Ростокина Виктория Николаевна

Рок царя Эдипа

Глава 1

Ранчо Марго

Тэд открыл глаза и сказал:

— Может, ты никуда не поедешь?

Инна улыбнулась:

— Ты что, всю ночь придумывал это?

— Ага, — простодушно признался муж.

— Тогда поспи еще, это не самая лучшая мысль.

Тэд потянулся, откинул одеяло и встал.

— Сегодня погода подходящая, можно перегнать арабов с Сухого лога на Ист.

— Вот это хорошая мысль, — похвалила его Инна.

Она тоже встала, накинула халатик и первой отправилась в ванную.

— Дай мне Бог в следующей жизни иметь две ванные, — громко сказал Тэд свою дежурную шутку.

— Ах ты, пастух нечесаный, ванную ему подавай! — откликнулась Инна. — Ты давно перестал с зеркалом здороваться?

«Все нормально, — улыбнулся Тэд, — она не нервничает».

«Все нормально, — подумала Инна, — он ничего не заметил».

За завтраком муж просматривал газеты и громко высказывал свое одобрение или неудовольствие по поводу политических событий в мире.

— Их бы всех сюда на месячишко! — Это относилось к сербам и хорватам. — Живо дурь из головы вылетела бы!

Инна заглядывала в газету просто так, ей приятно было прикоснуться к плечу мужа.

— Слушай, — вдруг светлел лицом Тэд, — а давай пригласим к нам Билла и Хилари, пусть поживут здесь, отдохнут…

Словом, ранчо Марго было для Тэда и раем и адом одновременно.

С Тэдом Инна познакомилась в Нью-Йорке. Она возила тогда русские экскурсионные группы. Заставляла ошалевших от впечатлений русских туристов вертеть головами направо и налево, забавляла старыми анекдотами про Гарлем и Бродвей, отвечала на вопросы и тихо ненавидела свою работу.

Этот сухой дядечка пристал к ней как банный лист, все расспрашивал про Центральный парк, а она в тот день была не в духе и предложила ему прокатиться вместе с русскими.

Дядечка в автобус залез, даже с удовольствием проехался до Сорок третьей улицы, еще улыбался, когда туристы осматривали Эмпайр Стэйт биддинг, еще терпел, когда они бросали монетки в Гудзон, но, когда русские толпой, все сметающей на своем пути, ломанулись в супермаркет, сказал:

— Тяжелая у тебя работа, беби. Бросай ее, поехали со мной.

— Куда? — спросила Инна скорее для хохмы.

— На ранчо Марго. У меня там, кроме коровника, показывать нечего.

— И нет автомобильных пробок?

— Только запоры у кобыл.

— И нет телевизора?

— Я его разобью.

— И две ванные?

— Вторую я построю, — пообещал Тэд.

— О'кей! — засмеялась Инна.

Дядечка появился и на следующий день. И на следующий…

Он ошивался у автобуса целую неделю. Даже выучил несколько русских слов, а маршрут экскурсии знал назубок.

— Посмотрите налево, — говорил он по-русски, — Бруклинский мост, — показывая при этом на здание ООН.

— Знаешь что? — в конце концов разозлилась Инна. — Давай договоримся — ты пасешь своих лошадей, я пасу своих русских. Наши дороги не пересекаются.

На следующий день автобус, завизжав тормозами, остановился, едва не налетев на едущего прямо посреди улицы всадника. Это, конечно, был дядечка.

— Посмотрите направо, — сказал он. — Это товарищ Тэд Уильямс.

— Терпеть не могу лошадей, я обожаю город и автомобильные пробки! — кричала Инна.

— Хорошо, будут тебе пробки.

— Я целыми днями смотрю телевизор!

— У меня четыре.

— Ты старый!

— Поживешь у меня, тоже не помолодеешь, — хладнокровно парировал Тэд.

В следующий раз он появился на Рождество. Инна в тот день не работала. Решила сама себе устроить праздник, пройтись по магазинам и накупить всякой ерунды.

Тэд возник словно из-под земли, как Санта Клаус.

— Как ты думаешь, семь машин могут создать пробку? — спросил он.

Рождественскую ночь они провели вместе.

Конечно, Инна ни за что не бросила бы городскую жизнь. Она и представить себе не могла, что будет жить в глухом углу Калифорнии, гонять мух и готовить яичницу с беконом для вонючего ковбоя.

Но Тэд начал издалека. Очень издалека. С Парижа. Месяц пролетел как один день. И надо было возвращаться.

Инна махнула рукой и сказала:

— Я только посмотрю.

— Нет, — отрезал Тэд. — Сначала поженимся. Если я привезу на ранчо красотку и она окажется не моей женой, меня просто линчуют.

— Слушай, а пояс верности у вас случайно не в ходу?

— Нет, теперь ставят сигнализацию.

Они обвенчались в небольшой церквушке, Тэд надел Инне на палец кольцо, а потом весь вечер танцевал с ней какие-то дикие танцы под ирландские мелодии.

На ранчо они приехали ночью, Инна только успела отметить, что последние мили три машину кидало так, словно они ехали по Брянской области.

Утром она боялась открыть глаза. Но лежать так вечно было нельзя.

Тэд уже встал, она слышала, как он с кем-то ругался во дворе. Инна заперлась в ванной, посмотрела на себя в зеркало и сказала по-русски:

— У, дура!

Дом оказался просторным, крепким и безвкусным. Какая-то помесь колониального стиля и карикатурной готики. Телевизора не было ни одного. Зато за окнами, на которых отсутствовали шторы и занавески, открывался широкоформатный вид на бескрайнюю степь, на стада коров и табуны лошадей, на хлопковые плантации и далекие-далекие горы в синей дымке. Смотри — не хочу.

Инна поняла, что одного дня ей вполне достаточно. Она быстро упаковала не совсем еще распакованные чемоданы, оделась по-дорожному и стала ждать Тэда.

Он заявился только к обеду, пыльный, потный, шумный, пахнущий навозом. Сразу все понял, ни слова не сказал, вышел куда-то во двор и вернулся с сыромятными вожжами.

— Это зачем? — подозрительно спросила Инна.

— Зависит, — неопределенно ответил Тэд.

— Дай-ка сюда, — сказала Инна. — И не вздумай никогда приносить эту гадость в наш дом.

— В наш? — переспросил Тэд.

— Дай сюда! — закричала Инна. Она выхватила у него вожжи и вдруг с размаху влепила ему ими пониже спины. — Вот тебе, деревенщина! Вот тебе, брехун! Вот тебе, крутой мужик!

— Ты что?! Прекрати! — уворачивался Тэд. — Люди же видят!

— А надо было занавески повесить! Ты это кого учить вздумал? Ты меня хотел вожжами?! Где телевизоры, я тебя спрашиваю?! Ты знаешь, что я вчера всю задницу себе отбила на твоем проселке?! Где вторая ванна?! Ты что думал — привез девчушку, осчастливил коровьим навозом? Думаешь, кольцо надел, так и хозяин?! Они, вишь, сигнализацию ставят! Я тебе под глаз сейчас такую сигнализацию поставлю — за милю видно будет! Где машина? Я уезжаю. И дня больше здесь жить не буду!

Она бросила вожжи рядом с растерянным мужем и схватилась за чемодан.

— Прости, — тихо сказал он. — Я забыл.

— Что ты забыл? Что я тоже человек?! Ты решил, что я твоя собственность?

— Я забыл, что ты русская…

Никуда в тот день Инна не уехала. И на следующий тоже. Правда, все время порывалась. Но потом подумала-подумала — и осталась.

Пошвыряло ее по миру, поболтало. Хватит, не девочка уже.

В этом безвкусном, старом доме вдруг почувствовала она твердую и однозначную опору. Это как мать. Друзья, мужья, знакомые могут меняться, а мать всегда — мать.

Тэд с этого дня бросил свои джон-уэйновские замашки. Был он парнем тихим, нежным, добрым и простым. Любил Инну так, что даже окрестные мужики не смели подшутить над ним. Только в отличие от ковбоев и вообще американцев имел одну старомодную страсть — читать книги. Да все какие-то странные — античную литературу, трагедии…

— Ты что, мечтал в детстве стать актером? — спросила как-то Инна.

— Нет, тут про судьбу… — загадочно отвечал Тэд.

Он иногда гадал на этих книгах — откроет на любой странице, отсчитает строки и:

О! Горе мне, найдя свою отраду,

Ее тотчас же смерти отдавать…

Инна не была в него так уж влюблена. Скорее, позволяла себя любить. Но и в мегеру не превращалась. Она по-своему нежно и трепетно относилась к Тэду. А после близости ей иногда казалось, что она даже любит его.

Словом, они были счастливы.

Только одна беда — Инна никак не могла забраться на лошадь. Вернее, даже не забраться, а просто сидеть в седле. Она боялась высоты. Ей казалось, что она сейчас как-то очень неудачно упадет, что-нибудь себе сломает, изуродует. Для нее этот страх высоты был непреодолим.

А местные дамы все звали ее на прогулки, Тэд приглашал на дальнее пастбище, где «прелесть и прелесть».

— Купи мне «джип», — сказала Инна. — Лошадь не для меня.

Так что и эта проблема была решена. Во всяком случае, здесь на ранчо Марго Инна гоняла на «джипе» куда быстрее, чем всадники на самых быстрых арабских скакунах. Вскоре многие дамы и даже мужчины тоже понакупили «джипов», так что обещание Тэда устроить автомобильные пробки было уже недалеко от исполнения.

А сегодня Инна собиралась в дальнюю дорогу, чтобы решить и остальные свои проблемы.

Поэтому Тэд с утра был так осторожен и внимателен с ней. Он знал, жене придется лететь на самолете. И сама мысль об этом уже неделю не давала ей покоя.

Но, кажется, в панику она не впала. Все обойдется.

Конечно же, Тэд не стал сегодня гнать лошадей с Сухого лога. Он собирался проводить Инну. Ему вдруг ужасно захотелось, чтобы она никуда не улетала. Тем более в эту далекую опасную Россию.

Вон он читает «Ранчер монитор», там же пишут: преступность, нестабильность и не найти «Корнфлекс».

— Слушай, а чем же они завтракают? — удивлялся Тэд.

— Они не всегда и обедают, — своеобразно утешала его Инна.

Тэд готов был напихать в ее чемодан пакетов и банок на полгода активной еды, но Инна, конечно, отказалась:

— Там все есть, успокойся.

— Но я читал, что они едят китайскую свинину — в ней же холестерина уйма и аминокислоты понижены. Это же яд!

А Инна уже притягивала к себе русские привычки, быт, язык, странности…

Нет, что ни говори, какой-то теплотой оттуда веет.

— Ты лучше не забудь построить вторую ванную, — в который раз напомнила она Тэду. — Теперь это уже не прихоть. Нам вчетвером не обойтись одной.

— Ты все-таки надеешься привезти его сюда?

— Не надеюсь — уверена.

— Иисусе, Инна, ты же не видела его столько лет! Вдруг он не захочет? Ты же его совсем не знаешь.

— Дурак ты, Тэд, и шутки твои дурацкие — он мой сын!

— Ну дай Бог, дай Бог…

— Так не забудь про ванную.

— Завтра же позову Кила. А комнату им покрасить?

— Конечно. И покрасить, и побелить, и полы перестелить. Ты тут без меня не заскучаешь.

— Заскучаю, — сказал Тэд. — Все равно.

— Значит, больше будешь любить.

Она включила зажигание. Подставила Тэду щеку.

— Когда вернешься? — в который раз безнадежно спросил он, целуя ее.

— Вернусь, — в который раз неопределенно ответила она.

У Тэда защемило сердце. Ему вдруг так захотелось удержать ее, не отпускать. Это было какое-то сильное чувство, переросшее в убеждение.

Но Инна тронула «джип», и тот запрыгал по ухабам, выбивая колесами тучи красной пыли.

Только когда проселок закончился, Инна оглянулась. Ранчо Марго уже превратилось в еле заметную точку на горизонте.

У нее тоже почему-то защемило сердце. Она пожалела, что так поспешно и холодно простилась с Тэдом. Но, с другой стороны, не превращать же расставание в мелодраму. Она и раньше уезжала, и надолго. Терпеть не могла всех этих надрывных прощаний. В ее жизни их было предостаточно.

«Надо будет купить Тэду в России лисью ушанку, — подумала она. — Хотя зачем ему ушанка в Калифорнии? Лучше куплю ему матрешку. Такую огромную, красивую, со множеством сестричек внутри. Хотя такую матрешку можно купить и в Далласе. Нет, надо привезти что-то такое, чего в Америке нет и быть не может».

Она отвлекала себя мыслями о сувенире, все отчетливее понимая, что Америку удивить невозможно. А вот Россию — еще получается.

Впрочем, сама Россия может удивить. Только ее никуда не увезешь…

Глава 2

Галеот

— Эй, ухнем! Музыка народная, слова — мои, — говорил Леша, приподнимая диван с одного края.

— Уйди, Надежда, не девичье это дело, — кряхтел дед, держась вместе с Надей за другой край.

— Ничего, Николай Павлович, — отвечала Надя, отлично понимая, что толку от них никакого.

Тем временем Леша, ее сильный, ловкий Леша, один с легкостью отодвинув от стены правый край этого старого, громоздкого, скрипучего сооружения, зашел слева, быстро ласково отстранил и ее, и деда — и вот уже диван стоял чуть не посреди комнаты.

А там, где только что стоял диван, на полу… там было такое…

— Тут веником надо. Веником хорошенько! — бодро скомандовал Николай Павлович.

— Зачем же веником, дед? — начиная раздражаться, сказал Леша. — Всю квартиру пылесосом убирали, а тут — веником.

— Да это разве пылесос? Это ж не пылесос, а одно недоразумение! Пластмасса буржуазная! Гарантия у них — ноль! Плюнь — развалится…

В толстом и рыхлом, как звериная шкура, слое пыли, среди шариковых ручек, спичечных коробков, чайных ложек, иссохших яблочных огрызков и обрывков бумаги Надя заметила темный прямоугольник, чуть покрытый пылью, как полузатонувший корабль. Аккуратно, двумя пальчиками, она вытянула общую тетрадь в зеленом переплете.

— Они? — недоуменно улыбнувшись, приподнял брови Леша.

— Они, они! — подхватил дед, все сокрушаясь о своем. — Именно они, Алексей! Ка-пи-та-листы! Делать ничего не умеют, одна сплошная реклама…

А Надя только радостно кивнула Леше в ответ. Быстрым движением стерла с тетради пыль, положила ее на стол, на видное место, и включила пылесос…

В тетради были они.

Конспекты по матанализу. Они (конспекты) были их (Леши и Нади) Галеотом.

Кто такой Галеот, Надя не знала, но хорошо помнила фразу «И книга стала нашим Галеотом, никто из нас не дочитал листа» из «Божественной комедии» Данте, которая стояла вот тут, на полке, и которую Надя некогда взяла у Леши и упорно дочитала до конца. Потому что ей очень хотелось быть образованной и умной, быть и в этом чуть ближе к Леше.

А Леша был всегда так далеко, так высоко, так недостижимо…

Когда Надя поступила в МАИ, Леша учился уже на втором курсе.

Леша был легендарной личностью. Рассказывали, что, когда он сдавал вступительные, экзаменатор, получив безупречно правильный ответ по билету, задал ему дополнительный вопрос:

— Дайте определение электрического заряда.

— Я знаю. Знаю, но забыл, — помолчав секунду, ответил Леша.

— Видите, — улыбнулся экзаменатор, обращаясь к присутствовавшим, — единственный человек в мире знает определение электрического заряда, и тот забыл.

Под всеобщий хохот экзаменатор поставил Леше его пятерку.

«Ты чего, не поня-яла? Ну ты да-аешь! — по-московски растягивая гласные, хлопала ресницами Иришка, рассказав Наде эту историю и не дождавшись от нее смеха. — Надежда, ты врубись, определения электрического заряда вообще нет. Ты где учишься?»

Надя училась на факультете системы управления на втором потоке в четвертой группе на первом курсе. Иришка училась вместе с Надей. Но в отличие от нее знала, что определения электрического заряда не существует, вероятно, только потому, что Лешу все называли «Единственный в мире человек…». И училась в МАИ Иришка только потому, что у ее папы было много друзей. У нее были длинные ноги, дорогие модные «платформы» на этих ногах, короткая кожаная юбка, этих ног не скрывающая, много разной другой кожаной и шелковой одежды, фарфоровое личико, подрисованное по последней моде и, будто из журнала мод, улыбающееся тонкими багряными губами роковой женщины. Иришка была высокой, стройной, большегрудой крашеной блондинкой. Она курила «More» и обворожительно называла всех юношей и девушек «котик». И все с ней здоровались, и все парни подсаживались поближе — поболтать, дать прикурить, пригласить куда-нибудь. Девушки же сидели рядом с Иришкой, надеясь, что и им перепадет часть юношеского внимания.

У Нади все было наоборот. Волосы темные, рост небольшой. Она была худа и бледнокожа. Маленький востроносый кареглазый очкарик с беспомощно-милой улыбкой. В школе одноклассники прозвали ее мышью. Причем часто называли ласково, по-доброму: «мышка». Она всегда давала списать, исповеди о несчастной любви могла слушать часами, сопереживая внимательно и неотступно. «Ты свой человек, мышка», — благодарно сказал ей мальчик, в которого она была влюблена (тоже, между прочим, Леша), после того как часа два плакался в жилетку, что страдает по ее подруге.

С Иришкой Надя дружить не стремилась. Но и не завидовала ей. Надя не умела завидовать. Она просто знала, что никогда не будет такой. Глядя на Иришку, она лишь грустила, что вот опять Леша Соломин с третьего курса тех же систем управления стремительно прошагал мимо, поздоровавшись с Иришкой и скользнув взглядом по ней, Наде, как по мебели или стене. И Надя забыла засмеяться в конце легендарной истории, которую и без Иришки давно знала, потому что тайком любовалась высоким, статным, сухощавым, стремительным Лешей.

Надя знала про Лешу почти все.

Увидев его однажды в начале октября в Ледоколе (так прозвали студенты огромную четырехэтажную столовую), она хотела знать о нем все больше и больше. Нет, познакомиться с ним она даже не мечтала. Просто, проехав несколько раз с ним в одном троллейбусе от «Сокола», Надя поняла, что к первой паре он регулярно опаздывает на двадцать минут, а ко второй — на десять. И стала опаздывать вместе с ним. Надя была очень пунктуальна, выдерживать снисходительные или сердитые взгляды преподавателей, а то и выслушивать нотации ей было тяжело. Но разве это имеет значение, когда в каких-то двух метрах от нее, в переполненном троллейбусе стоит он и даже смотрит в ее сторону своими голубыми глазами из-под черных соболиных бровей. Смотрит, конечно, сквозь, выше. Замкнуто и строго.

После зимней сессии Надя, как и Леша, стала легендарной. На зачете по материаловедению она вдруг забыла, какова температура плавления алюминия.

— Ну подумайте, меньше ста градусов или больше, — улыбаясь своей мягкой, успокаивающей улыбкой полуазиата, спросил Константин Сулейманович.

«Так… Алюминий — легкий металл… Значит…» — стремительно подумала Надя, успев испугаться, и сказала вслух:

— Меньше.

— Как же так? Выходит, мы чай с расплавленным алюминием пьем? Чайники-то алюминиевые…

И вот в Ледоколе после зимних каникул, рассказывая эту историю Леше, который сел за их столик, Иришка представила ему Надю, а за три минуты до этого удерживала ее за руку, усаживала обратно на стул, шепча: «Ну не будь дурой, котик. Ты же сама хотела».

И Надя сидела, одеревенев. И, как сухое дерево, вся горела изнутри и улыбалась при этом как можно непринужденнее, а Иришка болтала, что вот все они пьют расплавленный алюминий, потому что пили они столовский чай и заедали знаменитыми на весь МАИ «пирожками с котятами» — круглыми булочками с мясной начинкой.

После этого все было вроде по-прежнему.

Надя все так же, заходя в Ледокол, направлялась сразу на второй этаж, в столовую, поесть, а не на четвертый, где пили кофе и тусовались в свободное время студенты. Все так же много занималась.

Но теперь, встретившись в троллейбусе, они с Лешей здоровались, о чем-то болтали. Об учебе, преподавателях. Она что-нибудь спрашивала, он долго, охотно, увлеченно объяснял.

Однажды в марте, выйдя из троллейбуса и переходя через дорогу рядом с Лешей, Надя поймала себя на том, что неотрывно смотрит на Лешу. Вдруг он заметит? Вдруг поймет, насколько пристально она глядит? Но Леша смотрел, как всегда, прямо, куда-то чуть выше горизонта, и Надя стала изучать асфальт, покрытый мокрым снежным месивом…

Завизжали тормоза…

Леша, схватив ее за руку, дернул назад…

Водитель выскочил из машины и громко материл Надю, размахивая руками, приседая, хлопая себя по коленям.

Сзади загудели машины. Водитель продолжал ругаться.

— Пошел на… — негромко сказал Леша.

— Чего-о-о? — изумился водитель.

Но Леша больше ничего не сказал. Только молча смотрел на водителя. В упор.

И тот, ругнувшись напоследок, поспешно и неловко влез обратно в машину и уехал.

— Извини. По-другому тут не скажешь, — произнес Леша.

И руку Надину отпустил, только когда дорогу перешли.

После этого каждый раз, когда им случалось переходить через дорогу вместе, Леша даже не брал ее за руку, а как-то окружал ее локоть своей ладонью, будто держал, не касаясь.

А потом наступил май. И Леша пригласил ее в кино. Просто спросил:

— Смотрела раньше фильм «Новые амазонки»?

— Смотрела, — затаенно обрадовалась совпадению Надя.

— Тут он в полном варианте, без совковой цензуры, идет. Сходим?

— Сходим.

Кинотеатр был небольшой, старый, в огромном доме, многобашенном замке сталинских времен с высоченным центральным шпилем.

Без совковой цензуры фильм назывался «Секс-миссия», но ничего особенно нецензурно-сексуального в нем не прибавилось. Да и помнила Надя его плохо. И в этот раз тоже плохо запомнила. Потому что целовалась с Лешей и фильм почти не смотрела.

Выйдя из кинотеатра, они еще часа три гуляли по центру. Сумеречная Москва на их глазах из города дневного и замусоренного превращалась в город вечерний и волшебный. Леша держал Надю за руку, он рассказывал о своем детстве, о бабушке и деде, о дедовой старой «Волге» уникального для этой машины зеленого цвета, о том, как дед продал ее сразу после бабушкиной смерти.

Надя была испуганно-счастлива. Она готова была слушать Лешу часами, хоть и недоумевала, почему он ничего не говорит о ней или о них вместе. И поцеловал только раз — на прощание.

В общаге Надя легла на свою кровать лицом вниз.

И задумалась. И решила, что Леше она с ее любовью вовсе не нужна, а говорил он просто так, чтобы не молчать.

«Да. Правильно мама говорила. Мужчинам только одно нужно».

И как бы озвучивая подобные мысли, из-за стены неслись стоны, переходящие в откровенные крики. Надя накрыла голову подушкой. И с ужасом поняла, что надоело ей быть среди всего этого девочкой-недотрогой. И мечтает она о Леше так, что «этого» ей с ним очень хочется. Надя пыталась представить «это» — становилось жарко, сладко, зыбко. Тогда она резко села на кровати и сказала себе: «Леша меня не любит. Я ему даже не нравлюсь. Значит, «этого» не будет».

Весь май Надя, встречаясь с Лешей в институте, старалась казаться веселой и безразличной и побыстрей оборвать разговор. А Леша этого будто не замечал. Он не говорил, что скучает, никак не напоминал о том вечере. Просто догонял ее в коридоре, спрашивал, как она живет, рассказывал что-нибудь смешное. Пару раз позвал в кино и к другу на день рождения — спокойно, не меняя тона, глядя по-прежнему куда-то вдаль, выше Надиной головы. Надя отказывалась как можно непринужденнее. Прошли зачеты, начались экзамены.

Узнав, что у Нади через день экзамен по математическому анализу, Леша сказал:

— У меня с прошлого года конспекты по матану остались. Классные. Подробные. И почерк у меня разборчивый. Хочешь, я тебе их завтра подвезу?

— А давай… Давай ты мне их сам объяснишь? Что тебе сюда ездить лишний раз, — сказала Надя, глядя на Лешу снизу вверх и с радостным ужасом осознавая, что же она сказала.

И они поехали к Леше. Они сели на диван, открыли зеленую общую тетрадь. Прочитали половину первой лекции… Тетрадь потом куда-то делась. Когда они поздно вечером стали ее искать — нигде не было… Вернее, искал Леша. А она лежала на диване и любовалась своим Лекой. Лека был нежным и бережным. Лека называл ее «любимой», и все это произошло совсем не ужасно, грубо и противно, как она почему-то думала. Все было как будто не здесь, а в какой-то красивой, всамделишной жизни. Все было так…

— Вот! Вот это я понимаю — вещь! «Москва»! Одна тысяча пятьдесят третьего года выпуска!

В дверях комнаты стоял Николай Павлович, а у ног его — старый металлический пылесос, тяжелый, громоздкий. Надя поневоле отвлеклась от своих воспоминаний.

— Дед! Дед! Мы уже все пропылесосили, мы сейчас мыть будем. Что ты с этой развалиной носишься?! — терял самообладание Леша.

Но Надя улыбнулась, подошла к деду, сказала:

— Мы в следующий раз обязательно этим пылесосом воспользуемся, Николай Павлович. Вы мне покажите, где он стоит.

И исчезла вместе с дедом и его допотопной техникой за дверью. Вернулась — Леша уже начал мыть пол.

— Лека! Окно! Мы окно-то здесь не мыли!

Стали мыть окно. Надя стояла на подоконнике, а Леша, отчаявшись доказывать, что он моет окна лучше и что вообще это его дело, стоял рядом и держал ее за ноги. Леша не боялся высоты. Но когда Надя стояла на подоконнике, ему было жутко, как в детстве на колесе обозрения.

— Иришка, наверно, дико удивится, узнав, что мы с тобой поженились, — сказала Надя, протирая стекло мыльной тряпкой.

Леша промолчал.

— Слушай, Лека, а ты ее видел когда-нибудь? — вновь заговорила Надя.

— Да ты что? Конечно!

— Нет, я не про Иришку. Я про…

— Видел.

— А когда?

— Давно.

— Когда — давно? Как это было? Расскажи, Лека, я же не знаю.

Но Леша молчал. Надя коленками почувствовала — ладони, бережно державшие ее ноги, будто затвердели.

Но Надя уже научилась вовремя замолкать как ни в чем не бывало, как будто ничего и не говорила, как будто такая игра в молчанку для нее тоже естественна и понятна.

«Ничего, ничего. Я умею быть спокойной, — думала Надя, скрипя по стеклу бумагой. — Я, кажется, самый уравновешенный человек в этом доме. Ей это должно понравиться. Ничего, я еще побываю в Америке. Может, даже поживу».

Окно сияло чистотой. Леша подхватил Надю на руки, снял с подоконника. Поцеловал — и только потом опустил на пол.

Глава 3

Боязнь высоты

Самолет компании «Дельта», ровно гудя моторами, набирал высоту. Впрочем, на первый взгляд, лайнер как бы оставался на месте, ведь за окном было только бескрайнее голубовато-серое небо и ослепительно белые, словно пена, облака.

Инна закрыла глаза, чтобы не смотреть в иллюминатор. Так она будет казаться спящей, и никто не заметит, как она боится.

То, что от земли их отделяло несколько тысяч метров, заставляло ее сжимать кулаки и крепко стискивать зубы. Панический страх овладел ее сердцем и выматывал душу.

Господи, сколько же впереди часов этой безумной пытки?

«Все люди летают самолетами, многие чуть ли не каждую неделю. И никто не боится, — внушала себе Инна. — Это глупо, несовременно, ничего со мной не случится…»

Но мысли навязчиво возвращались к одной и той же картине.

Вот самолет вдруг резко заваливается набок, клюет носом, бледная стюардесса с вымученной улыбкой объясняет пассажирам, как пользоваться аварийными спасательными средствами… А потом… Пронзительный свист ветра… И она падает в бесконечную бездну, сердце колотится прямо в ушах, земля надвигается стремительно, безвозвратно и страшно, а внизу в самый последний момент, после которого наступит тьма, она успевает увидеть Юру, протягивающего ей навстречу руки…

Несколько раз в жизни Инне уже пришлось пережить такой же ужас. Вот и сейчас она буквально заставила себя войти в самолет, пристегнуть ремни и с деланно-безмятежной улыбкой откинуться на спинку кресла.

— Какой у вас восхитительный загар, — попытался заговорить с ней сидящий рядом мужчина.

— Да, я живу на ранчо, — не открывая глаз, ответила Инна.

— Завидую, — вздохнул он.

И вдруг что-то щелкнуло и тихонько запиликало рядом.

Инна покосилась на соседа — так и есть, на коленях у этого технократа раскрыт крошечный «Ноутбук», миниатюрный компьютер. Он решил использовать время полета с максимальной пользой, чтобы не терять ни минуты даром.

— Вы не могли бы… — В ее голосе поневоле прорвались панические нотки, и она замолчала.

— Я мешаю вам спать? — Он улыбнулся. — Но это последнее поколение, работает абсолютно бесшумно. Обратите внимание, у него есть защитный экран.

Он объяснил ей это, как маленькой девочке, ничего не понимающей в технических новшествах.

Но Инна не нуждалась в его пояснениях. Недавно статьи в газетах выдвигали гипотезы о связи авиакатастроф, участившихся в последнее время, с работой на борту лайнера персональных компьютеров и телефонов радиосвязи. А Инну как магнитом притягивало именно к этим статьям. Все, что касалось взаимоотношений человека и неба, особенно волновало ее и будоражило воображение.

Она попыталась мягко улыбнуться соседу, чтобы не выглядеть капризной мегерой, но голос поневоле прозвучал жестко:

— Видите ли, излучение вашего компьютера может блокировать работу бортовых приборов, — она провела в воздухе две линии, накладывающиеся одна на другую. — И отклонение от курса будет самым безобидным последствием.

Сосед удивленно посмотрел на нее.

— Я не задумывался над этим. Но, пожалуй, вы правы.

И Инна облегченно вздохнула, когда он закрыл плоский пластиковый чемоданчик.

— Видимо, вы радиоинженер?

Он решил компенсировать вынужденное безделье беседой с очаровательной соседкой. Но Инна совершенно не была настроена на игривый лад. Она невежливо буркнула:

— Терпеть не могу технику. Я же сказала, что живу на ранчо. Мы с мужем выводим племенных лошадей.

— Вы зоотехник?

— Я просто жена и хозяйка, — отрезала она.

Сосед разочарованно уткнулся в газету, а Инна снова прикрыла глаза.

Мысли теснились в голове. Каким будет свидание с сыном? Ведь она не видела Алешу уже несколько лет. Не выйдет ли все так, как в ее прошлый приезд?

За эти годы она постаралась наладить их испорченные отношения, и приглашение на его свадьбу заставило радостно забиться ее сердце: прощена! Признана!

Она летела на семейное торжество как мать. Законно и официально. Впервые за долгие восемнадцать лет. И впервые семья ждала ее, блудную дочь, давным-давно покинувшую родину…

Как жесток был все эти годы отец… Только теперь смягчился… Постарел, наверное…

Сердце сжалось от воспоминаний о его словах, брошенных ей в лицо после оформления визы:

— Предательница! Ты мне больше не дочь. И запомни: у тебя больше нет сына!

Тогда она последний раз прижала к груди крошечного голубоглазого Алешку, и мама унесла его, плачущего и рвущегося к ней…

Инне били в уши ее тихие слезливые причитания, как над гробом:

— Сиротинушка ты наш… Ни отца у тебя, ни матери… Не плачь, мой сладкий, бабушка тебя не бросит…

Как будто Инна по своей воле отрывала от себя единственное существо, невидимой нитью связывающее ее с первой, неземной, незабвенной и такой трагической любовью…

Да ведь и сама она была тогда совсем девчонкой, растерянной, несчастной, озлобленной на несправедливость судьбы. Она чувствовала себя обманутой. Ведь жизнь сначала так щедро одарила ее счастьем, а потом в одночасье так безжалостно все отняла…

Несмотря на прошедшие годы и два брака, Юра до сих пор часто снился ей. Живой, молодой и веселый… С взъерошенными смоляными кудрями и озорной смешинкой в голубых, как небо, глазах…

Как небо…

Будь оно проклято, это небо! Будь оно навеки проклято!

Впервые она увидела Юру на танцах. Вернее, не она, а ее подружка Танька. Они тогда только начали бывать на этих «взрослых» увеселениях, неопытные «шешнашки», недавно окончившие девятый класс, теперь развлекались на всю катушку.

Они неумело красили губы и подводили глаза, отрезали у нарядных платьиц подолы, следуя моде, и сверкали ослепительно загорелыми ляжками…

Как они были восторженны, как сладко замирало сердце от предчувствия радостного вступления в настоящую взрослую жизнь… как они торопились все узнать, попробовать, испытать…

Отец недовольно глянул на оголенные ноги Инны и буркнул:

— Бесстыдница… На танцульки собралась… В подоле принесешь — на порог не пущу.

— Папочка! — хохотала в ответ Инна, привыкшая к его старомодным выступлениям. — Подола-то нет! В чем нести буду? — И она комично приподняла пальчиками край юбчонки.

А мама откровенно любовалась почти взрослой красавицей дочерью. Она даже разрешила взять свою помаду и помогла сделать начес на пшеничных растрепанных кудрях.

О! Они с Танькой явились во всеоружии. Но сразу же растерялись в толпе развязных девиц и дымящих сигаретами парней.

Все топтались на месте под громкие звуки оркестра. Парочки тесно прижимались друг к другу… Как они не подумали, что надо было прийти с кавалерами! Их никто не приглашал. Их вообще не замечали в этой толпе…

И вот тогда Танька увидела Юру.

Она тут же толкнула подругу локтем:

— Посмотри, какой лапочка!

— Где? Где? — завертела головой Инна.

— Да вон же, в полосатой рубашке. С усиками.

Юра стоял в окружении парней, курил и смеялся, лениво обводя глазами танцующих. У него только начали пробиваться юношеские усики, такой пушок, который, по его мнению, делал его взрослее и старше.

— Фу! Усатый-полосатый! — фыркнула Инна.

— Не могу! Умираю! — вцепилась в ее руку Танька и зашептала, словно завораживая: — Хоть бы он меня пригласил… Хоть бы пригласил… Посмотри на меня… Ну посмотри…

Как странно, что Инне он сначала не приглянулся… Она скептически посмотрела на подругу.

— Что ты бормочешь? Пойди и пригласи сама.

— Нет, что ты! — перепугалась Танька. — Не могу. У меня коленки дрожат…

Минут пять она ныла, страдала, вздыхала, сожалела, что они не так эффектны, как «эти телки», а потом занялась самоуничижением:

— Конечно, я некрасивая… Разве такой парень обратит на меня внимание? Эти противные веснушки… Как у ребенка!

В конце концов Инне это надоело.

— Спорим, что сейчас он тебя пригласит? — спросила она.

— Как? — Танька аж задохнулась и широко раскрыла глаза.

— Молча. Ну спорим?

Подруга слегка воодушевилась, услышав в Иннином голосе решимость.

— А на что?

— Да хоть на шоколадку?

— На какую?

— «Сказки Пушкина», — ляпнула Инна первое, что пришло в голову.

— А… как ты это сделаешь? — Таньку охватили сомнения.

— Не твое дело. Главное, чтоб он тебя пригласил.

Они ударили по рукам.

И тут заиграла музыка.

Модный в этом сезоне шейк сменился вдруг красивой лирической мелодией.

— «Александрина… Какою ты была…» — старательно и чисто выводил низко хрипевший минуту назад солист.

Инна до сих пор помнила и мелодию, и слова, словно впечатавшиеся в мозг за то время, пока она решительно пробиралась от края танцплощадки к этому «полосатому».

— Стой! Стой! Не надо! — пыталась остановить ее опомнившаяся Танька.

Чтобы Юра обратил на нее внимание, Инне пришлось тронуть его за рукав. Он был на целую голову выше ее и, повернувшись, посмотрел сверху вниз на теребившую его рукав девчонку.

— Чего тебе?

— Извините… У меня к вам большая просьба…

Инне пришлось встать на цыпочки, чтобы он смог ее услышать.

— Какая? — слегка заинтересовался он.

— Вы не могли бы пригласить мою подругу? — кокетливо спросила Инна.

Ей было легко улыбаться ему и строить глазки, она же не за себя просила, ей-то было безразлично…

— А почему я должен ее приглашать?

— Потому что я поспорила, что вы ее…

— И во что вы оценили мою голову? — тут же перебил ее Юра.

— В шоколадку… — потупилась Инна, озорно глядя на него из-под опущенных ресниц.

Он расхохотался.

— Ну и где же ваша подруга?

— Вы согласны? — обрадовалась Инна. — Вон она стоит.

Танька увидела, что на нее смотрят, и выдавила жалкое подобие улыбки.

Юра повернулся к Инне, нагнулся и заглянул ей в глаза.

— А можно я приглашу вас?

— А она? — растерялась Инна. — Ведь тогда я проспорю…

— А если мы договоримся, что шоколадку ей куплю я?

Он улыбнулся так обаятельно, что Инна вдруг поняла, что Танька недаром выделила его из всей толпы.

Она секунду колебалась, не решаясь совершить такое «предательство»… Но он и ей тоже начинал нравиться… И потом, если Танька трусливая дурочка, то почему Инна должна упускать свой шанс?

— И мне! — она решительно тряхнула кудряшками.

— Что?

— Мне тоже шоколадку. Как компенсацию.

— Договорились.

Юра тут же обнял ее за талию, увлекая в круг танцующих. Инне пришлось высоко закинуть вверх руки, чтобы дотянуться до его плеч.

Тонкая ткань полосатой рубашки слегка скользила под пальцами. От него шел едва уловимый запах польского лосьона и молодого пота…

Инна прищурила глаза — разноцветные лампочки над танцплощадкой превратились в сплошную линию. Голова чуть кружилась от музыки, от того, что ее тесно прижимает к себе симпатичный взрослый парень, и от того, что Танька следит за ними завистливым взглядом.

Юра склонился к ее уху:

— И как зовут отважную амазонку?

— Инесса, — гордо отозвалась Инна.

Он удивленно посмотрел на ее светлые волосы:

— Разве ты испанка?

— Нет, — фыркнула Инна и добавила, расшалившись: — Но в моих жилах течет такая же горячая кровь!

— Я это уже понял, — засмеялся он.

Они протанцевали весь вечер. Юра не отпускал ее ни на шаг, тем более что Танька вскоре ушла, не в силах вынести их счастливый, довольный вид. И естественно, он пошел ее провожать. Тогда Инна впервые пожалела, что живет так близко.

Парень был совсем не наглым, по-взрослому предупредительным, и Инна очень удивилась, когда узнала, что он всего лишь на полтора года старше нее. Он совсем не был похож на их старшеклассников, те казались детьми по сравнению с Юрой.

Ей ужасно хотелось, чтобы он поцеловал ее в темном подъезде, но Юра лишь обнял ее, прижав на секунду к груди. И тут же отстранил.

— До завтра, — как само собой разумеющееся, сказал он.

Инна удивленно вскинула на него глаза, а сердце радостно забилось.

Он приглашает ее на свидание. Первое настоящее свидание! Завтра она его снова увидит!

А вслух почему-то спросила напряженно:

— Но ведь завтра нет танцев. Может, до субботы?

— Нет, откладывать нельзя, — серьезно сказал Юра. — Мы непременно должны сделать это завтра.

— Что?

— Купить шоколадки…

Инна чуть улыбнулась, вспоминая себя этакой смешной, язвительной, озорной девчонкой. Интересно, что он в ней нашел? Почему выбрал ее, а не Таньку? Она была убеждена, что Танька гораздо красивее, ей только не хватало уверенности и характера. А этого у Инны было в избытке.

Наверное, Юре понравились ее независимость, самостоятельность и отчаянная отвага. Он сам был отчаянным, иначе зачем бы настаивал на этих треклятых воздушно-десантных войсках?..

Инна просто объедалась шоколадками, на которые Юра тратил половину своей зарплаты, пока не призналась, что стала совершенно равнодушной к сладкому.

Они встречались каждый вечер этого безумного лета — днем Юра работал на заводе. И это делало его еще более взрослым в Инниных глазах — они-то бездельничали в каникулы. А Юра сам содержал себя. Родители его погибли, когда он был еще ребенком. После детдома он поступил в училище на механика. Он просто обожал всякие механизмы, любил копаться в моторах, отлаживать всяческие железки… Всегда чисто вымытые руки выдавали его только въевшимся глубоко под кожу серовато-металлическим оттенком. Жил он в общежитии, а наравне с учебой подрабатывал.

— Я просто совмещаю теорию с практикой, — улыбался он в ответ на Иннины доводы, что надо же и отдыхать когда-нибудь.

Выходные дни они целиком посвящали друг другу. То уезжали в Серебряный бор, то на какие-то известные только Юре пруды… Дурачились, гонялись друг за другом, лежали в высокой густой траве…

А Инна все ждала, затаив дыхание, когда он прижимался слишком тесно, когда же наконец он ее поцелует…

Неожиданно проснувшимся женским чутьем она понимала, что имеет над ним необъяснимую могучую власть. Стоило ей шутя только намекнуть, что усы делают его похожим на котенка из детских стишков, как Юра тут же без сожаления расстался с предметом своей гордости — и с гладко выбритым лицом он действительно стал интереснее… Но почему же он так сдержан? Ведь Инна ловила на себе его весьма красноречивые взгляды, а щенячьи игры и прижимания распаляли даже ее, но Юра почему-то каждый раз «тормозил», неожиданно вставал и уходил надолго плавать в одиночестве.

Томительное, мучительное лето… Прекрасное и ужасное…

И только когда уже пошли назойливые осенние дожди, когда гулять по улицам стало зябко и неуютно, когда они едва согревались в случайных кинотеатрах, Юра вдруг сделал долгожданное признание.

Они загулялись допоздна, и Инна боялась, что отец устроит нахлобучку за такую задержку. Они торопливо впрыгнули в переполненный вагон метро, и там, в тесноте, среди толкотни, он вдруг обнял ее и шепнул на ухо:

— Я тебя люблю, — и сам словно испугался своих слов.

Инна потянулась к нему, обхватила рукой за шею и, задыхаясь от переполнявшего ее счастья, шепнула в ответ:

— И я люблю тебя… Давно люблю…

Но уже надо было выскакивать, чтобы мчаться вверх по эскалатору, а потом догонять уходящий автобус.

А хотелось остановиться, прижаться друг к другу, повторять эти волшебные слова и длить это мгновение бесконечно…

И только в подъезде, пока лифт неспешно спускался с верхнего этажа, они наконец обнялись торопливо и исступленно, и первый поцелуй обжег губы, и дыхание перехватило, ноги ослабели… но Юра уже подталкивал ее к раскрывшимся дверям лифта, и Инна, ничего не соображая, машинально нажала кнопку…

У него не было до нее девчонок, а у Инны не было парней, они оба были неопытны, но жадно стремились познать все, преодолев наконец сковывающую робость.

Теперь в кинотеатрах они выбирали последний ряд и, не глядя на экран, начинали целоваться, едва только в зале гас свет.

Они садились в электричку и ехали подальше от Москвы, непрерывно целуясь в тамбуре, выходили на Богом забытом полустанке, где не было ни одной живой души, и по часу ненасытно не могли оторваться друг от друга, пока не приходила обратная электричка.

Им обоим уже становилось мало этих не утоляющих жар поцелуев. И вот однажды…

Инна помнила каждое мгновение того вечера, словно это случилось вчера. Конечно, все, что происходит впервые, ярко врезается в память… Но с годами она стала думать, что неспроста ни один из ее двух мужей, ни один из любовников так и не сумел изгладить из ее памяти тех, первых ощущений, которые подарил ей Юра.

Снегу тогда в Москве намело… горы. И мороз был около тридцати. Даже жаркие слова любви стыли на морозе, словно примерзая к заиндевевшим губам…

Юра привел ее в свое общежитие, и они пили с двумя его друзьями горячий чай и держались за руки. А потом друзья извинились и ушли куда-то, оставив их одних…

Саша и Костя… Они с Юрой понимали друг друга с полуслова. Как они потом пробовали поддержать Инну в ту кошмарную осень. Но это было потом. А тогда… Она даже предположить не могла, что такое может случиться с ее Юркой…

Мальчишки ушли, а Инна невольно бросила взгляд на Юрину койку. Она стояла у окна, над ней висела полка с книжками, и Инна, чтобы скрыть волнение, подошла посмотреть их. Все по механике, справочники, учебники. Она перелистывала страницы, совершенно не вникая, что там написано, и только прислушиваясь к мягким Юриным шагам…

Вот ключ повернулся в замке… скрипнула дверца шкафа… Он все ближе… остановился… не решается подойти вплотную…

И тогда Инна сама повернулась к нему и сделала шаг навстречу.

Как они оба были неопытны и нетерпеливы… Как торопливо раздевали друг друга, зажмурившись и ища губами губы… словно, если открыть глаза и посмотреть, исчезнет это опьяняющее волшебство.

— Ты не боишься?

Юра вдруг остановился в последний момент, приподнялся на сильных руках и испытующе посмотрел Инне в лицо.

— Нет…

Она зажмурилась еще крепче и затаила дыхание…

И удивилась, что нет боли, о которой шушукались девчонки. А есть только безумное чувство полета, парения, словно они поднялись над узкой скрипучей кроватью и обнимают друг друга крыльями в воздухе, как птицы…

Она даже не сразу поняла, что вот это и есть «то самое», сокровенное, запретное, взрослое…

Только радость — вот теперь мы вместе, до конца…

Она крепко обняла Юру, прижимая его к себе, и удивилась… Его плечи вздрагивали, он весь трясся мелкой нервной дрожью…

— А я тебя чувствую, — шепнула она и счастливо засмеялась. — Там, внутри… Это ты?

Он оторвал лицо от ее плеча и тоже улыбнулся, смущенно и радостно.

— Это мы…

Странно, но Инна совершенно не испытывала стыда. Прижавшись друг к дружке на тесной койке, они исследовали запретные, потаенные места своей «половины» и совершали открытия… А потом находили губами глаза, щеки, волосы и целовались, целовались…

Сколько длилось это волшебство? Час? Вечность?

В дверь тихонько, деликатно постучали.

— Сейчас, — сказал Юра внезапно охрипшим басом.

Они переглянулись, как заговорщики, и засмеялись.

— Я испачкала твою постель! — вдруг в панике сообразила Инна и тут только заметила, что лежит на старой Юриной рубашке, тоже полосатой, как и та, которую он надевал на танцы…

Они совсем не торопились, разбирая брошенную на пол одежду.

В дверь опять постучали, уже нетерпеливо.

Они быстро застелили постель одеялом и открыли ребятам, держась за руки и не скрывая переполнявшего их счастья.

И ни Саша, ни Костя не позволили себе понимающей ухмылки, глядя на эти сияющие лица. Да разве могла прийти на ум пошлая мысль, когда эти двое так переполнены случившимся?

Всю долгую зиму и слякотную весну Саша с Костей давали приют ошалевшим влюбленным. А едва пригрело солнышко, ложем для них стала нежная, пробившаяся сквозь прошлогоднюю листву травка. Они брали с собой бутерброды и исчезали на целый день, только вдвоем, в знакомых с прошлого лета заповедных уголках.

На носу были экзамены, но Инне ничего не лезло в голову, кроме сумасшедших воспоминаний о прошлом вечере и радостного предвкушения нынешнего…

Они хорошо изучили друг друга, они шаг за шагом вместе познали сложную науку взаимодействия тел, и никакая другая наука не могла сравниться с этой, волнующей и прекрасной.

Инна с трудом кое-как сдала выпускные экзамены в школе и с треском завалилась на первом же в институт. Но она не расстроилась, даже обрадовалась, что наконец-то свободна от нудной зубрежки и теперь все ее время без остатка будет принадлежать только Юре.

Ее одноклассники строили планы на самостоятельную жизнь, и Инна с Юрой тоже мечтали о том времени, когда, не скрываясь, смогут жить вместе.

Только одна проблема омрачала их надежды — Инне было всего семнадцать, а Юре осенью предстояло идти в армию.

— Я буду ждать тебя, — горячо заверила Инна. — Знаешь, какая я верная! Только… целых два года… Да я же умру за это время…

— Я буду каждый день писать тебе, — обещал Юра.

— И я тебе… каждый день!

Томительное предчувствие разлуки тут же сменялось детской радостью наслаждения каждой проведенной вместе минутой…

Как они были тогда наивны… Почему она не вцепилась в него, зачем отпустила, позволила уйти в эту проклятую армию?

«С любимыми не расставайтесь…» Она же читала эти стихи и все же не последовала такой мудрой заповеди…

Когда Инна провожала Юру к военкомату, под ногами шуршала золотая листва, и нежаркое солнце еще ласкало голые, облетевшие ветки деревьев.

Саша и Костя тоже уходили вместе с Юрой. Именно тогда при виде их наголо остриженных голов у Инны вдруг сжалось сердце от неясного предчувствия чего-то неотвратимого… Но тогда она думала, что теряет сейчас привычный круг друзей, лишаясь вместе с любимым и всего того, что было близко, знакомо, понятно, что вселяло чувство уверенности и защиты.

Юра по ее просьбе не остриг смоляную шевелюру и выделялся среди толпы призывников.

Вокруг плакали, прощаясь, матери и невесты, а Юру провожала только она одна, и только ей посвятил он эти последние минуты, торопливо шепча напоследок все, что не успел сказать.

Инне почему-то стыдно было плакать, да и Юра старался шутить, мол, не на войну провожаешь, два года не срок для влюбленных… И, глядя на таких же девчонок-невест, Инна утешала себя, что не так это страшно, не одна же она такая, они тоже будут ждать и писать письма…

Юра помахал ей последний раз и побежал к автобусу, Саша и Костя тоже обняли ее, пожелав терпения, и автобусы прошуршали шинами мимо, давя опавшую листву…

И потянулись дни… долгие, политые холодными ливнями, пустые и тоскливые…

И от этой беспросветной мути за окном и бесконечных мыслей у Инны теперь постоянно болела голова, к горлу подкатывала тошнота, а нос, как у служебной собаки, различал малейшие оттенки запахов, ставших вдруг неприятными и резкими.

— Ты не заболела? — тревожно спрашивала мама, когда Инна, едва ковырнув ложкой в тарелке, срывалась с места, зажав рукой рот. — Что ты ела? Может, отравилась? Покупала на улице пирожки или чебуреки?

Мама считала, что ни в коем случае нельзя есть общепитовскую стряпню, чтобы не подхватить дизентерию или какую-нибудь другую заразу.

Она и потащила Инну к врачу, подозревая, как обычно, самое страшное — холеру или гепатит. Но приговор оказался страшнее и неожиданнее — Инна была беременна.

Громкий, бурный скандал. Выяснения, обвинения, слезы, уговоры сделать аборт… Как только Инна выдержала этот напор ошалевших от свалившейся на них беды родителей?

Она тоже была растеряна и испугана, но одновременно робкое чувство счастья понемногу оживало в душе. Это их ребенок… это Юрин сын… Он будет похож на него, он свяжет их еще крепче…

Она изо всех сил сопротивлялась маминой настойчивости, и та, в конце концов, сдалась, махнула рукой. Да и срок уже был критическим, ведь Инна по неопытности проморгала первые симптомы.

Надо было сообщить об этом Юре.

Инна долго сидела над листочком бумаги, не зная, как написать радостное и пугающее известие.

«Я жду ребенка»… Нет, не так… «Юрочка, любимый, у меня большая радость. Я узнала, что у нас будет…» Как все-таки трудно поведать любимому такую простую новость.

А тут еще невесть откуда взявшийся страх сомнения заполз в душу скользкой змеей… А вдруг Юра не захочет? Вдруг в ответ она получит холодную отповедь? Дескать, мы еще молоды, я не готов взять такую ответственность… И все те доводы, которые приводили родители: где жить, на что и зачем тратить на пеленки лучшие молодые годы, еще успеется… А специальность? А учеба? Останешься без образования, с ребенком…

Но Юрка словно ошалел от радости. Прислал такое восторженное письмо… Инна тысячу раз перечитывала его, пряча под подушкой. А из почтового ящика каждый день вынимала новое, коротенькое послание с излияниями любви, нежности и ожидания…

Время шло, у Инны вырос живот, будущий человек, которого она носила под сердцем, стучался внутри нетерпеливо и требовательно.

