Дженнифер Доннелли

Дикая роза

Jennifer Donnelly

THE WILD ROSE

Copyright © 2011 by Jennifer Donnelly

This edition published by arrangement with Writers House LLC and Synopsis Literary Agency

All rights reserved

The Big Book

Перевод с английского Игоря Иванова

Оформление обложки Ильи Кучмы

© И. Б. Иванов, перевод, 2021

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2021

Издательство АЗБУКА®

* * *

Посвящается Саймону Липскару и Майе Николич

Мы покоряем вовсе не горную вершину, а самих себя.

Сэр Эдмунд Хиллари

Пролог

Август 1913 года. Тибет

Интересно, неужели все английские девицы занимаются любовью, как мужчины? Или только эта?

Такой вопрос задавал себе немецкий альпинист Макс фон Брандт, в темноте и поглаживая волосы молодой женщины, лежащей рядом. В его жизни было много женщин. Нежных, податливых. Потом они цеплялись за него, выклянчивая ласковые слова и обещания. Эта женщина отнюдь не была нежной. Да и сама их близость не отличалась нежностью. Все произошло быстро, жестко и без прелюдий. Затем женщина отвернулась, свернулась калачиком и вскоре уснула.

– Вряд ли любые мои слова заставят тебя остаться, – сказал Макс прежде, чем она погрузилась в сон.

– Да, Макс. Не заставят.

Он лежал на спине, смотрел в темноту и слушал, как дыхание женщины замедляется и становится глубже. Ему не спалось. Да он и не хотел спать. Ему хотелось растянуть эту ночь подольше, запомнить навсегда. Запомнить ощущение этой женщины, ее запах, шум ветра и пронизывающий холод.

Около месяца назад он признался ей в любви, и это не было пустыми словами. Впервые в жизни он полюбил. Женщина засмеялась. Потом, видя, что смех задел его, поцеловала Макса и покачала головой. Этот жест означал «нет».

Ночь пролетела быстро. Женщина поднялась еще до восхода. Пока Макс смотрел в сумеречное пространство, она оделась и тихо выскользнула из палатки.

Просыпаясь, Макс никогда не находил ее рядом. Она всегда покидала палатку, пещеру или любое иное их временное пристанище еще до рассвета. Поначалу он искал ее и всегда находил сидящей на высоком, уединенном месте, окруженном тишиной. И всегда ее лицо было устремлено к предрассветному небу и гаснущим звездам.

– Что ты высматриваешь? – спрашивал Макс и тоже поднимал глаза к небу.

– Орион, – неизменно отвечала она.

Через несколько часов она уйдет. Потом он без конца будет думать об их первом дне, проведенном вместе, потому что это единственные воспоминания, которые у него останутся.

Они встретились около четырех месяцев назад. До этого Макс пять месяцев путешествовал по Азии. Известный альпинист фон Брандт решил повидать Гималаи и проверить возможность восхождения на Эверест. Ему хотелось покорить высочайшую вершину мира во славу Германии – его отечества. Кайзер требовал побед, и уж лучше победа над прекрасной азиатской горой, чем участие в отвратительной европейской войне. Из Берлина Макс отправился в Индию, проехал всю страну, после чего незаметно проник в Непал – государство, закрытое для людей Запада.

Максу удалось беспрепятственно добраться до Катманду, где его задержали непальские власти и потребовали покинуть страну. Макс пообещал это сделать, но сказал, что нуждается в проводнике, который сопроводил бы его через горные долины Солу-Кхумбу и далее, через перевал Нангпа-Ла, в Тибет. Оказавшись там, Макс рассчитывал исследовать северное подножие Эвереста. Далее его путь лежал в Лхасу – Город Бога. Макс надеялся, что далай-лама позволит ему совершить восхождение. Он слышал о местечке Ронгбук и мечтал туда попасть. А еще он слышал о западной женщине, способной ему в этом помочь. Он поинтересовался у властей, известна ли им эта женщина.

Оказалось, что да, хотя вот уже несколько месяцев она не появлялась в поле зрения властей. Макс одарил непальских чиновников рубинами и сапфирами, купленными в Джайпуре, а также жемчугом и крупным изумрудом. За это чиновники разрешили ему в течение месяца дожидаться появления упомянутой женщины.

Впервые Макс услышал о ней в Бомбее. Западные альпинисты, встретившиеся ему там, рассказали об английской девушке, живущей в тени Гималаев. Несколько лет назад она совершила восхождение на одну из вершин Килиманджаро – пик Мавензи. Восхождение закончилось трагически. Застигнутая камнепадом, альпинистка едва не погибла, серьезно повредив ногу. Нынче она занималась фотографированием и картированием Гималаев. Она поднималась на максимально доступную ей высоту, хотя подъемы высшей категории сложности оставались недосягаемой мечтой. Англичанка жила среди горных племен, не уступая им в силе, за что снискала их симпатии и уважение. Ей удавалось почти невозможное для европейцев: она свободно пересекала границы, в одинаковой степени пользуясь гостеприимством непальцев и тибетцев.

Но как ее найти? Слухов об этой англичанке было предостаточно. Одни утверждали, что она путешествовала по Китаю и Индии, но сейчас находится в Тибете. В Бирме, утверждали другие. Нет, в Афганистане. Кто-то говорил, что она занимается топографическими изысканиями по заданию англичан. Шпионит в пользу французов. Иные считали ее погибшей в снежной лавине. Говорили, будто она полностью переняла местные обычаи и вышла замуж за непальца. Она торговала лошадьми. Нет, яками. Какие там яки? Золотом она торговала. Чем дальше на северо-восток Индии, тем разнообразнее и диковиннее становились слухи. Макс слышал об этой англичанке в Агре и Канпуре. И наконец сумел найти ее в Катманду. По крайней мере, нашел хижину, где она появлялась.

– Она сейчас в горах, – сказал Максу кто-то из местных жителей. – Но вернется.

– Когда?

– Скоро. Скоро.

Потянулись дни. Прошли недели. Потом месяц. Непальские власти теряли терпение и требовали от Макса уехать. Он снова и снова спрашивал у местных жителей, когда же появится эта англичанка, и получал неизменный ответ: скоро. Макс считал такие ответы уловкой местного крестьянина, у которого остановился. Попыткой вытягивать деньги из белого человека.

Но англичанка все-таки вернулась. Поначалу Макс принял ее за непалку. На ней были шаровары цвета индиго и длинный овечий тулуп. На остром лице выделялись проницательные зеленые глаза, глядевшие на Макса из-под отороченной мехом шапки. На шее англичанки висели бирюзовые бусы, в ушах покачивались бирюзовые серьги. Волосы она заплетала в длинную косу, украшенную кусочками серебра и стекла, как делали местные женщины. Ее лицо было бронзовым от загара, а тело – жилистым и сильным. Она ходила прихрамывая. Позже Макс узнал, что у нее протез, сделанный из кости яка местным умельцем.

Крестьянин, у которого жил Макс, рассказал, что́ хочет этот белый.

– Намасте, – произнесла англичанка, слегка поклонившись.

Это слово было непальским приветствием, означавшим: «Свет внутри меня кланяется свету внутри тебя».

Макс спросил, не согласится ли она быть его проводницей в Тибет. Англичанка ответила, что вернулась из Шигадзе и устала. Вначале она выспится, затем поест, после чего у них состоится разговор.

На следующий день она угостила Макса приправленной карри бараниной, рисом и крепким черным чаем. Стульев в хижине не было. Хозяйка и гость сидели на полу, устланном ковром, и говорили, передавая друг другу трубку опиума. Англичанка пояснила, что опиум притупляет боль. Поначалу Макс подумал, будто речь идет об увечной ноге, но по мере разговора сообразил: ее боль залегала значительно глубже и почти не поддавалась воздействию опиума. Непонятная грусть окутывала эту женщину, словно длинное черное покрывало.

Макса изумило ее обширное и в то же время глубокое знание Гималаев. Столько, сколько сделала она для обследования участков горной цепи, нанесения их на карту и фотографирования, не сделал ни один европеец. На жизнь англичанка зарабатывала написанием статей по топографии гор, публикуемых Королевским географическим обществом Британии, а также выполняя роль проводника. Вскоре КГО должно было выпустить альбом ее гималайских фотографий. Часть их Макс уже видел. Снимки были на редкость выразительными. Ей, как никому другому, удалось запечатлеть суровое великолепие гор, их красоту и холодное безразличие. Сама она еще ни разу не выступала в Королевском географическом обществе, поскольку не хотела покидать любимые горы. Свои работы она посылала сэру Клементсу Маркему, президенту КГО.

Макса восхитили не только ее фотографии, но и точность составленных ею карт. Она была моложе его – всего двадцать девять лет, а уже успела столько сделать. От его похвал она отмахнулась, сказав, что надо бы сделать гораздо больше, но забираться слишком высоко она не может из-за ноги.

– Но тебе и для этих работ пришлось подниматься достаточно высоко, – сказал Макс.

– Не так уж высоко. И еще – избегать рискованных мест. Никаких ледников, скал и расщелин.

– Однако ты все равно рискуешь, – заметил ей Макс. – Как ты вообще поднимаешься в горы без… я хотел сказать, не имея двух полноценных ног.

– Я поднимаюсь туда не ногами, а сердцем, – ответила англичанка. – Ты так можешь?

Макс доказал ей, что тоже способен подниматься, испытывая любовь, уважение и даже благоговение перед горами. Тогда она согласилась сопровождать его в Лхасу. Они выехали из Катманду, погрузив на двух яков припасы, снаряжение и палатку. Их путь лежал через горные деревушки, долины и перевалы, известные только ей и горстке шерпов. Дорога была тяжелой, утомительной и невыразимо красивой. Пронизывающий холод не отступал даже днем, на ярком солнце. Ночью они спали рядом, накрывшись несколькими шкурами. На третью ночь пути Макс признался ей в любви. Она засмеялась, что заставило уязвленного Макса отвернуться. Признание было искренним, и отказ больно ударил его по самолюбию.

– Извини, – сказала она, касаясь его спины. – Извини. Не могу…

Он спросил, может, причина в том, что у нее кто-то есть. Она ответила «да», потом обняла Макса, подарив тепло, наслаждение, но не любовь. Первый раз в жизни его сердце было разбито.

Через три недели они достигли Ронгбука – тибетского селения, продуваемого всеми ветрами. Здесь она жила. Максу пришлось ждать, пока эта удивительная женщина, известная и обладавшая широкими знакомствами, употребит свое влияние и добудет у тибетских чиновников документы, позволяющие Максу въезд в Лхасу. Все это время Макс жил в ее каменном домике с белеными стенами. К домику примыкала другая постройка, где она держала яков.

В течение всего их путешествия она неутомимо делала снимки. Однажды Макс наблюдал за тем, как она пыталась подняться на ледник. Думая, что он ее не видит, она приблизилась к леднику с фотоаппаратом на спине. Даже на самодельном протезе она неплохо двигалась. И вдруг она остановилась и замерла на целых десять минут. Макс видел, как она борется с собой.

– Будь ты проклят! – вдруг закричала она. – Проклят! Проклят!

Макс боялся, что от ее крика может начаться снежная лавина. Кого же она проклинала? Гору? Себя? Тогда кого?

Наконец разрешение было получено. На следующий же день они покинули Ронгбук с палаткой и пятью яками. Вчера они достигли предместий Лхасы. Вчерашний день был последним днем, проведенным вместе, а минувшая ночь – последней ночью. Через несколько часов Макс один отправится в священный город. Он планировал провести там несколько месяцев, изучая Лхасу, фотографируя город и жителей, одновременно хлопоча об аудиенции у далай-ламы. Макс знал: его шансы невелики. Из европейцев далай-лама терпимо относился только к этой женщине. Когда они встречались, то вместе выпивали, пели тибетские песни и обменивались скабрезными историями. Однако на сей раз англичанка не собиралась в Лхасу. Ей хотелось вернуться в Ронгбук.

Суждено ли им увидеться снова? Макс подумал об этом, встав в сумерках холодного тибетского утра. Он быстро оделся, быстро собрал рюкзак, застегнул куртку и вышел из палатки. Четыре яка, предназначенных в подарок губернатору Лхасы, фыркали и били копытами. Из их ноздрей валил густой белый пар. А женщина словно исчезла.

Макс огляделся по сторонам и наконец заметил ее сидящей на большой выступающей скале. Ее силуэт выделялся на фоне серого светлеющего неба. Она сидела неподвижно, подтянув одно колено к груди и запрокинув голову к тускнеющим звездам. Максу пора было трогаться в путь. Облик этой удивительной женщины навсегда запечатлелся в его памяти.

– Намасте, Уилла Олден, – прошептал он, поднося сомкнутые ладони ко лбу. – Намасте.

Часть первая

Март 1914 года. Лондон

Глава 1

– Тетя Эдди, остановись! Туда нельзя!

Шеймус Финнеган, лежащий на кровати голышом, открыл один глаз. Голос принадлежал его лучшему другу Альби Олдену.

– Что за черт? Почему нельзя?

– Потому что он спит! Нельзя врываться к спящему человеку. Это непорядочно!

– Не пори чепуху!

Второй голос был тоже знаком Шейми. Он сел и почти до подбородка натянул одеяло.

– Альби! Сделай что-нибудь! – закричал Шейми.

– Старик, я пытался. Теперь отдувайся сам! – прокричал в ответ Альби.

Еще через секунду дверь распахнулась. В комнату заглянула невысокая плотная женщина в твидовом костюме. Она шумно поздоровалась с Шейми. Это была Эдвина Хедли, тетя Альби. Шейми тоже звал ее тетей Эдди, поскольку знал с детства. Войдя в комнату, тетя Эдди присела на кровать и тут же вскочила, поскольку кровать странно пискнула. Вскоре из-под одеяла появилась взлохмаченная голова зевающей девицы.

– Дорогая, я искренне надеюсь, что вы приняли все меры предосторожности, – нахмурившись, сказала Эдди девице. – В противном случае в вашем животе заведется ребенок, отец которого в это время будет плыть к Северному полюсу.

– Я думала – к Южному, – зевая, ответила девица.

– Южный уже был, – пояснил Шейми.

– Он рассказал вам обо всех детях? – заговорщическим тоном спросила у девицы Эдди.

– Тетя Эдди, не надо… – попытался возразить Шейми.

– О детях? Каких детях? – поинтересовалась девица, с которой мгновенно сдуло сонливость.

– А вы не знали, что у него четверо детей? И все незаконные. Конечно, Шейми не вконец утратил порядочность. Он посылает их матерям деньги, но жениться ни на одной не собирается. Разумеется, репутация всех четверых разрушена. Кстати, все они уроженки Лондона. Трое, не выдержав позора, уехали в провинцию. Четвертая, бедняжка, – в Америку. Думаете, вся эта история с леди Кэролайн Уэйнрайт просто так закончилась скандалом?

Симпатичная брюнетка с короткой стрижкой повернулась к Шейми.

– Это правда? – негодующим тоном спросила она.

– Чистейшая, – ответила Эдди, не дав Шейми открыть рта.

Завернувшись в одеяло, девушка выбралась из постели, подобрала с пола одежду и выскочила из комнаты, сердито хлопнув дверью.

– Тетя Эдди, откуда четверо детей? – спросил Шейми, когда они остались вдвоем. – В прошлый раз было двое.

– Эту авантюристку надо было припугнуть, – усмехнулась Эдди. – Сегодня я тебя спасла, но учти: в подобных случаях меня может и не оказаться рядом.

– Очень жаль, – вздохнул Шейми.

Эдди наклонилась к нему и поцеловала в щеку:

– Рада тебя видеть.

– Взаимно. Как вам понравился Алеппо?

– Сплошное восхищение! Я жила во дворце. Обедала с пашой. Познакомилась с необычайно интересными людьми. Один из них – некто Том Лоуренс. Мы вместе вернулись в Лондон. Он остановился в Белгравии и…

По дому разнесся громкий звук хлопнувшей тяжелой входной двери.

– Ну, с этой пташкой покончено, – улыбнулась Эдди. – Больше ты ее не увидишь. А ты, смотрю, стал мартовским котом.

– Я больше похож на бродячего пса, – с грустью признался Шейми.

– Слышала я про леди Кэролайн. Весь Лондон говорит об этом.

– Я так и понял.

Шейми приехал в Хайгейт, красивый особняк Эдди, выстроенный в георгианском стиле, в Кембридже, чтобы восстановить душевное равновесие после короткого головокружительного романа, закончившегося крупной ссорой. Леди Кэролайн Уэйнрайт, девушка из высшего общества, богатая, красивая, избалованная, привыкла получать желаемое. На этот раз предметом ее желаний стал Шейми, которого она хотела видеть своим мужем. Шейми объяснил ей, что ее затея не удастся. Он материал непригодный для супружеской жизни. Слишком независим, слишком привык жить по-своему. К тому же он постоянно путешествует. Шейми рассказывал ей все ужасы о себе, какие мог придумать, за исключением правды.

– У тебя просто кто-то есть. Я угадала? – всхлипывая, спросила Кэролайн. – Кто она? Назови ее имя.

– Нет у меня никого, – ответил Шейми.

Это была, конечно, ложь. У него была другая. Давняя, потерянная любовь. Та, что сломала его, лишив возможности полюбить кого-нибудь еще.

Порвав с Кэролайн, Шейми, поджав хвост, сбежал в Кембридж – отсиживаться в доме друга. Своего жилья у него не было и потому, возвращаясь в Англию, он курсировал между Хайгейтом Эдвины, домом сестры и различными отелями.

У тетки жил и Альби Олден, блестящий физик, преподаватель Королевского колледжа. Альби постоянно предлагали завидные должности в университетах Парижа, Вены, Берлина, Нью-Йорка, но он предпочитал оставаться в Кембридже. В скучном, сонном Кембридже. Почему – одному Богу известно. Во всяком случае, Шейми причин не знал. Он неоднократно допытывался у Альби, и тот неизменно отвечал: «Для меня это лучшее место». Тихое, спокойное, по крайней мере, когда Эдди куда-то уезжала. Идеальное место для работы. А поскольку Эдди бывала здесь лишь наездами, ей требовался кто-то, присматривающий за домом. Такое положение вещей устраивало и тетку, и племянника.

– Так что у вас произошло? – полюбопытствовала Эдди. – Леди Кэролайн разбила тебе сердце? Отказалась выйти за тебя замуж?

– То-то и оно, что она очень хотела выйти за меня.

– Хм… Тогда чего ты ждешь? Так и бывает, если мужчина – смелый, обаятельный герой. Женщинам хочется запустить в тебя коготки.

– Отвернитесь, пожалуйста. Мне нужно одеться, – попросил Шейми.

Эдди отвернулась. Шейми вылез из кровати и подобрал с пола свою одежду. Шейми был высоким, сильным и отлично сложенным. Мускулы так и играли у него под кожей, когда он нагибался за брюками и натягивал рубашку. Его вьющиеся волосы, коротко подстриженные с боков, но оставленные длинными на макушке, были темно-рыжего цвета с вкраплением медных оттенков. Солнце и моря обветрили лицо, но взгляд его ярко-синих глаз был по-детски искренним.

Шейми исполнился тридцать один год. К этому возрасту он стал одним из известнейших полярных исследователей. Еще подростком он участвовал в экспедиции к Южному полюсу, возглавляемой Эрнестом Шеклтоном. По ряду причин та экспедиция не дошла до полюса. Два года назад Шейми вернулся из другой экспедиции. Вместе с норвежцем Руалем Амундсеном он достиг Южного полюса. Молодого полярного героя наперебой приглашали к себе города и страны. Вскоре после возвращения из Антарктики Шейми отправился в лекционное турне, растянувшееся почти на два года. В Лондон он вернулся всего месяц назад. Сам город и люди показались ему скучными и серыми. Шейми не сиделось в четырех стенах. Он испытывал беспокойство и не мог дождаться, когда судьба подбросит ему новую экспедицию.

– И давно ты в наших краях? Как тебе Лондон после долгого отсутствия? Может, на этот раз ты подольше погостишь на родине? – спрашивала Эдди.

Шейми засмеялся. Эдди была в своем репертуаре: задав вопрос и не дождавшись ответа, задавала еще десять.

– Не уверен, – ответил Шейми, причесываясь перед зеркалом, висевшим над комодом. – Возможно, скоро опять уеду.

– Еще одно лекционное турне?

– Нет. Экспедиция.

– Серьезно? Надо же! И куда?

– Снова в Антарктику. Шеклтон пытается собрать команду. У него вполне серьезные намерения. В прошлом году он писал в «Таймс», что разработал очень подробный план экспедиции. Осталось всего-навсего раздобыть денег.

– А как же все эти разговоры о войне? Она его не волнует? – спросила Эдди. – На пароходе об этом только и говорили. И в Алеппо тоже.

– Его это ничуть не волнует, – ответил Шейми. – Он не особо верит в людские слухи. Говорит, все рассосется. Он хочет отплыть в конце лета, а то и раньше.

Эдди пристально посмотрела на Шейми:

– Слушай, а не староват ли ты становишься для мальчишеской жизни? Не пора ли остепениться? Найти себе хорошую женщину?

– Как, если вы их отпугиваете! – поддразнил ее Шейми и, присев на кровать, стал натягивать носки.

– Закончишь одеваться – спускайся вниз. Я приготовлю завтрак на всех. Яичницу с соусом харисса. Я основательно им запаслась. Не криви физиономию. Сначала попробуй. Это просто чудо! Расскажу вам с Альби и его ученым дружкам о своих странствиях. А потом мы отправимся в Лондон.

– В Лондон? Когда? Сразу после завтрака?

– Ну, может, не сразу, – согласилась Эдди. – Скажем, через день-другой. В моем городском доме остановился удивительный человек. Я хочу тебя с ним познакомить. Мистер Томас Лоуренс. Я уже начала тебе о нем рассказывать, когда твоя подружка едва не снесла входную дверь с петель. Я познакомилась с ним в Алеппо. Он тоже исследователь. И археолог вдобавок. Исходил и изъездил всю пустыню, знает всех важных арабских шишек и безупречно говорит по-арабски. – Эдди вдруг понизила голос. – Некоторые считают его шпионом. – Последнее слово Эдди произнесла шепотом, затем вернулась к своему обычному громогласному тону. – Кем бы он ни был, человек он просто удивительный.

Последние слова Эдди потонули в неожиданных раскатах грома. И тут же по многостворчатым окнам, в одном из которых было треснуто стекло, забарабанил дождь.

– Опять подтекает, – вздохнула Эдди. – Надо вызвать стекольщика. – Она ненадолго умолкла, глядя на потоки дождя. – Никогда не думала, что буду скучать по английской погоде, – с грустной улыбкой призналась Эдди. – Но это было до моего путешествия в Аравийскую пустыню. Как хорошо вернуться на родину! Я так люблю этот старый скрипучий дом. И старый скрипучий Кембридж. – Ее улыбка погасла. – Жаль, что обстоятельства моего возвращения не были иными.

– Эдди, он обязательно поправится, – сказал Шейми.

– Я очень на это надеюсь, – тяжело вздохнув, ответила Эдди. – Но я знаю свою сестру. Она не стала бы дергать меня по пустякам и просить о возвращении.

Шейми знал о телеграмме, отправленной миссис Олден, матерью Альби, своей сестре в Алеппо с просьбой вернуться в Англию. Отец Альби, адмирал Олден, стал жаловаться на боли в желудке. Врачи пока не установили причину, но состояние адмирала ухудшалось. Он слег и был вынужден постоянно принимать болеутоляющее.

– Он сделан из крепкого теста, – сказал Шейми. – Все Олдены такие.

Эдди кивнула, попытавшись улыбнуться:

– Ты, конечно же, прав. Как бы там ни было, довольно стенаний для одного утра. Я обещала приготовить завтрак. Потом вызову стекольщика, а еще – садовника и трубочиста. В мое отсутствие Альби запустил дом. Пыль повсюду. Моя почта громоздится чуть ли не до потолка. И на всей кухне – ни одной чистой тарелки. Ну почему он не позвал ту деревенскую девушку, которая убирала в доме?

– Альби говорит, что она ему мешает.

– Я этого не понимаю, – фыркнула Эдди. – Он же безвылазно торчит в кабинете. Два месяца назад, когда я уезжала, он сидел там. И сейчас сидит. Работает как проклятый, хотя у него творческий отпуск. И друзья у него такие же. Я с ними уже познакомилась. Одного зовут Дилли Нокс, второго – Оливер Стрейчи. Весь кабинет заставлен грифельными досками, завешан схемами и завален книгами. Что, спрашивается, они делают? Что заставляет их сутками просиживать там?

– Может, их работа?

– Вряд ли. Сплошные цифры и формулы, – отмахнулась Эдди. – Моему племяннику нужна жена. Причем даже больше, чем тебе. Он такой странный и рассеянный, что без жены просто не выживет. Ну почему за тобой женщины табуном ходят, а на беднягу Альби ни одна не посмотрит? Не мог бы ты часть своих поклонниц повернуть в его сторону? Ему так нужна заботливая женщина. И дети. Как бы я хотела снова услышать детские голоса и веселую возню. До сих пор вспоминаю удивительные годы, когда Альби с Уиллой были маленькими. Моя сестра привозила их сюда. Они плавали в пруду и качались на старом дереве. Вот на этом. – Эдди махнула в сторону широкого дуба, росшего за окном комнаты Шейми. – Уилла всегда стремилась забраться повыше. Мать умоляла ее спуститься, а она – ни в какую. Наоборот, залезала еще выше. – Эдди вдруг замолчала, повернулась и посмотрела на Шейми. – Черт, вырвалось как-то! Прости.

– Все в порядке, Эдди.

– Не говори так. Я же знаю… Она ведь тебе ни одного письма не написала. Скажешь, нет? Вот то-то. Она и родной матери месяцами не пишет. Последнее письмо сестра получила три месяца назад. А она все это время писала Уилле дважды в неделю. Пыталась рассказать об отце. Впрочем, почтовое сообщение с Тибетом – штука сложная.

– Я тоже так думаю. За все эти годы я не получил от нее ни одного письма, – сказал Шейми. – Ни одного. И знаю о ее дальнейшей жизни не больше вашего. Тогда, в Найроби, она была на волосок от смерти. Потом из Африки отправилась на Дальний Восток и сейчас находится в Гималаях, ищет способ закончить работу.

Эдди поморщилась:

– По-прежнему тоскуешь по ней? Потому-то и меняешь женщин как перчатки. Одну за другой. Ты все ищешь такую, кто сумеет занять место Уиллы. Но не находишь.

И не найду, подумал Шейми. Восемь лет назад он потерял Уиллу – любовь его жизни. Сколько он ни пытался, ни одна женщина даже близко не напоминала ее. Ни у кого из них не было такой жажды жизни, как у Уиллы, ее стремления к приключениям. Никто из них не обладал такой смелостью и не имел такой дерзновенной, страстной души.

– Все это моя вина, – сказал Шейми. – Если бы не я, она сейчас не скрывалась бы в Гималаях, за тысячи миль от дома и семьи. Если бы на Килиманджаро я повел себя правильно, она была бы здесь.

Мысли о случившемся в Африке не покидали его никогда. Восемь лет назад они с Уиллой решили совершить восхождение на Мавензи, одну из вершин Килиманджаро. Оба страдали от горной болезни. Он более или менее адаптировался к высоте, а Уилла – нет. Шейми предлагал прервать восхождение и спуститься, но она отказалась. И тогда они продолжили подъем, достигли вершины и… упустили драгоценное время. Почему? Потому что именно там, на Мавензи, Шейми признался Уилле в любви, сказав слова, которые столько лет носил в себе. «И я тоже тебя люблю, – ответила Уилла. – И всегда любила. С незапамятных времен». Он до сих пор слышал эти слова. Каждый день. Они звучали у него в мозгу и в сердце.

Когда они начали спуск, солнце стояло в зените, нещадно растапливая снег и лед. Лед, сковывавший один из валунов, подтаял, и валун устремился вниз по кулуару. Шейми повезло: он находился в стороне. А Уиллу валун сбил с ног, и она понеслась вниз. Шейми никогда не забудет ее крики. Она вихрем пронеслась мимо него и только чудом сумела ухватиться за выступ скалы.

Добравшись до места, где лежала Уилла, Шейми увидел, что у нее сломана правая нога. Из-под разорванной кожи торчали неровные края кости. Шейми поспешил вниз, туда, где остались масайские проводники, чтобы с их помощью спустить Уиллу. Но в лагере его ожидала новая трагедия: почти все проводники были убиты враждебным племенем джагга. Остальные исчезли неведомо куда. Шейми не оставалось ничего иного, как нести Уиллу на себе, идя сквозь джунгли и по равнинам. Через несколько дней утомительного пути по горам, сквозь джунгли, а затем по равнине он вышел к железной дороге, соединявшей Момбасу с Найроби. Шейми удалось остановить приближающийся поезд и довезти Уиллу до Найроби. Там он сразу же понес ее к единственному в городе врачу. Увы, за столько дней пути рана Уиллы стала гангренозной. Врач сказал: единственный способ спасти Уилле жизнь – немедленная ампутация ноги чуть ниже колена. Уилла умоляла Шейми не позволять врачу ампутировать ногу. Она говорила, что уже не сможет подниматься в горы. Однако Шейми был глух к ее мольбам. Он поверил врачу и ради спасения ее жизни согласился на ампутацию. Уилла ему этого не простила. Едва окрепнув, она покинула больницу. И его.

В своем прощальном письме Уилла писала:

Каждое утро я просыпаюсь в отчаянии и с таким же ощущением засыпаю. И что мне теперь делать? Куда отправиться? Как жить? Мне сложно прожить ближайшие десять минут, не говоря уже об оставшейся жизни. В этой жизни уже не будет холмов, куда я смогу забраться, тем более не будет восхождений на горные вершины. Что еще ужаснее, в ней не будет мечтаний. Лучше бы я погибла на Килиманджаро, чем так жить.

– Шейми, перестань себя винить. Твоей вины в этом нет, – решительно сказала Эдди и крепко сжала его руку. – Ты совершил невозможное, вытащив ее с той горы. И в Найроби ты принял единственно возможное решение. Единственно правильное. Представь, ты бы поддался на ее уговоры. А затем представь, как стоял бы в гостиной моей сестры и объяснял бы, что позволил ее дочери умереть, уступив бредовым просьбам Уиллы. Я тебя понимаю, Шейми. Все мы.

– От этого мне не легче, – печально улыбнулся Шейми. – Все меня понимают, Эдди. Все, кроме Уиллы.

Глава 2

– Прошу прощения, мистер Бристоу, – сказала Гертруда Меллорс, просунув голову в дверь кабинета ее начальника, – на проводе мистер Черчилль. «Таймс» нужен ваш комментарий по поводу доклада министра труда о детском труде в Восточном Лондоне. Мистер Асквит приглашал вас на ужин в «Реформ-клуб». Ровно к восьми.

Джо Бристоу, депутат парламента от Хакни, оторвался от записей:

– Передайте Уинстону: если ему мало кораблей, пусть покупает на свои деньги. Жителям Восточного Лондона нужны водопровод и канализация, а не дредноуты. «Таймс» скажите, что лондонские дети должны проводить свои дни в школах, а не в цехах. Моральный долг парламента – принять по этому докладу быстрые и решительные меры. Премьер-министру передайте, пусть закажет для меня цесарку. Спасибо, Труди, дорогуша.

Джо вновь повернулся к пожилому мужчине, сидевшему по другую сторону стола. Ни газеты, ни партийные дела, ни даже сам премьер-министр не были для него важнее нужд и забот его избирателей. Четырнадцать лет назад благодаря жителям Восточного Лондона он стал одним из немногих представителей лейбористской партии в парламенте. И в том, что все эти годы он оставался членом парламента, тоже была их заслуга.

– Прошу прощения, Гарри. На чем мы остановились?

– Я говорил о водоразборной колонке, – напомнил ему Гарри Койн, житель дома 31 по Лористон-стрит. – Где-то с месяц назад у воды появился странный привкус. Теперь вся улица поголовно болеет. Я тут говорил с одним парнем. Он работает в дубильной мастерской. Так вот: за мастерской по ночам опорожняют бочки с щелоком. Прямо в землю. Он сказал, что их управляющий не хочет платить за вывоз отходов. А в том месте под землей как раз проходят водопроводные трубы. Наверное, где-то они прохудились, вот отходы щелока и попадают в питьевую воду. Других причин нет.

– Вы обращались к санитарному врачу?

– Трижды. Только обещает и ничего не делает. Потому я и пришел к вам. Уж если кто и может помочь, так это вы, мистер Бристоу.

– Гарри, мне нужны имена, – сказал Джо. – Название мастерской. Имена и фамилии, начиная с управляющего. Парня, который там работает. Всех, кто заболел. Они согласятся говорить со мной?

– Насчет того парня не скажу, а остальные согласятся, – ответил Гарри. – Дайте мне вашу ручку.

Пока Гарри выписывал на листок имена и адреса, Джо налил две чашки чая. Одну пододвинул Гарри, вторую торопливо проглотил сам. Сегодня с восьми часов утра он принимал избирателей, забыв про ланч. А сейчас часы показывали половину пятого.

– Вот, прошу, – сказал Гарри, протягивая ему лист со списком имен.

– Спасибо. – Джо налил себе вторую чашку. – Завтра же начну стучаться во все двери. Нанесу визит санитарному врачу. Мы решим этот вопрос. Обещаю вам, Гарри. А теперь…

Он не договорил. Дверь кабинета снова распахнулась.

– Да, Труди. Что там еще?

Но на пороге стояла не Труди, а юная девушка. Высокая, черноволосая, синеглазая красавица. Она была в элегантном темно-сером плаще и такой же шляпе, а в руках, обтянутых перчатками, держала репортерский блокнот и самопишущую ручку.

– Папа! Маму снова арестовали! – выдохнула девушка.

– Черт побери! Снова?! – воскликнул Джо.

– Кейти Бристоу, я тебе сто раз повторяла: прежде чем войти, нужно стучаться! – упрекнула ее вошедшая следом Труди.

– Извнитие, мисс Меллорс, – пробормотала Кейти и снова повернулась к отцу. – Па, тебе нужно туда поехать. Утром ма отправилась на марш суфражисток. Он предполагался мирным, но начались беспорядки. Вмешалась полиция, маму арестовали, предъявили обвинение, и теперь она в тюрьме!

Джо вздохнул:

– Труди, будьте любезны, вызовите экипаж. Мистер Койн, познакомьтесь, это моя дочь Кэтрин. Или Кейти, как мы ее зовем. И ты, Кейти, познакомься: это мистер Койн, один из моих избирателей.

– Очень рада знакомству с вами, – сказала Кейти, протягивая руку мистеру Койну. – Па, собирайся! Мешкать нельзя!

Гарри Койн встал.

– Поезжайте, раз такое дело, – сказал он, надевая шляпу. – Я сам найду выход.

– Гарри, я завтра же приеду на Лористон-стрит, – пообещал Джо. – Кейти, что случилось? Откуда тебе известно, что мама в тюрьме?

– Ма сумела отправить домой посланца с запиской. Кстати, па. Сколько у тебя при себе денег? Ма говорит, что нужно будет внести залог за нее и тетю Мод. Их только тогда отпустят. Но деньги можно внести и в тюрьме, поскольку их повезли прямо туда, а не в суд… Черт, я просто умираю от жажды! Можно я допью?

Джо протянул ей свою чашку.

– И ты что же, топала сюда одна? – сурово спросил он.

– Нет. Меня сопровождали дядя Шейми и мистер Фостер.

– Дядя Шейми? А что он тут делает?

– Он снова остановился у нас. На время, пока находится в Лондоне. Разве ма тебе не говорила? – спросила Кейти, успевая глотать чай.

– Нет.

Джо, сидевший в инвалидной коляске, подался вперед и заглянул в открытую дверь приемной. Среди пятерых или шестерых избирателей, дожидавшихся приема, сидел и его дворецкий Фостер: спина прямая, колени вместе, руки на набалдашнике трости. Увидев, что Джо на него смотрит, дворецкий снял шляпу:

– Добрый день, сэр.

Наклонившись еще чуть-чуть вперед, Джо заметил, что его чопорная, предельно серьезная секретарша суетится вокруг кого-то из посетителей. Она краснела, теребила ожерелье и хихикала, как школьница. Этим посетителем был шурин Джо. Почувствовав на себе взгляд, Шейми улыбнулся и помахал Джо.

– Жаль, ма не позволила пойти вместе с ней на марш, – продолжала тараторить Кейти. – Я так хотела. Я бы и пошла, но она сказала, что я должна закрепиться в школе.

– И правильно сказала. Это уже третья школа за год, куда мы тебя переводим. Если тебя выгонят и оттуда, будет не так-то просто найти еще одну, согласную тебя взять.

– Па, едем! – подгоняла отца Кейти, игнорируя его предостережение.

– Куда их отвезли? – спросил Джо.

– В Холлоуэй. Ма писала, что арестовали более сотни женщин. Это же так несправедливо! Мама, доктор Хэтчер, доктор Розен – они ведь такие воспитанные и умные. Умнее множества мужчин. Почему мистер Асквит не прислушивается к ним? Почему не дает женщинам право голоса?

– Он чувствует, что это не понравится избирателям, голосующим за либеральную партию. Там сплошь мужчины, и большинство их пока не готовы признать, что женщины равны им по уму, если не умнее, – сказал Джо.

– А я так не думаю. Дело не в этом.

– Тогда в чем? – спросил Джо.

– По-моему, мистер Асквит знает: если женщины получат право голоса, они вышибут его коленкой под зад. – (Джо расхохотался.) – Это не шутка, па, – нахмурилась Кейти. – Я говорю правду.

– Конечно правду. Положи вон те папки в мой портфель и отдай мне.

Джо смотрел, как дочь, отложив блокнот и ручку, стала собирать папки. Его сердце наполнилось любовью. У них с Фионой было шестеро детей: пятнадцатилетняя Кейти, тринадцатилетний Чарли, одиннадцатилетний Питер, шестилетняя Роуз и четырехлетние близнецы Патрик и Майкл. Глядя на Кейти, такую высокую, взрослую и красивую, Джо вспоминал, как впервые взял ее на руки. Тогда, едва заглянув в ее глазенки, он стал другим человеком. Его руки держали крохотную девочку, навсегда поселившуюся у него в сердце.

Джо горячо любил всех своих детей и радовался, что они разные по своим пристрастиям, суждениям и способностям, но Кейти, их первенец, была в большей степени его ребенком, нежели остальные. Внешне она напоминала мать в юности. От Фионы Кейти унаследовала ирландскую миловидность, стройную фигуру и грациозность, однако свою главную страсть – интерес к политике – она получила от него. Кейти собиралась поступить в Оксфорд, изучать историю, а затем пойти в политику. Она заявляла, что, как только женщины получат настоящую свободу, она вступит в лейбористскую партию, поведет кампанию по избранию в парламент и станет первой женщиной – членом парламента. Амбиции Кейти уже доставляли ей ощутимые неприятности.

Полгода назад ее попросили покинуть Кенсингтонскую школу для девочек после того, как она самостоятельно создала профсоюз школьных уборщиц и служащих. Джо с Фионой нашли дочери другую школу в Брайертоне, но через три месяца Кейти попросили и оттуда. На этот раз причиной исключения стали три занятия по французскому, пропущенных без уважительной причины, а также пропущенные уроки хороших манер. После третьего прогула Кейти вызвала к себе в кабинет директор школы – мисс Аманда Франклин – и спросила девочку, почему та пропускает занятия и что может быть важнее уроков французского и хороших манер.

Вместо ответа Кейти с гордостью подала директрисе газетный лист с текстом на обеих сторонах. На передней, вверху, красовалось название, набранное гарнитурой двадцать второго кегля: «Боевой клич». Ниже шла строчка, набранная восемнадцатым кеглем: ГЛАВНЫЙ РЕДАКТОР КЭТРИН БРИСТОУ.

– Мне следовало бы рассказать вам об этом, мисс Франклин. Я бы и рассказала, но хотела дождаться, когда все будет готово, – столь же гордым тоном сообщила Кейти. – И вот, только что из печати.

– И что это, позвольте вас спросить? – поинтересовалась мисс Франклин, выгибая бровь.

– Моя собственная газета, мэм. Я только начала выпускать ее. Потратила свои карманные деньги на первый номер. Но деньги за рекламу помогут с выпуском следующего номера. Я намерена сделать газету голосом рабочих и работниц и освещать хронику их борьбы за улучшение условий труда. И этот голос должен громко звучать в правительстве.

Газета Кейти начиналась со статьи об отказе премьер-министра встретиться с делегацией суфражисток. Вторая – живописала ужасающие условия работы на кондитерской фабрике в Милфорде, а третья – рассказывала о многолюдном митинге лейбористской партии в Лаймхаусе.

– Кто писал эти статьи? – слегка повысив голос и нервно теребя брошь у шеи, спросила мисс Франклин.

– Я, мэм, – светясь от гордости, ответила Кейти.

– Вы что же, мисс Бристоу, беседовали с фабричными работницами? И с радикалами? Присутствовали на дебатах в палате общин? – допытывалась директриса. – И везде одна?

– Нет. Со мной был мистер Фостер, наш дворецкий. Он всегда ходит со мной. А это видите? – спросила Кейти, указывая на рекламу мужских спортивных бандажей, предотвращающих травму мошонки, и солей для ванны, облегчающих женские проблемы. – Эти объявления я тоже написала сама. Пришлось пройтись по Хай-стрит в Уайтчепеле и постучаться во многие двери. Мисс Франклин, не желаете купить номер? – с энтузиазмом спросила Кейти. – Всего три пенса. Или четыре шиллинга за годовую подписку. Так вы сэкономите шиллинг и два пенса по сравнению с покупкой отдельных номеров. Я уже продала одиннадцать подписок нашим девочкам.

Мисс Франклин, в чьей школе училось немало девочек из привилегированных и аристократических семей, выросших вдалеке от реалий жизни и не представляющих, что у мужчин есть мошонки, нуждающиеся в защите, или что некоторые женские проблемы устраняются исключительно солевыми ваннами, побелела как полотно.

Предложение Кейти она отвергла и тут же написала послание родителям мисс Бристоу с предложением поискать другую школу, где терпимо относятся к прогулам и увлечениям их дочери.

После второго исключения Джо понял, что нужно приструнить Кейти, на чем настаивала Фиона, но сделать этого не смог. Он слишком гордился старшей дочерью. Вряд ли найдется много пятнадцатилетних девочек, способных создать пусть и маленький, но профсоюз или выпускать собственную газету. Он нашел дочери новую школу, где не было уроков хороших манер и где гордились прогрессивными методами обучения. Там не возражали, если Кейти пропустит французский, чтобы пойти в палату общин, где каждую среду премьер-министр выступал с ответами на вопросы. Но при этом она должна выполнять домашние задания и показывать хорошие результаты на контрольных работах.

– Ну вот, па. Все собрано, – сказала Кейти, подавая ему портфель.

Джо положил портфель на колени и выкатил коляску из-за стола. Взяв блокнот и ручку, Кейти последовала за отцом.

Четырнадцать лет назад пуля преступника едва не оборвала жизнь Джо. Его удалось спасти, но он остался прикованным к инвалидной коляске. Это сделал некто Фрэнки Беттс, преступник из Восточного Лондона, с целью опорочить Сида, брата Фионы, который в то время сам был связан с преступным миром. Одевшись как Сид, Беттс явился в кабинет Джо и выстрелил дважды. Одна пуля застряла в позвоночнике. Джо только чудом остался жив и несколько недель провел в коме. Когда он очнулся, прогнозы врачей звучали неутешительно: о возвращении к нормальной, продуктивной жизни не может быть и речи. Эскулапы предлагали смириться с жалкой участью инвалида. Они предостерегали, что из-за прогрессирующей атрофии мышц он впоследствии вообще может лишиться ног. Однако Джо опроверг их мрачные прогнозы. Через полгода он вернул себе былую силу и здоровье, хотя на ноги так и не встал. Незадолго до покушения он выиграл парламентские выборы и стал депутатом от лондонского района Тауэр-Хамлетс. Ему пришлось сложить с себя депутатские полномочия, но уходить из политики он не собирался. За это время умер депутат парламента от Хакни, и были назначены дополнительные выборы. Джо вновь включился в избирательную кампанию, которую вел в инвалидной коляске. Он легко выиграл новые выборы и с тех пор оставался бессменным представителем от Хакни.

Выехав в приемную, Джо сообщил о случившемся с его женой, извинился перед избирателями и попросил их обязательно прийти завтра. Все согласились, за исключением группы церковных прихожанок, возмущенных афишами, расклеенными по всему Хакни. Афиши рекламировали новую музыкальную постановку весьма пикантного свойства, которая называлась «Принцесса Зема и нубийки Нила».

– Эта девица на афишах изображена практически в чем мать родила! – негодующе восклицала миссис Хьюз.

– Когда я прохожу с внуками по нашей улице, то вынуждена прикрывать им глаза! – вторила ей миссис Арчер. – У нас назревает конфликт с кайзером, а миссис Панкхёрст и ее сообщницы бросают кирпичи в окна. Мало того что наши девушки курят и водят автомобили, так теперь еще в Хакни повсюду голые египтянки! Я вас спрашиваю, мистер Бристоу, куда катится мир?

– Этого, миссис Арчер, я не знаю, но даю вам слово: я лично прослежу, чтобы к концу недели все афиши были сняты.

Когда утихомиренные женщины покинули приемную, Джо, сопровождаемый Кейти, Шейми и Фостером, спустились на лифте вниз. Там Джо уже дожидался экипаж с кучером. За ним стоял другой, в котором приехали Кейти, Шейми и дворецкий.

– Спасибо, дорогуша, что сообщила мне, – сказал Джо, пожимая дочери руку. – До встречи дома.

– Я не поеду домой. Я отправлюсь с вами, – заявила Кейти.

– Кейти, Холлоуэй – тюрьма. Это тебе не митинг лейбористов и не кондитерская фабрика. Ужасное место, неподходящее для пятнадцатилетней девчонки, – твердо произнес Джо. – Поезжай с дядей и мистером Фостером. Мы с мамой скоро приедем.

– Поехали, Кейт Великая, – позвал Шейми.

– Нет! Домой я не поеду! Па, ты обращаешься со мной как с ребенком! – сердито бросила отцу Кейти. – Меня волнует движение суфражисток. Это политика. Это права женщин. История, творящаяся на наших глазах. А ты оттесняешь меня на задний план! Я хочу написать о марше, арестах и самой тюрьме. Но из-за тебя я окажусь в стороне от событий!

Джо уже собирался приказать Кейти ехать домой, когда мистер Фостер деликатно кашлянул.

– Сэр, если вы позволите поделиться моим наблюдением, – начал дворецкий.

– Можно подумать, я могу вам помешать, – проворчал Джо.

– Мисс Кэтрин обладает умением убеждать. Способностью, которая однажды сослужит ей хорошую службу в парламенте. Как выиграет наша страна, когда первая женщина-парламентарий скажет, что она находилась на передней линии борьбы за избирательные права женщин.

– Гляжу, наш дворецкий твердо стоит на твоей стороне, – сказал Джо, а Кейти молча и с надеждой смотрела на отца. – Тогда едем, – вздохнул Джо.

Кейти захлопала в ладоши, наградив его поцелуем.

– Посмотрим, будешь ли ты улыбаться, когда окажешься в Холлоуэе. Потом не говори, что я тебя не предупреждал.

– Джо, а тебе другие помощники не нужны? – спросил Шейми. – А то я чувствую себя не у дел.

– Помощники не помешают. И дополнительные деньги тоже. Похоже, мне придется освобождать половину тюрьмы. У тебя есть с собой?

Шейми проверил содержимое бумажника и сказал, что есть, протянув Джо двадцатифунтовую банкноту. Фостера Джо попросил отправиться домой.

– Я поеду, сэр, – ответил дворецкий. – И скажу служанке приготовить к вашему возвращению большой чайник чая.

– Вот и славно, – отозвался Джо.

Он, Шейми и Кейти уселись в экипаж, специально сконструированный так, чтобы туда можно было заезжать на коляске. Кучер тронул пару гнедых лошадей, осторожно влившись в транспортный поток, затем повернул на запад, в направлении тюрьмы. Через несколько минут они добрались до Лондон-Филдса, парка, в котором должен был закончиться марш суфражисток. Когда за оконами замелькали зеленые аллеи, разговоры в экипаже стихли.

– Охренеть! – пробормотал Джо, глядя в оконо.

Куда ни глянь, повсюду глаз натыкался на следы погрома. Окна в местном пабе и нескольких примыкающих домах были разбиты. Тележки уличных торговцев опрокинуты. Повсюду были разбросаны яблоки, апельсины, картошка и капуста. С фонарных столбов свисали истрепанные и порванные транспаранты. На земле валялись истоптанные плакаты. Жители, торговцы и владелец паба изо всех сил пытались навести порядок на площади, сметая осколки и мусор.

– Па, я волнуюсь за маму, – тихо сказала Кейти.

– Я тоже, – ответил Джо.

– Что тут произошло? – спросил Шейми.

В голосе шурина Джо уловил нотки беспокойства.

– Что именно – не знаю, но явно что-то дрянное.

Когда экипаж выворачивал с площади, Джо увидел, как владелец паба выплеснул ведро воды на мостовую перед заведением. Он отмывал с камней что-то красное.

– Никак это… – начал Шейми.

– Да, – быстро оборвал его Джо.

Джо не хотел, чтобы дочь услышала это слово, но было слишком поздно.

– Кровь, – прошептала Кейти.

– Кровь? – переспросил шокированный Шейми. – Чья кровь?

– Участниц марша, – вполголоса ответил Джо.

– Постой… Ты хочешь сказать, что женщин… женщин избивают на улицах Лондона? За мирный марш? За требование избирательного права? – Шейми недоверчиво качал головой. – Когда все это началось?

– Тебя, приятель, слишком долго мотало вокруг айсбергов, – ехидно заметил Джо. – А потом ты ездил с лекциями. Оставайся ты в Лондоне, то знал бы: здесь больше никто ни о чем не просит. Неимущие, будь то бедняки Уайтчепела, национальные профсоюзы или английские суфражистки, – все требуют реформ. Добрая старая Англия сильно изменилась.

– Они и должны требовать. Что происходит с мирными маршами?

– Мирные марши остались в прошлом, – грустно улыбнулся Джо. – Борьба за избирательные права приобрела насильственный характер. За избирательные права борются две организации. Есть Национальный союз суфражистских обществ, возглавляемый Миллисент Фосетт. Кстати, Фиона в нем состоит. Они для достижения своих целей хотят оставаться в рамках законности. Вторая организация – это Женский социально-политический союз. Его возглавляет Эммелин Панкхёрст. Устав от проволочек Асквита, она призвала к решительным действиям. Ее дочь Кристабель – неистовая подстрекательница. Чего она только не делала! Приковывала себя наручниками к воротам. Бросала кирпичи в окна. Мешала публичным выступлениям премьер-министра. Словом, раздувала и раздувает пожар. Газеты только и пишут о деяниях матери и дочери Панкхёрст. К сожалению, полиция арестовывает не только этих дам, но и всех, кто оказывается рядом с ними. – Говоря, Джо посмотрел на Кейти и увидел, что та побледнела. – Дорогуша, еще не поздно. Мы можем отвезти тебя домой. Я попрошу кучера завернуть туда, а потом мы с дядей Шейми отправимся в Холлоуэй.

– Па, я не боюсь. И домой я не поеду, – тихо сказала Кейти. – Это и моя битва. Ради кого сражается мама? Ради тебя? Ради Чарли, Питера? Нет. Ради меня. Ради меня и Роуз. Поехать с тобой и вызволить маму – самое малое, что я могу. И написать об увиденном в своей газете.

Джо кивнул. Храбрая девчонка. Вся в мать, подумал он.

Храбрость была прекрасной, благородной чертой характера, но храбрость не могла защитить от конских копыт и дубинок. Джо еще сильнее охватило беспокойство за жену. Вдруг и ее покалечили?

– Выходит, та старушенция была права, – сказал Шейми.

– Какая старушенция? – не понял Джо.

– Та, которую мы видели у тебя в приемной. Она еще жаловалась на музыкальную постановку. Помнишь, она тебя спросила: «Куда катится мир?» Я подумал, что она просто чудаковатая старая курица, ополчившаяся на голых египтянок. А сейчас я понимаю: она права. Англия, Лондон… страна и город сильно изменились за два года, пока меня здесь не было. Я сам рассуждаю, как старик. Но черт бы меня побрал, Джо, бить и бросать в тюрьму женщин?! Куда катится мир?

Джо смотрел на ошеломленного шурина и думал о своей жене и ее подругах, брошенных в сырые камеры Холлоуэя. Он думал о забастовках и маршах рабочих, ставших привычным явлением лондонской жизни; о череде недавних угроз со стороны Германии, о звонке Уинстона Черчилля, который почти наверняка ищет поддержки для финансирования постройки новых британских военных кораблей.

И ответа на вопрос, куда катится мир, у Джо не было.

Глава 3

Шейми Финнеган думал, что тюремная обстановка ему знакома. Он и сам провел несколько дней в тюрьме. Было это восемь лет назад в Найроби. Его брата Сида арестовали и поместили в тюрьму за преступление, которое тот не совершал. Тогда Шейми вместе с Мэгги Карр, владелицей кофейной плантации, у которой работал Сид, сумели вызволить его из тюрьмы. Шейми и Сид поменялись местами. Сделать это было несложно: в тюрьме дежурил единственный надзиратель, а само здание, по словам миссис Карр, представляло собой жалкий курятник, наспех превращенный в тюрьму.

Но сейчас, глядя на громаду Холлоуэя, Шейми сознавал, что ничего не знает о тюрьмах, ибо таких тюрем он еще не видел.

Холлоуэй напоминал мрачную средневековую крепость с донжоном, железными воротами и зубчатыми орудийными башенками. Пара грифонов окружали арку ворот, достаточно широкую, чтобы внутрь мог въехать экипаж. За воротами виднелись прямоугольные тюремные корпуса с рядами узких окон, расположенных под потолком камер.

Один только вид тюрьмы вызвал у Шейми ощущение удушья. Его натура путешественника жаждала громадных открытых пространств вроде заснеженных просторов Антарктики или устремленных в небо вершин Килиманджаро. Сама мысль о заточении в отвратительные каменные застенки Холлоуэя действовала на него угнетающе.

– Дядя Шейми, нам сюда. Идем, – сказала Кейти, дергая его за руку.

Джо в коляске уже миновал ворота и теперь катился через лужайку, направляясь к внутреннему зданию с крупной надписью «ПРИЕМНАЯ». Шейми и Кейти быстро его догнали.

В приемной царил хаос. За письменным столом сидел полицейский в форме. Джо подъехал к нему, чтобы внести залог за Фиону и ее подругу Мод Селвин Джонс. Тем временем Кейти брала интервью у женщины, прижимавшей к голове окровавленный носовой платок. Здесь же находилось множество других женщин: многие – в порванной, забрызганной кровью одежде, а некоторые – с синяками и ссадинами. Надзиратель и несколько надзирательниц обращались с ними нарочито грубо. Родные и друзья активисток умоляли и убеждали их покинуть помещение, но те и слушать не желали.

– Где миссис Фосетт? – кричала одна. – Мы не уйдем, пока вы ее не освободите!

– Где миссис Бристоу и доктор Хэтчер? – вопрошала другая. – Что вы творите с ними? Отпустите их!

Отдельные крики сменились скандированием.

– Отпустите их! Отпустите их! Отпустите их! – повторяли десятки голосов.

Шум стоял оглушительный. Напрасно какая-то надзирательница требовала от женщин убраться отсюда. Ее голос быстро заглушили голоса активисток. Шейми заметил пожилого встревоженного мужчину в черном костюме и белом воротничке. Тот попеременно обращался к разным надзирателям.

Джо тоже его заметил и окликнул:

– Никак это вы, преподобный Уилкотт?

Мужчина обернулся. На вид ему было около шестидесяти. Гладко выбритый, в очках, с седеющими волосами и недоумением, застывшим на его добром лице.

Услышав, что его зовут, он прищурился, приподнял очки и сказал:

– О! Здравствуйте, мистер Бристоу. Вас радушно встретили в Ислингтоне?

– Едва ли, ваше преподобие. Никак и Дженни арестовали?

– Представьте себе. Я приехал за ней, но ее среди этих женщин нет. Пока я здесь нахожусь, тюремные власти передали родственникам уже многих женщин. А где Дженни – понятия не имею. Только что видел мистера фон Брандта. Он разыскивает Харриет. Ага! Вот и он.

К ним подошел высокий, элегантно одетый блондин. Состоялась церемония знакомства. Шейми узнал, что Макс фон Брандт, немец, родившийся в Берлине и ныне живущий в Лондоне, приходился доктору Харриет Хэтчер дальним родственником. Его сюда прислала мать Харриет, волнующаяся за дочь.

– Вы ее нашли? – спросил у него Джо.

– Нет. Но мне удалось переговорить с начальником тюрьмы. Он рассказал, что Харриет и еще несколько членов Национального союза суфражистских обществ были размещены по разным камерам.

– Зачем? – удивился Джо.

– Начальник сказал, что для их же безопасности. Ему пришлось отделить женщин из группы миссис Фосетт от женщин другой группы, возглавляемой миссис Панкхёрст. Между обеими группами возникла яростная словесная перепалка, и он опасался, как бы она не переросла в потасовку. Начальник утверждал, что задержанных скоро отпустят, но это было час назад. С тех пор никаких признаков освобождения.

Раздосадованный, Джо направил коляску в сторону издерганной надзирательницы, надеясь узнать больше подробностей. Макс отправился вместе с ним. Кейти продолжала расспрашивать участниц марша, заполняя страницы блокнота. Шейми и преподобный Уилкотт попытались затеять учтивый разговор. Священник знал о Шейми и сейчас расспрашивал о его антарктических приключениях. Шейми, в свою очередь, узнал, что священник возглавляет приход в Уоппинге, а его дочь, живущая вместе с ним в приходском доме, преподает в церковной школе для детей бедняков.

– Фактически это не только школа, но и благотворительная кухня, – пояснил преподобный Уилкотт. – Как любит говорить Дженни: «Голодные дети не в состоянии учиться, а дети, которые не учатся, всегда будут голодать».

Пока Уилкотт рассказывал, ворота в дальнем конце приемной открылись, и оттуда вышла группа потрясенных, уставших женщин. Шейми мгновенно заметил среди них сестру, однако радость тут же сменилась негодованием. Лицо Фионы пострадало. Ссадина на лбу, кровь в волосах. Жакет сестры был порван.

Едва эта группа вошла в приемную, раздались приветственные крики. Это кричали те, кого освободили раньше и кто отказывался уходить. Начались объятия, слезы и обещания устроить новые марши. Джо и Кейти поспешили к Фионе. Шейми двинулся следом. Вокруг звенели взволнованные женские голоса. Большинство участниц марша были ему не знакомы, но нескольких он знал.

– Боже, мне зверски нужна сигарета! – громко заявила одна женщина.

Шейми узнал Харриет Хэтчер, подругу Фионы.

– Сигарета и стакан джина. Макс, это ты? Слава Богу! Дай сигаретку.

– Хэтч, тут сигареты раздают? А еще одна найдется?

Этот голос тоже был знаком Шейми и принадлежал Мод Селвин Джонс, сестре Индии Селвин Джонс, вышедшей замуж за их с Фионой брата Сида.

– Как ты, Фи? – спросил Шейми, когда ему наконец удалось пробраться к сестре.

Джо и Кейти уже стояли рядом и забрасывали вопросами.

– Шейми? А ты как здесь оказался? – спросила Фиона.

– Я находился дома, когда принесли твою записку. Мы с Кейти сразу отправились к Джо.

– Извини, дорогуша.

– Не надо извинений. Я рад, что побывал здесь. Фиона, я и представить не мог. Совсем. Я… словом, я рад, что с тобой все в порядке.

Синяки на лице сестры опечалили и разозлили Шейми. Фиона вырастила его. Они лишились родителей, когда ей было семнадцать, а ему – четыре. По сути, сестра заменила ему мать. Из всех, кого он знал, Фиона была самым любящим, верным и бескорыстным человеком. Мысль, что кто-то посмел причинить ей вред… Жаль, что этот мерзавец не стоял сейчас перед ним.

– Что случилось? – спросил жену Джо.

– Эммелин и Кристабель – вот что, – криво усмехнулась Фиона. – Наша группа двигалась мирно. Народу было полным-полно. Естественно, были и полицейские, но их никто не задевал и не оскорблял. Затем появились мамочка и дочка Панкхёрст. Кристабель плюнула в полицейского, потом запустила камнем в витрину паба. С этого все и началось. Сначала крики и ругань, потом потасовки. Разъяренная жена владельца паба набросилась с кулаками на Кристабель, а потом и на других участниц. Полиция начала аресты. Те из нас, кто шел мирно, стали сопротивляться и, как видишь, дорого за это заплатили.

– Начальник тюрьмы говорил, что вас развели ради вашей же безопасности, – сказал Джо. – Даже здесь женщины обеих групп кричали друг на друга и были готовы затеять драку.

– Он вам так сказал? – устало рассмеялась Фиона.

– Ма, а что, это неправда? – спросила Кейти.

– Нет, дорогуша. Начальник тюрьмы упрятал нас в подвал совсем не ради безопасности. Никаких препирательств между нами не было. Начальник хотел напугать нас, и это ему удалось. Но запугать у него не получится. Ни сейчас, ни в будущем.

– Что значит запугать? – насторожился Шейми.

– Он велел поместить всех нас в одну камеру. В соседней находилась женщина-суфражистка, объявившая голодовку. Надзирательницы насильственно ее кормили. Начальник специально это сделал, чтобы мы слышали. Просто жуть. Нам пришлось слушать, как эта несчастная кричала и сопротивлялась. Потом ее вытошнило. Тогда надзирательницы повторили процедуру. А затем еще раз. Так продолжалось, пока она не перестала исторгать пищу. Начальник позаботился и о том, чтобы мы увидели бунтарку. Когда издевательства закончились, ее провели мимо нашей камеры. Она едва шла. Ее лицо было в крови… – Фиона замолчала, захваченная волной эмоций, а когда успокоилась, продолжила: – Мы и сами были подавлены. Нас тоже тошнило. Зрелище испугало всех, кроме Дженни Уилкотт. Она была единственной, кто сохранил присутствие духа. Удивительная девушка. Когда эту женщину вели мимо нашей камеры, Дженни запела «Abide with Me»[1]. Женщина услышала ее. Поначалу эта суфражистка шла с поникшей головой, но, стоило Дженни запеть, подняла голову, а потом улыбнулась. Она улыбалась сквозь слезы и кровь. Потом мы все запели. Думаю, вся тюрьма слышала нас и крепчала духом. И всё благодаря Дженни.

– Фиона, а что такое насиль…

Шейми не договорил, ибо на него вдруг налетела молодая женщина. На вид ей было лет двадцать пять. Невысокого роста, блондинка, один глаз который целиком заплыл от здоровенного синяка. Таких отвратительных синяков на женском лице Шейми еще не видел.

– Тысячу извинений, – смущенно пробормотала блондинка. – Это все из-за синяка. Тот глаз заплыл, а этим я вижу хуже.

Она крепко держалась за руку преподобного Уилкотта.

– Ничего страшного, – успокоил ее Шейми. – Вам незачем извиняться.

– Мистер Финнеган, познакомьтесь с моей дочерью Дженни Уилкотт, – представил ее священник. – Дженни, и ты познакомься с Шеймусом Финнеганом, братом Фионы и всемирно известным путешественником. Он отыскал проход к Южному полюсу.

– Очень рад знакомству с вами, мисс Уилкотт, – сказал Шейми.

– Взаимно, мистер Финнеган. Как вас угораздило попасть с Южного полюса в Холлоуэй? Должно быть, вас постигло чудовищное несчастье.

Раньше, чем Шейми сумел ответить, Кейти потянула его за рукав:

– Дядя Шейми, мы уходим. Ты с нами?

Шейми ответил, что да, затем снова повернулся к Уилкоттам:

– Мисс Уилкотт, возьмите меня за руку. Когда вас поддерживают с обеих сторон, вам легче будет идти. Знаю по собственному опыту. Я пережил снежную слепоту. Это было во время первой экспедиции в Антарктику. Меня водили, как ягненка.

Дженни взяла Шейми за руку. Вдвоем с отцом они вывели ее из приемной в длинный угрюмый проход, ведущий из тюрьмы на улицу.

– Фиона рассказала нам о ваших злоключениях, – сказал Шейми, пока они шли по коридору. – Скорее всего, вы и есть та Дженни, которая пела «Abide with Me»?

– Дженни, ты пела? – удивился преподобный Уилкотт. – Ты говорила мне про насильственное кормление, но этот момент упустила. Я рад, что ты выбрала этот прекрасный старый гимн. Должно быть, он несколько утешил ту несчастную.

– Знаешь, папа, мною двигало не столько утешение, сколько желание противостоять, – ответила Дженни. – Да, я пела той женщине. Но и ее мучительницам тоже. Пусть знают: что бы они с нами ни делали, им нас не сломить.

– Что такое насильственное кормление? – спросил Шейми. – И почему надзирательницы вдруг стали насильственно кормить узницу?

– Мистер Финнеган, а вы что, не читаете лондонских газет? – задала встречный вопрос Дженни, в голосе которой появилось раздражение.

– Конечно же читаю. Но их нелегко достать в Нью-Йорке, Бостоне или в Чикаго, не говоря уже о Южном полюсе. Я вернулся в Лондон всего месяц назад.

– Простите, мистер Финнеган. Я вторично вынуждена извиняться перед вами. Сегодня был очень напряженный день, – сказала Дженни.

– И я вам второй раз говорю, мисс Уилкотт, вам не за что извиняться.

Говоря, Шейми повернулся к Дженни и посмотрел на ее синяк. Ему показалось, что ее глаз заплыл еще сильнее. Он знал, насколько болезненными бывают такие синяки.

– Женщина, которую насильно кормили надзирательницы, тоже принадлежит к движению борцов за права женщин, – начала Дженни. – Она повредила экипаж мистера Асквита, за что ее и арестовали. Она находится в тюрьме уже месяц и намерена голодать, пока не умрет.

– Зачем ей это понадобилось?

– В знак протеста. И чтобы привлечь внимание к борьбе за женское равноправие. Молодая женщина, уморившая себя голодом в тюрьме. Газетчики сделают из этого проникновенные статьи, на которые откликнется общественное мнение. Мистеру Асквиту и его правительству станет очень не по себе.

– Но если женщина не хочет есть, ее нельзя заставить.

Дженни повернулась к Шейми и оглядела его здоровым глазом:

– Представьте себе, можно. Это варварская процедура, мистер Финнеган. Вы уверены, что хотите узнать о ней?

Ее вопрос и этот оценивающий взгляд взбудоражили Шейми. Неужели она думает, что он не совладает с услышанным? Он справился с Африкой и Антарктикой. Совладал с цингой, снежной слепотой и обморожением. Совладает и с рассказом о варварской процедуре.

– Да, мисс Уилкотт, я уверен, – сказал Шейми.

– Тогда слушайте. Узницу, объявившую голодовку, сначала нужно лишить возможности сопротивляться. Для этого ее туго пеленают, завернув в одеяло. Тогда уже не побрыкаешься и руками не помашешь. Естественно, узница не желала покоряться надзирательницам и тюремному врачу и сопротивлялась единственным доступным ей образом – плотно сжав губы. Иногда узникам в рот вгоняют металлический расширитель, насильственно раздвигая губы, и таким образом кормят. А иногда в ноздрю вставляют резиновую трубку и проталкивают в глотку. Думаю, мне не надо объяснять, насколько это болезненно. Потом врач вводит через трубку питание. Обычно это молоко с размолотой в порошок овсянкой. Если женщина в этот момент лежит спокойно, она может дышать. Если нет… возникают другие сложности. Когда требуемое количество пищи влито в пищевод, трубку убирают и узницу развязывают. Если она исторгает пищу, врач повторяет процедуру.

У Шейми забурлило в животе.

– Вы правы, мисс Уилкотт. Процедура и вправду жуткая.

Шейми поймал и выдержал ее взгляд. И тут до него дошло: Дженни знала о насильственном кормлении не с чужих слов. Мысль о возможных причинах подобных знаний заставила его содрогнуться.

– С вами ее тоже проводили, да? – спросил он.

Он тут же пожалел о своем вопросе. Такие вопросы не задают женщине, с которой едва успел познакомиться.

– Да, проводили. Дважды, – не дрогнув, ответила Дженни.

Ее искренность поразила Шейми.

– Дорогая, быть может, ты найдешь более приятную тему для разговора с мистером Финнеганом? – мягко предложил дочери преподобный Уилкотт. – Смотри. Мы достигли выхода. Выбрались из логова льва на свет Божий. Совсем как пророк Даниил.

Шейми посмотрел вперед. Они достигли конца длинного каменного прохода и теперь находились вне тюрьмы. Его близкие еще не уехали. Быстро темнело. На улице уже горели фонари.

Фиона сидела на скамейке, закрыв глаза. Рядом пристроилась Кейти, лихорадочно строча в блокноте. Джо, скорее всего, отправился на поиски экипажа. Когда ехали сюда, улица была запружена экипажами, и кучер не смог подъехать к самой тюрьме. У скамейки Харриет Хэтчер курила очередную сигарету, а рядом стояли Макс и Мод. Макс что-то рассказывал, а Мод громко хохотала.

– Я пойду искать кеб. Мистер Финнеган, вы не побудете с Дженни, пока я хожу? – спросил преподобный Уилкотт.

Шейми охотно согласился.

– Мисс Уилкотт, вам лучше присесть, – сказал он.

Идя к скамейке, они миновали фонарь, и Шейми еще раз оглядел лицо Дженни, после чего присвистнул. Синяк и в самом деле стал еще больше и чернее. Шейми поморщился.

– Что, так плохо? – спросила Дженни.

– Не то слово. Ужасно.

– Ну спасибо, – засмеялась Дженни. – Большущее спасибо. А о таком словечке, как «тактичность», вы слышали?

Шейми тоже засмеялся. Посмотрев на Дженни сейчас, он увидел еще кое-что. Дженни была очень миловидной, чего не мог испортить даже синяк. Потянулись секунды неловкого молчания. Шейми вовсе не хотелось, чтобы их разговор на этом прервался, и он быстро нашел новую тему:

– Ваш отец вскользь упомянул, что возглавляет один из приходов Ист-Энда.

– Так оно и есть. В Уоппинге. Церковь Святого Николаса. Вы знакомы с этим святым?

– Нет.

Шейми вдруг испугался, что сейчас услышит скучный назидательный рассказ о жизни святого и совершённых Николасом чудесах, после чего ему настоятельно посоветуют ходить в церковь по воскресеньям, однако Дженни снова его удивила.

– Святой Николас – покровитель моряков, воров и проституток, – сказала она. – Для нас – просто идеальный святой, поскольку Уоппинг изобилует всеми тремя категориями. Видели бы вы Хай-стрит субботним вечером.

Шейми опять засмеялся:

– И давно вы живете в Уоппинге?

– Да вот уже двадцать пять лет. Во всяком случае, мой отец. Когда он взял этот приход, церковь находилась в запустении. Прихожан было совсем мало. Отец вдохнул в нее новую жизнь. Около двадцати лет назад мама открыла школу для детей с окрестных улиц. Шесть лет назад эстафета перешла ко мне. Сто процентов наших учеников остаются в школе до четырнадцати лет. А двадцать процентов выпускников затем идут в ремесленные школы. Конечно, в одиночку мы бы не потянули, – продолжала Дженни. – Знайте, мистер Финнеган: школа продолжает существовать в основном благодаря щедрым пожертвованиям ваших сестры и шурина. По сути, это не только моя, но и их школа. На их деньги мы сумели купить еще десять парт и классную доску.

Шейми очень заинтересовало то, чем занималась Дженни. Он хотел поподробнее расспросить ее, но они уже подошли к скамейке. Фиона и Кейти пододвинулись, освобождая место для Дженни. Харриет, Макс и Мод, докурив сигареты, тоже подошли к ним.

– Дженни, вы говорили о школе? – спросила Фиона, открыв усталые глаза.

– Да. Рассказывала вашему брату о ваших с Джо пожертвованиях.

Фиона устало улыбнулась и указала на афишу на стоящем омнибусе:

– Я тоже думала о школе. Смотрю, малышка Джози Мидоуз, ваша бывшая ученица, добилась неплохих успехов. «Принцесса Зема, самая загадочная загадка Древнего Египта». Загадочная и загадка. Оцените ее достижения.

Дженни взглянула на афишу и вздохнула:

– Полагаю, она достигла успехов. Если, конечно, считать успехами танцы в полуголом виде и заигрывание с преступным миром.

– С преступным миром? – переспросила Фиона.

– В полуголом виде? – подхватил Шейми.

– Принцесса Зема. Откуда мне известно это имя? – удивилась Харриет.

– Потому что оно красуется в Лондоне на каждой афишной тумбе, телефонном столбе и омнибусе, – качая головой, сказала Дженни. – А в главной роли – моя бывшая ученица Джози Мидоуз.

– В роли принцессы Земы, – сказала Фиона. – Восемьдесят экзотических танцовщиц, двадцать павлинов, две пантеры и питон воскрешают историю египетской принцессы, выкраденной из ее дворцовой спальни накануне свадьбы и проданной в рабство лживым, жестоким и преступным фараоном.

– Сюжет просто сказочный, – пошутил Макс.

– Боже мой, Фиона, а вы откуда все это знаете? Неужели смотрели постановку? – спросила Дженни.

Фиона покачала головой:

– Чарли, мой старший сын, принес домой афишу. Уж не знаю, где он ее раздобыл. Я сразу же отобрала. Весьма сомнительная афиша, если не сказать, непристойная.

– Джози была не просто моей ученицей, – сказала Дженни, поясняя ситуацию Шейми и остальным. – Она была мне как сестра. В школу она пришла десятилетней. Сейчас ей девятнадцать. Она всегда рвалась на сцену. Теперь она там. Экзотическая танцовщица. Как мне говорили, она исполняет танец с вуалью, прикрывающей почти целиком обнаженное тело.

– А в чем выражается ее заигрывание с преступным миром? – спросила Фиона.

– Ходят слухи, что на нее положил глаз Билли Мэдден, – почти шепотом ответила Дженни.

– Билли Мэдден, – мрачно повторила Фиона. – Боже, какая же она глупая девчонка! Даже не знает, куда вляпалась.

Фиона и Шейми переглянулись. Они оба знали, что Билли Мэдден – самый могущественный из главарей лондонского преступного мира. Их брат Сид, некогда сам возглавлявший преступный мир Восточного Лондона, рассказывал им, что более жестокого и коварного человека он не встречал.

– Думаю, знает, – печально возразила Дженни. – Я недавно видела ее. Бриллианты на пальцах и ссадины на лице.

– Боже, о какой жути вы тут толкуете! – поморщилась Мод. – Словно вам мало сегодняшнего веселого денька. Давайте сменим тему. Или, лучше, перекурим. Харриет, дорогая, ты со мной? А вы, Макс?

– Иного мне и не остается, мисс Селвин Джонс, – ответил Макс. – Сигареты есть только у меня.

Мод, Макс и Харриет отошли от скамейки, чтобы не дымить в сторону остальных.

– Оставим в покое Джози и ее сомнительных друзей. – Фиона повернулась к Дженни. – Лучше расскажите Шейми о наших успехах. Расскажите ему про Глэдис.

Раньше, чем Дженни успела открыть рот, подъехал экипаж, найденный Джо. Фиона и Кейти попрощались, предложив подбросить Мод до дому, но та с благодарностью отказалась, сказав, что поедет вместе с Харриет и Максом к ним домой. Шейми тоже остался, поскольку обещал дождаться возвращения отца мисс Уилкотт, после чего он найдет кеб и поедет к Джо и Фионе.

– С удовольствием послушаю рассказ про другую девушку, – сказал он, когда его родные уехали.

Шейми обрадовался возможности поговорить с Дженни наедине.

– Про другую девушку? – не сразу поняла Дженни.

– Историю ее успеха. Вы начали было рассказывать, но тут подоспел Джо.

– Да. Вспомнила, – улыбнулась Дженни. – Глэдис Бигелоу – это история настоящего успеха. Она тоже училась в нашей школе. Очень светлая девочка. Жила она в тяжелейших условиях. Пьющий, распускающий руки отец, который потом умер. Забитая, запуганная мать. Семья бедствовала. Казалось бы, Глэдис ждала отупляющая работа на фабрике. А вместо этого она работает в Адмиралтействе у сэра Джорджа Бёрджесса, заместителя мистера Черчилля.

Шейми видел, как озарилось лицо Дженни, когда она заговорила об этой Глэдис.

– Сначала Глэдис училась в нашей маленькой школе, затем поступила на секретарские курсы. Я спрашивала у Джо и Фионы, не найдется ли у них места для нее. В тот момент никаких вакансий не было, но Джо знал, что сэр Джордж ищет толковую помощницу, и рассказал ему про Глэдис. И сэр Джордж взял ее на работу.

– Какая замечательная история, мисс Уилкотт, – послышалось у них за спиной.

Это был Макс фон Брандт. Шейми даже не подозревал, что Макс слушает, и полагал, что немец по-прежнему курит вместе с Мод и Харриет.

– Согласна с вами, мистер фон Брандт, – сказала Дженни, поворачиваясь к нему. – Эта работа изменила ее жизнь. Прежде Глэдис была застенчивой и несколько замкнутой. Она ничего не видела в жизни, кроме больной матери и кружка по вязанию, куда ходила по четвергам. А теперь, благодаря образованию, она занимается любимой работой. И не где-нибудь, а в Адмиралтействе! У нее есть цель в жизни, она обрела независимость. Ее кругозор существенно расширился. Знаете, она даже стала суфражисткой. Ходит на наши вечерние встречи. Разве не удивительно? Вот что образование способно сделать с человеком.

– Дженни! Иди сюда, дорогая!

Это был преподобный Уилкотт, наконец сумевший найти кеб.

– Держитесь за мою руку, – предложил Шейми. – Я провожу вас.

Дженни не возражала. Она попрощалась с Максом, помахала Мод и Харриет и вместе с Шейми пошла к ожидавшему кебу.

– Мистер Финнеган… мне тут пришла мысль… вы бы не согласились выступить перед учениками нашей школы? – спросила она, пока они шли. – Как насчет будущей недели? Вы ведь живая легенда. Столько достижений, столько удивительных дел. Для детей это был бы настоящий праздник. Они будут вам очень благодарны. И я тоже.

Выступления Шейми были распланированы на всю неделю. Помимо них, его ждала встреча с сэром Клементсом Маркемом в Королевском географическом обществе. Маркем позвонил Шейми в дом Фионы и сообщил, что хочет предложить ему должность в КГО. Вдобавок Шейми уже давно собирался прогуляться по пабам со своим другом Джорджем Мэллори. Словом, у него имелось немало веских доводов, чтобы сказать «нет», но они не являлись главной причиной. Главной причиной сказать Дженни Уилкотт «нет» была его боязнь сказать «да». Шейми боялся снова увидеть ее. Эта женщина что-то пробуждала в нем. Восхищение – так быстро объяснил себе Шейми. Но пробужденное состояние было глубже обычного восхищения. Женщины, периодически появлявшиеся у него в эти годы, тоже пробуждали в нем что-то. Его плотскую страсть. Однако сейчас он испытывал совсем другое чувство. Дженни Уилкотт, с которой он едва успел познакомиться, затронула его сердце. А этой его части ни одна женщина не касалась уже очень давно.

«Не делай этого, – мысленно одернул он себя. – Ты совсем недавно расстался с Кэролайн. Меньше всего тебе сейчас нужен новый роман».

– Спасибо за приглашение, мисс Уилкотт, но я не уверен, что смогу. Сначала надо свериться с графиком выступлений.

– Понимаю, мистер Финнеган, – ответила Дженни, пытаясь скрыть досаду. – Вы ведь невероятно заняты. – Она попыталась улыбнуться, но вместо этого поморщилась и ойкнула. – Синяк такой большой, что даже улыбаться больно.

– Ваш «фонарь» продолжает пухнуть, – сказал Шейми и, не успев подумать, осторожно коснулся синяка под глазом Дженни. – Боюсь, он еще немного распухнет, а потом, через день или два, начнет спадать. А вот ссадины исчезнут не так быстро.

– Насколько понимаю, вы хорошо знакомы с особенностями синяков, – сказала Дженни.

– Парочка знатных синяков появлялась и на моей физиономии. Спокойной ночи, мисс Уилкотт, – произнес Шейми, усаживая Дженни в кеб.

– Спокойной ночи, мистер Финнеган. – Шейми хотел закрыть дверцу, но Дженни подалась вперед и сказала: – Вы ведь постараетесь выкроить время на посещение нашей школы? Или хотя бы подумаете об этом?

Шейми посмотрел на нее. На заплывший глаз, на забрызганную кровью блузку. Сколько же выдержала эта хрупкая женщина в борьбе за равные права? Стычки, тюрьму, насильственное кормление. Шейми вспомнил, как совсем недавно, в Кембридже, Лондон и лондонцы казались ему чем-то серым и скучным. Как же он ошибался!

– Да, мисс Уилкотт, – наконец ответил ей Шейми. – Я обязательно об этом подумаю.

Глава 4

Уилла Олден остановила тяжело нагруженного яка. Несколько долгих минут она просто смотрела. Это зрелище она видела столько раз, что уже сбилась со счета. Смотрела на него в видоискатель фотокамеры, в телескоп, теодолит, секстант. Фотографировала, зарисовывала, наносила на карту, измеряла. И каждый раз у нее все равно захватывало дух.

– Красавец, – прошептала она. – Холодный, недосягаемый красавец.

Перед ней поднимался Эверест со всеми его вершинами, уступами и отвесными склонами. Над вершиной клубился белый дымок. Уилла знала, что это не дым, а поземка, поднятая высокогорными ветрами. Но ей нравилось представлять горного духа, пляшущего вокруг своего высокого далекого дома. Тибетцы называли Эверест Джомолунгмой, что в переводе означало «горная богиня-мать».

Уилла находилась в нескольких милях от деревни Ронгбук, на одноименном леднике. Отсюда ей открывался вид на северный склон могучей горы. Снова и снова разум говорил Уилле, что подняться на эту чертову гору невозможно. Но всякий раз, когда она смотрела на северный склон, на неприступные утесы и снежные поля, сердце не желало слушать. А если попробовать достичь того уступа? Или того отрога? А вот эта скала… отсюда она кажется крепким орешком, но если альпинист очень опытен и погода ему благоприятствует… очень опытный альпинист, снабженный кислородным баллоном… что тогда?

Без кислорода нечего и думать о подъеме на Эверест. В этом Уилла была уверена. Тогда, поднимаясь на Мавензи, одну из вершин Килиманджаро, она очень страдала от высотной болезни. Но высота Мавензи не достигала и семнадцати тысяч футов. Что случится с человеком на высоте в двадцать девять тысяч?

Уилла знала первые симптомы высотной болезни: нескончаемая тошнота и рвота, опухание лица, рук и ног. Дыхание становится болезненным, изматывающим процессом. Все это она испытала на себе. Чем выше, тем сильнее проявляются эти симптомы. Потом высотная болезнь добирается и до самих легких. Начинается сухой, отрывистый кашель. Затем поднимается температура. Нередко альпинист начинает кашлять кровью. Если высота щадит легкие, то набрасывается на мозг. Голова разрывается от непрекращающейся боли. Мысли путаются. Зрение теряет четкость. Альпинист утрачивает контроль над руками и ногами. Спасает только незамедлительный спуск. В противном случае альпиниста подстерегает паралич, кома, а затем и смерть.

– Зачем? – спрашивали ее те, кто не способен понять, какая сила заставляет альпинистов штурмовать вершины.

Если бы я смогла показать это зрелище, этот великолепный Эверест, взметнувшийся в синее небо, думала Уилла. Нетронутый, девственно-чистый, неистовый и устрашающий. Если бы они увидели снимки, то перестали бы спрашивать.

И вскоре это случится. Ее гималайские снимки будут опубликованы. Она сфотографировала почти все, что требовалось. И мир собственными глазами увидит то, что невозможно достоверно описать никакими словами.

– Пошевеливайся, старая жердь! – прикрикнула Уилла на яка.

Она поплотнее натянула на уши меховую шапку и хлопнула руками в рукавицах. Як тронулся. Уилла слегка поморщилась. Увечная нога начинала болеть. Совсем немного. Но потом это «немного» усугубится, а у нее сегодня нет времени возиться с ногой. На леднике Ронгбук ей не нужны дополнительные хлопоты. Она рассчитывала добраться туда к полудню и сразу же разбить лагерь. Сегодня ее ожидала масса работы.

Прибыв на Восток, Уилла стала посылать в Королевское географическое общество снимки индийских храмов, городов и деревень, широких рек, засушливых равнин, холмов и долин, покрытых густой растительностью. К ним добавились виды Китая и его Великой стены. Снимки Великого шелкового пути, по которому шел Марко Поло. Снимки Монголии Чингисхана. Сэр Клементс Маркем показывал ее снимки в КГО. Позже они превратились в фотоальбомы. Эти фотоальбомы принесли Уилле хоть какие-то деньги.

Два года назад она обратилась к Маркему с новым предложением – сделать альбом фотографий Гималаев. Запечатлеть Аннапурну, Нилгири и Эверест.

Спустя несколько месяцев Уилла получила ответ, состоявший из одной строчки: «Гималаи? Да. Как скоро?» С того момента она трудилась не покладая рук, не щадила себя, охотясь за совершенными снимками – такими прекрасными и завораживающими снимками, что люди, глядя на них, будут удивленно восклицать или благоговейно замолкать. Сейчас у нее собралось более двухсот снимков для гималайского альбома: гор при разной погоде, деревень у подножий и местных жителей.

И маршрут. У нее были и снимки возможного пути на Эверест.

Альбом сделает ее знаменитой. Укрепит ее репутацию альпинистки и исследовательницы. Он принесет ей деньги, в которых она сейчас очень нуждалась. Почти десять лет назад ее тетя Эдди дала ей пять тысяч фунтов. Нынче от этих денег мало что осталось. Они ушли на путешествие в Африку, затем на путь из Африки в Индию, на странствия по Дальнему Востоку, на подкуп чиновников, дававших разрешение на пересечение границы. Ей приходилось платить за пищу, чай и кров над головой. Денег стоили фотоаппараты, пленки и другое фотографическое оборудование. Денег стоили палатки, койки и тягловые животные, перевозящие все это.

Маршрут пути к вершине Эвереста. Уилла думала о нем, двигаясь к месту стоянки. Маркем хотел получить этот маршрут. И не только он. Этого хотели немцы, итальянцы, французы и американцы. Альпинисты – племя соперников. Быть первым – для них самое главное. А оказаться первым на высочайшей вершине мира было главнейшей наградой. Уилла знала это по себе. Однажды она была первой. Первой, кто ступил на вершину Мавензи. Это стоило ей ноги и едва не лишило жизни. Это стоило ей сердца.

– Но, но! – подгоняла она яка, заставляя двигаться вверх по заснеженному уступу ледника.

Их путь по безбрежному белому пространству продолжался час, затем второй, пока Уилла не получила того, чего добивалась, – непосредственного, ничем не затененного вида на северную седловину. Тогда она остановилась, вбила в снег железный кол и привязала к нему яка. Затем принялась медленно, методично разгружать своего помощника и устраивать лагерь.

Разгрузка привезенного имущества, установка палатки и разведение костра отняли у нее час. Уилла всегда путешествовала и работала одна. Это ее больше устраивало, а впрочем, у нее просто не оставалось выбора. Очень немногие женщины согласились бы жить так, как она, – в холодных, чужих, неприветливых краях, без домашних удобств, без мужа и детей. Без каких-либо гарантий безопасности и защиты.

Что же касается мужчин… Уилла охотно бы примкнула к любой экспедиции, устраиваемой КГО, но туда ее не взяли бы. Их экспедиции разрабатывались и осуществлялись мужчинами. В мужских головах по-прежнему не укладывалось, что женщина может стать членом экспедиции, отправляющейся к Северному или Южному полюсу, в верховья Нила или на Эверест. Ведь ей пришлось бы совершать переходы и подъемы, есть и спать бок о бок с мужчинами, что было неприемлемо. Не для нее и мужчин-участников такой экспедиции, а для британского общества, которое и оплачивало экспедиционные расходы. Люди, за счет которых существовало КГО, финансировали и экспедиции.

Закончив устройство лагеря, Уилла зарядила винтовку и положила рядом с койкой. Оружие защищало ее от волков – четвероногих, а порою и двуногих. Удостоверившись, что все находится на своих местах, она накормила яка, затем соорудила себе нехитрый обед из горячего чая и цампы – смеси ячменной муки, сахара и пахучего масла, сделанного из молока яка. Уилла специально ела мало, поддерживая телесную худобу. Чем тощее тело, тем меньше она страдала от месячных. Они и в лучшие времена доставляли ей изрядные хлопоты, а здесь, вдалеке от ватерклозетов и водопровода, изрядно отравляли жизнь.

После обеда Уилла решила немного пройтись. Время двигалось к вечеру, но в ее распоряжении еще оставалось два, а то и три светлых часа. Она встала, чтобы вымыть миску и чашку, и слегка застонала. Протез из кости яка был легче и удобнее деревянного, который ей изготовили в Бомбее, когда она впервые приехала в Индию, но после долгих переходов культя все равно болела. Сейчас боль усилилась. Дальше может быть только хуже. Люди, не лишавшиеся рук или ног, рассуждали о фантомных болях или о странных ощущениях в отсутствующей конечности. Те же, кто остался без руки или ноги, знали другие ощущения. Им была хорошо знакома тупая, неутихающая боль, порой становящаяся невыносимой. Они знали о вычеркнутых из жизни днях и бессонных ночах.

Сколько таких ночей она провела сама, просыпаясь от боли? Сколько простыней изорвала в клочья, сколько слез пролила? Сколько раз она кричала и билась головой о стену, ослепленная болью? Слишком много, чтобы вести подсчеты. Доктор Рибейро, ампутировавший ей ногу в Найроби, давал ей морфий, который снимал боль. Всего через несколько дней после операции она на костылях покинула Найроби, увозя с собой несколько пузырьков морфия, и отправилась на восток. Потом, когда запасы морфия кончились, она открыла для себя опиум. Уилла покупала его на базарах портовых городов, у афганских крестьян и странствующих торговцев Индии, Непала и Тибета. Опиум снимал боль в ноге, попутно уменьшая другую, более острую боль в ее сердце.

Опиум всегда был при ней. Уилла сунула руку в карман куртки, вытащила отвердевший комок коричневой пасты, отрезала кусочек и добавила в трубку к табаку. Через несколько минут наркотик унял боль, вернув Уилле относительную свободу передвижения. Она быстро вымыла посуду, проверила, надежно ли привязан як, и двинулась к склону.

Одинокая, никем не сдерживаемая, она шла по девственно-белым снегам, покрывающим ледник, чувствуя себя необузданной и свободной, как сокол, кружащий в небе, как лиса, крадущаяся по снегу, как волк, воющий на луну. У нижних отрогов Эвереста равнина закончилась. Начался подъем, но Уилла не остановилась. Она продолжала идти по леднику, пересекая зубчатые камни морены. Местность делалась все суровее. Искусственная нога становилась все большей помехой, но Уилла не могла остановиться. Эверест, высившийся над ледником, был великолепен. Он тянул ее к себе, наводя чары и лишая сил им противиться.

Относительно пологое подножие превратилось в настоящий склон, однако Уилла продолжала идти, манимая горой, забывая о мерах предосторожности и о том, что ее восхождения остались в прошлом. Первый шаг вверх она делала здоровой ногой, подтягивая увечную. Костяные, не ощущающие холода пальцы тоже на что-то годились. Уилла ставила ступню протеза в трещину, перенося на искусственную ногу тяжесть тела. Сильными, жилистыми руками она цеплялась за выступы, помогая себе идти.

Она забиралась все выше и выше, опьяненная холодной белизной, звуками своего дыхания и бесподобным чувством восхождения. Она покоряла склон, двигаясь уверенно и быстро. Тут это и случилось. Уилла не удержалась руками за обледенелый выступ, поскользнулась и покатилась вниз. Ее мотало в разные стороны, отчего протез больно врезался в культю, заставляя Уиллу кричать. Десять футов. Двадцать. Тридцать. Где-то на сороковом футе ей удалось зацепиться за выступ. Это стоило двух сорванных ногтей, но боль она почувствовала лишь потом.

Уилла держалась за уступ, уткнувшись лицом в снег, дрожа и всхлипывая. Пальцы жутко болели, но плакала Уилла вовсе не от боли, а от ужасающих воспоминаний о спуске с Мавензи. Нынешнее падение пробудило их, и они хлынули лавиной – яркие, душераздирающие. Уилле было не шевельнуться. Она могла лишь держаться за выступ, закрыв глаза и дрожа от страха.

Она помнила то падение и удар, сломавший ей ногу. Помнила, как Шейми тащил ее с горы вниз, а потом распрямлял ее покалеченную ногу. Он несколько дней нес ее на себе, и все эти дни Уиллу ни на мгновение не оставляла невыразимо жуткая, вгрызающаяся в тело боль.

От боли и лихорадки, вызванной гангреной, у нее помутился рассудок. В таком состоянии Шейми привез ее в Найроби. Едва взглянув на ее ногу, врач заявил о необходимости срочной ампутации. Уилла просила не трогать ее ногу, умоляла Шейми не позволять врачу этого делать. Увы, Шейми согласился с доводами доктора Рибейро, и тот отхватил ей ногу чуть ниже колена.

Шейми тогда убеждал ее, говоря, что без операции она бы умерла. Он не понимал: она и так частично умерла. С альпинизмом придется проститься навсегда. Ей уже не лазать по горам. Даже самый лучший протез не вернет ее ноге гибкость, устойчивость и быстроту движений, необходимых для рискованных восхождений. Случившееся с ней в чем-то было хуже смерти. Снимки, наблюдения, расчеты. Теперь она работала для неведомых ей альпинистов, кто однажды покорит высочайшую вершину мира. Это была не жизнь, а огрызки жизни. Жизнь неудачницы. Уилла ненавидела такую жизнь, однако другой у нее не было.

Она и Шейми ненавидела, почти столь же сильно, как любила. Уилла проклинала его и свою бесполезную ногу. Она винила его в случившемся, ибо легче думать, что в этом виноват кто-то другой, а не ты.

Ей вспомнился путь из Найроби в Момбасу и поспешное отплытие. Ее культя еще кровоточила, и Уилла едва могла передвигаться на костылях. Но ее снедали горе и гнев, захлестывали противоречивые эмоции, испытываемые к Шейми, и потому ей хотелось уехать как можно дальше от него. Ей удалось добраться до Гоа, где она сняла домик на побережье. Там она провела полгода, ожидая, пока нога окончательно не заживет, и оплакивая свою едва начавшуюся жизнь. Потом, окрепнув телесно и душевно, Уилла отправилась в Бомбей. Там она нашла врача, изготовившего ей протез. В Бомбее Уилла прожила месяц, учась ходить на протезе, после чего купила несколько фотоаппаратов и самое необходимое из одежды. С этим грузом и остатками тетиных денег она отправилась дальше. Пусть ей уже не подниматься в горы, но она может путешествовать и исследовать. Уилла была полна решимости погрузиться в эту новую жизнь. Она покинула цивилизованный мир, надеясь оставить в нем все свои переживания и душевные муки, но они следовали за ней. Где бы она ни находилась, что бы ни видела, слышала и чувствовала, ей отчаянно хотелось поделиться этим с Шейми: бескрайностью пустыни Гоби, звуками сотни колокольчиков, возвещающих о прибытии купеческого каравана, солнцем, восходящим над дворцом Потала в Лхасе. Напрасно она пыталась убежать от Шейми. Он по-прежнему жил в ее мыслях и сердце.

Как часто в эти годы, стосковавшись по нему и поддавшись порыву, она решала вернуться в Лондон. К нему, словно он ждал и звал ее. Она начинала собираться, представляя, как снова его увидит, заключит в объятия и начнет рассказывать о своей жизни. Потом, столь же быстро, она прекращала сборы, обзывая себя дурой. Едва ли Шейми захочет ее видеть, едва ли согласится говорить с ней и тем более обниматься. Восемь лет назад она его бросила. Сбежала, свалив всю вину на него и разбив ему сердце. Какой мужчина простит такое?

Сильный ветер дул ей в лицо, вызывая дрожь и унося воспоминания о Мавензи и обо всем, что она тогда потеряла. Через какое-то время Уилла перестала дрожать, вытерла слезы и стала одолевать последние тридцать футов спуска со склона.

На ледник она вернулась уже в сумерках. Винтовка осталась в лагере, но Уилла не чувствовала страха. До лагеря совсем недалеко. Она знала, что доберется туда до темноты. Уилла шла, хромая. После падения культя кровоточила. Она это чувствовала. Руки тоже кровоточили. Опиум заглушит боль этих ран, а заодно и сердечную.

У нее за спиной опускалось солнце. Уилла медленно брела по снегу – хрупкая, сокрушенная, затерявшаяся в тени взметнувшейся вечной горы и в тенях своих несбывшихся мечтаний.

Глава 5

Шейми часто бывал в лондонском доме Эдвины Хедли. Казалось, обстановка дома должна врезаться ему в память, однако, приходя туда, он всякий раз попадал в незнакомое жилище. Эдди постоянно путешествовала и постоянно что-то привозила из своих странствий, меняя убранство дома.

Шейми знал, что не удивится, если в столовой ему встретится новая бронзовая статуя Будды. А может, это будет вырезанная из камня богиня Кали, тайский демон, пекинский дракон или украшенная бусами суданская богиня плодородия. На месте прежних штор вполне могут висеть занавески из индийского шелка, афганские сюзане или испанские шали с бахромой. Однажды в холле он увидел массивную русскую икону, свисавшую с потолка. Сейчас под тем местом, где она висела, журчал большой, украшенный мозаикой фонтан.

– Похоже на пещеру Али-Бабы, – сказал Шейми, оглядываясь по сторонам.

– Больше похоже на восточный базар, – пробормотал Альби. – Как можно двигаться среди всего этого барахла?

– Добрый вечер, мои дорогие! – послышался из гостиной зычный женский голос.

Вскоре появилась и сама Эдди, расцеловав обоих. На ней была длинная, расшитая бисером юбка и просторная шелковая туника бирюзового цвета. Шею украшали тяжелые ожерелья из янтаря и ляпис-лазури. Густые седые волосы хозяйки были собраны узлом и скреплены двумя серебряными гребнями. На руках блестели серебряные браслеты с вкраплениями оникса.

– Знаете, Эдди, мне нравится новое убранство, – сказал Шейми. – Фонтан просто сногсшибательный.

– Это еще пустяки! – возразила Эдди. – Большинство моих приобретений пока плывут по Средиземному морю. Жду не дождусь, когда они прибудут. Я купила настоящий бедуинский шатер. Велю поставить его на заднем дворе и украшу коврами, шкурами и подушками. Там у нас будут проходить самые удивительные садовые вечеринки. Для большего эффекта понадобится несколько танцовщиц, умеющих исполнять танец живота.

– В Белгравии это не так-то просто, – заметил Шейми.

Альби вручил Эдвине коробку:

– От мамы.

– Миндальные пирожные! – воскликнула Эдди, заглянув внутрь. – Какая прелесть! Знает, как я их обожаю. Но напрасно она тратила время, делая их для меня. Особенно сейчас. Кстати, дорогой, как твой отец?

– Почти так же, тетя Эдди. Боюсь, без перемен, – ответил Альби и быстро поменял тему разговора.

Здоровье адмирала внушало опасение всем, кто его видел. Шейми и Альби навещали его не далее как сегодня. Он исхудал, лицо приобрело землистый оттенок. Ему едва хватало сил сидеть в постели. Шейми знал: старый друг не любит говорить об отцовской болезни. Подобные разговоры очень расстраивали Альби.

Болезнь адмирала изменила Альби. Шейми едва его узнавал. Изменилась вся личность Альби. Он всегда отличался рассеянностью, даже в десять лет. Отрешенный, погруженный в книги, думающий о формулах и теориях. Но сейчас к отрешенности Альби добавилась напряженность. Он осунулся, стал вспыльчивым. Ничего удивительного. Тут не только вспыльчивым станешь. При этом Альби не переставал работать. Шейми думалось, что эта постоянная работа – способ обуздать беспокойство о здоровье отца. Только бы не загнал себя. Почти все время Альби проводил в кабинете вместе со Стрейчи, Ноксом и остальными кембриджскими парнями. Когда Шейми просыпался, они уже работали. Когда шел спать, продолжали работать. Шейми понятия не имел, чем именно они занимаются. Он ничего не понимал в их громоздких уравнениях. Но работа на износ подтачивала Альби. Он плохо ел и почти не спал. Сегодня Шейми чуть ли не за руку вытащил его из кабинета и впихнул в лондонский поезд. Если Альби и дальше будет трудиться в таком бешеном темпе, очень скоро и его здоровье даст сбой.

– Входите, мои дорогие. Входите и познакомьтесь с еще одним моим гостем.

Взяв обоих за руки, Эдди повела их в гостиную. Войдя туда, Шейми увидел, что гостиная избавилась от прежней мебели. Теперь там стояли низкие расписные диванчики. На каждом лежало несколько ярких шелковых подушек. Гостиная стала похожа на опиумную курильню.

