Карин Тюиль

Дела человеческие

© Karine Tuil et Éditions Gallimard, 2019

© Éditions musicales Djanik Стр. 139. Il faut savoir. Paroles et musique de Charles Aznavour

© Е. Тарусина, перевод на русский язык, 2021

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2021

Издательство CORPUS ®

* * *

Памяти моего отца

Что тебе больше нравится? Полуавтоматический пистолет? Помповое ружье? Смотри, вот, например, «Беретта 92». Она очень проста в обращении. Или возьми «Глок 17» четвертого поколения, девятый калибр, рукоятка удобная, в ладони лежит надежно, нужно только покрепче ее держать, большой палец кладешь вот сюда, подушечкой слегка упираешься в спусковой крючок, и не забудь: стрелять нужно с вытянутой руки, чтобы ствол был ее продолжением, подготовку к выстрелу довести до автоматизма, чтобы оставалось только зарядить обойму, а как только она встанет на место, просто навести оружие на цель, и когда она окажется на прицеле, нажать на курок, и пуля полетит куда надо. Ну что, может, попробуешь? Видишь вон ту псину? Давай, пристрели ее.

Отклонение

Тот, кто хочет узнать о человеке всю правду, должен впитать его боль.

Жорж Бернанос

Радость

1

Самая яркая вспышка, взрывная волна, сметающая все на своем пути, – секс, да-да, он самый, и хватит уже делать из этого тайну. Клер Фарель поняла это, когда ей было девять лет и у нее на глазах их семья развалилась из-за того, что мать испытывала неудержимое влечение к профессору медицины, случайно встреченному ею на каком-то конгрессе; Клер поняла это, за годы работы неоднократно наблюдая, как известные люди в один миг теряют то, что создавали всю жизнь: высокое положение, репутацию, семью – социальные конструкты, надежность которых обеспечивалась долголетним упорным трудом, уступками-недомолвками-посулами – тремя столпами прочного брака; она видела блестящих представителей политической элиты, скомпрометированных надолго, а то и навсегда из-за короткого приключения, мимолетной прихоти, властного зова плоти: «Сейчас же, немедленно!»; она и сама могла бы оказаться в центре одного из самых громких скандалов в истории Соединенных Штатов: ей тогда было двадцать три года, и она проходила стажировку в Белом доме одновременно с Моникой Левински – той, что прославилась на весь мир, сломав карьеру президента Билла Клинтона, а Клер лишь потому не попала на место этой сладострастной брюнетки, которую президент называл «девчушкой», что не соответствовала канонам красоты, принятым тогда в Овальном кабинете: худощавая блондинка среднего роста с длинными, гладко зачесанными назад волосами, вечно в брючных костюмах мужского покроя, была совершенно не в его вкусе.

Клер часто задавала себе вопрос, что было бы, если бы президент выбрал ее, полуфранцуженку, полуамериканку, с головой на плечах, впечатлительную, предпочитавшую познавать жизнь по книгам, а не одарил своим вниманием Монику, упитанную брюнетку с плотоядной улыбкой, юную еврейскую принцессу, выросшую в богатых районах Брентвуда и Беверли-Хиллз. Наверное, она поддалась бы неодолимому очарованию власти, влюбилась бы, как наивная девочка, и тогда спецпрокурор Кеннет Старр устраивал бы подробный допрос именно ей, Клер, загнанной в угол и вынужденной повторять слово в слово одну и ту же историю, послужившую пищей для кухонных сплетен во всех уголках мира и основой для доклада в четыреста семьдесят пять страниц, который поверг в трепет американскую правящую верхушку и ее приближенных и вызвал спонтанную нервную реакцию у ошеломленной публики, в порыве негодования призвавшей к войне за нравственность; и тогда она вряд ли стала бы известной французской интеллектуалкой и не смогла бы спустя десять лет, встретившись с этим самым Биллом Клинтоном за ужином в честь выхода в свет его мемуаров, задать ему вопрос в лоб: «Мистер Клинтон, почему вы согласились пройти унизительную процедуру раскаяния и защищали жену и дочь, не проявив ни малейшего сочувствия к Монике Левински, чья личная жизнь была разрушена раз и навсегда?» Он небрежно махнул рукой, словно отметая вопрос Клер, и с нарочитой непринужденностью поинтересовался: «А вы, собственно, кто?» Он ее не вспомнил, что было, в общем-то, нормально, ведь их пути пересекались почти двадцать лет назад, и хотя он конечно же сталкивался в коридорах Белого дома с этой привлекательной девушкой с рыжеватыми, как у венецианки, волосами, словно сошедшей с картин прерафаэлитов, он ни разу с ней не заговорил: какой смысл президенту заговаривать с какой-то стажеркой, если он не собирается ее трахнуть?

С тех пор как в 1995 году блестящие успехи в учебе и многочисленные рекомендации позволили им троим переступить порог Белого дома, прошел двадцать один год. Первая, Моника Левински, в возрасте двадцати пяти лет пронеслась словно метеорит по просторам мировой медиагалактики благодаря единственному величайшему свершению – оральному сексу, сопровождаемому эротической игрой с использованием сигары. Вторая, самая юная из трех, Хума Абедин, девушка с индо-пакистанскими корнями, родители которой основали Институт проблем мусульманских меньшинств, была приписана к штату сотрудников Хилари Клинтон и менее чем за десять лет стала ее ближайшей помощницей. На свадьбе своей протеже с видным деятелем демократической партии Энтони Винером первая леди даже произнесла такие слова, свидетельствующие об искренней привязанности к девушке: «Если бы у меня была вторая дочь, это была бы Хума». Хилари поддержала ее год спустя, когда молодой супруг по неосторожности выложил в твиттер свои фотографии в недвусмысленных позах – голый по пояс, в трусах, под которыми отчетливо вырисовывался напряженный член. Она не оставила Хуму и тогда, когда ветреный муженек снова оплошал – стал обмениваться эротическими эсэмэсками с несовершеннолетней, причем как раз в тот момент, когда он добивался выдвижения своей кандидатуры от демократов в мэрию Нью-Йорка! Когда его считали одним из самых перспективных молодых политиков! Даже став кандидатом в президенты от демократической партии, Хилари Клинтон не рассталась с Хумой Абедин, несмотря на предупреждения тех, кто намекал на ее политическую токсичность и требовал отослать куда подальше. Добро пожаловать в Клуб Обманутых, но Достойных Жен, великих жриц американского poker face[1]: улыбайтесь, вас снимают.

Из этих трех стажерок Белого дома только одна избежала скандала. Клер Дэвис-Фарель, дочь Дэна Дэвиса, профессора права в Гарварде, и Мари Кулье, переводчицы с английского на французский. Семейная легенда гласила, что ее родители встретились около Сорбонны, несколько месяцев поддерживали отношения на расстоянии, поженились в Соединенных Штатах, в пригороде Вашингтона, и жили-поживали там спокойной, размеренной жизнью: Мари распростилась со своими мечтами о свободе и самостоятельности, растила дочь и стала той, в кого больше всего на свете боялась превратиться, – домохозяйкой, чья единственная забота – не пропустить прием противозачаточных таблеток; Мари воспринимала материнство как поражение в правах, она была не создана для него, материнский инстинкт в ней так и не проснулся, она чувствовала себя угнетенной, и если бы муж не раздобыл для нее несколько заказов на перевод, она в конце концов подсела бы на антидепрессанты, по-прежнему изображала бы лучезарную улыбку и уверяла, что жизнь у нее «просто фантастическая», что она «совершенно счастливая» жена и мать, пока в один прекрасный день ее не нашли бы повесившейся в подвале их особнячка во Френдшип-Хайтс. Вместо этого она снова стала работать, все больше и больше, а спустя девять лет после рождения дочери внезапно влюбилась в английского врача, у которого была переводчицей во время конгресса в Париже. Она бросила мужа и дочь и чуть ли не в одночасье, в состоянии любовного умопомешательства, уехала жить в Лондон с этим едва знакомым мужчиной, но не прошло и восьми месяцев, в течение которых она видела дочь раза два, как он выставил ее за дверь, заявив, что она истеричка и жить с ней невыносимо, тут и сказке конец. Следующие тридцать лет она только и делала, что оправдывалась за свое, как она говорила, заблуждение, заявляла, что стала жертвой «самовлюбленного извращенца». Действительность же была более прозаичной и менее романтической: она испытала страстное сексуальное влечение, но это скоро закончилось.

Клер жила с отцом в США, в Кембридже, до тех пор, пока он не умер от скоротечной формы рака: ей было тогда тринадцать лет. Она переехала к матери во Францию, в маленькую горную деревушку неподалеку от Гренобля, где та поселилась. Мари сотрудничала с несколькими издательствами, была занята неполный день и, надеясь «наверстать потерянное время и исправить свою ошибку», с пугающим рвением взялась за воспитание дочери. Она выучила с ней несколько иностранных языков, занималась литературой и философией, и, вероятно, если бы не она, Клер не стала бы известнной эссеисткой, автором шести книг, третья из которых, «Власть женщин», написанная ею в тридцать четыре года, была щедро обласкана критиками. После обучения в Высшей нормальной школе Клер получила работу на философском факультете Колумбийского университета в Нью-Йорке. Там она нашла старых друзей отца, и те помогли ей попасть на стажировку в Белый дом. Тогда, живя в Вашингтоне, на одном званом ужине у общих друзей она и встретила того, кому суждено было стать ее мужем, – знаменитого французского политического журналиста Жана Фареля. Звезда общенационального канала, он был на двадцать семь лет старше ее, только что развелся и находился в зените славы. Помимо большой политической телепрограммы, которую он вел и продюсировал, он брал интервью на радио с 8:00 до 8:20, каждое утро собирая шесть миллионов слушателей. Несколько месяцев спустя Клер распростилась с карьерой в американской администрации, вернулась во Францию и вышла за него замуж. Такой амбициозной девушке, как она в те годы, Фарель с его безжалостным остроумием казался неотразимо обаятельным, а политики, его гости в студии, говорили о нем: «Когда у тебя берет интервью Фарель, ты чувствуешь себя птенцом, угодившим в когти к хищнику». Он открыл ей доступ в такую социальную и интеллектуальную среду, куда она, молодая девушка, не имевшая влиятельных друзей, никогда не попала бы. Он был ее мужем, ее наставником, ее самой надежной опорой; это властное покровительство, отягощенное разницей в возрасте, долгое время держало ее в подчинении, но теперь, когда ей исполнилось сорок три года, она твердо решила выстроить жизнь по собственным правилам. Двадцать лет они ухитрялись поддерживать интеллектуальное согласие и дружеское уважение, свойственное пожилым парам, которым удается свести свои интересы к интересам замкнутого семейного круга, отгороженного прочной стеной от всевозможных потрясений, и уверяли всех, что их связывает самая преданная дружба – цивилизованный способ скрывать, что между ними нет сексуальных отношений. Они часами говорили о философии и политике друг с другом или во время ужинов, которые часто устраивали в своей просторной квартире на авеню Жоржа Манделя, но прочнее всего их связывал Александр, их сын. После учебы в Политехнической школе он поступил в Стэнфордский университет в Калифорнии, куда уехал в сентябре, к началу занятий; в октябре 2015 года, когда его с ними уже не было, Клер неожиданно бросила мужа: «Я встретила одного человека…»

Клер, как и другие, подчинилась сексуальному влечению и его разрушительной силе, сексу и его дикому, властному, неукротимому зову: почти не раздумывая, в неудержимом порыве она смела все, что так терпеливо создавала – семью, душевное равновесие, устойчивость и стабильность, – ради своего ровесника, преподавателя французского языка в еврейской школе 93-го департамента, Адама Визмана, три года назад поселившегося с женой и двумя дочками, тринадцатилетней Ноа и восемнадцатилетней Милой, в Павийон-су-Буа, тихой коммуне этого самого департамента Сена-Сен-Дени. Он пригласил Клер на встречу с учениками его выпускного класса, и после беседы, состоявшейся в одной из аудиторий лицея, они отправились посидеть в маленьком кафе в центре городка. Их разговор ограничивался дружелюбным, несколько натянутым обменом любезностями, который, как им казалось, надежно скрывал их желание, а на самом деле выставлял его напоказ; оба чинно сидели на своих местах, соблюдая приличия, хотя с первой же минуты, едва устроившись за столиком в безлюдном бистро, уже знали: они еще увидятся, займутся сексом и попадут в западню. Когда он вез ее домой на своем стареньком, светло-зеленом «фольксвагене-гольф» – вызванное такси так и не приехало, – то сказал, что хотел бы встретиться с ней снова; так за несколько месяцев романа на расстоянии (им удавалось видеться всего один-два раза в месяц, и эмоции достигали такого накала на этих свиданиях, что с каждым следующим все больше укреплялась их безумная уверенность в том, что они «нашли друг друга») сдержанная интеллектуалка, читавшая в Высшей нормальной школе лекции по философии на разные темы, к примеру «Онтологические основания политического индивидуализма» или «Обезличенные эмоции воображаемого», превратилась в пылко влюбленную женщину, чьим главным занятием стало сочинять эротические послания, снова и снова погружаться в любовные мечтания и искать подсказки для ответа на единственно важный экзистенциальный вопрос: «Можно ли кардинально изменить свою жизнь после сорока лет?» Она уговаривала себя: «Занимайся делом, а про личную жизнь забудь. В двадцать лет страсть – это нормально, но не когда тебе перевалило за сорок! У тебя сыну двадцать один год, работа, где ты все время на виду, вполне приемлемая жизнь. Насыщенная жизнь. Ты замужем за человеком, который ни в чем не ограничивает твою свободу, с которым ты заключила негласное соглашение, как Жан-Поль Сартр с Симоной де Бовуар: «любовь необходимая и любовь случайная», иначе говоря, их нерасторжимый союз не исключал сексуальных приключений, которые обогащают знания о мире, – но этой свободой ты, между прочим, до сих пор ни разу не воспользовалась, и не потому, что хранила верность мужу, нет, ты никогда не придерживалась суровых моральных принципов, а скорее из природной склонности к покою. Ты построила свою жизнь, руководствуясь безупречным чувством порядка и благоразумного компромисса. Тебе было труднее, чем мужчинам, добиваться своего места в жизни, но ты наконец его отвоевала и понимаешь, что ты это заслужила; ты раз и навсегда решила принимать себя такой, какая есть, и не примерять на себя роль жертвы. Твой муж часто отсутствует, а когда он с тобой, ты то и дело замечаешь, как вокруг него вертятся все более и более молодые женщины, но ты знаешь, что привязан он к тебе, только к тебе. Она, женщина, которая в каждом публичном выступлении заявляла о своей независимости, в частной жизни подчинялась общепринятым заповедям здравого смысла: «Довольствуйся тем, что имеешь. Не впадай в пагубную зависимость, не поддавайся сексуальному влечению, любовным грезам, всему тому, что в итоге замутняет разум и лишает сил. Что ведет тебя к гибели. Откажись от этого». Она долго не решалась начать процедуру развода, подавленная чувством вины оттого, что бросает мужчину на склоне лет, с которым ее прочно сковывали общие привычки и порожденное ими ощущение надежности, к тому же крепко опутанная незримыми нитями – страхом перед неизвестностью, собственными моральными принципами, изрядной долей конформизма. Они с мужем были одной из самых могущественных, уважаемых в медийном сообществе супружеских пар, но не составляло ни малейшего труда понять, каково соотношение сил в их союзе и кто в нем доминирует. В случае развода друзья и коллеги по цеху в конце концов станут на сторону Жана, человека более влиятельного. Она останется в одиночестве, ее будут сторониться, ее книги будут рецензировать все реже и хвалить все меньше, Жан приложит к этому руку, хоть и не напрямую, ему не придется даже утруждать себя телефонным звонком – система сработает сама собой. Она-то знала, как заманчиво использовать медийную власть, как просто, наслушавшись лести, возомнить себя всемогущим, и как трудно – даже отнюдь не слабым людям – этому не поддаться. Точно так все и произошло. Да, однако пятью годами раньше Клер столкнулась с серьезной болезнью: у нее нашли рак груди. А когда она узнала, что излечилась, то решила жить в полную силу, какую дает лишь острое сознание конечности своего бытия. Испытание ее изменило – предсказуемо, ожидаемо, по-настоящему. Отказ от всего сразу? Не совсем так.

«Женщина в твоем возрасте и твоем положении (то есть женщина, пережившая опасный недуг, а потому крайне уязвимая) не должна подвергать себя опасности», – по сути, именно это говорила ей мать и с мрачным упорством внушало общество, это подтверждала и классическая литература, возводившая в ранг героинь женщин, несчастных в браке, разрушивших свою жизнь или даже погибших, а то и покончивших с собой на почве любовной страсти, об этом недвусмысленно напоминал и социальный ландшафт, но такая женщина, как она, воспитанная на очень разных книгах, сделавшая независимость и свободу смыслом своего существования и своей работы, женщина, вступившая в схватку со смертью, без труда убедила себя в том, что нет худшего несчастья, чем отказаться жить и любить, и вот однажды утром она собрала чемоданы и ушла, оставив на столе в гостиной открытку с горным пейзажем, наспех черкнув на обороте пару слов, банальность которых свидетельствовала о крайней срочности и необходимости отъезда, о желании подвести черту, как можно скорее все завершить, разом отсечь острым ножом, заколоть жертвенное животное, не усыпив его, резким точным ударом – как на бойне:

Все кончено.

2

Продержаться – в этом глаголе сконцентрировались все экзистенциальные страхи Жана Фареля: не потерять жену, сохранить здоровье, дожить до глубокой старости, как можно дольше блистать в эфире. В свои семьдесят лет, сорок из которых он не сходил с экрана, он с яростью старого хищника, скрывая воинственный дух под маской невозмутимости, наблюдал за тем, как на телевидение приходят молодые волки. Тело проявляло первые признаки слабости, зато он сохранил железные нервы и острый ум, разивший наповал, так что молодой собеседник, недооценивший его мощь, быстро ощущал полное интеллектуальное бессилие и разом терял спесь. «Это у меня от природы», – заявлял Жан, когда его спрашивали, как ему удается сохранять столь блестящую форму. Каждое утро он занимался с личным тренером, чьими услугами пользовалась также одна из французских эстрадных звезд. За его питанием следил диетолог, на которого молилась вся парижская светская тусовка. Он скрупулезно взвешивал продукты, не позволял себе расслабиться, был постоянным клиентом в двух-трех ресторанах, где собирался цвет столичных медиа. Как он сохраняет стройность? Он поведал прессе: «При малейшей возможности стараюсь не есть». Раз в год он тайком ложился в косметологическую клинику, расположенную в двух шагах от его офиса на улице Понтье в 8-м округе Парижа. Он уже делал липосакцию шеи и живота, пластику век, легкую подтяжку лица, сеансы лазера и инъекции гиалуроновой кислоты – только не ботокса, который сковывает мышцы и придает человеку вид восковой куклы: он хотел выглядеть естественно. А еще он проводил три недели в году – одну зимой и две летом – в горах, где под контролем кардиолога и натуропата держал строгий пост, предаваясь радостям альпинизма и совершая лыжные прогулки. После этого его сердце работало как у юноши. Он отказался от плавания и закрыл свой абонемент в бассейне отеля «Ритц», где много лет имел счастье встречать самых очаровательных актрис: мода на нравственность, охватившая политический и медийный мир, требовала повышенной осторожности. Теперь из-за социальных сетей ничего нельзя было скрыть, так что он сделал ставку на сдержанность и осмотрительность.

Каждые три месяца он посещал терапевта и сдавал все анализы. Знал наизусть свои показатели СОЭ, С-реактивного белка, трансаминазы, проверял организм на наличие всех существующих онкомаркеров, особенно с тех пор, как у Клер обнаружили рак груди. «Ты же знаешь, я такой мнительный», – оправдывался он. Он просто хотел продержаться, любой ценой остаться в эфире. В конце весны ему снова предстояло позировать знаменитому фотографу для обложки «Пари Матч»: этот ежегодный ритуал обеспечивал ему известность, восхищение публики и поддержку канала. Как обычно, он предстанет перед зрителями во время занятий спортом – велосипед, пробежка, скандинавская ходьба, – словно желая сказать: смотрите, я по-прежнему крепок и бодр. В этом году он дал согласие участвовать в передаче «Форт Боярд», так что телезрители смогут убедиться в его превосходной физической форме.

Жан Фарель всю жизнь посвятил работе: он называл ее своей страстью. Движущей силой его жизни были политика и журналистика: начав с нуля, без образования, без связей, он карабкался вверх, ступень за ступенью; пришел на ORTF[2] простым стажером, а спустя десять лет стал ведущим информационных выпусков на первом канале. Надолго расстался с телевидением и перешел на крупную государственную радиостанцию, на должность директора вещания, потом вернулся, почти десять лет вел информационную программу на государственном канале, потом утреннюю передачу на радио. Его откровенные беседы с гостями, колкие реплики, взвешенные, изящные, подкрепленные точными цитатами, быстро создали ему репутацию ловкого мастера словесных поединков. Именно в ту пору он задумал «Устный экзамен», телевизионное ток-шоу, где в качестве главного героя выступал какой-нибудь политик, которому задавали вопросы и сам Фарель, и приглашенные им писатели, актеры, деятели культуры – Жан выбирал среди них самых дерзких смутьянов, – и каждая передача превращалась в пятнадцать минут оскорблений, угроз подать в суд за клевету, а назавтра ее подробно обсуждали во всех медиа и социальных сетях. Он долгое время вел эту программу в прямом эфире, но однажды в шестьдесят семь лет, когда он был дома, у него случился небольшой спазм сосудов мозга: несколько секунд он не мог говорить. Это происшествие не имело никаких последствий, и Жану удалось сохранить его в тайне, дабы не испортить себе карьеру, но с тех пор он вынужден был записывать передачу заранее, по официальной версии – чтобы гости чувствовали себя более свободно и комфортно; на самом деле его приводила в ужас мысль о приступе, который может произойти в прямом эфире и положить конец его головокружительному успеху на YouTube. У него не было ни малейшего желания ни уходить из эфира, ни отказываться от того, что давало ему силы не бросать свое дело, – от страсти к политике, от адреналина перед объективом телекамеры, от славы и ее преимуществ и, конечно, от власти, от этого ощущения всесилия, порожденного интересом публики и неизменными знаками почтения, которые все ему оказывали, узнавая при встрече.

Нарциссизм, навязчивое желание оставаться в кадре и блистать мастерством были его допингом. Он и теперь не сходил с экрана, но каждое утро пытался разглядеть в зеркале признаки неминуемого дряхления. А между тем он не чувствовал себя старым. Попытки обольщения – ибо он по-прежнему хотел нравиться – теперь сводились к обедам в компании коллег женского пола, предпочтительно моложе сорока, и начинающих писательниц, чьи имена он вылавливал в прессе осенью, в начале очередного литературного сезона, а затем отправлял им восторженные послания: «Ваш первый роман – лучшее произведение новой литературы». Они всегда ему отвечали, и только после этого он в самых смиренных выражениях приглашал их пообедать в ресторан, где было на кого посмотреть и кому себя показать; они соглашались, польщенные возможностью поговорить с зубром медийного мира, у него в запасе имелся миллион забавных историй, он купался в их восторженных взглядах, дальше этого дело не заходило, и все оставались довольны.

Здание телеканала представляло собой гигантский садок, кишащий юными созданиями: журналистками, стажерками, приглашенными гостьями, редакторами, ведущими, ассистентками. Иногда он ловил себя на мечтаниях о том, как он начнет жизнь заново с одной из них, сделает ей ребенка. Их было так много, готовых обменять свою молодость на надежность и покровительство. Он мог бы ввести их в мир медиа – и дал бы им фору в десять лет по сравнению с другими, – а сам на несколько лет помолодел бы, всюду показываясь с ними и заряжаясь от них свежей сексуальной энергетикой. Он знал все это отлично, однако ему не хватало цинизма: он не смог бы назвать любовью простой бартер. Кроме того, он никогда не решился бы бросить свою тайную подругу, Франсуазу Мерль, журналистку печатной прессы, получившую в семидесятых премию Альбера Лондра за потрясающий репортаж «Забытые в Палацио» о жилом комплексе в департаменте Сена-Сен-Дени[3]. Она начинала как журналистка отдела «Общество» в крупной ежедневной газете. Затем работала репортером, выпускающим редактором, заместителем шеф-редактора и, наконец, шеф-редактором, пока не потерпела поражение на выборах главного редактора. Теперь она числилась редакционным консультантом, и это мутное название уже два года позволяло обходить молчанием больную тему – неофициальное отстранение от работы, предвещавшее скорое увольнение на пенсию, чего она так боялась, пребывая все эти два года в депрессии и лечась анксиолитиками, чтобы как-то пережить бесцеремонную попытку выставить ее за дверь, хотя она чувствовала себя еще полной сил и на многое способной.

Жан познакомился с Франсуазой Мерль – красивой, образованной, благородной женщиной, которая совсем недавно отметила шестьдесят восьмой день рождения, из-за которой он уже восемнадцать лет вел двойную жизнь, – спустя три года после рождения сына Александра, в кулуарах своей ассоциации «Право на успех»: она объединяла его коллег, желавших помочь старшим школьникам из обездоленных слоев общества поступить в учебные заведения, где готовят журналистов. Год за годом он обещал Франсуазе, что однажды они будут вместе; бездетная, незамужняя, она тщетно ждала Жана; у него не хватало духу развестись, и не столько из любви к жене – его интерес к Клер уже давно сводился лишь к семейным отношениям, – сколько из желания защитить сына, оградить от невзгод, поддержать его душевное равновесие. Александр с детства опережал сверстников в развитии, стал блестящим юношей, достиг незаурядных спортивных успехов, но в повседневной жизни по-прежнему казался Жану незрелым. Александр только что прилетел в Париж, чтобы присутствовать на церемонии в Елисейском дворце: тем вечером его отцу должны были присвоить звание великого офицера ордена Почетного легиона[4]. С тех пор как Клер объявила о разводе, он виделся с сыном только один раз. Жан заверил Александра, что все поправимо, ведь свое расставание они официально не оформили: он втайне надеялся, что жене быстро наскучат новые отношения и, столкнувшись с отвратительными серыми буднями, она вернется в супружеское гнездо. Поэтому он ничего не сказал Франсуазе: она сумела бы найти аргументы и вынудить его связать себя обязательствами, а этого ему совсем не хотелось. Он любил ее, был глубоко к ней привязан и не смог бы порвать с ней, не сломавшись сам, однако ясно сознавал, что ее время ушло. Ей было почти столько же лет, сколько ему; он не смог бы появляться с ней на публике без ущерба для своего имиджа. Из-за нее в его образе появилась бы новая черта, именуемая старостью. Его жена вызывала уважение и даже восхищение в интеллектуальных кругах, тогда как его самого часто обвиняли в беспринципности и демагогии. Клер была его козырной картой, и он, снимаясь для журналов, без колебаний позировал вместе с семьей, представал перед публикой преданным мужем, хорошим отцом, который дорожит семейным очагом и уважает труд своей молодой жены, а она ему подыгрывала, прекрасно понимая, какой толчок ее собственной карьере может дать тщательно срежиссированная постановка для прессы. Потом Франсуаза находила эти статьи и в приступе отчаяния рвала страницы драматическим жестом, вполне уместным в их интимном водевиле, заявляя, что не может больше мириться с тем, какое место он ей отводит. «Да пошел ты к черту! – разгорячившись, кричала она. – Тебе не женщина нужна, а мать! Сходи лучше к психиатру!» – и удалялась, хлопнув дверью. Весьма впечатляюще. Такие сцены разыгрывались все чаще и чаще… Мать Жана была запретной темой. Анита Фарель, бывшая проститутка и токсикоманка, родила четверых сыновей от трех разных мужей и растила их в сквоте в 18-м округе Парижа. Однажды, вернувшись днем из школы, девятилетний Жан нашел ее мертвой. Социальная служба отправила братьев в приют. В ту пору Жана еще звали Джоном, а дома – Джонни, в честь Джона Уэйна: мать обожала этого актера и смотрела все фильмы с ним. Их с младшим братом Лео взяла к себе и усыновила семья из парижского пригорода Жантийи. Теперь Лео, шестидесятиоднолетний бывший боксер, был его самым близким доверенным лицом и улаживал все неприятные делишки, которыми Жану при его статусе не следовало заниматься. В их приемной семье жена воспитывала детей, а муж работал спортивным тренером. Они любили братьев как родных сыновей. Джон не получил основательного образования, но самостоятельно преодолел все ступени карьерной лестницы в ту эпоху, когда честолюбивый самоучка не робкого десятка вполне мог добиться успеха. Когда его взяли работать на радио, он поменял документы, выбрав французский вариант своего имени, более элегантный и более буржуазный – Жан. Он мало говорил о прошлом. Раз в год, на Рождество, он собирал их всех вместе – приемных родителей, Лео и еще двух их братьев, Жильбера и Пауло, которые воспитывались в другой приемной семье, в департаменте Гар, и стали земледельцами, – на этом их общение заканчивалось.

Первый раз Жан неудачно женился в тридцать два года – брак распался спустя несколько лет – на дочери промышленника; второй был расторгнут по желанию супруги. Когда он встретил Клер, она была очень молодой, но гораздо более зрелой, чем ее сверстницы, к тому же она быстро забеременела. Он еще долго упрекал ее в том, что она «без спросу сделала его отцом», но потом поддался тяге к продолжению рода: едва увидев малыша, сразу его полюбил. Он был ослеплен своим сыном, его светлыми, с рыжеватым венецианским оттенком волосами, голубыми глазами, безупречной красотой, – совершенно не похожим на него, черноглазого и темноволосого. Когда он видел Александра, то сразу понимал: он сделал правильный выбор, поставив превыше всего эмоциональную защищенность сына. Тот превзошел все его ожидания. Жан любил при каждом удобном случае сообщать собеседникам, что он, самоучка, вырастил студента Политехнической школы – разве можно получить большее удовлетворение? Сын – его «самая большая в жизни удача», повторял он, и это утверждение в устах человека, достигшего высочайшего профессионального успеха и положившего жизнь на то, чтобы не сходить с экрана, вызывало недоверие. Его считали эгоцентричным, тщеславным, вспыльчивым, агрессивным, неуравновешенным – взять хотя бы его знаменитые вспышки гнева, – но при этом человеком решительным, настоящим бойцом: он работал как зверь и ставил свою карьеру превыше всего. Некоторым утешением ему служило то, что теперь, когда Клер ушла, он мог всецело посвятить себя работе.

Несмотря на вполне приличные рейтинги, он, достигнув определенного возраста, попал в зону турбулентности, и ему пришлось отчаянно цепляться за свое вожделенное кресло, которое могло в любой момент катапультироваться. Он часто оставался ночевать в своем офисе, где устроил себе небольшую квартиру со спальней, гардеробной и кабинетом, даже с маленькой гостиной и кухней. Накануне около десяти вечера к нему туда пришла Франсуаза в сопровождении большой собаки – ласкового и спокойного королевского пуделя, которого Жан подарил ей лет восемь назад и которого они назвали Клодом. Сейчас он слышал, как она одевается в соседней комнате, включив на полную громкость радио, транслирующее утреннюю передачу его молодого конкурента – Жан его терпеть не мог. Он крутил педали велотренажера, когда она ворвалась в комнату в темно-синей шелковой ночной рубашке, без макияжа. В этой красивой женщине с коротко подстриженными светлыми волосами и стремительной походкой с первого взгляда можно было угадать необычайно острый ум.

– Мне пора, – сказала она, складывая вещи.

Пес ждал рядом, не отходя от нее ни на шаг.

Летучка начиналась в 7:30, а она всегда приезжала в газету к половине седьмого. Он являлся на ежедневные интервью в эфире только к восьми.

Жан слез с велотренажера, вытер лицо белым полотенцем с вышитыми на нем его инициалами.

– Погоди, я налью тебе кофе.

Он потащил ее в маленькую кухню, собака пошла следом. Она стояла у столика-острова, пока он наливал обжигающий кофе в чашку с изображением Джорджа Буша – шутки ради он собрал целую коллекцию такой посуды.

– Мне правда надо идти, времени в обрез.

– Сядь. Временем нужно уметь пользоваться. У меня тоже сегодня утром интервью.

– Но ты еще вчера к нему подготовился. Я ведь тебя знаю, у тебя все под контролем.

– Посиди еще минутку.

При этих словах он легонько подтолкнул Франсуазу к высокому табурету, сжав в руке ее ладонь.

– В конце концов, ты такая же, как я, – насмешливо произнес он. – У тебя тоже все под контролем.

Он тоже сел, налил себе кофе.

– Я люблю свое дело, – произнесла она. – Журналистика – это часть меня.

– Я тоже ее люблю.

– Но ты не стремишься завоевать уважение коллег. Единственное, что тебя волнует, – это любовь публики. В этом-то и разница между нами.

– Понимаешь, когда тебя видят и любят миллионы, когда ты получаешь столько любви – это колоссальная ответственность.

– Когда тебя читают миллионы людей – это тоже колоссальная ответственность.

– Да, но читатели оценивают прежде всего твою работу. В моем случае все по-другому: они видят меня на экране, я неотъемлемая часть их повседневной картины мира, между нами возникает эмоциональная связь, я в какой-то степени член их семьи.

Он потянулся к ней, коснулся пальцами щеки. Кожа у нее была вялая, расчерченная морщинками; она, конечно, ухаживала за собой, но противилась всеобщей мании омоложения и не подвергала свое лицо переделкам.

– Ты придешь сегодня вечером? Прошу тебя…

Жан попытался погладить ее, но она резко отпрянула:

– Чтобы полюбоваться, как ты будешь под гром аплодисментов получать свою медаль? Тебе давно пора было усвоить, что я равнодушна к побрякушкам.

– Да, ты неподкупная, у тебя чистые руки, – заметил он, потом прибавил: – Если ты не придешь, это потеряет для меня смысл… Мой сын там будет. Он проделал такой далекий путь ради меня.

Франсуаза встала:

– У меня нет ни малейшего желания слушать, как ты поешь дифирамбы своей жене, без которой ты никогда бы всего этого не достиг, и видеть, как на глазах у всей парижской элиты она с волнением принимает из рук президента букет роз.

Это была правда: Клер пообещала ему, что приедет, чтобы он не чувствовал себя униженным.

– Мой брак – всего лишь витрина для публики, и ничего больше, тебе это известно.

– И ты ее никогда не разобьешь.

Жан на миг заколебался. Он мог бы сообщить Франсуазе, что Клер его бросила. Что она уже три месяца живет с другим мужчиной, евреем. Но тогда пришлось бы признаться ей, что он надеется на возвращение жены.

– Я не хочу причинять боль сыну. Он переживает не самый простой период в жизни и очень уязвим. – Он тоже поднялся из-за стола, подошел к ней и нежно поцеловал. – Я тебя люблю.

Он легонько прижал ее к себе.

– Сегодня после эфира на радио у меня встреча с Балларом, программным директором, – сказал Жан, когда Франсуаза направилась в спальню.

Он пошел следом за ней, и в этой физической потребности быть рядом чувствовалась их глубокая внутренняя связь.

– Все будет хорошо.

– Он пытается выбить почву у меня из-под ног, терпеть меня не может.

Они вместе вошли в спальню, собака трусила за ними по пятам. Жан, присев на край кровати, наблюдал, как Франсуаза изящным движением снимает ночную рубашку, надевает черные брюки и ярко-синий свитер.

– Как такой сложно устроенный человек, как ты, может делить все на черное и белое? Твой мир состоит из тех, кто тебя любит, и тех, кто не любит.

– Если ты не любишь мою программу, значит, не любишь меня, это же очевидно. А наш новый программный директор меня явно не любит. Считает слишком старым – такова горькая правда. Думает: хоть он и старик, а вцепился и держится за эфир мертвой хваткой, пытается все контролировать. Вообрази, какая жестокость!

Она усмехнулась:

– В свете нынешних событий я дала бы жестокости другое определение.

– Ты никогда не принимала всерьез то, что я делаю. А мне становилось все труднее и труднее. Кто нынче мелькает на обложках журналов? Молоденькие смазливые ведущие… Нужно все держать под контролем… Всегда… Этот мир просто ужасен, тебе этого не понять.

Франсуаза недоверчиво сморщилась.

– Нет, вполне понимаю. В какой-то степени журналистика – это умение регулировать давление. Давление тех, кто жалуется на статьи и репортажи, которые их не устраивают, кто, подвергшись малейшей критике, считает себя оболганным, политиков и их подручных с их «телефонным правом», оскорбительных писем читателей, грозящих отказаться от подписки, заартачившихся журналистов, женоненавистников, не желающих работать под началом женщины, а также всех тех, кто рвется занять мое место, – поверь, таких более чем достаточно… Я уж не говорю о жестокости соцсетей… Сегодня приличный журналист должен иметь не меньше двадцати тысяч подписчиков в твиттере, а это значит, что нужно проводить там по меньшей мере полдня; мне лично это кажется пустой тратой времени. В глазах молодежи я воплощение допотопной журналистики, они не читали ни одного из моих репортажей, а сама я для них нечто вроде ископаемого. После пятидесяти женщины становятся невидимками, это правда, и я по этому поводу совсем не горюю.

– Как ты можешь быть такой пессимисткой?

– Я просто реалистка. Однажды ты бросишь меня ради другой женщины, она будет гораздо моложе, и ты на ней женишься.

– Я никогда, никогда тебя не брошу, слышишь?

Она не слушала его, продолжая развивать свою мысль:

– В определенный момент так и должно случиться. И в личной жизни, и в профессиональной нужно уметь уйти.

– С чего это я должен уходить из эфира? – поинтересовался он, по привычке все переводя на себя. – В год кампании по выборам президента? Я никогда еще не был так хорош, как сейчас, так боевит, так свободен.

Она улыбнулась:

– Свободен? Ты уверен? При любых переменах в обществе, при каждых очередных выборах ты изо всех сил стараешься понравиться правительству, пришедшему к власти.

Он поморщился:

– Разве кто-нибудь может похвастать тем, что абсолютно независим? Да, это правда: радио и телевидение зависят от политической власти, и иногда соотношение сил приходит к равновесию посредством сговора… К тому же не тебе читать мне мораль… Кто акционеры твоей газеты? Парочка крупных шишек, близких к президенту…

– И что с того? Они не вмешиваются в содержание наших материалов! Ты что думаешь? Что четыре сотни журналистов, которые работают в редакции, можно заставить ходить на задних лапках?

Он молчал. Она на мгновение отвернулась, потом холодно проговорила:

– В завтрашнем номере моей газеты выйдет интервью твоей жены. Шеф-редактор предложил опубликовать анонс на первой странице, под фотографиями и статьей, посвященной событиям в Кёльне.

Несколькими днями ранее, в ночь с 31 декабря 2015-го на 1 января 2016 года, сотни немок обратились в полицию с жалобами: они утверждали, что в новогоднюю ночь подверглись сексуальным домогательствам и насилию на центральной площади Кёльна; по предварительным оценкам, число правонарушителей составило полторы тысячи. Некоторых злодеев задержали, в большинстве своем они оказались выходцами из Северной Африки, и эта драматическая новость вызвала залп критики, направленной против политики Ангелы Меркель, ведь именно она позволила въехать в страну неограниченному числу мигрантов, в частности из Сирии. Клер Фарель с ходу отмежевалась от крайне левых представительниц интеллектуальной и политической элиты, выражавших опасение, что общество «скатится до проявлений расизма, вместо того чтобы осудить акты насилия». Бургомистр Кёльна Генриетта Рекер, боясь, что всех без разбора мигрантов будут считать преступниками, и предостерегая от этого соотечественников, все же посоветовала женщинам «держаться на расстоянии от мужчин». Именно эта рекомендация – «держаться на расстоянии от мужчин» – легла в основу выступления Клер. В беседе она сказала, что не хотела бы «жить в обществе, где женщинам, чтобы чувствовать себя спокойно, следует обходить мужчин как можно дальше». Она отметила странный перекос в суждениях некоторых феминисток, которые предпочитают в первую очередь защищать мигрантов, а не пострадавших женщин. Она назвала замалчивание проблемы «преступным». Призвав не валить все в одну кучу, Клер тем не менее заявила, что не собирается закрывать глаза на «предосудительные действия, совершенные этими людьми на территории Германии. Лучше всем помалкивать, иначе крайне правые начнут набирать очки. Какой отвратительный приказ получили эти женщины! «Молчите, ведь если вы заговорите, то сыграете на руку фашистам». Это ошибка, а для феминистского движения – позор. Мы осуждаем преступников не за то, кто они такие, а за то, что они совершили. Женщины, подвергшиеся насилию, должны быть выслушаны и услышаны, а их обидчики, кем бы они ни были, – наказаны».

– Это интервью мне не понравилось, – продолжала Франсуаза, – я его раскритиковала на планерке. Она клеймит иностранцев, в особенности мусульман, не только в Германии, но и у нас во Франции.

– А я и забыл, что влюбился в исламистку левацкого толка, – пошутил Жан.

– Вот только не надо разводить идеологию, по крайней мере не со мной.

Клод принялся лаять и носиться вокруг них.

– Ладно, мне пора идти. Это бесконечный пустой разговор.

– Наоборот, об этом надо говорить и спорить. Мой гость в сегодняшней передаче – министр внутренних дел. Моя команда как раз подготовила репортаж о том, как власти Кёльна стараются замять дело. Это позволит перейти к разговору о роли ислама в Европе.

– Роль ислама… Тебе еще не надоело пичкать нас этим дежурным блюдом? К тому же приобретешь себе новых друзей. Малейший промах – и канал постарается от тебя избавиться.

– Многие зарятся на мое место.

– Да, я знаю.

– Больше, чем ты можешь себе представить…

– На что еще ты готов, чтобы сохранить свою программу?

Он расхохотался:

– На все.

3

Во время организованной Адамом Визманом литературной конференции в еврейской школе, где он преподавал французский язык, Клер прочла отрывок из своей книги, а затем из эссе Симоны де Бовуар «Второй пол». Адам за полгода отправил ей несколько писем, уговаривая к ним приехать. Он понял, что Клер смущает конфессионально ориентированный характер их учебного заведения; он настаивал, аргументируя свою просьбу тем, что хочет познакомить учеников с самыми значительными феминистскими произведениями, в особенности работами Симоны де Бовуар, которым Клер посвятила свою книгу. Перед конференцией Адам велел ученикам ее прочесть, и Клер ответила на все вопросы старшеклассников, а на следующий день его вызвали к начальству: две ученицы сообщили дома, что слова писательницы о месте женщины и роли супружества «прямо противоположны тому, чему учит Тора». Директор сказал, что родители «глубоко потрясены». В особенности их поразило одно высказывание: «Трагедия брака состоит не в том, что он не гарантирует женщине обещанного счастья – счастье невозможно гарантировать, а в том, что он ее калечит – обрекает на однообразие и рутину»[5]. В консервативной еврейской среде брак по-прежнему воспринимался как важнейшее событие, имеющее высокий сакральный смысл; повседневная жизнь семьи регулировалась религиозными предписаниями, роли были четко распределены; большинство родителей проявили широту взглядов, но некоторые принялись осаждать директора, выражая опасение, как бы «эта женщина не оказала дурного влияния на их дочерей». Они написали петицию, и Адам получил предупреждение. Итак, их с Клер отношения начались под недобрым знаком. Они принадлежали к совершенно разным мирам. Адам Визман родился и вырос в 20-м округе Парижа, в одной из тех любящих и заботливых еврейских семей, где родители считали, что главный смысл их существования – дать своим отпрыскам образование и воспитать их, как говорили они с гордостью, сообразно с «еврейскими ценностями». Родители Адама, уроженцы Северной Африки, приехали во Францию в начале шестидесятых, мечтая, что их дети добьются успеха, на который они сами, вынужденные переселенцы, рассчитывать не могли: отец-бухгалтер и мать – сотрудница детской социальной службы, приверженцы традиций иудаизма, дома соблюдали религиозные обычаи, а за его стенами придерживались светских правил. После магистратуры по современной словесности в Сорбонне Адам получил преподавательскую должность в Тулузе и встретил там девушку, спустя полгода ставшую его женой, – Валери Берда, зубного техника-протезиста. Маленькая брюнетка в очках, с зеленовато-карими глазами и белой кожей, крепенькая, улыбчивая, она стала идеальной партнершей – жизнерадостной, любящей, понимающей. У них родились две дочери, и по настоянию Валери они отдали их в еврейскую школу – ту самую, что спустя несколько лет, 19 марта 2012 года, подверглась нападению радикальных исламистов, когда от рук террористов погибли трое детей и отец одного из учеников. Франция, 2012 год, мужчина запросто заходит в школу, убивает детей только за то, что они евреи, и снимает расправу на экшн-камеру GoPro, закрепленную на груди. Окаменевшая от ужаса Франция наблюдала, как под новой личиной возрождается древнее варварство, которое она считала давно изжитым, и безуспешно пыталась разобраться в том, что за жуткий механизм породил этот сдвиг. Адам с женой с того дня перестали пускать девочек в школу, а вскоре, как и многие их соплеменники, потрясенные трагедией, решились на отъезд из Франции. Все их тогдашние разговоры сводились к одному мрачному выводу: отныне евреи в Европе не могут больше закрывать глаза на антисемитизм, ставший смертельно опасным. Они могли бы остаться еще на несколько лет, потянуть время, соблюдая осторожность и делая вид, будто ничего не случилось, но рано или поздно они сами или их дети, устав терпеть эту неприемлемую ситуацию во имя общественного спокойствия, были бы вынуждены уехать, чтобы уберечься от опасности и, по логике вещей, из страха перед постепенным исчезновением. «Исчезание» Жоржа Перека было настольной книгой Адама. Он рассказывал Клер, что согласно иудейским представлениям мир был сотворен с помощью букв. Изъятие хотя бы одной буквы из изначального текста Библии может изменить весь его смысл. Адам был убежден, что непростая задача, поставленная перед собой Переком – создать текст, не используя букву е[6], — невольно намекает на возможность исчезновения евреев, а это предчувствие не покидает их никогда. «Жить счастливо, как еврей во Франции» – он хорошо помнил эту старую поговорку, но в марте 2012 года, в тот день, когда в школу, где учились его девочки, пришел террорист, чтобы их убить, Адам решил, что все кончено. Они поспешно отбыли в Израиль и осели в городе Раанане с населением восемьдесят тысяч человек, к северо-востоку от Тель-Авива, где жили многочисленные эмигрантские сообщества, в том числе уроженцы Франции – за три года туда эмигрировали примерно двадцать тысяч французских евреев, – полгода снимали там квартиру, но попытка оказалась неудачной. Адам испытывал глубокую привязанность к этой земле, но внезапно понял, что сможет прижиться здесь только ценой потери себя, а к этому он не был готов. Не был готов выносить агрессивное напряжение, наполнявшее повседневную жизнь этой страны, не был готов жить среди евреев, таких же, как он, поскольку на родине, во Франции, привык к одиночеству, свойственному представителю меньшинства. Ему было не по себе в атмосфере постоянного тесного общения, и хотя всякий раз, путешествуя за границей, Адам удивлялся чувству родства и теплоты, возникавшему при встрече с другим евреем, здесь, в Израиле, он ни с кем так и не сблизился. Его мучило и кое-что еще, о чем он не решался ни с кем говорить, – отсутствие политического сознания у тех, с кем он уехал из Франции примерно одновременно и по одним и тем же причинам: палестино-израильский конфликт превратился в отрицаемую всеми абстрактную реальность, неизбежность, из которой никто не пытался найти выход; каждый заботился только о личном спокойствии и безопасности, ради них смирившись с моральным поражением, хотя гуманистический иудаизм[7], к коему склонялся Адам, должен был бы от этого уберечь. Итак, признав, что у них ничего не вышло, страдающие и сломленные, они вернулись во Францию. Сразу по возвращении Адам получил должность преподавателя французского языка в еврейской школе. Он жил вместе с семьей в замкнутом мире общины, и его жена постепенно сделалась истово верующей. Начала с того, что сменила имя: не пожелала больше быть Валери и потребовала, чтобы ее звали Сарой. Отвергла брюки и облачилась в длинные, до полу, юбки; вместо облегающих маек с вырезом стала носить просторные свитера с длинными рукавами, заявила Адаму, что не может больше ходить с непокрытой головой, появлялась теперь только в платке и стала строже соблюдать все пищевые запреты, шабат и «законы супружеской чистоты» – жесткие правила, согласно которым женщине возбранялось вступать в половой контакт с мужем с первого по двенадцатый день месячного цикла, после которого ей следовало ночью совершить ритуальное омовение водой из источника, дабы очиститься. В эти дни они не спали вместе, жена устраивалась на полу, на разложенном рядом с кроватью матрасе, несмотря на протесты Адама: ему невыносимо было видеть, как жена спит практически на земле, и в один прекрасный день он осознал, что больше не испытывает желания, не смотрит в будущее и все это ему опостылело. Почти двадцать лет он оставался верен этой женщине, она поддерживала его словно капитана корабля, а сама заботилась о воспитании их детей и была одной из тех достойных женщин, которых восхваляет иудаизм, и он восхищался ею и каждый вечер накануне субботы пел по ее просьбе гимн «Добродетельная жена», однако когда ему исполнилось сорок два и его уже не покидало ощущение, что он живет с абсолютно чужим человеком, он встретил Клер, вспыхнул от любви и непреодолимого желания, и его жизнь превратилась в борьбу за то, «чтобы не бросить все и не сбежать».

Неожиданно оказавшись в мощном поле взаимного притяжения, Адам и Клер больше не расставались, хотя в момент встречи ни он, ни она не искали приключений; ни у нее, ни у него не было ни малейшего искушения испытывать на прочность свой брак, оба умело изображали семейное счастье. Их ставили в пример. Как образцы постоянства. Необходимое притворство в обществе, где демонстрация мнимого благополучия служит барометром жизненного успеха. Но было и кое-что еще – идентитарный барьер, именуемый Адамом «грузом иудейства»: целый год он мешал ему сделать окончательный выбор и изменить свою жизнь. Спустя два месяца после начала их отношений Адам признался Клер, что не может ничего ей обещать, потому что не готов разрушить семейный очаг – очаг еврейский со всеми вытекающими из этого определения обязательствами и моральным долгом, религиозными предписаниями и болезненным ощущением исключительности, – не решается покинуть дом, где поселил свою семью, развязать конфликт, за которым последуют развод и невозможность каждый день видеть дочерей. Ему необходимо было чувствовать себя защищенным, а Клер не могла ему это обеспечить. Так что целый год их любовь существовала параллельно с остальной жизнью: если получалось, они проводили день вместе, занимаясь любовью, а когда возвращались каждый к себе домой, всякий раз испытывали одинаковое чувство вины, одинаковое стремление к воздержанию и покою. Адаму приходилось отвечать на напряженные расспросы жены: «У тебя был удачный день? Как дела на работе? Все хорошо?» Но что он мог ей ответить? Что посвятил этот день оргазму? Только теперь, перевалив за сорок, он обнаружил, что это слово может таить в себе разрушительное начало. Секс, единственная жизненно необходимая разрядка, чтобы окончательно не поддаться апатии, которая столько лет им владела. До сих пор он воспринимал секс только через призму безмятежного супружества, как приятное занятие, простое и упорядоченное, и со временем понял, что может легко от него отказаться, ибо оно сильно напоминало гигиенические процедуры, не вызывавшие особого желания их повторять, а теперь неожиданно изведал самые сильные и самые пагубные свойства любовной страсти – неудержимый натиск и смятение, радость и душевный разлад, беспомощность, полное внутреннее опустошение, – и каждый раз, когда он возвращался к семье, утомленный этой связью, требовавшей энергии и силы, он внушал себе, что у него никогда не хватит мужества променять жизнь, фундамент которой он так прилежно строил, на отношения, основанные на тайной переписке преимущественно эротического свойства, не прошедшие проверку реальностью, опытом повседневного совместного существования – словом, обычной жизнью. Встречаясь с Клер, Адам видел степень своей несвободы – расплаты за супружескую воздержанность. С Клер он изменил образ мыслей, с ней он наконец придет к согласию с самим собой. Да, но будет изгнан из своей среды. Пария. Нечестивый еврей, покинувший свой очаг. Снедаемый стыдом. К этому он не был готов, а потому месяц за месяцем не решался давать никаких обещаний. Его воспитывали ревностным защитником еврейской избранности. Сколько раз подростком он слышал эти слова? Ты ЕВРЕЙ, а значит, у тебя есть ОБЯЗАННОСТИ, ты частица своего НАРОДА и должен обеспечить его ВЫЖИВАНИЕ.

Такова она и была, история преемственности и выживания его народа во враждебной среде, – история, дополненная недавними событиями. Он перенес новую душевную травму в январе 2015 года, когда произошло нападение на редакцию «Шарли Эбдо», затем на магазин кошерных продуктов у Порт-де-Венсен, где погибли еще и двое полицейских. Три дня после случившегося он не мог работать и сидел дома с женой и дочками, заперев дверь и закрыв ставни. Их семейная трагедия, общая судьба и зыбкое будущее связывали их крепче, чем любовь. В начале их отношений с Клер, когда, открыв для себя секс, Адам не мог уже думать ни о чем другом, он несколько раз порывался собрать чемодан и уйти, однако ему понадобился целый год, чтобы набраться смелости и объявить жене и детям, что уходит, свыкнуться с мыслью о том, что нужно организовать религиозный развод – жене он понадобится, если она захочет снова устроить свою жизнь, – и в присутствии судьи-даяна отречься от женщины, подарившей ему двух любимых дочерей, поддерживавшей все его профессиональные начинания, неизменно ободрявшей его, когда он терпел неудачи и сомневался в себе, отречься от женщины, пережившей вместе с ним настоящий кошмар, и произнести слова, за которые потом будет всю жизнь корить себя: «Я тебя оставляю, я тебя покидаю, я тебя отвергаю».

Его приводила в ужас мысль о том, чтобы поселить своих дочерей, воспитанных в строгих правилах иудаизма – а младшая и вовсе в религиозном рвении пошла по стопам матери, – под одной крышей с Клер, современной женщиной, получившей светское воспитание, атеисткой, воспринимавшей смешанный брак как проявление свободы выбора и источник блага. Он боялся сделать еще более уязвимой старшую дочь Милу, которой пришлось второй год учиться в выпускном классе и, казалось, не суждено было выйти из внутреннего кризиса, постигшего ее во время теракта трехлетней давности. С тех пор она оставалась легкоранимой, часто ходила к психотерапевту, ее одолевали мрачные мысли и каждую ночь мучили кошмары, которые всегда заканчивались автоматными очередями, и утром она просыпалась вся в слезах; потому-то Адам месяц за месяцем склонялся к тому, чтобы оставить все как есть. Клер же стремилась к ясности и определенности в их отношениях, приносивших ей больше страданий, чем ему. Месяц за месяцем они только и делали, что пытались порвать и снова воссоединялись, сознавая, что их взаимное притяжение, интеллектуальное и сексуальное, их необыкновенная любовь – это не просто случайный эпизод, такое бывает лишь раз в жизни. В конце концов она оставила его в покое, заставив себя поверить, что все его жалобы, которые она долгое время считала смехотворными, связаны с кризисом среднего возраста, с потребностью в самоутверждении, с внутренним выгоранием, характерным для тех, кому после сорока выпало пережить если не новую любовь, то по меньшей мере сексуальную страсть, прежде чем начнется упадок. А потом как-то утром Адам объявил Клер, что сделал выбор: он разводится.

Перед тем как заговорить о разводе, Адам несколько дней пытался представить себе реакцию жены, когда он сообщит ей, что покидает семейное гнездо, потому что любит другую женщину. Воображал, как она расплачется, станет бросаться предметами, возможно, оскорблять его, угрожать, что разрушит его жизнь, не позволит видеться с дочерьми, ждал, что она обратится к посредникам, чтобы помирить ее с мужем и образумить его, – к раввину, друзьям, знакомым, родственникам, членам их религиозной общины, но ни на секунду не мог предположить, что она будет его игнорировать. Она не желала разговаривать с ним, смотреть на него, как будто он сделался прозрачным, нечистым; он видел, как она бродит из комнаты в комнату, бросив все свои дела, не выказывая никаких эмоций; она дала ему понять, что он больше для нее не существует; он может размахивать руками, говорить, есть, перемещаться по дому – он для нее умер. На следующий день она сообщила директору школы, где преподавал Адам, что муж бросил ее «ради гойки, с которой долгое время состоял во внебрачной связи». Адама уволили. Он набил вещами чемодан и уехал к Клер, в номер парижского отеля. Спустя несколько дней они сняли меблированную квартиру в 13-м округе и поселились там.

4

Александр не выказал ни малейшего волнения, узнав, что его родители расстались. Мать сообщила ему об этом по телефону осенью 2015-го, а он только поинтересовался в ответ: «У кого я буду жить, когда приеду в Париж?» Она сказала, что у отца, потому что это его дом, а квартира, которую она снимает со своим новым спутником, слишком мала. Александр сердился на мать за то, что она струсила, переехала втихомолку, в его отсутствие, чтобы не пришлось оправдываться, – так он подумал, узнав о расставании родителей по телефону, находясь в нескольких тысячах километров от них, но в первый приезд в Париж, во время каникул на День благодарения, вел себя так, как хотела мать, играя роль чуткого и покладистого сына, притом что сам хотел только одного – послать всех к черту. Александр не решился сказать матери, что он думает об Адаме Визмане и его дочерях, зато поделился этим с отцом, так как чувствовал, что найдет в нем благодарного, жадного слушателя, незаменимого союзника, которому приятно будет узнать, что у нового избранника Клер лысина, а его дочки – «две маленькие закомплексованные еврейки, с которыми совершенно не о чем говорить и которые, перед тем как положить что-нибудь в рот, бормочут молитву». Когда они познакомились, Адам расспросил его про учебу и показал фотографии дочек, Ноа и Милы, не дожидаясь, пока они сами появятся в кошерном ресторане, где они договорились встретиться. Мила, тоненькая, среднего роста брюнетка с белоснежной кожей, как рассказывала Александру Клер, три с половиной года назад чудом уцелела во время теракта в своей школе и с тех пор не могла избавиться от болезненного страха и тревожного расстройства; ей явно стоило немалого труда совладать с собой. У младшей, Ноа, были рыжевато-каштановые волосы, она носила длинную просторную одежду, скрывавшую фигуру. Обменявшись несколькими фразами, они поняли, что у них нет ничего общего. Вот и все. В этот приезд Александр не планировал с ними встречаться и предпочел остаться у отца, в квартире на авеню Жоржа Манделя, где расположился в полном одиночестве, так как Жан ночевал на работе. У Александра всегда были своеобразные отношения с родителями: искренняя привязанность с примесью недоверия. Он знал, что они им восхищаются, но они никогда – или почти никогда – не проявляли к нему нежности: у них в доме не принято было обниматься и целоваться. Теперь он прочно стоял на ногах и готовился к собеседованию в компании Google, где намеревался получить работу: много званых, а мало избранных[8], и ему надо быть среди них.