Инна рассматривала себя в зеркало, радуясь, что Юра не видит, как не лучшим образом изменилась ее фигура. Не видит этих противных пятен на лице, ее походки чуть боком, уточкой. Он смотрит на ее фотографию и думает, что она все так же красива. Это хорошо. Вот только жаль, что не слышит он этих мягких толчков и шевелений внутри нее, не идет рядом с ней по улице, поддерживая на скользком тротуаре… Она ловила себя на том, что завидует девчонкам, топающим в обнимку с кавалерами… Вот если бы Юра был рядом…

Но благодаря письмам он и так был все время с ней. Они посчитали, что ребенок должен родиться в начале лета, и к этому времени Юра рассчитывал получить отпуск, чтобы принять из Инниных рук пищащий, перетянутый голубым бантом кулек.

Инна сотни раз представляла себе, как это будет. Она в мыслях обнимала Юру, склоняясь вместе с ним над кроваткой их малыша…

Последнее письмо она получила за месяц до родов. Юра писал, что скоро начнутся учения, а сразу после них пусть ждет звонка в дверь.

И странно, что именно в этом письме он почему-то убеждал ее в том, что они всегда будут вместе, всю жизнь, долго-долго…

«Что бы ни случилось, малыш, ты помни одно: мы никогда не расстанемся. У нас впереди целая вечность. Ты не волнуйся, спи, гуляй, питайся как следует. И думай только о том, что я всегда буду с тобой, даже если меня не будет…»

И его не стало…

Сначала опустел почтовый ящик, и долгие две недели Инна с надеждой заглядывала в него… А потом пришла телеграмма.

Командир войсковой части сообщал, что Юра погиб при исполнении воинского долга. Соболезнования. Дата. Подпись.

Это казалось дурной, злой шуткой. Инна, ничего не понимая, читала текст, и буквы никак не хотели складываться в слова.

Она слышала, как охнула мама, взяв из ее рук этот голубой клочок бумаги… Но на лице застыла глуповато-радостная улыбка, с которой Инна бросилась к двери на неурочный звонок. Она была уверена, что сейчас увидит его, бросится ему на шею, поцелует родные голубые глаза под густыми смоляными бровями…

Мозг отказывался верить в эту чушь, а сердце отказывалось чувствовать.

Этого не может быть! Этого не должно случиться! Это несправедливо!

Он был жив для нее, когда Инну увозили в больницу с внезапно начавшимися схватками… Он был жив, когда, оглушенная болью, она звала его, цепляясь за руку врача… Он был жив, когда ей впервые показали сына — сморщенного, с всклоченными черными волосенками и ярко очерченными ниточками темных бровей…

Это было сумасшествие, помрачение рассудка, но Инна твердила, как помешанная, что Юра скоро приедет, и шептала, кормя сынишку:

— Ты весь в папу… Он так обрадуется… Ешь побольше, мы покажем ему, какие у тебя толстые щечки…

Он умер для нее только после Сашиного письма. Оно не оставляло больше никакой надежды.

Саша был следующим в группе десантников, он покинул самолет сразу же за Юрой и видел, как его друг и Иннин любимый камнем летит вниз, борясь с заклинившими стропами.

Парашют не раскрылся. Одна возможность из тысячи… Почему же именно у него?!

— Почему же ты жив? — ненавидяще прошептала Инна. — Почему не ты надел тот парашют? Почему у тебя раскрылся, а у него нет? Почему ты не пытался помочь, поймать, спасти? Ведь он должен жить, должен!

Друзья предлагали Инне помощь, но она отправила им гневное короткое послание, что не желает их отныне ни видеть, ни слышать. Они умерли для нее вместе с Юрой.

Это было больно, несправедливо, но иначе она просто не могла.

Ее стали мучить кошмары. Ночами она просыпалась от страха вся в липком поту. Ей чудилось, что она падает, несется вниз с бешеной скоростью. Ветер свистит в ушах, вокруг клубится серый туман и мешает дышать… А земля надвигается снизу, даже не земля, а разверзшаяся бездна… И там, внутри, кто-то злобно хохочет, поджидая ее…

Она боялась выйти из дома даже на прогулку с Алешкой. Она вообще стала бояться людей, звонков телефона, стуков в дверь.

Родители сходили в загс зарегистрировать внука, и Инна, взяв в руки свидетельство о рождении, залилась слезами. В графе «Отец» стоял жирный прочерк. Словно не было у Алешки отца, словно и не жил Юра на свете — только прочерк остался, стирающий последнюю память.

И больше никто на свете, кроме нее, не помнит и не знает, каким же он был… И Алешка никогда не увидит его ласковой улыбки, его не подкинут в воздух крепкие руки… И не обнимут больше Инну, и губы их не сольются в долгом поцелуе…

Она выключала телевизор, если шел фильм про любовь, уходила, если отец садился смотреть передачу о войне…

Она брала на руки Алешку и смотрела в его лицо, отыскивая с каждым днем все больше Юриных черт…

У нее даже фотографии не осталось нормальной — только любительская, засвеченная, где Юра стоял в полный рост вдали, и угадывались только шевелюра и брови…

Ее обокрали, обокрали, обокрали!

С тех пор она боялась высоты…

— Вам плохо, леди? — спросил заботливый сосед.

— Нет-нет, ничего, — слабым голосом ответила Инна.

— Скоро приземляемся, — улыбнулся мужчина. — Москва!

Глава 4

Телячьи нежности

«Пристегните ремни» — загорелось на табло в салоне самолета. Инна вздохнула с облегчением, скоро шасси коснутся земли, и она почувствует себя в безопасности.

— Пристегните ремень, — в ту же самую минуту кивнул таксист Николаю Павловичу, усевшемуся на переднее сиденье.

Совсем скоро Инна спустится по трапу в международном аэропорту Шереметьево-2.

Совсем скоро встретятся отец и дочь, мать и сын, будущие свекровь и невестка. Их взаимоотношения сплетутся в такой плотный, замысловатый клубок, что невозможно будет предугадать последствий.

А пока — пока они движутся навстречу друг другу. Семья наконец воссоединится, пусть и на короткий срок. Никто из спешащих на эту встречу еще не думает о том, что и в самый короткий срок судьба может круто изменить свое течение.

…Инна почувствовала легкий толчок самолета о землю: приземление словно бы поставило точку в ее воспоминаниях о Юре, о ее единственной большой любви. Лайнер бежал по посадочной полосе, переключая регистр ее мыслей с прошлого на настоящее.

Сейчас она увидит отца — такого твердого всегда, такого непреклонного, так безоговорочно осудившего дочь-эмигрантку. Примет ли он свое блудное дитя?

А сын? В последний раз Инна видела его десятилетним мальчиком. Знает его фактически только по переписке. А так хочется поглядеть на своего повзрослевшего ребенка воочию!

И еще эта ее будущая родственница, Надя. Какова она? Инна очень надеялась, что сын сделал достойный выбор.

Пока таможенники досматривали ее багаж, Инна с нетерпеливым любопытством поглядывала сквозь стекло, отгораживающее ее от зала ожидания.

Вот бродит, то и дело поглядывая на часы, какой-то ссутулившийся старичок. Казалось, дедуля перепутал место встречи, настолько неорганичен он был для международного аэропорта. Его родственники могли бы летать, скажем, на допотопном «кукурузнике».

Вот от окошка справочного бюро к старику подбежала девушка — маленький бледный черноволосый очкарик. Она что-то втолковывает деду, а тот в ответ недовольно и сердито бурчит.

А вот к ним присоединяется…

Сердце у Инны громко стукнуло один-единственный раз и, кажется, остановилось.

Это же… Юра! Уж не грезит ли она наяву? А может, заснула в мягком кресле самолета и посадки еще не было?

Точь-в-точь он. Такой же длинный, с нервными подвижными губами. Те же голубые глаза под густыми бровями. Жесты, походка — все Юрино.

— Ю мэй гоу. — Таможеннику пришлось тронуть эффектную американку за плечо, потому что она никак не отреагировала на его реплику. — Вы можете пройти.

— А? — Инна вздрогнула и очнулась. — Ес, ес, спасибо.

Это не сон и не грезы. Это правда. Там, за стеклом, — ее сын, полная копия своего погибшего отца.

«Вот он каким стал, мой мальчик! — с гордостью подумала она и, подхватив сумку, ринулась к выходу. — Тогда, выходит, старичок… папа? Боже, как он изменился…»

— Хелло! — подошла она к троице встречавших.

Они изумленно оглядели статную незнакомку. Надины глаза восторженно и немного завистливо блеснули за очочками, и девушка тут же принялась лихорадочно одергиваться и оправлять платье, даже живот старательно подтянула: у прибывшей в отличие от нее фигура была безукоризненной. Но ножки Надины так и остались стоять немножко косолапо, носками внутрь.

Однако Инна не замечала смущения своей будущей невестки. Она не отрываясь глядела в ярко-голубые глаза сына. Такая голубизна бывает только у неба — неба, отнявшего жизнь у ее любимого.

А Леша тоже, как загипнотизированный, уставился на мать. Казалось, он пытался что-то припомнить и не мог. Во взгляде не было радости, только напряжение.

Затянувшееся молчание было прервано старческим брюзжанием:

— Явилась не запылилась, кхе-кхе! И даже не поздоровается. Или так принято в мире загнивающего капитализма?

Инна спохватилась: и правда! Для отца иностранное словечко «хелло» не могло, конечно, быть настоящим приветствием. В его глазах оно свидетельствовало скорее о распущенности нравов. Постарел, иссох, а характер не изменился.

— Здравствуй, папа! — Она наклонилась, чтобы поцеловать сморщенную щеку, однако старик брезгливо отстранился, и она чмокнула лишь воздух.

Инна не обиделась: она привыкла терпимо относиться к чужим причудам. Да и не до отца ей в общем-то было. Ведь рядом стоял ее мальчик!

Но это — на потом, на сладкое. И она шагнула сперва к Наде, протянув ей руку:

— Здравствуйте, Надежда. Я рада вашему знакомству.

— Вы хотели сказать — нашему знакомству! — защебетала девушка, вцепившись в тонкую ладонь Инны пухленькими пальчиками. — Я тоже очень, очень рада!

И тут же сама, первая, кинулась ей на шею, точно маленькая обезьянка. Надя была намного ниже ростом, поэтому почти повисла на Инне, едва касаясь земли мысочками, и звонко чмокала ее куда придется, оставляя на лице следы ярко-вишневой помады.

Алексей нервно дернул невесту за платье, оттаскивая ее от матери.

— Надь… ну… — прошипел он, сам не свой от неловкости.

Девушка испуганно глянула на жениха и сконфуженно отступила. Инне стало жаль ее, и она ободряюще кивнула:

— Все о'кей, Надежда. Я надеюсь, вы и впредь будете исправлять мои ошибки в русском.

Старик пробурчал:

— Во выделывается, как вошь на гребешке. Родной язык коверкает.

Алексей и на деда посмотрел сурово. Юноша чувствовал себя так, будто его представляют иностранной кинозвезде, и никак нельзя оскандалиться, однако это вот-вот произойдет.

Он-то ожидал увидеть простую женщину, вроде бабы Лены, которую любил и хорошо помнил. А эта незнакомка… Такая «не наша», так просто и одновременно так роскошно одетая… Молодая — не верится, что ей уже под сорок. Он знал много сорокалетних женщин, и все они были если не старухами, то по крайней мере «тетками», это уж точно. А эта как девушка.

Вон Надюша: все утро красилась, накручивала волосы на бигуди, чуть не опоздали из-за нее. Самые дорогие свои украшения понавешала в неимоверном количестве: золотая цепочка переплелась на шее с серебряной, да еще бусы из индийских камней поверху болтаются. А в ушах — гроздья янтарей.

— Как я выгляжу? — тревожно спросила она Лешу перед выходом из дома.

— Обалдеть! — искренне ответил он тогда.

А теперь понял: безвкусица. Перебор, нарочито. И никак не вяжется с обстановкой. К тому же босоножки, золотые, на высоких каблуках, уже успели натереть ей ноги, несмотря на то что под них пододеты подследники — якобы незаметные, на деле же портящие весь вид, точно выставленное напоказ нижнее белье.

Зато эта удивительная незнакомка… Даже в мыслях он еще не решался назвать ее «мама»… Выгоревшие на солнце волосы свободно падают на плечи. Никаких заколок, никаких ухищрений. Однако же как они естественны, как блестят, как безукоризненно лежат — волосок к волоску!

Ничего вопиюще яркого в одежде. Блеклая свободная хлопчатобумажная рубашка — вроде бы мужская, да не мужская. Вроде бы мелочи — не то покрой воротника, не то складочки над плечом — превращают ее в изысканную дамскую блузку. Простые, просторные брюки. Надя, примеряя такие, непременно сказала бы, что они не по размеру — велики. Но если приглядеться внимательней, то становится ясно, что так и задумано и что на самом деле они скроены именно таким образом, чтобы подчеркнуть прелесть фигуры: не нарочито, не назойливо, а оставляя простор для фантазии и домыслов.

Легкие туфли на плоской подошве — подобранные, однако, в тон всему ансамблю. Единство стиля — вот как это можно было бы назвать. А не сборная солянка, как у Надежды. И никаких тебе побрякушек, только в вырезе низко расстегнутой блузы скромный крестик. И никаких следов косметики. Естественный темный загар: еще бы, ведь Инна проводит дни на солнце, на воздухе, в окрестностях своего ранчо!

Короче, Алексей был очарован — и робел.

Инна робела не меньше, но она умела сохранять маску невозмутимого дружелюбия.

Никто не заметил, что голос ее слегка дрогнул, когда она произнесла:

— Добрый день, мой дорогой сын!

От этой короткой фразы, не совсем по-русски выстроенной, у Алексея почему-то навернулись на глаза слезы. Пытаясь скрыть их, он обнял мать. Они приникли друг к другу — такие родные и такие далекие!

У Инны мелькнуло обрывочное воспоминание: она боится взять своего ребенка на руки. В роддоме для них устроили несколько занятий: обучали молодых мам, как правильно пеленать младенцев. Но тренировки проводились на пластмассовых куклах. А тут акушерка протягивает ей нечто живое, теплое и тихо кряхтящее. И «оно» еще не умеет держать головку. Страшно.

— Чего испугалась? — посмеялась над ней пожилая акушерка. — Клади головку на локоть, а сама хватай его за заднюю ногу!

Инна тогда рассмеялась: надо же, задняя нога! Точно она родила не мышонка, не лягушку, а неведому зверушку! И смех оттеснил страх.

Сейчас она тоже попыталась сама себя рассмешить: представила, как хватает этого рослого парня за заднюю ногу, чтобы не уронить.

И робость отступила, сменившись совсем другим ощущениям.

Подсознательно она боялась, что Леша напомнит ей Юру не только внешне, но и… по запаху. У ее любимого кожа как-то удивительно пахла — такого она не встречала больше ни у одного из мужчин. Это было что-то вроде смеси кедровой хвои и перебродившего винограда. Зовущий, тревожный аромат. Он улавливался не столько ноздрями, сколько нутром. От него начинало щекотать где-то под коленками. И в ногах сразу возникала слабость… Можно ли на всю жизнь запомнить запах? Оказывается, можно. Только словесному описанию он не поддается…

К ее великому облегчению, — но одновременно и разочарованию, — сын был лишен этой особенности. Он пользовался американской туалетной водой — Инна безошибочно распознала ее марку. Запах сам по себе был интересным, но никак не вязался с обликом парня: ему бы что-то более сложное, более трепетное… Она непременно этим займется: видимо, мальчик просто не приучен придавать значения ароматам.

Тут она ошиблась. Алексей был, как и мать, одарен тонким обонянием. И сейчас его, и так очарованного, окончательно околдовал запах, исходящий от волос этой женщины, родившей его двадцать лет назад. Букет луговых цветов под жарким, зависшим в зените солнцем, плюс легкий ветерок откуда-то с ледяного озера… И, может быть, еще чуточку свежего, только что выпавшего снега…

Опять он невольно сравнивал. Надя всегда покупала терпкие арабские духи: ей нравились их замысловатые позолоченные флаконы из толстого стекла с притертыми пробками. Девушке даже в голову не приходило, что запахи этой парфюмерии делают ее на десяток лет старше. Алексей задыхался в жаркие ночи любви, когда испарения потных тел усиливали интенсивность духов. Потому-то он и приобрел себе этот крепкий, «очень мужественный» спрей, перебивающий Надину арабскую сладость. А вовсе не оттого, что его нос был нечувствительным, как решила мать.

— Нежности телячьи! — снова забрюзжал Николай Павлович. — За всю жизнь решила наверстать? Леха, а ты-то чего раскис?

Мать и сын оторвались друг от друга. Инна заметила: бедняжка Надя приспустила ремешки-задники у своих сверкающих босоножек. Ей было уже невмоготу стоять посреди зала в неудобной обуви.

— Давай сделаем эксченч, — предложила женщина, и девчушка тут же радостно и благодарно закивала.

Отойдя к стеночке, они поменялись туфлями.

Николай Павлович что-то недовольно пробубнил по поводу стриптиза на глазах честного народа, а его внук следил за процедурой переобувания широко раскрытыми глазами.

Он как будто ждал, что сейчас произойдет некое преображение одной женщины в другую, но…

Ничего не изменилось. Надя как была, так и осталась косолапенькой. Более того, в туфлях без каблуков она даже стала казаться грузной, точно приплюснутой к полу, несмотря на всю свою миниатюрность.

А Инна, наоборот, словно приподнялась над землей. Попробовала пройтись: ее ли размер? Оказалось — как раз ей по ноге, как и прикидывала. И самое удивительное, что золотые вечерние босоножки из тонких ремешков, как выяснилось, идеально гармонируют с чуть помятой одеждой стиля сафари! Как будто изготовлены специально к этой рубашке и этим брючкам на заказ!

Надя со счастливой улыбкой уже размашисто шагала к стоянке такси, тяжеловато ступая на пятку. Инна грациозно летела следом. За ними размеренно шествовали дед с внуком…

Глава 5

Золотые босоножки

Обогнув широкую эстакаду, такси выехало на шоссе. Темно-серые кубы Шереметьева-2 остались позади. А впереди была Москва. Родной город. Как он примет ее на этот раз?

В машине Инна оказалась в самом углу, прямо за водителем. Надя уселась у другого окна, пропустив Алексея в середину. Он был немного смущен неожиданным соседством с матерью и поэтому неотрывно глядел вперед на дорогу. Инна же, напротив, внимательно изучала сына. Он это чувствовал и от этого смущался еще больше.

Да, он был очень похож на отца, этот двадцатилетний худой паренек. Те же глаза, брови, губы… Но вместе с тем Инна замечала и другие, видимо доставшиеся от нее, черты. Например, пухлые, нежно-розовые мочки ушей были совсем не такие, как у Юры. Тонкие и длинные пальцы, изящные кисти рук, узкие запястья — все это было ее, Иннино, соломинское.

У Инны вдруг сжалось сердце. Она вспомнила, что такие же пальцы были у мамы. Иногда (это случалось очень редко) мама садилась за старый кабинетный «Стейнвей», оставшийся в наследство от прадедушки, до революции служившего инспектором в министерстве просвещения. Мама устраивалась поудобнее на вращающемся табурете, поднимала пюпитр для нот, раскрывала свои любимые «Багатели» Бетховена… Ее руки, в другое время моющие посуду, стирающие, выжимающие половую тряпку, вдруг преображались. Пальцы становились гибкими и подвижными. Они словно летали по пожелтевшим от времени клавишам рояля, извлекая из него то мягкие, нежные, то сильные и решительные звуки. И дом оживал. Мелодия проникала в самые дальние, пыльные и заброшенные уголки их квартиры, ударяла в потолок, в оклеенные бежевыми обоями стены, исчезала в шкафу и вновь появлялась из открытой крышки рояля. Да, мастера, сделавшие его в начале века, безусловно знали свое дело.

Однажды рояль исчез. Вместо него появилось полированное пианино «Беларусь» и новые сапоги. Сапоги у мамы, сапоги у папы и сапоги у Инночки…

Конечно, пианино тоже издавало какие-то звуки. Но чудо исчезло. С таким же успехом можно было бы включить старенький проигрыватель «Аккорд» или, скажем, радиоточку. А самое главное — перестала происходить метаморфоза с мамиными руками. Пластмассовые клавиши «Беларуси» нажимались с трудом. И мама перестала играть.

У Леши руки были такой же формы, как у мамы. Пальцы, пожалуй, даже подлиннее, чем у самой Инны.

Она скосила глаза на свои руки. Да, подлиннее.

Заметив, как пристально мать смотрит на его руки, Леша машинально спрятал их в карманы. Инна улыбнулась и отвернулась к окну.

— Ишь ты, — Николай Павлович первым нарушил тишину — с того момента как машина тронулась, никто еще не произнес ни слова, — и сюда добрались желтозадые.

Все вопросительно посмотрели на него.

— Реклама — сплошная Корея, — продолжал он. — Как будто у нас своих, отечественных производителей нет. Тьфу! До чего страну довели, сволочи!

И действительно, вдоль дороги стояли огромные щиты с рекламой корейских фирм.

— Они эти щиты на корню закупили, — авторитетно объяснил таксист. — Еще когда Шереметьево-2 только строили.

— Скоро они всю Россию на корню скупят, — пробурчал старик и снова погрузился в молчание.

Машина подпрыгнула на ухабе. Потеряв равновесие, Инна всем телом навалилась на Лешу, а тот в свою очередь на Надю.

— Ой! — вскрикнула она от неожиданности. — Лешка, ну осторожней, платье помнешь.

Инна отодвинулась от сына:

— Извини.

— Ничего, — продолжая глядеть на дорогу, ответил Леша.

«Он меня почему-то стесняется, — подумала Инна. — А может, это только поначалу? Ничего. Привыкнет».

Она пошевелила пальцами ног. Надины золотые босоножки не то чтобы жали, а были какие-то неудобные. Жесткая кожа врезалась в ступни, а коленки из-за высоких каблуков пришлось подтянуть чуть ли не к подбородку. Все это было очень неудобно. Но главное…

Когда Инна увидела на ногах невестки эти ужасные, безвкусные босоножки, она вдруг вспомнила, как сама тоже была обладательницей точно таких же. «Стоп! — сказала она себе. — Я приехала в Москву. На свадьбу сына. Прошло уже почти двадцать лет. Пора бы уже забыть…»

Легко сказать «забыть». Особенно то, что мучило тебя многие годы, приносило горькое чувство стыда и боли, которое неожиданно, в самый неподходящий момент, заставляло краснеть и опускать глаза.

— Видимо, ты нездорова, — говорил Тэд в такие минуты. — Выпей аспирин и приляг.

Инна пила аспирин и ложилась. Просто потому, что можно было, уткнувшись в подушку и закрыв глаза, дождаться, пока воспоминания, вдруг всплывшие в ее памяти, не прокрутятся снова, не оживут со всеми подробностями и деталями и не иссякнут, не уйдут в глубины памяти, чтобы потом снова всплыть через полгода. Милый, тактичный и внимательный Тэд! Как я тебе благодарна за то, что ты никогда не задаешь лишних вопросов, а предлагаешь лекарство от воспоминаний — аспирин, диван и одиночество…

Поменяться с невесткой обувью Инну заставило не только желание избавить ее от мучений, а еще и то особое сладко-мазохистское чувство, заставляющее, скажем, то и дело касаться языком ноющего зуба — больно, а остановиться не можешь.

Лешке исполнился год. Сам по себе этот факт говорил о многом: из сморщенного розового комочка, каким приняла Инна своего сына из рук акушерки в роддоме, он превратился во вполне сформировавшееся человеческое существо, со своим характером, привычками и желаниями. Он рос здоровым ребенком — в девять с половиной месяцев маленькие ручонки, держащиеся за прутья манежа, разжались, и Леша самостоятельно сделал несколько нетвердых шагов.

— Батюшки! Пошел! — всплеснула руками сидевшая тут же за каким-то рукоделием мать Инны.

Через неделю Лешка уже вовсю носился по квартире, увлекая за собой скатерти со столов, переворачивая вазы и безжалостно раздирая на части еще не прочитанную дедом свежую газету.

Итак, ее ребенку исполнился год. Но для Инны эта дата имела и другое значение. Год прошел и с того страшного дня, когда она получила телеграмму с извещением о гибели Юры. Кто сможет подсчитать, сколько раз у Инны замирало сердце, когда в квартире раздавался телефонный звонок или стук в дверь? А сколько раз ее переполняло чувство материнской радости, когда Леша научился держать головку, произнес первое «мама»? Или когда у него прорезался первый зубик? Сколько раз она поворачивала ключ в замке почтового ящика с тайной, сумасшедшей надеждой… На что?..

Словом, горе и радость сплелись для Инны воедино в тот, пожалуй, самый трудный год в ее жизни.

Что делать дальше? Инна чувствовала, что пора что-то решать. К тому же к этому подталкивали многозначительные взгляды и выразительное молчание матери. Отец же со свойственной ему прямолинейностью время от времени усаживал Инну напротив себя с одной и той же фразой:

— Ну что, доча. Как дальше-то жить будем?

Инна не знала, что ответить отцу. Благо все время находилось какое-нибудь неотложное дело: то Лешка кричит — есть требует, то молоко на плите убегает… И «серьезный разговор» откладывался.

Как-то раз Инна поделилась своими проблемами с Галей — школьной подругой, учившейся тогда в МГУ на юрфаке и иногда забегавшей посплетничать о своих многочисленных поклонниках. Выслушав Инну, Галя только фыркнула:

— Мужика тебе, Инка, надо — вот и все.

— А как же… Как же… — испуганно пролепетала Инна. — Как же… Леша… Юра…

— Послушай, — решительная Галя взяла подругу за плечи и легонько встряхнула, — пора бы тебе уже проснуться. Год прошел. Понимаешь? Год! Юры нет!

Инна попыталась сделать протестующий жест, но Галя только сильнее сжала ладони.

— Его нет! — повторила она. — Он умер. Погиб. А ты жива. И ребенок твой жив, слава Богу. Так что подумай о нем. И о себе заодно. Вон в зеркало посмотри! Ты же красивая девка — а до чего себя довела? Ребенок ребенком, я, все понимаю, но нельзя же так себя изводить!

Инна повернулась к зеркалу. В нем отражалось осунувшееся лицо с синими кругами под глазами, кое-как собранные на затылке волосы. Усталые руки без признаков маникюра лежали на коленях.

— Ну как?

— Честно говоря, неважно, — опустила глаза Инна.

— Ну вот видишь!

Галя тоже заглянула в зеркало и уверенным жестом поправила свою умопомрачительную прическу.

— В общем, так. — Она наконец отпустила Иннины плечи. — В среду у Толи день рождения. Будут все наши…

— Да нет, нет, что ты, — замахала руками Инна. — Я в таком виде.

— Не дрейфь! — твердо сказала Галя. — Подкрасишься, глазки подведешь — все будет в порядке. Да-а, совсем забыла! Я же тебе шмотку симпатичную принесла!

И она вытащила из сумки полиэтиленовый пакет.

— Галь, это ж дорого, — пролепетала Инна, извлекая из пакета бежевый кримпленовый брючный костюм.

— Полтинничек всего! Подарок. Костюмчик-то штатовский. А деньги отдашь, когда будут.

— Я в среду не могу, — не очень уверенно сказала Инна. Она все еще сомневалась.

— A-а, понимаю. Прием в МИДе, наверное? — усмехнулась Галя. — Ты мне тут не выдумывай. С Лешкой старики посидят. И запомни — совсем не обязательно вот так сразу жениха искать. Посидишь, с людьми пообщаешься. Войдешь в нормальное русло. А там видно будет. В общем, в среду в пять я за тобой заеду.

И она умчалась.

Тот вечер прошел неважно. Инна настолько отвыкла от подобных мероприятий, что сразу смутилась от обилия незнакомых парней и разодетых девушек. Правда, поначалу за ней пытался ухаживать один симпатичный блондинчик в дорогом костюме, но она только односложно отвечала на вопросы и равнодушно поглядывала по сторонам. Так что он быстренько отстал.

После танцев все стали играть в «бутылочку», а потом, как водится, разбрелись парами по углам. Инне стало совсем скучно.

— Ничего, ничего, — подбадривала ее Галя, отрываясь от своего очередного кавалера. — Пообвыкнешь. Разойдешься. Вот держи трешку на такси.

И, насильно всунув мятую бумажку в карман начавшей было сопротивляться Инне, она вернулась к своему приятному занятию.

Когда Инна вышла на улицу, уже стемнело. Свободных такси было мало, да и те стремительно проносились мимо. В конце концов она решила рискнуть и поймать частника.

Резко затормозив, перед ней остановилась новенькая лаково-черная «Волга». Водитель потянулся к ручке и сам распахнул дверцу.

— Мне на Плющиху.

— Садитесь.

В салоне автомобиля было чисто, тепло и уютно. Кресла, обитые темно-вишневым бархатом, стереомагнитофон… Что сразу поразило Инну, так это отсутствие обычного в машинах запаха бензина. Вместо этого в воздухе пахло чем-то пряным и терпким, напоминающим смесь мускуса, корицы и красного перца. На переднем зеркале болтался небольшой улыбающийся чертик.

Вдруг из-под Инниного локтя раздался пронзительный писк. Она вздрогнула, а водитель, улыбаясь, полез куда-то между кресел и извлек небольшую телефонную трубку.

— Извините, — любезно сказал он Инне — и тут же в трубку, жестко и властно: — Да… нет… нет… Я же сказал — завтра в девять утра мне нужен… Что значит «не можем»? Меня это не касается. Если надо — сидите всю ночь…

Он говорил с еле заметным акцентом, а уверенные нотки в голосе выдавали человека, который привык командовать. В узких полосках света от проносящихся мимо уличных фонарей Инне удалось разглядеть, что обладатель машины с радиотелефоном был крупным мужчиной лет сорока — сорока пяти, с большими залысинами, волевым подбородком и мохнатыми бровями.

— … Так что имейте в виду. Я два раза повторять не люблю. Все. — Он щелкнул переключателем на трубке и вернул ее на прежнее место.

— Извините, — повторил он. — Подчиненные замучили.

Несколько секунд он вел машину молча, затем достал из кармана пиджака массивный портсигар, тускло сверкнувший вделанным в крышку зеленым камнем.

— Курите?

— Да… Пожалуй, — зачем-то сказала Инна, хотя давным-давно не брала сигарету в руки.

В портсигаре рядком лежали странные сигареты — короткие, толстенькие, без фильтра и без названия. Инна с опаской взяла одну.

— Это «Самсон». Голландский табак. Я сам готовлю сигареты. При помощи специальней машинки. Аромат беспддобный.

Он щелкнул зажигалкой и, пока Инна прикуривала, внимательно смотрел на нее. Надо сказать, что она почти физически ощутила, как его взгляд скользнул по ее глазам, аккуратно припудренному носу, неумело втягивающим дым губам, затем переместился на ее тонкие, изящные пальчики…

Инна подняла голову и встретилась глазами с незнакомцем. Лучше бы она этого не делала!

Его взгляд словно пронзил Инну насквозь. Он был тверд, открыт, насмешлив и как-то бесстыден. От него шли странные, притягивающие волны. В народе такие глаза иногда еще называют «омуты». Молодые девки боятся их как огня, а те, кто повзрослей, поопытней, ищут их, да не всегда находят…

Итак, совершенно неожиданно для себя Инна заглянула в глаза странного незнакомца и сразу же почувствовала себя кроликом, попавшим в силки. И куда делось ее былое умение легко и с достоинством общаться с мужчинами, а в случае надобности даже отбрить кого угодно?

Очевидно, прекрасно зная о магическом свойстве своих глаз, мужчина снова улыбнулся, перевел взгляд на дорогу и прикурил сам. Салон заполнил сизый ароматный дым.

«Вот откуда этот странный запах в машине», — догадалась Инна.

Она неосторожно слишком глубоко затянулась и сильно закашлялась. Маслянистый дым как бы обволакивал гортань, и становилось просто нечем дышать.

Пока Инна пыталась откашляться, мужчина снова запустил руку в пространство между кресел, где кроме радиотелефона был еще и маленький холодильник, и достал оттуда массивный стакан из толстого стекла.

— Держите, — он вложил стакан ей в руку и наполнил его до половины темной непрозрачной газированной жидкостью из красной жестяной банки.

— Выпейте, это поможет.

Опыт с сигаретой насторожил Инну, и она решила отказаться:

— Нет, спасибо. Я только что с вечеринки. С меня хватит спиртного.

— Пейте. Это всего лишь кока-кола.

Слова незнакомца прозвучали почти как приказ. Вообще-то Инна была вполне самостоятельной и независимой девушкой, умеющей настоять на своем, но тут почему-то почувствовала непреодолимое желание подчиниться. К тому же она никогда еще не пробовала кока-колу, о которой в то время много говорили.

Напиток ей понравился. Кашель прошел, и Инна почувствовала себя гораздо лучше, чем на этом дурацком дне рождения.

— Такая красивая девушка — и уходит с вечеринки одна. Это нонсенс, — снова повернув голову к ней, произнес незнакомец.

Инна уже было открыла рот для ответа, но ничего подходящего на ум не пришло. Поэтому она только глотнула из стакана и сделала еще одну затяжку. На этот раз она была осторожнее и, втянув в легкие небольшое количество дыма, сразу же выпустила его через сложенные трубочкой губы.

— Ну как? — спросил незнакомец.

— Хорошо, — утвердительно кивнув, ответила Инна. Ей действительно было хорошо. Голова легонько кружилась, а по телу как будто разлились приятно покалывающие пузырьки газа. Тревога и тоска, обычно не оставляющие ее ни на минуту, куда-то исчезли, бархатное кресло показалось таким теплым и ласковым, а незнакомец — хорошим, добрым и… Нет, Инна даже самой себе не призналась бы, каким еще…

Машина нырнула в ярко освещенный тоннель под площадью Маяковского.

— Вам на Плющиху ближе к Садовому или к Пироговке?

— К Садовому. Рядом с «Белградом».

— О, я там рядом работаю.

— Интересно, — осмелела Инна. — Это в какой же организации оборудуют машины телефонами?

— А вы не знали? Постановление вышло, чтобы до конца пятилетки каждый советский гражданин получил квартиру, машину и телефон. Так вот, я один из первых счастливчиков, — отшутился он.

— И можно куда угодно звонить?

— Да. И даже за границу. Еще кола-колы? А может быть, капельку коньяку?

— Ну только если за компанию, — Инна была уверена, что он откажется — за рулем все-таки. Но незнакомец как ни в чем не бывало притормозил и наполнил два бокала из пузатой матовой бутылки.

— Вы знаете, — сказал он, протягивая Инне бокал, — я никогда не пью с незнакомыми людьми.

— Меня зовут Инна Соломина.

— А меня Ираклий. Будем знакомы, Инна Соломина.

И он сделал большой глоток.

— А вы не боитесь ГАИ? — Инна пригубила тоже.

— Нет. ГАИ боится меня.

— О-о, вы же совсем не страшный! — решила пококетничать Инна. Как давно она этого не делала!

— Я не страшный. Я строгий. — Ираклий сдвинул брови и приподнял одну из них. — Вот какой.

— А если я сделаю так же, ГАИ и меня испугается?

— Конечно, — пожал он плечами. — В следующий раз, когда напьетесь за рулем, обязательно попробуйте.

Инна расхохоталась. С ним было легко и весело.

— Но у меня нет машины.

— Какая ерунда. Нет — значит, будет. Вы замужем?

— А вот отгадайте, — озорно сверкнула глазами Инна.

— Нет, — уверенно сказал Ираклий.

— Почему вы так убеждены?

— Очень просто. Замужние женщины обычно не ходят на вечеринки в одиночку. А если все-таки муж отпускает жену, да еще такую красивую, одну вечером… — Он сделал выразительную паузу. — То я его за мужчину не считаю. Так что вы в любом случае не замужем.

Фраза была довольно рискованная. В другое время Инна, может быть, даже и обиделась бы. Но тут ей вдруг стало так грустно, потому что вот она, девятнадцатилетняя симпатичная девушка, вынуждена одна-одинешенька стоять на обочине дороги в чужом кримпленовом костюме, что слезы сами навернулись на глаза, комок застрял в горле, и она тихонько всхлипнула.

«Вот дура, — выругала она сама себя. — Не хватало еще тут разреветься перед ним». Но поделать уже ничего было нельзя, и предательская слезинка скатилась по щеке.

Конечно же, это не ускользнуло от внимания Ираклия.

— Ну-ну, не надо так переживать, Инночка. Все будет хорошо.

Он протянул руку и погладил ее по волосам.

Инна содрогнулась всем телом. Последний раз ее вот так гладил Юра… Хотя не совсем так. Рука Юры была нежной, осторожной. Прикосновение же Ираклия было уверенным, сильным и властным, словно он наперед был уверен, что это ей понравится. Он провел по ее голове еще раз, потом запустил пальцы в волосы. Инна почувствовала, что теряет контроль над собой.

Ираклий нагнулся и одновременно притянул Иннину голову к себе. Совершенно неосознанно для себя она сама потянулась к его губам.

«Господи, что я делаю?!» — промелькнуло у нее в голове.

Такого поцелуя ей еще никогда не приходилось испытать. Это был поцелуй взрослого, опытного мужчины, чудесный, нескончаемый поцелуй, во время которого чувствуешь себя маленькой веточкой, увлекаемой рекой в океан. Только когда он наконец оторвался от ее губ, Инна немного пришла в себя.

— Что вы делаете? — прошептала она.

— Пытаюсь вас успокоить.

— Но я же еще больше… — Инна не нашлась, чем закончить фразу.

— Тс-с, — поднес палец к губам Ираклий. — Не надо ничего говорить. Вот и слезы у вас высохли. Значит, чем-то я помог вам.

Оба замолчали.

— А почему мы не едем? — первой спросила Инна.

— Ах да… Совсем забыл. Плющиха, угол Садового…

Заурчал мотор, и через пять минут они были у подъезда Инны.

— Вот… — Она вытащила из кармана три рубля.

— Благодарю, — насмешливо произнес Ираклий. — Провести полчаса в обществе красивой женщины да еще получить за это целых три рубля — это для меня слишком. Или то, или другое.

— Спасибо. — Инна взялась за дверную ручку.

— Постойте. — Ираклий вынул из кармана прямоугольный кусочек картона и протянул ей. — Позвоните. Мне будет приятно.

В лифте было темно, но Инне удалось прочитать содержание визитки. Оно было предельно лаконично: «Ираклий Георгадзе». Ниже следовало три номера телефона — домашний, рабочий и в автомобиле…

Инна решила ему не звонить. «Мне сейчас не до глупостей всяких, — убеждала она себя, стирая Лешкины ползунки. — К тому же он наверняка женат».

Однако желтый томик Андрея Вознесенского, в который она спрятала визитку, то и дело притягивал ее взгляд. Тогда она вспоминала тот поцелуй в машине, его руку в своих волосах… И сразу же гнала эти мысли прочь.

Все решилось гораздо проще. Через неделю Ираклий позвонил сам.

— Как вы узнали мой телефон? — хмуро спросила она.

— Это не так трудно, как вы думаете, Инночка. У меня к вам небольшая просьба. Не могли бы вы спуститься на пять минут? Моя машина стоит прямо перед вашим подъездом. Очень вас прошу.

— Мам, я счас! — крикнула Инна, выбегая из квартиры.

Она вернулась только на следующее утро в новом платье, туфлях и с тоненьким золотым колечком на безымянном пальце. Родители, предусмотрительно извещенные по телефону о «дне рождения у одной подружки», встретили ее понимающими улыбками.

Закрывшись в своей комнате, она скинула платье, сунула ноги в домашние тапочки и подошла к трюмо. Вчера в «Березке», куда они заехали, Ираклий купил ей даже тонкое кружевное белье. Расстегнув изящный бюстгальтер, почти не скрывающий ее аккуратную грудь, Инна придирчиво осмотрела свое усталое тело.

Из зеркала на нее смотрела светловолосая богиня с искрящимися от счастья глазами. Инна юркнула в не разобранную со вчерашнего дня постель и забылась глубоким сном.

С этого дня ее жизнь существенно изменилась. Всю неделю она так же стирала, убирала, воспитывала Лешку, а где-нибудь ближе к субботе за ней заезжал Ираклий, и они отправлялись в путешествие по вечерней Москве. Обычно ужинали в каком-нибудь роскошном ресторане, потом ехали в Дом кино на премьеру или закрытый просмотр. Несколько раз были в театре — в Ленкоме или на Таганке, куда билетов было не достать. Часам к двенадцати ночи они приезжали на огромную двухэтажную дачу Ираклия, где проводили весь следующий день, а иногда и два. Инне очень нравилось нежиться в теплой прозрачной воде небольшого мраморного бассейна, который находился в цокольном этаже, а потом, завернувшись в пушистый халат, смотреть большой японский телевизор. Конечно, только до тех пор, пока сверху из своего кабинета не спускался Ираклий, держа в руках два бокала, наполненных великолепным грузинским вином.

Обычно после того, как он привозил Инну домой, она обнаруживала в сумочке конверт с одной-двумя зелеными сотенными бумажками. Поначалу она пыталась возвращать деньги, убеждала его, что это нехорошо, но Ираклий только недоуменно пожимал плечами и говорил:

— Разве мужчина не обязан содержать женщину, которую любит? Что же в этом плохого?

Да, в минуты страсти он всегда шептал ей, что любит ее. И в эти минуты она не могла ему не верить.

Прошло три месяца. У Инны появилось много новых вещей. Андрей Вознесенский изрядно потолстел от влагаемых в него еженедельно кредиток. Инна перестала стесняться в ресторанах, смущаться в обществе расфуфыренных киношных дам. Научилась разбираться в блюдах и напитках. Словом, вполне вошла в роль любовницы богатого человека.

Что дальше? — снова встал перед ней вопрос. И опять, как и три месяца назад, она не могла на него ответить. Да и что можно было планировать, когда она почти ничего не знала об Ираклии. Правда, как-то раз она обнаружила на столе забытое им темно-красное удостоверение из натуральной кожи, на обложке которого блестели тисненные золотом буквы «ЦК КП ГРУЗИИ», но и в нем ничего, кроме фамилии и имени, не содержалось. Даже должность не была обозначена. Сам же Ираклий обладал удивительной способностью уходить от Инниных расспросов. Кроме того, он всегда давал понять, что она совершенно свободна и, как только он, Ираклий, ей надоест, она сможет уйти.

Конечно, Инна понимала, что рано или поздно такой момент наступит. Но тут же перед ее глазами вставали его глаза-омуты, и она откладывала решение этого вопроса.

Как-то раз Ираклий неожиданно позвонил в середине недели:

— Мы летим в Тбилиси на пару дней. Свадьба у друга.

Инна попыталась что-то возразить, но он даже слушать не стал:

— Побросай в сумку самое необходимое. Через полчаса я буду у тебя.

По дороге они заехали в магазин, где Ираклий купил ей черное платье с глубоким вырезом, покрытое блестками, и золотые босоножки на высоком каблуке.

— У нас любят, чтобы все блестело, — объяснил он.

На свадьбе было весело. Столы ломились от всевозможных яств и напитков. Инна сразу опьянела от красивой грузинской музыки, вина и танцев. Она пользовалась успехом среди гостей мужского пола — от кавалеров отбоя не было.

Она немного заволновалась, когда Ираклий неожиданно ушел, оставив ее на попечении Гиви — высокого немолодого мужчины, который чуть теснее, чем того требовали приличия, обнимал ее за талию во время танцев.

— Это мой друг, — шепнул ей на ухо Ираклий. — Будь к нему внимательна.

Если бы Инна была хоть чуточку более трезвой, она бы заметила тень, пробежавшую по лицу Ираклия. Но крепкое красное вино сделало свое дело.

Она лишь спросила:

— А ты надолго?

— Нет… скоро буду.

Больше Инна его никогда не видела.

…Их было трое. Трое разгоряченных вином южных мужчин. В гостиничном номере, куда ее привез Гиви, было душно, но они почему-то не открывали окон. Вначале ее заставили выпить стакан чачи. Потом раздели. Сняли все, кроме золотых босоножек. Видимо, для них это было особым шиком.

Инна очнулась на следующий день около часа. Голова раскалывалась. Она не помнила почти ничего. Кроме стыда, отвращения и боли. Боли от врезающихся в ступни тесных босоножек.

Когда она вечером того же дня сидела в автобусе из Внукова до аэровокзала, на ней были те же босоножки. Инна не взяла с собой запасной обуви, поэтому другого выхода не было. Глядя на пробегающие за окном «Икаруса» березки, она думала только об одном: «Уехать. Из этого города, из этой страны. Куда угодно, лишь бы скорей…»

Глава 6

Семейные дела

«Мебель какая странная, — подумала было Инна, войдя в квартиру. — Настоящее ретро».

И вдруг ее осенило: Боже, да ведь это тот самый сервант, что стоял тут от века! И маленький комодик все тот же! И также у него не хватает одной ножки — вместо нее деревянный чурбачок. И даже пианино «Беларусь» на месте. Неужели вещи могут сохраняться так долго! За границей она успела от этого отвыкнуть.

Инна была легкой на подъем и обожала перемены. Это касалось и домашней обстановки. Тэд потакал ее прихотям: он был не только покладистым, но и состоятельным. Ковбой, непритязательный в быту, он мог бы обойтись и самым простым интерьером: было бы на чем сидеть да лежать. Однако Тэд понимал: его жена — существо особое, утонченное. От однообразия она может затосковать и еще, чего доброго, подаст на развод. Что означает не только разлуку с любимой женщиной, но, по американским законам, еще и почти полное разорение. Ведь при разводе супруг должен обеспечить свою бывшую «половину» от и до. Это будет стоить ему куда дороже, нежели периодическое обновление их общего жилища.

С тех пор ранчо Марго, снаружи всегда остававшееся неизменным, постоянно преображалось изнутри. Оно то напоминало шатер восточного падишаха, весь в шелковых подушечках и валиках, то вдруг обретало авангардистские черты. В доме появлялась асимметричная причудливая мебель, откидные столы и супружеская кровать в виде аккордеона. А потом на смену авангарду приходила строгая классика. И так до бесконечности. Добряк Тэд не любил бросать деньги на ветер, однако подарки делать обожал. И по-детски радовался, наблюдая, как сияющая Инна расставляет свои новые приобретения так и сяк, вдохновенно руководя командой отделочников, меняющих цвет и фактуру стен и потолков.

Но здесь, в Москве, в квартире Николая Павловича, все сохранилось в точности так, как было во времена ее детства. Непостижимо!

Вот на дубовой дверце серванта та самая царапина, которую маленькая Инночка «прочертила» когда-то трехколесным велосипедом: ей вздумалось прокатиться на нем прямо по квартире. Ох, как сокрушалась тогда мама! Такую хорошую вещь испортила…

«Как же они могут так жить! — подумала Инна. — Ведь с ума сойти можно!»

Но ей тут же стало стыдно: она сообразила вдруг, что ее родные просто не в состоянии обзавестись новой мебелью, им это не по карману. Даже телевизор и тот оставался черно-белым.

Ладно. Теперь она сама об этом позаботится. Если отец откажется от ее «буржуйских подачек», то она обставит хотя бы комнату сына. Сына и… его будущей жены. Ведь Надя, наверное, переедет сюда? Эта мысль отчего-то заставила Инну поежиться.

— Чего стала? Столбняк напал? — вернул ее к действительности голос отца.

Инна направилась было в кухню, но Николай Павлович одернул брезгливо:

— А шлепанцы? Натопчут, подтирай потом за ними. Привыкли к эксплуатации человека человеком!

Вздохнув, она разулась и сунула ноги в растоптанные, поношенные, потерявшие цвет и форму тапки, а босоножки протянула Наде:

— Большое спасибо! В них я ощущала себя королевой!

— Вы и есть королева! — выпалила девушка.

А Леша подумал: «Тут она права. Кстати, не забыть эти мерзкие шлепанцы сегодня же выбросить на помойку!»

Спать Инна устроилась на мамином диванчике — тоже сохранившемся с незапамятных времен. Многократно перетянутые пружины визжали и стонали при каждом движении, а все же было так хорошо, так уютно!

«Где ты, мама? Завтра с утра я пойду на твою могилку. Но тебя, я знаю, там нет, ты далеко и высоко. Скажи, мама, ты не встретилась там с Юрой? Ты бы узнала его сразу: он так похож на твоего любимого внука! А впрочем, ты ведь не видела Лешку взрослым: когда ты ушла из этой жизни, ему было всего десять… Мамочка, мама, скажи, любила ли ты отца? Я совсем ничего не знаю о вашей молодости. И теперь уже не узнаю никогда. Папа и раньше не был слишком разговорчив, а сейчас стал совсем плох…»

Инне казалось, что мать отвечает ей, только понять ее она не могла…

Наутро приехала Надя. Она собралась вместе с ними на кладбище.

Инна слышала, как, запершись в ванной, Леша на повышенных тонах объяснялся с невестой:

— Тебе-то чего там делать?

— Ну как же! — убежденная в своей правоте, отвечала девушка. — Отдать долг памяти твоей бабушке!

— Ты что, не понимаешь? Это семейные дела!

— А я скоро стану членом вашей семьи. Разве нет?

— Ну положим. И что? Ты бабу Лену даже не знала.

— А ты… ты свою маму до вчерашнего дня не знал. Ты с ней только вчера познакомился, как и я!

Инна улыбнулась: ребята пустили воду, думая, что она заглушит разговор, а потому не стеснялись и не понижали голоса. Напротив, спор все разгорался, постепенно превращаясь в явную ссору.

— Знаешь что! — перешел почти на крик Леша. — Ты ее не трогай! Мои с ней отношения никого не касаются!

— Неправда! Меня касаются.

— С какой это стати!

— С такой! Это моя будущая свекровь!

Леша ехидно спросил:

— Ты вполне в этом уверена?

Надя, видимо, растерялась:

— А как же… Мать жены — теща, мать мужа — свекровь. Ну да, точно.

— Так это — мать му-ужа!

Последовала довольно долгая пауза. Инна слышала только плеск воды, бьющей об эмаль ванны. Не расплакалась ли там Надя?

И правда, вскоре из-за двери послышались всхлипы:

— Ну ладно… Я с вами не поеду… Мне просто… так хотелось… вместе с тобой… и с ней.

— Зачем? — сурово поинтересовался Леша.

— Просто так… Думала, это нас… сблизит. Я тебя так люблю! А она… она такая красивая…

Надино заявление Инне польстило.

«Наивная девочка! — подумала она. — Что значит — красивая? Некрасивых женщин вообще не бывает. Просто нужно уметь подать себя. А ее этому никто не учил. Она… как это сейчас говорят… типичный совок. Надо же, словечко придумали. Совок! Куда собирают весь мусор. Пожалуй, придется дать Надежде несколько уроков имиджа. Чтоб не навешивала на себя что попало и не клала на лицо грим килограммами. Опять же экономия: покупать не все подряд, а только нужное. Денежный вопрос для них, как я понимаю, немаловажен».

А Надя все еще безутешно повторяла:

— Она красивая… Такая красивая… Я бы на нее все смотрела да смотре-ела!

Кажется, Леша тоже смягчился от этих слов, потому что решил положить ссоре конец:

— Все, не реви… Нос покраснеет…

Девушка хотела еще что-то возразить, но тут в дверь ванной застучал Николай Павлович:

— Эй, вы! Жить там собрались, что ли? Устроили там, понимаешь, заседание Думы! Никакого регламента.

Ребята вышли после препирательств красные, надутые.

Инна же, разливая по чашкам кофе, как бы невзначай предложила:

— Наденька, а не поехать ли тебе с нами на кладбище? Ты ведь, считай, член нашей семьи.

Леша опешил. А невеста, покосившись на него с опаской, принялась вяло отнекиваться:

— Не… Неудобно… Это ваши семейные дела, внутренние…

Инна лукаво возразила:

— Помнишь, ты меня поправила? Теперь я тебя поправляю. Не ваши семейные дела, а наши семейные дела. Решено. Едем все вместе. Алеша, ты, надеюсь, не против?

Ему ничего не оставалось, как только молча кивнуть. Но на Надежду он при этом кинул недобрый взгляд.