– Том, хочу вам представить моего племянника Альби Олдена и его друга Шеймуса Финнегана, знаменитого полярного исследователя, – сказала Эдди, обратившись к молодому человеку. Тот встал, держа в руке бокал шампанского. – Альби и Шейми, познакомьтесь с Томом Лоуренсом. Он тоже путешественник, но предпочитает места с более жарким климатом. Он только что вернулся из Аравийской пустыни. Мы познакомились на пароходе, отплывшим из Каира. Провели вместе незабываемые дни.

Шейми и Альби обменялись рукопожатием с Томом. Эдди подала обоим по бокалу шампанского. На вид Шейми дал Лоуренсу лет двадцать пять или чуть больше. Его кожа и сейчас сохраняла бронзовый оттенок. Глаза ярко-синего цвета, светлые волосы. Ему явно было неуютно в преображенной гостиной Эдди. Столь же неуютно Том чувствовал себя и в костюме. Казалось, он мечтает поскорее сбросить этот костюм, надеть просторные брюки, сапоги и вернуться в пустыню. Шейми он сразу понравился.

– Мне кажется, мистер Олден, мы уже встречались, – сказал Лоуренс. – Несколько лет назад я навещал своих кембриджских друзей. Стрейчи. Джорджа Мэллори. Там же я виделся с вами и мисс Уиллой Олден. Это было в «Пикереле». Помните?

– Да-да, припоминаю, – сказал Альби. – С вами была одна из сестер Стивена. Вирджиния.

– Совершенно верно.

– Очень рад снова вас видеть, Том. Я бы вас не узнал. Из бледного английского юноши пустыня превратила вас в золотого мальчика.

Лоуренс добродушно засмеялся:

– Видели бы вы меня год назад. Ничего золотого. Красный как помидор. Кожа лезла, точно луковая шелуха. Как мисс Олден? Видел ее снимки Индии и Китая. Замечательные. По сути, достойные высшей похвалы. Надеюсь, с ней все в порядке?

– И хотел бы ответить на ваш вопрос, но не могу, поскольку сам не знаю, – покачал головой Альби.

– Простите, я что-то не понял, – сказал заинтригованный Лоуренс.

– Около восьми лет назад с ней произошел несчастный случай. Это было на Килиманджаро. Они поднимались туда вместе с мистером Финнеганом. – Говоря это, Эдди смотрела не на Тома, а на Шейми. – Во время спуска Уилла упала и сильно повредила ногу. Настолько сильно, что ногу пришлось ампутировать. Случившееся разбило ей сердце. Боюсь, она уже не вернется домой. Упрямая девчонка отправилась на Восток. В Тибет. Живет в обществе яков и овец, рядом с этой чертовой горой.

Шейми отвел взгляд. От словоохотливости Эдди ему стало не по себе. Лоуренс это заметил:

– Понимаю. Боюсь, я довольно бестактно затронул слишком деликатную тему. Простите, ради Бога!

– Не говорите глупостей, – отмахнулась Эдди. – Вам не за что просить прощения. Мы это уже пережили. Во всяком случае, большинство из нас.

Шейми повернулся к окну. Ему нравилась прямота Эдди и искренность ее слов, однако бывали моменты, когда он предпочел бы этим качествам умение быть тоньше и проницательнее.

– Почему мы до сих пор стоим? Рассаживайтесь, – предложила Эдди. – Альби, устраивайся на подушках… да, вот там. А ты, Шейми, садись рядом с Томом. – Она понизила голос до шепота. – Знаешь, он шпион. Я в этом уверена.

– Что за глупости, Эдди? – покачал головой Том.

– Тогда о чем вы говорите со всеми этими арабскими шейхами? О верблюдах? О гранатовых деревьях? Сомневаюсь. Вы говорите о бунтах. О восстании. О свободе от турецкого владычества.

– Мы говорим об их жизни, наследии, обычаях. Помимо этого, я делаю снимки развалин, гробниц, ваз и горшков. Делаю зарисовки, пишу заметки.

– Вы, мой дорогой, создаете карты и альянсы, – тоном знатока сказала Эдди.

– Да. Кстати, желаете отведать рахат-лукума? – спросил Лоуренс, передавая блюдо с розовыми желеобразными кубиками, посыпанными сахарной пудрой.

– Скажите, мистер Лоуренс, как вы очутились в арабском мире? – дипломатично спросил Шейми.

– Благодаря археологии. Люблю выкапывать древности. Еще студентом я ездил на раскопки в Сирию. Изучал замки крестоносцев, потом писал по ним дипломную работу. После университета мне предложили работать у Дэвида Хогарта, археолога Британского музея. Я согласился. Участвовал в раскопках древнего хеттского города Каркемиша. Похоже, перекопали вдоль и поперек оба берега Евфрата, – с воодушевлением признался Лоуренс.

– Не знаю, освоился бы я в пустыне, – сказал Шейми. – Жара, песок. Мне нужны снега и лед.

Лоуренс засмеялся:

– Понимаю вашу любовь ко всему первозданному и холодному, мистер Финнеган. Я обожаю горы и альпийские пейзажи, но пустыня, мистер Финнеган, – это пустыня. – Лоуренс ненадолго замолчал, затем растерянно улыбнулся, и вдруг его лицо стало таким, какое бывает у влюбленного человека. – Если бы вы это видели… Если бы слышали голоса муэдзинов, созывающих мусульман на молитву. Если бы видели лучи солнца, пронизывающие минареты. Если бы отведали фиников и гранатов, собранных в цветущем оазисе. А вечером сидели бы в бедуинском шатре, слушая истории этих людей. Если бы вы могли познакомиться со всеми этими величественными шейхами и шарифами. С женщинами из гарема, у которых под паранджой видны только глаза. Если бы вы познакомились с Хусейном, шарифом Мекки, и его сыновьями. Если бы почувствовали, как они жаждут свободы и независимости. – Лоуренс тряхнул головой, словно застыдившись глубины своих чувств. – Если бы все это испытали, мистер Финнеган, то мгновенно повернулись бы спиной к Антарктике.

– Не знаю, мистер Лоуренс, – ответил Шейми, поддразнивая собеседника. – Не думаю, что ваши барханы способны переплюнуть мои айсберги, не говоря уже о тюленях и пингвинах. – Голос Шейми утратил ехидные интонации; на поэтический рассказ Лоуренса он отвечал своим. – Если бы вы могли увидеть солнце, поднимающееся над морем Уэдделла. Его лучи падают на лед, заставляя вспыхивать миллионы осколков. Если бы могли слышать ночное пение ветра, скрип и треск льдин, встающих дыбом и ломающихся в беспокойных водах антарктических морей…

Том восхищенно слушал Шейми. Они говорили о диаметрально противоположных частях света, но родство их душ обнаружилось сразу, ибо каждый чувствовал страсть другого. Оба были исследователями, оба ощущали силу, влекущую их в громадные просторы неведомого. Эта сила заставляла их оставить домашний уют, покинуть близких и друзей. Не случайно Шейми и Лоуренс были не женаты. Ими владело страстное желание увидеть, открыть, познать. Они были верны своему призванию, и ничто другое для них не существовало.

Шейми закончил свой монолог, и его сердце сжалось от печали. Как хорошо было находиться в обществе этих людей. Очень немногие понимали, что́ гоняет его по миру, а они понимали. Была одна женщина, способная понять, но она находилась очень далеко. Шейми всей душой и сердцем, всем своим существом желал, чтобы она находилась рядом.

– Я не намерен задерживаться в Лондоне, – нарушил молчание Лоуренс, заговорив о тяге к странствиям, присущей ему и Шейми. Прочь из этого серого, давящего Лондона. Назад, в непредсказуемый, манящий мир. – Вернусь в Каркемиш. В последнее время я работал с Уильямом Рамзеем из Британского музея, известным специалистом по Новому Завету. Я приехал, чтобы сделать доклад о наших находках. Доклад – необходимая часть нашей работы, но после него я сразу возвращаюсь в пустыню. Там еще уйма работы. А вы, мистер Финнеган? Планируете новые экспедиции?

– Да и нет, – ответил Шейми. – В общем, там будет видно.

– Какой странный ответ, – сказал Лоуренс.

Шейми признался, что так оно и есть.

– Эрнест Шеклтон снова собирается в Антарктику. Я очень хочу отправиться вместе с ним. Но у меня есть не менее веская причина остаться в Лондоне.

– Ты серьезно? – оживилась Эдди. – И как же ее зовут?

Ехидный вопрос Эдди остался без ответа.

– Клементс Маркем предложил мне должность в Королевском географическом обществе. Не далее как вчера. Хочет, чтобы я активизировал работу по сбору средств на новые экспедиции. У меня появится кабинет с красивой медной табличкой на двери и жалованье. По мнению Маркема, я буду просто дураком, если откажусь.

– Он прав, – сказал Альби. – Точно будешь. Ты уже несколько староват для приключений в духе журнала для мальчиков.

– Спасибо, Альб, что напомнил об этом.

Слова Альби повергли Шейми и Лоуренса в меланхолию. Наверное, Том примеряет эти слова к себе и думает, что тоже староват для своих странствий по пустыне, подумал Шейми. А может, он, как и я, потерял кого-то, и это заставляет его колесить по миру. Может, и он надеется, что стоит забраться подальше, туда, где слишком жарко или невыносимо холодно, где полно опасностей, где голод и болезни… и он забудет эту женщину. Никогда он ее не забудет, но он не оставляет попыток.

Тягостное молчание продолжалось, пока Лоуренс не спросил:

– А чем занимаетесь вы, мистер Олден?

– Я физик, – ответил Альби. – Преподаю в Кембридже.

– Он пишет совершенно жуткие и непонятные формулы и уравнения, – вмешалась Эдди. – Покрывает ими всю доску в своем домашнем кабинете, где просиживает дни напролет. Университет предоставил ему творческий отпуск. Можно было бы и отдохнуть. Вместо этого он работает и работает. Относится к себе совершенно варварски.

– Тетя Эдди… – смущенно улыбаясь, запротестовал Альби.

– Альби, я говорю правду. Ты совсем не отдыхаешь. Питаешься кое-как. Не выходишь прогуляться. Ты выглядишь не лучше, чем старые застиранные панталоны. Тебе нужно по-настоящему отдохнуть. Не возражай. Да, ты ведущий английский ученый в какой-то очень специфической области. Но скажи, дорогой, неужели Англия не выдержит, если ты месяц-другой отдохнешь от того, чем нынче занимаешься?

– Да, тетя Эдди. Англия не выдержит, – ответил Альби.

Он по-прежнему улыбался, но в голосе появилось раздражение, а взгляд сделался мрачным. Шейми с удивлением смотрел на своего давнего друга. Речь Альби всегда была учтивой и сдержанной.

Раздражение ушло так же быстро, как и появилось. Голос Альби снова стал ровным. Никто и не заметил этой мимолетной перемены. Может, мне только почудилось? – подумал Шейми. Он решил на этой же неделе вытащить Альби из кабинета на прогулку по окрестным болотам, как бы тот ни сопротивлялся.

Уступая напору тети, Альби немного рассказал о своей работе и о том, что волнует физиков всего мира. Ходили слухи, что Альберт Эйнштейн вскоре представит ученому миру десять формул по теории поля, подкрепляющих новую общую теорию относительности. Альби стал объяснять смысл геодезических уравнений, когда на пороге появился дворецкий:

– Прошу прощения, мэм, но обед уже подан.

– Слава Богу! – обрадовалась Эдди. – А то у меня голова идет кругом!

Ее гости встали и вслед за хозяйкой проследовали по коридору, ведущему из гостиной в столовую.

У дверей столовой Лоуренс вдруг остановился и коснулся руки Шейми.

– Пусть Клементс Маркем думает что угодно, – тихо, но с чувством произнес Том. – Приезжайте ко мне, мистер Финнеган. Вы совсем не староваты для приключений. Такого попросту не может быть, в противном случае и я тоже староват. Будь это правдой, я бы не знал, как жить дальше, и, честно говоря, не хотел бы знать. Вам понятно это чувство?

– Да, мистер Лоуренс, – кивнул Шейми. – Очень даже понятно.

– Тогда приезжайте. Прожарьте ваши холодные кости в горячем песке Аравийской пустыни.

– Шейми, Том прав, – сказала Эдди, стоявшая в дверях столовой и слышавшая их разговор. – Пошли Маркема подальше и Шеклтона вместе с ним. Отправляйся в пустыню. Погреешь косточки на аравийском солнце. Глядишь, и твое сердце растает, – с улыбкой добавила она.

Глава 6

– Четыре пенса, мистер. Не пожалеете, – сказала девица в красной шали, соблазнительно улыбаясь, вернее, пытаясь соблазнительно улыбаться.

Макс фон Брандт покачал головой. Холод вынуждал его идти ссутулившись, опустив голову.

– Ну тогда два. Клянусь вам, я чистая! В этом деле всего неделю.

Фальшивая бравада исчезла. Теперь в ее голосе звучало отчаяние.

Макс посмотрел на нее. Никак не больше четырнадцати. Ребенок еще. Тощая, дрожащая.

– Иди домой, – сказал он, бросив девице шестипенсовик.

Та посмотрела на монету, затем на него:

– Да благословит вас Бог, мистер. Вы хороший человек. Честное слово!

Макс усмехнулся. Едва ли, подумал он, открывая дверь «Баркентины» и надеясь, что малолетняя шлюха не видела его лица, а если и видела, то не запомнила. Паб «Баркентина», находившийся на северном берегу Темзы, в Лаймхаусе, был воровским притоном. Время от времени Максу фон Брандту приходилось туда наведываться, и он принимал все меры предосторожности, чтобы его не увидели.

Он тщательно следил за своим обликом. Стараясь не выделяться, Макс надел мешковатую рабочую одежду, три дня не брился, а светлые, с серебристым отливом, волосы спрятал под кепкой. Труднее было скрыть высокий рост, загорелую кожу и ноги, не искривленные рахитом. Все это свидетельствовало о хорошем питании и обилии свежего воздуха. Подобное в Ист-Энде присутствовало в мизерных количествах или вообще отсутствовало.

Оказавшись в пабе, Макс подошел к стойке.

– Мне нужно повидаться с Билли Мэдденом, – сказал он бармену.

– Нет у нас таких, – ответил бармен, даже не удосужившись оторвать взгляд от газетной полосы с результатами скачек.

Макс огляделся по сторонам. У него имелась фотография Мэддена, а потому он знал, как тот выглядит. Знал он и кем был Мэдден – вором, владевшим лодочной мастерской. Это и заставило Макса искать встречи с Билли. Макс всматривался в лица посетителей. У многих были шрамы. Кто-то не обращал на него внимания, другие, наоборот, рассматривали с вызывающей наглостью. Возле окна сидела женщина: совсем молодая, светловолосая и хорошенькая, невзирая на потускневшие следы царапин на лице. Наконец в дальнем конце он заметил Мэддена, игравшего в солитер, и направился туда.

– Мистер Мэдден, я хотел бы с вами поговорить.

Билли Мэдден поднял голову. Вокруг его шеи был повязан яркий шарф, в ухе болталась золотая серьга, бровь рассекал шрам, а рот был полон гниющих зубов. Крепко сбитый, этот человек производил тягостное впечатление, но тяжелее всего было встречаться с его глазами – темными, буравящими и бездушными. Глазами хищника.

– А ты с какого дуба рухнул? – прорычал Мэдден, правая рука которого потянулась к лежащему на столе большому ножу с откидным лезвием.

Макс знал о необходимости действовать осторожно. Его предупреждали о непредсказуемости Мэддена и вспышках жестокости. Макс предпочел бы не встречаться с этим опасным типом, но у него не оставалось выбора. Ребята из Кембриджа взяли его след. Нужно найти новый способ оторваться от них и побыстрее, иначе вся его затея рухнет.

– Меня зовут Питер Стайлс. Я предприниматель и хотел бы заключить с вами сделку, – сказал Макс, демонстрируя безупречный лондонский акцент.

– Покойник ты – вот ты кто, – изрек Мэдден. – Имел наглость сюда припереться. Надо мне оттяпать твою наглость и швырнуть в реку. А следом и тебя. Что мне помешает?

– Крупная сумма денег, – ответил Макс. – Мне нужна ваша помощь, мистер Мэдден, и я готов хорошо за это платить. Если вы меня убьете, сделку заключать будет не с кем.

Мэдден откинулся на спинку стула, слегка кивнув. Потом ногой выдвинул из-под стола соседний стул. Макс сел.

– Слышал, вы владеете лодочной мастерской. Мне нужна лодка, причем с мотором.

– Зачем?

– Чтобы доставлять человека из Лондона в Северное море. Координаты он укажет. Раз в две недели. Помимо лодки, мне нужен тот, кто будет ею управлять. Нужен человек, хорошо знакомый речной полиции, который годами плавает взад-вперед по Темзе и чьи действия не привлекают к себе никакого внимания.

– И какая у тебя надобность?

– Нужно кое-что передавать из рук в руки.

– Краденое? – усмехнулся Мэдден.

– Я бы предпочел не вдаваться в подробности, – уклончиво ответил Макс.

– Если я рискую лодкой и своим человеком, то вправе знать, – сказал Билли.

– Драгоценные камни, мистер Мэдден. Очень дорогие и очень ценные. Мне нужно переправлять их из Англии на континент.

Макс достал бумажник, отсчитал пять двадцатифунтовых банкнот и положил на стол, придавив ладонью:

– Я готов предложить вам щедрые условия.

Глазки Мэддена вспыхнули. Он потянулся к деньгам, но Макс отодвинул ладонь:

– Я оплачиваю лодку, услуги лодочника и ваше молчание. Это вам понятно? Если обмолвитесь хотя бы словом, наша сделка не состоится.

– Мне в моих делах огласка не нужна. Можешь не волноваться за свои секреты, – сказал Мэдден.

Макс кивнул и пододвинул деньги Мэддену:

– Это лишь задаток. Каждый раз мой человек будет приносить еще. Его зовут Хатчинс. Через две недели, считая с сегодняшнего дня, ровно в полночь он будет на причале за «Баркентиной». Пусть ваш лодочник встретит его там.

Макс встал, приподнял кепку и ушел. Мэдден был мрачным и жутким человеком, а Лаймхаус – мрачным и жутким местом. Макс радовался возможности поскорее убраться отсюда. Но их встреча оказалась плодотворной. Очень плодотворной.

Ему действительно требовалось передать кое-что из рук в руки. Но не драгоценные камни. Требовалось выстроить цепочку. Крепкую, надежную цепочку, которая протянется из Лондона в Берлин.

И нынче вечером он выковал первое звено этой цепочки.

Глава 7

– «Избирательному праву для женщин – нет»? – спросил Шейми, прочитав надпись на большом транспаранте, разложенном на полу в столовой сестры. – Такой призыв не очень-то поможет вашему делу, Фи, – добавил он, целуя ее в щеку.

Фиона засмеялась. С иголкой в руке, она склонилась над транспарантом.

– Осталось добавить одну букву[2], – сказала она. – А ты, дорогуша, садись завтракать.

– Спасибо. Завтрак будет для меня очень кстати, – ответил Шейми, усаживаясь за стол.

С той части стола, где недавно завтракали младшие дети, служанка убирала тарелки со следами недоеденных яиц и пятен джема. Дети попались ему навстречу в коридоре, промчавшись мимо. За столом оставались только Кейти и Джо.

– Всем доброе утро, – поздоровался Шейми, но ответа не получил.

Кейти даже не притрагивалась к еде. Ее чай остыл. Она подбирала фотографии для макета «Боевого клича». Джо, сидевший во главе стола, что-то быстро писал. Вокруг него громоздились утренние газеты. На полу валялись скомканные листы бумаги.

– Джо, селедочку передай, – попросил Шейми, укладывая на колени салфетку. – Джо! Ты меня слышишь?

Джо поднял голову и растерянно посмотрел на него:

– Прости, дружище. Что ты просил?

– Селедку. Блюдо стоит рядом с тобой.

Джо передал ему блюдо.

– Что ты строчишь? – поинтересовался Шейми.

– Работаю над речью. Я должен произнести ее в палате общин, прося парламент выделить больше денег для школ.

– Рассчитываешь, что выделят? – спросил Шейми, подцепляя вилкой копченую селедку.

– А я сомневаюсь! – опередив отца, выпалила Кейти, при этом продолжая заниматься макетом. – Вслед за папой будет выступать мистер Черчилль. Он ратует за новые военные корабли и пользуется поддержкой обеих палат. Германия бряцает оружием, и потому в Англии многие выступают за создание собственного военно-морского флота. Повсюду призывают собирать деньги на постройку флотилии дредноутов. Па думает, что призывы найдут отклик. Прецедент уже был. Пять лет назад Ллойд-Джордж попытался урезать расходы на флот. Он тогда был канцлером казначейства. И что ты думаешь? Потерпел сокрушительное поражение.

Шейми засмеялся и покачал головой.

– Да неужели, Киткат? – спросил он, употребив прозвище, которым сам же и наградил Кейти и которое, как он знал, она терпеть не могла. – Ты когда-нибудь говоришь еще о чем-нибудь, кроме политики? Тебе уже пятнадцать лет, и к тому же ты девочка. А такие темы, как танцы, наряды, мальчишки, у тебя есть?

Кейти подняла голову и сердито прищурилась. Шейми засмеялся. Он обожал эти словесные поединки с ней.

– Не дразни ее, – посоветовала Фиона, продолжая орудовать иголкой. – Давать сдачи она умеет. Сам знаешь.

– Не молчи, Киткат, – продолжал Шейми, игнорируя предостережение сестры. – Я куплю тебе новое платье. Не где-нибудь, а в «Хэрродсе». Розовое, со всякими рюшками и бантиками. И шляпку ему под стать. Сегодня же и съездим туда.

– Ага, съездим, – ответила Кейти, награждая его акульей улыбкой. – А раз уж мы там окажемся, заодно купим и костюм. Не мне. Тебе, дядюшка Шейми. Добротный серый шерстяной костюм с уймой пуговиц. К нему подберем галстук, чтобы плотно обхватывал твою шею на манер петли. Сегодня конторская работа в КГО, завтра милая женушка, штопающая тебе носки, а потом, глядишь, и начнется размеренная жизнь в Кройдоне. – Кейти откинулась на спинку стула и, скрестив руки на груди, принялась напевать «Траурный марш» Шопена.

– Сорванец, – бросил Шейми, недовольный тем, что язычок у этой девчонки оказался острее.

– Канцелярская крыса, – парировала Кейти.

– Дурно воспитанная особа.

– Кабинетный червь.

– Я еще не согласился на эту работу! – напомнил Шейми, защищаясь.

– Уймитесь оба! – потребовал Джо. – Как маленькие.

Шейми, сердито поглядывая на Кейти – ей все-таки удалось его задеть, – подцепил вилкой жареный помидор.

– Я тебя предупреждала, – сказала ему Фиона.

– Дядя Шейми, ты съездишь завтра со мной в типографию «Клариона»? Ну пожалуйста. Мне нужно отдать в печать очередной номер «Боевого клича». Мама с папой заняты, а одну меня не пускают.

– Не понимаю, с какой стати я должен туда ехать, – просопел Шейми.

Кейти снова улыбнулась, и на этот раз ее улыбка была искренней и обворожительной.

– Потому что ты мой дядя и любишь меня до умопомрачения.

– Любил, – поправил ее Шейми. – Когда-то я действительно любил тебя до умопомрачения. – (Кейти сникла.) – Не кисни. Я пошутил. Конечно я съезжу с тобой, – быстро пообещал Шейми.

Ему было невыносимо видеть племянницу опечаленной, хотя это и была напускная печаль.

– Спасибо, дядя Шейми! Я тоже пошутила. Ты никогда не согласишься на эту работу. Я просто знаю. И никогда не переедешь в Кройдон.

Кейти вернулась к макету газеты. Джо продолжал писать, Фиона – шить. Из другого конца дома долетали голоса младших детей. Они хохотали, радостно вопили и, судя по всему, замечательно проводили время.

Шейми перестал нагружать тарелку едой. Он смотрел на Фиону, Джо и Кейти. Он был счастлив, находясь в семье сестры. Однако сейчас он как-то остро почувствовал, что это ее, а не его семья. Как бы они его ни любили и как бы он ни любил их, он был только дядей, но не отцом и не мужем. Никогда прежде он так остро не ощущал этого различия. Почему, он и сам не знал. Возможно, подействовали слова Кейти о милой женушке, штопающей носки. Эта девчонка-сорванец, конечно же, была права: он не согласится на предложенную должность и уж тем более не переедет в Кройдон. Но, глядя на сестру и ее домочадцев, сидящих за одним столом, занятых каждый своим делом и при этом наслаждающихся обществом друг друга, Шейми вдруг ненадолго захотелось, чтобы в его жизни появился кто-то, ради кого он согласился бы переехать в Кройдон. В мозгу мелькнуло лицо Дженни Уилкотт, но он тут же прогнал появившийся образ. Приплетать еще и ее к странной, несвойственной ему тоске по оседлой жизни было безумием. Он едва знал Дженни.

– Дай мне какую-нибудь газету, – попросил он Джо, чтобы заглушить это странное состояние.

Джо пододвинул ему экземпляр. Шейми положил газету рядом с тарелкой, взял вилку и взглянул на заголовок. «ДРЕДНОУТ КАЙЗЕРА СПУЩЕН НА ВОДУ». И ниже: «НАД БЕЛЬГИЕЙ И ФРАНЦИЕЙ ДУЕТ ХОЛОДНЫЙ ВЕТЕР».

Ни зловещий заголовок, ни мрачная статья не отбили у Шейми аппетита. Ему зверски хотелось есть. К селедке и помидору, лежавшим на тарелке, добавились жареные грибы, бекон, яйца пашот и тост с маслом. После этого Шейми налил себе чашку чая. Это был «ассам» яркого кирпично-красного цвета, настолько крепкий, что годился для воскрешения мертвых. Шейми требовалось прочистить голову. Вчера они с Джорджем Мэллори, оказавшимся в Лондоне, прошлись по пабам, и домой Шейми добрался лишь к трем часам ночи.

Сейчас часы показывали девять утра. Мартовское субботнее утро выдалось ясным и холодным. Этот уик-энд Шейми проводил с семейством Фионы в их имении в Гринвиче. До Пасхи оставался всего месяц, и Фиона специально приехала сюда проверить, как движется работа маляров. На пасхальный обед она пригласила пятьдесят человек и хотела, чтобы в гостевых комнатах успели провести косметический ремонт.

– Утренняя почта, мадам, – возвестил дворецкий Фостер, ставя перед ней серебряный поднос с письмами.

– Благодарю вас, мистер Фостер, – ответила Фиона, не поднимая голову от шитья.

– Как вижу, среди торговых счетов и приглашений вам доставили письмо из Калифорнии. И местом отправления указана станция Пойнт-Рейес.

– Пойнт-Рейес? Как замечательно! – воскликнула Фиона.

Отложив иголку, она взяла с подноса большой плотный конверт.

– Мистер Фостер, как успехи у маляров? – спросил Джо.

– Вполне удовлетворительные, сэр. Они закончили покраску гостиной и переместились в холл.

– Джо! Шейми! Взгляните! – окликнула мужа и брата Фиона, переполненная радостными чувствами. – Индия прислала очаровательную семейную фотографию. Она, Сид и дети. Просто загляденье!

– Это наш-то братец загляденье? – фыркнул Шейми.

– Я про их детей, – засмеялась Фиона. – Посмотри на Шарлотту. Настоящая красавица. А какая чудесная малышка. И Уиш. Весь в отца… И в деда, – помолчав, тихо добавила она.

Сестра жадно разглядывала фотографию. Шейми пытался угадать, какие чувства испытывает сейчас Фиона. Любовь, счастье и горечь давней утраты.

Он знал, что сестра до сих пор скорбит по родителям. Их отца – Пэдди Финнегана – убили в далеком 1888 году. Это случилось на складе, где он работал. Внешне его смерть выглядела как несчастный случай, но ее виновником был хозяин отца – чайный магнат Уильям Бертон. Пэдди возглавил только что созданный рабочий союз, куда стал вовлекать других складских рабочих, работавших вместе с ним в компании «Чай Бертона». Некто Шихан Котелок, тогдашний главарь преступного мира Восточного Лондона, по приказу Бертона подстроил так называемый несчастный случай, положив конец профсоюзной деятельности Пэдди. В том же году погибла их мать Кейт, убитая знаменитым преступником-безумцем, которого звали Джек-потрошитель.

Вслед за матерью не стало их сестры, которой было всего несколько месяцев. Слабая, болезненная, она пережила мать на несколько дней. А потом Фиона и Шейми потеряли своего брата Чарли. Он не погиб. Зрелище умирающей на улице перед домом матери вызвало у него временное помешательство. Он бежал, и его нигде не могли найти. В этот период он столкнулся со своим давним противником. Завязалась драка. Обороняясь, Чарли случайно убил того парня. Опасаясь, что его могут арестовать, он не вернулся к семье. Вместо этого он назвался именем и фамилией убитого, став Сидом Мэлоуном. А дальше его жизнь покатилась по наклонной, приведя в преступный мир.

Спустя годы Сид и Фиона случайно встретились снова. Сид отверг все призывы сестры вернуться к честной жизни и опять исчез в лабиринте мрачных улиц Восточного Лондона. Фиона тяжело переживала их разлуку. Тогда же она приняла решение не рассказывать Шейми о том, что́ на самом деле случилось с его старшим братом, которого он обожал.

Однако через несколько лет Шейми не только узнал правду, но и встретился с Чарли-Сидом. Их встреча состоялась при весьма трагических обстоятельствах. Джо тогда только-только выиграл выборы и стал депутатом от Уайтчепела. Зная, что Фиона продолжает разыскивать брата, он решил встретиться с Сидом и поговорить начистоту, предложив тому одно из двух: или порвать с преступной жизнью, или пожинать плоды своего упрямства. Джо пришел в «Баркентину», однако ему наврали, что Сида там нет. Вместо этого у него состоялся разговор с Фрэнки Беттсом, подручным Сида. Дошло до потасовки, в которой Фрэнки досталось. Но Беттса волновали не синяки. Как и остальные члены шайки, он боялся, что Сид их бросит и порвет с преступной жизнью. Воспользовавшись тем, что Джо приглашал Сида прийти к нему в приемную, Фрэнки оделся так, как одевался Сид, пришел, назвался его именем и дважды выстрелил в Джо. На Сида пало обвинение в покушении на жизнь члена парламента. Недалекий Фрэнки надеялся, что таким образом закрыл Сиду путь в честную жизнь.

Раненный полицейским инспектором, Сид поздно ночью пришел домой к сестре сообщить, что он не стрелял в Джо. Фиона приняла его и прятала у себя, пока он не окреп и не смог покинуть Лондон. Сид нанялся кочегаром на торговое судно и отплыл из Англии в Африку, оставив за бортом все: прежнюю жизнь, семью и любимую женщину – Индию Селвин Джонс, выросшую в аристократической семье и ставшую врачом наперекор воле родителей. Сид тогда думал, что она бросила его ради замужества с человеком своего круга – коварным, бессердечным политиком Фредди Литтоном. Однако Индия решилась на брак с Фредди совсем по другой причине. Будучи беременной от Сида и поверив в его смерть, которую он имитировал, она хотела, чтобы у ребенка был отец. Пусть формально, но это уберегало ребенка от участи незаконнорожденного.

Сид и Индия снова встретились в Африке. Сид жил там под другой фамилией, став Бакстером. Фредди – восходящая звезда в министерстве по делам колоний – отправился в Африку с правительственным визитом. Случайно узнав, что Сид жив, Фредди распорядился его арестовать и заключить в тюрьму Найроби. Дальше Сида ждала отправка в Англию, суд и виселица. А затем Фредди задумал избавиться от Индии и ее дочери Шарлотты, бросив их в африканском вельде. Но его коварный замысел не удался: вечером, на привале, он подвергся нападению гиен и был растерзан. Сида выручило то, что в Найроби в тот момент находился и Шейми, вернувшийся после восхождения на Килиманджаро. Брат помог ему бежать. Сид поспешил на выручку Индии и Шарлотте и только чудом сумел разыскать их в бескрайней африканской саванне. Довезя обеих до поместья, он, по-прежнему опасаясь ареста, скрылся, оставив записку. В записке он написал, что они встретятся в Америке, в Калифорнии, где Индия владела обширным участком земли. Там они начнут жизнь заново. Сид это обещал Индии и дочери. Когда-то они с Индией мечтали уехать в Пойнт-Рейес, где небо встречается с морем.

– Не увидел бы, ни за что не поверил бы, – сказал Шейми, беря от Фионы присланный снимок. Он смотрел на сияющие детские лица, красивую женщину и улыбающегося загорелого мужчину. – Наш братец. Женатый, счастливый. Разводит коров.

– Бычков, – поправил Джо.

– Коровы, бычки… какая разница? Я бы не слишком удивился, если бы он выращивал нарциссы.

– Ему очень повезло, – сказала Фиона. – Уцелеть в путешествии по Африке, добраться до Нью-Йорка, а потом долгий путь на запад, в Калифорнию.

Шейми кивнул. Он помнил, как напряженно ожидал вестей о брате. Почти год они мучились неведением, пока Индия не прислала им письмо из Пойнт-Рейеса и не сообщила о приезде Сида и о том, что у него все благополучно. Или будет в ближайшее время.

Сид пересек Африку с востока на запад. Кроме лошади, у него почти ничего не было, в том числе и денег. Имея винтовку, он добывал себе пропитание охотой. Лошадь жила подножным кормом. К счастью, вода там, где она попадалась, доставалась бесплатно. На полпути Сид подхватил малярию. Его нашли и выходили туземцы. Через месяц, окрепнув, он продолжил путь и добрался до Порт-Жантиля в Габоне. Там он продал лошадь и устроился работать в порту, копя деньги на билет до Нью-Йорка. В Штатах ему снова пришлось работать в порту, теперь уже в Бруклине, пока не набралась достаточная сумма на проезд по железной дороге до Сан-Франциско.

Прямого поезда туда не было. Приехав в Денвер, Сид решил переночевать в недорогом отеле, а на следующее утро сесть на поезд, идущий в Калифорнию. В этом отеле его избили и ограбили. Пришлось осесть в Денвере и опять искать работу. На этот раз местом его работы стала городская бойня. Сид проработал около двух месяцев и почти скопил требуемую сумму. И тут с ним произошло несчастье: бык, которого он забивал, вырвался, потоптал его и сломал ногу. В доме, где он снимал комнату, жил санитар, работавший в больнице для бедняков. Этот человек вправил Сиду ногу, избавив от расходов на врача. Поэтому к Индии он приехал, хромая и опираясь на трость. Управляющий бойней выдал ему пять долларов в качестве компенсации. Добавив к ним свои сбережения, Сид сумел доехать до Сан-Франциско, а оттуда, на местном поезде, до побережья. В Пойнт-Рейес он приехал с сорока шестью центами в кармане.

В одном из писем Шейми спросил брата, бывали ли у него сомнения насчет этого путешествия. Ведь в последний раз он видел Индию, когда та находилась в полубессознательном состоянии. А если бы она не поехала в Калифорнию? Что он тогда стал бы делать?

Сид ответил, что такая мысль никогда не приходила ему в голову. Он был уверен: Индия ждет его на побережье. Если бы понадобилось, он совершил бы сотню таких путешествий, только бы соединиться с ней и Шарлоттой. «Кто-то подумает, что я спятил, – писал Сид. – Но я в здравом уме. Я удачлив. Чертовски удачлив!»

Шейми улыбнулся, сложил письмо и вернул сестре. Через несколько дней после приезда Сид и Индия поженились. В 1908 году у них родился сын. Его назвали Алоизиусом (сокращенно Уиш) в честь двоюродного брата Индии. А четыре месяца назад у них появилась малышка Элизабет. Младшую дочь назвали в честь Элизабет Гаррет Андерсон и Элизабет Блэкуэлл – двух первых женщин-врачей. Сид и Индия были счастливы. Шейми к ним еще не ездил, но Фиона и Джо навестили их всем семейством. Фиона рассказывала, что их дом полон света, любви и смеха и что из каждой комнаты виден и слышен океан.

Жизни сестры и брата Шейми нередко казались ему сказками со счастливым концом. Хорошо, когда у кого-то так происходит. Но, к сожалению, не у всех. Его собственная жизнь, хотя во многом и сказочная, не имела счастливого конца. Счастливая развязка убежала от него за многие тысячи миль.

– Джо, на следующий год мы обязательно должны снова поехать в Калифорнию. Я очень по ним скучаю, – сказала Фиона, с тоской глядя на фотографию. – Малышке четыре месяца, а мы ее не видели. Кстати, Мод собирается к ним в конце лета. Это уже что-то.

Мод Селвин Джонс была старшей сестрой Индии и с некоторых пор являлась родственницей Шейми, Фионы и Джо. К тому же она была близкой подругой Фионы. Обе много лет работали в движении суфражисток, где и сблизились. Будучи сказочно богатой вдовой, Мод шокировала британское общество, делая, что захочется и когда захочется. Она путешествовала в неподобающие места, баловалась опасными веществами и заводила отношения с неподходящими мужчинами.

– Я передам Мод большой чемодан подарков для детей. Она говорила, что с радостью отвезет. Мы недавно виделись. Она сказала, что ей не терпится поскорее увидеть племянниц и племянника. Мод пошутила, что наконец свершилось то, чего она боялась больше всего: она стала тетей – старой девой, – засмеялась Фиона. – Ой, едва ли! Она по-прежнему очень красива. Представляю, как эффектно она выглядела в молодости. Впрочем, это можно сказать о каждом из нас.

Шейми посмотрел на Джо. Тот сидел с окаменевшим лицом. Шейми знал: давно, когда Джо и Фиона еще не поженились, Мод была любовницей Джо.

– Дорогуша, прости! – виновато пробормотала Фиона, заметив выражение лица мужа. – Совсем забыла. Наверное, я должна была бы ревновать тебя к ней. Но знаешь, хороших подруг так трудно найти. – Она потянулась к Джо и потрепала его по руке. – Почти так же трудно, как хороших мужей. И потом, ты больше не интересуешь Мод. Думаю, она увлеклась дальним родственником Харриет, этим обаятельным Максом фон Брандтом. Она признавалась, что он несколько молод для нее. Ну и что? У Дженни Черчилль муж моложе ее на двадцать лет. Сейчас это модно, и почему бы нет? Мужчины веками так поступали. Я тут недавно встретила в парке леди Невилл. Ей за восемьдесят, но по-прежнему остра на язык. Ее окружала орава детей. Я спросила, что́ она здесь делает. Леди Невилл ответила: «Если желаете знать, дорогая, я высматриваю в этих колясках своего очередного мужа!»

Джо выпучил глаза. Шейми засмеялся. Он налил себе еще чая, залпом проглотил, доел селедку и сказал сестре:

– Фи, я побежал. У меня хлопотное утро. Хочу снова навестить адмирала Олдена.

– Как он? – спросила Фиона.

– Увы, только хуже.

– Больно слышать. Мы вскоре тоже его навестим. А пока передай ему и миссис Олден наши наилучшие пожелания.

– Обязательно передам. А потом я отправлюсь на ланч в Королевское географическое общество. Шеклтон обещал там быть.

– Только не это, – нахмурилась Фиона. – Довольно путешествий! Не успел домой вернуться.

– Может, так оно и будет, – ответил Шейми, продолжая улыбаться. – Ходят слухи, что это действительно его последняя экспедиция. К чаю меня не ждите. Вернусь поздно.

Говоря, Шейми ловил на себе задумчивый взгляд Фионы. Он хорошо знал сестру и от такого взгляда ему всегда становилось не по себе.

– Шейми, дорогуша…

– Да, Фиона.

– Раз уж ты будешь в городе, выполни мою просьбу.

– Смотря какую.

– Что значит «смотря какую»? Я всего-навсего прошу заехать к Уилкоттам и передать им чек. Мы с Джо делаем пожертвование для школы Дженни.

Кейти подняла голову:

– Это попахивает Кройдоном!

Пропустив колкость племянницы мимо ушей, Шейми недоуменно посмотрел на сестру:

– Фи, а ты слышала о существовании почты?

– Представь себе, слышала. Но я подумала, что передать через тебя будет безопаснее.

– Договорились. Я возьму чек. Тебя устроит, если я опущу его прямо в почтовый ящик преподобного Уилкотта?

– Вообще-то, будет лучше, если ты лично передашь чек Уилкоттам. Сумма достаточно крупная, и я не хочу, чтобы чек потерялся.

Джо, продолжавший составлять речь, фыркнул:

– Дорогая, дипломатичности у тебя как у товарного поезда.

– Что? – удивилась Фиона, симулируя неведение. – Ты же не думаешь, будто я… занимаюсь сватовством?

– Думаю, – хором ответили Шейми и Джо.

Фиона скорчила гримаску:

– Ну хорошо, занимаюсь. И что тут плохого? Дженни Уилкотт – привлекательная молодая женщина. При виде ее любой здравомыслящий мужчина может потерять голову.

– Фиона, прекрати, – попросил Шейми. – Не продолжай.

– Я ведь делаю это для твоего блага. Забочусь о твоем счастье.

– Я вполне счастлив, – заявил Шейми. – Счастлив до жути.

– Не ври. Как ты можешь быть счастлив, не имея своего дома? Без жены, без семьи? За Сида я уже не волнуюсь.

– Повезло братику, – стиснув зубы, пробормотал Шейми.

– А за тебя продолжаю волноваться. Я хочу, чтобы у тебя была такая же семья, как у него. Ты же не можешь провести лучшие годы жизни в одиночестве, на Южном полюсе, в обществе айсбергов и пингвинов. Разве это жизнь?

– Смотря для кого.

– Шейми, я всего-навсего хочу, чтобы ты был счастлив. По-настоящему счастлив, как Сид с Индией. Как мы с Джо. Я всего лишь хочу…

Слова Фионы потонули в невообразимом грохоте, сменившемся криками, руганью, лаем и детским плачем.

– Сумасшедший дом, – сказал Джо.

В гостиную, визжа и скуля, вбежали два пса – Тетли и Тайфу, забрызганные краской. За ними появились шестилетняя Роуз, одиннадцатилетний Питер и близнецы-четырехлетки Патрик и Майкл, цеплявшиеся за старшего брата, тринадцатилетнего Чарли. Все пятеро тоже были забрызганы краской. Следом вошли трое маляров. Процессию завершал не на шутку встревоженный мистер Фостер. Краска попала и на его одежду.

Роуз затопала ногами и, всхлипывая, закричала, что во всем виноват Питер, погубивший ее любимое платье. Питер валил вину на Чарли. Чарли лишь моргал, а с его головы падали крупные капли белой масляной краски. Патрик и Майкл никого не обвиняли. Они просто ревели в голос, ища утешения на отцовских коленях. Джо попытался спихнуть орущих близнецов, но вскоре и сам перепачкался в краске. Собаки носились как угорелые, разбрызгивая краску по столовой. Один пес решил отряхнуться, и брызги краски полетели на Фиону. Старший маляр, отпуская ругательства, заявил, что никогда больше не возьмется работать в этом доме.

Шейми недоверчиво качал головой. Он плавал в Антарктику, где окрестные моря редко бывают спокойными, на небольшом судне, полном людей, собак и скота. Но по сравнению с шумом и гамом, охватившем дом сестры, то плавание показалось ему неспешной прогулкой в парке. Он налил себе еще чашку чая, быстро выпил и сказал:

– Кройдон оставляю вашей ораве. Я готов в любое время смотаться на Южный полюс!

Глава 8

Лондонский автобус достиг Уоппинга, свернул на Хай-стрит, и его затрясло на выбоинах и колеях. Набирая скорость, мотор урчал и чихал. Улица, соседствующая с Темзой, была узкой, изобилующей поворотами, на которых автобус опасно кренило.

Шейми, ехавший на открытом втором этаже, поднял голову к небу. День был погожим, однако местные жители этого не замечали. Улицы Уоппинга не знали солнечного света. Его заслоняли мрачные высокие здания складов. Сильный ветер, дувший с Темзы, пах илом и чуть-чуть солью, как всегда бывало во время отлива.

Перед мысленным взором Шейми вдруг мелькнуло лицо симпатичного черноволосого и синеглазого мужчины. Они оба сидели на каменной ступеньке лестницы, спускавшейся к воде. Шейми был тогда совсем малышом. Мужчина обнимал его за талию и говорил. Голос мужчины звучал негромко и мелодично, вобрав в себя музыку родной Ирландии. Он знал названия всех кораблей, плывущих по реке, знал, откуда они и какие грузы везут.

Картина померкла. Так происходило всегда. Шейми попытался ее вернуть, но не смог. Жаль, что он не помнил больше подробностей, связанных с этим мужчиной, его отцом. Ему было всего четыре года, когда отца не стало. Воспоминаний о той поре сохранилось совсем немного, однако Шейми помнил, какое счастье испытывал, сидя с отцом у реки. В столь раннем возрасте он уже любил воду и корабли, а отца любил еще сильнее.

Автобус замедлил ход, снова заурчал и остановился возле «Панорамы Уитби», старого речного паба. Шейми сошел. Фиона говорила ему, что церковь, где служил преподобный Уилкотт, находится на Уоттс-стрит, к северу от паба. Шейми рассчитывал зайти к Уилкоттам всего на пару минут, передать чек и отправиться дальше по своим делам.

Сюда он отправился, побывав у Олденов. Теперь, чтобы попасть на ланч в Королевском географическом обществе, ему снова придется ехать в западную часть города. Скорее всего, он опоздает, поскольку у Олденов задержался дольше, чем предполагал.

Состояние адмирала только ухудшилось. Чтобы это понять, Шейми не требовалось быть врачом. Лицо Олдена сделалось восковым. Боль отступала только после уколов морфия. Адмирал был рад видеть Шейми и с интересом выслушал рассказ о планируемой экспедиции Шеклтона в Антарктику. Шейми провел у Олденов не больше часа. За это время адмиралу дважды вкалывали морфий.

– У него рак желудка, – со слезами в голосе сказала миссис Олден, когда Шейми, навестив больного, прошел к ней в гостиную. – Мы знали об этом, но старались не говорить. Думаю, напрасно. Но нам с Альби необычайно тяжело говорить о подобных вещах. Погода и собаки – вот излюбленные темы наших разговоров.

– Уилла знает? – спросил Шейми.

– Если и знает, нам об этом неизвестно, – покачала головой миссис Олден. – Я несколько раз писала ей, и Альби тоже. Никакого ответа. Совсем ничего.

– Она приедет, – сказал Шейми. – Обязательно приедет.

Он пообещал миссис Олден, что вскоре снова их навестит, передал приветы от Фионы и Джо и поехал в Уоппинг. Видеть страдающего адмирала и гостиную, увешанную фотографиями Уиллы, было слишком тяжело.

Сейчас, подходя к церкви Святого Николаса, Шейми усиленно гнал охватившую его печаль. Церковь была старой и некрасивой, как и большинство зданий Уоппинга. Вначале он подергал ручку двери дома с закопченными стенами, но та оказалась заперта. Тогда Шейми решил зайти в церковь, примыкающую к нему. Эта дверь была открыта. Шейми вошел, рассчитывая увидеть Уилкотта, прибирающего на алтаре или занятого похожим делом. Но вместо священника он увидел Дженни Уилкотт и две дюжины детей.

Классная комната, через которую прошел Шейми, пустовала. Ученики Дженни сидели, кто на стульях, кто на перевернутых ящиках из-под чая, возле небольшой черной плиты в ризнице и читали слова, написанные мелом на передвижной доске. Услышав шаги, Дженни немного оторопела. Шейми тоже оторопел, но от ее красоты. Казалось, это совсем не та Дженни, которую он впервые увидел в тюрьме. Синяк под глазом исчез, ссадины на лице почти зажили. Ее светлые волосы были аккуратно расчесаны и убраны в узел. Белая хлопчатобумажная блузка и синяя юбка из саржи демонстрировали женственную фигуру и тонкую талию.

Она не просто хорошенькая, подумал Шейми. Она красивая.

– Здравствуйте, мисс Уилкотт, – поздоровался он. – Я Шеймус Финнеган, брат Фионы Бристоу. Мы с вами встречались несколько недель назад. Это было… это было в тюрьме.

– Конечно помню! – просияла Дженни. – Как я рада снова вас видеть, мистер Финнеган!

– Мисс, так вас опять загребли? – спросил маленький мальчик.

– Деннис, не загребли, а арестовали. Да, так оно и случилось.

– Мисс, вы попадаете в тюрягу чаще, чем мой па! – воскликнула какая-то девочка.

– Ты так думаешь? Я бы сказала, почти столько же. К счастью, в тот раз мне на помощь пришел мистер Финнеган. Мальчики и девочки, а вы знаете, кем является мистер Финнеган?

– Нет, мисс, – хором ответили двадцать четыре голоса.

– Тогда я вам расскажу. Он один из героев нашей страны. Знаменитый путешественник.

Послышались выкрики: «Будет врать-то, мисс!», «Охренеть!» и «Кончайте заливать, так мы вам и поверили».

– Я говорю вам правду. Мистер Финнеган путешествовал с Амундсеном в Антарктику, к Южному полюсу. А сюда он пришел, чтобы рассказать вам об этом. Он обещал мне и, как видите, сдержал обещание.

Голос Дженни звучал взволнованно. Глаза, смотревшие на учеников и учениц, сияли.

Шейми совсем забыл про это обещание.

– Вообще-то, мисс Уилкотт, я заехал передать вам это, – сказал он, достав из нагрудного кармана конверт. – Это пожертвование от Фионы и Джо.

– Да, вижу, – поникшим голосом произнесла Дженни. – Простите меня, мистер Финнеган. Я думала…

Двадцать четыре ребячьих лица, предвкушавшие рассказ, тоже поникли.

– Мисс, так он не будет с нами говорить? – спросил кто-то из мальчишек.

– Мисс, он сейчас уйдет?

– Он не расскажет нам про эту… Анну Тартику?

– Видите ли, дети, мистер Финнеган очень занят… – начала объяснять Дженни.

– Нет, я останусь, – поспешно произнес Шейми, которому было невыносимо видеть разочарование на ребячьих лицах и на лице Дженни Уилкотт.

Он торопливо запихнул конверт обратно в карман и сел. Один мальчик уступил ему свой стул, находившийся вблизи плиты, но Шейми отказался. Одежонка ученика была слишком легкой для холодного мартовского дня.

Шейми начал с того, как попал в первую экспедицию. Тогда ему было всего семнадцать. Как-то вечером он пришел в Королевское географическое общество послушать выступление Эрнеста Шеклтона о готовящейся экспедиции в Антарктику и походе к Южному полюсу. Рассказ Шеклтона воодушевил Шейми, и он решил наперекор всему стать участником экспедиции. Он шел за путешественником по пятам, а потом целых тридцать три часа простоял перед домом Шеклтона: неподвижно, как статуя, не обращая внимания на ночь, дождь и ветер. Удивленный таким упрямством, Шеклтон позвал его в дом. Энтузиазм и целеустремленность Шейми произвели на исследователя должное впечатление, и его взяли в экспедицию.

Дети смотрели на него во все глаза, а Шейми рассказывал им, каково отправиться к Южному полюсу в семнадцать лет. Он говорил о безбрежных морях, о бескрайних ночных небесах и неистовых бурях. Судно Шеклтона называлось «Дискавери». Шейми честно рассказывал, как его мечты об экспедиции проходили проверку суровой действительностью: тяжелой работой, строгой дисциплиной, монотонностью дней, когда ты вместе с многочисленными участниками экспедиции заперт на небольшом пространстве корабля. Затем Шейми заговорил о другой экспедиции к полюсу, уже с Амундсеном. Он рассказывал, как с каждой милей воздух становился все холоднее, а в воде появлялось все больше льдин. За передвижением невозмутимо наблюдали тюлени, киты и пингвины. Температура падала до минус двадцати, и на таком холоде нужно было работать, управлять собачьей упряжкой, проводить наблюдения и измерения, передвигаться по коварному паковому льду, заставлять организм совершать чудеса физической выносливости, когда легкие болят от каждого вдоха и выдоха.

Догадываясь, какие вопросы крутятся в детских головах, Шейми рассказал, во имя чего выдерживал долгий путь, одиночество, скверную пищу, пронизывающий холод, боль и сомнения. Все тяготы и страдания оказываются не напрасными, когда добираешься туда, где не ступала нога человека, – в первозданную, нетронутую чистоту снега и льда. Когда понимаешь: ты – первый.

Шейми говорил около двух часов. Он не заметил пролетевшего времени. Так бывало всякий раз, когда он рассказывал об Антарктике. Он забыл не только о времени, но и о себе. Оставалось лишь одно: стремление донести до слушателей страсть, которую он испытывал к Антарктике, и добиться, чтобы они увидели, пусть только в воображении, красоты, виденные им.

Выслушав рассказ, дети наградили Шейми шумными аплодисментами. Он улыбался, видя их сияющие лица, полные энтузиазма и возбуждения. Вопросы так и сыпались на него, и он, как мог, старался ответить на каждый. А потом часы вдруг пробили четыре. Настало время идти домой. Дети благодарили Шейми и просили прийти снова. Он обещал, что придет. Дети уже собрались покинуть ризницу, когда к ним обратилась Дженни:

– Задержитесь еще ненадолго. Мистер Финнеган кое о чем умолчал. Знаете ли вы, где он родился?

Все дружно замотали головами.

– Попробуйте угадать.

– В Букингемском дворце!

– В Блэкпуле!

– В «Хэрродсе»!

– Он родился в Восточном Лондоне, – прекратила их угадывания Дженни. – Как и вы. В детстве он жил с сестрой и братом в Уайтчепеле.

Послышались недоверчивые возгласы, начались переглядывания и застенчивые улыбки – свидетельства робкой, тайной надежды, появившейся в каждом детском сердце.

– Я очень перед вами виновата, мистер Финнеган, – сказала Дженни, когда дети ушли. – Я не собиралась подбивать вас на выступление. Я даже не знала, с какой целью вы приехали. Честное слово, я подумала, что для беседы с детьми.

– Прошу вас, не надо извинений. Мне это понравилось. Всерьез.

– Тогда большое вам спасибо. Это было так любезно с вашей стороны.

– Ничего особенного я не сделал, мисс Уилкотт. Надеюсь, немного развлек ваших сорванцов.

– Вы подарили им больше чем развлечение, – с неожиданным упрямством возразила Дженни. – Вы подарили им надежду. Жизнь каждого из них очень тяжела, мистер Финнеган. Очень. Каждый голос, который они слышат: голос усталой матери, пьяного отца, алчного хозяина, – говорит им, что все светлое и яркое в этом мире для других, а не для них. Сегодня вы заглушили те голоса. Пусть всего на несколько часов, но заглушили. – Дженни отвернулась, словно устыдившись прорвавшихся эмоций, и принялась ворошить угли в плите. – Даже не знаю, зачем я топлю ее. Плита совершенно никудышная. Тепла почти не дает. Но в ризнице есть хотя бы она. А в классной комнате нам вообще нечем обогреваться.

– Сегодня суббота, мисс Уилкотт.

– Да, – ответила Джейн, сгребая кочергой угли.

– Вы проводите занятия по субботам?

– Разумеется. Единственный день, когда я могу убедить родителей отправить детей ко мне. На большинстве фабрик и складов суббота – сокращенный рабочий день. После полудня дети свободны, и они приходят сюда.

– А разве они не ходят в обычные школы?

– Теоретически – да, – сказала Дженни, закрывая дверцу плиты.

– Теоретически?

– Их семьям надо что-то есть, мистер Финнеган. Платить за жилье, за уголь. Фабрики нанимают детей на сдельную работу. Они набивают соломой матрасы. Моют полы. – Она криво улыбнулась. – Если математическим уравнениям или сочинению о поэзии Теннисона противопоставить фунт колбасы, купленной на детское жалованье, колбаса всегда выигрывает.

Шейми засмеялся. Дженни сдернула с крючка пальто, надела, затем надела шляпу. Когда она доставала из кармана перчатки, Шейми заметил на тыльной стороне одной ладони побелевший от времени длинный шрам. Ему было любопытно узнать, каким образом она заработала этот шрам, но он счел подобный вопрос нетактичным.

– Я пойду на рынок, – сообщила Дженни, поднимая с пола плетеную корзинку. – По субботам, ближе к вечеру, на Кейбл-стрит всегда устраивают рынок.

Шейми сказал, что ему в том же направлении, хотя вплоть до этого момента он и не думал идти на Кейбл-стрит. Они ушли. Дверь Дженни оставила незапертой.

– Вы не опасаетесь ограблений? – спросил Шейми.

– Я опасаюсь. Но отца больше волнуют людские души. И потому мы оставляем двери открытыми.

Кейбл-стрит находилась к северу от церкви.

– У вас такая увлекательная жизнь, мистер Финнеган, – сказала по пути Дженни.

– Пожалуйста, называйте меня просто Шейми.

– Хорошо. Но тогда и вы должны называть меня просто Дженни. Я говорила, что у вас увлекательная жизнь. В ней было столько удивительных приключений.

– Вы так думаете? Вам нужно было бы съездить в экспедицию.

– Ой, нет. Только не я. Я не переношу холод. На Южном полюсе и двух секунд не выдержала бы.

– А как насчет Индии? Или Африки – темного континента? – просил Шейми.

Составители карт часто называли Африку темным континентом, поскольку его бо́льшая часть оставалась неисследованной и на картах обозначалась темным цветом.

Дженни засмеялась:

– Англия – вот настоящий темный континент. Хотите убедиться? Прогуляйтесь по Уайтчепелу. Скажем, по Флауэр-стрит и Дин-стрит, по Хэнбери-стрит или Брик-лейн. Я всегда чувствовала, что британским политикам и миссионерам вначале нужно навести порядок в родной стране, а потом уже нести цивилизацию африканским народам. – Она посмотрела на Шейми из-под полей шляпы. – Мои слова могут показаться вам слишком уж праведными.

– Ничуть.

– Лжете. – (Теперь уже засмеялся Шейми.) – Есть важные открытия, ради которых совсем не надо отправляться на край света. Они совершаются здесь. Я это чувствую, мистер Финнеган.

– Шейми.

– Да. Шейми. Чтобы их увидеть, мне не надо уезжать куда-то далеко. Я смотрю, как дети, приходящие в мою школу, учатся читать, осваивают азы арифметики. Потом читают страницы из книг Киплинга или Диккенса, увлеченные мирами и персонажами произведений. Я вижу, как озаряются их маленькие лица, потому что в такие моменты они совершают собственные открытия… Конечно, это не сравнить с покорением горных вершин или путешествиями к истокам рек, но поверьте, их открытия волнуют ничуть не меньше. По крайней мере, меня.

Говоря о своих учениках, Дженни преображалась. Ее лицо начинало сиять, глаза сверкали, на щеках появлялся румянец, что делало ее еще красивее.

Они подошли к шумному и людному субботнему рынку на Кейбл-стрит. Торговля была в полном разгаре. Продавцы на все лады расхваливали и демонстрировали свой товар. Зеленщик жонглировал последними осенними яблоками. Мясники поднимали повыше куски баранины и говядины, давая покупателям полюбоваться сочной вырезкой. Торговцы рыбой отсекали головы у лосося, камбалы и пикши. У лотка, торговавшего подержанной одеждой и обувью, толпились женщины, выбирая своим детям башмаки.

– Столько картошки для двоих? – удивился Шейми, когда Дженни купила пять фунтов.

– Это не только для нас с отцом, а еще и для детей.

– Для детей? – переспросил изумленный Шейми, стараясь не выказывать удивления.

– Да. Я готовлю им. В основном корнуэльские пирожки. Ребятня уплетает их за обе щеки.

– Не знал, что у вас есть дети.

– У меня нет. Я говорю про учеников. Они вечно голодны. Бывают дни, когда эти пирожки – их единственная еда.

– Да-да, конечно, – пробормотал Шейми.

При мысли о том, что у Дженни могут быть дети и муж, он почувствовал совсем неуместную ревность.

Дженни сложила картошку в корзинку, расплатилась с продавцом и нагнулась за своей ношей.

– Позвольте, мисс Уил… Дженни. Можно я понесу вашу корзинку?

– Вы не против? Вы бы мне очень помогли.

– Ничуть, – ответил Шейми, беря у нее корзинку.

Вскоре к картошке добавился каравай хлеба, два фунта баранины и мускатный орех. Все это Шейми складывал в корзинку. Он заметил, как умело Дженни торговалась с продавцами, экономя пенсы на каждой покупке. Много ли получает священник? Скорее всего, нет. Шейми был готов держать пари, что бо́льшая часть этих денег тратится на еду и книги для детей и уголь для церковной плиты.

– Кажется, это последняя покупка, – сказала Дженни, добавляя в корзинку полфунта сливочного масла, и посмотрела на часы. – Надо поторапливаться. Отец скоро вернется. К его приходу я всегда делаю чай. Сегодня у него наверняка был утомительный день. По субботам он навещает больных. Ходили слухи о вспышке холеры на Кеннет-стрит. Надеюсь, это всего лишь слухи.

– Холера? В таком случае, ваш отец занимается весьма опасным делом.

– Очень опасным. – Дженни печально улыбнулась. – Так я потеряла маму. Она тоже ходила навещать больных и заразилась брюшным тифом. Это было десять лет назад.

– Мне больно об этом слышать, – сказал Шейми.

– Спасибо. Думаете, это остановило моего отца? Потерять жену… такой удар. Но отец не перестал ходить по домам бедняков. Он верит, что Бог оберегает его. – Она покачала головой. – Вера отца такая сильная. Такая абсолютная. Я хотела бы обладать такой верой, но у меня ее нет. Боюсь, я больше мысленно спорю с Богом, чем возношу хвалу.

Дженни глубоко втянула воздух и быстро выдохнула. Чувствовалось, она пыталась вернуть нарушенное самообладание. Шейми представил, каково ее отцу навещать смертельно больных людей. Ходить по трущобным домам, куда большинство врачей боятся даже заглядывать. А каково было Дженни остаться без матери? Каково ежедневно сражаться с бедностью и невежеством? Глядя на Дженни, Шейми убеждался, что смелость имеет множество обличий.

– Я отняла у вас столько времени, – спохватилась она. – Еще раз спасибо за вашу беседу с детьми и за то, что ходили со мной на рынок. Вы сделали гораздо больше, чем обещали.

Она потянулась за корзинкой, но Шейми покачал головой:

– Не глупите, Дженни. Корзинка тяжелая. Я донесу ее до вашего дома.

– Честное слово, я не посмела бы просить вас об этом.

– Вы и не просили. Я сам предложил.

Через двадцать минут они подошли к дому священника. Преподобный Уилкотт уже вернулся.

– Входите! Входите! – позвал он, открывая дверь. – Никак это вы, мистер Финнеган?

– Вы не ошиблись, ваше преподобие, – ответил Шейми, пожимая протянутую руку.

– Как замечательно видеть вас снова, мой мальчик! Вы заглянули к нам на чай?

– Нет, сэр. Я просто помог Джен… мисс Уилкотт донести с рынка ее покупки.

В присутствии священника Шейми вновь почувствовал необходимость соблюдать приличия.

– Чепуха! Оставайтесь. Перекусите с нами. Еды у нас предостаточно. У Дженни на плите всегда стоит кастрюля тушеного мяса с овощами.

– Так вы останетесь? – спросила Дженни. – Это мой скромный способ отблагодарить вас за все, что вы сегодня для меня сделали.

Шейми знал, что его ждут в Королевском географическом обществе. Сначала разговор с Маркемом. Потом обед. А после обеда – затяжная выпивка и такие же затяжные разговоры.

– Уговорили. Я останусь, – сказал он.

Дженни провела его по короткому узкому коридору в ярко освещенную кухню. Священник сел возле камина. Шейми поставил тяжелую корзинку на скамейку под окном и встал, чувствуя себя мальчишкой-подростком. За окном виднелся дворик.

– Наш сад, – с улыбкой пояснила Дженни. – Что есть, то есть. Летом он выглядит намного живописнее.

Дженни взяла у Шейми куртку и предложила сесть рядом с отцом. Не успел он устроиться у камина, как Дженни принесла чашку горячего бодрящего чая.

Глотая чай, Шейми рассматривал чистую теплую кухоньку. Над окном висели белые кружевные занавески. Пол устилали яркие половики. На столе стоял небольшой глиняный горшок с пурпурными крокусами. От огня шло приятное тепло, а от кастрюли, которую Дженни держала в духовке, распространялся соблазнительный аромат.

– Папа, ты добавил петрушки? – спросила она, кладя худенькую руку на отцовское плечо.

– Что? Ты о чем? – спросил священник, беря ее за руку.

– Я спросила, добавил ли ты петрушки в тушеное мясо? Я же просила. Петрушка всегда добавляется в самом конце.

– Прости, дорогая. Совсем забыл.

– Вот и попроси тебя, – разочарованно произнесла Дженни.

Священник погладил руку дочери и усадил рядом.

– Это блюдо будет удивительно вкусным и без петрушки. Дженни потрясающе готовит, – добавил он, обращаясь к Шейми.

– Мечтаю убедиться, – сказал Шейми. – Моя холостяцкая жизнь редко балует меня домашними обедами.

– Как твои занятия с детьми? – спросил у дочери Уилкотт.

– Выше всяких похвал! Сегодня мистер Финнеган рассказывал им о своих экспедициях. Потом отвечал на вопросы. Папа, ты бы видел их лица. Они были так воодушевлены!

– Вы им рассказывали? Очень любезно с вашей стороны.

– А как твой обход больных? – спросила Дженни. – Страхи оправдались?

Преподобный Уилкотт покачал головой:

– К счастью, нет. Панические слухи не подтвердились. Я молю Бога, чтобы все так и оставалось. Знаете, мистер Финнеган, в трущобах холера распространяется со скоростью молнии. Всему виной, конечно же, скученность. Перенаселенность домов, где в комнате ютится по пять-шесть человек, где нередко спят вповалку, а состояние уборных оставляет желать лучшего. Водопроводные трубы пролегают рядом со сточными канавами. Скверный воздух. Достаточно заболеть одному человеку, и не успеешь глазом моргнуть, как уже вся улица больна. Но сегодня Господь нас пощадил.

Дженни стиснула отцовскую руку и вернулась к плите.

– Вам помочь? – предложил Шейми.

– Нет, спасибо. Сама справлюсь.

– Я кое-что смыслю в кухонных делах. На борту «Дискавери» мне приходилось стряпать.

– Серьезно?

– Да. Для ездовых собак.

– Мистер Финнеган, это что, сравнение? – прищурившись, спросила Дженни.

– Что? Нет, ни в коем случае. Просто я хотел сказать, что поварское ремесло мне знакомо. Кстати, в экспедиции это считалось одним из самых важных занятий. Если собак как следует не кормить и не заботиться об их здоровье, к моменту высадки они бы никуда нас не повезли.

– Мне ваша помощь не требуется, а вот моему отцу, пожалуй, пригодилась бы. Вы могли бы вместе обходить больных. Вы бы проверяли состояние носов у прихожан, убеждаясь, что они холодные и влажные.

Священник громко расхохотался:

– Мальчик мой, вы говорили про холостяцкое существование? Трудно представить!

– Позвольте мне хотя бы накрыть на стол, – робко попросил Шейми, пытаясь загладить свою бестактность.

– Не откажусь. Собачьих мисок у нас нет, а тарелки – над раковиной.

Дженни еще немного подразнила Шейми, затем подала обед: ланкаширское рагу из баранины, картофеля и лука, ломти хрустящего черного хлеба и свежее сладковатое масло. Все трое уселись за стол. Священник стал читать молитву, благословляя трапезу. Шейми наклонил голову. Во время молитвы глаза полагалось держать закрытыми, но он не стал. Вместо этого он смотрел на Дженни. От горячей плиты у нее раскраснелись щеки. Свет ламп золотил ее волосы. Когда молитва закончилась, Дженни открыла глаза, увидела, что Шейми смотрит на нее, но взгляд не отвела.

– Вкуснотища, – сказал Шейми, проглотив первый кусок. – Честное слово.

Дженни поблагодарила его и больше не отпускала «собачьих» шуточек. Поглощая рагу, Шейми понял, что изголодался по теплой, непринужденной обстановке, царящей на кухоньке Дженни Уилкотт.

От нее исходило что-то приятное и уютное. В ее присутствии Шейми чувствовал себя довольным. Умиротворенным. Не было ни возбуждения, ни неистовства. Не было злости, печали и отчаяния, какие он испытывал всякий раз, думая о Уилле Олден.

Ему нравился уют, созданный Дженни для себя и отца. Нравилось тиканье часов на камине, запах полировочной жидкости для мебели и запах накрахмаленной скатерти. К своему величайшему удивлению, Шейми обнаружил, что ему тоже хочется иметь свой настоящий дом.

На десерт Дженни подала печеные яблоки со взбитыми сливками. После обеда священник предложил всем выпить по рюмочке шерри. Шейми сказал, что с удовольствием выпьет, но прежде собственноручно вымоет посуду. Дженни он отправил отдыхать у камина, а сам, засучив рукава, встал к раковине и вымыл и вытер всю посуду, даже кастрюли.

За рюмочкой шерри он просидел у Уилкоттов, пока часы не пробили восемь. Тогда Шейми встал и сказал, что ему пора. Воскресенье отнюдь не было для священника и Дженни днем отдыха. Оба поднимались рано утром. Уходить Шейми не хотелось. Не хотелось выходить одному на холодную, скудно освещенную улицу, пересекать реку, возвращаться в дом сестры, где его ждала пустая комната и одинокая постель.

Он сердечно поблагодарил Уилкоттов за вкусный обед и радушный прием. Дженни с отцом проводили его до двери. Шейми надел шляпу и уже застегивал куртку, когда в нагрудном кармане что-то хрустнуло.

– Это же чек! – засмеялся он.

Единственная причина, по которой он здесь оказался и о которой напрочь забыл. Шейми передал конверт Дженни и сказал, что это деньги для ее школы. Дженни поблагодарила его и пообещала лично поблагодарить Фиону.

– Мой мальчик, надеюсь, вскоре вы снова у нас побываете, – сказал священник, выходя на крыльцо.

И Шейми, рассердившийся утром на Фиону за просьбу заехать сюда, ответил:

– Да, ваше преподобие. Я навещу вас снова, и очень скоро.

Глава 9

Макс фон Брандт посмотрел на часы. Время перевалило за восемь вечера. Автобус, которого он дожидался, должен подъехать с минуты на минуту. Последние четверть часа Макс провел под навесом табачного магазина на Уайтчепел-роуд, чтобы ни в коем случае не пропустить автобус.

Он зябко поежился. Сырой холодной вечер заставил его ссутулиться. Он ненавидел отвратительную английскую погоду, но радовался, что сейчас идет дождь. Дождь был его союзником.

В нескольких футах от Макса шипел газовый фонарь, слабо освещая скользкие черные булыжники, убогие витрины магазинов и закопченные кирпичные стены домов. Ни тебе ваз с цветами, ни зеленого парка или приветливой уютной кофейни. Если бы он задумал совершить самоубийство, то местом сведения счетов с жизнью непременно выбрал бы Уайтчепел. Более подходящего места для ухода в мир иной не придумаешь.

Обычно Макс ходил в безупречно сшитом костюме, накрахмаленной белой рубашке и шелковом галстуке. Но сегодня он сменил свою «униформу» на темно-синюю матросскую куртку, кепку, парусиновые брюки, тяжелые ботинки и очки в тонкой оправе, куда были вставлены простые стекла.

Прошла еще минута. Две. Потом он услышал тарахтение автобусного мотора. Звук нарастал. Вскоре и сам автобус вынырнул из-за поворота и подъехал к остановке на противоположной стороне улицы. Мотор верещал, шофер дожидался, пока несколько пассажиров сойдут. Макс вглядывался в их лица.

Вот и она, подумал он, глядя, как последней из автобуса вышла девушка. У нее было невыразительное круглое лицо, обрамленное темными вьющимися волосами. Глаза за стеклами очков казались маленькими, зато зубы, наоборот, были крупными, как у кролика. Глядя на девушку, Макс понимал, что его план удастся. По сути, ему и особо напрягаться не понадобится. От этой мысли его охватило глубокое омерзение. Макс быстро подавил это чувство, поддаваться которому не имел права. Начатая работа должна продолжаться. К его цепи нужно добавить еще одно звено, чем он сейчас и займется.

Он ждал, пока она не окажется на тротуаре, сражаясь со своим зонтом. Ждал, пока кондуктор не позвонит в колокольчик и автобус не отъедет от тротуара, выплевывая черные облака выхлопных газов. Тогда Макс пересек улицу и пошел навстречу женщине, держа руки в карманах и пригнув голову от дождя.

Макс знал, что она пойдет в его сторону. В этом он убедился, четыре вечера подряд наблюдая за ней из чердачного окна одного из окрестных домов. Шаги девушки становились все громче. Макс по-прежнему не поднимал головы. Он ждал, пока не почувствует девушку вблизи, не ощутит ее запах. «Рано, – говорил он себе. – Рано… Потерпи еще… Пора!»

Быстрым, точно рассчитанным движением Макс сильно толкнул девушку плечом, выбив из рук сумку и задев очки, которые тоже упали.

– Черт побери! Простите меня! – пробормотал Макс, мастерски подражая выговору уроженца Йоркшира, торопливо наклонился и поднял сумку и очки. – Я вас не заметил. Вы не поранились?

– Я… думаю, нет, – ответила она, щурясь на него из-под зонта. – Вы не знаете, куда упали мои очки?

– Вот они, – ответил Макс, подавая ей очки.

Дрожащими руками она надела очки, потом взяла у него сумку.

– Я очень извиняюсь. Какой же я увалень. Мне так неловко.

– Ничего. Все обошлось, – ответила девушка.

– Кажется, я заблудился. Я шел из Уоппинга. Мой корабль встал там на якорь всего час назад. Я разыскиваю меблированные комнаты «Даффинс».

– Я знаю, где это, – ответила девушка и указала в восточную сторону. – Через две улицы, слева. Но «Даффинс» – дорогое место. Вы могли бы поискать меблирашку поближе к реке. В Уоппинге их полно.

Макс покачал головой:

– Вряд ли, мисс, вы останавливались в таких местах. Сплошной ужас. Ничем не лучше ночлежек. Стоянка моего корабля продлится несколько дней, и я хочу провести их в приличном месте. Рядом с церковью. – Он заметил, как при упоминании церкви глаза девушки немного округлились. – Все это время я смотрел на уличные указатели, потому и налетел на вас. Мне до сих пор очень неловко. Могу я как-то загладить свою вину? Скажем, угостить вас чаем в каком-нибудь приятном чайном заведении? Здесь имеются такие?

– Все уже закрыто, – ответила девушка и закусила губу.

Дождь припустил сильнее. Отлично, подумал Макс. Он поднял воротник и передернул плечами.

– Вот… – сказала она, держа зонт так, чтобы он прикрывал их обоих.

Макс стал оглядываться по сторонам, делая вид, будто выискивает еще открытые заведения.

– О, смотрите! В двух шагах от нас паб. – Он прищурился и прочитал вывеску. – Какое смешное название – «Нищий слепец». Вы составите мне компанию?

– Я не посещаю пабы, – покачала головой девушка.

– Возможно, у них есть зал для женщин, – с надеждой в голосе предположил Макс.

Девушка колебалась, но глаза у нее были голодными и печальными.

Вызволяя Харриет из тюрьмы Холлоуэй, Макс случайно услышал рассказ Дженни Уилкотт о своей лучшей ученице. Одинокая девица, живущая с больной матерью. Вязальный кружок и движение суфражисток – вот и все ее развлечения. Она жаждала мужского общества. Макс это видел. Тут и любой увидел бы.

– Ну что ж, не смею вас задерживать, – сказал Макс, приподнимая кепку. – Спокойной ночи, мисс.

– Может, зайду ненадолго, – вдруг сказала она. – Выпью стакан лимонада или чего-нибудь в этом роде. Меня мама ждет. Но пока еще не так много времени, чтобы она беспокоилась. Иногда я возвращаюсь из вязального кружка и того позже.

– Прекрасно, – улыбнулся Макс. – Рад, что вы передумали. Угощу вас лимонадом. Надо же как-то загладить свою неловкость. Я ведь вас едва с ног не сбил. Кстати, меня зовут Питер. Питер Стайлс, – представился он, протягивая руку.

Очки девушки сползли на кончик носа. Она поправила их и застенчиво улыбнулась.

– Но я не знаю вашего имени.

– Ой! Верно. Как глупо с моей стороны, – нервно рассмеялась она. – Меня зовут Глэдис. Глэдис Бигелоу. Очень рада с вами познакомиться.

Глава 10

– Хозяин, куда плиту нести? Туда? Вы, случаем, не ошиблись? Это же церковь, – сказал развозчик Робби Барлоу.

– Это очень холодная церковь, – ответил ему Шейми.

– А дверь там открыта? Штука-то тяжелая, сами знаете. Как сгрузим с телеги, хорошо бы прямо до места донести.

– Дверь здесь всегда открыта. Местный священник ее не закрывает. – Шейми спрыгнул с телеги, взбежал по ступенькам крыльца, открыл дверь и крикнул: – Привет! Есть тут кто-нибудь? Преподобный Уилкотт? Дженни? – Ответа не было, и Шейми зашел внутрь и снова позвал: – Есть тут кто-нибудь?

Послышались шаги, и в передней церкви появилась очень симпатичная молодая женщина в блузке цвета слоновой кости и бежевой юбке.

– Шейми Финнеган? Неужели вы? – удивилась она.

– Здравствуйте, Дженни. Рад, что вас застал.

– А где же мне еще быть? Только что закончила заниматься с детьми и теперь прибирала за ними.

– Я так и надеялся.

Надежда была здесь ни при чем. По субботам Дженни всегда давала уроки, и Шейми знал, что непременно ее застанет.

Дверь церкви открылась.

– Извиняйте, миссус, куда вам плиту нести? – спросил Робби.

Они с помощником втащили плиту внутрь и оба кряхтели, напрягаясь от тяжелой ноши.

– Какую плиту? – не поняла Дженни.

– Я привез вам новую плиту. Взамен старой, – сказал Шейми. – Вы говорили, что она почти не греет. И детишки, как помню, тогда изрядно мерзли.

– Мне даже не верится, – растерялась Дженни.

– Ничего особенного. Просто решил вам помочь.

По большей части Шейми говорил правду, однако главной причиной было желание снова увидеть Дженни. Очень сильное желание. Шейми не переставал думать о Дженни с тех самых пор, как неделю назад простился с ней. Он совсем не хотел думать о Дженни. Не хотел вспоминать цвет ее глаз, изгиб талии, смех, но ничего не мог с собой поделать. Его приезд сюда на телеге, вместе с плитой и развозчиками, выглядел несколько эксцентрично, однако Шейми это не заботило.

– У меня нет слов. Спасибо. Огромное вам спасибо, – сказала Дженни, явно растроганная его подарком.

– Эй, миссус! – простонал Робби. – Приберегите ваши спасибочки на потом. Куда нести эту махину?

– Простите! – спохватилась Дженни. – Сюда, пожалуйста.

Она провела развозчиков в небольшую ризницу, служившую ей классной комнатой. Мужчины шумно опустили плиту на пол и некоторое время стояли согнувшись, руки на коленях, восстанавливая дыхание.

– Старая плита хорошо грела? – отдышавшись, спросил Робби.

– Очень плохо. Сегодня мне не удалось ее растопить. Сколько ни билась, никаких результатов. По-моему, там жаровая труба сломалась.

– Можем забрать, если не возражаете.

Шейми ответил, что не возражает. Развозчики отсоединили старую плиту от дымохода и унесли.

– Я… даже не знаю, что́ сказать, – призналась Дженни, когда они остались вдвоем. – Это очень щедрый подарок.

Шейми отмахнулся от ее благодарности, снял куртку и засучил рукава. Потом открыл сумку с инструментами, привезенными из дома Джо, и взялся за установку новой плиты. У него был опыт обращения с плитой на борту «Дискавери» и еще больше опыта с плитами фирмы «Примус», так что присоединение новой плиты к дымоходу не представляло никаких трудностей. Через полчаса работа была окончена.

– Вот и все! – объявил Шейми, вылезая из-за плиты. – Теперь все вы не будете мерзнуть.

Взглянув на него, Дженни расхохоталась. Шеймус не понимал причин ее смеха, пока она не сказала:

– Вы черны, как трубочист! Видели бы вы сейчас свое лицо. Вы будто в угольную яму свалились. Обождите здесь. Я сейчас принесу таз с водой.

Через несколько минут Дженни вернулась с водой, мылом и полотенцем. Она усадила Шейми и стала отмывать сажу с его щек и шеи. Шейми прикрыл глаза от мыльных брызг. Руки Дженни были мягкими и нежными. Шейми понравились их прикосновения, причем настолько, что чувства заслонили в нем разум. Он собирался быть предельно учтивым и поступить так, как требовали приличия: пойти к ней домой и вначале переговорить с ее отцом. Вместо этого он взял Дженни за руку и сказал:

– Дженни, погуляйте со мной.

– С удовольствием. Мне так и так надо было на рынок, а потом…

– Я не про сегодняшний день. Завтра. После службы. В Гайд-парке.

– А-а, вы про такую прогулку.

Она взглянула на их соединенные руки, но свою не отвела.

– Я заеду за вами в экипаже. Все как полагается.

Дженни посмотрела на него и улыбнулась:

– Тогда я согласна. Это было бы замечательно.

– Отлично.

– Да. Отлично.

– Я это… провожу вас домой.

– Шейми, мой дом рядом с церковью.

– Я помню. Я бы хотел поговорить с вашим отцом.

– О плите?

– Нет.

– Не стоит. Он не ждет, что вы будете спрашивать разрешения. Мне как-никак уже двадцать пять. Вполне взрослая.

– Это я помню. Но я все-таки хочу с ним поговорить.

Она засмеялась:

– Ну, раз вы так настаиваете, пошли.

Преподобный Уилкотт сидел за кухонным столом, попивая чай и готовясь к воскресной проповеди. Услышав шаги, он поднял голову:

– Шеймус! Рад снова вас увидеть, мой мальчик! Не желаете ли чашку чая?

– Нет, ваше преподобие. Спасибо, но чая я не хочу.

– Что привело вас в наши края?

И Шейми, плававший по неизведанным морям, справлявшийся с яростно воющими штормами и пронизывающим холодом, вдруг потерял смелость. Он почувствовал себя шестилетним мальчишкой в коротких штанишках, который выпрашивает у взрослых двухпенсовую монету, чтобы потратить на ярмарке. Он никогда не спрашивал разрешения сводить женщину на прогулку. Женщины, с которыми его в последние годы сталкивала судьба… там вопрос о прогулках не вставал, а потому Шейми совершенно не знал, с чего начать.

– Я… в общем… понимаете, сэр… я хочу… то есть я хотел бы просить вашего разрешения сводить завтра Дженни на прогулку. – (Священник удивленно моргал, не произнося ни слова.) – Конечно, если это не создаст вам сложностей, ваше преподобие, – нервозно добавил Шейми.

– Что вы! Ничуть! Никаких сложностей, – засмеялся Уилкотт. – Просто я не привык, чтобы у меня спрашивали разрешения. Моя Дженни делает то, что захочет. И всегда делала. Она очень независимая девушка. Но если вам так спокойнее, да, я разрешаю сводить ее завтра на прогулку.

– Благодарю вас, сэр. Удобно ли будет, если я заеду в два часа?

– Приезжайте, когда хотите, – ответил священник.

– Два – очень удобное время, – сказала Дженни.

Шейми простился со священником. Дженни проводила его до двери.

– Вам незачем было это делать, – сказала она, прежде чем открыть дверь.

– Очень даже зачем.

– В следующий раз вы потребуете, чтобы нас сопровождала компаньонка.

Эта мысль как-то не приходила ему в голову.

– Я не против. Если вам нужно, – торопливо произнес Шейми.

– Мне не нужно, – ответила Дженни и, встав на цыпочки, поцеловала его.

Раньше, чем Шейми сумел что-то сказать, она распахнула дверь:

– До завтра.

– Да. Конечно. До завтра, – пробормотал Шейми.

Дженни закрыла дверь. Шейми понимал, что нужно идти. Но он не сразу нашел в себе силы сделать хотя бы шаг. Какое-то время он стоял, изумленно дотрагиваясь пальцами до того места на щеке, куда его поцеловала Дженни.

Глава 11

– Дорогая, ты видела моего нового немца?

– Нет, Элинор, не видела. Ты его куда-то спрятала? – спросила Мод Селвин Джонс.

– Бесстыжая девчонка! – усмехнулась Элинор Глин. – Идем. Он играет на рояле в гостиной, заставляя женщин падать в обморок. Он тебе непременно понравится. Такой обаятельный. Его зовут Макс фон Брандт. Он приехал сюда вместе с кузиной Харриет Хэтчер. Она врач. Ты ее знаешь?

– Знаю. И его тоже.

– Превосходно! Хэтчеры всегда были очень дружны с Керзонами. Мне рассказывали, что миссис Хэтчер и Мэри Керзон были близки, как сестры.

Мимо прошел официант с подносом, уставленным хрустальными бокалами с шампанским.

– Выпей, – предложила Элинор, взяв бокал. – По-моему, ты умираешь от жажды.

– Так оно и есть, – ответила Мод. – Спасибо.

– Выпей. Шампанского у нас – хоть залейся. Не далее как сегодня я обнаружила в погребе Джорджа целых двенадцать ящиков, – подмигнула ей Элинор и отошла, шелестя шелками и распространяя аромат духов. – Дорогая, мы всего лишь через дорогу! – напомнила она, обернувшись через плечо.

Мод улыбнулась. «Через дорогу» было приличным расстоянием в Кедлстон-Холле, обширном родовом имении Джорджа Натаниэла Керзона, первого маркиза Керзона Кедлстонского, ныне вдовствующего. Она приехала сюда на выходные по настоятельному приглашению Элинор, и, хотя она несколько раз бывала в Кедлстоне, ее не переставали восхищать внушительные размеры и красота дома, спроектированного Робертом Адамом. Дом был очень старым и очень красивым, полным роскошных излишеств, и это Мод нравилось.

Элинор тоже обожала Кедлстон-Холл. Мод знала о ее сокровенном желании стать хозяйкой имения. Элинор уже была любовницей Керзона и не делала тайны из намерения стать его женой. Но этому мешал ряд обстоятельств, и прежде всего – ее репутация. Элинор была скандальной романисткой, написавшей, в числе прочего, «Это», «Три недели» и «По ту сторону скал» – пикантные истории, опуститься до чтения которых не позволила бы себе ни одна порядочная женщина. Вторым обстоятельством был ее муж, сэр Ричард. Некогда богатый, он сделался расточителем и должником. Писательством Элинор занялась еще в 1900 году и с тех пор выпускала в год по роману, чтобы оплачивать счета. Ее книги расходились как горячие пирожки.

Этим вечером Мод была не в настроении слушать музыку. Ее порядком утомили Джордж и другие политики, съехавшиеся в Кедлстон на выходные. Даже ее добрый приятель, премьер-министр Асквит утомил ее сегодня. Вдобавок она не находила себе места, подумывая, не прогуляться ли по окрестным садам или просто залечь в постель с книжкой. Но появление Макса фон Брандта все изменило. Она помнила этого человека. Очень хорошо помнила. Женщина ни за что не забудет мужчину с таким лицом. По сути, она думала о Максе с того дня, как впервые увидела его в Холлоуэе.

Допив шампанское, Мод поставила пустой бокал на стол, достала из сумочки сигарету и закурила. Это была особая сигарета, с примесью опиума, добавляемого в табак стараниями опиумного торговца Тедди Ко из Лаймхауса. Мод побывала там несколько дней назад, чтобы пополнить запас. С годами ее страсть к этому зелью уменьшилась. Она больше не посещала опиумные курильни Восточного Лондона и не выкуривала столько «особых» сигарет, как прежде, но изредка позволяла себе вспомнить старое.

Мод глубоко затянулась, выпустила облачко дыма и побрела в музыкальную гостиную – естественно, огромную, как и все помещения Кедлстона, полную всякой дорогостоящей всячины вроде картин, фарфора и мебели. В гостиной было людно, но Макса она заметила сразу же.

Он сидел за роялем и играл песню под названием «In the Shadows». Его светлые, с серебристым отливом волосы были зачесаны назад. Он был в черном элегантном смокинге, такой же обаятельный, как и там, где они встретились впервые.

Макс вдруг поднял голову, улыбнулся ей, и Мод, словно шестнадцатилетняя дурочка, ощутила слабость в коленях. Давно уже ни один мужчина не действовал на нее так.

Макс спел несколько любимых ею песен: «Destiny», «Mon Coeur S’ouvre a ta Voix»[3], «Songe d’Automne»[4]. Все это время он безотрывно смотрел на Мод, а она, злясь на себя, отвернулась и, что того хуже, покраснела.

Когда стихли последние ноты «Songe d’Automne», Макс объявил, что устал и желает промочить горло, после чего быстро покинул музыкальную гостиную. Ему вслед летели аплодисменты и крики «Браво!», но Мод почувствовала, словно весь мир вдруг погрузился во тьму.

– Возьми себя в руки, – прошептала она.

Мод вышла из музыкальной гостиной и, пройдя по коридору, открыла дверь бального зала. Там было пусто. Несколько французских дверей оказались открытыми. Мод поспешила на террасу. Ей отчаянно требовался глоток свежего воздуха. Мраморная терраса Кедлстона купалась в лунном свете. Вокруг – ни души.

– Слава Богу! – вздохнула Мод.

Тишина и вечерняя прохлада успокоили ее, но дрожь в руках осталась. Мод полезла в сумочку за второй сигаретой.

– Удивляюсь тебе. Честно слово, удивляюсь, – сказала она себе.

Она была уже слишком стара для подобных девчоночьих штучек. По крайней мере, она так думала.

– А-а, вот вы где, – послышался у нее за спиной теплый, сочный голос с легким немецким акцентом.

Мод медленно обернулась. В нескольких футах стоял Макс с бутылкой шампанского.

– Я думал, вы ушли и я найду лишь ваш хрустальный башмачок.

– Я… Я вышла подышать, – сказала Мод.

– Вижу, чем вы дышите, – улыбнулся Макс. – Вы позволите? – спросил он, потянувшись к ее сигарете.

– Что? Это? Вам не понравится, – заупрямилась Мод, пряча сигарету за спину.

– Понравится, – ответил Макс.

Он наклонился ближе. Теперь их лица разделяло несколько дюймов. От Макса пахло шампанским, сандалом и кожей. Протянув руку, он легко вытащил из пальцев Мод сигарету, затянулся и неспешно выпустил дым. Карие глаза немца округлились.

– Вы должны обязательно назвать мне имя вашего табачника, – кашляя, сказал он.

– Верните сигарету.

– Верну, но не сразу. – Он снова затянулся. – Так приятно снова вас увидеть. Я и не ожидал.

– Я тоже, – призналась Мод. – Я наслаждалась вашей игрой. Это было прекрасно.

– А я наслаждался вами. У вас красивое платье.

Мод не ответила. Он играл с ней. Дразнил. Насмехался. Должно быть, да.

– Если не ошибаюсь, платье у вас от Фортуни?

– Поздравляю. Вы угадали, – ответила Мод. – Большинству мужчин не отличить платье Фортуни от платья-трубы.

– Аметист – ваш цвет. Вам всегда стоит носить вещи этого цвета. Я куплю вам дюжину платьев всех оттенков аметиста. Редкому самоцвету нужна лишь самая лучшая оправа.

Не удержавшись, Мод расхохоталась:

– Ох, Макс, ну и чушь же вы несете!

Макс тоже засмеялся:

– Да, я несу чушь. И мне приятно слышать, что вы называете вещи своими именами. – Он глотнул шампанского из бутылки. – Итак, вы женщина, которая любит выслушивать правду. Это так? – Макс протянул Мод бутылку, предлагая и ей глотнуть. – Тогда слушайте: я хочу близости с вами. Хочу с того момента, как вас увидел. Я не успокоюсь, пока вы мне не отдадитесь.

Мод едва не поперхнулась шампанским. Ее мало что шокировало, но сейчас она была шокирована признанием немца.

– Отъявленный наглец! – заявила она, вытирая с подбородка капли шампанского.

Вернув бутылку Максу, она собралась уйти.

– Понимаю, – сказал ей вслед Макс. – Подобно большинству женщин, вы лишь думаете, будто вам хочется правды. Может, мне следовало вам лгать? Присылать розы? Шоколадные конфеты? Без устали читать стихи? – (Мод остановилась.) – Вы и есть поэзия, Мод.

Она медленно повернулась, подошла к нему, обхватила его лицо ладонями и поцеловала. Поцелуй был жарким, голодным. Мод почувствовала руки Макса на своей талии, потом на спине. Макс притянул ее к себе. От него исходил жар. Такой же жар она ощущала внутри себя. И вдруг ей захотелось Макса так, как еще никогда она не хотела ни одного мужчину. Неистово. Отчаянно.

– Где? – прошептала она.

– В моей комнате, – ответил он. – Через полчаса.

Он вложил ей в руку ключ с выгравированным номером. В Кедлстоне все комнаты для гостей имели номера. Мод снова поцеловала Макса, укусив его за губу, после чего быстро ушла. Каблуки ее туфель стучали по мраморным плитам. Она шла по террасе, слушая громкое биение собственного сердца.

Назад она не оглянулась. Ни разу. Поэтому она не увидела улыбки, появившейся на губах Макса фон Брандта. Улыбки с оттенком печали. Улыбки, не затронувшей его глаза.

Глава 12

– Призываю вас к порядку! Призываю вас к порядку! – надрывался спикер палаты, стуча молоточком. – Попрошу соблюдать порядок!

Его никто не слушал. По обеим сторонам от прохода члены парламента шумно одобряли закончившееся выступление и столь же шумно возражали.

– Джо, вы опять пробрали их до мозга костей, – прошептал ему лейборист Льюис Мид, депутат от Блэкхита. – Неужели вам всегда нужно брать самые злободневные темы? Почему бы для разнообразия не взять что-нибудь полегче? Скажем, новые цветочные кадки в Хакни-Даунсе? Или дополнительные скамейки в Лондон-Филдсе?

Джо засмеялся. Он откинулся на спинку инвалидной коляски, зная: пройдет еще несколько минут, прежде чем спикеру удастся восстановить порядок. Ожидая, пока собравшиеся успокоятся, Джо обвел взглядом зал, затем поднял глаза к высокому потолку с изящными готическими оконами и галереями, облицованными деревом. Все это, в сочетании с высокими створчатыми окнами и длинными скамьями с наклонными спинками, неизменно вызывало у него ощущение, что он находится в соборе. Такая схожесть очень нравилась Джо, ибо во всей Британии не было для него места священнее парламентской палаты общин, и никакое иное служение не могло сравниться с его членством в парламенте.

Для Джо политика являлась религией, а палата – его амвоном. Он только что выступал со всем пылом и красноречием, не уступая самому ревностному проповеднику-евангелисту. Жаль, что к этому священнодействию нельзя было добавить серы. Она бы оказалась совсем не лишней.

– Это мое последнее предупреждение! – взревел спикер. – Прошу почтенных джентльменов немедленно вернуться на свои места! В противном случае мне придется удалить вас из зала!

Один за другим стоявшие начали рассаживаться: консерваторы, либералы, лейбористы. Джо увидел возмущенного Черчилля. Хендерсон и Макдональд радостно улыбались. Асквит тер лоб.

Джо открыл сегодняшнюю сессию, выступив с новым законопроектом о реформе образования. Он потребовал от правительства расширить существующие школы, построить семьдесят новых, повысить минимальный возраст выпускников, а также ввести образовательные программы в десяти королевских тюрьмах. Выступление вызвало шумную и неоднозначную реакцию.

– Это полнейший абсурд! – выкрикнул владелец пяти швейных фабрик сэр Чарльз Мозьер, едва Джо закончил выступать. – Правительство не может принять такой закон. Он разорит государство.

– Правительство может его принять. Весь вопрос, выдержат ли капиталисты? – парировал Джо. – Образованные дети умнеют, а умные дети начинают задавать вопросы. Вам не понравится, если ваши швеи вдруг начнут спрашивать: «Почему блузку, за которую мне платят семь пенсов, сэр Чарльз продает по два фунта?» Такие вопросы подтолкнут швей к забастовке. И тогда разоритесь вы, сэр Чарльз, а вовсе не государство.

– Может, нам еще подавать в тюрьмах чай с оладьями?! – воскликнул Джон Артур, чьи шахты в Уэльсе имели выгодные контракты на поставку угля в тюрьмы и исправительные заведения для несовершеннолетних. – Можно приносить в камеры фарфоровые чайники на серебряных подносах! Скажите, сэр, вы хоть представляете себе стоимость подобной программы?

– Она не будет стоить ни пенса, – ответил Джо.

– Как вы сказали?

– Я сказал: ни пенса. Фактически этот закон сбережет государственные деньги. Дайте образование каждому узнику Уандсворта, каждой узнице Холлоуэя. Дайте им возможности, открывающиеся образованным людям, помогите выбраться из нищеты – и вы сможете навсегда закрыть эти мрачные заведения.

Джо подождал, пока все не рассядутся по скамьям и не успокоятся. Он всматривался в хорошо знакомые лица своих друзей и противников. Затем поднял глаза к галерее для посетителей, где сидели его мать Роуз, жена Фиона и старшая дочь Кейти. А ведь сложись наша жизнь по-другому, они бы здесь не сидели, подумал он. И жил бы он с семьей где-нибудь в Восточном Лондоне, в сырой, холодной комнате, питаясь впроголодь и экономя на угле, чтобы было чем заплатить за жилье. Ему и Фионе повезло. Они вырвались из нищеты. Но очень и очень многие по-прежнему бедствуют. Джо подумал о тех, кто продолжает работать за несколько жалких пенсов в час, кто редко ест досыта и дрожит от холода. Потом продолжил выступление:

– Господин премьер-министр, господин спикер, уважаемые коллеги! Предлагаемый мной закон – это веление времени. Время требует дать каждому британскому ребенку образование, полностью отвечающее его способностям. Нужно вывести каждую девочку и каждого мальчика, живущих в лондонском Уайтчепеле, в трущобах Глазго и Ливерпуля, из нищеты и безнадежности. Это под силу только образованию. Только образование способно сделать так, чтобы опустели тюрьмы, работные дома и трущобы.

Наше правительство наконец-то начинает осознавать тяжкую участь рабочего класса и начинает заботиться о нуждах большинства, а не только горстки избранных. Вспомните, как далеко мы продвинулись за последнее десятилетие. Посмотрите на наши достижения. Дети бедняков лучше защищены от издевательств и эксплуатации. Старики получили пенсии. Появилось страхование на случай потери работы. И это лишь несколько примеров.

Скептики утверждали, что все это никогда не будет достигнуто. Тех, кто предлагал Закон о детях и Закон о государственном страховании, они называли мечтателями. Этим эпитетом наиболее добрые из вас награждали и меня. Но если мечтатели способны оградить шестилетних детей от фабричного труда, если мечтатели стремятся положить конец неграмотности и невежеству, тогда я горжусь, что меня называют мечтателем.

Сделав небольшую паузу, Джо произнес завершающие фразы своего выступления:

– Нынче мы находимся на переломном этапе британской истории. Двинемся ли мы дальше, выбрав новый, сияющий путь и тем самым обеспечив будущее для всех британских детей? Или повернем назад? Назад, к привычному положению дел. Назад, к поражению, обездоленности и отчаянию. Не мне указывать вам, как голосовать. Я могу лишь сказать: настало время отбросить своекорыстные интересы и политические амбиции. Пора позаботиться о тех, благодаря кому вы занимаете места в парламенте. Я призываю вас, джентльмены, подумать о ваших избирателях и обратиться к вашей совести.

После его выступления установилась полная тишина. Было настолько тихо, что он слышал тиканье часов палаты общин. Потом раздались аплодисменты. Послышались одобрительные возгласы. Депутаты-лейбористы поднялись со своих мест и аплодировали стоя. К ним присоединились и многие депутаты-либералы. Только на скамьях, занимаемых тори, было тихо. Аплодисменты не стихали целых две минуты, после чего спикер вновь призвал к порядку.

Началось голосование. Подсчет голосов «за» обеспечил законопроекту Джо рассмотрение во втором чтении. Однако поддержали его далеко не все. Чтобы стать законом, законопроекту придется пройти еще долгий путь. Но он хотя бы преодолел первое чтение и не был разгромлен. На большее Джо сегодня не надеялся.

Вернувшись на свое обычное место возле передних скамей, он взглянул в сторону галереи. Роуз и Фиона торжествующе улыбались. Кейти, зажав в руке блокнот, помахала ему.

После короткого перерыва спикер объявил о выступлении почтенного Уинстона Черчилля, первого лорда Адмиралтейства и командующего Британским военно-морским флотом.

– О чем Уинстон будет говорить? – шепотом спросил кто-то за спиной Джо.

– О своих чертовых кораблях, – ответил Льюис Мид.

Едва Черчилль заговорил, стало ясно: его выступление касалось не просто кораблей, а дредноутов.

Первый британский дредноут был спущен на воду в 1906 году и представлял собой совершенно новое поколение военных кораблей, оснащенных крупнокалиберными орудиями и приводимых в действие паровыми турбинами. Этот дредноут знаменовал собой начало гонки вооружений с Германией.

После того как кайзеровская Германия построила два аналогичных корабля, в 1909 году парламент проголосовал за выделение средств на постройку четырех дредноутов, а также за изыскание денег, чтобы в следующем году заложить еще четыре.

