить не собираемся! У нас просто секс. Хотя с Иваном тоже был просто секс. У меня со всеми мужиками один секс. Почему на мне никто не женится, Даша?

Я спросила, женат ли Евгений Луговской. Я знала про двоих сыновей.

– Конечно! Все мужики женаты.

Я напомнила про Ивана. Алина махнула рукой. Женой ее любовника и родственника была еще одна прима Мариинского – «страшнющая толстая баба». Я отметила про себя, что надо будет в интернете найти и Евгения, и его жену и, возможно, послушать. Хотя я в опере мало что понимаю.

Алина тем временем объясняла, что ее встречи с Евгением были вполне оправданными даже с точки зрения его жены. Евгений на людях называет ее «сестренка», она его «мой большой брат». Она неоднократно бывала дома у Евгения, в театре, и они на людях всегда прикалывались друг над другом. Алина всегда и везде говорит, что ищет мужа. И даже у жены Евгения всегда спрашивает, нет ли у нее кого-то на примете. Просит с кем-нибудь познакомить. Они с Евгением вполне «легально» могут пойти вместе в ресторан. Они же родственники. И его супруга считает, что Женечка не может изменять ей с сестрой, пусть и троюродной или четвероюродной, да еще и той, которую он знает с детства. Это же инцест!

– А встречаетесь где? Для секса?

– На квартире его тетки. Она только его родственница, не моя. С другой стороны. И Женька мне деньги подкидывает. Иначе как бы я жила? Но много он тоже не может. Там жена все контролирует. Даш, как бы с Ивана-то мне дальше получать? Тебе же тоже надо. Пошли к Креницкому.

Я хотела предложить Алине сходить к следователю, но потом подумала, что мне самой хорошо бы поговорить с Креницким. Я уже думала об этом и на самом деле не знала, из-за каких именно денег Иван сидит в следственном изоляторе. Еще в мои планы входила встреча с его бывшим тестем.

Я спросила у Алины, где именно она предлагает встретиться с Креницким.

– Я знаю, где его офис. Туда прямо и поедем. Охрана нас должна узнать. Нас же по телевизору показывают. Тебя-то вообще регулярно. Если сразу не пустят, журналистам позвоним. Скажем, что деньги на детей требуем. Дети-то почему должны страдать?

Я спросила, с кем сейчас сидит дочь Алины. Оказалось, что у нее есть приходящая няня – «по вызову». Сегодня няню оплатил телеканал, на котором мы участвовали в ток-шоу.

– Если ненадолго ухожу, Сашка одна сидит. Как хорошо, что сейчас есть планшеты! Сунешь ей планшет – и она смотрит мультики.

– Ей же всего три года!

– Да она с планшетом лучше меня управляется, – махнула рукой Алина.

Я спросила, как она познакомилась с Иваном.

– Он со мной познакомился. Не помню уже, на какой тусовке. Я, Даша, сама мужиков не выбираю. Надо смотреть только на тех, которые выбирают тебя. Самой навязываться бессмысленно. Просто нужно товар лицом представлять. Может, после выхода сегодняшнего ток-шоу мне какие-нибудь предложения поступят. И тебе могут поступить.

– Я не заинтересована. Я буду ждать Ивана.

– Это твое дело. Мне-то бессмысленно. Мне кого-то нового надо искать. Женька со своей мегерой не разведется. Конечно, моим любовником останется, но мне муж нужен. Женька-то в любом случае никуда не денется. Ой, да, забыла спросить. Тебе dobrozhelatel писал, когда у тебя отношения с Иваном начались?

Я кивнула. Этот самый dobrozhelatel прислал мне несколько писем, советуя прекратить отношения с Разуваевым, потому что меня не ждет ничего хорошего. Я показывала их Симеону Даниловичу, и мы вместе пришли к выводу, что это кто-то из бывших женщин Ивана. Я не стала обращать внимания на эти письма. Но если их получала и Алина… Это ж сколько лет женщина помнит свою обиду? Я тогда подумала, что этого человека Иван очень сильно обидел. Но это могла быть и не женщина.

– Слушай, а если Иван надолго сядет, что ты будешь делать? – продолжала задавать вопросы Алина.

– Работать. Но я, как и ты, хочу выяснить, почему его на самом деле арестовали. Именно сейчас арестовали. И попробовать ему помочь.

– А может, это его бывшая жена постаралась? Вместе с подросшими детками? Ведь она тоже перебралась в ваш с Иваном дом.

Я удивленно посмотрела на Алину.

– Ты еще не слышала? А я за светскими новостями как раз слежу. Валерик тебя выселил с помпой, а теперь и мамашка его там. Насчет сестрицы не знаю. С сестрицей я лично знакома. И пьет, и нюхает. Кокаинистка. И шампанское бутылками хлещет. В мамочку пошла. И сынок в мамочку. Хотя у многих богатых деловых мужиков получились такие дети. Отцы предприятия создавали, миллионы делали, а оставлять некому. То есть Иван, конечно, может оставить моей дочери и твоему сыну. Он, наверное, поэтому и решил еще детей наделать, потому что двое первых не получились. То есть не то выросло, что ему надо.

– Ты не в курсе, у Ивана есть еще дети, кроме наших?

– Понятия не имею. Он никогда не упоминал. А ты и про меня до сегодняшнего дня не знала, да?

Я не знала.

Глава 14

Я отправилась в рейс, и к олигарху (или называющему себя олигархом) Креницкому мы с Алиной смогли попасть только после моего возвращения.

– Нас ждут! – сообщила мне Алина, когда я ей позвонила, чтобы сказать: я дома. Правда, я в тот день хотела заглянуть к Симеону Даниловичу, но, раз Алина смогла договориться о встрече с Креницким, значит, поедем к олигарху.

Оказалось, что Алина просто позвонила в головной офис, представилась, ее несколько раз переключали, наконец она попала на личную секретаршу Креницкого, та внимательно выслушала Алину, которая заявила, что желает побеседовать с Виталием Альбертовичем вместе со мной. Секретарша записала телефон Алины, уточнила, в любой ли день мы можем прийти, Алина ответила, что только между моими рейсами, потому что я работаю и отказаться от полета не могу. И секретарша на самом деле перезвонила и пригласила нас обеих на сегодня.

– Я тебе уже звонила, но ты явно была в воздухе.

– Я видела пропущенный вызов.

Перед поездкой к Креницкому я просмотрела в интернете все, что смогла найти, хотя делала это и раньше. Надо было освежить информацию в голове. Но ничего интересного для себя отыскать не смогла. Про них с Иваном были только общие фразы – «тяжбы со структурами олигарха Креницкого» – я не нашла описания ни одного конкретного дела. Также я опять прочитала про какие-то «неурегулированные претензии партнеров по бизнесу». Я знала, что Иван – единственный владелец агрохолдинга, который в эти дни продолжал работу под руководством заместителей Ивана. И счета агрохолдинга заблокированы не были, потому что не были личными счетами Ивана, а людям, там работающим, нужно было платить зарплату. Что касается компании, занимающейся связью, Иван не был ее единственным владельцем, но ни про какие тяжбы я от него не слышала. Адвокат Ивана на мой вопрос о судах с какими-то партнерами по бизнесу ответил кратко: «Не знают, о чем пишут». Насколько я сама знала Ивана, он не был конфликтным человеком и всегда старался договариваться. Зачем доводить дело до суда, если можно этого не делать?!

Но если он все-таки когда-то вывел за рубеж четыре миллиарда рублей, то дело связано с его бывшим тестем и свояком тестя. Иван лично говорил мне, что переправлял их деньги в офшоры. Правда, тогда, насколько мне известно, финмониторинг не работал вообще или, по крайней мере, не работал так, как работает сейчас. Старые каналы прикрыты, хотя все время появляются новые.

Росфинмониторинг интересуют операции на сумму, превышающую шестьсот тысяч рублей. Но не все, а сделки, отвечающие определенным критериям. Сейчас идет речь о том, чтобы поднять сумму до одного миллиона: порог в шестьсот тысяч вводили давно, когда принимали «антиотмывочный» закон. Да и у Росфинмониторинга просто не хватает людей, чтобы отслеживать все сделки на шестьсот тысяч и выше. И банки выражают недовольство. Контролируются операции с наличными: зачисление на счет, снятие со счета, покупка и продажа иностранной валюты, покупка и продажа ценных бумаг. Привлекает внимание открытие вкладов на третьих лиц, денежный перевод анонимному владельцу счета, переводы денег компанией по поручению клиента, в особенности если они нетипичны для бизнеса компании. Тогда могут проверить и переводы на пятьсот тысяч.

Современная техника и технологии позволяют отследить перевод денег. Но самые талантливые хакеры работают не на стороне закона. Они все равно находят все новые и новые способы для «хождения» денег. Хотя Иван, насколько мне известно, хакером не был. Но он мог и переводил деньги тестя и его свояка… куда-то, поскольку его родственники сами это сделать не могли. И он явно не забывал о себе. Наверное, у них все это обговаривалось. Я не знала! Я не была знакома с Иваном, пока он был женат на Валентине Смоленской и работал чиновником. Мы познакомились через несколько лет после этого. За это время ему Алина дочь успела родить. Может, еще кто-то успел.

На встречу с Креницким я надела черные брючки и бордовый свитерок с V‐образным вырезом. Из выреза выглядывала белая блузка с остроконечным воротничком. Чуть-чуть подкрасила ресницы, провела по губам помадой.

– Удачи! – пожелали бабушки.

Они знали, на встречу с кем я направляюсь. Симеон Данилович тоже одобрил мою инициативу и посещение Креницкого совместно с Алиной.

– Вы знали про Алину?

– В смысле про нее и Ивана? Нет, не знал. Я не следил за его личной жизнью. У меня не было таких технических и физических возможностей. Привлекать никого со стороны не хотел. Я вообще никого не привлекал, пока не появилась ты, Даша. Но ты, так сказать, из этого дела. И, как ты сама понимаешь, у него явно была не одна Алина. Он же еще молодой мужчина.

– Но вы знали, что Алина из потомков итальянской певицы Каролины и графа Воротынкого?

– Нет, до Алины я не докопался.

«Значит, я все правильно решила».

– Про Евгения Луговского знал, – продолжал Симеон Данилович. – Я его упоминал, помнишь? Но мы с тобой его еще не обсуждали, хотя обсуждать там особо нечего – если говорить о нашем деле. Если охарактеризовать его вкратце: талантливый подкаблучник, обожающий женский пол. Но поскольку с женой они служат в одном театре, развернуться ему сложно. Да и с ним, то есть с ней, никто связываться не хочет. Евгений любит худеньких балеринок, которые весят в пять раз меньше, чем он и его жена, и балеринкам доставалось от обманутой супруги. После двух случаев у остальных отбило желание связываться с оперным солистом. Супруга имеет подпольную кличку Тетя Слон. И Тетя Слон бегала по театру за любовницами мужа так, что театр трясся. Даже анекдот появился, что на стенах новой сцены Мариинки появились трещины не из-за некачественно проведенных работ, а из-за того, что они просто не выдержали сотрясений, когда Тетя Слон бегала по этажам. Проектировщики на эти нагрузки просто не рассчитывали. Хорошо, что театр не обвалился. Но балерины все поняли.

По словам моего учителя, Евгений Луговской, как и Алина, знает о происхождении от итальянской певицы Каролины – это семейная легенда. Но никаких действий, чтобы как-то это доказать, поискать родственников в Италии он не предпринимал. Он об этом заявляет, эта информация включена в официальную биографию, дореволюционная фотография Каролины есть на его страничках в соцсетях – и все. Навряд ли он знает про Аполлинарию Антоновну и других ее воспитанников. А если и знает, то они его не интересуют. Его интересует, как сбежать от супруги к молодой любовнице. Алина для него – просто находка. А ей, как мы поняли с Симеоном Даниловичем, нужны деньги. Лучше, конечно, муж, но любовник, который регулярно дает деньги, тоже устраивает.

Меня, признаться, удивило, что офис Креницкого находится в центре города, где очень дорогая аренда. Хотя этот человек обожает престиж и обожает быть в центре внимания. У Ивана все подразделения его агрохолдинга и офисы находятся в области, и сам он работал только в области. Производство‐то там! И он всегда находился рядом со своими полями, теплицами и консервным заводом. Да и аренда в области гораздо дешевле. Сотрудникам из Ленинградской области можно платить меньше, чем жителям Санкт-Петербурга. Фактически он обеспечил работой три населенных пункта, куда стали возвращаться люди. Кто-то сменил работу – вместо того чтобы каждый день тратить почти два часа в один конец на дорогу в Петербург, стали минут по двадцать ходить пешком. Одна известная строительная компания уже присматривалась к участку неподалеку от теплиц. Иван, можно сказать, способствовал развитию умирающего региона!

У Креницкого тоже имелись теплицы (но не было полей), какая-то ферма, какие-то перерабатывающие предприятия. Но сам он восседал в центре Петербурга, в особнячке XVIII века, на ремонт которого были потрачены явно немалые деньги, причем как снаружи, так и внутри.

Я с трудом нашла место для парковки. Оказалось, что у Алины не только нет автомобиля, но она его и водить не умеет. Охрана внизу явно была предупреждена о нашем появлении. Две крепких молодца оглядели нас с головы до пят с чисто мужским интересом. Похоже, они предпочли бы удалиться с поста вместе с нами – хоть куда, лучше, конечно, уединиться, но подобные вольности явно не были предусмотрены трудовым договором, а за уход с поста предусматривался штраф. Нас пропустили через вертушку и предложили подниматься на третий этаж. В здании их было четыре, лифт в новые времена не установили, да вроде и нельзя в таких особняках.

На третьем этаже нас встретила секретарша, явно взятая Креницким для работы, а не для увеселений. Это была приятная дама лет сорока пяти в строгом деловом костюме. У нее наблюдался лишний вес, но не критическое превышение нормы. Некоторые мужчины находят привлекательными женщин именно с такими формами.

Виталий Альбертович выскочил нам навстречу, как молоденький козлик (я знаю, что за козла можно ответить). Он был в брюках и белой рубашке, галстук сбился на сторону, пиджак висел на стуле. Он поцеловал каждую из нас в щечку, потом облобызал нам ручки и за эти ручки повел к небольшому столику у окна, выходящего на улицу в старой части Петербурга, но с весьма оживленным движением. Правда, никакого шума с улицы благодаря современным стеклопакетам не доносилось. Отдать должное мастерам, стеклопакеты удачно вписались в фасад. Делали профессионалы.

Появилась секретарша и вопросительно посмотрела на шефа.

– Что пить будем? – спросил Креницкий.

Я попросила кофе. Алина задумалась.

– Винца, Алиночка? У меня есть твое любимое красненькое. И шампанское есть. Дашенька?

– Я за рулем.

– Ну, это решаемый вопрос.

Я покачала головой и посмотрела на секретаршу.

– Будьте добры, только кофе.

– С молоком?

Я кивнула. Алина выразила желание выпить винца. В результате мы с Креницким пили кофе, а Алина накачивалась вином, что очень не любил Иван.

– Я догадываюсь, что вас привело ко мне, девочки! – воскликнул Виталий Альбертович. – Что конкретно вы хотите?

– Алименты, – выдала Алина, пока я еще рта не успела раскрыть.

– Какие алименты? – опешил Креницкий.

Алина и объяснила, что раз поступления ей на дочь от Ивана прекратились, то она хотела бы их получать от Виталия Альбертовича. Креницкий перевел взгляд на меня.

– Я хотела бы узнать, имеете ли вы претензии к Ивану, а если да, то какие.

– Вы алименты хотите с меня получить, Даша?

– Нет.

– Я хочу, – встряла Алина. – Дашка работает, а мне деньги неоткуда взять. Если хотите, я и вам ребенка рожу.

– У меня уже четверо. Спасибо, больше не надо, – ответил Креницкий. – Алиночка, а почему ты не хочешь пойти работать?

Я отметила про себя, что Креницкий на протяжении всего разговора называл меня на «вы», а Алину на «ты». Мне было приятно. Алина на это внимания не обращала.

– Куда? В стюардессы меня, как Дашку, не возьмут. Она ведь и раньше летала, ну и сейчас стала лицом компании с ее теперешней популярностью…

– Необязательно идти в стюардессы.

– А куда я пойду? – удивленно посмотрела Алина на Креницкого. – У меня нет денег на сольную карьеру.

Вероятно, он понял, что лучше разговаривать со мной.

– Какие у вас претензии к Ивану? – повторила я свой вопрос.

– Никаких.

– Почему его арестовали?

– Вы же знаете, в чем его обвиняют? Мошенничество в особо крупных размерах, вывод за рубеж четырех миллиардов рублей…

– Я все это слышала, только не понимаю, откуда ветер дует.

– Признаться, я тоже. И не понимаю, почему журналисты приплели меня. Конечно, напомнить о себе народу всегда хорошо. Я, как и вы, этим воспользовался и рекламирую свои предприятия. Даже одна продуктовая сеть теперь на ценниках пишет «Продукты от Креницкого». Загляните как-нибудь в их магазины. Сейчас еще с двумя пытаюсь договориться.

Я спросила, в чем заключался конфликт Креницкого с Иваном. Что они не поделили?

– Кого. Валентину Смоленскую, первую жену Ивана. Я тоже хотел на ней жениться – и из-за связей ее отца, и из-за тестя ее брата. Вы же знаете, что бывший тесть Ивана давно сотрудничает со своим свояком – тестем собственного сына? И Иван был в этой связке. Я тоже туда хотел. Попасть можно было, только женившись на Валентине. Да и она была привлекательной женщиной, пока не начала пить. И умной. Образование получила хорошее – в Лондонской школе экономики. Но на пользу оно ей не пошло. И работать она не хотела, хотя отец ее пристроил на хорошее место. Ей хотелось гулять, хотелось нарядов и драгоценностей…

«Иван говорил практически то же самое».

– Так всем хочется, – встряла Алина, наливая себе очередной бокал вина.

– Всем хочется, но не все могут себе это позволить, и даже если могут, не позволяют.

Креницкий многозначительно посмотрел на меня.

– И что дальше? – спросила я.

– Я обиделся – если мягко выразиться. Хотя я ничего не мог поделать – родственники Валентины посчитали Ивана гораздо более перспективным зятем. Мнения Валентины не очень-то спрашивали. А она была готова спать с нами обоими. Подрались мы тогда с Иваном знатно. Ему даже свадьбу пришлось отложить – так я ему морду начистил. Но все, что случается, к лучшему. Я женился гораздо более удачно – на банкирской дочке. Получил кредит под очень малые проценты на открытие своего дела. Дело открыл, кредит выплатил, с женой развелся по обоюдному согласию. До сих пор с ней дружим. И стал наставлять рога Ивану.

Алина хихикнула.

– С Валентиной Смоленской?

– С ней самой.

Я ждала продолжения. Алина попивала винцо.

– Мы еще раз подрались с Иваном, хотя Валентина как женщина ему была не нужна. Никогда не нужна. Это был брак по расчету. А у меня была… месть по расчету. Мне сама Валентина тоже была не нужна. Но она как-то хотела напакостить Ивану за его к ней отношение и советовалась со мной. С кем ей еще было советоваться?

– И что вы посоветовали?

– Как-то подставить его, причем проштрафиться он должен был в своей работе с ее отцом и тестем ее брата. Я не знал деталей их сотрудничества, предложил Валентине это самой выяснить. Она все-таки экономист. Пусть вспомнит, чему ее учили.

– И что?

– Она какие-то деньги куда-то перевела. То есть себе, конечно, не в никуда и не дяде. Деньги должен был переводить Иван. Деталей не знаю. Она передо мной хвасталась. Я, честное слово, не вникал. Но позлорадствовал.

– Валентина Смоленская способна увести деньги с чужого счета? – уточнила я.

– Оказалась способна. Она это не сразу сделала после того, как я посоветовал, а примерно через полгода, даже больше. Наверное, обучалась мастерству. Если обучалась, то не знаю у кого. Может, человека нашла, который переводил. Не знаю и знать не хочу! Но она точно подставила Ивана. И он вылетел из семьи.

Я слышала от Ивана несколько другую версию. Хотя если все произошло так, как говорит Креницкий, то Ивану, конечно, не хотелось рассказывать мне правду.

Но в таком случае не могла ли Валентина и на этот раз постараться? Или стараться на протяжении какого-то времени? Навряд ли кто-то сразу хапнул четыре миллиарда. Женская месть мужчине может быть страшна и беспощадна. Обычно говорят про месть отвергнутой женщины. Но ведь и Валентину можно считать такой. Иван женился на ней по расчету, фактически не на ней, а на ее родственниках и возможностях, которые открывало это родство. Захотел открыть свое дело и прекратить дела с родственниками – развелся с Валентиной.

И еще, как считал Иван, она являлась единственной возможной кандидатурой из потомков воспитанного Аполлинарией Антоновной мальчика, с которой он мог породниться. Но ошибся. У того мужчины, ребенка кухарки и профессорского сына, собственных детей не осталось. На него были записаны дети другого мужчины.

Неужели речь идет о таком большом наследстве? И почему Симеон Данилович мне до сих пор не рассказал все? Боится за меня? Ведь если я не знаю, то и не смогу никому ничего рассказать, даже если меня станут настойчиво спрашивать.

Наследство могли оставить не только во Франции. Симеон Данилович говорил, что завещание находится во Франции, но потом почему-то еще говорил про Европу. Лесопромышленник Мещеряков вполне мог оставить что-то и в Швейцарии.

А если вспомнить остальных воспитанников… Они могли что-то оставить «родственникам»? Сын графа Разуваева вместе со своей биологической матерью, смолянкой Анной, уехал в Англию. Синеглазовы оказались во Франции, Англии и США. Остальные из России не уезжали. Некоторые не оставили потомков. Может, наследство оставил не только лесопромышленник Мещеряков, но и кто-то из бездетных Синеглазовых? Если оставил кто-то из Разуваевых… Но Иван же сам Разуваев!

Чего-то я явно не понимаю…

– Почему Иван пошел в тот же бизнес, что и вы? – спросила я у Креницкого.

– Не совсем тот. Агробизнес – понятие довольно широкое. Я не думаю, что он вообще стал заниматься теплицами и всем остальным именно потому, что этим занимаюсь я. Просто так получилось. Он выгодно купил консервный завод. Он с него начинал и только потом прирастил его своим сырьем. А у меня все было наоборот.

– Но тогда почему журналисты пишут про ваши конфликты?

– Наши драки вошли в анналы нашей городской истории. О причинах уже все забыли. А драки помнят. Мы же при большом скоплении народа оба раза махались, по земле катались, потом оба выглядели как пугала огородные. Народ даже ставки делал. Но сейчас у нас никаких конфликтов нет. У нас с Иваном вообще отношений нет. Никаких. Мы нигде не пересекаемся, мы не конкурируем. Рынок продуктов питания довольно большой, мы с Иваном на нем даже не толкаемся. У него своя ниша, у меня своя ниша. Свои каналы сбыта. Но я не разубеждаю журналистов, и Иван не разубеждал. И я вам могу сказать абсолютно точно: его арест никак не связан со мной.

Я попросила высказать хоть какие-то версии – если исключить запоздалую месть бывшей жены. Они же давно развелись. И Иван же все время помогал решать проблемы детей.

– Может, Валентина с детьми нацелилась на имущество Ивана? – тем не менее предположил Креницкий.

– Так бывшей жене ничего не положено! – встряла Алина.

– Детям положено. Они – прямые наследники.

– Вы о чем говорите?! – закричала я. – Иван жив!

– Жив. А пока он сидит в тюрьме, детки вполне могут пользоваться его имуществом, влезть на его предприятия. Теоретически Валентина способна управлять его предприятиями. Я не знаю, как сильно она сейчас пьет и пьет ли вообще. После нашего с ней расставания у нее завелся мужик. Я даже поинтересовался, кто такой. Оказалось, бывший кагэбэшник, теперь – частный детектив.

Я сделала стойку, только сохранила любезное и слегка заинтересованное выражение лица. Неужели один из Васильевых?!

– Он у нее завелся… как мужчина? Или она его нанимала?

– Похоже, что как мужчина, потому что я их вместе видел и через год, и через полтора. Не знаю, общаются ли сейчас. И мне это совершенно неинтересно.

– Лет пятьдесят, плотного телосложения, военная выправка, светленький – белесые брови, серые глаза, остатки волос седые… Он? – спросила Алина.

– Да, Алиночка, все правильно, – подтвердил Креницкий. – А ты интересовалась личной жизнью Валентины Смоленской?

– Нет, я интересовалась самой Валентиной. Если начинаешь отношения с мужчиной, то нужно посмотреть на его предыдущих женщин.

– Зачем? – спросил Креницкий.

– Узнать, какие ему нравятся.

– Тут, скорее, НЕ нравятся. Но речь сейчас о том, что ни Валентина Смоленская, ни ты, Алина, ни вы, Даша, ни на что претендовать не можете. У вас дети официально признанные?

Мы обе кивнули.

– Ну, тогда в случае… вы можете претендовать на часть наследства – как представительницы своих несовершеннолетних детей. Но части имущества Ивана положены только детям, а не вам. А сейчас вам не положено ничего. Вам, скорее всего, даже свидания с Иваном не дадут.

– Не дают, – подтвердила я.

– Вот об этом и речь. И Валерика вам из дома Ивана не выселить. Можно, конечно, попытаться… Но это долгие суды и трата лишних денег, которых, как я понимаю, у вас нет.

– Я не буду, – сказала я. – У меня нет даже лишних денег, чтобы оплачивать коммунальные платежи за дом. Надо надеяться, что Валерика оттуда скоро без меня выселят.

– Если не станет платить Валентина. Или, скорее, ее отец. Даша, я бы на вашем месте заинтересовался Валентиной. Всей их семейкой. Думаю, что ветер оттуда дует. Что-то тянется со времени их сотрудничества. По идее, больше неоткуда.

Креницкий не знал про интерес Ивана к потомкам детей, воспитанных Аполлинарией Антоновной. Я не стала его просвещать. Но я на самом деле считала, что арест Ивана связан с семьей Смоленских.

Значит, следующая моя встреча должна быть с бывшим тестем Ивана. Встречаться с Валентиной Смоленской у меня желания не было. Я предполагала, что и Валентина не горела желанием встречаться со мной. И если она еще переехала в наш с Иваном дом, из которого меня так «громко» выселял ее сын…

– Валерик – сын Ивана? – спросила я у Креницкого.

Уже опьяневшая Алина, практически не участвовавшая в нашем разговоре, дернулась и удивленно посмотрела на меня.

Креницкий развел руками.

– Не мой точно, – сказал он. – А уж с кем там еще могла согрешить Валентина…

– От кагэбэшника может быть?

– Нет, он вроде гораздо позже появился. Уже после развода Валентины с Иваном. А Ивану она со мной изменяла.

– Даш, а почему… – открыла рот Алина.

– Это я так, для сведения спросила.

Креницкий улыбнулся, глядя на меня.

– Сейчас, к счастью для мужчин, существует генетическая экспертиза. И для некоторых наследников. Если подумать, то можно использовать эту карту. У вас остались вещи Ивана? Вы что-то взяли с собой из того дома?

Я кивнула.

– Нужен биологический материал Валерика. Например, волосы. Только с луковицами. Сможете вырвать? И я подскажу вам, к кому обратиться.

– Я обеспечу биологический материал, – объявила Алина. – Ты когда в рейс? Надо, чтобы тебя в городе не было. Ну а потом… Мне алименты нужны! Меня скоро из квартиры выселят! Меня уже предупредили. А тут целый дом. Без обид, ладно, Дашка?

«Она собирается въехать в дом Ивана, как Валерик?»

Глава 15

Я не успела дойти до своей машины на служебной стоянке перед аэропортом, где летному составу выделены места. На меня набросилась толпа журналистов. А ведь меня не было всего два дня! Я не знала, что за это время произошло в городе. Я отсыпаюсь в гостиницах в тех городах, куда мы летаем. Я не могу выспаться дома. Я не заглядывала в интернет. Не было ни времени, ни желания. Самолет был зафрахтован руководством одной очень крупной компании. Меня как раз ставят на такие. Клиенты сами желают меня видеть! Ну а для авиакомпании желание клиента – закон. И за такие рейсы больше платят, чем за обычные туристические чартеры, которые фрахтуют турфирмы. Как я уже говорила, авиакомпания, которая взяла меня на работу и сделала своим лицом, специализируется на чартерах. И рейсов на относительно небольших самолетах становится все больше.

Каждый раз мне приходится отвечать на вопросы личного характера. Нормальные мужчины интересуются, что нужно сделать, чтобы их семьи «в случае чего» не остались без средств к существованию и могли оплачивать услуги адвоката. Но у всех одна проблема: если перевести много денег жене или подруге сейчас, она может их спустить, и в нужный момент на счете окажется ноль. Я предлагаю открыть отдельный счет, которым можно будет начать пользоваться только в случае форс-мажорной ситуации. Поговорить со своими менеджерами в банках. В разных банках могут быть разные предложения. Или должны появиться в ближайшее время! Я сама об этом уже неоднократно говорила в интервью. Или открыть подобный счет на имя своего адвоката – опять же с разрешением снимать с него деньги только в случае форс-мажора. Хотя как добиться такого разрешения, если счет уже на имя адвоката? А любимая женщина может оказаться не такой, как рассчитывал мужчина, и при получении доступа к деньгам потратить их совсем не на защиту оказавшегося в следственном изоляторе мужчины. В общем, обговаривайте условия в банке. Там подскажут, какой счет не заморозят по приказу правоохранительных органов и как этот счет обезопасить от «нецелевых трат» родственниками. Но все равно это все можно делать только в случае, если вы доверяете человеку, на которого открываете счет: женщине, адвокату, матери, брату или сестре.

– Но неужели у Разуваева нет счетов в зарубежных банках, которые наши органы не могут заморозить? – удивлялись пассажиры.

– У меня нет к ним доступа. И я даже не знаю, где они, если есть.

Я не знала, успел Иван перевести на меня какие-то активы или нет! И не могла у него об этом спросить.

Пока я была в рейсе, бабушки и Симеон Данилович не звонили. Симеон Данилович мог еще прислать мне письмо или СМС, бабушки делать это просто не умеют. Но кто-то из них обязательно связался бы со мной, если бы требовалось сообщить что-то на самом деле важное. Значит, они посчитали, что новость ждет моего возвращения в Россию. Или просто ее не узнали.

– Вы будете бороться за дом, Даша? – спрашивали меня.

– Вы собираетесь там жить вместе с Алиной?

– Где вы планируете жить в ближайшем будущем?

– Да объясните же мне, что случилось! – воскликнула я, прерывая этот поток вопросов.

Оказалось, что Алина обратилась на телеканал, где нас снимали в ток-шоу, которое не получилось скандальным, и предложила журналистам сопроводить ее к дому Ивана. Ей вскоре придется съезжать со съемной квартиры, потому что за нее нечем платить, а тут целый дом! Места хватит всем детям Ивана. Подписывать договор на «эксклюзив» она отказалась. Просто сказала, что им звонит первым, интервью даст, про развитие событий будет рассказывать. Готова рассказывать им первым, но и другим отказывать не будет. Ей дочь кормить надо. Никакого постоянного дохода у нее нет. Но новостей хватит всем!

Потом Алина позвонила или написала во все СМИ, про которые знала, и пригласила всех к дому Ивана, который уже фигурировал в новостях, когда из него съезжала я и вселялся Валерик.

Вселение Алины в дом Ивана я смотрела уже у себя в квартире вместе с бабушками. Запись этого незабываемого шоу уже набрала несколько миллионов просмотров на YouTube.

Алина приехала не одна, а вместе с родственниками – троюродным (или четвероюродным) братом Евгением Луговским, его супругой по кличке Тетя Слон и дочерью, а также двумя чемоданами. Солистов Мариинского театра в лицо знали далеко не все журналисты светской хроники, но очень обрадовались, узнав, что появились известные (пусть и в других кругах) люди. Супруги явно решили воспользоваться возможностью себя порекламировать. Возможно, Тетя Слон просто хотела размяться, раз давно не приходилось гонять балеринок по театру. Да и у Алины было гораздо больше шансов вселиться в дом с помощью такой родственницы. Приехали на машине Евгения. Хотя он был единственный в компании, кто умел водить.

Перед телекамерами первой выступила Алина, потом выступила Тетя Слон, затем Евгений Луговской, потом они разделились, и каждый давал интервью какой-то группе журналистов. Ну а затем компания начала требовать пустить их в дом.

В дом не пустили, приехала полиция. Алина сунула полиции свидетельство о рождении дочери (которое до этого было сфотографировано всеми желающими). Полиция спросила про документы на дом. Алина ответила, что дом принадлежит отцу ее ребенка, который находится в следственном изоляторе, и его занял другой ребенок Ивана Разуваева, который, как ей стало известно, вполне может оказаться и не ребенком Разуваева. Ее выселяют из квартиры, потому что счета Ивана заблокированы, за съемное жилье нечем платить. А тут полно места. И даже если Валерик – сын Ивана, почему он в доме живет со своей матерью, а дочь Алины с самой Алиной не живут? У них равные права.

Кто-то из журналистов заметил, что Валерик рожден в законном браке, а Алина родила дочь вне брака и даже не проживала с Иваном совместно в этом доме и где-либо, как проживала Даша Салтыкова, которая съехала добровольно. Алина тут же ответила, что «Дашка вернется», а родство ее дочери с Иваном доказано – проводилась генетическая экспертиза, а родство Валерика пока нет.

– Не хотите вселять меня – выселяйте Валерика с мамашей. Дом принадлежит Ивану!

Полиция предложила Алине обращаться в суд. Она ответила, что ей сейчас жить негде. Они предлагают ей с трехлетней дочерью поселиться в шалаше? На вокзале?

– Но у вас же есть родственники… – заметил полицейский, глядя на оперных солистов.

Оперные солисты показали всю силу своих голосов. Тетя Слон пояснила, что они живут с двумя сыновьями-подростками. Лишней жилплощади у них нет. И вообще, если у ребенка есть отец, он должен этого ребенка обеспечивать. Вон какой домина у отца! Они с мужем приехали просто помочь Алиночке в этот дом вселиться. Один сын Ивана вселился, вот и Алиночка вселится. Они помогают по-родственному.

В общем, полицейские признали доводы Алины убедительными, возможно, испугались проблем с собственными барабанными перепонками, если Тетя Слон продолжит сольное выступление, и стали звонить. Ворота открыли Валерик со своей матерью Валентиной, которая выглядела не лучшим образом. Явно в предыдущий вечер прикладывалась к бутылке. На фоне прекрасно выглядевшей и умело накрашенной Алины она выглядела жутко! Старуха! Алина, конечно, тоже выпить не дура (что же Иван выбирал таких баб?), но она следит за собой, да и она значительно моложе Валентины.

При появлении Валерика с матерью Алина, Тетя Слон и Евгений Луговской заорали одновременно. Валерик тоже заорал, но куда ему до семейки певцов? Его мамаша была в неадеквате и вроде туго соображала. До нее не дошло, что происходит.

Следующие кадры были уже из дома. Как мне было жалко дом, в котором я жила с Иваном, в который мы привезли Мишеньку из роддома!.. Что же там устраивал Валерик!.. Да, я читала про это и видела фотографии «вечеринок». Хорошо, что у Ивана не было никаких старинных ваз, гобеленов, антикварной мебели. Все оформлялось в минималистском стиле, в серо-бежевых тонах. Но бокалы и тарелки ко времени вселения Алины оказались уже по большей части разбиты. Журналисты показали остатки посуды. Валерик возмущался, что ему скоро будет не из чего есть и пить. И вообще нечего есть, потому что «эти» закрылись в доме и ничего не готовят.

Журналисты показали и домик семейной пары, которая работала у Ивана. К журналистам вышел муж, его жена и собаки не показывались. Мужчина совершенно спокойно сказал, что они были наняты на работу Иваном Сергеевичем, они уверены в его невиновности и ждут его возвращения. Он платит, то есть платил им зарплату, сейчас им никто ничего не платит, поэтому убирать последствия устраиваемых в доме вечеринок они не будут. При Иване Сергеевиче и Авдотье Андреевне (то есть мне) ничего подобного не происходило никогда. Жили тихо, спокойно, к прислуге относились уважительно, разговаривали вежливо. Ни разу ни одного матерного или грубого слова! Идеальные хозяева.