А вот кого на кладбище не взяли, так это Николая Павловича. Уж очень он разошелся, громогласно обвиняя Инну в смерти матери:

— Предала и Родину-мать, и мать родную. Погналась, вертихвостка, за длинным рублем…

— Долларом, папа, долларом, — пряча за иронией раздражение, поправила Инна.

— Если б не ты, жила бы Елена и поныне. По трупам, бесстыжая, шагаешь…

— Дед, перестань! — вмешался Алеша.

— А, сговор? — Лицо Николая Павловича исказилось от злобы. — И ты, внук, за валюту продался? Тьфу!

Старик вышел из квартиры, хлопнув дверью. Он не хотел иметь ничего общего с отщепенцами.

Его решили не дожидаться и отправились втроем.

А на кладбище Инна вдруг поняла, что спутники ей мешают. Оба. Не только Надя, но и сын. И она попросила их прогуляться по окрестностям, оставив ее ненадолго одну.

Ребята послушно ушли, но не за руку и не под руку, а врозь. Удалялись по разным тропинкам, огибая разные могилы. Инна глянула им вслед, и на мгновение ей стало страшно: что-то нехорошее почудилось в том, что молодых влюбленных разделяют надгробные памятники и кресты…

Предчувствие мелькнуло — и ушло. Внимание русской американки переключилось на овальный керамический портретик матери, глядящий с дешевой бетонной плиты…

Глава 7

Смотрины

Рязанская электричка! Почему о тебе еще не сложили стихи, поэмы, песни и романы?!

А ведь сколько гениев и просто талантов катались по этой веселой дороге! У каждого хватило времени написать про рязанские березки и просторы, про Оку и Рязанский кремль, но никто не посвятил тебе хотя бы нескольких строк.

А тут есть о чем рассказать, чему подивиться и чем восхититься.

Начать хотя бы с того, что эти единственные во всей России двести километров железнодорожного полотна сделаны по-японски — с левосторонним движением. Почему? Неизвестно. Только до Рязани поезда идут именно по левой стороне. И никто не догадывается просто поменять поезда местами.

Рязанская электричка отходит с Казанского вокзала. И если вы знаете, что отправиться она должна, скажем, в десять ноль-ноль, а на ваших часах уже пять минут одиннадцатого, не отчаивайтесь. Вы не опоздали. Именно ради вас машинист задерживает поезд. Гуманный все-таки у нас народ, душевный. Да и то сказать — попробуй с сумкой на колесиках, двумя баулами и четырьмя связанными вместе авоськами поспеть к электричке вовремя. Ни в жизнь не поспеешь. В какой-нибудь Англии ты остался бы куковать на платформе. А здесь тебя ждут.

Но вот она тронулась.

Рязанская электричка никогда не бывает пустой. Она никогда не бывает полной. Она бывает только битком набитой.

Ну ладно, придется ехать стоя. Теперь начнутся испытания другого рода: через пять минут после отправления все пассажиры начинают есть. Из сумок, пакетов, котомок, баулов достается всевозможная снедь, словно именно для этого момента бедный рязанец бегал за ней по столичным магазинам.

Колбаса, сыр, сардельки и сосиски, хлеб, яйца, масло, майонез, апельсины, мандарины, бананы, ананасы, конфеты, печенье, мороженое, жвачка, кока-кола и пепси, сгущенное молоко и даже соус «Анкл Бенс»…

Следующие шестьдесят — восемьдесят минут это все стремительно исчезает в желудках пассажиров. Вагон заполняется аппетитными запахами, порой совершенно несовместимыми, что, впрочем, на крепких рязанцев не производит впечатления.

Ну, поели, попили, почавкали, поцыкали зубом, теперь можно и поспать.

Сон наваливается на рязанскую электричку разом и мгновенно. Словно тот, кто честно не уснет в течение минуты, будет безжалостно ссажен прямо на ходу. Кажется, что в этот момент засыпает и машинист, настолько повально это заразительное занятие.

Но вы стоите! Вам-то уж никак не уснуть.

Ошибаетесь. Спать можно и стоя. И даже очень здорово. Вы просто наваливаетесь на тех, кто сидит, всей мощью своего тела и попадаете в объятия Морфея. Пускай мучаются сидящие. Спихнуть вас у них нет никаких сил…

Спит электричка часа полтора. Спит громко, неспокойно, со вздохами и всхлипами, с храпом и бредовыми сонными выкриками…

Все просыпаются одновременно с одной жгучей мыслью — хочу в туалет!

Ни один туалет в рязанской электричке никогда за всю многовековую историю России открыт не был. А может быть, вагоны без туалетов специально предусмотрены для этого маршрута. Словом, ваша жгучая мысль натыкается на непреодолимую преграду.

Но непреодолима она только для новичка. Опытные пассажиры решают ее с элегантной легкостью. И мужчины, и женщины, и дети, сменяя друг друга, пользуются для своих нужд переходом между вагонами. При этом каждый бдительно наблюдает в окошко на двери, чтобы никто не нарушил его важного занятия.

Помявшись, пожавшись, помучившись немного, вы тоже воспользуетесь этой народной тропой.

И на сердце у вас станет легко, и вам захочется поделиться своей радостью с ближними. И таким образом, в рязанской электричке начинается самая захватывающая часть пути — дорожные разговоры.

— Восьмеро детишек у меня было, четыре мальчика и четыре девочки, — заводит в одном углу окончательно спившаяся старушка.

— На Первомайке воду дают с четырех утра до шести, — рассказывает интеллигент.

— Взяли мы три толовые шашки и поехали в Солотчу, — делится мордоворот.

— Мы решили в отпуск ехать в Германию, — хвастает крашеная блондинка преклонного возраста.

— И первый мой ребеночек, Митенька, пошел на речку, упал в прорубь и утонул, сердешный, — жалуется старуха.

— На площади Ленина воду включают с полпятого до полшестого, — продолжает интеллигент.

— Я Ваське говорю, давай отплывем подальше, все ж таки людей многовато, — откровенничает мордоворот.

— Но я потом подумала и решила — в Грецию поедем, — говорит блондинка.

— А второй мой ребеночек, Манечка, залезла на крышу да и упала, сердешная…

— В Приокском воду дают по средам с двух до пяти…

— А Ваське по фигу. Начинает шашку поджигать…

— Но с другой стороны — зачем нам эта Греция?..

— А третий мой ребеночек, Петенька, пошел в лес и не вернулся, сердешный…

— На Циолковского вода по четвергам с одиннадцати до одиннадцати двадцати…

— Я у него шашку из рук рву, а он не дает…

— И мы все-таки решили в Германию…

— А четвертый мой ребеночек, Танечка, заснула в стогу и сгорела, сердешная…

— Лучше всего жить в Дашках Песочных, там вода по воскресеньям с часу дня…

— Он кричит: прыгай, сейчас долбанет…

— Но в Германии летом плохо, и я уговорила мужа в Грецию…

— А пятый мой ребеночек, Витенька, стоял под дубом, и молнией его убило, сердешного…

— Но в Дашках не топят зимой…

— Я прыгнул с лодки, а он, дурак, смеется…

— Но мы потом посмотрели — Греция очень дорого…

— А шестой мой ребеночек умер от золотухи, сердешный…

— А вот на Театральной зимой топят хорошо, но вода только по понедельникам с трех ночи…

— И как швырнет шашку — да прямо в меня…

— И тут одна женщина нам рассказала, что в Германии русских не любят…

— А седьмой мой ребеночек полетел на самолете и разбился, сердешный…

— И я устроил себе во дворе бак — моюсь когда захочу…

— Как рванет! И всплыло! Ни одной рыбки — дерьмо сплошное!..

— Вот мы и решили, лучше на даче отдохнем…

— А восьмой мой ребеночек…

Алексей, предвидя эти прелести железнодорожного передвижения, уговаривал мать ехать машиной.

— Но Надя же будет встречать нас на вокзале, — спорила с сыном Инна.

— Мы заедем за ней.

— Нет-нет, я и сама предпочитаю машину, но раз договорились…

После часа мучений Инна жалела, что не послушала сына. Она поминутно смотрела на часы и спрашивала у Алексея:

— Еще долго?

Электричка тащилась до Рязани четыре с половиной часа. Инна и Алексей прошли все стадии ее веселой жизни.

— А я тебе говорил, — смеялся Алексей.

— Ничего, мы можем конверсировать…

— Конверсировать?.. Это что? — задумался Алексей. — Конверсия — перепрофилирование производства.

— Нет… э-э… Конверсейшн…

— А! Беседа… Ты и в самом деле русский забыла?

— Соу-соу… Чуть-чуть…

Инна специально затеяла эту игру, чтобы как-то сгладилась все время возникающая между нею и сыном неловкость. Сколько бы ни придумывала она в Америке будущих разговоров с сыном, теперь они вдруг оказались неважными, пустыми.

«Что за кошка между нами пробежала? — мучила себя Инна. — И когда? Откуда эта неловкость, натянутость? Когда она возникла?»

Инна была в Москве всего четвертый день. Но ей казалось, что ее отношения с сыном развиваются долгие годы. Образно говоря, так оно и было. Но только на расстоянии эти отношения были совершенно иного, понятного свойства — мать и сын. А вот теперь они стремительно и бесповоротно приобретали какую-то мучительную тягостность, вязкость, недоговоренность… Она то и дело ловила на себе пристальный взгляд сына — удивленный, испуганный, будоражащий. И этот взгляд ее пугал и обволакивал одновременно. Она все пыталась убрать напряжение чуть снисходительным, простым разговором, грубоватой лаской, шуткой. Но все ее попытки, как мыльные пузыри, повисали в воздухе и тихо лопались.

«В аэропорту, — вспомнила Инна, — вот когда это возникло. В самом начале. Я тогда подумала, что это Юра».

Надя стояла у самого здания вокзала, поднималась на цыпочки, высматривала их в толпе.

— А давай спрячемся от нее, — вдруг предложил Алексей. — Пригнись.

— Не выдумывай, — улыбнулась Инна. — Дай мне сосредоточиться. Я должна покорить сердца ее родителей.

— Ой, а я вас ищу-ищу, думала, вы на машине поедете, — заулыбалась Надя, пожимая неловко руку Инны.

— Нам далеко? — спросила та.

— Нет, минут тридцать на автобусе…

— Может, возьмем такси?

— Давайте, — не очень охотно согласилась Надя.

Дом у Екатериничевых был частный. Старый, большой, деревянный. Во дворе на козлах лежала перевернутая лодка.

Алевтина Ивановна и Василий Степанович стояли у калитки торжественным караулом, только хлеба на рушнике не хватало.

Своей вековой добротностью дом напомнил Инне ранчо Марго.

— Сколько дали? — сразу после приветствия спросил Василий Степанович, кивая на машину. — Их тут балуют все. Такой народ деловой…

Надя юркнула в дом, пока гости и хозяева топтались у крыльца. Она хотела проверить, не проявили ли в ее отсутствие самодеятельность папа с мамой.

— А это ваша лодка? — поинтересовалась Инна. — Рыбачите?

— Так я бакенщик, бакена ставлю. Знаете?

— Конечно, — улыбнулась Инна. — Леша мне рассказывал.

Она хотела ввести в центр событий сына. Ведь, собственно, для него и устраивались эти смотрины.

— Доча, доча! — крикнула в дом Алевтина Ивановна. — Ты где? — И, не дождавшись ответа, предложила: — А чего мы тут стоим, пошли в зал.

В «зале», большой, но из-за мебели тесной комнате, уже был накрыт стол. Блюда с салатами, соленьями, всевозможными закусками стояли так плотно, что для рюмок — уже не нашлось места. Их поставили прямо на тарелки.

— Ну, милости просим к столу, — скомандовал Василий Степанович. — Гамбургеров не обещаем, а чем богаты, тем, как говорится, довольны.

— Нам бы руки помыть, — попросил Алеша. — Мы с дороги.

— А это — пожалуйста. Надя, проводи. — Василий Степанович, начавший уже разливать по рюмкам водку, остановился.

Надя раскрыла комод и достала оттуда полотенце. Большое, махровое — банное.

— А там есть, доча, — сказала Алевтина Ивановна. — Я повесила.

— Куда ж ты банное тащишь? — криво улыбнулся Василий Степанович.

— Не надо, Надюша, — пришла на помощь невестке Инна, — у нас все есть. — Она достала из сумки пакет бумажных полотенец и мыльницу. — Ой, я и забыла, я же презенты вам привезла. Ну ладно, сейчас умоюсь…

Они с Алексеем выскочили во двор.

— Что же ты молчишь? — спросила Инна. — Мне одной отдаваться?

— Отдуваться, — поправил сын. И рассмеялся.

— Да уж… — улыбнулась и Инна. — Первый раз такое у меня…

— У меня тоже.

«Он почему-то ни разу не назвал меня мамой, — подумала Инна. — Даже обидно…»

Тестю она привезла шелковую пижаму, а теще ультрафиолетовую лампу для загара. Теперь надо было как-то оправдывать непродуманные подарки.

— Она очень комфортная, — говорила Инна Василию Степановичу, который принял пижаму за парадную рубашку. — Знаете, так в ней удобно спать…

Василий Степанович рассматривал этикетку и благодарил.

— Ой, какая лампочка! — обрадовалась Алевтина Ивановна. — А очки на что?

— Это чтобы загорать. Там инструкция есть, я вам переведу. Зимой будете загорелая…

— Ага! — Алевтина Ивановна сразу потеряла интерес к подарку. — Ну, давайте за стол. Алексей, ухаживай за невестой, что ты как неродной?

— Да брось, Аля, — цыкнул тесть. — Дай мужику оглядеться. Ты ему икры положи, — не без гордости сказал Василий Степанович.

На столе была черная и красная икра. Инна поискала глазами масло и хлеб, чтобы сделать бутерброд.

— А что-то вы не едите ничего? На диете или не нравится? — подозрительно взглянул на пустую тарелку Инны тесть.

— Нет-нет, все очень вкусно. Я просто не голодна, но я ем… — оправдывалась Инна.

— Ну тогда нальем еще.

«Да, иностранка, забыла, — улыбнулась Инна, — пить здесь придется крепко».

Масла на столе она так и не нашла, пришлось намазывать икру прямо на хлеб.

— А вы вот так, — посоветовал Василий Степанович. Большой ложкой он залез в икру, наполнил ее и отправил в рот. — По-русски, по-нашему…

Надя хихикнула. Мол, смешно папа шутит.

Алевтина Ивановна пила водку, оттопырив мизинец.

— Небось у вас там все по капельке да по граммулечке, а у нас тут русские просторы! — говорил Василий Степанович. — Вот это, знаете, экономить там, рассчитывать — не по мне. Я человек простой, широкий…

— Пап, — перебила его дочка, — все знают уже…

— А вот Лешка твой не знает. Чего хмурый такой, женишок?

— Думаю, — коротко ответил Леша.

— Думать — дело полезное. Но пословицу знаешь — индюк думал-думал да и в суп попал!

— Хороша пословица, — сказал Алексей.

Надя закусила губу.

— Ну так и наливай, не стесняйся, — приказал Василий Степанович.

Алексей налил всем водки. Пить приходилось честно, за этим хозяева следили бдительно.

— Ну и где же молодые будут жить? — строго спросил тесть. — Как распорядимся, кума?

Инна не сразу поняла, что вопрос обращен к ней.

— Ну это им решать… А у вас есть идеи?

— Так какие у нас идеи? — подосадовал на непонятливость Инны Василий Степанович. — Мы можем их, конечно, к нам поселить, только домик у нас такой уже — тьфу, одно название. А им простор нужен, молодые, здоровые, детишки пойдут…

Надя слушала этот разговор затаив дыхание. Жить в Рязани с родителями — большего наказания она и представить себе не могла.

— Ну, у нас в Москве большая квартира, — сказала Инна. — Да вы сами увидите… Могу их с собой в Штаты забрать…

Вздох облегчения вырвался из хозяйской груди.

— И верно, — сказал Василий Степанович. — Чего им тут делать. В России жить плохо. Бардак, безалаберность, никакого порядка. У нас вон в порту план не выполнили, так давай соляру в речку лить, чтоб, значит, не урезали на будущий год. Мало того, что речку травят, так еще и добро народное псу под хвост. Небось в Америке поберегли бы?

Инна случайно прикоснулась к локтю сына и почувствовала, что того бьет дрожь. Сильная, злобная.

— Тебе, наверное, хватит, — мягко сказала она.

— Ничего, — подхватил разговор Василий Степанович. — Пусть пьет. Он уже не пацан. Это на свадьбе запрещается — а то детишки плохие будут. Мы с Алевтиной на свадьбе ни грамма. Так потом вон какую дочку состругали!

— Пап, — снова сказала Надя.

— Да что ты все — «пап» да «пап». Люди свои. Дело житейское. Правда, кума?

— Все-таки ему больше не стоит, — сказала Инна.

Алексей встал:

— Я прогуляюсь, что-то действительно…

— Поди-поди, подыши, — разрешил Василий Степанович. — У нас тут воздух чистый, с Оки.

— Я с тобой, — вскочила и Надя.

— Не надо… Я быстро.

— Ну что ты, ей-богу, доча, — сказала Алевтина Ивановна. — Может, ему в туалет надо…

— Это вы сами вышивали? — спросила Инна, показывая на салфеточку, прикрывающую комод. Ей хотелось перевести разговор. Она чувствовала, что смотрины катятся в каком-то неправильном направлении.

— Да это давно, — махнула рукой хозяйка. — Так просто положила. Теперь немодно уже.

— Красиво.

— И я все Надьке говорю: учись у матери, — вступил Василий Степанович. — А она: мне не надо, ни к чему.

— Ну что ты, Вася, она готовит хорошо. И аккуратная, — вспомнила о цели смотрин хозяйка. — Вон даже банное полотенце гостям вытащила.

«Бедная девочка, — думала Инна. — Ты тоже хочешь вырваться отсюда. Почему же нам всем так не нравится родной дом?»

— Надьк, ну-ка покажи, какое ты приданое нашила, — скомандовал Василий Степанович.

— Ну па-ап…

— Покажи-покажи. Она у нас такие простыни, пододеяльники, наволочки нашила — чудо, — нахваливала Алевтина Ивановна. — Да еще и вензеля вышила. Надюша, покажи, чего ты?

От смущения Надя была ни жива ни мертва.

— Не надо, Надюша, — пришла ей на выручку Инна. — Сюрприза не будет. Всему свое время. Правда?

— Да, — пролепетала Надя. — Я потом покажу.

— Ну, потом так потом, — недовольно согласились хозяева. — Давайте выпьем за наших молодых.

— Я Лешу позову, — встрепенулась Надя.

— Вы уж ее там не обижайте, — сказала Алевтина Ивановна, когда Надя выбежала на улицу. — Она одна у нас девочка, тихая, скромная…

— Ну что вы? — растерялась Инна. У хозяйки в глазах стояли слезы.

— Уж очень ваш Леша строгий, — пожаловалась теща. — Ему Наденьку обидеть ничего не стоит.

— Вы не правы, он не такой, он добрый… Он…

— Нет его! — влетела Надя. — Я искала везде — нет его.

У Инны сжалось сердце. Именно чего-то такого она и ждала. Неизвестно почему, но была уверена — Алексей что-то выкинет.

— Да он, наверно, к реке пошел. Пусть прогуляется, — успокоил дочку Василий Степанович.

— Не надо бы ему к реке, — встала Инна. — Пойдем, Надюша, поищем его. Мы сейчас, мы быстро.

— Ну прогуляйтесь, позволил хозяин. — У нас еще горячее будет.

— Знаешь что, — сказала Инна, когда они оказались с Надей на улице, — ты сходи к реке, а я зайду… У вас тут где ближайший магазин?

— Ой, зачем, не надо ничего…

— Надо, Надюша, мне надо…

— А вот по улице направо.

— Ну беги, я скоро.

Как только Надя скрылась за домами, Инна подняла руку и неожиданно быстро остановила такси. Она знала, где искать сына. Она надеялась, что еще не поздно…

Глава 8

Стропы

Взревел мотор, и машина запрыгала по глубоким ухабам разбитого асфальта.

«Мальчишка… Пацан… Нельзя же быть таким максималистом», — проносились в голове Инны бессвязные мысли.

Водитель на сей раз попался словоохотливый.

— Да, — сказал он, видимо, в качестве предисловия. — Дороги у нас, конечно, неважнецкие. Как бы не забуксовать. Жди потом у моря погоды…

Машину сильно тряхнуло, и Инна чуть не ударилась головой о потолок.

— Держаться надо, дамочка. А то у меня тут один пассажир на ухабе умудрился в заднее стекло головой врезаться. И как это его угораздило? Так я его прямо в больницу и отвез. Стекло, понятно, менять пришлось…

«Приятная история», — подумала Инна.

— …Конечно, из своего кармана выложил. Вот так и живем. За помывку — плати, механику — плати, даже вохровцы на въезде в парк по пятерке сшибать повадились. А тут еще пассажиры стекла бьют… Не работа, а сплошной расход.

— Не беспокойтесь. Я ваше стекло не трону, — сказала Инна.

— А я на вас и не думаю. Вы женщина нежная, слабая. Вот давеча вез одну такую же. А у меня машина на газу, так техник, паразит, шланг неплотно привинтил. Во-от. Ну в салоне — сами понимаете, какой горный озон. Я-то привыкший, а она через пять минут в обморок — хлоп. Так я ее прямо в больницу и отвез.

Инна слушала его вполуха. «Весь в отца. Такой же упрямый…»

— Или вот случай был, — с остервенением крутя баранку, не унимался шофер. — Тормозит меня как-то мужик солидный с бо-ольшой такой коробкой. В салон она не влазит. Пришлось в багажник запихивать. «Ну, — говорю, — за сохранность не отвечаю. Сам крышку привязывай». Даю ему строп парашютный — у меня в багажнике был припасен для таких случаев. «Не волнуйся, командир, говорит, — все будет о'кей». А мне-то чего волноваться? Завязал как мог, поехали. А по дороге строп развязался, коробка выпала. Очнулись, только когда на место приехали. Пассажир — ну сразу за сердце хвататься. «Там же телевизор был, — говорит, — штуку баксов стоит, сыну на свадьбу вез. У меня сейчас инфаркт, — говорит, — будет». Ну я его сразу в больницу и отвез. Жаль, строп тогда упустил. Тонны полторы выдерживал. С армии память. Я-то в парашютных служил…

На глаза Инны навернулись слезы. Она приложила ладони к вискам и сильно сжала их.

— Вам плохо, дамочка? — забеспокоился таксист. — Может, в больницу? Здесь районная рядом.

— Нет, не надо, — прошептала Инна.

Стропы… Парашютные стропы… Если бы они не были такими прочными… Если бы их можно было разорвать руками… Может, все было бы иначе. А ведь она знала, какая это опасная штука — парашютные стропы…

Несмотря на то что Юра был вполне сформировавшимся мужчиной, в его характере оставалось что-то детское. Например, он очень любил мороженое. Любил возиться с игрушечной железной дорогой. Обожал парки, где было много разных аттракционов.

Обычно по воскресеньям они с Инной отправлялись в Парк имени Горького. Вдоволь накатавшись на каруселях, поотбив бока в огромной вертящейся бочке, нахохотавшись в комнате смеха, они пускались в неспешное путешествие на колесе обозрения. У Инны дух захватывало, когда она смотрела с самой высокой точки на изгиб Москвы-реки, на золотой купол Ивана Великого вдалеке…

Спустившись вниз, наевшись мороженого в кафе, они шли в Нескучный сад, где, найдя свободную скамейку вдали от главной аллеи, становились одной из многих появляющихся здесь с закатом целующихся парочек. И это было упоительно — ощущать теплое дыхание, чувствовать прикосновение рук, губ, оставаться лишь вдвоем на целом свете, несмотря на то что в воскресный день в парке обычно бывало много гуляющих.

В тот день в ЦПКиО яблоку негде было упасть. Еще бы — несколько дней назад здесь открылся чехословацкий луна-парк. У Юры заблестели глаза, когда он увидел обилие разноцветных флажков и ярких огоньков, украшавших невиданные аттракционы. Конечно же он потащил Инну испробовать все. Однако после американских горок, на которых в один из моментов Инне показалось, что стремительно надвигающийся тоннель запросто может снести ей полголовы, она решила отдохнуть.

— Ты уже пойди сам покатайся. А у меня что-то голова кружится. Я тут на скамеечке посижу.

— Инна, я быстро. Только вот на «высокогорном спуске» прокачусь — и сразу вернусь. А ты пока мороженое купи. Лады?

Длинный хвост к лотку с мороженым терялся где-то в глубине аллеи. Инна, вздохнув, побрела искать конец очереди.

— Инна! — вдруг услышала она чей-то голос.

Обернувшись, Инна не обнаружила поблизости никого из своих знакомых и, решив, что это кричат не ей, собралась было идти дальше, но услышала снова:

— Инна! Соломина!

Примерно в середине терпеливо стоящей за мороженым очереди размахивал худыми руками, унизанными множеством плетенных из бисера браслетов, Пашка Хиппа — ее одноклассник и давнишний поклонник. Пашка был влюблен в Инну с седьмого класса, страстно и безнадежно.

— Ин-на! — заорал он снова. — Иди сюда!

— Привет, — сказала она, подойдя к нему.

— Привет… — неуверенно ответил Пашка, закладывая за ухо непокорную прядь длиннющих черных волос. В присутствии Инны Пашка всегда чувствовал себя неуверенно.

— Ну что, Хиппа, гуляем? В гордом одиночестве? — Инна знала о Пашкиных чувствах и не упускала случая поддеть его.

— Да… — улыбнулся он.

— Монеток у метро набрал?

— Набрал.

— Про потерянный билет в Каунас небось рассказывал?

— Не-а. В Тарту.

— И не стыдно тебе, Паша, деньги у прохожих клянчить?

Пашка ничего не ответил, он только смотрел на Инну и теребил висящий у него на шее кожаный шнурок с какими-то деревянными бусинками.

— Бездельничаешь, — строго продолжала Инна. — Что это такое?

— Скоро автостопом в Питер поеду, — сказал, подумав, Хиппа. — У Крокодила бездник. День рождения, значит.

— Взрослый человек, — покачала головой Инна, — а ума ни на грош. «К Крокодилу».

Пашка сделал жалобное лицо.

— Инна, может, со мной поедешь? А? Там весело будет. Хавка, Вайн…

Инна покрутила пальцем у виска:

— С ума сошел? Сам езжай к своему Крокодилу. Юра! — замахала она руками, завидев знакомую фигуру.

Пашка Хиппа вздохнул и погрузился в глубокое молчание.

— Ну как дела? — После «высокогорного спуска» Юра был явно в приподнятом настроении. — A-а, наш волосатый тут, — заметил он Пашку.

Тот нехотя пожал протянутую ему руку.

— А чего без настроения? — весело спросил его Юра. — Может, паспорт потерял?

Пашка содрогнулся. Потеря паспорта для хиппи означала катастрофу — нужно было идти в милицию, фотографироваться, а значит, стричься, расставаться с «хайром» — тщательно оберегаемыми от каких-либо посягательств длинными волосами. Поэтому он судорожно ощупал «ксивник» — висящую на шее небольшую сумочку из джинсовой ткани, где хранил свой серпастый-молоткастый.

— Не надо так шутить, — пробурчал Хиппа.

— Да ладно, — потрепал его по плечу Юра, — не обижайся.

Подошла их очередь.

— Нам два эскимо. Паша, тебе взять? — спросил через плечо Юра.

— Я сам заплачу, — обиженным тоном сказал тот и принялся пересчитывать мелочь.

— Куда пойдем дальше? — спросил Пашка, когда они доели мороженое и смотрели с гранитной набережной в темнеющие воды Москвы-реки.

Юра и Инна молчали. Обычно в это время они отправлялись в Нескучный сад, но там Пашка Хиппа был явно лишним. Пока они соображали, как бы им потактичнее от него отделаться, Пашу вдруг осенило:

— А пойдем силой померяемся.

Недалеко стояла небольшая будка, где любой мог измерить силу своих рук. Достаточно было ударить специальным молотком по железной блямбе — и тогда на деревянной планке поднималась вверх стрелка, указывающая количество затраченных килограммов.

Первым бил Пашка. От его удара стрелка едва поднялась до отметки «20».

— Эх, — ничуть не огорчившись, сказал он, — в детстве каши недоел.

Вслед за ним молоток взял Юра. Он примерился, замер на секунду и вдруг резким движением опустил его на блямбу. Стрелка взлетела и застряла у самой верхней отметки. Загорелась красная лампочка, и зазвенел звонок.

Аккуратно положив молоток на стол, Юра не без мальчишеского бахвальства небрежно бросил:

— Жаль, планка низкая…

Потом они пошли в тир. И тут неожиданно отличился Пашка. После серии его быстрых выстрелов дальняя стена тира ожила. Лопасти ветряных мельниц закрутились, задвигали ногами коровы и лошади, задергали ушами зайцы. Чех, хозяин тира, даже вручил Пашке приз — небольшую коробку импортных шоколадных конфет, которые сразу же поступили в полное распоряжение Инны.

— Где это ты так научился? — спросила она у Хиппы, когда они вышли из тира.

— Врожденная способность, — скромно ответил Пашка. Его настроение существенно улучшилось.

Зато Юра помрачнел. Инна чувствовала, как нервно подрагивает его бицепс, знала, что после неудачи в тире он будет искать случая взять реванш.

«Интересно, что он придумает?»

В дальнем углу площадки возвышалась старая, покрытая рыжими пятнами ржавчины, стоящая тут чуть ли не с послевоенных лет парашютная вышка.

— О, — вдруг заметил ее Юра. — Никогда на парашюте не спускался. Пойдем-ка туда.

— Я — пас, — быстро сказал Пашка Хиппа. — С детства высоты боюсь. Так что я лучше снизу посмотрю.

Юра свысока глянул на него — слабак, дескать. И, взяв Инну за локоть, зашагал к вышке.

— А может, лучше в кафе, — робко предложила Инна, — или на колесо обозрения…

Но Юра уже принял решение.

Конечно же старая парашютная вышка никак не могла составить конкуренцию новеньким, сверкающим огоньками и никелем чехословацким аттракционам. Поэтому пожилой смотритель мирно дремал на стуле у металлической лестницы, ведущей на верхнюю площадку. Пришлось его будить.

— Папаша, — тронул его за плечо Юра, — просыпайся. Парашютист пришел.

— А, — очнулся тот. — Желаете опуститься? Все трое?

— Нет, только я.

— А вы почему не хотите, молодые люди? Масса ощущений. Полная имитация спуска на парашюте с высоты тысяча метров над землей.

Инна и Паша замялись и, не сговариваясь, спрятались за широкой спиной Юры.

— Жаль, жаль. А вы, значит, решили? Правильно. А то чего на этих каруселях вертеться? — Он с неодобрением кивнул в сторону освещенных конструкций луна-парка. — Только голова закружится — и никакого толку. А у меня — аттракцион старый, проверенный. К тому же развивает силу, ловкость и… сообразительность, — ни к селу ни к городу добавил он.

И смотритель подтолкнул Юру к лестнице.

Глядя на поднимающиеся наверх темные фигуры, Инна забеспокоилась. Тревога медленно, исподволь нарастала в ней, и теперь больше всего на свете ей хотелось броситься за ним, схватить за руку и увести в глубину Нескучного сада, где нет шума, гогота, мигающих огней и толпы развлекающихся после трудовой недели москвичей.

Впрочем, у парашютной вышки было совсем безлюдно.

— Высота-а, — с восхищением поднял голову Пашка. Ему тоже очень хотелось спуститься на парашюте. Но желание хотя бы несколько минут побыть наедине с Инной было сильнее. А насчет боязни высоты он наврал.

Юра уже был на верхней площадке. Смотритель помог ему натянуть брезентовый жилет, спереди и сзади которого были накрепко вшиты толстые металлические кольца, в которые продевались стропы.

— Ну вот, — сказал он, проверив прочность креплений. — Сейчас я спущусь вниз и отпущу трос. А ты следи за вот этим флажком. Как только повернется — прыгай. Но не раньше. И держись вот за этот поручень.

Стоя на самом краю площадки, Юра помахал рукой Инне. Вдруг внезапный порыв ветра ударил ему в спину. Он отступил, не глядя протянул назад руку и… не нашел поручня.

— Батюшки! — закричал смотритель, кинувшись к своей будке. — Что же это он раньше времени-то… Ну ничего, сейчас я трос отпущу.

Раскачивающийся под безжизненно повисшим парашютом Юра как-то странно дергал ногами. И руки почему-то держал у шеи.

— Что это с ним? — встревожился Пашка.

А Инна уже бежала наверх. С Юрой было что-то неладно, она это видела. И возможно, могла чем-то помочь…

— Трос заклинило! — донесся снизу крик смотрителя.

Но это было еще полбеды. Сквозь железные прутья внутри вышки ей удалось разглядеть, что один из стропов обмотался вокруг Юриной шеи. С трудом засовывая пальцы между стропом и шеей, он тщетно пытался освободиться.

Инна со всех ног кинулась наверх.

Нужно было как можно быстрее разрезать трос, чтобы Юра смог упасть на большие пружинящие маты, расстеленные внизу. Выскочив на площадку, она схватила строп и попыталась его разорвать. Она пустила в ход ногти и зубы. Все было напрасно. Скрученный из прочных шелковых волокон строп мог выдержать и не такие нагрузки…

Прошло долгих четыре или пять минут, прежде чем появился смотритель с топором. Одним ударом он разрубил злополучный строп. С легким свистом его конец исчез в прорези двухметрового металлического шеста. Секунду спустя снизу донесся глухой удар. Это Юра упал на маты. Живой или…

Машина «скорой помощи» уже стояла рядом.

— А вы кто будете? — холодно спросил Инну врач, когда она попыталась влезть в машину.

Инна не нашлась что ответить.

— Невеста она его! — вдруг раздался рядом голос Пашки Хиппы, совершенно неожиданно выпалившего эту горькую для себя фразу.

— Невестам не положено, — хмуро сказал врач. Бросив окурок на асфальт и затушив его носком туфли, он бросил водителю: — Поехали.

В Склиф пришлось добираться на метро с пересадками. Инна не плакала, нет. Словно металл сковал все ее чувства. «Только бы выжил… Только бы не задохнулся», — крутилось у нее в голове.

Всю дорогу Пашка Хиппа держал ее руку в своей. Это было все, что он мог сделать для Инны в эту минуту. И, надо сказать, это было немало.

Юру выписали через несколько дней. Если бы он не обладал недюжинной физической силой и не удержал бы строп, петля просто раздавила бы шейные позвонки.

— Ну, герой, считай, с того света вернулся, — напутствовали его немало повидавшие на своем веку врачи «скорой помощи».

У выхода из больницы его встречала Инна. Поодаль, подперев спиной стенку, стоял Паша Хиппа, держа в руках три порции эскимо в шоколаде.

Поцеловав Инну, Юра подошел к нему, и они обменялись крепким рукопожатием.

«Ах, если бы знать наперед! — не раз потом думала Инна. — Это же был знак! Предупреждение… Не заметили… Упустили…»

— Эй, дамочка! — гаркнул водитель, которому показалось, что Инна уснула. — Вы что?

— Нет-нет, все в порядке, — очнулась Инна. Она хотела отогнать воспоминания, но они навалились страшной длинной чередой…

Глава 9

Предательница

Она предала его.

Много лет назад она бросила его маленького, пытаясь устроить свою изломанную жизнь.

Ее можно понять. Ее можно простить. Но забудет ли это предательство сын?

Как объяснить ему, что она сама была еще девчонкой, даже моложе, чем он сейчас? Как поведать о той злобной тоске и ненависти, с которыми она смотрела на окружающий мир? Ничего несправедливее придумать было нельзя. Смерть Юры стала концом всего. Доброты, любви, надежды, радости… Жизни. Она действительно не могла жить с постоянно подступающими к горлу рыданиями, истериками, ночными кошмарами, со все растущей глухой и гадкой неприязнью ко всему, что окружало ее. И с пустотой, темной пустотой внутри… Из нее, открытой и чистой, судьба одним ударом вышибла веру и искренность. Она терпеть не могла людей, улицы, дома, деревья. Она терпеть не могла эту страну, которая ни за что убивает своих сыновей. И от отчаянного решения прекратить все это, бросившись из окна на твердый бетон двора, ее спасла расчетливая мысль бежать. Уехать навсегда.

Она ничего не ждала здесь, все хорошее осталось в прошлом, а память отказывалась вызывать счастливые воспоминания, только холодные строчки телеграммы: «Погиб при исполнении воинского долга…»

И ее разум, единственное, чему она теперь верила, подсказывал циничные трезвые ходы.

Уехать из страны можно было только одним путем — в Израиль, став женой собиравшегося эмигрировать еврея.

И Инна целенаправленно принялась искать такого, через знакомых и полузнакомых, каждый разговор сводя к тому, не собирается ли кто-либо из их ровесников покинуть пределы «ненаглядной» родины.

И однажды Танька вдруг сказала, что готова познакомить Инну с очень милым и умным мальчиком.

— Только… боюсь, он тебе не понравится… — прошептала она. — Он совсем не похож на…

— И не надо, — отрезала Инна. — Мне все равно, какой он: хромой, косой или заика. Он точно уезжает?

— Да.

— Тогда знакомь.

Они встретились на углу у телеграфа, чтобы пойти в молодежное кафе. Как оно называлось? Хоть убей, теперь не вспомнить.

Худенький и тщедушный, с огромными глазами и жесткими черными кудрями, закованный, несмотря на жару, в строгий костюм с галстуком, кандидат в женихи маялся на ступеньках Центрального телеграфа, вглядываясь в спешащую по улице Горького толпу.

О коварных Инниных планах он абсолютно ничего не знал. Танька сообщила ему только, что есть у нее подружка, скромная, красивая и ни с кем не встречается… А Женя был довольно робким, считал, что не вышел внешностью, и не мог самостоятельно подойти и познакомиться с приглянувшейся девушкой. Бывало, что его посылали грубовато:

— Отцепись, пацан…

И тогда он не находил что ответить, хотя знал наверняка побольше этих накрашенных профурсеток…

Женя был гордостью школы и родителей, с медалью окончил десятилетку, поступил в медицинский на стоматолога и сейчас готовился к защите диплома.

Родители разумно решили, что ехать можно, только обзаведясь специальностью и… женой. Вряд ли их Женя сумеет так быстро адаптироваться, чтобы подыскать подходящую партию в Израиле, если он и в родной Москве до сих пор не смог этого сделать.

Втайне от сына мать ходила к синагоге с его фотографией, вела долгие задушевные переговоры с родителями потенциальных невест, но Женя, едва лишь заходила речь о возможном браке, набычивался, хмурился и… начинал нести такую чушь, что помолвки расстраивались, так и не начавшись.

— Прекратите, — гневно говорил он родителям. — Я сам выберу себе жену. А не найду — так не женюсь. Мир не перевернется…

Мягкий, покладистый Женя в этом проявлял завидную твердость характера.

— Ты-то мне выберешь, будьте спокойны… — вздыхала мама, думая про себя, что ей, пожалуй, не суждено дождаться внуков.

Вот такой странный субъект томился в ожидании Инны.

Она подошла, растягивая рот в улыбке, и разом отметила и заметно обозначившиеся надо лбом залысины, и сутулые плечи, и нескладные руки, которые женишок не знал, куда деть, вытирая о брюки вспотевшие ладони… Только глаза привлекали внимание. Они лучились теплым медовым цветом и были беззащитно-добрыми…

— Женя… — Он ткнул ей потную ладонь и растерянно глянул на Таньку.

— Ну вы знакомьтесь, а я побегу, — неожиданно заявила она, хотя предполагалось, что в кафе они пойдут втроем. — У меня еще дел куча…

И она предательски смылась, бросив их на произвол судьбы.

Но судьбе было угодно, чтобы эта встреча оказалась небесполезной.

Вернее, так было угодно Инне, а она собиралась отныне сама диктовать своей судьбе то, что будет происходить с ней дальше.

«По крайней мере, он добрый, — разглядывая избранника, подумала Инна. — И кажется, не дурак. Вот только внешность…»

— Кажется, мы собирались в кафе? — проводив Таньку взглядом, произнесла она вслух.

Инна взяла инициативу в свои руки. А то этот тюфяк так и будет стоять столбом, не сводя с нее глаз.

Надо сказать, что Женя действительно впал в ступор. Увидев Инну, он просто обалдел. Ожидал невзрачную, робкую девчонку, а явилась фея, пава, царица… Дерзкие глаза, независимый носик, гордо вытянутая шея… Да разве такая согласится с ним разговаривать? Сейчас повернется на каблучках, фыркнет презрительно и исчезнет как сон.

— Мы долго так будем стоять? — нетерпеливо сказала Инна. — Или я вам не понравилась?

— Нет… — с трудом выдавил из себя Женя.

— Нет — да или нет — нет? — прищурилась она.

— Очень… — совсем запутался в словах Женя.

Она холодно улыбнулась и взяла его под руку. Он был чуть-чуть, на полсантиметра, повыше нее. Правда, Инна была на каблуках. Но рядом с Юрой она всегда казалась такой маленькой…

Женя не понял, почему вдруг потемнели ее голубые глаза, словно туча набежала.

— Заочно мы знакомы, так что представляться не имеет смысла, — заявила она. — Я слышала, вы стоматолог?

И продемонстрировала ровный ряд безупречных зубов.

— Я вам не нужен, — попытался пошутить Женя.

— К счастью, да. В смысле как врач…

Он нужен был ей в качестве мужа. Вот только как дать ему понять, чем он для нее интересен?

«Заткнись, — приказала себе Инна. — Молчи и слушай. Мужчины любят, когда им внимают с раскрытым ртом… — И фыркнула: — Особенно стоматологи…»

И она «внимала» весь вечер, давая Жене возможность понемногу разговориться и делая вид, что все это ей безумно интересно.

И все следующие встречи она терпеливо молчала, ограничиваясь короткими «да» и «нет», красноречивыми взглядами и тихими вздохами.

И Женя вдруг почувствовал, что только с ней может быть таким речистым, так свободно выражать свои мысли, рассказывать о себе то, чего прежде никогда никому не говорил, и рассуждать на излюбленные философские темы… Воистину его еще никто никогда не слушал так, как Инна.

Он пригласил ее на защиту диплома, и она пришла в строгом сером костюме вместо летнего платьица, с изящной «американской косичкой», делающей ее похожей на школьницу.

Женя встретил ее у входа и подвел к блистающей золотом полноватой женщине и сухопарому лысому мужчине в очках.

— Мама, познакомься, это Инна…

У его мамы едва не отвисла челюсть от неожиданности.

Что за Инна? Откуда взялась?! Почему я ничего не знаю?!

Все эти панические вопросы Инна разом прочла в ее смятенных глазах. И демонстративно сразу же взяла Женю под руку, привычно, как свою собственность.

— Очень приятно, — первым справился с шоком отец. — Вы вместе учитесь?

— Нет, — мило улыбнулась Инна. — Я не учусь и не работаю. А что?

— А… вы давно знаете Женю, нет? — выдавила мама.

— Очень давно… — Они переглянулись, и Женя серьезно кивнул, подтверждая ее слова. — Целый месяц…

— О, это будьте спокойны… — с трудом произнесла мама.

Господи, как же смотрит на эту девицу ее серьезный, разумный сын… Вот она, беда… подкралась, откуда не ждали…

— Гинзбург! В аудиторию! — подлетел к ним симпатичный юноша. — Тебя референт ищет… — И затормозил, засмотревшись на Инну.

И это тоже не укрылось от пристального взгляда матери.

«Слишком хороша для него… — Мысли путались в голове. — Слишком. Чего она хочет? Он сказал ей, что уезжает, нет? Ой, бросит она его, разобьет Женечке сердце, будьте спокойны. Не потащится русская девочка за ним в Израиль. И зачем он полюбил русскую?!»

Женя торопливо убежал куда-то, бросив их одних, молчащих и настороженных.

Отец что-то сказал матери на непонятном языке, она ответила, он кашлянул и обратился к Инне:

— Сегодня по случаю защиты диплома у нас будет семейный обед. Женя пригласил вас? Тогда позвольте исправить его оплошность. Мы ждем вас к пяти.

— Спасибо, — грациозно нагнула голову Инна. — Непременно буду.

В этой паре мужчина, естественно, был на ее стороне.

Уж этот чопорный семейный обед с многочисленными родственниками, дядями, тетями и племянниками… Целый клан собрался за столом, в нетерпении поджидая ту, которая сумела-таки вскружить Евгению голову и заставила глотать валерьянку деловую и мужественную Руфину Львовну.

Женя после блестящей защиты не поехал с родителями домой, а бросился провожать эту загадочную, опасную Инессу… И вот все в сборе, а их до сих пор нет. И это все она, ведь Женя так пунктуален.

Наконец раздался долгожданный звонок.

Руфина Львовна тихо охнула и опять схватилась за сердце.

Смущенный и сияющий Женя ввел в дом совершенно другую девушку. Только приглядевшись, она поняла, что девушка та же самая, только…

Куда подевался изысканно-элегантный вид? Где строгий костюм и гладкая прическа? Немыслимо измалеванные глаза, взбитая копна пшеничных волос и обтягивающее короткое платье…

И главное, что ему это нравится! Он уверен, что его Инесса прекрасна и неотразима. Где его вкус? Как он не видит этой вопиющей пошлости?!

Инна осталась довольна произведенным эффектом. Она уселась рядом с Женей во главе стола. Сейчас она испытает его на вшивость. По виду его мамочки уже ясно, что против их брака будут приведены все доводы, какие только изобретет ее изворотливый ум. Теперь слово за Женей. Сумеет он пойти против всех своих родственников? В чью пользу сделает он выбор? Тонким женским чутьем она заранее знала ответ. Но нелишне в этом убедиться наверняка.

Женя поднялся с рюмкой в руке, опередив желающего произнести тост отца.

— Я хочу сказать… — Он посмотрел на Инну и собрался с духом: — Мы решили пожениться. Час назад мы подали заявление.

Разорвавшаяся бомба не произвела бы большего эффекта.

— На… этой? — выдавила, задохнувшись, Руфина Львовна.

— Мама! — твердо сказал Женя. — Это моя невеста.

А Инна как ни в чем не бывало осматривала стол, накладывая на тарелку салаты.

— Это рыба-фиш? — спросила она в гробовой тишине. — Вкусно… Вы дадите рецепт?

— И… когда свадьба? — напряженно спросил отец, выпив рюмку, так и не дождавшись тоста.

— Через месяц. Кстати, завтра мы с Инной уезжаем в Крым и вернемся перед регистрацией.

«Однако… — с невольным уважением подумала Руфина Львовна. — Ловко она его окрутила, будьте спокойны. Лишила нас возможности повлиять…»

— А вы не боитесь, Инна, нет? — с деланной сердечностью спросила она.

— Чего? Замужества?

— Менять привычный образ жизни, расставаться с родными и друзьями… Вы все взвесили, принимая решение? Или Женя не сказал вам?

— О чем? — Инна прекрасно сыграла удивление.

— Ведь мы уезжаем. В Израиль.

— Как?

Инна охнула очень натурально и крепко стиснула под столом Женину руку.

Он покраснел, побледнел и пролепетал жалко и умоляюще:

— Прости… Я не мог тебе сказать… Я не решился… Ты… поедешь?

Инна зажмурилась, посмотрела на него, на обращенные к ней напряженные лица, опять на Женю… И чуть не ляпнула: «Естественно, иначе ради чего вся эта комедия?»

Но она еще крепче сжала его подрагивающие пальцы и словно только что приняла отчаянное решение:

— С тобой? Куда угодно!

Это было чуть-чуть пафосно, но никто не заметил.

— Вот только… — Инна заколебалась. — Я смогу взять с собой сына?

— Кого?

— Сына, — безмятежно улыбнулась она. — Разве Женя вам не говорил? У меня мальчик, Алешка, ему второй год пошел.

Женя сам слышал об этом впервые. Но отступать было уже некуда. Мосты сожжены, свадьба объявлена, невеста представлена всей родне.

— Да… — мужественно пролепетал он. — Сын… Он… немного похож на меня…

— О чем ты говоришь?! — вскричала мама. — Вы же месяц назад познакомились!

Женя обалдело хлопал глазами, и Инна решительно взяла инициативу в свои руки:

— Он действительно на него похож. Знаете, так бывает… Я уверена, что Женя будет прекрасным отцом.

— Конечно… — подтвердил он.

— Но у нас же нет вызова на ребенка! — перебил его отец. — О чем ты думал раньше? Все бумаги оформлены полгода назад!

— И невозможно ничего исправить? — искренне ужаснулась Инна.

— К сожалению, будьте спокойны, — с надеждой проговорила мать.

Господи, она же и свои мосты сожгла! Теперь она либо едет одна, либо…

— Мы можем забрать его позже, — сказал ей Женя.

Он никогда прежде не видел, чтобы у Инны дрожали губы…

— Позже? — не поняла она.

— Конечно. Мы устроимся, и ты привезешь его к нам. Это называется «воссоединением семьи», нам не откажут… А сейчас просто не успеть… Мы так долго ждали этого вызова…

— Ладно, — решилась Инна. — Как только приедем, сразу же начнем оформлять. Это долго?

— Ну… может, год или полгода…

«Год! — ужаснулась она. — Целый год без Алешки!»

Знала бы она, что это растянется почти на всю жизнь…

— Замуж?! В Израиль?!

Отец кричал и брызгал слюной. Мама плакала.

— Шлюха! Подстилка! Предательница! И даже не надейся, что мы отдадим тебе сына! Я тебя материнства лишу! Ты мне больше не дочь!

Он махал у Инны перед носом скрюченным пальцем.

— Доченька, опомнись, — причитала мама. — Неужели тебе этот Женя дороже, чем мы… Дороже ребенка?.. Ты вспомни Юру…

Лучше бы она этого не говорила!

Инна выпрямилась напряженной струной.

— Меня здесь больше ничто не держит. Я решила, и я уеду… — Голос был сухим и презрительным. — Я ненавижу все это. Вы понимаете? Не-на-ви-жу!

— Нас ненавидишь? — задохнулся от ярости отец. — Страну, которая тебя растила, кормила, учила? Ах ты, тварь неблагодарная! Ты послушай, мать! Она за красивой жизнью гонится! А на нас ей плевать! Сына бросает! Память его отца предает!

— Хватит! — взвизгнула Инна. — Я приеду за Алешкой! И только посмейте мне помешать!

Она круто развернулась и ушла в свою комнату собирать вещи.

Алешка проснулся от криков и сидел в кроватке, сонно тараща глазенки.

— Мама… — сказал он басом и заревел.

Инна подхватила его на руки, привычно стягивая мокрые штанишки.

— Ты не плачь, — как взрослому, спокойно и тихо говорила она малышу. — Я скоро вернусь… И мы поедем с тобой туда, где всегда тепло и растут мандарины… Ты же любишь мандарины? Мы будем рвать их прямо с дерева… И у тебя будет папа… Он тебя будет любить… Обязательно будет…

Она переодела и укачала сынишку, болезненно морщась от громких скандальных голосов родителей за стеной. Потом упаковала чемодан и легла рядом с Алешкой на диване, крепко прижав его к себе…

Утром они с Женей улетели в Крым.

Солнце, море, номер на двоих в хорошем пансионате…

Инна старалась наслаждаться отдыхом, подставляла лицо солнцу, плескалась в ласковой соленой воде. И старалась не смотреть на гомонящих у кромки воды малышей. Как здорово было бы вывезти сюда Алешку. Он бы загорел и облопался безумно дешевыми фруктами. Лучше не думать об этом…

А после солнечного дня наступала темная, по-южному непроглядная ночь. Это было самое страшное время суток. По ночам Инне приходилось делить постель с влюбленным и нетерпеливым женихом…

Она зажмуривалась, пересиливая отвращение, покорно принимая его ласки и… представляя вместо него другого…

Это удавалось иногда, и тогда Инна вновь на короткие секунды становилась счастлива, забывалась в восторге, но, очнувшись, не могла понять, кто лежит рядом с ней, и вздрагивала в паническом ужасе. Руки искали знакомые плечи и натыкались на чужое тело, пальцы привычно перебирали волосы и не узнавали. Другие глаза, другие губы, другие поцелуи…

«Ничего, — твердила себе Инна. — Я привыкну. Ведь днем он мне не противен. С ним даже интересно. Он много знает, увлекательно рассказывает, заполняет болтовней все то время, которое я потратила бы на эти бессмысленные, бесполезные воспоминания… Он добрый… Он меня любит… С ним мне будет… удобно…»

Но оказалось, что холодный расчет не всегда приводит к желаемому результату. Конечно, приятно чувствовать себя любимой, но для счастья нужно еще и любить самой. Эта простая истина ускользнула от Инны.