Решение о постройке военных кораблей вызвало отчаянную схватку между либералами и консерваторами. Надеясь урезать аппетиты военных, либералы соглашались выделить средства только на четыре дредноута. Тори и слышать не желали об ограничениях. Джо хорошо помнил сцену в палате общин, когда обсуждалось число кораблей. Тори в полную мощь своих глоток выкрикивали: «Заявляем единогласно: строить все восемь! Ждать не согласны!» Так продолжалось, пока они не заглушили либерала Дэвида Ллойд-Джорджа, тогдашнего министра финансов, и не добились строительства восьми дредноутов. А теперь Уинстон требовал новых кораблей.

Черчилль выступал обстоятельно, приводя громадное число цифр и фактов. Тон выступления был, как всегда, раздражительным. Он говорил о нарастающей агрессивности Германии по отношению к соседним Франции и Бельгии и о возможности вооруженного конфликта. Если такой конфликт разразится, велика вероятность, что к Германии примкнет Турция.

– Что означал бы подобный альянс для нашей союзницы России? – спрашивал Черчилль. – Для балканских стран? И что важнее, для бесперебойного доступа Британии к ее персидским запасам нефти и индийским колониям? – Черчилль сделал паузу, расхаживая перед собравшимися и давая мрачному сценарию укорениться в голове каждого присутствующего, после чего тихо сказал: – Страна, обладающая лучшим военно-морским флотом, будет контролировать Дарданеллы. Не забывайте об этом, джентльмены. А страна, которая контролирует Дарданеллы, контролирует проход на Ближний Восток, к России и странам Центральной Азии. И сегодня я прошу вас поддержать выделение средств на постройку новых дредноутов. Тогда мы будем абсолютно уверены, что этой страной окажется Британия, а не Германия.

На сей раз скамьи консерваторов не безмолвствовали, как было после выступления Джо. Они горячо и шумно поддерживали Черчилля. Тори кричали, свистели и аплодировали. Джо ожидал, что они вот-вот запоют «Правь, Британия!». Спикер едва не расколол свой молоток, пытаясь их утихомирить.

– Итак… трущобные крысы или корабли? Что перетянет? – спросил у Джо Льюис Мид. – Я знаю, на что сделаю ставку.

– Я тоже, – ответил Джо. – Когда дойдет до второго чтения, предложение Уинстона пройдет, а мое зарубят. Уинстон сумел убедить всех, что немцы вот-вот начнут наступление на Букингемский дворец. У моих школ, Льюис, нет шансов продержаться против его кораблей.

Последовало голосование. Законопроект Черчилля тоже прошел в первом чтении. Затем спикер объявил перерыв на ланч, и депутаты стали подниматься с мест.

Разумеется, Джо не мог подняться со своей коляски, но, выехав из зала, он со всей наглядностью видел результаты вроде появившейся надписи на стене. До его ушей долетали обрывки разговоров. Холодный ветер, о котором он несколько дней назад читал в газетах, крепчал. Собиралась буря, готовая разразиться из Германии, охватить Европу, пересечь Ла-Манш и примчаться в Лондон.

К нему подошли несколько парламентариев – поздравить с произнесенной речью. Среди них был и бывший премьер-министр тори А. Дж. Бальфур.

– Ищете место, где перекусить, старина? – спросил он Джо. – Да? Признаюсь, вы произнесли блистательную речь. Ничего похожего на их наплевательское отношение. Они раздувают военную истерию. Как же, настало время поставить кайзеру синяк под глазом и все такое. Не успеешь оглянуться, как Уинстон заставит их всех маршировать по Трафальгарской площади с кастрюлями на головах.

Джо тихо кивнул. Шутки шутками, но оба знали, что Бальфур прав.

– Старина, не вешайте носа. Вам эта мрачность не к лицу, – подбодрил его тори. – В действительности это обычное бряцание оружием. Помяните мои слова: мы будем держаться в стороне от европейской драки. Вы не хуже меня знаете: военная мощь – лучший способ избежать войны.

– Только не в этот раз, Артур, – невесело рассмеялся Джо. – И не с этим безумцем в Берлине. Я убежден: наращивание военной мощи – лучший способ развязать войну.

Глава 13

– Питер, мама постоянно расспрашивает меня про вас. «Глэдис, как он выглядит?», «Глэдис, а чем он занимается?», «Глэдис, почему ты не пригласишь его домой, как подобает приличной девушке?». Я подумала… точнее, понадеялась… может, в следующее воскресенье вы заглянете к нам на чай?

Макс фон Брандт опустил глаза, затем снова посмотрел на безвкусно одетую девицу, сидящую напротив. Он намеренно помолчал; ровно столько, чтобы она испугалась, затем ответил:

– Я буду только рад, Глэдис. Очень рад.

– Вы согласны? – прошептала она, не веря своим ушам. – Вы и в самом деле согласны? Как здорово! Мама очень обрадуется. – Она застенчиво посмотрела на Макса, моргая карими глазами за толстыми стеклами очков, потом добавила: – И я тоже.

– Как насчет еще одного стаканчика шенди? – с улыбкой спросил Макс. – Надо же отпраздновать будущее знакомство с вашей мамой.

– Мне нельзя. Я уже выпила два, – кусая губу, ответила Глэдис.

– Котенок, вы абсолютно правы, вам нельзя, – согласился Макс. – Такой момент заслуживает напитка получше – шампанского.

– Ой, Питер! Шампанское! – воскликнула Глэдис. – Я очень люблю шампанское. Но это ведь так дорого. Оно ужасно дорогое.

– Чепуха! Нет такого, чего бы я не позволил для моей девочки, – сказал Макс, погладив ее по голове.

Он встал, подошел к стойке и заказал бутылку дешевого шампанского и два бокала. Ожидая, пока бармен принесет заказ, Макс смотрел на Глэдис через зеркало над стойкой. Она поправляла волосы. Ее щеки раскраснелись. Она улыбалась. Его замысел удавался слишком уж легко.

Они виделись в пятый раз. Дважды они встречались за выпивкой. Один раз гуляли в Гринвиче. Один раз сходили в мюзик-холл. Сегодня они снова встретились в баре, куда он ее привел в вечер их подстроенного знакомства.

На каждом свидании Макс вел себя безупречно, по-джентльменски. Он был предупредительным, вежливым, готовым за все платить. Он подавал Глэдис руку, помогая входить и выходить из автобуса, спрашивал о ее матери, рассказывал о своей работе, церкви и родителях, живущих в Брадфорде. Он не забывал на несколько дней исчезать, как и надлежит моряку, отправляющемуся на север, в Гулль, или на юг, в Брайтон.

– Ну вот и шампанское прибыло, – сказал Макс, возвращаясь к их столику.

Он наполнил бокалы и произнес тост, наклонившись к Глэдис. Ее глаза скользнули по его шее.

– Боже мой! Что с вами произошло? – спросила Глэдис.

– Пустяки, – отмахнулся Макс.

Зацепив пальцем воротник, Глэдис притянула Макса к себе.

– Какая ужасная царапина! – прошептала она.

Так оно и было. Царапина и в самом деле выглядела ужасно.

– Я переносил капитану сундук. Не заметил зазубренной кромки. Она и полоснула меня по шее, – пояснил Макс.

– Бедняжечка. Давайте я вам помогу, – робко предложила Глэдис.

Она поцеловала кончик пальца, дотронулась до его шеи, после чего захихикала, прикрываясь рукой. Она всегда прикрывала рот, стесняясь крупных кривых зубов.

Макс взял ее за вторую руку и поцеловал:

– Мне стало намного лучше. Спасибо, дорогая Глэдис.

Глэдис отчаянно покраснела.

– Дерзкий мальчишка, – сказала она и снова захихикала. – Только не вздумайте строить далеко идущие планы.

Максу показалось, что его внутренности наполнились свинцом. Жутко было смотреть на это заурядное недоразумение женского пола в плотных чулках и так называемой практичной обуви, пытающееся быть веселым и кокетливым. Затея Макса вдруг показалась ему жестокой. Ему захотелось покончить с его хитроумным планом, усадить Глэдис в кеб и отправить домой. Но он совладал с собой. Бывали мгновения, когда он ненавидел то, чем занимался. В такие мгновения он и себя ненавидел. Однако возможностей отринуть долг у него было не больше, чем у его отца, сражавшегося в Меце в 1870 году. У каждого поколения фон Брандтов долг всегда стоял на первом месте, и Макс не был исключением.

Он застегнул воротник, поморщившись от болезненного надавливания ткани на рану, и сделал вид, будто внимательно слушает болтовню Глэдис. Он соврал ей о происхождении раны, как врал во всем, что касалось его жизни. Не было никакого сундука с зазубренной кромкой. Царапину на шее и еще несколько, на спине, ему оставила его любовница. Мод Селвин Джонс.

Пока Глэдис щебетала, рассказывая, какой обед она для него приготовит в воскресенье, Макс вспоминал любовные утехи с Мод.

Первый раз это было в Кедлстоне, у него в комнате. Они тогда опрокинули стол и разбили вазу.

Второй раз – в Уикершем-Холле, ее имении в Котсуолде. Он поимел ее в лесу. А может, все было наоборот. Они решили дать лошадям отдохнуть. Макс наклонился, чтобы поцеловать Мод, и уже в следующее мгновение они катались по земле. Мод ухитрилась не порвать шелковые чулки и удержать на голове шляпу. Дразнящая улыбка, едва заметная под черной вуалью, и пробудила в нем безумное желание. Тогда они явно напугали лошадей.

В третий раз это случилось, когда они возвращались из оперы к нему домой. Едва кучер отъехал от тротуара и кеб покатился в промозглую лондонскую темноту, Мод скинула туфли, затем медленно, дюйм за дюймом, стала приподнимать подол платья, дразня Макса. Так продолжалось, пока он не увидел, что под платьем у нее ничего нет. Страху на кучера они нагнали изрядно.

И наконец, их последняя ночь на квартире Мод. Когда он приехал, в ее спальне горело не менее сотни свечей. В серебряном ведерке со льдом лежала бутылка шампанского. И устрицы, тоже во льду. В начале их любовной игры Мод водила по его телу куском льда. Другой кусок она прикладывала к его царапинам уже в конце. Одно это воспоминание вызвало у Макса жесточайшую эрекцию. Мод сочетала в себе все, что он жаждал найти в женщине: возбуждение, способность довести до изнеможения, красоту и необузданность. Она подарила Максу то, чего он хотел сильнее всего, – возможность на несколько часов забыть о том, кем он являлся и чем вынужден заниматься.

– …или «Бисквит королевы Виктории»? Питер, какой вы хотите? Питер!

Gott verdammt noch mal![5] Он находился за многие мили от Глэдис.

– Что, Глэдис? – спросил он, быстро погасив воспоминания о Мод.

Мысли о ней мешали сосредоточиться на Глэдис, а это никуда не годилось. Нынче вечером он должен еще продвинуться в осуществлении своего замысла.

– Я спрашивала, какой пудинг вам бы хотелось, – с беспокойством произнесла она. – К воскресному чаю. Вы что, меня не слушали?

– Нет. Совсем не слушал.

Глэдис сникла:

– Простите. Должно быть, этим разговором про пудинги я нагнала на вас скуку. Какая же я глупая! Даже не знаю, и зачем я столько болтаю. Я просто…

Макс взял ее за руку:

– Знайте, Глэдис, я думал о том, как сильно мне хочется вас поцеловать. Я много думаю об этом. Гораздо больше, чем о пудингах.

Глэдис вновь зарделась, ошеломленная услышанным:

– Ой, Питер, я… даже не знаю, что и сказать.

– Скажите, Глэд, что вы меня поцелуете. Всего один раз.

Глэдис беспокойно огляделась, затем быстро чмокнула его в щеку. На Макса пахнуло мокрой шерстью, тальком и камфорой.

– Это намного вкуснее «Бисквита королевы Виктории», – сказал он. – А теперь позвольте мне ответный поцелуй.

Он наклонился и поцеловал ее в губы, немного задержав поцелуй. После этого Глэдис не смела на него взглянуть. Зато Макс смотрел на нее и видел вздымающуюся грудь и дрожащие руки. Хорошо. Он подлил ей шампанского, повторив это несколько раз. Через полчаса Глэдис Бигелоу была пьяна.

– Ой, Питер, какое здесь вкусное шампанское! – воскликнула она. – Давайте выпьем еще.

– По-моему, котенок, вы выпили более чем достаточно. Пора отвезти вас домой.

– Я не хочу домой, – надула губы Глэдис.

– Вас мама ждет. Вставайте. Обопритесь на меня. Умница…

Макс поставил ее на ноги, помог надеть пальто и вывел из паба. Глэдис пошатывало. Пока шли к автобусной остановке, ему пришлось держать ее за руку. Через несколько шагов она споткнулась и, не подхвати ее Макс, растянулась бы на тротуаре, упав ничком.

Замысел Макса осуществлялся сам собой.

– Глэдис, дорогая, по-моему, вы перебрали шампанского. Вам нельзя появляться дома в таком виде. Нужно взбодрить вас кофе. Здесь поблизости есть места, где подают чай или кофе? – спросил Макс, с нарочитой внимательностью оглядывая улицу.

– Поцелуйте меня, Питер, – попросила Глэдис.

Язык у нее заплетался, и потому первое слово она произнесла как «цепелуйте».

Макс глубоко вдохнул:

– Я бы с радостью. Но каким хамом я буду после этого? Целовать девушку, злоупотребившую шампанским.

– Питер, никакой вы не хам, – с чувством возразила Глэдис. – Вы самый чудесный-расчудесный, удивительный мужчина, какие мне встречались.

– Глэдис, теперь я точно знаю, что вы пьяны, – улыбнулся Макс. – Послушайте, мы сделаем вот что. Я отведу вас к себе в комнату.

– Я… сомневаюсь, что это хорошая идея, – забеспокоилась Глэдис.

– Совсем ненадолго. Пока вы не протрезвеете. Заварю вам кофе покрепче.

– Не надо. Я прекрасно себя чувствую. Я вполне могу доехать домой. Честное слово.

Макс покачал головой:

– В таком состоянии я не отпущу вас одну. Так и под автобус недолго попасть. И проводить вас до дома тоже не смогу. Что ваша мама подумает обо мне? Она меня потом и на порог не пустит. Какой там воскресный чай!

От этих слов глаза Глэдис испуганно округлились.

– Ну хорошо, – беспокойно пробормотала она. – Я пойду с вами, но только чтобы выпить кофе. А потом сразу поеду домой.

– Разумеется. Всего на несколько минут. Затем я провожу вас на автобус.

Обняв Глэдис за талию, Макс повел ее по темным, вымощенным булыжником улицам в меблированные комнаты «Даффинс». Он помог ей подняться на крыльцо, отпер входную дверь и сунул голову внутрь, убедившись, что коридоры пусты. Как он и ожидал, они были пусты, ибо миссис Маргарет Даффин терпеть не могла, когда постояльцы курят, сквернословят, плюют на пол и болтаются по коридорам. Введя Глэдис, он запер дверь и поднес палец к губам. Она понимающе закивала, захихикала и попыталась снова его поцеловать, затем оперлась на него, и они вместе стали подниматься по лестнице.

– Питер, у меня голова кружится, – призналась Глэдис, когда они оказались в его комнате. – Я неважно себя чувствую.

– Прилягте, – предложил Макс, подводя ее к кровати.

– Нет. Мне нельзя ложиться, – запротестовала Глэдис.

– Глэдис, не надо упрямиться. – Макс уложил ее на кровать. – Просто полежите с закрытыми глазами. Головокружение скоро пройдет. Обещаю.

Глэдис послушно закрыла глаза. Ее голова опустилась на подушку. Она тихо стонала. Макс расшнуровал и снял с нее башмаки, после чего уложил по-настоящему. Ничего удивительного, что ей стало плохо. Ведь она одна выпила почти всю бутылку этого пойла.

Макс шептал ей успокоительные слова, говоря, что кофе вот-вот будет готов. Он не врал. Кофе понадобится, когда она проснется. Потом он ей скажет, что после кофе ее потянуло в сон, и она уснула. Через несколько минут Макс окликнул ее. Глэдис сонно отозвалась. Он подождал еще немного и снова позвал. Ответа не было.

Макс быстро прошел к единственному шкафу, открыл дверцу и вытащил фотокамеру со штативом. Через считаные секунды штатив уже стоял на полу, с прикрученной камерой. Максу не понадобилось опускать жалюзи – он сделал это заблаговременно. Он снял абажур с газового бра, после чего зажег две керосиновые лампы и поставил их поближе к кровати. Посчитав освещенность достаточной, Макс передвинул аппарат к кровати и занялся Глэдис.

Усадив спящую Глэдис на кровати, он принялся ее раздевать. Занятие было не из легких: одежек на этой девице хватало. Вначале пришлось расстегнуть и стащить с нее толстый шерстяной жакет. Затем костюмный жакет и юбку. Потом блузку с высоким воротом и корсет. Он едва начал стаскивать расшнурованный корсет, когда глаза Глэдис вдруг открылись и она сонно запротестовала. На мгновение Максу показалось, что все пропало, но веки Глэдис опять сомкнулись, и она погрузилась в сон.

Макс облегченно вздохнул. Ему не хотелось одурманивать ее хлороформом. После этого люди отключались на несколько часов, а его подпирало время. Если Глэдис не вернется домой самое позднее в десять, обеспокоенная старуха-мать постучится к соседям и попросит сообщить в полицию.

Макс швырнул корсет на пол, после чего быстро расстегнул камисоль и снял вместе с панталонами. Глэдис вновь шевельнулась и что-то пробормотала, но не проснулась. Когда Макс снял с нее чулки, он взмок от пота, но не позволил себе даже минутной передышки. Вместо этого он отвел руки Глэдис за голову, пристроил за ухом искусственный цветок и повернул лицом к объективу. Макс отошел, оглядывая созданную сцену, после чего быстро развел ей ноги. Картина получалась отнюдь не из приятных, но таковой она и была задумана.

Макс вставил в аппарат фотопластинку, еще раз взглянул на обнаженную девушку на его кровати, настроил резкость и начал снимать.

Глава 14

– Черт побери, какой же это красавец! – восхищенно произнес Шейми.

Задрав голову, он стоял на причале и глазами, полными восторга, всматривался в каждый дюйм горделивого, изящного корабля. Перед ним покачивалась баркентина водоизмещением триста пятьдесят тонн. Ее фок-мачта была оснащена четырехугольным парусом, а две другие – косыми, как у шхуны. Плавные изгибы корпуса, носовая тяга, внушительная высота грот-мачты… от всего этого у него захватывало дух.

– Это, парень, не просто красавец, – сказал стоявший рядом с Шейми мужчина. – Перед тобой – самый прочный из всех существующих деревянных кораблей. – (Шейми скептически поднял бровь.) – «Фрам» близок по характеристикам, но этот крепче и надежнее.

Шейми хорошо знал каждый дюйм «Фрама». Вместе с Руалем Амундсеном он плавал на легендарном судне к Южному полюсу. Корабль Амундсена строился специально для плавания в паковых льдах. Судно имело дополнительный запас прочности и более закругленный корпус. Когда льды смыкались, оно оказывалось на их поверхности, а не застревало между льдинами, рискуя быть раздавленным. Конструкция была просто гениальной и доказала свою жизнеспособность, однако красотой там не пахло. По сравнению с этим кораблем «Фрам» напоминал корыто.

– Вряд ли этот красавец выдержит встречу с паковым льдом, – сказал Шейми.

– Ему и не надо. Он будет плавать там, где встречаются лишь одиночные паковые льдины.

– В самом деле? И как же называется это чудо?

– «Поларис», но я подумываю переименовать его в «Эндьюранс»[6]. В память о фамильном девизе: «Fortitudine vincimus» – «Стойкостью побеждаем».

– «Эндьюранс», – повторил Шейми. – Прекрасное название. Отлично подходит ко всему, что связано с вами, сэр.

Эрнест Шеклтон громко рассмеялся, его проницательные глаза засияли.

– Поднимись на борт, парень, – предложил он. – Хочу услышать твои соображения. Не разучился еще ходить по корабельным палубам?

Говоря, Шеклтон одолел половину веревочной лестницы, свисавшей с борта корабля.

Шейми с улыбкой качал головой. Он понимал, куда клонит Шеклтон. Во время телефонного разговора тот говорил скупо. Впрочем, многое Шейми понимал и так.

– Как поживаешь, Шеймус? – раскатисто зазвучало в трубке.

Шейми мгновенно узнал этот голос, который привык слышать на протяжении двух с лишним лет своей первой антарктической экспедиции. Тогда они плыли на другом корабле Шеклтона – «Дискавери».

Не дав Шейми времени на ответ, Шеклтон сразу же перешел к цели своего звонка:

– Мне нужна твоя помощь. Есть у меня на примете один корабль. Норвежской постройки, нынче стоит в Портсмуте. Сможешь выбраться и взглянуть на него? Мне интересно услышать твою оценку. – Шеклтон сделал паузу, а когда заговорил снова, Шейми уловил ехидные интонации. – Конечно, если ты не слишком занят чаепитием с Клементсом Маркемом, похрустывая печеньем в стенах КГО.

– Вы слышали о предложенной мне работе? – спросил Шейми.

– Слышал. Полагаю, ты отклонил предложение.

– Пока нет.

– Это почему же?

– Хорошая должность, хорошая работа на благо КГО. Место, которое очень значимо для меня и всех нас, – ответил Шейми. – Я могу согласиться. Почему бы и нет? Более интересных предложений мне не поступало, – многозначительно добавил он.

Они поговорили еще немного. Шейми согласился приехать в Портсмут, встретиться со своим старым капитаном и высказать искреннее суждение о корабле. Он был вполне уверен, что Шеклтон пригласит его войти в состав экспедиции.

Но согласится ли он сам? Несколько недель назад он бы согласился не раздумывая. Но это было до встречи с Дженни, до начала ухаживания за ней. До того, как они гуляли, взявшись за руки, и говорили о ее и его жизни. До того, как он крепко обнял ее и поцеловал в губы, чувствуя биение ее сердца рядом со своим. До того, как он задумался – впервые в жизни, – что рядом с ним может быть и другая женщина, а не только Уилла Олден.

Взглянув еще раз на корабль, Шейми быстро взобрался по веревочной лестнице и теперь стоял на палубе рядом с Шеклтоном.

– Толщина киля – семь футов. Толщина корпуса в разных местах от полутора до двух с половиной футов. Число переборок в два раза больше, чем на кораблях такого класса. Толщина носа в месте соприкосновения со льдом больше четырех футов, – говорил Шеклтон, упреждая вопросы Шейми.

Шейми восхищенно кивал, хотя и не слишком хотел показывать свое восхищение. Его бы больше устроило, если бы корабль имел недостатки: какой-нибудь жуткий изъян в проекте или в конструкции. Словом, что-то, дающее ему повод не отправиться в экспедицию, остаться в Лондоне и занять предложенную должность в КГО. Остаться с Дженни.

– А двигатель? – спросил Шейми.

– Паровой, на угле. Скорость более десяти узлов, – ответил Шеклтон.

Он продолжал рассказывать о многочисленных достоинствах корабля, рассчитанного на плавание в полярных условиях. Корабль был построен из дуба, норвежской ели и железного дерева. Экскурсия длилась больше часа. Шеклтон водил Шейми по палубе, затем они спустились вниз, где располагались капитанская каюта и каюты экипажа, моторный отсек, кухня. Потом осмотрели трюм и снова поднялись на палубу.

Шеклтон зажег сигарету, передал Шейми, а себе достал другую.

– Как понимаешь, парень, я позвал тебя сюда не ириски сосать.

– Я так и думал, сэр.

– Я собираюсь в новую экспедицию.

– Слышал об этом.

– Вы тогда нашли Южный полюс, но на этом исследование Антарктики не заканчивается. Я хочу совершить бросок через Антарктический континент. Две группы. Два корабля. «Эндьюранс» отправится к морю Уэдделла, высадит свою группу в заливе Фазеля, откуда они начнут путешествие через полюс, к морю Росса.

– А как же снаряжение и припасы? – перебил Шеклтона Шейми, сразу вспомнив, как много значили для успеха экспедиции Амундсена тщательное планирование необходимых запасов еды и питья, а также обеспеченность утепленными палатками и спальными мешками. – Группе, которая высадится на берегу моря Уэдделла, просто не хватит сил, чтобы тащить достаточные запасы всего необходимого через весь континент.

– Вот здесь в игру и вступит вторая группа, – улыбнулся Шеклтон. – Когда первая направится к морю Уэдделла, другой корабль доставит вторую группу к проливу Мак-Мердо в море Росса. Там они устроят базовый лагерь и совершат переход по берегу моря Росса, оставляя запасы продовольствия и топлива на ледяном шельфе Росса и леднике Бирдмора. Эти запасы помогут первой группе завершить переход. В какой-то момент обе группы встретятся, и первый трансантарктический бросок будет осуществлен.

Шейми задумался над планом Шеклтона.

– Это может удаться, – наконец сказал он.

– Может? Никаких «может». Мой план обязательно удастся! – прорычал Шеклон.

В голосе Эрнеста Шеклтона слышалось воодушевление. С таким же воодушевлением он когда-то читал лекцию в Королевском географическом обществе, покорившую Шейми, после чего семнадцатилетний парень решил взять Шеклтона измором и стать участником экспедиции на «Дискавери».

– Когда у вас, сэр, появляется цель, у вас словно вырастают крылья, – сказал Шейми.

– Цель – это все, парень. Ты это знаешь не хуже меня. Потому я и зову тебя с собой. В тебе еще остался прежний запал? Или позволишь Клементсу превратить тебя в конторского служащего?

Шейми засмеялся, но затем, к своему ужасу, обнаружил, что ему нечем ответить.

Остался ли во мне прежний запал? – мысленно спросил себя он.

Он вспомнил плавание на «Дискавери» и поход к Южному полюсу. Вспомнил суровую, завораживающую красоту Антарктики: серо-стальные моря, ледяные просторы и безграничность ночного неба. Никакого сравнения с небом Лондона или Нью-Йорка, где искусственное освещение и туман вперемешку с дымом затеняют звезды. Небо над Антарктикой было таким ясным, таким невыразимо безмятежным, словно он впервые увидел небеса. Ночами ему часто казалось: протяни руку – и он коснется звезд, собирая их, как пригоршни бриллиантов.

Чаще всего Шейми вспоминались смертельно опасные переходы к полюсу. Первый раз, идя с Шеклтоном, они были вынуждены повернуть назад, когда до полюса оставалась какая-то сотня миль. Не сделай они этого, экспедиция погибла бы. Во второй раз, с Амундсеном, они достигли полюса. А сколько сил отнимала каждая экспедиция. После экспедиции прошло два года, но только сейчас он более или менее вернулся к нормальной жизни. Экспедиция, в которую звал его Шеклтон, отнимет еще два, а то и три. К моменту возвращения он станет заметно старше. А как же Дженни? Станет ли она его дожидаться? И хотелось ли ему, чтобы она ждала?

– Ну так как, парень? – напирал Шеклтон.

Шейми беспомощно пожал плечами:

– Можно мне подумать, сэр? Боюсь, сейчас я не знаю.

– Не знаешь? – недоверчиво переспросил Шеклтон. – Как это ты не знаешь? Черт тебя побери, парень, где твое сердце?!

Хороший вопрос, подумал Шейми. В самом деле, где? Оставил на Килиманджаро? Потерял в ледяных антарктических океанах? Или его сердце находилось в Лондоне, с Дженни Уилкотт?

Глядя поверх Шеклтона, на соседние корабли, покачивающиеся у причала, Шейми с болезненной грустью понял, что знает ответ. Признаваться в этом не хотелось, поскольку всегда так мучительно желать то, чего ты никогда не получишь, но ответ он знал. Его сердце по-прежнему находилось там, где было всегда, храня верность необузданной, бесстрашной девчонке. Девчонке, которую он никогда не увидит снова. Как он хотел избавиться от этой привязанности.

– Дело в женщине, да? – вздохнув, спросил Шеклтон.

– Да, – коротко ответил Шейми.

– Так женись на ней, уложи в постель и плыви со мной.

Шейми засмеялся:

– Жаль, что не все так просто, сэр.

– Послушай, парень, сейчас только март, – уже мягче заговорил Шеклтон. – Я отплыву не раньше августа, если не позже. Не торопись. Все хорошенько обдумай. Я хочу, чтобы ты был в составе экспедиции. Сам знаешь. Но ты должен поступать так, как лучше для тебя.

– Да, сэр. Спасибо. Я подумаю, – сказал он Шеклтону.

Если бы я знал, что́ для меня лучше, мысленно добавил он.

Глава 15

Макс фон Брандт глубоко затянулся сигаретой и медленно выпустил дым. Облако дыма было сейчас как нельзя кстати, помогая маскировать зловоние.

Он сидел на единственном стуле комнаты, занимаемой им в «Даффинс». Напротив, на кровати, сидела Глэдис Бигелоу. Она вздрагивала от рыданий. Ее дважды вытошнило прямо на кровать и, судя по всему, вскоре вытошнит снова. Макс сорвал с кровати одеяло, простыни, прихватил подушку и снес вниз, бросив в мусорный бак. Однако запах блевотины все равно сохранялся.

Посередине комнаты на столе лежало то, что вызвало потоки слез Глэдис, – отвратительные, непристойные фотографии. Снимки запечатлели женщину на постели: нагую, с разведенными ногами. Лицо женщины было отчетливо видимым. Максу эти фотографии были хорошо знакомы, ведь он сам их делал несколько дней назад.

– Смилуйтесь, – всхлипывала Глэдис. – Я не могу. Не могу это сделать. Пощадите.

Макс снова затянулся и сказал:

– У вас нет выбора. Если откажетесь, я отправлю снимки Джорджу Бёрджессу. Вы немедленно лишитесь работы, а при вашей подмоченной репутации новой вам будет не найти. А ведь эта работа – смысл вашей жизни, Глэдис. Вы сами мне это говорили, и не раз. Что еще у вас есть? Семья? Муж? Нет. И вероятно, не будет, если эти снимки станут достоянием общественности.

– Я покончу с собой, – сдавленно произнесла Глэдис. – Спрыгну с Тауэрского моста.

– А кто потом будет присматривать за вашей больной матерью? – спросил Макс. – Кто будет оплачивать счета за ее лечение? Покупать ей еду? Оплачивать жилье? Кто будет по воскресеньям вывозить ее коляску в парк? Эти прогулки так много значат для нее. Всю неделю она с нетерпением ждет воскресенья. Вашу мать заберут в приют для одиноких стариков. Думаете, там станут с ней возиться? Хорошо, если не забудут покормить.

Глэдис закрыла лицо руками. Из горла вырвался стон, полный душевной муки, чем-то похожий на стон раненого зверя. У нее снова начались рвотные судороги, однако исторгать было уже нечего.

Макс положил сигарету на край пепельницы и скрестил руки на груди. Его самого почти выворачивало от этой убогой комнаты в меблирашках, от запаха блевотины и отчаяния. Он ненадолго закрыл глаза и мысленно представил место, куда хотел перенестись: первозданное, свободное, куда еще не дотянулись человеческие руки.

Это было место сверкающей белизны, чистоты и холода. Называлось оно Эверест – крыша мира. Однажды, когда вся эта европейская мерзость закончится, он туда вернется и, быть может, разыщет Уиллу Олден, первозданную и прекрасную, как сама гора. Такая надежда помогала ему жить.

От воспоминания о далеких местах и той странной женщине ему захотелось встать и уйти. Покинуть жалкую комнату, в которой он сидел, и жалкую, зареванную девицу. Убраться из этого убогого Уайтчепела. Появляясь здесь, он каждый раз рисковал жизнью. Макс это знал. Он слышал, что парни из Кембриджа продолжают за ним охотиться, и его встреча с ними – лишь вопрос времени. Нет, пусть все идет так, как должно. Исчезнуть прежде, чем он выполнит порученное задание, означало бы подставить под удар жизни других людей. Миллионы жизней. И потому он оставался.

Макс выждал еще несколько минут, давая Глэдис время прийти в себя, затем спросил:

– Так вы сделаете это? Или мне послать снимки вашему начальнику?

– Сделаю, – глухо ответила она.

– Я знал, что здравый смысл в вас возобладает, – сказал Макс, раздавил окурок в пепельнице и подался вперед. – Мне нужны копии каждого письма, отправляемого из кабинета Джорджа Бёрджесса.

– Как? Как я смогу это сделать? – спросила Глэдис. – Он постоянно заходит в комнату, где я работаю. И другие служащие тоже.

– Воспользуйтесь копировальной бумагой. Вы же делаете копии отправляемых писем для его архива? – (Глэдис кивнула.) – Подкладывайте дополнительный лист копирки для каждого письма. В конце рабочего дня вся копировальная бумага собирается в специальную корзину и отправляется в мусоросжигательную печь. Это значительно увеличивает расходы на делопроизводство, но необходимо для целей безопасности. Во всяком случае, так вы мне говорили.

– Да.

– Постарайтесь, чтобы добавочные листы копирки не попадали в корзину.

– Как? – снова спросила Глэдис. – Я же говорила вам, что служащие…

– Предлагаю складывать каждый лист пополам и засовывать себе в чулки. Дождитесь, когда будете в комнате одна. Или сделайте вид, будто нагнулись за упавшим карандашом. Пошевелите мозгами, Глэдис. Перед уходом с работы вашу сумку проверяют, но вас не обыскивают, поскольку Бёрджесс полностью вам доверяет. Это я тоже узнал от вас. Мне также нужны заметки по документам, которые невозможно скопировать. Например, по входящей корреспонденции. По чертежам и картам. Я должен знать, какие это документы и их содержание. Предупреждаю: не вздумайте что-либо от меня утаить. Если о планах и приобретениях Адмиралтейства я узнаю из других источников, снимки немедленно отправятся к вашему начальнику. Это вам понятно?

– Да.

– Каждую среду мой агент будет встречаться с вами в автобусе, на котором вы возвращаетесь домой с работы. Он будет входить на Тауэр-Хилл и садиться рядом с вами, но не вплотную. Вам надлежит ехать на втором этаже, где всегда свободнее, особенно по вечерам. Агент будет в костюме, с докторским саквояжем в руке и номером «Таймс» за этот день. Такая же газета должна быть у вас. Внутрь положите все собранные листы копировальной бумаги. В какой-то момент вы положите ваш экземпляр на сиденье. Агент подменит газету. Вы доедете до своей остановки и сойдете. Это все, что от вас требуется. Малейшая попытка меня обмануть – и вы знаете, что́ за этим последует.

Глэдис кивнула. Ее лицо посерело. Глаза были бесцветными и пустыми. Казалось, внутри у нее все мертво.

– Я могу идти? – спросила она.

– Да. Меня вы видите в последний раз… если не дадите мне повода усомниться. – Макс встал и вынул из кармана конверт. – Это вам от кайзера. В знак благодарности за ваши усилия. Здесь сто фунтов. Так вам будет легче оплачивать расходы на врачей для вашей матери.

Глэдис взяла конверт и порвала на мелкие кусочки. Когда последний из них упал на пол, она нетвердой походкой вышла, шумно захлопнув дверь. Макс слушал, как затихает стук ее ботинок по ступенькам, и его лицо искажалось гримасой невыносимой боли. Потом он опустился на колени, собрал все обрывки и бросил в камин.

Глава 16

– Тебе не холодно? – спросил у Дженни Шейми, толкая шестом их плоскодонную лодку вверх по реке Кам.

– Ничуть. Сегодня очень тепло. Погода скорее июньская, чем апрельская. Правда славный день? Особенно после нескончаемой промозглой зимы, – сказала Дженни, улыбаясь ему из-под соломенной шляпы.

Она была в голубом платье из фая. Шелковый пояс цвета слоновой кости перетягивал ее изящную талию. Щеки Дженни раскраснелись, а глаза сверкали. Очаровательная, подумал Шейми, глядя на нее. Самое подходящее слово, точно отражающее ее суть.

В Кембридж они приехали вчера вечером, чтобы провести выходные в доме Эдди. Сама тетя Эдди и Альби Олден поехали вместе с ними. Эдди сразу же прониклась симпатией к Дженни. Пока ехали в поезде, она, с присущей ей непосредственностью, отпускала неуместные комментарии вроде: «Знаешь, старина, если упустишь это сокровище, потом волосы рвать на себе будешь». Или: «Поторопись надеть колечко на ее пальчик, пока она тебя не раскусила». Одно высказывание Эдди и сейчас звенело у Шейми в ушах. Оно было произнесено вполголоса, то есть ее слова слышала лишь половина вагона. «Прислушайся к моему совету и не будь с этой девочкой легкомысленным. Она не то что прежние твои потаскушки, жадные до джина и до денег».

Когда поезд подошел к Кембриджу, Шейми не знал, куда скрыться от стыда, однако в душе сознавал, что Эдди права. С Дженни они встречались почти два месяца, каждые выходные. Гуляли в Гайд-парке, ходили на спектакли, ели рыбу с чипсами в Блэкхите, пили чай в отеле «Кобург». Вне всякого сомнения, Дженни интересовали его намерения. Ее отца тоже. Шейми охотно бы рассказал, если бы сам знал.

– Меня беспокоят собирающиеся облака. – Он указал вперед. – По-моему, мы несколько поторопились с лодочной прогулкой. Безумная затея. Обычно люди садятся в плоскодонки не раньше середины лета.

– Безумные затеи нередко бывают самыми лучшими, – возразила Дженни. – Шейми, мне здесь очень нравится. Честное слово. Я люблю плавать по реке. В детстве папа постоянно катал нас с мамой по реке Чаруэлл. Мамин отец оставил ей домик в Бинси. Мы проводили там лето, частенько ездили в Оксфорд и на Чаруэллской лодочной станции брали плоскодонку. Теперь домик принадлежит мне. Достался от мамы. Правда, я редко там бываю.

– Как-нибудь обязательно мне его покажешь, – сказал Шейми, умело отводя лодку от затонувшего ствола дерева.

– Не знаю, понравится ли он тебе. Домик совсем маленький. Внутри полным-полно салфеток, чайных чашек и портретов королевской семьи. – (Шейми засмеялся.) – Как прошел твой разговор с сэром Клементсом? – спросила Дженни. – Ты мне ничего не рассказал.

С Клементсом Маркемом Шейми встречался вчера утром. Их разговор касался предлагаемой ему должности.

– Показал мне мой будущий кабинет, – сухо ответил Шейми.

– Тебе не понравилось? Что-то не устроило?

– Почему же? Очень уютный кабинет. Большой. Просторный. С письменным столом и креслом. Со шкафами для документов и коврами. Окно выходит в парк. А в приемной сидит секретарша, готовая в любое время принести мне чай с печеньем.

– Так это же просто здорово.

– Вот-вот. Просто здорово. В этом-то вся и загвоздка.

– Там нет айсбергов и пингвинов, – догадалась Дженни.

– Да, – печально ответил Шейми. – Там нет айсбергов и пингвинов.

И нет закатов, от красоты которых застываешь как вкопанный. Нет китов, резвящихся в нескольких ярдах от корабля и способных неожиданно устроить тебе холодный океанский дождь. Нет песен в кают-компании, когда коротаешь время за виски, а снаружи ветер треплет корабельный такелаж, и льдины со скрипом трутся о борт.

Череда этих мыслей пронеслась у Шейми в голове, но он не стал высказывать их вслух, зная, как больно ударят они по Дженни. Она хотела, чтобы он остался в Лондоне и согласился на должность, предлагаемую Королевским географическим обществом. Он знал об этом, хотя Дженни никогда не высказывала своего желания. Она не давила на Шейми, но это ощущалось и в ее прикосновениях, и в поцелуях. Косвенно это отражалось и в ее словах. Дженни говорила, что с удовольствием поехала бы с ним летом в Брайтон, Лейк-Дистрикт или еще куда-нибудь, и вдруг замолкала. Если он отправится с Шеклтоном в экспедицию, летом его здесь уже не будет.

Дженни отвернулась, сделав вид, будто ее заинтересовала пара уток, но тяжкий груз невысказанных слов ощущали оба. Шейми предстояло сделать выбор: согласиться на предлагаемую Маркемом должность и остаться в Лондоне или отправиться в новую антарктическую экспедицию с Шеклтоном. Это означало несколько лет разлуки. От его выбора зависело многое. Это знал и он, и Дженни.

– Видишь тот амбар? Правда отличное место для пикника? – спросил Шейми, указывая на ветхое каменное строение на краю поля. – Не ахти какой крепкий, но могу поклясться, что внутри сухо. Во всяком случае, суше, чем на голой земле.

– Симпатичное местечко, – отозвалась Дженни.

Шейми причалил к берегу, спрыгнул и вытащил нос плоскодонки, чтобы не унесло течением. Он помог Дженни сойти, затем вынес их корзинку для пикника и кусок парусины.

В воскресенье они собирались отправиться на ланч в какой-нибудь паб, но, когда шли по мосту на Сильвер-стрит, Шейми заметил павильон фирмы Скадамора, выдававшего напрокат плоскондонки – узкие юркие лодки, передвигавшиеся не на веслах, а с помощью длинных тонких шестов, которыми отталкивались от дна реки. Рабочие вынесли из павильона несколько лодок для ремонта. Шейми, на которого сочетание лодок и воды всегда действовало опьяняюще, спросил Дженни, не хочет ли она покататься на лодке. И Дженни немедленно согласилась, однако владелец павильона не горел желанием дать им лодку. Он стал отнекиваться, говоря, что лодочный сезон официально еще не открыт, да и воды в Каме прибавилось после обильных весенних дождей. Но потом тон владельца изменился. Он узнал Шейми и сказал: если мистер Финнеган смог достичь Южного полюса и вернуться, то справится и с паводком на Каме.

Шейми заглянул в паб «Якорь», где купил все необходимое для пикника, сложил еду в корзину и попросил у владельца павильона кусок парусины, чтобы не сидеть на мокрой земле. Он помог Дженни взойти на борт плоскодонки, и они поплыли по Кембриджу, мимо старинных колледжей. Через какое-то время город остался позади.

Дженни шла первой, держа путь к амбару. Шейми шел следом, неся корзину для пикника. Неожиданно Дженни остановилась и замерла, отчего Шейми едва на нее не налетел.

– Шейми! Чубушники! – воскликнула она. – Ты только посмотри!

Он послушно посмотрел. Справа, по берегу, росли кустики белых цветков, чьи крошечные лепестки покачивались на тонких зеленых стеблях.

– Какое чудесное зрелище! – Дженни подошла ближе и, стараясь не наступить на цветы, наклонилась над кустиком. – Зима была такой ужасной, – торопливо заговорила она. – Такой долгой и холодной. А у меня было предостаточно причин для беспокойства. Об отце, изнурявшем себя работой. О детях, которых учу. Особенно об одном мальчике, чей отец слишком часто воспитывает его ремнем. А еще я беспокоилась из-за подруги – милой девушки, связавшейся с дурной компанией. – Дженни повернулась к нему, в ее глазах блестели слезы. – Извини. Ты сочтешь меня дурочкой, но от вида чубушников меня всегда тянет плакать. Они такие маленькие и хрупкие, но ведь тянутся к солнцу из холодной, неподатливой земли. Такие смелые. Они дают мне надежду.

Шейми смотрел на Дженни, на ее прекрасное лицо, повернутое к нему, на слезы в глазах и улыбающиеся губы. Славная женщина. Такая нежная и добрая. Вечно беспокоится о других, забывая о себе. Сердце Шейми, переполненное эмоциями, сжалось. Его нынешние чувства не совпадали с прежними – с неукротимым влечением, какое он испытывал к Уилле, но и это тоже была любовь. Чем еще это может быть?

Захваченный чувствами, Шейми поставил корзину на землю, опустился рядом с Дженни и поцеловал ее. Ее губы были сладкими и податливыми. Он был готов целовать их снова и снова, однако начался дождь. Темные тучи, замеченные еще на реке, теперь висели у них над головой. Еще немного – и этот дождь превратится в настоящий ливень.

– Надо спешить, – сказал Шейми, подхватывая с земли корзинку и парусину. – Придется бежать.

Они побежали по полю. Дженни придерживала норовившую слететь шляпу. Едва они достигли амбара, как хлынул дождь. Их пристанище было невелико. Из четырех стен уцелели только три, но сохранившаяся часть крыши давала укрытие от дождя.

– Бедняга-амбар. Столько лет стоит бесхозным и разрушается, – сказала Дженни, расстилая на земляном полу парусину. – Шейми, пододвинь ко мне корзинку. Я сейчас накрою наш импровизированный стол… Ой!

Шейми было не до ланча и не до корзинки. Обняв Дженни, он снова ее поцеловал. Ему хотелось вновь ощутить то, что он чувствовал несколько минут назад. Хотелось сохранить вспыхнувшие чувства и знать, что это любовь. Очень хотелось.

Дженни ответила на его поцелуй. Сначала робко, затем более страстно. Потом легла на парусину, увлекая Шейми за собой.

– Шейми, я хочу заняться с тобой любовью, – прошептала она.

Такого он никак не ожидал.

– Дженни, я…

– Ш-ш-ш, – прошептала она, снимая с него куртку. – Я тебя хочу.

Дженни расстегнула и сбросила блузку. Сквозь камисоль просматривались ее полные, круглые груди. Раньше, чем он успел подумать, Шейми расстегнул камисоль и принялся снимать с Дженни юбку. Дженни была прекрасна, и он ее хотел. Отчаянно хотел.

Расстелив поверх парусины куртку, Шейми уложил на нее Дженни и стал целовать. Его губы двигались по ее шее, грудям, ниже, к животу. Потом он увидел длинный зубчатый шрам, тянущийся от грудной клетки, по животу, к бедру.

– Боже мой, Дженни… откуда это у тебя?

Он слышал, как она шумно вдохнула и выдохнула.

– Несчастный случай. Давно, в детстве. Меня сбила карета.

– Тебя поместили в больницу?

– На полгода. Самого происшествия я не помню. Мне тогда было девять. А вот выздоровление помню.

– Бедная моя девочка, – произнес Шейми, ведя пальцами по изгибам шрама.

– Не смотри на него. Пожалуйста. – Дженни остановила его руку. – Он такой уродливый.

Шейми поцеловал ее руку:

– У тебя, Дженни Уилкотт, нет ничего уродливого. Ты красива везде. Боже, до чего ты красива!

Шейми потонул в сладостной мягкости ее тела, в глубине ее чудесных глаз. В ее запахе и вкусе. В звуке голоса, шепчущего его имя.

Все произошло слишком быстро. Шейми не рассчитывал, что так случится, но поделать ничего не смог.

– Прости, – с виноватой улыбкой произнес он. – Мне было не удержаться. Я заглажу свою вину. Клянусь! – пообещал он, слегка кусая ей мочку уха, отчего Дженни захихикала. – Это будет прекрасно. Просто фантастически. Настолько хорошо, что ты не устоишь. Еще пощады запросишь.

Дженни смеялась. Шейми любил ее смех. Ему нравилось сознавать, что он дарит ей счастье. Он слегка укусил ее за плечо, отчего Дженни засмеялась еще громче. Потом поцеловал шею, ложбинку между грудями, бедро. Его рука оказалась у нее между ног. Шейми хотел поцеловать и там, но, взглянув, увидел кровь на бедрах.

Черт побери! Какой же он болван! Все испортил. Мысли Шейми спутались.

– Дженни, ты… Ты же не… – начал он.

– Девственница? – со смехом спросила она. – Уже нет.

Шейми захлестнуло волной раскаяния. Он столь сильно хотел Дженни, что даже не подумал, были ли у нее мужчины до него. Нельзя с ней так. Особенно с ней. Прежде он укладывал в постель только опытных женщин. Он мерзавец. Подлец. Хам. Она дочь священника. Честная, порядочная и все такое. Разумеется, она была девственницей. Как он мог оказаться таким безрассудным глупцом?

– Прости меня, Дженни. Я не знал. Иначе я бы этого не сделал. Честное слово, – бормотал он, ожидая слез и упреков.

Но Дженни удивила его, как тогда, в Холлоуэе.

– Простить? За что? Я на тебя совсем не сержусь, – со смехом ответила она. – Знай, Шеймус Финнеган, я хотела тебя с того самого дня, когда увидела впервые.

Она поцеловала Шейми и крепко прижалась к нему, отчего в нем снова вспыхнуло желание.

На этот раз он не торопился, сдерживаясь, пока не услышал ее участившееся дыхание и не почувствовал, как ее ноги обвились вокруг его ног. Его оргазм был стремительным и быстрым, с ее именем на устах. Шейми был заворожен ее красотой. Ее миловидным лицом. Ее телом – мягким, роскошным и невероятно красивым. Она напоминала шедевры старых мастеров. Безупречная Галатея, в которую вдохнули жизнь. Он наслаждался формой ее груди, такой приятно тяжелой в его ладони. Ее узкой талией. Щедрыми изгибами ляжек. Неизъяснимой мягкостью бедер и тем, что находилось между ними.

Уилла выглядела совсем не так. И вызывала совсем не такие ощущения. Мускулистая, тощая, ни намека на роскошное тело. У него с Уиллой не было близости, но они обнимались и целовались. Незадолго до проклятого спуска. Он помнил ее жесткие бедра, упиравшиеся в его. Помнил сильное, равномерное биение ее бесстрашного сердца. А после падения он, как мог, вправлял ее безнадежно сломанную ногу. Нес на себе, искалеченную, милю за милей. По африканским джунглям и вельду, чувствуя своей щекой ее воспаленную щеку. Он заставлял ее есть и пить. Удерживал, когда ее тошнило. Очищал ее раны от крови и гноя. Шейми хорошо знал тело Уиллы. Гораздо лучше, чем тело Дженни. Знал душу Уиллы, ее дух и сердце.

Снова Уилла, подумал Шейми и вдруг ощутил тяжесть на сердце. Уилла всегда присутствовала в его жизни. Даже сейчас, когда он, голый, лежал рядом с Дженни. Неужели он никогда не освободится от Уиллы? От воспоминаний? От мучений. Ну почему он не может выбросить ее из головы, вырвать из сердца?

Бог свидетель, он вырвет Уиллу из себя. Он сделает это. Избавит себя от нее. Разорвет ее чары. Прекратит мучения, ощущаемые всякий раз, когда думал о ней. Здесь и сейчас. Навсегда.

– Я люблю тебя, Дженни, – сказал он, приподнявшись на локте.

– Что? – приоткрыв глаза, переспросила задремавшая Дженни.

– Я люблю тебя, – повторил он, надеясь, что она не услышит отчаяние в его голосе. – Очень люблю.

«Я очень ее люблю, – твердил он себе. – Очень. Потому что она красивая и удивительная. Надо быть безумцем, чтобы ее не любить».

Дженни моргала, глядя на него. Казалось, она хотела что-то сказать, но не могла вытащить из себя слова. Шейми сник. Он сказал более чем достаточно. А может, сказал мало. Скорее всего, так. Вслед за его безумным признанием должно было бы последовать предложение. Ведь он дважды занимался с ней любовью. Он лишил ее невинности. Сейчас ему надлежало встать на одно колено и попросить Дженни выйти за него. Но Шейми не мог, ибо, задавая этот вопрос, он видел не светло-карие глаза Дженни, а зеленые глаза Уиллы. Сейчас. И всегда.

– Дженни, я просто дурак, – торопливо заговорил он. – Тебе не надо отвечать. Я понимаю. Наверное, мне вообще лучше было бы помолчать.

– Ты не дурак, Шейми, – возразила Дженни. – Совсем не дурак. Я… я… – Она глубоко вдохнула и сказала: – Я тоже тебя люблю. До безумия.

По ее щеке скатилась слеза. Потом вторая.

Шейми смахнул ее слезы:

– Не плачь. Пожалуйста, не плачь. Дженни, я сам не знаю, что́ делаю. Я не знаю, где окажусь через несколько месяцев: на корабле, плывущем в Антарктику, или за столом в одном из кабинетов Королевского географического общества. Я не знаю, как…

Шейми хотелось быть с ней честным. Сказать ей: «Я не знаю, как мне теперь быть: то ли отправиться в Антарктику, то ли остаться в Лондоне». А еще ему хотелось… пусть Дженни сделает так, чтобы он полюбил ее еще сильнее и навсегда забыл Уиллу Олден. Однако Шейми не знал, как высказать все это и не задеть ее достоинства. Он заикался и запинался, пока Дженни не оборвала поток его неуклюжих словоизлияний.

– Тише, – сказал она, поднося палец к его губам. – Все в порядке, Шейми.

– Прошу тебя, не грусти, – попросил он. – Мне невыносимо видеть тебя печальной.

Дженни покачала головой и поцеловала его:

– Я не грущу. Совсем не грущу. Я счастлива. Невероятно счастлива. У меня есть твоя любовь. Это все, чего я хочу. Это больше, чем я надеялась получить.

Шейми задумался над ее словами. Как Дженни, красивая, умная, добродетельная, могла хотя бы на мгновение допустить, будто любовь мужчины превышает то, что она надеялась получить? У Дженни Уилкотт могла быть тысяча мужчин, и каждый из них, удостоившись ее внимания, считал бы себя невероятным счастливцем. Ну почему, черт побери, он не любит ее так, как любит Уиллу?! Почему он не может оставить Уиллу в прошлом – женщину, разбившую ему сердце? Сколько он потом собирал осколки? Что с ним происходит?

Эти вопросы не давали Шейми покоя. Они терзали его. Ему хотелось встать, одеться и пойти по залитым дождем полям. Идти и идти, пока злость не покинет его, пока не исчезнет отчаяние. Пока в мозгу не появятся ответы.

Но Дженни не позволила ему уйти. Нежно поцеловав Шейми, она притянула его к себе.

– Все в порядке, – снова сказала она.

И пока он лежал в ее объятиях, так оно и было… на несколько блаженных часов.

Глава 17

– А-а! Вот и она – моя зеленоглазая еретичка!

Уилла Олден улыбнулась. Она встала и поклонилась человеку, вошедшему в единственное питейное заведение Ронгбука, которое предприимчивый местный житель открыл в углу сарая для яков.

– Намасте, ринпоче, – произнесла она, тепло поздоровавшись с ним.

Традиция требовала первой здороваться со старшими. Тем более с ламой. Уилла обращалась к нему не по имени, а по титулу. В переводе с тибетского «ринпоче» означало «драгоценный».

– Намасте, Уилла Олден, – ответил лама. – Мне сразу нужно было искать тебя у Джингпы. Кстати, не я ли столько раз тебе твердил, что спиртные напитки туманят путь к просветлению?

Он отчитывал Уиллу, но глаза оставались добрыми.

Уилла подняла бамбуковую чашку с чангом, похожим на эль напитком из ячменя:

– Ах, ринпоче, я ужасно ошиблась! Я-то думала, что чанг Джингпы как раз и ведет к просветлению.

Лама засмеялся, вытащил низкую деревянную табуретку и присел за столик Уиллы, сооруженный из широкой доски, положенной на два ящика из-под чая, возле очага. Лама снял шапку из овчины, рукавицы и расстегнул тулуп. Вечер был пронизывающе холодным. Снаружи завывал ветер, но в каменном сарае Джингпы было тепло, чему способствовали огонь очага и дыхание яков.

– Ринпоче, не желаете ли глотнуть чего-нибудь горяченького? – спросила Уилла. – Вечер холодный, а тело желает тепла.

– У моего тела, Уилла Олден, мало желаний. Я справился со своими желаниями, ибо желание – враг просветления.

Уилла спрятала улыбку. Она и этот жилистый старик не впервые играли в подобную игру. Лама был духовным предводителем деревни, настоятелем буддистского монастыря в Ронгбуке. Ему не подобало развлекаться в питейном заведении на глазах у жителей. Завтра Джингпа, у которого язык без костей, расскажет всей деревне о приходе ламы. Если он и останется выпить, то лишь уступая просьбе Уиллы. И никак по-иному.

– Пожалейте меня, ринпоче. Я не настолько удачлива, как вы. Просветление ускользает от меня. Мной управляют желания. Даже сейчас, ибо я очень желаю побыть рядом с таким досточтимым человеком, как вы. Неужели вы откажете бедной еретичке и не позволите ей насладиться вашим светом и знанием?

Лама шмыгнул носом.

– Раз уж ты просишь, я выпью чашечку чая, – сказал он.

– Джингпа! Будь добр, чашку часуймы! – крикнула Уилла.

Джингпа кивнул и немедленно принялся смешивать все, что входило в состав этого укрепляющего напитка: горячий черный чай, соль, молоко яка и масло. Закончив, он налил дымящуюся смесь в бамбуковую чашку и подал ламе. Лама подержал ее в руках, согревая их, затем сделал глоток и улыбнулся. Джингпа поклонился.

– Что привело вас сюда, ринпоче? – спросила Уилла.

– К нам через перевал пожаловали непальские торговцы. Держат путь в Лхасу. Остановились в деревне на ночлег. И с ними – человек из западного мира. Он спрашивал про тебя, – сообщил лама.

От этих слов сердце Уиллы подпрыгнуло. Всего на мгновение – на безумное, невероятное мгновение – она позволила себе поверить, что это Шейми Финнеган неведомым образом оказался здесь и хочет ее видеть. Но уже в следующее мгновение она мысленно отругала себя за глупость. Шейми не желал иметь с ней ничего общего. Да и может ли быть иначе? Это ведь она бросила его, написав, чтобы учился жить без нее.

– Зовут этого человека Вильер. По-видимому, француз, – продолжал лама. – Еретик, как и ты. Вздумал забраться туда, куда забираться нельзя, – на нашу святую гору-матушку. Хочет нанять тебя проводницей. Сказать ему, где тебя искать? Но тогда я подвергну опасности твою душу. Или сказать, что таких у нас, в Ронгбуке, нет, и тем самым подвести тебя ближе к Будде?

– Благодарю вас за заботу, ринпоче. Хотя моя душа и жаждет просветления, тело мое жаждет цампу, часуйму и тепло очага по ночам. Чтобы все это купить, мне нужны деньги, которые я и получу, сопровождая француза. Так что я встречусь с ним сейчас, а с Буддой – попозже, но скоро.

– Скоро. Всегда скоро. Никогда сейчас, – вздохнул лама. – Что ж, Уилла Олден, будь по-твоему.

Лама быстро допил чай и приготовился вернуться в монастырь.

– Ринпоче, вы передадите ему, чтобы дожидался у меня в хижине? – попросила Уилла, пока лама надевал рукавицы.

Лама пообещал передать. Уилла поблагодарила его, затем попросила Джингпу наполнить глиняную чашу горячим чангом и накрыть тарелкой. После перевала горячее французу не помешает. Она оделась, расплатилась с Джингпой и взяла у него чашу. Уилла шла по деревне, крепко прижимая к себе чашу, не давая чангу остыть и одновременно греясь его теплом.

Проходя мимо монастыря, она учуяла густой дымный запах благовоний, пробивавшийся из-под двери и через трещины в ставнях. Сквозь дьявольские завывания ветра до нее долетало пение монахов. Их сильные голоса проникали за монастырские стены. Уилла любила эти звучные песнопения, находившие живейший отклик в ее душе. Они были старше времени и казались голосом горы.

Уилла ненадолго остановилась послушать пение. Она часто бывала в храме и знала: сейчас монахи сидят по обе стороны от статуи Будды, закрыв глаза и повернув руки ладонями вверх. Будда взирает на них, и его лицо лучится добротой, принятием и безмятежностью.

Ей вспомнились слова ламы и его настойчивое стремление приблизить ее к Будде. Ринпоче хотел, чтобы она пошла путем буддизма, оторвалась от желаний, преодолела их.

Уилла сознавала: лама желает ей только добра, но его призывы… С таким же успехом он мог бы призвать ее преодолеть потребность в дыхании. Уилла не могла пойти на такую жертву. Желание, побудительный мотив – только они и заставляли ее шевелиться. Они поднимали ее по утрам и выгоняли на мороз. Заставляли продолжать работу, продолжать делать снимки и пытаться найти маршрут для восхождения на гору, хотя увечная нога вычеркнула ее из списков альпинистов. Стремление достичь вершины Эвереста поддерживало ее год за годом, невзирая на одиночество и налетавшую порой тоску по семье. Эверест был ее главным желанием. Уилла исследовала эту потрясающую гору, насколько позволяло ее собственное состояние, и отказаться от исследований было просто немыслимо. Победить в себе желания и стремления означало умереть.

Лама называл ее и всех, кто появлялся в Ронгбуке, стремясь покорить Эверест, еретиками. Гора священна и не должна оскверняться человеческим присутствием. Так считал лама. Но он был добрым человеком и пытался обратить в буддизм Уиллу и всех приезжавших сюда европейцев. Лама позволял им остаться в деревне, заботился, чтобы их накормили и разместили на ночлег, и молился об их принятии буддистского пути.

Уилла пошла дальше, уверенная, что лама истрепал нити множества четок, молясь за нее, и столько же истреплет еще. Она приближалась к своей хижине, не очень-то радуясь встрече с ожидавшим там французом. Уилла сказала ламе правду: она нуждалась в деньгах для покупки еды, чая и прочих припасов. Деньги были нужны ей и на опиум. Увечная нога постоянно напоминала о себе. Запасы опиума кончались. Уилла рассчитывала пополнить их у странствующих торговцев, остановившихся в Ронгбуке. Конечно, если у них есть опиум.

В деньгах Уилла нуждалась всегда, но сейчас уединение было для нее важнее путешественников и их денег. Она делала последние фотографии, составляла последние карты разработанного ею маршрута восхождения на Эверест. Маршрут необходимо сохранить в тайне. Ей не хотелось, чтобы кто-то, особенно этот Вильер, вернулся в Европу, выдав ее изыскания за свои.

Оставалось надеяться, что он не доставит ей особых хлопот. Скорее всего, он неделями бродил по склонам и теперь нуждался в отдыхе и восстановлении сил. Это даст ей время на запланированное восхождение, позволит закончить наблюдения и перенести их на бумагу. Затем она отошлет результаты в Королевское географическое общество, Клементсу Маркему. Бандероль придется вручить заботам первого торгового каравана, идущего в Индию, и британской почте в Дарджилинге.

Приближаясь к своей маленькой, однокомнатной хижине на восточном краю деревни, Уилла заметила француза. Он стоял у двери и грелся, как мог, топая ногами и хлопая в ладоши. Подойдя еще ближе, она увидела, что мужчина изможден и дрожит от холода. Его губы распухли и посинели. На носу и подбородке белели обмороженные участки.

– Мисс Олден? – крикнул он, завидев ее.

– А вы, стало быть, мистер Вильер? – спросила она.

– Да. М-М-Морис Вильер. Из Франции. Я… я альпинист. Мисс Олден, я с-с-слышал, что вы х-х-хорошо знаете северный склон Эвереста. Мне т-т-требуется проводник, и я р-р-рассчитываю на ваше согласие.

Уилла засмеялась. Француз дрожал так сильно, что едва мог говорить.

– Закройте рот и входите, пока не свалились замертво, – сказала она.

Она распахнула дверь и втолкнула француза внутрь. С какого-то времени она стала смотреть на европейцев глазами тибетцев. Этот альпинист продрог и обморозился, но все равно настаивал на формальностях и церемонии.

– Садитесь. Туда. – Она кивком указала на стул возле очага.

Сняв тяжелый рюкзак, француз послушно сел. Уилла раздула тлеющие угли и затопила очаг, потом зажгла лампу. Когда стало светло, она стащила с гостя шапку и внимательно осмотрела его уши, щеки и подбородок, затем сняла с него рукавицы и стала разглядывать его распухшие, посиневшие руки.

– Выглядят страшнее, чем есть на самом деле. Могу успокоить: пальцев вы не лишитесь.

Глиняная чаша еще хранила тепло чанга, приготовленного Джингпой. Отлив часть напитка в другую чашу, Уилла протянула ее Вильеру. Тот с благодарностью взял, залпом выпил и попросил еще.

– Обождите. Сначала посмотрим ваши ступни, – сказала Уилла.

Огонь растопил лед на его шнурках. Уилла сама расшнуровала и сняла с него ботинки. Француз не возражал. Снять носки оказалось труднее: они примерзли к распухшим, почерневшим пальцам ног. После того как носки оттаяли, Уилла осторожно сняла и их.

– Насколько они обморожены? – спросил Вильер, не глядя на ноги.

– Пока не знаю. Надо обождать, тогда пойму.

– Я лишусь пальцев?

– Одного или двух.

Француз выругался и пришел в ярость. Уилла дождалась, когда он угомонится, после чего протянула ему миску цампы. Даже после еды у него не прекратилась дрожь, что всерьез насторожило Уиллу. Она быстро сняла с француза куртку и принялась раздевать дальше. Нижнее белье насквозь промокло. Кальсоны пришлось разрезать ножницами, чтобы стянуть с обмороженных ног. Вильер не хотел раздеваться, но Уилла заставила.

– Ваше белье можно выжимать, – сказала она. – Вы замочите мне всю постель. Вот, наденьте это. Я не буду смотреть.

Уилла подала ему блузу и широкие шаровары. Потом отвернулась. Когда Вильер оделся, Уилла завернула его в шерстяной халат и помогла доковылять до кровати, застланной овечьими шкурами и мехами.

– Забирайтесь и поворачивайтесь на бок, – велела Уилла.

Француз повиновался. Уилла легла рядом, прижалась к нему и обняла.

Он вдруг повернулся, наградил ее неистовым поцелуем и схватил за грудь. Уилла оттолкнула его руку, шлепнув по ладони.

– Еще один такой выверт, отхожу кочергой, – пригрозила она.

– Но… но вы прижимались ко мне… обнимали, – промямлил посиневшими губами Морис.

– Дурень, у вас сильное переохлаждение! Я пытаюсь спасти вашу жизнь. Поворачивайтесь на бок, если не хотите, чтобы вас похоронили в Ронгбуке.

Француз не сопротивлялся. Уилла вновь обняла его и крепко прижала, передавая свое тепло. Под толстыми шкурами было даже жарко. Где-то через час ее гость перестал дрожать и вскоре уснул. Услышав, что его дыхание выровнялось и стало глубоким, чувствуя, как ритмично поднимается и опускается его грудь, Уилла вылезла из постели и подбросила топлива в огонь. Она надеялась, что француз проспит до утра. Сон был ему необходим. Она знала: рано или поздно у него заломит обмороженные ступни, и он проснется. Когда это произойдет, она поделится с ним опиумом.

Уилла и сама устала. Она быстро прибрала комнату: развесила мокрое белье француза, расшнуровала ботинки и вывернула их, чтобы как следует просохли. Она уже собиралась потушить лампу и снова лечь, когда Морис Вильер заворочался.

– Письма, – сонным голосом произнес он. – Совсем забыл про них…

– Спите, мистер Вильер, – сказала Уилла, даже не взглянув на него.

Она была уверена, что он говорит во сне.

– …письма… у меня в рюкзаке.

– Какие письма? – спросила Уилла, поворачиваясь к нему.

– Для вас. У меня в рюкзаке, – ответил он, сонно моргая. – Мне их отдали на почте в Дарджилинге. Я им сказал, что собираюсь сюда.

Он повернулся на бок и уснул.

Уилла подошла к его рюкзаку, расстегнула пряжку и стала рыться внутри. На самом дне она нашла толстую пачку писем, перевязанную бечевкой. На самом верхнем была английская марка. Уилла извлекла пачку, развязала бечевку и быстро просмотрела конверты. Адрес на большинстве из них был написан рукой матери. На некоторых – рукой брата. Писем было слишком много. Слишком. Регулярное почтовое сообщение заканчивалось в Дарджилинге. Дальше письма доставлялись от случая к случаю, с торговыми караванами и путешественниками. Естественно, что они накапливались. И все равно писем было слишком много. Уилла смотрела на них, и ее вдруг охватил страх. Она поняла: что-то случилось, и новость, содержащаяся в этих письмах, была не из приятных.

Уилла взяла верхнее письмо, дрожащими руками вскрыла конверт и начала читать.

Глава 18

– Мод! – услышала она голос премьер-министра.

– Что?

– Ваша очередь.

– Дорогой, очередь куда?

– Ваша очередь играть! Боже мой, Мод, где вы? – недовольным тоном спросил Асквит.

– Здесь, Генри. У вас перед глазами. – Мод взглянула на свои карты и, не вникая в их расклад, сказала: – Пропускаю ставку.

Очередь перешла к Марго, жене Асквита, которая сделала умопомрачительно большую ставку, затем к Максу.

Мод подумала о том, что Асквит задал не совсем правильный вопрос. Нужно было спросить не «Где вы?», а «Где вы были?». Мысленно Мод и сейчас находилась в номере Макса в «Кобурге». Она лежала в его постели, совершенно голая. Он шелковым галстуком завязал ей глаза, а руки привязал к изголовью кровати.

– Мы опоздаем на поезд, – напомнила она.

– Меня это не волнует, – отмахнулся он.

– Макс, он же как-никак премьер-министр.

– Ну и что?

Макс поцеловал ее в губы, затем медленно и нежно двинулся дальше, слегка покусывая ей мочку уха, грудь и бедро. Потом раздвинул ее ноги и поцеловал между ними.

– Давай, Макс, – неистово прошептала Мод. – Давай.

– Нет, – ответил он, целуя ей коленку и кусая за лодыжку. – Еще рано.

Мод стонала и извивалась под ним, жалея, что у нее связаны руки, а то она обхватила бы Макса покрепче и заставила бы поскорее войти в нее.

– Придурок, – прошипела она.

Но Макс лишь смеялся и покусывал ей пальцы ног. Потом живот. Потом плечо.

Он продолжал в той же манере, дразня ее своими губами и языком, пока она едва не обезумела от желания. Тогда Макс неожиданно вошел в нее, и наступивший оргазм Мод был настолько сильным, жарким и буйным, что она даже испугалась. Она вскрикнула. Нет, просто завопила. Удивительно, как еще администратор не постучался в дверь номера. Или хуже того, полиция. Ни один мужчина не доставлял ей столько наслаждения. Мод приобрела зависимость от Макса фон Брандта. Ее тело жаждало его, как наркотика. Все ее мысли были только о нем.

Потом они выпили шампанского, снова порезвились в постели и, конечно же, опоздали на тот чертов поезд. В Саттон-Куртенэ в Оксфордшире, где находилось загородное имение Асквитов, они поехали на автомобиле Макса. Премьер-министр пригласил их обоих на выходные. Макс вел машину, как демон, и они опоздали всего на полчаса.

Мод давно была знакома с Асквитом. Она дружила с его женой Марго и его взрослой дочерью Вайолет. Мать Вайолет умерла, когда она и братья были еще детьми. Впоследствии Асквит женился на Марго, одной из хорошеньких, жизнерадостных сестер Теннант.

Приехав, Мод и Макс выпили чая с Марго, Вайолет и другими гостями Асквитов, после чего приняли ванну и переоделись к обеду. После обеда Асквит предложил сыграть в бридж. Мод и Макс играли против премьер-министра и его жены. Остальные гости расположились за соседними столами. Мод играла хорошо и азартно. Обычно игра ее захватывала. Однако сегодня ее продолжали будоражить воспоминания о постельных играх с Максом, и она едва держала карты в руках.

– Мод, опять ваша очередь, – с оттенком раздражения произнес Асквит. – Что вас отвлекает? Насколько помню, вы всегда вцепляетесь противнику в глотку.

– Миллисент Фосетт, – ответила Мод.

Меньше всего она сейчас думала о Миллисент и других суфражистках, но ничего иного на ум ей не пришло. Не могла же она сказать премьер-министру, о чем думает на самом деле.

– Миллисент разглагольствует о вхождении в лейбористскую партию. Оказывает им всяческую поддержку, помогает их кандидатам вести избирательную кампанию. Она считает, что лейбористская партия с большей симпатией относится к борьбе женщин за избирательные права, – сказала Мод. – Генри, я бы посоветовала вам не игнорировать эту особу. Возможно, она и не добьется для нас права голосовать, но влияния от нее не отнимешь.

– Старушка, вы пытаетесь сбить меня с толку? Если да, то это очень нечестно с вашей стороны, и со мной такой номер не пройдет.

– На войне и в бридже все средства хороши, – заявила Мод. – А если серьезно, я вам настоятельно советую правильно оценивать Миллисент. Она совсем не такая, какой кажется. С виду учтивая и сдержанная, но она полна решимости, упряма и неукротима.

Асквит поднял глаза от карт:

– Я бы сказал, что никто и ничто не являются такими, какими кажутся. – Произнося эти слова, премьер-министр смотрел вовсе не на Мод, а на ее партнера, и выражение его лица сделалось весьма хмурым. – Вы согласны, мистер фон Брандт? – обратился он к Максу.

– Пожалуй, да, – ответил Макс, спокойно выдерживая стальной взгляд Асквита.

На миг Мод охватило необъяснимое, тревожное ощущение, что мужчины говорят вовсе не о бридже, а о чем-то совершенно другом. Затем Марго начала задавать вопросы. Они так и сыпались из жены премьер-министра. И странное чувство исчезло.

– Мистер фон Брандт, Мод рассказывала мне, что вы побывали на Эвересте, – говорила Марго.

– Да. Бо́льшую часть прошлого года я провел в Непале и на Тибете.

Марго собралась задать новый вопрос, но в этот момент дверь гостиной открылась. Вошел секретарь Асквита:

– Прошу прощения, сэр.

– Ну что там еще?

– Телефонный звонок, сэр. Из Кембриджа.

Асквит помолчал.

– Говорите, из Кембриджа? – переспросил он, поворачиваясь к секретарю.

– Да, сэр.

Премьер-министр кивнул. Он снова повернулся к столу, посмотрел на Макса, и Мод заметила, что взгляд его глаз стал еще жестче.

– Полагаю, мистер фон Брандт, сейчас ваша очередь. Интересно… как вы поведете игру на этот раз? Возможно, сделаете смелый ход?

Макс покачал головой и напряженно улыбнулся:

– Когда вокруг столько опытных игроков, я должен быть осторожным. Думаю, сейчас я не стану рисковать.

Асквит кивнул и встал.

– Сэр, вы примете звонок у себя в кабинете? – спросил секретарь.

– Мне придется это сделать, чтобы избавить остальных от моей болтовни. – Асквит положил свои карты лицевой стороной вниз. – Жаль, что этот чертов кабинет так далеко, но обещаю не задерживаться. – Он встал и погрозил Мод пальцем. – Старушка, не вздумайте заглядывать в мои карты. Марго, проследи, чтобы она не сунула туда нос.

Мод показалось, будто Асквит вдруг вспомнил, что у него гости и он должен проявлять к ним учтивость. Настроение министра показалось ей странным и трудно постижимым, но эти странности она приписала выполняемым им государственным обязанностям, среди которых была и необходимость в любое время принимать неприятные телефонные звонки.

– А что, кабинет находится в другом конце дома? – спросил Макс.

– Нет. Наверху. Прямо над нами. Просто у Генри сегодня дурное настроение, – ответила Марго.

Макс кивнул и встал:

– Кто-нибудь желает промочить горло?

– Я бы с удовольствием, дорогой, – сказала Мод. – Мне кларет.

Макс взял ее бокал и соблазнительно улыбнулся. В голове Мод крутился вопрос: какую бы причину изобрести, чтобы выбраться из этой отвратительной игры? Ей не хотелось торчать в гостиной, думать о масти карт, козырях и хитроумных ходах. Она мечтала поскорее оказаться в постели и наслаждаться великолепным телом Макса.

Марго тоже заметила улыбку Макса. Пока он шел к винному шкафу, она лукаво посмотрела на Мод.

– Это только мне жарко? Или и другим тоже? – шепотом спросила она, обмахиваясь картами, как веером.

Мод шлепнула ее по руке.

Они перешептывались, смеясь, и не видели, как Макс поднял глаза к потолку. Его улыбка сошла, а в глазах появилась мрачная решимость.

Глава 19

– Ты хочешь разорвать наши отношения. Да? – тихо спросил потрясенный Шейми. – Потому ты и написала мне.

Он сидел на обтянутом синим шелком диванчике в гостиной дома Уилкоттов. Дженни ходила взад-вперед.

– Нет, – торопливо возразила она. – Шейми, все совсем не так. Может, ты позволишь мне договорить до конца?

– Если не это, тогда что? Наверняка что-то случилось. Не представляю, чтобы ты спешно позвала меня на чашку чая.

– Нет, конечно.

Дженни выглянула в коридор, убедилась, что отца поблизости нет, и снова закрыла дверь гостиной. Шейми был прав: что-то действительно произошло. Вчера вечером она написала ему на адрес дома его сестры в Мейфэре, попросив приехать утром, поскольку у нее есть важное сообщение. Новость не давала ей покоя вот уже несколько дней, с тех пор как она побывала у Харриет Хэтчер. Шейми примчался, и теперь она должна ему рассказать. Дальше сдерживаться Дженни не могла.

– Шейми, я беременна, – тихо сказала она.

– Беременна? – удивленно вскинул брови Шейми. – Это значит, у тебя будет ребенок?

– Да. В этом и смысл беременности, в конце которой у женщины рождается ребенок.

Побледневший Шейми медленно встал.

Дженни смотрела вниз, на сцепленные руки.

– Понимаю, какой это шок, – сказала она. – У тебя ведь много планов, и не во всех присутствую я. Я узнавала насчет домов для незамужних матерей. Есть такие места, где я смогу родить этого ребенка и где ему подберут хорошую семью.

– И думать не смей! – быстро и резко оборвал ее Шейми. – Не говори об этих домах. Выброси их из головы. – Он стремительно подошел к ней, взял за руку и опустился на колено. – Дженни, выходи за меня замуж.

Дженни молча смотрела на него широко распахнутыми, недоверчивыми глазами.

– Выходи за меня, – повторил Шейми. – Я хочу жить вместе с тобой. Хочу, чтобы у нас был дом. Хочу этого ребенка и много других детей. Кучу. Троих или четверых. Шестерых. Десятерых. Я хочу, чтобы ты стала моей женой.

– Но, Шейми, а как же Эрнест Шеклтон и его экспедиция? – робко спросила Дженни.

– Придется Шеклтону совершить бросок через Антарктику без меня. Теперь мое место здесь. С тобой и нашим ребенком. Выходи за меня, Дженни. Скажи «да».

Дженни покачала головой.

– Шейми, я… мне нужно тебе сказать… – тихим, измученным голосом начала она.

– Что? О чем тебе нужно мне сказать? Что ты не хочешь выходить за меня? Что у тебя есть кто-то еще? – со смешанным чувством боли и удивления спросил он.

Дженни вскинула голову.

– Кто-то еще? – переспросила она, явно задетая его вопросом. – Нет у меня больше никого. Как ты вообще мог такое сказать? У меня есть только ты, Шейми. И да… да, я хочу выйти за тебя. Очень хочу. Это я и собиралась тебе сказать. Только это. – Она глубоко вдохнула. – Да, Шейми, я выйду за тебя. Да, да, – повторила Дженни и заплакала.

Шейми подвел ее к диванчику, усадил себе на колени и поцеловал:

– Дженни, я так счастлив. Честное слово. Это так здорово: мы с тобой и наши дети. Я люблю тебя, Дженни. Очень. Я говорил тебе это в Кембридже. С тех пор ничего не изменилось. Как любил тебя тогда, так продолжаю любить и сейчас.

Дженни протяжно выдохнула. Казалось, это был ее первый выдох за многие дни.

– И ты не расстроен? – спросила она.

– Расстроен? Я просто счастлив! С какой стати мне расстраиваться. А ты?

– Ни капельки. Но видишь ли… Моей беременности всего несколько недель. Так говорит Харриет… доктор Хэтчер. Пока все идет прекрасно. Но через несколько месяцев положение изменится.

Шейми озорно улыбнулся:

– Теперь понятно. Ты беспокоишься, что будешь не идти, а переваливаться по проходу, неся свой огромный живот, и все в церкви узнают, что ребеночка мы зачали гораздо раньше брачной ночи. Тебя это волнует?

– Да, – покраснев, ответила Дженни.

– Об этом можешь не волноваться.

– Не волноваться?

– Да. Если кто-то что-то скажет, я просто объясню, что… так получилось.

– Шейми!

– …В старом, полуразвалившемся хлеву на берегу реки Кам. – Шейми поцеловал ее в губы. – Я расскажу, как нас застиг ливень, как ты заманила меня в хлев и воспользовалась представившейся возможностью, – сказал он, расстегивая пуговицы на ее блузке. – Я оказался совершенно беспомощным и… – Он оттянул камисоль, заглянув внутрь. – Если бы они могли видеть твои… они бы мне поверили.

– Угомонись! – шикнула на него Дженни, застегивая камисоль.

– А они стали еще больше. В смысле, когда ты забеременела. Я слышал, что у беременных всегда так. Надеюсь. Я люблю, когда в том месте много прекрасного тела.

– Шейми, перестань шутить!

– Почему бы мне не пошутить? – удивился он. – В чем причина?

– В чем причина? Ты что, пропустил мои слова мимо ушей? Я не могу идти к алтарю с выпирающим животом!

– Ошибаешься. Я слышал каждое слово. И предлагаю: давай поженимся завтра.

– Завтра?

– Да, завтра. Можем отправиться поездом в Шотландию. В Гретна-Грин[7]. Проведем там ночь, а утром поженимся.

Казалось бы, Дженни нужно радоваться и благодарить Шейми за столь быстрое решение их брачного вопроса. Вместо этого Дженни снова заплакала.

– Дженни… дорогая, да что с тобой?

– Шейми, я не могу поехать в Гретна-Грин. Не могу выходить замуж, когда рядом не будет отца.

– Ничего страшного. Тогда устроим свадьбу здесь. Огласим наши имена в это же воскресенье, идет? За сколько времени до церемонии их нужно оглашать?

– За три недели.

– Тогда через три недели, считая с воскресенья, мы поженимся. Твой отец нас обвенчает. Уверен, и моя сестра захочет внести свой вклад. Устроит нам свадебный завтрак, ланч или что-то в этом роде. – Шейми был возбужден, отчего его речь сделалась торопливой. – Отсюда я отправлюсь прямо к агенту по недвижимости. Подыщу нам уютную квартиру рядом с Гайд-парком. А потом я пойду в мебельный магазин и присмотрю кровать с большим мягким матрасом. Как только мы поженимся, я уложу тебя на эту кровать, и мы с тобой такое устроим!

Говоря, он расстегнул еще несколько пуговиц на блузке Дженни, затем приподнял камисоль и взял в руки ее груди. Поцеловав их, Шейми поцеловал ей шею, губы и нежную впадинку под ухом. Дженни не противилась его рукам и губам. Она и сама его хотела. Очень хотела. Ей было не дождаться, когда они поженятся и окажутся в своей квартире, на своей кровати. Ей хотелось ощущать его прикосновения в темноте, слышать, как он шепчет ее имя, и знать, что он действительно принадлежит ей.

– Ой, нет, – пробормотал Шейми, вдруг оборвав поцелуй. – Черт побери!

– Что на этот раз? – спросила Дженни, оправляя камисоль.

– До меня только сейчас дошло. Я же должен пойти к твоему отцу и сказать, что ты беременна. Это после моего-то обещания беречь тебя в Кембридже.

– Не беспокойся… – начала было Дженни, застегивая блузку.

– Не беспокоиться? Нет, я беспокоюсь. Мне до чертиков страшно! Айсберги, морские леопарды, снежные бури меня никогда не пугали. Но сказать преподобному Уилкотту, что я сделал его дочку беременной… это меня всерьез пугает.

– Давай ему не скажем. Повременим, – предложила Дженни, кусая губу.

– Нет, мы должны сказать. Я должен. Так надлежит поступать порядочному человеку.

Шейми встал. Дженни тоже встала, оправляя подол юбки и растрепавшиеся волосы.

– Ты оставайся здесь. Это разговор между твоим отцом и мной. Посиди пока. Я вернусь.

Дженни улыбнулась ему, но, как только за Шейми закрылась дверь, ее лицо исказила гримаса. Дженни была по-настоящему счастлива, однако к ее счастью примешивалось сильное беспокойство. Неожиданная беременность была выше ее надежд. Это граничило с чудом. Шейми и понятия не имел, поскольку она не сказала ему правды ни о шраме, изуродовавшем ей правую сторону, ни о происшествии, которое и стало причиной появления шрама.

В тот день они с подружками играли в мяч. Мяч выкатился на улицу, и Дженни бросилась за ним. Кареты она не видела и, слава Богу, не помнила ни момента столкновения, ни того, как оказалась подмятой передним колесом. Колесо едва ее не раздавило. После долгой рискованной операции доктор Аддисон сообщил родителям, что карета сломала ей пять ребер, разорвала селезенку, вызвала коллапс легкого, уничтожила один яичник и проткнула матку. Врач сделал все, что было в его силах, но посоветовал родителям готовиться к худшему. Если полученные травмы не убили их дочь, то занесенная инфекция вполне может.

– Мы, конечно, прислушались к его мнению, – потом рассказывала Дженни мать, – но уповали на Бога.

Дженни провела в больнице шесть долгих месяцев. Если она не помнила столкновения с каретой, процесс выздоровления она запомнила. Боль от полученных ран, полыхающий огонь внутри, пытавшийся справиться с заражением крови, пролежни, скука. Процесс выздоровления казался ей бесконечным.

Из больницы она вышла слабой, бледной и невероятно исхудавшей, но живой. Только через полгода она набрала несколько фунтов. Восстановление сил заняло еще больше времени, но с помощью родителей ей удалось и это. Пока она восстанавливалась, доктор несколько раз навещал ее дома. В последний раз он принес ей красивую фарфоровую куклу. Повзрослев, Дженни воспринимала эту куклу как утешительный приз, ибо своих детей ей иметь не суждено. Простившись с ней в гостиной, доктор увел мать в коридор – переговорить наедине. Приличия требовали не подслушивать разговоры взрослых, однако Дженни прильнула ухом к двери и все слышала.

– Как вы знаете, миссис Уилкотт, нам удалось сохранить вашей дочери матку, но орган сильно поврежден. У Дженни будут менструации, но выносить и родить ребенка она никогда не сможет. Мне очень жаль. Понимаю, какой это удар для вас и какие душевные муки испытает Дженни, когда подрастет. Но далеко не каждой женщине для счастья нужен муж. Дженни – чудесная, смышленая девочка. Ей лучше всего избрать профессию учительницы, а то и мою. Хорошие медсестры требуются всегда.

Дженни тогда ничего не поняла из слов врача. Ей было всего девять лет, и она, не утратившая детской непосредственности, не понимала, зачем вообще ей нужен муж, тем более для счастья. Но когда ей исполнилось тринадцать и у нее начались месячные, мать усадила ее рядом и честно рассказала, какие стороны жизни для нее закрыты. Дженни вспомнила слова доктора Аддисона, вдруг ставшие совершенно понятными. Врач намекал матери, что ни один мужчина не захочет жениться на ее дочери, поскольку она не способна иметь детей.

Становясь старше, Дженни убеждала себя, что это вовсе не трагедия. Если она не выйдет замуж, то найдет удовлетворение в работе. Если она не может иметь своих детей, то будет любить малышей, приходивших к ней в класс. Однажды молодой дьякон из отцовской церкви захотел поухаживать за ней. Белолицый, худощавый, с добрым характером. Дженни его не любила, но понравиться ей он вполне смог бы. А поскольку она не любила дьякона, то честно рассказала о своей особенности. Узнав, что с ней не создать полноценную семью, дьякон поблагодарил ее за искренность и быстро переключился на дочку торговца одеждой.

Было еще двое: такой же учитель, как она, и молодой священник. С ними Дженни тоже была честна и потому потеряла обоих. Это задело ее, но не вызвало особых страданий, поскольку и их она не любила.

А потом она встретила Шейми Финнегана и влюбилась по-настоящему – глубоко и страстно.

В тот день в сарае близ реки Кам Дженни сама попросила о близости, не беспокоясь о последствиях. Какие могут быть последствия? Дженни понимала: если она расскажет Шейми правду о шраме, он оставит ее, как и те трое. Ведь она ущербна и не может дать ему то, что дала бы нормальная женщина. И потому Дженни утаила правду.

Перед тем как отдаться Шейми, она мысленно пообещала Богу: «Я потом ему расскажу, но позволь мне сначала познать близость с ним. Позволь хотя бы раз испытать любовь, и я никогда не попрошу о большем».

Когда это произошло и она лежала, счастливая и удовлетворенная, наслаждающаяся запахом Шейми у нее на коже, вкусом его губ на ее губах, она вспомнила об обещании и начала подбирать слова, чтобы рассказать ему о своей особенности. И вдруг, совершенно неожиданно, Шейми признался ей в любви. Дженни почувствовала: не может она сказать тех слов, которые должна. Ей было невыносимо потерять Шейми. Тех, других – да, но только не его.

И потому она ничего не сказала.

Ни тогда на реке Кам, ни сейчас, выслушав его предложение. Она пыталась. Отчаянно пыталась. Она начала говорить, но закончить не смогла.

«Я хочу жить вместе с тобой. Хочу, чтобы у нас был дом. Хочу этого ребенка и много других детей. Кучу. Троих или четверых. Шестерых. Десятерых. Я хочу, чтобы ты стала моей женой», – сказал ей Шейми. После таких слов ее решимость пропала, и она ответила «да». Пусть верит, что она способна родить ему сыновей и дочерей. Она солгала Шейми. Не в том, что сказала, а в том, о чем умолчала.

Дженни твердила себе, что обязательно расскажет ему правду. Это обещание она повторяла, когда они плыли обратно в Кембридж. И потом, в доме тети Эдди, и в поезде, возвращаясь в Лондон. Но она так ничего и не сказала. После той поездки каждое утро, едва проснувшись, Дженни обещала себе рассказать Шейми правду, чего бы ей это ни стоило. И каждый день ей становилось все труднее заговорить на эту тему.

Потом она вдруг обнаружила, что у нее не наступила очередная менструация. Поначалу Дженни не придала этому значения. Ее менструации никогда не были регулярными, приходя в один месяц пораньше, в другой попозже. Затем в ее душе затеплилась надежда. А вдруг доктор Аддисон ошибался? Вдруг она в состоянии выносить ребенка?

Надеясь вопреки здравому смыслу, Дженни отправилась к Харриет Хэтчер. Та осмотрела ее и произнесла слова, которые Дженни Уилкотт и не рассчитывала услышать: «Вы беременны». Будучи лечащим врачом Дженни и зная о ее травмах, Харриет предостерегла свою пациентку от чрезмерных надежд.

– Вы сумели зачать, и это уже чудо, – сказала доктор Хэтчер. – Но травмы ваших репродуктивных органов никуда не исчезли. Еще не известно, сможет ли ваша матка выносить ребенка до положенного срока.

Узнав о беременности Дженни, Шейми без колебаний принял правильное решение. Последние несколько недель его разрывало между новой экспедицией и оседлой жизнью, но теперь он решил бросить якорь. Он хотел детей. Много детей. Так он сказал. Но зачем ему жениться на женщине, не способной родить даже одного? Никакой мужчина не согласился бы на такое, особенно молодой, обаятельный и знаменитый. Этот мужчина мог бы заполучить любую женщину. Их у него было достаточно, включая блистательную Уиллу Олден.

Дженни знала об Уилле. Иногда журналы публиковали ее восточные фотографии, всегда упоминая, что несколько лет назад Уилла и Шейми поставили рекорд, поднявшись на вершину Килиманджаро. Потом они вспоминали о чудовищном несчастье, в результате которого мисс Олден потеряла ногу. После случившегося она не вернулась в Европу и теперь жила то в Непале, то в Тибете.

Однажды Дженни спросила Шейми про Уиллу. Ей хотелось знать, сохранились ли у него чувства к той женщине. Шейми стал уверять, что нет. Все, что связывало его с Уиллой, навсегда осталось в прошлом. Однако стоило заговорить об Уилле, он сразу изменился в лице, и выражение глаз было отнюдь не безразличным. Он не забыл Уиллу. Он продолжал любить эту женщину, в чем Дженни не сомневалась.

Уилла была на него похожа, а Дженни – нет. Ожидая его возвращения, Дженни в который раз задала себе вопрос, терзавший ее на протяжении всех этих недель: что Шейми в ней нашел? Она не была ни смелой, ни дерзкой. Даже западной части Лондона толком не знала, не говоря уже про Южный полюс. Дженни не могла предложить ему то, что было у Уиллы: общую страсть к открытиям, риск во имя рекордов. С Дженни он мог рассчитывать лишь на домашние радости: спокойную жизнь, семью. Но если с семьей у нее ничего не получится, что тогда?

– Я люблю тебя Дженни. Очень, – говорил он, делая ей предложение.

Эти слова казались ей запредельными, будто Шейми очень хотел любить ее и пытался себя убедить, что действительно любит. Если она потеряет зачатого ребенка, если Шейми узнает правду о ее особенностях, он ее бросит. В этом Дженни была уверена.

К глазам снова подступили слезы. Руки Дженни инстинктивно опустились на живот.

– Ты меня слышишь? – прошептала она. – Малыш, останься со мной. Я тебя очень, очень прошу: останься.

В коридоре послышались шаги. Дженни поспешно смахнула слезы. Дверь гостиной открылась. Вошел отец. Грозно взглянув на дочь, он подошел к ней, обнял за плечи и тихо сказал:

– Должен признаться, я бы предпочел, чтобы это случилось после свадьбы, но я счастлив, что это вообще случилось. Я рад за тебя, Дженни. Искренне рад. Нет большего счастья, чем ребенок. Я это знаю, ибо помню, какое счастье ты подарила мне своим появлением на свет.

– Спасибо, папа, – срывающимся голосом сказала Дженни.

– Да. Ладно. Входи, парень! – зычно крикнул преподобный Уилкотт. Дверь открылась, и в гостиную вошел Шейми. – У меня в кухне остался шерри, – продолжал священник. – Схожу за ним. Думаю, нам самое время выпить.

Едва он ушел, Шейми порывисто обнял Дженни и прошептал:

– Твой отец меня не убил. В это воскресенье он огласит нас, а через три недели обвенчает.

– Шейми! Как это здорово!

– Конечно здорово. У меня от сердца отлегло. Твой отец повел себя гораздо лучше, чем я думал. Гораздо лучше, чем повел бы себя я в схожих обстоятельствах. – Он приложил руку к животу Дженни. – Если у нас родится девочка, я постараюсь уберечь ее от таких, как я, – засмеялся он. – Жду не дождусь, когда стану твоим мужем. И отцом нашего ребенка. Это все, о чем я мечтаю. Честное слово.

Дженни вяло улыбнулась, посмотрела на Шейми, и ее вдруг обуял ужас. Она попыталась подавить тяжелые предчувствия и даже мысленно отчитала себя за глупость. Надо благодарить Бога за крошечную жизнь, растущую в ней. За чудо, которого она удостоилась.

Девять месяцев, думала Дженни. Это все, что мне нужно. Через девять месяцев, считая от сегодняшнего дня, Шейми будет держать на руках нашего ребенка. Он будет счастлив. Доволен ребенком, своей новой жизнью и… мной.

Глава 20

– Три миллиона фунтов на какие-то лодки! – Джо Бристоу сидел в кабинете своего особняка в Мейфэре. – И сколько их мы получим за эти деньги? Две? Три?

– Восемь. И это не лодки, а корабли, – ответил человек, сидящий по другую сторону стола. – Совершеннейшие военные корабли, какие когда-либо строились.

Он выпил виски, встал и подошел к окну.

Разглядывая Джорджа Бёрджесса, Джо думал о непоседливой натуре собеседника. Бёрджесс отличался бледностью лица, усыпанного веснушками. Его светлые, с рыжиной, волосы начали редеть. Известность пришла к Бёрджессу рано. В двадцать девять лет он уже был героем войны и признанным писателем. Впоследствии занимал разные должности в парламенте, успев побывать министром по делам колоний. Нынче он являлся вторым лордом Адмиралтейства и в этом качестве нанес визит Джо, чтобы уговорить упрямца Бристоу поддержать призыв Черчилля к постройке флотилии дредноутов.

Если бы не Бёрджесс, Джо сидел бы сейчас внизу, на семейном обеде. Был чудесный апрельский вечер. Сегодня Фиона пригласила на обед родителей Джо, его братьев с семьями, Шейми с невестой Дженни Уилкотт и дюжину близких друзей. У Шейми и Дженни через две недели свадьба, и сегодняшний обед в основном касался свадебных приготовлений. Джо едва успел занять место за столом, как прибыл Бёрджесс, сказав, что должен переговорить с ним по неотложному государственному делу и что вскоре к ним присоединится еще один человек из Адмиралтейства. Извинившись перед гостями, Джо поднялся с Бёрджессом в домашнем лифте на второй этаж и проводил в свой кабинет, где между ними началась напряженная, жаркая дискуссия. Их разговор длился уже более часа. Джордж непреклонно отстаивал свою позицию. Англии нужен не один новый дредноут, о чем Черчилль просил парламент, а новая флотилия дредноутов. Джо столь же бескомпромиссно противился идее выделения правительством трех миллионов фунтов на военные нужды.

– Джордж, мне плевать, насколько они совершенны, – говорил Джо. – Моим избирателям не нужны дредноуты. Они вообще не хотят военных кораблей. Они хотят новые школы, больницы и парки. И рабочие места. Прежде всего они хотят работы.

– Что ж, они получат работу. На военных заводах кайзера, – запальчиво ответил Бёрджесс. – Он собирается построить несколько таких в доках Темзы, как только захватит Англию.

– Это не что иное, как подстрекательство к войне! – с жаром парировал Джо. – Вы же сами говорили, что демонстрацией силы хотите подавить военную агрессию. Однако сейчас вы пользуетесь каждой возможностью, призывая к той самой войне, которую желаете избежать!

– Мне незачем призывать к войне. Она уже идет. Я вам больше скажу…

Слова Бёрджесса прервал стук в дверь.

– Входите! – сердито крикнул Джо.

В кабинете неожиданно для Джо появился Альби Олден, друг Шейми.

– Альби, дружище, привет. Обед внизу. Шейми и Дженни…

– Он будет участвовать в нашем разговоре, – прервал его Бёрджесс.

– Постойте, Альби и есть ваш человек из Адмиралтейства? – удивился Джо. – Альби Олден?

– Наконец все в сборе, – сказал Бёрджесс и нетерпеливо махнул Альби. – Входите, дружище. И хорошенько заприте дверь.

Альби послушно запер дверь, после чего подошел к столу, открыл портфель и подал Бёрджессу толстую папку. Бёрджесс развязал тесемки папки, бегло просмотрел содержимое, хмыкая и отпуская ругательства, после чего шумно опустил папку на стол.

– Прочтите это, – сказал он Джо. – Прочтите, а потом еще раз скажите мне, что нам не нужны корабли.

Джо посмотрел на Бёрджесса, потом на Альби. Что же это за папка? Джо пододвинул ее к себе и стал просматривать. На всех собранных там документах стояла печать Бюро секретной службы – отдела внутри Адмиралтейства, о существовании которого знали очень немногие.

Где-то на второй или третьей странице Джо сообразил, что́ ему предложили прочесть. Это были сведения, собранные на проживающих в Англии немцев и немок, которых Бюро подозревало в шпионаже. Одно имя привлекло особое внимание Джо: Макс фон Брандт. Джо знал этого человека. Более месяца назад они встречались в тюрьме Холлоуэй после разогнанного марша суфражисток. С тех пор он несколько раз видел фон Брандта в обществе Мод Селвин Джонс.

Джо с большим облегчением узнал, что, хотя фон Брандт и фигурировал в качестве потенциального шпиона, составитель досье выражал большие сомнения на этот счет. Макс имел независимый источник дохода, родственников в Англии и никак не был связан с военными, если не считать прохождения срочной службы.

Более того, из-за агрессивной политики кайзера Макс однажды публично разругался со своим дядей-капиталистом, старшим братом отца. Ссора произошла в берлинском ресторане. Под конец дядя и племянник кричали друг на друга. Дядя Макса даже бросил в него тарелкой. Инцидент подтверждался показаниями трех надежных, не знакомых между собой свидетелей. Через неделю после скандала Макс уехал в Англию. Сообщалось, что дядя обрадовался этому. По его словам, Макс лишь позорил их семью и разорял дядю. Подытоживая характеристику Макса фон Брандта, составитель досье называл его опытным альпинистом, светским повесой, дамским угодником, но никак не шпионом. А вот другие прямо назывались шпионами. Их были десятки. Джо листал страницу за страницей, глядя на серые зернистые фотографии. Дойдя до последней, он поднял глаза на Альби.

– Как ты сумел узнать о неблаговидных делах всех этих людей? – спросил Джо.

Ему ответил Бёрджесс:

– Альби работал вместе с Альфредом Юингом, Дилли Ноксом, Оливером Стрейчи и еще несколькими кембриджскими гениями. Весь прошлый год они усердно занимались расшифровкой перехваченных донесений и подтвердили существование в Соединенном королевстве разветвленной и эффективной германской шпионской сети. Как видите, им удалось раскрыть многих рядовых шпионов.

– Тогда почему эти люди до сих пор не арестованы? – встревожился Джо.

– По вполне очевидной причине. Мы надеемся, что рядовые шпионы приведут нас к их главарю, – ответил Бёрджесс. – Вот его-то нам не терпится схватить. Наши агенты в Германии сообщают, что этот человек действует очень эффективно. Просто с пугающей эффективностью. Он уже сумел собрать и переправить в Берлин немало весьма ценных сведений. Помимо этого, наши агенты убеждены, что Германия при первой возможности вторгнется во Францию со стороны Бельгии.

– Джордж, это какая-то чушь! – отмахнулся Джо. – Такого просто не может быть. Даже если Германия и хочет вторгнуться во Францию, ее войска не смогут пройти по территории Бельгии. Это нарушение договора. Бельгия – нейтральная страна.