Бабушки посмотрели на меня и засмеялись.

– А если Иван Сергеевич долго не выйдет? – спросили журналисты.

– Тогда нам придется искать другое место работы. Надеемся, что Авдотья Андреевна даст нам рекомендации.

– Вы не собираетесь просить денег у Авдотьи Андреевны?

– Нет. Нас нанимал и нам платил Иван Сергеевич. И Авдотья Андреевна в любом случае здесь больше не живет, как вам известно. Да и не пакостила никогда. Пусть лучше помогает Ивану Сергеевичу.

Потом опять показывали дом, Валерика, Алину с родственниками. Алина себе с дочерью выбрала комнату на втором этаже. В конце репортажа спросила у журналистов, кто завтра (то есть получалось уже сегодня, потому что запись делалась вчера) сможет перевезти ее оставшиеся вещи из съемной квартиры в этот дом. Конечно, вызвались несколько СМИ. Алина объявила, что ждет всех к полудню – и они поедут на ее съемную квартиру, но кто-то должен будет остаться с ее дочерью.

– Молодец, девка! – похвалила баба Таня. – Как всех организовала! Как всех построила! А ты, Дашка, сама грузовому такси платила.

Я пожала плечами. Я собиралась позвонить Алине вечером и узнать, как дела. Да и к тому времени в интернете уже явно появятся записи новостей из дома Ивана.

Но я не успела позвонить Алине и не успела посмотреть ничего нового в интернете. Мне позвонили с того телеканала, на котором мы участвовали в ток-шоу вместе с Алиной, и спросили, не знаю ли я, где Алина. Съемочная группа (и не только с их телеканала) давно дежурит перед входом в дом, где я жила с Иваном. Никто не открывает, никаких звуков с территории не доносится, Алина на звонки не отвечает.

Меня попросили для начала позвонить Алине – может, она ответит, увидев мой номер. Я позвонила, Алина не ответила, но телефон был включен.

Почему-то у меня возникло нехорошее предчувствие.

Я по собственной инициативе позвонила семейной паре, работавшей у Ивана. Они подтвердили, что журналисты дежурят с утра, но они их пускать не собираются, интервью давать тоже не собираются. Вчера вечером в доме вначале была вечеринка, которые регулярно устраивает Валерик, потом скандалили и громко плакал ребенок. Явно было открыто окно. Но они туда не ходили и не собираются. С территории они выезжают только за продуктами для себя.

– Как там Иван Сергеевич, Даша?

– Я его не видела. Мне не дают свиданий. Адвокат говорит, что он настроен на борьбу. Я тоже настроена. Рекомендации, если потребуется, дам. Только кому нужны мои рекомендации…

– Не скажите, Даша. Если вам требуется что-то взять в доме…

Я поблагодарила супругов и перезвонила журналистам. Мне предложили приехать на место. Мне страшно не хотелось выходить из квартиры. Я устала, а завтра вечером снова в рейс. Я хотела пообщаться с сыном и бабушками, но меня на самом деле беспокоила Алина. И ведь там же еще ее маленькая дочь!

Я поехала за город.

У дома, где мы жили с Иваном, было гораздо меньше народа, чем когда отсюда съезжала я и чем тут было вчера, судя по записи, которую я просмотрела после возвращения домой из рейса. Явно остались только дежурные.

Из-за высокого забора было не рассмотреть, что происходит на территории. Стояла тишина. Журналисты сказали, что никто не выезжал из ворот и не выходил из калитки. С другой стороны забора выход мы не делали. Так что Алина с дочерью и Валерик с Валентиной должны находиться внутри.

– У вас есть ключи? – спросили у меня.

Они у меня остались, я не стала отдавать их Валерику. Интересно, а у Валерика с матерью есть ключи? Или кто-то из них постоянно находится в доме? Впускает и выпускает другого? Алине я про ключи не говорила, ей не пришло в голову у меня о них спросить. Или Валерик с матерью поменяли тут всю систему? Хотя у меня есть телефоны супругов, желающих получить у меня рекомендации.

Я нажала на брелок – и ворота стали раскрываться. Машину я оставила перед воротами и пошла пешком по подъездной дорожке к дому, где мне совсем недавно было хорошо и комфортно. Небольшая группа журналистов последовала за мной. Мы поднялись на крыльцо. Дверь была не заперта.

Я сразу же услышала плач ребенка, доносившийся из кухни, и поспешила туда. Дочь Алины, которую я видела только на снимках у нее в телефоне и на записи сегодня днем, сидела в уголке и заканчивала пачку печенья, запивая ее молоком длительного хранения прямо из пакета. Кто-то надрезал ей пакет, но девочка с ним не очень ловко управлялась и расплескала много жидкости. Рядом лежал планшет с потухшим экраном. Девочка была очень похожа на Ивана – его глаза, брови, цвет волос. Мой сын больше походил на меня.

– Где мама? – спросила я у нее.

– Спит, – ответила она и спросила, могу ли я починить планшет. Я поняла, что она плачет именно из-за того, что он не работает.

В кухне появились оператор с молодой бойкой журналисткой, я переадресовала вопрос им.

– Сейчас снимем, и Юра посмотрит, – бросила журналистка. – Вы этих видели?

Я вопросительно посмотрела на нее.

– Валентина Смоленская пьяная в хлам спит на ковре перед камином в окружении бутылок из-под коньяка и виски. Это ж надо столько выжрать!

– Может, не за один день? Просто не убирали, – высказала предположение я.

– По всему дому бутылки валяются. У вас был винный погреб, бар?

– Конечно, все было. Только мы сами почти не употребляли. Иван что-то доставал, когда приезжали гости. Я‐то была беременна, потом кормила. Да и вообще никогда не злоупотребляла. А с Валериком что?

– По-моему, передоз. «Скорую» надо вызывать.

– Он жив?

– Такие обычно живучие. И Смоленская жива – храпит. Думаю, что разбудить ее будет очень сложно. Такое амбре от нее исходит… Она еще и под себя успела сходить. Валерик в отключке, но дышит нормально.

Внезапно сверху послышался крик. Потом заорали и другие люди.

– Юра! – рявкнула журналистка и первой бросилась вон из кухни. Оператор последовал за ней.

Про дочь Алины все забыли. Она взяла планшет и протянула мне.

– Почини!

Я что-то потыкала – и экран зажегся! Ура! Ребенок будет на какое-то время занят.

– Посидишь тут тихонечко? Я скоро вернусь.

Но девочка уже не обращала на меня внимания. По экрану бегали какие-то монстры. На личике маленького ангелочка появилась радостная улыбка, слезки высохли.

Я вышла из кухни и пошла на громкие звуки. Алина тоже пьяна? Или укололась?

Она выбрала для себя гостевую спальню на втором этаже. Теперь в дверях толкались журналисты и ругались по поводу «очереди». Меня заметили, когда я уже ступила на лестничную площадку.

– Звоните в полицию, Даша, – предложили мне.

– Что здесь случилось?

Ряды передо мной разомкнулись, меня пропустили в комнату.

В постели лежала мертвая Алина. В том, что она мертва, сомнений не было ни у кого. Не знаю, пила ли она или нюхала что-то перед смертью, но умерла она совсем по другой причине – ей размозжили голову чем-то тяжелым. Никакого орудия убийства рядом не валялось.

Но это явно было умышленное убийство.

Глава 16

Потом приехала полиция и «Скорая» для Валентины Смоленской и ее сыночка. Валентина быстро протрезвела и орала, что никакая помощь ей не требуется. Она «всегда трезвеет сама». Мне пришлось отвечать на вопросы, но не очень долго. Все сотрудники органов, да и журналисты прекрасно понимали, что в смерти Алины виновны или Валентина Смоленская, или Валерий Разуваев, или оба. В дом пригласили работавшую у Ивана семейную пару. Они сказали то же, что и мне по телефону: вчера «гости» ругались. А до этого были еще гости – друзья Валерика, но за ними, как и обычно, приехали родители или присланные родителями охранники. Валерик устраивает вечеринки чуть ли не каждый день. Деталей не знают, даже не прислушивались, да и из их домика слов не разобрать. Сегодня они ничего не слышали. В дом уже давно не заходят.

Эксперт предварительно определил время смерти Алины где-то между часом ночи и четырьмя часами утра.

На одежде Валерика нашлись следы воска.

– Подсвечники есть в доме? – спросил следователь.

Мы с женщиной, работавшей на Ивана, показали, где стоял большой бронзовый подсвечник. Но теперь он отсутствовал. Имелись еще три, меньшего размера, но все они оставались на своих местах.

В общем, всем все было ясно, следственная бригада осталась, работавшая на Ивана пара тоже осталась. Я сказала, что заберу дочь Алины к себе, и попросила разрешения посмотреть вещи, которые Алина привезла с собой в этот дом. Мне нужны детские вещи. Разрешение мне сразу дали, никто не хотел заниматься еще и ребенком. Один чемодан оказался с детскими вещами и игрушками. Мне помогли перенести его в машину, из сумки Алины достали свидетельство о рождении Александры Ивановны Разуваевой и тоже вручили мне, чтобы оригинал хранился у меня. Его копии уже «гуляли» в интернете и имелись у многих журналистов. Девочку с планшетом я усадила в детское кресло и повезла к себе домой.

Бабушки были в шоке от прибавления в семействе, но что делать? Я поняла, что добавляю себе еще одну головную боль. Но хоть эта девочка приучена Алиной сама себя развлекать. Конечно, потом нужно будет ограничить время, которое она проводит с планшетом, но сейчас я просто не могла этим заниматься.

На следующее утро мне позвонил следователь, который вчера выезжал в наш с Иваном дом, и сказал, что хочет задать мне несколько вопросов. Я ответила, что мне сегодня вечером в рейс. Да и не знала я ничего про жизнь Алины. И разве вчера на месте было непонятно, что случилось? Конечно, мы не знаем деталей, но ведь картина преступления ясна?

Однако следователь знал, как меня искусить. Он взял ключи Алины от съемной квартиры и хотел туда съездить. Мне предлагал забрать вещи ребенка, которые там могли остаться. Вроде Алина собиралась за оставшимися вместе с журналистами? Как раз поговорим. Он уточнил, бывала ли я в той квартире. Я ответила отрицательно. Я даже не знала, в каком районе она находится. Мне любезно подсказали адрес для введения в навигатор.

– А мы с журналистами поедем? – уточнила я. – Не хотелось бы.

– Нет, с двумя нашими сотрудниками. Квартиру нужно осмотреть, отпечатки пальцев снять.

Меня специально попросили не звонить журналистам. Я сказала, что они вполне могут дежурить у моего дома и последовать за мной. С этим я ничего поделать не могу. У нас по Конституции гарантирована свобода передвижения граждан. Следователь рассмеялся и сказал, что будет меня ждать у дома, где Алина снимала квартиру, то есть снимал Иван. Ну что ж, посмотрю их любовное гнездышко. Хотя я была уверена, что Иван мне с Алиной не изменял. Он с ней расстался до встречи со мной. Но содержал дочь.

И Алина была из потомков воспитанницы Аполлинарии Антоновны! Хотя какое это может иметь отношение к ее смерти? И зачем же надо было въезжать в дом Ивана? Зачем было нарываться? Хотя кто мог подумать, что дело закончится убийством?

⁂

Мы поднялись в квартиру вместе с местным участковым. Следователь пригласил понятых.

– Неужели правда Алиночку? – повторяла бабка, которая явно ее хорошо знала. – Не могу поверить. Сколько лет она тут жила. Еще до того, как ребеночка родила.

Я поняла, что следователю будет кого допросить о жизни Алины. Такие бабки обычно все про всех знают.

Следователь открыл дверь ключами Алины, вошел, за ним потянулись участковый, еще два сотрудника, я и две бабки, приглашенные понятыми.

– Как-то попахивает подозрительно, – заметил участковый. Я с ним была полностью согласна. Фактически запах ударял в нос при входе в квартиру с лестницы.

Бабки сообщили, что Алина была редкостная неряха. Может, где-то что-то гниет.

В квартире на самом деле царил бардак. Алина явно не утруждала себя наведением порядка. Но тарелок с засохшей или гниющей едой я не увидела. К транспортировке были приготовлены несколько больших пакетов с вещами. Вероятно, у Алины имелось только два чемодана, в которых она перевезла часть своих вещей и вещей дочки. Да ведь она и не могла знать точно, сможет ли поселиться в доме Ивана или нет. И все вещи не могли бы поместиться в машине Евгения Луговского, который привез в дом Ивана саму Алину, ее дочь и собственную жену по кличке Тетя Слон.

– Идите сюда! – внезапно закричал участковый.

Следователь и двое сотрудников органов бросились на зов. Мы с бабками тоже пошли.

– Не подходите! – крикнул следователь.

Участковый стоял перед открытой дверью в ванную. В самой ванне кто-то лежал. Нас с бабками отправили в комнату, они принялись обсуждать мужиков, которые периодически ночевали у Алины. Я как раз обратила внимание, что в комнате нет детской кроватки. Где спала девочка?

Оказалось, что детскую кроватку на колесиках Алина регулярно перемещала между кухней и комнатой. Мне она говорила, что встречается с Евгением Луговским в квартире его тетки. Но значит, других кавалеров водила сюда? И временно перемещала дочь в кухню? Или перемещала, чтобы не мешала спать?

– Авдотья Андреевна, подойдите, пожалуйста, – позвал меня следователь.

Я подошла.

– Вы можете взглянуть на тело в ванне? Вы когда-нибудь мертвых людей видели?

– Вчера Алину. Конечно, видела. Я выросла в деревне. Там с этим просто. И никакого морга. Покойник в доме лежит. Люди прощаются, потом процессия пешком идет на кладбище. Я не боюсь покойников.

Хотела добавить, что бояться надо живых, но не стала.

В ванне лежал известный баритон Евгений Луговской.

Я покачнулась, но от шока.

– Вам плохо? Воды дать?

– Нет, все в порядке.

Я быстро пришла в норму и заставила себя еще раз посмотреть на тело Евгения, которого живьем никогда не видела. Он явно с кем-то подрался перед смертью – на лице и теле остались следы. А потом его утопили? Но кто?!

– Вы его знали? – спросил следователь.

Я ответила, что видела известного баритона только на YouTube, о его существовании узнала совсем недавно – от Алины (хотя на самом деле от профессора Синеглазова, но его не стоило впутывать). И о существовании Алины тоже узнала недавно – впервые увидела ее на съемках ток-шоу.

– Иван Разуваев ее не упоминал?

– Никогда. Я знала, что он был женат, знала, что его дети от первого брака постоянно влипают в какие-то истории и ему приходится решать их проблемы. Но никаких женщин он не упоминал. Он и про жену ничего не рассказывал, только что она пила. Зачем ему мне-то про женщин рассказывать? Это было бы глупо.

Слышавшие меня мужчины усмехнулись. Меня спросили про общение с Алиной. Я все честно рассказала.

– То есть хозяйка попросила ее съехать с этой квартиры и именно поэтому она и решила въехать в дом Разуваева?

– Насчет хозяйки я не знаю. Я знаю, что у Алины заканчивались деньги. Что-то ей давал Евгений Луговской. Наверное, и другие мужчины давали. Но насколько я поняла, никого постоянного, кроме Евгения, у нее не было. А он давал только на еду, потому что Иван отказался содержать Алину и контролировал расходы. Иван давал на дочь и оплачивал квартиру. Евгений квартиру оплачивать не собирался. Так мне объясняла Алина. Судя по его жене, все его траты под жестким контролем, как, впрочем, и вся жизнь.

Все четверо мужчин, находившихся в квартире, хрюкнули, потом непроизвольно бросили взгляды в сторону ванной комнаты, где теперь лежал Евгений, и придали лицам суровое выражение. Следователь посмотрел на бабок, которые слушали нас очень внимательно, а меня рассматривали во все глаза, словно в зоопарке.

Следователь спросил у них, знают ли они хозяйку квартиры.

– Так померла Елизавета Матвеевна уже лет шесть как, – ответила одна из соседок.

– А кому принадлежит квартира?

– Женька-кобель унаследовал.

Бабки, как я видела, еще не поняли, что случилось и что человек, про которого они говорят, мертвым лежит в ванне.

Хотя… О том ли Женьке речь? Следователь тоже уточнил.

Оказалось, что о том – певце из Мариинского театра. Тогда чего-то не понимала уже я. Следователь заметил мое выражение лица и уточнил, что меня смутило. Я сказала, что, по словам Алины, она снимала квартиру (то есть фактически снимал Иван) для себя и дочери, а с Евгением они встречались в квартире его тетки. И из-за Ивана, и из-за дочери. Она, наверное, не хотела при дочери…

Хотя вон кроватку все время перемещала…

– Ой, да врала она тебе все, девонька, – встряли бабки. – Конечно, нехорошо так говорить про покойницу, но вруша была знатная. В этой квартире она и с Женькой, и с другими мужиками встречалась. Зачем ей две-то квартиры?

– И он решил выселить Алину из своей квартиры? – уточнил следователь. – Свою родственницу и любовницу? И брал с нее деньги за аренду? То есть с отца ее ребенка? А когда Иван Разуваев перестал платить (и Луговской знал почему), решил выставить девушку с ребенком на улицу? Так?

– Да он вообще ничего не решает. У него все жена решает. Да, они сдавали Алине эту квартиру. Явно спокойнее родственнице, пусть и дальней. Ее найти можно, если что. Алина вроде из Твери. Да, а кто ее хоронить будет? Родственникам в Тверь сообщили?

– Давайте про квартиру. Про родственников в Твери потом поговорим, – вернул бабок к интересующей его теме следователь.

– За квартиру платил отец ребенка. А раз перестал платить, зачем Женькиной жене такая жиличка? Мы как увидели их всех по телевизору, так и поняли: эта Тетя Слон все и придумала, и даже сама поехала Алину в тот дом вселять, чтобы эту квартиру освободить и сдавать, а Женька не смог сюда баб водить.

Бабки сказали, что сразу поняли: Женька сюда не так просто таскается. Мало ли что они с Алиной родственники. Ведь дальние же. Да и слышно было, чем Алина с Женькой тут занимались, – слышимость-то в доме прекрасная.

Но все эти разговоры явно не приближали к раскрытию убийства. Если с убийством Алины все было более или менее понятно, то с убийством ее родственника и любовника явно возникло много вопросов. Кто мог убить Евгения? За что? И почему он поехал в эту квартиру, судя по всему, вчера вечером? Алины-то здесь уже не было!

Вскоре к следователю прибыло подкрепление. Я спросила, можно ли мне уехать – мне сегодня вечером в рейс. У меня уточнили, когда вернусь. Я ответила, что через два дня. Мой телефон у следователя был. Но меня также интересовала детская кроватка и вещи дочери Ивана. Сотрудники органов быстро посовещались. Детские вещи явно не требовались им в качестве вещдоков. Эксперт даже быстро разобрал детскую кроватку, хотя я тут же задумалась, как повезу ее к себе домой. Судя по размерам, у меня в машине она не поместится, и верхнего багажника у меня нет.

Но хорошо быть женщиной, и несчастной женщиной. Один из приехавших изначально мужиков вызвался меня сопроводить – на его машине кроватку можно было закрепить сверху. Я прихватила два пакета с детскими вещами и положила в свою машину. Хоть проблема со спальным местом и одеждой девочки была решена. Она, конечно, скоро вырастет, но у меня появлялась временная передышка. Я не могла сейчас заниматься еще и покупкой одежды для ребенка.

Глава 17

Вернувшись из рейса, я узнала последние новости.

Обвинение в убийстве Алины было предъявлено Валерию Ивановичу Разуваеву, хотя он ничего не помнил. Вообще. Он также был признан страдающим наркотической зависимостью. Уже находился в следственном изоляторе. Некоторые СМИ написали, что для него это, возможно, единственный способ излечиться от наркомании. Такие случаи известны. Да, будет ломка. Но, попав в следственный изолятор, люди на самом деле излечивались от наркотической и алкогольной зависимости, потому что не имели доступа к наркотикам и алкоголю. Конечно, в нашей стране в следственные изоляторы проносили и проносят все, но для этого требуются немалые финансовые средства. Собственных средств, как я понимала, у Валерика нет, а дедушка точно за наркотики платить не будет. Отец сам в СИЗО, мать… Возможно, Валентина Смоленская перебралась в дом Ивана по той же причине, по которой хотела перебраться и Алина, – чтобы хотя бы временно не платить за жилье. Я, кстати, не знала, есть у нее своя квартира или нет и где она вообще жила.

Обвинение в убийстве Евгения Луговского пока не было предъявлено никому. Хотя в тот злополучный вечер в квартире, где раньше жила Алина, побывали две женщины – очередная балеринка и Тетя Слон, которой позвонил анонимный осведомитель и сообщил, чем и где занимается ее драгоценный Женечка. Тетя Слон рванула по знакомому адресу и вынесла балеринку за шкирку, предварительно надавав законному супругу по физиономии. Больше она в квартиру не возвращалась. К счастью, теперь везде есть камеры, да и балеринка подтвердила, что Тетя Слон мужа не убивала, хотя лупила. То есть следы на его теле нашли объяснение. И объяснение приезда Луговского в эту квартиру нашлось. Жена рыдала белугой – она не хотела смерти мужа. Да и зачем ей было его убивать? Время смерти определили примерно одно с Алиной – с часу ночи до четырех. К сожалению, со времени смерти до обнаружения трупа Евгения Луговского прошло много времени. Жена не забеспокоилась, что он не вернулся, – решила, что он на нее разобиделся. Да и после проведения ею воспитательной работы любовный пыл Евгения обычно на какое-то время сходил на нет.

Тетя Слон сказала, что собиралась сдать квартиру. Раз за Алину больше никто не платит, зачем же позволять ей там жить? Ну и что, что родственница? Теперь что, всех родственников пускать жить бесплатно? В общем, моя теория подтвердилась, и то же самое говорили бабки-соседки. Тетя Слон сама предложила помочь Алине вселиться в дом отца ее ребенка. Хоронить Алину она отказалась. Правда, сказала, что мать Алины умерла, отца никогда не было, но вроде есть какие-то тетки. Вот пусть и забирают тело в Тверь или даже деревню под Тверью.

Неужели хоронить придется мне? Хотя это повод встретиться со следователем, ведущим дело Ивана. Пусть разрешит снять деньги со счета Ивана. И для оформления документов на девочку мне нужно письменное согласие Ивана. И еще из-за этого теперь придется бегать… Но думаю, что оформление опекунства или удочерения подождет. Не заберут у меня ребенка. Журналистов приглашу. У меня теперь масса знакомых в этих кругах, а им всем нужны горячие новости. Я не позволю отправить ребенка в детский дом. Я по собственному опыту знаю, что такое в раннем детстве потерять мать. Правда, я была постарше Сашеньки, а два года в детстве – это огромная разница. Она еще не понимает, что мамы нет и не будет никогда. Хотя эта девочка живет в виртуальном мире…

Но главным для меня было вытащить из застенков Ивана, а значит, требовалось разобраться, кому он перешел дорогу. Я давно уже собиралась встретиться с бывшим тестем Ивана – господином Смоленским, бывшим «малиновым пиджаком», одним из первых ушедших в легальный бизнес, специалистом по ремонту дорожных покрытий. Надеюсь, что он согласится встретиться со мной.

Личный телефон Смоленского для меня по моей просьбе раздобыл Виталий Альбертович Креницкий.

Я позвонила и представилась.

– Можешь не продолжать. Я знаю, кто ты, – перебил Валентин Валентинович. – Согласен: нам поговорить надо. Ты ведь летаешь, да?

Я сказала, что сегодня могу встретиться в любое время, завтра нам нужно расстаться не позже четырех часов дня, лучше – раньше. Или уже после моего возвращения из следующего рейса.

– Давай сегодня пообедаем вместе.

Он назвал ресторан, велел прибыть к трем часам. До этого я сбегала в магазин, фактически сделала три ходки, чтобы обеспечить родственников продуктами. За один, даже два раза все было не дотащить. Хорошо, что супермаркет находится рядом с домом. Баба Таня выходила только за хлебом и творогом со сметаной. Мать Андрея после инсульта по магазинам не ходила. Я не позволяла. И вообще у нее действует только одна рука. Слава богу, что ходит, пусть и подтягивая одну ногу. Спасибо, что они готовят и что с ними можно оставить детей! Теперь уже двоих. Я кое-как убрала квартиру, загрузила белье в стиральную машину. Я научилась все делать очень быстро. И современная квартира со всеми удобствами – это не деревянный деревенский дом. Там-то приходилось еще воду таскать и печь топить. А здесь вода льется из крана, и горячая, и холодная. Здесь есть электрическая плита, пароварка, микроволновка, стиральная машина, которая стирает сама, и не надо полоскать белье в холодной воде, от которой сводит руки. Здесь паровое отопление, пылесос, убирать линолеум значительно проще, чем деревянный пол. Не жизнь, а малина!

Мне, конечно, хотелось побольше пообщаться с собственным ребенком, мне хотелось установить контакт с оторванной от реального мира дочерью Алины, просто поболтать с бабушками, просто посидеть в кресле, вытянув ноги, но времени не было. С Симеоном Даниловичем я не успевала встретиться никак, мы только общались по телефону, да и то недолго.

– Даша, будь осторожна, – говорил он во время каждого нашего разговора.

Убийство Алины и Евгения Луговского его очень напугало.

– Но Алину убил этот наркоман, сын Ивана!

– А Евгения? Меня как раз больше беспокоит убийство Евгения, Даша. И, как я понимаю, у полиции никаких зацепок? Вообще никаких версий? А он был известным талантливым человеком. Солист Мариинского театра. Это дело просто так не спишешь в архив.

– Его, по-вашему, убили потому, что он известный? Тогда что угрожает мне? Я – никто.

– Ты стала очень известным человеком, Даша. Сколько у тебя подписчиков в блоге?

Я, как уже говорила, на самом деле завела блог, и количество подписчиков перевалило за два миллиона. Я не ожидала подобного! Но тут же пришла реклама, а с нею деньги, которые мне так требовались. Я не понимаю, почему людей интересует чужая жизнь. Вероятно, у них нет своих проблем. Меня не интересует. Но раз интересует моя, и это может помочь материально – пожалуйста, получите! Я также рекламирую нашу авиакомпанию. Я снимаюсь в форме и на фоне лайнеров. Я публикую эти снимки и в блоге. Но рекламирую не только авиакомпанию. Это разрешается.

Рассказываю я о самых разных вещах и прошу советов. Конечно, у меня есть странички в разных социальных сетях. Я стараюсь регулярно появляться и там. Да, есть и негативные отклики, и критика, но я получила и несколько очень ценных советов от тех, кто сидел сам, и от женщин, которые пытались получить разрешения на свидания. Зачем платить юристу, если люди тебе бесплатно расскажут, как проходили этот путь до тебя, да еще и укажут на возможные «подлянки», о которых знает только человек, который испытал их на своей шкуре? Хотя в случае Ивана адвокат, конечно, был необходим.

Валентин Валентинович Смоленский оказался крупным мужиком с внушительным животиком, круглым обветренным лицом, какое бывает у людей, которые много времени проводят на открытом воздухе. Вероятно, он лично контролирует проведение дорожных работ. Если бы я не знала заранее, кто он и чем занимается, я бы подумала: строитель. Я уверена, что он органично смотрится в строительной каске. Наверное, он любит рыбалку, охоту и баню, любит водочку с хорошей закуской, нырнуть в прорубь, а потом снова бежать в парилку. Этого человека было сложно представить в офисе, а вот на природе и на строительном объекте – в самый раз. И как у такого мужика получились дочь и внучка алкоголички, а внук – наркоман?

– Диету соблюдаешь? – спросил Валентин Валентинович, оглядывая мою фигуру.

– Нет, – сказала я. – Не до диет. И в любом случае все сгорает. Нервы, беготня…

– Какие у тебя нервы? Рано тебе еще нервничать.

– Но приходится.

Валентин Валентинович еще раз внимательно оглядел меня, уже сидящую за столом.

– Ивана сажал не я, – прямо сказал он. – И к этому никакого отношения не имел. Мы давно с ним разошлись. Я, конечно, был очень им недоволен, когда он дочку мою бросил, но как мужик я его понимаю. Кому приятно каждый день возвращаться к пьяной бабе? Пока Иван был в нашей семье, он на семью работал, и хорошо работал. Ушел, конечно, не с голым задом, что-то сумел отложить, то есть даже немало сумел отложить… Но никакого сутяжничества не было. Мы сели и обсудили все. Я, конечно, вначале завелся, поорал. Но проорался – и мы все нормально обговорили. Он хотел быть независимым, создал свой агрохолдинг, стал расширяться… Дом построил, детей двух родил – с тобой и с этой девкой, которую мой внучок то ли прикончил, то ли не прикончил…

– В чем обвиняют Ивана?

– Ты что, не знаешь, какое обвинение ему предъявлено?

– Знаю официальную формулировку. Не знаю, что она на самом деле означает.

– Продал по заведомо завышенной цене государственные компании и вывел в офшор четыре миллиарда рублей.

– Он это сделал?

– Точно не знаю. Мог сделать.

– Но не один?

– Конечно, не один. Такие сделки в одиночку не проворачивают. И Иван не на таком высоком посту сидел, чтобы в одиночку государственные компании продавать. Да их и не продают в одиночку вообще никогда. Понимаешь, Даша, Ивану не нужно было идти в чиновники. Не его это. Он по натуре бизнесмен. Это нам было нужно. Мне и моему свояку. Мы его туда толкнули, он согласился.

– Сейчас многие из бизнеса идут в чиновники. Выгоднее.

– Не только поэтому идут! А бывает и менее выгодно! Вот пример есть один из нашего города. Строитель, потом оказался в городском правительстве, затем стал министром, вернулся в строительный бизнес. Миллионы зарабатывал! Ты представляешь, сколько имеет глава крупной строительной компании в нашем городе?

– Нет.

– Порядка двадцати миллионов в месяц. Но предложили – и вернулся в городское правительство. А у чиновника из городского правительства официально в год – не месяц, год! – раза в четыре меньше. Да, ему денег хватит до конца жизни. Да, что-то там, конечно, записано на жену, на других родственников. Ему не надо работать из-за денег. И детям хватит, и внукам. Но в бизнесе не тот масштаб. Я не про деньги говорю. Хотя есть разный бизнес и разные чиновничьи должности. Человек себя чувствует по-другому, когда руководит отраслью, городом, районом. Он имеет власть, он делает карьеру. Это совсем другая карьера, отличающаяся от бизнеса. Высокопоставленным чиновником двигает желание вершить большие дела – и масштаб «больших» у разных чиновников, как ты понимаешь, тоже разный. Некоторым страшно нравится чинопочитание. Ах, Иван Иванович! И младших по службе, и бизнесменов, всех. Ты понимаешь, как разговаривают с министром, когда он приезжает в какой-то регион? А потом он вдруг возвращается в бизнес и становится директором компании. Его везде встречают совсем по-другому. Директор компании с миллиардным оборотом – это мелкая рыбешка по сравнению с принимающим решения чиновником. Знаешь, как к таким чиновникам в кабинет заходят? И такому бизнесмену уже не хватает того отношения, которым он наслаждался, пока был чиновником. Не может он без него! Он на него подсел, как на иглу.

– Все люди разные.

– Я об этом и говорю. Иван другой. Он бизнесмен. И я тоже. А мой свояк – чиновник. Ивану чинопочитание не нужно. И мне не нужно. Хотя без чиновников никак.

– Что, по-вашему, нужно Ивану? В первую очередь?

– Это ты с ним жила, а не я, – хмыкнул Валентин Валентинович и налил себе водочки. – Сама как думаешь?

– Если кратко: отсутствие головняков, как выражается один мой родственник из Америки.

Я имела в виду Андрея. Он страшно любит это слово и даже обучил ему коллег-американцев. «Головная боль» – это совсем не то, а скажешь «головняк» – и всем понятно.

Иван, насколько я понимала, хотел спокойной и беспроблемной жизни. Спокойно работать, тихо жить. И при этом быть независимым. От всех. Такие люди мечтают о получении большого наследства, чтобы раз и навсегда перестать беспокоиться о деньгах. Работать в свое удовольствие, заниматься только тем, чем хочется заниматься. Пожалуй, в последние годы Иван не напрягался. Работал, конечно, организовал бизнес, каждый день занимался делами агрохолдинга, но при этом он много времени проводил со мной, мы подолгу разговаривали, потом он помогал мне с сыном. Он хотел им заниматься с самого рождения! Он созрел для отцовства.

Зачем он женился на Валентине Смоленской? Зачем завел отношения с Алиной, а потом со мной? Зачем ему нужны были дети от всех нас? Потомки воспитанников Аполлинарии Антоновны? Чтобы обеспечить получение таинственного наследства, про которое я до сих пор точно ничего не знаю?

– Ивана хотят сделать козлом отпущения?

– Вначале я именно так и думал. Вообще времени много прошло с тех пор, как он занимал чиновничью должность. Хотя срок давности не вышел. Я теперь думаю, что как-то подкапываются под нашу семью. Под всю семью. Ты же знаешь про моего свояка?

Я кивнула.

– Но разобраться, в чем тут дело, мы пока не можем. Хотя разбираемся, потому что дело может и нас со свояком как-то задеть. Оно нам надо? Мы к тем компаниям отношения не имели. Хотя Иван не только с нами работал. Нельзя ему было только с нами. И в дорожную отрасль ему нельзя было – поскольку у меня сплошные предприятия из этой отрасли. А со свояком моим он вполне мог работать – дальнее родство. И мне свояк ведь не прямо госзаказ подкидывает, а обходными путями. Мы другой семье помогаем, а они нам. Не родственники не родственникам. Понимаешь?

Я не очень понимала, как действуют эти схемы, в них влезать и разбираться в деталях не хотела, но суть была понятна. Родственникам нельзя работать вместе, нельзя своему родственнику дать выиграть тендер. Но можно помочь родственнику человека из другой сферы деятельности – и в ответ помогут тебе. Все довольны. Платит государство.

Валентин Валентинович сказал, что обратился за помощью к бывшему любовнику дочери, с которым та сошлась после расставания с Иваном, – бывшему чекисту, а теперь частному детективу.

– У него свое агентство, которое они вместе с его отцом создавали, теперь там еще его сын трудится. Не понимаю, что он в моей Вальке нашел. Нет, если бы он с ней с молодой познакомился – тогда понятно. Вон как Иван с Креницким за нее дрались. А этот Васильев с ней сошелся, когда она уже здорово за воротник закладывала. Хотя сам вроде пьет мало. Я вначале подумал, что он под нашу семью копает. Прямо спрашивал: чего тебе надо? На место Ивана метишь? Нет, говорит, у меня семья, разводиться не собираюсь. Зарабатываю хорошо, занимаюсь тем, что нравится. А с Валентиной вашей секс обалденный, такого никогда в жизни не было. Э‐э‐э… детали тебе говорить не буду. Не твоего ума дело. И ведь в самом деле ни на что не претендовал. Вроде они до сих пор иногда с Валькой пересекаются.

Валентин Валентинович помолчал, еще хлебнул водочки, закусил, задумался.

– Моего внука подставили, – заявил Валентин Валентинович через несколько минут.

– Как?

– Я обалдел, когда узнал, что он вдруг отправился вселяться в дом Ивана, да еще и с журналистами. Тебя выгнал. Ему самому подобное в голову прийти не могло. Она у него просто не варит. Но я так и не смог выяснить, кто ему эту идею подал и помог осуществить. Кто его надрессировал! Журналистам звонили анонимно.

– А оргии в доме?

– Оргии – это уже сам Валерка. Тут ему подсказки не нужны.

– А ваша дочь? Насколько я понимаю, она переселилась позже?

– Они с внучкой поругались. С ее дочерью. Они вообще все время ругались, но тут или у Вальки моей, или у Вероники появилась мысль, что можно в дом Ивана перебраться. Или Вероника мать туда отправила, или Валька сама решила с сыном пожить. А теперь кто-то подставил Валерку.

