Нефертити

Часть первая

ЛЕТЯЩАЯ КРАСОТА

1

Оставался ещё целый месяц до начала Ахета, как древние египтяне называли сезон дождей и разлива рек, длившийся с 15 июня по 15 октября, когда Суппилулиума Первый, царь хеттов, вышел со своим войском на каменистый берег верхнего Евфрата. Стояла трудная пора зноя и засухи. Молодого царя, только принявшего власть из рук умирающего отца Тутхалии Третьего, отговаривали от похода в столь неблагоприятное время, но он не стал слушать советников и двинулся в путь, сам выказывая всем твёрдость и великую выдержку. С неба раскалённой лавой падала на головы воинов жаркая духота, солнце успело выжечь едва народившуюся зелень, мелкие речушки пересохли, но хетты, повинуясь воле правителя, будто совершив немыслимый прыжок, через три дня и три ночи подошли к Евфрату. От бешеной реки потянуло столь спасительным холодком, что все замерли, точно столкнувшись с чудом. Берущая своё начало недалеко в горах река, бурля и пенясь, сохраняла хлад вечных ледников.

Воины с облегчением приняли приказ о стоянке. Несмотря на повязки с узкими прорезями для глаз, которыми были обмотаны лица хеттских всадников и пешцев, многие из них время от времени падали в обморок от изнуряющего долгого похода, и лишь глоток воды приводил их в чувство. Свою родную реку в Хатти Кызылырмак они пересекли трое суток назад, пустившись в долгий и утомительный путь по каменистым тропам да безлюдной, дышащей зноем пустыне, и вот первая стоянка.

По дну отвесного скалистого уступа, возвышавшегося над пенистой стремниной, с громким шумом стремительно нёсся мутный речной поток, завывая и разбиваясь об острые камни тысячами мелких брызг. Он диким рёвом возвещал о себе, спеша в плодородную долину, чтобы наполовину затопить и её, и царь, сняв бронзовый шлем, несколько мгновений с наслаждением слушал яростную речь этой известной малоазиатской реки, не столь ещё широкой в истоке. Сразу же дохнуло острым холодком, и все военачальники, следовавшие за своим полководцем, млея, прильнули к этому колдовскому морозному дыханию, ибо оно слизывало с их жарких лиц грязный пот и остужало горячие головы. Клокочущий выговор Евфрата казался созвучным их родному резкому языку, а его пенная бранная мощь — их отважным нравам. За этой рекой, на другом берегу, начиналось богатое государство хурритов Митанни, и вождю хеттов предстояло завоевать его или умереть. Но о смерти он не думал. Хотя от одной мысли о будущих сражениях сладкой тревогой наполнялось сердце — вождь хеттов боготворил сечи и не ждал лёгких побед. Хурриты не могли оказать им яростного сопротивления, но они дружили с египтянами. Последние два царя Египта — Тутмос Четвёртый и его сын Аменхетеп Третий — были женаты на митаннийских принцессах, государства имели дружественные договоры о взаимопомощи, в том числе и в военных делах, а потому вторжение хеттского самодержца в Митанни могло привести и к войне с Египтом. А искать схватки с ним — всё равно что будить спящего льва. Но Суппилулиума словно этого и добивался, отдав решение столь важного вопроса в руки самого Тешуба, бога грозы. Как он решит, так и будет. Если б ему удалось завоевать Египет, сильнее вождя хеттов не было бы во всём Средиземноморье. А кто не мечтает о такой славе? Разве что глупцы.

Холодный ветерок игриво вздёргивал чуть тронутые сединой чёрные кудри восточного государя, а река окропляла широкий лоб и крупной лепки смуглое лицо мельчайшими брызгами воды. Несколько минут прошло в полном молчании и суровой неподвижности. Лишь воинский стяг хеттов — двуглавый орёл на голубом фоне — гордо трепыхался за спиной царя.

Оруженосец не выдержал, соскочил с лошади, спустился к воде, зачерпнул в костяной рог воды и поднёс её своему повелителю. Последний сделал глоток, и тотчас заломило зубы, столь она была холодной, а потому переходить реку вброд не имело смысла, воины только ноги перестудят. Суппилулиума выплеснул остатки воды, и многие воины, томимые жаждой, настороженно взглянули на правителя, узрев в том знак запрета.

— Вода хороша, да рот сводит, — слезая с коня, бросил своим помощникам вождь хеттов. — Не поите ею сразу лошадей, пусть немного согреется! Будем мастерить два моста для переправы. До утра их надо перекинуть.

Этот приказ означал и стоянку. Тотчас послышались громкие, отрывистые выкрики, и войско зашевелилось, рассыпалось на отдельные группы: кто-то стал валить деревья, подтаскивать к скалистому берегу, сбивая, увязывая их в широкий крепкий помост. Задымили кострами кашевары, слуги быстро поставили царскую палатку и укрепили складную походную койку с львиной головой в её основании, такие же лёгкие стульчики и даже разборный круглый стол. Всё это начальник дворцового хозяйства заказывал и покупал в Египте. Простые, но удобные вещи. Теперь такие же стали делать ремесленники и в Хаттусе, главном городе Хатти, как звали хетты свою державу, но почему-то они быстро ломаются. Странная вещь для понимания Суппилулиумы, ведь всё так просто. Зато хетты лучше других воюют. Они под его предводительством завоевали всю Арцаву, объединённые мелкие княжества на юго-западе Малой Азии, выходящие к Эгейскому морю, вместе с Вилусой, частичкой Троянского царства. Вглубь самой Трои, имевшей мощные оборонительные крепости, Суппилулиума пойти не отважился. Потом он покорял Лувию, находящуюся на юге, мелкие племена, разбросанные по длинному малоазийскому побережью Чёрного моря, расположенное там же, только западнее, небольшое государство Ацци-Хайасу. Впрочем, с вождём последнего Хукканой хеттский правитель заключил мирный договор, зная, что хайасы будут стоять насмерть, защищая свои горные земли, и даже отдал ему в жёны свою сестру.

Суппилулиума, возможно, пошёл бы и дальше, но пришло известие о смерти отца, и он вернулся. Тутхали умер плешивым стариком, окружённый гремя юными наложницами, которые каждую ночь согревали его. Как сообщил главный евнух, царь ещё пытался заигрывать с ними, рассудок не мог смириться с беспомощностью плоти, и что-то, видимо, получалось, ибо самодержец оглашал дворец неистовыми выкриками, но чрезмерное сладострастие и свело властителя раньше срока в могилу. В его возрасте можно было бы и поберечься, но он никогда не знал удержу в наслаждениях: любил поесть, да так, что потом стонал, и лекари с помощью рвотных упражнений вычищали круглое брюхо, любил не в меру выпить, после чего мог голым валяться в клубке наложниц, а наутро снова звал лекарей, и те поочерёдно снимали головную боль правителя. Со стороны многим придворным казалось, что Суппилулиума потому и проводит всё время в дальних походах, дабы не видеть позор отца, и по-своему сочувствовали ему. Они не знали того, что сумели сразу же постигнуть военачальники великого полководца: царевич наслаждался запахом сражений, как Тутхали млел от ласк своих наложниц и смаковал глоток за глотком душистое сладкое вино, привезённое из Египта, где умели создавать царственные ароматы. А потому, едва вступив на престол в 1380-м году до нового летоисчисления и переговорив с чиновниками, дав каждому чёткие задания, которые те были обязаны свершить до его возвращения, оставив за себя своего сына и наследника Мурсили Второго, властитель, не дав войску и недели передышки, удалился, приласкав жену лишь единожды за всё время. Женские ласки его размягчали и вгоняли в уныние.

Зато проскакав трое суток в седле по знойным тропам пустыни, царь Хатти, не чувствуя спины, онемевшей от тряски, сладострастно опустился на жёсткое ложе и закинул руки за голову. Не снимая доспехов, закрыл глаза и тотчас заснул. Ему приснилось, как он летит мимо гигантских египетских пирамид, о которых все уши правителю прожужжали советники, и вдруг одна из них, приняв очертания огромного жука-скарабея, существа божественного в понимании египтян, начинает двигаться на царя. И вот уже усы, как тонкие кожаные петли, свистят в воздухе над его головой, кругами снижаясь к нему, готовые удавкой стянуть шею. Короткие ножки скарабея, почти невидимые, когда тот, являясь в натуральную величину, ползёт по земле, теперь были подобны толстенным и необхватным колоннам, и от каждого их шага песчаная земля содрогалась на десятки сажен окрест.

Конь вождя хеттов вздыбился, и его самого чуть не выбросило из седла, он чудом удержался, узда прорезала ладонь, но властитель сумел поставить жеребца на ноги, оглянулся, однако никого за спиной не оказалось. Он был один, лицом к лицу с надвигающимся чудищем. И впервые неведомый доселе страх объял его. Хеттский властитель застыл, как гранитный обрубок, не в силах сдвинуться с места, шевельнуть поводьями, и конь, замерев вместе с ним, больше не хрипел и не вскидывался на дыбы. Лишь нарастал свист усов, парализуя слух и волю полководца. Казалось, ещё мгновение, и его голова, срезанная петлёй, слетит с плеч, а тело превратится в кашеобразное месиво под мощным копытом невиданного жука. Вот уже половину чёрных кудрей точно серпом срезало очередным взмахом петли, и холодок моментально пригнездился на образовавшейся лысине. Суппилулиума хотел вспомнить богов, к которым ещё можно было обратиться за помощью, но с ужасом обнаружил, что не может выговорить про себя ни одного имени, память точно вычистили, выдраили щёткой. Послышался жуткий свист, самодержец втянул голову в плечи, уже предчувствуя невыносимую боль, потом закричал что есть мочи и проснулся.

В шатре было сумрачно. Горел, потрескивая, костерок, дым уходил в дыру в центре конусного шатра, нога молодого козлёнка, зажаренная на вертеле, лежала на столе. Рядом — кувшин с терпким кисловатым вином, запах которого ощущался даже на расстоянии. Почти минута ушла на то, чтобы глаза свыклись с сумраком и послышался рёв Евфрата, на берегу которого поставили шатёр. Прошло часа четыре. Он прилёг днём, а сейчас только начало вечера. Правитель испытал радостное облегчение от того, что всё пережитое им оказалось лишь сном. Но к чему он, да ещё перед завоеванием Митанни?.. Всё увиденное было настолько ярким, что походило на предостережение богов.

Царь нахмурился, поднялся со складного ложа, и Хашша, его личный телохранитель, бывший на полголовы выше хозяина, подобно тени, возник на пороге, ожидая распоряжений. Высокий, почти двухметрового роста государь одним своим могучим видом внушал подданным раболепие и почтение. Чёрные седоватые кудри, невысокий лоб, изрезанный морщинами, крупный с горбинкой нос, чёрные вразлёт брови и большие тёмно-коричневые глаза — лик властителя всегда был грозен, суров и привлекателен одновременно. Лишь на щеках после бритья постоянно возникало раздражение, и мелкие красные гнойнички не сходили со скул. Лекари чего только не придумывали, чтобы извести проклятую сыпь, но всё бесполезно. Они даже посоветовали вождю отрастить бороду, тогда сыпь исчезнет, но Суппилулиума, морщась и заходясь от гнева, каждое утро звал брадобреев, и те шли к царю, как на казнь.

— Позови моего волхва, — заметив молчаливого Хашшу на пороге, потребовал правитель, усаживаясь за стол.

Мясо было ещё тёплое. Нежная, пропитанная ароматными пряностями молодая баранина таяла во рту, одновременно обжигая язык и губы перцем и гвоздикой. Вождь хеттов налил вина в конусообразный серебряный кубок, сделал глоток, гася винной терпкостью пожар резковатых приправ. Вино и перец возбудили аппетит, и, почувствовав неожиданный голод, властитель не заметил, как на пороге появился его личный гадатель, которого он повсюду возил с собой.

— Проходи, Азылык, отведай мяса, — ласково предложил самодержец.

Волхв поклонился государю, присел за стол, но к мясу не притронулся.

В отличие от хеттов, черноволосых, смуглокожих, с крупными чертами лица, чьи длинные носы и огненные взгляды выдавали людей страстных, подчас наивных и прямодушных, Азылык был выходцем из древнего воинственного касситского племени, входившего в состав Вавилонии. Родившийся в горах, в верховьях реки Диалы, притока Тигра, он почти не знал отца, всю жизнь воевавшего в дальних пределах и там сложившего свою буйную голову. Его вырастили бабушка и тётки. Они умели только ворожить, разгадывать знаки стихий и предсказывать будущее, чем и зарабатывали себе на пропитание. И первые произнесённые им вслух слова были позаимствованы из бабушкиного словаря магических заклинаний. Бабка услышала его резкий гортанный клёкот, вздрогнула и пророчески произнесла: «Будет оракулом!». И тому весьма подходило его вытянутое, застывшее лицо кочевника с узкими прорезями век, больше напоминавшее засохшую глиняную маску. Оно завораживало с первого взгляда, и никто не мог долго смотреть в бездонные, точно затягивающие в пропасть, наполненные тусклым блеском светло-зелёные глаза гадателя. И никто с детства не мог угадать его возраст, он словно родился маленьким старичком с жёсткими, странного пепельного цвета волосами. Бабка постоянно брила его наголо, Азылык усвоил эту привычку на всю жизнь, и короткая грубая щетина на голове лишь подчёркивала состояние мудрого покоя и великой способности многое предвидеть. Одному из важных советников Тутхали Третьего, побывавшего в Вавилонии и случайно попавшего на берега Диалы в это касситское племя, показали чудо-ребёнка, уже в пять лет способного пророчествовать, и могущественный чиновник так загорелся желанием угодить столь необычным подарком властителю Хатти, что обменял свой стальной меч с большим рубином на эфесе и вороного красавца скакуна на маленького оракула. Волею судьбы Азылык оказался в Хаттусе, столице хеттов, а Тутхали, услышав несколько неприятных предсказаний от наглого мальчишки, настолько разъярился, что хотел даже умертвить юного пророка, но ему отсоветовали, и властитель подарил его сыну. Прорицатель без труда отгадал три заветных желания царственного отрока и в тот же миг стал учителем и близким другом будущего полководца, а впоследствии и государя, который никогда с ним не расставался и без его мудрого совета-благословения не начинал ни один боевой поход. И сейчас Суппилулиума позвал гадателя, чтобы тот разгадал странный сон, ему приснившийся. Правитель дал знак слуге принести обжаренный кусок барашка для гостя, но оракул неожиданно остановил его.

— Я только что вкусил трапезу, мой повелитель, и слишком насытил чрево своё. Думаю, большее ему только во вред... — певуче проговорил гадатель, глядя на красные мелкие гнойнички на скулах вождя.

«Пузырьки злости» — называл их про себя Азылык.

Суппилулиума решил предложить вина, даже потянулся за кувшином, но прорицатель его опередил.

— И вино мне радости не доставит, повелитель. Я бы выпил глоток ледяной воды Евфрата. Воды его священны и весьма полезны каждому, я уже сказал об этом твоим начальникам, и никакого вреда они не принесут.

Царь отправил слугу за водой, а тем временем поведал волхву свой сон, привидевшийся столь ярко, что он до сих пор стоял перед его внутренним взором. Оракул внимательно выслушал повелителя и несколько минут молчал, обдумывая странное сновидение. Самым неприятным в нём было то, что усиной петлёй скарабея срезало чёрные кудри правителя, и он даже ощутил холодок. Это уже было серьёзное предупреждение, и если полководец попытается пойти наперекор ему, то боги могут лишить царя жизни.

— Да, это несомненно вещий сон, ваша милость, — не без грусти покачал головой гадатель. — Год ныне такой, когда ваши звёзды держатся в тени и победного блеска не проявляют...

— Я проиграю митаннийцам? — впившись в гадателя взглядом, перебил волхва Суппилулиума и даже прекратил есть, столь важным для него был этот поход.

— На первый взгляд, всё указывает на это: мы стоим на границе с Митанни, нам предстоит сражение, исход которого плачевен. Так можно было бы расшифровать загадочный сон, — неторопливо промолвил волхв и, неожиданно улыбнувшись, добавил: — Но тут есть одна загвоздка. Незримый враг, что навёл на вас ужас, ваша милость, превратился в гигантского жука-скарабея, да ещё величиной с египетскую пирамиду. И первый, и второй знаки указывают не на митаннийцев, а на Египет. Его и следует опасаться. А с египтянами, я надеюсь, мы воевать не собираемся...

— Признаюсь, что перед этим я думал о войне с египтянами, — помедлив, признался властитель. — Мысль возникла невольно. Митаннийцы связаны дружественным договором с нынешним фараоном Аменхетепом Третьим. Кроме того, старшая дочь митаннийского царя Сутарны Тиу является любимой женой египетского монарха. И, как мне донесли, имеет на него немалое влияние. И вторгшись в Митанни, может так статься, мы окажемся втянутыми в войну с египтянами. Вот почему в моей голове связались воедино эти два государства. А потом, я не говорил об этом тебе, но меня давно одолевает мечта о походе к берегам Нила...

Правитель осёкся и замолчал. Не спешил и Азылык, видя, каким жадным азартом вспыхнули змеиные глаза правителя. Вернулся Хашша, принёс кувшин ледяной воды из Евфрата, наполнил кубок для придворного волхва и, поклонившись, вышел из шатра. Прорицатель неторопливо пригубил воду, ощущая, как сотни ледяных иголок впиваются в язык, немеют дёсны от холода и как проясняется голова после каждого медленного и сладостного глотка.

— Боги, заботясь о вас, предостерегают, чтобы вы, ваша милость, даже не помышляли о египетском походе, — помедлив, проговорил гадатель. — А срезанные у вас на макушке чёрные кудри очень плохой знак...

— Что он означает?

— Смерть... — Азылык выдержал паузу, заметив, как побледнел правитель хеттов. — Если, конечно, вы станете упорствовать в своих притязаниях на Египет.

— Выходит, мне и мечтать о том даже нельзя? — побагровев, зло усмехнулся вождь хеттов.

— Я бы не осмелился, ваша милость, бросать вызов верховному богу, — стараясь говорить как можно мягче, промолвил гадатель. — Он любит вас и даровал много побед, но у каждого властителя есть свой предел, за который ему не дано заходить....

— У меня нет пределов! — перебив оракула, вспылил царь хеттов. — Я бы хотел, чтобы ты всегда об этом помнил!

Азылык смиренно склонил голову, и Суппилулиума утишил свой гнев. Он отрезал кусок мяса, молча разжевал, причмокивая, допил вино, шумно отрыгнул, отодвинулся от стола.

— Но почему наши боги так благосклонны к этим высокомерным египтянам?! — снова рассердился правитель. — Почему они не хотят помогать мне?!

— Потому что одинокий всадник не в силах тягаться с движущейся пирамидой, которая ходит сама по себе, да ещё мудра, как скарабей. А мудрость нельзя победить мечом или безудержной храбростью, ваша милость. Египтяне сильны умом, их государство вытянуто в длину на огромном расстоянии, их флоту нет равных в мире, у нас же ни одного судна. Выдержав наш мощный натиск, они без труда разобьют нас, не приложив для этого особых сил. К такой войне надо долго готовиться, ваша милость. Боги хорошо видят преимущества каждой из сторон и предостерегают слабого... — оракул заметил, как презрительная гримаса передёрнула лицо властителя, едва у прорицателя вырвалось последнее слово. — Если, конечно же, тот умеет почитать и прислушиваться к их советам.

Слова падали, как капли в гулкий глиняный сосуд, принуждая вождя вслушиваться в каждое слово. Громко ухнула птица, заставив их обоих вздрогнуть, прислушаться к неумолчно ревущему шуму реки. Обычно не испытывающий страха Суппилулиума на мгновение притих. Он и раньше слышал о фараоновских колесницах, догнать которые ещё никому не удавалось, об искусных египетских арбалетах, стреляющих десятками стрел в одно мгновение, о мощных таранах, способных прошибать любые каменные стены, о летающих огненных горшках и хитроумных наземных сетях-ловушках, в которые внезапно попадали целые отряды. Он знал, что на службе у фараона есть специальные люди, которые только и придумывают эти военные хитрости. Потому и позволял себе пока лишь мечтать о завоевании страны каменных сфинксов и пирамид.

— Так что, и на митаннийцев мне теперь не ходить?! — помолчав, угрюмо спросил самодержец.

— О них в вашем сне ничего не говорилось, ваша милость, да и моя ворожба ещё перед выступлением в сей поход указывала на то, что губительным он не станет. Ибо вряд ли египтяне при нынешнем изнеженном и старом правителе Аменхетепе Третьем отважатся вступиться за слабых митаннийцев. Но и лёгким он не предвидится, осторожность вам не помешает.

Волхв степенно поднялся и поклонился государю. Последний луч, скользнув по далёким заснеженным зубцам горных отрогов, мигнул несколько раз и медленно погас, ознаменовав конец дня и наступление ночи. Но не успела тьма сгуститься над ними, как неожиданно с громким шипением вспыхнула погасшая было совсем головешка в догорающем костерке посредине шатра, да так ярко возгорелась, что высветила его весь и на мгновение ослепила хеттского царя. Властитель, и без того расстроенный мрачными предсказаниями волхва — столь великая жажда покорить могущественный Египет владела Суппилулиумой на протяжении многих лет, и боевые победы, одерживаемые им в Сирии и на всём Черноморском побережье, лишь подогревали эту безудержную страсть — вдруг побледнел, точно незримые боги подавали ему ещё один предупреждающий сигнал.

— Что это значит? — с тревогой спросил он.

— Кто-то родился в это мгновение, человек в будущем весьма известный, слишком яркая возникла вспышка, разорвав тьму, — растерянно проговорил гадатель, сам не любивший таких странных совпадений. — И как будто где-то рядом...

Он оглянулся, словно это рождение произошло за порогом шатра в их лагере. Властитель испуганно уставился туда же.

— Но кто родился, Азылык? Кто он?.. Мой погубитель?! — испуганно прошептал царь хеттов. — Почему в моём шатре отозвалось его рождение?!

— Это ничего не значит, ваша милость, — тихим голосом ответил волхв. — Такая же вспышка наверняка осветила в это мгновение ещё сто потухающих костров в округе. Могу только сказать, точнее, предположить, что родился... — Азылык запнулся, наморщил лоб, пожевал воздух в пустом рту и мощным усилием воли вдруг разорвал мрак сознания, увидел подрыгивающего тонкими ножками младенца, старую повитуху, обрезающую кровавую пуповину в большой спальне царского дворца, слабую, измученную родами царицу и уточнил: — Нет, родилась. Да, родилась женщина!

— Женщина? — поморщившись, искренне удивился государь, не любивший в своей жизни ничего, кроме боевых походов и хороших скакунов. Заметив же недоумение на лице оракула, полководец простодушно рассмеялся. — Я и не думал, что великие боги примечают рождение сладострастниц и даже оповещают о том других.

— Судя по яркой вспышке огня, родилась великая женщина, ваша милость! Вас, возможно, это неприятно удивит, но родилась она в сей час в митаннийском дворце.

— Вот как?! — усмехнулся Суппилулиума. — Что ж, митаннийская принцесса только украсит мой гарем. Говорят, они неплохие искусницы по части любовных утех!

— Я не вижу её среди ваших наложниц, повелитель, — помолчав, ответил Азылык. — Ей уготована другая судьба.

— Какая же?! — точно задетый за живое, рассердился вождь хеттов.

Прорицатель напрягся, пытаясь по раскрытым ладошкам девочки прочитать её судьбу, но едва внутренним взором он заглянул в них и увидел яркую линию судьбы, переплетённую с глубокой бороздкой жизни, как новорождённая, точно повинуясь чьей-то воле извне, сжала их в острые кулачки, да так крепко, что оракул не на шутку испугался и тотчас вернулся назад.

— Боги не дают мне возможности заглянуть в её будущее, — смутившись, пробормотал он.

— А может быть, его вообще нет?! — еле сдерживая гнев, воскликнул властитель.

Он сам не понимал, что его завело, почему разговор о новорождённой митаннийской принцессе вдруг так распалил душу. Может быть, оттого, что Азылык заговорил об этом со странным волнением и даже почтением. И всё это при нём, великом Суппилулиуме.

— Оно у неё есть, ваша милость, — выговорил прорицатель.

— Ступай, — нахмурился повелитель.

Азылык поклонился и ушёл.

«Завтра же отправлю его в Хаттусу, — решил про себя хеттский владыка. — Зачем он мне нужен, коли не в состоянии разгадать будущее родившегося ребёнка?! Да ещё доказывает мне, что оно у неё есть! Что ж, я избавлю от него принцессу!»

2

В тёплый предвечерний час, когда полдневная духота наконец спала и слабый ветерок начал просачиваться в сад, митаннийский царь Сутарна дремал во внутреннем дворике своего дворца в Вашшукканни, столице царства, устроившись на сандаловой скамье под тенью густой оливы.

Вот уже несколько часов его супруга не могла разродиться, и десятое дитя никак не хотело появляться на свет. Повитуха, ещё готовясь к родам, не стыдясь, объявила, что государыня уже поизносилась и надобно её поберечь, хотя Айе, как ласково называл её супруг, не было и сорока.

— Сколько уже можно плодоносить?! — беззлобно ворчала повитуха. — Дети не финики и гроздьями на деревьях не растут! Куда девчонок столько плодить? Угомонился бы! Вон и седых волос на голове не осталось, а всё туда же!..

Правитель молчал, смирившись с её дерзким ворчанием и не желая расстраивать сам ход приготовлений. До сих пор у государя рождались одни дочери, два сына, два его первенца, умерли в раннем возрасте, и царь всё ещё надеялся на наследника. Просидев полтора часа у постели супруги, он притомился, запахи душистых трав, коими окуривали спальню, вскружили ему голову, и он решил выйти в сад. Не отпускала царя тревога за будущее своего царства: кому передать престол? Ближайшие царедворцы уже сейчас алчно посматривают на корону, и закончи властитель неожиданно земные дни, разгорится целая война между кланами, которая ещё больше ослабит и без того не слишком сильную державу. Может быть, сейчас боги наградят его сыном?.. Царь присел в тень и на скамью и мгновенно задремал. Очнулся лишь с появлением повитухи. Она была родом из египетского Тиниса — старшая дочь Тиу, будучи женой ныне здравствующего фараона Аменхетепа Третьего, прислала её матери, узнав о смерти прежней царской повитухи Кушик. Египтянка, воздав хвалу своей богине Исиде, радостно гогоча, доложила царю о рождении дочери, ожидая распоряжений о дорогом подарке для себя, ибо сил на приготовление роженицы было затрачено ею немало. Вознаграждение уже давно было приготовлено: новые сандалии из прочной воловьей кожи, сшитые лучшим царским скорняком, и Сутарна, нахмурившись, дал знак слуге, чтобы тот принёс их. Самодержец еле сдержал этот удар судьбы. До последней минуты он надеялся, что богиня-мать Хебат, которой он постоянно молился и возлагал богатые дары, смилостивится и услышит его просьбу о наследнике, но этого не случилось. Царь приподнялся со скамьи и с трудом заставил себя улыбнуться, но улыбка вышла горькой. Неожиданно налетел прохладный ветерок, и листья оливы затрепетали, словно приветствуя появление царской дочери.

— Божий знак! — улыбаясь, прошептала повитуха, и морщины разгладились на её лице. — Сам бог растений Нефертум радуется вместе с нами рождению твоей дочери, повелитель! Назови её этим именем — Нефертити, и пусть милость богов охраняет её!

Слово, произнесённое повитухой, было царю знакомо. Заезжий грек из Микен, привозивший ковры для дворца, несколько раз упомянул его и перевёл на хурритский как «красота грядёт или летит».

— Я подумаю, — хмуро кивнул Сутарна в ответ на предложение повитухи.

Правитель двинулся во дворец, чтобы поздравить жену с благополучным разрешением от бремени, но по дороге царя остановил гонец с окраинной заставы. Глаза его возбуждённо блестели. Дозорный отвесил поясной поклон, настороженно взглянул на повитуху и слугу.

— Ступайте к царице, я сейчас подойду, — бросил им Сутарна.

Они остались вдвоём. Гонец подошёл поближе и зашептал:

— Царь хеттов Суппилулиума объявился на берегу Евфрата чуть ниже Мелида, где река делает резкий поворот вправо, и спешно мостит к нам переправы. У хеттского правителя около шестидесяти тысяч войска, а может быть, и больше. По всем намерениям он хочет нас раздавить и не успокоится, пока сие не свершит, — вестник замолчал, опустив голову.

У Сутарны похолодело под сердцем. Египетский фараон ещё полгода назад предупредил его: Суппилулиума, завоевавший уже немало близлежащих государств, давно зарится на Митанни и всерьёз готовится к завоевательному походу. Надо думать, как его остановить, надёжно укреплять северные заставы на Евфрате, набирать новые рати, строить колесницы. Такое сдержанное послание пришло от зятя, и между строк читалось его явное нежелание ввязываться в войну с хеттами. Дозорные караулы Сутарна усилил, с помощью египетских советников устроил ряд наземных ловушек, увеличил колесничье войско, но армию за полгода не переделаешь, опытных полководцев не воспитаешь. Правитель Митанни отправил в Фивы письмо, в котором благодарил за предупреждение о грозящей опасности, и много богатых даров в надежде, что великий властитель Египта их в беде не оставит.

От того места, о котором сообщал вестник, до Вашшукканни меньше ста сорока вёрст, и колесницы полководца хеттов одолеют это расстояние за пять часов, не очень выкладываясь. Утром, видимо, они и собираются выступить, чтобы после полудня подойти к столице, не вступая пока в бой с отрядами из других городов. А может быть, не считая рати Сутарны за помеху, хетты начнут сразу же занимать северные города царства, собирать богатства и вывозить к себе в Хатти. В любом случае одним митаннийцам с этим нашествием не справиться, и вся надежда на Египет. Она весьма призрачна, ибо, процарствовав двадцать два года, зять Сутарны Аменхетеп Третий ни разу не ходил в походы и ни с кем не воевал. Египетский фараон был уже стар, его терзали разные хвори, и он делил всё время между лекарями, жёнами и наложницами из гарема, коих, болтали, никем не считано, но число шло на тысячи. Наследник же, Аменхетеп Четвёртый, недавно родился, и вряд ли египетский монарх захочет ввязываться в затяжные баталии с сильными хеттами.

— Мне нужно дня три-четыре, — проговорил Сутарна. — Возьми ещё один сторожевой отряд, побольше горящей смолы и сожгите переправы. Не дайте им перейти границу. Стойте до последнего. Мне нужно подготовиться, послать за помощью в Египет. Стойте до последнего, так и передай всем! Ты слышишь?

Гонец кивнул, поклонился и вышел. Царь ещё не знал, что ему следует делать. Он предполагал, что Аменхетеп его не обманывает, да и послы, каковых властитель под разными благовидными предлогами посылал в Хаттусу, возвращаясь, говорили ему то же самое. И всё же не верилось, что у Суппилулиумы хватит духу напасть на митаннийцев, связанных дружеским договором с могущественным Египтом. И вот это случилось. Теперь уже никаких сомнений не оставалось: хеттский вождь не уйдёт, пока не сокрушит все их главные крепости, пока не отберёт все их богатства.

Первое внутреннее движение — забрать жену, детей и бежать. Если уж зять не захотел защитить, то приютить не откажется. Он, хоть и ленив и не любит обременять себя чужими заботами, но по натуре добряк. Сейчас, рассказывают, его зятёк построил две своих сидящих статуи, каждая высотой по восемнадцать метров, выше их нет, а у правой ноги на обеих статуях в полный рост изображена Тиу, дочь Сутарны. Правда, ещё раньше в центре Фив Аменхетеп Третий возвёл два тринадцатиметровых скульптурных портрета, свой и Тиу, а тут решил обойтись без неё, и митаннийский владыка обеспокоился: не случилось ли чего. Он даже отправил в Фивы своего доверенного человека всё вызнать, и тот, вернувшись, сообщил повелителю, тревожную весть: египетский фараон ищет ныне услады в объятиях новой двенадцатилетней жены и совсем не входит в покои Тиу, хотя царица своего положения не лишена, и фараон часто заходит навещать наследника.

Жена чувствовала себя хорошо. Увидев мужа, она заулыбалась, дала знак служанке, и та, сияя от счастья, поднесла государю его дочь, завёрнутую в светлую льняную пелёнку. Чистое смуглое личико с чёрными, как две маслины, миндалевидными глазками и большими, похожими на листья лотоса веками, наполненное тихим приглушённым светом, сразу же поразило государя. Он долго смотрел на дочь, словно старался запомнить её тонкие и на удивление красивые черты. Дети, как и взрослые, друг на друга не похожи. Одни привлекают к себе внимание с первого взгляда, в других же надо пристальней вглядеться, чтобы обнаружить их редкое своеобразие, но рождённая несколько мгновений назад дочь показалась властителю столь изысканной и совершенной, что в сердце невольно взыграла ревность. Иные цари, находясь на излёте лет, как Сутарна, хорошо знали, от кого появляются их наследники. Для этого существовали молодые рабы, коих тут же убивали, но митаннийский правитель ещё не перекладывал эти деликатные заботы на слуг, будучи сам в состоянии доставить радость как жене, так и наложницам, без коих не обходился ни один царский двор в ту пору.

— Ты чем-то огорчён? — спросила жена.

Государь, улыбаясь, долго рассматривал дочь, притихшую на его руках, потом передал новорождённую служанке и знаком попросил её оставить их вдвоём. Та вышла.

— Что-то случилось? — встревожилась супруга и приподнялась на постели.

— Хетты идут войной на нас, — помедлив, сообщил он. — Мы будем биться до последнего, но силы слишком неравны. Они прирождённые воины, и последние десять лет беспрерывно воюют. Наши защитники малы числом и плохо обучены, потому мы сразу и покорились египтянам, рассчитывая на их покровительство...

— Но они же должны нас защитить! — перебила жена. — Мы же платим им дань!

— Должны, но боюсь, египтяне сами сейчас не очень-то сильны и вряд ли у них хватит храбрости выступить против хеттов, навлечь на себя их дикий гнев... — Сутарна выдержал долгую паузу. — Они, конечно, потеряют весьма лакомый кусок из своих колоний, но Митанни слишком далеко от Египта, а у египтян ещё остаются Палестина, южная Сирия, на их век богатств хватит... Они даже не заметят этой потери, но нам от этого не легче.

Властитель подошёл к столику, на котором стояли кувшины с разными напитками, наполнил сосуд с гранатовым соком, сделал несколько глотков.

— Ты хочешь, чтоб я с дочерьми уехала?

Царь кивнул.

— И куда?

— В Египет. Там спокойнее всего... — Сутарна выдержал паузу, раздумывая, сообщить ли жене о том, что их дочь Тиу уже не является любимой женой египетского владыки, и тот выбрал новую супругу, юную дочь одного из своих подданных. Многие верховные жрецы в Фивах до сих пор не признавали её, считая этот брак оскорбительным для монарха. Гонец привёз новость ещё полгода назад, но правитель не говорил об этом царице, ибо та была уже беременна, и он не хотел её расстраивать. Не стал Сутарна огорчать жену и сейчас.

— А эти хетты, они могут напасть и на Египет, — в голосе жены прозвучала тревога.

— Они, хоть дикие и воинственные, но туда не сунутся. Египтяне им ещё не по зубам.

Она отёрла рукой потное лицо и шумно вздохнула. Жена выглядела ещё слабой, беспомощной, и одолеть длинный путь до Фив ей будет нелегко. А может быть, пока и не под силу. Тем более, что настаёт самое жаркое время года, и не каждый бедуин отважится путешествовать по пустыне. Однако другого выхода нет.

— И когда я должна уехать?

— Завтра.

— Но я... — болезненная гримаса промелькнула на её лице.

— Я знаю, радость моя, что ты ещё без сил и тебе хорошо бы отдохнуть, но завтра эти дикари могут оказаться у наших стен, и ты не сможешь живой выбраться отсюда! Я же хочу спасти тебя и нашу дочку. Она такая красивая!..

— Правда? Она тебе понравилась?!

— Она настоящая красавица! Уж я-то понимаю в этом толк! — Сутарна наклонился и поцеловал жену в щёку. — Я и имя ей красивое придумал. У египтян есть бог растительности Нефертум, его символ лотос, знак красоты и рождения. А мы назовём дочь Нефертити. Не возражаешь?

— Нефертити — красивое имя, — прошептала Айя. — Только я бы хотела отправиться в Египет вместе с тобой... Я не доберусь одна...

Она умоляюще взглянула на мужа, и он, не выдержав этой мольбы, кивнул, грустная улыбка скользнула по его губам.

— Я был бы самым счастливым человеком, если б смог разделить с тобой последние годы изгнания, ненаглядная моя, — ласково заговорил он. — И постараюсь сделать всё, чтобы присоединиться к тебе. Но напоследок мне хочется щёлкнуть по носу этого ненавистного мне хетта, я хочу заставить и его почувствовать нашу боль, чтоб он на миг да пожалел о своём варварском вторжении на мои земли! Не дать ему вкусить полной радости победы! Вот для чего я хочу ненадолго задержаться и ещё дать вам с дочкой возможность спокойно уехать. Но ради того, чтобы обнять тебя ещё раз, я выживу, не погибну! Клянусь тебе!

— Но это так опасно! — прошептала царица.

Сутарна с такой искренней страстью произнёс эти слова, что глаза царицы увлажнились. Государь прижал её к себе, и сердца обоих супругов замерли от тревожного предчувствия.

Туман гигантской белой змеёй окутал боевой лагерь, сдавил его в своих объятиях, и хеттский вождь, умывшись, долго морщил лоб, силясь разгадать, к чему этот утренний знак: белая змея, сжимающая шатры его воинов. То ли это знаменье ужаса, который они завтра посеют в душах митаннийцев, то ли выражение божьей мудрости, которая всегда с ними, то ли подсказка незримой ловушки, их подстерегающей. Размышляя об этом, правитель вышел на берег реки, рёв которой столь нестерпимо давил на уши, что властитель готов был бросить против Евфрата все свои рати, лишь бы заставить умолкнуть разъярённый поток, если б нашёлся хоть один шанс содеять такое. Вот ещё один знак, посылаемый «перевёрнутой рекой», как звали её египтяне. Ибо все остальные потоки текли с севера на юг, а Тигр и Евфрат, бешено рыча, неслись обратно. Только как прочитать сей знак, да и нужно ли?

Два прочных и широких моста для переправы конницы и колесниц были готовы. Его помощники даже выставили охрану, но почему-то только с одной стороны. Суппилулиума придирчиво осмотрел мосты, обратив внимание на скользкую их поверхность. Копыта лошадей под тяжестью всадников, обряженных в доспехи, станут разъезжаться, и многие попадают вниз, а уж если вражеские лучники начнут их обстреливать, то они и границу Митанни не пересекут. Река, не утихая, брызжет ледяными брызгами, и просушить брёвна дымом береговых костров не удастся. Переправы надо было строить чуть пониже. Суппилулиума сам не проследил, а помощник не догадался. В десяти метрах вниз по течению речное русло чуть пошире, зато меньше торчащих из воды камней и меньше брызг. Рядовому воину ум не обязателен, но начальникам его дружин он бы не помешал.

Государь рассерженным вернулся в шатёр, ещё не зная, что предпринять. Утром бритьё прошло безболезненно, брадобреи не задели ни одного гнойничка, и Суппилулиума почти не почувствовал боли, а потому пребывал в хорошем расположении духа. Уж очень не хотелось терять время, а возведение двух новых переправ займёт половину дня, выступать же к вечеру ни к чему, можно натолкнуться на засаду, ибо считать неприятеля глупее себя способны лишь недоумки.

Хашша молча принёс овечий сыр, лепёшки и густой жирный бульон из костей. Такого сытного завтрака хватало на весь день. Бульон варили ещё с вечера, а утром лишь подогревали. Он придавал силы его воинам. Может так случиться, что ратникам предстоит сразу же вступить в сражение, а воевать на голодное брюхо хуже некуда.

Царь не успел перекусить, как вернулась разведка, не обнаружив вражеских сторожей. Это насторожило полководца.

— Позови Азылыка! — бросил государь слуге.

Через минуту появился волхв. Его узкое, как полумесяц, с желтоватым оттенком кожи лицо вдруг бесшумно выступило из тумана, и властитель вздрогнул: столь неприятным и даже страшным показался ему вдруг этот чужеземный лик с острым подбородком и таким же, резко вздымающимся, кадыком, тусклыми, почти бесцветными глазами. Оракул всегда появлялся неожиданно, словно продавливался из воздуха: ни шороха одежд, ни шарканья подошв. Раньше это удивляло государя, теперь стало раздражать. Как и то, что он странным образом стал зависеть от оракула, и чаще всего его слово было решающим. Ещё немного, и всем государством будет управлять бывший раб, а Суппилулиума лишь терпеливо внимать его советам. А всё к тому и идёт. Слишком близко подпустил его к себе царь хеттов и теперь шагу не может ступить без его подсказки. Недаром отец хотел лишить гадателя жизни... Последняя мысль вдруг застыла, точно не желая расставаться с хозяином, и самодержец её не прогнал. Война — удобный случай для шальной стрелы, попавшей прямо в сердце, или неожиданного взмаха меча, который всегда был наилучшим судьёй в таких обстоятельствах.

Азылык отвесил глубокий поклон, и царь, разрешив ему присесть, сразу же спросил:

— Я опасаюсь за переправу: брёвна от речных брызг скользкие, и ноги лошадей начнут разъезжаться. Можно, конечно, провести коней под уздцы, но если случится засада, то мы застрянем тут надолго и потеряем много людей. Что нам делать? — суровым тоном вопросил повелитель, требуя от прорицателя однозначного ответа.

— Отправь лазутчиков проверить дорогу, — обронил оракул.

— Они вернулись ни с чем, дорога свободна, — возразил полководец. — Но утром туман походил на белую змею, сжимавшую крепкой петлёй наш лагерь. Что это означает? Разве ты не видел?

Волхв отрицательно покачал головой.

— Мне не спалось, и я заснул уже под утро, — нахмурившись, объяснил он. — Но это плохой знак.

— Я для того тебя и взял с собой, чтобы ты всё примечал и вместе со мной протаптывал быструю тропу войны! — помрачнев и сверкнув глазами, гневно выговорил Суппилулиума. — Я не могу тратить ещё день из-за того, что ты проглядел висевший над нашими головами тайный знак! Напряги свои немощные силы и посмотри, какая дорога нас ожидает впереди!

Азылык прикрыл глаза, губы его зашевелились, шепча заклинания, он попытался вызвать своих духов, долгие годы помогавших ему, но они не откликались, и это встревожило оракула больше всего.

— Мне кто-то мешает увидеть дорогу, она закрыта тем же туманом, — приоткрыв тяжёлые веки, свистящим шёпотом выговорил он. — Я не понимаю, что происходит?!

Правитель поморщился. Раньше, будучи помоложе, Азылык мгновенно считывал с книги судеб незримые знаки, указывавшие, что произойдёт с ними через час или через день, а сейчас и на это у гадателя уже не хватало сил. И верно нашёптывали ему старые звездочёты отца: кассит отслужил своё, и пора повелителю сменить первого оракула двора.

— Я не хочу бесполезно терять здесь драгоценное время! — еле сдерживая гнев, прошипел самодержец. — Пока мы топчемся на месте, митаннийцы успеют запрятать своё золото в тайники, расставить нам ловушки и оповестить египтян! У меня нет для этого ни мгновения!

Оракул молчал.

— Скажи же, как мне поступить?! — взъярился вождь. — Зачем я вожу тебя с собой?!

— Я уже сказал всё, что знаю. Собери совет, пусть он решает.

— Я не буду по каждому пустяку собирать своих первых воинов! Они ещё больше всё запутают!

— Тогда сам прими решение!

В словах оракула послышался дерзкий вызов, и вождь хеттов чуть не сорвался, схватившись за меч и готовый снести голову наглому прорицателю. Другой бы пал на колени и молил о пощаде, а этот стоял, как каменный истукан, не в силах сдвинуться с места. Меч, вынутый наполовину из ножен, с глухим скрежетом снова вошёл в них.

— Ступай, ты мне больше не нужен! — яростно выдохнул властитель, повернувшись к нему спиной.

Азылык помедлил и ушёл. Ещё в детстве оракулу привиделась эта жуткая сцена в шатре, наполнившая неземным холодом его душу, и он долго ждал, когда она произойдёт въяве. Но тогда лезвие меча разрезало утренний сумрак, а голова оракула отвалилась набок, и раскрытый рот тщетно пытался втянуть в себя сырой воздух, он так и запечатлелся в памяти зияющей чёрной дырой, которая устрашала кассита все прожитые им годы. И это его заслуга, что предсказание не сбылось, меч каким-то чудом застрял в кожаных ножнах, и голова, помертвев от замаха правителя, осталась на плечах. Но второго столь щедрого подарка судьба не отпустит.

Суппилулиума и сам не ожидал, что меч вдруг отяжелеет в руке и застрянет: в сознании ярко прочертилась огненная дуга отсекновения. То был миг привычного удара, но словно кто-то третий, незримый, схватив за запястье, не дал свершиться казни, хотя полководец не любил что-либо оттягивать или переносить. Быстрота и натиск помогают одержать победу. Сомнения же — удел проигравших. Но оракул всё равно обречён. Слишком много вин он собрал на себя. Азылык, к примеру, предостерегал государя от похода на Египет. А душа царя Хатти только и живёт этой мечтой. Да и как ей противиться, когда вдоль плодородного Нила, по обоим берегам, накоплены несметные богатства и обладать ими алчет каждый земной князь, если он рождён с душой льва, а не ягнёнка. Тогда два моря будут принадлежать ему, и он сам станет земным богом. Неужто никто о том не помышляет?! Суппилулиума чувствует: вот-вот родится такой герой, кому покорится вся эта земля, и тогда боги сами сделают его равным себе. Да вождь хеттов выколет себе глаза, если уступит эту заветную мечту другому. И наперекор всем предостережениям гадателя после покорения митаннийцев правитель Хатти двинет свои войска на Египет, и пусть только попробует кто-нибудь его остановить! Да и кто осмелится?! Сластолюбец Аменхетеп Третий, который силён лишь на гаремных циновках?.. Кто ещё?!.

— Никто! — прорычал вслух государь, и Хашша тотчас заглянул в шатёр. Видно, спросонья ничего не расслышал, но всем своим глупейшим лицом выказывал готовность услужить. — Прочь! — выкрикнул властитель, и тот мгновенно исчез. Хоть этому он научил своих слуг: беспрекословно выполнять свои распоряжения.

За пологом послышались тихие голоса военачальников, ожидавших приказа полководца, срок утреннего завтрака истёк, и отряды готовились к переходу через Евфрат. Важно было определить порядок переправы, а властитель всё ещё не мог решить, как ему следует поступить, и это его бесило.

Снова заглянул слуга, на этот раз опасливо наклонив голову. Суппилулиума сам вышел из шатра, принял поклоны подданных и, помедлив, проговорил:

— Оба моста окроплены водой, коней всем переводить под уздцы. Сначала пойдут колесницы, потом всадники, за ними осадные орудия, и замыкают всех пешцы. Начнём по сигналу рога, но до него перейдут дозорные сторожа и ещё раз проверят противоположный берег. Звук их рожка, означающий, что соседний берег чист, подхватят главные сигнальщики, и тогда начнём переход, — государь обвёл взором каждого из военачальников, ожидая вопросов, но их не последовало. — Да помогут нам боги!

Все разошлись, вождь хеттов вернулся в шатёр, провёл рукой по щеке. Щетина до крови проткнула подушечку пальца. Гнусные брадобреи! Боясь смахнуть острой бритвой один из гнойничков, они не выбривают до конца щёки. Он уже повесил пятерых. Лишит жизни этих, никто больше не отважится брить его по утрам. Да ещё Азылык вывел его из себя, заставив сомневаться в простейших вещах, чего он терпеть не мог. Либо — либо, а середина — болото для таких умников, как Халеб, начальник его колесничьего войска. Для настоящего же полководца любое сомнение губительно, и верно нашёптывают ему старые звездочёты отца: кассит перекуплен египтянами, они не раз слышали, как Азылык восхищался мудростью Аменхетепов — египетских фараонов.

Заглянул шатёрник, слуга, занимавшийся разборкой и установкой временного царского жилья во время походов. Едва заканчивалась стоянка, он тотчас разбирал, укладывал царскую комнату в повозку, стараясь не повредить стойки, не запачкать светло-голубую плотную ткань жилища. Со своим повелителем слуга почти не встречался, умудряясь действовать скоро и незаметно. Шатёрник и сейчас не ожидал, что застанет царя внутри обиталища: сторожа уже переправились на другой берег, и следом за ними выстраивались колесницы. Потому он и вошёл открыто, без утайки, наперёд зная, что государь, обряженный в боевые доспехи, следит с берега за переправой, как и было всегда до сих пор. Вошёл и застыл от страха и удивления. Несколько мгновений длилась странная пауза, капля пота застыла на кривом носу слуги. Наконец он молча поклонился и попятился назад. Суппилулиума даже не стал его останавливать, всё ещё раздумывая о казни своего оракула. Надо довершить то, что хотел отец. Самое лучшее будет сбросить кассита в Евфрат, чья вода так пришлась ему по вкусу. Да, так и сделать.

Победно пропел рожок сторожей, означавший, что ничего подозрительного они не нашли и можно начинать переправу. Полководец резко поднялся, встряхнул головой, точно сбрасывая с себя оцепенение, и вышел из шатра.

— Разбирай! — бросил он слуге, дожидавшемуся появления правителя. Шатёрник испуганно поклонился, махнул рукой рабам, призывая их к себе.

Вождю хеттов подвели коня, он лихо запрыгнул в седло, не дожидаясь, пока его могучий Хашша подставит свою руку, натянул поводья, чуть приподнимая коня на дыбы и словно заново обретая прежнюю уверенность. Телохранитель тоже вскочил на коня, везде следуя позади правителя, но последний вдруг сам приблизился к слуге и доверительно шепнул:

— Азылык стар и больше ни на что не годится. Ни к чему его тащить за собой, а вода Евфрата ему приглянулась, — усмехнулся Суппилулиума. — Помоги ему в ней омыться...

Лицо Хашши озарилось довольной улыбкой, касситского пророка он не жаловал.

— Но ни к чему, чтобы всё это видели. Брёвна слишком скользкие, недолго и упасть, — задумчиво добавил царь хеттов.

Хашша покорно склонил голову. Умение молчать и великая преданность хозяину, чьи приказы никогда не вызывали у него даже малейших сомнений, и выдвинули его в число приближённых. Слуга оглянулся, выискивая взглядом оракула, но властитель его осадил:

— Не торопись, я буду переходить последним, а ты с ним за мной. Одного резкого толчка достаточно, чтобы старый волхв, как пушинка, вылетел из седла...

Он не успел закончить фразу, как на обеих переправах, через которые уже двигались колесницы, возникло непредвиденное. Посредине мостов кони вдруг вздыбились, несколько боевых повозок полетело в ледяную реку, возник затор. Суппилулиума привстал на стременах и сразу увидел несколько стрел, вылетающих из густой рощицы на другом берегу. Как там объявилась засада, никто понять не мог. Хеттские лазутчики, успевшие переправиться без затруднений, тотчас отважно бросились на неприятеля, но митаннийские сторожа не спасовали, и мощный град стрел заставил воинов Хатти даже отступить.

Властитель побледнел и, не раздумывая, поскакал к войску, забыв об опасности. Засвистели стрелы над его головой, несколько из них поцарапали бронзовые доспехи, ещё одна чуть не впилась в глаз, но Суппилулиума на виду у всех кружил вдоль берега на коне, раздавая приказы. Появление государя, его громкие ободряющие выкрики своим разведчикам заставили последних воодушевиться. Они, поддерживаемые стрелками основных легионов, снова с яростью бросились на митаннийцев, и те спустя полчаса дрогнули. Через час сопротивление неприятеля было подавлено, однако хетты потеряли больше тридцати ратников и четыре колесницы. Переправа была задержана почти на два часа.

Когда она возобновилась и опасность миновала, Хашша настороженно шепнул государю:

— Что-то колдуна нашего я не вижу, ваша милость!

Суппилулиума оглянулся: все шатры были уже убраны, а на широком горном плато копошились шатёрники, погружая переносные жилища на обозные колесницы. Суетились лекари, перевязывая раненых, но прорицателя меж ними властитель не нашёл. Он кивнул, давая слуге знак к поиску. Тот немедля сорвался с места, вернулся, когда на переправу вступили пешцы.

— Ну?! — прорычал самодержец, взглянув на испуганное лицо телохранителя.

— Ушёл! — прошептал слуга.

— Куда?!

— А в тот лесок, рассказывают, въехал на коне и больше не появлялся, — дрожащими губами вымолвил Хашша. — Никто царского гадателя остановить не посмел, да слуги и предположить не могли, что он бежать собирается. Мало ли зачем, подумали, ему в лесок тот понадобилось, может, коренья какие выкопать...

— Замолчи! — прошептал в ярости царь хеттов. — Найти немедленно! Привезти мне его живым или мёртвым!

Хашша пригнул голову, точно боясь гневного удара мечом от властителя, развернулся и во всю мочь поскакал обратно.

3

Караван митаннийской царицы Айи растянулся почти на версту, поспешая к границам царства, где ждала переправа через полноводный, но уже более спокойный Евфрат, а за ним — вступление в Сирийскую пустыню, край которой они неминуемо захватят, прежде чем приблизятся к Финикии и двинутся вниз вдоль Оронты, небольшой речушки, бегущей на юг и теряющейся в песках.

К сожалению, Сутарна не мог дать жене и часа передышки, понимая, сколь злобен хеттский деспот, который не преминет отправить за ней погоню, и только для того, чтобы забрать принцессу в свой гарем или продать её за немалую цену соседнему властителю. Потому и остался, дабы не дать разбежаться своим подданным, оказать хоть какое-то сопротивление северным злодеям и тем самым задержать войска хеттов, а может быть, и спасти дочь. Он понимал, что ему вырваться живым вряд ли удастся, да он и не хотел проживать нахлебником и бедным родственником у зятя.

Митаннийский царь отдал для охраны жены сто лучших всадников, приказав спешить медленно, дабы не загонять лошадей и пощадить супругу, ослабевшую за время тяжёлых родов. Они простились наскоро, Сутарна уверял, что обязательно догонит её у берегов Оронты или Мёртвого моря. При упоминании о будущей встрече глаза его наполнились слезами, но он тут же заулыбался, скорчил глупую гримасу, стараясь рассмешить жену. Царица даже не всплакнула, обеспокоенная внезапно проснувшейся дочерью и суетой слуг, прилагая все силы, чтобы держаться на ногах и не свалиться в обморок.

Всё это вспомнилось потом, позже, когда плоские крыши Вашшукканни скрылись из глаз, и жаркий ветер приближающейся с каждой новой верстой пустыни дохнул в лицо. В какой-то момент царице захотелось отдать ребёнка кормилице, отправить караван дальше, а самой вернуться назад, чтобы разделить последние часы с любимым супругом. Айя сердцем чувствовала, что свидеться им больше не придётся, как, возможно, и ей одолеть это долгое и тяжёлое из-за длящейся жары путешествие в Египет. Останавливала лишь забота о дочери. Пока она царственно едет посредине каравана, никто не смеет с ней пререкаться, роптать или своевольничать, а кто из воинов станет слушаться кормилицу или придворного лекаря? И ещё оставалась надежда, что муж вырвется из смертельного круга и их нагонит.

Лошади снова убыстрили шаг, и тряска сделалась ощутимее, от чего труднее стало дышать. Царица понимала, что слуги торопятся побыстрее пересечь южный мост через Евфрат, а с ним и границу, дабы перебраться на территорию Сирии, с которой митаннийцы всегда были дружны. Хеттский варвар не станет завоёвывать сирийские города, пока не разрушит митаннийские. А ему за одну неделю с ними не управиться. Но пока они на своих землях, кровожадный Суппилулиума может выслать погоню и их настигнуть.

— Вам плохо, царица? — лекарь Мату наклонился к ней и осторожно взял её руку в свою. — Какая у вас холодная рука! Мы можем остановиться!

— Нет-нет, я понимаю, нам надо спешить, — с трудом выговорила Айя. — Как Нефертити?

— Она спит, эта тряска ей только в сладость, — улыбнулся Мату, не сводя нежного взгляда с царицы.

Он коснулся влажным полотенцем её вспотевшего лба. Молодому лекарю не было и тридцати двух. Высокий, смуглый, голубоглазый, с прямыми прядями тёмных волос и робким, застенчивым выражением лица, Мату, будучи младше на три года Айи, вот уже пятый год был безнадёжно влюблён в неё. Обычно молчаливый, он выражал свои чувства томительными вздохами и восхищенными взглядами, не смея объясниться напрямую. Вот и сейчас Мату бережно держал её руку, чуть сжимая в своей, и властительнице неожиданно стало легче, словно лекарь передал ей часть своих душевных сил.

— Скоро вечер, и дышать станет легче, — доверительно прошептал он. — А на Оронте мы купим лодку и поплывём на юг. То есть мы разделимся. Основной караван пойдёт по суше. Это на случай погони. Они отвлекут тех, кого пошлёт Суппилулиума. Я был на Оронте. Река не очень быстрая, и мы легко будем двигаться против течения, как сейчас, только без всякой тряски. Будто плыть по воздуху, легко-легко. И зной на воде почти не ощутим. А потом поплывём по Нилу. Это большая река. Даже больше Евфрата. Она течёт на север, к Средиземному морю, а нам надо будет спускаться вниз, к Фивам. Туда ходит много парусников. С моря дует сильный бриз, и мы не почувствуем течения, опять помчимся быстро-быстро. По Нилу ходит много кораблей, самых разных: быстроходные ладьи, папирусные лодки, широкие плоты, стоит зазеваться, и вот тебе столкновение. Ночью все плывут с факелами, это очень красиво: огни отражаются в тёмной воде, а наверху, прямо над головой, горят крупные звёзды и тоже отражаются в воде! Это так красиво, что дыхание перехватывает и сердце замирает от странного предчувствия: вот-вот что-то случится такое, от чего вся твоя жизнь переменится и ты заживёшь счастливо и прекрасно... Разве не об этом мы мечтаем?.. Вот вы такая красивая, как богиня Исида, и я постоянно думаю, что боги, посылая вас на землю, эту цель и преследовали, дабы все, глядя на вас, и представляли ту, которую просят каждый день о любви и счастье...

Он оттого столь откровенно и разговаривал с царицей, ибо считал, что говорит сам с собой, только вслух, расставаясь с холмистым пейзажем родных мест. Скоро пропадут из глаз миртовые рощи с ленивыми отарами овец и пастухами, играющими на свирелях, начнутся жёлтые пески пустыни, а с ними и чужая земля. Лекарь вдруг подумал о том, что может никогда сюда не вернуться, и спазмы сжали горло: его родители ещё были живы, они отказались покинуть столицу, и что теперь станет с ними, пощадят ли их враги?.. Слезинка невольно скользнула по щеке, он смахнул её, украдкой взглянув на царицу, и неожиданно побледнел: она лежала с закрытыми глазами, чуть приоткрыв рот, и ему показалось, что Айя умерла. Несколько мгновений Мату не отводил от её красивого заострившегося лица пристального взгляда, потом приблизился к губам, стараясь понять, дышит ли она, и в этот миг властительница широко открыла веки, замерла, увидев лекаря так близко. Он же коснулся щекой её губ, ощутил жаркое дыхание и лишь тогда резко отстранился, поднял голову, перехватив изумлённый взор Айи. Почти минуту они не сводили восхищенных глаз друг с друга.

«Как странно, — вдруг подумала царица, — ещё два часа назад сердце моё разрывалось от отчаяния при одной мысли, что мне предстоит долгая разлука с мужем, а быть может, и вечное расставание. Ещё два часа назад я и подумать не могла о том, что мне может понравиться посторонний мужчина, я с радостью буду принимать его нежные ухаживания, и они мне понравятся... Он будет целовать, гладить мою руку, а моё сердце станет замирать, как в тот первый миг влюблённости, когда я полюбила своего мужа. Как всё странно...»

— Простите, царица, я так испугался, вы замолчали, и я подумал... — он смутился и опустил голову.

— Я, кажется, заснула...

— Простите меня, что разбудил вас! — огорчился Мату. — Попробуйте снова закрыть глаза и немножко подремать, а я покараулю ваш светлый сон...

Она улыбнулась и закрыла глаза. Он погладил её руку, коснулся губами тонкого запястья. Если примчатся дикие слуги хеттского вождя, лекарь умрёт, но защитит свою госпожу. В его шкатулке лежала тонкая трубка с отравленными стрелами. Напора воздуха во рту хватало, чтобы послать стрелу на десять метров. Лёгкий укол, и никакое противоядие не могло спасти несчастного. Мату никому не позволит даже дотронуться до царицы. Он был счастлив. Ему хотелось, чтобы это путешествие никогда не кончалось.

Хашша миновал небольшой смешанный лесок с пушистыми коротконогими соснами, которые вполне дружелюбно уживались с порослью ещё молодых дубков и завезённых с севера кедров, выскочил на развилку трёх дорог, расходящихся в разные стороны, и в растерянности остановился. В горле сразу же пересохло от жажды. Он стал оглядываться по сторонам, не зная, что ему делать, но от одной мысли о возвращении в войско с пустыми руками, без головы оракула, в тревоге зашлось сердце: властитель не простит, если расторопный слуга упустит этого кассита-изменника. Азылык не мог далеко уйти, лошадёнка у него была не из лучших. Ещё при подходе к Евфрату телохранитель заметил, как жеребчик прорицателя чуть припадает на заднюю ногу, видно, подкова сносилась и образовалась мозоль. Заспинник государя ещё тогда предупредил о том гадателя, посоветовав взять запасную лошадку. Интересно, последовал ли кассит его совету?.. Он вроде не из дураков.

Хашша спрыгнул на землю, как барс, выгнул спину, упал на колени, пытаясь отыскать хоть на одной из дорог, среди мелких камней, следы только что проскакавшего всадника, и на второй тропе телохранителю повезло. Оказалось, старый прорицатель так и не сменил своего жеребчика, и передние копыта, продавливаясь, хорошо отпечатались на песке среди камней.

— Авва! — радостно взвизгнул слуга, вскочил на своего конька и ринулся в погоню. К счастью, его жеребец тотчас понял, чего хочет хозяин, и понёсся во весь опор. Через две версты впереди показалась тёмная фигура всадника, и Хашша сразу же узнал в нём прорицателя: тот еле плёлся на своём хромоногом. Телохранитель издал победный клич, выхватил меч, чтобы привезти повелителю голову беглеца, но внезапно передумал, решив, что государю будет приятнее самому понаблюдать за казнью негодяя, и вознамерился взять оракула живым. Впрочем, к тому всё располагало: сила и мощь государева заспинника не шли ни в какое сравнение с тощим и неуклюжим гадателем, который даже не имел меча, чтобы защитить себя.

Заслышав крик и топот копыт за спиной, Азылык обернулся, узнал Хашшу и стал разворачивать своего конька, ещё плохо понимая, что стряслось. Но вглядевшись в злобный и торжествующий лик телохранителя, оракул быстро обо всём догадался: властитель, прогнав его прочь, вовсе не собирался оставлять его в живых. Впрочем, так поступали с оракулами во многих странах, если те вдруг становились неугодными, а попытка Азылыка сбежать лишь ускорила трагическую развязку.

— Отправляйся живо за мной, мерзкий гадатель! — подлетев к прорицателю и дико тараща глаза, проорал Хашша. — Властитель тебя требует! Следуй за мной!

Но Азылык не двинулся с места, не считая достойным даже объясняться с глупым слугой.

— Ты что, оглох, баран касситский?! — прорычал телохранитель и, выхватив меч, лихо закрутил им в воздухе. — Или хочешь своей бараньей башки лишиться?!

Тяжёлым, почти неподъёмным мечом он владел отменно, прорицатель не раз с восторгом наблюдал за его ратной ловкостью. Вот и сейчас слуга властителя жонглировал им, как коротким и невесомым кинжалом, описывая большие круги и затейливые росчерки в утреннем воздухе. Это фехтование приводило самых грозных неприятелей в подавленное состояние, и те обычно отказывались от дальнейшего сражения. Эту ритуальную угрозу Хашша и взялся исполнить, как бы доказывая Азылыку, сколь опасно с ним шутить. Большой меч уже набрал свою силу вращения, слуга заводил его на последний круг, чтобы после этого нанести решающий удар, как вдруг огромный клинок резко отклонился и перерубил телохранителю горло. Заспинник властителя выпучил от удивления глаза, захрипел, кровь тёмной струйкой брызнула изо рта, и он, как мешок, рухнул с лошади на каменистую тропу. Ноги вздрогнули от резкой судороги, пробежавшей по телу, и крохотный мотылёк души, вырвавшись с последним выдохом, растерянно запорхал над телесной тушей. Азылык даже представлял его душу мелким летающим жучком, столь неразвитой она ему представлялась, но оказалось, что Хашша был человеком тонким и ранимым, скрывавшим эти не свойственные воину черты за внешней напускной грубостью.

Мотылёк посмотрел на оракула большими грустными глазами, всё ещё не понимая, как, не двигаясь с места, прорицатель смог изменить движение меча, всегда ему подвластного? Однако Азылык, хоть и смотрел на него, но не проронил ни слова, лишь склонил голову, как бы прося прощения за это смертельное движение меча, свершившееся по его воле. Так и не дождавшись объяснений, мотылёк вспорхнул и полетел в сторону Евфрата, чтобы проститься с властителем, которого по-своему любил. Три дня ему ещё отпущено незримо порхать на земле, а за это время боги решат его дальнейшую судьбу: какое существо наделить его душой — травинку, козявку или носорога. Хашша не скоро вернётся на землю в человеческом обличье. Пройдёт семь или восемь веков, прежде чем придёт его черёд снова стать двуногим и говорящим. И пригодятся ли тогда его воинские доблести?..

— Интересно, какая же душа у Суппилулиумы? — провожая долгим взглядом мотылька, промолвил вслух прорицатель. — Какой-нибудь сурок с крыльями? До орла, несмотря на принадлежность к царскому роду, ему не дотянуть.

Оракул слез со своей хромоножки, по-дружески похлопал её по спине и пересел на вороного конька заспинника. Неожиданно погрустнел, шумно вздохнул и посмотрел в сторону Евфрата, куда улетел мотылёк Хашши. Взгляд был долгий и летящий, как стрела.

Она в то же мгновение долетела до берегов Евфрата, намного опередив душу телохранителя и, превратившись в тонкую невидимую иглу, впилась в спину хеттского вождя меж лопатками. Тот резко выпрямился, почувствовав странный укол, развёл в сторону руки, поморщился. Войско уже выстраивалось на прибрежной дороге, чтобы ускоренным маршем двинуться на Вашшукканни, военачальники отдавали последние приказы, выравнивая линии и промежутки между колоннами, ожидая, когда затрубят рога и можно будет выступить. Убитых похоронили тут же, без особых почестей. Самодержец спешил, подгоняя тысяцких и сотников, как колесничих, так и конных, юлой крутился на одном месте, готовый, не раздумывая, кинуться в битву. И вдруг этот странный укус меж лопаток, заставивший его сразу же сникнуть, отвести коня в сторону и почти на час позабыть о спешке. Яростный огонь угас в зрачках, ослабла в руках узда, и уши неожиданно заложило, да так, что повелитель перестал слышать земные звуки. Самодержец медленно оглянулся и посмотрел в ту сторону, где ещё утром располагался их лагерь. Послышался странный хрипловатый смешок, и Азылык вдруг заговорил столь отчётливо, словно стоял у него за спиной. Полководец резко обернулся, но вокруг никого не было, он один стоял на берегу реки.

— Нечего суетиться, надо возвратиться и разбить лагерь на прежнем месте, — проговорил прорицатель тем спокойным голосом, каким всегда давал ему советы. — Время не для войны, ты же сам это чувствуешь!

— Но мы сами только что снялись оттуда! — опомнившись, ответил правитель, с трудом сопротивляясь воле гадателя. — Да и безрассудно возвращаться назад, коли мы пришли завоёвывать чужое государство! Это равносильно бегству!

— Это не бегство, а тактический манёвр, — успокаивая, проговорил прорицатель, и снова послышался его хрипловатый смешок. — Нельзя, не проверив дороги, вести своё войско! Тридцать ратников ты уже потерял, не получив ни пяди чужой земли! Так разве ведут войну?! Опомнись! Кроме того, можно договориться с Сутарной, и он добровольно станет платить тебе дань. Ты же, не потеряв ни одного ратника, достигнешь своей цели, как это случилось в Хайасе. Разве ум слабее меча?.. Ты прогнал меня, потому что тебе приятнее достигать цели своим путём, выказывая личную храбрость. Тебя раздражает моя правота, мои советы. Но разве они дурны? Разве я не пекусь о твоём благе? Меня оскорбила твоя неблагодарность, и я ушёл. Так не поступают с теми, кто много лет служил тебе верой и правдой!

— Чего ты добиваешься?! — взревел властитель. — Ты хочешь сломить мой дух, сделать из меня свою тень! Но я этого не хочу! И я всегда сам буду решать, что мне делать и куда вести своё войско! В Митанни, в Сирию, Египет, куда мне заблагорассудится, и никто меня не остановит! Слышишь, никто! И уж тем более ты и твои глупые предсказания! Я один хочу царствовать на этой земле, и другого властителя, кроме меня, не будет!

В ответ послышалось странное шелестение, и правитель услышал насмешку оракула. Он разъярился ещё больше, выхватил меч, готовый наказать обидчика, обернулся, но заметив потрясённые взгляды своих военачальников и всего войска, терпеливо ожидающих приказа полководца, успокоился и вложил меч в ножны.

Прошло полтора часа после отъезда Хашши, войско давно переправилось через Евфрат и теперь в молчаливом изумлении взирало на своего повелителя, в одиночестве застывшего на берегу Евфрата и не сводившего пристального взгляда с того места, где недавно был разбит их лагерь. Суппилулиума, будто позабыв обо всём на свете, поджидал слугу, проклиная его тупую преданность и столь долгое отсутствие. Телохранитель, конечно же, не ребёнок, не заплутает и найдёт их, если они без него двинутся дальше. Но правитель жаждал увидеть не своего заспинника. Ему вдруг захотелось взглянуть на самоуверенный и обычно безмятежный лик оракула, насладиться тем, как провидец станет вести себя в предсмертный миг.

Царь, как никогда, жаждал его смерти. Вот уж где ему потребуется мужество.

Стоило, конечно, признать, что утренние опасения Азылыка оказались не напрасными: при переправе их поджидала засада, и прорицатель это почувствовал. Не исключено, что и митаннийские волхвы теперь ворожили им несчастья, ибо другого способа спастись у Сутарны не было, потому они и поставили прочный заслон видениям хеттского оракула, и тут властитель зря на него рассердился. Однако гадатель посмел без его разрешения уйти из лагеря, сбежать, как изменник, а значит, опять же, достоин смерти. И эти мстительные желания, подобно голодным псам, разрывали его душу на части и не давали ему отправиться дальше.

Военачальники, сидя на конях, сиротливой группой держались в десяти шагах от властителя, испуганно перешёптывались, недоумённо поглядывая на него и не смея напомнить, ради чего они пересекли границу чужеземных владений, ибо хорошо знали беспощадный гнев государя. Он же точно повис в петле, в которую сам влез и которая с каждой секундой всё сильнее затягивалась. Прошёл почти час, ни Хашша, ни оракул не появлялись, а войско не трогалось с места. И вдруг Суппилулиума с кем-то заговорил, а через мгновение яростно закричал, выхватил меч, точно желал отомстить обидчику. Такого никогда с государем не случалось. Начальник колесничьего войска и первый военный советник правителя Халеб первым не выдержал и приблизился к нему.

— Может быть, отправить несколько человек на поиски телохранителя, ваша милость? — почтительно склонив голову, осмелился вымолвить военачальник.

Суппилулиума метнул на него гневный взгляд, приподнялся в седле, снова уставившись на другой берег Евфрата, словно оракул со слугой должны были вот-вот объявиться.

— Ну хватит дуться и метать молнии! Вернись на прежнее место, и тебе самому станет легче, — снова прошептал лисьим шёпотом Азылык. — Не томи людей своей бездеятельностью, приободрись этим мудрым решением!

— Заткнись! — в голос прорычал вождь хеттов, и Халеб, приняв эти слова на свой счёт, опустил голову и, побагровев от столь унизительного оскорбления, вернулся на своё место. «Гнойный царь!» — с яростью прошипел он про себя.

Правитель же не знал, что делать. Злость настолько скрутила его, что, появись в сей миг Хашша с оракулом, властитель приказал бы повесить обоих. Уже солнце выкатилось в зенит и запалило так, что лица воинов покрылись потом. Рассеянные дозоры митаннийцев наверняка за это время успели достичь своей столицы, а потому неожиданности в появлении хеттов у вражеских городских стен не будет. Но пропажа главного оракула — а молва об этом мгновенно распространилась среди войска — заставила всех приуныть ещё больше, и знак будущей беды уже многим рисовался в воздухе.

И точно почувствовав, как меняется настроение воинов, самодержец невероятным усилием воли разорвал петлю злобы, вытащил меч из ножен и, взмахнув им, воскликнул:

— Благодарю всех за чёткую и быструю переправу через Евфрат! Впереди богатые земли митаннийцев! Нас ждут слава и богатства! Вперёд, сыны мои! Прославим имена хеттов, да так, чтоб ваши дети и внуки гордились этими битвами и победами!

Властитель умел вдохнуть боевой дух в своё войско. Не успел он выкрикнуть последние слова, как воины троекратно хором ответили ему: «Вперёд! Вперёд! Вперёд!». Суппилулиума проехал в начало колонны, дал знак сигнальщикам, и те протрубили начало похода.

Войско выступило. Впереди него на расстоянии сорока-пятидесяти метров покачивались в сёдлах дозорные на тот случай, если на пути приготовлена засада или они заметят приближение вражеской конницы.

Ещё Азылык представил ему все ответные шаги Сутарны, едва тот узнает о нашествии хеттов. К тому времени царица Айя разродится, а если даже этого не произойдёт, правитель всё равно отправит её к дочери Тиу в Египет, ибо на серьёзный отпор он не способен, однако и сдаваться не собирается. И будет биться до конца.

Суппилулиума, услышав это предположение оракула, задумался. Если придётся сражаться за каждое поселение, нарываться на засады и крепости, то в таких мелких осадах и стычках он потеряет немало воинов. А коли Сутарна так любит свою жену и свой приплод, то стоило бы схватить царицу да таким образом принудить правителя к сдаче. Он даже не стал советоваться с Азылыком, снарядил сто всадников и под видом купеческого каравана отправил их в обход границ Митанни, дабы те схватили царицу Айю и тут же подали царю весть о том.

И теперь, продвигаясь вперёд, Суппилулиума раздумывал, успеет или нет его сотня перехватить царицу. Хорошо бы успела. Взмахнув рукой, он призвал к себе Халеба. Тот подлетел к правителю.

— Какая у нас потеря во времени с первоначальным планом?

— Около четырёх часов, повелитель.

— Значит, царица подбирается к границе с Сирией, а нам ещё не меньше двух часов до митаннийской столицы, — проскрежетал зубами царь хеттов.

— Мы замешкались с переправой, — напомнил Халеб.

Суппилулиума ничего не ответил, махнул рукой, отсылая его обратно.

Дорога, взмыв на гребень, резко пошла вниз, в долину. Отряд дозорных находился уже там, когда на глазах всего войска он неожиданно исчез, словно провалившись под землю. Когда авангард хеттского войска спустился к тому месту, где пропали сторожа, перед воинами открылась страшная картина: прямо на дороге была вырыта огромная яма, усеянная острыми кольями. Ловушка была мастерски укрыта, и сработала она по чьей-то злой воле, но поиск злоумышленников ничего не дал. На острых кольях погибли семнадцать человек, трое ещё оставались в живых. Суппилулиума резко оглянулся, бросив испепеляющий взгляд назад, точно ненавистный враг преследовал их по пятам, ноздри правителя хищно раздулись, однако он не произнёс ни слова. Лишь на мгновение закрыл глаза, пытаясь заново обрести хладнокровие.

— Вперёд, мои воины! — опомнившись и приподнявшись в седле, громко выкрикнул вождь хеттов и, выхватив меч, закрутил им в воздухе. — Мы превратим эту страну в пустыню!

4

Азылык стал четвёртым жильцом тюремной камеры на окраине Фив, куда его сдали уруатрийские купцы. Поначалу они с радостью взяли одинокого путника в свой караван, направлявшийся из Уруатри в Египет, куда коробейники везли мёд, пеньку и драгоценные камни, кормили несчастного беглеца, спасшегося от тирании хеттского царя — так оракул им представился, упросив взять его с собой, ибо, бежав от Суппилулиумы, не захватил с собой даже куска хлеба и глотка воды, странствовать же одному по зыбучим пескам пустыни весьма опасно.

Прорицатель вёл себя тихо и незаметно, в длинные разговоры не вступал, свои провидческие способности не обнаруживал. Он давно ощущал на себе раздражение правителя, которому не нравились его предсказания, ставящие под сомнение великий полководческий дар хеттского царя. Однако и лгать провидец не мог. А почувствовав, что властитель готов с ним расправиться, он и решил бежать.

Через месяц купцы прибыли в Фивы. И совсем неожиданно для гадателя торговые люди запросили с Азылыка плату за весь месяц: его кормили, поили, угощали даже вином, а они люди небогатые и просят возместить нанесённый им ущерб. Это требование так ошеломило провидца, что он ничего не мог возразить коробейникам. И дать ему было нечего, кроме своих ветхих одежд, ибо за всё время службы у хеттского царя никаких богатств не накопил, да и такой привычки не завёл. И, видимо, чрезмерная молчаливость незнакомого путника заставила купчишек заподозрить его в нежелании их отблагодарить. Он развёл руками, смущённо улыбнулся, не зная, чем может заплатить, ибо ничего не имел. Купцы, увидев, что Азылык улыбается, значит, строит насмешки над ними, схватили его за руки и потащили в тюрьму. Так он и попал в камеру к трём узникам: двое из них, в летах, с гладкими телами, одетые в хорошие юбки, которые носили состоятельные египтяне, держались отдельно, третий же был молод, худ и смазлив. Наряженный в шаровары и яркую рубашку, он ликом и одеждами походил на иудея из Палестины. С этим торговым народцем гадатель не раз встречался в Хатти. Попав в тюрьму, провидец вдруг вспомнил, что оставил в уруатрийском караване своего вороного конька — последние пустынные вёрсты он ехал на верблюде, — который стоил весьма немало и мог бы возместить все затраты. Он и сам собирался подарить его коробейникам, ибо намеревался остаться в Фивах, в Египте, и прожить здесь остаток жизни, ибо нигде больше он не смог бы чувствовать себя защищённым от мести Суппилулиумы.

Египетские судьи всегда уважали иноземных купцов, и наказание последовало скоро. Его оправдания даже не стали слушать. Чиновники, удостоверившись в том, что Азылык сам попросился в караван и кормился за счёт коробейников, тотчас вынесли приговор: коли странник не может оплатить щедроты торговых людей, его приютивших, то обязан в принудительном порядке заработать эти деньги и в следующий их приезд в Фивы вернуть им затребованную сумму, равную трём мешкам зерна, а до этих пор Азылык будет находиться в тюрьме. Оракул побледнел, ибо в его сознании сразу же возникла страшная картина, как на обратном пути купцы сталкиваются с одним из конных разъездов Суппилулиумы, и все они гибнут от рук разъярённых воинов, не нашедших в Митанни тех богатств, о каких мечтали, а потому его обвинители больше никогда не вернутся в Фивы. И даже сам оракул не мог ответить себе, сколько он просидит в тюрьме. Охваченный ужасом, он попытался напомнить торговцам о своём вороном скакуне, оставленном в караване, он стоит трёх мешков зерна, но коробейники сделали вид, что не понимают, о чём им твердит обманщик. Не выдержав, Азылык воззвал к совести уруатрийских купцов, но те лишь пожали плечами.

— Мы не ведаем, о чём говорит этот несчастный, — поклонившись судьям, ответили они.

— Я могу спасти от тех напастей, что подстерегают вас на обратном пути! — в отчаянии выкрикнул им Азылык, но вызвал у них лишь ироническую улыбку.

— Мы не первый год ездим в Египет с нашими товарами и про все напасти давно наслышаны, — поджав губы, надменно ответили купцы. — И свою охрану имеем.

— Что ещё хочет сказать ответчик? — вопросил судья.

— Мне нечего больше сказать этим нечестным людям, — вымолвил оракул.

— Именем Маат, богини правды и порядка, приговор утверждается, и никто, кроме фараона Аменхетепа Третьего, не вправе его отменить! — твёрдо проговорил судья.

Азылык вернулся в камеру удручённый. Впервые он столкнулся с несправедливостью, провидеть и противостоять которой не мог. Раньше он не считал, сколько ему лет. Плыл и плыл по реке времени, легко справляясь с любыми водоворотами, не жаловался на недомогания. А тут всё чаще стал замечать знобкий ветерок на спине, заныли ноги, испытывая чрезмерный холод. «Видно, ушла молодость и подползает дряхлая старость, — с грустью заключил он. — Вот уж не думал, что в узилище её встречать стану!»

Семнадцатилетний Илия из Палестины быстро прибился к нему, обрадовался, что Азылык его не прогнал, рассказал ему свою историю. Сам он из земли Ханаанской, его селение располагается близ городка Хацор. Он вырос предпоследним, седьмым ребёнком в семье, пас скот вместе с братьями. Пятеро старших братьев родились от Анаат, первой жены отца Илии, Иафета, сам же Илия вместе с младшей сестрой Деборой были детьми Иаили, второй жены главы рода. И все жили мирно, всем делились, любили друг друга. Но однажды старшие братья выпили лишку неразбавленного вина, заснули, за овцами недосмотрели, те разбрелись, и двух из них так и не нашли. Отец сам провёл строгое дознание. Все наплели с три короба: про немыслимый ветер, который вдруг поднялся и превратился в песчаную бурю. Она будто чёрным занавесом сокрыла всё стадо и самих пастухов посшибала с ног. Получалось так, что они ещё счастливо отделались, потеряв только двух овец. Так старший, Иуда, вмиг сочинил эту сказку и всем наказал лгать. Илия же увидел печальные глаза отца и не смог повторить эту наглую ложь, без утайки выложил, что братья купили вина в складчину да весь бурдюк выпили, а Иуда, отправившийся пасти в ночную, заснул и за овцами не проследил. Отец выпорол всех сыновей — а старшему, Иуде, досталось больше других — и похвалил Илию, купил ему яркие красивые одежды, но с тех пор нарушилась дружба между братьями, невзлюбили они Илию: шпыняли, обидными прозвищами награждали, колючки в сапоги подкладывали, но и он не отставал, отцу про любые проделки братьев тотчас доносил. Эта глухая вражда длилась два месяца. И однажды братья так обозлились, что побили его, яркие одежды в клочья разорвали, а потом, испугавшись, что отец обо всём прознает и гнев его будет страшен, продали брата проезжим купцам. Сам-то Илия ничего не помнил, очнулся уже в караване, вокруг чужие люди. Они ему и рассказали, как его, побитого, в рваных одеждах, отдали в рабство за три сикля серебра, что равнялось трём быкам или пяти овцам, и просто так отпустить его на волю купцы не могут. Если возвратит им Илия понесённые утраты, они не станут принуждать юношу.

— А что я мог вернуть? Мне даже прикрыть свою наготу было нечем, когда меня в Фивы привезли, — Илия откусил лепёшку, которую им вместе с кувшином воды выдавали на ужин. — Но мне повезло. Отдали меня в услужение первому конюшему фараона, и тот повелел мне следить за порядком и чистотой в доме. Скоро я заслужил такое доверие хозяина, что повелевал всеми слугами, распоряжался полностью хозяйским добром, и он доверял мне, а я никогда его не подводил. И хоть обедал не за хозяйским столом, но ел всё то же, что и хозяева, ни в чём меня не ограничивали. Одежд хозяин мой подарил мне столько, что в двух шкафах не умещались, да из таких красивых тканей сшитые, что сам фараон бы позавидовал. Жить да радоваться!.. Я про себя даже братьев своих поблагодарил, ведь не избей они меня тогда, не продай купцам, до сих пор бы овец пас в палестинской глуши, а тут Фивы, столица Египта; поглядеть на два восемнадцатиметровых колосса Аменхетепа уже счастье, а какие дворцы, пирамиды с усыпальницами, сфинксы! Узреть такую красоту царь любого государства мечтает, а тут мне, простолюдину, увидеть довелось! Разве не счастье?..

Илия неожиданно умолк. Азылык тоже молчал, не требуя продолжения. Он мог, конечно, проникнуть в его мысли и узнать, что произошло с молодым ханаанином, но ни к чему это, Илия сам обо всём расскажет. Уж очень выговориться ему хочется. Да и что ещё делать узникам? На работу оракул не напрашивался, хотя тюремные служители вежливо напоминали: пока он долг купцам не возвратит, его за порог узилища не выпустят, однако и не принуждали к трудовой повинности. Но какой смысл работать, коли купцы вряд ли вообще появятся? А долг он обязан возвратить только им. Тогда они забирают свою жалобу, и только тогда оракула отпустят. Заколдованный круг. Однако многие из узников работали ещё и для того, чтобы прикупать себе еду на базаре, ибо заключённому выдавали лишь две лепёшки в день, утром и вечером, и литр воды.

Двое состоятельных египтян, которые до сих пор с ними даже не заговаривали, вот уже больше месяца держались отдельно от них, в другом конце камеры. Любопытно было и другое: они почти не общались и друг с другом. Зато с утра они садились поближе к дверям, вздрагивая от каждого шороха, а едва заслышав шаги надзирателя, они, как по команде, поднимались и стоя его ожидали, точно он принесёт с собой и их долгожданное освобождение. Но шёл день за днём, а заточение их продолжалось, лица их всё больше мрачнели, а однажды Азылык даже услышал, как всхлипывает во сне торговец вином, поставлявший его ко двору фараона. Оракул давно вызнал, кто они такие. Виноторговца отправили в узилище за то, что он, поехав по велению властителя за сладким греческим вином, не довёз его до Фив, ибо по дороге на караван напали разбойники и разграбили его. Второй узник был хлебопёком фараона. Одна из лепёшек оказалась горькой, ибо в тесто случайно, по недогляду хлебопёка, попал мышиный помёт, и именно она досталась правителю. Аменхетеп так же отправил его в тюрьму. Оба ждали приговора фараона, каждое утро молили Амона-Ра и Осириса о пощаде, хоть хлебопёк и не считал себя виновным, и все дни только тем и занимались, что вслушивались в шаги, шорохи и звуки, доносящиеся из-за тяжёлых дверей с запорами. К вечеру же, не дождавшись освобождения и помолившись о спасении своим богам, не забыв милость и фараона, они с надеждой ложились спать.

— Вот вы, наверное, смотрите на меня и думаете: молодой, неопытный, а ему один из первых служителей фараона все свои богатства доверил! — помолчав, продолжил свой рассказ Илия. — Вот мальчишка и не выдержал, запустил руку в чужой карман, а его поймали да в темницу свели. Ведь так, я не ошибся? — глаза мальчишки озорно блеснули в темноте.

Азылык глотнул холодной воды и, разорвав свою лепёшку, протянул половину Илие.

— Я больше не хочу, — неуверенно проговорил мальчишка. Он и сам не заметил, как проглотил свой ужин и теперь с жадностью посматривал на ужин Азылыка.

— Бери, я отвык много есть вечерами, — весомо сказал оракул. — А ночью её могут стащить мыши.

— Да, тут мышей хватает! — радостно усмехнулся Илия, забрал половину лепёшки и, отщипывая по крохотному кусочку, стал, жадно причмокивая, жевать. — Иногда так расшумятся, что заснуть не дают. Хорошо, что я их не боюсь. Бьюсь об заклад, что вы, верно, про меня все так и подумали?

Оракул не ответил. Его так и подмывало самому досказать концовку этой занятной истории, дабы оглоушить мальчишку своими способностями провидца, щёлкнуть его по красивому прямому носу и посмотреть, как с него слетит эта шелуха детской заносчивости. Но прорицатель промолчал. Суппилулиума теперь не успокоится, пока не найдёт гадателя и его не уничтожит. И вовсе не потому, что Азылык уничтожил любимого телохранителя Хашшу, ушёл от властителя и тем самым бросил ему вызов. Всё это мелочи, сухой песок. И вовсе не потому, что провидец хорошо знает все слабые черты в характере правителя, тайны его души. И это бы полбеды. Страшнее всего то, что провидец сумел проникнуть в душу царя хеттов, в его сознание, способен проникать туда в любое время и шарить по всем сусекам и полкам, выскребая его планы и умыслы. Такого никто бы не потерпел, а уж Суппилулиума тем более. И наверняка он уже разослал своих тайных живодёров по всем углам с приказом найти и уничтожить Азылыка, отправил тех, кто хорошо знал оракула в лицо и будет есть землю, умрёт, но колдуна сыщет. Поэтому чем позже кто-либо догадается о его талантах, тем дольше он будет избавлен от мести ищеек Суппилулиумы.

— Я вижу, вы так и думаете! — рассмеялся Илия.

— Что ж, и такое возможно.

— Вот! — обрадовался Илия, которому очень хотелось, чтобы Азылык поверил именно в эту его вину. — И начальник тюрьмы почему-то так же настроен, хоть и знает истинную причину моего заключения, но в неё он не верит и склонен считать меня мелким воришкой. Говорит, что у меня плутоватые глаза. Что, это правда?

Оракул взглянул на Илию, цвет больших и красивых глаз которого был похож на тёмно-коричневые пески Сирийской пустыни, и слабая улыбка озарила узкий лик прорицателя. Природа наградила этого мальчишку столь притягательной красотой, что даже угрюмый начальник тюрьмы воспылал симпатией к палестинцу, позволяя ему выходить из камеры, приносить обеды для тех, кто мог заказать их на стороне, и даже посылал красавца со своей служанкой на фиванский базар, ибо никто не умел столь ловко торговаться и сбивать цену у самых скупых мясников и зеленщиков. Главный тюремщик не мог нарадоваться на молодого ханаанина.

— Так у меня плутоватые глаза... — Илия вдруг запнулся. — Я опять забыл ваше имя!

— Азылык. Можешь называть меня на «ты»!

— Спасибо, Азылык...

— У тебя хорошие глаза.

— Так вот, я не взял ни копейки у своего господина. Он мне остался ещё должен! А случилось то, чего я и предположить не мог. Доброта хозяина моего чёрной завистью отозвалась в сердцах тех слуг, кто давно уже служил ему и надеялся сам занять моё место. Сам знаешь, чтобы заслужить ласковое слово или одобрение господина своего, надобно не лениться. А в моём положении ещё и строго спрашивать с остальных, наказывать нерасторопных. А на всех не угодишь. Иной считает тебя ничтожеством лишь потому, что ты бедный ханаанин, сумевший освободиться от рабских оков — а к тому времени я уже выкупил себя и стал свободным — и заслужить уважение одного из царедворцев. И такого врага я себе нажил. Его звали Синхет, он был тоже бедняком, но египтянином. И вот однажды у хозяина с пурпурной ленты пропал золотой скарабей, украшение, которое мой господин надевал по праздникам. Учинили обыск в доме, но нигде его не нашли. Тогда Синхет и говорит хозяину: «Мы обыскали все комнаты, но не заходили ещё в покои нашего начальника Илии. Стоит и его проверить». Я отвечаю с обидой: «Я готов открыть свой ларь, только вряд ли там найдётся это украшение!» Но Синхет настоял. Все отправились в мои покои, я шёл с открытой душой, улыбаясь, при всех открыл свою корзину, где хранил вещи, и вдруг там, на дне, я обнаружил скарабея.

Илия шумно вздохнул, слёзы навернулись у него на глаза, и он отвернулся, чтобы скрыть их. Азылык не торопил его.

— Мне показалось, что земля разверзлась у меня под ногами! Я зашатался, ибо ничего не мог сказать в своё оправдание, от такого вероломства куда-то пропали все слова, а мой господин ждал их, ибо и он был потрясён. Вот в какое я попал положение. Ты работал когда-нибудь на больших господ?

— Не приходилось.

— Значит, тебе этого не понять. Запомни: они так уж все устроены, что из всех качеств ценят в слугах два: честность и преданность. Хозяин удалил всех, и мы остались с ним наедине. Он мог сразу же выгнать меня из дома с позором или отправить в тюрьму без всяких объяснений, но он решил всё же узнать, почему я поступил столь неблагодарно. Я в волнении приготовился объяснить моему господину, что всему виной зависть остальных слуг и прежде всего Синхета, но хозяин неожиданно заговорил о другом: «Я надеюсь, что ты, Илия, не станешь сейчас обвинять тех, кто находился под твоим началом, а приведёшь мне такие доводы, которые полностью подтвердили бы твою невиновность, — проговорил он. — Ибо я не хочу рассорить своих слуг друг с другом. Итак, я жду!». Я снова окаменел, ибо не знал, что сказать ему. Другой причины у меня не было. «Так тебе нечего мне сказать?» — уже суровым тоном повторил он, но я молчал, набрав в рот воды, и мой господин, выждав паузу, хлопнул в ладоши, позвал Синхета и приказал отвести меня в тюрьму, обвинив в краже золотого украшения. Вот так я здесь и очутился, — на лице Илии вспыхнула грустная улыбка. — Мой хозяин был несомненно умный человек, он сразу догадался, что я не брал этого жука, но вдруг решил придумать мне испытание, которого я не выдержал. Так иногда мне кажется, когда я вспоминаю наш последний с ним разговор. Вы тоже умный человек, Азылык, какое ваше будет мнение?

Азылык улыбнулся, взглянул на ханаанина и утвердительно покачал головой.

— Я вижу, эти стены помогают выучить азбуку мудрости, — тихо произнёс он. — Синхет наговаривал на тебя, он знал, как восстановить против тебя хозяина, ибо всё время передавал ему, что ты кичишься своей мудростью и догадливым умом, вот он и придумал тебе простую ловушку, из которой ты не смог выбраться.

— А как из неё можно было выбраться? Что ты ответил бы моему господину?

— На самом же деле ответ прост. Свои украшения многие знатные египтяне хранят в кипарисовых или сандаловых ларцах, ключи от которых они носят на поясе и не снимают, даже ложась спать. Твой господин спит чутко, и невозможно снять ключ, открыть ларец, взять золотого скарабея, а потом снова прикрепить ключик к поясу, не разбудив первого конюшего. А потому без его согласия никто не мог взять украшение. А значит, господин решил испытать тебя. Ты же, не ответив на столь простую загадку, настолько рассердил его, что он, вспомнив твои самовосхваления, и решил наказать тебя столь неожиданным способом.

— А он казался мне самым мудрым и добрым человеком на свете, — вздохнул Илия.

Вечер давно опустил свой полог, зашло солнце, и они шёпотом разговаривали друг с другом в фиолетовом сумраке ночи. Уже послышалось шуршание песка, мыши не спеша выходили на ночную охоту. Духота, царившая днём, угасала, и первые струйки небесной прохлады вместе с тусклым светом звёзд проникали сквозь узкие щели окон.

— Пора ложиться, а то завтра будем ходить, как два сонных крокодила, — улыбнулся Илия. — Ты видел, как ходят сонные крокодилы?

— Нет.

— Я тебе как-нибудь покажу! Когда мы выберемся отсюда. Ты веришь, что мы выберемся отсюда?

— Мне бы хотелось, — отозвался Азылык.

Наутро — обычный завтрак из овощей и пшённой каши, политой оливковым маслом, которое доставалось четырём узникам благодаря Илие. Египтяне, хоть и по-прежнему держались наособицу, но вели себя несколько возбуждённо, разговаривали между собой больше обычного и бросали в сторону соседей странно интригующие взгляды. Илия первым обратил на это внимание и сам спросил, что их беспокоит. Сановные узники переглянулись, один из них, торговец вином, переборов нерешительность, впервые заговорил с ханаанином. Их беседа длилась чуть более получаса. Азылык в неё не вмешивался, несмотря на то, что неплохо знал египетский язык и слышал, о чём шёл разговор. Торговец вином и хлебопёк рассказывали юноше о том, кто они такие, как попали в тюрьму, а после этого и свои сны, которые вот уже третий день мучили обоих. Они чувствовали, что сновидения вещие, но не могли разгадать их смысл. А потому и решили обратиться к Илие. Поставщику вина приснилась виноградная лоза с тремя ветвями, на которых созрело много винограда. И будто фараона одолела жажда, тот поднёс свою чашу, и торговец выжал туда виноградный сок. Правитель выпил сладкий сок, и лицо его просветлело. И хлебопёк рассказал свой сон: будто три корзины с разными хлебами и лепёшками выросли у него на голове, но налетели вороны и с криками стали клевать эти хлеба, и хлебопёк не мог прогнать их.

— Тебе разрешают выходить в город, ты знаешь местных толкователей, расспроси их, что означают эти сны, — обеспокоенно зашептал хлебопёк. — За ними кроется какой-то важный для нас обоих смысл, я чувствую!

— Да и мне бы хотелось, — закивал торговец вином и, оглянувшись, таинственно добавил: — Мы бы сумели отблагодарить тебя.

Илия, переговорив с ними, долго морщил лоб, потом приблизился к оракулу.

— Слышал наш разговор?

Азылык кивнул.

— Ты считаешь, что это вещие сны?

Оракул пожал плечами.

— Может быть. Моя бабка когда-то любила разгадывать эти картинки, которые возникают ночью внутри нас, — задумавшись, улыбнулся прорицатель. — Надо разложить картинки и прочитать. Ведь египтяне так составляют иероглифы. К примеру, изображение паруса обозначает «ветер», треугольник — «холм», перо — это и «перо» и «правда». Ты же умеешь писать?

— Писать и разгадывать не одно и то же, — проговорил Илия.

Однако в тот день начальник тюрьмы на рынок юношу не отправил, и напрасно поставщик вина с хлебопёком с надеждой посматривали на юношу. Снова наступил вечер, принеся кратковременную прохладу. Илия был раздосадован тем, что не может разгадать оба сна.

— Что значит виноградная лоза с тремя ветками? Виноград — это вино, а вино туманит головы. Выходит, что он затуманил голову фараону и потому был брошен в тюрьму? — вздыхал он, укладываясь на жёсткую циновку.

Оба египетских чиновника уже тихо посапывали во сне. Для Азылыка это был сигнал, чтобы обо всём рассказать Илие.

— Ты знаешь, я, кажется, разгадал эти сны, — шепнул он.

— Вот как? Давай, рассказывай!

— Тут всё просто. Три ветки — это три дня, как три корзины на голове у хлебопёка. Но только совсем разные дни. Через три дня фараон вспомнит о торговце вином, ибо новый оказался ещё более нерасторопным, повелитель прогонит его и подумает о том, что лучше прежнего не было, а то досадное происшествие больше не повторится. И он восстановит его в той же должности и попросит забыть о тюремных днях...

— А что же с хлебопёком?

— С ним всё наоборот. Один из лекарей, увидев жучка, скажет, что фараон мог отравиться, съев эту лепёшку. Властитель вконец рассердится, прикажет обезглавить хлебопёка, а тело его повесить на дереве, и вороны будут клевать его. И всё это тоже случится через три дня.

— Да, наверное, так и надо разгадывать эти сны! — подумав, согласился Илия. — А у тебя голова соображает!

— Это у бабушки соображала, я же тут ни при чём!

— Хочешь, сам расскажи египтянам, — предложил ханаанин.

— Они тебя просили об этом, вот и поделись своими отгадками, — усмехнулся оракул.

— Я тебя понимаю! В случае ошибки мне предстоит всё расхлёбывать! Но ты всё равно молодец, коли запомнил бабушкины советы. Меня же отец учил не красть чужого, не завидовать, не желать худа ближнему, не пить вино и уксус, не путаться с падшими женщинами. Я верил ему, да только не помогли мне в жизни его советы. Мои же братья, искавшие в жизни только наслаждений, пили вино, таскались по распутным девам, брали чужое, если оно лежало без догляда, и теперь живут припеваючи. Так где истина, Азылык?

— Истина в словах твоего отца, — посерьёзнев, сказал оракул, — и ты успеешь в этом ещё убедиться.

— Все так говорят, — Илия зевнул, закрывая глаза.

Он внезапно заснул, а проснувшись утром, напустил на себя важный вид и растолковал сны торговцу вином и хлебопёку. Первый обрадовался, второй побледнел. Но каждый заплатил по кошельку с серебром.

— Я прошу также не забыть меня своим благодеянием, когда ты вернёшься к своей работе, — попросил он поставщика вина. — А я постараюсь сделать всё, чтобы моё пророчество сбылось!

— Клянусь, если всё сбудется, я не забуду тебя! — проникновенно выговорил виноторговец.

— А можно как-то переменить мою участь, я готов щедро отблагодарить тебя! — заискивая, попросил хлебопёк.

— Я не в силах изменить приснившийся кому-то сон, я умею их только растолковывать!

Едва дождавшись ночи, когда оба сановника заснут, Илия прошептал Азылыку:

— Ты видел их лица?! Они во всё поверили! — радостно рассмеялся иудей. — А на это серебро я куплю нам на рынке молодого козлёнка, попрошу нашего повара его зажарить, принесу пару кувшинов сладкого вина, и мы вволю полакомимся! Как и уговаривались, я взял всё на себя. Ты не обиделся?

— Нет-нет, мы же уговорились!

Через два дня обоих египтян выпустили. Уходя, они со страхом и надеждой смотрели на Илию. Ещё через день повар, зажаривавший для него козлёнка, доверительно сообщил юноше, что виноторговец на следующий же день после выхода из тюрьмы был обласкан фараоном и его вернули на прежнюю должность, хлебопёку же отрубили голову, а тело вывесили на всеобщее поругание, и вороны теперь клюют плоть бедняги.

— Уж лучше сидеть здесь, как считаешь? — хохотнул повар.

— Да, ты прав, — застыв от страха, еле выговорил Илия. — Уж лучше здесь.