Высокий результат – жизнь Александра давно уже сводилась к этой формуле. Он был первым в дошкольном классе, и в дальнейшем учителя выделяли его из остальных; в три года он умел читать, писать и считать. Он окончил знаменитый парижский лицей, где каждый год получал награды, был принят на самые престижные подготовительные курсы и в девятнадцать лет поступил в Политехническую школу с третьим результатом на экзаменах, а венцом его безупречной студенческой карьеры стал Стэнфорд, второе высшее учебное заведение в мировом рейтинге: там, в Калифорнии, он и жил последние полгода; годовое обучение, конечно, обходилось в шестьдесят тысяч евро, зато он получал самое лучшее образование. Так выглядела светлая его сторона, видимая всем. А с темной, никому не видимой стороны он был впечатлительным, замкнутым, стеснительным ребенком. Когда Александр учился на подготовительных курсах, его не покидало ощущение, что впереди – непреодолимые трудности и полный провал, а спустя несколько недель после поступления в Политехническую школу у него случился приступ депрессии. Он возненавидел занятия по военной подготовке, обязательные в первый месяц учебы, проклинал жесткие ограничения, непривычную грубость, суровую дисциплину, диктаторские правила и тренировки, происходившие каждый день в лагере Ла Куртин, под командованием старшекурсников, мерзких типов, которых он презирал. Ему пришлось забыть об умственном труде, к которому он привык за два года интенсивной учебы на курсах, и стать просто подвижным телом, напряженным, измученным постоянными нагрузками, и к концу третьей недели он совершил попытку самоубийства. Попал в больницу в состоянии крайнего нервного истощения, зато вышел оттуда, четко сознавая, что об этом никто не должен узнать, с репутацией не шутят – работодатели уже разыскивали через LinkedIn будущих успешных предпринимателей. В это время родители постоянно были рядом и окружали его заботой, порой чрезмерной. Менее чем за два года трое студентов Высших школ[9] покончили с собой. Неуверенность в будущем, чрезмерное давление – самоубийство стало одним из величайших табу в престижных учебных заведениях, готовивших элиту нации, все здесь было устроено таким образом, чтобы исключить подобные попытки. К примеру, в аналогичных американских учебных заведениях специально держали белых польских овчарок, необычайно ласковых и дружелюбных, чтобы студенты получали от них любовь и утешение.

После месяца, проведенного в военных лагерях, Александр поехал на полугодовую стажировку в интернат на юге Франции, куда государство отправляло учиться способных подростков из неблагополучных семей. Александр проходил с ними интенсивный курс математики. Он нарочно выбрал эту стажировку, ибо не сомневался, что его интерес к социальной работе будет высоко оценен будущими нанимателями, особенно в Соединенных Штатах: там по-прежнему приветствовалось всяческое поощрение мультикультурности; на самом деле его мало волновали проблемы равноправия и многообразия культур, его вселенная ограничивалась несколькими округами Парижа и двумя регионами Франции, но вопреки ожиданию ему настолько понравился этот эксперимент, что он даже сохранил контакты нескольких учеников, с которыми тогда занимался. В прошлый свой приезд во Францию он встречался с ними, помогал довести до совершенства их резюме и написать сопроводительные письма к пакетам с документами для поступления в известные международные университеты. Многим абитуриентам приходилось платить за такие услуги или обращаться за помощью к родителям. А остальным что делать? Тем, чьи родители бедны или недостаточно образованны? Резюме – это вся твоя жизнь. Александр поддерживал свое резюме в такой же безупречной форме, как спортсмены – свое тело. А теперь упражнялся, готовясь к устным собеседованиям на английском языке, на котором стал свободно говорить еще подростком: языковая практика с трех лет, занятия с преподавателем, регулярные поездки в Англию и США, в летние лагеря в Оксфорде и Гарварде по шесть тысяч долларов за две недели – нужно отлично знать английский, а лучше сразу несколько иностранных языков, если хочешь сделать карьеру за границей. Он скачал стандартный вопросник на свой компьютер и включил первый вопрос:

– Как вы считаете, какие у вас недостатки? – прозвучал голос робота.

Александр, не задумываясь, ответил на безупречном английском, ровно и непринужденно:

– Думаю, хорошо зная свои недостатки, можно превратить их в достоинства. Я человек беспокойный, мне все время хочется забежать вперед и все предусмотреть, но в предпринимательской деятельности это скорее козырь.

Следующий вопрос:

– Как бы вас описали ваши знакомые?

– Вероятно, они сказали бы, что я перфекционист, даже слишком. Надеюсь, отметили бы, что во мне очень сильно чувство коллективизма, я предан друзьям и на меня можно положиться в любых обстоятельствах. Думаю, они также сказали бы, что я честолюбив и гибок, умею приспосабливаться к возникающей ситуации, что для меня важны этические принципы. В бизнесе нередко приходится сталкиваться с предприятиями, цели и род деятельности которых имеют мало общего с моралью, и для меня неприемлема работа в подобных фирмах, поскольку, как и большинство студентов, с кем вместе мне довелось в этом году учиться в Стэнфорде, я хочу обрести смысл жизни и нести в мир позитивные ценности.

– Каковы главные черты характера выдающегося лидера?

– Выдающийся лидер должен управлять командой, оказывать доверие своим подчиненным, опираясь на личные качества каждого, в частности, делегировать им определенные полномочия, оценивать их по достоинству, побуждая принимать активное участие в жизни предприятия.

– Вы когда-нибудь в жизни подвергались опасности?

Никакая особенная опасность ему никогда не угрожала. Он просто учился, и все. Впрочем, он вспомнил об одном своем спортивном достижении: в пятнадцать лет он вместе с родителями, дядей Лео и проводником совершал восхождение на Эгюий-дю-Миди в Западных Альпах. Рассказал об этом и добавил, что спорт – одно из самых больших увлечений в его жизни, например, бег по пересеченной местности, особенно в горах.

– Как вы провели два предыдущих лета?

– Я читал интенсивный курс математики для учеников из социально неблагополучных слоев, также участвовал в трейл-марафоне Mandela Day[10] в Имбали, в Южной Африке.

– Свидетелем какого исторического события вы хотели бы быть?

– Не знаю, можно ли считать это историческим событием, но я с удовольствием оказался бы в том автобусе, где первого декабря тысяча девятьсот пятьдесят пятого года Роза Паркс отказалась уступить место белому пассажиру. Год спустя Верховный суд Соединенных Штатов признал антиконституционными сегрегационные правила проезда в автобусах: Роза Паркс тогда боролась за это бок о бок с Мартином Лютером Кингом.

– Каким достижением вы больше всего гордитесь?

– Я больше всего горжусь тем, что благодаря моей матери был воспитан в духе феминизма. Я абсолютно убежден в том, что мужчины и женщины равны. Мне нередко приходилось замечать, как моя мать страдает от несправедливого к ней отношения, слышать сексистские комментарии в ее адрес, она откровенно рассказывала нам о том, что некоторые собратья по профессии пренебрежительно отзываются о ее работе; это причиняло ей боль, но она боролась, не желая играть роль жертвы, а потому я особенно горжусь тем, что за лето прочитал антологию великих произведений феминистской литературы двадцатого века.

Он замер. Сам себе показался слащавым, поверхностным, многословным. Тем более что терпеть не мог сентиментальность. Он перешел к следующему вопросу.

– Расскажите о вашей самой большой неудаче.

Все соискатели боялись этого вопроса. Нужно было показать себя человеком способным, обладающим интуицией, везучим, нацеленным на успех, но в то же время подчеркнуть свое умение подниматься после падения. Тот, кто уверяет, будто никогда не терпел неудач, кажется подозрительным, однако никому не хочется выставлять себя жалким лузером.

– Когда мне было восемнадцать, я написал сборник рассказов. Мне всегда нравилось писать, я с самого детства много читаю. Я отправил свое сочинение в три десятка издательств, строго анонимно, чтобы на это никак не повлияла моя мать, известная писательница. Хотел, чтобы оценивали только мои тексты. И получил только отрицательные отзывы. Вот тут я и ощутил полный провал. Три года спустя я написал отдельный рассказ и как следует поработал над ним, послал на конкурс, организованный одним студенческим журналом, и занял второе место.

Он слишком много говорит о матери. Сложится впечатление, что он подвержен влиянию, несамостоятелен, что он маменькин сынок. Телефон завибрировал, на его адрес на LinkedIn пришло письмо, и он сразу же его открыл:

Привет, Александр. Меня зовут Кевин, я координатор банка спермы в Калифорнии, работаю с донорами. Пишу тебе, потому что прочел в твоем профиле, что ты студент Стэнфордского университета, поэтому мы считаем, что ты идеальный кандидат. Если тебе или кому-то из твоих товарищей это интересно, вы можете узнать все детали, технические, финансовые и юридические, пройдя по этой ссылке.

Он кликнул на ссылку: пять тысяч долларов в месяц за несколько капель его спермы – идея не лишена привлекательности. Он открыл профили, заказчики могли выбрать донора, его внешность, социальное положение, этническую принадлежность, вероисповедание, образовательный уровень. Ирония судьбы: люди готовы заплатить целое состояние, чтобы он стал отцом их ребенка, в то время как женщина, которую он любит, полгода назад сделала аборт. Весной 2015 года, когда он на третьем году обучения проходил стажировку в аппарате министерства экономики, у него завязался роман с молодой советницей министра, тридцатичетырехлетней Ясминой Вассер. Она окончила Институт политических наук и Национальную школу администрации, ее семья принадлежала к финансовой элите – тунисской по линии матери и французской по линии отца. Она с самого начала ничего ему не обещала, тем более что была старше его, собиралась делать политическую карьеру, а потому ей следовало оставаться безупречной, так что это было немыслимо. У них случился бурный роман, который закончился трагически: она обнаружила, что беременна. Избавилась от ребенка и бросила Александра.

Он открыл список тех, кто в последнее время просматривал его страничку в LinkedIn, и среди других увидел имя «Адам Визман». Когда Адам попросился к нему в друзья, Александр отклонил запрос. Если бы Адам работал в одной из тех организаций, куда стремился попасть Александр, наверное, он заставил бы себя добавить его в друзья, но чем ему мог быть полезен безработный преподаватель? Ничем. Он спит с его матерью, но это еще не значит, что он близкий человек. Он закрыл страничку и перешел к очередному вопросу: «Каким было ваше самое серьезное испытание?» В ответ Александр мог только солгать, потому что сказать правду – признаться, что он пытался покончить с собой, – значило отныне и навсегда выбыть из игры. Осмелился бы он поведать о том, как, узнав о болезни матери, впал в оцепенение от одного только предположения, что может ее потерять? Нет, ему не следует говорить о матери, тем более что он не смог бы без содрогания произнести слово «рак». Он часто перечитывал слова Стива Джобса из выступления перед студентами Стэнфорда в июне 2005 года, десять лет назад, когда он уже знал, что у него рак: «Смерть, наверное, самое лучшее изобретение Жизни. Она причина перемен. Она убирает старое, чтобы освободить дорогу новому. Сейчас новое – это вы, но в один не такой уж далекий день вы постепенно превратитесь в старое, и вас уберут […] Время ваше ограничено, так не растрачивайте его на то, чтобы жить чужой жизнью». Это, пожалуй, единственный урок, который он извлек из всех пережитых испытаний: все может рухнуть в любой момент.

5

С тех пор как Клер заболела, она каждый год проходила контрольное обследование – делала анализ крови, рентген, УЗИ, – и всегда это был крайне напряженный момент, вынуждавший ее прибегать к транквилизаторам; химические снадобья помогали ей отчасти усмирить страх перед до той минутой, когда она протягивала руку и медсестра брала у нее кровь, или когда, пропустив все положенные сроки, она наконец решалась войти в кабинет врача и сделать маммографию. Почти каждый день Клер боролась с приступами паники, возникавшими всякий раз, как ее посещала мысль о возможном рецидиве. Когда у нее обнаружили рак, ей было тридцать восемь. Ее прооперировали – удалили комок опухоли, предварительно определив его злокачественную природу, и вместе с ней сегмент груди, – потом, спустя несколько месяцев, прооперировали второй раз, чтобы восстановить вырезанную часть. Она прошла радио- и химиотерапию. На протяжении всего курса лечения она всегда держала при себе книгу Сьюзен Сонтаг «Болезнь как метафора», которую знаменитая американка написала после того, как перенесла рак груди: «Болезнь – сумеречная сторона жизни, тягостное гражданство. Каждый из родившихся имеет два паспорта – в царстве здоровых и царстве больных. Пусть мы и предпочитаем использовать первый, но рано или поздно каждый из нас, хоть на недолгий срок, вынужден причислить себя к гражданам этой другой страны»[11]. Клер перечитала эссе сразу после того, как сообщила Жану, что сходила на обследование, пересилив навязчивый, иррациональный страх перед болезнью. Всякий раз, как она об этом заговаривала, он резко менял тему, как будто одно лишь упоминание о раке могло оказать воздействие на его тело – тело здорового человека, – нанести ему ущерб. Адаму она сказала, что идет на необходимый медицинский осмотр, не уточняя какой: она пока находилась в той фазе любовного гипноза, когда запрещено марать чистую страсть печальными рассуждениями. Не успела она переступить порог клиники, как он отправил ей два сообщения, где напоминал, что думает о ней и любит ее.

Клер опоздала к назначенному часу и с преувеличенным раскаянием извинилась перед секретаршей, поскольку здесь соотношение сил менялось не в ее пользу: она чувствовала себя зависимой, переставала быть раскрепощенной, свободной, уверенной в себе женщиной и превращалась в пациентку – безвольную, испуганную, покорно ожидающую экзекуции. Она села в приемной, полистала журнал. Темноволосая женщина лет пятидесяти назвала ее имя и велела следовать за ней. Клер плотно прикрыла за собой дверь в маленькую комнатку, сняла свитер, потом лифчик: у нее было крепкое тело, сформированное ежедневными тренировками, которые она не пропускала ради удовольствия слышать от Адама, когда он видел ее обнаженной: «Ты такая красивая, ты так возбуждаешь меня», – потом вошла в рентгеновский кабинет. Положила на холодную металлическую подставку свою грудь, словно труп зверька, с которого заживо содрали шкуру. Рентгенолог плотно прижала Клер к аппарату: «Будет немного больно, нужно сдавить». Клер стало очень больно. Словно расплющили не только грудь, а все ее существо; никогда она так остро не осознавала свою уязвимость, как во время этих медицинских осмотров, когда ощущала себя во власти незнакомых людей, слепого случая. Рентгенолог вышла, чтобы сделать снимок. Клер услышала: «Не дышите!» – задержала дыхание и стала считать до десяти. «Дышите!» Женщина вошла, поправила в аппарате грудь Клер и попросила поднять руку. Мышцу Клер пронзила судорога. «Вдохните спокойно, вы слишком напряжены. Прямо как деревяшка. Мне нужно, чтобы вы расслабились», – приказала она, разминая руку Клер, умиравшей от страха. Страха перед неотвратимой жестокостью – ее никак не миновать, не усмирить, не улестить. Этот страх сметает все внутри, оставляя после себя пустыню, преддверие небытия. Она промолчит, стоически перенесет все неприятные ощущения. Исследование продолжалось несколько минут, потом Клер оделась и вернулась в приемную. Секретарь сказала, что врач скоро примет ее и сообщит результаты.

Она ждала больше двадцати минут, время от времени обмениваясь сообщениями с Адамом. Потом встала и спросила у секретарши: «Так долго – это значит, что все плохо?» Секретарша ответила, что нужно немного потерпеть, и настоятельно попросила вернуться на место. Клер была в смятении, и так повторялось каждый раз. К ней вышел врач, мужчина лет пятидесяти с роскошной седеющей шевелюрой, обладатель пятизвездочного рейтинга в Google, и знаком пригласил следовать за ним. Она вошла в маленькую комнатку, снова сняла свитер и бюстгальтер и легла на стол. Врач смазал ее груди прозрачной вязкой жидкостью, заскользил по ним головкой датчика и, не отрываясь от экрана, поинтересовался, пишет ли она сейчас. Она отвечала уклончиво, чувствуя, как каждый ее мускул сжимается от тревоги: да, она приступила к новому эссе. «Предыдущая ваша книга мне очень понравилась», – заметил доктор. Она беззвучно поблагодарила его. Едва сдержалась, чтобы не расплакаться.

– Слышал вас вчера по радио, когда говорили об изнасилованиях в Кёльне. Вы правы, нельзя мириться с тем, чтобы люди, приезжающие в нашу страну, навязывали нам свою культуру и свою религию, унижающую женщин. Эти типы, которые насилуют европейских женщин и считают это нормой, – просто мерзкие скоты. Вытворяют что хотят, оставаясь безнаказанными, а все их стараются оправдать, чтобы не быть обвиненными в расизме.

– Я такого не говорила, вы неправильно меня поняли. Я дала интервью, завтра оно появится в газете.

Ее ответ прозвучал довольно сухо. Публикация интервью вызывала у нее опасения. Ее реплики могли исказить, обкорнать, неверно истолковать; она боялась, что статья может оказать нежелательное воздействие на общественное мнение. Она не отводила взгляда от экрана, воображая, будто сумеет высмотреть опухоль в светившейся на нем белесоватой массе. Врач то и дело прижимал датчик к коже вокруг сосков, потом долго, целую вечность водил им по груди, прежде чем объявить ей, что все в норме. Она наконец смогла вздохнуть. Поблагодарила его, вышла из кабинета и включила телефон: от Адама пришло несколько сообщений, он спрашивал, как у нее дела. Пришло и две эсэмэски от Жана:

Не забудь о сегодняшней церемонии в Елисейском дворце. Я на тебя рассчитываю!

Если мне (еще) позволено, то попрошу: надень платье от Армани, которое я тебе подарил.

Она хотела было написать: «Да пошел ты!» Но документы о разводе пока не были оформлены, и она написала:

Приду, не волнуйся.

6

Всякий раз, когда Жан Фарель входил в здание телевизионного комплекса, грандиозное сооружение из стекла, возвышавшееся над Парижем, он чувствовал, как внутри у него возникает некое излучение, и не то чтобы само это место вызывало у него эйфорию – скорее знаки уважения, коими он мог наслаждаться, едва преодолев рамки безопасности: всеобщая почтительность с явным оттенком раболепства напоминала о его значимости. Да, он обладал властью и вот уже столько лет пользовался ею, как мог. Он постепенно установил некое равновесие, соблюдая два правила: «Все контролировать, ничего не пускать на самотек», и при этом заявлял публично: «Я никогда не пытался управлять своей жизнью, моя карьера – дело случая».

В тот день Фарель приехал на работу к двенадцати тридцати: у него была назначена встреча с Франсисом Балларом, новым программным директором. Секретарша попросила его подождать. В коридоре он встретил Патрика Лавалье, бывшего ведущего, звезду восьмидесятых. Тот отчаянно пытался вернуться в эфир. Фарелю не раз приходилось наблюдать, как закрывались программы, а их ведущие сразу же теряли свое положение. Он сталкивался с ними, когда они приходили плакаться к программному директору, предлагали ему «гениальные идеи» и, подкрепляя свои речи письмами, доказывали, что телезрители требуют их возвращения в эфир. Фарель попытался избежать встречи с Лавалье – не хотел, чтобы их видели вместе. Но Патрик направился прямиком к нему и протянул ему потную руку. Спросил Жана, есть ли он в осенней сетке, и, не дожидаясь ответа, сообщил, что у него самого есть два проекта программ, которые «взорвут прайм-тайм». Он притащился сюда, чтобы поговорить о них с Балларом. Фарель поздравил его, потом достал мобильный телефон, чтобы прочитать сообщения: Клер подтверждала, что придет на церемонию в Елисейский дворец.

– Я с удовольствием пообедал бы с тобой через недельку-другую, как в старые добрые времена, – пробормотал Лавалье довольно невнятно, и Фарель понял, что тот волнуется и, скорее всего, злоупотребляет транквилизаторами.

Пятнадцать лет назад они были близкими приятелями, и у них сложилась привычка обедать вместе каждую первую пятницу месяца.

– Надо будет поискать свободное место в расписании, – ледяным тоном ответил Фарель, набирая сообщение сыну:

Не забудь прийти на мое награждение сегодня в 18.00.

– Договоримся прямо сейчас? Как поступим?

– У меня с собой нет ежедневника. Моя секретарша с тобой свяжется.

Дверь в кабинет Баллара внезапно распахнулась. Фарель поднялся и убрал телефон в карман пиджака:

– До скорого.

Он шагнул навстречу Баллару, плотному мужчине лет под сорок, которого с трудом принимал всерьез, отчасти потому, что тот напоминал потешного мистера Бина, сыгранного в одноименном сериале актером Роуэном Аткинсоном. Фарель пожал Баллару руку и вошел в кабинет.

– Вы встретили Лавалье? – спросил Баллар.

– К несчастью, да.

– Готов на все, лишь бы вернуться в эфир. Не знаю, как от него отделаться. Караулит меня, проходу не дает.

Однажды, подумал Фарель, он будет так же говорить и обо мне.

– Так низко пасть, – продолжал Баллар, – это печально. Когда-то был звездой телеэкрана, а отныне всего лишь has-been[12]. Он красит волосы, чтобы выглядеть моложе, оттенок отдает фиолетовым, но никто не решается ему об этом сказать. Перед тем как прийти сюда, всякий раз посещает солярий – это так трогательно… Вы заметили, как он потолстел? Наверное, от транквилизаторов, от них полнеют, вы знаете?

– Не знаю. Я их не принимаю, – произнес Фарель с расстановкой, чтобы подчеркнуть свое презрение.

– Вам повезло.

Баллар пробежал взглядом по семейным фотографиям, которыми был заставлен весь его стол, и, вдохновившись, добавил:

– Надеюсь, у него есть семья. Это ведь самое главное, правда? Без крепкой семьи в этой профессии не выжить.

Фарель кивнул. Не мог же он напомнить Баллару о его развивавшемся у всех на виду романе с молоденькой двадцатичетырехлетней ведущей; заняв пост программного директора, он немедленно отдал ей одну из самых важных передач, выходивших в прайм-тайм.

– Как поживают ваши жена и сын? – не отставал Баллар.

Это было невыносимо. Что у него за мания – упорно расспрашивать о семье, притом что в данный момент их единственная цель – удержаться на посту, каждый на своем. Едва получив назначение, Баллар уже был под огнем критики.

– Прекрасно! Александр учится в Стэнфорде, но сейчас он в Париже, приехал на несколько дней. Клер пишет новую книгу.

– Должно быть, они предмет вашей гордости, ведь вы сами не получили такого образования…

Фарель улыбнулся, едва сдерживаясь, чтобы не съездить ему по морде.

– Жан, не стану ходить вокруг да около: интерес к вашей программе снизился.

– Показатели именно такие, какие и должны быть в начале года… Поставим репортаж об актах насилия в Кёльне, и аудитория подрастет.

Баллар, казалось, его не слушал. Он с похотливым видом строчил сообщение, держа в руке телефон. Затем плавно опустил его на стол.

– В самом скором времени придется подумать о закрытии «Экзамена», ведь этой передаче уже почти тридцать лет, мы нуждаемся в обновлении, люди хотят перемен, чего-то нового.

Фарелю захотелось заткнуть этот фонтан красноречия, перекрыть поток красивых слов. Он обнаружил, что они испытывают друг к другу откровенную неприязнь.

– Вы хотите отстранить меня, потому что мне много лет, ведь так?

– При чем здесь…

– Вы хотите уволить меня из-за того, что я слишком стар, несмотря на то что публика меня обожает? Если бы вы знали, сколько писем со словами любви и поддержки я получаю каждый день…

– Я знаю, Жан, что зрители вас любят. Я не вас хочу убрать из эфира, а закрыть вашу передачу. Нужно менять контент.

Как у него это получается – все упрощать: выражения, слова… Фарель сгорал от желания поставить его на место, унизить.

– Не принимайте это на свой счет. Нужно быть во flow[13], вот и все.

– Зачем отказываться от передачи, которая нравится?

– Чтобы совершить turnover[14].

Это его пристрастие к англицизмам! А ведь недавно по настоятельному требованию Высшего совета по аудиовизуальным СМИ он посвятил целый телевизионный день защите французского языка.

– Знаете, я видел не одного программного директора, они уходили и приходили, а я по-прежнему здесь…

Указав пальцем на номер крупной ежедневной газеты, Баллар возразил:

– Теперь уже ненадолго. Эта статья изрядно вам навредит, а заодно и нашему каналу. Вы не умеете выбирать друзей, Жан, – насмешливо заметил он.

– Не понимаю, о чем вы говорите.

– Я говорю о материале на странице двадцать два. Вот, возьмите, только что из типографии, – добавил он, протягивая Фарелю газету. – В конце концов, вполне логично, что никто не удосужился дать вам это прочитать. Когда тебя называет куском дерьма человек, которого ты любишь, – это не очень приятно.

Он произнес эти слова с улыбкой. Фарель побледнел. Он почувствовал, как неистово заколотилось сердце. Эта статья в газете Франсуазы должна была появиться только через две недели.

– Прочитайте, и поговорим обо всем после передачи. У нас в гостях министр.

– Я не смогу надолго задержаться, мне нужно быть в Елисейском дворце.

– Ах да! Вас же сегодня будут награждать.

– Я делаю это ради канала. Сам я не особо люблю почести, вы же знаете, но в моем лице власти отметят заслуги нашего канала.

– В вас силен корпоративный дух, это хорошо. Разумеется, я тоже там буду, такое нельзя пропустить.

Фарель внимательно посмотрел на Баллара, внезапно осознав его значимость. Он хотел, чтобы Баллар пришел на церемонию, хотел, чтобы тот услышал похвалы, которые будет расточать ему президент республики в присутствии высшего руководства канала.

– Вы станете командором ордена Почетного легиона?

– Великим офицером.

– Еще один шаг – и получите Большой крест?

Губы Фареля растянулись в притворно смущенной улыбке.

– А значит, вас наверняка похоронят в Доме инвалидов.

Фарелю захотелось влепить ему пощечину. Он криво улыбнулся и молча вышел из кабинета. В глубине коридора он заметил массивную фигуру Лавалье; его фиолетовые волосы флуоресцировали под неоновыми лампами. Его провожали к выходу два охранника.

7

Допустимо ли считать испытанием печальный конец любовной истории? Может, всякая любовь – это иллюзия? Любовь и правда делает счастливым? Любить – это разумно? Любовь – игра случая? Когда мы любим, кого мы любим на самом деле? Можно ли прожить без любви? Есть ли жизнь после любви? Как быстро восстановиться после расставания с любимым человеком? Александр помнил, как Ясмина Вассер положила конец их отношениям. На следующий день после аборта она резко перестала отвечать на его сообщения и удалила из друзей во всех соцсетях. Один его приятель объяснил, что речь идет о новом поведенческом феномене, именуемом ghosting от английского слова ghost – призрак, привидение. Человек, которого ты любил, вдруг молча исчезает. Это крайне жесткая форма разрыва, вас в несколько кликов буквально вымарывают из своей жизни. Александр настаивал, требовал, чтобы она объяснила причину своей внезапной холодности, – все было безуспешно до тех пор, пока ему не удалось с ней увидеться. Не имея возможности от него скрыться, она произнесла слова, которые он запомнил навсегда: «То, что было между нами, вряд ли совместимо с моей нынешней должностью». Ее только что назначили главой аппарата министра экономики. Она не хотела ставить под удар свою карьеру ради мужчины моложе ее, нигде пока не работающего, неспособного дать ей никаких гарантий, кроме обещания безрассудно любить ее в течение какого-то времени, продолжительность которого никто из них двоих не взялся бы предсказать, правда, оба знали, что продлится это недолго. После их расставания он несколько раз отправлял ей сообщения, умоляя о встрече, но она не отвечала. До вчерашнего дня. Полгода о ней не было ни слуху ни духу, а тут вдруг она прислала ему эсэмэску с предложением «переговорить по телефону». Если он и возмечтал о возобновлении отношений, то быстро разочаровался: когда он ей позвонил, она была крайне холодна и бесстрастна, попросила вернуть ее личные вещи – кашемировые свитер и шарф – и удалить все сообщения, которые они посылали друг другу, когда встречались; она не дала никаких конкретных объяснений своей просьбе, кроме неопределенных слов о том, что «кто угодно ради забавы может воспользоваться их перепиской». Александр гадал, отчего она вдруг сделалась такой осмотрительной, причину он узнал позже.

– Ты удалила свой аккаунт в телеграме?

– Теперь уже да. Но когда мы были вместе, я вела себя неосторожно. Ты сохранил эти сообщения?

– Да.

– Будь добр, удали их, пожалуйста.

– Нет. Это мое сентиментальное наследие, и я им дорожу. Порой я их перечитываю.

– Перестань…

– Читаю их и ласкаю себя…

– Прошу тебя, давай обойдемся без шуток.

Он согласился, но с одним условием: он хочет ее видеть. Она сама сотрет их сообщения, а у него нет ни малейшего желания это делать, и рука не поднимется – слишком больно. Она согласилась и назначила ему встречу в три часа дня в баре отеля «Гранз’Ом», рядом с Пантеоном.

Он снова мысленно вернулся к вопроснику, составленному американскими кадровыми агентствами. Самым большим испытанием был этот разрыв. Ему понадобилось несколько месяцев, чтобы хоть немного прийти в себя; он страдал до сих пор. Когда Ясмина бросила его, жизнь превратилась в пытку, как будто – поведал он своему психотерапевту, которого посещал после попытки суицида, – «кровь сочится из всех пор моей кожи». Полгода его моральное состояние было нестабильным, он переходил от полного отчаяния к внешнему спокойствию.

Александр вышел из отцовской квартиры, доехал на метро до станции «Кардинал Лемуан» и, нацепив наушники, направился к площади Пантеона. В перепонки бил жесткий ритм рэпа – композиция Violent Тупака:

This time the truth’s gettin’told, heard enough lies

(Самое время сказать правду, довольно лжи)

I told em fight back, attack on society

(Я им сказал: надо дать отпор, нанести удар обществу)

If this is violence, then violent’s what I gotta be

(И если это жестокость, пусть я буду жестоким)

Когда он не слушал музыку, он мог часами прокручивать один за другим подкасты американских университетов на самые разные темы: «Как воплотить демократию в реальную жизнь», «Чего хотят алгоритмы» или, например, «Борхес и память». Он вошел в отель «Гранз’Ом», где ему назначила свидание Ясмина. Она уже была там – брюнетка с персиковой кожей, среднего роста, очень стройная, со стрижкой каре, в темно-синей хлопковой юбке, белой блузке и иссиня-черном бархатном жакете; от нее веяло уверенностью и спокойствием. Он уселся рядом, даже не поцеловав ее, достал телефон и швырнул его на стол. К ним подошел официант, и Александр заказал «Апероль-шприц» – он обожал его за веселый оранжевый цвет. Когда они остались одни, он схватил телефон и открыл сообщения:

– Вот. Поступай как хочешь.

Она взяла телефон, стала стирать одно сообщение за другим. Она делала это добросовестно, усердно и сосредоточенно, как преступник, уничтожающий следы своего злодеяния.

– Знаешь, а ведь ты можешь все это удалить одним кликом! – заявил он, вырвав телефон у нее из рук.

Он громко продекламировал:

– «Я тебя хочу, просто ужасно».

– Удали это.

– «Я тебя люблю. Ты сводишь меня с ума».

– Удали, я тебе говорю!

– Ага, а это уже от тебя: «Ты самый нежный, самый ласковый мужчина, моя любовь. Как же я тебя люблю!»

– Хватит играть, прошу тебя, удали сообщение!

Она потянулась к нему, чтобы отобрать телефон, но он продолжал читать, не понижая голоса:

– А вот это от меня: «Я тебя хочу, войду в тебя поглубже, чтоб ты кончила. Я сделаю тебе больно…»

Эти слова вне территории любви звучали смешно и непристойно.

– Погоди, вот еще: «Ты сучка, но я в тебя (сильно) влюблен».

– Сотри все, или мы никогда больше не увидимся.

Однако он спрятал телефон и произнес властным тоном:

– В другой раз. Так что тебе придется снова встретиться со мной.

Она ничего не ответила. Официант поставил перед ними напитки и удалился. Александр наклонился к Ясмине, обнял за талию, попытался поцеловать, но она его оттолкнула:

– Прекрати!

Он не отставал:

– Я люблю тебя, хочу тебя, мне тебя не хватает.

– Все кончено.

– Нет. Однажды мы снова будем вместе, я знаю.

Рука его тем временем скользнула у нее между ног, коснулась шелковистой ткани белья.

– Я же сказала, прекрати!

Он убрал руку, стиснул ее ладонь и положил на ширинку джинсов:

– Видишь, что ты со мной делаешь!

Она отодвинулась, украдкой огляделась вокруг, чтобы удостовериться, что никто на них не смотрит. Зал был пуст.

– Хочу заняться с тобой любовью. Прямо сейчас. Подожди, я сейчас сниму номер.

– Нет.

Она помолчала и добавила:

– Я встретила одного человека…

Он замер, его рот скривился.

– Ты врешь.

Она отвела взгляд:

– Это правда.

– За что ты со мной так? Злишься, что я не уговорил тебя оставить ребенка?

– Не желаю больше об этом говорить… Все в прошлом.

– Если бы ты не забыла принять таблетку, этого бы не произошло.

– Значит, это моя вина, да?

С этими словами она заплатила по счету, поднялась, но он удержал ее, схватив за руку, и заставил снова сесть.

– Нельзя переписать нашу историю заново. А ребенок… у нас с тобой еще будет ребенок.

– Я же тебе сказала: все кончено.

– Ты не хочешь ребенка через пару лет?

– Не от тебя.

Он не сумел скрыть боль:

– Значит, твой новый мужик тебе его сделает?

– У моего нового мужика, как ты его изящно назвал, слишком много важных обязанностей, чтобы думать о детях.

Все правильно, она хочет удалить все компрометирующие сообщения, чтобы обезопасить своего нового любовника, вероятнее всего политика или промышленного магната из списка CAC 40[15].

– К тому же он не хочет детей, – добавила она. – Они у него уже есть.

– У тебя осталось не так уж много времени, чтобы родить ребенка. Ты не думала заморозить свои яйцеклетки?

Ясмина не шелохнулась. Она уже столько раз слышала эти оскорбительные разговоры, эти требования произвести на свет младенца. Она встала, снова строго потребовала удалить их переписку и никогда больше не искать встреч с ней. Он порылся в кармане, вытащил телефон, набрал что-то на клавиатуре, вывел на экран какое-то фото и переслал ей.

– Лови, это ссылка на американский сайт, предлагающий доноров с большим потенциалом: незаурядный IQ, высокий социальный профиль, – они связались со мной, хотят меня заполучить, говорят, что я идеальный биологический отец. Посмотри, здесь так и указано: «Превосходный выбор», так что я подпишусь на них, и ты легко меня найдешь; если передумаешь, всегда сможешь купить мою сперму в интернете.

8

Упорядоченное желание, сексуальные отношения по расписанию и совместная жизнь, о которой они так мечтали, к которой стремились, – кто из них двоих мог бы сказать, что именно таким он и представлял себе их новое существование, после того как они преодолеют все проблемы, вызванные решением о разводе? На пике их страсти Клер мечтала, как они сольются воедино, и вся их жизнь будет посвящена этой непостижимой сексуальной близости, ведь Адам потерял работу, он все время находился рядом с ней, безумно влюбленный, они всегда были в распоряжении друг друга, и это еще больше их связывало, отгораживало от мира, и они охотно это принимали: отказывались от приглашений, отдалялись от друзей, равнодушные к их упрекам, – они хотели быть вместе, и больше ничего. Поэтому, когда спустя несколько недель после развода бывшая жена Адама сообщила ему, что собирается вместе с девочками переехать в Бруклин и поселиться в ультрарелигиозном еврейском квартале в районе Краун-Хайтс, Адам нисколько не возражал. В глубине души он хотел быть уверен, что она далеко и не представляет для него угрозы; это устраивало и Клер, которой не улыбалось две недели в месяц круглые сутки делить кров с дочерями Адама, в то время как о собственном сыне она могла уже не заботиться. Впервые в жизни они перестали существовать для своих семей; было нечто крайне эгоистичное в этом любовном отшельничестве, несовместимом с их внутренними ценностями, со всем, что они собой представляли – верные супруги, заботливые родители, – и несмотря на то, что в минуты особенно острых угрызений совести они называли все происходящее предательством самих себя, это было для них самое счастливое время. В первые недели они, хотя и скучали по детям, исступленно наслаждались покоем, порой по несколько дней не выходили из квартиры, занимались любовью, понимая, что с ними обоими происходит нечто необыкновенное, невиданно мощное, и удивлялись своей удаче: ведь их окружали только тихие семейные пары, чей совместный удел – сексуальная неудовлетворенность, или холостяки, разочарованные короткими фальшивыми интрижками, или разведенные, испытывающие отвращение к супружеской жизни и способные часами рассказывать о своих неприятностях.

Но этот период эйфории продлился недолго. Однажды утром к ним заявилась старшая дочь Адама, Мила, с чемоданом – ей опостылела жизнь в Нью-Йорке, в религиозной общине, к которой отныне принадлежала ее мать, и неусыпный контроль за тем, как она одевается, как ходит и думает: «Она заставляет меня носить длинные юбки, и чем дальше, тем длиннее, а еще – черные чулки, независимо от погоды». Она рассказала, что магазины в том квартале, где они живут, торгуют только товарами, соответствующими иудейскому закону. Даже в магазинах игрушек продаются в основном кухонные наборы для девочек и молитвенные наборы для мальчиков. На нее постоянно давили, и она стала задыхаться. В один прекрасный день мать заявила Миле, что, поскольку ей исполнилось восемнадцать, настало время вступить в брак, и собралась пойти к раввину, чтобы тот подобрал мужа для дочери. Мила решила вернуться во Францию, она достигла совершеннолетия и готовилась сдавать экзамены на степень бакалавра; разумеется, Адам заверил дочь, что она может поселиться у них. Большую часть дня она проводила в квартире, смотрела американские сериалы и старые фильмы. Клер с трудом переносила постоянное присутствие девушки, чувствуя исходящую от нее враждебность, реальную или воображаемую; она терпела ее, не стараясь с ней сблизиться, прекрасно понимая, что если даже им суждено жить под одной крышей, любить Милу она не обязана.

9

Выйдя из кабинета Баллара, Фарель не мог думать ни о чем, кроме статьи, которая появилась в газете раньше условленного срока, но его никто не поставил в известность. До записи программы оставалось два часа, и его команда отчаянно пыталась скрыть от него убийственную публикацию. В рабочих помещениях гремел голос Фареля, оравшего на свою ближайшую помощницу Жаклин Фо, рыжеволосую женщину лет шестидесяти, любительницу марафонского бега, резкую и суровую, с жестким лицом и мускулистым телом, закаленным ежедневными часовыми тренировками.

– Как ты могла скрыть это от меня? – вопил Фарель. – Это непрофессионально!

Две недели назад он согласился на встречу с журналистом ежедневного издания, в котором работала Франсуаза, и на фотосессию. Жаклин предупредила Фареля, что лучше ему не читать это перед записью программы, но он ее не послушал. Быстро просмотрел и коротко подытожил: «Бредятина!» – затем велел оставить его одного. Закрывшись в своем кабинете, он позвонил автору материала, долго с ним говорил и напоследок грубо его обругал. Немного помедлил, поднялся, отворил дверь и позвал Жаклин. Та благоговейно слушала его, вытянувшись в струнку, в полной боевой готовности.

– Я уверен, за этим стоит Баллар! С тех пор как он стал программным директором, он жаждет моей погибели… Нанес удар именно в тот день, когда записывается первая программа года, в день, когда я принимаю министра внутренних дел, в день, когда я должен стать великим офицером ордена Почетного легиона! Разве я смогу работать, прочитав этот грязный пасквиль? Ты видела фотографию? Снимок в профиль, яркий свет бьет прямо в лицо, морщин больше, чем есть на самом деле, кажется, будто мне лет сто, не меньше. А как написано! Пристрастно, многословно, со злорадством… сплошь просторечные словечки и непристойности… И только вскользь о моей гражданской позиции, о страсти к чтению. А вот шутка о Франсуа Миттеране – наоборот, в начале, на самом видном месте: «Миттеран был задет, когда я ему заметил, что его должность способствует успеху у женщин», – кавычки закрываются. И как я при этом выгляжу? Заголовок задает тон всей статье: «ГрУстный экзамен» – прямо над этой жуткой фотографией, где на заднем плане маячит тень моего брата Лео. «Это ведь монтаж, так?» Целых пять строк про мою «анорексию» – откуда они взяли, что я питаюсь только зернами? – про то, что я предпочитаю рубашки от Шарве, провожу отпуск на Кап-Ферре, на виллах крупных сановников, про мой «сомнительный» юмор, про мои сделки с политиками – это ведь тянет на разжигание ненависти… Еще пять строк про то, что журналист элегантно именует моим «социальным отрицанием» и связывает с «жаждой реванша», упоминая «отца, рабочего металлургического завода, алкоголика, погибшего при невыясненных обстоятельствах, которого он почти не знал и о котором отказывается говорить наверняка потому, что его стыдится». И вот он уже цитирует Бурдьё и Фрейда, перечисляет людей, желавших избежать социального детерминизма, говорит о смерти моей матери и, заходясь от восторга перед своими аналитическими способностями, заявляет: «Налицо связь между утратой матери и болезненной склонностью к нарциссизму» – к этому моменту от меня уже и мокрого места не осталось, но погоди, сейчас будет продолжение… Самое сладкое напоследок, эдакий контрольный выстрел: «Джонни Фарель – пример того, что можно быть профессионалом высочайшего уровня и любимцем публики и одновременно – куском дерьма». Знаешь, кто произнес эти слова? Это не один из моих соперников, хотя их бог знает сколько, замучишься считать, и даже не моя первая жена, хотя она вполне могла такое сказать, она на это способна, в особенности после судебных процессов, которые она вела против меня, нет, процитировали не ее, эта фраза принадлежит человеку, чье имя и контакты я сам продиктовал журналисту. Сам вложил ему в руки оружие, чтобы он убил меня! Поверить невозможно! Этот двадцатипятилетний писака спрашивает меня – не сомневайся, этому недоноску я своими руками попорчу карьеру, будет в лучшем случае о раздавленных собаках писать, – так вот, этот ноль без палочки спрашивает меня, не могу ли я дать ему номер телефона человека из моего окружения, из ближнего круга, кого-то из друзей, и я, конечно, мог назвать тебя – и почему только я не назвал тебя?.. Мы работаем вместе тридцать пять лет… Я не назвал тебя только потому, что ты могла ему сказать, что я грубый, властный, пошутить по этому поводу, я достаточно хорошо тебя знаю: ты всегда была склонна к провокации, это сильнее тебя, так что ты понимаешь, почему я тебя не назвал… Точный портрет – вот чего я ждал, без вони, без грязи, с возрастом я стремлюсь к респектабельности, хотя бы видимой, делаю все ради репутации, я, рожденный на задворках общества. Я надеялся, что будет упомянут мой профессионализм, любовь к работе, предполагал, что получу пару уколов, пару царапин, но никак не клеймо раскаленным железом, не обвинительный акт неслыханной жестокости, не попытку свести счеты – уверен, так оно и есть, – после чего все начнут думать, будто я интриган, блюдолиз, развратный тип, бездарный ведущий, чья карьера клонится к закату – вот незадача! – а в довершение всего меня упрекают в том, что я какое-то время был членом ультраправой организации «Запад», а мне тогда было всего семнадцать, черт их возьми! Тогда все с ними якшались, кто больше, кто меньше, но это еще не делает из меня антисемита или расиста! Я ошельмован, повержен, сражен, меня линчуют, втаптывают в грязь, но я и предположить не мог, что мои друзья способны учинить мне гражданскую казнь, и когда этот маленький щелкопер просит назвать ему имя, я не раздумывая говорю: «Позвоните моему лучшему другу Мишелю Дюроку», – это вылетело у меня само собой. Ты ведь помнишь Мишеля, это мой друг детства, мы вместе ходили в школу, он работает гинекологом в Обервилье… надежный, достойный доверия человек с высокими моральными принципами, необычайно преданный друг, никогда не грешивший вспышками гнева или недостойным поведением, образец справедливости… Он неболтливый, сдержанный, скромный, терпеть не может быть на виду, но тем не менее именно он с уверенностью заявляет совершенно незнакомому журналисту: «Джонни Фарель – пример того, что можно быть профессионалом высочайшего уровня и любимцем публики и одновременно – куском дерьма». Он ведь не сказал «мой друг» или «Жан», а нарочно вспомнил это имя, которое я ненавижу, и меня давно никто так не называет, он открестился от меня, вступил в сговор с этим журналистом, неведомо какими хитростями вытянувшим из него эти слова, как-то на него надавив; чувствуется рука Баллара, он готов на все, лишь бы выгнать меня, он жаждет моей крови, короче, сказав «Позвоните Мишелю Дюроку», я и не представлял себе, что он произнесет такие слова, а между тем он их действительно произнес, уверяю тебя! У журналиста есть запись, он прислал мне фрагмент после того, как я ему, негодяю, позвонил, пригрозил, что подам на него жалобу, понимаешь, я ему ору: «Вы все извратили, преувеличили, неточно записали», – а он мне отвечает, что просто делал свою работу, что он серьезный журналист; но это еще не самое ужасное: ты видела заключение? Из-за репортажа о положении женщин в некоторых районах, вышедшего в моей программе, мне, как ты знаешь, угрожают расправой радикальные исламисты, так вот, журналист под занавес спрашивает у Мишеля, что он думает об этих угрозах, и тот отвечает – в точности как написано, – отвечает – я раз двадцать прослушал запись – мой друг, которому я помогал, оказывал поддержку в трудный момент, ты ведь помнишь, что жена бросила его как ненужный хлам, – короче, он отвечает: «Да пусть грохнут его, и дело с концом». И после этого я должен сохранять спокойствие? Это невозможно! Хочу подать жалобу за клевету на газету, мне уже пришел миллион сообщений с выражением сочувствия. Хочу организовать контратаку на нашем канале, публикацию в том же ежедневнике с изложением моей точки зрения – просто справедливости ради. Надо будет подготовить текст опровержения…

Жаклин кивнула. Посмотрела на него, словно говоря: «Я всем займусь», и он немного остыл. Закрылся в кабинете, набрал в грудь побольше воздуха, сделал несколько неглубоких выдохов, но ни одно из упражнений для «снятия стресса на основе осознанности», коим обучила его Франсуаза, не смогло его успокоить. Материал появился в ее газете. Как Франсуаза это допустила? Он набрал ее номер. Не дожидаясь, пока он что-нибудь скажет, она сдавленным голосом принялась твердить, что ей очень жаль:

– Я ждала твоего звонка, извини, что так получилось, мне не дали посмотреть эту статью, я увидела ее только сегодня, как и ты, они изменили план номера, не поставив меня в известность, я знала, что не нужно настаивать на публикации твоего профиля, это привело к противоположному результату, я ведь тебе говорила.

– Слушать ничего не хочу! Ты предала меня, Франсуаза, понимаешь? Ты меня предала!

– Я не знала, клянусь тебе!

– А это еще хуже. Ты что, уже не работаешь в этой газете? С тобой считаются не больше, чем с какой-нибудь стажеркой? Так ту хотя бы можно трахнуть!

Она смолкла, как будто кто-то внезапно выключил звук. Он тут же пожалел о сказанном. Помолчал секунду-другую, потом произнес более мягким тоном:

– Извини, мне не следовало этого говорить. Я с тобой так груб, потому что сам на пределе, понимаешь? Получается, в этой профессии никому нельзя доверять.

Никакого ответа, слышно было только, что Франсуаза плачет.

– Извини, извини меня…

– Ты беспощаден, Жан, так беспощаден…

– Я не беспощаден, я профессионал, живущий в мире дилетантов.

Она прервала связь. Он пообещал себе, что не станет ей перезванивать, позвал Жаклин и приказал: «Соедини меня с Мишелем Дюроком». Даже с самыми близкими старинными друзьями Фарель всегда связывался через секретаршу. Со временем у некоторых из них накопились обиды, и они перестали с ним общаться. Дюрок был недоступен. Жану сообщили, что министр внутренних дел прошел в гримерную. Он обхватил голову руками и отчаянно пнул мусорную корзину, закатив ее под стол:

– Да пошли вы все!..

Злость. Гнев. Ярость. Досада. Подавленность. Он думал: им неведомо, кто ты такой. Они полагают, что ты просто популярный ведущий политической телепередачи, вынюхивающий сенсации. Они презирают тебя. Они тебя не знают и знать не хотят. В общем, «нацепили тебе рожу», как говорил Витольд Гомбрович. Фарель глубоко вздохнул, пригладил ладонями волосы и посмотрелся в зеркало: цвет лица у него стал почти землистым. Он несколько раз надавил кончиками пальцев на щеки, чтобы усилилось кровообращение, и кожа порозовела. Когда почувствовал, что успокоился, отправился в гримерную, где ждал его сегодняшний гость. Обычно он ничего не обсуждал с приглашенными до начала записи, чтобы не создалось впечатления, будто они заранее обо всем договорились, потому что на экране это хорошо заметно, но сегодня сделал исключение: с этим человеком они были знакомы с первых шагов его карьеры, а искренние отношения завязываются только тогда, когда политик еще не пришел к власти. Жан находил подающих надежды молодых людей, приглашал их вместе пообедать или высказать свое мнение в его ток-шоу, придавал им уверенности в себе, подчеркивал их достоинства, выводил на медийную сцену – рано или поздно эти политики будут ему обязаны. Едва их назначали на высокую должность или избирали, начиналась другая история, они отворачивались от него или давали понять, что отныне ему придется общаться с их пресс-службой.

Жан поздоровался с гостем, сделался обходительным, деликатным. Его загримировали, он уладил последние вопросы со своим редактором. Когда он вышел на площадку, публику уже рассадили по рядам. Несколько человек поднялись, чтобы взять у него автограф, сделать с ним селфи. Со своими зрителями он был ласков, внимателен, сердечен. На площадке все заняли свои места. Фарель, сосредоточившись, просмотрел свои заметки. Гримерша нанесла последние штрихи. Раздался голос: «Пять – четыре – три – два – один… Запись!» Фарель поднял голову, устремил в камеру обольстительный взор и произнес: «Всем добрый вечер!» Актер вышел на сцену.

После записи передачи был устроен коктейль. Все были здесь: руководители канала, журналисты, все, кто работал в студии. Советник министра внутренних дел по связям с общественностью, мужчина с внешностью подростка, с трудом скрывал раздражение. Министру не понравилось, каким тоном Фарель задал вопрос, обозначивший связь между преступностью и нелегальной иммиграцией. Жан пояснил, что французы выступают за свободу слова:

– Уже много лет под вашим давлением политики вынуждены взвешивать и семь раз отмерять каждое свое слово. Мне же хотелось бы другого. Их личной правды – о чем они думают на самом деле.

– О, вы атакуете, но в сущности… Вы не хуже меня знаете, что чем агрессивнее задан вопрос, тем он на самом деле безобиднее.

Пытаясь разрядить обстановку, в разговор вмешался молодой сотрудник канала, правая рука Баллара:

– Мне очень понравился короткий вводный репортаж о молодых советниках президента. Омолодить политическую жизнь – это просто прекрасно!

Советник министра, выразительно поглядывая на Фареля, сказал Баллару:

– Неплохо бы омолодить и телевидение.

Все рассмеялись.

10

В Париже Александр чувствовал себя одиноким. Мать не позвонила ему, не предложила вместе поехать в Елисейский дворец. Чем она занята? Где она? Он спрашивал себя, зачем вообще отправился на другой конец света. Родители настойчиво просили его приехать, и вот он здесь, а они не готовы тратить на него время: один недолгий обед, один ужин, один светский коктейль, пара умных разговоров – вот и все. Растянувшись на кровати у себя в комнате, он изучал содержимое своей личной библиотеки, в ней были сотни книг: литература, математика, латынь, английский – плод пятнадцати лет учебы, – а кроме того, многочисленные работы по методологии, разъяснявшие, как добиться успеха и быть эффективным. Он взял одну из них, прочел несколько страниц. «Твой соперник – не кто иной, как ты сам!» «Поражение – самый полезный урок!» Сплошное вранье. Он вспомнил, как один из учеников накануне экзамена принял снотворное, чтобы нормально уснуть, но порошок подействовал только на следующий день, и он уснул прямо за экзаменационной работой. Никто его не разбудил. Когда он спросил у присутствующих, почему так случилось, они ответили, что это конкурс. В этом состязании за первое место на вступительных экзаменах в лучшую школу каждый сам за себя.

Александр открыл ноутбук, зашел на порносайт, пролистал предлагаемые на нем видео, помедлил, пытаясь выбрать между роликами «Полицейский трахает студентку» и «Каменщик наказывает начальницу стройки» – в этой сфере еще не освоили гендерно-нейтральный язык. Он кликнул на первый. Стал мастурбировать, смотря видео: мужчина, светловолосый гигант с огромными ручищами, сношался с молоденькой темноволосой актрисой с нежной персиковой кожей. В ее гладкой, без единого волоска промежности все было миниатюрным, почти детским, а в одной из больших губ блестело серебряное колечко. Актер, оттянув за волосы ее голову, сунул свой здоровенный вздыбленный член девушке в рот. Он так глубоко воткнул его, что она едва не задохнулась. Шумно сопя, актер изверг сперму ей прямо в лицо. В тот же миг Александр тоже кончил. Завибрировал телефон: пришло сообщение от одного из его друзей, Реми Видаля, тоже студента инженерной школы. Александр не ответил. Он принял душ, а когда оделся, прослушал сообщение: Реми предлагал ему встретиться вечером на одной тусовке в 18-м округе. В ответ Александр отправил смс, написав, что придет прямо туда. Потом послал еще одно сообщение, на сей раз Ясмине:

Думаю о тебе. Мне тебя не хватает.

Ответа не получил. Написал еще несколько посланий:

За что ты так со мной? Я тебя люблю.

Ответь!!!

???

Заглянул в твиттер, обнаружил, что она только что выложила ссылку на какую-то газетную статью. Он снова отправил ей смс:

Ответь, пжлста! Я знаю, ты в сети, ты только что опубликовала два твита.

Он бросился на кровать, свернулся калачиком, прижав к животу подушку. Пришла эсэмэска от отца:

Не опаздывай на награждение. Надень костюм, который я тебе купил. Роберта его погладила.

Александр встал, пошел в хозяйственную комнату, где домработница повесила костюм. Механически оделся и вышел. Вызвал такси, но, едва в него погрузившись, передумал ехать в Елисейский дворец и назвал адрес Ясмины. Она жила совсем рядом, в конце авеню Поля Думера, в доме современной постройки. Он позвонил. Никакого ответа. Тогда он принялся изо всех сил барабанить в дверь. Наконец она, не снимая дверь с ограничителя, выглянула в щель:

– Что тебе? Перестань шуметь, соседей переполошишь.

– Впусти меня, пожалуйста.

– Нет.

– Мне нужно только с тобой поговорить.

– Это невозможно, оставь меня. Немедленно уходи! Я кое-кого жду.

Она снова захлопнула дверь. Он стал стучать, крича, что она должна ему открыть, нужно «просто» поговорить. Кто-то проорал:

– Убирайтесь, или я позвоню в полицию!

Он приник лицом к двери и стал умолять:

– Ясмина, прошу тебя, позволь мне войти, только на пять минут.

Их встреча совершенно вывела его из равновесия. Послышался вой полицейской сирены, Александр испугался и убежал. Выскочив из дома Ясмины, он вызвал «Убер». Водитель Димитриу – четыре с половиной звезды – на черном «пежо» приехал на три минуты позже, чем было обещано. Александр забрался в машину. Печка работала на максимуме, и он сразу вспотел в своей облегающей рубашке. Водитель слушал радио, включив его на полную громкость, прямо на ходу отвечал на сообщения. Александр не сделал ни единого замечания, поскольку наслушался достаточно зловещих историй о том, как таксисты-психопаты завозили своих пассажиров в глухое место и там их убивали. Когда машина остановилась неподалеку от Елисейского дворца, Александр вышел, даже не сказав «спасибо». Едва оказавшись на улице, он просмотрел сообщения и открыл приложение. Кликнул на вопрос «Как прошла ваша поездка?». Плохо. Очень плохо. Он пожаловался на поведение водителя и потребовал вернуть деньги. Не поставив ни одной звездочки, сунул телефон в карман.