– Вы считаете, что он не мог убить Алину? Он был в неадеквате, когда мы на следующий день вошли в дом. И в первый раз, когда я его видела, он был или обкуренный, или укололся. Я его глаза видела! Я видела, как он себя вел. Нас специально учат выявлять наркоманов. Да вы и без меня, конечно, все знаете.

Валентин Валентинович вздохнул. Вероятно, ему было очень тяжело признать, что его внук убил человека, вообще тяжело осознавать, что получилось из дочери и ее детей.

– Хоть сын нормальный и дети там абсолютно нормальные, – сказал он вместо ответа. – Учились хорошо, сейчас работают. В той семье все в порядке.

– Вы пытались лечить дочь и внуков?

– Конечно, пытался. Это все без толку. Я их, конечно, не брошу, но уже фактически махнул рукой.

Я сказала, что Валерику тюрьма может пойти на пользу. Валентин Валентинович кивнул.

– Про то, что ты хотела узнать, Даша, я тебе ничего сказать не могу. Мы с моим свояком Ивана не подставляли, претензий к нему не имеем. Вообще сколько лет-то прошло после его развода с моей Валькой? Кто бы стал столько ждать?

– Месть подают холодной.

Валентин Валентинович махнул рукой.

– Не за что мне ему мстить. И тогда было не за что. Ну, развелся он с моей дочкой. И что? Да и она бы, даже если бы могла, тоже не стала бы. У нее тогда роман был с известным тебе Виталием Альбертовичем Креницким. Правда, он ее быстро бросил. В свое время она выбрала Ивана.

«Разве не вы выбирали более перспективного зятя? Или у всех участников событий на это своя точка зрения?»

– Потом Креницкий стал ее любовником, – продолжал Валентин Валентинович. – Назло Ивану? А потом этот Васильев появился.

Я знала все это из, так сказать, первоисточника, но ничего не комментировала.

– И сейчас Креницкому тоже нет смысла подставлять Ивана. Кроме того, он никогда не был чиновником, никакие государственные компании не продавал и не покупал. Да и вся их якобы конкуренция с Иваном – сплошной пиар. На самом деле они в свое время просто не поделили бабу. Мою дочь.

Валентин Валентинович помолчал немного, потом посмотрел мне прямо в глаза.

– Даша, я не знаю, кому потребовалось упрятать Ивана в тюрьму, и именно сейчас и с такой помпой. Я понимаю громкие аресты мэров и губернаторов, чиновников министерского уровня. Они были хорошо известны, пусть не всей стране, но довольно большому кругу людей, а Иван никогда не занимал высоких должностей! Он не был мелкой сошкой, но уровень не тот.

– Но все равно он же…

– Даша, ты явно многого не знаешь. Большую часть не знаешь. Иван был нам нужен благодаря своим умениям перекидывать деньги. Нам нужно было переводить их за рубеж. Плюс схемы ухода от налогов, занижение прибыли. Честно тебе скажу: я в этом мало разбираюсь. Я производственник. Мой свояк – человек старой формации, который хорошо пристроился и в новые времена. Но в душе он остался комсомольским работником, которым начинал свой путь. Он собирался идти по проторенной в советские времена дорожке: комсомол, КПСС… Но пришлось перестраиваться. Влился в чиновничью среду, вон сколько лет сидит на разных должностях, перемещаясь из одного кресла в другое. Но есть вещи, которые мы с ним просто не можем освоить. Это легко и просто для вашего поколения. Но не для нас.

– Кто сменил Ивана?

– Один талантливый парнишка. Но это к делу не относится.

– Иван сядет надолго?

– Не знаю, Даша. Вообще после такого громкого ареста должен. Если бы не было веских доказательств, такое шоу не стали бы устраивать. Хотя доказательства могут быть сфабрикованными. Ищи, Даша.

Судя по тому, как Валентин Валентинович это сказал, я поняла, что он не надеется на успех. Мой успех.

Но я ведь упрямая и настырная.

Правда, Валентин Валентинович дал мне координаты Валерия Павловича Васильева, бывшего кагэбэшника и нынешнего частного детектива, и велел ссылаться на него.

– Хотя денег на частного детектива, как я понимаю, у тебя нет. А он берет дорого.

– Но если вы к нему обратились, он может что-то найти для вас, – заметила я.

– Сообщу тебе. Но если до сих пор не нашел, значит, копали не под нас со свояком. А нас именно это интересовало, а не Иван. Но ты все равно сходи к этому Васильеву. Может, за твои красивые глаза проконсультирует.

Глава 18

Мне позвонили из авиакомпании и сказали, чтобы я ехала в офис, где у нас сидит директор. Секретарша ничего не знала. Или знала, но не говорила.

– А сегодняшний рейс? Я же не успею…

– Этим ты точно не полетишь. Полетишь другим.

– На сколько дней? В какой климат? Мне же бабушек надо предупредить и…

– В Европу. Как обычно. Туда-обратно. Кто будет платить лишние деньги за стоянку? Из аэропорта, скорее всего, не выходите. Не планируется. То есть в плане времени все как обычно, только вылетаете позже, чем ты должна была.

Вообще сегодня вечером планировался чартерный рейс группы охотников куда-то в Сибирь. Конечно, охотников богатых или высокопоставленных. Скорее: и богатых, и высокопоставленных. Они не летают на охоту обычными лайнерами, даже бизнес-классом, им проще заказать небольшой самолет в такой авиакомпании, как наша. Ведь они же все летят со своим оружием. Лететь с оружием за границу вообще проблема, а если по России, то при погрузке в обычный рейсовый самолет тоже могут возникнуть сложности и задержки. Кому это нужно, даже если охотничье ружье должным образом зарегистрировано? Да и летают у нас на охоту не всегда в официально установленный сезон охоты. И охотятся часто на зверей, на которых охотиться нельзя. Поэтому таких охотников очень устраивают услуги, предоставляемые нашей авиакомпанией. Возможно, кто-то из них в свое время помог ее зарегистрировать и входит в состав учредителей. Я уже неоднократно работала на таких рейсах. Не могу сказать, что мне это нравится и нравится лавировать между пьяными мужиками, но это деньги. И ставят на такие рейсы именно меня. Охотники желают со мной фотографироваться!

Я не понимала, почему меня вдруг перекинули на другой рейс. Я ни в чем не провинилась. Мое появление перед телекамерами и активность в интернете были одобрены руководством и не просто одобрены, а поощрялись. У нас клиентов стало больше! Хотя это было до убийств.

Но я‐то к убийствам не имела никакого отношения!

Хотя таким образом тоже напомнила народу о своем существовании.

В общем, я ехала на работу не в самом лучшем настроении. Но оно сразу же улучшилось, когда директор сообщил, что я лечу в Англию. Виза у меня была – о визах заботится авиакомпания.

– Как ты понимаешь, нужно держать язык за зубами.

– Вы могли бы об этом и не говорить.

– Просили именно тебя.

– Какие-то особенные пассажиры?

Начальник кивнул и задумался. Но я же все равно их увижу!

– Даша, ты слышала про олигарха Бегунова?

– Да кто же про него не слышал-то?

– Мы вывозим его из Англии.

– Но у него же есть свой самолет, две или три яхты и…

Я замолчала. Я поняла, что дело нечисто. Значит, наша маленькая и малоизвестная компания тайно вывозит олигарха с берегов Туманного Альбиона, где у него возникли проблемы? У нас новое направление деятельности? Спасение олигархов от европейского правосудия? В свое время ходили слухи, что покойный Березовский тайно прилетал в Тбилиси под чужим именем. Его встречали представители тоже ныне покойного Бадри Патаркацишвили, с которым они вместе работали долгое время. На тот момент Бадри был объявлен в международный розыск Генеральной прокуратурой России, Березовский тоже скрывался от российского правосудия. Потом вроде прилетал еще раз. Вроде бы встречался с Михаилом Саакашвили, и обсуждали они как раз наследство Бадри. В тот период власти Грузии пытались отнять у вдовы Бадри права на телекомпанию «Имеди», а Березовский считал, что половина состояния Бадри должна отойти ему. При прохождении пограничного контроля никаких вопросов к документам Березовского не возникало – они были в полном порядке. Для Грузии?

Можно вспомнить тайный прилет Юлии Тимошенко в Москву для выяснения настроений российской политической элиты после того, как она «пролетела» мимо премьерского кресла на Украине. В Россию тайно прилетал представитель Facebook для проведения переговоров с Роскомнадзором, советница Трампа Фиона Хилл. Конечно, не все тайное становится явным, и про большинство подобных полетов лишние люди не знают. И их это просто не интересует. Таких полетов совершается довольно много, и как раз для них существуют авиакомпании типа нашей.

Про Бегунова я знала, что он сделал свои первые серьезные деньги сразу после начала перестройки на реализации невостребованных грузов. Вроде как его семья – потомственные железнодорожники, Бегунов окончил ЛИИЖТ (Ленинградский институт инженеров железнодорожного транспорта), но инженером если и работал, то очень недолго. Он быстренько создал какое-то предприятие при дороге. Конечно, в доле были и другие люди. В невостребованных вагонах могло быть все что угодно. Его задачей была выгодная реализация этих товаров. И он их реализовал так выгодно, что заработал себе стартовый капитал. И дальше работал весьма успешно и оказался в Англии. Имел самолет, вроде пару яхт, особняки в разных странах и предприятия различного профиля. Футболом не интересовался, по крайней мере ни на каких матчах замечен не был.

В Англию мы летели в пустом самолете, хотя везли какой-то груз. То ли сам директор авиакомпании подсуетился, то ли его помощники. Почему бы не взять груз, если можно заработать? Отдать должное, директор очень умело подобрал персонал, да и сделка или проценты с дохода компании всегда стимулируют работников гораздо больше, чем оклад.

Садились мы в международном аэропорту имени Джона Леннона в Ливерпуле (известный музыкант из «Битлз» там родился), который считается одним из самых быстрорастущих в Европе. Там обслуживают регулярные и чартерные рейсы, с упором на бюджетные компании. Наша компания уже неоднократно отправляла туда чартеры. Но не за олигархами и не с олигархами на борту!

Стояли мы недолго. Бегунов очень быстро поднялся на борт в сопровождении двух неизвестных мне мужчин. Фотографии, которые я видела, не отдавали ему должного. Он просто источал энергию! Первой мыслью было: «Какой сексапильный мужик!» А вроде ничего особенного. Если смотреть на фотографию – блеклая, незапоминающаяся внешность. Но в жизни… И какое тело! Он был похож на поджарую гончую. Одет был в рваные голубые джинсы и обтягивающий все его мышцы тонкий серый свитерок. На соседнее сиденье небрежно бросил черную куртку. Сел, вытянул вперед ноги в кроссовках.

В салоне мы с коллегой работали вдвоем (обычно используют двух стюардесс, независимо от количества пассажиров на таком чартере), но наши услуги стюардесс этим мужчинам не требовались.

– Ты Даша Салтыкова? – спросил Бегунов, только раз бросив взгляд на меня и коллегу. Он явно видел мои фотографии. – Сядь вот сюда.

Желание клиента – закон. Я оказалась в кресле напротив Бегунова, рядом с ним – один из помощников, второй сел отдельно и углубился в чтение информации на планшете.

– Что тебе известно про Ивана Разуваева? – прямо в лоб спросил Бегунов, не тратя времени на расшаркивания.

Я тоже не считала нужным ходить вокруг да около. Какие реверансы? Меня интересовало, почему Ивана арестовали. Пока никто мне этого не сказал. Может, скажет Бегунов? Хотя до сегодняшнего дня я и не подозревала об их связи. Я не знала, что они знакомы.

Оказалось – не знакомы.

Я рассказала про встречу с Валентином Валентиновичем Смоленским, про встречу с Виталием Альбертовичем Креницким, про Алину, с которой совсем недавно познакомилась и которой уже нет в живых.

– Как сама думаешь: почему Ивана посадили?

– Кому-то перешел дорогу. Кому – не знаю. У меня среди возможных кандидатов в заказчики были Креницкий и Смоленский. Но теперь думаю, что не они. Может, вы подскажете?

Бегунов спросил, что я знаю про предков Ивана Разуваева. Я ответила, что ко времени нашего знакомства родители Ивана уже умерли, как, впрочем, и бабушки с дедушками. Я ни разу не видела никого из родственников Ивана – если не считать его первую жену (но с ней не общалась), ее сына Валерика и дочь Алины, которая теперь живет у меня.

– А про графа Разуваева, убитого в позапрошлом веке в Санкт-Петербурге, знаешь?

– Про графа знаю, но не уверена, что Иван – потомок именно этого Разуваева.

– Этого, – сообщил мне Бегунов.

Я вопросительно посмотрела на олигарха.

– Ты не знала?

– Мы с ним никогда это не обсуждали, – сказала я вместо прямого ответа на вопрос.

С Иваном не обсуждали, но я это знала от профессора Синеглазова. Я прекрасно помнила, что говорил Симеон Данилович: Иван происходит от одной из законных дочерей графа Разуваева. Только зачем мне это говорить олигарху и его помощнику? Зачем мне показывать, как много я знаю? Они мне кто? Симеон Данилович предупреждал меня, чтобы я была осторожной. Вроде бы он в первую очередь имел в виду бывших сотрудников КГБ, но… Принудительное общение с олигархом Бегуновым мы вообще предположить не могли. Что ему-то понадобилось?

– А с профессором твоим? Симеоном Даниловичем Синеглазовым?

– Обсуждали других Разуваевых, которые живут в Англии. Симеон Данилович с кем-то из них встречался. Ведь незаконный ребенок графа Разуваева уехал туда. Здесь Петенька не мог завести детей. А Иван… Если бы Иван был потомком графа…

Я запнулась. Бегунов же уже это сказал! Только что.

– Ну, какая мысль посетила?

«Что ему сказать-то?»

– Я тоже потомок графа Разуваева, – не дождавшись моего ответа, наконец заговорил помощник Бегунова. Он прилично изъяснялся по-русски, но с сильным акцентом.

На мой немой вопрос этот мужчина ответил, что его зовут Питер Разувайфф и он является потомком Петеньки Разуваева – сына смолянки Анны и убитого в Санкт-Петербурге еще до революции графа Разуваева. Мой учитель Симеон Данилович Синеглазов в свое время встречался с отцом Питера, тоже Питером, пытаясь выяснить историю этой ветви семьи Разуваевых. И с отцом сидящего напротив меня Питера встречался французский потомок лесопромышленника Мещерякова, которого, как и Синеглазова, интересовала судьба потомков воспитанников Аполлинарии Антоновны Пастуховой.

– Не будешь отрицать, что про нее слышала? И что сама из потомков? – спросил олигарх.

– Нет, не буду. Но Иван-то к воспитанникам Аполлинарии Антоновны не имеет никакого отношения! Симеон Данилович вначале решил, что он вообще может быть просто однофамильцем. А потом выяснил, что он из какой-то другой ветви. – «Зачем я это говорю? Но ведь не сбежишь от Бегунова…» – В общем, к Петеньке Разуваеву не имеет никакого отношения. А Симеона Даниловича – и меня – интересовали только воспитанники Аполлинарии Антоновны, а не все потомки Синеглазовых, Салтыковых, Разуваевых и всех остальных. Поэтому он не стал «копать» семейное дерево Ивана. Найти всех потомков – это гигантская работа. Зачем было заниматься еще и их родственниками?

Оба сидевших напротив меня типа хмыкнули.

– Думаешь, Иван просто так женился вначале на Валентине Смоленской и сделал ей двоих детей, потом сделал детей Алине и тебе? Даша, не притворяйся дурой. Я специально тобой интересовался. Ты же не могла не задуматься, почему Ивана заинтересовали именно потомки воспитанников.

– Думали вместе с Симеоном Даниловичем, когда Иван со мной познакомился и стал ухаживать. Про Алину мы не знали. Вообще. Честное слово. Ни как про входящую в состав потомков, ни как про мать дочери Ивана. Про Смоленскую и про меня думали. И я решила попробовать разобраться, чем вызван этот интерес ко мне. Разобраться не смогла. Симеон Данилович отговаривал – в смысле лезть в логово врага. Но я сразу забеременела. После первого секса. Кто же знал, что так получится? В общем, решила влезть. Сам Иван никогда не говорил про родство с графом Разуваевым и меня про родство с Салтыковыми не спрашивал. Аполлинарию Антоновну тоже не упоминал никогда.

Я замолчала. Что я еще могла сказать? И зачем? По-моему, Бегунов с этим потомком графа Разуваева знали гораздо больше меня.

– Иван – потомок одной из законных дочерей графа Разуваева, – сообщил мне Питер Разувайфф то, что я и так знала от Симеона Даниловича.

– Она не меняла фамилию?

– Она и замужем не была. Я нанимал частного детектива для выяснения судьбы родственников в России.

– Вы посчитали, что они захотят с вами общаться?

– О, милая Даша, вы очень многого не знаете из того, что моя прапрабабушка Анна рассказывала своему сыну и моему предку Петру Разуваеву. Этого не знала Аполлинария Антоновна и не знал ваш предок, отправившийся вместе с ней в Карелию. И не узнал Синеглазов, который пытался собрать информацию о воспитанниках Аполлинарии Антоновны и их потомках. Анна раскрыла эту информацию только своему сыну.

По словам Питера, убитый до рождения Петеньки граф Разуваев являлся незаконнорожденным сыном Александра III, у которого было четыре законных сына и две дочери. Его законные дочери Ксения и Ольга прожили долгую жизнь, а вот мальчикам не повезло. Их мать, Мария Федоровна, пережила всех своих сыновей. Про трагическую судьбу императора Николая II, унаследовавшего трон, всем известно. Еще один сын умер в младенчестве, в одиннадцать месяцев, а двое других – явно раньше отведенного им срока. Георгий скоропостижно скончался от туберкулеза в двадцать восемь лет – открылось кровотечение из горла. Он с двадцати лет жил в Грузии – в подходящем при его заболевании климате. Но климат и воздух не помогли.

Михаил Александрович технически был последним императором Российской империи – после отречения самого Николая II и отречения за цесаревича Алексея. Михаил не рискнул взойти на престол и попросил всех граждан подчиняться Временному правительству. По официальной версии, Михаила не стало в 1918 году, но точного ответа на вопрос, где погиб Михаил, нет. Его сослали в Пермскую губернию после прихода к власти большевиков. Там его вроде бы похитили и убили сотрудники местной ЧК. Но тело найдено не было.

А в двери Белгородского монастыря, расположенного неподалеку от места предполагаемого расстрела Михаила Александровича, постучался истекавший кровью человек. Он представился Михаилом Поздеевым, его выходили – и он стал священником Серафимом. В 1925 году его арестовали уже как священнослужителя, и он провел в лагерях и ссылках в общей сложности сорок лет. Этот человек был прекрасно образован, знал несколько иностранных языков.

Жена Михаила Александровича Наталья Сергеевна Шереметьевская с сыном смогла выехать за границу. То есть ребенка она отправила вначале в Данию как сына гувернантки с фальшивыми документами, а сама поехала за мужем в Пермь, была арестована, но смогла сбежать и уехала вместе со старшей дочерью. Этот мальчик по имени Георгий погиб в двадцать лет во Франции в автокатастрофе. Наталья прожила во Франции долгую жизнь.

Но у всех наших царей были и незаконнорожденные дети. Граф Разуваев говорил своей возлюбленной Анне, что он сын российского императора Александра III и отец пожаловал графский титул им с матерью, как в дальнейшем его сын Николай, признав племянника, пожаловал титул графов Брасовых дважды разведенной Наталье Шереметьевской (неслыханное распутство по тем временам) и ее сыну от Михаила Александровича. Кстати, Мария Федоровна хотела видеть на троне Михаила.

Сыновей Александра III называют проклятыми – говорят про так называемое проклятье рода. Монаршие семьи платят за деяния своих предков. Род Романовых прокляла Марина Мнишек. До ее сына детей на Руси не казнили никогда. Сама она технически была венчанной русской царицей, и ее казнить было нельзя, а ее ребенка – можно. Марина сказала, что теперь в этой семье будут убивать друг друга, все будут страдать, а закончит династия Романовых свое правление, как и начала, – детоубийством, только убиты будут дети Романовых. Михаил Федорович Романов, отдавший приказ о казни трехлетнего ребенка, был провозглашен царем в Ипатьевском монастыре, семья Романовых закончила свою жизнь в Ипатьевском доме, где был убит царевич Алексей.

Как мне было известно, графа Разуваева тоже убили. Анна, прапрабабушка Питера Разувайффа, считала, что это дело рук приближенных царской семьи, чтобы он не претендовал на трон. Георгий Романов был болезненным, Михаил связался не с той женщиной, да и Николай в 1900 году заболел брюшным тифом и чуть не умер. В Российской империи активно обсуждали проклятие русских царей – в то время в очередной раз вспоминали о проклятии Марины Мнишек. Ведь приближалось трехсотлетие дома Романовых, которое праздновалось 6 марта 1913 года, а Марина упоминала как раз триста лет. И граф Разуваев считал, что его могут убить! Задолго до того, как это случилось.

Он собирался перебраться в Англию. Но не успел. Хотя перевезти кое-какое добро физически успел. Смолянка Анна, его давняя любовница, лично сопровождала отправляемые туда грузы.

– Анна боялась, что ее ребенка убьют приближенные царской семьи? Насколько мне известно, Аполлинарии Антоновне она говорила, что ее могут убить родственники графа, вроде брат Разуваева или братья, – сказала я. – Поэтому Анна перед родами даже скрывалась в каком-то склепе на кладбище, где добрый доктор Богомазов иногда прятал своих пациентов, имевших проблемы с властями или подельниками.

– Все могли. Но, скорее, родственники царской семьи – зачем им еще один наследник?

– А ребенок Анны мог наследовать трон? Даже если бы не стало Николая? У царя же тогда уже были дети.

– Дочери. Алексей еще не родился. Когда Николай заболел брюшным тифом, речь зашла о наследовании трона старшей дочерью Ольгой, хотя это и противоречило законам о престолонаследовании Павла I, сына Екатерины Великой. Но кандидатуру Ольги серьезно рассматривали. Я не думаю, что мой предок мог унаследовать российский престол, но… В России может случиться все! Это совершенно непредсказуемая страна.

Мы с Бегуновым усмехнулись. Питер Разувайфф продолжал рассказывать:

– Анна очень удачно отдала сына на воспитание Аполлинарии Антоновне, похоронила мертворожденную дочь Аполлинарии, как свою, плакала на могиле, регулярно туда ходила. В общем, сняла с себя подозрения. Сама по себе Анна никого не интересовала! Она не могла ни на что претендовать. Ни на что вообще.

– Она утверждала, что они с Разуваевым обвенчались.

– Врала Аполлинарии Антоновне. У Разуваева была жива жена, и они не разводились.

И в Англию Анна много лет не ездила! Она опять устроилась гувернанткой, жила тихо, не привлекая ничье внимание. А потом вовремя уехала с биологическим сыном, который к тому времени стал уже взрослым, и воспользовалась открытыми вкладами, на которые набежали проценты, и прочими богатствами, вывоз которых в Англию осуществлялся при ее непосредственном участии.

– А какое все это имеет отношение к Ивану Разуваеву и его аресту? – спросила я.

– Если граф Разуваев на самом деле был сыном Александра III, то именно Иван является прямым потомком Романовых. Вы понимаете, что это означает? Я из незаконнорожденной ветви, как и все мои английские родственники, но теоретически тоже могу претендовать. Но у Ивана значительно больше прав.

– На российский трон?

– На наследство от Романовых.

– Романовых?! – ошалело воскликнула я.

Симеон Данилович говорил про наследство во Франции. Вроде бы от лесопромышленника Мещерякова, который чувствовал себя виноватым из-за того, что заставил дочь отдать своего первенца на воспитание Аполлинарии Антоновне. У того ребенка не осталось потомков, но остались потомки воспитанников, вместе с которыми он рос. Человек решил хоть как-то очистить свою совесть? Помочь хоть кому-то? Поэтому Симеона Даниловича и просили выяснить, кто остался жив из воспитанников Аполлинарии Антоновны и как сложилась судьба их самих и их потомков. Или наследство от кого-то другого из семьи Мещеряковых? У кого не было своих детей? Тут я не была уверена. Симеон Данилович говорил как-то обтекаемо. Он не хотел, чтобы я знала точно. Не знаешь – не сможешь рассказать.

– Да, наследство, – кивнул Питер Разувайфф. – Трона-то нет и его восстановление не предвидится. А вот на наследство можно претендовать. Теоретически. Но я не собираюсь. Насчет Ивана не знаю.

– Но ведь все имущество Николая Второго перешло в собственность РСФСР в тысяча девятьсот восемнадцатом году.

– Да кто говорит про Россию-то? – воскликнул Бегунов. – Считается, что на момент отречения на зарубежных счетах Романовых лежало четырнадцать миллионов рублей, на российских – один миллион. И еще были драгоценности – полная коллекция ювелирных украшений Романовых считается одной из самых дорогостоящих в истории. Теперь, конечно, все растеклось по миру. Но доказать принадлежность части драгоценностей Романовым можно. Прямые наследники Романовых, если такие найдутся, могут претендовать на золото семьи Романовых, которое находится за рубежом, на драгоценности и деньги на счетах в иностранных банках. По разным оценкам, на сегодняшний день это от четырехсот миллиардов долларов до двух триллионов. Разные специалисты оценивают по-разному.

– И на это претендует Иван?!

– Тебе лучше знать, на что он претендует.

– Вы хотите сказать, что его посадили ради того, чтобы он заключил сделку со следствием и… потом передал деньги, золото, драгоценности Российскому государству?

– Скорее, отдельным его представителям, – хмыкнул Бегунов.

– Но тогда почему он женился на Валентине Смоленской, потом завел ребенка с Алиной, которая входит в список потомков певицы Каролины, и со мной?

– А ты не интересовалась? – прищурился Бегунов и стал еще более сексапильным с этим прищуром. Да ему бы в рекламе сниматься!

– Я очень хотела это выяснить! Я поэтому и начала отношения с Иваном. Даже не зная про Алину, а только про Валентину Смоленскую. Он ведь бросил ее после того, как Симеон Данилович сообщил ему, что она не из потомков биологически – дети были рождены от военного, а не от ребенка кухарки и сына профессора Смоленского. Он уже не мог иметь детей, только записал их на себя!

– Я думаю, что кто-то из вас тоже из потомков царской семьи, – объявил Бегунов. – А это усиливает шансы на получение наследства. Может, Иван Разуваев не знал, кто именно, но каким-то образом докопался до информации, что в венах одного из воспитанников текла царская кровь.

Глава 19

– Я не могу быть из потомков царской семьи, – сказала я вслух.

Докопаться Иван мог тогда, когда залез в бумаги Симеона Даниловича в отсутствие профессора.

Но почему мне про такое родство не говорил Синеглазов? Про эту возможность? Боялся за меня?

– Ты уверена? – посмотрел на меня сексапильный олигарх и опять прищурился.

– Уверена. Происхождение от конюха, с которым согрешила веселая вдовушка Салтыкова, помогло моему предку выжить после революции тысяча девятьсот семнадцатого года. Все эти семейные легенды я слышала с детства. И про то, что мой предок знал свою биологическую мать, она его навещала у Аполлинарии Антоновны, она давала деньги. Мамой он звал Аполлинарию Антоновну, с ней уехал в Карелию. Конюх рано погиб, его мой предок даже никогда не видел. Мне это неоднократно рассказывали!

«Баба Таня, а тем более моя мать об этом понятия не имели, но как Бегунов это проверит?» Я врала и не краснела.

– Иван у тебя про предков спрашивал?

«Он будет по несколько раз задавать вопросы об одном и том же? Или проверяет меня?»

– Никогда. Я же уже говорила. То есть про мою жизнь спрашивал – про то, как меня удочеряли, как мне жилось в детстве… Это я рассказывала. Мы вместе на рыбалку ездили, но для удовольствия, а не по необходимости, как мне в детстве приходилось. Но про веселую вдовушку и конюха мы не говорили никогда.

– Певицей Каролиной мог заинтересоваться уже Николай Второй, – продолжал Бегунов. – Князь Воротынский испрашивал высочайшее разрешение на женитьбу уже у него, а не его отца. Николай, как известно, сам грешил с балериной Кшесинской, а тут мог заинтересоваться и певицей. Может, поэтому и не дал разрешение князю Воротынскому. Ты об этом не думала? Чего было не разрешить-то?! У него же денег не просили, титулов, имений. Только если царь сам захотел эту бабу!

Ну, олигарху Бегунову мужская логика, конечно, была понятна гораздо лучше, чем мне. Хотя царь мог руководствоваться и желанием родителей князя Воротынского, которые были категорически против этого брака. Им хватило младшего сына, который против воли родителей тайком женился на актрисе. Им нужно было продолжение рода титулованной невесткой, а не актрисой и не певичкой. Но…

«А откуда Бегунов все это знает?»

Хотя он нанимал частного детектива. То есть Питер Разувайфф нанимал.

– А профессора Смоленские? Даже если бы Валентина на самом деле происходила от них. Там откуда царская кровь? – спросила я.

– Слышала фразу «Поскреби русского – найдешь татарина»? Вот и цари наши множество потомков оставили, признанных и не признанных. В крестьянских и рабочих семьях их, конечно, искать не стоит, а среди княжеских и прочих титулованных фамилий обязательно найдется хоть капелька какой-то царской крови. Поскреби – и царь.

– И что это дает? – воскликнула я. – Право на зарубежное наследство Романовых? Я, конечно, не юрист, но очень сомневаюсь. И вообще мы про Ивана говорим. Пусть граф Разуваев был царским сыном, Иван происходит от законной дочери Разуваева. Это все теоретически можно проследить и доказать. Может быть. Но ведь титул потом унаследовал его брат…

Питер и Бегунов захохотали. Я в непонимании смотрела на них.

– Дашенька, ты просто не владеешь всей информацией! – воскликнул Бегунов.

– Я с этим и не спорю. До меня дошла только история моего предка, а потом Симеон Данилович рассказывал мне, до чего смог докопаться. Вероятно, не все рассказывал. Может, он что-то уже забыл. И законные дети из семей, отдавших отпрысков на воспитание Аполлинарии Антоновне, не интересовали ни меня, ни Синеглазова. Так что там с братом графа Разуваева?

– Он не Разуваев. Титул получил мой предок, потом его мать выдали за отца его брата. И там еще были дети. Муж матери Разуваева – единственный муж! – тоже был графом. И его старший сын – единоутробный брат моего предка – унаследовал титул своего отца. Наследование титула за братом, кстати, не всегда возможно. Хотя в России как раз брат за братом титул наследовал.

Питер Разувайфф объяснил, что наследование титулов в разных странах разное и в прошлом тоже сильно отличалось. Люди в Средние века стремились к титулам (герцога, графа, маркиза, виконта, барона), потому что вместе с ними приходило богатство (сейчас совсем необязательно). С титулом можно было делать вещи, которые другим не дозволялись, и получать то, что другим недоступно. Вместе с титулом также всегда вставал вопрос удержания его за своим родом, то есть требовалось иметь потомство.

В Англии титул наследуется по мужской линии – от отца к старшему сыну. Если сыновей нет, имущество, прилагаемое к титулу, наследует старшая в роду женщина, а сам титул упраздняется. Хотя по особому указанию правящего монарха титул могут унаследовать потомки представителя данной фамилии (например, за выдающиеся заслуги предков). В таком случае женщина (дочь умершего носителя титула) является «передаточным звеном», и титул наследует ее старший сын (внук умершего носителя титула). Хотя британский трон женщина унаследовать может, и нынешняя королева Елизавета II не единственный пример. Как правило, в настоящее время знатная семья использует один титул, но теоретически могут быть три (для Англии, Шотландии и Уэльса).

Во Франции титул наследовали, как и в Англии, – от отца к старшему сыну. Если сына не было, наследовал брат. Если у старшего сына не оставалось потомков мужского пола, наследовал уже его брат.

В Испании совершенно другая ситуация. Если во Франции у знатной семьи был только один основной титул, в Испании титулы наследовали женщины, и один человек мог использовать несколько титулов, если династии скрещивались. Самая титулованная аристократка, внесенная в Книгу рекордов Гиннесса, умерла в 2014 году. Это, конечно, была испанка с 7 титулами герцогини, 23 титулами маркизы, 19 титулами графини. Прочитаешь этот список – и сразу же ясно, кто были ее предки. Не нужно бегать по архивам.

Если говорить о Европе в целом, то в большинстве случаев титул передавался по мужской линии. При отсутствии прямых наследников мужского рода – в боковые ветви. Женщины, как правило, не наследовали не только титул, но и имущество, которое к нему прилагалось. Внебрачные дети титул не наследовали. Например, герцог много лет имел любовницу, с законной женой сыновей не нажил, а с любовницей их трое. Умирает жена, он женится на любовнице, и она рожает ему четвертого сына. Этот младший сын наследует титул.

До Петра I титулы в России не жаловались, а только передавались по наследству. Князем нельзя было стать ни за какие заслуги – только родиться. До XV века на Руси титул князя означал реальное владение княжеством. До сих пор даже далеким от знания истории людям известны княжеские роды – Трубецкие, Шуйские, Голицыны, Пожарские, Воротынские, Оболенские, Курбские и ряд других. За князьями на «феодальной лестнице» стояли бояре. Самые родовитые в российской истории – Морозовы, Салтыковы, Захарьины и Плещеевы. Все перечисленные – так называемые старомосковские бояре. Их предки помогли московским князьям добиться возвышения Москвы среди русских земель, и после этого началось слияние княжеских и боярских родов. В допетровские времена при назначении на должность учитывалось положение, которое занимали отец и дед назначенца, а не его личные качества. При Петре Великом стали цениться личные качества.

Передача титулованных фамилий (не титулов) в России по женской линии стала возможна при Павле I. Но по законам о престолонаследовании того же Павла I, как уже говорилось, женщина не могла наследовать трон.

– Это было лирическое отступление, – сказал Питер Разувайфф. – Я хочу сказать, что получение титула моим убитым до революции предком означает, что он был незаконнорожденным ребенком кого-то очень высокопоставленного. Смолянка Анна говорила, что монарха. Теоретически он мог быть от какого-то великого князя, как мы сегодня уже говорили про пожалование титула Николаем II своему племяннику, сыну великого князя Михаила. Но один этот факт свидетельствует в пользу Ивана – его происхождения от Романовых. Он сын законной дочери Разуваева, которая титул не наследовала, и ее ребенок через нее не наследовал, и другие потомки, но мы говорим не про титул, а про происхождение! И Петенька, уехавший в Англию, титул в любом случае унаследовать не мог, как незаконнорожденный. Соответственно и до меня титул графа от Разуваева дойти не мог. Но деньги…

– Романовых?

Питер Разувайфф кивнул.

– Но Петенька, то есть его мать вывезла часть богатств графа Разуваева в Англию еще при жизни Разуваева, с его ведома и по его поручению?

– Да.

– И что-то осталось до сих пор?

– Да.

– И что? – не понимала я.

– А то, что мне напомнили про это наследство!

– И именно в тот день, когда с такой помпой был арестован Иван Разуваев в России, – добавил олигарх Бегунов.

– А вы здесь с какого бока? – спросила я у олигарха.

– Если вымогатели обнародуют информацию, я могу вылететь из Англии. Суд и штраф точно будут. Мой конный бизнес может закончиться навсегда. У меня большие планы. Я следующей весной собираюсь двух жеребцов выставлять на Grand National. Это тебе что-нибудь говорит?

Я покачала головой.

Бегунов пояснил, что скачки с препятствиями Grand National на ипподроме «Эйнтри» под Ливерпулем – это одно из самых престижных соревнований в конном спорте. Скачки проводятся каждый год в апреле. Лошади должны преодолеть тридцать заборов высотой до полутора метров, укрытых еловыми ветками. Это самая длинная в мире дистанция стипль-чеза (свыше семи километров) в два круга, с самыми сложными препятствиями. Соревнования проводятся с 1829 года, в 1839 году из местного мероприятия эти скачки превратились в национальное событие. Большое значение сыграло то, что в Ливерпуль в 1838 году проложили железную дорогу. Скачки не проводились только в период Первой и Второй мировых войн.