– Почему бы вам не позвонить кайзеру и не напомнить ему об этом? – предложил Бёрджесс. – Многие пытались, и безрезультатно. – Бёрджесс отошел от окна и снова сел напротив Джо, налив себе новую порцию виски. – Джо, меня беспокоит Германия. Чрезвычайно беспокоит. И Ближний Восток тоже. Отношения Германии с Турцией становятся все более дружественными. Возникает непосредственная угроза нашим нефтяным месторождениям в Персии. Если объявят войну, мы не сможем их защитить. У нас в тех местах тоже есть шпионы. Некоторым просто цены нет. Среди них – мистер Томас Лоуренс. Наши создали карту этой чертовой Аравийской пустыни и наладили отношения со многими арабскими правителями. Томас всего пару недель назад представил нам подробный отчет.

– Лоуренс? Молодой человек, недавно выступавший с лекцией в Королевском географическом обществе?

– Он самый. Эта лекция была очень важна. Не столько из-за развалин, камешков и черепков, о которых он воодушевленно рассказывал. Главное – поддерживать впечатление, будто Лоуренс – одержимый археолог, и не более того.

Джо закрыл досье, подтолкнув папку к Бёрджессу.

– Зачем вы все это делаете? – спросил он. – Зачем все эти рыцари плаща и кинжала? Зачем вы позвали сюда Альби? Показали мне досье? Рассказали о германских шпионах в Лондоне и английских – в Аравийской пустыне?

Бёрджесс отставил стакан и наклонился вперед. Когда он заговорил, голос его звучал тихо и требовательно.

– Я сделал это, отчаянно надеясь, что тем самым наглядно продемонстрирую вам крайнюю серьезность германской военной угрозы и настоятельную необходимость английского противостояния ей. Не в будущем. Сейчас.

Джо молчал. Он знал: Джордж ждет ответа, которого он не мог дать. Джордж добивался его поддержки в наращивании британской оборонной мощи. По мнению Бёрджесса, сейчас все усилия и все средства должны быть направлены на укрепление армии, флота и недавно появившейся военной авиации. Бёрджессу хотелось, чтобы Джо перестал ему сопротивляться и прекратил требовать денег на программы социальных реформ.

– Избиратели должны видеть, что правительство выступает единым фронтом, – словно прочитав его мысли, начал Бёрджесс. – Я и многие в либеральной партии прекрасно знаем, насколько вы влиятельны в рабочей среде. Скажу честно: мы хотим привлечь рабочих на нашу сторону. Нам нужна поддержка общественного мнения, а не конфронтация с ним. Помогите мне в этом, Джо, и я помогу вам. Я поддержу ваши призывы к социальным реформам и требования средств на школы и больницы.

– Когда? – спросил Джо.

– После войны, когда мы победим, – ответил Бёрджесс.

Джо отчетливо понимал смысл просьбы. Всё, что было дорого ему и его избирателям, сгинет в безумной военной лихорадке. Вопрос об избирательных правах для женщин задвинут подальше. Деньги на устройство благотворительных кухонь, библиотек и приютов попросту иссякнут. И кто пострадает от этого? Кто ощутит тяжкие последствия голода и холода? Естественно, не дети богачей. Не Асквиты, Сесилы и Черчилли. Нет. Как всегда, пострадают дети Восточного Лондона. Мужчины отправятся на войну, и многие не вернутся. Женщины лишатся мужей, дети – отцов.

Молчание затягивалось, и Джо наконец его нарушил:

– Джордж, я не хочу этой войны. Вы должны мне пообещать, что сделаете все возможное, только бы ее не допустить. Все. Пусть работают наши дипломаты. Примените торговые санкции. Эмбарго. Купите ваши лодки. Купите десять. Двадцать. Если их количество заставит кайзера пойти на попятную, тогда расходы оправданны. Лучше потерять деньги, чем человеческие жизни.

Бёрджесс кивнул:

– А если даже после всех наших мыслимых и немыслимых усилий войны не удастся избежать… каков будет ваш выбор?

– Тогда, Джордж, выбора не остается, – ответил Джо. – Его и не было.

Глава 21

Преподобный Уилкотт готовился к еженедельному обходу своих прихожан. Дженни помогала ему собираться.

– Папа, ты наденешь шарф?

– Обойдусь без него, дорогая. День сегодня солнечный.

– И очень ветреный. Шарф тебе понадобится. Не упрямься. И надень пальто. В нем тебе будет теплее.

Преподобный Уилкотт улыбнулся и взял лицо дочери в руки:

– Ах, моя дорогая Дженни! Ты так усердно заботишься о своем старом отце. Что я буду делать, когда ты переедешь?

– Не надо, папа. Не заставляй меня снова плакать.

– Надеюсь, это слезы радости, – сказал он, целуя Дженни в щеку. – Я надеюсь провести обряд венчания и не расплакаться. Раз уж мы заговорили о церемонии, как с моим лучшим костюмом? Меня тревожит, что портной не успеет закончить его к сроку.

– Папа, костюм уже висит у тебя в гардеробе. Посыльный принес его еще вчера.

– Отлично. Ну, тогда я пошел. – У двери преподобный Уилкотт остановился и обернулся. – Ты сегодня не перетруждай себя работой. Тебе нужно отдыхать. Обещай, что так и сделаешь.

– Обещаю, – улыбнулась Дженни.

Закрыв за отцом дверь, она вернулась в гостиную, где еще раньше начала составлять список необходимых дел, а также список приглашений, которые требовалось написать, и список подарков, которые нужно было успеть купить до воскресенья.

– Ну почему эти списки не сокращаются, а только разрастаются? – вслух спрашивала Дженни.

Их свадьба пройдет в доме сестры Шейми в Гринвиче. До бракосочетания оставалось пять дней, и за эти дни нужно успеть еще многое сделать. После свадьбы они отправятся в Корнуолл, однако их медовый месяц не затянется. Уже с понедельника Шейми приступит к работе в Королевском географическом обществе. Вернувшись из Корнуолла, они поселятся в чудесной просторной квартире, снятой Шейми в Белсайз-Парке. Он выполнил свое обещание. Правда, мебели там совсем мало. Ни ковров, ни занавесок.

Дженни заказала швее занавески и даже подобрала ткань, но готовы они будут лишь через несколько недель. Всякий раз, когда она начинала беспокоиться об устройстве квартиры, Шейми целовал ее и просил не волноваться самой и не волновать ребенка. У него есть деньги на все, что им нужно.

Так оно и было. Дженни требовалось лишь упомянуть об очередной необходимой вещи, как Шейми сразу отправлялся по магазинам и через пару часов возвращался с ножами и вилками, полотенцами, ведром для мытья полов. Словом, со всем, чем она хотела обзавестись. Шейми повторял, что его ничуть не тяготит выполнение просьб его будущей жены. Прежде он не любил ходить по магазинам, делая это по необходимости, когда требовалось купить что-то из снаряжения, но никак не лампы и не салфетки для мебели. Шейми признавался, что ему очень интересно делать покупки. Он всегда был так внимателен к Дженни, так заботлив и готов помочь. Постоянно говорил об их свадьбе. И всегда такой счастливый. Даже слишком счастливый.

Дженни смотрела в окно гостиной, думая, что Шейми порой напоминает ей… пьяниц, приходящих к отцу. Мужчин и женщин, разрушенных пристрастием к выпивке. Они теряли все: работу, дом, семью. Эти несчастные дрожали, плакали и обещали сделать что угодно – даже клялись навсегда изгнать беса пьянства, если преподобный Уилкотт им поможет. Отец приводил их в более или менее нормальное состояние, позволял ночевать на койке в ризнице и пытался найти им работу. Он молился вместе с ними, заставлял дать зарок. Отцовские усилия всегда приносили результаты, но ненадолго. Его подопечные искренне старались, все без исключения. Они мечтали о новой жизни, глаза у них сверкали, они были полны решимости и благих намерений. Как дети, рассказывали всем и каждому, что с пьянством покончено. Но глубоко внутри они вели напряженную борьбу. Их мысли были постоянно заняты выпивкой. Она им снилась. Они жаждали хотя бы глотка спиртного. И многие, не в силах побороть неотступное искушение, возвращались к прежней жизни.

Так же вел себя и Шейми. Ему не терпелось окунуться в новую жизнь. Он с волнением говорил о своей новой работе в КГО. Он снял квартиру, купил кровать, постельное белье, столовое серебро и целый ящик посуды. Но Дженни знала: покров энтузиазма обманчив, как и пылкие слова Шейми о семейном счастье. В глубине души он по-прежнему мечтал о прежней жизни.

Ей вспомнился недавний эпизод. Это было в их новой квартире в один из вечеров. Шейми распаковывал коробку со своими вещами, не зная, что Дженни наблюдает за ним. Он достал пачку фотографий, затем бинокль, книгу, карты и старый поцарапанный компас. Шейми положил компас на ладонь и обхватил его пальцами. Потом отошел к окну и долго стоял там, задумчиво глядя на вечернее небо.

Дженни не сомневалась: он думал о былых путешествиях. И об Уилле Олден. Дженни смотрела на будущего мужа и думала: если бы сейчас компас показал ему путь к Уилле, ничто не удержало бы Шейми.

Дженни положила руки на живот. Так она теперь делала всякий раз, когда тревожилась или нервничала. Как всегда, она молилась, прося маленькую жизнь внутри остаться с ней. Две недели назад она сообщила Шейми, что беременна. Сейчас она была на две недели ближе к началу материнства. Любовь к жене, к ребенку – это прекрасные чувства, говорила себе Дженни. Это самые лучшие чувства. Со временем, когда Шейми станет старше и у них появятся другие дети, он начнет ценить детей и жену больше путешествий и своих прежних знакомств.

Стук в дверь прервал ее раздумья.

– Папа, это ты? Что забыл на сей раз? – крикнула Дженни, выходя в коридор. – Наверняка очки. Я угадала? – спросила она, открывая входную дверь. – Сколько раз…

Слова замерли на губах Дженни. Перед ней стоял не ее рассеянный отец, а ее прежняя ученица и подруга Джози Мидоуз. Джози почему-то была без пальто, в платье с порванным подолом и следами крови. Кровь капала и из раны на щеке. Под обеими глазами темнели синяки.

– Привет, утенок, – хрипло поздоровалась Джози.

– Джози? – прошептала Дженни. – Боже, неужели это ты?

– Ага. Как говорят пай-девочки, боюсь, что я. Войти можно?

– Конечно! – Дженни впустила нежданную гостью внутрь и заперла дверь. – Извини. Я просто… что с тобой приключилось?

– Билли Мэдден – вот что, – ответила девушка, проходя прямо на кухню. Там она подошла к раковине, заткнула сливное отверстие и открыла краны. – Можно мне умыться? И потом, ты не одолжишь мне какое-нибудь платьишко? Я должна убраться отсюда раньше, чем он расчухает, куда я делась. Этот мерзавец грозился меня убить.

Дженни видела, что Джози трясет. Из пореза на щеке продолжала капать кровь. Большинство женщин, оказавшись в положении Джози, заливались бы слезами. Но только не она. Джози Мидоуз была девчонкой из Уоппинга, а тамошние девчонки не плакали. Они были жесткими, крикливыми и крепкими, как гвозди. Дженни обучала многих девчонок из Уоппинга и знала, что такими их делает жизнь, которую правильнее называть выживанием. Джози будет дрожать, глотать спиртное, курить, орать и ругаться, но ни за что не заплачет. Никогда.

– Садись, – предложила Дженни, закрывая краны.

– Не могу, дорогуша. Времени в обрез.

– Джози Мидоуз, садись! Немедленно!

– Да, мисс. – Джози улыбнулась, хотя раненая щека заставила ее поморщиться. – Ты всегда добиваешься своего, когда говоришь учительским голосом.

– Джози, я хочу тебе помочь. Мы что-нибудь придумаем. Только, пожалуйста, сядь, пока у тебя ноги не подкосились.

Джози уселась возле кухонного стола. Дженни поставила чайник, затем налила в миску горячей воды, достала чистые тряпочки, пузырек с медицинским спиртом и стала отмывать лицо Джози от следов крови. Дженни старалась, чтобы на собственном лице не отражались захлестнувшие ее эмоции: шок от увиденного и гнев, что мужчина способен так издеваться над женщиной, как этот Билли Мэдден издевался над Джози. К тому времени, когда закипел чайник, Дженни закончила обрабатывать раны на лице Джози и заварила чай, затем достала из буфета две чашки с блюдцами, поставила на стол кувшин с молоком и сахарницу и только потом спросила у Джози об обстоятельствах случившегося.

– Начну с того, что он меня обрюхатил, – горестно произнесла Джози. – Ненасытен до жути. У него постоянно стоит. В воскресенье трахнул меня девять раз: в постели, в ванной, у стенки… Прости, дорогуша! Забыла, где нахожусь. В общем, это благо, если он наваливается на меня два, три или четыре раза в день. А тут он разозлился на меня… на меня!.. когда я сообщила ему, что у меня будет Билли-младший. – Джози достала из кармана платья сигарету и спички, закурила, затянулась и выпустила длинную струю дыма. – Велел мне избавиться от ребенка. Не хочет, чтобы жена прознала. Боится ее до смерти. И чтобы трое сыновей узнали, тоже не хочет. Над ними он трясется. Я ему сказала, что не стану избавляться от ребенка. Хватит с меня нескольких абортов. Когда в первый раз залетела, у меня не было денег на врача, и он согласился на оплату натурой. Думаю, ты понимаешь, о чем я. А в последний раз аборт делала старуха с трясущимися руками. Исполосовала меня так, что я едва не истекла кровью. Хватит с меня этих мясников! Дженни, этого ребенка я оставлю. Богом клянусь! Когда он родится, я пристрою его в хорошую семью, но я буду рожать. Я не могу снова проходить через эти пытки. – Джози замолчала, еще раз затянулась и продолжила: – Ну вот, когда я выложила Билли все это, знаешь, что́ сделал этот засранец? Ударил меня прямо в живот. Я согнулась… вот так… чтобы он больше не попал по животу, и потому схлопотала по морде. Лупил он меня по-страшному. Даже ногами пытался. Мне удалось вырваться. В кармане у меня нашлось несколько фунтов. Выбежала я из «Баркентины», прыгнула в кеб, заплатила кучеру и велела отвезти сюда. Теперь я здесь. Прости, что и тебя впутала. Я просто не знала, куда еще сунуться. Если одолжишь мне платье… меня и старье устроит… я быстренько уберусь.

Потрясенная Дженни была не в состоянии говорить. Она молча налила чай. Джози взяла ложечку и попыталась насыпать сахарного песку, но ее руки по-прежнему тряслись, и сахар попал не столько в чашку, сколько рассыпался по столу.

Дженни смотрела на изящные руки бывшей ученицы, на дорогие кольца, украшавшие пальцы с обкусанными ногтями, и ее сердце сжималось от боли. Джози было всего девятнадцать. Яркая, живая, остроумная, хорошенькая. Ее жизнь могла бы сложиться совсем по-другому, но курсам секретарш или медсестер она предпочла сцену и вскоре оказалась среди пестрой публики невысокого пошиба: хористок, мечтающих о богатых любовниках, проституток, прощелыг, женатых мужчин. Потом судьба столкнула ее с Билли Мэдденом. Билли снял ей квартиру. У нее появился экипаж, драгоценности и наряды, но, как вскоре узнала Джози, подарков Мэдден не делал. За все, что люди от него получали, они должны были тем или иным способом платить.

– Куда ты собираешься сбежать? – наконец спросила Дженни.

– В Париж. В «Мулен-Руж». Буду там работать. Я могу петь и танцевать наравне с лучшими тамошними актрисами.

– Сейчас – да. А на восьмом месяце беременности?

– Как-то не подумала, – призналась Джози.

– И как у тебя с деньгами?

– Я кое-что положила в банк. Мои заработки от спектаклей. Билли о них не знает.

– Тебе этого хватит, чтобы добраться до Парижа, где-то жить и что-то есть, пока не найдешь работу?

– Не знаю, – вздохнула Джози. – Наверное, нет. Но у меня есть драгоценности. Полно разных побрякушек. Правда, мне их не взять. Они остались на квартире, а молодчики Билли наверняка за ней следят. Пока не знаю, как выкручусь, но что-нибудь обязательно придумаю.

– Останься у нас, – предложила Дженни.

– Спасибо за предложение. Большое тебе спасибо, но не могу. Мне ж отсюда будет не выйти. Нельзя, чтобы меня увидели. Значит, придется безвылазно проторчать в доме не один месяц. Да я с ума сойду.

Какое-то время Дженни молчала. Она отчаянно напрягала мозги, пытаясь найти действенный способ помочь Джози. Она должна помочь этой несчастной девочке. Нельзя оставлять Джози на произвол судьбы. Из ее рассказа Дженни поняла: Билли не остановится. Если только он найдет Джози, то продолжит ее избивать. Дженни подумала о друзьях, живших на юге, возле Бристоля. О других, в Лидсе и Ливерпуле. Они бы откликнулись на ее просьбу, но вдруг этой просьбой она и их подставит под удар? Дженни мысленно перебрала варианты: номер в отеле, дом… небольшой домик в тихом и спокойном месте. Но ни у нее, ни у Джози не было денег, чтобы снять домик. И вдруг Дженни нашла решение.

– Бинси! – почти выкрикнула она.

– Что это такое? – спросила Джози.

– Ты сможешь поехать в Бинси.

– В какой чертовой дыре этот Бинси?

– В Оксфордшире. Не слишком далеко от Лондона, но и не рядом. Джози, у меня там домик. Достался от матери. Я в нем почти не бываю. Ты можешь уехать туда и жить столько, сколько понадобится. Он стоит недалеко от деревни. Ты сможешь покупать все необходимое. Родишь ребенка, а потом, когда окрепнешь и наберешься сил, поедешь в Париж. Я помогу тебе с деньгами на паром.

– Взаправду? Я тебе потом верну. Все до последнего пенса. Клянусь!

– Знаю, что вернешь. Это меня не волнует. Сейчас меня волнует, как побыстрее вывезти тебя отсюда. Дай мне подумать. – Дженни посмотрела на кухонные часы. – Еще и десяти нет. – Она закусила губу. – Думаю, мы успеем. Даже уверена.

– Что успеем?

– Поехать в Бинси.

– Сегодня?

– Да, сегодня. Нужно тебя переодеть и кое-что собрать в дорогу. Если к одиннадцати мы отправимся на вокзал Паддингтон, а к полудню сядем в поезд, то на месте будем самое позднее в два. Идти от станции совсем недалеко. – Дженни помолчала, затем продолжила думать вслух, забыв, что Джози слышит каждое ее слово. – Отец вернется домой раньше меня. Надо как-то объяснить ему мое отсутствие. Оставлю ему записку. Напишу, что продолжаю заниматься приготовлениями к свадьбе. На обратном пути куплю пригласительные карточки. Загляну в цветочную фирму. Так что это не будет полной ложью.

– Какая свадьба? Кто у тебя женится или выходит замуж?

– Ну… в общем… я, – призналась Дженни.

– Так это же здорово! И когда?

– В воскресенье, – ответила Дженни, надеясь, что на этом вопросы закончатся, но ошиблась.

– Значит, в воскресенье, – повторила Джози и нагловато улыбнулась. – Очень уж это неожиданно. Я и не знала, что ты помолвлена.

Дженни покраснела.

– Да. Видишь ли… словом… – запинаясь произнесла она, не в силах соорудить убедительную ложь.

Джози в упор посмотрела на нее:

– Дженни, ты же не это… правда? Уж кто-кто, но только не ты!

– Ну… хм… да. Боюсь, что так, – призналась Дженни.

Джози хрипло рассмеялась:

– Ах ты, бесстыжая училка! Сидишь тут, с виду такая паинька, а за кулисами вон оно что. Совсем как я.

– Джози, нам пора выходить, иначе опоздаем на поезд.

– Он хороший? – допытывалась Джози, забыв о собственных бедах.

– Очень хороший.

– Симпатичный? Сильный?

– Да. То и другое.

– А целуется хорошо?

– Джози Мидоуз! – по-учительски прикрикнула на нее Дженни, потом улыбнулась. – Да. Целоваться он умеет.

– Вот и чудесно, – сказала Джози. – Я рада, что тебе встретился хороший мужчина. Ты заслуживаешь такого, мисс учительница. Правда хорошо, когда они хорошие? В смысле, в постели. Когда они вымыты, побриты, приносят цветы и шампанское. Когда говорят приятные вещи и не торопятся. Честно, мне очень нравится, когда у меня в постели мужчина. Иногда так хочется, что ополоуметь можно. – Джози понизила голос до шепота. – У тебя тоже так бывает?

Дженни хотела напомнить ей, что нужно спешно собираться, иначе они не поспеют на поезд. Но потом вспомнила апрельский день на реке Кам. Вспомнила, как лежала в объятиях Шейми, которого любит очень сильно. Эта любовь толкнула ее на немыслимые доселе поступки и пробудила надежду на то, о чем она не смела и мечтать.

И потому она не ответила Джози «нет». Улыбнувшись, Дженни сказала с оттенком грусти:

– Да, Джози. И у меня тоже.

Глава 22

– Шампанского может не хватить. Не заметишь, как все будет выпито. Моя оплошность. Надо было заказать побольше, – прошептала Фиона.

– Дорогая, ты никак спятила? – шепотом ответил Джо. – У нас такой запас шампанского, что можно весь Лондон утопить.

– И с мороженым я тоже оплошала. Надо было заказать четыре сорта, а не три. Четыре. И как я могла так сглупить?

– Прекрати! – Джо взял ее за руку. – У нас всего более чем достаточно. Ланч будет прекрасным. В прекрасном доме. Прекрасным днем. И прекраснее всех – ты, – улыбнулся он, поцеловав жену в щеку.

Фиона тоже улыбнулась и тоже поцеловала его, потом снова нахмурилась:

– Как ты думаешь, он появится? Не сбежит в последнюю минуту и не устроит нам сюрприза?

– Я недавно его видел, – засмеялся Джо. – В оранжерее. Сияет, как новенький чайник.

– Хорошо, – облегченно вздохнула Фиона. – Быть может, все пройдет гладко.

– Так оно и будет, – заверил ее Джо. – Перестань волноваться и наслаждайся прекрасным днем.

Фиона кивнула. Поворачиваясь в разные стороны, она улыбалась и приветственно махала гостям, занимавшим аккуратные ряды плетеных стульев. Ряды разделял небольшой проход. Минут через десять, ровно в час дня, ее брат Шеймус появится в этом проходе и пройдет к утопающей в цветах беседке. Там он повернется и будет ждать невесту. Фионе не верилось, что этот день настал и ее непредсказуемый, непоседливый Шейми покончил со странствиями. Он нашел в Лондоне работу и жену и теперь готов остепениться. Шейми так долго переживал разрыв с Уиллой Олден. Заменить Уиллу не мог никто.

Но потом он встретил Дженни Уилкотт, совершенно не похожую на Уиллу. Возможно, только такая женщина и могла разбить чары Уиллы. Дженни была светловолосой, розовощекой, мягкой и женственной. У нее была прекрасная, по-женски округлая фигура и спокойная решимость характера. И при всей своей мягкости и податливости Дженни каким-то образом сумела укротить Шейми. Как – одному Богу известно. Женщинам всегда приходится укрощать своих мужчин, с улыбкой подумала Фиона. Через восемь месяцев на свет появится свидетельство этого укрощения. Фиона не считала, что Шейми женится на Дженни по долгу порядочного мужчины. Он хотел на ней жениться. Очень хотел. Фиона часто слышала от него об этом.

Настолько часто, что, по правде говоря, поведение брата ее настораживало. Настораживала столь внезапная перемена в характере Шейми. Неужели он действительно изменился? Неужели преодолел свою привязанность к Уилле?

Несколько дней назад Фиона поделилась своими сомнениями с Джо. Выслушав ее, он сокрушенно поднял руки:

– Годами я от тебя слышал, как сильно тебе хочется, чтобы Шейми встретил хорошую женщину и перестал мотаться по свету. Наконец твое желание исполнилось. Он встретил отличную женщину. А ты продолжаешь беспокоиться. Фиона, на тебя не угодишь!

Возможно, Джо прав, и на нее действительно не угодить. И тем не менее Фиона не могла заглушить в себе настойчивый тихий голос, который звучал в самой глубине ее души и никогда не ошибался. Этот голос продолжал твердить, что все произошло слишком уж быстро.

Фиона взглянула на часы. Без десяти час. Ей на плечи легла чья-то рука, чьи-то губы коснулись щеки. Это была Мод. Рядом стоял высокий, обаятельный, безупречно одетый Макс фон Брандт. Фиона тоже поцеловала Мод в щеку, поздоровалась с Максом, после чего Мод с Максом пошли искать свободные стулья.

Фиона заметила еще несколько гостей, появившихся позже остальных: Шеклтонов, Джорджа Мэллори с невестой, Рут Тернер, миссис Олден. Она вглядывалась в лица родных и друзей. На свадьбу приехали Питер и Роуз Бристоу, родители Джо, а также его братья и сестры со своими детьми. Приехали Розены и Московицы, Харриет Хэтчер с родителями, дворецкий Фостер, друзья Шейми, с которыми он странствовал, и подруги Дженни в ярких весенних платьях и шляпках.

Легкий ветер коснулся ее щеки, и Фиона подняла глаза к небу, надеясь, что ветер не предвещает дождь. Было самое начало мая, когда английская погода еще слишком переменчива. Но нет, солнце по-прежнему ярко светило, синело небо, а в саду после зимней спячки расцветала новая жизнь. Ее вдруг поразила красота окружающего мира. Фионе захотелось остановить время, чтобы навсегда сохранить этот удивительный весенний день. С пронзительной ясностью она вдруг поняла: вместо чрезмерного беспокойства и вечного поиска проблем ей стоит наслаждаться этой благодатью и благодарить судьбу за то, что такой радостный день она встречает в окружении множества дорогих ей людей. Ведь радостные дни далеко не всегда следуют вереницей.

В прошлом ей уже доводилось терять близких. Однажды она едва не потеряла Джо. Эти потери и приносимое ими ужасное горе породили в ней вечный страх потерять еще кого-то из любимых ею людей. По той же причине у нее часто возникали мрачные мысли, заставляя ее думать о плохом – реальном или воображаемом – и мешая видеть хорошее.

Но сегодня все складывалось на редкость хорошо. Шейми нашел себе удивительную женщину, и если он был чрезмерно взбудоражен женитьбой, то имел на это полное право. Женитьба на такой женщине взбудоражила бы любого мужчину. Фиона ругала себя за глупость. Ну сколько можно волноваться? Она решила раз и навсегда освободиться от этой укоренившейся привычки.

Через несколько минут приглашенный ею струнный квартет заиграл свадебный марш. Все встали. В проходе появился улыбающийся Альби Олден, шафер Шейми. За ним шел Шейми, невероятно обаятельный в серой визитке. Позади него шли две девочки – младшие дочери Эллен, сестры Джо. Одна несла подушечку с кольцами, другая разбрасывала цветы. За ними следовала подружка невесты и, наконец, сама невеста: красивая, улыбающаяся, под руку с отцом.

Преподобный Уилкотт поцеловал дочь и вложил ее руку в руку Шейми. И это мгновение мне хочется остановить, снова подумала Фиона.

– Пусть оно продлится вечно, – прошептала она. – Ну пожалуйста, пусть продлится.

Глава 23

– Меня всегда удивляло, как солнце может светить в такие дни, – с грустью произнес Шейми.

– Тот же вопрос я задавала, когда умерла мама, – сказала Дженни, беря его за руку. – Отец мне говорил: это напоминание о том, что тьма обязательно сменяется светом и что со временем наше горе сменится радостью.

Их разговор происходил в гостиной Олденов перед гробом. Два дня назад адмирал Олден проиграл битву с раком. Шейми с женой пришли отдать последний долг. Затем тело адмирала перевезут в Вестминстерское аббатство, где пройдет траурная церемония, а оттуда – на кладбище для скромных похорон, на которых будут только близкие.

– Он был человеком старого закала. Долг и служение – превыше всего. Один из лучших людей, каких я знал. – Шейми замолчал, справляясь с нахлынувшими чувствами. – Мальчишкой я часто плавал на яхте вместе с его семьей. Адмирал давал мне первые уроки мореплавания. Он видел, что я люблю море и путешествия, и всячески поддерживал меня в этом. Он был мне как отец.

– Хочешь побыть с ним наедине? – спросила Дженни, прильнув в руке мужа.

Шейми лишь кивнул, говорить он не мог.

– Не торопись. – Дженни поцеловала его в щеку. – Я буду с Фионой и Джо.

Шейми достал платок, вытер глаза, затем высморкался. Он понимал: нужно бы пойти вместе с Дженни, но не мог. В нем по-прежнему бурлили горестные чувства, которые он не хотел показывать другим. И тогда он побрел по гостиной, разглядывая книги на полках, картины и семейные реликвии.

Этот дом был хорошо знаком Шейми. Мальчишкой он катался здесь на перилах, бегал за Альби по коридорам, пил горячий шоколад с печеньем на теплой уютной кухне. Но из всех уголков дома самым памятным была гостиная. Не счесть, сколько раз они с Альби сооружали здесь индейское типи из простыней и одеял миссис Олден. Вечерами они усаживались у камина, и адмирал рассказывал им о своих океанских плаваниях и приключениях. Вспомнилась игра в шашки на ковре. Песни, которые они пели, а миссис Олден аккомпанировала им на пианино.

Шейми коснулся желтовато-белой клавиши, вслушался в быстро затихающий звук. Потом взглянул на фотографии, расставленные на пианино. Снимки кораблей, которыми командовал адмирал. Снимки парусных судов, на которых он участвовал в гонках. Здесь же стояли семейные фотографии. Многие из них были сделаны на борту адмиральской яхты «Трейдвинд». Олдены и Шейми – вместе с ними. Один снимок был датирован июлем 1891 года, второй – августом 1892-го, а третий – июнем 1893-го. Все они из его детства, казавшегося бесконечным.

Здесь же стояли в рамках детские и подростковые снимки Альби. Был и тот, где он получал докторскую степень в Кембридже. С ними соседствовали снимки Уиллы: ранние, со смешными косичками и в фартучке. Снимки Уиллы-подростка в брюках, стоящей на вершине валуна или за штурвалом «Трейдвинда». И наконец, Уиллы-девушки – привлекательной девушки в платье цвета слоновой кости и таких же чулках.

Шейми взял эту фотографию и стал всматриваться. Он хорошо помнил и платье, и тот вечер. Им было семнадцать. Олдены устроили званый обед, ради которого Уилла и надела платье. Потом все трое, расстелив на заднем дворе одеяло, лежали и смотрели на небо. Через несколько дней Шейми должен был отправиться в свою первую экспедицию. Пройдут годы, прежде чем он снова увидит Альби и Уиллу. Помнится, Альби ушел в дом – раздобыть еды. Они с Уиллой остались вдвоем. Вот тогда-то Уилла поцеловала его и попросила однажды встретиться с ней под созвездием Ориона.

Помнил Шейми и их новую встречу. Спустя шесть лет они встретились, правда не под звездами, а в пабе «Пикерель» в Кембридже. Уилла подзадоривала его взобраться по стене церкви Святого Ботольфа и утверждала, что он не сможет превзойти ее в скорости. Они заключили пари: если выиграет Шейми, Уилла купит ему новые горные ботинки, а если победит она, он вместе с ней отправится в Африку покорять Килиманджаро. Уилла победила, выиграв не только пари и путешествие. Она завоевала его сердце.

А потом было возвращение из Африки, уже без Уиллы. Он стоял в этой же гостиной и рассказывал ее родителям о случившемся. Шейми думал, они станут винить его, как он винил себя, однако не услышал ни единого упрека. Они догадывались о его чувствах к их дочери и говорили, что глубоко сожалеют о таком окончании путешествия. Решение Уиллы отправиться на Восток вместо возвращения домой очень тяжело подействовало на адмирала и миссис Олден.

– Как ты могла это сделать? – спрашивал Шейми, глядя на фотографию. – Как ты могла столько лет провести вдали от родного дома и ни разу не приехать?

Адмирал любил дочь. Уилла тоже любила отца. Она дорожила его мнением, ища в его глазах одобрение и восхищение каждым своим поступком. Мать и брат неделями слали ей письма, умоляя вернуться в Лондон и повидаться с отцом, пока еще не поздно. Как она могла отмалчиваться? Откуда в ней столько жестокости? Уилла и с ним поступила жестоко, но он всего лишь ее возлюбленный, которому она разбила сердце. А адмирал Олден был ее отцом.

Шейми поставил фотографию на место, зная, что никогда не получит ответа на этот вопрос. Уилла была обязана приехать и проститься с отцом. Сейчас она должна была бы находиться рядом с матерью, помогая переживать боль утраты. Ведь миссис Олден прожила с мужем более сорока лет. И Альби тоже требовалась помощь сестры. Он в одиночку мужественно утешал сокрушенную мать, занимался устройством траурной церемонии, похорон и поминок, попутно справляясь с собственным горем. По всем человеческим законам Уилла должна была бы сейчас находиться рядом с близкими. Но ее не было.

Шейми вернулся к гробу. Он достал из кармана камешек и подсунул под сложенные руки адмирала. Горсть этих камешков он привез с обледенелых берегов моря Уэдделла. Если бы не адмирал, ему бы никогда не видеть тех мест. Шейми тяжело сглотнул, отдал адмиралу прощальный салют и покинул гостиную, перейдя в другую, поменьше.

Дженни сидела на диване и разговаривала с миссис Олден, расположившейся напротив. Шейми устроился рядом с женой. Дженни молча взяла его за руку. Ее прикосновение немного притупило его горе. В мозгу Шейми снова мелькнула мысль, часто посещавшая его в эти недели: как заботливо относится к нему Дженни и как он рад, что женился на ней.

Шейми улыбнулся про себя, вспомнив свои чувства, когда Дженни сообщила ему о беременности. Он не испытал никакой радости. Наоборот, он был шокирован. Перед глазами промелькнула вся его жизнь, что бывает у людей на грани смерти. Но он сразу же понял, как должен поступить. Дженни забеременела от него, а потому он не имеет права уплывать в Антарктику и оставлять ее в Лондоне одну. Каково было бы ей переживать тяготы беременности и своего положения незамужней женщины? Так мог поступить только конченый мерзавец. И Шейми принял единственно правильное решение, достойное порядочного мужчины: он сделал Дженни предложение.

Прося ее выйти за него, Шейми испытывал страх и болезненное чувство раздвоенности. Он понимал: этим предложением он теперь прощается с Уиллой раз и навсегда. Но, к его большому удивлению, согласие Дженни сделало его счастливым. Едва она сказала «да», весь страх пропал, и в последующие дни он испытывал лишь облегчение и удовлетворенность.

Слова произнесены, решение принято. По сути, он принял все решения. Он останется в Лондоне и согласится на предложенную КГО работу, а путешествия оставит другим, тем, кто моложе и неукротимее его. Тем, кому нечего терять, кроме самих себя. Шейми твердил себе, что ошибался, веря, будто Уилла Олден – единственная женщина, которую он может любить. Он был полон решимости отпустить печальную, разрушительную любовь к Уилле и принять любовь, предлагаемую Дженни. Свои воспоминания об Уилле: ее смех, то, как она смотрела на него, когда они поднимались на Мавензи, вкус ее губ… все это он поместил в сейф и запрятал в потаенные глубины, чтобы никогда не открывать снова.

Впервые за многие годы Шейми находился в ладу с собой, испытывая спокойствие, удовлетворенность и легкость. Исчезли тревоги и взбудораженность. Исчезло ощущение незаживающей внутренней раны.

«Да, все эти годы я ошибался», – мысленно говорил себе Шейми, сжимая руку Дженни. Наконец-то он нашел любовь. Он знал, что нашел. Он обрел счастье с женщиной, сидящей рядом. Уилла Олден принадлежала прошлому и останется в прошлом. Его будущее – жизнь с Дженни Уилкотт.

Миссис Олден извинилась и встала, чтобы поздороваться с кем-то из приехавших дальних родственников. Дженни спросила у Шейми, не хочет ли он еще чая.

– Нет, дорогая, спасибо. Я уже выпил три чашки, и выпитый чай просится наружу. Пожалуй, навещу-ка я уборную. Я быстро.

Ему пришлось идти мимо большой гостиной, где лежал адмирал Олден. Проходя, Шейми услышал голоса: мужской и женский. В какой-то момент они зазвучали громко, но тут же стихли. Что бы ни обсуждали эти люди, его, Шейми, их разговор не касался. Он надеялся, что оба сознают, где и при каких обстоятельствах они спорят, а потому быстро замолчат и уйдут.

Но он ошибся. Возвращаясь из уборной, он обнаружил, что голоса продолжают звучать, причем громче. Во всяком случае, мужской. К своему удивлению, Шейми узнал этот голос. То был Альби.

Тревожась за друга, Шейми приоткрыл дверь и просунул голову. Альби расхаживал взад-вперед. Рядом стоял странного вида субъект: высокий, тощий, одетый в широкие болтающиеся брюки, красную хлопчатобумажную куртку и с шарфом на голове. Шейми видел его со спины. Судя по мятой, запыленной одежде, собеседник Альби явился сюда из дальнего путешествия. А где же женщина? Шейми мог поклясться, что второй голос принадлежал женщине.

Разговор продолжался, больше похожий на спор. Говорил один Альби. Чувствовалось, его друг сердит и едва сдерживается.

Почему этот человек вздумал донимать Альби, причем сейчас, в день такой скорби? Тревога Шейми возросла, и он решил вмешаться. В этот момент неизвестный направился к гробу. Шейми заметил, что он прихрамывает.

И вдруг с пронзительной, мучительной ясностью Шейми понял, кто это. Он быстро попятился, рассчитывая выбраться незамеченным, однако спешка его и подвела. Шейми налетел на пьедестал с тяжелой китайской вазой. Ваза качнулся и раньше, чем Шейми успел ее поймать, грохнулась на пол и разбилась. Странный человек обернулся и оказался женщиной. Ее большие зеленые глаза, полные слез, округлились, в них читалось узнавание и душевная боль.

– Здравствуй, Шейми, – произнесла Уилла Олден.

Глава 24

Шейми застыл на месте. Эмоции, охватившие его, были подобны свирепому арктическому ветру. Печаль и гнев за то, как она обошлась с ними и со всеми. Жалость к ней и чувство вины за случившееся с ней. И любовь. Самым сильным из захлестнувших его чувств была любовь.

Он любил ее. До сих пор. Ничуть не меньше, чем в день признания на вершине Килиманджаро. Ничуть не меньше, чем после чтения ее прощальной записки.

– Здравствуй, Уилла, – тихо сказал он, не в силах отвести от нее взгляд.

Ее лицо исказилось гримасой. По щекам текли слезы. Уилла нерешительно шагнула к нему, затем остановилась.

– Блудная дочь вернулась, – нарушив молчание, язвительно произнес Альби.

Уилла поморщилась, как от удара. Казалось, Альби не заботит, что его слова ее ранят. Он не торопился обнять сестру, с которой не виделся столько лет. Наоборот, он старался встать подальше.

Шейми вспомнил их последнюю совместную встречу в «Пикереле». Это было целую вечность назад. Шейми и Альби пили там пиво, когда неожиданно появились Уилла и Джордж. Она была в мужской одежде: твидовых брюках и мешковатом свитере. Свои вьющиеся каштановые волосы она коротко подстригла, что еще сильнее подчеркивало ее тонкую шею и высокие скулы. Глаза у нее тогда были веселыми, дерзкими и полными жизни.

Нынешняя Уилла очень сильно отличалась от девушки из его воспоминаний. Изможденная. Снедаемая беспокойством. С загорелым, обветренным лицом. Волосы не короткие, заплетены в длинную толстую косу. Но и сейчас Уилла оставалась красивой. Ее глаза ничуть не утратили прежней вызывающей проницательности. Заглянув в них, Шейми увидел то же, что видел всегда: такую же беспокойную, ищущую душу, какая жила и внутри его.

Он открыл рот, собираясь сказать ей о своих чувствах, желая сказать что-то, что исправило бы ситуацию и перекинуло мост через возникшую между ними пропасть, но смог лишь произнести:

– Что ж, может, выпьем по чашке чая?

– Нет, не выпьем, – возразил Альби, посмотрев на него с неприязнью. – Здесь не чертов Эпсом, и я не собираюсь распивать чертов чай на чертовой лужайке!

С этими словами Альби ушел, хлопнув дверью и оставив Шейми и Уиллу одних.

Уилла рукавом вытерла со щек слезы.

– Он жутко зол на меня. Назвал меня жестокой, – сдавленно поговорила она. – Я ведь не нарочно опоздала. Я даже не знала, что отец болен. Письма от Альби и матери добрались до меня с большим запозданием. Едва получив их, я сразу же отправилась в дорогу. Это было полтора месяца назад. Я спешила, как только могла. – Она покачала головой. – Альби и слышать не желает. Мама уже простила меня, а он – ни в какую. – Она печально улыбнулась. – Я хотя бы поспела на похороны. Это ведь тоже прощание, правда? Не такое, какого бы мне хотелось, но единственно возможное. – Уилла замолчала, глядя на гроб. – Я и подумать не могла, что он умрет. Только не он. Он был таким сильным, полным жизни.

Она разрыдалась, закрыв лицо руками.

Шейми подошел к ней, желая успокоить. Человек, лежащий в гробу, был ее отцом. Дом, в который она вернулась, был ее родным домой. И тем не менее Уилла казалась здесь совершенно чужой, совершенно одинокой.

– Мне очень жаль, Уилла, – коснувшись ее спины, сказал Шейми. – Мне очень жаль.

Она повернулась к нему, беспомощная, раздавленная.

– Шейми, а мне жаль, что я не смогла проститься по-настоящему, – сквозь всхлипывания призналась она. – Я жалею, что не смогла сказать отцу, как много он для меня значил и как сильно я его люблю. Если бы я добралась сюда неделей раньше!

Горе Уиллы было настолько глубоким и мучительным, что на глаза Шейми тоже навернулись слезы. Не отдавая себе отчета, он крепко обнял Уиллу. Ее горе исторгалось судорожными рыданиями. Шейми чувствовал, как вздымается ее грудь. Ее руки цеплялись за его рубашку. Он держал Уиллу в объятиях, а она продолжала содрогаться от рыданий. Потом слезы иссякли, и она, изможденная, обмякла в его руках. Шейми по-прежнему обнимал ее, захваченный их общим горем и тем, что она рядом. Уилла, которую он и не надеялся увидеть снова, которую любил и иногда ненавидел.

– Шейми, мне его недостает. Мне его очень сильно недостает, – прошептала она, когда к ней вернулась способность говорить.

– Знаю. Мне его тоже недостает.

Оба услышали, как открылась дверь.

– Шейми! – позвал женский голос. – Ты здесь?.. Ой, извините! Я… Шейми?

Это была Дженни.

Черт, как не вовремя! – подумал Шейми и тут же разжал руки, высвободив Уиллу из объятий.

– Мисс Олден? – неуверенно спросила Дженни, взглянув на мужа, а затем на Уиллу.

Шейми оторопел. Ему стало совсем паршиво. Как поведет себя уязвленная Дженни, узнав, что женщина, которую он обнимал, и есть Уилла Олден? Естественно, разозлится. Оставалось надеяться, что сцену она не устроит. Во всяком случае здесь. Ей хватит выдержки, чтобы приберечь все слова в его адрес на потом, когда они поедут домой.

Он откашлялся, ожидая самого худшего.

– Дженни, познакомься. Это сестра Альби и моя давняя приятельница Уилла Олден, – сказал он. – Уилла, хочу тебе представить мою жену Дженни Финнеган.

Произнеся эти слова, Шейми снова замер, ожидая всплеска гневных эмоций и слезы. Но Дженни, вопреки ожиданиям, подошла к Уилле, взяла за руку и сказала:

– Примите мои соболезнования, мисс Олден. Из рассказов мужа я знаю, что покойный адмирал был замечательным человеком. Мне трудно представить глубину вашего горя. Я очень скорблю о вашей потере.

Уилла кивнула и молча снова вытерла лицо рукавом. Дженни открыла сумочку, достала кружевной платок и протянула ей.

– Спасибо, миссис Финнеган. Прошу меня простить. Жаль, что наша встреча происходит не в более радостной обстановке.

– Мне тоже жаль, а вам не за что просить прощения. – Дженни посмотрела на Шейми. – Катафалк уже прибыл. Через десять минут мы отправляемся в аббатство.

– Я схожу за нашими пальто, – вызвался Шейми.

Дженни покачала головой:

– Тебе лучше еще немного побыть с мисс Олден. – Она повернулась к Уилле. – Простите, что вмешиваюсь, но в таком виде вам нельзя ехать. Вы позволите принести вам чашку чая? Может, еще и влажную салфетку?

Уилла с благодарностью кивнула. Дженни поспешно вышла. Шейми смотрел ей вслед, удивляясь ее доброте и сострадательности. Другая наорала бы на него, обрушив поток ругани, но не Дженни. Она всегда видела в людях только хорошее. И сейчас она нашла увиденному самое благородное объяснение: ее муж старался утешить убитую горем приятельницу. Иного объяснения для Дженни просто не существовало. Шейми не впервые был тронут ее верой в него и во многих других людей. И он решил отныне всегда быть достойным ее любви, никогда не делать больно женщине, на которой женился. Недавняя вспышка его чувств принадлежала прошлому, где и должна остаться.

– Она очень красивая и добрая. Тебе повезло, – сказала Уилла, устало опускаясь на мягкий стул.

– Да, повезло, – согласился Шейми.

– Рада за тебя, – не поднимая глаз, произнесла Уилла. – Рада, что ты нашел такую удивительную женщину.

– Ты рада? – переспросил он.

Шейми совсем не хотел этого говорить. Вопрос вылетел сам собой.

Уилла подняла глаза. Лицо у нее было страдальческим. Все обещания, какие Шейми давал себе мгновение назад, затерялись в вихре эмоций.

– Почему? – спросил он. – Почему ты…

Он не договорил. В гостиную вошли люди из похоронной конторы. Извинившись, они стали закрывать гроб. Следом появилась Дженни:

– Ваш чай, мисс Олден. – Она поставила на столик чашку с блюдцем и рядом положила салфетку.

Шейми отвернулся от Уиллы. Дженни сделала вид, что с интересом рассматривает старые морские реликвии. «Что я делаю? – мысленно спрашивал он себя. – Я позволяю чувствам брать верх над моими принципами. Прекрати немедленно. Это полнейшее безумие».

– Спасибо, – услышал он слова Уиллы, обращенные к Дженни. – Наверное, мне нужно не только протереть лицо салфеткой. Прежде чем ехать в аббатство, надо переодеться. Столько времени не снимала эту одежду.

– Путешествие было очень утомительным? – спросила Дженни.

– Да, и вдобавок очень длинным.

– Вы намерены сразу вернуться обратно или какое-то время побудете в Лондоне?

Шейми закрыл глаза, умоляя Уиллу сказать, что завтра же она отправится в обратный путь. Так будет лучше для него и остальных.

– Не знаю. Я даже не думала об этом, – ответила Уилла, и в ее голосе Шейми почувствовал усталость. – Я так спешно отправилась сюда. Думаю, что проведу здесь несколько недель. Может, месяц или два. Надо подзаработать денег на обратный путь. Я почти все истратила.

– Возможно, мы сумеем вам помочь, – сказала Дженни. – С деньгами на обратный путь. Шейми, дорогой, мы ведь сможем?

Шейми с молниеносной быстротой уловил скрытый смысл в словах Дженни. Ох, Дженни! – подумал он. Ты добрая и отзывчивая, но дурой тебя никак не назовешь. А он-то считал, что она видит в людях только хорошее и потому столь благосклонно ведет себя с соперницей. Как же он ошибался! Дженни прекрасно поняла, что́ происходило между ним и Уиллой, однако повела себя тактично и великодушно. Удивительная женщина, достойная восхищения. Шейми вновь пообещал себе никогда и ничем не доставлять ей огорчений.

– Конечно, Дженни, – ответил он.

Он с готовностью оплатит Уилле весь обратный путь. Первым классом, если она пожелает. Он не поскупится, только бы она поскорее уехала и оставила его в покое. Только бы забыть, как он держал ее в объятиях, забыть ее запах и голос. Уилла не должна мешать его нынешней жизни с Дженни и их будущим ребенком.

– Спасибо вам обоим за доброту, но в этом нет необходимости, – ответила Уилла. – Я намерена издать альбом своих фотографий. Королевское географическое общество поможет мне в этом. Целый альбом, посвященный Эвересту. Я привезла все снимки. Вскоре я передам им и все материалы. Надеюсь, сэр Клементс заплатит мне авансом. Я также выступлю в КГО с лекцией об Эвересте. – Она устало улыбнулась. – Разумеется, платной. Я привезла еще и карты. Не рискнула оставлять их в Ронгбуке. За время моего отсутствия их вполне могли бы похитить.

В дверь просунулась голова Альби.

– Катафалк отъезжает, – сообщил он. – Уилла, мама просит тебя поехать с нами.

Он снова исчез.

– Переодевания не получится, – вздохнула Уилла.

Она встала, поочередно посмотрев на Шейми и Дженни. Воцарилось тягостное молчание. Шейми отчаянно захотелось оказаться в аббатстве, где уже не будет никаких разговоров, где Уилла будет сидеть с матерью и братом, а он – далеко от нее, со своей Дженни.

– Еще раз спасибо вам обоим за доброту, – с заметной неловкостью произнесла Уилла. – Вы ведь придете в КГО на мою лекцию? Пообещайте, что придете.

Дженни приветливо ей улыбнулась и сказала, что они непременно постараются быть. Потом ушла за пальто.

Уилла направилась к двери. Шейми последовал за ней. Прежде чем выйти, она обернулась, коснувшись его руки:

– Шейми, погоди. Насчет того, что случилось… я… Прости, я не хотела…

На этот раз Шейми владел собой. Он вежливо улыбнулся:

– Уилла, не надо об этом. Незачем. Еще раз прими мои соболезнования. Я очень сочувствую твоей потере… И своей, – вздохнув, добавил он.

Глава 25

Время близилось к полуночи. Джо Бристоу не покидал здание палаты общин, продолжая работать в своем кабинете, где находился с трех часов дня. Он устал и хотел поскорее вернуться домой, к жене, и лечь спать. Но покинуть кабинет Джо не мог, поскольку напротив него сидел Джордж Бёрджесс, пил его виски и говорил о самолетах.

Бо́льшая часть Лондона уже спала, однако сэру Джорджу было не до сна. Он тоже припозднился сегодня, подбирая цифры и факты к завтрашней речи в палате общин. Речь касалась необходимости передачи воздушного подразделения под эгиду Адмиралтейства как ведомства Королевских военно-морских сил.

Сначала Черчилль со своими лодками, думал Джо. Теперь сэр Джордж со своими аэропланами. Каждый день раздавались все новые призывы к увеличению военных расходов. Обычно их подстегивало какое-нибудь недавнее дерзкое заявление кайзера, очередной военный корабль, спущенный в Германии на воду, или парад кайзеровских войск.

– Старина, вы просто не представляете себе, что́ такое самолет, – говорил Бёрджесс. – Скорость и маневренность не имеют равных. Пилот летит себе в облаках и преспокойно видит все расположение вражеского лагеря: сколько там солдат и пушек. Возможности воздушной разведки просто беспрецедентны, не говоря уже о преимуществах нанесения ударов с воздуха. Джо, я возьму вас с собой в полет. Я целыми днями могу говорить о самолетах, но вы должны собственными глазами увидеть возможности военного аэроплана.

– Ловлю вас на слове, Джордж, – сказал Джо. – Давайте полетаем над Хакни. Я покажу вам, где планирую построить новую школу.

– Внесу вас в свой список, – продолжал Бёрджесс, игнорируя язвительные нотки в тоне Джо. – Во время августовских каникул мы отправимся в Истчерч, в летную школу военно-морского флота. Я прокачу вас на «сопвиче», и полет вас убедит. Пока авиация находится в младенческом состоянии, но время заставляет ее быстро взрослеть. Сейчас мы располагаем лишь сорока аэропланами, пятьюдесятью гидропланами и примерно сотней летчиков. Нам нужно больше машин и умеющих на них летать. Мы и так отстаем. Итальянцы, греки, болгары и даже американцы значительно опередили нас по развитию военного самолетостроения, и…

Слова Бёрджесса были прерваны настойчивым стуком в дверь кабинета Джо.

– Неужели весь город страдает бессонницей? – проворчал Джо. – Войдите!

– Сэр Джордж? Слава Богу, я вас нашел! Здравствуйте, мистер Бристоу.

Перед ними стоял всклокоченный, запыхавшийся Альби Олден. Путь сюда он явно проделал бегом.

– Что еще случилось? – спросил Бёрджесс.

Альби глотал воздух, восстанавливая сбившееся дыхание.

– Кое-что, насторожившее известное вам Бюро, – сказал он, неуверенно поглядывая на Джо.

– Говорите прямо, – нетерпеливо потребовал Бёрджесс. – Джо Бристоу предан своей стране и королю.

– Этим вечером мы почти арестовали двух германских шпионов.

– Почти? Что значит ваше «почти»?

– Присядь, Альби, – предложил Джо, пододвигая ему стакан с виски.

Альби плюхнулся на стул рядом с Бёрджессом, залпом проглотил виски, вытер рот тыльной стороной ладони и продолжил рассказ:

– Четыре дня назад, благодаря нашим расшифровщикам, а также сведениям, полученным от платного осведомителя, мы вышли на след некоего Бауэра. Иоганна Бауэра, работающего на «Фэрфилдсе».

Бёрджесс, который до сих пор слушал рассказ Альби, недоверчиво покачивая головой, выругался. Джо сразу понял почему. «Фэрфилдс» – верфи в Шотландии, на реке Клайд, где строили корабли для военно-морского флота.

– Иоганн Бауэр? – загремел Бёрджесс. – Да от таких имени и фамилии за милю разит Германией! Как от слова sauerkraut[8]. Спрашивается, как человека с такими именем и фамилией взяли на работу в «Фэрфилдс»?

– Он превратился в Джона Баумена, – ответил Альби. – У него были все необходимые документы. Поддельное свидетельство о рождении, выданное одной из эдинбургских больниц. Поддельный школьный аттестат. Характеристика из фирмы, торгующей скобяными товарами. Никто ничего не заподозрил.

– Но его голос, – возразил Бёрджесс. – Акцент сразу бы его выдал.

Альби покачал головой:

– То-то и оно, что у него безупречный шотландский акцент. Точнее… был.

– Что произошло? – спросил Джо, налив Альби вторую порцию виски.

– Как я уже говорил, мы вышли на след Бауэра, но арестовывать его не стали. Решили понаблюдать за ним несколько дней – не наведет ли он нас еще на кого-нибудь. Думаю, он почувствовал, что за ним следят, поскольку вчера вечером покинул Гован и поездом отправился в Лондон. Естественно, за ним следил наш человек из Бюро. Сойдя с поезда, Бауэр поехал в Восточный Лондон, в паб «Нищий слепец».

– Знаю я этот паб, – сказал Джо. – Он находится в Уайтчепеле.

Альби кивнул:

– Там он встретился с другим немецким шпионом – Эрнстом Хоффманом, выдающим себя за Сэма Хатчинса. Они поужинали, затем пошли в меблированные комнаты «Даффинс». Наш человек не упускал их из виду. Эта парочка поднялась в комнату, которую снимает некто Питер Стайлс. Наш человек – его фамилия Хаммонд – решил, что пора действовать. Он обратился в полицию и вместе с пятью полицейскими вернулся в заведение. Хаммонд постучался в дверь комнаты, где находились Бауэр и Хоффман. Услышав вопрос: «Кто там?» – ответил, что полиция. Тот же голос ответил: «Сейчас открою, только брюки надену».

Альби глотнул виски и продолжил:

– Вслед за этим прогремели два выстрела. Полицейские взломали дверь, но было слишком поздно. Ворвавшись в комнату, они увидели валявшихся на полу Бауэра и Хоффмана. Оба были мертвы. Мансардное окно – нараспашку. Наверняка Стайлс их застрелил, после чего выбрался из окна на крышу и сбежал. Хаммонд сразу же кинулся к камину, где горели бумаги. Возможно, Стайлс подозревал, что его могут арестовать, и поспешил избавиться от улик. Несколько бумаг Хаммонду удалось вытащить из огня.

– Что за бумаги? – мрачно спросил Бёрджесс.

– Чертежи.

– Надеюсь, не чертежи «Вэлианта»?

– Боюсь, что они, – ответил Альби.

Бёрджесс схватил недопитый стакан с виски. На мгновение Джо показалось, что сэр Джордж швырнет стакан на пол или в стену, но второй лорд Адмиралтейства совладал с собой.

– Что такое «Вэлиант»? – осторожно спросил Джо.

– Наша величайшая надежда. Новый, необычайно усовершенствованный тип военного корабля.

– Один из дредноутов? – уточнил Джо.

– Супердредноут. Их строится всего четыре. Они должны превзойти все, чем располагают немцы.

– Нужно отметить и положительные моменты случившегося, – сказал Альби.

– Я и не знал, что в этой истории есть положительные моменты, – язвительно бросил ему Бёрджесс.

– Есть. Двое шпионов мертвы. Их планы передать чертежи в Берлин провалились.

– На сей раз нам просто повезло. Чертовски повезло! – остудил его Бёрджесс. – В следующий раз такого везения может не быть. – Бёрджесс встал и начал мерить шагами кабинет Джо. – Нужно разыскать этого Стайлса. Он и есть главный шпион. Знаю. Нутром чую.

– Мы работаем над этим, сэр. Мы перешерстили всю его комнату, расспросили хозяйку «Даффинс» и каждого ее жильца. Нужно было составить представление о Стайлсе, его привычках, перемещениях. Словом, обо всем, что с ним связано.

– Умница, – мрачно усмехнулся Бёрджесс.

– Вы в состоянии его поймать? – спросил Джо, встревоженный мыслью, что в Восточном Лондоне орудует столь опасный человек.

Бёрджесс ответил не сразу. Снаружи донесся громкий, торжественный звон Биг-Бена, отбивавшего полночь. И только когда затих звук последнего удара, он заговорил. Голос его звучал жестко.

– Мы будем ходить за ним по следу, осторожно и терпеливо. Мы будем выдавливать его из страны, и когда он попытается сбежать в Берлин… хлоп! Мы выстрелим ему в спину. Прямо в его предательское сердце.

Глава 26

Шейми Финнеган изумленно разглядывал переднюю дома восемнадцать на Бедфорд-сквер – внушительного особняка в георгианском стиле.

– Сюда пускают только экзотических и экстравагантных личностей? – спросил он, поворачиваясь к Альби и кивком указывая на только что промелькнувшего мимо них молодого человека с подведенными глазами и в шелковых одеждах, источавших крепкий аромат духов.

– Нет, иначе нас бы здесь не было, – ответил Альби. – Нужно просто знать хозяйку дома – леди Люсинду Аллингтон.

– Но откуда ты, близорукий книжный червь, свел знакомство с такими людьми? – удивился Шейми, растерянно улыбаясь девушке с короткой стрижкой и ярко накрашенными губами.

Девица затянулась сигаретой в мундштуке, выпустила в Шейми колечки дыма и захихикала.

– В Кембридже я учился с братом Лулу Чарльзом. Несколько лет назад бедняга умер от брюшного тифа. Для семьи это был чудовищный удар. Я и по сей день остаюсь в приятельских отношениях с его сестрой. Пойдем разыщем ее, и я вас познакомлю.

Оставив плащи на вешалке, Шейми и Альби отправились искать хозяйку. Их путь пролегал по просторным комнатам с высокими потолками, где стены каждой были выкрашены вызывающе-яркими цветами: переливчато-синим, темно-красным и зеленовато-желтым. В них толпились столь же яркие личности обоего пола, занятые разговорами, выпивкой или танцами под граммофон. Альби называл имена художников, музыкантов и актеров, говоря Шейми, что стыдно не знать такие имена. Лулу они нашли в столовой, где знаменитый русский танцовщик Нижинский гадал ей по руке. Его голову украшала шелковая чалма, а сам он был одет в отороченную мехом куртку и красные шелковые брюки, заправленные в коричневые замшевые сапоги.

Лулу оказалась худенькой рыжеволосой женщиной с тонкой шеей и светло-карими глазами. У нее было живое, умное лицо и низкий, выразительный голос.

– Альби Олден, – произнесла она, подавая ему левую руку, ибо правая была занята. – Какого черта тебя сюда принесло?!

– Я тоже рад тебя видеть, Лулу, – ответил Альби, наклоняясь и целуя ее в щеку.

– Почему тебя не было на лекции твоей сестры? – спросила Лулу. – Все наши пошли. Вирджиния с Леонардом, Литтон, Каррингтон…

– Все? – переспросил Альби. – Тогда что эти люди делают здесь?

Лулу оглядела столовую.

– Ах эти, – произнесла она, сделав упор на последнем слове. – Так они не люди. В большинстве своем актеры. Или танцовщики. Кочуют со сцены на сцену и ищут местечки, где можно выпить шампанского задаром. Но ты-то… почему тебя не было в КГО?

– Кажется, я еще не успел познакомить тебя со своим другом Шеймусом Финнеганом? – дипломатично спросил Альби.

– Финнеган? Путешественник? Польщена знакомством с вами, – сказала Шейми Лулу. – Правда, я думала, что и вы сегодня пойдете на лекцию. Разве вас не интересует Эверест? Думаю, если уж вы побывали на Южном полюсе…

Альби вырвал правую руку Лулу из рук балетного хироманта:

– Скажите, старина, что вам удалось обнаружить? Ага! Вот и ее линия тактичности. Чертовски короткая! Согласны?

Лулу поочередно взглянула на Альби и Шейми:

– Боже мой! Никак я превращаюсь в зануду? Разве Уилла – плохая тема для разговора?

Альби печально улыбнулся:

– Большинство людей давно бы это поняли по моему молчанию и геркулесовым усилиям сменить тему. Да, тема плохая.

– Прости. Я не знала. Заглаживая вину, я сообщу тебе, где припрятала шампанское. – Лулу понизила голос. – В духовке.

Альби поблагодарил ее и двинулся на кухню.

– Я все равно хочу знать причину! – крикнула ему вслед Лулу. – Ты должен мне все рассказать. – Она снова повернулась к обаятельному танцовщику. – А теперь, Вацлав, расскажите, есть ли у меня шанс захомутать этого соблазнительного Тома Лоуренса.

Следом за Альби Шейми тоже отправился на кухню. Там на столе сидела и курила красивая скучающая женщина, а рядом стоял мужчина и читал ей стихи. В другом конце какой-то гибкий молодой человек покачивал тарелкой, держа ее на кончике деревянной ложки. Черенок ложки упирался ему в подбородок. Сам жонглер стоял на одной ноге. Собравшиеся вокруг подбадривали его по-русски.

Шейми был доволен, что они ускользнули от Лулу и ее расспросов насчет Уиллы. В день похорон адмирала Олдена Шейми решил выбросить Уиллу из своей памяти и мыслей и с тех пор старался оставаться верным принятому решению. Альби открыл дверцу духовки, достал бутылку «Болле» и налил два бокала. Шейми подумал, что напрасно он согласился пойти на это сборище. Все произошло как-то спонтанно. Альби заглянул на новую квартиру четы Финнеган. По его признанию, ему было невыносимо находиться в доме матери, где он сходил с ума.

– А где Дженни? – спросил Альби, когда Шейми провел его в гостиную и начал откупоривать бутылку вина.

– Поехала за город. В Котсуолд. Там у нее домик. Достался в наследство от матери. Сказала, что хочет побыть в тишине.

– Ребенок ее утомляет?

– Да.

– Почему ты не поехал с ней?

– Она захотела провести там неделю.

– Ну и что?

– А у меня работа в Королевском географическом обществе.

– Ах да. Я и забыл. Становишься достойным и уважаемым членом общества?

Усмехнувшись, Шейми бросил в него пробкой. Работа действительно не позволяла ему поехать в Бинси. Однако существовала и другая причина, почему он туда не поехал, и раскрывать эту причину Альби он не собирался. Шейми почувствовал, что Дженни хотела поехать туда без него.

– Шейми, дорогой, – сказала она ему пару дней назад. – Надеюсь, ты не станешь возражать, если я не пойду с тобой в КГО на лекцию мисс Олден. Я немного устала и решила на несколько дней съездить в Бинси. В домик моей мамы. Отдохну там немного.

– Ты плохо себя чувствуешь? – всполошился Шейми.

– Нет. Со мной все в порядке. Просто устала. Харриет говорит, что на первых месяцах такое часто бывает.

– Я поеду с тобой, – вызвался Шейми. – Проведем там уик-энд. Я ведь так и не видел этого домика. И потом, тебе нельзя ехать одной.

– Ты так заботишься обо мне, – улыбнулась Дженни, но в ее голосе он уловил оттенок непонятного беспокойства. – Я бы с удовольствием поехала с тобой. Но мне совестно тащить тебя туда, где ты будешь смотреть, как я сплю, и скучать. Там очень красиво, но место весьма скучное. Я не собираюсь там ничем заниматься. Возьму пару книг, и только. Я буду тебе писать оттуда. Да, наверное, позову кровельщика – пусть посмотрит крышу. В прошлый раз я заметила, что кровля кое-где прохудилась.

Шейми не обладал обширными познаниями особенностей поведения беременных женщин, но знал, что они подвержены необъяснимым перепадам настроения, склонны к излишнему беспокойству и слезам. Возможно, Дженни нужно побыть вдали от шумного Лондона и всех лежащих на ней обязанностей: забот об отце, наблюдений за новой учительницей, нанятой ею вместо себя. Отдохнуть от собраний суфражисток. Возможно, Дженни хотела отдохнуть и от него, но не знала, как об этом сказать. На ней лежали заботы об их новом доме, приготовление еды и посещение бесконечных обедов, устраиваемых КГО.

– Конечно, – сказал жене Шейми, не желая углубляться в эту тему. – Делай так, как лучше для тебя, однако не забывай мне писать. Каждый день. Я должен знать, что ты здорова и хорошо себя чувствуешь.

Дженни поцеловала его, пообещала писать и призналась, что будет очень по нему скучать. Сегодня утром Шейми проводил ее на вокзал Паддингтон, усадил в поезд и пообещал встретить, когда в субботу вечером она вернется.

– Раз ты снова холост, давай кутить, – предложил Альби. – Заглянем в паб. Рядом с твоим жилищем наверняка найдется приличное заведение. Потом отправимся на вечеринку. Мои друзья с Бедфорд-сквер устраивают сборище.

– Альб, ты предлагаешь мне кутить? С каких пор ты полюбил кутежи? – спросил Шейми.

– Я их любил всегда, – ответил Альби, глядя на друга поверх очков.

– Серьезно? – засмеялся Шейми. – А с каких пор ты полюбил вечеринки?

– Уже и не помню. Квантовая физика – это одно нескончаемое шумное сборище.

Распив бутылку вина, друзья отправились в паб, где продолжили возлияния, после чего двинулись в сторону Бедфорд-сквер. Альби шутил и смеялся, но Шейми заметил, что выглядит друг совсем неважно. Не удержавшись, Шейми спросил, не заболел ли он.

– Похороны… работа… меня это доконало, – признался Альби. – На Пасху возьму отпуск. Махну в Бат или куда-нибудь еще и отдохну. А пока уповаю на «Тикстон биттер» и заботу старых друзей.

Шейми кивнул, однако слова Альби его не убедили. Конечно, смерть отца и напряженная работа способны измотать кого угодно. Но в глубине души Шейми чувствовал: постоянная нервозность Альби вызвана чем-то еще, о чем тот не желает говорить. Возможно, появлением Уиллы. Альби, с присущим ему тактом, старался не упоминать о сестре. Шейми знал, что Альби и Уилла сейчас живут в родительском доме. Возможно, так и не помирились. Шейми хотел было расспросить друга, но ему самому тоже не хотелось заводить разговор об Уилле, и он решил промолчать.

– Ну что, вернемся к гостям Лулу? – спросил Альби, оглядывая кухню.

– Только после вас, сэр, – церемонно взмахнул рукой Шейми, продолжая удивляться внезапной общительности друга.

Пока они переходили из комнаты в комнату, Шейми познакомился с писательницей Вирджинией Стивен, ее сестрой – художницей Ванессой Белл и мужем Ванессы Клайвом, литературным критиком. Здесь ему встретился поэт-идеалист Руперт Брук. В одной гостиной Шейми, к своему удивлению, увидел Тома Лоуренса, вернувшегося из КГО. Оба были рады встрече. Затем он поговорил с экономистом Джоном Мейнардом Кейнсом.

Знакомя Шейми с гостями, Альби рассказывал ему, что Лулу является средоточием «Блумсберийского кружка» – пестрого и живописного сообщества интеллектуалов и людей искусства.

– Очень прогрессивно мыслящие люди, – сказал Альби. – Не особо связывают себя приличиями, смотрят сквозь пальцы на нормы морали и множество прочих норм.

Шейми было приятно познакомиться с гостями Лулу. Ему понравились их экзотические наряды и такое же экзотические поведение. Но стоило им узнать, кто он такой и чем знаменит, разговор неизменно переходил на Уиллу и лекцию в Королевском географическом обществе. Шейми снова и снова приходилось объяснять: нет, на лекции он не был, но уверен, что выступление мисс Олден прошло блестяще.

Так пролетел час. Шейми решил, что с него достаточно. Надо разыскать Альби. Куда он запропастился? Потом Шейми вспомнил: друг ушел знакомиться с двумя молодыми художниками, приехавшими из Мюнхена. И где теперь его искать? Вечеринка у Лулу становилась все более людной и шумной. Постоянно появлялись новые гости, делая поиски Шейми затруднительными.

В столовой его буквально приперла к каминной доске женщина в длинном шелковом кимоно. Ее шею украшали нитки жемчуга.

– Если не ошибаюсь, вы Шеймус Финнеган? Я узнала вас по фотографиям. Вы сегодня были на лекции в Королевском географическом обществе? Я только что оттуда. Слушала эту потрясающую Уиллу Олден. Представляете? Она составила карты Эвереста. А как замечательно она выступала. Зал был буквально заворожен.

– Боже милостивый! – пробормотал Шейми, торопясь поскорее удалиться от этой болтушки.

Единственным местом, где не толпились гости, была лестница, ведущая из холла наверх. Шейми стал проталкиваться туда и по пути едва не налетел на мраморный бюст Шекспира, увенчанный лавровым венком. Добравшись до лестницы, Шейми поднялся на несколько ступенек и сел. Отличный наблюдательный пункт. Никто тебе не докучает вопросами о лекции. Шейми решил, что посидит здесь, а когда заметит Альби, простится с ним и вернется домой.

Он сидел, допивая шампанское. В этот момент хлопнула входная дверь и вошла новая группа гостей: двое мужчин и несколько женщин. Мужчины в костюмах и распахнутых плащах явно были навеселе. Женщины в длинных облегающих шелковых платьях, с нитками бижутерии на шее, над чем-то смеялись. Одна из женщин была не в платье, а в брюках и длинном шелковом плаще.

Лица женщины Шейми не видел. Наклонив голову, она расстегивала плащ. Однако его сердце все равно забилось.

– Нет, – сказал себе Шейми. – Это не она. Похожа на нее, но не она. Просто совпадение. Большое совпадение, черт бы его побрал! Здесь все одеваются странно.

– Салют нашей героине-победительнице! – вдруг выкрикнул один из мужчин.

Схватив лавровый венок с мраморной головы Шекспира, мужчина увенчал им голову женщины в плаще.

– Прекратите, Литтон, – со смехом ответила женщина, подняв голову. – Вы меня смущаете.

– Твою мать! – выругался Шейми.

Это была Уилла.

Глава 27

Передняя наполнилась восторженными криками и аплодисментами. Уилла Олден робко оглядывалась, смущенная вниманием. Быстро поклонившись, она хотела поскорее пройти в столовую, но какой-то подвыпивший мужчина подхватил ее на руки, поднял и опустил на стол в центре холла. Ее протез громко ударился о стол. Уилла подавила стон от вспыхнувшей боли, пытаясь устоять. Нога посылала ей пульсирующие волны боли. Если она спешно не примет лауданум, дело примет скверный оборот.

Уилла попыталась слезть со стола, однако некая глупая женщина принялась бросать в нее розы, выхваченные из вазы. Остальные гости вытягивали шеи, спешили в холл и присоединялись к чествованию.

– Вручаю вам горную богиню Джомолунгму, – выкрикнул Литтон Стрейчи, приветствуя гостей по восточному обычаю.

Когда-то, еще до путешествия в Африку, Уилла была знакома с Литтоном, талантливым, язвительным писателем, и знала о его склонности все преувеличивать. Тогда его выходки ее забавляли. Сейчас ей отчаянно хотелось, чтобы он закрыл рот.

– Благодарю вас, – смущенно произнесла Уилла, обратившись к тем, кто ей рукоплескал. – Большое вам спасибо. – Затем она повернулась к Литтону и прошипела: – Сними меня со стола!

Литтон подал ей руку. Уилла спрыгнула со стола. Порой такие прыжки бывали рискованными. Меньше всего Уилле сейчас хотелось, чтобы многочисленные гости услышали громкий стук ее протеза. Это было бы уж слишком театрально.

– Уилла Олден, – произнесла Лулу, заключая ее в объятия, – Леонард Вулф сообщил мне, что ты пришла. Он видел тебя в КГО и уговорил заглянуть сюда. И вот ты здесь! А я уже и не надеялась снова тебя увидеть. – Лулу выпустила ее из объятий. – А видок у тебя, прямо скажем, вызывающий.

– Я очень рада тебя видеть, Лу, – сказала Уилла, заставляя себя улыбаться и быть учтивой. – Мы не виделись пропасть времени. А ты все такая же воздушная и еще более похорошевшая. Такое ощущение, что ты питаешься исключительно воздухом.

– Воздухом и шампанским, – подхватил Леонард Вулф.

Он был литературным критиком и женихом Вирджинии Стивен. Умный, начитанный, под стать сестрам Стивен и всем их друзьям. Сегодня он был на ее лекции в КГО. После лекции Уилла познакомилась с ним.

К ним подошел симпатичный светловолосый загорелый мужчина.

– Лулу, я хотел тебя поблагодарить и пожелать спокойной ночи, – сказал он.

Слава Богу! – подумала Уилла. Пока Лулу занята разговором, она сможет найти укромный уголок и принять таблетки. Увы, ее затея не удалась.

– Том, ты никак уже уходишь?! – воскликнула Лулу. – Подожди! Я сейчас тебя познакомлю с мисс Олден. Она, как и ты, любительница путешествий.

Уилла улыбнулась загорелому мужчине. Боль сводила ее с ума. Ее лекция длилась час, затем еще полтора она отвечала на вопросы. Когда ее позвали сюда, она думала, что окажется в узком дружеском кругу, где сможет незаметно принять таблетки, перекусить и погрузиться в мягкое кресло. Она никак не ожидала попасть в шумное и людное сборище. Здесь было слишком много тех, с кем придется здороваться и обмениваться рукопожатиями. Слишком много болтовни, которую она вынуждена поддерживать.

– Для меня большая честь познакомиться с вами, мисс Олден, – сказал Лоуренс. – Я тоже слушал сегодня вашу лекцию. Вы замечательно выступали. Мне бы хотелось забросать вас вопросами, но я не осмелюсь вам докучать. Вы наверняка очень устали. Я сам несколько раз выступал в КГО с лекциями и знаю, насколько это утомительно.

– А о чем вы там рассказывали, мистер Лоуренс? – спросила Уилла, изо всех сил стараясь быть учтивой и не показывать боль.

Не нужна ей ничья жалость.

– Мои лекции были о Каркемише и хеттах, – ответил Лоуренс. – Я бы с удовольствием пригласил вас в пустыню. Там столько неизведанного. Вам бы не пришлось страдать от холода и высотной болезни.

– Пустыня не для нашей девочки, – возразил Стрейчи. – Она предпочитает охотиться за невозможным. Гоняться за недостижимыми целями. Это ведь так безнадежно благородно. Так немыслимо романтично.

– Литтон, ты по-прежнему говоришь об Эвересте? Или о своем недавнем дружке? – иронично спросила Лулу.

Все засмеялись. Лулу пригласила Тома на ланч. Он принял приглашение, а затем пригласил Уиллу на ужин. Литтон отправился на поиски выпивки. Леонард сказал, что Уилла, должно быть, умирает с голода, после чего они с Вирджинией пошли на кухню раздобыть ей еды. Уилла вдруг осталась одна посреди бурлящей и веселящейся толпы.

Слава Богу! – снова подумала она. Боль усилилась настолько, что у нее потемнело в глазах. Уилла достала пузырек с таблетками. Потом нагнулась за полупустой бутылкой шампанского, стоявшей на полу, возле пьедестала с бюстом Шекспира. Будет чем запить. Приличия требовали вернуться к гостям и самой вести себя, как общительная гостья, но Уилла не могла. Сначала нужно обуздать боль. Она решила немного посидеть на лестнице. Всего несколько минут. Чтобы проглотить таблетки и дать отдых ноге.

Стараясь не хромать, Уилла добралась до лестницы и увидела, что ее опередили. На ступеньках сидел мужчина и смотрел на нее. Сердце Уиллы сжалось: она узнала мужчину. Шейми Финнеган. Человек, которого она любила. И продолжала любить.

– Шейми? – произнесла она.

– Поздравляю, Уилла, – сказал он, поднимая бокал. – Слышал, твоя лекция имела потрясающий успех.

– А ты не ходил.

– Нет.

– Почему?

– Занят был.

Уилла вздрогнула, словно от пощечины, но быстро взяла себя в руки. Она не покажет Шейми, что он задел ее чувства. Она и не вправе предъявлять ему претензии. Ведь это она бросила его тогда. Что ему теперь до ее задетых чувств?

– Да, – произнесла она, стараясь говорить спокойным, непринужденным тоном. – Вижу, как ты занят. Лекция и вправду имела успех. Я познакомилась с замечательными людьми. Причем со многими. Знаешь, за час я увидела больше людей, чем в Ронгбуке за месяц. – Уилла помолчала, потом с улыбкой продолжила: – Прошу прощения, мне нужно тебя обойти. В горле пересохло. Хочу взбодриться. – (Шейми сдвинулся, пропуская ее.) – Приятно снова тебя видеть.

– Да. Приятно, – лаконично ответил он.

Уилла, до сих пор опиравшаяся на здоровую ногу, сделала шаг, перенеся тяжесть тела на протез. И вдруг ее бедро пронзила ослепительная боль. Уилла вскрикнула, споткнулась и упала, выронив шампанское и пузырек. Шейми подскочил к ней и поднял на ноги.

– Что случилось? – с беспокойством спросил он.

– Нога, – простонала Уилла, почти ничего не видя от боли. – Где мои чертовы таблетки? – спросила она, оглядываясь по сторонам. – Ты не видел пузырька?

– Вот твой пузырек. Я его поймал.

– Открой. Пожалуйста. Я должна заглушить боль.

– Погоди, Уилла. Так нельзя, – сказал Шейми. – Если нога доставляет тебе столько боли, тебе нужно не стоять на ней, а лечь.

Она позволила Шейми взять ее на руки и отнести наверх. Подойдя к первой же двери, Шейми постучался, затем открыл дверь и внес Уиллу внутрь. Они попали в чью-то спальню. Шейми уложил Уиллу на кровать и зажег лампу. Потом он исчез. Эти секунды показались ей вечностью. Вскоре он вернулся со стаканом воды.

– Держи. – Шейми подал ей стакан, затем открыл пузырек. – Сколько таблеток?

– Четыре.

– Это очень много. Ты уверена, что…

– Давай таблетки и не рассуждай! – крикнула Уилла.

Шейми не спорил. Уилла проглотила таблетки, торопливо запила и откинулась на подушку, отчаянно надеясь, что действие лауданума окажется мгновенным.

Шейми подошел к изножью кровати и стал расшнуровывать ее ботинки. Этого Уилле совсем не хотелось. Ей вообще не хотелось его помощи. Она помнила, как нехотя он разговаривал с ней на лестнице.

– Не трогай ботинки. Со мной все в порядке. Иди, – потребовала она.

– Заткнись, Уилла!

Она чувствовала, как он стаскивает ботинки, потом закатывает одну брючину, расстегивает пряжки и снимает протез. Шейми выругался. Уилла знала почему. Она хорошо представляла, как выглядит ее натруженная культя.

– Ты только посмотри, – сказал Шейми. – Нога в жутком состоянии. Распухла и кровоточит. И ты ходишь на этом? – сердито спросил он, потрясая ее протезом. – Это что? Бычья кость? Полнейшее варварство.

– Подножье Эвереста не может похвастаться обилием ортопедических фабрик, – огрызнулась Уилла.

– Зато в Лондоне их достаточно. Тебе нужно показаться ортопеду и сделать протез точно по ноге. Если ты этого не сделаешь, тебе грозит новая ампутация. Твое тело не может выносить такое издевательство. Да и ничье не может.

Шейми ушел. Стиснув зубы, Уилла смотрела на потолок и ждала, когда таблетки подействуют. Они уступали густой коричневой опиумной пасте, которую она курила на Востоке, но запасы опиума закончились еще несколько недель назад, на подходе к Суэцкому каналу. Уилла была вынуждена довольствоваться тем, что имелось на корабле, а потом – таблетками лауданума от лондонских аптекарей.

Через несколько минут Шейми вернулся, принеся тазик с теплой водой, тряпки, карболку, мазь и бинты.

– Ты прости, что накричала на тебя, – сказала она уже более спокойным голосом, поскольку боль немного отступила.

– Все нормально, – ответил Шейми, поставил тазик на ночной столик и сел на кровать.

– Нет, не нормально. Я… Ой! Черт! Что ты делаешь? – спросила Уилла.

– Промываю воспаленное место.

– Мне больно. Ты можешь дать мне спокойно полежать?

– Не могу. Ты подхватишь инфекцию.

– Не подхвачу. В Ронгбуке проносило.

– Проносило, потому что там дьявольски холодно. Микробы на холоде не выживают. А здесь, если не забыла, Лондон. Здесь теплее. И грязнее… Как ты вообще?

– Как я вообще? – переспросила Уилла, удивляясь странному вопросу.

– В смысле, после похорон. Как твоя мама? Как семья?

Уилла понимала: Шейми затеял разговор, чтобы отвлечь ее от боли, но старается не затрагивать щекотливых тем, связанных с прошлым.

– С мамой мы нашли общий язык, что и следовало ожидать. А вот с Альби – никак. Он едва разговаривает со мной.

– Он отойдет, – сказал Шейми.

А как ты вообще, Шеймус Финнеган? – подумала Уилла, глядя на него самого и знакомое обаятельное лицо. Как ты жил все эти годы? Но Уилла удержалась, вновь почувствовав, что не имеет права на подобные вопросы. Вместо этого она заговорила о похоронах и о тех, кто пришел в аббатство отдать последние почести ее отцу.

– Собственно похороны были тяжелее всего, – призналась Уилла. – Проезжаешь через высокие черные ворота кладбища. Оно какое-то серое и отвратительное. Весь катафалк задрапирован черным. И эти отвратительные черные султаны на лошадях. Когда они везли отцовский гроб к вырытой могиле, я только и думала о тибетской небесной погребальной церемонии и жалела, что отец ее не удостоился.

– Что это за церемония? – спросил Шейми.

Он зубами оторвал кусок бинта и теперь обвязывал вокруг тряпки с нанесенной мазью.

– В Тибете, когда кто-нибудь умирает, семья отдает тело буддистским священникам, а те относят его в священное место. Там они разрезают плоть на мелкие кусочки, а кости дробят. Затем священники скармливают это хищным птицам. Всё: кусочки тела, кости, внутренности. Птицы пожирают телесные останки, а душа, освобожденная из земной тюрьмы, вырывается на свободу.

– Представляю, как тяжело на это смотреть, – сказал Шейми, опуская брючину на увечной ноге Уиллы.

– Поначалу было тяжело, потом уже нет. Сейчас я предпочитаю такие похороны принятым у нас. Мне ненавистно думать, что отец, который так любил море и небо, лежит в холодной, насквозь промокшей земле. – Она замолчала, справляясь с нахлынувшими эмоциями, затем со смехом добавила: – Правда, не представляю, как бы мне удалось убедить мамочку скормить ее мужа стае хищных птиц.

Шейми тоже засмеялся.

– Твой отец был прекрасным человеком, – сказал он. – Он гордился тобой. Твоими достижениями в альпинизме. А как он радовался, что ты поднялась на вершину Кили. Конечно, дальнейшее повергло его в ужас, но даже тогда он гордился твоим восхождением. Я это помню, хорошо помню… – Шейми замолчал, словно пожалев, что эти слова вырвались у него.

Уилла, стараясь не трогать болезненную для нее тему подъема на Килиманджаро, быстро заговорила, торопясь заполнить словами неловкое, тягостное молчание:

– Ты должен рассказать мне о Южном полюсе. Как здорово участвовать в такой экспедиции! Мне даже не представить всего, что ты там делал и что видел. Подумать только: войти в число тех, кто впервые достиг Южного полюса. Восхитительно! Ты столького достиг. Шейми, я не преувеличиваю. Ты ведь получил все. Все, что хотел.

Шейми смотрел на моток бинта, который все еще держал в руке:

– Нет, Уилла. Я получил не все. Я не получил тебя.

Уилла, потрясенная грустью в его голосе, не могла вымолвить ни слова.

– Я пообещал себе больше не видеться с тобой. Никогда не говорить о тебе. И вот ты снова здесь. Мне нужно знать. Все эти долгих восемь лет я хотел знать: как ты могла, Уилла? Как ты могла признаться мне в любви, а затем сбежать от меня?

Уилла чувствовала, что его слова прожигают ее насквозь. Боль Шейми – боль в его голосе и сердце – мучили ее сильнее, чем нога, сильнее, чем падение при спуске с Килиманджаро. Эта боль была сильнее всех болей, перенесенных ею.

– Я была зла, – тихо произнесла Уилла. – Я винила тебя за случившееся, за потерю ноги. Меня сжигала зависть. Ты по прежнему мог покорять вершины. А я уже не могла.

– Ты винила меня? – повысил голос Шейми. – Винила меня. – Он встал; его лицо было перекошено гневом. – А что мне оставалось делать? – закричал он. – Позволить тебе умереть?

Разъярившись, Шейми швырнул бинт, затем столкнул тазик, расплескав по полу окровавленную воду.

– А что оставалось делать мне? – закричала в ответ Уилла. – Вернуться в Англию? Сыграть миленькую свадьбу с тобой? Шить, стряпать, играть в домохозяйку, пока ты покоряешь Южный полюс? Да я бы лучше умерла!

– Нет, – сокрушенно возразил Шейми. – Ничего такого я от тебя не ждал. Но ты хотя бы могла поговорить со мной. Только и всего. Просто поговорить. А ты уехала, вырвав мне сердце.

Уилла поднесла кулаки к глазам. Боль внутри сделалась невыносимой, и она потянулась за протезом и начала надевать его, желая поскорее уйти от Шейми.

– Давай, Уилла, убегай снова. Это у тебя получается лучше всего, – сказал он, следя за ее действиями.

Уилла повернулась к нему. Глаза ее были полны гневных, горестных слез.

– Я поступила гадко. Доволен? – крикнула она. – Сама знаю. Давно. Вот уже восемь лет. Едва забравшись в поезд, уходивший из Найроби, я поняла, что совершила ошибку. Но вернуться я не могла. Было слишком поздно. Я боялась… боялась, что после этого ты не захочешь знаться со мной.

Шейми покачал головой.

– Уилла, – дрогнувшим голосом произнес он, – я же любил тебя, черт побери! И сейчас люблю.

Уилла заплакала:

– И я тебя люблю, Шейми. Я никогда не переставала тебя любить. Я скучала по тебе с тех самых пор, как села в тот поезд.

Шейми подошел к ней, взял в ладони ее заплаканное лицо и поцеловал. Уилла потянула его на кровать. Они сели, глядя друг на друга. Уилла засмеялась, потом снова заплакала. А затем страстно принялась целовать Шейми, запустив пальцы в его волосы. Она снова держала Шейми в объятиях. Он снова был рядом. Уиллу захлестнула радость, какой она не испытывала все эти годы: безумная, опьяняющая и опасная.

– Я люблю тебя, Шеймус Финнеган, – сказала она. – Люблю. Люблю. Люблю.

Шейми отвечал ей такими же страстными поцелуями. Его руки скользнули к ней под блузу. Сладостный шок его прикосновения заставил Уиллу вскрикнуть. Шейми снял с нее блузу, взял в ладони ее маленькие груди и поцеловал. Уилла тщетно пыталась расстегнуть пуговицы его рубашки, пока буквально не вырвала их из петель. Она притянула Шейми к себе, наслаждаясь ощущением его тела – тяжелого, придавившего ее к матрасу и такого теплого.

Она хотела этого. Хотела чувствовать его рядом. Очень хотела. Взяв его за руку, Уилла поцеловала ему ладонь. И вдруг перед ней блеснуло его золотое обручальное кольцо.

– Боже! – сдавленно пробормотала Уилла. – Шейми, погоди… остановись… Я так не могу. Нам нельзя. Это неправильно. Есть не только мы с тобой. Есть еще один человек. Дженни. Твоя жена. Ты не можешь ее предать.

Шейми повернулся на спину. Он смотрел в сумрак чужой, тускло освещенной комнаты.

– Я уже предал ее. Я предал ее в тот день, когда снова увидел тебя в гостиной вашего дома. И я буду предавать ее дальше. Каждый день моей жизни. Сто раз на дню. Предавать желанием быть с тобой.

Уилла уперлась головой в его плечо.

– Что же нам теперь делать? – шепотом спросила она.

– Не знаю, Уилла, – ответил Шейми. – Как бы мне хотелось это знать!

Глава 28

– Дженни, ты не можешь вернуться в Лондон. Я тебя не отпущу. С кем я буду разговаривать? Тут только белки и коровы. За эти три недели я совсем рехнулась. Как же я выдержу еще семь месяцев? – причитала Джози Мидоуз.

Дженни, сидевшая возле уютного камина своего домика в Бинси, подняла голову от вязания и сурово посмотрела на Джози:

– Значит, хочешь вернуться в Лондон? Я слышала, Билли Мэдден очень сокрушается по поводу твоего исчезновения. – (Джози побледнела и замотала головой.) – То-то. Найди себе занятия. Ты умеешь вязать. Знаю, что умеешь. Сама тебя учила. Свяжи что-нибудь для малышки. Ей понадобится теплая одежда. Надеюсь, ты и читать не разучилась. Задай пищу мозгам. Можешь взяться за французский. В Париже очень пригодится. Я найду самоучитель и пришлю тебе. – Джози с несчастным видом кивала, и Дженни смягчила тон: – Ты же знаешь: нужно выдержать несколько месяцев. Потом родится ребенок, я отдам его в приют, а ты отправишься в Париж и начнешь новую жизнь.

Дженни думала, что Джози улыбнется, ведь она старалась, чтобы ее слова звучали ободряюще. Однако Джози даже не улыбнулась.

– Значит, моя малышка отправится в приют? – тихо спросила Джози, которая почему-то была уверена, что у нее родится дочка.

– Да. А куда же еще?

– Не люблю я приюты. Моя ма побывала в приюте. Еще в Дублине. Она такого порассказывала. Волосы дыбом встают. Дженни, я не хочу, чтобы с моей крошкой было так же. Не хочу. Разве мы не можем подыскать ей семью? Такую, где у нее была бы ласковая ма и добрый па? Где о ней будут заботиться и любить?

Дженни отложила вязание и задумалась.

– Можно попытаться, – сказала она. – Пока не знаю, с чего начать. Но я могу поспрашивать у своих подруг. У женщин-врачей, которые наблюдают беременных. Возможно, они знают, где и как наводить справки.

– Ты это сделаешь? – с надеждой спросила Джози. – Нельзя моей малышке попадать в приют. Никак нельзя.

– Я займусь этим, как только вернусь. А ты не беспокойся раньше времени. Его у нас достаточно. Сейчас самое важное, чтобы ты сама была здорова и находилась подальше от Билли Мэддена.

– Ты права. Кругом права. Но лучше бы ты завтра не уезжала, – сказала Джози, голос которой вновь стал капризным.

– Через две недели я приеду снова. Обещаю, – сказала Дженни.

– Через две недели? Я не представляю, как я выдержу одна целых две недели. Не могу я так! – воскликнула Джози и заплакала.

– Джози, успокойся, дорогая.

– «Успокойся, дорогая», – передразнила ее Джози. – Успокоишься тут в задницу! Не ты же здесь торчишь. Тебя бы на мое место. А меня – на твое. Ты такая счастливая. Завтра поедешь в Лондон. Вышла замуж за хорошего человека. Носишь ребенка, которого вы оба хотите. У тебя просто замечательная жизнь и никаких тревог!

Дженни едва не расхохоталась. У нее-то никаких тревог? Знала бы эта капризная девчонка, что ее жизнь состоит из сплошных тревог. Дженни тревожило, что Билли Мэдден может разнюхать, куда скрылась Джози. Ее тревожило, что Шейми узнает истинную причину ее поездки в Бинси. Еще сильнее Дженни волновалась, что он может узнать правду о последствиях ее детской травмы. Едва заколет в боку, где-то заболит или судорогой сведет ногу – и Дженни сразу обуревала пугающая мысль: а вдруг она потеряет ребенка? И наконец, вдруг Шейми бросит ее и уйдет к Уилле Олден? Дженни видела его лицо, когда он обнимал Уиллу. Там, в гостиной, у гроба адмирала Олдена. Ее муж по-прежнему любит эту женщину. Дженни видела это по его глазам, по тому, как он нежно смотрел на Уиллу и как нежно прижимался щекой к ее щеке.

– Джози, у каждого из нас есть свои тревоги, – тихо сказала Дженни.

Джози заплакала еще сильнее:

– Дженни, прости меня, пожалуйста. Какая же я эгоистичная дура! Знамо дело, у тебя тоже есть о чем тревожиться. Тебе рожать, считай, одновременно со мной, а ты еще вдобавок волнуешься за меня и моего ребенка, как за своего. Ты меня простишь?

Джози встала на колени, прильнув к Дженни.

– Не говори глупостей. Ты ничем не провинилась, – сказала Дженни, гладя бывшую ученицу по голове. – Я понимаю, насколько тебе тяжело. Но осталось подождать всего семь месяцев. Не такой уж долгий срок, вот увидишь.

Джози шмыгала носом и кивала. А Дженни, продолжая гладить ее по голове, посмотрела в окно гостиной, за которым сгущались вечерние сумерки.

«И тебе выдержать всего семь месяцев, – сказала она себе. – Это совсем недолго. Не успеешь оглянуться, как они пролетят. Только семь месяцев».

Глава 29

– Никак к нам мистер Стайлс пожаловал? Всегда рад видеть, – сказал Билли Мэдден, отрываясь от газеты.

– Мне надо с вами поговорить. Наедине, – лаконично сообщил Макс.

Билли едва заметно кивнул. Трое мужчин, сидевших за его столом, встали и направились к барной стойке. Макс сел рядом с Билли.

– Видал? – спросил Билли, тыча пальцем в первую полосу газеты. – В Уайтчепеле двое придурков поссорились из-за нескольких фунтов и постреляли друг друга. Одного звали Сэмом Хатчинсом. Не из твоих ли? Не тот ли молодец, что забирал твое добро и переправлял к кораблю в Северном море?

– Да, он, – все так же лаконично ответил Макс. – Второй тоже работал на меня. Они повздорили из-за оплаты за порученную мной работу и своей дуростью спутали мне все карты. Потому я пришел сюда.

Нельзя сказать, чтобы Макс врал. Он просто говорил часть правды. Газеты напечатали свою версию происшествия в «Даффинс». Макс знал, что английское правительство ни в коем случае не позволило бы рассказать правду о случившемся. Газеты послушно опубликовали то, что им велели: двое друзей выпили лишнего и сильно поспорили из-за денег. Один выхватил пистолет и выстрелил в соперника, а когда сообразил, что́ наделал, застрелился сам.

В газетах не было ни единого упоминания о третьем человеке, находившемся в комнате. Это он, догадавшись, что за ними следят, застрелил обоих и бежал через окно. О нем газеты молчали.

Макс помнил эту жуткую сцену. Помнил, как вытащил пистолет. Помнил ужас на лице Бауэра и стоическую покорность судьбе на лице Хоффмана. По крайней мере, смерть обоих наступила мгновенно. Макс был превосходным стрелком и каждому всадил пулю между глаз. Сам он едва успел скрыться от полиции и человека из Бюро секретной службы.

Макс лишился двоих агентов. Цепь, связывавшая его с Берлином, оказалась безнадежно разорвана. И все из-за этого дурня Бауэра. Оставался бы себе в Говане, на верфи. Так нет, запаниковал и помчался в Лондон. Досаде Макса не было предела. Выстроенная им система работала как идеально отрегулированный механизм. От Глэдис сведения поступали к Хоффману. Тот появлялся в лодочной мастерской и после короткого плавания на моторной лодке передавал их на корабль, ожидавший в Северном море. И теперь этот механизм уничтожен. Берлину отчаянно требовались сведения из лондонского Адмиралтейства и с верфи на Клайде. Макс исправно поставлял им эти сведения. Случившееся отбросило его далеко назад.

За пару дней до инцидента Макс получил сообщение от Бауэра. Бауэр извещал, что за ним следят, в чем он абсолютно уверен. По словам агента, у него имелось кое-что для Берлина, представляющее особый интерес, и с этим материалом он приедет в Лондон. Макс приказал ему никуда не ездить, а ждать курьера. Однако Бауэр не послушался, сел в поезд и явился прямо к Хоффману. Безмозглый идиот! Ведь знал же, что Хоффман – ценнейший курьер Макса. Макс успел предупредить Хоффмана и велел, когда Бауэр приедет, вести его в «Даффинс».

Скорее всего, за Бауэром следили и в Лондоне. Его вели до меблирашек, поскольку полицейские постучались в дверь комнаты почти сразу же, как Бауэр и Хоффман туда вошли. Макс едва успел пристрелить обоих, бросить в огонь привезенные Бауэром документы и скрыться. Только чудом его не схватили. В него стреляли, и одна пуля пролетела совсем рядом. Если бы англичане могли, они бы его убили.

– Очередное плавание отменяется, – сказал Мэддену Макс. – Это я и пришел сказать.

– И долгим будет простой?

– Не знаю. Пока не найду нового курьера.

– А почему бы тебе самому не отвозить барахлишко к кораблю? – предложил Билли. – Обычное дело.

– Сейчас это было бы рискованно.

– Ищейки кусают за пятки?

– Да, – ответил Макс. – Кусают.

И снова он частично говорил правду. Но Макс опасался вовсе не лондонских полицейских. Его волновало Бюро секретной службы. Макс был немцем, живущим в Лондоне, и потому находился у них под подозрением. Он не раз замечал за собой слежку, однако знал, что никаких улик против него у англичан нет. Среди документов, поставляемых Глэдис, были и материалы из досье на него. Судя по ним, Бюро не считало его потенциальным шпионом.

Сейчас он, как никогда, должен оставаться вне подозрения, а значит, не делать ничего такого, что могло бы насторожить англичан. Он для них – светский повеса, живущий в «Кобурге», обедающий в самых модных и дорогих лондонских клубах и посещающий дома знати. Если его вдруг заметят в Восточном Лондоне, да еще в задрипанной лодочной мастерской, это сразу покажется подозрительным.

– Что тебе мешает самому появляться в Уайтчепеле? – допытывался Билли, выпуская кольца дыма. – Или в Уоппинге? Ночью – самое милое дело.

– Как я это сделаю? – не выдержал Макс.

Прежде он часто бывал в Уайтчепеле, но после случившегося это стало рискованным. Только еще не хватало, чтобы его увидела и узнала миссис Даффин или кто-нибудь из ее постояльцев.

– Да по туннелям, парень, – сказал Билли, раздавливая окурок сигареты.

– По каким туннелям? – сразу оживился Макс.

– Да по тем, которые тянутся под Восточным Лондоном. Из Уайтчепела в Уоппинг, в Лаймхаус, а под рекой и до самого Саутуарка.

– Я и понятия не имел о существовании туннелей, – признался Макс, подаваясь вперед.

– Не ты один. А туннелей полно. Целый лабиринт. Опасный, если не знаешь пути, и полезный, если знаешь. Удобно для переправки барахлишка. Никакие ищейки не сунутся.

– Билли, откуда можно в них попасть?

– Да отовсюду. Один вход есть в подвале церкви Святого Николаса. Оттуда туннель ведет прямиком к моей мастерской. Принеси товар туда, а я пришлю своего парня. Харрисом звать. Возьмет твое добро и переправит в Северное море. Один из моих ребят часто прятал в этом подвале разные штучки, а другой приходил по туннелям и забирал. Проще простого.

– А преподобный Уилкотт не будет возражать?

– Так ты его знаешь? Этот старый дурень души спасает. У него двери церкви всегда открыты на случай, если какой-нибудь заблудшей душе понадобится спасение. Зайдешь внутрь и преспокойно спустишься в подвал.

– Разве он не заметит, как туда что-то приносят и уносят?

– Он и не догадывается. Не знает, что там есть дверь и куда она ведет. Вряд ли он вообще туда спускается. Да и с какой стати? Паршивое местечко. Темно, сыро. Крысы шныряют. Старые скамьи догнивают. И поломанная статуя Святого Николаса. Несколько лет назад кучка придурков ее уронила, когда спереть пыталась. Теперь куски валяются в подвале. Голова этого святого – удобный тайник. Прячь в нее оружие, камешки и другой некрупный товар. А можешь плюнуть на Уоппинг. По туннелям и в Уайтчепел добраться можно. В «Нищий слепец». Оттуда – прямо в мастерскую. Путь подольше будет, но мои ребята часто ходили. Хочешь попробовать?