11

«Для Фареля Елисейский дворец – второй дом», – ехидно замечали недруги. На глазах у Жана проходила вся жизнь Пятой республики, президенты, сменявшие друг друга, приглашали его во дворец, он встречал там честолюбцев, наглецов, тихонь, ложных скромников, противников президента – на публике они сыпали громкими обвинениями, но, едва переступив этот порог, становились почтительными и угодливыми – и людей, пылко в него влюбленных, тех, для кого политика служила наркотиком, льстецов, амбициозных выскочек из самых низов, гигантов воли, контролировавших все и вся, – последние нравились ему гораздо больше остальных. Как только в правительственном вестнике появилось сообщение о присвоении ему ордена, он стал осаждать администрацию президента, добиваясь почетной персональной церемонии в Елисейском дворце, и связался с соответствующей службой, чтобы назначить дату. Он дал понять, что не желает получать награду одновременно с каким-нибудь префектом полиции или писателем, будь он даже лауреатом Нобелевской премии по литературе. Президент был ему обязан. Фарель пригласил его в «Устный экзамен», когда тот был всего лишь пламенным молодым активистом. И именно Фарель много лет спустя сообщил с телеэкрана о его избрании на высший государственный пост.

Здесь были все: представители списка CAC 40, магнаты печатной прессы, журналисты, писатели, издатели, бывшие и действующие министры – девяносто человек, отобранных самым тщательным образом, в основном мужчины; они направлялись к крыльцу Елисейского дворца, держа в руке карточку с золотыми тиснеными буквами (некоторые сфотографировали ее, чтобы выложить снимок в соцсетях). Был здесь и генеральный секретарь Елисейского дворца, именно он утвердил список приглашенных. Изучив его, он не смог скрыть раздражения: «У Фареля причуд как у примадонны, он уже всех достал, надо же было позвать столько гостей!» – но потом со смешком подытожил, что в списке три премьер-министра и весь CAC 40 – «Ну как от такого отказаться!». Тут были и глава администрации президента, и его советник, и спичрайтер – молодой и покладистый выпускник Национальной школы администрации, которого за две недели до церемонии Фарель пригласил на обед, чтобы снабдить сведениями о своем жизненном пути. Принес профиль из «Эко» за 1999 год и большое интервью в «Нувель Обсерватер» 2003 года – по его мнению, особенно удачные. Никаких импровизаций. Кроме того, Фарель дал ему имена и телефоны двух-трех человек, которых предупредил заранее. И теперь с нетерпением ждал речи президента.

Самыми первыми прибывали, как правило, самые робкие, в том числе братья Фареля, Жильбер и Пауло, при полном параде, как на собственную свадьбу; они не могли отказать себе в удовольствии сфотографироваться на ступенях перед входом. Долго добирались сюда из своей маленькой деревушки, где жили с женами и детьми. Их отвели в большой зал с красными стенами и попросили подождать. Известные личности из мира политики и медиа окидывали друг друга профессиональным взглядом. Каждый караулил свою добычу, стремясь завладеть самой влиятельной фигурой. Если выбранный объект уже вел разговор с кем-то еще, нужно было схитрить и при помощи одного меткого слова или дружеского жеста занять вожделенное место, ловко встроиться в текущую беседу и, оценив общественную весомость соперника, осторожно оттеснить его – желательно не допуская бестактности, – пока не появится кто-нибудь другой, более влиятельный, чем предыдущий, и тогда избранник будет исключен из дискуссии, как в игре «Музыкальные стулья», которая в Елисейском дворце, как и во всех сферах власти, велась по своим правилам. Братья Фареля неловко топтались в уголке зала, не зная, можно ли в Елисейском дворце доставать фотоаппарат и делать снимки. В какой-то момент поднялась легкая суматоха: один из гостей пожелал сделать селфи с Катрин Денёв, внезапно вынырнув у нее из-за спины, но распорядитель знаком запретил ему досаждать знаменитой актрисе. Александр о чем-то говорил с матерью: туго затянутая в то самое платье, которое попросил надеть Жан, она выглядела напряженной. Фарель в центре зала сиял словно звезда. У нас все получилось, подумал он, и перед его мысленным взором возникло тело матери, покрытое саваном, у нас все получилось. Самой жизнью ему было уготовано прозябание в грязи и нищете, а как высоко он поднялся – на самую вершину государства! Все это он совершил для нее. Фарель порхал по залу, от одного гостя к другому, счастливый как никогда, и вдруг ему пришло сообщение от неизвестного абонента:

Франсуаза пыталась покончить с собой.

Он застыл, не в силах пошевелиться. Голову сдавила невыносимая боль. Может снова случиться приступ, и на сей раз его точно хватит паралич, он рухнет на пол на глазах у всех этих людей, и во всех изданиях появится фотография, где у него пена течет изо рта – какой стыд! Он сделал глубокий вдох, потом выдох. Он был слишком груб с Франсуазой и страшно об этом жалел. Он ее любит. Глядя на Клер в облегающем платье, которое не придавало ей изящества – она немного поправилась, это было ужасно, – он даже сказал себе, что любил только одну женщину, Франсуазу, а она захотела умереть по его вине. Кто-то из гостей подошел к нему сзади и положил руку на плечо. Фарель вздрогнул. «Жан, все хорошо?» Он улыбнулся: «Да, все очень хорошо!» С него градом лил пот. Куда подевался Лео? Он поискал глазами брата и наконец заметил его в дальнем углу зала, где тот что-то бурно обсуждал с одной парижской издательницей. В тот миг объявили о прибытии президента. Фарель, дрожа, спрятал телефон. Что ему теперь делать? Он не мог попросить президента подождать, взять телефон и набрать сообщение. И тем более не мог прямо сейчас помчаться к Франсуазе или начать обзванивать все больницы в Париже; после церемонии здесь, в Елисейском дворце, в его честь будет устроен коктейль, нужно и дальше продолжать игру. Сердце у него разрывалось, он чувствовал, как по спине стекают струйки пота. Распорядитель попросил гостей занять свои места: церемония сейчас начнется.

– Это самый прекрасный день вашей жизни, – воскликнул Баллар, пожимая руку Фарелю. – Знаете, как люди говорят? Орден Почетного легиона – самая мощная виагра для мужчин, облеченных властью!

Фарель отшатнулся; если бы у него был пистолет, он пристрелил бы сейчас Баллара.

Франсуаза пыталась покончить с собой. Она в больнице Биша, в психиатрии.

Второе сообщение пришло в тот миг, когда распорядитель объявил о прибытии президента. Все приглашенные замерли. Президент вошел в зал, улыбаясь уголками губ, с добродушным выражением лица, которое делало его очень симпатичным – или отвратительным, в зависимости от того, кто его оценивал, сторонник или противник. Казалось, ничто его не задевает, он неуязвим. Он встал за трибуну. Горделиво выпрямился: в этот миг он возвышался над Фарелем. Клер не интересовала речь президента, и она не подняла глаз от экрана телефона, когда он заговорил.

– Господа премьер-министры, дамы, господа министры, дамы, господа, друзья, близкие, родные Жана Фареля, рад приветствовать вас здесь, на этой церемонии.

Все взгляды устремились к президенту. Клер убрала телефон и сделала вид, будто внимательно слушает. Увидела в отдалении сына, стоявшего немного в стороне, хотела подойти к нему, но толпа была настолько густой, что она раздумала.

– Жан Фарель, – продолжал президент, – вы журналист, выдающийся журналист, который ничего не оставляет на волю случая, старается все держать под контролем. Более сорока лет вы являетесь ведущим, я бы сказал направляющим, французской политической жизни. Каждый воскресный вечер вы радуете французских зрителей увлекательным разговором с самыми крупными политическими фигурами этой страны, ваши передачи стали заметными вехами в истории телевидения. Вы прославились благодаря гармоничному сочетанию обаяния и натиска, от вас никто и ничто не ускользает. Кажется, мы знаем о вас всё, начиная от вашей первой рубрики на ORTF, куда вас, двадцатилетнего юношу, взяли на работу стажером после встречи с генеральным директором Жан-Бернаром Дюпоном, – легенда гласит, что вы буквально накинулись на него на авеню Президента Кеннеди, умоляя дать вам шанс, – и до сегодняшнего дня, когда вы все еще господствуете в теле- и радиоэфире в качестве журналиста и продюсера; ваша жизнь – пример того, как Республика вознаграждает человека за отвагу и упорный труд. Жан Фарель, вы вышли из социально неблагополучной среды и никогда этого не скрывали, вы никогда не принадлежали к числу богатых наследников, описанных Бурдьё, которого вы не раз приглашали в ток-шоу поделиться своим мнением, вы самоучка, и в этом ваша неповторимость и ваша сила. Первые шаги в жизни были для вас нелегкими. Вы мало рассказывали о своем детстве, о трагической смерти матери, о расставании с двумя из троих братьев, однако это не помешало вам написать в недавно вышедшей книге «Устный экзамен» – сборнике откровенных бесед с самим собой, – что все, что вы делали, вы делали ради матери. И не случайно вы часто цитируете одного из ваших любимых писателей, Ромена Гари, чей роман «Обещание на рассвете» – это признание в любви, с которым вы хотели бы обратиться к вашей матери, если бы обладали литературным даром, как вы скромно заметили в только что опубликованной статье, посвященной вам.

Он ссылается на ту самую омерзительную статью, как же это неприятно, думал Фарель, по-прежнему сияя улыбкой. Он ничуть не сомневался, что по дворцовым кабинетам распространяется иная, пародийная версия президентской речи и в ее тексте фигурирует ссылка на другое произведение Гари – «Дальше ваш билет недействителен», роман о мужском старении и закате сексуальности.

– Жан Фарель, вы брали интервью у великих: у Бурдьё – о нем я уже упоминал, – у Помпиду, Фуко, Миттерана, но самое сильное влияние на вас оказал Пьер Мендес-Франс. Вашим девизом стали слова из его речи, произнесенной 23 июля 1955 года: «Наша первейшая обязанность – откровенность. Информировать страну, не держать ее в неведении, не лукавить, ничего не скрывать – ни правду, ни трудности». Вас не раз упрекали за эту откровенность, которую многие воспринимают как несдержанность, в то время как это отражение вашего бойцовского характера. Ныне она стала вашим фирменным знаком. Любой, кто получает приглашение в вашу программу, знает, что ему станут задавать вопросы до тех пор, пока он не скажет правду.

Опять удар ниже пояса. Кто сказал спичрайтеру, что на Фареля оказал влияние Мендес-Франс? Неприкрытое вранье. Единственный человек, который оказал на него влияние, – генерал де Голль. Жан знал наизусть целые куски из его мемуаров.

Франсуаза пыталась покончить с собой.

Эти слова застряли в мозгу Фареля, и он не мог сосредоточиться: в каком состоянии сейчас Франсуаза? А вдруг она между жизнью и смертью? Вдруг у нее серьезные повреждения? Нет. В сообщении об этом было бы сказано. Когда президентская речь подходила к концу, он снова овладел собой.

– Господин Жан Фарель, вы произведены в великие офицеры ордена Почетного легиона.

Фарель подошел к президенту, тот приколол награду к лацкану его пиджака, поцеловал его и по-дружески положил руку ему на плечо. Эту сцену фотограф запечатлел для вечности. Нацеленные на них камеры мобильников засняли тот же кадр. Президент преподнес букет роз Клер, наблюдавшей за церемонией сбоку.

Несмотря на то что по протоколу никому не предоставляли слова после президента, Фарель встал за трибуну, чтобы произнести свою речь – они с президентом давно знали друг друга, и между ними все было договорено. Он занял место президента и достал из кармана листок с речью, которую готовил две недели. А пять дней назад даже велел привезти ему трибуну домой, чтобы порепетировать в той же обстановке, что и в Елисейском дворце. Но едва подняв голову, он заметил Мишеля Дюрока, входившего в зал. Тот выглядел довольно неопрятно, отрастил живот, его лицо наполовину скрывала клочковатая борода, к тому же, судя по всему, он крепко выпил, и его суровый взгляд не предвещал ничего хорошего. Жан забыл вычеркнуть его из списка приглашенных.

– Господин президент, я глубоко тронут честью, которую вы мне оказали, ведь по традиции говорить после вас не принято. Не стану злоупотреблять этой честью и буду краток. Я ничего не достиг бы, если бы не моя мать, если бы не мои приемные родители, которые воспитали во мне любовь к Франции, и я горжусь тем, что Республика дала мне возможность пройти такой удивительный путь.

Мишель неотрывно смотрел на него. Произнося речь без всякой уверенности в голосе, Жан пытался прогнать возникавшие в его воображении ужасные сцены. В середине текста был пассаж о профессиональной этике, и он не сомневался, что на этом месте его друг поднимет шум, а потому чувствовал себя все хуже и хуже и боялся хлопнуться в обморок на глазах у публики, что неизбежно случилось бы, если бы не произошло прямо противоположное: Фарель устоял, зато Дюрок рухнул прямо посреди зала. Гости испуганно вскрикнули и отпрянули от него, а Клер, Александр и три брата Жана бросились поднимать Мишеля. Фарель прервал свою речь, но не пошевелился. Один из гвардейцев двинулся вперед оказать первую помощь, затем позвал еще троих, чтобы они помогли ему перенести Мишеля Дюрока в гостиную Наполеона III, расположенную по соседству с залом и отделенную от него тяжелой шторой из красного бархата. Приглашенные застыли на своих местах и тихо перешептывались. Спустя пять минут примчалась бригада скорой помощи. С этой минуты действо разворачивалось уже за занавесом. Клер с Александром вернулись в зал.

– Что будем делать? – прошептал президент Фарелю на ухо.

– Продолжим, – решительно произнес Фарель.

Он занял свое место и стал с расстановкой произносить свою речь, но никто уже его не слушал. Кто-нибудь знает, что с Мишелем? Как мог Фарель возобновить церемонию, когда его другу стало плохо? А вдруг он умер? До слуха присутствующих долетали обрывки выступления Фареля.

– Я сделал прекрасную карьеру, но мое высшее достижение – это мой сын. – Все взгляды обратились к Александру, и тот покраснел, услышав свое имя. – И в заключение, видя вас всех здесь, дорогие друзья, я хотел бы вспомнить трактат Бальтасара Грасиана «Придворный» – журналисты часто его цитируют, говоря, что это моя настольная книга. Есть и другие, к примеру, Пруст, Гари и Гомбрович, это моя истинная страсть, однако я процитирую Грасиана, чтобы доставить удовольствие присутствующим здесь собратьям по профессии: «Хорошо, когда тобой восхищаются, но еще лучше, когда тебя любят». Я хотел бы сейчас поблагодарить всех тех, кто меня любит.

Гости зааплодировали. Кто-то пустил слух, что Мишеля Дюрока увезли в больницу. Но как только открыли зал с угощением, все о нем сразу забыли.

12

Дюрока не увезли в больницу. Едва придя в себя, он скрылся в туалете Елисейского дворца. Увидев, как он уходит, Александр отправился следом за ним. Он не читал статью об отце, опубликованную в тот день. Догнав Мишеля, он спросил, не нужна ли тому помощь.

– Нет, спасибо, все в порядке. – Мишель добавил, что сейчас поедет домой, что ему уже лучше, просто стало нехорошо, ничего серьезного. – А у тебя как дела, чемпион?

– Нормально, – ответил Александр, но Дюрок понял, что тот солгал, ведь несчастные люди узнают друг друга издалека.

– Я знаю, видимся мы редко и крестный из меня неважный, но ты мне дорог. Ты мне как сын.

Он опомниться не успел, как Александр шагнул к нему и крепко обнял, и от этого внезапного проявления любви Мишель потерял остатки самообладания. Он разрыдался:

– Прости меня, малыш, не знаю, что на меня нашло. Наверное, все из-за препаратов от давления.

Александр погладил его по спине, чтобы успокоить.

– Ну-ну, все прошло, Мишель, тебе стало плохо, только и всего, там было душно.

Дюрок взял себя в руки, вытер слезы рукавом пиджака, как ребенок, подошел к умывальнику. Он ополаскивал лицо, полными пригоршнями набирая воду, а Александр тем временем направился в одну из кабинок.

– Не беспокойся, все будет хорошо, – бросил ему вслед Мишель. У него по лицу струйками стекала вода, и в этот миг в туалет ворвался Жан в сопровождении огромного, на две головы выше, брата Лео. Фарель сделал ему знак, и Лео тут же вышел.

– Зачем ты пришел?

– Ты меня пригласил, Джонни, – ответил Дюрок, озираясь в безуспешных попытках найти бумажное полотенце, чтобы вытереть лицо.

– Прекрати так меня называть…

– А как мне тебя называть?

– Тебе не надо было приходить. Только взгляни на себя, ты пьян…

– Я ответил на приглашение, написал, что приду, а я держу свои обещания.

– Обморок во время моего выступления – это твой самый удачный способ мне напакостить?

Дюрок промолчал.

– Какая муха тебя укусила, когда ты сказал такое журналисту? Ты больной, Мишель! И этот обморок, он-то зачем тебе понадобился? Чтобы привлечь к себе внимание в тот день, когда меня награждает президент? Какую игру ты затеял?

Дюрок был спокоен, расслаблен, на лбу и на щеках у него поблескивали капли воды, он покорно слушал Фареля, продолжавшего кричать:

– Ну скажи, зачем ты это сделал, хотя знаешь, что я все время на виду, что вся моя жизнь – это игра на сцене: на радио, на телевидении, день за днем? Я всю жизнь провожу на сцене, черт бы тебя побрал!

Дюрок неожиданно прервал молчание:

– Вся твоя жизнь – игра на сцене?

– Да, и я испытываю неимоверное давление! Неимоверное!

– Ты хочешь знать, почему я сказал все это тому журналисту? Представь себе, само собой вырвалось, настолько я был потрясен тем, что ты выбрал меня, когда нужно было кого-то привлечь к сочинению хвалебной статьи о тебе, причем в одной из тех газет, которые ты всю жизнь поливаешь грязью, а между тем мы с тобой не общались ровно полгода, если точнее, то с того самого дня, когда ты за спиной сына заставил меня сотворить эту мерзость.

Дюрок представлял себе Александра, который прятался за дверью кабинки, он хотел, чтобы тот знал, к чему принудил его Жан. Повисла пауза. Расчет Мишеля оправдался. Когда Фарель снова заговорил, голос у него немного дрожал.

– Ты злишься на меня за то, что я тебе не позвонил? У меня на работе непрерывный стресс! Ты не можешь себе представить, сколько коршунов вьется надо мной, чтобы меня разорвать!

– У тебя на работе стресс? А я по твоей милости уже полгода сижу на антидепрессантах.

– Мишель, сейчас все сидят на антидепрессантах, только разных производителей. Прояви чуткость. Поставь себя на мое место.

– Ты ни разу мне не позвонил…

– Я был занят. Послушай, это не самое удачное место для того, чтобы об этом говорить, – произнес он, положив ладонь на ручку двери и давая понять, что пора заканчивать. – Кто-нибудь может нас услышать. Давай пообедаем вместе, позвони Жаклин.

Дюрок не шелохнулся.

– Я знаю тебя больше пятидесяти лет, но договариваться о встрече должен через секретаршу. Ты так изменился, Жан. Если человек обладает хоть какой-то властью, ты ведешь себя с ним почтительно, но если ему нечего тебе предложить, обливаешь презрением. Ты умело применяешь правило, которое привело тебя к цели: «Силен со слабыми, слаб с могущественными».

– Будь добр, не учи меня жить, по крайней мере не сейчас.

– Ты всегда плохо отзывался обо мне, притом что я всегда был рядом, когда ты во мне нуждался.

Жан снял ладонь с дверной ручки и повернулся к Мишелю:

– Ты прямо здесь решил выяснить, у кого из нас выше нравственность?

– Ты прекрасно знаешь, о чем я говорю…

– И к чему все это? Ты мне угрожаешь? Ты ведь можешь все потерять…

– Я и так уже потерял здоровье и уважение к себе. Поставил дружбу выше этики и теперь сам себе противен.

– Мне нужно идти, меня ждут.

– Как ты мог просить меня сделать аборт той девушке и скрыть от сына, что все допустимые сроки уже прошли?

– Я сделал это для того, чтобы его защитить, как и ты. А чего ты хотел? Чтобы я позволил этой карьеристке сломать Александру жизнь? И потом, она сама не возражала!

– Воображаю, что ты ей посулил, чтобы убедить.

– Все, что я сделал, – это ради блага сына.

– Ты всегда находишь оправдание своим поступкам, даже недопустимым.

– Мишель, мир жесток и несправедлив, и да, я готов совершать недопустимые поступки, лишь бы защитить свою семью.

– Полное отсутствие морали, цинизм, осложненный самолюбованием, – вот в чем твоя проблема. Ты считаешь, что все перед тобой в долгу, что ты способен все контролировать – и людей, и обстоятельства. Скорее всего, веришь, что можешь саму смерть держать на почтительном расстоянии! Да, мне кажется, что даже смерти ты не боишься.

Фарель посмотрел на него, ничего не ответив. Мишель не ошибся, Жан боялся не смерти, не она заставляла его замирать в оцепенении, а возможность внезапной трагедии: этот страх никогда не покидал его с тех пор, как, вернувшись из школы, он обнаружил труп матери, и теперь был уверен, что, когда человеку страшно, может произойти все что угодно.

– Ты совсем не разбираешься в людях. Ты никому не сочувствуешь.

Жан его как будто не слышал. Все, что было дано ему от природы, он использовал, как сумел. Любил, жадно желал, с азартом отдавался работе. Имел единственный недостаток – не разбирался в психологии – он ненавидел это слово. А что в ней понимать? Нечего. Люди и сами для себя непостижимы.

– Ты о сыне подумал? Что с ним будет, когда в один прекрасный день он об этом узнает?

– Не узнает. Помни, что я тебе сказал. Расскажешь – потеряешь все: репутацию, работу, которую так любишь, будешь изгнан из медицинской корпорации.

– Зато, по крайней мере, примирюсь с самим собой.

Фарель издал короткий нервный смешок и, открыв дверь, бросил:

– Знаешь, что случается с теми, кто думает, будто можно выжить, соблюдая законы морали? Рано или поздно их растопчут.

13

Жан Фарель отменил заказ на столик в большом ресторане на площади Мадлен, где был завсегдатаем, – слишком много волнений. Он пересек улицу Фобур-Сент-Оноре, бледный, дрожащий, его знобило. Выйдя из Елисейского дворца, он растерял весь свой блеск. Там им удалось создать видимость сплоченной, любящей, крепкой семьи. Теперь все расползлось, конструкция покрылась трещинами и грозила обрушиться. Он думал только о попытке самоубийства Франсуазы. Как только церемония закончилась, Клер отправилась к Адаму, оставив преподнесенный президентом букет на одном из накрытых столов, а Жан забрал его, намереваясь подарить Франсуазе, поскольку она так этого хотела. Он ненадолго остановился прямо посреди улицы, выложил в твиттер фото, сделанное во время церемонии награждения, и написал:

Столько эмоций сегодня вечером! Получаю из рук президента звезду и знак великого офицера ордена Помётного легиона. Да здравствует Франция!

Несмотря на поздний час, он заказал такси и поехал в больницу Биша, куда увезли Франсуазу. По радио крутили французскую эстраду, Жан попросил водителя выключить музыку. Зашел на свою страничку в твиттере, чтобы посмотреть комментарии: несколько поздравлений, но в основном издевательские реплики:

Именно так, жополиз! Помёт!

Фарель, тебе прямая дорога в Помётный легион!

Он написал «Помётный» вместо «Почётный», и из-за этой опечатки его твит стал предметом насмешек. Он удалил его, но беда уже случилась, и скриншоты разлетелись по сети. Фарель ругал себя за то, что не перечитал твит, прежде чем выложить: поспешность и импульсивность погубили не одну карьеру.

Ему не стоило ни малейшего труда проникнуть в больницу, хотя час был уже поздний и время посещений давно закончилось, – его улыбки и автографа оказалось достаточно для того, чтобы перед ним открылись двери психиатрического отделения: известность обеспечивала ему повсеместный беспрепятственный пропуск. У него возникло мучительное ощущение, будто он снова переживает драму с сыном, тот страшный момент, когда ему позвонили и сообщили, что Александр пытался покончить с собой. Медсестра попросила его «надолго не задерживаться» и не утомлять пациентку, так как та «очень ослаблена». Держа в руке президентский букет, он ринулся вперед по коридору, ведущему к палатам. Это свойство славы – уверенность, что для того, чье лицо появляется на экране, нет ничего невозможного, – он любил больше всего. Он слышал крики, доносившиеся из-за стен, они его пугали, и он старался идти как можно быстрее, лихорадочно ища номер палаты Франсуазы. Комнатка была маленькая, темная, душная, он предпочел бы, чтобы Франсуаза лежала в частной клинике, а не в этой государственной больнице с облупленными стенами и стойким запахом эфира. Ничего не выражавшее лицо Франсуазы застыло в суровой неподвижности, как у античной мраморной статуи. Тело до самой шеи закрывала белая простыня, напоминавшая саван. Из-под нее виднелись только кисти рук в коричневых пятнышках. Растрепанная, без макияжа, с высохшей кожей, она выглядела восьмидесятилетней старухой. Жан приблизился к ней, поцеловал в лоб. От кожи исходил какой-то едкий запах.

– Как ты себя чувствуешь, любимая? – спросил он.

– Я в полном порядке, – ответила она. – Как видишь, попытка не удалась.

Ее веки медленно опустились; губы у нее растрескались, как в тот день в Южных Альпах, когда они несколько часов поднимались по склону, пока не добрались до маленького укромного отеля в горах, на высоте две тысячи пятьсот метров. Он с удовольствием вспоминал о том страстном чувстве, которое они пережили, о наслаждении, которое он получал, долгими часами не выпуская ее из объятий.

– Что на тебя нашло?

Он пытался говорить бодрым голосом. Злость и гнев куда-то испарились. Франсуаза молча смотрела на него. Что она могла ему сказать? Она, как умела, строила свою жизнь, не покушаясь на его свободу, его независимость. Она знала, что нужно от него уйти, что для него главное – его собственное выживание, умственное и физическое. Ее и так уже увлекло слишком далеко за пределы ее возможностей. Он наклонился к ней, погладил по руке.

– Прости меня, – произнес он, сжав ее пальцы. – Я был так груб, так глуп. Вел себя как полное ничтожество, мне так жаль, я тебя люблю. Ты ведь меня знаешь, я такой вспыльчивый.

Франсуаза отвернулась.

– Скажи что-нибудь!

Она пристально посмотрела на него.

– Ты был смелым, Жан. В своей профессии ты не боялся рисковать, ты находился в самом центре политического реактора этой страны, да, ты был смел, и это меня восхищало, но в частной жизни отваги у тебя ни на грош.

Вечно одно и то же – желание узаконить внебрачную связь, хотя именно запретность и безрассудство делали ее такой волнующей.

– Меня целиком захватила работа!

– Твоя приверженность своему делу – всего лишь одна из многих масок тщеславия. У других, менее ловких, менее дальновидных, желание победить гораздо более очевидно. В тебе же с первого взгляда никак не распознать амбициозного бойца, скорее усердного труженика. Но под этой настойчивостью, этим упорным желанием сделать все как можно лучше на самом деле скрывается стремление завоевать первое место и удержаться на нем любой ценой. Ты проявил себя в командной работе, в редакциях, где ты чувствовал себя как рыба в воде. Ты обнаружил в себе лидерскую жилку. Для травмированного ребенка и застенчивого подростка, каким ты был когда-то, это невиданный реванш.

Ну вот, опять эта доморощенная психология, подумал Фарель. Нервы у него были на пределе. Но он не хотел говорить ничего такого, к чему она могла бы прицепиться.

– Ты права, я получил только то, чего заслуживаю.

Он потянулся к ней, как будто собирался поцеловать, но она легонько отстранилась и, глядя ему в лицо, сказала, что будет лучше, если он уйдет. Уходи и больше не возвращайся. Она произнесла эти слова ровным бесцветным голосом, сделав над собой усилие, равносильное прыжку в пропасть. Он растерянно молчал несколько секунд, показавшихся целой вечностью, а потом неожиданно кивнул. Ему тоже не хотелось продолжать. Через несколько часов все будут знать о ее поступке, заговорят о ее нестабильном состоянии, о том, сможет ли она теперь работать. Попытавшись свести счеты с жизнью, Франсуаза поставила крест на своей журналистской карьере. Она будет продлевать больничные листы до тех пор, пока ее не уволят. На сей раз ему не удастся спасти ее от краха.

– Если тебе что-нибудь понадобится, скажи.

– Единственное, что мне от тебя нужно, – это чтобы ты позаботился о Клоде, забери его, пожалуйста. Когда ты подарил мне собаку, это было самое лучшее, что ты для меня сделал. Что касается остального, то катись на все четыре стороны.

Последние несколько недель он замечал, что она выражается невнятно, порой грубо, как будто разрушились естественные преграды, не позволяющие людям высказывать вслух сокровенные мысли, чтобы сохранить свое место в обществе. Он вышел из палаты, помахал рукой медсестре, та попросила разрешения сфотографироваться с ним. Он с улыбкой согласился и встал рядом с девушкой, которой было лет двадцать, она покраснела, принялась его благодарить. Он взял ее за руку, подержал несколько секунд; в другое время и при других обстоятельствах он, скорее всего, не упустил бы свой шанс.

В такси по дороге домой он наскоро подвел итоги последних суток. Мишель Дюрок его ненавидит. Его оттолкнула сначала Клер, а теперь и Франсуаза. Тем не менее он не чувствовал никакой вины. Его упрекали в том, что он «никому не сочувствует», что он «маньяк контроля». Он так и не смог стереть из памяти шумное сопение клиентов, которых его мать принимала у себя. В важные моменты своей жизни он видел перед собой тело матери, лежащее на кухонном полу. Все это он сделал для нее, чтобы отомстить за жизнь в нищете, за унижение и страдания. Его захлестнула волна печали, грудь тяжело сдавило. Сообщения, которые он получил, смешались в голове:

Браво! Президентский лакей! Поздравляю с высокой наградой! Раболепный журналюга лижет пятки власти. Вы это заслужили, вы великолепны! Паскуда, у скольких ты отсосал, чтобы получить конфетку?

Он вынул из кармана таблетницу, открыл ее и положил под язык антидепрессант. Лекарство растворилось за несколько минут, и тоска прошла: отныне счастье было ему доступно только по рецепту.

14

После церемонии в Елисейском дворце Александр, подавленный разговором, который услышал, прячась за дверью в туалете, побрел по городу пешком. Его поразило не то, что аборт был сделан на недопустимо позднем сроке: он понял, что люди, которых он любил больше всего на свете – отец, крестный, Ясмина, – строили какие-то планы у него за спиной. А мать? Ее посвятили в тайну? Похоже, человеческие отношения заведомо обречены на предательство и провал. Он несколько раз пытался связаться с Ясминой, чтобы услышать ее версию, – напрасно. Когда он дошел до дворца Национального собрания, ему позвонила мать. Спросила, где он сейчас. Спустя десять минут приехала к нему на такси. Он ничего у нее не спросил и погрузился в молчание, и она не пыталась его нарушить. Он был уверен, что она ничего не знает, а объясняться с отцом, глядя ему в глаза, у него не хватало смелости. Скоро он вернется в Калифорнию, родители будут приезжать к нему все реже, ссылаясь на то, что дорога «слишком утомительна», и в конце концов их связь прервется. Они быстро добрались до дома Адама и Клер. Он прежде никогда у них не бывал. Следом за матерью он вошел в здание с оштукатуренным фасадом на улице Гобеленов. Лестничная клетка была убрана кое-как. Очутившись на площадке перед квартирой, Александр заметил прикрепленный к стене продолговатый прозрачный футлярчик.

– Это мезуза, – пояснила мать, – она оберегает дом.

– Может, лучше установить охранную сигнализацию? – насмешливо заметил он. – Или ты собираешься принять иудаизм, а?

Она пожала плечами. Адам ни к чему ее не принуждал, но из уважения к нему она согласилась с тем, что в их повседневной жизни появятся некоторые ритуалы – большие религиозные праздники, а также еда, приготовленная только из кошерных продуктов. Впрочем, в их любовных отношениях по-прежнему то и дело возникала напряженность: тихий и спокойный Адам, которого Клер называла молчуном, неожиданно становился вспыльчивым, или на него вдруг нападала экзистенциальная тоска, или одолевали сомнения в долговечности их отношений. «Мы такие разные», – подводил итог Адам, хотя прекрасно знал: его тянет к ней именно потому, что она так на него не похожа.

Квартира, где они жили, состояла из прихожей, гостиной и еще двух комнат: в одной была спальня Клер и Адама, другую, более просторную, с видом на сад, занимала Мила, и в ней же жила ее младшая сестра, когда приезжала в Париж повидаться с отцом. После сдержанных дежурных приветствий Александр сел на диван в гостиной, в нескольких метрах от Милы, уютно устроившейся в сером кресле с мягкой обивкой. На ней были темно-синие, с низкой посадкой джинсы и вязаный пуловер с вырезом-уголком, открывавшим белоснежную кожу.

– Тебе нравится в Стэнфорде? – спросил Адам, убирая книги во внушительный шкаф, занимавший самое почетное место в комнате. Александр не испытывал ни малейшего желания вести беседу с этим человеком, не отличавшимся, по его мнению, никаким особым очарованием, хотя его мать смотрела на него так, словно он получил Нобелевскую премию по литературе.

– Да, очень нравится.

– После экзаменов на бакалавра Мила тоже, наверное, вернется в Штаты. Хочет поступить в киношколу в Нью-Йорке.

Услышав свое имя, Мила залилась румянцем.

– Супер! – отозвался Александр.

Это было что-то вроде спектакля, где актеры играют не свои роли. Нужно изобразить, будто они рады, что встретились, будто они друг друга любят; они и вправду не испытывали взаимной ненависти, тем не менее им обоим хотелось взять каждого из персонажей, переместить в изначальный контекст и восстановить то, что было разрушено вследствие эгоизма и легкомыслия старших. Молодых людей, не имевших никаких общих интересов, почти не знавших, не любивших и вряд ли способных когда-нибудь полюбить друг друга, призывали проникнуться родственными чувствами, потому что этого внезапно потребовали два взрослых человека, терзаемые недугом, который они именуют «своей любовью». Александр попытался улизнуть, сказав, что идет на вечеринку, он и вообразить не мог, что мать предложит ему взять с собой Милу. Александру это совсем не понравилось, он вежливо промолчал, но мать настаивала («Это прекрасная возможность получше узнать друг друга»), пытаясь искусственно их сблизить, хотя их ничто не связывало, и это было очевидно. Адам сказал, что Мила переночует у матери, которая несколько дней назад приехала в Париж на чью-то свадьбу и заодно хотела повидаться с дочерью; она сняла маленькую квартирку в 9-м округе.

– Ты пойдешь на эту свадьбу? – спросила Клер.

– Нет, там все слишком религиозные, женщины и мужчины сидят отдельно, даже за праздничным столом, это не по мне, так что я с ней встречусь потом.

Адам удивился:

– Мама позволяет тебе так поздно выходить из дома?

Мила рассмеялась:

– Я ей сказала, что, когда надумаю ехать к ней, ты меня проводишь. – Потом, повернувшись к Александру, добавила: – Хорошо, я поеду с тобой на вечеринку. – И заявила, что идет собираться.

Когда Адам сообщил Валери, что у Клер есть сын, что ему двадцать один год, он красивый и образованный, она первым делом спросила: «Что ты будешь делать, если она в него влюбится?» Он помнил, что ей тогда ответил: «А если это самое лучшее, что с ней может случиться?» Вырваться из пут национальной идентичности, избавиться от навязчивой идеи «только свои», переосмыслить себя, перезагрузиться, оказавшись рядом с другим человеком, совсем на тебя непохожим. Валери тогда вздохнула.

– Я знаю друзей сына, – сказала Клер Миле, – ты приятно проведешь вечер.

Мила надела черную парку и подошла к Александру, ждавшему ее у дверей гостиной. Он считал Милу непривлекательной и пытался придумать для друзей объяснение, почему привел ее. Снова родители все решили за него.

Адам объявил, что сейчас вызовет им такси. Александр некоторое время стоял и рассматривал гостиную: диван, который, как они хвастливо заявили, они купили в «ИКЕА», «пока не найдем что-нибудь получше», деревянный стол, подержанные стулья, купленные по случаю, и сотни книг, захвативших чуть ли не все пространство. Уже направляясь к выходу, он заметил несколько фотографий в рамках, выставленных на полке книжного шкафа: Клер и Адам, целующиеся перед капотом машины, несколько снимков Милы и Ноа. Его взгляд стремительно пробежал по всему ряду. Его фото не было, ни одного. Когда Александр шел к лифту в сопровождении Милы, укутанной в парку, он услышал за спиной голос Адама: «Позаботься о ней».

Территория насилия

Следует помнить, что правильное понимание людей – это не жизнь. Жизнь – это их неправильное понимание, все большее в него углубление, добросовестный пересмотр своих умозаключений и снова неправильный выбор. Заблуждения – вот что позволяет нам жить дальше.

Филип Рот

Американская пастораль[16]

1

Жан Фарель проснулся в своей постели рядом с молоденькой женщиной; сейчас, когда он уже отметил семидесятилетие, ему редко приходилось попадать в подобную ситуацию, хотя двадцать лет назад, когда он каждый вечер в восемь часов вел самую популярную в стране новостную программу, подобное случалось с ним часто. Он, конечно, не обладал эротическим магнетизмом рок-звезды, однако легко соблазнял женщин – его регулярное появление на экране возбуждало их больше, чем молодое сильное тело. В начале карьеры он не мог устоять и с легкостью затаскивал их в постель – для этого ему не приходилось хитрить, пускать в ход изощренные приемы соблазна, давать обещания, прибегать к шантажу или принуждению, он мог просто быть самим собой – человеком власти. Он и теперь не перестал упражняться в обольщении, но дальше этого не заходил, и не потому, что больше ничего не желал: он ощущал глубокую привязанность к Франсуазе, с которой у него сложилась удивительная интеллектуальная и физическая близость; эта нежность побуждала его хранить ей верность, он стал сентиментальным; к тому же появилось еще одно обстоятельство, но о нем он мог бы поговорить только с врачом: Фарель стал подозрительным и беспокойным ипохондриком, он помешался на гигиене и боялся, что заразится каким-нибудь вирусом, и это ослабит его, а для работы ему нужно быть в полной боевой готовности, и он отказался от мимолетного секса, от любовных порывов, от всего слишком бурного и живого, что могло бы обессилить его – ведь страсть требует полной самоотдачи, – а потому этим утром он удивился, обнаружив рядом с собой молодую стажерку, работавшую у него в редакции, Китри Валуа, хорошенькую светловолосую девушку лет двадцати четырех, родом из По. Съездив в больницу, Жан отправился к Франсуазе домой, забрал Клода и перевез к себе в офис. Потом решил пойти выпить в бар «Хемингуэй» в отеле «Риц», но не успел он туда войти, как получил сообщение от стажерки, в открытую заигрывавшей с ним с самого первого дня, девушки утонченной, не любившей показухи: она носила классическую одежду – костюмы с юбкой или платья с запа́хом, приоткрывавшие грудь, – и презирала брюки. Она была в высшей степени профессиональной и зрелой, соблюдала субординацию и обращалась к нему уважительно: «А вот и вы, шеф!» или «О’кей, патрон!» – а ему очень нравилась дружелюбная почтительность, в особенности когда ее проявляли юные красотки. У него мелькнула мысль, что хорошо бы ему наконец расстаться со своей помощницей Жаклин Фо, которая не сумела предвидеть последствия злополучной газетной статьи, но когда-то давно она была его любовницей, и у нее имелся на него, как говорится, «некий компромат», а значит, она могла его шантажировать – да, он не всегда соблюдал главное правило корпоративной этики No sex in business[17]. Китри прислала ему сообщение по работе, и после недолгой переписки он предложил ей присоединиться к нему. Она сразу согласилась – она как раз «тут недалеко» – и в заключение написала: «До скорого, шеф!» Когда спустя четверть часа она вошла в бар – джинсовая юбка, красные балетки, волосы собраны в высокий хвост, подчеркивающий изящную линию затылка, маленький красный платочек на шее, – он не смог удержаться и восхищенно воскликнул:

– Вы такая красивая! Похожи на Фэй Данауэй.

По ее взгляду он понял, что Китри Валуа представления не имеет о том, кто такая Фэй Данауэй, она слишком молода – даже еще не появилась на свет, когда американская актриса стала знаменитой после выхода картины «Бонни и Клайд», Жан с первой женой трижды смотрел этот культовый фильм. Показав на свою рубашку с двумя расстегнутыми пуговицами, под которой виднелась гладкая, без единого волоска грудь, он, запинаясь, проговорил:

– Посмотрите, до чего меня довели.

Это ее рассмешило. Она села напротив него в тускло-рыжее кожаное кресло, прижав к себе сумочку.

– Расслабьтесь, никто ее не отнимет, – с улыбкой заметил он.

Она заказала коктейль Last train to Shanghai[18], а он – сухой мартини. Он рассказал ей, что Хемингуэй вместе с участниками французского Сопротивления освободил бар «Рица» от немцев и на радостях выпил пятьдесят один сухой мартини и что этот бар долгое время был открыт только для мужчин. «К счастью, времена меняются», – заключил он. Она была не из тех девушек, которые напомнили бы ему, что и поныне существует слишком много мест, куда женщинам хода нет, в частности, сфера власти; она принадлежала к категории женщин, не оспаривающих владычество мужчин, избравших, напротив, путь сотрудничества и социального восхождения не вопреки, а благодаря мужчинам. Она чем-то походила на прилежную, добросовестную ученицу, и ее чуть старомодный образ очаровывал Фареля, ведь обычно девушки ее возраста одевались одинаково – джинсы, майка, свитер, – а у нее был собственный стиль, смесь буржуазной классики и хипповых фантазий. Ему очень нравилось элегантное звучание ее старинного имени – Китри, – и пока он ее ждал, нашел кое-что о нем в интернете.

– Ваше имя – римское, оно означает «спокойная». Вы и вправду такая?

Она покраснела. Это его возбуждало: она какая угодно, только не спокойная, эта маленькая шлюшка. Еще он узнал, что имя Китри носила дочь правителя Галисии. Отец хотел насильно выдать ее замуж, но она сбежала. Затем тайно крестилась и посвятила себя служению Господу. Но прислужники отца нашли ее, и 27 мая 477 года она была обезглавлена. Жану нравились романтические истории. Час спустя, неспешно выпив два коктейля, Жан пригласил ее напоследок еще немного выпить, но уже в его рабочем жилище на улице Понтье. Она бурно восторгалась, рассматривая его фотографии с самыми влиятельными политиками планеты, а он тем временем прикидывал, не слишком ли поздно он принял виагру и найдется ли у него упаковка непросроченных презервативов.

– Вы встречались с Горбачевым? И с Манделой? И с Обамой?

– Да, милая, – ответил он, нежно гладя ее волосы. – Но поверь, мне куда больше хотелось бы оказаться с тобой.

Остановившись перед огромным книжным шкафом, набитым политическими трудами, мемуарами, томами «Библиотеки Плеяды», она спросила, читал ли он все эти книги. Да, все, ответил он и с этими словами, сняв с полки «Мемуары» Сен-Симона, вручил ей. Она поцеловала его в щеку, что-то пролепетала про слишком щедрый подарок, она была такая живая, трогательная, сексуальная и к тому же хотела произвести хорошее впечатление – слушала его, изображала любознательность и искренний интерес; она подобострастно задавала вопросы, как будто по итогам вечера он должен был поставить ей оценку, – однако, судя по его воспоминаниям, тогда ничего не произошло. Поцеловав ее, он спросил, не хочет ли она заняться любовью с «утомленным великим офицером», вместо ответа она нервно рассмеялась, он раздел ее и лег сверху, раздвинул ей ноги, стал ласкать гладко выбритую вульву, однако эрекции у него не наблюдалось. Она была очаровательной, чуткой, долго целовала и гладила его, даже взяла в рот его пенис, но все безрезультатно, в тот вечер они только утомили друг друга и в конце концов сдались. Среди ночи он прижался к ней, она проснулась, он взял ее руку, положил на свой член и попросил: «Не оставляй меня вот так, ни с чем, попробуй еще разок», – и она стала ласкать его, не требуя своей доли удовольствия, как часто поступают молоденькие женщины: они даже не стараются установить равное соотношение сил, зная, что с первого раза ничего не решают, что их сила – только в молодости, и даже не пытаются перехватить инициативу; они сделают это потом, благодаря своей сексуальной энергии и уверенности в себе – всему тому, чего сам он с возрастом неминуемо лишится. Потом, когда она его захомутает, для него будет уже поздно: она приручит его, как домашнее животное.

Когда он проснулся, она гладила Клода, который вытянулся на своем лежаке, положив морду на лапы, и, кажется, решил умереть; Жан смотрел на нее и чувствовал себя паршиво, она была слишком молода, а у него осталось слишком мало сил, меньше, чем требовалось для служебного романа, к тому же у него давно прошла тяга к запретному; он все познал, все попробовал: мужчин, женщин, групповой секс в клубах, в номерах отелей и домах влиятельных друзей, притом что ни Клер, ни Франсуаза, довольно консервативные и даже несколько стыдливые, так об этом и не узнали. Некоторые уверяли, будто он «двустволка», но они ошибались, он был гетеросексуален: посреди его карьеры у него и вправду случилось небольшое приключение с мужчиной, но он пошел на это только из профессионального любопытства. А к семидесяти годам наконец-то стал моногамным, с усмешкой думал он. Сейчас он больше всего хотел только одного – чтобы Китри ушла, и как можно скорее. Девушка явно была не лишена проницательности: она улыбнулась и сказала, что у нее «много работы». Встала, выпрямилась, растянув гибкие молодые мышцы, и он залюбовался ее крепким телом, гладкой, матовой, безупречной кожей, густыми и блестящими каштановыми волосами, волной падавшими на спину, а когда она повернулась к нему, увидел ее круглые груди с торчащими кверху сосками, ее юный лобок, и у него произошла эрекция, он почувствовал прилив энергии, бросился на нее, прижался сзади, грубо сдернул с нее трусики и вошел в нее на краю кровати; резко вытащив член, изверг семя ей на спину с таким громким хрипом, что она проговорила: «Я думала, ты умер». «Не путай меня с Феликсом Фором[19], детка», – отозвался Фарель, грубо оттолкнув ее от себя; он разом помрачнел, его внезапно охватило неодолимое желание остаться в одиночестве. Он заявил, что ему пора готовиться к утреннему интервью, она механически, без единого упрека, натянула одежду и, прижимая к себе книжку, ушла так же незаметно, как и пришла, – похоже, девушка оказалась с понятием.

Когда Жан увидел смятые простыни и Клода, который растянулся на полу, положив голову на лапы, глядя в пустоту бесконечно грустными глазами и не притрагиваясь к миске с мясом, поставленной перед ним еще накануне, он вспомнил Франсуазу, как она постоянно повторяла, с подчеркнутой нежностью гладя собаку: «Клод – сын, которого ты мне подарил»; он раскаивался в том, что произошло, ему ее не хватало, она была ему нужна, его мучили страшные угрызения совести, оттого что он затеял интрижку, в то время как она чудом не убила себя. Он позвонил своему тренеру и отменил занятие, поскольку совсем выдохся; после эфира на радио он поедет к Франсуазе и убедит ее вернуться. Теперь он был совершенно уверен, что у него нет больше сил на женщин, на непомерные требования, которые предъявляет любовь; впервые в жизни он мечтал о стабильности и ясности. Фарель не утратил самоуверенности и не сомневался, что она уступит: на что ей еще рассчитывать в ее-то возрасте? Долгие годы он боялся ее потерять: а вдруг ее украдет у него кто-то из собратьев-журналистов, или бойкий репортер, или харизматичный политик, или один из беспринципных говорунов, целыми днями роящихся у нее в редакции; он вращался в среде, где женщину оценивают по тому, насколько влиятелен мужчина, с которым она появляется в обществе, в этом замкнутом мире, где ими легко обмениваются, – эндогамия[20], в сущности, тот же принцип «все для своих». А теперь? Теперь ему больше нечего было бояться, возраст начисто лишил ее эротической привлекательности.

В ванной он прослушал автоответчик: Баллар поздравил его с тем, что ток-шоу с участием министра внутренних дел посмотрели пять миллионов телезрителей – невероятная аудитория. Баллар приносил свои извинения и брал назад слова, необдуманно сказанные накануне: «Устный экзамен» будет выходить и впредь. Фарель зашел в твиттер, выложил свое фото в компании министра внутренних дел, слегка отредактировав изображение, и написал:

Вчера @ustnyexamen. Лучший результат: 5 млн зрителей с долей 22,9 % #горжусь #спасибокоманде.

Он наспех оделся, выскочил из рабочей квартиры и по улице Понтье дошел до улицы Колизея. Его то и дело останавливали прохожие, хотели получить автограф или сфотографировать его, и он с готовностью соглашался. Он использовал малейшую возможность, чтобы заглянуть в твиттер; Баллар сделал ретвит его недавнего сообщения с фото и прокомментировал: «Браво, Жан Фарель!» Этим твитом поделились уже сто двадцать раз. Когда он переходил Елисейские Поля, неизвестно откуда вылетел мотоцикл с двумя мужчинами в шлемах и сбил его; он отлетел на тротуар и упал рядом с газетным киоском. На несколько секунд потерял сознание, потом чуть приподнял голову: те двое исчезли. Какой-то прохожий бросился к нему, чтобы помочь подняться, но он резко от него отмахнулся: «Все хорошо, спасибо, не нужно». Посмотрел направо, потом налево, желая удостовериться, что ни один фотограф не запечатлел эту сцену. Тут же позвонил Лео, потом поспешил на радиостанцию. У него были слегка порваны брюки и распухла вся левая рука. Это нападение было заранее спланировано, но кем? Когда он пришел на радио, его помощница помогла ему переодеться, а гримерша замазала красные полосы на руках – теперь даже радиоинтервью записывались на видео, а человек, отвечающий за продвижение в соцсетях, фотографировал Фареля и его гостя и выкладывал снимок на страничках радиостанции; сотрудникам были даны соответствующие распоряжения: необходима постоянная коммуникация. В тот день к нему на программу пришла молодая женщина-политик лет сорока, левая активистка, депутат, автор трех романов, благосклонно принятых критикой. Он задал ей несколько острых вопросов, поставив в затруднительное положение, и в заключение спросил, в какой среде, по ее мнению, нравы более кровожадные – в политике или в литературе.

– Жестокость мира определяется действиями тех, кто им управляет. Возьмите, к примеру, сегодняшнее утро: соглашаясь на интервью, я должна была испытать некоторые опасения и прислушаться к совету Беккета. Знаете, что он написал в романе «Моллой»? Что по утрам нужно скрываться. «По утрам просыпаются бодрые и веселые люди, которые требуют соблюдать законы, восхищаться прекрасным и почитать справедливое. Да, с восьми-девяти часов и до полудня – самое опасное время»[21].

Ассистент за стеклянной перегородкой стал подавать Жану знаки, что пора закругляться.

– Ну что ж! Вы провели это утро успешно! – провозгласил Жан, обратив взор в камеру, затем анонсировал выпуск новостей, сдержанно поблагодарил свою гостью и вышел из студии.

– Вот сучка! – вскричал он, ворвавшись в аппаратную. – По виду сама невинность, а на самом деле – настоящий питбуль. Нет ничего хуже, чем брать интервью у женщин-политиков, они заранее встают в оборонительную стойку и показывают клыки при первой же попытке их задеть.

Никто из его команды не стал развивать тему: все знали свое место и понимали, что лучше заткнуться. Фарель удалился, на прощание с притворной теплотой облобызав каждого сотрудника: следовало укреплять связи. Перед зданием, где размещалась радиостанция, его уже ждал Лео в своей машине: Жан попросил его приехать. Устроившись на сиденье, Жан рассказал, как его сбили.

– Ты видел их лица? – спросил Лео.

– Нет, они были в шлемах.

– Тебе нужно нанять охранника, ты всегда на виду.

– И речи быть не может.

Лео молчал, сосредоточившись на дороге. Из радиоприемника послышался голос Шарля Азнавура: он пел Il faut savoir, «Нужно уметь». Жан немного опустил стекло, и ледяной ветер принялся хлестать его по лицу. Голос Азнавура его убаюкивал.

– Отвези меня, пожалуйста, в больницу Биша. И побыстрее.

Лео прибавил скорость, Жан рассматривал пролетающий мимо пейзаж.

Нужно еще уметь улыбаться,

Когда лучшее уже прошло

И остается лишь худшее

В этой бессмысленной жизни.

Нужно уметь любой ценой

Сохранять свое достоинство

И, как бы ни было трудно,

Уходить не оборачиваясь.

– Раздобудь мне пистолет. «Беретту» или что-нибудь в этом роде, – внезапно произнес Жан.

Лео выключил радио:

– Что?

– Включи радио и сделай то, что я сказал.

Лео помедлил несколько мгновений, не нарушая тишины, потом снова включил приемник.

Не пытаться вызвать к себе жалость,

Уходить, не хлопая дверью,

Нужно уметь скрывать свою боль

Под будничным выражением лица

И удерживать крики ненависти,

Ведь это последние слова любви.

Нужно уметь сохранять холодность,

Заставить молчать умирающее сердце,

Нужно уметь сохранить лицо…

Машина остановилась у больницы Биша.

– Может, мне приехать через час и забрать тебя? Не хочется оставлять тебя одного.

– Нет, сам разберусь.

Жан вышел из машины, зашагал по длинным коридорам; его неотступно преследовало воспоминание о юном теле Китри. Он неожиданно остановился в каком-то углу, неподалеку от пожилого мужчины, сидевшего в кресле-каталке. Их взгляды встретились, мужчина узнал его и попросил автограф. Жан кивнул и схватил лежавшую на низком столике газету. Это был специальный номер, посвященный раку кишечника, со следующим подзаголовком: «Операционная: сочувствие и этика». Жан стал торопливо искать ручку, он терпеть не мог больничные коридоры и торопился покончить с делом, но мужчине во что бы то ни стало хотелось его задержать:

– Все просто, меня зовут Жан, как и вас, и мы с вами одного года, почти близнецы.

Жан возмущенно выпрямился: он-то еще молодой, подвижный, ему дают на пятнадцать лет меньше его возраста, у него нет ничего общего с этим стариком. Он протянул ему автограф, отвернулся и написал смс Китри:

Кажется, я уже почти влюблен.

Перечитал, засомневался. «Мужчины становятся сентиментальными, только когда им не терпится потрахаться», – однажды с упреком сказала ему Франсуаза. Жан подумал, что не так уж она неправа. Он поднял голову: мужчина по-прежнему смотрел на него, положив ладони на колеса, готовый подъехать к нему. Жан еще раз взглянул на экран и нажал на «Отправить».

2

Александр Фарель проснулся в просторной и пустынной родительской квартире, весь в поту. Отец дома не ночевал, наверное, остался в своем жилище, которое оборудовал в офисе. Александр чувствовал себя ужасно, голову сверлила жестокая мигрень, всю ночь ему снились кошмары: накануне он слишком много пил и курил траву. Выйдя из квартиры матери и ее нового спутника, он в сопровождении Милы Визман отправился на вечеринку, организованную одним студентом в лофте в 18-м округе. Приехал довольно поздно. Там собрались его друзья. Они пили, курили, танцевали, обсуждали будущее. Молодые инженеры, чиновники, служащие торговых банков, создатели стартапов – казалось, их судьбы предопределены: еще немного, и их возьмут на работу гиганты Кремниевой долины – Google, Apple, Facebook, или торговые банки и консалтинговые компании – McKinsey, Goldman Sachs, – или, что еще лучше, какой-нибудь хедж-фонд – из тех инвестиционных фондов, которые предпочитают спекулятивные стратегии. Выпускники высших инженерных школ, они познакомились в переполненных классах лучших парижских лицеев или на подготовительных курсах, государственных или частных, и завязали дружеские отношения, которые спустя какое-то время превратились в профессиональные связи: искренняя привязанность выгоде не помеха. Они провели часть вечера, выпивая и куря траву, потом кто-то заявил, что им нужен «экшн». Кто первым предложил эту игру? Реми Видаль. Чуть старше Александра, темноволосый, небольшого роста, мускулистый, он сразу после поступления в инженерную школу создал сайт, где девушкам выставлялись оценки – самые красивые получали высший балл – и рассказывалось о том, кто с кем спит. Принцип сегодняшней игры, которая напоминала испытание для новичка, был прост: каждому полагалось соблазнить одну из присутствовавших на вечеринке девушек и не позднее двух часов ночи предъявить гостям какой-нибудь предмет из ее белья. В случае неудачи проигравший платил выкуп: вывешивал в фейсбуке или инстаграме свое фото в одних трусах и в течение получаса не имел права его удалить. Что им было нужно, так это свежий импульс. Адреналин. Движуха. Экшн. Мужское самоутверждение. Страх. Стимул.