5

Аменхетеп Третий, девятый фараон восемнадцатой династии, уже давно прихварывал. Годы брали своё, он разменял четвёртый десяток, и некогда чёрные как смоль волосы поседели, стали редкими и ломкими. Лекари, подолгу рассматривая каждый выпавший волос, лишь вздыхали и опускали глаза, боясь говорить правду. Всё свидетельствовало о том, что дни фараона близятся к концу.

В начале третьего тысячелетия до христианской эры Египет, как никогда, был велик и силён. Прадед Аменхетепа Третьего великий Тутмос Третий, правивший век назад, необычайно расширил владения своей и без того большой державы. Будучи бесстрашным полководцем, он вторгся в Палестину, взял города Газа и Мегиддо. Чтобы завоевать последний, он одолел самый труднодоступный перевал, шёл впереди многочисленного войска по узкой обледенелой тропе над пропастью, ведя за собой коня. Вслед за Палестиной Тутмос завоевал большинство областей Сирии, Переднюю Азию. Митаннийское царство, Эфиопию и целый ряд малых и больших городов, превратив Египет в огромную державу, которой не было равных.

Такой она и оставалась вплоть до правления Аменхетепа Третьего, пока не начал свои походы Суппилулиума, понемногу урезая великую державу, и наместник фараона в Азии, грозно называвшийся «начальником северных стран», с горечью сообщал о неслыханных потерях. Аменхетеп Третий мрачнел, запирался в своих покоях, и даже новая его юная жена, красавица Ов — эти два египетских иероглифа означали «огонь», — не влекла правителя. Она была дочерью заведующего скотом, служившего в одном из провинциальных храмов. Аменхетеп, увидев её, подозвал к себе и долго не мог оторвать от девушки восхищенных глаз, ибо та вспыхнула от смущения, и её красивое личико мгновенно заалело. «Ов!» — ласково прошептал он. Тонкая красота её, светлая матовость кожи, странно припухлый рот, непохожесть на всех египтянок так поразили самодержца, что через неделю он взял её в любимые жёны и вот уже полгода с ней не расставался. Возможно, это произошло и по той причине, что Тиу, разродившись, наконец, наследником, Аменхетепом Четвёртым, из-за хрупкого здоровья долго приходила в себя и не могла порадовать мужа своими ласками, а гаремные жёны, прелести коих были давно изведаны, не очень-то влекли к себе сластолюбивого монарха.

Однако и Ов, несмотря на любовный огонь, не могла отвлечь супруга от грустных известий о приближении Суппилулиумы и разграблении египетских колоний. Рождённый не для войны и никогда не воевавший, Аменхетеп Третий со страхом думал, что полчища неудержимых хеттов вторгнутся на берега Нила и опустошат его державу. Одна эта жуткая мысль приводила его в неизъяснимый трепет, и дрожь пробегала по спине. Ещё два года назад неисчислимые богатства стекались в Египет в виде дани из многих покорённых государств, теперь же этот поток неумолимо сокращался, но египтяне ещё не чувствовали великого оскудения. По-прежнему все караванные пути вели в Фивы, Мемфис, Абидос и другие города солнечного царства, расположенного на берегах полноводного Нила. Величественные каменные сфинксы, пирамиды, огромные статуи фараонов, их роскошные дворцы с висячими садами потрясали всех, кто попадал сюда. Египет ещё царствовал в своих немалых пределах, и многие принцы и царевичи, спасаясь от хеттов, искали здесь убежище, веруя в его силу и непобедимость. А залогом её был Аменхетеп Третий.

И он напряжённо искал выход, не очень-то веря полководцам, которые рвались в боевой поход, самоуверенно обещая выгнать наглого хетта из Митанни и разгромить его войско. Но властитель не спешил выступить на помощь своему тестю Сутарне. Тревога за свою судьбу и судьбу наследника останавливала государя. Он лишь отдал приказ держать войско в готовности, напряжённо наблюдая за тем, как будут развиваться события.

Ещё не был построен древний Рим и не блистали на Средиземноморье Афины, ещё пройдёт семьсот лет, прежде чем начнутся первые Олимпийские игры в Древней Греции, ещё не родились Конфуций в Китае и Будда в Индии, ещё не было на картах Израильского царства во главе с мудрым Соломоном, ещё микенский царь Агамемнон не повёл своё одиннадцатитысячное войско на Трою спасать жену своего брата, спартанского царя Менелая, прекрасную Елену. Но уже вавилонский царь Хаммурапи издал свои законы, цель которых — «дабы сильный не притеснял слабого, дабы сироте и вдове оказываема была справедливость...», уже финикийцы придумали алфавит, каждый народ верил в своих богов и чествовал своих героев. Мир полнился слухами о чудесах.

Аменхетеп Третий по заведённому обычаю раз в декаду обедал со своим Верховным жрецом Нефертом. У египтян год делился на три сезона: Ахет — разлива, или дождей (с 15 июня по 15 октября), Перет — сезон посева (с 15 октября по 15 февраля) и Шему — сезон сбора урожая, или большой жары (с 15 февраля по 15 июня), пятнадцатого июня праздновался конец года.

Месяц также делился на три декады, в каждой по десять дней. Эти обеды проходили обычно в последний день декады, старейшина жрецов докладывал обо всех новостях, просьбах, а под конец всегда рассказывал что-нибудь необычное, что происходило не только в Египте, но и за его пределами.

В прошлый раз Верховный жрец рассказывал о богатом царстве Миноса на Крите, где якобы обитало страшное чудище, прозванное Минотавром, которого властитель острова держал в специально построенном для него лабиринте, откуда нельзя было найти выход. Это сообщение так заинтересовало фараона, что он попросил Неферта непременно разузнать обо всём и доложить ему. И вот этот час настал: молочный поросёнок был съеден, обглоданы рёбрышки трёхмесячного козлёнка, от двух чаш вина раскраснелись обвислые щёки и порозовели тонкие извилистые губы жреца. Его обычно бесцветные водянистые глаза неожиданно заиграли, и он пристально взглянул на Ов, браку фараона с которой он долго противился, не давая своего разрешения, и жена фараона смутилась, ибо до сих пор побаивалась Неферта.

— Так откуда же взялся этот Минотавр? — отваливаясь от стола, спросил Аменхетеп. — Вы не узнали?

— Нет ничего недоступного для Верховного жреца, ваша милость, — с достоинством ответил Неферт. — Это чудовище было рождено Пасифаей, женой Миноса и дочерью Гелиоса — это их критский бог Солнца, как наш Амон-Ра, — от быка, посланного Посейдоном — их богом морей и океанов. От этого быка и женщины и родился гигантский урод с телом и копытами быка и человечьей головой. Да и что могло произойти хорошего от такого соединения?! Когда Андрогей, сын Миноса и Пасифаи, был убит афинянами, царь Крита, кстати, сам сын двух греческих богов — Европы и Зевса, а последний является главным божеством греков — заставил жителей раз в девять лет посылать на съедение Минотавру семерых юношей и девушек...

— Какой ужас! — округлив в страхе глаза, воскликнула Ов.

— Но сын афинского царя Эгея по имени Тесей проник в лабиринт и одним ударом убил Минотавра. Он вышел оттуда благодаря дочери Миноса и Пасифаи Ариадне. Она влюбилась в царевича, едва его увидела. Знаменитый грек был красивым и статным юношей, мужественным и бесстрашным, и царевна, желая спасти его, передала ему клубок белых нитей, благодаря которому он и выбрался обратно, — добавил Неферт, снисходительно наблюдая за тем, как, раскрыв рот подобно мальчишке, слушает его рассказ властитель.

— А они потом поженились? — затаив дыхание, спросила Ов.

Её светлая и тонкая кожа на лице вспыхнула огнём, чёрные глаза загадочно заблестели, и сказитель с трудом отвёл от царицы взгляд: столь хороша она была в это мгновение.

— Да, как рассказывают, царевна потом бежала с Тесеем. Они возвращались морем на свою родину, но в пути их застигла буря, и они нашли прибежище на безлюдном острове Наксосе. Измученные тяжёлым плаванием, Тесей с Ариадной заснули в шалаше, устроенном для них на берегу. Остальным же слугам царевич приказал не покидать судно. Когда Ариадна проснулась утром в хворостяном шатре, то не нашла рядом с собой возлюбленного. Царевна позвала его, но он не откликнулся. Тогда она поднялась и выбралась наружу. Ярко светило солнце, и море было спокойно, однако парусника, на котором они сбежали, в бухте она не нашла. Ариадна закричала, заметалась по берегу, но ей отвечало лишь эхо. Тесей сбежал. Ей и раньше говорили, что афинский царевич заглядывается на её родную младшую сестру Федру, ещё девочку, но она этому тогда не поверила. Царевна осталась одна на необитаемом острове без крова и пищи, наедине с дикими зверями... — голос Неферта намеренно захрипел, фараон вздрогнул, и в его глазах промелькнули страх и сострадание.

В глазах Ов блеснули слёзы, она шмыгнула носом и, не выдержав, расплакалась. Фараон прижал её к себе, любовно погладил по голове. Она утёрла слёзы.

— В красноречии нашему Верховному жрецу не откажешь, умеет изложить так, что и у меня дух захватывает! — признался Аменхетеп. — И что же, так и погибла критская царевна?

Он выслушал немало подобных историй Верховного жреца, где подчас явь и быль перемешивались с его выдумкой. О царе Миносе и каком-то чудище, пожиравшем юношей и девушек, которого тот держал у себя, фараону рассказывала ещё кормилица сына. Но Аменхетеп никогда ещё не видел настоящих сыновей богов, живших среди людей. Как и самих божеств, ибо они давно уже перестали сходить на землю, дабы одаривать людишек советами да соблазнять земных красавиц, до которых очень были когда-то охочи, и уж тем более руководить царствами. Хотя время от времени то тут, то там возникают странные слухи о необычных правителях, обладающих немыслимым провидением, богатствами и несокрушимой силой.

— К счастью, нет. В Ариадну давно был влюблён Дионис, бог виноградарства и виноделия, один из главных богов греков. Его сравнивают с нашим Осирисом. Когда она отчаялась, он усыпил её и увёз с острова. Узрев своего спасителя и узнав его, она согласилась выйти замуж за Диониса, и все греческие боги присутствовали на их свадьбе. Богиня любви Афродита подарила невесте светящийся венец, который разглаживал все морщинки на лице, и Ариадна вечно оставалась молодой. Вот так счастливо закончилась эта история.

— А что стало с Тесеем?

— Он жив до сих пор, как, впрочем, и Ариадна, — загадочно улыбнулся Неферт.

— Вот как?! — снова загорелась Ов.

— Тесей по-гречески означает «быть сильным». Его мать Эфра была дочерью трезенского царя Питфея. А вот отцов было два: афинский царь Эгей, земной человек, и сам Посейдон, бог морей и океанов. Ибо в одну и ту же ночь Эфра имела с ними близость. Потому и родился герой необыкновенной силы. Он совершил много подвигов. Первой его женой была царица амазонок Антиопа, которую он захватил в плен и влюбился в неё, покорённый её силой и красотой. Она родила ему сына Ипполита, наследника, и-короткое время они жили счастливо. Но амазонки попытались освободить свою царицу, однако та, желая предотвратить кровопролитие, сама вышла к своим единоплеменницам и заявила, что полюбила своего мужа и хочет остаться его верной женой и воспитывать сына. Не все услышали и поняли это признание бывшей царицы. Её близкая подруга Молпадия, услышав об этом, в отчаянии схватила лук и пустила стрелу точно в сердце Антиопы. Однако ещё через мгновение такая же стрела, выпущенная Тесеем, поразила Молпадию. Амазонки, потрясённые двумя смертями и слезами афинского царя над телом Антиопы, отступили, не став осаждать город. Некоторое время Тесей жил один, Ипполит подрос, стал юношей. Отец не хотел ранить его тонкую душу приходом в их дом мачехи. Но едва сыну исполнилось семнадцать, греческий царь сам поехал свататься к Федре. Минос не смог ему отказать, и теперь Федра — царица Афин, — Неферт умолк, взял горсть орехов и стал грызть.

— Неужели этот Тесей ещё жив? — восторженно выговорила Ов.

— Греческие купцы приезжали к нам три месяца назад и утверждали, что перед отъездом видели своего царя с царицей, и они были очень счастливы, — с искренней уверенностью в голосе и во взгляде проговорил Верховный жрец.

— Как бы я хотела его увидеть, — мечтательно пропела Ов. — И он мог бы наказать этого хетта... как его...

— Суппилулиума, — подсказал фараон, вмиг рассердившись на то, что жена напомнила ему о коварном северном властителе.

Аменхетеп повернул голову и стал смотреть на то, как постепенно бледнеют на прохладном мраморном полу оранжевые полосы солнечного света, проникающие сквозь узкие оконные щели.

Неферт молчал, ожидая вопросов от царской четы. Наступила тишина, и было слышно, как неумолчно журчит фонтан в саду, а в оконной щели жужжит пчела. «Солнечные часы наверняка показывают шесть часов вечера», — подумалось жрецу. Обычно он не ошибался. Ему захотелось встать и проверить свою догадку.

— Вот-вот! А почему бы не позвать к нам этого Тесея? — не понимая возникшего вдруг молчания, настаивала царица. — Пусть он возьмёт наших воинов и уничтожит этого Суппи! Я не хочу видеть тебя, мой повелитель, всё время грустным!

Аменхетеп нахмурился. Он не любил, когда при нём восхваляли других правителей. Верховный жрец быстро уловил неприятную перемену в настроении самодержца, почтительно склонил голову, испрашивая разрешения удалиться и боковым зрением ожидая лишь еле заметного кивка повелителя. И он последовал. Неферт поднялся, поблагодарил за угощение и, поклонившись, вышел в сад. Солнечные часы показывали шесть вечера. Верховный жрец надменно поджал губы и улыбнулся. Он вспомнил, что хотел переговорить с фараоном относительно назначения молодого жреца Шуада настоятелем главного храма Амона-Ра — прежний уже стар, а теперь почти ничего не слышит. Он оглянулся и, несмотря на нежелание встречаться с глупым и капризным самодержцем, пересилил себя и вернулся.

Аменхетепа он догнал у дверей его покоев. Фараон любил соснуть после сытного обеда. Увидев снова жреца, он удивился.

— Я забыл решить с вами один вопрос, ваше величество, — заходя следом за царём в спальню, проговорил Неферт. — В наш главный храм Амона-Ра требуется новый настоятель. Прежний стар и часто болеет...

— Я знаю, он питается одной рыбой! — перебил жреца фараон, покоряясь слугам, которые начали переодевать его, дабы приготовить ко сну. — Что можно ждать от человека, который ест одну рыбу? Конечно же, это не работник! А кого ты хочешь?

— У меня есть на примете один молодой жрец, его зовут Шуад, он богат знаниями, исполнителен и ревностно служит мне. Я думаю, ему можно доверять, — Неферт поклонился властителю.

«Нет уже ни одного храма, где бы не сидели его люди!» — усмехнулся про себя Аменхетеп. — Через них, видимо, деньги и стекаются к этому скупцу, который пятый год носит одни и те же стоптанные сандалии. Судя по слухам, он несметно богат, подобно тому же Миносу, хотя живёт, как отшельник, питается скудно и ухватить его не за что...»

Фараон не любил и побаивался Неферта, ибо никогда не знал, что можно от него ждать.

— Поступления от храмов в казну только за два сезона последнего года упали вдвое, — напомнил правитель.

— Вот я и хочу сменить настоятеля, ибо наибольший недобор в казну происходил за счёт нашего главного храма! — тотчас ввернул Неферт. — Потому здесь и нужен молодой и честный жрец!

— Ну хорошо, давайте попробуем вашего честного и молодого, — укладываясь на ложе, зевнул Аменхетеп.

Вбежала обнажённая Ов, юркнула в постель супруга. Верховный жрец низко склонил голову.

Утром прискакал вестник, сообщивший о гибели митаннийского царя Сутарны. Царица Айя с принцессой Нефертити находились уже в Фивах, прибыв сюда в сопровождении одного лекаря, ибо основной караван, который двигался по суше, был внезапно настигнут на границе с Египтом отрядом хеттского тирана и полностью уничтожен. Митаннийская охрана сражалась до последних сил, положив большинство хеттских воинов, но те оказались сильнее, умертвив всех поголовно. Однако столь героическое сопротивление слуг сохранило жизнь царице и принцессе, ибо оставшиеся полтора десятка хеттов пересечь границу могущественного государства и продолжить преследование не отважились, а потому повернули обратно. И немалая заслуга в этом чудодейственном спасении Айи и Нефертити принадлежала лекарю Мату, дерзнувшему забрать их из каравана и отправиться другим, рискованным, путём. И уж, конечно, боги указали ему этот промысел.

Всё это время жена Сутарны жила одним желанием — увидеть и обнять дорогого супруга. Лекари удивлялись тому чуду, что боги продлевают её жизнь, которая со дня приезда царицы едва теплилась в её хрупком теле. Известие же о гибели мужа, она не перенесёт.

Аменхетеп прошёл в комнаты своей жены Тиу, старшей дочери митаннийского царя, подарившей ему наследника. Она была ещё молода, ей едва исполнилось двадцать, но роды, происшедшие пять лет назад, а потом неожиданная болезнь дались ей столь тяжело, что царица даже не обиделась на мужа, быстро нашедшего ей замену в супружеской постели. Супруг с молодых лет был не в меру сластолюбив, принцесса знала об этом ещё до замужества, а потому привезла с собой триста семнадцать юных служанок, разрешая им потворствовать любым прихотям мужа. За время правления Аменхетепа его гарем увеличился в два раза, фараон собирал наложниц со всего мира, сам писал царям и властителям, упрашивая их прислать ему дочь или племянницу, а то и просто знатную девочку в его райские шатры, и египетскому владыке никто не отказывал, хотя правители многих стран утверждали, что женщин красивее египтянок они нигде не видели. Тиу лишь задевало то, что супруг редко заходил полюбоваться своим сыном и ни разу не зашёл посмотреть на её спасённую сестрёнку, чья красота восхитила всех придворных.

Тиу, увидев входящего мужа, отослала мастериц, вышивавших под её наблюдением, поднялась и, улыбаясь, двинулась навстречу супругу. Подойдя к нему, она поклонилась и поцеловала его руку. Аменхетеп погладил её по голове, сел в кресло.

— Как наш сын? — спросил он.

— Он здоров, мой повелитель, пора брать для него наставника, хочу напомнить, ему уже пять лет и стоит насыщать его знаниями.

— Я знаю.

Сотворив скорбное лицо и помедлив, он тяжко вздохнул и проговорил:

— Гонцы привезли печальную весть о гибели твоего отца. Суппилулиума подчинил себе Митанни...

Тиу замерла на мгновение, точно ослышалась, слёзы хлынули у неё из глаз, она закрыла лицо руками и отвернулась. Фараон подошёл к жене, прижал её к себе.

— Твой отец погиб, как настоящий воин, защищая свою землю и свой народ, — проговорил властитель.

— Ты же мог ему помочь! Почему ты этого не сделал?! Почему?! — обратив к нему залитое слезами лицо, вопросила Тиу.

— Я мог ему помочь, но я этого не сделал, — твёрдо сказал фараон, — ибо я отвечаю за свой народ и не хочу, чтоб он страдал от этих варваров, а если б мы пришли на помощь твоему отцу, то вступили бы в войну с вождём хеттов...

— И ты бы победил их! — выкрикнула она.

— Если б я был в этом уверен, я бы пришёл на помощь твоему отцу, клянусь тебе! Ты думаешь, мне приятно наблюдать, как этот дерзкий пёс, Суппилулиума, опустошает наши колонии, за счёт которых мы всегда богатели! Ты думаешь, мне приятно?! — побагровев и сжав руки в кулаки, закричал фараон. — Твой отец это понял и сделал всё, чтобы остановить подлых тварей! И хоть как-то спасти нас всех! Он был удивительный человек, твой отец, я только сейчас это понял... Мягкий, добрый, даже беззащитный, но необыкновенно мужественный. Он мог спастись, но не сделал этого. Как ты думаешь, почему?.. Он защищал нас. Тебя, меня, нашего ребёнка, свою последнюю дочь и свою жену. Хоть он и не был великим воином...

— А разве ты бы так не сделал? — помолчав, спросила Тиу.

— Нет.

Жена с удивлением взглянула на него.

— Я не храбрый, Тиу. Я — добрый, рассудительный, сластолюбивый. Не знаю, хорошо это или плохо? Наверное, хорошо. Но я такой. Мой прадед покорил много стран. Возможно, мой сын вернёт всё потерянное мною, и я был необходим лишь для того, чтобы вместе с тобой породить его. Каждый проживает только свою жизнь. Когда же человек пытается примерить чужую, боги сурово наказывают его за это. Я это знаю и не хочу нарушать небесные законы.

В ту ночь они лежали вместе, и напрасно Ов кружила вокруг спальни мужа, прислушиваясь к сладким вздохам, доносящимся оттуда, и сердце её разрывалось от горя. Она знала, что век любимой супруги фараона недолог. Едва властитель потеряет к ней интерес, она поселяется в гареме и живёт наравне с остальными жёнами и наложницами. И никто не знает, вспомнит ли вообще о ней фараон.

Проснувшись поутру, Аменхетеп открыл глаза и долго лежал, размышляя о том, что ему приснилось. А сон привиделся яркий, он не забылся, а, распадаясь на отдельные картинки, продолжал мелькать перед глазами. Фараон увидел себя выходящим на берег Нила. Следом за ним к воде вышли семь тучных, неповоротливых коров и стали пить воду. Ещё через мгновение появились семь тощих коров. Они приблизились к отяжелевшим и вдруг, издав воинственный рык, набросились на тучных коров и стали их пожирать. Клочья мяса летели в стороны, жёлтая вода Нила окрасилась кровью. Фараон от страха не мог сдвинуться с места, наблюдая за этой расправой. Вскоре тощие коровы поглотили тучных, не оставив даже хвостов, однако толще от этого не стали. Фараон, наблюдая за этим невероятным зрелищем, хотел закричать в ужасе, но тотчас проснулся.

Весть о захвате Митанни быстро разнеслась по Фивам. Египтяне, давно не знавшие войны, были взбудоражены и напуганы. Фараон молчал. Тогда Неферт объявил всем, что будет сутки, не сходя с места и не принимая глотка воды, стоять на коленях в Карнакском храме перед статуей Амона-Ра и просить о заступничестве. Многие последовали его примеру, народ просил и фараона присоединиться к Верховному жрецу, но Аменхетеп отказался, сославшись на нездоровье.

Более всего его беспокоил сон, и властитель призвал к себе всех волхвов и оракулов. Они собрались, государь рассказал им сон и попросил мудрецов разгадать его. Они единодушно сошлись в том, что сон вещий, но разгадать его полностью не могли. Все понимали, что цифра «семь» обозначает некие сроки: семь дней, семь недель, семь лет, однако прорицатели никак не могли понять, почему одни коровы пожирают других, ведь они не являются хищниками? В снах любое нарушение природных закономерностей и есть их смысл и разгадка, но тут самые тонкие и проницательные умы Египта встали в тупик.

— Может быть, это семь лет будущей войны, когда «худые коровы», то есть воины хеттов, будут пожирать наши «тучные» боевые порядки? — робко проговорил старейший оракул Хаарит, самый уважаемый провидец в окружении фараона. До последних дней он был первым среди волхвов и гадателей, но, предсказывая нашествие Суппилулиумы в Митанни, он ошибся на целых два дня, и Аменхетеп, рассердившись, перестал выделять его среди других и доверяться только ему. Остальные же увидели в этом знак судьбы: место первейшего освободилось, и они всячески старались угодить властителю. А молодые прорицатели настолько осмелели, что теперь открыто оспаривали мнение Хаарита, да и сам старейшина словно потерял уверенность в своём даре.

Аменхетеп похолодел от этого предсказания. Больше всего на свете он боялся вторжения Суппилулиумы, несмотря на то, что и колесничные войска, и египетская конница и числом, и выучкой превосходили пока все боевые соединения всех близлежащих государств.

— Но это расходится даже с простейшим смыслом, несравненный Хаарит, — не без иронии в голосе воскликнул другой оракул — Сулла, и его острый подбородок взвился вверх. — Как слабый во всех отношениях противник способен одержать победу над сильным?! Такое возможно, если наши полководцы вообще не будут иметь головы на плечах или намеренно будут стараться проиграть сражение. Я недавно по просьбе нашего повелителя составлял гороскоп относительно нашего соперничества с хеттами, звёзды располагались к нам благоприятно, не обещая никакой войны! Поэтому ваше предположение, уважаемый Хаарит, я должен признать неверным!

— Я за него не держусь, я просто привёл пример, как могли бы разгадываться фигуры, возникшие во сне нашего повелителя, — стал оправдываться старый оракул.

Начался спор о том, как толковать появление в снах людей и животных. Аменхетеп, устав слушать придворных гадателей, прекратил их пререкания, поблагодарил их и отпустил, так для себя ничего и не выяснив.

За обедом вместе с Ов сидела и Тиу, заняв своё прежнее место, и молодая царица, научившаяся уже повелевать придворными, сидела, как на иголках, строя самые дурные предположения относительно своей будущей участи. Все молчали, ибо говорил один фараон, сетуя на то, что в державе нет ни одного толкователя, который смог бы разгадать его сон. А боги предупреждают его о чём-то важном. После обеда он принял торговца вином и поблагодарил его за тот божественный напиток, который он ныне пробовал за обедом.

— Откуда оно? — поинтересовался повелитель.

— С берегов Понта. У этих северных племён мы ещё не покупали, я лично ездил, пробовал.

— Да, ты молодец, молодец! — перебил поставщика фараон.

Он уже не скрывал зевоту, глаза властителя сами собой закрывались, и слуги, призванные раздевать повелителя, осторожно выступили вперёд, давая понять торговцу, что ему надо уходить. Но тот, вдруг осмелившись, сделал шаг вперёд к тронному креслу и решительно проговорил:

— Я мог бы посоветовать вам, ваша милость, одного оракула, который с такой точностью разгадывает сны, что я до сих пор потрясён провидением этого молодого человека. Мне кажется, он мог бы и вам помочь! — и торговец вином рассказал о своих злоключениях в тюрьме и разгадке обоих снов Илиёй.

Не успел он закончить свой короткий рассказ, как Аменхетеп решительно поднялся со своего кресла и громко воскликнул:

— Немедленно привести ко мне этого юношу!

6

Суппилулиума праздновал победу. Митанни он покорил за две недели. Лишь три города оказали ему ничтожное сопротивление, да этот безумец Сутарна бросил ему вызов на битву, решив сам повести войско. Однако стоит отдать должное бывшему правителю: он повёл себя достойно, не сбежал, не бросил своё царство под ноги завоевателю, а постарался даже спасти страну от нашествия. Сражение длилось два часа, не так уж мало, и митаннийцы выказали себя храбрыми воинами и очень меткими стрелками: почти половина погибших была поражена в глаза. В одно из мгновений сечи хетты даже откатились назад под лавиной смертоносных стрел, потеряв сразу до сотни убитыми. Можно было закрепить успех, начав вслед за этим наступление, используя этот победный порыв, и кто знает, как повели бы себя воины Суппилулиумы, однако Сутарна предпочёл оборонительную тактику, и это предрешило исход битвы. Вождь хеттов расширил фланги, как бы беря в клещи митаннийцев, продолжая и фронтальный натиск, и противник оказался не готов к такому повороту событий. Его тяжёлые воины смяли позиции лучников, а конница неприятеля, поспешившая им навстречу, оказывать долгое сопротивление не смогла: завоеватели лучше владели мечом и были уже сноровистее в таких поединках. Царь митаннийцев Сутарна погиб в этом бою, и водрузив его голову на пику, хетты привезли её к стенам Вашшукканни, грозя сровнять его с землёй, и жители не выдержали, открыли ворота. Так сравнительно легко закончилось покорение Митанни, хотя Суппилулиума потерял около семи тысяч воинов, больше, чем во всех предыдущих сражениях.

Разъярённый этими потерями, он отдал воинам столицу на разграбление, и трое суток в городе пылали пожары, жестокие хетты насиловали и убивали мирных жителей, сам же полководец отдельным шатром стоял неподалёку, раздумывая только об одном: идти или не идти на Египет. Точнее, он всё уже решил, несмотря на то, что войско заметно поредело в последних походах и воины устали, им требовалась передышка, но он уже не мог развернуться и уйти, до конца не поняв, насколько силён противник. «Надо хотя бы провести разведку, — уговаривал он себя, — тем более, находясь совсем близко от египетских границ. Было бы просто смешно уходить, не сделав этого!» Хотя, чтобы попасть в Египет, нужно было пройти часть Сирийской пустыни, завоевать несколько сирийских городов, потом пересечь Синайскую пустыню и лишь после этого его войско сможет приблизиться к пределам царства фараонов, расположенного вдоль огромного Нила.

Но государь окончательно склонился в пользу этого похода после возвращения его отряда, посланного вдогон за митаннийской царицей и новорождённой принцессой. Когда жалкая горстка его воинов вернулась ни с чем, привезя лишь головы слуг Сутарны, Суппилулиума пришёл в такую ярость, что повелел казнить чудом уцелевших преследователей, не выполнивших его приказ. Теперь правитель сам должен был исправить их ошибку и, осадив Фивы, потребовать выдачи на этот раз уже личных врагов властителя: ведь слуги царицы и принцессы уничтожили целый отряд его воинов.

Он знал, что его военачальники уже ропщут и станут противиться его планам. Многие из них спят и видят, как бы побыстрее вернуться домой, но тем не менее вождь хеттов собрал полководцев и поведал о своих дальнейших планах. Сначала он заговорил о Сирии, лежащей сразу же за рубежами Митанни.

— Армия сирийцев малочисленна, набрана из кочевников-бедуинов, они тупы и ленивы и, думаю, разбегутся при одном нашем приближении. Зато там есть чем поживиться, сирийцы богаче митаннийцев, — правитель усмехнулся, и сдержанные улыбки появились на лицах военачальников. Против короткого похода в Сирию никто из собравшихся возражать не осмелился, хотя и большой радости на их лицах властитель не прочёл. Но стоило ему упомянуть о Египте, как все тут же словно очнулись и удивлённо вскинули головы. — Я понимаю всю сложность нашего похода, какой длинный путь по двум пустыням нам предстоит одолеть, чтобы добраться до щедрых берегов Нила, знаю, что у нас нет судов, которые помогли бы нам потом, когда мы выйдем к реке, однако смелость и натиск берут любые крепости, а египетский фараон Аменхетеп Третий пуглив, как наложницы, к коим прикипел, и более ни на что не способен. Да, у него есть несколько толковых полководцев, у египтян больше колесниц и лучников, у них, не спорю, немало преимуществ. Но тем приятнее будет для нас победа, в которую я верю, и обещаю, что вознагражу всех по-царски: мы все богатства поделим поровну, я не буду брать свою треть, как прежде, и вы вернётесь домой богачами, обеспечив своих детей и внуков. Разве не стоит ради этого преодолеть некоторые трудности?! Победить сильного врага?! Нас ждёт великая слава! Мы, хетты, станем повелевать всеми землями у двух морей, великая дань станет стекаться к нам, мы возведём у себя такие же, высотой до неба, пирамиды и статуи! Я обещаю поставить на площади в Хаттусе статую каждого из вас, чтобы народ каждый день мог видеть своих героев!

Суппилулиума говорил звонко и напористо, рисуя ликующие картины в умах полководцев, и многие из них загорелись, поддались сладким речам вождя, желая стать богатыми и прославленными. Однако не всех увлекла медоточивость слов, треть первых стратегов сидела, нахмурившись, осознавая все опасности будущего вторжения. Самодержец это почувствовал и тотчас поднял Халеба, желая схлестнуться с ним в споре и разрушить сомнения в остальных умах.

— Хочу сказать только одно, — поднявшись, произнёс полководец. — Всё, что мы пожинаем ныне, было предугадано нашим оракулом Азылыком ещё в Хаттусе. Помните, он сказал нам, что в Митанни злой ветер пустынь лишь только пощиплет наши ряды. Так оно и случилось. Мы все знаем, что боги и судьба выстраивают порядок вещей на этом свете, и они не любят, когда кто-то старается перехитрить их. Мы можем сколь угодно восхищаться собственным мужеством и храбростью, но сломать ногу, наступив на камень, можно и на ровном месте, а потому, не узнав расположения звёзд, не упросив богов даровать нам свою благодать, глупо пускаться в такой рискованный поход. Велик не тот полководец, кто готов сложить голову в битве, а тот, кто умеет сберечь её на огненном ветру. Мы все знаем эту старую истину, так почему же позабыли о ней сейчас?!

Суппилулиума сидел во главе стола, и его обычно нервное лицо на этот раз ни разу не дёрнулось, не исказилось недовольной гримасой, словно он хотел, чтобы его соратники выбросили из своих ртов побольше глупых слов и уверились лишь в одном: поход в Египет неизбежен, как Ахет, сезон разлива. Его гнойнички на щеках чуть поутихли: из красных превратились в розовые, сыпь, охватившая было щёки, сползла к скулам. Брадобреи радовались, как дети, и хвалили местную воду. «Всё от воды!» — важно говорили они.

Высказали свои сомнения ещё три стратега. Они говорили о нехватке продовольствия и фуража, усталости воинов, о том, что после захвата сирийских городов у них не останется ни боевого пыла, ни прежнего азарта, и к берегам Нила подойдёт лишь половина тех бойцов, которые вышли из Хаттусы. Властитель внимательно их выслушал, взглянул на остальных, но те желания продолжить эти сомнения не высказали.

— Что ж, всем нам есть о чём позаботиться за эти несколько дней, которые остались до похода, и потом, когда мы возьмём сирийские города. И от каждого из вас зависит великий дух наших бойцов. Я даю всем три дня, чтобы залатать обнаруженные прорехи. Три дня! — правитель умолк, хлопнул в ладоши, слуги внесли зажаренных на вертеле ягнят, вино, лепёшки, и начался праздничный обед, во время которого больше ни слова им не было сказано о будущем походе.

Пиршество приближалось к концу, когда Халеб неожиданно спросил самодержца:

— Я больше не вижу нашего оракула, ваша милость. Вы разрешили ему вернуться обратно?

Вождь хеттов разослал за ним в погоню сорок надёжных воинов, знавших прорицателя, чтобы те привезли его голову, за которую он пообещал шестьдесят овец или тридцать быков — вознаграждение весьма немалое, и оно всех воодушевило. Да и поимка старого гадателя казалась пустяковой. Правитель даже подсказал, где его искать — в Египте, куда тот, вероятнее всего, отправился. Только там власть Суппилулиумы ничего не значила, и одно это приводило властителя в бешенство.

— Да, он занемог, походы вымотали Азылыка, и я отправил оракула домой, попросив прислать кого-то помоложе. Новый прорицатель прибудет к началу нашего выступления из Митанни, — Суппилулиума, взглянув на начальника колесничьего войска, даже позволил себе улыбнуться, хотя все поняли, сколь трудно ему это далось.

Хотя Илия и восторгался домом первого царедворца, дорогим убранством и отделкой его комнат, но огромный, из красноватого мрамора дворец фараона с садом и фонтанами поразил юношу своим величием и роскошью. Ханаанин поначалу испугался, ибо угрюмые стражи, ничего толком не объяснив, схватили его и грубо поволокли во дворец, и только там, встретив у входа знакомого ему торговца вином, он немного успокоился, ибо тот, улыбнувшись, подал ему тайный знак ободрения, но следом за ним не отправился:

Его проводили в покои фараона. Увидев Аменхетепа Третьего, толстого, невысокого человечка с тёмным, как лист папируса, молчаливым лицом, восседающего со скипетром на троне, Илия почтительно поклонился.

— Подойди поближе! — приказал ему властитель.

Юноша не без робости подошёл. Он впервые видел перед собой властителя так близко, что смог разглядеть и тяжёлые набрякшие веки, и чёрную родинку, и складку двойного подбородка на гладко выбритом округлом лице, которую обычно скрывала накладная искусственная борода из сплетённых в косички волос. Она закреплялась с помощью тесёмок на подбородке и через уши привязывалась к короне. Узкая, до грудной выемки борода являлась божественным знаком фараона, без которого он не мог предстать перед народом, как и без яркой, раскрашенной золотом и лазурью короны, закрывавшей всю голову, часть лба и шею позади. Длинные отвороты этого убора также падали на грудь. Правитель сидел перед Илиёй в короне, но без бороды, и его непривычный вид сразу же приворожил юношу.

— Мне рассказали, что ты умеешь разгадывать сны? — поинтересовался фараон.

— Я? — удивился Илия. — Это было один раз, ваша милость.

— Попробуй и второй, — погрустнев, произнёс властитель. — Если сумеешь разгадать мой сон, то я освобожу тебя из темницы. За что тебя посадили?

— Я не виновен, ваша милость... — Илия поведал самодержцу свою историю. Тот внимательно её выслушал, но ничего не сказал, только кивнул. Помедлив, он рассказал ему свой сон. Пока самодержец говорил, юноша стоял не шелохнувшись, думая лишь об одном: если Азылык не сумеет его верно истолковать, то они никогда не выйдут из узилища, тут уж можно не сомневаться. Илия на мгновение представил себя гниющим до старости в душной камере, и мелкие капли пота выступили на лбу, несмотря на то, что в мраморных покоях властителя царила прохлада. Аменхетеп замолчал, не сводя усталых глаз с молодого оракула.

— Я понятно всё объяснил? — спросил фараон.

Илия закивал, нервно улыбнулся.

— Да-да, я всё понял, ваша милость! — тряхнув для подтверждения головой, выпалил юноша. — Но мне потребуется для этого ещё один человек, старик. Своим молчанием он помогает мне проникнуть в тайны божественных знаков, какие возникли в вашей мудрой голове. Это возможно?.. Его зовут Азылык, я оставил его в камере, но мы сроднились с ним...

Фараон взглянул на своего помощника и кивнул ему. Через полчаса привели Азылыка.

— Мне ещё потребуется некоторое время, чтобы я мог обдумать ваш сон, а для этого мы оба хотели бы уединиться в прохладных покоях, — попросил Илия.

Аменхетеп согласно кивнул головой. Когда они остались одни, юноша пересказал оракулу сон фараона.

— Если ты мне сейчас не поможешь, то боюсь, другого повода выбраться из тюрьмы у нас не будет, — нервно добавил он и оглянулся на дверь. — Ты разгадаешь?

— Сон несложный, но тогда ты станешь главным разгадчиком сновидений правителя. Ты это понимаешь?

Илия пожал плечами.

— Хорошо, давай вернёмся в тюрьму! Только оттуда нас уже никогда не выпустят! Ты этого хочешь?! — возбуждённо воскликнул ханаанин. — Скажи, что лучше!

— Я просто хотел напомнить, чтобы ты не забывал о моей участи.

— Я помню об этом! Расскажи лучше, что означает этот сон?

— Семь тучных коров, приснившихся фараону — это семь лет изобилия, которые настанут, начиная с этого года. Семь тощих коров — это семь лет голода, которые последуют сразу за ними. И весь последующий голод поглотит изобилие, да так, что и следа не останется. Вот и вся разгадка, — Азылык заметно усмехнулся. — Боги как бы подсказывают фараону, что ему надо делать в первые семь лет изобилия.

— А что надо делать?

— Накопить столько хлеба, чтобы потом, все последующие семь лет голода, жить сыто и припеваючи.

Илия не без радостного восхищения посмотрел на своего соседа по темнице.

— Ты что, и вправду оракул?

— Нет, — ни один мускул не дрогнул на узком и потемневшем от времени лице кассита.

— Но ты похож на оракула! А потом, мне так кажется, что твоя бабушка очень хорошо...

— Мы все на кого-то похожи, — жёстко перебил Азылык, и в его раскосых глазах вспыхнул холодный огонёк, мигом сдувший игривую ухмылку с губ юноши.

— Вот как?.. Хорошо, пусть так. Мне лишь интересно, на кого тогда я похож?

— На счастливчика.

— Почему?

— Потому что задаёшь глупые вопросы, а производишь впечатление умного парня. И там, где другой давно бы пропал, погиб, ты почему-то выживаешь. Мне лично непонятно одно: за что боги тебя любят? Увы, в эту тайну мне проникнуть не дано, а хотелось бы...

— Если я узнаю, то обязательно скажу! — Илия поднялся. — Не стоит долго томить властителя, ты пока отдохни здесь. Хочешь, я попрошу виночерпия принести тебе вина?

— Я пью только воду, сынок. А вот от лепёшки с сыром я бы не отказался!

— Я распоряжусь!

Илия доложил слугам, что нашёл разгадку и готов обо всём рассказать повелителю. Ханаанина провели к фараону. Тот дремал, сняв с головы корону и обнажив короткие седоватые волосы. Они росли редко и лоснились от жира. Заметив вошедшего, правитель не всполошился оттого, что его застали в неподобающем виде, громко зевнул и, продрав глаза, уставился на юношу. Тот смутился и несколько мгновений не мог собраться с мыслями.

— Ну что же ты?! Говори!

Илия кивнул и пересказал всё то, что ему открыл Азылык. Это толкование потрясло Аменхетепа.

— Как тонко и удивительно разгадано! — восхищённо проговорил фараон, помня, что ни один из его оракулов не смог разгадать этот сон. — Я бы хотел, чтоб ты служил мне!

— Это великая честь для меня, мой повелитель! — поклонился юноша.

— Вот и хорошо. Эту ночь ты проведёшь здесь, а к завтрашнему дню тебе найдут временное жилище. Позже я прикажу построить тебе большой дом, как и подобает первому разгадчику моих снов, который сегодня спас моё царство от будущей погибели. Одеть его в парадные одежды и оказывать ему почести, как одному из первых царедворцев! — приказал фараон слугам, и те послушно склонились.

Илия потерял голову от этих сладких слов и позабыл об Азылыке. Он опомнился, когда оказался в одной из соседних с покоями фараона комнат и его начали наряжать в золотистые сандалии и такую же набедренную повязку. Верхние одежды сановные лица надевали лишь по торжественным праздникам, ибо прохладных дней в Фивах почти не наблюдалось и прикрывать верхнюю часть тела вовсе не требовалось.

— А где мой сосед по темнице? — испуганно спросил юноша.

— Его отправили снова в тюрьму, — кланяясь, услужливо доложил слуга. — Но когда он вам понадобится, мы его в то же мгновение доставим во дворец. Ведь он нужен вашей милости, чтоб разгадывать сны нашего повелителя, разве не так?

— Да, — промямлил Илия.

Сутарна сам пришёл в утреннем сне к Айе и долго, не произнося ни слова, с тоской смотрел на неё. И такая печаль лилась из его глаз, что царица проснулась, и глаза её были влажны от слёз. Она сразу разгадала смысл приснившегося и улыбнулась: наконец-то её супруг объявился, она знает, что с ним и где теперь его искать.

Все эти долгие месяцы неизвестности она терзалась, не желая умирать, не повидав мужа. Египетские лекари и Мату очень старались поднять её на ноги, и временами наступало улучшение, Айя несколько раз вставала с постели, а один раз с помощью Мату прошлась по дворцу. Но потом Два дня лежала, словно совершила кругосветное путешествие. Ей ещё в Митанни, когда она родила Нефертити, показалось, что последняя дочь забрала остатки её сил.

Сами знахари отмечали, что какая-то неведомая сила не даёт телу набирать здоровую энергию, удерживает царицу в зыбком состоянии, и они не могут с ней справиться. Один Мату знал, что это была за сила. Её муж, Сутарна, не давал ей ни умереть, ни возвратиться к жизни. Обладавший даром колдовства, очень редко прибегавший к своим чарам, он давно духовным каналом соединился с женой, и они легко подпитывались друг от друга. Однако если створы своего русла правитель мог перекрыть, дабы сохранять энергию в себе, то царица, будучи зависимой от него, не обладала этим преимуществом. Мату не мог упрекнуть правителя в том, что тот своекорыстно пользовался своим даром, наоборот, он многое сделал, чтобы Айя родила дочь, отдавая ей свои душевные силы. И всё же это была жестокая тирания. Сейчас, когда царица могла подняться и снова возродиться к жизни, Сутарна камнем висел у неё на шее, не давая ей набраться сил, забирая их сам. И сложив голову, он тотчас пришёл к ней и стал звать её с собой: ему было одиноко в подземном царстве мёртвых.

Мату, поняв это, стал искать другие пути прохода живых сил в тело царицы. Он связался с Хааритом, главой придворных оракулов, и тот подсказал, что возможно насыщение телесной энергией прямо с небесных звёзд, учёный может рассчитать для царицы дни и часы, когда эта энергия сама проливается подобно ливню и наполняет человека до краёв, стоит только найти нужную точку, проделать определённые движения; звездочёт даже покажет, как это делается. Три-четыре приёма, и умирающий поднимался на ноги, а через полгода возвращался к полноценной жизни. Лекарь ходил окрылённый тем, что возвратит свою госпожу к нормальной жизни, и тогда, может быть, она удостоит его своим нежным вниманием.

Поэтому он обеспокоился, когда служанка, разбудив его до рассвета, попросила пройти в спальню царицы. Мату тотчас пришёл, сел рядом, взял руку Айи в свою, как обычно это делал, стараясь передать ей хоть частичку своего тепла и собственных сил, однако ладошка царицы была холодна, как лёд.

— Что случилось? — испугался он.

— Я должна проститься с тобой. Приходил мой муж, он там... — царица не договорила, слеза скатилась по её щеке. — Ему одиноко, и он зовёт меня...

— Но у вас дочь, она нуждается в вас! — воскликнул Мату.

— Сестра за ней присмотрит, я нужнее ему там, он так страдает, что не смог защитить свою землю...

— Государь должен понять, смириться ради дочери!

— Не уговаривай меня, я не чувствую в себе новых желаний, которые смогли бы поддержать меня здесь...

— Я уже знаю, как вдохнуть в вас жизнь! — перебив её, горячо зашептал он. — Мы нашли новый канал поступления жизненных сил, и вы, моя повелительница, будете летать, как на крыльях!

Он сжал её руку, с мольбой взглянув ей в глаза, и новая слезинка прочертила тёмный след на её щеке.

— Спасибо тебе за всё, я хочу, чтобы ты вместе с Тиу позаботился о Нефертити, ей здесь хорошо, у неё есть заботливая кормилица, Тейе, которая приставлена к юному наследнику, и я покину этот мир с лёгким сердцем. Так было расписано на небесах, что мы в этой жизни смогли лишь узнать друг друга, но в другой мы обязательно будем счастливы, Мату, я буду искать именно тебя, и мы обязательно встретимся. А эту не стоит ломать, надобно её закончить и помочь супругу там, куда он отправился. Судьба никогда не повторяется, и то, что не сложилось ныне, возникнет через много лет. Сожми крепко мою руку и не отпускай, пока я не уйду от тебя, чтобы мы потом не потерялись...

Последние слова царица произнесла уже шёпотом. Лекарь сильно сжал её руку, ощущая, как она остывает, глаза её закрываются, и лицо покрывается желтоватой тенью. Ещё через мгновение Айя испустила последний вздох и замерла, застыла, заострился тонкий нос. Мату осторожно отпустил её руку и коснулся ртом её похолодевших губ.

— Прощай, любимая моя! — еле слышно проговорил он, пытаясь сдержать рыдания. — Я всегда буду знать, что есть на свете та, ради которой я готов ждать сотни лет, томиться в забвении, ожидая скорой встречи. Я знаю, ты меня ещё слышишь, ты ещё здесь, я чувствую, и у меня к тебе последняя просьба: приходи иногда ко мне, навещай, чтобы я не забыл твой облик, ты обещаешь?!

Послышался лёгкий вздох, словно подтверждение этой просьбы. Ледяным холодком ожгло щёки. Мату поднялся, смахнул слёзы. Он вспомнил Митанни, свою родину, родителей, оставшихся дожидаться завоевателей, — живы ли они теперь? — и к горлу подкатил комок. Ещё неизвестно, оставят ли его во дворце после смерти царицы, скорее всего, нет, у египетского фараона своих знахарей хватает. Но теперь ему уже всё равно. Той, ради которой он жил, уже нет на этом свете.

Пробыв в Митанни три дня, Суппилулиума вместе с войском выступил к сирийским границам. Никто из полководцев уже не роптал, воины горели желанием прославить себя этим походом к берегам Нила и поживиться богатствами самой крупной державы; слава о пирамидах, сфинксах и вознесённых в небо статуях фараонов давно уже привораживала жителей многих стран. Поверив в свою удачу и непобедимость, даже сам властитель уже не сомневался в успехе нашествия. Страх был главным союзником вождя хеттов. Он надеялся, что когда Аменхетеп узнает о его приближении, он сразу же подумает, что коли правитель Хатти отважился на вторжение, значит, он ведёт огромную армию, он подготовился и у него хватит сил, чтобы справиться с мощной египетской армией. Хотя всё было наоборот. И вот тогда фараона одолеет страх, он предложит мир, но условия будут диктовать хетты. И это станет первым шагом к победе. Представив, какие он выдвинет условия будущего мира, Суппилулиума так распалился, что решил уже не принимать их, а растоптать египетскую державу, превратить в пустыню берега Нила.

Они переправились снова через Евфрат, который здесь, в среднем течении, уже катил свои воды поспокойнее, без громкого рыка и рёва, да и воды его совсем не были холодны, и с ходу взяли первый сирийский город Эмар, чтобы оттуда двинуться краем пустыни на Кадеш, а из него в Тир, расположенный на берегу Средиземного моря. Однако добравшись до Эмара, где уже ощущалось дыхание знойных ветров, властитель понял, о чём толковали ему осторожные военачальники и что он не захотел услышать раньше: лошади еле плелись, испытывая недостаток в кормах, животы у них подвело, а с десяток жеребцов рухнуло так и не дотянув до Евфрата.

Суппилулиума надеялся, что в Эмаре они запасутся продовольствием и откормят лошадей, но город встретил их гулкой пустотой. Хетты не нашли ни одного жителя. Все от мала до велика покинули его, не оставив даже пригоршни зерна. Одни стены из песчаника, утлый скарб и лишь кое-где в погребах остатки ржи, риса и даже бочонки с вином. Счастливчики, обнаружившие эти остатки, тут же поджарили на огне лепёшки, поели, выпили, а наутро триста сорок воинов и три военачальника не проснулись: зерно и вино оказались отравленными. До следующего города, Кадеша, больше двухсот вёрст по раскалённой пустыне. Халеб сказал однозначно: его колесницы не дотянут.

— Если вы хотите уничтожить колесничье войско, то мы готовы выступить хоть завтра, ваша милость! — побледнев, отважно проговорил полководец.

В первый миг Суппилулиума готов был растерзать, забить до смерти этого низкорослого зажиревшего сирийца, прижившегося среди хеттов, которого всегда можно было заподозрить в измене и повесить. Но Халеб отличался безудержной храбростью, искусным ратным умом, и правитель, обязанный ему многими победами, сдерживал свою неприязнь.

— Что ты предлагаешь?

— Боги советуют нам вернуться, ваша милость, — поклонившись, вымолвил Халеб.

— Я поверну назад, когда упадёт мой последний воин, — помедлив, ответил властитель.

Они вышли из Эмара и двинулись на Кадеш. Никто не роптал, но все со страхом посматривали на своего вождя, задумавшего столь странным способом уничтожить всё войско. Об этом втайне перешёптывались у него за спиной, не смея бунтовать и с отчаянием вступая на караванный путь среди песков. Дикий зной обжигал ноздри и засыпал песком глаза, лошади валились с ног, но властитель даже не оборачивался, слыша за спиной истошные вопли. Одолев пять вёрст, конь под Суппилулиумой неожиданно захромал. Лекари осмотрели его и, увидев кровавые мозоли на месте сорванных подков, забраковали жеребца. Резервных лошадей уже не было, и пришлось выпрягать колесничих. Властителю подвели трёх лучших, но и у них оказались впалые, запотевшие бока и раны на ногах. Кони смотрели на вождя с такой тоской, что государь первым отвёл взгляд.

— Хорошо, мы возвращаемся, — помолчав, мрачно обронил он.

И в тот же миг уши заложило, будто песком засыпало, и в голове послышался хрипловатый смешок. Вождь хеттов вздрогнул, напрягся, ибо не раз слышал его наяву и сразу же узнал, кому тот принадлежит. Правителя затрясло от ярости, он сжал кулаки, упал на колени, уткнувшись головой в песок. Пена выступила на губах. Слуги подбежали к нему, чтобы поднять повелителя на ноги.

— Пусть все уйдут, оставьте меня одного! — прохрипел он. — Дайте лишь воды!

Все отошли в сторону, слуга принёс глиняную флягу с водой. Она была тёплая, с горьковатым привкусом трав, которые лекари клали для её очистки. Гнусный смешок стих в голове, и властителю почудилось, что Азылык стоит рядом и с пренебрежением его рассматривает. Правитель вскинул голову, и его ослепил яркий солнечный свет. Он закрыл глаза ладонью.

— Я тебя всё равно найду, Азылык! — в отчаянии прошептал Суппилулиума. — Я не дам тебе умереть своей смертью!

7

Подходил к концу седьмой год изобилия. Как и предсказывал Азылык, почти каждый год египтяне собирали по два урожая пшеницы и других зерновых. В окрестностях Фив вырос целый амбарный городок, где на многоярусных площадках хранилось зерно. Илия, сам вызвавшийся руководить этими работами, не довольствовался тем, что забирал рис и пшеницу у своих земледельцев, поощряя их собирать один урожай за другим, но целыми возами закупал пшеницу в Палестине и Финикии, в Ливии и Вавилонии. Тут у ханаанина обнаружился редкий купеческий талант. Все иноземные купцы искали его дружбы, направляя свои караваны в Фивы. Ибо везде цена на кадь зерна падала, и только в Египте держалась на прежнем уровне. Илию упрекали в том, что он без меры тратит деньги властителя, он же спокойно отвечал завистникам:

— Да, я хочу скупить все излишки зерна, никому не дать завладеть ими, зато потом я сам буду устанавливать ту цену, какую сочту нужной, и сделаю своего господина самым богатым на всей земле!

Илия ещё полтора года назад доложил фараону и его двенадцатилетнему сыну Аменхетепу Четвёртому — отец и сын теперь правили вместе; старый правитель, предчувствуя скорую кончину, как бы передавал наследнику престол, посвящая его в тонкости управления царством, — о том, что запасов зерна хватит, чтобы прокормить всех египтян в течение последующих семи лет и даже кое-что останется на продажу, но властитель повелел продолжать закупку зерна и строить новые амбары.

Бывший пленник давно уже жил в собственном доме. Фараон сдержал своё слово, выстроив для царедворца просторный особняк с двумя спальнями, большой гостиной, кабинетом, гостевой комнатой, кухней, комнатой для прислуги, погребом, ещё одной гостиной на втором этаже, собственным садом с верандой и бассейном, помог обставить мебелью, пожелав юноше привести в дом красивую хозяйку. Едва дом был отстроен, как Илия выпросил у правителя свободу для Азылыка и поселил его в новом доме. Через два года первый царедворец женился, взяв в жёны дочь знатного торговца, также ханаанина, Сару, которая родила ему вскоре первенца. Азылыка он представил жене как родного дядю, требуя оказывать ему всяческое уважение. Всё шло своим чередом, правитель был доволен стараниями Илии. Изредка он просил разгадать тот или иной сон, царедворец бежал к дяде, и тот всё подробно объяснял. С годами его тёмный, будто вылепленный из глины узкий лик неожиданно стал светлеть, обретая мудрый и благостный вид.

В ожидании своего шестого хебседа Аменхетеп чувствовал себя плохо. Первый хебсед каждый фараон праздновал в своё тридцатилетие, а дальше эти юбилеи повторялись через каждые три года. Считалось, что через эти промежутки происходило магическое обновление жизненных сил властителя, но точно невидимый недуг уже крепко держал его в своих когтях. А потому всеми делами управлял его сын. Он всё реже советовался с отцом, и многие сановники быстро почувствовали его строгий нрав и острый ум, подмечавший любую мелочь и все их оплошности. Пока он ещё был милостив, хотя несколько царедворцев уже лишились своих высоких должностей без всякого объяснения причин, и остальные теперь с робостью входили в покои фараона, где на двух тронах с церемониальными скипетрами в виде посохов в одной руке и с бичом в другой сидели отец и сын. Сановники опускали головы, стараясь не встречаться с настороженным и чуть насмешливым взглядом наследника.

Однажды он остановил Илию во дворце, залюбовавшись его браслетом, набранным из разноцветных пластин разных пород дерева. На каждой была вырезана фигурка диковинного животного.

— Это делают наши мастера? — поинтересовался юный правитель.

— Нет, мне подарили его ливийские купцы, ваша милость. Они сказали, что он таит в себе лечебные свойства, изгоняет из тела дурную кровь, но мне он просто приглянулся, — заулыбался Илия. — Хотите, я вам его подарю?

— Мне неловко принимать такой дорогой подарок, — смутился сын Аменхетепа Третьего.

— Он мне ничего не стоил, купцы поднесли его, обрадованные, что я покупаю у них зерно, а я дарю его вам!

Первый царедворец тотчас снял браслет и ловко надел на руку юного фараона. Тот даже не успел воспротивиться этому.

— Когда одолевает скука, я начинаю рассматривать фигурки животных, — увлечённо заговорил иудей. — Обратите внимание, ваша милость, каждый из зверей как бы догоняет и хочет напасть на другого. Очень весело за ними наблюдать! Кот гонится за мышонком, лис выслеживает кота, барс кидается на лиса, лев мчится за барсом, слон хочет растоптать льва, а человек охотится на слона. А если вы начнёте крутить браслет на руке, то картинки оживут, и вы увидите, как каждый зверёк движется! Вот смотрите!

Он стал крутить браслет, и звери действительно словно ожили. У наследника от восторга загорелись глаза.

— Как здорово! — прошептал царевич, уже сам крутя браслет и будучи не в силах оторвать глаз от забавной игрушки.

— Я рад, что вам понравилось! Через пару дней ливийцы опять приедут с хлебным караваном, я попрошу их привезти новые поделки! Они с ума сходят от счастья, что мы у них зерно покупаем, а потому везут с собой ещё и подарки, — важно усмехнулся Илия, — считая нас за круглых дураков, ибо кто в урожайные годы пшеницу покупает?! А я тоже дурачком прикидываюсь, объясняю, мол, у нас недород! Знали бы они, что их ждёт!

— А если не будет засухи? — неожиданно спросил наследник, и первый царедворец, не ожидавший столь бесхитростного вопроса, на мгновение растерялся.

Ханаанин только представил себе, какой убыток понесёт семья фараона, если сбудется это наивное предположение юного властителя, и у него потемнело в глазах. Он хотел было сослаться на старого фараона, ведь это был его сон, самодержец самолично одобрил предложенный Илиёй план спасения, но вспомнил совет, данный ему Азылыком. Помолчав, первый царедворец повторил слово в слово мудрую истину оракула.

— Боги не ошибаются, ваша милость. И коли они указали вашему отцу на засуху, то так тому и быть!

Однако вернувшись домой, он тотчас велел накрыть на стол, призвал к себе Азылыка, выставил кувшин со сладким вином, к которому в последнее время пристрастился оракул, и с тревогой рассказал о сомнениях наследника и своём ответе.

— А вдруг и в самом деле не будет засухи?

— Может и не быть, — причмокивая и потягивая сладкое вино, проговорил гадатель, и первого царедворца бросило в озноб.

— Как это «может и не быть»? — растерянно пробормотал Илия. — У меня жена, дети, я не хочу умирать! Это тебе всё равно! Ты прожил жизнь, а я только начинаю!

— Каждый из нас, в каком бы возрасте ни находился, всегда лишь в начале своего пути. Конца никто не знает, его просто нет. Мы заходим в этот мир на сорок-пятьдесят лет, которые равны одному божественному вздоху, дабы испытать слёзы страданий, и тотчас покидаем земную обитель, чтобы отдохнуть в тени вечности, — глотнув вина и причмокнув, изрёк оракул, он любил порассуждать за винной чашей. — А умирать и мне не хочется. Но в отличие от тебя, я не боюсь смерти, только и всего. Тебе стоит этому научиться. Тогда ты не будешь больше испытывать страха.

— Ты самый гнусный негодяй, которого я встречал на белом свете! Я доверился тебе, я вытащил тебя из узилища, облагодетельствовал, а ты корчил из себя оракула! Если не будет засухи на следующий год, я самолично отрежу тебе голову! Мерзкий обманщик! Пёс смердящий! Боже, какой я дурак! Меня столько раз уже обманывали, а я до сих пор продолжаю всем верить! Почему меня так наказывают боги?! За что?! — слёзы выкатились из глаз Илии.

— Ну не плачь, не плачь. Ты был прав. Боги, конечно же, не ошибаются, мой мальчик, ты был прав, — улыбаясь, промолвил оракул. — Но иногда они могут и передумать.

— Но как они могут передумать?!. — выкрикнул царедворец.

— Обыкновенно. Они так иногда шутят. Глупо, с точки зрения людей, но по-другому не умеют. Им тоже бывает скучно и хочется порой развлечься. Мне приходилось наблюдать эти шутки. Люди чуть с ума не сходят, а им потеху подавай! — нахмурившись, озабоченно вздохнул провидец. — Бывает.

— И что тогда?

— Тебе отрубят голову, — съев лепёшку с мёдом и омыв руки в чаше с водой, сказал гадатель.

Илия оцепенел, не понимая, шутит Азылык или говорит серьёзно.

— Такова участь всех оракулов, мой мальчик, — философски продолжил провидец. — Когда они угадывают, то на их голову проливается золотой дождь, ну а если ошибаются, то навсегда с ней прощаются. Третьего не дано. Один мой знакомый мудрец говорил: «Нас поражает красота лишь тогда, когда мы начинаем понимать её».

В голубоватой воде бассейна она казалась золотистой рыбкой, резвящейся с такой прытью, что двенадцатилетний наследник застыл на месте. Его удлинённое, точно вычерченное божественным резцом лицо с тяжёлыми веками и большими, чуть вывороченными губами, в изгибе которых, казалось, застыла капризная усмешка, ещё больше вытянулось от изумления, крупные губы приоткрылись, и в узких, с прищуром, тёмно-зелёных глазах вспыхнула искорка восхищения. Стояла середина дня, наполненная зноем, резкими запахами жасмина и гелиотропа, проникавшими из заросшего сада в комнату для занятий, и молодой жрец Шуад, круглолицый и всегда довольный собой, когда ему давали возможность проявить свои познания, обучавший младшего Аменхетепа логике, красноречию и важным истинам, сам одуревший от наползающей полдневной жары, разрешил юному властителю сбегать в сад, к бассейну, окунуться. Мечтавший о такой передышке царевич радостно помчался к воде, которая менялась постоянно и здесь, в густой тени сада, сохраняла лёгкую прохладу. Он уже предвкушал, как смоет с себя противный пот и выгонит из головы сонный дурман, не дававший ему сосредоточиться. И остановился как вкопанный, заворожённый сказочным зрелищем. В первое мгновение юный властитель хотел рассердиться, что кто-то чужой занял его бассейн, но столь грациозны и легки были движения незнакомки, не замечавшей наследника, что он позабыл обо всём и залюбовался ею.

Наследник слышал о прибывшей в Фивы принцессе из Митанни, которую, как и его, вскормила кормилица Тейе. Он даже видел в детстве мельком её красивое личико и был очень заинтересован своей юной тётей, но потом она вдруг исчезла. Он узнал, что отец переселил Нефертити в другой, более скромный дом в Фивах вместе с лекарем Мату и всей митаннийской прислугой. И теперь, восхищённо наблюдая, как в брызгах воды переливалось её тонкое тело, извиваясь смуглой змейкой, правитель сразу догадался: это она.

Юный фараон вернулся в учебную комнату, Шуад спал, прислонившись к стене, полуоткрыв рот с толстыми мясистыми губами и шумно похрапывая. Аменхетеп остановился на пороге, рассматривая спящего жреца: большой потный лоб с залысинами, крупный нос с капельками пота и совсем невыразительное, даже грубое лицо, напоминающее больше удачливого скотовода, нежели утончённого мыслителя, который только что высказывал весьма глубокие и серьёзные истины. Кроме того, от наставника всегда пахло солёной рыбой, как от простых рыбаков, а этот запах наследнику никогда не нравился, он терпеть не мог вяленую, пропитанную солью рыбёшку.

Аменхетеп щёлкнул языком, Шуад вздрогнул, выпрямился, увидел царевича, протёр глаза и тотчас поднялся.

— Ты уже вернулся... — он с громким стоном подавил зевоту, вытер платком лицо. — Говорят, там, в северных странах, где совсем не жарко и люди ходят в звериных шкурах, есть забавный обычай: после сытного обеда, именно в это время, все, начиная с государя и кончая рабом, ложатся на циновки и дружно спят! Часа два или три без просыпу! Стоит себе только представить, мой повелитель, эту невероятную картину: всё государство спит! — он громко засмеялся, но тут же осёкся, взглянув на властителя. — А ты разве не купался?

— Бассейн занят...

— Кто смеет плавать в бассейне государя без его разрешения?! — возмутился Шуад, направляясь к выходу.

— Я сам разрешил искупаться своей тете.

— Ну если тете... Садитесь, ваша светлость, давайте ещё немного поразмышляем. Наш бог, покровитель искусств, бог созидания и разума Птах, говорит: «Если ты рос, рос и вырос, после того, как был коротышкой, если разбогател, прежде скитаясь и живя подаянием, не проходи мимо того, кто ещё мал и нуждается, ибо все благодеяния исходят от бога, а он одинаково любит всех и хочет, чтобы все жили счастливо, значит, он любит и богатого, и нищего и мечтает, чтобы и они любили друг друга». Мне бы хотелось, чтобы вы, ваша светлость, проследили за логикой развития этой важной мысли: я и бог. Птах как бы утверждает, что это соединение произойдёт, когда ты станешь милостив к таким же, как ты. Это главное, что должен понимать государь, прежде чем сесть на трон...

— Но и раб может стать нищим, выходит, я должен поделиться и с рабом и полюбить его? — спросил царевич.

— Да, это так. Он раб, ты фараон, но вы оба принадлежите к человеческому роду, оба испытываете зной, голод, страдания, и вы, будучи самодержцем, должны в равной степени заботиться обо всех, ибо рабы возделывают ваши поля, возводят пирамиды. И чтобы не иссякали кладовые, рабы должны иметь не только кров и пищу, но и ощущать заботу и любовь своего правителя. Иначе они сбегут к другому хозяину или станут роптать, поднимут бунт. В том и заключается мудрость государя, что он посланник бога на земле и наделён его великим умом, — Шуад даже разволновался, доказывая эти истины. — И любит, подобно богу, всех одинаково. Для него нет разницы, кто перед ним: раб, вывозящий из города нечистоты, или же первый жрец нашего храма.

— Почему вы, учитель, всё время говорите слово «бог», а не «боги»? Ведь их у нас много.

Шуад задумался, погрустнел и несколько мгновений молчал.

— Для меня бог всегда один, ваша милость. И прежде всего это Атон, бог того солнца, которое мы видим на небе: в виде круглого диска и с лучами, расходящимися от него. Мы же почему-то выделяем Амона, хотя Амон ранее был покровителем умерших. Теперь он стал главным богом, мы даже называем его Амон-Ра. Но суть даже не в этом, кто должен быть главным: Атон или Амон. Бог един во всех лицах. Иначе получается какая-то община.

— Но один не сможет уследить за всем. У государя всегда много помощников!

— Но разве у нас несколько государей? — задал встречный вопрос Шуад и сам же ответил: — У нас один государь, и один бог должен быть. А то мы иногда не знаем, кому поклоняться. Сейчас жрецов в государстве столько же, сколько рабов. Но те хоть работают и приносят пользу, а эти жиреют, поклоняясь неведомо кому. Пусть остаются, но божий храм должен быть один!

Аменхетеп с интересом слушал жреца, в душе соглашаясь с ним, но совсем по другим причинам. Неферт почти во всех храмах поставил своих людей, которые подчинялись только ему, и сборщики денег стали приносить жалкие крохи от большого жреческого пирога. Отец менял их каждый год, но доходы с храмов лишь уменьшались. Больше того, расходы на содержание жрецов, проведение божественных культов в честь того или иного бога с каждым годом незаметно, понемногу росли. Святые отцы жирели и ни на шаг не хотели уступать своему фараону. А если б удалось установить единобожие, то в каждом городе достаточно было бы построить по одному-два храма, а не восемнадцать-двадцать, как сейчас. И сборы в казну от них увеличились бы. Этот губастый толстяк, выкормыш Неферта, восставший против своего учителя, возможно, сам того не понимая, подсказал идею, которая может спасти его державу от грядущей беды. Фараону нужно новое войско, а его надо на что-то содержать. Если бы оно появилось, отец не боялся бы нашествия Суппилулиумы, и никто бы не посмел отобрать у Египта Митанни или другую колонию. Однако, если б сейчас эти речи наставника услышал Верховный жрец Неферт, он бы немедля предал Шуада суду. Учитель не по годам отважен.

— Разве я не прав, ваша милость? — и, не дав правителю ответить, добавил: — Прав! Всё сложное было когда-то простым, я в этом уверен. Вы только представьте, если б Египтом управляли тридцать государей?! Какая была бы неразбериха! Необходимо, чтобы все понимали: вот бог, а вот фараон — его наместник на земле. Бог поручил ему управлять этой державой, и никто, кроме бога, никто не смеет отобрать у него трон и скипетр! Многобожие развращает людей, они утрачивают веру, перестают уважать и бояться фараона, не зная толком, кто его поставил над ними!

— Вы кому-нибудь ещё говорили об этом?

— Ну что вы, ваше величество, — смутился Шуад. — Я же всё вижу и понимаю. Ваш отец всегда боялся выступать против Неферта. Когда он последний раз женился, а Верховный жрец был против, так самодержец его две недели уговаривал дать разрешение на этот брак. Вот ведь до чего дошло! Государь боится собственных подданных! Не хочет с ними ссориться!

Шуад умолк, а юный властитель посуровел лицом, выгнул спину, точно был готов прямо сегодня исполнить то, о чём говорил жрец.

— Государь должен быть сильным и решительным. Только тогда его ценят и уважают подданные. И, конечно же, строгим, милостивым и справедливым.

Жасминный дух слегка кружил голову, отец любил и часто пользовался мазями из этих цветов, они поднимали его мужскую доблесть, потому половина сада и была покрыта жасминными кустами, но в пору их цветения у многих кружилась голова. Царевич уже хотел предложить Шуаду закончить занятия на сегодня, но жрец неожиданно проговорил:

— А теперь я расскажу тебе то, что хранится как великая тайна и даже твой отец не знает об этом. Я бы и сам не знал, если б мой учитель Тонут не поведал об этом перед смертью. Ты был в храме фараонов и видел, что следом за Тутмосом Вторым на престол всходит Тутмос Третий, и он правит пятьдесят пять лет. И жрецы, рассказывая о его жизни, называя его великим правителем, всегда отмечают факт такого долголетия...

Аменхетеп кивнул, ибо жизнь Тутмоса, совершившего много подвигов и широко раздвинувшего границы державы, приводила и его в восхищение. Он даже хотел походить на него.

— Но Тутмос Третий управлял Египтом всего тридцать лет, а двадцать пять правила его мать, Хатшепсут. И мало кто догадывался об этом, ибо, выходя к народу, она переодевалась в мужское платье, привязывала бороду, намеренно понижала голос, увязывала груди и никто не догадывался о том, что женщина восседает на троне. Она была женой Тутмоса Второго и его сводной сестрой, женщиной волевой, сильной, построившей много храмов как в Фивах, так и за пределами столицы. Царица организовала экспедицию в страну Пунт, она не воевала, да и не могла воевать, поскольку являлась женщиной. Когда она умерла, Тутмос Третий разрушил все её статуи и уничтожил всякое упоминание о ней, считая, что своим поступком она осквернила династию фараонов. Ты обязан об этом знать, мой мальчик, но дальше твоих ушей эти знания не должны идти.

Шуад умолк, Аменхетеп сидел потрясённый этой новостью: женщина в течение двадцати пяти лет управляла державой!

— Но как же боги допустили это? — прошептал юный властитель.

— Я и веду к этому! Когда богов много и среди них есть женщины: Исида, Маат, Мут, Нейт, Нефтида, Нут, Сехмет, Селькис, Сешат, Тоэрис, Хатхор — одиннадцать богинь, которые являются также супругами главных богов, то при их попустительстве такое и происходит. Одиннадцать из тридцати четырёх, целая треть! А когда у нас будет один бог, то он не допустит, чтобы женщина взялась управлять такой огромной страной! Последние годы Хатшепсут занималась тем, что строила свой заупокойный храм в Дейр-эль-Бахри. Его возводил её любовник Сенмута, бывший тогда главным сановником Египта. Говорят, её статуи достигали почти тридцати метров! Тутмос Третий разрушил даже их, чтобы скрыть этот позор!

Занятия закончились, а наследник всё ещё не мог унять волнение и тревогу, какие он испытал, узнав о правлении Хатшепсут. Он слышал, что где-то на севере в прошлом существовали воинственные царства амазонок, они нападали на соседние страны, уводили мужчин в плен и создавали из них свои гаремы. Но рассказы о них напоминали страшные сказки. Существование же царицы Хатшепсут не сказка, а явь, и всё это происходило не так давно. Аменхетеп лишь представил, что сейчас, после смерти отца, престол захватит злобная Ов, и под сердцем возникла странная пустота. Отец беспечен, он всю жизнь искал утехи и наслаждения, мало заботясь о державе и не желая прислушиваться к предостережениям Шуада. А жрец смотрит далеко вперёд. Он умён и недаром собирает свою «Книгу истин», собственных изречений.

И каждое занятие он заканчивает одним из них. Вот и сегодня он выдержал паузу и сказал: «Нельзя погасить тьму раньше рассвета».

«А ведь жрец испугался и намеренно перевёл разговор на Хатшепсут, — вдруг подумал фараон. — Откровенность губит, лицемерие разрушает, как любил повторять жрец».

Юный правитель вышел в сад, спустился к бассейну. Нефертити там уже не было. Он разделся, окунулся в тёплый водоём, попытался проплыть игривой змейкой, как принцесса, но тут же нахлебался воды. Странный переливчатый смешок донёсся до его слуха. Аменхетеп высунул голову, огляделся, но никого не увидел, однако сразу почувствовал, что за ним кто-то наблюдает.

— Ты где? — громко спросил царевич, но никто не откликнулся. — Ну как хочешь!

Он вылез из воды, надел набедренную повязку и босиком двинулся по заросшей травой тропинке. Не доходя до ступеней, ведущих в дом, он вдруг резко обернулся и увидел её: она стояла на краю бассейна и смотрела на него. Удлинённое, устремлённое вперёд лицо с большими миндалевидными глазами, похожими на чёрные сливы, глубокими и пронзительными, тонким и прямым острым носиком было так прекрасно, что Аменхетеп несколько мгновений не мог отвести от него жадного взгляда.

— Ты Нефертити? — спросил он.

— В древности иероглифы, обозначавшие моё имя, можно было перевести по-другому: «Красавица грядёт», — улыбнулась она. — Мой отец перевёл их чуть иначе: «Летящая красота». Умирая, он сказал: «Передайте Летящей Красоте, что я завещаю ей всю любовь, какая хранилась в моей душе».

— Мне жаль, что я не знал твоего отца, — погрустнев, проговорил властитель. — Но я знаю, как пишется твоё имя.

— Ты изучаешь старые иероглифы? — её взгляд зажёгся неподдельным интересом.

— Немного. Я также видел, как ты ловко плавала.

— Извини, что я забралась в твой бассейн без разрешения, — она опустила голову.

— Теперь ты можешь залезать туда, когда тебе вздумается.

— Летящая Красота благодарит своего повелителя, — принцесса поклонилась.

— Ты ещё побудешь во дворце?

— Нет, я уже ухожу. Я приносила старшей сестре мазь, которую составил наш лекарь Мату.

— Пообедай со мной!

— Я не могу, я обещала быстро вернуться, и все в доме будут беспокоиться, что меня нет, и никто не станет без меня обедать.

— Я могу послать слугу, который предупредит твоих.

— Нет-нет, а потом я не так одета, чтобы присутствовать на обеде вместе с вами и вашим отцом. Я буду чувствовать себя неловко.

— Ты можешь сходить переодеться, ещё есть время...

— Нет-нет, я должна знать заранее, чтобы привести в порядок лицо, уложить волосы...

— Оно у тебя так сияет, что мне больно смотреть, твоя красота ослепляет! Тебе не надо сурьмить веки и ресницы, ибо и сейчас можно утонуть в твоих глазах.

— Вы милостивы ко мне, государь! — Нефертити залилась краской смущения и снова опустила голову.

— Я хочу, чтоб ты пообедала со мной! — властным тоном произнёс фараон.

— Нет-нет, я не могу сегодня. В любой другой раз, но сегодня я... — принцесса закрыла лицо руками, ибо щёки так горели, что на мгновение она почувствовала болезненное жжение на коже. — Сегодня я... Простите меня, государь! — она поклонилась и так стремительно умчалась, что он не успел её даже окликнуть.

Юный Аменхетеп вернулся во дворец, вызвал Шуада, который составлял для него наиболее сложные послания, ибо очень хорошо знал старые и новые иероглифы, и приказал:

— Прямо сейчас составь моей тете Нефертити изящную просьбу отобедать со мной завтра в обычное для нашего распорядка время. Но когда ты будешь писать её имя, используй древние иероглифы, так, чтобы её имя прочитывалось ещё и как «Летящая красота». Напиши так, чтобы она не смогла отказаться!

Жрец удивлённо округлил брови, не понимая последних слов, ибо никто бы и не посмел отказывать фараону, а уж тем более в такой просьбе...

— Можно я напишу это приглашение после обеда? — поклонившись, спросил Шуад.

— Нет, я сам не пойду обедать, пока не прочитаю это послание, — ответил правитель.

Жрец смиренно склонил голову. Через полчаса послание было готово. Аменхетеп сам несколько раз перечитал его, изменил концовку, начертав: «Припадая к вашим стопам, с нетерпением жаждущего буду считать часы до вашего прихода». Шуад с удивлением выпятил губы.

— Перепиши и не торопись, веди линии поровнее, изящнее закругления, иначе заставлю переделывать! — строго сказал правитель.

Несколько раз прибегал слуга от отца, который звал его обедать, без молодого государя никто за стол не садился, и Ов наверняка высказывала своё недовольство. Но наследник попросил подождать, ибо занят неотложными делами.

Наконец послание было готово, Аменхетеп позвал первого царедворца и приказал ему отнести папирус с приглашением.

— Да не уходи, пока она не даст ответ, а мне нужно только её согласие. Если его не будет, во дворец можешь не являться!

— Но, ваша милость... — оторопело прошептал Илия. — Принцесса может заболеть или отказать по другой причине...

— Мне нужно только её согласие! — властно повторил государь. — Ты же оракул, вот и примени свои чары. Делай что хочешь, но без её согласия ты мне не нужен!

Илия взглянул на жреца, который имел немалое влияние на наследника, но тот лишь кислил лицо, давая понять, что помочь тут ничем не сможет. Юный самодержец, не произнеся больше ни слова, вышел из своих покоев.

Придя в столовый зал, где все его дожидались, и сев во главе длинного стола, кивнув повару, хлебодарю и виночерпию, дабы те приступали к своим обязанностям, правитель проговорил:

— На завтра я пригласил на обед митаннийскую принцессу Нефертити, а потому хочу, чтобы обед был особенным и праздничным. Также необходимо, чтобы за столом была моя мать и её сестра, а вас, Ов, я бы не хотел видеть... — эти слова были произнесены со столь решительной интонацией, что отец не осмелился противоречить сыну. Ов вспыхнула от обиды и хотела даже покинуть обеденную церемонию, но, взглянув на суровое лицо наследника и на побагровевший, молчаливый лик старого фараона, обиды не выказала, поняв, что муж не отважится её защитить, зато отношения с пасынком она испортит навсегда. Все напряжённо молчали за столом, однако юный соправитель продолжал: — Я прошу меня простить за то, что нарушаю обычную церемонию, но для меня это очень важно... — он посмотрел на отца и улыбнулся. Смягчился и старый фараон.

— Мы понимаем, — ответил он за себя и свою молодую жену.

8

Прошло почти три года, когда Хаттуса, столица Хатти, встречала своего властителя как героя. Главная улица, ведущая к царскому дворцу, была переполнена народом. С венками степных цветов и пригоршнями зерна женщины и дети громкими криками ликования приветствовали возвращение воинов и своего правителя из долгого похода. Впереди шли колонны пленных, за ними караван верблюдов и подводы с завоёванным богатством. Иноземные купцы из Египта и других дальних земель смотрели на этот торжественный въезд царя Хатти с нескрываемой тревогой: почти все соседние страны покорил вождь хеттов, заставив народы платить большую дань. За кем следующий черёд?

Эта тревога усилилась, когда по городу пополз слух, что Суппилулиума на третий же день, собрав большой военный совет, приказал военачальникам спешно собирать новые войска, мастеровым и ремесленникам латать старые и строить новые колесницы, коневодам выбраковывать лошадей, кузнецам ковать мечи, лучникам натягивать луки.

— Мы выступим через три месяца! — жёстко объявил правитель, после того как дал каждому из ратных воевод конкретное поручение, пообещав строго спросить за его исполнение.

— Куда, повелитель? — хором вопросили полководцы.

— Как куда?! — зловеще усмехнулся вождь. — Туда, куда не дошли! В Египет!

Наступило молчание. Все понимали, что с государем что-то происходит: почти всё лицо его осыпали красные гнойники — два утренних брадобрея уже болтались за городом на виселице, белки глаз пожелтели, как случалось при вспышках гнева, и никто не осмелился ему возразить. Здравый смысл подсказывал всем: старые опытные воины измотаны походами, они на пределе, и безумная затея самодержца вряд ли их обрадует, подготовить же новых лучников и конников военачальники явно не сумеют, и кислый запах поражения уже защекотал приближённым царя ноздри. Старый оракул Озри, ставший главным оракулом после сбежавшего Азылыка, смиренно дремал в углу, уронив голову на грудь.

— Что приумолкли? — обведя суровым взглядом полководцев, прорычал властитель. — Я чувствую, кое-кто из присутствующих здесь недоволен этой новостью, — Суппилулиума впился в Халеба, но тот с честью выдержал его взгляд, не став вступать в спор. — Так вот, я хочу сказать всем, что не потерплю не только возражений с вашей стороны, но даже малейших сомнений. Я знаю, мы победим! Мы взрежем брюхо этому жирному египетскому носорогу, и он сам выложит нам все свои богатства. Вы должны верить мне! Каждому слову, каждому жесту, верить безоглядно, безотчётно, душой, сердцем, задницей, чем угодно, и, не раздумывая, идти за мной, куда бы я вас не повёл! И тогда я обещаю вам: весь мир будет у ваших ног!

Царь Хатти неожиданно взглянул на дремлющего Озри и несколько секунд пристально смотрел на него. Все ожидали бури: подобного безразличия к себе правитель не переносил, но тот неожиданно улыбнулся.

— Вот настоящий провидец! — ткнув в него пальцем, громко провозгласил Суппилулиума. — Ибо, когда цари возвещают истину, даже оракулы умолкают, и им ничего не остаётся, как погрузиться в сон!

Все пребывали в панике, втайне перешёптываясь о том, что новый поход грозит им погибелью, однако никто не знал, как остановить страшные приготовления. Вся страна на какое-то время превратилась в военный лагерь, и казалось, переменить ничего не удастся. Почти каждый день самодержец вызывал к себе то одного, то другого полководца, интересовался ходом приготовлений, сам надзирал за выучкой новобранцев, требуя ужесточить натаску. Суппилулиума повелел выбросить деревянные мечи и поединки устраивать на боевых, дабы рука привыкала держать их вес, нарабатывалась отвага и осторожность. Все удивлялись неуёмной энергии самодержца, он носился на своём коньке, как юноша, словно и не было изнурительных походов и жестоких боёв.

Государь радовался ещё и тому, что пропал голос Азылыка. Уже три месяца он не слышал его, и вождь решил, что один из его воинов разыскал прорицателя и обезглавил непокорного. Однако никто не появлялся, впрочем, об этом повелитель почти не задумывался: страсть к мщению и желание стать властителем мира не давали ему покоя. Но однажды утром уши вдруг заложило, послышался хрипловатый смешок, и Азылык привычно произнёс:

— Ни одного из тех сорока воинов, кого ты послал за моей головой, в живых не осталось, и зря ты их поджидаешь. Может быть, ещё подошлёшь? А то мне скучно! Я ем, сплю, пью сладкое вино, а вот занимательных игр нет. Или ты скоро сам заявишься? Натаскал своих новобранцев? Это хорошо, что они сражаются на боевых мечах, да по-настоящему. Многих ещё до похода порубят! — прорицатель засмеялся, а Суппилулиума взвыл от ярости. И тотчас жуткая боль расколола мозг, он резко поднялся из-за обеденного стола и сразу же рухнул на пол.

Лекари уложили его в постель, долго не понимая причин возникновения столь сильных головных болей. Прошло два с половиной месяца, прежде чем помощь оракулов и знахарей — а их созвали отовсюду, дабы вылечить властителя, — смогла погасить болевые вспышки. Все сошлись во мнении, что «чёрному касситу», как иногда ещё называли Азылыка, удалось подчинить себе некоторые центры сознания правителя, и попытались с помощью заклинаний, молитв, снадобий и жертвоприношений освободить его от злых чар. Боли снять удалось, но правитель чувствовал себя плохо.

Лишь самый молодой из оракулов вождя хеттов Вартруум, родившийся на окраине Хаттусы, неодобрительно отнёсся к таким попыткам волхвов избавить царя от недуга.

— Даже глупец поймёт, что причина болезни нашего вождя в той порче, которую навёл на него чёрный кассит! Не устранив его, мы не излечим государя! Почему же мы обманываем друг друга и нашего властителя?! — воскликнул он, и в его узких глазах вспыхнуло пламя. — Или вы по-прежнему боитесь оракула?!

Он поджал тонкие губы и оглядел волхвов. Но все молчали. Тогда Вартруум сам вызвался вступить в поединок с Азылыком. Но его заявление никто всерьёз не принял. Из сорока двух гадателей Хатти большинство были выходцами из Финикии и Палестины. Этот список продолжили несколько ливийцев, двое ассирийцев, алзиец, микенец, кассит Азылык и единственный хетт Вартруум. Случайное возвышение кассита всеми воспринималось болезненно, но спорить, а тем более сражаться с ним никто не решался, слишком тот был могущественен и талантлив. Смиренно молчал тогда и молодой прорицатель, поддакивая первому придворному волхву и не смея ему противоречить. Однако кассита не любили, а потому его изгнание все приняли с радостью, но и ныне мериться с ним силами прорицатели не жаждали. Вызов Вартруума был встречен усмешками. Но когда тот потребовал неотлучно находиться рядом с государем, днём и ночью, эту просьбу сочли дерзкой и молодому прорицателю отказали, ибо после бегства Азылыка пост первого гадателя перешёл к старейшине — финикийцу Озри. И это многих устраивало. Ему единственному доверили надзирать за выздоровлением властителя. Вартруум вспылил, обвинил своих собратьев в измене, но в тот же день был удалён из круга придворных оракулов. Протестовать он не осмелился, в Хаттусе проживало много его родственников, на кого могли бы пасть кары оракулов, объяви он им войну. Сам же Суппилулиума ничего об этих разногласиях не знал, ибо с яростью воина боролся с дикими приступами головной боли.

Прошло ещё полгода. Знахари и волхвы не покидали правителя, и боли постепенно утихли. Однажды утром государь проснулся и отодвинул в сторону целебный отвар, он больше не требовался. Суппилулиума снова вспомнил о своём походе, собрал полководцев, чтобы каждый отчитался о том, что сделано. Полководцы докладывали сухо, по-военному: новые легионы набраны, обучены, колесницы построены, мечи и кинжалы выкованы. Всё было готово к походу. Правитель со строгим видом слушал каждого из военачальников, кивал головой в знак одобрения, но в его взгляде уже не прорывалась та свирепая ярость, тот неудержимый горячечный азарт, которые раньше всех устрашали. Жёсткие морщины, прорезав лик завоевателя, придали его облику странную дряхлость. Болезнь неожиданно состарила властителя, и придворные это сразу заметили. Даже красные гнойнички, отливавшие раньше алым цветом, теперь потемнели, запеклись вместе со всем лицом.

Доклады были закончены. Оракул Озри, по-прежнему дремавший во время их произнесения, проснулся, хмуро сдвинул кустистые брови и стал оглядываться вокруг, не понимая, кто должен говорить следующим и почему полководцы умолкли. Но все уже высказались и ожидали решающего слова самодержца, а тот упорно молчал, словно ему нечего было сказать или вообще не хотелось открывать рот. Прорицатель нервно кашлянул, и Суппилулиума, вознамерившийся наконец-то подвести итоги, вдруг зевнул. Это произошло непроизвольно, вождь хеттов и сам не ожидал от себя такого казуса. Он даже немного смутился, чего с ним никогда не бывало.

— Что ж, вы все славно и много поработали, — наконец вяло пробормотал он. — Я доволен, что вы не теряли времени даром, хотя сам должен буду посмотреть и проверить каждого из новичков, как они держатся в седле, ловко ли владеют мечом и боевыми приёмами... — он тяжело вздохнул, отёр платком мелкий пот со лба, словно произнёс длинную и бурную речь, однако эти несколько фраз и в самом деле дались ему с трудом, и он вдруг испугался, ощутив усталость. — Да, я должен сам посмотреть...

Военачальники молчали, наблюдая за властителем. Не все даже поняли, отчего возникла пауза и что произошло с самодержцем. Да и как может чувствовать себя человек, с трудом излечившийся от трудной болезни? Но государя, способного ещё полгода назад по суткам не покидать седла, а после этого, подобно льву, кидаться в гущу врагов, сокрушать их, обращая в бегство и панику, эта внезапная телесная немощь привела в оцепенение. Войско без сильного и храброго вождя похоже на пучок стрел без лука, а он ныне, как высохший гранат, в котором не осталось и капли сока.

— Дня через два я приду в себя и устрою смотр всему войску, — твёрдым голосом выговорил он. — К счастью, боги избавили меня от недуга, и дух мой снова крепок...

Он кивнул, военачальники словно по команде поднялись, поклонились и покинули государя. Суппилулиума взглядом заставил оракула Озри задержаться.

— Я ощущаю странную слабость во всём теле, и руки как ватные, и слова говорить трудно... — пожаловался властитель.

— Болезнь отняла у вас много сил, ваша милость, в этом нет ничего необычного, — улыбнулся гадатель. — Вы сражались, как доблестный воин. Всё вернётся!

— И долго этого ждать?

— Недели две, не больше. Точнее скажут лекари, которые завтра вас осмотрят...

— Я обещал своим полководцам, что поднимусь через два дня! — перебив Озри, не на шутку рассердился властитель, и тонкие губы его задрожали.

— Но я не лекарь, ваша милость, — заюлил оракул, — мы все будем стараться и уповать на звёзды, которые сулят вам новые подвиги и земную славу...

— Вот и пусть!.. — яростного порыва хватило на эти три слова, рот царя ещё продолжал открываться, но оттуда вырывалось лишь сипение.

В другое время правитель приказал бы казнить оракула, ибо если он сказал «два дня», то этот срок не подлежал пересмотру. Но сейчас у него недоставало сил, чтобы разгневаться. Несколько мгновений он молчал, а Озри, склонившись в полупоклоне, терпеливо ждал, когда государь разрешит ему уйти.

— Мне нужен толковый человечек, из ваших, кто бы извёл Азылыка, — немного передохнув, прошептал Суппилулиума, подавшись вперёд и вцепившись в подлокотники тронного кресла. — Видимо, мечом его гнилую голову не смахнуть. Что ж, выпустим на него своего колдуна. Есть такой на примете?

— Найдём, ваша милость, — не задумываясь, ответил Озри, и почти неуловимая насмешка пробежала по его губам.

Обед в честь митаннийской принцессы плыл подобно ладье по стремительному Нилу. Он начался с орехов, фруктов, кокосового молока, медовых пастилок и лепёшек, а только потом подали рыбу и жаркое из баранины, а ещё чуть позже журавлей, запечённых в глине, слуги разносили сладкое разбавленное вино и остро-кислый сок из граната и диких ягод.

Обычно за столом прислуживали шестеро слуг, на этот раз их было двенадцать. Юноши двигались легко и незаметно, меняя одно блюдо за другим и зорко следя за тем, чтобы все высокие сосуды для вина и чаши для сока из синего и зелёного непрозрачного стекла были наполнены. Распорядитель обеда старый Саам внимательно следил за молодым наследником, мгновенно откликаясь на любой его знак и тотчас исполняя его приказы. Юный царевич был хозяином этого званого пиршества.

Когда Илия принёс Нефертити приглашение наследника, она так растерялась, что попробовала снова отказаться, хотя юный правитель в ту первую встречу у бассейна ей сразу понравился. Его удлинённое, красивой лепки лицо с нежной смуглой кожей, восхищенный взгляд ярких, темно-изумрудных глаз невольно завораживали, притягивали к себе, заставляли довериться, а умная речь располагала и внушала уважение. Но привыкшая к одиночеству, смирившаяся с тем, что её выселили из дворца и даже свидания с сестрой происходят изредка, украдкой, она сама не хотела сближаться с правителем, о котором не переставала думать. Его дружеские знаки внимания могли заронить надежду в её сердце, а потом расставаться с ней будет нелегко.

А потому принцесса спешно придумывала вескую причину для отказа, такую, чтоб юный фараон не обиделся. Она не любила долгие обеды, тем более церемониальные, за которыми надо обязательно о чём-то говорить и обязательно пробовать разные блюда; уж лучше бы царевич пригласил её в бассейн, она бы согласилась, но первый царедворец неожиданно упал на колени и с мольбой произнёс:

— Если вы откажетесь, ваша светлость, я лишусь своего места, так мне сказал мой господин. Пожалейте меня и моих детей! — он был так красив и трогателен в эту минуту, что у принцессы не повернулся язык отказать ему.

Её встретил сам наследник с матерью, проводил к столу, усадив рядом с собой. Старый фараон восседал в центре стола не только без традиционной бороды, но и без привычного головного убора. Его редкие волосы были седы, и, глядя на них, можно было понять, насколько он одряхлел. Однако, взглянув на Нефертити, государь тотчас оживился, глаза у него заблестели, и царевич позеленел от злости. Он тотчас понял, какую непоправимую ошибку совершил, затеяв этот обед, ибо сластолюбие отца не знало границ. Он уже почти не захаживал в гарем, и Ов, как ни старалась, не могла возродить его боевой пыл, но глаза ещё могли восторгаться женской красотой, а воображение — рисовать сладкие картины утех; в этот вожделенный миг что-то оживало во властителе, и ему снова казалось, что он на всё способен.

— Как ты могла так долго скрывать от меня этот восхитительный цветок?! — то и дело обращаясь к Тиу, восторженно восклицал Аменхетеп Третий, глотая настой из корня мандрагоры, который прописали ему лекари, дабы правитель поддерживал в себе жизненные силы. Кроме него, каждый день по утрам фараон проглатывал по толчёной жемчужине, пил горячую змеиную кровь, ограничивая себя в еде, и временами совсем неплохо выглядел. Особенно если встречал юную красавицу, к коим всю жизнь был неравнодушен. Властители соседних стран по-прежнему в качестве подарка присылали египетскому фараону юных наложниц, и другого столь пышного гарема, где нежились и жаждали любви сотни обольстительных красавиц, на земле ещё не было.

— Я тебя не один раз просила принять мою сестру, — сердито напомнила царица, но старый самодержец уже не слышал никого, кроме самого себя.

— Я хорошо знал твоего отца, Нефертити! — обращаясь только к ней, ласково пел самодержец, зная, чем можно увлечь столь юное создание. — Сутарна был замечательный государь, мы часто пировали вместе, и меня всегда поражало, что он каждый раз поднимал чашу за красоту царицы Айи. Я больше не встречал правителей, столь сильно и горячо привязанных к своей единственной супруге. Я даже поначалу думал, что он неизлечимо болен, так бывает, но потом убедился, что он ещё о-го-го как крепок!

Аменхетеп захихикал, а лицо Тиу прорезала болезненная гримаса. На глаза Нефертити навернулись слёзы.

— Я, к моему несчастью, его совсем не помню, — печально ответила принцесса.

Однако слезинки, скользнувшие по щекам, сделали её лик ещё прекраснее. Старый фараон облизнулся. Царевич сидел как на иголках, еле сдерживаясь от гнева. Тиу, предчувствуя, какая ссора может разгореться между отцом и сыном, дала знак слугам, чтобы несли сладости, стремясь побыстрее закончить обед. Сын, сорвавшись, способен наговорить дерзостей, а доведённый до бешенства Аменхетеп Третий может заключить наследника в темницу, несмотря на то, что многие вопросы они решали вдвоём и весь Египет уже знал, кто станет следующим фараоном.

— А почему бы вам, принцесса, не переехать во дворец? — неожиданно предложил старый правитель. — Так приятно с вами беседовать и просто вас видеть! Будто росный ветерок прохлады погасил жар пустыни и принёс живое дыхание лесных трав! Я увидел вас и воспрял духом, я снова стал молод!

Нефертити смутилась, краска румянца покрыла её щёки, наследник же побледнел от этих слов. Он пристально взглянул на Саама, главного распорядителя обеденного стола, и долго не сводил с него глаз. Наконец тот опустил голову и еле заметно кивнул. Саам вышел и через мгновение вернулся с кувшином гранатового сока, сам наполнил чашу старого фараона. Последний даже не обратил на это внимания. Эта договорённость со старым слугой возникла у царевича полгода назад. Подчас, выпив несколько чаш вина, отец расходился не в меру, болтал глупости и мог наговорить такого, о чём наутро жалел. Вот юный правитель и придумал выход: подсыпать в сок или в вино сонный порошок. Отца клонило в сон, слуги его уводили, а проснувшись через несколько часов, он уже ничего не помнил.

— Переезжай, ваша светлость! — горячо настаивал фараон. — Здесь, во дворце, на всех хватит места! У тебя же там нет бассейна? А здесь будет собственный водоём и большие прохладные покои. Переезжай со всеми слугами, какие есть, с твоим лекарем, хочешь — забирай и своих поваров, коли они тебе приглянулись! Мы будем каждый день видеться, я тебе многое расскажу о твоём отце, мы с ним часто встречались. Ты же его не помнишь?

— Нет. Мне только сестра рассказывала, — не зная, как унять смущение, ответила Нефертити.

— Вот и с сестрой будешь каждый день видеться! — обрадовался правитель. — А то и она скучает, бедняжка! — он взял чашу с соком и сделал несколько глотков.

Царица и наследник молчали. Тиу заметила, что сын неожиданно успокоился, и удивилась: она не ожидала, что он способен обуздать свою запальчивость. Нефертити же была потрясена. Целых восемь лет она никому не была нужна, ею никто не интересовался. Сестра изредка заходила, приносила подарки, справлялась о нуждах. Отец, отправляя их с матерью и хорошо зная нрав египетского фараона, который не очень-то жаловал родство с его семьёй, передал Мату большую часть семейного серебра, за которое можно было покупать скот и хлеб. Когда Нефертити выселили из дворца, царица всё же добилась от мужа, чтобы сестру снабжали хлебом, мясом и другими продуктами из кладовых фараона. На базаре покупали лишь снадобья, шёлк для нарядов и сандалии, дабы Нефертити выглядела как и подобает царской дочери, а не замарашкой. И вдруг фараон приглашает её снова поселиться во дворце, да ещё со всеми слугами. Ради чего? Она ему приглянулась, и он жаждет превратить её в любовницу?

— Ну так как, переезжаем? — кокетливо улыбаясь и не сводя глаз с Нефертити, спросил самодержец и тут же предупредил: — Но отказа я не приму!

— Может быть, мы дадим нашей гостье немного поесть, — нахмурившись, вступился за неё наследник. — Она не прикоснулась ни к одному блюду!

— Да, надо поесть! Слушай меня и ешь, наша принцесса! Отведай наших кушаний, выпей сладкого вина! А мы все будем на тебя смотреть! Какая ты красивая! Я ещё не видел такой божественной красоты! — восторженно проговорил фараон и мельком взглянул на царевича. — Хвала тебе, мой сын, заметивший её!

Властитель допил сок, Саам снова наполнил стеклянную чашу. Тиу взглянула на сына: он сидел натянутый, как тетива лука, сжав маленькие кулачки. Фараон неожиданно зевнул, встряхнул головой.

— После сытного обеда меня обычно клонит в сон, но я бы хотел, чтобы ты переехала тотчас же... — самодержец несколько секунд смотрел в одну точку, потом повалился на бок. Саам его подхватил, подозвал ещё двоих слуг, и те унесли государя в спальню.

Несколько секунд все молчали.

— Мне кажется, нам всем надо немного поесть, а то я... — наследник взглянул на Саама, и тот послал слуг на кухню, чтобы они принесли мяса погорячее.

За едой никто не говорил. Съев кусочек мяса, Тиу неожиданно вышла из-за стола.

— Пойду и я отдохну...

Нефертити поднялась следом, но царица её остановила.

— Посиди, не торопись! — улыбнулась сестра. — Но когда будешь уходить, зайди ко мне.

Она ушла. Царевич перестал есть, выпил сока из диких ягод, но никак не мог решиться заговорить первым. Нефертити так и не прикоснулась к еде.

— У моего отца при виде красивых созданий мутится разум, — неожиданно проговорил наследник. — Не обижайся на него.

— Я не обижаюсь, мне даже было приятно. Мне никогда ещё не говорили столько красивых слов, — заметно краснея, еле слышно вымолвила принцесса.

— Тебе понравились его грубые восхваления? — удивился царевич.

— Они не показались мне грубыми.

— Вот как?! — с горечью усмехнулся юный правитель.

Переживший страшные минуты позора, наблюдая, как отец грубо домогается невинной сироты-принцессы, он не мог даже представить, что она осмелится его защищать. Одно дело безропотная рабыня-наложница, присланная фараону в подарок, и совсем другое — царская дочь, которая просто обязана иметь гордость и достоинство. На месте Нефертити царевич давно бы покинул этот дом. Тогда он был бы восхищен этим поступком, а что он слышит из её уст?!