Макс задумался над словами Билли. Предложение показалось ему стоящим. Ему понравилась идея переправлять документы под землей, не опасаясь слежки. Вот только как организовать новый маршрут? Этого Макс не знал. Во всяком случае, пока не знал.

– Мысль хорошая. Но сам ходить по туннелям я не могу. Мне все равно нужен новый курьер.

К Билли подошел коренастый, похожий на бочонок лысый человек с кустистыми бровями.

– Есть что? – спросил Билли, взглянув на него.

– Нет, хозяин. Нигде не видели. Как сквозь землю провалилась.

Билли хватил кулаком по столу.

– Дырка долбаная! – выкрикнул он.

– Сердечные дела? – осторожно спросил Макс.

– Есть тут одна шлюха, с которой я кувыркаюсь. Актриска из мюзик-холла. Блондиночка. Звать Джози Мидоуз. Поди, видел ее здесь?

Макс кивнул. Он помнил молоденькую блондинку, сидевшую у окна. Помнил и синяки на ее лице.

– Кажется, один раз видел.

– Сбежала она.

– В Лондоне полным-полно актрис. Разве трудно найти другую?

– Эта прихватила кое-что из принадлежащего мне, – ответил Билли.

Макс чувствовал, что Мэдден чего-то недоговаривает, но не хотел расспрашивать о подробностях.

– Знаешь, я думаю, она может попасться тебе на глаза, – вдруг сказал Билли. – Может, увидишь, как она где-то ошивается.

– И такое может быть, – неуверенно ответил Макс.

– Рук тебе марать не придется, если тебя это волнует. Я всего лишь прошу: дай мне знать, если что услышишь или увидишь. В долгу не останусь.

Билли улыбнулся своей жуткой, черной улыбкой. Глядя на нее и на жестокие, бездушные глаза, Макс подумал, что этой Джози Мидоуз лучше всего убраться из Лондона подальше. Максу встречались типы, подобные Билли, которым доставляло наслаждение истязать и убивать. Если Билли найдет несчастную девицу, та горько пожалеет, что родилась на свет.

Ладно, это не его забота. Сейчас главное – восстановить цепь, заменив утраченные звенья, и при этом самому остаться в живых. Макс выложил на стол конверт.

– Держи для меня лодку наготове, – сказал он.

Билли кивнул. Конверт исчез внутри его куртки.

– Загляну, когда смогу, – сказал Макс и встал, снова подумав о «Даффинс», своем спешном бегстве и пуле, прожужжавшей у самой щеки. – И если смогу, – добавил он.

Глава 30

Шейми налил себе виски и торопливо глотнул. Жидкость обожгла ему горло. Глаза заслезились. Он сделал второй глоток.

Взяв стакан, он подошел к окну своего номера в «Кобурге». Стемнело. Зажглись уличные фонари. Он смотрел на улицу, но не видел ту, кого ждал. Шейми отвернулся от окна, поймал свое отражение в зеркале и быстро отвел взгляд.

– Уходи, – произнес он вслух. – Немедленно. Убирайся отсюда, пока не поздно.

Он мог это сделать. Время еще оставалось. Он уйдет. Шейми почти подбежал к двери, взялся за ручку и вдруг услышал, как снаружи в дверь постучали. Шейми застыл на месте, запустив руку в волосы. Стук повторился. Шейми глубоко вдохнул и открыл дверь.

– Я не знала, появишься ли ты, – сказала Уилла.

– Я тоже не знал.

– Можно войти?

– Конечно, – засмеялся Шейми. – Входи.

Взяв ее жакет и шляпу, он положил их на стул, рядом со своей курткой. Под жакетом была надета кремовая блузка. Вместо брюк – длинная темно-синяя юбка. Шейми пошутил насчет ее наряда. Уилла ответила, что ей самой противно, но пришлось одеться так, чтобы не выделяться. Ей не хотелось быть узнанной.

Шейми предложил чай. Она попросила виски. Шейми так нервничал, что, подавая ей стакан, немного пролил Уилле на юбку.

– Шейми, ты не волнуйся, – сказала она. – Мы же можем поговорить, как взрослые люди. Попытаемся во всем разобраться.

Так они решили на вечеринке у Лулу. Оба преодолели желание близости, договорившись встретиться вдали от посторонних глаз. Не сразу, а когда улягутся эмоции, когда можно будет не опасаться призраков прошлого. Они поговорят об Африке и обо всем, что там происходило, а потом каждый пойдет своим путем. Они расстанутся друзьями. Не врагами, не любовниками, а просто друзьями.

– Я тоже себе это говорил, – невесело рассмеявшись, признался Шейми. – По пути сюда. Твердил, что нынче вечером мы поговорим, и только. Но я знал: если я сюда приду, то разговорами не ограничусь. Думаю, ты тоже это знала.

Он снял номер люкс с диванами, креслами и письменным столом. Такой, чтобы большая, зовущая кровать не попадалась на глаза. Шейми надеялся, что это поможет. Не помогло. Шейми отчаянно хотел Уиллу и едва сдерживался, чтобы не разложить ее на полу.

Слушая его слова, она кивала, глядя на него. Глаза Уиллы были искренними и решительными. В них он видел любовь и желание.

– Тогда один раз? – тихо спросила она. – Всего один раз и уже никогда больше.

Говоря, она отставила недопитый виски и принялась расстегивать блузку. Блузка полетела на пол. Оказалось, что Уилла надела ее на голое тело. Потом она сняла ботинки и чулки. За ними настал черед юбки.

Уилла стояла перед Шейми, не стесняясь ни своей наготы, ни шрамов на теле. Словно в трансе, Шейми шагнул к ней. Он знал, что делает недопустимое и ему придется дорого платить за свои грехи. Воспоминания об этой ночи будут терзать его до конца дней.

Но он заплатит эту цену. Он заплатит любую цену, только бы побыть с Уиллой.

Шейми не торопился ее обнимать. Потом. А сейчас ему хотелось ее рассмотреть, узнать каждый дюйм ее тела. Познание он начал медленно, наслаждаясь каждым мгновением.

Он нежно поцеловал Уиллу в губы. Потом в шею. После он покрыл поцелуями ее руку от плеча до ладони, ведя губами по мускулистому предплечью, по ложбинке под локтем, спускаясь все ниже и ощущая губами каждую жилку, пока не добрался до ее сильной, испещренной шрамами ладони.

Его губы снова поднялись к ее шее. Шейми целовал загорелую кожу вокруг грудей, трогая их языком. Он чувствовал, как Уилла выгнула спину, когда он водил языком по ее маленьким твердым соскам и слегка покусывал их.

Потом он повернул ее спиной, поцеловал затылок и повел рукой вдоль позвоночника. Он касался каждого выступающего позвонка, целовал выпирающие кости ее бедер, после чего встал на колени и снова развернул ее лицом к себе.

Шейми обхватил ягодицы Уиллы и прижал ее к себе, поцеловал промежность и потрогал там. Кожа была нежная, очень нежная. И теплая и мокрая. Шейми чувствовал ее пальцы, впившиеся ему в плечи. Уилла вздрогнула и выкрикнула его имя.

Звук собственного имени, сорвавшийся с ее уст, подхлестнул Шейми. Его охватило безумное желание. Захотелось слиться с ней, овладеть ее телом и душой. Захотелось снова услышать, как она произносит его имя. Его имя. Он так давно этого хотел.

Шейми подхватил Уиллу на руки и понес в спальню. Сбросить с себя одежду было делом нескольких секунд. Он лег на нее. Уилла притянула его лицо и поцеловала, а потом вдруг столкнула с себя.

– Нет, – хрипло произнесла она, сверкая зелеными глазами. – Сейчас моя очередь.

Она перевернула Шейми на спину, а сама легла на бок. Он обхватил ее бедра, желая оказаться внутри ее, однако Уилла опять сказала ему «нет». Она прижала его запястья к подушке, потом поцеловала, укусив за нижнюю губу. Уилла целовала ему лоб и подбородок, кусала за плечо. Целовала грудь, водя языком по торсу. Кусала за бедро, заставляя вздрагивать, как вздрагивала сама от его покусываний. Она опускалась все ниже, мучая его прикосновениями языка.

– Боже, что ты делаешь, – стонал Шейми.

Потом Уилла снова поцеловала его в губы и помогла войти в нее. Закрыв глаза, она двигалась вместе с ним. Одной рукой Шейми обхватил ее лицо, прильнув лбом к ее лбу.

– Скажи мне, Уилла, – хрипло шептал он. – Скажи.

Она открыла глаза, и Шейми увидел, что они блестят от слез.

– Я люблю тебя, Шейми, – сказала она. – Очень люблю.

Шейми затрясло в оргазме, безудержном, не подчиняющемся его воле. В этом оргазме слилось всё: плотская страсть, любовь, горе и боль. Следом оргазм накрыл и Уиллу. Когда схлынула последняя волна, Шейми крепко прижал Уиллу к себе, поцеловал и откинул с потной щеки прилипшую прядку волос.

На ночном столике стояла ваза с пышными яркими розами. Их сильный, влекущий аромат ощущался по всей спальне. То были не безжизненные, лишенные запаха цветы, выращенные в оранжерее. Эти розы срезали из-за их цвета и аромата. Они выросли где-то за городом, на кустах, образующих живую изгородь, откуда и были привезены в Лондон. Чужеродный элемент в этом номере и в этом сером городе. Таким же чужеродным элементом была Уилла. Взяв розу, Шейми заложил цветок ей за ухо.

– Дикая роза для моей дикой розы, – прошептал он, отводя с лица еще одну прядь. – Уилла, зачем ты вернулась в мою жизнь? Ты ее разрушила. Разрушила меня. Ты – самое лучшее в моей жизни и одновременно самое худшее.

– Я себе твердила: «Только один раз». И тебе говорила то же. Но я так не могу, Шейми. Не могу завтра утром уйти отсюда, зная, что это никогда не повторится и у нас уже не будет таких мгновений. Что нам делать? – в отчаянии спросила она, как тогда, в доме Лулу. – Что нам делать, черт побери?!

– Любить друг друга, – ответил Шейми.

– И как долго? – спросила она, не сводя с него глаз.

Шейми обнял ее, притянув к себе.

– Столько, сколько сможем, – прошептал он. – Пока сможем.

Глава 31

Мод торопливо шла по коридору третьего этажа отеля «Кобург», сжимая в руке ключ от роскошного номера люкс Макса. Чтобы заполучить ключ, ей пришлось дать щедрую взятку коридорному. В другой руке она держала изящный чемоданчик, где находились два билета до Бомбея, компас и бинокль. Они с Максом поплывут туда осенью, но сперва она съездит в Пойнт-Рейес навестить Индию. Бомбей был начальным пунктом их путешествия. Оттуда они отправятся на север, в Дарджилинг, а потом на Тибет. К Эвересту.

Подарок ко дню рождения Макса. Идея подарка зародилась у нее уже давно. Завтра ему исполнится тридцать четыре. Мод хотелось, чтобы, вернувшись сегодня, он нашел в номере этот сюрприз. Макс на несколько дней уехал в Шотландию.

– Друзья давно звали поохотиться, – сказал он. – Боюсь, чисто мужская компания. Я буду ужасно по тебе скучать.

Мод с улыбкой подошла к двери номера и вставила ключ в замочную скважину. Воображение живо нарисовало ей изумленное лицо Макса, когда он откроет чемоданчик. Он обожал Эверест и постоянно говорил об этой горе, причем с нескрываемой страстью и тоской. Будь Эверест не горой, а женщиной, Мод испытала бы ревность. Она открыла дверь и быстро вошла. В роскошных, обставленных мягкой мебелью комнатах царили тишина и полумрак. Эхо разносило стук каблуков Мод по мраморному полу прихожей.

Где же оставить подарок? Может, тут, в прихожей? Нет. Чего доброго, Макс еще споткнется о чемоданчик. Или на столе в гостиной? Тоже не годится. Пройдет и не заметит.

Мод решила, что самым подходящим местом будет кровать Макса. Уж там-то подарок обязательно попадется ему на глаза. Она прошла в спальню и положила чемоданчик прямо на подушку. Ей подумалось, что нехорошо оставлять подарок безымянным. Мод решила добавить записку. Она присела за письменный стол, поставила свой большой шелковый ридикюль рядом с бюваром и сняла меховое пальто. Потом выдвинула ящик письменного стола, разыскивая ручку и лист бумаги. Ручку она нашла, а вот бумаги – ни клочка. Мод выдвинула второй ящик, затем третий, но и там не обнаружила бумаги. Раздосадованная, она приподняла кожаный бювар – может, под ним найдутся четвертушки бумаги для заметок. Увы, и там ничего. Поднимая бювар, Мод чуть его наклонила, а когда собралась положить на место, увидела едва заметную щель, вырезанную в днище. Из щели что-то торчало.

Похоже, уголок фотографии. Мод потянула за уголок и увидела фотографию обнаженной женщины.

– Ах ты, Макс, грязный маленький развратник, – вслух произнесла Мод.

Она и не представляла, что он собирает порнографические снимки.

Мод встряхнула бювар, и оттуда показались уголки еще нескольких фотографий. Всего их было пять. Целая коллекция. Мод смотрела на них, ожидая увидеть нечто соблазнительное и эротичное. Но в этих снимках не было ничего привлекательного. Наоборот, они выглядели уродливыми, отталкивающими. Сфотографированная девушка казалась пьяной или одурманенной наркотиками. Руки заложены за голову, ноги широко разведены. А ее лицо…

Ее лицо! Мод едва не вскрикнула. Она узнала это лицо. Девушка была ей знакома.

– Боже мой! Да это же Глэдис. Глэдис Бигелоу.

Глэдис она знала по собраниям суфражисток. Когда-то девушка училась у Дженни Уилкотт, а сейчас работала секретаршей сэра Джорджа Бёрджесса. Как и почему Глэдис оказалась на этих жутких снимках?

Мод вновь порылась в ящиках письменного стола и нашла нож для вскрытия конвертов. Лезвием ножа она расширила щель. Внутри бювара лежало что-то еще. Мод просунула пальцы, ожидая, что вытащит очередной скабрезный снимок, однако вместо фото она достала тонкую пачку сложенных листов копировальной бумаги.

Она взяла первый лист и посмотрела на просвет. Минуту или две она привыкала читать шрифт справа налево. Потом, освоившись, обнаружила, что держит в руках копию письма Джорджа Бёрджесса, адресованного Уинстону Черчиллю и касавшегося приобретения пятидесяти аэропланов «сопвич». Второе письмо Бёрджесс посылал Асквиту. В нем речь шла о дополнительном финансировании чего-то, скрытого под шифром «Комната 40».

Жуткие фотографии Глэдис, копии секретных писем, написанных ее начальником. Мод сложила оба куска этой нехитрой головоломки и поняла: Макс шантажировал Глэдис.

В пачке были и другие письма от Бёрджесса, но Мод не стала их читать. С замиранием сердца она снова полезла в щель бювара, заранее ужасаясь новой находке.

Мод вытащила сложенный лист с копией чертежа. Похоже, это был чертеж подводной лодки. Все пояснительные слова были написаны по-немецки. Следом она нашла еще несколько чертежей и тоже исключительно с немецкими надписями. Адресата, которому они предназначались, Мод знала по газетным статьям. Бисмарк.

Кровь заледенела в жилах Мод, когда она достала последнее, что находилось в тайнике, – белую пригласительную карточку размером пять на семь дюймов. Карточка тоже была ей знакома: приглашение в загородное имение Асквитов, полученное Максом. Такое же приглашение получила и она. Они ездили туда вместе. Это было около двух недель назад.

Мод перевернула карточку и узнала почерк Макса. Записи были сделаны по-немецки. Мод достаточно знала немецкий, чтобы их прочесть. Помимо Аксвита, там были фамилии французских, бельгийских, русских и американских дипломатов, а также название мест, даты и время.

Охваченная ужасом, Мод вспоминала тот вечер в поместье премьер-министра. Они играли в бридж, когда в гостиную вошел секретарь Асквита и сообщил, что ему звонят. Асквит решил принять звонок у себя в кабинете. После его ухода Макс поинтересовался, где находится кабинет.

«Наверху. Прямо над нами. Просто у Генри сегодня дурное настроение. И вдобавок он не любит лестниц», – ответила Марго.

– Он шпион, – прошептала Мод. – Боже мой, он немецкий шпион! Он воспользовался мной и моей дружбой с Марго, чтобы подобраться к Асквиту.

Имена и даты касались встреч премьер-министра с иностранными дипломатами, которые он провел или намеревался провести. Скорее всего, эти встречи проводились тайно, иначе зачем бы Максу их записывать? А не будь они тайными, о них сообщалось бы в газетах. Должно быть, тем же вечером Макс проник в кабинет Асквита, порылся в дневнике и бумагах премьер-министра и выписал секретные сведения.

Но если Макс переправлял Бисмарку секретные английские сведения, зачем посылать кайзеру чертеж немецкой подводной лодки и копии адресованных ему писем?

Ответа на этот вопрос у Мод не было, как не было и времени ломать над ним голову. Дрожащими руками она сложила листы копировальной бумаги, сунув внутрь снимки, и запихнула всю пачку себе в сумочку. Нужно выбираться отсюда, и как можно скорее. Она не знала, когда именно Макс вернется в Лондон. Он мог появиться здесь в любую минуту. Мод решила взять с собой и чемоданчик, чтобы Макс вообще не знал о ее вторжении в его номер. План ее действий был таков: покинуть отель, взять кеб и ехать прямо на Даунинг-стрит, 10. Там она расскажет Асквиту, где побывала, и передаст похищенные бумаги. Он сообразит, что́ надо сделать.

Мод вернула бювар на прежнее место и проверила, задвинуты ли ящики стола. Она встала, надела пальто и уже собиралась взять чемоданчик, когда услышала звук открываемой двери. Мод вскрикнула. Это был Макс.

– Макс, дорогой, как же ты меня напугал! – сказала она, прижимая руку к груди.

Макс улыбался, но глаза оставались холодными.

– Мод, что ты тут делаешь? – спросил он.

Испуганная Мод понимала: ей ни в коем случае нельзя показывать своего страха. Вид у нее сейчас возбужденный. На этом надо и сыграть. Это ее единственный шанс.

– Я изо всех сил старалась устроить тебе сюрприз на день рождения. Хотела оставить записку, но на твоем столе – ни клочка бумаги.

– Ты пыталась устроить мне сюрприз?

– Да. И как вижу, с позором провалилась. Вот. – Она указала на чемоданчик. – Открой его.

Макс смотрел мимо нее и снова улыбался. На этот раз по-настоящему – тепло и приветливо.

– Жду не дождусь, когда загляну внутрь, – сказал Макс. – Но давай отпразднуем по-настоящему. Присядь и подожди… Я схожу за вином.

Он вышел в соседнюю комнату. Мод судорожно выдохнула. Вскоре она услышала звук откупориваемой бутылки. Мод не сомневалась: ей удалось одурачить Макса. Да и как ему не поверить ей? Подарок ждет его на подушке. Через несколько минут Макс откроет чемоданчик и поблагодарит ее. Потом она предложит пойти пообедать. Когда они окажутся в холле отеля, Мод разыграет сцену. Скажет, будто что-то забыла в номере. Попросит Макса сходить. Едва он уйдет, она выбежит на улицу, поймает кеб и помчится к Асквиту.

– Ну вот и вино, – сказал Макс, войдя с двумя бокалами красного вина. – Прошу. – Он протянул Мод бокал. – «Помроль» девяносто четвертого года. Попробовал не далее как вчера. Восхитительное вино.

– С днем рождения, дорогой, – улыбнулась Мод, чокаясь с ним.

Она страстно поцеловала Макса, затем сделала большой глоток. Вино придаст ей храбрости.

– А ты прав, – сказала Мод, облизывая губы. – Вино и впрямь восхитительное.

– Я рад. Допивай. У меня есть еще.

Мод сделала еще глоток, затем сказала:

– Открой же мой подарок.

– Ты – вот кто мне по-настоящему нужен. Ты – лучший подарок.

– Я у тебя уже есть, – сказала Мод, засмеялась и снова отпила из бокала.

Нужно успокоить нервы. Он не должен видеть ее дрожащие руки.

– Макс, открой же подарок, – снова попросила Мод, садясь рядом с ним.

– Ну хорошо. Сейчас открою, – ответил Макс и потянулся за чемоданчиком.

Мод смотрела, как он открывает замки. У нее закружилась голова. Сначала слегка, затем все сильнее. Она вдруг увидела на коленях Макса не один, а два чемоданчика. Затем снова один. В ушах появился звон. Мод уставилась в пол, стараясь остановить головокружение. Никак. Голова кружилась еще сильнее. Неужели она опьянела от половины бокала вина?

– Макс, дорогой… Со мной творится что-то странное, – сказала она, отставляя бокал, и посмотрела на него.

Забыв про подарок, Макс внимательно наблюдал за ней.

Мод попыталась встать, однако ноги не держали, и она упала на пол. Она закрыла глаза и стала глубоко дышать. Вновь открыв глаза, Мод увидела склонившегося над ней Макса.

– Мод, мне очень жаль, что так получилось, – тихо произнес он.

– Нет, Макс. – Ей стало трудно говорить. – Это моя… моя вина. Думаю, выпила слишком много. Ты… ты можешь мне помочь? Мне что-то…

– Не сопротивляйся, – сказал он. – Будет легче, если ты это отпустишь.

Отпустить? Что отпустить? У нее в руках ничего нет. Бокал она отставила.

Бокал. Макс что-то туда подсыпал.

Она снова попыталась встать. Руки и ноги были словно из свинца. Комната вращалась, подергиваясь дымкой.

– Макс, пожалуйста… – дрожащим голосом произнесла Мод, протягивая к нему руку.

Макс смотрел на нее, не пытаясь помочь. На лице застыло странное выражение. Мод не сразу поняла. И вдруг ее пронзило: это было выражение горя.

– Отпусти, – прошептал он.

– Боже! – взмолилась Мод. – Кто-нибудь, помогите мне… кто-нибудь, помогите… пожалуйста…

Глава 32

– Прошу прощения, мэм, – произнес мистер Фостер, входя в кабинет Фионы. – Тысяча извинений за это вторжение. Я ведь даже не постучался.

Фиона подняла голову от чертежей ее новой чайной комнаты, которую она собиралась открыть в Сиднее. Ее мысли настолько были заняты отделкой и убранством помещений, что она не слышала, как вошел дворецкий.

– Что случилось на сей раз, мистер Фостер? – спросила Фиона. – Нет, попытаюсь угадать… Кейти возглавила марш к зданию палаты общин. Роуз без спроса взяла ожерелье, куда-то спрятала и не может найти, отчего заливается слезами. Близнецы спрыгнули с крыши.

– Лучше было бы так, как вы говорите, мадам. Конечно, за исключением близнецов, спрыгивающих с крыши. Но боюсь, случилось нечто куда более серьезное.

– Что произошло? – спросила Фиона, мигом ощутив тревогу. – Дети?.. С ними…

– С детьми все в порядке, мадам. К вам пришла доктор Хэтчер. Вид у нее подавленный. Она сейчас в гостиной и хочет вас видеть.

Фиона вскочила со стула. Пробежав мимо Фостера, она помчалась вниз. Она не помнила, чтобы у Харриет Хэтчер когда-либо был подавленный вид. Легкое волнение – большего эта женщина себе не позволяла. Ничто не выбивало Харриет из колеи: ни кровь, которую ей приходилось ежедневно видеть в больнице, ни постоянные угрозы во время маршей суфражисток, ни даже суровое обращение во время ареста. Значит, случилось что-то из ряда вон выходящее, если она находится в подавленном состоянии.

– Харриет! – крикнула Фиона, вбегая в гостиную. – Что с тобой? Что случилось?

Бледная Харриет сидела на диване. Ее трясло. Глаза покраснели от слез. Фиона быстро закрыла дверь, подошла и села рядом.

– Что за беда? – спросила Фиона, беря ее за руку.

– Ох, Фиона! Я принесла на редкость ужасную новость. Мод мертва. Полиция говорит, что это самоубийство.

Ошеломленная Фиона покачала головой. Ей показалось, что она ослышалась.

– Должно быть, ты ошибаешься. Ты понимаешь, что́ ты сейчас сказала? Ты говорила, что Мод… наша Мод… что она…

– Покончила с собой, – сказала Харриет. – Фиона, я понимаю, как чудовищно это звучит. Сама поверить не могу, но это правда.

– Откуда ты узнала?

– От констебля. Он приходил ко мне несколько часов назад. Сообщил, что миссис Радж, экономка Мод, утром нашла ее в постели… мертвой. Полиция допросила миссис Радж, затем справилась об именах и адресах ее родных и друзей. Они намерены допросить всех. Думаю, они явятся и сюда. У Макса они уже побывали. Он в жутком состоянии.

– Представляю, каково ему. Бедняга, – по инерции ответила Фиона, сама шокированная новостью.

– Он себе места не находит. Во всем винит себя.

– Себя? Почему? – удивилась Фиона.

– Они вроде как поссорились, и он ушел.

– Поссорились? Быть этого не может.

– Увы, может. Макс вообще попал в передрягу. Полиция считает, что он последний, кто видел Мод живой. Его уже допрашивали, но инспектор уголовной полиции собирается допросить его снова.

– Мне до сих пор не верится. Кошмарный сон, да и только. Как Мод могла свести счеты с жизнью? Харриет, ну как… как она…

– Чрезмерная доза морфия, – ответила Харриет. – Вколола себе. Полиция нашла у нее на ночном столике два пузырька и шприц. Коронер обнаружил на ее руке следы уколов.

– Я и понятия не имела, что она умеет делать уколы, – сказала Фиона.

Первоначальный шок от новости, сообщенной Харриет, немного рассеялся, и к Фионе вернулась способность логически рассуждать. Она напряженно думала, пытаясь отыскать хоть какой-то смысл в поступке Мод.

– Научиться делать уколы не так-то сложно. Для этого не надо быть врачом. Такое каждому по силам.

– Но я думала, она покончила с наркотиками. В прошлом она посещала опиумные курильни в Лаймхаусе. Но это было давно. Еще я знаю, она курила сигареты с добавкой опиума. Правда, и это пристрастие у нее заметно уменьшилось. Выкурит иногда сигарету-другую, однако походы в Лаймхаус остались в прошлом. Индия за этим следила и невероятно злилась, что Мод туда ходит… И вот на тебе!

Голос Фионы дрогнул. Она закрыла лицо ладонями и заплакала. Сейчас, когда в голове более или менее прояснилось, она вдруг вспомнила: есть еще один человек, которому нужно сообщить о смерти Мод. И этого человека случившее потрясет намного сильнее, чем их с Харриет.

– Фиона, ты что? – спросила Харриет, обняв ее за плечи.

– Харриет, как я скажу ей? Как?

– Кому?

Фиона опустила руки:

– Как я сообщу Индии, что ее сестра мертва?

Глава 33

– Не возражаете, если я закурю? – спросил Макс у сидящего напротив.

– Ничуть, – ответил инспектор уголовной полиции Арнольд Барретт. – Роскошные, смотрю, у вас апартаменты, – добавил он, оглядывая просторную гостиную в номере Макса, изысканную мебель, серебряный чайный поднос на столе и камин с пылающими дровами.

– Да, здесь очень уютно, – согласился Макс, откидываясь на спинку стула.

Барретт появился в номере Макса несколько минут назад. Макс предложил ему чай. Инспектор с благодарностью согласился, после чего они уселись для разговора.

– Мистер фон Брандт, спасибо, что согласились меня принять, – сказал Барретт, доставая блокнот и самопишущую ручку. – Знаю, насколько тяжелым был для вас этот день. Я не отниму у вас больше времени, чем необходимо. – (Макс кивнул.) – Итак, по словам констебля Галлахера, который допрашивал вас утром, вы полагаете, что были последним человеком, видевшим мисс Селвин Джонс живой.

– Да, я так считаю.

– Мне хотелось бы пройтись по событиям, закончившимся смертью мисс Селвин Джонс. Начнем с показаний Уильяма Фрейзера, швейцара вашего отеля. Он видел, как вы помогали мисс Селвин Джонс сесть в кеб. По мнению швейцара, она была пьяна.

– Да. Мод была очень пьяна.

– Альфред Ладд, кучер кеба, заявил, что, пока ехали до дома мисс Селвин Джонс, он несколько раз слышал, как она плакала и повторяла… я цитирую: «Пожалуйста, Макс. Пожалуйста, не делай этого».

– И это тоже верно.

Барретт внимательно посмотрел на Макса:

– Такими подтверждениями вы едва ли себе поможете, мистер фон Брандт.

– Мне уже ничто не поможет, инспектор. Я говорил констеблю Галлахеру и теперь повторю вам: это целиком моя вина.

Барретт помолчал, обдумывая слова Макса, затем продолжил допрос:

– Согласно Ладду, когда кеб подъехал к дому мисс Селвин Джонс, вы расплатились с ним, затем помогли ей выйти из кеба и повели в дом.

– Да.

– Галлахеру вы сказали, что отнесли миссис Селвин Джонс в спальню, уложили на кровать, после чего покинули квартиру, заперев входную дверь.

– Да. Мод дала мне ключ от квартиры. Утром я передал его мистеру Галлахеру.

– На ночном столике у кровати покойной была найдена записка. Судя по всему, записку писала она. Там она признаётся, что выбита из колеи разрывом отношений с Максом. Должно быть, речь о вас. – (Макс кивнул и глубоко затянулся сигаретой.) – Прочесть эту записку было нелегко. Она скорее накорябана, чем написана. Но это вполне объяснимо, ибо свидетели утверждают, что мисс Селвин Джонс была пьяна. Однако мы смогли прочесть записку. Там такие слова: она сожалеет о том, что намеревается сделать, но она не может жить без вас.

Макс потер себе лоб. Другая рука, с дымящейся сигаретой, слегка дрожала.

– Мисс Селвин Джонс нашли ничком лежащей на постели, с повязкой на руке. Рядом валялся шприц и два пустых пузырька из-под морфия, – сказал Барретт, пристально глядя на Макса.

– Это моя вина, – сдавленно произнес Макс. – Если бы не я, она была бы жива.

– Так что произошло вчера между вами, мистер фон Брандт? – спросил Барретт, буравя его глазами. – Почему мисс Селвин Джонс покидала ваш номер настолько пьяной, что едва держалась на ногах? Почему она покончила с собой?

Макс опустил руку, торопливо проведя по глазам:

– Мы поссорились. Вчера она приехала ко мне с подарком ко дню рождения. Она подарила мне путешествие в Индию вместе с ней.

– Замечательный подарок, – сказал Барретт.

– Да. Прекрасный. Но это было уже слишком.

– Вы о подарке?

– Нет, о ее ожиданиях.

– Я что-то не понимаю.

– Отношения между нами… наш роман… я всегда считал, что он долго не продлится. Вспышка страсти между двумя взрослыми свободными людьми. Я думал, Мод это тоже понимает, но ошибся. Она хотела от меня большего, чем я мог ей дать.

– Почему? – спросил Барретт.

– Потому что я не настолько свободен. У меня есть обязательства перед семьей. Мод была старше меня и успела побывать замужем…

– Словом, не та девушка, которую можно познакомить с мамой, – заключил Барретт.

– Да, совсем не та. Видите ли, недавно я и так поссорился с дядей. Он сейчас руководит компанией, созданной моим дедом. Я поехал в Лондон остыть и развеяться. Но я знаю: рано или поздно мне нужно вернуться домой, занять свое место в семейных делах и жениться на подобающей девушке из хорошей семьи, способной родить мне много детей. Мать уже неоднократно подбирала мне невест, – горестно улыбнулся Макс. – Мод это знала. Я никогда ей не лгал и с самого начала был честен с ней. Она утверждала, что ее это не волнует. Какое-то время так оно и было. Мы замечательно проводили время. Однако с недавних пор она утратила здравый смысл.

– Это как? – спросил Барретт.

– Она вдруг начала на меня давить. Захотела, чтобы я не возвращался в Германию, а остался в Лондоне. Чтобы женился на ней. Говорила, что мне незачем возвращаться и впрягаться в дела семейной фирмы. У нее достаточно денег, которых нам вдвоем хватит на роскошную жизнь. Подарок оказался последней каплей.

– Почему?

– Она предложила, чтобы поездка в Индию стала нашим свадебным путешествием. Я отказался принимать ее подарок и сказал, что между нами все кончено. Мои слова ее очень расстроили. Она кричала на меня и даже орала. Потом стала пить.

– Странный вы человек, мистер фон Брандт. Иные мужчины без колебаний женились бы на столь богатой женщине. На женщине, устраивавшей их и в жизни, и в постели.

– Вы совершенно правы, инспектор. Иные мужчины женились бы на ней без колебаний. Такой тип мужчин называют жиголо, – холодно сказал Макс.

– Будет вам, мистер фон Брандт, – замахал рукой Барретт. – Я не хотел вас обидеть. Расскажите о том, что было дальше.

– Мод сильно напилась. Мне стало невыносимо слушать ее упреки, и я подумал, что разумнее всего отвезти ее домой. – Макс сделал паузу. – Она заявила, что я пожалею. Как видите, она оказалась права. Я сожалею, очень сожалею. Мне нельзя было заявлять о разрыве с ней. Знай я, насколько хрупка ее психика, ни за что бы этого не сделал.

– Как по-вашему, где она могла достать морфий столь сильной концентрации? Намного сильнее той, что продается в аптеках.

– Я знаю, что она частенько прибегала к морфию. Но понятия не имею, где она его добывала. – Помедлив, Макс произнес: – Инспектор Барретт…

– Да?

– Иногда Мод курила сигареты с добавкой опиума. Однажды она рассказала, где их достает. В Лондоне есть некое место под названием Лаймхаус. Это вам поможет?

– Мистер фон Брандт, – засмеялся Барретт, – в Лаймхаусе предостаточно мест, где мисс Селвин Джонс могла покупать такие сигареты. Да и морфий тоже. – Он завинтил колпачок ручки и закрыл блокнот. – Спасибо, что уделили мне время, мистер фон Брандт. Больше мы вас не побеспокоим.

Барретт встал. Макс тоже встал. Он проводил инспектора до двери.

– Вот если бы вы женились на мисс Селвин Джонс и она, будучи очень богатой женщиной, вдруг покончила бы с собой, мы бы задали вам еще много вопросов, – сказал Барретт, останавливаясь возле двери. – А в данной ситуации у вас не было никаких корыстных мотивов. Смерть мисс Селвин Джонс – банальное самоубийство. Газетчики будут разочарованы. Им всегда подавай сенсационную историю со всякими гнусностями и загадочной чепухой, которой полны романы. Но порой смерть весьма проста и печальна. Такая, какая есть. Примите мои соболезнования, мистер фон Брандт. Всего вам доброго.

– Благодарю вас, инспектор. И вам всего доброго.

Макс уже собирался закрыть дверь, когда Барретт вдруг обернулся:

– Вы позволите дать сам совет?

– Конечно.

– Не корите себя так жестоко. Если бы разбитое сердце считалось преступлением, лондонские тюрьмы были бы переполнены.

Макс печально улыбнулся. Инспектор Барретт откланялся и ушел. Макс закрыл дверь, налил себе бокал вина и тяжело опустился на стул. Сгущались сумерки, но зажигать свет он не стал. Он сидел и смотрел на догорающий камин. По его щеке скатилась слеза, затем вторая.

Он вовсе не разыгрывал спектакль перед инспектором уголовной полиции. Его печаль была настоящей, как и чувства к Мод. Он наслаждался ее обществом. Ему нравилось ее чувство юмора. А как бесподобна она была в постели. Макс скорбел по ней. Она не заслуживала такого конца. Макса снедало раскаяние.

Но у него не было выбора. Ее присутствие он почувствовал сразу, как только открыл дверь. Нос уловил аромат ее духов. Макс молил Бога, чтобы она просто пришла, стосковавшись по нему, и теперь ждет его в постели. Однако его сердце сжалось от печали и гнева, когда, бесшумно подойдя к двери спальни, он увидел на столе фотографии и документы. Потом он увидел, как Мод запихивает их в сумку. Макс сразу понял: отсюда она поспешит прямиком в полицию. Или к знакомым политикам вроде Джо Бристоу, а то и к самому Асквиту. И его тщательно построенный карточный домик рухнет.

Макс знал, как ему поступить, и действовал без колебаний. На этот случай у него имелся небольшой запас сильнодействующих средств. Он подмешал наркотик в вино, потом отвез одурманенную Мод к ней домой, где сделал несколько уколов, вогнав ей в вены содержимое двух пузырьков морфия. Макс не думал, что все это будет сопровождаться такой мучительной душевной болью.

Он сидел не шевелясь, глядя на угли в камине. Возле двери номера что-то тихо прошелестело. Макс поднял голову и посмотрел на дверь. Под нее подсунули конверт.

– Дальнейшие приказы, – сказал он себе, гадая, будут они на немецком или на английском.

Как всегда, на конверте не окажется ни обратного адреса, ни марки.

На мгновение Макса охватила безудержная ярость. Трясясь от гнева, он встал, схватил со стола вазу и швырнул об стенку. Ваза разлетелась на мелкие кусочки. Осколки дождем брызнули во все стороны.

Для тех, кто отдавал ему приказы, Мод ничего не значила. Она была расходным материалом. Бауэр и Хоффман – тоже. Он и сам был расходным материалом. Макс это знал. Для них никто не имел ценности.

– Подумаешь, одна жизнь, – говорили эти люди. – Что она значит по сравнению с миллионами жизней?

Однако для него эта жизнь значила, притом много. Он почти полюбил эту женщину. Макс подавил вспышку гнева. Да, он сблизился с Мод, позволил себе испытывать к ней чувства. Какая дурацкая ошибка! И повторять эту ошибку ни в коем случае нельзя. Если бы он держал Мод на расстоянии, она бы не пришла к нему в номер и не нашла то, что совсем не предназначалось для ее глаз.

Носком ботинка Макс сдвинул крупные осколки в кучку, затем позвонил администратору и попросил прислать горничную для уборки оставшихся. Потом подошел к двери, поднял конверт, вскрыл и стал читать послание. Пора вновь браться за работу.

Мод мертва. На сердце было тяжело от горя. Макс знал: это не главное. Главное – она не успела сообщить о своей находке. Ни один из его агентов не был разоблачен.

«Любовь – опасная штука, – мысленно сказал себе Макс. – Слишком опасная. Однажды ты уже проходил этот урок, но предпочел его забыть».

Макс подошел к камину, бросил в огонь письмо и конверт, пообещав больше не забывать уроков.

Глава 34

Шейми посмотрел в окно спальни отеля. Солнце переместилось на западную часть неба. Он прикинул время: часов пять вечера. Косой неяркий свет заливал их постель и фигуру обнаженной Уиллы, дремавшей рядом. Шейми хорошо знал этот свет: печальный, серый свет супружеской неверности. Женатым людям, по крайней мере счастливым, он был неведом. Они занимались любовью в темноте или при ярком утреннем свете.

Шейми притянул Уиллу к себе и поцеловал в макушку. Она что-то сонно пробормотала.

– Любовь моя, мне скоро нужно уходить, – сказал он.

– Уже? – спросила проснувшаяся Уилла.

Он кивнул. Этим вечером Королевское географическое общество устраивало обед для благотворителей, где ожидалось его присутствие вместе с Дженни. Ей Шейми сказал, что ему весь день придется общаться с теми, кто, возможно, готов сделать пожертвование, а потому с ней он встретится уже в стенах КГО. Шейми хотелось появиться там раньше Дженни, чтобы не дать ей ни малейшего повода заподозрить его во вранье. Они с Уиллой постоянно тревожились, что Дженни узнает. Или Альби.

– Пока я не ушел, покажи мне свои фотографии, – попросил он Уиллу.

– Ах да. Фотографии. Забыла о них. С тобой я забываю обо всем.

То же происходило и с Шейми. Он поражался собственной забывчивости, которая распространялась и на крайне серьезные вещи, забывать о которых он был не вправе. Например, о том, что он женат, что жена любит его и носит их ребенка.

Долго это не продлится, думал Шейми, глядя, как Уилла встает и надевает блузку. Он знал: когда-нибудь их встречи закончатся. Они оба знали. Но пока Шейми гнал от себя мысли о неизбежной разлуке.

Порывшись в объемистой сумке, Уилла вытащила пачку фотографий. На всех был запечатлен Эверест. Поскольку Шейми не был на ее лекции в КГО, этих снимков он не видел. Но ему очень хотелось их увидеть. Хотелось оценить ее мастерство фотографа, увидеть Эверест и Ронгбук, в котором она жила. Шейми попросил ее захватить снимки.

– Все это войдет в мою книгу, – сказала Уилла, выкладывая снимки ему на колени. – Пояснительный текст готов. КГО уже назначило редактора. Месяца через три можно будет отдавать в печать.

– Замечательно, Уилла! Поздравляю! Уверен: твой альбом ждет сногсшибательный успех… Так. Посмотрим.

Шейми потянулся за первым снимком и тут же замолчал, завороженный мастерски сделанной фотографией и невыразимым величием Эвереста.

– Северный склон, – пояснила Уилла. – Снимала с вершины ледника. Я провела там две недели. Все охотилась за удачным моментом. И как назло, вершина постоянно была скрыта облаками. А утром последнего дня делаю себе чай и вижу: облака вдруг рассеялись. Чувствую, что ненадолго. Еще полминуты – и облака наползут снова. Слава Богу, аппарат стоял наготове. Я успела вставить пластинку и щелкнуть. И буквально через секунду вершину опять заволокло.

– Невероятно! – восторженно произнес Шейми.

Он взял второй снимок, потом третий. Уилла снимала гору, ледник, облака, Ронгбук и жителей. Были снимки Лхасы и южного склона Эвереста, сделанные с непальской стороны. Шейми смотрел на улицы Катманду, на уличных торговцев и священников. На торговый караван, идущий через коварный перевал. На местную знать в национальной одежде. На застенчивых ясноглазых детишек, глядевших в аппарат из-под дверного полога.

Уилла неутомимо давала пояснения, рассказывая, при каких обстоятельствах сделан тот или иной снимок. Говорила о характере священника, которого она запечатлела смеющимся. О красивой жене мэра, о том, какая холодрыга была на перевале Зар-Гама.

Шейми интересовало, какой склон Эвереста удобнее для восхождения. Уилла считала, что южный, находящийся в Непале. Однако непальцы враждебно относились к попыткам людей западного мира подняться на их гору. Тибетцы были несколько гостеприимнее, поэтому, если кто-то из европейцев дерзнет подняться на Эверест, нужно из Дарджилинга добираться до Тибета и штурмовать северный склон.

– Ты представляешь? Первым достичь вершины Эвереста?! – воскликнул Шейми. – В Королевском географическом обществе все хотят, чтобы первопроходцами стали англичане.

– Тогда англичанам надо пошевеливаться. Германия и Франция тоже хотят быть первыми. Успех восхождения будет зависеть не только от подготовленности альпинистов, но и от подготовки самой экспедиции. Да и выносливость тоже важна. Понадобится надежный базовый лагерь и цепь промежуточных лагерей. Их устройством и оснащением должна заниматься половина участников экспедиции и шерпы. Раньше чем начнет сказываться горная болезнь, они спустятся вниз и будут отдыхать. А к вершине пойдет вторая половина – лучшие альпинисты. Лучшие и наиболее выносливые. Им нужно будет как можно быстрее подняться и столь же быстро спуститься. Добавь к этому погоду, ветер и температуру, которые должны им благоприятствовать.

Уилла показала места на северном склоне, которые, по ее мнению, наилучшим образом подходили для промежуточных лагерей. Шейми слушал, кивал и постоянно задавал вопросы. Такого воодушевления он не испытывал со времен его путешествия с Амундсеном. Шейми захватила сама идея восхождения на высочайшую гору мира. На краткий миг к нему вернулось счастливое состояние, знакомое ему по Африке, где они с Уиллой вместе путешествовали, устраивали привалы и обсуждали штурм Кили. Они были одним целым.

– Видишь темное пятно ниже седловины? – спросила Уилла, ткнув пальцем в очередной снимок. – До сих пор не могу понять: то ли это тень от проплывавшего облака, то ли трещина.

Шейми посмотрел на Уиллу, и его сердце защемило от любви к ней. Он жаждал ее тела, постоянно думая о близости с ней. Но еще сильнее он жаждал единства их душ.

Захваченный нахлынувшей тоской, Шейми отвернулся и взял самую первую фотографию.

– Какая красота! – прошептал он.

Уилла покачала головой:

– Нет, Шейми. Настоящей красоты этих мест ты не видел. Мои снимки – лишь бледное отражение. Черно-белые картинки, неспособные передать всего великолепия Эвереста. Если бы ты увидел собственными глазами. Жаль, что я не могу тебе этого показать и увидеть, какое у тебя будет лицо. Жаль… – Она вдруг замолчала.

– Что? Что случилось? – спросил Шейми.

– Нам ведь не суждено… увидеть Эверест вдвоем.

Шейми отвернулся. За окном быстро темнело. Наступал вечер. Нужно покидать номер, ехать в КГО, где он должен быть по долгу службы, а потом домой – к месту его принадлежности.

Словно уловив его мысли и чувства, Уилла прильнула к нему и тихо сказала:

– Нам надо это прекратить.

– Я бы прекратил… если бы знал как, – невесело рассмеялся Шейми.

Глава 35

– Это окажется искрой, упавшей на трут! – запальчиво произнес Черчилль. – Вряд ли кто-нибудь станет отрицать очевидное.

Его с энтузиазмом поддержали.

– В нашей власти раздуть эту искру или погасить ее! – с неменьшей запальчивостью возразил Джо. – Сейчас двадцатый век, а не десятый. Споры должны решаться на переговорах, а не на полях сражений.

– Правильно! Правильно! – послышалось в ответ.

Джо находился в одной из частных гостиных «Реформ-клуба», штаб-квартиры либеральной партии. Он любил бывать в этом старом почтенном здании с мраморным полом, зеркалами, галереей на манер итальянских палаццо и удивительно красивой стеклянной крышей. Бывая здесь, он неторопливо любовался убранством многочисленных помещений, рассматривал портреты прежних руководителей партии вигов и наслаждался тишиной здешней богатой библиотеки, листая увесистые фолианты.

Однако сегодня мысли Джо были далеки от восхищения архитектурой клуба.

Несколько часов назад в Сараево были убиты наследник австро-венгерского престола эрцгерцог Франц Фердинанд и его супруга. Убийцей августейшей пары оказался молодой сербский националист по имени Гаврило Принцип.

Известие о гибели эрцгерцога взбудоражило обе палаты британского парламента. День прошел на редкость отвратительно. В публичном заявлении правительство пообещало спокойный и взвешенный ответ на это тревожное событие, а в кулуарах предпринимались отчаянные попытки не дать разгореться международному конфликту. Австро-Венгрия немедленно потребовала от Сербии провести расследование. Германия воспылала гневом, пообещав без промедления прийти на помощь своей поруганной соседке. Сэр Эдуард Грей, министр иностранных дел и министр по делам Содружества, спешно отбыл из Лондона с миссией весьма деликатного свойства.

К одиннадцати часам вечера премьер-министр собрал в «Реформ-клубе» членов кабинета и небольшую группу ведущих парламентариев других партий, чтобы обсудить дальнейшие шаги в отношении Австро-Венгрии, Сербии и Германии.

– Сараево – предлог, который Германия уже давно ищет, – гремел Черчилль. – Ей-богу, кайзер обязательно им воспользуется. Он двинет войска на Францию, подмяв по пути Бельгию. Мы должны немедленно и в недвусмысленных выражениях уведомить Германию, что не потерпим ее вмешательства в случившееся.

– А может, подождем, пока они не объявят о своем намерении вмешаться? – спросил Джо.

Его вопрос был встречен смехом и оживленными возгласами.

Уинстон дождался, пока собравшиеся не успокоятся, затем сказал:

– Уважаемого члена палаты от Хакни внезапно поразила слепота. Он не в состоянии увидеть последствий промедления.

– Да, их я не вижу, – ответил Джо, – зато вижу последствия поспешных действий. Я вижу последствия скоропалительных, непродуманных ответов, когда нужно проявлять терпение и воздерживаться от эмоций. А еще я вижу последствия насильственного втягивания Германии в войну, которое обернется сотнями и тысячами погибших англичан.

– Надо же, какая прозорливость! А вот я вижу совсем другое. Поверженную Австро-Венгрию, спасенную Бельгию. Вижу французских женщин и детей, бросающих цветы под ноги наших бравых парней.

Джо пытался ответить, но его слова потонули в лавине одобрительных криков и призывов к Богу хранить короля. Тогда он повернулся к сидящему справа Асквиту:

– Генри, вы же видите, куда все это катится. Вы должны сделать все возможное, чтобы псы войны не сорвались с цепи.

Асквит медленно покачал головой:

– Джо, я могу удерживать на цепи наших псов. Даже ретивого Уинстона. А вот над сворой по другую сторону Ла-Манша я не властен.

– Значит, по-вашему, война неизбежна?

– Да. И мы все в нее вступим. Вся Европа, – ответил премьер-министр. – Это уже не вопрос «будет ли?», а вопрос «когда?».

– Генри, мне просто не верится. Честное слово.

– Верьте, во что хотите, Джо, – тяжело вздохнул Асквит. – Радуйтесь, что ваши сыновья еще слишком малы, чтобы воевать, и молитесь, чтобы эта война быстро закончилась.

Глава 36

Макс вышел из лифта в просторный холл отеля «Кобург», поблагодарил лифтера, улыбнулся женщине, дожидавшейся лифта, и проследовал к стойке администратора. Его загорелое обаятельное лицо излучало спокойствие и невозмутимость.

Однако то и другое было результатом его волевых усилий.

Внутри у Макса все сотрясалось и грохотало. Его нервы были напряжены до предела. События принимали все более скверный оборот. Бауэр, Хоффман, Мод… а теперь еще катастрофа, произошедшая в Сараево.

Он только что получил новые приказы из Берлина. Письмо находилось в стопке выстиранных и выглаженных рубашек, принесенных горничной, которая работала на кайзера. Начальство Макса требовало как можно больше сведений по английским военным кораблям, самолетам и артиллерии. А как ему добыть эти сведения? Пока никак.

Цепь оставалась порванной. Восстановить ее можно будет не раньше, чем он свяжет Глэдис Бигелоу с Джоном Харрисом, человеком Билли Мэддена. О чем только думал этот сараевский безумец? На что надеялся вместе со своими дружками-анархистами? Устроить мировой пожар? Если это было их целью, они скоро начнут пожинать плоды.

Погруженный в раздумья, Макс не заметил идущей навстречу женщины. Та шла, опустив голову, и тоже его не заметила. Они столкнулись. Макс налетел на женщину, сбив с нее шляпу. Женщина качнулась и выронила ридикюль.

– Боже мой! – пробормотал ошеломленный Макс. – Какой же я разиня. Простите меня, пожалуйста, и позвольте вам помочь.

Он нагнулся, поднял шляпу и ридикюль и подал женщине:

– Еще раз прошу принять мои… – Он оторопело попятился назад, быстро опомнился и сказал: – Уилла Олден? Неужели ты?

Уилла посмотрела на него:

– Макс? Макс фон Брандт?

– Да! – взволнованно ответил он. – Какое счастье тебя видеть! – Он обнял Уиллу, снова посмотрел на нее, качая головой. – Я едва тебя узнал в европейском наряде.

– Я сама себя едва узнаю, – засмеялась Уилла. – А ты хорошо выглядишь, Макс. Что делаешь в Лондоне? Когда мы виделись в прошлый раз, ты направлялся в Лхасу.

– Да. А я там побывал и, благодаря твоему влиянию, удостоился аудиенции у далай-ламы. – Макс вкратце рассказал о своей ссоре с дядей и отъезде в Лондон, чтобы побыть вдали от семьи. – И ты, Уилла, тоже хорошо выглядишь. Что привело тебя в Лондон? Я уж думал, никакая сила не выманит тебя с твоей горы.

Уилла рассказала о смерти отца.

– Прими мои искренние соболезнования, – произнес Макс, сжав ее руку.

– Спасибо, Макс, – ответила она, тоже сжав его руку. – Спасибо за добрые слова. Я до сих пор не могу поверить, что его нет.

Они поговорили еще. Макс смотрел в ее большие выразительные глаза, слушал ее жизнерадостный голос, и все чувства, пробудившиеся в нем тогда, в Гималаях, вспыхнули снова. Сердце заколотилось. Максу захотелось обнять ее покрепче и поведать о своих чувствах.

«Прекрати. Прекрати немедленно, пока это не зашло слишком далеко! – велел ему внутренний голос. – Это очень опасно. Сам знаешь. Эта женщина, эти чувства… они тебя уничтожат».

Макс не послушался. Когда Уилла стала прощаться, он ее задержал:

– Ты не сказала, что́ здесь делаешь. Что привело тебя в «Кобург»?

– Я… я… встречаюсь со старой подругой, – ответила Уилла. – Она пригласила меня на ланч.

Уилла соврала, и Макс это понял. Простой вопрос почему-то сделал ее нервозной. Макс хорошо умел распознавать лгунов. Их выдавал слишком торопливый смех, бегающие глаза и громкий голос. Уилла демонстрировала все признаки вранья.

– Давай вначале чего-нибудь выпьем, – предложил Макс. – Не отказывайся. Я настаиваю. Возьмем и твою подругу. Кстати, где она?

– Я… Боюсь, я не смогу. Видишь ли, мы встречаемся у нее в номере. Я и так опоздала.

– Понимаю. Но ты должна дать мне свой адрес. А еще – позволить пригласить тебя на ужин, пока ты в Лондоне.

Уилла смотрела на него. Ее зеленые глаза были искренними и оценивающими.

– Макс, вряд ли это такая уж хорошая затея.

Макс поднял руки, останавливая ее возражения:

– Мы будем только вдвоем – двое альпинистов, бродячих душ. Обещаю. И никаких задних мыслей у меня нет. – Он тепло улыбнулся.

Уилла тоже улыбнулась:

– Уговорил. Пусть будет ужин в узком кругу.

– Завтра?

– К сожалению, завтра не смогу. У меня другие планы. Я встречаюсь с Томасом Лоуренсом.

– А-а. С археологом. Слышал о нем. Замечательный исследователь. Тогда как насчет будущей недели?

Они договорились на понедельник и выбрали место – ресторан «Симпсонс». Макс поцеловал Уиллу в щеку и проводил до лифта. Ее запах, мраморная гладкость щеки – все это возбуждающе действовало на Макса.

– До свидания, Уилла, – произнес он, стараясь не выдавать волнения. – До понедельника.

– До понедельника, – ответила она, и двери лифта закрылись.

Макс следил за указателем этажей. Стрелка остановилась на пятерке. Рядом открылись двери соседнего лифта, выпуская ехавших. Макс вбежал в кабину.

– Подождите меня! – крикнул какой-то мужчина, спешивший к лифту.

– Не ждите его, – сказал лифтеру Макс и протянул фунтовую банкноту. – Поднимите меня на пятый этаж и поживее.

Лифтер не возражал. Вскоре кабина остановилась на пятом этаже. Поскольку Уилла могла находиться где-то поблизости, Макс выходил на цыпочках. Двери лифта бесшумно закрылись. Макс посмотрел налево, затем направо и заметил идущую по длинному коридору Уиллу. Боясь, что она обернется и увидит его, Макс плотно прижался к дверям лифта. Но она не обернулась. Дойдя до середины коридора, Уилла повернула направо и дважды постучала в дверь. Дверь открылась, впустив Уиллу, и тут же закрылась. Услышав щелчок замка, Макс осторожно двинулся в том же направлении.

Она пришла на свидание к мужчине. Макс чуял это нутром. Иначе ей бы не понадобилось придумывать неуклюжее и неубедительное вранье. Макса обожгло ревностью. Эмоция была глупой и ребячливой. Макс попытался ее подавить, но не смог. Он хотел, чтобы Уилла принадлежала ему, и мысль, что эта женщина может быть с другим, вызывала у него ненависть. И в то же время он должен узнать, с кем она встречается. Макс подошел к двери, за которой скрылась Уилла, взглянул на табличку с номером и пошел дальше. Дойдя до конца коридора, он вышел на пожарную лестницу.

Вновь оказавшись в холле, Макс подозвал коридорного, которому частенько давал щедрые чаевые, и тихо попросил:

– Окажите мне услугу.

– С радостью, мистер фон Брандт.

– Узнайте, кто снимает номер пятьсот двадцать четыре. Я обожду вон там.

Макс указал на ряд мягких кресел.

Коридорный кивнул. Через несколько минут он подошел к Максу и, наклонившись к уху, прошептал:

– Это некий мистер О. Райан. Но я думаю, имя вымышленное.

– Вы так считаете?

– Ага. Пит, мой дружок, выдавал ему ключ. Говорил, что мигом узнал его. Никакой это не мистер Райан.

– Тогда кто же?

– Знаменитый путешественник. Тот, кто участвовал в экспедиции на Южный полюс. Финнеган его фамилия. Шеймус Финнеган.

Глава 37

– Я бы слопала все ягоды в Бинси. Чес-слово, – сказала Джози, доставая из корзинки очередную клубничину и отправляя себе в рот. – Черт, ну до чего вкусные!

– Если не остановишься, нам к чаю ничего не останется, – со смехом ответила Дженни. – Мы едва отошли от рынка. Подожди, пока вернемся домой. Там и съешь.

Они только что покинули деревенскую площадь, где по понедельникам устраивался рынок. Купили свежей клубники, собранной этим утром, пинту сливочного варенца, пышных, с хрустящей корочкой, сконов, по куску сыров чеддер и карфилли, буханку черного хлеба, копченой лососины и фунт светло-желтого сливочного масла.

Дженни знала, что едва притронется к еде, поскольку желудок доставлял ей немало хлопот. А вот Джози съест все и с аппетитом. Никаких признаков тошноты, зато постоянное чувство голода.

Она посмотрела на подругу. Джози была воплощением здоровья. Розовощекая, со сверкающими глазами. Живот уже становился заметен. Дженни забеременела на три недели позже, и ее живот пока не начал округляться. Ей было не дождаться этого счастливого момента. Тогда и она, и Шейми убедятся, что их ребенок здоров и продолжает расти. На прошлой неделе она побывала у Харриет Хэтчер и через несколько дней собиралась прийти снова. Харриет сообщила ей, что слышала сердцебиение плода. Пока все шло благополучно, однако врач снова напомнила Дженни о хрупкой природе ее беременности и вновь посоветовала не питать особых надежд.

– Чем мы сегодня займемся? – спросила Джози, помахивая корзинкой. – Будем собирать цветы? Или варить джем? Ягодами мы запаслись основательно. Ой, знаю! Пойдем на реку, ножки в воде помочим. Солнце уже припекает, а времени-то всего девять часов.

– Река… это замечательно, – согласилась Дженни.

Жара и в самом деле была непривычной для июня. Дженни сильно потела. Ее щеки раскраснелись. Пошлепать босыми ногами по мелководью – неплохой способ освежиться.

– Давай занесем покупки домой, а потом отправимся на реку.

Дженни приехала в Бинси вчера. Это был ее третий приезд за два месяца. Она вновь сказала Шейми, что ей нужно побыть в тишине и отдохнуть. Он согласился, не возразив ни единым словом и не задав ей никаких вопросов.

Да и с чего ему возражать? В отсутствие жены он сможет проводить больше времени с Уиллой Олден. Дженни не знала, где и когда они встречаются, поскольку Шейми всегда ночевал дома. Однако сердце подсказывало ей: он видится с Уиллой.

С некоторых пор Шейми стал каким-то отрешенным. Чаще засиживался в кабинете. Но даже когда он находился в одной комнате с ней, Дженни не покидало ощущение, что он где-то далеко. Он по-прежнему был добр и внимателен, беспокоился о ребенке и мягко отчитывал ее за то, что перегружает себя работой. Но он уже не осыпал ее поцелуями, как прежде. Когда они ложились в постель, он быстро выключал свет, поворачивался на бок и засыпал. Близости между ними не было уже несколько недель. Дженни неоднократно пыталась его возбудить, однако Шейми всякий раз отвечал, что им лучше воздержаться. И причина была вполне благородная – чтобы не повредить ребенку.

Иногда Дженни думала о нем и Уилле. Не могла не думать. Она представляла мужа в постели с Уиллой; видела, как Шейми целует и ласкает свою давнюю подругу. От этих мысленных картин Дженни становилось тошно. Порой они настолько ее донимали, что она решала поговорить с мужем начистоту: спросить об Уилле, о том, видятся ли они и продолжает ли он любить эту женщину.

А вдруг в ответ она услышит: «Да, Дженни, я по-прежнему ее люблю»?

И потому Дженни играла в неведение. Делала вид, будто ничего не знает. Уверяла себя, что ее это не волнует. Дженни надеялась и молилась, чтобы это ее действительно не волновало. Скоро наступит день, когда Уилла покинет Лондон и вернется на Восток. И тогда Шейми вернется к ней, Дженни. В их дом, их жизнь, их постель.

– Слушай, а давай устроим рыбалку, – вдруг сказала Джози, когда они проходили мимо магазинчика спортивных товаров. – Я в кладовке видела удочки.

Дженни засмеялась, радуясь тому, что не одна и что веселое настроение Джози отвлекает ее от собственных мрачных мыслей.

– Можно устроить, если бы мы обе умели ловить рыбу, – сказала она.

– Там нечего уметь, – заявила Джози. – Нужно лишь накопать червей и раздобыть крючки. Думаю, в этой лавчонке крючки найдутся.

– И еще леска. Скорее всего, ты видела удилища. К ним нужно прикрепить леску. Думаю, нам понадобится…

Не договорив, Дженни тихо вскрикнула. Низ живота обожгло острой болью, коренящейся глубоко внутри.

– Дженни! Что с тобой? – спросила Джози.

– Ничего. Я…

Она снова замолчала, содрогнувшись от второй судороги, охватившей все тело. Эта была еще сильнее.

Через несколько шагов Дженни вдруг ощутила между ног что-то теплое и влажное, протекшее на ее белье. Ей не требовалось видеть, она и так знала, что это кровь.

– Только не это, – тихим испуганным голосом прошептала она. – Только не это.

– Дженни, что случилось? – спросила Джози, глядя на нее тревожно распахнутыми глазами.

– По-моему, это ребенок… Я… У меня кровотечение, – сказала Дженни и заплакала.

– Идем! – Джози взяла ее за руку. – В деревне есть врач. Звать его доктор Кобб. Кабинет у него в самом конце. Проходила как-то мимо, видела вывеску. Запомнила на всякий случай. Думала, мало ли, понадобится его помощь, когда я тут одна. Пошли. Это недалеко.

– Нет. – Дженни оттолкнула ее руку. – Не пойду я ни к какому врачу.

– Ты спятила? Тебе же помощь нужна. И ребенку.

– Я не пойду, – упрямо повторила Дженни. – Он не должен знать. Об этом вообще никто не должен знать.

– Кто не должен знать? Доктор? – не поняла Джози.

– Шейми. Мой муж. Он не должен знать. – Голос Дженни звучал все громче. Ей было не побороть начавшуюся истерику. – Если судороги не прекратятся, если кровотечение не остановится, я потеряю и ребенка, и его, – запричитала она.

Джози смотрела на нее с сочувствием и пониманием:

– Значит, у вас с ним так?

– Увы, так, – всхлипнула Дженни. Ей не хотелось посвящать Джози в свою семейную жизнь, но удержаться она уже не смогла. – У него кто-то есть… другая женщина. А у меня есть только этот ребенок. Единственное, что держит мужа со мной. Я в этом уверена.

– Будет тебе хныкать, дорогуша. Успокойся. Никто никого не потеряет. – Голос Джози звучал мягко, но глаза были полны твердой решимости. – Шейми мы ничего про это не скажем. Согласна? Незачем ему знать. А вот к доктору Коббу мы пойдем. Если хочешь, чтобы тебя не корячило, нужно ему показаться. Заскочим к нему ненадолго. Он тебя осмотрит, даст таблетку, и через полчаса ты снова будешь здоровенькая. Идем, дорогуша, не упрямься… Тут идти-то всего ничего… Давай, утенок.

Джози снова взяла ее за руку, и они пошли. Дженни искренне надеялась, что ее подруга права и у доктора Кобба найдется, чем остановить кровь и унять боль. И тут ее настигла новая судорога.

– Боже мой! – зарыдала Дженни. – Джози, мне бесполезно идти. Я все равно потеряю моего малыша.

– А теперь послушай меня! – резко сказала ей Джози. – Дженни, я все устрою. Ты не волнуйся. Я о тебе позабочусь. О тебе и обо всем.

– Как, Джози? – всхлипывала Дженни. – Как? Ты не сможешь! И никто не сможет!

– Насчет других не знаю, а я смогу. Надо быть конченой дурой, чтобы потолкаться, как я, с отъявленными мерзавцами и ничему у них не научиться.

– Я… не понимаю.

– Тебе и не надо понимать. Когда придем в кабинет к доктору Коббу, просто помни об одной штуке. Совсем пустяковой. Дженни, сделаешь это для меня? Дорогуша, поможешь мне?

– Да, – неуверенно ответила Дженни. – Что надо сделать?

– Помнить о том, что Дженни Финнеган – это я, – сказала Джози. – А ты – Джози. Джози Мидоуз.

Глава 38

– Харриет, дорогая, здравствуй, – сказал Макс, входя в ее кабинет.

– Боже мой, Макс, неужели уже полдень? – спросила Харриет Хэтчер, подняв голову от истории болезни, затем закрыла папку, но вид у нее был встревоженный. – Садись. Освободи тот стул. Он попрочнее.

Макс так и сделал, перенеся со стула на комод номер газеты «Боевой клич» и транспарант с надписью «ИЗБИРАТЕЛЬНОЕ ПРАВО ДЛЯ ЖЕНЩИН».

– Как борьба за женское равноправие? – спросил он.

– С переменным успехом, – ответила Харриет. – Думаю, ты слышал о дополнительных выборах в Камбрии. Лейбористы выиграли место, которое долго занимали либералы. Еще один парламентарий, симпатизирующий нашему делу. Это же здорово…

– Но… – подсказал Макс.

– Всегда существует некое «но»? – криво усмехнулась Харриет. – В данном случае таким «но» стала внезапная вспышка военной лихорадки, охватившей правительство. Наше движение опасается, что теперь избирательные права женщин отойдут на задний план под натиском военной истерии.

– Даже если и отойдут, вы не должны прекращать борьбу.

Харриет кивнула. Кривая усмешка сменилась решительной улыбкой.

– Мы не намерены отступать. Миллисент Фосетт – как ледник. Движется медленно, но неумолимо. Ее ничто не остановит. Она не откажется от борьбы, и никто из нас тоже.

– Тогда тебе надо основательно подкрепиться, – сказал Макс. – Куда мы сегодня вечером отправимся на ланч? Я подумываю об «Истерне».

– Далековато, а у меня не так уж много времени. Нужно еще принять кучу пациентов. Не выбрать ли местечко поближе? Неподалеку есть отличный паб.

Макс сделал вид, что его заинтересовало предложение Харриет и он согласен на любой вариант, когда на самом деле ему сейчас меньше всего хотелось идти куда-то на ланч.

Словесная война между Австро-Венгрией и Сербией становилась все жарче. Кайзер дал понять о своей готовности вмешаться в драку. Берлин ожидал от Макса ценных сведений, которые он не мог предоставить, поскольку до сих пор не нашел способа переправки документов от Глэдис Бигелоу в Северное море.

Он рискнул снова встретиться с Глэдис в автобусе, сказав ей, чтобы и дальше продолжала делать копии документов из кабинета Бёрджесса, но хранила их дома, пока не получит дальнейших указаний. Порой Макса захлестывало отчаяние. Однажды он почти собрался придать себе облик Питера Стайлса и лично забрать у Глэдис бумаги. Потом спохватился и отругал себя за глупость. Остановка Глэдис находилась совсем неподалеку от «Даффинс». Ему ни в коем случае нельзя снова появляться в тех местах, одевшись под моряка.

Макс понимал: как бы ни было трудно, он должен проявлять терпение. По четвергам он всегда ходил на ланч с Харриет. Значит, их ланчи надо продолжать. Если сейчас за ним следят, а после инцидента с Бауэром и Хоффманом и трагедией с Мод такое вполне могло быть, он должен выглядеть предсказуемым, как английский дождь.

– И потом, есть еще одно чудное место – ресторан семьи Московиц, – сказала Харриет. – Что ты об этом думаешь? Макс? Ты где?

– Думаю, это отличная мысль, – поспешил ответить Макс, надеясь, что она не заметила, как далеки его мысли от еды.

– Тогда решено.

Харриет закрыла историю болезни, которую читала, и положила поверх других папок у нее на столе. Макс успел прочесть имя пациентки: Дженни Финнеган.

– Сюзанна! – крикнула Харриет.

Через несколько секунд в кабинете появилась ее секретарь, которой Харриет передала папки.

– После ланча уберите эти папки на место, – попросила Харриет. – Все, кроме трех. Папки миссис Финнеган, миссис Эриксон и миссис О’Рурк положите в мой портфель. Завтра они должны прийти ко мне на прием, и я хочу дома просмотреть свои записи по каждой.

Сюзанна кивнула и унесла папки к себе.

Макс заметил: читая историю болезни Дженни Финнеган, Харриет слегка хмурилась. Это пробудило в нем любопытство. Выражение лиц порой давало ценные подсказки. Что-то сильно встревожило доктора Хэтчер. Макс вспомнил неожиданную встречу с Уиллой в «Кобурге». Разве такое забудешь? Тогда же он узнал, что Уилла пришла в отель на свидание с Шеймусом Финнеганом, мужем Дженни. Почему Харриет так беспокоит состояние этой Дженни? Нет ли тут какой-то связи со свиданиями в «Кобурге»? Макс решил осторожно порасспросить Харриет. Возможно, он сумеет что-то узнать. Личная жизнь людей нередко оказывалась источником ценных сведений.

– Миссис Финнеган… – произнес Макс. – Не она ли бывшая Дженни Уилкотт? Я не видел ни ее, ни ее мужа с самого дня их свадьбы. Какой красивой невестой она была. И какой замечательный день тогда выдался. Синие небеса. Цветы. Все мы вместе. Кто бы мог подумать, что всего через несколько недель… – Макс осекся, потом сглотнул, взял со стола Харриет деревянную погремушку и стал вертеть в руках.

Харриет коснулась его руки:

– Макс, это не твоя вина. Ты это знаешь. И все знают.

Макс кивнул:

– Давай поговорим о чем-нибудь более приятном. – Он потряс погремушкой и улыбнулся. – Например, о детях. Что может быть радостнее, чем рождение ребенка? Должно быть, Дженни с мужем эта радость ожидает достаточно скоро. Как она? На здоровье не жалуется?

– Насколько знаю, нет, – рассеянно ответила Харриет.

Какой странный ответ, подумал Макс.

Он решил не задавать новых вопросов. Харриет строго относилась к врачебной тайне, и он это знал. Максу не хотелось ставить ее в неловкое положение, а тем более возбуждать в ней подозрения.

– Давай поторопимся, пока к Московицам не набежали посетители, – сказал он.

– Да. А перед уходом предлагаю выпить по бокалу вина. Не возражаешь? Хотя бы на час забудем обо всех бедах и горестях. Я отлучусь ненадолго. Надо привести себя в порядок. – Харриет вышла из кабинета.

Услышав, как дверь уборной открылась и снова закрылась, Макс поспешил в приемную, надеясь, что Сюзанна уже отправилась на ланч. Так оно и было. Папки, переданные ей Харриет, лежали на столе. Папка Дженни Финнеган – сверху. Макс раскрыл папку и стал читать.

Он узнал, что роды у Дженни Уилкотт Финнеган предполагались менее чем через восемь месяцев после свадьбы. Восемь, а не положенные девять. Оказалось, что в детстве с ней произошел несчастный случай, в результате которого Дженни повредила несколько жизненно важных органов, включая матку. Здесь же были изображения шрамов, оставшихся на теле Дженни, и рисунки ее поврежденной матки. Перелистав страницу, Макс узнал, что сейчас Дженни находится на отдыхе в своем домике в Бинси, графство Оксфордшир.

И наконец, Макс узнал, что его кузина, доктор Хэтчер, сомневалась в благополучном завершении беременности Дженни. Она так и писала. Более того, своими опасениями она откровенно поделилась с Дженни и посоветовала той морально подготовиться к вполне ожидаемой перспективе выкидыша.

Макс положил папку на прежнее место и вернулся в кабинет Харриет. Его настроение значительно улучшилось.

За последние несколько дней он узнал много важного и интересного, и все эти сведения касались Дженни Финнеган, дочери преподобного Уилкотта. Макс узнал, что она забеременела раньше, чем вышла замуж, и вряд ли сумеет выносить и родить этого ребенка. А ее муж появлялся под чужим именем в «Кобурге», где встречался с Уиллой Олден. Воистину личная жизнь людей – кладезь ценных сведений.

– Ты готов? – спросила Харриет, вернувшись в кабинет.

– Конечно, – ответил Макс и встал.

Он подал Харриет ее льняной плащ, похвалил соломенную шляпку, украшенную цветами из шелка. Выйдя на улицу, они попали под моросящий дождь. Макс быстро раскрыл свой зонт и взял Харриет под руку.

– Иного и быть не может, – вздохнула она. – Полное соответствие. Дрянная погода под стать нашему дрянному настроению. Нам надо взбодриться. Что ты на это скажешь? Пусть небо серое от туч, давай поищем хоть что-то приятное в этом дне.

– Ах, моя дорогая Харриет, – улыбнулся Макс, – я уже нахожу в нем много приятных моментов.

Глава 39

Джози подбросила в камин еще один совок угля. Вечер оказался не по-летнему прохладным. Убедившись, что огонь ярко пылает, Джози прислонила совок к стене и повернулась к подруге.

Дженни сидела рядом. Ее глаза оставались открытыми, но прежний блеск из них ушел. Лицо посерело. Плакать она перестала – и на том спасибо – и теперь молча сидела, будто кукла, глядя в огонь.

Утром в ней умерла маленькая жизнь. Джози казалось, что вместе с выкидышем умерла и сама Дженни, настолько та была выжата. От прежней Дженни осталась лишь оболочка.

Глядя на Дженни, Джози сама чуть не плакала. Дженни была ей как вторая мать. Это она настойчиво учила Джози читать, писать и правильно говорить, правда, в последнем она не слишком преуспела. Дженни привила ей любовь к музыке и пению. Когда отец пропивал жалованье и Джози голодала, Дженни ее подкармливала. Бывало, вернувшись из паба, отец начинал избивать мать, и Джози, не в силах это видеть, убегала из дому. Дженни пускала ее к себе и позволяла спать в своей постели.

Если бы не Дженни, не видать бы Джози никакой сцены. Когда-то Дженни спасла ее от прозябания на фабриках Уоппинга или Уайтчепела. А пару месяцев назад Дженни спасла ее снова от скорого на расправу Мэддена. Ради Дженни Джози была готова на все – только бы та не упрямилась.

Глубоко вдохнув, Джози пододвинула стул к стулу Дженни и села так, что их колени соприкасались.

– У нас получится, – сказала она, беря Дженни за руки. – Я это знаю. Нас двое.

– Твоя затея не сработает, – покачала головой Дженни.

– Нет, сработает. Если мы захотим. Если ты захочешь.

Дженни не ответила, но быстро перевела взгляд с пламени камина на Джози и снова на огонь. Джози сочла это обнадеживающим знаком.

Джози разработала план, казавшийся ей разумным и безупречным. План этот начал складываться в ее голове, пока она вела Дженни к доктору Коббу. Шлифовка плана происходила уже днем, когда они вернулись домой. Уложив Дженни, Джози заварила себе чая, села к кухонному столу и стала обдумывать свой план шаг за шагом. Медленно, тщательно, выискивая недочеты. Так делали Мэдден и его головорезы, планируя очередное ограбление.

Но от плана Джози никто не пострадает. Наоборот, ее план должен помочь Дженни.

Вернувшись от доктора Кобба, не владея собой от горя и находясь под действием лауданума, Дженни рассказала ей все. О несчастном случае в детстве, лишившем ее возможности иметь детей. О том, как встретила Шеймуса Финнегана, полюбила и вышла за него замуж, не раскрыв всей правды о себе. Рассказала она и об Уилле Олден.

Джози знала: разработанный ею план решит проблемы их обеих, но ей не удавалось убедить в этом Дженни. Она несколько раз пыталась объяснить, как они поступят, но, охваченная безутешным горем, Дженни отказывалась слушать, говоря, что это невозможно. Сейчас Джози решила сделать еще одну попытку.

– Самое трудно уже позади. Остальное пойдет как по маслу, – сказала Джози. – Доктор Кобб думает, что ты – Джози Мидоуз, а я – Дженни Финнеган. Он все это аккуратно записал себе на карточку и убрал в шкаф.

Беседу с доктором Коббом Джози взяла на себя. Она сказала, что к ней на неделю приехала погостить ее подруга миссис Джози Мидоуз. Они возвращались с рынка, когда миссис Мидоуз пожаловалась на сильные боли в области живота.

Доктору Коббу не понадобилось много времени на подтверждение величайшего страха Дженни: у нее действительно произошел выкидыш. Деревенский врач произвел лишь беглый осмотр, дал лауданум и предупредил, что судороги будут продолжаться еще несколько часов, пока матка не исторгнет все. Он посочувствовал Дженни, однако назвал выкидыши не столь уж редким явлением и выразил надежду, что в течение года она сможет забеременеть снова.

– Нам всего-навсего нужно действовать в том же духе, – сказала Джози.

– Как, Джози? Я потеряла ребенка. Даже если я никому не скажу, об этом все и так узнают. Мой живот не будет расти.

– Будет. А подушки на что? Подсунешь себе под юбку.

Дженни покачала головой:

– Джози, это невозможно. Из твоей затеи ничего не получится.

– Послушай меня! Все получится. У нас в театре полно таких пьесок с подкладными животами. В первом действии девчонка уходит под руку с каким-нибудь хмырем, наплетшим ей о любви. А во втором – возвращается в слезах и с приличным пузом. Начнешь с маленьких подушек и будешь менять. Пусть видят, что живот у тебя растет. Я тебе покажу, как это делается. Сложнее всего с твоим мужем. В смысле, если он захочет близости. Тебе придется ему отказать. Скажешь, что плохо себя чувствуешь и что это может повредить ребенку. Сошлешься на доктора.

– В этом-то как раз и не будет сложности, – горестно вздохнула Дженни. – Муж не хочет близости. Во всяком случае, со мной.

– Тогда все в порядке. Остальное – пустяки. Будешь несколько месяцев подряд разыгрывать этот спектакль. Захочешь отдохнуть – приедешь сюда. Через несколько месяцев родится ребенок. Доктор Кобб примет роды и выпишет свидетельство о рождении. Фамилия у младенца будет Финнеган. Только имя ребенку придумай заранее. Когда я буду на сносях, дам тебе знать. Ты сразу же приедешь в Бинси. Пару дней не будешь писать домой. Потом позвонишь мужу из здешнего паба. Скажешь, что споткнулась, упала, начались схватки и ребенок родился преждевременно. Тут, как водится у мужчин, твой муж засуетится, крылышками захлопает, скажет, что немедленно едет в Бинси за тобой и ребенком. Ты его охладишь. Скажешь, что роды прошли легко, ты прекрасно себя чувствуешь и не хочешь отрывать его от работы, а потому попросила одну местную девицу проводить тебя в Лондон и дотащить твои вещи.

– Местную девицу? Какую? – не поняла Дженни.

– Меня, естественно, – ответила Джози. – Я к этому времени раздобуду одежонку попроще, чтобы сойти за крестьянскую девку, нацеплю капор и поеду с тобой в Лондон. С мужем твоим я ни разу не встречалась, и он не узнает, кто я на самом деле. Конечно, он мог видеть афиши «Земы», но там я выступала в парике и почти голая. Уверена, он меня не узнает. Ты ему заранее сообщишь, когда поезд придет на вокзал Паддингтон, и попросишь встретить. Он встретит. Я поздравлю его с первенцем, попрощаюсь и сделаю вид, будто тороплюсь на поезд, чтобы вернуться в Бинси, а на самом деле поеду к побережью и там сяду на паром до Кале. – Джози помолчала, давая Дженни переварить сказанное, затем добавила: – Когда твой муж увидит ребенка, которого он так хотел, то обрадуется и, глядишь, вспомнит про свои свадебные клятвы. И обе мы будем не внакладе. У тебя – муж и ребенок. А у меня – Париж, где я скроюсь от Билли Мэддена. Я буду знать, что мое дитя растет не в жутком приюте, а у самой лучшей женщины в мире, достойной называться матерью.

– И ты всерьез считаешь, что это получится? – прошептала Дженни.

– Конечно.

– А если ребенок будет совсем не похож ни на меня, ни на Шейми?

– Послушай, мы с тобой обе блондинки. И глаза у нас одинаковые, светло-карие. Если ребенок будет похож на меня, он будет похож и на тебя.

– И все равно это очень рискованно. Слишком многое может пойти не так.

– Нет, дорогуша. Слишком многое пойдет как надо.

Дженни пристально посмотрела на Джози, и впервые за весь этот длинный и тяжелый день Джози увидела в ее глазах искорку. Крохотную, слабенькую, но искорку.

– Ну? – спросила Джози, стискивая ей руку.

Дженни кивнула и тоже сжала руку подруги.

Глава 40

– Приятного вам вечера, мистер Бристоу. Благополучного пути домой, – сказал сэр Дэвид Эрскин, парламентский пристав палаты общин.

– И вам, пристав, приятного вечера, – ответил Джо.

Он проехал на своей коляске через зал Святого Стефана, выбрался наружу и покатил в сторону лужайки со статуей Кромвеля. Вечер встретил Джо приятным теплом. На небе перемигивались бесчисленные звезды. Замечательный летний вечер. В такую пору только радоваться жизни. Однако Джо не замечал всего этого. Только что закончилось затянувшееся заседание палаты общин. Днем пришло известие: Австро-Венгрия объявила войну Сербии. Боясь самого худшего – неминуемого вступления Германии в войну, – настороженная Британия находилась в постоянном контакте с Францией и Россией, ее партнерами по Тройственному союзу, разрабатывая меры сдерживания кайзера на случай, если тот объявит войну. К счастью, Антанта возникла задолго до убийства Франца Фердинанда.

В конце прошлого века Франция, проигравшая Франко-прусскую войну 1870 года и потерявшая Эльзас и Лотарингию, заключила союз с Россией. Обе страны объединяло недоверие к кайзеру. Россию особенно беспокоило сближение Германии с Турцией. У русского царя были все основания опасаться потепления германо-турецких отношений. Если в Турции появится германский плацдарм, кайзер попытается установить контроль над проливами Босфор и Дарданеллы, и тогда русские могут лишиться прохода из Черного моря в Средиземное. Это подрывало внешнюю торговлю России.

У Англии с Францией был свой договор, называемый «Сердечным согласием». Обе страны подписали его в 1904 году, положив конец многолетним распрям по поводу колониальных территорий в Африке. Их союз с Россией виделся многообещающим. Соответствующее соглашение между Англией и Россией было подписано в 1907 году. Если Германия будет угрожать Франции или России, Англия придет им на помощь, равно как и они обязывались помогать ей.

Помимо выработки общей стратегии с союзниками, премьер-министр обратился к фельдмаршалу Горацио Китченеру. Этот человек, отличившийся во время крупных военных конфликтов последних десятилетий, сочетал в себе талант военачальника и государственного деятеля. Асквит предложил ему занять пост военного министра.

Джо приходилось беседовать с Китченером. В отличие от большинства советников Асквита, фельдмаршал не ожидал, что война с Германией закончится быстрой и легкой победой. Он сделал мрачное предсказание, которое многим очень не понравилось. По мнению Китченера, война продлится по меньшей мере года три и будет сопровождаться тяжелыми потерями. После этого Джо с удвоенной энергией стал противостоять всем призывам к войне, которые раздавались в стенах палаты общин.

Но его доводы никто не слушал. Джо это понимал, равно как и те, кто разделял его взгляды. В один из дней Китченер произнес речь в палате общин, а затем выслушал многочисленные выступления парламентариев. У них с Джо состоялся разговор в парламентской столовой.

– Не тратьте на них свой пыл, старина, – посоветовал он Джо. – Они не прислушиваются ко мне. Они бы не прислушались и к самому Богу, если бы Господу хватило терпения сидеть в палате общин и выслушивать бесконечные разглагольствования Черчилля. Они получат свою войну.

Чутье подсказывало Китченеру: война начнется уже скоро. Осенью, если не раньше.

Усталый, подавленный, Джо пересек лужайку со статуей Кромвеля и подъехал к веренице экипажей, стоящих на улице. Среди них он заметил и свой. Значит, его кучер Том где-то поблизости. Может, отлучился за водой для лошадей или пошел поболтать с другими кучерами. Приближаясь к своему экипажу, Джо увидел девочку-цветочницу. Она ходила вдоль вереницы экипажей, безуспешно пытаясь продать букеты роз.

Джо остановился и стал наблюдать за юной цветочницей. Прохожие не обращали на нее ни малейшего внимания, не слыша ее призывов купить цветы и не видя ни дыр на ее башмаках, ни впалых щек. Эта несчастная девочка, которой едва ли было больше десяти, бродила по темным лондонским улицам, отчаянно пытаясь заработать несколько шиллингов. А люди, выросшие в роскошных домах и дворцах, имеющие все привилегии, какие давали им богатство и власть, двигали по картам мира свои воображаемые армии. Пока цветочница дрожала, кутаясь в поношенный платок, они подливали себе портвейн в хрустальные бокалы и закуривали сигары.

Эти люди думали о нарушении границ и захвате территорий. Об одержанных победах и сверкающих медалях. Но никто из них ни разу не подумал о ежедневной войне за выживание, которую вела маленькая цветочница. Их не волновала судьба этого ребенка и всех других детей из бедных семей в городах и деревнях Англии и Европы. Что будет с этими детьми, если их отцы погибнут на войне, если артиллерия разрушит их дома, а урожай и домашний скот разграбят чужеземные захватчики?

«Я сражался за будущее этого ребенка, – сказал себе Джо. – И потерпел поражение».

Ему захотелось подъехать к девочке и сказать, что он прилагал все усилия. Нет. Еще испугается, приняв его за сумасшедшего. Джо поступил по-другому: подозвал цветочницу и сказал, что хочет купить все ее цветы.

– Что? Все? – оторопела девочка.

– Да. – Джо повернулся к подошедшему кучеру. – Том, будьте любезны, отнесите цветы в экипаж.

– Непременно, сэр, – ответил Том, поднимая тяжелую корзину.

Джо заплатил девочке больше, чем стоили ее цветы.

– Разницу оставь себе, – сказал он.

– Благодарю вас, сэр! Большое вам спасибо!

– Не за что.

Том вернул девочке пустую корзину. Джо смотрел ей вслед. Девочка почти бежала, сжимая в кулаке его деньги.

– Том, а ведь я ей не помог, – сказал он кучеру. – Через год ее положение станет еще хуже. Отец, скорее всего, отправится на фронт. Старшие братья, если они у нее есть, – тоже. Мужчины зарабатывают намного больше женщин. Она останется с матерью и сестрами, получая гроши на фабрике и подрабатывая продажей цветов. Этой бедняжке самое место в школе, а не в уличной толчее. Не удивлюсь, если она не умеет ни читать, ни писать.

– Сэр, исправить весь мир невозможно. Даже вам это не под силу. И уж конечно не этим вечером, – ответил Том.

Юная цветочница завернула за угол и исчезла.

– Ах, Том, – покачал головой Джо. – Почему я ей сказал: «Не за что»? На самом деле мне нужно было сказать: «Прости меня. Я проиграл сражение за таких, как ты».

Глава 41

Макс фон Брандт любил церкви.

В церквях было тихо и умиротворенно. Одни притягивали его красотой самих зданий и великолепием внутреннего убранства. В другие он заходил послушать замечательный хор. Но больше всего Максу нравилось то, что в церквях собиралось немало добропорядочных людей, а такими людьми очень легко манипулировать.

Он открыл дверь церкви Святого Николаса в Уоппинге, снял шляпу и вошел. Ступая неслышно, Макс прошел к нефу. Внутри было пусто, если не считать молодой светловолосой женщины. Глэдис Бигелоу сообщила ему, что эта женщина приходит сюда каждую среду, приносит свежие цветы и прибирается в алтаре.

Но сегодня она не занималась уборкой. Склонив голову, она стояла на коленях перед статуей Девы Марии и молилась. Макс заметил, что ее живот заметно округлился. Очень интересно. На прошлой неделе, когда она развешивала белье на заднем дворе своего домика в Бинси, этой округлости не было.

Узнав из записей Харриет, что Дженни предписан отдых в Бинси, Макс решил туда съездить. Он старался оставаться незамеченным. Днем прятался в лесу за домиком, вечером подслушивал у окна, а потом томился в комнатенке, снятой на втором этаже деревенского паба. И тем не менее поездка оказалась очень продуктивной. Ему удалось довольно много узнать.

Макс терпеливо ждал, когда Дженни закончит молиться. И вдруг он услышал, как она всхлипнула. Потом еще. Она плакала. Макс хорошо знал причину ее слез. Что ж, эта причина значительно облегчит ему задачу, в чем он не сомневался.

Боже мой, сколько хаоса приносит любовь! – думал он, наблюдая за Дженни. Как ломает людям жизнь. А скольким уже сломала? Глэдис Бигелоу. Мод. Дженни. Уилле. Да и мне тоже.

Даже он, как ни старался, не избежал любовных потрясений. Их обед с Уиллой состоялся. Она была приветлива и дружелюбна, но не более того, ибо она любила другого. А он сам? Для него этот обед явился двухчасовой пыткой. Макса раздирали чувства к Уилле, – чувства, так и оставшиеся без ответа. Потом он снова дал себе клятву никогда более не поддаваться эмоциям, сознавая, насколько это опасно.

Макс подошел к скамье, на которой теперь сидела Дженни.

– Здравствуйте, миссис Финнеган, – сказал он, осторожно коснувшись ее руки.

Дженни торопливо выпрямилась и вытерла глаза.

– Мистер фон Брандт?.. Как… как неожиданно, – запинаясь, ответила она.

– Простите меня, миссис Финнеган. Я вовсе не хотел вам мешать. Зашел вначале в ризницу, но там было пусто. – Он немного помолчал, затем с оттенком неуверенности продолжил: – Возможно, я вторгаюсь в запретные пределы… вы чем-то расстроены? Расскажите. Возможно, я смогу вам помочь.

– Со мной все в порядке. Честное слово, – сказала Дженни, силясь улыбнуться. – Боюсь, все дело в моем состоянии. Из-за него у меня эти перепады настроения и внезапные слезы.

Макс смотрел вниз, теребя поля шляпы.

– Я вам не верю, миссис Финнеган. Вы плачете из-за Уиллы Олден? – спросил он, вновь подняв голову.

Дженни побледнела. Казалось, ее вот-вот стошнит.

– Из-за Уиллы? – переспросила она, стараясь говорить спокойно. – Нет. Ни в коем случае. А почему вы спрашиваете?

– Да так, – пробормотал он, разыгрывая беспокойство. – Оговорился. Ради Бога, простите.

Однако Дженни стала допытываться, на что он и рассчитывал. И тогда он с наигранной неохотой сказал:

– Я думал, вы знаете. Мне следовало об этом молчать. Просто у меня возникла твердая уверенность, что эта женщина и явилась причиной ваших слез.

– Мистер фон Брандт… прошу вас. – Голос Дженни сделался напряженным, она пододвинулась, приглашая Макса сесть рядом. – Что вы знаете об Уилле Олден?

– Я знаю о близких отношениях между Уиллой и вашим мужем, – ответил Макс.

Дженни молчала. В церкви было совсем тихо. Из открытого окна доносилось цоканье лошадиных копыт. Скрипели постромки. Кучер орал на кого-то, требуя убраться с дороги.

– Простите меня, миссис Финнеган.

Дженни кивнула, прислонилась к спинке скамьи, спрятала лицо в ладонях и снова заплакала. Макс потрепал ее по руке. Он дождался, когда она успокоится, потом сказал:

– Уверен, что сумею вам помочь.

– Как? – жалобно спросила Дженни.

– Я знаком с мисс Олден. Возможно, я сумею повлиять на нее и отговорить от дальнейших встреч с вашим мужем.

– Но захочет ли мой муж прекратить встречи с ней? – горько усмехнулась Дженни.

– Я сумею убедить ее в необходимости уехать из Лондона.

– Она может не согласиться.

– Думаю, согласится.

Макс знал, что согласится. На свадьбе Дженни и Шейми он познакомился с братом Уиллы. Альби по-прежнему находился в Лондоне. Макс подстроит их встречу и в разговоре сообщит, как недавно в «Кобурге» нос к носу столкнулся с его сестрой и добрым другом Шейми.

Дженни измученно посмотрела на Макса:

– Мистер фон Брандт, если вы это сделаете, если убедите Уиллу покинуть Лондон, я буду навеки у вас в долгу. – Она вытерла глаза и, словно опомнившись, добавила: – Но сюда вы наверняка пришли не для обсуждения моих семейных проблем.

– Нет, конечно, – улыбнулся Макс. – Совсем не для этого. Я пришел просить вас о помощи.

– Не представляю, как и чем я могу вам помочь, мистер фон Брандт, – удивилась Дженни.

– Сейчас расскажу. Все очень просто. Нужно, чтобы вы помогли мне переправлять кое-какие сведения, имеющие большую важность. Если согласитесь, раз в две недели Глэдис Бигелоу будет передавать вам конверт с документами. Вы ведь встречаетесь с ней на собраниях суфражисток? По средам, приходя в церковь, вы будете приносить с собой конверт. Далее вам понадобится спуститься в церковный подвал. Там лежит разбитая статуя святого Николаса. Вы спускаетесь в подвал и кладете конверт в голову статуи. Вот и все. Как видите, ничего сложного.

Удивление на лице Дженни сменилось гневом.

– Мистер фон Брандт, вы считаете меня дурочкой?

– Ни в коем случае.

– Я знаю, где работает Глэдис. И у кого. Что будет в этих конвертах? Секреты? Сведения для вашего правительства?

Макс предвидел подобный вопрос и был готов на него ответить.

– В этих конвертах, миссис Финнеган, будут поддельные документы, – доверительным тоном произнес он. – Поддельные проездные документы. Такие же поддельные биографии, контракты на работу. Словом, поддельные жизни. Они предназначены для германских инакомыслящих: ученых, общественных деятелей, священников. Все эти люди открыто критиковали милитаризацию Германии. Мы стараемся помочь им и их семьям выехать из страны, пока не стало слишком поздно. Некоторых мы уже потеряли. В частности, одного физика, университетского профессора. Два дня назад он попытался выехать из Германии. Его документы конфисковали, и с тех пор никто его не видел и не слышал о нем. На прошлой неделе в тюрьму бросили двух священников за их антивоенные проповеди. Мы прилагаем все усилия, чтобы побыстрее связаться с ними, но порой этого оказывается недостаточно.

– «Мы» – это кто?

– Британская секретная служба. Я, миссис Финнеган, шпион. Двойной агент. Кайзер думает, что я работаю на Германию, но это не так. Я работаю против собственной страны. Германия хочет развязать войну. Несправедливую войну. Я делаю все, что в моих силах, стараясь этого не допустить.

Чувствовалось, его слова немного подействовали на Дженни.

– И Глэдис… она добровольно участвует в этом?

– Да. Но вы ни в коем случае не должны заговаривать с ней на эту тему. Просто берете у нее конверт, кладете в сумку, а затем несете сюда, в церковный подвал. За всеми следят. Глэдис не исключение.

– Но почему я? – спросила Дженни. – Почему вы не нашли кого-нибудь другого?

– Потому что вы имели несчастье оказаться наилучшей кандидатурой.

– Не понимаю.

– Нам понадобилась подруга Глэдис Бигелоу, такая, с кем она видится постоянно и не один год. Если бы Глэдис вдруг изменила своим заведенным привычкам: допустим, стала бы встречаться с другой женщиной или ездить в другое место, – это бы вызвало подозрения.

– Чьи подозрения?

– Других шпионов, как английских, так и германских. Двойные агенты действуют везде. Есть британские агенты, которые снабжают секретными сведениями Германию. За деньги. Если они узнают, чем занимается Глэдис, нам уже станет некому помогать.

– Но у Глэдис, кроме меня, есть и другие подруги, – сказала Дженни.

– Конечно есть. Однако никто из них не связан с этой церковью. Видите ли, миссис Финнеган, под Уоппингом пролегает разветвленная сеть туннелей. И в подвале церкви Святого Николаса есть вход. Наш человек воспользуется туннелями для переправки документов. Это делает вас предельно важным звеном во всей цепи. Естественно, о нашем разговоре вы не должны никому рассказывать. Ни мужу, ни отцу. Вообще ни одной живой душе. Чем больше людей знают об этом, тем выше степень опасности для всех, кто включен в цепь.

– Я не могу выполнить вашу просьбу, мистер фон Брандт. Не могу что-то утаивать от своего мужа, – покачав головой, решительно заявила Дженни.

Макс было решил, что заручился ее согласием. Нет, она оказалась упрямее, чем он думал. Ничего, у него есть способ сделать ее сговорчивой. Макс надеялся, что этого не понадобится. Увы, понадобилось.

– Я понимаю ваше упорное нежелание, миссис Финнеган. – Макс больше не разыгрывал искреннюю заботу о Дженни, говорил спокойно, но с предельной серьезностью. – Тогда давайте обсудим это с вашим мужем. Возможно, он охотно согласится отправиться в Бинси, где в вашем уютном домике мы и побеседуем вчетвером: вы, я, он и мисс Мидоуз. Я ездил туда на прошлой неделе. Очаровательная деревушка. Я останавливался в «Королевской голове».

У Дженни округлились глаза.

– Нет, – прошептала она, поднося руку к губам. – Прекратите. Прошу вас, прекратите.

Однако Макс и не думал останавливаться.

– Естественно, если у нас дойдет до этой встречи, вам придется рассказать мужу не только о моем предложении. Вам нужно будет объяснить ему присутствие мисс Мидоуз в вашем доме. Он узнает кое-что об особенностях вашей беременности. Я сам узнал о них несколько недель назад, в кабинете Харриет Хэтчер, пока она отлучалась в уборную. Ваша история болезни лежала у нее на столе. Вам придется объяснить мужу, что́ скрывается у вас под юбкой. Это ведь не ребенок, правда, миссис Финнеган? Точнее, больше не ребенок. Во всяком случае, об этом говорила жена доктора Кобба жене владельца паба, когда миссис Керриган стирала ее белье. Они думали, что их никто не слышит, но окно моей комнаты выходило во двор. Разумеется, миссис Кобб считает, что ребенка потеряла Джози Мидоуз. На редкость умный трюк, должен вам сказать. Ваш? Или Джози придумала?

– Боже мой! – воскликнула Дженни, лицо которой исказилось от ужаса. – Вы чудовище! Чудовище.

– Где-то через полчаса у вашего мужа заканчивается рабочий день. Миссис Финнеган, еще раз спрашиваю: вы мне поможете? Или я расскажу ему о том, что творится в Бинси.

Дженни посмотрела на алтарь, на распятие со статуей Христа. Потом перевела взгляд на руку, где блестело обручальное кольцо.

– Я помогу вам, – сказала она. – А Бог поможет мне.

– Благодарю вас, миссис Финнеган. Относительно темы, с которой мы начали разговор… Я сделаю все, что в моих силах. Незамедлительно. Всего хорошего.

– Всего хорошего, мистер фон Брандт, – одеревеневшим языком произнесла Дженни.

Макс быстро вышел из церкви и зашагал в западном направлении, в сторону Сент-Катрин-Докс, где надеялся поймать кеб. Поскорее убраться отсюда, пока его не увидели и не опознали.

Идя, он думал о Сараеве. О решимости кайзера начать войну. О стремительном вооружении обеих сторон. Война обязательно начнется. В этом он был уверен. Макс видел войну и ее последствия, а потому хотел, чтобы новая стала быстрой и решительной, с минимально возможным числом жертв.

Он думал обо всех молодых мужчинах Германии, рвущихся в бой. Об их сверстниках в Англии, Франции, России и Австрии, готовых сделать то же самое. Эти парни не представляли, что́ их ждет. С юнцами всегда так. Они считали войну увлекательным приключением, отчего тем, кто был старше и опытнее, было намного легче посылать их на бойню.

Разговор с Дженни благотворно повлиял на состояние Макса. Он чувствовал себя намного лучше, чем за минувший месяц. Наконец-то он восстановит цепь связи с Берлином. Очень вовремя. В Берлине начинали волноваться и сомневаться в нем, чего он совсем не хотел.

Спасибо Богу за хороших людей, снова подумал Макс, забравшись в кеб. Хорошие люди умеют любить, они добры и щедры. Они полны благих намерений. Взять ту же Дженни Финнеган. Она всего лишь хотела спасти свой брак, подарив мужу ребенка и надеясь вернуть его любовь. Макс откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза. Какая странная закономерность: людей почему-то всегда губят не худшие, а именно благие намерения, подумалось ему.

Глава 42

– Мадам, полагаю… – Мистер Фостер не договорил.

Фиона вскочила со стула, выбежала из гостиной и понеслась по коридору в холл.