В Штатах Александр посещал братства – студенческие клубы, существовавшие в атмосфере секретности. Два-три раза он бывал в переоборудованных подвалах, куда едва достигшие совершеннолетия студенты заманивали несовершеннолетних девочек, отыскивая самых хорошеньких, угощали их выпивкой, надеясь, что те согласятся с ними переспать, ведь они для этого сюда и пришли. На вечеринке для Реми выбрали девушку, учившуюся в правильной коммерческой школе, рыженькую, невысокую, с лукавым выражением лица. В прошлом году ей присвоили звание золотой охотницы, что в переводе на нормальный язык означало, что у нее в постели перебывала половина кампуса. Александру досталась Мила; он не решился сказать, что она дочь нового спутника его матери, никто и не заметил, что она пришла с ним. В этом заповеднике умников, чья цена определялась по весомости их резюме, Мила котировалась низко. Она казалась слишком робкой, держалась в сторонке, устроившись на диване со стаканом воды в руке, – неопознанный летающий объект, которой повсюду не на своем месте и не может это скрыть. Александр поговорил с ней – она оказалась девушкой довольно милой и прагматичной, правда, умом не блистала, зато любила кино и сериалы. Они выпили шампанского, на чем настоял Александр, потому что она поначалу отказывалась от некошерного спиртного, и ей сразу же стало нехорошо, она захотела «на воздух», он составил ей компанию – у него в ушах все еще звучал голос ее отца: «Позаботься о ней». Поблизости от входа в метро «Анвер» он купил травы и кокаина, и поскольку она отказывалась курить в парке (ей было холодно, страшно, и он обозвал ее трусихой), он предложил пойти в одно укромное местечко, пристройку к соседнему дому, которое посоветовал им дилер. Они быстренько туда отправились; прибыв на место, покурили, он ее поцеловал и попросил сделать ему минет, потом он нюхал кокаин, затем они по-быстрому перепихнулись, ничего особенного, он забрал ее трусики и на выходе сообщил, что это такой обряд посвящения для новеньких, она расплакалась, и ему вдруг стало страшно, при виде слез он всегда терялся, а тут даже немного запаниковал. Он оставил ее посреди улицы и отправился обратно на вечеринку с ее трусиками в кармане. Вернувшись в квартиру к приятелям, он много пил, немножко потанцевал, вместе с друзьями завалился на диван, они завели спор, который пошел как-то неудачно: Александр заявил, что королевский путь – это должность разработчика в Google, но Реми рассердился и сказал, что в Airbnb платят сто восемьдесят тысяч долларов в год, и ему совсем не хочется «с утра до ночи пахать на Google», где ему соизволили предложить «каких-то сто тридцать тысяч». Кстати, в Uber ему хотели дать всего сто десять, и он еле удержался, чтобы не плюнуть им в лицо. Он не из тех, кто «подает». В заключение Реми сообщил, что проблема неактуальна, поскольку он идет работать в хедж-фонд в Нью-Йорке, получать будет сто пятьдесят тысяч плюс столько же бонусов. «Что и требовалось доказать!» – подытожил Александр, ощущая, как внутреннее напряжение нарастает и становится невыносимым; среди ночи он вызвал такси и вернулся домой. Александр чувствовал себя на краю бездны, он почти не помнил, что и как у них было с Милой, возможно, из-за наркотиков и алкоголя он был слишком напористым и грубым, не таким, как в нормальном состоянии, но и только, успокаивал он себя – однако тщетно. Почему она не выходит у него из головы? Почему он все время вспоминает ее в слезах? Неужели он зашел слишком далеко? Не нужно было тащить ее в этот закуток, повторял он про себя, стараясь забыть о том, что там произошло: этого не должно было случиться. Состояние было отвратительное, он проглотил транквилизатор и мигом расслабился.

Он поднялся, принял душ, намыливая каждый сантиметр тела гипоаллергенным, без парабенов, органическим гелем для чувствительной кожи. Спустя десять минут включил компьютер: он перенес на более ранний срок свой отъезд в Сан-Франциско, ему больше нечего было делать во Франции, родители им не интересовались, Ясмина его избегала, и его охватило непреодолимое желание вернуться к себе домой как можно скорее. Он забронировал билет на следующий день, оплатил банковской картой. Отправил родителям смс и сообщил об отъезде: придется сократить пребывание в Париже, его вызывают «на важное собеседование в Google». Никто из них двоих не ответил. Со временем и с опытом он научился сдерживать приступы тоски, которые накрывали его, когда они своим вечным отсутствием обрекали его на одиночество. Он зашел в свой инстаграм. Просмотрел фотографии тех, на кого был подписан. Судя по всему, жизнь у них была такая увлекательная! Они бывали в лучших ресторанах, заводили самых крутых друзей, с ними рядом были самые красивые девушки, в которых они были безумно влюблены. Это его угнетало. Он надел спортивные брюки и, голый по пояс, отправился в тренажерный зал, оборудованный отцом в глубине квартиры. Встал к одному из многочисленных снарядов и сделал десяток селфи. Выбрал один снимок, долго редактировал его, накладывая фильтры один за другим, пока не выбрал «эффектный» – прекрасный вариант для того, чтобы скрыть тоску. Поправил яркость, нажал «Выбрать» и отправил фото, снабдив его следующими хештегами: #дисциплина #nevergiveup #мотивация #бодрость #happylife #lovemylife #Stanfordstudent #followme. Экран немедленно запестрел красными сердечками. Он получил порцию комментариев: «Вау!», «Потрясающе!», «Красавчик!». У него тут же появились новые подписчики, в основном девушки в костюмах для йоги и фитнеса, а также в купальниках. Он просмотрел их странички и подписался только на тех, чьи профили ему понравились: это были девушки модельной внешности, преимущественно не старше двадцати пяти лет – таких, которые позировали полуголыми, в инстаграме были сотни, и можно было подумать, что они круглый год ходят в одних стрингах. Он сторонился тех, кто ведет блоги о моде или живет за счет рекламы известных марок, показывая их товары, – слишком вульгарно. Он просмотрел список друзей двух моделей, американок, чьим основным занятием была съемка собственных задниц, накачанных при помощи сотен ежедневных приседаний, с последующей публикацией фотографий в сети; эти девушки позировали, приоткрыв рот и никогда не улыбаясь, и это его возбуждало. Он добавил комментарий: Love that[22]. Потом проверил, есть ли аккаунт у Милы: да, он у нее имелся, на нем было всего несколько фотографий – пейзажи Бруклина, Иерусалима, Парижа и какие-то блюда с едой, а в подписчиках числилось не более двух десятков человек. О таких обычно говорят бедная девочка. На него внезапно навалилось чувство вины, и он на нее подписался.

3

Над Сеной струился желтоватый свет, слегка окрашивая полоску неба: с той минуты, как Клер, проснувшись, включила телефон, все сделалось зыбким, неопределенным. Сын сообщал, что перенес отъезд на более ранний срок, а у нее не хватило духу перезвонить и попытаться его отговорить. В профессиональной сфере она вошла в зону турбулентности, а в подобные непростые моменты ей приходилось собирать все свои моральные и интеллектуальные силы, и их уже не хватало на то, чтобы быть женщиной и матерью. Она была так молода, когда у нее появился сын, и прошла все стадии сомнений и уныния. Клер постоянно вспоминала, как на другой день после родов сжимала в объятиях это маленькое создание и испуганно повторяла, что теперь она всю жизнь будет за него в ответе. Она тогда ощутила себя беспомощной и слабовольной, как ее мать, которая, произведя ее на свет, плакала тайком, опасаясь того, что о ней скажут люди. Конечно, было и сильное чувство привязанности, и безумная любовь, и постоянное стремление защитить свое дитя, и только cо временем ей удалось – отчасти – избавиться от тревоги. С момента рождения Александра она периодически ловила себя на том, что ей не по силам многочисленные обязанности, налагаемые на нее материнством, особенно одна, самая трудная для женщины, превыше всего ставящей свободу, – всегда находиться в распоряжении ребенка.

Клер ехала в такси на радиостанцию, чтобы обсудить в эфире свое интервью, опубликованное в то утро в газете, и с мазохистским упорством читала одно за другим адресованные ей послания с потоком оскорблений. Ее обвиняли в исламофобии, упрекали в «буржуазном белом феминизме». Она была в замешательстве, мысли у нее путались, и ей казалось, будто совершается интеллектуальное преступление: ее идею извращает, выхолащивает, уничтожает новоявленный тиран – социальные сети с их сокрушительным оружием – массовым осуждением. Ей нравились дискуссии, обоснованные возражения, сомнения, но только не упрощение и не агрессивность, поэтому она и приняла приглашение приехать на утренний эфир и поучаствовать в дебатах с лидером одной из феминистских ассоциаций. Клер не стремилась к публичности, она согласилась только по одной причине: ей хотелось «изобличить насилие и устранить заблуждения, возникшие в связи с публикацией». Едва включился микрофон, ее собеседница, дама с короткой стрижкой, в черных джинсах и красной рубашке, обратилась к ней решительным тоном:

– Сегодня вы решили высказаться, потому что в центре внимания мигранты, тогда как на самом деле проблема заключается в насилии вообще! Вы называете мигрантов единственными виновниками, и с этим нельзя согласиться.

– Я, разумеется, разоблачаю сексуальное насилие в целом, но в данном случае речь идет о молодых людях, приехавших из Сирии и Магриба, то есть из тех стран, где отношения между мужчиной и женщиной не таковы, как во Франции, стран, где женское тело – собственность мужчины.

– Проблема вызывается не этническими, социальными или религиозными причинами, главное – это господство мужчин, то есть патриархат. Для того чтобы навязывать его, необязательно быть сирийцем или выходцем из стран Магриба. Сексуальное насилие существовало всегда, оно не было завезено мигрантами.

– Я никогда такого и не говорила.

В разговор вмешалась ведущая:

– Клер Фарель, согласны ли вы с тем, что, как утверждают некоторые люди в Германии, мы имеем дело с новой формой терроризма, с заранее спланированными нападениями? Кое-кто даже поговаривает о сексуальном джихаде…

– Нет, я в это не верю. По-моему, тут нет политической подоплеки, и я не думаю, что эти действия как-то связаны с исламским фундаментализмом. Просто эти молодые люди из мусульманских стран, воспитанные в глубоко укоренившихся патриархальных традициях, в обществе, управляемом религиозными законами. Эти люди не имеют ни малейшего понятия о том, чего хотят женщины, а для самых юных из них секс зачастую вовсе недоступен, потому что большинство семей руководствуется системой строгих запретов. На женщину там принято смотреть как на вещь, а это приводит к физическому насилию – как это случилось в Кёльне.

– И что же? Это еще не превращает их в потенциальных насильников! – возразила дама из ассоциации.

– Однако недоступность секса нередко приводит к агрессии…

– К агрессии приводит владычество мужчин…

– Для вас главное – отрицание. В этом я обычно и упрекаю неофеминизм: он предает борьбу за права женщин, подменяя ее борьбой с расизмом и сексизмом.

– Ничего мы не предаем! Это вы предаете наши ценности, вешая ярлыки на мусульман, объявляя их агрессорами.

– Я ни на кого не навешиваю ярлыки, но, по моему глубокому убеждению, нет ничего выше правды и открытости.

– Единственная правда состоит в том, что ежегодно во Франции совершается около четырнадцати тысяч изнасилований, в Германии – более семи тысяч, я уж не говорю о тысячах несчастных жертв, которые побоялись заявить в полицию! И кто же совершил все эти акты насилия, как вы думаете? Их совершили мужчины! Разные мужчины – от психопатов до почтенных отцов семейства! Мадам Фарель, сходите во Дворец правосудия, и вы убедитесь в том, что насильником может быть кто угодно… И перестаньте наконец клеймить мигрантов: подобные игры приведут к тому, что через год к власти в стране придут крайне правые. Вы этого хотите?

– Я не нуждаюсь в ваших лекциях. За меня говорят моя деятельность, моя позиция, мои книги. С такими, как вы, вести дискуссию невозможно. Вы пришли с твердым намерением обвинять и с готовым категоричным суждением. В некотором смысле вы продукт нашей эпохи.

– Как вы считаете, – вмешалась ведущая, – совершенные в Кёльне акты насилия ставят под сомнение политику миграционной открытости, провозглашенную Ангелой Меркель?

– Нет, – ответила Клер. – Нужно просто подходить дифференцированно к приему беженцев, заниматься их информированием, образованием.

– Вы станете раздавать им информационные брошюрки, рассказывающие о правилах обращения с женщинами? Этот патерналистский и неоколониалистский дискурс вызывает у меня отвращение…

– Это феминистский дискурс, но – увы! – о женщинах вы предпочли забыть. Все сексуальные насильники должны понести самое суровое наказание. И когда речь идет об иностранцах, мы не должны давать слабину.

Передача подошла к концу. Ведущая анонсировала выпуск новостей. Клер встала, протянула руку собеседнице, но та уклонилась от рукопожатия, нацепила наушники и вышла.

4

На сей раз Жан не так свободно перемещался по больничным коридорам, как накануне; не успел он выйти из лифта, доставившего его в психиатрическое отделение, как его остановил врач: утром посещения были запрещены.

– Я всего на несколько минут.

– Нельзя, месье.

Этот явно не поклонник моих передач, подумал Жан. Палата, в которой лежала Франсуаза, находилась всего в нескольких десятках метров. Врач напомнил ему, что правила больницы распространяются на всех. Фарель терпеть не мог этих маленьких начальничков, которые любят вставлять палки в колеса, на людях заявляют, что вирильность интересна, только когда сдает позиции, но при каждом удобном случае демонстрируют примитивный мачизм; таким нужно поддакивать, чтобы в нужный момент без труда подкупить. Фарель сделал вид, будто направляется в общий туалет, но, внезапно ощутив прилив энергии, резко метнулся к палате Франсуазы, понесся во всю прыть, почувствовал, как к нему возвращаются силы, ему было двадцать, может, тридцать, он опрокинул пустое кресло-каталку, не обращая внимания на затихающие вдали вопли врача, звавшего на подмогу охранников, а когда распахнул дверь, не смог удержаться и вскрикнул от ужаса: Франсуаза в задравшейся до ляжек рубашке валялась ничком на полу в той же позе, что и его мать, когда он нашел ее октябрьским днем 1955 года. Только на сей раз из распростертого на полу тела натекла не кровь, а моча. Он отшатнулся, двое мужчин схватили его и отвели в комнату охраны. Жан ждал, когда его соизволит принять заведующий отделением. Он дрожал. Просидев час, он был наконец допущен в кабинет. В этой небольшой, казенного вида комнате не было ни одной личной вещи – намек на то, что здесь проводят мало времени. Жан сообщил заведующему, что он друг Франсуазы, что у нее нет детей, нет родных и он для нее «всё». Он потребовал, чтобы ему сказали правду о ее состоянии, но доктор возразил, что не может нарушать врачебную тайну.

– И вы заставили меня ждать столько времени, чтобы это сообщить? – возмутился Жан. – Она, знаете ли, лежала на полу, без сознания, и никто к ней не подошел. Это недопустимо. Вы знаете, кто эта женщина? Знаменитая журналистка.

– Мы одинаково заботимся обо всех наших пациентах.

Жан заявил, что намерен перевезти ее в Американский госпиталь. Заведующий произнес с натянутой усмешкой:

– Если государственная больница вам не по вкусу, воля ваша, можете увозить. Но советую вам для начала поговорить с вашей подругой и узнать, чего хочет она сама.

Жан спросил, может ли он побыть с ней несколько минут, и врач разрешил «в виде исключения».

Когда Жан вошел в палату, то обнаружил, что Франсуаза уже лежит на кровати; она тихо плакала и пребывала в состоянии полной беззащитности. Он присел на край кровати, взял ее за руку:

– Я здесь, милая.

Она не ответила и вытерла слезы, избегая его взгляда. Он покрыл поцелуями ее руку, прижал к своей щеке:

– Что произошло?

– Ничего. Ничего не произошло, мне просто стало плохо, и все, я упала и описалась, такое иногда случается.

Он ее не узнавал.

– Я спрашиваю о том, что ты пыталась с собой сделать… Это из-за меня? Из-за того, что я тебе сказал?

– Жан, перестань считать себя центром вселенной. Я хотела покончить с собой не из-за тебя.

С тех пор как сын пытался наложить на себя руки, Жан был не способен без содрогания произносить слово «самоубийство».

– Так почему тогда? Скажи, дорогая.

– Я больна, Жан.

Еще слишком рано говорить о болезни Альцгеймера, но у нее налицо все симптомы: провалы в памяти, сбивчивая речь – Жан понимал, что это означает и что предвещает.

– Я пошла на консультацию, потому что у меня были нарушения памяти.

– И что сказали врачи?

– Мне провели обследование и получили точный ответ. Кроме МРТ, мне сделали еще люмбальную пункцию, и маркеры подтвердили диагноз, так что мне конец, Жан.

Она не хочет терять рассудок, терять память, не желает ждать физического и интеллектуального распада. Она начнет незамедлительно готовиться к эвтаназии в Швейцарии, и он должен ей помочь.

– Ты не имеешь права просить меня ни о чем подобном.

Он произнес эти слова жестко, безапелляционно. Она опустила глаза. Он смягчился и продолжал:

– Почему ты мне ничего не сказала?

– Ты терпеть не можешь болезни.

– Как ты себя чувствуешь?

– По большей части хорошо, делаю вид, будто все в полном порядке, а потом вдруг – замыкание. Вот и о том материале в газете я тебя не предупредила, потому что забыла.

И она снова тихо заплакала.

– Ты выйдешь отсюда, я сам о тебе позабочусь, мы будем жить вместе.

– Это невозможно. Ты забыл, что женат?

– Я уйду от Клер.

– Именно теперь? Чего ради? Хочешь, чтобы тебя причислили к лику святых? Зачем тебе это понадобилось после стольких лет?

– Затем, что я люблю тебя.

– И в конце концов задушишь меня, как Альтюссер[23], потому что больше не сможешь меня выносить.

– Не говори ерунду.

Жан засомневался в том, что ему удастся реализовать все то, о чем он говорил, но это вырвалось у него само собой, так что отступать было поздно.

– Я сам всем займусь, ты только не противься.

Франсуаза с нежностью посмотрела на него. Сейчас она походила на маленькую послушную девочку – она, настоящий боец, бесстрашная журналистка, которой всегда руководила только любовь к своему делу. Она побывала во многих горячих точках, но самый сильный страх испытала здесь, в этой больничной палате.

– Ты сказала кому-нибудь в газете?

– Нет.

– Надо будет организовать твой уход.

– Каждый день я боюсь допустить ошибку, проверяю все по двадцать, по тридцать раз. Меня всю начинает трясти, как только я слышу о фейковых новостях.

– Я позвоню своему адвокату, он все устроит наилучшим образом. Ты уйдешь как полагается.

– Невозможно уйти «как полагается», если так любишь свою газету.

– Скажем так, ты с честью выйдешь из положения. С королевским достоинством.

– И ты поможешь мне уехать в Швейцарию. И позаботишься о Клоде.

– Зачем об этом говорить?

– Этим начинают заниматься заранее, за год-два или даже больше. Если ты меня любишь, то должен помочь мне умереть. Вот, возьми бумаги в ящике.

– Нет.

– Возьми. Пожалуйста.

Жан сморщился и медленно выдвинул ящик. В нем лежал буклет некоего учреждения, организующего эвтаназию в Швейцарии. Он взял брошюрку и положил в карман:

– Не знаю, готов ли я к такому…

– Знаешь, что мне как-то раз сказал один парижский издатель? Столкнувшись со старостью, женщина превращается в живой труп. Я тогда решила, что он женоненавистник. Его слова были жестоки, но это правда.

Жан снова поморщился. Он не любил рассуждений о возрасте и деградации. Он был уверен в том, что нужно бороться и что в этой борьбе женщины и мужчины равны. Он наклонился к Франсуазе и поцеловал ее в лоб:

– Я люблю тебя, Франсуаза. Люблю тебя такой, какая ты есть. Ты величайшая журналистка в мире, и ты женщина всей моей жизни.

– Я тоже тебя люблю.

Она страстно любила мужчину, в котором воплотилось все то, что она ненавидела в людях. Непостижимая тайна.

– До свидания, любимый, – произнесла она, потом насмешливо добавила: – В тот день, когда я назову тебя папой, убей меня.

Жан пошатываясь вышел из палаты; он испытывал чувство безграничного одиночества. Механически открыл твиттер, зашел на свою страницу: пятьсот сорок три ретвита, приятная неожиданность. На обратном пути, сидя в такси, он попытался сосредоточиться и стал кое-что записывать, готовясь к завтрашнему интервью: у него в гостях будет один из самых известных судей, ведущий процессы по обвинениям в терроризме, и он его спросит, правда ли, что Франция находится в состоянии войны. Он приехал на канал с опозданием, Жаклин уже отправила ему десяток сообщений. Войдя, он сразу обнаружил, что Китри Валуа нет на месте. Обычно она сидела у самого входа, за временным рабочим столом, разложив на нем свои вещи: инжирную ароматическую свечу, разноцветный блокнот и красные записные книжки. Жан спросил у Жаклин, куда подевалась «девочка-стажерка», она ответила, что утром та сообщила, что увольняется. Позвонила, «совершенно растерянная», и заявила, что у нее «серьезные личные проблемы».

– Она больше ничего тебе не сказала?

– Нет.

Неожиданно он почувствовал угрызения совести: наверное, ей было стыдно за то, что она переспала с ним, и он отправил ей еще одно сообщение:

Простите меня за то, что случилось, я не должен был так поступать.

Она не ответила. Он тут же пожалел, что написал ей: текст внушал подозрения, а в подобных историях нельзя оставлять следов. Что, если она сумасшедшая? Или аферистка? После дела Доминика Стросс-Кана Жан проявлял особую осторожность: его потрясли видеокадры, на которых этот известный политик, потенциальный кандидат в президенты, человек блестящего ума, выходит из полицейского участка в наручниках, словно какой-то воришка. В те дни он позвонил ему и выразил поддержку. Войдя в свой кабинет, он сразу же связался с Лео: «Приезжай немедленно». Лео появился у него спустя четверть часа. На нем были черные джинсы и рубашка с несколькими расстегнутыми пуговицами, как будто он выскочил из дома в страшной спешке.

– Кажется, я совершил глупость, – холодно сообщил Жан. Потом рассказал, что накануне он переспал с молоденькой стажеркой. – Эта девушка неотвязно крутилась возле меня.

Объяснил, что отправил ей сообщение, которое можно истолковать так, будто он преследовал ее или воспользовался ее доверчивостью.

– Тебе есть в чем себя винить? – спросил Лео, закуривая сигарету.

– Нет, конечно нет, ты же меня знаешь, я никогда никого ни к чему не принуждал… Я даже спросил ее согласия, представляешь? Прошу тебя, не кури у меня в кабинете. И приведи в порядок свою рубашку.

– Так в чем проблема? – осведомился Лео, раздавив сигарету.

– Не знаю. Сегодня утром она уволилась. По словам Жаклин, с ней было что-то не так.

– Ты параноик.

– Да, ты прав.

– Ты принял меры предосторожности?

– Да, конечно.

– Тогда ты ничем не рискуешь.

– Не надо меня успокаивать.

Жан пребывал в крайнем напряжении.

– Хочешь, я с ней поговорю?

– Нет, вот этого не надо.

– Тебе и правда нечего опасаться. Но я все же наведу о ней справки.

Лео сразу ушел. Жан схватил телефон: Клер отправила ему пять сообщений, он их пропустил. Он позвонил ей. Нет, у него не было времени послушать ее по радио. Она говорила торопливо, с нажимом и плохо скрытым отчаянием. Ее статья вызвала поток возмущенных откликов, ее оскорбляли, даже называли расисткой! Жан ликовал: что может сделать ее новый приятель, столкнувшись с такой ситуацией? Он не имеет ни малейшего представления об их жестокой среде, о нападках, ударах исподтишка, политической риторике, о влиятельности медиа и соцсетей, об этих гигантских безжалостных жерновах. Он терпеливо выслушал Клер, потом посоветовал ей смириться с происходящим.

– Нет, я жалею, что пошла на эту передачу. Я высказывалась слишком поспешно, уступила соблазну быть поверхностной, как это нынче принято. От всех требуют немедленно сообщить свое мнение по любому поводу, по горячим следам, не позволяя взять паузу и критически взглянуть на происходящее, взвесить за и против, словом, говорить не думая. Моя мысль ушла куда-то в сторону, и мне сейчас очень противно.

– Ну и зря. Хорошо ли, плохо ли, нужно, чтобы о тебе говорили.

– Ты прекрасно знаешь, что я не стремлюсь к известности.

– А между тем, давая интервью, ты становишься известной.

– Это правда, но я очень тяжело переношу агрессию в соцсетях… Все эти анонимы, которые срываются с цепи… все это публичное линчевание. Мне кажется, я не выдержу такого натиска.

– Тогда тебе надо было выбрать другую профессию, – сказал он с ироничным смешком.

Жан отложил телефон, ослабил узел галстука: он задыхался. У него создалось впечатление, будто его сердце колотится слишком быстро, а давление стремительно растет. Он почувствовал тяжесть в груди. Посмотрел на свои смарт-часы, фиксировавшие малейшие изменения сердечного ритма. Пульс был в норме. Он достал из кармана маленькую металлическую пластинку: при подключении к телефону она записывала электрокардиограмму. Положил пальцы на пластинку. Через несколько секунд высветился результат: все было в норме. И все же он смутно чувствовал, что все совсем не в норме.

5

Жан Фарель восстановил цепь событий, начиная с той минуты, когда получил смс от Китри Валуа, и до того, как она вышла из его квартиры: он не помнил, чтобы к чему-то ее принуждал. Он опасался клеветнических разоблачений – всего, что могло испортить его профессиональную репутацию и поставить под вопрос дальнейшую работу на телевидении. Особенно он боялся слухов: они могли разрушить любую карьеру. Эту девицу, чтобы погубить его, мог подослать к нему Баллар, какой-нибудь конкурент-журналист или злопамятный политик. Он выгуливал Клода на поводке в парке у Гран Пале, люди узнавали его, и он махал им рукой, тщательно скрывая смятение. Он направлялся в сторону офиса, когда позвонила консьержка из дома на улице Жоржа Манделя, где находилась его основная квартира: к нему приехали полицейские. Затаив дыхание, он вслушивался в ее слова, которые она повторяла бесконечно, словно на закольцованной записи, но тут Клод с подозрительным упорством принялся лаять на какую-то группу людей. Он словно взбесился.

– Что им понадобилось?

– Они только сказали, что у них ордер на обыск, вошли внутрь – и все.

Жан нажал на отбой, тут же позвонил Лео и объяснил ситуацию. Брат успокоил его:

– Слушай, не надо паниковать, скорее всего, это какая-то ерунда.

– Нет, это наверняка не ерунда. Они прямо сейчас проводят обыск у меня дома. Что делать?

– Ждать. Приезжай ко мне, это позволит выиграть время.

Жан отвел Клода в свою рабочую квартиру, проверил, не оставил ли там чего-то компрометирующего, потом отправился к Лео, в 17-й округ. Строгость оформления – белые стены, деревянная мебель – свидетельствовала о стремлении к безликости, и это выглядело почти подозрительно. Лео жил один, Жан не представлял себе, есть ли у него женщина. Когда он заводил разговор на эту тему, Лео только улыбался или заявлял, что он агент ГУВБ[24] и не может заводить никаких привязанностей. В действительности же все было куда более трогательно: вся его жизнь вращалась только вокруг брата, и никого больше в ней не было. Они составляли неразделимое целое, правда, с определенным перекосом. Лео, казалось, полностью зависел от брата, он был при нем вроде приближенного раба. Кое-кто называл Лео «Апорт», словно речь шла о собаке. Жан сел на деревянный стул. Лео налил ему стакан воды:

– Тебе не о чем волноваться. Даже если девочка подаст на тебя заявление, ее свидетельство не будет иметь никакого значения. Посмотри, что я нашел у нее в столе.

Он достал конверт, открыл его. Внутри были фотографии Жана, статьи о нем, с маниакальной аккуратностью вырезанные из газет и журналов.

– Мы имеем дело с поклонницей, если только она не работает твоим пресс-атташе.

– Она слишком молода, чтобы быть моей фанаткой. Как правило, я нравлюсь домохозяйкам за пятьдесят.

– Ты неотразим.

– Это не смешно. Что мне грозит, если она подаст заявление?

– Ты же знаешь, я не люблю воображать что-то плохое, пока оно не произошло.

Лео позвонил Александру, он должен был находиться в квартире и мог сообщить какие-то подробности, но племянник не отвечал. Жан сидел, обхватив голову руками, в угнетенном состоянии, не в силах отвечать на звонки и сообщения, ежесекундно приходившие на его телефон. У Лео были знакомые в полиции. Пока Жан нервно просматривал свою ленту в твиттере, он сделал несколько звонков. Положил ладонь на телефон брата и сказал:

– Теперь мы успокаиваемся и ждем.

Жан не слушал его, он заходил в свои соцсети – нужно было любой ценой показать, что ему не в чем себя упрекнуть. Он выложил в инстаграм фотографию, где сидит на солнце и читает, – воспоминание о последнем отпуске на Бали.

Спустя несколько минут зазвонил телефон Лео. Жан видел, как по ходу разговора лицо брата мрачнеет. Лео опустил руку с телефоном:

– Ночью в комиссариат квартала Гут-д’Ор было подано заявление об изнасиловании.

Жан закрыл лицо руками, медленно провел ладонями по щекам:

– Так я и знал! Надо было соображать! Вот идиот! За последние сорок лет я ни разу так не прокалывался, а тут свалял дурака, как мальчишка!

Лео молчал.

– Скажи что-нибудь! На меня же подали заявление об изнасиловании!

– Да, заявление подали. Но не на тебя, а на твоего сына.

6

Александр уже сорок пять минут занимался на беговой дорожке, когда в квартиру явились трое полицейских. Александр сам открыл им дверь, он был дома один, отец так и не вернулся. Он постарался сохранить спокойствие, скрыть тревогу. Он встретил полицейских в брюках для бега, с голым торсом, запыхавшийся, весь в поту. Полицейские спросили, действительно ли он – Александр Фарель, и он кивнул. Они показали служебные удостоверения и вошли в просторную квартиру, обставленную старинной мебелью, подозрительно поглядывая на молодого человека, словно тот мог в любой момент достать пистолет из кармана спортивных брюк и расстрелять их в упор.

– Мы здесь потому, что одна молодая женщина подала на вас заявление. Она обвиняет вас в изнасиловании.

– Я не знаю, о ком вы говорите, это какая-то ошибка.

– Мы получили ордер и намерены произвести обыск.

– Но это квартира моего отца, журналиста Жана Фареля, а я живу в Калифорнии. Вы не имеете права.

– Деяние имело место во Франции.

– Это ошибка, погодите, я кое-кому позвоню, и…

Полицейский прервал его, сказав, что они выполняют приказ, и знаком велел своим подчиненным приступить к делу. Они натянули перчатки и начали обыск с его комнаты: вывалили на пол содержимое шкафов, опустошили все ящики, перевернули матрас и перетрясли подушки.

– А это что такое? – спросили они, указывая на увесистый чемодан.

– Я собирался вернуться в Штаты.

– Теперь это невозможно. Лучше сдай свой билет, если не хочешь потерять деньги.

– Не тыкайте мне!

Александр стоял в углу, ощущая полное свое бессилие. Они взяли его компьютер. Он умолял его не трогать, без компьютера он не сможет работать, он даже не поставил на него пароль, а скоро у него экзамены, и все материалы там, но полицейские подняли его на смех:

– Посмотрим-посмотрим, что ты тут прячешь, жесткий диск нам все расскажет.

Они обшарили его карманы, прощупали подкладку пиджаков и кардиганов, разобрали чемодан и неожиданно в кармане одной из курток нашли желтые трусики.

– Это чьи?

– Одной моей подружки.

– Как ее имя?

– Я не обязан вам отвечать.

Один из полицейских подошел и надел на него наручники.

– С настоящего момента вы задержаны. На срок до сорока восьми часов. Ваши права вам будут зачитаны по прибытии в комиссариат. У вас есть право на медицинскую помощь и на адвоката. Если у вас нет адвоката, вам будет назначен государственный защитник.

Александр все повторял, что ничего не понимает, что это какая-то ошибка. Полицейские вытолкали его к выходу и на глазах у консьержки и соседей, наблюдавших за происходящим, запихнули в фургон.

– Куда мы едем?

– В первый отдел уголовной полиции. Там тебя приласкают.

Александра привезли туда и сразу же заперли в маленькой камере, зловонные стены пахли мочой и потом. Он сел на скамейку и заметил рядом унитаз без сиденья, заляпанный фекалиями и остатками пищи. Его затошнило, у него закружилась голова. Ему было так страшно, что он весь дрожал. Ему сообщили, что назначенный адвокат скоро приедет и он сможет пообщаться с ним в течение тридцати минут. Если по истечении суток задержание будет продлено, то ему дадут разрешение еще на одну тридцатиминутную встречу с адвокатом. Он сел на скамейку, стиснув голову руками. У него забрали все: компьютер, бумажник с документами, телефон. Его сосед, мужчина лет сорока, спросил, за что он здесь оказался. Александр ответил, что не знает, что он ни в чем не виноват. Другой сосед расхохотался:

– Я тоже, парень. И знаешь, что я тебе скажу? Мы тут все такие.

Александр сосредоточился: если он хочет выжить, нужно быть сильным, нужно приспособиться к этой новой ситуации. Он вспомнил речь одного из профессоров, произнесенную в первый день учебного года в Стэнфорде: «Все вы блестящие студенты, вы отличаетесь пытливым умом и высокими амбициями, но то, что всегда будет отличать вас от всех остальных, – это ваша приспособляемость. – И тут этот крупный математик, специалист по алгебраической топологии, процитировал Дарвина: – Выживает не самый сильный и не самый умный, а тот, кто лучше всех приспосабливается к изменениям».

7

Переломным моментом стало известие о случившемся – утренний звонок жены Адама, ее гневный, обличающий голос, яростные упреки. Клер старалась держать себя в руках, не терять достоинства, сопротивляться приступам умопомешательства, но внутри у нее что-то оборвалось, всем своим существом она стремилась отклонить удар в надежде, что сын представит другую версию, имеющую моральное оправдание, которую она противопоставит версии Милы, но Александр выключил телефон, и Адам сказал, что это подтверждает его вину, поэтому она не нашла иного выхода, кроме как позвонить Жану, чтобы он ее успокоил и убедил, что это всего лишь кошмар, что он все уладит, но он только сказал: «Это ты во всем виновата» – других слов для нее у него не нашлось. Он был в курсе и пытался с ней связаться, Лео получил информацию, было подано заявление, а больше он ничего не знает. Адам раз за разом излагал последовательность событий так, как его жена описала по телефону: «Он ее несколько раз изнасиловал! Он угрожал ей ножом!» – а Клер возражала, что это невероятно, как будто слова могли унести ее в параллельный мир, где ее сын ни в чем не виноват. Она не верила в возможность изнасилования, у Александра все шло хорошо, он счастливо жил в Штатах, у него не было причин проявлять жестокость. Адам закончил разговор и теперь пристально смотрел на Клер, не в силах вымолвить ни слова. Он схватил куртку и направился к входной двери.

– Ты куда? – спросила Клер.

– В больницу Отель-Дьё, в отделение судмедэкспертизы, к своей дочери и ее матери.

– Твоя бывшая жена написала заявление, даже не поговорив с тобой. Тебе не кажется, что она пользуется этой историей, чтобы нам навредить?

– Нет, она никогда не стала бы использовать для этого дочь. Она боялась, понимаешь, боялась, что под твоим давлением я отговорю ее идти в комиссариат.

– Ты ведь скажешь ей, чтобы она забрала заявление, правда? – попросила она, вся дрожа. – Этому должно быть какое-то объяснение.

– Какое объяснение? Твой сын изнасиловал мою дочь. Ты понимаешь, что это означает?

– Мы ничего пока не знаем.

Он замер:

– Ты считаешь, что моя дочь лжет? Что она все это выдумала? А с какой целью?

– Я этого не говорила, но я и правда не верю, что мой сын способен на такое.

– У насилия не всегда есть рациональное объяснение, я об этом кое-что знаю.

– Нужно, чтобы наши дети объяснились с нами.

– Это значит: нужно забрать заявление?

– Послушай, ты не можешь так поступить со мной. Если заявлению дать ход, Алекс не сможет продолжать учебу в Стэнфорде, он все потеряет. Он очень уязвим, я прошу тебя, не разрушай все, что он с таким трудом восстанавливал после попытки самоубийства.

– Значит, тебя только это интересует? Карьера твоего сына? Ты хоть на секунду задумалась о страданиях моей дочери? О том ужасе, который она пережила? Ты вообще понимаешь, что говоришь?

– Прости, я готова поверить, что произошло нечто серьезное, но умоляю тебя, не действуй сгоряча, иначе ты рискуешь все погубить из-за одного звонка бывшей жены.

– Я тебе толкую о моей дочери… Я говорил с ней по телефону, она совершенно подавлена, двух слов связать не может, он растоптал ее. Ты можешь это понять?

Повисло долгое молчание, потом Клер заговорила снова:

– Наверняка ее что-то оскорбило или шокировало, но ее мать могла преувеличить серьезность произошедшего и заставила ее написать заявление, чтобы сделать мне больно.

– Мать Милы никогда не стала бы писать заявление, если бы не была уверена в том, что все это правда. Слушай, ты так и не поняла? В ультрарелигиозной среде, если девушку изнасиловали, от нее все отрекаются. Короче говоря, я даже удивился, узнав, что мать пошла вместе с ней в полицию, чтобы подать заявление. Ты не представляешь себе, чего ей это стоило…

Он проговорил эти слова срывающимся голосом, как будто у него внутри разверзлась пропасть. Клер подошла к нему, он держался холодно, отчужденно и оттолкнул ее. Она оправдывалась, говорила, что ни в чем не виновата и у него нет причин отдаляться от нее.

– Я приеду забрать вещи, когда тебя не будет дома.

– Мы больше не будем вместе жить?

– Идет следствие, и нам с тобой лучше не видеться.

Это был худший момент в их жизни, и они это знали. Они опустились ниже некуда, достигли дна. Они еще могли подняться на поверхность, но, скорее всего, не пытались бы спастись, не барахтались бы изо всех сил, а только захлебывались бы, всплывали, чтобы вдохнуть, и снова погружались и под конец неподвижно качались бы на волнах – синие распухшие утопленники. Они начинали понимать разницу между испытанием и трагедией: первое вполне терпимо, вторая же производит огромные внутренние разрушения, она не дает шанса что-то исправить и оставляет после себя только долгую, бесконечную тоску. Адам взял мотошлем и рюкзак и ушел. Клер смотрела ему вслед, сознавая, что обвинение, выдвинутое против сына, обернется и против нее самой.

8

Назначенный адвокат, мэтр Артюр Селерье, приехал спустя несколько часов. Александра вывели из камеры, чтобы они могли поговорить. Еще недавно мэтр был секретарем конференции адвокатов при адвокатской коллегии – одним из двенадцати способных молодых юристов, избираемых каждый год своими коллегами для ведения срочной защиты по уголовным делам. Лет тридцати, среднего роста, темноволосый, с зеленовато-карими глазами, он трудился в большом адвокатском бюро, специализировавшемся на уголовном праве. Густая кудрявая шевелюра придавала облику мэтра нечто мальчишеское, однако живой и пронзительный взгляд говорил о выдержке и рассудительности. Адвокат протянул Александру руку и представился: «Мэтр Селерье». Дал свою карточку. Он держался собранно, спокойно, говорил наставительно, а Александр, наоборот, был напряжен и взвинчен.

– Я не могу больше здесь оставаться, я ничего не сделал и хочу домой.

– Давай перейдем на «ты», если ты не против.

Александр кивнул. Адвокат сел напротив него, вытащил папку с листками, на которых стал делать пометки. Александр сразу почувствовал себя свободно с этим человеком, который был немногим старше его, но в нем чувствовались уверенность в себе и спокойствие, и это впечатляло. Он полностью зависел от него, хотя ничего о нем не знал, и в этом незнакомце заключался его единственный шанс выйти отсюда, только он один связывал его с внешним миром. Александр расплакался.

– У тебя стресс, это нормально, – сказал адвокат, по-дружески положив руку ему на плечо. – Не волнуйся, я сделаю все возможное, чтобы вытащить тебя отсюда, все будет хорошо.

– Это кошмар, я не понимаю, что произошло!

– Ладно. Прежде всего, мне нужно, чтобы ты быстренько рассказал о себе.

– Я учусь в Стэнфорде, мне двадцать один год, мне очень нужно вернуться в Соединенные Штаты, иначе я пропущу занятия.

– Всему свое время… Ты знаешь, в чем тебя обвиняют?

– Они говорят, что я изнасиловал девушку.

При этих словах он вытер глаза рукавом свитера. Мэтр Селерье дал ему бумажный платок.

– И это правда? Ты изнасиловал эту девушку?

– Нет, конечно нет.

– Тогда объясни, что случилось…

– Ничего. Ничего не случилось, я представления не имею, о чем они говорят.

– Послушай, я сейчас объясню тебе, как все обычно происходит. Девушка подает заявление, ее несколько раз опрашивают, потом отправляют в судебно-медицинское учреждение и берут анализы. Проверяют, был ли контакт, ищут следы спермы, делают анализ ДНК, и когда у них появляются вещественные доказательства, сомнения, подозрения, они производят задержание, так что ты здесь не случайно, видимо, были основания поверить жалобщице. А теперь расскажи-ка мне, был ли ты недавно с девушкой, и дело пойдет быстрее.

– Вчера вечером я пошел на вечеринку с дочерью друга моей матери, ей восемнадцать лет. Наши родители настояли, чтобы мы пошли туда вместе. Вечеринка проходила более-менее спокойно. В какой-то момент она предложила выйти на воздух. На улице я купил косячок, и мы отправились в одно укромное место, чтобы там его выкурить, потому что она боялась полицейских. Мы стали целоваться, ласкать друг друга, она мне отсосала, вот и все.

– Ты с ней не спал?

– Нет.

Александр сжал ладонями лицо:

– Я хочу выйти отсюда, я тут с ума сойду. Мой отец может внести залог. Мне нужно улететь не позднее завтрашнего вечера.

– Ты насмотрелся американских сериалов, у нас здесь не Соединенные Штаты. Тебе придется набраться терпения, потому что это может затянуться на сорок восемь часов. Они сделают все возможное, чтобы ты признался. На этом этапе у меня нет доступа к материалам дела, я в полном неведении, действую вслепую, поэтому все, что ты мне скажешь, очень важно. Я буду присутствовать на всех твоих допросах. Цель первого – установление личности, тебя спросят о твоем семейном положении; на следующих допросах речь пойдет об обстоятельствах дела. Полицейские всегда применяют технику «воронки», то есть задают сначала общие вопросы, при этом ты чувствуешь себя свободно и способен солгать, потом вопросы становятся все точнее и ближе к обстоятельствам дела, и тут их цель – загнать тебя в угол, поймав на неточностях, допущенных в самом начале. В общем, это покер лжецов: полицейские не раскроют карты до самого конца срока задержания. Ну что? Все понятно?

Александр кивнул. Мэтр Селерье продолжал:

– Первый допрос продлится от получаса до часа, не больше. Ты можешь молчать, но мне не кажется, что такая стратегия будет верной, тебе вполне могут потом это припомнить. Ты отвечаешь только на тот вопрос, который тебе задают, больше ничего не говори, будь краток и точен, не впадай в панику. На данном этапе наша цель – вытащить тебя отсюда как можно скорее. У тебя никогда не возникало проблем с законом?

– Нет, никогда.

– Тогда начинаем спокойно работать.

Оба встали. Мэтр Селерье ободряюще похлопал его по спине:

– Все будет в порядке.

– Подождите, я должен кое-что вам сказать.

Молодой адвокат замер.

– Хорошо бы не поднимать шум вокруг этого дела. Я сын Жана Фареля.

– Телеведущего?

– Да. А моя мать – писатель и публицист Клер Фарель.

– Ее я не знаю.

– Я что хочу сказать: если эту историю предадут огласке, это им сильно навредит.

– Лучше подумай о себе, о’кей? Ты совершеннолетний, и судить будут тебя, а не твоих родителей. Ты хочешь, чтобы я им сообщил?

– Нет, не сейчас.

– Послушай, на данный момент у меня нет доступа к материалам дела, я не знаю, что наговорила девушка, значит, ты ведешь себя тихо, последовательно, не меняешь показания во время допроса, договорились?

Александр едва заметно улыбнулся:

– Думаю, с этим я справлюсь.

Они вошли в комнату, где была установлена камера. Начался первый допрос. Следователь, женщина лет сорока или немного моложе, сообщила Александру, что его ответы будут записаны на видео. Он сидел на стуле очень прямо, как будто парализованный. Она показала ему фотографию молодой женщины, написавшей на него заявление: это действительно была дочь Адама. Да, он с ней знаком. Нет, он с ней не спал. Когда его спросили, откуда взялись следы его спермы на одежде жалобщицы, Александр признал, что у него произошло семяизвержение после того, как она «по своей воле» сделала ему минет.

У него взяли пробы для анализа ДНК, его сфотографировали во всех ракурсах, потом снова поместили в камеру на четыре часа до возвращения адвоката, чтобы провести второй допрос.

9

Вквартире Жана Фареля все было перевернуто вверх дном. Одежда и прочие вещи валялись на полу. Перед Жаном и его братом предстала картина жуткого разгрома. Клер появилась спустя двадцать минут, она была бледна и едва держалась на ногах.

– Что именно произошло? – спросил Жан.

Клер изложила факты и бегло описала Милу Визман. Жан вскипел:

– И они вот так, в срочном порядке, арестовали Александра, не проведя следствия?

В разговор вмешался Лео:

– Она, наверное, сказала им, что он живет в Штатах, и они испугались, как бы он не улетел туда первым же рейсом. В подобных случаях они действуют быстро.

– Да, но с чего они ей просто так взяли и поверили? А вдруг она патологическая лгунья?

– Это и должно установить следствие…

– С ним можно повидаться?

– Нет, он задержан. Я позвонил знакомому адвокату, он сказал, что, если бы у них не было доказательств, им пришлось бы его отпустить.

– Главное, чтобы это не просочилось в прессу. В каком настроении он был вчера?

– Не знаю… В нормальном.

– Есть еще какая-нибудь информация?

– На этом этапе – никакой.

– У тебя есть фотография девушки?

– А это тут при чем?

– Помнишь дело Доминика Стросс-Кана? Когда люди увидели фотографию девицы, они решили, что история неправдоподобная. В тот момент общественное мнение в значительной мере переменилось в его пользу.

Клер взяла свой телефон, пролистала фотографии и показала Милу.

– Смотреть не на что. Это может сыграть нам на руку.

Наступило долгое молчание, потом Лео спросил Клер, как ей кажется, можно ли верить Миле Визман, ведь она с ней хорошо знакома. Клер ответила, что не знает:

– Вроде бы самая обычная девушка. Она скрытная, мне мало что о ней известно…

– Лично я считаю, что она врет, и ты должна думать так же, – тотчас же отозвался Жан. – А Визман, он что говорит?

– Сейчас он отказывается со мной разговаривать.

– Нужно, чтобы эта девушка забрала заявление, так или иначе, но без лишнего нажима с нашей стороны, сама, по собственной воле. Прежде чем придет в движение информационная и юридическая машина, нужно это остановить.

– Что ты думаешь делать?

– Для начала встретиться с моим адвокатом, Брюно Ланселем. – Жан повернулся к Лео и добавил: – Нужно прийти к соглашению с семьей, пока не слили дело в прессу.

– Как? – спросила Клер.

– Не знаю. Эти люди, случайно, не на мели? Ведь твоего приятеля, кажется, уволили?

– На что ты намекаешь?

– На то, что они, может быть, нуждаются в деньгах.

– Ты отвратителен. Решил предложить им деньги?

– А у тебя есть другое решение? Ты предпочитаешь, чтобы твой сын сидел в тюрьме до судебного процесса, года этак четыре?

Клер молчала. Представив себе сына в тюремной камере, она оцепенела.

– Прежде всего, нужно привлечь к делу Ланселя, Александр общается с назначенным адвокатом, это неприемлемо, надо уладить дело по-быстрому.

– Полицейские должны вас вызвать и опросить, – сказал Лео. – Ведите себя спокойно. Говорите о сыне только хорошее, и все.

– Что будем делать, если она не заберет заявление? Думаешь, он уже не сможет вернуться в Стэнфорд? – спросила Клер.

– Нет! О Стэнфорде нужно забыть. Американцы не любят шутить, когда речь идет о сексуальном преследовании!

– Я постараюсь разузнать побольше, – попытался успокоить их Лео.

– Как?

– Это мое дело.

10

На второй допрос Александра привели в кабинет, где сидели следователи. Мэтр Селерье, предельно сосредоточенный, расположился рядом с ним.

– Когда у вас последний раз был сексуальный контакт?

– Полгода назад.

– С кем?

– С женщиной, с которой я тогда встречался. Ее зовут Ясмина Вассер, она политик.

– Молодая женщина обвиняет вас в том, что вы совершили с ней сексуальные действия агрессивного характера в ночь с одиннадцатого на двенадцатое января этого года, в пристройке для мусорных баков рядом со станцией метро «Анвер». Что вы можете об этом сказать?

– Что это неправда. Я действительно был с этой девушкой, но мы только целовались, и это была не пристройка для мусорных баков, а хозяйственное помещение.

– Какова ваша сексуальна ориентация?

– Я гетеросексуал.

– У вас сейчас есть подружка?

– Нет.

– Как вы предпочитаете заниматься сексом?

Александр на секунду заколебался:

– А что вас интересует?

– Что вы делаете с вашими подружками?

– Не знаю.

– Нам, что ли, знать за вас?

– Всё.

– Вам нравятся предварительные ласки?

– А при чем тут это?

– Отвечайте. Вам нравятся предварительные ласки или вы сразу же приступаете к делу?

– В зависимости от обстоятельств.

– От каких обстоятельств?

– От обстановки, от девушки – ну не знаю я!

– Успокойтесь!

– Я спокоен, а вот вы задаете неприличные вопросы.

– Вы практикуете вагинальное проникновение?

– Да.

– Анальное проникновение?

Он повернулся к адвокату:

– Мне что, надо отвечать и на этот вопрос?

Полицейский вскипел:

– Лучше вам на него ответить!

Мэтр Селерье знаком посоветовал ему не упрямиться.

– Пару раз случалось, но содомия – это не мое, если вы это хотели узнать.

– А фелляция, куннилингус, вагинальная стимуляция?

– К чему все эти вопросы?

– Хочу напомнить, что тебя обвиняют в изнасиловании, так что мы вывернем наизнанку твою сексуальную жизнь!

– Не надо мне тыкать.

– Я задал вам вопрос, отвечайте.

– Время от времени.

– Что – время от времени?

– Время от времени я лижу щелку и даю у себя отсосать.

Он произнес эти слова с вызовом. Адвокат бросил на него укоризненный взгляд. Александр тут же пожалел о своей несдержанности. Но поздно: все было записано.

– Вы бываете грубым?

– Нет.

– Вы занимаетесь мастурбацией?

– Как и все.

– То есть? С какой периодичностью?

– Это ловушка? Если я скажу, что дважды в день, вы скажете, что я извращенец?

– Мы здесь не для того, чтобы вас судить.

– Ок, раз в день, так и запишите.

– Вы смотрите фильмы, журналы, видеоролики порнографического характера?

– Нет.

– Жесткий диск вашего компьютера нам об этом расскажет.

– Ок, я смотрю классические порнофильмы, то есть вы не обнаружите никаких странных фокусов вроде сношений с собаками.

Потом он снова заявил, что никого не насиловал.

– Между тем в отчете о медицинском освидетельствовании говорится, что было совершено проникновение.

– Это не я.

– Вы уверены, что у вас не было полового сношения с это девушкой?

– Уверен. Она сделала мне фелляцию, я хочу сказать, сделала по собственной воле, я ее ласкал, вот и все.

– Что вы подразумеваете под словом «ласкал»?

– Я ее гладил там пальцем. Такое объяснение вас устроит?

Мэтр Селерье едва заметным знаком руки предупредил его, что надо успокоиться.

– Заявительница утверждает, что вы ее изнасиловали.

– Это неправда. Она сказала вам, что во время вечеринки сама предложила мне выйти на воздух? Она сама хотела пойти в укромное место, чтобы покурить и вообще, мы стали целоваться, и…

– Почему тогда она утверждает обратное?

– Не знаю. Не могу же я влезть ей в голову! Наверное, чтобы отомстить. Когда мы вышли из помещения, я ей сказал, что это обряд посвящения, нужно принести трусики одной из девушек, пришедших на вечеринку. Я спрятал ее трусы себе в карман, признаю, это глупо. Она заплакала, я оставил ее на улице и вернулся на вечеринку. Вы думаете, я вернулся бы к друзьям, если бы изнасиловал эту девушку? К тому же это дочь сожителя моей матери, а я не идиот. Ок, я ее унизил и сожалею об этом. Но больше я ни в чем не виноват… Она мне мстит, это ясно.

– Вы еще что-нибудь хотите добавить?

– Я ничего не сделал, я не виноват. Все? Я могу идти домой?

– Нет. Вас заключили под стражу на двадцать четыре часа с правом однократного продления. Подождем результатов анализа ДНК.

После полудня полицейские вызвали друзей Александра, присутствовавших на вечеринке. Те рассказали, что в начале праздника Александр был в совершенно нормальном состоянии, но когда вернулся, показался им слегка рассеянным.

– Он выглядел немного странным, наверняка что-то принял или покурил, только и всего, а потом почти всю ночь танцевал.

Реми Видаль, казалось, был потрясен, он единственный не стал обсуждать версию потерпевшей:

– Я чувствую свою ответственность за то, что случилось. Это я начал игру в посвящение новичков. Я вел себя нелепо и злюсь на себя за это.

Полицейский спросил, мог ли Александр, по мнению Реми, совершить подобный акт насилия, отличается ли он жестокостью, и Реми ответил отрицательно:

– Алекс – хороший парень, тут и говорить нечего.

У другого гостя полицейские спросили, помнит ли он Милу Визман. Да, он ее помнил.

– Она была не слишком общительна и держалась скованно, но это еще ни о чем не говорит, потому что на вечеринках так и бывает: именно те девушки, которые сидят с кислой физиономией, в конце концов с вами переспят.

Молодой человек прочел и подписал свои показания. У полицейских больше не осталось вопросов.

11

Мэтр Лансель был одним из признанных гениев защиты, и число выигранных им процессов могло сравниться разве что с количеством посвященных ему публикаций в прессе. Его офис располагался на Вандомской площади. По периметру комнаты стояли старинные книжные шкафы, плотно заставленные книгами по юриспруденции, на белых стенах висели живописные полотна внушительных размеров. Клер и Жан, взвинченные настолько, что уже не могли себя контролировать, сидели напротив письменного стола и с нетерпением ждали, когда адвокат закончит телефонный разговор. Наконец мэтр Лансель занялся ими и попросил «максимально детально» изложить факты. Они рассказали все, что знали.

– У вашего сына прежде случались эпизоды, связанные с насилием? Бывали личные проблемы?

– Нет.

– У него есть подружка?

– Нет, насколько нам известно.

– Он принимает наркотики?

– Нет.

– Эта история – спланированная провокация, – резко произнес Фарель.

– Он говорит, что ни в чем не виноват, да и зачем ему лгать, я не понимаю, – добавила Клер.

– Человек может лгать, потому что ему стыдно или страшно. Потому что ему тяжко осознавать свои проступки. Это слова Альбера Но, знаменитого адвоката в суде присяжных. Любой человек, что бы он ни совершил, имеет право на защиту. Что касается жалобщицы, то это не ее процесс, и она не наш противник. Все, чего мы хотим, – это избавить от тюрьмы вашего сына.

Завибрировал телефон Фареля, тот достал его и взглянул на экран. Китри прислала смс: она написала, что скучает по нему. Ей пришлось спешно уехать из-за семейных проблем. Она очень сожалеет. Она думает о нем и хочет его прямо сейчас. Он спрятал телефон:

– Что ему грозит?

– Теоретически от пятнадцати до двадцати лет при наличии отягчающих обстоятельств, но скажем прямо, процессы об изнасиловании крайне редко доходят до суда присяжных. Не хочу показаться излишне оптимистичным, но риск минимален: в худшем случае дело будет переквалифицировано на сексуальную агрессию и рассмотрено в исправительном суде, где не занимаются тяжкими преступлениями. Но об этом поговорим позже, для начала мне нужно с ним встретиться.

Он поднялся, пожал руку Клер:

– Буду держать вас в курсе всех новостей.

– Ни слова не должно просочиться за пределы этих стен, я рассчитываю на вас, – добавил Фарель.

Повисло многозначительное молчание, затем мэтр Лансель заявил, что хранить профессиональную тайну – это его долг.

Как только они вышли от адвоката, Жан удалил сообщение Китри. И еще некоторое время смотрел на иконку «корзины» – крошечный мусорный бачок.

Клер и Жана, в свою очередь, тоже опросили в уголовной полиции. Они сообщили то, что им было известно, представив характер сына в самом выгодном свете. Жан несколько раз с нажимом повторил, что не следует поднимать шум вокруг этого дела. Он даже выдвинул версию «заговора».

– Что будет с моим сыном? – спросил Жан у женщины, руководившей следствием.

– Все зависит от того, что он сделал.

– Совершенно очевидно, что он ничего не сделал. Он учится в Стэнфорде, и вы полагаете, что такой юноша, как он, может совершить нечто подобное? Ведь поскольку он живет в Соединенных Штатах, он больше других осведомлен в этих вопросах, там с сексуальной агрессией не шутят.

– Знаете, месье, мы тут всякое повидали.

– Но он ничего не сделал, уверяю вас. Все, о чем я вас прошу, – сохранить это дело в тайне.

– Мы так и поступим.

Однако уже через несколько часов, как он и опасался, информация попала в СМИ. Ее распространило агентство Франс Пресс, снабдив заголовком:

СЫН ЖАНА ФАРЕЛЯ, ПОДОЗРЕВАЕМЫЙ В ИЗНАСИЛОВАНИИ, ЗАКЛЮЧЕН ПОД СТРАЖУ

Кто передал информацию прессе?

– Утечка могла случиться по чьей угодно вине, – объяснил мэтр Лансель Фарелю, когда тот ему позвонил. – Не исключено, что заявительница с кем-то поделилась, или это сделал кто-то из прокуратуры, из следствия, но я думаю, что сама предполагаемая жертва прежде всего заинтересована в том, чтобы об этом стало всем известно. В случае переговоров о сделке это дополнительная возможность оказать на вас давление.