— Я только хотела сказать, что не услышала грубых интонаций в словах нашего самодержца, — уточнила она.

— За приятными интонациями отца, к сожалению, скрывался мерзкий и грубый смысл.

— Тогда я его просто не поняла, — она смущённо улыбнулась. — Извините...

— Это я должен извиниться за него!

Принцесса поднялась из-за стола.

— Я хочу поблагодарить вас за приглашение и за вкусный обед. Я должна зайти ещё к сестре. Вы разрешите мне покинуть вас?

— Я не смею вас задерживать...

Царевич тоже встал. Он совсем не ожидал, что всё так обернётся. Перед началом обеда он надеялся, что взрослые побудут лишь из вежливости, а потом удалятся, оставив их одних. Ему хотелось о многом рассказать принцессе, он жаждал объясниться ей в любви, высказать такие же, как отец, слова восхищения, даже сделать ей предложение, он был готов к этому, но сластолюбивый родитель всё испортил, а митаннийка вдруг взялась его защищать, скорее всего сделав вид, что ничего не поняла, не желая, видимо, попадать в жернова между двумя властителями. Но тогда она не доверяет ему. А если не доверяет, то и не любит. Поверить же в то, что она столь глупа, он не может. Митаннийки умны. Он сам принадлежит к этому роду.

Нефертити ушла, больше ничего не сказав, и он вдруг подумал, что никогда на ней не женится. Словно вся грязь помыслов отца прилипла к гостье. Комок слёз невольно подступил к горлу, и юный правитель, один оставшийся в столовой зале, чуть не расплакался. Вошёл Саам, поклонился.

— Можно убирать, ваша милость?

— Да. Спасибо тебе, я не забуду твою услугу, — пробормотал царевич и вышел из столовой.

9

Тиу с нетерпением поджидала сестру и была рада, что сын и наследник трона столь страстно ею заинтересовался. Родители прослезились бы, узнав о таком нежданном интересе. Царица даже не обиделась на супруга, осыпавшего юную гостью похвалами, ей показалось, что он нарочно расточает любовный пыл, дабы продемонстрировать сыну всё своё умение, подхлестнуть его, вызвать на состязание. Но тот понял всё иначе и коварно заставил правителя умолкнуть, так при гостье поступать не следовало.

Царице не терпелось узнать, о чём будут говорить наедине сестра с сыном и чем закончится эта встреча. Судя по тому волнению, с каким наследник к ней готовился, красота Нефертити ранила его в самое сердце, и можно было ожидать, что он сделает ей предложение. Конечно же, Тиу хотела, чтобы они соединились. Аменхетеп Третий уже чувствует свою скорую кончину, и царице не безразлично, кто станет женой нового фараона и как сложатся их взаимоотношения. Нефертити выросла доброй и отзывчивой, она помнит добро и внимательна к её советам. Чего ещё желать?

Прошло менее получаса, как в дверь постучали и на пороге появилась сестра. Она казалась расстроенной, и это не укрылось от Тиу.

— Вы что, поссорились? — удивилась она.

— Нет, но царевич, кажется, обиделся на то, что я не стала ругать его отца. Сам он был возмущён его поведением, ему показалось, что властитель оскорбил меня и приглашал стать его наложницей. Правда, я этого не почувствовала.

— Я тоже! — тотчас подхватила царица. — Он, конечно, распушил пёрышки и очень хотел тебе приглянуться, да и в мыслях наверняка переходил все допустимые границы, тут его не исправишь, и всё же он больше старался для сына!

— Да, я так это и поняла! — покраснев, вымолвила Нефертити.

— Не расстраивайся, все мужчины, когда молоды, страшные ревнивцы, это у них в крови! Они во всех видят соперников! — улыбнувшись, повеселела Тиу. — Завтра он снова, как молодой тигр, будет кругами ходить вокруг тебя.

— А я не расстраиваюсь, — улыбнулась принцесса. — И мне вовсе не нужно, чтобы он ходил кругами вокруг меня.

Царица удивлённо изогнула брови. Многие правители соседних стран ещё два года назад пытались заранее обручить египетского наследника со своими ещё не родившимися дочерьми, но Аменхетеп Третий не спешил, а на все брачные предложения, усмехнувшись, отвечал: «Его невеста ещё не родилась!»

— Тебе мой сын не нравится? — холодным тоном спросила царица.

— Он мне нравится, но только... — принцесса запнулась, подыскивая нужное слово.

— Что только?

— Только не так, чтобы... — Нефертити смутилась и, помолчав, добавила: — Чтобы сразу дух захватило. Мне Мату, наш лекарь, рассказывал, что двадцать лет любил одну женщину, причём безответно, она была замужем, и его каждый раз, когда он встречал её, ознобом прожигало и дух захватывало...

— Он маму любил, — усмехнулась Тиу.

Принцесса покраснела, услышав это признание.

— Тем более... — еле слышно произнесла она. — Значит, несмотря на свой возраст, она была достойна такой необыкновенной любви. А у тебя так было?

Царица ответила не сразу. Она вспомнила, как её выдали замуж. Египетского фараона ни она, ни её слуги до свадьбы не видели. Отец лишь сказал, что властитель немолод, но он самый могущественный владыка во всём Средиземноморье, и это большое счастье, что Тиу становится царицей великого Египта. Вот она ею и стала. О любви же её никто не спрашивал. Покидая домашний кров, она знала, что у Аменхетепа самый многочисленный гарем и надо будет очень постараться, чтобы завоевать расположение самодержца, иначе муж обратит свои взоры на наложниц, которые весьма искусны в любовных утехах. К счастью, мать ещё раньше просветила её по этой части, и она понравилась супругу. Страсть же пришлось сыграть, да так, что искушённый государь поверил. И до сих пор не сомневался, что Тиу его обожает и боготворит, хотя в душе она была к нему равнодушна. Но это помогло ей выжить и сохранить себя, когда муж женился на Ов, а её отдалил от себя. Царица же по-прежнему была весела и неотразима и о своей участи не переживала.

— Я до сих пор мало что знаю об этой священной болезни, которую прозывают любовью, — честно ответила она. — Зато у нас другое предназначение, сестрёнка. Мы с тобой созданы богами, чтобы рожать наследников. Я его уже выполнила. Теперь твой черёд.

Нефертити задумалась. Тиу погладила её по голове, прижала к себе.

— Я же теперь тебе как мать, а всякой матери радостно, когда её дочь живёт счастливо, вот и мне хочется. А тут такое совпадение, когда ты понравилась сыну. Поверь, он не похож на отца. И женится только по любви и будет любить жену. Её одну. Он очень умный даже в свои юные лета и станет великим правителем, я верю в это! И ему нужна достойная жена. И такая красивая, как ты. Подумай и не торопись принимать решение. Хорошо?

Принцесса кивнула. Вернувшись домой, она обо всём рассказала Мату. Тот спокойно всё выслушал, и лицо его просветлело. Он не торопился тут же высказать своё одобрение, такая уж у него была манера, ибо умел чувствовать настроение принцессы, знал, чего она хочет, и не спешил с выводами.

— Что тебе сказать? — вздохнув, медленно проговорил он. — Отчасти сестра твоя права. Лучшего мужа и защитника в целом мире не найти, но жить не любя, это... Если б тебе предложили: либо жить в холе и неге, без хлопот и забот, окружённой заботливыми слугами, но слепой, либо в бедности и лишениях, как придётся, но зато зрячей. Что бы ты выбрала?

— Конечно, второе, — не задумываясь, ответила Нефертити.

— Так и жизнь без любви. А дальше решай сама. Ты уже взрослая.

Она улыбнулась и кивнула. Глаза её вспыхнули, заблестели, и Мату невольно залюбовался принцессой.

— Знай, что красивее тебя нет никого на свете, — он неожиданно смутился и отвёл взгляд в сторону.

— Я напоминаю тебе маму?

Лекарь пристально посмотрел на неё.

— Тебе Тиу сказала?

Нефертити кивнула.

— Да, той женщиной, о которой я рассказывал, была Айя. Я не мог сказать об этом раньше... Царица всю жизнь любила твоего отца, но мне хватало порой её тёплого участливого взгляда, улыбки, доброго слова. Когда любишь, большего подчас и не надо. Я и сейчас её люблю... — он улыбнулся.

Нефертити долго не могла заснуть, вспоминая и обед, и короткий разговор с наследником, и откровенные беседы с Тиу и Мату. За один день она вдруг повзрослела на десять лет. Она вспоминала взгляд бархатных тёмно-изумрудных глаз царевича, когда он поднимал тяжёлые веки и с непонятной пронзительной грустью смотрел на неё. Взгляд не забывался. И хотя она уверяла себя, что совсем не влюблена в него, но то подчёркнутое внимание к ней и странное волнение юного правителя трогали принцессу. Нефертити ещё не понимала, что это такое и как вообще начинается любовь, которая захватывает дух и прожигает ознобом, но предощущение, ожидание её уже тревожило душу. Как будто вот-вот всё случится. Или же о ней снова забудут, и она будет жить, как жила, редко выходя за пределы дома, проводя время за занятиями по языку, арифметике, открывая для себя знахарские тайны, рукодельничая, а вечерами играя на арфе и танцуя вместе с Мату, который прекрасно владел телом, двигался и отбивал ритм на бубне. Она вовсе не скучала, умея находить себе занятия. То занималась верховой ездой, то изображала змею, да так ловко, что сбегались все домашние и не отрываясь наблюдали за её причудами. Нет, она не скучала, слушая истории лекаря или своей кормилицы Тейе, которая заходила к ней чаще, чем сестра, ибо теперь не жила во дворце, но знала всё, что там происходит. Её муж, начальник колесничьего войска Эйе, являлся одним из приближённых теперь уже обоих фараонов и сам многое наблюдал, а тайные вести нашёптывали служанки, которые, пользуясь её добротой и приветливостью, частенько к ней забегали. Тейе рассказывала, как все не любят Ов, особенно наследник, а она совсем этого не понимает и ведёт себя так, словно старый властитель будет жить вечно, хотя он очень болен и дни его сочтены. Ещё и по этой причине принцесса вовсе не обиделась во время обеда на самодержца, ибо так он стремился одолеть недуг, который пожирал властелина изнутри. Наследник же повёл себя жестоко, хоть и не понимал этого.

Так она обо всём размышляла, не в силах заснуть. Потом встала, вышла во двор и смотрела на огромную жёлтую луну, висевшую полным кругом совсем близко от земли и покрывавшую ровным песчаным светом ночные Фивы. Ночью на город спускалась прохлада, с Нила даже задувал знобкий ветерок, шаловливо щекотавший тело. И всё же, возвратившись в свой дом, она вдруг почувствовала, насколько он мал и убог по сравнению с огромными мраморными залами дворца и какая милая скука царит тут. Постояв, она вернулась, легла и уснула. Ей приснилось, что она стоит на том же месте, во дворе, становится невесомой, как пушинка, и, оттолкнувшись от земли, летит ввысь, прямо к звёздам, с каждым мгновением набирая немыслимую скорость. Её дом, оставшийся внизу, резко отдаляется от неё, и уже неразличимы постройки в Фивах, и только дворец Аменхетепа и две его восемнадцатиметровые статуи, возвышающиеся над всем городом, ещё можно было узнать. Она испугалась, не понимая, какая сила уносит её от земли, хотела закричать, как вдруг чья-то сильная рука схватила её за запястье, и, повернувшись, принцесса увидела рядом с собой отца. Он улыбнулся, давая понять, что ей нечего бояться, и лишь тогда Нефертити успокоилась.

Они облетели несколько раз Фивы по кругу, а потом устремились вверх по течению Нила. Внизу под ними мелькали многие крупные города и селения, пирамиды, храмы и гробницы. Нефертити подумала, что отец хочет показать ей Средиземное море, о котором она много слышала, но, пролетев совсем немного, они вдруг застыли в воздухе и постепенно начали спускаться, закружив вокруг какого-то селения с небольшим пальмовым леском на берегу.

Отец всё время что-то хотел сказать ей, но не мог: то мешал сильный ветер, то словно неведомая сила сжимала рот, он лишь улыбался, кивал головой, пытаясь этими знаками поведать о чём-то важном, но она не понимала. Уже мелькнула внизу жёлтая полоса песчаного берега, само селение осталось в стороне, лишь две старых папирусных лодки сиротливо покачивались на воде. Нога Нефертити ощутила земную твердь и мокрый песок. Отец вдруг выпустил её руку, а сам воспарил в воздух, резко взмыв вверх. Ещё через мгновение он превратился в светящуюся точку и пропал. Принцесса осталась одна. Она не чувствовала большой тревоги, и всё же странное беспокойство не покидало её. Почему отец доставил её сюда, а сам улетел, бросив одну? Нефертити понимала, что отец не мог причинить ей зла и во всём, что её окружало, крылся свой тайный смысл, но какой? Пески и барханы простирались до горизонта, словно дикая пустыня подступала к берегу. И больше ничего. Даже пальмовый лесок с селением так отдалился, что еле угадывался.

Лениво катил свои воды голубой Нил, большая медная луна плавила в воде свою дорожку, и лёгкие волны накатывали на тёплый песок. Она присела, раздумывая о том, что с ней происходит. Надо дождаться судов, плывущих вниз, и добраться до Фив. Только что же ей хотел сказать отец? Может быть, указывал путь спасения? Но она не чувствовала никакой опасности, ей было покойно здесь, на этом пустынном берегу. Только как тут жить? Или это смерть, и ей суждено так закончить свои дни? Она потянулась ввысь, ноги сами оторвались от земли, и она легко взлетела, направив свой полёт туда, где стояли Фивы. Вскоре показались сторожевые огни столицы, и Нефертити так обрадовалась, что сердце готово было вырваться из груди. От радости она закричала и тотчас проснулась.

Принцесса сразу же позвала лекаря, который в юности занимался волхвованием, и рассказала ему этот странный сон. Мату неожиданно взволновался.

— Несомненно, это вещий сон, и отец указывал вам ваше будущее! Только почему вдруг этот неизвестный берег и селение рядом с ним? И этот полёт над Фивами, всем Египтом, точно властвовать над ним должны вы? Почему? Моих сил тут недостаточно, ваша светлость. Нужны настоящие оракулы, — лекарь замолчал, опустив голову. — Я приищу тут одного. Говорят, наш первый царедворец всем обязан дяде своему, который ему наперёд всё и предсказал. Вот бы до него добраться! Я попробую!

— Ни к чему эти старания, Мату. Великой тревоги я в этом сне не почувствовала, а значит, и опасаться пока нечего.

— Нет, разгадать стоит! — загорелся лекарь. — Твой отец многим пожертвовал, чтобы эту новость до тебя донести. Очень многим! Я знаю, как трудно умершим, которым сразу же открывается прошлое и будущее всех живущих, оставшихся на земле, передать им хоть частичку своего необыкновенного знания. Им это просто запрещено, а тех, кто нарушает запрет, ждёт суровое наказание. И выходит, зря твой отец рисковал, а сейчас напрасно несёт наказание?.. Он, будучи не в силах защитить тебя сейчас, очень хотел, чтобы ты ведала обо всём, что ожидает тебя впереди, и понапрасну не терпела лишения! К примеру, почему две пустых папирусных лодки оставлены на берегу. Для чего? И что они означают? Если одна твоя, то чья вторая? И почему пустыня простирается до горизонта, а близкое селение внезапно отодвинулось? Всё в таких ярких видениях имеет свой точный смысл. Вот почему нам надо разгадать этот сон!

— Мне бы не хотелось знать наперёд, что случится, — тихо произнесла она. — Тогда жить станет неинтересно.

— Это знание даёт тебе возможность что-то исправить. Стоит лишь не совершить предначертанный тебе поступок, и тогда вся жизнь пойдёт по-иному, — помедлив, объяснил Мату. — Разве плохо стать хозяином своей судьбы?

Нефертити не ответила.

Прошло несколько дней, а царевич больше не вспоминал о принцессе, словно и не приглашал её на обед. Старый фараон заикнулся было об ослепительной красоте митаннийки, но Ов устроила истерику, плакала весь день, просила отдать её на растерзание крокодилам, и старый фараон был вынужден уступить и больше не вспоминать о Нефертити. Кроме того, оказалось, что молодая жена на сносях, и Аменхетеп Третий поклялся, что до родов станет исполнять все прихоти своего «огонька».

Тиу же была обеспокоена странным поведением сына, который вёл себя так, словно был обижен и на мать: хмурился, когда она появлялась, а на её вопросы отвечал скупо и односложно, отводя при этом глаза в сторону. Царица не выдержала и пригласила сына к себе.

— Я чем-то провинилась перед тобой, мой сын? — напрямую спросила она.

— Что ты, матушка, разве возможно такое? — удивился он.

— Но я каждый раз чувствую, что тебе неприятно меня видеть и разговаривать со мной. И, не зная своей вины, я испытываю неловкость. Не лучше ли нам объясниться и не таить досады, если она объявилась. Может быть, Нефертити чем-то обидела тебя?

— Да, — признался он.

— Чем же?

— Она вступилась за отца, словно ей понравились его грязные намёки, когда я попытался извиниться за его поведение во время обеда! — выпятив губы, надменно проговорил царевич.

— Она поступила правильно, как и подобает истинной принцессе, — промолвила Тиу. — Ибо гости никогда не хулят хозяев, которые оказали им гостеприимство, ни за глаза, ни прилюдно, даже если им что-то не понравилось, как и хозяева не делают этого, а потом — на что же она должна была обидеться? На восхваления в свой адрес? И хочу тебе сказать, что ни я, ни моя младшая сестра не усмотрели в них грязных намёков, Нефертити меня даже об этом спросила, но я сказала, что всё было в рамках приличий. А то, что твой отец неравнодушен к женской красоте, знают и за пределами Египта. Тебе просто показалось, что он готов взять ещё одну жену в дом. Он, может быть, и взял бы, но ты знаешь, как он болен и как старается перед всеми нами скрыть эту болезнь. И потому мы должны быть снисходительны к его слабостям. И вообще великодушие, умение прощать — свойство истинных властителей, и ты обязан воспитать его в себе. А уж обидеться на девочку, которая младше тебя, вовсе непростительно. Тем более, что она этого не заслужила. Согласись, я права сейчас?

Царевич молчал. Он чувствовал правоту матери, она была щедро одарена красноречием, даже отец восхищался её даром, но ему было трудно переломить себя и признаться в неправоте.

— Шуад разве не говорил тебе, что только истинно сильные и великие государи способны, открыто признавать свои ошибки. У них для этого хватает мужества. Слабые же до последнего часа цепляются за свои заблуждения и никак не хотят с ними расстаться, ибо других духовных богатств не имеют. Вы с ним, насколько я знаю, изучаете «Мудрость фараона», свод необходимых правил самодержца, чтобы управлять своим народом?

— Да, мы беседуем и на эти темы.

— И разве он не говорил об этом?

— Пока нет.

— Значит, речь о том ещё предстоит. И тебе в будущем предстоят многие трудные испытания, но умный повелитель полагается не только на свой опыт, он всегда заимствует, обогащается знаниями и мудростью своих подданных. И вследствие этого он должен любить их, не бояться принимать их советы, благодарить за них, и такое царство будет существовать вечно. А потому прими совет своей матери, которая желает тебе лишь счастья и светлых дней правления: стань великодушен, выбрось из сердца нелепую обиду и оцени деликатность гостьи, которая вела себя достойно и заслужила твою благосклонность. И ты обязан поблагодарить её за то, что она не отвергла твоё приглашение и разделила твою трапезу. А дальше сам решай, как поступать: продолжать ли тебе с ней видеться или нет. Тут твоё сердце должно подсказать тебе.

Тиу умолкла, а царевич задумался. Ему трудно было что-либо возразить матери и, помедлив, он кивнул. Ещё с утра его дожидались два оракула, Хаарит и Сулла, и он принял их. Они снова помирились и были обеспокоены лишь одним: неожиданным возвышением Илии, в один миг выскочившего в любимцы Аменхетепа Третьего.

— Душа каждого из нас окутана приметным облаком, — поклонившись, туманно заговорил Хаарит. — Оно невидимо для простых смертных, но нам подчас открываются его контуры. В облаке же нашего первого царедворца, занимающегося закупками зерна, явственно присутствует дух хеттов, и мы пришли заявить об этом, ваше величество.

— Что это значит? — насторожился царевич.

— Это означает, что он как-то с ними связан, — осторожно вымолвил Сулла.

— Насколько я знаю, Илия ханаанин и родом из Палестины.

— Да, это так, ваше величество, — продолжил Сулла. — Но связь эта есть, тут мы не ошибаемся, и мы пришли, чтобы предупредить вас.

— Хорошо, я разберусь. Я просил тебя, Сулла, составить гороскоп на митаннийскую принцессу...

— Я его сделал, — выдвигаясь вперёд, проговорил Сулла. — Звёзды ей благоприятствуют во всём: тонкий ум, интуиция, большое чувственное поле. В некотором роде она единственная, одарённая божественной гармонией. Мне не приходилось видеть столь счастливое расположение звёзд, как при её рождении. Она необыкновенная женщина.

— Хорошо, — сдержанно кивнул фараон.

Днём Шуад, точно услышав слова Тиу, заговорил об ошибках государя, о том, как извлекать из них пользу и обращать их в свои достоинства. Жрец советовал никогда не щадить своё самолюбие, ибо на нём взрастают все пороки.

— Иметь малое самолюбие не только не вредно, но и полезно, — вещал он, утирая платком мелкие капли пота со лба. — Оно будит к активности, заставляет правителя искать пути к процветанию и богатству. Но если самолюбия много, то человек перестаёт замечать всё то хорошее, что есть в других, ибо сосредотачивается только на себе. И это самая страшная болезнь. Развившись, она может привести государя и его народ к погибели.

Шуад умолк, присел на стул, чтобы перевести дух. В середине дня, когда испарялась утренняя прохлада и горячий воздух проникал даже в тенистые уголки сада, неповоротливый и тучный жрец с трудом боролся с нападавшей на него дремотой. Он громко зевнул и милостиво отпустил царевича немного поплавать в бассейне, дабы тот сбросил сонливость и приободрился духом.

— Человеку свойственно потакать своим слабостям, не будем и мы им противиться, — изрёк мудрец и тут же засопел, прислонившись к стене.

Аменхетеп же с радостью нырнул в бассейн. Легко играя и скользя, как рыба, в тёплой воде, правитель снова вспомнил о принцессе, о её гибком смуглом теле и необыкновенной красоты лице. Сердце его вдруг учащённо забилось, и он был вынужден встать на ноги, чтобы не наглотаться воды.

«Отец прав, — вдруг подумал он. — Она редкой красоты создание, и любой сановный египтянин почтёт за честь стать её мужем. Просто она живёт уединённо, и никто о ней не знает». Он вспомнил, как отцу писали правители соседних стран, чтобы тот подыскал им в жену даже простолюдинку, лишь бы красавицу.

«Никто в моей стране не узнает, что царица низкого рода, да для меня это и не важно, — писал в одном из посланий Аменхетепу Третьему ливийский монарх, — ибо не с её происхождением я хочу ложиться в постель, а с её красотой, и подданные прежде всего будут обращать своё внимание на то, какая у царя жена, красива она или дурна. И если красива, то мои подданные станут ещё больше меня уважать: значит, у меня есть глаза, чтобы не взять в супруги дурнушку, и вкус, способный отличать хорошее от плохого. А бывая у тебя в Египте, у меня глаза разбегались, столь пригожи были все, кто встречался мне по пути, каждая и статью и ликом могла быть царицей».

Шуад громко храпел, запрокинув назад голову. Он и отсылал юного правителя в бассейн лишь для того, чтобы вырвать передышку для краткого сна. Не став будить жреца, юный фараон вызвал писца и продиктовал ему уважительное послание к Нефертити, в котором благодарил её за присутствие на обеде и ту радость, какую она всем доставила своим появлением.

— Я подумал также о том, что вам нравится плавать, и хочу напомнить, что мой бассейн в любой миг в вашем распоряжении. Вы можете приходить и плавать там сколько захотите. Я также тешу себя надеждой ещё раз увидеть вас и иметь удовольствие говорить с вами... — царевич выдержал паузу, пробегая глазами вычерченные иероглифы. — Замените «вас» на «Летящую Красоту», а слово «говорить» на «общаться», — приказал он и повторил последнюю фразу: — «Я также тешу себя надеждой ещё раз увидеть Летящую Красоту и иметь удовольствие общаться с вами».

Глагол «общаться» по начертанию египетских иероглифов имел ещё один смысл: «проникать, погружаться», и последняя фраза, вследствие этого, приобретала сокровенный, интимный оттенок, и принцесса обязательно его почувствует. Писарь заменил оба слова, старательно переписал послание, и царевич, одобрив его, поставил свою подпись.

«Теперь она поймёт, что я не только не держу на неё обиду, — со спокойным сердцем подумал он, — но и очень хочу увидеться».

10

Суппилулиума, пригласив к себе Вартруума и лёжа на жёсткой деревянной скамье с изголовьем в виде львиной головы, долго рассматривал вошедшего. Худенький, невысокого роста, больше похожий на подростка с детскими острыми глазками, полуоткрытым, чуть перекошенным ртом и узким, заострённым подбородком, волхв не производил впечатления мудрого и сильного оракула, способного одолеть хитроумного Азылыка. Впалая грудь и тонкие руки с длинными пальцами довершали картину того уныния, которое закономерно могло сложиться у человека, хорошо знающего цену боевого поединка и с первого взгляда готового предсказать исход.

«Зачем они его сталкивают в пропасть? — усмехнулся про себя правитель. — Ведь не дети же! И Озри мне всегда казался независтливым и рассудительным».

Молчание затягивалось. Молодой прорицатель, впервые видевший так близко самодержца, его тёмное, усыпанное гнойничками лицо, настолько оробел от мрачного вида правителя, что, не выдержав, неожиданно заговорил сам:

— Я благодарен моим товарищам за то, что они выбрали именно меня, когда пришла пора уничтожить мерзкого кассита! Вот уж кому я никогда не доверял! Он это знал и побаивался даже оставаться со мной наедине! — волхв взглянул на Озри, стоявшего чуть в стороне, словно тот мог это подтвердить, но старейшина прорицателей даже не шелохнулся. — Правда-правда! Когда мы с ним оставались вдвоём, он спрашивал у меня: а почему это мы вдвоём, где остальные? Мы, хетты, в отличие от финикийцев, иудеев и ливийцев, никогда не боялись сражений, ибо всегда равнялись на нашего великого вождя Суппилулиуму!

Правитель выслушал похвалу с хмурым видом и продолжал молчать. Его состояние за последнюю неделю не улучшилось, но и не ухудшилось. Чувствовал он себя неплохо, хорошо ел, вставал с постели и полчаса неторопливо бродил по большому гулкому дворцу, но прогулка давалась ему с трудом. Он уставал и, возвратившись к себе, ложился отдохнуть. Военачальников он пока к себе не вызывал, смотр ратной выучки новобранцев не назначал. Он точно сам осознавал, что думать о египетском походе пока преждевременно, однако ратников по домам не распускал, и все ждали непонятно чего. Возможно, властитель надеялся на чудо, верил, что в одно прекрасное утро к нему вернутся силы и он вырвется из колдовского плена.

— И как ты хочешь схватить старого оракула? — прервав молчание, спросил Суппилулиума.

— Мне потребуется несколько ловких слуг и немного серебра, чтоб кое-кого подкупить в Египте и найти этого несчастного. Он, как мышь, забился в щель и дрожит от страха. Да и силёнки у этого козлоногого уже не те, — продолжал бодро вещать Вартруум. — Я его по запаху найду! От кассита всегда жутко воняло потным жеребцом! — он громко рассмеялся, но, натолкнувшись на сердитый взгляд повелителя, умолк и принял серьёзный вид. — В нашем деле, как в ратном сражении, требуются храбрость и отвага. Это главное.

— А ум у тебя есть? — неожиданно поинтересовался Суппилулиума, и этот вопрос поставил волхва в тупик.

— Ум нужен, но не всегда, — помедлив, ответил прорицатель. — У Азылыка его никогда не было.

Правитель посмотрел на Озри, не понимая, что может сделать этот хвастун. Финикиец, перехватив недовольный взгляд, тотчас ожил, бросил неодобрительный взгляд на молодого оракула. Ещё ведя его к государю, он просил лишний раз рта не раскрывать, а если властитель что-нибудь спросит, то отвечать чётко, бодро, двумя-тремя словами, а главное, выказать уверенность в победе. Но волхв понёс полную околесицу.

— Вартруум действительно способен различать самые тонкие запахи, — поморщившись, сказал Озри. — А у кассита и в самом деле был особый запах, и мы надеемся, что, имея отважное сердце, наш молодой друг справится с трудной задачей.

— А у меня какой запах? — спросил вождь хеттов.

— Мышиного помёта, — не моргнув, ответил волхв.

У Озри вытянулось лицо и тревожно заныла шея. Он пожалел, что притащил этого недоумка, перед которым пришлось унижаться, восстановить в звании волхва, а уж потом возложить на него почётную миссию по спасению правителя. Конечная цель заключалась в том, чтобы избавиться от Вартруума навсегда. Но Суппилулиума может принять этот выбор как насмешку над собой и повесить их обоих. У самого Озри нос был заложен, и он ничего не чувствовал. Но как бы ни было на самом деле, говорить этого не стоило. Озри ожидал от властителя яростной вспышки гнева, но государь воспринял ответ прорицателя на редкость невозмутимо. Разгадка такого спокойствия крылась в том, что ассирийский лекарь из Аррапха, прибывший неделю назад по приглашению местных знахарей, в свои снадобья действительно добавлял помёт мышей и даже предупреждал, что какое-то время повелитель будет ощущать его запах, но потом всё само пройдёт. Лечение самодержца, составы снадобий и настоев, которые он принимал, держались в строжайшей тайне. И то, что волхв мгновенно всё разгадал, заставило вождя хеттов зауважать его.

— Забавно, — смутившись, проворчал он. — Чем же тогда пахнут мыши?

— Это неудачная шутка, ваша милость, — пробормотал Озри.

— Да нет, как раз удачная, — усмехнулся Суппилулиума и, поднявшись, присел на скамье. — Что ж, пусть попробует схватить Азылыка, я не против. Но если ты не одолеешь его и попробуешь вернуться ни с чем, я повешу тебя. Если ты, не найдя кассита, решишь, что больше не мой подданный и останешься жить в Египте или ещё где-нибудь, я найду и перережу тебе горло. У тебя теперь есть только один выход, чтобы остаться в живых и получить к тому же большую награду: найти мерзкого прорицателя и привезти мне его голову! Ты всё понял, Вартруум?! — два раскалённых зрачка властителя, подобно огненным уголькам, впились и обожгли волхва.

— Да, ваша милость, — прошептал волхв.

— Да поможет тебе Тешуб! Ступай!

Оба оракула поклонились и направились к двери. Но на пороге хетт неожиданно остановился.

— А можно спросить, ваша милость, какую награду я получу? — поинтересовался волхв.

— Ты надеешься её получить? — усмехнулся повелитель.

— Конечно!

— Ты станешь старейшиной всех волхвов и оракулов в Хатти и самым богатым человеком.

Лицо Озри вытянулось от неожиданного известия. Вартруум же просиял от радости.

— Тогда я потороплюсь со своим возвращением! — улыбаясь, воскликнул он и снисходительно похлопал по плечу старого финикийца, как бы утешая его.

Принцесса появилась через два дня. Царевич приказал слуге следить за бассейном и как только она появится, срочно известить его, где бы он ни находился и как бы ни был занят. Желанная весть пришла совсем не вовремя: юный фараон вместе с отцом вёл неторопливую беседу с послами из Касситской Вавилонии.

Они сидели за дружеским столом уже третий час, неспешно обсуждая один вопрос за другим. Сам посол, большеголовый, с живыми, цвета обожжённой глины глазами на потемневшем морщинистом лице с острой седой бородкой и странным именем Мараду, свободно разговаривал на языке египетских фараонов, помощники же его изъяснялись только по-касситски, а потому лишь тупо молчали, изредка согласно кивая головами, когда посол переводил им суть обсуждаемых вопросов. Поначалу говорили о торговле, обмене торговыми караванами, которые совсем перестали бывать в обеих странах. Египтяне никогда не жаловали касситов, а после захвата ими Вавилонии относились к ним настороженно. Однако послы касситского царя Куригальзу Старшего привезли чешуйчатые панцири для пехоты, броню для лошадей, мощные луки, которых у египтян не было. Всё это касситы могли бы поставлять в Фивы в обмен на упряжь, лошадей, ткани, зерно. Послы при этом весьма живо заинтересовались большими закупками хлеба Египтом, молва о которых достигла и Вавилона. Аменхетеп Третий попробовал отшутиться, но послы, переглянувшись, ещё больше насторожились.

— Грядут голодные годы? — тотчас догадался старейшина посольской миссии.

— Сейчас уже можно сказать о том, что мне предсказали боги, — сдавшись, проговорил фараон. — Пока всё сбывается. Они обещали семь плодородных лет, всё так и случилось, я знаю, и от вас возили хлебные караваны. Но следом придут семь засушливых лет. Завтра начинается сезон дождей. Если их не будет, то... — властитель выдержал паузу, победно оглядел гостей, допил сладкое вино из сосуда. — Значит, боги меня не обманули и спасли Египет.

— А если дожди начнутся? — простодушно спросил Мараду.

— Зачем попусту болтать о том, что будет завтра, — бодрясь, усмехнулся Аменхетеп, взглянул на сына, который уже не раз задавал ему тот же вопрос. — Не лучше ли дождаться утра? Такого прекрасного вина, что вы привезли, я уже давно не пил!

Слуга снова наполнил сосуд хозяина, и царевич бросил предупредительный взгляд на отца, как бы пытаясь пресечь эту пагубную привычку, но презрительный взгляд сына заставил властителя побагроветь, и он наперекор ему осушил чашу и дал знак слуге снова её наполнить. Тот повиновался. Наследник нахмурился, скривил губы, что ещё больше разозлило отца, — он терпеть не мог, когда кто-то ему указывал. Послы же, не понимая, в чём дело, обрадовались этой первой похвале, тоже пригубили вина, причмокивая языками. Мараду, уважавший египтян, очень хотел, чтобы их страны подружились. «Дружить надо с сильными», — всегда приговаривал он, и царь Куригальзу Старший наконец-то внял его совету и отправил посла с миссией дружбы. Зная о слабости египетского правителя к юным красавицам, касситы привезли ему в подарок юную наложницу, которую служанки уже мыли, натирали благовонными мазями, готовя к встрече с монархом, и тот, ласково улыбаясь гостям, предвкушал сладкие утехи после окончания переговоров.

— Отныне красное вино мы всегда будем заказывать у вас! — проговорил фараон, и посол радостно закивал головой.

Круглое лицо Аменхетепа раскраснелось, глазки заблестели. Резче очертились тяжёлые мешки под глазами. Лекарь в последнее время категорически запрещал властителю выпивать даже глоток разбавленного вина, но сегодня, точно желая польстить гостям, хозяин осушал один кубок за другим. И точно стараясь досадить отцу, царевич даже не притронулся к вину, щёлкая лишь орешки, и это также бесило фараона.

Известие о будущих семи засушливых годах весьма обеспокоило касситов. Мараду перевёл им страшное предсказание богов, и они о чём-то быстро заговорили меж собой, защёлкали языками, завздыхали, печально кивая головами.

— В случае засухи мы можем рассчитывать на вашу помощь? — осторожно осведомился посол.

— Конечно, мы вам поможем! — трубным басом воскликнул фараон. — Только цены будут несколько другие...

Аменхетеп глотнул вина, облизнул губы и лукаво улыбнулся, выдерживая победную паузу, и касситам ничего не оставалось, как тоскливо заулыбаться в ответ.

— Мы бы ещё хотели узнать у вас секреты стеклоделия, — помедлив, заговорил касситский посол, поднимая зелёный стеклянный сосуд и любуясь его формой. — Нашему государю полюбились эти чаши из цветного стекла. Мы много их закупали, но они часто бьются, а потому мы хотели бы сами выплавлять такие, а не покупать у вас. Готовы заплатить за эти секреты, сколько запросите.

Мараду умолк, предоставляя хозяину назвать цену, но тот почему-то посмотрел на сына, словно от его слова всё и зависело. Напряглись и посланцы, видимо, касситский владыка настрого приказал им без стеклянных тайн не возвращаться. Утром, накануне встречи с послами, Аменхетеп доверительно сказал сыну:

— Мы будем вместе вести переговоры, то ты, то я, высказывать своё мнение, но давай сначала уговоримся, чтобы держаться единой линии. Они просят познакомить их с производством стекла, пусть покупают, потому что либо сами догадаются, либо выкрадут эти способы, а так мы хоть что-то за это получим. И второе: они хотят сосватать свою царевну за тебя. Тут ты сам решай, я неволить тебя не хочу. Договорились?

Царевич кивнул. Но глупая, неодолимая тяга отца к вину вывела сына из равновесия. Он был так рассержен, что ему хотелось хоть чем-нибудь досадить властителю.

— Нам невыгодно продавать эти секреты, — неожиданно проговорил царевич. — Мы торгуем стеклянными сосудами разных форм и объёмов со многими царствами вплоть до Понта и получаем за счёт этого немалую пользу для себя.

— Мы готовы поклясться, что никому стеклянные тайны передавать не будем, — пообещал Мараду, поглядывая на старого государя, который, хоть и нахмурился, помрачнел, но не спешил высказать своё мнение. — Конечно, мы можем сами разгадать эти секреты, не такое уж хитрое ремесло, чтоб его столь ревностно оберегать. Но мы хотели всё сделать честь по чести...

— Мы секреты стеклоделия пока продавать не намерены! — упрямо повторил царевич. — А для вас будем рады изготовить любое количество этих сосудов...

— Не будем сразу всех кобылиц объезжать, — судорожно глотнув вина и сдерживая гнев, примирительно проговорил Аменхетеп Третий. — Мы ещё подумаем. Спешить — дураков смешить.

— И то верно, спешить не будем, — натянуто улыбаясь и разглаживая седую бороду, согласился касситский посол. — Нашей царевне нашей несравненной красавице, исполнилось уже десять лет, и владыка наш, великий Куригальзу Старший, давно мечтает породниться с твоим домом, повелитель, и готов отдать свою сладкую младшую дочь, маков цвет, такому красавцу-наследнику, как твой сын! — посол неожиданно поднялся со своего места вместе со своими помощниками и в пояс поклонился царевичу. — Великое потомство она даст великому царству и славный род приумножит! Готов собственный язык вырвать, если твоему славному и лихому наезднику не по вкусу придётся наша норовистая кобылка с шёлковой гривой!

Велеречиво и складно говорил Мараду. У фараона-отца даже глаза загорелись.

— Эх, будь я немного помоложе! — хрустя орехами, воскликнул он. — Не раздумывая, сам бы женился!

— Насколько мы извещены, молодой царевич ещё не имел намерений выбирать себе невесту, а наш великий повелитель Куригальзу Старший готов дать за дочерью и большое приданое — льстиво улыбаясь, предложил Мараду.

— Для нас это большая честь, — посерьёзнев, кивнул фараон.

— А что наследник скажет? — сладко улыбаясь, спросил посол.

— Я не отказываюсь, но и спешить не привык, — улыбнувшись, проговорил царевич. — И другие иноземные послы уже приезжали с такими же просьбами. Однако оракулы наши не возвестили ещё о часе моего вступления в супружество. Звёзды пока молчат об этом.

— Мудро, мудро, — закивали послы, а Мараду с той же льстивой интонацией продолжил: — Но мы и не настаиваем на спешной свадьбе. Мы готовы подождать, однако хотели быть уверены, что царевич изберёт себе в жёны именно касситскую принцессу, а не какую-нибудь другую.

— Боги не любят, когда мы загадываем наперёд и хотим разгадать их промысел, — ответил наследник, и сладкая улыбка касситского посла мгновенно сделалась кислой. Он понял, что ему вежливо отказывают и взглянул на старого фараона, ища у него поддержки.

— Нет, мы тоже будем рады породниться с царём Касситской Вавилонии и ещё обсудим этот вопрос, — заверил Мараду Аменхетеп.

В это мгновение и заглянул слуга, кивком головы давая понять наследнику, что появилась Нефертити. Царевич заёрзал на месте, в то время, как старый хозяин дворца пригласил гостей к обеденному столу, где они и продолжат начатый разговор. А это означало, что переговоры затянутся ещё часа на четыре. И отца оставлять наедине с касситскими послами не хотелось. Они быстро его уломают, и он за несколько винных бочек и дюжину наложниц продаст секреты стеклоделия, а заодно и согласится на его свадьбу с касситской царевной.

— Я отлучусь на полчаса, ваша милость, — подойдя к отцу, проговорил царевич.

Фараон нахмурился, скорчил недовольную гримасу. В последнее время на отца всё чаще нападали яростные вспышки гнева, и тогда убеждать или спорить с ним было бесполезно. В такие мгновения он становился неуправляем.

— У меня что-то с животом…

— Подойди к нашему лекарю, он приготовит тебе отвар, и тотчас возвращайся, — ответил властитель.

— Хорошо.

Царевич бросился к бассейну и снова остановился как вкопанный, ещё издали увидев, как легко, словно рыбка, скользит в воде гибкое тело принцессы. Он мог простоять так весь день, наслаждаясь этим сказочным зрелищем, но времени у него не было. Через полчаса или даже раньше отец обеспокоится его отсутствием и прикажет слугам найти сына. А злить его не стоит. При всей кажущейся внешней безобидности он был законченным тираном, а то, что разрешил наследнику управлять царством как бы наравне с ним, ещё ничего не означало. Такую он придумал новую игру, которая ему пока нравилась. Фараон предоставлял царевичу свободу выбора и почти всех решений, одобрял их, но в последний момент обязательно всё переиначивал, объясняя потом, почему он так поступил. Объяснения наследника не устраивали, но Аменхетеп Четвёртый, как юный правитель уже официально именовался, отцу не перечил, кусая губы, и с трудом унимал злость, ибо видел, что решения принимаются, чтобы только позлить, унизить его да побольнее щёлкнуть по носу. Такие вот странные, при всей внешней благости, складывались отношения между ними, и он должен был изо всех сил держаться, не надерзить отцу, выказать свои способности к управлению огромной державой, словно не он единственный наследник, и трон может перейти к кому-то другому. К кому?

Он стоял наверху лестницы, спускавшейся вниз, к бассейну, раздумывая обо всех этих дурацких переговорах с касситами и злясь на себя. Зря он сказал послам, что им невыгодно продавать секреты стеклоделия. Отец всё сделает наперекор. Он болен, ему уже всё равно, а царевичу потом кусать локти. Они многое потеряют. Разве китайцы продали кому-то способ изготовления своего фарфора или шёлка? Взамен же этих чашечек, блюдец и тканей — повозки с зерном, медь, бронза, мирра и ладан. То же самое — за их стекло. А теперь всё потеряно. Да ещё отец будет поучать его, как мудро он поступил, приобретя за тайну стекла дружбу мужественных касситов и несколько тысяч непробиваемых чешуйчатых панцирей для воинов и лошадей. Зачем им только эти панцири?

Нефертити, сделав несколько кругов, стремительно подплыла к краю бассейна, легко выпрыгнула из воды, утёрла тонкими ладошками лицо, закуталась в простыню: проточная вода показалась ей сегодня прохладной. Она подняла голову и увидела наследника. Принцесса тотчас переменилась в лице, вспыхнула огнём, застыв на месте. Юный правитель быстро спустился к ней.

— Я рад, что ты приняла моё приглашение, — улыбаясь, проговорил он.

— Я тоже... — она поклонилась.

— Не надо мне кланяться, я хочу, чтобы между нами случились другие отношения!

— Другие? Какие другие? — снова зарумянившись, встрепенулась она.

— Какие бывают меж равными людьми... — царевич даже хотел сказать «влюблёнными друг в друга», но запнулся: она так смотрела на него, что он не смог выговорить эти слова.

— Я постараюсь, но... — принцесса смутилась.

— Я бы хотел видеть тебя каждый день.

— Зачем?

— Не знаю, — царевич не мог долго смотреть ей в глаза, их яркий блеск его завораживал.

— Я должна теперь каждый день приходить во дворец? — не поняла Нефертити.

— Зачем? — удивился наследник.

— Но вы же сами только что сказали — хотите меня видеть... — не поняла она.

— Да, я хочу, но это не обязанность... — он попытался найти нужные слова, но не смог. — Это не обязанность, а та сила, что рождается в сердце и против которой нельзя устоять. Её называют ещё любовь. Ты слышала о ней?

— Конечно, — её щёки запылали огнём. Она прижала к ним ладошки, но они всё равно горели.

— Когда я долго тебя не вижу, у меня почему-то начинает кружиться голова, — помолчав, признался он. — Мне иногда хочется самому прийти к тебе.

— Приходите, мы будем рады, — снова поклонившись, проговорила она.

— Я обязательно приду, но лучше ты приходи. Тебе же нравится плавать?

Она кивнула.

— Я должен идти, — он оглянулся, точно слуги поджидали его за спиной. — У нас с отцом переговоры, послы из Касситской Вавилонии приехали.

— Они злые?

— Да нет, настырные только. Всё просят, просят, всё им надо. А ещё предлагают мне в жёны свою царевну, да так настаивают, словно мы не имеем права отказать им! — рассердился царевич. — Даже здесь хотят что-то для себя выторговать!

— Вас хотят женить? — она вдруг замерла от этих слов, растерянно взглянув на него.

— Вот именно! — насмешливо фыркнул он.

Но принцесса даже не улыбнулась. Ей вдруг захотелось уйти и больше во дворце не появляться.

— Я всё равно бы не принял их предложение, — твёрдо добавил царевич. — Мне ни к чему родниться с царём касситов!

Ей вдруг захотелось спросить: с кем бы он готов был породниться, но такие вопросы правителям не задавали.

— Я чувствую, что задерживаю вас...

— Ничего, они подождут, — он нахмурился, глядя в сторону. — Каждый раз я хочу сказать вам... тебе что-то важное и не могу. Язык деревенеет. Смешно?

— Нет.

— Почему?

— Значит, боги не хотят, чтобы вы открывали мне свою тайну.

— Это не тайна, — он взглянул на неё, и у Нефертити на мгновение даже перехватило дыхание.

— А что же?

— Это... — щёки царевича порозовели. — Я не знаю, как это объяснить, но ты мне очень нравишься. Я только и думаю о тебе...

Наверху у лестницы появился слуга. Принцесса взглянула на него, обернулся и Аменхетеп.

— Я иду, ступай! — раздражённо выкрикнул он.

Слуга поклонился и ушёл. Юный властитель шумно вздохнул, нервно развёл руками.

— Я должен идти, но хотел бы тебя снова увидеть, — последние слова дались ему нелегко.

— Хорошо, я приду завтра, и мы сможем опять здесь встретиться, — весело проговорила она, — если, конечно, вы за это время не женитесь на касситской царевне.

— А вот этого уж мы не допустим! — уверенно ответил он.

Когда царевич вошёл в обеденный зал, хозяин и гости с великим старанием расправлялись с горкой запечённых в глине жирных голубей, позабыв обо всех других посольских интересах. Лишь хруст косточек, сопение и сладкое причмокивание. Наследнику же есть не хотелось. Наконец старый фараон отодвинул от себя серебряное блюдо, вытер полотенцем жирные губы, омыл руки в большой чаше с водой и пристально, тяжёлым, давящим взором посмотрел на сына. Властитель был уже пьян, и ничего хорошего это не предвещало. Держать себя он ещё мог, но в такие мгновения становился злым и нетерпимым.

— А мы тут всё же решили будущий наш свадебный сговор на папирусе записать, — торжественно объявил правитель, прикладываясь к чаше с вином. — Уж очень просят о том уважаемые гости и хотят своему повелителю радость доставить! Я нашим писцам поручение дал, они такую брачную грамоту готовят...

Посол из Вавилонии прервал еду, заулыбался, закивал головой, радостно глядя на царевича.

— Но я же сказал, что погодить хочу, незачем пока торопиться! — напрягся наследник.

— Погодить и без того погодим, а коли гости просят, отчего их не уважить? А подружиться мы обязаны! — строго заключил отец, давая понять сыну, что никакие возражения его не примет. — Его величество Касситской Вавилонии Куригальзу...

— Куригальзу Старший, — мягко поправил Мараду.

— Да, Куригальзу, — нахмурился фараон, ибо не любил, когда его перебивали. Помедлив, он добавил: — Старший... Так вот, он тоже очень обеспокоен нашествием на подвластные нам соседние царства полчищ подлых хеттов и готов даже помочь нам, если те вздумают на берега Нила сунуться. А говорить о том, насколько мы нуждаемся в такой поддержке, думаю, не надо!

Посол снова расплылся в счастливой улыбке и закивал головой.

— Мы всегда хотели породниться с великим Египтом и стать его младшим братом! — льстиво добавил он, поднимаясь и кланяясь обоим правителям.

Фараон тоже поднялся с кресла, взял чашу с вином и уважительно, с ласковой улыбкой поклонился гостям. Примеру отца последовал и царевич, но особой радости на его лице не появилось.

— Всё сладится! — поднимая чашу, воскликнул фараон, обращаясь к гостям. — Такую свадьбу сыграем, что народы ахнут!

— Я всё равно не понимаю, к чему такая спешка и о каком договоре может идти речь, когда ни я, ни невеста не видели друг друга! Мне приятна оказанная мне честь, но я ещё не готов ответить «да»... — стараясь гасить возмущение, заговорил царевич, но фараон, бросив грозный взгляд на сына, мгновенно перебил его.

— Этот вопрос не подлежит обсуждению, ваше высочество, вы женитесь на царевне из Вавилонии, коли этого хочу я и наш Верховный жрец Неферт! А он непременно даст согласие на этот брак. И не будет никаких смотрин, как вы того желаете! Вы берёте в супруги царскую дочь, и одна эта мысль должна наполнять вас гордостью и великим счастьем! — грубовато-насмешливым тоном выговорил египетский монарх, взглянув на гостей, словно желая им показать, чьё слово в этом дворце весомей, и те с радостными поклонами внимали его речи. — И чтоб я больше не слышал ваших глупых возражений! Вы должны думать о благоденствии своих подданных и о той чести, какую нам оказывает наш великий сосед... — властитель запнулся, снова забыв имя касситского царя, но ловкий Мараду тотчас напомнил:

— Куригальзу Старший!

— Да, Старший! Принесите брачный договор, я его немедля подпишу!

Фараон взмахнул рукой, отдавая приказ слугам, и, не удержавшись на ногах, плюхнулся в кресло. Царевич, опустив голову, сидел бледный, как мел.

11

Илия никак не мог заснуть. С завтрашнего утра начинался сезон дождей и разлива рек, после чего сырая, напитавшаяся влагой земля засевалась пшеницей и быстро, за два-два с половиной месяца созревал урожай. Его едва успевали собрать, как беспощадный палящий зной обрушивался на Египет, сжигая всё, что не успевало произрасти и выколоситься, а потому, если дождей выпадало мало, то и жать было нечего.

Дождь обычно начинался ночью, сначала тихий, как мышь в траве, шуршащий, крадущийся, а к рассвету он лил уже как из ведра, и простой люд облегчённо вздыхал: коли пришли дожди, можно не бояться и за будущий урожай. Но если они начнутся, тогда его толкование окажется неверным, никакой засухи не предвидится, и ту великую прорву зерна, что стараниями ханаанина скопилась за семь лет в амбарном городке, девать будет некуда и хлеб сгниёт. Чтобы запасти его, фараон, поверив Илие, опустошил государственную казну и выложил на закупки хлебных караванов большую часть своих богатств. Однако нынешним утром, перед встречей с послами из Касситской Вавилонии, старый правитель, подогреваемый речами завистников молодого царедворца, призвал его к себе и тихо сказал:

— Если не наступит засуха, я тебя повешу. Ты об этом хоть догадываешься?

Первый царедворец похолодел от страха и опустил голову.

— Что толкуют приметы, знаешь? — уже строго спросил фараон и, не дожидаясь его ответа, вымолвил: — Мои оракулы сомневаются в правильности твоих предсказаний. Больше того, Хаарит и Сулла в один голос твердят, что тебя заслал к нам вождь хеттов, чтобы разорить Египет. Что скажешь на это?

— Я же скажу, что не меня, а их подкупил Суппилулиума, дабы навредить вам!

— Чем докажешь?! — встрепенулся фараон.

— А какие доказательства у ваших оракулов?

— Они на то и оракулы, чтобы не ссылаться на доказательства, — посуровев лицом, заметил Аменхетеп. — Они нашли в твоём облаке, которое тебя окутывает, дух хеттов. Откуда он?

Сердце Илии на мгновение замерло, он почувствовал, что самодержец не намерен принимать шутливые ответы, он ждёт настоящих оправданий.

— Мой дядя, которого я нашёл после долгой разлуки, некоторое время жил в Хатти. Он сбежал оттуда, преследуемый тиранией Суппилулиумы, — тотчас придумал Илия. — Вот откуда был занесён в моё облако дух хеттов. Другой связи и быть не может. Оракулы же, ваше величество, завидуют той милости, которую вы оказали мне, а также тому, что я разгадал ваш сон, а они этого сделать не смогли. И больше мне нечего сказать.

— Ступай! — нахмурившись, обронил властитель. — Ещё один день у тебя есть в запасе.

Глаза властителя смотрели на него спокойно и холодно. Илия знал, что вопрос о предстоящей засухе задавали Аменхетепу Третьему многие. Некоторые из любопытства, но чаще всего, чтобы заронить сомнения в оракульском даре иудея. И фараон сам стал в этом сомневаться. Он лишь представил себе, что лишил державу великого богатства из-за глупого мальчишки, как ярость прожгла его огнём. Но пока не пришёл срок дождей и разлива рек, он терпеливо молчал. Теперь оставалось ждать несколько часов.

Илия сам мучился не меньше властителя. Ханаанин даже признаться ему не мог, что отгадывал его сон не он, а старый сосед по камере, ничтожный старикашка, которому он поверил. Да расскажи об этом царедворец фараону, тот бы в ту же секунду повесил обманщика. Азылык же, к которому повзрослевший сановник каждый день приступал с расспросами, только отмахивался и продолжал утверждать, что сон истолкован правильно, но боги иногда намеренно вводят людей в заблуждение, и этим они наказывают тех, кого не любят.

— Но за что, за что боги могут не любить меня?! За что?! — исступлённо восклицал Илия.

— А при чём здесь ты? — потягивая сладкое вино, выпячивал губы оракул.

— А кого боги хотят наказать, как не меня?! Кого?!

— Но разорится-то фараон.

— Он разорится, а меня повесят! Правитель Египта за пять последующих лет эти богатства снова накопит, а меня уже не будет! Понимаешь ли ты это?! Кто спасёт мою семью?! Кто охранит моих детей?! Кто, расскажи?! — Илия брызгал слюной, потрясая кулаками перед лицом прорицателя. — Но я один не пойду умирать! Я возьму тебя с собой!

— Что ж, мне уже пора, — соглашаясь, вздыхал Азылык, чем ещё больше приводил царедворца в ярость.

— Тебе, может быть, и пора, но мне ещё нет! — рычал он, держась из последних сил, чтобы не наброситься на провидца и не свернуть ему шею. Иногда ему этого очень хотелось, ведь всё равно наглого лежебоку никто не хватится, а он в последнее время лишь спал да ел, требуя себе каждый день рыбы, лука, съедобного папируса, мёда, орехов и предпочитая обходиться без мяса.

К тому же доморощенный оракул пристрастился к сладкому вину, а оно стоило очень недёшево. В последний вечер, когда Илия получил грозное предупреждение от самого фараона, вернувшись домой, он застал подлого приживалу храпящим под плотным пологом кровати, а один из слуг первого царедворца, темнокожий исполин Сейбу, стоял рядом и опахалом нагонял на него прохладу.

— А ну-ка разбуди этого лентяя! — потребовал хозяин.

— Ваш дядюшка приказал его не беспокоить, даже если вы этого потребуете, так он сказал, — доложил слуга.

Илия весь день бегал высунув язык, ибо фараон приказал ему к концу дня принести отчёт обо всех израсходованных им средствах на покупку зерна, постройку амбаров, вплоть до жалованья учётчиков, о точном количестве мешков с пшеницей, просом, овсом и другими зерновыми запасами, а это потребовало неимоверных усилий и выдержки. И вот, еле дойдя до дома в предчувствии страшного конца, он застаёт Азылыка, чуть похрапывающим, да ещё под лёгкий ветерок опахала. А переданный ему слугой дерзкий наказ нахлебника и вовсе переполнил чашу терпения. Не помня себя, Илия набросился на лжедядюшку и стал его душить. Тот, проснувшись и увидев перед собой яростное лицо ханаанина, неожиданно легко сбросил его с себя, а когда разгневанный царедворец попробовал снова кинуться на него, то получил столь сильный встречный удар в живот, что не смог продохнуть от боли: упал на колени и, захрипев, повалился на пол.

— Принеси-ка воды для своего хозяина, — бросил Азылык остолбеневшему от этой сцены слуге.

Сейбу принёс воды. Ещё через несколько минут Илия пришёл в себя. Но несмотря на полученное потрясение, царедворец наполнился ещё большей злобой.

— Я знаю, что я сделаю! — сжав кулаки, прошипел он. — Сейбу, позови городских стражей! Ты сам видел, как он ударил меня, первого царедворца фараона, и я отправлю нашего дядюшку в тюрьму. Пусть теперь там храпит!

Сейбу поклонился и ушёл звать стражей. Иудей торжествующе смотрел на оракула.

— Я полагаю, оттуда ты уже не выйдешь! — зло усмехнулся Илия. — За глупенькую разгадку вещих снов старшего тюремного надзирателя тебя пристроят уборщиком на кухню. Там вволю наешься своего вонючего лука с лепёшками! Правда, лишишься мёда, вина и орехов, зато будет о чём вспомнить и помечтать ночами!

Азылык огляделся, точно искал свой кувшин с вином. Не найдя его, он облизнул запёкшиеся губы, схватил жбан с водой и долго, не отрываясь, пил.

— Вода вкуснее, верно?! — рассмеялся Илия.

Оракул молчал и, судя по его насмешливой улыбке, даже не пытался просить милости.

— Когда тебя повесят, меня выпустят из тюрьмы, — выдержав паузу, равнодушно промычал Азылык.

Царедворец ощутил, как озноб холодит кожу.

— Свою судьбу я знаю наперёд, — без тени волнения на лице продолжил кассит. — А вот тебе неведомо, что тебя ждёт, и мне жаль твоих детей!

Иудей презрительно хмыкнул, собираясь сказать, что охранники в тюрьме научат оракула вежливому обращению с господами, но слова неожиданно застряли в глотке. Он явственно ощутил, как они застряли. Словно крутые орехи в тонкой горловой трубке.

Издали послышался детский смех и звонкие голоса. Они, подобно колокольчику, затронули невидимые струны души, и она вдруг сжалась от страха, который морозным облаком накрыл ханаанина и пронзил до кончиков пальцев на ногах.

«Что я делаю? — в отчаянии спросил себя Илия. — Я становлюсь безумен, а этот путь ведёт к гибели!»

— Я боюсь, потому что я слаб, — сказал он вслух. — Я рано лишился родителей, и некому было подать мне мудрый совет.

— Мудрецами на этой земле не рождаются, — пододвинув к себе блюдо с орехами, вздохнул прорицатель. — Но тот, кто умеет слушать и отличать здравое суждение от негодного, а в минуту испытаний не поддаваться панике, способен обрести божью милость и вступить в реку мудрости. Ты решил, что уже достиг этого? Тогда поступай как задумал, и будущее покажет, кто из нас прав. Отправь меня в тюрьму, ибо я не хочу вкушать хлеб глупца!

— Кто ты? — прошептал царедворец.

— Твой дядюшка. Но самый любимый. И последнее не худо бы запомнить потвёрже.

Появился слуга с двумя рослыми городскими стражниками, вооружёнными боевыми топорами.

— Вот он! — Сейбу указал на Азылыка.

— Прикажете свести вашего обидчика в тюрьму, ваша милость? — спросил один из стражников.

— Никого не надо никуда уводить! — испуганно пробормотал Илия. — Мой слуга ошибся! Мы с дядюшкой, моим любимым дядюшкой, начали обниматься по-свойски, по-дружески, чтобы повеселить друг друга, вот Сейбу и решил, что мой любимый дядюшка меня избивает. Верно ведь, Сейбу?

Слуга не мигая несколько секунд смотрел на испуганного хозяина, усталого Азылыка с насмешливой улыбкой на устах и, сам того не ожидая, утвердительно кивнул головой.

— Ну вот! — обрадовался царедворец. — Всё в моём доме в порядке! Ступайте!

Стражники поклонились и ушли.

— Принеси-ка нам винца и поесть, Сейбу! Лука побольше для дядюшки, рыбы, мёда, орехов, словом, сам знаешь! — распорядился хозяин. — А мне мяса, какое приготовили!

— И с сегодняшнего дня ты, Сейбу, мне одному будешь служить! — лениво произнёс оракул, взглянув на Илию. — Господин твой так приказал.

— Да, я и забыл об этом, — спохватившись, покорно закивал ханаанин. — Дядюшке одному теперь служить будешь и, как мне, ему во всём повиноваться! Ступай!

Темнокожий исполин Сейбу молча поклонился и вышел. Через полчаса, когда он принёс хозяину вина, орехов и рыбы, прежняя ссора меж дядей и племянником, казалось, была позабыта навсегда, словно её и не было. Ещё через несколько минут уже шёл пир горой. Илия поднял чашу за телесную крепость дядюшки, а тот, в свою очередь, за здоровье детей племянника. Сейбу с бесстрастным лицом стоял у дверей, силясь понять, что произошло за те полчаса, что он отсутствовал, но его воображения на это не хватало.

— Но я всё же надеюсь, что завтра не начнётся сезон дождей... — собираясь уходить, улыбнулся первый царедворец.

Благодушное настроение вмиг покинуло оракула, и кислая гримаса выплыла на лицо.

— Тебе надо избавляться от страха, иначе ты пропадёшь! — с грустью проговорил прорицатель. — Ты же сообразительный паренёк, но тебе надо становиться мужчиной. Хватит бегать мальчиком по дворцу. Надо, чтоб твердели не только мускулы, но становились прочными душевные нити. А прочными — не значит твёрдыми, ибо затвердев, они становятся ломкими, и тогда такого человека легко сломать, уничтожить. Пусть они вздрагивают от лёгкого дуновения ветерка, но не рвутся при самом сильном житейском натяжении. Вот чему стоит научиться, мой милый! Ладно, иди-ка спать, а то я что-то устал ныне.

Илия поклонился, подошёл к двери, но неожиданно остановился.

— Ты жил в Хатти? — негромко спросил он.

Азылык помедлил и кивнул.

— Оракулы унюхали? — усмехнулся он.

— Они меня обвинили, что я служу Суппилулиуме и хочу разорить Египет, для того все деньги казны и перевёл на зерно. А потому, если пойдут дожди, я пропал, — голос ханаанина дрогнул.

— Все мы смертны, — вздохнул Азылык.

Сара, носившая уже третьего ребёнка, нашла мужа во внутреннем дворике. Он сидел на скамейке и смотрел на небо. Она увидела его опечаленное лицо, присела рядом и несколько мгновений молчала, не смея спросить о том, что его тревожит.

— Может быть, тебе прислать мою служанку Рахиль, чтобы она приласкала тебя? — покраснев, спросила Сара мужа и погладила себя по выпирающему животику, как бы давая понять, что сама она заняться этим не в состоянии.

— Нет, спасибо, я слишком устал сегодня, у меня даже глаза слипаются!

Он действительно засыпал. Весь день он ходил объятый тревогой, и душевные нити не выдержали этого напряжения, сдались, и сонная влага теперь заполняла душу. Он с трудом добрался до спальни, разрешил слуге снять с себя сандалии, омыть ноги и бёдра, протереть мокрым полотенцем тело и лицо и тотчас повалился на кровать, положил голову на узкий мягкий подголовник, закрыл глаза надеясь, как следует выспаться и проснуться наутро при палящем солнце, означающем начало большой засухи. Последняя фраза оракула о том, что все смертны, надежды не прибавила, но ханаанин уже не бунтовал в душе, он заранее примирился со всем, что произойдёт с ним и его родными. Илия даже закрыл глаза, но тотчас открыл их, услышав странный шорох на крыше, который напомнил ему дождь. Первый царедворец содрогнулся, подскочил, и сна как не бывало. Холодок пробежал по спине. Ханаанин выглянул во двор, вытянул руку и долго её держал, наслаждаясь сухим прохладным ветерком и ясным звёздным небом. Ему померещилось, что ветерок шуршит старой сухой листвой на крыше. Он вернулся, выпил воды и снова лёг, пожалев, что отказался от хрупкой и тонконогой Рахили. Она искренне его любила, даже сильнее, чем Сара. Её тонкие холодные пальчики, её нежность, в них заключённая, сейчас бы успокоили Илию. Сара у него умница. Она ведёт дом, следит за хозяйством, чистотой, порядком, воспитывает детей, но всегда помнит о муже, стараясь хоть чем-то услужить ему. И никогда ни в чём не упрекнёт. Она также родом из земли Ханаанской, но родилась уже в Фивах, впитав в себя дух истинной египтянки. «Ты и богиня и раба моя», — так величают возлюбленных в Египте. И в царице всегда живёт аромат рабства, который иногда так сильно возбуждает.

Илия снова закрыл глаза, вспомнив нежный лик Нефертити, пытаясь успокоиться и заснуть, но странная тревога не пускала сон в его душу. Она была столь сильна, что никакие попытки погасить её ему не удались. Глаза открывались сами собой, а уши ловили посторонние звуки. Царедворец поднялся, вышел в небольшой сад, устроенный им рядом с домом, сел на скамью под гранатовое дерево, то и дело прислушиваясь к шорохам.

Когда он уходил из дворца, правитель с сыном и гостями ещё сидели в царском столовом зале, продолжая пирование. Виночерпий, выскочивший на мгновение за новым кувшином сладкого касситского вина, каковое уже кончалось, хотя послы привезли фараону в подарок сорок двадцатилитровых глиняных амфор, шепнул по секрету, что повелитель уже пьян, дожидаться его не стоит и вряд ли он станет ныне заниматься делами. Скорее всего слуги уведут его спать, ибо сам он дойти попросту не сможет. Эта новость особой радости не принесла. Ибо с утра из-за головной боли властитель будет не в духе, и если начнётся дождь, то угроза Аменхетепа может исполниться. Старый самодержец был человеком решительным.

Илия сладко зевнул, посидев на ночном холодке, поднялся, решив вернуться в дом. Однако не успел он сделать и два шага, как несколько капель скользнули по щеке. Царедворец замер, не ожидая такого предательства, но через мгновение ещё неслышимые ухом дождевые струи коснулись лица, плеч и обнажённой спины. Он взглянул на небо, которое ещё мгновение назад ярко сверкало звёздами, и ужаснулся: большие чёрные тучи, подобно вражьим ратям, наползали с севера. Ещё через минуту дождь зашумел по крыше, постепенно усиливаясь. Несчастный толкователь вещего сна фараона пал на колени и в ужасе закрыл лицо. Он не смог сдержать рыданий, ладонью сжал себе рот, чтобы домашние его не услышали. Вспомнились слова Азылыка о том, что если боги хотят кого-то наказать, то лишают разумного понимания всех вещей и явлений. Видимо, это и есть исключение из правил. Но первому царедворцу от этого не легче: утром его повесят, ибо фараон слов на ветер не бросает.

Царевич до мельчайших подробностей помнил окончание ужина с касситскими послами, когда их с отцом скрытая вражда неожиданно выплеснулась наружу, и отец, унизив его при всех, гостях и слугах, приказал принести будущий свадебный договор, объявив, что тотчас его подпишет. Наследник вспомнил шутливые, но неожиданно оказавшиеся пророческими слова Нефертити о том, что они смогут встретиться завтра, если он за это время не женится на касситской царевне, вспомнил свой самоуверенный ответ, что он этого не допустит, и у него потемнело в глазах. Как только отец подпишет договор, отказаться от него сын Аменхетепа Третьего не сможет. Это будет равносильно разрыву всех отношений с Касситской Вавилонией и объявлению войны. Ввергать же державу в такое неслыханное бедствие способен лишь сумасшедший.

Наступило молчание, все ждали, пока слуги добегут до писцов, поторопят их и принесут договор. Касситский посол, сгорая от нетерпения, взглянул на виночерпия, потом на сосуд фараона, который был пуст, как бы прося его поскорее наполнить, и, как только слуга это сделал, поднялся, взяв слово. Он заговорил об исторической минуте, когда соединяются судьбы двух великих государств, чья дружба остановит дерзких хеттов. Мараду пел славу двум царям, Аменхетепу и своему Куригальзу Старшему, но царевич его почти не слышал, он был близок к обмороку, точно уши засыпало песком, и он боялся потерять сознание. Наследник даже не заметил, как виночерпий наполнил и его бокал, ибо по этикету все присутствующие на обеде обязаны были хотя бы пригубить сосуды. Посол говорил долго, цветисто и витиевато, а закончив радостную речь, поклонился фараону, потом царевичу и победно осушил чашу до дна. Отец также поднялся, отдал церемонный поклон, слуги с двух сторон попытались поддерживать властителя, но он резко отстранил их, выпил свой большой сосуд до дна и радостной улыбкой одарил гостей. Несколько секунд, покачиваясь, фараон стоял у стола, торжественно глядя на посла, как вдруг, не удержавшись, рухнул на пол. Все оцепенели. В этот миг, кланяясь, торопливо вошли писцы, неся тонкий папирус с иероглифами, слуги кинулись к самодержцу, пытаясь поднять его на ноги и усадить в кресло, но царевич тотчас взял инициативу в свои руки.

— Отнесите его величество в спальню и немедленно вызовите лекарей! Всех, кто и не живёт во дворце! — непререкаемым тоном приказал наследник, и слуги повиновались, отца унесли, послы же растерянно, выражая сочувствие, смотрели на него.

Писцы испуганно поднесли царевичу свадебный договор, и касситский посол, большеголовый хитрый иудей, чьё возбуждённое лицо лоснилось от пота, решил использовать последнюю попытку, чтобы спасти положение.

— Подпишите, ваше высочество и будущее ваше величество, сей договор как великую волю вашего отца и властителя за него и за себя, и мы осчастливим оба наших народа, — выдавливая ликом и голосом всю ласку, какую только знала его душа, пропел Мараду.

— Вы знаете, уважаемые мною посланники далёкой Касситской Вавилонии, моё понимание этого вопроса. Но я не был бы наследником трона своего отца, если б на ваших глазах поменял своё мнение на обратное, — не в силах скрыть радостной улыбки, заговорил царевич. — Однако не будем спешить, милостивые судари, сейчас, когда мой отец при смерти, я и помыслить не могу о своём счастье. Как только он встанет на ноги, мы продолжим разговор о моей будущей женитьбе.

— Но что нам передать нашему государю? — растерянно проговорил Мараду.

— Расскажите о том горе, в каком я ныне пребываю, также передайте, что я и впредь буду укреплять дружественные связи между нашими государствами и помогать вам в любой беде, ежели вдруг таковая на вас обрушится!

Виночерпий наполнил стеклянные чаши гостей, царевич поднял свой сосуд с вином и первым выпил до дна, как бы подтверждая истинность своих слов. Последовали его примеру и послы, всё ещё сохраняя на лицах кислые улыбки и уже предвидя яростный гнев царя Куригальзу Старшего, ибо из двух важных дел, им порученных — привезти секреты стеклоделия и свадебный договор, — они не исполнили ни одного.

С тем на следующий день они и отбыли, щурясь и кисля лица улыбками, рассыпаясь в благодарностях. Провожал их наследник и, отбросив условности, сам повёл к выходу из дворца, хотя по правилам этикета это должны были сделать советники и визири фараона. Он заменял отца, ибо лекари не разрешили фараону даже подниматься с постели. Всё утро шёл тёплый мелкий дождик, и Мараду, желая хоть чем-то досадить царевичу, взглянул на небо, затянутое тучами, и, напустив на себя озабоченный вид, пробормотал:

— Кажется, сезон дождей начинается... Мудрецы говорят, что уезжать в дождь хорошая примета, значит, обязательно снова свидимся, — дружелюбно закончил он. — Но мы обязательно сватов снова пришлём. Вам стоит породниться с нашим повелителем, тогда и дружба станет крепче. Правитель, да и любой умный человек всегда выбирает жену, сообразуясь с выгодой, а вот наложница или вторая жена остаётся для души и телесных утех. Разве не так?

— Мудрый совет, — тотчас откликнулся царевич, сходя по дворцовым ступеням и совсем не вникая в смысл сказанного Мараду, радуясь уже одному тому, что через мгновение гости исчезнут навсегда, и никто не будет заставлять его жениться на касситской царевне. — Я рад, что у его величества Куригальзу Старшего такой умный советник. Передайте ему самые низкие мои поклоны и приглашение посетить Фивы в любое время года!

— Непременно передам! А вы примите приглашение посетить нашу столицу Дур-Куригальзу, повелитель выстроил целый город-крепость рядом с Вавилоном. Жаль, что мы не привезём ни одного договора, я полагал, что вы не продадите нам секреты стеклоделия, но надеялся, что мы подпишем свадебное соглашение. Жаль, очень жаль... — то и дело вздыхал большеголовый Мараду, вытирая пот с лица и шеи, но царевич молчал, никак не откликаясь на эти вздохи и жалобы. Посол наперёд знал, что Куригальзу придёт в бешенство, особенно узнав, что расстроилось сватовство, так сильно мечтал он сделать царевну египетской царицей, и больше слышать не захочет об Аменхетепах, ни Третьем, ни тем более Четвёртом, разорвёт все торговые грамоты, которые были подписаны — о поставке в Египет чешуйчатых панцирей, вина, больших луков — грамоты, выгодные в первую очередь для касситов, и отношения между царствами оборвутся надолго, если не навсегда. Царь даже пошлёт Мараду в Хаттусу разжечь воинственные настроения Суппилулиумы против египтян. Будь они посильнее, он бы сам пошёл войной на Фивы. Вот чего добился этот упрямый мальчишка, наследник египетского фараона. Стоит ли таких неутешительных итогов его упрямство?

«Словно боги взялись помогать его будущей любви, какая, видимо, ждёт наследника, — взбираясь с помощью слуг на верблюда, подумал Мараду. — Иначе чем ещё объяснить всё происшедшее? Один Куригальзу в чудеса не верит. А зря...»

Они простились. Касситские послы приняли дорогие подарки, для их царя приготовленные: разных объёмов, цветов и форм стеклянные чаши, кубки и вазы. Поблагодарив хозяев, они наконец-то уехали, и царевич от радости даже подпрыгнул на месте — теперь он может с лёгким сердцем встретиться с принцессой и смело посмотреть ей в глаза: он своё обещание исполнил. Слуги и советники, стоявшие рядом, отвернулись, опустили головы, сделав вид, что ничего не заметили.

Возвращаясь во дворец и проходя мимо спальни отца, наследник столкнулся лицом к лицу с первым царедворцем. Вид у последнего был, как у побитой собаки.

— Что-то случилось с отцом, Илия? — остановившись, испуганно проговорил наследник.

— Нет-нет, лекари больше дурных вестей не приносили...

— Чем же ты расстроен?

— Дождь идёт, ваша милость.

— Ах, да... — наследник хотел нахмуриться, чтобы пожурить царедворца, но не смог, слишком большая радость переполняла его, и предательская улыбка вылезла на лицо. — Дождь для нас некстати, но он мелкий. Это не ливень.

— Да, мелкий, — согласился иудей.

— Будем надеяться, что и он прекратится, верно? — царевич подмигнул Илие и, сопровождаемый толпой слуг и советников, важно прошествовал дальше.

Ханаанин не поверил своим ушам. Он даже больше боялся гнева наследника, нежели старого фараона, который сам принял его толкование и, случается, бывает жалостлив, а вот молодой властитель жалости не ведает — так он считал, и вдруг эта перемена. С чего бы? Он вспомнил утром спокойный лик Азылыка и всё понял: оракул с ним играет, как с малым дитём, пугая жуткими страхами. И всё с одной целью — заставить себя ценить и уважать. Другого объяснения не найти. Вот уж поистине неизвестно, где найдёшь и где потеряешь, как любил повторять когда-то отец. Как он там? Жив ли? И живы ли братья, которые наверняка время от времени казнятся тем, как жестоко обошлись с ним, не ведая, что даровали ему великое благо. Вот он стоит посреди дворца в сандалиях из дорогой кожи, и все слуги, даже некоторые советники в пояс кланяются ему, сам фараон и царевич считаются с его мнением. Мечтал ли он когда-нибудь о таком возвышении?

Ему вдруг так сильно захотелось увидеть отца и братьев, обнять их, прижать к себе, рассказать обо всём, что спазмы сжали его горло и он долго не мог продохнуть. Илия прислушался к шорохам, доносящимся со двора. Дождь усиливался, и первый царедворец тяжело вздохнул: неужели опять дядюшка его испытывает?

12

Наследник с восхищением смотрел на принцессу, купающуюся в бассейне, на то, как ловко и стремительно, подобно речной зеленоспинной рыбке, она скользит по поверхности воды, и намеренно не спускался вниз, боясь своим появлением прервать её радостную игру. Накрапывал мелкий дождь, но царевич не замечал этого.

Ещё вечером царевич встретился с Сираком, главным лекарем его семьи. Он высказал опасение, что сердце отца может не выдержать. Он с трудом дышит, ему не хватает воздуха. Властитель знал, что ему вообще нельзя пить вино, но то, что он сделал, похоже на попытку лишить себя жизни.

— Может быть, что-то случилось такое, о чём мы не ведаем? — оставшись наедине с наследником, осторожно спросил Сирак. — Мне не верится, что этот поступок можно объяснить лишь одной легкомысленностью, с какой властитель отнёсся к своему здоровью.

Царевич пожал плечами. Сирак был старше отца лет на десять, но выглядел всегда бодрым и подтянутым. Он считал, что первопричина телесных недугов кроется в человеческой душе и в первую очередь надо лечить её. Дух повелевает всем, и если он крепок, то и тело устоит перед любыми недугами. Сердечный удар, происшедший с правителем, случился оттого, что тот чрезмерно переволновался и выпил лишнюю чашу вина. Хотя лекари всегда предостерегали правителя от резких волнений и просили ко всему относиться с мудрым спокойствием.

— Но твой отец никогда нас не слушал, хотя всегда спрашивал, чем я собираюсь его лечить и как быстро поможет ему то или иное снадобье, я объяснял, и он знал, как работает его организм, — помолчав и не получив ответов от сына фараона, продолжил Сирак. — Он часто задавал эти вопросы. И старался беречь себя. К сожалению, ни я, ни мои помощники не могли присутствовать на переговорах и не знаем, что там происходило...

— Там ничего не происходило, — ответил наследник. — Обычные разговоры, просьбы, обмены любезностями.

— Но почему же тогда он выпил так много вина? — не переставал сокрушаться лекарь. — Он просто напился, как последний пьяница, который иногда пьёт, чтобы заглушить своё горе. Что-то тут приключилось с его милостью?! Я теряюсь в догадках!

— Может быть, ему просто понравилось вино? — усмехнулся царевич. — Он сам вслух его нахваливал и не мог оторваться. Я тоже попробовал, оно густое, терпкое и на самом деле очень вкусное. Как мёд. Даже слаще, наверное...

— Вот как, — Сирак хмыкнул и шумно вздохнул. — А те вопросы, что вы обсуждали с послами, они требовали большого напряжения?

— Нет.

— Странно, — задумавшись, вздохнул лекарь, потянулся к сосуду с водой, сделал глоток. — Конечно, наш властитель человек увлекающийся, ему могло понравиться привезённое касситами вино, и всё-таки что-то вывело его из равновесия, и ему захотелось заглушить с помощью вина этот срыв. Если всё протекало гладко и спокойно, то непонятно, зачем государь стал губить себя. — Сирак замолчал и, попрощавшись, ушёл.

«По логике Сирака выходит, что отец погубил себя из-за меня, из-за нашей глупой стычки, из-за моего упрямства? — усмехнулся царевич. — Но это глупость. Отец всегда поступал так, как ему хотелось. Был деспотом, а старался казаться этаким добрячком. Сделал меня соправителем, требовал принимать решения, властвовать, но к моему мнению даже не прислушивался. Его забавляла эта игра в двоевластие. Но я ничего не мог сделать. Барахтался, как щенок, тявкал, огрызался, иногда старался ему насолить. Только и всего. Да ещё попытался заставить его считаться с собой. Последний вопль отчаяния. И кто в этом виноват?»

Но чем больше он возмущался, тем острее чувствовал свою вину перед отцом. Они никогда не говорили откровенно друг с другом — по-мужски, по душам, а царевичу так этого не хватало. Он даже готов был повиниться в том перед лекарем, если это поможет отцу выкарабкаться из болезни.

В последние годы отец часто болел. Сирак пытался ограничить и сластолюбие фараона, его частые посещения гарема, которые также утомляли сердце. При тучности правителя, большом излишке жира в его теле чрезмерности в любовных утехах становились опасны. Однако уговоры и предостережения лекаря помогали мало. Правитель любил вкусно' поесть, любил вино, наложниц — всё то, что Сирак, была бы его воля, вообще запретил. Когда прихватывало сердце и властителя укладывали в кровать, на некоторое время он становился послушным пленником лекарей: ничего не ел, не виделся даже с юной женой, пил лишь горькие настои и отвары. Но стоило сердечным болям поутихнуть, как он, подобно юноше, мчался в спальню Ов, и оттуда доносились её выкрики и стоны. Мать в такие мгновения с презрением говорила: «Хоть бы кричала поменьше! А то ведь нарочно всё делает, чтобы укоротить его земной срок!» И так случалось не один раз. Царевич и ныне верил, что дня через два-три отец вырвется из душного, пахнущего горькими травами плена, кинется в объятия своей молодой жены и оттуда донесутся её победные вопли.

Нефертити выпрыгнула из бассейна, накинула на смуглое тело тонкую простынку помчалась по лестнице наверх, отряхиваясь на ходу от брызг, и внезапно столкнулась с наследником. Она остановилась как вкопанная, её снова охватило огнём, щёки заалели, но глаза вспыхнули радостно и приветливо.

— А я уже думала, мы не увидимся, — утирая лицо, пробормотала принцесса.

— Послы уехали, а меня так и не женили на касситской царевне, — сообщил он.

Царевич десятки раз за ночь представлял себе, как небрежно бросит царственной митаннийке эти слова, из-за которых было столько пережито. Всего-то несколько слов, а из-за них столько бед и огорчений: отца хватил удар, послы Касситской Вавилонии уехали огорчённые, и скорее всего отношения с этой страной у Египта уже не сложатся. И всё потому, что он влюбился и за один взгляд своей юной ненаглядной тётушки готов поссориться со всем миром. Разве так ведёт себя настоящий наследник трона?

— Ты огорчён, что тебя не женили? — рассмеялась она.

— Может быть...

Она мгновенно осеклась, не зная, как понимать эти слова, улыбка слетела с её лица, оно вдруг осунулось, посерело, и наследник пожалел, что так ответил.

— Я пошутил. Наоборот, я рад, что так всё получилось, — тотчас добавил он, и лик Нефертити посветлел.

— А я хотела пригласить вас завтра, ваша милость, к нам на обед. Заранее прошу прощения, что всё будет скромно, но зато от сердца, — улыбнулась она. — Вы придёте?

— Разве я могу не прийти?

— Конечно, не можете! — покраснев, рассмеялась принцесса, и он был ослеплён блеском и сиянием её глаз. — Я же пришла по первому вашему зову!

— Да, ты пришла... — многозначительно сказал он. — Только я бы ещё хотел, чтобы ты не уходила.

— Я пока и не собираюсь, — смутившись, пробормотала она, прикидываясь, что не понимает глубинный смысл этих слов. — Хотела вот к сестре зайти и тоже пригласить её на завтрашний обед.

Наследник погрустнел. Накрапывал всё тот же дождик, тёплый, мелкий, точно небо раздумывало: начать ли сезон ливней или перейти к обещанной засухе. Дождь бренчал, как лютня, по выставленным глиняным корчагам и кувшинам, наполняя город этой необычной музыкой, слушать которую всегда было приятно.

— Вы не хотите, чтобы я приглашала свою сестру, ваша милость? — растерялась Нефертити, заметив неудовольствие царевича.

— Я бы предпочёл обед на двоих, — помедлив, негромко произнёс он, и сам смутился собственной дерзости.

— Но я хотела... — принцесса намеревалась познакомить царевича с лекарем Мату, который стал для неё за это время самым близким другом, но не договорила, испугавшись, что он этого не поймёт. Болезненная гримаса вспыхнула на её лице. Она вытянула ладонь, взглянула на небо, удивилась. — Дождь кончился.

— Неужто повезёт нашему первому царедворцу? — усмехнулся Аменхетеп. — Отец хотел его повесить.

— Почему?! — вопрос вырвался невольно, и сострадание, прозвучавшее в голосе принцессы, его неприятно удивило.

— Я вижу, наш красавчик-иудей тебе понравился? — ревниво заметил он.

— Как вы можете так говорить, я его видела всего один раз! — залившись румянцем, разгневанно проговорила Нефертити.

— Извини, я не то хотел сказать, он славный, мне и самому нравится. Ты вправе приглашать на обед кого сочтёшь нужным, — тотчас уступил ей царевич. — Гость не должен фыркать и устанавливать свои порядки в чужом доме. Ведь так?

Она пожала плечами, опустив голову и продолжая ещё сердиться.

— Я не хочу, чтобы ты уходила! — помедлив, примирительно сказал он. — Давай пообедаем сегодня вдвоём, а завтра приглашай кого хочешь. Хоть все Фивы! Ну как?

Нефертити кивнула.

— Вот и хорошо! — обрадовался царевич, улыбнулся, глядя на неё, и она улыбнулась в ответ. — Мне только надо будет заглянуть к лекарю, это ненадолго, отец вчера занемог сразу после переговоров с послами, я узнаю, что с ним, и прибегу!

Они поднялись во дворец. Заметив Илию, сидевшего у дверей спальни фараона, наследник подозвал его.

— Проводи принцессу в залу для приёма дорогих гостей, распорядись, чтобы туда подали обед на двоих, и посмотри на кухне, что там найдётся повкуснее!

— Найдём, ваша милость, сыщем! А как же! — поклонился царедворец, обрадовавшись, что и ему нашлось дело.

Последние дни он ходил сам не свой. Караваны с зерном больше не прибывали, а наследника фараона одолевали те же сомнения: верно ли царедворец истолковал сны отца, потому и новых дел он больше Илие не поручал. Первый сановник томился от безделья, не зная, чем себя занять и к кому приткнуться. И вдруг такое поручение наследника, есть от чего возликовать.

— Ты только обязательно дождись меня, — проговорил наследник, обращаясь к принцессе. Он случайно коснулся её руки, и его словно обожгло током, царевич резко отдёрнул руку. — А ты проследи, чтоб наша гостья не скучала и не спешила домой! — он строго взглянул на царедворца.

— Мы не выпустим! — улыбнулся Илия.

Царевич двинулся к императорской спальне, но вдруг обернулся и со значением проговорил, обращаясь к иудею:

— Кстати, дождь кончился, и вроде тучи рассеиваются!

В спальне фараона было тихо и прохладно. Помимо двух служанок рядом с ложем властителя сидел Сирак, наблюдая за ним. Правитель лежал с закрытыми глазами, тяжело дыша. Лекарь, перехватив взгляд наследника, поднялся, и они прошли в соседнюю комнату, где обычно самодержца омывали и натирали благовонными мазями.

Сирак присел на скамью, отёр рукой усталое лицо. С прошлого вечера он не сомкнул глаз, наблюдая за государем. Положение последнего не только не улучшилось, наоборот, с каждым часом становилось всё хуже. Он уже не говорил, а только мычал и не мог пошевелить рукой. Сердце еле прослушивалось.

— Мне горестно это сообщать вам, я никому ещё ничего не говорил, но боюсь, наш государь уже не поднимется, — опустив голову, промолвил лекарь.

Царевич оцепенел от этих слов. Страшный смысл их ожёг наследника, но он тотчас отверг его.

— Ты считаешь, отец долго не сможет подняться?

— Да, — помедлив, выговорил Сирак и, помолчав, повторил: — Боюсь, что уже не поднимется.

Сухое и бесстрастное лицо лекаря точно ожидало новых вопросов, и наследник спросил:

— Теперь он будет всё время под вашим присмотром?

— Продление его жизни уже не в моей власти, ваша милость. Я сделал всё возможное, чтобы спасти нашего повелителя, но боги отказывают мне в этом. Теперь они считают последние часы его пребывания с нами, в их плену и его душа, — он умолк и, не в силах более держаться на ногах, опустился на скамью. — Простите, ноги так ослабели, что я вынужден присесть...

— Сколько он ещё проживёт? — губы царевича задрожали, и он еле выговорил эти слова.

— Может быть, до утра, но не больше.

Царевича мгновенно сковал озноб, ибо только сейчас до него дошёл весь страшный смысл случившегося. Ещё утром, провожая послов, он думал, что отец отлежится, лекари прогонят недуг и они снова помирятся. Так уже бывало.

— Как до утра? — прошептал он.

— Мужайтесь, ваше высочество, тут я бессилен что-либо сделать. Все известные мне способы и средства для поддержания жизни я попробовал. Увы, ничего не помогает. Жизнь уходит из нашего повелителя, и задержать её мне не удаётся, — Сирак с трудом поднял голову и взглянул на царевича. — Я уже вызвал лекарей, чтобы они готовили раствор для бальзамирования. Можете подойти и проститься с отцом.

— Он слышит?

Сирак кивнул.

— Я могу поговорить с ним? — голос наследника дрогнул.

Лекарь снова кивнул, сгорбился, оставшись сидеть на скамье.

Царевич вернулся в спальню, подошёл к отцу. Служанки подняли на него печальные лица, но через секунду снова их опустили. Правитель, точно почувствовав рядом с собой присутствие сына, неожиданно открыл глаза и задышал ровнее.

— Я здесь, отец, — еле слышно прошептал наследник. — Прости меня за всё, я был глуп, как глупы все дети, ещё плохо разбирающиеся в жизни. Прости, что спорил с тобой, не понимая того, что знал ты. Я только сейчас многое понял. Как мне бы хотелось, чтоб ты выздоровел и мы смогли бы просто поговорить вдвоём. О чём угодно. Только чтоб слышать твой чуть хрипловатый голос и следить за разбегом твоих мыслей. Поневоле не ценим те богатства, коими обладаем, а ты и мать были самыми большими моими сокровищами. Я плохо ими распоряжался, и многие твои достоинства не сумел ни оценить, ни распознать. Мне горько признаваться в этом. Сколько раз я мысленно говорил себе, что никогда больше не огорчу тебя, сколько раз пытался быть ласковым и послушным твоей воле, но затевал ненужный спор, упрямился, вызывая твой справедливый гнев. Как я сейчас раскаиваюсь в этом, если б ты только знал! Единственное, на что я уповаю, что слышишь меня. Ведь ты слышишь меня?

Лицо фараона напряглось, он зашевелил ртом, словно что-то хотел сказать, но ни звука не вырвалось из открытого рта. Слезинка выкатилась из глаза, оставив тёмную полоску на щеке. Шевельнулся указательный палец руки, и царевич осторожно коснулся её, сжал в своей. Рука была ещё тёплая. Комок застрял в горле.

— В какие-то отрезки жизни мы почему-то ощущали друг друга как соперники. Я не знаю, откуда во мне возникло это чувство, но оно появилось, и я никак не мог от него избавиться. Это такая глупость! Умом я понимал, как глупо соперничать с тем, кто ведёт тебя за собой. Это всё равно что слепому оспаривать права поводыря. Но я не мог ничего с собой поделать. Временами злоба даже обжигала меня, так я был ею переполнен. Даже сегодня мне стыдно признаваться в этом, но я решил, что должен рассказать об этом тебе. Мне о многом бы ещё хотелось поговорить с тобой. Очень о многом. Ведь мы почти не говорили откровенно о том, что каждый иногда думает про себя. Вот почему я хочу, чтобы ты нашёл в себе силы и поднялся. Ты можешь, я знаю. Ты сильный, ты любишь жизнь. В этом я даже слабее тебя. Дети всегда что-то теряют, наследуя только малую часть родительских богатств, так уж повелось...

Он умолк, ощутив, как слёзы обожгли щёки. Видимо, сухой комок растаял в горле.

Разговаривая с отцом, потрясённый приговором первого лекаря, царевич позабыл обо всём, даже о том, что его ждёт принцесса. Опомнившись, он проговорил:

— Извини, я должен идти, но я скоро вернусь, и мы договорим. Пусть даже так, но всё равно это наш с тобой разговор, потому что я слышу, как ты мне мысленно отвечаешь. Я скоро!

Он вышел из спальни. Проходя узким коридором, выглянул в оконный створ и заметил, как побледнел день. Солнца хоть и не было, узкие белёсые полосы облаков закрывали его, но дождь больше не шёл. Судя по ослабевшей паутине света, прошёл час, а то и больше. Нефертити на него обиделась. Он вошёл в зал для приёмов, принцесса сидела за столом, а Илия и повар со слугами стояли вокруг неё. Увидев наследника, повар оживился и побежал на кухню.

— Я уже поела, — поднимаясь, испуганно пробормотала Нефертити.

Она давно порывалась уйти, но Илия её не отпускал, боясь гнева наследника.

— Отец при смерти, — сообщил царевич.

Все застыли, услышав эту новость. Повар вбежал с целым подносом жареных уток, от которых исходил ароматный парок, поставил на стол, поклонился.

— Будем надеяться, что... — царевич не договорил. — Оставьте нас одних.

Все, поклонившись, вышли.

— Так всё неожиданно получилось, — негромко вымолвил он. — Я почему-то всегда считал, что отец бессмертен, а если что-то и случится, то боги всегда придут на помощь и помогут ему одолеть любую болезнь. Столько раз в последние годы он неожиданно заболевал, иногда тяжело, но проходило несколько дней, отец поднимался, и всё продолжалось по-прежнему, что я привык к этому и совсем не ожидал... — голос его дрогнул, он помолчал. — Лекарь объявил, что он и до утра не доживёт. Я совсем не ожидал, что вот так...

Он до крови прикусил губу, но всё равно не смог удержать слёз. Они вдруг брызнули градом, как дождь. Царевич неожиданно завыл, но тотчас зажал рот ладонью, однако слёзы лились и лились, и он не мог их остановить. Всё случилось так неожиданно, что принцесса замерла, рот её приоткрылся, а глаза тотчас наполнились слезами сострадания и нежности. Она бросилась к наследнику, обвила тонкими руками его шею, прижавшись к нему всем телом, точно пытаясь приласкать и успокоить, коснулась щекой щеки.

— Я знаю, это страшно, когда на твоих глазах умирает отец или мать, а ты ничем не можешь им помочь, я знаю, знаю! — горячо зашептала она, гладя его по волосам, и юный властитель сразу успокоился, слёзы высохли, и он шумно вздохнул. — Я плохо помню, как умерла мама, и совсем не знаю, как погиб отец... Мне их так не хватает, если б ты только знал, как я иногда реву по ночам, когда вижу их во сне. Я часто вижу их во сне... Часто. И понимаю, что они меня оберегают, хотят мне чем-то издали помочь, а мне не всегда удаётся разгадать их вещие знаки... Не всегда...

Нефертити отстранилась от фараона, но он вдруг обнял её и осторожно привлёк к себе. Их лица оказались рядом, и несколько мгновений они стояли не шелохнувшись. Запах душистого розового масла, смешанный с терпким жасмином, исходивший от принцессы, мгновенно возбудил его. Он чувствовал, как подобно травинке на ветру дрожит её гибкое тело. Это волнение невольно передалось и ему. Правитель приблизился к её полным розовым губам, столь страстно ему захотелось их коснуться, но, увидев испуганные глаза принцессы, которые, как ему показалось, умоляли пощадить её, замер и опустил глаза.

— Завтра я не смогу прийти...

— Да, я понимаю.

Она отодвинулась от наследника, отошла в сторону, чувствуя всю неловкость происшедшего. Царевич угрюмо молчал.

— Я пойду? — спросила она.

Он кивнул. Принцесса помедлила, подошла к двери, остановилась. Взглянула на него.

— Хочешь, я останусь, переночую у сестры?

Слабая улыбка озарила его лицо.

— Да, хочу.

— Я только схожу домой, предупрежу своих и скажу, чтоб не суетились завтра с обедом, — попросила она.

Наследник кивнул, по-доброму ей улыбнулся. Нефертити ушла, а царевич возвратился к умирающему отцу, как и обещал ему, чтобы продолжить их разговор.

Он вошёл, взглянул на Сирака, который, склонив голову, стоял у изголовья властителя, и всё понял: опоздал. Сердце вдруг сдавило, ноги одеревенели, и он даже не смог подойти к отцу, издали глядя на него. Прошло меньше получаса, как наследник покинул спальню. Видимо, тот, первый, разговор с сыном потребовал от фараона слишком большого напряжения, и стоило сыну отойти, как последние жизненные силы покинули правителя.

— Примите мои искренние соболезнования... — подойдя к наследнику и поклонившись, проговорил лекарь. Он на мгновение умолк, словно раздумывая, как теперь следует обращаться к наследнику, и, помедлив, вымолвил: — Ваше величество! — Приблизившись, Сирак шёпотом добавил: — Подойдите, проститесь с отцом. Душа его здесь, она слышит вас...

Царевич подошёл к покойному, взглянул на него. Нос заострился, веки потемнели, кожа натянулась, чуть отливая желтизной, и всё лицо неожиданно приобрело оттенок суровой значительности, как и подобает государю большой державы. Наследник боялся шевельнуться. Он лишь скосил глаза, глядя за изголовье и пытаясь найти душу, чтобы к ней и обратиться, — Шуад рассказывал, что в первые мгновения отделения от тела она светится, — но не нашёл. Он оглянулся, желая справиться о том у Сирака, но лекарь стоял позади, опустив голову, погруженный в свои грустные раздумья.

— Простите меня, ваше величество, за те горести, что я невольно вам причинил, — прошептал царевич, — за то, что мы все не смогли уберечь вас... — голос его захрипел. — Для нас это великая потеря... Мы всегда будем вас помнить... Прости меня, отец...

Он приблизился к его безвольной руке, наклонился, чтобы поцеловать её в последний раз, но, так и не коснувшись её, вдруг выпрямился: кисловато-затхлый запах мёртвого тела мгновенно вызвал приступ тошноты, и он с трудом остановил его. На вторую попытку не отважился. Отошёл от кровати, оглянулся на лекаря. Тот послушно приблизился к наследнику.

— С вашего разрешения, ваше величество, мы начнём готовить тело нашего почившего властителя к погребению? — робко, заискивающе спросил Сирак, склоняя голову набок.

Юный фараон молча кивнул и протянул лекарю руку для поцелуя. Тот жадно прильнул к ней.

— Сколько вам потребуется времени, чтобы всё закончить? — отнимая руку, спросил новый властитель.

— Как обычно, месяца три, не меньше, ваше величество, такова сложность всей процедуры.

— Хорошо.

Телохранители отца вместе со своим начальником, невысоким, но мускулистым греком Криспом, почтительно склонились, готовые двинуться следом за новым самодержцем, но царственный отрок лёгким движением руки остановил слуг, как бы давая понять, что не нуждается в их услугах. Это был первый и весьма неожиданный шаг нового правителя. Он покинул спальню отца и не торопясь двинулся по открытой галерее, увитой виноградными лозами и выходившей в небольшой внутренний дворик с фонтаном и цветником, за которым ухаживали несколько садовников. Странная улыбка блуждала на его губах, лукавая, почти торжествующая, однако окрашенная неподдельной грустью. Дойдя до середины, он вдруг остановился, выглянул во двор, где снова шумно забил разноязыкий фонтан, поднимая в воздух целое облако радужных брызг, ибо зарядивший с угра дождь не только прекратился, но и тучи умчались неведомо куда, а на чистом, как слеза, небе опять запалило беспощадное солнце.

— Он что, колдун, этот иудей? — щурясь от яркого света, вполголоса пробормотал наследник. — Или боги на этот раз смилостивились и пожалели красавчика? Вот что я хотел бы знать.

Он хотел уже двинуться дальше, как перед ним неожиданно возник Крисп и тотчас упал на колени.

— Владыка! — воскликнул он. — Не прогоняй нас! Мы готовы служить тебе, не жалея живота своего, защищать тебя от любых врагов! Хочешь нас испытать — испытай! Я на твоих глазах готов выйти на поединок с самым диким слоном и растерзать его на части! Вот, потрогай мои мускулы!

Он выбросил обе руки и с силой напряг мышцы. Большие бугры, подобно двум шарам, вздулись под смуглой кожей. Аменхетеп потрогал их и уважительно кивнул головой.

— Я верю, — помедлив, сказал он. — Набери слуг своих сам, коих пожелаешь, и охраняй меня.

— Благодарю тебя, мой повелитель! — просияв радостью, вымолвил он. — Обещаю тебе: ни один волос без твоего желания не упадёт с твоей головы, и ни один враг не посмеет к тебе приблизиться!

Юный фараон улыбнулся: эти слова ему понравились.

13

Шуад сказал: «Тонкие пальцы умеют слышать».

Новый властитель, вернувшись в свои покои, застал перед дверьми нетерпеливо поджидающего его учителя. Жрец как обычно пришёл на занятия, которые начинались сразу после обеда, примерно в третьем часу дня. В древнем Египте сутки насчитывали двадцать четыре часа и делились ровно на две половины, ночную и дневную, каждая по двенадцать часов. С утра царевич занимался делами, вместе с отцом принимал доклады первых сановников и выносил решения. В начале второй половины суток он обедал, а потом продолжал учёбу с наставником. Ныне же время перевалило за четыре часа, и Шуад был явно недоволен такой задержкой.