Входная дверь была открыта настежь. Кучер с помощником дворецкого вносили в дом чемоданы. Гувернантка мисс Саймон успокаивала взбудораженных младших детей Фионы. Посередине холла стояла усталая светловолосая женщина, держа за руку маленького мальчика, на руках – младенец. Рядом с ней стояла красивая девочка-подросток, тоже светловолосая, гибкая, с большими серыми глазами.

Фиона бросилась к ним. Одной рукой она обняла женщину, прижав к себе ее и младенца, а другой – девочку и мальчика. В ответ женщина обняла Фиону. Фиона слышала, как та тяжело дышит, изо всех сил пытаясь не заплакать. У Фионы покатились слезы по щекам.

– Индия, дорогая, – сказала она, разжимая руки, – как я рада тебя видеть! Слава Богу, что ты и дети благополучно добрались до Лондона.

Индия Бакстер кивнула, попыталась ответить, но тут же залилась слезами:

– Фиона, прости. Ведь обещала же себе больше не плакать по Мод. Особенно в присутствии детей.

Маленький сын Индии, увидев мамины слезы, тоже заплакал. Следом заревела уставшая и успевшая описаться малышка.

– Наверняка мокрая, – устало сказала Индия. – И голодная. Я сейчас ее перепеленаю, а потом…

– Нет, Индия, ты сейчас будешь отдыхать. Мисс Саймон, а где Пиллоуи? – спросила Фиона.

– Я здесь, мэм, – ответил зычный женский голос.

Это была няня детей Фионы. По-настоящему ее звали миссис Пиллоуэр, но Кейти в раннем детстве окрестила ее Пиллоуи, потому что няня была большой, мягкой и уютной, как подушка[9].

– Я уже приготовила ванны. Одну – для мисс Шарлотты, другую – для малышей миссис Бакстер. Я их вымою, переодену, а потом отведу на кухню и угощу чем-нибудь вкусненьким.

– Идем, Шарлотта, – сказала Кейти, беря кузину за руку; девочки были почти ровесницами. – Ты будешь спать в моей комнате. Я покажу тебе, где она находится, потом пойдешь в ванную.

Шарлотта последовала за Кейти. Миссис Пиллоуэр протянула руку шестилетнему Уишу, но тот замотал головой.

– Я не хочу мыться и есть тоже не хочу, – заявил он, прячась за матерью.

Миссис Пиллоуэр уперла руки в свои могучие бока и грустно покачала головой:

– Не хочешь? Какая жалость! А наша повариха сделала ягодный пудинг и к нему – целое блюдо взбитых сливок. Теперь придется мне самой все это есть.

– Нет, Пиллоуи! Нет! – закричал Патрик, один из близнецов Фионы. – Мы тоже хотим пудинга!

– Я бы рада, мои утятки, но не могу. Мне нужно отмыть с дороги мастера Алоизиуса, а вы без меня в кухне успеете набедокурить. Повариха мне потом голову оторвет.

– Не упрямься, Уиш! – сказал Патрик. – Ну что тебе стоит помыться? Всего минутка, зато потом мы все будем лопать пудинг!

– Пудинг! Пудинг! Мы хотим пудинг! – подхватил его братишка Майкл.

– Пудинг, – с серьезным видом произнес Уиш, осторожно выходя из-за матери. – Пудинг, – уже решительнее повторил он.

– Вот и умница, сынок, – похвалила его миссис Пиллоуэр. – А теперь скажи, ты любишь, когда в сливки добавлено немного тростникового сахара? Я люблю. Тогда они приятно хрустят во рту. Иногда я туда кладу и несколько ягод малины.

– Я люблю малину, – робко признался Уиш.

– Конечно любишь! Кто ее не любит? Только ненормальные – вот кто. – Миссис Пиллоуэр помолчала и с наигранным беспокойством посмотрела на Уиша, словно ей в голову пришла тревожная мысль. – Ты ведь у нас не псих, правда? – спросила она.

Мальчик засмеялся и замотал головой.

– Я в этом и не сомневалась, – сказала миссис Пиллоуэр. – Но всегда не мешает спросить. Излишняя осторожность не помешает.

Она забрала у Индии Элизабет, а когда малышка захныкала, достала из кармана погремушку. Простенькая игрушка мгновенно вернула улыбку на детское личико.

– Да ты у нас насквозь мокрая! – Миссис Пиллоуэр повернулась к Индии и добавила: – Я их заберу на часик. Верну вымытыми и накормленными. Будут у меня как новенькие.

– Спасибо, миссис Пиллоуэр, – улыбнулась няне Индия. – Я вам очень благодарна.

Миссис Пиллоуэр удалилась наверх с Элизабет, Уишем и близнецами. Фиона повела Индию в гостиную, где уже был накрыт стол и женщин ожидал чай, сконы, кексы и печенье.

– Наверняка мистер Фостер позаботился, – увидев угощение, сказала Индия. – Как он?

– Здоров. Стареет понемногу, как и все мы. Бо́льшая часть тяжелой работы легла на плечи помощника, но мистер Фостер по-прежнему остается капитаном нашего корабля. И слава Богу! Без него здесь был бы полнейший хаос.

Женщины сели на диван. Фиона налила Индии чая. Индия устало привалилась к спинке.

– Чай великолепно соединяет тело с душой, – сказала Фиона. – Сара, наша горничная, разберет твои вещи. Потом, когда ты немного отдохнешь, я попрошу ее приготовить тебе ванну.

– Спасибо, Фиона. Как чудесно наконец-то оказаться здесь. Бывали дни, когда я думала, что не доберусь до Лондона. Две недели мы добирались из Калифорнии до Нью-Йорка, потом еще три плыли до Саутгемптона. Я больше не желаю иметь дело с поездами, пароходами и кебами. По крайней мере, пока дети не вырастут. Я и подумать не могла, что Уиш будет страдать морской болезнью. А вот Шарлотта великолепно переносит качку. Наверное, потому, что она постоянно плавает с Сидом на лодке.

– Как мой брат? – спросила Фиона.

– Здоров и счастлив, – улыбнулась Индия. – Весь в делах. Вот он принимает очередной приплод бычков, а уже в следующее мгновение прыгает в лодку, чтобы наловить рыбы к ужину. Впервые вижу, как человек столь быстро привык к новой жизни. Кажется, будто он родился в Пойнт-Рейесе. Мы все очень скучаем по нему. И так уже не виделись больше месяца. А теперь еще сколько времени пройдет, пока вернемся.

– Жаль, что он не приехал, – сказала Фиона.

– Он сам жалеет. Да и мы тоже. Но с его прошлым появляться в Лондоне небезопасно.

Фиона кивнула. Ее брат долгие годы возглавлял преступный мир Восточного Лондона. Кое-кто из тех, кого он знал, сошли в могилу, однако многие по-прежнему были живы и хорошо все помнили. Она посмотрела на Индию, слишком бледную, исхудавшую, с темными кругами под глазами:

– А ты-то сама как?

– Даже не знаю, – покачала головой Индия. – Конечно, меня это раздавило. Но, думаю, я все еще не вылезла из шока. С момента смерти Мод прошло полтора месяца, а ее смерть до сих пор не укладывается у меня в голове. Бессмыслица какая-то. Особенно самоубийство. По-моему, Мод и за миллион лет не додумалась бы до такого. Только не она.

– Но может, причиной было ее пагубное пристрастие к морфию. Помутнение рассудка и все такое, – сказала Фиона.

– И это никак не вяжется, – возразила Индия. – В свое время она частенько покуривала опиум, но затем прекратила. Или почти прекратила. Возможно, баловалась сигаретами с добавкой опиума, но не более того.

– Она могла вернуться к пагубной привычке, – осторожно предположила Фиона. – Макс фон Брандт придерживается того же мнения. С ним она встречалась вплоть до самой смерти.

– Должно быть, так оно и есть, – сказала Индия. – Взялась за старое, причем еще активнее, чем прежде. По-другому ее смерть никак не объяснить. Не представляю, чтобы Мод, находясь в здравом уме, могла покончить с собой из-за кого бы то ни было. И менее всего – из-за мужчины. – Индия почти залпом выпила чай, и Фиона налила ей вторую чашку. – Она все оставила мне. Лондонскую квартиру, оксфордское имение. То и другое придется продавать, как и большинство ее вещей. А мне невыносимо даже думать об этом. Представляешь, войти в дом, где ее уже нет. Это очень болезненно.

– Отложи эти мысли на потом, – посоветовала Фиона. – Я уже договорилась с юристом, занимающимся недвижимостью. Он тебе поможет. Встретишься с ним через несколько дней, когда отдохнешь и оправишься после путешествия. И с вещами Мод я тебе тоже помогу. Если хочешь, мы вместе посмотрим, что куда поместить.

– Ты согласна? Я не смела и просить тебя об этом. И так свалилась тебе на голову вместе с детьми, когда нужно было бы остановиться в доме Мод. Тебе и без нас забот хватает.

– Не говори глупостей. И не вздумай заикаться о переезде в тот дом. Мы с Джо хотим, чтобы вы жили у нас. И наша орава тоже. Мне было их не успокоить, когда мы узнали о вашем приезде.

– Прежде всего я отправлюсь к ней на могилу, – не поднимая глаз от чашки, сказала Индия.

– Я поеду с тобой. Сядем в поезд и поедем.

Мод похоронили в Оксфордшире, на маленьком кладбище в ее имении.

Глаза Индии, полные слез, вдруг яростно вспыхнули.

– И еще я обязательно пойду в полицию. Я хочу посмотреть заключение коронера и прилагаемые снимки. Я должна увидеть следы игл на ее руках. Другие следы. Возможно, тогда случившееся наконец-то станет для меня реальностью. Возможно, тогда я действительно поверю, что ее больше нет.

Услышав такое, Фиона вздрогнула. Разве равнодушные черно-белые фотографии мертвого тела Мод могли принести Индии хоть какое-нибудь утешение? В ней сейчас говорило горе – безумное, необузданное, требующее ответов.

– Индия, я знаю, как сильно ты скорбишь по сестре, – сказала Фиона, беря ее за руку. – Но неужели ты действительно намерена это сделать? Не лучше запомнить Мод такой, какой она была: красивой, остроумной, полной жизни?

Индия прислонилась к плечу Фионы и дала волю слезам.

– Полной жизни, – всхлипывала она. – Она была моей сестрой. Боже мой, Фиона, что же толкнуло ее на это?!

Глава 43

Уилла сидела за столиком для двоих в отеле «Дорчестер» и теребила салфетку.

Эту встречу в чайной комнате с низкими столиками, серебряными подносами и невероятно мягкими стульями, обтянутыми английским ситцем, предложил Альби. Сама бы она сюда ни за что не пошла. Впрочем, идея совместного послеполуденного чаепития вне стен родительского дома тоже принадлежала ему.

– Альби, зачем это нужно? Мы что, не можем поговорить с тобой в гостиной? – недоумевала Уилла, когда утром он предложил ей отправиться в «Дорчестер».

– Уилла, нам нужно серьезно поговорить, и легче это сделать, когда поблизости нет мамы.

Здесь он был прав. Отношения между братом и сестрой так и не наладились, и их подчеркнутое молчание или обмен колкими репликами огорчали мать.

Уиллу радовало, что брат наконец-то захотел поговорить с ней. Пусть выговорится, изольет все, что скопилось у него в душе. Самому же станет легче. Альби до сих пор не оправился после отцовских похорон и по-прежнему злился, что Уилла не застала отца живым. Но здесь она была бессильна что-либо изменить. Она горячо любила отца. У нее и в мыслях не было равнодушно отнестись к его болезни. Узнав, в каком он состоянии, она бросила все и поспешила домой. Не ее вина, что письма слишком долго добирались до Ронгбука. Уилла надеялась наконец-то убедить в этом Альби.

Она вновь посмотрела на часы. Альби опаздывал, а ей вовсе не хотелось засиживаться здесь. После разговора с братом она собиралась встретиться с Шейми. Уилла дорожила каждой минутой их недолгих встреч. Сегодня она повидает Шейми, а потом, через несколько дней, они встретятся… в Шотландии. На следующей неделе они решили отправиться на Бен-Невис, и Уилла торопила время.

– Уилла, представляешь? Я смогу вырваться на целую неделю, – сообщил он ей несколько дней назад во время их очередной встречи в «Кобурге». – Поехали со мной в Шотландию. На Бен-Невис. Попробуем совершить восхождение.

От него Уилла узнала, что у Дженни в Бинси есть домик, куда она часто уезжает отдохнуть от лондонской суеты. На следующей неделе она собиралась снова туда поехать. На дворе стоял август – время отпусков. Непродолжительный отпуск получил и Шейми. Своему начальству в Королевском географическом обществе он скажет, что поедет в Шотландию. Это будет воспринято вполне нормально, поскольку он часто куда-нибудь уезжал, чтобы побродить по горам или просто походить пешком.

Шейми обещал снять для них домик в глухом, отдаленном месте. В Шотландию они, разумеется, отправятся порознь. Оба запасутся едой и встретятся уже на месте. А потом их ждет целая неделя вдвоем. Семь замечательных дней. Они будут гулять и лазать по горам. Вместе завтракать, обедать и ужинать. Говорить, не глядя на часы. Вместе ложиться в постель, когда стемнеет, и просыпаться на рассвете.

– Уилла, поехали со мной. Скажи, что поедешь, – просил Шейми.

Она попыталась сказать «нет». Попыталась поступить, как следовало бы, и опять не смогла. Ей хотелось быть вместе с Шейми, а более всего – хотелось снова отправиться с ним в горы. И она это сделает.

По совету Шейми Уилла потратила немало времени на знакомство с лондонскими фирмами, изготавливающими протезы. Наконец поиски привели ее к братьям Марселю и Шарлю Десуттер, которые недавно изобрели «дюралюминиевую ногу» – протез, сделанный из легкого металла. Он был вполовину легче деревянного и имел фрикционный ортез коленного сустава, что позволяло Уилле управлять скоростью ходьбы и длиной шага. А главное, дюралюминиевый протез был снабжен упругим сочленением. Это давало возможность сгибать искусственную ногу и передвигаться на ней, как на настоящей.

Испытав образец, Уилла пришла в неописуемый восторг и сразу заказала себе такую же, расплатившись деньгами из аванса, который получила от Клементса Маркема за альбом об Эвересте. Новый протез значительно превосходил прежний. Легкий, удобный. К концу дня она меньше уставала и натирала культю, а гибкость искусственной ноги существенно расширяла возможности движения. Наконец-то она попытается совершить настоящее восхождение. Ей не терпелось поскорее оказаться у подножия Бен-Невиса.

Уилла снова посмотрела на часы. Четверть пятого. Возможно, Альби застрял на работе и вообще не придет. Она решила подождать еще десять минут, а потом уйти. Уилла вновь принялась за салфетку, пытаясь сделать из нее кроличью голову.

– Привет, Уилла, – прозвучало у нее над ухом.

Это был Альби. Раскрасневшийся и немного растрепанный. Вид у него был такой, словно по дороге он успел выпить. Он и сейчас держал в руках два стакана со скотчем. Один он поставил перед сестрой, а второй, едва сев, залпом выпил сам.

– Альби, что ты делаешь? – спросила Уилла.

– Пью.

– Это я вижу. Но с какой стати?

– Уилла, что ты намерена делать дальше? – спросил Альби, не ответив на ее вопрос.

Уилла еще больше насторожилась.

– В каком смысле? – спросила она.

– Ты собираешься возвращаться к Эвересту?

– В ближайшее время – нет. А почему… – начала она.

– Потому что тебе пора. Отцовские похороны позади. Мама постепенно оправляется. Думаю, тебе самое время возвращаться на Восток, и чем раньше, тем лучше.

Уиллу ошеломили вопросы брата, его тон и запах виски, исходивший от него. Вскоре ошеломление сменилось злостью.

– Альби, как вообще понимать твое появление в таком виде и этот грубый тон? Я уже столько раз объясняла, что никак не могла приехать раньше и застать отца живым, поскольку…

– Знаю, – оборвал ее брат.

– Ты знаешь? Что ты знаешь?

– А как ты думаешь что? Про Шейми.

Уилле показалось, что ее ударили.

– Откуда ты узнал? – шепотом спросила она.

– Догадался. Оказывается, ты часто бываешь в «Кобурге». И Шейми тоже.

– Кто тебе сообщил?

– Этого я тебе не скажу. Можешь не допытываться.

Уилла требовала ответа. Альби молчал. И вдруг она сама догадалась. Боже, ну как она могла быть такой дурой?!

– Макс фон Брандт? Он? – спросила она, зная, что Макс и Альби знакомы.

Альби по-прежнему не отвечал, однако Уилла по его лицу видела, что попала в точку, о чем ему и сказала.

– Ладно. Да, это был он, – признался Альби. – Он это сделал не намеренно. Мы с ним случайно встретились на улице. Макс сказал, что видел тебя в холле своего отеля. Вы с ним поговорили. Он пригласил тебя на обед и остался очень доволен проведенным временем. А еще он сказал, что как-то видел в «Кобурге» и Шейми. Макс посчитал это простым совпадением, но мне оно показалось непростым. Я наведался в «Кобург». Видел, как там появился Шейми, прошел к лифту и поднялся на пятый этаж. Где-то минут через десять пришла ты и тоже поднялась на пятый. – (Потрясенная Уилла молчала.) – На следующий день вечером я отправился к Шейми, собираясь поговорить с ним начистоту. Дома застал только Дженни. Вид у нее был расстроенный. Она плакала. Я спросил, в чем причина ее слез. Словом, она тоже знает про вас.

– Такое просто невозможно. Она никак не могла узнать, – пробормотала Уилла. – Мы всегда так осторожничали.

– Выходит, не слишком осторожничали. Дженни подавлена. У нее нарушен сон, она почти не ест, что плохо сказывается на ребенке. – Альби подался вперед, его глаза были полны гнева. – Уилла, ты об этом задумывалась? О чем вы оба думали? Тебе приходило в голову, какой вред ты причиняешь другим? Дженни? Мне? Нашей матери, если она вдруг узнает?

– Альби, прекрати! Пожалуйста.

– Нет, не прекращу. Мне трудно представить, чтобы вы с ним думали о ком-то еще. Во всяком случае, тебе это не свойственно. Ты всегда делала то, что заблагорассудится. И плевать тебе, что кому-то от этого больно, что кто-то мучается, страдает, чувствует себя обманутым и униженным. Главное – твои чертовы интересы! Быть первой. Добраться до самого верха. Получить то, что хочешь. В данном случае – кого хочешь. Айсберги, горы и люди – даже люди – все это лишь препятствия на пути к желанной цели.

Защитные барьеры Уиллы рухнули. Альби прав. С детства она думала только о себе. Эгоистка до мозга костей. Ей отчаянно хотелось быть с Шейми, и она этого добилась, совсем не подумав о женщине, на которой он был женат и которая носила его ребенка. Уилле стало стыдно. Ее захлестнула волна раскаяния.

– Альби, я не собиралась делать ей больно. И тебе тоже. Я люблю его, только и всего. Я люблю его больше жизни и хочу быть с ним… Боже мой… – прошептала она, закрывая лицо ладонями. – Что я наделала?

Должно быть, Альби почувствовал искренность ее раскаяния. Его тон несколько смягчился.

– Уилла, ты должна это прекратить. Ради Дженни, ради Шейми и их ребенка. И ради себя самой тоже. Разве ты не видишь, что попала в безвыходное положение?

Уилла кивнула. По ее щекам текли слезы. Ей вдруг стало страшно. Это ей, которая штурмовала Килиманджаро и едва не погибла, которая самостоятельно добралась до одного из самых труднодоступных мест планеты. Потеря ноги и невозможность подниматься в горы меркли перед ее нынешним страхом – страхом снова потерять того, когда она любила больше всех.

– Что мне делать? – спросила она у брата, хотя и сама знала ответ.

– Тебе нужно уехать, – ответил он. – Расстаться с Шейми. Покинуть Лондон. Это единственное, что ты можешь сделать.

Глава 44

Шейми налил себе еще бокал вина. Третий по счету. Если не остановиться, Уилла застанет его слегка под мухой.

Он подошел к окну номера, обвел глазами лондонские крыши. Где же Уилла? Она должна была прийти еще час назад. Время перевалило за шесть вечера. Они так мало бывали вместе, что Шейми не хотелось потерять ни одной секунды, проведенной с ней, не говоря уже про целый час.

Он приготовил Уилле сюрприз – ключ от домика вблизи подножия Бен-Невиса. Сегодня он завершил приготовления к поездке, и работник фирмы, сдающей жилье, вручил ему ключ. Через несколько дней они уедут в Шотландию. Целых семь дней вместе. Семь дней прогулок и походов в горы. По вечерам они будут смотреть в звездное небо и искать Орион. А потом сидеть у огня. Они вместе будут готовить завтрак и мыть посуду. Читать. Шесть ночей любить друг друга, когда не надо смотреть на часы, когда можно просто лежать рядом с ней в темноте и слушать ее дыхание.

Утром Шейми объявил жене о своих планах полазать по шотландским горам. Дженни это огорчило, что было видно по ее лицу. Казалось, она начнет возражать. Но потом Дженни заставила себя улыбнуться и пожелала ему чудесного путешествия. Неужели она что-то заподозрила? – на мгновение подумал Шейми. Откуда? Они с Уиллой всегда были предельно осторожны и не делали рискованных шагов.

Шейми отругал себя за глупость, однако что-то внутри продолжало свербеть. И во взгляде Дженни, когда он провожал ее на поезд до Оксфорда, Шейми тоже уловил что-то странное. Нет, не подозрение. Скорее, какую-то грусть. Однажды его свидания с Уиллой прекратятся, и, вероятно, тот день приближался. Однажды, но только не сейчас. Пожалуйста, только не сейчас, молил он судьбу.

В дверь постучали. Наконец-то, подумал Шейми и поспешил к двери, открыл и вместо Уиллы увидел коридорного.

– Сэр, вам письмо.

Коридорный подал ему конверт, на котором не было имени. Только номер апартаментов.

– Письмо? Когда оно прибыло? – спросил Шейми.

– Несколько минут назад.

– Кто его принес?

– Я не видел, сэр.

Шейми заплатил коридорному за услугу и закрыл дверь. Потом надорвал конверт, вытащил сложенный листок бумаги, развернул и сразу узнал почерк Уиллы.

Мой самый дорогой Шейми!

Больше я так не могу. Мы с самого начала поступали непорядочно. Дженни заслуживает лучшего. Твой ребенок заслуживает лучшего. Мне жаль, что я снова исчезаю, прощаясь с тобой письмом. Но если бы я сейчас поднялась в номер, чтобы проститься с тобой, то совершила бы еще один недопустимый поступок. Я люблю тебя, Шейми, всегда любила и буду любить. Куда бы ты ни отправился в этом громадном мире, чем бы ни занимался, помни мои слова.

Уилла

– Вот так, – вслух произнес Шейми. – Похоже, день настал, и раньше, чем мы ожидали.

Конверт с письмом он положил во внутренний карман куртки, рядом с сердцем. На этот раз он не испытывал злости. Он знал, что Уилла поступила правильно. Она сумела найти в себе мужество, которого не было у него.

Знал Шейми и то, что должен попытаться ее забыть. Надо возвращаться к женщине, на которой он женат, и приложить все силы, чтобы полюбить ее снова. Постараться быть ей хорошим мужем, а их ребенку – хорошим отцом. Дженни нуждалась в нем. Ведь не зря он произносил брачную клятву.

Восемь лет назад Уилла потеряла ногу и научилась жить без ноги. Он потерял сердце. По сути, дважды. Придется учиться жить без сердца. И без нее – женщины с родственной душой.

Он снова налил себе вина, опустошив бутылку. Он пил маленькими глотками. Сегодня ему незачем торопиться домой. Дженни уехала. Допив вино, Шейми собрал вещи, оставив на столе несколько монет для горничной. Потом спустился вниз, оплатил счет и сказал администратору, что номер ему больше не понадобится.

Из отеля Шейми уходил уже в сумерках. Швейцар спросил, нужен ли ему кеб. Шейми покачал головой. Он пойдет пешком. Вечер был теплым. Небо сплошь затянули облака. Шейми снял куртку, перекинул через плечо и двинулся по темным лондонским улицам. Один раз он все-таки поднял голову к небу – не мелькнут ли в просветах звезды. Звезд не было.

Глава 45

– Остался лишь билет до Эдинбурга на ночной поезд… или на железнодорожный паром, – сказал мужчина в билетной кассе.

– Когда он отходит? – спросила Уилла.

– В девять двадцать. Вам какой вагон, дорогуша?

– Я… не знаю. Сколько стоит билет до Эдинбурга? А на другой поезд, до Кале?

Кассир стал терпеливо объяснять ей, что стоимость билета зависит от того, нужна ли ей постель, и если нужна, каким классом она желает ехать: первым, вторым или третьим.

Уилла, с двумя большими чемоданами, стояла у окошечка билетной кассы вокзала Кингс-Кросс. Она все еще не оправилась от поспешного заочного расставания с Шейми. Зайдя в «Кобург», она написала ему прощальное письмо, попросив отнести в номер. Потом наняла кеб, вернулась домой, быстро собрала вещи, простилась с братом и готовой расплакаться матерью, пообещав вскоре написать.

– Уилла, зачем тебе этот внезапный отъезд? – спросила мать. – Только-только приехала.

– Нет, мама. Не только-только. Я пробыла здесь достаточно, – ответила Уилла. – Все, что намечала, я выполнила. Прочла несколько лекций. Закончила пояснительный текст к альбому фотографий. Пора возвращаться на Восток. У меня полным-полно работы. Незачем оттягивать ее начало.

– Но мы должны устроить прощальный обед. Ты не можешь вот так сорваться с места и уехать.

– Я же сказала: мне пора. И потом, ненавижу долгие прощания. Я буду писать. Обещаю. Если повезет, письма в оба конца будут доходить быстрее, чем прежде… Мама, прошу тебя, перестань плакать. Не надо все излишне драматизировать.

– Мама, не будем эгоистичными, – сказал Альби, коснувшись материнского плеча. – Давай учитывать желания Уиллы. Ей не нужны прощальные обеды. Пусть возвращается к своей горе.

Однако Уилла не собиралась сразу возвращаться к своей горе. Ей было невыносимо оказаться там и смотреть на еще один недосягаемый предмет ее любви. Вместо этого она поедет в Париж. Или в Эдинбург. Побродит там несколько дней, пока не решит, как ей быть дальше.

– Так что вы надумали, мисс? – поторопил ее билетный кассир. – На какой поезд будете брать?

Она хотела сказать, что на ночной до Эдинбурга, как вдруг ее окликнули. Обернувшись, Уилла увидела спешащего к ней Тома Лоуренса. Он был в полотняном костюме и выглядел невероятно обаятельным.

– Привет, Уилла! Так и думал, что это вы! – весело сказал он. – Как вы? Куда направляетесь? Надеюсь, мы оба едем на одном поезде до Кале. Я собираюсь на несколько дней в Париж, а оттуда в Италию.

– На раскопки?

– Нет, на пароход. Поплыву по Средиземному морю в Турцию. Потом через проливы – в Каир. По крайней мере, я так рассчитываю, если немцы их уже не захватили. Видите ли, я официально нахожусь на военной службе. Работаю у генерала Мюррея в Арабском бюро. Я очень надеюсь, что вы тоже едете в Кале. С удовольствием выпил бы с вами чая и снова послушал ваши рассказы о Тибете и Эвересте.

– Мисс, так какой поезд вам нужен? – нетерпеливо спросил кассир. – Вы очередь задерживаете.

У нее вдруг появилась идея – безумная, невозможная идея.

– Том, возьмите меня с собой.

– Я что-то не понимаю, – заморгал он.

– Возьмите меня в Каир. Я не хочу возвращаться в Тибет. Во всяком случае, пока. Я хочу попробовать что-то другое. Я могу оплатить проезд. Деньги у меня есть. А там я бы с удовольствием поработала в этом… Арабском бюро.

– Уилла, я ценю ваше чувство юмора. Но путь до Каира чертовски долог. И потом, я не могу гарантировать, что вас возьмут на работу.

– Неужели вы не сумеете ничего мне подыскать? Я могу заниматься топографической съемкой. Составлять карты. Ездить на верблюде. Печатать письма. Мыть полы. Убирать мусор. Том, я согласна на любую работу. На любую. Только, пожалуйста, возьмите меня с собой.

– Топограф вы превосходный, – сказал Лоуренс. – И хороший штурман. Уверен, Арабское бюро найдет применение вашим способностям. – Он задумчиво вздохнул. – Конечно, генерал Мюррей снимет мне голову, но почему бы не рискнуть, черт побери?! – Он повернулся к кассиру. – Добрый вечер, сэр. Будьте любезны, два билета до Кале.

Глава 46

Макс фон Брандт сидел в своем номере и курил.

Сегодня он отправится к Асквитам на ужин. Премьер-министра, конечно же, не будет. У Генри сейчас есть дела поважнее всех этих обедов и ужинов. Зато многие другие придут. Марго была ярким общительным человеком, и в ее круг входили не только политики. Сегодня у нее соберутся писатели и художники. Словом, люди, обладающие обширными знакомствами. Макс не сомневался, что узнает много важного и интересного. Он всегда старался что-нибудь да узнать.

Скоро ему выходить, однако время пока есть. Он посидит еще немного, наслаждаясь сигарой и моментом.

Цепь была восстановлена. Берлин вновь начал регулярно получать столь необходимые сведения, причем очень быстро.

Глэдис передавала Дженни копии всего, что входило и исходило из кабинета Бёрджесса. Дженни прятала документы в подвале отцовской церкви. А новый курьер, прибывший в Лондон из Брайтона, – Йозеф Фляйшер, он же Джек Флинн, – каждые две недели забирал очередную порцию документов и по туннелям добирался до Джона Харриса, подручного Билли Мэддена. По пятнадцатым и тридцатым числам Фляйшер и Харрис отплывали из Лондона на встречу с кораблем, который ожидал их в Северном море.

Все звенья цепи работали безупречно. Джон Харрис делал то, что ему велел Билли Мэдден. Глэдис делала то, что велел ей Макс, иначе компрометирующие фотографии лягут на стол ее начальнику. Дженни… та тоже будет выполнять его требования, если не хочет, чтобы муж узнал, что ребенок, которому предстоит родиться в Бинси, на самом деле – бастард Билли Мэддена.

Дальнейшая покладистость Дженни, естественно, во многом зависела от ее мужа. Она нуждалась в нем. А тому была нужна Уилла. Уйди он к Уилле, Дженни прекратила бы разыгрывать беременность, и Макс потерял бы над ней власть. Но это препятствие Макс устранил с помощью Альби Олдена.

Уилла Олден уехала. Куда – никто не знал, даже ее брат, которого Макс осторожно спросил.

– Уилла покинула Лондон, – сказал ему Альби, встретившись с ним на одной из вечеринок.

– Такой внезапный отъезд, правда? – разыграл удивление Макс. – Полагаю, она решила вернуться на Восток.

– У меня те же предположения, – ответил Альби. – Хотя, по правде говоря, я действительно не знаю, куда она уехала. Через какое-то время она соизволит нам написать. А может, и нет. Уилла живет по своим правилам.

«Это точно», – сказал себе Макс, вспомнив разговор с Альби.

Он не сомневался, что Уилла вновь объявится в каком-нибудь месте, столь же красивом, диком и одиноком, как она сама.

На мгновение у Макса защемило сердце. Ему отчаянно захотелось, чтобы события развивались в ином направлении и чтобы они с Уиллой не были связаны обстоятельствами. Тогда бы она принадлежала ему. Она была единственной женщиной, которую он по-настоящему любил. Максу хотелось провести с ней всю жизнь где-нибудь в Тибете, вдали от Европы и европейских безумцев.

Он раздавил окурок сигары в пепельнице и встал. Разгладил лацканы, расправил манжеты, загнав мешающие чувства вглубь. Часы показывали восемь вечера. Встречи у Марго Асквит начинались пунктуально.

Думая о Марго, Макс мрачно улыбнулся. Они вдруг странно сблизились: он и жена премьер-министра. А объединило их общее горе – смерть Мод.

Дело было после похорон в оксфордском имении Мод. Макс подстроил так, что Марго набрела на него, одиноко сидящего в гостиной. Он задумчиво смотрел на кольцо с рубином, лежащее у него на ладони. Несколько минут назад он нашел это кольцо на каминной полке.

– Макс, это вы? Что вы тут делаете в одиночестве? – спросила Марго.

– Однажды она попросила меня жениться на ней. Вы знали об этом? Она сняла свое кольцо, надела мне на мизинец и сказала, что мы помолвлены. – Он печально улыбнулся. – Потом она пыталась сказать, будто пошутила, просила отдать кольцо, но я не отдал. Понимаете, я… я пытался найти способ… – Голос Макса дрогнул, и он быстро провел ладонью по глазам.

– Макс, дорогой, не надо, – сказала Марго, быстро подойдя к нему.

– Для меня всего больнее и невыносимее то, что никто не знает правду, – вздохнул Макс.

– Какую правду? Расскажите.

– Она очень много значила для меня. Если бы не обстоятельства и не обязательства перед семьей, которые я должен выполнять, я бы никогда не разорвал наши отношения. Я бы женился на ней.

Марго, изрядно растроганная этим запоздалым признанием в любви к Мод, взяла его под свое крыло. Она постоянно звонила Максу, приглашала на званые вечера и уик-энды. Словом, всячески заботилась, чтобы он не чувствовал себя одиноким. Каждый уик-энд и многие вечера по будням он проводил в домах политиков, военных и министров кабинета. Берлин был в восторге от его сведений.

Макс знал, как магически действуют на женщину мужские слезы. Женщины не в силах им противиться. Позволь женщине увидеть тебя плачущим, и она думает, будто завладела тобой. Но на самом деле это ты завладел ею – ее сердцем и душой.

Из вестибюля «Кобурга» Макс вышел уже в сумерках. Он терпеливо ждал, пока швейцар не найдет ему кеб, с интересом глядя, как двое других опускают «Юнион Джек», постоянно развевавшийся над отелем.

Спустив флаг, швейцары аккуратно и уважительно его сложили. Интересно, долго ли еще британскому флагу реять над «Кобургом»? А над зданием парламента и Букингемским дворцом? Не будут ли в один прекрасный день войска кайзера маршировать по Пэлл-Мэлл? Нынче германские армия и флот по численности и силе не знают себе равных. Кайзер заявил, что через неделю-другую он будет в Париже, а вскоре и в Лондоне. Макс не разделял оптимизма кайзера.

Однако война обязательно начнется. Остались считаные дни. Если его источники говорят правду, война охватит всю Европу, а то и всю планету. Сараево было всего лишь удобным предлогом. Не случись убийства эрцгерцога, кайзер нашел бы иной предлог.

Подъехал кеб. Макс назвал кучеру адрес дома Асквитов, забрался внутрь и открыл окно. Максу хотелось подышать воздухом. Вечер был теплым и прекрасным своей хрупкой мимолетностью, что свойственно только английским летним вечерам.

Первое августа. Уже и август настал, подумал Макс. Вскоре лето закончится, и очень надолго.

Когда кеб огибал Гайд-парк, с еще зелеными деревьями, пышными цветами и парочками, наслаждающимися вечерней прогулкой, сердце Макса, глубоко скрытое и непознаваемое, сжалось. Он вдруг очень обрадовался, что Уилла уехала из Лондона. Возможно, она доберется до вершины Эвереста. Пусть и остается там, вдалеке от войны, которая вот-вот вспыхнет. А еще он радовался, что ему нечего и некого любить. Ни жены, ни детей.

Прежний мир вот-вот изменится. Внезапно, жестоко и навсегда.

И в мире, оказавшемся на грани перемен, для любви не было места.

Глава 47

День рождения Роуз Бристоу, матери Джо, было решено отпраздновать в их имении в Гринвиче. Сейчас Фиона заканчивала колдовать над праздничным тортом, добавляя последние штрихи. Ненадолго отвлекшись и выглянув в окно столовой, она со стоном обратилась к дочери:

– Кейти, дорогуша, выйди в сад и заставь близнецов слезть с дерева. А по пути зайди в гардеробную и выгони оттуда Роуз-младшую. Эта негодница поливает себя духами. Дом уже не пропах, а провонял ими. Не хватает только, чтобы торт отдавал «Черным нарциссом».

Кейти обняла мать за плечи и поцеловала в щеку:

– Успокойся, мамочка. Все идет как надо. Насчет «провонял», ты преувеличиваешь. Да и бабуля не торопится отведать торта. Она только что поужинала и наслаждается ролью няньки. Тетя Индия дала ей понянчить Элизабет. А ты знаешь: для нашей бабушки нет более приятного занятия, чем держать на коленях младенца.

– А твой дед? Как он? – спросила привыкшая беспокоиться Фиона.

– Дед развлекается лучше всех. Кто, по-твоему, побился с близнецами об заклад, что они не смогут влезть на дерево? – засмеялась Кейти. – И хватит без конца волноваться. Выйди в сад, насладись праздником.

– Ты права. Так я и сделаю.

Фиона открыла французскую дверь столовой и вышла в прекрасный летний вечер. Ее улыбка стала еще шире, а синие глаза вспыхнули, когда она увидела сцену грядущего празднества. На лужайке стоял большой стол, накрытый белой кружевной скатертью и украшенный многочисленными букетами чайных роз. Все они были срезаны в ее саду. Часть ее большой семьи сидела за столом, разговаривая и смеясь. Другая, неугомонная часть носилась по лужайке, висела на деревьях и играла в крокет. Здесь были почти все.

Ее дети. Ее брат Шейми с женой, у которой вскоре родится первенец. Сестры и братья Джо с их многочисленными детьми. Роуз и Питер Бристоу, родители Джо. Индия, жена ее брата Сида, с тремя детьми. Как же здесь не хватало его самого. Фиона очень тосковала по нему. Но Сиду путь в Лондон был закрыт.

Все собрались здесь, чтобы отпраздновать день рождения Роуз-старшей. Фиона смотрела на собравшихся, и ее сердце переполняла любовь и благодарность. И она, столько лет спорившая с Богом, послала Ему искреннюю благодарность. «Спасибо Тебе за этих людей, за этот удивительный день. И еще спасибо, что не даешь близнецам упасть с дерева и свернуть себе шеи».

Фиона немного поговорила со свекровью, упоенно возившейся с Элизабет. Позволила близнецам завязать ей глаза салфеткой и поиграла с ними в жмурки. Похвалила новый выпуск газеты Кейти, которую дочь раздала почти всем присутствующим, потом присела, чтобы вместе с Индией выпить стакан пунша. Там ее и разыскала горничная Сара:

– Прошу прощения, мэм. Посуду я собрала. Можно нести торт?

– Боже, я совсем забыла про торт! Конечно, Сара, неси… Нет! Постой. – Фиона оглянулась по сторонам. – А где мистер Бристоу? Он ведь тоже должен быть здесь.

Фиона вдруг поняла, что давно не видела мужа. Час, если не больше.

– Эллен, ты его видела? – спросила она у его сестры.

Нет, Эллен не видела брата. И никто его не видел. Значит, ужин прошел без него.

– Должно быть, опять уединился в кабинете и работает. Сейчас я его оттуда вытащу. Сара, дождись моего возвращения.

Фиона поспешила в дом, поднялась в кабинет, но Джо и там не было. Она зашла в спальню – вдруг он устал и решил ненадолго прилечь? Но и в спальне было пусто.

Фиона вышла на площадку второго этажа и чисто машинально посмотрела в большое круглое окно. Джо был в саду. Сидел в инвалидной коляске. Один.

– Что он там делает? – вслух удивилась Фиона, досадуя на мужа.

Это было очень на него похоже – любоваться фруктовыми деревьями, забыв, что у его матери день рождения и все ждут торта.

Фиона быстро сошла вниз, миновала восточную лужайку и спустилась по склону пологого холма, ведущего к саду. Эти деревья Джо сажал сам давным-давно, еще до того, как женился на Фионе. Ветви гнулись под тяжестью созревающих плодов. Еще месяц – и она с детьми будет собирать яблоки пепин и розовые анжуйские груши.

Джо сидел в дальнем конце сада, где начинался другой холм, а за холмом блестела Темза. Подходя, Фиона видела, что муж смотрит не на воду. Он смотрел в ясное вечернее небо. Было почти восемь часов. Гасли последние лучи солнца. Вскоре их мягкий летний свет сменится сумерками, а потом на небе вспыхнут первые серебристые звезды. Если бы не торжество, Фиона не стала бы беспокоить мужа. Но сейчас она сердилась.

– Джо! – громко крикнула она и помахала рукой.

Наверное, муж ее не слышал, поскольку не ответил и даже не повернулся.

Лицо Фионы вспыхнуло, и она, поддерживая подол юбки, побежала между рядами грушевых деревьев. Когда до коляски Джо оставалось около десяти ярдов, Фиона снова его окликнула:

– Джозеф Бристоу! Ты не слышал, что я тебя зову? И про день рождения своей матери тоже забыл? Сейчас должны подать торт и…

Джо повернулся к ней, и поток слов у Фионы сразу иссяк. Таким потрясенным Фиона давно его не видела. В руке Джо держал листок бумаги. Похожий на телеграмму.

– Джо, что это? Что случилось? – спросила она.

– Фи, скоро все изменится. И всему наступит конец, – тихо сказал он.

– Какой конец, дорогой? Что изменится?

– Всё. Наша жизнь. Жизнь других людей. Жизнь Англии, Европы, мира. Уже началось. Три дня назад Германия объявила войну России и Франции.

– Знаю, – ответила Фиона. – Весь мир знает. Об этом писали все газеты. Но Англия не вовлечена в конфликт. У нас по-прежнему остается надежда. Война затрагивает лишь континент. Это европейская война, и пока еще есть шанс не дать ей распространиться.

Джо покачал головой:

– Сегодня утром Германия вторглась в Бельгию. В нейтральную страну. Все наши дипломатические усилия не дали результатов. – Джо протянул жене бумагу. – Прислали с Даунинг-стрит. Курьер привез около часа назад.

– Зачем Асквит гонял курьера? Позвонить не мог, что ли? – удивилась Фиона.

– О таком не говорят по телефону.

Фиона взяла послание.

«Строго конфиденциально», – гласила первая строчка.

«3 августа 1914 года», – сообщала вторая.

Прочитав третью, Фиона поняла, что муж прав. Жизнь каждого из них уже не будет прежней.

«Сегодня, в 7 часов вечера, Великобритания объявила Германии войну».

Часть вторая

Февраль 1918 года. Хиджаз, Аравия

Глава 48

Уилла Олден, размахивая тонким красным цилиндром, громко и запальчиво спорила с мужчиной, стоявшим на коленях у железнодорожной шпалы:

– Том, ты не хуже меня знаешь, какую пользу способны принести эти снимки нашему делу. Они всколыхнут интерес, обеспечат поддержку и поступление денег. Тебе нужно то, другое и третье. Особенно сейчас, с этим давлением на Дамаск.

– И слышать не хочу. Это крайне опасно. Ты вместе с нами останешься за барханами.

– Я не могу снимать, высовываясь из-за этого чертового бархана!

– Зато этот чертов бархан убережет тебя от пули, – сухо заметил Лоуренс. – И пожалуйста, перестань размахивать динамитом. Давай его сюда.

Вздохнув, Уилла отдала ему красный цилиндр:

– Полагаю, следом тебе понадобятся запалы?

– Без них подорвать поезд весьма трудно, – ответил Лоуренс, осторожно укладывая цилиндр рядом с несколькими другими, помещенными в ямку, которую он вырыл под шпалой.

Уилла нагнулась к деревянному ящику, осторожно вынула два желатиновых запала и подала Тому. Одно неверное движение – и они оба взлетят на воздух. Казалось бы, при этой мысли ее должен охватывать страх, но она давно уже убедилась: смерти боятся лишь те, кому есть что терять.

Лоуренс подсоединил запалы к проводам, которые тянулись по песку от рельсов к ближайшему бархану, потом осторожно поместил запалы рядом с динамитом. Уилла помогала ему, подавая кусачки, отвертки и прочие инструменты. По загорелому лицу Тома струился пот, вызванный нещадно палящим аравийским солнцем. Его синие глаза, которые белый головной платок делал еще сине́е, были сосредоточены на работе.

Лоуренс и его люди готовили диверсию. Действуя к северу от Аль-Улы, они закладывали взрывчатку под рельсы Хиджазской железной дороги, соединявшей Дамаск с Мединой. Дорогу строили турки для укрепления своей власти над арабскими территориями. Задачей нынешней миссии Лоуренса был подрыв поезда, который, как стало известно, повезет турецких солдат, оружие и золото. Удар по Турции одновременно являлся ударом и по союзникам турок – Германии и Австро-Венгрии. Центральным державам, как их еще называли. Готовящейся диверсии предстояло стать еще одним эпизодом в борьбе Аравии за независимость от турецких хозяев.

Задачей Уиллы было документальное освещение диверсии. Она не впервые участвовала в подобных операциях. Снимки и сопроводительные записки доставлялись курьером в Каир. Там генерал Алленби, непосредственный начальник Лоуренса, просматривал их и отправлял на Даунинг-стрит, а британское правительство в свою очередь передавало часть материалов газетам.

В этот раз Уилла не хотела прятаться за барханами во время операции, фотографируя лишь «до» и «после». В ее руках наконец-то оказалась портативная кинокамера «Белл энд Хауэлл», о которой она больше года просила Алленби. Ей хотелось заснять всю диверсию.

Ей хотелось запечатлевать победы, о чем она не раз говорила Лоуренсу, ибо победы обеспечивали поддержку. Однако была и другая, не менее важная причина, почему она горела желанием заснять подрыв турецкого поезда. Уилла страстно мечтала показать Западу суровую и прекрасную Аравию, создав кинохронику борьбы аравийцев за независимость.

Значительные части Аравии до сих пор находились под контролем Османской империи, однако Британия намеревалась изменить сложившееся положение вещей. Помогая местным племенам восставать и свергать турецкое правление, англичане видели в этом преимущества и для себя. Если турецким войскам придется вести постоянную борьбу с аравийскими партизанами, Турции станет не до нападений на Суэцкий канал и попыток отбить его у Англии, как это было в предыдущие годы. Более того, с уходом турок из Аравии англичане, поддерживая союзнические отношения с местными арабами, расширят свое влияние на Ближнем Востоке и получат новые преимущества.

Для достижения этой цели Англия поддерживала и укрепляла связи с шарифом Мекки Хусейном и его сыном Фейсалом. Фейсалу предстояло возглавить восстание против турок. Финансовую сторону восстания англичане брали на себя. Окончив университет, Лоуренс несколько лет путешествовал по Аравии: занимался раскопками, изучал местные племена, их обычаи и язык. Впоследствии он стал советником Фейсала. С помощью Лоуренса, применяя тактику партизанской войны, бойцы пустыни – их называли арабскими иррегулярными войсками – сумели захватить несколько городов с турецкими гарнизонами. Им также удалось помешать передвижению турецких войск, подрывая участки Хиджазской железной дороги. Партизаны старались взрывать рельсы вместе с проходящими турецкими поездами, вынуждая турок постоянно охранять дорогу.

Проведя в пустыне три года, Уилла полюбила эти дикие, ни на что не похожие места и таких же диких, ни на кого не похожих жителей. Она полюбила гордых, свирепых бедуинских мужчин, женщин в голубых одеждах, их платки и украшения. Полюбила юрких застенчивых ребятишек. И еще она полюбила Тома Лоуренса.

Его она любила не так, как Шеймуса Финнегана. Шейми всегда владел и будет владеть ее сердцем и душой. Уилла продолжала его любить, хотя знала, что они никогда не будут вместе. Это вызывало у нее неутихающую боль, равно как и раскаяние за то, что покусилась на мужчину, принадлежащего другой. За время долгого пути в Каир она не раз запиралась у себя в каюте, держа в одной руке таблетки, а в другой – стакан воды, готовая свести счеты с жизнью. Но она не поддалась приступам отчаяния. Самоубийство было трусливым исходом. Она заслужила и боль, и страдания.

Лоуренса Уилла любила как друга и брата, ибо он являлся для нее и тем и другим. В 1914 году, едва расставшись с Шейми, с разбитым сердцем и грызущим чувством вины, она случайно встретила Тома на лондонском вокзале. Он согласился взять ее в Каир, где служил в отделе разведки Арабского бюро. Приехав туда, Том подыскал ей работу в картографическом отделе бюро. В задачу Уиллы входило исправление существующих карт Аравийского полуострова и создание новых по мере поступления сведений о турецких военных лагерях и поселениях пустынных племен. На картах отражались перемещения как турок, так и арабов.

Работа, предоставленная Уилле Томом Лоуренсом, была важной и ответственной, поглощая все дневное время и не оставляя ни минуты на другие мысли. Уилле было некогда вспоминать и горевать. Работая, она забывала, пусть всего на несколько часов, что потеряла Шейми Финнегана навсегда. Опиум, который она покупала на извилистых улочках Каира, помогал ей забыться ночью. Единственное, чего сейчас жаждала Уилла, – это найти способ забыть. Забыть, что она когда-то любила Шейми, ведь их любовь была запретной, опасной и разрушительной для них самих и окружающих.

Когда Лоуренс покинул Каир и отправился в пустыню сражаться в составе арабских войск под командованием эмира Фейсала, Уилла последовала за ним. Она уволилась с работы, коротко остригла волосы, облачилась в бриджи, повязала голову шарфом, собрала фотоаппараты и уселась на верблюда. В Арабском бюро все говорили, что Том едет на свою погибель. Возможно, ее там тоже убьют. Умереть, служа своей стране, – это почетная смерть, куда более достойная, чем самоубийство. Так думала Уилла.

Лоуренса она нагнала в одном из временных лагерей близ Медины. Увидев ее, он пришел в ярость. Генерал Алленби тоже пришел в ярость. Он прислал из Каира депешу, объясняя Уилле, что ей нельзя находиться в лагере среди мужчин. Женщине одной в пустыне не место. Ей предписывалось вернуться в Каир. Лоуренс и Алленби постоянно давили на нее с двух сторон, пока не увидели ее снимки.

Снимки светловолосого, синеглазого Лоуренса, облаченного в белую джеллабу и с золотым кинжалом у пояса. Снимки темноволосого симпатичного Фейсала с его умными, проницательными глазами. Снимки Ауды ибу Тайи, неистового бедуина, вождя племени ховайтат, сражавшегося вместе с Лоуренсом, а также снимки свободолюбивых пустынных воинов из арабских иррегулярных войск. Снимки бедуинских лагерей. Красные скалы Вади-Рам, называемой Лунная долина. Бесконечные барханы. Сверкающие воды Красного моря.

– И как вам? – спросила она Алленби, выложив пачку фотографий на стол его кабинета в Каире.

Она вернулась, якобы подчинившись его требованиям, хотя на самом деле ей нужно было проявить и отпечатать снимки.

Генерал неторопливо пересмотрел все снимки, и, как он ни старался сохранять бесстрастное лицо, Уилла увидела: они его впечатлили. Он понял, какие возможности дает фотография.

– Хм… Да… Весьма недурно, – произнес он.

– Сэр, мои снимки заслуживают большего, чем «весьма недурно», и вы это знаете. Они захватывают воображение людей. Пробуждают их симпатии. Завоевывают их сердца. Весь мир окажется на стороне Лоуренса и Аравии. Лоуренс станет героем. Помимо снимков, я буду писать донесения и репортажи с передовой в пустыне.

Алленби смотрел в окно, морщил лоб и молчал.

– Я могу вернуться в пустыню? – спросила Уилла.

– На какое-то время – да, – ответил генерал.

Их разговор происходил в 1915 году. С тех пор Уилла странствовала вместе с Лоуренсом и его людьми. Она снимала их и писала о них. Ее репортажи печатались во всех крупных мировых газетах. Поскольку Алленби заботило, как публика отнесется к женщине, находящейся среди солдат, свои репортажи она подписывала псевдонимом Олден Уильямс. Благодаря ей Том Лоуренс именовался теперь Лоуренсом Аравийским. Каждый мужчина, читавший о нем, восхищался героем пустыни. Каждая женщина влюблялась в него. Каждый мальчишка-школьник мечтал быть похожим на него.

Невзирая на все трудности, Лоуренс и его пустынные бойцы одержали ряд ошеломляющих побед, воюя против сильной и куда более многочисленной турецкой армии. Однако полный разгром турок целиком зависел от возможности арабов двинуться на север, захватить Акабу, а затем и главный трофей – Дамаск. Уилла повсюду находилась рядом с Лоуренсом, готовая и дальше сопровождать его, пока они не одержат полную победу, завоевав Аравии независимость, или не погибнут, пытаясь это сделать.

Глядя, как Том заканчивает возиться с запалами, Уилла инстинктивно потянулась к кинокамере. Ее руки опережали мысли, и через мгновение она опять снимала Лоуренса.

– Решила запечатлеть, как я взлетаю на воздух? – спросил он.

– Том, позволь мне это сделать. Позволь заснять всю операцию: приближающийся поезд, взрыв, пыл сражения и победу. Получились бы уникальные кадры. Из Каира их переправят в Лондон, в Лондоне передадут киностудии «Пате». Мою кинохронику увидят во всем мире, а Алленби получит дополнительные деньги.

– Уилла, ты их спугнешь, – сказал Лоуренс. – Увидев тебя, турки сразу почуют неладное. Остановят поезд, найдут нашу мину и обезвредят. А потом начнут искать и нас.

– Я их не спугну. Я дождусь, когда начнется отсчет времени, и выскочу на счет «три». Три секунды – больше мне не надо. Я знаю. Засекала время. На счет «три» и ничуть не раньше. Остановить паровоз за три секунды невозможно. Тебе ли не знать?

– Он прав, сиди, – послышалось у нее за спиной. Обращение «сиди» было очень уважительным. – Ты должен ему это позволить. Если кто и может сделать такое, так только он. Он самый храбрый из всех, кого я знаю.

Это был Ауда ибу Тайи. Ауда называл Уиллу «он», поскольку отказывался верить, что она женщина. Даже после нескольких лет, проведенных бок о бок с ней в пустыне. Ни одна женщина не могла ездить на верблюде, как она, и стрелять из винтовки. Ни одна женщина не умела так ориентироваться на местности.

– Значит, Ауда, теперь я для тебя сиди? – усмехнулся Лоуренс. – Это что-то новое. Обычно ты рычишь на меня, словно я твой мальчишка-погонщик.

– Ты должен позволить ему это сделать. Его снимки приносят деньги. А для похода на Дамаск деньги нам нужны. Моим людям надо есть.

– Том, победы важны, – тихо сказала Уилла.

– Не спорю, Уилла. Важны.

– Я имела в виду наших соотечественников в Англии. Победы поддерживают их моральный дух. Дают надежду. Люди понимают, что их сыновья, братья и отцы погибли не напрасно.

Лоуренс поднял на нее свои синие глаза, полные тревоги и недоумения:

– Что с тобой? Что ты пытаешься забыть? Или кого?

– Не понимаю, о чем ты говоришь, – пробормотала Уилла и отвернулась.

– Должно быть, что-то произошло. Что-то ужасное. Иначе зачем ты так упорно хочешь рискнуть? Мы все не настолько безумны, чтобы выскакивать из-за барханов до взрыва. Все, кроме тебя.

– Он воин, сиди. Он храбрый, – сказал Ауда.

– Нет, Ауда, – покачал головой Лоуренс. – Храбрость – это состояние, когда тебе страшно, но ты все равно делаешь то, что должен. Уилла Олден не чувствует страха.

– Том, позволь мне это заснять, – упрямо продолжала гнуть свое Уилла.

Лоуренс перевел взгляд на рельсы. Задумался.

– Только на счет «три», – наконец сказал он. – И ни долей секунды раньше.

Уилла кивнула. Ее охватило волнение. Она еще никогда не снимала всю операцию целиком, от начала до конца.

– Сколько нам еще ждать? – спросила она.

– Если я не ошибаюсь в расчетах, полчаса. Твои люди уже протянули провода?

– Почти закончили, – ответил Ауда.

– Хорошо. Остается лишь подсоединить провода к подрывной машинке и ждать.

Уилла посмотрела на высокий бархан. Возле его вершины бойцы Ауды руками копали неглубокую траншею. Другие укладывали туда провода и засыпали участок песком. Работая, обе группы держались вместе, чтобы на бархане не оставалось следов.

Лоуренс продолжал говорить с Аудой, расспрашивая о готовности отряда, насчитывавшего около сотни бойцов. И вдруг он умолк на полуслове, взявшись рукой за рельс. Он замер, прислушиваясь. Казалось, он вслушивается всем своим существом.

Уилла посмотрела в направлении, откуда должен был появиться поезд, но ничего не увидела, кроме рельсов, теряющихся среди пустыни.

– Приближаются, – отрывисто сказал Лоуренс. – Ауда, вели своим приготовиться. Уилла, разровняй песок вокруг рельсов. Провода я беру на себя. Пошли!

Подхватив ящики с динамитом и запалами, Лоуренс и Ауда поспешили под прикрытие бархана. Уилла запихнула кинокамеру в футляр, висящий на шее, и схватила лежащую на путях метлу. Она быстро разровняла песок возле заложенной Лоуренсом взрывчатки, затем начала двигаться в сторону бархана, заметая все следы их присутствия и стараясь не задеть провода, лежавшие на глубине нескольких дюймов. Под конец она взмокла от пота. Идти на протезе по постоянно движущемуся песку было намного труднее.

Едва поднявшись на гребень бархана, Уилла отбросила метлу, пригнулась и достала из футляра камеру. Футляр она положила рядом и начала снимать. В объектив попало трое бойцов, замерших с винтовками в нескольких футах от нее. Камера остановилась на Лоуренсе, торопливо присоединявшем провода к взрывной машинке. Лицо у него было напряженным. Ветер доносил звук быстро приближавшегося поезда.

Гарантии, что взрыв состоится, не было, и все это знали. Могло подвести плохое соединение. Могли не сработать запалы и динамит. И тогда их усилия, всё, чем они смертельно рисковали, окажется напрасным.

Лоуренс, закончив возиться с проводами, зарядил винтовку, повесил на плечо, потом наклонил голову и стал вслушиваться. Выставлять дозорного на гребне бархана было опасно. Туркам в бдительности не откажешь. В голове поезда наверняка ехал дозорный, одновременно являвшийся и снайпером. Лоуренс начнет отсчет, когда паровоз будет проезжать мимо бархана. Когда он досчитает до одного, под местом взрыва окажется середина состава. Тогда он вдавит рычаг взрывной машинки. Раздастся оглушительный взрыв. Несколько вагонов разобьет в щепки, остальные, скорее всего, сойдут с рельсов. После этого Лоуренс, Ауда и бойцы выскочат из-за бархана, и перестрелка довершит атаку.

Нервы всех были натянуты до предела. Поезд находился уже совсем близко от места взрыва. Одна рука Лоуренса замерла на ящике подрывной машинки, вторая – на рычаге.

– Десять, девять, восемь, семь… – начал он.

Бойцы закрыли глаза, глубоко вдохнули и стали молиться.

Уилла подползла чуть ближе к гребню бархана, держа кинокамеру наготове. «Пусть взрыв состоится, – мысленно просила она. – Пожалуйста. Ради Лоуренса. Ради Аравии. Ради всего истерзанного войной мира».

– …шесть, пять, четыре, три…

Словно беговая лошадь, вырвавшаяся из ворот конюшни, Уилла перемахнула через гребень. Утопая коленями в песке, она направила камеру на то место, где под рельсами был зарыт динамит, и нажала пуск. Мгновение, показавшееся ей вечностью, ничего не происходило. Поезд продолжал ехать… настороженные лица в окнах вагона… чей-то рот, открывшийся от удивления… дуло винтовки, направленное на нее… потом грянул взрыв.

Вагоны потонули в ослепительной вспышке, следом за которой раздался грохот. Казалось, наступает конец света. От двух вагонов ничего не осталось. Еще три опрокинулись с насыпи. Взрывная волна жестко прижала Уиллу к бархану. Лицо и руки закололо от острых, как иголки, песчинок. Вокруг Уиллы рвались и падали осколки шрапнели. Кусок обугленной деревяшки ударил ей в руку, пропоров ткань рубашки и кожу. Уилла едва это чувствовала, радуясь, что удар пришелся не по камере.

Затем над поездом взвился густой столб черного дыма. Послышались крики и вопли раненых. За спиной Уиллы раздался боевой клич. Его тут же подхватили другие. Бойцы Ауды спускались с гребня бархана, на бегу стреляя по поезду.

Уилла побежала вместе с ними, спотыкаясь в движущихся струях песка, почти падая, стремительно выпрямляясь и продолжая снимать.

Мимо нее свистели пули. Одна ударилась в песок в нескольких дюймах от ее левой ноги. Бойцу, бегущему в нескольких шагах, оторвало голову. Щека Уиллы стала мокрой от брызг чужой горячей крови. Она продолжала бежать, снимая развороченный поезд и начавшееся столкновение. В объектив попало лицо бойца, благодарящего Аллаха за то, что его пуля попала в цель.

Сражение длилось почти час. Затем выстрелы стихли. Турецкий командир сдался. Бойцы Ауды взяли пленных и захватили трофеи. Уцелевшие вагоны подожгли. Ауда потерял восьмерых, турки – значительно больше. Все это Уилла сумела запечатлеть на кинопленку, остановившись всего один раз, чтобы поменять кассету.

Впоследствии Лоуренс скажет, что это был ближний бой и турки едва не одержали победу. Все знали, что́ это значит. В случае поражения они были бы сейчас мертвы. Лоуренса турки, возможно, и взяли бы в плен, но остальных наверняка перестреляли бы.

Уиллу это не волновало. Она не ощущала даже секундного страха. Ею двигала отчаянная решимость заснять Лоуренса и его людей в момент сражения. И еще – такая же отчаянная, неистовая надежда, что на какое-то время она освободится от боли, печали, чувства вины, не испытывая ничего, кроме сладостного забвения, граничащего с небытием.

Глава 49

Капитан Шеймус Финнеган стоял на мостике своего эсминца «Хок» и рассматривал в бинокль искрящиеся воды юго-восточной части Средиземного моря. Его лицо, покрытое густым загаром, было напряженно.

Они где-то здесь, под спокойными голубыми водами. «Они» – это немецкие подводные лодки, умевшие появляться внезапно, как темнота, наступавшая в здешних местах, и бесшумные, как акулы. Шейми интуитивно чувствовал их присутствие, а потому рано или поздно он их найдет.

Опустив бинокль, он увидел поднявшегося на мостик лейтенанта Дэвида Уокера.

– Они хотят выманить нас в открытое море. Подальше от берега, – сказал лейтенант.

– Мне это известно, мистер Уокер, – ответил Шейми. – Иначе им не ударить по нам, а нам не ударить по ним.

– Сэр, наши приказы четко сформулированы. Нам велено патрулировать вдоль береговой линии, не допуская прорыва немецких судов.

– Наш главный приказ, мистер Уокер, – победить в войне, – сухо произнес Шейми. – Я и команда эсминца, частью которой вы являетесь, сделаем все, что в наших силах, чтобы выполнить этот приказ. Это вам понятно?

– Так точно, сэр, – напряженно ответил Уокер.

Шейми вновь поднес к глазам бинокль, оборвав разговор. Дэвид Уокер был трусом, а Шейми терпеть не мог трусов. Уокер постоянно пытался сыграть на страхе, преподнося это как заботу о соблюдении протокола. Вот уже четыре месяца Шейми добивался перевода паникера на другой корабль. Сейчас он записал себе в память: удвоить усилия по избавлению от Уокера.

В отличие от лейтенанта, капитан Шейми, получивший многочисленные награды, потопил три германских военных корабля. А отряды, куда, помимо «Хока», входили дредноуты и эсминцы, совместными усилиями потопили еще восемь. Это было впечатляющим достижением, недосягаемым для тех, кто трясется за свою шкуру.

Шейми вступил в ряды Королевского ВМФ на следующий день после того, как Англия объявила Германии войну. Учитывая его богатый опыт мореплавателя и мужество, продемонстрированное во время двух антарктических экспедиций, его сразу произвели в офицеры, присвоив звание мичмана. Шейми отличился во время ужасной битвы при Галлиполи в 1915 году, когда войска союзников предприняли безуспешную попытку пробиться через Дарданеллы к Стамбулу. За это его произвели в капитаны третьего ранга. А за мужество в Ютландском сражении в Северном море, у берегов Дании, когда его корабль потопил два немецких крейсера, Шейми сделали капитаном первого ранга.

Многие называли его смелым, иные вроде Уокера – безрассудным, разумеется за глаза. Однако Шейми знал: он вовсе не безрассуден. Да, он рисковал, ибо на войне без риска никуда. Но его риски были тщательно просчитаны. Он знал свою команду и ее возможности, знал свой корабль до последнего винтика. «Хок» не был внушительным боевым кораблем. Казалось бы, легкая добыча для подводных лодок. Будучи легче и быстроходнее дредноутов, корабль Шейми предназначался для патрулирования, нападений на вражеские гавани, создания головной боли для вражеских минных заградителей и вынюхивания вражеских подводных лодок. Нос «Хока» имел дополнительную обшивку, что позволяло таранить всплывающие субмарины. Низкая осадка делала его недосягаемым для их торпед. Корабль был оснащен гидрофонами для обнаружения погрузившихся лодок и мог уничтожать их, сбрасывая глубинные бомбы.

Шейми опустил бинокль, раздумывая над стратегией этого рейса. Они находились в полумиле от Хайфы, портового города на западе Аравийского полуострова. Можно вполне безопасно двигаться вдоль берега на север или на юг, выискивая подозрительные суда, или же выйти в открытое море. Второй вариант был опаснее.

Германия располагала эффективной службой сбора разведывательных данных, поскольку слишком часто командование точно знало местоположение британских кораблей в Средиземном море. Казалось, у них есть некий призрачный гроссмейстер, постоянно двигающий германские корабли все ближе и ближе к «Хоку» и другим английским кораблям. Шейми часто задавался вопросом: где находится этот гроссмейстер? В Берлине? В Лондоне? На Аравийском полуострове? Вероятнее всего, где-то здесь. По-иному и быть не могло. Шейми и капитаны других кораблей редко передавали свои координаты по радио, опасаясь перехвата. Чтобы столько знать об их перемещениях, этот некто – или его источники – должны находиться поблизости. Следить за кораблями. Подслушивать разговоры в портовых городах, на базарах и в офицерских столовых.

Впрочем, и английское Бюро секретной службы работало не менее эффективно. Шейми и капитаны союзнических кораблей часто заранее узнавали о местонахождении германских кораблей, но только не подводных лодок. Субмарины представляли собой совершенно иной тип кораблей, и выслеживать их было гораздо сложнее, даже располагая перехваченными немецкими донесениями.

Шейми прекрасно понимал, что́ ждет «Хок», если подводная лодка обнаружит их раньше, чем они ее. Он видел, какие разрушения способны причинять кораблям торпеды. Он видел взрывы и пожары, слышал крики умирающих, помогал вылавливать из воды искалеченные, обгоревшие тела. Вместе со всем миром он содрогался, читая о потоплении «Лузитании» и гибели почти тысячи двухсот пассажиров, среди которых не было военных. Если до сих пор Соединенные Штаты отказывались жертвовать своими сынами на полях чужих сражений, инцидент с «Лузитанией» всколыхнул их и заставил вступить в войну.

Однако Шейми не позволял себе раздумывать о мрачных последствиях. Он не думал ни о своей гибели, ни о гибели кого-то из команды. Не думал о женах и детях, оставшихся у них в Англии. Шейми не думал ни о своем горячо любимом сынишке Джеймсе, ни о Дженни, которую не любил. Он не думал об Уилле Олден – женщине, которую продолжал любить. Сейчас он думал лишь о необходимости отправить вражеских моряков в могилу раньше, чем они это сделают с ним и командой «Хока».

– Мистер Эллис, – обратился он к старшине-рулевому, – задайте круговой пеленг в триста градусов, север.

– Есть, сэр, – ответил Эллис.

– Значит, движемся в открытое море? – спросил Уокер.

– Да, мистер Уокер. В открытое море.

– Но, сэр, доклад Бюро секретной службы гласит… – начал было Уокер.

Шейми знал, о каком докладе заикнулся лейтенант. Бюро секретной службы получило данные разведки об увеличении числа немецких подводных лодок в юго-восточной части Средиземного моря. Это делалось с целью устранить морское присутствие союзников и тем самым ослабить британский контроль над такими стратегически важными точками, как Порт-Саид, Каир, Яффа и Хайфа.

– Доклады и есть доклады, – сказал лейтенанту Шейми. – Возможно, к ним приложили руку немцы, чтобы держать нас ближе к берегу. И вообще, эти доклады могут оказаться полнейшей фальшивкой.

– А могут оказаться и абсолютно достоверными, – возразил Уокер.

Шейми наградил лейтенанта ледяным взглядом, намекая, что не хочет его видеть рядом с собой.

– У вас, мистер Уокер, ножки озябли. Может, нам встать на якорь и заняться вязанием? Свяжем вам несколько пар теплых носков.

Уокер густо покраснел:

– Нет, сэр. Конечно же нет. Я всего лишь…

Но Шейми уже повернулся к лейтенанту спиной.

– Полный вперед! – скомандовал он.

Глава 50

Одетая в элегантный шелковый костюм кремового цвета, Фиона стояла в просторном, богато украшенном зале Букингемского дворца и, затаив дыхание, следила, как британский монарх, король Георг V, поднял руку с пером.

На мгновение ее охватило головокружительное чувство нереальности происходящего. Фиона просто не могла поверить, что все это происходит на самом деле, что она стоит здесь вместе с Джо, Кейти, премьер-министром, Миллисент Фосетт, Сильвией Панкхёрст и другими активистками движения женщин за равноправие и смотрит, как король дает свое монаршее согласие на принятие Акта о народном представительстве. Акта, который называли Четвертой реформой.

Джо, сидящий в коляске, взял Фиону за руку.

– Мама, ты хорошо себя чувствуешь? – шепотом спросила Кейти.

Фиона кивнула. В ее глазах блестели слезы. Ради этого дня она трудилась, сражалась, сидела в тюрьме Холлоуэй. И вот теперь она смотрела, как король подписывает парламентский акт, дающий избирательные права большой части английских женщин.

Текст закона она читала многократно и знала практически наизусть. Он провозглашал, что женщины, достигшие тридцатилетнего возраста, как замужние, так и незамужние, но имеющие минимально требуемую собственность, могут голосовать на парламентских выборах. В дополнении к Акту говорилось, что женщины, достигшие двадцати одного года, могут избираться в парламент.

Фиона знала: этот Акт появился не сам собой. На протяжении всех военных лет Миллисент Фосетт и ее движение, в которое входила и Фиона, тихо, но настойчиво, действуя ненасильственными методами, продолжали требовать от правительства предоставления женщинам права голоса. Одновременно мать и дочь Панкхёрст и Женский социально-политический союз прекратили насильственные протесты и поддержали военную политику правительства. Помимо этого, молодые англичанки подали впечатляющий пример, сменив на рабочих местах ушедших в армию мужчин; особенно там, где производилось оружие и боеприпасы.

Да, британские женщины заслужили этот день. Фиона едва верила в реальность происходящего. Знаменательный момент, историческое событие. Король наклонился над документом. Фиону переполняли эмоции. Давнишняя мечта становилась реальностью, и она в свои сорок семь лет наконец-то получала право голоса. Это право будет и у ее дочерей. Однако достигнутого было явно недостаточно, что Фиона тоже сознавала. Избирательный возраст для женщин должен быть понижен. Но происходящее сегодня – лишь начало, замечательная победа после долгой, горестной борьбы.

Фиона смотрела, как король ставит подпись под документом, а в ее мозгу проносился миллион воспоминаний. На мгновение она перестала быть женой и матерью, владелицей процветающей чайной империи и вновь превратилась в семнадцатилетнюю девчонку, нищую упаковщицу чая из Уайтчепела, еле сводившую концы с концами. Другое воспоминание перенесло ее на год позже, когда после гибели родителей она была вынуждена спасаться бегством.

Фионе вспомнились битвы ее ранней молодости. Из Лондона они с Шейми бежали в Америку, где и началась ее чайная империя. Она отстояла магазин дяди Майкла, брата ее отца, и там же открыла свой первый чайный магазин, принесший ей первый успех. Потом она сражалась за здоровье и жизнь ее первого мужа Николаса Сомса, а после его смерти наконец-то исполнила давнюю клятву отомстить чайному магнату Уильяму Бертону, по чьему приказу был убит ее отец.

Фиона сражалась за собственную жизнь, когда Уильям Бертон едва не расправился с ней. Потом за жизнь ее брата Сида, ложно обвиненного в убийстве Джеммы Дин, актрисы из Восточного Лондона. И за жизнь Джо, едва не погибшего от рук негодяя Фрэнки Беттса.

Ее сражения продолжались и сейчас, рука об руку с Джо. Совместными усилиями они открыли два госпиталя для раненых английских ветеранов: один – во Франции, другой – в Оксфордшире, в Уикершем-Холле, старом обширном имении, доставшемся Индии по наследству от Мод. Открыв госпитали, супруги Бристоу неутомимо собирали для них деньги.

Сражалась и ее дочь Кейти, которой исполнилось девятнадцать. Кейти изучала историю в колледже Магдалины и намеревалась весной будущего года окончить учебу с отличием. И вдруг дочь сменила задумчивую тишину Оксфорда на людные улицы Уайтчепела. Там она собралась открыть редакцию «Боевого клича», лейбористской газеты, основанной ею четыре года назад. Тираж газеты достиг двух тысяч экземпляров и продолжал расти. Кейти регулярно брала интервью у ведущих политических деятелей, стремящихся донести свои взгляды и убеждения до молодых читателей «Боевого клича». Ее несколько раз арестовывали на маршах суфражисток. Однажды ей поставили синяк под глазом. Как-то она написала об ужасающих условиях труда на одной из фабрик Оскфордшира. Фабрикант нанял люмпенов, и те разбили окна в комнате ее общежития. Но Кейти оказалась не из пугливых. Она спокойно отнеслась к случившемуся, посчитав все это неизбежными ямами и ухабами на нелегком пути политики и журналистики, где часто дерутся не по правилам.

В сражение включился и Чарли, старший сын Фионы. Сейчас он каждый день сражался за свою жизнь на передовой во Франции. В армию он ушел два года назад, когда ему было пятнадцать. Сказав родителям, что отправляется с друзьями в поход, Чарли поспешил на призывной пункт. Там он прибавил себе несколько лет, записался в армию и через три дня был переправлен военным транспортом в район Соммы. Обо всем этом Фиона и Джо узнали, получив его открытку, отправленную из Дувра. Но помешать случившемуся они не могли: сына уже не было в Англии. Фиона хотела, чтобы его разыскали и вернули обратно, однако Джо счел ее усилия бесполезными. Даже если им и удастся вернуть Чарли домой, при первом удобном случае он снова сбежит на войну. Для Фионы ее старший сын стал неиссякаемым источником тревог. Она замирала от каждого неожиданного стука в дверь, от каждой телеграммы и казенного вида конверта, приходящего с почтой.

Война длилась уже три с половиной года. Три с половиной ужасных года. Возбужденно-бесшабашное настроение, царившее в августе 1914 года, быстро схлынуло, едва стали поступать первые сводки о тяжелых боях в Бельгии, а затем и о падении этой храброй страны. Те, кто предрекал несколько коротких, решительных сражений, после которых разгромленные германские войска с позором отступят, жестоко ошиблись. Пройдя Бельгию, они вторглись во Францию. Число погибших не поддавалось воображению. Потери среди военных и гражданского населения исчислялись миллионами. Война уничтожала жизни, города и целые страны. Каждый день Фиона надеялась услышать о скором ее окончании, о том, что союзниками одержана решительная победа, переломившая ход войны в их пользу. И каждый день проходил без перемен.

Порой Фионе казалось, будто ее сражения никогда не закончатся. До сих пор они с Джо только и делали, что сражались. Фиона вовлекала в свои сражения и других. Это касалось ее благотворительных акций, школ в Ист-Энде, созданных ею вместе с мужем, и, конечно же, движения за женское равноправие. И сегодня на короткий блистательный миг ей показалось, что одно сражение они с соратницами выиграли. Тяжелое сражение за избирательное право для женщин. Победа, одержанная на родине, давала Фионе надежду на победу, которая будет одержана вдали от Англии. Совсем недавно в войну вступила Америка. При поддержке американских солдат, американского военного и финансового могущества война вскоре закончится. Должна закончиться, иначе через какое-то время воевать станет некому.

Король закончил подписывать документ и поднял ручку. Раздались аплодисменты. Кто аплодировал сдержанно, другие, вроде Фионы, более восторженно. Фотографы торопились запечатлеть исторический момент. Затем собравшихся ждало шампанское и чай с пирожными.

К Джо подошел кто-то из парламентариев. Кейти умчалась, надеясь взять короткое интервью у нового премьер-министра Ллойд-Джорджа. Миллисент и Сильвию окружили газетчики, а Фиона, переполняемая эмоциями, удалилась в тихий уголок зала, чтобы успокоиться.

Достав из сумочки платок, она промокнула глаза, тайком высморкалась, потом встала у окна. Она смотрела на зимний февральский пейзаж и ждала, когда улягутся взбудораженные чувства и она вновь сможет говорить, не опасаясь расплакаться. Она уже хотела пройти туда, где находился король, окруженный плотным кольцом, когда вдруг почувствовала, как к ее щеке прижалась нежная щека, а на плечи легла рука. Это была Кейти.

– Ма, ты и в самом деле хорошо себя чувствуешь?

– Превосходно, дорогуша.

– Тогда почему ты не со всеми? Тебе бы чокаться с королем и мистером Ллойд-Джорджем, а не кукситься в углу.

– Ты абсолютно права, – улыбнулась Фиона. – Я сейчас к ним пойду. Просто немного устала, как обычно устаешь в конце крупных событий.

Кейт обняла мать за плечи. Дочь была возбуждена не меньше Фионы.

– Но ма, это еще не конец. Совсем не конец.

– Не конец? – спросила Фиона, глядя в прекрасное юное лицо дочери и в ее лучистые умные синие глаза.

– Нет. Я решила баллотироваться в парламент от лейбористской партии. Я не могу ждать, пока мне стукнет тридцать, чтобы участвовать в делах моего правительства. Никак не могу. Мистер Ллойд-Джордж установил женщинам слишком высокую возрастную планку для голосования. Наверное, побоялся, что женщины окажут ощутимое влияние на правительство. Зато возраст для баллотирования в парламент вполне подходящий. Голосовать я не смогу еще целых одиннадцать лет, зато через каких-то два года мне исполнится двадцать один, и я начну собственную избирательную кампанию. Как только окончу университет, займусь ее подготовкой.

Глаза Фионы вспыхнули.

– Кейти, какая замечательная новость! Я так взволнована и так горда.

– Спасибо, мамочка. Я надеялась, что так оно и будет. Ой, гляди! Король освободился. Я скоро вернусь!

– Король? Кейти, не собираешься же ты… – Фиона не договорила.

Слишком поздно. Кейти уже спешила к монарху.

Фионе вновь крепко сжали руку. Это был Джо.

– Похоже, наша дочь собралась интервьюировать старину Георга, – сказал он.

– Неужели она дерзнет вручить королю свежий выпуск «Боевого клича»? Там статьи Бена Тиллета, Эллы Розен, Анни Безант и Миллисент Фосетт. Все горячие лондонские головы. Король рискует получить учащенное сердцебиение.

– Он уже испытывает учащенное сердцебиение, и причина вовсе не в газете, – сказал Джо.

Фиона засмеялась. Увидев Кейти, король жестом подозвал ее к себе. Он ей улыбался. Ничего удивительного, подумала Фиона. Кейти производила впечатление на мужчин. Черноволосая, синеглазая, с изящной фигурой, она выросла в настоящую красавицу.

– Слышала ее новость? – спросил Джо.

– Слышала. Надеюсь, ты к этому руку не приложил?

– Кейти сама принимает решения, – покачал головой Джо. – Она живет своим умом, и ты это знаешь.

– Мне ли не знать!

Джо хитро улыбнулся:

– Но должен сказать, я доволен, что она примкнула к семейному делу.

– Политика. Наше семейное дело, – задумчиво произнесла Фиона. – Когда-то нашим семейным делом были тележки и склады. Джо, кто бы мог подумать? Я про то время, когда мы были подростками. Кто бы мог поверить?

Кейти сделала перед королем реверанс, затем выпрямилась, расправила плечи и заговорила. Слов Джо и Фиона не слышали, но видели, что король кивает и наклоняется, чтобы лучше слышать.

– Бедняга король. Он и не представляет, куда вляпался, – сказал Джо.

Фиона покачала головой:

– Знаешь, дорогой, сегодня я подумала, что наши битвы хотя бы на одном фронте закончились. Я подумала…

Джо собрался ответить, но и его слова замерли в горле. Не веря своим глазам, родители Кейти смотрели, как их дочь достала из сумочки сложенный экземпляр «Боевого клича» и подала королю.

– Фи, так о чем ты говорила? – спросил Джо, когда его оторопь прошла.

– Забудь то, о чем я говорила, – со смехом ответила Фиона. – Битвы продолжаются. По всем фронтам. Теперь, когда в них вступила Кейти, все только начинается.

– Джо! Вот вы где! – послышался знакомый голос.

Фиона обернулась. Рядом с коляской Джо стоял Дэвид Ллойд-Джордж.

– Мои поздравления, миссис Бристоу. Как вы сегодня? Уверен, что в лучшем виде. Должен сказать вам обоим, что ваша дочурка – просто фейерверк, а не девушка. Только что мы с ней великолепно побеседовали. Весь разговор касался ее газеты. Она вручила мне экземпляр и взяла с меня обещание подписаться. У нее великолепная коммерческая жилка. А какая проницательность!

– Вся в мать, – с гордостью заметил Джо.

– Еще она сообщила мне о своих планах баллотироваться в парламент, когда ей исполнится двадцать один год, – продолжал Ллойд-Джордж. – Так что, старина, крепче держитесь за свое кресло, – улыбнувшись, добавил премьер-министр.

Джо тоже улыбнулся:

– На самом деле, дорогой премьер-министр, это вам нужно крепче держаться за ваше!

Глава 51

– Говорят, теперь, когда янки вступили в войну, она скоро закончится, – сказала Элли Бич.

– Я слышала, еще в нынешнем году, – подхватила Лиззи Колдуэлл.

– Правда, это здорово! – воскликнула Дженни Финнеган. – Разве не чудесно, что наши близкие вернутся домой?

– Помню, как мой Ронни уходил добровольцем. Тогда война представлялась веселым приключением. Мужчины думали, что быстренько наставят поганым джерри[10] синяков и месяца через два вернутся по домам. От силы через три. Мы и опомниться не успеем, как война закончится, – сказала Пег Макдоннелл.

– А на самом деле… уже март восемнадцатого, и война тянется почти четыре года, – вздохнула Нэнси Барретт.

– Миллионы убитых. И миллионы тяжело раненных, которые все еще остаются в госпиталях, – сказала Пег.

– Пег, дорогая, передай мне чайник. Совсем в горле пересохло, – попросила Дженни, старавшаяся погасить искорки тягостных разговоров об убитых и раненых.

Дженни сидела на кухне отцовского дома – дома священника в приходе церкви Святого Николаса. Когда Шейми отправился на флот, она вернулась к отцу. Это было желанием самого Шейми. Зачем ей оставаться одной в опустевшей квартире да еще с младенцем на руках? Шейми считал, что так будет лучше всем: ей, преподобному Уилкотту и малышу Джеймсу. Ведь неизвестно, насколько затянется эта жуткая война.

Отложив спицы, Дженни налила себе чашку чая и поставила чайник на стол. Вместе с полудюжиной прихожанок отцовской церкви она вязала носки для британских солдат. Их кружок собирался по средам в семь вечера.

Идея создания вязального кружка принадлежала Дженни. Она знала многих женщин из отцовского прихода. Знала и о том, что многие сильно страдают. Их мужья на войне, им самим одиноко. Одолевают тревоги. Дождутся ли они мужей, а дети – отцов? Этим женщинам приходилось одним растить детей, сражаясь с нехваткой денег, а с недавних пор – и с нехваткой еды, за что надо было «благодарить» германские подводные лодки, блокирующие морские поставки продовольствия в Англию. От скудной еды, приобретаемой по продуктовым карточкам, женщины исхудали. Чай и несколько тонких печенюшек – все, что могла выкроить Дженни из своего скромного рациона для их собраний. Но она делала это с радостью. Среди тяжелых, полных неопределенности будней их встречи были светлым пятном. Встречи и разговоры поднимали дух, а вязание и отправка носков дарили сознание, что и они вносят скромную лепту в помощь фронту. Их носки очень пригодятся мужчинам на передовых.

– Глэдис, налить тебе еще чая? – спросила Дженни у женщины, сидевшей справа.

– Нет, спасибо, – ответила Глэдис Бигелоу, не поднимая глаз от вязания.

Дженни поставила чайник на низкий столик и озабоченно нахмурилась. Глэдис больше не жила в их приходе, однако Дженни все равно пригласила ее в кружок. Дженни тревожило состояние бывшей ученицы. За годы войны Глэдис превратилась в тень. Некогда полненькая и жизнерадостная, она исхудала, побледнела и замкнулась. Дженни несколько раз спрашивала о причине, однако Глэдис всякий раз лишь вяло улыбалась и ссылалась на загруженность работой.

– Сэр Джордж всегда стремится первым узнать, какой корабль был торпедирован и сколько матросов погибло, – объясняла она. – Подобные новости тяжело сказываются на нем, да и на нас тоже. Но я не смею жаловаться. Вокруг столько людей, которым гораздо тяжелее.

Услышав это в очередной раз, Дженни взяла Глэдис за руку и тихо сказала:

– Нас, по крайней мере, утешает сознание того, что мы вместе с мистером фон Брандтом выполняем свою часть работы, помогая спасать жизни невиновных людей. Возможно, даже приближаем конец этой жуткой войны.

Услышав это имя, бледная Глэдис стала еще бледнее. Впрочем, Дженни могло и показаться.

– Да, Дженни, – сказала Глэдис, высвобождая руку. – Это и впрямь утешает.

Дженни больше не упоминала о Максе, но каждый вторник, когда заканчивалась встреча суфражисток, брала конверт, передаваемый ей Глэдис. Три с лишним года она исправно выполняла просьбу Макса фон Брандта.

Вот и сегодня, незадолго до прихода женщин, пока отец купал Джеймса, Дженни незаметно спустилась в церковный подвал, чтобы положить очередной конверт в голову разбитой статуи Святого Николаса.

Ее часто занимал вопрос: где находится человек, который забирает конверты? Где-то поблизости? В туннеле, дожидаясь ее ухода? А может, в подвале, наблюдая за ней из темноты? От этой мысли Дженни пробирала дрожь. Она никогда не задерживалась в подвале и с облегчением вздыхала, выбираясь оттуда и закрывая дверь.

Дженни ни разу не вскрыла конверт, хотя ее и подмывало это сделать. Бывали ночи, когда ее одолевала бессонница. Долгими часами она лежала в постели и спрашивала себя: а правду ли сказал ей Макс фон Брандт и действительно ли он на стороне мира? Ей вспоминалось, каким тоном он тогда говорил про Бинси и ее домик. Он угрожал рассказать Шейми о ее тайне. Дженни помнила, как у нее зашлось сердце. Эти воспоминания делали ее решительной. Дженни обещала себе, что следующий конверт, полученный от Глэдис, она непременно вскроет и наконец-то узнает правду. Раз и навсегда.

А потом ночь сменялась рассветом, и вместе с темнотой уходила решимость Дженни. Она говорила себе, что этого делать нельзя. Макс фон Брандт предостерегал ее от излишнего любопытства. Наверное, у него были на то причины. Возможно, это нарушало условия безопасности. Возможно, вскрытый конверт попросту не возьмут. Что еще хуже, из-за своего дурацкого любопытства она может поставить под удар жизнь ни в чем не повинного человека.

Дженни твердила себе эти доводы, ибо усомниться с них означало усомниться и в самом Максе. Тогда придется поверить, что он вовсе не тот, за кого себя выдает, что с ее помощью он помогает Германии и наносит вред Британии. Такое было просто немыслимо, а потому Дженни подавляла подобные мысли. За годы войны она обрела житейский практицизм, научившись не думать о трудном и тяжелом.

– Я слышала, что солдат косит инфлюэнца, – сказала Лиззи, уводя мысли Дженни от Макса и Глэдис. – Новая болезнь… ее прозвали «испанкой». Говорят, хуже всех, что были прежде. Можно умереть за один день.

– Как будто нам других бед не хватало, – вздохнула Элли. – Теперь еще и эта напасть.

– Элли, расскажи об успехах своей Сары. Как ее учеба в секретарской школе? – спросила Дженни, вновь пытаясь увести разговор от тревожных тем.

– Сара в лучшем виде. Не девчонка – огонь! – сразу заулыбалась просиявшая Элли. – Учитель говорит, что она идет первой в классе. Они собираются рекомендовать ее в бухгалтерию обувной фабрики Томпсона в Хакни.

– Как я рада это слышать, – сказала Дженни, когда-то обучавшая Сару.

– Твоя Сара всегда была умненькой девочкой, – с похвалой отозвалась Лиззи.

Разговор перешел на других детей и их успехи. Дженни довязала носок, сняла его со спиц, закрепила нитки и уже собралась начать новый, как из коридора раздался топот маленьких ножек и звонкий голосок позвал:

– Мамочка! Мамочка!

В кухню вбежал розовощекий золотоволосый мальчик со светло-карими глазами – ее сын Джеймс. Лицо Дженни мгновенно озарилось улыбкой, а сердце наполнилось любовью, что всегда бывало при виде малыша.

– Мамочка, а можно мне печеньку? – спросил Джеймс, останавливаясь в нескольких футах от двери. – Деда сказал: если я вежливо попрошу, мне дадут молока и печеньку.

Дженни не успела ответить сыну. Женщины ее опередили.

– Конечно можно, мой утеночек! – сказала Пег.

– Иди сюда и садись рядом с тетушкой Лиз, моя пухляшечка! – позвала его Лиззи.

– Дождитесь своей очереди. Я к нему ближе всего, и сначала он пойдет ко мне, – заявила Нэнси.

Весело хихикая, Джеймс позволил целовать и тискать себя. Он посидел на коленях у женщин, съев не одну, а изрядное число печенюшек. Малыш с легкостью сделал то, что не получалось у Дженни, – отвратил мысли женщин от войны и тревог за воюющих мужей.

– Посмотрите на цвет его волос. А эти глаза! – воскликнула Нэнси. – Ну вылитая мать.

– Так оно и есть, – заставила себя улыбнуться Дженни и мысленно добавила: «Весь в свою настоящую мать – Джози Мидоуз».

Взглянув на Дженни и трехлетнего Джеймса, всякий сказал бы, что это ее ребенок. Оба светловолосые, у обоих светло-карие глаза и кожа фарфоровой белизны. Но если приглядеться внимательнее, откроются различия.

Пока женщины болтали и сюсюкали, Дженни смотрела на Джеймса и в разрезе глаз, форме носа и улыбке видела Джози. С пронзительной, пугающей ясностью Дженни вспомнила день, когда пришло письмо из Бинси, в котором Джози сообщила о рождении ребенка. Роды принимал доктор Кобб, деревенский врач. В свидетельстве о рождении матерью значилась Дженни Финнеган, поскольку Джози назвалась не своим именем. Когда доктор Кобб спросил у Джози, кто отец новорожденного, она улыбнулась и ответила:

– Разумеется, мой муж. Шеймус Финнеган.

Дженни, продолжая разыгрывать несуществующую беременность, в тот же день отправилась в Бинси. Вечером она уже была в домике, где встретилась с Джози и впервые увидела своего сына Джеймса.

Джози держала малыша на руках и ворковала над ним, но, стоило ей увидеть Дженни, тут же передала ей ребенка, а затем надела жакет.

– Ты никак собралась уезжать? – удивилась Дженни. – Я едва переступила порог. Ты должна остаться хотя бы на пару дней. Потом, ты же говорила, что поедешь в Лондон вместе со мной и мы выдадим тебя за девушку из Бинси, взявшуюся мне помочь.

В глазах Джози блестели слезы.

– Прости, Дженни, но я не могу, – покачала головой она. – Мне с каждой секундой все труднее оторваться от него. Если я не уеду сейчас, то не уеду вообще.

Дженни заглянула в глаза подруги и увидела, каково той отказываться от ребенка.

– Джози, я не смею забирать у тебя ребенка. Это твой сын.

– Тебе придется его взять. Мне нельзя здесь оставаться, и ты это знаешь, – возразила Джози. – Билли Мэдден ничего не забывает и не прощает. Он изобьет меня до полусмерти, а ребенка отдаст в приют, и то если будет в хорошем настроении. Дженни, наше решение – самое лучшее. Единственно возможное. – Джози застегнула жакет, надела шляпу и взяла чемодан. – Я тебе напишу. Под другим именем. Не сразу, а когда найду жилье и устроюсь. И ты пиши мне и рассказывай о нем. Если сможешь, иногда присылай фотографии.

– Обязательно. Обещаю. Джози, твоего сына будут любить. О нем будут заботиться. Всегда. Это я тебе тоже обещаю.

– А я в этом и не сомневаюсь.

Джози поцеловала малыша, затем Дженни, после чего ушла, ни разу не оглянувшись.

Дженни провела в деревне еще неделю – странную, пугающую и вместе с тем удивительную. За это время она привыкла к чужому ребенку. Затем она вернулась на поезде в Лондон. Своему отцу, друзьям и родным Шейми она сказала, что роды были несколько преждевременными. Это вызвало некоторое удивление. Дженни мягко отчитали за то, что она одна поехала в деревню да еще накануне родов. Но радости от появления новой маленькой жизни было несравненно больше. Никто и не заподозрил, что ребенок на самом деле рожден другой женщиной. И с чего бы взяться подозрениям? Истинные последствия детской травмы Дженни знали только ее отец и Харриет. Преподобный Уилкотт, будучи человеком веры, принял рождение Джеймса как еще одно Божье чудо. Куда сложнее обстояло дело с доктором Харриет Хэтчер, женщиной ученой и не верящей в Божьи чудеса. Однако Дженни и здесь нашла решение. Она заблаговременно сообщила Харриет, что поскольку часто бывает в Бинси, то и наблюдаться будет у местного врача – доктора Кобба. Харриет отнеслась к этому с пониманием и попросила Дженни после родов прийти на осмотр. Естественно, Дженни не пришла и не собиралась делать это в будущем.

Не отправься Шейми на войну, все обстояло бы куда труднее. Он бы сразу заметил, что за время беременности ее тело совсем не изменилось, что груди не разбухли от молока. Скорее всего, он пожелал бы узнать, в чем дело. На вопросы подруг, кормит ли она Джеймса грудью, Дженни отвечала, что молока у нее недостаточно, а потому она перешла на искусственное вскармливание. Находись Шейми в Лондоне, он, чего доброго, захотел бы съездить в Бинси и поблагодарить доктора Кобба за принятые роды. Однако Шейми в тот момент находился за сотни миль от Лондона, на борту английского военного корабля, и все тревоги Дженни отпали сами собой.

Она написала мужу, вложив фотографию Джеймса и сообщив, что теперь он отец крепкого, здорового сына, которого она назвала Джеймсом в честь него[11]. Где-то через год, когда Шейми приезжал в отпуск, он с первого взгляда влюбился в ребенка и взял с Дженни обещание ежемесячно посылать ему снимки Джеймса.

Безумный план Джози удивительным образом осуществился. Сама Джози находилась вдали от Лондона, где ей ничего не грозило. Она служила в Париже хористкой, выступая под псевдонимом. Дженни Финнеган трепетно заботилась о ребенке. Словом, удачнее не придумаешь.

Казалось, Дженни должна только радоваться. У нее есть ребенок, которого она так страстно хотела. Джеймс принадлежал только ей, став ее радостью и гордостью, ее прекрасным золотоволосым малышом. Дженни души в нем не чаяла. У нее есть обаятельный муж, герой войны. Дженни любили родные и друзья.

Но Дженни отнюдь не чувствовала себя счастливой. Наоборот, она мучилась и терзалась, ибо ее счастье было построено на лжи. Она солгала Шейми насчет способности иметь детей. Утаила от него выкидыш. Затем последовала новая ложь, будто Джеймс – их сын. Пока все сходило ей с рук, но Дженни знала: Бог уже наказывает ее за лживые построения. Шейми, которого она так любила, больше ее не любил.

Вслух он ни разу этого не сказал. Он оставался ласковым и предупредительным. Каждое его письмо заканчивалось словами «С любовью, Шейми». Он искренне пытался ее любить и не мог. Когда он смотрел на Дженни, его глаза были добрыми, но отрешенными. В них всегда ощущались печаль и тяжесть, словно огонь, который влек его в далекие места вроде Килиманджаро и Южного полюса, который делал его смелым, дерзким, неутомимым в своих поисках… этот огонь угас в нем навсегда.

Дженни нашла прощальное письмо Уиллы к нему. Измятое, оно лежало в кармане одной из курток. Дженни нашла и другое – его письмо к Уилле, которое он начал писать после ее ухода, но затем порвал в клочки. Дженни обнаружила их в мусорной корзине его кабинета и сложила. Шейми писал, что Уилла, уехав, поступила правильно, оказавшись сильнее его. Он сожалел о том, что изменял жене, и собирался провести остаток жизни, стараясь быть хорошим мужем и отцом их с Дженни ребенку. И в то же время он хотел, чтобы Уилла знала: что бы ни случилось, сколько бы лет ни прошло, даже если они больше никогда не увидятся, он любит ее и всегда будет любить. Она оставалась его сердцем и душой.

Прочтя эти слова, Дженни заплакала. По себе и по Шейми. Ее не утешали его раскаяния и обещания быть хорошим мужем ценой собственного счастья. Наоборот, это лишь усугубляло ее страдания. Не она, Дженни, а Уилла Олден была сердцем и душой Шейми. Но Уилла его покинула, сделав это во второй раз. Ее уход разрушил его изнутри, опустошил, превратил в оболочку.

– Идем, маленькая обезьянка, – сказал Джеймсу дед. – Не будем мешать тетям работать. Нашим дядям на войне очень нужны их замечательные теплые носки. С озябшими ногами не повоюешь.

Джеймс доел последнюю печенюшку, обнял Дженни и пожелал ей спокойной ночи. Дженни крепко обняла малыша, вдыхая его запах. Джеймс был теперь ее единственной любовью, самой лучшей и яркой стороной ее жизни.

– Мамочка! Ты меня раздавишь! – запищал малыш.

Все женщины засмеялись. Дженни еще раз поцеловала сына в щеку и отпустила. Она смотрела, как дед, держа внука за руку, уводит его из кухни. На мгновение Дженни целиком захлестнуло волной чувств к сыну. Она отчаянно надеялась, что он никогда не узнает о ее поступке. А если узнает? Перед глазами мелькнула картина: выросший Джеймс узнал правду и возненавидел ее за содеянное. Эта мысль вызвала другую волну – волну душевной боли. Дженни закрыла глаза, поднеся руку к виску.

– Дженни, тебе никак плохо? – всполошилась Лиззи.

Дженни открыла глаза, покачала головой и улыбнулась:

– Ничего страшного. Просто немного устала, только и всего.

Пег лукаво улыбнулась:

– Может, ты снова беременна?

– Пег Макдоннелл, какие нечестивые слова ты говоришь! Ее муж далеко от Лондона! – с упреком бросила Лиззи.

– Не кипятись, подруга. Я только пошутила, – ответила Пег.

Дженни улыбнулась, делая вид, что перебранка женщин ее веселит. Но в глубине души она сознавала: даже если бы Шейми к ней не охладел, ей никогда не забеременеть и не родить. Никогда. Даже если бы он по-прежнему желал близости с ней, а он не желал, она бы не смогла подарить ему ребенка.

– Муж Дженни хотя бы пишет ей. А от моего Ронни больше недели нету писем, – сказала Пег, и ее голос, обычно громкий и шумный, стал тихим.

После того как Джеймса увели, Пег вернулась к тревожным мыслям.

Дженни показалось, будто в глазах Пег блеснули слезы. Нет, не показалось. Их заметила и Элли, вдруг сказав:

– Он тебе не пишет, потому что бросил тебя и спутался с французской девицей по имени Фифи Лабелль.

Женщины громко захохотали. Пег вытерла глаза и нахмурилась. Элли подмигнула ей, ткнула локтем в бок, стремясь вывести из печали и слез. Как и все они, Элли прекрасно знала, что Пег волнует вовсе не интрижка ее Ронни с какой-то французской девицей. Ее тревожило, а вдруг ее мужа убили и теперь он мертвый лежит на холодной земле далеко от Лондона.

– У этой Фифи Лабелль сиськи величиной с дыньки. Она носит перья в волосах, а ее розовые шелковые панталоны расшиты бриллиантами, – добавила Элли.

– Ну и пусть, – шмыгнула носом Пег. – Мне не жалко. Пусть забавляется с Фифи. Ненасытный, как козел. Не давал мне и минуты покоя. – Она глубоко вдохнула и добавила: – Как же я по нему скучаю!

Раздался новый взрыв смеха, за которым последовала новая порция непристойных шуток. Дженни смотрела на собравшихся, слушала их разговор и завидовала им. Ее совсем не заботили французские девицы. Она знала, что ни с какой французской девицей ее муж не спутался. Он любит английскую женщину. И всегда будет любить.