Мэтр Селерье в ответ на публикацию Франс Пресс написал:

Мой клиент решительно отрицает, что совершал действия, в которых его пытаются обвинить. Минувшей ночью произошло то, что обычно происходит между двумя людьми по доброй воле.

На телефоны Клер и Жана потоками приходили сообщения, в основном от журналистов, желавших проверить информацию и получить комментарии. Всю жизнь, год за годом, Жан держал в строжайшей тайне свои связи и отношения и никогда не откликался на просьбы особенно навязчивых фанатов. Обвинение, выдвинутое против Александра, задевало рикошетом и его. Его имя и репутацию изваляли в грязи. Он всегда боялся, что заявление об изнасиловании подадут на него, но никак не на сына. Сам он – публичная фигура, человек узнаваемый, тогда как его сын – обычный студент, и с женщинами у него были нормальные отношения.

На Клер в твиттере сыпались оскорбления. Ее высказывания в радиопередаче о насилии в Кёльне никак не вязались с фактом задержания ее сына за изнасилование.

Как иностранцы, так ты варежку разеваешь, а как твой сын, так молчишь в тряпочку!

Вот это да! А ей хоть бы что, этой дебилке! И как таких земля носит?

И что же вы думаете о вашем сыночке-насильнике, которого пытаетесь защитить любой ценой? Кусок дерьма – вот вы кто после этого!

Понятно: возмущение с переменным вектором. Когда арабы, то это ужас как серьезно, а когда твой сын, так это не считается. И где же после этого ярая феминистка?

Жан посоветовал ей не читать комментарии и не поддаваться эмоциям.

– Чего они от нас хотят? Чтобы мы собрали пресс-конференцию и обвинили нашего сына просто так, без всяких доказательств, не выслушав его самого?

– Поверь мне, все утрясется, и очень скоро. Думаю, у них ничего на него нет. Вероятно, она убедила его в том, что на все согласна, приставала к нему, а потом пожалела о случившемся, тем более если она правоверная иудейка, или же это месть, и она в конце концов расколется. Обычная пошлая история.

– Не знаю, что у них там произошло на самом деле, но в одном я уверена: он ее не насиловал, он достаточно привлекательная личность, чтобы соблазнить девушку, не применяя силы.

Жан с ней согласился.

– А если ему начнут угрожать и он в чем-нибудь признается? У нас ведь нет возможности поговорить с ним, узнать, что он им сказал.

– Он ничего не скажет, Клер, он не сделал ничего плохого.

Жан застучал по клавишам телефона. Это продолжалось несколько минут.

– А вдруг он ее и правда изнасиловал? – вдруг обронила Клер.

– Ты соображаешь, что говоришь?! – возмутился он и, не дав ей времени возразить, отрезал: – Это невозможно.

– Но давай на секунду представим себе, что это так…

– Клер, если он совершил преступление и признается в нем, он попадет в тюрьму. В данном случае никаких поблажек не предусмотрено, а потому об этом даже речи быть не может… Ты не знаешь, что такое тюрьма. А я знаю, потому что мой отец просидел там три года и я немало времени провел в комнатах для свиданий – в том возрасте, когда дети обычно лепят куличики в песочнице. Если он попадет туда хотя бы на день, это его сломает.

Едва ли не впервые Жан упомянул своего отца-уголовника, неоднократно попадавшего в тюрьму, вечно отсутствовавшего, о котором он почти ничего не знал. Что же касается Клер, то она могла лишь приблизительно вообразить, что такое тюрьма, она читала Фуко[25] и по его труду составила представление о системе уголовного наказания, а сейчас все это стало для нее реальностью: ее сыну грозило заключение. Она представила себе Александра в тюремной камере, у нее подкосились ноги, и она уткнулась в грудь Жана:

– Сделай все, что можешь, чтобы он оттуда вышел.

Он ласково положил ладонь ей на затылок. Она может на него рассчитывать. Это будет война. Он хочет только одного: спасти сына и помочь ему вернуться на учебу в Калифорнию. Избавить его от тюрьмы и позора, от того, чего он боялся больше всего, – от потери социального статуса.

12

Александр Фарель провел первую ночь в камере: он был испуган тем, как складываются обстоятельства, и очень мало спал, ему казалось, что все его бросили, что он уже ни в чем не уверен, и на следующее утро проснулся измученный, с блуждающим взглядом и отросшей щетиной, совершенно обессилев и не соображая, где он и что с ним. Он вывалил на пол еду, которую ему принесли, крича, что скорее умрет, чем сядет в тюрьму: он не сможет приспособиться. Ему сообщили, что между ним и Милой Визман проведут очную ставку. Он впервые ее увидит после вечеринки. Адвокат предупредил его: это будет непросто, но он не должен реагировать на ее поведение. Он вошел в большую комнату. На Миле была длинная черная юбка и темно-серый свитер с высоким воротником. Черные волосы обрамляли мертвенно-бледное лицо. Их посадили в разных концах комнаты, лицом к полицейским, и те начали задавать им вопросы.

– Мадемуазель Визман, вы узнаете в этом человеке того, кто напал на вас?

Мила бросила короткий взгляд на Александра и кивнула.

– Не могли бы вы сказать, в чем вы обвиняете этого человека?

– Он изнасиловал меня в помещении для мусорных баков.

На сей раз она не посмотрела на него, а уставилась на свои ноги, сгорбилась и спрятала кисти рук в рукавах свитера.

– Вы встретились впервые?

Она чуть приподняла голову:

– Нет, я его уже один раз видела, он сын подруги моего отца.

– Вы уже слышали заявления подозреваемого. Желаете что-нибудь сказать по этому поводу?

– Все было совсем не так. Это правда, я согласилась пойти вместе с ним в то помещение и покурить, но остальное неправда. Он заставил меня сделать то, чего я совсем не хотела!

Мила Визман задрожала, ей стало трудно говорить, глаза наполнились слезами.

– Что именно сделать? Минет?

Ее правую ногу свело судорогой.

– Да, он заставил меня это делать, держа за волосы, а потом засунул в меня пальцы, я не хотела, это было ужасно, но он продолжал.

– Вы кричали? Вы его отталкивали?

– Я была парализована… боялась, что он меня убьет, он сказал, что у него в кармане нож.

Александр Фарель казался невозмутимым. Он сидел неподвижно, словно одеревенел.

– Месье Фарель, вы слышали заявления мадемуазель Визман. Можете что-то на это ответить?

– Все происходило абсолютно не так.

– То есть…

– Я ее не насиловал. Кстати, она сама сказала, мы были знакомы, вместе пошли в гости, она мне отсосала в той пристройке, она сама хотела туда пойти, потому что боялась курить на улице, и мы очень быстро перепихнулись. Как только вышли наружу, я сказал, что это обряд посвящения, она обиделась и теперь мне мстит, вот и все. – Он повернулся к ней и добавил: – Черт! Перестань поливать меня дерьмом! Хватит этой фигни, безумие какое-то!

Она закрыла лицо руками и прокричала:

– Прошу вас! Скажите ему, чтобы он на меня не смотрел! Я не хочу, чтобы он на меня смотрел!

Теперь Мила уже всхлипывала. Полицейский попросил Александра не смотреть в ее сторону.

– Она была согласна, а насилия я терпеть не могу.

Опустив глаза, Мила смотрела на свои ноги, волосы закрывали ее лицо, пряча испуганный взгляд.

– Он меня изнасиловал, у него был нож, я клянусь, это правда. Зачем мне врать?

– Я ей сказал, что у меня есть нож, потому что она боялась за свою безопасность, этот район Парижа неспокойный. Я всегда беру с собой нож с тех пор, как случились теракты.

– По-вашему, что значит «изнасилование»? – спросил Александра один из полицейских.

– Изнасилование – это когда мужчина заставляет женщину вступить в сношение, которого она не хочет. Но это совершенно не мой случай!

– Вы испытывали острое сексуальное возбуждение?

– Я не животное, если вы на это намекаете. Я умею себя контролировать.

– Месье Фарель, вы слышали слова мадемуазель Визман. Зачем ей врать? С чего бы ей быть в таком шоке? Что она может выиграть от всей этой истории?

Александр посмотрел на Милу:

– Не знаю.

– Зачем ей было идти в полицию и подавать заявление? Зачем соглашаться на все эти допросы?

– Хочет оказаться в центре внимания, такое часто случается, когда у человека скучная жизнь… Помните, некоторое время назад одна девушка заявила, что ее изнасиловали в поезде скоростного метро? У нее еще были короткие волосы и свастики, нарисованные на животе… Она все выдумала, чтобы привлечь интерес прессы. Когда случился теракт в «Батаклане», некоторые тоже говорили, что стали жертвами террористов, но это была ложь…

– Нет! Я не вру! Я говорю правду! Почему вы мне не верите? Зачем мне врать? Он это сделал!

По щекам Милы текли слезы. Один из полицейских протянул ей платок. Потом обратился к Александру:

– Зачем ей выдумывать такую историю?

– Причин вполне достаточно! Как я вам уже говорил, в отместку за то, что я посмеялся над ней и бросил на улице. Признаю, я повел себя как дурак и, если причина в этом, приношу ей мои искренние извинения. – Повернувшись и пристально глядя на нее, он продолжал: – Послушай, извини меня, если я тебя обидел, от всего сердца прошу, прости меня, пожалуйста, и не ломай мне жизнь из-за неудачной шутки, умоляю тебя. Не губи мою жизнь! Ты знаешь, я не сделал ничего плохого. Ты ведь сама знала, что все будет именно так, иначе не пошла бы со мной в это место! Ты тоже этого хотела!

Мила Визман сжалась в комок:

– Нет, я этого совсем не хотела. Я не лгу! Я говорю правду! Он изнасиловал меня за мусорным контейнером, а я только хотела выйти на воздух, потому что он заставил меня выпить, а я раньше никогда не пила!

Она заплакала, закрыв лицо руками, как ребенок, который думает, что если спрячет глаза, то его никто не увидит, потому что сам он никого не видит. Потом она снова заявила, что не желает, чтобы он на нее смотрел.

– Месье Фарель, зачем вы солгали на первом и втором допросе? Вы сказали, что не было никакого полового сношения, только фелляция и ласки?

– Я забыл… это из-за травы… Я сказал потом, когда стала лучше соображать голова.

– Может, еще что-нибудь хотите добавить?

– Я невиновен, и это все, что я могу сказать. Если я хочу переспать с девушкой, я знаю, как надо себя вести. Скажу прямо: зачем мне насиловать девушку и губить свою жизнь, если я могу получить ее без всяких проблем? Я ее не насиловал, ни к чему не принуждал. Ок, мы выпили, покурили, но неужели нужно ломать всю жизнь из-за одного косячка? Честно признаюсь, я вел себя не супер, не проявил чуткости, но это еще не делает из меня преступника.

Содержание под стражей было продлено.

13

– Меня зовут Мила Визман.

– Я родилась 3 января 1998 года в Тулузе.

– Родители: Валери Берда и Адам Визман.

– Гражданство: Франция.

– Учусь в выпускном классе.

– Живу то у матери, то у отца. Мои родители расстались.

– Мать – зубной техник.

– Отец безработный.

– У меня есть аккаунт в фейсбуке, на мое имя.

– Адрес электронной почты: superstar20@hotmail.fr

– Не замужем, любовника нет.

– Причина обращения: вчера вечером меня изнасиловали. (Примечание: плачет.) Это произошло ночью… Тот, кто это сделал, – Александр Фарель, сын сожительницы моего отца.

Копию протокола допроса Милы Визман раздобыл Лео благодаря одному полицейскому, у которого когда-то был тренером по боксу. Он предложил Клер и Жану прочитать документ, тем более что они так и не смогли поговорить с сыном. По словам Лео, никому не следовало знать, что этот документ попал к ним в руки, даже их адвокату, иначе их обвинят в нарушении тайны следствия. Этот протокол, подчеркнул он, строго для служебного пользования, его нет даже у самой заявительницы. Клер приехала к Лео и теперь сидела, закрывшись на кухне, и едва справлялась с охватившим ее отчаянием. Ее жизнь погрузилась в хаос.

В первой части протокола было описание вечеринки, Клер быстро пробежала его глазами. Она задержалась на том пассаже, где речь шла непосредственно об агрессивных действиях:

Ответ: Я все повторяла себе: «Не волнуйся», но на самом деле я боялась за свою жизнь, потому что он сказал, что у него есть нож. Потом он поднялся, расстегнул брюки и вытащил свой… (Примечание: плачет, находится на грани обморока.)

Вопрос: Он вытащил что? Говори, не стесняйся.

Ответ: Свой член. Он держал его, взял меня за голову (показывает на затылок) и запихнул его мне в рот… это было ужасно… Потом он схватил меня за волосы, потянул назад и сказал… (Примечание: говорит с трудом.)

Вопрос: Хочешь, мы ненадолго прервемся? Если нет, говори смело, мы здесь для того, чтобы тебе помочь. Что он сказал?

Ответ: Не знаю, смогу ли я это произнести.

Вопрос: Может, тебе легче будет написать?

Ответ: Он сказал: «Отсоси мне, сучка!» (Примечание: плачет, ей трудно говорить, делаем перерыв на несколько минут.)

Клер положила протокол на стол. Это было невыносимо. Она перевела дух и стала читать дальше.

Вопрос: Ты говоришь, он заставил тебя сделать ему минет?

Ответ: Да, конечно, мне было страшно, и потому я это сделала, я хотела, чтобы это поскорее закончилось, хотела поехать к матери, я думала, что если я это сделаю, то он отпустит меня, но вся дрожала. В какой-то момент я отодвинулась назад, сказала, что задыхаюсь или что-то в этом роде, а он закричал: «Тихо! Заткнись! Соси давай!» И я это сделала…

Вопрос: А потом?

Ответ: Он меня отпустил и сказал: «Тебе не понравилось?» Я сказала, что очень устала, что хочу домой, тогда он меня отпихнул и стал себя ласкать, я сказала, что уже поздно, что мне надо идти, но он схватил меня за руку, сжал так, что у меня до сих пор она болит, и сказал: «Подожди, не торопись». Он мне велел спустить джинсы, мне было страшно, и я послушалась, я была в таком ужасе, что даже говорить не могла. (Примечание: после этих слов долго молчит.)

Вопрос: Что было дальше?

Ответ: Потом он задрал мой свитер, насыпал белый порошок мне на живот и втянул его носом. Спросил меня, хочу ли я тоже, но я сказала «нет». Я хотела встать, но он толкнул меня, и я упала на спину, ударилась головой об пол, он стал трогать мою грудь, а потом заставил снять джинсы, лег сверху и засунул в меня пальцы (Примечание: говорит в состоянии крайнего возбуждения и все время плачет.), двигал ими туда-сюда, мне было очень больно. При этом говорил такие ужасные вещи, что мне стыдно повторить.

Вопрос: Не могла бы ты все же повторить, хоть это и причиняет тебе боль?

Ответ: Он сказал: «Да ты мокрая уже, еще немного, и кончишь».

Вопрос: Ты кончила?

Ответ: Нет! Я старалась не плакать, мне было больно…

Вопрос: А он кончил?

Ответ: Он вытащил пальцы, сразу же после этого лег сверху и тут же вошел в меня, приговаривая…

Вопрос: Передохни. Так что он говорил?

Ответ: Он сказал, что сейчас трахнет меня и сделает мне больно. (Громко плачет.) Что мне это понравится.

Вопрос: Ты хотела вступить с ним в соитие?

Ответ: Нет!

Вопрос: Как долго это продолжалось?

Ответ: Я потеряла ощущение времени. Это было ужасно! В какой-то момент он закрыл мне рот рукой, как будто хотел сделать так, чтобы я не кричала.

Вопрос: Он эякулировал в тебя?

Ответ: Я не знаю, но он перевернул меня и сделал это мне на ягодицы.

Вопрос: Значит, он эякулировал на твои ягодицы, так?

Ответ: Да.

Вопрос: Он надевал презерватив?

Ответ: Не знаю. Не думаю. Я была в панике! Он сказал, у него с собой нож! (Плачет.)

Вопрос: Ты говоришь, что он упоминал о ноже. Можешь уточнить?

Ответ: Да, когда мы шли по улице, он так и сказал: «Я всегда ношу с собой нож на всякий случай, с тех пор как произошли теракты». Я потом только об этом и думала: «Он вытащит нож и убьет меня! Он меня убьет!» Я так думала!

Вопрос: Ты действительно говоришь правду? Ты видела этот нож? Он угрожал, что использует его против тебя? Он принуждал тебя остаться с ним в том помещении?

Ответ: Ножа я не видела, но он заставил меня делать все остальное и изнасиловал меня. Честное слово, он меня изнасиловал! (Плачет.)

Клер долго не могла пошевелиться, оглушенная масштабом беды. Она перечитала протокол, на сей раз от начала до конца. Когда Лео и Жан вошли в кухню, они нашли ее в состоянии полной подавленности, с блуждающим взглядом. Лео тут же выхватил протокол у нее из рук и сжег его в раковине.

– Сломанная жизнь, – произнесла Клер, не уточняя, чью жизнь она имеет в виду – сына или Милы Визман.

14

Во время последнего допроса полицейские спрашивали у Александра, подтверждает ли он свои показания и принуждал ли он Милу Визман к вступлению с ним в сексуальные отношения. Он отвечал, что она была согласна и он ее не насиловал. После полудня он предстал перед экспертом-психиатром.

Срок содержания под стражей подходил к концу. Прокурор решил передать Александра следственному судье[26], с тем чтобы тот отправил его на освидетельствование. Александра доставили во Дворец правосудия, в так называемую «мышеловку» – вереницу микроскопических камер, в которых держали подследственных. Его адвокат был весь в работе: он наконец получил доступ к материалам следствия. Ему оставалось меньше двух часов, чтобы подготовиться к защите. Он прочитал все протоколы допросов заявительницы, сравнил их с протоколами допросов Александра, постарался найти несоответствия. Мэтр Селерье даже не снял плащ, полностью сосредоточившись на предстоящих боевых действиях.

– Ты будешь отвечать на вопросы следственного судьи, сохраняй спокойствие… Не горячись, не дерзи, веди себя сдержанно. Вполне вероятно, что он отправит тебя на психиатрическое освидетельствование, в материалах дела есть некоторые основания для этого, но ты не волнуйся. Лучше всего говорить искренне.

Внезапно появился мэтр Брюно Лансель, облаченный в длинное черное пальто, с сумкой, украшенной пластиной с выгравированными его инициалами. Он сообщил, что его попросил вмешаться отец Александра и он может принять эстафету у мэтра Селерье. Возникло некоторое замешательство, потом Александр сказал, что очень ему признателен, но у него уже есть адвокат. Мэтр Лансель опешил: впервые кто-то отказывался от его услуг.

– Ладно, не смущайся, – произнес Лансель, пристально глядя на Александра, – у тебя нет передо мной обязательств, ты должен думать только о своих интересах.

– Я оставляю своего адвоката, он был со мной с самого начала, и я ему доверяю, – подытожил Александр.

Мэтр Лансель повернулся к молодому адвокату:

– Что будем делать?

– Мой клиент совершеннолетний, он сам принимает решение.

– Да, понимаю. По крайней мере, вам следует знать, что семья не склонна ни к каким компромиссам.

– Вы общались с семьей, не поставив меня в известность?

– Клиент утвердил ваше назначение. Вы знаете, где меня найти.

Мэтр Лансель удалился.

– Ты уверен, что сделал правильный выбор? – спросил мэтр Селерье и прибавил: – Все-таки Лансель – звезда адвокатуры.

– Я больше не хочу, чтобы отец контролировал мою жизнь. До сих пор он только этим и занимался. Он думает, если я выберу известного адвоката, то мне легче будет выпутаться, только на сей раз я хочу сам принять решение, а мой инстинкт подсказывает, что мне нужно работать с вами.

На лице мэтра Селерье мелькнула легкая улыбка.

– Я не сошел с ума, – уточнил Александр, – я считаю, что вы очень хороший адвокат.

Их вызвали в кабинет следственного судьи. Во время допроса велась видеозапись. Судья, мужчина лет пятидесяти, был высоким, очень худым, с резкими чертами лица.

– Месье Фарель, – произнес он, – вы были взяты под стражу, так как вас обвинили в изнасиловании. Мне поручено заниматься этим делом. На данном этапе я считаю необходимым отправить вас на освидетельствование. Вам есть что сообщить?

Александр кивнул:

– Находиться под стражей было очень тяжело. Я подтверждаю то, что говорил на допросах: я никогда никого не насиловал. Я устал, у меня больше нет сил, я не сделал ничего плохого, моя жизнь превратилась в ад, я невиновен и не хочу возвращаться в тюрьму, умоляю вас, не отправляйте меня туда.

Судья повернулся к адвокату:

– Мэтр, я готов выслушать ваши соображения.

Мэтр Селерье заговорил:

– Мы располагаем материалами дела, в котором на настоящий момент нет никакой ясности. Устанавливать факты – дело следственных органов, однако в данном случае перед нами молодой человек, получивший диплом одной из лучших высших инженерных школ, не замешанный ни в каких неприятных историях, открытый и общительный, он абсолютно чист перед законом. Кроме того, всем нам известно, из какой семьи месье Фарель, его родители – известные люди, пользующиеся заслуженным уважением. Мотивы молодой женщины – это отдельный вопрос. Обвинение в изнасиловании не нашло подтверждения, мы его оспариваем.

Судья полистал дело, потом, не отрывая взгляда от Александра, объявил, что отправляет его на освидетельствование в связи с изнасилованием:

– Вы имеете право на ознакомление с материалами дела. Следствие предположительно займет около полутора лет. Принимая во внимание все обстоятельства, я не вижу оснований для заключения вас под стражу и оставляю под подпиской о невыезде.

Александр Фарель вышел на свободу.

Человеческие отношения

Сначала перечислить факты. Когда есть проникновение – есть и насилие. Далее, разумеется, есть шкала обвинений: палец – три года, сексуальное проникновение – шесть лет, в сумме может дойти до пятнадцати, но такое редко случается. Если у подозреваемого нет криминального прошлого, имеются поручительства и ведет он себя смирно, наказание может быть снижено до двух лет условно. Если он чернокожий, или уроженец Магриба, или иностранец без документов, ему добавят срок. Далее возникает вопрос о добровольном согласии. Тут надо передвигать курсор. Изнасилование быстро становится достоянием гласности. Я вас шокирую? Лично я всегда говорю своим клиенткам: противная сторона будет цепляться за малейшие детали вашей жизни. Вы пили? Ужинали с насильником, танцевали с ним? Познакомились с ним в интернете? Они сделают вывод: она сама этого хотела.

Мэтр Икс, адвокат

1

Туча черных птиц врезалась в молочно-белое небо, на фоне которого выделялась Сена, а напротив нее – величественный Дворец правосудия. Десятки журналистов и просто любопытных – разношерстная публика, главным образом студенты-юристы, – с восьми часов утра заняли очередь в надежде попасть на процесс Фареля. Нужно было пройти первый пост охраны, потом второй – перед входом в зал заседаний. У ограды перед главным входом стояло примерно шесть десятков женщин, державших плакаты «БЕЗНАКАЗАННОСТИ – НЕТ!», «#MeToo НЕ БУДЕМ МОЛЧАТЬ!». У газетного киоска рядом со служебным входом выстроились девочки-подростки, они размахивали большими фотографиями свиней с надписями «Фарель» и #BalanceTonPorc[27]. Были тут и представительницы движения «Фемен», они скандировали: «Позор Фарелю, гнусному насильнику!» Все это снимали телевизионщики. «Дело Фареля» попало на первые страницы газет.

Полугодом раньше взорвалась информационная бомба – дело Вайнштейна. Всемирно известные актрисы обвинили американского продюсера в сексуальных домогательствах. Газета «Нью-Йорк таймс», проведя масштабное расследование, раскрыла и разоблачила систему угроз и запугиваний, которая складывалась годами и работала без сбоев. Теперь, стоило кому-то из женщин собраться с духом и заговорить о том, что ей пришлось пережить, как за ней следовали другие, набравшиеся смелости нарушить кодекс молчания. Вскоре все стали высказываться свободно и откровенно, в особенности в социальных сетях; тысячи женщин скупыми словами рассказывали о сексуальном домогательстве, насилии, преследовании, жертвами которого они стали. В этом контексте дело Фареля получило широкую огласку. Мэтр Селерье опасался, как бы все это не направило процесс в крайне негативное русло. «Это несправедливо, общественное мнение уже вынесло приговор моему клиенту», – заявлял он в многочисленных интервью. Клер не посмела высказать свою точку зрения, она не подписала ни одно из открытых писем, держалась в стороне, и это молчание стало ее профессиональным провалом, она предавала себя. В жизни непременно наступает такой момент, когда ты попираешь свои идеалы, причем подозрительно охотно.

Клер вошла в ворота в сопровождении мэтра Селерье. Она надела темные брюки, белую блузку, тщательно застегнув все пуговицы до самой шеи, и длинное темно-синее пальто мужского покроя. Как только она, миновав все посты охраны, вошла в зал Виктора Гюго, то сразу заметила стеклянный бокс (стеклянную клетку, подумала она), в которой будет сидеть ее сын, словно зверь в зоопарке. Это был один из красивейших залов во Дворце правосудия. Стены были покрашены в небесно-голубой цвет и отделаны резным деревом. Неоновые огни больших люстр рассыпали по залу бриллиантовые искры. На одной стене висел экран, чтобы демонстрировать фотографии или выслушивать показания свидетелей в режиме видеоконференции. Мила Визман уже сидела в зале в окружении своих адвокатов – мэтра Дени Розенберга, дородного мужчины лет шестидесяти, и его молодой коллеги, мэтра Жюльетты Ферре, красивой молодой женщины лет тридцати, с длинными каштановыми волосами, которые она зачесала вверх и скрепила черной заколкой. На Миле были темно-серые джинсы, белая, без рисунка, длинная футболка, прикрывающая бедра, и слишком просторный, небрежно застегнутый черный жилет. За два года она сильно располнела. Адам Визман тоже сидел в зале, в первом ряду, с правого края, что позволяло ему держать в поле зрения весь зал. Темноволосый, с коротко подстриженной черной бородой, он надел куртку и джинсы черного цвета и белую рубашку, раздувавшуюся словно парус на его исхудавшем теле. С того дня, как все это случилось, Клер видела его впервые. После того как он так поспешно ушел, она много раз оставляла ему сообщения на автоответчике, надеясь, что их история возобновится; в ответ Адам прислал ей длинное письмо, в котором признавался, что он в отчаянии, что он страдает, любит ее, но не может вернуться. Она больше не пыталась с ним связаться. Быстро переехала из их квартиры, сняв другую, четырехкомнатную, в 15-м округе. Следующие два года она тихо и уединенно жила с сыном, отказываясь от каких-либо публичных выступлений на конференциях или в СМИ, от автограф-сессий. Это был мрачный период, когда она прошла полный курс одиночества, предательства, разочарования. В борьбе с насилием она всегда была на стороне его жертв, на стороне женщин, но теперь стремилась прежде всего защитить своего сына. Она поняла, насколько не соответствуют друг другу провозглашаемые гуманистические принципы и повседневная реальность, поняла, что невозможно применить на практике даже самые благородные идеи, когда угроза личным интересам затуманивает рассудок, затрагивая все, что составляет твою жизнь. С Жаном она сохранила теплые отношения. Они оформили развод, быстро пришли к финансовому соглашению. Ужиная где-нибудь в компании знакомых, Жан любил повторять, что она вела себя «прилично» и «не пустила его по миру», а когда он объявил, что снова женится и его избранница – Китри Валуа, она «не стала раздувать из этого историю». Он по-прежнему был ведущим «Устного экзамена» и утреннего радиоэфира, рейтинги были отличные, особенно с тех пор, как он вновь обрел молодость рядом с Китри, а та заняла должность Жаклин Фо, отправленной на пенсию. Его всегда страшила эта ловушка – связь между стареющим влиятельным человеком и женщиной на тридцать-сорок лет его моложе. Но он поддался искушению еще раз начать жизнь сначала и был счастлив. У него недавно родился ребенок – девочка, названная Анитой в честь матери Жана. Его можно было увидеть в инстаграме в обществе молодой жены с великолепной фигурой и очаровательной малышки; Франсуазы не было ни на одном снимке, хотя он продолжал навещать ее и вести двойную жизнь, преданный женщине, которую любил.

Зал заполнился до отказа. Несколько жандармов следили, чтобы никто не мешал ведению судебного заседания. Все сели. Генеральный адвокат[28], мужчина лет шестидесяти, подвергнутый критике за связи с бывшим президентом республики, автор книги о том, как работает система правосудия, просматривал свои заметки. Жан прибыл спустя десять минут, один. Китри дала ему понять, что ей нечего делать на этом процессе, она не желала выражать никакой поддержки Александру, про которого в домашнем кругу говорила, что он, несомненно, виновен, а потому и речи быть не может о том, чтобы он оказался поблизости от нее и ее дочери. Время шло: один из жандармов сообщил, что доставка подозреваемого из места заключения заняла больше времени, чем предполагалось. Фургон, выехавший из тюрьмы Френ в южном пригороде Парижа, долго стоял в пробках на набережных Сены. Двадцать минут спустя стало известно, что Александр уже находится в «мышеловке» Дворца правосудия.

2

Александр ждал, пока его обыщут и отведут в зал суда. Он не спал всю ночь и в четыре часа утра уже был на ногах, а в промежутках между несколькими обысками и формальностями, связанными с выводом из тюрьмы и доставкой в суд, пребывал в состоянии тупого смирения пополам с отчаянием. Процесс еще не начинался, а он уже был измучен. Наконец его в наручниках и в сопровождении трех жандармов привели в зал суда. Его не посадили на скамью за барьером, а поместили в стеклянную клетку, и это, безусловно, все меняло: у правосудия своя география, и он очутился не там, где надо. Он вошел в прозрачный бокс в наручниках, стараясь не встретиться взглядом с адвокатами истицы и не оказаться лицом к лицу с журналистами, которые переместились поближе, но явно не для того, чтобы увидеть его, а чтобы рассмотреть выражение лица Жана Фареля. Жандарм, сопровождавший Александра и привязанный к нему пластиковыми наручниками, снял их и знаком указал, где его место. Деревянные скамьи вместили несколько десятков зрителей, и все взгляды были прикованы к Александру. Он сидел опустив голову, прижав к груди подбородок и сведя плечи, в позе полной подавленности, и никто не понимал, естественна ли она или он нарочно ее принял по совету адвоката.

Его не должны были сажать в аквариум: он никогда не попадал в поле зрения полиции, не привлекался к ответственности за насильственные действия, у него имелись поручители, он блестяще учился, родители могли предоставить ему жилье, работодатели охотно предлагали ему должность, в связи с чем следственный судья выпустил его под подписку о невыезде, а это почти что свобода, пусть и под контролем полиции. Он был свободен, но не мог приближаться к заявительнице и покидать территорию страны, так что пришлось отказаться от учебы в Стэнфорде и карьеры в Соединенных Штатах. На протяжении двух лет, пока велось следствие, его не раз внезапно вызывали в полицию, после этого жизнь вроде бы вновь входила в привычное русло, но тут вдруг раздавался звонок адвоката, или приходило письмо от следственного судьи, или требование предоставить сведения для одного из департаментов полиции, или ему приказывали явиться на прием к психиатру, к эксперту, к психологу, на допрос, на очередную очную ставку с Милой Визман – на сей раз в кабинете судьи. Порой несколько месяцев ничего не происходило, и у него возникало ощущение нереальности. А это и вправду было? Потом перед ним опять замаячила угроза тюремного заключения. Александр перестал спать и начал принимать транквилизаторы. Мэтр Селерье попытался переквалифицировать насильственные действия сексуального характера в сексуальную агрессию, чтобы дело рассматривалось в исправительном суде как более легкое правонарушение. Это стало обычной практикой в делах об изнасиловании, но противная сторона отказалась, и в итоге дело отправилось на рассмотрение в суд присяжных. Для того чтобы прекратить преследование, инициированное заявительницей, было предложено прийти к финансовому соглашению. Безуспешно. Адам Визман пригрозил пожаловаться в полицию на попытки запугивания. В один прекрасный день Александр получил судебную повестку: процесс должен был состояться через пять месяцев. Но в это время он случайно встретил Милу Визман в Париже, когда шел вдоль канала Сен-Мартен, и в бессознательном порыве бросился к ней, застав врасплох, она закричала, он разозлился, она попыталась убежать, испуская вопли ужаса, он догнал ее, схватил за плечи и стал трясти, пытаясь успокоить; прохожие вызвали полицию. Он был арестован, подписка о невыезде аннулирована, его заключили под стражу и препроводили в тюрьму Френ. С тех пор он опустился на самое дно: в тюрьме со «стеклорезами» – так называют тех, кто совершил сексуальное насилие, – обращались хуже всего, их били, над ними издевались, они быстро становились козлами отпущения.

Мэтр Селерье подошел к нему и, положив руку на плечо, слегка надавил, словно говоря: «Все будет хорошо. Оставайся самим собой, говори четко, кратко». В этом человеке с внешностью подростка была какая-то удивительная надежность, невозмутимая уверенность в себе без малейшей примеси высокомерия; само его присутствие успокаивало. Накануне, подготавливая своего клиента к возможным неприятностям – свидетельским показаниям против него, назойливым бестактным вопросам, – он предупредил: «Будь готов ко всему».

Адвокаты встали и направились к генеральному адвокату, чтобы поприветствовать его, а затем снова заняли свои места. Сколько времени они уже находились здесь? Час, а может, гораздо больше, притом что с раннего утра были на ногах и готовились к суду. Александр Фарель надеялся, что сторона истицы потребует проведения заседаний в закрытом режиме и что все эти люди, которых он не знал, покинут зал до начала слушаний. Он думал о том, что непристойно выставлять на всеобщее обозрение поломанную жизнь, но, возможно, он ошибается и самое непристойное в этом зале – он сам. Александр сильно изменился, его лицо осунулось, тело исхудало. От прежнего полного сил атлета, пришедшего четвертым к финишу трейл-марафона на Стинсон-Бич в Калифорнии, когда он пробежал пятьдесят километров за три часа пятьдесят восемь минут и тридцать четыре секунды, от пышущего энергией, довольно самоуверенного юноши, который ежегодно, начиная с шестого класса, получал похвалы и благодарности, ничего не осталось – как и от студента, удостоенного первой премии на общенациональном конкурсе по философии за работу по теме – какая ирония! – «Склонность к насилию у мужчин: природное свойство или следствие жестокости в обществе?». Ожидалось, что процесс продлится пять дней.

3

В десять часов утра прозвенел звонок, следом раздался голос: «Суд идет!» Все встали. Председатель суда Анн Колле вошла в зал в сопровождении еще двух судей, мужчин лет тридцати в традиционных черных мантиях. Судья Колле, высокая белокурая женщина под шестьдесят, была в длинной красной мантии. Она объявила судебное заседание открытым. Публика снова расселась по местам. Председатель попросила обвиняемого представиться. Он поднялся, сказал, что его зовут Александр Фарель.

– Мои родители – Клер и Жан Фарель. Я живу с матерью, в доме номер 60 по улице Фальгьер, в пятнадцатом округе Парижа. Я инженер, мне двадцать три года.

Он сел. Председатель уведомила его о том, что он имеет право делать заявления, отвечать на поставленные вопросы или хранить молчание. Потом она перешла к процедуре вызова присяжных из числа двадцати четырех, прошедших через сито поэтапной случайной выборки. Секретарь суда оглашала имя, а председатель, услышав ответ: «Присутствует», бросала в коробку шарик. Один присяжный заболел: с утра он позвонил в суд, уведомил об этом и пообещал прислать справку от врача. Судья Колле приступила к последнему этапу случайной выборки. Мягким голосом она сообщила Александру Фарелю, что у него как у обвиняемого есть возможность дать отвод четверым присяжным – самостоятельно или через своего адвоката. Обвинение в лице генерального адвоката имело право исключить из списка троих присяжных. Сторонам позволялось никак не обосновывать отвод. Александр промолчал, он не желал выбирать тех, кто будет решать его судьбу. Ему хотелось просто побыстрее с этим покончить.

Мэтр Селерье не дал отвод никому из присяжных: как он объяснил Александру перед заседанием, он глубоко убежден в том, что не нужно пытаться контролировать что бы то ни было. Не вмешиваться в выбор присяжных – это способ продемонстрировать спокойствие и доверие к суду. Имена были публично оглашены, и мэтр Селерье попросил своего молодого стажера их записать, чтобы найти сведения о каждом в социальных сетях, ведь там без труда можно узнать, о чем они думают, каковы их политические взгляды, а в некоторых случаях – даже подробности их личной жизни. Нужно было их убедить, располагая для этого всеми необходимыми средствами. Присяжные принесли клятву, подняв руку и произнеся: «Клянусь». Судья Колле напомнила им, что по ходу дебатов они могут делать записи и напрямую задавать вопросы, при условии, что в них не будет отражаться их мнение. Она объявила слушания открытыми. Свидетели подошли к барьеру, секретарь суда сообщила, в каком порядке их будут вызывать. Некоторых отправили ждать своей очереди – возможно, не один час – в особую комнату, чтобы никто не оказал на них влияния, прежде чем настанет время давать показания. Председатель суда прочитала обвинительное заключение – отчет следственного судьи о противоправных действиях, в которых обвиняли Александра, а также об отягчающих и смягчающих обстоятельствах. Присяжные и публика узнали о деле все до мельчайших деталей; процесс был открытым, но никто, кроме его сторон, не имел доступа к материалам дела.

Процесс начался с неприятной сцены: при оглашении обвинительного заключения, в тот момент, когда председатель суда читала про принуждение к оральному сексу и акты сексуального проникновения, Мила Визман расплакалась, сказала, что ей слишком тяжело это слушать, что она не в силах это вынести. Мэтр Ферре, наклонившись к ней, ласково пыталась ее урезонить, успокоить. Мила возразила, что она не выдержит, что хочет домой. Зал притих. Мила закрыла лицо руками и замкнулась в себе. Отец в полном смятении неотрывно смотрел на нее, не осмеливаясь подняться и сесть рядом. Мать не приехала, в Нью-Йорке она снова вышла замуж и родила ребенка. Мать и дочь не виделись несколько месяцев, точнее, с того самого дня, когда мать сказала Миле то, чего она не смогла ей простить: «Переехав жить в Париж, к отцу и его подружке, вместо того чтобы остаться со мной в Краун-Хайтс, ты позволила отцу превратить тебя в девушку, которую можно изнасиловать».

Председательница возобновила чтение. Закончив, она попросила Александра Фареля встать.

– Вы поняли смысл прочитанного мною документа?

– Да.

– Каково ваше мнение? Вы признаете, что совершили действия, в которых вас обвиняют?

– Нет. Все происходило с ее согласия.

Услышав его слова, Мила Визман сжалась в комок.

Судья Колле обратилась к Александру. Она сказала, что специалист, занимавшийся психологическим исследованием его личности, даст показания во второй половине дня. Однако хотелось бы, чтобы обвиняемый уже сейчас уточнил некоторые детали своей жизни. Александр стоял, нервно сжимая микрофон. Он ответил на несколько вопросов о себе и своих родителях, о среде, в которой вращался. Микрофон сковывал движения и мешал держаться естественно. Он поведал суду, что в детстве ни в чем не нуждался, но родители редко бывали дома, упомянул о «насыщенной профессиональной жизни» обоих и «двойной жизни» отца.

– Все знали, что он живет с журналисткой, своей ровесницей. К тому моменту, когда произошли события, о которых здесь идет речь, родители уже несколько месяцев как расстались, мать познакомилась с другим мужчиной и поселилась вместе с ним, но отец все ждал, что она вернется. Говорил, это у нее пройдет.

– И давно ваш отец вел эту двойную жизнь?

– Думаю, давно.

– Как вы это воспринимали?

– Меня это смущало, но я ничего не мог поделать.

– Сколько лет вам было, когда вы узнали о двойной жизни отца?

– Девять лет.

– Каким образом вы об этом узнали?

– Однажды он взял меня с собой на работу. Та женщина была там. Он включил мне телевизор, чтобы я посмотрел мультики, но я все равно слышал, как они занимаются любовью.

– Вы ничего не сказали?

– Нет. Такое случалось еще несколько раз, я их слышал, но он потом просил ничего не говорить матери. Хочу уточнить, что та женщина не знала о моем присутствии, он просил меня сидеть в соседней комнате и помалкивать.

– А ваша мать?

– Моя мать? Нет, я думаю, у нее никого не было, пока она не встретила Адама Визмана, отца Милы.

– Это причинило вам боль?

– Не знаю. У моего отца постоянно случались похождения, и я об этом знал, он их особо не скрывал.

– Ваша мать была в курсе?

– Думаю, между ними существовало некое соглашение. Никаких обвинений, никаких претензий.

– Ваша мать страдала?

– Она об этом не говорила.

– Ваши родители были жестоки?

– Мать – нет. С отцом такое бывало, да, на него внезапно накатывали приступы гнева. В такие моменты он становился неуправляем. А потом жалел об этом.

– Ему случалось вас унижать?

– Скажем так: он оказывал на меня давление. Он не получил образования, на этой почве у него развился мощный комплекс, и я думаю, что он перенес свои мечты на меня. Он много от меня требовал, наверное, даже слишком, заставлял постоянно быть лучшим и не разочаровывать его. Когда я набирал семнадцать баллов, он спрашивал, почему не девятнадцать, я никогда не мог ему угодить. Он терроризировал меня, добиваясь высоких оценок, а еще и спортивных успехов, чтобы я был лучше всех, но спорт мне и самому нравился: он спасал меня, когда становилось совсем плохо.

– Вы были трудным ребенком?

– Не знаю. Надо спросить у них.

– Ваши родители всегда были рядом?

– Нет. Я редко их видел, работа полностью их поглощала, особенно отца. Когда они были дома, то говорили в основном о политике, но что поделать? Я не переживал. Я часто оставался один и постепенно к этому привык.

Судья осведомилась, не было ли в их семье каких-нибудь особых проблем, он ответил, что не было.

– Что собой представляла квартира, в которой вы жили?

– Большая квартира. Двести квадратных метров, в двух шагах от площади Трокадеро.

– Ваш отец хорошо зарабатывал?

– Да, очень хорошо, но у него, скажем так, сложились непростые отношения с деньгами, потому что в детстве он жил в нужде. Когда мы куда-нибудь ходили, ему непременно требовалось записать расходы, сравнить цены. Но в большинстве случаев его приглашали. Знаете, достигнув определенного уровня, человек уже ни за что не платит.

– А ваша мать?

– Она зарабатывала не так много, но ей всегда было плевать на деньги. Он ее в этом упрекал. При мне, случалось, называл ее обузой. Все-таки он иногда вел себя очень жестоко.

Жан Фарель поморщился.

– Какие у вас были отношения с родителями?

– С матерью скорее хорошие, несмотря на ее холодность и сдержанность. Ее мать ушла из семьи, когда она была еще ребенком, и это на нее сильно повлияло. Она не показывает своих чувств, наверное, это такой способ защититься от мира. С отцом все по-другому, он мог проявлять сердечность, только вечно отсутствовал. Его работа – вся его жизнь.

– А сейчас?

– До заключения под стражу я жил с матерью.

– Что скажете о вашей учебе?

– Я был хорошим учеником, получил диплом бакалавра в шестнадцать лет. Выдержал вступительный конкурс в Политехническую школу с перескока.

– То есть? Поясните.

– Это значит, с первого захода. А потом меня приняли в Стэнфорд. На словах все это вроде бы легко, а на самом деле трудностей хватало. С десяти до тринадцати лет у меня были проблемы с анорексией, я наблюдался у психиатра. На втором году занятий на подготовительных курсах у меня началась депрессия из-за большой нагрузки. Вскоре после вступительных экзаменов, в начале обучения в Политехнической школе, я совершил попытку самоубийства, но без серьезных последствий – я имею в виду угрозу жизни.

– Почему вы решили свести счеты с жизнью, несмотря на блестящие успехи?

– Невозможно вот так, за несколько минут, рассказать, какого напряжения требует вступительный конкурс. Подготовка к нему означает полный отказ от личной жизни минимум на два года. Думаю, я слетел с катушек. Слишком тяжелая нагрузка, слишком много ограничений. Я не хотел умирать, это была всего лишь попытка привлечь к себе внимание.

– Ваши родители недостаточно заботились о вас?

– Не знаю… Не хочу ни в чем их винить. Они делали, что могли.

Председатель суда спросила его о прекращении учебы в Стэнфорде в связи с предъявленными обвинениями.

– Поскольку я не мог больше учиться в Стэнфорде, я решил продолжить образование и получить диплом инженера в Париже, но меня стали травить, преследовать. На меня не распространялась презумпция невиновности. На меня ополчились ассоциации феминисток, я не мог ходить на учебу, мне постоянно угрожали. И я перестал посещать занятия, потому что не мог больше выносить эти обвинения. В соцсетях было еще хуже, мне пришлось закрыть все свои аккаунты. Некоторые призывали меня убить.

В зале послышались сердитые возгласы. Женщины громко заявляли, что поведение Фареля просто возмутительно – жертва здесь вовсе не он. Судья Колле потребовала тишины.

– Вы употребляете наркотики, алкоголь?

– Да, время от времени, но после всех этих событий стал употреблять больше.

– Что именно?

– Перед попыткой самоубийства я курил марихуану и по вечерам пил алкоголь. После стал принимать антидепрессанты. А затем перешел на кокаин.

– Когда?

– Во время второго года учебы в Политехнической школе. Я не один такой, многие употребляли кокаин.

Она попросила его рассказать о своих любовных отношениях. Он сказал, что холост, что у него была одна серьезная связь с женщиной старше его и еще одна короткая история, немного раньше, с его ровесницей. Первый сексуальный опыт у него был в восемнадцать лет, с проституткой. Судья осведомилась, имелись ли у него какие-нибудь особенные сексуальные фантазии.

– Как и у всех пар.

– То есть? Вагинальное проникновение, фелляции, еще что-нибудь?

– Да, все это.

– У вас не было каких-либо проблем в сексуальном плане?

Он на секунду замолчал, обвел глазами зал. На него смотрели десятки пар глаз. Он на мгновение задержал взгляд на судьях и почувствовал, что у него как будто помутилось в голове.

– Итак, в сексуальном плане?

– Иногда я слишком спешил.

– Скажите, ваша сексуальная жизнь с женщиной, в которую вы были влюблены, вас удовлетворяла?

– Да, более чем. Я ее любил, сильно любил. И очень страдал, когда она меня бросила.

– Есть что-то специфическое, что вас привлекает?

– Нет.

– У вас бывают необычные эротические фантазии?

– Нет.

– Между тем вы регулярно заходили на порнографические сайты.

– Да, как и все.

– Но вы вбивали в поисковых системах слова «покорная женщина», «жирная сучка», «наказать шлюху». Унижение партнерши вас возбуждает?

– Нет, это получилось само собой. Когда вбиваешь в поисковике какое-то слово, то, честно говоря, не думаешь, что однажды кто-нибудь вытащит его на всеобщее обозрение и такое безобидное действие обернется против тебя.

– Два месяца назад вас отправили в тюрьму Френ после того, как вы нарушили условия, на которых вас выпустили под подписку о невыезде. Как проходит ваше заключение?

– Очень плохо. Мне очень тяжело. Я не переношу заточения, жестокости заключенных и постоянной скученности. Там грязно, все время кто-то кричит, это невыносимо.

– Вы нашли себе какое-нибудь занятие?

– Я читаю, и больше ничего. Мать приходит ко мне два раза в неделю. Отец – реже, я думаю, из-за журналистов.

Александр напомнил о том, как он узнал о выдвинутых против него обвинениях:

– Это было 12 января 2016 года, спустя несколько дней после того, как появилась информация о массовых сексуальных нападениях в Кёльне. На родителей обрушился шквал проклятий, потому что мать в беседе по радио высказала свою точку зрения на эти события, а кое-кто обозвал ее исламофобкой, хотя она просто выступила в защиту пострадавших немок. Потом меня арестовали. В течение нескольких дней мы находились под сильнейшим давлением прессы и имели самое смутное представление о том, какие действия вменяются мне в вину. Мы получали сообщения, полные оскорблений, нам угрожали расправой. Это было ужасно.

По залу пробежал возмущенный ропот. Мила Визман сидела съежившись и прижав ладони ко рту, словно силясь сдержать рвущийся наружу крик. Мэтр Ферре что-то прошептала ей на ухо. Судья призвала к тишине.

– После небольшого перерыва мы продолжим, – объявила она. – Ознакомимся с аудиозаписью звонка мадемуазель Визман в полицию, затем заслушаем показания руководителя следственной группы, которая в тот вечер как раз находилась на дежурстве. Слушания возобновятся в четырнадцать часов.

4

– Полиция. Я вас слушаю… Алло, алло!

(Слышится чей-то плач.)

– Где вы находитесь?

(Кто-то задышал в телефон.)

– Алло!

– Я здесь с матерью.

(Плач усилился.)

– Мы не знаем, что делать…

– Что случилось? Скажите, мадемуазель.

– Меня изнасиловали…

– Сколько их было?

– Он был один.

(Послышались сдавленные рыдания.)

– Где это произошло?

– В Париже.

(Плач снова усилился.)

– Вы знаете, кто на вас напал?

– Да.

– Он вас избил? Он вам угрожал?

– У него был нож…

– Вы можете прямо сейчас приехать в комиссариат и написать заявление? У вас есть адрес?

– …

– Алло!

Рыдания и испуганный голос Милы Визман еще звучали в замкнутом пространстве зала. Глаза присяжных были полны ужаса и смущения. Александр по-прежнему сидел опустив голову. Клер, с трудом скрывая смятение, растерянно смотрела вокруг: она впервые услышала эту запись, подлинность которой не вызывала сомнений. Председатель вызвала мадам Валле, руководителя следственной группы, мускулистую женщину с грубоватыми чертами лица и спортивной походкой.

– Кажется, что факты просты, однако это не так, – заявила руководитель следствия. Она была на дежурстве в тот вечер и проводила первый допрос потерпевшей. – В 8 часов 32 минуты утра Мила Визман явилась в сопровождении матери в комиссариат восемнадцатого округа. Пришла она вся в слезах. Она заявила, что сын сожительницы его отца изнасиловал ее за мусорными баками, в помещении, где стоят контейнеры с бытовыми отходами. Судя по виду, она была в глубоком шоке.

Основываясь на показаниях заявительницы, следователь предложила ей пройти гинекологическое обследование.

– Мы отправили сотрудников в помещение для мусорных баков, а как только установили личность обидчика, то еще и в квартиру его родителей. Мы провели там обыск. Нашли желтые трусы, о которых говорила потерпевшая. Мужчина был арестован и заключен под стражу. Затем мы организовали опознание в комнате с односторонним зеркалом. Мадемуазель Визман опознала месье Фареля как своего насильника. Сначала он отрицал факт полового сношения. Однако несколько дней спустя анализ ДНК подтвердил, что сношение действительно имело место. Токсикологический анализ показал, что жертва употребляла алкоголь и курила марихуану. Как и обвиняемый. Он также принимал кокаин.

Подробно расспросив о ходе следствия, председательница осведомилась, как вел себя подозреваемый, когда находился под стражей. Руководитель следствия сказала, что он держался то равнодушно, то агрессивно:

– Мне кажется, он отнесся к нам легкомысленно. Не думал, что дело серьезное, это было заметно по тому, как он отвечал на вопросы. Впрочем, на первом допросе он все отрицал.

– В какой момент, по вашему мнению, случился перелом?

– Когда ему сообщили, что его ДНК обнаружена на теле и белье заявительницы, его поведение изменилось.

У присяжных вопросов не было. Мэтр Розенберг встал и спросил у свидетельницы:

– Мадам Валле, когда к вам пришла мадемуазель Визман, вы могли бы сказать, что перед вами человек в сильном испуге?

– Да, даже больше – в ужасе. Она плакала и была в состоянии шока.

– Часто ли вы сталкиваетесь с делами об изнасиловании?

– Да, к сожалению, часто. Через мои руки проходили десятки подобных дел.

– Вела ли себя мадемуазель Визман как жертва изнасилования?

– Да. Она была потрясена и очень взволнована, плакала не переставая.

– Как вам кажется, она лгала или говорила откровенно?

– Ничто не позволяет нам сомневаться в искренности мадемуазель Визман.

Настал черед адвоката обвиняемого задавать вопросы руководителю следствия. Мэтр Селерье использовал разные способы смягчить обвинения, предъявленные на основании заявления, и прежде всего указал на несоответствия показаний по поводу ножа. Мэтр был точен, лаконичен, демонстрировал высокую осведомленность. Опрос свидетельницы длился около десяти минут. Потом врач, осматривавший Милу, подтвердил, что она была в состоянии паники, а повреждения влагалища могли служить доказательством того, что акт был совершен насильно.

Председательница попросила Александра Фареля встать. Она сообщила, что теперь они сосредоточатся на нем и постараются всесторонне изучить его личность, его жизнь – семью, профессиональные интересы, интимные отношения, – чтобы судить его как можно лучше.

5

Одним незнакомцам поручили составить историю семьи Фарель, чтобы затем поведать ее другим незнакомцам. Специалистом по изучению личности подозреваемого оказалась блондинка лет сорока в цветастом платье, явившаяся на заседание с подругой – та сидела в зале. Жан слушал эту женщину, видевшую его сына два раза в жизни (причем каждая беседа длилась не более получаса), которая рассказывала о нем так, словно была его ближайшим доверенным лицом. Дикость какая-то!

– Месье Александр Фарель говорил без утайки, – заявила она, – однако это довольно замкнутый молодой человек, который явно боится осуждения. Всю жизнь его не оставляло ощущение, что его недооценивают, и по отношению ко мне он зачастую занимал оборонительную позицию. Он единственный сын, – продолжала она. – Родился во Франции, его мать – наполовину француженка, наполовину американка, отец – француз. К тому моменту, когда произошло вышеупомянутое событие, отцу, известному журналисту, исполнилось семьдесят лет. Матери, писательнице и публицистке, – сорок три года. Отец редко появлялся дома – работа полностью его поглощала, – а когда приходил, то был с сыном очень строг и требователен.

Невыносимо было слушать, не имея возможности возразить, как незнакомая женщина авторитетно рассуждает о его жизни и о том, кто он такой, но Жан не вмешивался. Она продолжала все с тем же пафосом:

– Александр Фарель сказал, что отец бил его, когда успеваемость снижалась; в целом он был очень суров. В возрасте девяти лет Александр обнаружил, что у отца есть другая женщина, и сказал ему об этом. С той поры отец начал хуже с ним обращаться. Делал ему грубые, оскорбительные замечания. Однажды отец заставил его раздеться и голым выставил на балкон.

Жан поднялся и крикнул, что это ложь. Судья Колле попросила его не перебивать и пригрозила вывести из зала. Он уселся на место. Психолог-криминалист заговорила снова:

– Александр Фарель замкнулся в себе. С головой ушел в занятия. Он был блестящим учеником и терпеть не мог поражений. Когда получал более низкую оценку, чем ожидал, мог даже причинить себе вред. Однажды во время учебы на подготовительных курсах, получив по математике девять баллов из десяти, он на глазах своих товарищей расшиб себе голову в кровь, колотясь о стену.

Жан задрожал. Он помнил этот неприятный случай и не сомневался, что о нем немедленно раструбят все медиа.

– Александра Фареля посещали мысли о самоубийстве, и он сделал попытку покончить с собой, когда поступил в Политехническую школу. Он курил марихуану, время от времени нюхал кокаин. Говоря о своей эмоциональной жизни и отношениях с женщинами, он охарактеризовал себя как мужчину, который любит женщин, но с трудом решается к ним подойти: «Предпочитаю, чтобы они сами шли на сближение, или же мне надо выпить, чтобы расслабиться». Первый сексуальный опыт он получил в восемнадцать лет, с проституткой. «Это была идея моего друга, и я решил последовать его примеру». В 2015 году он влюбился в девушку старше его, занимавшую пост политического советника, но его отец принял это в штыки. Она забеременела, сделала аборт и бросила Александра Фареля. В тот период ему было очень тяжело: «Она бросила меня ни с того ни с сего. Я был в полном замешательстве». Ему казалось, что все его покинули, и, по его собственным словам, он «слетел с катушек». Он испытывает аутонаправленные сожаления, то есть сожалеет о последствиях своих действий, отразившихся на его жизни. При таком чувстве неполноценности и тревожном расстройстве переход к действию всегда связан с ощущением всемогущества.

Председатель суда объявила перерыв. Большинство зрителей остались в зале. Остальные вышли покурить или выпить кофе. Жан уселся в уголке в полном одиночестве, ему ни с кем не хотелось разговаривать. После перерыва выслушали показания экспертов – психиатра и психолога. Первый сообщил, что не нашел у подозреваемого сколько-нибудь существенных патологических проявлений в анамнезе. Он с ученым видом заявил, что во время беседы пациент вел себя спокойно, речь его была связной. Мысли выстраивались логично. Он не обнаружил никаких признаков диссоциации психической деятельности, никаких бредовых идей, никаких проявлений галлюцинаторного синдрома, которые позволили бы говорить о развитии психоза. Состояние умственной деятельности он оценил как превосходное. Настроение пациента было стабильным, предрасположенности к маниакально-депрессивному расстройству врач не заметил. В момент совершения деяния у Александра не было нарушений психики, которые могли бы подорвать способность осознавать свои действия и контролировать их. Спустя десять минут психолог, женщина лет пятидесяти, чье выступление транслировалось в режиме видеоконференции, охарактеризовала Александра как умного, воспитанного, приятного в общении молодого человека. В продолжение всего разговора он охотно шел на контакт. «Его словарный запас очень богат, он говорит правильно и непринужденно». Что касается непосредственно его действий, то она объяснила суду, что Александру, вероятно, необходимо было получить подтверждение своей мужской состоятельности, то есть способности доставить молодой женщине сексуальное удовольствие.