Они занимались постоянно в небольшой учебной комнате, выходившей к бассейну, но на этот раз царевич пригласил наставника в тронный зал, где фараон принимал зарубежных послов, первых царедворцев и военачальников. Два пустующих тронных кресла стояли на небольшом возвышении у задней стены. Второй трон, чуть поменьше, для сына, Аменхетеп Третий приказал поставить четыре года назад, но поначалу царевич восседал на нём лишь по праздничным дням и когда фараон принимал заезжих купцов и посланников, дабы все видели и знали, кто наследует престол. Но два года назад, когда отца начали одолевать недуги, юный соправитель стал принимать участие во всех делах государя: в первые дни — только наблюдая за происходящим и высказывая изредка своё мнение, а позже и принимая самостоятельные решения, которые, конечно же, не всегда нравились родителю, и между ними волей-неволей возникли разногласия, споры и глухое, тайное соперничество, выводившее старого самодержца из себя. Но он сам захотел, чтобы наследник научился принимать решения, властвовать, и фараону это удалось.

— Расскажи мне, что происходит с нами, когда мы умираем, — остановившись рядом со своим креслом и не глядя на учителя, с грустью попросил наследник.

— Я намереваюсь вам об этом рассказать, но мы ещё не закончили нашу беседу о десяти главных заповедях государя, ваша милость, — вежливо напомнил жрец.

Он явно ещё не знал о смерти старого правителя и потому разговаривал со своим учеником без всякого пиетета.

— Я помню, — холодно ответил фараон. — Но сегодня я бы хотел поговорить об этом.

Шуад помолчал, не зная, на что решиться: то ли настоять на своём, как того требовали принципы обучения, то ли согласиться с просьбой сиятельного ученика.

— Хорошо, — примирительно улыбнулся жрец. — Поговорим о том, что происходит после того, как останавливается наше сердце. Смерть — это одинокое путешествие в ночи в царство мёртвых, как сказал поэт, это мирра, это напиток богов и, конечно же, продолжение жизни, только там нет мучений и тех земных страданий, которые мы терпим, изнашивая телесную оболочку. Чем ближе час избавления от земной юдоли, тем отчётливее человек понимает, сколь она тягостна: болит то тут, то там — не тело, а скопище разных болячек. И каждый мечтает от них поскорее избавиться. Только глупец держится за земной тлен. Люди к тому же трусливы. Они обычно рассуждают так: туг плохо, ужасно, но есть лепёшка, лук, кусок мяса и стакан терпкого вина по праздникам, а там, говорят, этого не будет. Но там, — наставник блаженно закатил глаза и облизнулся, — там сад радости, там нет этих гнусных запахов, вони от выгребных ям, мерзкого пота и тухлой рыбы, гниющей на берегу. Там то, что мы никак не можем обрести здесь. Там счастливые видения, которые повергают нас в трепетную дрожь вдохновения, там...

— Так что там? — сердито нахмурившись, прервал восторженный поток слов наследник, поглаживая высокую спинку тронного кресла отца. — Что происходит с человеческой душой, учитель, начиная с печального акта смерти?

Он проговорил эти слова так, как обычно высказывал их старый властитель, когда ему надоедала пустопорожняя болтовня подданных. В его голосе ощущалось нарастание гнева. И теперь те же интонации в словах сына. Жрец с удивлением посмотрел на него. До сегодняшнего дня наследник вёл себя тихо и скромно: никогда не прерывал учителя, выслушивал его до конца и только тогда начинал задавать вопросы. И никогда не диктовал своих условий. Ныне же всё, начиная с выбора комнаты для занятий, темы занятия и странного поведения ученика, не скрывающего досадной улыбки на лице, жреца неприятно поражало. Он даже хотел рассердиться и вежливо откланяться, дабы перенести их беседу на следующий день, но что-то удержало его от столь опрометчивого шага. Тревожное предчувствие, холодок, внезапно ожегший кожу. И, выдержав паузу, он заговорил о том, что неожиданно заинтересовало царевича:

— Есть Ка — вечный дух, это он в миг рождения зажигает в каждом человеке Ба — его душу, ты это хорошо знаешь. Как и то, что в момент человеческой смерти Ба выходит из тела и первые часы сиротливо блуждает вокруг него. Она подавлена, эта внезапная разлука непривычна для неё, и можно понять, сколь она потрясена всем происшедшим. И это объяснимо, ибо Ба — сгусток всех наших чувств, наших мыслей. Поэтому в первые часы близким, родичам умершего необходимо успокоить, поддержать душу, ободрить её, ибо стоит иметь в виду, что ей предстоит долгий и трудный путь. Богиня Исида первой принимает Ба в свои объятия и приводит её к богу Анубису, ты его должен хорошо знать...

— Анубис — покровитель умерших, его душа отдыхает в лежащем чёрном шакале или в дикой собаке Саб. Иногда он превращается в человека, но с головой шакала или собаки. Он главный сторож и бог царства мёртвых, Дуата, как мы его называем, где ведёт строгий счёт всех сердец умерших, — скороговоркой проговорил юный фараон, выказывая свои немалые познания.

Он неожиданно сел в большое тронное кресло отца, обойдя своё малое, и жрец не сразу продолжил свой рассказ, пытаясь понять, что означает сей жест, ибо раньше царевич никогда таких вольностей себе не позволял. А тут и странные интонации, и непонятное поведение, и непривычная тема урока, всё вместе. Может быть, скончался старый правитель, но никто об этом не знает?

— Разве я ошибся? — удивлённый молчанием наставника, спросил наследник.

— Всё так, — согласился Шуад, — но Анубис ещё и Судия, этими богами избранный, и его задача привести Ба на божественный Суд. Итак, Исида приводит Ба к Анубису, и тот, взяв её за руку, отправляется с ней в долгий путь. Они идут вдвоём к границам мира, к той горе, которая, находясь к западу от Абидоса, вместе с тремя другими поддерживает небо. Перейдя с немалыми трудностями эту гору, они спускаются вниз, к реке царства мёртвых, где их ждёт лёгкая папирусная лодка. Они садятся в неё и плывут по бурной реке. Там в одной из заводей живёт страшная и огромная змея Апофис, которую боится даже Анубис. Но кроме неё в этой реке живут огнедышащие драконы, дикие клыкастые обезьяны, гигантские крокодилы, ядовитые шипящие черви, сосущие людскую кровь, летающие мыши, орущие так, что лопаются перепонки в ушах, скелеты-призраки, гнусные страшилища морских пучин, и все они с воем набрасываются на Ба, выныривая из глубин, летая по воздуху, бросаясь в лодку со скалистых берегов, пытаясь растерзать её в клочья. Анубиса эти чудовища не страшат, но Ба охватывает великий ужас. У неё нет сил сопротивляться, она кричит, воет, стенает, мертвеет от ужаса, однако погибнуть ей не дают светлые птицы, которые в самые жуткие мгновения помогают бедной душе выстоять.

— Но зачем боги устраивают бедной душе такие испытания? — не выдержав, вопросил наследник. — Она и без того страдает, оставшись одна, без телесной оболочки!

— Тут есть своя причина, — пояснил Шуад. — Хотя ни «Книга мёртвых», ни «Тексты саркофагов», ни «Книга Дуата» и не дают ответов на сей важный вопрос, но я сам разгадал его. Действительно, Ба в столь трудный миг подвергается таким жутким страхам, какие в жизни и придумать невозможно! И я тоже, ваша милость, задался этим вопросом: зачем?! Ведь душа и без того наказана, лишившись своей оболочки! Зачем?! А вот зачем! Ведь она идёт на Суд, где должна искренне, без всякой лжи рассказать обо всех своих винах. На Суде боги предупреждают её, что если она солжёт, то её ждёт страшное наказание. А что есть «страшное наказание»? Оно и являет собой один из тех ужасов, которые душа только что пережила по дороге. Боги, увы, ленивы. Они никогда не проверяют, солгала Ба или нет. В священных Книгах написано, что утаить истину нельзя. Всё так. Но боги плохо знают земную жизнь, ибо редко здесь появляются, предпочитая и самые суровые наказания передоверять царям и властелинам. И уж тем более, они не помчатся после Суда проверять всё сказанное Ба. Страхи же, пережитые ею по пути, действуют безотказно. Одна мысль, что душу будут терзать виденные по пути страшилища, не позволяет ей солгать. Вот и вся разгадка! — жрец торжествующе поднял указательный палец и приложился к кувшину с виноградным соком. Осушив его наполовину, он загадочно улыбнулся. — Возникает закономерный вопрос: неужели до этого никто раньше не додумался?

— Да! — поддержал наставника фараон. — Ведь это так просто!

— Но если б кто-то догадывался, то душа такого умершего не должна была бы так сильно пугаться речных чудищ, понимая, что всё это не всерьёз. Однако происходит всё наоборот! Ба, прибыв на место, долго не может прийти в себя, коченея от страха! И такое происходит со всеми душами без исключения!

— Почему? — удивился юный фараон.

— А как ты сам бы объяснил?

Наследник задумался. Загадка была не такая уж сложная, чтоб спасовать и позволить неповоротливому жрецу торжествовать победу. Почему никто не помнит того, что было при их жизни? Память возвращается потом, но как?

— Может быть, душа на время забывает то, что происходило при жизни?

— Ты близок к разгадке, мой друг! — заулыбавшись, обрадовался Шуад. — Секрет в том, что верно: Ка, наш великий дух, властвующий над нашими мыслями и памятью, отделившись от тела, чуть позже направляется богами к новому существу, какое в этот миг рождается, дабы зажечь в нём искру жизни. Душа же наша слепа, наивна и ни о чём таком не подозревает. Она как глина, из неё можно лепить всё что угодно, а потому мало что помнит.

— Выходит, все Ба одинаковы? — удивился властитель.

— Нет, как не бывает двух одинаковых кошек! — Шуад шумно зевнул, заморгал глазами.

Обычно в это время он отсылал царевича искупаться в бассейне, а сам садился в кресло и засыпал, сладко похрапывая. Наставнику хватало получаса, чтобы взбодриться и продолжить занятия. Но находясь в тронном зале, он не рискнул прерывать беседу. Да и сам наследник так увлёкся, что хотел дослушать всё до конца.

— Наконец Анубис и Ба прибывают в Дуат, где обитают тени умерших, — глотнув холодного сока, продолжил жрец. — Чтобы войти в зал Осириса, где Ба поджидают боги, ей необходимо пройти ещё семь Врат и десять Пилонов, и в каждом её ждёт нелёгкое испытание. Ей нужно знать имена стражей и ответить на их хитроумные вопросы. Если ответ их удовлетворяет, они пропускают Ба, и в каждом Пилоне и за створами Врат её встречает также один из богов, открывая ей своё вечное имя, каковое никто из смертных не знает. Так боги начинают понемногу знакомиться и узнавать Ба. И это очень важный момент вхождения человеческой души на великий Суд...

Шуад на мгновение умолк, дав наследнику возможность осмыслить сказанное и в картинках представить себе весь трудный путь Ба к вечной жизни. Жрец облизнул пересохшие губы, и фараон тотчас кликнул слуг, чтобы те принесли кувшин с холодным виноградным соком, что немедленно было исполнено. Осушив большой стеклянный сосуд, наставник оживился и продолжил свой рассказ.

— И вот Ба, преодолев десять Пилонов и семь Врат, входит в Большой зал Осириса, сидящего в тронном кресле, где её давно поджидают боги, чтобы начать Суд. Здесь все, кого мы знаем: Шу, Тефнут, Геб, Нут, боги главных сфер — воздуха, огня, земли и неба, а также другие божества, которых ты знаешь... — глаза Шуада зажглись, вспыхнули таинственным огнём, словно он сам вместе с Ба вошёл в этот зал. — У ног Осириса гигантские весы...

— Для взвешивания сердца! — подсказал Аменхетеп.

— Правильно. Но сначала Осирис задаёт Ба главный вопрос, на который боги ждут от неё честный и подробный ответ: когда и кому она причинила зло? Если она молчит, Осирис терпеливо спрашивает: не сеяла ли она страха меж людьми, не обижала ли слабых, делилась ли пищей с голодными, давала ли приют страждущим, не покушалась ли на чью-то жизнь. Осирис спрашивает поначалу медленным и уважительным тоном, но если и дальше Ба не хочет рассказывать сама, то вопросы следуют один за другим, голос Осириса становится строгим и резким. Боги рассержены таким неуважением к ним, но слыша искренние ответы, они не впадают в гнев, ибо впереди самое главное, и всё прояснится: лгала душа или говорила правду. Осирис подходит к большим весам, вестник приносит ему сердце умершего. Бог кладёт его на одну чашу весов, а на другую... — жрец умолкает, бросая вопросительный взгляд на царственного отрока.

— На другую Маат, богиня Истины, кладёт своё перо, — без всякого воодушевления подсказал наследник, ибо во всех храмах эту богиню так и представляли скульпторы, и нужно было быть полным глупцом, чтобы этого не знать.

— Правильно! А бог мудрости, счёта и письма Тот, супруг Маат, следит за этим взвешиванием, а с земли жадно наблюдает за этой процедурой чудище Аменуит, соединяя в себе трёх больших кровожадных зверей: крокодила, льва и гиппопотама. Он терпеливо ждёт. Если Ба осудят, то Аменуит утащит её во тьму Сокариса. Это происходит лишь в том случае, если сердце тяжелее пера Маат. Если оно легче этой пушинки, то Ба оправдана!

— И что тогда? — не удержался наследник.

— Тогда дух Ка приобщает Ба к вечной жизни. Сначала её ведут искупаться и смыть земные страхи в знаменитое озеро Лотоса, куда вливаются, сверкая, прозрачные горные ручьи и где цветут нежные лотосы, и оттуда Ба выходит снова чистой, юной и прекрасной, словно только что вышла из лона богини-матери Нут...

«Как Нефертити», — подумал про себя юный фараон.

— И только тогда она вступает на ступени лестницы, которые сверкают в солнечных лучах Атона-Ра. По этим ступеням Ба достигает папирусной лодки Истины и познает саму себя как часть общего мира... — жрец на мгновение умолк, снова почувствовав, как сонная пелена окутывает его.

— А что дальше? — не унимался наследник.

— Дальше у Ба есть несколько путей на выбор. Она может помогать богам в их работе, стать воином добра, чтобы сражаться против мирового зла, и наконец снова вернуться туда, откуда она пришла, к примеру, на эти берега Нила, и жить здесь весело, счастливо под покровительством богов...

— И в том же качестве? — снова перебил наставника Аменхетеп.

— Не понимаю вопроса?

— К примеру, умер начальник колесничьего войска, его душа оправдана, и Ба захотела вернуться на берега Нила, но при этом ещё и стать снова во главе того же войска.

— Нельзя дважды унести на подошвах своих сандалий один и тот же песок, говорят наши философы, а потому Ба возвращается снова в наш мир в другом обличии и сама вынуждена прокладывать свой путь, конечно, используя иногда благосклонность богов. И тут повторений не бывает, — Шуад с облегчением вздохнул, замолчал, взявшись за ручку всё ещё прохладного кувшина, но оттуда не пролилось больше ни капли. Четырёхлитровый кувшин с виноградным соком оказался пуст, ибо жрец, пока рассказывал, опорожнил его до дна. — Ну вот, кажется, и всё. Есть у вас, ваше высочество, ещё вопросы? А теперь, по старой традиции, сбегай и окунись в бассейне, я немного подремлю, и мы продолжим. И хорошо бы наполнить кувшин...

Жрец облизнул пересохшие толстые губы и вытер большим платком пот с мясистого лица. От Шуада всегда пахло солёной рыбёшкой, и фараону давно не нравился этот запах. Но юный властитель никогда об этом ему не говорил.

— С этого дня придётся переменить некоторые традиции, — помедлив, проговорил ученик, всё ещё сидя в большом тронном кресле, и Шуад удивлённо оттопырил нижнюю губу.

— Вот как? Не будем купаться? А я бы с удовольствием окунулся куда угодно! Только дураков губят наслаждения, сказал я когда-то и с тех пор никогда...

— С этого дня, приходя ко мне, ты не будешь есть солёную рыбу, — перебил его наследник. — Далее...

— Но, ваша милость...

— Не перебивай меня! — разгневавшись, жёстко оборвал его Аменхетеп. — Ты всё-таки разговариваешь со своим фараоном. Мой отец умер больше часа назад...

Шуад несколько мгновений не мог выговорить ни слова, потрясённый этой вестью.

— Ваше величество, я не знал... — пробормотал жрец.

— Не надо ничего говорить. Ты слушаешь меня? Я не люблю запаха солёной рыбы!

— Я понял, ваше величество! Я исправлюсь! — бедный Шуад даже вспотел, только сейчас осознав, что перед ним в своём большом кресле сидит единственный правитель державы и от его слова зависит судьба каждого из египтян.

— Это первое. Далее. Занятия мы продолжим, но теперь мы будем заниматься ближе к вечеру, днём мне придётся разбираться с делами. И наверное, не каждый день. Ты понимаешь, что для этого могут возникать веские причины... — государь выдержал паузу, как бы позволяя жрецу поддержать его.

— Да-да, я понимаю, ваше величество! — с готовностью поддакнул Шуад, облизывая запёкшиеся губы, но не решаясь теперь попросить даже воды.

Фараон сам дал знак слуге, стоявшему у дверей, указав на кувшин, и тот мгновенно наполнил его и принёс.

— Налей себе и мне, — разрешил правитель.

Жрец наполнил чаши, поднёс одну из них властителю, поклонился. Обычно словоохотливый, после резких одёргиваний фараона Шуад замолчал, терпеливо ожидая, когда ему позволят снова заговорить.

— Я хочу поблагодарить тебя за интересный и подробный рассказ, — первым нарушил молчание властитель. — Смерть отца стала причиной моего необычного интереса к этой теме, мне хотелось узнать, что дальше случится с его душой...

— Да, я понимаю, — тотчас вставил реплику жрец, уловив паузу в речи фараона.

— Но меня очень взволновал наш прошлый разговор о едином боге Атоне. Однако в вашем рассказе царствует Осирис, большое место занимают остальные боги, и об Атоне в нём почти не упоминается, — проговорил наследник.

— Я сказал о нём в конце: ступени лестницы и сверкающие лучи Атона-Ра, — напомнил Шуад.

— Но у меня осталось ощущение, что он вообще не оказывает никакого влияния на человеческую судьбу. И если уж говорить о единобожии, то почему, к примеру, не выбрать того же Осириса? — спросил самодержец.

— Осирис — лишь один из богов, как Маат, Тот и другие. В этой же цепи и наш Амон. Атон-Ра потому и держится в тени, что стоит выше других, он как бы парит над старыми богами, а не среди них. Пусть останутся старые боги, но владыка и человек должны поклоняться кому-то одному, — жрец в несколько глотков осушил чашу и снова уставился на кувшин.

— Наливай и пей сколько угодно, — разрешил Аменхетеп.

— Благодарю вас, ваше величество! — Шуад наполнил свою чашу, столь же быстро осушил её и снова наполнил, после чего, приблизившись, прошептал:

— И дело вовсе не в Атоне и не в старых богах, ваше величество...

— А в чём?

— В вас.

— Я не понимаю... — фараон недоумённо взглянул на наставника.

— Если вы попадёте в Хатти, ваше величество, там назовут вам целый сонм своих богов: Кумарби, Тешуба, Ан и многих других. И в каждом государстве свои собственные. Получаются целые полчища божеств. Но может быть, — жрец помедлил и таинственно промолвил: — их совсем нет?

— Как так?! — изумился властитель.

— Богов придумывают, когда правителям не хочется объяснять свои поступки или свои промахи. Вот тогда они говорят: «Так хочет бог». Или: «На всё воля божья». И карать именем бога тоже легче. И воздавать почести, и управлять. И для простолюдина бог — это некая форма равенства его с фараоном, ибо оба смертны, оба поклоняются одному или многим богам, оба зависят от его воли. Но вот её-то бог диктует только фараону, его же он ставит властелином над остальными. Однако самих богов никто никогда не видел, но все о них только и говорят. Блестящее творение человеческого ума!

— А если боги всё же существуют? — спросил Аменхетеп.

Шуад иронически поджал губы.

— Говорят, боги оберегают человека от стихийных бедствий. Но отовсюду нам сообщают: там земля трясётся, там наводнение, там горы изрыгают огонь, там засуха. Создаётся такое ощущение, что богам либо всё равно, либо они не в состоянии этим бедствиям противостоять, что противоречит божественной сути, либо их просто нет. Говорят, боги борются против злых сил. Но почему тогда они не останавливают Суппилулиуму, который захватывает чужие земли и убивает невинных людей? Почему они равнодушно взирают на других тиранов? Почему тогда они ни во что не вмешиваются? Вот я и подумал: а может быть, их просто нет? Многие племена до сих пор поклоняются всяким амулетам, священным статуям, камням, рекам и деревьям. Но когда возникли такие державы, как наша, то отбивать поклоны стало неудобно, тем более царским лицам. И вот тогда, как мне кажется, мудрецы властителей и придумали взамен амулетов живых богов, наделив их разными обязанностями. Когда же начали создаваться другие государства, то их правители по образцу первых держав создавали своих божеств, кто бы их охранял и кого бы боялись все, ибо они невидимы, вечны и всемогущи. Боги — это священный кнут, с помощью которого самодержец держит народ в повиновении! — торжественно закончил свою речь Шуад и одновременно допил кувшин с виноградным соком.

Аменхетеп даже внутренне содрогнулся от столь кощунственных слов, уверенно слетавших с языка жреца, официально служившего в храме Амона-Ра, главного бога египтян, и обязанного по своей должности не только верить в существование богов, но и самым решительным образом искоренять богохульство и неверие. Несколько мгновений фараон не мог шевельнуться, боясь ответной и немедленной кары богов, которая, как казалось ему, обрушится на их головы, но ничего не случилось. Заглянула Тиу, глаза её были заплаканы, она сообщила, что Нефертити у неё. Юный государь кивнул, и она, увидев его напряжённое лицо, удалилась, не став мешать их беседе со жрецом.

Загорелое тело жреца, обнажённое до пояса — верхние одежды фараоном и жрецами надевались лишь во время торжественных богослужений, этим подчёркивалось уважение к богам — покрылось потом, но не столько от волнения, сколько от пятилитрового кувшина. Жрец уже начал снова облизывать толстые губы и поглядывать на него.

— Мне кажется, такие предположения возникают в голове многих жрецов и оракулов, они лишь не позволяют себе откровенничать по таким вопросам, ибо ни один разумный самодержец не согласится разрушить этот придуманный мир, настолько он хорош и удобен, — продолжил Шуад. — А вот чуть облегчить его, сделать проще, доступнее для каждого просто необходимо! Ибо не все ваши подданные, ваше величество, помнят каждого из богов и чем он занимается. Их больше тридцати. И повелось уже так, что у каждого города есть свой как бы главный бог. Вы знаете, что Апису поклоняются в Мемфисе, Ихи в Ден-дерах, Тота превозносят в Гермополе и так далее. Это ещё один повод’ чтобы ввести единобожие! Тогда мы сократим количество храмов, а соответственно и число жрецов, я подсчитал, почти на две трети. Жрецы, как прожорливые мыши, да простится мне такое сравнение, бесполезно пожирают нашу казну, набивая лишь толстые животы. Во всех смыслах эта идея выгодна! — с жаром закончил наставник, для убедительности хлопнув себя по жирному пузу.

Мясистое лицо его покрылось крупными каплями пота, столь горячо он говорил, пытаясь убедить наследника. Жрец промокнул пот тонким платком. Он надеялся на полное одобрение своих мыслей и уже предвкушал важную победу, но фараон держал долгую паузу, и Шуад смиренно молчал, сознавая, что перед ним не просто ученик, а полновластный правитель. Учитель вдруг подумал, что давно перерос эту свою должность и надобно мягко подсказать самодержцу, кто сможет стать истинным советником во всех его начинаниях. Ибо последняя его идея позволит сберечь фараону две трети государственной казны, а на эти средства можно выстроить ещё один город, подобный Фивам. Шуад предугадывал, что, несмотря на юный ум, повелитель способен оценить жемчужные зёрна столь смелых решений, однако то, что промолвил властитель, заставило его тотчас оцепенеть:

— Я запрещаю вам не только говорить, но и думать о том, что вы только что мне рассказали, — отчётливо, почти по слогам, суровым тоном выговорил правитель, сохраняя мрачное выражение лица. — Даже думать об этом!

14

Молодой хеттский оракул Вартруум прибыл в Фивы в середине третьей недели сезона дождей, которые однако так и не начинались, преодолев более двухсот вёрст долгого караванного пути по пустыне. Лёгкий дождик, поморосив несколько часов в первый день, неожиданно стих, выглянуло солнце, запалив с такой силой, что знойное дыхание песков за три дня дороги прожгло бедного путешественника из Хатти от глаз до пяток. Оракул прибыл в столицу Египта под своим именем, имея, правда, на руках верительную грамоту хеттского купца, в которой говорилось, что его доверенный порученец прибыл в Фивы, чтобы вести переговоры с местными купцами и мукомолами о закупке трёх тысяч мешков овса и пшеницы. Худым своим обликом и диковато-жадным взглядом он напоминал больше разбойника, чем купца, однако оракула это вовсе не занимало. Он сразу же почувствовал, что Азылык о его прибытии уже всё знает, а скрывать своё истинное лицо ему было больше не от кого.

В Фивах же в те дни царило большое волнение. Первыми, узрев неожиданную перемену погоды и нашествие засухи, возроптали земледельцы. На базаре тотчас подскочили цены на зерно, сначала вдвое, потом втрое, в день прибытия оракула его вообще перестали продавать, а потому заезжих купцов сразу предупреждали, что хлебных торгов пока не будет и начнутся они не раньше, чем через полгода. И только тогда жители Фив обратили свои взоры на первого царедворца Илию, построившего хлебный городок на окраине столицы, поняв наконец, что эту засуху он провидел много лет назад. В череде бурных событий — смерти старого фараона, восхождения на престол нового, двенадцатилетнего, неожиданной засухи и противоречивых слухов о её долгом шествии по Египту и соседним странам, о великом даре провидения первого царедворца — на появление заезжего купца никто не обратил внимания, и это как нельзя больше устраивало последнего.

Вартруум остановился в доме финикийского купца Саима, давно осевшего в Египте, с кем Озри был связан родством через своего сына, женатого на родной племяннице купца и жившего с женой в Мемфисе. Старейшина хеттских оракулов в последний миг испугался того, что их самоуверенный выскочка провалится, погибнет, не исполнит приказа вождя и тем самым навлечёт гнев на всех прорицателей и прежде всего на него. Вот мудрый финикиец и старался, готовясь уже сейчас ответить на простой вопрос властителя: «А какую помощь ты оказал неопытному оракулу?» Самодержец всегда любил простые вопросы и простые ответы. И ответ прозвучит столь же просто. Озри скажет, что нашёл молодому провидцу хорошее жильё в Фивах, дармовой стол, надёжных помощников, то есть всем обеспечил, всем подсобил, и только дурак мог потерпеть неудачу. А в том, что так всё и случится, Озри не сомневался: одолеть Азылыка был в состоянии лишь второй такой маг и прорицатель, в Хатти же он ещё не родился.

В просторном доме Саима пахло медовыми лепёшками и кисловатой овсяной мукой, которой он торговал с молодых лет и на чём нажил себе и своим детям немалое богатство. Невысокий, с округлым брюшком, с добродушным улыбчивым лицом, пухлыми губами, он принял Вартруума, как родного сына. И это немало поразило хетта, ибо такого радушия к незнакомцу он в жизни никогда не встречал. В Хатти редко пускали в дом чужого человека, а если и давали приют, то в хлеву или в амбаре, а тут готовы были отдать последнее.

Он прогулялся по Фивам, и сам город настолько поразил наивного оракула богатыми дворцами, особняками, садами и фонтанами, что Вартруум не закрывал рта от изумления, оглядывая их, а перед двумя восемнадцатиметровыми статуями Аменхетепа Третьего оракул стоял целых полчаса, потрясённый их красотой и величием. В Хатти таких скульптур не делали, в Египте же их было много.

Но самым большим потрясением для наивного двадцатипятилетнего оракула из Хатти стали запахи, какими был пропитан воздух египетской столицы. Он часами ходил по улицам и лишь тянул носом в разные стороны, удивляясь разнообразию яств, которые готовились поварами на египетских кухнях. О некоторых он только догадывался, ибо ни разу не пробовал, других даже не мог представить, ибо ни разу не видел. А сколько благовоний, смешанных цветочных и растительных ароматов исходило из комнат хозяек и их дочек! Тут уж он мог лишь догадываться о том, что используют египтянки для придания своей коже нежной шелковистости и особого блеска. Вартрууму об этом рассказывала сестра. Несмотря на десятилетний возраст, она мечтала только об одном — побыстрее выйти замуж, а потому скупала все мази, какие купцы завозили в Хаттусу; но Фивы доказали, что её всезнающий в этом деле брат не ведает и половины вдыхаемых им ароматов. Оракул решил, что перед отъездом в Хатти с головой Азылыка он сам сходит на базар и накупит для сестрички новых мазей, благовоний и снадобий.

Ибо Вартруум в своей победе не сомневался. Он не считал себя глупцом, хотя когда-то вместе с другими восторгался великим даром мрачного кассита, который тогда находился под особым покровительством Суппилулиумы. Но всё когда-нибудь кончается — не только защита сильных мира сего, но и собственный дар творить чудеса. Сам Азылык как-то ему в том признался:

— К оракулам тоже приходит старость, и они становятся ни на что не пригодны, мой мальчик.

— А когда она приходит? — допытывался хетт.

— К каждому по-разному.

— А к вам когда?

— Ко мне она уже пришла, — шёпотом произнёс он и несколько раз доверительно кивнул головой. — Только об этом ещё никто не знает, мой мальчик. Тебе одному я доверил эту великую тайну. Ведь ты сохранишь её?

Вартруум молчал почти год. Потом кассит сбежал, и провидец решил, что предатель прощения не достоин. Скорее всего потому он и сбежал, что утратил свой дар навсегда и боялся, что подлый обман рано или поздно раскроется. И Озри уже ни на что не способен, и многие другие, приглаживающие перед царём свои седые бороды и с умным видом изрекающие истину. Потому его и изгнали, задурманив рассудок вождя. Но Вартруум вернётся в Хаттусу с головой Азылыка, станет первым оракулом и половину своих ленивых мудрецов тут же прогонит. Хватит царский хлеб без пользы жевать.

Только войдя в Фивы, он по запаху почувствовал, что кассит здесь. Его кисловатый душок ни с чем не спутаешь, а уж нюх у Вартруума таков, что ни один пёс с ним не сравнится. А значит, поиск старой касситской рухляди — дело трёх-четырёх дней. Он пройдётся по городу и быстро найдёт тот дом, где прячется эта вонючая крыса. Потом подкупит слуг, и те расскажут ему, когда старик выбирается из своего убежища. Но если даже Азылык никуда не выходит, то хетт его выкрадет. Саим сказал, что у него найдётся тройка крепких парней, которые за хорошую мзду не погнушаются никакой работой. Дедушку вытащат, голову в мешок, тело — в Нил, и можно ехать обратно. Озри дал в дорогу пучок горьких трав, и голова за месяц не сгниёт. Это важно. Суппилулиума хочет взглянуть на своего прорицателя, плюнуть ему в лицо и забыть навсегда. Прихоть повелителя много значит.

За всю дорогу до Фив, несмотря на гостеприимство богатых купцов, Вартруум не выпил и глотка вина, оберегая свой нюх. Отказался и от щедрого угощения Саима.

— Одолеть столь долгий караванный путь и не дать телу роздыха — неразумно, — вежливо проговорил хозяин, сам осушив четыре чаши, но гость от сладкого вина решительно отказался, хотя съел пять жареных голубей, две медовых лепёшки с жирным верблюжьим молоком и, осоловев от сытного ужина и ласковых слов Саима, еле дополз до циновки и заснул как убитый.

Ему приснился густой тенистый сад с высокой травой и прохладным ветерком. Вартруум тотчас растянулся на ней, ощущая, как травинки щекочут кожу и сладкая дремота разливается по всему телу. Ещё мгновение, и он бы заснул. Но послышалось странное шипение, оракул не успел повернуть голову, дабы рассмотреть, откуда оно, как вокруг его горла в два оборота обернулась змея, и её жёсткие мускулы стали сдавливать узкое горло хетта. Тот выпучил глаза, захрипел, попытался поднять руки, но они оказались странным способом прибиты к земле. Ещё через мгновение появился Азылык, покряхтев, он растянулся рядом на траве.

— Здравствуй, мой мальчик, — весело проговорил он. — Рад тебя видеть. Как добрался?

Вартруум открыл рот, выпучил глаза, силясь произнести хоть одно слово, но лишь прохрипел в ответ.

— Ну что ж ты молчишь, дружок мой? Я знаю, что хорошо доехал, ибо сам охранял тебя в пути. А вот захотелось ещё раз на тебя взглянуть. Ведь ты у нас настоящий хетт! Упрямый и глупый. Нет, по-своему талантливый! Такого нюха нет ни у кого, это точно. Уловить мой запах среди тысячи оттенков — это великий дар, тут и мозгов не надо. Но соображение всё же заиметь не помешает. Как ты считаешь, что скажет Суппилулиума, когда ему принесут твою голову? Он прольёт слезу? Огорчится? Ну думай, думай!

Молодой прорицатель снова захрипел.

— Да ты ещё возмущаешься, мой мальчик?! — радостно гоготнул Азылык. — Нет, ты мне определённо нравишься! Ладно! Негоже гостя убивать в первый день. Я дам тебе шанс уцелеть. Ты поживёшь здесь несколько дней, а потом уедешь в Ливию, там Суппилулиума тебя не найдёт, если ты будешь жить скромно и тихо. Твой нюх сгодится в виноделии и в составлении ароматических мазей. Подумай! Не заставляй старика очень часто заниматься твоей персоной. Я разленился, пью много вина, и силы уже не те...

Азылык на мгновение умолк. От него и сейчас исходил тот самый кисловатый запах, какой раньше вызывал тошноту у молодого оракула, словно кассит сидел рядом, хотя Вартруум мог поклясться, что старый волхв проник лишь в его сон, и всё, что происходит, ничего общего не имеет с реальностью.

— А зря ты не веришь, мой мальчик, — улыбнулся первый прорицатель Хатти. — Да, в человеческий сон проникнуть можно, это так просто, что и ты это умеешь. Я ведь не лгу?

Вартруум снова засипел в ответ.

— Ну вот видишь! Но во сне нельзя почувствовать чужой запах. Ты же его чувствуешь, верно?

Хетт не ответил, хотя он ноздрями ощущал рядом с собой вонючий дух кассита и никак не мог это объяснить себе.

— И эту загадку тебе не разгадать, мой мальчик! — рассмеялся Азылык. — Побереги-ка свою голову, малыш, не выводи меня из себя! Я не хочу убивать тебя. Но если ты будешь упорствовать, мне придётся это сделать. Прощай, малыш!

Он исчез, ещё через мгновение с шипением уползла змея, и дышать стало легче. Вартруум проснулся: ночь плотным черепашьим панцирем ещё сдавливала город. Даже свет звёзд не проникал сквозь оконные щели. Оракул из Хатти услышал странный шорох на полу, словно кто-то уползал из комнаты. Он замер и почти полчаса не мог подняться, лежа, точно прикованный к постели. Дыхание перехватывало. Городской сторож несильно ударил колотушкой, отмеряя ещё один час суток. Завыл шакал за Нилом, Саим что-то пробормотал во сне, храпели слуги, спящие во дворе. Звуки падали, как вода в гулкий колодец. Наконец Вартрууму захотелось встать, он коснулся ступнями холодного пола, и его обожгло, как огнём.

Сон запомнился до мельчайших подробностей. Хетт вышел во дворик Саима, увидел тот сад и траву, на которой только что валялся. Его прохватило ознобом. Прорицатель из Хатти не сомневался, что Азылык приложит все усилия, дабы выкинуть нечто подобное: явится к нему во сне, что умели делать даже неискушённые в астрологии и в науке о тайнах магии новички, начнёт угрожать или нашлёт на него заикание, икоту, судороги, лишаи. И это тоже никого не удивляло. Конечно, со змеёй, перекрутившей ему горло, а потом уползавшей, было что-то новенькое, как и с его вонючим запахом, но Вартруум вовсе не испугался. Азылык изо всех сил старался нагнать на него побольше страха, но настоящего хетта ничем не проймёшь. Что в итоге? Касситский маг попросту сам испугался и столь наглым образом требует, чтобы хетт убрался из Фив. Так про себя в конечном счёте растолковал привидевшийся сон волхв из Хаттусы, а то, что во сне воняло грязным Азылыком, так, видимо, он находился рядом, потому-то Вартруума чуть не вывернуло наизнанку. Другого объяснения, как ни мучайся, не придумаешь.

Надо прикинуться ягнёнком, сделать вид, что посланник Суппилулиумы испугался, обмер от страха и готов бежать из Фив куда глаза глядят. Успокоить старичка, отвлечь. У младого хетта на всё про всё есть два дня. Потом кассит обеспокоится, может сбежать. А этого допустить нельзя. Два дня. Один, чтоб найти дом Азылыка, второй, чтобы его убрать. Слуг он заговорит, дабы старый оракул даже не почувствовал их приближения. Впрочем, их душ он не ведает и близкой опасности не ощутит. А их первородный страх легко замазать. Этому хетт научился, как и многому другому. Вартруум лишь прикидывался дурачком, чтобы все оставили нюхача, как его презрительно называли, в покое. Теперь звёздный час настал.

Он вернулся к себе в комнату, выпил сначала один пузырёк с маслянистой жидкостью, потом второй. Первый испускал флюиды паники, испуга и растерянности, пусть бывший первый оракул ловит их и наслаждается тем, что его угроза на нюхача подействовала. Второй начнёт гасить его собственные душевные токи. Кассит не сможет больше в него пролезть и станет думать, что нюхач удирает из города. Оба состава очень сильные, не раз испытанные, и Азылыку не распознать обман, каким бы великим даром он ни обладал. Эти масляные составы приготовила его старая бабушка Имху. Пусть он недоумок, как звал его Азылык, но бабушку вонючему касситу не перехитрить.

До утра Вартруум так и не смог заснуть. В соседнем доме варили пиво, и от ячменного солода исходил столь крепкий дух, что у волхва кружилась голова. Он достал свою повязку на нос, холстину, пропитанную специальным травяным отваром, гасившим все остальные запахи — дома она его иногда выручала — надел её, однако сон к нему так и не вернулся. Упрямый хетт снова поднялся, зевая, вышел во двор, омылся на утреннем холодке водой, вылив на себя две больших бадьи, чтобы взбодриться, вытянул руки к небу, замер и стоял так около часа, пока тело не высохло. Ночной усталости как не бывало.

Волхв дождался, когда с первым лучом солнца проснётся хозяин, и попросил на завтра освободить для него троих работников на весь день. Они ему потребуются.

— Неужели так скоро вы собираетесь покинуть нас? — удивился Саим, усаживаясь завтракать вместе с гостем. — А я ещё не угощал вас нашим знаменитым чёрным пивом! Нигде такого не варят. Здесь неподалёку расположены сразу три пивоварни, я их вам покажу, там варят самое лучшее во всём Египте чёрное пиво! Один кувшин валит с ног быка!

— Пиво я не люблю. Зато в вашем доме, я обратил внимание, всегда вкусно пахнет лепёшками! — радостно воскликнул Вартруум, переходя на другую тему. — Пшеничная и овсяная мука. Пять частей первой, одна второй и немного кислого козьего молока.

— Верно! — изумился финикиец. — А я-то полагал, что мой секрет никто не разгадает!

На мгновение огорчение проступило на его круглом добродушном лице.

— Я клянусь, что никому о нём не скажу, — улыбнулся Вартруум.

— Теперь я готов подарить его вам, уважаемый Вартруум, — горестно вздохнул Саим, — ибо уж кто-кто, а вы меня поймёте!

— Я? — удивился хетт.

— А кто же ещё?! Кому как не вам, купцу, продающему зерно, понять наше горе! — в глазах Саима даже заблестели слёзы. — Идёт третья неделя сезона дождей, а ни капли ещё не выпало! Мы каждый день молимся нашим богам, я готов выстроить ещё один храм, отдать все свои сбережения, чтобы прекратить засуху, но боги глухи к нашим молитвам. Мы чем-то прогневили их! Разве не так?!

Служанка принесла горячие лепёшки, мёд, молоко, и Саим, увидев пищу, скрестил руки на груди, закатил глаза и стал просить своего покровителя Амона-Ра о том то, чтобы он всегда был таким же щедрым, как сегодня.

Вартруум скромно молчал. Его всегда забавляло то обстоятельство, что на свете развелось огромное количество глупцов, но ни один из них никогда в этом так и не признался. Боги, наверное, для того и завели умников, чтобы те могли им посочувствовать, ибо дураки только тем и занимаются, что выпрашивают у них погоду, здоровье для себя, для детей, деньги, хороший улов и даже счастье. Более глупого способа утвердить себя в мире никто ещё не придумал.

— Я вижу, вы также огорчены нашим бедствием, потому и собираетесь столь скоро нас покинуть, — переходя к утренней трапезе, вздохнул Саим.

— Да, — сочувственно кивнул Вартруум.

— Жаль! Мне, как хозяину, даже обидно, что я ничем не смог угодить такому дорогому гостю! Очень обидно! А потому скажу по секрету: нам, египтянам, повезло! — наклонившись к гостю, неожиданно прошептал хозяин.

— Вот как? — густо намазывая оранжевым мёдом горячую лепёшку, наливая себе молока и облизываясь, промычал гость. — А нам, хеттам, не очень, так?

— Именно так, дорогой, ибо у нас есть Илия! — восторженно объявил купец.

Хеттский оракул из египетских богов знал только Осириса, Исиду и Амона-Ра. Кто же такой Илия, он не ведал, а потому лишь уважительно кивнул.

— Илия — наш первый царедворец, — с гордостью пояснил Саим и, просияв, добавил: — Он первым прознал, что через семь лет настанет эта засуха, и все семь лет покупал во всех соседних странах дешёвое зерно. И запас его столько, что у нас, несмотря на недород, каждый день будут на столе мёд и лепёшки!

— Этот Илия — ваш придворный оракул? — насторожившись, заинтересовался Вартруум. Он даже перестал жевать, не сводя узких глаз с хозяина дома.

— Нет, он первый царедворец.

— А у вас есть оракулы?

— Да. Но Илия — первый царедворец.

«Не так просто предсказать то, что сбудется через семь лет, да ещё во всей природе, — отметил про себя волхв. — Даже Азылык на такое вряд ли способен!»

— Илия — великий человек! — заметив, как задумался гость, продолжил хозяин, не скрывая блаженной радости на мучнистом лице. — Мы все его уважаем, несмотря на то, что он ещё молод! Он так ведёт дела, что даже заезжие купцы хотят получить от него важный совет. Они сами мне не раз говорили: «Ваш Илия — великий человек!». Я с ним очень хорошо знаком! Бывал у него в доме, тесно подружился с его дядей, он тоже умный человек, и могу перед ним замолвить за вас словечко, если хотите! Ради Озри я готов это сделать. А потому не спешите уезжать! На днях мне должны привезти сладкого вина, а дядюшка очень любит такое вино. Я возьму четыре больших кувшина, пойду к ним в гости и попрошу дядю Илии замолвить за тебя словечко. Илия всегда слушается своего дядю. Не огорчайся, Вартруум! У нас так: если ты имеешь хороших друзей, то любые затруднения одолеть можно! Я прав?

Вартруум кивнул. Он не слушал этого болтуна, настраиваясь на волну Азылыка и с величайшей осторожностью приближаясь к его духовному полю, а точнее, облаку, которое обычно незримо окутывает каждого человека. Он на ощупь, с замиранием в душе входил в пропитанное кисловатой вонью незримое поле, ибо Азылык мог подстроить много всяких хитроумных ловушек, и тогда из этого облака ему не выбраться. Вокруг молодого тела оно плотное и вязкое, как смола, и не так-то легко в него проникнуть. Азылык же стар и окутан редкими слоистыми, как у потрёпанной курицы перьями, меж которыми зияли странные пустоты, но их-то и опасался посланник из Хатти. К счастью, никаких ловушек он не обнаружил. Войдя в духовное облако кассита, Вартруум услышал глухое, бессвязное бормотание души прорицателя, и ему даже стало жалко старичка.

— Мне и перед мудрейшим Озри неудобно, — улыбаясь, продолжил Саим. — Он, конечно же, скажет: ну что ж ты, Саим, помочь моему хорошему товарищу не смог? Как же так?! И что я ему отвечу? Потому очень прошу тебя: останься ещё на недельку и доверься мне, Саим разрешит все твои трудности!

— Нет, я ухожу, — громко и отчётливо, не скрывая волнения в голосе, выговорил хетт. — Мне придётся уйти, ничего не поделаешь, так распорядилась судьба.

Он сказал это для того, чтобы Азылык его услышал. И до старого кассита дошёл его голос. Великий волхв кивнул и снисходительно усмехнулся: поделом этому недоумку, пусть убирается из его города, иначе оракул его раздавит. Хотя за последние годы он разучился мстить и обороняться, стал ленив и заметно поглупел. Хорошая жизнь и сытная еда до добра не доводят.

— Нет-нет, никаких отказов не принимаю! — посерьёзнев, категорически заявил Саим. — Не принимаю, и всё! Это же позор перед соседями! Приехал важный гость, да ещё издалека, побыл всего ничего и уехал! Как же так?! Гость — посланник богов, говорят у нас, а получается, что я его прогоняю! Нет!

Вартрууму захотелось подняться и разбить о лысую башку Саима большое глиняное блюдо, на котором ещё несколько мгновений назад лежали столь вкусные лепёшки, что он съел восемь штук сразу. Он повидал много глупцов за свою короткую жизнь, но такого тупого торговца встречал впервые.

— Мне очень жаль, уважаемый Саим, что своим отъездом я приношу вам столь глубокое огорчение! Мне приятно, что вы хотите помочь вашему другу Озри и мне. Я также верю, что вы в состоянии нам помочь. Я съел восемь лепёшек, ибо ничего вкуснее в своей жизни не пробовал, особенно когда их ешь с мёдом и молоком! Чем ещё убедить вас, что вы самый гостеприимный хозяин на всей земле?! Но через несколько дней я должен отбыть! Мой повелитель Суппилулиума оповестил меня, что ждёт в Хаттусе, и я не могу его ослушаться!

Вартруум победно улыбнулся. Такой яркой и складной речи произносить ему ещё не приходилось. Ещё через полчаса хетту удалось вырваться из гостеприимных объятий египетского купца и выскользнуть в город. К счастью, город только просыпался, слуги разжигали очаги, чтобы готовить стряпню, и запахи лишь начинали роиться в воздухе. Через час прорицателю из Хатти нелегко пришлось бы в своих поисках: найти один запах из сотни тысяч почти немыслимо. Но служанки ещё не размалывали в ступе пряности, а хозяйки не сурьмили брови, не накладывали румяна; пока над домами витали запахи людей и животных, и хеттский оракул стремительно продвигался по узким улочкам Фив от окраины, где жил Саим, к центру.

Не доходя двух кварталов до дворца фараона, посланник Суппилулиумы неожиданно остановился: из дворика одного из богатых особняков, окружённого высоким забором, вдруг потянуло тем самым кисловатым душком, напоминавшим лошадиный пот, который хетт никогда бы и ни с чем не спутал. Ошибиться было невозможно: Вартруум находился в нескольких шагах от своего заклятого врага Азылыка. У молодого оракула волнительно забилось сердце.

За забором послышались громкие голоса слуг, их торопливые шаги, скрип дверей, скрежет ножей; судя по отдельным отрывистым звукам и хозяйственным выкрикам, обилию прислуги, большой территории самого дома, крепким воротам, кассит принадлежал к богатому сословию египтян. Странно только, что никто из сорока таинников, посланных ещё раньше вождём хеттов в Египет, никогда не слышал о нахождении прорицателя не только в Фивах, но и в других городах, хотя тайные воины Суппилулиумы искали беглого оракула долго и усердно, подкупая писцов и важных городских чиновников. И среди придворных оракулов и звездочётов никого похожего по описанию на Азылыка таинники также не нашли. Вартрууму же удалось. Он стоит рядом с его домом, находящимся неподалёку от царского дворца, мимо которого таинники властителя Хатти проходили наверняка не однажды и уж конечно, интересовались тем, кто в нём проживает. Выходит, Азылык сменил и своё имя, прозываясь, верно, каким-нибудь финикийским или ливийским принцем. С него станется.

Вартруум снова принюхался, и последние сомнения развеялись: удушливо-кисловатый запах среди десятка прочих принадлежал только Азылыку. Можно было остаться, подождать, пока появится кто-то из слуг, свести с ним знакомство и за кошель серебра выспросить всё о хозяине: кто, что, откуда, чем занимается, где спальня. Однако кассит уже проснулся, через минуту-другую придёт в себя и обнаружит присутствие упрямого хетта у своих ворот, а это ни к чему. Самоуверенность хороша в дружбе с осторожностью.

Нюхач из Хатти запомнил дом, ворота и не спеша двинулся к дому Саима. Теперь осталось лишь договориться с работниками купца: дать им три кошеля с серебром за одну голову Азылыка, подсказать дом и кого из этого жилища надо похитить. За один день, возможно, ничего не удастся сделать, слуг в особняке кассита немало, и тот наверняка редко его покидает. Легче проникнуть туда, убить подлого изменника, нежели похитить. Но Суппилулиума потребовал его голову, и Вартруум обязан её ему доставить.

«Придётся подкупить кого-то из слуг Азылыка, — вдруг подумалось ему. — Тот откроет ворота и расскажет о слугах, которые охраняют изменника. Для этого достаточно ещё одного кошеля серебра. Тогда всё будет достижимо».

15

Сначала юный фараон ждал, когда тело отца забальзамируют и перенесут в гробницу. Шла одна неделя за другой, лекари не торопились, вынимая из бывшего правителя все внутренности. Наследник с грустью созерцал, как в разные сосуды помещают сердце, печень, селезёнку, почки и другие органы отца, как прокладывают его пустую полость разными травами, как потом пеленают узкими, пропитанными жизнетворным раствором холстинами пустую телесную оболочку, потом обряжают её в парадное платье, переносят в давно выстроенную гробницу и, наконец, закрывают её тяжёлыми плитами. При каждом священном акте требовалось его присутствие, и Аменхетеп Четвёртый с великим трудом выдерживал эти жуткие отбывания у тела и с нетерпением ожидал окончания срока траура по отцу, чтобы сделать Нефертити предложение и жениться на ней.

С ним творилось что-то странное. Он не мог прожить без неё и нескольких дней. То и дело посылал за принцессой, чтобы вместе с ней пообедать, просил остаться у матери, наконец отдал ей во дворце спальню Ов, которую переместил в гарем, несмотря на все её отчаянные попытки добиться его любовного расположения. Но властителя точно околдовали: он ни на кого не смотрел, никого не хотел видеть, кроме митаннийской принцессы, которая, казалось, с каждым часом становилась всё краше. Теперь уже не только слуги, но и первые сановники, завидев её, смиренно застывали на месте и отдавали поклон, понимая, кто вскоре станет царицей и какое большое влияние она будет оказывать на властителя.

— Я боюсь только одного: ты в один прекрасный миг исчезнешь, а мой мальчик сойдёт с ума, — то и дело повторяла Тиу, с тревогой глядя на сестру. — Так и хочется привязать тебя к колонне и никуда не выпускать. Когда-то я мечтала о том, чтобы мой сын влюбился в тебя, а теперь пугаюсь, когда он просит меня уговорить тебя остаться на обед или переночевать, и эта любовная страсть к тебе у него с каждым днём разгорается!

— Чего же ты боишься? — вспыхнув, не поняла принцесса.

— Того, что ты однажды не захочешь остаться, а он сойдёт с ума, если, тебя не увидит. Самодержцам не нужно жениться по любви и уж тем более по страсти. Ни к чему хорошему это не приведёт, поверь мне.

— Мне, наверное, лучше уйти, — побледнев и обидевшись, проговорила Нефертити.

— Нет, я прошу тебя! — встревожилась царица. — Прости! Я сама не знаю, что со мной творится.

Шуад больше не появлялся, да и фараон его не призывал к себе. Зато он неожиданно сблизился с Илией, оказавшимся царедворцем лёгким и расторопным, любые просьбы схватывающим с полуслова и тотчас их исполняющим. В последние недели в Фивах побывало немало послов соседних государств, правители коих быстро уразумели, что грядёт засуха, и весьма продолжительная, а потому поспешили направить своих советников в Египет, дабы заручиться поддержкой: молва о несметных запасах зерна, здесь накопленных, вмиг облетела как ближние, так и дальние пределы. Каждый из послов требовал встречи с фараоном, но правитель не только не мог, но и не хотел с ними встречаться, обедать, что-либо обещать, сжигаемый любовью к принцессе. Выручил его Илия. Первый царедворец с посланниками говорил ласково, обнадёживая и в то же время никаких твёрдых обещаний не давая: надобно погодить, осмотреться. Он усилил охрану хлебных амбаров, запретил рыночную продажу излишков, наоборот, закупил несколько дополнительных караванов с кормовым овсом у понтийских купцов, взвалив таким образом все хозяйственные тяготы на свои плечи и освободив от них юного властителя, видя его необыкновенную сердечную смуту.

Илия и сам с восхищением посматривал на митаннийскую принцессу, столь преобразившуюся за последние месяцы — из худенькой, тонконогой девочки-подростка она превратилась в столь грациозную девушку, что первый царедворец невольно вспыхивал, завидев её лёгкую, почти летящую походку.

Щёки Нефертити тоже краснели, когда она встречалась с ним взглядом, уж слишком красив был Илия: смуглая нежная кожа с лёгким юношеским румянцем, тёмно-карие глубокие глаза, алая мякоть припухлых губ, точно обведённых изящной тонкой линией, и будто вырезанные крылья острого носа, чуть вздёрнутого на конце. Ещё в ту первую встречу, когда царедворец принёс от наследника первое приглашение на обед, у принцессы перехватило дыхание, едва она его увидела. К вечеру она узнала, что Илия женат, у него двое детей, и огорчилась: за него бы она, не раздумывая, вышла. Тогда она не думала, что заинтересует своей особой юного фараона. Воспитанная в тиши уединения без особых царственных запросов, она изредка задумывалась о том, что ей предстоит выйти замуж, стать матерью, но Нефертити никогда и не помышляла о том, чтобы её избранник принадлежал к царской ветви. Такая участь её даже пугала. Помня о горестной судьбе родителей, принцесса не хотела её повторять.

Потому она и возроптала, когда юный фараон пригласил её отобедать. Митаннийка ведала, что царственные наследники не вольны в своих желаниях, жён для них выбирают отцы, а становиться наложницей, пусть и фараона, ей казалось унизительным. Мату время от времени деликатно напоминал: несмотря на родство, не стоит сближаться с Аменхетепами, и никаких неприятностей не последует. Но страсть племянника оказалась сильнее её осторожности и всех наставлений врача и учителя.

Во дворце уже настолько привыкли к Нефертити, что её отсутствие признавали за недобрый знак. Пустой прибор за обеденным столом, пустое кресло в зале, где обычно слушали игру арфистов или поэтов, вызывало беспокойство слуг, ибо у фараона тотчас портилось настроение, он хмурился, и все ждали грозы. Едва принцесса входила, как на кухне уже знали: можно не волноваться и работать спокойно, любое недовольство властителя принцесса погасит, да он и не заметит недопечённый бок утки или пережаренных голубей, ибо смотрит только на гостью и о еде не думает.

Ссора разразилась неожиданно. Нефертити как обычно днём пошла окунуться в бассейн, а первый царедворец, исполняя просьбу Тиу, принёс ей большое полотенце, которое младшая сестра позабыла взять с собой. Илия спустился вниз и раскрыл рот, увидев, сколь легко и грациозно она плавает. Тут он позабыл обо всём, залюбовавшись гибкостью и завораживающей быстротой её движений. Такого пиршества красоты иудей ещё не видел. Потом помог принцессе выбраться из воды, подал полотенце, в которое она завернулась.

Они перебросились несколькими фразами. Так, ничего не значащими.

— Вы так красиво плаваете! — восхищённо произнёс он.

— Обыкновенно, — улыбнулась она.

— Нет, вы так же свободны, как рыбка. У вас движется всё тело, оно такое невесомое...

— Все люди в воде похожи на рыбок, — рассмеялась принцесса.

— Нет, многие напоминают крокодилов или похожи на мёртвый топляк.

Едва он произнёс эти слова, как митаннийка сразу же засмеялась, да так заразительно, что ослепила первого царедворца своей живой мимикой и он совсем потерял память. Стоял и не сводил с неё влюблённых глаз. И на принцессу это как-то особенно подействовало. Она стала неторопливо вытирать волосы, заплетать их в косички и, смеясь, смотреть на него. Юный фараон сверху взирал на них. Тогда правитель ещё и сам не знал, что ревность неожиданно скрутит его в бараний рог. Он и опомниться не успел.

Нефертити поднялась, вошла во дворец, ласково простилась с первым царедворцем, как вдруг жених-ревнивец схватил её за руку, затащил в тронный зал и, прожигая безумным взором, стал требовать от неё отчёта: о чём они говорили, чего от неё добивался Илия и не влюбились ли они друг в друга. Принцесса была потрясена этим яростным и грубым напором властителя. В первое мгновение она не могла выговорить ни слова, широко раскрыв глаза. Затем губы у неё задрожали, она закрыла лицо руками, заплакала и убежала. После этого настал черёд потрясения жениха. Поняв, что натворил, он готов был бежать следом и просить прощения. Но сам идти не отважился. Илию просить не захотел. Отправил мать. Сёстры быстрее договорятся. Тиу вернулась через два с половиной часа. Фараон извёлся, пока её поджидал. Ещё никогда в жизни он не испытывал таких страданий, несмотря на всё своё могущество и величие. Ему показалось, что жизнь кончена. Даже яркое летнее солнце неожиданно померкло, и огромный дворец наполнился сумрачными тенями.

— Ну что, что? — едва Тиу вернулась, забормотал он, встречая мать на пороге.

— Успокойтесь, ваше величество, завтра утром принцесса появится...

— Почему не сегодня? — тотчас перебил он.

— Ей надо успокоиться, прийти в себя, хотя она на вас уже не сердится, ибо я всё ей объяснила, — царица улыбнулась. — Хотя ты немного напугал её...

— А что ты ей объяснила? — взволновался Аменхетеп.

— Объяснила, как это иногда случается с такими нетерпеливыми созданиями, как ты, — ласково улыбнулась Тиу. — Ревности подвержены и боги.

— Почему?

— Ревность — продолжение любви, а то и другое священные болезни. Как они возникают и как от них излечиваются — неведомо никому. Чаще всего они сами и проходят.

— Как сами? — покраснев, спросил властитель.

— Так. Человек просыпается в одно прекрасное утро и ничего не чувствует: ни любви, ни ревности, — с грустью заметила Тиу.

— И с тобой так было?

Царица помедлила и кивнула. Но сын ей не поверил. Он ещё не представлял, как это может случиться с ним. Ему хотелось любить принцессу всю жизнь и умереть от любви к ней.

— А почему она сегодня прийти не может, если уже не сердится?! — проворчал фараон. — С кем я буду ужинать?

— Со мной, если захочешь...

Он вздохнул. Ему не хотелось обижать мать, она только что спасла его, помирила со своей сестрой, ради обладания которой он готов был на любое безумство, но царица не понимала, что значит для него не видеть её до завтрашнего дня.

— Разлука закаляет сердца влюблённых, — загадочно проговорила мать.

— Никогда не упоминай больше про эти глупости! — рассердился правитель. — Закаляет сердца! Чушь какая-то!

На следующий день самодержец вызвал к себе Верховного жреца Неферта. Оставалась одна неделя до конца траура по отцу. Аменхетеп Четвёртый сообщил жрецу, что ждать больше не намерен и собирается объявить египтянам о своей свадьбе.

— Неужели нельзя потерпеть ещё неделю, ваше величество, — удивился Неферт. — Вы ждали больше...

— Я знаю, но ждать больше не хочу! — нахмурившись, категорично заявил фараон.

Аменхетепу Четвёртому шёл тринадцатый год, Неферту сорок восьмой. Ни один мускул не дрогнул на лице Верховного жреца, несмотря на резкий тон правителя. Дерзость и упрямство отличали всех фараонов восемнадцатой династии.

— Я только хотел напомнить вашему величеству о желании вашего отца породниться с дикими касситами посредством женитьбы на их царевне... — степенно и назидательно заговорил Неферт, но юный фараон его тут же перебил:

— Этого никогда не будет!

Фраза прозвучала, как пощёчина. Столь резко с первым священнослужителем не разговаривал даже Аменхетеп Третий, хотя все отмечали при жизни его грубое обхождение с придворными.

Верховный жрец даже смутился и выдержал паузу. Как он ни пытался добиться от Шуада, в чём причина его неожиданной размолвки с царственным отпрыском, жрец ничего толком объяснить не смог. Мямлил, бормотал, наконец признался, что наследнику скорее всего не понравился его наставительный тон, юный правитель вспылил и, видимо, обиделся на то, что жрец продолжал с ним беседовать как с учеником, а не как с истинным властителем.

— Но ты же пришёл на занятия по истории как учитель, чего же тут обижаться? — нахмурился Неферт.

— Да, я пришёл как учитель, — Шуад при этом объяснении как-то странно покраснел, словно чего-то недоговаривая. Неферт недолюбливал своего заносчивого храмового служителя и был обрадован, что фараон наконец-то отказался от его наставлений.

Размышления о постороннем успокаивали. Верховный жрец всегда прибегал к этой привычке, чтобы успокоиться и не выказывать своего раздражения перед властителем.

— Вы, кажется, недовольны моим решением, Неферт? — поинтересовался правитель.

— Я волен вам давать советы, которые внушают мне наши боги, а вы вольны прислушиваться к ним, — уклончиво промолвил главный священнослужитель.

— Вольны, не вольны, мне надоело выслушивать ваши глупости! Не понимаю, как только отец терпел их! Но я не намерен! — отрывисто выговорил фараон.

В его голосе прозвучала явная издёвка, и это задело самолюбие Верховного жреца. Никто никогда не оспаривал великих прав самодержца принимать окончательные решения по любому вопросу, но унижать первого слугу Амона-Ра, высшего божества Египта, самодержец не должен.

— Тут вы заблуждаетесь, ваше величество, — помедлив, спокойным тоном возразил Неферт. — Я хочу ещё раз повторить: я волен излагать вам советы, какие мне подсказывают боги, а вы вольны внимать им и прислушиваться...

— Я волен, вы вольны, я это уже слышал! — хмуро прервал жреца Аменхетеп. — Я знаю, что вы одобрили мой с брак касситской царевной, и мне передавали ваше недовольство моим отказом! Так вот, скажите мне: в чём здесь вы вольны и в чём волен я, а также чем Нефертити вам не угодила?!

— Она мне нравится, ваше величество, — смиренно вымолвил Верховный жрец и поклонился. — Но в целях укрепления нашей державы выгоднее было бы...

— Чем она вам нравится? — прервал его фараон.

— Я не понял ваш вопрос...

— Я спрашиваю: чем она вам нравится? — повторил свой вопрос фараон, делая ударение на третьем слове, и первый священнослужитель не нашёлся, что сразу и ответить. Точнее, он не знал. Неферт много слышал о митаннийской принцессе, слухов о романе наследника с сиротой-царевной среди придворных кружило предостаточно. Одни уверяли, что она его околдовала, опоила, приворожила; другие твердили, что мальчик, ненавидя распутство отца и встретив первую попавшуюся на глаза сверстницу, влюбился без оглядки и решил жениться; третьи клялись Осирисом и Исидой, что всё дело тут в матери самодержца, Тиу, которая хочет пристроить младшую сестру и, пользуясь своим влиянием на сына, поженить их; четвёртые с восхищением рассказывали о божественной красоте Нефертити, не влюбиться в которую невозможно; пятые слагали саги о её летящей походке, повороте головы, линиях шеи. Верховный жрец выслушивал всех с неизменно мудрой улыбкой, не веря ни одной из этих проникновенных историй. Он знал, что цари не женятся по любви, что околдовать ребёнка, находящегося под защитой богов, нельзя, а также много других умных истин, под прикрытием которых было легко жить и мудрствовать. Но как ответить на глупый вам детский вопрос: «Чем она нравится?»

— Ну вот, я же чувствую, что Нефертити вам не нравится, — не скрывая раздражения, усмехнулся фараон.

— Нет, вы не правы, я сказал... — Неферт неожиданно осёкся, сообразив, что сейчас вновь последует вопрос, на который он не смог ответить. — Я хотел лишь сказать, что приемлю ваш выбор, но ещё не имел счастья познакомиться с принцессой из Митанни, а в силу этого мне трудно дать вам нужный совет, ваше величество...

— Вот и хорошо! — обрадовался фараон, и озорная улыбка промелькнула у него на лице.

Он принимал Верховного жреца, как и подобает, в тронном зале дворца, где когда-то у задней стены, выложенной из красноватого мрамора, стояли два царских кресла с разновеликими спинками. Теперь осталось лишь одно — с высокой. Властитель по-мальчишески уселся на трон, откинулся на спинку, легко поигрывая скипетром и глядя на своего грузного первого жреца, столь церемонного и скучного, что поневоле хотелось его хоть как-то вывести из себя.

— Я не понял, что вас обрадовало, ваше величество?

— И не нужно понимать! — радостно воскликнул повелитель. — Разве это входит в ваши обязанности?

— Но я всегда подавал советы вашему отцу, он часто меня спрашивал по разным поводам, и я находил, как мне казалось, те ответы, которые его удовлетворяли, — заметно сердясь, проговорил Неферт. — Ведь только нам, жрецам, кто постоянно общается с богами, открываются многие истины, неподвластные простым смертным. Мы владеем всеми ключами познания мира, всеми тайнами бытия, толкованием божественных проявлений через различные стихии и природу, мы знаем ответы на все вопросы...

— Вот как? — перебив первого священнослужителя, удивлённо вскинул брови Аменхетеп.

— Да! — просияв, разгорячился Верховный жрец, словно отыскал заблудшую овечку в стаде. — От кого ещё вы узнаете тайны человеческой смерти и рождения, законы мироздания и множество других секретов. Вам не от кого их проведать.

— Разве оракулы, прорицатели и звездочёты не знают их? Разве жрецы уберегли нас от засухи? Разве старец, проживший жизнь, не ведает о её терниях, подъёмах, кручах и тайных тропах? — улыбаясь, проговорил правитель. — Призвание ваше и ваших служителей, уважаемый Неферт, рассказывать народу о величии богов, об их запретах, пожеланиях, о будущем суровом Суде Осириса и Маат, о том, что наместником божьей воли на земле они выбрали меня, и все обязаны чтить и слушаться своего фараона как живое воплощение Амона-Ра. Что же касается других тайн, о которых я знаю не от вас, то не стоит над ними усердствовать и ломать голову, я бы посоветовал вам сосредоточиться на успешном решении главных вопросов.

Юный самодержец на мгновение умолк, ибо в тронную палату заглянул начальник охраны и кивком предупредил властителя, что Нефертити появилась во дворце. Неферт же, не ожидавший столь суровой и вполне разумной отповеди, даже не знал, что ответить наследнику. Отчасти тот был прав, но сводить всю мощь жреческой службы Египта лишь к восхвалению его властителя показалось оскорбительным для её главы. И он нахмурился. Ещё при жизни Аменхетепа Третьего на всех праздниках Неферт восседал рядом с фараоном и пользовался такими же почестями. Без совета и согласия Неферта не принималось ни одно государственное решение. Пахарь, начиная сев, шёл к жрецу за одобрением, новобрачные за благословением, страждущие и мученики — за утешением. Это являлось важным обстоятельством, ибо каждый египтянин, приходя в храм, нёс приношения. Простолюдины — скромный узелок, в котором лежало несколько лепёшек, вяленая рыба, лук да связка жареных голубей или диких уток. Зажиточные ремесленники и купцы шли с раскормленными гусями, баранами, волами, везли мешки с зерном и мукой, корчаги с мёдом и вином. Богачи жертвовали серебро, золото, жемчуг, лошадей, ковры, тюки тканей. И этот поток подношений, особенно по праздникам, был подобен полноводному Нилу. Но едва все почувствуют, что самодержец пренебрегает жрецами, сам не оказывает им знаков уважения, как всё прекратится. Служители храмов первыми побегут из них, они запустеют, обветшают, превратятся в пустые гниющие колодцы среди пустыни. А если опустеют храмы, то некому будет и восхвалять властителя. Всё связано одной цепью.

«Надо тотчас же сказать об этом фараону, — обеспокоился Верховный жрец, — подсказать, что не стоит дырявить лодку, в которой он сам же плывёт. Он слишком юн и задирист, и это его не красит».

— Ваше величество, я очень ценю ваш острый ум и стремление к мыслительному совершенству, но...

— Ни слова больше, уважаемый Неферт, я вынужден прервать нашу интересную беседу, меня ждут дела; слишком много послов соседних государств находится в Фивах, все хотят разговаривать только со мной, и я не могу им отказывать! — Аменхетеп поднялся, изобразив великое сожаление, развёл руками.

— Я понимаю, ваше величество, но я бы хотел только высказать одну важную мысль!

— Нет-нет, я опаздываю, меня ждут! Если б я мог, я бы проговорил с вами до утра!

— Но, ваше величество...

— Нет, не могу! Ни минуты! Завтра в середине дня! — лицо правителя вспыхнуло негодованием, и Неферт тотчас поклонился и поспешил удалиться.

Фараон вызвал слугу.

— Пригласи сюда принцессу Митанни!

Ему хотелось, чтобы она вошла в этот царский зал для торжественных приёмов и увидела бы его на троне. Пусть не в парадных золотых одеждах, но всё равно в блеске и величии. Слуга уже кинулся исполнять поручение, но фараон его остановил.

— Не надо! Я сам!

Он вышел из зала, быстрым шагом прошёл к матери, накладывавшей душистые румяна на щёки, но Тиу, радостно улыбнувшись, лишь развела руками:

— Только что весело щебетала здесь, как птичка, но ты её знаешь, на месте она не сидит! На тебя не сердится, даже наоборот...

— Что «наоборот»? — загорелся он.

— Теперь она верит, что ты её любишь!

Он радостно фыркнул, выскочил из материнских покоев, гулким прохладным коридором добежал до спальни Ов, принадлежавшей теперь Нефертити, постучал и тут же открыл — никого. Кровать под балдахином даже не смята. Куда же она могла исчезнуть? Он вышел, двинулся дальше, остановился у дверей второго гостевого зала, чуть поменьше, поскромнее, где Илия по его просьбе беседовал с иноземными послами, и прислушался. Говорил первый царедворец, его нежный бархатный тембр ласкал слух. Слов разобрать было нельзя, но прежняя ревность тотчас вспыхнула в нежной душе правителя. Ему на мгновение даже послышался женский вздох в ответ, и фараон, не выдержав, резко распахнул обе двери.

За овальным столом, уставленным сладостями и бокалами с вином, Илия беседовал с толстым и неповоротливым Мараду, послом касситской Вавилонии. Уезжая, большеголовый предполагал, что его властитель, узнав о том, что сватовство не состоялось, придёт в неописуемую ярость и разорвёт все отношения с Египтом, но вышло наоборот: царские оракулы разгадали секрет Аменхетепа Третьего, проведав о грядущей засухе, и Куригальзу на второй же день отправил посланника с новыми дарами опять в Фивы, на этот раз договариваться о поставках зерна. Илия сообщал самодержцу о неожиданном возвращении Мараду, требовавшего свидания с ним, но фараон наотрез отказался с ним общаться, сказавшись больным.

Краска смущения покрыла лицо фараона, когда он увидел, что прервал мирное течение беседы двух сановников и поставил ханаанина в неловкое положение.

— О ваше величество, досточтимый Илия сказал мне, что скорбь по отцу уложила вас в постель, и я был так огорчён, ибо мой повелитель Куригальзу Старший на следующий же день отправил меня обратно с новыми предложениями. Я видел царевну, она так похорошела, что уже неотразима! Вы созданы друг для друга! Я привёз вино, которое так понравилось вам и вашему отцу, и несравненную принцессу Киа! Она дочь брата нашего повелителя, ей пока три года, но она так же красива как наша царевна. Мы привезли её вам в подарок, чтобы вы, узрев красоту Киа, возжелали бы и более редкую жемчужину! Недаром говорят: лучше один раз увидеть, нежели сто раз слышать о том же восхваления мудрецов! — излучая сладкую улыбку, пропел Мараду.

— Я благодарю вашего царя и вас за эти щедрые дары и прошу простить меня, но я пока нездоров и поднялся лишь для того, чтобы поприветствовать вас, друга нашей державы, — властитель закатил глаза, раскрыл рот и высунул язык, изображая полную немощь. — А теперь я вынужден снова вернуться на своё скорбное ложе!

— Но, ваше величество, — Мараду цепко схватил его за руку. — Одна нижайшая просьба!

— Мой недуг столь опасен, что передаётся через рукопожатие... — прошептал Аменхетеп.

Лицо посла из Касситской Вавилонии мгновенно покрылось красными пятнами, он отпустил руку фараона и попятился назад.

— Прощайте! — еле сдерживая смех, с грустью вымолвил правитель. — Как только силы вернутся ко мне, я тотчас извещу вас, и мы проговорим всю ночь!

Юный самодержец сотворил скорбное лицо и закрыл двери. Он выскочил на террасу, с которой был виден бассейн, и сразу узрел смуглую змейку, легко скользящую в воде. Сердце забилось с такой силой, что, казалось, выскочит из груди. Он сбежал вниз, подошёл к лестнице, возле которой они обычно встречались, и стал её дожидаться.

Через полчаса принцесса, завернувшись в простыню, взбежала наверх и, столкнувшись с правителем, мгновенно покрылась краской стыда. Несколько секунд они молча смотрели друг на друга, не решаясь заговорить.

— Ты уже простила меня? — облизнув пересохшие губы, первым спросил юный самодержец.

— Да.

— Я сегодня объявил Верховному жрецу, что завтра или ещё через день, как ты скажешь, женюсь на тебе, — улыбаясь, прошептал фараон. — Ты согласна?

— Но ещё целая неделя траура...

— Я не могу больше ждать! Я люблю тебя! — вдохновенно проговорил он. — А ты, ты любишь меня?

Полные розовые губы его чуть подрагивали, а глаза светились таким ярким огнём, что он ослепил её.

— Ты согласна?

— Да, я люблю вас!

16

Он осторожно взял принцессу за руку, но через мгновение та высвободила её, ускользнула, ещё боясь его плена, что-то настораживало, пугало Нефертити. Она была не готова к столь скорой близости, а в его взгляде уже горел этот неистовый огонь желания обладать ею. Царевич ожёг её тёплую ладонь холодом своих пальцев, и принцесса тотчас отдёрнула руку, озноб пробежал по коже, она испугалась, застыла, не зная, как себя вести. Душа забилась в коленки, и они подрагивали.

Наследник снова взял свою юную, божественную тётушку за руку, но она снова мягко её высвободила, глубоко дыша и стараясь не смотреть на него. Лицо горело, будто принцесса пролежала весь день на солнце. Тогда он грубо схватил её за руку, крепко сжал, и ей пришлось с силой её выдернуть и бесстрашно взглянуть на властителя. Тот не выдержал этого смелого взгляда и опустил голову.

«Зачем он так делает, ведь мы даже не жених и невеста?! — повторяла она про себя, не смея вслух высказать эти мысли. — Если я разрешу взять себя за руку, то он осмелится и поцеловать меня. И тогда я буду принадлежать ему, как наложница. Разве он этого не понимает? Или ему хочется только обладать мной, как всем мужчинам?»

Она вернулась домой, закрылась в своих покоях и заплакала. Напрасно Задима, её смуглокожая и растолстевшая от безделья служанка из Ливии, умоляла впустить её, а потом лекарь Мату просил её выйти к ним, она им не отвечала, ибо никого не хотела видеть. Судорожные рыдания сами вырывались из горла, длинная тонкая шея вздрагивала, вытягивалась, и слёзы градом текли из глаз.

Никто из прислуги не мог понять, что случилось. До этой минуты все только и шептались по углам, считая дни до окончания траурного срока бывшего фараона и гадая, в какой день после этого назначат свадьбу и когда они наконец переедут во дворец. И вдруг вчера их ласточка прибежала в смятении, слёзы лились градом, никому никаких объяснений, запёрлась у себя, и понимай как хочешь. Хорошо хоть следом примчалась царица, всех обласкала, успокоила; а кроме того, пошла последняя неделя траура, лишь бы её как-нибудь пережить. И вдруг на тебе, снова громкие рыдания, означавшие только одно: всё разладилось, и никакой свадьбы не будет. В доме митаннийской принцессы быстро воцарились тишина и уныние.

До сих пор они кормились за счёт дворца. Слуги принцессы с её поваром каждый день ходили в дворцовые кладовые и приносили полные корзины снеди, всем ровно на день. И так повторялось из утра в утро. Все с восхода солнца с затаённым волнением ожидали возвращения своего повара. Мало ли что может случиться: фараон встанет не с той ноги или первый царедворец рассердится, откажет в дичи или фруктах, урежет выдачу на одну корзину — страхов всегда хватало. Зато, когда повар возвращался и объявлял, что приготовит на обед и на ужин, все разом веселели, дружно брались за работу, начинали петь песни, и Нефертити лишь раскрывала рот от удивления: что сегодня за праздник в доме? Она никогда даже не задумывалась о том, приготовят обед или нет. И уж тем более, что сварят или изжарят. Ей достаточно было проглотить кусочек лепёшки, чтобы насытиться. А вот толстушке Задиме и двух полных мисок не хватало, дабы утолить голод. Она и ночью не ленилась вставать и подчищать все сковороды, да так, что на утро они блестели. И громкие рыдания принцессы означали теперь страшную перемену их жизни: многим придётся покинуть этот уютный дом, а оставшимся разделить муки и скитания последней дочери митаннийского царя Сутарны. Кто знает, как теперь сложится судьба бедняжки.

Первые полчаса, потом час все напряжённо ждали, что опять примчится Тиу или прибегут слуги с паланкином, милые бранятся, только тешатся, но никто не появился, и это был ужасный знак. Повар Кифар, грек по происхождению и душа всего дома принцессы, обладал и задатками волхва, а потому все новости наперёд выспрашивали у него. Узнав, что от фараона никто не заявился, а госпожа до сих пор всхлипывает, повар заявил:

— Это плохо. На ссору не похоже. Разрыв!

Задима даже руками замахала: только не это. Но Кифар лишь тяжело вздохнул и больше ничего не сказал. Служанка прослезилась, и он дал ей на три бараньих рёбрышка больше, иначе её ничем не успокоишь.

Прошло больше часа. Нефертити успокоилась, прилегла на кровать, раздумывая о происшедшем. Она отпросилась сбегать домой, переодеться к обеду — фараон хотел собрать всех первых сановников и торжественно объявить на нём о своём решении, дать всем задания по подготовке свадьбы — но, оставшись одна и вспомнив, как правитель грубо схватил её за руку, принцесса не выдержала и разрыдалась. Однако вовсе не обида явилась причиной новых слёз. Она понимала нетерпение властителя, её саму прожигала любовная страсть, но словно высшая воля руководила ею, сдерживая желания плоти. А тут накопилось всё сразу: и тоска по родителям, которые могли бы порадоваться за неё, и страх перед новой жизнью, которой она не знала — ни правил, ни этикета, ни меры — и нечаянная радость, ибо наследник ей нравился, ей льстила его безумная влюблённость, взгляд его больших распахнутых глаз, шорох мягких удивлённых ресниц и прикосновение холодных, как лёд, пальцев. Ей нравилось, что он был красив, пусть не так, как Илия, не столь знойной, обжигающей красотой, но резец скульптора и тут немало потрудился, чтобы вырезать изящные завитки ноздрей, причудливую линию рта и большие раковины век. А сколько буйной зелени было запрятано в глазах, когда они смотрели на неё! Нет, он был красив и статен, как сам Осирис, спору нет, и она, конечно же, боялась, что в один прекрасный день он не появится у бассейна, Нефертити не увидит его, а сестра с грустью объявит, что её сын всё же решил взять в жёны эту малолетнюю касситскую царевну, которую все ему сватали. И что бы тогда было? Она бы просто этого не пережила. Оттого сейчас и плакала.

На мгновение успокоившись, она снова встревожилась. Ей показалось, что прошло больше часа, а из дворца за ней никто не бежал, не торопил к обеду, который без неё не должен был начаться. Она поднялась с ложа, присела перед зеркалом: удлинённые уголки глаз чуть покраснели от слёз. Она растёрла румяна на щеках, пригасив их яркость и оставив слабый оттенок, который лишь подчёркивал смуглость нежной кожи. Принцесса чуть подсурьмила брови — ленивая Задима всегда перебарщивала, и Нефертити любила накладывать мази и краски на лицо сама, — усилила цвет губ гранатовой пыльцой. Потом надела прозрачную золотистую тунику, подаренную ещё сестрой, два широких серебряных браслета на тонкие руки, высокую шапку, ещё больше удлиняющую лицо и, взглянув на себя в зеркало, осталась довольна своим внешним видом.

В дверь постучали, принцесса вздрогнула, но тут же, вздохнув, улыбнулась: наконец-то за ней слуги с паланкином примчались из дворца, и разрешила войти. Но вошёл лекарь Мату. Увидев принцессу в ярком парадном одеянии, он остолбенел.

— Я слышал, как ты плакала, а потом никому не открывала...

В дверь заглянула Задима и, обнаружив хозяйку нарумяненную да наряженную, округлила глаза.

— Что тебе, Задима? — строго спросила принцесса.

— Обед готов, ваша милость.

— Я буду обедать во дворце.

Служанка поклонилась и прикрыла дверь.

— Я услышал, как ты плакала, и обеспокоился, подумал, что-то случилось... — лекарь не договорил.

— Его величество сделали мне предложение, они не хотят даже дожидаться конца траурного срока, намереваются сегодня за обедом объявить обо всём и завтра или послезавтра свершить брачный обряд. Такое вот нетерпение, — принцесса улыбнулась.

— Я поздравляю тебя, вас, ваше высочество, с таким событием, — Мату обрадовался, но тут же пригасил радостный пыл, посерьёзнел. — Аменхетеп вам вроде бы нравился...

— Да, он мне нравится, и я ответила согласием на его предложение, хотя мне почему-то стало грустно. Я сама не знаю, отчего разревелась. Разве так бывает?

— Бывает. Ты прощаешься с детством, самой радостной, беззаботной порой и вступаешь во взрослую жизнь. Вот оттого и грустно, и плакать хочется.

— И у тебя так было?

Он кивнул. Она снова посмотрела на себя в зеркало, и тревога внезапно скрутила её: прошло около двух часов, а то и больше, но никто из дворца не появлялся. Идти туда пешком в таком ярком одеянии ей, невесте фараона, не пристало, а своего паланкина у неё просто не было. И есть уже хотелось. Днём старшая сестра, смеясь, сообщила, что снова приехал толстый посол из Касситской Вавилонии, опять сватает сына, привёз огромный список приданого, которое царь Куригальзу даёт за царевной.

— Чего там только нет! — восхищённо пропела Тиу. — И тазы, и корчаги, и наряды, и лошади, стада баранов, волов, коз, и самоцветы всякие, я этот свиток часа два читала! Вот уж как хочется этому Куригальзу в родство наше войти!

Она хоть и говорила с усмешкой на губах, но в глазах прочитывалась явная зависть к богатству, которое уплывает из рук. И вроде вовсе не бедным был фараон, наверное, побогаче касситского царя, но стремление к собственной выгоде отличало окружение любого властителя. Впрочем, и его самого. И кто знает, ознакомившись с тем списком, не дрогнуло ли сердечко безумно влюблённого? Ведь новость о женитьбе правителя ещё официально не оглашена, и можно всё повернуть назад. А чем ещё можно объяснить, что за ней никого не посылают? Собрать первых царедворцев можно за полчаса, обед же давно приготовили. А тут прошло больше часа.

Принцесса снова готова была расплакаться. На этот раз от обиды. Зачем она только обо всём рассказала Мату и вырядилась в этот глупый яркий наряд?

— Извини, мне надо переодеться, — отвернувшись, чтобы скрыть слёзы, проговорила она Мату.

— А ты разве не пойдёшь на обед к фараону? — удивился лекарь.

— Видимо, нет, мне что-то не по себе, — неожиданно съёжившись и задрожав всем телом, прошептала она. — Меня всю знобит, мне холодно.

Лекарь с тревогой взглянул на её побледневшее, без единой кровинки лицо, осторожно взял дрожащую руку, вслушиваясь в неровное биение сердца.

— Тебе надо немедленно прилечь, — всерьёз обеспокоился он. — Я пойду принесу отвар. Ты как ледышка, точно кто-то забрал всё твоё тепло! Это, наверное, от сильного перевозбуждения! Ты успокоишься, и всё пройдёт!

Мату выскочил из её комнаты, а принцесса, не раздеваясь, прилегла на постель, обхватила себя руками и закрыла глаза. Её знобило, трясло, она никак не могла согреться, словно оказалась в своей прозрачной тунике на вершине ледяной горы, хотя стояла середина дня, солнце палило, как бешеное, а слуги, сытно пообедав, изнывали от липкой жары. У Нефертити же зуб на зуб не попадал. Мысли крутились вокруг одного и того же: фараон пришёл к матери, она показала ему список, он сел, прочитал, задумался, а Тиу, конечно же, ему напела: она обо всём с младшей сестричкой договорится, деваться ей некуда, и та согласится стать его любимой наложницей, с Куригальзу же надо породниться, богатства ещё никому не мешали.

Вернулся Мату с кувшином, налил травяного сладкого отвара, Нефертити с трудом сделала несколько глотков. Лекарь накрыл её тонким покрывалом, погладил по щеке.

— Скоро озноб пройдёт, — прошептал он. — Ты переволновалась, только и всего.

— Я не хочу выходить за него замуж! Не хочу! — яростно выговорила она.

— Но почему?

— Не хочу! Если кто-то придёт из дворца, скажите, что я заболела, я не хочу туда идти! Слышишь, Мату?

— Я так и скажу.

— Что ты скажешь?

— Скажу, что заболела.

Она шумно вздохнула.

— Хочешь, посижу с тобой?

— Нет, мне одной спокойнее.

Лекарь недоверчиво поджал губы.

— Нет, правда. Я бы хотела побыть одна.

— Поесть хочешь?

— Нет.

Мату поднялся.

— Тогда пойду и сам что-нибудь съем, а потом ещё зайду, — улыбнулся он.

Мату ушёл. Снова заглянула Задима, ей явно не терпелось узнать последние новости о будущей свадьбе и, конечно, о том, почему Нефертити не пошла на званый обед, а улеглась в нарядном платье на постель, но принцесса закрыла глаза, притворившись спящей, и служанка, подождав некоторое время и сердито фыркнув, закрыла дверь. А Нефертити неожиданно для себя заснула: целебный отвар подействовал. Ей приснилось, что во дворце полным ходом идёт подготовка к будущей свадьбе, накрываются столы в большом саду фараона, а из Вавилона уже привезли в люльке трёхлетнюю касситскую царевну, безобразную, с большой головой, с чёрными усами и узенькими злобными глазками. Аменхетеп берёт малолетнюю невесту на руки, и Верховный жрец Неферт под рёв восторженной толпы радостно провозглашает их мужем и женой.

— А теперь, жених и невеста, поцелуйте друг друга, — просит жрец.

Фараон целует усатого младенца в губы. Все ликуют. У Нефертити спазмы сжимают горло. Она хочет закричать, но не может. Слёзы бегут по щекам, и принцесса просыпается.

Какое-то время она лежала с открытыми глазами, вспоминая страшный сон. Потом Нефертити поднялась, подошла к двери, прислушалась: в доме было тихо. Она приоткрыла дверь: Задима сидела в кресле у её дверей, свесив голову на грудь, и дремала.

— Где Мату?

Служанка встрепенулась, подняла голову.

— Ой, вы проснулись, ваша милость? — засияла она, поднимаясь с кресла. — Лекарь заглядывал к вам, но вы спали, и он направился в свои покои, попросив разбудить его, как только вы проснётесь. А вы как себя чувствуете?

— Хорошо. Я долго спала?

— Часа два. И я вместе с вами подремала! После такого сочного барашка так и тянет в сон!

— Два часа? — испуганно прошептала она. — Обо мне кто-нибудь справлялся?

— Никто, ваша милость.

— А из дворца приходили?

— Нет.

— Нет? — принцесса была в полной уверенности, что о ней не только справлялись, но и приходили слуги с паланкином, пока она спала. — Как, совсем никто не приходил?..

— Никто. Может быть, позвать Мату?

— Не надо.

— Кифар приготовил жаркое из молодого барашка с луком. Очень вкусное! Принести?

— Нет.

Она прошла в свои покои, Задима, как хвост, последовала за ней.

— Зря вы отказываетесь от барашка, ваша милость! — затараторила служанка. — Наш Кифар готовит получше дворцового поваришки, он сам это говорит, а потому не стоит и жалеть, что сегодня не попали туда! А какой вкусный жареный лук! Это объеденье! Я съела целую миску и все пальцы облизала! Это что-то...

— Раздень меня.

— А может, погодим, ваша милость, вдруг ещё пришлют за вами? — вдруг загорелась Задима. — Уж такая вы ненаглядная красавица в этом наряде!

— Я сказала: раздень меня!

— Вы же приглашены во дворец, а слуги могут сейчас появиться! Хотите я сбегаю туда, потороплю...

— Нет! Нет и нет! — Нефертити почти выкрикнула это слово, перебив служанку. — Я никогда туда больше не пойду! Никогда, слышишь! И прошу больше никогда мне о нём не напоминать! И раздень меня, или я выгоню тебя вон!

Задима осторожно сняла с госпожи нарядное платье, подав обычную тунику.

— Может быть, принести поесть?

— Нет! И оставь меня одну!

— Но, ваша милость...

— Не сметь мне перечить! — выкрикнула она.

Служанка поклонилась и пошла к двери.

— Если меня кто-то будет спрашивать, я больна и никого не принимаю!

Задима обернулась, скорчила недовольную гримасу.

— Ты слышишь меня?!

— Слышу, ваша милость!

Дверь захлопнулась. Слёзы брызнули из глаз принцессы. Она прикусила руку, чтобы не завыть в голос, так ей было больно.

— Как я тебя ненавижу! — прошептала она, мысленно обращаясь к фараону. — Никогда я не буду твоей! Никогда!

Аменхетеп Четвёртый спал. Всё произошло так внезапно, что властитель и сам не ожидал подобного поворота. Он спешил к матери, чтобы переложить на неё все заботы по устройству праздничного стола. Пусть принесут побольше вина, сделают несколько перемен разных блюд, фрукты и мясо вынесут на золотых блюдах. Илия должен был закончить переговоры с Мараду, правитель заставит царедворца оповестить всех первых сановников, а сам сразу же отправит шестерых слуг с паланкином к принцессе. Даже если его Летящая Красота не успела переодеться, то слуги подождут.

Спустившись на первый этаж, он уже двинулся к себе в покои, как вдруг послышался голос касситского посла, выходящего из гостевой комнаты — Илия закончил переговоры. Фараон попятился назад, развернулся и стремглав помчался по крытой галерее в другую сторону. Но кто-то пролил воду или оливковое масло на каменный пол, ноги в сандалиях тотчас заскользили, стали разъезжаться в стороны, царственный беглец неожиданно взмыл в воздух, врезался головой в колонну и, рухнув на пол, потерял сознание.

Слуги обнаружили правителя минут через двадцать, в тот момент, когда самодержец очнулся и застонал. Они всполошились, перенесли фараона в его покои, вызвали царицу и лекаря Сирака. Последний осмотрел рану, она оказалась неглубокой. Он промыл её, наложил повязку с заживляющими травами, заставил самодержца выпить целебный отвар, который и поверг его в глубокий сон. Правда, прежде чем это произошло, он успел сказать Сираку несколько слов, точнее, произнести вслух имя своей возлюбленной.

После смерти старого фараона и Сирак заметно сдал. Ноги плохо слушались его, и он еле волочил их. Стал хуже слышать и видеть. И руки с трудом держали пустую чашу.

— Правитель зовёт меня с собой, — вздыхал Сирак, объясняя свою немощь ученикам. — Плохо ему там без меня, не с кем и словом перемолвиться.

При жизни Аменхетеп Третий и Сирак хорошо ладили меж собой и понимали друг друга с полуслова. Срок траура ещё не закончился, и лекарь не хотел даже интересоваться тем, что происходило во дворце. А потому бессвязно произнесённое несколько раз имя Верховного жреца Неферта — так Сирак услышал и расшифровал для себя бормотанье фараона, вспоминавшего о своей возлюбленной, которую он хотел оповестить о случившемся, — вызвало у него лишь насмешку.

— Рано ещё жреца звать, ваше величество, мы ещё у вас на свадьбе погуляем! — весело воскликнул он, но Аменхетеп, хоть и слышал, уже погружался в сон.

— Да, я скоро женюсь на ней, — пробормотал властитель.

— Вот и чудесно! — обрадовался лекарь. — Думайте о будущей свадьбе, и это придаст вам силы! Душа и тело связаны друг с другом, а потому очень важно укреплять эту связь! — мимоходом бросил он двум молодым ученикам, которые всегда находились при нём и помогали учителю, после чего снова обратился к самодержцу. — Представьте только, ваше величество, как вы страстно сжимаете свою возлюбленную в крепких объятиях, как нежно целуете её в сладкие уста! Думайте, думайте об этом!

Фараона от таких фантазий бросило в жар, щёки его порозовели, и помощник лекаря промокнул капли пота, выступившие на лице правителя.

— Прекрасно! Жар и капли пота означают, что дух больного начал свою дерзостную схватку, — пояснил он ученикам. — Запомните одну великую истину: не снадобья и не отвары излечивают человека от недуга, а великий дух, что внутри нас, побеждает больное тело. Целебные настои лишь помогают ему. И потому самое главное — пробудить дух любыми путями!

— Не забудьте оповестить её... — пробормотал фараон, борясь со сном и помня о принцессе.

— Конечно, я тотчас иду туда, а сейчас спать, не надо бороться со сном, отдайся на волю его нежных и ласковых волн, — властным и проникновенным голосом заговорил целитель. — Думай о той, кто своей любовью и духовным жаром поддержит тебя в эту нелёгкую минуту!

Правитель заснул. Сирак оставил двух самых опытных учеников наблюдать за течением сна повелителя, покинул царские покои и отправился к царице, уже не раз посылавшей за лекарем. Она также пребывала в волнении. Увидев кровь на голове сына, его бледное лицо, Тиу так перепугалась, что позабыла обо всём на свете, даже о младшей сестре, приходившей днём.

— Мы установили, что его величество поскользнулся на террасе, ваша светлость, кто-то разлил оливковое масло, я проведу дознание, если вы не возражаете, — доложил начальник охраны.

— Не возражаю, — сказала царица.

Она лишь на мгновение представила, что могло случиться, если бы сын разбился насмерть, и её охватил озноб. Когда лекарь зашёл к ней, царица всё ещё никак не могла унять озноб, сотрясавший её. Сирак и для неё принёс целебный отвар.

— Нет-нет, не надо, со мной всё хорошо! — засопротивлялась она. — Что с моим сыном?

— Вам надо успокоиться, ваша светлость, — улыбнулся Сирак. — С нашим же государем всё в порядке. Завтра ещё останется лёгкий шум в голове, а послезавтра он уже не будет помнить, что с ним приключилось сегодня. На молодых быстро всё зарастает, меня всегда это удивляло. Я постоянно напоминаю своим ученикам, что юность — самый лучший лекарь.

Целитель наполнил бокал царицы и передал его ей. Она сделала несколько глотков, поморщилась.

— Он горький!

— Ничего-ничего, выпейте до конца! Вообразите, ваша светлость, что в сей жаркий, душный день вы пьёте холодный виноградный сок! Он проникает в каждый уголок вашего тела, истомившегося от жажды, принося долгожданное спасение! Как сладок сей напиток, как душист и ароматен! Как свеж!

Тиу, зачарованная этой выдумкой Сирака, безропотно допила отвар до конца.

— А теперь ложитесь и отдохните как следует. Я завтра навещу его величество и вас! Спать, ваша светлость, — голос лекаря набрал магическую силу. — Сон снимет все тревоги, отведёт боль и вернёт радость души! Прилягте!

Сирак довёл царицу до постели, крикнул служанку и, поклонившись, удалился. Возвратившись к себе, он не стал пить горький отвар, который было налил себе в чашу, а достал с верхней полки кувшин со старым вином тридцатилетней выдержки, налил в неглубокий сосуд, очистил сладко-горькую луковицу, порезал её на дольки, достал кусок холодного отварного мяса, соль, лепёшку и сел за стол. Выпил вино и долго не мог продохнуть. Даже слёзы брызнули из глаз. Продышавшись, он жадно стал есть мясо с луком, солью и лепёшкой. Поев и шумно отрыгнув, он облизнулся, подумал ещё об одном куске мяса и луковице, но удержался от соблазна. Взглянул на отвар, поморщился, но пить всё равно не стал. Не хотелось портить послевкусие.

Он прилёг на жёсткую циновку, на которой спал всегда. Сознание обволок приятный туман. Крепкое вино достигло головы, и лекарь ощутил приятную расслабленность во всём теле. Сирак любил такие мгновения. Он и приучил прежнего фараона к вину. Оно единственное давало возможность оторваться от реальных забот, снять напряжение и отдаться в плен фантазий. В его годы такие встряски давались нелегко, не так уж много жизненных сил у него оставалось. Засыпая, лекарь вспомнил о том, как Аменхетеп Четвёртый в забытьи призывал к себе жреца Неферта, и усмехнулся: мальчишка решил, что он при смерти, хотя заработал себе обыкновенную ссадину и чуть-чуть рассёк кожу. Сирак даже пожалел, что не рассказал об этом курьёзе царице.

«Надо будет как-нибудь при случае позабавить их обоих этой историей», — улыбнулся он и заснул.

17

Ни вечером, ни ночью, ни утром на следующий день никто из дворца так и не появился. Мысль о смерти возникла в виде прозрачной стрекозы с голубыми крылышками. Она с лёгким жужжанием залетела к ней в дом, укрываясь от надвигающегося зноя, прилипла к стене и блаженно замерла. Прошло полчаса, она не шевельнулась. Казалось, стрекоза умерла.

Нефертити не отрываясь смотрела на неё, вдруг вспомнив, что в одном из доверительных разговоров Мату ей признался: на дне его шкатулки до сих пор лежит яд, который, уезжая из Вашшукканни, захватила с собой Айя. Царица Митанни взяла его на тот крайний случай, если их настигнут воины Суппилулиумы и спастись будет невозможно. Яд действует мгновенно. Принцесса даже знала, где лежит эта шкатулка и секретный крючок, который её отпирает. По утрам лекаря не бывает, он посещает соседние дома, осматривает детей и хозяев, зарабатывая таким образом, дабы можно было купить себе и слугам что-нибудь из обуви и одежды. В Египте холодов не бывает, и слуги круглый год обходились лишь набедренными повязками, не требуя даже сандалий, но и повязки изнашивались до дыр. А потому можно зайти в комнату Мату, взять яд и легко превратиться в голубую стрекозку. Жить не хотелось.

Она лежала в постели, размышляя об этом, и мысль о смерти казалась такой простой и ясной, что принцесса невольно поддалась ей. Оставалось решить лишь одно: как незаметно выйти и вернуться, ибо за дверьми громко копошились слуги, ходили, стучали, переговаривались, не проявляя даже внешне никакого уважения к своей госпоже. Служанка уже дважды постукивала, давая понять, что пора просыпаться, и это бесцеремонное поведение оскорбляло саму мысль о смерти. После третьего стука пришлось встать и впустить назойливую Задиму. Она ворвалась с воплями, что фараон разбился, и с принцессой чуть не случился обморок: перед глазами всё поплыло, она схватилась за край кровати и с трудом удержалась на ногах.

— Да нет, нет, не разбился! — заметив, что госпожа не в себе, поправилась служанка.

— А что с ним?.. — пробормотала принцесса.

— Наш Кифар получал утром в дворцовых кладовых мясо и муку и первым узнал о происшедшем. Когда он вернулся, я была в саду, болтала с новым садовником, кто да что, всё интересно, — она кокетливо качнула пышным телом. — И вдруг крики из дома, я, конечно, сразу туда бросилась...

— Что с его величеством?! — перебила Нефертити.

— Так вот я и рассказываю: поначалу все перепугались, ибо даже разнёсся слух, что наследник разбился насмерть, его унесли без чувств, в крови, наша царица не могла осушить море слёз! — тараторила служанка.

— Так он разбился или нет?! — негодуя, выкрикнула принцесса.

— Говорят, что всё обошлось! Пришёл лекарь Сирак, наложил повязку и всех успокоил!

Несколько мгновений обе молчали.

— Но почему Тиу меня не известила?! — разгневалась Нефертити.

— Царица, видимо, не хотела тебя тревожить, — предположила Задима.

— Что за глупость!

Принцесса вдруг всё поняла: скорее всего Аменхетеп разбил себе голову, торопясь сообщить матери о предстоящем обеде, но не успел это сделать. Поэтому сестра просто не знала, о чём новобрачные договорились между собой.

— Приготовь мне светлую тунику, я пойду во дворец!

— А завтрак?

— Я не хочу!

— Но вы и вчера весь день не ели, ваша милость! — заголосила служанка, словно её собирались зарезать, и Нефертити вынуждена была ей уступить.

Она с трудом съела половинку тонкой пшеничной лепёшки и горсточку риса с оливковым маслом. Её даже немного разморило от сытной еды и снова захотелось спать. Но она тотчас собралась и побежала во дворец.

Тиу встретила её со слезами, и принцесса не стала ей рассказывать, что она пережила за вчерашний день и прошедшую ночь. Царица провела её к сыну, который всё ещё лежал в постели — Сирак посоветовал не вставать ещё один денёк, признав состояние правителя достаточно хорошим. Ученики лекаря, сменяя друг друга, дежурили у его постели и выглядели гораздо хуже.