На старт выходят максимально сорок лошадей, до конца обычно добираются меньше половины. Один раз пришли всего две лошади, были смертельные случаи – гибли и люди, и животные. Скачки транслируются в прямом эфире с 1960 года, их смотрят 500 миллионов человек в 140 странах мира. Больше всего людей делают ставки – бабушки, домохозяйки, которых обычно конный спорт не интересует, и они его смотрят раз в год. Ради шоу! Присутствует английская королева, свободных мест на трибунах и парковках нет. Собирается сто тысяч зрителей в красивых и ярких костюмах, проводится конкурс женских нарядов и шляпок.

Призовой фонд под миллион фунтов стерлингов получает владелец лошади.

– То есть вы решили делать деньги еще и на лошадях? – спросила я.

– Да. И еще войти в высшее английское общество. Через лошадей войти проще. Мои лошади уже участвуют в различных скачках – и гладких, и барьерных.

Я сказала, что слышала про одного казахского бизнесмена, который вошел в конный бизнес в Англии и Франции, но про Бегунова не слышала и ни про кого из наших не слышала.

– А я в России себя не рекламирую, и свой конный бизнес в особенности.

Я посмотрела на Питера Разувайффа.

– Питер возглавляет мое конное подразделение. Я всегда нанимаю лучших профессионалов. На меня работают и другие члены его семьи. И вины Питера в случившемся нет. А я про такое правило вообще никогда не слышал!

– О чем вы говорите? – не понимала я.

– О подделке документа.

Я все равно ничего не понимала. Разувайффа шантажируют из-за подделки какого-то документа на лошадь? За это требуют то, что смолянка Анна еще до революции 1917 года по поручению и с ведома графа Разуваева вывезла в Англию? Но насколько я поняла, Разувайфф про эту подделку даже не знал.

Мне объяснили, что все лошади имеют день рождения первого января, и это – одно из глупейших правил конного спорта. Поэтому кобыл сводят с жеребцами так, чтобы они родили в феврале-марте. Если жеребенок родился 31 декабря, все равно считается, что год назад, первого января, и ему придется соревноваться с «одногодками», которые старше на год, одиннадцать, десять месяцев. Например, проводятся скачки для двухлеток, а ему фактически год. То есть можно считать, что скаковая карьера закончилась, не начавшись.

– Знаешь, сколько я заплатил хозяину жеребца? – спросил Бегунов.

Я даже примерно не представляла диапазон цен. Оказалось – сто тысяч фунтов стерлингов.

– Я строю свою конюшню. «Строю» в широком смысле. Там все есть, как ты понимаешь. Но мне нужны хорошие скаковые лошади, с хорошей родословной. Жеребенок принадлежит хозяину кобылы, но приходится платить хозяину жеребца. К сожалению, они не рожают, как собаки или кошки. Но тут я уже бессилен. Даже двойня у лошади – явление крайне редкое. По некоторым данным, одна жизнеспособная двойня на пятьсот тысяч родов. Представляешь? И то в большинстве этих случаев – если мать и отец разных пород, например, мать верховая, отец – тяжеловоз. Но у меня таких вариантов в принципе быть не может. Да и в двойне жеребята всегда слабые, один, скорее всего, умрет. Представляешь, какой шанс? Скорее всего, будет выкидыш, если забеременеет двойней. Или родит одного мертвого. А я сейчас занимаюсь производством хороших лошадей – тех, которые будут или потенциально смогут побеждать на скачках через два года, через восемь лет. Работаю на перспективу. Я нанял хороших тренеров, хороших жокеев, то есть этим фактически занимался Питер.

Разувайфф кивнул.

– Мы работаем честно, – продолжил рассказ Питер. – В Англии иначе нельзя. Из британского Управления конного спорта приезжают в конюшни без предупреждения. Их сотрудники имеют на это право. Осматривают каждый угол. Находят что-то запретное – позор и отстранение от работы тренера. Известный случай – дисквалификация на три года тренера, в конюшне которого нашли запрещенный препарат, который только теоретически может влиять на выступление лошади. Проверили всех его лошадей – все чистые. Все равно отстранили от работы. Возможно, его подставили. Тренера дисквалифицируют – все владельцы забирают у него лошадей (обычно человек тренирует лошадей нескольких владельцев). Конец бизнесу.

– Поэтому я требую регулярно все проверять и осматривать. Сам присылаю проверяющих. У меня везде камеры, – сказал Бегунов. – И у Питера только мои лошади, никаких посторонних.

– И что случилось-то? – спросила я.

– У лошади начались ранние роды – она должна была рожать в конце января, на конюшне почти никого не было. Новый год! Только дежурные. Конюх заполнил положенный бланк – воды отошли тогда-то, родила тогда-то, встала тогда-то. Потом до него дошло, что он сделал, он, вероятно, из благих побуждений, выкинул старый бланк, заполнил новый – что родила первого января. То есть после полуночи, а не до. Не в одиннадцать вечера, а в два часа ночи, – рассказал Разувайфф.

– Тебе же уже объясняли: рождение в одиннадцать вечера тридцать первого декабря – это все равно первого января заканчивающегося года. Правило такое! Глупое, вредоносное, но оно действует. Но старый бланк конюх не сжег! Не разорвал на мелкие части. А кто-то подобрал его из мусорного ведра. Почти два года назад!

– Но денег захотел сейчас?

– Пока требований о деньгах не поступало. Ни к Питеру, ни ко мне. Ему напомнили про богатства, которые Анна по поручению графа Разуваева вывезла из России.

– «Не жирно ли тебе такое наследство отхватить? – процитировал Разувайфф. – Не подавишься?» Пришло по электронной почте. И скан того бланка. Адрес мы пока не отследили.

– Он сразу пришел ко мне. Я вообще вначале не понял, о чем речь – вот как ты сейчас. И тут мы узнаем, что в этот же день в России было устроено шоу с арестом Ивана. То есть шантажист написал Питеру, чтобы в интернет заглянул и посмотрел, как там его родственника из его дома выводили в наручниках. И обещал подобное ему в Англии. Тебе уже объяснили, чем это может закончиться – для меня и для него, и для всего моего конного бизнеса. А я бабок уже немерено вложил. Хотя конкретную сумму пока не просили. Ничего пока не просили. Маринуют. В напряжении держат.

– И что вы сделали?

– С юристами проконсультировался, частных детективов нанял, компьютерщики копаются в дебрях Сети, вот с тобой сейчас разговариваю. Понять хочу, что происходит!

– Я тоже хочу, – честно сказала я.

Я на самом деле не понимала, почему одновременно наехали на Ивана в России и Питера в Англии. Если речь идет о потомках воспитанников Аполлинарии Антоновны, то Иван здесь не при делах. Он из другой ветви, законной. Если о Разуваевых – наших и английских, – то почему был убит певец Евгений Луговской? Зачем Ивану потомки воспитанников Аполлинарии Антоновны? Что он надеялся получить?

Или Бегунов прав? Иван, как потомок Романовых, хочет завести детей с кем-то из потенциальных потомков Романовых? Но не знает, кто из воспитанников Аполлинарии Антоновны имел в своих венах голубую кровь?

– А конюх что вам сказал? И если у вас камеры…

– Записи не сохранились! Времени много прошло. Не знаем, кто тот бланк из мусорного ведра забрал. Конюх во всем признался. Давай теперь ты подробно про все, с кем встретилась и что тебе сказали.

Мне что – я рассказала про Алину, Креницкого и Валентина Валентиновича Смоленского. Про дневники Аполлинарии Антоновны умолчала. Зачем давать людям лишнюю информацию? Тем более что на помощь олигарха я не рассчитывала. Я ему нужна для получения информации, а вообще ему на меня плевать с высокой колокольни.

– Значит, все дело в его происхождении, – сделал вывод Бегунов. – В происхождении Разуваевых. Всех.

– Можно вопрос? – спросила я.

– Валяй.

– А почему вы решили лететь самолетом нашей авиакомпании? Ради встречи со мной?

– И это тоже. Но мне нужно было тихо смотаться из Англии на тот случай, если вся эта бодяга с ранними родами перед Новым годом как-то всплывет. Прямо сейчас всплывет. Хотя я про такие дела, как уже тебе говорил, вообще не знал. Поэтому на своем самолете не полетел. Крупная авиакомпания мне тоже не нужна. А вашу – да, из-за тебя выбрал. Но мне любая мелкая подходила с международными чартерными перевозками. Ну и на месте будем разбираться. Дела-то из России тянутся. В Англии я не могу выяснить, почему твоего Ивана посадили, почему такое обвинение предъявили.

Я спросила, в какое детективное агентство обратился олигарх.

– Зачем тебе это знать?

Я сказала, что глава одного детективного агентства, бывший комитетчик Валерий Павлович Васильев является любовником Валентины Смоленской. Или, возможно, уже не является. Я не знаю, что это может означать, но на всякий случай сообщаю.

– Нет, на меня другие работают. Но спасибо за информацию. Этого мы тоже проверим.

Мне дали номер телефона и адрес электронной почты, на которые мне следовало сообщать информацию, если мне станет известно что-то, что может быть полезно Бегунову и Питеру Разувайффу. Питер также дал свой личный номер телефона. Бегунов не дал. Но на прощание сказал:

– Красивая ты девка, Дашка. Только что же ты такая несчастливая?

– Вообще-то я считаю, что мне в жизни повезло, причем несколько раз.

Бегунов оглядел меня с головы до ног, но больше ничего не сказал и быстро сбежал с трапа.

Глава 20

Включив телефон, я обалдела от количества пропущенных вызовов и сообщений. Аппарат мгновенно зазвонил. Этот номер я не знала, но ответила. Оказались журналисты.

– Даша, это вы? – спросили меня.

Потом меня спросили, где я нахожусь. Пока мы разговаривали с этой журналисткой, я слышала постоянное пиканье, которое свидетельствовало о том, что до меня пытаются дозвониться другие люди.

– Недавно приземлились и попрощались с пассажирами, – сказала я.

Бегунова и Питера автомобиль забрал прямо с летного поля, как обычно и происходит в случае ВИП-пассажиров. До их выхода из самолета я, конечно, телефон не включала.

– Куда вы летали?

– Я не вправе разглашать эту информацию. И не имею права называть имена пассажиров.

Журналистка отключилась. Я не успела у нее спросить, что случилось в России в мое отсутствие. При этом подумала, что если бы произошло на самом деле что-то серьезное, то командир корабля получил бы соответствующее сообщение. А он не получил. Значит, руководство нашей авиакомпании не посчитало нужным ничего нам говорить.

Я набрала бабу Таню.

– Дашка, жива?! – завопила вырастившая меня бабуля. – Слава тебе, Господи! Да мы тут с ума чуть не сошли. Журналюги звонят и звонят. Совсем обнаглели. Соседи с первого этажа уже полицию вызвали, чтобы из нашего двора убрались. Дашка, тебя при въезде в наш двор целая делегация ждет. Слушай, поезжай к Симеону Даниловичу. И позвони ему прямо сейчас.

Я подумала, что мне еще для начала нужно выйти из аэропорта.

– Что случилось? – спросила я у бабы Тани.

– А ты не знаешь?! – опешила баба Таня.

– Откуда?!

– Самолет взорвался.

В это мгновение из кабины пилотов появились командир корабля и второй пилот.

– Какой самолет взорвался? – спросила я.

Пилоты в обалдении уставились на меня. Я включила громкую связь.

– С чиновниками, депутатами и бизнесменами, на котором ты должна была лететь. Мне так журналисты сказали. Про чиновников и депутатов по всем каналам и радиостанциям трубят, но многие и про тебя уже выяснили. Кто-то слил информацию из вашей авиакомпании. Или просто узнав, что разбился самолет вашей авиакомпании, решили тебя расспросить. Ты же ее лицо. Тебя же столько раз уже по телевизору показывали.

Я отключила связь и посмотрела на других членов экипажа.

– Даша, у тебя очень сильный ангел-хранитель, – сказал командир корабля.

Я же подумала, что высшие силы знают: на мне трое стариков, считая Симеона Даниловича, и теперь еще двое маленьких детей. И без меня их не ждет ничего хорошего. То есть вообще ничего. Они не выживут.

И олигарх считает меня несчастливой? Хотя дело тут, наверное, не в счастье. Он неправильно выразился.

– Ну, пошли, – сказал командир корабля.

На всем пути к выходу из аэропорта я ловила на себе странные взгляды. Но выйти не успела – позвонила секретарша директора и велела подниматься в офис. У нас есть офис в городе и есть небольшой в аэропорту.

– Сейчас директор приедет. Подожди.

Мне налили чаю, угостили печеньем. Я позвонила Симеону Даниловичу, сообщила, что жива. Он уже слышал об этом от бабы Тани.

– Среди пассажиров того рейса был Артамонов, – сообщил мне Симеон Данилович. – Коммунист. Илья Владимирович, считавший себя потомком Ленина и Крупской. Депутат нашего Законодательного собрания.

– Вы думаете…

– Признаться, нет. Даша, приезжай, когда сможешь. Лично поговорим.

Мы распрощались, и я задумалась. Сколько осталось Артамоновых, потомков революционерки, отправившейся за любимым в Сибирь? Ровесник Симеона Даниловича, Владимир Ильич Артамонов, в свое время спасенный комитетчиком Васильевым из психушки и направленный на работу в архивы, умер. Оставались его сын, Илья Владимирович, депутат нашего Законодательного собрания, и его сын, очередной Владимир Ильич, работающий в партийном аппарате и вроде успевший посидеть на нескольких чиновничьих должностях. Есть еще одна ветвь – у старого Артамонова, ровесника Симеона Даниловича, было два сына. Один подался в политику и называл себя потомком Ленина и Крупской, а второй, по словам Симеона Даниловича, получился нормальным и никуда не лез.

Самолет могли взорвать из-за Артамонова и меня самой, чтобы одним махом избавиться от двух потомков сразу? По-моему, эта версия вообще была бредовой. Все равно остается много потомков. Да тех же Артамоновых может быть несколько! Куда-то мои мысли зашли не туда… Или это Симеон Данилович направил их не в том направлении? Почему у меня вообще появилась мысль об избавлении от потомков воспитанников Аполлинарии Антоновны? Это практически невозможно! Слишком много людей!

Или не слишком?

Мои мысли прервало появление взъерошенного директора авиакомпании.

– Конечно, уже слышала? – спросил он вместо приветствия.

– Узнала после приземления. Что там случилось?!

– Думаю, что эти идиоты везли взрывчатку. Или просто какую-то взрывоопасную смесь. Что-то с чем-то соединилось, ну и… Там же были сплошные ВИПы, конечно, не такие, как Бегунов, но чиновники, депутаты и их друзья-партнеры из бизнеса. Летели не за границу, а на охоту на родных просторах. Их багаж никто не проверял. Они его на летном поле загружали. Конечно, не они сами, а их помощники. Кто их багаж будет проверять? Кому из холопов такое дозволено?

– У компании будут неприятности?

– Какие-то, конечно, будут. Уже из ФСБ появлялись, ведь рассматривается версия теракта. Таких людей взорвали, цвет нашей политики и бизнеса. Сам самолет мы проверяли – и все под запись. Мы с такими клиентами всегда все под запись делаем, чтобы потом вопросов к нам не было. А уж что они везли в багаже… И, заранее зная ответ, говорим о проверке багажа, а нам по-хамски отвечают. И это тоже записано, и запись уже набирает миллионные просмотры в интернете. Можешь комментарии почитать. Тут мы чисты. В самолет ничего не могли подложить, посторонние не подходили. Он же все время под наблюдением. Техническое состояние было прекрасное, все документы есть. И страховку получим.

– Место катастрофы уже определили?

– Да, там уже спецы работают. Хорошо, хоть не на деревню свалился, а на поле какое-то. Из посторонних людей никто не погиб. Только эти хозяева жизни, которые после смерти вдруг оказываются великими политиками, гениями бизнеса и вообще выдающимися людьми. Я не понимаю, почему у нас сократили оригинал латинского выражения «О мертвых или хорошо, или ничего, кроме правды». Или скажите на самом деле хорошее – старался для своей семьи. Это понятно нормальному человеку. Но не надо говорить «великий политик» про лизоблюда, который голосовал по указке за антинародные законы и за лиц, которые, кроме вреда, не приносили ничего – причем тем людям, на деньги которых жрут. Ай!

Директор авиакомпании махнул рукой.

Я понимала, что авиакомпании выгодно, чтобы причину взрыва нашли в багаже кого-то из ВИП-пассажиров, который они по-хамски не позволили проверять. Тогда, наверное, с них можно будет получить и дополнительную компенсацию семьям летчиков и стюардесс.

– В живых никого? – на всякий случай уточнила я.

Директор покачал головой.

– А откуда журналисты узнали, что я должна была лететь этим рейсом?

Я показала количество пропущенных вызовов и сообщения, которые не читала и читать не собиралась.

– Несколько погибших пассажиров сказали своим знакомым и родственникам, что ты будешь работать на их рейсе. Они тебя специально попросили, чтобы сделать селфи. Это соответствует действительности. Но я тебя перекинул на Бегунова. Бегунов перевесил.

Директор улыбнулся.

– А им что сказали?

– Они не успели спросить. – Он понял, что сказал, и тут же стал серьезным. – Да сказал бы, что поступил срочный заказ из Англии, у тебя есть виза, другие с визами в других рейсах. И что ты потом со всеми желающими сфотографируешься. И Бегунова бы шепотом упомянул. Нашел бы что сказать. Не в первый раз.

«Какой же классный у нас директор», – подумала я. Но не был бы классным и толковым, не раскрутил бы компанию так быстро.

– Кстати, жди суровых мужчин из ФСБ. Они меня о тебе спрашивали. Им я, конечно, сразу про Бегунова сказал. Могут тебя и про Бегунова спрашивать. Кстати, а что у него случилось?

Я сказала про не вовремя родившую кобылу, про возможные штрафы и прочие наказания вплоть до вылета с территории Великобритании – навсегда.

– А ты какое отношение к этой кобыле имеешь?

Я рассказала про Ивана Разуваева и Питера Разувайффа, то есть вкратце обо всем, о чем мы говорили с Бегуновым.

– Он тебя про Ивана расспрашивал?

– Да. Я согласна, что совпадение странное. И на самом деле надеюсь на Бегунова, на нанятых им частных детективов. Может, они что-то раскопают. Я не знаю, что я сама еще могла бы сделать. Надеюсь, что Бегунов – или кто-то из его команды – поможет Ивану. Или мне хоть что-то полезное сообщит. У меня нет возможностей проводить расследование. Никаких – ни финансовых, ни технических.

Директор печально посмотрел на меня.

– Даш, ты понимаешь…

– Что если арестовывали с такой помпой, то посадят? Понимаю. Но не хочу верить. Но Бегунов на самом деле заинтересован в том, чтобы разобраться, откуда ветер дует. Это затрагивает его личные интересы. И ведь с этой кобылой он на самом деле не виноват! Не мухлевал, никого не обманывал, ничего не воровал!

Директор расхохотался.

– Вот на таких мелочах обычно и горят, – сказал он. – Ладно, поезжай домой.

– Что журналистам говорить?

– Про взрыв самолета? Ничего не знаешь. Кстати, вверни-ка про багаж, который эти ВИПы не позволили просвечивать. Обратись к народу.

– Народу?

– Ну, фрахтующим самолеты и яхты. Про их безопасность скажи. С душой, с эмоциями. Типа: «Мы же о вас заботимся, а вы не позволяете нам это делать». Нам нужно, чтобы эта версия была основной – у этих у самих что-то взорвалось. И там же оружия было полно! Объясни журналистам – и гражданам, – с каким количеством ружей на охоту ездят. Объясни, почему они летели на зафрахтованном в нашей авиакомпании самолете, и мы ничего не могли поделать, если нам по-хамски отвечали и нас посылали, когда мы пытались заботиться об их же безопасности. Сообразишь, что сказать.

Мы распрощались с директором, я вышла в коридор. В это мгновение пикнул телефон – пришло СМС. Не знаю, почему я решила его прочитать, хотя номер не определился. Но почему-то решила.

«Беру свои слова обратно. Ты везучая. Филипп».

Филиппом звали Бегунова. Больше знакомых Филиппов у меня не было.

⁂

Когда я вышла из здания аэропорта, то попала под такое количество вспышек, что уже думала: ослепну. Вопросы посыпались со всех сторон.

– Со мной все в порядке. Спасибо, – сказала я.

– Что вы думаете про взрыв самолета?

Я сказала все именно так, как велел директор. Эмоционально, с душой. Что мне жалко погибших, я выражаю соболезнование их семьям.

– Позволяйте досматривать багаж! У вас никто ничего не отнимет. Никто никуда не побежит доносить. Мы просто хотим обеспечить вашу безопасность, а вы сами этого не позволяете!

Я добавила, что люди, летевшие в разбившемся самолете, просто могли не знать о том, что у них, например, рядом лежат вещества, которые нельзя хранить вместе. Я заявила, что, по моему мнению, взрыв самолета с охотниками – трагическая случайность.

Но, конечно, их коллеги и знакомые орали про «политическое убийство», «умышленное убийство честных и неподкупных людей, всех себя отдававших служению народу», и все в том же роде. Правда, в интернет-опросе первое место заняла версия «головотяпство».

Глава 21

Сотрудники ФСБ на самом деле заявились ко мне в квартиру без предупреждения. Я только успела принять душ, перекусить и немного поиграть с сыном. Дочь Алины так и не расставалась с планшетом. Похоже, что, когда моя жизнь станет немного поспокойнее (надеюсь, что станет!), мне придется вести ее к психологу. Сейчас меня очень устраивало, что не надо особо заниматься еще и ею. Саша гуляла с бабой Таней и Мишенькой, во время прогулок с планшетом расставалась, познакомилась с другими детьми в нашем дворе. Баба Таня сказала, что на улице девочка активная: залезла на все горки, покачалась на качелях, носилась как сумасшедшая, в общем, вела себя как нормальный ребенок. С другими детьми общалась без проблем.

Непрошеных гостей я пригласила на кухню, предложила чаю, они отказались. По пути туда взглянула на себя в зеркало и отметила, что выгляжу очень уставшей. Я дома не крашусь – пусть лицо отдыхает. И вообще, о приходе сотрудников ФСБ меня никто официально не уведомлял. Мало ли что мне директор авиакомпании сказал в частной беседе. Пусть видят, как я устала.

– Вы можете сама отказаться от полета?

– По уважительной причине. Очень уважительной.

– Вас могут перекинуть с рейса на рейс?

– Конечно.

– Насколько нам известно, вас хотели видеть и на том, и на другом чартере. Вы могли выбирать?

– Мне никто не предоставлял выбора. Решение принимал директор авиакомпании. Но если бы предоставил, то кто угодно, но только не охотники. Да я готова была плясать от счастья, узнав, что меня сняли с этих охотников.

– Почему? – спросили меня.

Я хмыкнула.

– Даже футбольные болельщики лучше. И футбольные болельщики – не хозяева жизни. Они летят на большом самолете, и это не одна «теплая компания». А группа давно знакомых чиновников, депутатов и бизнесменов, отправляющихся на охоту и уже начавших разогреваться на земле… Они считают, что раз они такие крутые, что смогли зафрахтовать самолет, то им все можно и им все должны. Неужели мне вам нужно объяснять, что этот полет означает для бортпроводниц?

– Мы сами не были на вашем месте, – улыбнулись мужчины.

– Мне в деталях рассказать, с чем я сталкивалась за годы полетов?

– Нет, не надо. Расскажите, как проходит погрузка в самолет на таких рейсах.

Мне что – я рассказала, опять делая упор на том, что такие «большие люди» не позволяют проверять багаж. Хотя это вроде бы в их же интересах. Но спорить бессмысленно. Именно поэтому они и фрахтуют самолеты в авиакомпаниях типа нашей. А для нас это хороший доход.

Один из сотрудников сообщил мне, что взрыв произошел не в багажном отсеке, а в салоне, и сейчас предстоит большая работа по выяснению того, кто и что пронес на борт.

– А это возможно выяснить? Что там от багажа осталось после взрыва и падения с такой высоты?

– Взрыв был очень маломощный, – сказали мне. – Ваш директор оказался прав. Не бомба, а, скорее, какая-то химическая реакция чего-то с чем-то. Ну не идиоты же они, чтобы бомбу на борт тащить?

Фээсбэшник запнулся. Вероятно, хотел сказать, что кто-то все-таки оказался идиотом. Просто идиотом! Не террористом, не самоубийцей. И вот из-за такого головотяпства гибнут люди. За что погибли летчики и стюардессы?

– И наши спецы это сразу же сказали, – продолжил второй незваный гость. – Но пробило обшивку. Даже не обшивку, а всю стену. Сумка как раз рядом стояла. Там дыра в боковой части. Разгерметизация салона… Вам-то не нужно объяснять, что было дальше.

Меня еще раз попросили повторить, как проходят подобные чартерные путешествия, начиная с подготовки. Меня проверяют? Не ошиблась ли в первый раз? Не упустила ли что-то? В деревне, где я выросла, один дядька рассказывал, как в армии по пятнадцать раз требовали писать одни и те же объяснительные, если происходило какое-то ЧП. Хотя, может, это и имеет смысл. Человек же все воспринимает субъективно. Что-то может всплыть из памяти.

Я рассказала. Вероятно, наш директор тоже уже все это рассказывал, и они просто сверяли информацию. Наверное, попробуют выяснить у кого-то еще. Хотя что тут можно выяснить новое?

– Авдотья Андреевна, у вас не сложилось впечатления, что вокруг вас много смертей? – спросили меня.

Я удивленно посмотрела на незваных гостей.

– Нет, не сложилось. Вы меня в чем-то обвиняете?

– Нет, но…

– Алину, которая, как и я, родила ребенка от Ивана Разуваева, убил его же сын от первого брака. Или я что-то не так поняла? И знакомы мы с ней были всего несколько дней. Про нее нельзя сказать «вокруг меня». Я ее практически не знала. Баритона Евгения Луговского я видела только мертвым и понятия не имею, кто мог его убить. Я близко к нему ни разу в жизни не подходила, и о его существовании узнала от Алины. В Мариинском театре не была ни разу в жизни. Еще не успела. Других проблем полно. Кто еще? Пассажиры этого самолета? Я не уверена, что кого-то из них когда-либо видела живьем. Кстати, у вас есть их список? Он пока не появился в интернете.

Мне любезно протянули планшет для ознакомления.

В этот момент на кухне появилась Сашенька со своим планшетом и объявила, что экран погас. И тут же протянула планшет дядям. Дяди занялись починкой, я изучала список. Экран у Сашеньки скоро снова загорелся, и она убежала, не забыв сказать спасибо. Я отчиталась перед незваными гостями.

– Я знаю, кто такой Артамонов – клоун, который представлялся потомком Ленина и Крупской, а его отец – Дзержинского и Крупской. Или наоборот? Мои бабушки его неоднократно обсуждали, как и Ленина, Дзержинского и Крупскую. Поэтому и знаю.

Про свое дальнее «родство» с ним упоминать не стала.

Я видела еще одного оппозиционного депутата, он неоднократно летал самолетами нашей авиакомпании и агитировал всех стюардесс включаться в борьбу за сохранение памятников архитектуры, и сам ее активно вел. Но мне была гораздо ближе борьба за спасение животных, которых этот депутат отстреливал для собственного удовольствия.

Пожалуй, я больше никого не только не видела, но даже не слышала про них.

Меня поблагодарили и ушли. Я заглянула в интернет, но быстро насытилась «политическим убийством» и «терактом» и поехала к Симеону Даниловичу.

Мы выпили чаю из фарфоровых чашек, я в подробностях рассказала про встречу с Бегуновым и Разувайффом. Симеон Данилович долго смеялся.

– Вы с этим Питером встречались когда-нибудь? Он говорил, что вы встречались с его отцом.

– Все правильно. В те годы сам Питер был жокеем, и очень талантливым. На его счету масса побед в самых престижных скачках по всему миру. В Англии, как правило, в конном спорте работает вся семья. И эти люди не представляют для себя другой жизни. Разувайфф не исключение. У тренера в жокеях можно встретить сына, племянника, брата. Кто-то трудится на конюшне. Я все это видел. И я слышал, что из Питера получился талантливый менеджер. Он хорошо знает конный бизнес. Изнутри знает. Бегунов правильно сделал, наняв его управляющим.

– А Питер правильно сделал, что пошел на него работать?

– Наверное, да. Бегунов явно хорошо платит. Питер занимается тем делом, которым хочет заниматься, и, вероятно, имеет свободу принятия решений, что тоже немаловажно. Привел к Бегунову своих родственников. Насколько мне известно, до Бегунова он поработал на арабских шейхов. Но с Бегуновым, наверное, проще. Или интереснее? Не уверен, что сейчас в Англии выгодно быть владельцем конюшни, в смысле небольшой конюшни. Нужен размах. Во всех сферах жизни идет укрупнение. А русские всегда действуют с размахом, и показали это всему миру. Арабы другие. Наверное, Питеру Разувайффу понятнее цели Бегунова. Своей конюшни у его семьи давно нет. Маленькие предприятия исчезают, их поглощают синдикаты, транснациональные компании. Да ты все это и без меня знаешь.

– Но кто копает одновременно под Ивана и Питера?

– А может, просто совпадение?

– Вы верите в такое?

– Кто-то просто мог использовать арест Ивана в России. Например, для убедительности. Выжидал почти два года. Я правильно понял, что кобыла родила не на прошлый Новый год, а на предыдущий?

– Но этот кто-то знал про их родство!

– Мог узнать. Это несложно. И ждал подходящего момента. Любого. Не обязательно связанного с Иваном.

Я вопросительно посмотрела на Симеона Даниловича.

– Вся семья Разувайфф никогда не скрывала русского происхождения. Информация о них есть в открытом доступе – на английском языке. Они гордятся тем, что их предок предусмотрительно вывез из России деньги и ценности. Ведь в Англии требуется объяснять происхождение богатства.

– И нашим олигархам?

Симеон Данилович усмехнулся.

– В сложные времена Разувайффы выставили на «Сотбис» пару вещичек Фаберже. Документов на них не было. Вот и рассказывали всем, как Петенька с мамой Анной сбегали от революции. В Англии документально можно подтвердить открытие счетов и аренду сейфов в конце позапрошлого века. И ведь банкиров устроили предъявленные Анной и Петенькой документы. Они все получили законно, пусть и без экспертной бумажки на каждую вещь, без купчей, без чего-либо. Анна привезла вещи еще до рождения Петеньки и разместила по разным хранилищам. О том, что первый Разувайфф, поселившийся в Туманном Альбионе, – незаконнорожденный потомок русского графа, в Англии может легко выяснить каждый. Там, кстати, представлялась версия, что графа убили бомбисты.

– А родство с Иваном?

– Я его легко проследил. Вон Бегунов проследил, то есть нанятые им частные детективы. Не вижу проблемы.

– Значит, это кто-то из наших? В смысле действовал из России?

– Не знаю. Вообще думаю, что этот бланк, где фиксировалось рождение жеребенка, изначально хотели использовать против Бегунова, а не Питера. Вполне может быть засланный казачок в его конюшне. На какой-то мелкой должности, где на человека не обращают внимания, а он может многое увидеть и услышать. Предполагаю, что специально пытался выяснить, как там мухлюют с лошадьми.

– В смысле допинга?

– Даша, я в этом не понимаю. Но, наверное, что-то делают, раз олигарх вознамерился стать первым по лошадям в Англии. Королем конного спорта. Ведь вознамерился? Ему нужны победы. Его явно мало волнуют способы их достижения – только чтобы все шито-крыто было. Может, это был представитель какой-то организации по защите животных или против жестокого обращения с лошадьми. Я слышал, что в Англии практически невозможно организовать договорной заезд, чтобы победила конкретная лошадь, – не договариваются там. Да и нереально это со всеми участниками. Там же много лошадей в каждом участвуют. Но что-то сделать можно. Это же наш человек! Наш человек, жаждущий побед. С другой стороны, у них очень серьезно работает британское Управление конного спорта – следит за его чистотой. Может, это был их агент.

И он свою задачу выполнил. Только решил использовать полученную информацию в свою пользу. Хотя что же молчал почти два года? У человека, прихватившего бланк из мусорного ведра, проблем не возникнет? За то, что не сообщил сразу же соответствующим британским службам? В управление это или еще куда-то. Хотя ему деньги нужны… Он верит в то, что ему заплатят. А послать бланк можно и по почте, как и скан с заведенного как раз для этой единственной отправки почтового ящика. Попробуйте вычислить отправителя.

– Что вы думаете про версию Бегунова про родство с Романовыми? Рождение графа от Александра Третьего?

– Ничего не думаю. Глупость. И никто из воспитанников Аполлинарии Антоновны не состоял в родстве с монаршими особами. Ты же читала ее дневники! Если бы родство имелось, она на него хоть как-то намекнула бы. И откуда ему взяться?!

– Что будем делать дальше? – спросила я.

– Ждать. Повторяю: ты должна быть очень осторожной. Это не шутки, Даша! Мне не нравятся все эти смерти! Ты чудом не погибла в том самолете. Но погиб Артамонов.

– Симеон Данилович, неужели вы считаете, что самолет взорвали преднамеренно? Ради Артамонова и меня? Простите, но это же…

– Попахивает психическим заболеванием? Манией преследования? Даша, я о тебе беспокоюсь!

– Всех потомков воспитанников Аполлинарии Антоновны устранить невозможно. У того же Артамонова их сколько!

– Но можно сократить количество конкурентов.

– А Иван здесь с какого бока?

– С того же. Он тоже хотел наследство, предназначенное потомкам воспитанников Аполлинарии Антоновны, условия получения которого будут раскрыты через пятьдесят лет после смерти наследодателя. Пятьдесят лет подходят к концу.

– Так кто остался из наследников? И кто из оставшихся может пытаться устранить остальных?

– Не наследник. Но притворяющийся им. В прошлом сотрудник КГБ, потом ФСБ, а теперь частный детектив Валерий Павлович Васильев с сыном.

– Но он же не из потомков! Ребенок того Васильева и девушки, выданной за старика, умер!

– Это мы с тобой знаем точно. Вообще я точно узнал из дневников, которые ты нашла. Поэтому я и велел тебе их хорошо спрятать. И не хочу знать, где ты их спрятала.

Я моргнула.

– Васильев представляется…

– Загляни на его странички в социальных сетях. Про любовь пишет просто потрясающе. Странно, что еще не начал писать любовные романы. Или шпионские с сильной любовной линией.

– Какая любовь?!

– Девушки, выданной замуж за старика, и его «предка» Васильева, за которого девушку не выдали. Но любовь все равно смела все преграды. Они не могли не быть вместе. Но ребенка пришлось отдать на воспитание в чужую семью, чтобы сохранить ему жизнь.

– Так его же рогатый муж отдал!

– Это ты, опять же, знаешь из дневников. А Валерий Павлович не знает. Он знает только, что Васильев погиб в Гражданскую. Муж-рогоносец прожил долгую жизнь, умер своей смертью. Молодая жена, как мы знаем, «зачахла» – так писала в своих дневниках Аполлинария Антоновна. Я тут сканы заново перечитал. Она физически не могла никуда ходить или ездить – даже для того, чтобы передать ребенка Аполлинарии Антоновне. Она уже не встала после родов, и ее давно не выпускали из дома.

– По завещанию родство нужно будет доказывать?

– Родство всегда нужно доказывать, чтобы получить наследство. Но я еще в советские времена предоставил все данные, которые смог собрать – после того, как меня об этом попросили. Ты все это знаешь. Потом досылал. Ты числишься в наследниках. Из Салтыковых только ты. Еще есть я, Разуваевы, то есть Разувайффы, Артамоновы и Евгений Луговской из потомков певицы Каролины. Алину я не нашел. Английских Разуваевых и без моей помощи отследят, русским ничего не предусмотрено. По оставшимся Артамоновым при желании несложно собрать информацию: они на виду. С баритоном я тоже никогда проблем не видел: он тоже на виду. Больше никого нет.

– И кто будет собирать информацию на момент оглашения завещания?

– Я не знаю таких деталей. Возможно, серьезное детективное агентство. Не наше, но имеющее филиал у нас. На это явно предусмотрено выделение средств. Нацелилась на получение наследства?