– Разрыв с его спутницей вызвал у него очевидный эмоциональный шок, сопровождаемый кратковременным нарциссическим расстройством; все это вкупе вызвало у него сомнения в своей мужественности и страх быть покинутым. Впрочем, он сам признал, что после разрыва «слетел с катушек» и почувствовал себя в социальной изоляции. – Она напомнила, что его родители вечно отсутствовали. – Исследуемый охарактеризовал своего отца как властного и самовлюбленного и признался в том, что никогда не был с ним близок, потому что отца интересовала только работа.

Услыхав эти слова, Жан встал и вышел из зала за несколько минут до того, как председатель суда объявила об окончании заседания. Он был уже не в силах переваривать эти убогие попытки психоанализа. Очутившись на улице, он сразу же выключил телефон, потом долго шел пешком к дому Франсуазы. Перед тем как подняться в ее квартиру, он заглянул в ближайшую лавочку и купил еду, которую она любила: пармскую ветчину, помидорчики-черри, абрикосы и темный шоколад. Когда он вошел, ему в нос ударил сильный запах одеколона: женщина, которую Жан за свой счет нанял ухаживать за Франсуазой, не отказывала себе в удовольствии опрыскать им свою подопечную, несмотря на замечания Жана, который терпеть не мог ароматы с пудровым оттенком. «Пахнет, как от моей бабки», – как-то раз упрекнул он сиделку, но та вместо ответа только пожала плечами.

Франсуаза сидела в темно-красном бархатном кресле, покрытом переливчатой тканью, которую она купила в Кабуле, и смотрела по телевизору документальный фильм о животных, Клод лежал у ее ног.

– А, это ты, засранец! – вскричала она.

Жан привык к бранным словам, с развитием недуга все больше засорявшим ее речь. Он тут же ответил:

– Да, милая, это я.

Состояние Франсуазы за последние полгода стремительно ухудшилось; теперь она узнавала его один раз из трех, да и то он не был в этом уверен. После попытки самоубийства и пребывания в больнице ее уволили из газеты, некоторое время она работала внештатно, как фрилансер, во второсортных журналах, потом создала собственный блог, который никто не читал, зато, ежедневно работая над ним, она ощущала себя живой; потом, когда болезнь стала заявлять о себе все настойчивее, Франсуаза бросила все. С тех пор как она ушла с работы, она никого не принимала, не отвечала на звонки. Ее имя больше никому ни о чем не говорило. Те, с кем она много лет работала, в праздники отправляли ей электронные письма (это была общая рассылка, без указания адресата) или смс со смайликом – вот и все. В то утро газета, где она прослужила большую часть своей профессиональной жизни, опубликовала пространный некролог известной актрисе, который Франсуаза написала несколько лет назад, когда звезда впала в кому после несчастного случая в своей квартире. Жан протянул Франсуазе свежий номер:

– Посмотри, твой материал.

Она безучастно бросила газету на пол. А он прочитал. Пробегая глазами изысканные, трепетные строки, написанные женщиной, которую он любил, Жан не мог отделаться от мысли, что она говорила о себе. Он был рядом с Франсуазой на протяжении всех стадий ее болезни, продолжал навещать ее и заботиться о ней. Она не знала, что он завел новую семью: она больше не выходила из дому и ничего не читала.

Франсуаза увлеклась просмотром фильма о животных. Жан пошел на кухню, Клод последовал за ним. Жан разложил купленную еду на блюде и отнес в столовую:

– Иди сюда, дорогая, давай поужинаем, я купил все, что ты любишь.

Он помог ей подняться и сесть за стол, в то время как Клод не отходил от них ни на шаг в надежде получить кусочек ветчины. Франсуаза стала жевать помидор, сок брызнул, потек по губам и подбородку, растекся пятнами на розовой блузке. Жан аккуратно вытер ей рот салфеткой. Когда она поела, он помог ей пересесть в кресло, а сам растянулся на небольшом диванчике в метре от нее. Клод свернулся клубком у него в ногах. Жан достал из комода в гостиной брошюру фирмы, предлагавшей услуги по эвтаназии, и документы, которые Франсуаза подписала, когда болезнь начала стремительно прогрессировать.

Многие боятся однажды очутиться в больнице, без сознания или в безнадежном состоянии, оказаться надолго прикованными к аппаратам, искусственно поддерживающим в них жизнь. Для тех, кто не желает зависеть от этой бесчеловечной медицины, есть только одно надежное решение – заявить о своем праве на достойную смерть.

Тот, кто страдает от неизлечимой болезни или причиняющего невыносимые муки недуга, может, став членом «ДОСТОИНСТВА», обратиться в нашу организацию, и она поможет ему расстаться с жизнью. В распоряжении «ДОСТОИНСТВА» имеется медицинский препарат летального действия – растворимый в воде барбитурат, действующий моментально и абсолютно безболезненно. Приняв его, пациент или пациентка через несколько минут засыпает и спокойно, без всяких мучений совершает переход от сна к смерти.

Жан несколько раз перечитал эти слова: «Спокойно, без всяких мучений». Потом стал читать дальше:

Во время процедуры добровольного прекращения жизни непременно присутствуют два свидетеля, чтобы наблюдать за тем, как производится медицинское сопровождение. Для «ДОСТОИНСТВА» особенно важно, чтобы лица, пожелавшие «уйти», заранее сообщили близким о своем решении: «большое путешествие» требует тщательной подготовки и прощания по всем правилам.

Жан взглянул на Франсуазу: она заснула перед телевизором, склонив голову набок. «Большое путешествие». Писака, должно быть, попросил не меньше трехсот евро за то, что сочинил это нелепое выражение. Все они когда-нибудь подохнут и в конце концов сгниют в ящике за три тысячи евро. А большое путешествие они с Франсуазой уже совершили – в 2000 году провели пять дней в Камбодже, – и другого уже не будет. Он встал, включил диск – симфонию № 8 Дворжака. «Пока, любимая», – прошептал он и вышел из комнаты. Оставил сиделке, ухаживавшей за Франсуазой, записку с просьбой сообщить ему, когда она вернется. Решительно вызвал лифт, не чувствуя себя в силах спускаться по лестнице. В слабо освещенном зеркале увидел свою усталую физиономию с фиолетовыми кругами под глазами и обвисшей кожей: признаки старения вызывали в нем бурный протест. Он включил телефон, высветилось новое сообщение: Китри просила его по дороге домой купить хлеб и памперсы.

6

На следующее утро председатель суда объявила, что собирается заслушать показания Милы Визман. Девушка дрожа подошла к трибуне:

– Я не смогу.

– Чего вы ждете от этого процесса?

– Чтобы все узнали, какое зло он мне причинил.

– У вас есть любимый человек?

– Нет.

– Чем вы занимались в январе 2016 года?

– Училась в выпускном классе.

– При каких обстоятельствах вы встретились с месье Фарелем?

– В ночь с одиннадцатого на двенадцатое января я пошла вместе с ним на вечеринку. Он был вежливым и милым, я чувствовала к нему доверие, мы болтали. Он предложил выпить, я сказала «нет», он начал настаивать, типа это очень хорошее марочное шампанское, я взяла бокал, потому что мне было стыдно выглядеть трусихой, и выпила. В голове все завертелось, меня чуть не стошнило, я сказала, что хочу выйти на воздух, и он пошел за мной, ведь все говорят, что девушке гулять одной по Парижу опасно. На улице мы долго ходили и разговаривали, потом он попросил меня подождать пять минут, и я увидела, как он что-то сказал какому-то мужчине, и они чем-то обменялись. Он вернулся и сообщил, что у него есть трава, и предложил мне покурить. Сказал, что это будет безопасно, если пойти в пристройку для контейнеров поблизости, и я пошла за ним, потому что не знала, что мне делать, чтобы не выглядеть полной дурой, а еще потому, что я не могла вернуться на вечеринку без него. К тому же у меня в голове мутилось от алкоголя.

– Вы представляли себе, сколько было времени, когда Александр Фарель предложил вам пойти с ним?

– Примерно половина двенадцатого ночи, точнее не скажу.

– Сколько времени прошло?

– Сейчас уже не помню, минут сорок, может, больше или меньше.

– Полицейские сказали, что кое-какие детали вызвали у них сомнения. Вы утверждали, что не принимали наркотики, однако токсикологический анализ показал обратное.

– Я боялась, они скажут, что я накурилась, была не в себе, сама нарывалась на неприятности, боялась, что они скажут, что я была в ненормальном состоянии, и все такое.

– А по поводу наркотиков?

– Я не хотела, чтобы у меня были проблемы с полицией.

– А они у вас раньше были?

– Нет. Никогда.

– В вашей семье никто не курит марихуану?

– Нет. Моя мать… как бы это сказать? Она к таким вещам относится очень строго.

– В вашей семье употребляют алкоголь?

– Нет.

– Во время прогулки месье Фарель пытался вас поцеловать, обнять?

– Да. Он положил мне руку на плечо.

– И что он вам сказал?

– Он сказал: «Ты красотка» – и все такое.

– Он обхватил вас рукой за шею?

– Да.

– Вы ему это позволили?

– Не то чтобы позволила…

– Поясните.

– Я попыталась снять его руку, но он не послушался.

– И вы промолчали?

– Ну, он тогда руку убрал.

– Вы пошли за ним в ту пристройку?

– Да, чтобы покурить, только для этого. У меня голова кружилась от спиртного, а я ведь никогда не пью, мадам.

– Мадемуазель, мы собрались не для того, чтобы выносить оценочные суждения. И судят здесь его, а не вас. Итак, вы там курили?..

– Да, минут пять.

– Вы сидели на земле?

– Да, на картонках. Рядом стояла помойка.

– А потом?

Она заплакала.

– Он попросил вас сделать ему минет, верно?

– Он взял меня за шею и прижал мою голову к своему члену.

Она как-то странно изогнулась и в полуобморочном состоянии принялась нервными движениями тереть ладони о джинсы.

– Вы были согласны или нет? Пассивны или активны?

– Я была не согласна!

– Вы каким-то образом – словом, жестом – дали ему понять, что не согласны?

– Вначале я сказала, что у меня есть приятель, но я ничего не могла поделать, он засунул… – Она всхлипнула. – Засунул свой член мне в рот.

– Член был в состоянии эрекции?

– Да.

– Он сделал вам больно?

– Он тянул меня за волосы, вот так, как будто собаку за поводок. Он меня тянул.

Произнося эти слова, она повторила его движение.

– И вы стали делать то, чего он хотел?

– Мне было так страшно! У него был безумный взгляд, я очень испугалась.

– Вы закричали?

– Уже не помню.

– Вам хотелось его поцеловать?

– Нет!

– Сколько времени это продолжалось?

– Наверное, минут пять.

– Он изверг семя?

– Да. Мне на ягодицы.

– Что было потом?

– Потом он мне сказал, чтобы я легла, высыпал порошок мне на живот и снюхал его.

– Вы не сопротивлялись?

– Мне было страшно. После этого он стал трогать мою грудь и внизу тоже, я поняла, что он хочет пойти дальше, он был настойчив.

– В этот момент вы сказали ему «нет»?

– Я боялась и не могла говорить! Я словно раздвоилась, видела свое тело как бы со стороны, как будто я из него вышла, до того мне было страшно…

– А потом? Что случилось потом?

– Он лег на меня сверху, чтобы я не могла уйти.

– Вы как-то дали понять, что хотите уйти?

– Я не знаю, не помню, я боялась.

– Вы были одеты?

– Да, я была в джинсах.

– Что произошло потом?

– Он сказал: «Спусти джинсы».

– Он вам приказал, и вы это сделали.

– Я же вам говорю: мне было страшно.

– Что он вам сказал?

Она начала всхлипывать.

– Он сказал: «Сними джинсы».

– В этот момент вы могли убежать?

– Нет, я очень боялась.

– Чего вы боялись?

– Когда мы вышли на улицу, он сказал, что из-за террористических атак он всегда носит с собой нож.

– И вы ему поверили?

– Да.

– А этот нож – вы его видели? Первоначально вы заявляли, что он угрожал вам ножом, потом – что ножа вовсе не было.

– Я ножа не видела, но с его слов знала, что он у него есть.

Она вытерла слезы, которые текли у нее по щекам.

– Мадемуазель, это самые обычные вопросы. Я пытаюсь разобраться.

– А что мне было делать? Когда перед вами тип, который говорит: «У меня нож»…

– Чего вы боялись? Что он вас ударит?

– Да. Я не могла подняться. Он снял с меня трусы.

– И что вы сделали?

– Ничего.

– А потом?

Она не ответила.

– Он вошел в вас?

– Он засунул туда пальцы.

– Вы хотите сказать, что он проник пальцами в вашу вагину?

– Да.

– Это было долго?

– Нет. Но он делал мне больно, двигая пальцами туда-сюда.

– Вы плакали?

– Не знаю, я была в ненормальном состоянии.

– Он что-нибудь вам говорил?

– Он говорил, чтобы я расслабилась, что мне это понравится и что он перестанет, когда я кончу.

– Чего он потребовал от вас потом?

– Потом он меня перевернул и засунул в меня член.

Она плакала.

– Он надел презерватив?

– Не думаю.

– Какие физические ощущения вы испытывали в тот момент? Вы были как в тумане? Или же в полном сознании?

– Я была как в тумане.

– Вы почувствовали, когда он эякулировал?

Зал застыл, вслушиваясь в рыдания Милы.

– Он эякулировал?

– Да, пониже спины.

– А потом?

– Он натянул штаны, я оделась. Потом он сказал, что вернется на вечеринку, а я сказала, что пойду домой.

– Вы оба покинули то помещение и двинулись в обратном направлении. Вы шли с ним вместе, не бежали от него?

– Нет, мне было очень страшно… Я же вам говорю, я думала, у него нож. Когда мы вышли, он сказал, что это был просто обряд посвящения для новеньких и поэтому он забрал себе мои трусы. Я заплакала, а он вроде бы даже извинился. А потом ушел.

– Вы сказали, что заметили там дилера.

– Да, он увидел, что я плачу. Я вызвала такси.

– Почему вы сразу не отправились в комиссариат?

– Я была в ужасе, хотела поехать к матери.

– Что произошло после того, как вы к ней приехали?

– Мать услышала, что я плачу, она проснулась, спросила, что случилось, где отец и кто меня обидел, и я ей все рассказала.

– Это она посоветовала вам написать заявление?

– Да.

– Вы так и сделали?

– Нет, мне очень хотелось спать, и я легла в постель.

– Прямо в одежде?

– Да. Рухнула в постель и сразу уснула.

– Когда вы проснулись, ваша мать была дома?

– Да, она сказала, что нужно позвонить в полицию, я так и сделала. Потом мы поехали в комиссариат и написали заявление.

Председательница сделала небольшую паузу, затем продолжала:

– У суда есть вопросы? А у присяжных?

Никто не издал ни звука.

– Слово предоставляется стороне истицы.

Мэтр Ферре встала и подошла к своей клиентке.

– Вы заявили, что сказали месье Фарелю, будто у вас есть возлюбленный, и тем самым дали ему понять, что не хотите вступать с ним в отношения определенного рода…

– Да.

– Что он вам ответил?

– Ничего, он продолжал.

– Вы ранее сообщали, что перед тем как принудить вас к оральному сексу, он сказал: «Тише! Замолчи, сучка!»

– Да, он так и сказал.

Мила заплакала.

– Когда вы приехали в комиссариат, где зарегистрировали ваше заявление, у вас сложилось впечатление, что к вам отнеслись серьезно?

– Нет.

– Что вам там сказали?

– Они спросили, уверена ли я в том, что делаю, и не лгу ли я. Один из полицейских даже рассмеялся и сказал: «Мы с головой завалены такими заявлениями, но если никому не пустили кровь, толку не будет никакого». Они хотели знать, били ли меня, но у меня было такое чувство, что им совершенно все равно, что я скажу.

Слово взял генеральный адвокат:

– Мадемуазель, вы заявили, что полагаете, будто ваше слово ничего не значит. Между тем ваше слово имеет большое значение, уверяю вас, правосудие вам верит.

Мила вытерла лицо. Александр уткнулся головой в колени.

– Вы пытаетесь забыть, так?

– Да.

– Поэтому вы порой бываете неточны…

Мила кивнула.

– Вы говорите, что он произнес следующие слова: «Тише! Замолчи, сучка! Соси давай, без разговоров!» Это правда?

– Да.

– Я думаю, вам нужно высказаться, чтобы выйти из этого зала другой – не такой, какой вы сюда вошли. Он действительно понял, что вы этого не хотели, вы в этом уверены?

– Да.

– Вы точно помните, как говорили ему о том, что у вас есть возлюбленный?

– Да, еще на вечеринке.

– Он не пытался это оспаривать?

– Нет.

– У вас не возникло ощущение, что вы были всего лишь вещью в его руках…

– Да, так и есть, вещью, которая ничего не стоит, мусором, который можно прямо там же и выбросить.

– Вам было страшно?

– Да, очень. Мне было очень страшно, все это просто ужасно.

Она вздрогнула.

– Вы не сопротивлялись, потому что боялись?

– Да.

– Вы сказали: «Он силой меня заставил».

– Да.

– Он держал вашу голову?

– Да, и сильно тянул. Мне было больно. – Она заплакала. – Извините, пожалуйста. Мне стыдно.

– Все потерпевшие, которые появляются в этих стенах, чувствуют себя замаранными, они испытывают стыд и боятся, что им не поверят. Это не вам должно быть стыдно.

Генеральный адвокат выдержал длинную паузу.

– Произошедшее разделило вашу жизнь на «до» и «после», не так ли?

– Да, теперь я не выхожу из дому. Даже когда хорошая погода, я сижу взаперти и ем все подряд.

– Чего вы ждете от правосудия?

– Не знаю… То, что он сделал со мной, меня уничтожило.

Настала очередь адвоката ответчика задавать вопросы Миле Визман. Мэтр Селерье встал, нервно потрогал ворот мантии.

– Мадемуазель, благодарю вас за то, что вы высказались, это было совершенно необходимо. Мы не ставим под сомнение ваши страдания, но у нашего клиента несколько иное восприятие произошедшего. Мне сейчас придется задать вам не самые приятные вопросы, потому что нас прежде всего интересует, как до этого дошло. Вы готовы признать, что человек в состоянии алкогольного опьянения может делать то, что в нормальном состоянии никогда не сделал бы?

– Не знаю, обычно я не пью.

– Зачем было соглашаться идти следом за месье Фарелем на улицу, а потом в пристройку для мусорных контейнеров?

– Потому что я плохо себя чувствовала. Мы пошли туда, только чтобы покурить, я ему доверяла.

– Месье Фарель обнимал вас, когда вы шли по улице. Потом вы отправились к дилеру и купили траву. Вы считали, что это нормально?

– Я не знаю, это получилось как-то само собой, он решал, что делать.

– Что он вам говорил по дороге?

– Что я красивая, и все такое.

– Значит, вы пошли за ним, потому что это вам льстило…

– Я не знаю, мне было нехорошо из-за алкоголя, я к нему непривычна, я ведь уже говорила.

– Когда вы зашли следом за ним в это помещение для контейнеров, вы не подумали о том, что ему вполне обоснованно могло прийти в голову, что вы проявляете к нему интерес?

– Я не знаю.

– Поставьте себя на его место. Вам кажется странным, абсурдным, невероятным, чтобы он так подумал?

– Может быть…

– Значит, возможно, у него имелись все основания предполагать, что вы готовы зайти с ним дальше…

– Нет, я не хотела!

– Но как только вы там оказались, он вас поцеловал, и вы его не оттолкнули…

– Он не оставил мне выбора.

– Вы могли бы уйти, дверь была не заперта…

– Сначала я не знала, потом испугалась из-за ножа.

– Но вы ведь никогда его не видели, ножа этого?

– Нет.

– Потому что его никогда и не было.

Мэтр Селерье расправил плечи, секунду помолчал, обвел взглядом присяжных и произнес:

– Никакого ножа не было.

– Он еще раньше о нем говорил, и я ему поверила.

– Мой подзащитный красив, как вы думаете?

– Я не знаю.

– Я просто спрашиваю вас, считаете ли вы его соблазнительным.

– Какая разница? Что это меняет?

– Вы находили его красивым, а из этого следует, что он вполне мог вас заинтересовать…

– Нет. Я не хотела это делать.

– Почему? У вас был возлюбленный?

– Да.

– Вы заявили следователям, что были девственницей, но последующий гинекологический осмотр установил, что у вас еще прежде были половые отношения.

Она заплакала:

– Я солгала, потому что мне было стыдно.

– Почему?

– Я боялась, что это станет известно моей матери, она ничего не знала. Она очень строгая, я уже говорила.

– Для вашей матери девственность – это важно?

– Да, она глубоко верующая иудейка.

– До этого случая с месье Фарелем у вас были сексуальные отношения?

– Да.

– С кем?

– Только с одним мужчиной.

– Сколько они продолжались?

– Несколько недель.

– Почему они продлились только несколько недель?

– Он хотел их закончить.

– Сколько лет ему было?

– Тридцать два года.

– А вам?

– Семнадцать лет.

– Он был холост?

– Нет.

– Он был женат, у него были дети?

– Да, трое.

– Вы знали об этом?

– Да.

– Получается, до встречи с месье Фарелем у вас была связь с мужчиной на пятнадцать лет старше вас, отцом семейства, и вы заявили в полиции, что вы девственница…

– Да, мне тогда было очень плохо, еще не прошли психологические последствия террористической атаки на мою школу, мать все больше и больше уходила в религию, я задыхалась в этой атмосфере, завалила экзамены на бакалавра, все шло наперекосяк.

– В это время вы принимали антидепрессанты?

– Время о времени, какие-то таблетки для сна.

Мэтр Селерье сделал несколько шагов в сторону, потом вернулся на свое место.

– Мадемуазель Визман, по какой причине вы разорвали те отношения?

– Это он разорвал, потому что не хотел бросать жену.

– Скажите, это правда, что вы угрожали ему, обещали послать жене все сообщения, которыми с ним обменивались?

– Да. Потому что мне было очень плохо.

– Мадемуазель Визман, вы обижены на мужчин?

– Нет!

Мэтр Селерье ненадолго замолк, потом продолжал:

– Вернемся к фактам… Когда вы были в пристройке для контейнеров, месье Фарель стал вас ласкать, но вы среагировали далеко не сразу.

– Это оттого, что я была в шоке.

– Вы разделись. Вы не почувствовали себя в опасности, когда спустили джинсы?

– Я боялась, он меня заставил.

– Но вы не закричали?

– Я не знаю, мне кажется, нет. В какой-то момент он закрыл мне рот рукой. Мне было так страшно!

– А он говорит, что просунул палец вам в рот… Вы описываете насильственный жест, а он – другой жест, скорее эротический.

– Нет, все было не так… Это неправда.

– Он был жесток? Казался опасным?

– Он тянул меня за волосы во время фелляции, которую заставил меня ему сделать, а потом сильно сжал мои запястья. Он как-то нехорошо смотрел на меня, а потом сказал: «Спусти джинсы».

– Мой клиент утверждает, что вы выразили свое несогласие недостаточно ясно…

– Не понимаю, ведь и так было ясно, что я не хотела, он знал, что делает.

– Вы позвали на помощь?

– Нет.

– Мне больше нечего добавить.

Мила залилась слезами. Мэтр Розенберг заявил председателю суда, что мэтр Селерье оказывал на истицу давление. Генеральный адвокат напомнил, что адвокат ответчика не имеет права дурно обращаться с потерпевшей. Он закусил удила: вопросы стороны защиты были тенденциозными, резкими – это просто неслыханно. Мэтр Селерье ответил ему, что защищает своего клиента:

– Ведь это ему грозит опасность провести двадцать лет за решеткой, и мой долг открыть правду, я уважаю горе заявительницы, но несоответствия все же очевидны.

Председатель объявила пятнадцатиминутный перерыв.

Как только слушания возобновились, мэтр Селерье снова обратился к Миле. Он сказал, что в его намерения не входило задеть ее, а только установить истину.

– Мадемуазель Визман, до встречи с месье Фарелем вам уже доводилось испытывать на себе сексуальную агрессию?

– Нет.

Он сделал паузу и снова заговорил:

– Между тем на следующий день после того, как средства массовой информации рассказали о деле Вайнштейна и в сети появился хештег #РазоблачиСвинью, в вашем твиттере можно было прочесть следующий текст: «В тринадцать лет, когда я была в детском лагере и заболела, один из воспитателей зашел ко мне в комнату якобы для того, чтобы измерить мне температуру, и засунул руку мне в трусы. #РазоблачиСвинью». Вы помните этот твит?

Мила разрыдалась.

– Мадемуазель Визман, вы помните, что написали этот твит?

– Даже не знаю.

– Вы не помните, что к вам грубо приставал воспитатель, или не помните, что написали этот твит?

– Не помню, что написала.

– Но вы подтверждаете, что подверглись сексуальной агрессии?

– Да.

– Мадемуазель Визман, в каком году вы были в детском лагере?

– Я уже не помню.

– Однако это важно, поскольку вы утверждаете, что подверглись сексуальной агрессии со стороны воспитателя.

– Мне было тринадцать лет.

– Проблема в том, что вы только один раз проводили каникулы без родителей, в загородном летнем лагере, и вам тогда было десять лет.

– Да, правильно, но то, что произошло, было не в лагере, а дома у моей подружки, и сделал это ее отец.

– Почему вы тогда никому не пожаловались?

– Он мне сказал, чтобы я никому не говорила.

– У меня больше нет вопросов.

Судья попросила Александра встать и спросила, хочет ли он что-нибудь добавить. Нет, ответил он, ему нечего сказать. Заседание объявили закрытым. Продолжение слушаний было назначено на четырнадцать часов.

7

Следующей давала показания психолог, которая по запросу следственного судьи беседовала с Милой спустя полгода после событий. Она сообщила, что у Милы Визман нормальная клиническая картина, у нее не выявлено медицинских патологий, способных привести к неадекватности суждений:

– Мы имеем дело с интровертной личностью, обладающей скрытным характером. Ей зачастую трудно выразить свои мысли, донести их до окружающих, и этим объясняется психологическая декомпенсация, возникшая как реакция на пережитые события. В момент рассматриваемого здесь деяния девушка, вероятно, пребывала в состоянии полного упадка сил, что не позволило ей защищаться. У нее развился сильнейший тревожно-депрессивный синдром, сопровождающийся паническими атаками; она набрала вес. – Психолог добавила, что до бойни в Тулузе у Милы Визман было счастливое детство. – У Милы очень теплые отношения с отцом, однако развод родителей она пережила тяжело. Она говорит, что новая спутница отца ей очень нравилась, хотя Мила и сердилась на нее за то, что она разбила их семью. Мать, Валери Берда, сорока лет, живет в Бруклине, там она снова вышла замуж за человека из среды ортодоксальных иудеев. У них родился сын. Младшая сестра Милы живет с ними. Сейчас Мила почти не общается с матерью: «Мои родители после развода окончательно разорвали отношения, мать злится на меня за то, что я уехала к отцу во Францию». Мила испытывает сильное чувство вины, потому что мать постоянно твердит, что, если бы она осталась с ней в Соединенных Штатах, такого бы не случилось. Мать ненадолго заезжала в Париж, чтобы повидаться с дочерью, когда произошло то, что является сейчас предметом разбирательства.

Мила хорошо себя чувствовала в школе до террористической атаки. Но с того дня у нее начались психологические проблемы, и она не смогла сдать экзамены на бакалавра. В тот период, когда над ней были совершены насильственные действия, она готовилась к пересдаче. Ее бывшие учителя говорят, что она умная девушка, однако ее жизнь резко изменилась под влиянием ряда потрясений – теракта в школе и последовавшего за ней поспешного отъезда в Израиль, который принес одни разочарования. Итак, до того как произошла драма, Мила существовала в атмосфере нестабильности. Мила – красивая девушка, но после изнасилования она перестала следить за собой, старается прятать свое тело, не заботится о нем. Поначалу она шла на контакт неохотно, с трудом, была настроена недоверчиво, потом, по ходу беседы, мало-помалу расслабилась, и общение наладилось. Она рассказала, что детство у нее было счастливым вплоть до тринадцати лет, призналась, что характер у нее всегда был непростой. Сложностей с характером стало еще больше в переходном возрасте, после теракта, ухода матери в религию и особенно после ее отъезда, когда девочка почувствовала себя брошенной. Мила наблюдалась у нескольких психологов и психиатров. Она также поведала мне, что, будучи подростком, перенесла домогательства со стороны отца одной из своих подруг, в чьем доме однажды ночевала. Мила долго отрицала этот факт. Она сказала, что после изнасилования, жертвой которого она себя считает, она говорит молодым людям, пытающимся за ней ухаживать, что у нее рак матки – это неправда, – с единственной целью держать их на расстоянии. В настоящий момент, несмотря на проблемы с характером, которые усугубила травма, вызванная изнасилованием, Мила представляет собой нормальную личность. Она восприимчива к окружающему миру, способна к нему адаптироваться. Но у нее проблемы с концентрацией, ей трудно сохранять отношения с подругами. Она говорит: «Они не могут понять, что мне пришлось пережить». Она обожает кино, смотрит старые фильмы, ездит на каникулы с отцом, чаще всего в горы, потому что любит природу. Ее настроение переменчиво, она может внезапно расплакаться. Она никогда не пыталась покончить с собой, поскольку, как она говорит, ее религия это запрещает. Алкоголь не употребляет. Что до ее личной жизни, то полового созревания она достигла в двенадцать лет. О сексе узнала от подруги, родители об этом с ней не говорили. У нее были отношения с женатым мужчиной, они продлились несколько месяцев. Она утверждает, что в дальнейшем не хочет ни выходить замуж, ни иметь детей. Не вызывает сомнений, что она всячески избегает разговоров о том, что она пережила по вине ответчика. Она сказала: «Каждый раз, говоря об этом, я начинаю плакать. Я вела себя слишком наивно. Пошла за ним, не видя в этом ничего плохого, но когда мы оказались в той пристройке и он расстегнул брюки, я поняла, что мне конец. Я не посмела кричать, потому что думала: он меня убьет, если я хоть что-нибудь скажу. Я умирала от страха, он не мог этого не заметить. У меня не было выбора. Что толку кричать или отбиваться, если он все равно сильнее меня? Я сказала себе: если сделаю вид, что слушаюсь его, если сделаю все, о чем он попросит, все закончится быстрее, и я смогу сбежать. Он знал, что я не хотела». Мила точно описала действия, которым она подверглась, а также свою стратегию защиты – создать видимость повиновения, чтобы не спровоцировать подозреваемого на жестокость. Она ясно выразила свое несогласие на сексуальные отношения. Она не скрывала, что боится, однако ее обидчик не изменил своего поведения. Эмоциональная реакция оказалась очень сильной, ее последствия, согласно нашим наблюдениям, типичны для жертв насилия. У Милы имеются очевидные признаки тревоги, они выражаются в том, что она не может заснуть и просыпается по ночам. Ее мучают кошмары, в них она снова и снова видит сцену изнасилования. Днем, когда она читает, чтобы отвлечься, или смотрит телевизор, у нее перед глазами, словно вспышка, то и дело возникает та же сцена. Следует также отметить, что у нее искажено восприятие собственного тела, ей постоянно кажется, будто оно грязное. Она превратила мытье в целый ритуал. Ощущение нечистоты тела привело к тому, что порой после еды она вызывает у себя рвоту. Также у нее наблюдаются проблемы с социальной адаптацией: она никому не доверяет и боится мужчин. У нее сильно занижена самооценка, ей стыдно, и она во всем упрекает себя: «Я сама виновата, что пошла туда». Наконец, она наложила запрет на сексуальную жизнь: «Я не стану заниматься любовью до тех пор, пока не появится мужчина, которому я смогу полностью доверять. – Потом немного подумала и добавила: – Думаю, такого со мной уже не случится».

Исследование личности потерпевшей не выявило ни умственных, ни психологических отклонений. У нее нормальный уровень интеллекта. Она ни слишком внушаема, ни чрезмерно впечатлительна, однако в тот момент, когда это случилось, она пребывала в смятении, мешавшем принимать разумные решения. Употребление алкоголя и марихуаны лишь усугубило ситуацию. Уровень познаний в области секса соответствует норме. Мила Визман заслуживает доверия. Ее посттравматическая реакция соответствует той, которая обычно проявляется у жертв сексуального насилия. Важно отметить, что это затронуло ее личность.

8

Перед началом слушаний Клер несколько недель ходила на заседания суда присяжных – хотела подготовиться к тому, что их ждет. Побывав на четырех или пяти процессах, она пришла к убеждению, что состояние общества следует оценивать по работе судов и по делам, которые они рассматривают: правосудие вытаскивало на свет сломанные судьбы, глубокое социальное неравенство, крушение политических карьер – все то, что государство хотело скрыть ради так называемого сплочения нации, а может, чтобы просто не видеть собственных изъянов. Последовательные жизнеописания жертв, да и обвиняемых тоже, чаще всего напоминали рассказы-ужастики – бурные, неотвязно вертевшиеся в голове истории, в которых каждая деталь служила напоминанием о хрупкости благополучия: чью-то спокойную жизнь в один миг разрушал кошмар, а потом день за днем следователи, присяжные заседатели, судьи пытались понять, что же произошло в определенный момент в жизни этого человека.

Каждый такой визит во Дворец правосудия следовал единому ритуалу: Клер входила в зал, садилась и слушала. Спустя несколько часов покидала заседание и отправлялась в другой зал. Отдавала предпочтение суду присяжных, потому что именно такой суд должен был рассматривать дело ее сына. В недоступном для публики месте на стене висели разноцветные листки с объявлениями о предстоящих процессах. Групповое изнасилование, изнасилование малолетнего старшим родственником, под угрозой оружия или без нее, убийство, терроризм – пестрая картина человеческих зверств. Она приходила заранее и занимала место в рядах для публики. Клер прочла «Воспоминания о суде присяжных» Андре Жида; она поняла то, что становилось очевидным в залах суда, – «до чего сомнительная и ненадежная штука – людское правосудие». Однажды слушалось дело шестидесятилетнего египтянина: за три года он изнасиловал два десятка китайских проституток, угрожая им ножом. Мужчина, которого жертвы прозвали «человек с ножом», жил во Франции уже много лет, но почти не говорил по-французски, заявительницы тоже, так что пришлось вызывать переводчиков. В этом процессе было что-то кафкианское. Перевод делал реплики сторон гладкими и высокопарными, несколько канцелярскими, в то время как описанные действия отличались неслыханной жестокостью. Проститутки были уроженками одной из самых бедных провинций Китая. Они работали в квартале Бельвиль, брали тридцать евро за раз, а иногда и меньше – по самому низкому тарифу, если не считать девушек, сидевших на крэке и готовых обслужить клиента за десятку на окружной, когда ломка становилась невыносимой. Сорокалетние китаянки были недорогими рабочими лошадками, по сравнению с более высоко котировавшимися девочками из Африки или Восточной Европы, едва достигшими совершеннолетия. Когда-то в Каире обвиняемый считался уважаемым человеком. У него была хорошая работа, любящая семья. Так почему же и как, оказавшись во Франции, он превратился в «человека с ножом»? Как люди вдруг становятся своей противоположностью? Каждый судебный процесс был повестью о разрушенной жизни, о страдании, об унижении и о стыде – оттого что оказался в скверном положении, пошел на поводу у обстоятельств, у вожделения, у гордыни, оттого что совершил промах, о ком-то неверно судил, манипулировал другими и позволял манипулировать собой, оттого что был легкомысленным, алчным, беспомощным, непостоянным, несправедливым, слишком любил секс, деньги, женщин, алкоголь, наркотики, оттого что мучился сам и мучил других, доверял кому-то по безрассудству/любви/слабости; стыд оттого, что был жестоким, эгоистичным, что крал/насиловал/убивал/предавал, что очутился в неподходящем месте в неподходящее время, что вынужден расплачиваться за детство, за ошибки родителей, за человеческое беззаконие, за свои безумства; стыд оттого, что приходится выворачивать наизнанку собственную жизнь, в том числе интимную, и без возражений отдавать ее в руки незнакомых людей; оттого что рассказывал о неизбывном страхе, который струится по венам, отравляет душу и становится вечно зудящей второй кожей; стыд оттого, что усердно и последовательно упускал каждый очередной шанс.

На публике Клер по-прежнему утверждала, что уверена в невиновности сына, но с тех пор, как она услышала показания Милы, ее стали одолевать сомнения. А что, если он и вправду ее изнасиловал? Прочитав запись ее первого допроса, она была потрясена и поверила в ужасные обстоятельства той ночи. Но речь шла о ее сыне, ее ребенке. Она потерпела поражение. Мать научила ее защищаться от мужских посягательств, но сама она не сумела объяснить собственному сыну, что желание нельзя навязать силой. Когда его выпустили из-под стражи, она прямо спросила его, изнасиловал ли он Милу. Он ответил, что так не считает. Возможно, он был «чересчур настойчив из-за алкоголя и кокаина», вероятно, «зашел слишком далеко», но стоит ли приговаривать его к пожизненному заключению «из-за одной буйной ночи»? Он не хотел ничего плохого, и если его слегка «занесло», он был «немного груб» и «не понял намерений дочери Адама», он об этом сожалеет. Она его крепко обняла, повторяя, что верит ему и что ему не следует больше пить – пить, сказала она, а не насиловать девушек. Теперь она злилась на себя за это, поскольку сделалась его сообщницей. В какой момент она сбилась с пути? Когда встретила своего будущего мужа и инстинктивно поняла, что с ним гораздо быстрее поднимется по социальной лестнице? Или когда, родив сына, растила его как короля, бессознательно воспитывая в нем агрессивный мужской напор? Все время, пока продолжалось следствие, она жила затворницей, почти не выходила из дому, чтобы не пришлось высказывать свое мнение, и чувствовала себя опустошенной. Она, как и многие женщины, безропотно переносила домогательства, сексистские замечания, первобытный мачизм. За несколько недель до процесса она увидела в Vanity Fair большую статью, посвященную Монике Левински. Бывшая стажерка Белого дома, одетая в строгое облегающее платье бледно-голубого цвета, улыбалась, выглядела умиротворенной. Она впервые высказала свое мнение о движении #MeToo:

Один из самых вдохновляющих аспектов этого нового движения, – сказала она, – то, что множество женщин возвысили свой голос, чтобы поддержать друг друга… Исторически сложилось так, что тот, кто создает историю (а это почти всегда «он»), создает и «правду». Но сообщество #MeToo протестует все громче и предает гласности рассказы женщин. <…> Если в 1998 году интернет был для меня источником неприятностей, то сегодня социальные сети становятся спасением для миллионов женщин (если, конечно, не принимать во внимание назойливое преследование онлайн).

В заключение она вновь вернулась к своим отношениям с Биллом Клинтоном и, напомнив, что он ее ни к чему не принуждал, подняла проблему злоупотребления властью:

Это сложно. Очень сложно. Как определить, что значит «согласие»? «Разрешение на то, чтобы произошло что-либо». А между тем что подразумевается под этим «что-либо» в подобной ситуации, если учитывать силу власти, его положение, мой возраст? <…> Он был моим начальником. Он был самым влиятельным человеком на планете. Он был старше меня на двадцать семь лет и обладал жизненным опытом, достаточным для того, чтобы проявить благоразумие.

Спустя несколько дней другая бывшая стажерка Белого дома, работавшая там одновременно с Клер, Хума Абедин, несколько месяцев подвергавшаяся яростным нападкам со всех сторон, появилась на публике во время Недели моды в Нью-Йорке, на дефиле модельера Прабала Гурунга, рядом с той, что запустила в сеть хештег, подхваченный пользователями во всем мире: #MeToo[29]. Четырьмя месяцами ранее Энтони Винер, муж Хумы Абедин, был приговорен к двадцати одному месяцу заключения за связь с несовершеннолетней и помещен в федеральную тюрьму в Массачусетсе. Супруги в конце концов решили не разводиться. Теперь и Клер оказалась в центре громкого скандала, находившегося под прицелом прессы. Им, трем женщин одного поколения, была предначертана завидная судьба, но все они в разные моменты жизни попали в хищные объятия мужчин, которым доверяли, оказались связаны по рукам и ногам и растеряли силы, и хотя Клер Фарель и Хума Абедин, в противоположность Монике Левински, не стали непосредственными жертвами сексуальных злоупотреблений, но все же познали стыд и унижение.

Клер вспомнила о петиции, подписанной значительным числом женщин, в которой они выражали желание, чтобы к ним приставали, называя это своим правом. Она тогда впервые захотела высказаться публично. Она слишком часто оказывалась в неприятных ситуациях, порой просто опасных, и научилась говорить «нет» или ускользать, умела постоять за себя, не обижая того, чье поведение оскорбило или унизило ее и кто вполне был способен отомстить – да еще как. Она научилась, как и все женщины, хитрить, вести себя учтиво, отвечать уклончиво, быстро ориентироваться в общественных местах, чтобы избежать опасности; ей пришлось приспособиться и выработать тактику лавирования. Еще в юности она запустила защитный механизм: одевалась как мальчик, скрывала грудь, не оставалась ночевать у подруг («Их отцы начнут тебя лапать», – говорила мать). Она помнила, как во время экскурсионной поездки с классом – ей тогда было десять лет – их воспитатель каждый вечер приходил в комнату девочек и проверял, сняли ли они трусики перед сном. Как однажды тренер по роликам попытался погладить ее грудь – ей было тринадцать. Помнила тот день, когда знаменитый телеведущий позвал ее к себе в кабинет, обещая всяческую поддержку; она отказалась. С тех пор прошло много лет, а он так ни разу и не пригласил ее в свою передачу. Помнила день, когда по инициативе ее издателя была приглашена на ужин, устроенный одним политиком: с самого начала она наслушалась сальных комментариев в свой адрес, ей удалось улизнуть, а когда назавтра она рассказала все это издателю, он ей грубо ответил: «Ну зачем вы врете?» Помнила день, когда некий журналист сунул ей в карман листок с номером своей комнаты в отеле, она не пришла, и с того дня он ни строчки не написал о ее книгах. Помнила день, когда возвращалась с литературной конференции, где ей сообщили, что ее последняя книга вышла в финал престижной премии, и на перроне вокзала один писатель лет шестидесяти сказал, что для этого ей, вероятно, пришлось со многими переспать. И еще тот день, когда мать призналась, что в детстве с ней однажды мерзко повел себя сосед, к которому она относилась как к отцу. Женщины набрались смелости и заговорили, объединившись, они начали рассказывать о том, что пережили и долгое время скрывали. Перед Клер стояла дилемма: воплотить в жизнь вполне обоснованную надежду на переустройство общества – женщины решились во всеуслышание поведать о пережитом, вернули свое достоинство, заставили себя выслушать, и этот процесс был очень важен, – и в то же время объективно проанализировать то, что говорилось на процессе, хотя сквозь призму волнения и материнской любви все виделось ей ошибочным, преувеличенным, усугубляющим и без того тяжелое положение сына, который мог на пятнадцать лет сесть в тюрьму. И что, ей тоже его обвинять? Всю жизнь ее поведение вступало в противоречие с теми принципами, которые она публично отстаивала. Вот оно, насилие – ложь, фальшивая картина ее истинной жизни. Отрицание – она подменила им реальность, чтобы хоть как-то ее выносить.

9

Мэтр Селерье сообщил Александру, что весь следующий день суд будет заслушивать свидетелей, характеризующих его с моральной стороны: все те, кто его знает и любит, постараются объяснить присяжным, насколько он надежный и ответственный, и таким образом, возможно, убедить их, что он просто не мог изнасиловать девушку. И насмешливо добавил:

– Впервые в жизни вам доведется несколько часов подряд слушать, как люди говорят о вас только хорошее.

В качестве свидетеля вызвали Клер Фарель; Жан предупредил, что не сможет прийти, так как будет занят, ему нужно готовиться к передаче, поэтому он выступит позже. Клер охарактеризовала сына как умного, ласкового, любящего молодого человека.

– Попытка самоубийства его подкосила. Для всех нас это стало ужасным ударом. Мы постоянно потом жили в страхе, как бы он не совершил что-то подобное снова. До этого он шел прямой дорогой. Однако в тот момент, я думаю, в нем что-то действительно сломалось, и нам так и не удалось это исправить, он был как разбитая фарфоровая статуэтка: пытаясь вернуть ей первоначальный вид, ее склеивают, понимая, что при малейшем неловком прикосновении она рассыплется на мелкие кусочки. Он осознал жестокий контраст между притязаниями на успех, его внешними атрибутами, его парадной стороной и реальным личным счастьем, редким, порой недостижимым. Во всяком случае, так думаю я, и мне кажется, мой сын никогда не сможет быть счастлив в полной мере. Незадолго до этого серьезно заболела я, и двойное противоборство со смертью, вероятно, сделало его более уязвимым, чем все мы полагали. – Клер уточнила, что для нее сложившаяся ситуация особенно тяжела: – Мой сын никогда не был ни жестоким, ни грубым… Мне также хотелось бы отметить, что я смогла в полной мере оценить прекрасные качества Милы Визман, когда жила вместе с ней, это добрая, чувствительная девушка. Можете себе представить, какой внутренний конфликт я переживаю: моего сына обвиняют в том, что он напал на дочь человека, которого я любила, вместе с которым поселилась лишь недавно. – И, пристально глядя на молоденькую присяжную, слушавшую ее особенно внимательно, добавила: – У меня такое чувство, что мир рухнул.

Судья вызвала других свидетелей: лучшего друга Александра, двух бывших подружек, бывшего преподавателя математики, друзей, присутствовавших на вечеринке. Все они нарисовали портрет блестящего, трудолюбивого молодого человека, преданного друга. Первая подружка сообщила, что дальше ласк они не заходили, вторая – что у них были нормальные сексуальные отношения. Судья поинтересовалась, что, по мнению свидетельницы, следует считать нормой, а что ею не является. «Прибегать к насилию – совершенно не в духе Александра», – решительно отрезала студентка.

Подружка, с которой Александр встречался до знакомства с Ясминой Вассер, описала его как юношу заботливого, предупредительного, однако подверженного внезапным вспышкам гнева:

– Когда ему сопротивлялись, у него портилось настроение.

Судья осведомилась, были ли у них с Александром сексуальные отношения, молодая женщина ответила отрицательно:

– Он торопился перейти к главному, но я ему отказала, потому что считала, что еще слишком молода.

Он не пытался ее принудить? Пойти против ее воли? Она покраснела. Председательница настояла на ответе.

– Несколько раз он заставлял меня ласкать его член, несмотря на то что я этого не хотела. Он силой удерживал мою руку, прижимал ее к своему пенису и сам себя ласкал, используя мои пальцы, как будто я была куклой-марионеткой.

– А это вы не считаете применением насилия?

– Ну, не знаю… Многие так делают… Мы все встречались с такими парнями, которые стараются добиться своего, упорствуют, а кое-кто прямо переходит к делу.

В другой раз, когда они были на заднем сиденье машины, он сказал, что слишком сильно ее хочет, попытался снять с нее джинсы, но она его оттолкнула, и он больше не настаивал. Еще как-то раз он предложил ей заняться анальным сексом, но она отказалась:

– Он попробовал это сделать, мы оба были голыми, и он это предложил потому, что я хотела остаться девственницей, а не потому, что ему нравится жестокость, я сказала «нет», он сказал «ок» и попросил просто сделать ему минет, потому что нехорошо оставлять его в таком состоянии.

– И вы это сделали?

– Да.

– Вы сами этого хотели?

– Нет.

В зале поднялся легкий ропот. Было 13:15. Председатель суда объявила, что слушания возобновятся в 14:30.

10

Во время перерыва Клер отправилась в маленький ресторанчик в стороне от Дворца правосудия и села за стол. Она заказала салат и принялась листать газету, как вдруг перед ней возник Адам с рюкзаком на плече. Фигурой и походкой он напоминал подростка. Он так и стоял с книгой в руке, едва заметно переминаясь с ноги на ногу, как будто ждал, что кто-нибудь возьмет его за руку и посадит на место. Своеобразная манера держать дистанцию говорила о его робости, от которой ему непросто было избавиться, хотя многолетняя работа учителя отчасти ее поборола. Клер предложила ему сесть за ее столик. Он опустился на стул, положил книгу.

– Дочь пожелала остаться со своими адвокатами и психологом из ассоциации помощи жертвам насилия.

– Мне очень жаль, я слышала ее показания, мне правда очень жаль, адвокат моего сына говорил слишком резко, мне было так стыдно.

– Ты тут ни при чем. Он просто организует защиту.

Она спросила, не хочет ли он что-нибудь заказать, он ответил, что хочет только кофе. Медленно провел ладонями по лицу, и в этом движении выразилась бесконечная печаль и усталость.

– Я не представлял себе, что будет так тяжко, – произнес он.

– Я тоже.

– Я готовился к этому два года, но чтобы понять жестокость этого процесса, надо его пережить.

– Почему мать Милы не приехала?

– Она снова вышла замуж, у нее маленький ребенок, это слишком сложно для нее. Но я же здесь…

– Мила живет с тобой?

– Да.

– Где ты сейчас работаешь?

– Преподаю французский язык в парижском коллеже.

Она окинула взглядом зал. Люди громко смеялись и разговаривали, легкая атмосфера в ресторане составляла разительный контраст с тяжелым положением, в котором они находились.

– Что читаешь?

С этими словами она схватила маленькую книжицу, которую Адам положил на стол. Это была работа философа Мартина Бубера под названием «Путь человека».

– Возьми себе, я ее читал уже несколько раз.

Она поблагодарила и положила книжку в сумку.

– В автобиографических отрывках Бубер рассказывает, что, когда ему было четыре года, его родители расстались, и о причинах этого он так никогда и не узнал. Мать исчезла внезапно, без всяких объяснений. Тогда его поселили у отцовских родителей. Он отчаянно надеялся, что мать все-таки вернется. Однажды соседка ему сказала, что мать не вернется никогда. Ему пришлось ждать двадцать лет, прежде чем они снова увиделись. Позднее он придумал слово «невстреча», чтобы выразить невозможность подлинной встречи между двумя людьми. То, что случилось с нами, и есть «невстреча».

– Я не могла даже оплакать нашу историю, – проговорила она, не поднимая глаз.

Он ей не ответил, только продолжал маленькими глотками пить кофе, потом резко вскинул голову:

– Ты, наверное, хочешь знать, страдал ли я, когда мы расстались, встретил ли другую женщину, счастлив ли теперь… Что тебе сказать? Я был счастлив с тобой.

Он некоторое время молчал, потом снова заговорил:

– Я часто думаю о том, какой могла быть наша жизнь, если бы всего этого не случилось. Когда я смотрю на фотографии горных вершин, я думаю о тебе. Я представляю себе нас вдвоем в шале, о котором мы мечтали, на тропинках, куда ты обещала меня отвести, – я знаю, это смешно. Теперь я в одиночестве отправляюсь в походы на гору Джо в штате Нью-Йорк, там потрясающе красиво, тебе бы понравилось.

Потом они долго сидели молча, помимо воли боясь разорвать гнетущий круг печали, где бунт чередовался с приятием, стремление начать все сызнова сменялось апатией, где все казалось зыбким, колеблющимся между любовью и ненавистью, словно поток, который устремлялся то в одну сторону, то в другую, то дарил, то отбирал, унося обломки любви, некогда главной опоры их жизни. Все это было ей не по силам, и она этого не скрывала:

– Когда ты ушел, у меня возникло физическое ощущение, будто я потеряла равновесие. Я просто рухнула. Мне не хватало всего: твоего тела, наших разговоров, нашей душевной близости – всего, что ты мне давал и чего я разом лишилась. Во мне что-то сломалось.

– В определенный момент мы даем другим то, что можем дать. Когда это случилось, у меня не осталось выбора, я должен был уйти как можно дальше.

Их беседу прервали. Клер получила сообщение от адвоката: с минуты на минуты слушания возобновлялись. Адам позволил Клер уйти первой, их не должны были видеть вместе. Она вышла. Поспешила в зал Виктора Гюго, по дороге вспоминая фразу из романа «Человек, который смеется»: «Жизнь – лишь длинная цепь утрат любимых нами существ»[30].

11

Судья Колле приступила к допросу Александра. Она попросила его изложить обстоятельства его встречи с Милой Визман, он повторил все то, что уже говорил полицейским и следственному судье. Судья Колле задавала уточняющие вопросы:

– Вы целовали мадемуазель Визман в той пристройке?

– Да, мы целовались. Когда я попросил ее сделать мне фелляцию, она ее сделала…

– Она сказала, что вы сами вложили пенис ей в рот.

– Я вытащил пенис, и она взяла его в рот.

– И она не выказала несогласия?

– Нет, но я тут же почувствовал, что это совсем не для нее, она сжимала член зубами и делала мне больно, и я сказал, чтобы она перестала, и начал ласкать себя сам.

– Что вы имеете в виду, говоря: это совсем не для нее?

– Она была скованна. Я решил, что ей не хватает опыта.

– Вам не пришло в голову, что она просто не хочет? Что она вас боится?

– Нет, ведь она это сделала… Если бы не хотела, могла бы сказать «нет».

– Она говорит, что вы заставили ее сделать вам минет.

– Нет, я расстегнул джинсы, она взяла мой член, вот и все…

– Она говорит, что вы ей приказали… Что вы ей сказали: «Отсоси, сучка!»

– Разгорячившись, я мог такое сказать, но так все говорят, разве нет?

По рядам зрителей прокатился смех. Председатель пригрозила, что велит очистить зал. Мила нервно теребила язычок молнии на жилете.

– И что произошло потом?

– Я вытащил член и стал сам себя ласкать.

– Вы эякулировали на нее?

– Да.

– Почему на нее?

– Не знаю, так получилось. Потом мы растянулись на земле, я рассыпал у нее на животе дорожку кокаина и принял его, она не противилась. Потом я лег на нее. Попросил ее снять джинсы, потому что пуговицы меня царапали. Она сняла.

– И при этом ничего вам не сказала?

– Нет, просто сняла, и все.

– А потом?

– Я стащил с нее трусы и спрятал их в карман своей рубашки, потом стал гладить ее между ног, просунул пальцы внутрь, чтобы доставить ей удовольствие, потом спустил джинсы и вошел в нее, но у меня не было презерватива, поэтому я вынул член и изверг семя на нее.

– В этот момент вы прекрасно видели, что она сильно напугана.

– Нет, если бы видел, тут же остановился бы. Она не сопротивлялась, и мне даже показалось, что ей это нравится.

– Может, она не сопротивлялась, потому что была парализована страхом? Так она сама сказала.

– Нет.

– На каких признаках вы основываетесь, когда это утверждаете?

– Мне неловко такое говорить…

– И все-таки придется.

– Она была очень влажная внутри, она кончила.

В зале раздались возмущенные крики, Мила Визман спрятала в ладонях залитое слезами лицо. Судья Колле потребовала прервать заседание.

12

Клер вышла покурить. Бросила, когда у нее нашли рак груди, а теперь, во время следствия, снова начала. В твиттере ее осыпали оскорблениями. Она заблокировала их авторов. Журналисты не преминули выложить в соцсети записи заседания. Она прочитала слова сына, вырванные из контекста, без всякой логики разделенные на два твита, и ей захотелось покинуть Дворец правосудия. Ее рассердила последняя реплика Александра, ей было стыдно за эту подростковую, неловкую демонстрацию мужественности, за полное непонимание того, что могло твориться в голове девушки, которая этого не хотела, но Клер не могла возненавидеть собственного сына. В соцсетях председателю суда тоже изрядно досталось. Одни обвиняли ее в том, что она изводила вопросами истицу, другие – что выгораживала Александра: «Председательница виляет хвостом перед Фарелем, он же водит дружбу с президентами», «Невиданная снисходительность к насильнику. Колле – в отставку!». Судья Колле была привычна к подобным нападкам, к повышенному вниманию со стороны публики, когда разбирается громкое дело; двумя годами ранее она вела процесс о терроризме и заработала репутацию строгой, бескомпромиссной судьи. В ту пору она написала книгу «Внутренняя убежденность», в которой рассказала о своей профессии. В книге она напоминала, что процесс организуется вокруг обвиняемого, именно он должен быть в центре дебатов, он должен открыть правду.

Прошло двадцать минут, и все вновь расселись по местам. Александр нервно теребил пальцы.

– Что вы сделали после полового акта?

– Мы оделись и вышли наружу.

– Не перекинувшись ни словом?

– Нет, я ей сказал, что забрал ее трусики в соответствии с ритуалом посвящения новичков, она расплакалась и ушла. А я вернулся на вечеринку и потом, несколько позже, поехал домой.

– Мадемуазель Визман описывает все это совсем по-другому. Вы были удовлетворены этой встречей?

– Да.

– Как вам кажется, почему она позвонила в полицию, когда приехала к матери? Почему спустя несколько часов подала на вас заявление?

– Я не знаю. Со мной такого никогда не случалось.

– Почему она подает заявление, а затем придерживается той же версии на протяжении двух лет?

– Не знаю… Я не мог понять, что творится у нее в голове. Она отомстила мне, потому что я сказал ей про ритуал посвящения, вот и все.

– Месье Фарель, вы опытный соблазнитель?

– Нет.

– У вас часто получается быстро поладить с девушкой?

– Да. Госпожа председатель, сейчас 2018 год, и когда два человека моих лет встречаются и понимают, что понравились друг другу, они, как правило, занимаются сексом.

– У вас имеются планы на будущее?

– Из-за предъявленных обвинений я не смог найти подходящую работу в Соединенных Штатах, не смог завершить учебу и получить диплом. Я сижу в тюрьме, и это меня сломило. Но у меня есть идея – запустить вместе с моим другом из Стэнфорда стартап в области искусственного интеллекта.