Увидев Нефертити, Аменхетеп рванулся с постели и тотчас схватился за голову.

— Не вставайте, ваше величество, я вас умоляю! — воскликнула царица и взглянула на сестру.

— Да-да, не вставайте, — прошептала принцесса.

Их оставили одних.

— Я сам не понимаю, как всё случилось, — помолчав, проговорил фараон. — Десятки раз бегал по этой галерее, и ничего. Мой лекарь вчера всё перепутал, хотя я просил его известить вас. Вы, наверное, волновались...

— Нет, я тоже неважно себя почувствовала, точно простудилась, — гостья даже улыбнулась. — Мату принёс мне отвар, я выпила и заснула как убитая...

— Вот как, — правитель огорчился.

Окажись он на её месте, у него бы сердце разорвалось от неизвестности. Пригласили на такой обед, где должно было всё решиться, но никто за невестой не явился. Да тут с ума можно сойти, а она заснула как убитая.

— А утром мне служанка всё рассказала, и я сразу пришла, — добавила она.

Он молчал, не в силах справиться с обидой. Получалось, что митаннийской принцессе всё равно: выйдет она за него замуж или нет, коли она даже не взволновалась. А может быть, Нефертити согласилась стать его женой под нажимом сестры? Если это так, то фараон не нуждается в таком одолжении.

Принцесса почувствовала недовольство властителя и удивилась. После того, что она пережила, не выказав к тому же никакой обиды, властителю стоило бы сменить недовольство на милость. Ведь она перед ним ни в чём не провинилась.

Молчание затянулось. Властитель осторожно коснулся её руки, и она её не отдёрнула. Улыбка озарила его лицо.

— Я завтра уже поднимусь, и всё объявлю о нас во время обеда, — тихо сказал он, не сводя с неё восхищенного взгляда. — Ты ещё не передумала?

— Нет.

Его всегда восхищала её сдержанность, словно согласия выйти замуж выпрашивал средней руки купец или торговец, и она, царевна без царства, оказывала ему такую любезность. Да брось он клич, все принцессы ближних и дальних стран съедутся оспаривать звание его невесты, а она, отвечая на такой вопрос, даже не улыбнулась.

— Я так боялся умереть, — снова заговорил он. — Не в том смысле, что боялся смерти. Я её не боюсь!

Он вдруг перешёл на глухой шёпот, округлил, точно от страха, глаза, и Нефертити невольно улыбнулась. Правитель в этот миг стал похож на ребёнка.

— Правда-правда! Я боялся умереть, не увидев тебя! — он легонько сжал её руку, и сам тут же отдёрнул свою, улыбнулся. — У тебя такие холодные пальцы! Отчего это?

Принцесса покраснела, словно её уличили в чём-то неприличном, пожала плечами.

— Я не знаю. Лекарь Мату говорит, что это от движения крови: чем быстрее, тем горячее.

— А Илия тебе нравится? — неожиданно спросил он.

— Он милый.

— Значит, он тебе нравится! — фараон нахмурился, помрачнел, и Нефертити поняла, что ей не следовало его дразнить: она же знала, что он не в меру ревнив.

— Он мне нравится, но не так, как обычно кто-то кому-то нравится, — смутившись, сказала она.

— А как? — упавшим голосом спросил он.

— Как нравятся иногда совсем незнакомые люди.

Аменхетеп задумался, пытаясь понять, как могут нравиться незнакомые люди. Но чем больше он ломал голову над этим вопросом, тем непонятнее выходил ответ, ибо и Нефертити была поначалу для него незнакомым человеком, а теперь при одном взгляде на неё его охватывало дикое пламя. И ещё это противное словечко «иногда». Что значит иногда? Иногда незнакомый человек может нравиться, а иногда нет? Что за глупости?! Он взглянул на неё, и ему показалось, что принцесса над ним просто подсмеивается. Это его вконец разозлило. Правитель повернул голову и стал смотреть в сторону, словно давая понять, что она свободна и может уйти.

«Если я сейчас уйду, то мы расстанемся навсегда, — она сказала это себе легко и грустно, словно зная всё наперёд. — И если мне хочется уйти, то лучшего повода не будет. Надо только встать, улыбнуться и тихо сказать: „Я пойду?“. Государь упрямо промолчит, и можно уходить. Ведь так всё просто!»

Сердце вдруг сильно забилось, румянец покрыл щёки, что-то подталкивало её к столь дерзкому поступку, но она сидела и не уходила. Если б она имела хоть одно предложение от любого состоятельного жениха, не ради себя, а ради Мату, Задимы, Кифареда, других слуг, которые рассчитывали на неё, принцесса не задержалась бы ни мгновения. Мату любит повторять, что самое страшное — это душа, переполненная гордыней, а в ней много глупой гордыни. Мату говорит: это от отца. Жаль, что Нефертити его не помнит.

— А ещё кто тебе нравится? — пересилив себя, но всё ещё с обидой спросил Аменхетеп.

«Он ребёнок, — вдруг улыбнулась она про себя. — Разве можно обижаться на детей?».

— Я знаю, что я тебе не нравлюсь! — надув обидой губы, проговорил он.

— Я люблю только вас и буду любить всю жизнь, — улыбнувшись, произнесла Нефертити, чтобы разом прекратить все его приступы ревности.

— Это правда?! — ребёнок был так потрясён этими словами, что у него засветились глаза и приоткрылся рот.

Она кивнула. Властитель схватил её руку и с жадностью прижал к своим губам.

— Если б ты только знала, как я сильно люблю тебя! — приподнявшись, восторженно воскликнул он. — У меня даже голова прошла! Правда-правда! Я сегодня же за обедом объявлю всем о нашей свадьбе! Я не могу больше ждать!

— Но лекарь приказал тебе лежать в постели.

— Ну и что? Я всем распоряжаюсь в этой державе! Воинами, хлебопашцами, ремесленниками. И лекарями в том числе! Они могут лишь советовать! — Аменхетеп неожиданно поднялся, спрыгнул с постели, но ровный каменный пол вдруг стал проваливаться, у него закружилась голова, и правитель пошатнулся.

Нефертити схватила его за руку, стремясь удержать на месте, и ей это удалось. Самодержец побледнел.

— Вам, видимо, ещё рано вставать, ваше величество, — прошептала она.

Аменхетеп помедлил, кивнул, принцесса помогла ему улечься в постель. Мелкие капли пота выступили на лице. Он был так огорчён, словно у него отняли любимую игрушку.

— Не переживайте, — принцесса дотронулась до его руки. — Всего один день, но он пролетит быстро.

Одинокая слеза скатилась по щеке властителя, он шмыгнул носом, и принцесса почувствовала к нему столь сильную жалость, что ей захотелось приласкать его. Она сама сжала его ладонь.

— Почему ты плачешь? — спросила она, перейдя на «ты». Он это отметил и улыбнулся.

— Я подумал, что не над всем властен.

— А ты этого хочешь?

— Если б я был над всем властен, я бы не стал ждать целый день, чтобы объявить о нашем счастье, — гладя её руку, прошептал он.

— Мы всё равно будем счастливы, — помолчав, улыбнулась она. — Даже если для этого нам придётся пережить целый день!

— Да, ты права. Мы всё равно будем счастливы! — не выпуская её руку, уверенно произнёс фараон. — Когда я лежу, у меня голова не кружится, а значит, это пройдёт, и завтра всё свершится. Я больше не хочу с тобой расставаться.

Тиу стояла за дверью, слушая, о чём они говорят, и с трудом сдерживала слёзы. Да, она хотела, чтобы сестра понравилась ему, чтобы он взял её в жёны, но царица даже не предполагала, что его захватит любовная страсть. Нефертити вела себя сдержаннее, умнее, в чём-то даже расчётливее, девочка много пережила за детские годы и рано повзрослела. «Фараон ей нравится, но страсти в её душе нет, — отметила Тиу. — Как не было её и у меня. Но может быть, так лучше?»

Она отошла от двери, кивнув слуге, чтобы он охранял покои государя.

Сирак, отобедав, дремал в кресле в небольшой гостиной рядом со спальней самодержца. Похрапывали рядом и ученики. Увидев царицу, они тотчас вскочили, проснулся и лекарь, пытаясь подняться, но Тиу лёгким жестом оставила его сидеть.

— Мне кажется, беседа с принцессой немного утомила его величество, они говорят уже около часа, а властитель ещё слаб, хоть и не подаёт вида, — проговорила она. — Ему, наверное, пора пообедать, принять снадобья и отдохнуть. Я бы хотела, чтоб вы сами прервали их разговор, разрешив принцессе повидаться с ним ближе к вечеру, скажем, перед сном, но так же недолго, на полчаса. Только распорядитесь мягко и ласково. Государь влюблён, и сами понимаете, нельзя задевать его достоинство... — царица улыбнулась.

Лекарь поднялся, поклонился царице.

— Вы, как всегда, прозорливы и мудры, ваша светлость, — церемонно ответил он.

— А сестре скажите, что я жду её у себя, — уходя, сказала Тиу.

Илия сразу же почувствовал, как резко переменились его отношения с фараоном, и не понимал, отчего это произошло. Хотя всё оставалось по-прежнему, больше того, правитель передал ему часть своих важных полномочий — единолично принимать зарубежных послов и договариваться с ними по всем вопросам торговли, взимания пошлин, установления цен и обменных весовых объёмов, а также разбирать и принимать решения по другим важным посольским предложениям — но вдруг точно тень пролегла между ними. Возникли странные настороженность и недоверие во взоре самодержца и острый холодок, даже небрежение в его скупых речах, когда тот изредка заговаривал со своим сановником. Всё шло к тому, что Илия доживает последние дни на посту первого царедворца. Так ему казалось, и чутьё его не обманывало.

Ханаанин ломал голову, не в силах сам разгадать эту внезапную перемену в настроениях фараона. Наконец не выдержал, бросился за помощью к Азылыку, всё рассказал без утайки, прося объяснить, в чём его вина и есть ли она, может быть, ему всё мерещится и он зря пугает себя.

— Есть, есть вина, — потягивая сладкое винцо, закивал оракул.

— Но какая? Объясни мне?

— Пора бы и самому тебе, Илия, такие простые орешки расщёлкивать, скорлупа на них тоненькая, сквозь неё всё видно. Меня не станет, пропадёшь ни за что! — усмехнулся он, скривив тонкие губы.

Азылык за последние годы подобрел, наел брюшко, некогда узкое, как бритва, лицо заметно округлилось. Кассит даже похорошел, морщины разгладились, а в глазах появился загадочный блеск.

— Я надеюсь, дядюшка, что вы ещё долго проживёте! — льстиво проговорил первый царедворец. — За что же обиделся на меня наш властитель? Я никогда худого слова о нём не сказал! Может быть, навет какой? Завистников у меня хватает, дядюшка.

— Да нет, уважение к тебе большое с той поры, как началась засуха, а потому никто не смеет хулу распространять. Но помимо слов есть ещё и глаза. Они-то тебя и подвели! — заметил прорицатель.

— Глаза? — не скрывая усмешки, удивился Илия, закрутился на месте, ища хоть одно зеркало в комнате дядюшки, но тот, как и любой оракул, их намеренно избегал. — А что мои глаза? Кого могут обидеть мои глаза?!

— Того, кто для властителя ныне дороже всех на свете, — загадочно сказал Азылык.

Первый царедворец задумался. Во дворце все, кому не лень, болтали о скорой женитьбе фараона на митаннийской принцессе. Илия вспомнил об их мимолётной встрече, и его вдруг осенило: неужели Аменхетеп возревновал свою невесту? Неужели он заметил, как она восторженно смотрела на Илию, и это стало причиной его недоброжелательства?

Дядюшка загадочно улыбнулся и кивнул головой.

— Стоит остерегаться таких взглядов! — назидательно промолвил он. — Любовь и ревность сродни безумию. Когда они захватывают даже сильного человека, то способны превратить его в бешеную осу, которая жалит всех подряд. Что уж говорить о ребёнке. Его месть может быть ещё страшнее.

Илия похолодел от этих слов. Он лихорадочно припомнил ту короткую встречу, их ничего не значащий разговор, но отметил, что красота Нефертити так захватила его, что он не мог ей какое-то мгновение противостоять. А поднявшись, они натолкнулись на правителя, и выходит, он наблюдал за ними всё это время.

— Да, ты прав, — прошептал первый царедворец. — И что мне теперь делать?

Азылык пожал плечами, налил себе темно-красного тягучего вина, сделал глоток, ощущая терпкую сладость перезревшего винограда и его буйный хмельной дух.

— Так что же мне делать? — повторил Илия.

— Остерегаться впредь, коли правитель пощадил тебя на первый раз. Тут ничего не сделаешь. И стоит поостеречься прежде всего своих слов, глаз и жестов. Ты не глупец. Твой ум для чего-то предназначен, надо развивать его, он тебе в будущем может сослужить хорошую службу.

— И как его развивать?

— Приходя домой, надо припоминать всё, что ты сделал за день, и заново просеивать каждое мгновение, отделяя при этом зёрна от шелухи, отмечая удачные фразы и поступки и особенно — неудачные, дабы впредь избегать последних и в конце концов их искоренить. Эти постоянные упражнения отточат твой ум и превратят в привычку то, что поначалу будет даваться с большим трудом. Если бы он уже действовал, ты бы не совершил ошибку, которая чуть не стоила тебе жизни. Теперь скажи, что я не прав!

Оракул умолк, взглянув на Илию. Похоже, первого царедворца впечатлили советы дядюшки. Он сам налил себе вина, ибо слуги при таких откровенных беседах не присутствовали.

— Ты ещё молод, Илия, а я уже стар, но совсем не в том разница между нами. Она в том, что мой ум уже давно исправно мне служит и спасает в трудные минуты, а твой лишь вредит тебе, ибо потакает чувствам, а не руководит ими. Впрочем, — оракул шумно вздохнул и погрустнел, — старость, как её ни возноси, всё равно хуже дремучей глупости юнцов. Его вот бьёшь по лбу, а он хоть бы хны! Лезет и лезет!

— Кто лезет? — не понял первый царедворец. — Это твой недруг, которого ты поджидаешь?

— Какая разница! — нахмурился прорицатель.

Азылык имел в виду Вартруума. Он, конечно же, не поверил всем ухищрениям хетта и попробовал проникнуть в его сознание, но натолкнулся на глухую стену. Старый путь оказался закрыт. Оракул повторил эту попытку с ещё большим упорством, и опять безрезультатно. Слабоумный, как считалось раньше, прорицатель применил неизвестное даже ему снадобье и, судя по этим наскокам, приготовился сражаться всерьёз и до победного конца. Кассит предупредил всех слуг в доме, заставил их поочерёдно дежурить по ночам, придумал ряд обманных ловушек у ворот во двор и у дверей в дом, понимая, что настырный посланник Суппилулиумы попытается его сначала выкрасть, а потом убить.

— Как ты думаешь, нельзя что-нибудь придумать, ну... чтобы исправить это положение, — заискивающе проговорил Илия. — Ты же понимаешь, если со мной что-то случится, то и тебе несладко придётся, — он тотчас сотворил скорбное лицо, страсть к обезьянничанью была в нём неистребима, и стал выдыхать из себя приторно-скорбные звуки. — Ведь это и твой дом, дядюшка, а я — твой любимый племянник, а там, во дворе, играют твои внуки, которые любят тебя. И моя жена Сара любит тебя, как родного...

— Ну всё, хватит, ступай, а то я сейчас разрыдаюсь! — прорычал Азылык.

— Ты что-нибудь придумаешь?..

— Я что-нибудь придумаю, ступай!

Илия облегчённо вздохнул, улыбнулся.

— Пойду узнаю, что сегодня нам повара приготовили, — царедворец поднялся. — Ты с нами поужинаешь?

— Нет, мне надо побыть одному.

— Я скажу Сейбу, чтоб он тебе сюда принёс.

Азылык кивнул. Илия ушёл радостный и успокоенный. Оракул уже давно погасил неукротимую злобу наследника, который, вскипев ревностью, готов был бросить ханаанина в бассейн с крокодилами, куда обычно отправляли приговорённых к смерти. Оракул не стат ему об этом говорить. Племянник был очень впечатлительный, но зато хорошо считал и умел торговаться, как лучший ученик Тота, в этой стихии ему равных не находилось.

Каким-то шестым чувством Азылык понял, что Вартруум нагрянет именно сегодня. Ощутил по холодку рядом с пупком, который вдруг стал подрагивать.

Вошёл темнокожий Сейбу, поклонился.

— Ужин нести, мой господин?

— Нет, попозже. Сегодня придётся пободрствовать, ты помнишь?

Сейбу поклонился.

— А мне бетель сделал?

Сейбу вытащил комок скрученных пряных трав, которые надо было жевать, чтобы прогнать сон, и протянул оракулу. Тот взял его.

— Молодец. Я чуть позже поем, ступай.

Сейбу вышел. За день слуга произносил всего две или три фразы, и это являлось первым его достоинством. Азылык не терпел болтунов. Вторым — исполнительность, ибо ему не нужно было, к примеру, спрашивать, когда «позже». Позже, значит, позже, достаточно хозяину хлопнуть в ладоши. До хлопка означало: раньше. Лучшего слуги Азылык ещё не встречал. Ну а силы и отваги Сейбу не занимать. И всё же оракул волновался. Этот червяк Вартруум уж слишком быстро из недоумка превратился в наглого хитреца, да ещё столь упорного, что поневоле обеспокоишься. Ничего, Азылык терпеливый, он подождёт.

Вартруум с тремя крепкими работниками Саима вышли из дома после полуночи, уверенные, что там, куда они направляются, все спят. Хетт уговаривал их несколько часов, хотя ещё Озри предупредил купца о надёжных помощниках, и Саим не сомневался в их крепости и отваге, но узнав, что придётся похищать недруга здесь же, в Фивах, они вдруг заупрямились: в случае провала им придётся бежать из города, а это их не устраивало. И только вмешательство хозяина, который пообещал найти на крайний случай прибежище, да три тугих кошеля серебра переломили их упрямство.

— Я всё сделаю сам: всех слуг в доме усыплю, укажу, кого надо вынести, а главное, обещаю, что никто ничего наутро не вспомнит. Я вам обещаю! Полтора часа работы, и вы получаете целое богатство! Кроме того, я обещаю каждому беспошлинную торговлю в Хатти, ибо вы помогаете выкрасть злейшего врага нашего великого повелителя Суппилулиумы Первого! Вы все трое заведёте своё дело, станете удачливыми и богатыми торговцами, как ваш хозяин, купите по большому дому, как у него, заведёте своё хозяйство, много волов, овец, коз, свиней, гусей, много слуг, у вас появятся любимые жёны, наложницы, счастливые дети! И всё за эти полтора часа! Разве плохо? — напористо увещевал он, обнаруживая одновременно у себя дар красноречия.

И трое головорезов с радостью согласились. Теперь эта картина будет стоять у них перед глазами, и они сделают всё, что он только пожелает.

Вартруум неплохо подготовился к завершающей атаке: припас верёвки, крючья, а ещё магические вспышки, о коих Азылык тоже не ведал. Последние лишат простых смертных на некоторое время сознания и памяти, пусть даже их встретят двадцать слуг, вооружённых топорами, вилами и мечами. И этот магический дар достался ему от бабушки Имху. Доживёт ли она до его возвращения? Когда он уезжал, она неожиданно расхворалась и слегла. Увы, старые колдуньи так же смертны, как молочницы.

Жара немного спала, с Нила даже подул прохладный ветерок, и оракул воспринял это как добрый знак. Кислый и вонючий дух Азылыка усилился, а значит, он трусит, и это тоже отрадно. Вот уж будет картина, когда он вернётся с головой кассита и Суппилулиума провозгласит его первым оракулом! Старика Озри непременно хватит удар, остальные тут же начнут льстить и лебезить перед бывшим недоумком, говорить, какой он умный, непобедимый, могущественный. Вот та минута счастья, которую он ждал столько лет, ради которой претерпел столько унижений и пролил столько ненужных слёз.

Они шли быстрым шагом, и каждый приближал хетта к его заветной цели. Вартруум даже вырвался вперёд, и работники еле поспевали за ним. Главное — быстрота и решительность. Перемахнуть через забор, погасить всех, кто во дворе, войти в дом и довершить свою работу там. Кассит обязательно забьётся в угол. И вот здесь одному хетту не управиться. Он укажет работникам, где тот засел, и надобно будет его вытащить, связать, а тут уж Азылык начнёт вопить, кусаться, дрыгать руками и ногами. У слуг задача одна: утихомирить кассита, а потом отнести на берег Нила.

Мешок с травами привязан к поясу. На берегу Вартруум отпустит помощников, отдаст им их жалкое серебро. Они свободны. Он лёгким движением отсечёт оракулу голову. Лодочник ждёт его. Неделя пути, и хетт прибудет в Хаттусу.

Десять шагов до желанного дома. Уже виден высокий зелёный забор. Вартруум в два прыжка подскочил к нему.

— Там! — указав за него, объявил он.

Слуги застыли в оцепенении.

— Ну что же вы... — хетт не договорил, ибо его отчаянные сообщники вдруг попятились, затрясли головами, а ещё через мгновение кинулись бежать назад. — Да куда же вы?! — удивлённо воскликнул он, бросился за ними, но при всех своих способностях догнать их он не мог: слуги неслись с такой отчаянной прытью, словно за ними гналась стая разъярённых львов.

18

Суппилулиума дремал уже второй час после обеда, не спеша подниматься и приступать к делам, хоть и знал, что в приёмной уже полно бездельников: секретари, оракулы, царедворцы, у коих всегда находились какие-то дела. Всех, кто не умел воевать, царь прозывал бездельниками, ибо война была единственно достойным занятием для всякого человека.

Утром слуга так ласково его побрил, не срезав ни одного тёмного гнойничка, что царь на радостях чуть не наградил сто девяносто пятого своего брадобрея именным мечом, каким обычно властитель отмечал ратные доблести военачальников. Так он был обрадован.

Правитель сам провёл смотр подготовленных войск, коими остался недоволен, и повелел продолжать подготовку, поддерживая в своих военачальниках твёрдую уверенность в том, что вот-вот они выступят в поход. Вождь не говорил куда, но подразумевалось, что в Египет. Он даже приказал построить несколько судов, но когда начальник колесничьего войска Халеб спросил, как они доставят их на Нил, самодержец не ответил. Недуг оставил свой странный отпечаток на всём поведении царя, и многие это с тревогой отмечали, как и то, что взрослый сын Суппилулиумы Мурсили Второй, готовившийся сменить отца как на троне, так и на посту главнокомандующего, во всеуслышание заявлял, что с Египтом они, то есть отец и сын, воевать не будут, главное же для них — соседние страны и государства.

— Египет далеко, он нам ни к чему! — громко заявлял Мурсили в присутствии военачальников.

То ли это была их общая позиция, и отец лишь боялся в этом признаться, то ли между ними шла глухая вражда из-за египтян, никто этого не знал. Однако на штабных разборах, проводимых самодержцем, постоянно говорилось, что воинам придётся одолевать сотни вёрст долгого пути по пустыне и каждый из них должен быть готов к этому. Суппилулиума явно намекал на поход в Египет. Мурсили же, сидя по правую руку отца, невозмутимо молчал, словно слышал совсем другое из его уст. А когда Халеб осторожно его спрашивал, одни ли они отправятся в египетский поход или пойдёт ещё войско, набранное среди населения завоёванных ими стран, великовозрастный сыночек удивлённо вскидывал брови:

— Какой Египет, что за бред вы несёте, Халеб?! Один раз вы уже туда ходили, и счастье, что из Сирии повернули обратно! Нам и в Митанни ходить не стоило!

Так всё и шло. Суппилулиума всё реже бывал на смотрах, поручая заботы о войске сыну. Началась засуха. Никто ни в Хатти, ни в завоёванных хеттами колониях зерновых запасов не делал. Заезжие купцы, побывавшие в Фивах, пели оды египетскому фараону, который выстроил целый хлебный городок на окраине столицы, и теперь, чтоб спастись от голода, надо всем идти на поклон к Аменхетепу Четвёртому, а он с царём Хатти и разговаривать не станет, либо будет продавать зерно по таким ценам, что пустит их по миру. Без хлеба же какой поход. Эти слухи перемалывали как воины, так и царские сановники. Сам же вождь молчал, точно засуха и будущий неурожай его не касались.

Но придрёмывая после обеда, он напряжённо об этом размышлял, не понимая лишь одного: почему боги так не хотят, чтобы он одолел египтян? Что это за избранная страна, которую нельзя поработить, разрушить, покорить, где, рассказывают, даже слуги едят наравне с хозяевами и свиней, и гусей, и рыбу и ни в чём не испытывают недостатка. Уже третий месяц не кажет глаз наглый Вартруум, которого послали за головой Азылыка, но его нет, хоть Озри и клянётся, что по сведениям из Фив, кассита тот нашёл и теперь всеми силами старается добыть его голову, что не так просто.

— Кто ж отдаст, никто просто так не отдаст, — ворчал царь, почёсывая свои гнойнички.

— Но он добудет, я верю в его упорство, — запинаясь и бледнея, твердил Озри.

Будь рядом с правителем Азылык, он мог бы ему ответить, почему боги не хотят пускать его в Египет, но и мудрый кассит теперь служит не ему, а фараону. Почему?

Через полчаса Суппилулиума всё же поднялся, прошёл в кабинет, впустив к себе лишь Озри и махнув рукой остальным сановникам: всем завтра. Оракул, несмотря на свою телесную ветхость, имел ясный ум и мудрую голову.

— Где мы будем закупать хлеб?

— В Египте, больше не у кого.

— Но...

— Все закупки проведём через другие государства. Пусть Арцава, Лукка, Киццуватна закупают зерно как бы для себя, их египтяне пощадят, а большую часть или половину продают нам. Напрямую же фараон нам и кади не продаст.

— Но...

— Да, обман может открыться, — Озри на лету ловил мысль самодержца, — однако что делать, другого выхода нет.

— Н-да... — тяжко вздыхал властитель, хмурился и погружался в долгое молчание.

С Озри Суппилулиума чувствовал себя свободно. Оракул ничем его не сковывал и сам напряжённо искал выход из создавшегося положения, подсказывая иногда неглупые идеи.

— Что ж, раз другого выхода нет, то так и поступим. Сам этим займёшься, я не доверяю своим толстопузым сановникам! Они всё только испортят...

— Но, ваше величество...

— Решено! И не перечь мне! Я не люблю, когда мне перечат! За хлеб спрошу с тебя!

Озри в такие минуты готов был повеситься. Он постоянно просил самодержца отпустить его на покой, ссылаясь на преклонный возраст и немощь тела, но вождь хеттов лишь смеялся в ответ.

— Да ты выносливее любого верблюда! Дух ещё бурлит в тебе!

И Суппилулиума был прав: дух в нём бурлил.

— Ну что ещё у тебя?

— Я бы, ваше величество, попытался замириться с юным фараоном, — подсказал прорицатель.

— Как?

— Очень просто. В Фивах закончился срок траура по умершему Аменхетепу Третьему, и на престол всходит его сын, Аменхетеп Четвёртый. Ему скоро тринадцать лет. Все государи обязаны прислать ему поздравления. Направьте и вы, ваше величество. Это будет означать, что вы собираетесь помириться с фараоном. Он, к тому же, собирается жениться, значит, счастлив, у него хорошее настроение...

— Помириться и навсегда похоронить мечты о походе? — перебив, нахмурился Суппилулиума.

Озри с грустью посмотрел на царя, стараясь внутренне успокоиться и ответить как можно весомее. Но не выдержал, сорвался:

— Какой поход, ваше величество, когда есть нечего!

Самодержец бросил на него сердитый взгляд: с правителем Хатти так разговаривать не следовало, и Озри опустил голову, признавая свою вину.

— Ну хорошо, допустим, я пошлю такое, а как я узнаю, что оно, то есть моё желание примириться, принято?

— Очень просто. Если Аменхетеп поблагодарит вас за поздравление, значит, примирение принимается, ну а если нет... — Озри изобразил печальную гримасу.

— Вот тогда-то мы и отправимся в поход на Египет! — подскочив, обрадовался властитель. — Пусть только этот мальчишка попробует мне не ответить!

— Если найдётся, чем кормить солдат, — язвительно добавил Озри, и царь снова помрачнел.

— Не дерзите, Озри, а то выпорю, несмотря на ваш почтенный возраст! — пригрозил Суппилулиума. — Что ж, мне нравится ваша идея! Может быть, вы сами и составите это поздравление, а то мои секретари всё равно так красиво не сочинят, как вы!

— Значит, гнать их надо! — посуровел оракул. — Нечего бездельников плодить!

— Ты лучше за Вартруумом присмотри! — не на шутку разозлился монарх. — А то он, по всему, жирует там! Я же ему четыре кошеля серебра передал! Целое состояние, между прочим! У себя под носом и грязи не видим!

Он давал волю своим чувствам ещё минут десять, потом успокоился, поручил оракулу написать поздравление и, утомившись делами, отправился ужинать.

Озри вернулся к себе, сбросил длинный тонкий плащ, в который обычно обряжался, отправляясь на приём к императору, приказал слугам принести вина и залпом осушил бокал, позавидовав в это мгновение даже Вартрууму. Недоумок в эти дни наслаждается гостеприимством Саима, дышит свободным воздухом великих Фив, где жизнь обыкновенного простолюдина похожа на сказку и куда, начиная с юных лет, стремился попасть сам Озри, мечтая жить среди умных и богатых людей, а не в этой дикой и бедной, несмотря на все завоевания, стране, где правит ограниченный и грубый тиран. Он хотел быть рядом с сыном, с внуками, окружённый почётом и вниманием близких и не думать о виселице, куда мог попасть в любую минуту.

«За что мне такая участь?! — всхлипывая и роняя пьяные слёзы, восклицал оракул. — За какую вину мою я вынужден прислуживать гнойному царю и терпеть его неблагодарность? За что, за какие вины мне выпали эти страдания?!»

Выпив несколько чаш вина и поплакав, Озри заснул и спал не помня себя всю ночь.

Свадебный кортеж, состоящий из десятка богато украшенных колесниц, проехал по улицам Фив от храма Амона-Ра до царского дворца. Тысячи жителей, запрудивших улицы, смогли увидеть свою будущую царицу Нефертити в праздничном одеянии и восхититься её необыкновенной красотой.

Колесница фараона двигалась не спеша, новобрачные сидели на двух тронных креслах, безмолвные и смотрящие вдаль. Лишь на лице царицы светилась тихая улыбка, и молодой скульптор Джехутимесу, с непокрытой головой стоявший посреди ликующей толпы, впился восхищенным взглядом в её божественный, летящий лик и опомнился, лишь когда колесницу заслонили другие, на которых ехали родные властителя и высокие гости, цари и принцы, прибывшие из соседних стран на свадебное торжество. Из списка приглашённых был вычеркнут лишь Суппилулиума, по причине всем понятной.

Среди трёхсот именитых гостей, приглашённых на праздничный пир, который начинался через три часа во дворце правителя, был и Джехутимесу. Взглянув на молодых супругов, скульптор тотчас отправился к себе в мастерскую. Руки сами потянулись к глине, и через полчаса несравненный лик Нефертити точно сам собой ожил в гибких руках ваятеля. По традиционным канонам скульптурные изображения фараонов и цариц должны были лишь отдалённо напоминать их, дабы души живущих не перешли в глиняные и каменные слепки, а потому фигуры властителей отличались друг от друга лишь убранством и размерами верхней шапки. Смельчаков, пытавшихся запечатлеть истинный контур первых лиц государства, ждало суровое наказание, и Джехутимесу, вылепив природные черты юной царицы, уже хотел снова превратить её тонкий лик в комок мокрой глины, но рука застыла в воздухе, будто незримый бог, возникший за спиной, остановил её. Скульптор взял чёрной краски, чтобы окрасить волосы, но в последний миг передумал, настолько естественен и красив был телесный цвет глины.

И всё же ещё чего-то не доставало, какой-то малости, чтобы сам лик заиграл, запел, зажил своей отдельной жизнью. Джехутимесу провёл рукой по жёстким чёрным кудрям, пытаясь понять, чего не хватает. В лице было всё соразмерно, точно и выверено самой природой, значит, трогать его не надо. Несколько мгновений ваятель стоял перед скульптурой, потом чуть удлинил шею, придав самой голове стремительное движение вперёд, как бы сделав её летящей в пространстве, и она вдруг ожила, заговорила с создателем.

— Да, теперь всё, — помолчав, сказал он.

Он так же быстро вылепил лик фараона, более тяжеловесный, нежели у царицы, но подчеркнул изящество линий лица: полных, красиво очерченных губ, длинного носа с завитками ноздрей, больших раковин век с лёгким разлётом бровей, надел на фараона высокую царскую шапку. Потом поставил обе головы рядом и поразился тому, как они роднятся друг с другом, как летящая хрупкая красота Нефертити выламывается из тяжеловесных линий Аменхетепа.

Джехутимесу провёл рукой по голове, словно приглаживая непокорные кудри и как бы выражая этим удовлетворение от сделанной работы, обратив внимание на то, что ладонь стала чёрной от краски. Он сам не заметил, как выкрасил свои волосы. Надо идти мыться, надеть белую тунику и отправляться на свадебный пир.

Отец скульптора был одним из творцов знаменитых восемнадцатиметровых статуй Аменхетепа Третьего, Джехутимесу тогда тоже помогал отцу, потому их и пригласили. Скульпторов в Египте ценили. После того, как они с отцом возвели этих колоссов, старый фараон приказал построить мастерскую и для Джехутимесу, дабы тот продолжал дело отца.

Омывшись в бассейне и переодевшись, ваятель вернулся в мастерскую, чтобы ещё раз взглянуть на головы новобрачных. Глина уже подсохла, чуть побелела, и лица стали ещё естественнее. Скульптор нанёс тонкий слой золотистой краски на лик фараона, лицо же Нефертити не тронул. Ему не хотелось разрушать эту лёгкость, которая теперь прочитывалась и через цвет. Сердце его возликовало от свершённой работы, и на мгновение мелькнула дерзкая мысль: принести новобрачным их лики, но Джехутимесу тотчас её отверг. Они могут не понять, не говоря уже о жрецах, которые в явной схожести лиц усмотрят сразу крамолу и желание погубить властителя и его супругу. Отец уже приготовил украшения для фараона и царицы, а эти лики следует спрятать.

Он услышал шаги, набросил на вылепленные головы кусок ткани и обернулся. На пороге стояла Агиликия, дочь простого водоноса. Её красота когда-то так же приворожила скульптора, и тогда он впервые сделал несколько естественных портретов девушки и показал их отцу. Тот долго молчал, потом согласно кивнул.

— Когда-нибудь все художники будут запечатлевать в глине и в мраморе живых людей, а не только их царские шапки, — с горечью заметил Джехутимесу, и отец лишь кашлянул в ответ, не желая влезать в спор с сыном.

Изредка скульптор сам приглашал Агиликию попозировать, когда ему требовалось наметить точный контур руки, бёдер или шеи. Девушка охотно соглашалась, отказываясь брать деньги, а в один из дней сама захотела стать его наложницей, без памяти влюбившись в творца. Она ничего не требовала от него, приходила почти каждый день, убиралась, позировала, дарила наслаждения, когда ваятель этого хотел, и уходила, когда ощущала, что больше не нужна.

— Ты уходишь? — заметив на возлюбленном белую тунику из тонкой дорогой ткани, спросила она.

— Убегаю!

Агиликия огорчилась.

— Я тебя видела у храма, кричала, размахивала руками, а ты смотрел только на царицу, я заметила! — она лукаво погрозила ему пальчиком. — Ты идёшь на свадебный пир?

Он кивнул.

— Как я тебе завидую! А это что? — она сразу же углядела две головки под холстиной. — Можно посмотреть?

Она уже подскочила к столу, чтобы снять накидку, но Джехутимесу её остановил.

— Не трогай! — выкрикнул он.

Агиликия вздрогнула, застыла на месте, опустила голову. Слёзы навернулись у неё на глаза.

— Хорошо, посмотри, — смягчился он.

Она осторожно сняла холстину, увидела две головы и замерла от восторга, который тотчас вспыхнул на её округлом смуглом личике, нежном и столь соразмерном, что эта удивительная гармония всех черт — маленького носа, розовых округлых губок, ямочки на подбородке, лба и глазок-бусинок — каждый раз потрясала скульптора. Несколько мгновений Агиликия не произносила ни звука. Потом обернулась, её глаза наполнились слезами.

— Ты мой бог, Джехутимесу, — влюблённо прошептала она. — Ты оживляешь мёртвую глину!

Скульптор смутился. Страстные слова Агиликии пробуждали в нём бунтарский дух.

— Мне тоже нравится наша царственная чета, — отговорился он.

— Ты их отдашь?

Скульптор не ответил. Эта дерзкая мысль снова нагрянула без предупреждения, и он заколебался.

— Не знаю.

— Я бы ни за что не отдала такую красоту!

— Но у них же свадьба. А Как идти без подарка?

— Всё равно жалко.

Она подошла к нему, прижалась к его груди.

— Хочешь, я приду вечером?

Он кивнул. Она прильнула к его губам, обвив руками его шею, и он почувствовал жар её тела.

— Я опоздаю, — не в силах больше сопротивляться, прошептал Джехутимесу.

— А я умру!

Свадебный пир длился шестой час. Десять арфисток и столько же лютнистов услаждали слух гостей, лучшие танцовщицы являли своё искусство, легко двигаясь меж столами. Один за другим поднимались гости, прославляя фараона и его царственную супругу.

Сначала молодых поздравлял Верховный жрец Неферт, потом потянулась череда иноземных властителей, которые вручали новобрачным дорогие подарки, говорили долго и витиевато. Молодые супруги выглядели усталыми. Среди приглашённых был и Шуад. В честь такого торжества фараон простил его, первым поздоровался с наставником, спросил о его здоровье.

— Мне не хватает ваших сумасбродных идей, учитель! Как насчёт того, чтобы продолжить занятия?

— С большой радостью, ваше величество! — поклонился Шуад.

Устав слушать восхваления своей красоте, Нефертити поинтересовалась:

— А что за сумасбродные идеи?

— Он решил, что тридцать богов — слишком много и стоит поклоняться одному из них. Не запрещать других, но восславить только одного Атона, бога солнечного круга. Забавно, не так ли? — улыбнулся Аменхетеп. — Или ты с ним согласна?

Царица задумалась. Выступили ещё два принца, прежде чем она ответила.

— Совсем не глупое предложение.

— Почему?

— Разве бывает два отца? Кто-то отец, кто-то отчим. А бог — единственный отец человеку.

Фараон задумался.

— Мне тоже чем-то нравится эта безумная идея. Но ты представляешь, что начнётся? — Аменхетеп неожиданно рассмеялся и прошептал: — Наш Неферт бунт устроит.

— Если Неферт выше государя, то стоит во всём его слушаться, а если он лишь его подданный, то обязан покориться, — ласково заметила царица.

Старый скульптор выступил двадцатым. Он был краток, зато подарки, им сделанные, сказали больше и привели всех в восхищение. От ожерелья из драгоценных самоцветов в виде солнечных Кругов — каждый со своим рисунком, — возложенного на длинную и тонкую шею царицы, не могли оторвать взоров все гости. На грудь фараона была возложена золотая подвеска с эмблемами солнца и луны, а центральная её часть напоминала жука-скарабея с крыльями сокола. Фараон и царица поблагодарили старого скульптора за его работу, а отец, не желая получать один все почести, указал жестом на сына, заставляя и его подняться, словно они делали эти украшения вместе, хотя Джехутимесу даже не ведал, что его родитель, корпя ночами, творит для царской четы на свадьбу. Это даже обидело молодого ваятеля. Он неожиданно поднял руку, призывая всех к тишине.

— Эта работа была сделана целиком моим досточтимым отцом, но я тоже не мог прийти без подарка!

Ваятель принёс новобрачным доску, накрытую чистой холстиной, поставил на стол перед ними, помедлил, намеренно разжигая в них интерес, и лишь после этого явил своё творение.

Фараон с царицей замерли, впервые увидев свои лица, и долго не могли оторвать взгляда от скульптур. Отец Джехутимесу осторожно приблизился к новобрачным, взглянул на лики, вылепленные сыном, и оцепенел. Он заметил, как Верховный жрец Неферт, сидевший рядом с царственной четой, с любопытством вытянул голову, желая тоже посмотреть, что так заинтересовало властителя. И он-таки увидел, и чёрные брови жреца поползли вверх, а большая, лишённая волос голова заблестела капельками пота.

— Вы когда это сделали? — улыбнувшись, спросила Нефертити.

— Сегодня, когда вас увидел... на колеснице... — волнуясь, вымолвил Джехутимесу.

— Но прошло же всего несколько часов, — изумлённо прошептала царица.

— Вам не нравится?

— Нет, мне очень нравится!

— А вам, ваше величество?

— Мне тоже нравится, — еле слышно произнёс он, оглянулся в сторону Неферта, но тот уже стоял у него за спиной, грозно сдвинув брови. — Хотя у нас не принято изображать кого бы то ни было столь похоже...

— Мне очень нравится! — восхищённо проговорила царица.

— Мне тоже! И за такой короткий срок... Это талантливо... — властитель взглянул на скульптора, пытаясь припомнить его имя…

— Джехутимесу, — подсказал Неферт.

— Да, Джехутимесу.

— Но ваше величество! — попытался возразить Верховный жрец. — Мы не должны поощрять изображения, которые имеют прямое сходство с живыми людьми!

— Мне очень нравится ваш подарок! — пропустив мимо ушей слова жреца, произнёс правитель и, поднявшись, взглянул на слугу. Тот мгновенно понял, что от него хочет господин, наполнил вином чашу и поднёс скульптору. — За ваш талант, Джехутимесу!

Тост был произнесён, гости встали и дружно осушили чаши. Выпил и ваятель. Поклонившись, он вернулся к своему столу.

Неферт также занял своё место, но к наполненному бокалу не прикоснулся. Лишь перехватив настороженный взгляд фараона, Верховный жрец помедлил и принуждённо сделал глоток.

— Ты видишь, он старается быть хорошим подданным, — улыбнувшись, прошептала Нефертити.

— Но скульпторы не должны копировать внешние лики властителей, они обязаны искать их божественную суть, — посерьёзнев, заметил Аменхетеп. — Тут Неферт прав.

— Вы обладаете божественной душой, ваше величество, но ваш внешний лик при этом всегда остаётся неизменен. Творец же привнёс её, если внимательно вглядеться, в эту скульптуру, но так же незаметно, как это сделал Атон, — сохраняя на лице улыбку и достоинство, проговорила Нефертити.

— Тебе что, понравился этот молодой буйволёнок? — ревниво нахмурился фараон.

— Мне понравились его скульптуры.

19

Когда Вартруум примчался в дом Саима следом за его слугами, те уже стояли перед хозяином, потупив головы, а сам купец был подобен разгневанному Осирису.

— Что случилось? Почему вы убежали?! Я же сказал: ни один волос не упал бы с ваших голов! Что, испугались?! — накинулся на них оракул.

— Вы собирались похитить нашего первого царедворца? — посуровев, спросил купец. — Ни один житель Фив ни за какие богатства этого не сделает!

— Я не знаю вашего царедворца, но в этом доме живёт злобный и мстительный старик, который является врагом моего властителя, и я послан его уничтожить! — гордо объявил оракул.

— Этот старик, как вы изволили выразиться, любимый дядюшка нашего первого царедворца! — побагровел Саим и сжал кулаки, готовый накинуться на дорогого гостя.

— Азылык? — уточнил Вартруум.

— Да, его имя Азылык! Я попрошу вас покинуть мой дом и никогда здесь больше не появляться! — проговорил купец.

— Но сейчас ночь...

— Ещё одно слово, и я попрошу своих слуг связать вас и отвести в тюрьму, — пригрозил хозяин. — И только уважение к досточтимому Озри, с которым я связан родством, не даёт мне это сделать!

— Что ж... — Вартруум взглянул на угрюмые лица работников, на крепкие кулаки и не стал искушать судьбу, покинув столь гостеприимный прежде дом.

Стояла уже глухая ночь, лишь собаки лаяли во дворах. Темнота колола глаза, и без фонаря приходилось выбираться на ощупь, продвигаться на лёгкое дыхание прохладного ветерка с Нила. На берегу прорицателя ждал лодочник, которого хетт нанял ещё днём, дал задаток, пол кошеля серебра, дабы тот довёз его до Гелиополя, оттуда сушей, лошадьми до Аскалона, а там оракула ждали уже свои. Теперь надо всё менять и начинать сначала. Выходит, Азылык ныне любимый дядюшка первого царедворца. Неплохо пристроился гнусный изменник. Подлый пёс! Живёт, верно, сыто и без забот, коли этого царедворца чтут в Фивах, как бога. Но главное — не отчаиваться. Спасибо Саиму и за то, что подсказал, где искать теперь верных людей. Везде, кроме Фив. С этого стоит и начать.

Однако на берегу Нила Вартруума ждало первое разочарование. Лодочник не явился. Они договорились встретиться за три часа до рассвета в условленном месте. Оракул прождал три с половиной, но никто не приплыл.

Ещё когда они договаривались, хетта насторожило, что молодой египтянин уж очень быстро согласился на это путешествие. До Гелиополя, что в Верхнем Египте, целая неделя пути, путь не близкий. Правда, и заплатил посланник Суппилулиумы весьма щедро, надеясь, что Хорус, как назвался лодочник, не упустит вторую половину серебра из толстого кошеля. Оракула провели, как недоумка. И как быть? Влезать в мозги каждого встречного?

Вартруум так разозлился, что готов был завыть волком. Ему вдруг захотелось немедля отыскать подлого мошенника и по справедливости наказать его. На всякий случай оракул успел запомнить запахи Хоруса: рыба, оливковое масло, лук, сыр, кислый пот, отдалённый запах дешёвых благовоний, скорее всего оставшийся от посещения проституток, и самый стойкий — чёрного пива. Варят его в Фивах гораздо реже, чем светлое, а судя по запахам, проклятый лодочник пьёт его очень часто. Три таких пивоварни в Фивах благодаря Саиму оракул знал. Он вернёт назад своё серебро, чего бы это ему ни стоило, и заставит себя уважать.

Уже рассвело, когда, приняв твёрдое решение, Вартруум отправился на поиски гнусного обманщика, но сумел сделать лишь несколько шагов. Послышался лёгкий свист, оракул оглянулся, и тяжёлый бумеранг ударил его точно в лоб. Прорицатель замертво упал на землю.

Нападавший подошёл, наклонился над ним, провёл ладонью над его лицом.

— Ну что, утихомирился? — усмехнулся незнакомец.

Азылык заснул уже под утро, когда почувствовал, что опасность отошла и ненавистный ему хетт по непонятным ещё причинам неожиданно оставил свои попытки захватить кассита и на время затаился. Если говорить откровенно, то оракул, не сумев проникнуть в сознание Вартруума, немного испугался. Судя по всему, недоумок лишь прикидывался таковым и копил силы, чтобы сразиться с Азылыком, победить его и занять место первого прорицателя в Хатти. И неплохо подготовился к решающему поединку, приготовив, видимо, ещё немало сюрпризов и рассчитывая на победу. Вот только что помешало?

Кассит ещё ломал голову, пытаясь разгадать эту тайну, как она вдруг открылась сама собой. К нему в гости неожиданно пришёл Саим, принеся в подарок четыре кувшина сладкого вина с берегов Средиземноморья и, расспросив о здоровье, вдруг повинился во всём: в том, что приютил несчастного Вартруума, доверившись письму Озри, и не распознал сразу его преступных планов.

— Гость — посланник бога, вы знаете, уважаемый Азылык, эту заповедь, я не мог её нарушить, тем более, когда приходит человек от моего родственника! Я готов был исполнять любую его прихоть, но когда мои слуги поведали мне, что задумал этот страшный человек, — а он привёл их к вашему дому, приказал перелезть через забор и похитить вас, — тут я обрушил на него весь свой гнев и немедля прогнал его из моего дома! — гневно сверкнув очами, проговорил Саим.

— Так вы с ним этой ночью приходили ко мне? — удивился оракул.

— Я? Нет! Слуги пошли с ним, но, увидев ваш дом и поняв, против кого замыслил своё зло дерзкий хетт, они тотчас вернулись домой и во всём мне повинились! Я ничего не знал, а то бы остановил их тотчас же!

Саим дал знак Сейбу, тот наполнил чаши вином, купец достал свои лепёшки, круги овечьего сыра, разломил их и поклонился Азылыку.

— Откушай моего хлеба и сыра, выпей моего вина и не держи вину на слугу твоего, который невольно чуть не содеял великое зло против тебя! — вымолвил купец.

Они выпили душистого сладкого вина, съели по лепёшке и куску ароматного сыра. Азылык принял покаяние купца и заверил, что не держит на него обиды.

— Вот ведь как иногда бывает! — всё ещё вздыхал Саим. — Меня точно молния пронзила, когда я услышал от слуг это известие. В первое мгновение даже не поверил! Но когда этот ничтожный хетт подтвердил своё намерение, да ещё смел объявить, что вы, досточтимый Азылык, являетесь чуть ли не кровным врагом царя Суппилулиумы, чьё повеление он исполняет, тут уж я так возмутился, что готов был собственными руками задушить негодяя!

«Вот и надо было это сделать!» — проворчал про себя оракул.

— Что вы сказали? — точно не расслышав, переспросил Саим, прикладывая ладонь к уху.

— Нет-нет, ничего! Я тоже дорожу вашим дружеским расположением ко мне и рад, что вы прогнали этого недоумка! — давая, знак Сейбу, заулыбался купец.

Они снова пригубили чаши.

— А чем вы так досадили кровожадному вождю хеттов, что он жаждет вашей головы? — полюбопытствовал Саим.

— Тут какая-то жуткая ошибка, — сотворив невероятно удивлённое лицо, проговорил Азылык. — Я бы очень хотел побеседовать с вашим гостем и, думаю, всё бы прояснилось.

— Я тоже этому не поверил! — изумился купец. — Потому что давно знаю вас как добрейшего человека, который и мухи не обидит! Я верно говорю?

— Конечно! Как я могу стать кровным врагом могущественного государя, за спиной которого сильное войско? Несусветная глупость! — рассмеялся кассит.

— Действительно, как? — засмеялся Саим. — Вы с нашим дорогим и великим Илией — иудеи, а они — хетты! Где Палестина и где Хатти, я спрашиваю? Где?

— Да, где? — посуровел лицом оракул.

— Вот! Я сразу же понял, что этот Вартруум малость того! — прошептал купец и выразительно постучал по своей голове. — Больше того, он назвался купцом...

— Кто назвался? — не понял прорицатель, с трудом вникая в смысл речей гостя.

— Как это кто? Он, Вартруум!

— Вартруум купец? — поморщился Азылык.

— Да, торговец мукой, и приехал её закупать у нас! Я даже хотел тебя просить помочь ему!

— Помочь ему?! — неожиданно засмеялся кассит.

— А что тут такого? — не понял Саим.

— Вартруум приехал меня убить, а ты хотел ему помочь! — будучи не в силах прервать смех, выкрикнул оракул.

Купец несколько мгновений соображал и только потом тоже рассмеялся.

— Да, вот бы насмешил всех! Но я-то, я хорош! — вздохнул Саим. — Торговец приехал покупать у нас муку, но ни разу не спросил о ценах на неё! Разве не подозрительно?

— Даже очень подозрительно! — горячо поддержал гостя Азылык. — Верить такому человеку было нельзя!

— Правильно! — твёрдо сказал Саим.

У купца слёзы блеснули на глазах. Он снова стал ругать себя за непростительную доверчивость, ибо мог сразу же распознать ужасного негодяя. Азылык, схватив руку Саима, начал его утешать, рассказывать о доброй и щедрой душе купца, которая искупает многое. Сейбу слушал все эти разговоры с бесстрастным лицом, откликаясь лишь на знаки хозяина, который заставлял его наполнять постоянно пустующие чаши. Неизвестно, чем бы закончились эти сердечные излияния, но прибежал слуга купца, известивший, что к нему пожаловали торговые гости из Палестины.

— Вот опять! — гневно воскликнул оракул. — Где они?!

— Они у ворот стоят. Как гуси, гогоча на своём тарабарском языке, они увязались за мной, хоть я и велел им дождаться господина у нас во дворе, но они точно не в себе! — сердито ответил слуга.

— Сколько их?

— Да этих бродяг пятеро! — возмутился слуга. — И все они сказываются сыновьями некоего ханаанина Иафета из Палестины, а последний якобы привечал господина моего, — доложил слуга.

— Кто меня привечал? — на мгновение задремав и очнувшись, нахмурился Саим. — Это ещё что такое?! Я быстро разберусь с этими бродягами! Хватит меня обманывать!

Он стал было подниматься, но Азылык, тотчас отрезвев, снова усадил купца.

— Одного гостя мы уже проморгали, — насторожился оракул. — Других не упустим! Пусть старший из братьев зайдёт сюда!

— Пусть войдёт! — грозно потребовал Саим.

Слуга ушёл и через минуту привёл старшего — невысокого, с худым лицом, остроносого ханаанина. Голова и шея его были покрыты платком, а всё тело до пят завёрнуто в тонкую ярко-зелёную холстину. Рыжая курчавая бородка закрывала пол-лица, и у египтян, вообще не носивших бороды, она вызывала несомненный интерес. Пришедший был немолод. Глубокие морщины прорезали его тёмную загорелую кожу, и лишь светло-голубые глаза горели, как две звезды. Путник, увидев двух почтенных господ, сидящих за низеньким столом, уставленным чашами с вином, низко поклонился, потом сделал шаг по направлению к Саиму и отвесил ещё один поклон.

— Досточтимый Саим, господин наш, я сразу вас узнал, — заулыбался он. — Вы меня, верно, не помните, я был тогда юношей, когда вы к нам заезжали и угощали нас вашими вкусными лепёшками!

— Надо же, он помнит мои лепёшки! — обрадовался купец. — Все помнят мои лепёшки!

— Как тебя зовут? — пристально всмотревшись в иудея, спросил Азылык.

— Иуда, ваша милость, — чуть выпевая слова, ответил он.

— Ты знаешь наш язык?

— вместе со мной пас овец один египтянин, он бегал за ними и болтал без умолку. И я, проработав с ним несколько лет, выучил все его слова! — с победной улыбкой отвечал он.

— Откуда ты и зачем пришёл в Египет?

— Я и мои братья из земли Ханаанской, что в Палестине. Голодно ныне у нас. Прослышали мы, что в Египте, несмотря на засуху, много хлеба, взяли всё серебро, что имел наш отец Иафет, и пришли сюда, дабы поменять его на зерно или муку. Мой отец, господин и покровитель наш, вспомнил, что когда-то проездом в нашем доме останавливался досточтимый фиванский купец Саим, о чём и я хорошо помню, мой язык ещё хранит вкус его медовых лепёшек, и, уезжая, в благодарность за гостеприимство, оказанное ему нашим батюшкой, он всем сердцем возжелал видеть любого из нас под своим кровом, ежели мы вдруг окажемся в Фивах. И такая оказия случилась, мы здесь. — Иуда изящно взмахнул рукой и снова поклонился.

— Он помнит вкус моих медовых лепёшек! — загорелся купец.

Оракул бросил на Саима строгий взгляд, умеряя его восторженный пыл. Тот было хотел уже подтвердить своё знакомство с Иудой и его отцом, но, столкнувшись с суровым ликом оракула, погрустнел, наморщил лоб, как бы с трудом припоминая давнюю историю, судорожно хлебнул из винной чаши, поперхнулся и долго не мог откашляться.

— Да, мне пришлось много поездить! В каких только дырах я не останавливался, с кем только не встречался во время пути, — вздыхая, загундосил купец. — Исаак, Авраам, Иаков, Израиль, Исмаил, сотни имён, застолий, вкусная еда, — он похлопал себя по животу. — Меня все встречали гостеприимно, потому что я всегда платил за угощение, дарил подарки и никому ни в чём не отказывал! И я всегда возил с собой медовые лепёшки, это точно! Но так сразу припомнить, что я останавливался в вашем доме? — он выпятил вперёд толстые губы. — Это очень трудно!

Саим икнул и снова схватился за чашу с вином.

— Но, досточтимый господин мой Саим, я сам хорошо помню ваш приезд и ваши весёлые рассказы о Фивах, о грубом нраве фараона Аменхетепа Третьего, ваши необычные шутки, над которыми и я тайком смеялся, хоть меня и моих младших братьев ещё не допускали к столу. Тогда шёл сезон дождей, и мы дали вам прочные овечьи шкуры, чтобы вы не промокли в дороге! Я всё помню! — воскликнул Иуда.

— Да, но... — Саим взглянул на мрачное лицо Азылыка, который сидел, прикрыв глаза, и пожал плечами. — Я не помню! Требуется время, чтобы как-то взбодрить память. Так сразу... Прошло столько лет!..

— Но, господин мой, вы должны вспомнить! — с отчаянием проговорил Иуда. — Кроме вас, мы никого больше не знаем в этом городе!

— Но почему всё время я?! Что я, один купец в Фивах?! — рассердился Саим. — Все почему-то знают только меня! А я должен потом отвечать за ваши глупости! Хватит! Надоело!

Он залпом опрокинул винную чашу, нахохлился и, перестав смотреть на иудея, задремал, опустив голову на грудь.

— А много ли серебра привезли вы с собой? — сохраняя невозмутимый вид, поинтересовался Азылык.

— Всё, что у нас было в доме, мы забрали с собой, ваша милость, — растерянно поклонился Иуда, не зная, у кого искать защиты. — Оно уместилось в одном мешке и составляет восемь мер.

Несмотря на большое количество выпитого, кассит, разглядывая незнакомца, вдруг обратил своё внимание на странное сходство его с Илиёй и задумался.

— Так вас пять братьев у отца?

— Нет, всех нас родилось у отца семеро. Но младшая сестра; Дебора, осталась дома, отец не отпустил её, боясь, что она не одолеет тяготы пути, — ответил Иуда.

— С Деборой вас шестеро, а кто же седьмой? — заинтересовался оракул.

Иуда молчал, опустив голову. Воспоминание о брате, проданном когда-то в рабство, обожгло его сердце.

— Говорите, говорите! — потребовал дядюшка.

— Был ещё один брат, но он погиб, — прошептал Иуда.

— Ну что ж, мой друг Саим не припомнил вашего отца, но я хочу, чтобы вашу просьбу выслушал первый царедворец его величества, и каков будет его приговор, так тому и быть! — Азылык поднялся. — Оставайтесь здесь, я сейчас вернусь!

Оракул прошёл в покои племянника. Второй день продолжались свадебные торжества, Илия, следивший за переменами блюд и почти не сидевший за праздничным столом, на мгновение улизнул домой, чтобы справиться о здоровье младшего сына Ефрема, внезапно захворавшего, и обнять жену Сару. В её покоях кассит его и нашёл, вызвал его в гостиную.

— В Египет пришли твои братья из земли Ханаанской, — без всяких предосторожностей сказал он.

Илия замер, вытянул голову, точно ослышался, и Азылыку пришлось повторить эти слова.

— Они здесь, в твоём доме. Старший, Иуда, в моих покоях, остальные дожидаются его во дворе. Голод привёл их сюда, они пришли купить хлеба взамен того серебра, что дал им твой отец Иафет. Они ничего о тебе не знают. Твой старый отец, отправляя их сюда, посоветовал им обратиться к Саиму, который однажды проезжал мимо и даже останавливался в твоём доме. Утром торговец пришёл ко мне, его слуга, узрев гостей, отправился за хозяином, те поплелись за ним. Так они очутились здесь. Хочешь встретиться со своим старшим братом? — оракул помедлил.

Илия несколько мгновений молчал. В последнее время он всё сильнее тосковал об отце, братьях, коих давно простил, и часто подумывал о том, чтобы самому поехать и повидать их.

— Дома осталась Дебора, — неожиданно улыбнулся он, глядя в одну точку.

— Похоже, что так.

— Мы с ней от последней жены отца, Иаили, — выдержав паузу, проговорил племянник. — Молодую мачеху братья невзлюбили, хотя она была доброй и ласковой. Но мама отцу никогда не жаловалась. А когда родился я и чуть подрос, они, чтобы досадить ей и отцу, который уделял мне больше внимания и ласки, всё своё раздражение перенесли на меня. Дразнили, шпыняли, награждали пинками и тычками, щипали, отбирали кусок лепёшки, если я выходил с ним из дома. Когда был маленький, то часто плакал и жаловался матери. Она утешала меня, просила терпеть и не сообщать отцу. Я тогда обижался, ведь мать покрывала издевательства моих братьев. Сегодня я понимаю, она оберегала меня. И действительно, братья скоро успокоились, а у матери от переживаний за меня пропало молоко, когда родилась Дебора, — Илия тяжело задышал, в его глазах появились слёзы. — Иуда со старшими братьями, оставаясь одни на пастбище, пьянствовали по целым неделям, заставляли пить младших, приводили распутных девок и вытворяли с ними такое, от чего у меня волосы вставали дыбом, — он не выдержал и заплакал. — Я должен был это остановить! Чем всё кончилось, ты знаешь.

Азылык подошёл к Илие и обнял его. Несколько минут они стояли молча.

— Ты до сих пор всё это помнишь? — удивился оракул.

Первый царедворец кивнул, достал платок, вытер лицо, шумно вздохнул, стараясь успокоиться.

— Мне, наверное, трудно будет с ними встретиться, — племянник заколебался.

— Не беспокойся, никто тебя не узнает. Во-первых, ты и братья за это время очень изменились, а кроме того, я чуть подправил их зрение. Они не узнают тебя до тех пор, пока ты сам им не признаешься, — проговорил оракул. — Тебя это устраивает?

Илия грустно улыбнулся, кивнул, встряхнул головой, точно сбрасывая последние капли сомнений.

— Пойдём!

Они вошли в покои Азылыка. Саим, сладко причмокивая, спал, прикорнув прямо у столика.

— Первый царедворец его величества фараона Египта, — представил племянника дядюшка. — Так что вы сразу же попали к тому единственному господину, кто сможет вам помочь.

Иуда застыл от неожиданности, потом низко поклонился.

— Ваше имя Илия?

Первый царедворец напрягся, словно разоблачение неминуемо, но пришедший смотрел на него с восторгом, и молодой хозяин утвердительно кивнул.

— Мы много слышали о вас, когда добирались в Фивы! — льстиво заулыбался Иуда. — Вас почитают здесь, как бога! Я так счастлив, что вижу вас! — Иуда даже вспотел, растягивая рот в улыбке. — Если б мои братья знали, что я вот так запросто разговариваю с вами, они бы, наверное, умерли от зависти!

— Помолчите! Я знаю, зачем вы сюда приехали! — нахмурившись, неожиданно строго заговорил Илия, не глядя на Иуду. — Суппилулиума, царь хеттов и наш извечный враг, послал вас, чтобы навредить нам, разузнать, где находятся наши хлебные амбары, подкрасться к ним и сжечь их дотла! Обречь и нас на голод! Разве не так? Отвечайте немедленно! Молчите?! Вы молчите, потому что я уличил вас в ваших подлых намерениях! Ваша грубая лесть выдала вас с головой! Я сразу узнал, кто вы такие!

Голос Илии накалился, он заговорил на повышенных тонах, почти срываясь на крик, и разбудил толстячка Саима, который, услышав последние слова, не на шутку перепугался, поняв, что и на этот раз ему подсунули отъявленных негодяев. Он втянул голову в плечи, точно боялся, что вот-вот прибежит палач и одним махом снесёт её.

Молчал, застыв от удивления, и оракул. Даже он не ожидал столь несправедливые речи от первого царедворца. Иуда же совсем растерялся, услышав столь неслыханное обвинение. Поняв, что судьба его висит на волоске, он упал на колени и заголосил во всю мощь:

— Но, господин наш, мы — иудеи, простые скотоводы, пришли из земли Ханаанской и никак не связаны с хеттами, а уж тем более, с их правителем, мы только хотим купить хлеба и ничего больше! Спросите тех, с кем мы прибыли сюда...

— Замолчи, негодный! — перебил иудея первый царедворец. — До выяснения того, кто вы такие и зачем пришли в Фивы, вы будете находиться здесь, в моём доме, под стражей! Я сам займусь этим расследованием! Я не стану заковывать вас в цепи, но если кто-нибудь окажет сопротивление или сбежит, наказание последует незамедлительно, я вас предупреждаю!

Он дал знак Сейбу, чтобы тот крикнул слуг, они схватили Иуду, а потом его братьев и, несмотря на их слёзные причитания, отвели всех в сарай и заперли там.

— Найдите для них десять циновок и готовьте для иудеев ту еду, которую едят все, — распорядился Илия, собрав всех слуг. — Если будут просить добавки или просто хлеба, не отказывайте. Обращайтесь с ними вежливо, но не потакая. Все иные просьбы передать мне. Из сарая никого не выпускать!

Он двинулся к выходу. Азылык с недоумением смотрел ему вслед. На пороге первый царедворец остановился и, обернувшись, с улыбкой посмотрел на дядюшку.

— Не спрашивай меня, почему я так сказал и так поступил, — вздохнул он. — Я и сам не знаю. Но ты же мудрый, правда?..

Оракул кивнул.

— А потому сам всё поймёшь... Я во дворец!

20

Всё произошло подобно вспышке молнии: он сжал возлюбленную в объятиях, их губы соединились, и горячая влага вырвалась из него, оросив её бёдра. Несколько мгновений Аменхетеп лежал неподвижно, ощущая, как его рог, знак мужской отваги и доблести, быстро сокращается в размерах, скукоживается, не желая больше поддерживать его честь. Он попробовал исправить положение, вдохнуть в себя силу, но плоть не слушалась; фараон через дух свой обратился к Исиде, богине любви, а потом к Осирису, богу природы, умоляя их обоих помочь ему не осрамиться в первую супружескую ночь, но и они остались глухи к его мольбам. Властитель простонал и покорно улёгся рядом с царицей, признавая своё поражение.

Нефертити ласково коснулась его спины, пробежав по ней холодными пальчиками, обняла мужа, нашла его губы.

— Ты плачешь? — удивилась она.

Он не ответил.

— Я люблю тебя, — прошептала царица. — Обними меня!

Аменхетеп обнял жену, их тела снова слились в одно, и постепенно её ласки помогли ему обрести прежнюю силу и уверенность. Правитель и сам этого не ожидал. Она заговорила, зажурчал нежный голосок, обращавшийся даже не к нему, а к его рожку, и он, покоряясь её ласковым просьбам, вдруг поднялся, воспрянул, и у юного супруга всё получилось.

— Теперь ты моя богиня! — восхищённо воскликнул он. — И другой никогда не будет!

Они заснули под утро, а открыли глаза уже днём, но их никто не беспокоил. Лишь Илия дожидался его пробуждения, чтобы доложить о делах, но фараон спросил: есть ли что-то срочное?

— Срочного ничего нет, ваше величество, — поклонившись, ответил первый царедворец. — Гонцы тех царей, что не смогли приехать, прислали свои подарки и поздравления, они в вашем кабинете, я составил благодарственные ответы, оставив без внимания лишь одно послание, о котором желал бы знать ваше мнение.

— Чьё? — заинтересовался правитель.

— Оно от Суппилулиумы Первого из Хатти.

— И что он пишет?

— Он поздравляет вас с восхождением на престол и изъявляет желание жить в мире с вами.

— Вот наглец! — со злой усмешкой воскликнул Аменхетеп. — А возвратить Митанни и другие земли, принадлежавшие со времён Тутмоса Третьего Египту, он не хочет?

— Об этом в послании ничего не сказано, ваше величество.

— Раз не сказано, так пусть гонец отправляется обратно! — властно проговорил властитель. — Ответа не будет!

Первый царедворец поклонился и направился к двери. Но Аменхетеп его неожиданно остановил.

— Подожди, пусть помучается немного! — вспомнив наставления своего учителя Шуада, усмехнулся властитель. — Скажи ему, что я дам ответ через час. А пока покормите несчастного! А то у них в Хатти, наверное, и есть нечего!

Шуад говорил: «Даже если ты принял решение и менять ничего не собираешься, никогда не объявляй его тотчас же, дай себе время подумать. Только полководцы, ведя атаку или оборону, имеют право на молниеносные приказы. Во всех других случаях твоё решение должно накопить свою силу и мудрость. И те, кого оно ущемляет, не станут злобствовать, ибо увидят, сколь долго ты его обдумывал».

Нефертити он нашёл в бассейне: его золотая рыбка легко скользила в прохладней голубой воде, и властитель снова восхитился изяществом и гибкостью её красивого тела. «Неужели она моя жена и любит меня так же сильно, как я её?» Фараон плюхнулся в воду и шумно зафыркал от наслаждения.

— Суппилулиума наконец-то запросил мира, — не выдержав, сообщил он.

— И что ты решил? — спросила она.

— А как бы ты ему ответила? Уходить из Митанни, Сирии и других стран, что были некогда под нашим покровительством, он не собирается, видимо, решив, что я позволю ему отнять навсегда эти земли! Но он ошибается!

— Ты уже отпустил гонца?

— Ещё нет, но я не собираюсь прощать Суппилулиуме убийство твоего отца и разорение твоей прекрасной страны!

Нефертити первой вышла из бассейна, укрылась простыней. Аменхетеп последовал за ней. Он надеялся, что это его решение обрадует царицу, она бросится ему на шею, прослезится, ведь речь шла о защите родовой чести, и он как муж митаннийской принцессы был просто обязан это сделать. Но странная тень легла на лицо жены. Она молчала, сидя на краю бассейна и неотрывно глядя на зацветающие кусты жимолости, словно не слышала его слов.

— У меня такое ощущение, что ты не очень согласна с моим мнением? — удивился он.

— Я не хочу вмешиваться в твои дела, влиять на них, как этим часто пользуются другие жёны правителей, — ответила царица.

— Но тут я хочу знать твоё мнение! Я надеюсь, ты его разделяешь, и мне приятно будет об этом услышать.

Он подал ей руку, и они не спеша стали подниматься по лестнице ко дворцу.

— К сожалению, я его не разделяю, — помолчав, ответила Нефертити.

Её ответ прозвучал подобно грому среди ясного неба. Аменхетеп обогнал жену, преградил ей путь.

— Почему?! — остановившись и повернувшись к ней, удивлённо воскликнул он.

— Как мой супруг и господин ты прав, принимая такое решение, — кротко вымолвила она. — Ты объявляешь себя защитником моей чести и жаждешь отомстить моему обидчику. Спору нет, это благородно. Но ты правитель огромной державы и обязан думать не только о чести своей жены, но и о благополучии и защите всех своих подданных. А ты этим решением обрекаешь своё государство на войну с дикими хеттами. Да, они отняли часть твоих земель, с которых ты получал дань. Но она была ничтожной. Твой отец тратил больше, вкладывая в развитие этих стран. Предположим, ты выиграешь войну, на ведение которой будут потрачены огромные средства. Но что ты получишь? Разорённые, ограбленные земли, города, деревни, которые придётся заново восстанавливать. Пройдёт много лет, будет вложено много богатств, прежде чем Митанни и Сирия начнут что-то возвращать в твою казну. И вряд ли вообще когда-нибудь это окупится. Но все расходы лягут на плечи твоих подданных. Их ты лишишь того благополучия, которое они сегодня имеют. А если ты не выиграешь будущую войну? Хетты давно воюют, они больше ничего не умеют, они готовятся к этому походу, они напитаны яростью, голодом и нищетой, у них хорошие полководцы и выносливые воины. Кто даст голову на отсечение, что война будет выиграна?.. Никто. Тогда зачем же начинать её? Разве в том мудрость правителя?.. Отца и разорённый мой дом мне уже никто не вернёт, даже поверженный тобой, мой любимый супруг, Суппилулиума. Так зачем умножать горе и обиды? Вот почему я не разделяю твоего решения.

Шуад научил его слушать. И речь жены потрясла его. Потрясла не столько своей простой логикой, опровергнуть которую фараон не смог, сколько тем, что он сам не мог додуматься до таких очевидных истин. Стоило лишь задуматься над всем этим, как и ребёнку стало бы понятно, что затевать войну глупо. Его прошиб пот: он вспомнил, что чуть не отослал гонца. А ведь эту глупость он собирался сделать, уверенный в своей правоте.

— Вы со мной не согласны, ваше величество? — смущённо улыбнувшись, спросила Нефертити.

— Нет, я согласен с тобой! — он вдруг обнял её и крепко прижал к себе. — Как я люблю тебя, если б ты только знала!

— Я хочу попросить тебя об одной услуге.

— Проси о чём хочешь, я всё исполню!

— Я хочу, чтобы мои слуги, повар и лекарь, все остались со мной, если можно...

— Конечно! — воскликнул Аменхетеп. — А разве они ещё не переселись во дворец?

— Без твоего согласия они не могли этого сделать.

— Запомни отныне и навсегда! Всей жизнью во дворце — прислугой и прочими людьми, распределением покоев, обедами, убранством дворца, его двора, садами, бассейнами — распоряжаешься только ты и никто больше. Даже моя мать и твоя сестра должна подчиняться этим решениям. Договорились?

Нефертити кивнула. В её глазах блеснули слезинки.

— Хочешь, я разгоню гарем? — неожиданно предложил фараон. — Кроме тебя, мне больше никто не нужен!

Его глаза горели неистовым огнём, а искушение было так велико, но она не поддалась ему.

— Нет, — помедлив, промолвила она.

— Почему? — удивился самодержец.

— Так принято во всех странах и при всех царских дворах. Даже мой отец, боготворивший маму, держал гарем, хотя почти не заглядывал туда. Ты нарушишь сложившиеся традиции и оскорбишь этим всех государей соседних стран.

— Хорошо, ты опять права! Но я тебе клянусь: моя нога с этого мгновения больше не переступит порога гарема! — вдохновенно выговорил Аменхетеп.

— А ты там уже был?

— Да, — смутившись, ответил он. — После смерти отца главный распорядитель провёл меня по всем комнатам дворца, рассказал об их назначении и провёл в гарем, представив евнухам и наложницам. Те сыграли для меня на лютне, довольно искусно, стоит отметить, станцевали, и я ушёл...

— И больше не заходил ни разу?

Фараон заходил туда ещё два раза. Первый — по просьбе Ов, она родила сына, назвав его Семнехка-Ра, так они уговорились ещё с Аменхетепом Третьим, и хотела бы, чтобы сын фараона получил должное воспитание и образование, а не прожил всю жизнь при гареме.

— Он мог бы править одной из провинций и участвовать в государственных делах, — добавила она.

— Я позабочусь о нём, — пообещал правитель.

Ов призывно взглянула на него, в волнении раскрыв рот, облизнула мокрым языком розовые губы. Властитель почувствовал, как жаркое облако накрыло его с головой, и он поспешил уйти оттуда.

Второй раз он заходил посмотреть на трёхлетнюю Киа, которую привёз посол из Касситской Вавилонии Мараду. Девочка ему понравилась: чёрные кудряшки, смазливое смуглое личико с блестящими бусинками глаз, алые пухлые губки. Нянька, к ней приставленная, авторитетно заявила, что через шесть лет она превратится в настоящую красавицу.

— Так ты заходил туда! — улыбнулась царица.

— Нет, — покраснев, солгал он. — Кроме тебя, мне никто не нужен!

Встретив Илию, поджидавшего его, Аменхетеп остановился.

— А как бы ты поступил на моём месте, получив поздравление от Суппилулиумы? — неожиданно спросил фараон. — Согласился бы на его предложение о мире или отверг его?

Первый царедворец задумался.

— Но я не могу представить себя на вашем месте, ваше величество, — поклонившись, ответил Илия.

— Хорошо, дай мне тогда умный совет!

Первый царедворец не сводил глаз с властителя. Он понимал, что самодержец уже принял решение и теперь лишь испытывает его. И сейчас очень важно было угадать намерение властителя.

— Я могу высказать только своё мнение, — робко проговорил иудей.

— Скажи!

— Я бы поблагодарил его за поздравление и принял бы мир, — набравшись отваги, заявил Илия.

— Почему? — тотчас спросил Аменхетеп.

— Говорят, худой мир лучше самой доброй вражды. Мы ныне богаты, как никогда, и ни к чему нам дразнить диких собак.

— А как же моя честь? Ведь захватив наши колонии, хетты нанесли нам жестокое оскорбление!

— Но разве они обогатились, завоевав их? — спросил первый царедворец. — В последние годы мы больше тратили, помогая этим странам, нежели получали взамен.

— Хорошо, отправьте Суппилулиуме Первому мою благодарность за поздравление, — согласился фараон. — Но зерно им не продавать. Или пусть платят тройную цену!

— Послы хеттов не появились, и это не случайно. Скорее всего Суппилулиума станет закупать зерно через купцов Арцавы, Киццуватны и других завоёванных им стран. Таковые купцы уже приехали и сразу запросили чуть ли не по десять караванов. Ясно, что половина отправится в Хаттусу.

— Ты ещё сделок не заключал?

— Нет, пока не будет на то вашего соизволения, ваше величество. Я даже цены не объявлял.

— Да конца сезона дождей ничего предпринимать и не будем. А заказы собирай. Как все соберём, так и будем решать.

— В Уруатри уже ныне продают по тройной цене, — заметил первый царедворец. — Купцы из Палестины и Финикии готовы давать три с половиной цены за кадь.

— Вот как?! — проговорил фараон, и глаза его загорелись. — Мы сразу выигрываем две с половиной цены?

— Моё предложение: установить четыре и начать продажу. Зерно начинает портиться, ваше величество. Его слишком много. Даже сотни рабов не успевают перебрасывать его с места на место, оно подгорает. Дикая жара стоит.

— Хорошо, продавайте по четыре! — согласился фараон.

Илия поклонился.

— У меня есть одна просьба, ваше величество.

— Говори!

— В борьбе с похитителями погиб начальник охраны нашего хлебного городка. Ценой своей жизни он перебил половину грабителей, а остальных задержал...

— Да, я знаю, — прервал его Аменхетеп, всем видом выказывая, что торопится и просит излагать побыстрее.

— Я попросил бы вашего соизволения назначить на освободившуюся должность его сына Хоремхеба. Он служил вместе с отцом, и его заслуги велики. Могу даже сказать, что это он один перебил половину грабителей...

— Вот как? — удивился правитель.

— Он попадает в гранат со ста шагов, ваше величество! — обрадованно добавил Илия.

— Надо же! И сколько ему лет?

— Он на два года старше вас.

— Тогда представьте мне как-нибудь нового начальника охраны вашего хлебного городка!

— С удовольствием, ваше величество! — заулыбался Илия, поклонился и ушёл. Правитель остался им доволен. Тихо и незаметно этот иудей принёс его дому несметные богатства и ничего не просит взамен.

«Поистине бесценный слуга и к тому же весьма не глуп. А взамен неожиданно свалившегося на мою голову богатства на берегу Нила, на полпути к Мемфису, можно выстроить целый город, подобно Фивам, — вдруг подумал властитель. — Столица уже вся застроена. Ныне негде даже поставить две статуи — Нефертити и мою. Не на окраине же, как предлагает Джехутимес. Пусть даже наши скульптуры, подобно воротам, как он хочет, будут встречать каждого путника, въезжающего в Фивы. Я вовсе не хочу быть мраморными воротами для всякого сброда, шастающего туда-сюда! Как говорит Шуад: „Каждый строит себя, как отдельную страну, но немногие добиваются её признания". Я же добьюсь этого!»

Шуад собирался во дворец — самодержец пожелал возобновить с ним прежние занятия, — когда храм Амона-Ра неожиданно посетил Верховный жрец.

— Ты куда-то спешишь? — удивился он, сделав вид, что ни о чём не знает.

— Да, на встречу с его величеством.

— Вот как? — Неферт изобразил изумление на лице. — Странно, что он снова вспомнил о тебе!

— Наш правитель ещё молод и хочет расширить свои знания. Что ж тут странного? — скрывая своё раздражение, проговорил жрец.

— Когда он был царевичем, а ты жрецом одного из храмов и его наставником, такие отношения соответствовали нашим традициям, но сейчас твой ученик стал фараоном, и он должен постигать истины либо из моих уст, либо от человека, которого мы специально выберем для этих целей. Поэтому, прежде чем соглашаться на предложение его величества, ты обязан был переговорить со мной! — не тая презрения, внушал ему Неферт.

— Разве я как жрец главного храма Фив не могу стать таким специальным человеком? — удивился Шуад.

— Я знаю, ты и раньше внушал царевичу крамольные мысли! Являясь настоятелем главного храма, ты сеешь вокруг себя ересь и неуважение к нашим богам, а потому, если б не заступничество фараона, я бы давно выгнал тебя отсюда! Я проклинаю тот день, когда ты чёрным аспидом вполз в моё сердце и свил там своё гнездо! Я проклинаю тот день, когда я сделал тебя настоятелем этого храма! Я проклинаю тебя! Ты единственное ничтожество в нашей священной среде, каковое грязнит сам воздух великих храмов и чьё разнузданное бесстыдство я вынужден сносить против своей воли! Я удивлён только одним: как великие Осирис и Сет не лишат тебя жизни, но думаю, рано или поздно это случится! — побагровев и трясясь от гнева, вымолвил Неферт.

Шуад лишь усмехнулся в ответ.

— Если вы, ваша милость, считаете, что я не имею права наставлять его величество, то как Верховный жрец скажите ему об этом сами, а я как верноподданный нашего самодержца не могу не явиться к нему в назначенный им же час. Что же касается воздуха и моего бесстыдства, всех этих ваших пустых, давно проеденных муравьями слов, то я вас презираю не меньше и умирать не собираюсь лишь по одной причине: не хочу доставлять такому тупейшему существу радости! — выпалил Шуад и тотчас сам испугался столь смелого выпада.

Верховный жрец, сжав тонкие извилистые губы, несколько мгновений испепелял ненавидящим взглядом дородного жреца и, казалось, готов был наброситься на него с кулаками. Они впервые столь откровенно объяснились, и оба были потрясены как своей несдержанностью, так и злобой, которая жила в них, ибо каждый помнил завет Птаха, бога искусств и мудрости: «Не посей в себе злобу, вырви её с корнем, очисти себя от неё, и боги услышат твои молитвы». Разве они могут после этого быть жрецами?

Судорога передёрнула лицо Неферта. Он резко развернулся и вышел из храма.

Они начали враждовать с того самого момента, когда Шуад стал давать уроки наследнику. Яркая речь, произнесённая однажды в центральном храме Амона-Ра, чьим жрецом являлся Шуад, в присутствии Аменхетепа Третьего, и решила его судьбу. Фараон, послушав его, подозвал к себе и сказал: «Завтра явишься во дворец». Спросить разрешения у Неферта он не удосужился, и тот затаил злобу. Несколько раз Верховный жрец пытался отобрать у Шуада храм Амона-Ра, наговаривая на жреца, но Аменхетеп Третий лишь кривился и тяжело вздыхал.

— Оставь ты этого толстячка в покое, мой сын в восторге от его разговоров, я сам даже прихожу его послушать! Что он тебе дался?! В твоём подчинении тысячи жрецов! А этот Шуад безобиден, как гусеница. Лишь прожорлив не в меру! — Аменхетеп рассмеялся, и Неферт на время успокоился.

Теперь он проигрывал схватку за влияние и на нового фараона, а потому и отважился открыто бросить вызов. Терять было уже нечего. Впрочем, и Шуаду тоже.

Фараон снова опоздал на пять минут, однако на этот раз они расположились в прежней комнате для занятий, выходящей к бассейну. Правитель пришёл загадочный и окрылённый.

— Умный живёт не для себя, однажды сказал Шуад, и я это запомнил! — с порога произнёс Аменхетеп, проходя в комнату. — Как «Книга истин», пополняется?

— А как же! Мне с востока привезли одну непростую истину, ибо она сравнима с загадкой. Один восточный мыслитель говорил: «Слава и позор подобны страху». Любопытно, правда?

— Но почему? — удивился фараон.

— У него есть объяснение. Славу приобретают, испытывая страх, но и теряют, то есть позорятся, испытывая его же. По-моему, очень мудро.

— Может быть, — подумав, ответил правитель. — Когда в прошлый раз вы предложили свергнуть всех богов и поклоняться только одному Атону, поверьте, я тоже испытал страх, — он усмехнулся.

— Признаю, ваше величество... — вздохнул Шуад.

— Что вы признаете?

— То, что не все мысли греют. Бывает, что и обжигают.

— Да, вы правы. В тот день она меня обожгла. Прошло несколько дней, ожог затянулся, но ваша мысль не погасла, а стала понемногу греть-пригревать, и однажды мне подумалось, что она чего-то стоит. Как считаете?

Жрец, не ожидавший такого признания, долго смотрел на самодержца, точно проверяя, шутит властитель или нет. Но, удостоверившись, что фараон спрашивает всерьёз, закивал головой.

— Да-да, я считаю...

— Что?

— Я считаю, мы должны, то есть вы должны это сделать, и человечество оценит этот подвиг! — зашептал он. — Врагов будет много, но вы молоды, а молодость победить нельзя, это невозможно!

— Что ж, посмотрим. Но мы построим новый город, перенесём столицу туда, назовём её именем Атона, выстроим там только его храмы, но не будем в прежних городах сносить старые и запрещать старых богов. Они сами постепенно забудутся.

— Да! Это прекрасная мысль! Новое в новом! На простор! Убежать из этого душного, пропитанного жареным луком города! Пусть Неферт охраняет своего Амона!

— Только не надо сталкивать людей между собой! — предупредил жреца Аменхетеп. — Я хочу, чтобы эту идею разделяли все!

— А все её и будут разделять! Мы научим жрецов, они станут рассказывать об Атоне, о его светоносной силе, энергии, мощи и доброте. Атон единственный, кто борется с тьмой, она боится его, он рождает к жизни всё: от травинки до человека! Он согревает моря и океаны, гонит облака и тучи. Без него нет жизни на земле!

— Вам придётся создать книгу истин Атона. Книгу нравственных истин. Она должна быть проста и в то же время проникать в душу, заставлять задуматься. «Когда я был мал и неопытен, то блуждал чаще всего во тьме, не подозревая, что рядом есть свет, стоит только протянуть руку и свершить малое усилие над собой» и так далее, это, по-моему, из вашей книги?

— Из моей.

— Вот так же надо написать книгу истин Атона. Мы посадим переписчиков, чтобы каждый имел её у себя дома, перечитал днём, вечером при лампаде, перед сном, утром на свежую голову, чтобы он знал её наизусть. Но она должна быть написана так, чтобы её хотелось перечитывать всегда и всем. Напишете, Шуад? — властитель почему-то хитро улыбнулся.

— Да, я постараюсь!

— Ну вот когда напишете, тогда и начнём строить новый город, — объявил фараон.

— Но на это уйдёт не один год.

— Вот и хорошо. Не будем торопиться.

Жрец удивлённо смотрел на властителя.

— Вы с чем-то не согласны?

— Нет-нет, я согласен! Вы правы! Такая книга нужна! Я готов даже пожертвовать своими истинами, если они подойдут...

— Нет, они должны быть проще! — загоревшись, перебил самодержец. — Без всяких загадок! Должно быть написано примерно так: «Если у тебя две лепёшки и ты собрался их съесть, чтобы набраться сил, но рядом с тобой голодает твой ближний, поделись с ним, и Атон вознаградит тебя, ибо доброе дело всегда вознаграждается». Я, конечно же, говорю плохо, но ты изложишь это красиво, тонко, поэтично, однако не затуманивая смысла. Необходимо также написать ряд молитв в честь Атона, простых, искренних и понятных каждому. Ты согласен со мной?

Шуад кивнул.

— Ну вот и хорошо. Я даже готов освободить вас от поста главного жреца храма Амона-Ра. Неферт несколько раз предлагал это мне со всякими нелестными для вас доводами, но я не обращал на них внимания, но сейчас я бы хотел, чтобы ничто не мешало вашей работе. Вы будете всем обеспечены, как мой наставник и учитель, и я бы желал только одного, чтобы как можно скорее эта работа была тобой закончена. Как, не будешь возражать?

— Нет! — помедлив, твёрдо ответил жрец. — Надоел мне своими заботами Неферт! Хоть рожу его противную видеть не буду! А то замучил он меня своими глупыми рассуждениями!

— Тогда договорились! Будем время от времени встречаться. Вы будете извещать меня, как идёт работа. Мы должны сделать всё, чтобы новый бог полюбился всем!

Шуад поклонился. Их взгляды на мгновение встретились, и жрец неожиданно увидел перед собой не мальчика, а молодого крепкого мужа, знающего, чего он хочет.

Сыновья Иафета уехали через три дня. Илия одарил их повозкой зерна и приказал своим слугам тайно положить на дно их мешков всё привезённое ими серебро.

— Если вы вздумаете приехать снова, то я бы хотел, чтобы вы привезли младшую сестру Дебору, — сухо сказал им на прощание первый царедворец. — Приедете без неё, не получите и горсти зерна. Вам понятны мои условия?

Иуда покорно склонил голову, мечтая лишь об одном: поскорее выбраться из Фив. На первой же стоянке, помолов немного зерна и пожарив лепёшки, они открыли свои мешки, и каждый нашёл в своей торбе по серебряному блюду и сосуду. Когда братья собрали их вместе, то оказалось, что всё зерно каким-то чудом им досталось бесплатно.

— Нехорошо, если первый царедворец обнаружит, что мы забрали всё серебро обратно, — обеспокоенно проговорил один из братьев. — Может быть, отвезти его в Фивы?

— Он сам отдал его нам, — подумав, сказал Иуда.

Братья удивлённо посмотрели на него.

— Но зачем?

— Если б я мог объяснить поступки этого странного человека, то давно бы объяснил, но я сам не понимаю. Ведаю лишь, что он очень хочет, чтобы мы вернулись и привезли с собой Дебору. Может быть, тогда он и назначит всем нам наказание, — жуя горячую лепёшку и запивая её водой, побледнев, вымолвил Иуда.

— Но почему?! — в голос воскликнули братья.

— Если б знать, если б знать, — нахмурившись, вздохнул Иуда, теребя курчавую бороду.

Перед отъездом ему приснилось, что он превратился в рыбу и сразу же попал в сети. Он уже услышал потрескиванье костра, шипение масла на большой сковороде. Он забился изо всех сил, понимая, что через мгновение будет зажарен и съеден, но чьи-то крепкие пальцы впились в его жабры и не выпускали. Пахнуло горьким дымком, рот опалила горячая пелена воздуха, идущая от костра, пальцы разжались, он полетел, предчувствуя скорый конец, и проснулся. Прошла неделя, но страшный сон не отпускал. Вот и сейчас он нечаянно вспомнился, и сердце тревожно сжалось: Иуда знал, что возвращаться всё равно придётся.

Часть вторая

УГОДНЫЙ АТОНУ

1

Прошло ещё пять лет, прежде чем Аменхетеп решился объявить своим подданным имя одного главного бога — Атона. Почти столько же времени потребовалось на то, чтобы Шуад написал наконец «Книгу истин Атона», а верные слуги фараона нашли удобное место для возведения нового центра всей державы и начали потихоньку его строительство. Властитель пожелал, чтобы новый город располагался обязательно на Ниле и где-то посредине между старой столицей, Мемфисом, и Фивами. И такой береговой изгиб, удобный для строительства города, был найден в трёхсот километрах от Фив. Властитель сам съездил на местах будущей стройки, прошёлся вдоль воды. Нил делал поворот, образуя большую бухту с несколькими островами рядом с берегом. Начиналось утро. Голубые краски небесного океана медленно перетекали в зелёные и опаловые тона, а огромный красный диск солнца, напоминавший чем-то праздничный выезд бога Атона на огненной колеснице, поднимался на небосклоне. Зрелище настолько захватило самодержца, что несколько мгновений он стоял не шелохнувшись.

— Да! — опомнившись, восхищённо сказал он. — Здесь! Город должен быть возведён здесь! И назовём мы его Ахет-Атон — горизонт Атона!

Через две недели сотни рабов и ремесленников на судах и лодках устремились на новое место, и сразу же вдоль берега Нила началось возведение царского дворца, одна длина которого насчитывала почти полторы тысячи шагов. Предполагалось также устройство висячих садов, большого парка с тенистыми миртовыми рощами и цветниками, бассейнов, открытых и крытых галерей с колоннами, стелами, закрытых дворов и двориков с фонтанами, беседками, летних кабинетов, больших и малых залов с росписями и статуями. Этот дворец соединялся подвесным крытым мостом с другим дворцом, жилым, где находились спальни, туалеты, столовые, кабинеты и залы для приёмов. В центре моста было предусмотрено «окно явлений», где правитель мог бы показываться народу в торжественные и праздничные дни. Свой дворец в Фивах Аменхетеп Третий строил из сырого кирпича, свою крепость в Ахет-Атоне юный властитель приказал возвести из природного камня — мрамора, туфа и гранита, — который надлежало потом опытным мастерам огранить и отполировать.

За пять лет правитель возмужал, вытянулся, превратившись из худенького паренька в крепкого юношу с шелестящими ресницами и тёмно-зелёным бархатным взором. Казалось, его лицо ещё больше удлинилось, широкие губы стали изящнее и строже. Когда они вдвоём с царицей появлялись на званом обеде или всеобщем празднике, то гости и горожане не сводили с них восхищенных глаз, радуясь красоте фараона и его супруги.

Фараон также пожелал, чтобы везде, где надлежало стоять его скульптурам, с ним соседствовал бы лик Летящей Красоты — Нефертити. До этого никто статуи своих жён в храмах и на площадях не выставлял. У Шу ад а от всех нововведений фараона перехватывало дыхание и замирало сердце. Ещё при Аменхетепе Третьем жреца за такое вольнодумство могли выслать из столицы, прознай об этом Неферт и пожалуйся правителю.

— Ты чем-то недоволен, Шуад? — заметив его кислую гримасу, однажды спросил фараон.

— Знаю одно: Верховный жрец сойдёт с ума от всего, что вы задумали, ваше величество, а меня всегда будет мучить совесть, ибо даже своему заклятому врагу я бы не пожелал такого конца; и мне почему-то жалко нашего старейшину. Время его давно закончилось, а он этого не понимает.

— У тебя слишком чувствительное сердце, Шуад, — усмехнулся самодержец.

Неферт и сам чувствовал: что-то готовится. Шуад, уходя из дома, прятал «Книгу истин» в тайник, ибо наушники Верховного жреца рыскали повсюду, как шакалы, прошаривали его комнаты, пытаясь через него узнать, что задумал властитель. Хаарит с Суллой пророчили великие перемены. Неужели фараон польстился на речи этого толстого мыслителя-недоумка и задумал единобожие? Старейшина жрецов не верил, что самодержец отважится на столь дерзкий шаг. Не выдержав, он напросился даже на приём к царице, пытаясь осторожно проведать, почему строится царский дворец на берегу Нила рядом с Гермонтисом, городком чуть выше по течению. Его наушники съездили и туда, а приехав, выпучив глаза, взахлёб рассказывали не только о дворце, но о новых храмах, особняках, вырастающих в целые городские кварталы. Жреца также интересовало и то, почему властитель не призывает его к себе каждую неделю на обед, как это делал Аменхетеп Третий? Суть не в обедах, но старейшина жрецов обязан встречаться с правителем. Вопросов у него накопилось немало, а Нефертити, как рассказывали многие, имела большое влияние на мужа. Однако откровенной беседы и с ней не получилось.

— Я только что родила принцессу Меритатон, и все заботы сейчас о нашей малышке, — прервав жреца, с грустной улыбкой ответила она. — Я супруга почти не вижу и не знаю его планов! А новый дворец на Ниле мой супруг, быть может, строит для отдыха. Фивы стали слишком тесны. Но я обязательно попрошу его, чтоб он принял вас и поговорил с вами.

Царица лукавила. Она знала обо всём, что происходит, и даже принимала участие в планировке нового дворца и самого города. Она оказалась неплохой рисовальщицей, набросав тонкой кисточкой из волокон пальмового дерева несколько изящных акварелей будущего сада в Ахет-Атоне: лёгкие беседки в виде цветков лотоса и круглые залы с колоннами, из которых можно было спускаться прямо в бассейн. Эти красочные рисунки так восхитили фараона, что он приказал строителям воспроизвести их в точности. Нефертити первой прочитала «Книгу истин Атона», которую составлял Шуад, и внесла много исправлений, согласившись с мужем в главном, что она должна быть проста и понятна всем без исключения.

— Проста, но не примитивна, — добавила она, разговаривая со жрецом. — Необходимо, чтобы люди, читая эти истории, получали бы и добрый совет, и утешение, и умный разговор, и разгадку многих тайн. Вот вы пишете: «Видели ли вы, как страдает ласточка, найдя своё гнездо разорённым? Её горе в диком крике, в неистовом полёте, она страдает движениями, но они так красивы, что мы восторгаемся ими, не понимая, что заключено в них. Мы восторгаемся тем, как страдает эта маленькая птичка. Значит, и в горе может быть своя красота. Научиться этому нельзя. Изящество и красота заключены в нашей душе. Пытайтесь распознать её в себе, заботьтесь о ней, как садовник ухаживает за молодым деревцом в своём саду, и ваши труды будут вознаграждены». Начало и середина, Шуад, очень хорошие: и красота может выражать горе. Такие простые примеры и нужны, а вот концовка не совсем ловкая. Надо подумать, как иначе разгадать этот пример. И хорошо, что вы пошли по пути сочинения таких небольших притч. Но не все они равноценны. Не все...

Шуад и сам это понимал, но довершить эту работу ему не хватало дарования. Он мог придумать короткие мысли, максимы, но чтобы сочинять притчи, требовалось что-то ещё. Ему не хватало воображения, фантазии, смелости, отваги. Фараон же, прочитав книгу, остался ею доволен. Нет, кое-где он требовал подправить, дописать, но в целом книга ему понравилась.

— Это то, чему все должны поверить! — наморщив лоб, вымолвил он. — Что есть истина? Хороший вопрос! Вот пусть и думают: что есть истина?

— Но ваша супруга прочитала книгу, и многое ей показалось ещё сырым, не готовым... — пробормотал жрец.

— Жена судит тебя слишком строго, — успокоил его властитель. — Она, конечно, большая умница, но книга нужна сейчас, а не завтра. Уйму времени займёт переписка, разучивание молитв, текстов. И потому у тебя ещё в запасе только месяц! Запомни!

Шуад кивнул.

— У меня к тебе есть одна просьба, — фараон задумался. — Я хотел бы сменить имя.

— Имя? — удивился жрец. — Но ведь его носил не один твой предшественник. Так именовалась целая династия. Аменхетеп Первый, Второй, Третий, ты, мой господин, — Четвёртый...

— Я знаю, Шуад, но Аменхетеп означает: «Амон доволен». Как я могу продолжать носить это имя, если мы меняем самого бога, если теперь Атон станет нашим верховным божеством? Что скажет мой народ, когда я буду призывать его поклоняться Атону? Он скажет так: правитель заставляет нас почитать Атона, а сам носит имя Амона. Разве я не прав?

— Да, вы правы, ваше величество, — помолчав, согласился Шуад.

— А коли ты согласен, я хочу с тобой посоветоваться. Я придумал себе новое имя, и мне нужен твой совет. Я хочу, чтобы впредь меня все именовали Эхнатон!

— «Полезный для Атона», — расшифровал Шуад.

— Да, полезный для Атона. Новая столица Ахет-Атон, а её правитель Эхнатон! Хорошее созвучие! — радостно воскликнул властитель. — Это тоже что-то значит!

— Да, хорошее.

— Ты одобряешь?

— Мне нравится.

— Прекрасно! Дворец почти готов, можно переезжать. А для этого надо предусмотреть всё, каждую мелочь! — фараон в волнении расхаживал по тронному залу, где происходил разговор. — Надо предусмотреть даже то, что ныне кажется невозможным. Но правитель обязан знать всё наперёд. Обязан знать!

— Вас что-то тревожит, ваше величество? — не выдержав, спросил Шуад.

— Да, — помолчав, отрывисто сказал фараон. — Я постоянно думаю, верно ли поступаю, разрушая всё, что создавали мои предки. Ту стройную систему богов, которая незыблемо поддерживала все предыдущие династии. Ведь я одним махом сметаю всё, чему не одно столетие поклонялся мой народ. Поймёт ли он меня, поддержит ли? А вдруг мы с тобой ошиблись? Вот что меня мучает уже вторую неделю. Я даже стал просыпаться по ночам, как мой отец, и ходить по дворцу, как привидение. Жена пугается. Может быть, я взвалил на себя задачу, которая мне не под силу? Скажи, Шуад? — в его голосе прозвучала растерянность, а в глазах вдруг промелькнул щенячий страх. — Меня сжигают эти сомнения изнутри, и я не знаю, что делать! Город мы обязательно построим, но вот перемена главного бога и постепенное введение единобожия так ли уж всем необходимы?

Жрец никогда ещё не видел правителя, раздираемого такими муками. Казалось, скажи ему сейчас о том, что и он, Шуад, так же в этом сомневается, фараон тут же бы всё разрушил. Но теперь жрецу уже хотелось увидеть, как его книга станет вещим словом и откровением для тысяч сограждан.

— Нет, ваше величество, нельзя отступать от того, что задумали! — с жаром проговорил Шуад. — Ведь Атон верит в нас, ждёт, что мы, выбрав его, не отступимся! Джехутимесу уже создал величественные статуи нашего бога, город почти построен, книга написана! Нет, мы уже не можем отступить! Да и как же иначе свалить Неферта?! Я узнал: ему приносят часть подношений! Его семья, братья, сёстры, племянники и племянницы из бедняков превратились в богачей, и теперь клан Верховного жреца самый состоятельный в Фивах. За счёт казны построены уже десятки их особняков, разрастаются хозяйства, у каждого не по одной отаре овец, коз, буйволов, они жиреют за счёт вас, ваше величество! И будут жиреть!

Лик фараона потемнел, посуровел.

— Хорошо! Не отступим!