Наверное, Женя чувствовал ее холодность. Но приписывал это стеснительности, ведь сам он тоже с трудом учился перебарывать собственную робость. Он считал, что все идет так, как и должно быть.

Глупый! Он не подозревал, что бывает иначе…

Ее родители на свадьбу не пришли. Пышная еврейская свадьба с безумным количеством приглашенных, родных, знакомых и просто полезных людей… Инна воспринимала все это как спектакль, не имеющий к ней ни малейшего отношения. Словно она на сцене играет роль чьей-то невесты в ослепительно белом платье с пышной фатой. Массивное золотое кольцо мешало, она все время крутила его на пальце, пока под ним не начала шелушиться кожа.

Слава Богу, что здесь не орали по русскому обычаю: «Горько!» — заставляя целоваться прилюдно и ревностно следя за поведением жениха и невесты. Чинные длинные тосты, хороший оркестр, прилично сервированный стол в дорогом ресторане…

Дома у Жени уже нельзя было принимать кого-либо — мебель распродали, в квартире остались только ящики и баулы с вещами, упакованными к отъезду. Было мрачно, пусто и тоскливо, как на вокзале.

Свою первую официальную ночь они провели на полу на матрасе…

А через несколько дней страну покидала не Инна Соломина, а Инесса Гинзбург — стройная молодая женщина с поджатыми губами и застывшим злым взглядом.

Вновь прибывших поселили сначала в кибуце.

Инна была оглушена и подавлена новой обстановкой, новыми обычаями, новым укладом.

Она видела, что даже свекру и свекрови трудно им соответствовать, хотя они изо всех сил делали вид, что все идет по плану, как задумано.

Денег у них на руках не было — все сдавалось в общий котел и распределялось на нужды маленькой общины. Еда, необходимая одежда, обстановка — все согласовывалось и «выделялось». Раз в неделю подходила их очередь на пользование автомобилем. Тогда они ездили по историческим местам, и это было единственным развлечением, отдушиной после нудного, дурацкого труда на апельсиновых плантациях.

«Мы будем рвать их прямо с ветки», — шептала Инна Алешке, не подозревая тогда, как осточертеет ей это занятие.

Святая земля оказалась такой крохотной — не больше Московской области — и сухой, потрескавшейся от солнца. А Мертвое море — величиной с Клязьминское водохранилище, и вода в нем была горько-соленая и тяжелая, словно расплавленный свинец. Плыть приходилось с трудом, раздвигая руками не воду, а непонятную жидкость, вязкую, как топленое масло.

Женины родители все усилия направили на то, чтобы поскорее получить нормальное место жительства, Инна тоже была в этом кровно заинтересована, и у них просто не хватало ни сил, ни времени на то, чтобы заняться оформлением документов на Алешку.

Через полгода им удалось перебраться в Хайфу, и начались новые заботы — квартира, заем на мебель, беготня по знакомым с просьбой подыскать Жене достойное, соответствующее диплому место.

Но стоматологов в Израиле был уже явный перебор. У населения просто не выросло столько зубов. Жене все же повезло — он устроился в клинику на прилично оплачиваемую должность: старший лаборант с перспективой роста. Теперь он дежурил по сменам в душной лаборатории, корпел над анализами, заполнял бесчисленные регистрационные книги и жаловался Инне, что не чувствует от работы морального удовлетворения…

Время шло, и Инне стало казаться, что свекровь специально оттягивает Алешкино оформление.

Тогда она набралась решимости и взяла это дело в свои руки. К этому моменту со времени отъезда прошел почти год.

Израильская чиновничья машина оказалась не менее бюрократичной и неповоротливой, чем советская. Инну заставляли заполнять кучу каких-то анкет, собирать какие-то справки, ждать ответа на чьи-то запросы и вновь заполнять анкеты и писать заявления…

Но она твердо задалась целью вызволить к себе сына и терпеливо проходила круг за кругом, пока наконец не дошла до главного и последнего — получения визы на поездку за ребенком. Все бумаги были в порядке, и Инна спокойно ждала только подтверждения даты вылета. Даже деньги на билет уже были сданы.

Она представляла себе, как увидит сына после этой немыслимой разлуки. Наверное, он уже болтает вовсю, задает кучу вопросов. Как странно. Ей придется вновь привыкать к нему, к новому, подросшему.

Она покупала на глазок яркие детские вещи — таких в Москве не достать — и улыбалась, представляя, как обрадуется Алешка огромной урчащей машине на батарейках, которой можно управлять при помощи пульта.

Квартира была тесновата, но маленькую комнатку, которую первоначально было решено отвести под Женин кабинет, теперь спешно переоборудовали в детскую. Она удачно располагалась на теневой стороне, и там было не так жарко в полдень.

Свекровь со свекром, их знакомые и знакомые знакомых уже собирали письма, которые Инна должна была вручить или опустить в Москве в почтовый ящик, составляли список неотложных поручений, книг, которые она должна была привезти, приветов, которые необходимо передать…

В радостном возбуждении Инна пришла в назначенный час за визой и… вместо нее получила короткое извещение.

Во въезде в СССР ей было отказано. Раз и навсегда. Навеки и бесповоротно…

Вот так она предала Лешку…

Глава 10

Усатый-полосатый

Пока она добралась до вокзала, наступила ночь.

Инна уже потеряла надежду найти сына, за это время он мог сто раз уехать. Почему? Зачем? Этими вопросами она почти не задавалась и продолжала поиски.

Но на вокзале его не было. В полупустых залах сидели усталые тетки с огромными сумками, подозрительные мужики спали на лавках, а между ними носились грязные цыганята.

Инна вышла на перрон. И тут вдруг твердое чувство уверенности пришло к ней — он здесь! Он где-то рядом. Он никуда не уехал.

Она спустилась на пути и пошла в темноту пристанционного хаоса.

Вот спящее локомотивное депо. Вот опущенный шлагбаум, и над ним — красная лампочка невидимого на фоне черного неба семафора.

Рядом будочка смотрителя — но в распахнутых окнах темно. Странно. Разве ночью на железной дороге совсем нет движения? Пусть не ходят электрички, но как же поезда дальнего следования?

Инна подошла к будке поближе: есть там кто живой? И тут внутри зазвенел будильник.

— Пора, — произнес женский голос. — Сейчас новороссийский пойдет…

— Сволочной новороссийский, — ворчливо отозвался сонный бас. — А давай взорвем пути! Пока будут чинить — я хоть отосплюсь.

— Партизан, тоже мне. Быстрее давай!

В будке вспыхнул свет. В комнатушке мелькали две фигуры — мужчины и женщины.

Но главное — конус света упал из окна и выхватил из тьмы скрюченную фигурку у кирпичной стены.

Это был Алексей. Он сидел прямо на земле, обхватив руками колени.

У Инны была легкая, кошачья походка. А потому сын не услышал, как она приблизилась.

— Какого черта! — испуганно вскрикнул он, почувствовав чью-то руку на своей голове.

И вдруг, узнав мать, схватил ее узкую, ухоженную ладонь и принялся, как безумный, целовать, целовать, целовать…

Он сжимал ей запястье так, что становилось больно. И Инна почувствовала на коже влагу его слез.

— Вот ты где, — приговаривала она. — Вот ты где, мой дорогой мальчик.

Он не отвечал и, кажется, не слышал. Он прикладывал ее руку к щекам, ко лбу, тыкался в ладонь носом, терся об нее лицом, как истосковавшийся по ласке котенок.

Из домика вышли обходчики и суетились возле шлагбаума. Мать и сын никого и ничего не замечали. Никто для них сейчас не существовал.

Вдалеке послышался шум приближающегося поезда. Гул нарастал, и вот он уже совсем рядом. Когда состав поравнялся с будкой, заглушая все земные звуки, Леша поднял к матери мокрое от слез лицо и прокричал что-то.

«Сволочной новороссийский» не дал ей понять смысл сказанного. Считывать с губ, как это делают глухонемые, она по-русски разучилась. Английский — другое дело. И если б рядом с ней находился американский парнишка, она готова была бы поклясться, что он выкрикнул:

— I love you!

Прогрохотал поезд — и исчез. Снова нырнули в свою кирпичную норку железнодорожники — досыпать, погасив свет и заведя будильник, как того требовало беспощадное расписание.

— Алеша! Ты что-то сказал? Повтори, я тебя не расслышала.

Но он только вновь молча уткнулся ей в ладони.

— Пожалуйста, Алеша. Что ты сказал, что?

— Ничего.

Инна села на землю рядом с сыном. А он вдруг стал как-то странно заваливаться на бок — она даже напугалась. Оказалось, он просто хотел положить голову матери на колени.

— Мы не можем сидеть здесь, — принялась увещевать она сына. — Мы должны возвратиться в дом твоей невесты. Они ждут нас…

Он дернулся, протестующе замычал, но голову с ее ног не убрал.

Инна решила не дергать его, переждать, пока он успокоится. Она не спрашивала сына, что случилось. И на то была причина: она боялась услышать ответ.

Потому что Инна явственно ощутила, что Алеша прижимается к ней не как ребенок к матери, а как мужчина к желанной, любимой женщине.

Это было ужасно. Это было неприлично, невозможно!

Мозг противился этому, только мозг сохранял здравый смысл, а тело…

Алексей шевельнулся: он обхватил, обнял ее бедра. Сознает ли он сам, что делает? Вряд ли. Это было бы слишком чудовищно.

Инна контролировала ситуацию, но контроль этот заключался лишь в том, что она не совершала встречных движений. Однако и не уклонялась от объятий. Просто застыла в тихой, по видимости безразличной, неподвижности. Не дать сыну понять то, что поняла она сама!

А отстраниться, вырваться не было сил. С Тэдом она никогда не чувствовала ничего подобного. Бывало, прижмется к нему — не лицемеря, искренне, но лишь как к большому, надежному другу. Как к скале, которая защитит от порывов любого урагана…

И с Женей… Ну с ним-то она просто-напросто играла. Вертела им, до безумия влюбленным, как хотела. Манипулировала. Дергала его за разные чувствительные ниточки, точно марионетку. Может, так поступать было и нехорошо. Хотя, с другой стороны, что тут нехорошего, если он от этого блаженствовал?

И только с Юрой, в самой ранней молодости… Да-да! Сейчас это живо вспомнили и тело, и мозг. Точь-в-точь как теперь, она пламенела и таяла от его прикосновений. И даже от взглядов. И даже от одних лишь мыслей о нем. Тогда тоже присутствовал некий элемент запретности — но совсем иной, пустячный по сравнению с нынешним. Сначала боялись, что узнают Иннины родители. Потом — опасались беременности.

Какое счастье, что второе опасение оправдалось! Иначе у нее не осталось бы от Юры ничего, ничего… А так есть сын.

Сын!

Это слово, произнесенное мысленно, вдруг отрезвило ее. Какому позорному искушению она чуть было не поддалась! И чтобы отогнать дьявольщину окончательно, Инна повторила вслух:

— Сын!

— Ммм? — откликнулся он.

И еще крепче прижался щекой к ее бедру.

Инна вскочила на ноги, и ее движение оказалось для Алексея неожиданным: он клюнул носом в землю, коротко вскрикнув:

— А!

Боже мой! На верхней губе у него — кровь! Как раз там, где пробиваются усики. Сейчас, когда он небрит, хорошо видно, что они еще редкие — совсем мальчишеские. Усатый-полосатый?!

Она достала платок и принялась торопливо вытирать Алеше расквашенный нос. Он вновь был для нее ребенком — не более. И это ощущение тоже было необыкновенно приятным. Ведь она по собственной вине лишилась того, что обычно является неотъемлемой частью материнства: залечивать ссадины и царапины, полученные малышом в песочнице или после первого отважного подъема на дерево. В Алешиной жизни все эти радости были переданы бабушке, Елене Владимировне.

Алексей покорно подставлял лицо матери.

Потом Инна помогла ему подняться и взяла за руку: так молодая мать ведет малолетку в детский садик.

— Пошли? — улыбнулась она.

— Пошли, — послушно отозвался он. — А куда?

— К Наде.

Ребенок вырвал руку. Ребенок закапризничал. Еще немного — и сердито затопает ножками:

— Туда не хочу! Не хочу!

Уголки его губ по-детски поползли книзу.

— Ничего не поделаешь, Лешенька, надо.

— Не пойду-у! — канючил он.

Оба играли в детство, и обоим игра доставляла удовольствие, так как компенсировала пробелы биографии. Войдя в роль, Инна предложила:

— Не упрямься, и я куплю тебе мороженое. Хочешь мороженого?

— Ага! — Алеша облизнулся, как лакомка карапуз.

Они направились к зданию вокзала, но, конечно, ни один киоск с мороженым уже не работал. И вообще, не работала ни одна торговая точка. Рязань — не Америка, здесь не сыщешь, как ни трудись, ночных баров или кафе.

Алексей насупился: был действительно по-ребячьи обижен, что мама не выполнила обещания. Он буквально на глазах впадал в детство: даже походка стала словно бы младенческой, нетвердой, как будто он совсем недавно научился ходить и был еще не вполне уверен в собственной устойчивости.

А Инна — непроизвольно придерживала его, точно оберегая от падения.

На вокзале началось какое-то оживление. Вот-вот должна была отправиться последняя электричка на Москву.

Прохожие с удивлением оглядывались на двух взрослых людей, идущих друг за другом: эффектная женщина, вроде бы вполне трезвая, держалась за рубашку молодого высокого парня, обиженно шмыгающего носом.

Парень же направлялся вовсе не в сторону городского центра, а к платформе. Инна, сама не зная почему, следовала за ним в ногу, даже не пытаясь его остановить.

«Надо хотя бы позвонить, — мелькнула у нее мимолетная мысль. — Неудобно. Надя ждет». Но тут ее ребенок, сходя по ступеням железнодорожного моста, споткнулся, и она поддержала его. И больше уже не вспоминала о девочке Наде, ее простоватых родителях и правилах хорошего тона. Это все потом: извинения, заботы, подготовка к свадьбе, покупка костюма для жениха, приглашения, оповещения и прочее.

Они вошли в распахнутые двери электрички, и поезд, набирая скорость, двинулся к Москве.

Рязанская электричка… Это правильно, что о тебе не сложили ни песен, ни стихов, потому что, в конце концов, ты просто средство передвижения. Хотя ты и заставляешь людей встречаться и расставаться…

Глава 11

«Если бы ты знала…»

— Звонила невестушка, — пробурчал дед, когда они чуть ли не на рассвете вернулись домой. — Вы чего там вытворили?

— Мы в жмурки играем, — сказал Алексей. Он все еще не выпал из дурашливой детской игры в мамочку и младенца.

— А ты чего не спишь? — спросила Инна.

— Поспишь тут…

— Бойцы вспоминают минувшие дни… — Алексей с явным наслаждением стягивал с себя парадный костюм.

Дед махнул рукой и скрылся в своей комнате.

— Мама, бо-бо, — Лешка рассматривал какую-то царапину на локте. — Подуй…

Инне игра уже надоела, потому что, хотя Алексей и стал называть ее «мама», это было не всерьез и как бы в насмешку над родственными чувствами.

— Давай ложиться, — сказала Инна. — Завтра тяжелый день.

— Ложиться куда? — наивно спросил Алексей.

— Это пошло, — сказала Инна. — Прекрати.

— Чур, я первый! — Алексей не обратил внимания на ее строгий тон, нырнул в ванную и через минуту позвал: — Мамуся, спинку потри!

«Он заигрался, — подумала Инна. — Какая противная игра».

Она шагнула к ванной и вдруг поняла, что войти стесняется. И еще поняла, что просто обязана войти, что это шанс — все поставить на свои места — раз и навсегда, навечно. Мать моет сына. Все нормально.

— Ма-а, я жду!

Инна выдохнула и открыла дверь.

Алексей отвернулся. Он, наверное, не ждал, что мать войдет. Он просто дурачился.

— Ну что у тебя тут? — улыбнулась Инна.

«Надо смотреть твердо, улыбаться, быть естественной».

Алексей протянул ей мочалку, она намылила ее, провела по его гладкой коже. Непроизвольно поджимала пальцы, чтобы не коснуться ими его тела.

Алексей вздрогнул, сжался, опустил голову.

— Ой, сколько у тебя родинок.

— А у тебя? — хрипловато спросил сын.

— Нет, ты — в отца. А вот подмышки брить не надо. Это… аннэчурли… Как?

— Неестественно, — перевел Алексей и добавил: — Но гигиенично.

— Все! — Инна хлопнула его по спине. — Дальше сам.

И только когда вышла из ванной, почувствовала, как бешено колотится сердце.

«Это аннэчурли, неестественно, — подумала она. — Он уже должен стесняться матери в этом возрасте».

С утра она села на телефон. Теперь надо было обзвонить всех своих старых знакомых.

Татьяне она позвонила в первый же день, но трубку никто не брал. Теперь тоже — длинные гудки. Странно.

— Мне нужен телефон, — забурчал отец. — Ты надолго?

— Звони, у меня никто не отвечает.

Алексей еще спал.

Инна выпила кофе, снова села к телефону. Теперь самое трудное — разыскать Сашу и Костю, Юриных друзей. Она перед ними виновата.

От злобы и отчаяния тогда разругалась с ними. В чем они-то виноваты? В том, что остались живы?

— Алло, простите, может быть, вы мне поможете, — заговорила она быстро, как только на том конце ответили: «Общежитие». — Скажите, пожалуйста, как позвонить на завод?

— На какой завод?

— Ну вот ваше общежитие от завода, да?

— Нет, от фабрики.

— Ну от фабрики, как туда позвонить?

— А вам кого надо?

— Мне?.. Ой… Сашу, а фамилия… Или Костю… Константина…

— Фамилия?

— Паухов! Да! Паухов Константин, точно! — закричала она радостно. Из дальней памяти так вовремя всплыла эта фамилия.

— Э, — коротко сказала вахтерша. — А Ельцину вам не надо позвонить?

— Нет. — Инна не поняла иронии. Она уже выпала из российской жизни. Дома она запросто могла позвонить и Клинтону. — А что?

— Паухов у нас гендиректор.

— Костя?

— Константин Егорович.

— Ну!

— Дам телефон секретарши. Попробуйте.

Инна записала на клочке бумаги телефон и тут же набрала.

После долгих объяснений с секретаршей оставила свой номер, ей обещали перезвонить.

— Ку-ку! — показалась сонная физиономия Алексея. — С кем мы треплемся с утра пораньше?

— Да вот есть с кем! — улыбнулась Инна. — «…У меня еще есть адреса, по которым найду мертвецов голоса…» Ты вообще стихи любишь?!

— Ага! «Наша Таня громко плачет, уронила в речку мячик…»

— Технарь! — пренебрежительно сказала Инна. — Что ты понимаешь?

— Ничего не понимаю, — вдруг серьезно сказал Алексей. — Я ничего не понимаю… Девушка, мы с вами раньше не встречались?

— С чего ты взял?

— Мне ваше лицо знакомо.

— Встречались, — тоже серьезно ответила Инна.

Леша минуту смотрел на нее как-то восторженно и испуганно.

— Это была ты?

— Я.

Они оба поняли, о чем идет речь. О той давней зимней встрече-сказке.

Зазвонил телефон.

— Алло!

— Инна? Это Костя.

Она еще не вернулась из воспоминаний, рассеянно переспросила:

— Кто?

— Паухов Костя, — понизив голос, сказал он.

— Господи, Костя. Здравствуй…

— Здравствуй, Инна… Давно в Москве?

— Нет. Костя, ты меня прости. Слышишь, я тогда наговорила тебе. И Саше тоже…

— Саша умер.

— Боже мой! Когда? От чего?

— Язва. Три года назад.

— Опоздала.

— Кто это? — шепотом спросил Алексей.

Инна махнула рукой, мол, иди, потом. Но он никуда не ушел, остался рядом.

— Зря ты это, — сказал Костя. — Мы на тебя и не обижались. Понятно же.

— Ты-то как, Костя? Ты большой начальник теперь?

— А ты американка, да?

— Я — русская, Костя. Ой, надо бы встретиться. У тебя как со временем?

— Есть. Давай.

— Костя, ты правда на меня не обижен?

— Нет, я на тебя не обижен…

— Что, Костя, что?

— Потом, при встрече.

— Нет, сейчас скажи, я с ума сойду…

— Да так… Сашка… У него, знаешь, вся жизнь потом наперекосяк. Пил же страшно. Губил себя. Говорил, грехи замаливает.

— Господи, Костя, что ты говоришь?

— Правду. Он в Юркиной смерти себя винил.

— Это я виновата!

— Это жизнь виновата… Я ж говорил — при встрече. Разговор непростой.

— Конечно, конечно…

— Говори когда.

— Ты говори, ты босс, у тебя все расписано…

— Я русский босс, всегда занят, но всегда свободен.

— У меня сын женится, Костя.

— Поздравляю. А… ты?

— Я — уже, — засмеялась Инна и вдруг почувствовала, что на том конце провода возникло какое-то недовольство.

«В чем дело? — подумала она. — С какой стати?»

— Кто это был? — спросил Алексей, когда она, договорившись с Костей о встрече, положила трубку.

— Любопытство не порок, а большое свинство. Это старый знакомый. Мой и папин.

«Они думали, что я верность Юре сохраню на всю жизнь, — корила себя Инна. — Для русских это нормально… Судьба, долг, вечность, вся жизнь… Впрочем, Тэд тоже думал о судьбе…»

Надя приехала, когда мать и сын уже собрались выходить. Они оставили деду самые подробные инструкции — Алексею стало плохо, он постеснялся вернуться в дом, пришлось уезжать. А позвонить нельзя — телефона у Екатериничевых нет.

— Лека, ты дурак! — смеялась Надя. — Что ж ты так напился? Я сразу поняла — свалишься. С моим отцом тягаться бесполезно.

— Да уж, — неохотно подтверждал ее заблуждение Алексей.

— Знаешь, что отец сказал? Это хорошо — не будет пропивать зарплату.

— Буду, — пригрозил Алексей.

— Надюш, ты с нами или позавтракаешь? Мы скоро вернемся.

— А куда вы?

— Да вот костюм Алексею покупать.

— Я с вами, я с вами! — запрыгала Надя.

Покупать свадебный костюм — это понимать надо! Это вам не просто одежда, это форма, мундир, знак, этап и все такое.

Инна говорила не такими словами, но очень близко по смыслу. Она хотела торжественность момента превратить в праздник.

— Вы здесь совершенно не умеете праздновать жизнь. Вы все пропускаете! — говорила она. — Помните, Гемингвей — «Праздник, который всегда с тобой»?

— Хемингуэй? — переспросила Надя.

— Да, Надюша, да! Праздник в нас самих. Я сначала тоже дурела от этих смешных американцев — взлетели на самолете — хлопают, сели — аплодируют. Дверь покрасили — всем соседям покажут. В театре овации, в кино! Вон летчика выручили — национальное торжество. А они просто жизни радуются. И почему бы ей не порадоваться?! Это же чудо! Вот то, что ты живешь на свете, — чудо! Сколько случайностей должно было сойтись, чтобы именно ты родилась. Бесчисленное множество, невозможное множество — чудо! А мы — как должное!

Леша опять замкнулся, сидел в машине, притихший, смотрел поверх голов.

— Я восторженную идиотку напоминаю, да? — засмеялась Инна.

— Нет, что вы? Все правильно. Я тоже этому научусь. Правда, Лека, мы будем праздновать каждый день своей жизни.

— Ага, — буркнул Леша.

Наконец, они приехали в ГУМ. Других адресов ни Надя, ни Лешка, ни тем более Инна не знали.

— Ну, поглядим, — потирая руки в предвкушении торжества, сказала Инна. — Сейчас мы тебя преобразим, хлопец.

Инна сразу окинула взглядом вывески и метнулась не к Кардену, не к Версачи, не к Диору, а к неизвестному ребятам Пеннези.

— Итальянцы, итальянцы, хорошо! Отлично! — приговаривала Инна. — Они для русских, они не растасканы, они имеют лицо. Я люблю итальянцев.

Это было похоже на какой-то шпионский детектив. Инна находила не костюм и рубашку, а улики, она радовалась, как какой-нибудь Джеймс Бонд, если мозаика разрозненных фактов складывалась в гармоничную картину.

— Знаешь, Надюша, это очень сексуальное занятие — одеваться, — шепнула она невестке. — Смотри на Алешу и решай, в каком костюме он тебе наиболее желанен.

— Без костюма, — хихикнула Надя.

— Ты опять к результату, а здесь же важен путь. Вот ты обнимаешь его, рука скользит по спине. Ну-ка тронь эту ткань — что скажешь?

Надя гладила висевший на вешалке пиджак. Даже глаза закрыла от сосредоточенности.

— Колючий.

Инна тронула сама.

— Правильно, — сказала. — Суховат. А вот?

— Скользкий.

— Это для соблазнителей. Это слишком. Правильно, мы будем искать свою фактуру.

Алексей немного скучал. Он вообще неловко чувствовал себя в огромном салоне, где продавцов было больше, чем покупателей. Девушки заискивающе суетились рядом. Школы настоящей в них не было, но одно они уже успели усвоить — надо улыбаться.

Наконец Инна, погладив рукой очередной костюм, сказала:

— А ну-ка этот, как на твой вкус, Надюша?

Надя потерлась о рукав пиджака щекой.

— О-о, — даже вздрогнула она. — Да.

— Ага! — Инна поглядела на бирку, чтобы прочитать название ткани. — «Дэкон», запомним. Теперь, Надюша, плечи. Леша, надень, пожалуйста.

Она сама подала ему пиджак. Поманила Надю:

— Одерни, огладь. И — чувствуй.

Надя поправила пиджак, провела рукой по плечам.

— Слишком большие.

Инна удостоверилась сама — да, много ваты.

Другой пиджак был лучше.

— О-о, — опять протянула Надя. — О-о…

— Рано, — остановила ее Инна.

— Ага, я так нафантазировала, что…

— Рано, Надюша, рано… На этом уровне только поцелуи.

Надя как сомнамбула потянулась к губам Алексея. Тот чмокнул ее.

— У-у-уф! — громко выдохнула невеста.

«Она сексуальная, — улыбнулась Инна. — Она хорошая».

— Теперь рубашка. Она должна быть легкая. И поменьше пуговиц. С ними такая морока всегда, — заговорщицки подмигнула она Наде.

Когда рубашка была найдена, Инна сказала:

— А вот теперь идите в кабинку. Примерьте брюки.

Она видела, что и у Нади, и у Алексея уже опьянели глаза.

«Боже, какие они молодые. Сколько в них жизни!»

Продавщицы, двинувшиеся было за Алексеем и Надей, были остановлены твердой Инниной рукой.

— Они сами, не волнуйтесь.

Через минуту Надя выглянула из кабинки.

— Я ничего уже не понимаю, — простонала она. — Сами поглядите.

«Немудрено, — улыбнулась Инна. — Лешка такой чарующий».

Она нырнула в кабинку, где Алексей стоял, неловко косолапя, пытаясь разглядеть себя со спины. Кабинка была тесная, только на двоих. Надя вышла.

— Стой спокойно, — сказала Инна. — Не вертись. Успеешь.

Она провела ладонью по его плечам, по спине. Откинула фалды пиджака.

— В поясе не жмет?

— Мэа, — промычал Леша.

Она запустила пальцы под пояс, обвела вокруг талии — вроде нормально.

— А в шагу? Подними ногу.

Он послушно согнул колено.

Она провела рукой по ноге, опустила ее, оттянула ткань между ног. Огладила… И он вдруг зажал ее руки.

— Попалась? — прошептал. — Попалась, которая кусалась?

Она почувствовала, как он напряжен.

«Я сошла с ума! Он сошел с ума! Мы сошли с ума!»

Он ослабил хватку, но она не убрала рук. Почему-то не убрала.

«Доигралась».

— Ну что вы так долго? — капризно спросила Надя, раздвигая занавески.

— Ой, тут морщинка, — Инна моментально отвернулась, разглядывая брючный карман. — Надюша, посмотри, тут морщинка.

Она вышла из кабинки чуть более поспешно, чем требовалось.

И Надя, кажется, это заметила. Как-то удивленно взглянула на нее.

— Где? Где морщинка?

Инна сжала кулаки.

— Там, в боковом шве, видишь?

— Нет. Тут нет никакой морщинки.

«Какая она подозрительная! Но она хорошая, она отличная!»

— Значит, мне показалось.

— Нет никакой морщинки, — повторила Надя.

Алексей улыбался как победитель. Широко улыбался, самодовольно.

— Нравишься себе? — спросила Инна.

— Главное, чтоб тебе нравилось.

— Не мне, Наде.

— Тебе, — настоял Алексей. — Ты у нас эксперт, правда?

«Ну погоди, сопляк, я с тобой поговорю!»

Когда костюм был оплачен, упакован и положен в хрустящий пакет, Инна сказала, словно именно для этого момента была вся прелюдия:

— А теперь, Надюша, тебе. Вот теперь самое главное.

Надя радовалась, как дитя. А Инне приходилось вымучивать слова и улыбку. Вдохновение пропало напрочь. Была какая-то вялая тоска и стыд. Стыд и тоска.

Надя, конечно, стала выбирать блестящее. Много рюшек, воланов, блесток.

— Не украшай себя, — попросила Инна. — Укрась платье.

Надя поняла сразу, словно всегда именно этого откровения и ждала.

Она тоже отвергла французов, но еще и итальянцев, она остановилась на немцах.

«Молодец, — похвалила Инна. — Она далеко пойдет. Господи, да и наука-то простая. Женское чутье — ничего больше. Уж чего-чего, а этого у нас не отнять».

Алексея несколько озадачил выбор невесты. Он тоже ждал костюма «снежинка» — много-много марли, а посредине девочка, а Надя выбрала строгое, простое, даже как бы незаметное.

И вдруг преобразилась. Подтянулась, собралась, стала загадочной, интересной, далекой…

«Она замечательная, — уже почти не уговаривала себя Инна. — Они отличная пара».

Надя наклонилась к уху Инны:

— А какие у вас духи?

Инна едва не расхохоталась — девочка очень быстро все схватывала.

— Пойдем посмотрим, принюхаемся. Только сначала — умыться. Для чистоты восприятия, так сказать.

Они оставили Алексея с пакетами, а сами вошли в туалет.

Надя сполоснула лицо, фыркнула задорно и вдруг призналась:

— У меня там все мокро.

— Значит, мы идем в нужном направлении.

«Если б ты знала, девочка, если б ты знала», — с ужасом подумала Инна.

Надя еще что-то хотела сказать, но Инна поторопила ее, она вдруг поняла, что боится оставаться наедине с невесткой.

Глава 12

Фея

Москва встретила ее снегом. Пушистые хлопья забивались за воротник, и Инна с забытым чувством радости, ощущала, как они тают, коснувшись щек, и превращаются в прохладные капли.

Гид, встречавшая тургруппу, суетилась, рассаживая иностранцев по местам в новеньком «Икарусе».

— Мадам Коллинз, плиз… Мадам Коллинз…

Инна очнулась, спохватившись.

Коллинз — это она. Надо быть внимательнее…

«Дожила… — с грустью подумала она, занимая место у окна. — Через десять лет приезжаю, словно воришка, под чужой фамилией, с чужими документами, с трудом втиснувшись в экскурсионный тур… Спасибо, Сара Коллинз отказалась от поездки, уступила свое место. Иначе бы не успела… Да и кто знает… Перестройка перестройкой, а в Комитете небось по-прежнему действительны списки «нежелательных гостей»… Эта система при любой власти бдит… Для меня граница на замке…»

Она зябко запахнула дубленку, смотря в окно на такие родные и знакомые московские улицы…

Сейчас они выскочат на Ленинградку, а там, если повернуть вправо, рукой подать до ее дома…

Но их автобус не будет сворачивать. Они минуют Белорусский вокзал, проедут по улице Горького и остановятся у «Интуриста»…

А что там дома? Как отец? Он, наверное, убит горем… А Алешка? В какой же класс он теперь ходит? В третий? В четвертый? И скорее всего, в ее школу… Она хорошая и близко от дома… Может, он сидит в том же классе, что и она, и на той же парте?

Как пусто теперь в их квартире без мамы… Неужели она больше не хлопочет на кухне, не печет ватрушки, не ворчит на отца за то, что он бросает где попало газеты и сигареты?..

Ну почему она не может прийти домой, попрощаться с матерью, поцеловать последний раз холодное, застывшее лицо, обнять отца и сына?!

Танька позвонила в Нью-Йорк, сказала, что у мамы инсульт, состояние безнадежное. К тому времени Инна уже рассталась с Женей, с его отцом и матерью, она больше не могла лгать. Теперь вот живет в Америке, перебивается редкими заработками.

Инна тут же бросилась искать возможность отъезда в Россию и послала отцу телеграмму, что немедленно выезжает.

И он ответил ей, впервые за девять лет.

«Мать умерла. Ты убила ее. Не смей порочить ее память. Не смей переступать наш порог».

А у Инны на руках уже был билет, путевка и чужой паспорт.

Знакомые отговаривали ее от поездки.

— Он прав в одном, — говорили они, — тебе нельзя видеться с ним. Поверь, в этой стране ничего не изменилось. Это только пыль в глаза… ты навредишь и отцу, и сыну… После твоего визита их не оставят в покое… К тому же ты инкогнито. А если выяснится, что ты въехала нелегально? Ты представляешь, чем это может кончиться?

Инна понимала справедливость их слов, но ничего не могла с собой поделать. Она должна проводить маму в последний путь. И потом она постарается повидать Алешку. Пусть тайком, пусть мельком…

Только сейчас она поняла, как тянуло ее домой все эти годы… Как не хватало этого мороза, этого снега, этой раскисшей слякоти на мостовой, этого огромного и нескладного города, в котором она родилась.

Все это она вырвала из сердца, а оно, оказывается, не хотело мириться с потерей, тосковало и ныло… Просто она заглушала эту тоску повседневными заботами, запрещала себе думать и вспоминать…

Инна безучастно выслушала распорядок дня, время экскурсий, план экскурсий и прогулок по Москве, поднялась в номер и сразу же, не раздеваясь и не распаковывая багаж, бросилась к телефону.

«Что я делаю! Дура! — тут же остановила она себя. — Здесь наверняка все прослушивается».

Она спустилась вниз и побрела по улице, удивленно и отрешенно вглядываясь в спешащих мимо нее москвичей. Что-то изменилось… Только сразу не поймешь что…

Да нет, пожалуй, ничего… Инна усмехнулась, потому что первый работающий автомат оказался только в переходе метро «Пушкинская».

Пальцы дрожали, она никак не могла сунуть монетку в щель. Потом набрала знакомый с детства номер.

А вдруг сейчас подойдет Алешка?.. Скажет звонким голоском: «Алло. Кто это?»

И она ответит: «Это мама…»

Нет, так нельзя… Вдруг ляпнет кому-нибудь…

В трубке раздавались длинные гудки. Долго… слишком долго… У них не такая большая квартира, чтобы так долго, идти к телефону.

— Алло… Кто это? — услышала она незнакомый старушечий голос.

— Я… — с трудом выдавила Инна. — Я насчет похорон…

— Так хоронят уже… — сообщила старуха. — Все на кладбище. Я здесь одна, поминки накрываю.

— Сегодня? — обомлела Инна.

Так спешила и не успела!

— Они недавно уехали, — обнадежила старуха. — Вы попрощаться хотели?

— Какое кладбище? — перебила ее Инна.

— Долгопрудное. Только новое, говорили… Новое… А то заплутаете и не найдете… А вы кто будете?

— Знакомая.

Инна повесила трубку и бросилась вверх по лестнице. Задевая по пути прохожих и ничего не видя из-за застилающих глаза слез.

Она привычно вскинула руку на обочине, и тут же перед ней затормозило такси.

— Куда? — лениво перегнулся к ней таксист.

— На кладбище…

Он не успел отреагировать, а она уже сидела рядом.

— Долгопрудное. Знаете? Новое.

— Дорого будет, — многозначительно сказал таксист.

— Там подождете. Потом отвезете обратно.

— Полтинник, — он выжидательно посмотрел на нее.

Господи, какая чушь! Какая разница, сколько это стоит…

Шикарная дама готова платить за свои причуды. Пожалуйста.

Такси рвануло с места.

— Только быстрее, умоляю… — попросила Инна.

Она даже не сообразила, что надо было купить цветов. Вспомнила об этом, когда уже увидела около кладбищенских ворот пустой автобус и разбросанные на пути гвоздики и еловые ветки.

Она шла по ним, повторяя последнюю дорогу мамы, словно та указывала дочери путь к своей могиле…

Какое странное кладбище… Огромное поле, как в кошмарном сне. Занесенные снегом холмики, некоторые с пирамидками свежих венков… и ветер… пронизывающий, неожиданно холодный… И мороз… В городе он совсем не чувствовался…

Далеко впереди на снежной пелене виднелась черная группка людей. Траурная процессия.

Они ненамного опередили ее, по крайней мере, гроб еще стоял на металлических козлах, а люди вокруг зябко ежились в ожидании.

Инна свернула с дороги и пошла по снежной целине между могилами. Ее так хорошо видно на этой безмолвной равнине…

Неподалеку от могилы, чуть в стороне, высился гранитный памятник, занесенный снегом. Инна остановилась около него, не рискуя подойти ближе, прижалась к холодному камню, стараясь остаться незамеченной.

Отсюда она могла хорошо разглядеть лица присутствующих…

Ближе всех стоят бывшие сослуживцы матери… вот два отцовских друга… соседка… еще одна… А вот отец… Склонился над гробом… Как он постарел!

Мерный, монотонный стук нарушал кладбищенскую тишину. Инна не сразу поняла, что это… И почему никто не прощается? У отца уже покраснело лицо от мороза и слез…

Стук прекратился, и из могилы выбрался рабочий с киркой. Виновато развел руками, посмотрел многозначительно… Товарищ отца, дядя Петя, суетливо сунул ему в руку деньги, достал из-за пазухи бутылку…

И только после этого все стали прощаться. Подходили по одному, склонялись над гробом и уступали место следующим. Все быстро, торопливо… И пяти минут не прошло, как рабочие накрыли гроб крышкой, вколотили пару гвоздей и, крякнув, приподняли его на веревках с подставки. Он завис над ямой и с жутким гулким стуком упал вниз на мерзлую землю.

Сердце у Инны оборвалось и тоже рухнуло вниз…

Она крепко впилась ногтями в ладони, не чувствуя боли и позабыв, что стоило надеть перчатки…

— Мамочка… — тихонько шепнула она. — Прощай… До свидания…

Она видела, как отец бросил в яму горсть мерзлой земли… А Алеша? Где он? Разве его нет здесь?

Инна беспокойно оглядела небольшую группу людей, теснящуюся вокруг могилы.

Где же Алеша? Женщина по телефону сказала, что все уехали… Значит, должен быть тут. Почему же она его не видит?

Что-то мешало смотреть, кололо глаза… это слезы замерзли на ресницах… Инна потерла лицо рукавом дубленки.

Могила была мелкой, холмик вырос моментально. Мужчины поставили стоймя пару венков с лентами, положили цветы… Все потоптались в нерешительности и побрели к воротам, отворачиваясь от встречного ветра, швыряющего в их лица снежную пыль…

Инна смотрела им вслед, стараясь отыскать маленькую мальчишескую фигурку… Нет, напрасно… Почему-то они не взяли Алешу на кладбище… Почему? Может быть, он болен?

Надо немедленно выяснить, где ее сын. Но сначала надо попрощаться с мамой.

Когда процессия скрылась за воротами, Инна выбралась из-за своего укрытия и подошла к могиле.

Холмик уже успело немного занести снегом, цветы припорошило.

Опустилась на колени на грязный, утоптанный снег, коснулась губами свежего белого покрова на могиле и шепнула:

— Прости меня, мамочка… Я скучала… Видишь, я приехала… Я здесь, с тобой…

А в голове словно прозвучал ответ: «Как приехала, так и уедешь. Отрезанный ломоть…»

Таксист привез ее обратно к Пушкину. Инна вновь спустилась к автомату, набрала номер, но не решилась говорить, нажала на рычаг.

— Мальчик, иди сюда, — позвала она мальчишку лет двенадцати. — Хочешь жвачку?

— Хочу, — кивнул он.

— Только сначала помоги мне. Позови к телефону Алешу. Ладно?

Она снова набрала номер.

— А если не он возьмет трубку? — спросил мальчишка.

— Спроси: пойдет гулять? — ляпнула Инна первое, что пришло в голову.

— А можно Алешу?.. Он гулять пойдет? — Мальчишка повесил трубку и повернулся к Инне: — Не пойдет. Болеет.

— Чем болеет? — встревожилась Инна. — Что же-ты не спросил?

— А вы не сказали…

Мальчишка все еще стоял рядом.

— Спасибо, — Инна повернулась, чтобы уйти.

— А жвачку? — напомнил он.

Она достала из кармана мятную пластинку.

«Наверное, Алеша тоже любит жвачку… — подумала она, глядя мальчишке вслед. — Интересно, что он еще любит? Странно… Я ведь понятия не имею, что нравится мальчишкам в этом возрасте».

Нет, она не могла уйти. Телефон-автомат словно притягивал ее невидимой нитью. Он был единственным звеном, связывающим сейчас ее с домом.

Инна потопталась в нерешительности и опять набрала номер.

Трубку взял отец.

— Здравствуй… — сказала она чуть хрипловато, чужим, незнакомым голосом.

Но он тут же узнал ее.

— Я просил вас больше не звонить.

Чувствовалось, что говорит он с трудом, едва сдерживая слезы. И голос был такой потухший, старый, чуть надтреснутый…

Инна быстро заговорила, боясь, что он положит трубку:

— Отец… Я здесь… Я была на кладбище… Мне очень жаль… Я…

Гудки ударили в ухо, короткие и пронзительные…

Инна порылась в кошельке — двушек больше не было. Тогда по московской привычке она принялась выклянчивать у прохожих, совала мелочь… Наконец какой-то парень притормозил рядом, заинтересованно посмотрел на нее, достал из кармана двушку и сказал, явно намекая на знакомство:

— Девушка, не звоните ему. Он не стоит ваших слез. Между прочим, я гораздо лучше.

— Катись, — сквозь зубы процедила Инна и быстро вернулась к автомату.

Он был уже занят. Какая-то девушка вдохновенно врала маме в трубку, что засиделась у подружки, а рядом с ней нетерпеливо топтался молодой человек.

Инна чуть улыбнулась сквозь слезы. Как похоже на нее… На ее поздние звонки домой после бурных ласк в Юрином общежитии. Как все в жизни повторяется…

Наконец девчонка закончила говорить, радостно улыбнулась и обняла своего парнишку.

Инна решительно сняла трубку.

Сейчас она скажет ему… Он не имеет права… сколько раз она делала попытки связаться с ними, примириться… И теперь, хотя бы в такой день, хотя бы ради памяти мамы… Они должны наконец поговорить!

И снова томительно долгие гудки и усталый голос отца:

— Да…

— Папа… — ее голос сорвался.

Впервые за много лет она произнесла это слово.

— Вы ошиблись номером, — сухо сказал он.

Инна еще некоторое время так и стояла, прижимая к уху холодный металлический кружок.

Вот и все. Стоит ли еще пытаться, добиваться, унижаться? Ее не желают знать, не хотят узнавать, не верят, что она страдает и любит их…

Неужели у отца совсем нет сердца? Зачерствел в своей праведной обиде и отрезал навсегда? Неужели он сейчас спокойно повернулся к гостям и по его каменному лицу никто даже не догадался, что с ним только что пыталась поговорить родная дочь? Он не человек!.. Он… монумент… Памятник самому себе, властному и непогрешимому…

А ведь он берет на себя право решать за Алешку.

Ее сын сейчас сидит, наверное, в своей комнате, простуженный, сопливый… Может, у него температура… Может, он зовет ее во сне и не знает, что она только что хотела поговорить с ним, что она помнит его и безумно хочет увидеть…

Как это жестоко и несправедливо!

Инна должна была пробыть в Москве всего неделю. И каждый день вместо экскурсий, ссылаясь на головную боль и плохое самочувствие, ехала к своей бывшей школе в надежде увидеть Алешку.

Она не знала, как он сейчас выглядит, но думала, что сумеет узнать его даже в этой пестрой, гомонящей толпе, вываливающей из школы после последнего урока.

Было бы проще, наверное, пройти по школьным коридорам, поискать его по классам. Она пыталась было войти в школу, но была остановлена неожиданно строгой нянечкой в самых дверях.

— Вы к кому, дама? — Она сверлила Инну глазами.

И та неожиданно растерялась. Пролепетала:

— Я… узнать насчет сына…

— Фамилия? Класс?

И почему этим нянькам вечно больше всех надо?

Инна стушевалась.

— Я… насчет зачисления узнать… — ляпнула она первое, что пришло в голову.

— Весной приходите. В мае, — отрезала нянька, закрывая собой вход, словно вражескую амбразуру.

Инна отошла от крыльца и тут же отвернулась, прикрыв лицо высоким воротником дубленки.

Через школьный двор шла ее бывшая классная руководительница.

Как она выпустила это из виду? Учителя… С их цепкой памятью на лица им ничего не стоит узнать свою выпускницу. Этого только не хватало!

Теперь Инна дежурила у газетного киоска через дорогу. Несколько дней она лихорадочно вглядывалась в орущих и кидающихся снежками мальчишек… Но никак не могла узнать Алешу. Его не было. Наверное, отец не пускает его в школу. Боится…

И только в последний день перед отлетом, когда Инна в отчаянии простояла под окнами школы несколько часов, ей наконец повезло.

— Леха! — орал какой-то мальчуган, мутузя другого портфелем. — Леха! Врежь ему!

И чернобровый сорванец без шапки, с курчавой копной смоляных волос слетел на его призыв со школьного крыльца и немедленно включился в драку.

«Он!» — екнуло сердце, безошибочно угадав, что именно таким должен был вырасти их с Юрой сын. Та же манера вскидывать голову, тот же разлет бровей, такая же поджарая фигура. Он, пожалуй, на голову выше своих сверстников.

Инна судорожно поправила волосы, заталкивая под шапку растрепавшиеся пряди. Ей вдруг захотелось, чтобы сын увидел ее красивой и необычной, а не истеричной растрепой…

Она приказала себе немедленно досчитать до десяти и выступила из своего укрытия. На удивление спокойная, сияющая ослепительной улыбкой, величаво-сдержанная…

Мальчишки уже неслись через дорогу прямо навстречу ей. Алеша с разбегу прокатился по ледяной дорожке и… уткнулся прямо в нее.

Он поднял раскрасневшееся лицо и смущенно буркнул:

— Извините…

— Ничего страшного, — Инна улыбнулась как можно приветливее. — Я в детстве тоже любила так кататься.

— Правда?

Его друзья с визгом побежали дальше по улице, а он буквально остолбенел перед этой странной и прекрасной женщиной… Сердечко его почему-то забилось, словно в предвкушении сказки…

Не по-зимнему загорелое лицо, излучающие необъяснимую ласку глаза, как синие колодцы… А сама припорошена снегом, пушистые хлопья на меховом воротнике, на бровях, на кокетливой шапочке… Наверное, так Кай повстречался со Снежной королевой, вот так же выступившей ему навстречу из пурги и метели…

Что-то странное было и в голосе прекрасной незнакомки. Русские слова звучали необычно, с неуловимым акцентом, и от этого простые фразы волновали, как чудесная музыка…

«Я твоя мама, — чуть не сорвалось с языка у Инны. — Я люблю тебя… Сынок мой…»

А вдруг он шарахнется от этих слов? А вдруг счастливые глазенки потемнеют от гнева и нервные губы скривятся в презрительной усмешке? Ведь дед, наверное, сумел внушить ему, что его мать — это исчадие ада и от нее надо бежать, как от бешеной собаки… Что она бросила его, предала, забыла…

— Хочешь жвачку? — спросила снежная фея и достала из кармана несколько ярких заморских пачек.

— Хочу, — как любой мальчишка, будь он на его месте, кивнул Алешка и тут же сунул в рот ароматную пластинку.

— А что тебе еще хочется? — спросила фея.

— Велосипед, — выпалил Алешка, словно ожидая, что и его фея волшебным образом извлечет из кармана.

Бедный… Он завидует сверстникам, гоняющим по двору на велосипедах. Дед, видно, не в состоянии позволить себе такую трату. Почему же он отказывается от ее помощи?!

Она бы немедленно повела сына в магазин и купила бы все, во что уткнется его пальчик, но… отец тут же догадается, чьи это подарки, и тогда… Вместо осуществленной мечты мальчик получит истерические разборки и вновь выслушает все, что дед думает о его беспутной матери…

— Но сейчас зима, — мягко сказала Инна.

— Тогда мороженое, — не задумываясь, выпалил он.

А что еще можно попросить у Снежной королевы?!

Рядом был киоск «Мороженое». И они двинулись к нему, по-прежнему глядя друг на друга.

— Но ты ведь недавно болел? — заколебалась фея.

Откуда она знает? Впрочем, она, видимо, знает все…

— Это деда вечно преувеличивает! — независимо хмыкнул Алешка и шмыгнул носом. — Я хочу «Лакомку». Две… нет, три…

Да кто бы на его месте отказался получить запрещенное зимой лакомство от доброй, исполняющей желания волшебницы…

Он развернул покрытый инеем твердый брикет и с удовольствием впился в него крепкими белыми зубами. Инна успела заметить, что сбоку не хватает одного.

— А зуб где потерял?

— Сам выпал! — гордо сообщил Алешка. — У меня уже новый растет. Вон…

Он без стеснения продемонстрировал Инне крошечный осколочек в щербинке и вновь принялся за мороженое.

Она смотрела, как он ест… Совсем как Юра — откусывая крупные куски, быстро, но не жадно, успевая при этом болтать и улыбаться ей доверчивой детской улыбкой…

Инна не удержалась и провела рукой по его шевелюре.

— А что, все Соломины такие черноволосые?

Мальчик даже не удивился, что она знает его фамилию. Словно все в мире были обязаны знать, что он именно Алеша Соломин, а не кто-нибудь другой.

— Не… Деда говорит, что я в папу. Остальные у нас… — он чуть замялся, споткнувшись на слове «остальные», — белобрысые.

Под этими «остальными» сын подразумевал ее, свою мать.

— Понятно… Я так и думала… — поспешно сказала Инна, стараясь не показать ему, как больно задела ее эта фраза.

Она смотрела на сына, не подозревающего, что рядом с ним стоит его мать. Разве может быть его матерью эта роскошная тетя, благоухающая духами, смешивающимися с морозной свежестью, нездешняя и неземная? На нем была старенькая курточка со свалявшимся искусственным мехом на подкладке, вокруг шеи болтался самовязаный шарфик, свитер серый, невзрачный, синие форменные брюки из дешевого материала. И носы у ботинок облупившиеся и содранные…

Инна вынула из кармана какую-то купюру и сунула ему в руку.

— Возьми, — пробормотала она. — Угостишь своих друзей…

Мальчик разжал ладошку и обалденно ойкнул — сотня!

— Купишь себе что захочется, — сказала Инна. — Только не говори дедушке, а то он не разрешит тебе есть мороженое. Пусть это будет нашим секретом, хорошо?

— Хорошо… — Он просиял улыбкой, рассматривая свое сокровище.

Действительно, как в сказке!

— Леха! — нетерпеливо окликнули его успевшие добежать до угла и вернуться обратно друзья. — Ну ты идешь?

— Сейчас! — он дернулся нетерпеливо и остановился, не в силах оторваться от странной феи, боясь, что она исчезнет, едва он отвернется.

В одной руке у него были брикеты с мороженым, а в другой — бумажка, сулящая кучу всяких удовольствий…

— Беги, — ласково улыбнулась фея, и глаза ее вдруг стали очень грустными.

Он кивнул, отступил на шаг, повернулся… и оглянулся опять.

Она смотрела на него с такой нежностью, как еще никто на свете не смотрел.

— Беги, — повторила она.

И вдруг нагнулась и коснулась прохладными губами его щеки.

Алешка обалдело захлопал глазами, попятился и быстро глянул на мальчишек. А потом помчался к ним вприпрыжку.

Инна видела, как он вручил им по «Лакомке», что-то оживленно и возбужденно рассказывая. Потом вдруг замолчал и опять оглянулся.

Она быстро отступила за киоск.

Алешка протянул было в ее сторону руку и замер.