Глава 52

Правила вежливости требовали разуться. Уилла уселась на мягкий ковер, предусмотрительно убрав под себя ноги, в «шерстяном доме» – черном бедуинском шатре, сотканном из козьей шерсти. Шатер был просторным и богато украшенным редкими коврами и драпировками. Все это свидетельствовало о богатстве и положении хозяина, но Уилла едва это замечала. Ее внимание было сосредоточено на стакане сладкого горячего чая с добавлением мяты. Вместе с Лоуренсом и Аудой она пять дней странствовала по пустыне, довольствуясь водой, финиками и вяленым козьим мясом. Чай был настолько вкусным и так благотворно действовал на ее усталое тело, что Уилле приходилось мысленно напоминать себе: «Пей маленькими глотками, иначе подумают, будто ты умираешь от жажды». Она хорошо знала, как высоко ценятся у бедуинов учтивые манеры. С теми, кого они посчитают грубыми и невоспитанными, бедуины попросту откажутся иметь дело.

На сей раз Лоуренс искал в пустыне бедуинское племя бени-сахр («сыновья камня») и их вождя, шейха Халафа аль-Мора. Сегодня они обнаружили лагерь племени. Халаф выслал своего человека – узнать, кто такие и зачем явились.

– Салям алейкум, – произнес Лоуренс, приложив руку к сердцу и сопроводив слова легким поклоном. – Да пребудет с вами мир.

– Ва алейкум салям, – ответил хозяин шатра. – И вам мира.

Он назвался Фахедом.

– Я привез вам наилучшие пожелания от Фейсала ибн-Хусейна, – сказал по-арабски Лоуренс. – Я хочу побеседовать с вашим шейхом и просить его совета и помощи в нашей войне с турками. Меня зовут Лоуренс. Родом я из Англии. Это Ауда ибу Тайи, вождь племени ховайтат. А это Уилла Олден, мой секретарь.

У Фахеда округлились глаза. Он смерил Уиллу взглядом и нахмурился. Уилла никогда не была секретарем Лоуренса, даже писем под его диктовку не печатала. Но в бедуинской культуре, обособлявшей женщин и не допускавшей их к участию в мужских делах, это было наиболее приемлемое объяснение присутствия женщины рядом с Лоуренсом. Скорее всего, только так она могла попасть в шатер шейха, а не быть препровожденной на половину его жен. Уиллу совершенно не заботило мнение шейха о ней и о женщинах вообще. Ею двигало страстное желание сфотографировать этих удивительных людей, земли, на которых они живут, их быт, их верблюдов и коз.

Фахед какое-то время хмурился, затем сказал:

– Я передам все это шейху.

Тон был учтивым, но никаких обещаний Фахед не дал и никаких обязательств на себя не взял. Он проводил нежданных гостей туда, где можно напоить и устроить на отдых их верблюдов, туда уже принесли и воду для них, после чего поспешил к самому большому в лагере шатру.

Через полчаса он вернулся:

– Шейх Халаф аль-Мор велел передать, что вам позволено посетить его шатер нынче вечером.

Лоуренс поклонился:

– Прошу передать шейху, что он оказывает нам большую честь.

Фахед отвел Лоуренса и Ауду в шатер, где они могли вымыться после странствий по пустыне. Уилле для мытья приготовили другой шатер. Для визита к шейху у всех троих была припасена чистая одежда. Уилла обрадовалась возможности вымыться. Хотя еще был апрель, дни стояли жаркие, и после их странствий по пустыне Уилла чувствовала себя грязной и пропахшей по́том. Пока ждали вечера и приглашения в шатер шейха, Лоуренс с Аудой обсуждали стратегию вовлечения Халафа аль-Мора в их борьбу с турками. Уилла употребила свободное время на фотографирование женщин и детей племени бени-сахр. Женщины держались робко, зато детишки любопытством не уступали Уилле. Они заворачивали ей рукава, чтобы посмотреть на ее белую кожу, затем сняли шарф, желая увидеть ее волосы. Обнаружив, что одна нога Уиллы искусственная, дети пожелали увидеть протез и узнать, как он прикрепляется к культе. Самые смелые сжимали ручонками ее лицо, чтобы пристальнее заглянуть в зеленые глаза. Пока они осматривали и ощупывали Уиллу, она смеялась. Удивительно, как сильно отличались они от английских детей. И в то же время они так же застенчиво хихикали, озорно улыбались и не скрывали любопытства.

Уилла спросила по-арабски, есть ли среди них дети Халафа аль-Мора. Смех мигом стих. Дети молча переглядывались. Уилла поинтересовалась, не обидела ли она их своим вопросом. Тогда мальчишка лет десяти, которого звали Али, вполголоса сообщил, что все дети шейха и их матери находятся в шатре его первой жены. Ее старший сын – первенец шейха – очень болен и вряд ли выживет. Вся семья шейха молится за него, прося Аллаха сохранить сыну жизнь.

Услышанное сильно взволновало Уиллу. Прежде всего ее тревожило состояние больного ребенка. На втором месте стояли просьбы Лоуренса. Захочет ли Халаф аль-Мор выслушать их, не говоря уже о помощи советом и людьми, когда его первенец находится при смерти?

Когда солнце стало клониться к закату, Фахед зашел за ними. Уилла пересказала Лоуренсу и Ауде то, что узнала от Али. Мужчины помрачнели, представляя возможные последствия. И тем не менее все трое отправились в шатер шейха с подарками: пистолетами, рукоятки которых были инкрустированы жемчугом, кинжалами с искусно украшенными ножнами, компасами в медных оправах, а также красивыми собачьими ошейниками и путами с золотыми колокольчиками для охотничьих птиц. Они знали, что Халаф держит салюков[12] и соколов.

Последовали приветствия и поклоны, затем вручение подарков, принятых с благодарностью. Халаф радушно принял гостей. Он был обаятелен и великодушен, не выказывая ни малейших признаков своего горя, однако Уилла видела его опечаленные глаза. Она знала, что бедуинская гордость не позволит ему делиться горем с чужими.

Присутствие Уиллы вызвало его живое любопытство.

– Неужели ваш шейх Лоуренс настолько беден, что не может нанять настоящего секретаря и вынужден довольствоваться работой женщины? – в шутку спросил он.

– Ах, сиди! Мой шейх настолько умен, что, взяв меня, он платит мне половину жалованья мужчины, заставляя работать вдвое больше… и в десять раз сильнее напрягать мозги! – ответила она.

Халаф громко расхохотался, забыв на время о своих горестях, и пригласил Уиллу сесть слева от него. Справа сел Лоуренс. Ауда занял место возле Лоуренса. Халаф назвал их «дай’ф Аллах» – «гости Бога». Принесли чаши для омовения рук, затем вкусный мятный чай, который теперь потягивала Уилла. Она знала: следом подадут обильный обед. Так требовали законы бедуинского гостеприимства. Для шейха было бы немыслимо предложить гостям скромное угощение.

Вначале поговорили на общие темы: в основном о погоде и верблюдах. Начни они сразу с цели визита, это опять-таки сочли бы грубым и недипломатичным. Где-то через час подали обед.

Шейх угостил их мансафом – бедуинским блюдом из баранины, тушенной в йогуртовом соусе и приправленной бахаратом, смесью черного перца, гвоздики, корицы и мускатного ореха. Мансаф готовился на открытом огне, вместе с добавленными кедровыми орешками и миндалем, а подавался на большом общем блюде, устланном вареным рисом. Уилла обожала мансаф.

За годы жизни на Аравийском полуострове Уилла хорошо усвоила бедуинский этикет. Омыв руки в ближайшей чаше, она закатала правый рукав. Есть полагалось только правой рукой и ни в коем случае не левой, поскольку левой человек подтирался.

Цель визита была одинаково известна всем собравшимся, однако как гласит пустынная пословица: «Хорошо знать правду, но лучше говорить о пальмах».

– Аль-хамду иллях, – произнес Халаф. – Хвала Аллаху.

Обед начался. Уилла обмакнула кусочек мансафа в джамид, йогуртовый соус, после чего одной правой рукой скатала его в шарик. Шарик она поднесла ко рту и втолкнула внутрь, стараясь не дотронуться им до губ и не уронить ни зернышка риса или крупинки мяса. Одновременно она следила, чтобы ноги были надежно укрыты одеждой, ибо показать арабу твою ступню считалось верхом грубости.

После мансафа подали сласти. Халаф велел показать гостям своих собак и любимого сокола. Будучи бедуином, Ауда залюбовался красотой сокола и назвал его необыкновенной птицей. Лоуренс поинтересовался собачьими родословными. Теперь можно было приступать к цели визита.

– Фейсал ибн-Хусейн просил нас засвидетельствовать вам его почтение и просить вас и ваших людей примкнуть к его войне за независимость Аравии, – начал Лоуренс. – У нас собрано четыре тысячи воинов, рвущихся в бой. Они готовы выступить против турок и двинуться на Акабу, а затем и на Дамаск. Но мне нужны дополнительные силы. Мне нужна помощь воинов племени бени-сахр.

Халаф не ответил. Вместо этого он наградил Ауду долгим оценивающим взглядом.

– А мои братья из племени ховайтат? Они примкнули к Фейсалу? – спросил шейх.

– Мы примкнули, – ответил Ауда.

Уилла затаила дыхание, ожидая реакции Халафа. Ответ Ауды мог помочь или, наоборот, помешать. Порой бедуины очень недоверчиво относились друг к другу. Союзы между племенами зачастую длились поколениями, равно как соперничество и кровная вражда.

Халаф открыл рот, но раньше, чем он заговорил, откуда-то донесся пронзительный женский крик, исполненный горя. Его слышали все, однако никто не подал виду. Каменный взгляд Халафа аль-Мора исключал любые вопросы.

Крик глубоко потряс Уиллу. Она не сомневалась: это кричала жена шейха, мать опасно больного сына. Уилле хотелось отправиться к этой женщине и попытаться спасти умирающего ребенка. В ее дорожной сумке были западные лекарства: хинин, аконит и морфий. Их Уилла всегда носила с собой. По собственному опыту она знала: те, кто пробирается по ледникам у подножия Эвереста или днями странствует по пустыне, должны уметь себя лечить. Если первые два лекарства не помогут, третье хотя бы облегчит детские страдания. Но она не могла просто встать и уйти. На это требовалось позволение шейха. Если его попросить, результат тоже мог оказаться двояким: или разрешит, или сочтет просьбу оскорбительной. Ведь он мог расценить просьбу Уиллы как подтверждение собственной несостоятельности помочь сыну. Если она оскорбит Халафа в его шатре, на глазах у его людей, он ни за что не согласится примкнуть к Лоуренсу и Фейсалу.

– Турки очень сильны. – Халаф по-прежнему уклонялся от ответа. – Фейсал может выиграть несколько сражений, но войну выиграют они.

– Это так, сиди… если вы не согласитесь нам помочь, – сказал Лоуренс.

– С какой стати бедуинам воевать за интересы Хусейна и англичан? Бедуины не принадлежат ни Хусейну, ни англичанам, ни туркам. Мы вообще никому не принадлежим, кроме пустыни.

– Тогда вы должны сражаться за свободу своей пустыни. Должны изгнать турок отсюда.

– Что нам даст Фейсал?

– Золото.

– А англичане?

– Еще больше золота.

– Почему?

– Потому что у нас есть свои интересы на Аравийском полуострове, – ответил Лоуренс. – Нам необходимо защищать наши нефтяные месторождения в Персии и иметь доступ к нашим колониям в Индии, которые тоже нуждаются в защите. Аравийская война с турками оттянет на себя ресурсы не только турецкой, но и германской армии, что ослабит их давление на западном фронте.

– Какие гарантии вы можете дать, что после изгнания турецких хозяев на их месте не окажутся английские?

– Я даю вам гарантии от себя лично и от господина Ллойд-Джорджа, великого английского шейха. Англия стремится лишь к влиянию в этих местах, но не к контролю.

Халаф кивнул.

– А как же… – начал он.

Его дальнейшие слова оборвал другой пронзительный крик. Шейх быстро встал и прошел туда, где висела большая клетка с ястребом. Желая скрыть от гостей отчаяние, охватившее его и проявившееся на лице, он сделал вид, будто рассматривает подарок на лапе ястреба.

Черт бы побрал этих мужчин с их войнами! – сердито подумала Уилла. Она больше не могла выносить этот спектакль. Встав, она подошла к Халафу.

– Сиди, у меня есть лекарства, – начала она. – Хорошие, сильные лекарства. Прошу вас, позвольте мне пройти к вашему сыну.

Халаф посмотрел на нее, его глаза были полны жгучей душевной муки, но он покачал головой:

– Такова воля Аллаха.

Уилла ожидала услышать этот ответ. Другого он не знал. Она понимала трудности жизни шейха и других бедуинов. Смерть всегда шла за ними по пятам. Они умирали от болезней, от ран, полученных в сражениях. Их женщины умирали при родах. Сколько раз она видела бедуинских мужчин, идущих в пустыню, несущих запеленатые тела своих жен и детей. Но это не означало, что она смирилась с ответом Халафа.

– Великий шейх, – начала она, смиренно опустив голову, – разве не воля Аллаха привела меня нынешним вечером в ваш шатер? Не он ли в своей величайшей заботе нарисовал каждую крапинку на каждом пере этого великолепного ястреба? Не он ли следит за стаями воробьев? Мог ли Аллах не знать, что я сейчас нахожусь рядом с вами? Могло ли такое случиться против его воли?

В шатре воцарилась мертвая тишина. Женщина посмела оспорить слова шейха. Мало того, это слышали все, кто был в шатре. Возможно, она разрушила все шансы Лоуренса заручиться поддержкой Халафа аль-Мора. Медленно подняв голову, она взглянула на Халафа, увидев перед собой не могущественного шейха, а убитого горем отца.

Халаф кивнул.

– Иншаллах, – тихо произнес. – Если так угодно Аллаху.

Поблизости сидел Фахед. Уилла поспешила к нему:

– Прошу вас, отведите меня к ребенку.

Увидев мальчика, Уилла едва не вскрикнула. Его организм был настолько обезвожен, что сам он выглядел маленьким старичком. Его сжигал жар, он бредил. Жуткие судороги сжимали ему живот, заставляя корчиться от боли. Уилла осторожно дотронулась до его груди. Мальчишечье сердце лихорадочно билось. Холера. Уилла не сомневалась, что сын шейха подцепил холеру. В Индии и на Тибете Уилла достаточно насмотрелась на больных холерой и умела распознавать симптомы.

– Помоги ему, прошу тебя. Пожалуйста. Аллах в своей милости привел тебя сюда, чтобы ты помогла моему мальчику. Я знаю, это забота Аллаха. Умоляю, помоги моему ребенку, – сказала мать больного, которую звали Фатимой.

Она так отчаянно рыдала, что Уилла едва понимала ее слова.

– Я сделаю все, что в моих силах, – пообещала Уилла. – Мне нужен чай. Мятный. Охлажденный. Можешь принести его прямо сейчас?

Организм больного требовал жидкости, и немедленно. Мать поила его водой, но Уилла решила больше не давать ему воды. Холера – болезнь, зарождающаяся в воде. Мальчик мог заразиться через воду из загрязненного колодца. Если не здесь, то на предыдущей стоянке. Точно определить это было невозможно. Бедуины кочевали по пустыне, нигде не задерживаясь больше двух недель. А вот чай не повредит, поскольку кипяченая вода убивает бациллы холеры. Уилла решила, что даст больному подслащенный чай и добавит туда несколько капель настойки аконита, которую всегда носила с собой. О свойствах аконита она узнала на Востоке. Это снадобье использовалось против холеры, помогало сбивать температуру и замедлять учащенное сердцебиение.

Принесли чай. Уилла добавила сахара, капнула настойки аконита и стала поить мальчика. Он отчаянно сопротивлялся, расплескивая чай, однако Уилла решила, что все-таки заставит ребенка проглотить полпинты. Через несколько минут мальчишеский желудок исторг выпитое. Уилла попросила еще чая и сумела влить ему в горло несколько унций. И снова по худенькому тельцу пошли судороги, и снова желудок вытолкнул целебную жидкость.

Уилла изменила тактику. Оставшийся чай она пустила на обтирания. Он испарялся с поверхности кожи и благодаря охлаждающим свойствам мяты оттягивал часть жара. Однако мальчик продолжал бредить и стонать от боли. Закончив обтирания, Уилла снова попросила мятного чая и еще раз попыталась напоить страдающего ребенка, влив в него несколько унций. Сделав это, Уилла стала ждать. Прошло две минуты. Четыре. Десять. Спазмы не появлялись. Поноса тоже не было. Может, организм сумел усвоить аконит, поступивший внутрь с самой первой чашкой? Уилла искренне на это надеялась. Единственным шансом спасения было не давать организму выталкивать каждую каплю влитой жидкости. У мальчика под кожей просвечивали ребра. Дыхание оставалось натужным. Уилла коснулась его шеи под ухом. Пульс был прерывистым. Мальчик и в самом деле находился на пороге смерти. Чтобы вытащить его оттуда, придется отчаянно побороться.

– Можно кофе? Целый кофейник? – попросила Уилла, удивив Фатиму.

Та выпучила глаза:

– Кофе? Но это же очень крепкий напиток. Думаешь, кофе ему поможет?

– Не ему. Мне, – ответила Уилла. – Меня ждет долгая ночь.

Время шло, час за часом. Прошла ночь. Наступил новый день. Уилла отказывалась спать. Снова и снова она приподнимала голову сына Фатимы, подносила к губам стакан чая и уговаривала выпить. Снова и снова она обтирала мятным чаем его худенькое тело. И непостижимым образом Дауд – так звали мальчика – держался. Глаз он не открывал. Жар у него не спадал. Но понос прекратился. Дауд сопротивлялся болезни. Уилла дала ему еще одну дозу аконита. Потом дозу хинина. Она пила кофе, ела лепешки и жареную козлятину и продолжала ждать.

Неся вахту у постели Дауда, они с Фатимой коротали время в разговорах. Говорили о шейхе. О пустыне. О верблюдах и козах. О Лоуренсе. О несчастье, случившемся с Уиллой. О свадьбе Фатимы. О жизни каждой из них.

– В тебе есть печаль, – сказала Фатима, когда первая ночь сменилась рассветом. – Я это вижу в твоих глазах.

– Ты ошибаешься. Я просто устала, – возразила Уилла.

– Почему у тебя нет мужа, нет детей?

Уилла не отвечала, но Фатима продолжала допытываться.

– Был у меня любимый мужчина. Я любила его и до сих пор люблю. Но он живет с другой женщиной, – наконец сдалась Уилла.

Фатима удивленно покачала головой:

– А почему он не женится на вас обеих? На той женщине и на тебе? Конечно, первой жене досталось бы больше драгоценностей. И шатер побогаче. Таково ее право. А ты была бы его второй женой. Тоже неплохо.

Уилла изможденно улыбнулась:

– Боюсь, на моей родине такое невозможно. В Лондоне мужчинам не позволяется иметь больше одной жены. Да и шатры там ставить негде.

– Не понимаю я этих англичан, – призналась Фатима.

– Я тоже.

День сменился вечером. Дауд по-прежнему не открывал глаз.

– Скажи, Фатима, а ты и другие женщины вашего племени когда-нибудь задумывались о своей жизни? Тебе не хотелось что-то изменить? Жить по-другому?

Фатима ответила не сразу. Казалось, она вообще впервые задумалась, что могла бы жить по-другому.

– Нет. Зачем мне думать? Такую жизнь определил мне Аллах. Это моя судьба. А ты о своей задумывалась?

– Нет, но мне незачем что-то менять. Я свободна.

Фатима громко рассмеялась:

– Ты так думаешь?

– Да, я так думаю. И что тут смешного, черт побери?!

– Ты сама. Быть может, у тебя и есть свобода, но ты не свободна, Уилла Олден, – сказала Фатима. – Носишься по пустыне. Ты чем-то одержима. Чем – не знаю. Но что-то тебя гнетет. Какая-то сила забросила тебя далеко от дома и заставляет гоняться по пустыне за призраками вместе с безумцами вроде Ауды ибу Тайи и шейха Лоуренса.

– Эта сила, Фатима, называется войной. Я сражаюсь за свою страну. Когда война закончится, все будет по-другому. Я вернусь домой, куплю себе миленький домик за городом, где буду тихо жить, занимаясь шитьем у очага.

– Я так не думаю, – возразила Фатима.

– А мне кажется, ты именно это и подумала! – упрекнула ее Уилла. – Я должна выйти замуж и родить детей. Не о том ли ты говорила мне вчера? Не такой ли жизни ты мне желаешь?

– Да, но мои желания ничего не значат. Воля Аллаха – только она имеет значение. А у него для тебя много работы, и шитье туда не входит.

Уилла уже собиралась назвать Фатиму провидицей, когда они обе услышали тихий, хриплый голосок:

– Мама!

Это был Дауд. Мальчик смотрел ясными, осмысленными глазами. Услышав голос сына, Фатима, наливавшая чай, уронила стакан и чайник, бросившись к сыну. Она обнимала Дауда, благодаря Аллаха.

– Мама, я пить хочу. Очень, – сказал он.

Чувствовалось, он еще не до конца пришел в себя.

Уилла напоила Дауда чаем, затем побежала разыскивать отца. Вместе они поспешили в шатер Фатимы, но внутрь Уилла не пошла, оставив ребенка наедине с родителями. Одна мысль о том, как свирепый бедуинский шейх сидит у постели сына и целует худенькие ручки, почему-то вызывала у нее слезы.

– Мальчик выкарабкался, – сказала она Лоуренсу.

Сообщив это, Уилла отправилась в шатер шестой жены шейха, где она мылась, приехав в лагерь, и завалилась спать. Уилла проспала пятнадцать часов.

Проснувшись, она увидела улыбающуюся Фатиму, сидящую у входа.

– Дауд поправляется, – сообщила Фатима.

Уилла тоже улыбнулась и села на постели:

– Фатима, я так счастлива.

– Поешь, а потом тебя хочет видеть Халаф. Но я пришла к тебе первая.

Фатима подошла к постели и опустилась на колени, достав из складок одежды ожерелье. Уилла не успела возразить, как ожерелье оказалось у нее на шее.

– Когда родился Дауд, Халаф подарил мне это ожерелье. Подарок женщине, давшей жизнь его первенцу. Ты вновь дала жизнь моему сыну, Уилла Олден. Теперь ты его вторая мать.

Онемев от неожиданности, Уилла смотрела на ожерелье. Оно было сделано из золотых медальонов с бирюзой, нанизанных вместе с красным янтарем и агатами. Фатима слегка встряхнула ожерелье. Медальоны тихо зазвенели.

– Слышишь? Этот звук отпугивает злых духов.

Уилла представляла себе ценность ожерелья и хотела сказать Фатиме, что не может принять столь дорогой подарок. Но потом вспомнила о бедуинской этике. Отказ от подарка считался серьезным оскорблением.

Она обняла Фатиму.

– Спасибо, – произнесла она хриплым от нахлынувших чувств голосом. – Я всегда буду носить это ожерелье и думать о той, кто его мне подарила.

Уилла вымылась, надела чистую одежду и отправилась в шатер Халафа аль-Мора. Увидев ее, шейх улыбнулся. Его улыбка стала еще шире, когда он увидел на ее шее подарок жены. Шейх поклонился Уилле и поблагодарил за спасение сына.

Через два дня, заручившись обещанием шейха выставить для похода на Дамаск пятьсот воинов и двести верблюдов, Уилла, Ауда и Лоуренс распрощались с Халафом. Их ждала долгая дорога в лагерь Лоуренса.

– Жаль, что ты не можешь остаться у нас, Уилла Олден. – Халаф стоял возле своего шатра и смотрел, как они садятся на верблюдов. – Должен тебе сказать, я пытался выкупить тебя у Лоуренса, но он не захотел расставаться с тобой. Даже за двадцать тысяч динаров. Я его не упрекаю.

– Двадцать тысяч динаров? – загремел Ауда. – Зато я его упрекаю. На двадцать тысяч динаров мы смогли купить все необходимое нам оружие. – Он покосился на Уиллу. – Я бы с тобой расстался и за пять. – С этими словами он огрел верблюда плетью и тронулся в путь.

Смеясь, Уилла и Лоуренс окончательно распрощались с Халафом и поехали вслед за Аудой.

– Двадцать тысяч динаров, – сказала Уилла, когда они выезжали из лагеря племени бени-сахр. – Это же целая пропасть денег. И ты их не взял. Значит, я нравлюсь тебе, Том. Серьезно нравлюсь.

– Дело совсем не в этом, – ответил Лоуренс, и в его глазах блеснули озорные искорки.

– Не в этом? Тогда почему ты не продал меня Халафу?

– Потому что я запросил за тебя тридцать тысяч.

Глава 53

Двадцатиоднолетний Бен Коттон, уроженец Лидса, сидел на краю своей койки, крепко сцепив руки и опустив голову. Он находился в Уикершем-Холле, госпитале для ветеранов войны. Новенький протез ноги, позволявший сгибать ее в колене, валялся на полу, куда Бен только что его бросил.

Сид Бакстер остановился у открытой двери палаты Бена. Одной рукой он опирался на трость, в другой – держал стопку одежды. Крепкий орешек этот Бен, подумал Сид. С тех пор как парень оказался в госпитале, он почти не ел, почти не разговаривал и отказывался надевать протез. Доктор Барнс, главный психиатр госпиталя, перепробовал все методы воздействия и сдался. Он признался Сиду, что не может найти подход к упрямцу, и попросил его помощи.

– Бен Коттон? Я не ошибся? – спросил Сид.

– Угу, – не поднимая головы, ответил Бен.

– Я тут принес тебе одежду. Брюки. Рубашку и галстук. И джемпер. – (Ответа не последовало.) – Я подумал, тебе она понадобится, – продолжал Сид. – В комнате для посетителей ждет девушка. Хочет тебя видеть. Говорит, что приехала из Лидса. Остановилась в деревенской гостинице, но дольше задерживаться там не может. Это ей не по карману. Она провела здесь целую неделю, каждый день приходя в госпиталь и надеясь тебя увидеть. Я так думаю, что вниз ты еще не спускался, поскольку вся твоя одежда состоит из этой занюханной ночной рубашки.

– Я просил доктора Барнса сказать ей, пусть едет домой, – буркнул Бен.

– Кто эта девушка?

– Моя невеста.

– Парень, а тебе не кажется, что не слишком-то учтиво отсиживаться в палате, когда она приехала издалека и хочет тебя видеть? Посмотри, какой чудесный июньский вечер. Солнце еще не село. Птички поют. Почему бы тебе не спуститься вниз и не посидеть в саду?

Бен поднял голову и посмотрел на Сида. Глаза парня были полны злости.

– Прикажете поковылять вниз на единственной ноге и сказать: «Привет, а вот и я»? Потом прогуляться по саду и выпить чая?

– Почему бы и нет? – пожал плечами Сид.

– Почему бы и нет? Вы еще спрашиваете? Как я покажусь ей в таком виде? – с горечью спросил Бен, указав на культю. – Я больше не мужчина.

– Не мужчина? – переспросил Сид. – А что случилось? Неужто джерри вышибли тебе и мозги? – (Бен растерянно моргнул, разинув рот.) – Думаю, так оно и случилось. Это единственное приемлемое объяснение, почему ты торчишь в палате, скулишь, жалуешься на судьбу и жалеешь себя, вместо того чтобы спуститься вниз и встретиться со своей хорошенькой невестой.

Бен насупился. Он уже хотел прогнать Сида, как вдруг засмеялся. Смех звучал все громче, становясь истеричным, затем сменился громкими судорожными рыданиями. Сид видел такое не впервые. В госпитале работали прекрасные, образованные врачи, но их разговоры с пациентами отличались от грубой прямоты Сида. А грубость порой была единственным средством, вышибавшим раненых из психологической трясины.

Сид присел рядом, похлопывая Бена по спине и терпеливо дожидаясь, пока не схлынут эмоции.

– Ты закончил? – спросил он, когда парень затих, и Бен кивнул, вытирая рукавом глаза. – Я знаю твою историю. Читал твой послужной список. Ты ушел в армию в первые же дни войны. Три года воевал во Франции. Командование не раз хвалило тебя за храбрость. Воевал бы и дальше, если бы бомбой джерри не оторвало ногу. Ты валялся в грязи и едва не умер от потери крови. Потом от заражения. Полевой врач, лечивший тебя, признается, что ты каким-то чудом остался жив. Все это говорит о тебе как о полноценном мужчине. Вот так-то, Бен Коттон. С одной ногой ты в большей степени мужчина, чем очень и очень многие с двумя.

Бен молчал, однако Сид видел, как у парня двигается челюсть. Он наклонился, поднял протез и протянул Бену, надеясь, что тот возьмет. Бен взял и начал его пристегивать.

– Я не могу нормально ходить, – признался парень. – Шаркаю, как старик.

– Пока не можешь, – поправил его Сид. – Нужно поупражняться. Не торопись и займись этим.

– А что с вашей ногой? – спросил Бен. – Я вас видел. Вы хромаете. Тоже ранили на войне?

– Нет. Меня покалечил молодой бычок. А потом попался врач-неумеха. Давно это было. И далеко отсюда. В Денвере. Я работал на скотобойне. Один из бычков вырвался и опрокинул меня, сломав мне ногу. Врач соединил кости, но кое-как. Они неправильно срослись. В основном нога меня не беспокоит, но иногда начинает болеть, и тогда я хожу с тростью.

– Вы ведь женаты? – спросил Бен. – На той докторше?

В его вопросе Сид уловил настороженность.

– Да, – ответил Сид. – Она полюбила меня до того, как я сломал ногу. И продолжает любить до сих пор. – (Бен кивнул.) – Я принес тебе одежду. А то врачи говорят, что ты разгуливаешь по коридорам в ночных рубашках. Зачем – понять не могу. Неудивительно, что ты не чувствуешь себя мужчиной. Давай-ка надевай брюки.

Бен поблагодарил его, потом оделся и встал. Он сделал несколько неуклюжих шагов, остановился у двери и, стиснув кулаки, посмотрел на Сида.

– Я боюсь, – признался парень.

– Я тебя не упрекаю, дружище. Женщины страшнее любого оружия в арсенале этих чертовых джерри.

Тогда Бен улыбнулся. Потом развернул плечи и пошел к лестнице.

Выждав несколько минут, Сид тоже спустился вниз, мельком заглянув в комнату для посетителей. Невеста Бена – ее звали Аманда – плакала и смеялась. Сид видел, что это слезы радости.

Сид отошел от двери. Мимо проходил доктор Барнс. Судя по плащу, шляпе и портфелю в руке, психиатр собирался домой. Он тоже заглянул в комнату для посетителей и улыбнулся.

– Поздравляю, мистер Бакстер! Браво! – тихо сказал врач.

– Думаю, мы скоро увидим, как у Бена появится аппетит, он станет разговорчивее и начнет усерднее учиться ходить на новой ноге. Не правда ли, удивительно, как женщинам удается нас встряхнуть?

Доктор Барнс засмеялся:

– Удивительно, как вам удается справляться с трудными пациентами.

– Для этого самому нужно побывать в передряге, – ответил Сид.

Барнс сообщил, что уходит домой, и спросил, не составит ли Сид ему компанию.

– Я тоже скоро пойду. Но сначала хочу навестить Стивена, если вы не возражаете.

– Ничуть, – ответил доктор Барнс и нахмурился. – Есть какие-нибудь признаки жизни?

– Возможно, – дипломатично ответил Сид.

– Вы серьезно? – обрадовался психиатр.

– Погодите радоваться, дружище. Я же сказал «возможно». Пока не знаю. Мне показалось, что я увидел проблеск. Вчера, когда водил его в конюшню. Я узнал, что его родня – фермеры, и решил…

– Как вы это узнали? Стивен отказывается говорить.

– Написал его отцу. Попросил как можно подробнее рассказать о жизни Стивена. Довоенной, разумеется. – (Удивленный доктор Барнс кивнул.) – Вот так мне и пришла мысль взять его в конюшню, поводить среди лошадей и коров. Мне показалось… может, я это только вообразил… но мне показалось, что его дрожь немного уменьшилась. Я видел, как у него изменился взгляд, когда он увидел Ганнибала, крупного тяглового жеребца. Это длилось всего секунду. Вот я и решил нынче вечером снова прогуляться с ним в конюшню, когда животные вернутся с полей и там будут доить коров.

– На редкость нетривиальный метод, но, ради Бога, продолжайте. Спокойной ночи, Сид.

– Та-ра, док.

Сид прошел по длинному коридору в конец здания. Стены палат, находящихся там, были обиты войлоком и не имели коек. Только матрасы. Эти палаты предназначались для жертв психических травм. Многие из них совершенно не пострадали телом, однако Сид знал: из всех пациентов Уикершем-Холла эти – самые тяжелые и закрытые для внешнего воздействия.

Когда они с Индией открывали этот госпиталь, оба и понятия не имели о фронтовых психических травмах. Они были готовы принимать пациентов, лишившихся рук и ног, получивших сильные ожоги и травмы черепа от пуль и осколков. Но для них самих было настоящим шоком увидеть дрожащих и трясущихся молодых мужчин. Иные сидели в колясках, застыв, как изваяния. Глаза одних были плотно закрыты, у других – опущены вниз, у третьих – почти вылезали из орбит, словно они и сейчас смотрели на массовую бойню, повредившую рассудок.

Доктор Барнс предлагал таким пациентам рассказать о пережитом на поле боя, поделиться случившимся, а не держать в себе. Иногда это давало результат, иногда нет. Сид внимательно наблюдал за методикой психиатра. Тот, конечно же, руководствовался самыми благими намерениями, однако Сида терзали сомнения. Эти солдаты прошли через ад кромешный. Поможет ли им рассказ о пережитых ужасах?

– Ну кто захочет снова и снова говорить об этом? – спросил он у Индии. – Разве наши бедняги не хотят попросту забыть все это? Им хочется любоваться деревом, гладить собаку и не вспоминать, как сидели в окопах. По крайней мере, до тех пор, пока не окрепнут и не научатся справляться с воспоминаниями.

– Похоже, у тебя появилась идея, – сказала Индия.

– Может, и появилась. Очень может быть.

На следующий день Сид отправился к доктору Барнсу и спросил, не разрешит ли он вывести часть пациентов на прогулку. Эти люди столько дней провели в четырех стенах, что ходьба на свежем воздухе принесет им только пользу. Доктор Барнс, всячески старавшийся облегчить участь своих пациентов и откликавшийся на любые полезные предложения, быстро согласился.

Сид начал с девятнадцатилетнего Вилли Маквея. Весь взвод этого парня погиб на Сомме. Сам Вилли получил ранение в бок и целых два дня пролежал на поле сражения, рядом с мертвыми и умирающими товарищами, пока его не обнаружил военный врач. Когда его привезли в Уикершем-Холл, его тело напоминало статую, а широко распахнутые глаза сверкали, как у испуганной лошади.

Апрельским утром Сид взял Вилли под руку, и они двинулись вокруг Уикершем-Холла, обойдя все триста акров. Шли медленно. Сид опирался на трость, а Вилли ковылял на негнущихся ногах. По дороге Сид показывал парню расцветающие нарциссы и тюльпаны, свежие листочки на иве и готовые распуститься бутоны сирени. Когда они пришли на огород, Сид усадил Вилли между вскопанными грядками и засунул его одеревеневшие руки в сочную, влажную землю.

Эти прогулки длились пять недель подряд, не давая никаких заметных результатов. Но Сид не оставлял своей затеи. И вот через два месяца прогулок вокруг госпиталя и по окрестным лесам Вилли вдруг присел в саду перед кустиком земляники, сорвал ягоду, съел и спросил, можно ли ему еще.

Сид сорвал ему вторую земляничину, а потом собрал целую корзинку. Попроси его Вилли, он охотно принес бы парню всю землянику, какая росла в саду. Сид стоял и смотрел, как Вилли ест ягоды. Ему хотелось хлопать в ладоши и пританцовывать на месте.

На следующий день Сид спросил садовника Генри, не разрешит ли он Вилли пропалывать грядки.

– А если этот парень истерику закатит? Истопчет мне все посадки?

– Не закатит, Генри. Знаю, что не закатит, – ответил Сид.

На самом деле он ничего не знал и где-то даже опасался, что если что-то случится, то достанется ему, а не садовнику. Но опасения были напрасными. Сид уселся на краю огорода и наблюдал за Вилли с беспокойством молодой мамаши, чье дорогое чадо делает первые шаги. Поведение Вилли было безупречным. Он пропалывал грядки, заботливо присыпая землей основание каждого кустика, а затем помогал Генри собирать ягоды.

В конце дня Генри похвалил его работу, на что Вилли простодушно ответил:

– У моего отца был земельный надел. Я часто помогал ему.

Это были самые длинные фразы, произнесенные им с момента появления в госпитале.

Конечно же, случались и рецидивы. Гроза загнала Вилли под скамейку. Сид и Генри потратили добрых два часа, уговаривая парня вылезти. Обратная вспышка у мотоцикла повергла пациента в бегство. Он с воплями бросился в здание госпиталя и три дня не вылезал из палаты. Однако успехов было больше, чем рецидивов. Это касалось не только Вилли. Радовал Сида и Стэнли. Сид узнал, что тому нравится месить тесто для хлеба. Повторяющиеся движения действовали на него благотворно. Теперь он помогал госпитальной поварихе миссис Калверт печь хлеб. Прогресс наблюдался и у Майлза. Тот без конца играл на воображаемом пианино, пока Сид не купил ему настоящее, и теперь Майлз исполнял Брамса, Шопена и Шуберта, разнообразя досуг пациентов.

А вот в поведении Стивена не было никаких сдвигов к лучшему. Этого беднягу, тронувшегося рассудком, привезли в госпиталь полгода назад. На шее краснели следы от веревки. Стивен пытался покончить с собой.

Стивен бросал Сиду вызов. Сид неутомимо работал с ним день за днем, применяя все мыслимые способы. Когда ни один из них не дал результата, мелькнула мысль написать отцу Стивена и расспросить о жизни сына в родном доме. Отец быстро ответил, описав свою ферму, поля и скот. Так Сид узнал о норовистой тягловой кобыле Белле, управляться с которой мог только Стивен.

Сид сразу же подумал о Ганнибале, госпитальном жеребце. Как и Белла, Ганнибал отличался внушительными размерами и скверным характером. Сладить с ним удавалось только Генри, и то не всегда. Сид попросил садовника оставить Ганнибала на пастбище дольше обычного. Среди природы конь вел себя лучше, чем в стойле, что и требовалось Сиду. Он рассчитывал морковкой подманить коня к ограде и сделать так, чтобы Стивен дотронулся до холки.

Подойдя к палате Стивена, Сид остановился и сделал глубокий вдох, а затем выдох, пытаясь унять волнение. Оно могло все испортить, спугнув и Ганнибала, и пациента. Сид очень надеялся, что его замысел удастся, и тогда Ганнибал протопчет дорожку к Стивену. Это при благоприятном раскладе. При неблагоприятном – своевольный конь может лягнуть их так, что они приземлятся в соседнем графстве.

Сид торопливо шагал через луг, направляясь к коттеджу Брэмблс. Так назывался дом управляющего имением Уикершем-Холл, где они с Индией обосновались.

Стемнело. Индия наверняка выговорит ему за очередное опоздание на чай. Сид не предполагал задерживаться, но сегодня в его работе со Стивеном наметился перелом, и он потерял счет времени. Сид пребывал в радостном возбуждении. Ему не терпелось рассказать об этом Индии. Она тоже тревожилась за Стивена, спрашивала о нем и почти ежедневно навещала сама.

Подойдя ближе, Сид увидел жену. Индия сидела на кухне у стола и читала. Сид ненадолго остановился, глядя на нее из темноты. Много лет назад он вот так же смотрел на окна ее квартиры в Блумсбери. Это было еще до их женитьбы и рождения детей. Он тогда и представить не мог, что эта женщина подарит ему столько счастья.

Подперев голову рукой, Индия листала страницы. Опять, наверное, свой «Ланцет» читает. Когда он впервые ее увидел, она, молодой, еще неопытный врач, была полна решимости улучшить здоровье своих пациентов. С тех пор ничего не изменилось. Наоборот, ее решимость только возросла.

Идея устроить госпиталь в Уикершем-Холле принадлежала ей. Когда стали поступать первые раненые, Индия добровольно взялась лечить их в лондонской больнице Бартс, но вскоре поняла: шумная городская больница не годится для длительного пребывания раненых солдат. Им требовалась не только врачебная помощь, но и что-то еще. Сид наизусть помнил письмо, которое она ему тогда написала.

Мой дорогой Сид!

Сегодня у меня появилась замечательная идея. Я отказалась от мысли продать Уикершем-Холл. Я превращу имение в госпиталь для раненых воинов. В место, где они не только смогут получить самую лучшую врачебную помощь, но и будут находиться в комфортабельных условиях столько, сколько понадобится для их полного выздоровления. Я увидела способ превратить это унылое, безрадостное место во что-то полезное и обнадеживающее. Я не могу придумать лучшего способа почтить память моей сестры. Сердце мне подсказывает: Мод со мной согласилась бы…

Это письмо он получил в январе 1915-го. Он жил вдали от Индии уже несколько месяцев. Узнав о самоубийстве сестры, Индия взяла детей и отправилась в Лондон. Ей хотелось докопаться до причин, толкнувших Мод на самоубийство, и разобраться с наследством. Все свое движимое и недвижимое имущество Мод оставила Индии. Наследство тяготило Индию. Ну зачем ей имение в Оксфордшире? Лондонский дом, где все напоминало о Мод, был вообще для нее невыносим. Индия решила продать то и другое. В Лондоне она рассчитывала пробыть два, от силы три месяца, а затем вернуться в Калифорнию, в Пойнт-Рейес.

Но жизнь нарушила планы Индии. Вскоре началась война. Индия сумела продать лондонский дом сестры, а продажа Уикершем-Холла застопорилась. Люди тревожились о ближайшем будущем и не спешили тратиться на большие имения.

Помимо действий на суше, воюющие европейские державы повели войну на море, устраивая сражения и блокируя подступы к берегам врага. Пересечение океана стало небезопасным. Вскоре после вступления Англии в войну с Германией Сид отправил жене телеграмму и потребовал, чтобы она и дети ни в коем случае не возвращались сейчас в Соединенные Штаты и ждали конца войны. Как и многие тогда, Сид думал, что война продлится несколько месяцев. Самое большее год. Как же они ошиблись. Германия захватила Бельгию, а затем Францию. Казалось, Италия и Россия тоже падут. Месяц за месяцем войска кайзера наступали по всем фронтам и казались неодолимыми. Вторжение в Англию становилось все реальнее. Случись такое, защитить жену и детей Сида будет некому. И тогда Сид передал ранчо в руки опытного управляющего и начал долгое путешествие в Саутгемптон. Чтобы не волновать Индию, он ничего не сообщил о приезде. Просто пересек Америку на поезде, затем Атлантику на пароходе, и в один прекрасный день появился на пороге лондонского дома Фионы и Джо.

Едва увидев мужа, Индия накинулась на него, крича:

– Разве ты не слышал, что германские подводные лодки топят гражданские корабли?

Накричавшись, она обняла Сида, поцеловала и сказала, что рада его приезду.

К этому времени госпиталь в имении Мод уже действовал. Индия самостоятельно набрала персонал и закупила все необходимое. У нее имелось достаточно своих денег плюс целое состояние, оставленное Мод. Джо с Фионой тоже пожертвовали деньги на госпиталь. Индии хотелось работать там постоянно, и она предложила Сиду перебраться из Лондона в Уикершем-Холл. Он быстро согласился. Лондон был для него не самым дружественным местом. Пусть с него давно уже сняли обвинение в убийстве Джеммы Дин, подружки дней его молодости. Однако Сид боялся не полицейских. В лондонском преступном мире наверняка остались те, кто его помнил и не питал к нему особых симпатий. Чем раньше он покинет город, тем лучше.

В Оксфорд они поехали поездом. Сидя в вагоне, Сид думал, чем станет заниматься, пока Индия весь день занята в госпитале. Поначалу у него была мысль пойти добровольцем в армию, но он знал, что его не возьмут, и хромая нога – не единственная причина. Достаточно увидеть шрамы, оставленные на его спине плеткой-девятихвосткой. Отметины его тяжелой юности. Тюремные надзиратели постарались. Эти шрамы кричали о тюрьме, а сержанты на призывных пунктах не жаловали бывших заключенных.

Сиду не пришлось долго раздумывать, чем бы себя занять. Никакая пара рук не была в госпитале лишней. Он помогал вскапывать госпитальный огород – необходимое подспорье в условиях карточной системы. Перетаскивал на госпитальную кухню лед, ящики с яйцами, мешки с мукой, мясные туши с рынков, магазинов и ферм. Он помогал кормить раненых, мыть и перевязывать искалеченные тела солдат, моряков и летчиков. Разговаривал с ними, успокаивал и обнадеживал, пытаясь всячески поднять их дух.

Бо́льшую часть раненых составляли рабочие и крестьянские парни, которые неохотно вступали в разговоры с местными врачами. Индия наняла толковых врачей, но это были люди другого круга. Их властная манера говорить отпугивала раненых. А в голосе Сида по-прежнему звучал говор Восточного Лондона, хотя он давным-давно не жил в тех местах. Парни видели его грубые рабочие руки, умевшие держать не только стетоскоп и ручку, и узнавали в нем своего. Ему доверяли. Перед ним раскрывались. Пациенты рассказывали Сиду о своей довоенной жизни, о том, когда и где их ранило, делились страхами. Сид узнавал о них то, чего никогда бы не узнали врачи.

И Сид, к своему громадному удивлению, обнаружил, что ему нравится выслушивать раненых и говорить с ними. У него это замечательно получалось. Его юность и молодость прошли в Англии. Тогда он только брал; точнее, отбирал чужое: деньги, драгоценности и еще много такого, что ему не принадлежало. Теперь он отдавал, получая особое удовлетворение, какого никогда еще не испытывал.

– Не желаете ли выучиться на врача, мистер Бакстер? – в шутку спросила его Индия, видя, как он возвращает к жизни еще одно покалеченное тело и сломленный разум.

– Нет уж, спасибо. Я слышал, там все слишком просто, – ответил Сид, поддразнивая ее. – У меня есть дело поинтереснее. Собираю футбольную команду. Парни стосковались по футболу. Думаю, вытащу их из палат, пусть разомнутся. Дорогуша, ты не обидишься, если я поскачу в спортзал?

И с планшетом в руке Сид поспешил в спортивный зал, устроенный в одной из конюшен. Индия поймала его за рукав, притянула к себе и шепнула:

– Хороший ты человек, Сид, и я тебя люблю.

Он ее тоже любил. Больше жизни. Сид думал об этом сейчас, глядя на силуэт жены. Из кухонного окна лился теплый желтый свет. Сердце Сида было готово разорваться от переполнявших его нежных чувств.

Придя домой, он снял куртку и сапоги, оставив их в прихожей, после чего прошел на кухню.

Обрадованная Индия подняла голову:

– На плите тебя ждет жаркое из кролика. Миссис Калверт готовила. Она и печенье испекла.

– Спасибо, дорогуша. А где дети?

– В кроватях, где же им еще быть? Десятый час, между прочим.

– Уже? Я и не заметил.

Сид положил себе порцию жаркого, попутно рассказывая Индии про Стивена.

Сегодня он водил парня знакомиться с Ганнибалом. Едва увидев Сида, конь, естественно, выказал свой мерзкий характер: прижал уши и начал бить копытами. Но до фырканья, лягания и прочих лошадиных пакостей дело не дошло, поскольку Ганнибал увидел Стивена. Конь широко раскрыл глаза и навострил уши. Сид не знал, присуще ли лошадям любопытство, однако в тот момент Ганнибал показался ему охваченным любопытством.

Стивен не поднял глаз, не протянул руки, но тем не менее увидел Ганнибала. Сид это почувствовал. Стивен увидел коня не глазами. Возможно, сердцем или душой. Чем именно, Сид не знал. Зато он знал другое: впервые за эти шесть месяцев у Стивена прекратилась дрожь.

Ганнибал неспешно приблизился к изгороди. Сида он напрочь игнорировал, глядя только на Стивена. Несколько секунд Сид боялся, что вот-вот случится непоправимое: Ганнибал разинет могучую пасть и откусит парню полголовы. Но ничего подобного не случилось. Конь обнюхал Стивена, потом тихо заржал и фыркнул. А затем прижался своим громадным бархатным носом к щеке Стивена. Раз, другой, третий… пока не произошло другое чудо: Стивен поднял руку и положил Ганнибалу на шею.

В этот момент Сид посмотрел на лицо парня… Сид не забудет этого до конца жизни. Такой взгляд он видел на лицах солдат, когда те приезжали в отпуск и обнимали жен и детей, которых не видели несколько лет, и часто думали, что вообще больше не увидят.

Стивен был еще слишком молод и не успел обзавестись женой и детьми. Но когда-то у него была лошадь. Давно, в другой, более счастливой жизни.

Так они и стояли – норовистый конь и травмированный солдат. Может, пять минут. Может, десять. Потом Стивен сказал:

– Нужно отвести его в стойло. Вечер сырой.

– Ты прав, Стивен. Сейчас Генри его отведет, – ответил Сид, стараясь не выдать волнения.

Забыв о еде, Сид продолжал рассказывать:

– Потом Генри повел Ганнибала в конюшню, а мы со Стивеном пошли в его палату. Я сказал ему, что завтра вечером мы снова навестим коня. Стивен не ответил, но больше и не дрожал. Представляешь? Дрожь к нему не вернулась.

– Сид, так это же здорово! – воскликнула Индия. – Как я рада это слышать!

– Нам с ним предстоит еще долгий путь, – охладил ее восторг Сид. – Но начало положено.

Взяв печенюшку, он сел напротив жены и только сейчас заметил ее покрасневшие глаза.

– Разве нельзя отложить это чтиво? – спросил он, косясь на журнал. – Можно дать отдых медицине?

– Ничего страшного, – успокоила его Индия. – Немного перенапрягла глаза.

– Опять свой «Ланцет» читаешь?

– Да. Очень тревожный отчет о новой волне инфлюэнцы. Ее прозвали «испанкой». В Америке от нее уже умерло несколько тысяч. Теперь «испанка» надвигается на Европу. Много заболевших среди солдат на всех фронтах. Уже отмечены смертные случаи в Шотландии и ряде северных английских городов.

– Она настолько опасна? – спросил Сид, жуя жаркое.

– Очень опасна. Начинается, как обычный грипп. Человек заболевает. Проходит несколько дней. Ему уже кажется, что он идет на поправку, и тут на него обрушиваются осложнения. Бывают носовые и глазные кровотечения, а следом развивается вирулентная пневмония. Она-то и является причиной смерти. И вот что странно. Жертвами «испанки» становятся не только слабейшие – маленькие дети и старики. Она косит молодых, здоровых мужчин и женщин. Соединенные Штаты уже ввели карантин. Я молюсь, чтобы только инфлюэнца не добралась до нашего госпиталя. Нашим пациентам и так изрядно досталось.

Индия закрыла журнал. Под ним Сид увидел и сразу узнал фотоальбом, принадлежавший Мод. Там хранились снимки Мод и Индии, сделанные в детстве.

– Дорогуша, у тебя ведь глаза не от «Ланцета» покраснели? – тихо спросил Сид.

– Нет, конечно. Не надо было доставать, но я не удержалась. Сегодня день ее рождения. Точнее, был бы.

– Прости, – сказал Сид и крепко сжал руку Индии.

Она кивнула, ответив тем же.

Сид помнил, каким ударом стало для Индии письмо Фионы, сообщавшей о смерти Мод.

– Ну почему, Сид? Почему? – без конца спрашивала Индия, рыдая в его объятиях.

Она не приняла заключения коронера о причинах смерти Мод. Индия попросту не верила, что сестра могла свести счеты с жизнью. Кто угодно, но только не Мод. Приехав в Лондон, Индия сразу же отправилась к полицейскому инспектору Арнольду Барретту, расследовавшему обстоятельства смерти Мод, и попросила у него посмертные фотографии. Барретт пытался ее отговорить, но Индия была непреклонна. Она собрала в кулак всю свою волю, заставив себя смотреть на снимки глазами врача, а не сестры.

Вооружившись увеличительным стеклом, Индия изучила следы от уколов, расположенные на внутренней стороне локтя Мод. Все они, несомненно, были оставлены иглой шприца, однако ранки выглядели свежими. Давнишних среди них не попадалось.

– Они и не могут быть другими, – сказал Барретт. – В шприц можно набрать только определенный объем жидкости. Ваша сестра сделала себе несколько уколов подряд, чтобы суммарная доза оказалась смертельной.

– Но ее любовник, этот фон Брандт… вы его допрашивали, и он вам сказал, что Мод регулярно употребляла морфий. У человека, имеющего пристрастие к наркотикам, который регулярно достает и вводит себе морфий, должны оставаться следы от предыдущих уколов, а не только от свежих. Но у Мод их нет. Нет старых, отвердевших ранок. Скажу вам больше, инспектор, моя сестра ненавидела шприцы с иглами. Терпеть не могла кровь. На моей выпускной церемонии в медицинской школе она едва не упала в обморок при мысли о том, что в здании где-то находится анатомический театр. И как, спрашивается, она могла сделать себе несколько уколов морфия?

– Пристрастие к наркотикам порой толкает свои жертвы на совершенно немыслимые поступки, – ответил Барретт. – Разве мисс Селвин Джонс в прошлом не наведывалась в опиумные курильни Лаймхауса?

– Был такой период в ее жизни, – согласилась Индия. – Но моя сестра не имела пагубной зависимости от наркотиков. Особенно накануне смерти. Жертвы наркотиков отличаются чрезмерной худобой. Однако Мод на снимках не выглядит исхудавшей. Все, кто видел ее и встречался с ней в последние недели жизни… за исключением фон Брандта… не отмечали особенностей поведения, свойственных зависимым… Инспектор, я прошу о пересмотре этого дела, – немного помолчав, сказала Индия. – Моя сестра не кончала с собой. Я в этом уверена. Значит, кто-то ее убил.

Барретт подался вперед и участливым тоном сказал, что никак не может выполнить ее просьбу.

– Боюсь, не существует достаточных оснований для пересмотра дела. Понимаю, она была вашей сестрой, и вам невероятно тяжело смириться с ее смертью. Но, вернувшись домой и все спокойно обдумав, вы согласитесь со мной, что ваши подозрения, они… несколько нездорового свойства. – (Слова инспектора рассердили Индию.) – Выслушайте меня… прислушайтесь к моим словам… внимательно обдумайте вопрос, который я вам задам: кому, черт побери, взбрело бы в голову убить вашу сестру?

– А человек, с кем она была близка… этот Макс фон Брандт?

Барретт покачал головой:

– Уж если на то пошло, я считаю, что это у мисс Селвин Джонс могло возникнуть желание его убить. Я допрашивал фон Брандта. На следующий же день. Я тридцать лет занимаюсь расследованиями преступлений и говорю вам: он был глубоко потрясен и подавлен случившимся. Более того, все его действия в часы, предшествующие смерти вашей сестры, подтверждаются показаниями других. Видели, как он выходил из отеля вместе с мисс Селвин Джонс. Кучер, везший их к дому вашей сестры, на сто процентов подтвердил слова фон Брандта. То есть мистер фон Брандт нигде и ни в чем не пытался скрыть свои действия. Скажите, доктор, разве так ведет себя преступник, вознамерившийся замести следы?

Индии было нечего ему ответить.

– Самоубийство гораздо горше иных видов смерти, – участливо улыбнулся ей инспектор. – Родные и друзья отказываются признать, что человек сам ушел из жизни, и всегда ищут другие объяснения. Но я убежден: смерть мисс Селвин Джонс – это просто самоубийство.

– Сид, мне ее недостает, – сдавленно прошептала Индия. – Мне ужасно ее недостает.

Сид встал, подхватил Индию на руки, крепко прижал к себе, давая выплакаться. Несколько лет назад погиб ее двоюродный брат Алоизиус. Потом не стало сестры. Они были единственными членами ее семьи, с кем она поддерживала тесные отношения. Индия так и не оправилась после смерти Мод. Она по-прежнему тосковала по сестре, по-прежнему скорбела.

– Жаль, что не могу поверить словам Барретта, – сказала Индия, вытирая глаза. – Тогда я бы отпустила эту трагедию. Отпустила бы Мод. Но не могу.

Сид тоже жалел, что в душе жены остается незаживающая рана. Он бы и сам хотел поверить Барретту, но, как и Индия, сомневался, что Мод покончила с собой. И в то же время, возможно, Барретт был прав. Возможно, у Мод развилась пагубная зависимость от наркотика, и морфий плюс разрыв с любимым человеком толкнули ее на трагический шаг.

Но если Мод пристрастилась к морфию, то кто-то должен был снабжать ее ампулами. Кто? Сид задумался, и у него вдруг мелькнула мысль: а не старый ли его знакомый Тедди Ко, главарь подпольной торговли наркотиками в Восточном Лондоне? Когда-то Мод частенько навещала его опиумную курильню, замаскированную под прачечную. Там Сид впервые встретил Индию, которая пыталась убедить Мод и остальных несчастных покинуть это злачное место.

Сид вспомнил убогие, полные опиумного дыма комнатенки курильни. План действий сложился сам собой. Сид понял, как и чем помочь жене. Нужно повидать Тедди Ко и спросить, доставал ли он морфий для Мод. Если нет, пусть скажет, у кого еще она могла его покупать. Когда-то их с Тедди связывали общие дела, и Сид не раз выручал китайца. Если Тедди что-то знает, то расскажет… Или не расскажет. Ведь столько времени прошло. В любом случае надо попытаться. Эти ответы нужны Индии. Может, они хоть как-то примирят ее со смертью сестры.

Он наведается в знакомые места. Не сейчас. Сейчас у него полно забот со Стивеном и другими пациентами. Но сделать это надо еще до конца лета. До сих пор он старался держаться от Лондона подальше, и Индия это знала. Придется выдумать правдоподобную историю, зачем ему вдруг понадобилось поехать в Лондон. Легче всего это будет объяснить какими-нибудь госпитальными нуждами, чтобы Индия не волновалась. Меньше всего Сиду хотелось ехать в Лондон, но ради нее он поедет.

Он вернется в Ист-Энд. В прошлое. К местам многочисленных преступлений.

Глава 54

– Давай побыстрее, Уиллс, иначе оттоманы взорвут нас к чертовой бабушке! – крикнул Дэн Харпер, перекрывая шум пропеллера биплана.

Уилла подняла большие пальцы, показывая, что слышит. Дэн тоже поднял большой палец и сделал крутой поворот вправо. Уилла отстегнула страховочный пояс, взяла камеру, высунулась настолько, насколько хватало смелости, и начала снимать.

Бедуинские разведчики сообщили Лоуренсу о лагере, развернутом турецкой армией к западу от холмов Джабаль-аль-Друз. Лоуренс не знал, правда это или турки заплатили им за распространение ложных сведений. Он немедленно отправил своего человека в Амман, где находился британский гарнизон, имевший два биплана, и попросил командира произвести воздушную разведку. Уилла полетела вместе с посланцем. Она еще никогда не снимала с воздуха, а тут открывалась блестящая возможность. На сей раз ей не понадобилось долго убеждать Лоуренса. Его больше тревожили сведения, полученные от бедуинов. К тому же он знал, что Уилла привезет отличные кадры. Если верить бедуинам, лагерь находился достаточно близко от Дамаска. Неужели турки пронюхали о планировавшемся наступлении Лоуренса на Дамаск и решили стянуть к городу дополнительные войска? Было начало августа. В июле отряды Лоуренса без особого труда захватили Акабу, однако Дамаск был солидно укреплен. Лоуренс хотел, чтобы город еще до начала осени оказался в руках англичан. Но легкой победы здесь не получится.

Уилла убедилась, что бедуины не солгали. Они верно определили положение лагеря. Он находился примерно в ста пятидесяти милях к юго-востоку от Дамаска, в неглубокой долине. Однако бедуины ошиблись с размерами лагеря. Палатки занимали не менее пятидесяти акров. Рядом упражнялись солдаты. Уилла прикинула их численность: где-то около тысячи. В лагере имелся просторный загон для овец и коз, идущих на корм солдатам. В другом загоне содержались верблюды, на которых турки наверняка совершали разведовательные вылазки.

К счастью, на земле не стояло ни одного самолета. По числу самолетов германская авиация в пустыне уступала британской, и потому их воздушная разведка была не столь эффективна, как английская, а воздушные налеты совершались нечасто. Но на земле стояли две крупные зенитки. Уилла с Дэном сразу их заметили. Времени у них было в обрез – считаные минуты, чтобы заснять все необходимое и убраться. Туркам явно не хотелось раскрывать свое местонахождение, и, в случае чего, они без колебаний убьют непрошеных гостей.

Уилла смотрела в видоискатель. Позабыв про упражнения, солдаты бежали к зениткам. Через несколько секунд дула обоих пушек повернулись в сторону самолета.

– Разворачивайся, Дэн! – крикнула Уилла, продолжая снимать. – Улетаем!

Дэн не нуждался в подсказках. «Сопвич страттер» был быстрой и маневренной машиной, и сейчас Дэн использовал все возможности самолета. Резкий нырок вниз, поворот влево, такой же резкий подъем. Самолет двигался стремительными зигзагами, стараясь не попасть под прицел зениток.

Уилла слышала, как они стреляют, и надеялась, поскольку все еще не опустила камеру, что ей удалось все заснять на пленку.

Прошло чуть более минуты, а по ощущениям, значительно больше, когда биплан перелетел через первый холм гряды Джабаль-аль-Друз и оказался вне досягаемости зениток.

Дэн громко закричал, вновь подняв большой палец. Уилла привалилась к спинке сиденья, закрыла глаза. Напряжение недавних секунд сменилось облегчением. У них получилось. Она сняла лагерь на кинопленку. Их самолет благополучно ускользнул от турок. Скоро Лоуренс получит столь нужные ему разведывательные данные.

Теперь, когда цепь холмов осталась позади, Уилла задалась вопросом: а что тут делают турецкие войска? Если они собрались защищать Дамаск, не проще ли было разместиться там? Самолет качнуло. Резкий поворот влево означал, что они направляются на юг, к лагерю Лоуренса. Дэн высадит ее там, а сам полетит к себе, в Амман.

Холмы остались в семидесяти милях. Уилла почти успокоилась, когда вдруг услышала ругань Дэна. В голосе пилота ощущалась паника.

– Что такое? – крикнула Уилла.

– Самум! – крикнул он в ответ. – Как гром среди ясного неба! Попробую посадить самолет!

Еще через две минуты песчаная буря добралась и до них. Самолет закачало. Окружающее пространство заполнилось острыми, жгучими песчинками. Уилла чувствовала, как они впиваются ей в лицо. К счастью, глаза были защищены стеклами летных очков. Но обзор значительно сузился. Песчаные вихри были настолько плотными, что видимость составляла менее фута.

Уилла чувствовала, как самолет снижается. Его трясло, как на ухабах. Дэн безостановочно ругался, силясь хоть как-то выравнивать машину. И вдруг пропеллер затих. Остался лишь неистовый вой ветра.

– Заглох! – крикнул Дэн. – Песок набился внутрь! Держись!

– На какой мы высоте? – спросила Уилла, вновь пристегивая пояс.

Если они вблизи земли, у них еще есть шанс.

Дэн не отвечал. Ему было не до разговоров. Пилот удерживал самолет от болтанки, чтобы посадить машину, как планер. Но самолет кренило. Он нырнул вниз, выровнялся, затем снова нырнул.

«Пленка! – мелькнуло в голове Уиллы. – Кинокамера!» Что бы с ней ни случилось, пленка должна уцелеть. Уилла положила камеру на колени, нагнулась и прижалась к ним, опустив голову. Если при посадке самолет ударится о землю или перевернется, ее тело послужит амортизатором.

Послышался крик. Уилла не знала, кто закричал: Дэн, она или ветер. Приземление сопровождалось оглушительным грохотом. Самолет жестко ударился о землю. У него оторвало шасси. На полной скорости самолет потащило дальше, пока он не наткнулся на крупный камень и не перевернулся. Биплан лишился крыльев, пропеллера и пилота.

Уилла чувствовала, что самолет продолжает кувыркаться. По ней хлестали струи песка и обломки камней. Корпус самолета сплющило. Страховочный ремень упал, словно его разрезало пополам. Самолет кувырнулся еще несколько раз, после чего остановился, завалившись на левый бок.

Уилла выплюнула набившийся в рот песок.

– Дэн! – хрипло крикнула она.

Ответа не было.

Оглушенная, дрожащая, едва верящая, что жива, Уилла подняла голову. Не было больше ни ветра, ни песчаных вихрей. Самум закончился. В глаза набилось песка. Пальцы ощущали кровь. Летные очки с нее сорвало. Голова отчаянно кружилась. Уилла закрыла глаза и ощупью попыталась найти кинокамеру, но та исчезла. Пытаясь унять головокружение, она сделала несколько глубоких вдохов. И вдруг в ноздри ударил едкий запах. Дым! Их самолет горел.

– Дэн… Дэн, ты здесь? – снова, уже слабее, позвала она.

И опять никакого ответа. Должно быть, он без сознания.

Уилла выпрямилась и застонала от нестерпимой боли в боку. Она попыталась выбраться и не смогла. Тогда она вспомнила про ножные страховочные ремни и отстегнула их, после чего выползла с сиденья. Это далось ей нелегко. Жесткая посадка и кувыркание повредили крепящие ремни протеза, и управлять искусственной ногой стало куда труднее. Наконец, выбравшись из самолета, Уилла обернулась, приготовившись вытащить Дэна, – и закричала.

Столкновение самолета с камнем обезглавило Дэна Харпера.

Времени скорбеть по пилоту у нее не было. Уиллу окутал густой удушливый дым горящего двигателя. Она выпрямилась, тяжело дыша от боли, и поковыляла прочь от самолета.

Только теперь она увидела четверых мужчин. Их лица до сих пор были замотаны головными платками для защиты от песчаной бури. Бедуины находились ярдах в десяти от Уиллы и пристально смотрели на нее. Должно быть, они видели катастрофу самолета.

Между собой бедуины говорили на незнакомом ей диалекте. Потом что-то прокричали ей по-турецки.

Боже, только не это! – подумала Уилла. Значит, эти бедуины находятся на службе у турок. Как бы там ни было, они не должны завладеть ее кинокамерой, иначе та попадет к их хозяевам, и турки узнают, что англичанам известно о лагере близ холмов Джабаль-аль-Друз. Но куда же подевалась камера? Уилла завертела головой по сторонам. Ее камера валялась на песке, на полпути между ней и бедуинами.

Уилла знала: в ее распоряжении считаные секунды. Она двинулась к кинокамере, но один из бедуинов разгадал ее намерение и опередил Уиллу. Остальные направились к ней.

Уилла оказалась в западне. Ей ни в коем случае нельзя попадать к ним живой, ибо бедуины притащат ее вместе с кинокамерой к своим хозяевам, а она прекрасно знала, на что способны турки. Однажды они взяли в плен Лоуренса, когда он шпионил в Аммане. Его бросили в тюрьму, где избивали и насиловали.

Уилла задрала правую брючину и потянулась к ножу, который всегда был привязан к ее икре. Но в этот момент к ней приблизился первый бедуин. Он сильно ударил ее по лицу. Уилла зашаталась и упала, выронив нож. Она попыталась встать и добраться до ножа, однако все тот же бедуин схватил ее сзади за рубашку и перевернул. Грубые руки разорвали рубашку. Уилла почувствовала, как он срывает с нее ожерелье Фатимы.

Уилла снова потянулась к ножу. Тогда второй бедуин ногой отшвырнул нож. Остальные двое схватили ее за руки и грубо подняли. Уилла яростно отбивалась, надеясь, что всерьез разозлит бедуинов и они ее убьют. Она выкрикивала оскорбления и ругательства. Потом стала умолять ее убить.

Так продолжалось, пока удар кулаком в голову не заставил ее умолкнуть.

Глава 55

– Твою мать! Это и впрямь ты! – заорал Тедди Ко.

Тедди стоял в дверях своего кабинета в Лаймхаусе. Золотое кольцо на пальце, бриллиантовые запонки, полосатый фланелевый костюм. Все признаки, говорившие: «ушлый парень».

– Я ушам своим не поверил, когда Мэй сказала, что меня желает видеть Сид Мэлоун. Чертяка Сид Мэлоун! Сид, а ведь я считал тебя мертвым. Последнее, что я о тебе слышал, – это как в Темзе нашли твой труп, плававший лицом вниз.

– А ты, Тедди, не верь всему, что слышишь, – сказал Сид, заставив себя улыбнуться.

– Входи же! Прошу. – Тедди повел Сида в кабинет. – Мэй! – крикнул он секретарше. – Принеси нам виски. И сигар. Живее!

Наш Тедди не изменился, подумал Сид. Обаятелен, как всегда.

Тедди уселся за массивный письменный стол из черного дерева, украшенный изображениями драконов. Сиду он предложил любой из стульев по другую сторону стола.

Сид сел, оглядывая просторный, роскошно обставленный кабинет. На стенах висели богато расшитые китайские церемониальные одежды, скрещенные мечи, эфесы которых переливались драгоценными камнями, а также фотографии Пекина, раскрашенные от руки. По углам кабинета стояли синие и белые вазы. Пол устилали толстые ковры, на которых тоже красовались драконы.

Сиду вспомнилось время, когда кабинетом Тедди служила комната в одной из его прачечных. Тогда он платил Сиду за покровительство. Тогда Сид был хозяином, самым крупным главарем преступного мира, чье имя знали по всему Лондону. Знали и боялись.

– Смотрю, ты пошел в гору, – сказал он Тедди.

Тедди усмехнулся, довольный комплиментом:

– Нынче у меня пятьдесят восемь прачечных по всему Лондону. Вдобавок вовсю занимаюсь импортом. Фарфор, мебель, предметы искусства, шелк, зонтики от солнца. Всего не перечислить. Прямые поставки из Шанхая в Лондон. – Тедди понизил голос. – Это что касается законных дел. А так… продолжаю приторговывать наркотиками. Вкладываюсь в проституцию. Нынче у меня бордели и в Ист-Энде, и в Вест-Энде. Двадцать три заведения, и число их растет.

– Так это же замечательно, Тедди, – сказал Сид.

Ему было не заставить себя произнести привычное в таких случаях «поздравляю».

– А как ты? Где тебя носило? Чем занимался все эти годы?

– Это долгая история, – ответил Сид. – Скажу лишь, что носило меня вдали от Англии.

Тедди понимающе кивнул:

– Здесь у тебя, насколько помню, жареным запахло. Решил попытать счастья в других местах? Думаю, для тебя нашлись неплохие занятия где-нибудь в Дублине, Глазго, или где ты теперь обитаешь?

Сид улыбнулся. Пусть Тедди думает, что он и в другом месте занимается прежним ремеслом. Не собирался он рассказывать ни Тедди, ни кому-либо еще о своей прежней жизни, а уж тем более о новой жизни и новой фамилии. Жена, дети, Америка – его бывшим сообщникам об этом незачем знать.

В кабинет вошла секретарша Тедди, бесшумно поставила на стол серебряный поднос с бутылкой скотча, ведерком со льдом, хрустальными стаканами и деревянным ящичком для сигар. Она налила хозяину и гостю по порции виски, обрезала и зажгла им сигары и сразу исчезла. Сиду не хотелось ни выпивать, ни курить, но Тедди счел бы его отказ грубостью.

– Итак, Сид, чем могу служить? – взглянув на часы, спросил Тедди. – Что привело тебя ко мне? Дела? Или захотелось поразвлечься?

– Не то и не другое. Решил помочь другу.

Тедди выпустил облачко сигарного дыма и вопросительно поднял бровь:

– Слушаю.

– Несколько лет назад, перед самой войной, твоя бывшая покупательница Мод Селвин Джонс умерла от избыточной дозы морфия.

– Припоминаю. Такая нелепая смерть.

– Морфий она покупала у тебя?

Тедди подался вперед. Улыбка исчезла.

– Может, да, а может, и нет. В любом случае, с какой стати я должен тебе рассказывать? Пойми, Сид, ты исчез внезапно и надолго. Расклад давно поменялся. Ты уже не хозяин этих мест. Хочешь что-то от меня узнать – плати наравне со всеми.

Сид это предвидел. Он вынул из пиджака конверт, положил на стол и подтолкнул к Тедди.

Тедди открыл конверт, пересчитал содержимое, равнявшееся сотне фунтов, затем сказал:

– Мод я морфий не продавал. Считай, я почти ничего ей не продавал. Она уже давно перестала наведываться в мои курильни. И все из-за этой чертовой докторши. Сестра она ей или кто, но эта девка пыталась отучить Мод от пагубных привычек. Настырная сука была эта докторша. Намеревалась угробить мне все дело.

Сид сжал зубы, но промолчал. Ссора с Тедди только разрушила бы его планы.

– По Мод было похоже, что она злоупотребляет наркотиками? Какой она показалась тебе, когда ты в последний раз ее видел?

– Я бы не сказал, – покачал головой Тедди. – Что тощая, так она всегда была тощей. Но особого выражения глаз, как у зависимых, не было. Ни бледной кожи, ни кругов под глазами и отчаяния на лице. Можешь мне верить, уж я-то насмотрелся на эту публику. Мод не была на них похожа.

– А может, ты что-то слышал от других, кто тоже приторговывает наркотиками? Вдруг кто-нибудь из них продавал ей морфий?

Тедди снова покачал головой:

– Ничего я не слышал. Да и с какой стати мне спрашивать?

– А сейчас мог бы навести справки?

Тедди пожал плечами:

– За сотню фунтов я много чего могу. Но ведь эта история случилась больше четырех лет назад. Не знаю, много ли сумею нарыть. Почему тебе это так важно?

– Тедди, я буду тебе признателен за любые сведения, – сказал Сид, разминая в пепельнице окурок сигары.

– Если я что-то узнаю, где мне тебя найти? – спросил Тедди.

– Я сам наведаюсь к тебе?

– Когда? Я человек занятой.

– Давай встретимся у тебя в кабинете, ровно через месяц. Это будет сентябрь.

– Постараюсь добыть тебе сведения, – пообещал Тедди, и Сид встал. – Никак уже уходишь? – удивился Тедди. – Ты ж едва успел прийти. Дай-ка я покажу тебе свое хозяйство.

Произнося эти слова, Тедди снова посмотрел на часы. Сам же назвал себя занятым человеком. Наверняка Тедди ждали дела и встречи, но китаец почему-то хотел разговорами задержать Сида в своем логове. Оставаться Сиду совсем не хотелось. Ему не терпелось поскорее убраться из Ист-Энда, подальше от всех воспоминаний и призраков прошлого.

Однако Тедди не желал его отпускать, уговаривая осмотреть хотя бы склад. Сид неохотно согласился, решив подыграть Тедди. Ему нужны сведения. Значит, есть смысл пройтись по складу, восхититься всем, что увидит. Это сделает Тедди более услужливым.

Из двухэтажной конторы Тедди они перешли в примыкавшее четырехэтажное здание склада. Едва войдя туда, Сид почувствовал себя на громадном китайском базаре. Массивные расписные кровати. Столы, инкрустированные перламутром, черным деревом и слоновой костью. Огромные статуи львов и собак, покрытые синей глазурью. Напольные вазы, в которых можно было выращивать деревья. Великое множество других ваз, чайников и гонгов. Возле стен стояли свернутые ковры. На полках громоздились рулоны шелка и атласа. В открытых ящиках лежали бусы, резные браслеты, расписанные киноварью и покрытые лаком, а также яшмовые фигурки. Тедди выудил из ближайшего ящика фигурку Будды высотой не более двух дюймов и протянул Сиду.

– На удачу, – сказал он и подмигнул.

– Спасибо, Тедди, – ответил Сид, пряча фигурку в карман пиджака.

– Идем покажу тебе еще кое-что интересное.

Он повел Сида на второй этаж, заставленный ящиками с чаем. Тедди вскрыл крышку одного из них, запустил руку под терпкий черный чай и вытащил темно-коричневый ком, размером и формой отдаленно похожий на пушечное ядро:

– Китайский опиум. Чистейший. Самый лучший. Приходит ко мне в чайных ящиках. Внутри статуэток, чайников, мебели. А распространяется через мои прачечные, упакованный в коричневую бумагу, как стопка салфеток или рубашек. И полиция остается с носом.

– Ты всегда был умницей, Тедди. Всегда умел сделать карьеру. Надо отдать тебе должное.

Умнице Тедди было плевать на людей, порабощенных наркотиками. Его не заботило, что покупатели зелья остаются сами и оставляют своих детей без одежды, обуви, еды. Тедди сколотил состояние на торговле опиумом и стремился лишь наращивать прибыль. Остальное его не касалось. Сид это знал, поскольку когда-то вел себя ничуть не лучше Тедди. Давно это было. В другой жизни, еще до встречи с Индией.

– Хочешь попробовать? – предложил Тедди, покачивая на ладони плотный коричневый шар. – Я велю Мэй набить нам по трубочке. Позовем парочку девиц. Совсем как в старые добрые времена.

– Спасибо, Тедди, но мне пора.

На улице они распрощались. Тедди пожал ему руку и, поглядывая вокруг, сказал:

– Я сегодня же начну узнавать. Надеюсь, выловлю для тебя что-нибудь ценное. Тогда до встречи через месяц?

– До встречи, – ответил Сид.

Хлынувший августовский дождь заставил его сгорбиться и опустить голову. Сид зашагал на запад, пройдя мимо нескольких убогих магазинчиков, канатной мастерской и двух грязных пабов. На углу трое девчонок, одетых совсем не по погоде, прыгали через скакалку, напевая дурацкую песенку, где не было рифмы:

Жила-была птичка по имени Энза.

Открыла я окошко, туда влетела Энза.

Индия говорила, что «испанка» уже вовсю свирепствует в Шотландии. Сида передернуло при мысли о том, какие беды принесет эта болезнь, если доберется до Ист-Энда. Здешняя скученность, вошедшая в поговорку, и антисанитария создавали идеальные условия для распространения «испанки». Она помчится по трущобам со скоростью лесного пожара.

Через пять минут Сид поймал кеб и попросил кучера отвезти его на вокзал Паддингтон. Сид давно уже покинул пределы Лаймхауса и потому не видел ни элегантного черного экипажа, остановившегося возле конторы Тедди, ни людей, приехавших в нем. Один был в грубой матросской робе, другой – в шикарном костюме, с золотой серьгой в ухе и улыбкой, обнажавшей рот, полный черных гнилых зубов.

Глава 56

– Привет, дорогая Мэй, – сказал Билли Мэдден. – Где твой хозяин?

– У себя в кабинете, мистер Мэдден. Он вас ждет. Что вам принести? Чая? Виски?

Билли уперся руками в стол Мэй, наклонился и, зловеще улыбаясь, произнес:

– А как насчет тебя, мой маленький лотос? Голенькой, на кроватке в задней комнате? Мне всегда хотелось посмотреть, что́ ты прячешь под своими шелковыми платьицами.

Человек, приехавший с Билли, отвернулся, явно чувствуя себя неуютно. Мэй покраснела, однако ее вежливая улыбка не дрогнула.

– Если желаете, мистер Мэдден, я пришлю вам девушку, когда вы закончите дела с мистером Ко.

Улыбка Билли померкла. Глаза стали жесткими.

– Я тебе уже сказал, что́ я желаю. Тебя. На спине. А теперь вставай и снимай панталоны, бесполезная ты…

Услышав голос Билли, Тедди вышел из кабинета и сразу разгадал намерение Мэддена.

– Поверь мне, Билли, у тебя сразу пропадет всякое желание, – сказал он, пытаясь разрядить обстановку. – Сиськи у нее еще меньше твоих. Иначе зачем ей печатать мои письма? Работала бы в одном из моих борделей.

– Это правда? – спросил Билли.

Он обошел вокруг стола и встал за спиной Мэй. Потом облапил ее маленькие груди, проверяя слова Тедди. Мэй оцепенела. Она тяжело сглотнула, глядя в стену, но промолчала.

Внутри Тедди поднялся гнев. Ему нравилась Мэй. Хорошая девушка и совсем не шлюха. Прекрасно справлялась со своей работой. Мэй не заслуживала такого обращения. Но хозяином положения был Билли. Он брал все, что захочет. Если он захочет Мэй, ей придется с ним лечь, и ни Тедди, ни кто-либо еще не посмеют вмешаться.

– А ты прав, Тедди, – наконец сказал Билли. – Такие меня не возбуждают. Возвращайся за машинку, дорогая.

Мэй взяла карандаш. Видя ее дрожащие руки, Тедди молча выругался. Подобные сцены повторялись все чаще. Билли Мэдден всегда был мерзавцем, но с недавних пор он как с цепи сорвался. Приставал к женщинам. Взрывался из-за пустяков. Затевал беспричинные стычки. Месяц назад проломил парню череп в «Баркентине», решив, что тот над ним смеется. В глазах Билли появился дикий, безумный блеск, и он бросился на беднягу.

– Идем, Билли. Выпьем виски. И ты, Джон. Потом я позову девчонку, которая тебе явно понравится. Если хочешь, двоих. Из Шанхая. Ты еще будешь умолять их о пощаде. Идемте в кабинет. Мне надо кое-что с тобой обсудить.

– И мне надо кое-что с тобой обсудить, Эдвард. – Войдя в кабинет, Билли уселся за стол Тедди. – Ты недоплачиваешь. Две недели подряд.

Джон, приехавший вместе с Биллом, теперь стоял за спиной хозяина.

– Это не недоплата, – возразил Тедди. – Я выделил те же двадцать процентов, как всегда. А твоя доля оказалась меньше, поскольку я меньше продаю. Мои запасы истощились. Как мы и говорили, в Миллуолл пришел груз. Как только я его получу и продам…

Билли не дал ему договорить:

– Сегодня вечером Джон займется выгрузкой твоего чая с «Нин-Хая». Он и еще трое моих людей.

– Этим вечером? Но почему так рано? Разгрузка должна начаться только завтра, во второй половине дня.

– Потому что следующий прилив будет в два часа ночи, – ответил Джон Харрис.

– И еще потому, что до завтрашнего дня я запрещаю тебе все разгрузки, – заявил Билли, взяв со стола нож для вскрытия конвертов. – Джон с парнями привезут чай к тебе на склад, вскроют и посмотрят, сколько коричневых шариков пришло. Так я пойму, сколько на самом деле ты должен мне отвалить.

– Думаешь, я тебя обманываю и урезаю твою долю? – спросил Тедди.

Гнев на Билли, вспыхнувший внутри Тедди, превратился в жгучую ярость. Пусть Билли и хозяин над ним, но этот Мэдден слишком много себе позволяет. Посмел обвинить Тедди в утаивании денег. Каков наглец! Разумеется, Тедди его обманывал. И все равно это не давало Билли права являться сюда с подручным и унижать Тедди на его территории.

– Я просто приглядываю за делами, только и всего, – ответил Билли.

– Да неужто? Знаешь, Билли, скоро тебе придется не приглядывать, а смотреть во все глаза! – запальчиво бросил Тедди.

– Так-так, – усмехнулся Билли, подаваясь вперед. – Поясни свои мудреные слова.

– Сид Мэлоун в Лондоне.

Билли перестал чистить ногти, взглянул на Тедди, и тот с мысленным злорадством отметил, что Билли побледнел. Билли терпеть не мог, когда кто-то занимался денежным надувательством. Но еще больше его бесило, если кто-то начинал покушаться на его владения. А эти владения когда-то принадлежали Сиду, о чем знали и Тедди, и Билли.

– Как ты сказал?

– Я сказал, Сид Мэлоун вернулся.

– Тедди, теперь я знаю, куда девается твой опиум. Ты его сам покуриваешь.

– Он был здесь. Сидел в моем кабинете. Мы с ним расстались четверть часа назад.

– Труп Сида Мэлоуна много лет назад выловили из Темзы. Он мертв.

– Представь себе, нет.

– Ты уверен?

– Уверен. Я же его знаю. Работал на него. Помнишь? Говорю: видел его, как сейчас вижу тебя.

Билли сердито посмотрел на него, ударил кулаком по столу и вскочил.

– Почему сразу не сказал?! – заорал Мэдден.

– Я собирался! – заорал в ответ Тедди. – Но ты был слишком занят приставанием к моей секретарше и копанием в моих делах! Я даже пытался задержать его до твоего приезда. Придумывал разные способы. Но он сказал, что ему пора, и ушел.

– Зачем он сюда приперся? Чего хотел?

– Сведений о смерти одной богатой дамочки. Селвин Джонс. Той, что покончила с собой несколько лет назад. Интересовался, не я ли продавал ей морфий.

– Что? Какого рожна ему это понадобилось?

– Я пытался узнать. Он не сказал.

– Ты что-нибудь рассказал ему про Стайлса?

Тедди покачал головой.

Некто Питер Стайлс покупал у Тедди морфий всего за несколько дней до самоубийства Мод Селвин Джонс. Билли об этом знал, поскольку сам направил Стайлса к Тедди. Потом Билли и Тедди раздумывали о возможной связи между Стайлсом и смертью Мод.

– Зачем он это вынюхивает? – не унимался Билли. – Какое ему дело до самоубийства какой-то богачки?

– Понятия не имею, – признался Тедди. – Бессмыслица какая-то.

Билли долго молчал, затем сказал:

– А смысл есть. Сид Мэлоун вернулся и снова хочет стать здесь хозяином. Но вначале ему нужно убрать меня с дороги. Вот он и ищет способ загнать меня в дерьмо, а потом навести полицию. И сделать это он пытается через тебя. Хочет, чтобы меня прищучили за смерть этой Селвин Джонс и чтобы все было чистенько и аккуратненько. Никакого насилия. Никакой крови. Во всяком случае, поначалу. Знаю я его.

Говоря, Билли закурил сигарету и стал расхаживать по кабинету. Тедди сомневался, что Билли все правильно понял. Сид Мэлоун вовсе не показался ему замышляющим большую войну за власть над Ист-Эндом. Однако Тедди знал: если Билли что-то вбил себе в голову, переубедить его невозможно.

– Ты ему хоть что-то рассказал?

– Я пообещал порасспросить, но предупредил: история эта давняя и шансов мало. Мы договорились встретиться через месяц у меня в кабинете.

– Хорошо. Ты правильно себя вел, Тедди.

– Как мне себя вести дальше, когда он вернется? Что-нибудь рассказать ему? Или вообще ничего?

– Задержи его подольше, Тедди. Разговори.

– Ты намерен с ним расправиться? – спросил Тедди.

Билли Мэдден покачал головой. В глазах появился безумный взгляд, так хорошо знакомый Тедди. Лучше бы не видеть этих глаз.

– Нет, – сказал Билли. – Сначала я изобью его в кровь. Заставлю рассказать, что́ у него есть на меня. Узнаю, на кого работает. А потом я с ним разделаюсь.

Глава 57

Уилла открыла глаза.

Под ней тошнотворно покачивался яркий, песочного цвета мир. Она попыталась шевельнуться, но бок пронзила жуткая боль, от которой перехватило дыхание. Уилла хотела выпрямиться и сесть. Руки и ноги ее не слушались.

Может, она умерла и находится на том свете?

Ей удалось поднять голову, и тут же голова закружилась, да так сильно, что Уиллу затошнило. Желудок снова и снова сжимали спазмы, но оттуда ничего не выходило. Уилла опустила голову. Щека уткнулась во что-то плотное и мягкое. Кажется, это что-то двигалось вместе с ней.

– Воды, – простонала Уилла, закрывая глаза. Пересохшее горло пылало. Губы потрескались. – Воды, прошу вас…

В ответ раздался крик. Голос был мужским и говорил на бедуинском наречии, но она не поняла ни слова.

Уилла снова открыла глаза. Теперь окружающий мир обрел четкие очертания. Она увидела скалы. Между ними ветер гнал песок. Потом в поле зрения попала верблюжья нога и ее собственные руки, связанные в запястьях. Концы веревки покачивались в такт верблюжьим шагам.

Уилла обнаружила, что лежит на спине верблюда, крепко привязанная сзади к седлу погонщика. И сколько времени она находится в таком состоянии? Часы? Дни?

Она еще раз попыталась сесть. Должно быть, погонщик почувствовал или услышал ее движения. Обернувшись, он заорал на нее. Скорее всего, велел не дергаться и лежать смирно. Уилла его не понимала, но даже если бы и поняла, все равно бы не послушалась. Обезумев от боли и страха, она продолжала извиваться и умоляла дать ей воды.

Погонщик ужасно рассердился, поскольку ее взбрыкивания пугали верблюда, и еще раз потребовал успокоиться, ударив ее там, куда смог дотянуться, – в бок. Удар пришелся прямо в покалеченные ребра. Уилла взвыла от боли.

Боль заглушила все чувства. Уилла ничего не видела, не слышала и не ощущала. Только жуткую, удушающую черноту. Вскрикнув еще раз, Уилла затихла.

Глава 58

– Давай, Альби, выкладывай. Что новенького? Лоуренс уже захватил Дамаск? Или джерри вместе с оттоманами гоняют его по пустыне? – допытывался Шейми Финнеган.

Кабинет Альби, где происходил этот разговор, находился в Хайфе, в здании Арабского бюро.

– Могу рассказать, – ответил Альби Олден, не отрываясь от телеграммы; его секретарь только что принес целую кипу телеграмм. – Но тогда мне придется тебя убить.

– До сих пор не верю, – покачал головой Шейми. – Альби Олден – охотник за шпионами. Секретное бюро. «Комната сорок». И за все время – ни одного намека. Ни словечка.

Альби поднял голову и посмотрел на друга поверх очков:

– Не отвлекай меня. Мне нужно прочитать эти телеграммы. Иначе я вызову охрану, и тебя препроводят обратно в госпиталь. По правде говоря, тебе там самое место. С такими ранами не шутят.

– Провались этот госпиталь! Мне там осточертело. С ума можно сойти. До сих пор не понимаю, зачем меня туда запихнули. Я вполне здоров и могу хоть сейчас принять командование новым кораблем, но эти чертовы врачи не разрешают. Я уже знаю, каким кораблем буду командовать. Называется «Эксетер». А меня заставляют еще пять недель прохлаждаться в госпитале.

– Вполне здоров? А не в тебя ли влетел двухдюймовый осколок шрапнели? Задери рубашку… Выше. Еще выше.

Взглянув на забинтованное туловище Шейми, Альби покачал головой:

– С тебя еще и повязки не сняли. Весь правый бок в бинтах. Что там приключилось? Ты же мне так и не рассказал.

– Я командовал эсминцем «Хок». В двадцати милях к западу отсюда нарвались на германскую канонерку. Получили пробоину в корпус, почти у самой ватерлинии. Второй снаряд угодил в бак. Кусок достался мне.

– Ад кромешный! – пробормотал Альби.

– Вот-вот, – язвительно улыбнулся Шейми. – Шрапнель пощадила мои ребра и жизненно важные органы, зато вырвала клок мяса из бока. К счастью, за четверть часа до столкновения мы запеленговали эту канонерку и успели по радио передать нашим кораблям ее координаты. Предотвратить столкновение они не успели, зато успели нас спасти. – Улыбка Шейми погасла. – Точнее, основную часть экипажа. Я потерял пятерых.

– Больно слышать, – сказал Альби.

– И мне больно, – вздохнул Шейми. – Наша канонерка привезла нас в Хайфу, в местный госпиталь. Честное слово, знай я, что туда попаду, остался бы в воде. Свихнуться можно от скуки. Когда я услышал о твоем приезде в Хайфу, жутко обрадовался. До сих пор не верю, что ты здесь.

– А как ты услышал? Я старался не афишировать свое появление.

– По чистой случайности. Подслушал, как медсестра рассказывала подруге про тебя. Кажется, у тебя было что-то с желудком.

– Да, – поморщился Альби. – Дизентерия. Подцепил в Каире. Редкостная гадость.

– Сдается мне, эта медсестра принесла тебе лекарство и тут же в тебя влюбилась. Должно быть, жара ударила ей в голову. Услышав имя, я попросил описать твою внешность и понял, что это действительно ты. Едва ли возможно, чтобы в мире было два долговязых четырехглазых ученых с одинаковыми именем и фамилией.

– Ты можешь помолчать пару минут и дать мне дочитать телеграммы? – со смехом спросил Альби.

– Постараюсь, – ответил Шейми.

Взяв папку, он принялся обмахиваться, чтобы хоть немного спастись от нещадной августовской жары.

Полчаса назад он постучался в дверь кабинета Альби. Увидев его, старый друг оторопел от удивления. Альби усадил его напротив. Шейми узнал, что Альби прибыл в Хайфу два дня назад. Взяв с друга клятву хранить услышанное в тайне, Альби сообщил, что его командировали из Лондона, где он с четырнадцатого года работал на «Комнату 40» в числе группы дешифровщиков. Они работали под эгидой Королевского военно-морского флота. Теперь Альби предстояло заниматься разведкой и шпионажем в западной части Аравийского полуострова.

Шейми с изумлением узнал, что его тихий, застенчивый друг был частью «Комнаты 40». Он вспомнил четырнадцатый год. Альби тогда выглядел утомленным и напряженным. Шейми связывал это с болезнью адмирала Олдена и перегрузками на работе. Перегрузки действительно были, однако к физике они не имели никакого отношения. Вместе с несколькими блистательными кембриджскими учеными Альби еще до войны начал напряженную, кропотливую работу по перехвату и расшифровке донесений германской разведки. Шейми всегда восхищали интеллектуальные способности Альби. Его восхищение только возросло, когда он узнал, как неутомимо трудится Альби. Работа друга длилась почти круглыми сутками, и даже смерть любимого отца не прервала ее.

Дочитав телеграммы, Альби встал и вызвал секретаря, попросив их рассортировать. Отдав распоряжение, он потянулся за своим портфелем.

– Извини, что с головой зарылся в эти телеграммы. Дел навалилось – только успевай поворачиваться. Мне нужно кое-что подготовить для утреннего заседания, а потом мы отправимся в более приятное место.

Альби принялся рыться в бумагах на столе, потом вдруг остановился и взглянул на Шейми:

– Как же здорово увидеть тебя здесь! Честное слово.

– И я чертовски рад тебя видеть, Альб! – ответил Шейми. – Хайфа… Кто бы мог подумать?

За этими словами стояли другие, оставшиеся непроизнесенными. Отчасти потому, что им обоим была присуща сдержанность. И еще оба знали, какой смысл скрывался за обыденным «Кто бы мог подумать?». Да, они не ожидали увидеться в Хайфе. Но если брать шире, каждый понимал: они вообще могли не встретиться. Никогда.

Война унесла миллионы жизней, не пощадив и их друзей, с которыми они росли, играли, ходили в школу, плавали на яхтах, лазали по горам и выпивали в пабах. Порой казалось, что у них и друзей-то не осталось.

– Что слышно про Эвертона? – спросил Шейми.

– Погиб на Марне.

– А Эриксон?

– Тоже погиб. На Сомме.

Шейми с ходу назвал еще дюжину имен. Альби сообщил, что десять погибли, а двое других ранены.

– Как там Джордж Великолепный? – осторожно спросил Шейми, боясь услышать ответ.

– Мэллори жив и здоров. По крайней мере, был, когда я спрашивал о нем.

– Рад слышать, – выдохнул Шейми. – Знаешь, Альб, а давай, когда эта чертова война закончится, отправимся лазать по горам. Все наши. Поднимемся на Бен-Невис. Или на Сноудон.

– Правда здорово? – с тоской спросил Альби. – Сняли бы домик в Шотландии или Уэльсе. А может, и в Лейк-Дистрикте.

– Меня устроит любое место, где поблизости есть хороший паб.

– Да. И целая тарелка сэндвичей с сыром и соусом «бранстон пиклз».

– Свихнутый ты, Альби. Честное слово, свихнутый, – засмеялся Шейми. – Спроси любого здешнего мужчину, чего ему недостает, и он ответит: женщин. Пинты доброго эля. Ростбифа с подливой. А тебе подай «бранстон пиклз». – Шейми вдруг перестал смеяться, и его лицо сделалось серьезным. – Альби, мы отправимся в горы. Обязательно. Все вместе, как раньше. Ты, я, Джордж и… ну, может, и не все. – Он помолчал, потом спросил: – Что-нибудь слышно… о ней?

– Очень мало, – вздохнул Альби. – Мать получила письмо в конце четырнадцатого. Из Каира. В пятнадцатом – еще несколько. И с тех пор ничего.

– Из Каира? Ты хочешь сказать, ее занесло на Ближний Восток?

– Угу. Ты не поверишь, но она поехала сюда вместе с Томом Лоуренсом.

– Поверю.

– Приехала сюда в сентябре четырнадцатого, сразу после начала войны. Лоуренс нашел ей работу у Алленби. Занималась картами. Некоторые я видел. Превосходные карты. Потом ушла с работы и покинула Каир. Тогда же Лоуренс отправился в пустыню. Матери она написала, что едет на Восток. Больше мы ничего о ней не слышали. Думаю, она снова вернулась на Тибет, но это лишь мое предположение.

Альби болезненно поморщился.

– Напрасно я упомянул о ней, – сказал Шейми. – Прости.

– Все в порядке, старина, – невесело улыбнулся Альби.

Больше об этом не было сказано ни слова. Незачем. Шейми знал о непростых отношениях Альби с сестрой. Хорошо еще, что Альби ничего не знал о его близости с Уиллой тогда, в Лондоне, вскоре после его женитьбы на Дженни.

– Где же мне раскопать эти цифры… – рассеянно произнес Альби, роясь в груде бумаг на столе.

– Альби, ты мне так и не рассказал… за каким чертом Лондон отправил тебя в такую даль? И почему в Хайфу? Тебя сослали? Ты в чем-то напортачил? Не так расшифровал?

– Если бы так! – невесело засмеялся Альби. – Я бы тогда наслаждался отпуском. Купил бы себе бинокль помощнее и любовался бы здешними красотами.

Шейми, которому надоело сидеть, стоял у окна. Уловив в голосе друга тревогу, он сразу же повернулся:

– Тогда почему ты здесь?

Альби выразительно посмотрел на Шейми, а когда заговорил, тон его был предельно серьезным.

– Этого я тоже не должен тебе рассказывать, но расскажу. Во-первых, от этого зависит и твоя жизнь. А во-вторых, не исключено, что ты мне поможешь. Но все это держи при себе.

– Само собой.

– В Лондоне действует германский крот. Очень умело и успешно. Обитает где-то в Адмиралтействе.

– Что-о? – удивился Шейми. – Как такое возможно?

– Не знаем. Мы несколько раз подряд пытались выманить его из норы, но безуспешно. Мы почти уверены, что кто-то регулярно снабжает германское верховное командование сведениями о наших кораблях. И это длится не один год. В начале войны они получали данные по конструкции и военно-техническим качествам наших дредноутов. Теперь – сведения о размещении наших кораблей. На европейском театре и здесь, в Средиземноморье.

У Шейми все внутри похолодело.

– Долгое время Германия считала Ближневосточный фронт второстепенным, – продолжал Альби. – Но после впечатляющих успехов Лоуренса в пустыне, когда перспектива его наступления на Дамаск становится все очевиднее, джерри зашевелились. Похоже, сведения из Лондона поступают к их человеку в Дамаске. Каким образом и кому – этого мы не знаем. Зато мы точно знаем: немцы и турки во что бы то ни стало хотят удержать город. Они намерены сильно укрепить Дамаск, тем самым отплатив Лоуренсу. После этого они намерены отбить Акабу и двинуться на Каир. Естественно, для этого понадобится дополнительный контингент сухопутных войск, но одновременно они стали усиливать и свое морское присутствие.

– Боже мой! «Хок». Мои люди, – произнес потрясенный Шейми.

Альби кивнул:

– Мы не верим, что германская канонерка наткнулась на вас случайно. Они знали о вашем местонахождении. За последние три дня мы потеряли еще два корабля. Один – вблизи побережья Триполи, второй – к югу от Кипра. Адмиралтейство требует положить этому конец, причем немедленно.

– Но как? – спросил Шейми. – Вы так и не смогли выявить лондонского крота. А он действует не один год.

– Капитан Реджинальд Холл, глава «Комнаты сорок», считает так: если мы не можем засечь его в Лондоне, возможно, мы сумеем найти его сообщника на Ближнем Востоке. Задача не из легких. Между Каиром, Яффой и Хайфой постоянно циркулирует большое количество сведений разведывательного характера. Люди что-то видят и что-то слышат. Я надеюсь набрать достаточно разрозненных кусков и сложить из них общую картину. Мы работаем со множеством источников. Бедуинские торговцы, которые странствуют между Каиром и Дамаском, перевозя товары и посылки. Содержательницы борделей, чьи девицы обслуживают европейцев. Владельцы гостиниц. Официанты. Бармены. Не знаю, от кого поступают те или иные сведения, но я проверяю каждую мыслимую зацепку. Мы должны найти этого человека, и как можно скорее. Пока еще не поздно и пока он не успел принести больше вреда.

– Чем я могу тебе помочь?

– Наблюдательностью. Прислушивайся ко всему и все подмечай, – ответил Альби. – Меня самого занимает, кто́ эти люди. Это может быть парикмахер, у которого ты стригся. Или официант, принесший тебе ланч. Ты даже не представляешь, насколько близко к цели ты находишься.

– Прошу прощения, мистер Олден…

Возле двери стояла молодая женщина невысокого роста. Симпатичная, в белой блузке и серой юбке. Ее волосы были аккуратно убраны назад, а серьезным выражением лица она могла бы соперничать с Альби.

– Что-то еще, Флоренс?

– Да… Вот только что поступило из канцелярии генерала Алленби. Конфиденциально, – сообщила она, протягивая конверт.