– Отказываться, конечно, не буду. Но и убивать неизвестно за что тоже не стану. Вообще не буду никого убивать. Ни за что. Я не понимаю, как можно убить человека!

Симеон Данилович погладил меня по руке.

В этот момент у меня зазвонил телефон. Номер был незнакомый, но определился. Опять журналисты?! Хотя благодаря журналистам я получаю хорошие деньги, например за рекламу. На каком-то этапе мне очень нравилось быть в центре внимания, но теперь я от этого внимания устала. Я же не думала, что мне придется столкнуться с убийствами! Что все получится так, как получилось – с Алиной, ее дочерью, Евгением Луговским, которого я видела только мертвым, с охотниками… Хотя все равно я буду и дальше появляться во всех передачах, в которые меня пригласят. Мне семью содержать надо и еще платить адвокату. Я даже не думала, что адвокатские услуги обходятся так дорого!

Глава 22

– Авдотья Андреевна? – спросил незнакомый мужской голос. Голос был официальный. – Из полиции беспокоят. Капитан Измайлов Андрей Михайлович.

– Что еще случилось?! – вырвался из меня крик души. Симеон Данилович смотрел вопросительно.

Капитан Измайлов как-то странно крякнул.

– Вы где сейчас находитесь? – спросил он.

Я сказала. Он предложил мне подъехать в отделение полиции в Невском районе, назвал улицу, про которую я даже не слышала. Слава богу, теперь есть навигатор.

– Что случилось?!

– Здесь находятся ваши дети.

– Ка… ка…

Вначале я хотела спросить «Какие дети?», потому что пока не привыкла, что у меня их теперь двое, вместо этого спросила, как они там оказалась. Это же несколько километров от нашего дома!

– Где сейчас должны быть ваши дети? – спросил Измайлов.

– Гулять в нашем дворе с бабой Таней.

– Татьяна Ивановна Салтыкова в больнице.

– А…

– Жива. Я точно не могу сказать, в каком она состоянии. С вашими детьми все в порядке. Они у нас. Их осмотрели врачи. С ними все в порядке, – повторил Измайлов. – Никакая госпитализация не требуется. Пришли двое социальных работников.

– Собираются забрать у меня детей?! Мне с адвокатом приезжать?

– Нет-нет, что вы. Они просто находятся с ними, пока мы ищем вас. Но мы вас очень быстро нашли. Даже не ожидали. А социальная служба у нас рядом с отделением, вот мы и позвали женщин, чтобы с детьми посидели, пока вы не приедете. То есть с девочкой. Девочка все время плачет. Хотя повторяю: физически она никак не пострадала, только испугалась.

– Дайте ей планшет. Или посадите перед компьютером. А Мишенька?!

– На руках у одного нашего сотрудника, который готовится стать отцом. Спит.

Капитан Измайлов явно улыбнулся. Симеон Данилович уже одевался. Я сказала, что выезжаю.

– Только не гоните, – предупредил капитан Измайлов. – Теперь все в порядке. И вы детям нужны живая. И не только детям.

«Он Ивана имел в виду?»

Я не стала спрашивать.

– Скажите только, как они к вам попали?! – закричала я.

– Их пытались украсть. Но сразу же была объявлена операция «Перехват».

– Кто?!

– Вы их увидите у нас в отделении. Приезжайте.

Мы с Симеоном Даниловичем бросились вниз к моей машине, я ввела адрес отдела полиции в навигатор и тронулась в путь. Мне страшно хотелось увеличить скорость, но это было невозможно из-за количества машин в городе. Иначе я, наверное, гнала бы как сумасшедшая.

– Мне еще только проблем с социальными службами не хватало, – бурчала я себе под нос. – Я на Сашу еще никаких документов не собрала. Вообще пока ничего не сделала. Забрала к себе, и все.

– Я возьму этих теток на себя, – сказал Симеон Данилович. – Я умею очаровывать женщин.

Я рассмеялась.

– Насчет социальных служб не волнуйся. Мишу у тебя точно никто не отберет. И не забывай: ты же теперь очень известный человек. Поднимешь всех знакомых журналистов. Предполагаю, что, пока мы с Васильевского острова едем в Невский район, у этого отделения полиции уже соберется внушительная толпа с телекамерами и микрофонами. Ты опять попадешь во все выпуски новостей. А если у тебя все-таки попытаются отобрать детей социальные службы после того, как это хотели сделать какие-то негодяи… Да они даже пытаться не будут! Народ же на улицы выйдет в защиту тебя!

– Я не такая важная персона, чтобы из-за меня выходить на улицы.

– Помнишь, как корреспондента Ивана Голунова попытались обвинить в попытке сбыта наркотиков? Какие были акции протеста? Митинги в поддержку Ивана, марш против фабрикации уголовных дел. Сколько было акций не только в России, но и в мире. Подключилась Европейская федерация журналистов, генсек Совета Европы выступил с заявлением. Какой общественный резонанс получило это дело! А ведь до ареста о Голунове знало очень немного людей. Ты же в последнее время постоянно в СМИ. И как жертва! А наш народ обожает жертв и всегда на их стороне. И ты всегда очень вежливо и любезно разговаривала с журналистами, всем давала интервью.

– Мне деньги нужны! А реклама сейчас – мой основной доход. Я с нее адвокату плачу.

– Вот-вот. Ты спасаешь своего мужчину, причем совершенно неважно, что он натворил. Чиновников и бизнесменов у нас не любят. Но ты-то сама не из них! Ты из тех русских женщин, которые за своими мужчинами в Сибирь ехали.

Я хмыкнула.

– Такой образ создали СМИ. И радуйся. И про твое детство в подробностях народу рассказали. Сынок Ивана тебя из дома выгнал. Ты на работу вернулась. На тебе две бабушки, в дополнение к собственному маленькому ребенку ты взяла еще дочь Ивана, мать которой убили и которая никому не нужна. Кто посмеет у тебя, такой несчастной, отбирать Мишу?! И Саша, как я сказал, никому не нужна. Есть на нее претенденты? Ее отец – твой Иван. Пока он в тюрьме, она у тебя. Успокойся! Все вопросы решим.

– Но кто мог украсть детей? Кому это пришло в голову? Зачем?

– Обычно из-за денег крадут.

– Что с меня можно взять?! Или это случилось из-за моих регулярных появлений по телевизору? Так я там как раз говорю, что доступа к деньгам Ивана у меня нет. И его на самом деле нет! Или это из-за мифического французского наследства?

Симеон Данилович пожал плечами. Я задумалась. Налетчиков взяли. Я их скоро увижу. Смогу задать вопросы. Хотя полиция явно это уже сделала до меня.

Синеглазов тем временем набрал номер бабы Тани с моего телефона, чтобы она увидела высветившийся мой номер. И она ответила!

– Дашенька! – закричала баба Таня не своим голосом и зарыдала.

– Это Симеон Данилович. Даша за рулем. Я включаю громкую связь.

Но хоть жива и не в реанимации.

– Даша, Мишенька…

– Мы едем в отделение полиции, где находятся дети. Что случилось?

– Их поймали?! – закричала баба Таня. – Этих иродов?

Симеон Данилович попросил бабу Таню объяснить, что случилось.

Оказалось, что, когда она с детьми гуляла в нашем тихом и спокойном дворе, в него въехала машина с «двумя уродами», на которых ни баба Таня, ни другие люди, которые в нем находились, тогда не обратили внимания. Машина была дорогая (так бабе Тане потом сказали), она только знает, что черная. Мишенька только что заснул в коляске после того, как «походил ножками», Саша играла на детской площадке с двумя девочками. Баба Таня разговаривала с бабушкой одной и мамой другой. Она с ними вообще давно знакома. Она знает в нашем дворе массу людей. Хотя ей не хватает общения. Мама Андрея много читает, а баба Таня, которая до переезда в Петербург всю жизнь прожила в деревне, читает крайне редко, да и то только желтые газеты, она привыкла к личному общению и обсуждению всех новостей с соседками, причем это всегда относилось и к местным, и к региональным, и к мировым. Я же сама жила в деревне!

Сегодня соседи интересовались мной – спрашивали, как у меня дела, почему я оказалась в другом самолете. Я знаю, что бабу Таню у нас во дворе обо мне регулярно расспрашивают, чтобы получать новости почти из первых рук. Мало ли что говорят по телевизору и пишут в интернете! И вообще молодым мамочкам и в особенности бабушкам просто скучно. В их жизни не происходит ничего подобного тому, что происходит в моей, полной событий. Но тем не менее они навряд ли захотели бы со мной поменяться местами.

Баба Таня уже собралась с детьми домой, взялась одной рукой за коляску с Мишенькой, второй рукой взяла Сашу за руку и сделала несколько шагов по направлению к нашему подъезду. И тут из «машины с уродами» выскочили эти два урода, один толкнул бабу Таню в грудь так, что она упала на спину. Оба схватили детей (Мишу выхватили из коляски, Сашу подхватили на руки с земли), бросились назад к машине, буквально кинули их на заднее сиденье, один урод тоже запрыгнул на заднее сиденье за детьми, второй – за руль, и они умчались.

К счастью, молодая мама успела весь процесс заснять, включая номер машины, который эти идиоты даже не замазали грязью! Она же мгновенно позвонила в МЧС, продиктовала номер машины, а потом стала куда-то рассылать видео.

Первой во двор примчалась «Скорая», потом появилась полиция. «Скорая» забрала бабу Таню в больницу, потому что врач сказал: «Спину надо проверить».

«Боже, только не перелом позвоночника!» – подумала я.

Но баба Таня, словно услышав мои мысли, меня успокоила. Просто ушиб, ничего не сломала, сама ходит и больно совсем чуть-чуть. Может, конечно, было и не чуть-чуть, но она явно не хотела меня волновать еще больше.

– Даша, забери меня отсюда. Домой хочу, – произнесла баба Таня.

Я знала, что она ненавидит лечиться. Я сказала бабе Тане, что после того, как мы с Симеоном Даниловичем побываем в полиции, я отвезу домой детей и, вероятно, оставлю там Симеона Даниловича, а сама постараюсь приехать к ней в больницу. Но, возможно, я смогу это сделать только завтра. Неизвестно, сколько времени придется провести в отделении полиции.

– Даша!

– Баба Таня! Времени сколько будет, когда я все это сделаю? У вас уже все закроют. И вечером, насколько мне известно, под расписку не отпускают. Пусть они тебя еще завтра утром осмотрят. Мне самой не нужно, чтобы ты долго в больнице задерживалась.

– Тебе когда в рейс?

– Послезавтра рано утром. Так что завтра я тебя точно заберу. Если, конечно, здоровье позволит. Ты мне здоровая нужна! Баба Таня, я без тебя не справлюсь! Ты давай лечись!

– Со мной все будет в порядке, – уверенно сказала вырастившая меня женщина. – И ты держись, Дашка.

Я попросила Симеона Даниловича набрать маму Андрея. Она же может не знать о случившемся! Но, конечно, уже все знала. Полиция поднималась в квартиру, и она разговаривала по телефону с бабой Таней. Пока полиция находилась в моей квартире, им сообщили, что машина с похитителями остановлена, с детьми все в порядке. Или относительном порядке. Но живы, травм нет.

– Даша, если надо, я у тебя переночую. Соседке позвоню, чтобы котов покормила, – сказал Симеон Данилович.

– Спасибо. Но давайте будем решать после того, как пообщаемся с полицией.

Глава 23

Как я и предполагала, перед отделением полиции уже собралась толпа журналистов, которая набросилась на меня, как стая ястребов.

– Пока ничего не могу сказать! Все комментарии после.

– Вы знакомы с Семеном Дворецким и Павлом Емельяновым?

– Впервые слышу. Это они пытались украсть моих детей?

Мне сообщили, что они. Да кто же это такие-то?!

Мы с Симеоном Даниловичем вошли в отделение полиции.

– Где дети? – сразу же спросила я. Где-то в глубине отделения орали двое мужчин. Слов было не разобрать, но орали в ярости, захлебываясь.

Нас проводили в кабинет, где молодой мужчина в форме держал на руках спящего и сладко посапывающего Мишу, а две женщины лет сорока пытались разговаривать с Сашей, но, поскольку Алининой дочери кто-то дал планшет, на женщин она не обращала никакого внимания.

Мне сказали, что Мишу накормили детским питанием, а Сашу – творожком, который она сама назвала, а потом ватрушкой с вишней и чаем. Их комбинезончики, в которых они гуляют, лежали на стуле – в помещении было тепло.

– Спасибо! – только и смогла сказать я.

– Она с планшетом не расстается? Так же нельзя! – сказали мне.

Я объяснила, откуда взялась Саша, и сказала, что буду отучать ее от этого увлечения. Просто у меня на это еще не было времени. Тут слово взял Симеон Данилович:

– Дашенька, я пообщаюсь с дамами, а тебя явно хотят видеть мужчины.

– Вы адвокат? – спросила одна из них.

– Нет, я экономист и историк.

– Вы профессор Синеглазов! – с горящими глазами воскликнула вторая. – Мой муж у вас учился. Мы в последнее время следим за судьбой Даши, и вас видели. Муж и сказал, что вы были его самым любимым преподавателем. Ни у кого на лекциях не было так интересно.

– А как фамилия вашего мужа? – любезно спросил Синеглазов, усаживаясь рядом с дамами, а меня незаметно подтолкнул к двери.

Мужчина, державший Мишу на руках и балдевший от счастья, назвал мне номер кабинета, в котором меня ждут. Я поцеловала Мишеньку в лобик, погладила ему головку. Он сладко чмокнул, но не проснулся. Я успокоилась: ребенок не пострадал.

– Вы идите спокойно. А я с ним посижу, – сказал полицейский. – Как от него приятно пахнет! Молочком!

Я не сомневалась, что с Мишей здесь и дальше все будет в порядке, и отправилась на поиски следователя или кто тут меня ждал. Хотя искать не пришлось: меня уже ждали под дверью.

Мне повторили имена и фамилии, которые уже назвали журналисты, и я точно так же ответила, что никогда их раньше не слышала.

– А посмотреть на них можно?

– Можно.

Меня проводили к «обезьяннику». Уже при подходе я слышала дикие крики. То есть крики этих людей я услышала, только переступив порог отделения, а теперь с каждым шагом, приближавшим меня к клетке, голоса становились все громче и громче.

– Любуйтесь, – сказали мне.

Я увидела двух молодых парней двадцати с небольшим лет, причем одетых дорого и стильно: в брендовые джинсы, фирменные куртки и кроссовки. Стриглись они у дорогого парикмахера. Иван обычно над такими стрижками посмеивался, в особенности после встреч со своим сыночком от первого брака. У Валерика была точно такая же стрижка, как у этих двух типов. У одного из этих на виске была татуировка – разноцветная змейка. Возможно, что-то было у них на теле. Но из-за одежды рассмотреть что-либо не представлялось возможным.

Эти парни пытались украсть моих детей?! Они меня ни с кем не перепутали?

– Она! – вдруг заорал один из них, весьма симпатичный блондинчик (без змейки). – Ты! Все из-за тебя!

К нему подключился второй. Они крыли меня трехэтажным матом, но я никак не могла понять, в чем меня обвиняют. Это дети разбившихся в самолете охотников? Они считают, что в падении самолета виновата я? Они назначили меня виновной, потому что их отцы погибли, а я осталась жива?

– Вы их когда-нибудь видели? – спросили у меня.

Я покачала головой.

У входа в отделение послышались новые возбужденные мужские голоса. И вскоре рядом с нами оказалось еще несколько мужчин. Среди них были два сотрудника полиции в форме и трое опять же очень дорого одетых, но в костюмы, джентльменов, двое – лет по сорок с небольшим, один помладше – не больше тридцати пяти.

Это еще кто такие? Друзья и родственники погибших охотников?

Ответ я получила практически сразу же. Прибыл отец одного из молодых людей в сопровождении двух адвокатов. Отец был в ярости из-за очередной выходки сыночка. Но раньше сыночек доставлял папе проблемы как стритрейсер – гонял на купленных папой гоночных игрушках с превышением скорости и не раз попадал в ДТП. Правда, сам ни разу серьезно не пострадал, смертельных случаев тоже не было, а лечение пострадавших оплачивал папа. И новые машины – сыночку и пострадавшим. Вообще, к счастью, от выходок сыночка больше страдало железо, чем люди. Но насколько я поняла, в мой двор сыночек с дружком приезжали не на гоночной машине, а на той, которую они сами посчитали неприметной.

– Что вы наделали, идиоты? – прошипел отец.

– Мы требуем освободить Валерку! Его ни за что арестовали!

Оба парня, которые, по-моему, до сих пор находились под действием какого-то запрещенного препарата, снова стали орать в два горла. Из их воплей и оскорблений, сыпавшихся в мой адрес, я поняла, что они украли моих детей для того, чтобы потребовать выпустить из застенков их друга Валерия Разуваева, сына Ивана. Валерку в обмен на моих детей. Никакой выкуп их не интересовал. Ни к каким потомкам воспитанников Аполлинарии Антоновны отношения они не имели. К Ивану и каким-либо обвинениям в адрес Ивана тоже.

Поняв это, я повернулась к следователю и спросила:

– Можно мне отсюда уйти? Я не хочу все это слушать.

– Не хочет она! Из-за тебя Валерку арестовали!

Я повернулась к «клетке».

– Из-за меня?! Он меня выгнал из дома, где я жила, причем с маленьким ребенком, и поселился там. Он убил Алину, мать его сестры…

– Да на фиг она ему сдалась! И как он мог ее убить? Он обдолбанный был до бровей! Подумаешь, воск на одежде. Да мы свечи жгли! У нас, наверное, у всех был воск на одежде.

– Это правда, – сказал отец одного из обвиняемых и посмотрел на меня. – Моего забирали мои люди и видели, как они все обкурились. Они ничего не соображали. И Алины с ними не было.

«Не было. Она ушла в выбранную ею комнату. А обдолбанный Валера вполне мог убить подсвечником кого угодно и не помнить об этом. Камер в доме нет».

– Вы Дарья Салтыкова? – тем временем уточнил примчавшийся на выручку сыну отец.

– Авдотья.

– Простите. Я Дворецкий. Игнат Ильич. Пельмени и котлеты «От Ильича». Вы едите пельмени и котлеты?

– Ем. Только те, которые сама готовлю.

Сотрудники правоохранительных органов, внимательно слушавшие все, что говорили присутствовавшие, хмыкнули.

– Зря. У меня хорошие пельмени и котлеты.

– Не сомневаюсь. Но я в деревне выросла, где пельмени и котлеты готовят сами. Я вообще участвовала в их лепке с трех лет. Мой брат силки на зайцев ставил. А мука и вода были даже в нашем доме. Так что первые пельмени в моей жизни были с зайчатиной.

Игнат Ильич в задумчивости посмотрел на меня. Я подала ему идею о запуске новой линии? Только где он возьмет столько зайцев?

– Мы можем с вами решить вопрос с компенсацией?

Игнат Ильич кивнул более молодому адвокату. Но тут очнулся следователь и заметил, что молодые люди совершили похищение двух заведомо несовершеннолетних, да еще и группой лиц по предварительному сговору, что является отягчающими обстоятельствами. Похищение человека – статья 126 УК. В нашем случае сплошные отягчающие – похитили двух детей, заведомо несовершеннолетних, действовали вдвоем, по предварительному сговору.

– Но не из корыстных соображений, – почти хором сказали адвокаты. – Они не хотели получить деньги с Авдотьи Андреевны. Не хотели? – повернулся он к молодым людям, до которых, по-моему, так и не дошла пока серьезность их положения.

Они опять заорали, что требуют освобождения друга Валерки, брошенного в застенки из-за такой-рассякой Дашки.

Следователь предложил пройти к нему в кабинет. За нами потащился более молодой адвокат. Его пустили. Я не возражала. Я хотела домой, и побыстрее. Я устала. Баба Таня в больнице, и сегодня я к ней точно не попаду. А это – минус одна главная помощница. Дома ждет мама Андрея, которая явно очень волнуется. У нее может подскочить давление и, наверное, уже подскочило. И может прихватить сердце. Еще один ее инфаркт или инсульт я не переживу – в смысле не потяну. Мама Андрея одна не справится с Мишенькой и Сашей. Хотя Симеон Данилович предложил свою помощь. Я не могу взять больничный! Я не могу отказаться от полета.

В кабинете следователя адвокат начал заливаться соловьем. Они стали обсуждать дело со следователем, будто меня там и не было. Но я поняла, что мальчикам вполне может грозить до двенадцати лет лишения свободы. Хотя… могут быть и принудительные работы на срок до пяти лет.

– Дворецкий-младший вроде уже был на принудительных работах? – уточнил следователь.

– Был. Газоны убирал и фонтаны чистил, – подтвердил адвокат. – Под присмотром охранника, приставленного отцом. Но потом опять пошел вразнос. Его бы от дружков‐мажоров отделить – и мог бы стать нормальным парнем. Да каждый из них мог бы стать нормальным парнем. По отдельности.

– Так может, ему и дружку как раз на пользу пойдет изоляция от общества?

Насколько я поняла, молодых людей пока задержали на двое суток (48 часов), а потом их ждет мера пресечения в виде заключения под стражу или какая-то другая, которую определит суд. Но обвинение-то будет предъявлено не по «легкой» статье, да еще и с отягчающими… И в прошлом мальчишечки показывали себя не самыми законопослушными людьми.

Пока следователь общался с адвокатом, я размышляла. Мне явно предложат компенсацию, и я придумала, что могу попросить. Если только эти адвокаты на самом деле будут качественно выполнять свою работу. Пока я не видела никаких подвижек в деле Ивана, несмотря на все деньги, уже полученные адвокатом, который его представлял.

Стоило адвокату Дворецкого повернуться ко мне и открыть рот, я сказала:

– Вы представляете моего Ивана и добиваетесь снятия с него обвинений. Вы лично, вместе с коллегой, вся ваша адвокатская контора. Платит Дворецкий. Может вместе с отцом второго юноши.

Следователь хмыкнул. Адвокат какое-то время смотрел на меня очень внимательно, потом уголки его губ поползли вверх.

– Мы должны ознакомиться с делом и выяснить у вас обстоятельства. И обговорить технические детали сотрудничества.

Я мило улыбнулась.

Адвокат же сообщил, что у «второго юноши» имеется только бабушка. Родители, тоже обожавшие гонять на огромной скорости, погибли в автокатастрофе, но мальчик унаследовал любовь к скоростям. Бабушка строит коттеджные поселки в Ленинградской области и относится к типу дам, которые «слона на скаку остановят и хобот ему оторвут». И отрывала. Тем, кто оказывался у нее на пути.

– Это вы меня предупреждаете?

– Нет, просто описываю даму, с которой придется иметь дело. Если придется. Сюда она, конечно, сама не помчится, но адвоката мальчику наймет. Наверное, он уже в пути. Ваш вопрос будем решать совместно. И ваш телефончик продиктуйте, пожалуйста. Не сомневайтесь: все будет решено к взаимному удовлетворению сторон. Честно говоря, я вообще не понимаю, как этим двум дурням пришло в голову похитить ваших детей, чтобы освободить Валерку Разуваева. Как они узнали, где вы живете, когда с ними гуляет бабушка? Ролик, кстати, уже на YouTube, мы по пути сюда просмотрели. Ваша соседка выложила.

– Может, им кто-то подсказал? – подал голос следователь.

– Будем выяснять. Скорее всего, – вздохнул адвокат и посмотрел вначале на меня, потом на следователя. – И что-то странное там с убийством этой Алины. Вообще странные вещи происходят. Валерка Разуваев не мог сам решить вселиться в дом отца. Не мог сам додуматься выселять вас, Авдотья Андреевна. Не мог сам додуматься созвать на это дело журналистов из самых разных СМИ. Дворецкий с Емельяновым не могли сами решить провести акцию в его защиту. Вообще никакую, не то что чужих детей похищать. Я удивился, что они вообще знают о вашем существовании.

– Я Авдотью Андреевну чуть ли не каждый день по телевизору вижу, – заметил следователь и улыбнулся мне.

– Они не смотрят телевизор. Они сидят в социальных сетях. Они общаются только со своими «френдами». Я этих мальчиков не первый год знаю и Семена не первый раз защищаю. Не работают у них так головы. Они у них вообще плохо работают. Узнать адрес Авдотьи Андреевны, выбрать время для похищения… Не могли Дворецкий с Емельяновым это сами все придумать и осуществить.

– Осуществили сами, – напомнил следователь. – Они схватили детей на детской площадке, нанесли телесные повреждения, возможно, даже тяжкие телесные бабушке, которая сейчас в больнице, так, Авдотья Андреевна?

Я кивнула.

– Но не довели дело до конца, – не унимался адвокат.

– Потому что был объявлен план «Перехват».

– Мы будем искать, кто их науськал, – продолжал адвокат, переводя взгляд со следователя на меня и обратно.

– И убить Алину Валерия Разуваева тоже кто-то науськал? – спросила я.

– Уверен. Если вообще убивал он, что сомнительно. Но давайте сейчас поговорим не про Алину с Валерием Разуваевым, а про моего клиента Семена Дворецкого, – сказал адвокат и посмотрел на меня. – Вас ведь интересует освобождение Ивана Разуваева? А не Валерия?

– Конечно.

– Вот из этого и будем исходить.

Адвокат сказал, что после решения технических вопросов со мной свяжутся, мы заключим официальный договор, и тогда они уже начнут разбираться с делами нашей семьи.

Следователь заполнил положенные бумаги, я их подписала.

Глава 24

Вскоре мы с Симеоном Даниловичем и детьми отделение полиции покинули. Пришлось ответить на несколько вопросов журналистов, нашу компанию многократно сфотографировали и засняли на видеокамеры. Я была без сил. Но улыбалась. Журналисты должны быть на моей стороне!

Симеон Данилович устроился с детьми на заднем сиденье и безапелляционно заявил, что едет ко мне. Я была ему благодарна. Сил у меня осталось очень мало. Только бы баба Таня завтра смогла снова включиться в жизнь нашей семьи в полном объеме! Или мне срочно придется искать няню. Но я не могу оставить детей на неизвестного мне, непроверенного человека! В особенности, раз столько всего происходит вокруг меня.

Я была безумно счастлива, что баба Таня вернулась домой на следующий день и заявила, что с ней все в полном порядке. Да и лекарство новое «от сердца» выписали, в поликлинику идти не надо. А тут и кардиограмму сделали, и вообще «послушали» и осмотрели. И сказали, что она в хорошей форме для своего возраста. Но одного дня в больнице достаточно!

Симеон Данилович отправился к своим хвостатым четырехлапым детям, но обещал снова приехать, когда я отправлюсь в рейс.

Кто-то устает на работе, а я отдохнула. И выспалась в швейцарской гостинице. Я заставила себя отключиться. Дети дома и в полном порядке. Тетки из социальной службы, разомлевшие от внимания галантного кавалера Симеона Даниловича, объяснили ему весь алгоритм моих действий по удочерению Саши. Он все записал на диктофон. Они еще и телефоны свои оставили для консультаций. Пока я в рейсе, меня никто не тронет и не будет надоедать. Хотя по возвращении меня явно опять ждут вопросы нескольких следователей, многочисленных журналистов. Но ничего, выдержу! Еще и повод был для радости – на телефон пришло предложение о рекламе в блоге. Мои ставки значительно поднялись! Правильно говорят: нет худа без добра.

Но пришла и угроза. Как и следовало ожидать, с неизвестного адреса. «Первое похищение не удалось, а следующее может получиться». Я тут же переправила его следователю, с которым лично общалась в Невском районе в компании с адвокатом Дворецкого.

Он перезвонил мгновенно. Я сказала, что только что включила телефон после приземления. Я еще в аэропорту. Сегодня с ним встречаться не в состоянии. Я только спросила, где находятся Дворецкий и Емельянов, пытавшиеся похитить детей.

– У нас. Они физически не могли послать вам никакое сообщение. Смартфоны у них отобраны. Да и не их идея была. Их просто использовали. Адвокат был прав.

Следователь сказал, что со мной свяжется, как только появится какая-то информация.

– Нам пока не выходить гулять?

– Думаю, что можете выходить спокойно. Все случившееся было именно угрозой. А адресок мы проверим.

Когда я вошла в квартиру, открыв дверь своим ключом, меня встретил только Мишенька. Он явно был оставлен играть в комнате без внимания взрослых! Услышав поворот ключа в замке, сын бросился к двери, падая и вставая, а то и ползком. Он сам пытается ходить. Молодец! Я сгребла ребенка в объятия и поцеловала. Мишенька весело засмеялся. Как же приятно пахнет от ребенка! Наверное, это запах детства. Прав был тот полицейский, который держал его на руках и не хотел выпускать. Но как же он быстро растет, как быстро летит время…

Из кухни слышались голоса. Симеон Данилович и три женщины! Интересно, кто третья? Кого еще принесло? Еще одна прошлая любовь Ивана? С еще одним ребенком?

Я прошла в свою комнату, переоделась, сходила в ванную, но душ пока принимать не стала. Надо подождать ухода гостьи. Саша, как и следовало ожидать, сидела с планшетом. Я погладила ее по головке, она оторвалась от планшета, улыбнулась мне и снова уткнулась в экран. С Мишенькой на руках я отправилась на кухню.

– Ой, а мы и не слышали, как ты вернулась, Даша! – воскликнула баба Таня. – Есть будешь? Или только чайку и спать?

Я не хотела есть: поела в рейсе, но спокойно попить чаю, как я люблю, в рейсе невозможно. И в самолете его нельзя заварить так, как его заваривает баба Таня!

В кухне кроме бабы Тани, мамы Андрея и Симеона Даниловича сидела неизвестная мне дама. Возраст ее определить было невозможно – она явно пользовалась услугами пластических хирургов и косметологов. Выглядела очень ухоженной. Одета была стильно и дорого. Волосы она не осветляла, а красила в свой естественный цвет – русый. Он сочетался с глазами орехового цвета. Шея показывала, что дама значительно старше, чем можно подумать, видя ее лицо. Наверное, на людях она носит шарфик. Я бы носила на ее месте.

Я вопросительно посмотрела на гостью.

– Это бабушка Павла Емельянова, – представил Симеон Данилович.

– Зинаида Степановна, – сказала она сама. Судя по стройной фигуре, за которой дама явно следила, слона на скаку она остановить не могла, а по маленьким ручкам – не могла оторвать ему хобот. Метафора явно относилась к ее характеру. Раз она руководит строительной компанией, которая возводит коттеджи в Ленинградской области… Хотя по виду она никак не производила впечатления бой-бабы, может, из-за субтильности.

Мне рассказали, что Зинаида Степановна наняла не только адвоката своему непутевому внуку, но и частных детективов, которые займутся и делом двух друзей (ее внука и Семена Дворецкого), и делом Ивана.

– Мне кажется, что тут в первую очередь нужны детективы, а не адвокаты, – заметила Зинаида Степановна. – Адвокаты подключатся потом. После того, как поработают детективы. Да и полиция уже работает. На самом деле работает. Эти молодые люди меня приятно удивили. Вроде совсем ненамного старше моего Павла, Сеньки и Валерика, а совсем другие.

«В их семьях не было таких денег, с которыми ваш внук и его дружки росли с самого детства».

И полиция, и частные детективы за время моего отсутствия в стране собрали немало информации. Более того, полиции помог неизвестный доброжелатель.

Некто явно с хакерскими талантами собрал нужные записи с камер на дорогах и смонтировал видео, показывающее, как к нашему с Иваном дому, занятому Валериком и его мамашей, в ночь убийства Алины движется вполне определенная машина – номера специально показывались крупным планом. В машине сидит один мужчина. К сожалению, дом Ивана не весь обвешан камерами (он не видел в этом необходимости, камера была только у ворот), как, впрочем, и наш поселок. Но из смонтированного ролика можно было сделать вывод, что неизвестный мужчина оставил машину при подъезде к поселку, а сам пешочком отправился к нашему дому со складной лесенкой!

Да, записи его проникновения на нашу территорию не было – из-за отсутствия камер. Но показывающие, как он шел туда и обратно, были. То есть скорее – в направлении нашего дома и обратно.

И что он мог там делать?!

Ответ был очевиден: он проник на территорию, чтобы убить Алину и подставить Валерика. Зачем еще лезть в дом? Хотя улики, конечно, были косвенные. Но заставляли задуматься.

К тому времени дружков Валерика с вечеринки уже забрали родители (то есть присланные родителями телохранители или водители), а если еще не забрали, то они были в неадеквате, Валентина Смоленская была пьяна, семейная пара, работавшая у Ивана, из своего домика не выходила, да и мужчина, вероятно, забирался на территорию не рядом с их домиком. Собак из-за гостей Валерика, как я понимаю, не выпускали свободно бегать по территории. Гости Валерика им бы точно не понравились.

В ту ночь незваный гость мог легко проникнуть в дом и убить вообще всех, кто там находился. Но убил Алину и подставил Валерика.

Это был Валерий Павлович Васильев, глава детективного агентства и бывший комитетчик.

Но доказать, что именно он убил Алину, будет сложно. В доме не нашли его отпечатков пальцев, свидетелей его проникновения на территорию нет, записей этого момента тоже нет.

Хотя были записи, подтверждающие его общение с двумя молодыми идиотами – Павлом Емельяновым и Семеном Дворецким. На встречи с ними он гримировался. Но некий доброжелатель опять «отследил» путь Валерия Павловича от детективного агентства до мест встреч (их было две) с Дворецким и Емельяновым и обратно.

– И я, и отец Дворецкого сразу поняли, что такое не могло прийти нашим балбесам в головы, – сказала Зинаида Степановна, глядя на меня. – Похищение детей – это уже слишком. Похищение именно ваших детей, Даша, чтобы таким образом освободить Валеру Разуваева! Они просто неспособны выстроить такую цепочку, логические связи – это не их конек. Про вас они раньше если и слышали, то краем уха, но никаких деталей точно не знали. Они о вас не задумывались вообще. Они не следят за подобными новостями. Они не знали, где вы живете, когда гуляете с детьми. Винить вас в аресте Валерки? Когда его арестовали, они про вас не вспоминали!

«Адвокат Дворецкого говорил практически то же самое».

– И я, и отец Дворецкого расспрашивали наших идиотов после того, как услышали новость об убийстве Алины. Их же должны были вызвать как свидетелей. Они даже вечеринку плохо помнили. «Ну, мог шарахнуть ей по башке», – сказал мой Пашка про Алину. Валерик на самом деле мог. Они друг друга могли шарахнуть обкуренные и пьяные. В это я поверю. Но украсть ваших детей, чтобы выпустили их друга Валерика Разуваева? – Она хмыкнула. – О вашем существовании, Даша, и о том, что нужно сделать, чтобы все вдруг стало хорошо и даже прекрасно, им поведал частный детектив Валерий Павлович. Они не знали, что их дружок именно вас выгнал из дома. В общем, они ничего не знали. Их это просто не интересовало. Их вообще мало что интересует. Они ведут жизнь животных. И все лечение пошло псу под хвост.

Зинаида Степановна горько вздохнула. Оказалось, что ее внук прошел курс реабилитации в дорогой клинике, но Валерий Павлович Васильев опять предложил парням наркоту. И те сорвались.

– Где ваш внук сейчас? – спросила я, хотя знала об этом от следователя. Интересно, что скажет бабушка?

– В СИЗО. И Семен Дворецкий тоже. Адвокаты будут добиваться их отправки на лечение. У них сейчас ломка, они рассказывают, как «этот дядька» убедил их помочь другу. Рыдают. Конечно, попробуем все свалить на Васильева. Но он тертый калач.

– Они его опознали?

– А его не опознать. Он гримировался. Я же сказала вам. Хорошо гримировался. Даже походку менял! Наверное, его в свое время хорошо учили. Может, готовили к погружению во вражескую среду? А ему эти навыки пригодились в детективной деятельности. Если бы не доброжелатель, приславший записи с камер видеонаблюдения, да еще и так смонтированные…

Я ничего не понимала. Согласна: бывший комитетчик Васильев мог убить Алину. И я знала мотив. Он мог подбить двух молодых идиотов, которых только что лечили от наркомании, совершить идиотский поступок. Но он-то сам должен был понимать, что это идиотский поступок! Что похищение моих детей не приведет к немедленному выпуску Валерика Разуваева на свободу. И не немедленному тоже.