Волшебной феи больше не было — пустая улица, только поземка метет по тротуару… Она исчезла, испарилась, растворилась так же необъяснимо и загадочно, как и возникла перед ним.

Конечно, именно так и кончаются все сказки…

Дома он спрятал свое сокровище под обложку дневника и долго еще не решался потратить, рассматривая его перед сном.

Перед глазами вновь возникала снежная фея с грустными глазами. Странно, но он был уверен, что она его очень любит. Ведь недаром она выделила именно его из всех мальчиков. Но он ни разу даже не подумал, что это могла быть его мать.

Мать была где-то далеко, он знал, что она жива, но просто не хочет жить с ним, и не винил ее. Он просто не думал о ней. Она для него не существовала. Она только снилась иногда, но он никак не мог увидеть ее лица, запомнить слова, что она ему шептала.

Она была далекой и недостижимой… Иногда ему хотелось, чтоб она вдруг возникла ниоткуда и он бы гордо прошел с ней рядом на зависть всем мальчишкам. Ведь конечно же она сказочно красива, иначе и быть не может. И она добра и ласкова, и она будет выполнять все его желания. Совсем как та фея…

Он так мало знал о ней. Дед всегда обрывал разговор, не отвечал на Алешкины вопросы. И мальчик научился по-взрослому прятать свою тоску в самые потаенные уголки души и не выпускать ее оттуда. Он просто привыкал понемногу к мысли о том, что это неосуществимая мечта. Но он не мог жить только одной мечтой, у него была куча более насущных проблем — уговорить деда купить футбольный мяч, стереть в дневнике двойку и списать контрольную. У него была совершенно нормальная мальчишеская жизнь. Кроме одного — у него, не было ни отца, ни матери…

«Когда я вырасту, — твердо решил он, — я найду эту фею и женюсь на ней…»

Глава 13

Меренги

День был жаркий.

Надя, только войдя в дом, сразу умылась холодной водой и теперь сидела перед Инной, отдыхая, держа очки в руке, с лицом мокрым, умилительно усталым.

— Чего полотенце не взяла?

— Я нарочно. Сохну. Охлаждаюсь.

«Какая она маленькая. Он, наверное, чувствует к ней нежность, как к ребенку. Да нет, у парня в двадцать лет совсем другие чувства. Рядом с ней он ощущает себя сильным, огромным… В общем-то все мы одинаковые, чувства у всех одни и те же… А все же я ничего не знаю об их жизни. Я — в стороне», — думала Инна, глядя на Надю. Но вслух сказала только:

— Леша поехал машины заказывать. Будет в семь, не раньше. Надюш, чай пить будешь? Холодный, со льдом?

Надя закивала в ответ.

— Смотри. Насыпаешь полный стакан, — Инна бросала в стакан кубики льда, коротко звякавшие о стекло. — Потом — крепкую заварку. Сперва в заварку, конечно, сахар. Капельку коньяку. Коньяк у нас есть? Есть немножко. Вот. Теперь заливаем весь этот лед. И еще лимон. Все. — Она протянула Наде стакан, полный льдинок, окрашенных чаем. — Американский чай.

— Его прямо в Америке пьют? — изумилась Надя.

— Да. А как по-английски со льдом, знаешь?

Надя отрицательно замотала головой.

— Дословно — «на камнях».

— Здорово! — сказала Надя.

Имея в виду, вероятно, и то, что узнала, и то, что пила, и то, что могла спокойно посидеть в прохладе.

— У нас в общаге горячую воду отключили. И холодную тоже отключают. То на час, то на три. Чинят что-то… Ну, все. А то я расселась. — Надя вскочила, поставила стакан.

— Что ты?

— Делать же надо… что-то. А что, нечего?

— Да, в общем… — Инна замялась.

«Бедная девочка! Привыкла за последние дни, как белка в колесе. Ведь действительно, делать-то нечего. Квартира, — вылизана. Готовить — рано. И Леши дома нет, одна я тут торчу».

— Давай-ка мы с тобой сделаем одну очень вкусную вещь, — продолжила она вслух.

— Американскую?

— Нет, — улыбнулась Инна. — Как здесь говорят, общечеловеческую. Меренги.

— Что-что? — не поняла Надя. — Это типа осьминогов?

— Нет, это не миноги. Меренги — по-другому называют безе.

— А, знаю! Вкусно очень!

— Ну вот. Сейчас всем сделаем вкусно. Надеюсь, яиц нам хватит.

«Я вовсе ее не боюсь, — подумала Инна. — Она не страшная».

Яиц было даже с запасом — три десятка. Инна показала Наде, как разбивать яйцо, отделяя белок от желтка, и теперь, открывая дверцы кухонного шкафа в поисках пергаментной бумаги, наблюдала, как медленно, старательно, затаив дыхание, совершает Надя эту нехитрую процедуру.

— Инна Николаевна, я вообще умею… Я очень много умею… — говорила она, долго примериваясь, как ударить ножом по скорлупе. — Я борщ знаете как хорошо варю! Лучше мамы. — И ударяла совсем слабо, и долго пыталась разломить яйцо пополам.

Ни один желток не попал в миску с белками, но прошло уже пять минут, а разбито было всего три яйца.

— Дай-ка я это сделаю. А ты пока поищи в том ящике венчик.

Инну даже радовало, что здесь не может быть миксера или шейкера, только старый мамин венчик.

Инна покорно рылась в ящике.

«Я опять все сделала неправильно, — думала Инна, легким сноровистым движением разбивая белую скорлупу. — Если она не сделает этого сама, она никогда не научится. Элементарный закон воспитания… Конечно, я же никогда не воспитывала ребенка. А взрослого-то труднее…»

— А что такое венчик? — жалобно спросила Надя. — Какой он из себя?

Пришлось самой поискать в ящике…

Инна снова разбивала яйца — восьмое, девятое, — точно, машинально, глядя на Надю, которая говорила, сидя на табуретке рядом:

— Инна Николаевна, а я у вас спросить хотела. По-английски яйца тоже яйцами называются или как-то по-другому? Ну, мужские…

«Ничего себе вопросик! — подумала Инна, сразу опустив глаза в миску и не донеся руку, потянувшуюся за следующим яйцом. — А что здесь такого? Почему я думаю, что в России все закомплексованные ханжи?»

— По-другому. «Balls». В переводе — «шары», — сказала Инна, глядя на невесту сына, разбивая следующее яйцо.

— А то мы с Лекой поспорили. Он говорит: Как же это по-другому может называться?.. А я говорю, что по-английски всегда все по-другому. Он у вас постеснялся спрашивать. А что тут такого?

— Конечно, ничего, — весело сказала Инна, занеся нож над следующим яйцом.

И вдруг почувствовала резкий, омерзительный запах. Так и есть — предыдущее яйцо было гнилым, его черный белок уже расползался, смешиваясь с остальными, безнадежно портя их.

— Ну вот! Теперь — все выкидывать. Как там у вас, у авиаторов, говорят: автопилот?

Надя кивнула.

— Подвел меня автопилот. Ну ничего, у нас еще девятнадцать яиц осталось. Нам хватит…

Миска была снова пуста, чисто вымыта, Инна разбивала яйца и выливала в нее белки, уже не глядя на Надю, а та сидела рядом, говорила:

— Знаете, Инна Николаевна, Лека — он просто чудо. Он в постели все так замечательно делает, будто наизусть всю меня знает, как меня целовать надо, что мне нравится…

Инна не изменилась в лице, но слишком сильный удар ножом — и поврежденный желток внутри скорлупы уже расползался в белке, и Инна быстрым движением вылила это все во вторую миску, к желткам, и взяла следующее яйцо, и ничего этого Надя не заметила, а продолжала говорить:

— Ну и я. И я вроде тоже… ничего. Инна Николаевна, вот с вами об этом можно поговорить. Вы же нормальный человек, западный. Не то что моя мама. С девчонками я тоже никогда об этом не говорю. Они вечно треплются по всему факультету, кто с кем и как. А про Леку вообще такие слухи ходили…

— Какие?

— Совершенно разные. Галка говорила, что он ни одной девчонки не пропускает, а Иришка — наоборот. Мол, дурак закомплексованный, импотент, наверно. Я-то думаю, что она за ним бегала, а он ее послал, вот она и злится, — засмеялась Надя.

— А ты их не слушай. Ты же с ним. Зачем тебе доверять чужим людям?

— Да это все давно было, когда мы еще только познакомились. Все меня уговаривали: не спи с ним, он тебя бросит, он вон какой красавец. А потом, когда поняли, что мы уже живем, вообще говорить перестали. Леку же все боятся.

— То есть как — боятся? — Инна разбила последнее яйцо.

— Ну, не боятся. Но… побаиваются… как вам сказать. Леке лишнего слова не скажешь. Он не отругает, но так взглянуть может… Он вообще очень замкнутый. Даже… Даже со мной, — грустно произнесла Надя.

«Она ждет участия? Совета? Просто внимания? Она же знает его лучше, чем я, — подумала Инна, начиная взбалтывать белки венчиком. — Или она меня боится? Тьфу, типун мне на язык!»

— Я уверена, что с тобой все-таки не так, как с другими. Ты — самый близкий человек, с тобой он может расслабиться.

В комнате зазвонил телефон.

— Там папа подойдет, — остановила Инна Надю, вскочившую с табуретки.

Надя послушно села обратно и произнесла:

— Наверно, вы правы…

Вновь — телефонный звонок.

— Но иногда мне кажется, что никакой я ему не близкий и вообще не человек… Он к телефону не подходит, — добавила она, когда телефон затрезвонил в третий раз, и зачем-то пояснила: — Николай Павлович.

Инна бросила венчик и побежала в комнату, сказав на ходу:

— Теперь сахара туда насыпь!

— А как? — неслось в ответ.

— Сыпь и взбивай, — крикнула Инна, уже снимая трубку.

Звонил Миша Борисов, Лешин однокурсник и свидетель на свадьбе. Долго подробно, обстоятельно Миша выяснял, где и когда будет церемония, куда надо прийти и как все будет проходить.

Инна отвечала на его вопросы, косясь на отца. Николай Павлович сидел в кресле и как ни в чем не бывало читал журнал «Огонек» за 1976 год, взятый из огромной пыльной пачки.

Когда Инна наконец повесила трубку, Николай Павлович, не поднимая глаз, наставительно произнес:

— Вам звонят, вы трубку и берите.

Инна молча вышла из комнаты.

На кухне Надя пыталась выдернуть венчик из слипшегося белка.

— Что случилось?

— Не знаю, — растерянно сказала Надя. — Я сахар туда высыпала, а оно больше не перемешивается.

— Ты что, сахар весь высыпала, сразу? — Инна разглядывала то, во что превратились взбитые белки.

— Да… Вы же сами сказали: «Сыпь и взбивай», — совсем тихо сказала Надя.

— Вот именно. Я имела в виду — одновременно сыпь и взбивай. Чуть-чуть насыпала — взбиваешь. И еще чуть-чуть.

— Вот я всегда так. Во всем. Вечно я стараюсь-стараюсь, а оказывается, что все не то. — Надя опустила голову. — Не получатся теперь меренги. И опять все из-за меня.

— И вовсе не из-за тебя. — Инна уже отмывала миску и венчик. — Это я непонятно сказала, а не ты плохо сделала…

«Что я на нее набросилась? Что это со мной? Почему меня так раздражает ее откровенность, ее слова о Леше? Все! Перестать злиться, успокоить Надю, испечь меренги», — мысленно приказала себе Инна и решительно произнесла:

— А меренги обязательно получатся. Пошли в магазин!

Солнце светило уже не так ослепительно, но все равно было жарко. Инна и Надя шагали по раскаленному за день асфальту, Надя не замолкала:

— …Мне поэтому и казалось поначалу, что я ему не нужна, что он меня не любит. Понимаете, Инна Николаевна, он такой… Будто никого для него нету. Вот учеба, работа — есть. Он, когда занимается, может целый день не есть, ни с кем слова не скажет, к телефону не подходит. Мне иногда кажется, что он — как из старых фильмов про всяких коммунистов, ученых, летчиков…

Инна вздрогнула.

— …Он такой же целеустремленный. Только я этого не понимаю. Я глупая, наверно.

— Нет, Надя. Просто ты — женщина. Женщине важнее любовь, а мужчине — дело.

«Что я говорю? — подумала Инна. — Прописные истины. Она их знает наизусть».

Но Надя с жаром закивала в ответ:

— Да! И это очень здорово, что у Леши есть свое дело. Он будет крутым профессионалом, каких мало…

«Как она смешно говорит эти молодежные словечки. «Крутым». Это ей совсем не идет. Она же сама как из старых фильмов и книг. Настоящая спутница жизни. Любящая, заботливая, не изменит, не бросит… Да, не бросит. Это хорошо. Это справедливо. Я бросила своего мальчика, пусть с ним больше не будет такого», — грустно размышляла Инна.

А Надя шагала рядом и все говорила:

— Мне казалось, что я — так, просто девчонка, на моем месте может быть любая, что Леке все равно, со мной он или без меня. Он всегда так смотрит… будто поверх голов. Я знаю, это все глупости, это все только кажется, потому что он такой высокий и близорукий чуть-чуть… И вот мы год уже вместе, и он как-то оттаял, что ли. Может, я привыкла, притерпелась. А может, он действительно стал считать меня своей, родной. Понимаете, Инна Николаевна, он стал смотреть на меня. Именно на меня, а не просто так. Прямо в глаза. И я чувствовала, что он что-то важное видит во мне, во мне одной, понимаете?

— Да. Конечно. Это и есть любовь, — кивнула Инна и подумала: «Она все время говорит «понимаете?», будто от моего понимания что-то зависит… А может быть, правда зависит? Я же мать».

— Да, я тоже так думаю. Только вот последнее время… неделю… может, больше. Все это куда-то подевалось. Все как тогда, год назад. Или еще хуже… Я понимаю, он волнуется, раздражается на меня. Это все очень серьезно, сплошные нервы: свадьба, и вы приехали, он с вами наконец познакомился… Но он последние дни… Нет, в постели все хорошо, как всегда. Но он вообще стал какой-то неласковый, хмурый. Какой-то совсем чужой…

— Мы, кажется, пришли, — сказала Инна растерянно.

Потому что это действительно только казалось.

Пять минут быстрой ходьбы от дома, десять — если не спешить.

Сперва налево, в переулок, там — через двор, потом прямо…

Инна помнила это все годы, что не была здесь, не ходила в маленький магазинчик «Молоко», она могла пройти этот путь с закрытыми глазами, она знала его наизусть…

И она сейчас провела Надю по этому пути, и они стояли у серой пятиэтажки, и вот здесь, на первом этаже, — стекло витрины, и деревянная дверь, и над ней синие буквы «Молоко».

Нет. Белые. Белесые, стертые следы букв на серой стене. Дверь другая, обитая железом, запертая на замок. Грязное, заляпанное краской стекло, завешанная изнутри бурой бумагой витрина.

— Здесь раньше кооперативное кафе было, — сказала Надя. — А полгода назад то ли их выгнали, то ли сами переехали.

— Как — кафе? Когда — кафе?

— Ну, года полтора, — смутилась Надя. — Наверно, до этого что-то другое было.

— Здесь молочный был! Лучший во всем районе! — воскликнула Инна и зачем-то обратилась к прохожему, толстому, солидному мужчине лет пятидесяти: — Скажите, здесь же раньше, давно, никакого кафе не было?!

— Не было, точно не было, — прогудел толстяк. — Тут винный был. Хороший был магазин!

Инна остолбенела. Она понимала, что все это глупо, что надо повернуться и уйти. Но что-то заставляло ее спрашивать вновь:

— Когда здесь был винный?

— Всю жизнь был.

— Как это — всю жизнь? Чью?

— Мою всю жизнь, — рассердился толстяк. — Я здесь девять лет живу!

И пошел прочь…

Надя повела Инну в универсам.

Инна о его существовании не знала, его построили лет пять назад — совсем близко от их дома.

— Я не понимаю, почему у вас до сих пор очереди? Нигде в мире такого нет, — говорила Инна Наде, стоя в длиннющем хвосте в кассу. — Это же большой супермаркет, здесь есть все продукты — почему так получается, что опять эти очереди?

— Народу много, все с работы идут, — отвечала Надя.

А стоящая впереди тетка — высокая, полная, с черными, давно не стриженными и небрежно заколотыми волосами — обернулась, говоря:

— Народу-то больше, чем людей. — И тут же, посмотрев на Инну, бросилась обниматься. — Инуха! Сколько лет, сколько зим! Ну мать, я не ожидала. Какими судьбами? Ты что, прямо оттуда?

— Оттуда, Таня, оттуда, — кивнула Инна, обнимая подругу.

— А это дочка, что ли? Там родила?

— Нет, это невеста Леши, — улыбалась Инна. — Татьяна, что ж до тебя не дозвониться?

— Так я переехала, квартиру поменяла!

— Ну и о'кей! — засмеялась Инна. — Придешь на свадьбу сына.

— А Пашка-то долго не женился, знаешь? Все холостой ходил. И весь положительный, говорят, не гуляет, не пьет. Вот так, Инуха, старая любовь не ржавеет…

— Надо же! Танька! Встретились! В Москве! — ахала Инна.

— Так, городок маленький!..

Уже придя домой, застав там Лешу и отослав Надю к нему («Вон из кухни! Жених ждет!» — с веселым смехом), взбивая белки, постепенно насыпая в них сахар, двигая рукой с венчиком быстро и монотонно, как автомат, Инна все вспоминала встречу с подругой: «Как она изменилась! И зачем красит волосы в этот вульгарный черный цвет? Она же русая, золотисто-русая. Может, поседела? Наверно. И ужасно потолстела…»

Меренги сгорели. Инна забыла о них. Она настороженно прислушивалась к голосам сына и невестки за дверью, твердя про себя, как заклинание: «Она отличная девочка! Она ему пара! Она замечательная! Он будет счастлив…»

Глава 14

Ухажер

В той ее жизни Пашка Хиппа был забавным. Он носил длинные волосы до плеч, такую косматую, неухоженную шевелюру, за что и получил свое прозвище.

Во времена их молодости было модно «хипповать», небрежно одеваться, разрисовывать лицо фломастерами.

Хиппа изо всех сил следовал моде, выдерживая яростные нападки учителей, мечтающих видеть его аккуратно подстриженным и чисто отмытым.

Нос у него был курносым и широким, брови белобрысыми, их совсем не было видно, а нескладные руки свисали длинными плетями вдоль такого же нескладно-длинного туловища.

Он держался с вызывающей независимостью, устраивал на уроках целые представления, доводя учителей до слез, за ним табунами бегали восьмиклашки, а он небрежно бросал им:

— Брысь, малявки! Расступись — Хиппа идет.

Только в одном случае Пашка терялся, краснел и не знал, что сказать, — когда видел Инну.

Он был безумно влюблен в нее, но не пользовался взаимностью, и об этом знала вся школа.

Иннины мысли были поглощены Юрой, и ухаживания несчастного Хиппы она воспринимала как досадную помеху, однако было немного приятно, что этот лохматый бунтарь становится в ее присутствии смирнее кролика.

На выпускном вечере она смилостивилась, и ошалевший от счастья Хиппа протанцевал с ней все танцы, отгоняя других претендующих на Иннино внимание кавалеров.

Он пытался звонить ей, дежурил у подъезда, смотрел преданными, собачьими глазами, но больше ему никак не удавалось с ней встретиться.

Инна невежливо бурчала в трубку, что занята, а вечерами ее провожал до подъезда Юра. Пашка понимал, что в подъезде они целуются, но не мог заставить себя покинуть наблюдательный пост в детской беседке. Только время, которое Юра проводил в подъезде, тянулось мучительно долго. Бедный Пашка даже жалел, что они кончили школу. Он готов был вытерпеть самый нудный урок, лишь бы иметь возможность сорок пять минут наблюдать впереди и наискосок Иннин точеный профиль и пшеничную прядь волос, свесившуюся на щеку…

Почему Инна вспомнила сейчас о нем? Да, просто вышла из дома после очередной стычки Нади с Алешкой и посмотрела на беседку, в которой когда-то постоянно маячила нескладная косматая фигура…

Интересно, где сейчас Хиппа?

Она смутно чувствовала необходимость показать сыну, что ее могут интересовать только мужчины более старшего, чем он, возраста.

Ее американского мужа Алешка, похоже, вообще не воспринимал всерьез. Он не знал и не видел его — так, нечто эфемерное…

Да и не только в Алешке дело. Ей самой надо было отвлечься от засасывающего круговорота странных мыслей и непонятных желаний…

Пожалуй, ей нужно найти мужчину… Не просто бугая на ночь, а такого, чтобы Алеша воочию увидел связывающую их крепкую, ниточку, понял, что каждому свое… что они из разных поколений, разных миров… да, в конце концов, что она его мать и у нее своя, отдельная жизнь.

Насколько сильно она желала раньше привязать его к себе, настолько неистово хотела теперь оттолкнуть, осадить, охладить пугающе опасный огонь, загорающийся порой в его глазах.

Как странно, что все происходящее в детстве так прочно врезается в память… Инна всего два раза перепутала цифры номера Пашиного телефона.

— Пашу можно?

— Вы ошиблись… Таких нет…

И вдруг хрипловатый баритон:

— Это я…

— А это я, — чуть усмехнулась Инна. — Узнал?

— Инка? — Растерянность и робость, словно не прошло двадцать долгих лет. — Ты что, из Америки?

— Из Москвы, сына женить приехала…

Она говорила небрежно и немного покровительственно, ведь Хиппа сразу же занял подчиненную позицию.

— И как там у вас? Как живешь? Замужем?

— Конечно. А ты?

— Да… — признался он, словно нехотя. — Дочке уже пятнадцать.

— Маловата для моего, а то бы породнились… — пошутила Инна.

— Ты… сильно изменилась?

— Не знаю… Сам посмотри.

— Ну да! — быстро и суетливо зачастил Паша. — Надо бы повидаться! Ты когда свободна?

— Сейчас подумаю… — Она выдержала паузу. — Столько хлопот с этой свадьбой… Может, только сегодня вечером…

— Прекрасно! Давай встретимся! Где?

— Я дома, — усмехнулась она. — Адрес помнишь?

— Конечно!

Паша явился точно в срок с цветами, шампанским, конфетами.

Инна открыла дверь и даже обомлела от неожиданности.

Вместо хипповатой шевелюры две обширные залысины, когда-то тощая фигура заплыла жирком, животик отчетливо нависал над ремнем. Кажется, он даже ростом меньше стал, какой-то приземистый. А курносый нос еще более раздался в ширину.

— Инка! — восхищенно воскликнул он, окидывая ее взглядом. — Ну ты даешь! Все такая же!

Она обняла его по-дружески, подставила для поцелуя щеку.

— А ты… посолиднел…

Она быстро поставила на журнальный столик легкую закуску.

Да, ничего не изменилось. Старая любовь не ржавеет. Паша просто пожирал ее глазами, пока она доставала бокалы, показывала ему блокнот с фотографиями Тэда и их ранчо, усаживала дорогого гостя так, чтобы они оказались как можно ближе…

Когда придет Алешка, Хиппа уже освоится немножко, и их беседа станет волнующе интимной, насыщенной воспоминаниями. А Пашин влюбленный взгляд и так достаточно красноречив — его только слепой не заметит… Как здорово все-таки, что ее образ так ярко впечатался в Пашино сердце. Небывалая удача.

Они пили шампанское, Инна рассказывала об Америке, расспрашивала Пашу о семье, о бывших одноклассниках. Они вспоминали детство, перебивая друг друга, и Инна удивлялась, сколько мелких деталей сохранила Пашина память. Что она ответила классной, как она была одета на Светкином дне рождения, какую прическу носила…

Только Юру они не вспоминали, не сговариваясь, как самое болезненное… Ведь от этого вечера ожидалось только приятное.

Инна нервно поглядывала на часы, не забывая обворожительно улыбаться. Где же сын?

Она вдруг поймала себя на мысли, что злится на его задержку… Конечно, торчит у своей Нади и совсем забыл, что дома мать ждет, волнуется.

Когда наконец раздался звонок в дверь, Инна вспорхнула с места, с деланным испугом глянула на Пашу, словно в Алешкино отсутствие они занимались чем-то предосудительным.

— Ой! Совсем заболтались! Сын пришел…

Алешка удивленно глянул на ее неестественно сияющее лицо, заметил, что она отводит взгляд.

— А у нас гости…

Она подтолкнула Лешу в спину.

— Кто? — удивился он.

— Иди, иди в комнату, познакомься… Пашенька, — мурлыкнула она ласковой кошечкой, присев на подлокотник его кресла. — Оцени мое произведение… — И хихикнула: — Представляешь, у нас мог быть такой же…

Алешка замер в дверях, исподлобья глядя на развалившегося в кресле мужчину.

— Лешенька, это Паша, мой школьный ухажер…

Он еще не видел мать такой развязной. А ухажер сияет, как самовар, и не может оторвать от нее влюбленных глаз.

— С какого класса ты меня любишь? — щебетала Инна. — С девятого?

— С восьмого… — кашлянул он.

— Чувствуешь, сын, какой стаж?! Серебряную свадьбу можно справлять…

Леша молча рассматривал гостя.

Мать обняла гостя за плечи и любовно взъерошила ему остатки шевелюры.

— Знаешь, как он был неотразим! Все девчонки за ним бегали. Вот такущие патлы… Хиппарь! Помнишь, Пашенька, у тебя джинсы были все в заплатках? А классная еще заставляла всех скинуться тебе на новые штаны… — Инна нежно прижалась к нему, погладила по щеке. — Он у нас был как лорд Байрон. Бунтарь с нежной душой. Верность мне хранил… Да, Пашенька?

— Насколько я понимаю, у вас вечер воспоминаний? — мрачно спросил Леша.

— Не совсем, — улыбнулась Инна. — Мы еще не такие старые, чтобы жить только воспоминаниями.

В секунду Алеша зафиксировал несколько разрозненных деталей и соединил в одну картину. Деда нет дома, сидит на лавочке со стариками, на диване валяется смятый плед, у матери на губах размазана помада, а Паша под его тяжелым взглядом медленно заливается краской…

Паше действительно было не по себе — этот парень, сверлящий его глазами, ее сын, был точной копией того, давнишнего, торчавшего вечерами в ее подъезде, ходившего с ней по улице в обнимку. Словно снова возник из далекого прошлого счастливый соперник.

И он шагнул к нему, парень, заморочивший голову его Инке… Нет, не он, его взрослый сын.

Паша невольно напрягся, осторожно высвободился из Инниных объятий.

— Повеселился, дядя, а теперь дуй отсюда! — вдруг сказал Алексей. — Ты сам встанешь или тебе помочь?

Леша недвусмысленно поиграл крепкими бицепсами.

Инна вскочила и встала между ними. Что за бес в него вселился?!

— Алексей! Ты с ума сошел? Это мой гость! Это друг моего детства, дорогой мне человек… Как ты смеешь!

Паша тоже встал.

— Алексей… — Он старался сохранить достоинство. — Я не понимаю…

Ему хотелось врезать по носу этому мальчишке. С каким удовольствием он бы расквасил это лицо двадцать лет назад…

— Сейчас поймешь! Хиппарь облезлый! Это мой дом, и чтоб я тебя в нем больше не видел!

— Алеша! Прекрати! — крикнула Инна срывающимся, визгливым голосом.

— Ничего, Инка, я уйду…

Она вцепилась в Пашу:

— Останься!

Он, не глядя на нее, молча разжал ее пальцы и двинулся к двери.

— Быстрее шевелись, — насмешливо подгонял его Алешка. — Или брюхо мешает?

Он теснил Пашу к выходу, приступая к нему почти вплотную и не отрывая от его смятенного лица гневно горящих глаз.

— Извини, Паша… — только успела сказать Инна, прежде чем Леша с треском захлопнул дверь за ее гостем.

— Хиппарь… — презрительно бросил он. — Слабак!

Инна за плечи повернула сына к себе и влепила ему звонкую, безжалостную пощечину.

У Алексея синий огонек метнулся в глазах.

Они мучительно долго смотрели друг на друга, пока наконец этот бешеный огонек не погас, Алексей опустил голову и пробормотал виновато:

— Я больше не буду…

Инна упала в кресло и истерически расхохоталась.

«Злой… Гадкий… Глупый… Маленький… Защитник… Он же ревнует… просто ревнует…» — Инна с остервенением собирала со стола посуду. Вот так же точно дулся на нее Юра, когда ему казалось, что она слишком долго смотрела на какого-нибудь молодого человека. Он считал, что Инна должна смотреть только на него, уделять внимание только ему… Совсем как Алешка…

— Ты поступил по-хамски, — как можно тверже сказала Инна.

Он упрямо дернул плечом.

Ей вдруг захотелось обнять его, почувствовать под рубашкой крепкое, поджарое тело, помириться так, как мирилась с Юрой, шаловливо целуя в шею и накручивая на палец колечки волос…

— А нечего… — пробурчал он.

— Что? Что нечего?

— Нечего водить сюда хахалей, — процедил он, не поворачиваясь.

— А вот это не твое дело.

— Мое! — запальчиво воскликнул он.

Инна швырнула поднос на стол и вышла в прихожую. Хватит! Это уже переходит все границы. Это просто какая-то патология. Она немедленно привезет сюда его Надю. Пусть будет все время под боком, на глазах. Он будет заниматься своей невестой, и другие глупости сами собой улетучатся из головы.

— Ты куда? — насторожился Алешка, когда она щелкнула замком, и не выдержал, выглянул из кухни.

— Скоро узнаешь.

Инна помнила адрес Надиного общежития, они с Алешкой провожали ее после очередных покупок.

Она поймала такси, велела ждать у проходной и решительно направилась к окошку вахтерши.

— Сорри… Кэн ю хелп ми? Плиз… — Она протянула свой заграничный паспорт. — Екатьеринитшева Надья… Как есть найти? Видеть нау, иммидеатли, сейтшас…

Надменное выражение сурового лица вахтерши сменилось подобострастной улыбкой.

— Третий этаж, — заговорила она громко и пронзительно, как с глухой, словно так иностранка поняла бы лучше, и растопырила три пальца. — Триста пятая… — и продемонстрировала Инне пятерню.

Инна быстро кивнула и торопливо пошла по коридору.

Из кухни тянуло запахом жареной картошки, несколько студенток курили в коридоре, взъерошенный парень в тренировочных штанах нес мимо горячий чайник… И все поневоле провожали взглядом незнакомую роскошную даму с бронзовым загаром, словно сошедшую с заграничной картинки…

Инна нашла триста пятую и требовательно постучала.

Надя открыла дверь и отступила на шаг, удивленно ойкнув:

— Вы?.. Что-то случилось?

В глазах мелькнули беспокойство и настороженность.

Еще три девчонки, сдвинув на край стола тетрадки, раскладывали по тарелкам картошку и колбасу. Они тоже вытаращились на впорхнувшую в комнату леди.

— Добрый вечер, — обворожительно улыбнулась Инна и тут же приняла солидный, величественный вид. — Вы имеете ужин? Сорри, я помешала. Я есть Надеждина свекровь.

— Будущая… — пролепетала Надя.

— Неважно, — царственно кивнула ей Инна. — Собирайся, квикли. Такси ждет.

— Куда?

— Ты переезжаешь к нам, — как само собой разумеющееся, заявила Инна. — Все вещи собирай. У тебя есть чемодан?

Надя удивленно смотрела на нее, не шевелясь, словно в столбняке.

— А зачем? Я думала… после свадьбы…

— Какая разница! — усмехнулась Инна. — Вы ведь все равно имеете лав. Так зачем мучиться? Это нонсенс. Предрассудки.

— А… почему не пришел Алеша? — робко задала вопрос Надя, вытягивая из стенного шкафа чемодан и сумку.

— Я за него, — отрезала Инна и повернулась к остолбеневшим Надиным соседкам. — У нас в Штатах принято, что мать вводит в дом невесту сына. Это есть уважение, дань традициям. Это твоя полка?

Она подошла и принялась снимать с полки стопки книг и тетрадей, запихивая их в сумку.

Надя лихорадочно заметалась по комнате, хватая то одно, то другое. Глуповатая счастливая улыбка появилась на серьезном личике. А бледные щеки покрыл горделивый румянец.

Инна заметила: Наде безумно приятно, что девчонки видят, какая у нее роскошная, молодая, современная свекруха… И какая заботливая… И какая иностранная…

Носик у нее вспотел, очки поползли вниз, и Надя, запихивая в чемодан одежду, то и дело поправляла их пальцем.

«Лягушонок… — вдруг неприязненно подумала Инна. — Что он в ней нашел? — И тут же осадила себя: — Серьезная, умная девочка, разве лучше, чтоб им вертела молодая стерва?»

Предполагаемой стерве она, пожалуй, в первую же встречу выцарапала бы глаза.

— Ты готова, Надюша? — спросила она как можно ласковее. — Попрощайся.

— Пока, девчонки! — Надя вдруг всхлипнула, обняв подружек.

— Вы поможете нам снести вещи вниз? — коварно спросила Инна.

— Конечно!

Все общежитие, неизвестно кем оповещенное, высыпало в коридор посмотреть, как девчонки из триста пятой тащат чемоданы и баулы, а позади величественно шествует обалденная дама, Надькина американская свекровь, забирающая бедного птенчика в свое роскошное гнездо…

В такси Надя вдруг робко спросила:

— Почему же Алеша мне ничего сегодня не сказал? Я бы заранее собралась…

— Это сюрприз, — сверкнула белозубой улыбкой Инна.

Да… для Алеши это оказалось настоящим сюрпризом.

Инна открыла дверь своим ключом, и они с Надей втягивали в прихожую вещи, когда он выглянул из своей комнаты на шум с предназначенной для Инны обиженной миной на лице и увидел рядом с ней свою невесту.

— Лека… — Надя сразу же бросилась к нему, — как здорово! Твоя мама меня в пять минут забрала… Почему же ты молчал, вредина?! Знаешь, я просто обалдела!

Она хихикнула глуповато, и Инна заметила, как Алешка вдруг невольно отстранился от нее.

— Это что за фокусы? — Он смотрел на мать.

Господи, он говорит с ней, как старший с неразумной девчонкой!

Инна выпрямилась, приняла строгий вид и твердо сказала:

— Твоя будущая жена будет жить у нас. Она должна привыкнуть. А я должна убедиться, что у вас все будет хорошо. Это мой материнский долг.

Алешка фыркнул, как бешеный кот, и ляпнул:

— Ты хочешь убедиться, удобно ли нам спать?

— Лека… — смутилась Надя, залившись краской.

— Возьми Надины вещи, — сказала Инна. — Освободи в шкафу место. И веди себя как мужчина. Не буду вам мешать…

Она шагнула к своей комнате. Оглянулась выжидающе…

Алеша рывком втянул чемодан в «супружескую спальню», метнул на мать какой-то растерянный взгляд и дернул свою Надю за руку:

— Иди сюда!

Похоже, что Надин переезд его совсем не обрадовал.

«Ничего, — подумала Инна, услышав, как клацнула на двери защелка. — Сейчас они лягут под одно одеяло, обнимутся и решат все недоразумения. Все влюбленные ссорятся одинаково и мирятся простым и веками проверенным способом…»

Но почему-то ей было неприятно, что ее сын сейчас рядом с ней, в соседней комнате, будет обнимать этого невзрачного лягушонка…. Неужели эта бледная отличница имеет над ним великую, женскую власть? Неужели он теряет голову и забывает все на свете, держа ее в объятиях?

«О чем это я? — одернула она себя. — Ревнивая мать или ревнивая… Нет, мать! Я — мать!!!»

Глава 15

Почтовый роман

В тот год осень в Москве выдалась настоящая — золотая, солнечная, теплая.

Никто не встречал Инну в аэропорту. Их тургруппу вез в гостиницу экскурсионный автобус. Инна ехала в Россию налегке, с одной сумкой, как ездила везде и всюду. Сумка, правда, была большая — внутри, в отдельном полиэтиленовом пакете, ярком и объемистом, были подарки Леше. Пятнадцатилетнему Леше, с которым она наконец собиралась встретиться, не таясь и не скрываясь.

Джинсы Инна выбирала долго, боясь ошибиться в размере и гадая, что же сейчас модно в Союзе. Она купила джинсы на вырост, учла, что Леша высокий, в отца, а покрой выбрала классический. Темно-синие «Levi’s», без всех там кнопок и заклепок.

«Классика — это то, чего он лишен. У них все время какие-то моды», — думала Инна и по этому же принципу искала кассеты к плейеру, который тоже везла в подарок. Леша, наверно, никогда не слышал старый джаз. Вдруг ему не понравится? Может, не рисковать, расспросить улыбчивого негра-продавца, что сейчас слушают пятнадцатилетние. Через год это будут слушать и в Союзе. Но какая-то нелогичная, несуразная, глупая гордость заставляла ее выбирать музыку для своего сына, как для взрослого, близкого человека, которого знаешь очень давно. Луи Армстронг, Элла Фицджералд. И еще, конечно, король рок-н-ролла Элвис Пресли. Инна все же купила одну кассету с какой-то новомодной ритмичной музыкой, под которую обычно лихо отплясывали чернокожие подростки. И еще одну, новый альбом некой бритоголовой ирландки, имя которой Инна все время забывала, но песни, однажды услышав, запомнила. Слова были простые и незатейливые, но в музыке, голосе — столько страсти и боли, сколько не изобразишь, тщательно продумывая, как понравиться публике…

«Узнает ли он меня? Как будет разговаривать? Какого он сейчас роста?» — думала Инна, глядя на мелькавшие за окном московские улицы.

Москва менялась.

На тротуарах с лотков торговали фруктами. Инна наблюдала эти новшества с любопытством, но без всякого интереса. Ее интересовала только встреча с сыном.

В гостинице «Россия» где их поселили, в своем одноместном номере, подойдя к окну, Инна глядела на Москву-реку, эту узкую, грязную и любимую реку, и вспоминала…

Две недели назад, когда Тэда не было дома, она сняла трубку телефона и, не давая себе опомниться, передумать, быстро набрала номер.

Длинный гудок. Второй.

«Сейчас трубку возьмет папа — и все. Я не смогу с ним поговорить. Леша! Лешенька! Сыночек! Хоть бы ты был дома, хоть бы ты подошел к телефону!»

И затаив дыхание, с сердцем, бьющимся у горла, услышала в трубке юношеский голос:

— Алло.

— Леша?

— Да.

— Леша, здравствуй…

— Здравствуйте. Кто это?

— Это… Это…

«Что же ему сказать? Имя? Или что-нибудь соврать? Нет, — не трусить! Главное — быстрее».

— Это твоя мама.

На другом конце была тишина.

Инне казалось, что она уже не дождется ответа.

— Да? — как будто удивленно спросил он. Так можно было переспросить, идет ли на улице дождь. — Здравствуйте.

— Я… Я скоро буду в Москве. Давай увидимся? Я тебе кое-что привезу…

«Идиотка! Зачем я это сказала?! Как будто приманиваю. Он сейчас обидится и бросит трубку».

— Давай увидимся… — повторила она.

— Давайте, — спокойно сказал он.

И замолчал.

— Я приеду… — недели через две-три… куплю тур… сейчас это просто… Я приеду и позвоню тебе… Хорошо?

— Хорошо.

«Все. Надо класть трубку. Он не будет со мной разговаривать. Он будет отвечать на вопросы из вежливости. Все! Быстро заканчивай разговор! Сейчас же!»

Она в который раз приказала себе, мысленно кричала на себя, ругалась. Ни одному человеку она бы не позволила этого.

— Леша. Я приеду и позвоню. Я позвоню… только тебе. Боюсь, что дедушка не захочет меня слышать…

Молчание в ответ.

— Я позвоню, Леша… До встречи…

— До свидания.

Он не положил трубку первым. Молчал и ждал.

Она первая нажала кнопку.

И заплакала. Она не плакала очень давно. Она никому не позволяла довести себя до слез…

И вот она в Москве, в гостиничном номере, Инна отвернулась от окна. Можно было позвонить прямо сейчас. Нужно было. Но ей было страшно.

Пересилив страх, она подошла к журнальному столику, дотронулась до трубки.

«Нет, не могу. Страшно! Он почувствует мой страх, он станет меня презирать: вот еще, чувствительная натура, сына бросила, а теперь от волнения слова сказать не может. Ничего. Завтра позвоню».

Завтра была экскурсия в Кремль.

Маленькая, юркая рыжеволосая девушка, гид и переводчик их тургруппы, полукруглыми взмахами тоненькой руки предваряя каждую свою новую реплику, будто очерчивала, обозначала окружающий мир.

Инна, как и все, задавала ей какие-то вопросы. Как и все, по-английски. Девушка была русская, ее звали Лена, но Инна почему-то не хотела говорить с ней по-русски.

В этом городе она хотела говорить по-русски только с одним человеком.

И не могла.

Вечером того дня она раз пятнадцать набирала номер.

Было занято.

«Вдруг телефон сломался? Или отключили?» — с тревогой думала Инна.

И тут же себя успокаивала: «Леша говорит с кем-то. Ему пятнадцать, у него наверняка много друзей, подруг… Я здесь буду целую неделю!»

На третий день к ней в номер после очередной экскурсии завалились соседи, жизнерадостная американская семья: мама, папа и двенадцатилетние сыновья-близняшки. На экскурсии она заинтересовалась их мини-видеокамерой — «восьмеркой», и теперь они показывали ей, что наснимали.

Американцы были уверены, что их шумное общество и видеодневник нужны Инне. Ведь она так интересовалась, как они управляются с этой техникой.

Им было невдомек, что она спрашивала просто так, лишь бы что-то у кого-то спросить, чтобы хоть как-то отвлечься от мыслей о единственном человеке, ради которого приехала сюда.

Вечером четвертого дня вообще началась какая-то телефонная мистика. То было занято, то, наоборот, длинцые гудки. Раза четыре Инна попадала не туда, причем все в разные квартиры. Кто-то обложил матом, кто-то вежливо и сухо посоветовал правильнее набирать номер, кто-то, буркнув: «Нет таких», бросил трубку, а веселый девчоночий голос сказал:

— А он в Америку уехал. Знаете, женился и в Америку уехал.

Хихиканье в трубке сменилось короткими гудками.

Инна грустно усмехнулась.

Наконец на пятый день Инна дозвонилась.

И услыхала знакомое отцовское:

— У аппарата.

Она тут же повесила трубку.

«Нет! Не буду с ним говорить. Только с Лешей… Вдруг Леша ему рассказал, что я звонила. Вдруг они договорились, что дед не позовет его к телефону».

Преодолевая страх, она позвонила через пятнадцать минут.

Опять: «У аппарата», опять молча положила трубку.

Еще через полчаса было занято. Инна уже испугалась, что сейчас начнется вчерашнее, проклинала старые московские АТС и снова набрала номер через пять минут.

— У аппарата… Говорите же! — И в глубь квартиры: — Алексей! Скажи своим дружкам, чтобы они мне тут не молчали в трубку!

Шаги.

Юношеский голос:

— Алло.

— Леша, это мама. Я в Москве.

Молчание.

Голос отца:

— Опять этот твой Серега?

И голос Леши не в трубку:

— Нет.

— А кто? Кто это такой хам?

— Дед, ты его не знаешь. — И в трубку: — Алло.

— Леша, ты меня слышишь?

— Да.

— Ты… Ты свободен завтра вечером?

— Да.

— Давай встретимся. Где-нибудь в центре. Посидим в ресторане. Или в кафе. Или погуляем… Может быть, зайдешь ко мне? Я живу в гостинице «Россия». — Инна не знала, что еще сказать, что предложить.

— Лучше на Чистых прудах. В «Джале», — наконец сказал Леша.

— Где?

— В «Джалтаранге». Это индийское кафе. На пруду. Там, где столики на улице. В семь часов, нормально?

— Нормально, — обрадовалась Инна.

— До завтра, — Леша повесил трубку.

На следующий день в половине седьмого Инна вошла на небольшую открытую площадку между кафе и берегом пруда. Нашла свободный столик, положила на него яркий большой пакет, отодвинула стул, села. Но через минуту встала, начала прохаживаться около своего столика взад-вперед, стараясь не особенно часто оглядываться по сторонам. И все время глядела на часы…

В половине седьмого Леша вышел из метро. Увидев, что трамвая нет, прошел мимо остановки, не замедляя шага.

Он шел по правой стороне бульвара и старался ни о чем не думать. Только о том, что, если на следующей остановке его догонит трамвай, он все же подъедет на нем до «Джала»… Трамвай со звоном затормозил у остановки именно тогда, когда подошел Леша, и он вошел в распахнутые двери.

Вот трамвай катится вдоль по бульвару, слева появляется «Джал», а вот и столики у пруда, там пьют кофе длинноволосые хиппушки, и панки с булавками в ушах и на куртках, и разные другие тусовщики, и простые, незаметные люди… И среди них возвышается… Двигается, ходит, как львица в клетке, оглядывается вокруг… Высокая, стройная, светловолосая… Знакомая, будто видел где-то совсем не здесь, будто знал всегда…

Леша приник к стеклу, пытаясь разглядеть, увидеть…

Но трамвай ехал мимо, остановка была дальше, сейчас надо было выйти, вернуться по берегу пруда обратно, пройти между столиками и…

Двери со скрипом открылись… Сделать шаг вниз, на асфальт. И зашагать туда…

Леша не двинулся с места. Он вцепился в поручни так, что побелели костяшки пальцев. Он смотрел в разверстые двери, пока они не захлопнулись…

Трамвай довез его до «Новокузнецкой». Там он поднял голову, спохватился, выскочил и вбежал в метро…

В своем первом письме Леше Инна писала:

«Я ждала два часа. Я не решалась позвонить вечером, а на следующий день я уже улетала. Может быть, тебя задержали в школе и ты не смог прийти? А может быть…»

Дальше она полстраницы туманно и запутанно объясняла то, что укладывалось в одну фразу: может быть, Лешу не пустил дед. Инна была уверена, что Николай Павлович непременно вскроет письмо, поэтому старалась писать об их ссоре как можно лояльнее, надеясь, что тогда он все же передаст письмо своему внуку.

Когда прошло два месяца, а ответа все не было, Инна решила, что отец перехватил письмо и писать не имеет смысла. Но все же написала второе письмо.

«Лешенька, как ты там? Нашла ли тебя рыжая девушка Лена, передала ли от меня пакет? Там джинсы, всякие футболки и носки, а еще плейер и кассеты. Может быть, у вас молодежь такую музыку не слушает. Но мне все это нравится. А тебе?»

Инна ничего не писала о своих опасениях, что Лена оставила пакет себе. Она понимала, что опасения были глупыми. Она хорошо заплатила Лене, и эта маленькая рыжая гидша показалась ей человеком, который честно выполнит просьбу.

О том, что Николай Павлович может прочитать ее письмо, она уже не думала. О нем она больше и не писала.

Она написала подряд три письма и новогоднюю открытку.

В письмах рассказывала о своей жизни на ранчо, об Америке. Написала, как погиб его отец, как она рожала, умоляла простить за то, что оставила его, надеялась, что он ее поймет.

Прошло три месяца.

Ответа не было.

Приближался Лешин день рождения.

«Как его поздравить? — думала Инна. — Боюсь, что письма не доходят. Что отец их выбрасывает. Или сам Леша, не читая. Или читает и выбрасывает без сожаления, лишь бы забыть поскорее… Боже, я всего боюсь. Нет, так нельзя».

И тут ее осенило.

Года два назад, когда они с Тэдом были в Нью-Йорке, на какой-то вечеринке она разговорилась с одной эмигранткой — писательницей, чуть старше ее.

Может быть, из-за выпитого или из-за русской речи, но она говорила с этой чужой женщиной как с подругой.

Рассказала, что у нее в России растет сын. Что страшно скучает, мучается. И что постоянно придумывает для сына сказки. Даже начала рассказывать одну.

— Ой, Иночек, это же надо срочно публиковать. Потрясающий наив! Вы… вы литературный Пиросмани! — перебила ее писательница.

И стала показывать Инне свои скучно-заумные эссе в эмигрантской прессе.

Ее похвалы Инна сочла бы просто пьяным бредом, но через два месяца писательница позвонила ей и сказала, что редакция ждет ее сказки. Сказала тоном деловым и уверенным.

«Пусть ждет. Все равно не дождется. — Инне вдруг стало очень легко и хорошо. — Они не мои. Они Лешины. Они только для него».

Обо всем этом Инна написала сейчас в письме. Хотела еще написать, что отлично понимает, что эти сказки могут вызвать у Леши раздражение, что они опоздали, что не это нужно от матери…

Но не стала. Просто начала на отдельном листке:

«Жил был Лешень.

Лешень жил в комнате над диваном. Под потолком. Там у него было гнездо, как у ласточки. По утрам Лешень вылетал из гнезда и летел куда хотел…»

Сказка получилась на пять страниц.

«Что я делаю? — в ужасе думала Инна, запечатывая письмо. — Теперь-то он точно возненавидит меня с моей сентиментальной чушью».

Ей опять было страшно. Еще сильнее, чем тогда, когда говорила по телефону. Сильнее, чем в Москве.

И Инна опять приказала себе: «Не бояться!» И опустила конверт в почтовый ящик.

Через полтора месяца от Леши пришло письмо.

Он отвечал на многие ее вопросы. Писал, что учится хорошо, только по русскому и истории тройки. Что дед здоров. Что джинсы носит, что музыка — классная, он только эти кассеты и слушает, батареек для плейера не напасешься.

Он ничего не писал только о несостоявшемся свидании в «Джале». И о сказке тоже ничего не писал.

Инна перечитывала письмо и плакала, улыбаясь.

Он принимал ее. Он становился сыном.

А она — матерью.

Глава 16

Модный театр

Жара страшная.

Вспоминается детский восторг от маминых «шпилек», оставляющих дырочки в нагретом асфальте. Сейчас легкие матерчатые туфли, кажется, прилипают к расплавленному на солнце тротуару. Нет, конечно, только кажется…

Инна шла быстро и вроде бы бесцельно. То есть цели не знала. Но знала, на что охотится.

«Загнанный зверь. Животное, бегущее от собственного инстинкта. Сезон охоты открыт, господа-товарищи! Безумная мать (перемать!) охотится на произведения искусства!»

Так думала, шагая вперед, глядя по сторонам, развлекая и подхлестывая саму себя.

«Но должны же быть где-то все эти кинотеатры, театры. Бары, в конце концов. В Москве, говорят, открылось несколько приличных баров, где всех этих новых бандитов мало, а хороших музыкантов — много…

Нет. Бар — это не то», — почему-то решила Инна, шагая дальше.

«Да и кинотеатр — тоже не то. Я, похоже, вообще не знаю их нынешней жизни. То почему-то жду, что все здесь как в Штатах, то думаю, что попала в каменный век. Кино они наверняка смотрят только на видео. А вот театр может быть только в театре…»

И тут же взгляд ее зафиксировал театральную кассу у станции метро.

Инна прибавила шаг…

— У вас есть что-нибудь современное… интересное для молодежи с хорошим вкусом, — попыталась объяснить Инна, наклонившись к окошку. — Ну, понимаете… Как когда-то «Современник», Таганка…

Киоскерша, сухая дама неопределенного возраста, тут же поняла. Назвала какую-то фамилию, которая явно не требовала комментариев. Инна сразу почувствовала себя здешней, советской, будто и не уезжала, — вместо того чтобы расспросить, кто это, чем знаменит, что поставил, она согласно закивала: мол, как же, конечно, знаю.

«Что за трусость? Почему? Разве стыдно чего-то не знать? Столько лет считаю себя свободным человеком… Неужели вся моя свобода зависит только от страны?»

Киоскерша уже говорила что-то о спектакле, на который рекомендовала сходить. Инна кивала с понимающим видом, а сама пыталась вспомнить фамилию режиссера. Фамилия моментально исчезла, испарилась из памяти. Осталась лишь ассоциация, ощущение: короткий звук, как топориком щепу — на мелкие лучины для растопки… Инна уже судорожно придумывала, как теперь узнать адрес этого знаменитого театра, но киоскерша сама объяснила ей, как проехать, добавила:

— Вы же знаете, у них нет своего помещения.

— Конечно, знаю, — кивнула Инна.

Отдала деньги — и понесла добычу домой…

Да, Инна боялась. Трусила. Никакой свободы, никакой уверенности. И не из-за какой-то киоскерши. Просто не было земли под ногами, каждый шаг — как в вязкую пустоту, каждая минута — как неритмичное тиканье сломанных часов.