Едва ушёл Шуад, как правитель тотчас вызвал к себе двух своих доверенных людей: начальника колесничьего войска, мужа кормилицы, тридцатишестилетнего Эйе и вновь назначенного им военачальника лучников и пешцев, главнокомандующего всеми войсками девятнадцатилетнего Хоремхеба. Эйе служил ещё отцу и, принеся присягу его сыну, показал себя как преданный и талантливый полководец. Хоремхеба самодержцу рекомендовал Илия. Юноша был сыном одного из умерших царедворцев. Илия же первый заметил его необыкновенные воинские дарования, рекомендовал его фараону, и тот, убедившись в их совершенстве, вскоре назначил его военачальником лучников, а потом и всех пешцев.

Оба полководца явились. Фараон, волнуясь, покинул тронное кресло и подошёл к ним. Те склонили головы. Большие глаза правителя наполнились дружеским огнём. Правитель сначала положил руку на плечо Эйе, потом сжал руку Хоремхеба.

— Я как-то говорил вам, что задумал перевернуть старый мир! — торжественно объявил самодержец. — Египет существует более трёх тысяч лет, и эта вековая пыль мешает мне свободно дышать. Хочется впустить в наши жилища побольше света и свежего воздуха! — он вдруг рассмеялся своей же фразе. — Да, я хочу построить новый город, утвердить нового бога, изменить наши отношения друг с другом, начать жить проще, свободнее. Я расскажу вам о своих переменах всё подробно, но мне будет нужна ваша поддержка, вы — моя опора, как и многие другие. Мы вместе?

— Мы всегда будем вместе, ваше величество! — осторожно ответил Эйе, мало что поняв из сообщения правителя.

— Мы поможем вам, ваше величество, перевернуть этот мир! — восторженно сказал Хоремхеб.

Неферт, получив приглашение от фараона, обрадовался: видимо, царица сумела-таки внушить мужу, что не след ссориться с Верховным жрецом, и мальчишка её послушался. Смешно даже подумать о том, что почтенный мухе, великий мудрец и настоятель главного храма сам ищет встречи с семнадцатилетним сосунком, пусть даже тот и зовётся правителем.

Ищейки главного жреца всё же вызнали, чем занимается Шуад втайне от всех. Когда тот, набив брюхо, захрапел прямо за столом посредине жаркого дня, оставив папирусы на столе, служки на цыпочках пробрались к нему в дом и в течение часа читали его мерзкую «Книгу истин Атона». Всю рукопись просмотреть им, конечно, не удалось, но зато многое прояснилось: Неферт узнал, что замышляет фараон, подученный этим самоуверенным негодяем, которого он сам когда-то создал. Верховный жрец разрушит эти коварные умыслы, не даст самонадеянному мальчишке уничтожить то, что строилось веками, в том числе и его предками. Придётся поставить правителя на место, дать понять, что стоит старейшине рассердиться, он восстановит против фараона всех жрецов во всех храмах, по городам и весям быстро разнесётся молва, что Амон недоволен новым царём, и тысячи граждан вместе с рабами тотчас поднимут бунт, с каковым не справится ни одно войско. А можно всё сделать и по-другому, по-семейному: тихо, без шума. Часто случается, что занемог властитель и в одночасье его не стало. Народ погорюет неделю-другую, а потом выберет нового. Таков неумолимый закон жизни. А законы диктуют боги. Секрет лишь в том, что одни знают язык небожителей, а для других он недоступен. Аменхетеп Четвёртый, видно, ещё слишком юн, чтобы его понимать.

Правитель принял Верховного жреца в тронном зале, сидя в кресле фараона на возвышении, в парадном облачении. Неферт поклонился. Обычно отец сходил с кресла, целовал ему руку и возвращался на своё место. Но сейчас самодержец не шелохнулся. Неферт это отметил и помрачнел. Но кресло для жреца всё же стояло, тут государь проявил деликатность.

— Присядьте, Неферт.

Главный настоятель сел в кресло. Его широкоскулое лицо с небольшими светлыми глазками напоминало застывшую глиняную маску. Резкие морщины прорезали тяжёлые щёки, узкие извилистые губы были плотно сомкнуты. Вид кулачного бойца, готового к бою. Аменхетеп даже на мгновение оробел, не зная, как начать разговор, который, судя по всему, его собеседнику придётся не по душе. Он отдал приказ Хоремхебу держать под наблюдением дом Верховного жреца и его ближайших родственников, дабы по первому знаку самодержца арестовать их в любой час. Шуад же обещал добыть свидетельства казнокрадства Неферта. Несколько лет назад ему удалось внедрить своего доверенного человека в ближайшее окружение Верховного жреца, и тот уже располагал неопровержимыми данными о присвоении им большей, чем положено, части храмовых сборов.

— Вы недавно приходили к моей супруге и задавали ей разные вопросы, на многие из которых она не могла ответить, и потому я пригласил вас, чтобы удовлетворить ваш интерес, — властитель неожиданно улыбнулся. — Но что-то, я надеюсь, вам всё же известно? Ведь вы заимели не один десяток тайных слуг, которые постоянно следят за всеми, наушничают, обыскивают жилища тех, кто вам неугоден, и я только диву даюсь, как это я позволял столько времени не уважать меня! Позволял так по-скотски себя вести моему подданному в моём государстве! Или, быть может, вы возомнили себя новым богом, Нефертом-Ра?

Верховный жрец побагровел, поднялся с кресла, всем своим видом выказывая возмущение.

— Я пришёл сюда не для подобных оскорблений! — брызгая слюной, выпалил он.

— Сядьте, когда с вами разговаривает фараон! — жёстко осадил гостя властитель, и Верховный жрец, пожевав губами воздух, сел на место. — Это ещё не всё, что я собирался вам сказать. Я также знаю, что вы присваивали себе часть тех приношений, которые должны были отправляться ко мне во дворец...

Старейшина жрецов дёрнулся, точно кинжал вонзили в его сердце.

— У меня есть свидетель, Неферт, он ваш ближайший помощник, — предупредил его протест самодержец.

— Кто он?! — прохрипел Верховный жрец.

— Всему своё время. На суде он выложит все обвинения. Но уже сейчас я знаю, что за мой счёт ваши братья и племянники выстроили себе дворцы и палаты. Настала пора всё вернуть, Неферт, или тебя ждёт суровое наказание.

Губы жреца задрожали. Он стиснул подлокотники кресла, наклонился вперёд, выслушивая страшные обвинения властителя. Да, иногда он что-то брал: с десяток овец, коз, буйволов, когда их пригоняли стадами. Да, помогал родным, одаривая их всем, что имел, но так поступали все. Зато Верховный жрец ничего не брал себе. Он нищ. Он по пять лет носит одни и те же сандалии, сам сшивая разрывы, хотя полагается менять обувь каждый год. Сколько добра из казны фараона он сберёг, будучи бережливым по природе! Кто-то подсчитал это? И в итоге останутся крохи, которые Неферт взял без разрешения, хотя жрец не сомневался: обратись он с любой просьбой к Аменхетепу Третьему, тот никогда бы ему не отказал, хоть потом и упрекал его в расточительстве. Но это случилось, когда старейшина вознёс мерзкого Шуада, и тот, проникнув в дом самодержца, стал втаптывать его в грязь и настраивать против него старшего и младшего правителей. И вот своего добился. Неферт уже хотел всё это изложить властителю, но царь резко вздёрнул вверх руку, запрещая гостю что-либо произносить, и тот, с трудом переборов волну ярости, повиновался.

— Не стоит оправдываться, я перестал вам доверять, уже не чтимый мною Неферт!

— Я знаю, что вы задумали! — не выдержав, бросил в лицо повелителю Неферт. — Но я не допущу возвышения Атона! Народ верит в Амона-Ра и не допустит святотатства!

— Я рад, — Аменхетеп неожиданно стащил с головы парадный головной убор, пригладил рукой мокрые волосы, отложил в сторону скипетр и взмахнул кнутом. Он со свистом рассёк воздух.

В глазах Неферта вспыхнуло недоумение, потом промелькнул страх.

— Чему вы рады?

— Рад, что не надо ничего объяснять. Итак, вас и всех ваших сестёр, братьев возьмут под стражу. Имущество опишут. Оно пойдёт в казну. Потом суд, мной назначенный, признает вас виновным и приговорит к смертной казни. Тысячи египтян увидят, как вору отрубают голову...

— Но я Верховный жрец!

— Вы вор!

— Я — Верховный жрец, — упавшим голосом повторил Неферт.

— Вы были им, только и всего. Шуад подробно напишет ваше горькое признание, и это, кстати, поможет нам утвердить главным богом Атона, поскольку Амон-Ра покрывал ваше воровство! Видите, как всё удачно складывается. Так что вы даже помогли нам! — фараон неожиданно улыбнулся. — Мне остаётся только вызвать слуг и заключить вас под стражу. Мои люди уже находятся у домов ваших сестёр и братьев и ждут моих указаний.

Неферт, округлив глаза, пристально смотрел на правителя. Кажется, только сейчас он понял, что этот мальчишка давно всё рассчитал и загнал его в западню.

— Вы не сделаете этого! — прошептал жрец.

— Увы, другого выхода нет.

— Выход всегда есть, если он кому-то необходим, — опустив голову, пробормотал Неферт.

— Какой же?

Верховный жрец несколько мгновений молчал, не поднимая головы и чуть покачиваясь в кресле. Было видно, сколь нелегко ему выговорить то, о чём думает.

— Я знаю, вы ждёте от меня признания и поддержки ваших планов, — еле слышно выговорил Неферт. — Ведь так?

Фараон не ответил.

— Я готов... — приверженец Амона-Ра запнулся, помедлил. — Я готов поддержать всё... перемены, ваше величество. Я только не хочу быть Верховным жрецом и сам уйду, уступив этот пост кому угодно и обещая никогда не хулить сделанное вами, а наоборот, одобрять. Думаю, что такой исход наших отношений лучше, нежели моя казнь, ибо все поймут это как моё несогласие с переменой главного божества. Вор из меня никудышный. Все люди знают, что я всегда был нищ, ходил в одном рубище, помогал беднякам, а за одну овцу или козу, за горсть зерна или луковицу Верховного жреца не казнят. Многие мои последователи восстанут после казни. Большая кровь прольётся. Я этого не хочу. Да и вы этого не хотите, ваше величество, иначе бы давно взяли под стражу, а не вели тут со мной эти беседы о моих винах, кои того не стоят. Впрочем, решайте сами, мне уже всё равно. Я устал. Мой век закончился...

Неферт умолк, и фараон долго молчал, глядя на него. Ему вдруг стало жаль Верховного жреца. Он, может быть, не так умён, как Шуад, но у него хватка льва. Вот кто бы в течение полугода сделал весь народ приверженцами Атона. Небескорыстно, конечно. Но кто знает, возможно, это стоило бы даже дешевле.

— Хорошо, так и решим. Но если вы осмелитесь обмануть меня, то я не пощажу ни вас, ни ваших родных! — твёрдо заявил Аменхетеп.

— Я не Шуад, я никого и никогда не предавал, — негромко обронил Неферт, и эти слова, как горсть камней, упавших в гулкий пустой колодец, отозвались в душе властителя.

2

Подходил к концу шестой год засухи, и хлебные караваны день и ночь караулили у ворот хлебного городка, ожидая, когда подойдёт их очередь получать зерно. Илия не спешил наполнять мешки каждого верблюда, тщательно проверяя купцов, иногда даже посылая гонцов в Финикию, Сирию и Палестину, чтобы проверить подлинность их рекомендаций и целей. За эти пять лет ему не раз пришлось столкнуться с обманом, когда проданный хлеб подлые коробейники потом перепродавали втридорога, наживаясь и позоря честное имя египетских торговцев.

Фараон уже объявил о переносе столицы в Ахет-Атон, о верховенстве бога Атона, храм которого был спешно выстроен в Фивах, и даже о перемене своего имени. Народ роптал. Стоны и плач доносились от стен Карнакского храма, главного прибежища прежнего «визиря бедных» Амона-Ра, который теперь терял своё положение «царя божеств». Правитель направил гонца с посланием к Неферту, напомнив ему, что тот обещал поддержать эту перемену. Старейшина жрецов сдержал своё слово, выступил с одобрением действий самодержца, пытаясь успокоить своих сторонников, объяснив, что храмы и почитание других богов остаются, как и то, что солнце, его сила, тепло и свет — Атон же и есть диск солнца — по-прежнему их главная святыня.

Его речь произвела впечатление, хотя старый жрец не объяснил, кому и зачем потребовалась эта перемена. Все привыкли к Амону, ибо он всегда изображался в виде человека, но с головой барана, который также был почитаем и любим в Египте, а теперь в Атоне египтянам предлагался просто круг с расходящимися от него лучами. Нет, против солнца никто не возражал, но все боги — Осирис, Исида — имели человеческий облик, истории их любви, смерти передавались из уст в уста. Все знали, как злой Сет, бог пустыни, обманом погубил Осириса, как трепетная Исида воскрешала его к жизни. Боги имели сходство с людьми. Но как полюбить круг с лучами? Никто этого не знал, да и вряд ли вообще это было возможно.

Народ роптал ещё и потому, что Неферт известил всех, что снимает с себя обязанности Верховного жреца и уходит на покой. За двадцать лет люди привыкли к Верховному жрецу и не желали видеть другого, хотя старейшина объявил, что благословляет каждого, кого государь пожелает видеть на этом посту.

Эти события — шестой год засухи, перемена духовной жизни с введением единобожия и перенесение столицы — потрясли египтян в тот год. Все только о том и говорили. Шуад летал, готовясь к переезду, из дома во дворец фараона, ибо текст «Книги истин Атона» был утверждён, и переписчики готовили первые экземпляры, которые можно было подержать в руках. Жрец бегал туда-сюда, исправляя ошибки, следя за работой переписчиков, наслаждаясь простотой и мудростью своих историй.

«Язык мой — тугая стрела, нацеленная на правду, но всякий раз пронзающая ложь, ибо лгать привычнее и легче, а в правду почти никто не попадает. Но кто же в этом сознается? И все клятвенно утверждают, что они лучшие на свете лучники».

Жрец прищёлкивал от восторга языком, перечитывая краткие изречения — как-никак больше четырёх лет сладкого каторжного труда, себя уважать, любить надо, а как же иначе, — но согревала и другая мыслишка: Неферт объявил о своём уходе, а другого, более близкого к правителю жреца, который бы столько сделал для него, нет. Практически слепил, наставил на путь истинный, да и «Книга...» ему сразу же понравилась, а после доработки вообще никаких вопросов, кроме благодарности. Не хватало только сакраментального: «Чем я могу отблагодарить тебя, Шуад?». Да, этого вопроса не последовало, хотя с Нефертом было уже всё ясно. Впрочем, фараону не до того. Ни с кем из жрецов он не общался, никого не приглашал, значит, и соперников нет. А кому ещё быть Верховным жрецом, как не ему, кто всё это заварил? Пора и ему отрезать себе кусок праздничного пирога, разжиться большим домом, слугами, подношениями, серебришком. Уж он-то не будет по пять лет одни и те же сандалии носить.

Неферт встретил его, скривил тонкие губы и с презрением прошипел:

— Мерзкий Каин!..

Да, когда-то Верховный жрец его обласкал, пригрел, взрастил, но прежде чем выйти в люди и стать настоятелем главного Карнакского храма Амона-Ра, Шуад десять лет отбыл у него на побегушках. Каждый день с утра бегал на базар за свежим молоком и сыром для учителя, днём за свежими бараньими рёбрышками, рыбой или вином, а в перерывах успевал ещё сочинять речи для Верховного, которые тот любил произносить на всяких торжествах, ибо имел от природы красивый низкий голос, густой, раскатистый, а потому от слов требовалась лёгкость и певучесть. Угодить было непросто. Рассердившись, учитель мог и навесить оплеух. И так десять лет в полном рабстве и в полной зависимости от этого ничтожества, который не сочинил сам ни строчки, не придумал ни одной идеи. И после всего он хотел, чтобы Шуад и дальше пресмыкался перед ним, бегал, следил, наушничал. Когда же Аменхетеп Третий пригласил Шуада наставником к царевичу, Неферт потребовал, чтобы жрец докладывал ему о каждом проведённом им занятии во дворце: о чём сам проповедовал, что видел и что слышал. Когда же строптивый ученик отказался, Верховный вмиг сделался его врагом, желая наказать непокорного, перегрызть своему выкормышу горло. Уж как хотелось, да не удалось.

Ученики прислуживали учителю и за столом. Неферт любил устраивать званые обеды, долгие и обильные, в Фивах всегда хватало гостей, жрецов и духовников из соседних царств, которые иногда рассказывали затейливые истории. Некоторые из этих историй вошли и в «Книгу истин». Так, Шуаду запомнилась старая иудейская притча о Каине и Авеле, которую рассказал жрец из Палестины:

— Жили в одной богатой семье два сына и брата: старший Каин и младший Авель. Каин возделывал землю, Авель пас овец. Каин был груб и напорист, Авель — нежен и тих. Их отец Адам состарился, и встал вопрос: кто будет наследником в родительском доме, а кому надо строить свой собственный. И вот в осенний праздник каждый из братьев принёс богу свои дары, какие сам произвёл, дабы рассудил всевышний, кому быть наследником. У иудеев один бог, он всё и решал. И вот принесли братья дары и отправились праздновать. К утру всё разрешится, чью-то одну корзину бог должен был взять: либо Каина, либо Авеля. Авель ни на что не рассчитывал. Он родился на несколько мгновений позднее и знал, что бог выберет Каина, такова традиция, хозяина выбирают по старшинству. И вот утром оба брата пришли к священному месту. Однако корзины Авеля не было на месте, а корзина Каина стояла нетронутой. Не взял её бог. Он выбрал Авеля. Каин не спал ночь, так был потрясён происшедшим. Он тоже был уверен, что бог выберет его. И все его уже поздравляли. Обида так завладела им, что он не выдержал, сцепился из-за пустяка с братом и убил Авеля. Но тотчас опомнился, испугался, раскаялся и готов был умереть, ибо ведал, что совершил худшее из зол. Но бог не проклял Каина. Больше того, он не позволил никому обидеть его. Он отвёл Каина в чужие земли и сделал его там счастливым. У него появилась любимая жена, дети, и никто никогда не напоминал ему об Авеле.

Жрец закончил рассказ, и все несколько секунд молчали. Неферт подивился странной истории и, облизав жирные пальцы, спросил:

— Почему ваш бог не только не наказал Каина, но и сделал его счастливым?

Паломник из Палестины загадочно улыбнулся.

— Мне было бы интересно узнать, как вы поняли поступок нашего бога и мог бы ваш Амон-Ра поступить так? — задал он встречный вопрос, но Неферт не стал на него отвечать, лишь строго взглянул на учеников и перевёл разговор на другую тему.

Но Шуаду эта притча запомнилась, и он включил её в «Книгу истин Атона». Когда фараон прочитал его труд, то один из вопросов был точно такой же: почему бог не наказал Каина? Возмездие должно свершиться.

— Я выскажу свою точку зрения, ибо так и не узнал толкование этой притчи тем жрецом, который мне её пересказал, — улыбнулся Шуад. — Суть в том, что бог призрел доброго Авеля. Он как бы объявил всем, что ценит в людях. Каин же усмотрел в том несправедливость, ибо он старший, он — наследник, и видимо, решил, что бог хочет нарушить традицию передачи наследства, и весь свой гнев обратил на брата. Бог не наказал Каина, ибо тот неверно истолковал его поступок, ибо всевышний хотел сказать лишь одно: наполнись добротой, как брат твой. И Каин это понял. И бог не стал совершать возмездие. Однако потом Каин всё равно покончил с собой. Память об убитом брате отравляла его счастливую жизнь, и однажды он не выдержал и повесился в хлеву среди овец, которые так напоминали ему Авеля. Паломник, рассказавший мне эту притчу, позже рассказал и эту трагическую концовку.

— Вот как? — удивился властитель. — Но почему ты не дописал её?

— Меня самого в этой притче несказанно удивила мудрость бога. Ведь Каин изменился, он принял в душу свою доброту Авеля. Это важнее, чем возмездие. А смерть Каина доказывает, что последнее неотвратимо, и любую вину искупить нельзя. Это грустно, — Шуад помолчал и добавил: — Вот и ваша жена со мной согласилась.

Последняя фраза неприятно резанула монарха.

«Откуда это идёт? — задумался он. — Нефертити не тщеславна, она бы не стала говорить или поступать в ущерб моему достоинству. Но этот проныра быстро почувствовал, с чьей помощью можно одержать победу. Хотя по-своему он, наверное, прав».

— Хорошо, оставь так.

На лице бывшего жреца промелькнула довольная улыбка. Нефертити же, узнав об уходе Верховного жреца на покой, игриво заметила: «Чувствую, быть вам на его месте, Шуад!»

Жрецу очень нравилась супруга самодержца. Шуад и до свадьбы видел её несколько раз. Но тогда она ему не запомнилась: худенькая смуглая девочка с большими блестящими и красивыми глазками. Ничего особенного. Все египтянки красивые. Принцесса казалась лишь чуть нежнее и ярче других. Но за эти несколько лет, особенно после первых родов, она неожиданно расцвела. Рост её не очень изменился, она осталась невысокой, но по-прежнему летящий красивый лик словно высветил ум и природную мудрость. Яркие миндалевидные глаза, похожие на косточки маслин, наполнились глубокой ночной влагой, точно изнутри пробивался странный свет. Её стремительные движения, взлетающие руки, кошачья гибкость тела, темно-розовые губы, влекущие к себе, не одному Шуаду кружили голову. Но в её присутствии он чувствовал себя робким учеником. Острый и порой насмешливый ум царицы покорил его с первого же мгновения. Наверное, и сам властитель это признавал, коли по каждому пустяку' с ней советовался.

Шуад дождался, когда фараон освободится, чтобы показать ему связанный крепкими нитями экземпляр книги. Он мог, конечно, её и оставить, но наставнику не терпелось самому услышать от правителя о своём назначении Верховным жрецом, а заодно испросить разрешения на смену всех настоятелей в других городах: пора было менять клан Неферта, который создавался десятилетиями.

Эхнатон выглядел усталым. В связи с переездом навалились сотни дел. Какой смысл, к примеру, был в перевозке зерна, предназначенного на продажу, и строительстве на новом месте лишних амбаров, когда многим ещё в Ахет-Атоне негде было жить. Многие из жителей Фив, узнав, что фараон перебирается на другое место, также захотели ехать следом. Пришлось часть желающих останавливать уже не уговорами, а строгим приказом, дабы большой и шумный до сих пор город не превратился в жалкое поселение.

— А Неферт со всеми сородичами остаётся здесь, — услышав сетования монарха, осторожно промолвил Шуад, выжидая миг, когда можно будет перевести внимание на книгу, которую он держал в руках.

— Это к лучшему, — сказал Эхнатон. — Ему никогда не примириться с низвержением Амона и других богов, которым он поклонялся всю свою жизнь. Пусть доживает свои дни здесь, где когда-то познал славу и известность.

— И разбрасывает семена смуты, — язвительно заметил Шуад.

Фараон бросил на него недовольный взгляд.

— У тебя есть доказательства?

— Я хорошо знаю Неферта, он не успокоится, пока не повернёт ход нашего судна обратно. Поверьте мне, ваше величество! Он крепок и решителен, как никогда. И ваш с ним жёсткий разговор только укрепил его веру в Амона и других богов. Так он сам сказал своему другу, который теперь всё доносит мне. Вот вам и доказательства.

Эхнатон задумался. Наставник и раньше вызывал в нём раздражение своей неопрятностью, дурными запахами и самонадеянностью. Теперь к ним добавились злоба и мстительность. К чему, например, добивать поверженного соперника? Каким бы ни был Неферт, но он являлся учителем Шуада, немало для него сделавшим. Победителю больше к лицу благородство и умение прощать. Так когда-то любил повторять сам Шуад, вместилище немалой мудрости, но почему же он не следует своим наставлениям?

— Вот наш труд, ваше величество, — склонившись и передавая фараону сшитую книгу, заулыбался бывший жрец. — Половина экземпляров уже готова.

Словечко «наш» несколько покоробило Эхнатона. Честнее прозвучало бы «мой», если б Шуад разумел под этим собственную работу, или «ваш», если б он решился прежде всего подчеркнуть тот факт, что идея создания «Книги истин Атона» принадлежала правителю. Словом «наш» жрец их обоих как бы уравнивал.

— Хорошая книга, — пролистав несколько страниц, сдержанно отозвался монарх.

Раньше он хотел ввести обязательное изучение этих мудрых притч и заповедей в школах и во всех храмах, чтобы их настоятели умножали эти списки, раздавая своим прихожанам, но сейчас неожиданно раздумал. И всё из-за самого Шуада. Он не удержится и найдёт способ тайно объявить всем своё авторство. Вот и получится, что фараон насаждает идеи не Атона, а проныры жреца, предавшего своего учителя. Кто же их воспримет всерьёз?

— Ещё неделя, и мастерицы сошьют все экземпляры, ваше величество! — радостно сообщил жрец. — Стоит, наверное, выступить с чтением книги в нашем храме Атона!

Шуад явно чего-то добивался, льстиво заглядывая ему в глаза, и Эхнатон вдруг догадался: он ждёт, чтобы правитель объявил его Верховным жрецом. Нефертити за обедом говорила о том же, улыбаясь и поглаживая свой округлый живот, ибо носила уже второго ребёнка. Супруг молчаливо кивал, ибо сам когда-то и высказал эту идею и другого преемника просто не искал, не было его и сейчас, но, узрев перед собой льстивого, мстительного наставника, дух самодержца взбунтовался. Разве может бога, знающего все истины жития, представлять этот слабый и наделённый многими пороками человек? Неферт, возможно, и подворовывал, но хотел казаться бескорыстным: смело противоречил фараону, гнул своё, не боясь наказания, и всё это слышали. Первым каялся в своих винах, мог сутки простоять на коленях перед статуей Амона-Ра, молясь за Египет. А Шуад разве способен на такое? И что это будет за Верховный жрец, как не насмешка?!

— Мы этим привлечём внимание фивян к храму Атона, выделим его среди других! — восхищённо пропел наставник.

— Послезавтра мы переезжаем, — напомнил Шуаду фараон.

— Тогда проведём объявление книги в Ахет-Атоне, это будет ещё лучше, — не успокаивался жрец.

— Я подумаю, — нахмурился властитель.

Шуад умолк, не понимая, что могло рассердить самодержца. Он выбрал лучший экземпляр, где были устранены все ошибки, да и вышивальщицы постарались придать книге изысканный и дорогой вид. Одна обложка, сделанная из телячьей кожи, на которой речным жемчугом был выложен в солнечном круге портрет Атона, с золотыми застёжками, смотрелась необычно и сразу же привлекала внимание. Жрец хотел подсказать фараону, что любой богатый купец выложит за такую книгу не одну унцию серебра и золота, а значит, её можно продавать и получать большую выгоду, но хмурый вид повелителя его остановил. Пора было уходить, а Шуад так и не решался задать главный вопрос: о должности Верховного жреца.

Он помедлил и, не осмелившись испытывать судьбу, поклонился и двинулся к двери.

— Я надумал сам стать Верховным жрецом, — проговорил Эхнатон ему вслед, и Шуад застыл на пороге. — Раз я наместник Атона на земле, то через меня люди и должны узнавать его мысли и желания. Как считаешь, Шуад?

— Конечно, это правильно, — тут же согласился наставник, хотя его растерянный взгляд свидетельствовал об обратном.

— Но ты же хотел занять эту должность?

— Да, но я не знал, что и вы, ваше величество, на неё претендуете, — пробормотал он. — Наоборот, я хотел снять с вас лишнюю обузу, поскольку за жрецами требуется глаз да глаз, чтоб они не приворовывали, не бражничали, заботились о чистоте и убранстве храма, да мало ли повседневных забот, ваша милость!

— Вот ты и будешь этим заниматься как первый помощник Верховного жреца. С книгой же, — Эхнатон отложил её в сторону, — пока погодим. Не будем упоминать о ней вообще...

— Но, ваше величество, — круглое, как луна, лицо бывшего жреца вдруг вытянулось от изумления, рот открылся, точно готовясь проглотить гранат целиком, ибо такого поворота Шуад предвидеть не мог. — Такая упорная работа, столько лет я... но вам же самому понравилась эта книга, ваше величество! Я столько времени потратил на собирание притч...

— Мне книга нравится, но есть высшие соображения! — фараон поморщился, потёр виски. — Я же не сказал: никогда! Я сказал: пока погодим. Попозже явим её народу, сейчас же не время!

— Не время... — в волнении повторил Шуад, вытирая пот с лица.

Возвращаясь домой, Шуад только и повторял, как заклинание, эти магические слова: «Не время!», не понимая, что произошло. Он не расстраивался из-за должности, хотя надеялся, рассчитывал, видел себя в белом хитоне и жреческой короне, возвышающимся над бесконечной толпой внимающих ему египтян, но сие не случилось, и не столь уж важно. Всё равно он стал вровень с богом, ибо его книгу с трепетом будут читать тысячи, десятки, сотни тысяч по всему Египту и в течение веков внимать его истинам, заучивать наизусть, жить и следовать им на каждом шагу. И не важно, что их вручил каждому Атон, верховный бог, рано или поздно люди узнают, кто написал эти заповеди, кто придумал, сочинил для них короткие притчи и истории. Молва стоуста. Она быстро разнесёт имя создателя, оставив его на века, и потом уже будут говорить: «Книга истин Шуада», и последующие поколения фараонов с благоговением станут произносить его имя, интересоваться подробностями личной жизни толстяка, а жрец обязательно оставит потомкам своё жизнеописание, и на приёмах во дворцах, вспоминая о Нефертити или Эхнатоне, царедворцы и оракулы будут тотчас переспрашивать: «Это когда Шуад писал свою «Книгу истин»?»

Одна эта мимолётная фантазия наполняла его душу таким счастьем, какое доселе он никогда не испытывал. Что нежный барашек, вымоченный в кислом вине и зажаренный на углях, что ласки юных смуглых наложниц и рабынь, что сладкое вино? Телесные наслаждения преходящи, через день забываешь и помнить о них. Духовная же слава вечна, и странный вкус её ни с чем не спутаешь. Эхнатон до сих пор цитирует на память его краткие изречения, они всегда бодрят, как ожог холодного горного ручья в жаркий полдень.

И вдруг всё разрушилось в один миг. Книга отложена, спрятана далеко и скорее всего навсегда. Фараон разгадал его тайный умысел. Да и книга получилась слишком личная, жадный и пытливый нрав Шуада выпирал сквозь строки, притчи и истории были окрашены его грустной иронией. Тут никуда не денешься, и Эхнатон, видимо, прав, хотя пережить этот удар бывшему жрецу будет нелегко.

Он вдруг остановился, оглядываясь вокруг. Бурный поток размышлений завёл его на берег Нила. Медно-жёлтый диск завис над серебристой рекой. Шуад даже проскочил мимо дома. На причале из лодок выбирались купцы, сгибаясь под тяжестью мешков. Последним же вылез худой, похожий на подростка человечек неопределённого возраста, в грязном, потрёпанном хитоне и без котомки за спиной. Он затравленно огляделся, откинул голову и шумно втянул в себя ноздрями воздух, после чего издал торжествующий звук, похожий на утробный смешок, и не без опаски ступил босиком на усыпанный мелким золотистым песком берег. Постояв и поозиравшись с раскрытым ртом, точно кто-то должен был его встречать, незнакомец вдруг увидел Шуада и решительно направился к нему. Жрец, почуяв опасность, хотел повернуться и уйти, но было уже поздно.

— Подождите! — визгливо выкрикнул подросток. Ещё через мгновение он вцепился в руку наставника.

— Отпустите, я палач фараона, — мгновенно соврал Шуад, чтобы испугать приезжего, и это подействовало. Тот отпустил его руку.

— Запах вяленой рыбы, чёрного пива, папируса, красных чернил, телячьей кожи и мирра, — тотчас сказал незнакомец. — Да, были сегодня у фараона, я верю, но вы не палач, ваша милость. От них пахнет кровью, а этот запах ни с чем не спутаешь. Вы или писарь, или секретарь правителя. Но днём выпили чёрного пива с рыбой и съели кусок холодной отварной говядины с луком, — он сглотнул слюну, заполнившую рот. — Верно?

Шуад кивнул, разглядывая странного человечка, чьё детское лицо заросло курчавой рыжей бородой. Вартруум, а это был он, ничего не ел со вчерашнего дня. Но и вчера купцы, сжалившись над ним, дали ему за весь день лишь кусок сыра с половинкой лепёшки.

Пять лет назад его кто-то оглушил на этом самом берегу. Очнулся он в лодке уже связанным. Куда его везли, он не знал. Дорога длилась неделю. Его привезли в глухое горное касситское село и продали, как раба. Больше четырёх лет он работал за лепёшку и кусок сырого мяса, проклиная Азылыка и постоянно призывая Озри помочь ему, но никто не пришёл из Хатти, чтобы его выручить. Три раза оракул бежал, но его ловили, наказывали и возвращали обратно. К концу четвёртого года он уже знал, как выбраться из неволи. Но вырвавшись, он не поехал в Хаттусу, а отправился опять в Фивы, ибо теперь у него была лишь одна цель в жизни: убить кассита. Он прибыл сюда без всего, уверенный, что в богатых Фивах сумеет найти кров и пропитание.

— У вас слуга есть?

Жрец кивнул.

— У меня никого здесь, но я многое умею. Ели когда-нибудь жареное мясо с кровью и луком, вымоченным сутки в кислом вине? — спросил Вартруум.

— Нет, — заинтересованно сказал Шуад.

— Это настоящее блаженство! Забываешь обо всём. Даже о тех обидах, которые, я провижу, появились у вас в душе, — прорицатель из Хатти беспокойно оглядывался по сторонам, словно боялся внезапного нападения.

— Ты что, оракул?

— Да. Возьми меня, я пригожусь! — загадочно проговорил Вартруум. — Хотя бы на два дня.

— На два дня возьму, — вздохнув, согласился Шуад, заинтересовавшись луком, вымоченным в кислом вине, который гасит любые душевные обиды.

— Азылыка не знаешь? — плетясь за бывшим жрецом, сразу же спросил хетт.

— Кого? — не понял Шуад.

— Азылыка.

— Нет.

Имя же того важного царедворца, чьим дядюшкой является мерзкий кассит, у Вартруума напрочь вылетело из памяти. Но пока оракул не хотел тревожить своего важного хозяина такими расспросами. Сейчас главное найти кров и стол. И ещё волхва тревожило молчание Хаттусы. Озри не мог не получить его знаки бедствия и наверняка известил о них Суппилулиуму. И вождь уже принимал окончательное решение. Так было всегда. Неужели правитель отказал ему в помощи? Вот что его тревожило больше всего.

3

Суппилулиума кряхтел под крепкими руками растирщика, который, втирая целебные мази в кожу, с такой силой её оттягивал, что временами из груди царя хеттов вырывался мощный глухой стон, сотрясавший все комнаты дворца. Так продолжалось вторую неделю. Днём самодержец всё время был с войском, проводя смотры и учебные манёвры, потом отдавался в объятия мойщикам, растирщикам и засыпал, иногда не успев поужинать.

Вот и сейчас через полчаса он уже похрапывал на дубовой скамье, отказавшись перейти на более мягкое ложе, ибо с детства был непривычен даже к войлоку, предпочитая спать на жёсткой земле. Однако ещё через час самодержец вдруг поднялся, искупался в бассейне, призвал слуг, быстро одевших его, а расторопные повара тотчас принесли зажаренную кабанью ногу, и он жадно накинулся на еду, повелев позвать оракула.

Проклятая болезнь долго держала его в своих когтях, то отпуская, то неожиданно приковывая снова к постели. Порой смерть стояла у изголовья, и все считали дни до кончины. Но вождь диких хеттов выкарабкался. Изнурительными упражнениями правитель Хатти сумел-таки выгнать из себя злой дух неведомой порчи и восстановил силы. Не удалось избавиться лишь от красных гнойничков на щеках, и ремесло придворного брадобрея так и оставалось самым опасным в царстве хеттов. Но самодержец уже не обращал на них внимания. В нём появилась прежняя резкость и стремительность, и первые сановники, осмелев за время болезни властителя, мигом присмирели, головы не поднимали, пока царь их о чём-нибудь не спрашивал, ходили на цыпочках, разговаривали шёпотом и планов не строили.

Властитель ещё расправлялся с жёстким кабаньим мясом, какое любил больше всего из-за его особого терпкого запаха, когда появился Озри. Суппилулиума махнул рукой, прося подойти поближе. Оракул приблизился, склонив голову, некоторое время слушая лишь глухое чавканье вождя. Наушники давно уже донесли ему о начавшемся ещё во время его болезни пьянстве прорицателя, и сейчас, взглянув на него, царь заметил и тёмные круги под глазами, и красные прожилки, выступившие на кончике носа, и невыносимую тоску во взоре. Повелитель бросил кость на поднос и, выпив полкувшина вина, объявил:

— Ещё раз услышу о твоём пьянстве — повешу без объяснений! Прощаю лишь потому, что отношу сие гнусное падение за счёт великого горя, каковое овладело всеми вследствие моей болезни. Но я выздоровел! И все рядом со мной должны быть здоровы! Все! Круглые сутки! Я понятно говорю?

— Несомненно! Я в точности всё исполню, ваше величество, — вытянувшись, пробормотал Озри.

— Что «в точности»?! — недовольно взревел вождь, услышав в этих словах язвительную насмешку. — Хватит прикидываться глупым и раболепным! Вы не на боевом смотре! Ну что там с нашим дурачком, как его...

— Вартруум, — подсказал оракул.

— Не важно, что с ним?! Так и сгинул у касситов в плену? Не сомневаюсь, что Азылык его туда засунул, пожалев сопляка! А что Азылык? Он не на службе у этого... четвёртого, пятого... Ну, кого я поздравлял с восхождением...

— Эхнатон. Первый, судя по всему.

— Какой ещё Эхнатон? Он же Аменхеп или Амонхеп, чья сейчас правит династия?

— Он прозывался Аменхетеп Четвёртый, но теперь принял новое имя — Эхнатон и, кстати, переехал в новую столицу, которую выстроил заново посредине между Фивами и Мемфисом и назвал Ахет-Атон, — монотонно докладывал оракул. — Он ввёл нового бога, Атона, одного, упразднив всех остальных...

— Что?! — прорычал Суппилулиума. — Каков смельчак! Я бы не отважился богов свергать! Надо же... И что, Фив уже нет?

— Фивы остались. Многие не поехали за фараоном, объединившись вокруг прежнего Верховного жреца. Они против Атона, но открыто поднять бунт не осмеливаются. Почти половина богачей не покинула старую столицу.

— Это нам на руку! — обрадовался царь, и большие глаза на тёмном, покрытом гнойниками лице вспыхнули хищным огнём. — Почему же ты мне об этом не докладываешь?!

— Мой доклад уже неделю лежит у вас на столе, а встретиться с вами я не мог, поскольку вы весь день проводите с войском...

— Хорошо, — оборвал его властитель. — Где Азылык? На службе у фараона?

— Нет, и не знаком с ним.

— Вот как? — Суппилулиума на мгновение задумался. — Так, а где наш дурачок? По-прежнему выгребает навоз из конюшен?

— Нет, он сбежал.

— Вот как? Надо же! И скоро явится пред светлые очи?

— Нет, он вернулся в Фивы.

— Горит мщением? — вождь усмехнулся.

— Ещё как! — Озри тоже позволил себе улыбнуться.

— Я хочу, чтобы Азылык вернулся ко мне, — посуровев и сжав губы, проговорил самодержец. — Передайте ему, что я всё прощаю, абсолютно всё, он снова станет первым оракулом в Хатти, в битвы я его брать не буду, но мне важно, чтобы он был со мной в новом походе. Рядом. Чтоб направлял меня. Это будет мой последний и самый трудный поход. Скажите: мы столько времени были вместе, что глупо браниться да расставаться. Я всё прощаю! Ты слышишь, Озри?

— Я слышу, ваше величество.

Мне он нужен!

— А что за новый поход, ваше величество? Суппилулиума недоверчиво посмотрел на оракула. — Азылык может задать мне этот вопрос.

— Я упомянул о новом походе? — удивился вождь.

— Да.

— Скажи, что мы пойдём в Сирию, захватим Каркемиш, Халеб и другие города. Это прогулка, не больше. Скажи, что он будет иметь свою долю во всех богатствах, а за время похода я выстрою ему большой замок рядом с моим, и в Хатти его станут почитать вторым лицом после царя. Я поставлю ему памятник. Я сделаю всё, что он захочет. Передай всё, что я сказал, не забудь!

— Всё передам, ваше величество, — поклонился Озри.

— Ступай и попытайся с ним связаться! А также запиши всё, что я сказал, я поставлю свою печать и отправлю послание с нарочным. Передай, что прибудет ещё и оно, дабы Азылык мог поверить в честность моих слов. Ступай!

Озри поклонился, двинулся к двери, но, вспомнив о дурачке, неожиданно остановился.

— А что же делать с Вартруумом? Ведь он вернулся в Фивы убить оракула! И тот вашим словам не поверит.

— Ах, да, мы о нём забыли! — спохватился правитель. — Свяжись с ним и передай, чтоб немедленно возвращался!

— Но он может заартачиться...

— Скажи: не выполнит мой приказ, я повешу всех его родственников на площади пред дворцом! Пусть немедленно уходит из Фив! — взъярился Суппилулиума и, сжав кулаки, долго расхаживал по тронному залу, где теперь принимал своих подданных. — Как ты думаешь, Азылык согласится?

— Не знаю, — пожал плечами Озри. — Но, судя по тому, что болезнь вас отпустила, кассит не питает к вам зла.

— Я тоже об этом подумал, — кивнул самодержец.

Старый оракул вдруг увидел, как картины покорённых Фив, Мемфиса, других египетских городов проплывают в сознании правителя Хатти, и сердце прорицателя содрогнулось: он вспомнил о сыне и внуках, счастливо живущих в Мемфисе. Понятно, для чего правителю потребовался Азылык. Без оракула, знающего нравы египтян, полководцу будет трудно взять Египет.

— Ступай, и я надеюсь, ты вернёшь мне Азылыка!

Уже неделю Вартруум наслаждался покоем и пиршествами, которые он придумывал для Шуада. Последний будто этого только и ждал. Каждое утро слуги приносили то баранью ногу, то пару гусей, то козлёнка, то рыбы, оракул вступал в свои права, готовя такие блюда, под которые один кувшин вина сменял другой, и боль, жившая в сердце наставника, напрочь забывалась.

Фараон неделю назад уплыл в Ахет-Атон. Уплыл без предупреждения, неожиданно — Шуад пришёл во дворец, а там нашёл лишь горстку слуг, которые упаковывали оставшиеся вещи. Но фараон не забыл прихватить с собой все экземпляры книги, не оставив ни одного. Даже рукопись, с которой писцы переписывали, исчезла. Бывший жрец бросился к Илие, который также временно оставался в Фивах, чтобы продать часть зерна, запланированного к продаже на этот год, и проследить за погрузкой и перевозкой остального хлебного запаса; Шуад надеялся от него что-либо узнать, не мог же правитель уехать, ничего не передав своему наставнику, но первый царедворец лишь пожал плечами: о Шуаде они не заговаривали. Вот отчего внезапно разбилось его сердце. Властитель, поманив его поначалу надеждой, обласкав великими мечтами, теперь лишил даже куска хлеба. Раньше, являясь настоятелем храма Амона-Ра, он имел часть подношений, и немалую. Отказавшись по настоянию властителя от этого тёплого местечка, Шуад пользовался дворцовыми кладовыми, но теперь и их не стало. И что ему делать? К счастью, он всегда жил экономно, имел сбережения, которые сейчас бездумно тратил, устроив недельный пир с первым подвернувшимся бродягой, вырвавшимся из касситского плена.

— Козлёнка надо вымачивать дольше, чем барашка, его мясо жёстче, а значит, вино должно быть кислее, и тогда мы берём этот кусочек, кладём в рот, и он у нас тает во рту! — жуя и поднимая чашу с вином, рассказывал Вартруум.

— Хочешь быть счастлив, не дружи с правителем! — поддакивал захмелевший Шуад. — Запиши это изречение, я тебе его дарю!

— Верно! — соглашался оракул.

Несмотря на затянувшееся пирование, он узнал, что Азылык вечерами часто прогуливается вдоль Нила в сопровождении двух слуг, созерцая божественный закат на реке. Во время одной из таких прогулок и должно было произойти похищение кассита. Так придумал Вартруум, разработав свой план до мелочей. Оставалось лишь найти способных исполнителей и узнать, какую цену они запросят. Кое-что хетт сумел украсть у Шуада, который полностью доверил ему ведение хозяйства. Но этих средств было недостаточно.

Прошло полчаса, Шуад повалился на циновку и захрапел. Оракул вздохнул, оттащил хозяина в угол, доел козлёнка, позвал слугу, чтобы тот унёс пустой поднос и чаши. Он махнул рукой, разрешая рабам доесть жир и лепёшки. А себе велел принести сушёной рыбы и чёрного пива, глоток-другой не помешает, чтобы спать покрепче. Именно в этот миг уши будто заложило, послышалось странное шипение, и в сознании возник хрипловатый голос Озри.

— Здравствуй, Вартруум...

Хетт вздрогнул. Столько лет он ждал его, призывал, как последнюю надежду, плакал, умолял, но всё было тщетно, и вот старейшина объявился. Прорицатель не обиделся. Всё правильно: тонешь, умей спастись сам, таков принцип Суппилулиумы, а значит, и жизни. Что ж, он не может ни на кого обижаться.

— Я слушаю, Озри.

— Я рад, что ты выпутался. Я докладывал обо всём самодержцу, но ты знаешь его принцип...

— Знаю и обиды не держу. Передай его величеству, что задание в ближайшие дни доведу до конца...

— Не торопись! — перебил Озри. — Я разговариваю с тобой от имени нашего повелителя. Он приказал тебе немедленно возвращаться.

— Но почему?! — возмутился Вартруум. — Я всё рассчитал, мне нужно несколько дней, и его голова появится пред государем!

— Так вот: если с головы старейшины всех оракулов Хатти упадёт хоть один волос и если ты через полчаса не будешь сидеть в лодке, плывущей к устью Нила, его величество повесит перед дворцом всех твоих родственников. Ну а твоей участи я не завидую!

Озри умолк. Молчал и Вартруум, видимо, потрясённый услышанным.

— Ты меня понял?.. Вартруум?.. Ты меня слышишь?

— Слышу.

— Тебе понятен смысл приказа его величества, Вартруум?

Ответа не последовало.

— Тогда простись со всеми, кто был тебе дорог! И с бабушкой, которая выздоровела. Мне жаль тебя, Вартруум!

— Подожди! Я всё понял! — спохватившись, в последний момент выкрикнул прорицатель. — Скажи только, что произошло? Азылык, что, был всегда наш?

— Да, — будучи не в силах больше объясняться с придурком, ответил Озри. — У тебя полчаса времени, Вартруум. Полчаса! Запомнил?!

— Запомнил, — выдавил из себя хетт.

— Из лодки свяжись со мной!

— Подожди!

Но шум в ушах исчез. Каждый такой разговор отнимал у Озри частицу жизненных сил. А их у него почти не осталось. Закончив разговор с Вартруумом, он упал на скамью и несколько мгновений лежал неподвижно, судорожно втягивая в себя воздух.

Появился слуга, Озри поднял указательный палец, означавший: принеси один кувшин вина. Сделав несколько глотков, оракул смог подняться. Теперь оставалось сделать ещё один шаг, самый трудный. А трудность заключалась лишь в одном: весь разговор с Азылыком надо построить столь искусно и тонко, чтобы он отказался. Да, Озри стар, немощен, и смерть стоит за порогом. Он не хочет искать благ, он готов передать свой знак старейшины любому, тому же Вартрууму, а не только Азылыку, но он сделает всё, чтобы его сын и внук жили счастливо. А для этого Азылык не должен принять предложение Суппилулиумы, и тогда Озри останется при вожде хеттов, который несомненно пойдёт войной на Сирию, но вряд ли отважится переступить границы Египта. Если, конечно, удастся уговорить Азылыка. Кассит всегда был тщеславен, и кто знает, быть может, ему надоело сытое затворничество и он захочет богатств и шумной славы. А заодно отомстить и собратьям по ремеслу, кто, повинуясь приказам вождя, хотел его смерти. Азылык всегда был тёмной лошадкой и поступал так, как ему хотелось. Но если он вернётся, то Египет ждёт верная погибель.

Озри долго смотрел на ночное небо, высчитывая движения планет и созвездий, но они молчали, не перевешивая ни одну чашу весов и держа равное соотношение добрых и злых сил. В такие мгновения всё определяла чья-то одна человеческая воля. Её мощь и напор могли стать решающими.

Азылык узнал о возвращении Вартруума и очень рассердился на своих беспечных земляков, не сумевших удержать этого упрямца в плену. Видимо, работа по уборке навоза из конюшен не пошла ему впрок. Или четырёхлетний срок оказался мал, чтобы изменить дикого хетта. Что ж, стоит его продлить. А потому кассит не изменил своим привычкам: каждый вечер прогуливался по берегу Нила, восхищаясь грандиозным зрелищем заката и поджидая этого дикаря, который и с дубиной готов отважно броситься на слона. Но такая отвага ещё не геройство: кому нужна безрассудная смерть, коли ты даже вреда слону не причинишь? Тем не менее, одна мысль о новом появлении Вартруума отравляла настроение Азылыка, и закат уже казался не так величествен. Озри неглуп и тонко всё рассчитал. Что ж, он добросовестно отрабатывает свой хлеб у Суппилулиумы.

Илие требовалась ещё неделя, чтобы закончить продажу и погрузку зерна. Особняк для него в Ахет-Атоне был уже отстроен, часть слуг отправилась туда, чтобы его обживать и приводить комнаты в порядок. Азылыку было жаль покидать жаркие Фивы. Ему нравился этот город. Шумный, разноязыкий, тесный из-за множества храмов, но обжитой и приютный. Хаттусу кассит никогда не любил и с радостью отправлялся в поход с вождём. А Фивы ему понравились сразу же, едва он въехал с караваном в город. Какой-то старик, увидев его измождённое лицо, не говоря ни слова, протянул пол-лепёшки. Воздух египетской столицы был пропитан хлебом и пряностями, которыми торговали на каждой улочке. И каждый уголок на площади, у храма, на берегу или на базаре был кем-то приручён, обласкан: нищим ли, паломником или мелким торговцем, рыбаком. Никто не ругался, никого не прогонял, все прикладывали руку к сердцу, кланялись, благодарили, уступали, ибо власти строго следили за возмутителями порядка. Азылыку казалось, точнее, он предчувствовал, ведал, что в Ахет-Атоне будет всё помпезнее и холоднее. К тому изгибу Нила, где ныне заложили новую столицу, очень близко подходила пустыня, и ветра приносили оттуда не только полдневный жар, ночной холод, но и песок, который за год может её засыпать. Новый фараон об этой опасности пока не подозревал. Он приехал, ткнул пальцем и повелительно сказал: здесь. Его отец посоветовался бы с мудрецами, призвал бы в помощь советников и оракулов. Впрочем, нынешнее окружение молодого фараона не слишком умное. Льстецов больше, чем провидцев.

— Сейбу... — облизнув сухие губы, вздохнул Азылык, и темнокожий слуга, стоявший неподвижно, как статуя фараона, тотчас встрепенулся, что-то невразумительное промычал в ответ, но принёс кувшин вина и наполнил пустую чашу хозяина.

Азылык пил красное вино вовсе не потому, что пристрастился к нему, как считал Илия. Оно пополняло старую кровь, заставляло её бежать быстрее и притормаживало старость, которая уже властвовала над телом. Вот и сейчас терпкое вино немного взбодрило кассита. В последние месяцы он стал совсем мало спать, понимая, что это преддверие ухода. Когда сон совсем покинет его, то после тридцати суток бодрствования оракул заснёт навсегда. А теперь он спит лишь по три с половиной часа, и каждый месяц его сон сокращается на какое-то мгновение. Возможно, осознание скорого ухода и заставляло его каждый вечер смотреть на закат: солнце уходило, погружаясь в воды Нила, и день умирал, уступая место ночи. Так случится и с ним.

Он многое передумал за это время, и ему было совсем не скучно с собой: он вспоминал родные места, в которых хотел бы очутиться, и мысленно переносился туда, размышлял о Суппилулиуме, чья злая природа — а ему удалось её хорошо распознать — оказалась очень хрупкой и уязвимой. Оракул мог бы её сломать, навсегда приковать его к жёсткой постели, но вдруг пожалел правителя, понимая, что исправить её нельзя. Кассит не бог, он не может распоряжаться чужой жизнью, и на последнем посмертном суде не хочет отвечать даже за Суппилулиуму.

— Азылык...

Озри вторгся в его сознание без всякого предупреждения, не испросив предварительного разрешения и согласия, за что обычно наказывали, и очень больно.

— Извини, но у меня совсем мало сил, а разговор неотложный. Суппилулиума просит тебя вернуться, обещает золотые горы, словом, всё, что ты захочешь...

— Он собирается в поход?

— Да.

— Куда?

— Говорит, что в Сирию.

Азылык тотчас всё понял: старая мечта разграбить богатый Египет снова овладела вождём хеттов, а воевать вслепую против сильной державы он не решается. Лебединая песня варвара. Кассит вздохнул и нахмурился.

— Что мне сказать правителю?

— А что означают «золотые горы»? — спросил Азылык, и у Озри дрогнуло сердце: у кассита проснулось тщеславие.

— Долю захваченных богатств, дом рядом с дворцом, славу, он готов даже воздвигнуть твою статую на площади, и всё, что ты сам пожелаешь, — старый оракул не мог врать, честно передав условия правителя. — Но ты его нрав знаешь, — добавил он от себя, что тоже было правдой, хотя последней репликой он перечёркивал все предыдущие.

— Да уж, — невольный вздох вырвался у кассита, и он замолчал.

Озри не торопил чародея, проявляя уважение к его дару, но по вырвавшемуся вздоху стало понятно, что старая рана так и не зажила, Азылык не простил Суппилулиуме прежнего вероломства, ибо до этого половина успеха в боевых победах властителя Хатти принадлежала ему, его точным подсказкам. Дикий варвар же не оценил этого, послал своего оруженосца убить оракула, а такое не прощается.

— Скажи царю, что я уже стар, ленив и болен и почти не выхожу из дома, а потому не могу принять его предложение. Ты ведь сам этого хотел? — усмехнулся Азылык.

— Я понял, — ответил Озри. — И я завидую тебе. Извини, что прислали нашего дурачка, Суппилулиума отозвал его назад, и он сейчас уже плывёт обратно, я только что проверял. Но если я доложу твой ответ самодержцу, какие бы доводы о твоей беспомощности я ему ни привёл, он всё равно взовьётся гневом и прикажет, чтобы я вернул Вартруума обратно за твоей головой. Я могу лишь оттянуть исполнение этого приказа и сделать так, чтобы он достиг на лодке Коппоса или Абидоса.

— Лучше Абидос, это чуть подальше от Фив.

— Договорились. Прощай, Азылык.

— Прощай, Озри.

Голос старого финикийца погас. Сейбу наполнил чашу, и Азылык, скривив губы, улыбнулся: Суппилулиума уже не тот. Нет той прыти, той мощи, той отваги, коли уже не хватает храбрости льва прыгнуть на слона и сразиться с ним. Конечно, и слон о трёх ногах. Начиная с Аменхетепа Второго, Египет не видел своего фараона впереди войска. Колесницы частью погнили, стрелы затупились, а военачальники нагуляли жирок. И правитель Хатти это хорошо понимает. Лишь две вещи его останавливают: дальность пути, а от Сирии он лежит через пустыню, и река. У него нет судов, и его воины не умеют сражаться на воде, а у фараона есть и речные силы, какие ловят воров и разбойников, купцов, не платящих пошлины, и многому обучены в ведении такого боя. Для этого ему и нужен был оракул, дабы тот предостерёг его от этих опасностей.

Но его отказ Суппилулиуму не остановит, таков уж был характер первого хетта. Таков был и Вартруум. Раз что-то они вдолбили себе в голову, их ничем не образумить. Разум тут бессилен. Но кассит из той же породы.

— Нельзя дважды утонуть в одном омуте, — произнёс вслух Азылык, и Сейбу, выпучив глаза, долго соображал, о какой услуге попросил его хозяин. От напряжения его тёмный лоб покрылся испариной. — Успокойся, это я не тебе, — пожалев слугу, промолвил оракул. — Пора нам с тобой подремать.

Вартруум прикатил в Абидос на следующий день к вечеру. За сутки он не держал во рту и хлебной крошки, а тут ещё Озри ошарашил его новым приказом царя хеттов: возвращаться и привезти голову Азылыка. Он причалил к берегу, купил пару лепёшек, молока и с жадностью набросился на еду, не обратив даже внимания на то, что козье молоко слегка горчит. От голода у прорицателя кишки выворачивало. Съев лепёшки и выпив молоко, он неожиданно почувствовал, как липкий сон обволакивает его, и, не сделав и шага, рухнул на землю. Ветхий старик, у которого Вартруум брал молоко и лепёшки, обменяв еду на осколок малахита, подозвал двух своих молодых сыновей, те быстро подхватили хрупкое тело незнакомца, уложили в свою лодку и увезли.

Оракул очнулся через два дня, почувствовав родной запах навоза и шумное дыхание лошадей. Приподняв голову и оглядевшись, он узрел стены, из которых когда-то благополучно бежал, и десяток тех же норовистых лошадей. На ногах у него были прежние колодки, а на шее висела петля, верёвка от которой крепилась к верхней поперечной балке конюшни. Благодаря этому пленник мог свободно передвигаться между стойлами, выгребать навоз, наполняя приготовленные для этого у порога корзины. Но едва он заходил чуть дальше, как петля резко затягивалась и заставляла возвращаться. Вскоре появился и старый хозяин, на кого Вартруум раньше работал.

— Теперь колодки снимать не буду, и петлю пришлось для тебя изладить, — громко цокая языком, с грустью выговорил он, мешая касситские и хеттские выражения. — Ты подвёл меня! Я к тебе как к сыну, а ты убежал! Ай, нехорошо поступил!

Поохав, он ушёл, не оставив ни еды, ни питья. Оракул с воплями кинулся за ним следом и чуть не удушил себя в петле, потеряв на миг сознание.

— Будешь так душить себя и не работать, пороть буду! — пригрозил хозяин и показал на жёсткие прутья, из которых обычно плели корзины. — Теперь никаких послаблений тебе больше не будет! Лучше смирись, иначе корм не получишь!

4

Нефертити разрешилась от бремени второй дочерью Макетатон. Царица была огорчена, она ждала сына, несмотря на то, что оракулы фараона, Хаарит и Сулла, ещё до родов предсказывали рождение дочери. Эхнатон ходил мрачный, и Сулла смело заявил, что наследник скоро появится, важно лишь соблюдать те дни, которые он специально рассчитает для царственной четы. Рвение молодого прорицателя было понятно: Хаарит всё больше старел, а Сулла рвался надеть мантию первого оракула, вот и делал столь рискованные заявления. Ведь если его пророчество сбудется, правитель будет вынужден его как-то отблагодарить. Прошло полгода, и царица снова понесла, что мгновенно приободрило прорицателя.

— Я верю, у вас будет наследник! — сразу же сказал он.

— Если это случится, мантия первого оракула ваша! — пообещал Эхнатон.

Всего две фразы, но Хаарит уже повсюду появлялся с Суллой и советовался с ним по любому поводу, точно первых оракулов было уже двое. Неожиданно Суллу чаще стали замечать в покоях Тиу, и мать-государыня мгновенно расцвела, помолодела; появлялся яркий блеск в глазах и румянец на щеках, когда она встречалась с оракулом на приёмах и больших обедах, на которые фараон раз в неделю приглашал первых сановников для обсуждения насущных дел в непринуждённой обстановке.

Фивы располагались на левом берегу Нила, Ахет-Атон на правом, и теперь солнце садилось в далёкие пески пустыни, что огорчило Азылыка больше всего. Чтобы хоть как-то восполнить эту потерю, он решил прогуливаться по утрам, встречая рассвет и наблюдая, как лилово-розовый круг солнца стремительно восходит над Нилом, разрушая ночь и объявляя новый день.

На одной из таких прогулок он встретил Нефертити и застыл, поражённый её красотой. Она явилась в сопровождении служанок и двух телохранителей. Девушки, окружив госпожу, своими телами старались прикрыть её от посторонних глаз, но Азылык силой своей воли сам привлёк взгляд царицы, и она, не понимая, что ею движет, подошла к оракулу.

— Вы звали меня? — растерянно спросила она, останавливая жестом телохранителей, которые готовы были броситься на неприятного морщинистого старика с узким тёмным лицом и выжженным, точно от зноя, сухим бесстрастным взором.

— Да, ваше величество, я — дядюшка Илии, первого царедворца, — церемонно представился он.

— Ах, так это вы! — обрадовавшись, заулыбалась Нефертити, и ласковая её улыбка невольно тронула очерствевшее с годами сердце оракула. — Наш первый царедворец часто вас вспоминает, расхваливая вашу мудрость, и мне давно хотелось с вами познакомиться.

Оракул смутился от её слов, не ведая о такой своей известности. Илия обычно отмалчивался, почти не рассказывая о том, что происходит во дворце, лишь однажды, выпив вторую чашу вина, признался, что новая их царица божественной красоты и видеть её всякий раз — радость и мука. В Фивах так и не поставили скульптуры Эхнатона и Нефертити, зато в новой столице они встречались на каждом шагу, и Азылык смог наконец-то узреть лик владычицы, невольно согласившись с племянником, ибо даже в камне она вызывала восхищение.

— Я имела в виду, что рядом живёт такой умный человек, как вы, а мы до сих пор не знакомы, — заметив его смущение, разъяснила царица. — Ведь я знаю, что благодаря вашим советам Илия завоевал такой авторитет среди сограждан. Ведь правда?

Её глаза так озорно блеснули, а румянец на щеках был столь нежен, что Азылык не удержался и кивнул. Он не смог ей солгать. Оракул взглянул на её живот, в котором зарождалось новое тело, увидел спящий плод и опустил голову.

— Вам не стоит так рано выходить на берег, — помедлив, сказал он. — Влага плохо повлияет на кожу... — с уст оракула чуть не сорвалось слово «дочери», но он удержался и добавил: — Будущего младенца. Я немного в этом понимаю.

— Но мне посоветовал наш оракул Сулла, чтобы первые лучи нашего бога Атона освещали зарождение моего будущего сына, — объяснила царица.

— Не стоит ему слепо доверяться, — осторожно заметил Азылык. — Он не повивальная бабка.

— Это правда, — улыбнулась она, приняв эти слова за шутку.

— Солнце уже поднялось, и я бы хотел посвятить вашего супруга в одну тайну, — неожиданно сказал оракул. — Только попросите его не откладывать наш разговор. Иначе он узнает обо всём слишком поздно.

Кассит шумно выдохнул, прощаясь лёгким кивком головы, развернулся и двинулся в сторону дома. Эта встреча так взволновала, обожгла его душу, что он не мог более продолжать начатый разговор. Азылык сам не ожидал от себя такой откровенности и столь решительных слов. Ещё выйдя из фиванской тюрьмы, оракул дал себе зарок: никогда не сближаться с властителями, вести жизнь молчаливого отшельника. И не только потому, что убоялся мести вождя хеттов, одним ударом приковав его на время к постели, но так и не сумев погасить его дикую злобу, — прорицатель устал от неблагодарности правителей, которая жестоко ранила чувствительное сердце кассита. Да, он был очень чувствителен, хоть и тщательно скрывал это. Чувствительный оракул — насмешка судьбы, хоть она, расщедрившись, и одарила его сполна. А тут словно ворон схватил его за язык, и, не зная тех восхвалений, которые обычно говорят дамам, он по глупости напросился на встречу. Зачем? А всему виной появление этой маленькой женщины. Доживая свою судьбу, он вдруг понял, чем она его обделила: он не знал ни материнской, ни супружеской любви. Не знал и не хотел знать. Но тут словно солнечный луч вонзился в клубок тьмы. Потому оракул и прервал столь грубо нынешнюю встречу, ибо чувства вдруг переполнили его, и он ощутил, что не в состоянии больше владеть собой. Впервые женская красота поразила провидца в самое сердце. И впервые он не ведал, чем это объяснить.

Приглашение от фараона принесли через час. Азылык тотчас явился, благо дом первого царедворца был построен в десяти метрах от огромного дворца. Слуги вели гостя широкими коридорами, где стены были расписаны фресками из жизни прежних фараонов, а пол — ликами пленных, завоёванных ещё Тутмосом Третьим. Высота колонн и угрюмое сверканье мрамора слепили глаза. Правитель не заставил себя ждать. Оракула провели в тронный зал, где вместе с сидящим на троне Эхнатоном присутствовали оба оракула и первый помощник Верховного жреца Шуад. Однако оракул, поклонившись, сказал:

— Я бы хотел переговорить с вами, ваше величество, наедине. Сам вопрос того требует. А затем вы сами решите, кого необходимо посвятить в его обсуждение.

Сулла тотчас было вознегодовал, лицо его исказилось в презрительной гримасе, но Азылык бросил на него резкий взгляд, и он тут же притих, страх сковал тело.

Эхнатон помедлил и молча кивнул головой. Оба оракула и жрец покинули зал. Азылык приблизился к правителю.

— Я попросил уединения, потому что Сулла глуп и настырен. Он лезет в первые оракулы, хотя недостоин быть и младшим. Об остальных не скажу ничего, в них нет злобы. Я прошу выслушать меня и поверить тому, что я скажу, — кассит помолчал. — Суппилулиума собирается идти войной против Египта. Он уже выступил из Хаттусы и второй день находится в походе, приближаясь в этот час к переправе через Евфрат. Он займёт несколько сирийских городов: Каркемиш, Халеб, Эмар, после чего намерен идти к египетским границам. Пока он колеблется, но завоевание твоей страны, повелитель, его давняя мечта. Он жаждет славы, но ни Арцава, ни Митанни её хетту не прибавили. Вы зря поблагодарили этого варвара, когда он поздравил вас с восхождением на престол. Он увидел в этом лишь проявление вашей слабости, — Азылык волновался и переходил то на «ты», то на «вы». — Ведь он намеренно оскорбил вас, но вы этого не заметили.

— Ваш племянник Илия подсказал мне написать тот ответ, — не без досады заметил Эхнатон и, уже не скрывая раздражения, спросил: — А чем же он оскорбил меня, чего я не заметил?

— Племянник мне об этом не рассказывал. Я считал, что он занимается зерном, тут он разбирается, эти же вопросы не его ума, — не обращая внимания на сердитый тон правителя, уже более спокойно продолжил Азылык: почему-то кипение самодержцев его умиротворяло. — А оскорбление заключалось вот в чём. Правитель Хатти знал о вашей свадьбе, но с избранием царицы умышленно вас не поздравил. Для хеттов выбор жены, рождение наследника очень важные обряды, они придают им большое значение. А вы не только не оскорбились этим обстоятельством, но даже прислали ответную благодарность.

Азылык умолк. Молчал и фараон, не зная, что можно возразить на столь обоснованный ответ.

— Поверьте, я пришёл не для того, чтобы в чём-то упрекать вас, — стараясь найти доверительную интонацию, снова заговорил оракул, но голос звучал грубо и неискренне. — Сейчас важно остановить Суппилулиуму. Он варвар. Ему даже не нужны ваши богатства. Он жаждет разрушать. Он не может спокойно дышать, когда рядом есть страны, где люди живут счастливо и богато. К тому же, он воин и больше ничего не умеет делать.

— Я вижу, вы хорошо его знаете.

— Да.

— Откуда, можно полюбопытствовать?

Азылык нахмурился. Он знал, что возникнет этот вопрос. Можно было бы уйти от ответа и сказать, что довелось там бывать и слышать разные мнения о царе хеттов. Но тогда Эхнатон сразу же прекратит разговор. Он и без того не поверил ни одному слову кассита, лишь накапливая раздражение и негодуя на жену, которая заставила его принять этого безумца, мнящего себя провидцем. Всё не даёт покоя слава первого царедворца, разгадавшего когда-то сон отца и спасшего Египет от засухи. Теперь дядюшка решил спасти державу от нашествия хеттов и заполучить таким образом должность первого оракула. Так размышляет про себя фараон, намереваясь оборвать разговор и прогнать неприятного старика. Эхнатон вернётся к этой беседе через несколько дней, когда Суппилулиума займёт сирийские города и египетские сторожа прослышат о нашествии. Но тогда будет поздно что-либо предпринимать. Правитель Хатти неожиданным наскоком и без единого выстрела из лука разграбит Каркемиш, Халеб и Эмар, эта бескровная победа придаст ему сил, и он двинется на Египет. Но если сейчас предупредить сирийцев, они окажут отчаянное сопротивление хеттам и нанесут им немалый урон. Города Суппилулиума всё равно возьмёт, но его войско идти дальше, на Египет, уже не сможет. Простая задача. Однако необходимо, чтобы властитель его выслушал.

— Я был первым оракулом вождя хеттов, — проговорил Азылык. — И потому хорошо его знаю.

Лицо Эхнатона на мгновение застыло, как маска. Уверенность, с какой Азылык произнёс эти слова, рассеяла возникшие было сомнения.

— Мы расстались с ним, когда он отправился захватывать Митанни. Уже тогда он зарился на Египет и хотел вторгнуться в ваши пределы. Но мой уход нарушил его планы. Я взялся за их разрушение и действовал лишь по своей воле: меня жгла обида, а чувства никогда не были в ладах с разумом. Позже я успокоился. Он же только и думал о войне, видя, к тому же, сколь вы как полководец к ней равнодушны. И ныне настала та пора, когда он снова обрёл силы, вдвое увеличил своё войско, а жажда славы, богатства, чужой крови не даёт ему спать по ночам. Он безумец, тут уже ничего не поделаешь. Я мог его убить, но тогда я бы лишь умножил зло. Вы же не хотите, чтобы ваша держава обратилась в пепел и руины?

Фараон обладал хорошим воображением, и последние слова заставили его содрогнуться.

— Что я должен сделать?

Азылык в двух словах обрисовал все обстоятельства и ту надежду, которая ныне ещё есть.

— Может быть, стоит послать на помощь сирийцам часть своего войска, дабы увеличить потери хеттов? — предложил Эхнатон.

— Не стоит, — ответил оракул. — Посылать мало — значит, оскорбить сирийцев, много — лишить их воинственного накала. Суппилулиума костьми ляжет, но возьмёт эти города. Начнутся кровавые расправы, допросы и обнаружится, что вы, ваше величество, фактически объявили ему войну. Даже если он не сможет в тот же день выступить против вас — его войско, к примеру, будет обескровлено, — вернувшись, он спешно начнёт собирать другое, и тут его уже ничем не остановить. Больше того, он повсюду начнёт вырезать всех египтян, грабить купеческие караваны, суда, перекроет вам все торговые пути. И не успокоится до тех пор, пока не поставит вас на колени. С ним надобно обходиться осторожно. И гонцов найти сирийских или из Митанни, разыграть всё так, словно они оттуда и прискакали, завидев идущее войско. Сирийцы воспламенятся и дадут хеттам достойный отпор, ведь они будут защищать свои дома и своих детей!

По тому, с каким волнением и вниманием слушал его Эхнатон, Азылык понял, что тот ему поверил. Только сейчас он осознал всю надвигающуюся на него опасность и чуть не выронил из рук скипетр и кнут, два символа египетской власти, которые фараон обычно держал скрещёнными на груди.

— Поверьте, ваше величество, я не хотел тревожить ваш покой, ибо дал себе зарок: никому больше не служить, претерпев много неблагодарности от безумного вождя хеттов, жил спокойно у племянника, помогая ему...

— Так это вы разгадывали сны?! — догадался правитель.

— Мы вместе с племянником, — мягко уточнил оракул. — Не отрицаю, что помогал ему. Так вот, я не хотел ни во что вмешиваться. Даже когда Суппилулиума, предлагая мне золотые горы, попросил меня вернуться к нему на службу, я тотчас отказался. Но сегодня утром я увидел вашу жену... — на лице Азылыка вдруг вспыхнула слабая улыбка. — Она показалась мне воплощением всего божественного в этой жизни — красоты, счастья, радости, любви, материнства, и я вдруг подумал, как тонок этот божественный контур, как он хрупок, и нельзя оставлять его без защиты. Да, так я подумал. Это может показаться сентиментальной глупостью, но лишь в старости понимаешь, как верно обо всём судят дети... Я не утомил вас? На меня иногда нападает эта страсть с кем-то поговорить. Обычно я всё время молчу, ибо терпеть не могу болтунов, но мысли накапливаются, как опавшие листья и сухие иголки в лесу. И эта чувствительность меня ныне подвела, я сам, того от себя не ожидая, напросился на эту встречу, горя одним желанием — помочь вам уберечь ту красоту, которой вы обладаете...

Он снова улыбнулся, однако слова о красоте жены вдруг насторожили правителя. Он было поверил всему, что наговорил оракул, как вдруг оказывается, что Египет спасают лишь потому, что ранним утром дряхлый старик увидел царицу, воспламенился, узрев её прелести, и они напомнили ему о грядущей напасти. А если б Азылык не увидел этим утром Нефертити? Тогда через несколько месяцев Ахет-Атон и другие египетские города лежали бы в руинах? Слышал ли кто-нибудь большую нелепость, чем эта?!

Самодержец нахмурился, снова скрестил руки на груди, сжав символы власти, точно не желая больше слушать этот бред, но Азылык гордо вскинул голову и поднял руку.

— Не торопитесь, ваше величество, прогонять меня и подвергать незаслуженному оскорблению! Вы молоды, и я не держу обиды на вас. Когда-то и я ничего не принимал на веру, отвергая чужой опыт и набивая шишки на голове. Обыкновенному человеку это простительно. Шишки и раны подчас заменяют ему ум. Но вы правитель, отвечающий за весь народ, и не должны так потакать своему самолюбию. Я ухожу с горьким разочарованием и прежним убеждением в том, что все властители любят слушать только себя и восхваления себе! — последние слова прозвучали особенно жёстко, узкое лицо кассита побагровело, вздулись жилы на длинной шее.

Азылык склонил голову и двинулся к выходу.

— Подождите! — опомнившись, остановил его фараон. — Такая мысль у меня мелькнула, но я не собирался вас прогонять.

Оракул остановился.

— Я теперь понимаю, почему Суппилулиума рассорился с вами! Вы всегда так разговариваете с правителями?

— Служба оракула в том и состоит, чтобы говорить правду. А льстецов хватает и среди советников, — не задумываясь, ответил Азылык.

— Вот как? — Эхнатон на мгновение задумался. — Отчасти вы, наверное, правы. Не хотите служить мне?

— Я бы не хотел обижать Хаарита, Суллу и других ваших звездочётов, ибо терпеть не могу завистников.

— Мы решим, как этого избежать, — доброжелательная улыбка вспыхнула на губах Эхнатона.

— Я уже стар...

— Зато я молод.

— Да, это важное преимущество, — кивнул оракул.

— Соглашайтесь! Чаще будете видеть мою божественную супругу, чья красота вас неожиданно разбудила, — усмехнулся правитель и, посерьёзнев, добавил: — Мне нужна ваша помощь! И ваш опыт. Я не хочу набивать шишки.

— Что ж, попробуем.

— Тогда я сейчас приглашу Шуада, и помогите ему составить те слова, какие должны выкрикнуть гонцы, прискакав в Эмар, Халеб и Каркемиш. Чтоб они не путались в них и бойко отвечали на все вопросы городских старейшин. Ведь это важно?

— Тут вы правы, — кивнул оракул.

— Ну вот вы и начали служить, — Эхнатон снова улыбнулся, снял шапку фараона, пригладил мокрые волосы, поднялся с кресла, сложив на него символы власти. — А чтоб вы потом не заподозрили меня в обмане, сразу открою одно своё затруднение. Сулла предсказал, что у меня родится сын, и я пообещал, что если это случится, он станет первым оракулом Египта. Если его пророчество сбудется, я обязан буду это сделать. Но тогда для вас я введу должность первого советника, только и всего, так что не переживайте!

— Мне жаль, но царица ждёт дочь, — помедлив, вымолвил Азылык.

Лицо Эхнатона мгновенно застыло, снова превратившись в безжизненную маску, настолько потрясло его это неожиданное откровение оракула.

— Это правда?

Кассит кивнул.

— Но почему я должен верить вам, а не Сулле?! Вы старый и неприятный, я имею в виду ваш внешний облик: грубое лицо, грубая кожа, глаза... ваш взгляд трудно выдержать и мгновение, а Сулла молод, наделён страстью, умён, многое знает! Так кому мне верить? Докажите свою правоту! — не выдержав, набросился на него властитель. — Докажите! Вы причинили мне сильную боль! Докажите!

Оракул не отрываясь смотрел на Эхнатона, и будто два луча исходили теперь из его глаз. Они коснулись скипетра, кнута, царской шапки, и неожиданно вещи оторвались от кресла и медленно стали подниматься в воздух. Правитель с изумлением наблюдал за происходящим. Остановившись посредине между полом и потолком, вещи застыли, а потом не спеша закружились в странном хороводе, подчиняясь неведомой силе. Они степенно плавали друг за другом, как вдруг сорвались и понеслись по кругу с такой стремительностью, что послышался свист разрезаемого ими воздуха, и настоящий прохладный ветер растрепал волосы властителя.

— Останови их, — прошептал он.

Азылык закрыл глаза, и вещи тотчас упали на кресло.

Фараон не мог выговорить ни слова, потрясённый увиденным.

— Но как ты узнал... — правитель не договорил.

— Я вдруг увидел спящую девочку в её животе. Она уже существует, только очень маленькая. Наверное, она бы уместилась вся у меня на ладони. Я не хотел, это получилось непроизвольно. Могу ещё сказать, что она очень красива. Я бы гордился, если б был отцом этого чуда, клянусь, ваше величество!

— Я верю тебе, Азылык, — с грустью кивнул Эхнатон. — Но давай остановим твоего хетта! Сейчас это важнее, мне кажется.

Они вышли вдвоём из тронного зала, и на их лицах читались грусть и согласие. Сулла ревниво вытянул голову, но самодержец его даже не заметил, обратившись сразу к Шуаду:

— Я хочу, чтоб вы помогли сейчас нашему первому оракулу, его величают Азылык, — фараон бросил мимолётный взгляд на него. — Нужно составить несколько важных фраз, а в этом ты, Шуад, разбираешься! Поговорите в моём кабинете, а я сам подберу гонцов и туда их приведу!

Шуад и Азылык молча поклонились и ушли. Для Суллы же слова фараона о новом первом оракуле прозвучали, как гром среди ясного неба.

— Но, ваше величество, мы не понимаем, что означают ваши слова? — возмутился молодой провидец. — Хаарит уже не первый оракул?

— Хаарит сам нижайше просил освободить его от должности первого оракула, разве не так?

— Да, я уже стар... — пробормотал он.

Эхнатон недоумённо взглянул на Суллу.

— Но почему выбор пал на этого старого чужестранца, которого никто не знает, ваше величество? — заюлил тот. — Я служил ещё вашему отцу...

— Его знаю я, и это моё право как фараона подбирать себе первых помощников, — чеканя каждое слово, холодно проговорил Эхнатон. — И если завтра наш первый оракул прогонит вас прочь, то я ни одним жестом не выкажу своего возражения. Ни единым!

Сулла побледнел, прожигаемый страхом, тотчас разгадав, что навлёк на себя гнев правителя. Фараон, не сказав больше ни слова, удалился.

— Я тебе говорил, что сыновей у них не будет, — пробормотал Хаарит. — Звёзды не ошибаются.

— Да я уже с Тиу договорился, она нашла роженицу, которая разрешается от бремени в один и тот же день с царицей и носит в себе сына! — еле справляясь с ознобом, пробормотал Сулла. — Даже муж у неё похож на нашего властителя, и сама хороша, чего ещё желать?! Объявился бы наследник, все счастливы, не в первый раз такое свершается под этим небом! Я первый оракул, и твоя жизнь текла бы спокойно и неспешно. Что, разве не так? И вдруг какой-то Азылык, и всё рушится! Земля перевернулась! — выкрикнул он.

— Тише, не буди подземных духов Осириса! — властно выговорил Хаарит. — Азылык дядя Илии, вот что плохо. Не люблю засилья иудеев, они, как муравьи, в любую щель пролезут! А он сыграл на твоём ложном пророчестве о наследнике и обошёл нас. Потому лучше молчать. Я тебе давно об этом говорю! Иначе нас вышвырнут отсюда, как облезлых собак!

— Ну это мы ещё посмотрим! — напыжился Сулла.

Шуад провёл первого оракула в просторный кабинет фараона, усадил в кресло рядом с узким окном, сквозь которое прорывался прохладный ветерок с Нила.

— А я уже второй раз слышу ваше имя, — не удержавшись, проговорил жрец. — Первый раз его произнёс в Фивах совершенно незнакомый мне человек, приезжий, как потом выяснилось. Он подбегает ко мне и спрашивает: Азылыка не знаете? Я говорю: нет. Ночевать ему негде, я приютил его у себя. Проходит несколько дней, он готовит изумительное мясо, мы пьём вино, беседуем, и вдруг он снова: как же так, почему ты не знаешь Азылыка? Я спрашиваю: да кто он такой?! А мой гость и заявляет: лучше тебе не знать его никогда, дольше проживёшь! Вот такая история! — радостно засмеялся Шуад, но, столкнувшись с цепким и напряжённым взглядом оракула, тотчас посерьёзнел. — Ну что же, надо работать! Сейчас мы быстро всё сделаем, я только очиню карандаши, — он взял несколько рыбьих костяных палочек, из которых делали карандаши для письма, умело заострил их.

— Незнакомца звали Вартруум, — торжественно промычал оракул.

— Верно! — обрадовался Шуад. — Готовил он божественно! Целую неделю мы пировали, как небожители! Надо же, такой талант! Я говорю ему: давай я тебя познакомлю с нашим фараоном! Ты станешь первым поваром Египта! Это великая честь! Правитель выстроит тебе дворец, ты станешь богатым человеком!

— И что же он?

— Соглашался, а потом исчез! Мы оба легли спать, а проснулся я один. Он странный. Рассказывал, как его держали в плену, он каждый день чистил конюшню, его кормили какими-то объедками, ужасно!.. — не умолкал жрец.

— Вот он туда и вернулся, — сообщил Азылык.

— Как?! — округлив глаза, потрясённо воскликнул Шуад. — Этого не может быть!

— Увы, он заходил ко мне перед отъездом, говорил, что тоскует по своей конюшне, жить без неё не может, хочет вернуться, — сотворив грустное лицо, вздохнул оракул. — Я дал ему еды в дорогу, немного серебра, чтоб он смог добраться, и он уехал.

— Надо же! — задумавшись, прошептал жрец и, выпятив толстые губы, несколько мгновений сидел, уставившись в одну точку. — Это же потрясающая притча! — взмахнул он руками. — Необыкновенная! Человек живёт, испытывая страшные тяготы, страдания, муки и настолько привыкает к ним, что уже не может без них, а нормальная, сытая жизнь нагоняет на него тоску. И в один прекрасный день этот человек не выдерживает и бежит туда, где его снова ждут муки и страдания! Это ведь так?

— Да, вы правы, Шуад, — согласился Азылык.

— Потрясающая история! Я их собираю, — загоревшись, пояснил он. — У меня много самых разных притч, но такой я ещё не слышал. Мы должны как-нибудь сесть и поговорить! Я чувствую, вы знаете такие вещи, от которых волосы встанут дыбом!

— Могут, — усмехнулся Азылык.

5

Суппилулиума без передышки гнал лошадей к Каркемишу, первому сирийскому городу, расположенному на берегу Евфрата. Внезапность — вот удача полководца. Вождь хотел въехать в город в разгаре дня, когда ворота открыты настежь и сотни окрестных торговцев прикатили свои повозки с товаром. Одной сетью захватить как можно больше добычи, принудив городских старейшин к сдаче. Дальнейший умысел прост и коварен: часть войска он переодевает в торговцев, те проникают в Эмар и Халеб и открывают в решающий момент ворота. Завладев тремя большими сирийскими городами, Суппилулиума набирает там ополченцев, ублажает хорошей едой и наложницами своих воинов и отправляется в Египет, который неминуемо падёт после двух-трёх сражений. Потому очень важны первые бескровные захваты, дабы воины почувствовали вкус победы.

До Каркемиша оставалось менее двадцати вёрст, когда вернулись дозорные, доложив, что дорога свободна и можно без боязни ехать вперёд. И всё же вождь хеттов отправил сначала сторожевой отряд в пятьдесят всадников и не спеша двинулся следом, сохраняя разрыв в три-четыре версты. Прошло полчаса, когда с воплями примчались назад шесть израненных конников, едва выбравшихся из засады, устроенной на дороге. Минуя старый горный кряж, отряд подвергся неожиданному камнепаду. Валуны посыпались, как град. Горстка неизвестных смельчаков в один миг смела сорок четыре всадника, кто это был — разбойники или защитники Каркемиша — установить не удалось. Сердце правителя дрогнуло, как и тогда, когда они подходили к Митанни. Он призвал к себе сирийца Халеба, начальника колесничьего войска. Тот выслушал перепуганных сторожей, задумался.

— Вряд ли это разбойники, — помолчав, заключил сириец.

— Почему? — спросил самодержец.

— Разбойникам ни к чему нападать на военный отряд. Им важнее торговый караван или купеческий обоз, там есть чем поживиться. А что взять с простых воинов? Лошадей? Но, судя по рассказу, камни сыпались лавиной и дробили как лошадей, так и всадников. Нас явно поджидали, ваше величество!

— Этого не может быть!

Суппилулиума помрачнел. О выходе войска из Хаттусы, кроме начальников дружин, не знал никто. На них же правитель полагался, как на самого себя. Из ближайшего окружения сановников даже Озри не ведал точный день и час. Азылык, конечно же, мог прознать обо всём, но зачем ему радеть сирийцам? В его сознание оракул не проникал, самодержец почувствовал бы это. Потому он и был уверен во внезапности своего нападения.

— Может быть, пройти другой дорогой? — предложил Халеб.

— Нет! — решил властитель. — Если ты прав, подлые сирийцы на это и рассчитывают, поджидая нас уже там!

— Но тут придётся расчищать дорогу.

— Ничего, много времени это не займёт, зато этот путь самый короткий!

— Может быть, тогда пешцев пустим вперёд?

— Нет! Порядок прежний! — отрезал Суппилулиума, не терпевший, когда ему начинали давать советы.

Войско снова потекло дальше. Вперёд выдвинулась новая сторожевая сотня, но на этот раз остальные дружины сохраняли дистанцию в полверсты, дабы, если потребуется, немедля вступить в бой.

Из-за полдневной жары лошади шли неспешной рысью. Пешцы и лучники отставали от всадников ещё на полверсты, несмотря на то, что сотники грубыми окриками подгоняли воинов, заставляя время от времени бегом догонять конницу. Пот градом струился по лицам, кончались запасы воды.

— В Каркемише и напьётесь, и наедитесь от пуза! — подгоняя, увещевали начальники. — Вперёд! Быстрее! Вождь обещал каждому по наложнице!

Показался тот самый поворот, и сторожа замерли, увидев страшное зрелище из камней, крови, изуродованных тел и хрипящих в предсмертной агонии лошадей. Последние оказались живучее людей. Сторожа спешились и по резкому выкрику правителя с опаской отправились разгребать завал. Но вокруг было тихо, словно правитель предугадал последующий маневр противника. Через полчаса камни были растащены в стороны, дорога освободилась, и Суппилулиума взмахнул рукой, приказав всем двигаться дальше.

Сторожевая сотня благополучно миновала поворот. За нею должна была отправиться тяжёлая конница, облачённая в доспехи, во главе с Суппилулиумой, но полководец медлил, не решаясь последовать за ней, словно чуял новую западню. Однако жажда добычи пересилила природную осторожность. Правитель отъехал в сторону и жестом приказал выступить первой сотне всадников. Те поспешили вперёд. Едва первый ряд завернул за каменистый выступ, как сверху снова посыпались камни, в несколько мгновений уничтожив ещё шестьдесят всадников на глазах у всего войска. Чудом уцелел самодержец, отправившийся было следом. Камень угодил в лошадь/сброшенный на землю царь отделался лёгкими ушибами. Поднявшись, он взглянул на тех, впереди кого должен был идти, и спазмы перехватили горло: из-под каменного холма вытекали быстрые, как змеи, струйки алой крови и доносились отчаянные стоны.

Халеб первым подскочил к вождю.

— Вы не ранены, ваше величество?

— Нет, — полководец смахнул капли крови со лба и, взглянув на вершину высокого каменистого выступа, откуда только что сыпались огромные валуны, яростно прошипел: — Я хочу, чтобы ты притащил ко мне этих смельчаков, всех до единого! Всех!

— Но, ваше величество, затевать бой с горсткой дикарей в ущерб основному плану нелепо! — попробовал было возразить начальник колесничьего войска, но увидев, какая зверская гримаса исказила потемневший от ярости лик повелителя, Халеб даже отступил на шаг назад.

— Мы не уйдём отсюда, пока я сам не перережу глотку каждому из них! — прорычал правитель.

Почти два с половиной часа отряд пешцев потратил на подготовку и попытку взобраться на вершину. Но едва первые воины приблизились к ней, как сверху снова полетели камни, и ещё пять человек были убиты. Лучники попробовали пускать стрелы, но направлять их было некуда. Суппилулиума схватился за волосы и завопил от ярости, будучи не в силах схватить обидчиков.

— Ещё, пусть лезут ещё! — завопил он. — Со всех сторон!

Пешцы роптали, видя разбитые головы своих товарищей, начальники мрачнели, покоряясь приказам.

«Попробуй сам, что же ты трусишь? Или боишься, что пупок развяжется? — неожиданно послышался в ушах вождя хеттов знакомый хрипловатый смешок Азылыка. — Давай, попробуй! Может быть, тебе повезёт больше!»

Суппилулиума вдруг исторг мощный стон из своей груди, схватился за голову.

— Я задушу тебя! Я сам вырву твоё сердце! — в ожесточении закричал он.

Военачальники и воины на мгновение оцепенели, не сводя глаз с властителя и не понимая, что с ним творится.

«Ты сначала залезь на вершину, потому что я там! — рассмеялся Азылык. — Ну давай же, я жду тебя!»

Самодержец бросился к верёвкам, прикреплённым к скале, и стал взбираться по одной из них. Воины застыли, не ожидая такой прыти от полководца. Первым опомнился Халеб. Он бросился следом, схватил конец верёвки.

— Ваше величество, мы их стащим оттуда! Мы всё сделаем! Только слезайте! Я вас умоляю! — забормотал начальник колесничьего войска.

Вождь хеттов замер, с удивлением глянул вниз, на растерянное лицо военачальника.

«Ну давай же, не останавливайся, я жду тебя! — подбадривал его Азылык. — Иначе мы никогда не свидимся! А я бы хотел на тебя посмотреть. У тебя по-прежнему красные гнойнички на щеках? И брадобреев каждый день меняешь? А у меня здесь вино, жареный барашек, лепёшки. И ветерок хороший. Поднимайся!»

Сверху сбросили несколько камней, один из них ударил по плечу правителя, и тот полетел на землю. К счастью, Халеб, стоявший на земле, успел подхватить царя, и тот, упав на сирийца, отделался лёгкими ушибами.

Поднявшись, Суппилулиума запрокинул голову и, щуря глаза от слепящего солнца, долго смотрел на вершину, словно ждал, что оттуда покажется голова Азылыка.

Через полчаса штурм продолжился. Четверо воинов с разных сторон, один за другим, снова стали взбираться по верёвкам наверх. Но едва первые подбирались к вершине, как оттуда сыпался град камней, и хетты с дикими воплями летели вниз.

Быстро спала полдневная жара, солнце пожелтело и тотчас стало краснеть, подкатившись к певучей линии горизонта. Подступил вечер, за которым хищным грифом упадёт ночь, и под утро у всех зуб на зуб не будет попадать от озноба. Царь же обещал всем, что эту ночь они проведут в жарких объятиях сирийских наложниц.

Тьма быстро сгущалась, и правитель приказал разломать две боевые колесницы и развести костры вокруг злополучной горы, но что происходило там, наверху, разглядеть всё равно было невозможно. Тишину горных отрогов время от времени разрывали лишь человеческие вопли, звук падающих сверху тел, грохот камней, и снова всё стихало. Безжизненные тела оттаскивали в сторону, и Халеб со страхом наблюдал, как растёт новый могильный холм. Суппилулиума стоял рядом и, задрав голову, не отрываясь смотрел в чёрное небо. Голос Азылыка больше не дразнил его.

Лишь спустя час после захода солнца первая четвёрка хеттов наконец-то подобралась к вершине. Камни оттуда больше не сыпались. Небольшое плато оказалось пустым. Лишь горстка пепла от костра и обглоданные кости. Через мгновение воины нашли верёвки, которые по узкой межгорной расщелине вели на землю. Вскоре был найден и потайной лаз. Нападавшие же успели скрыться.

— В погоню! — взревел самодержец. — Догнать! Найти! Привести ко мне!

— В какую сторону мчаться, ваше величество? — еле сдерживая накопившийся гнев, спросил Халеб.

— Во все!

— Но сейчас ночь...

— Я приказываю догнать! — завопил он.

Несколько групп всадников, покорившись грозному приказу властителя, поскакали в разные стороны. До Каркемиша оставалось пятнадцать вёрст.

Третью дочь назвали Анхесенпаатон. Нефертити, узнав, что родился не наследник, заплакала, предвосхищая и печаль мужа, но Эхнатон, через несколько часов придя к ней, был на удивление внимателен и заботлив и, нежно поглаживая, долго не выпускал её руку из своей. Едва кормилица Тейе принесла показать новорождённую, розовощёкую, ещё с льняными кудряшками — волосы потом почернеют, предыдущие дочери рождались такими же, светлокудрыми, — как фараон сразу же взял её на руки, поцеловал в живот и восхищённо произнёс:

— Она будет настоящей красавицей! Как ты, любимая моя!

Неестественная ласка и слащавость сквозила в каждом его жесте, и ослабевшая от родов супруга понимала, что этим муж старается скрыть своё разочарование, а потому ещё болезненнее восприняла рождение дочери.

— Следующим будет сын, я тебе обещаю! — вытирая слёзы, прошептала царица.

Правитель взглянул на Азылыка, стоявшего рядом, точно вопрошая, стоит ли верить этим обещаниям. Непроницаемое лицо кассита на мгновение осветилось слабой улыбкой.

— Всё в руках богов, но даже самому Атону не дано заранее проникнуть в тайну человеческого рождения, ибо всё происходит лишь в тот миг, когда в объятиях соединяются два тела, — умиротворённо заметил оракул.

Заявившись через два дня, Тиу быстро нашептала сестре свой план, который она хотела осуществить уже в эти роды, дабы явить на свет наследника, но из-за Азылыка, объявившего фараону о будущем рождении дочери, её умысел расстроился.

— Так мой супруг знал, что у меня родится дочь?! — изумилась Нефертити.

— Конечно, знал! Этот страшный кассит околдовал моего сына! Запугав фараона нашествием хеттов, он взял над ним такую власть, что я не удивлюсь, если завтра мы не посмеем зайти без его разрешения на мужскую половину! — наговаривала на оракула Тиу.

— Мне показалось, что он умён и прозорлив, — робко проговорила царица.

— А все остальные родились глупцами?! — ещё больше возмущалась старшая сестра. — Сулла тоже знал, что у тебя родится дочь, но он не побежал к твоему мужу докладывать о том раньше срока, наоборот, он держал это в строжайшей тайне, нашёл чистую и опрятную женщину, вышивальщицу, кстати, тоже из Митанни, немного похожую на тебя. У неё уже есть два сына, больше рожать она не хочет, ибо живут они с мужем бедно, он простой каменотёс, но они не против за определённую сумму родить младенца. Сулла не сказал им, кто он и откуда, назвался чужим именем, придумав, что мальчика хочет иметь в Фивах его бездетный брат торговец. Они обо всём договорились, на следующий день вечером Сулла должен был принести им задаток, отправился, но нашёл море слёз: бедного каменотёса придавило глыбой мрамора, жена рвала на себе волосы, была в беспамятстве, дни шли, искать замену мужу было уже поздно, и мой звездочёт отступился, хотя женщина очень миленькая, я её видела, и стоит о ней подумать.

Нефертити слушала раскрыв рот, не ведая, какие бурные события происходили рядом с ней. Однако она лишь на мгновение представила, что прижимает к груди чужого младенца, а своего будет вынуждена отдать на сторону, в бесприютство, как всё в ней восстало против такого обмана и страшный стыд обжёг щёки.

— Но я не хочу столь подлой подмены! — не зная, как унять душевный огонь, воскликнула Нефертити.

— Что за глупости?! Все так делают, важно, какое воспитание получит ребёнок! — рассердилась Тиу. — Я не хочу, чтобы наследником стал первенец от второй или третьей жены самодержца, которую он выберет, если ты не подаришь ему сына, и тогда она станет царицей-матерью, а ты закончишь свои дни в гареме. Тебе этого хочется?! Да, Эхнатон по-прежнему любит тебя, ты у нас красавица, но фараон обязан думать о преемнике, имеет право взять вторую и третью жену, и он так поступит, если ты будешь упрямиться и никак не захочешь помочь ему. Я, как твоя старшая сестра, обязана тебя о том предупредить. И поверь, Сулла этого же хочет...

— Мне он не нравится.

— Кто? — не поняла Тиу.

— Твой Сулла.

Царица вспыхнула, щёки тотчас покрылись ярким румянцем, а глаза заблестели.

— Между прочим, я беременна, до родов осталось полтора месяца, и Сулла говорит, что у нас будет сын, — неожиданно призналась она.

— Но ничего незаметно! — удивилась Нефертити.

— У меня всегда так, — улыбнулась Тиу. — Аменхетеп Третий сведал, что я ношу Эхнатона, чуть ли не за неделю до родов. Ты же знаешь, я люблю носить свободные наряды, под которыми легко скрыть живот. Вот потрогай!

Юная царица дотронулась до её округлого животика и тотчас ощутила, как младенец бьёт ножкой.

— Да он у тебя большой!

— О чём я тебе и толкую! Мы поначалу так и хотели, чтоб я понесла одновременно с тобой, Сулла уговорил меня, но не сразу у нас всё получилось, нужно было ждать второго полнолунного дня, а потом у тебя дочь родилась на двадцать дней раньше, у меня же, наоборот, всё происходит с запозданием. Он очень нежный!..

— Ребёнок?

— Сулла, — снова смутилась Тиу, потупив взор. — Но вспыхивает, как огонь, и ничем его не удержишь! Ему тридцать лет, а ведёт себя, как мальчишка. Я его постоянно уговариваю не ссориться с Азылыком, смириться, унять свою обиду на то, что пока он не первый оракул. Когда я рядом, он со мной соглашается, но стоит ему уйти от меня, всё напрочь забывает. Твердит одно: как увижу его мрачное лицо, готов с кулаками на него кинуться! Но этот кассит действительно неприятный, и глаз у него плохой!

Сестра болтала не переставая, наполненная новой любовью и беременностью, счастливая, стремящаяся излить свою радость и спасти сестру, хотя сама не верила в то, что её сын в состоянии полюбить кого-то ещё. И всё же тревога шевельнулась в груди Нефертити — муж то и дело задумывался о наследнике, несмотря на то, что они были молоды и полны сил, а Мату, расспросив повитуху о том, как проходили роды, отметил, что она может рожать и дальше, ибо никаких опасных примет не появилось. Но возникшая тревога не уходила — Нефертити вспомнила туманный ответ Азылыка, не пожелавшего поддержать её уверенность, а он умел провидеть будущее, как и Сулла, бросившийся ещё до родов искать подмену. И выходит, что предлагаемый Тиу выход единственный: через два месяца она, как и в предыдущий раз, может забеременеть, а значит, надобно сейчас искать похожую на неё служанку или бедную мастерицу, каковым судьба определила вынашивать и рожать мальчиков. Расположение небесных звёзд не переменить. Хорошо бы найти митаннийку, ибо там, где она родилась, чуть светлее цвет кожи, внимательный взгляд мужа это отличие уже приметил. Однако стоило царице впустить в себя эту подлую, ничтожную мысль, как душа подняла целую бурю негодования: нельзя собственное счастье строить на обмане, бог накажет, а судьба отвернётся от неё.

— А эта вышивальщица, она нашла себе мужа? — помедлив, спросила царица, и Тиу, превратно истолковав её вопрос, радостно заулыбалась.

— Сулла те деньги, что приносил первый раз, оставил ей, узнав о горе, а потом посылал слугу справляться, как женщина поживает. Та обрадовалась, стала благодарить и просила передать, что готова исполнить просьбу, у неё на примете есть человек, он бывший приятель мужа, и у него в семье тоже все сыновья! — рассказала сестра. — Через два месяца можно, я думаю, так и сделать.

Нефертити покраснела и несколько мгновений не могла выговорить ни слова. Ей сами слова, с лёгкостью произносимые Тиу, сами раздумья об этом показались столь страшными и кощунственными, что от страха она даже застыла, ожидая немедленной кары Атона. Неужели её родная сестра не понимает, что гибель каменотёса и есть божеское знамение, запрещающее даже думать о таких вещах, и они оба с Суллой виноваты в его смерти.

— Я вовсе не о том хотела спросить, может быть, она нуждается в нашей помощи? — пролепетала царица.

— Я всё понимаю, и мы с Суллой о ней позаботимся. Только ты мне наутро после первой же близости с мужем должна сразу о том доложить! Сама знаешь, полдня и те тут имеют значение!

— Я не хочу подмены! — покраснела Нефертити.

— Я всё поняла, о том не твоя забота! Какая ты ещё слабенькая, даже пот выступил на лбу, — Тиу промокнула его платком. — Поправляйся, моя девочка, моя радость! Ты не поверишь, к сыну я давно уже не питаю материнских чувств, он стал повелителем, и я подчас испытываю робость от его строгих взглядов, но зато к тебе день ото дня в моей душе увеличивается материнская нежность и забота! Не буду тебя больше утомлять, мы с Суллой едем на прогулку по Нилу. Он постоянно твердит, что для будущего сына созерцание природы очень важно. Всё, отдыхай!