Зачем ему это было нужно? Или он хотел… Мишеньку и Сашу… Он мог не найти Сашу в нашем с Иваном доме. Или просто побоялся искать и привлечь чье-то внимание. Ведь кто-то мог и не спать. Кто-то из семейной пары, давно работающей у Ивана, мог зайти в дом.

А тут оба ребенка тоже потенциальные получатели мифического наследства.

Вероятно, все отразилось у меня на лице. По крайней мере, Симеон Данилович понял, о чем я думаю.

– Он хотел припугнуть тебя. Убивать их он не собирался. Ему это не нужно, – мягко сказал профессор Синеглазов.

– Откуда вы знаете?! – Я еще не успела рассказать про поступившую мне угрозу – не хотела пугать стариков.

Но Синеглазов заговорил про другое.

– В свое время я посоветовал французскому адвокату, у которого хранится завещание, провести эксперимент – после того, как на него выходил отец Валерия Павловича, ныне покойный старший Васильев. Я не исключал проникновения в адвокатскую контору. Такое наши проделывали и раньше. И я оказался прав. И очень рад, что француз последовал моему совету и обезопасил детей.

Я в непонимании смотрела на Синеглазова.

– Проникновение было. Конечно, я не знаю, кто проникал. Сам Васильев или кто-то другой из комитетчиков.

– А видеокамеры?

– Какие видеокамеры?! Мы говорим про восьмидесятые годы прошлого века. Сигнализация, конечно, была. Но люди типа Васильевых явно умеют справляться с любой сигнализацией.

– Но ведь во Франции работал не отец Валерия Павловича Васильева, а его дядя! Его дядя был вашим куратором! Вы же сами мне рассказывали! И выехать за границу тогда было сложно.

– Но возможно. Да, делом заинтересовался брат моего куратора, потом они с сыном – Валерием Павловичем – организовали детективное агентство, где сейчас трудится и внук. И выехал Павел Петрович во Францию не сразу после того, как узнал от брата про Мещеряковых, Синеглазовых, меня в частности, Артамоновых и всех остальных. Вначале он вытащил из психушки Артамонова-старшего и отправил в архивы проводить расследование. Мало ли кто кому что на словах говорил! В восьмидесятые выезжать за границу стало проще. А уж в конце восьмидесятых… Горбачев пришел к власти в тысяча девятьсот восемьдесят пятом году. И проникновение во французскую адвокатскую контору даже могло быть каким-то «официальным» делом. Там могли искать и какие-то другие документы. Я просто не знаю. Но французский адвокат подстраховался. Я не знаю, где хранится настоящее завещание. Я не знаю условия настоящего завещания Мещерякова. А в том, которое хранится «для введения в заблуждение», сказано: только совершеннолетним потомкам воспитанников Аполлинарии Антоновны Пастуховой.

– Но такое завещание все равно подставляло нас всех!

– Француз так не считал. Потомков много. Но хоть детей защитил.

– Вы о чем? – спросила Зинаида Степановна.

– Простите: это мы совсем о другом деле, – сказал ей Симеон Данилович. – Я объясняю Даше, что убивать Мишу и Сашу смысла не было. Васильев хотел их выкрасть, чтобы давить на Дашу.

Я все-таки показала старикам полученное СМС с угрозами и сказала, что переслала его следователю.

– Вот об этом я и говорю. Дашу хотели испугать. Дашу!

– И заставить что-то сделать, – добавила я.

Зинаида Степановна кивнула и сообщила, что два балбеса должны были доставить детей на один пустующий склад в Невском районе и сдать с рук на руки Валерию Павловичу. Хотя, возможно, Валерий Павлович и не собирался там появляться. И что тогда сделали бы два балбеса? Могли спокойно оставить детей у ворот склада и уехать. Им было плевать на детей, на меня, да на всех, включая своих родственников. Их интересовала доза. А детей потом мог кто-то найти – посторонний или посланный к месту по анонимному звонку наряд полиции. И никаких требований освобождения Валерика вообще не прозвучало бы!

Валерий Павлович не особо рисковал – и если идиотов возьмут, и если им удастся все провернуть и доставить детей на склад. Их возьмут – они начнут нести чушь про освобождение Валерика. Они ее и несли. Требовали его освободить и обвиняли меня в его аресте.

А Валерию Павловичу нужна была показательная акция, чтобы я знала: детей можно украсть. И это легко сделать. Я не смогу приставить к ним охрану на всю жизнь. Полиция ее не выделит. Оплачивать еще и охрану я не смогу. Держать детей взаперти в квартире тоже. Иван в тюрьме. Васильев, наверное, прикинул его шансы на выход на свободу. Иван не сможет защитить своих детей! Он не сможет защитить меня.

Значит, я соглашусь на… что?

– Мне ждать каких-то конкретных требований?

– Раз Васильев арестован – пусть пока и по другому делу, – то нет, – сказал Симеон Данилович. – Но тебе уже поступила угроза. Детей на самом деле легко похитить. Интересно, кто прислал СМС? Сынок Валерия Павловича? Я бы поставил на сынка. Надеюсь, что в нашей правоохранительной системе все-таки найдутся талантливые компьютерщики, способные добраться до адреса отправителя.

– Потребуют отказ от наследства?

Признаться, я не видела никакого другого мотива.

Симеон Данилович кивнул. Зинаида Степановна попросила объяснить, о чем мы говорим. Бабушки тоже хотели знать подробности.

Мы объяснили.

– И вы, Даша, опасаясь за своих детей, уже никогда не станете претендовать ни на какое наследство. И будете держать язык за зубами, – заметила Зинаида Степановна. – А моего внука и его друга этот негодяй просто использовал.

– Дашка, не надо нам никакого французского наследства! – воскликнула баба Таня. – Проживем. У нас пенсии, ты работаешь, в рекламе снимаешься. Ванька, будем надеяться, на свободу выйдет. А не выйдет, все равно проживем. Ты детство свое вспомни! Отказывайся прямо сегодня! Симеон Данилович!

Профессор Синеглазов рассмеялся и сказал, что он тоже прекрасно проживет без любого наследства и все его имущество завещано мне, но с делом все-таки нужно разобраться до конца. Ведь могут погибнуть ни в чем не повинные люди. Доказательства против Васильева пока только косвенные. Их недостаточно!

Я заметила, что и взрыв самолета тоже мог быть акцией устрашения. Например, клана Артамоновых. И не только. Это могло быть использовано и против Симеона Даниловича, хотя он в свое время и говорил Васильеву, что его ничем не испугаешь. Но он боится за других людей. А ведь можно было пригрозить взорвать институт, еще один самолет. Что-то регулярно взрывать, если Симеон Данилович захочет наследство из Франции. Пусть его совесть мучает. Разувайффа в Англии могли пугать раскрытием информации о выброшенном бланке, в котором указывалось реальное время появления жеребенка на свет. Чтобы тоже никогда не претендовал на наследство. Ведь денег с Разувайффа пока никто не требовал. Ни денег, ни ценностей. Ему про них напомнили – про то, что смолянка Анна вывезла в Англию. Мало ли что олигарх Бегунов решил, что это наезд на него… Другие бы, наверное, тоже так решили.

Присутствующие со мной согласились.

– Но если бы остался один Васильев, а остальные от наследства отказались, это могло бы вызвать вопросы, – заметила Зинаида Степановна.

– У кого? – посмотрел на нее Синеглазов. – У французских адвокатов? Не вызвало бы. Им до этого дела нет. Они в точности выполнили бы данное им поручение. Остальное их не волнует. Отказались и отказались. У всех могут быть свои причины. Кстати, в советские времена, как мне говорили в той же Франции, советские люди неоднократно отказывались от наследства, оставленного зарубежными родственниками, – чтобы не иметь проблем в Советском Союзе, где они жили. Ведь советские люди хорошо помнили времена, когда имевшие родственников на Западе могли очень быстро отправиться на Север или Восток родной страны. Выехать навсегда было не так-то просто. И наследства на безбедную жизнь за рубежом могло и не хватить.

Но далеко не все отказывались от наследства. Симеон Данилович рассказал про Инюрколлегию, основанную аж в 1937 году. Не ради своих граждан и повышения их благосостояния, а потому что Советскому государству требовалась валюта. В советские времена эта специализированная коллегия адвокатов занималась, в частности, вопросами получения наследства гражданами СССР от граждан других государств. Родственников искали по архивам, если не находили, объявления о поиске печатали в газете «Известия» на последней странице. Но не все признавались! Просто боялись или считали, что государство все заберет. Слухи распускали наследники, получившие деньги. Зачем привлекать к себе внимание и вызывать зависть?

Хотя на самом деле государство не забирало себе все наследство, если родственники находились и желали его получить. И от людей не требовали перевести все полученное в детские дома или в Фонд мира. Не было такого обязательного условия получения наследства. Хотя, как говорят, такие намеки обычно звучали в случае получения большого наследства (больше ста тысяч долларов), люди понимали намеки и «добровольно жертвовали» на благие цели. Но сумму пожертвований определяли сами.

На самом деле наследникам предлагалось два варианта: получить всю сумму в рублях по курсу (валюту получить было нельзя, в СССР вообще предусматривалось уголовное наказание за любые операции с иностранной валютой – от трех лет до смертной казни, свободного хождения валюты не было) или перевести во Внешпосылторг и иметь возможность отовариваться в «Березке» или даже съездить за границу. С суммы наследства вначале взимался налог на наследство по законам страны наследодателя, потом с оставшейся суммы брали по 10 % на гонорары адвокатов – советских и зарубежных (всего 20 %). Налог на наследство в СССР уже не брали.

Известный случай работы Инюрколлегии – получение наследства Юрием Гагариным и Германом Титовым из США от частного лица – некой Гликерии Роджерс. До сих пор неизвестно, что ею двигало. Может, они ей просто понравились? Они передали деньги в детские дома (по три тысячи долларов каждый). Этим делом занималась Инюрколлегия, потому что американцы очень не хотели отдавать завещанные деньги, пришлось нанимать адвоката. Американцы объясняли отказ своей уверенностью, что деньги космонавты не получат, их заберет ЦК КПСС и пустит на гонку вооружений.

Юристы Инюрколлегии получали зарплату (и неплохую), но никаких процентов с наследства не имели. Более того, им запрещалось получать «благодарность» от наследников. В частности, в Инюрколлегии трудился глава партии одного актера и ушел оттуда «по собственному желанию» после получения двух турпутевок за границу от благодарного клиента, о чем Симеону Даниловичу в свое время рассказали знакомые из комитета, когда на политической арене появился не оставляющий людей равнодушными политик, у которого папа юрист. Хотя, возможно, он и сам заплатил за эти поездки свои кровные рубли, как пытался доказать, и его просто «ушли». В любом случае эти времена давно миновали.

– И я думаю, что срок получения наследства «через пятьдесят лет после моей смерти» был определен наследодателем, пожелавшим осчастливить потомков воспитанников Аполлинарии Антоновны, не просто так. Он, как и многие люди на Западе, с которыми я встречался в советские времена, ждал перемен в нашей стране. Мещеряков хотел, чтобы наследники эти деньги получили. Не боялись их получать, не боялись, что наследство у них отнимут. Сейчас времена на самом деле очень сильно изменились по сравнению с тем, что было пятьдесят лет назад.

– Так кому все-таки положено наследство из Франции? – уточнила Зинаида Степановна. – Мне просто любопытно.

– Я завещания не видел, – повторил Симеон Данилович то, что я и так знала. – Я могу только рассказать то, что мне говорили. Наследство оставлено потомкам воспитанников Аполлинарии Антоновны Пастуховой. Лесопромышленник, заставивший дочь отдать его первого внука на воспитание Аполлинарии Антоновне, потому что дочь родила ребенка от революционера, мучился до конца своих дней. Вероятно, он хотел так искупить свою вину. Конечно, это не совсем искупление, скорее, хоть какая-то очистка совести, и остальные воспитанники ни к нему, ни к его дочери, ни к внуку отношения не имели. Конечно, они росли вместе с внуком…

– Секундочку! – перебила я своего учителя. – Какие пятьдесят лет после смерти? Он что, умер в начале семидесятых? Это ж сколько ему лет было? Дочь родила ребенка задолго до революции, мой предок – сын веселой вдовушки и конюха – был взрослым, когда они с Аполлинарией Антоновной отправились в Карелию.

– Внук лесопромышленника был младше, и дочь родила его совсем молоденькой, – заметил Симеон Данилович.

– Он был следующим воспитанником, попавшим к Аполлинарии Антоновне. Следующим после Салтыкова и перед дочерью певицы Каролины. А дочь уже пела в Мариинском театре, когда Аполлинария Антоновна с тремя детьми уезжала в Карелию. Значит, он в тысяча девятьсот семнадцатом, то есть восемнадцатом году был взрослым! Соответственно сам лесопромышленник родился в середине девятнадцатого века. Он не мог дожить до семидесятых двадцатого века!

Симеон Данилович в задумчивости почесал щеку.

– Если по вашему совету французский адвокат обманул КГБ или отдельных его представителей, то и вам мог сказать далеко не все! – заметила бабушка Павла Емельянова, пытавшегося похитить Мишеньку и Сашу.

Все присутствовавшие, за исключением меня, жили «при КГБ» и, как неоднократно говорили мне и баба Таня, и мама Андрея, думали «по-советски». Зинаида Степановна тоже явно думала «по-советски», хотя в новые времена стала успешной бизнес-леди и была лет на пятнадцать (по моим прикидкам) младше моих бабушек.

– И сделал он это по одной простой причине: явно считал, что вас могут пытать в КГБ, – продолжала гостья. – Какие слухи ходили про СССР? Какие слухи до сих пор ходят про Россию? Некоторые и сейчас считают, что у нас тут медведи с балалайками по улицам разгуливают. А уж про пытки в застенках КГБ западным гражданам рассказывали на протяжении нескольких поколений. Француз вполне мог решить, что вы можете раскрыть условия завещания, сами не желая этого. Человек может терпеть физическую боль до определенного предела. А химии сопротивляться не может вообще. Французы испугались.

– Так, кто вообще знал, что наследство оставлено? – спросила мама Андрея.

– Я знал. Васильев знал.

– Каким образом он узнал? – уточнила Зинаида Степановна.

– Прослушка? – подала голос я. – Вас не могли не прослушивать, Симеон Данилович. Хотя бы иногда. Насколько я понимаю, она использовалась уже давно.

– Советских граждан точно прослушивали, – произнесла мама Андрея.

Симеон Данилович, знавший об этом больше нас всех, сказал, что в СССР существовала система прослушивания телефонов, и поэтому он очень давно научился по телефону говорить осторожно. Этим занимался 12‐й отдел КГБ, и различные «точки» специализировались на разных объектах: кто-то слушал посольства и консульства, а кто-то обычных граждан. Запрещалось прослушивать лишь высшее руководство СССР. Человека, часто выезжавшего за границу, как Синеглазов, не прослушивать не могли. Но не постоянно: не было техники, не было операторов, расшифровка могла занять много времени (некоторые разговоры не записывались на пленку, а стенографировались).

– Я не говорил о наследстве по телефону в советские времена. Но просьба Мещерякова – внука лесопромышленника, родившегося во Франции, – найти потомков воспитанников Аполлинарии Антоновны, о которой я не мог не сообщить кураторам, могла заставить их сделать определенные выводы. Я стал работать в архивах, искать потомков.

– Но лесопромышленник к тому времени уже умер? – спросила Зинаида Степановна.

Симеон Данилович кивнул. Он общался с внуком Мещерякова, которого дочь, оставившая первого ребенка в России, родила уже от француза.

– После смерти внука могло пройти пятьдесят лет?

– Нет. Десяти не прошло.

– Вас точно ввели в заблуждение по поводу завещания.

– Да меня-то ладно! Я никогда не стремился получить эти деньги. А подонок Васильев… Все Васильевы… Теперь я понимаю, что убивал он. Старший Васильев – Павел Петрович, брат моего куратора – собрал информацию, они с сыном как-то подготовили документы, чтобы представляться потомками ребенка, рожденного молодой женой из неравного брата от любовника по фамилии Васильев, и сынок, Валерий Павлович, начал действовать.

– Но почему сейчас, а не раньше? – спросила я. – Если бы он убил несколько человек на протяжении нескольких лет, это не привлекло бы внимания.

– А чье внимание это привлекло сейчас, кроме вашего, Даша, и вашего, Симеон Данилович? – спросила Зинаида Степанова. – Я человек со стороны. Я впервые слышу про эту историю. Кто может связать смерти Алины и Артамонова в самолете? Если они вообще связаны. Если вы не ошиблись. Алину и этого ее родственника – баритона из Мариинского театра – связать можно. Тем более что они были убиты в одну ночь. Но с остальными – нет. Вы вообще знаете, что связывало Алину и этого певца? Да там что угодно могло быть! Вы, Даша, были знакомы с Алиной всего несколько дней, с Евгением не были знакомы вообще, видели его только мертвым. Симеон Данилович лично не общался. Да они чем угодно могли на пару заниматься!

– Кстати, а Васильева, случайно, не связали со смертью певца? – посмотрела я на Зинаиду Степановну. – «Доброжелатель», который смонтировал фильм с камер видеонаблюдения о перемещениях Васильева в направлении дома Ивана, что-то предоставил по поводу его перемещения в направлении квартиры, которую Алина покинула?

Она покачала головой.

– Насколько я понимаю, по тому убийству у полиции вообще ничего нет. Но его вполне могут повесить на Васильева.

Зинаида Степановна помолчала, потом снова заговорила.

– Кто знает про мотив, кроме вас, теперь еще меня? Откуда полиции, прокуратуре, Следственному комитету, занимающимся делами об убийстве Алины, Евгения Луговского, взрыве самолета (это, кстати, ФСБ), похищении детей, знать про наследство из Франции? И делами, насколько я понимаю, занимаются разные люди. Это разные районы, разные ведомства. Кто все это сможет связать воедино?

– Иван Разуваев, – сказал Симеон Данилович.

Глава 25

Синеглазов рассказал, что был еще один человек, который знал про потенциальное получение наследства из Франции, кроме него и семейки Васильевых. И этот человек – его бывший студент и отец моего ребенка (и дочери Алины, и Валерика Разуваева, и старшей сестры Валерика Разуваева).

– Он в свое время подслушал мой разговор с Мещеряковым, звонившим мне из Франции (внуком лесопромышленника), а потом влез в мою квартиру и явно обнаружил кое-какие документы. То есть он знает, кого воспитала Аполлинария Антоновна и кого из потомков я нашел.

Симеон Данилович сказал дамам, что уже давно знала я: он вычеркнул Ивана из своей жизни. А тот быстренько женился на Валентине Смоленской, не зная, что на самом деле она биологически не является Смоленской. Симеон Данилович провел эксперимент: сообщил Ивану об этом – и он развелся. Второй была Алина, третьей – я.

– Ты знала, Даша? – ахнули баба Таня и мать Андрея.

Я кивнула.

– Я отговаривал, – улыбнулся Симеон Данилович. – Но вы же знаете, какая у нас упертая девушка. Она сказала, что хочет все выяснить.

Женщины вопросительно посмотрели на меня. Я развела руками.

– Про фальшивое завещание, которым француз ловил потенциальных взломщиков «на живца», Иван не знает, – продолжал Симеон Данилович. – То есть он не знает про «совершеннолетних потомков» в завещании, а Васильевы явно в курсе. И он решил наделать детей с женщинами, являющимися потомками воспитанников Аполлинарии Антоновны. Он является их отцом и… Думаю, что всем присутствующим понятна выстроенная Иваном логическая цепочка.

– И что дальше? Убить жен и детей?! Ванька? – воскликнула баба Таня.

Мы с Симеоном Даниловичем покачали головами одновременно. Мы на самом деле не думали, что Иван способен на такое. Убить собственных детей?! Нет. Я жила с этим человеком. Он был страшно рад рождению Мишеньки. После развода с Валентиной Смоленской он продолжал заниматься решением проблем их общих сына и дочери. Я думала, что он просто хотел оказаться «при наследстве». Хотя полученное в период брака наследство в случае развода не делится. Но, может, Иван не собирался разводиться с Валентиной Смоленской? А собирался «примкнуть к наследству», положенному жене и двум общим детям?

Хотя я не исключала, что лесопромышленник Мещеряков мог завещать не всем потомкам понемножку (тогда вполне могло получиться уж очень понемножку), а, например, восемь «пакетов» или частей или, я не знаю, как лучше выразиться – по «пакету» каждой группе потомков. Ведь воспитанников у Аполлинарии Антоновны было восемь. Осталось шесть групп – значит, все делится на шесть частей. Осталось четыре – значит, на четыре. А потом делите как хотите внутри семьи.

– Иван Разуваев знаком с Васильевым? С кем-то из Васильевых? – спросила Зинаида Степановна.

– Без понятия, – сказала я.

– Но он про них знает, если знает про всех остальных, – сказал Синеглазов. – Только про то, что ребенок умер в Карелии, знать не может. И про то, что тому есть документальное подтверждение. Но про это и Васильевы не знают. А Васильевы еще и не знают, что Валентина Смоленская не из потомков. Валерий Павлович явно не просто так оказался рядом с Валентиной после того, как с ней развелся Иван.

– Но он даже со своей женой не развелся и детей с Валентиной не заводил, – добавила я. – Значит, у них с Иваном разная информация. Или они сделали разные выводы.

– То есть Алину и Евгения Луговского убил этот бывший кагэбэшник? И взрыв самолета каким-то образом устроил он? И похищение детей организовал он? Накрутил вашего внука и его приятеля? – Мама Андрея посмотрела на Зинаиду Степановну.

– По-моему, мы можем точно говорить только про убийство Алины и похищение детей, – заметила я.

– А кто еще-то? – спросила баба Таня.

«Есть еще версия олигарха Бегунова про родство с Романовыми», – подумала я, но озвучивать ее не стала. И так достаточно беспокойства моим родственникам.

– Я бы наведался к Артамоновым, – объявил Симеон Данилович. – И спросил, не поступали ли им какие-то угрозы. Даша, как ты насчет завтра?

Я кивнула. Зинаида Степановна сказала, что будет держать нас в курсе работы частных детективов. Их работу оплачивает она, а Дворецкий оплатит адвоката для Ивана. Пусть новый человек ознакомится с материалами дела.

– Что вы собираетесь делать с внуком? – спросила я.

Зинаида Степановна вздохнула.

– В лучшем случае опять отправлю в клинику. Но похищение детей – это серьезная статья. Надеюсь, что удастся все свалить на этого Васильева, который задурил двум балбесам головы. Хотя физически действовали они, и ролик, отснятый вашей соседкой, набрал в Сети уже пару миллионов просмотров, а то и больше. А комментарии… Дело получило большой общественный резонанс: два мажора, неоднократно нарушавшие ПДД, похитили двоих детей, чтобы освободить третьего мажора, арестованного за убийство. Все СМИ подали случившееся именно таким образом.

– У вас есть еще родственники? – спросила баба Таня.

– Правнук. Пашка успел ребенка заделать одной своей однокласснице. Ей ребенок не нужен, ее матери внук не нужен. А я надеюсь, что с правнуком получится лучше, чем с внуком. Я Пашке слишком много всего позволяла. Учту ошибки. Пашка его, кстати, очень любит. Говорит, что воспринимает как младшего брата, а не как сына. Да и какой сын? Ему тогда семнадцать лет было. Поэтому когда я узнала, что он участвовал в похищении детей, испытала шок. Пашка любит детей. Но тут он, конечно, был под кайфом… Простите его, Даша. Он был не в себе. Он не понимал, что творил.

⁂

На следующий день мы с Симеоном Даниловичем поехали к «нормальным» Артамоновым, как он сам выразился. У ровесника историка был второй сын, которого не понесло в политику и который не претендовал на родство с Крупской, Лениным и Дзержинским. Этот сын преподавал в университете, да и другие родственники из той ветви были из преподавательской среды, поэтому Симеон Данилович без труда нашел его координаты. У них оказалось много общих знакомых.

– Артамонов сразу согласился с нами встретиться? – уточнила я.

– Я спросил у него, поступали ли ему угрозы и предупреждения. Они поступали, и он хотел бы с кем-то посоветоваться, а не бежать в правоохранительные органы. Наши люди не очень-то им доверяют. А тут я. И еще тебя обещал с собой привезти. Про тебя он, конечно, слышал.

– А про Аполлинарию Антоновну?

– Я не спрашивал. Спросим лично.

Как мы узнали, Олег Владимирович Артамонов, достигнув совершеннолетия, сразу же поменял имя Феликс, которым его нарек отец, из-за чего в семье был большой скандал, и новоявленный Олег был буквально вычеркнут из членов семьи и изгнан из дома. По заявлению самого Олега Владимировича и его супруги, милейшей дамы, это пошло ему только на пользу. Хотя проживание до восемнадцати лет вместе с сумасшедшими тоже помогло в дальнейшей жизни – он теперь может общаться с любыми коллегами, студентами и другими людьми, с которыми его сталкивает жизнь. Олег Владимирович оказался человеком с замечательным чувством юмора, занимавшимся тем делом, которым он хотел заниматься, оно же давало ему доход, которого хватало на жизнь и маленькие радости. Он был счастливо женат, имел двух прекрасных детей, а поэтому был доволен жизнью. Смерть брата его, конечно, расстроила, хотя они не общались много лет. Но беспокойство вызвала угроза, поступившая с неизвестного адреса: «Взорвали братца, можем взорвать и тебя, и всех родственников».

Я показала сообщение, которое получила сама. Симеон Данилович пока не получал ничего. И мне, и Артамонову угрозы пришли с одного адреса! Но кто за ним скрывается?

Мы спросили, слышал ли Олег Владимирович когда-нибудь про Аполлинарию Антоновну Пастухову и ее воспитанников. Он сказал, что, может, и слышал в какой-то период до восемнадцати лет, но мало обращал внимания на то, что постоянно обсуждали его отец и брат.

Симеон Данилович вкратце изложил историю Аполлинарии Антоновны и ее воспитанников.

– Значит, мы с вами в некотором роде родственники? – улыбнулся Олег Владимирович.

– Даша, я всем своим подругам теперь буду рассказывать, что мы с вами состоим в дальнем родстве, – добавила его супруга, и Артамоновы дружно рассмеялись.

– То есть нас всех ждет наследство? – уточнил Олег Владимирович. – Вас двоих и меня? И еще этого Питера Разувайффа из Англии? Я правильно понял? Глава детективного агентства Васильев, ныне арестованный, тоже хочет его получить, но вы можете доказать, что он не из потомков, а он этого не знает. Нам угрожают, чтобы мы от него отказались? По идее, это делает сын Васильева. Вроде бы больше некому. Получить информацию от Ивана Разуваева пока нельзя, потому что он тоже арестован, хотя и по другому делу, и Даше не удалось получить разрешение на свидание. Я правильно понял положение дел?

Мы кивнули.

– Но если брать всех наследников, то получается очень много людей! Я имею в виду Артамоновых и Разуваевых-Разувайффов. Сколько их там в Англии? Вы, Симеон Данилович, один. Есть Даша с сыном и дочь убитой Алины из потомков певицы Каролины. А еще дети этого баритона. Много!

Я высказала свою версию насчет «пакетов» или частей наследства – по части на воспитанника (и соответственно его потомков).

– А игра стоит свеч? – Артамонов посмотрел на профессора Синеглазова.

Тот пожал плечами.

– Мотив того, кто угрожал Даше, Разувайффу и мне, понятен. Я, признаться, успокоился. Жили мы без наследства и дальше проживем. Вы, Даша, проживете? Или вам деньги очень нужны? Я понимаю, что вы не просто так бегаете по всем этим ток-шоу и снимаетесь в рекламе?

– Адвокаты обходятся очень дорого. Я даже не думала, что это будет так дорого. Но я считаю, что должна помочь Ивану – независимо от мотивов, которыми он руководствовался, начиная ухаживания за мной. Он выплатил мою ипотеку. Он купил мне дорогую машину, которую я сама себе покупать бы не стала. Он оплачивал помощницу по хозяйству моим бабушкам. Он содержал и баловал меня. Я отдаю долг. Но без мифического наследства обойдусь. Лишние проблемы мне не нужны. И так их выше крыши.

– Так что будем делать? – Артамонов посмотрел на Симеона Даниловича. – Мне тоже не нужна лишняя головная боль. Может, послать по этому адресу, с которого приходили угрозы, сканы тех страниц дневника Аполлинарии Антоновны, где она пишет про смерть ребенка Васильева? Или прямо в детективное агентство? У них же должен быть сайт. Они, как я понял, официально зарегистрированы.

И как мне это самой раньше не пришло в голову? Таким образом, наверное, можно было бы избежать хотя бы похищения детей.

Симеон Данилович сказал, что сделает это прямо сегодня. Со своего адреса электронной почты.

– Даша, ты на всякий случай не засвечивайся. Мне только перешли эту угрозу.

– Этого адреса, скорее всего, больше не существует. И им уже должны были заняться правоохранительные органы, – заметила я. – Зачем им-то видеть страницы дневника Аполлинарии Антоновны? Потом намучаемся им объяснять, откуда они у нас и что означают. Посылайте только в детективное агентство.

– Еще какие будут предложения? – спросил Артамонов.

Я напомнила, что сейчас работают детективы, нанятые олигархом Бегуновым, детективы, нанятые бабушкой Павла Емельянова, одного из похитителей моих детей, а также наши правоохранительные органы, занимающиеся расследованием совершенных преступлений. Кто-то должен что-то раскопать.

– Что именно? – спросил Олег Владимирович. – Мы с вами знаем больше всех этих детективов, следователей и оперативников. Бедную Алину почти точно убил Васильев. Баритона Евгения Луговского, скорее всего, тоже он. В гриме, например. Или проник так, что никакие камеры его не зафиксировали. Взрыв самолета…

– Не думаю, – сказала я. – Скорее всего, халатность и головотяпство. – Я уже рассказывала Артамоновым про ВИП-пассажиров, которые не позволили проверить багаж. – А Васильевы просто воспользовались этим взрывом, чтобы пригрозить вам. Если бы посторонний – Васильев или не Васильев – подходил к самолету, это зафиксировали бы камеры. А были только те, кто летел: сами ВИПы, их помощники и охранники. За тем, чтобы посторонние не подходили к самолету, следят в аэропорту. На самом деле следят. Не было бы взрыва, во время которого погиб ваш брат, придумали бы что-то еще. Как с детьми.

– А вы не думали, Даша, что, взрывая самолет, хотели убить вас? – спросила супруга Олега Владимировича.

– Думала. Но я все-таки не такая важная птица. И меня гораздо проще убить, не взрывая самолет. Я хожу без охраны, я живу в обычном доме.

– У которого постоянно дежурят журналисты, – напомнил Симеон Данилович. – Рядом с тобой все время кто-то есть, причем с камерой.

– И именно тогда, когда похищали детей, заснять процесс смогла только соседка.

– Но тебя же тогда не было! Хотя да, согласен. Из-за тебя самолет взрывать бы не стали. А вот из-за кого-то из пассажиров…

– Пусть с этим органы разбираются, – произнесла я. – Наверное, у всех этих охотников были конкуренты или просто те, кто имел на них зуб.

Симеон Данилович сказал, что свяжется со своими знакомыми во Франции.

– И что? – спросил Артамонов. – Вам раскроют условия завещания?

– Я попытаюсь выяснить, когда оно должно быть оглашено. Почему Васильев вдруг стал так активно действовать прямо сейчас? Значит, подходит срок оглашения. Или не подходит, но он так почему-то посчитал. Почему? Возможно, нам всем придется отправиться во Францию. Вам, Олег Владимирович, Питеру Разувайффу и нам с Дашей. Хотя я, конечно, уже стар для таких путешествий.

– До Парижа совсем недалеко лететь, – сказала я.

– Это для тебя недалеко, Даша.

На этом мы расстались с Артамоновыми. Все пообещали держать всех в курсе развития событий.

Глава 26

Прошло две недели. Меня никуда не вызывали, в СМИ то и дело появлялась какая-то информация о трех мажорах: Валерике Разуваеве-Смоленском, Семене Дворецком и Павле Емельянове, но в основном всплывали их прошлые «подвиги», которые интересовали любителей желтой прессы. С похищением детей все было понятно, с убийством Алины вроде тоже, хотя Васильев не признавался ни в чем. И прямых улик против него не было никаких! Его сын нанял дорогих адвокатов.

Зинаида Степановна, бабушка Павла Емельянова, не звонила, никакой информации от Питера Разувайффа и, конечно, олигарха Бегунова не поступало. Да я, признаться, ее и не ждала. Кто я для них? Они хотели получить информацию от меня, а получив, потеряли ко мне всякий интерес. Я сама никак не могла узнать, в какой стране находятся Бегунов и Разувайфф. Самолетами нашей авиакомпании они не летали. Бегунов и раньше не любил светиться в СМИ, никакими вечеринками в Куршавеле, на Сент-Барте и прочих горнолыжных и пляжных курортах не прославился. Самолет имел как средство передвижения, яхту (или две?) вроде тоже по необходимости – «из первого ряда» смотреть гонки «Формулы‐1» в Монако и еще какие-то спортивные соревнования. Никто даже точно не знал, женат он или нет и сколько у него детей. Я не нашла в интернете даже сведений о приобретении им конюшни и интересе к конному бизнесу, о чем узнала от него лично.

Свидания с Иваном мне так и не давали, несмотря на то что мне нужно было оформлять документы на Сашу Разуваеву, дочь Ивана и Алины, чтобы она уже «легально» жила у меня.

– Все через адвоката, – сказал следователь. – В вашей личной встрече для решения этого вопроса нет необходимости.

Ивана теперь защищали аж три адвоката. Платила я только одному, старому, да и он теперь просил меньше, вероятно, поняв, что я готова полностью отказаться от его услуг. Старший Дворецкий слово сдержал. Я в свою очередь написала в блоге и всех соцсетях, что зла на двух балбесов не держу. Они были одурачены, одурманены (в прямом и переносном смысле) и хотели помочь другу. Им на самом деле требуется лечение.

Вдруг позвонил Валентин Валентинович Смоленский и предложил пообедать в том же ресторане, где мы уже один раз встречались.

– Валерку завтра отпускают, – сообщил он. – Думаю, что ты можешь возвращаться в ваш с Иваном дом. Я тебе это хотел сказать лично. Там, конечно, убраться придется… Если хочешь, я пришлю к тебе людей из клининговой службы. Ты прости его, Даша.

Я махнула рукой, уборка дома была наименьшей из моих проблем, и теперь, получив столько рекламных контрактов, я вполне могла оплачивать коммунальные услуги в нашем коттеджном поселке. Я не знала, сколько Иван платил семейной паре. Вообще-то мне нужен человек для ведения домашнего хозяйства. Мне некогда, у меня нет сил, я просто не хочу заниматься хозяйством, я лучше проведу побольше времени с детьми, бабушкам тяжело. Они, конечно, собрались с силами в самый трудный период, но сейчас стало гораздо легче. Я на самом деле подумывала про помощницу по хозяйству или няню, но в городскую квартиру.

Но тут я вспомнила про Валентину Смоленскую. А она съехала?

Оказалось, что Валентина «съехала» в США вместе с дочерью и вскоре к ним присоединится и Валерик – для прохождения лечения в одной очень известной клинике, где буквально возвращали к нормальной жизни многих знаменитостей.

– Они потом вернутся в Россию?

– Не знаю, Даша. Главное – чтобы все «пришли в чувство». Валерке пребывание в следственном изоляторе на самом деле пошло на пользу. Но все равно надо организм почистить и просто отправить его подальше от друзей и подруг. Как и внучку. А дочь сама поняла. Ей-то никакая компания для того, чтобы выпить, никогда не требовалась. Внуки-то всегда тусовались. А Валька моя одна пила. Это, по-моему, худший вариант. Вот я, например, не могу один. Даже сейчас: ты хоть и не пьешь, но составляешь мне компанию.

– Вы меня для этого пригласили?

– Нет. Во‐первых, чтобы сказать то, что уже сказал. Спокойно возвращайся в дом. Тебя из него никто не выгонит. Дружки моего внука тоже тебя не побеспокоят.