«А если они вообще не ходят в театр? Никогда? А если Леша заупрямится, выкинет еще какую-нибудь глупость? Или Надя вдруг откажется пойти? Мол, голова болит, извините. Все вежливо, естественно, ненаигранно. Она же умная. Не захочет отвлекаться, развлекаться, приобщаться к искусству всем вместе. Захочет своего Лешу проверить, отпустить со мной вдвоем. А как вернется — в глаза заглянуть… Я бы сделала именно так…»

Будто споткнувшись об эту мысль, Инна остановилась у двери, медля доставать ключи.

«А ну не ври самой себе. Не ври! Ведь пошла бы с ним одна и без этой Нади, сидела бы рядом, искусство — это чистое и возвышенное наслаждение, ничего предосудительного, все играют свои роли… Нет. Не вру. Правда хочу пойти втроем, посмотреть хороший спектакль всем вместе — и забыть там обо всем, выйти оттуда настоящими, нормальными людьми…»

Инна повернула ключ в замочной скважине, вошла и прямо с порога провозгласила:

— Надя, Леша! Мы сегодня вечером идем в театр.

Квартира молчала. Потом отец откликнулся из своей комнаты:

— Чего кричишь? Нету их.

Инна почувствовала себя ватной куклой, из которой вытянули проволочный каркас.

Но через полчаса пришла Надя (она ходила за хлебом), через полтора — Леша. Оба они восприняли известие о вечернем культпоходе спокойно.

Собираться начали заранее.

Инна заперлась с Надей в ванной и под прямым светом электрической лампочки — голой, без абажура вкрученной в патрон, торчащий из стены над зеркалом, — стала объяснять, что такое макияж и чем он отличается от малярных работ и боевой раскраски индейцев.

Надя слушала внимательно, произнося быстро-заинтересованно «мгм» и опасаясь кивать головой.

«Кожа у нее, конечно, не очень хорошая. Просто плохая. И цвета лица никакого. Я в ее возрасте… А что — я? Что от меня осталось — не на лице, а там, внутри? Да и что могло остаться… Все Юра с собой забрал».

— Сейчас подводка снова в моде. Но тебе она, по-моему, не нужна. Ну что? Решай, — говорила Инна вслух.

И Надя раскрывала глаза, сосредоточенно глядела на Инну снизу вверх, будто решая что-то действительно важное.

«Ах, какие у нее глаза! Как вишни. И взгляд светится. Не дай Бог ей никакого горя. Не хочу, чтобы у нее — как у меня!»

И Инна провела кисточкой по Надиному веку — твердым и точным движением.

— А теперь сама.

Надя пыталась провести линию над левым глазом абсолютно симметрично. Получилось не так аккуратно — Инна поправляла, чувствуя себя то ли ювелиром, то ли микрохирургом.

В итоге Надя превратилась в девушку семидесятых годов.

Театральная публика была вроде бы разношерстной, но все были чем-то неуловимо похожи друг на друга, как старые пластинки, которые пылятся в углу рядом со сломанным проигрывателем, становясь одинаковыми черными виниловыми кругляшками в разных бумажных конвертах. Все эти экзальтированные стареющие дамы в шелках и трикотаже, шумные и развязные, как юные девицы; и юные девицы, одетые в черное, угрюмые, как брюзжащие старики; и старики в экстравагантных пиджаках и рубашках, бросающие куда-то в толпу пылко-умиленные взоры, как влюбленные юноши; и юноши, жеманно ломающие руки и опускающие взгляд, — все это Инна, конечно, не раз уже видела. Нью-Йорк, Нью-Йорк, живая легенда, миф о полной свободе, который еженощно творят заново во многих барах, таких же, какие есть в изобилии и в Мюнхене, и в Амстердаме. Инна даже побывала там пару раз из любопытства. Но быстро поняла, что это ее любопытство вроде похода в зоопарк, и стало неприятно не от того, что вокруг, а от того, что в себе…

Но тут было по-другому. Здешняя публика жила своими страстями и интересами будто напоказ, будто оглядываясь через плечо и отчаянно выкрикивая: вот, смотрите!

«И эта девица-вамп, которая говорит с Лешей и Надей, — какая-то вся ненастоящая, замороженная… Но пусть говорит. Мне хотя бы не надо ничего объяснять, выяснять».

К Наде с Лешей подошла Иришка.

— Хорошо выглядишь, котик, — улыбалась она Наде. — Вы откуда здесь?

— А мы… вот… в театр решили сходить, — произнесла Надя, недоуменно оглядываясь вокруг и пытаясь обнаружить многочисленных Иришкиных поклонников.

— Мама взяла билеты, — невозмутимо сказал Леша. — Мама, познакомься, это Ира.

— Мы с Надеждой учимся вместе, — Ира протянула ей руку, улыбаясь и скользя взглядом из-под полуприкрытых век по лицу Инны и мимо, куда-то вбок.

— Это Ира нас с Лешей познакомила, — успела вставить Надя.

— Очень приятно, — Инна пожала протянутую ладонь с длинными ногтями, покрытыми черным лаком.

С ранней юности по силе рукопожатия, по ощущению от кожи другого человека Инна безошибочно понимала, что это за человек.

«Несчастная, неуверенная в себе девочка. Жутко волнуется. А с виду и не скажешь». И Инна улыбнулась Ире открыто и дружелюбно.

Ира вновь жеманно улыбнулась в ответ.

«Как она изменилась! — недоумевала про себя Надя. — И что она здесь делает? Она же из дискотеки не вылезала. И эта короткая стрижка… И черное она никогда не носила…»

Одного Лешу, похоже, не интересовала ни Иришка, ни факт столь неожиданной встречи, ни одежда и манеры окружающих. Он смотрел застывшим, отстраненным взглядом поверх голов, в голубых глазах — тусклый блеск льда.

«О чем он думает? Что за этим холодным взглядом? Я же чувствую… Меня ему не обмануть», — подумала Инна, кивая на прощание Иришке.

А Иришка уже стремительно пробиралась сквозь толпу. Надя проследила за ней взглядом — она подошла к молодому человеку, увлеченно беседующему с другим юношей. Молодой человек носил прическу каре и кивнул Иришке с рассеянной улыбкой, не удостоив и взглядом.

«Зачем она? Зачем она так? Унижается, стоит рядом. Ждет от него слова, как милости, — мысленно ужасалась Надя. — И это наша Иришка, за которой весь институт бегает. Зачем все это… И зачем она нас сюда привела?»

Надю потянули за рукав. Она дала Инне увести себя и покорно заняла свое место.

Посередине. Справа — он, слева — она. Впереди — сцена. Надя застыла, глядя прямо перед собой. Она боялась пошевелиться, боялась повернуться, будто, если взглянешь вправо-влево — окаменеешь, застынешь навеки.

На сцене происходило нечто вполне обычное — две женщины замышляли убить третью. Она была несомненно богаче, вероятно, красивее и, возможно, более любима, чем ее две сестры. Сестер играли мужчины. Их хозяйку — тоже.

Надя пыталась сосредоточиться на игре актеров, на их лицах, разрисованных гримом такими же четкими плавными линиями, как виньетки в журналах десятых годов, которые она видела в книжном шкафу у одной своей подружки, коренной москвички.

«Костюмы, танцы, декорации — смотрю на это и думать должна об этом», — приказывала себе Надя.

Но что-то холодное, злое, пугающее мешало спокойным мыслям об искусстве. Надя поняла, что она даже на сцену смотреть не может — взгляд ее съезжает вниз, на затылки сидящих впереди, и ее ничего не интересует, и только одна мысль бьется в голове:

«Зачем она нас сюда привела? Сейчас какую-то глупость скажу. Гадость какую-нибудь», — с ужасом подумала Надя.

И тут же, не давая себе опомниться, не поворачиваясь, свистящим шепотом:

— Инна Николаевна, вам нравится? Лека, а тебе?

Леша невозмутимо пожал плечами.

— Это… интересно, — негромко произнесла Инна. — Понимаешь, есть древняя традиция… в японском театре… В антракте поговорим, хорошо?

Надя быстро-быстро закивала; мол, конечно, разговаривать неприлично, все понятно.

«Она привела нас нарочно».

И девушка вновь застыла, глядя прямо перед собой.

«Что теперь будет? — лихорадочно размышляла Инна, косясь то на Надин профиль, то на лицо Леши, похожее на непроницаемую маску. — Что я наделала! Почему не расспросила, что за спектакль, что за театр…»

«Да, она привела нас сюда нарочно. Чтобы мы, глупые, посмотрели, как современные люди живут. И с кем живут…»

«Надо сейчас Наде объяснить, рассказать… И Леше, и Леше тоже… Он умеет молчать. Это мне не нравится. Надя — нет, хоть она и тихая… Вот сказала же… Что же теперь будет?! Она наверняка сейчас сидит и думает, что…»

«Она хочет нам показать. Наглядно. Без всяких разговоров, намеков. Вот, детки, все бывает: мужики женщин на сцене играют, а мужики в зале это смотрят и другим мужикам глазки строят…»

«Я их сюда привела — значит, для меня все это — обычно. И значит, я сама такая, и…»

«И все это, детки, нормально, и мама с сыном — тоже нормально. Может, она и меня с ними как-нибудь потом позовет… Вместе… Втроем…»

«И значит, между мной и Лешей что-то может быть… Я же вижу, она сидит, а у нее в глазах что-то темное ворочается. Наденька, девочка, неправда все это, не думай так, это все случайно! Что же теперь будет?!»

«И не будет никакого антракта…»

«Неужели без антракта? Как же…» — Инна судорожно взглянула на часы.

И заметила, что Надя перехватила ее взгляд.

— Понимаешь, Надюша, в старинном японском театре и в китайской опере тоже… — нагнулась, зашептала Наде в ухо.

— Женщин играли мужчины, — закончила фразу Надя (негромко, но и не шепотом). — Инна Николаевна, я знаю. Давайте потом поговорим. — Взглянула на Инну, улыбнулась и вновь вперила взгляд в сцену.

На сцене жертве подавали яд. Но хозяйка не хотела или просто не могла стать жертвой, она отказывалась от напитка настолько бесхитростно, что было не ясно, знает ли сам автор пьесы, почему она не хочет пить — разгадала коварный замысел или просто капризничает?

«Все пропало. Теперь я для нее враг… — подумала Инна. — Но как держится, как улыбнулась! Молодец, Надя!»

«Все понятно. Это не она нас сюда привела. Это они меня сюда привели. Он и она. Вместе».

Надя ощущала себя металлическим осколком между полюсами магнита из какого-нибудь примитивного школьного опыта. Маленьким ребенком, который схватился за обрывки провода.

«Я ведь хотела все исправить. Сходить в театр по-человечески — и то не получается, — думала Инна, совсем перестав следить за сценическими страстями. — А собственно, что «исправить»? Я кто — преступница? Или совершила проступок, который надо исправлять?»

Кто-то, кажется, умирал на сцене. Звучал душераздирающий шансон.

«Нет. Не совершила. Еще не совершила».

Инна искоса взглянула на Лешу:

«А он? Что он? Якобы воплощенное спокойствие. Но я же тебя знаю, я же тебя всего чувствую, Лешенька, от меня-то ничего не скроешь. Ведь все равно сорвешься, такого натворишь… Но о чем ты сейчас-то думаешь?»

Леша был непроницаем, будто в стеклянном колпаке.

«Ох, тяжело это все, — подумала Инна с такой тоской, что в груди что-то сжалось, заныло. — Тяжело и страшно. Что теперь будет-то?»

А был конец спектакля.

Были аплодисменты, цветы, все хлопали долго, вызывали актеров несколько раз.

И Инна, Надя, Леша тоже встали и хлопали, монотонно, вместе со всеми. Лишь бы не двигаться, не разговаривать, не смотреть друг на друга.

Впрочем, Леша, приложив ладонь к ладони, просто стоял, будто отдыхая после изнурительной, тупой работы.

Потом все многоголовой медлительной живой массой поползли к выходу.

Переминание с ноги на ногу стало единым, размеренно-неправильным ритмом. Казалось, никакого движения вперед не происходит и происходить не может. Инну все время прижимали к Наде, а Надю — к Леше, но слева и справа были люди, притиснутые так же плотно, но совершенно чужие — и ощущение собственного тела и прикосновений к нему просто исчезало.

Когда их наконец вынесло в фойе, рядом снова оказалась Иришка.

— Ну как вам? — улыбнулась она, закуривая сигарету в длинном мундштуке и шагая вместе с ними к выходу.

— Замечательно! Прекрасно! Просто слов нет! — заговорила Надя радостным голосом.

Иришка, похоже, сочла восторги искренними — и оживилась, будто ее наконец включили в сеть и нажали нужную кнопку:

— Котик, ведь правда, он гений! Просто гений. И все мальчики его гении. Я имею в виду актеров, — пояснила она, повернувшись к Леше. — А вы на «Лолиту» не ходили?

— Так он и «Лолиту» ставил? — со светским любопытством спросила Надя. — Как интересно! Нет, мы не ходили, это должно быть жутко интересно!

«Что она несет? — думала Инна, глядя на Надю. — Мне от стыда хочется сквозь землю провалиться. Насквозь, в Америку, к Тэду — проснуться у себя в постели и подумать: «Что за чертовщина приснилась».

Но все было на самом деле. Здесь, сейчас. Все длилось в тягучем настоящем времени дурного сна, происходящего наяву.

— Котик, «Лолиту» не расскажешь, «Лолиту» надо смотреть. Жалко, они сейчас ее не играют, — продолжала тем временем Иришка. — Но если вы постоянно ходите…

— Нет, мы не постоянно, — сказала Инна. — Мы сюда совершенно случайно попали. Я взяла билеты, даже не зная, что это за театр.

Изумление и даже брезгливость появились на Иришкином кукольном лице.

— Я, честно говоря, не поклонница подобных изысков. Может быть, это у меня возрастное.

Иришка кивнула и вновь растянула губы в улыбке, но тут ее окликнули:

— Ирэн!

Ее звала какая-то девица маленького роста в парике из длинных снежно-белых искусственных косм.

— Ирэн, ты едешь?

Девица стояла в большой компании, в которой был и молодой человек со стрижкой каре, общения с которым явно жаждала Иришка.

— Еду! Лечу! — И, послав всем троим воздушные поцелуйчики, Иришка исчезла.

— Она очень изменилась, — сказала Надя задумчиво.

И было непонятно: делится ли она впечатлениями с Лешей, который знал Иришку раньше, или объясняет ситуацию Инне. Или просто произносит что-то вслух, чтобы не сказать то, о чем думает.

— По-моему, совсем не изменилась. Как была дурой, так и осталась, — ответил Леша.

Больше не разговаривали.

В метро Инна села, закрыла глаза, сделав вид, что задремала. Дома хотела сразу принять душ, но ее опередила Надя — юркнула в ванную, заперлась.

Инна осталась снаружи. Не уходила в свою комнату, стояла, прислушиваясь к плеску воды.

В ванной Надя, беззвучно рыдая, смывала слезы, плескала холодную воду в лицо полными горстями. Но слезы текли и текли. А стрелки на веках размывались, но не смывались — хорошую американскую подводку водой не смоешь.

«Нет! Не хочу об этом думать, не хочу этого понимать! Это все случайно было, она случайно такие билеты купила. Нет, не могу!» — рыдала Надя, видя себя в зеркале сквозь слезы и воду.

А за стеной, в коридоре, Леша подошел к Инне. Шагнул бесшумно, быстро — и оказался совсем рядом, так что дыхание обожгло ухо, тыльная сторона ладони коснулась бедра.

— Ну, на «Лолиту»-то мы с тобой пойдем. Да?

Это «да» прозвучало почти утверждением.

«Отойди!» — мысленно крикнула-взмолилась Инна. И негромко, ледяным тоном произнесла:

— Нет. Мне этот театр не нравится.

— При чем тут театр, — тоже негромко, сбивчиво, на выдохе.

И хотел сказать еще что-то, но Инна перебила:

— Иди спать, спокойной ночи.

Выставив вперед ладони, мол, все, ухожу, Леша отступил к двери в свою комнату. И скрылся внутри.

Тут же распахнулась дверь ванной. Надя, не поднимая глаз, тихой скороговоркой произнесла:

— Спокн-ночи-Ин-Николавна, — и прошмыгнула в Лешину комнату.

Инна вошла в ванную. Включила воду. Посмотрела в зеркало.

«Сказал все-таки. Значит, вот как ты, Лешенька, меня понял. Как хотел — так и понял… А может, как я хотела?.. Нет, не хочу! Не хочу всего этого», — заплакала Инна.

И ее лицо в зеркале искривилось, задрожало.

Глава 17

Аттический царь

Она уже стала засыпать. Грустные воспоминания и тревожные мысли теряли отчетливость, причудливо превращаясь в странные видения, когда за стеной вдруг раздался грохот.

Инна вскочила сразу, не очень понимая, где она, — может быть, на ранчо Марго. Что там упало, взорвалось, грохнуло? Неужели Тэд сунул в микроволновую печь металлическую сковородку?! Она слышала, что железо в микроволновке взрывается…

Дверь распахнулась.

— Инна Николаевна!

Надя. Голая, перепуганная.

— Он… Он…

Нет, все было страшнее. Она в России, никаких микроволновок, а за стеной — ее сын.

— Что, что там стряслось?!

— Ты что, сдурел совсем?! — загромыхал голос деда. И вдруг хохот. Алексей смеялся.

Надя юркнула в Иннину кровать, до подбородка натянула одеяло.

Инна шагнула навстречу смеху. И сама невольно прыснула.

Алексей держал в руках остатки пакета, в который был упакован свадебный костюм. Обессиленный смехом, Лешка показывал без слов, как надул этот пакет и хлопнул им:

— Я как… А он ка-ак…

— Дурак, — не желая того, в рифму сказал дед. — Такую сумку испортил! Я инфаркт получу! Я с вами всеми тут кончусь! Ты знаешь, который час, ты знаешь?!

— Я спала, а он взял и… — выглянула Надя. — Я чуть не умерла со страху.

— Ну хватит, — сказала Инна, она уже не смеялась. — Ты что это, в самом деле, прекрати.

— Ка-ак грохнет… — досмеивался и Алексей.

Инна встряхнула его за плечи.

— Правда, Леша, ты что? Ты ж не один в доме.

— Я так перепугалась, Лека, ты такой… странный…

— А ты привыкай, — улыбался Алексей. — Со мной жить непросто.

Дед зачем-то выхватил у Алексея из рук уже бесполезный пакет и, хлопнув дверью, удалился к себе.

— Все, представление окончено, — сказал Алексей и лег. — Спокойной ночи.

— Ты зачем это сделал? — спросила Надя.

— Так, каприз художника, — с наигранным зевком ответил Алексей. — Я еще и не такое выкину.

— Ты это нарочно? — продолжала допрос Надя.

— Нет, случайно, во сне, я лунатик. И еще у меня энурез…

— Прекрати, Алексей! — гаркнула Инна. — Ты в последние дни стал просто…

— Вы мне дадите поспать, в конце концов?! — возник на пороге в позе трагического героя Николай Павлович.

Инна схватила Алексея за руку, сдернула с кровати и утащила в свою комнату.

— Так, все, давай выясним! — хлопнула она ладонью по столу. — Давай все раз и навсегда выясним. Нечего нам тут устраивать психологические головоломки. Он гадости вытворяет, а мы ахаем: какая загадочная душа! На что ж он нам намекает?!

— Он хочет, чтобы я ушла, — тихо сказала Надя.

— Подожди, не подсказывай, пусть сам скажет, — перебила Инна. — У него язык есть!

— Да, я хочу, чтобы она ушла, — сказал Алексей.

Надя закрыла лицо руками.

— Отлично… — Инна сцепила зубы. — Если она уйдет отсюда, то… То и меня ты больше не увидишь.

Алексей вскинул на мать испуганные глаза и тут же опустил их.

— Я ее не люблю, — сказал он упрямо.

Надя всхлипнула.

— Та-ак, приехали, — развела руками Инна. — Ты ее не любишь. А кого ты вообще любишь? Скорее всего, только себя. Нет, дело не в этом, дело в том, что ты струсил, ответственности испугался. Скакал по жизни мальчиком-одуванчиком, а тут вдруг раз — надо становиться мужчиной, надо за кого-то отвечать. Но как же я могу отвечать? Я ведь еще такой маленький, такой слабенький, я так себя жалею и люблю…

— Я тебя люблю, — сказал Алексей.

— Нет, ты любишь только себя…

— А зачем ты тогда говорил?.. — всхлипнула Надя.

— Я люблю тебя, — даже не повернувшись к невесте, повторил Алексей. — Понимаешь, не ее, а тебя.

— Вот именно, — легко подхватила Инна. — Все еще за мамину юбку хватаешься. Конечно, дитем быть проще…

— Я за твою юбку никогда не хватался, — съязвил Алексей. — Не было такой физической возможности.

У Инны комок подкатил к горлу. Это был запрещенный удар. Это было жестоко.

— Ну так вот, — сказала она. — У тебя ее и впредь не будет. Собирайся, Надя, мы уходим! — У невестки на глазах вмиг высохли слезы, она застыла, переводя испуганный взгляд с Инны на Алексея.

А Инна распахнула шкаф, достала чемодан и стала поспешно кидать в него свои вещи.

— Что ты стоишь, девочка? — резко обернулась она к Наде. — У меня не было сына. Я его предала. Да. Но теперь он предал меня. И я ухожу. И ты уходишь. Мы с тобой не пропадем. Я тебя в обиду не дам. Я за тебя отвечаю.

Надя, скорее от Инниного напора, чем по собственной воле, тоже засуетилась, что-то стала складывать в свои сумки.

Инна на Алексея не смотрела. А Надя виновато, настороженно взглядывала. И ей становилось страшно. У Алексея в тонкую ниточку вытянулись губы, глаза потемнели, он сжал подлокотники кресла так, словно сам себя хотел оторвать от земли.

— Вы куда это на ночь глядя? — заглянул Николай Павлович.

— Уйди, отец! — вызверилась на него Инна.

В другой раз Николай Павлович устроил бы ей такой разнос, такой скандал, но сейчас почему-то стушевался и растаял в воздухе.

— Готова? — спросила Инна.

— Д-да… — пролепетала Надя. — Инна Николаевна…

— Пошли!

— Инна Николаевна, подождите, он не то хотел сказать.

— Я гадать не собираюсь. Мне надоело решать кроссворды!

— Он просто…

— Хватит, Надя, он не ребенок, он знает русский язык лучше меня. Во всяком случае, пакости говорить у него прекрасно получается. Пошли.

И Инна двинулась к двери, натыкаясь чемоданами на мебель.

— Ладно, хочешь правду?.. — тихо сказал Алексей. — Я скажу, только потом не жалейте…

— Инна Николаевна… — взмолилась Надя.

— Хорошо, я слушаю.

Инна так и не поставила чемоданы.

— Говори.

— Сказать, да?

— Сказать, сказать…

— Это ужасно, это вообще… Понимаешь?.. Я даже не знаю…

— Очень содержательно, — съязвила Инна. — Все?

— Но это правда, — не слушал ее Алексей. — Я люблю тебя. Понимаешь, не как мать, а как женщину…

Надя уронила свою сумку.

— Дико? Да? Страшно? А я ничего не могу с собой поделать! Ты понимаешь? Я с ума схожу! Я вообще… я не знаю, что с собой сделаю…

Было слышно, как у Нади стучат зубы.

— Вот ты хотела правду! Вот тебе правда! Только не надо говорить, что это глупость и выдумки… Это правда. Довольна?!

Инна спокойно поставила чемоданы и даже улыбнулась:

— Довольна.

Надя перевела на нее обезумевший взгляд.

— Вот теперь можно сесть и все спокойно обсудить, — сказала Инна. — Вот теперь все ясно.

Надя как-то неловко качнулась в сторону и поспешно зашагала к двери. Инна поймала ее за руку.

— Успокойся, Надя, давай сядем.

— Не-ет… — почти пропела невестка. — Вы что-о-о?.. Это…

— Это нормально, — жестко произнесла Инна. — В этом нет ничего постыдного. Странно было бы, если б Алеша миновал этот этап.

— Какой этап? Вы что говорите? Это же грязь… Это…

— Это эдипов комплекс, — спокойно сказала Инна. — Это, увы, настолько распространенное явление, что даже термин придумали, как видите. Сядьте все, в конце концов.

Надя пристроилась на краешек стула, готовая в любой момент бежать из этого страшного дома. Алексей сидел, набычившись, смотрел в пол.

— Это не страшно, — сказала Инна. — Это только грустно. Я, когда у меня случилась первая менструация, тоже испугалась, да как! Я Бог знает что выдумала! Я под троллейбус броситься хотела. Мама-то меня не просветила. Постеснялась. И вы оба, к сожалению, темные-темные… Ну так давайте проведем маленький ликбез. Согласны?

Ни Надя, ни Алексей не ответили.

— Так вот, — Инна не очень и ждала их согласия, — кто такой Эдип, знаете?

Она посмотрела на Надю, и та нехотя ответила:

— Какой-то царь, да?

— Да, античный царь. Ну и что?

— Он себе, кажется, глаза выколол, да?

— А почему?

Надя пожала плечами.

— Потому что он жил со своей матерью, — просто сказала Инна. — Как с женщиной. Но эдипов комплекс не в этом. Все сложнее и проще. Был такой ученый Зигмунд Фройд, — она произнесла фамилию на западный манер. — Он и исследовал эти взаимоотношения сына и матери. Он просто взял и сдернул романтический флер, просто посмотрел правде в глаза. И вот видит такую интересную картину. Первая женщина для ребенка — мать. Нет, не в родственном смысле — это само собой, — в физиологическом. Он прикасается к ее груди, он ощущает ее тело. Она целует его. Ласкает. Он может с ней откровенничать. Первые сексуальные ощущения он испытывает именно с ней. Многие мальчики в детстве говорят, что женятся на своей маме.

— Ужас, — сказала Надя.

— Да нет, Надюша, это нормально, — улыбнулась Инна. — Со временем у большинства мальчиков это проходит. Иногда очень болезненно, тяжело. Мальчику стыдно вспоминать это, он мучается — вот это и есть эдипов комплекс. Но тяга к матери как к женщине проходит с возрастом, отступает, стушевывается. Мальчик начинает даже стесняться матери…

— Вот вы сами говорите — проходит… — поймала ее на слове Надя.

— Да, в нормальных семьях. Но у нас-то, Надюша, все ненормально. Все ужасно, все порвано и поломано. И мы теперь хотим склеить. У нас же не было пути, не было времени. И оказывается, что перепрыгнуть это нельзя. Получилось, мы вернулись в самое Лешино детство… И там это было бы невинно, естественно…

— И что теперь делать? — наконец подал голос Алексей.

— Пережить все это, — сказала Инна. — Это в самом деле скоро пройдет. И не потому, что глупость, как ты говоришь, а просто у тебя теперь будет жена. Ты очень быстро повзрослеешь. Моментально. Только надо убедить Надю быть терпеливее. Ей очень тяжело, Леша, ей очень страшно, но ведь она любит тебя, да, Надюша?

Надя молча кивнула, у нее дрожали губы, она была готова заплакать.

— А я ей помогу. Я тоже скажу тебе правду. Если отбросить все предрассудки, то, честно говоря, ты не в моем вкусе. Мне нравятся совсем другие мужчины. Да что там — я люблю Тэда. Вот с ним мне хорошо. Мне просто замечательно.

Она говорила специально жестко, чуть насмешливо, свысока. Она понимала, что идет по самой грани, что, может быть, даже чуть заступила за край, но теперь другого пути не было.

— Я бы никогда не выбрала тебя, даже если бы ты не был моим сыном. Ну понимаешь, другой сексуальный тип. Я совсем не хочу обидеть Надю. Ты парень симпатичный, не урод, не кретин… Я вполне допускаю, что в тебя можно влюбиться. Да и странно было бы матери думать иначе. Но ты вовсе не так хорош, каким себе кажешься. Так что Надя еще очень может подумать… Правда, Надюша?

— Я люблю Леку, — сказала Надя.

— Тебе повезло, сын. А?

Алексей молчал. Что творилось в его душе — вряд ли он сам сейчас бы разобрался.

— А теперь идите ложитесь спать. Утро вечера мудренее.

Надя поднялась, взяла Лешу за руку и потянула за собой. Он шел нехотя, но безропотно.

«Вот и поговорили, — подумала Инна. — Вот и все».

— Иди, я тебя чмокну на сон грядущий, — улыбнулась Инна.

Алексей наклонился, она поцеловала его.

— И тебя, Надюша. Хорошая, добрая, красивая моя девочка.

— Я обожаю вас, — шепнула ей на ухо Надя.

Инна разделась, легла, накрыла голову подушкой.

«Ничего у меня не получилось, — подумала она. — Так, сотрясение воздуха, как тот лопнувший пакет. Хорошо, что они такие темные. Хорошо, что не знают всей правды. Хорошо, что поверили в мою ложь. Ложь во спасение».

Она услышала, как медленно, исподволь, сын и невестка стали ласкать друг друга. Как сдавленно вскрикнула Надя. Как застонала потом. Как уже откровенно заскрипел диван. Как стеснение ушло и молодые забылись в исступлении ласки, сладострастно задышали, перемежая слова любви со стонами наслаждения…

Инна больше не прятала голову под подушкой, не затыкала уши. Она слушала. С мазохистским упорством — ей самой нужна была эта терапия.

«Он мой сын, он мой сын, и все, — твердила она. — Он любит девушку. Он спит с ней. Она ему отдается. Им хорошо…»

И вдруг отчетливо и безвозвратно поняла — он ей не поверил. Более того, он как бы принял ее игру. Хотя она никакой игры не затевала. Но он решил, что это такая конспирация, чтобы обмануть Надю. Он решил, что они в сговоре — мать и сын.

От этой мысли она чуть не задохнулась. Закрыла рукой рот, чтобы не вырвался стон.

Дельфийский оракул предрек царю Лаю и царице Иокасте, что их новорожденный сын убьет отца и женится на матери.

Судьба была предначертана богами. Еще никому не удавалось изменить ее. Но царь Лай выступил против богов, против судьбы. Он велел выбросить младенца на гору, а чтобы тот чудом не спасся и погиб от зубов хищников или от рук злодеев, велел перерезать на ногах сына сухожилия.

Прошли годы. В страшной схватке царя Лая убил незнакомец…

«Нет-нет, глупости, — лихорадочно думала Инна. — Это все мне почудилось. Это мое больное воображение. Я все исправлю. Скоро они поженятся, и все. И я буду веселиться на свадьбе, петь и плясать! Ох, как я буду плясать! Небу станет жарко!»

Глава 18

Без слов

Инну разбудил телефон.

Сквозь сон услышав надрывный, дребезжащий звонок, Инна вскочила, распахнула дверь, схватила трубку:

— Алло.

Молчание.

— Алло. Вас слушают.

— Извините, — смущенный мужской голос.

Короткие гудки.

Инна положила трубку. И, прислонившись спиной к стене, опустилась на табуретку.

«Что за телефоны в Москве? Звонят, звонят, все не туда попадают. Этот хоть вежливый…»

Инна посмотрела на закрытую дверь Лешиной комнаты. Снова навалилась дурная явь, от которой не избавлял сон: вчерашний вечер, ночь, Лешина «понимающая» ухмылка.

«Нет, все эти скандалы и научные объяснения не помогут. Леша думает, что это заговор. Мой с ним. Мол, помолчи, потерпи. Я ему ничего не могу объяснить… Нет, надо по-другому».

Инна встала — будто пружина внутри распрямилась.

На часах — половина седьмого.

В комнате — холод чуть ли не зимний. Окно было всю ночь открыто, а к утру похолодало — как и не было вчерашней жары. Прозрачный, серый, бессолнечный день.

Взяла записную книжку — и снова в коридор. Там тепло.

Отыскала нужный телефон. «Круглосуточно». Набрала номер — ответили сразу, учтиво, бодро, по-английски. Сервис! Родная фирма, штатовская.

Разговаривала Инна, конечно, по-английски.

Ее документы в порядке. Наличные или кредитная карточка? Она предпочитает карточку… Полная гарантия… В любое время… Да, через час. Инна повесила трубку. Шейпингом заниматься было некогда, да и как-то не хотелось — Инна нарушила свой ежеутренний ритуал, пошла сразу в ванную, встала под холодный душ.

И тут же сделала его теплым. Даже горячим. Потому что замерзла.

Холодно, никак не согреешься. По коже — мурашки, и внутри — стужа. Вода теплая течет сверху вниз, сверху вниз, и хочется всю себя сжать, свернуть, чтобы целиком под струей уместиться.

«Это я ночью замерзла. Окно открыто, похолодало…»

Даже не замерзла. Промерзла. Вся. Вода скользит, растапливая поверхность льда, тепло не проникает внутрь.

«Все. Надо выходить, опоздаю».

Резко выкрутить кран, перекрыть тепло.

Растереться полотенцем — и вперед…

Впереди — шоссе.

Наконец-то ровная, прямая дорога.

Нет, конечно, не ровная.

«Покрытие отвратительное. Из чего у них асфальт делают? Ну вот — «у них». Никогда бы не поверила, что смогу про мою страну подумать «у них»… Но не ездила же я по этой моей стране на машине».

Да, неизменны в России дураки и дороги.

«Джип» катил гладко, амортизировал выбоины и ухабы, бесконечные раны в асфальте. Родной внедорожник, Инна дала ему ласковую русскую кличку «непутевая машина». Тэд, помнится, все просил объяснить, что такое «нэ-пут-овая», и юмора не понимал. И до чего же приятно в таком путевом-непутевом «джипе» ехать по российскому бездорожью? Инна чувствовала себя, как рыба в воде аквариума. Как быстроходная улитка в своем домике.

И как американский дурак на русской дороге. Вот почему она гордо отказывалась от подробных объяснений служащего прокатной фирмы, как выехать на Рязанское шоссе. Просто не терпелось поскорее сесть за руль такого же, как на ранчо Марго, «джипа» и уехать из Москвы быстро-быстро, никого не спрашивая, ни с кем не разговаривая, сверяясь лишь со старым «Атласом автомобильных дорог СССР», который Инна случайно нашла среди справочников и записных книжек, служивших подставкой для телефона. А на телефон положила записку, чтобы они не волновались.

Не хотелось никого будить в такую рань. Да и объяснять ничего не хотелось. Хотелось гнать до Рязани на предельной скорости, а там войти в простой просторный деревянный дом и спросить совета. Попросить помощи… и прощения.

Но просить помощи пришлось сразу, в Москве, — из Москвы не получалось выехать.

Взяв машину напрокат, Инна впервые села за руль в этом огромном и, как говорят, прекрасном городе. Прекрасный город радушно встретил нескончаемыми пробками в центре, полной неразберихой с обратно переименованными улицами и несовпадением направлений, пересечений и расстояний с картой Москвы и Московской области. «Сижу высоко, гляжу далеко», — радовалась Инна, которой из «джипа» было видно вперед гораздо дальше, чем другим водителям из их низеньких легковушек. Зато другие водители вытворяли такое, что Инна недоумевала: как эти люди получили права? Короткостриженые юноши в шелковых рубашках, вальяжно сидящие в иномарках, кажется, делали все, чтобы аварий на улицах родной столицы было больше. Наконец Инна выбралась из очередной пробки на Садовом кольце, остановилась в маленьком переулке и стала голосовать.

Худой очкарик в старых «Жигулях» извинился: спешит. Следующей остановилась зеленая «Победа». Коренастый немногословный мужик выслушал ее, кивая, и сказал:

— До Рязанки — это можно. Только через Люберцы не поедем. По Волгоградке поедем.

— Хорошо, — кивнула Инна, хотя понятия не имела, чем одна дорога отличается от другой.

Инна еще открывала дверцу своего «джипа», а «Победа» уже тронулась. Радуясь такому рвению, Инна вскочила за руль — и погнала следом.

Именно погнала — «Победа» ехала быстро. Даже слишком. Неожиданно сворачивала в какие-то узкие переулки. А на первом же светофоре проехала на красный — и скрылась за поворотом.

Злость накатила мутно-красной волной. Инна сощурилась, сосредоточилась — в голове прояснилось. Загорелся зеленый свет.

«Идиот. Он решил, что я ему отдала все деньги сразу, — спокойно подумала Инна, сворачивая направо.

Мужику не повезло. Улица была прямой, без переулков и перекрестков. Рискованно обогнав грузовик и «Волгу», Инна догнала «Победу» и притерла ее к обочине.

«Смешно, наверно, со стороны смотрится. Помесь голливудского боевика и «Берегись автомобиля», — подумала Инна, спрыгивая на асфальт.

Мужик тоже вылез из машины.

— Вы мне крыло помяли. Платить будете, — сказал он.

— Крыло? «Победе» крыло помять — на танке надо ездить, — расхохоталась Инна.

И, взглянув на крыло, добавила:

— Вмятина старая. А платить, конечно, буду. Я вам дала половину суммы. Аванс. Остальное — по прибытии.

Продемонстрировала деньги, спрятала обратно в карман джинсов — и пошла к своему «джипу». Не оглядываясь. Знала, что сейчас спокойно сядет за руль и поедет вслед за «Победой»: теперь-то он покажет ей дорогу на Рязанское шоссе.

Так и было. Когда выехали за черту города, «Победа» затормозила. Инна тоже остановилась, но выходить из «джипа» не стала. Мужик сам подошел, пояснил, махнув рукой вперед:

— Теперь прямо.

Инна неторопливо вынула деньги.

— Вы двигатель на «Победе» меняли?

— Еще бы. Неродной, от «Волги».

— А давно у вас «Победа»? — Инна уже вроде бы собралась протянуть купюры вниз, за опущенное боковое стекло, но все медлила.

— Года три уж. По дешевке у старика одного купил.

— Тогда все ясно. Пересчитайте.

И, проследив, как мужик посчитал бумажки и кивнул, Инна включила скорость — и вперед.

Впереди — шоссе. Прямая дорога.

«Жалко «Победу». Такому ублюдку досталась», — подумала Инна.

И тут же постаралась забыть и мужика.

«От Москвы до Рязани сто восемьдесят километров. Это чуть больше ста миль. В Штатах я бы там была через полтора часа. А тут ехать еще часа два, если не больше… Хотя куда торопиться. Меня же не ждут…»

Прямое шоссе.

Редкие встречные.

Огромное серое небо.

Легкость движения, полное одиночество, непринадлежность никому и ничему.

С неба упали первые капли. И сразу — потоки, стена воды рушится и рушится.

Звук воды, отчаянно и бессильно бьющей по металлу, — звук твоей защищенности. Спокойно включаешь «дворники». Едешь.

Кто-то голосует на обочине.

Инна тормозит, открывает дверцу.

Парень. Здоровенный — высокий, широкоплечий. Глаза прозрачно-голубые. Как вода. Потрепанная джинсовая куртка. Рюкзак.

— Я в Рязань, — притормаживая, — говорит Инна.

Парень кивает и быстро садится в машину.

Смотрит сквозь стекло, по которому течет вода, стираемая «дворниками». И молчит.

Дождь кончился неожиданно. Прошел. Остался позади.

«А может, высадить его, — вдруг тревожно подумала Инна. И тут же одернула себя: — Что это я? Обычный хичхайкер. Их здесь нынче столько же, сколько в Америке. Да и в наше время были. Пашка Хиппа хвастал, что он на летние каникулы автостопом в Питер ездил».

Но ей все равно было страшно. Эти широченные плечи, это молчание, это абсолютное спокойствие. Не повернулся ни разу. И эти глаза — голубые, светлые-светлые, с густыми ресницами, детскими, загнутыми.

«Говорят, такие чистые глаза у убийц бывают».

И, как бы подтверждая ее мысли, парень вдруг быстрым движением перехватил рюкзак, раскрыл его и потянул наружу что-то черное, угловатое.

Инна ударила по тормозам — «джип» с визгом встал, Инну и парня тряхнуло.

Парень взглянул на нее недоуменно-испуганно. В руках у него был фотоаппарат в черном футляре.

— Извините, — улыбнулась Инна как можно дружелюбнее.

Парень кивнул, улыбнулся в ответ.

Поехали дальше.

Впереди замаячил пост ГАИ.

— Ваши документы, гражданочка, — сказал долговязый веселый гаишник, остановив Инну.

Она вышла из машины, протянула документы — свои и «джипа».

Подошел второй гаишник — еще выше ростом, но в отличие от напарника угрюмый. Стал тщательно рассматривать бумаги, передавал второму, веселому.

— Так вы — гражданка США?

— Так точно. А что… Зачем это? — удивилась Инна, увидев, как угрюмый поднимает капот, заглядывает внутрь.

— Нужно, — лаконично ответствовал тот, захлопывая крышку капота.

— Вот вы, гражданка, в США живете — и не знаете, сколько у нас тут машин угоняют, — охотно пояснил веселый гаишник. — Вот у вас номер двигателя и номер кузова с техническим паспортом совпадают — вы спокойно дальше поезжайте.

— А это кто? — осведомился угрюмый, кивнув в сторону парня.

Парень смотрел на него внимательно, будто ощупывал взглядом.

— Человек, — пожала плечами Инна.

— Что за человек-то? Тоже из США, что ли? — поинтересовался веселый.

— Вы у него спросите, — холодно посоветовала Инна.

А угрюмый уже говорил, обогнув машину справа:

— Ваши документы?

И парень, открыв карман рюкзака, доставал паспорт, протягивал угрюмому.

Тот так же внимательно изучил и этот документ. Вернул. Сказал:

— Езжайте.

Поехали.

Парень был занят своим фотоаппаратом. Открыл его, достал кассету с пленкой, вставил новую.

«Джип» въехал в Коломну.

Объездного шоссе в Коломне не было. Указателей, по каким улицам проходит трасса на Рязань, — тоже.

Нет, конечно, указатели были. Инна углядела один — мелкую табличку со словом «Рязань» и стрелочкой. Стрелочка указывала в землю, так как табличка висела на одном гвозде.

Инне показалось, что время в Коломне шло медленнее, чем на всей планете. Она стояла уже на третьем светофоре и даже не знала, в том ли направлении едет.

Вдруг парень тронул ее за рукав. Указал рукой направо, потом махнул налево, потом движением раскрытой ладони — прямо. И — резко налево. А потом ткнул себе пальцем в грудь и сделал несколько знаков из азбуки глухонемых.

Инна закивала, чувствуя, как краснеет от стыда.

«Вот дура! А я его боялась: что это он молчит, подозревала его во всех смертных грехах. Ничего, кроме себя, не замечаю, ничего не чувствую».

Коломну миновали быстро. Парень указывал, направо или налево сворачивать, Инна кивала — и сворачивала.

Они вновь ехали по прямому шоссе.

Парень показал на свои губы, потом на Инну, потом опять на себя — на глаза.

— Ты по губам понимаешь?

Кивнул.

Но разговора все равно не получалось. Инна не знала, что спросить. К тому же, чтобы понять его ответ, пришлось бы отвлекаться от дороги.

Минут через пять парень протянул ей фотографию.

Она взглянула мельком, продолжая смотреть на дорогу, сказала:

— Красивая, — и улыбнулась, возвращая парню фотографию.

Парень кивнул.

«Невежливо. Надо было чуть подольше посмотреть. Он обиделся, наверно», — подумала Инна.

И повернулась к парню.

Нет, он не обиделся. Он смотрел на фотографию.

Он разговаривал — без слов и звуков — с той, что была на снимке. Он думал о ней и знал, что она думает о нем. Может быть, сейчас, далеко отсюда, она идет по улице, ветер треплет ее волосы. А он едет в чужой машине, смотрит на бегущую к горизонту белую полосу на сером асфальте. И через пять минут она будет идти по другой улице, а он — ехать мимо другого поля. Но каждая минута, каждая секунда похожа на предыдущую и на последующую. Ведь то, что они вместе, — неизменно.

Инна затормозила. Тронула парня за рукав.

Парень перевел на нее взгляд. Улыбка на его губах относилась не к Инне, — он был еще там, с девушкой, запечатленной на черно-белой фотографии.

Протянул Инне снимок, достал из рюкзака еще целый ворох.

«Джип» стоял на обочине.

Инна рассматривала фотографии. Внимательно, жадно вглядывалась в лицо.

Таких женщин обычно называют хорошенькими или даже смазливыми. Длинные густые волосы, круглое лицо, пухлые губы, маленький, курносый нос. Но глаза пристальные, глубокие. Спокойный взрослый взгляд, хоть самой не больше девятнадцати. И улыбка, когда смотрит прямо, на фотографа, — такая же счастливая, как у него сейчас.

Инна передала снимки парню — он аккуратно складывал их, выравнивал пачку, засовывал обратно, в черный конверт.

Инна смотрела на него и думала, что он сможет ответить на любой ее вопрос: «Как вы познакомились? Сколько ей лет? Где она учится? Кем ты работаешь?» Он мог рассказать все это жестами, пояснить фотографиями, на которых, кроме девушки, попадались какие-то люди, улицы и квартиры. Инна никуда не торопилась, времени было не жаль.

Но все это было не важно.

И Инна задала вопрос, ответ на который уже увидела, узнала:

— Ты ее любишь?

Парень кивнул.

Просто и серьезно.

— А она тебя?

Инна боялась, что этот вопрос не надо было задавать. Что парень может не знать на него ответа. Верить и обманываться.

Но он снова кивнул.

«И это тоже правда. У них все всерьез, по-настоящему. У обоих. Он же никогда не врет, это видно. И ему не врут тоже».

Парень указал на конверт с фотографиями, на уши, на губы.

— Она слышит? И говорит?

Кивнул. И сделал какое-то движение — недоуменное пожатие плечами, восторженная улыбка.

«Но все равно…» — Инна поняла это именно так.

И хотела ответить: хорошо, замечательно, ты счастливый. Но слов не хватило. Можно было лишь изобразить это одним движением — распахнутые руки, взмах головой, взгляд…

До Рязани доехали быстро. В центре города парень легонько прикоснулся к Инниному плечу. Инна остановила «джип».

Парень извлек из рюкзака бумажник.

Инна замахала руками:

— Убери! Мне же было по пути. За хичхайкинг денег не берут! Неужели у вас только за деньги…

И осеклась, поняв, что говорит с ним, как с обычным человеком: быстро, сбивчиво, не подбирая слов.

Но он, конечно, понял. Сказал «спасибо» — глазами, улыбкой.

Махнул рукой, отразившись в зеркале заднего вида, оставаясь вместе с тротуаром позади, скрываясь из вида на неопределенное время, условно называемое «навсегда».

«Ну вот и все. Теперь к ним. К Надиным родителям».

И как в глубокую, мутную, темную воду, провалилась в собственную жизнь.

Глава 19

Охлаждение сердец

«Леша! Я поехала в Рязань. Вернусь, наверное, завтра. Мама».

Алексей несколько раз прочитал записку, но так ничего и не понял. В Рязань? Зачем? Что у нее может быть общего с этими людьми?

Он перевернул записку. Видимо, у Инны не было под рукой чистой бумаги, и она взяла первый попавшийся рекламный листок из тех, что то и дело приходилось десятками вынимать из почтового ящика. На нем значилось: «Сестра Терезия. Снятие сглаза. Привораживание. Охлаждение сердец. Низкие цены».

Почему-то этот текст, случайно оказавшийся на обороте Инниной записки, привел Алексея в бешенство.

— Ах так! — воскликнул он, разрывая бумажку на клочки. — Что-то ты, мамаша, здесь раскомандовалась. Вот возьму и не женюсь на Наде. Не нужна она мне! И ты не нужна!

Он решительным шагом направился к вешалке.

Из комнаты вышла Надя.

— Леш, а мне вот так хорошо будет? — Она показала ему вариант предполагаемой свадебной прически.

— Да иди ты… — рявкнул он, натягивая куртку.

Надя обиделась, вышла и плотно прикрыла за собой дверь.

— Дура, — негромко сказал Леша, зашнуровывая ботинки.

Раздался телефонный звонок.

— Да? — поднял он трубку.

— Леха! — услышал он знакомый голос. — Это я, Дима. Как жизнь?

— Нормально, — вздохнув, отвечал Алексей.

— Что-то голос у тебя невеселый. С чего бы это? Слышал, ты жениться собрался?

— Да вроде как, — неуверенно сказал Леша.

— Что значит «вроде как»? Ты мне, старик, давай голову не морочь! Девка-то хорошая? Я ее знаю?

— Нет. Она из Рязани.

— А-а, — обрадовался Дима. — Понимаю! Нетронутое дитя провинции? Дикая роза, произрастающая в Нечерноземье? Где ты ее откопал?

— Да она тут учится…

— Учится — это хорошо. Умная, значит… А я вот тачку новую купил.

Дима, школьный друг Леши, после выпускных экзаменов никуда поступать не стал, занялся коммерцией, основал небольшую фирму и довольно быстро «раскрутился».

— Поздравляю, — сказал Леша.

— Поздно, батенька, поздравлять, — захохотал в трубку Дима. — Позавчера крыло сильно помял. И фару разбил. Ладно, это все мелочи. Старик, ты небось все свободное время с невестой проводишь?

— Да нет, не все.

— Ха-ха, рассказывай. Слушай, давно не встречались. Поедем куда-нибудь — посидим, выпьем, что ли…

Алексей подумал. Предложение Димы было как нельзя кстати.

— Можно. А куда поедем?

— Место найдем. В общем, минут через двадцать жди меня на Смоленке, у гастронома. К твоему дому подъехать, извини, не могу. Опять все перекопали, сволочи…

Услышав, как хлопнула входная дверь, Надя вздрогнула и смахнула очередную слезинку.

В маленьком ресторане было тихо и безлюдно. Официанты, усевшись за большой стол в углу, курили и травили анекдоты. Время от времени до Леши и Димы доносились взрывы хохота.

— Да-а, старик, — разливая по рюмкам остатки «Абсолюта», проговорил Дима. — Попал ты, надо сказать, как кур в ощип.

Чуть раньше, примерно после третьей, Леша, что называется, раскрыл душу старому другу. Рассказал ему про Надю, про то, как все изменилось с приездом Инны, про царя Эдипа…

— Ну да, — по-своему рассудил Дима, — у них там в Греции с этим делом полегче было. Дворец в двести комнат, а живут человека три. Конечно, можно годами не встречаться, забыть, как мать родная выглядит. Ну и по ошибке…

— Да нет, — втолковывал ему Леша. — Ты ничего не понял. Его же из дворца отправили…

— Да какая мне разница? Ну вот что я тебе скажу, Леха. Нужно тебе развеяться. А то совсем ты в своих бабах запутаешься. Есть у меня тут на примете две телочки. Увидишь — закачаешься.

— Не надо, Дима, — запротестовал Леша. А сам подумал: «А почему бы и нет? В конце концов, я свободный человек. Что хочу, то и делаю».

— Надо, Леха. А чего? В ночной клуб свезем, потом ко мне поедем. Да, совсем забыл, я же квартиру купил… Эй, ребята! — закричал он официантам. — Телефон есть в этом заведении?.. Так… — рылся в записной книжке Дима, пока один из официантов не поставил перед ним телефонную трубку с короткой антенной. — Где у нас тут девочки? А, вот. Маша и Даша… Ну давай. — Одной рукой набирая номер, Дима взял в другую рюмку с водкой и, наскоро чокнувшись с Лешей, опрокинул ее в рот.

— Алло, — жеманно сказал он в трубку. — Машка, ты? Даша? А Маша где?.. В ванной?.. Вытаскивай ее скорей оттуда. Через сорок минут мы за вами заедем… Куда? А куда хотите. В «Манхэттен» можно. В «Метелицу»… Что? Как ты сказала? «Армадилло»? Ну давайте поедем… С кем? С моим очень хорошим другом… А?.. Да, симпатичный…

И он похлопал Лешу по плечу.

В ночном клубе «Армадилло» грохотала зажигательная латиноамериканская музыка. Соответствующим образом одетые официанты шныряли между столами, разнося блюда, основной частью, которых был красный перец.

— Значит, как ты говоришь? Лимон в соль? Послушай, это же противоестественно, — говорил изрядно подвыпивший Дима. — Это вещи несовместимые!

— Ну ты даешь, Димон, — удивлялась Маша. — Отстал от жизни. Ты что, текилу никогда не пробовал? Ее всегда закусывают лимоном и солью. Это же кактусовая водка!

— Может, ее еще кактусами закусывают?

Девчонки засмеялись. Дима все-таки опустил ломтик лимона в соль и, залпом выпив рюмку, отправил его в рот.