Тиу поцеловала сестру в лоб и ушла, так и не поняв её истинного отношения к тому, о чём она рассказывала. Нефертити не понимала, как это можно взять чужого ребёнка и отдать своего, и при этом веселиться, радоваться жизни, целовать, ласкать того, кто не является для тебя родным. И при этом, улыбаясь, обманывать всех, даже богов, которые все видят. Молодая царица не понимала и другого, как Тиу могла так измениться и всерьёз предлагать ей такую подмену. Неужели положение супруги фараона обязывает быть подлой и лживой? А как потом она предстанет перед Судом Осириса? Что ему скажет? А вдруг этот обман раскроется раньше? И все будут называть её низкой, подлой обманщицей, воровкой, укравшей чужое дитя.

Эти мысли внезапно обожгли её с такой силой, что красная полоса проступила на коже слева, точно кто-то опалил её огнём.

Сулла с того самого дня, когда правитель объявил о новом первом оракуле, намеренно не раскланивался с Азылыком, точно считая, что его нет. Он и раньше не баловал фараона своим вниманием, теперь же намеренно не заходил к нему, словно ожидая, что тот сам его позовёт, и проводил всё время у Тиу. Так прошло два месяца, и в один из дней слуга, занимавшийся хозяйством звездочёта, сообщил, что распорядитель дворцовых кладовых, откуда они постоянно брали продукты, принадлежавшие Сулле по должности, отказал ему в довольствии, а у них заканчивается не только мясо, но и мука, через неделю нельзя будет испечь даже лепёшку.

— Но почему?!

Слуга развёл руками. Тогда Сулла зашёл в кладовые. Распорядитель, давно знавший оракула, увидев его, смутился.

— Мне приказано не выдавать вам ничего.

— Кто приказал?!

— Первый царедворец, я подчиняюсь ему.

Сулла бросился к фараону, не пожелав даже объясняться с иудеем и хорошо понимая, чьи это козни. Но, оказывается, Эхнатон знал об этом.

— Азылык сказал, что ты уже два месяца не появляешься на службе, а значит, не хочешь больше исполнять свои обязанности. А я не могу кормить бездельников.

— Но, ваше величество, ни вы, ни первый оракул не призывали меня к себе, — объяснил Сулла.

— Ты обязан был каждый месяц составлять звёздный прогноз, касающийся как моего здоровья, так и разных сторон жизни всей державы. Видимо, ты решил, что теперь, когда ты живёшь с моей матерью, я должен просить тебя об этом, — еле сдерживая гнев, проговорил фараон. — Так вот, этого не будет!

— Да, я виноват, ваше величество, но нельзя столь грубо обращаться со мной! Вы могли вызвать меня и предупредить, — обидчиво заговорил Сулла, но правитель перебил звездочёта:

— Не надо мне указывать, как вести себя! — вспылил Эхнатон. — Ты разыгрывал из себя обиженного, почему-то вообразив, что я уже назначил тебя первым оракулом, а потом передумал, но этого не было. Ты, проходя мимо Азылыка, воротил нос в сторону, словно перед тобой жалкий проходимец...

— Да, я не уважаю его и впредь не намерен этого делать!

— Молчать! Не смей перебивать фараона, когда он говорит! — побагровев, выкрикнул самодержец. — Ты не уважаешь в первую очередь своего повелителя, который назначил этого человека первым оракулом! И, кланяясь ему при встрече, ты отдавал дань уважения моему выбору, а с презрением проходя мимо, ты выказывал презрение и мне, как свершившему необдуманный поступок!

— Я чувствую, это он подучил вас! — злобно прошипел Сулла.

— Молчать! Не сметь в таком тоне разговаривать со мной! Вон отсюда!

— Но, ваше величество...

— Вон! — закричал Эхнатон, и Сулла, поклонившись, покинул тронный зал.

У дверей, поджидая, когда властитель освободится, стоял Илия. Он слышал этот крик фараона, и на его лице отразился испуг.

— Я этого так не оставлю и отомщу твоему дядюшке! — выплеснув накативший гнев, объявил Сулла первому царедворцу и зашагал прочь из дворца.

6

Каркемиш был взят после упорной трёхдневной осады. Но, даже вступив в город, воины Суппилулиумы не чувствовали себя победителями. В каждой улочке, в каждом доме их ждала засада. Дети бросались с ножом на захватчиков, женщины пытались выцарапать глаза, старики хватали кривые мечи и с воплями мчались навстречу завоевателям. Такого отчаянного напора хетты никогда ещё не видели, и когда подступила ночь, несмотря на категоричный приказ властителя, ночевать в городе никто не остался.

Ночью стали умирать те, кто польстился на каркемишские лепёшки. Суппилулиума был в ярости. Тех наглецов, сбрасывавших на них камни, так и не поймали, а каждый день уносит десятки жизней. Число потерь достигло четырёхсот воинов, впереди же ещё два города, и разведка ничего утешительного сказать не могла. В Эмаре и Халебе все жители взбудоражены, спешно возводятся укрепления, вдоль дороги носятся разъярённые отряды всадников, призывая своих собратьев не пускать врага в родные дома и вставать в ряды ополчения.

— Мои люди слышали, что эти дикари хотят отправить все колодцы по дороге в Эмар, так что стоит подумать над запасами воды, — докладывал начальник разведки Гасили. — Стоит также опасаться детей, женщин и стариков, ничего не брать из их рук и вообще держаться от них подальше. В Эмаре их обучают разным способам мщения...

Худой, с невзрачным смуглым лицом, ставший начальником разведки за несколько дней до похода — прежнего неожиданно скрутила лихорадка, — он не принадлежал к известным хеттским родам и теперь, сделавшись одним из приближённых самодержца, он заметно робел перед ним.

— А кого здесь не нужно опасаться? — помрачнев, язвительно заметил самодержец.

Он терпеть не мог чужих советов и не прогнал начальника разведки лишь потому, что рядом с полководцем за столом сидели все военачальники и кому-то, может быть, пригодится та подробность, о которой ещё не было сказано.

— Будучи в Эмаре и Халебе, я не увидел и тех больших богатств, на которые мы рассчитывали, народ живёт бедно, дворцов с фонтанами и садами я тоже не видел. Если у кого-то сокровища, за которыми мы отправились, и были припрятаны, то сейчас мы их не найдём. Молниеносного захвата у нас не получилось, ныне сирийцы ожидают нашего прихода и будут воевать до конца, — в докладе начальника сквозило неприятие всей предпринятой военной кампании, и Суппилулиума забарабанил пальцами по коленям, будучи весьма этим недоволен.

Впервые за всё время правления ему, пусть иносказательно, дали понять, что этот поход не стоило начинать вовсе, и никто из сидящих в шатре правителя военачальников не возразил этому сосунку, а значит, остальные думают так же — вот что возмутило больше всего самодержца, и он лихорадочно искал выход. Гасили он отправит обратно домой, приказав слугам убить его по дороге. Но всех военачальников не убьёшь, не с кем будет воевать, однако эти настроения придётся переломить.

— У вас всё, Гасили? — нетерпеливо спросил вождь хеттов.

— Нет, ваше величество. Мои люди нашли способ, как можно легко пробраться в Эмар. Он стоит на Евфрате, как и Каркемиш, я уже предлагал раньше точно так же со стороны реки пробраться и сюда, но вы, ваше величество, отказались от моего предложения, и мы потратили три дня и положили немало наших воинов при штурме. Мне кажется, не стоит совершать ту же ошибку со взятием Эмара...

«Каков наглец!» — проскрежетал от злости правитель, готовый наброситься на Гасили и задушить на месте.

— ...куда гораздо легче, чем даже в Каркемиш, можно проникнуть со стороны реки под видом рыбаков, перебить стражников, открыть ворота и впустить конницу...

— Что значит «под видом рыбаков»? — поинтересовался Халеб.

— Покупаем или отбираем у местных рыбаков рыбу, переодеваемся в их одежды, приезжаем на двух лодках, говорим, что прибыли из селения такого-то, хотим продать рыбу. Уплачиваем пошлину, идём на базар, он рядом с воротами, торгуем до конца дня, вы приближаетесь, стража закрывает ворота, мы вытаскиваем наши мечи, бросаемся на стражников, уничтожаем их, открываем ворота, и наша конница врывается. Это застаёт всех врасплох, и мы легко берём город!

— Что ж, неплохой умысел, — неожиданно поддержал начальника разведки Халеб.

— Да, в этом что-то есть, — загудели остальные полководцы, но тут же умолкли, взглянув на перекошенное от злобы лицо Суппилулиумы.

— Я не стану наряжать своих воинов в рыбацкие робы! Я говорил об этом, Гасили, ещё в первый раз, когда эта чушь взбрела тебе в голову! И вот я слышу её снова! Всё, хватит, я отправляю тебя обратно в Хаттусу!

— Но Гасили предлагает толковые вещи, ваша милость, и он провёл большую работу, я не уверен, что кто-то другой сделал бы её лучше, — неожиданно вступился за него Халеб, мнением и храбростью которого Суппилулиума дорожил. — Я согласен, что переодеваться в рыбаков не столь умная затея...

— Глупейшая! — прорычал самодержец.

— Не очень умная, Гасили, потому что все рыбаки знают друг друга, и когда твои люди скажут, что мы оттуда-то, а рядом окажется человек, знающий тех настоящих людей, то твоих лазутчиков могут мгновенно заподозрить, схватить, и вся эта затея провалится. Разве не так?

— Да, такое возможно, — признался Гасили.

— И это предложения начальника разведки?! — возмутился Суппилулиума, обращаясь прежде всего к Халебу. — Да любой другой придумал бы гораздо умнее!

— Так вот пусть и подумает, а не отправляется домой, — заметил начальник колесничьего войска. — Сейчас каждый человек нам здесь пригодится.

— Да, пусть поработает головой! — подхватили остальные.

— Хорошо, пусть подумает! — нахмурившись, прорычал властитель, не глядя на Гасили.

Последний поклонился, помедлил и удалился из шатра, несмотря на то, что слуги уже накрывали на стол. После таких совещаний все обычно обедали вместе с правителем, и Гасили, теперь также принадлежавший к военной верхушке, должен был сесть на прежнее место и остаться обедать. Но он вышел, тем самым подчеркнув своё пренебрежение к хлебу самодержца, и все почувствовали, как тот напрягся. На мгновение в шатре повисло тяжёлое молчание.

— Если ничего хорошего не придумает этот наш новичок, тогда лучше отослать его обратно, — вдруг проговорил Халеб, и все снова согласно закивали.

— Хорошо, хоть наш Халеб милостиво дозволил мне самому принять это маленькое решение, — усмехнувшись, проговорил Суппилулиума.

Эта усмешка означала, что правитель ни на кого из присутствующих зла не держит, и все тотчас захохотали, похлопывая по плечу Халеба, который так удачно исправил настроение правителя.

— Мы возьмём эти города так, как нам нравится, — поднимая наполненную слугой чашу вину, проговорил самодержец. — Потому что мы — хетты, и нет такой силы, которая могла бы нам противостоять! И я усмирю сирийцев, чего бы мне это ни стоило!

На следующий день Суппилулиума собрал всех жителей Каркемиша и сказал им:

— Я оставлю здесь правителем с небольшим отрядом воинов своего сына Телепину, — он дал знак, и крепкий шестнадцатилетний отрок, стоявший рядом с ним, с такими же красными гнойничками на скулах, выдвинулся вперёд и поклонился жителям. — Отныне вы все под его и моим покровительством!

Вождь хеттов выдержал паузу, но ни один из жителей не проронил ни слова. Телепина же, с трудом скрывая страх, смотрел на сирийцев, пожирающих его ненавидящими взглядами.

— Если вы убьёте моего сына и ещё кого-либо из моих воинов, я клянусь своими богами: вернусь сюда и сровняю этот город с землёй! Евфрат покраснеет от вашей крови. Даже если вы все сбежите, я найду вас в ваших пустынях, и месть моя будет страшна. Я прощаю вам всех убитых вами до этого воинов. Вы защищались. Но с этой минуты вы подданные моего сына. Не хотите жить под ним, уходите, пусть останутся те, кто захочет жить здесь. Мой же сын, я обещаю, будет печься о вас, заботиться и любить вас, как своих братьев. Да будет так!

Сирийцы выслушали царя в полном молчании и разошлись. Суппилулиума обнял сына, сел на коня и отправился дальше, видя, как слёзы выкатываются из глаз Телепины.

— Помни! Если тебя убьют, я отомщу за тебя! — выкрикнул он на прощанье.

Иафет разломил горячую лепёшку надвое, передал половину старшему сыну Иуде. Тот взял её, поклонился отцу, поднёс к носу, вдохнув душистый аромат печёного хлеба, и блаженная улыбка окрасила его обветренное, чуть красноватое лицо.

— Поистине нет ничего вкуснее и сытнее хлеба, отец, — восторженно сказал он. — И ничто не заменит нам вот такой лепёшки! Когда вечером я ложусь спать на пустой желудок, то всегда думаю, что настанет утро, и я вдохну запах печёного хлеба!

— Всего двадцать горстей зерна осталось, — с грустью заметил Иафет.

Иуда взглянул на отца и поник головой.

— Я помню: сам первый сказал тебе, что никогда ты не поведёшь на показ чужеземцу нашу младшую Дебору и даже запретил о том говорить, но сам и нарушаю своё слово. Ибо нет больше хлеба нигде. Шесть лет засухи истощили закрома у всех, но есть хлеб у египтян. Они уже никому не продают его, кроме своих жителей, и одно спасение, что ты знаком с первым царедворцем, и он просил привести в следующий раз младшую, Дебору. Зачем она ему? Он хочет взять её в наложницы?

Иафет, задававший себе эти вопросы, помолчал, взглянул на пятнадцатилетнюю девушку, сидевшую у постели больной матери, подозвал её, отломил половину своей лепёшки и протянул ей. Та не сразу её взяла, но, взяв, отнесла матери и вложила в её руку.

— Сердце моё будет обливаться кровью, и не буду спать я ночами, вас дожидаясь, но другого выхода нет: завтра придётся вам отправиться в далёкий путь. Теперь у египтян столица Ахет-Атон, на триста вёрст ближе, на семь дней короче. Мы с матерью будем ждать вас, — Иафет отломил тонкий лепёшечный лоскут и долго жевал, прикрыв глаза.

Посредине утлого глиняного дома горел открытый очаг, который топился кизяком, сухими козьими и овечьими катышами. Горьковатый запах исходил от них, но все, сидящие вокруг очага, давно к нему привыкли и эту горечь даже не ощущали.

— Тревожно у меня на сердце, отец! — помолчав, сказал Иуда и взглянул на Дебору, кормившую мать лепёшкой, данной ей отцом. — Мы унесли с собой всё серебро, каковое тогда брали. Слуги не столько по ошибке, сколько намеренно положили блюда и кувшины в наши мешки, дабы проверить, что мы за люди. Если честные, то должны были вернуться и отдать серебро. Но мы сделали вид, что ничего не заметили. И вот теперь возвращаемся, приносим только половину того серебра, какое приносили, и взамен требуем столько же хлеба, а цена на него, ты знаешь, возросла. Боюсь я, что наша красавица Дебора и часть моих братьев останутся рабами у первого царедворца за всё, что мы сделали, если вообще не схватит нас стража и не заключит в тюрьму, как низких воров. И мы, пребывая там в неволе, ничем не сможем помочь вам с матерью.

Иафет помрачнел, кивая головой и соглашаясь с этой тревогой. Его самого она грызла, и не раз ему снился Илия, старший брат Деборы, кто исчез в дикой степи и за всё это время ни разу не дал о себе знать. Старому отцу снилось, будто он жив и здоров, живёт хлебосольным хозяином в большом дворце с садами, бассейнами и фонтанами, у него четверо взрослых деток и красивая жена. Просыпаясь, Иафет рассказывал обо всём жене, и та, плача, признавалась, что верит в то же самое. Когда сыновья вернулись обратно и поведали о происшедшем, у главы семейства шевельнулось подозрение: не его ли Илия служит первым царедворцем? Но Иуда и братья, встречавшиеся лицом к лицу со знатным египтянином, лишь развели руками. У их брата было красивое живое лицо, нежная доверчивая душа, а этот сановник чрезмерно суров и мрачен. Да и не мог их брат сделать вид, что никого из сородичей так и не узнал. Если б узнал, то Иуду, как зачинщика своего избиения, а потом продажи в рабство, обезглавил бы или бросил в тюрьму. А коли так не сделал, значит, то другой Илия. Имя в Палестине, да и в Египте, распространённое.

— Но что же делать, сын мой? — очнувшись от раздумий, вздохнул Иафет. — За то серебро, что мы сумели сберечь, здесь нам и мешка пшеницы не дадут.

Иуда кивнул.

— Как придёте в Ахет-Атон и увидите первого царедворца, сразу повинитесь во всём, отдайте серебро и покажите ему Дебору, это смягчит его сердце, — заговорил снова отец, а услышав, как всхлипнула при упоминании имени младшего сына жена, и сам не выдержал, часто заморгал, стараясь сдержать непрошеную слезу, но ему это не удалось. — Если нужно будет остаться и поработать на царедворца, не чинитесь и не гнушайтесь никакой работой. Отправьте лишь Дебору с кем-нибудь сюда, а сами поработайте. Мы тут и без вас справимся. При любой возможности передайте весточку с купцами.

Иафет помедлил и протянул вторую четверть своей лепёшки Деборе, которая, глядя на неё, глотала слюну. Иуда оторвал от своей половину и молча передал отцу. Тот заколебался, но всё же принял сыновний дар, бросив виноватый взор в сторону заболевшей жены. Иуда ничего не сказал, лишь не спеша стал отщипывать по кусочку лепёшки и медленно жевать, в то время как младшая сестра проглотила свой хлебный лоскут в одно мгновение.

— Иди, побудь с матерью, — вымолвил Иафет. — Завтра ты с ней расстанешься, и надолго.

Дебора напряглась, услышав эти слова, в её больших глазах тотчас заблестели слёзы, она кинулась на шею к отцу, заплакала, не желая покидать его и умоляя оставить её дома.

— Ну что ты, что ты! — Иафет сам прослезился, дрожащей рукой погладил дочь по спине. — Ты же поедешь с братьями и сразу же вернёшься, увидишь столицу Египта, там очень красиво! Я бы сам съездил, но очень слаб, да и маму нельзя одну оставлять. Ну ступай.

Дебора вернулась к матери, снова взяла её за руку.

— Я не хотел тебе говорить об этом, отец, но Суппилулиума напал на Сирию, взял Каркемиш, собирается захватить Эмар и Халеб. Это не так далеко от нас. И поговаривают, что хеттский самодержец собирается идти на Египет. Значит, наши дома он не минует. Другой дороги ведь нет...

Иафет, подняв голову, не отрываясь смотрел на Иуду.

— Наши овцы, — в страхе прошептал отец.

Старший сын несколько раз кивнул.

— Двух наших небольших стад не хватит войску вождя хеттов даже на обед!

— И что нам делать?

— Если мы уйдём, то при вторжении царя Хатти некому будет спрятать наших овечек и защитить дом, — Иуда молчал, давая возможность отцу самому принять окончательное решение.

Идти в Египет ему не хотелось. Уж слишком сурово был настроен тогда дядюшка первого царедворца, нагнавший на него столько страха, что Иуда до сих пор не мог опомниться. От одного его узкого, почерневшего от времени лица перехватывало дыхание. Об этом разговоре Иуда не рассказывал ни отцу, ни братьям.

— А если он не пойдёт на Египет? — стараясь унять дрожь в теле, спросил Иафет.

— Этот человек, отец, никогда не отступается от своих умыслов, — заметил Иуда. — Я же поступлю, как ты скажешь!

Он склонил голову.

— Ступай, сын, отдохни, мне нужно подумать. Через два часа приди ко мне, я дам ответ, — покрываясь испариной, шёпотом еле выговорил Иафет: от недоедания у него часто кружилась голова.

Суллу точно безумная пчела ужалила. Обида, замешанная на молодом честолюбии да на его взрывном характере, была подобна забродившему винограду. И раньше фараон сердился на своих подданных, кого-то отдалял от себя, приближая порой недостойных, но он никогда не лишал опальных советников пригоршни зерна, помня об их прошлых заслугах. Даже преступника, брошенного в тюрьму, кормили три раза в день. А чем же он провинился? Он счёл себя отодвинутым в сторону, временно ненужным и терпеливо ждал, когда властитель о нём вспомнит и призовёт к себе. И вдруг наказание, которое никогда ни к кому не применялось, наказание, равносильное смертной казни, ибо что ещё значит — лишить человека пищи? Он обречён на медленное умирание. И, конечно же, Сулла взбунтовался. Он бросил в лицо своим обидчикам всё, что о них думает. Он не стал пресмыкаться и ползать перед ними на коленях. Он хотел умереть стоя. И тогда правитель приказал ему немедленно покинуть город.

Накануне Тиу разрешилась от бремени мальчиком, его назвали Тутанхатон. Узнав об удалении Суллы, она бросилась к фараону и стала умолять сына сменить гнев на милость, простить оракула, но Эхнатон был неумолим. Мало того, что оракул оказался бездельником, он ещё посмел проявить неслыханную дерзость в разговоре с ним, не один раз угрожал отмщением Илие, первому царедворцу, а потом, повстречав Азылыка, дерзко оскорбил и его.

— Это не могло продолжаться столь долго! Кем он себя вообразил?! Мышь бросается на льва! Да я лишь ради тебя уговорил Азылыка пощадить его! Мой оракул у меня на глазах остановил бег лошади, и она упала замертво, точно невидимая стрела была пущена из его глаза. Я спросил у него, что он с ней сделал. Он сказал, что разорвал ей сердце. Так вот, я видел это сердце. Оно, словно ножом, было разрезано пополам. При этом всё было в целости: шкура и рёбра. Пока мой оракул меня слушается, чего нельзя сказать о твоём дерзком поклоннике! Потому я и приказал, чтобы Сулла покинул Ахет-Атон и никогда сюда не возвращался!

Тиу побледнела, сжав руки на груди. Фараон увидел её глаза, наполненные слезами, и сердце у него встрепенулось.

— У меня родился сын от него!

— Тем более!

— Я умоляю тебя! — царица упала на колени.

— Поднимись, матушка, и никогда не унижай себя просьбами за недостойного!

Правитель помог ей встать, усадил в кресло, приказал слугам принести сладкого виноградного сока.

— Пойми, матушка, мне сейчас не до внутренних распрей! Суппилулиума вторгся в Сирию, и Азылык делает всё, чтобы спасти нас от вторжения этого дикаря, а я должен терпеть издевательства придворного ничтожества лишь потому, что он искусен на ложе любви с моей матерью! Хочешь, уезжай с ним!

— Ты прогоняешь меня? — испугалась она.

— Нет, ты можешь остаться.

— А потом ты разрешишь Сулле...

— Посмотрим, — не дал ей договорить Эхнатон. — Если он усмирит свои чувства, поумнеет, принесёт извинения тем, кого оскорбил, то я прощу его. Но не сейчас. Как минимум полгода он должен побыть в отдалении отсюда.

— Мне можно с ним попрощаться?

— Это ни к чему. Он уже уехал.

— Как?! — воскликнула она, тотчас поднявшись с кресла, и губы её задрожали.

— Я знал, что это вызовет твои слёзы, и сам решил всё за тебя...

— Но...

— Не сметь мне возражать! — выкрикнул фараон, и царица опустилась в кресло. — Я устал от того, что даже мои близкие начинают мне перечить и отказываются повиноваться! А с вас берут пример остальные, такие, как Сулла! И до чего мы докатимся?! Что станет с державой?! Со всем порядком, который устанавливал ещё мой отец?! А ты, которая должна мне помогать, первая строишь козни, поддерживаешь наглого смутьяна, да ещё открыто, на глазах у всех придворных, живёшь с ним, позабыв о всех приличиях!

Он умолк, сел на трон и, нахмурившись, стал смотреть в сторону.

— Извини, я действительно потеряла голову! — прошептала Тиу. — С женщинами это бывает.

— Но ты ещё и царица! Я жду от тебя помощи в моих отношениях с женой, а ты устраиваешь мне скандалы!

— Прости!..

Вошёл слуга, принёс охлаждённый виноградный сок, наполнил стеклянные бокалы и вышел. Тиу пригубила один из них, вытащила платок, вытерла слёзы.

— И куда он... — она не смогла договорить.

— В Фивы, кажется.

— В Фивы... — эхом отозвалась царица.

— Только я тебя предупреждаю: никаких посланий, переписки, а уж тем более, свиданий! — сурово заявил Эхнатон. — Не стоит испытывать мой гнев, он имеет свои границы!

— Хорошо, я попробую... — она утёрла слёзы.

— Ты ведёшь, себя, как девчонка, хотя у тебя уже три внучки и скоро будет четвёртая!

— Нефертити снова беременна?!

Фараон кивнул. Он сидел на троне, не надевая шапки и не беря в руки символы власти. Поднявшись, он подошёл к столу, взял свой бокал с соком, сделал несколько глотков.

— Но почему внучка, а не внук? — Тиу покраснела.

— Как будто ты не знаешь, — фараон пристально взглянул на мать. — Сулла же сказал тебе, что у моей жены не будет сыновей. Конечно, как говорит Азылык, который с симпатией относится к моей супруге, у неё есть небольшой шанс родить наследника, но на него лучше не рассчитывать. Вы же, как сообщили мне мои тайные соглядатаи, даже подыскали одну вышивальщицу, дабы осуществить подмену. Да за одно это полагалось бы вас обоих повесить, ибо Сулла действовал тут ради своей выгоды, ему важно было стать первым оракулом, захватить, пусть даже обманом, эту должность. А ты ему в том помогала! Бросилась уговаривать жену. Я не ожидал такого предательства от тебя!

Тиу опустила голову.

— Всё, не будем больше ругать друг друга, — фараон улыбнулся, взял руку матери, нежно погладил её. — Я хочу, чтоб ты мне немного помогла.

— Чем?

— В моём гареме есть одна девушка, её зовут Киа. Послы Касситской Вавилонии привезли её в подарок. Я посмотрел на неё, она хороша собой и такая нежная...

— Ты хочешь на ней жениться? — с тревогой спросила Тиу.

— Нет, я не хочу жениться на наложнице! Но я не хочу встречаться с ней в гареме, я хочу, чтоб эта красавица пожила немного во дворце, чтобы потом, когда родится ребёнок, сын, к примеру, он бы воспитывался с подобающими почестями и стал бы моим наследником. Я надеюсь, ты понимаешь, что я имею в виду!

— Но как же Нефертити?

— Вот я и хочу, чтоб ты мне помогла, подготовила её, поговорила с ней, всё объяснила. Вы же сёстры, царицы и сумеете найти общий язык. Она носит мою дочь, и я не хочу, чтобы с ней случилась истерика, душевный срыв, ты понимаешь...

— Разве нельзя подождать, пока она родит?

— Наверное, можно, но мне хочется сейчас!

— Может быть, посоветоваться с Азылыком?

— О чём?! — взмахнув руками, вспылил Эхнатон и даже подскочил с места. — О том, что все мои члены твердеют, а я истекаю слюной, когда вижу её?! Зачем об этом советоваться с оракулом?!

— Я имела в виду, может ли у вас появиться наследник.

— Он появится, появится, я сам это знаю! Мне сейчас нужна твоя помощь, а ты отказываешься! — рассердился правитель.

— Я, конечно же, поговорю с Нефертити.

— Ну вот и хорошо! — фараон крепко сжал её руку и побежал к Киа, которая дожидалась его в спальне.

У дверей властителя поджидал Шуад, он уже неделю не мог перемолвиться с ним словом, но и сейчас Эхнатон промчался мимо. Жрец хотел испросить свой черновик «Книги истин», ибо стал уже записывать другие притчи, внеся и ту, которую ему рассказал Азылык. Пусть книга появится на свет потом, позже, он не возражал, но жреца испугало другое: все экземпляры «Истин» почему-то хранились в пирамиде-усыпальнице Эхнатона, возведённой рядом с городом. Это подталкивало к страшным выводам: фараон решил унести книгу с собой, не открывая её современникам. Он брал её с собой в загробный мир, и никто никогда не узнает, что Шуад посвятил её написанию всю свою жизнь, все силы и дарование. Умершим не нужна помощь и поддержка. Она требуется живым, и книга могла бы для кого-нибудь стать утешением.

Жрец вернулся домой, он жил, как и раньше, при храме, выпил два кувшина вина и упал без чувств прямо у стола. Он пожалел лишь об одном — что рядом нет Вартруума. Ночью, проснувшись, он сходил на Нил, искупался в прохладной воде и, вернувшись, сел за работу. Он решил заново, по памяти, восстановить «Книгу истин».

7

Эмар был взят лишь через неделю. Вождю хеттов явно не везло в этом походе. Создавалось такое ощущение, что сирийцы заранее вызнали обо всех его тайных планах. Он начал штурм перед рассветом, изготовив пятнадцать верёвочных лестниц и отобрав самых ловких и отчаянных воинов. Но едва первая группа перебралась через стену для того, чтобы, устранив стражников, открыть всему войску ворота, как вдруг наступила странная тишина. Прошёл почти час, но ворота не открывались. Не появлялись и воины Суппилулиумы. Царь отправил новых лазутчиков, но и те столь же загадочно исчезли. Лишь вылазка третьей группы, завязавшей кратковременный бой с защитниками Эмара, всё разъяснила: хеттов поджидали. Но кто, почему, когда и как обо всём дознался, если план придумал сам царь Хатти, решив удивить военачальников собственной сообразительностью? Придумал четыре дня назад и рассказал всем лишь накануне штурма.

Пришлось атаковать с помощью таранов. Сирийцы наверняка сражались бы дольше, но крепостные стены Эмара большой прочностью не отличались, слишком давно их возвели, и камень при сильных ударах крошился и выпадал. Эмарцы поливали врагов кипятком, горящей смолой, осыпали градом стрел, а на пятый день бросили на них двадцать ядовитых змей, которые наделали немало паники. И всё же силы защитников иссякли. Обозлённые этим упорством, воины Суппилулиумы, ворвавшись в город, подвергли его разграблению и пожарам. К утру он выгорел дотла, а потери нападавших составили почти две тысячи человек. Хетты не успели вынести из Эмара ничего ценного. Скорее всего, был прав Гасили: если жители и имели сокровища, то явно их где-то припрятали.

Собравшись на следующий день в шатре властителя, полководцы сидели хмурые и неразговорчивые. Вождь понимал, что причина одна: Эмар не принёс им ни унции серебра, золота, пряностей и других богатств, а ратные неудачи вконец расстроили их боевой дух. Ради чего воевать, если победители не получают ничего? Ради пепелища, каковое они оставили? Шатёр Суппилулиумы слуги по недомыслию воздвигли неподалёку от сирийского кладбища, откуда доносился страшный вой женщин, оплакивающих сынов и мужей, и полководцы, слушая его, мрачнели ещё больше.

— Я не знаю, что случилось, — нарушив молчание, начал разговор самодержец, — но никогда у нас не было столь тяжёлого начала боевого похода...

Отчасти он сознавал, что о его плане захвата Эмара мог узнать Азылык. Он никому не сказал, что оракул снова проник в него, иначе он утратил бы веру соратников. Но как за четыре дня лазутчики добрались из Ахет-Атона в Эмар? Вот вопрос! Практически это невозможно: дня четыре только до устья Нила, а там ещё три-четыре. Остаётся одно: послать сюда того, кому можно мысленно передать все сведения, выкрав их из головы вождя и перебросив в другую. Этот негодяй наверняка был в Эмаре во время осады, а потом ушёл по воде в Халеб.

— А почему не пошёл с нами Озри или кто-нибудь из наших оракулов? — перебил Халеб.

— Озри стар, вы это знаете, а другим я не доверяю! И потом, я не посчитал нужным брать в боевой поход этих крикунов! — накалился Суппилулиума. — Это моё право, в конце концов! Да, мы потеряли уже немало воинов, но мы не на прогулке! Мы покоряем Сирию, ещё одну страну, которая была зависима от Египта, но теперь мы станем диктовать сирийцам свои правила!

— Кому? Кто нас будет слушать? Мёртвые?.. — снова тихо спросил Халеб, но все услышали этот вопрос.

Вождь хеттов метнул в сторону начальника колесничьего войска грозный взгляд, но тот мужественно его выдержал.

— Я понимаю, Халеб — сириец, и столь безжалостное покорение его родной страны не по душе нашему полководцу! — ядовито усмехнулся Суппилулиума.

— Мне не по душе, как проходит наш боевой поход! — побледнев, отозвался военачальник.

Повисла напряжённая пауза. Впервые против царя выступил второй человек в его войске, и снова никто не оборвал Халеба, не вступился за вождя. Полководцы молчали, и по их молчанию ощущалось, что они согласны с подлым сирийцем.

— Кому-то ещё не по душе этот поход?.. — лицо правителя сразу же потемнело, он задёргал желваками, и лопнуло несколько кровавых гнойничков на скулах.

Все знали бурный нрав самодержца, и никому не хотелось попасть под огонь его гнева, а потому военачальники сидели, опустив головы, и молчали.

— Так кому ещё не нравится наш поход?! Нет, пусть каждый теперь скажет: по душе ему или не по душе! Я хочу всех послушать!

Суппилулиума стал поднимать каждого и в упор спрашивать: да или нет? Из девяти военачальников шесть человек его одобрили, а трое — Халеб, Гасили и военачальник пешцев Миума, чьи потери были самые большие, — высказались против похода. Для царя хеттов это был тяжёлый удар. Он ещё ничего не объявлял о своих планах завоевания Египта, а на полпути надобно менять трёх полководцев. Из них Халеб был самый авторитетный. Идти без него — а боевые египетские колесницы считались самыми сильными — означало сразу же проиграть эту часть сражения.

— Все свободны, я буду думать! — неожиданно объявил он.

Все вышли. Слуги недоумённо крутили головами, ибо после совещания, как обычно, намечался дружеский обед, всё к нему уже было готово, и повар не знал, как ему поступить. Он сунулся к правителю, но тот его выгнал вон. Халеб первым нарушил традицию, сам отрезал себе кусок ноги буйвола и стал есть. Вторым последовал Гасили, а за ним, проголодавшись, потянулись остальные.

Когда Суппилулиума вышел из шатра, он увидел необычную картину: все полководцы, рассевшись узким кружком, шумно обедали, не дождавшись решения властителя. Лицо вождя на мгновение застыло, и он, как ошпаренный, вернулся к себе. Схватил кинжал и прорезал кровавую линию на бедре. Боль мгновенно потушила душевный пожар, и властитель, отдышавшись, замазал рану целебной травяной кашицей, которую ему готовили сопровождавшие его лекари. Кровь унялась, и рана затянулась твёрдой коркой.

Заглянул слуга, и правитель дал ему знак, подойти поближе.

— Пусть трубят общий сбор!

Слуга поклонился и вышел из шатра. Странное шипение открылось в голове, каковое всегда сопровождало проникновение в него Азылыка.

— Ну где ты, Азылык? Давно я тебя не слышал! — усмехнулся царь Хатти. — Думаешь, победил меня?.. Ошибаешься! Я — непобедим!. А ты этого ещё не понял. Мне жаль тебя! Я приду в Ахет-Атон, разведу большой костёр на площади перед фараоном и поджарю тебя на костре. А потом отдам твоё тело собакам, которых неделю не буду перед этим кормить. Чтобы никто не смог воскресить тебя. Готовься, нагуливай жирок!

В мозгу ещё продолжался странный шип, но оракул и не собирался разговаривать с властителем. И это разъярило самодержца ещё больше. Он схватил кинжал и мощным ударом расколол длинный низкий стол, за которым проходили обеды. Неизвестно, чем бы всё закончилось, если б не послышались призывные трубы, созывающие всех на общий сбор.

Царь Хатти надел боевой шлем, красный шарф на шею, сел на коня и выехал к войску. Он поблагодарил воинов за смелость и отвагу при взятии Эмара и объявил, что они отправляются на Халеб.

— Мы должны взять этот город и встать твёрдой ногой здесь, в Сирии, чтобы никто не смел нам перечить, — заявил он. — Меня упрекают полководцы за то, что чересчур обильно мы поливаем нашей кровью эти пески. Я согласен с ними! Для меня каждая гибель простого воина — острый нож в сердце! А теперь сосчитайте, сколько ножей воткнуто в моё сердце и сколько крови я сам уже потерял! Но я держусь, стою и прошу вас быть столь же стойкими! Пусть сирийцы плачут над убитыми! Мы же не будем! Мы запомним их отвагу, их храбрость и приумножим эти качества в своём сердце! Вперёд! И пусть боги помогут нам!

— Хорошо, хоть поели, — стоя рядом с Халебом, еле слышно проговорил Гасили.

Киа нарядили в тонкие шелка, закрепили яркие браслеты из самоцветов на руках, повесили широкие золотые ожерелья на шею и привели к Эхнатону. Её блестящие большие чёрные глаза смотрели на фараона с молчаливым любопытством, а красивые пухлые губы таили тень надменности.

«Её черты грубы, а на лице — тень порока. Разве такой рождается царская дочь?» — с недоверием подумал фараон.

Ещё отец, просвещая его по части женских услад, говорил: «Рабыня плоха тем, что, осчастливленная встречей с властителем, источает из тела тот самый рабский привкус, который сродни конскому помёту. И никакие благовония, душистые мази, цветочные эфиры, какими обычно натирают её тело, не помогают. И вот один этот ничтожный запах отравляет всю радость, какую иногда рабыня в состоянии доставить. Большую подчас, нежели принцесса! Но последняя никогда не имеет этого привкуса, она всегда благоухает, как роза!»

«Ныне и проверим: обманул меня Мараду или нет? Принцессу привёз или рабыню?» — усмехнулся Эхнатон.

В гареме, оберегаемом каждым фараоном, собирались самые красивые девушки со всех земель. Но именно отец позаботился о том, чтобы в его гаремном саду жили принцессы всех близлежащих стран. Аменхетеп Третий не жалел денег на их выкуп, но своих дочерей и племянниц он отдавал только в жёны. Прежний сластолюбивый властитель высоко ценил ливиек и иудеек, финикийских царевен и даже рабынь, не любил лишь хетток и касситок. Последние были дики, неласковы и почти не поддавались гаремному обучению. Евнухи постоянно на них жаловались. Зато хурритки, населявшие Митанни, стали его любимицами. Потому, наверное, он и выбрал в жёны Тиу, передав эту любовь и сыну.

Киа хорошо знала, зачем её привели, касситской царевне шёл тринадцатый год, и она всем обликом и поведением напоминала перезрелый плод. На животе, груди и шее обозначились лёгкие жировые складки, и как ни старались служанки прикрыть их, правитель тотчас разглядел и нахмурился. Это уже был недогляд евнухов. Последние хорошо понимали, что толстушки ленивы, неповоротливы, а таких ни к чему держать в гареме.

«А коли царевна склонна к полноте, то надо отнимать у неё еду, только и всего», — сердито подумал властитель.

Он видел Киа год назад. Тогда она выглядела стройной и привлекательной. Принцесса блистала и сейчас, но полнота придавала ей странную порочность, которая раздражала Эхнатона. Любовь к Нефертити, к её лёгкой, почти прозрачной красоте и покорила его с первого взгляда.

— Ты знаешь, кто я? — спросил самодержец.

— Да.

— И знаешь, зачем тебя привели?

— Да.

Она взглянула на него с вызовом, исподлобья, точно желала поскорее выказать своё женское умение и ловкость. Заметив недоумённый взгляд самодержца, Киа тотчас, как её учили, попыталась изобразить ласковую улыбку с лёгкой истомой во взоре, но в итоге получилась кислая гримаса. Она медленно погладила сначала правой, потом левой рукой оба бедра, и эти жесты вышли у неё более естественными. С нежной улыбкой по-прежнему ничего не получалось, во взоре Киа сквозило лишь одно жадное, почти необузданное желание броситься в объятия фараона. Следующим действом первого знакомства правителя с выбранной им наложницей являлся танец: избранница должна была показать всю певучую гибкость тела, живота, рук и бёдер. Уже вышла арфистка, служанка с бубном, принцесса приготовилась, но Эхнатон жестом остановил их. Ему не терпелось увидеть искусство касситки на ложе.

Киа поклонилась и замерла, не понимая, почему повелитель отказался любоваться её танцем. Предчувствие, что она чем-то не понравилась ему и её сейчас отправят обратно в гарем, мгновенно отразилось на её лице: испуг, страх, обида, подрагивающие губы и слёзы в глазах. Она даже не хотела уходить из тронного зала, и гаремной служанке пришлось крепко взять её за руку и увести почти силой.

Эхнатон попросил привести принцессу сюда для того, чтобы она увидела его во всём величии власти и прониклась тем священным трепетом, который возникал почти у всех при встрече с фараоном в этом зале. Сам трон, символы власти, яркая расписная шапка, много золотистых расцветок — всё таинственным образом воздействовало на подданных. И едва самодержец убедился, что и принцесса прониклась этим волнением, как больше было незачем отдалять миг их близости. Его отец любил долгие танцы, но для того, чтобы выбрать ту, которая приглянется сильнее других, да для того, чтобы распалить свою дряхлеющую плоть. Эхнатону же пока этого не требовалось, да и тратить целый день на сладкие утехи, как это делал отец, ему не хотелось.

Фараон снял шапку, отложил символы, оставив их под охраной двух сильных слуг, и направился в спальню. Когда он вошёл туда, принцесса со счастливой улыбкой уже лежала обнажённая, быстро разгадав, что одним своим вадом привела властителя в возбуждение. Фараон прилёг рядом. Принцесса повернулась к нему и нежно стала его ласкать. И хоть делала это неумело, на ходу припоминая всё, чему ещё недавно её учили евнухи, но зато очень старательно, по-детски, от усердия высунув розовый кончик языка.

Эхнатон поначалу даже улыбался, наблюдая за её неуклюжими ласками, но Киа не смотрела на лицо правителя, не отводя жадного взора от его тела, ощупывая пальчиками, глазами и губами каждую ложбинку, неровность, родинку, постепенно возбуждаясь и приводя фараона в столь же волнительное состояние, пока совсем не пришла в неистовство и, позабыв обо всём, набросилась на него с такой страстью, что мгновенно воспламенился и он, и они, сцепившись в тесный клубок, скатились с широкого ложа на большой ковёр, лежавший на полу, тяжело дыша и не разжимая объятий.

— Как я долго ждала этого! Как я долго ждала этого! Как я долго ждала этого! — набирая мощь в голосе, заголосила Киа, почти выкрикивая последние слова, после чего исторгла из груди громкий стон, затрепетав всем телом и впившись зубами в плечо фараона с такой яростью, что прокусила до крови кожу.

Поначалу он этого даже не заметил, не ощутив никакой боли, лишь капли крови на ковре заставили его прийти в недоумение, и только тогда он заметил рану. Принцесса сама испугалась содеянного, побледнела и чуть не упала в обморок, Эхнатон успел её подхватить. Пришла служанка, помазала ранку травяной мазью, и всё прошло. Она же увела перепуганную и плачущую Киа, хотя правитель и попытался её утешить, сказав, что не сердится.

Распростившись с принцессой, он почувствовал облегчение, но в то же время и странное удовлетворение, какое не испытывал с царицей. В отношениях с касситкой всё было грубее, ожесточённее, их любовная встреча больше напоминала схватку с диким зверьком, который его даже поранил, но она-то и принесла наслаждение. Эхнатон обращался с ней так же грубо, противодействуя в ответ, и, едва Киа ушла, ему захотелось отдохнуть и восстановить силы. Вытянувшись на мягком ворсистом ковре, он не спеша размышлял о том, что произошло. До сих пор правителю казалось, что наслаждение приносят только нежные ласки, какими его одаряла Нефертити, а сегодня он открыл вдруг совсем иной его источник.

«Это как истина, — подумалось ему, — которая не может быть горячей или холодной, как нельзя её найти только в войне или мире. Она разная, как и любовь, — фараон помедлил и, улыбнувшись, добавил: — Я не почувствовал никакого дурного привкуса от её тела, кроме дурманящего запаха страсти...»

Азылык, с которым он постоянно делился своей тревогой о наследнике, и посоветовал поближе познакомиться с Киа, чья природная мощь привела оракула в восхищение, хоть звёзды и не предсказывали, что от их близости может родиться мальчик.

— Звёзды звёздами, ваше величество, но поверьте, стоит попробовать, — загадочно улыбнулся оракул, словно он наперёд знал, какое новое наслаждение откроет для себя властитель. — Но предупрежу сразу: не стоит обольщаться надеждами.

Вспомнив об этих словах, Эхнатон попросил найти оракула. Искать его и не пришлось: Азылык в эти часы, отобедав, всегда отдыхал в своём кабинете, который больше походил на спальню. Но правитель не упрекал провидца: он действительно тратил огромные силы, чтобы следить за всем, что делает Суппилулиума, проникать в его сознание, считывать его мысли и даже подсмеиваться над ним. После разговора с диким хеттом на подходах к Каркемишу, у той злополучной скалы, Азылык упал в обморок и пролежал без движения пять часов. Эхнатон всё сам наблюдал, а Хаарит, вызванный вместе с лекарями, чтобы объяснить состояние кассита, заявил, что такое не под силу обыкновенному человеку, неважно, кто он: звездочёт или прорицатель. И, свершив такое, этот кудесник вычерпал все жизненные силы.

— Но он жив? — с волнением спросил фараон, взглянув на лекарей.

— Сердце прослушивается, ваше величество, — ответил Сирак.

— Тогда почему он не умер? — не понял Эхнатон.

— Мне и самому хотелось бы это знать, — поклонившись, вымолвил Хаарит.

Появился Азылык, склонил голову.

— Что этот варвар?

— Взял Эмар и двинулся на Халеб. Но на военном совете трое военачальников высказались против, и среди них начальник колесничьего войска. Чтобы унять ярость, Суппилулиума разрезал себе бедро. Он на пределе. Как и я, — оракул с грустью улыбнулся.

— Присядь, — правитель указал на кресло. — Вина?

— Но того, терпкого, несладкого, — кивнул провидец. — Оно легче входит в кровь.

Фараон дал знак слуге, и тот принёс вина, наполнил обе чаши.

— Он пойдёт на нас?

— Пока, несмотря на все мои усилия, а вы в курсе всего, мысленно он этого жаждет, — осушив чашу, доложил Азылык.

Эхнатон пригубил вина, погрустнел.

— Ничего-ничего, ещё Халеб. А самое главное, царёк наш боится всем признаться, что он у меня на крюке, — усмехнулся оракул. — Сие обнадёживает, ваше величество. Ах, какое вино, какой аромат! Чьё, можно полюбопытствовать?

— Купцы из Уруатри привезли.

— Да, слышал. Надо бы ещё заказать.

— Я всю оставшуюся жизнь буду тебя им потчевать, если от Суппилулиумы избавишь!

— Вот как? — в чёрных узких глазах Азылыка, казалось, уже мёртвых и неподвижных, вдруг что-то слабо вспыхнуло, но тут же погасло. — Ради этого стоит потрудиться, ваше величество. Очень стоит!

— Я сегодня был с Киа, — вздохнув, признался правитель.

Оракул удивлённо промычал, наполняя чашу вином и давая понять самодержцу, что это известие его очень заинтересовало.

— Могу только сказать, что ты подал мне любопытный совет в том смысле, что я не буду обольщать себя надеждами, однако проба получилась удачной, — он высказался туманно, но более определённо и не мог говорить о столь деликатных вещах. Не умел. Зато его улыбка сказала обо всём гораздо больше.

Четвёртая беременность давалась Нефертити тяжело. И в саду, где царила густая тень, и на её половине, где зной разгоняли рабы с широкими опахалами, — везде она чувствовала себя ужасно. Её постоянно тошнило, выворачивало. Сирак и Мату поили её горькими отварами, заставляли есть, дабы дитя развивалось в утробе, она ела, и её опять тошнило. Царица плакала, ходила с красными подглазьями, низ живота болел, а жара, которая ещё месяц назад не замечалась, казалась нестерпимой.

Мату ещё раньше предлагал ей снадобья для предотвращения зачатия, но царица решительно их отвергла: желание родить сына не оставляло её, и она была готова на любые муки. Оно владело ею и сейчас, хотя старшая сестра в откровенном разговоре с ней дала понять, что сбежавший Сулла предрекал: у Нефертити никогда не будет сыновей. Звёзды якобы показывают, что с Эхнатоном у неё будут рождаться только дочери.

— Я не верю звёздам Суллы! Я всё равно рожу наследника! Кто бы мне что ни говорил! — выкрикнула она со слезами на глазах, и Тиу заплакала вместе с ней.

Ещё днём, после ухода сестры, ей вдруг захотелось умереть. Муж точно позабыл о ней, не заходил её навестить, справляясь о её здоровье у служанок. Правда, она сама не хотела, чтобы он видел её в таком состоянии, и три дня назад даже не пустила его к себе, ибо опухшее от слёз и мучений лицо показалось ей таким ужасным, что она умолила его не переступать порог её покоев. И он, видимо, решил вообще не приходить. Ей стало так плохо, что она готова была принять яд, частичку которого ей удалось украсть у Мату. Нефертити составила прощальное письмо, но ещё светило солнце, служанки и лекари навещали её, и она решила дождаться ночи, когда её все оставят в покое.

И настала ночь. Крупные звёзды подобно виноградным гроздьям вызрели на небесном склоне. Перед тем, как принять яд, она вышла на крытую галерею, чтобы проститься с рекой и всем миром. Царица, не отрываясь, молча смотрела на звёзды, которые не давали ей родить наследника, словно от них самих ждала этого подтверждения. Да, пусть они ей скажут, как на небесах решаются эти дела! Почему, родив трёх дочерей, она должна рожать четвёртую? Почему?! Кто установил этот закон? Ведь она не вышивальщица, ей нужен сын, а вышивальщице, наоборот, нужны дочери, чтобы обучать их своему мастерству. И все были бы счастливы! О чём же думают звёзды?! Она так разозлилась на них, что вылила весь свой гнев, высказав в немоту ночи всё, что накопилось на душе.

Звёзды же походили на угли потухшего костра. Если его засыпать песком, а потом начать разрывать, то почти потухшие угольки вдруг начинают вспыхивать, разгораться — один тускнее, другой ярче — и тогда становятся похожи на звёзды. И легко представить себя сидящей у звёздного костра. Вот она и представила. А звёзды неожиданно стали перемигиваться, словно услышали её и сочувственно с ней соглашались. А потом опять замолчали.

— Что же, так и нельзя ничего сделать? Вы думали, я стану вышивальщицей? — с грустью спросила царица. — В детстве мне нравилось вышивать, это правда.

Звёзды опять замигали, точно вспархивали и взлетали их реснички, как бы подтверждая её догадку.

— Вот как?.. И что, уже поздно? — еле сдерживая слёзы в голосе, спросила Нефертити.

И звёзды снова замолчали, точно виновато опустив головы.

— Что ж, тогда я буду рожать дочерей, пока Исида не иссушит моё чрево! — пересилив страшную обиду, сказала царица звёздам. — Раз вы так хотите. Они будут красавицами, мои дочери. Но, если вы не в силах помочь мне, то помогите моему мужу. Дайте ему наследника! Вы видите, я послушна вашей воле, но он правитель, ему надо кому-то передавать власть, так уж повелось здесь, на земле... — Нефертити помолчала, две слезинки легко скользнули по её щекам, оставив тёмные следы. — Если вам нужно имя, её зовут Киа, она тоже принцесса, как и я, но, наверное, сильнее меня.

Она поговорила с ними, и ей вдруг стало легко, точно тяжёлый груз сняли с её души. Она спрятала яд и легла спать, ибо глаза слипались. А проснувшись утром и позавтракав, она не ощутила больше тошноты и головокружения. И низ живота почти не болел, и жара не стягивала горло в удушье. И служанки с утра не бегали, как ошалелые, и лекари не спешили влить в неё свой горький отвар.

Зато царицу пришёл вдруг навестить Эйе, муж кормилицы. Раньше он никогда не заходил. Они и виделись всего несколько раз, так, мельком. Он присутствовал на свадьбе, потом ещё на трёх-четырёх приёмах. Высокий, статный, почти вдвое старше её по годам, с приятным широкоскулым мужественным лицом и добрыми светлыми глазами. От начальника колесничьего войска повеяло вдруг таким небывалым здоровьем и крепостью, такой силой и уверенностью, что она с радостью и восхищением долго смотрела на него.

— Меня вызывал ваш муж, это в связи с подготовкой нашего войска, а Тейе всё время плачет, переживая за вас, и я решил зайти, чтобы... — он смутился и никак не мог подобрать нужное слово. — Ну, чтобы как-то... Хотя чем я могу помочь? Но я вас видел несколько раз, и вы такая... Как богиня. И лицо ваше всё время светилось. И я не утерпел. Я уже ушёл и вернулся. Я не мог себе представить, что ваше лицо не светится, не поверил жене, пришёл и вижу, что этого быть не может никогда, потому ваше лицо светится. Оно по-прежнему светится. А то, что недомогание, так это разве может повлиять. Верно я говорю?

Царица кивнула. Он так душевно говорил, выстраданно, просто, что она заслушалась. Нефертити привыкла к восхвалениям. Каждый из первых сановников, бывавших во дворце с докладами и видевших её на торжественных приёмах и обедах, старался изобрести что-то своё. То она — «владычица радости, полная восхвалений», то — «сладостный голос во дворце» и «та, слыша голос которой, ликуют», то вдруг она — «омывающая лаской сердце царя в доме его, коей все вокруг довольны», или «восходит солнце, чтобы давать ей пожалование, заходит, чтобы умножать любовь к ней», — каждый состязался в красноречии; фараон же ставил везде рядом со своими её скульптуры, народ знал их вместе, знал, что их царица — первая красавица не только Египта, но и всей земли. Но после кружевных песнопений в её честь она услышала по-настоящему красивые слова и тоже смутилась.

— Если чем-то я могу помочь, то готов, располагайте мной, ваша светлость! — добавил Эйе.

— Да, я хотела бы, — покраснев, неожиданно сказала она. — Я, видимо, ослабела, у меня кружится голова, когда я сделаю несколько шагов по комнате, а мне так хочется поплавать в бассейне, но одна я туда не спущусь...

— Конечно, это мы запросто! — обрадовался Эйе, подхватил царицу на руки и почти бегом, прижимая её к себе, спустился вниз и через мгновение усадил её на край бассейна.

— Мы забыли накидку, которую я надеваю после бассейна...

— Я принесу! — воскликнул он и побежал за накидкой.

— Спросите у служанки, она даст! — улыбнувшись, выкрикнула царица ему вдогонку.

Она сняла лёгкий ночной хитон и скользнула в воду, испытав немыслимое блаженство. И даже та остаточная боль, мучившая её в низу живота, вдруг забылась, и остатки ночных слёз и страхов мигом улетучились. Она стала резвиться, как ребёнок, словно снова настали те прежние времени, когда она — ещё робкая восьмилетняя девочка, а Эхнатон только начал ухаживать за ней.

Эйе с накидкой в руках выскочил к лестнице, которая вела вниз, к бассейну, и застыл на месте, увидев, как легко, подобно золотистой рыбке, скользит по голубой поверхности царица, изгибаясь всем телом, выкручиваясь то в одну, то в другую сторону, резвясь и посмеиваясь. Он даже забыл о времени и опомнился, лишь когда Нефертити окликнула его. Начальник колесничьего войска тотчас бросился на её зов, однако нога подвернулась, он сорвался, кубарем полетел вниз, считая головой ступени, а упав, несколько мгновений лежал без движения. Очнулся от того, что кто-то лил воду на его лицо. Эйе открыл глаза и увидел её — обнажённую, стоящую перед ним на коленях.

— Как вы, Эйе? — спросила она.

— Я так счастлив... — прошептал он. — А где накидка?..

— Вы лежите на ней, — улыбнулась Нефертити.

Он перевернулся, застонал от боли.

— Больно? — с сочувствием прошептала она.

— Нет, я так счастлив!

8

В один из дней сезона урожая и большой жары Иуда с братьями и младшей сестрой Деборой пришёл в Ахет-Атон и разыскал дом первого царедворца. Он возвышался рядом с дворцом фараона, был чуть поменьше, но по отделке мрамора не уступал ему. Иуда с братьями остановились у больших ворот, возле которых стояла стража, пропылённые, в ветхих одеждах, ведя за собой четырёх тощих ослов, которые выли от голода.

— Проходите, убирайтесь отсюда! — грозно надвинулись на них стражники, держа пики в руках и не дав сказать в ответ ни единого слова.

Пришлось отойти на почтительное расстояние и ждать, когда появится первый царедворец. Братья увидели его лишь в конце дня. Иуда пал перед ним на колени, умоляя вспомнить их.

— Мы исполнили просьбу твою, господин наш, привели с собой нашу младшую кровинку, Дебору, вот она!

Иуда подозвал её, шепнул ей: «Кланяйся, кланяйся господину и благодетелю нашему!» И пятнадцатилетняя девушка поклонилась в пояс, испуг застыл на её лице, когда она разглядывала яркий сине-красный хитон Илии из тонкого шёлка, браслет из золотых и серебряных пластин на его руке, прочные сандалии из мягкой телячьей кожи с длинными завязками, переплетёнными на ногах.

Илия увидел повзрослевшую сестру и точно узнал самого себя в те годы: с нежным пушком над губами и розовевшими от всякой неожиданности щеками. Спазмы на мгновение перехватили горло, и он, отвернувшись, скрыл лицо, оросившееся непрошеными слезами.

— Оставайтесь здесь, — вымолвил он.

Вошёл к себе в дом, подозвал Иеремию, своего распорядителя, ведавшего всем хозяйством в доме.

— Там, за воротами, ханаане. Пригласи их в дом, накрой стол, как обычно, я хочу с ними пообедать. В столовом зале. Дай им умыться с дороги, а если у кого-то нет сандалий, я видел, большинство из них босиком, то обуй и замени рваные одежды. Негоже, чтобы они сидели со мной за одним столом в этом рванье. А я пока отдохну немного, повидаюсь с женой и детьми, — он двинулся к дверям, но вдруг остановился. — Да ещё сделай так, чтобы младшая сестра их сидела за столом справа от меня.

Распорядитель поклонился. Первый царедворец прошёл в дом, заглянул в детскую, потом в покои жены, но ни детей, ни Сары там не было. Появилась Рахиль, вспыхнула, поклонилась. Из робкой худенькой девочки она превратилась в крепкую молодую девушку, которая стала ещё красивее. За эти годы она не раз согревала его ложе, одаривая ласками, и каждый раз с такой страстью, что Илия, сам того не желая, вдруг потянулся к ней и выискивал почти ежедневно удобный случай, чтобы остаться с ней наедине.

— А где моя жена с детьми? — спросил он.

— Они в саду, мой господин, высаживают вместе с садовником жасмин и розы на место тех, погибших.

Илия взглянул на Рахиль. Молча подошёл к ней, взял её за руку и увёл к себе в спальню, закрыл дверь. Только там Рахиль, отбросив всякую стыдливость, бросилась к нему. Они торопливо разделись, кинулись в постель, осыпая друг друга поцелуями, и лишь после этого с губ стали срываться отдельные слова и фразы.

— Я люблю, люблю тебя! — задыхаясь от наслаждения, шептала она.

— Как я истосковался по твоим ласкам, радость моя!

Рахиль застонала, Илия заглушил её стоны поцелуем. Впрочем, Сара обо всём догадывалась, потому и старалась уводить детей на час-полтора в сад, в бассейн или на берег Нила, чтобы супруг мог выкроить возможность остаться с Рахилью наедине. Илия об этом догадывался, замечая её стыдливые взгляды. Он мог открыто начать жить с Рахилью, объявить её второй женой, иметь от неё детей, всё это не возбранялось ни в Египте, ни в Палестине, но оттягивал этот миг. Всё же Рахиль была их служанкой. Она осталась сиротой, и Сара приютила её ещё ребёнком, дала ей кров, пищу, относилась к ней ласково, даже хотела удочерить в первые месяцы, но Рахиль сама напросилась в служанки и была всем довольна. И вдруг эта связь, внезапно перешедшая в дикую страсть, любовь. Сара даже встречалась с Азылыком, попросила у него помощи, но тот лишь развёл руками.

— Вы оба для меня родные люди. Но как я могу кому-то из вас тайком причинить ущерб? Вот если сам Илия попросит меня прервать эту душевную нить, тогда я это сделаю. Но без его согласия не буду, — сказал он.

Илия с Рахилью лежали притихшие после чувственной бури, продолжая ласкать друг друга. Он касался её шелковистой кожи на спине, она продолжала осыпать поцелуями его грудь, покусывая легко сосок и пытаясь снова возбудить Илию, но он вспомнил о братьях, сестре и поднялся.

— Подожди, Сара ещё не скоро вернётся! — прошептала Рахиль.

— Я пригласил на обед гостей из Палестины, я тебе рассказывал о моих братьях.

— Так они вернулись?!

Он кивнул. Она подскочила, прижалась к нему, не давая набросить на себя хитон.

— Ночью я приду к тебе, — проговорил Илия, — и мы всё восполним!

— Я беременна, — покраснев, прошептала Рахиль.

Первый царедворец вздрогнул. Рахиль давно уже подговаривала его объявить её официальной второй женой. «Не надо объявлять меня второй и самой любимой, как это делают другие, объяви просто женой, я не хочу быть больше служанкой. Тогда нам не надо будет прятаться, а мне делать вид, что я не успела убраться, потому что лежала под тобой, кроме того, это позволит мне готовиться к нашим встречам. Ты увидишь, они сразу станут приятнее для тебя!»

Илия внимал этим уговорам, даже соглашался с ними, но, представляя огорчение Сары и детей, любивших её, не торопился объявлять служанку второй женой. Он по другим домам знал, что это не добавляло мира в семье: жёны и дети начинали соперничать, бороться за ласки мужа и отца. Он сам хорошо помнил, как братья относились к нему, рождённому от молодой жены отца, и чем закончилась эта вражда. Потому он и хотел увидеть Дебору, которая и в детстве была похожа на мать.

— Ты не хочешь этого ребёнка? — увидев, как внезапно омрачилось лицо Илии, насторожилась Рахиль.

— Нет, я хочу его.

— Но ты же не хочешь, чтобы твой сын, мною рождённый, считался бы незаконным? Только сыном служанки, а не твоим? — настойчиво допытывалась она. — И потом, ты сам говорил: если будут дети, я стану твоей женой!

— Я объявлю тебя второй женой! Успокойся! — сердито проговорил он. — Но завтра. Сегодня у меня встреча с братьями, и я ни о чём больше не хочу думать!

Он попытался отстраниться от неё, чтобы одеться и выйти к гостям. По их негромким восхищенным голосам, доносящимся в спальню, он понял, что они уже вошли в дом.

— Но ты придёшь сегодня ко мне? — заглядывая ему в глаза, проворковала Рахиль.

— Да!

Он знал, что рано или поздно все этим бы и закончилось, но столь жадное стремление Рахили утвердиться в его семье, стать официальной женой, госпожой, распорядительницей вызывало в нём раздражение. Он всегда помнил скромный лик Сары, не смевшей первое время даже проглотить крошку хлеба без него. Тогда, в первые месяцы его службы у фараона, он по суткам не заглядывал домой: строил амбары, закупал зерно, а если и возвращался, то очень поздно, отказывался от ужина, падал на постель, засыпал, а утром, едва омыв лицо, убегал на службу. Во дворце он обедал, но Сара этого не знала и, проголодав так три дня подряд, ибо не смела поесть одна, без мужа, упала в обморок и чуть не лишилась ребёнка, которого тогда носила. Рахиль бы тайком ела, а этот обморок ловко бы сыграла, вот в чём их разница.

— Коли так, — рассудил бы Азылык, который в одночасье вознёсся так высоко, что фараон не в состоянии и минуты прожить без него, у оракула теперь свои комнаты во дворце и множество слуг, но Сейбу, как первый и верный страж его, неотлучно был при нём, — коли ты знаешь, что она лгунья и притворщица, так прогони её прочь или переведи в скотницы, птичницы, не подпускай близко к дому, запрети под страхом наказания даже болтать о ваших отношениях, наконец выдай замуж за слугу, дай приданого, вот и вся морока!

Они редко теперь виделись и не с кем было Илие посоветоваться, но первый царедворец усвоил многие уроки прорицателя, сам набрался мудрости и старался свои вопросы не взваливать на шею дядюшки. Да, он мог легко разрубить этот узел, дабы не причинять боль Саре и детям, но Рахиль точно околдовала его — Илия не мог жить без её страстных ласк, Сара же не давала ему этих наслаждений, какие он вдруг открыл для себя. Ханаанин имел близость и с другими служанками, но они не приносили той услады, какую он получал, бросаясь в объятия Рахили. Да и сам Азылык как-то сказал ему: «Суть человека не в том, раб он, слуга или хозяин от рождения. Царевич может стать никчёмным фараоном, годным лишь на то, чтобы разносить блюда и напитки, а слуга, их разносящий, поменявшись с хозяином местами, способен сделать счастливыми сотни тысяч людей. Жена может вести дом, хозяйство, рожать наследников, но не знать искусства любви. А распутная жрица, какие в храмах Исиды продают себя за пару голубей, ублажит тебя так, что мир перевернётся и ты помолодеешь на десяток лет! Потому не презирай калеку или нищего, не смотри свысока на распутных дев. Они, быть может, знают то, что тебе пока неведомо, и владеют тем, к чему ты стремишься!»

Мудрые слова, что и говорить. И Рахиль потому и слыла притворщицей, что по природе своей ведала тайны любовного ремесла, а оно порой требовало и притворства. Служанка обладала тем, чего не хватало госпоже, а потом попробуй найди такую. Быть может, она одна-единственная во всём Ахет-Атоне и есть.

Братья и сестра уже сидели за длинным столом, когда Илия вошёл. Они все встали, поклонились, но хозяин жестом усадил их. Около каждого стояло серебряное блюдо, красивая чаша из зелёного и красного стекла, миска с водой для омовения рук и лежало полотенце, дабы стелить его на колени и не запачкать хитон. Распорядитель переодел братьев в яркие простые одежды, подобрав наряд и для сестры, они умылись с дороги и теперь со страхом взирали на серебряные блюда, из которых им придётся есть, на воду и полотенца, не понимая, для чего они предназначены.

Распорядитель Иеремия успел шепнуть Илие, что обед чуть не сорвался, ибо гостей пришлось долго уговаривать, дабы они сели за стол.

— Почему? — не понял Илия.

— Эти неотёсанные олухи долго не хотели верить в искренность вашего гостеприимства, видимо, полагая, что мы готовим им западню, и твердили о каком-то своём серебре, которое они якобы не крали и обнаружили случайно, но побоялись возвращаться, чтобы отдать его, а теперь принесли снова. Я ничего не понял из их объяснений, но они даже пытались впихнуть мне несколько своих почерневших блюд и кувшинов, однако я сказал, что вы, ваша милость, выслушаете их и сами разрешите все сомнения.

— Хорошо, — усмехнулся первый царедворец. Иеремия был молод, в Фивах хозяйство вёл его дядя, не захотевший переезжать в Ахет-Атон и знавший ту историю с серебром, племянник же ничего о ней не ведал. — Предупреди Сару о наших гостях, пусть она покормит детей прямо в детской.

Илия сам разъяснил, для чего нужны миска с водой и полотенце.

— А на блюдо, — он поднял своё, украшенное затейливым рисунком большого лотоса и четырьмя рубинами, — вы должны класть еду, которую я по праву хозяина буду передавать вам.

Принесли горячие лепёшки. Илия каждому передал по три, а сестре, сидевшей справа, четыре. И так с каждым блюдом: всем по два жареных голубя, Деборе — три. Все ели с такой жадностью, что слуги не успевали с переменами яств. Виночерпий разносил кувшины с вином, следя за тем, чтобы чаши каждого из гостей не пустовали, лишь Деборе приносили сладкий сок из винограда. Хозяин, раздавая еду, то и дело поглядывал на свою соседку справа, и братья сразу же отметили это обстоятельство.

— Как поживает ваш отец, уважаемые гости? — спросил Илия, обращаясь к старшему из братьев.

— Он жив и здравствует и передавал вам, господин наш, своё нижайшее почтение и благодарность за ту заботу, которую вы распространяете на всех нас. Мы недостойны такого призрения, и все молим бога, чтобы он как можно дольше продлил дни вашей жизни! — поднявшись, уважительно проговорил Иуда, обращаясь к хозяину и поднимая винную чашу.

Поднялись все, встала и Дебора, подняв стеклянный кубок с соком.

— Ты когда-нибудь пробовала вино? — негромко спросил Илия у сестры.

— Один раз мама развела капельку красного вина с водой, и было очень вкусно, — облизывая губы и улыбаясь, призналась она. — Но сок вкуснее, я никогда его не пила. Слышала, что его давят из винограда, но в наших местах близко нет диких виноградников.

Она была похожа на увядающий стебелёк: худенькая, с тонкой шеей, с бледным, точно выбеленное полотно, лицом, на котором, как два огня, горели большие чёрные глаза, ещё сильнее подчёркивая болезненную худобу Деборы. Илия смотрел на неё, и у него сжималось сердце: она и одну лепёшку была не в силах проглотить, не говоря уже о голубях,-рёбрышках барашка и других яствах, что предлагал ей хозяин стола.

— Ты очень красива, — не выдержав, проговорил царедворец. — Кто-то приходил уже сватать тебя?

Дебора мгновенно вспыхнула, краска стыда залила её лицо. Иуда, не слыша, о чём они говорят между собой, с тревогой посмотрел на них. «Он думает, что я хочу взять её наложницей в свой дом», — усмехнулся про себя Илия. — Отец же наказал ему вернуться с дочерью, вот братец и обеспокоился».

— Месяц назад приезжали сваты. Семья моего жениха живёт неподалёку от тех мест, где братья пасут овец, и однажды они зазвали его к нам в гости. Он с отцом дубит, а потом выделывает кожи, и от него, когда он приехал, исходил такой жуткий запах, что мама и я даже испугались. Но потом он приехал с отцом в чистых одеждах, и от него ничем не пахло. Только руки все в красных пятнах, Краска от кож не отмывается, — без стеснения рассказала она.

— Так он тебе нравится?

— Я не знаю, — подумав, ответила Дебора и пожала плечами. — Других я не видела, а он вроде бы не злой. И работящий, как говорят братья.

Насытившись, Дебора откинулась на спинку кресла и неожиданно для всех заснула. Хозяин приложил палец к губам, дабы братья прекратили разговоры, подозвал слуг и распорядился, чтобы сестру перенесли в постель.

Отсутствие Деборы заметно опечалило Илию. Он заверил гостей, что завтра же даст им столько хлеба, сколько они в состоянии будут увезти, чтобы они поскорее могли вернуться к себе на родину и накормить отца и мать.

— Я так понимаю, что они с нетерпением ждут вашего возвращения? — спросил хозяин.

— Да, — ответил за всех Иуда. — Мы оставили отцу зерна лишь на неделю и хотелось бы поскорее вернуться. А кроме того, наша мать очень больна, и мы не уверены, застанем ли её в живых.

— Вот как... — комок застрял в горле у Илии, и слёзы подступили к глазам: его матушка при смерти, а он пирует здесь.

— Когда мы уезжали, она не могла произнести ни слова, прощаясь с нами, — печально добавил Иуда, видя, как разволновался первый царедворец.

— Извините! — хозяин поднялся и вышел из столовой в небольшую посудную комнату, где в высоких деревянных шкафах хранились серебряные блюда, подносы, кувшины с вином и стеклянные и бронзовые чаши, бокалы и кубки. Он не мог сдержать слёз и зажал рот рукой, чтобы никто не услышал его рыданий. Воспоминания о матери, её молодости, красоте, её ласках столь живо возникли пред его взором, что Илия долго не мог успокоиться. Поплакав, он омыл лицо водой, успокоился и вернулся к гостям.

Братья съели всё, что приносили слуги, уничтожив за один день столько, сколько хватало семье первого царедворца на неделю. Но хозяина это не беспокоило. Он разглядывал братьев, преисполненных смирения и завистливого интереса к нему, его богатству, не понимающих причин, которые позволили им сидеть за одним столом с таким высоким сановником, а потому боящихся того, что может произойти с ними дальше.

Иуда постарел за то время, что они не виделись. Рыжая курчавая борода поседела, а волосы на голове поредели. Он как-то разом ссохся, сгорбился и стал напоминать отца.

— Завтра Иеремия даст вам хлеба, и доброго пути! Кланяйтесь вашему отцу! — Илия допил свою чашу до конца, поклонился братьям, простившись с ними. Распорядитель отвёл их на покой в летний гостевой домик, находившийся в саду.

Он знал, что Рахиль ждёт его, и сам стремился в её объятия. Столь невероятная жажда её бесстыдного тела, её бесстыдной любви сжигала его, что он решил ныне же обсудить с женой просьбу служанки, а потому зашёл в покои жены. Солнце уже заходило, и Сара, уложив детей, сама готовилась ко сну, смазывая лицо и шею смягчающей благовонной мазью. Увидев мужа в этот вечерний час, да ещё в своей спальне, она вспыхнула, стыдливо опустила голову. Когда-то Илию покорила эта стыдливость и чрезмерная скромность его невесты, но теперь они мешали её чувствам вырваться из-под оков и доставить мужу ту усладу, которой он желал. Она сама это понимала, но ничего не могла с собой поделать. Родив мужу троих детей — двоих сыновей и дочь, каждый раз, ощущая его прикосновения, она сжималась от страха, безропотно покоряясь его воле. Вот и сейчас, стоило ему войти, как она тотчас вспыхнула, а потом вдруг похолодела. Набросила накидку, хотя в спальне было тепло.

— Не бойся, я скоро уйду, — заметив её пугливое волнение, проговорил он. — Но я пришёл сказать тебе, что хочу объявить Рахиль своей второй женой, она ждёт от меня ребёнка.

Сара застыла. Она давно ждала этого объявления, последние месяцы каждый день, и, услышав об этом, вздохнула с облегчением.

— Почему ты вздыхаешь?

Она пожала плечами.

— Может быть, что-то скажешь?

— А что я должна сказать?

— Что тебе это не по душе, что ты не хочешь видеть новую жену, я не знаю, что ты должна сказать. Что чувствуешь! — рассердился Илия.

— Я люблю тебя, но понимаю, что совсем не умею это делать, у меня не получается, а Рахиль это умеет, и почему бы ей не стать твоей второй, она заслужила такую награду, — Сара улыбнулась.

— Какую награду?! При чём здесь награда?! Я пришёл не только, чтобы объявить тебе об этом, но и посоветоваться. Ты мать моих детей, и я бы не хотел причинять тебе боль. Тебе и нашим детям. Если ты не согласишься, не сумеешь объяснить им так, чтобы они восприняли это легко и без особых огорчений, я не стану ничего объявлять, клянусь тебе!

— Нет, я сумею, не беспокойся, — Сара приблизилась к нему, коснулась ладонью его груди, ласково заглянула ему в глаза. — Я знаю, тебе помогают её стоны, крики, покусывания, всё, что она делает, но мне, видимо, никогда этому не научиться! Никогда! И потому ты принял правильное решение, а уж с Рахилью мы как-нибудь поладим. Она немного заносчивая, но не глупая девушка. Ты же столько работаешь так устаёшь, что тебе необходимо выплёскивать скопившиеся в душе чувства. Я же знаю...

Она, выпалив все слова разом, тотчас умолкла, покраснела и опустила голову. Он прижал Сару к себе и долго не выпускал её из объятий.

— Если Рахиль будет возноситься, ты обязательно скажи мне, я поставлю её на место! — прошептал он.

Она кивнула, смахнула слезу.

Наутро Иеремия засыпал мешки братьев зерном, те взвалили их на ослов и, попрощавшись, попросив передать их нижайшую благодарность первому царедворцу, отправились в обратный путь. Двинулись пешком, ибо Иуда, будучи старшим, не велел тратить зерно даже на оплату лодочника, который потребовал за перевоз до устья Нила целый мешок пшеницы.

— О чём тебя расспрашивал господин первый царедворец? — идя рядом с Деборой, спросил Иуда.

— Господин первый царедворец сказал, что я очень красива, а потом спросил, приходил ли кто-нибудь свататься ко мне, — радуясь своим новым сандалиям, ответила Дебора.

— И что ты ему ответила?

— Я рассказала о том рыжем кожевеннике, который приезжал меня сватать.

— Что, что ты говорила о нём? — не унимался Иуда.

Он не понимал, что произошло. Первый царедворец приказал им без Деборы не появляться. Они её привели. Он их покормил, дал зерна и отправил назад. Зачем же нужно было приводить её? Чтобы Илия посмотрел на неё и сказал, какая она красивая? Или он ожидал увидеть более гладкую и упитанную девушку? Впрочем, и жених высказал им те же претензии: мол, не мешало бы невесту подкормить к свадьбе, а то какая из неё хозяйка? А у него хозяйство большое, которое от жены потребует немало сил, и как бы жёнушке не надорваться.

— Я сказала, что от него сначала жутко пахло сырыми кожами, а потом, когда он приехал во второй раз, то запахов уже не было, — улыбнулась сестра, замедляя шаг: она уже устала.

Иуда подогнал осла, который выглядел покрепче остальных, усадил сестру на него.

— И больше он ничего не спрашивал?

— Он спрашивал, люблю ли я его.

— А ты что?

— Я сказала: не знаю. Потому что других я не видела.

— А что царедворец?

— Я не помню, потому что заснула.

Иуда вспомнил, как расстроился из-за этого хозяин, и перестал разговаривать с глупой сестрой. Надо беречь силы.

Они шли весь день и к вечеру сделали привал. Иеремия по приказу хозяина дал им в дорогу лепёшек, сухого мяса, запечённых в глине голубей, которые долго сохранялись в такую жару. Иуда выдал всем по куску мяса и по лепёшке. Братья мигом проглотили свою еду и жадными глазами уставились на несъеденного голубя сестры.

— Возьмите, я не хочу, — улыбнулась она.

Все бросились к Деборе, но Иуда неожиданно остановил братьев.

— Не трогать! — рявкнул он. — Разъелись вчера за обедом! Уже по голубю и лепёшке мало! А ты съешь немедленно! Останешься такой худой, как сейчас, никто замуж не возьмёт! Ешь!

Сестра испугалась его сурового тона, отщипнула пёрышко мяса, но, разжевав, с трудом проглотила.

— Я не могу.

— Сможешь! Не торопясь ешь, запивай водой. Пойми, ты должна! Отец тебя избаловал. Спишь, сколько пожелаешь, вся забота — мать накормить, ей воды подать, да рядом с ней посидеть, разговорами потешить. А в чужом доме всё придётся самой делать. И кизяку в хлеву набрать, принести, очаг затопить, воды из колодца натаскать, обед сварить, в доме убрать. И так с утра до вечера на ногах, не присядешь порой, если в доме работников много, — Иуда стал укладываться на ночлег. — Встаёшь раньше всех, ложишься последней. А ночью надо ещё мужа ублажить! Такая вот женская доля, ничего не поделаешь!

— А можно замуж не ходить? — испуганно пробормотала Дебора.

— Нельзя! — строго ответил Иуда. — Кто ж тебя кормить-то станет?

Неожиданно на горизонте, где погружался в зыбучие пески багровый шар солнца, показались два всадника. Их заметили не сразу, а когда разглядели, поняли, что те скачут к ним. Подлетев к братьям, воины остановились.

— Вы утром покинули дом царедворца? — спросил один из них.

— Да, мы, — ответил за всех Иуда.

— Развяжите мешки для осмотра!

— Но почему?!

Воины обнажили мечи.

— Делайте то, что вам приказывают!

Братья подчинились приказу, выставили мешки. Один из воинов стал высыпать содержимое каждого из них на песок. В каждом мешке лежали те же самые серебряные блюда и кувшины, какие дал им отец для покупки зерна. Удивлению братьев не было предела.

— Почему ты не отдал наше серебро за взятый нами хлеб?! — воскликнул один из братьев, бросив взгляд на Иуду.

— Я отдавал, я не знаю, как эти блюда и кувшины снова очутились в наших мешках! Всё повторилось, как в прошлый раз!

Но воина, обыскивавшего иудеев, не интересовало их серебро, он даже не прислушивался к словам братьев, вытряхивая содержимое одной торбы за другой. Из последнего мешка Деборы неожиданно выпало большое серебряное блюдо с изображением лотоса и четырьмя рубинами. Стражник радостно схватил его и показал второму.

— Вот оно! Чей это мешок?!

— Мой, — изумлённо пробормотала Дебора, ничего не понимая. — Но это блюдо не моё!

— Да! Это серебро принадлежит господину первому царедворцу, ты украла его, а потому поедешь с нами!

— Но я его не брала! Я никуда не поеду!

Она рванулась, но второй воин набросил на девушку аркан, затянул петлю и, подтащив её к себе, бросил поперёк седла. Братья сделали шаг, точно пытаясь вступиться за сестру, но второй воин выхватил меч и занёс его над головой, преградив путь остальным.

— Она воровка! Мы обязаны доставить её в дом первого царедворца, который и решит её судьбу! А вас мы не задерживаем. И не пытайтесь её освободить! Я проткну каждого, кто встанет у нас на пути!

— Я невиновна! — выкрикнула Дебора. — Братья, помогите, спасите меня!

Однако никто из братьев не двинулся с места. Могучий вид воинов, острые мечи, решимость всадников вступить в бой устрашили безоружных. Несколько мгновений братья и воины стояли друг против друга. Наконец, второй воин вскочил в седло, лошади развернулись, и всадники ускакали, увозя Дебору.

— Я знал, чуял надвигающуюся беду! И всё так и случилось! — сжав кулаки, выкрикнул Иуда и пал на колени. — Боже, какой позор! Наш отец этого не переживёт!

Братья молчали, потрясённые происшедшим. Иуда поднялся, открыл кувшин с вином, опорожнил целую чашу.

— Но Дебора не могла взять блюдо хозяина, она заснула за столом, и слуги её унесли спать, — помолчав, неожиданно проговорил он. — Тут что-то не то!

9

Эхнатон каждый день виделся с Киа, она уже свободно разгуливала по дворцу, командуя служанками, распорядителями, поварами, капризничая, если они не угождали её вкусу и постоянным просьбам. Касситская царевна уже именовалась «женой-любимицей большого царя и государя». Это был титул первой гаремной жены, и с её мнением быстро стали считаться все первые сановники. Она даже навестила Азылыка и с порога, увидев оракула возлежащим на ложе, не поприветствовав его, спросила:

— Почему я до сих пор не понесла? Нет, совсем не то я хотела узнать: что для этого нужно сделать?

Кассит, так любивший после обеда немного подремать и теперь потревоженный появлением нарумяненной наложницы, налился яростью.

— Обращу в мышь! — он сверкнул глазами, и её неведомой силой вынесло из покоев оракула.

Оправившись от испуга, Киа тут же пожаловалась фараону, но тот лишь рассмеялся.

— Не мешай, не лезь к нему, а то он превратит тебя в это мерзкое существо, и мне придётся искать другую такую же девочку!

— Ты не хочешь взять меня под защиту?

— Я не люблю, когда мои жёны лезут в мои дела! Поучись у Нефертити, как нужно себя вести!

— Не говори мне больше никогда о ней! — вспылила Киа.

— Умолкни! — Эхнатон, как ужаленный, подскочил с ложа, накинул хитон. — Убирайся в гарем и не попадайся мне на глаза, пока я сам тебя не позову!

— Но, мой повелитель, не сердись, прости меня!

Она вскочила, бросилась за ним, схватила за рукав хитона, но фараон оттолкнул её.

— Прочь! И не сметь показываться мне на глаза!

Но он продержался полтора дня. Грубые ласки Киа, её бешеный темперамент заворожили его настолько, что он не выдержал разлуки и снова окунулся в вихрь её страстей. Уж что-что, а устраивать чувственные бури она была настоящая мастерица. Её крики, вопли, её укусы, обмороки, стенания и мольбы, её великое бесстыдство, смешанное с припадками нежности и целомудрия — всё это не переставало удивлять Эхнатона, и потому его тянуло к ней. Просыпаясь наутро и вспоминая обо всём, он тяготился происшедшим, но к вечеру звал её к себе, как зовут лекаря, чтобы облегчить боль.

Изредка он заходил к Нефертити. Она смотрела на него с ласковой улыбкой, рассказывала, что малыш в её чреве уже шевелится, и скоро она сможет показать его ему. Он гладил выпуклый живот супруги и думал о Киа, о её жадных губах, бесстыдном языке и безумном взоре, который точно иссушал правителя.

Они уже не один месяц были вместе, но Киа так и не понесла, в то время как Нефертити успела родить четвёртую дочь, названную Нефератон и появившуюся на полтора месяца раньше положенного срока. А через два месяца Эхнатон, поссорившись с Киа, на мгновение сблизился с царицей, и она снова забеременела. Значит, дело не в нём, а в касситской принцессе. Властитель не выдержал, спросил о ней у Азылыка.

— У неё плохой свет вокруг души, — поморщился оракул.

— Что значит плохой свет?

— Каждая душа излучает свой свет, когда человек умирает, этот свет бывает виден. Так вот, разные души источают разный свет. У одних он ясный, чистый, переливчатый, как у Нефертити, у других пасмурный, мутноватый, грязный, как у Киа, а внутри ещё хуже: смрадно и темно. Только представьте, какие дети могут появиться на этаком свету! Ужасно! — прорицатель сдвинул брови и долго сидел, склонив голову, словно ожидая, что фараон удивится услышанному, но он молчал, бесстрастно глядя перед собой. — Но, к счастью, принцесса оказалась пустая — я недавно всё это распознал, повинуясь вашему приказу, — а потому и детей у вас с ней быть не может, ваше величество. Но меня поразило другое. Оказалось, и страсти у неё нет. Она вопит, стонет, рычит, как вы изволили выражаться, а за всем этим пустота!

— Я не понимаю, о чём ты говоришь? — тотчас нахмурился властитель, рассерженный этими словами.

Впервые оракул позволил себе столь бесцеремонно говорить о любимой жене фараона чего не мог позволить себе ни один человек в Египте.

— Вы знаете, мой повелитель, что дело оракула при любых стеченьях обстоятельств открывать вам только правду и не затемнять ваш рассудок ложью. Разве не так?

— Да, это так.

— Я проник в её душу. Как я уже сказал: там смрадно и темно, но истинной страсти я не обнаружил. Могу вас заверить, что я пока в состоянии заметить облако, каковое подобно грозовой тучи. Но в нём нет и искры. Так откуда же крики?

Эхнатон не пропускал ни единого слова оракула, подавшись вперёд и плотно сжав губы.

— Всё не истинные порывы, ваша милость, спутники лжи, а она гнездится в рассудке. Дабы изобразить боль, радость, наслаждение, что делают лжецы? Они расширяют глаза, открывают рот, изрыгают стоны и вопли, кусают зубами тело. Но чувства за этим никакого нет. Так легко обмануть того, кто умеет слышать и чувствовать по-настоящему. Он зачастую легковерен. И думает, что всё это происходит потому, что прикосновения, поцелуи, ласки, его мужская мощь столь сильно обжигают принцессу. Ему нравится, ему приятно так думать, это составляет часть его наслаждений. Может быть, большую часть. Но это не так. Киа ничего не чувствует. Уверен, что ей даже неприятны ваши крепкие прикосновения. Но кто-то из гаремных жён или евнухов рассказал ей, как можно добиться расположения вашего величества. Ведь она что-то просила для кого-то из них?..

Эхнатон задумался. Киа действительно просила отдельную спальню для второго евнуха и комнату для финикийской царевны, а также улучшения их стола: вместо одного кувшина вина в месяц — три, один в каждую декаду; и фараон это разрешил.

— Ведь это было?

Эхнатон кивнул.

— Я думаю, принцесса испрашивала ничтожные вещи, они не могли вызвать подозрения, но для обитателей гарема эти пустяки значили очень многое. Совет же этот мог исполнить не каждый. Но натура Киа очень богатая. Боги, лишив её деторождения, подлинной страсти, наделили её цепким умом, огромным честолюбием, хваткой, выносливостью и обезьяньей природой копировать любые жесты и чувства. Из таких вырастают настоящие царицы, которые с успехом заменяют мужей и правят, случается, не хуже их. В Египте даже была одна такая... — Азылык усмехнулся, помолчал.

— Хатшепсут, — вымолвил Эхнатон.

Оракул кивнул.

— Но я... — властитель неожиданно запнулся, щёки его покрылись румянцем.

— Принцесса весьма изобретательна, тут спора нет. И ремеслом обмана Киа владеет от природы. Никто бы не устоял перед её чарами, а потому не расстраивайтесь, ваше величество, что вы сразу же не распознали столь искусный обман! — Азылык улыбнулся, желая подбодрить правителя. — Вряд ли кто другой оказался бы прозорливее на вашем месте!

— Ты сказал и облегчил мне душу, — помолчав, сказал Эхнатон. — А что у нас с Суппилулиумой?

— Шесть месяцев он ждал подкрепления, наконец оно пришло: десять тысяч молодых новобранцев-пешцев и три тысячи конников. Вождь хеттов провёл смотр новичков и остался ими доволен. Вместе с подкреплением прибыл их первый оракул Озри, — бодрым тоном доложил прорицатель.

Лик фараона дрогнул. И внушительная цифра пополнения войска, и появление опытного оракула — всё свидетельствовало о том, что планы вторжения в Египет не только у вождя хеттов не изменились, наоборот, упрочились.

— Не беспокойтесь, я знаком с Озри. Не скажу, что он наш сторонник, но думаю, я смогу с ним договориться, — радостным тоном произнёс кассит. — Предполагаю, что через день-два узнаю, как они будут брать Халеб.

— С пополнением в тринадцать тысяч они всё равно его возьмут, — нахмурился Эхнатон.

— Не спорю, — кивнул Азылык. — Но со взятием Халеба должна поколебаться уверенность царя Хатти в собственных силах.

— Разве такое возможно с диким царём Хатти? — неуверенно спросил Эхнатон.

Оракул загадочно посмотрел на властителя.

— До сих пор я думал, что нет. И теперь ещё сомневаюсь. И всё же надеюсь, — кассит тяжело вздохнул. — Конечно, будь я помоложе... — он самодовольно выпятил губы и выдержал паузу. — Но зато у меня есть опыт, а он посильнее юношеского азарта. Это не в упрёк вам, ваше величество!

Озри сидел рядом с вождём хеттов на военном совете, устроенном сразу же после смотра новобранцев. Неделя пути вымотала его так, что и двенадцатичасового сна ему не хватило, дабы прийти в себя. Суппилулиума же спал по четыре часа в сутки, и его мощь подавляла всех, даже простых воинов, не говоря уже о полководцах. Никакие их сетования и протесты на него не действовали, он командовал один, а если и собирал военачальников, то лишь для того, чтобы объявить свою волю. И сидя рядом с правителем, оракул ощущал горячие волны, исходящие от него. Прошло мгновение, и дремота, владевшая умом, точно испарилась, а прорицатель почувствовал себя бодрым и крепким, словно напитавшись незримой энергией. Он ощутил не только прилив новых сил, но и давно уже утраченное чувство голода. Звездочёту даже захотелось съесть сочный кусок барашка с косточкой, хорошо прожаренного на вертеле, но так, чтобы жир стекал с губ.

Это видение возникло столь зримо, что рот наполнился слюной. Но оно не случайно всплыло в сознании: в шатёр уже доносились запахи жареного мяса, слуги суетились, главный повар кричал на них, добиваясь на освежёванном барашке розовой корочки, какую любил вождь, — готовился традиционный обед. Сидевший рядом с оракулом младший сын правителя Пияссили — он прибыл вместе с оракулом, так как властитель задумал посадить его наместником Халеба, — шумно раздувал ноздри, втягивая эти запахи. И остальные военачальники закрутили головами, закрякали, предчувствуя приближение обеда.

— Халеб высказывал недовольство тем, что с нами нет оракула, — проговорил властитель. — Ныне он с вами, и каждый из вас может спросить, что думают звёзды и боги о нашем походе. Но могу сразу сказать: они думают то же самое, что и я!

Полководцы радостно закивали, выказывая шумное одобрение.

— У нас есть одна звезда, которая нам всегда путь указывает — наш вождь! — выкрикнул главный обозник, и все одобрительно загудели. — И другой не нужно!

— Надо отправить почтенного Озри обратно! Он нужнее молодому наследнику в Хаттусе! — предложил главный лучник, и самодержец радостно заулыбался, довольный такой поддержкой, поднял руку, чтобы утихомирить собравшихся.

— Вы видели только что наших прибывших новобранцев. Они ещё неопытны, это так, но в них есть напор, дерзость, и я бы хотел, чтобы вы это использовали. В последнее время некоторые из вас стали мне противоречить. Это следствие усталости, я понимаю. Но не надо со мной спорить. Будьте воинами, не уподобляйтесь крикливым торговкам на базаре, это ни к чему хорошему не приведёт. Многие из вас со мной в походах уже по десять-пятнадцать лет. Вы знаете, я всегда добиваюсь того, чего хочу. Мы властвуем сегодня везде, кроме Египта. Почти везде. Но — Египет, как кость в горле бешеного пса. Я не успокоюсь, пока не поставлю на колени мальчишку-фараона, пока богатый Нил не потечёт мимо наших домов! Я всё сказал. Кто-то хочет взять слово и сказать по существу?

Полководцы сразу замолчали, как только властитель упомянул про Египет. Озри, отправляясь в Сирию, надеялся, что Азылык приложит все усилия, чтобы разрушить дикие планы Суппилулиумы, но, видимо, его мощь и касситу оказалась не под силу. Что же делать? Надо самому искать выход. Только какой? Мурсили Второй, узнав из посланий отца о его решении идти на Египет, собрал всех мудрецов и звездочётов и запросил их совета. Все ответили одно и то же: идти на Нил — безумие, армия погибнет, а фараон, рассвирепев, отберёт все колонии, сам придёт в Хатти и заберёт всех в рабство. Держава хеттов рухнет в одночасье.

Озри привёз отцу послание наследника, в котором тот заклинал его не пересекать границ Сирии.

— Судя по вашему молчанию, все согласны с моими планами, — радостно проговорил самодержец.

— Я против, — неожиданно объявил Халеб.

— Вот как? — кожа на скулах вождя, осыпанных красными гнойничками, резко натянулась, несколько из них снова лопнули, брызги попали на лицо оракула. Тот вздрогнул, потянулся за платком, наспех утёрся. Военачальники сидели на ковриках, скрестив ноги и застыв, как статуи, ожидая бури. Но её не последовало.

— Почему? — справившись с приступом гнева, негромко спросил самодержец.

— Потому что их колесницы сильнее наших, а численность в два раза больше. В первом же бою они раздавят нас, и мы погубим всё, чего добились!

— Ничего этого не будет! Ты трус. Халеб! Трус! — в ярости выкрикнул правитель.

— Я не трус, — поднялся во весь рост Халеб, — и потому открыто высказал всё, что думаю. Я не раз заявлял об этом, и все присутствующие здесь не раз слышали мои слова...

— А я не хочу слышать твои трусливые оправдания! — подскочив, взвился Суппилулиума. — Убирайся! Ты больше не начальник колесничьего войска! Вон отсюда, пока я не приказал своим слугам повесить тебя, как изменника! Вон!

Халеб побагровел от этих оскорблений и вышел из шатра. Все молчали, понурив головы. Один Пияссили раскраснелся и раскрыл рот, ожидая, что произойдёт дальше. Ему только что исполнилось восемь лет, но будучи рослым и крепким, он выглядел на все двенадцать, зато умом с трудом дотягивал до шести.

— Кто-то ещё хочет уйти?

Никто не шевельнулся. Повисла звонкая тишина, царский шатёр наполнился выкриками слуг, готовивших большой обед, и все слушали, как посмеиваются поварята — кто-то прижёг кончик носа, и все над ним потешались. Царь Хатти поднялся, взглянул на поникшие головы военачальников, подошёл к Гасили, единственному, кто смотрел перед собой, а не в пол, остановился перед ним.

— Ты, кажется, и ныне чем-то недоволен, — усмехнулся правитель. — Поведай нам!

— Я согласен с Халебом и тоже могу уйти, — бесстрашно заявил начальник разведки. — Мы не готовы к войне с египтянами! И я как начальник разведки...

— Ты мразь, а не начальник разведки! — разъярённо прорычал самодержец. — Стража!

Вбежали два телохранителя, стоявшие у входа в шатёр.

— Взять Гасили и повесить! Немедленно!

Стражники схватили начальника разведки и потащили к выходу.

— Подождите! — неожиданно поднялся Миума, начальник пешцев. — Если ты его повесишь, то тебе придётся повесить и меня, мой повелитель! Я не позволю свершаться неправому делу! Гасили, быть может, оскорбил тебя недоверием, ты вправе прогнать его, лишить всех почестей, но он добрый воин и не заслуживает смерти.

Именно Гасили выдвинул идею не штурмовать Халеб, а предложить жителям сдаться. При этом пообещать им, что город не подвергнется разграблению, ни один волос не упадёт с голов его жителей. Единственное требование: вождь хеттов поставит главным наместником над ними своего сына, и все пошлинные сборы, городские налоги будут поступать в казну царя Хатти. Ответа от халебцев пока не было, но судя по долгим раздумьям, сирийцев такой исход устраивал больше, нежели кровопролитная оборона.

Стражники, остановленные Миумой, недоумённо взглянули на правителя. Тот стоял, сжав руки в кулаки, не в силах сдвинуться с места. Струйка крови из гнойничка стекала по скуле к подбородку, и капли падали на волосатую грудь властителя. В какое-то мгновение казалось, что Суппилулиума прикажет казнить и начальника пешцев, посмевшего воспрепятствовать волеизъявлению повелителя. Вождь хеттов так и намеревался поступить, хорошо понимая, что, если он сейчас не переломит эти враждебные ему настроения, они неминуемо завладеют остальными, перекинутся на всё войско и в один прекрасный день царя найдут мёртвым. Тогда война остановится сама собой. Такой исход предсказывал ему ещё Азылык, продиктовав несколько нехитрых правил: «Первое: воюй, когда легко воюется, победы сыплются одна за другой, и воины с лошадьми накормлены. Второе: не затягивай длительность похода. Лучше вернуться домой, отдохнуть и пойти снова. Усталость — союзник неприятеля. И третье: правитель в походе — старший товарищ. Он заботится обо всех, как отец, выслушивает мнение каждого, выбирает лучшее, но в сражении единовластен, как никогда». Когда оракул сбежал, самодержец был так разгневан, что хотел выскоблить его советы из своей памяти, но слова словно пропитались кровью и не забывались. Вспомнились они и сейчас, и властитель уже вознамерился поступить наперекор им, позвать ещё стражников и приказать взять Миуму, хоть тот и принадлежал к одному из самых влиятельных и богатых семейств в Хатти, но государь заметил испуганное лицо младшего сына и сдался. Обмяк, кулаки разжались, главнокомандующий утёр кровь с подбородка.

— Оставьте его, — еле слышно прошептал царь.

Телохранители не сразу, но отпустили Гасили и, поклонившись, покинули шатёр.

— Ты свободен, Гасили, — не глядя на него, проговорил Суппилулиума.

Начальник разведки склонил голову перед спасшим его голову Миумой, поклонился другим полководцам и покинул шатёр. Вождь хеттов вернулся на своё место.

— Кто ещё хотел бы высказаться? — помедлив, спросил он.

— Могу сказать, что звёзды против похода на Египет, — неожиданно подал голос Озри, обычно не вступавший в такие споры.

Не хотел прорицатель и сейчас вступать в перепалку с диким хеттом, но словно кто-то подтолкнул его в спину.

— Потому что там живёт твой сын, оракул?! — тут же, как тигр, вскинулся властитель. — И сам бы ты туда с радостью убежал, я знаю, о чём ты мечтаешь! Разве не так?!

Глаза его сверкнули, пена выступила на губах.

— Ваша милость, ведь вы призвали меня, чтобы я высказал своё мнение. Но я стар и могу ошибаться. Ваш сын сам призвал к себе восемнадцать наших оракулов, и они единогласно сказали тоже самое. Вот послание вашего наследника, оно свидетельствует о том же, я лишь на словах передал его пожелания, — пропустив мимо ушей этот оскорбительный выпад и передав грамоту наследника, продолжил Озри, но самодержец, вскипев, прервал оракула.

— Я не хочу слушать больше ничьё мнение, а любой, кто воспротивится моей воле, будет объявлен изменником и казнён! — выкрикнул Суппилулиума. — Мы берём Халеб и отправляемся на Египет! Да будет так!

Он раскрыл грамоту сына, бегло пробежал глазами и, скомкав, выбросил в сторону.

— Жалкий, подлый трус! — воскликнул самодержец и тут же объявил: — Мурсили больше не наследник!

Он не знал, что ему делать. Опять, как и в прошлый раз, египетский поход развалился на глазах: ушёл Халеб, Гасили, готов был уйти Миума, взбунтовался Озри. Остальные хоть и молчали, но в душе роптали и при первой неудаче во всём обвинят вождя. Им уже снятся тёплые постели, жёны, наложницы, сытые дома. Суппилулиума видит их насквозь.

Второй раз заглядывал царский повар: всё готово к обеду. А барашка, когда подсохнет, не угрызёшь. Да и вкус не тот. Заглянул личный порученец, не выдержал, зашёл в шатёр, приблизился к властителю, шепнул на ухо:

— Жители Халеба готовы принять наши условия. Их прежний голова самолично приехал.

Лицо вождя хеттов посветлело.

— Будем обедать! — объявил он. — Зови дорогого гостя, за обедом и поговорим!

Азылык, напряжённо следивший за этим противоборством военачальников с царём и сам подтолкнувший Озри к перепалке, услышав повеселевший голос правителя, заскрипел зубами от злости. Оракул уже ощутил, как задребезжала душа царя, заныла, смиряясь с тем, что и в этот раз придётся отложить поход в Египет и повернуть назад. Кассит собственными ушами слышал, как Суппилулиума мрачно сказал самому себе: «Если Халеб не примет моих условий и штурм станет неизбежен, то в Египет мне не идти». А сирийцы взяли и приняли его условия. Впрочем, их можно понять: город на перекрёстке караванных путей, самый богатый в Сирии, и жителям есть что терять. А уж перед кем спину выгибать, богатеям и торговцам всё равно. Перед Суппилулиумой ещё легче: он побудет пару дней и уедет, а наместника несложно прикормить, тем более, юного отпрыска. «Халеб на соломе не продержишь, ему овёс подавай!» — говорили купцы. Так всё и оказалось. Старания Азылыка пошли прахом.