– А с ними что?

– Тоже на лечение отправятся, но в другие места и по отдельности. Адвокаты смогли все подать так, что они не знали, что творили. С головой и у одного, и у другого проблемы. И на самом деле проблемы. Я, правда, не уверен, что наркомана можно вылечить навсегда и он больше никогда не сорвется.

– Но вы же тем не менее оплачиваете лечение внука и внучки?

– Валька оплачивает. Дочка моя.

Я удивленно посмотрела на Валентина Валентиновича.

– Знаешь, я тоже удивился. Но, оказывается, я не зря отправлял ее в Лондон учиться. Она не только пила, но и работала. Хотя в России этот вариант встречается довольно часто. Она пила от неустроенной личной жизни, как обычно пьют бабы. Но как-то трудилась удаленно. Я, Даша, этих современных технологий не понимаю. Я производственник и человек старой формации. Я знаю, как асфальт уложить и как на этом сэкономить. Вот он асфальт, можно посмотреть, потрогать, проехать по нему. За это мне платят деньги. А что она там на своем компьютере делает, сидя дома и потягивая виски из стоящей под столом бутылки… Не понимаю!

Валентин Валентинович рассмеялся и налил себе водочки.

– То есть ваша дочь переводила какие-то деньги…

– Даша, я не знаю. Ты кто по специальности? Ты же финансовый институт окончила?

– Финансовый аналитик. Аналитик по акциям.

– У моей Вальки какая-то другая специальность, но тоже финансовая.

И тут я вспомнила слова Креницкого. Он говорил, что Валентина умная и образованная. И на самом деле Лондонскую школу экономики за взятки окончить нельзя. Там не будут «рисовать» отметки. Я точно вспоминала его фразу: «Она какие-то деньги куда-то перевела». Потом она хвасталась перед Креницким, а ему было до лампочки. Он с ней сошелся, чтобы рога Ивану наставить. Не из-за самой Валентины, а из-за Ивана. Сама Валентина ни Ивану, не Креницкому не была нужна.

И…

Месть отвергнутой женщины. Месть женщины, которая поняла, что ее только использовали. Месть брошенной женщиной, когда оказалось, что не она сама была нужна. Месть обиженной женщины. Месть женщины, которой плюнули в душу.

Весьма интересная версия. В особенности если учесть, что эта женщина имеет блестящее финансово‐экономическое образование, умна и страшно хочет отыграться.

Она вполне могла отправлять предупреждения мне и Алине, когда мы начинали отношения с Иваном. Из женской солидарности? Просто предупредить? Ради того, чтобы мы отвергли Ивана? Или потому, что он выбрал нас? Сделать пакость нам? Из каких-то других соображений? Хотя какое это имеет значение сейчас?

Я помнила, что Смоленский сказал про отношения своей дочери с Валерием Павловичем Васильевым во время нашей первой с ним встречи: «Прямо спрашивал: чего тебе надо? На место Ивана метишь? Нет, говорит, у меня семья, разводиться не собираюсь. Зарабатываю хорошо, занимаюсь тем, что нравится. А с Валентиной вашей секс обалденный, такого никогда в жизни не было».

Но был ли секс на самом деле?

– У них с Васильевым могли быть деловые отношения? – спросила я у Смоленского.

Валентин Валентинович очень внимательно посмотрел на меня.

– Мне это не приходило в голову, – в задумчивости произнес он. – Хотя сейчас, когда ты это сказала… Васильев возглавлял детективное агентство. Вроде они международной деятельностью занимаются. А Валька, значит, отслеживала движение денежных средств? Так получается?

Я пожала плечами.

– Ну, Валька… Вот уж не думал, что моя дочь… Но ведь она откуда-то взяла деньги на эту американскую клинику?

На этой ноте мы расстались, я позвонила профессору Синеглазову, вкратце рассказала про встречу с Валентином Валентиновичем Смоленским и предложила вместе съездить в детективное агентство Васильевых и поговорить с младшим Васильевым, поскольку задать вопросы его отцу мы не могли физически.

– Может, Артамонова с собой возьмем? – спросил Симеон Данилович.

– А его-то зачем?

– Для массовки. Нам ведь там будут совсем не рады. И мы же будем в первую очередь говорить о наследстве, а он – один из «наших».

В общем, мы поехали втроем и без предупреждения.

Узнав о нашем прибытии, младший Васильев, Павел Валерьевич, согласился нас принять.

– Сканы страниц дневника Аполлинарии Антоновны получил, – начал он с места в карьер. – Значит, все, что проделали мои дед и отец, было зря. Кстати, у кого хранился дневник?

– У моих предков, – сказала я.

– Кто бы мог подумать… Вас мы меньше всего принимали в расчет. Вашу семейку. Хотя мой дед говорил, что веселая вдова Салтыкова вполне могла родить внебрачного сына совсем не от конюха. И именно вам, Даша, через несколько поколений передались самые лучшие гены.

«Примерно то же самое говорил олигарх Бегунов. Не про гены, про отца воспитанника Аполлинарии Антоновны. Но не от царя же Салтыкова родила моего предка? По меркам того времени, она была уже немолодой женщиной. И не балериной, и не юной певичкой. Где она могла познакомиться с кем-то из венценосных особ? Вообще с кем-то из высшего света? Да, она не была крестьянкой, но куда она выходила или выезжала в те времена? Она не могла ходить по кафе, интернета не было. Балы предназначались для вывода в свет юных девушек. Она уже дочь свою должна была выводить! Хотя во время прогулки в каком-нибудь саду… Но с кем?!»

– Аполлинария Антоновна умерла в Карелии, – напомнила я. – И тогда в Карелии оставались только мои предки. Васильев умер ребенком. Артамонова уехала в Петроград, то есть уже в Ленинград. А мои предки остались. Логично, что дневники хранились у них.

– Странно, что они сохранились.

Я пожала плечами.

– Они отправлены французам? – спросил самый молодой из Васильевых, глядя на Симеона Даниловича.

– Сканы. Не сами дневники. Дневники в надежном месте.

– Не сомневаюсь. Что вы хотели узнать от меня? Вы же явно пришли не только из-за наследства.

– Да мы вообще не из-за наследства, – хмыкнул Артамонов.

– Валентина Смоленская работала в вашем агентстве? Выполняла разовые поручения? Сотрудничала с вами на постоянной основе? Каким-то образом? – спросила я.

– Змея подколодная, – прошипел Павел Валерьевич, сам в этот момент напоминая пресмыкающееся. – Мой отец ни в чем не виноват!

– А подделка документов? – вкрадчиво спросил Артамонов. – А желание получить наследство, которое ему не положено?

– Не он первый, не он последний, – махнул рукой младший Васильев. – Если бы вы знали, с чем к нам тут граждане обращаются, то посчитали бы моего отца ангелом с крылышками. Подумаешь: наследство, причем мифическое. Но это была идея фикс моего деда. Мы считали своим долгом ему помочь. Это была бы компенсация за то, что он не получил от государства, которому служил много лет. А его в девяностые годы турнули со службы, как и массу других опытных сотрудников. Часто менялось начальство, расформировывали отделы. А перебежчиков сколько было в те годы! Кто-то ушел в крупные частные компании, в основном – совместные предприятия или просто компании с западным участием, а кто-то сразу осел в пригородах Лондона. Сколько секретов слили, сколько сдали «своих». Мой дед служил Родине, он никого не предавал. Ну, захотел немного заработать, семью обеспечить. Нормальное желание. Он никого не убивал.

– А ваш отец?! – воскликнула я.

Павел Валерьевич резко повернулся ко мне.

– Вы тоже считаете, что мой отец убил Алину и этого певца? И, может, еще скажете, что он бомбу подложил в самолет, в котором летел Артамонов и должны были лететь вы, Даша?

– Про бомбу не скажу. Он не мог ничего подложить. Его там не было физически. И никто бы его к самолету не подпустил. Уже известно, что взрывоопасную смесь на борт пронес один депутат. И это стало причиной гибели всех людей в самолете, включая самого депутата. Не знаю, выплывет информация за пределы узкого круга осведомленных или не выплывет, но в авиакомпании уже все известно. Семьи погибших летчиков и стюардесс получат компенсацию, и нам обещали помочь с получением страховки, которая должна равняться стоимости нового лайнера. Вероятно, это как раз делается, чтобы СМИ не узнали истинной причины взрыва. Меня лично предупредили, чтобы на вопросы о взрыве самолета – если будут – не отвечала. Не в курсе. Мне не сообщали. Скоро об этом самолете все забудут – у нас в России других трагедий полно. А чиновников, депутатов и бизнесменов, которые летели на охоту, не очень жалуют, и из-за их смерти не переживают. На место гибели этого самолета цветы не несут.

– Ваш отец в следственном изоляторе? – уточнил Синеглазов.

Младший Васильев кивнул – и у него внезапно изменилось выражение лица. Его явно посетила какая-то мысль. Он посмотрел на меня и уточнил, есть ли у меня возможность связаться с олигархом Бегуновым.

«Нужна я, пожалуй, Бегунову… У такого мужика, даже если бы он не был олигархом, должны быть тысячи таких, как я, на выбор».

Я покачала головой. Значит, Васильев знает, на какой рейс меня тогда перекинули? Хотя это же детективное агентство. Я сказала, что могу связаться с Питером Разувайффом, если это имя что-то говорит Павлу Валерьевичу.

– Еще лучше! – воскликнул детектив.

Мы все вопросительно посмотрели на него, потом до меня дошло.

– Свидетельство о рождении жеребенка или как оно правильно называется – ваших рук дело? – спросила я.

Синеглазов хмыкнул. Артамонов спросил, с какого боку тут рождение жеребенка. И где он родился?

– Что?! – пораженно посмотрел на меня Васильев. – Откуда вы знаете про этот бланк?

Я любезно пояснила, как мне поясняли Разувайфф и Бегунов.

– А олигарх вам головы не оторвет или другие части тела? – поинтересовался Артамонов.

– Документ в надежном месте. Не доберется он до него, – на автомате ответил Васильев, что-то напряженно обдумывая.

– Вы собирали компромат на Бегунова? – уточнил Синеглазов.

– Не что чтобы компромат… Информацию. Заказчик был анонимный. Наш сотрудник работал в конюшне. Там, кстати, все делается так, как должно делаться. За этим следит Разувайфф, который не хочет лишиться высокооплачиваемой работы, да и родственников его там немало пристроено. Вам, Даша, все правильно сказали: в Англии с этим строго. За такую подделку документа Разувайфф вылетит из конного бизнеса как минимум на несколько лет, а это фактически означает навсегда. Бегунов же вполне может вылететь из Англии. Его конному бизнесу там точно придет конец.

– Вы его не отдали заказчику в свое время?

– Нет. Решили придержать. Мало ли… Кстати, Даша, вы можете сказать это Бегунову. Мы дали ему прекрасную характеристику. Сказали, что ничего противозаконного не нашли. Пусть оценит.

– Но насколько я понял, отправляли документ Разувайффу не вы? То есть скан документа? – уточнил Синеглазов. – Я имею в виду – не вы с отцом. Не ваше детективное агентство.

Павел Валерьевич вздохнул.

– Это все Валька, чтоб ее… – Он посмотрел на меня и добавил: – И вашего Ивана подставила тоже Валька. И моего отца. Но не понимаю, какие у нее претензии к Разувайффу? Или она так нас хотела подставить?

– Денежный аспект вы исключаете? – уточнил Артамонов.

– Да она любые деньги с любых счетов может снять, – отмахнулся Васильев. – Или хотела показать Бегунову, что он на крючке? Ей нравится ощущение власти над людьми. Она в свое время моему отцу рассказывала, как «просто баловалась». Развлекалась, змеюка! Ничего не требовала, а люди на грани инфаркта. Люди, которые ей ничего плохого не сделали! Она так «тренировалась» – и моему отцу с гордостью об этом рассказывала. Наверное, считала, что он оценит. А он в ужас пришел и стал думать, как от нее отделаться. Мы вместе думали.

– Может, она все-таки хотела потребовать от него что-то? – высказала версию я. – Или для большего эффекта? В России арестовывают Ивана Разуваева, Питер Разувайфф в Англии в тот же день получает скан документа, который может положить конец его карьере. Пусть ищут связь между этими делами – все, кто хочет, все, кто заинтересован.

– Не знаю я, что эта поганая баба задумала! Никто не знает, что у нее в голове! С головой у нее точно не все в порядке. У гениев часто так. А она – должен признать – гениальный хакер. Даша, свяжитесь с Питером Разувайффом. Скажите: оригинал документа за освобождение моего отца и снятие с него всех обвинений. Пусть с Бегуновым обсудят мое предложение.

– Но если есть сканы… – открыл рот Артамонов.

– Нет оригинала – нет дела. А скан могли «организовать» конкуренты и недоброжелатели. Главное – оригинал. А Вальке до него не добраться. До того, что есть в компьютерах, в «облаке», она может добраться, а до того, что на бумаге и лежит в надежном месте, в которое ей физически не попасть, – никогда. Вы поняли мое предложение, Даша? Можете добавить своего Ивана. Все же Валька делала.

Я, признаться, не понимала, что делала Валентина Смоленская, когда и зачем. То есть «зачем», скорее всего, понимала – отомстить Ивану, который ее бросил. Синеглазов попросил рассказать все с самого начала. Валерий Павлович, в настоящий момент пребывающий в следственном изоляторе, решил приударить за Валентиной Смоленской после ее развода с Иваном Разуваевым? Как за наследницей воспитанника Аполлинарии Антоновны?

– Мы ее нашли через DarkNet – «Темную Сеть» или «Теневую Сеть». Сын одного отцовского приятеля как раз начал заниматься киберразведкой. А нам нужен был хороший хакер – помогать в раскрытии дел. Я сам владею кое-какими технологиями, но нам нужен был очень хороший специалист. Этот парень, сын отцовского друга, нашел Валентину Смоленскую. То есть мы тогда вообще не знали, кто это. Не знали, что это баба! Одна из тех необъяснимых случайностей, которые бывают в жизни. Она выполнила несколько наших заданий, получила деньги. Все всех устраивало. Мы вообще не собирались с ней встречаться лично. Но отец же еще занимался воспитанниками Аполлинарии Антоновны. Вначале вместе с дедом, потом сам. И тут Иван Разуваев разводится с Валентиной Смоленской и начинает отношения с Алиной из потомков итальянской певицы Каролины. Отец решил познакомиться с Валентиной – прощупать почву. Почему развелся-то? Или решил окучить максимальное количество наследниц? Ой, простите, Даша.

– Ничего. Продолжайте.

По словам младшего Васильева, в тот момент его отец понятия не имел, что Валентина Смоленская – хакер, экономист, финансист и вообще выполняет его задания! А она-то знала, что к ней поступают заказы из детективного агентства. Васильевы это не скрывали от хакера. И как это можно скрыть от такой специалистки? В результате Смоленская решила, что Васильевы ее как-то вычислили.

– Ваш отец свой интерес к ней как объяснял? – спросила я.

– Про Ивана расспрашивал. Якобы на него заказ поступил, но не уточнял какой. – Васильев посмотрел на меня и добавил: – Смоленская ненавидела Ивана. И, думаю, продолжает ненавидеть. Но это другой вопрос. Они с отцом встретились раз, другой… Отец стал про ее предков расспрашивать. Сказал, что слышал про профессоров Смоленских. И тут-то и узнал, что биологически Валентина не из Смоленских. И понял, почему Иван с ней развелся. А она сама проговорилась, что она хакер. Или похвасталась. Отца же обучали допросы вести и информацию выведывать. Он мгновенно ухватил информацию и не стал разубеждать Валентину, что мы ее сами «раскрыли», а не она сболтнула лишнее. Мы с ней стали работать уже в открытую. Отец давал задания, платил за выполненную работу. Валентина совершенствовала свое мастерство. Я не знаю, на кого она еще работала. Нас это не интересовало. Нас сотрудничество с ней полностью устраивало.

– До определенного момента? – спросил Артамонов. – И что случилось?

– Во‐первых, как я уже сказал, у нас стало вызывать опасения ее болезненное стремление вершить судьбы, держать незнакомых людей, которые не сделали ей ничего плохого, на крючке. Просто так, ради развлечения. Во‐вторых, Валентина влезла в отцовский компьютер. Это стало последней каплей. То ли делать было нечего, то ли решила побольше о нем узнать или об агентстве в целом, о клиентах. От нее же никакие пароли защитить не могли. Стоило, конечно, хранить информацию в компе, не подключенном к интернету.

– А у вас все про наследников здесь? – Симеон Данилович провел рукой по воздуху, как бы охватывая все агентство.

– Здесь ничего. Все в домашнем компьютере отца. Но он же на своей странице рассказывал про «предков». Валентина прочитала, заинтересовалась – и пошло-поехало. И ведь Иван от нее переметнулся к Алине, а потом к вам, Даша. А у отца о вас информация с самого детства – про одну и про другую. Валентина совсем не дура. Хотя она отца считала «настоящим» наследником. У нас же все подготовлено было.

– Она предъявила ему какой-то ультиматум? – спросила я.

– Нет, просто устроила скандал из серии «Все мужики – сволочи». Все ее кидали. Иван вообще негодяй, Креницкий мог бы получше за нее бороться, теперь, как выяснилось, еще и мой отец на нее никогда не смотрел как на женщину. Она забыла, что он ее нашел, как частный детектив, который собирал информацию на Ивана – ей такая версия была представлена. Сама она решила, что нашел как хакера. Отец за ней никогда не приударял. У них интима никогда не было! Даже намеков ни с одной, ни с другой стороны. Она тоже ему «предложений» не делала. Валентина же в последнее время вообще только мальчиками молоденькими интересовалась. А тут оказалось, что он должен был уделять ей знаки внимания как женщине.

Я вспомнила, что мне говорил отец Валентины, которому Васильев (по словам Валентина Валентиновича Смоленского) на его вопрос о том, что ему надо, сказал: с его Валькой секс обалденный.

– Мало ли кто кому что говорил, – хмыкнул младший Васильев. – Папаша Смоленский не знал и не знает, чем занимается его дочь. А моему отцу надо было как-то объяснить свой интерес.

Во время выяснения отношений с Валентиной старший Васильев спросил: «В чем дело, Валя? Я у тебя наследство отобрал, которое тебе не положено? Какие претензии ко мне? Тебя сын моего друга нашел через DarkNet. Я тебе работу давал и за нее платил столько, сколько ты просила. Да, ты меня интересовала и как наследница. Но во вторую очередь. Мы, можно сказать, дальние родственники. То есть я думал, что мы дальние родственники, если ими можно считать воспитанников Аполлинарии Антоновны. Но оказалось, что нет. Это никак не повлияло на наше сотрудничество. И не могло повлиять. Мы с тобой изначально сотрудничали, как мое детективное агентство сотрудничает с необходимыми нам в работе специалистами».

Старший Васильев ввернул несколько комплиментов хакерскому мастерству Валентины Смоленской и перевел стрелки на Ивана Разуваева. Вот он-то как раз женился на Валентине как на наследнице, а развелся, узнав, что она не входит в список потомков воспитанников Аполлинарии Антоновны.

– Ваш отец это откуда знал? – спросил Синеглазов.

– Что, правда поэтому? – в свою очередь удивился Павел Валерьевич. – Отец тыкал пальцем в небо.

Мы втроем хлопнули глазами. Потом Симеон Данилович признался, что в качестве эксперимента сообщил информацию Ивану: Валентина Смоленская не является биологической наследницей, и после этого Иван начал процедуру развода.

– Мы думали, что Ивану надоела дома пьяная баба. Все чувства ушли. Может, ваша информация стала последним толчком к разводу. И он уже познакомился с Алиной. Поменял одну наследницу на другую, причем значительно более молодую и красивую. И Алина еще ему явно в рот смотрела, скандалов не устраивала. Наверное, сделала бы все, что он скажет. На каком-то этапе Валентина сильно пила, потом взяла себя в руки. Но продолжала играть роль. Отец считал, что она так вводит все свое окружение в заблуждение. Кто воспринимает всерьез пьющую бабу? Она даже макияж накладывала, чтобы выглядеть хуже. Представляете?!

Павел Валерьевич посмотрел на меня. Я пожала плечами. Я накладываю макияж, чтобы выглядеть лучше. И все женщины так делают. Но ради того, чтобы добиться цели, заставить кого-то потерять бдительность…

– И вскоре после этого Ивана Разуваева арестовали. – Младший Васильев обвел нас всех взглядом. – Мы с отцом не сомневались, что без Валентины Смоленской тут не обошлось.

Я опять вспомнила разговор с Креницким. Насколько я поняла, Валентина что-то сделала давно – подставила Ивана в делах с тестем и свояком тестя, и он, как считал Креницкий, поэтому вылетел из семьи. Но Валентин Валентинович Смоленский говорил другое. Они, по словам Смоленского, в общем и целом расстались мирно. Да, тесть был недоволен, но потом понял зятя. Зять ничего у него не брал (хотя, вероятно, откусывал кусочки на протяжении всех лет сотрудничества, но тестю это было понятно), не просил, не требовал, потом открыл свое предприятие в совсем другой сфере.

Значит, Валентина заложила какую-то бомбу медленного действия. Месть подают холодной.

Но после того, как старший Васильев прямо сказал ей, что Ивану она сама по себе не была нужна никогда, Валентина больше не могла терпеть. То есть она, конечно, и не терпела. Она ждала удачного момента. А тут сорвалась. И оказалось, мошенничество в особо крупных размерах, вывод за рубеж четырех миллиардов рублей. Но совершено мошенничество было давно – как раз в период развода Ивана с Валентиной. А «раскрыто» нашими правоохранительными органами только сейчас. Кто-то подкинул им необходимую информацию? С доказательствами?

Такое можно сфабриковать?!

Младший Васильев сказал, что теоретически можно все.

Я попросила высказать его версию событий – как Валентина подставила Ивана. Васильев считал, что ей поступил от кого-то заказ через DarkNet. Она же предлагала там свои услуги. Или она сама нашла потенциального заказчика и показала ему, на что способна. Может, прямо сказала, что ей нужно (или у нее заказ) подставить одного нехорошего человека. Государственные компании были проданы, деньги в офшоры переведены – и организовано все так, будто все это провернул Иван Разуваев.

– Но нельзя не оставить следов в интернете! – воскликнула я.

– Умелый хакер способен их замести. А нашим правоохранительным органам нужно отчитываться о раскрытии преступлений. Они получили информацию, они арестовали Ивана, на поверхности все выглядит так, будто дело провернул он. Никого не интересует, что он на своей должности не мог торговать компаниями. Получилось, что он входил в организованную преступную группу. Но не сдает подельников. Может, его как раз маринуют, чтобы получить имена «подельников», а он о них не имеет ни малейшего понятия. Он ничего не знает про продажу этих компаний, в которой его обвиняют! По крайней мере, я так думаю. Обращайтесь к олигарху Бегунову, Даша. Я вам больше никого не могу посоветовать. Просите плату за посредничество между нашей семьей и им. Тем более что он лицо заинтересованное.

– Вы считаете, что Разувайфф получил письмо со сканом документа в день ареста Ивана для большего эффекта? – уточнила я. Сама я считала теперь именно так и уже говорила об этом.

– Наверное. Точно не знаю. Валентина явно проанализировала вопрос с наследниками. А тут вроде как родственник Ивана. И у моего отца она случайно нашла скан документа из конюшни Разувайффа, то есть конюшни Бегунова, где Разувайфф трудится главным менеджером.

– На том бланке написано, что конюшня Бегунова? – уточнил Симеон Данилович. – И Валентина Смоленская поняла, что означает этот документ? Мы все про такие бланки услышали впервые в жизни.

– Название конюшни, имя владельца, матери и отца жеребенка. Все там написано. Валентина находит этот скан в компе моего отца и начинает выяснять, что это такое. Это не так сложно. Потом находит информацию про этого жеребенка – он же из элитных, и понимает, что он на самом деле родился не вовремя.

– Наши правоохранительные органы могут связать… Ах да, я говорю глупость, – понял сам Артамонов. – Никто же не знает про документ. Его еще не использовали. Узнают только, если Бегунов вылетит из Англии. Но с Иваном Разуваевым это дело вряд ли свяжут. Он к жеребенку не имел никакого отношения.

– А Бегунов, случайно, не участвовал в продаже тех компаний? – спросила я.

– Спросите у самого Бегунова, – предложил Павел Валерьевич.

Глава 27

У Бегунова я, конечно, собиралась спросить, но сомневалась, что он ответит. Сейчас я хотела получить ответы на вопросы у младшего Васильева, и вопросов еще оставалось много. Ответы на некоторые мне были нужны, ответы на другие было просто любопытно узнать.

– Кто, по вашему мнению, убил Алину? – спросила я. – Вы утверждаете, что не ваш отец.

– Ну конечно нет! – с горячностью воскликнул Павел Валерьевич. – Мой отец может убить в бою, но не спящую молодую женщину. Мой отец может подраться с мужчиной, но даже бить женщину он не станет никогда!

– Тогда зачем он приезжал в тот дом? – спросил Артамонов.

– Валька вызвала, чтобы разогнать этих молодых идиотов, которые напились, накурились и устроили неизвестно что. Не в первый раз. Он ей и раньше помогал, пока они еще в квартире жили. Там была оргия, но обычная для ее сынка. Потом мы поняли, что вызвала она его с единственной целью – подставить.

– Почему он не зашел через ворота?!

– Они оба не хотели светиться. Отец вообще обожает фразу «не светиться», и это – девиз его жизни. Отец с Валентиной старались поменьше встречаться лично. У вас в доме камера только у ворот. – Васильев посмотрел на меня. – Поэтому отец перебирался через забор в слепой зоне.

– И доказательств его проникновения нет. Доказательства убийства – косвенные. Как и в случае Валерика Разуваева и самой Валентины, которые находились в доме, – заметила я. – Но теперь органы получили запись, подтверждающую передвижения вашего отца.

– Работа Валентины.

– Но ведь у парня на одежде нашли воск или еще что-то? – вспомнил Синеглазов. – А подсвечник не нашли.

– И не найдут. У Вальки хватило ума его спрятать. Могла в лесу закопать, в любую помойку в городе выбросить. Она убила Алину и Евгения Луговского, чтобы подставить моего отца. Она явно пришла к выводу, что мы скоро попытаемся от нее избавиться, а раз отец «родом» из Комитета Глубокого Бурения, то устраним физически. Она же слишком много знает. Признаться, я бы на месте Валентины тоже так думал. А тут такая удача! Алина сама въезжает в дом, где поселилась Смоленская с сыном. Алину она прикончила еще и из-за того, что Иван ее саму бросил и ушел к этой Алине. Но в первую очередь она подставляла моего отца, – повторил Павел Валерьевич. – Для Валентины все тогда сложилось очень удачно.

– Согласна: это целенаправленная подстава, – высказала свое мнение я. Профессор Синеглазов кивнул. – В особенности, раз Валентина смонтировала этот «фильм» о передвижениях вашего отца. Воск на одежду ее сына мог попасть случайно, он ничего не помнит, и его она не хотела подставлять. Но как она убила этого баритона из Мариинского театра? Там-то камеры видеонаблюдения есть. Городские! И вашего отца на них, как я понимаю, нет?

– К счастью, нет. Но рассматривается версия нанятого киллера. У нас же детективное агентство, связи и в правоохранительных органах, и в криминальном мире. Вроде отец мог с кем-то договориться, да еще и чтобы убили в определенное время, и таким образом всех запутать.

– Но Валентина не могла находиться в двух местах одновременно! Притом что наш дом в Ленинградской области! – воскликнула я.

– По ночному городу чуть больше часа езды. А тело этого баритона нашли не сразу. Чем больше времени проходит, тем сложнее определить время смерти. Плюс он в воде лежал… А Валька сильная… Физически могла убить. Придушила, положила в ванну, напустила горячей воды. Горячая вода тоже меняет картину. Время определили очень примерно. Наш адвокат видел отчет судмедэксперта. Картина «смазана». Время убийства Алины может очень сильно отличаться от времени убийства Евгения Луговского, хотя они совершены в одну ночь. Но Алину нашли на следующий день и не в воде, а баритона через день и в ванне.

По словам Павла Валерьевича, Валентина отправила его отца домой из особняка Ивана Разуваева, убила Алину, выбралась через забор. Где-то у нее стояла машина. Поехала к певцу. Его жене еще раньше явно звонила тоже она, сообщив про очередную балерину. И ведь угадала! Или следила за ним. Или в почту его влезла. Или в телефон. Валентина на это способна. Был скандал, Луговской остался ночевать в квартире, где раньше жила Алина. Это же квартира его тетки. Не захотел ехать домой, зная, что его там ждет. Валентина могла отслеживать его перемещения через его смартфон. Конечно, он в ту ночь мог не остаться в квартире тетки. Он мог не привести туда балерину. Но он поехал в эту квартиру. А его жена могла устроить скандал, и не застав его с другой женщиной. Она же ревнивая до ужаса. В общем, все случилось, как случилось.

– Но как Валентина вошла в дом? Почему ее не зафиксировали городские камеры?

– С такой специалисткой, как Валька, возможно несколько вариантов. Отключила нужные камеры. Убрала компрометирующие записи. Загримировалась и вошла через соседний подъезд. Не знаю! Но кто еще мог его убить?! Кому он нужен? А у моего отца вроде как получался мотив – убирал конкурентов на наследство. Но на самом деле это Валька от отца избавлялась.

– Правоохранительные органы теперь знают про наше наследство? – уточнил Артамонов.

Васильев кивнул.

– И нам что, теперь…

– Правоохранительным органам не до вас, Олег Владимирович. У них без вас работы выше крыши. Но им подсказали мотив.

– Но ведь ваш отец, загримировавшись, встречался с Семеном Дворецким и Павлом Емельяновым! – воскликнула я. – Убедил их похитить моего Мишу и дочь Алины!

– Вы считаете моего отца полным идиотом? – посмотрел на меня младший Васильев. – Вы думаете, он не знает, что светит за похищение человека? Вы думаете, он вообще пошел бы на похищение детей в каком-либо виде?! И никаких наркотиков он им не давал! Никому не давал! Я же вам сказал, что Валентина в последние годы полюбила молоденьких мальчиков. Это два ее любовника. Насколько я понял, именно она их обучала искусству любви.

– Друзей своего сына? – поразился Синеглазов, человек старой школы.

Павел Валерьевич пожал плечами.

– Но ваш отец с ними встречался? – спросил Артамонов.

Васильев кивнул.

– Зачем?! – воскликнули мы хором.

– Конфиденциальная информация.

– Да вашему отцу срок светит немалый! Зачем ему понадобились эти два наркомана?

– Как известно, наркоманы за дозу готовы продать все. Например, информацию. Отец получил информацию и заплатил им деньги. Деньги! Наличные! Никаких наркотиков он никому не давал. Он не идиот! А они теперь валят на него организацию похищения ваших детей. Им так явно адвокаты посоветовали. Но у нас есть записи разговоров. Они уже переданы следствию. А Валентина таким образом мстила еще и вам, Даша. Она-то легко могла убедить этих двух идиотов, что так они помогут освободить Валерика Разуваева, ее сына. Они и повелись.

– Если переданная вам информация была на бизнесмена Дворецкого и бизнес-леди Емельянову, вы явно сможете договориться, – заметила я.

– Именно этим я сейчас и занимаюсь! – широко улыбнулся Павел Валерьевич. – Только и занимаюсь разговорами-переговорами. С вами. С Дворецким-папой и Емельяновой-бабушкой. Им все равно на кого валить, только бы не на деточек. Надеюсь, что еще поможет Бегунов со своими связями и возможностями, как лицо заинтересованное. Я ответил на все ваши вопросы?

– Боже мой, на что способна обиженная и отвергнутая женщина! – покачал головой профессор Синеглазов. – Как хорошо, что я в своем возрасте уже не интересуюсь дамами.

– Неужели? – воскликнула я, глядя на этого дамского угодника. – На комплимент напрашиваетесь?

– Странно, что Креницкому не досталось, – заметил Артамонов, обдумывая услышанное.

– А ему-то за что? – посмотрел на него младший Васильев. – Он ничего Вальке не обещал, наоборот, пострадал от Ивана и его действий. Она, конечно, и его ругала «за недостаточную настойчивость», но он в свое время хотел жениться на Валентине, потому что хотел ее саму, ни про какое наследство не знал. А отец Валентины посчитал Ивана более перспективным зятем. Потом Креницкий поддержал Валентину в трудную минуту. – Павел Валерьевич помолчал и продолжил: – Она любила Ивана – так отец говорил. Много лет любила. Связавшись с Креницким, хотела заставить Ивана ревновать. А ему было плевать. Потом Валентина возненавидела Ивана. Ведь от любви до ненависти один шаг. Она поняла, что никогда не была ему нужна сама по себе. Нужен был ее отец, его связи, ее родство с одним из воспитанников Аполлинарии Антоновны. Потом она решила, что и мой отец ее обманывал. И она, оказывается, хотела за него замуж! В самом начале их отношений. А у него и в мыслях не было на ней жениться. У них с матерью счастливый брак, разводиться он не собирался и не собирается. И он не давал Валентине никаких поводов думать, что у них что-то может быть. Я же уже говорил.

– Это мужчина может так считать, а женщина уже планирует, где поставит шкаф, – хмыкнула я.

Все присутствующие мужчины улыбнулись. Павел Валерьевич продолжил объяснения:

– Хотя отца Валентина, конечно, не ненавидела так, как Ивана. Вообще не ненавидела. Она не была его женой, не рожала от него детей. Потом она, вероятно, поняла, что с отцом интима не будет, иллюзии развеялись. Ее тоже устраивали деловые отношения с нашим агентством. Работа как раз по ее профилю. И ей нужен был кто-то, кого можно использовать для того, чтобы причинить еще больше боли Ивану, а потом заставить ответить за ее грешки. Она выбрала моего отца на роль козла отпущения. Не ей же в тюрьму садиться? Она же хотела убить женщин Ивана – Алину и вас, Даша, – или причинить вам боль. За то, что он был с вами.

– Это не логично.

«Валентина точно хотела нас убить? Изначально? По идее, именно она присылала нам предупреждения от dobrozhelatel. Но убить? Всех женщин Ивана?»

Теперь я считала, что Валентина воспользовалась возможностью убить Алину, когда эта возможность ей представилась, в первую очередь не из-за Алины, а для того, чтобы Васильев не устранил ее саму физически. Именно эту версию Павла Валерьевича я считала верной. Хотя тут все могло слиться воедино. Но если бы не получилось подставить Ивана с продажей компаний, тогда да, она могла бы попытаться устранить нас так, чтобы подставить Ивана. Но это сложно. Ей было проще действовать с помощью компьютера, которым она виртуозно владеет. Убить человека физически не так-то просто.

– Да кто говорит про логику? – воскликнул Васильев. – Какая логика, если баба свихнулась на желании отомстить?! Ей было абсолютно все равно, кто еще пострадает в процессе. Похищались дети Ивана – и плевать на двух молодых идиотов, между прочим, друзей ее сына, которым она вполне могла сломать жизнь.

– Но они же могли ее сдать!

– Пока не сдали. Мысль же можно внушать исподволь – так, что человек посчитает ее своей собственной. Они же наркоманы! Валька вполне могла использовать какую-то дурь, которая способствует внушению нужных идей. Я не знаю деталей! Может, гипнотическое воздействие было.

– Она и гипнозом владеет? – удивился Синеглазов. – Вы нам тут рисуете какого-то суперагента. Джеймса Бонда в юбке.

– Она компьютером виртуозно владеет. Могла извлечь нужную информацию. И использовать. Она на самом деле умная баба. Внушить человеку что-то не так сложно. А уж если человек под кайфом… Вот они и решили спасать друга Валерика путем похищения чужих детей. Вначале они верили, что сами разработали такой «гениальный план», потом, как я говорил, адвокаты подсказали, что все можно свалить на моего отца. Но у нас была «страховочная запись». Я же сказал вам! Мы всегда страхуемся. И в полиции остались протоколы, составленные сразу после задержания. Дворецкий и Емельянов считали, что это их идея, и винили в проблемах Валерика вас, Даша, хотя раньше никогда вас даже не видели. Неужели вы считаете, что мой отец, прошедший школу КГБ и возглавляющий детективное агентство, мог такое придумать? Такое могло прийти в голову только свихнувшейся бабе. Свихнувшейся от ненависти, обиженной и озлобленной на весь мир.