— Тьфу, гадость, — сказал он, сморщившись. — У нас водку с солью при расстройствах желудка пьют. Хотя мексиканцы столько перца в еду кладут, что у них, видимо, постоянно расстройство.

Он поковырял вилкой большой кусок мяса, политого острым соусом.

— Нет, ребята. Это есть нельзя. Правда, Леха?

Алексей чувствовал себя не в своей тарелке среди мигающих прожекторов и оглушительной музыки. Ему хотелось домой, к Наде. Или, может быть, к Инне?

— Вот посмотри, — продолжал балагурить Дима. — Маша и Даша — сестры-близнецы. Правда, от разных отцов…

— Вот болтун! — шутливо хлопнула его по руке Даша и, кивнув на сидящего рядом с ней Лешу, сказала: — Вот бери пример со своего друга. Все молчит да молчит.

Дима многозначительно поднял указательный палец:

— У Лехи — серьезная душевная трагедия. Он сильно переживает. Так что, девочки, я сегодня за двоих. Конечно, до определенных границ. — Он хитро подмигнул Леше. — Ну что, выпьем?

Выпили.

— А что, — пододвинулась к Леше симпатичная темноволосая Даша, обладательница маленького, удивленно вздернутого носика. — У вас действительно какая-то трагедия или Димка шутит?

— Да как вам сказать… — теребя вилку, ответил Леша.

— Наверняка что-то связанное с женщиной. Я угадала?

Заиграла «Ламбада».

— Дашка! Отстань от человека. Потанцуй с ним лучше, — скомандовал Дима.

— Да я не умею… — замялся Леша.

— Идем-идем, — нежно взяв его за локоть, сказала Даша. — Я научу.

Они вышли на небольшую площадку, где уже танцевали полтора десятка пар. Даша положила ему руки на плечи.

— Твои руки должны находиться вот здесь, чуть пониже моей талии, — резко перешла на «ты» Даша. — Так. Теперь нужно тесно прижаться друг к другу и интенсивно двигать из стороны в сторону нижней частью тела, одновременно переступая ногами.

Она показала, как это делается. Леша смущенно улыбнулся:

— Боюсь, у меня не получится.

— Должно получиться, — усмехнулась Даша. — Надо просто представить себе, что мы с тобой сейчас не в Москве, а где-нибудь на Гавайях. На берегу моря. Пальмы вокруг, песок желтый. А мы с тобой одни. Совсем одни… Вон посмотри, как Дима с Машкой отплясывают.

Действительно, зады их друзей вихляли с такой скоростью, как будто они хотели таким образом добыть огонь.

Даша еще сильнее прижалась к Алексею и закрутила его в танце. Он попробовал двигаться так, как показывала Даша, и… у него получилось.

— Ого, ребята, давайте знакомьтесь поближе! — крикнул Дима, проносясь мимо.

Леша попробовал вести. Стройное тело Даши повиновалось каждому его движению. Ее талия, спина, ноги изгибались в такт музыке. Он ощущал теплую мягкую кожу под тонкой тканью шелкового платья.

Вслед за «Ламбадой» включили медленную, берущую за душу испанскую мелодию.

Даша обхватила руками его шею. Леша совершенно опьянел от выпитого, от пряного аромата Дашиных духов, от близости ее податливого тела…

Они начали целоваться еще в машине.

— Ребята, а «Армадилло» — это что? Помесь арматуры с крокодилом? — делая восьмерки на пустынных ночных улицах, вдруг спросил Дима.

Даша оторвалась от Лешиных губ:

— Тупица. «Армадилло» в переводе «броненосец». Животное такое американское есть. Все в таких твердых чешуйках.

Она снова попыталась прижаться к Леше, но он отвернулся и смотрел в окно.

«У них в Америке все, наверное, такие. Бесчувственные, словно покрытые чешуей…»

Надя сидела на диване и тихонько плакала. «Куда он мог деться? Уже полпервого ночи. Накричал ни с того ни с сего, убежал куда-то. Странный он какой-то стал с тех пор, как Инна Николаевна приехала. Грубить начал. А иногда, наоборот, обнимает, целует сильнее, чем обычно… Пакетом надутым хлопнул — у меня вся душа в пятки ушла…»

Она подошла к окну. На улице никого…

«И этот разговор странный вчера ночью. Неужели то, о чем говорила Инна Николаевна, — правда? Но этого же не может быть… Чтобы сын с матерью… Это все равно если бы я с папой…»

Она попыталась себе это представить, но так и не смогла.

«Кстати, а где она? Ушла рано, когда мы еще спали. Потом, часа через три, Леша — злой и раздраженный… Постой, — сказала себе Надя. — А что, если они сейчас вместе?»

Она отошла от окна и быстро прошлась по комнате.

— Нет, — сказала она вслух.

«Я сейчас себе такого нафантазирую… Пойду-ка лучше чайник поставлю».

На кухне сидел Николай Петрович, читал «Правду» и курил.

— Ну что, Надюша, — поднял он глаза, — не спится? Шляется где-то наш оболтус?

— Да, Николай Петрович, — сказала Надя, набирая в чайник воды и шмыгая носом.

— Насморк, что ли?

— Нет…

Николай Петрович снял очки и, прищурившись, посмотрел на Надю. И конечно же, заметил ее красные глаза.

— Да ты, никак, плакала?

Надя промолчала и отвернулась.

— Ну, я ему покажу! Я ему устрою! Невеста в доме, почти жена, а он куда-то умотал. Вот паршивец!

— Не говорите ему ничего, Николай Петрович. Я сама виновата.

— Ты меня, Надюха, не учи! — прикрикнул на нее старик. — Знаю я, как с ним обращаться надо! Всыпать по первое число — будет как шелковый.

— Да он уже вроде взрослый, — улыбнулась Надя его непосредственности.

— «Взрослый». Это он жениться взрослый. А ума — нет. И упрямый как баран. Весь в мать…

— Инны Николаевны тоже с утра нет.

— Вот она-то меня меньше всего интересует. По мне, пусть вообще не приходит. Меньше народу — больше кислороду.

И он сердито углубился в чтение газеты.

Надя насыпала заварки в небольшой чайник и залила крутым кипятком.

— Николай Петрович… — начала она. — Я давно хотела вас спросить. Скажите, а почему у вас с Инной Николаевной такие отношения?

— Какие отношения?

— Натянутые. — Надя не без труда подобрала подходящее слово.

Он отложил газету.

— Почему? Да потому, что она, бесстыжая, ребенка нагуляла, а потом в Израиль смоталась, Лешку годовалого на нас бросила.

Он произносил «Израиль» с ударением на последнем слоге.

— А Леша говорил, что вы ее сами выгнали. Вам чайку налить?

Николай Петрович треснул ладонью по столу. Да так, что чашки подпрыгнули на блюдцах, а одна даже завалилась набок.

— Да, выгнал! И не жалею об этом. Нечего ей здесь делать! Не для того я ее ростил, воспитывал, чтобы она родину бросала. Пришла, помню, поздно ночью. «Я, говорит, замуж выхожу и в Израиль уезжаю». С того дня я ей к Лешке прикасаться и запретил.

— Но она же мать все-таки, — попыталась заступиться за Инну Надя.

— В гробу я видел таких матерей! В белых тапочках! Мать должна дома сидеть и дитё воспитывать, а не по заграницам шляться. Легко, конечно, приезжать раз в пять лет, в щечку чмокнуть да ручкой помахать. А вся нагрузка на нас была. На мне и на Лене. Так она и надорвалась, бедная. Вот и выходит, что мать в могилу опять же Инка свела.

Он перевел дух.

— Чай в мой стакан налей, дочка. Во-он на полке стоит. В подстаканнике. Как родной он мне, этот подстаканник. Лет ему, чтоб не соврать, сорок. Нет, сорок пять. Это нам с Леной на свадьбу ребята подарили. В пятидесятом году, как сейчас помню. Меня тогда послали по комсомольской путевке Сталинградский тракторный восстанавливать. Приезжаем — а там камня на камне нет. В палатках жили. А уже зима на носу, заморозки по ночам… Меня бригадиром назначили, а Лена нормировщицей была. Заполнит, бывало, ведомость — и на стройплощадку, ребятам помогать. Хотя и не должна была… Так и познакомились.

Он отхлебнул чаю.

— …Потом, через пять лет, обратно в Москву, на ЗИЛ, перевели. Квартира у меня была, вот эта. Только здесь смогли ребенка завести. Инессой назвали, в честь бабушки покойной. Ростили, последнее отдавали. А она — хвостом вильнула и поминай как звали. А ты говоришь…

Надя молча пила чай вприкуску. За окном небо постепенно начинало светлеть.

Из-за стены доносились скрип кровати, пыхтение и сдавленные стоны.

На большой разобранной кровати сидел Леша и курил. Рядом лежала наполовину укрытая простыней Даша и гладила его по руке. По всему полу была разбросана их одежда.

— Не расстраивайся, Алеша. С кем не бывает? Это только Димон в любую погоду готов… — Она кивнула на стену.

Алексей молчал, жадно затягиваясь сигаретой.

— Ты ляг, успокойся. — Она потянула его за руку.

Когда Леша положил голову на подушку, Даша приподнялась рядом с ним, оперевшись на локоть.

— А все-таки расскажи мне про свою душевную трагедию.

— Да ну, — отмахнулся Леша.

— Нет, расскажи, — не отставала она. — Или лучше давай так: я сама угадаю. А ты меня поправляй. Говори «да» или «нет». Хорошо?

Леша кивнул.

— У тебя, — Даша смотрела в потолок, — неразделенная страсть. Ты ее любишь. А она тебя — нет. Я права?

— Да, — нетвердо сказал Леша.

— Вот, — продолжала Даша. — Вы, видимо, познакомились недавно?

Он ничего не ответил.

— А она… Твоя одноклассница?

— Нет.

— Знакомая по институту?

— Нет.

— Ну-у, значит, соседка.

— Нет, не соседка.

— Ты меня заинтриговал. Кто же это может быть? Просто знакомая?

— Нет.

— Ну а кто же?

Леша как-то странно посмотрел на лежащую рядом с ним в полутьме еще более обворожительную девушку, стряхнул пепел и просто сказал:

— Это моя мама.

Глава 20

Странности любви

«Джип» затормозил у ворот, когда работа шла вовсю.

Василий Степанович перестраивал веранду. Столбы все прогнили, да и мала была старая веранда. Не веранда — а так, одно название.

Услышав шум мотора, Василий Степанович крикнул в дом:

— Алевтина! Алевтина, глянь — приехал к нам кто, что ли?

Но Алевтина Ивановна не слышала, в огороде была.

Пошел открывать сам. Распахнул калитку:

— Какие к нам гости! Здрасте-здрасте! Уж, надеюсь, не проездом. Погостить.

— Да. Я к вам, — смущенно улыбнулась Инна.

— На этом-то коне железном, — Василий Степанович похлопал «джип» по кузову, — вы что, из самой Америки приехали? То есть приплыли, извиняюсь?

— Нет, здесь напрокат взяла, — смеялась Инна.

Ей вдруг стало легко, радостно и спокойно. Отступило, словно забылось все, о чем она, правда не зная как, хотела посоветоваться с этими людьми. Разваливающаяся любовь Леши и Нади, морок, намеки, страсти — будто ветром унесло обратно в Москву. Осталось только чувство вины перед ними за прошлый раз.

А ветер шелестел зеленью кустов малины, перекатывал светлые завитки стружки, нес запах дерева.

— Ну и как вам дороги наши?

— Да ничего. Это же внедорожник.

— То есть у него на все четыре колеса привод?

— Да.

— Ну машина! Зверь! По нашим колдобинам только на таком и ездить. А вы его это, заводите… Сейчас мы ему ворота откроем…

И распахивал Василий Степанович ворота. Створки туго шли по высокой траве, ворота были крепкие, высокие, доска к доске, сколоченные давно, но прочно.

Инна села за руль, завела машину на участок.

— Где мне встать лучше? — высовываясь из окна, спрашивала хозяина.

— Да тут вот, у поленницы. Во-во. Левее чуть… Трави помалу! Есть.

Инна вынула ключ из зажигания, соскочила в траву. Рассматривала поленницу как картину: аккуратная, бревнышко к бревнышку, древесные кольца на спилах.

Дальше — доски, кирпичи, еще какие-то стройматериалы. Все сложено также аккуратно, хотя все время в работе. Пила, рубанок, воздушные горы стружки в траве.

«На попкорн похоже», — подумала Инна и сама улыбнулась такой глупой мысли.

Василий Степанович рассказывал про новую веранду, показывал широкими жестами, что уже сделано, как он остеклит ее и где потом поставит диван.

— Как вы это все успели? — восхищалась Инна. — Всего несколько дней прошло…

Но тут подошла Алевтина Ивановна.

— Батюшки мои! Инна Николаевна, здравствуйте! Что ж ты, Вася, мне не сказал… Пойдемте, пойдемте в дом, устали с дороги-то, машину-то сами вели, сейчас вот умыться — и обедать.

Алевтина Ивановна была рада и смущена неожиданным визитом высокой гостьи, хлопотала, принесла чистое, белоснежное, крахмально-хрустящее полотенце.

— Может, вам это… в туалет… В прошлый-то раз я и не показала. Это туда, — негромко сказала, кивнув в сторону дорожки.

И даже это маленькое отдельно стоящее заведение было сколочено будто на века. Инну умилило розовое сиденье с клеенчатой крышкой в цветочек, наличие туалетной бумаги и свежего номера еженедельника «Собеседник» (для чтения).

Вернувшись в дом, Инна вымыла руки, лицо, даже волосы намочила.

— У нас хоть канализации и нету, а вода есть — по всем правилам цивилизации и культуры, я сам насос поставил, — рассказывал Василий Степанович. — И газ у нас магистральный, не хухры-мухры.

Алевтина Ивановна куда-то исчезла — и вот снова появилась, подталкивая вперед женщину чуть ниже ее ростом, моложе, круглее, улыбавшуюся смущенно, с любопытством.

— Вот, познакомьтесь, Инна Николаевна, это Клава, сестра моя младшая.

— Я через улицу живу. Вот зашла. Не помешаю?

— Что вы! Очень приятно.

Инна протянула руку. Рукопожатие было крепким, но не напористо-сильным. От него становилось легко и весело.

— Ну, дамочки, сейчас обедать. Обедать, — гудел Василий Степанович.

Алевтина Ивановна и Клава накрыли на стол молниеносно. Инна подумала было предложить помощь, но поняла, что это будет не только бесполезно и даже не оскорбительно — это нарушит порядок.

Сели обедать.

Инна сидела за этим столом второй раз. Ей здесь нравилось. Здесь была неизменность. Так же в правом углу поставили тарелку с крупными, толстыми кусками белого хлеба. Так же, на том же месте, на том же завитке цветочного лепестка на клеенке стояла деревянная солонка.

Алевтина Ивановна подала огромный, пышный, квадратными кусками нарезанный пирог с картошкой.

Пили водку.

— Ну, со свиданьицем!

— Как там наша-то? Не капризничает, свекрови будущей не перечит?

— Да нет, что вы. Надя — умница, она замечательная.

— А Лешенька как, здоров?

— Здоров, спасибо.

— Он у вас мальчик видный, но больно уж умный. О здоровье, боюсь, не думает.

— Ну, давайте-ка еще по одной.

— Это вы, Инна Николаевна, хорошо сделали, что приехали. Очень даже правильно.

— Верно говоришь, Алевтина. В точку. Что вам там киснуть, в выхлопных газах этих ядовитых. Леша-то с Надькой молодые, сами справятся. Свадьба — дело важное, но надрываться не надо.

— Я… В общем… Во-первых, извиниться хотела. За Лешу, что тогда так получилось…

— Ой, да мы забыли давно.

— Плюньте и забудьте вы это, Ин Николаевна, я вам так скажу. По-простому, по-родственному. Ну выпил парень лишку, с кем не бывает.

— Вон Василий, когда молодой был, — как наберется, мозги уж отключатся, так идет на бровях, аж через весь город, в родительский дом, будто своего еще не построил. Все по юношеской памяти туда проспаться приходил.

— Ну ты, Алевтина, ври, да не завирайся.

— Да что ты, Вась. Я отлично помню. Приду, она ревет, как рева чухонская: «Клавка, он к Зойке пошел ночевать». А я ей говорю: «Не греши на мужика понапрасну, а то и вправду загуляет». Так я, представляете себе, Инна Николаевна, эту вот дуру здоровенную за руку хватаю — и бегом с ней по всей Рязани до его родителей.

— Ладно тебе, Клав, не позорь. Уж у меня щеки от твоей болтовни горят.

— Ну и ничего, это ж все так и было. И вот прибегаем мы с ней к его родителям светлой памяти, прибегаем — а он там уже, на кровати на своей храпит, как ангел. «Ну что, — говорю. — Ну где Зойка-то?» И бегом обратно — тут же у нее Надька маленькая, одна дома.

— Ой, вогнала ты меня в краску, Клавка. Но уж что было, Инна Николаевна, то было. Бывали такие пробежки. Вот он, спорт, откуда берется…

И так еще час, и еще. И вот уже следующая бутылка, разговор сбивчивый, жаркий, обед в ужин переходит. Появляется самовар. Варенье клубничное, свеженькое, и сливовое — прошлогоднее еще. Торопиться некуда, завтра — целый день впереди, а нынче — вечер, гости, веселье.

И телевизор включается, и бубнит себе из угла, не мешая разговору, а лишь обозначая, что все как у людей, цивилизация…

«Как же мне заговорить об этом? Не могу, не получится. Хотя бы намекнуть, тему обозначить. Потом напомнить Алевтине, поговорить с ней наедине».

Но в голове шумит, и мысли путаются, и Инна говорит не к месту какую-то фразу про странности любви.

— Ой, по странностям любви у нас в Приокском мастак живет. Яшка.

— Да уж, Ин Николавна, профессионал, можно сказать.

— Мужик из себя красивый — жуть.

— Такой крепыш, маленький, да удаленький.

— Про него сказки с самого пацанячества ходили.

— Да не сказки — правда. Вот он, к примеру, на танцульках в клубе — все там чинно, танцы-шманцы-обжиманцы. А он подходит к девке…

— К самой красивой, не хухры-мухры тебе.

— Ну и сгребает в охапку. И не танцует даже, а целует сразу взасос, да так крепко — аж звон стоит. И говорит сразу громко, не стесняясь: «Пошли отсюдова!»

— И шли, девки сами шли, Ин Николавна. И вот факт-то ненаучный: сколько ребята, друзья мои, и другие всякие грозились ему морду набить — не было этого. Он ведь всех так любил, любви-то в нем столько было, и простой такой был.

— Ну что ты, Вась, «был». Он и сейчас…

— А ты, Клавка, проверяла, что ли? Смотри, Володе расскажу.

— Я-то нет. А вот подружка моя — та регулярно проверяет. Лет уж десять. А он все такой же. Люблю, говорит, всех. Все приходите, никого не обижу. Мне с одной не получится никогда, завянет у меня все на корню.

— Он ветеринар, животину лечит, а сам — как бык здоровый.

— Так подружка моя со своей начальницей подралась, как увидела, что та от него идет.

— Уволила?

— Нет, не уволила. Начальница-то одинокая была. Она ребеночка от него родила — добрая стала, зла не помнит, все про своего сыночка, какой он красавец.

— Еще бабы треплют, что к нему мама с дочкой вместе бегали.

— А папа как же?

— Папа там в разводе был, не было папы. Так они вдвоем, друг от дружки не таясь, к нему бегали, только от жениха дочкиного скрывали.

— Неужто не узнал?

— Не узнал. Увез ее в Ленинград, живут себе хорошо, мама одна теперь ходит.

Разошлись поздно. Инна забралась на высокую кровать, утонула в крахмальных изломах белья — и проснулась от пронзительного «кукареку».

Вскочила, умылась. Часов шесть, рано.

Нет, не рано. Завизжала циркулярная пила — Василий Степанович принялся за работу.

Пытаясь перекричать визг пилы, Алевтина Ивановна сказала:

— Вася-то отгулы в пароходстве взял, а я сейчас на работу. Хотите со мной? Посмотрите пароходство наше, искупаетесь.

Инна согласилась.

Алевтина Ивановна снабдила ее двумя кусками пирога, завернутыми в полотняную салфетку, и полотенцем. Купальника на Инну, конечно, не было.

— Это ничего! Я вам место одно покажу на реке — там и голышом можно.

До пароходства было минут пятнадцать ходу.

Утро солнечное, день будет жаркий, но ветер дует свежий, сильный. Ветер словно приподнимает над землей. Запрокидываешь голову — небо синее-синее…

В пароходстве Инну больше всего поразило, что в одной из комнат на втором этаже, куда подниматься надо было по скрипучей деревянной лестнице, за допотопным письменным столом сидела вполне современная девушка и работала на вполне современном компьютере. Девушка водила «мышью» по столу, а рядом, на этом же столе, сидела самая настоящая кошка.

Она сонно щурила зеленые глаза на компьютерную «мышь», на свою хозяйку, на лучи солнца из открытого окна, на Инну, появившуюся в дверях…

А потом — песок, река, тишина.

Полное безлюдье.

Входишь в воду, в широкую спокойную реку.

Чувствуешь прохладу и силу течения всей кожей.

Плывешь на середину реки — и переворачиваешься на спину.

И только небо. Синева. Горячий, слепящий свет солнца.

Возвращалась Инна с мокрыми волосами, утомленная плаваньем до странного ощущения физического счастья от усталости.

Она быстро нашла пароходство, спросила, где найти Алевтину Ивановну.

— Алевтина Ивановна домой уже пошла, — сказала компьютерная девушка.

Кошка соскочила со стола, пересекла комнату, потерлась об Иннины ноги…

Еще не видно было дома за деревьями, но пронзительный визг пилы слышался отчетливо. Удивительно, звук этот Инну не раздражал. Может, потому, что ему сопутствовал свежий запах дерева, который Инна почувствовала, открыв калитку.

— Ну как вам наша Ока? — приветствовал ее Василий Степанович, выключив пилу.

— Замечательно. Искупалась — просто ожила.

— Да вы у нас и так женщина живая…

Алевтина Ивановна сидела на скамейке, перебирала вишни — отрывала черенки, выдавливала косточки.

— Вот, насобирала. Мелкие, конечно, но на варенье сгодятся.

— Можно я вам помогу? — спросила Инна.

— Что уж за развлечение — вишни перебирать…

Алевтина Ивановна была совсем не против.

Говорили о рязанской жизни и жизни на ранчо Марго. Находили много общего.

Замолкали, потом одна произносила: «А знаете…» или «Вот у нас…».

После очередной паузы Инна осторожно сказала:

— Вот мы вчера о странностях любви говорили…

Алевтина Ивановна опустила глаза, покраснела даже. Потом засмеялась, махнула рукой:

— Ой, Инна Николаевна, не берите в голову… Ну, любим языками почесать. Оно понятно — городок-то маленький… Да и вправду — мужик этот зла никому не делает.

«Все. Разговор окончен. Хоть и не начинался», — подумала Инна.

Пальцы у нее были выпачканы багряным вишневым соком.

Потом пекли оладьи, ужинали.

Поздно вечером, в темноте, в своей комнате, Алевтина Ивановна говорила мужу:

— Вась, а Вась, спишь, что ли?

— Нет, мозгую.

— О чем это?

— Так, о жизни…

— Да, я вот тоже все думаю. Хорошая она женщина, но уж слишком молодая. Для свекрови это несолидно. И Америка эта… Далеко как-то.

— Я не про это. Я про кирпич мозгую, понятно?

— Да. Понятно, Васенька.

— А слишком молодых не бывает. Вот мы с тобой — молодые? А? Молодые же… Молодые.

— Ой! Что ж ты делаешь…

— Молодые же…

А Инна лежала в своей комнате, стараясь разглядеть в темноте невидимый потолок. И вдруг поняла, что комната эта, эта высокая железная кровать, на которой она сейчас лежала, — Надина. Первые семнадцать лет своей жизни каждый вечер Надя лежала, точно так же глядя в потолок, теряющийся в темноте…

«Я не допущу этого. Я не сломаю ее жизнь».

Впервые Инна совершенно честно, не соврав самой себе, подумала о Наде как о родном человеке. Как о своем ребенке.

А утром над ней склонилась Надина мама.

— Инна Николаевна. Инна Николаевна, вы в девять встать хотели. Сейчас десять почти…

— Надо ехать? — Инна села на кровати.

— Сперва-то позавтракать. Я уже яишенку с салом изжарила.

Инна позавтракала, попрощалась с Алевтиной Ивановной душевно, с объятиями, поцелуями, благодарностями и восторгами. Василий Степанович ни свет ни заря ушел на работу, в пароходство. Инна окинула взглядом его новую веранду.

«Я приехала два дня назад. Если он и дальше будет строить такими же темпами, через неделю он все остеклит и диван поставит».

Ворота были открыты.

Жарко припекало солнце.

Пахло свежеоструганным деревом.

У колеса «джипа» важно вышагивал петух.

— Кыш! — всплеснула руками Алевтина Ивановна.

Петух ушел…

Через три часа Инна открывала ключом дверь своей квартиры. То есть квартиры Николая Павловича.

Сам Николай Павлович окинул ее сурово-брезгливым взглядом:

— И эта явилась не запылилась.

И ушел в свою комнату.

На тумбочке сидел Леша. Стаскивал ботинки. Волосы всклокоченные, взгляд шалый. Глянул на мать — и отвернулся.

Из комнаты вышла заспанная Надя в халатике.

— Здравствуйте, Инна Николаевна.

— Здравствуй, Надюша, доброе утро.

— «Доброе утро», — вдруг передразнил ее Леша срывающимся голосом. — Ты где была?

Вскочил с табуретки, потряс перед Инниным лицом ее собственной запиской.

— Это что? Какие такие наши дела ты два дня и три ночи улаживала?! И как ты их уладила?!

— Во-первых, не кричи.

— Говорю как хочу. Ты же вот делаешь что хочешь. Исчезаешь, всех на уши ставишь.

— На ушах здесь стоишь только ты…

— Где ты была? — крикнул-взвизгнул он.

— В Рязани, — как можно спокойнее произнесла Инна, глядя Леше прямо в бешеные, потемневшие до глубокой синевы глаза. — В Рязани, у Надиных родителей.

— И что же ты там делала? — спросил язвительным, шипящим шепотом.

— Обсуждала свадебную церемонию, — не моргнув, соврала Инна и вспомнила, что об этом не сказала в Рязани ни слова. — А что ты, мой дорогой сын, делал тут?

— Ничего. Полное ничего, — сказал он так же злобно-задиристо, но взгляд отвел.

— Если я правильно понимаю, тебя этой ночью дома тоже не было. Так?

— Да ты ничего правильно не понимаешь, — прицепился к слову Леша.

«Это точно», — с горечью подумала Инна.

И повернулась к Наде:

— Надя, что здесь произошло?

У Нади дрожали губы.

— Инна Николаевна, не надо, — взмолилась она. — Я… больше не могу. Давайте потом как-нибудь, спокойно.

— Хорошо, Надюша.

Надя исчезла в комнате.

Леша пошел на кухню, загремел чайником.

Инна села к телефону, набрала номер. Ей ответил вежливый бодрый голос сотрудника прокатной фирмы.

Глава 21

Ой, мороз, мороз…

Услышав длинный торжественный звонок, Инна пошла встречать гостей. Она распахнула дверь — вся лестничная площадка была забита людьми.

— Здрасте! — Клава радостно закивала, затрясла рыжими перманентными кудряшками. — А вот и мы!

— Здравствуйте! Проходите, пожалуйста! — Инна сделала пригласительный жест.

Ей казалось невозможным, чтобы все эти люди вместе с их огромными сумками, рюкзаками, бидонами, животами и задами, громкими голосами и потным духом поместились в квартире.

Первой вошла коренастая баба.

— А Надюха где? — Она сразу скинула туфли на высокой шпильке и с наслаждением босиком ступала по прохладному гладкому паркету, покрытому лаком. — Глаза-то разуй! — кричала она мужику с носом картошкой. — Куда ты бутылки ставишь? Клавка, забери у него сумку!

В прихожую вышла Надя — она была без очков, и вид от этого у нее был еще более беспомощный и застенчивый, чем всегда.

— Вот и невеста! — не без самодовольства приветствовала ее коренастая баба. — Здравствуй, Надюха! Мы тебе тут такого навезли — пять столов накроем и еще останется.

А люди все входили и входили — мужчины, женщины, парень, девочка.

— Тетя Лида, вы на кухню проходите, там ставьте! — тихо попросила Надя и сама понесла на кухню какую-то неподъемную сумку.

— Доча, доча! — неслось ей вслед. Алевтина Ивановна сияла.

Вскоре вошли все. И поместились, все поздоровались и познакомились. Гости толклись на кухне и в прихожей.

— Жениха сюда, жениха! — весело гудел мужик с носом картошкой — муж Клавы. — Я овес привез. Говорят, молодых надо овсом посыпать!

— Когда набраться-то успел? — рассердилась командующая всем парадом тетя Лида. — Ой, мамочки мои! — спохватилась вдруг она. — А студень где?

— Да у меня он! — буркнул скуластый парень.

Он не подымал глаз после того, как при входе увидел гибкую, сильную загорелую руку с нежной кожей, приглашающую войти.

— На кухне нам не сесть! — совещалась с отцом Инна. — Давай кухонный стол перенесем в комнату, приставим его к другому столу и там позавтракаем.

— А у нас и к завтраку все готово! — обрадовалась тетя Клава.

— Ничего, ничего, — инспектировал квартиру Василий Степанович.

Через полчаса все чинно сидели за двумя сдвинутыми столами, которые были заставлены снедью: большие толстые ломти белого и черного хлеба, свежие огурцы и помидоры, синеющие переваренным желтком очищенные вареные яйца, ноздреватые пухлые котлеты, толсто нарезанная копченая колбаса, ветчина, студень.

— Я все думала, как студень довезти! — хвасталась тетя Лида, засовывая в рот яйцо. — Ну пошла к Галке, на Подбельского живет, помнишь? — призывала она в свидетели Надю. — Еще мороженым торгует. Говорю ей, Надюха замуж выходит! Дай льда, а то студень поплывет! Ну дала.

Надя не могла есть. Она сидела рядом с Лешей, смущенно улыбаясь и время от времени кивая, словно со всеми соглашалась. Но видела боковым зрением, как смотрит своими синими глазами из-под черных соболиных бровей ее жених. Смотрит строго и замкнуто. И конечно — сквозь и выше. А напротив — такие же синие глаза.

— Ну как котлеты, ничего? — встревоженно интересовалась тетя Клава у Николая Павловича.

— Котлеты — то что доктор прописал! — одобрительно крякнул дед.

— Я пятилитровую кастрюлю навертела, а ее мать, — и она, смеясь, погрозила пальцем Алевтине Ивановне, — меня оговорила. Зачем, мол, котлеты? На свадьбу, мол, котлеты не подают!

— А ты чего котлет не ешь? — вдруг спросил у Инны Николай Павлович.

— Я завтракала! — улыбнулась она.

— Где ты там, на своей ранче, такую котлету поешь? — не унимался дед. — У вас там одна химия! Хоть немножко здесь настоящим продуктом отъешься!

— Сколько народу гулять будет? — озабоченно спросила у Нади мать. — Пятьдесят? Или больше?

— Нет, что ты! — испугалась Надя. — Конечно, меньше.

— А мы и пятьдесят и накормим и напоим. — Тетя Лида с наслаждением вгрызалась своими крупными зубами в мясистые помидоры.

— Какая у вас машина? — Скуластый парень так и не поднимал глаз на синие глаза и пшеничные волосы.

— Машина? — машинально переспросила Инна. Она смотрела на сына и пыталась найти хоть что-то общее между этим красивым юношей и тем маленьким сморщенным красным несчастным существом, которое она впервые приложила к своей груди. Ей казалось, что если бы она нашла это общее, две одинаковые подробности у новорожденного младенца и двадцатилетнего юноши — она соединила бы их одной линией, и вся прожитая без нее жизнь сына оказалась бы в ее руках. Но она не находила этого. — Машина! — Она запнулась. — У нас несколько машин!

— Сашка, дай баллон с огурцами и помидорами! — нахмурилась тетя Лида. Ей очень захотелось перечеркнуть несколько машин этой странной стройной женщины своей замечательной хозяйственностью. — Мы таких четыре штуки привезли. Сейчас один откроем!

Сашка неловко вылез из-за стола и пошел на кухню.

— А вы банки закатываете? — спросила тетя Клава с хитрой ласковостью, подыгрывая сестре. — Светка! — напустилась она на белобрысую девочку, у которой изо рта вылез большой пузырь. — Плюнь свою жвачку!

— Держи! — Сашка протянул банку матери, но банка вдруг выскользнула у него из рук и грузно шлепнулась на пол.

По комнате распространился чесночно-укропный дух.

— Твою мать! — рассердился муж тети Клавы. — Руки-то из жопы растут…

— Я сейчас уберу! — Надя вскочила и побежала на кухню за тряпкой и ведром. — Вы не расстраивайтесь, я сейчас все уберу.

— Дома ты у меня получишь! — посулила тетя Лида сыну.

Леша, будто проснувшись, с интересом разглядывал живописную кучку помидоров, огурцов, укропа и битого стекла, обрамленных бесцветной лужей.

Он посмотрел на мать — она тоже разглядывала это с интересом.

Все женщины, кроме Инны и девочки Светы, бросились помогать Наде. Только Алевтину Ивановну удержал Василий Степанович.

— А чего расстраиваться! — утешала всех веселая грудастая молодая тетка, ползая вместе со всеми по полу. — Соберем, отмоем!

— А музыка у вас есть? — спросил дядя Володя — муж тети Лиды. Он был плешив, тщедушен, чуть косящие, подслеповатые глаза его добродушно моргали. — Я аккордеон привез.

Аккордеон оказался у него под стулом. Он выдвинул его, расчехлил, поднял на колени. Вдел руки в ремни, растянул мехи, закрыл глаза и запел немного фальшиво, но с большим чувством:

Ой, мороз, мороз!

Не морозь меня!

Пальцы с черными ногтями ласково нажимали перламутровые клавиши, извлекая из старого инструмента незамысловатые аккорды:

Не морозь меня,

Моего коня!

Все уже опять сидели за столом. Надя дотирала пол до полной сухости и блеска.

От игры и пения мужа тетя Лида впала в мечтательность.

— Где столы поставим? — спросила она доверительно Инну.

— Столы?

— Здесь-то гулять негде! — смущенно вступила в разговор Алевтина Ивановна. Она была крупнее своих сестер, но совсем не имела командирских замашек, и ее большие голубые глаза смотрели просительно.

У меня жена,

Ой, красавица!

— Во дворе поставим! — решила тетя Лида. — Я видела там большой стол со скамейками, видно, мужики козла забивают. Туда пару столов поднесем и все рассядемся.

— У нас заказан ужин в ресторане. — Инна встала из-за стола и подошла к окну.

Она почувствовала вдруг странную сонную усталость, которую можно было снять только движением. Она опять была непонятно раздражена этими людьми.

— Что это такое — «ужин»? — вскинулся Василий Степанович. Он уже давно наливался желчью, так как не встретил в доме жениха должного почета и уважения, на которые в душе рассчитывал. — Свадьбу где гулять будем?

— Положь музыку! — цыкнула тетя Лида на мужа.

Аккордеон жалобно звякнул — музыка и пение прекратились.

— Папа, ну сказали же! — Надя от расстройства говорила совсем тихо. — Будем отмечать в «Редиссон-Славянской», в ресторане.

— Пришли машины! — сообщила Инна. — Едем в загс.

Она увидела их из окна. Они не показались ей торжественными, то есть свадебными, хотя на них были какие-то ленты и куклы. Они показались ей просто глупо разукрашенными машинами. Инна сжала кулаки. «Прекрати! Перестань!» — приказала она себе.

— Доча, доча! — На глазах Алевтины Ивановны выступили слезы. — Переодевайся скорее!

Когда через несколько минут жених и невеста появились в свадебных нарядах, все сразу загалдели, зашумели, заохали.

Леша был очень элегантен в новом костюме.

Белое длинное строгое и дорогое платье Нади расстроило Алевтину Ивановну. Она представляла себе свадебный наряд дочери совсем по-другому: ей казалось, что он должен состоять из огромного количества пенных кружев, бесконечных прозрачных оборок. А короткая фата казалась ей уж вовсе бедной и неприличной.

Она смущенно посмотрела на сестру — тетя Лида поджала губы.

— Пошли, пошли! — заторопил всех дед. — Пока доедем, пока чего!.. Опаздывать-то не дело!

На улице все долго и суетливо рассаживались по машинам.

Когда Леша садился в машину, он был бледен, губы его слегка подергивались.

Наконец машины тронулись и весело помчались по Москве.

Надина рязанская родня с удовольствием ехала в нарядных машинах. Им нравилось выдавать замуж свою родственницу в Москве, им нравились цветные ленты и куклы на машинах — хотя в Рязани все происходило бы точно так же. Их немножко мучили только туфли на высоких каблуках и пиджаки с галстуками.

К загсу подъехали вовремя. Все вышли из машины и ждали чьей-то команды.

— Паспорта не забыли? — огорошил вдруг всех Николай Павлович.

— Надюха! — строго прикрикнул на дочь Василий Степанович. — Паспорт где?

Надя, смущаясь под взглядами многочисленной родни, открыла сумочку — паспорт нашелся сразу.

— Куда ж ему деться! — Василий Степанович был доволен.

Леша тем временем, безучастно шаря по карманам, паспорта найти не мог.

— Ты что? — набросился на него дед. — Ищи лучше!

Все карманы были проверены и чуть ли не вывернуты — паспорта не было.

И тут у Инны возникло какое-то смутное воспоминание: вот стоит она около стола, на нем лежат два паспорта. Она раскрывает один — с фотографии на нее смотрит немного испуганное худенькое востроносое лицо. Она кладет паспорт на стол. Открывает другой — соболиные черные брови, красивое молодое лицо. Она почему-то кладет паспорт в сумочку.

— По-моему, он у меня! — Она старалась быть непринужденной, и ей это удалось.

Инна открыла сумочку и вынула оттуда паспорт сына.

— Вот молодежь! — сокрушалась тетя Лида. — Чего они без папочек и мамочек бы делали?

— Ну пошли, пошли внутрь! — скомандовал дед. Он решил взять руководство церемонией в свои руки. — Там тоже оглядеться надо.

Внутри загса деловито работал свадебный конвейер. Музыка, цветы, смех, поздравления, смущенные женихи в парадных костюмах, горделивые невесты в длинных, коротких, пышных, широких, узких свадебных платьях, хихикающие подружки невест и бравирующие друзья женихов.

— Галка, мы здесь! — крикнула Надя и махнула рукой.

К ней подошла крупная степенная девушка.

— А я вас уже ищу! — Она промокала носовым платком взмокшее лицо.

— Привет! — С момента выезда из дома Леша еще больше побледнел, еще больше подергивались его губы. — Ты Мишку не видела?

— Видела! — радостно кивала ему Галка. — Он вон там тусовался — вас искал! — И она показала на колонны.

— Светка мечтала, — и тетя Клава показала на дочку, продолжавшую жевать жвачку, — что она фату понесет. А нести-то и нечего.

— Фату она понесет! — передразнил ее Василий Степанович. — Здесь тебе не церковь!

Подошел Мишка — высокий молчаливый блондин, Лешин свидетель.

— Надо жениху идти в комнату для жениха, а невесте — в комнату для невесты! — напомнила Галка.

Жених и невеста разошлись по своим комнатам медленно, даже не взглянув друг на друга.

А тетя Лида стала рассказывать историю, произошедшую недавно в их тресте. Это была история о красивой любви сына их главного инженера и молодой учительницы.

— …И вот он приходит за ней — в загс ехать, — рыжие кудряшки тети Лиды возбужденно дрожали, — а она на диване… мертвая лежит!

— Во дает! — обозлился Василий Степанович.

— Лидуша, не надо! — расстроилась Алевтина Ивановна.

— Соломин, Екатериничева! — раздался бесстрастный, монотонный женский голос.

Почти сразу из комнаты невесты вышла Надя — она шла медленно, глаза опустила вниз, ни на кого не смотрела.

Надя уже поравнялась со своей родней, когда из комнаты для жениха вышел Леша. Он глядел поверх всех, синие глаза на уже почти белом, без кровинки, лице казались очень большими и темными. Он сделал несколько шагов и вдруг остановился, протянул вперед правую руку, пытаясь нащупать в воздухе какую-нибудь опору, и как подкошенный упал на пол.

Первой к нему подбежала Инна. Она опустилась рядом с ним на колени, левой рукой нащупала на его шее пульс, а правой оттянула нижнее веко.

— Быстро воды! И отойдите все! — приказала она перепуганным родственникам.

Все расступились. Осталась только Надя. Она дрожала, прижимая кулачки к лицу:

— Лека… Лека… Мамочки родные…

Кто-то принес стакан воды. Инна смочила носовой платок и протерла им лицо и шею сына. Потом слегка похлопала его по щекам.

Леша открыл глаза — он переводил взгляд с Инны на Надю и обратно.

— Прости! — прошептал он.

И было непонятно, у кого он просит прощения — у невесты или у матери.

Расталкивая сгрудившихся вокруг Леши родственников, вперед протиснулся Миша.

— Давай! — Он протянул Леше руку, помог подняться с пола. Леша стоял еще некоторое время с остановившимся взглядом, приходя в себя. Лицо его то бледнело, то розовело. Он заметил Надю, отчаянно прижимающую к себе букет роз, и шагнул к ней.

— Пойдем!

И они пошли расписываться.

Растерявшиеся было родственники радостно загалдели…

Вскоре все было позади — ковровая дорожка, заученный рассказ чиновной дамы о соединении двух молодых счастливых жизней в одну, не менее счастливую, обмен кольцами, поцелуй — тягостно-долгое прикосновение его холодных еще, немеющих губ к ее губам, музыка, шампанское. И не отходящий ни на шаг суетливый фотограф.

— Не желаете у камина сфотографироваться? — настойчиво предлагал он. — Камин, цветы, старинные кресла! Только жених и невеста! Исключительно замечательный будет снимок.

— Обязательно! — хорохорился Василий Степанович. — На стенку дома повешу! Вот, мол, дочка с мужем у камина! Обязательно!

И Надю с Лешей повели к камину.

Надя с Лешей сели в кресла. Надя сняла очки. На коленях у нее лежал роскошный букет роз.

— На меня, пожалуйста, на меня! — суетился фотограф. — Мадам, прошу головку еще правее! Еще! — И так как Надя не понимала, что «мадам» — это она, то фотограф повторил свою просьбу: — Девушка, прошу, головку еще правее! Улыбочки! Улыбочки! — приходил он в отчаяние. — Где ваши улыбочки? Еще, пожалуйста, еще! Такая красивая пара! Снимаю!

На улице дед, страшно перетрусивший во время Лешиного обморока, взялся командовать еще энергичнее.

— Теперь надо ехать к могиле Неизвестного солдата! — важно объяснял он рязанской родне. — Там он будет ее на руках носить!

— Нам сейчас надо домой ехать, Николай Павлович! — тихо, но твердо объявила Надя. — Ты как? — робко спросила она Лешу.

— Нормально! — ответил он, глядя куда-то в пространство.

— Нет, к Вечному огню! — поддержал деда Василий Степанович. — Чтобы молодым на всю жизнь запомнилось! Могила Неизвестного солдата! Он голову сложил за ваше счастье! Вы бы сейчас здесь и не стояли, если бы не он!.. Надо ехать!

Леша молчал. Он был все еще бледен и безучастен. Надя взяла его за руку.

— Ну поехали, что ли, к могиле! — попросила веселая молодая грудастая тетка. — Он ее туда на руках и снесет!

— Куда ему на руках носить! — шепнула Алевтина Ивановна сестре. — Посмотри, на кого он похож!

— Ну и молодежь! — сокрушалась тетя Лида. — Чуть что, так сразу — брык!

Дед, очень боявшийся упустить руководство церемонией из своих рук, еще раз посмотрел на внука и решился.

— Все! Едем домой! — скомандовал он. — А Вечный огонь, он… здесь… вечно! Ну… молодые придут, поклонятся! Ведь вы придете? — обратился он к Наде.

— Конечно, придем! — пообещала она.

— Домой! — поставил точку дед.

И все двинулись к машинам.

Инна подошла к сыну.

— Ты в порядке? — спросила она.

Он пожал плечами и ничего не ответил.

Когда все рассаживались по машинам, Инна следила за ним. Он медленно заносил ногу в кабину, медленно сгибался, медленно садился на сиденье. Он был неестественно бледен. И это привело ее в отчаяние.

«Все катится в какую-то бездну, — почти без ужаса подумала Инна. — Это все плохо кончится… Или парашют не раскроется, или удушит стропом…»

Глава 22

Семейные споры

И опять все входили в дом, сбрасывали обувь, с наслаждением разминая босые ноги. С той только разницей, что теперь все уже по-хозяйски разбрелись по квартире.

— Бутылки в холодильник не поставили! — вспомнила тетя Лида. — Давай их сюда, — скомандовала она мужику с носом картошкой.

Муж тети Клавы осторожно вытащил из-под кухонного стола большую сумку, открыл ее и начал бережно вынимать оттуда бутылку за бутылкой и ставить их на стол. При каждом звяканье бутылки он нежно жмурился.

— Надо бы за здоровье молодых… по маленькой! — в бодром голосе его слышалась некоторая обреченность.

— Сейчас ты получишь у меня по маленькой! — сразу откликнулась тетя Клава. Родня добродушно засмеялась.

Тетя Лида хотела посоветоваться с Инной по поводу столов и еды, которую уже пора было греть, жарить, охлаждать, нарезать и украшать. Но она еще ни разу не назвала Инну по имени и сейчас хотела этого избежать.

— Так где же столы будем ставить? Пора и накрывать! — сказала она так, никому.

— У нас заказан ужин в ресторане гостиницы «Редиссон-Славянская»! — приняла вызов Инна.

Василия Степановича вдруг прорвало. Он с большим трудом с самого утра сдерживался и теперь решил, что самое время высказаться.

— Не знаю, как у вас, — тут он саркастически улыбнулся, намекая то ли на Америку, то ли еще на что-то, — а у нас ужин — это не праздник! Тьфу, и все! Каждый день ужинаем! А свадьба — это… — и он даже руки воздел к потолку, — семейное торжество! Праздник должен быть, чтобы на всю жизнь память была! Ну и при чем тут этот редис… славянский? Ни при чем! — подытожил он.

— Мамочки мои! Алевтина! — закричала тетя Лида. — Я же пирог с картошкой так на столе и оставила. В бумагу завернула и оставила!

— Взял я твой пирог! — буркнул Сашка.

— Где он? — обрадовалась тетя Лида.

— Да вон! — Сашка показал на пол.

— Что же ты его на пол положил! — рассвирепела тетя Лида. — Его уж небось и раздавили, балда! — И она украдкой дала сыну подзатыльник.

— Он в коробке из-под сапог! Никто его не давил! — набычился Сашка.

— А можно вас Инной называть? — Клава решила, что самое время вступать с Лешиной матерью в родственные отношения.

— Конечно, можно!

— Инна! — Клава ее даже за плечи обняла. — У меня скатерти льняные! Я их в родниковой воде отполоскала.

— Стол этот в коридоре не пройдет! — сказал Василий Степанович. — Ин Николавна, а ножки у него отвинчиваются?

— Я не знаю! — Она чувствовала, что начинает терять контроль над собой.

— Надюха! — Василий Степанович взбодрился, так как решил, что начинает овладевать ситуацией. Пришла Надя, глаза ее покраснели, и даже очки не могли это скрыть. — Ножки у стола отвинчиваются? — спросил он у дочери строго.

— Я не знаю! Спрошу у Леши!

Она пошла в соседнюю комнату. Там на диване лежал Леша и что-то вертел в руках.

— Лека! Ножки у стола отвинчиваются? — спросила она тихо.

Он быстро сел и посмотрел на нее. Именно на нее, а не сквозь!

— Я твою пудреницу разбил! Вернее, не пудреницу, а зеркало!

Тут она заметила, что в руках он вертел пудреницу. Поймав ее взгляд, он щелкнул замочком и открыл крышечку — зеркальце треснуло, но куски все еще держались в оправе, и пока еще можно было это назвать разбитым зеркалом, а не просто битым стеклом.

— Это тебе… мама подарила?

Надя кивнула.

— Прости, пожалуйста. Она на газете лежала! Я не заметил!

— Ничего! — сказала Надя спокойно.

И действительно, это было бы ничего, если бы не страх, внезапно пронзивший ее в самое сердце. Она даже руку прижала к груди.

Леша заметил это, и Наде показалось, что страх передался и ему.

— Ты ведь не сердишься? — спросил он опять, — глядя на нее из-под соболиных бровей.

— Да ну что ты!

Она хотела взять его за руку. Но не взяла. И, опустив глаза, забыв, о чем хотела его спросить, вышла из комнаты.

— Отвинчиваются? Или как? — встретил ее в соседней комнате приободрившийся Василий Степанович.

Надя, ничего не понимая, глядела на отца. Она не слышала, о чем он спрашивал ее. Перед глазами стояло маленькое зеркальце в трещинах.

— Ножки тут никак отвинтить нельзя! — Это дед вернулся с кухни и сразу понял, о чем речь. — Здесь такая конструкция! Ого-го! На болтах! Сложная конструкция! Нам его не разобрать!

— Как же мы тогда его вниз снесем? — расстроилась тетя Лида.

— А зачем его вниз нести? — удивился дед.

— Здесь гулять-то негде! — извиняющимся тоном объяснила Алевтина Ивановна. — Внизу и поставим! И накроем!

— Мы сегодня ужинаем в «Славянской».

В дверях стоял Леша. Красивое лицо его приняло несколько высокомерное выражение. Но голоса он не повышал.

— Надюха! — обратился за помощью к дочери Василий Степанович.

Наде не хотелось идти в ресторан. Ее пугали сейчас чужие взгляды, тарелки, блюда, бокалы, салфетки, расставленные и разложенные не по-домашнему. Она боялась услышать там, в ресторане, громкий смех своих родных и обязательные по такому поводу шуточки.

Но больше всего она, наверное, не хотела видеть, как вспыхнут, засверкают под светом шикарных люстр золотые волосы Инны Николаевны и как еще больше засинеют ее глаза.

— Папа, у меня дела! — И она, не глядя ни на кого, вышла.

— Давайте присядем! — предложила Инна.

Она прекрасно понимала, что ей будет очень трудно найти общий язык с Надиной родней. Но сделать это было надо.

Все, кроме ушедшей Нади и Светы, расселись за столом. Пока Инна подыскивала нужные слова для начала разговора, инициативу перехватил Василий Степанович:

— Водки у нас — полный рюкзак! Двадцать пять поллитров! И настойка смородиновая! Это раз! — торжественно загнул он палец. — Холодец, значит, это два! — он загнул второй палец. — Пирог с картошкой, в русской печи запекали! Котлеты — на пятьдесят человек хватит…

И он, не переводя дыхания, загнул все десять пальцев, перечисляя привезенную снедь, гордясь ее количеством и качеством. Тут были и грибы соленые и маринованные, огурцы просто соленые, огурцы с помидорами, банку которых уже успели разбить, моченые яблоки и капуста, засоленная кочнами, колбасы, копченные по хитрому рецепту деда Степана, и много всего другого, на что Василию Степановичу не хватило десяти пальцев и пришлось их загибать по новой.

— А голубцы! — Хитрый мужик припас их под конец, полагая, что ими он окончательно добьет Инну. — Тащи сюда голубцы! — приказал он жене.

— Не надо! — попросила Инна.

— Нет! — горячился Василий Степанович.

Алевтина Ивановна вынула из огромной сумки большую кастрюлю и поставила перед мужем. Тот торжественно передвинул ее к Инне.

— Вы такие голубцы видели?

Голубцы были похожи на плотно спеленутых младенцев, лежащих бок о бок.

— А Нинка поминки делала по деду! И в ресторане их устроила! — Тетя Лида решила, что голубцы окончательно сломили сопротивление Инны, и хотела закрепить победу. — Я такого позора в жизни не видала! Во-первых, поминки в ресторане просто стыдно делать! Ну ладно! Теперь — кутья такая была, что и в рот не возьмешь! Блины подали в палец толщиной! А потом горячее! Нинка все хвасталась: «Там, говорит, фирменное блюдо, котлеты по-киевски!» Ну и чего — принесли мне эту котлету, я ее только вилкой тронула, как из нее масло фонтаном и мне на платье! Вот тебе и котлеты по-киевски! Да они Клавкиным котлетам в подметки не годятся! — торжественно закончила тетя Лида.