Кое-чего он всё же добился. Первое за долгие месяцы смятение в душе правителя Хатти всё-таки случилось. А этот рубец не заживёт. И Озри Азылыку поможет. Для финикийца другого пути также нет.

Занятый этими размышлениями, кассит не заметил, как к нему незаметно вошла Нефертити и, остановившись у дверей, дала знак Сейбу, чтобы тот не тревожил своего господина. Она уже хотела так же незаметно уйти, как вдруг оракул повернул голову и, заметив царицу, мгновенно поднялся.

— Я прошу простить меня, — пробормотал он.

— Нет, это я прошу прощения, что нарушила ваш покой, точнее, вашу сложную работу, — смутилась она.

— Проходите, ваша светлость, я всегда рад вас видеть! — заулыбался прорицатель. — Один взгляд на вас, и вся моя усталость испаряется, как утренняя роса на листьях!

— Вы говорите, как поэт или как влюблённый, — царица села в кресло, приготовленное на тот случай, если к оракулу заходил Эхнатон.

Провидец дал знак Сейбу принести сладости, и тот принёс вазу с финиками, инжиром, виноградом и медовыми лепёшками. Азылык предложил вина, но Нефертити отказалась, и кассит наполнил свою чашу. Он сразу догадался, зачем в его покоях объявилась царица, но не торопился проявлять свою прозорливость, наслаждаясь красотой первой супруги фараона. Превратившись из девочки-подростка в стройную лёгкую женщину с длинной шеей, тонким лицом, все линии которого рисовались стремительно и изящно, она завораживала ещё сильнее, чем пять или семь лет назад. Оракул с такой жадностью её рассматривал, что гостья смутилась.

— Простите, — растерянно пробормотал Азылык.

— Мне, наверное, не стоило заходить, — заговорила Нефертити, — но я не смогла перебороть своё любопытство! Это ужасно, правда?..

— Вовсе нет. Вы неожиданно остались одна, а одиночество не лучшая пора в жизни женщины. Вот я, к примеру, не могу без одиночества, я задыхаюсь, когда меня кто-то опекает или просто проявляет ко мне частое внимание; к вам это, несравненная из богинь, не относится. Но я вас понимаю. И хочу сразу сказать: его величество потерял интерес к Киа и скоро вернётся к вам.

— Это правда?! — царица даже вздрогнула, услышав эту новость.

Азылык кивнул.

— А почему он потерял к ней интерес?

— Думаю, что наш правитель распознал истинную и ложную красоту. Только и всего.

— С вашей помощью, — добавила Нефертити и улыбнулась. — Я слышала, вы пригрозили, что превратите её в мышь или лягушку...

— Я всегда был рад помочь вам, ваша светлость.

— А вы в состоянии исполнить эту угрозу? — полюбопытствовала она.

Он задумался, но по его молчаливому лицу было понятно, что это так.

— Я не имею права отвечать на такие вопросы. Слова иногда похожи на стрелы с отравленным наконечником.

— Я понимаю. Мой муж вернётся навсегда? — спросила царица.

— Вы не должны задумываться об этом, ваша светлость. Вас любят тысячи египтян. Многие каждый день кладут живые цветы к вашим статуям во всех концах города, приходят к ним, как на свидания, разговаривают и объясняются в своих чувствах. Вашего мужа отчасти угнетает эта любовь, он ревнует, а ревность заставляет его совершать порой необъяснимые поступки. Вы должны об этом помнить и прощать его. Прощать, — настойчиво повторил оракул.

Нефертити кивнула. Она поблагодарила Азылыка, откланялась и ушла. Сейбу, видевший супругу фараона в первый раз, проводил гостью оторопелым взглядом и восхищённо зацокал языком, чего с ним никогда прежде не случалось.

— Богиня! — уважительно прошептал он.

10

Сулла встретился с бывшим Верховным жрецом спустя год и несколько месяцев после того, как вернулся в Фивы под сень родительского дома. Первые полгода прорицатель никак не мог поверить, что его, как паршивую овцу, выгнали из дворца фараона и больше не желают там видеть. Ему казалось, вот-вот прискачет гонец, объявит милость властителя, который попросит оракула возвратиться: ведь кроме него никто так хорошо не знал расположение звёзд на небе, не мог считывать их каждодневные сообщения. Но гонец не появлялся, а Сулла, как узник, просиживал целые дни у окна, ожидая громких криков: «Дорогу гонцу фараона!» и торопливого всадника на пыльной улице Фив.

Прошло полгода, потом ещё два месяца, обида прожигала сердце оракула, он осунулся, похудел, тёмные круги легли под глазами, пока не пришёл один купец и, обливаясь слезами, не умолил звездочёта сжалиться над ним. Его дочь была прикована неведомым недугом к постели, и ни один лекарь не знал, что с ней происходит, выздоровеет она или дни её сочтены. И все домашние жили в этом страхе, не зная, у кого вымолить её спасение.

Сулла сходил, посмотрел на больную, узнал, когда она родилась, в какой час, засел в своей библиотеке, открыл звёздные карты и трудился почти месяц, считывая судьбу девушки, и нашёл провал, куда она угодила. Но дальше её жизненный путь читался легко и ясно, а провал должен был вот-вот закончиться. Это было редкое явление, человеческая судьба попадала в некий мешок и не могла оттуда выкарабкаться. Этот период мог сопровождаться болезнями, отчаянной тоской, человек отказывался жить, готов был свести счёты с жизнью, сам в глубине души не понимая, что с ним происходит. Оракул возвестил, что тёмный провал её судьбы заканчивается, надо улыбнуться, встать и, забыв всё, что было, начать жить снова, не оглядываясь назад. Девушка поверила звездочёту, болезнь сама собой исчезла, и жизнь её наладилась.

Радости родителей не было конца. Они щедро его одарили, и в тот же час по всем Фивам, по всему Нилу разнеслась весть о чудодейственном оракуле. Толпы богатых и бедных кинулись к нему, желая узнать о своих тревогах и несчастиях и суля большие богатства, приезжали с богатыми дарами принцы и цари из соседних стран. Сулла же принимал не более трёх человек в день, не разбирая, кто бедный, кто богатый. Он и раньше не нуждался ни в чём, а страсть к накоплению даров была ему чужда. Десятки людей каждое утро тянулись к его дому. Однако никто не кричал с улицы: «Дорогу гонцу фараона!», точно до Ахет-Атона не дошла ещё слава оракула из Фив.

Постепенно забылась и эта обида. Восхваления простых и знатных сограждан растопили её. Да и само дело, распутывание нитей чужих судеб увлекло Суллу. Он читал старые манускрипты египетских звездочётов, богов, противостоял сложнейшим загадкам и, если удавалось их разгадать, сердце прорицателя наполнялось великой радостью, а уличная слава тешила его самолюбие. Родные им гордились, многие семьи мечтали с ним породниться, а лучшие красавицы Фив грезили попасть в его объятия. Сулла помнил о Тиу, своём сыне, и всем отказывал.

Они увиделись в Карнакском храме Амона-Ра, куда Неферт вернулся настоятелем. В качестве подношения слуга оракула пригнал трёх барашков и большую бадью живой рыбы. Жрец поблагодарил звездочёта за щедрый дар, пригласил его отобедать с ним. Настоятель и раньше хорошо знал оракула и его родителей, владевших половиной всего рыбного промысла в Фивах, продававших живую, вяленую, солёную и сушёную рыбу, имевших более трёхсот лодок и судов по побережью Нила. Он ведал и о том, что Сулла поругался с фараоном и был изгнан из Ахет-Атона, что у царицы Тиу от него родился сын, а Нефертити рожала одну дочь за другой, и вопрос о наследнике оставался открытым. Многие богатые купцы были недовольны не столько забвением прежних богов и восхвалением одного, Атона, сколько переносом столицы, из-за чего уменьшилась их торговля. Они не захотели бросать свои благоустроенные дома и сады и готовы были всеми силами и средствами способствовать тому, чтобы вернуть всё на свои места. Храм Амона во главе с его настоятелем и стал центром приверженцев старых богов и старой столицы.

При этом Неферт не хулил Эхнатона и уж тем более Атона-Ра, он жил тихо, действовал ещё тише, понимая, что плетью обуха не перешибёшь, правителя не переделаешь, а вот придёт другой — и всё может перемениться, вернуться на круги своя. Принципы власти менять нельзя, рухнет всё. И сейчас страшного ничего нет. А что же страшного в том, что фараон построил ещё один город или чествует только одного бога? Он же не запретил почитание остальных, не разрушил, не закрыл храмы Амона, Осириса и Исиды и других богов.

Бывший Верховный жрец намеренно восхвалял Эхнатона, зная обиду Суллы, и ждал с его стороны обвинений властителя в вероломстве и несправедливости. Но этого не последовало. Звездочёт молчал, точно соглашаясь со всем сказанным.

— Я тоже считаю, что ничего страшного не случилось, хоть в Фивах многие этих перемен не принимают! — прервав молчание, промолвил Сулла. — Я даже согласен с фараоном в главном: нам нужен один бог, который бы объединял в себе всех остальных. Атон или Амон, какая разница! Нет, пусть существуют остальные божества, но почитать все подданные должны одного. Так понятнее простолюдинам, и с этим трудно спорить. Один бог, один фараон. Всё большое в малом, а великое — в простом! Разве не так?

Неферт, лакомившийся печёной рыбой, отложил свой кусок, вытер рот лепёшкой. У него самого давно зрела эта мысль. Он, бывший Верховным жрецом, хорошо понимал, что ряд храмов существует не столько во имя державы, сколько ради настоятелей, которые обогащались за счёт жертвоприношений, возводили свои особняки, сады, бассейны, пригревали своих родственников. Он сам этим пользовался. И каждый раз хотел пресечь эту жилу, начать бескорыстно служить фараону, но тут же находился повод: то рождался внучатый племянник, то правнучка, и их родственники требовали новорождённым «на зубок», и Верховный жрец вынужден был радеть своякам. А потому и свою отставку он принял спокойно.

— У вас, я вижу, другая точка зрения? — спросил Сулла.

— Но один мог быть и Амон-Ра, — осторожно проговорил Неферт. — И что значит один? Небо не равно земле, ветер не означает дождь. Один не в силах управлять всем на свете. У фараона десятки советников. Отними их у него, и держава рухнет.

— А может ли советник управлять фараоном? — мгновенно зацепился оракул, и Неферт с недоумением взглянул на него. — Эхнатон теперь слушается только Азылыка. Хотя отчасти я благодарен дерзкому касситу! Я вернулся сюда и нашёл себя, своё призвание!

— Это тот кассит, который разгадал семь лет изобилия, а потом семь лет засухи? — переспросил жрец.

— Да, вроде тот самый, — поморщившись, сказал Сулла. — Хотя растолковал сон фараону, насколько я помню, первый царедворец!

— Не без подсказки дядюшки, — уточнил Неферт. — Вот и получается, что дерзкий кассит спас державу. Если бы вы тогда её спасли, к вам бы точно так же ныне прислушивались.

Оракул, ожидавший, что опальный жрец примет его, как родного сына — приглашение на обед всё же что-то значило, — вдруг потускнел, не прикоснулся ни к сыру, ни к лепёшке, не стал есть и печёную рыбу, поглядывая в сторону двери. Неферт хорошо знал самолюбивый нрав молодого звездочёта и укалывал намеренно, пытаясь понять одно: не подослал ли его тот же кассит как лазутчика? И без того ходило немало разговоров о его, Неферта, особой и тайной миссии объединителя всех сторонников старых богов и старой столицы. От некоторых крупных купцов бывший Верховный жрец даже брал некоторое количество серебра на поиски средств воздействия на Эхнатона, но ничего предпринимать не собирался. Однако вскоре серебро потекло рекой, всем хотелось быстрого возврата прежней жизни, а торговцы народ расчётливый, рано или поздно они спросят, на что тратится их серебро. Вот Неферт и решил сблизиться с Суллой, который к тому же приобрёл столь невероятную известность среди жителей Фив.

— Да ты посиди, не сверли дверь взглядом, мы ведь ещё и говорить не начали. Лучше скажи-ка, что там судачат звёзды о судьбе молодого фараона? Ведь ему до тридцати немного осталось, — Неферт шумно вздохнул.

— Немного.

Настоятель молчал, ожидая, что скажет оракул.

— И до тридцати линия судьбы правителя прослеживается очень хорошо, звёзды к нему благосклонны, все его начинания удачны, ему везёт и в личной жизни. Но после тридцати линия судьбы резко пресекается, и продолжения её я так и не нашёл.

Неферт с улыбкой взглянул на оракула.

— Я перекопал десятки книг и звёздных таблиц, пытаясь отыскать разгадку, но всё впустую. Хотя внешне властитель здоров, и ничто пока не предсказывает его гибель от болезни или подосланного убийцы. Мне неведомо, почему обрывается линия судьбы. Обрывается, и всё. Кстати, и на ладони фараона точно такой же резкий обрыв. Это самая большая загадка для меня!

— Он родился болезненным, я помню, — жрец задумался. — Тиу сама прибегала ко мне, просила молить Амона, боялась, что наследник не выживет. У него были какие-то сердечные спазмы. Внешне это никак не проявляется. И Сирак мне о том же говорил. А потом где-то между третьим и четвёртым годом после рождения всё повторилось. Меня пригласил Аменхетеп Третий, наследнику было очень плохо, он не дышал, а как-то судорожно заглатывал воздух, губы полнились слюной, дрожали, ему что-то мешало вдохнуть полной грудью, и смотреть на него без страха было нельзя. Сирак тоже ничего не мог сделать, и мы стояли вокруг этого несчастного ребёнка преисполненные ужаса и считали мгновения до кончины царевича. Но он не умер, а потом всё само как-то выправилось. Но он ведь до сих пор худой?

Сулла кивнул, потрясённый этим рассказом. Схожий случай ему попадался совсем недавно, и оракул помог одолеть тяжкий недуг ливийскому принцу. Но в этом случае звездочёт знал точные даты рождения его родителей, рисунок их линий на руках и множество других тайных подробностей, которых оракул не ведал об Эхнатоне, Тиу и её царственном первом супруге, а без них прорицателю не разгадать сложную болезнь фараона, если таковая имеется.

— Да, правитель до сих пор худой, но ни цвет лица, ни блеск глаз не свидетельствовали о тайном недуге. Да и Тиу ничего не говорила мне об этом! — помолчав, произнёс он.

— На следующий день, когда малышу стало полегче и он задышал нормально, властитель взял со всех слово, что они никому ни о чём не расскажут. Для Тиу это её сын, а потому она не захотела сообщать такие сведения постороннему...

— Но я не посторонний! — грубо прервал настоятеля Сулла.

— Этому недугу, видимо, свойственно повторение, — пропустив мимо ушей грубую реплику оракула, философски изрёк Неферт.

— Чтобы сделать такой вывод, не нужно сильно напрягать мозги, — язвительно заметил звездочёт.

Не выдержав, он разломил пополам круг сыра, схватил лепёшку и стал жадно есть, энергично двигая скулами. На его обтянутом тонкой кожей лице они походили на два мощных жернова. Большой нос и жадный извилистый рот, в котором легко пропадали огромные куски пищи, напоминали большую хищную птицу, не знающую жалости, и настоятель храма Амона-Ра, наблюдая за едой оракула, внутренне содрогнулся, представив себя полевой мышью в его когтях. Он дал знак молодому слуге, чтобы тот принёс кувшин сладкого вина и чаши. Святилище Амона стояло почти на берегу Нила, и ветерок, проникая с реки, шуршал сухими листьями в углах храма.

— Но прерывистость линии судьбы может означать и затяжную тяжёлую болезнь, года на два-три, — задумчиво добавил оракул, устав от еды и прислоняясь спиной к прохладной каменной стене. — Тогда кассит всё возьмёт в свои руки!

Слуга принёс вино, и Неферт подал Сулле знак прекратить на время разговор.

— Ты свободен, оставь нас, — бросил ему настоятель. — Во дворе много старых листьев, собери их и сожги!

— Но их ещё не так много.

— Делай, что тебе говорят!

Слуга поклонился и вышел.

— Вы чего-то опасаетесь?

— Только дураки никогда и ничего не опасаются, — насмешливо ответил жрец.

Неферта раздражали глупые вопросы Суллы. Раньше он относился к нему более уважительно, ибо те предсказания, которые делал оракул для фиванских торговцев, отличались точностью и глубиной выводов. Этот же разговор разочаровывал.

— Кассит, судя по всему, очень умён, — заметил жрец. — В отличие от других. Я его, к сожалению, совсем не знаю.

— А других, выходит, знаете?

— Других знаю.

— Ваша ирония, Неферт, не делает вам чести, — принимаясь за печёную рыбу и выбирая мелкие кости, промычал Сулла, скривив рот. — Ведь это вы, милейший, пригласили меня на эту встречу, а ведёте себя с гостем весьма непочтительно! Впрочем, вы всегда отличались нравом и настроением непостоянным, а покойный фараон Аменхетеп Третий, насколько я помню, вас даже побаивался, хотя трусливым назвать его было нельзя! Чем же вы его так запугивали?

Он даже хотел было рассмеяться, но неожиданно подавился, побледнел, стал хватать ртом воздух.

— Откройте рот!

Сулла раскрыл рот. Жрец, морщась, заглянул туда, осторожно просунул два пальца, вытащил острую, как игла, кость и, усмехнувшись, показал её оракулу.

— Я же сказал, не стоит так торопиться. Если б ты умер за моим столом, жители Фив, пожалуй, изгнали бы меня, настолько они тебя почитают!

— Если бы наш фараон слышал тебя! — с горечью проговорил Сулла.

— Ты всё ещё тоскуешь по тому, кому, если верить твоим звёздам, осталось жить лет шесть на этом свете?! — насмешливо воскликнул Неферт.

— Шесть с половиной, — посерьёзнев, уточнил Сулла. — Но я знаю, что фараон не повинен в моём изгнании. Этого потребовал Азылык. Самого же фараона можно спасти.

Жрец задумался. Боги тоже умеют мстить за своё поругание. Но вот доживёт ли он до этого светлого часа? Сулла может пригодиться и свершить много полезного, если только вышибить из него дурь, самодовольство и направить в нужную сторону. Болезнь наверняка сидит во властителе, а значит, можно её вызвать снова, и уж тогда она погубит его окончательно. В тех книгах, которые читает Сулла, несомненно написано и об этом. Должно быть написано. Это не простой недуг. Он с чем-то был связан. Сирак говорил про какие-то запахи, вызывающие быстрое удушье. Надо ещё посоветоваться со своим лекарем, он должен знать. И этого стоит засадить за книги.

— Так ты спрашивал, чем я запугал старого фараона? Это интересный вопрос. Вообще страх очень важная вещь. Он на многое открывает глаза, многое лечит, особенно непомерное самолюбие, — жрец усмехнулся, погладил заскорузлой ладонью край гладкой, отполированной годами столешницы, вырезанной из ливийского кедра. — А вокруг нас много людей, которые нуждаются в лечении страхом. Что ж, будем помогать им.

Дебора стояла перед Илиёй испуганная, подавленная, шмыгала носом и твердила одну и ту же фразу:

— Я не брала эту чашу! Я клянусь вам!

— Я верю тебе, но объясни, как это большое блюдо оказалось в твоём мешке? Кто его туда спрятал, если не ты? — улыбаясь, мягким голосом спрашивал первый царедворец.

— Я не брала это блюдо! Я клянусь вам!

Её губы дрожали, да и вся она трепетала, как лист на ветру, и царедворец с трудом сохранял невозмутимый и строгий вид, готовый кинуться к сестре и признаться во всём. Но Илия боялся, что столь неожиданное и скорое объяснение напугает бедняжку ещё больше. Он и придумал всю историю с блюдом лишь для того, чтобы вернуть Дебору и заставить её пожить в его доме. Он бы накупил ей красивых одежд, кормил каждый день досыта, дабы сгладилась худоба, познакомил с фараоном, царицей и принцессами и тогда бы признался во всём. После этого они бы поехали к их отцу, матери и братьям для счастливого примирения. С такими намерениями всё и затевалось.

— Успокойся, я не собираюсь тебя наказывать, я хочу лишь узнать и найти виновника, — ласково проговорил хозяин. — Я не утверждаю, что его взяла ты. Может быть, братья захотели над тобой подшутить или же кто-то из моих слуг...

— Это же мои братья! — возмутилась Дебора. — Они меня любят и заботятся обо мне! Да и зачем они стали бы так поступать? Я не сделала им ничего плохого!

— У тебя был ещё один брат?

— Да, но я его почти не помню. Он, видимо, заблудился, и его растерзали дикие звери, братья нашли только окровавленные одежды. Его звали так же, как вас, Илия.

Слуга принёс глиняный кувшин с красным виноградным соком, наполнил сосуды, поклонился и молча удалился.

— Давай присядем, — предложил царедворец.

Они сели за стол, Илия жестом предложил сестре выпить сока, и Дебора, схватив чашу, несколькими жадными глотками осушила её до дна! Хозяин снова наполнил её.

— Пей сколько хочешь, я попросил повара приготовить для нас обед, скоро он будет готов, — сказал Илия.

— Я вижу, вы добрый господин, — со слезами на глазах проговорила Дебора, — я вижу, вы верите, что я не могла украсть ваше блюдо, а потому отпустите меня к моим братьям!

Она не выдержала, закрыла лицо и расплакалась. Её худенькие плечики затряслись. Илия, отвернувшись, сам проронил слезинку и поспешил успокоить сестру.

— Не надо плакать, я верю, что ты не виновна, и готов отпустить тебя. Но твои братья скорее всего двинулись дальше, чтобы побыстрее принести зерно домой и накормить вашего отца, — улыбаясь, мягко заговорил Илия. — Отпустить же тебя одну в столь далёкий путь я просто не могу. Это опасно. Разбойники и воры рыщут по дорогам, хеттский царь может объявить нам войну и двинуть свои войска, а потому тебе какое-то время придётся пожить у меня.

— Я доберусь, честное слово, — не выдержав, перебила царедворца Дебора, — но мои мать и отец не переживут, если не увидят меня среди братьев! Когда я уезжала, мама была так больна, что я боюсь, она меня не дождётся!

— Я отправлю тебя с первым же караваном, обещаю! — твёрдо выговорил Илия.

Он дал знак слугам, те принесли много еды, ещё кувшин виноградного и гранатового сока. Они молча поели, и у Деборы стали закрываться глаза. Илия отправил её спать, приказав постелить ей не в сарае, а в гостевой комнате.

Ночью он проснулся, прошёл в комнату, где постелили Деборе, увидел, как спит его сестра, подложив ладошку под щёку и шумно вздыхая во сне. Иеремия, поднятый хозяином, с беспокойством рассказал, что ещё днём девочка спала беспокойно, часто просыпалась и безутешно плакала. Распорядитель даже приказал лекарям приготовить для гостьи успокоительный отвар.

— Поговори с ней, успокой, скажи, что я зла не держу, ни в каком рабстве оставлять её не собираюсь и отправлю домой с первым же торговым караваном.

Но на следующий день заявились Иуда с братьями. Царедворец не ждал их. Он надеялся, что старший брат испугается его гнева и поспешит домой, чтобы накормить отца с матерью, а Илия сможет без труда сблизиться с любимой сестрой, напоминавшей ему о детстве, о родном доме, о матери и отце. Он уже предвкушал, как признается во всём Деборе, расскажет всё без утайки о своих скитаниях, мытарствах и о своём нежданном возвышении. Их лица зальются слезами, и они заключат друг друга в объятия. Этот миг был самый сладкий в его сокровенных мечтах, самый трепетный. И вот всё рухнуло: братья вернулись за сестрой.

Они стояли перед его большим домом, грязные, запылённые, утомлённые дорогой и голодные. Иеремия вынес им воды, они напились, и лишь после этого вышел Илия. Он взглянул им прямо в глаза, и некоторые опустили их.

— Что вы хотите? — строгим голосом спросил Илия.

Иуда выдвинулся вперёд, упал на колени, поклонился первому царедворцу.

— Простите нас, благодетель наш, но мы сами не знаем, как случилось, что наша меньшая сестра засунула в свой мешок это блюдо. Каждый из нас обнаружил также в своих мешках и то серебро, которое мы принесли с собой! — старший дал знак, и братья вытащили всё серебро из своих мешков, выставив его перед Илиёй. — Мы подумали, что, может быть, кто-то из ваших слуг захотел опорочить нас в ваших глазах, такое тоже допустимо. Вот что я хотел сказать. Но мои слова не означают, что мы хотим переложить вину сестры на кого-то другого. Просто, если мы вернёмся домой без неё, то отец наш, любящий Дебору, не переживёт этого, а потому я или любой из моих братьев готов стать вашим рабом вместо неё. Я или кто-то из братьев больше пригодимся вам в качестве рабов, чем наша сестра. Она ещё ничего не умеет, ваша милость, а я умею выделывать кожи, скорняжить, плотничать, обтёсывать камни, всё, что угодно! Я готов остаться за неё! — Иуда говорил столь искренне и с такой страстью, что комок встал в горле Илии, и несколько секунд он не мог вымолвить ни слова.

— Я бы не хотел говорить перед домом. Пойдёмте во двор, — опустив голову, обронил он.

Братья послушно вошли во двор. Иеремия закрыл за ними крепкие ворота, по знаку хозяина увёл в дом всю домашнюю прислугу и ушёл сам. На крыльцо вышла Дебора. Все бросились к сестре, а увидев её в новых ярких одеждах, с расчёсанными и уложенными волосами, стали ощупывать, удивлённо косясь на Илию.

— Тебя не заключили под стражу?! Ты ночевала здесь, в доме? А кто дал тебе эти одежды? Что господин тебе говорил? — вопросы сыпались один за другим, и каждый из братьев бросал удивлённый взгляд на хозяина, ничего не понимая в происходящем.

— Послушайте все меня! — громкий голос Илии дрогнул, и братья разом обернулись, притихли, глядя на него. Послушайте, что я хочу сказать вам... — царедворец скрестил руки на груди и, набрав воздуха, воскликнул. — Я единокровный брат ваш, Илия, которого вы когда-то продали в рабство, и твой, Дебора, единоутробный брат! Я не могу больше скрывать это!

Он мгновение молчал, потом шумно выдохнул, закрыл лицо руками и зарыдал. Все братья остолбенели, не веря тому, что они услышали. Но едва первые рыдания оставили его и он отнял руки от лица, то увидел братьев, стоящих перед ним на коленях. Одна Дебора держалась на ногах, и по её лицу текли слёзы. Илия подошёл к братьям, упал на колени, обнял их, и все они зарыдали в голос, каждый испрашивая прощения у своего потерянного единокровника.

Первый царедворец поднялся, подошёл к сестре и, не утирая слёз, долго смотрел на неё.

— Ты не узнаешь меня? — спросил у Деборы Илия. — Ты была тогда совсем крошечной!..

— Нет, — помолчав и вглядываясь в брата, ответила она, и в её глазах сверкнули слёзы. — Я, правда, не помню.

— А я был уверен, что ты вспомнишь, — огорчившись, сказал Илия. — Я поднимал тебя на руки и кружил над головой, а ты громко хохотала, да так, что наш отец выбегал из хижины и просил меня остановиться. Я опускал тебя на землю, а ты тянулась ко мне ручонками и просила покружить тебя снова. И я снова кружил тебя! И ты смеялась громче прежнего. И все братья выбегали из своих жилищ и смотрели, как я кружу тебя!..

И все братья напряглись, впившись глазами в первого царедворца, словно только сейчас, после этих слов, они всё вспомнили и, вглядевшись в хозяина, стали узнавать его. Иуда даже поднялся, словно перед его глазами неожиданно ожила эта знакомая сцена.

— Ты помнишь, Дебора? — прошептал Илия.

— Да, я, кажется, помню, — еле слышно проговорила она.

— Мы все помним тебя! — твёрдо сказал Иуда.

Первый царедворец смахнул слезу, велел слугам накрывать стол в гостиной, привёл обеих жён своих и детей, познакомил всех с братьями и сестрой. Сара и Рахиль знали обо всём. Они посматривали на братьев с растерянностью, не понимая, где Илия собирается всех их разместить в доме.

Илия предложил всем сесть за большой стол, а слугам наполнить чаши вином. Все расселись, хозяин взял свой стеклянный кубок, с волнением оглядел братьев.

— Мы долго шли навстречу друг другу. Нам всем было очень трудно прийти в одну точку и сесть за этот общий стол. Требовалось, чтобы сама судьба захотела этого. И она захотела. И мы все сошлись. И всё открылось. А мы обрели друг друга и теперь больше никогда, больше никогда... — он не выдержал, губы его задрожали, и слёзы снова брызнули из глаз. И все заплакали вместе с ним.

11

Суппилулиума на белом коне въехал в Халеб. Никто из жителей его не встречал, постоянно оживлённая и шумная базарная площадь была безлюдна. Вождь хеттов въехал на неё в окружении тесного круга рослых телохранителей, которые с тревогой глазели по сторонам, сжимая рукояти сабель и готовые кинуться на невидимого врага. Из узких оконных щелей одноэтажных каменных домиков, облепивших площадь, дикого чужеземца сверлили десятки перепуганных глаз, и правитель Хатти почувствовал себя неуютно. Он тоскливым взором обвёл площадь с пустыми базарными рядами, возле которых торчали кучи неубранного мусора, и тяжело вздохнул.

Красные гнойники на скулах снова воспалились, набухли, до кожи лица нельзя было дотронуться, словно её натёрли сухим горячим песком, а потому настроение у властителя не улучшалось уже второй день. Он не ждал, что его будут встречать с дарами и сладостями, с венками из роз и курить ему мирру, но всё же не предполагал, что поднесут взамен лишь кучи грязи и дерьма, от каковых исходил кисло-вонючий дух. Так завоевателя нигде ещё не встречали.

— Жителей понять можно, они боятся, — ощущая гнев полководца и сгибая перед ним шею, прошептал городской голова. — Такое огромное войско стоит у ворот, вот они все и попрятались. Хотя мы договаривались, что ваши воины разобьют лагерь в двух верстах отсюда...

— Там каменистая земля и нет колодца, — мрачно обронил правитель. — И там мы в ловушке.

— Ваше жилище готово, и мы можем проехать туда, — любезно предложил голова.

Свой дом для завоевателя отдал сам голова. Это был лучший дом в Халебе, с уютным двориком, тенистым садом и даже с бассейном. По дворику расхаживали белые гуси, перламутровые утки и царственные павлины с переливчатыми зелено-синими хвостами, настороженно косясь на чужеземного гостя. Последний в окружении тех же телохранителей стоял на крытой, с колоннами, увитой диким виноградом террасе, выходившей во двор, поджидая городского голову, который самолично решил ещё раз обойти и проверить все комнаты особняка.

— Надо попробовать мясо этих павлинов, — задумчиво проговорил самодержец и, повернувшись к Озри, которого не отпускал от себя ни на шаг, спросил: — Стоит нам здесь остаться или лучше вернуться в шатёр за городом?

— Здесь вам ничто не угрожает, ваша светлость, — изрёк оракул. — Наместник пообещал выставить снаружи свою охрану, он заинтересован, чтобы ни один волос не упал с вашей головы. Да и жители так напуганы, что вряд ли отважатся напасть. А здесь уютнее, чем в шатре.

Суппилулиума кивнул, сорвал зелёную виноградину, казавшуюся сочной и спелой, раскусил, поморщился, выплюнул.

— Это дикий виноград. Он всегда кислый на вкус, сколько бы он ни висел на солнце, его используют лишь для приготовления уксуса и так, для красоты, — пояснил Озри.

— Ты же где-то рядом родился, — вспомнил властитель.

— Да, в Финикии. Тут недалеко.

— Ты связывался с Азылыком?

Озри склонил голову в знак подтверждения, но вошёл, сияя круглым лицом, сирийский наместник и, поклонившись, доложил, что дом пуст, в нём две большие спальни, где будет приятно отдохнуть, слуги растопили печь и можно приглашать поваров.

— К нам прибыл караван иноземных купцов, и я должен отлучиться с вашего позволения, надо их успокоить, иначе все станут обходить нас и город погибнет, — вытирая пот с лица и кланяясь, проговорил голова. — Как только я поговорю с ними, я тотчас вернусь!

Вождь хеттов кивнул, и сириец убежал.

— Распорядись об обеде, — бросил Суппилулиума своему телохранителю, — обедать я буду здесь, через час, и пусть мой сын переселяется сюда, пора ему осваивать свой дом наместника, привыкать к тем красивым птичкам во дворе и бассейну. Ступай!

Они вошли в просторную комнату с высоким шатровым потолком и низеньким столом посредине. Царь прилёг на подушки, не сводя пристального взгляда с оракула.

— И что же говорит нам дряхлый кассит?

— Он даёт вам, ваша светлость, три дня на то, чтобы вы возвратились домой, — сказал Озри.

— А ты ему передал, что я даю ему сутки, чтоб он начал работать на меня? Иначе я повешу его на воротах их новой столицы! — разъярился царь Хатти. — Ты ему передал?!

— Я всё передал, ваша светлость.

— Наглец! Он что себе вообразил?! Да я сотру его в порошок! А где наш Вартруум?

— Он чистит конюшни у касситов.

— Что?! — не понял правитель. — Какие конюшни?

— Конюшни — это стойла для лошадей. Вартруум очищает стойла от навоза, моет лошадей, кормит их, чистит, за это получает три лепёшки и малый круг овечьего сыра в день. Раз в месяц — хороший кусок жареного барашка и кувшин кислого вина. Я недавно с ним связывался, он был очень счастлив и совсем не хотел возвращаться домой. Просил поблагодарить Азылыка.

— Замечательно!

— Азылык просил передать, что Вартруум один не справляется и ему нужен напарник.

— Кому просил передать?! — побагровел от ярости вождь хеттов.

— Вам, ваша светлость. И ещё он просил передать: через три дня вас увезут туда же.

Суппилулиума подскочил с подушек, изогнулся крючком, готовый кинуться на Озри и задушить его.

— И ты веришь этому?

Оракул помедлил и кивнул.

— Но как он это сделает, объясни мне, когда огромная армия стоит за этими воротами, как?! — зло усмехнувшись, выкрикнул царь Хатти. — Как он это сделает, если десять телохранителей охраняют нас! Нет, ты мне объясни?!

Озри вдруг напрягся, в его глазах вспыхнул чёрный огнь, лицо потемнело, как ночь, зрачки расширились, и властитель, глядя на оракула, замер на мгновение. Послышался нарастающий шорох, и волна обжигающего ветра пронеслась мимо, чуть спалив кожу самодержца. Ещё через мгновение он смог заговорить.

— Что происходит? — нахмурился правитель.

— Вы просили объяснений, ваша светлость? Я решил их вам предоставить. Если вы выйдете на террасу, то увидите, что все ваши телохранители спят.

Самодержец несколько мгновений смотрел на оракула, точно проверяя, в своём ли он уме, потом вышел на веранду, огляделся: его рослые стражники спали стоя, чуть покачиваясь, подобно былинке при лёгком ветре. Он подошёл к одному из них, толкнул его, и тот упал, так и не проснувшись.

— А ну вставай! Вставай, я тебе приказываю! Просыпайся! — орал в ярости правитель, но телохранитель только хрипел и беспомощно крутил головой. — Тварь! Тварь!

Вождь хеттов вытащил кинжал и всадил его в сердце стражника. Тот дёрнулся и затих.

Озри стоял на пороге и смотрел на царя.

— Всё делается проще, ваша светлость, — кротко вымолвил оракул, несколько раз развёл руками, очерчивая круги в воздухе, потом резко прошипел, дунул, по телам телохранителей пробежала судорога, они перестали покачиваться, обретя прежнюю подозрительность во взгляде и упругость в походке.

— Пока вы спали, убили вашего друга! — набросившись на них, прорычал властитель.

Все взглянули на убитого охранника, увидели царский кинжал, торчащий из его груди, и опустили головы.

— Унесите! — приказал самодержец.

Он прошёл в столовую, за ним последовал оракул. Слуги уже выставляли чаши со сладостями, принесли два кувшина вина.

— Я понял вас так, что вы хотели увидеть всё это своими глазами, ваша светлость, — проговорил Озри. — Но это слишком простые вещи. Азылык способен на такие чудеса, которые и мне не под силу.

— На какие?

— Придут его люди, уведут вас, и никто этого не заметит.

— Как это не заметит?

— Кто-то в вашем обличье будет восседать на вашем же месте, говорить, выслушивать доклады, отдавать приказы, а потом в один миг исчезнет...

— Как это исчезнет? — не понял правитель.

— Испарится. Ибо это будет призрак. Вы же сами будете увезены уже далеко.

— А ты сумеешь это распознать?

— Меня усыпят или убьют, или перекроют все мои каналы, их не так много, я ему не помеха...

— А верный помощник, — перебив, закончил за оракула Суппилулиума, жуя финики.

— Ваша светлость, я так давно вам служу, что, изменив вам, я бы предал самого себя, — с горечью выговорил Озри.

— Отчего же такая печаль в твоём голосе? — притворно улыбаясь, удивился самодержец.

— Печаль оттого, что вы не доверяете многим моим наставлениям...

— Я не люблю, когда мне дают советы! — перебив оракула, вскипел властитель. — И ты это знаешь! И пользуешься этим!

— Но вы сами подчас их требуете...

— Я спрашиваю только твоё мнение, а не совет! — выкрикнул правитель.

Появился Пияссили, младший сын царя и будущий наместник Халеба. На его груди уже висела толстая золотая цепь, какую обычно носили правители. Войдя и не удосужившись поклониться даже отцу, царственный отрок тотчас устремился к столу, чувствуя себя уже владетельным князьком, способным решать судьбы многих людей, и сразу влез в разговор взрослых.

— А может быть, мне стать наместником Фив или верхнего Мемфиса, куда ты собираешься? Говорят, там много дворцов, висячих садов, фонтанов и всяких других чудес, а то этот городишко грязный и вонючий, что меня чуть не стошнило, когда я его осматривал!

— Замолчи! — прорычал самодержец.

— Но, отец...

Суппилулиума метнул на сына столь свирепый взгляд, что тот прикусил язык и стал грызть финики.

Обедали в полном молчании. Правитель изредка бросал на Озри мрачные взгляды, будучи не в силах примириться со столь грозным ультиматумом, объявленным ему касситом.

— Опять Халагина рёбрышки пережарил, — с яростью обгладывая их, промычал Пияссили. — Я его у себя не оставлю! Его что, ничему не учили?!

Он вытер рукой жир с подбородка, посмотрел на отца, но тот словно не слышал сына. Ради похода на Египет он помирился с Халебом, вернул в разведку Гасили, пусть не начальником, его помощником, но всё же он убедил полководцев, что они займут для начала несколько городов Верхнего Египта — не уходить же с пустыми повозками, воины их не поймут — а там будет видно. Египтяне скорее всего запросят мира, но для этого им придётся раскошелиться и выставить за это десять, а то и двадцать повозок серебра, так, чтобы каждому •военачальнику досталось по повозке, и лишь после этого они вернутся в Хаттусу. И вернутся домой богачами. Это последний поход Суппилулиумы, да и многих из полководцев тоже. Дальше пусть воюют сыновья, а им надо же будет о чём-то вспомнить. Тащить за собой такое огромное войско, чтобы покорить всего лишь три сирийских города — это ли не позор?! Разве для этого судьба наделила их храбростью и отвагой?!

— Египтяне никогда не любили воевать, — сказал под конец Суппилулиума. — Они сыты, разнежены и боязливы, мы же голодны, бесстрашны и неукротимы. Мы победим их!

Яркая, зажигательная речь властителя настолько воодушевила всех, что никто из полководцев не посмел высказать сомнений в будущей победе. Все разом поднялись и вдохновенно сказали: «Мы с тобой, веди нас, государь!» Даже Халеб, снова вернувшийся в ряды военачальников, хоть и молчал, но согласно кивал ободряющим выкрикам остальных. А всё потому, что, держа речь, правитель сказал: «Мы вступать в бой ни с колесничьим войском Эхнатона, ни с его конницей не собираемся. Мы выгребем из двух-трёх городов их содержимое и уйдём. А пускаться за нами в погоню египтяне не отважатся».

И что же теперь? Собрать их и сказать: «Я передумал, потому что испугался нашего старого оракула Азылыка, чьи советы я всегда презирал!» Да все воины и полководцы поднимут его на смех! Уж лучше смерть, чем такой позор.

Он перестал есть. Скулы так заломило от боли, что пропал аппетит, хотя молоденький барашек был нежен и хорошо прожарен. Его младший сын любит сырое мясо, и ему любой кусок кажется пережаренным. Правитель хорошо понимает, что Озри вовсе не шутит, и его фокус с телохранителями достаточно убедителен. Азылык же искусен, спора нет. Он мог и раньше свести его с ума, когда проник в сознание, но не сделал этого, пожалел. Теперь всё серьёзнее, и вождь хеттов словно попал в западню. Но должен же быть какой-то выход. Озри пьёт уже третью чашу. Он тоже боится, и это заметно.

— Но я уже не могу, не могу ничего переменить! — проговорил вслух Суппилулиума.

— Чего переменить, отец? — не понял Пияссили, закапав жиром чистый хитон.

— Замолчи! — прорычал властитель.

Озри взглянул на самодержца и опустил голову. Пияссили, наевшись, отправился в бассейн, и оттуда донеслись его громкие радостные вопли.

— Вот жеребец! — не без удовлетворения хмыкнул правитель, пытаясь вызвать оракула на разговор, но Озри упрямо молчал. — Я ничего не могу уже переменить. Войско готовится к походу, мои полководцы жаждут победы, и мы добудем её, чего бы нам это ни стоило! Это дело всей моей жизни. А угрозам кассита не верьте, да и не бойтесь вы его! Он труслив, как амбарная мышь, стоит только пригрозить ему. Я хорошо знаю эту мерзкую тварь! А сына твоего мы, конечно же, не тронем! Он где, в Мемфисе? Кстати, он должен нам помочь. Я отправлю к нему Гасили, и пусть твой сын начертит ему безопасные подходы к городу. Мы ворвёмся туда ночью, вырежем полгорода, остальные сдадутся. За день разграбим его и уйдём. Всё надо делать стремительно, и тогда победа сама упадёт к нам в руки! Верно говорю?

На тёмном, изъеденном красными гнойничками лице самодержца вспыхнула самодовольная улыбка. Озри слушал его и не мог шевельнуться от страха. Решение пришло само собой: не дожидаясь вступления в схватку Азылыка, у которого могут быть свои причины оттягивать роковой удар — этим он может удерживать в своей власти фараона, нагоняя на него страх, или у старого мага уже не хватает сил, чтобы воздействовать на вождя хеттов при таком удалении от него, — Озри должен действовать сам и без промедлений. Сейчас жизнь сына в его руках.

— Так где он живёт в Мемфисе? — спросил Суппилулиума.

— В Мемфисе? Надо вспомнить. Я ведь там никогда не бывал... — пробормотал оракул.

— Подожди, я приглашу Гасили! — не дожидаясь, пока оракул вспомнит, в какой части города живёт его сын, прервал его самодержец и дал знак стражнику, стоящему у входа.

Тот поклонился, и в то же мгновение раздался громкий вопль наследника. Властитель бросился на крик, и через некоторое время охранники внесли залитое кровью тело наместника. Больших ран не оказалось: разбитый нос, рот, ссадины на лбу и щеках, на груди, коленках. Но вид царевича был так ужасен, что вождь хеттов оцепенел, не в силах понять, что же произошло.

Телохранители сами были напуганы не меньше, но то, что они рассказали — как неизвестная сила приподняла Пияссили за волосы над бассейном, а потом швырнула подростка на землю, — повергло самодержца в смятение.

— Я даже видел руку, — прошептал один из стражников.

— Какую руку? — не понял царь.

— Руку этого чудища! Она вырастала из неба и была так огромна, что заслонила солнце! — трясясь от страха, выговорил охранник. — Она могла сгрести весь дом и зашвырнуть его куда угодно!

Озри пил вино, глядя пред собой.

— Отнесите сына наверх, в спальню! — опомнившись, приказал правитель. — Вызовите лекарей, и языки прикусить! Никому ни слова о том, что случилось!

Стражники поклонились и унесли царевича наверх. Суппилулиума взглянул на оракула.

— Хватит лакать вино! — злобно прошипел самодержец. — Мне нужен твой ясный мозг! Что происходит?!

— Это пока предупреждение. В следующий раз ты лишишься обоих сыновей сразу, потом очередь Мурсили, потом твоя. Азылык даёт тебе понять, что не шутит. Он истребит весь твой род и посадит на престол Халеба.

— Негодяй! Мерзавец! — выкрикнул властитель, и в то же мгновение сверху кубарем по лестнице скатились сначала два телохранителя, а за ними с воплями Пияссили.

Внезапно резким удушьем стянуло горло вождя хеттов, и он, потеряв сознание, рухнул на пол. Озри сам взял кувшин, наполнил свою чашу сладким вином, тотчас пригубил, причмокнув от удовольствия. Вино придавало ему сил. А потом, он не любил, когда ему начинали указывать, как себя вести за столом.

— Ну где там лекари? — недовольно пробурчал оракул, когда встревоженные грохотом стражники заглянули с террасы в столовую.

Оракулу ничего не стоило вышвырнуть двух телохранителей и царевича со второго этажа. И уж тем более сдавить горло властителю. Всё это были детские трюки по высвобождению собственной энергии и её использованию в пространстве, которым его ещё в детстве обучил старый маг и прорицатель Дар-эс-Ашим. Он сам выбирал себе учеников и, увидев однажды маленького Озри, сидящего голышом на пороге бедной финикийской хижины, остановил караван, с которым он шёл в Хаттусу, и долго смотрел на малыша. Потом присел на корточки, улыбнулся ему и таинственно поманил его к себе пальчиком. Озри поднялся и подошёл к страннику.

— Ты знаешь, кто я?

— Да, — сказал он. — Ты — волшебник.

Дар-эс-Ашиму это очень понравилось, и он взял мальчика к себе в ученики. Их было всего четверо, и уже через два года Ашим научил Озри передвигать сначала малые предметы, а потом и большие, до ста килограммов весом. Всё это в реальности оказалось не так уж сложно, особенно если находишься рядом с тем, кого требуется передвинуть. Азылык тоже владеет этим искусством, но на расстоянии такое даже ему не под силу. К счастью, рядом нет других оракулов, способных распознать козни Озри, иначе бы не сносить старому финикийцу головы.

Прибежали лекари, привели всех четверых в чувство.

— Отец, что происходит?! — придя в себя, завопил Пияссили. — Я не хочу здесь больше оставаться!

— Замолчи! — рявкнул самодержец, бросился к Озри, схватил его за хитон, да так, что ткань затрещала от разрыва. — Ты что расселся?! Я запрещаю тебе брать в руки чашу с вином!

Он поднял его на ноги, но Озри с такой ненавистью посмотрел на царя, что того невидимой волной отбросило в сторону. Всё случилось непроизвольно, само собой. Правитель отлетел почти к выходу на террасу, упав в ноги телохранителей. Прорицателя тотчас охватил страх, ибо он выдал себя, но пути к бегству были отрезаны: в проёме дверей стояли два рослых стражника и ещё двое, скатившиеся по лестнице со второго этажа, охая, потирали ушибы в нескольких метрах от него.

Властителя подняли, и он, поморщившись, недоумённо взглянул на оракула. К счастью, удар был сильный, и сообразительность не сразу вернулась к царю Хатти, чем и воспользовался прорицатель.

— Он теперь не успокоится, пока не истребит вас, ваша светлость, — громко сказал Озри, и лица у охранников мгновенно вытянулись.

— Все вон отсюда! Вон! — закричал властитель.

— И мне уйти? — растерянно пробормотал Пияссили.

— Останься, — прорычал Суппилулиума.

Стражники и лекари тотчас покинули столовую.

— Не надо при моих слугах орать об угрозах этого безумца! — прошипел повелитель. — Иначе через час вся армия впадёт в панику!

— О каком безумце идёт речь? — тут же заинтересовался юный наместник Халеба.

— Закрой свой лягушачий рот, или я тебе его зашью! — накинулся на сына правитель. — Всем молчать!

Он опустился на подушки, взял свою чашу с вином, сделал глоток, чтобы немного успокоиться. Озри молчал, не решаясь подталкивать властителя. Это могло бы всё испортить.

Неферра, пятая дочь Эхнатона и Нефертити, лежала на руках Эйе. Начальник колесничьего войска любовался малюткой, которая, поблескивая чёрными бусинками глаз, улыбалась ему той неповторимой улыбкой, которой обладала только царица.

— Положи принцессу в колыбель, — раздался за спиной голос жены и кормилицы, и Эйе вздрогнул.

— Она так хороша, что я не удержался и взял её на руки. Потом буду рассказывать, что носил её на руках! — рассмеялся он.

— Мне кажется, что ты часто стал бывать во дворце. И вовсе не потому, что тебя постоянно вызывает фараон или тебе внезапно захотелось увидеть меня. У тебя, на мой взгляд, появилась более серьёзная причина.

В словах Тейе не было упрёков. Она произносила их даже с лёгкой иронической улыбкой, и супруг, помедлив, кивнул.

— И давно ты в неё влюблён?

Он снова кивнул. Тейе погрустнела, но ничего не сказала мужу.

Однако в этот день начальника колесничьего войска, как и всех других полководцев, созывал на совет фараон. Эйе нарочно пришёл пораньше, чтобы зайти и посмотреть на малютку. Заходить же к царице он не стал, несмотря на то, что Нефертити обижалась, если он, бывая во дворце, не заходил к ней. Полководец хорошо знал историю Египта и рассказывал царице о нашествии гиксосов, о том, как именно в Фивах собрались воины, освободившие потом Нил и египетские города от захватчиков.

В тронном зале уже собрались, рассевшись полукругом, все военачальники, и Эхнатон, пригласивший их, нахмурился, дабы объявить всем о военном положении, которое он собирался ввести с завтрашнего дня в связи с вторжением Суппилулиумы в Египет, но на пороге неожиданно появился Азылык и, приложив палец ко рту, потребовал ни о чём пока не говорить.

— Извините, но у меня просит срочного свидания мой оракул, я прошу всех оставить нас на краткий миг вдвоём!

Военачальники поднялись со своих кресел и покинули зал. Кассит вошёл, поклонился фараону, приблизился к трону.

— Суппилулиума покидает Сирию, но возвращается к себе в Хатти, — сообщил Азылык.

— Чем это вызвано? — не понял Эхнатон.

— Он страшно напуган моими угрозами, — проговорил оракул, не зная, стоит ли рассказывать фараону подробности происшедшего. Озри вкратце пересказал их. Трюки простые, но эффектные. И вождя хеттов они впечатлили.

— Дикий хетт не передумает?

— Войско уже выступило в обратный путь, ваше величество.

— Я рад, что ты один справился успешнее всех нас. Проси любую награду!

— Вы помните своё обещание?

— Потчевать тебя до конца дней сладким вином из Уруатри? — от души рассмеялся фараон. — Но оно и без этого будет всегда у тебя на столе.

— А для всех остальных желаний я уже слишком стар, ваше величество, — усмехнулся Азылык.

— Спасибо тебе, Азылык!

Фараон поднялся с кресла и поклонился оракулу. Последний поцеловал руку властителя. Тот снял со своей руки кольцо с большим рубином и надел его на безымянный палец Азылыка.

Когда прорицатель вышел, военачальники обратили на него любопытствующие взоры, но он улыбнулся, приложил руку к сердцу и склонил голову в знак уважения ко всем. И все сразу же заметили кольцо с большим рубином, который до сих пор украшал тонкую руку фараона.

— Его величество ждёт вас, — улыбнувшись, проговорил кассит.

Когда же военачальники вошли в тронный зал, Эхнатон, просияв, выложил:

— Я вас поздравляю с окончанием войны с хеттами! Они раздумали нападать на нас. Ну а кто победитель, вы, надеюсь, уже догадались!

12

Джехутимесу очень долго ждал этой встречи с Нефертити. Скульптор, которого хорошо знали в Ахет-Атоне по парной скульптуре фараона и супруги, установленной почти в каждом египетском городе, задумал вылепить ещё один портрет царицы с ребёнком на руках. Портрет юной матери, чистой, целомудренной, как сама земля, давно вдохновлял его. Но для этого ему нужно было встретиться с Нефертити. Однако прошло много лет, прежде чем они снова увиделись.

Джехутимесу смотрел на неё и не мог отвести глаз. Он хорошо помнил ту юную принцессу-невесту, брызжущую светом юности и земной красоты, которая его так восхитила, что он мгновенно вылепил её лик, запечатлевшийся в душе. Теперь перед ним стояла женщина, лишь отдалённо напоминавшая тот слепок.

— Я, наверное, очень изменилась, — вспыхнув и приложив ладони к щекам, проговорила она. — Постарела, да?

— Нет. Разве может постареть куст жимолости или роза? Хотя садовник вправе так выразиться. Но вы, ваше величество, стали ещё прекраснее, и поверьте, это не лесть вашему положению царицы! — искренне проговорил он.

— Я была бы рада вам поверить, но родив пять девочек и... — она не договорила, прикусив губу.

— Но это совсем другая красота, она растворена в ваших муках, страданиях, в вашем уме, и от этого завораживает ещё сильнее!.. Можно я немного поработаю тут у вас, я принёс с собой глину, вы сами всё увидите! Я вам не помешаю!

Она ещё не успела дать своё согласие, как скульптор тотчас занялся работой, она же принялась расхаживать по комнате, раздумывая уже о другом, о свадьбе старшей дочери, которая выходила замуж за Семнехка-Ра, сына Ов и Аменхетепа Третьего. После неудачи с Киа Эхнатон вернулся к Нефертити и почему-то сразу заговорил о наследнике, словно ему осталось жить несколько лет. Нефертити даже подняла его на смех, но он сам настоял на этом браке и через несколько дней должна была состояться свадьба. Жениху едва исполнилось четырнадцать, невесте — двенадцать. Возраст вполне нормальный для брачующихся, но это внимание к свадьбе со стороны фараона при отсутствии официального наследника невольно указывало на того, кто станет преемником властителя. Нефертити же считала эти хлопоты супруга преждевременными.

— А вторая наша дочь выйдет замуж за Тутанхатона, сына твоей сестры! — неожиданно распорядился Эхнатон.

— Но она старше его.

— Это неважно. С Тиу я уже говорил, она согласна! — категорично заявил фараон.

— Я не понимаю смысла этой спешки, у нас с тобой ещё могут быть сыновья и наследники, я не успокоюсь, пока не рожу тебе сына! Мы молоды, и у нас ещё всё впереди! Повитуха и Мату сказали мне, что я могу и дальше рожать. Поверь мне, я прошу тебя! — они лежали в постели, лунный свет таинственно проникал в спальню, освещая яркими всполохами стены. Неожиданно Эхнатон поднялся, подошёл к узкому окну, взглянул на лунную дорожку, соединяющую два берега Нила. Нефертити встревожилась. — Что случилось?

— Ничего, спи!

Резкая реплика правителя обидела её. Он стоял, повернувшись к ней спиной, точно не хотел ни слышать жену, ни видеть.

— Может быть, ты и для третьей дочери жениха нашёл? — не удержавшись, сердито спросила царица.

— Нашёл.

— И кто он?

— Я.

Ответ был настолько неожидан, что Нефертити несколько мгновений не могла проронить ни слова. Прикусила губу, чтобы не расплакаться. Молчал и Эхнатон.

— Ей восемь лет, как когда-то было тебе, и я хочу всё пережить заново. И я верю, что у нас с ней родится сын. Не сердись.

— Я не сержусь. Тебе Азылык об этом сказал?

— Нет, я видел сон. Мне приснилось, как Анхесенпаатон идёт мне навстречу и несёт на руках сына! Мальчик тянется ко мне ручонками, и я тянусь к нему. И вот-вот мы заключим друг друга в объятия, как вдруг я просыпаюсь! Это вещий сон! — взволновался фараон.

— Но каждый вещий сон имеет свою разгадку, — обеспокоилась Нефертити. — Ты рассказывал о нём оракулу?

— Нет! И не хочу! Я сам его разгадал, и другие толкователи мне не нужны! Я только хочу, чтобы ты подготовила Анхесенпаатон. Всё ей объяснила, ты понимаешь, что я имею в виду...

— Я постараюсь.

Она не проронила ни слезинки, хотя в ту ночь, когда муж обо всём ей сказал, сухой комок застрял в горле.

— Было бы из-за чего горевать?! — возмутилась Тиу, с которой поделилась этим известием Нефертити. — Надо радоваться, что супруг берёт жену не из гарема, а собственную дочь, и ты не будешь чужой наследнику, если он появится. Это будет твой внук.

— Я и не горюю. Просто надеялась ещё сама родить...

— Хватит, не мучай себя! — возмутилась Тиу. — Сколько можно! Природу не переделаешь...

— А звёзды не переубедишь, — вздохнув, добавила царица.

Эти нежданные заботы теперь занимали её мысли. Царица не понимала той спешки, с какой всё свершалось, супругу ещё не было тридцати, и лет двадцать они проживут, а за это время можно всё спокойно обдумать. Сейчас же фактически объявлять Семнехка преемником — значит давать придворным корм для интриг. Вокруг наследника мгновенно появится свой двор, который будет его настраивать против Эхнатона, не говоря уже о том, что в Фивах главным храмом по-прежнему является Карнакский, где поклоняются Амону-Ра, а храм Атона в полном запустении. И в Фивах все яростно ждут перемен, дабы всё повернуть назад.

У Нефертити было много своих доводов, которые она не успела высказать мужу, ибо видела, понимала, что он и слышать ни о чём не хочет. Но почему? Почему так? Раньше был Мату, с кем она могла запросто посоветоваться обо всём, но месяц назад и его не стало. Умирая, он сказал с улыбкой на устах: «Я скоро увижу Айя, и потому мне не страшно».

Несколько дней назад царица прочитала отрывки из книги Шуада, и её поразила одна фраза: «Не брани, не восставай против того, что уже свершилось или что должно непременно свершиться. Ночь не противится утру, а жаркий день сам спешит уступить своё место прохладе вечера, и тогда мудрость, покой и согласие возвратятся в душу». И она сразу подумала: «Это про меня!». Её противоборство принесёт им обоим и всему Египту только страдания и досаду. А стоит ли их увеличивать? Жрец обещал зайти к ней, узнать её мнение, и она с нетерпением поджидала Шуада — столь интересные притчи и мысли были разбросаны на страницах книги. Вот уж никогда царица не предполагала, что в толстом, обрюзгшем теле, каковое имел жрец, могут рождаться столь изысканные и драгоценные истины. Раньше ей казалось, что красивое произрастает от красивого. Из семени колючего сорняка не взойдёт роза. Из зёрнышка сосновой шишки не появится стройный кипарис, побег бамбука не подарит сочный гранат. Но среди людей, оказывается, всё иначе. Мрачный и страшный узким ликом Азылык способен один победить хеттов, а словно утонувший в бочке жира Шуад изрекает истины, которые способны спасти отдельного человека, а может быть, и весь мир.

Царица так увлеклась этими размышлениями, что забыла на время о Джехутимесу. Он тоже был погружен в свою работу, и за то короткое время, пока его не беспокоили, он на одном выдохе вылепил её портрет. Соответствующее тело подыскать несложно, чтобы потом вылепить скульптуру в полный рост. Голова же ему удалась. На поверхности глины ещё блестели капельки воды. Царица была изображена без парадной шапки, но долепить её нетрудно. Джехутимесу намеренно удлинил шею, дабы чуть вознесённая голова Нефертити, её тонкие черты легко впитывались бы зрителем. И, конечно же, с восхищением.

Царица осмотрела скульптуру, с грустью вглядываясь в свой облик.

— Какая я старуха! — с ужасом прошептала она.

— Вы ошибаетесь, ваше величество, — улыбнулся скульптор. — Юный лик прекрасен, спору нет, но трёхсотлетний ливийский кедр не менее красив, нежели его робкий побег. Я бы даже сказал так: никто не заметит полутораметровую ёлочку в тени огромного дерева. Во всяком возрасте есть своя красота, и спорить, какая лучше, притягательнее, глупо, на мой взгляд.

— Вы ещё и мыслитель.

— С годами все становятся мыслителями.

— Наверное, вы правы. Мне просто надо привыкнуть к тому, что я совсем другая, — с болью разглядывая свой облик, запечатлённый в глине, прошептала царица и, помолчав, робко спросила: — Неужели кому-то может нравиться эта женщина?

Джехутимесу захотелось вдруг объясниться царице в любви, дабы прогнать её странную грусть и разочарование, но он побоялся, что его поступок будет неверно истолкован.

— Вы самая красивая женщина, которую я видел в своей жизни, — твёрдо сказал он.

— У вас есть жена?

— Нет, но есть Агиликия.

— Кто это? — не поняла царица.

— Агиликия? — скульптор неожиданно улыбнулся. — Она и натурщица, и служанка, и наложница, и богиня, и мать моих детей. Одна во всех лицах. Ваша ровесница.

Проводив скульптора, царица отправилась на половину дочерей, дабы навестить Анхесенпаатон и объявить ей о скором замужестве. Третья дочь больше всего походила на неё. Первой это заметила служанка Задима, помогавшая принимать роды. Едва она взяла Анхсенпу на руки, как тотчас воскликнула: «Да это же вылитая наша принцесса!» И фараон был поражён невероятным сходством матери и дочери. Оно и подвигнуло его как бы второй раз испытать судьбу.

Шуад ещё занимался с дочерьми фараона изучением и написанием египетских иероглифов, и Нефертити не стала их прерывать, а заглянула к Азылыку. Тот уже редко покидал свои комнаты, а если это и случалось — пойти в гости к Илие или посидеть на берегу Нила — то слуги выносили его на носилках, ибо ноги уже не держали даже его лёгкое тело.

Сейбу бросился поднимать оракула, но царица жестом приказала его не беспокоить. Она подошла, погладила тёмную морщинистую руку провидца, спросила, не нуждается ли он в чём-нибудь.

— Нет, спасибо, ваша светлость! Я счастлив, как никто на этом свете! — заулыбался он.

— Вот как? — удивилась она.

— Посудите сами: на моём столе каждый день самое лучшее, обогащающее мою кровь и самое вкусное вино на свете, повар заходит каждое утро, дабы согласовать со мной то, что я буду есть, меня навещают все, кто мне дорог и кого я люблю. И для этого мне не нужно никуда выходить. Изредка по утрам меня выносят на прогулку, и я наблюдаю тот самый величественный рассвет, который свёл нас когда-то вместе. Разве это не счастье?

— Да, наверное, — согласилась царица.

— В ваших же мыслях я читаю тревогу и беспокойство. Они и заставили вас зайти ко мне.

— Не только. Мне всегда приятно разговаривать с вами. Я чувствую себя маленькой девочкой, для которой мир полон тайн и загадок. А видеть человека, который легко их разгадывает, одно из самых больших удовольствий.

Азылык хмыкнул и улыбнулся. Ему радостно было слышать эти слова. Он задумался и закивал головой. Царица с удивлением взглянула на оракула, не понимая, к чему относится этот жест.

— Мне кажется, что когда-нибудь ремесло искусно складывать слова станет одним из самых важных, — задумчиво проговорил оракул, глядя в сторону и поглаживая бритую голову. — Вот вы сказали так мало слов, а в душе разлилась такая большая радость, какую никакими снадобьями не заполучишь. Слова, слова... Недаром ваши предки придумали для них красивые знаки, значки, рисунки, и сам текст так красив, что похож на затейливую вышивку. А как магически в нас рождается слово. Откуда-то изнутри, будто из самой души, дрожа и трепеща крылышками, оно незримо вылетает, то производя неслыханные разрушения, то созидая новую жизнь. Мне так многое становится интересным в последнее время, как будто я только что родился и начал жить, с удивлением оглядываясь вокруг. И это заманчиво-странное, почти сладостное ощущение всегда рождается на стыке жизни и смерти, уж я-то знаю!.. Извините, заболтался. Что вас тревожит?

— Мой муж вдруг с непонятной для меня страстью взялся искать преемника на престол, из-за чего я, конечно же, обеспокоилась. Потом его странное решение жениться на своей дочери. Он уверовал, что Анхсенпа родит ему наследника. Да и сам он встревожен, я это чувствую! Вы что-нибудь говорили ему?

Азылык помедлил и кивнул.

— Что?

— Дело оракула говорить правду, иначе зачем он нужен, — с тоскливым вздохом выговорил он, дал знак Сейбу, и тот наполнил чашу своего господина. — Хотя временами мне так вовсе не кажется, ибо правда похожа на соль или перец. Без них не обходится ни одно блюдо, ни одна приправа, но никому не приходит в голову есть только соль или перец. Попробуйте съесть много перца! Можно, наверное, умереть, не так ли?

— Что вы ему сказали?

— Вы когда-нибудь рассматривали его ладонь?

— Да, — царица порозовела.

— Там есть линия жизни и линия судьбы, они пересекают левую ладонь по центру...

— Да, я знаю!

— У вашего мужа они обрываются в том месте, где обозначают возраст примерно двадцать восемь-тридцать лет... — Азылык допил первую чашу вина.

— Вы хотите сказать, что...

— Я хочу сказать, что не могу найти ту петлю, которая образовалась в час рождения властителя и теперь готова оборвать его прекрасную жизнь. Она есть, и стоит развязать этот узелок, как недуг покинет его и он проживёт много-много лет. Но я уже голову сломал, выискивая его, однако у меня ничего не получается. Видимо, я слишком стар для полезной работы, а потому изгнание Суппилулиумы — мой последний подвиг в этой жизни...

— И очень важный!

— Но спасение правителя ещё важнее. Я посоветовал ему позвать Суллу, но он наотрез отказался. Какие-то наушники донесли его величеству, что Сулла и бывший Верховный жрец Неферт — чуть ли не главные его враги и опаснее вождя хеттов. Вы же имеете влияние на мужа?..

Нефертити не ответила.

— Жаль. Сулла хорошо знает звёзды.

— А эта петля не может как-нибудь сама исчезнуть?

— Нет.

— Муж ничего не рассказывал мне об этом разговоре. Теперь я понимаю... — царица не договорила.

Сейбу снова наполнил чашу хозяина, возвратился на своё место и прикрыл глаза. Он дремал до того мгновения, пока в чаше плескалось вино, и открывал их, когда она пустела. Азылык гордился этой необыкновенной прозорливостью слуги.

— С кем поведёшься, — ворчливо отвечал Сейбу, когда оракул начинал его хвалить.

Нефертити молчала, никак не решаясь уйти после того, что она услышала. Но Азылык ничем не мог её утешить.

— И когда это может случиться? — набравшись храбрости, спросила царица.

— В любой миг.

— И прямо сейчас?

Он кивнул. Ей вдруг захотелось найти мужа, крепко обнять его и не выпускать из своих объятий. Слёзы тут же подкатили к горлу, и царица еле их сдержала.

— Я бы только не хотел, чтобы вы дали понять мужу, что обо всём знаете, — предупредил оракул. — Он обидится на меня, это несомненно, но жалостью, излишним сердобольством вы ещё больше оттолкнёте его от себя. Потом будете жалеть, но помочь вам никто не сможет. Даже я. Делайте вид, что ничего не знаете и ничего не случилось. А я буду искать спасение, пока хватает сил, ибо лучшего правителя я не встречал в своей жизни. Обещайте мне, что вы преодолеете соблазн и не откроете мужу тайну, в которую я посвятил вас!

Она помедлила и кивнула. Потом поднялась, двинулась к двери, на мгновение остановилась, словно о чём-то забыла упомянуть, но так и не отважившись, двинулась дальше, однако Азылык сам её окликнул:

— Ведь вы хотели спросить о будущем ребёнке, ваша светлость, вы снова беременны?

Нефертити обернулась, кивнула и долго с мольбой смотрела на Азылыка, словно от него сейчас зависело, кто родится: мальчик или девочка. Оракул не выдержал её взгляда и опустил голову. Ему нечем было утешить царицу. И она всё поняла, даже попыталась улыбнуться и, сохраняя достоинство, вышла из его покоев.

Шуад уже полчаса назад закончил занятия с дочерьми фараона и с нетерпением поджидал царицу, которой передавал читать новые главы «Книги истин». Отдавая, он просил не показывать их супругу и был вынужден кратко рассказать о том, что случилось с книгой, которую она читала раньше.

— Но ведь она была такой интересной, такой нужной, и мой муж сам хвалил её! — недоумевала царица. — Что случилось?

— Если б я знал, ваша светлость. Но лучше не заговаривать об этом с его величеством. Я бы не хотел...

Старую книгу он переписал полностью, не помня ни ночей, ни дней, забывая о еде и питье. Помимо книги ему приходилось изобретать программы и ритуалы всех божественных празднеств заново, так, чтобы главенствующим в них был бог Атон, а все остальные составляли его свиту. Двое писцов трудились без устали, рассылая указания жрецам во все города державы. В таком жутком напряжении жрец никогда ещё не жил и никогда ещё так самозабвенно не творил.

Жрец ведал, что Нефертити уже не имела того влияния на мужа, которое могло бы хоть что-то изменить, но всё же это была единственная надежда. Увидев царицу, спешащую по террасе первого этажа, Шуад помчался ей навстречу.

За последние десять лет он ещё больше растолстел, обрюзг, его круглое, подобное полной луне лицо утратило свою живость, стало рыхлым и почему-то очень печальным. Лишь глазки ещё иногда поблескивали, когда он работал над книгой или слышал новую необычную притчу. В эти мгновения он становился даже привлекателен.

— Здравствуйте, ваша светлость! А я тут поджидал вас! — он поклонился супруге фараона, с трудом переводя дух, и смешно засеменил рядом, всем своим видом стараясь напомнить, что они хотели поговорить о книге.

— Что-нибудь с девочками? — спросила на ходу Нефертити.

— Нет-нет, они всё быстро схватывают, особенно Анхсенпа, она такая любознательная, сегодня написала: «Я очень люблю нашего мудрого фараона», сама, без всякой помощи. Она так похожа на вас, что я иногда вздрагиваю, я ведь помню те дни, когда вы ещё только приходили в бассейн, я там рядом занимался с наследником, мы делали перерыв, и он выбегал окунуться в бассейне...

Нефертити вдруг остановилась, закрыла лицо руками и разрыдалась. Всё произошло так внезапно, что Шуад не мог вымолвить ни слова, не понимая, что послужило причиной этих рыданий. Он начал лихорадочно вспоминать, о чём только что говорил, и не смог ничего внятного припомнить. Царица так сильно рыдала, что слёзы струйками текли по её сомкнутым тонким пальцам, и Шуад уже готов был предположить самое худшее: вторжение хеттов, смерть фараона или конец света. Но как об этом спросишь? Жрец то открывал мясистый рот, то закрывал его, будучи не в силах подобрать нужные слова.

Они находились совсем радом с тронным залом фараона, и двое телохранителей, стоявших снаружи, извещали о том, что правитель на месте, с кем-то беседует, а значит, может в любой момент выйти и увидеть забавную картину: жрец стоит с царицей, а та рыдает взахлёб. Даже телохранители стали коситься. А что делать Шуаду? Бросить её и сбежать? Вот уж глупо. Тем более, что он надеется на её помощь.

Нефертити вдруг успокоилась, встряхнула головой, отвернулась, чтоб утереть слёзы. Шумно вздохнула.

— Извини, — пробормотала она.

Жрец вдруг вспомнил, что начал рассказывать об Анхсенпе, её сообразительности, а потом почему-то перекинулся на историю знакомства Нефертити с Эхнатоном. Так что же расстроило царицу? Её третья дочь или крупная ссора с властителем?

— Так о чём ты говорил?

— Я? — удивился Шуад. — Да почти ни о чём. Девочки пробовали написать самостоятельно несколько фраз, и Анхсенпа составила забавное выражение: «Я очень люблю нашего мудрого...»

— Помолчи! — оборвала его Нефертити.

Жрец с удивлением посмотрел на неё.

— Извини, Шуад, извини! Я прочитала новые главы из твоей книги, прочитала сразу же, не могла оторваться, это так замечательно, так глубоко, так тонко, что я целую ночь не могла уснуть, мне хотелось с кем-то поделиться этим, а ты запретил рассказывать мужу, и я даже не знала, с кем мне поделиться. Это так ужасно, когда не с кем поделиться! Правда? — она столь страстно выплеснула все эти слова, что жрец смутился от таких похвал. — Ты такой чувствительный, одарённый, поэтому новые главы написаны совсем по-другому, в них чувствуется настоящий ум, мудрость, прозорливость. А когда открываешь для себя что-то новое, то очень хочется с кем-то поделиться! С тобой случалось такое?

Он кивнул, поглядывая по сторонам и страшась, что такой важный разговор происходит радом с тронным залом, где их могут подслушать, и вряд ли Эхнатону понравятся слова царицы. Но Нефертити не обращала на это никакого внимания и не собиралась никуда уходить.

— Это ужасно, когда не с кем поделиться, — с грустью повторила она. — В целой державе не с кем поделиться мудрыми истинами.

— Да, так бывает.

— А что ты мне хотел рассказать про девочек? — спросила она.

У Шуада от удивления открылся рот.

— Так ты говорил, девочки составляют целые фразы? — заулыбалась Нефертити, словно они только что встретились.

Жрец кивнул.

Через полчаса царица сидела рядом с Анхсенпой, гладила её по руке, волосам, худеньким плечам, ощущая нежную шелковистую кожу и ведя с дочерью тихую беседу:

— Это очень хороший брак. Папа ещё молод, силён, ты станешь царицей и родишь ему наследника...

— Да, он мне так и говорил.

— А вы уже разговаривали?

— Конечно.

— И ты дала согласие?

— Да, мама. Он же мой отец. И фараон. Я ведь не могла его ослушаться, правда?

Нефертити кивнула. Они обе помолчали. Анхсенпа с облегчением вздохнула.

— Да, ещё мне папа говорил, ты должна мне что-то очень важное рассказать... — дочь запнулась, и краска смущения залила её лицо. — Ты понимаешь, о чём я? Ну всякие тайны, когда новобрачные ложатся в постель и между ними что-то происходит. Там ведь что-то происходит?

Мать кивнула. У Анхсенпы таким бешеным огнём полыхали глаза, что прожигали царицу насквозь.

— А что там происходит?

— Я тебе обо всём расскажу, не беспокойся! — она погладила её по голове. — У тебя всё будет хорошо.

— Я буду счастлива?

— Ты будешь счастлива! Разве я могу допустить, чтобы ты у меня была несчастлива, — Нефертити крепко обняла дочь, прижалась к ней щекой, прикусила губу, сдерживая слёзы, но они всё равно прочертили две тёмные полосы на лице. — Ты станешь самой счастливой девушкой на свете!

— Мама, ты что, плачешь?! — удивилась Анхсенпа и, отстранившись, нахмурила брови.

— Это от радости. Когда за кого-то очень переживаешь и радуешься, то всегда плачешь!

— Вот уж никогда не слышала! Наоборот, когда радуешься — смеёшься, а печалишься — плачешь, — состроив недоумённую гримасу, проговорила принцесса.

— Ты ещё о многом не слышала. На белом свете много такого, о чём и я не слышала. Мы ведь только две маленькие песчинки этого огромного мира. Ты и пустыню ещё не видела, и море, и горы, и белые снега, и непроходимые чащи, и диких зверей, и много-много других вещей. Потому и не слышала, что плачут от радости...

— Значит, ты на меня не сердишься?

— За что? — удивилась царица.

— Но ведь папа был твой, а теперь будет мой. Тебе не жалко?

— Мне для тебя ничего не жалко! Я готова всё, что у меня есть, отдать тебе, лишь бы ты была счастлива! Мне хочется только этого!

Нефертити снова не смогла сдержать слёз.

— Мамочка, успокойся, я буду счастлива! — нахмурилась Анхсенпа. — Я тебе обещаю! Ну, перестань плакать, моя маленькая, моя хорошая, моя любимая, моя единственная мамочка! Я тебя так люблю! Ну перестань плакать, иначе я тоже заплачу! Ну мамочка!

Анхсенпа намеренно громко зашмыгала носом, и две слезинки выкатились из глаз.

— Всё, всё, я больше не буду, всё!

Они крепко обнялись и долго-долго не разжимали объятий.

Эпилог

Шуад возвращался домой подавленный. Он понимал, что между царственными супругами совсем нет былой любви, нет и мира, а потому искать защиты у царицы нет никакого смысла, и все его старания собрать большую книгу истин никому не нужны. Да и есть ли они в жизни?

Уходя из дворца, он по привычке заглянул к Азылыку, который рассказал ему не одну занимательную притчу, дабы поприветствовать великого оракула, и тот, состроив хитрющую улыбку, вдруг поманил его к себе. Жрец подошёл. Оракул заставил толстяка наклониться.

— Ну как, теперь постиг, в чём истина? — усмехнувшись, прохрипел кассит.

— Я от неё ныне ещё дальше, чем был в начале пути, — с грустью признался Шуад.

— А я узнал! — радостно сообщил он и, помолчав, с гордостью прорычал прямо в ухо: — Истина в том, что её нельзя познать до конца!

Что ж, может быть, оракул и прав, и это единственная правда, в которой нельзя усомниться.

Придя домой, он сам, не дожидаясь, пока очнётся ленивый слуга, достал прохладный кувшин вина, круг сыра, несколько тонких, подсушенных и хрустящих лепёшек, вышел на террасу, выходившую на берег Нила, и сел за столик, наблюдая, как восходит полная грязно-жёлтая луна, выкладывая серебристую дорожку на зелёной воде. Наполнит глубокую стеклянную чашу, сделал глоток, ощущая терпкий и душистый аромат выращенного на диком солнце красного винограда. Он ел сыр, пил вино и, не отрываясь, смотрел на то волшебство, которое творили ночь, звёзды, лунный свет и переливы бегущей воды, словно первый раз в жизни всё это видел. В голову закралась даже крамольная мысль: а стоило ли горбиться, терять зрение и превращаться в прокисший курдюк с жиром, если те истины, которые он открывал для людей, не стоят и глотка красного вина, хрустящей лепёшки и бегущей лунной дорожки на воде? А если и вправду истина совсем в другом, о чём он вовсё ещё не ведает, и всё написанное — лишь свод его заблуждений?

От этих мыслей Шуада прохватило ночным ознобом, и он поёжился, почесал живот, с которого стекали капли вина.

Вышел сонный слуга Левий, долго смотрел на хозяина, точно не узнавая его и почёсывая затылок.

— Ты мне больше не нужен! С завтрашнего дня чтоб я тебя не видел в моём доме! — беззлобно сказал Шуад. — Пошёл вон!

Эти грозные фразы жрец произносил почти каждую неделю, однако слуга никуда не уходил, ибо знал, что перед сном хозяин как обычно попросит почесать ему пятки и вообще приласкать его, возбудить, ублажить, что Левий делал столь искусно, как никто другой, и в минуты такого восторга Шуад даже целовал его и твердил, что никогда с ним не расстанется. Вот Левий и чувствовал свою власть, зная, что все эти угрозы никогда не осуществятся.

— Приходил слуга из дворца и забрал вашу книгу, — уходя и зевая, сообщил Левий.

— Что?! Постой! Какой слуга?!

— Он сказал, что от фараона, и я не посмел ему перечить, — недовольно пробурчал слуга. — Он даже знал, где лежит ваша книга! Сказал: за статуей Атона Я и отдал... Я подумал: а вдруг она вам понадобилась?

Левий снова зевнул. Шуад поднялся, сам сбегал в свой кабинет, заглянул за статую Атона: книги не было. Он вернулся на террасу.

— Если до восхода солнца я увижу тебя в своём доме, то перережу тебе глотку. Я не шучу! И не советую тебе испытывать свою судьбу! Она больше не вывезет! Вон! Вон, я сказал! — заорал жрец.

— Вот ещё! — недовольно пробурчал слуга и пошёл прочь.

Этот наглый тон привёл жреца в такое неистовство, что он подскочил и кинулся за слугой, готовый избить его, этого жирного молодого лентяя, но запнувшись о порог, полетел на холодный каменный пол, больно ударившись коленкой. Схватившись за неё, он завыл, слёзы брызнули из глаз, и жрец зарыдал, как ребёнок.

Левий, хмурясь, наблюдал издали за рыдающим хозяином, боясь к нему приблизиться.

— Я-то тут при чём? — недовольно бормотал Левий. — Он сказал: от фараона. А книга за статуей Атона. Любой бы слуга отдал.

— Мне больно, больно! — простонал Шуад.

— Я ещё подумал, что вы беседуете с фараоном, и книга понадобилась вам, а слугу за ней послали его светлость Эхнатон, вот слуга и сказал: «Я от фараона», то есть назвал своё место службы. Я, кажется, видел его во дворце и могу указать. Он немолодой уже и кожа у него посветлее, чем у остальных, но большие уши, — продолжал негромко бормотать в отдалении слуга. — И мохнатые. Таких, говорят, надо бояться, у кого волосы из ушей растут. Но что тут поделаешь, коли он сказал: я от фараона. Ничего не поделаешь

— Некому меня утешить, никто меня не любит! — постанывал жрец.

Шуад поднялся и, хромая, снова вышел на террасу, налил себе вина и залпом выпил. Эхнатон не хочет, чтобы в его царствование появилась «Книга истин». Но почему? Он боится, что померкнут его деяния: упразднение прежних богов и введение единобожия? А может быть, он хочет обнародовать обе книги под своим именем, только чуть позже, когда Шуада уже не станет? Проникнуть в тайные помыслы властителя невозможно. И что теперь жрецу делать? Пойти к правителю и сказать: ваш слуга взял мою книгу, отдайте? Но это смешно и может только обозлить властителя, ибо жизнь каждого египтянина принадлежит фараону, что уж говорить о книге.

Шуад смотрел на полную луну, на большую лунную дорожку, которую изредка пересекали небольшие суда, быстро двигаясь на юг, к Фивам, и душу его наполняла странная тоска, объяснить которую он не мог. Может быть, оттого, что в Фивах он родился и к тем местам прикипел душой. Здесь же всё было ему чуждо, как и сам правитель, мысли и настроения которого он вдруг перестал понимать. Ведь Шуад когда-то убедил фараона ввести культ одного Атона, потому, наверное, и стал ему не нужен. Так случается с теми, кто оказывается умнее правителя.

Он выпил несколько чаш вина, доел сыр и лепёшки. От грустных раздумий у него комок слёз подступал к горлу, и он готов был убежать куда глаза глядят. Однако ночь быстро истаивала, и огромный красный круг солнца выкатывался со стороны пустыни, поднимая всех жителей столицы своими жаркими лучами. Шуад ушёл в дом, заснул, а в середине дня Левий разбудил его, дела призывали жреца в храм. О вчерашней ссоре со слугой Шуад и не помнил.

Бракосочетание Анхесенпаатон и Эхнатона было ярким и торжественным. Сам Шуад в золотисто-белых одеждах благословил новобрачных в храме Атона, потом на колеснице их привезли во дворец. На праздничный пир съехались принцы и цари из многих соседних стран, всё было так, как и на свадьбе Нефертити.

Царица на пир не пошла, хотя и дочь, и фараон звали её, но она плохо себя чувствовала, кожа, снова натянувшись, болела, её подташнивало, шла самая тяжёлая, — вторая половина беременности, которую супруга фараона всегда переносила в муках. Все домашние знали, что родится дочь, Эхнатон сам даже придумал для неё имя: Сетепенра. Лёжа у себя в спальне, Нефертити слышала гул восторженных голосов, радостные выкрики, смех и улыбалась, представляя, как сейчас счастлива дочь. Ибо и она на своём свадебном пиру была счастлива. Вслушиваясь в голоса и стараясь понять по интонации, кто говорит, ибо многих зарубежных гостей она хорошо знала, царица не заметила, как слуги внесли на носилках Азылыка, и он уже сидит напротив, а увидев, она даже испугалась.

— Ну вот, напугал вас! — вздохнул он.

— А почему не на пиру? — удивилась царица.

— Мне тяжело, я не люблю шум, — признался он. — Я пришёл проститься.

— Как... проститься? — не поняла она.

— Сегодня ночью я уйду. Все наказы и распоряжения я уже сделал, да и чем распоряжаться? Пригоршней праха? Ничего не накопив, уйду налегке, как и пришёл. Я специально и подгадал этот день, выпросил, когда всем будет не до меня и мы сможем вот так немного посидеть с вами, моя красавица, и проститься.

— Да уж какая я красавица с таким животом? — смутилась она.

— С таким животом вы ещё прекраснее, ваша светлость! Жаль, ваятелю нашему не дано это увидеть, но он по своей Агиликии знает, какой бывает эта красота! И я признателен судьбе, что она свела нас на берегу Нила и мне дано было это счастье: через день, раз в неделю видеть вас, ваша светлость, любоваться вашим ликом и линиями тела. Я не знал женщин в земной жизни. Ни разу не соприкасался с ними, ибо дар мой был так устроен: я не мог иметь ни с кем телесной близости, иначе бы всё разрушилось и я из оракула превратился бы в шарлатана или в учёного, как Сулла, к примеру. Но, не зная женщин, я не могу сказать, что я никого не любил из них. Нет! Я влюбился в вас! Уж не знаю, та это была любовь или не та, но я чувствовал и волнение, и обжигающее дыхание страсти, и даже краешек страданий задевал меня, когда долго вас не видел. И муки стоили того, ибо я был влюблён в самую красивую женщину на свете! Поверьте, таких больше нет. Позже, возможно, и появятся, ибо семена посеяны в эту землю и вашим дыханием обожгло земной воздух, но до сих пор не было. Я должен был сказать вам эти слова и попрощаться с вами!

Азылык осторожно взял её руку в свою, и странная искра обожгла мизинец Нефертити, пронзив не только палец, ладонь, руку, но, казалось, и плод, который носила царица, и ножка дочери с силой толкнула её в живот.

— Что это? — испугалась она.

— Не волнуйтесь, ваша светлость, — мягко проговорил он, — я не причиню вам вреда и, покинув вас завтра, я всё равно буду оберегать вас, а потому ничего не бойтесь и ко всем последующим переменам относитесь спокойно. Вас они не коснутся. Живите в своё удовольствие и ни о чём не думайте.

— Спасибо, — прошептала она.

— Я захотел облегчить ваши муки. Вы родите завтра...

— Но ещё только...

— Я знаю, — перебил он. — Моя земная энергия мне уже не нужна, я отдал её вашей дочери и, если она захочет, то станет прорицательницей. Но только если захочет. Вы можете ей сказать об этом. Простите, что я принял это решение без вас, но я услышал ваши мольбы о том, чтобы поскорее закончились ваши родовые муки, и подумал, вы на меня не обидитесь. А моего Сейбу возьмите к себе, это единственная моя просьба. Она не обременит вас?

— Нет, — прошептала Нефертити.

Азылык бросил последний взгляд на царицу, дал знак слугам, те подняли паланкин и унесли оракула. И царица после той искры, которая обожгла её, неожиданно почувствовала себя лучше: кожа перестала болеть, тошнота прекратилась, и какая-то внутренняя сила вдруг укрепила не только её дух, но и мышцы.

Вошли повитуха с Задимой, обе ласково взглянули на будущую роженицу.

— Ну что, завтра будем Сетепенру принимать на свет? — улыбнулась повитуха, нежно поглаживая царицу по животу. — Пора уже ей и просыпаться! Как мы сильно ножками бьём! Крепкая будет девушка!

Нефертити с удивлением посмотрела на неё, ибо только вчера повитуха уговаривала её набраться сил и потерпеть месяца два-три, а ныне — пора просыпаться.

— Вот и подарок новобрачным на свадьбу! — поддакнула Задима.

И всё так и свершилось. Азылык ночью умер, а вечером следующего дня Нефертити родила крепкую дочь. Её тело горело огнём, и от новорождённой шёл пар, точно её вынули из кипящего котла. Сетепенра огласила дворец столь громким криком, что Эхнатон с дочерью прибежали на этот вопль.

— Это ж надо, какая здоровущая! — удивилась повитуха. — Первый раз вижу!

Она положила её на пелёнку, и Сетепенра так дрыгнула ножкой, что расквасила повитухе нос.

— Огонь-девка! — восхитилась Задима.

Родив дочь, царица вовсе не чувствовала себя обессиленной. На второй день, устав валяться в постели, поднялась и отправилась купаться в бассейн, а на обед съела кусочек сочного барашка, хотя после родов обычно целую неделю крошки в рот не брала. Сейбу, прислуживавший теперь ей, с подаренным ему Азылыком рубиновым перстнем фараона на безымянном пальце, смотрел на свою госпожу с восхищением, а она даже озорно подмигнула ему.

Через три дня умер Эхнатон. Дочь прибежала в слезах. Ночью он вдруг стал задыхаться, слуги бросились за лекарями, но когда те пришли, всё было кончено. Анхсенпа безутешно плакала, царица её успокаивала, но почему-то не проронила и слезинки. Эхнатона забальзамировали и похоронили в его усыпальнице, где оставили места для царицы и дочери. Не оправдались надежды и на рождение наследника. Несмотря на близость, которая была меж новобрачными после свадьбы, Анхсенпа так и не понесла.

Фараоном стал Семнехка-Ра. И точно ожили Неферт и Сулла, приехали с дарами к новому правителю, но их встретила и повела с ними разговор Нефертити, а рядом с ней сидел Эйе, возглавивший всю армию и готовый по одному жесту царицы задушить любой бунт, если только он вспыхнет.

Смерть Эхнатона и эти обстоятельства, когда царице потребовались помощь и опора, неожиданно сблизили их. Это была тайная и странная страсть, которую они всячески скрывали от придворных, но трудно утаить то, что видно с первого взгляда.

Бывший Верховный жрец и оракул не ожидали такого возвышения царицы. Они бросились к новому властителю, ибо узнали, что наследник не проявляет особого интереса к власти, а все его силы уходят на то, чтобы скакать на лошадях и резвиться с наложницами в гареме. Он мог по неделям не выходить оттуда, словно усвоив от родителей лишь одно сластолюбие, чем Аменхетеп Третий и Ов были наделены в избытке. Потому и фиванские посланники надеялись, что смогут уговорить фараона хотя бы на то, чтобы оставить за Фивами звание старой столицы. Царский дворец, хоть и пустовал, но всегда был готов принять властителя, и Неферт собирался пригласить его туда на праздник, соблазнить его красивыми жрицами, а там и сговорить на переезд. Но все планы рухнули, ибо фараона ни жрец, ни Сулла в течение всей недели так и не увидели. Зато главнокомандующий предупредил Неферта о серьёзных последствиях, если тот вздумает сеять рознь между народом и властями.

Оракул звал с собой Тиу, но и она не поехала, понимая, что подрастает сын, второй наследник, и надо быть рядом с ним. Тутанхатону шёл уже седьмой год.

Из Хатти пришло известие о смерти Суппилулиумы. Его сын Мурсили Второй, вступив на престол, заявлял о своём уважении к Египту и обещал никогда не идти на него войной. Вместе с послами приехал и старый оракул Озри. Он задержался и попросил соизволения у владычицы поселиться у сына в Мемфисе и среди внуков завершить свой земной путь.

Царица разрешила ему жить в Мемфисе. Озри поклонился и хотел уже покинуть тронный зал, но на мгновение остановился и пристально посмотрел на Нефертити.

— Я такой вас себе и представлял, — проговорил он. — Я ведь немного помог тогда Азылыку, когда наш Суппилулиума горел нашествием. Как окончил свои дни оракул?

— Спокойно, не болел...

— Оракулы никогда не болеют, но всегда знают час своего ухода, — помолчав, заметил Озри.

Семнехка-Ра умер через три года. Упал с лошади, заболел и умер. Фараоном стал девятилетний Тутанхатон. Через год фараон сам пришёл к царице и сказал, что он хочет съездить в Фивы, посмотреть город и повидаться с отцом. Нефертити подумала и дала согласие. Властитель уехал, а вернувшись, стал уговаривать царицу переменить столицу и вернуть в первые боги Амона. Правительница возмутилась. Она и слышать об этом не хотела.

— Но по всей стране все поклоняются по-прежнему Амону, а храмы Атона в запустении! Мы тратим из казны огромные деньги, чтобы содержать их, а вернувшись к Амону, мы получим новый источник дохода! У нас нет оракулов! Мой отец готов помогать мне, но уезжать из Фив он не хочет. И это не причуда, не каприз! Пойдёмте!

Он взял царицу за руку, они поднялись на террасу второго этажа, обращённую в сторону пустыни. Фараону шёл одиннадцатый год, но, несмотря на слабое здоровье, он не по годам был умён и рассудителен.

— Смотрите! — выкрикнул Тутанхатон.

К стенам города подступали пески. Они уже высились наравне с городскими стенами, а часть из них, особенно в сезон ветров, пересыпалась через стену.

— Пески уже вступили в город! Мы каждый день посылаем сотни рабов и повозок, чтобы вывозить его из города, на что опять же тратятся немалые средства. А ведь эти рабы могли строить дома, суда, гробницы! Представьте, если мы не будем вывозить песок. Через год города не станет. Пески затопят его! И смешная особенность этих песков в том, что дальше береговой черты они не идут. На этом месте нельзя было строить город, только и всего. Вот почему мой отец не хочет ехать сюда и почему я хочу вернуться в Фивы. И вот почему я хочу сделать первым божеством Амона. Вы прекрасны и умны, тётушка, вы должны понять меня!

Нефертити молча выслушала страстную речь фараона и сказала, что подумает о его доводах. В тот же вечер она обо всём рассказала Эйе.

— Я знал об этом, — улыбнувшись, признался ей главнокомандующий. — Азылык первым поведал нам об этой опасности, но Эхнатон просил сохранить эти сведения о наступлении песков в тайне. Твой супруг даже предполагал тогда, что, возможно, он снова перенесёт столицу в Фивы. Не сразу, конечно. Правителю жалко было покидать этот дворец... — Эйе обнял её. — Дворец и вправду хороший. Но я никогда тебя не покину! Поступай как знаешь. Захочешь уехать в Фивы, я последую за тобой, останешься здесь, я тоже останусь.

Прошёл ещё год. Тутанхатон терпеливо ждал. Нефертити теперь каждый день сама поднималась на террасу второго этажа и наблюдала, как легко пересыпается через высокую городскую стену золотой песок, как рабы бойко нагружают повозки и вывозят песок за город. Но было заметно и другое, как растут горы песка уже в самом городе. Усилий двухсот рабов уже не хватало.

В один из дней царица вызвала к себе фараона и разрешила ему перенести столицу в Фивы. Правитель переехал и лишь там объявил своё новое имя: Тутанхамон. Но он не предупредил заранее об этом царицу, и она не на шутку рассердилась. Войска, большей частью остававшиеся в Ахет-Атоне, готовы были выступить под предводительством Эйе на Фивы и сместить юного властителя. Но фараон, желая смягчить гнев правительницы, прислал смиренное и покаянное письмо, в котором подробно разъяснял причины такой перемены имени и напоминал, что царица сама разрешила ему переезжать, и он подумал, что это разрешение касается и возвращения Амона. Тутанхамон не хочет оставлять Верховным жрецом Неферта, чьё имя до сих пор связывают с тайной борьбой против Эхнатона, а потому правитель остановил свой выбор на фигуре неизвестной и нейтральной в этом отношении. При этом он нижайше просит тётушку переехать в Фивы и продолжить своё управление державой, до тех пор, пока это не станет для неё обременительным.

«Старый дворец полностью в вашем распоряжении, — писал фараон. — Для нас с Макетой строится рядом другой, отец дал на это много серебра, так что казне это ничего не будет стоить. Я говорю об этом столь подробно, дабы вы видели в каждом из моих поступков сквозную нить одной цели: ещё сильнее укрепить нашу державу, сделать её богаче и могущественнее. И второе, более существенное: в государственной казне нет таких средств, и слухи, распространяемые повсюду о наших богатствах, оказались ложными. Именно этим я обеспокоен больше всего, а не попытками нарушить прежние традиции и переделать их на свой лад...»

Нефертити вслух дочитала письмо племянника и взглянула на Эйе. Его мужественное лицо прорезали глубокие морщины, а чёрные волосы на висках давно поседели.

— Нам с тобой надо тоже что-то решать, — мягко проговорил он. — Войско должно перебираться в Фивы и подчиняться одному правителю: либо тебе, либо Тутанхамону. Но кому-то одному. Ты понимаешь?

Она кивнула, вышла на террасу, выходящую на берег Нила. Наступал вечер. Уже полный, но пока белый на голубом фоне круг луны висел над рекой, ещё не серебрилась лунная дорожка, и зелёная река казалась чёрной. Нефертити долго смотрела на бегущий Нил, пока не восстановились все цвета вечера. Прошло часа полтора. Очнувшись, она оглянулась. Эйе сидел рядом в кресле.

— Ты говорил о переезде? — нарушив молчание, спросила она, и Эйе кивнул. — Не знаю, но мне не хочется отсюда уезжать. И не хочется больше управлять державой. Младшей дочери уже шестой год, она взрослая девочка, совсем взрослая. У меня вдруг возникло такое ощущение, что моя жизнь окончена.

— У меня тоже, — помолчав, сказал Эйе.

Город постепенно вымирал. Уехал Илия и все первые царедворцы, стали один за другим сбегать в Фивы и торговцы. Вместо двухсот рабов на вывозе песка теперь работали всего девяносто, столько оставил Тутанхамон царице, которая, полностью передав ему символы власти, осталась с Эйе в Ахет-Атоне.

Тейе жила вместе с ними во дворце. Она не сердилась на мужа, ушедшего от неё к царице, и радовалась их неожиданному счастью. Они обедали вчетвером, с Тейе и Сетепенрой. Остальные дочери уехали в Фивы, там под крылышками царственного брата и родной сестры легче было выйти замуж за принца, царевича, да и вообще в шумной столице жить веселее. Младшая обожала мать и не хотела её покидать.

Каждое утро Нефертити поднималась на террасу второго этажа и смотрела, как город заносит песком. Правда, до дворца было ещё далеко, да и рабы, насколько могли, сдерживали наступление пустыни на дворец фараона.

Изредка заходил Шуад. Он тоже не уехал в Фивы, хотя Тутанхамон звал его, обещая место настоятеля прежнего Карнакского храма, но жрец отказался. Дела у него шли плохо, в храм почти не заходили, и он последние два дня питался только лепёшками и сыром.

— А у меня ещё слуга, его надо кормить, так что... Хоть закрывай храм!

— Ты фараону об этом докладывал?

Жрец, кивнул.

— И что он?

— Ничего! Его не интересует храм Атона, он обиделся, что я не принял его предложение, а теперь не хочет и слышать мои стоны отсюда! Вот и вся разгадка! А я не хочу ехать в Фивы! Там всё пропитано духом Неферта, его лицемерием и чванством. Я не люблю Фивы, я люблю Ахет-Атон, это мой город, пусть он умирает, и мы все погибнем, засыпанные песками, но я хочу жить здесь!

Нефертити улыбнулась, кивнула Шуаду, соглашаясь с ним.

— У нас во дворце освободилось место главного распорядителя, а работы, сам видишь, никакой. Хочешь, переезжай к нам со своим слугой, — предложила царица.

— Ты не шутишь?

— Нет.

— Тогда я пойду собираться?

Она кивнула.

И они стали жить вместе. Через шесть лет умер Эйе, а ещё через год — восемнадцатилетний Тутанхамон, с кончиной которого и пресеклось существование всей восемнадцатой династии фараонов, правившей несколько веков, ибо выбранный после него жрецами Фив Харемхеб — Эйе, уходя, передал ему командование всем войском — никакими родственными нитями с династией связан не был.

Нефертити умерла уже во время его тридцатилетнего правления. Она до последней минуты взбиралась на террасу второго этажа и с содроганием смотрела на песчаные змейки, которые теперь уже, как змеи, заползали и в их сад.

— Дворец и весь город окончательно занесёт песками только через двенадцать лет и семьдесят два дня, нас с тобой к тому времени здесь уже не будет, — усмехнулась Сетепенра.

— Ну я-то понятно где, а вот где ты будешь?

— Где? Не знаю, — она вдруг наморщила лоб, — но вижу, что где-то далеко от родных мест. Буду вспоминать о тебе и плакать.

— Почему плакать?

— Потому что дороже и любимее тебя у меня на свете никого не будет, — голос её дрогнул, она не выдержала, бросилась к матери, обвила её шею.

Несколько мгновений они сидели обнявшись.

— Я должна тебе рассказать о том, кто передал тебе этот дар предвидения, — проговорила Нефертити. — Его звали Азылык...

Она произнесла это имя, и ветер пронёсся по комнате. Царица замолчала, прислушиваясь к тишине, потом улыбнулась.

— Чему ты улыбаешься? — спросила Сетепенра.

— Я вспомнила...

— Что?

— Я вспомнила: когда пески были ещё за городской стеной, а не разгуливали по городу, все мужчины были влюблены в меня.

— И что тут такого? — не поняла дочь.

— Это было время жизни, а сейчас меня боготворят только духи.

Через неделю Нефертити умерла. Слугам пришлось два дня очищать от песка вход в усыпальницу Эхнатона, чтобы с почестями похоронить её. Из близких только дочь Сетепенра и жрец Шуад провожали её.

Ещё через двенадцать лет весь Ахет-Атон был погребён под песками.

Имя еретика Эхнатона, как и Нефертити, было вычеркнуто из всех книг и ни разу не упоминалось. И лишь в 1912 году новой эры археологи, раскапывая Ахет-Атон, наткнулись на мастерскую Джехутимесу, в которой и нашли тот поздний портрет египетской царицы с удлинённой шеей. Её фотографии облетели мир. Время забвения царицы Ахет-Атона закончилось. Она вернулась к нам.

Content

Нефертити

Часть первая ЛЕТЯЩАЯ КРАСОТА

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

Часть вторая УГОДНЫЙ АТОНУ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Эпилог