– Почему вы отправили вашему лучшему другу, когда тот был на вечеринке, смс следующего содержания: «Я облажался!»

– Потому что согласился на это глупое пари и огорчил беззащитную девушку. Мне было стыдно, что я ее предал. Я чувствовал свою вину, поэтому написал первое, что пришло мне в голову: «Я облажался!»

– Вам стыдно, потому что вы принудили ее к сношению?

– Нет! Мне было стыдно, что я унизил ее, признавшись, что все было не всерьез. Я был жалок, но не думал, что причинил ей вред.

– Почему же тогда она побежала прочь от вас?

– Она чувствовала себя униженной, я посмеялся над ней, она мне доверяла, а я забрал и спрятал в карман ее трусики, думаю, это показалось ей отвратительным. Я подлец, придурок – называйте меня как угодно, но я не насильник.

– Если вы вступили в сексуальный контакт по взаимному согласию, то зачем вы отрицали, что он имел место? Несколько часов вы твердили, что сношения не было. Вы вели себя так из-за заявления полицейских, что вам грозят пятнадцать лет тюрьмы?

– Возможно… Мне не совсем понятно, к чему вы клоните.

– Вы стали ждать, что покажет анализ ДНК…

– Я вам уже говорил: я испугался.

– Вы испугались, потому что действительно изнасиловали ее?

– Нет, я сказал это просто так… Иногда мы не думаем, что говорим…

– Ваша ДНК обнаружена на ее трусах и ее теле.

– Но я сразу же признался, что занимался с ней любовью.

– С чего бы ей заниматься с вами любовью так скоро, спустя несколько минут после встречи?

– Я вам говорил, в нашем возрасте такое случается. К тому же она выпила, покурила травку, а это растормаживает, я точно знаю.

– Вчера осматривавший потерпевшую врач подтвердил, что обнаружил повреждения, которые могут свидетельствовать о насильственном проникновении. Вы принудили ее к контакту?

– Нет.

– Во время перекрестного допроса она настаивала на том, что вы ее изнасиловали. Получается, она лгунья?

– Я уже говорил: она почувствовала себя униженной, и это привело ее в ярость, возможно, даже в отчаяние.

– Вам, наверное, очень хотелось совершить с ней половой акт. Итак, вы оказались в том помещении, она пришла туда с вами, покурила, вы были одни, она не могла защищаться, вы воспользовались этим и прибегли к силе.

Он пожал плечами.

– Неужели вы не сказали себе: как удачно, надо воспользоваться случаем? Она будет отбиваться, но я ее хочу, а потому применю силу и трахну ее.

– Нет.

– На ней найдены следы вашей спермы.

– После фелляции и в конце акта я вытащил член и эякулировал на нее.

– Почему вы вытащили член?

Он сделал долгую паузу, потом громко ответил, почти прокричал:

– Потому что не хотел, чтобы она забеременела! Так обычно делают, когда нет презерватива!

Мэтр Розенберг в свою очередь поднялся и резко произнес, обращаясь к Александру:

– Меня поразила одна деталь. Свидетели описывали вас как человека внимательного, чуткого. Если бы это было так, разве вы повели бы мадемуазель Визман в такое мрачное, грязное место, как площадка для мусора?

– Мы пошли туда, чтобы покурить. Это не мусорная площадка, а помещение для хранения контейнеров. Она не хотела курить траву в парке. Потом, когда мы покурили, мы поцеловались.

– Вы заставили ее с вами целоваться?

– Нет.

– Однако она утверждает, что не хотела вступать с вами с половые отношения!

– Неправда! Я думаю, она этого захотела, а потом пожалела, вот и все…

– Почему вы солгали, когда находились под стражей?

– Я испугался.

– Вы испугались, потому что причинили ей вред?

– Нет. Потому что унизил ее и боялся, что она мне отомстит.

– Месье Фарель, какую книгу вы читали в то время, когда совершили упомянутое деяние?

– Уже не помню, я вообще много читаю.

– Полицейские нашли на ночном столике в изголовье вашей кровати роман Жоржа Батая «Моя мать», с вашего позволения прочту вам текст на задней стороне обложки: «Пьер, получивший в детстве религиозное воспитание, рассказывает, как его, семнадцатилетнего юношу, совратила мать».

– Не понимаю, в чем проблема.

– Проблема в том, что это непристойная книга.

– В литературе не бывает непристойностей.

– В этой книге вы подчеркнули некоторые фразы, и я прочту их вслух, вот, например, страница шестьдесят вторая: «Когда он увидел меня голой, он меня изнасиловал, и я разодрала ему лицо в кровь: мне хотелось вырвать его глаза. Но я не смогла».

Александр смотрел себе на ноги. Адвокат продолжал:

– И еще, страница сто двадцать третья: «Смилуйтесь! Попросите меня о чем-нибудь совсем скверном. Может, у меня получится сделать что-то еще более мерзкое?» Вот что читает Александр Фарель…

Александр поднял голову:

– Но… Это просто роман…

Он окинул присяжных долгим взглядом. Мэтр Селерье обратился к адвокату Милы:

– Уважаемый коллега, меня крайне удивило, что вы, упомянув о том, что месье Фарель читает Батая, связали этот факт с предполагаемой аморальностью моего клиента. Рискну предположить, что такой образованный человек, как вы, тоже читал Батая или Сада… Впрочем, теперь, услышав ваши слова, я надеюсь, что ни вы и ни один из присутствующих здесь служителей закона никогда не читали маркиза де Сада, в противном случае вам самим следовало бы предстать перед судом присяжных!

Мэтр Розенберг даже бровью не повел и продолжал копаться в своих записях.

– Продолжим разговор о литературе, раз вам так этого хочется… Месье Фарель, два с половиной года назад вы выиграли конкурс на лучший рассказ. Можете нам изложить сюжет вашего произведения?

– Это история любви.

Адвокат потряс пачкой листков:

– Месье Фарель, вы написали историю мужчины и женщины – молодого стажера и помощницы крупного политика. Мужчина требует сделать ему минет, потом дважды насилует ее.

Он прочитал отрывок из текста.

– Это фантазия, то, что делают друг с другом взрослые люди по взаимному согласию. Это была идея той женщины, с которой я тогда встречался.

– Отлично. Пусть придет в суд и подтвердит это!

– Это невозможно.

– Отчего же, месье Фарель?

– Потому что она работает в политической сфере, на самом высоком государственном уровне.

– Было бы хорошо, если бы она изложила свою версию.

Наступило продолжительное молчание.

– Говорю вам, это была просто фантазия, ничего более!

– Может быть, и фантазия. Но в один прекрасный день вы перешли к делу.

13

Настала очередь дилера давать свидетельские показания. Председательница потребовала принести присягу и рассказать все, что ему известно.

– В тот вечер я находился возле станции метро «Анвер». Те парень с девушкой, они хотели купить один косячок и таблетку типа виагры или что-то посильнее. Я им продал. Девушка сказала, что ей стремно курить прям тут, полицейские могут увидеть, я им показал закуток неподалеку, и они ушли. Ну, вроде все, мне больше нечего сказать.

– Как они выглядели?

– Нормально, как друзья, которые собираются хорошо провести время.

– Они шли в обнимку? Держались за руки?

– По-моему, нет.

– Как вам показалось, девушка была встревожена?

– Видно было, что она не отсюда.

– Что вы имеете в виду?

– У нее был перепуганный вид, она загонялась по поводу полиции, потому что он сказал, что хочет покурить в парке. Она немного нервничала, это было видно.

– Какую таблетку попросил у вас обвиняемый?

– Таблетку для секса, понятно же…

– Месье Фарель сказал, что попросил таблетку, чтобы расслабиться, так записано в протоколе допроса…

– Нет, мадам судья, мужчины, которые ко мне приходят, им надо, чтоб стоял, поэтому все меня и знают, – рассмеялся он. – Среди моих клиентов есть даже знаменитости, не представляете какие. Мужики всегда боятся, что у них не встанет, даже молодые.

– Месье, вы находитесь в суде, избавьте нас, пожалуйста, от своих комментариев.

– Извините, ваша честь.

– У нас не принято говорить «ваша честь». Мы не в США.

– Мадам, я сказал правду, и только.

– Может быть, вы продали ему фальсифицированное наркотическое вещество?

– Какое вещество? – насмешливо переспросил он. – Я не понимаю, мадам…

– Синтетический наркотик.

– Послушайте, как я всегда говорю, колеса – это не мое.

Он снова рассмеялся.

– А кокаин?

– Нет.

– Между тем в тот вечер он его употреблял.

– Я тут ни при чем.

– Расскажите нам, когда вы снова их увидели?

– Я снова увидел их через полчаса или около того.

– Как они выглядели?

– Он – нормально, так же, как вначале. Ну а она – даже не знаю, она не очень хорошо выглядела, но если честно, я не помню точно, все-таки два года прошло. Я толком не помню, что было вчера, а уж так давно…

Он с улыбкой повернулся к залу.

– Послушайте, месье, вы находитесь в суде, под присягой. Так вы уверены или нет?

– Да, у нее был стресс, такое не забывается.

– А потом?

– Потом я увидел, что они разговаривают. Девушка расплакалась и ушла.

– А он?

– А он пошел дальше так, как будто это не его проблема.

В суд вызвали и водителя «Убера», который отвозил Милу домой. Это был молодой, лет двадцати, мужчина азиатской наружности, в черном костюме и белой рубашке. Он дал короткие показания, затем ответил на вопросы председателя суда.

– Девушка плакала, как будто настал конец света. Я спросил ее, не могу ли чем-нибудь помочь, она сказала «нет», еще сказала, что все пройдет, что ничего серьезного не случилось, что ее приятель бросил ее и ушел к другой и ей плохо.

– А потом? Вы знаете, что она делала потом?

– Я уже не помню: эти два года я постоянно возил клиентов, больше десятка в день. Она плакала не переставая, это точно, потому что нечасто у меня в машине девушка вот так убивается, а что было потом, я не знаю.

К свидетелю подошел мэтр Селерье:

– Она говорила вам о том, что случилось?

– Нет, только сказала, что ей плохо.

– Когда вас допрашивали полицейские, вы заявили, что она будто бы вам сказала: «Я его ненавижу».

– Если я так сказал, значит, это правда, но, честно говоря, столько времени прошло…

– Вы не знаете, поставила ли она вам какую-нибудь отметку, когда вышла из машины? Оставила ли отзыв?

– Нет-нет, мы никогда этого не знаем, а я поставил ей четыре звездочки – столько я обычно ставлю симпатичным клиентам, пятерку никогда не ставлю, ее достоин только Всевышний.

– Ну что ж, а она вам поставила пять звездочек, – произнес адвокат и обратился к присяжным: – В то время как мадемуазель Визман заявляет нам, что ее только что изнасиловали, у нее хватает сил и ясности рассудка, чтобы поставить оценку своему водителю. Мне больше нечего добавить.

14

Свидетельские показания дали и приятели Александра, присутствовавшие на вечеринке. Все они отметили, что он, по их мнению, был слегка нетрезв, но не выглядел встревоженным или испуганным. «Он показал нам трусы, и мы выпили. Потом танцевали до четырех часов утра». Показания Реми Видаля отличались от свидетельств остальных: он вышел к трибуне, весь дрожа. Изложив факты, он заявил, что сожалеет о том, что настоял на ритуале посвящения новичка:

– Девушки, которые прошли через такое испытание, пережили нечто серьезное, и их рассказы об этом меня глубоко волнуют. Я никогда не думал, что причиняю им сильную боль, унижаю их, когда, например, говорю, что им не место в инженерных школах, или, когда кто-то из них добивается успеха, – что она попала туда только благодаря квоте. Должен сказать, что эта история меня потрясла. Далее: я не знаю, делал это Александр или не делал, и мне невольно хочется усомниться в заявлениях этой девушки, поскольку я не могу поверить в то, что мой друг мог совершить нечто подобное, однако я буду впредь воздерживаться от любых негативных высказываний в ее адрес, потому что, послушав истории всех этих девушек, женщин, понял: они хотят, чтобы их выслушали, чтобы им поверили.

В конце дня председатель попросила вызвать в зал суда свидетеля Мишеля Дюрока.

15

– Меня зовут Мишель Дюрок. Я крестный отец Александра. Работаю врачом-гинекологом в Обервилье. Я знаю Александра с самого рождения. Это был милый, впечатлительный ребенок, который легко мог расплакаться. Жан постоянно заботился о сыне, но плохо с ним обращался. Алекс боялся отца. Иногда мальчиком овладевало сильнейшее беспокойство, он вообще был склонен к тревожности, порой ему случалось впадать в ужасное состояние, в такие моменты отец был с ним очень жесток, я сам видел, как он его шлепал или даже отвешивал ему пощечины, но Жану никто не мешал, не перечил, потому что он был знаменитостью, и ему самому приходилось непросто. Он часто унижал сына прилюдно, с маниакальным упорством требовал от него высоких результатов во всем, и это расшатывало психику Александра. Он вырос в тени властного отца, который с трудом сдерживал свою агрессивность, однако иногда она выплескивалась через край. Вот и все, что я хотел сказать.

– Вам известно, как Александр Фарель вел себя с женщинами?

– Нет.

– Почему в интервью, которое вы дали одной газете, вы назвали его отца «куском дерьма»?

– Он приспособленец, в нем нет ничего хорошего: я имею право так сказать, потому что был его лучшим другом. Из-за него сын страдал сам и заставлял страдать других.

– Месье, мы собрались здесь не для того, чтобы судить отца, это судебный процесс над его сыном.

– Александр – приличный молодой человек, но он под пятой у отца. Кстати, я хотел бы кое о чем рассказать.

– Мы вас слушаем.

– За несколько месяцев до случившегося Александр встречался с молодой женщиной старше его, политическим советником по имени Ясмина Вассер. Она от него забеременела. Когда отец Александра об этом узнал, то пришел в бешенство, сумел как-то убедить ее – а вероятнее всего заставить – сделать аборт, и по просьбе Жана я ей в этом помог. Он шантажировал ее, угрожал погубить ее карьеру, он всегда хотел контролировать жизнь сына. Жан любит всем управлять, он на этом помешан.

– Что вы имели в виду, когда сказали: «Я ей в этом помог»?

Мишель Дюрок устало навалился на трибуну.

– Как именно вы ей помогли? – не отступала председатель суда.

– Когда они пришли ко мне, Жан и она, допустимый срок для прерывания беременности уже прошел, и она не могла поехать за границу. Аборт ей сделал я.

– Позже положенного срока? Но французским законодательством это запрещено.

– Меня заставил его брат Лео, он мне угрожал. Все пошло не лучшим образом, девушка плохо перенесла вмешательство, у нее открылось кровотечение, короче, все это было отвратительно, мы, трое мужчин, участвовали в производстве аборта. Александр об этом даже не догадывался. Он узнал обо всем случайно, когда его отцу вручали награду, то есть в тот день, когда и произошло предполагаемое изнасилование.

Александр, в состоянии шока, скорчился на стуле.

– Как Жан Фарель вел себя с сыном?

– Он говорил, что Александр обязан быть лучшим, унижал его, бил, постоянно твердил о том, какое у него, Жана, было трудное детство и сколько он всего пережил.

– Вам известно прошлое Жана Фареля? Вы знаете, почему он так вел себя с сыном?

– Эта семья сама по себе – история жестокости. Он рассказывает всем и каждому, что его мать умерла от передозировки, но это неправда: ее убил его отец, он нанес ей четырнадцать ударов ножом, когда узнал, что она собирается уйти от него. Жан обнаружил ее, придя из школы. Отца арестовали. Три года спустя он повесился у себя в камере.

– Кто был в курсе?

– Почти никто. Александр этого не знал.

Мишель Дюрок снова сел на место. Жана на заседании не было, он записывал очередное интервью. Далее заседание протекало довольно однообразно. О Миле Визман доброжелательно отозвались несколько свидетелей, выступивших один за другим: ее друзья, ее врач, охарактеризовавший ее как «энергичную, волевую девушку», два бывших учителя. Последние показания ухудшили положение Александра: бывшая домработница Фарелей сообщила, что он, как только просыпался, сразу же начинал смотреть порнофильмы. Потом рассказала, что Александр преследовал Ясмину Вассер после того, как они расстались: она слышала его разговоры. Свидетельские показания были поставлены под сомнение мэтром Селерье: он упомянул о том, что у домработницы имелись финансовые разногласия с семьей Александра. На этом все и закончилось.

16

В процессе наступил момент, который все особенно предвкушали. Десятки людей томились в очереди перед входом в зал, надеясь присутствовать на выступлении Жана Фареля. Он был в костюме из гладкого серого сукна и белой рубашке. Он подошел к трибуне и обратился к присяжным:

– Каково это для любящего отца – рассказывать о сыне мужчинам и женщинам, коим предстоит судить его и, возможно, приговорить к пятнадцати годам лишения свободы? Над этим вопросом я размышлял не одну неделю, и вот я здесь, перед вами. Этот молодой человек в стеклянной клетке, которая сама по себе его обвиняет, хотя он должен пользоваться презумпцией невиновности, – мой сын, он был и остается величайшей радостью моей жизни. Он появился у меня, когда я достиг определенного возраста: я узнал, что стану отцом, на пороге пятидесятилетия. К тому времени после многочисленных безрезультатных попыток с моей первой женой я уже решил, что бесплоден. Когда Клер, моя вторая жена, сообщила, что беременна, я сначала не поверил, поскольку привык не верить, пока не увижу результата. Могу признаться: я считал себя слишком старым для того, чтобы стать отцом. Я не хотел превратиться в старика, когда моему сыну исполнится двадцать пять. Не хотел, чтобы он видел, как меня покидают силы, не хотел, чтобы ему пришлось заботиться обо мне. Я ошибался: его появление на свет стало самым прекрасным днем моей жизни, оно подарило мне второе дыхание. Хочу вам признаться: я спрашивал себя, как мне удалось дать жизнь такому красивому ребенку. Мне помнится, он был очень беспокойным младенцем, плохо спал, часто плакал. Это было дитя, которое боялось – но кого? Чего? Мы были любящими родителями, но факт остается фактом: нам никогда не удавалось его успокоить. В три года он сказал, что боится умереть. Нынче принято связывать тревожность с ранним развитием, но тогда все говорили, что это мы виноваты, что мы что-то упустили. Да, это правда, несколько лет он спал между мной и моей женой, но только потому, что ночью орал так, что соседи грозили вызвать полицию. Что нам было делать? Мы оставили его спать между нами. Не стану скрывать, тем более что эксперты тоже об этом говорили: он страдал неврозами, навязчивыми состояниями, необъяснимыми страхами. Вместе с тем он был милым, очень ярким ребенком, и даже если в начальной школе и особенно в коллеже с трудом заводил друзей, то преподаватели его обожали. Это был чувствительный, ласковый ребенок, вместе с матерью читал стихи на ночь, чтобы заснуть. Во время этого процесса было сказано, что я поднимал на него руку, да, такое случалось несколько раз, потому что меня самого так воспитывали, и я об этом сожалею. Меня в детстве бил отец, но я не собираюсь оправдываться, только пытаюсь объяснить, вот и все. Мы с сыном прекрасно ладили, часто вместе занимались спортом, это я приохотил его к бегу по гористой местности, и он быстро стал чемпионом в этой дисциплине: ему всегда удавалось преодолевать себя. В подростковом возрасте он страдал анорексией, и я считал, что это моя вина. Моя профессия всегда требовала от меня соблюдения очень строгой диеты, я контролировал все, что мы ели, вывесил на холодильник список запрещенных продуктов, у него на глазах взвешивал свою еду: мне приходилось себя ограничивать. Также тут было сказано, что я был помешан на его школьных успехах, но поставьте себя на мое место, и вы поймете, что в той среде, откуда я вышел, успехи в школе – единственная возможность подняться по социальной лестнице. Я хотел, чтобы мой сын получил прекрасное образование, которого не смог получить я. Сыну отравляли жизнь мои собственные навязчивые мысли. Наша бывшая домработница недавно рассказывала о том, что Александр с самого утра смотрел порнографические фильмы; лично я никогда его за этим не заставал и не знал об этом, но честно говоря, даже если это так, я не вижу никакой связи между порнографией и жестокостью, абсолютно никакой. Потом были два года учебы на подготовительных курсах, очень тяжелые, и попытка самоубийства, которая действительно имела место на первом году его обучения в Политехнической школе. Тогда мы предпочли думать, что во всем виновата суровая военная подготовка. Мы не замечали – или не хотели замечать, – что ему плохо. А потом он встретил Ясмину Вассер. Поначалу он был влюблен, очень переменился, казалось, был счастлив, но все вскоре осложнилось, отношения продлились недолго, возможно, именно тогда в нем что-то оборвалось, и он утратил уверенность в себе. Его оттолкнули, и он этого не вынес. Она забеременела, решила сделать аборт, и вчера, как мне сказали, здесь говорили о том, что якобы я принудил ее к этому, но это неправда, я помог ей организовать все наилучшим образом, чтобы оградить ее от слухов, потому что именно этого она больше всего и хотела! А потом она уже не пожелала общаться с ним, а он начал ее преследовать. Он вел себя так же, как мы все вели себя, когда были безумно влюблены, а женщина, которую мы любили, отвергала нас. Это закончилось довольно быстро, он ее забыл. Я на самом деле полагаю, что он не насиловал эту девушку, Милу Визман, во всяком случае, он этого не хотел. Ведь бывает же, что человек совершает нечто, чего сам не хочет? Да, я в это верю. В моей собственной семье так и случилось. Мишель Дюрок сказал правду. Я действительно нашел свою мать мертвой, когда мне было девять лет, и убили ее не наркотики, а мой отец. Мою мать сильно избил, а затем несколько раз ударил ножом мой отец. Он тогда только что освободился из тюрьмы и в тот день вдребезги напился и накачался наркотиками, а потом узнал, что мать в его отсутствие забеременела; я уверен, он этого не хотел, но все-таки убил ее несколькими ударами ножа, один раз попав в живот, а она тогда была на восьмом месяце… Ребенка удалось спасти: это мой брат Лео. Скорую вызвал я. Знаю, такие истории слушать тяжело. Я сделал все, что смог, чтобы создать себя заново и построить достойную жизнь.

Он выдержал длинную паузу, потом продолжал:

– В тот вечер, когда Александр ходил с Милой Визман к друзьям, он выпивал, курил траву, принимал наркотики, то есть пребывал в ненормальном состоянии, к тому же он был воспитан в духе свободного отношения к сексу, считал его легким, ни к чему не обязывающим развлечением. Другого объяснения я не нахожу. Мой сын – а я знаю его лучше, чем любой из присутствующих, – не насильник-извращенец, каким его пытаются здесь представить. Приходится все же напомнить, что он предстал перед судом в крайне напряженный момент: в последнее время женщины свободно выражают свои мысли и рассказывают о грубых посягательствах, жертвами которых они стали. Это, конечно, хорошо, но давайте признаем, что имеем дело с полноценной массовой истерией. Мы стали свидетелями настоящей травли мужчин; в социальных сетях их безжалостно линчуют, будто свора сорвалась с привязи – иначе не скажешь. Если судить по тому, что пишут в комментариях, то все мужчины – потенциальные насильники, все – свиньи. Но уверяю вас, мать не воспитывала Александра как свинью. Она воспитала в нем понятие о равенстве мужчин и женщин. Александр стал козлом отпущения в безумной кампании доносов, охватившей наше общество. Мне приходится с горечью напомнить вам, что доносы – явление, напрямую связанное с худшими временами в истории Франции. И вот что еще я вам скажу: все это лицемерие, потому что в восемнадцать лет человек уже достаточно взрослый и знает, что делает. Когда совершеннолетняя девушка среди ночи идет с мужчиной в укромное место, она знает, что делает, она не жертва и сама отвечает за свои поступки. Разумеется, она могла поддаться его влиянию, а потом ей стало стыдно, и она пожалела о свершившемся; в любом случае в решающий момент она не произнесла того слова, которое заставило бы моего сына остановиться, – слова «нет». Давайте признаем, что попали в «серую зону» неопределенности: он думал, что она согласна, а она не выразила решительного отказа. Он уже с лихвой заплатил за то, что произошло: недоучился в Стэнфорде, и карьера в США для него теперь закрыта навсегда, прекратил свои тренировки, попал в тюрьму, где заключенные так избили его, что он больше не выходит из камеры. Он совершенно уничтожен, хотя сам об этом не скажет, и, боюсь, уже никогда не придет в себя. Александр – хороший парень, так говорят все его друзья: он здравомыслящий, преданный, отважный, упорный, поэтому я считаю, что нельзя ломать жизнь человека, умного, честного, любящего, молодого, которому до настоящего времени все удавалось, из-за каких-то несчастных двадцати минут?

Услышав эти слова, Адам Визман бросился к Жану Фарелю, вцепился в него, крича, что убьет его, что не может больше слышать его нытье, что единственная жертва здесь – его дочь, чью жизнь разрушил его сын. Мила стремглав выбежала из зала, следом за ней кинулась ее адвокат, мэтр Ферре. Клер бессильно обхватила голову руками. Жандармы попытались скрутить Адама, в то время как Жан невозмутимо стоял, не уклоняясь от ударов. Председатель суда потребовала это прекратить. Адам выпустил Жана, потом, внезапно выпрямившись, спокойно и твердо обратился к нему:

– Какие-то несчастные двадцать минут? Значит, вы так определяете изнасилование? Вы с самого начала постоянно оказывали на нас давление, угрожали нам, пытались купить наше молчание. Вы без конца жаловались, отказывались признать преступные действия вашего сына. Вы подлый, убогий человек.

Жан вскипел и заявил, что подаст на него иск за клевету. Адам подошел к нему вплотную и, смерив его взглядом, вскричал:

– Неужели вы думаете, что я вас боюсь? Ничтожество!

В заседании был объявлен перерыв.

17

Благодаря сидевшим в зале журналистам слова Жана Фареля мигом разлетелись по социальным сетям. Меньше чем за полчаса появились сотни комментариев.

На следующее утро в крупной ежедневной газете вышел манифест, подписанный тремя десятками интеллектуалок под заголовком: «Нет, изнасилование – это не какие-то несчастные двадцать минут, это растоптанная жизнь – жизнь жертвы».

Накануне Мила в своем недавно созданном блоге сделала запись, адресованную Александру, в которой сопоставила их версии – его и свою:

По поводу того, что там произошло, ты говоришь, что мы воспринимаем эту историю по-разному, но в глубине души понимаешь: ты меня изнасиловал. Ты везде рассказываешь, что я сама была не против, что мы слишком много выпили, а по словам твоего отца, это просто «какие-то несчастные двадцать минут», он даже употребил выражение «серая зона». Но о какой «серой зоне» идет речь, если я совершенно не была согласна? «Серую зону» придумали мужчины, чтобы оправдать свои поступки, чтобы сказать: ничего было не понять, я думал, что она хочет, но ошибся, – и пойти себе дальше, и заниматься другими делами, не чувствуя за собой никакой вины, не отдавая себе отчета в том, какое зло они причинили. Последние несколько месяцев, с распространением #MeToo, я даже не могу сосчитать, сколько девушек рассказали о том, как они подвергались сексуальному преследованию или домогательствам, но когда ты говоришь о том, что касается тебя, когда ищешь свидетельства в интернете, то получается странная вещь: ни один мужчина не считает, что когда-либо преследовал девушку или домогался ее. Лично я дала ясно понять: я не хочу. Все время, пока длилось это мучение, я была парализована страхом. Если ничего страшного не случилось, почему я пошла подавать заявление? Ты знаешь, что значит пойти в комиссариат, сидеть среди десятков людей, которые тоже ждут своей очереди, и потом, когда тебя наконец впускают в кабинет, слышать ужасные вопросы: «Как вы были одеты? Вы хотели вступить в сношение?» И самый отвратительный: «Вы испытали оргазм?» Почему после всего этого я, вся в слезах, согласилась поехать в больницу и стерпеть все эти омерзительные обследования? Ты не знаешь, что такое сидеть голой перед незнакомыми людьми, раздвигать ноги… Попробуй хоть на пять минут представить себе такое… Хотя бы раз поставь себя на мое место! Мне совали во влагалище ватные палочки, давали всякие лекарства, делали профилактику ВИЧ, потом стали запихивать внутрь какие-то инструменты, смотрели, каждый раз обсуждали, как будто меня привезли туда для опытов, потом дали таблетку для предупреждения беременности после полового акта. У меня взяли анализы, чтобы проверить, не заразил ли ты меня венерическими болезнями или ВИЧ, я думала, что умру, пока дожидалась результатов, потому что на самом деле я ничего о тебе не знала… За мной приехала мать. Я плакала и даже не могла идти, у меня было ощущение, как будто вместо половых органов у меня железная гиря, весит она целую тонну, я чувствую только ее и ничего больше. Я думала, что ни один мужчина больше никогда ко мне и близко не подойдет. Что у меня никогда не будет детей. Прошло несколько часов, прежде чем мне разрешили помыться, я плакала и терла свое тело, которое возненавидела, терла его до крови, до тех пор, пока не появилось огромное пятно, ты видел фотографии, я стала сплошной раной, наверное, у меня не хватает слов, я не умею говорить так красиво, как ты, у тебя ведь куча дипломов, всем известно, что ты еще и чемпион по марафону, так что намек понятен: не стоит все-таки ломать жизнь молодому человеку, который учится в Стэнфорде и может пробежать пятьдесят километров меньше чем за четыре часа, ради какой-то убогой, неспособной с первого раза сдать экзамен на бакалавра и даже контролировать собственный вес. Но я не солгала, мое тело само обо всем рассказало. Когда я уходила из больницы, мне дали старый спортивный костюм, потому что всю мою одежду отправили на анализы, чтобы взять образцы тканей. Со мной все были очень ласковы, и когда я собралась, они мне сказали, чтобы я попыталась вернуться к нормальной жизни. Но я не знаю, какой бывает нормальная жизнь. Нормальная жизнь – это жизнь без насилия, а я теперь не знаю, что это такое. Но на самом деле есть кое-что похуже насилия: это презрение – твое и твоего отца. Это ваше равнодушие к моим страданиям. Это когда ты говоришь, что я была согласна. Что мы просто неправильно поняли друг друга. Что во всем виноваты алкоголь и наркотики. Это когда ты всем рассказываешь, что твоя жизнь испорчена, не заботясь о моей. Во время всех допросов и очных ставок в присутствии полицейских и следственного судьи ты все отрицал, ты вел себя так, как будто я была согласна, но в глубине души знал: ты меня изнасиловал. Ты разрушил мою жизнь, и я хочу получить шанс начать ее сначала. Но для этого я хотела бы, чтобы сегодня ты сознался в том зле, которое мне причинил.

Текст перепостили где только можно. Мэтр Селерье решил дать отпор: его интервью вышло в эфир в дневном выпуске теленовостей. Он заявил, что его глубоко возмутило то, каким образом были грубо попраны права его подзащитного. Адвокат напомнил, что в центре этого процесса не жертва, а обвиняемый. Именно он рискует провести значительную часть жизни за решеткой. Вынося на всеобщее обозрение свою боль, жертва попадает в фокус судебного механизма: «Она заигрывает с массмедиа, не задумываясь о том, какое влияние окажет на присяжных и общественное мнение, а это безответственно».

18

– Бред какой-то, они правда как с цепи сорвались, открыли настоящую охоту на мужчин. И что теперь делать?

Пока жена кормила их маленькую дочку, Жан метался по квартире.

– Ничего, – ответила Китри. – Ждать, ни на что не реагировать. Все пройдет.

– Я тебе вот что скажу: эта полемика положит конец отношениям между мужчинами и женщинами. В итоге мы придем к полному взаимному непониманию и разрыву отношений. Никто не отважится ухаживать за женщиной, не посмеет ее поцеловать, заранее не испросив разрешения, – мы все попадем в нелепую ситуацию. Теперь, когда ко мне в кабинет заходит дама, я оставляю дверь открытой. Это какой-то кошмар. Нельзя будет пошутить, проявить к женщине дружеское расположение. Они этого хотят?

– Ты преувеличиваешь… Никто не требует разрыва отношений – только уважения к женщинам и более справедливого распределения власти.

– Когда чувствуешь, что тебя кто-то подавляет, неплохо бы научиться освобождаться самостоятельно.

– Тебе легко говорить, а нам что делать? Скажи…

– Быть твердыми, говорить «нет».

– Ты прекрасно знаешь, что это не всегда возможно.

– Хватит строить из себя обиженных! За свою карьеру я их столько повидал, этих девиц, которые, карабкаясь наверх, использовали мужчин как трамплин и залезали к ним в постель, хотя никто им не угрожал! А теперь те же самые особы в соцсетях стучат на тех, кого именуют свиньями. Меня тошнит от их лицемерия.

– Они понимали, что ничего не добьются, если не прогнутся, так что это была скрытая угроза.

– Хватит уже нести чушь про мужское доминирование…

Китри рассмеялась, держа на руках свернувшуюся клубочком малышку.

– А в нашей паре кто все решает?

– Ты, а кто же еще? Ты! Китри, я делаю все, как ты хочешь! Все!

Китри встала, посадила дочку Жану на руки.

– Вообще-то я никогда не рассматривал отношения между мужчиной и женщиной сквозь призму насилия, – продолжал он, прижимая к себе Аниту. – Я никогда не принуждал женщину спать со мной, никогда.

– Все гораздо сложнее, чем тебе представляется.

– Тебе не кажется, что она перегнула палку, эта Мила Визман? Возможно, в итоге она хочет только одного: немного славы. Ну, допустим, Алекса слегка занесло, что-то его толкнуло, но она ведь пошла за ним в ту пристройку, разве нет? По-моему, если девушка идет со мной в укромное местечко, то вряд ли для того, чтобы просто поговорить…

Китри внезапно застыла на месте:

– Погоди. Я понимаю, что ты хочешь спасти своего сына, но представь себе, что однажды твоя дочь придет к тебе в слезах и скажет, что какой-то мужчина ее изнасиловал. Что ты сделаешь?

Жан дернулся, а потом, поцеловав девочку в макушку, холодно произнес:

– Я его убью.

19

Спустя несколько часов после выступления на процессе Жан Фарель получил от Баллара смс, коим тот уведомлял его, что «Устный экзамен» в ближайшее время выходить не будет, а сам он должен покинуть канал. «Ну вот, спустя два года Баллар все же добился своего». Жан торопливо оделся, прыгнул в такси и менее чем через полчаса уже сидел у кабинета программного директора. Он прождал уже около десяти минут, когда секретарша подошла к нему и сообщила, что месье Баллар не может его принять. Фарель отстранил ее и ворвался в кабинет, секретарша трусила за ним по пятам. Баллар сидел за столом, прижав к уху телефон.

– Воспитанные люди, прежде чем войти, обычно стучат в дверь, – заметил Баллар и нажал на отбой.

– Приличные люди, увольняя человека с тридцатилетним стажем, не уведомляют его об этом по смс.

– Браво, во всем вы номер один, но сейчас я не могу вас принять, Жан, я жду важного звонка.

– Нет, вы уделите мне пять минут своего времени.

Баллар взглянул на часы и знаком пригласил Фареля садиться.

– Вы не имеете права закрывать мою программу.

– Мне очень жаль, но после того, что произошло, вы не сможете больше работать на нашем канале.

– А что произошло?

– После ваших непристойных высказываний… Вам недостаточно того, что ваш сын предстал перед судом?

– Вам знакомо словосочетание «презумпция невиновности»? Кроме того, мне не в чем себя упрекнуть, лично я никогда не пользовался своей властью, чтобы получить сексуальное вознаграждение.

– Мне не нравятся ваши намеки, Фарель. Я знаю, это непросто, но я не могу держать на канале человека, преуменьшающего тяжесть сексуального насилия над женщинами, тем более что ваш сын обвиняется в изнасиловании.

– Значит, вы все-таки нашли способ меня уволить? И вы полагаете, что на сей раз причина основательная? Вы уже выставили за дверь всех ведущих старше шестидесяти пяти лет, несмотря на петиции телезрителей…

– Действительно, на телевидении до сих пор были в основном белые мужчины за пятьдесят, но публика жаждет перемен: она хочет видеть молодежь, женщин, людей разного происхождения…

– Даже в моем возрасте мне есть что предложить телезрителям. Много лет подряд меня выбирали самым популярным человеком среди французов, и вам это известно…

– Жан, отстраняя вас, я вас защищаю.

– Это заговор, устроенный специально для того, чтобы от меня избавиться. Используя моего сына, целятся в меня.

– Надеюсь, вы не станете развивать теорию заговора – только не вы…

– Слишком многие метят на мое место… и не меньше тех, кто хочет заставить меня заплатить за дружеские связи с прежним президентом.

– Что за бред! Чем выше рейтинг у программы, тем более она защищена, таково правило. Ваши рейтинги не обеспечивают вам неприкосновенность, вот и все, таковы законы рынка.

– Вы прекрасно знаете, что это не так… Порой хватает телефонного звонка, чтобы человек все потерял.

– Я вам уже сказал: мне не нравятся ваши намеки.

Фарель достал из кармана записную книжку. Он стал вызывающе ею размахивать, словно пачкой банкнот. Его самоуверенность дала трещину.

– О, я тоже знаю, как устроена система. Видите? Это труд всей моей жизни. Один звонок – и с вами будет покончено.

– А теперь еще и шантаж? За год вы потеряли семьсот тысяч зрителей – такова реальность! Взгляните на себя: мумия, да и только. Жан, уходите на пенсию, запишитесь на гольф, бридж, еще какие-нибудь игры, соответствующие вашем возрасту… Уходите и не возвращайтесь.

Жан застыл на месте, оцепенев от жестокой отповеди Баллара. Еле удержался, чтобы не вцепиться ему в горло. Будь у него нож, он выколол бы ему глаза, чтобы он не мог больше смотреть дебильные программы, которые предлагали ему продюсеры. Жан шагнул к Баллару.

– Вы помните, что сказал Черчилль, когда весь мир приветствовал дипломатическую победу Чемберлена пятого октября тридцать восьмого года[31]? Вам следовало бы поразмыслить над его словами: «Не думайте, что это конец. Это только начало грядущей расплаты».

20

Председатель суда заявила, что получила письмо от человека, утверждающего, будто он был свидетелем деяния, которое рассматривается на данном процессе. Он готов дать показания. Этот театральный эффект придал суду зловещую окраску: адвокаты и присяжные напряглись.

Новому свидетелю, темноволосому, смуглому, очень худому мужчине, было лет тридцать. Он неуверенно подошел к трибуне. Председательница попросила его представиться и изложить то, что ему известно.

– Меня зовут Камель Алауи, я родился четвертого мая тысяча девятьсот восемьдесят четвертого года. Мне тридцать четыре года. Я работаю продавцом в магазине телефонов. В тот вечер, когда это произошло, я был там и видел эту пару. Я был в соседнем доме, в комнате, окно которой как раз выходит на пристройку для мусорных контейнеров, а там в стене есть такое окошко, похожее на мансардное, наверное, чтобы проветривать помещение, и с того места, где я находился, мне было видно все, что происходило внутри. Я встал, чтобы закрыть окно, и вот тут-то увидел какого-то типа: он потянул девушку за волосы, схватил ее голову и прижал к своему члену, это было очень грубо. Я подошел поближе и услышал, как он ей говорит: «Отсоси мне, сучка!» Мне кажется, она вскрикнула, а он засунул член ей в рот и велел: «Заткнись! Соси, сучка!» Это было ужасно. Это продолжалось несколько секунд, потом он ее резко оттолкнул, повернулся и увидел меня, а у девушки лицо было такое испуганное! Я повернулся к девушке, с которой тогда был, сказал ей, что в пристройке для мусорных контейнеров находятся парень и девушка. Что вообще все это похоже на изнасилование. Она ответила: «Закрой окно. Мне не нужны проблемы». Я сделал, как она велела. А вскоре ушел.

Судья Колле обратилась к нему:

– У меня к вам есть один вопрос: почему вы раньше не пришли и не рассказали все это? Вы отдаете себе отчет в том, что ваше заявление может изменить ход процесса и судьбу человека?

– Я боялся.

– Почему?

– Я не должен был там находиться.

– Что вы имеете в виду?

– Я не имел права туда ходить. Никто не знал, что я там. Никто не должен был знать.

– Почему?

– Я находился под домашним арестом и не имел права выходить из своей квартиры. К тому же в суде рассматривалось наше с женой дело о разводе, и мне нельзя было допустить ни одной ошибки, иначе мне не разрешили бы время от времени забирать к себе сына.

– Что вы делали в тот вечер в упомянутой квартире?

– У меня было свидание с девушкой, с которой я познакомился в интернете, я имею в виду, на сайте знакомств.

Мэтр Розенберг встал:

– Прошло уже два года с тех пор, как произошло это событие, и вы наверняка много о нем слышали, но пришли только сегодня, на четвертый день процесса, и дали показания в пользу мадемуазель Визман. Кто уговорил вас это сделать?

– Никто.

– Никто не оказывал на вас давления и не настаивал, чтобы вы сегодня пришли?

– Нет, никто.

– Перед нами отважный человек. Месье, вы можете сказать, чем вы рискуете, придя сюда, чтобы дать свидетельские показания?

– Я могу потерять все. Могу угодить в тюрьму. Могу потерять право воспитывать сына.

– Кто-нибудь побуждал вас к тому, чтобы прийти сюда?

– Никто. Меня даже отговаривали. Я пришел потому, что совсем потерял сон. Я видел все, что написано в прессе, в социальных сетях, слышал выступление Жана Фареля и больше не могу видеть, как бедную девушку обливают грязью.

– Вы действительно были там в тот вечер?

– Да. И видел девушку с парнем. Он заставил ее сделать ему минет, он держал ее за волосы, у нее был испуганный взгляд. Он ей сказал: «Отсоси мне, сучка!»

– А потом?

– Потом я, как уже сказал, закрыл окно, а затем вернулся домой, я больше не мог оставаться с девушкой, чувствовал себя очень плохо.

– Почему вы не пошли туда и не оказали помощь той молодой женщине, если вы думали, что она подвергается сексуальной агрессии?

– Я не мог. Не имел права там быть, тем более в такое время, мне не хотелось, чтобы у меня начались проблемы с полицией… Я спасал свою шкуру, это же понятно. А теперь об этом жалею.

На свидетеля обрушился генеральный адвокат. Правосудие – это не шутка. Он играет жизнью человека. Это серьезно и чревато тяжкими последствиями. Слово взял мэтр Селерье:

– Месье Алауи, можете ли вы припомнить, почему вас приговорили к одному году домашнего ареста?

– Из-за белой справки.

– Для присяжных уточню, что белая справка – это документ, позволяющий установить, насколько велика вероятность, что данное лицо способно нарушить общественный порядок. Что было в этой белой справке? Что вам инкриминировали?

– Там была сплошная ложь.

– Видимо, все-таки достаточно правдивая, раз министерство внутренних дел сочло уместным поместить вас под домашний арест.

Свидетель молчал, и председатель суда настояла на том, чтобы он ответил на вопрос.

– Меня обвиняли в том, что я контактировал с людьми, которые вернулись из Сирии… Эти люди ходили в ту же мечеть, что и я, но я не знал, кто они такие.

– Что сделали эти люди?

– Кажется, они поддерживали близкие связи с членами одной ячейки джихадистов…

– Какой?

– По-моему, из Бют-Шомон…

– Насколько я помню, члены этой ячейки организовали нападение на «Шарли Эбдо», не так ли?

– Мне об этом ничего не известно.

– У вас было намерение осуществить теракт на французской земле?

Свидетель встрепенулся, явно потрясенный вопросом:

– Нет, конечно нет! У меня была работа, сын, я не имел к этому никакого отношения…

– Знали ли вы, что месье Жан Фарель и его жена стали объектами нападок со стороны исламистов, что их угрожали убить?

– Нет. Откуда мне это знать?

– Об этом писали в прессе.

– Но я их не знаю!

– Я просто хочу сказать, что ваши внезапные показания заставляют задуматься о странном совпадении. У вас есть причина желать зла таким людям, как они…

Свидетель растерянно пожал плечами. Мэтр Селерье вскинул голову:

– Итак, уважаемые присяжные, единственный свидетель, который внезапно появляется в конце процесса, спустя два с лишним года после деяния, только для того, чтобы подтвердить, что мой клиент держал за волосы заявительницу – а этого факта ни заявительница, ни мой клиент не отрицали, – этот человек подозревается в связях с ячейкой джихадистов, повинных в гибели многих людей… Мне нечего к этому добавить.

21

Последней давала свидетельские показания Ясмина Вассер. В зале собрались все журналисты; накануне один журнал опубликовал ее фотографию в компании действующего министра: было заметно, что их связывают близкие отношения.

На Ясмине было длинное черное вязаное платье, черные волосы она собрала в пучок.

– Меня зовут Ясмина Вассер, мне тридцать шесть лет, я руководитель администрации министра экономики. Три года назад у меня была связь с Александром Фарелем, я тогда была советником министра экономики. Все развивалось постепенно, я хочу сказать, нам пришлось вместе работать, мы сблизились и вскоре стали встречаться, но поначалу в наших отношениях не было никакой неясности. Они продолжались полгода, а потом я положила им конец, потому что у них не было будущего: он намеревался жить в Соединенных Штатах, а у меня был очень напряженный рабочий график. Об Александре могу сказать, что он человек ответственный, у него очень острый и гибкий ум, а вот в эмоциональном плане все совсем иначе. Он был, как бы это сказать, незрелым, не любил, когда у него что-то не получалось. Но в то же время он чуткий, великодушный. У нас был красивый роман. Вот так, мне больше нечего добавить.

– Вы познакомились с Александром Фарелем в две тысячи пятнадцатом году. Когда характер ваших отношений изменился? – спросила председательница.

– Уже не помню. Мы нравились друг другу, трудно было это скрыть.

– Как проходили ваши встречи?

– Мы занимались любовью в одном отеле на окраине Парижа.

– Часто?

– Мы приезжали туда раз десять.

– Кто платил за номер?

– Как правило, я.

– Вы его любили?

Она на секунду задумалась:

– Да.

– И он вас тоже любил?

– Думаю, да, но наши отношения в дальнейшем были невозможны.

– Если вам не хотелось заниматься сексом, он проявлял настойчивость?

– Нет. Никогда. Он никогда не заставлял меня делать что бы то ни было.

– Может быть, вы располагаете информацией о его связях, его сексуальной ориентации?

– Нет. Мы прекрасно понимали друг друга… я имею в виду, в сексуальном плане.

– Каким он был, когда вы занимались любовью?

– Нас связывала глубокая внутренняя близость.

– Он заставлял вас ласкать его, делать всякие штучки?

– Нет, у него не было необходимости меня заставлять.

– У него имелись сексуальные отклонения?

– То есть?

– Он проявлял жестокость?

– Нет.

– Может быть, он требовал от вас чего-нибудь особенного?

– Я не понимаю, что вы подразумеваете под словом «особенное».

– Он принуждал вам делать ему фелляцию?

– Нет, он ни к чему меня не принуждал.

– В то время, когда было совершено упомянутое деяние, вы с ним виделись?

– Нет. Я рассталась с ним за полгода до этого, но после этого мы один раз встречались по моей просьбе: я хотела, чтобы он удалил все сообщения и электронные письма, которыми мы с ним обменивались.

– Почему вы его бросили?

– Я забеременела от него и сделала аборт.

– Как вам кажется, он употреблял наркотики?

– Не знаю. Во всяком случае, при мне – точно нет.

– Что вам известно о его родителях?

– С его матерью я не знакома. С его отцом мы несколько раз пересекались, он журналист, которого я уважаю.

– Вам есть что добавить?

– Александр очень нежный. У него сложная натура, это правда, он любит чувствовать себя сильным, бывает по-своему грубоват, но он никогда не был со мной жесток. Я, конечно, не хочу ставить под сомнение слова заявительницы, но мне трудно представить себе, что он может изнасиловать женщину.

Мэтр Жюльетта Ферре, адвокат стороны обвинения, пожелала задать свидетельнице несколько вопросов.

– Мадемуазель Вассер, что произошло, когда вы объявили Александру Фарелю, что расстаетесь с ним?

– Он загрустил, разозлился на меня – это нормально.

– Он пытался вас удержать?

– Да, разумеется.

– Как?

– Он говорил мне, что сходит по мне с ума, что хочет прожить со мной всю жизнь.

– Тем не менее вы подали на него заявление, обвинив в преследовании…

Адвокат потрясла листком бумаги. Ясмина Вассер отступила от трибуны: ей явно было не по себе.

– Я так поступила, чтобы его напугать…

– А сами вы его боялись?

– Нет, конечно нет!

– И тем не менее отправились в комиссариат полиции шестнадцатого округа Парижа и подали заявление.

– Я же вам сказала, что сделала это для того, чтобы держать его на расстоянии, а потом я это заявление забрала.

– Значит, вы его все-таки боялись…

– Нет, я его не боялась.

– Мадемуазель Вассер, кто-нибудь оказывал на вас давление, требуя дать сегодня показания в пользу месье Фареля?

– Нет, абсолютно никто.

– Какие у вас отношения с отцом Александра?

– Как у нормальных воспитанных людей.

– Он оказывал на вас давление, принуждая прервать беременность?

– Нет, он мне помог, вот и все.

– Он угрожал, что испортит вам карьеру?

– Нет.

– Тогда я сформулирую вопрос по-другому: он обещал вам помочь в вашей политической карьере, если вы дадите показания в пользу его сына? Возможно, он пообещал, что пригласит вас в одну из своих программ?

– Нет.

– У меня больше нет вопросов.

Эстафету принял мэтр Селерье:

– Мадемуазель Вассер, в мобильном телефоне месье Фареля мы нашли несколько электронных писем, которыми вы с ним обменивались… Вы подтверждаете этот факт?

– Да, мы друг другу писали, чтобы сохранить наши отношения в тайне.

– В одном из посланий он говорит, что хочет – цитирую – «сделать вам больно».

– Это обычный диалог двух человек, которые хотят друг друга.

– Он вам также пишет: «Ты сучка, но я (слишком) влюблен в тебя».

– В этом не было никакой агрессии. Занимаясь любовью, мы обменивались бранными словами, но это ведь не запрещено…

– Да, именно так, вы правильно говорите… Хочу напомнить, что сторона истицы осыпала его обвинениями за то, что он, обменявшись поцелуями с мадемуазель Визман в помещении для мусорных контейнеров, сказал ей: «Отсоси мне, сучка!», а потом «Я сделаю тебе больно»… Так он обычно выражается во время секса, а это доказывает, что он вступил с ней в нормальные отношения…

Он выдержал паузу, переложил бумаги.

– Мадемуазель Вассер, это правда, что вы попросили его написать рассказ, персонажи которого – стажер и политическая советница?

– Да, и теперь очень об этом жалею, так как понимаю, что это обернулось против него.

– Мне больше нечего добавить.

22

В середине дня появилась информация, что директор канала уволил Баллара. Между собой сотрудники редакции обсуждали полученное по общей рассылке анонимное письмо с цитатами из сообщений и фотографиями: в нем говорилось, что Баллар отдал программу, выходящую в прайм-тайм, молоденькой ведущей в обмен на регулярные любовные свидания в отеле «Кост» в 1-м округе Парижа. Под давлением администрации ведущая все подтвердила, однако уточнила, что сама на это согласилась и даже была «немножко влюблена». Коллектив редакции составил и подписал петицию, требуя немедленного увольнения Баллара. Жан, как только узнал эту новость, отправил Баллару смс:

Мне жаль, что с вами такое случилось. Желаю вам счастливого пути. Уверен, что мы скоро встретимся!

В тот же день стало известно, что на место Баллара назначена Мари Вей, женщина под пятьдесят, выпускница Высшей нормальной школы, учившаяся там в те же годы, что и Клер Фарель. Жан написал ей поздравление:

Я так рад за тебя, Мари! Меня всегда впечатляли твой профессионализм и талант. Так жаль, что я покидаю канал именно в тот момент, когда ты на него приходишь. Я был бы счастлив быть тебе полезным. Целую. Жан.

23

Слушания были завершены. Председательница объявила, что настало время перейти к прениям. Заседание ненадолго прервали, чтобы адвокаты стороны обвинения – они выступали первыми – могли переговорить со своей клиенткой. Затем заседание продолжилось. Мэтр Ферре, прихватив свои записи, подошла к трибуне. Она говорила спокойно, с сочувствием к истице:

– Госпожа председатель суда, вы уже говорили, что мы собрались здесь, в суде присяжных, потому что Мила Визман нуждается в том, чтобы вы ее услышали. Тот факт, что мы признаем ее страдание, а еще лучше – накажем за него, поможет ей начать жизнь заново. Ибо сейчас перед вами молодая женщина, которую погубило совершенное над ней насилие. Моя роль, как адвоката стороны обвинения, не в том, чтобы продемонстрировать виновность месье Фареля, а чтобы показать, как страдает мадемуазель Визман, и поведать вам о том, во что превратилась ее жизнь после злосчастного одиннадцатого января две тысячи шестнадцатого года. Я здесь только ради этого – чтобы рассказать вам о Миле, о том, какой она могла бы стать, какой была до акта агрессии, о том, какая она сейчас, а еще – о ее надеждах, но прежде всего, если вы позволите, я хотела бы обратиться к ней.

Она повернулась спиной к присяжным.

– Мила, я хочу сказать, что необычайно вами горжусь, вы сумели преодолеть себя и прийти сюда, выступить перед судьями и присяжными, несмотря на то что у вас не было сил и на вас оказывали давление. Пережитое вас глубоко потрясло, и во время тех нескольких встреч, что у нас с вами были, вы едва могли говорить, только все плакали и плакали, а еще сказали – я процитирую вас, потому что в этом деле слова весомы: «Я постоянно спрашиваю себя, за что мне все это». Сначала насилие, потом презрение – вот что вам выпало перенести. Я восхищаюсь вашей отвагой, потому что это тяжелое испытание. Во время следственных мероприятий и процесса вам приходилось много раз повторять непроизносимое, хотя единственное, чего вам хотелось, – забыть, никогда больше не вспоминать об этом, чтобы при каждом разговоре не оживала вновь и вновь невыносимая боль. В делах о сексуальной агрессии рассказать значит еще раз пережить.