— И бутылки почти все со стола сперли! — добавила польщенная Клавка. — Помнишь, мы с тобой в конце закуску со столов собирали и посчитали. Оставалось там семь бутылок! Только мы отвернулись — а их уже две.

— Я заказала ужин в «Славянской»! — Инна напряглась, плечи у нее стали еще прямее. — Это мой подарок молодым!

— Так денег же сколько! — всплеснула руками Клава. — Такую уйму денег потратить… Они там все равно половину себе в карман положат.

— Половину! — сокрушался Василий Степанович. — Если бы половину.

— А подарки-то какие можно было сделать на такие деньги! — вдруг пришла в отчаяние тетя Лида. — Сережки можно было бы ей… золотые с камушками. Ему какие-нибудь часы… видные. Ну а теперь эти деньги просто псу под хвост.

— А по-моему, в ресторане все будет очень торжественно! — неожиданно обиделся за дочь Николай Павлович. — Все красиво накрыто! Официанты в форме! Порядок. Оркестр играет. Никаких криков, никаких драк!

— Ну конечно! — вскипела тетя Лида. — У нас в самом шикарном ресторане на прошлой неделе парня зарезали на свадьбе. Он, говорят, такой безобидный был, только на кого-то взглянул немножко не так — и все. А у них там разговор короткий: чуть что не так — пристрелят или зарежут!

— Грей голубцы! — скомандовал жене Василий Степанович, считая, что устоять перед всеми изложенными фактами просто невозможно.

Алевтина Ивановна взяла кастрюлю с голубцами и двинулась на кухню.

— Алевтина Ивановна! — остановил ее Леша. — Мама сделала Наде и мне подарок. Разве тут что-то непонятно?

— Да, конечно, понятно! — Алевтина Ивановна с тоской прижимала к груди кастрюлю с голубцами.

— Ничего его не зарезали! — вдруг выпалил Сашка. Он покраснел и не поднимал глаз.

— А ты откуда знаешь? — ахнула тетя Лида.

— Знаю!

— Ты что, был там? — И она угрожающе приподнялась.

— Ну был!

— Мать, перестань! — вступил в разговор тщедушный муж тети Лиды. — Он не маленький! Чего ему в ресторан не сходить?

— Он не маленький! — задохнулась от возмущения тетя Лида.

Она вскочила со стула и подбежала к Сашке. Сашка прикрыл голову рукой — он знал, что получит сейчас сильный материнский подзатыльник.

Раздался щелчок — это у Светки лопнул очередной пузырь из жвачки.

— Тебя здесь только не хватало! — цыкнула на дочь Клава.

— Ну что ты стоишь, как столб! — рассердился вдруг Василий Степанович. — Унеси голубцы.

Алевтина Ивановна, втянув шею, на цыпочках вышла из комнаты.

— А я очень люблю в рестораны ходить! — заявила веселая молодая грудастая тетка. — Там совсем другая жизнь. Красиво — как в кино. А здесь что — напьются и блевать будут.

— И я люблю в ресторан ходить! — неожиданно нарушила разговор взрослых Светка.

Тут все засмеялись. Первым начал муж тети Лиды — он так трясся, так заходился от смеха, из его маленьких косящих глазок полились слезы, при этом он притопывал ногой и в восторге тряс кулаком. За ним все, не выдержав, тоже стали хохотать.

Не смеялись только Леша и тетя Лида. Тетя Лида, как настоящий боец, жаждала только победы и не могла себе позволить отвлекаться на эмоции.

— Значит, дате малое тащить в ресторан можно! — она открыто бросала вызов Инне. — Чего она там понасмотрится? Как шлюхи длинноногие вышагивают?

И тетя Лида показала, как, по ее мнению, вышагивают длинноногие шлюхи.

Это, естественно, ее и погубило, потому что тут все так зашлись от смеха, что никакой речи о серьезном разговоре быть уже не могло.

— Ну Лидка! Артистка! — хохотал муж тети Клавы, дубася по столу огромным кулаком.

— Мама говорит, что меня в ресторан не пустят! — Белобрысая Светка подошла к Инне и, смущаясь, смотрела на нее доверчиво и просительно.

— Пустят! — Инна взяла маленькую ручку в свои руки и погладила ее. — Это свадебный ужин! Пустят всех, и больших, и маленьких!

— А музыка будет? — продолжала выспрашивать окрыленная Светка.

— Будет!

— И мороженое?

— И мороженое! Обязательно будет!

Николай Павлович понял, что сейчас наступила именно та минута, когда, не сомневаясь в победе, можно опять начинать командовать.

— Едем в ресторан! — Он встал и, как на собрании, ответственно рубил рукой воздух. — Там отмечаем! Все чинно, благородно! Потом возвращаемся сюда и отмечаем здесь! И все довольны! И всем хорошо!

— Ну чего! Сначала там… поужинаем! — И муж Клавы подмигнул тете Лиде, давая понять, что он с ней солидарен, но надо считаться и с матерью жениха. — А потом будем свадьбу гулять.

— Пирог с картошкой можно взять? — спросила Клава. — Там ведь пирога не дадут!

— Только там твоего пирога и не хватало! — рассердился Василий Степанович. Он тяжело переживал поражение, и ему очень хотелось на ком-то выместить обиду. — Как ты его там подашь? На коленях, что ли, резать будешь?

— А может, выпивку свою принести? — обрадовался муж Клавы, и ноздри его выразительного носа радостно задергались.

— Там все будет! Ничего не надо! — мягко успокоила всех Инна. — Надо собираться! А где Надя? — спросила она у сына.

— Не знаю! — Он сказал это так безучастно-просто, что Инна испугалась — вдруг это кто-нибудь заметит.

Но все уже были заняты своими делами, своими сборами.

— Пойди скажи Наде, что пора ехать в ресторан! — попросила она Лешу тихо.

Он посмотрел Инне в глаза. Дернулись его соболиные брови, дернулись губы, он повернулся и вышел.

«Ну, понеслось, — подумала Инна, — поехало… Теперь не остановить…»

Глава 23

Горько

Инна сняла Французский зал, поэтому никаких высоких потолков, никаких люстр не было — очень все тихо и интимно. Кроме того, столы никто не сдвигал, лишь для невесты, жениха и родителей был стол на шесть персон, остальным предложили отдельные столики.

Инна даже с некоторым злорадством увидела растерянные лица теперь уже своих родственников, усадила Лешу и Надю за главный стол и подозвала официанта.

— Начинайте, мсье, — сказала она.

— Ага, бу сделано, — сказал официант.

— Нет, так не пойдет, — тетя Лида все-таки решила взять реванш за провал домашнего торжества. Она поймала за фалды пробегавшего официанта, что-то шепнула ему, и тот пожал плечами, дескать, делайте как знаете.

В мгновение ока столы были сдвинуты, стулья поставлены в ряд. Гости наконец расселись.

Инне было весело. Она понимала, что теперь уже ничего от нее не зависит. Что теперь все уже в руках судьбы, рока, как там еще? Ей было просто жутко интересно, какое коленце выкинет этот самый рок?

— Ну, — важно поднялся с места Василий Степанович, — предлагаю тост за здоровье молодых. Мы ростили тебя, Надюха, на радость и счастье, мать ночей недосыпала, все Наденька, Наденька.

Алевтина Ивановна промокнула глаза цветным платочком.

— Ну и я в дом все нес, все для доченьки. Думаешь, легко отдавать тебя? Нашу кровиночку, нашу рыбоньку, нашу красавицу? Нелегко, а надо. А ты, Алешка, береги жену, люби и уважай. А то, — здесь он лукаво подмигнул жениху, — мы приедем и разберемся.

Многочисленная родня благосклонно засмеялась.

— Эй, товарищ, — позвала официанта тетя Лида. — Вы подносик нам подайте — большой такой найдется?

— Бу сделано.

— И давайте выпьем, гостюшки наши дорогие, эту чару до дна, — закончил свою речь Василий Степанович, — чтобы жизнь молодых была такая же полная и красивая.

Все дружно повставали, загремели стульями, начали весело чокаться бокалами.

— А от нас подарок тебе, доченька. — Оказывается, Василий Степанович еще не закончил тост. — Миллион рублей — и сама придумаешь, с мужем конечно, чего себе купить.

Василий Степанович прошествовал к приготовленному подносу и торжественно возложил — иначе не скажешь — на него конверт с деньгами, предварительно показав, что купюры имеют место быть, чтобы сомнений не оставалось ни у кого.

И только после этого все выпили.

Инна лишь пригубила шампанское. Но тут же была поймана с поличным, пристыжена и осмеяна.

— А ты что же? Детям счастья не желаешь? — перешел на «ты» Василий Степанович.

Инна выпила до дна.

— Горько! Горько! Ой, как горько! — закричала радостная свадьба.

Инна не хотела смотреть.

— Раз… два… три… четыре… пять… — хором считали родственники.

Дед давал отмашку рукой. Он был в своей тарелке. Он был рад здоровому родству.

— Ну что ты, Лека, — только Инна услышала шепот Нади.

Алексей обнимал невесту, отвернувшись от стола. Но не целовал ее, а кривлялся, делал смешные рожицы, закатывал глаза. Совсем не соблюдал торжественности момента.

— Пятьдесят три… пятьдесят четыре…

Хор поубавился, потому что гости уже накладывали в тарелки еду и начинали закусывать.

— Лека… хватит, — сказала Надя.

— Семьдесят восемь… семьдесят девять…

Инна встала. Надо было подчиняться правилам. Надо было соблюдать приличия.

— Давайте выпьем за родителей, — предложила она. — За вас, Алевтина Ивановна, за вас Василий Степанович. За всех добрых родственников Надюши…

Получилась каша, потому что половина считала, а другая подняла бокалы.

— Леш, — тронула Инна жениха за рукав. — Давай за родителей выпьем.

Алексей с наигранной очумелостью обернулся к столу:

— А? Че? Ой! Вы кто такие?

— О! Зацепила! — хохотнул муж тети Клавы.

И все захлопали.

Надя растерянно улыбалась.

Опять встали и опять выпили. И снова начали считать.

«Что ты из себя строишь? — улыбаясь гостям, язвила себя Инна. — Иностранка, да? Коровья леди? Чего ты нос воротишь? Чем уж так противны тебе эти люди? Тем, что никогда в жизни не видели биде? Что не отличат французского шампанского от «Салюта»? Что икру едят редко, зато ложками? А сама-то ты какой была двадцать лет назад? И кто ты сейчас? Что у тебя за заслуги такие необыкновенные? Провинциальная домохозяйка. Только они чище тебя, они проще и ближе к Богу. Поэтому убери свою кислую рожу. Радуйся жизни и будь милосердна».

Ей вдруг стало неловко от своей наигранной скуки, от шикарного платья, которым она отодвинула родню от себя недосягаемо, от ироничного изгиба губ, от модной прически и ухоженных рук.

Она хлопнула по плечу сидящего рядом Василия Степановича и сказала задушевно:

— Они отличная пара.

— А то! — радостно кивнул тесть. — Надюха у нас — королева красоты.

Тосты теперь следовали один за другим, их уже почти никто не слушал, но все дружно хлопали, когда на поднос ложился очередной конверт с деньгами или ставился на специальный стол подарочный сервиз.

Инна не понимала, откуда эти сервизы берутся в таких количествах. А потом разглядела несколько коробок в углу ресторана — родня подарки прихватила с собой.

— А музыка тут будет? — навалилась на Инну подошедшая тетя Лида. — Надо бы молодым станцевать вальс.

Инна подняла руку, подозвала официанта.

— Скажите, мсье…

— Товарищ, нам бы музыку, вальс, сам понимаешь, — перебила ее тетя Лида.

— Бу сделано.

— Внимание! Сейчас будет музыка! — застучала ладонями тетя Лида так громко, словно выбивала ковер. — Молодые танцуют.

— Ур-ра!

Светка, которая успела уже обследовать весь ресторан и даже, кажется, фирменные магазины, расположенные рядом, подскочила к Наде и что-то зашептала той на ухо.

— Хорошо-хорошо, — кивнула та.

— Хочу вальс! — вдруг загорланил Алексей. — Я танцева-ать хочу, я танцева-ать хочу!.. — пропел он, размахивая руками.

— О, юморист! — одобрил муж тети Клавы.

— Очухался, слава те Господи, — улыбнулся Василий Степанович.

«К сожалению, действительно очухался», — подумала Инна. Музыки все не было. И официанты куда-то пропали.

— Э-э, где наша не пропадала?! — залихватски махнул рукой дядя Володя. На свет Божий был извлечен аккордеон, гости раздвинулись, и музыкант жахнул «На сопках Маньчжурии».

— Ну, жених, приглашай невесту. — Тетя Клава говорила с российской торжественностью.

В тон ей Алексей сделал глубокий поклон, слишком глубокий, слишком русский. Но тонкости этой гости не уловили. Наоборот, подумали — уважает!

Алексей вывел Надю на середину, обнял, но она высвободилась, сняла фату и швырнула ее через плечо, на стол, не глядя.

Светка, которая уже ждала этого, поймала фату и высоко подняла над головой:

— Ага! Замуж выйду!

— Я те выйду! — налетела на нее Клава. — Отдай сюда!

Светка бросилась наутек. Гости развеселились.

— Они теперь в пятнадцать лет норовят!

— Ой, Клавка, жди жениха!

— Светка, не сдавайся.

Фата стала летать над столом, как волейбольный мяч, кто-то уронил ее в салат.

«Маразм крепчал, — подумала Инна. — Сейчас только спичку бросить…»

И не успела подумать, как в ресторане, перекрывая аккордеон, загремело что-то техноритмическое.

Алексей, чинно, слишком чинно танцевавший с Надей, вдруг бросил ее и подскочил к Алевтине Ивановне:

— Желаю с тещенькой!

Алевтина Ивановна засмущалась, но живо вскочила, задергала ножками, задвигала ручками.

Инна взглянула на Надю. А та смотрела на нее в упор. Смотрела растерянно и с отчаянием.

Алексей и Алевтину Ивановну бросил. Теперь тащил в круг тетю Лиду. Она в точности повторила все движения тещи, только разве ногами выстукивала пошибче.

Дядя Володя с упорством продолжал растягивать теперь не слышные мехи, только добавляя беспорядка в музыку.

Алексей протанцевал несколько па с тетей Клавой, даже со Светкой и теперь тащил в круг Василия Степановича.

— Надо, надо, ты меня уважаешь?! — увещевал он тестя.

— Так что за музыка? Русского бы!

И Алексей пустился вприсядку, выделывая коленца вокруг прихлопывающего Василия Степановича.

Гости тоже пустились в пляс под этот пульсирующий грохот. Кажется, Саша вертел Надю, но она была какой-то вялой и нервной.

— Ну покажи, как там у вас в Америке?.. — склонился к Инне Василий Степанович.

Инна встала. Она вспомнила дикие ирландские танцы, которые всю ночь после своей свадьбы протанцевала с Тэдом. Схватила ничего не подозревающего Василия Степановича и стала кружить, подскакивая на каждом шаге.

Бедняга скоро умаялся, вспотел, запыхтел, но лица не терял.

А Инна поймала себя на том, что не улыбается, а как-то дико скалит зубы. Это был тот час исступленного азарта, когда и помереть не страшно. Просто даже и не заметишь.

— Бу-у! — зарычал Василий Степанович. — Сейчас выскочит сердце, смилуйся, кума!

И рядом с Инной вдруг оказался Алексей. Она и его схватила, не помня уже ничего, завертела, задергала. Но техно оборвалось на полугрюке, и тут же полился вслед за ним блюз.

Алексей прижал ее к себе, коснулся щекой волос, закачал в медленном ритме. Но сердце еще колотилось, дыхание не уравновесилось. Еще хотелось хулиганить и шалить. Алексею — тоже. Он вдруг опустил руки на Иннины бедра и покрепче прижал к себе.

Небезобидность их объятий была настолько очевидной даже подвыпившим гостям, что в зале как-то враз прекратилось всякое движение.

Инна мучительно искала изящный выход из положения, но найти не могла.

— Сынок, ты уже набрался! — сказала она громко. — Ты меня с невестой перепутал!

Но это не спасло положения. Гости таращились на них во все глаза.

И тут подскочила Надя. В ее глазах был какой-то бесенок, какая-то сумасшедшинка.

— Лека! Со мной потанцуй! Напоследок!

Инне бы сразу понять, что сейчас начнется безобразие, но она жила сейчас не в ритме с логикой, она катилась в бездну.

— Красивая у меня мать, правда? — спросил Алексей. — Просто чудо! И умная! Так все толково объяснила нам. Скажи, Надюха? Про все эти комплексы, про царей. Она нам только не объяснила…

Инна оттолкнула его мягко, вручила Наде. А той только того и надо было. Она взялась за Алексея и вдруг отшатнулась от него.

— Фу! Противно, — сказала громко. — От тебя плохо пахнет.

И тут же, повернувшись на каблуках, подошла к столу, налила полный фужер шампанского, подняла и вскрикнула сорвавшимся голосом:

— Прошу внимания!

— Невеста будет говорить, невеста! — закричала тетя Лида, хотя все и так не очень шумели.

— Музыку выключите! — потребовала тетя Клава.

— Дорогие гости, дорогие родственники. — Дрожавшей рукой Надя подняла бокал чуть ли не над головой. — Я хочу предложить тост за мою свекровь, за Инну Николаевну.

— У-у, — по-футбольному загудел зал.

— Она приехала сюда из очень далекой страны. Из Америки, — продолжала Надя. — Она приехала на нашу свадьбу… Инна Николаевна, идите к нам, что вы там? Выпейте с нами.

Инна подошла к столу. Села, тоже подняла фужер.

Алексей не садился, он стоял поодаль. Он улыбался, ему было весело.

— Так вот, Инна Николаевна приехала к нам из богатой Америки, чтобы всех нас осчастливить. Нет, правда, вы не подумайте, мы действительно счастливы. Я так сразу в Инну Николаевну влюбилась. Вот посмотрите — ей уже далеко за тридцать, а как выглядит? Это же чудо!

Гости потихоньку начали шуметь — комплиментарная часть выступления их задевала. Инну они воспринимали как прямой вызов себе. Может быть, завидовали, а может быть, злились на самих себя или за свою страну, которая никак не давала им возможности до старости выглядеть молодыми.

— А какой у нее вкус! Если бы вы знали, какой у нее замечательный, тонкий вкус! Вот смотрите, как она одета! Тетя Клава, вы ведь все золото, какое у вас есть, на себя нацепили, а у нее только тоненькая цепочка. Ну платье, конечно, красивое, но вот вас, тетя Клава, одеть в это платье — чучело чучелом останетесь.

— Надя, прекрати! — сказала Инна.

— Сдурела совсем, — развела руками тетя Клава.

— Погодите, тетя Клава, не обижайтесь. Я же еще не договорила. Еще рано обижаться. Моя свекровь действительно женщина что надо. Вот я обо всем могу с ней разговаривать. Обо всем, обо всем. Я даже с мамой об этом не говорила. А с ней — запросто. Она такая свободная, такая проницательная, такая умная…

— Только крыльев не хватает, — шепнул кто-то.

— Надя, я сейчас уйду, — встала Инна.

— Почему? Разве я вас обидела? Я ведь правду говорю.

— Ты обижаешь своих родственников.

— Ой, что вы, Инна Николаевна, разве я могу их обидеть? Я же их люблю. Они меня поймут. Кто-нибудь на меня обижается?

Гости угрюмо молчали.

— Видите, народ безмолвствует. Они не обижаются. Я уже заканчиваю, я сейчас только еще два слова.

Инна нехотя села.

Алексей с интересом смотрел на Надю. Такой он ее еще не видел.

— Так вот, Инна Николаевна приехала сюда не только на свадьбу, она приехала познакомиться со своим сыном. Она же не видела его столько лет! Ну, так сложились обстоятельства. Это можно понять. И Алеша ее тоже сразу… полюбил. — Надя сделала ударение на последнем слове. — И так у нее все здорово складывается — просто диву даешься. Чего она ни захочет — на тебе! Но вы не знаете еще одного — Инна Николаевна приехала нас сюда жизни учить. Очень интересно учит нас жизни — темных, сирых и убогих.

Инна встала. Но Надя, опустив наконец свой бокал, вцепилась в ее руку.

— Не уходите, Инна Николаевна, теперь нельзя уходить, теперь уж вы все до конца выслушайте!

Инна растерянно оглянулась на Алексея. Тот даже не шевельнулся.

— И знаете, чему она нас учит? Что вот между сыном и матерью может быть любовь! Понимаете? Ну, в смысле…

Нет, гости ее запала не понимали. Наверное, они и мысли допустить не могли.

— Да-да, она сама говорит, что первые сексуальные ощущения ребенок испытывает с мамой…

Страшное это откровение среди гостей не вызвало никакой реакции. Инна зря боялась — гости просто ничего не поняли.

— И вот он, — Надя кивнула на Алешу, — прямо так и говорит — хочу мать! Понимаете вы, хочу маму!

Гости обернулись к Алеше, но в их глазах было не презрение, не ненависть, а сочувствие — кто же не хочет маму?

— И после этого они мне заявляют: потерпи, Наденька, ты у нас сильная, ты все стерпишь.

— Че, бьет тебя Лешка? — набычился Василий Степанович.

— Можно я объясню? — подскочил к столу Алексей. — Это, понимаете, эдипов комплекс. Ну все так просто — эго и альтер эго. Либидо, подсознательное… Зигмунд Фрейд и Юнг. Психоанализ. Да, Надя, ты ведь это хотела сказать?

У Нади на глазах заблестели слезы.

— Они обнимались сейчас, вы видели! Вы все видели! И после этого он… Она…

— Горько! — закричал кто-то из гостей, затянувшийся тост был для всех скучен.

— Горько! Горько! Горько! — подхватила родня.

Только Николай Павлович, Инна видела это, наливался красной апоплексической краской. Он, возможно, единственный, кто что-то понял.

Родня встала. Подняла бокалы. Родня понимала только, что Надюха их чем-то недовольна, она уже катит бочку на свекровь — рановато. Надо просто выпить и повеселиться. И все станет на свои места. И будет хорошо, а потом там, дома, разберутся — вдалеке от людских глаз.

— Давай, Надя, за вас, за супружескую жизнь и чтоб детишек побольше, а то взяли сейчас моду — вообще без детей. — Тетя Лида задорно опрокинула содержимое бокала в себя. — Ух, горько!

А дальше произошло то, чего не ждали эти милые, наивные, простые люди, собравшиеся здесь, чтобы по-человечески отметить свадьбу, чтобы потанцевать, пошутить, попеть, поговорить о жизни.

Алексей повернулся к Инне, обнял и припал к ее губам.

— Раз… два… три… — одиноко прозвучал чей-то голос. И тут же замолчал.

Инна уже ничего не понимала, не слышала, не видела, кажется, закричала Надя, кажется, кто-то уронил стул.

Алексей схватил мать за руку, дернул и потащил к выходу.

Она зацепилась шпильками за валяющуюся посреди зала фату, тонкая ткань затрещала и разорвалась.

Уже в дверях Алексей остановился, повернулся к гостям и как-то утробно, демонически захохотал…

Глава 24

Языческий храм

Сперва они бежали, бежали целеустремленно, схватившись за руки. Почему-то им не пришло в голову взять такси. Видимо, нервное напряжение было так велико, что снять его могло только физическое движение. Как у древних людей: при виде опасности нужно либо напасть, либо спасаться бегством.

Но вскоре силы иссякли, и мать с сыном перешли на шаг. И тут оба почувствовали неловкость оттого, что держатся за руки.

Боясь глянуть друг на друга, они разжали руки — и разошлись в стороны. Алеша теперь почти касался плечом стен домов, Инна же шла по самой кромке тротуара. И оба смотрели прямо перед собой.

А все-таки связь между ними не оборвалась. Не сговариваясь, они тем не менее шагали в ногу, точно подчинялись беззвучной, лишь им двоим слышимой команде.

Было что-то странное, механическое и пугающее в этом их марше, и встречные уступали им дорогу, а потом невольно оборачивались, пораженные неестественностью их фигур, похожих на искусно выполненных роботов.

А они и были сейчас роботами. Всякое воспоминание, как и всякая мысль о будущем, было слишком болезненно и разрушительно, и организм, защищаясь, прогонял его.

Сама того не сознавая, Инна следовала женскому инстинкту — думать не мозгом, а телом. Тот же импульс помимо ее воли передался Алексею.

И сердца их бились в унисон. И кровь пульсировала с одинаковой скоростью. Даже слюну они сглатывали одновременно. Но пока не ведали об этом.

Для них же большим и бездушным роботом казалась сейчас Москва. Хитроумный, но неотлаженный механизм, в котором не было места ничему естественному. Чуть зазеваешься, покажешь, что ты живое существо, а не кукла, и тут же отскочит огромная пружина, разожмется и пронзит тебя острым своим концом. Или гигантская шестерня перепилит надвое заостренными зубьями.

Хочешь остаться целым и невредимым — притворись неживым. Соответствуй установленным правилам. Совершай лишь цикличные или прямолинейные, однообразные движения — ни шагу в сторону. Малейшее отклонение считается побегом: в тебя выстрелят без предупреждения.

Так и шли они сейчас — не отклоняясь ни вправо, ни влево, по строго намеченной траектории. Это была своего рода самозащита. Как ни сильна была Инна, но и она чувствовала, что жизнь готова раздавить их. А Алеша-то и вовсе юнец…

Вот наконец и родная улица.

Их дом, их этаж, их квартира.

Отворили дверь и зажгли в прихожей свет.

Все как всегда, все вроде бы родное — да нет больше тут тепла, не греет родной очаг. По стенам расставлены громоздкие сумки и чемоданы приехавших родственников — и кажется, будто они втянули в себя весь кислород — и в комнатах стало душно.

Не сговариваясь, мать и сын кинулись распахивать настежь окна.

А когда распахнули — впервые за все время взглянули друг на друга. И снова обоими овладела неловкость. Не знали, что говорить, чем заняться. И руки некуда было девать, как неопытным актерам, впервые, без подготовки вышедшим на сцену профессионального театра.

Инна, прямая и зажатая, какою не была уже много-много лет, присела на краешек стула.

И тут увидела на подоле своего праздничного, элегантного платья большое безобразное винное пятно. Видимо, опрокинула бокал, убегая из-за свадебного стола, да сгоряча и не заметила.

Сейчас она даже обрадовалась этой находке. Естественно, платье нужно сразу же застирать. Вот и хорошо: нашлось неотложное занятие. Не придется ничего специально придумывать.

В ванной стянула платье через голову, даже не расстегивая.

Трудилась яростно, ожесточенно, терла и терла проклятый винный след, точно от этого зависела ее судьба. Ничего не выходило.

Вспомнила, как мама когда-то учила ее: «Вино надо сразу же присыпать солью, пока не высохло». Как это Инна забыла такую простую вещь? А как не забыть, если за годы жизни в Америке она совсем отвыкла стирать вручную? Все в доме делали машины, даже посуду мыли. Если же одежда была безнадежно испорчена, ее просто выбрасывали.

Соль на винном пятне — как соль на ране… Рана на платье, кажется, уже зарубцевалась, оставив вечный шрам…

Ну, еще одна попытка, последняя!

Инна отчаянно рванула, оттирая, выпачканный подол — и ткань, не привыкшая к такому грубому обращению, треснула, порвалась.

Теперь это действительно было похоже на рваную рану: по краям — красные подтеки, сквозь щель видна бурая ржавчина раковины. Пугающее зрелище!

Разъярившись, Инна ухватилась обеими руками за края дыры и резким, сильным рывком разорвала платье.

И теперь тупо смотрела на эти жалкие, намокшие тряпки, остатки того, что недавно было вызывающе экстравагантным туалетом.

Вода стекала с них по ее ногам, и две струйки соединялись на истоптанном родственниками кафельном полу в одну серую лужу.

Тогда Инна швырнула лоскутья под ноги и стала топтать их, размазывая грязь по полу.

А потом — разрыдалась громко, в голос. Не из-за платья. Из-за всего. Вообще. Рыдала — а слез не было. Глаза оставались совершенно сухими…

Алексей бессмысленно бродил по квартире, то и дело натыкаясь на чужие проклятые сумки. Они, как нарочно, все время попадались ему под ноги.

Когда он запнулся в очередной раз о чей-то выцветший рюкзак, то вдруг почувствовал, что звереет. И принялся изо всех сил пинать ненавистный вещмешок! Внутри, кажется, оказались помидоры, заготовленные для свадьбы, потому что сквозь брезент вдруг стала сочиться красноватая, кисло пахнущая жижа.

Как кровь.

Инна остервенело топтала тряпки.

Алексей ожесточенно избивал рюкзак.

Это происходило одновременно. Как и все, что они делали в этот вечер.

А потом Алеша услышал рыдания. Он испугался. Он бросился на звук.

Распахнул обшарпанную, давно не крашенную дверь ванной… И — очутился в ином мире.

Перед ним стояла античная богиня.

Застигнутая сыном врасплох, Инна не пыталась прикрыться хотя бы руками, как это сделало бы большинство женщин. Она, наоборот, выпрямилась и застыла в испуге, широко раскрыв глаза.

Рыдания в один миг смолкли. Повисла полная, абсолютная тишина. Даже тихое журчание воды не нарушало этого безмолвия.

Алексей вдруг увидел совершенно незнакомую ему женщину. Почти обнаженную. Безупречно прекрасную.

Тонкие полоски прозрачного кружевного белья не скрывали, а, наоборот, подчеркивали рельефные линии самых интимных мест.

И это тело ничем не напоминало очертаний его невесты. У Нади и животик слегка выпирал, и талия не была такой узкой, и соски расплывались неотчетливым розовым пятнышком, не твердея даже в минуты страсти…

А впрочем, какое значение теперь имела Надя. Она осталась где-то в прошлом, как слабое воспоминание…

А главной и единственной в жизни была та, что стояла сейчас перед ним. Она затмевала весь мир. Она преображала вокруг себя все.

Пожелтевшая ванна, старые краны, стены с отколовшейся, покрытой налетом плиткой превратились для него в благородные руины великой древней культуры.

Тряпки под ногами богини — в богатую драпировку, какую любят использовать художники, чтобы подчеркнуть красоту живой натуры.

Водопроводные стояки с темными подтеками — в колонны, поддерживающие кровлю храма.

И — таинственная, гордая, молчащая женщина, что была в этом храме жрицей.

Он должен был бы молиться на нее, но он не мог ее не желать. Потому что вошел не в пуританскую молельню, а в языческий храм любви.

И он протянул к ней руки…

Глава 25

Продолжение легенды

…Дельфийский оракул предсказал Эдипу, что ему суждено убить отца и жениться на собственной матери. В ужасе Эдип покинул свой дом, чтобы страшное предсказание не сбылось. Но он не знал, что покидает не родных, а приемных родителей.

В дороге встретил он колесницу знатного вельможи. Дорога была узка, и кто-то должен был уступить. Надменный вельможа не пожелал этого сделать. Но и Эдип не свернул. Он вступил в схватку — отчаянную, неравную. Ведь за вельможей была его вооруженная свита. Но удача оказалась на стороне Эдипа: он убил их всех — и господина, и приближенных…

Эдип издал воинственный клич. Он праздновал победу, не догадываясь даже: только что сбылась первая часть пророчества — Эдип отнял жизнь у собственного отца.

Царица Иокаста, вдова погибшего в схватке царя Лая, вышла замуж вторично. На этот раз за Эдипа, бесстрашного героя, возведенного на престол за великие подвиги.

Иокаста была прекрасна, нежна и трепетна. Эдип полюбил ее с первого взгляда, хотя по возрасту годился ей в сыновья.

Сбылось и второе предсказание оракула — Эдип женился на собственной матери…

Алексей протянул к ней руки, он был совсем рядом, никаких преград между ними не было. И первым порывом Инны было шагнуть ему навстречу. Обнять, ощутить его жаркое тело, отдаться, сойти с ума, а там — будь что будет. Там и смерть не страшна. Она давно уже бродит рядом, она манит к себе, ее присутствие утешает.

— Ну же, — нетерпеливо сказал Алексей. — Теперь нельзя останавливаться. Теперь надо идти до конца…

— Я недорассказала тебе легенду об Эдипе, — тихо произнесла Инна.

— Я не хочу никаких легенд. Я хочу тебя. Мне нужна только ты.

— Хорошо, — сказала Инна. — Тебе нужна я. Вот эти глаза, да? Они когда-то смотрели на тебя маленького, беззащитного, ты часто плакал. И я тоже. Тебе нужны эти руки? Они когда-то обнимали твое тельце. Мне казалось, если прижать тебя крепко-крепко, я смогу забыть все самое страшное. Твоего отца, его смерть. Тебе нужна эта грудь? Ты видишь на ней чуть заметные шрамики. Это растяжки. Когда ты родился, грудь была большая, она болела, она была полна молока, которым я кормила тебя. Ты помнишь его вкус? Нет, ты, наверное, все забыл. Тогда никого роднее не было. Ты припадал своими жадными губенками к моему соску, ты был всегда голоден, ты меня не жалел. Иногда это было очень больно. Но лучше этой боли не было ничего на свете. Тебе нужны эти бедра? У меня широкие бедра. Вот здесь ты помещался весь, когда был во мне. Твои ножонки так сладко колотили меня изнутри. А потом ты родился. Сначала вот отсюда показалась головка — маленькая, черненькая, со слепыми глазками. Я кричала от боли и радости — ты родился! А потом и ты закричал. У тебя был громкий и требовательный голос. Мне даже казалось, что ты зовешь именно меня. Хотя, конечно, ты тогда ничего еще не понимал. Тебе нужна я? Но ведь я и так твоя. Навсегда-навсегда, понимаешь? Ты можешь расстаться с Надей, с друзьями, ты можешь изменить свое имя, уехать на край света. Одного ты не изменишь никогда — своей матери. Я — твоя мать.

Дикий черный блеск в глазах Алексея мерк. Женщина, стоявшая перед ним почти нагая, такая желанная еще минуту назад, такая безумно манящая, теперь теряла свою возбуждающую притягательность. И на смену мороку приходило что-то совсем другое, непонятное, забытое, может быть, но, кажется, возрождающееся с прежней силой.

— Дай мне свою руку, — сказала Инна. — Дай, не бойся.

Она сама взяла его ладонь и приложила к своей груди. И это прикосновение словно взорвало каменный шлюз, хлынул поток, но не страстный, сжигающий, сметающий все на своем пути. А совсем-совсем другой, как теплая речка нашего детства, как солнечные воспоминания, как уютное тепло родной памяти.

— Ты хочешь меня? — спросила Инна.

Алексей только бессильно шевелил губами, слезы наполнили его глаза.

Инна обняла его, прижала к себе. Она совсем не стеснялась его теперь. Нагота была незаметной и даже наоборот, как бы обязательной. Только мать и сын, и ничего больше. Словно второе рождение…

— Я не закончила легенду про Эдипа. Эдип пытался уйти от судьбы. Но рок преследовал его. Он убил отца и женился на матери. Сбылись все предсказания оракула. Только дальше случилось то, чего оракул не предсказывал. Эдип победил судьбу. Он выколол себе глаза…

Алексей вздрогнул от ее последних слов.

— Я тоже думала, что нас ведет в бездну неумолимый рок. И я даже смирилась с этим. Еще там, на свадьбе, я была готова к самому страшному. Но, Боже мой, Алеша, мы же люди, не куклы. Нас никто не должен вести по жизни. Только мы сами. Понимаешь, мы сами делаем выбор. И я выбрала жизнь. Я выбрала сына. Я выбрала материнство.

Она не видела лица Алексея, она только чувствовала, как по ее коже стекают его горячие слезы.

— Поплачь, мой маленький, поплачь, мой хороший. Мама пожалеет тебя, она никому тебя не отдаст…

И Алексей теперь всхлипнул действительно по-детски, словно опять стал мальчишкой.

— Знаешь, после гибели Юры я всегда боялась высоты. И еще он написал мне в последнем, предсмертном письме: «Что бы ни случилось, помни одно: мы никогда не расстанемся. Я всегда буду с тобой, даже если меня не будет…» Он зовет меня, думала я. Он ждет меня там. Нет. Это совсем о другом — он мой муж, он твой отец. И мы всегда будем вместе.

Глава 26

Конспирация

Посреди Французского зала ресторана гостиницы «Редиссон-Славянская» стояла чья-то невеста в белом платье. Фаты у нее не было, жениха тоже не было.

Не было, собственно, и ее самой.

Надя, конечно, знала, что это и есть она. Что это она стоит посреди зала в пустоте, как в воронке, и ждет, когда кто-то что-то скажет, сделает.

«Бомба падает всегда точно в эпицентр взрыва», — вспомнила старую-престарую шутку. И, усмехнувшись, будто завела внутри себя часовой механизм, и время пошло.

Оказывается, вокруг говорили.

— Ну перенервничал парень, выпил лишнего, с кем не бывает, — вещал папа. — Сперва в обморок грохнулся, теперь вот проветриться решил…

— Я как-то недопонял, — вполголоса спрашивал свидетель Мишка свидетельницу Галку. — Когда Соломон-то вернется?

Надя улыбнулась, услышав Лешину факультетскую кличку.

— Ждем-с, — пожала плечами в ответ на вопрос Галка.

Она никогда ничему не удивлялась и первая ничего не спрашивала. Галка — хороший друг.

Подбежала Светка, отряхивая и расправляя фату. Водрузила Наде на голову.

Подошла мама. Обняла за плечи, зашептала на ухо:

— Доча, не переживай. Надо подождать. Сама набезобразила — надо подождать.

— Я набезобразила? — хотела крикнуть, но сказала чужим, каким-то охрипшим голосом Надя.

— Ну кто ж еще? Ты, конечно. Инна Николаевна — женщина культурная, скабрезностей всяких не любит… — Тут Алевтина Ивановна вспомнила, как ей было стыдно перед гостями за пьяные рассказы «о странностях любви» Яшки с Приокского. — Так что ты, доча, сядь посиди.

Алевтина Ивановна подвела Надю к столу, усадила, сама села рядом.

— Раз уж ресторан заказали, досидим. Неудобно, люди собрались повеселиться.

А люди вполне весело, то есть как ни в чем не бывало, рассаживались по своим местам, принимались за недоеденное мясо и незаконченные разговоры.

Было непонятно, кто и как воспринял происшедшее. Ясно было одно — никто не знал, как на это реагировать. И каждый вместе со всеми решил не реагировать вообще.

— А Лешка твой — мальчик нервный. Он еще долго фортеля будет выкидывать, ты привыкай, — ворковала на ухо мама.

Хотелось съесть вилку. Чтобы не воткнуть ее в кого-нибудь.

Надя не делала ни того, ни другого.

Надя вообще ничего не делала.

Не слушала успокоительные материнские слова:

— Вернется сейчас Леша, Инна Николаевна ему дурь из башки выбьет, она женщина хорошая. Ты посиди, музыку послушай. И не безобразничай так больше, с мужиком так нельзя.

Надя не чувствовала стыда за свое «безобразие».

Да и последствий скандала никаких заметно не было. Все шло так, как десять минут назад.

Только без двух действующих лиц.

И не ждала Надя, что Леша вернется с минуты на минуту.

Она понимала, что ждать бесполезно. Хотелось немедленно провалиться в долгий сон или хоть что-то сделать.

Заснуть не получится.

И сделать ничего тоже, наверно, не выйдет.

А свадьба пела и плясала…

Свадьба пила и ела…

Уже подали десерт. Тетя Клава, выловив из фруктового салата ложкой ломтик киви, с радостью первооткрывателя орала зычным, пьяным голосом:

— Бабы, че это?

— Мама, это киви, — с брезгливостью к пьянству и неграмотности старшего поколения сказала Светка, которой как самой младшей пить почти не давали.

— Киви? Ну мы его сейчас кивнем…

Вся рязанская родня громогласно хохотала и продолжала пить, есть, плясать и подыгрывать оркестру на аккордеоне. Рядом с Надей молчаливо сидели мать и отец.

«Сидят. Стерегут, чтоб не убежала. Как псы цепные. Папа по такому случаю даже пьет мало… — думала Надя, наблюдая, как Саша танцует с какой-то дальней родственницей. — Веселятся себе как ни в чем не бывало… Такое впечатление, что никто ничего не слышал, никто ничего не видел. Все идет по плану. Почему?! И почему, когда так трудно, ни одного человека нет рядом? Народу вроде полно, но всем — наплевать. Вот уж действительно «народу больше, чем людей»…

Пытаясь вспомнить, где она недавно слышала эти слова, Надя на несколько мгновений отвлеклась от происходящего с ней затяжного кошмара. Но вот вспомнила: универмаг, очередь, крашеная черноволосая тетка бросается на шею Инне…

«И тут она. Всюду — она. Как будто без нее раньше и жизни не было. Это с ней жизни не стало!»

Надя вновь тоскливо и тревожно озиралась по сторонам.

«Почему мама меня не отпустила, почему сама их не догнала? «Раз ресторан заказали, уж досидим». Неужели ей действительно ресторан важнее меня? Или она не поняла, что все, что я сказала, — правда? Может, оттого, что я кричала, все решили, что я просто дура и истеричка, что всю эту сыновне-материнскую любовь я выдумала? Может, они тут все изображают веселье и пьянку, потому что сумасшедшей меня считают, боятся, что я снова буянить стану? Я, кажется, в самом деле схожу с ума».

Надя изо всех сил сжала ладонями виски.

— Доча, скушай, оно вкусное, холодное, с мороженым.

Алевтина Ивановна подвинула к ней фруктовый салат.

Сил злиться и возмущаться вслух уже не было. Надя жалобно взглянула на Галю. Та, сосредоточенно-безразлично уставившись в скатерть, поедала свой салат.

«Галка! На тебя последняя надежда!» — мысленно крикнула Надя, а вслух сказала:

— Галь, у меня левый глаз не размазался?

Галя сразу приняла игру:

— Размазался, еще как! На погляди, — и протянула Наде свое зеркальце.

Василий Степанович и Алевтина Ивановна переглянулись, потом посмотрели на дочь. От косметики на Надином лице и правда почти ничего не осталось, и усилия дочери и свидетельницы как-то восстановить макияж выглядели вполне оправданными.

— Ты неровно делаешь, дай я, — говорила Галя, отбирая у Нади тушь для ресниц. — Не дергайся! Здесь света мало…

— И места, — жалобно добавляла Надя, покорно подняв лицо.

— Да, девушки, шли бы вы лучше в сортир женский, извините — в туалет, — сказал Василий Степанович, любивший во всем порядок. — А то некультурно как-то: люди тут кушают, а вы со своими дамскими причиндалами. Там и зеркала большие…

— Я с вами схожу, — засуетилась Алевтина Ивановна.

Но Галя остановила ее:

— Не беспокойтесь, мы быстро, — и демонстративно оставила свою сумочку висеть на стуле, взяв только косметичку.

Это было убедительно. Их отпустили.

На улице, отбежав от ресторана метров на триста, свернув на другую улицу, они наконец отдышались и Надя сказала:

— Галка, ты великий конспиратор!

— Нет, Екатериничева, это ты, оказывается, хитра, как сто китайцев. На экзаменах вечно шпору вынуть боишься, а тут вон какой трюк выдумала.

Надя рассмеялась — впервые за этот день. Но тут же озабоченно спросила:

— А как же твоя сумка?

— Будет вражеский трофей. Или Мишка забрать догадается. По-свойски, по-свидетельски. Ты же вон тоже без ничего. У тебя хоть жетон на метро есть?

— Нет. Я тачку сейчас поймаю. Приеду, деньги дома возьму, расплачусь. — Надя уже все продумала, решила, была лихорадочно-спокойна. — Слушай, пожертвуй собой, а? Вернись и скажи им, что я позвонила в общагу на вахту, узнала, что Лека там меня ждет, и туда поехала… Не хочу я, чтобы они все сейчас к нему домой заявились.

— Хочешь одна заявиться? И что ты там увидишь?

— Не знаю. — На секунду Надю покинула ее решимость. — Галь, что мне делать?

— Я-то тем более не знаю. Хорошее дело браком не назовут.

— Ладно… Вернешься в ресторан?

— Вернусь. Там за вредность «Птичье молоко» дают.

— Спасибо! Ты настоящий свидетель.

Помахав Галке на прощание, Надя начала ловить машину. Состояние было — как после пяти чашек кофе: думать о том, что будет там, в квартире, и кто там будет, не получалось, сейчас главное было туда доехать…

Перед ней затормозила «Лада». Тридцатилетний молодой человек, ослепительно осклабившись, приоткрыл дверцу. Надя назвала адрес и сказала, что расплатится, когда приедет.

— Садитесь.

Надя села — и тут же забыла про человека за рулем, про покинутый ресторан. Ее везли по вечерней Москве, все ближе и ближе к чему-то неминуемому, окончательному, ясному.

— Что, жениха потеряли? — спросил водитель.

— Мужа, — отрезала Надя.

«Нет, этого не может произойти! — думала Надя, глядя в окно и ничего не замечая. — Ну убежали. Она его успокоила. Как в тот раз. Поговорила с ним, все научно объяснила. Он наконец все понял. Все прошло. Они просто сидят там и ждут меня…»

— Может быть, сейчас расплатишься?

Машина стояла в глухом переулке. Молодой человек, улыбаясь, положил ей руку на колено.

Надя замерла. Неужели это происходит с ней? Неужели это вот так и происходит? Просто и нагло? Ни с того ни с сего? Он что, не видит, что она в свадебном платье? Он что, маньяк?

И тут Надя вдруг все поняла. Ничего не происходит. Он не маньяк. Он не будет бить, заламывать руки, издеваться. Он просто сделал ей предложение. Она откажется — он найдет другую. И, поняв все это, Надя сказала спокойно:

— Уберите руку.

Вышла, захлопнула дверцу. Снова голосовала. Остановился старый, обшарпанный «Москвич». Надя обрадовалась, увидев за рулем худого добродушного очкарика лет пятидесяти. И почти не удивилась, заметив, когда они поехали, что очкарик совершенно не ориентируется в Москве и к тому же абсолютно пьян.

Ей стало настолько жутко, что страх исчез, оставив только дрожь в руках, полную безучастность к происходящему и отстраненное любопытство: этот или следующий фонарный столб окажется последним? Да еще боязнь: вдруг какой-нибудь гаишник остановит, и тогда уж не судьба ей добраться до заветного дома, даже если не судьба умереть под фонарным столбом.

«А мне сегодня везет», — подумала Надя, когда часа через полтора они остановились у Лешиного дома, и сказала доброму пьяному очкарику:

— Вы меня подождите, я за деньгами сбегаю. Я вам в залог оставлю…

Оставить было абсолютно нечего. Надя содрала с головы рваную свою фату, сунула ее в руки очкарику, выскочила из машины и быстро зашагала к подъезду.

Но чем ближе она подходила, тем больше замедляла шаг.

Подъезд…

Лифт…

Дверь квартиры…

«А ведь уже совсем стемнело. Часов одиннадцать, наверно», — почему-то подумала Надя.

И тут она вспомнила, что у нее нет ключа.

«Значит, надо позвонить».

Думать было трудно. Все равно что шагать по пояс в воде против сильного течения.

«А зачем звонить? Никого там нет… Это я все сама себе напридумывала… Там — пусто… Но мне все равно надо туда… Мне надо отдать деньги водителю… Пьяному водителю… Что мне делать?!»

И Надя привалилась спиной к двери и стала сползать на пол, чтобы спокойно посидеть на корточках и подумать.

Глава 27

Я сам

Она сначала пустила горячую воду, а потом резко перевела ее на холодную, и ее обдало ледяной струей.

От этого дыхание сбилось, стало неровным. Она сцепила зубы. Только бы не закричать, не застонать.

Вода смывала все греховные мысли, смывала безжалостно, дочиста. И тело становилось снова живым, здоровым, настоящим.

Алексей сидел прямо на кафельном полу, опустив голову, слез уже не было. Он даже улыбался.

Инна вылезла из ванны, накинула махровый халат, приподняла сына и сказала:

— Давай я тебя помою.

И он, послушный, как теленок, встал под душ. Она намылила мочалку и стала медленно водить по его упругой коже.

Да, он был уже мужчиной. Он уже сам мог иметь детей. И он будет их иметь. Не беда, что детство у него так затянулось. Теперь оно пройдет, быстро пройдет.

— Чуть пониже, — попросил сын, когда она растирала ему плечи. — Между лопаток.

— Обязательно. Непременно. Ты у меня будешь чистенький, как младенец.

Она намылила ему уши, лицо.

— Ой, мам, щиплет, — сморщился Леша.

Как это здорово, снова стать матерью. Вот этот красивый взрослый парень — ее сын.

Она улыбнулась, плеснула ему в лицо водой.

— Терпи, казак, атаманом будешь.

Он прижался щекой к ее руке.

А потом она вытирала его большим полотенцем. Взъерошивала волосы, высушивала грудь.

— Не надо, я сам, — вдруг сказал он.

И она увидела, что он покраснел. Он стеснялся ее. И это был уже следующий шаг к взрослению.

Она отдала ему полотенце, сама вышла, взяла чистое белье, не заглядывая в ванную, отдала ему.

— Одевайся быстрее.

Он вышел через пять минут. И это был уже парень.

— Что делать, мама? — спросил он.

— Высуши волосы.

— Что я натворил!

— Я дам тебе фен.

— Не надо. Надя меня не простит.

— Вот тебе чистая рубашка, вот брюки.

— Я негодяй. Она же замечательная девчонка. И я же ее люблю. Что мне делать, мама?

Он уже оделся, причесал мокрые волосы и теперь стоял растерянный перед ней.

— Ты хороший мальчик. Ты красивый и умный. И ты выбрал хорошую девушку. Теперь надо все исправить. И ты сделаешь это сам.

— Но как?

— Просто открой дверь.

— Какую дверь?

— Входную.

— Зачем?

— Открой. Сам открой.

Алексей пожал плечами. Подошел к двери и открыл ее.

Надя не ожидала этого, она еле успела отодвинуться и вскочить на ноги.

Инна отвернулась.

Теперь они вместе. Теперь она им не нужна. Матери не могут помочь влюбленным. Они могут только помешать.

— Лека… — выговорила Надя, — ты меня прос…

— Нет, это ты меня прости! — перебил он. — Это я! Это только я виноват.

Инна вошла в свою комнату.

Телефон смотрел на нее белыми кружочками номеров.

«Интересно, — подумала она. — Получится или нет?»

Получилось, и даже очень быстро. И слышимость была великолепной.

— Это ты? — спросил Тэд, словно не верил своим ушам.

— Да, милый, это я.

— Я почему-то сильно волновался последние дни. Ты как там?

— Я хорошо. Теперь уже хорошо.

— А что, было плохо?

— Да, чуть-чуть.

— Я же говорил, не ешь китайскую тушенку. В ней столько жиров…

— Ты приготовил комнату? — спросила Инна.

— Какую комнату?

— Для Алексея.

— Но он может пожить и в…

— Нет, он не может. У него с женой должна быть своя комната на ранчо Марго.

— Они поженились? Они все-таки поженились?

— А ты что, сомневался?

— Знаешь, я в последнее время вообще что-то…

— Выбрось все из головы. Мы скоро приедем.

— Опять самолетом?

— Да.

— Но ты же боишься высоты…

— Нет, Тэд, больше не боюсь. Мы теперь будем жить долго и счастливо. Мы теперь всегда будем вместе…

Content

Ростокина Виктория Николаевна Рок царя Эдипа

Глава 1 Ранчо Марго

Глава 2 Галеот

Глава 3 Боязнь высоты

Глава 4 Телячьи нежности

Глава 5 Золотые босоножки

Глава 6 Семейные дела

Глава 7 Смотрины

Глава 8 Стропы

Глава 9 Предательница

Глава 10 Усатый-полосатый

Глава 11 «Если бы ты знала…»

Глава 12 Фея

Глава 13 Меренги

Глава 14 Ухажер

Глава 15 Почтовый роман

Глава 16 Модный театр

Глава 17 Аттический царь

Глава 18 Без слов

Глава 19 Охлаждение сердец

Глава 20 Странности любви

Глава 21 Ой, мороз, мороз…

Глава 22 Семейные споры

Глава 23 Горько

Глава 24 Языческий храм

Глава 25 Продолжение легенды

Глава 26 Конспирация

Глава 27 Я сам