⁂

Вскоре мы с Синеглазовым и Артамоновым детективное агентство покинули. Я обещала прямо сегодня связаться с Питером Разувайффом, а еще с моим почти родственником Андреем в Штатах. Он ведь программист. Сможет меня проконсультировать и, возможно, помочь.

С Андреем поговорили по скайпу. Он обещал выяснить, где находится Валентина Смоленская (если она вообще в США), но, как я и предполагала, отказался заниматься «расследованием» того, что она сотворила. Возможно сотворила. Он теперь законопослушный американский гражданин.

– Пусть этим занимаются люди Бегунова, – сказал мой почти родственник.

Я же подумала о том, что из настоящих родственников у меня только сын и баба Таня, родство с которой очень отдаленное. Но, к счастью, есть близкие люди. Мой брат так и не отозвался, хотя я использовала программы и ток-шоу, в которых участвовала, чтобы его найти. Наверное, его давно нет в живых. Или он живет под чужим именем. Но ничего изменить нельзя. Мамы, сестры и младшего брата точно нет в живых, отец неизвестен. Искать Салтыковых, потомков законных детей веселой вдовушки? Так они не Салтыковы, я даже не знаю их фамилию. И смысл? Я должна радоваться тому, что у меня есть по-настоящему близкие люди, а в последнее время я встретила еще немало замечательных людей, включая семью Артамоновых. Мне помогали люди, которых я раньше не встречала никогда в жизни, проникнувшись моей сложной жизненной ситуацией, и я была благодарна им всем.

Как сложатся наши отношения с Иваном после его выхода из тюрьмы? Если они вообще будут…

Вскоре Андрей сообщил, что Валентина Смоленская легально прибыла в США – была приглашена на работу, как и он сам в свое время. Талантливые программисты нужны в Америке, и туда уже перебралось немало наших. Ее дочь на самом деле помещена в известную клинику. Там проходят лечение представители разных стран, но все – из очень обеспеченных семей.

Валентина Смоленская специально бежала из России? Натворила дел и сделала ноги?

А потом почти одновременно из следственного изолятора выпустили Ивана и старшего Васильева. Обвинения с них были сняты. Васильев выходил тихо, его встречал один сын и повез домой. Мне он позвонил в предыдущий день, сообщил новость, поблагодарил за помощь.

– Обращайтесь, если нужно, Даша, – предложил Павел Валерьевич. – Жизнь длинная. Наши услуги могут понадобиться. Вам всегда будет скидка.

– Все сделал Бегунов? – уточнила я.

– Нет. Наши правоохранительные органы. Молодые талантливые ребята, которые там сейчас работают. Только отец, его друзья и люди Бегунова подсказали им, в каком направлении следует искать. Отец же всегда подстраховывался и меня этому учил и учит. Да и все улики против него были косвенными. Их можно было повернуть и так и эдак.

– Теперь ждать экстрадиции из США Валентины Смоленской?

– Не думаю. Она нужна американцам. И им всегда приятно сделать нам гадость. Валентина готова им в этом помогать. Но ведь судьба ее и так уже наказала. Оба ребенка – наркоманы. Смогут ли их вылечить в этой дорогущей клинике – большой вопрос.

«И еще Валентину ждет одиночество, – подумала я. – Ни семьи, ни любимого мужчины. И эта пытка одиночеством может длиться очень долго. Никакая Сеть ее не заменит».

Хотя не мне ее судить. У нее были причины ненавидеть мужчин, включая Ивана. В первую очередь Ивана, который испортил ей жизнь. Все, абсолютно все мужчины ее только использовали. Мне было ее даже немного жаль, хотя, наверное, нельзя жалеть убийцу.

Глава 28

Припарковать машину поближе к входу в следственный изолятор было невозможно. Нам с Иваном придется идти к ней пешком и отвечать на вопросы собравшихся журналистов. То есть отвечать Ивану. Я уже любезно ответила всем, сфотографировалась со всеми желающими.

Иван вышел с рюкзаком и сумкой, с которыми его увозили из дома. Передачки ему носили я и женщина из семейной пары, нанятой Иваном несколько лет назад. Они так и продолжали жить в своем домике. Мне они сказали, что дождутся хозяина – они верят в его невиновность и в то, что его вскоре оправдают. К сегодняшнему дню они должны были убрать дом. Я туда не вернулась и пока не знала, вернусь ли вообще. Все будет зависеть от разговора с Иваном. От того, как он ответит на мои вопросы.

Он похудел, лицо было бледным. Я привыкла видеть его загорелым. Он много времени проводил на улице и никогда не надевал даже кепку. Я помнила, что у него всегда был цветущий вид. Нет, он не выглядел больным, он не выглядел сдавшимся, опустившим руки. Но он был другим. Тюрьма всегда меняет человека.

При виде мужчины, с которым я прожила полтора года и от которого родила сына, сердце не екнуло. Никак. Я поняла, что у меня не осталось никаких чувств к Ивану. Да и не было любви. Никогда не было. Он мне нравился, мне было с ним комфортно. Но теперь…

Теперь я хотела получить от Ивана объяснения. Я сделала все, что была должна, – по моему мнению. Я пыталась разобраться сама, я оплачивала услуги адвоката, встречалась и договаривалась с разными людьми. А Иван даже не подумал оставить мне счет, которым я могла бы пользоваться в подобном случае. Ведь от тюрьмы и от сумы, как известно, никто не застрахован, в особенности в России, в особенности если занимаешься бизнесом.

Иван подошел ко мне, мы встретились глазами, он чмокнул меня в щеку, и мы пошли к машине. Журналисты фотографировали и снимали все, засыпали Ивана вопросами.

– Предъявленные мне обвинения сняты, – сказал Иван.

– Все? – спросили его.

Иван хмыкнул.

– Кое-что осталось. В качества наказания зачтено время моего пребывания в СИЗО. Надо же было его как-то оправдать? Но я не продавал никаких государственных компаний. Я даже не слышал про компании, в продаже которых меня обвиняли.

– А кто продавал?

– Задайте эти вопросы пресс-службе Следственного комитета.

Вскоре мы скрылись в моей машине и отъехали.

– Какие-то из предъявленных обвинений на самом деле оставили? – уточнила я.

– Это обычная практика. Государство же не станет выплачивать мне компенсацию. Но я не в претензии. Спасибо и на этом. Тебе спасибо, Даша!

Он сжал мою руку, лежавшую на руле. Рука у Ивана была холодной. Я опять ничего не почувствовала.

– Как дети? – спросил Иван.

Я уже оформила удочерение Саши, и она называла меня мамой. Все прошло легко и быстро. Признаться, я ожидала проблем. Но, может, никто из участников процесса не хотел быть ославленным в СМИ? Ведь весь процесс проходил «под контролем» журналистов, а я еще обо всем рассказывала в своем блоге. И у всех, с кем я сталкивалась, обязательно были ко мне какие-то вопросы, не относящиеся к причинам нашей встречи. Ведь об уголовных делах, с которыми я оказалась как-то связана, продолжали рассказывать в СМИ, их обсуждали в ток-шоу различные эксперты, муссировали в интернете все кому не лень, и у каждого «диванного» или «кухонного» эксперта был свой взгляд на ситуацию.

Мне казалось, что Алину Сашенька уже полностью забыла. Бабушек называла бабушками, Симеона Даниловича дедушкой. Мы дружно бились, стараясь отлучить ее от планшета. Саша впервые побывала в цирке и зоопарке и на развлекательных площадках для детей. Алина не водила ее никуда! Мишенька рос не по дням, а по часам, тянулся за Алиной. И уже разговаривал предложениями!

Мы какое-то время молчали.

– Ты сегодня останешься? – наконец спросил Иван.

– Нет. Меня ждут дома.

– Ты хочешь знать, почему я…

Иван замолчал. Вероятно, не мог подобрать нужное выражение.

– Ты на самом деле рассчитывал на наследство? – спросила я. – Как ты собирался его получать? Если что-то и завещано, то потомкам воспитанников Аполлинарии Антоновны. Ты же не входишь в их число. Через детей? Как отец? Я не понимаю!

– Ты знаешь, что я потомок законной дочери графа Разуваева?

Я кивнула.

– Я с самого детства жил в обстановке ненависти.

Я удивленно взглянула на Ивана.

– Во мне растили эту ненависть и постоянно подпитывали. Бабушка, мать ненавидели графа Разуваева, хотя никогда в жизни его не видели. Но эта ненависть у нас передавалась из поколения в поколение. У нас было принято во всех бедах винить именно его. Если бы мои бабушка и мать дожили до моего ареста, то виноватым опять оказался бы граф Разуваев!

– При желании можно было бы и так дело повернуть, – рассмеялась я. – История тянется с девятнадцатого века. Если бы Разуваева не убили, Петеньку не пришлось бы отдавать на воспитание Аполлинарии Антоновне, у нее не собрался бы семейный детский дом, лесопромышленник Мещеряков не оставил бы наследство потомкам воспитанников Аполлинарии Антоновны, ты не стал бы заводить отношений с женщинами из этих потомков.

– Я заводил не из-за наследства… то есть из-за наследства, конечно. Я должен был вернуть «наше» в семью.

– Ничего не понимаю! – воскликнула я. – Я из потомков веселой вдовушки Салтыковой и конюха. Или не конюха, но это не имеет значения, я своего биологического отца тоже не знаю. Алина – из потомков певицы Каролины и князя Воротынского, Валентина Смоленская, даже если бы была из потомков биологически, была бы из семьи профессоров Смоленских, сын которых согрешил с кухаркой. Что тут «ваше»? «Ваше» – если ваше – смолянка Анна вывезла в Англию еще при жизни графа Разуваева – с его согласия и по его поручению.

– Вот именно, – кивнул Иван. – И после того, как его убили, его законная жена и дочери остались ни с чем! Только с его карточными долгами. Вероятно, он собирался их бросить, сбежать в Англию с Анной и начать там новую жизнь. В те годы затеряться было значительно проще, чем в наше время. А найти человека значительно труднее. Сменили бы имена – и ищи-свищи.

– Графа Разуваева убили за карточные долги? – уточнила я. Бегунов высказывал совсем другую версию. – Зачем убивать должника? С мертвого же ничего не получишь.

– В назидание другим. Или чтобы получить, так сказать, имения. «Имения» в широком смысле. Хотя точно я не знаю. Убийство так и не раскрыли. Не нашли ни заказчика, ни исполнителя. Но я знаю, что остались его долговые расписки. В общем, жизнь моих предков в одночасье рухнула. Расстроилась свадьба старшей дочери – откуда брать приданое? Жена графа покончила жизнь самоубийством. Тоже «молодец». Про дочерей не думала. В общем, все было очень печально, выжила только одна моя прапрабабка. И она рассказывала своей дочери, а потом внучке о том, какая сволочь граф и его любовница. Потом они это все передавали своим дочерям и внучкам. В советские времена, как ты знаешь, до Англии добраться было весьма сложно.

– Чтобы забрать «ваше»?

– Не иронизируй. Это на самом деле наше. А потом я случайно подслушал разговор профессора Синеглазова по телефону. Ты же не можешь не знать про это?

Я не стала отрицать.

– Он решил, что меня интересует наследство, оставленное Мещеряковым потомкам воспитанников, а меня интересовало наследство, оставленное Петенькой Разуваевым своим потомкам! Я услышал, как Синеглазов говорит про Разуваевых! Меня они интересовали, понимаешь? А не все остальные воспитанники.

Я неопределенно пожала плечами.

– Как ты собирался получить наследство от Разуваевых в Англии? То есть Разувайффов?

– Я считаю, что мне положена хотя бы часть того, что граф Разуваев, мой предок, отправил в Англию со своей любовницей!

«Это я уже слышала».

– Ты не согласна, что по справедливости мне принадлежит часть? Они наслаждались жизнью в Англии, а мы мыкались здесь!

– По справедливости положено. Но как ты собирался доказывать свои права на эту часть? Кстати, ты нанимал детективов Васильевых? Тебя интересовала конюшня, которой управляет Разувайфф, а не бизнес Бегунова? Они-то решили, что заказчика интересовал как раз Бегунов, к которому хотели подойти через конный бизнес. Или собрать какой-то компромат в конюшне, зная, как серьезно к этому относятся в Англии. Мне объясняли, как работает британское Управление конного спорта.

– Я обращался, анонимно. Только они ничего не обнаружили. Там на самом деле боятся этого Управления конного спорта. Если бы у нас какое-то управление так работало…

– Тебя это удивило? Что у олигарха все чисто?

– Если бы дело происходило в России, то удивило бы. В Англии – нет. Я просто пытался что-то найти.

«И тебе не сообщили про рождение жеребенка не вовремя», – добавила я про себя.

– А если бы нашли?

– Заставил бы Питера Разувайффа платить. Вернуть то, что должно было перейти моим предкам. Законной линии. Я консультировался с юристами в Англии. Мне сказали, что шанс есть. Нужно собрать документы. Чем больше, тем лучше. Я и собирал.

– Через Валентину Смоленскую, Алину и меня?

Иван кивнул. Он рассказал, что скопировал все, что в свое время обнаружил в квартире Симеона Даниловича.

– И поэтому ты залезал к нему дважды?

Иван удивленно посмотрел на меня.

– Он все знал.

– И сказал тебе? И ты продолжила со мной встречаться? Он тебя подослал ко мне как…

– Это ты стал проявлять ко мне интерес, а не я к тебе. Забыл? Да, Симеон Данилович мне обо всем рассказал. Он был против того, чтобы я продолжала с тобой отношения. Но я хотела выяснить, что же тебе на самом деле надо. А потом оказалось, что я забеременела после первого секса.

– Тебе было хорошо со мной? – спросил Иван.

– Да, – честно сказала я. – Мне было с тобой комфортно. Спокойно. Мне впервые не приходилось бороться за выживание. Мне было очень интересно с тобой общаться. И когда ты оказался в следственном изоляторе, я посчитала, что должна тебе помочь. Чтобы не быть у тебя в долгу. Ты выплатил ипотеку, ты купил мне новую машину, ты нанимал бабушкам помощницу по хозяйству.

– Да, на свободе я оказался в основном благодаря твоим усилиям.

– Мы в расчете?

– Даша!

– Иван, я не смогу с тобой жить. – Теперь я точно это поняла. – Да, у нас общий ребенок и еще есть Сашенька. Я никогда не буду препятствовать твоему общению с детьми. Но нельзя начинать отношения так, как начинали мы. Ты хотел меня использовать, я хотела провести расследование. Но я стала другой за этот год. Очередной год борьбы в моей и так непростой жизни. И, честно говоря, я все равно не поняла, зачем тебе все-таки требовались Валентина, Алина и я.

– Для выхода на Разувайффа.

– Валентина и Алина не были знакомы ни с кем из той семьи. Я познакомилась совсем недавно.

– Я ждал получения наследства всеми вами. И тогда можно было начать действовать против Разувайффа.

Я все равно не улавливала связь.

– Или он потомок воспитанника Аполлинарии Антоновны, или потомок графа Разувайффа.

– Так он потомок и того, и другого!

– Ему пришлось бы выбирать – или наследство, оставленное воспитанникам Аполлинарии Антоновны, то есть их потомкам, бедным незаконнорожденным деткам, или наследство графа. Я могу претендовать на наследство графа как представитель законной ветви. Мало ли что наследство было вывезено в Англию. Это аналогично ситуации с наследством Романовых. В Англии лежали пять с половиной тонн золота, принадлежавшего лично Николаю Второму. Это не говоря про многочисленные ящики с царским добром, отправленные в Англию. Сто пятьдесят ящиков были отправлены из Мурманска в январе тысяча девятьсот семнадцатого года. Вопрос предъявления прямых потомков российского императора мировой общественности неоднократно обсуждался британскими, европейскими и русскими юристами. Там, конечно, другие суммы, рядом с которыми наследство графа Разуваева и близко не стояло. Нет прямых наследников – есть английская королевская семья. Это ближайшие родственники Романовых. У меня аналогичная ситуация. Я прямой наследник. Питер Разувайфф – потомок ребенка от любовницы. Петенька был записан Пастуховым. Муж Аполлинарии Антоновны считал его своим сыном. А была ли вообще подмена в больничке у доктора Богомазова? Кто это может доказать?

Я сказала, что дневники Аполлинарии Антоновны у меня. Там описана эта подмена.

– А откуда Аполлинария Антоновна могла знать, что Анна родила от Разуваева? Экспертизы ДНК тогда не проводились. Анна была весьма легкомысленной дамой, не правда ли? И у англичан очень четко отличают законную ветвь от незаконной. Разные права. Я могу документально доказать свое происхождение, что моя прапрабабка родилась в законном браке. Значит, вывезенные в Англию сокровища графа Разуваева по праву мои. И потомки Петеньки мне будут должны выплатить компенсацию.

– Но это все нужно доказывать в английском суде! А это, насколько мне известно, удовольствие недешевое. Если не ошибаюсь, именно суд с Абрамовичем разорил Березовского.

– Я знаю, – улыбнулся Иван. – Поэтому я и жду получения наследства всеми вами. И тогда предложу Питеру Разувайффу сделку. Тогда его можно будет ославить на всю Европу, на всю Англию так уж точно. Там до сих пор очень важно, являешься ли ты законнорожденным или незаконнорожденным, в особенности в тех кругах, где вращается Разувайфф.

– Но сам-то Питер…

– В Англии очень ценится, так сказать, история семьи, история рода. Некоторые знают своих предков на протяжении нескольких веков. А тут можно вылить в СМИ грязную историю. Нашим людям в России это не очень понятно. А там к этому подходят серьезно. И Питеру совсем не нужны эти помои. Он быстро сообразит, что я могу ему устроить.

– Тебе так нужны эти деньги? Тебе не хватает того, что ты зарабатываешь своим агрохолдингом, другими проектами?

– Мне нужна справедливость. Несколько поколений моих предков страдали из-за того, что сделал граф Разуваев. Я хочу, чтобы им было спокойно там. Чтобы они наконец обрели покой! Я поклялся и бабушке, и матери на смертном одре, что сделаю все от меня зависящее, чтобы восстановить справедливость. Чтобы вывезенное в Англию Анной вернулось ко мне, к моим детям.

«Он нормален или нет? Может, они с Валентиной Смоленской как раз прекрасно подходили друг другу?»

Иван продолжал говорить. Узнав про воспитанников Аполлинарии Антоновны, он решил познакомиться с потомками – с теми, с кем было возможно, и, как он уже говорил, получить от них побольше информации. На тот момент ему больше всего подходила Валентина Смоленская. Мы с Алиной еще оставались маленькими детьми. Да Иван тогда и не знал про Алину – Симеон Данилович до нее не докопался.

Ныне живущие родственники Валентины Смоленской оказались перспективными в плане карьеры Ивана. Он женился на ней в первую очередь из-за тестя и свояка тестя, а не потому, что считал ее одной из потомков тех, дореволюционных Смоленских. И ему на самом деле помогли с карьерой, он накопил денег на открытие своего дела.

– Ты развелся с ней, когда Симеон Данилович сказал тебе, что она не из потомков биологически!

– Да, все давно шло к разводу. Она же пила. Мне больше не нужны были тесть с его свояком. Про Алину я узнал случайно. Я узнавал про Евгения Луговского, отслеживал информацию о нем – и вдруг всплывает эта троюродная или четвероюродная сестричка. Молодая, симпатичная. Почему бы не закрутить романчик? Но она не знала практически ничего. Да, была в роду итальянская певица. Они с Евгением это активно использовали в продвижении себя любимых. Родила мне дочь. Про остальных потомков воспитанников Аполлинарии Антоновны они не слышали и слышать не хотели!

– А потом ты решил познакомиться со мной.

– Решил. Вначале долго присматривался. Ты активно общалась с Синеглазовым, и я понял, что ты должна что-то знать. То есть много знать. И ты мне понравилась, Даша! Неужели ты считаешь, что ты не могла мне понравиться? Я оказался у тебя первым мужчиной. Я был шокирован. Полтора года жизни с тобой были самыми счастливыми в моей жизни. Я именно так представляю семейную жизнь. То есть я понял, какая семейная жизнь мне нужна. С Валькой и Алиной у меня были совсем другие отношения. С Алиной вообще можно считать один секс. Говорить с ней было не о чем. Валька обожала вечеринки, а я уставал и не хотел никуда идти. И я терпеть не могу пьяных баб. С тобой же было спокойно.

– Но тебя все равно не все устраивало.

– Я ждал, когда ты начнешь мне рассказывать про воспитанников Аполлинарии Антоновны, про свое происхождение от вдовушки Салтыковой. Но ты молчала как партизан.

– Я ждала, когда ты начнешь задавать вопросы.

Я сделала паузу и снова начала говорить:

– Мы стоили друг друга. Мы начали отношения, руководствуясь совсем не теми мотивами, на основании которых строят совместную жизнь. И ты еще явно хотел, чтобы мы с Валентиной и Алиной поддерживали тебя, когда ты пойдешь войной на Разувайффа?

– Ну…

– Но Валентина Смоленская повела себя совсем не так, как ты ожидал.

– Я подал на развод, застав ее с Креницким. Я думал, что она спокойно все воспримет. Пусть воссоединяются! Ты, конечно, знаешь, что мы вдвоем претендовали на Вальку в молодости и тесть выбрал меня? Но я и подумать не мог, что она мне таким образом мстила за невнимание. Я не ожидал от нее мести. Никакой. Все шло к разводу.

«Это говорит о том, как мужчина и женщина по-разному оценивают ситуацию».

– Признаться, я не думал, что она способна на такое, – продолжал Иван. – Валька – высококлассный хакер?! До сих пор не могу поверить. Я считал, что ветер дует из Англии.

– От Разувайффа?!

– Конечно. У меня здесь не было ни с кем крупных конфликтов. Я на самом деле не продавал никакие государственные компании. Я просто не мог! И тесть не мог, и свояк его не мог.

– Но компании на самом деле продали? – уточнила я. – И четыре миллиарда ушло в офшоры?

– Да. Конечно. Это были Валькины клиенты. Но там такие фамилии, что следствие будет вестись тихо, а потом просто сойдет на нет.

– Если поделятся?

– Конечно, поделятся. Только единицы таких дел становятся достоянием общественности. И всегда есть причины. Наказать непонятливых, убрать конкурента, с которым никак не договориться, потому что оказывается упрямым ослом. Иногда нужна показательная акция, чтобы надавить на совсем другого человека. Мое дело было обставлено с таким шумом, потому что я никто. Меня можно было показательно посадить. Никого не волновало, что я не мог продавать эти компании!

– Но почему ты считал, что ветер дует от Разувайффа? Как он мог узнать о твоих планах?

– От детективов, которые ничего не нашли. Или якобы ничего не нашли. Детективы были наши. Семейка ушлых комитетчиков. Они могли продать информацию Разувайффу. От юристов, с которыми я консультировался в Англии.

– Но есть же профессиональная этика!

– Я русский, которых настоящие англичане не любят, в особенности русских с деньгами, а меня посчитали именно таким. А Питер – англичанин. Его предки бежали из России от большевиков. Это совсем другие русские, не те, которые хлынули в Англию в девяностые годы. Это англичанин, несколько поколений семьи которого работают в конном спорте, который так любят в Англии. Все его доходы легальные, он и его предки в Англии не были замечены ни в каких махинациях. Но неизвестно, как я заработал деньги в России. Они наслышаны про наших олигархов. Он – свой, я – чужой. Кто-то с кем-то где-то учился. Кто-то на ком-то женат. Ему могли намекнуть. Просто намекнуть. Он сложил дважды два.

– Что ты можешь потребовать назад вывезенное смолянкой Анной до революции?

– Да. По английским законам могу. И я решил, что все случившееся тянется из Англии. Корни оттуда растут. Я работал отсюда, я старался добраться до наследства графа Разуваева в Англии. Поэтому желание Питера Разувайффа не дать мне до него добраться, остановить меня, засадив в тюрьму в России, показалось мне совершенно естественным.

– А когда, по твоему мнению, мы с другими потомками должны были получить наследство?

– Вот этого мне выяснить не удалось. Вначале я думал, что в обозримом будущем после разговора Синеглазова с французом. Но время шло, никакой информации о наследстве не поступало. Потом Синеглазов сказал мне, что Валька не наследница. Я бросился к Алине и Евгению Луговскому. Они тоже явно ничего не получали. Я даже ездил во Францию! Представился потомком Разуваева, только не объяснял родство. Представил документы на общую дочь с Алиной. С тобой мы тогда еще знакомы не были.

– И тебе там раскрыли условия завещания?!

– Нет. Но сказали, что время вступления в наследство еще не пришло. Сроки не назвали. Даже примерные.

Мы подъехали к дому Ивана.

– Ты точно не зайдешь? – спросил он.

Я покачала головой.

– Я не готова.

«И не знаю, буду ли когда-нибудь готова возобновить с тобой отношения. Скорее всего, нет».

Я так и не поняла окончательно, чего хотел Иван. Или его на самом деле просто устроил брак с Валентиной Смоленской, от которой он изначально хотел получить информацию о ее предках? А тут тесть и свояк тестя, которые могут помочь хорошо устроиться. Почему бы и нет? Тогда ведь Валентина была молодой и еще не пьющей. Потом его устроили временные отношения с молодой и красивой Алиной, затем отношения со мной. Он искал нас с одной целью, а потом решал, что мы ему «подходим»?

Но я хотела, чтобы меня любили, чтобы начинали со мной встречаться, потому что влюбились, пусть по фотографии, как один известный бизнесмен и министр в другую стюардессу, которую увидел в рекламном буклете. Тот, которому предъявили обвинения в мошенничестве в особо крупном размере с использованием служебного положения, хищение и вывод за рубеж миллиардов рублей. Но он хотел женщину как женщину, а не то, что можно получить через нее и ее родственников.

От Ивана я поехала к Симеону Даниловичу, рассказала ему все и разрыдалась.

– Даша, ты сама что хотела, когда соглашалась встречаться с Иваном? Ты хотела разобраться с его внезапным интересом к тебе. Ты хотела побольше узнать про потомков воспитанников Аполлинарии Антоновны, про Разуваевых. И ты же выяснила все, что могла. Ты хотела отношений с мужчиной, который тебе понравился – время пришло для отношений. Ты же молодая здоровая женщина, тебе нужен мужчина. В качестве бонуса ты получила ребенка. Даже двоих детей. Девочку и мальчика. Иван же на них не претендует? Очень тяжело остаться в старости совсем одному. Тебе, конечно, рано об этом думать, но…

– Я думаю.

– Даша, для тебя все сложилось прекрасно. У тебя есть дети, есть работа, которая тебе нравится, рекламные контакты. Ты познакомилась с массой самых разнообразных людей, с которыми никогда не встретилась бы в случае тихой жизни с Иваном. Да и не нужна тебе тихая семейная жизнь. Считай, что ты полтора года с ним отдохнула – и родила ребенка. Это была передышка. Но тебе нужно находиться в гуще событий. Тебе же это нравится! Теперь ты зарабатываешь достаточно, чтобы содержать семью и ни в чем себе не отказывать. Твои дети живут в полном достатке, которого никогда не было у тебя. Ты молодец, Даша! Арест Ивана для тебя стал хорошей встряской. Я думаю, что вы вскоре все равно бы разошлись. А тут ты взяла себя в руки и вон как раскрутила свое имя. Ты когда-нибудь думала, что станешь лицом авиакомпании? Что к тебе в очередь будут выстраиваться рекламодатели? Все, что случается, к лучшему.

– Я должна сказать Ивану спасибо?

– Ты ему ничего не должна. Вообще ничего. Ни материально, ни… морально. Считай, что ты с ним полностью расплатилась – за помощь тебе на определенном этапе. Тебя же это волнует?

Я кивнула.

– В том, что делал Иван, виноваты его мать и бабушка. Когда жил граф Разуваев? Сколько можно помнить обиды? Сколько можно ненавидеть? Сколько можно желать мести? Ладно Валентина Смоленская. Она считала обиженной лично себя. Но у Ивана-то обидели прапрабабку! Или даже прапрапра? Жена графа Разуваева вроде получается три раза «пра»? Ведь, как я понял, Ивану нужно не вернуть вывезенное в Англию добро графа Разуваева, а наказать нашего современника Питера Разувайффа? За что? О какой справедливости речь? Питер Разувайфф у него ничего не отнимал. А Ивана растили в ненависти. Так нельзя растить детей.

Эпилог

В старинную французскую адвокатскую контору, услугами которой лесопромышленник Мещеряков пользовался еще в XIX веке, мы пришли вчетвером: Питер Разувайфф прилетел из Англии, Симеон Данилович Синеглазов, Олег Владимирович Артамонов и я из России.

Пожилой французский адвокат сказал нам, что партнеры приняли решение пригласить нас четверых и объяснить положение вещей. Мы все в какой-то степени пострадали из-за оставленного нам наследства и должны знать, за что страдали.

– Значит, наследство все-таки есть? Я до последней минуты не верил, – признался Артамонов.

– Но существуют какие-то условия его получения? – спросила я.

– Да, – кивнул француз. – Мещеряков писал завещание, когда еще существовал Советский Союз, выезжали за рубеж очень немногие граждане, и он опасался, что наследники не смогут в Советском Союзе получить то, что он им оставил. Поэтому наследство предполагалось передавать наследникам через пятьдесят лет после смерти Мещерякова, если положение дел в Советском Союзе или стране, которая появится вместо Советского Союза, позволит наследство получить. Решение должны были принимать партнеры нашей адвокатской конторы.

– Пятьдесят лет истекли? – уточнил Питер Разувайфф.

– Да. Но мы посчитали, что наследники вполне могут не получить никакого наследства. Более того, это будет опасно для их жизни. На такой случай было предусмотрено продление еще на пятьдесят лет. И тогда уже решение будут принимать другие партнеры. Я точно не доживу, но доживет мой сын, а может, и внук.

Француз улыбнулся мне.

– Надеюсь, что доживете вы, Даша. Или это уже будут наследники вас всех. Другое поколение. Возможно, будет другая страна, которая не живет в постоянном кризисе.

– А если и через пятьдесят лет ваши партнеры посчитают… – решила уточнить я.

– Продление еще на пятьдесят лет. И все эти годы мы будем следить за тем, как живут наследники, чтобы знать, кому передать то, что месье Мещеряков завещал потомкам воспитанников Аполлинарии Антоновны Пастуховой. И мы будем хранить это наследство. С годами его стоимость будет только расти.

– Это деньги? – спросил Разувайфф.

– Я не вправе разглашать эту информацию.

Выйдя из адвокатской конторы, мы вчетвером направились в кафе и устроились на открытой террасе, чтобы обсудить положение дел.

– Как-то это все подозрительно, – заметил Олег Артамонов.

– Может, просто не хотят отдавать? – высказала предположение я.

– Такого не может быть, – заявил Питер Разувайфф. – Это не Россия.

– Про это наследство нам всем нужно просто забыть и наслаждаться отведенными нам годами, – сказал профессор Синеглазов, подставляя лицо лучам солнца. – Мы все прекрасно жили без него. Рассказать вам, скольким людям наследство приносило одни проблемы? Даже если вспомнить известных? Сколько крови во все века было пролито из-за наследств? Сколько денег потрачено на адвокатов? Оно того стоит? Нужно наслаждаться каждым днем и воспринимать каждый прожитый год как подарок судьбы.

⁂

Я раздумывала о том, где бы мне провести неделю отпуска. Неделя выпала на апрель. Слетать к морю? Наша авиакомпания уже запустила чартерные программы. Мне, естественно, положена большая скидка. Детям я наняла няню, чтобы нам всем было полегче. Няня оказалась замечательная, выполняла не только свои прямые обязанности, а хотела быть полезной всей нашей семье. Ее все полюбили. Я могла спокойно оставлять на нее и Мишу с Сашей, и бабушек. Зарплату няне платит Иван. Мы урегулировали все вопросы. Он снова занимается своим агрохолдингом, желания общаться с детьми не выказывает, СМИ он не интересен, и сам он, как и раньше, ведет тихую жизнь. Я понятия не имею, завел он женщину или нет, и меня это совершенно не интересует.

Внезапно зазвонил телефон. Номер не определился.

– Даша, это Филипп, – сказал звонивший.

– Какой Филипп? Вы номером не ошиблись? – спросила я, но сердце почему-то на мгновение остановилось в груди. В ожидании чего-то хорошего?

– У тебя так много знакомых Филиппов? – хохотнул звонивший.

– Филипп Алексеевич? – поразилась я. Так звали Бегунова. Неужели он про меня помнит?

– Вот молодец, узнала. Можно без отчества. Я хочу тебя пригласить на скачки.

– На какие скачки?

– Grand National в Ливерпуле. Помнишь, я тебе рассказывал? Я выставляю двух своих жеребцов. Ты на лошади когда-нибудь верхом каталась?

Я напомнила, что выросла в деревне. Он что, хочет, чтобы я в заезде участвовала? Он свихнулся?

– Корову доить умеешь?

«Что надо этому идиоту? Хотя, если он стал олигархом, он, конечно, не идиот, просто развлекается».

– У нас была коза, – сказала я. – С коровой тоже справлюсь.

– О, с тобой в сельской местности не пропадешь. А я как раз сельский домик прикупил. В английской деревне. Даш, я за тобой самолет пришлю. Там, правда, еще люди будут, но ты на них не обращай внимания. Договорись на работе.

На работе договорилась. В самолете оказались партнеры Бегунова, работающие с ним по разным направлениям его бизнеса. «Сельский домик» оказался отреставрированным замком XVIII века, принадлежавшим кому-то из родственников королевской семьи.

Членов королевской семьи я впервые увидела вживую на скачках. Конь Бегунова пришел вторым. «Лиха беда начало, – сказал он. – На следующий год выиграю».

– Знаю, что со своим мужиком ты рассталась, – заявил мне Бегунов.

– За мной следят детективы?

– Присматривают, – поправил меня Филипп Алексеевич. – Мало ли… Жалко будет, если такая красота пропадет.

Я вопросительно посмотрела на олигарха.

– Генетический тест не хочешь сделать?

– Какой?!

– На родство с Романовыми. Я же тебе говорил. Салтыкова твоего предка не от конюха родила. У меня люди не просто так хлеб жрут, а отрабатывают. Твои фотографии сравнили со снимками девятнадцатого века. Теперь же технологии позволяют сравнить форму черепа, другие генетические особенности. Твой череп очень внимательно изучали.

– Что можно определить по черепу?

– Мне сказали, что интеллект. У тебя высокий. Хотя я это и так знаю. Но в первую очередь твой череп сравнивали с черепами Романовых. Даша, генетика – великая наука. И гены могут передаваться через несколько поколений. Раз – и мулат родился, а люди и не знали, что у них арап Петра Великого был в предках. Раз – и вылитый татарчонок, хотя мама с папой и бабушки с дедушками все русые или блондины. А ты в какой семье родилась? Какие у тебя были шансы?

– У меня были шансы, и я их использовала.

– Для этого нужны хорошие гены, которые через несколько поколений передались именно тебе. Даша, в тебе точно течет голубая кровь.

– А вам-то что от этого?

– Как – что? Хочу породниться с каким-нибудь королевским или царским родом.

Я хлопнула глазами.

– Вы мне предложение делаете?

– Я предлагаю тебе подумать. О перспективах.

– А если во мне нет королевской и царской крови? Между прочим, ко мне прилагаются еще двое детей и старики, которых я не брошу.

– Даша, если мужчина хочет женщину, его совершенно не волнует количество детей и родственников, которые у нее есть. Неужели ты этого не знаешь?

– Я не поняла: вы хотите породниться с каким-то титулованным родом…

– Я тебя хочу, идиотка, – сказал Филипп и поцеловал меня.

Сноски

1

Фаэтон – конная повозка с открывающимся верхом. – Прим. автора.

2

La belle – прекрасная (фр.). – Прим. автора.

Content

Мария Жукова-Гладкова
Ставка на стюардессу

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Эпилог

Сноски