Она посмотрела на Милу. Та сидела, вцепившись в руку отца, с застывшим перекошенным лицом: она пыталась сдержать слезы. Затем адвокат подошла к присяжным и продолжила свою речь:

– Во время процесса Милу Визман постоянно унижали и старались очернить, задавали вопросы, сами по себе отдающие насилием, – назойливые, болезненные, излишние. Нам внушали, что она могла солгать: как вы думаете, лгунья могла бы два года подряд не отступать от своей версии ни в полиции, ни в ходе следствия, могла бы выдержать все допросы и ни разу не дрогнуть? Жертвы сексуальных преступлений хотят, чтобы к ним отнеслись со всей серьезностью, чтобы правосудие свершилось, и не из желания взять реванш, а оттого, что они нуждаются в справедливости и защите. Эксперты, обследовавшие мадемуазель Визман, заявили, что это психологически уязвимая, но отважная молодая женщина. Она родилась в Тулузе, выросла в семье, испытавшей на себе последствия террористической атаки, а затем распавшейся в результате трудного развода. Отважная Мила готовилась пересдавать экзамен на диплом бакалавра. Она задалась целью доказать близким, что может преуспеть. Она чувствовала, что ее родителям, особенно матери, не до нее, и старалась сама перестроить свою жизнь. И вот эта закомплексованная девушка, которая боялась чужого мнения, осуждения, встретила Александра Фареля. Вечером одиннадцатого января шестнадцатого года она оказалась совсем одна в незнакомом месте – огромной парижской квартире, среди молодых людей, которых прежде никогда не видела, людей из другого социального круга, и совершенно растерялась. Ее личность устроена таким образом, что, оставшись одна, она чувствует себя гораздо хуже, чем любой другой человек в подобной ситуации, она ощущает свою уязвимость, особенно в обществе людей более высокого социального положения. Итак, когда Александр хотя бы на минутку оставался с ней, ей становилось легче. Она уже не чувствовала себя одинокой. Он был рядом, и одно это ее успокаивало. Александр Фарель умеет быть очаровательным парнем – его друзья об этом говорили. Она не заметила у него ни повадок хищника, ни умения манипулировать людьми, потому что пришла из другого мира – того, где у человека только одно лицо, а не множество личин, поэтому, когда он предложил ей выйти на воздух, она, естественно, согласилась. Незадолго до этого он настоял на том, чтобы она выпила спиртного, а ведь она к этому не привыкла. Когда они очутились на улице, ему захотелось покурить травку, дилер посоветовал уединенное место, где их не заметят полицейские, и она согласилась пойти туда вместе с Александром Фарелем, ибо нуждалась в защите – эту молодую женщину и без того травмировали конфликт родителей и пережитые трагические события. Они пришли в пристройку для мусорных контейнеров, расположились там, и мадемуазель Визман сочла, что теперь она в безопасности, потому что там, на улице, он сказал ей, что всегда носит с собой нож на случай нападения террористов. Месье Фарель красиво говорит, он умный, организованный, с виду очень надежный. Она согласилась покурить вместе с ним, и тут все резко изменилось, и чем дальше, тем становилось все хуже. Фарель осознанно, с применением силы, заставил мадемуазель Визман сделать ему фелляцию, затем просунул пальцы в ее влагалище и наконец совершил с ней половой акт. Она была еще под воздействием алкоголя и марихуаны, которые тоже сыграли свою роль. А тот, кто казался ей таким милым, превратился в палача. В ту минуту и все то время, пока продолжалась эта ужасающая драма, у мадемуазель Визман была единственная возможность выпутаться из этой ситуации – вести себя так, чтобы все закончилось как можно скорее, и найти хоть немного сил, чтобы убежать подальше от этого места, поначалу казавшегося тихим убежищем и превратившегося в камеру пыток. Она испробовала все мыслимые и немыслимые способы предотвратить самое худшее, однако оно свершилось. Это был кошмар, мучение. Он заставил ее сделать ему фелляцию, осыпал ее оскорблениями, он насильно вторгся в нее, сначала пальцами, потом пенисом, это было многократное изнасилование. Мила не хотела, и тому есть вполне надежный свидетель, который сообщил, что, как ему показалось, она кричала – придя сюда сказать правду, он может потерять все, – потом Мила предпочла молчать, решив, что все может обернуться еще хуже. Ведь был же нож – реальная угроза, мысль о которой не покидала ее. Она подумала, что, если будет отбиваться, Фарель убьет ее. Напрашивается вывод: человек не говорит «нет» и не зовет на помощь, значит, он не против, но такой вывод слишком прост. Есть и другие способы выразить несогласие, например, полная прострация или состояние тела, не желающего слушаться. Жертвы насилия скажут вам, что в такой момент вы не можете думать, тело цепенеет, и вы мобилизуете все силы, чтобы хоть как-то выпутаться. Да, она выпуталась, и сегодня она здесь, но это не значит, что она осталась невредима. Мила оказалась втянута в убийственно тяжкий судебный процесс, где ей предстояло рассказывать о случившемся, но у нее не получалось. Она не могла себя заставить. Я думала, у нее не хватит сил отвечать на вопросы, ранящие ее в самое сердце, намекающие на то, что она солгала. Но она нашла в себе мужество прийти сюда. Зачем? Чтобы послушать, как месье Фарель переиначил всю историю? Если верить его словам, то мадемуазель Визман не устояла перед ним и была на все согласна: он ей понравился, и она его желала. Как и большинство насильников, он сочинил совсем другую историю, но она не имеет отношения к правде. Фарель прекрасно осознавал, насколько уязвима мадемуазель Визман, но его желание, его удовольствие были для него на первом месте. Итак, вы наверняка задаетесь вопросом: «Зачем она пошла с ним в эту пристройку?» Что ж, вероятно, он произвел на нее впечатление: такой мужчина, как он, проявил интерес к такой девушке, как она, – он почувствовал это и использовал в целях принуждения. Фарель не способен переосмыслить свой поступок, взглянуть на него сквозь призму страданий, которые он причинил Миле. Он не испытывал к ней сочувствия. Он думал, что она не так хороша, как он, что она из верующей иудейской семьи, принадлежащей к среднему классу, и смотрел на нее свысока. Он думал, что ничего страшного не случится, если он немножко ее помучает, ведь она сама пошла к волку в пасть. Он думал, что ее жизнь стоит дешевле, чем его, – это недопустимо. Он нарочно не стал выяснять, согласна она или нет. А она пошла туда, потому что чувствовала себя неуверенно, потому что она нигде не чувствует себя уверенно. Он очень умен, а потому быстро сообразил, что представляет собой эта девушка, а она не была ни такой проницательной, как он, ни такой продвинутой, она не слушала столько умных лекций, а потому не могла понять его. В тот вечер она ничего не хотела: ни пить, ни курить траву. Может, поцеловать его, да и то вряд ли. И уж никак не хотела закончить вечеринку в помещении для мусорных контейнеров. Она совершенно не хотела вступать с ним в половой контакт. Но этот человек, который ни на секунду не мог себе представить, что девушка вроде нее может не захотеть его, отказать и воспротивиться ему, изнасиловал ее за баком для бытовых отходов. Таков был его способ доказать ей, что она ничего не стоит. После случившегося она подумала: «Как мне следовало вести себя, чтобы этого избежать?» Она чувствовала свою вину. Она не смогла оказать ему сопротивление. Защитить себя. Она сказала: «Я думала, что у него нож». Ей было стыдно. Она чувствовала себя грязной. Возненавидела свое тело и перестала следить за собой. Ей было противно, что ее тело могло прельстить мужчину до такой степени, что он сделал с ней такое. Из-за этого она начала сутулиться, носить черную свободную одежду – чтобы скрыть свое тело от мужских взглядов. По той же причине она стала рассказывать, будто у нее рак матки, чтобы мужчины держались от нее подальше. Она лгала, чтобы выжить и защитить себя. Четыре дня судебного процесса тяжело дались Миле Визман: месье Фарель регулярно оспаривал ее правдивые показания. За прошедшие четыре дня суд препарировал жизнь мадемуазель Визман как в анатомическом театре, в особенности ее сексуальную жизнь. Вспомнили о том, что раньше у нее были отношения только с одним, но женатым, мужчиной. Прозрачно намекнули на то, что она не была невинна, как она уверяла, и это тоже недопустимо. В течение всего процесса Фарель непрерывно лгал, а потом к своей прежней лжи добавил кое-что еще, чего раньше не говорил. Он заявил: «Она кончила». Таков результат четырехдневных слушаний? Мадемуазель Визман дошла до предела, так сказали эксперты, за минувшие два года она совершенно забросила себя, выплакала все слезы, а он еще воображает, будто доставил ей удовольствие… Нет, месье Фарель, она не кончила. Нет, она не хотела совершать с вами половой акт. Нет, ей не понравились ваши оскорбления. Да, вы уничтожили ее физически, психологически, но я надеюсь, что однажды ей удастся заново построить свою жизнь и стать той женщиной, какой она должна была стать, если бы ваши пути не пересеклись! Вы знали, что она не хотела вступать в этот контакт! Жертвы говорят «нет», но их никто не слышит. Мы видим, что с тех пор, как инициировано дело Вайнштейна и в социальных сетях запущены движения #MeToo и #BalanceTonPorc, женщины стали говорить свободно, рассказывать о том, что с ними произошло. Сексуальная агрессия, изнасилования, домогательства, преследование, разного рода вольности – время молчания и стыда прошло. Сегодня для женщин наступил исторически важный момент. Подлинная революция, лишь первые последствия которой мы ощущаем сейчас. Сделаем следующий шаг, ведь до победы еще далеко. Сорок лет назад, почти день в день, мэтр Жизель Алими защищала двух молодых женщин, изнасилованных тремя мужчинами, на судебном процессе, названном процессом об изнасиловании: тем самым это деяние было признано уголовным преступлением. Вот что она писала в статье «Преступление»: «Изнасилование, как расизм, как и сексизм, к которому оно, впрочем, и восходит, – опасный признак социокультурной патологии. Общество, больное насилием, может излечиться, только если, поставив диагноз, оно согласится подвергнуть радикальному пересмотру приводные пружины культурного механизма и все его содержание». Пришлось ждать сорок лет, чтобы эта революция свершилась.

Все жертвы вам скажут, что из такого испытания невозможно выйти без потерь. Сейчас Миле плохо. Ее повседневная жизнь полна проблем: ночные кошмары, уход от реальности. Она долгое время не решалась выйти из дому. Это нельзя назвать нормальной жизнью. Необходимо проникнуться ее страданием, однако есть и еще кое-что очень важное для Милы: я думаю, мы должны ей сказать, что не ей следует сгорать со стыда. Стыдиться должен ее насильник. Скажите ему об этом. И тогда, быть может, она сумеет возродиться к новой жизни. Понятно, что месье Фарель не способен поставить себя на ее место. Его мирок – малочисленная каста, члены которой уверены, что все им обязаны, что все им разрешено, потому что для них нет ничего невозможного. Долгие годы его отец злоупотреблял своим положением. Он сломал жизнь сыну и позволял себе унижать других. Он расценивает изнасилование как «какие-то несчастные двадцать минут», но хотя двадцать минут – это, наверное, совсем не долго, их вполне достаточно, чтобы разрушить, опустошить, уничтожить человека. Госпожа председатель суда, дамы и господа присяжные, мне неизвестно, осудите ли вы месье Фареля и какую меру наказания ему изберете, но одно мне совершенно ясно: ему хватило двадцати минут, чтобы приговорить Милу Визман к пожизненному сроку.

24

После небольшой паузы слово взял генеральный адвокат:

– «Я не уверена, что все это выдержу» – вот первые слова, произнесенные Милой Визман у этой трибуны. Ей было стыдно. Она боялась, что ей не поверят. Боялась, что не сможет сказать то, о чем говорить невозможно. Ей было страшно. Сначала это ужасное изнасилование, допросы в полиции, потом у следственного судьи, медицинское освидетельствование, а затем необходимость предстать перед судом присяжных, то есть перед вами, незнакомыми людьми, сторонними наблюдателями. Она боялась чужих взглядов, ехидных замечаний вроде: «Сама напросилась!» Произнесем это вслух: изнасилование – это убийство. И изнасилование мадемуазель Визман могло бы – мы хорошо это знаем – стать одним из девяноста процентов случаев изнасилований, о которых никто не узнает. Но Мила Визман преодолела себя, она подала заявление. Трудность этого дела состоит не в реальности фактов: никто не спорит с тем, что в ту ночь с одиннадцатого на двенадцатое января две тысячи шестнадцатого года между месье Фарелем и мадемуазель Визман имел место сексуальный контакт, – нет, главная проблема – личность обвиняемого и загадочная причина его действий. Существует Александр Фарель, прилежный студент, ранимый молодой человек, чуткий, не уверенный в себе, но есть и другой Александр Фарель, который может быть высокомерным, жестоким, властным, ревнивым. Почему однажды этот человек совершил преступление? В тот вечер это было возможно и просто, поэтому он его и совершил. Он совершил то, что можно назвать непреднамеренным преступлением.

Генеральный адвокат назвал Александра искренним.

– Я уверен, он умирает от страха при мысли, что может оказаться в тюрьме. Его жизнь теперь не та, что прежде, когда он преуспевал в учебе, был любим, строил планы на жизнь, но внезапно его внутренние барьеры рухнули. – Он обратился к присяжным: – Когда вы будете выносить приговор месье Фарелю, подумайте о том, как он будет возвращаться к обычной жизни. Каково будет этому человеку снова искать свое место в обществе? Но есть еще и жертва, которую застали врасплох, злоупотребив ее доверием. Во время процесса мадемуазель Визман много плакала, потому что тяжело вспоминать события, причинившие боль и продолжающие ее причинять. Но я уверен: она гораздо сильнее, чем ей кажется. Не сомневаюсь, что она делает первые шаги к прощению.

Мила повернулась к своим адвокатам и испуганно посмотрела на них: она перестала понимать, что происходит и почему генеральный адвокат, судя по всему, переметнулся в другой лагерь.

– Следствием установлено, что подсудимый один-единственный раз проявил сексуальную агрессию, и случилось это в ту злополучную ночь одиннадцатого января шестнадцатого года, – снова заговорил генеральный адвокат, затем обратился к обвиняемому: – Месье Фарель, у меня нет ни малейшего желания ломать вам жизнь. В глубине души вы сами знаете, что имело место изнасилование и что отныне есть «до» и есть «после». – Потом он опять повернулся к присяжным. – Я не стану просить вас, чтобы вы оставили его за решеткой. Я убежден в том, что он не представляет опасности для общества. Он виновен, но его виновность следует соизмерять с его личными качествами. Я не буду ходатайствовать о назначении наказания в виде тюремного заключения: у месье Фареля не наблюдается предпосылок к сексуальной агрессии, он ранее не привлекался к уголовной ответственности, прекрасно интегрирован в общественную и профессиональную среду, эксперты-психологи единодушно отрицают, что он может представлять какую бы то ни было угрозу и совершить преступное деяние.

Он попросил приговорить Александра к пяти годам заключения условно, то есть к максимальному условному сроку. Он напомнил, что это не подарок для обвиняемого: малейшее нарушение в течение этого срока автоматически приведет к отмене условного приговора, и Фарель немедленно отправится за решетку.

– Все эти пять лет у вас над головой будет висеть дамоклов меч. Вам не следует ни на минуту об этом забывать.

25

Судья согласилась снова ненадолго прервать заседание. Во время паузы расстроенные адвокаты Милы и ее группа поддержки пребывали в замешательстве. Адам не понимал, почему, признавая страдания его дочери, генеральный адвокат потребовал столь мягкого наказания для Александра. Мэтр Розенберг не скрывал разочарования. Он полагал, что процесс проигран.

Заседание возобновилось. Речь адвоката обвиняемого всегда была одним из самых запоминающихся моментов процесса, по традиции защита выступала в конце. Мэтр Селерье, несмотря на молодость, отличался солидностью и харизмой; он уверенной поступью подошел к трибуне: это был уже двенадцатый его процесс в суде присяжных. В зал набежали десятки журналистов. От выступления здесь, в великолепном зале Виктора Гюго, во многом зависело профессиональное будущее мэтра Селерье. Он набросал лишь несколько строчек и прихватил с собой развернутый план, но даже не заглянул в него.

– Госпожа председатель суда, господа присяжные, этот процесс прежде всего научил нас тому, что любой человек может однажды очутиться в незавидном положении. В жизни никому из нас не удастся уберечься от падений, от ошибочных суждений, и случается, в считанные секунды человек разрушает то, на что положил долгие годы. Происходит трагедия, и жизнь – ваша жизнь – в один миг летит под откос. Порой хватает сущего пустяка, чтобы все потерять. Вы думаете, с вами такое не может случиться? Ошибаетесь. Побывайте хотя бы на нескольких судебных заседаниях, и вы поймете: для этого довольно пустяка… Я не остался глух к страданиям истицы. Ни разу за время процесса я не усомнился в том, что мадемуазель Визман действительно страдает, и даже если я иногда задавал ей жесткие вопросы, то только потому, что адвокат не имеет права безропотно принять версию одной из сторон. Вы не можете безоговорочно согласиться с тем, как мадемуазель Визман воспринимает месье Фареля, хотя этому есть объяснение: она его совсем не знает. Здесь мы имеем дело не с одной, а с двумя правдами, с двумя разными мироощущениями, двумя разными точками зрения на одно и то же событие. Месье Фарель непрестанно во всеуслышание заявлял о своей невиновности, и потому я с чистой совестью намерен просить вас его оправдать.

Скажем честно: вы вправе ненавидеть месье Фареля. Вам может не нравиться его манера говорить, его блестящий ум – вы имеете на это право. Он, как говорится, представитель привилегированного сословия, ведет себя как мажор, с заметным чувством превосходства, вероятно присущим его касте. Он словно старается держать дистанцию и из-за этого кажется лукавым, неискренним, холодным, надменным, он как будто смотрит на вас свысока: такова его манера вести себя, выражать свои мысли, его способ существования, однако это не значит, что он не страдает. Да, согласен, он и вправду повел себя высокомерно, соглашаясь на навязанный ему «обряд посвящения», да, его поведение было вульгарно и непристойно, когда он говорил Миле Визман: «Отсоси мне, сучка!» Да, его стремление к высоким спортивным результатам отдает нарциссизмом, как и мания выкладывать свои фото в социальных сетях. Вам это, скорее всего, не нравится, и вы имеете на это право. Вы также имеете право осуждать его родителей с их стремлением все контролировать, с их жалкими грешками и тайнами, но нельзя доверять своим первым впечатлениям. Не полагайтесь на видимость. У Александра Фареля определенная манера говорить, потому что этот язык – это его мир, его сформировали книги, которые он прочитал. И пусть даже он виноват в том, что согласился на игру в «обряд посвящения» – это, конечно, прискорбно, – пусть он порой невыносим и совсем вам не нравится, но это еще не делает его виновным в изнасиловании, и единственный вопрос, который вам следует себе задать: действительно ли он насильно овладел Милой Визман, хотя знал, что она на это не согласна.

Мы никогда точно не узнаем, что произошло в той пристройке в ночь с одиннадцатого на двенадцатое января шестнадцатого года, между 23:20 и 00:05. Только им двоим это известно. Напрасно вы станете слушать показания свидетелей, их рассказы – все это из области предположений, фантазий, если не вымысла. Действительность всегда гораздо сложнее, чем нам видится. Впрочем, после чтения материалов дела и слушаний не вызывает ни малейших сомнений одно: что бы ни говорила мадемуазель Визман, никто не заставлял ее идти на вечеринку, пить, идти с Фарелем в пристройку для контейнеров, чтобы там покурить травку. Другое дело, что потом она об этом пожалела, однако в тот момент она этого хотела, она совершеннолетняя, у нее имеется опыт половой жизни. Итак, мы имеем обычный сексуальный контакт двух взрослых молодых людей. Ни разу Фарель не угрожал ей ножом. Он ей вообще ни разу не угрожал. Она сама сделала выбор и пошла с ним. И осталась. Сегодня мадемуазель Визман, разумеется, воспринимает и осмысляет произошедшее сквозь призму принуждения, так как в ультрарелигиозной иудейской среде, где она выросла, то, что имело место в помещении для контейнеров, – нерядовое событие. Прошло время, и случившееся стало казаться ей недопустимым, а месье Фарелю, общественному животному, привычному к подобным отношениям, к сексу на один вечер, – наоборот. У них разные предыстории. Они принадлежат к разным культурам и по-разному относятся к сексу. Между тем их различия нельзя назвать тотальными. Вы думаете, они такие разные, потому что он родом из мира богатых, а она – из менее состоятельной среды? Потому что он успешный, блестящий студент, а она не получила даже степень бакалавра, ведь так? А на самом деле у них две важные точки соприкосновения: оба боятся общественного осуждения, и у обоих испорчена жизнь. Как? Почему? В какой момент у них что-то пошло не так? Мы этого никогда не узнаем, но нам известна их нынешняя ситуация. Мадемуазель Визман стала изучать историю кино, она пытается начать новую жизнь. Месье Фарелю нанесла непоправимый ущерб широкая огласка этого дела, и он вынужден был под давлением окружающих бросить учебу в своей инженерной школе, не получил диплома и не смог обосноваться в Соединенных Штатах, чтобы получить там образование, как он хотел, ему пришлось уйти из Стэнфорда, мечты всей его жизни! У него нет девушки, он угодил в тюрьму, где его били и унижали другие заключенные, считавшие его «стеклорезом» – так в уголовном мире называют насильников, – он потерял все. Каждый день его оскорбляли и травили в социальных сетях, но скажем честно: это медийное судилище нельзя признать справедливым. Такое самочинное правосудие нам ни к чему. Вердикт соцсетей, опирающийся на злобные твиты и мстительные комментарии, нанес серьезный ущерб презумпции невиновности моего клиента, непоправимо испортив ему всю дальнейшую жизнь. Медийное правосудие вынесло приговор месье Фарелю. Ни один университет не желает его принимать, он не может зарегистрироваться ни в одной социальной сети, как это делают его сверстники, эта страница его жизни закрыта. Когда вбиваешь его имя в поисковике, первое слово, которое с ним ассоциируется, – «насильник». – Произнеся это слово, мэтр Селерье сделал паузу. Чувствовалось, что в зале нарастает напряжение. – Все, чего хочет мой подзащитный, – это снова начать нормальную жизнь, и я требую для него настоящего правосудия, – того, которое обеспечите ему вы. Вы здесь не для того, чтобы карать «свиней» – этим охотно займется твиттер, – но чтобы наказывать насильников и оправдывать невиновных. – Он спокойно выражал свое мнение, не спуская глаз с присяжных. – Никто не просит вас, – твердо продолжал он, – разбираться в горестях месье Фареля и мадемуазель Визман, нельзя, чтобы страдание, которое демонстрирует мадемуазель Визман, повлияло на вас. Мила Визман лгала во время слушаний, а ее ложь – заметьте, она прибегала к ней неоднократно – наносит вред Александру Фарелю. В Соединенных Штатах потерпевшая, единожды уличенная во лжи, немедленно лишается права на доверие к своим показаниям. В деле Доминика Стросс-Кана, как вы помните, прокуратура отказалась от обвинений против политика, поскольку горничная, которая заявила о том, что он ее изнасиловал, солгала, когда просила политического убежища в США. Во Франции система не столь беспощадна, и это замечательно. В данном процессе никто не собирается ни портить репутацию мадемуазель Визман, ни ставить под сомнение ее страдания, однако месье Фарель, что очень важно, всегда заявлял о своей невиновности, и сегодня моя единственная задача – убедить вас в его невиновности с точки зрения закона, а не морали. Речь не идет и о том, чтобы помешать мадемуазель Визман высказаться, тем более теперь, когда женщины наконец стали говорить более свободно, но это еще не причина для того, чтобы заткнуть рот защите, это не причина для того, чтобы запретить защищать людей, подвергшихся гонениям из-за подозрений в сексуальной агрессии.

Статья 222–23 Уголовного кодекса Французской Республики гласит, что изнасилование – это физическое проникновение, совершенное жестоко, внезапно, под угрозой или по принуждению. Что представляет собой принуждение? Это понятие совершенно определенное. Во время процесса много раз упоминалось, что он принудил ее сделать ему фелляцию. Также говорилось, что он лег на нее. Тот факт, что его тело лежало на теле партнерши, не может быть квалифицирован как принуждение: как можно заниматься любовью, не прижимаясь телом к телу партнера или партнерши? Что касается угроз, то их и в помине не было, сторона обвинения сама признала, что против жертвы нож не использовался. Другой факт, что соитие произошло в необычном, точнее, довольно мрачном месте, также не превращает сексуальный контакт в изнасилование. Кстати, просмотр порнографических фильмов тоже не делает из вас половых извращенцев. Несколько лет назад ученые из университета в Монреале не сумели провести сравнительное исследование мнений мужчин, никогда не смотревших порнофильмы, и мужчин – постоянных потребителей такого рода продукции. Причина неудачи проста и понятна: не нашлось ни одного мужчины, ни разу не смотревшего порнофильмы!

У месье Фареля была привычка использовать крепкие выражения, но ни малейшего желания навязывать что-либо силой. Главная проблема – вопрос о согласии мадемуазель Визман. Если вы изучите судебную практику палаты по уголовным делам Кассационного суда, вот что вы найдете: «Оправдательный приговор лицу, совершившему изнасилование, никоим образом не подразумевает согласия жертвы». Если вы выносите оправдательный вердикт, это не значит, что жертва была согласна. Здесь речь идет об отсутствии преступного намерения или просто о сомнении: обвиняемый превратно истолковал или мог превратно истолковать желания жертвы либо совершил ошибку, сочтя ее сопротивление недостаточно серьезным. Нет единой истины. Можно стать очевидцами одной и той же сцены и интерпретировать ее по-разному. Ницше говорил, что истины нет, есть только перспективы истины. В данном деле нет сцен утонченного обольщения, мы в парижской квартире, в большой компании нетрезвых студентов, время близится к полуночи, все крепко выпили, человек, которого вы знаете, предлагает вам тоже выпить, вы соглашаетесь, потом выходите на свежий воздух, он покупает косячок, вы соглашаетесь пойти с ним покурить в укромном месте… По дороге он говорит вам, что вы красивы, вы улыбаетесь в ответ – у молодых людей так все и работает! Они общались, заигрывали друг с другом, все, кто был на вечеринке, отмечали это. Ваша миссия – проникнуть в мысли этого человека, ибо это его процесс! Это он рискует полжизни провести в тюрьме!

О чем думает молодой парижанин, завсегдатай вечеринок с алкоголем и наркотиками, воспитанный своим отцом, человеком свободных нравов, когда в полночь взрослая девушка идет следом за ним в укромный уголок? Он думает, что между ними случится сексуальный контакт, потому что так обычно и бывает! Вы не найдете ни одного аргумента, чтобы доказать, что в тот момент он не мог быть в этом уверен! Все сигнальные огни светились зеленым! Это слово одного против слова другого. Слово парня, который изъясняется легко и красиво, против слова молодой женщины, не умеющей излагать свои мысли столь же свободно, – я говорю это без тени презрения, просто констатирую факт. Впрочем, вы, естественно, полагаете, что ваш долг – стать на сторону той, что находится в затруднении и с усилием подбирает подходящие слова. Однако здесь мы судим не общество, а человека. И ему грозит тюрьма. Попытайтесь стать на одну доску с этим человеком: он совершил попытку самоубийства, оттого что испытывал прессинг в своей высшей школе… Потом женщина, которую он любил, внезапно бросила его, а отец без его ведома помог ей организовать аборт, он почувствовал, что все его предали, но внезапно встретил девушку, понял, что нравится ей, и для него снова забрезжил свет надежды… Не было никаких словесных угроз, только грубоватые слова с эротической окраской, никто никого не бил. Вдобавок к этому мадемуазель Визман не сказала «нет», не сказала «стоп», не оттолкнула его, не выразила протест ни криком, ни плачем. Медицинский осмотр не выявил никаких особенных повреждений. Не было ни одного следа насильственных действий, даже на запястьях. Никто не слышал криков, кроме одного свидетеля, который недостоин доверия: он внезапно появился в последний день судебных слушаний, а правдивость его показаний вызывает законные сомнения, так как он связан с ячейкой радикальных исламистов, высказывавших угрозы в адрес Жана и Клер Фарель. Отягчающим обстоятельством может стать все что угодно. Даже прочитанные книги. Здесь упоминался писатель Жорж Батай. Во всем мире были проданы сотни тысяч экземпляров его произведений. Это выдающийся литератор, его изучают в школе, в университетах за рубежом. Упоминали здесь и о рассказе, написанном моим клиентом, но это вымысел, фантазия. Вот уже два года Александр находится под следствием. И меня удивляет тот факт, что не был произведен опрос людей, находившихся поблизости от места происшествия. Например, никто не побеседовал со сторожихой. Она наверняка бы услышала, если бы Мила Визман закричала. Что ж, один свидетель все-таки явился. Однако он повторил только те слова месье Фареля, которых тот и сам не отрицал. Его подруга сообщила вам: занимаясь сексом, он любил произносить грубые словечки. Это не запрещено. И это не делает из него извращенца или насильника. Нет никаких следов захвата или сдавливания. Он неизменно твердит одно и то же: она была согласна, я невиновен. Да, конечно, вам может показаться, что он ведет себя вызывающе, что готов защищаться любой ценой, что слишком вызывающе демонстрирует свою сексуальность, но есть кое-что неизменное, постоянное – его версия: «Я не насиловал заявительницу, я невиновен».

В этом деле по-прежнему остаются сумеречные зоны. Истина нам по-прежнему неизвестна, потому что она не одна, их две. Тем не менее нам необходимо найти юридическую истину. Наверное, Мила находится в непростой ситуации, ее страдание реально, но если вы бесстрастно изучите материалы дела, вы придете к выводу, что Фарель ни секунды не желал силой добиваться ее близости. Повторюсь: это слово одного человека против слова другого. Я очень внимательно слушал выступление адвоката стороны обвинения и заявление генерального адвоката, и о чем же еще они вам говорили, кроме классовых отношений, чувства стыда, дела Вайнштейна и движения #MeToo? А материалы дела – кто обращался к ним? Вам процитировали Жизель Алими, это прекрасно, но где же здесь Александр Фарель? Я пытаюсь поставить себя на ваше место: если бы я был присяжным в этом процессе, я бы предпочел, чтобы мне представили свидетельства того, что в действительности произошло в тот вечер, чтобы мне обеспечили самые благоприятные условия для принятия решения, чреватого столь тяжкими последствиями. Вместо того чтобы апеллировать к вашему рассудку, обвинение предпочло играть на ваших чувствах, а с этим я не могу согласиться. Вас поставили в сложное положение: вы были выбраны по жребию, чтобы вершить правосудие, а очутились в политическом дискуссионном клубе. Вас призывают примкнуть к женскому движению, присоединиться к «борьбе», но правосудию не нужны борцы, ему нужны судьи, беспристрастные судьи. Сегодня вам предстоит судить поступки Александра Фареля, только их, и ничего более. Это ничуть не умаляет значение вашей миссии. – Мэтр Селерье на секунду отступил от трибуны, как будто готовясь к новому броску, потом шагнул вперед, не сводя глаз с присяжных. – Еще недавно было принято перед началом процесса водить присяжных на экскурсию в тюрьму, чтобы они своими глазами увидели, что представляет собой тюремное заключение, чтобы знали, как выглядит то место, куда они собираются отправить мужчину или женщину, вынося обвинительный вердикт, и мне искренне жаль, что сейчас такое не практикуется. Так вот, подумайте об этом! Представьте себе камеру, тесноту, лишение свободы! Услышьте крики заключенных! Ведь от вашего решения и только от него зависит судьба месье Фареля, его дальнейшее пребывание за решеткой. Это его процесс, и любое сомнение следует толковать в его пользу – ни в чью более. Если бы вы осудили его по причине некоего сомнения относительно событий того вечера, то вы попрали бы закон и нарушили клятву, которую дали, когда стали присяжными. Дебаты кипят, и вас хотят лишить возможности подумать. Чего от вас сегодня требуют? Сегодня от вас требуют осудить человека, потому что к этому призывает общество во имя свободы слова и спасительной феминистской революции, и что же вы станете делать? Вы прогнетесь, уступите требованиям публики, примкнете к карательному походу либо, напротив, проявите мужество и оправдаете этого человека? Напоминаю вам: «Оправдательный приговор лицу, совершившему изнасилование, никоим образом не подразумевает согласия жертвы». Давайте успокоимся и подумаем, не прислушиваясь к шуму, поднятому прессой. Александр Фарель никогда прежде не был судим. Можно сотни раз пересматривать факты и задавать одни и те же вопросы, но беда уже случилась: их жизни сломаны. Так не поддавайтесь сомнению, не разрушайте окончательно жизнь молодого человека, который всегда заявлял о своей невиновности. Самый большой риск – приговорить невинного. Не подвергайте себя такому риску.

Судья спросила Александра, хочет ли он что-нибудь добавить. Он встал, сказал, что хочет обратиться к Миле. Повернувшись к ней, он произнес:

– Я никогда не желал причинить тебе зло. Если ты страдаешь по моей вине, то прошу тебя, прости меня.

26

Предстояло ждать несколько часов, пока присяжные и председатель суда будут обсуждать дальнейшую судьбу Александра. Мэтр Селерье заранее предупредил, что будет ждать вердикта в ближайшем кафе вместе с Клер. Жан тоже отправился туда и сел поодаль от них. Его телефон зазвонил, это была Мари Вей, новый программный директор:

– Жан, извини, что беспокою в такой сложный для тебя момент, я знаю, что сейчас ты с сыном, что у вас большие проблемы, но мне нужно обсудить с тобой кое-что очень важное.

Он вышел, чтобы с ней поговорить. Она хотела поручить ему еженедельную политическую передачу в вечерний прайм-тайм. У ее ведущего профессиональное выгорание, он подал заявление об увольнении из-за травли в соцсетях после интервью с премьер-министром, которое оценили как угодливое.

– Он правда уволился?

– Да, – ответила она.

Жан подумал, что сам никогда и ни за что не подал бы в отставку. Даже в худшие периоды своей карьеры Фарель держал удар и стремился остаться в эфире любой ценой. Мари просила дать ответ как можно скорее, она вот-вот получит согласие нового президента Республики на участие в специальном выпуске этой программы, который должен состояться через две недели. Он пойдет в прямом эфире. Жан лет двадцать мечтал об этом слоте. Она настаивала, сообщила, что президент сам поставил такое условие:

– Он хочет, чтобы именно ты его интервьюировал.

У молодого президента была хорошая память, потому-то он и назвал Фареля, а не кого-то другого. Жан поверил в его возможности еще тогда, когда тот был всего лишь обычным советником.

– Боюсь, этот бой будет мне не по силам, – сказал Фарель. – Я знаю, каналам требуются молодые ведущие. Подо мной все равно будет шататься кресло, для меня это неприемлемо, твой предшественник постоянно напоминал мне о моем возрасте.

– Забудь о Балларе, он ничего не понимал в телевидении. Твое место на этом канале. Здесь ты как дома. Да это и есть твой дом.

– Ты же знаешь, у юных новобранцев острые зубы, они никого не уважают. Я всегда был верен и предан каналу, не то что другие, я не злопамятен, но научился ничего не забывать. Времена слишком сильно изменились, новички сплошь гангстеры, они захотят со мной расправиться.

– Жан, не будь параноиком. Ты еще молод!

Фарель промолчал. Она попала точно в цель.

– Мне нужно подумать.

Возвратиться на канал, в прямой эфир. На интеллектуальный ринг. В сияющий круг медиа.

– Меня глубоко задело увольнение моих коллег, ярких, незаурядных людей, которых отстранили от эфира, едва им исполнилось пятьдесят пять, особенно женщин, авторитетных журналисток, любимых зрителями, это было страшно несправедливо, и в конце концов я убедил себя в том, что продержался слишком долго и однажды придется уйти.

– Но публика тебя обожает!

Он снова немного помолчал.

– Не стану от тебя скрывать: меня зовут к себе другие каналы.

– Нетрудно догадаться…

– Обещают златые горы, но ты же меня знаешь: я не интересуюсь деньгами, больше всего меня вдохновляет мое ремесло, мои зрители.

– Жан, ты потрясающий профессионал, и нам хотелось бы, чтобы ты остался у нас. Я предлагаю тебе возглавить лучшую во Франции политическую программу и гарантирую полную свободу действий. Подумай хорошенько.

27

Вердикт был оглашен ближе к вечеру: Александра Фареля приговорили к пяти годам тюрьмы условно. Он был признан виновным, но отпущен на свободу. Если он примется за старое, его отправят за решетку отбывать наказание. Чтение приговора сопровождалось легким ропотом зала. Клер едва заметно махнула сыну, который смотрел на нее, потом поспешила к стеклянному боксу, чтоб перекинуться с ним парой слов. Ему предстояло вернуться в тюрьму Френ, чтобы пройти процедуру освобождения из-под стражи – административный ритуал, во время которого ему возвращали личные вещи, к тому же он должен был очистить камеру, – и она встретит его там. Мила Визман сидела неподвижно, сжимая руку отца, выпрямив спину, высоко подняв голову. Ее адвокаты стремительно покинули зал заседаний, чтобы сделать заявление для журналистов: они считают приговор несправедливым, половинчатым и оставляют за собой право его обжаловать. Когда Клер Фарель направлялась к двери, она заметила Адама; он пристально смотрел на нее, и в их встретившихся взглядах читалось горькое сожаление о том, к каким последствиям привел их выбор, раскаяние оттого, что они оказались не на высоте. Выскочив из зала, Клер почти бегом промчалась по длинной галерее, чтобы ускользнуть от прессы, но, очутившись у выхода из Дворца правосудия, обнаружила, что за стеклянными дверями толпятся десятки журналистов; она резко свернула направо и побежала в сторону вестибюля, чтобы оттуда добраться до зала Вольтера. Там, сев на маленькую скамейку из белого мрамора, она разрыдалась, не в силах совладать с собой, словно сработал инстинкт выживания: ее как будто вдруг прорвало, и на поверхность хлынуло все то, что она подавляла в себе последние два года; в этом отречении от общественной борьбы, ослаблении внутренней дисциплины, отказе от тех идей, той деятельности, что составляли суть ее прежней жизни, самым очевидным образом воплотилось то, к чему она всегда стремилась, – торжество личной свободы, которой ее лишали замужество, материнство, превратности карьеры, требовавшей неусыпного контроля. Эти два года уничтожили все, что было ею создано, и при всем желании она не сумела бы остановить этот разрушительный процесс. На секунду она вообразила, какой могла бы быть ее жизнь, если бы не случилось то, что случилось: она по-прежнему жила бы с Адамом, она никогда и никого не любила так, как любила его. Когда-то она представляла себе, что все у них сложится совсем иначе. Жить – значит пересматривать свои притязания, постепенно понижая планку и привыкая к этому. Она верила, что сможет контролировать ход событий, но все пошло не так, как ей виделось. Она поддерживала сына до самого конца. Накануне процесса в комнате для свиданий сын процитировал ей книгу Жоржа Батая, которую в ходе процесса упомянул его адвокат. Александр сказал, что слова матери главного героя мог бы произнести он сам: «Твоя любовь нужна мне только в том случае, если ты считаешь меня отвратительным, если ты знаешь это и все-таки меня любишь». Сразу же после этого Клер имела долгую беседу с Жаном. Они перебирали общие воспоминания: как они познакомились, как она объявила ему о своей беременности, каким был сын в детстве, потом в отрочестве – мимолетные минуты утраченного семейного счастья. Что-то надломилось в Александре на пороге взрослой жизни, а они оказались беспомощными перед лицом надвигавшегося несчастья. Они больше не жили вместе, не любили друг друга, но навсегда были связаны общим ребенком. После оглашения приговора Клер не пыталась поговорить с Жаном, она могла думать лишь о сыне, мечтала увидеть, как он выходит из ворот тюрьмы. Теперь ее жизнь была полностью подчинена его жизни, она стремилась защитить Александра от него самого, и это превратилось в своего рода навязчивую идею, в которой она находила успокоение. Она прекрасно осознавала, что он не останется рядом с ней навсегда; тогда она могла бы начать все сначала, на сей раз не взваливая на плечи тягостную ношу предыдущей жизни.

Она почувствовала себя спокойнее. Поднялась, вышла из Дворца правосудия, спустилась во двор, омытый бледным светом фонарей, и посмотрела на небо. Закурила сигарету, сделала несколько затяжек и только потом пошла к воротам напротив главного входа. Она долго шла по городу; лишенная жизненных сил и любви, она держалась теперь только благодаря инстинкту самосохранения. Устоять на ногах – вот единственное, что он сейчас ей приказывал.

28

Пока зачитывали приговор, Жан Фарель оставался совершенно бесстрастным – за несколько минут до того, как войти в зал, он принял транквилизатор. Он подошел к стеклянной клетке и обменялся несколькими словами с сыном. Потом, с чувством облегчения, сопровождаемый щелчками фотокамер, вышел из зала с невозмутимым выражением лица, высоко подняв голову, и заявил журналистам, что не собирается давать комментарии. Снаружи митинговала группа женщин. Одна из них, когда мимо проходил Фарель, объясняла журналисту, что приговор не стал торжеством правосудия: «Этот вердикт защищает белого мужчину, которому уготовано прекрасное будущее, только и всего». Жан поспешил удалиться: все, чего ему хотелось, – это оказаться рядом с Франсуазой и рассказать, как он пережил эти пять тревожных дней, «пять самых тяжелых дней в его жизни», даже если его рассказ повиснет в пустоте и он не услышит ответа: Франсуаза уже забыла его имя. Он пешком дошел до ее дома во 2-м округе. Прохожие на улице его узнавали, но никто не решился побеспокоить. Когда он вошел в квартиру, то увидел Франсуазу на полу – она тщетно пыталась встать, опираясь на стул; ее ладони лежали на сиденье, но мышцы рук ослабели, и ей не хватало сил подтянуться. Клод крутился вокруг нее и тявкал, не обращая внимания на неожиданно появившегося Жана. Сиделка куда-то вышла и оставила записку: она вернется часа через два, не позже.

– Дорогая, почему ты на полу? – воскликнул Жан и бросился к ней, погладил по голове и помог подняться, ему было тяжело, это усилие до крайности утомило его, он чувствовал, как мышцы спины болезненно растягиваются, ему удалось поставить ее на ноги далеко не с первой попытки.

Он держал ее под руку, от ее тела исходил едкий запах, он медленно, шажок за шажком, дотащил ее до ванной, как раньше водил мыться маленького сына, как скоро будет водить дочку. По указаниям Жана ванная была специально оборудована, чтобы облегчить каждое движение Франсуазы и предотвратить падение, которое могло стать роковым. Он устроил ее на сиденье, положил ее руку на поручень и, пустив воду, приступил к мытью. На левой ягодице образовался пролежень, как будто клыки смерти уже оставили на ней свой след. Она улыбалась, глаза ее были закрыты. Он вымыл ей голову, вытер волосы большим махровым полотенцем. Наконец открыв глаза, она воскликнула:

– Папа! Это ты? Ты принес мне конфет?

Болезнь запустила необратимый дегенеративный процесс. Он причесал ее, растер полотенцем тело и надел на нее белое хлопковое платье, которое нашел к шкафу. Она была еще красива, несмотря на возраст и признаки умственного и физического упадка; у нее по-прежнему было молодое лицо и светлые волосы платинового оттенка – раз в три недели по просьбе Жана к Франсуазе приходил парикмахер и освежал цвет. Жан сел на край ее постели, заставил ее выпить стакан воды, в котором развел легкое снотворное. Он улегся рядом, сжал ее руку и стал смотреть, как она засыпает. На смену страсти пришла глубокая нежность. Это и есть настоящая любовь: быть рядом в час заката, когда вы вместе с другим человеком все познали, когда все в нем полюбили. Он сомневался, что делал все как надо. На протяжении их совместной жизни, которую он скрывал, держал в тени, он постоянно разочаровывал Франсуазу, а теперь она была не в состоянии его в этом упрекнуть. Его душила глухая тоска – он должен был совладать с ней любой ценой. На одном из приемов доктор предупредил его, что следует избегать травмирующих видов спорта, чтобы не пораниться: в его возрасте повреждения заживают медленнее. То же самое Жан мог бы сказать и о сердечных ранах. Он дал Франсуазе обещание помочь ей умереть, если ее оставят силы и она впадет в слабоумие; он так и не отважился связаться с той швейцарской фирмой, чьи контакты ему передала Франсуаза, поведав о своем недуге, – ему не хватало духу расстаться с ней. Теперь он достиг критической точки, и ему захотелось разом со всем покончить, умереть вместе с Франсуазой – это так романтично. Он представлял себе заголовок: «Два французских журналиста свели счеты с жизнью». Жан поднялся с кровати, подошел к шкафу, где велел оборудовать сейф, чтобы спрятать ценные вещи Франсуазы. Открыл дверцу, достал пистолет – «Беретту», которую купил для него Лео спустя несколько дней после того, как на него покушались на улице. Встал рядом с кроватью, прицелился в грудь Франсуазы, но в тот момент, когда он уже готов был выстрелить, в комнату с лаем влетел Клод. Жан почувствовал, что его сердце сейчас взорвется, у него появилось физическое ощущение, будто его тело вот-вот распадется на куски, и тогда он в смертоносном порыве сунул дуло себе в рот. У железа был неожиданный вкус. Он застыл на несколько секунд, положив ствол на язык, мысленно повторяя, что не имеет права промахнуться, потом стал медленно запихивать его все глубже в горло, поглаживая указательным пальцем спусковой крючок, как вдруг почувствовал, что у него в кармане завибрировал телефон. Прослушать сообщение или убить себя? Порой жизнь ставит философские вопросы. Он машинально положил пистолет и открыл мессенджер. Первое голосовое сообщение пришло от нового программного директора. Она просила немедленно дать ответ, он с трудом слышал ее голос, потому что Клод продолжал прерывисто лаять, то громче, то тише. Было и второе сообщение – от Китри, она сказала, что дочка требует его присутствия. Голос Китри звучал на фоне лепета малышки, которая повторяла: «Папа, папа!» – и ее настойчивый призыв постепенно возвращал его к жизни. Фарель почувствовал, как у него поднимается адреналин, жизнь вливалась него, словно вновь открылся какой-то давно зажатый клапан; внутри все затрепетало. У него молодая жена, желанная и любимая, и двое детей: почти полуторагодовалая дочь и сын, который в нем нуждается. У него есть будущее. Клод бегал около кровати и лаял. Жан схватил поводок, подошел к псу, чтобы надеть на него ошейник, но тот яростно замотал головой, потом с удивительной ловкостью запрыгнул на кровать Франсуазы и растянулся, прижавшись к ней и оглушительно тявкая: так он выражал тоску. Однажды кинолог объяснил Жану, что у собачьего лая две функции: во-первых, лай служит для общения с другими особями, как у волков, а во-вторых, это способ рассказать о проблеме или плохом самочувствии. В любом случае Жан понимал, что ничего больше не может сделать, кроме как оставить их умирать. Пес замолчал, он дышал еле слышно, положив голову на живот Франсуазы. Жан убрал пистолет в сейф, поцеловал крепко спящую Франсуазу и ушел. Выйдя на улицу, поймал такси: хотел быть на месте, когда сын выйдет из тюрьмы. Он удобно устроился на сиденье, Париж проплывал у него перед глазами, из радиоприемника в машине лилась джазовая мелодия. Начиналась новая жизнь.

29

«Это было лучшее изо всех времен, это было худшее изо всех времен; это был век мудрости, это был век глупости; это была эпоха веры, это была эпоха безверия; это были годы света, это были годы мрака; это была весна надежд, это была зима отчаяния; у нас было все впереди, у нас не было ничего впереди»[32]. Александр Фарель, один из двух основателей стартапа Loving, начал свое выступление перед инвесторами с цитаты из самого начала «Повести о двух городах» Диккенса. Ему только что удалось привлечь пять миллионов долларов инвестиций. Его стартап использовал новые возможности искусственного интеллекта, чтобы пользователи могли завязывать дружеские или любовные отношения с виртуальными корреспондентами, причем можно было задать их интеллектуальный уровень, отображавшийся в виде картинки, которая включала личностные потребности и трансформировалась по мере изменения пожеланий; компания обещала, что с ним или с ней можно будет обсуждать что угодно, как с настоящим живым человеком. Приложение предназначалось для «людей одиноких или испытывающих трудности в общении с окружающими» и предоставляла пользователям возможность «любить и быть любимыми, ничем не рискуя, ничего не боясь». Александр немного рассказал о собственном опыте, как обычно поступают американские предприниматели, чтобы придать своей речи задушевную интонацию, бесстрашно поведал о том, как после расставания с возлюбленной совершенно «съехал», потеряв уверенность в себе и в других. Окончательно перестал разбираться в человеческих отношениях, совершал «ошибки», о которых потом сожалел, в конце концов оступился и в этот непростой период пришел к осознанию того, в чем по-настоящему нуждается. Идея проекта, поведал он, пришла ему в тюрьме, в которой он просидел несколько недель – правда, не уточнил, за что конкретно туда попал. Он чувствовал себя одиноким, всеми брошенным, ни с кем не мог общаться. Вместе с одним бывшим инженером из Стэнфорда, уроженцем Японии, он развил свою концепцию дружеских и любовных виртуальных связей.

«Loving: наконец-то настоящая любовь!» – обещал рекламный слоган. За несколько недель приложением воспользовались сотни тысяч американцев, и оно готовилось к выпуску на территории Европы. В двадцать шесть лет Александр Фарель стал одним из самых успешных французских предпринимателей, о нем уже с восхищением написали несколько американских журналов и французская пресса. Он публично поблагодарил своих родителей, которые не смогли приехать, и завершил выступление рассказом о том, какие удивительные возможности в сфере человеческих взаимоотношений предоставляет искусственный интеллект:

– Давайте действовать все вместе, чтобы наше время стало лучшим из времен.

После выступления Александру долго аплодировали. На заключительном коктейле он остался всего на пятнадцать минут. О нем говорили, что он загадочный, недоверчивый, нелюдимый, со сложным характером, и он охотно подыгрывал: в обществе, где все рассказывают о своей личной жизни первому попавшемуся незнакомцу в соцсетях, атмосфера тайны распаляет воображение. Он вернулся домой на такси. Остановился напротив здания, в котором поселился на несколько недель, – сооружения в футуристическом стиле с гигантскими стеклянными фасадами по соседству с районом Челси, в самом центре Нью-Йорка. У одного из инвесторов в этом доме была квартира, которую он предоставил в распоряжение Александра, но не более чем на полгода. Все квартиры здесь были устроены одинаково: американская кухня с белым глянцевым островом посередине и широким проемом, ведущим в большую гостиную. Сбоку – просторная ванная комната с огромными, до самого пола, окнами и видом на Хай-Лайн, городской парк, разбитый на месте старой надземки над Манхэттеном. Александр отправился в бассейн, расположенный в доме, там не было ни души, он плавал целый час, затем поднялся в квартиру. Он чувствовал себя спокойным, умиротворенным; теперь ему не помешало бы заняться сексом. Он открыл новое приложение, которое позволяло организовать половой контакт и утвердить все условия, получив от своего партнера или партнерши ясное и недвусмысленное согласие; обе стороны заключали договор, который в зашифрованном виде хранился в облаке приложения. Александр уточнил свои пожелания: он предпочитал использовать презерватив и выражаться «откровенно», то есть употреблять слова, которые могут быть восприняты как оскорбительные или унизительные, но был против садомазохистских отношений и обмена фотографиями и видео. Он отправил запрос одной девушке, с которой хотел бы заняться сексом, молодой предпринимательнице двадцати пяти лет: он познакомился с ней на какой-то вечеринке. Спустя пятнадцать минут получил ее пожелания: все то же самое, что у него, за исключением откровенной лексики. А вдруг во время контакта у него вырвется, например, что сейчас он ее «трахнет» или что ему очень нравится ее «жопа»? Слишком рискованно; он отправил отказ и сделал такое же предложение другой женщине, молодому аналитику из одного нью-йоркского инвестиционного фонда. Несколько минут прождал ответа, потом на экране его мобильного телефона появилась фотография девушки и маленькое облачко, означавшее, что она думает. Наконец высветилось сообщение: «Ваш запрос удовлетворен». Она одобрила употребление грубых слов, согласилась вступить в половой контакт, даже была не против других сексуальных практик: связывание, анальное сношение – такого он даже не ожидал. Он назначил ей встречу у себя дома; приложение предупреждало о том, что один из партнеров имеет право в любой момент передумать. Он прибрал квартиру, подготовил два презерватива – вряд ли понадобится больше, денек выдался утомительным. Принял душ, помедлил, раздумывая, брить тело или нет: многих девушек отпугивала растительность на груди. Точными движениями провел лезвием по торсу, волоски упали, исчезли в сливном отверстии, он смазал грудь кремом – бальзамом для тела с экстрактом зерен кориандра, обладающим интенсивным омолаживающим эффектом, этот крем он купил в бутике в Сохо, заплатив семьдесят один доллар, – надел белую рубашку из вуали, настолько тонкой, что через нее просвечивала кожа. Заметил темный волосок на белоснежной мраморной раковине, снял его бумажным платком и бросил в унитаз. Проверил в последний раз: кругом все было идеально чисто. Он обработал руки антисептиком, несколько минут побродил по квартире, положив телефон в карман рубашки. В дверь позвонили: это была она. Красивая брюнетка ростом метр восемьдесят, в спортивном костюме, она доверчиво вошла в квартиру. Они устроились в гостиной. Она завела разговор о политической ситуации в стране, она ненавидела Трампа: «Он заявил, что женщин нужно хватать за письку, – разве это президент?» Александру вовсе не хотелось разговаривать, только переспать с этой девушкой, но она все не унималась:

– Ты знаешь, что он сказал своему другу, обвиненному в сексуальной агрессии? Я ничего не выдумываю, об этом написано в книге Боба Вудворда, ты читал? Он дал ему совет, что в такого рода делах «нужно все отрицать, отрицать, отрицать. Если хоть на секунду допустишь, что можешь быть хоть в чем-то хоть немного виноват, ты конченый человек». – Его гостья точно была ярой демократкой.

Александр придвинулся к ней, распустил ее волосы, собранные в высокий хвост, поцеловал ее, просунув язык между ее губами, она тут же отпрянула. Какая-то проблема? Она объяснила, что просто не любит целоваться с языком, приложение не уточнило, имеет он право или нет целовать ее так, как ему нравится, и это очень грустно; ей явно это не нравилось, и, по всей видимости, ему нельзя будет ее полизать, хотя она отметила галочкой «все сексуальные практики», и еще вопрос, согласится ли она взять в рот его член. Спектр возможностей резко сужался, и он почувствовал, что у него начинает болеть голова. Он несколько раз осторожно поцеловал ее в губы, но сердце к ней уже не лежало. Она выглядела нерешительной, слава богу, хоть не собиралась делать политическую карьеру. Теперь ей захотелось пить. Он направился к холодильнику, достал бутылку розового вина и пакет кокосовой воды, которые купил специально: в своем профиле девушка уточнила, что она веган. Он выложил на блюдо томаты черри, оливки, колбасу и нож. Пока он был на кухне, завибрировал его телефон: она в один клик отменила свое согласие, наверное, из-за языка. Когда он вернулся в гостиную, она сидела на диване, положив сумку на колени. Ей очень жаль, но она устала; повисло неловкое молчание. Он сказал, что понимает ее. Она посмотрела на колбасу и расплакалась – наверное, для нее это было уже слишком. Она попросила ее извинить, на работе на нее слишком сильно давят – если тебе не удается выполнить поставленную задачу, тебя немедленно увольняют, – к тому же сегодня утром она пропустила занятие по кундалини-йоге, и лучше она сейчас поедет домой. Он чуть не выбросился из окна. Услышав, как за ней захлопнулась входная дверь, он плюхнулся на диван, налил себе бокал вина, отрезал кусок колбасы, потом схватился за телефон. Удалил девушку из контактов, зашел к себе в инстаграм, выложил свое сегодняшнее фото с бурно приветствующими его инвесторами, сопроводив его хештегами: #Loving #Success #HappyMe #Thanks #Bepositive #Lovemylife. Увидел, что Ясмина поставила желтое сердечко в знак того, что ей понравилась фотография. Почему желтое? У каждого цвета было свое точное значение, она хотела, чтобы они остались друзьями. После процесса он ничего не слышал о ней. Она, наверное, прочла большую статью о нем во французском журнале, посвященном экономике. Александр заблокировал Ясмину, даже не заглянув в ее аккаунт. Проглотил таблетку успокоительного, свернулся клубочком и стал ждать, когда придет сон. Люди часто испытывают разочарование в жизни, в себе, в других. Можно попытаться быть позитивным, но кто-нибудь в конце концов выплеснет тебе в лицо негатив, и в итоге все взаимоуничтожится, и ты будешь подыхать от этого сомнительного равновесия, но не сразу, а постепенно, с внезапными резкими ухудшениями и небольшими, смягчающими боль паузами, короткими приступами эйфории: какими-нибудь премиями или наградами, любовью, сексом – яркими вспышками, подтверждающими, что ты еще жив. Это в порядке вещей. Человек рождается, потом умирает, а в промежутке, если повезет, любит, бывает любим – конечно, недолго, и рано или поздно ему находят замену. И бунтовать бессмысленно, таков непреложный ход дел человеческих.

Слова благодарности

Мне хотелось бы выразить признательность и дружеские чувства двум блистательным адвокатам – мэтру Жюли Фабрегетт и мэтру Аршибалю Селерону: эта книга написана во многом благодаря им.

Спасибо месье Франсуа Сотте, судье.

Спасибо также Пьер-Иву Боке, Жан-Мишелю Карпантье, Гаспару Ганзеру, Брюно Патино, Ариэлю Толедано, Мишелю Тюилю, а также моим детям.

Записи в блоге Милы Визман, так же как и произнесенные на процессе Жаном Фарелем слова о «каких-то несчастных двадцати минутах», почерпнуты из материалов так называемого Стэнфордского процесса, который получил широкий резонанс в Соединенных Штатах в 2016 году, и вольно переработаны автором.

Примечания

1

Непроницаемого лица (англ.).

2

ORTF – Управление радиовещания и телевидения Франции (1964–1975). (Здесь и далее – прим. перев.)

3

Речь идет о грандиозном жилом комплексе, так называемом «Пространстве Абраксаса», построенном испанскими архитекторами во второй половине 70-х годов. Он состоит из трех корпусов – «Палацио», «Театр» и «Арка».

4

Великий офицер — одно из высших званий ордена Почетного легиона.

5

Симона де Бовуар. Второй пол.

6

В русском переводе Валерия Кислова «исчезнувшая» буква – это «о».

7

Гуманистический иудаизм – возникшее в 1960-х годах движение, которое определяет иудаизм как культурно-исторический опыт еврейского народа и предлагает нетеистический подход к современной жизни, основываясь на идее, что религия – это лишь часть культуры и еврейское самосознание успешно сохраняется в плюралистической среде.

8

Мф. 22:14.

9

Высшие школы – самые известные и престижные высшие учебные заведения Франции, куда можно поступить только по результатам конкурсных экзаменов и, как правило, после учебы на специальных подготовительных курсах.

10

Международный день Нельсона Манделы (англ.).

11

Перевод М. Дадяна, А. Соколинской.

12

Бывший, вышедший в тираж (англ.).

13

В струе (англ.).

14

Обновление (англ.).

15

CAC 40 – фондовый индекс Франции, вычисляется на основе капитализации акций сорока крупнейших компаний страны.

16

Перевод В. Кобец, Н. Кулаковой.

17

Никакого секса на работе (англ.).

18

«Последний поезд в Шанхай» (англ.), авторский коктейль знаменитого бармена Колина Филда.

19

Феликс Фор (1841–1899) – президент Франции в 1895–1899 годах; во время свидания с любовницей его хватил удар, от которого он скончался.

20

Эндогамия – обычай, предписывающий вступать в брак внутри определенной группы, племени, касты и т. п.

21

Перевод В. Молота.

22

Мне это нравится (англ.).

23

Альтюссер Луи Пьер (1918–1990) – французский философ, профессор Высшей нормальной школы; в 1980 году в помутнени сознания задушил свою жену.

24

ГУВБ (DGSI, Direction Générale de la Sécurité Intérieure) – Главное управление внутренней безопасности, контрразведка Франции.

25

Фуко Мишель (1926–1984) – французский философ и историк, автор, в частности, фундаментальнго труда «Надзирать и наказывать: Рождение тюрьмы» (Surveiller et punir: Naissance de la prison, 1975).

26

Следственный судья – должностное лицо, организующее и контролирующее расследование дела на досудебном этапе уголовного процесса.

27

#РазоблачиСвинью (франц.) – французский аналог американского хештега MeToo, с него во Франции началось одноименное движение против сексуального насилия и домогательств.

28

Во французском суде присяжных генеральный адвокат представляет обвинение.

29

Имеется в виду Тарана Бёрк, американская правозащитница и феминистка.

30

Перевод Б. Лившица.

31

Имеется в виду речь Черчилля в палате общин 5 октября 1938 года, после восторженной встречи британского премьер-министра Н. Чемберлена, возвратившегося из Германии после подписания Мюнхенского договора.

32

Перевод Е. Бекетовой.

Content

Карин Тюиль
Дела человеческие

Отклонение

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

Территория насилия

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

Человеческие отношения

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

Слова благодарности

Примечания