– Благодарю, Флоренс. На сегодня все. Встретимся завтра. Надеюсь, к десяти утра я уже буду здесь.

– Отлично. Спокойной ночи, сэр.

– Спокойной ночи.

– Я сейчас быстренько прочту послание Алленби, и мы уйдем. Будь добр, сними с вешалки и мою куртку, – попросил он Шейми.

Альби вскрыл конверт, вынув лист с машинописным текстом. Шейми прошел к вешалке и снял обе куртки. Он радовался, что сейчас они покинут эту унылую душную комнату и наконец-то отправятся в офицерскую столовую. Пусть госпитальные врачи настаивают на постельном режиме, настоящий врач прописал бы ему стакан холодного джина с тоником.

– Ты готов? – спросил Шейми, поворачиваясь к другу.

Альби не отвечал. Одной рукой он прикрывал лицо. В другой держал послание Алленби.

– Альби! – встревожился Шейми. – Альби, что случилось?

Альби молча протянул ему бумагу. Шейми взял лист и принялся читать. Он пропустил предупреждение, уведомлявшее о конфиденциальном характере послания, и сразу перешел к сути… Четыре дня назад в пустыне потерпел крушение британский разведывательный самолет. Пилот Дэн Харпер погиб на месте. На борту находился один пассажир – фотограф и кинооператор Олден Уильямс. Тело Уильямса на месте крушения найдено не было. Возможно, он тоже погиб, однако не исключено, что он был захвачен в плен бедуинскими налетчиками или турецкими войсками, удерживающими эту территорию. Место катастрофы тщательно осмотрели, однако кинокамеры Уильямса не нашли. Таким образом, документальные кадры о численности и перемещении турецких войск близ Дамаска оказались утраченными. Если же Уильямс находится в плену у турок, те постараются выбить из пленного все важные сведения. Под машинописным текстом генерал Алленби сделал торопливую приписку от руки.

– Нет! – застонал Шейми, прочитав рукописные строки. – Боже, только не это!

Дорогой Олден!

Поскольку этот случай связан с разведкой и, скорее всего, входит в вашу сферу компетенции, хочу посвятить вас в некоторые подробности. Как вы, вероятно, знаете, Олден Уильямс был фотографом, прикрепленным к Лоуренсу и его лагерю. Уильямс – псевдоним, используемый для сокрытия того факта, что фотографом является женщина. Весьма сомнительно, чтобы британское общественное мнение одобрило присутствие женщины на поле сражения. Нашей публике было бы столь же неприятно узнать о пленении англичанки турками, которые, как вам известно, нередко проявляют крайнюю жестокость по отношению к своим пленным. Прошу вас держать меня в курсе относительно любых сведений, которые вы сумеете собрать по этому делу. Настоящее имя Олдена Уильямса – Уилла Олден. У нее такая же фамилия, как и у вас. Является ли она вашей родственницей? Эти сведения прошу держать в секрете.

Искренне ваш, Алленби

Глава 59

Индия привалилась к спинке стула и хмуро посмотрела на старшую медсестру Линди Саммерс:

– Как состояние новенького? Светловолосый такой, вчера поступил… Мэттьюс, кажется? Перемены есть?

– Пока нет, доктор Джонс, – покачала головой Линди. – Это и хорошо и плохо. Хорошо, поскольку я до сих пор считаю, что у него бронхит, а не инфлюэнца. Ну а плохо… слишком уж он слаб. Боюсь, его один бронхит может доконать.

На столе Индии лежала стопка папок, принесенных Линди. Достав нужную, старшая медсестра протянула ее доктору Джонс:

– Вот последние сведения о состоянии его основных органов. Меня тревожит и другой парень… Эбботт.

– Высокий? Рыжие волосы и веснушки? Ожоги лица? – спросила Индия.

– Он самый. У него подскочила температура. Жаловался на головную боль. Сейчас кашляет. Слышно, как в легких хлюпает.

Хмурое выражение лица Индии стало мрачным.

– Нужно установить карантин для возможных жертв инфлюэнцы. Мы не имеем права рисковать. Эти пациенты настолько слабы, что против инфлюэнцы им попросту не выстоять. Соберите персонал, объясните им ситуацию. Пусть устроят палату на чердаке.

– На чердаке? – неуверенно переспросила Линди.

– Утром к нам поступило четверо. Завтра ждем еще семерых. Места не хватает. Чердак хотя и тесный, но там чисто. Едва ли идеальные условия для палаты, но других у нас нет.

Индия давно усвоила, что идеальные медицинские условия существовали только в учебниках.

– Да, доктор Джонс, – сказала Линди. – Я немедленно займусь устройством палаты.

В этот момент дверь кабинета Индии открылась. Вошел Сид. В такое время он крайне редко появлялся в кабинете жены. Работа с жертвами психических травм настолько поглощала его, что Индия радовалась, когда она и дети видели Сида за ужином.

– Сид! Ты как раз вовремя. Мы с Линди обсуждали устройство карантинной палаты и… – начала она и осеклась.

Сид молча сел напротив. Лицо у него было непривычно бледным, а глаза – покрасневшими. Плачущим Индия видела мужа только однажды, причем очень давно. Она не представляла, что́ могло вызвать у него слезы.

В мозгу мелькнула пугающая мысль.

– Дети? – торопливо спросила она.

– В полном порядке. Все трое, – ответил он. – Линди, пожалуйста, оставьте нас вдвоем.

– Конечно. Извините, – пробормотала Линди Саммерс и тут же ушла, плотно закрыв дверь.

Индия подошла к мужу и плюхнулась на соседний стул:

– Тогда что? Что случилось? Шейми? Его состояние ухудшилось?

Индия знала о крушении эсминца «Хок» и ранении Шейми. Дженни получила телеграмму и сообщила близким мужа. Но в телеграмме говорилось, что полученные раны не представляют опасности для жизни.

Сид попытался ответить и не смог.

– Ты меня пугаешь, – призналась она.

Сид тяжело сглотнул и сделал новую попытку.

– Утром в госпиталь привезли новых пациентов, – сказал он.

– Знаю. Четверых.

– Один из них сильно травмирован. Психически. Такого тяжелого случая я еще не видел, – признался Сид. – Полнейшее выключение из внешнего мира. Дрожит и тупо смотрит перед собой. – Голос Сида дрогнул. – Индия, это… Чарли. Мой племянник. Его назвали в честь меня. А он меня даже не узнал. Представляешь?

До Индии не сразу дошел смысл услышанного.

– Сид, я тебе очень сочувствую, – сдавленным голосом сказала она, коснувшись лбом его лба. – Неужели нет надежды? Совсем никакой? Ты можешь с ним поработать. У тебя получится. Я видела, как ты вытаскивал других ребят.

Сид покачал головой:

– Идем со мной.

Они спустились вниз. Сид привел ее в дальнюю палату, где помещались пациенты с психическими травмами. Заглянув в открытую дверь, Индия увидела совсем молодого парня. Он сидел на койке и безостановочно трясся. Он был невероятно худ – кожа да кости. Открытые глаза были совершенно мертвыми и пустыми.

Индия подошла к нему, присела на койку и произвела быстрый осмотр. Осматривая Чарли, она заговорила с ним, пытаясь вступить в контакт и получить хоть какую-то ответную реакцию. Все ее усилия были напрасными. От прежнего Чарли не осталось ничего. Совсем ничего. Казалось, из него вырвали сердце и душу, живой ум и врожденное чувство юмора. Осталась лишь оболочка.

– Индия, ему всего семнадцать. Всего семнадцать! – Сид едва сдерживал рыдания.

Индия подумала о своих дальнейших действиях. Надо позвонить Фионе и Джо и сказать, что их драгоценный старший сын находится у нее в госпитале. Его рана не внушает опасений, зато общее состояние…

И тогда Индия, которая давно научилась не плакать при виде тяжелых пациентов, закрыла лицо руками и заплакала.

Глава 60

– Иди! – крикнул мужчина по-турецки. – Шевели ногами или я вышибу из тебя душу!

Уилла упала на песок, ударившись боком. Ноги ее не слушались. Ничего ее не слушалось. Голова отчаянно кружилась. Глаза отказывались смотреть. Она совершенно не представляла, где находится.

– Иди, я сказал! – заорал сопровождающий.

Удар сапогом под ребра заставил ее закричать, но отнюдь не поднял на ноги. Ничто не могло ее поднять. Уилла приготовилась умереть здесь, на песке, под нещадно палящим солнцем. Смерть ее не пугала. Она услышала разговор бедуина с турками и кое-что поняла. После пяти дней странствий по пустыне, когда ее везли на верблюде, словно мешок, а ночами привязывали, как верблюда, к столбу; после жуткого обезвоживания, голода и изматывающей боли смерть была бы избавлением.

Ее одежда была заляпана грязью, кровью и засохшей блевотиной. Она ходила под себя. Три дня назад один из тех, кто взял ее в плен, попытался Уиллу изнасиловать, но ее состояние было настолько отталкивающим, что он, презрительно морщась, отвернулся.

Это Уиллу не волновало. Ее вообще перестало что-либо волновать. Скоро все закончится. Закрыв глаза, она ждала смерти. Смерть ее не страшила. Наоборот, была желанной.

Однако в турецкой армии решили по-другому.

Снова послышались крики, затем чьи-то руки схватили ее под мышки и подняли на ноги. Уилла открыла глаза и увидела, как человек в форме передавал бедуинским налетчикам небольшой, но увесистый кожаный кошелек. Затем двое подняли ее с земли и поволокли в каменное здание. Кажется, ее привезли в гарнизон какого-то города. Но какого? Был ли это Дамаск?

Те, к кому она попала, втащили ее внутрь, затем поволокли по длинному коридору, потом вниз по лестнице. Ее то волокли, то несли. Было темно. Ее зрение по-прежнему оставалось нечетким, но Уилла не сомневалась, что находится в тюрьме.

Открылась крепкая деревянная дверь. Уиллу бросили на земляной пол темной и тесной камеры. Один сопровождающий ушел и вскоре вернулся с кувшином воды. Он закричал на Уиллу. Вероятно, приказывал ей пить. Но пить ей не хотелось. Уилла твердо решила умереть. Она брыкалась, пытаясь оттолкнуть солдата, но тот оказался намного сильнее. Он насильственно открыл ей рот и влил туда почти все содержимое кувшина. Потом сильно сжал ей губы, не давая исторгнуть воду. Через несколько минут он убрал руки, и Уилла повалилась на пол.

Ей принесли миску с едой и поставили на пол. После этого дверь заперли. Внутри стало совсем темно. Окна в камере не было.

Уилла не знала, где находится. Бедуины захватили ее на месте крушения самолета, увезли за много миль и потом продали туркам. Те сочли ее шпионкой и решили допросить.

При мысли о допросе Уилле стало страшно. Она слышала жуткие истории о турецких методах допроса и знала: чтобы вытащить из нее сведения, турки не остановятся ни перед чем. Когда страх схлынул, Уилла твердо пообещала себе не рассказывать врагам ничего, что бы они с ней ни делали. В конце концов они устанут и убьют ее, но она ничего не выдаст. Ни слова о Лоуренсе и его планах наступления на Дамаск.

Ей требовалась точка опоры, позволяющая пройти через грядущий ад. Нечто такое, о чем бы она могла думать, сохраняя мужество и силу духа. Особенно когда ее будут бить.

В темноте перед мысленным взором вспыхнуло знакомое лицо. Уиллу это не обрадовало. Дрожащей рукой она начертила на земляном полу букву Ш.

Глава 61

– Шейми, этого нельзя делать. Это безумие. Полнейшее, идиотское безумие, – сказал Альби Олден.

Шейми, затягивающий седельную подпругу на верблюде, не ответил.

– Алленби отправит людей на ее поиски, – продолжал Альби.

– Каких людей? Должен тебе напомнить, Альби, что война еще не закончилась. Алленби не станет рисковать опытными солдатами для спасения одного-единственного человека. Тем более что этот человек вообще не должен был соваться в пустыню.

– Но ты же ранен! Тебе нельзя ехать с незажившей раной. Но даже если бы ты был совершенно здоров, ты же не представляешь своих действий. Ты даже не знаешь, куда ехать!

– Он знает, – ответил Шейми, указав на Абдула, бедуина-проводника, восседавшего на втором верблюде.

Альби покачал головой:

– Вдвоем… в пустыне. И дня не пройдет, как вы безнадежно заблудитесь. И ради чего, Шейми? Самолет разбился. Пилот погиб. Возможно, она получила серьезные ранения. Не исключено, что она уже мертва.

– И это говорит наш неисправимый оптимист Альби, – вздохнул Шейми.

– А как же твой корабль? Ты же через пять недель собирался принять командование новым кораблем. Как ты собираешься успеть добраться до Джабаль-аль-Друза, обыскать всю местность окрест и вовремя вернуться в Хайфу? Если в день нового назначения ты не окажешься на причале, тебя сочтут дезертиром. Надеюсь, ты знаешь отношение британских военных к дезертирам? Тебя ждет трибунал и расстрел.

– Тогда мне тем более надо спешить.

Пока Альби взывал к его разуму, Шейми перепроверил седельные сумки: два пистолета, достаточное количество патронов, аптечка первой помощи, бинты и бинокль. Затем еще раз проверил запасы пищи и воды. Густые сумерки мешали смотреть. Над Хайфой еще не успело взойти солнце.

Едва прочитав послание Алленби, Шейми принял решение отыскать Уиллу. Это известие всколыхнуло его. Шейми было невыносимо думать, что Уилла, возможно раненная и наверняка испуганная, находится в руках коварных и жестоких людей. Подобные мысли едва не сводили его с ума.

Вместо обеда в офицерской столовой, куда они с Альби собирались пойти, остаток вечера Шейми потратил на сборы. Еще до захода солнца он нашел проводника. Весь следующий день они закупали и паковали все необходимое для путешествия. Проспав несколько часов, Шейми поднялся в четыре утра, оделся и направился к городским воротам. В начале шестого они с Абдулом встретились у восточной стены.

Альби с самого начала был против этой рискованной затеи. Он пришел к восточной стене, все еще пытаясь отговорить Шейми. Альби исчерпал все доводы. Оставался последний. Альби не хотелось пускать его в ход, но иного способа остановить друга, мчавшегося навстречу гибели, не было.

– Шейми… – неуверенно произнес Альби.

– Чего? – спросил Шейми, застегивая седельную сумку.

– А как же Дженни?

Шейми забыл о пряжке. Несколько секунд он смотрел в пространство, затем повернулся к другу. Альби никогда не заговаривал об отношениях Шейми и Уиллы. Даже не упоминал. Шейми привык думать, что тот вообще ничего не знал об этом. Оказывается, знал. И следом Шейми догадался еще кое о чем.

– Альби, это ведь твоих рук дело? – тихо спросил он. – Это ты потребовал, чтобы Уилла уехала. Покинула Лондон. И меня. Я всегда думал, что это случилось с чьей-то подачи. Письмо Уиллы… ее решение уехать… оно было таким внезапным.

– Шейми, у меня не было выбора. Это пагубно действовало на тебя, на Уиллу и на Дженни. Как-то вечером я заглянул к вам. Тебя не застал. Только Дженни. Вид у нее был очень расстроенный. Шейми, она знала о вас. Знала и при этом носила твоего ребенка. Вы с Уиллой – самые значимые для меня люди во всем мире. Разве я мог не вмешаться? Мог позволить вам и дальше уничтожать себя и тех, кто рядом?.. Представляю, как ты зол на меня, – сказал Альби, взглянув на него.

Шейми испытал двойной удар: от признания друга и от мысли, что он сам принес Дженни столько горя.

– Нет, Альби, на тебя я совсем не зол. Я зол на себя. Я и не подозревал, что Дженни знает, – с грустью произнес он. – Я думал, мне удается держать это в тайне от нее.

– Прости. Я лишь разбередил тебе старую рану. Я сделал ошибку. Мне нельзя было говорить об этом.

– Нет, Альби. Это я сделал ошибку. Даже несколько. Одной была женитьба на Дженни. А другой – возобновление встреч с Уиллой. Я пытался все исправить. Изо всех сил старался быть хорошим мужем и хорошим отцом. Когда война закончится, я снова попытаюсь.

– Поиски Уиллы… это похоже на попытку быть хорошим мужем? – удивился Альби.

– Альби, прекрати! – рассердился Шейми. – Я отправляюсь в пустыню не ради возобновления любовных отношений. Как, по-твоему, я должен поступить? Торчать в здешнем госпитале, пока она гниет в турецкой тюрьме? Пока надзиратели избивают ее, морят голодом… или вытворяют с ней нечто похуже?

– Лоуренс будет ее искать. Если она жива, он ее найдет.

Шейми невесело рассмеялся:

– И рискнет своим положением? Своими воинами? Накануне атаки на Дамаск? Сомневаюсь. Лоуренс – солдат до мозга костей. Ты это знаешь не хуже меня. Как бы ему ни хотелось вызволить Уиллу, он не станет рисковать тысячами жизней ради спасения одной.

– Ты не должен этого делать.

– Да что за чертовщина с тобой творится, Альби?! Не хочешь, чтобы я нашел твою сестру?! – восклинул Шейми и тут же пожалел о своих словах.

По Альби было видно, как больно они его ударили.

– Разумеется, я хочу, чтобы ее нашли. Я помню, что она моя сестра. В последние годы мы с ней не ладили, но ее судьба меня очень волнует, – тихо сказал Альби, глядя себе под ноги. – Но я не думаю, что ты ее найдешь. В лучшем случае это будет ее тело. Я попытаюсь сделать то же самое отсюда, с помощью местных помощников: бедуинских торговцев, турецких осведомителей и прочих. Мне хочется, чтобы ты помог мне в этом. Остался бы здесь и… – Он не договорил.

– И – что?

– Боюсь того, что в конечном итоге это вас погубит. Вы с Уиллой губите друг друга. Я так всегда думал. С детства, когда мы все плавали на яхте моего отца. В Кембридже, когда вы с ней полезли на купол церкви. Потом это восхождение на Килиманджаро. Тогда вы были на краю гибели. И потом, в Лондоне. Мне казалось, вы разобьете друг другу сердце. Эта опасность не исчезла. Я не понимаю этого безумия между вами. Наверное, вы называете его любовью. Оно едва не уничтожило Уиллу в Африке и в Лондоне. Шейми, возможно, ее уже нет в живых. Я это знаю. Ты тоже, но ты отказываешься принять факт ее смерти. Сейчас ты готов опрометью кинуться в пустыню, затеяв немыслимые поиски. Если враги тебя схватят… ты сам знаешь, что́ с тобой будет… – У Альби дрогнул голос.

– Альби, у меня нет выбора. Неужели ты не понимаешь? Она мое сердце и душа. Есть шанс, что она по-прежнему жива. Пусть совсем ничтожный, но, пока он существует, я не могу ее бросить. Не могу.

– Я знал, что не сумею тебя отговорить, – тяжело вздохнул Альби и достал из кармана брюк сложенный лист бумаги. – Вот карта тамошних мест. Самая последняя, какой мы располагаем. Если тебя схватят, сразу же ее уничтожь.

Шейми взял карту, потом крепко обнял Альби:

– Я вернусь. И она тоже вернется. А в мое отсутствие ты оторви свою тощую очкастую задницу от стула и поймай этих шпионов. Слышишь? Не хочу, чтобы мой новый корабль постигла участь прежнего.

Сказав это, Шейми забрался на верблюда, и они двинулись в путь. Из-за стены донеслись гортанные выкрики муэдзина, сзывавшие правоверных на молитву. Альби не был религиозным, но его всегда трогала красота и эмоциональность голоса муэдзина. Когда поднялось солнце, залив золотистыми лучами окрестные дюны, Альби вознес свою краткую молитву.

Он попросил Бога уберечь Уиллу и Шейми – двух самых дорогих ему людей – и следить за их безумной и безответственной любовью. К этой просьбе Альби добавил еще одну: оградить его самого от подобного безумия.

Глава 62

Фиона застыла перед входом в госпиталь Уикершем-Холл. Они с Джо финансово поддерживали госпиталь и часто приезжали сюда. Но Фиона и подумать не могла, что однажды в числе пациентов Уикершем-Холла окажется ее старший сын.

Рано утром она приехала сюда из Лондона вместе с Джо и Сидом. На станции их встретил экипаж. Подъехав к зданию госпиталя, Фиона вышла первой и ждала, пока Сид с кучером выгрузят коляску Джо и усадят туда его самого. Затем вместе с мужем и братом подошла к дверям и вдруг почувствовала, что не может войти внутрь.

Минувшим вечером к ним приехал Сид – сообщить ей, Джо и остальным членам семьи о случившемся с Чарли. Вся семья сидела в гостиной у камина. Час был довольно поздний, и когда раздался стук в дверь, Фиона похолодела. Она вскочила и стала ждать появления мистера Фостера. Когда у тебя сын в армии, невольно будешь бояться каждого стука в дверь.

– Слава Богу, он жив! – воскликнула она, увидев вошедшего Сида. – Телеграмму о гибели сына посылают родителям, а не дяде.

– Все живы, – сказал Сид, закрывая за собой дверь.

– Но что-то стряслось, правда? Иначе ты бы не приехал к нам так поздно, – возразила Фиона и внутренне приготовилась услышать неприятную новость.

Вначале Сид попросил сестру сесть. Это сразу подсказало ей: новость будет не просто неприятная, а очень неприятная или даже страшная. Так оно и случилось. Едва услышав слова Сида о Чарли, Фиона заплакала и весь вечер не могла успокоиться. Она хотела немедленно отправиться в госпиталь, но Сид был против.

– Он только сегодня к нам поступил, – сказал брат. – Дай ему выспаться. Может, сон в тихой, безопасной обстановке его успокоит.

На вокзал Паддингтон они приехали еще затемно, отправившись в Оксфорд первым поездом. Младших детей Фиона вручила заботам миссис Пиллоуэр. Кейти училась и жила в Оксфорде.

Фиона смотрела на массивную двустворчатую дверь. Она бывала здесь ранее, приезжая в гости к Мод. То счастливое время казалось сейчас совсем далеким, принадлежащим другой жизни. Фиона вспомнила двери другой больницы. Это было еще раньше. Тогда она, семнадцатилетняя девчонка, едва войдя внутрь, помчалась по лестнице в палату к искалеченному, умирающему отцу.

– Не могу, – покачала головой Фиона. – Не могу, и все.

Джо, сидевший в коляске, взял ее за руку:

– Любовь моя, ты должна. Ты нужна Чарли.

– Ты прав, – согласилась она.

Приободрившись, Фиона улыбнулась мужу и открыла дверь.

Индия уже ждала их. Она молча обняла Фиону и Джо, затем вместе с Сидом проводила их в палату Чарли, находящуюся почти в самом конце коридора. Войдя, Фиона увидела несчастного молодого человека, сидящего на кровати. Бледного, тощего, как огородное пугало, и безостановочно дрожащего. Его взгляд был уперт в стену.

– А где же Чарли? – спросила изумленная Фиона.

– Фи… это и есть Чарли, – сказал Сид, обняв ее за плечи.

Фиона почувствовала, как ее сердце разрывается на части. Она спрятала лицо в ладонях. С губ сорвался негромкий стон, больше похожий на звериный. Несколько раз глубоко вдохнув, она опустила руки.

– Этого не может быть, – прошептала она. – Как такое случилось? Как? Ты знаешь? – спросила она.

– Да, Фиона, мы знаем, – ответил Сид. – Мы с Индией вчера прочли анамнез Чарли.

– Расскажи, – потребовала Фиона.

– Фи, это было тяжело читать. Возможно, слушать будет еще тяжелее. Вряд ли…

– Расскажи ей. Мне. Мы должны знать, – потребовал Джо.

Сид кивнул, вывел их из палаты и стал рассказывать:

– Из донесения полкового врача мы узнали, что перед нападением на отряд Чарли он целых пять месяцев провел в окопах на передовой. Условия были тяжелейшие, но он стойко выносил все тяготы. Чарли неоднократно ходил в атаку на вражеские позиции. Как-то утром – час был совсем ранний – немцы начали обстрел окопов. Вблизи Чарли разорвались два снаряда. Первым взрывом его оглушило. Второй убил его фронтового друга Эдди Истона. На Чарли попала кровь Эдди и куски его тела… – Сид замолчал и откашлялся. – Простите…

– Продолжай, – прошептала Фиона, стоя со стиснутыми кулаками.

– Казалось, Чарли потерял рассудок. Он кричал, не в силах остановиться, и пытался стряхнуть с себя кровь и останки погибшего товарища. Затем он попытался заползти в окоп, но командир не позволил. Фамилия командира Стивенс. Лейтенант Стивенс. Этот лейтенант наорал на Чарли, требуя, чтобы он вернулся на поле боя. Однако Чарли застыл на месте. Стивенс называл его трусом и угрожал расстрелять за дезертирство, а Чарли лишь продолжал кричать и дрожать. Поблизости разорвался еще один снаряд. Чарли сжался в комок. Стивенс схватил его и поволок на передовую. Там, на ничейной территории, он привязал Чарли к дереву и продержал семь часов, сказав, что это вправит ему мозги и сделает мужчиной. Когда обстрел прекратился и Стивенс наконец приказал привести его обратно, Чарли впал в кататонический ступор. Двое солдат, посланных за ним, говорили, что он не отвечал на их вопросы и вообще никак на них не реагировал. Солдаты принесли его в окоп, поскольку идти он не мог. Там Стивенс снова набросился на Чарли: кричал, бил по щекам. Безрезультатно. Тогда лейтенант распорядился комиссовать Чарли.

Выслушав рассказ Сида, Фиона повернулась к мужу и увидела, что тот сидит опустив голову и плачет. Ее прекрасный, смелый Джо, который не проронил ни слезинки, когда преступник ранил его, лишив возможности ходить, сейчас трясся от рыданий.

На нетвердых ногах Фиона вернулась в палату Чарли. Сделала один робкий шаг, потом второй, пока не оказалась возле его койки. Опустившись на колени, она нежно взяла сына за руку:

– Чарли! Чарли, любовь моя! Это я, твоя мама.

Чарли не отвечал. Он все так же упирался взглядом в стену и трясся, не осознавая своей дрожи. Фиона делала все новые попытки достучаться до сына. Сжимала его руку. Касалась щеки. Потом взяла его трясущиеся руки и поцеловала. Но Чарли по-прежнему ее не узнавал. Он не осознавал ни себя, ни окружающий мир. Когда смотреть на это стало выше ее сил, Фиона уткнулась головой в ноги сына и заплакала. А она-то думала, что прошла через все ужасы, через какие способен пройти человек. В юности она лишилась родителей и младшей сестры. Затем потеряла любимого первого мужа Николаса и едва не потеряла Джо, в которого преступник всадил две пули. Оказывается, на этом ее ужасы не закончились. Ее нынешняя боль не шла ни в какое сравнение с болью и муками прошлого. Ее нынешнее состояние было для нее совершенно новым и оттого еще более страшным. Это была боль матери, видевшей, во что превратился ее драгоценный ребенок.

Впервые в жизни Фиона вдруг поняла, что не знает, как ей быть. Она не знала, сумеет ли подняться с колен, сумеет ли дышать.

Она не знала, как ей выдержать то, что выдержать невозможно.

Глава 63

Уилла Олден ждала смерти.

Она надеялась умереть, просила смерть прийти за ней, а иногда, в темноте камеры утратив представление о времени, даже умоляла. Но смерть не приходила.

Вместо смерти к ней явилось одиночество в паре с отчаянием. Потом голод и пронизывающий холод пустынных ночей. По телу ползали вши, оно горело в лихорадке. Однако смерти не было.

Уилла научилась отличать день от ночи по уровню шума и шагам за стенами камеры. Утро знаменовалось появлением начальника тюрьмы. Он шел от камеры к камере, заглядывал в глазки, убеждаясь, что его заключенные еще живы. После этого очередной глазок закрывался, и главный тюремщик шел дальше.

О наступлении полудня она узнавала по приходу надзирателей. Они приносили ей кувшин воды, миску с едой (кормили раз в день) и выносили жестяное ведро, куда она справляла естественные нужды.

Когда звуки за стенами стихали, наступал вечер.

О ночи Уилле сообщали крысы. Она приучилась оставлять им немного еды, задвигая миску в угол, чтобы крысы дрались из-за объедков и не трогали ее.

Уилла вела счет прошедшим дням. Камешком, найденным на полу камеры, она делала отметины на стене. По ее подсчетам, в тюрьме она находилась уже тринадцать дней.

Надзиратели работали по двое. Разговаривали только между собой. Когда Уиллу одолевал жар, а так бывало почти все время, она могла лишь молча лежать на грязной койке. В немногие светлые промежутки, набравшись сил, чтобы сесть и даже встать, она пыталась вовлечь надзирателей в разговор. Спрашивала, почему ее здесь держат и что они намерены с ней сделать. Однако надзиратели не обращали на нее внимания. Уилла немного понимала по-турецки и из обрывков разговоров улавливала слова «Лоуренс», «Дамаск» и «немцы».

Август еще не закончился. В этом Уилла была уверена. Неужели Лоуренс так рано двинулся на Дамаск? Или турки с помощью немцев сумели удержать город? И в каком месте, черт побери, находится она?! Наконец, что турки намерены сделать с ней?

Вскоре она получила ответ. По ее подсчетам, это случилось на пятнадцатый день пребывания в тюрьме. Начальник тюрьмы, как всегда, совершил утренний обход, а через короткое время дверь ее камеры снова открылась. На пороге стоял начальник и двое надзирателей. Один держал керосиновый фонарь. Начальник поморщился от зловония, исходящего от Уиллы, и велел ей встать. Но встать она не могла. Не было сил. Ночью у нее подскочила температура. Слабость сопровождалась полубредовым состоянием.

– Поднимите ее! – рявкнул надзирателям начальник.

Один из них выругался сквозь зубы и сказал, что не хочет к ней прикасаться, поскольку она вонючая и, чего доброго, заразная. Тогда начальник что-то крикнул ему, и надзиратель послушно выполнил приказ. Уиллу вывели из камеры и поволокли по коридору. Дневной свет, льющийся из окон, ослеплял. Она столько времени провела в темноте, что сейчас было больно смотреть. Уилла щурилась. Ее втолкнули в небольшую, ярко освещенную комнату в задней части тюрьмы. К этому времени ее глаза немного привыкли к свету. Посередине комнаты стоял металлический стул. В полу темнело сливное отверстие. При виде его у Уиллы свело живот.

Уилла молилась, чтобы все закончилось побыстрее. «Смерть едет на быстром верблюде», – всегда говорил Ауда. Уилла искренне надеялась, что так оно и будет.

Надзиратели усадили ее на стул и связали руки за спиной. Только сейчас, при ярком дневном свете, Уилла разглядела, как ужасающе она грязна. Одежда превратилась в лохмотья. Обувь исчезла неведомо когда. Ноги были густо покрыты грязью. На лодыжке краснела сыпь.

– Как тебя звать? – по-английски спросил начальник.

– Малышка Бо-Пип[13], – ответила Уилла.

За время нахождения в тюрьме у нее несколько раз спрашивали имя, но Уилла наотрез отказывалась его называть.

Надзиратель со всей силы ударил ее по лицу. Голова Уиллы запрокинулась. Она медленно подняла голову, выпрямилась и стала смотреть в противоположную стену.

Вопросы продолжались. Уилла отвечала в том же ключе или не отвечала вовсе. Вопросы звучали все громче. Пощечины сменились ударами. Уилла почувствовала, что ее левый глаз заплыл. Во рту ощущалась кровь, но она по-прежнему ничего не рассказывала о себе. Она думала о Шейми. О Килиманджаро. О времени, проведенном с Шейми в Лондоне. Начальник свирепел, однако Уилла держалась стойко.

– А знаешь, грязная сука, что́ я сейчас с тобой сделаю? – не выдержал начальник. – Я засуну свой большой жирный член тебе в задницу и заставлю тебя кричать. А когда закончу, мои люди продолжат.

Уилла, чья голова уже свешивалась на грудь, засмеялась:

– В самом деле? Ради твоего спокойствия, надеюсь, что у тебя сейчас простуда, причем сильная, и твой нос ничего не чувствует.

Начальник обругал ее, затем повернулся к одному из надзирателей и, забыв перейти на турецкий, сказал:

– Я к ней не притронусь. Воняет, как отхожее место. В волосах кишат вши. Похоже, у нее тиф. Он уже здесь? Сходи за ним. Пусть займется своей грязной работой. Слышал, он это здорово умеет.

«Тиф, – пронеслось в ослабевшем мозгу Уиллы. – Это мне подходит. Жаль, что он раньше не утащил меня на тот свет».

Интересно, кого начальник именует «он» и продержится ли она в сознании, чтобы это увидеть? Дверь снова открылась. Послышалась сердитая речь. Вошедший человек говорил по-немецки. Грубая рука схватила ее за волосы и запрокинула голову.

– Um Gottes Willen![14] – произнес вошедший.

Человек этот был совсем близко. Его голос показался Уилле странно знакомым.

Послышался смех, в котором не было ни капли веселья. Одна горечь. Затем вошедший сказал:

– Мне стоило бы догадаться, что это ты. Намасте, Уилла Олден. Намасте.

Глава 64

Шейми смотрел на искореженные, перекрученные куски металла – останки биплана «сопвич страттер». И как только Уилла уцелела при этом жутком крушении? Скорее всего, покалечилась, причем сильно. Пилоту досталось еще сильнее. Его обезглавленное тело до сих торчало из сплющенной кабины, разлагаясь на пустынном солнце.

– Делать что, хозяин? – спросил на ломаном английском проводник Абдул.

Здравый вопрос. Что им теперь делать? Если бы я только знал, подумал Шейми.

До места крушения они добирались двенадцать дней. Почти две недели изнурительного пути под обжигающим солнцем. Поскольку Шейми знал по-арабски лишь отдельные фразы, а большинство бедуинов не знали ни одного английского слова, Альби посчитал благоразумным запастись фотографиями Уиллы. Шейми с Абдулом останавливались в каждой попадавшейся им деревне и показывали снимки. Они расспрашивали встречавшихся бедуинов: торговцев, пастухов и вообще всех, тратя драгоценное время на расспросы о возможном местонахождении Уиллы. Никто не видел этой чужеземной женщины и ничего не слышал о ней. Шейми и Абдул ехали почти без остановок, устраивая ночлег, лишь когда совсем стемнеет.

Едва приехав на место крушения, Шейми принялся тщательнейшим образом осматривать периметр, надеясь увидеть следы, оставленные похитителями Уиллы, однако ветер давно все замел.

Шейми поворачивался в разные стороны, всматриваясь в ландшафт и пытаясь понять, что́ могло произойти с Уиллой и где, вероятнее всего, она находится сейчас. Если она попала в плен к турецким солдатам, ее увезли в какой-нибудь гарнизон или военный лагерь. Если же ее захватили бедуины, она могла находиться где угодно.

Шейми велел Абдулу отдохнуть и дать отдых верблюдам, а сам достал из седельной сумки карту Альби. На карте были обозначены известные англичанам турецкие военные лагеря, колодцы, часто посещаемые бедуинами, а также пустынные селения, настолько маленькие, что они не имели названий.

Поскольку само путешествие на восток и осмотр места крушения не дали никаких зацепок, Шейми решил ездить вокруг останков самолета, постоянно увеличивая длину окружности. Может, таким образом он наткнется на следы, тропу или что-то еще.

Он прекрасно сознавал, как мало времени у него остается до возвращения в Хайфу, на новый корабль и сколь велика территория поисков. И как вообще он будет искать Уиллу в этом бесконечном унылом небытии? Ответа Шейми не знал. Это все равно что пытаться найти песчинку в… пустыне.

Абдул, задремавший в тени своего верблюда, не заметил отряда налетчиков, двигавшихся с юга. Не заметил их и Шейми, погруженный в изучение карты. Так продолжалось, пока верблюд Абдула не издал тревожный рев. Но было слишком поздно. Бедуины, кроме одного, спрыгнули с верблюдов и окружили Шейми и Абдула. На них были запыленные белые джеллабы, головные платки и у каждого – кинжал за поясом.

Абдул мигом проснулся и вскочил на ноги.

– Налетчики! Шесть. Очень страшный новость! – выпалил он.

– Об этом я уже догадался, – сказал Шейми. – Что вам надо? – спросил он, но ответа не получил.

Один из приехавших подошел к верблюду Шейми, открыл седельную сумку и стал рыться.

– Эй! Куда полез? Не трогай мою сумку! – сердито крикнул Шейми.

Он бросился к бедуину и тут же ощутил кинжал, приставленный к горлу. Между тем налетчик вытащил из сумки пистолет, патроны и одну из фотографий Уиллы, полученных от Альби. Увидев, что снимков несколько, бедуин вытащил и их, передав содержимое сумки шестому, свирепого вида бедуину, оставшемуся сидеть на верблюде. Похоже, это был их главарь. Главарь осмотрел оружие, потом фотографии и что-то крикнул Шейми. Абдул, как мог, перевел:

– Он спрашивать, почему ты иметь этот картинки. Он спрашивать твой имя.

– Скажи ему, пусть поцелует меня в задницу! – закричал в ответ Шейми. – Пусть вернет мне вещи и убирается отсюда вместе со своей чертовой шайкой воров!

Абдул выпучил глаза и покачал головой.

– Переведи! – потребовал Шейми.

Главарь тоже стал кричать на Абдула, пока тот, дрожа всем телом, не исполнил повеление. Главарь выслушал перевод, кивнул, улыбнулся и что-то приказал одному из своих людей.

Шейми не видел, как тот человек вытащил пистолет, взял за дуло, взмахнул и ударил дерзкого чужеземца по голове.

Глава 65

– Бабуля! Как я рада, что ты приехала! – воскликнула Кейти Бристоу, сбегая по лестнице родительского дома в Мейфэре. – Идем наверх! – сказала она, хватая бабушку за руку.

– Не так прытко, Кейти! Дай мне сначала плащ снять! – ответила запыхавшаяся Роуз Бристоу.

Кейти позвонила ей час назад. Голос у внучки был очень встревоженный. Роуз мигом собралась и приехала.

– Так что стряслось? – спросила она у Кейти. – Ты стрекотала, как пулемет. Я тебя едва понимала.

– С мамой плохо. С тех пор как они с отцом вернулись из госпиталя, она почти ничего не ест. Представляешь? Вот уже две недели! Не спит. Едва разговаривает. Лежит в постели, сжавшись в комок.

Роуз нахмурилась:

– А твой отец куда поехал?

– В Уикершем-Холл. Навестить Чарли. Бабуль, он все перепробовал. Говорил с мамой. Обнимал ее. Приносил ей чай. Даже кричал на нее. Ничего не помогало. Тогда он вызвал из Оксфорда меня. Мои усилия тоже ничего не дают, а уж я перепробовала все мыслимые способы. Бабуля, я просто не знаю, что́ теперь делать. Руки опускаются. Я никогда не видела маму в таком состоянии. Никогда… – Произнеся последнее слово, Кейти залилась слезами.

– Успокойся, Кейти, – сказала Роуз, прижимая к себе внучку. – Разберемся. Твоя мама пережила ужасное потрясение. Ей нужно время, чтобы снова встать на ноги, только и всего. Теперь сходи на кухню, завари себе чай, а я поднимусь к ней.

Взявшись за перила, Роуз стала подниматься на второй этаж. Она еще не успела навестить Чарли в госпитале. Питер жаловался на участившиеся боли в груди, а тут еще эта ужасная инфлюэнца, свирепствующая вокруг. Роуз не хотела оставлять мужа одного, боясь, как бы ему не стало хуже. Джо заезжал к родителям и рассказал о случившемся. Роуз никогда не видела сына таким подавленным и растерянным.

Она прекрасно знала, как больно умеет бить жизнь. Но нет ничего больнее, чем потерять ребенка или видеть, как кто-то из твоих детей мучается и страдает. Когда становишься матерью или отцом, это, как ничто другое, меняет тебя навсегда. Эта перемена не сравнима ни с чем: будь то удачи или несчастья, дружба и даже любовь.

Роуз помнила себя до замужества и рождения детей. Тоненькой, ладной, симпатичной девушкой невысокого роста. И ухажеров у нее было несколько. А ее голова была забита кучей разных глупостей. Ей хотелось иметь побольше разноцветных лент, волосы погуще и щеки порумянее. Она мечтала о красивом платье. О муже, который непременно будет обаятельным и позволит ей тратить карманные деньги на что она пожелает.

Став матерью, она пеклась только об одном: чтобы ни с кем из ее детей не случилось несчастья.

Поднявшись на площадку второго этажа и чуть запыхавшись, Роуз пошла по коридору к спальне Фионы и Джо. Постучалась в дверь и, не получив ответа, вошла.

Ее невестка лежала на кровати. Одетая. Лицом к стене. При виде Фионы у Роуз сдавило сердце. Фиону она знала с самого рождения. Кейт Финнеган была ее близкой подругой. Когда они обе вышли замуж, то жили на одной улице, можно сказать, по соседству. В память о подруге и из любви к Фионе все эти годы Роуз старалась быть для своей невестки матерью.

– И как это понимать, Фиона? – тихо спросила Роуз. – Целый день валяешься в постели? Фиона, которую я знаю с детства, такого себе не позволяла. Почему бы тебе не сойти вниз? Посидишь со мной и Кейти, чайку попьешь.

Роуз присела на кровать и стала гладить Фиону по спине:

– Джо и Кейти с ума сходят, не знают, как еще привести тебя в чувство. Твои младшие совсем заездили бедняжку миссис Пиллоуэр. Мистер Фостер в полной растерянности. Даже собакам не по себе. Никто не знает, что́ им делать, пока ты не скажешь. Давай поднимайся.

Роуз услышала всхлипывание, потом еще одно. Фиона повернулась, и Роуз увидела ее распухшее лицо и красные от слез глаза.

– Роуз, я пробовала встать, – тихим, не своим голосом сказала Фиона. – Пыталась выйти из спальни. И всякий раз видела лица тех парней из госпиталя. Все совсем молодые, а случившееся сделало их похожих на стариков. И среди них – мой Чарли, который меня даже не узнаёт. Роуз, его нет.

– Не говори глупостей. Он в хорошем госпитале. Там его дядя Сид, тетя Индия. Лучшей заботы не придумаешь. И лучшего места для него.

– Ты так говоришь, потому что не видела его, – покачала головой Фиона. – Моего чудесного мальчика больше нет. На его месте – чужой. Опустошенный. С мертвыми глазами. Роуз, ну как он посмел? Этот лейтенант… Стивенс его фамилия. Как он посмел так обойтись с Чарли?! И ему все сошло с рук. Никакого наказания. Даже взыскания не получил. Да за такое его нужно отправить в тюрьму. Он уничтожил моего сына. Чарли уже никогда не поправится! Там ничего не осталось. Только выпотрошенная оболочка!

Роуз дала ей выплакаться. Вылить из себя все горе и гнев. Когда рыдания прекратились, а судорожные всхлипывания сменились беззвучными слезами, Роуз сказала:

– А теперь, Фиона, послушай, что́ я тебе скажу. И хорошенько послушай. Если ты всерьез веришь, что этот Стивенс уничтожил Чарли, значит так оно и сеть. И тогда ты права: бедняге ничто не поможет. Особенно когда ты валяешься в кровати, сдавшись и прекратив борьбу за сына.

Фиона вытерла слезы и впервые за все это время посмотрела Роуз в глаза.

– Твой сын никуда не исчез, – сказала Роуз. – Просто забрался поглубже внутрь себя. Нашел тихое, безопасное местечко, где его не достанут рвущиеся снаряды и где он больше не видит мертвого друга. Ты – его мать. Уж если кто и может вытащить его назад, так это только ты. Но тебе нужно приложить усилия. Побороться за Чарли. Фиона, я знаю тебя с самого рождения. Всю свою жизнь ты боролась. Ради Бога, не опускай сейчас руки!

– Роуз, но я не знаю как. Не знаю, что́ мне делать.

Видя беспомощность Фионы, Роуз засмеялась и крепко сжала ее руку:

– А разве мы, матери, всегда знаем, что́ нам делать? Думаешь, я знала, как мне быть, когда у Джо впервые случился круп? Или ты знала, что́ делать, когда Чарли свалился с дерева и сломал руку? Нет. Загодя такое не узнаешь. Просто заставляешь себя шевелить мозгами. Пробуешь одно, другое. Если не ты, то кто же? – (Фиона кивнула.) – Тебе, девонька, надо попытаться, только и всего. – Роуз погладила ее по руке. – Я знаю: ты обязательно поможешь Чарли. У тебя получится.

– Получится? – переспросила Фиона, садясь на постели. – В самом деле?

– Да. У тебя обязательно получится. Ты найдешь его, Фиона. Я в этом не сомневаюсь. Ты найдешь его и приведешь к нам.

– Обещаешь? – тихим и неуверенным голосом спросила Фиона.

Роуз задумалась о психически травмированном внуке. О случившемся с ним, о том, какой ужас он пережил, стряхивая с себя кровь убитого друга. О командире, жестоко унизившем его, и о том, что порой люди теряют рассудок из-за куда менее значимых причин.

Потом Роуз подумала о женщине, сидящей рядом. Сколько трудностей выпало на долю этой женщины, сколько горестей и потерь она пережила, но они не сделали ее озлобленной и жестокой. Наоборот, она стала сильнее, добрее и щедрее.

– Обещаю, – ответила Роуз и улыбнулась. – Обещаю.

Глава 66

Шейми открыл глаза.

– Где я? – пробормотал он. – Что произошло?

Он несколько раз моргнул, возвращая глазам ясность, затем попытался сесть, не обращая внимания на резкую боль в голове. Но боль оказалась сильнее. Застонав, он снова лег.

Оглядевшись по сторонам. Шейми обнаружил, что находится в шатре и лежит на мягком ковре. Как он здесь очутился? Шейми терялся в догадках, потом все вспомнил. Они с Абдулом добрались до места крушения самолета. Вскоре там появились налетчики. Он наговорил резкостей их главарю, за что, должно быть, и получил по голове.

Выругавшись сквозь зубы, Шейми кликнул Абдула. Но вместо проводника на его крик явилась какая-то женщина. Взглянув на него, она сразу же вышла и тоже стала кричать. Через несколько минут в шатер вбежал Абдул.

– Где верблюды? – спросил у него Шейми. – Где наши вещи.

Абдул не успел ответить. В шатер вошел другой бедуин. Шейми его узнал: то был главарь налетчиков. Вместе с ним вошла женщина в темно-синей одежде. Нижнюю половину лица скрывала паранджа.

– Это есть Халаф аль-Мор, – вполголоса произнес Абдул. – Шейх бени-сахр. Женщина есть Фатима, его первый жена.

– Шейх он там или Георг Пятый, мне плевать! Скажи ему, пусть отдаст наши вещи, – прорычал Шейми.

Абдул словно не слышал его слов. Халаф аль-Мор взял фотографию Уиллы, посмотрел на Абдула и кивнул.

– Шейх тебя спрашивать, почему ты иметь этот снимки, – сказал Абдул.

Затем Халаф показал ему ожерелье. Шейми оно ни о чем не говорило, но это было то самое ожерелье, подаренное Уилле Фатимой и отнятое у нее похитителями.

– Еще шейх хотеть знать, что ты знать про этот ожерелий, – сказал Абдул и шепотом добавил: – Мой тебе советовать больше не говорить о его задница.

Шейми посмотрел на бедуинского шейха. И почему его так заинтересовала фотография Уиллы? Еще там, на месте крушения, он спрашивал, откуда у Шейми этот снимок. А вдруг Халаф аль-Мор что-то знает про Уиллу? В гудящей голове Шейми вдруг мелькнула мысль, что шейх может ему помочь. Впервые за столько дней в душе Шейми вспыхнула искорка надежды.

– Скажи шейху, что меня зовут Шеймус Финнеган. Я капитан Британского военно-морского флота. Про ожерелье я ничего не знаю, но женщина на снимке мне знакома. Это моя приятельница Уилла Олден. Она летела на самолете, который разбился близ холмов Джабаль-аль-Друз. Скажи, что я разыскиваю ее и очень хочу найти.

Фатима закричала на Абдула. Шейми показалось, что ей не терпится услышать перевод его слов. Абдул стал переводить. Халаф слушал, кивал, однако лицо шейха по-прежнему оставалось недоверчивым. Фатима о чем-то заговорила с мужем. Халаф отмахнулся.

– Шейх хотеть знать: если этот женщина такой тебе важный, почему она не твой жена?

– Потому что у меня уже есть жена, – ответил Шейми. – Дома, в Англии.

Абдул перевел ответ шейху и его жене. С губ Фатимы сорвалось громкое восклицание, и она снова закричала на мужа. Он отмахнулся и что-то сказал Абдулу.

– Шейх говорить, твой объяснений как горшок с трещина. Весь вода вытекать.

– С чего он так решил? – удивился Шейми.

– Мужчины разрешать иметь больше один жена, – ответил Абдул.

– Здесь – да. Но не в Англии, – произнес Шейми.

Абдул перевел его слова шейху. Едва выслушав, Фатима вновь возбужденно заговорила с мужем. Халаф рявкнул на нее, заставив умолкнуть, и снова обратился к Абдулу.

– Шейх сказать, он уже слышать про такой обычай. Свой преимущества у этот обычай есть. Но шейх желать узнать, как один жена может родить твоя много сыновья. Мужчина должен иметь двадцать сынов или больше.

– Ну, двадцати у меня нет, а вот один есть, – сказал Шейми.

Он поднял руку, показывая, что не тянется за оружием, и полез в задний карман, надеясь, что бумажник цел. К счастью, никто не покусился на его бумажник. Шейми достал оттуда фотографию малыша Джеймса, стоящего рядом с Дженни, и показал Халафу.

Халаф улыбнулся, кивнул и заговорил с женой. Абдул стал переводить:

– Фатима говорить шейх, всё так, как она сказать. Уилла. Женщина, который мы искать. Фатима говорить свой муж, ты и есть тот, о ком Уилла рассказывать. Ты – причина, почему она жить без муж и дети. Уилла рассказывать Фатима, что у тебя уже есть жена. Красивый женщина там, в твой Англия, и маленький сын. Фатима просить муж помочь твой.

Пока Абдул переводил, в шатре появился симпатичный черноглазый мальчик. Подойдя к шейху, ребенок взял его за руку. Халаф улыбнулся и обнял мальчика за плечи, потом схватил Абдула за руку и быстро заговорил.

Выслушав поток слов шейха, Абдул кивнул и перевел их Шейми:

– Халаф аль-Мор показывать тебе свой первый сын Дауд. Он говорить, что Уилла Олден спасти жизнь Дауд.

Шейми возбужденно закивал. Теперь он был уверен, что Халаф аль-Мор поможет ему найти Уиллу.

– Еще шейх говорить, его жена Фатима дарить ожерелий, который он тебе показывать, Уилла Олден. Потом этот ожерелий видеть у ховайтатский разбойники. Они пытаться продать ожерелий в Умм-аль-Киттайн, такой маленький деревня возле холмы Джабаль-аль-Друз. Люди от шейх там случайно быть и узнать ожерелий. Спрашивать разбойники, откуда они взять ожерелий. Разбойники говорить – находка. И больше никакой слова. Люди от шейх быть мало, а то они бы забрать ожерелий. Потому они просто купить ожерелий и привезти сюда. Фатима сразу узнать свой ожерелий.

– Продолжай, Абдул, – торопил проводника Шейми. – О чем еще сказал тебе шейх?

– Халаф аль-Мор говорить: этот разбойники звать себя ховайтат, но они из никакой племя, из никакой деревня. Они есть воры и похищать люди. Они и раньше продавать турецкий власти оружие, важный сведений, иногда пленные. Халаф аль-Мор бояться, что они продать турки и Уилла Олден.

– Спроси, где они находятся и как мне их найти.

Между Шейми и Халафом аль-Мором завязался оживленный разговор. Шейми узнал, что налетчики предположительно обитают в нескольких милях к югу от холмов Джабаль-аль-Друз. Шейми придется им заплатить, и тогда они скажут, что́ сделали с Уиллой. Однако Халаф сразу предупредил его о непредсказуемости налетчиков. Держатся они настороженно и любое слово могут счесть за оскорбление. Шейми ни в коем случае нельзя отправляться туда одному.

– Но я должен туда отправиться, – сказал Шейми. – Иначе как еще я узнаю, те ли это люди, которые похитили Уиллу?

Халаф пообещал дать ему в помощь десять своих вооруженных винтовками людей и верблюдов. Шейх добавил, что и сам поедет с ним искать Уиллу Олден.

Шейми ответил, что отправляться нужно незамедлительно. Тронутый добротой Халафа аль-Мора, он поблагодарил шейха за щедрость и заботу.

Шейх улыбнулся.

– Это, мой друг, я делаю не для тебя, – сказал он через Абдула. – Я это делаю, потому что Уилла Олден – любимая женщина Аллаха. И любимая женщина Халафа аль-Мора.

Глава 67

Уилла открыла усталые, воспаленные глаза.

Она ожидала вновь увидеть тьму камеры, но вокруг было светло. В окне сияло пустынное солнце, и его лучи падали на чистые белые простыни ее кровати.

Поднеся руку к лицу Уилла увидела чистые пальцы. Ногти, куда набилось изрядно грязи и запекшейся крови, были вычищены и аккуратно подстрижены. Исчез и грязный рваный рукав рубашки цвета хаки, которую она, не снимая, носила неделями. На ней была белая прохладная хлопчатобумажная сорочка.

Доболелась до галлюцинаций, подумала Уилла. А может, это сон. Начальник тюрьмы отколошматил меня до полусмерти, и мне лишь снится, что я лежу в чистом помещении, в чистой одежде и на чистой постели. Уилла не закрывала глаз, ожидая, когда галлюцинация оборвется или наступит пробуждение. Тогда свет померкнет, и она снова окажется у себя в камере. Но свет не исчезал.

– Где я? – пробормотала она вслух.

– А-а, вы проснулись, – послышалось сбоку.

Голос был женским, резким, деловым. В нем улавливался немецкий акцент.

Уилла села, морщась от боли в сломанных ребрах. Повернув голову, она увидела женщину. Та стояла возле небольшого умывальника. Вся одежда женщины была белой, включая и шапочку на голове.

– Вы были очень больны, – улыбаясь, сказала женщина. – Фактически вы находились при смерти, и я была почти уверена, что мы вас потеряем. У вас сломано три ребра. Вы перенесли тяжелейший тиф. Несколько дней назад ваша температура подскочила до ста шести градусов[15].

– Кто вы? – спросила Уилла.

– Ваша медсестра, – ответила женщина.

– Но как…

– Вам нельзя много говорить. Вы еще очень слабы. Примите это.

Женщина вложила в руку Уиллы маленькую белую таблетку и поднесла стакан воды.

– Что это за таблетка?

– Морфий. Он поможет унять боль. Пожалуйста, примите таблетку.

Сказано было таким тоном, что Уилла поняла: выбора у нее нет. Она послушно проглотила таблетку и запила водой.

– Отлично, – похвалила ее медсестра. – А теперь ложитесь. Морфий способен вызывать некоторую размытость сознания. Особенно при таком состоянии, как ваше. Если вам что-нибудь понадобится, зовите меня.

Что-то внутри Уиллы хотело спорить, задавать новые вопросы или устроить словесную перепалку, но морфий уже растекался по телу, окутывая ее приятным теплом и вызывая сонливость. Боль в груди и во всем теле исчезала. Проглоченная таблетка действовала сильнее опиума, который она курила. Намного сильнее. Уилла перестала сопротивляться. Она лежала, и ей казалось, будто она плывет на мягком туманном облаке.

Уилла не знала, как долго она пробыла в этом состоянии. Может, всего минуту, а может, целый час. Из коридора донеслись медленные размеренные шаги. Идущий остановился возле двери ее палаты и вошел.

Уилла попыталась открыть глаза и посмотреть, кто это, но вдруг почувствовала себя невероятно слабой и усталой. Ей было даже не поднять веки.

Чужая рука коснулась ее волос, потом щеки. Мужская рука, ибо вслед за прикосновением она услышала мужской голос. Голос показался ей знакомым. Где-то она уже слышала его, но где?

Она вспомнила: там, в тюрьме, в комнате, где ее допрашивали. Уиллу охватил ужас. Захотелось встать и опрометью выбежать из комнаты, но она не могла. Ее руки и ноги налились свинцовой тяжестью.

– Ш-ш-ш, – произнес мужчина. – Все в порядке, Уилла. Все в полном порядке. Я лишь немного тебя поспрашиваю. Всего пара вопросов. А потом ты снова уснешь.

Голос был негромким, успокаивающим. Совсем не сердитым, как тогда.

– Уилла, где сейчас находится Лоуренс? Мне нужно знать. Мне очень важно это знать. Ты ведь поможешь мне, правда? Как тогда, в горах.

Уилла попыталась кивнуть. Она хотела помочь. И потом спать.

– Не надо кивать. Вообще не двигайся. Тебе нужно лежать тихо. Отдыхать. Достаточно ответов. Так где сейчас Лоуренс?

Уилла сглотнула. Во рту вдруг совсем пересохло. Она уже собиралась ответить на вопрос, когда перед ее мысленным взором вдруг появился Лоуренс. Он сидел на корточках возле костра в пустыне. Рядом примостился Ауда. Взглянув на нее, Лоуренс медленно поднес палец к губам. Уилла поняла: она должна уберечь его и Ауду. Ей ничего нельзя рассказывать этому человеку.

– Устала… – сказала она, стараясь не поддаваться туману в голове, думать связно и уклоняться от ответов.

Мужская рука соскользнула с ее щеки и больно сжала ей подбородок.

– Где Лоуренс? – повторил голос, в котором появилась жесткость.

Уилла напрягла разум. Собрала остатки сил, чтобы придумать подходящий ответ и отбить у мужчины желание приставать к ней с расспросами.

– Каркемиш, – сказала она. – Он сейчас в Каркемише, занимается раскопками. Он нашел там храм…

Лоуренс действительно занимался раскопками на месте древнего хеттского города Каркемиша, но это было давно, задолго до войны.

Мужчина отпустил ее подбородок и выругался сквозь зубы.

– Вы дали ей слишком сильную дозу. После жара она и так находилась в полубредовом состоянии, а от морфия совсем тронулась рассудком. В следующий раз прошу снизить дозу.

Шаги стали удаляться. Дверь закрылась, а потом Уилла уже ничего не слышала.

Глава 68

– Мистер Фостер, вы не находите эту затею безумной?

– Только если мы потерпим неудачу, мадам. Если она удастся, вы назовете ее гениальной.

Фиона, которая сидела напротив дворецкого в поезде, отправившемся в 8:15 в Оксфорд, кивнула.

– Сид рассказывал, что некоторые его пациенты любят работать в саду. Чарли часто помогал мне возиться с розами. Помните?

– Еще бы не помнить! – усмехнулся Фостер. – Особенно мне запомнилось, как Чарли решил изготовить собственное удобрение. Взял овощные очистки, рыбьи головы, выдохшийся эль. Смешал все это в кладовой и потом забыл. А помощница поварихи случайно опрокинула его смесь.

– Это я тоже помню, – засмеялась Фиона. – Его смесью провонял весь дом.

– Вот-вот. В кухне было невозможно находиться. Глаза слезились от паров его «удобрения». Наша повариха рассвирепела и заявила, что увольняется. Я пустил в ход всю свою силу убеждения, чтобы уговорить ее остаться.

– Я и не знала. Спасибо вам, мистер Фостер.

Посмотрев на дворецкого, Фиона вдруг поняла, как же она мало знает об этом человеке. За Фостером она жила как за каменной стеной. Он всегда был рядом, исправляя возникавшие ситуации и сглаживая острые углы. Стараниями дворецкого Фиона была избавлена от головной боли, именуемой домашним хозяйством. Она не представляла жизни их дома без этого немногословного, тактичного человека.

А ведь ему было почти шестьдесят пять. Он поседел и страдал от артрита в руках и коленях. Пять лет назад они наняли в помощь Фостеру Кевина Ричардсона, ставшего младшим дворецким и избавившего его от наиболее утомительных обязанностей. Однако Фостер по-прежнему управлял домом, и Фиона хотела, чтобы так продолжалось и дальше. Без него она не представляла ни своего дома, ни своей жизни.

Фиона и Джо всегда хорошо относились к Фостеру. Он получал щедрое жалованье. В доме у него было несколько просторных комнат. Его уважали, с его мнением считались. Но сейчас, сидя в грохочущем поезде, упираясь ногами в тяжелую корзину с рабочей одеждой, которая стояла между ней и дворецким, Фиона чувствовала, что мало заботилась об этом человеке. Она ни разу не сказала ему, как много он значит для нее и как она ценит его усилия.

Фиона решила хоть как-то это исправить. Она подалась вперед, откашлялась и начала:

– Мистер Фостер, я…

– Не надо слов, мэм. Все нормально. Я знаю, – сказал он.

– Знаете? – удивилась Фиона. – В самом деле?

– В самом деле.

Фиона кивнула. Ей было известно, что дворецкий не жаловал бурных проявлений чувств. Когда она оправилась и набралась смелости, необходимой для новой встречи с сыном, она попросила Фостера поехать вместе с ней. Не Джо. С Джо, ее любимым мужем и отцом ее психически травмированного сына, она бы плакала. А с Фостером, бывшим военным, она будет держаться бодро и делать то, что надо.

А надо заниматься садом. Так решила Фиона. В имении Мод был розарий, полный красивых, пышных, благоухающих старых роз, к которым давно не прикасались руки садовника. Госпитальный садовник и его помощники занимались почти исключительно огородом, необходимым для пропитания пациентов и персонала госпиталя.

Сид рассказывал, какие чудеса делает с жертвами психических травм обыкновенная работа по хозяйству. Чарли унаследовал отцовскую любовь к садам и огородам. Он всегда следовал за Джо, когда тот катился на коляске между рядами яблонь и груш в их имении в Гринвиче, осматривая созревающий урожай. Фиона надеялась, что уход за розами Мод поможет выздоровлению Чарли.

Поезд замедлил ход. Выглянув в окно, Фиона увидела приближающийся перрон станции.

– Мистер Фостер, мы подъезжаем, – сообщила она, но дворецкий уже стоял и собирал их вещи.

– Прошу вас, мэм, помнить про одну особенность, – сказал он, снимая с вешалки ее дорожную сумку и зонт.

– Про какую?

– Рим не сразу строился.

– Конечно, мистер Фостер. Я буду это твердо помнить, – пообещала Фиона.

Их встретил Сид.

– Ну как он? – спросила брата Фиона.

– Увы, без перемен. А ты как?

Встревоженная, подумала о себе Фиона. Испуганная. Сердитая. Жалкая. Неуверенная.

– Настроена решительно, – сказала она вслух.

– Другой я тебя и не знаю, – улыбнулся Сид.

– Я хотела бы без промедления заняться розовым садом, – заявила Фиона. – Найдешь нам тачку?

Пока она переодевалась в рабочую одежду, Сид сходил за всем необходимым. Помимо тачки, он раздобыл удобрения и садовые инструменты, которые Фиона не стала везти из дома. В дополнение к ним Сид погрузил в тачку корзину с сэндвичами и чаем. Когда все было готово, он повел сестру и Фостера в палату Чарли.

Чарли все так же сидел на койке; кажется, на том же самом месте. Он по-прежнему дрожал и смотрел прямо перед собой. На мгновение Фиону захлестнула волна горя, угрожая поглотить, но в голове зазвучал голос Роуз: «Ты – его мать и должна сражаться за своего ребенка». Потом она услышала тихий голос стоящего рядом Фостера:

– Помните про Рим, мэм.

– Привет, Чарли, – сильным, бодрым голосом произнесла Фиона. – Это я, твоя мама. Со мной приехал мистер Фостер. Думаю, ты засиделся в палате. Предлагаю немного погулять и поработать в саду. День сегодня чудесный. И пойдем мы прямо в розарий. Да-да, здесь есть розарий. Он за госпиталем. Август кончается, время жары миновало. В такую пору некоторые розы снова зацветают. Хочешь проверить? Тогда вставай и пошли.

Сид с Фостером подняли Чарли на ноги. Его ноги тряслись не меньше остальных частей тела. Понадобилось время, чтобы провести его по коридору и вывести наружу. Но и там Чарли не мог идти сам. Мужчины его вели. Фиона шла сзади, толкая тачку.

– Чарли, ты только посмотри на эту красоту! – воскликнула она, когда они пришли.

Даже в своем нынешнем, неухоженном состоянии сад оставался великолепным. Розы всех размеров, форм и оттенков перевешивались через плетеные изгороди, наклонялись к плитам дорожек и смыкались между собой.

– Нужно обрезать засохшие ветви и подкормить кусты навозом… Видишь куст? Этот сорт называется «Девичий румянец». На листьях черные пятна. Вы их видите, мистер Фостер? А «Сесиль Бруннер» разрослась до неприличия. Начнем с подрезания и подкормки, потом срежем самые красивые розы. Принесем их в госпиталь и поставим в вазы, бутылки, банки из-под варенья. Словом, во все, что попадется. Сделаем так?

Сид горячо поддержал идею, сказав, что букеты оживят палаты. Побыв еще немного, он ушел за своим подопечным Стивеном, которого требовалось отвести в конюшню. Сид объяснил причину: надо вспахать участок земли, а Ганнибал, своенравный тягловый жеребец, позволяет себя запрягать только Стивену.

Фиона с Фостером расстелили на земле одеяло и усадили Чарли вблизи куста, густо покрытого ярко-розовыми цветами. Не прошло и нескольких минут, как верещащая белка, рассерженная их присутствием, прыгнула с земли прямо на куст, сильно его встряхнув. Вниз полетели не только цветки, но и капли росы, еще остававшиеся внутри лепестков. Несколько капелек упало на Чарли. Один цветок задел ему щеку, опустившись на плечо.

В глазах Чарли что-то блеснуло. Это длилось доли секунды, но Фиона успела заметить. На мгновение в тусклых, мертвых глазах ее сына зажглась искорка жизни.

Фиона посмотрела на Фостера. Судя по его взволнованному лицу, дворецкий тоже это заметил. Тогда Фиона взяла секатор, срезала с куста другую розу и вложила в дрожащую руку сына, потом осторожно согнула его пальцы вокруг стебля, взяв его руку в свою.

– Чарли, я сильнее лейтенанта Стивенса. Сильнее этих поганых снарядов. Сильнее всех призраков, которые воют в твоей голове. Однажды я дала тебе жизнь. Война ее забрала, но я дам тебе жизнь еще раз. Ты меня слышишь, мой мальчик? – Она поцеловала Чарли в лоб. – Слышишь. Я это знаю.

Фиона встала, отряхнула с рук капельки росы, взяла грабли и принялась за работу.

Глава 69

Шейми смотрел на стоящего перед ним бедуина по имени Азиз. Бедуин был одет в красную джеллабу, на голове – красный головной платок. Азиз держался уверенно. Расставленные ноги упирались в землю, руки скрещены на груди. Он желал знать, почему какой-то чужестранец оскорбляет его вопросами и своим присутствием.

Шейми, Абдул, Халаф и люди Халафа совсем недавно приехали в эту деревню. По пути в Хайфу они узнали от странствующих торговцев, что нужного им человека можно найти здесь. На поиски деревни у них ушло четыре дня.

Шейми, остававшийся в седле, оглянулся по сторонам. Место, куда они приехали, едва ли можно было назвать деревней. От силы два десятка каменных лачуг и покосившиеся загоны для скота.

Азиз вышел к ним сразу, как только они приехали. Человек Халафа, выкупивший в Умм-аль-Киттайне ожерелье Фатимы, сразу его узнал и сказал, что покупал ожерелье у него.

– Мне нужны сведения об одной женщине, – начал Шейми, убедившись, что Азиз немного говорит по-английски. – О женщине с разбившегося самолета. Той, которую ты похитил. Что ты с ней сделал?

Азиз засмеялся, плюнул на землю и ничего не ответил.

Медленно, осторожно, всем своим видом показывая, что он тянется не за оружием, Шейми сунул руку в седельную сумку и вытащил кожаный мешочек. Он потряс мешочком, чтобы все слышали звон монет.

– Здесь двадцать гиней. – Шейми посмотрел Азизу в глаза. – Они твои, если скажешь, где она.

Азиз засмеялся и вдруг испустил пронзительный птичий крик, напоминавший соколиный. Из лачуг выскочило человек двадцать пять, вооруженных винтовками.

– Мои, если скажу, – улыбнулся он, затем кивнул на мешочек. – Если не скажу, тоже мои.

Глава 70

Сколько времени прошло? Минута? Час? День? Неделя?

Уилла Олден не представляла, сколько она проспала. Проснувшись, она увидела мужчину, сидящего на стуле возле ее кровати. Высокого, элегантного. Его светлые волосы были с серебристым отливом. Может, у меня снова галлюцинации? – подумала Уилла. Она закрыла глаза, выждала несколько минут, а когда открыла снова, сидящий мужчина никуда не исчез.

– Макс? Макс фон Брандт? – удивилась она.

Мужчина улыбнулся и кивнул:

– На сей раз мы встретились в пустыне, а не в Лондоне и не в Гималаях. – Он наклонился к Уилле и тыльной стороной ладони провел по ее щеке. – Твоя щека стала значительно холоднее. Ты и выглядишь лучше. Впрочем, так и должно быть. Ты проспала четверо суток.

– Макс, мне несколько странно видеть тебя здесь.

Уилла попыталась сесть и тут же вскрикнула от боли.

– Осторожнее, Уилла. Твои ребра еще не зажили.

– Что ты здесь делаешь? Что здесь делаю я? И где мы находимся?

Взявшись за бортик кровати, Уилла все-таки села. Боль была невыносимой. На верхней губе проступили капельки пота.

– Начну с ответа на твой последний вопрос. Мы находимся в госпитале для турецких и германских военных. В Дамаске. А находишься ты здесь, потому что ты шпионка. И я по той же причине.

– Ты… шпион?

– Да. Работаю на германскую секретную службу. Какое-то время был в Лондоне, затем в Париже. Теперь вот в Дамаске. Уверен, тебе известно, что положение здесь критическое.

– Ты уверен, что мне известно? Что именно мне известно, Макс? – спросила Уилла, добавив нотки раздражения.

Она быстро оценила ситуацию. Сомнений не оставалось: турецкие тюремщики сохраняли ей жизнь по приказу Макса, хотя он не знал, кого они держат в тюрьме, пока не оказался в комнате для допросов. Турки попросту следовали распоряжениям, не особо заботясь, жива она или мертва. А вот Макс – это уже совсем другая история. Когда-то он питал к ней чувства. Сейчас он уверен, что она шпионка. Если его разубедить, появится шанс выбраться отсюда.

Макс не сразу ответил на ее вопрос. Хмурился, словно обдумывал ответ, затем сказал:

– Уилла, я предельно откровенен с тобой. Взамен я хочу такой же откровенности от тебя… Где Лоуренс и когда он планирует атаковать Дамаск?

– Макс, ты сильно ошибаешься. Никакая я не шпионка. Как ты знаешь, я фотограф. Мне понадобились деньги, и я попросила киностудию «Пате» оплатить расходы на приезд в Каир. Там я докучала генералу Алленби… уверена, ты знаешь, кто он такой… Словом, добилась разрешения ездить с Лоуренсом. Фотографировала. Иногда снимала на кинокамеру. Все это отправлялось в Лондон, проявлялось, а потом попадало в выпуски кинохроники и показывалось по всем кинотеатрам Англии и Америки. И что в этом сверхсекретного, а тем более шпионского?

Даже незначительное движение снова отдалось болью в ребрах. Ей становилось все хуже. Уилле срочно требовалась доза морфия.

– Эй! – крикнула она, наклоняясь вперед. – Есть тут кто-нибудь? Таблетку мне! Где эта медсестра?

– Скоро придет, – пообещал Макс.

Его улыбка пропала, зато в голосе появились угрожающие нотки. Уилле было жарко. По лбу струился пот, но от мысли, что Макс намеренно отослал медсестру и позовет, лишь когда сочтет нужным, ее прошиб озноб.

– Послушай меня, Уилла. Внимательно послушай. Ты в большой беде. Однажды я спас тебя от участи быть жестоко избитой и, возможно, изнасилованной. Но я не могу спасать тебя постоянно. Мое влияние не безгранично. На месте крушения вашего самолета нашли кинокамеру. Ты снимала турецкий военный лагерь близ холмов Джабаль-аль-Друз.

Сердце Уиллы ушло в пятки. Она надеялась, что кинокамера разбилась при падении и пленка засветилась.

– Вы с тем пилотом оказались очень храбрыми, – продолжал Макс. – Летели низко и сумели заснять достаточно важных объектов.

Уилла молчала. Макс встал, уперся руками в бортик кровати и наклонился к ней:

– Я могу тебе помочь. Я хочу тебе помочь. Но и ты должна помочь мне. Я спас тебя от этого зверья в комнате для допросов и могу сделать еще больше… при условии, что ты сообщишь нужные мне сведения. Они касаются Лоуренса.

– Нет у меня никаких сведений, – упрямо повторила Уилла. – Ты прав: я участвовала в разведывательном полете, и он закончился крушением самолета. Это тебе известно. Что касается Лоуренса, он никогда не делился своими планами со мной. Только с Аудой и Фейсалом.

Макс выпрямился, кивнул:

– Возможно, тебе требуется время, чтобы подумать над моим предложением.

Выйдя в коридор, он позвал в палату двоих санитаров. Один прикатил коляску.

– Куда меня повезут? – насторожилась Уилла.

– Посмотреть достопримечательности, – ответил Макс.

Санитары молча вытащили Уиллу из кровати. Они не особо церемонились, и Уилла, как ни крепилась, застонала от боли.

Отпустив санитаров, Макс выкатил коляску в коридор. Вскоре они очутились за пределами госпиталя. Вокруг тянулись жаркие, пыльные улицы Дамаска. Уилла никогда не бывала в этом городе и понятия не имела, куда Макс ее везет. На всякий случай она запоминала направление и приметные дома. Поездка была недолгой – каких-нибудь пять минут. Дважды свернув налево, они оказались у места назначения – тюрьмы.

Мрачное здание повергло Уиллу в панику. Она попыталась вылезти из коляски, но твердая рука Макса надавила ей на плечо, не позволяя встать.

– Не волнуйся, я не собираюсь возвращать тебя в камеру, – сказал он.

Они миновали арочный вход, через который проходили верблюды, проезжали лошади и телеги. Миновав мощеный двор и несколько зданий, Макс привез Уиллу к другому двору, располагавшемуся позади тюрьмы: земляному, окруженному высокими каменными стенами. Во дворе было пусто.

– Что это за место? Почему мы здесь?

Раньше, чем Макс успел ответить, мимо прошел небольшой отряд солдат – человек восемь. Они вели бедуина, закованного в кандалы.

– Это человек из племени ховайтат, – пояснил Макс. – Связан с Аудой. Был схвачен за шпионаж.

Уилла смотрела, как солдаты подвели бедуина к дальней стене. Там ему связали руки за спиной, а на глаза надели повязку.

– Нет, – прошептала Уилла, сообразив, что́ последует дальше. – Макс, не надо. Я не хочу это видеть.

– А я думаю, тебе обязательно нужно посмотреть.

Солдаты вскинули винтовки. Их командир поднял меч, а когда опустил, раздались выстрелы. Бедуин изогнулся, уперся спиной в стену и сполз вниз, дергаясь в предсмертных судорогах. Его белая джеллаба покрылась кровавыми пятнами.

Макс молча повез Уиллу обратно в палату, где помог лечь в кровать. Ее трясло от боли и тошнило от увиденного. Макс позвал медсестру и велел дать Уилле таблетку. Уилла торопливо проглотила морфий, желая, чтобы боль утихла, чтобы исчезли страшные кадры расстрела бедуина. Она мечтала только об одном – погрузиться в глубокий наркотический сон.

Когда медсестра ушла, Макс взбил Уилле подушку.

– То, что ты видела, станет твоей судьбой. И я не смогу вмешаться, если ты не поможешь мне и не расскажешь то, о чем я должен знать. – Макс прикрыл ее крахмальной белой простыней. – Ты мне не безразлична, Уилла. Давно. С того самого дня, когда я впервые встретил тебя. И я не хочу увидеть тебя стоящей перед расстрельным отрядом. – Он поцеловал ее в щеку, сказав, что придет завтра, но у двери остановился и, обернувшись, добавил: – Подумай над моим предложением. Однако времени на долгие раздумья у тебя нет.

Глава 71

Шейми поднес к губам фляжку и глотнул теплой воды. Он пил, а его тело покачивалось в такт шагам верблюда. Он смотрел на сверкающие волны зноя, поднимавшиеся от песка, на безбрежную пустыню. Его странствия по пустыне длились уже три недели.

– Вы ему доверяете? – спросил он Халафа аль-Мора, ехавшего рядом.

– Нет, – ответил Халаф. – Но мне этого и не надо. Я знаю: он сделает так, как мы сказали. Слишком много золота, чтобы он упрямился.

Азиз ехал в двадцати ярдах впереди в сопровождении двух своих человек. Их путь лежал на север, к Дамаску, но с остановкой в лагере Лоуренса, чтобы передохнуть и напоить верблюдов. Никто не знал, где находится его лагерь. Не желая, чтобы его обнаружили, Лоуренс постоянно перемещался. Однако Азиз утверждал, что знает местонахождение лагеря. Лагерь находится на пути в Дамаск, и потому делать крюк им не понадобится. Там можно на время укрыться от палящего солнца и вдоволь напиться пресной сладостной воды.

Шейми надеялся, что Халаф верно оценил Азиза. Шейх был прав относительно многих событий. Это его заслуга, что они сейчас двигаются к Дамаску. Да и живы они остались тоже благодаря мудрости Халафа. Шейх сумел убедить Азиза и вооруженных разбойников не убивать их.

Едва Шейми и Халаф с небольшим отрядом появились в деревне и начали спрашивать про Уиллу, Азиз с сообщниками забрали золото, предложенное Шейми за сведения об Уилле, и намеревались отобрать все остальное, а потом убить Шейми, Халафа и людей шейха. Тогда Халаф сказал Азизу, что тот получит вдвое больше, если оставит их в живых.

– Сохрани нам жизнь, доведи до женщины, которую мы ищем, и после нашего благополучного возвращения я дам тебе в два раза больше, – сказал он.

И тут же разбойники опустили винтовки. Они тепло приветствовали шейха и извинились за «недопонимание». Гостей пригласили в дом Азиза на угощение. Там он рассказал, как видел падение английского самолета и поспешил к месту катастрофы, надеясь чем-нибудь поживиться, но нашел только Уиллу, которую и повез в Дамаск.

– Я едва не погорел, – рассказывал Азиз. – Она сильно поранилась. Думал, помрет по дороге. Думал, что зря потратил время, зря гонял верблюдов. Но она выжила, а я получил две тысячи динаров. Хвала Аллаху, моя поездка оказалась очень даже прибыльной!

Взбешенный столь откровенным цинизмом и жестокостью, Шейми готов был броситься на Азиза. Халаф вовремя схватил его за руку.

– Не позволяй гневу управлять тобой, – прошептал шейх. – Мертвый ты ничем не поможешь Уилле.

– А почему ты продал ее туркам? – спросил Шейми, едва заставляя себя говорить спокойно.

Азиз посмотрел на него, как на дурачка:

– Потому что они платят больше, чем англичане.

На следующий день Шейми с Халафом снова пустились в путь. Теперь к ним присоединился Азиз и двое его сообщников. Так прошло три дня. До места, где, по словам Азиза, находился лагерь Лоуренса, оставалось еще три. Шейми устал. Его рана не заживала, доставляя ему немало боли. Оттуда сочился гной. Он ежедневно менял бинты, но напряжение и постоянная тряска не лучшим образом действовали на швы, замедляя заживление. Мало найти Уиллу в Дамаске. Освободить ее без боя не получится. Хватит ли у него сил на сражение?

– Что будешь делать, когда доберемся до города? – смеясь, спросил его Азиз. – Один нападешь на тюрьму? Дурак ты, Шеймус Финнеган, но я люблю дураков. Знаешь за что? Дураки быстро расстаются со своими денежками.

– Он приведет нас в Дамаск, – сказал Халаф аль-Мор, вытаскивая Шейми из раздумий. – А вот что мы будем делать там, это вопрос.

– Это вопрос, который я задаю себе постоянно, – признался Шейми. – И никогда не получаю ответа.

– Так перестань спрашивать у себя. Спроси Аллаха. С Аллахом все становится возможным.

Верно, подумал Шейми. Спрошу Бога. Попрошу Его помочь мне найти любимую женщину, которая мне не жена, но из-за которой я причинил столько страданий жене и лучшему другу. Но я продолжаю мечтать и тосковать по ней, хотя и знаю, что так нельзя. Уверен, Он поймет. Кстати, Боже, я, Халаф и горстка его людей будут противостоять целому турецкому гарнизону. Придумаешь, как нам помочь, старина.

– Имей веру, мой друг, – сказал Халаф. – Имей веру.

Шейми решил, что шейх прав. Он постарается. Он пробудит в себе веру.

Это лучше, чем вообще ничего.

Глава 72

Уилла спросонок услышала негромкий стук в дверь. Открыв глаза, она увидела в проеме Макса. Он стоял, улыбался и почему-то держал руки за спиной.

– Можно войти? – спросил он.

– Макс, это же твой госпиталь. Я твоя узница. По-моему, ты можешь делать все, что заблагорассудится.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил он, игнорируя колкость. – Боль еще сохраняется?

– Угу, – кивнула она. – У тебя, случайно, не найдется при себе таблеток? Ребра так и ломит, а медсестра исчезла неведомо куда.

– Предлагаю другое лекарство, – сказал он, убирая руки из-за спины.

В одной оказалась бутылка вина «Шато Лафит» 1907 года. В другой – пара бокалов. Макс откупорил бутылку, наполнил бокалы и протянул один Уилле.

– Стащил из офицерской столовой. Надеюсь, тебе понравится, – сказал Макс, присаживаясь на кровать.

Уилла дрожащими руками взяла бокал, настороженно посмотрела на Макса и понюхала вино. Макс засмеялся:

– Если бы я решил тебя убить, для этого есть способы побыстрее. Помедленнее тоже есть. Пей спокойно. В бокале всего лишь вино. Клянусь тебе!

Уилла пригубило терпкое бордо. Ничего подобного она не пробовала очень давно. Вино было невероятно вкусным. Вкус цивилизации, счастья. Вкус прекрасных, спокойных вечеров, которые она так безрассудно тратила. Вкус довоенной жизни.

– Замечательное вино. Спасибо, Макс.

– Отменное вино. Я рад, что пью его здесь, с тобой, а не в офицерской столовой, в обществе какого-нибудь несносного генерал-майора, который только и способен часами предаваться воспоминаниям о Франко-прусской войне.

Уилла улыбнулась. Она сделала еще глоток, наслаждаясь ощущением, какое вино производило в ее теле, согревая кровь и возвращая щекам румянец. На мгновение ей показалось, будто они с Максом снова на Тибете. «Лафита» там, естественно, не было. Там они пили чай, греясь у костра.

– Ты подумала над моим предложением? – спросил Макс, снова наполнив ее бокал.

– Само собой, подумала, – ответила Уилла, беря бокал. – Но что тебе ответить? Каких действий ты от меня ждешь? Хочешь, чтобы я стала предательницей своей страны? Ты бы согласился на такое?

Макс печально улыбнулся и покачал головой. Уилла почему-то решила, что сейчас он позовет солдат с винтовками, но Макс не шевельнулся.

– Удивительно, что мы оба попали сюда в одно время, – сказал он. – Я бы назвал это перстом судьбы, если бы верил в судьбу.

– Но ты не веришь.

– Нет. Я верю, что жизнь такая, какой мы ее создаем, – сказал он, подливая себе вина. – Мне осточертел Дамаск, это я могу сказать с полной уверенностью. Осточертела жара, пыль и солдатня. – Он поставил бутылку на пол. – Я хочу туда, где был счастливее всего. На Эверест. С тобой. Я чувствую, что моя родина – Гималаи. И твоя тоже. Ты это знаешь. Нам нужно жить там.

Уилла молча смотрела в бокал.

– Махнем туда. Вдвоем, – тихо предложил он.

Уилла невесело засмеялась:

– Просто сядем на ближайший поезд, идущий на Восток? Тебя послушать – это совсем просто.

– Знаешь, а ведь я так и не женился, – сказал Макс, продолжая смотреть на нее. – Ты отбила у меня желание смотреть на других женщин.

– Макс, я… – начала Уилла.

Ей не понравилось направление их разговора. Нужно это прекратить, и немедленно, пока Макс не сказал что-нибудь еще.

– Уилла, выслушай меня. Хотя бы выслушай. Еще на Тибете я понял, что твое сердце принадлежит другому. Но где он? В прошлом и сейчас, где этот Шеймус Финнеган? Я тебе отвечу: не с тобой. Он женился на другой женщине, и сейчас они растят маленького сына.

Уилла отвела взгляд и опустила голову. На глаза навернулись слезы.

– Я говорю это не из желания причинить тебе душевную боль. Просто хочу, чтобы ты увидела правду. Ты понапрасну тратишь жизнь, мечтая о недосягаемом. – Макс потянулся к ее руке. – Тебя ничего не связывает с Шеймусом Финнеганом, равно как и с этим пустынным адом и этой войной. Ни тебя, ни меня. – Макс наклонился к ней. – Ради Бога, Уилла, расскажи мне то, что я должен знать, чтобы все это как можно скорее закончилось и я смог увезти тебя отсюда. Мне надоело нагонять на тебя страху. Разыгрывать начальника. Я позабочусь о тебе, о твоей безопасности. Германия победит в войне. Еще немного – и война закончится. А когда она закончится, я женюсь на тебе… если позволишь… и увезу туда, где нам самое место. На Эверест.

– Макс, ты серьезно? – не поднимая головы, спросила Уилла. – Или это просто очередная шпионская уловка.

– Серьезно. Клянусь тебе, Уилла! Слово даю!

Уилла подняла голову. Ее глаза были полны слез.

– Ты прав, Макс. Я жутко устала от этой проклятой войны. От напрасно потраченного времени, крови, смертей. Увези меня отсюда. Обещай, что увезешь. Я хочу снова оказаться на Эвересте.

Она коснулась лбом лба Макса, потом она страстно поцеловала его в губы.

Макс ответил таким же страстным поцелуем, затем, понимающе улыбнувшись, отстранился.

– Убеди меня в серьезности твоих намерений, – попросил он. – Скажи, где сейчас Лоуренс. Мы знаем, что англичане хотят взять Дамаск. Как далеко на север он продвинулся?

– До Наблуса, – сказала Уилла.

– Настолько западнее? – удивился Макс. – Почему?

– Он движется вместе с бедуинскими племенами. Пытается перетянуть их на свою сторону.

– Сколько у него солдат?

– Не много. От силы тысяча. Бедуинов не так-то просто уговорить. Они не доверяют Фейсалу и боятся турок.

– Ну, с тысячью мы легко справимся. – Макс задумчиво кивнул. – А как насчет Дары? По нашим данным, Лоуренс намеревается захватить этот город и уже оттуда двигаться на Дамаск.

– Лоуренсу не нужен этот городишко, – покачала головой Уилла. – Он собирается обойти Дару стороной.

– Мне трудно в это поверить, – произнес Макс, не скрывая своего скептицизма. – Дара – важный узел на Хиджазской линии. Самый большой город между Амманом и Дамаском. Я сильно сомневаюсь в том, что ты мне рассказываешь.

– Еще бы не сомневался. Потому Лоуренс и избрал такую стратегию. Отнесись к ней повнимательнее, и ты увидишь, насколько она логична. Лоуренсу нужно поберечь солдат для атаки на Дамаск. Он не может терять своих людей в сражении за Дару.

– А что скажешь про Алленби?

– Главная забота генерала Алленби – Суэц. Все его приказы направлены на удержание города любой ценой. Он мало верит в способность Лоуренса набрать достаточно людей для нападения на Дамаск и еще меньше верит в способность Фейсала.

Макс прищурился:

– Откуда тебе известно о планах Алленби, если вы с Лоуренсом находились в пустыне?

– Потому что я работала с Лоуренсом, но на Алленби, – ответила Уилла. – Прежде чем отправиться в пустыню, я работала в его каирском бюро. Это, думаю, тебе известно. И в пустыне я оказалась с подачи Алленби. Это была его идея. Он хотел, чтобы я стала его глазами и ушами в лагере Лоуренса. Я снабжала генерала сведениями о каждом шаге Лоуренса.

– Но как? Вы же находились в пустыне, в полной глуши.

– А самолеты на что? – улыбнулась Уилла. – Я не впервые совершала разведывательный полет. Таких вылетов было много. Всякий раз, поднимаясь в воздух, я связывалась с Алленби по радио. Разумеется, мы пользовались шифром. Так я передала ему немало сведений.

Макс кивнул. Он уже не смотрел на нее с подозрением.

– Спасибо, Уилла. Спасибо за все, что ты рассказала. За твое доверие. Ты вновь заставила меня поверить в будущее. Мы обязательно уберемся из этой дыры. Обещаю тебе. Теперь мы снова вместе.

Макс еще раз ее поцеловал, крепко прижав к себе.

– Мои ребра, – застонала Уилла.

– Извини, – прошептал Макс. – Так увлекся, что забыл про твои раны. Еще раз прости. Я так тебя хочу, что забываю обо всем. Сейчас позову медсестру, и она даст тебе таблетку.

Взяв опустевшую бутылку и бокалы, Макс послал Уилле воздушный поцелуй и ушел.

Уилла посмотрела ему вслед, поднесла пальцы к губам и улыбнулась.

Глава 73

Сид поднял воротник. Ну и мерзкая погода! И почему в Восточном Лондоне дождь всегда мокрее, а небо серее? Был воскресный день, самое начало сентября. Ветер заставлял редких, бедно одетых прохожих опускать головы и прибавлять шагу.

Он знал, куда спешат эти люди. В пабы, где они согреют внутренности джином, а озябшее тело – теплом очага. Или же, если нет денег на паб, домой – в тесные, сырые, отвратительные каморки, где нет ни тепла, ни радости, ни надежды. Сид хорошо помнил эти комнатенки.

Желая поскорее закончить свои дела и покинуть это место, он тоже прибавил шагу. Завернув за угол, Сид прошел по узкой извилистой улочке и оказался у дверей конторы Тедди. Они не виделись месяц, и Сид надеялся, что китайцу удалось раздобыть хоть какие-то сведения. О третьем визите в Лаймхаус не хотелось даже думать.

Войдя, Сид отряхнулся и назвал секретарше свое имя.

– Мистер Ко вас ждет, – сказала она, проводя Сида в кабинет Тедди. – Не желаете ли чая, мистер Мэлоун?

– С удовольствием, дорогая, – ответил Сид.

Он поздоровался с Тедди. Тот сидел за столом и что-то кричал в телефонную трубку по-китайски. Сид сел напротив. Тедди поорал еще несколько минут, затем швырнул трубку на рычаг:

– Извини, Сид. Дела. Моя вечная головная боль. Как поживаешь?

– Прекрасно, Тедди. А ты?

– Тоже прекрасно. Прекраснее не бывает. Сейчас узнал, что пропало одно из моих судов. Ни слуху ни духу. Боюсь, потопили чертову посудину и полтонны моего опиума.

Сид изобразил сочувственную улыбку. Это было очень похоже на Тедди – беспокоиться о судьбе опиума, а не о самом судне и матросах. Китаец продолжал болтать, рассказывая о каких-то сделках, и у Сида вновь возникло странное чувство, что Тедди тянет время. Почему? Может, не сумел ничего разузнать про Мод и морфий?

– Тедди, – не выдержал Сид, прерывая словесный поток. – А как насчет нашего с тобой дела? Тебе удалось что-нибудь разузнать?

Раньше, чем Тедди успел ответить, дверь его кабинета открылась и закрылась. Сид обернулся, думая, что Мэй принесла чай, который был бы как нельзя кстати. Сид промок насквозь и был готов выпить целый чайник крепкого горячего чая.

Но то была не секретарша Ко. То был призрак из прошлого Сида, явившийся будить не самые приятные воспоминания. Вполне живой и преуспевающий призрак. Вместе с ним пришли двое крепких, жуткого вида мужчин. Таких громил Сид давно не видел.

– Провалиться мне на этом месте, если передо мной не Сид Мэлоун! – с пафосом воскликнул Билли Мэдден. – Какая неожиданность! А я-то думал, ты давно мертв. Находился поблизости, дай, думаю, загляну к Тедди. Он всегда рад меня видеть. Правда, Тед? И такая встреча.

Однако Билли вовсе не выглядел удивленным. Случайность его появления была шита белыми нитками. Тедди рассказал Мэддену о прошлом визите Сида, и тому по какой-то причине это не понравилось. Итак, их трое. Четверо, если считать Тедди. А он один. Сид мысленно обругал себя. Доверился Тедди? Забыл, под кем он теперь ходит? Придется действовать очень осторожно.

– Что же, Сид, ты тогда так внезапно нас покинул. Даже отвальной не устроил? – спросил Билли, усаживаясь на второй стул.

Его громилы остались стоять у двери.

– Да вот, припекло меня тогда, Билли. Пришлось быстренько сделать ноги, – ответил Сил, стараясь говорить спокойно.

– И ты сделал. А теперь вернулся.

– Как видишь.

Билли кивнул, улыбнулся, затем подался вперед и спросил:

– И какого рожна тебе надо?

– Кое-какие сведения от Тедди.

– Значит, сведения? – Билли плюнул на пол. – Я дам тебе эти сведения, Сид. Ты совершил грубейшую и глупейшую ошибку, явившись сюда. С кем ты нынче работаешь? С толстяком Патси Джованна? С братьями Кенни? С кем?

Вот оно что. Билли подумал, будто он решил требовать назад свои владения.

– Спокойно, Билл, – сказал Сид, поднимая руки. – Я ни с кем и ни на кого не работаю. Я пытаюсь найти причины одной смерти… точнее, самоубийства, произошедшего несколько лет назад. Я занимаюсь этим по просьбе друга. Только и всего.

– И ты ждешь, что я поверю в эту дерьмовую сказку? Ты бы сам в нее поверил? А, Сид?

Пока Мэдден разглагольствовал, Сид мельком взглянул на стол Тедди, думая, чем сможет воспользоваться, если дойдет до стычки. Пресс-папье. Нож для вскрытия конвертов. Билли Мэдден всегда был придурковатым, а за эти годы спятил еще сильнее. Билли дико сверкал глазами и брызгал слюной.

– Билли, клянусь тебе, я сюда явился не ради того, чем когда-то владел. Владей этим и дальше. Желаю тебе удачи.

– Не врешь? Тогда говори, зачем на самом деле приперся. Почему тебя волнует какая-то старая шлюха, которая скопытилась несколько лет назад?

Сид мог бы рассказать Билли правду, и такой рассказ спас бы ему жизнь, но не стал. Ничто не заставило бы его рассказать Билли Мэддену, что у него есть жена и что умершая была ее старшей сестрой. Его сюда привело желание узнать, действительно ли Мод покончила с собой, чтобы правда хоть как-то успокоила жену. Что бы с ним ни случилось, Сид не скажет Билли Мэддену ни слова об Индии и детях.

– Эта старая шлюха волнует не меня. Моего друга. Поэтому я попросил Тедди разузнать.

Билли покачал головой.

– Займитесь им, – велел он своим головорезам.

Сид ожидал такого поворота событий. Он молниеносно схватил со стола Тедди каменного льва и швырнул в хозяина кабинета. Лев угодил Тедди в голову. Удар оказался сильным. Китаец выбыл из игры. Сид повернулся к подручным Билли. Самого Мэддена он не боялся. Билли был трусом, чего не скажешь о его парнях. Если Сид хотел выбраться отсюда живым, нужно прорваться сквозь них. Сид нанес несколько ощутимых ударов. Одному разбил губу, другому сломал нос. Но головорезы Билли были моложе, крупнее и сильнее. Они знали, куда бить. У Сида текла кровь. Поединок с двумя истощал его силы. Он держался, пока меткий удар в затылок не опрокинул его на пол.

– Вытащите его отсюда, – распорядился Билли, с презрением глядя на Сида.

Сид стонал от нанесенных ударов. Лицо его было окровавлено. Он едва удерживал сознание.

– Что ты намерен с ним сделать? – спросил Тедди.

Китаец зажимал носовым платком рану на левом виске. Белая ткань платка быстро становилась ярко-красной. Грудь его костюма была забрызгана кровью.

Билли поуспокоился. В глазах пропал безумный блеск, и теперь он смотрел более осмысленно. Он взял сигару из ящичка Тедди, закурил и бросил спичку на пол.

– Велю отвезти в лодочную мастерскую. Там запру до возвращения Джона. Он сейчас отплыл в Северное море, но через несколько дней вернется. Как появится, скажу, чтобы забирал Мэлоуна и плыл к устью, за Грейвзенд.

– Живого или мертвого? – спросил Тедди.

– Какая разница? Джон выбросит его за борт. Если к тому времени он еще будет жив, то вскоре подохнет.

– И концы в воду, – усмехнулся Тедди. – Этот мерзавец мне череп проломил.

– И концы в воду. Это ты верно сказал, – прорычал Билли. – В девятисотом ему удалось всех одурачить, но больше такое не повторится. Его песенка спета. На этот раз Сид Мэлоун будет взаправду гнить в Темзе.

Глава 74

Шум за окном палаты Уиллы сделался невыносимым. Кричали люди. Им вторил рев не менее тысячи верблюдов. Стрекотали мотоциклы. Слышался истошный женский голос, поносивший кого-то. Какой-то шофер отчаянно давил на клаксон своего автомобиля.

– Что там за светопреставление? – спросила Уилла у медсестры Анны, с сердитым видом вбежавшей в палату.

– Воскресный базар, – ответила медсестра Анна, до упора повернув шпингалет окна. – Один из дней, когда продают скот. Второй день – среда. Верблюды, лошади, ослы, козы… всех их гонят мимо госпиталя: сначала на базар, потом обратно, уже с новыми владельцами. Шум, пыль и суматоха просто невообразимые. Нарушают покой наших пациентов да и для здоровья небезопасно. А сегодня еще и несчастье приключилось. Верблюд сбежал от погонщика и опрокинул телегу с овощами. Двое пострадавших. Госпитальное начальство уже сколько раз обращалось к городским властям, и никаких перемен.

– Говорите, там продают верблюдов? Я бы с удовольствием купила верблюда и отправилась кататься. Прямо сейчас. Целую вечность никуда не выбиралась.

– Кататься на верблюде? Со сломанными ребрами? – удивилась медсестра Анна. – По-моему, вам стоит обождать, пока не окрепнете.

– Вы правы. А пока займусь своей картой.

Возле кровати Уиллы стоял узкий столик на колесиках, на поверхности которого лежали листы бумаги, карандаши и резинка. Столик позволял Уилле работать в кровати, поскольку врач по-прежнему не разрешал ей вставать. Макс попросил нарисовать карту местности к югу от Дамаска, указав предполагаемый маршрут движения Лоуренса, по которому он будет наступать на город.

– Мистер фон Брандт очень доволен вашей работой. Я подслушала его разговор с доктором Мейерсом. Он спрашивал доктора, когда сможет взять вас из госпиталя на короткую прогулку.

– Я рада, что он доволен, – улыбнулась Уилл.

В этот момент у нее из пальцев выпал карандаш. Уилла попыталась поймать его раньше, чем тот упадет на пол, и поморщилась от боли.

– Вам до сих пор так больно? – встревожилась медсестра Анна, и Уилла кивнула. – Мне горестно об этом слышать. Женщину с тремя сломанными ребрами да еще больную тифом нельзя было держать в камере ни дня. Я уж не говорю про недели. Болезнь очень вас ослабила. – Из кармана халата она достала небольшой стеклянный пузырек. – Возьмите таблетку. Я даю ее раньше предписанного времени, но мне тяжело видеть ваши страдания.

Уилла взяла таблетку, запила водой. У нее дрожали руки, и часть воды пролилась на кровать. Потом Уилла привалилась спиной к подушкам, сложив руки на коленях.

– Спасибо, – сказала она и слабо улыбнулась.

– Думаю, вам следует отдохнуть, иначе перенапряжетесь, – заявила медсестра Анна. – Вы должны копить силы, а не выжимать из тела остатки. Продолжить работу можно и потом.

– Но мистеру фон Брандту нужны карты… – возразила Уилла.

– Карты обождут. А если у мистера фон Брандта есть возражения, пусть обсудит их с доктором Мейерсом. – Она откатила столик от кровати и опустила жалюзи на окне. – Поспите.

Уилла, уже закрывшая глаза, кивнула, благодаря медсестру за заботу. Медсестра Анна тихо покинула затемненную палату, закрыв дверь и, как всегда, заперев на ключ.

Едва услышав щелчок замка, Уилла открыла глаза и села на постели. Ее движения были быстрее и увереннее тех, что она демонстрировала Максу и медсестре. Тихо встав с кровати, Уилла перевернула матрас. Полученную от медсестры таблетку – Уилла лишь сделала вид, что проглотила лекарство, – она засунула в дырочку, которую сделала в обшивке матраса. Затем провела рукой по обшивке, проверяя, на месте ли другие таблетки. На месте. Пока никто не обнаружил ее тайника. Уилла вернула матрас на место, снова легла, расправила простыни и одеяло, после чего закрыла глаза и приготовилась заснуть.

Медсестра Анна права. Ей нужно копить силы. Они ей понадобятся. Макс говорил с доктором Мейерсом о прогулке. Уилла сомневалась, что прогулка состоится сегодня или завтра, но ожидание не затянется надолго. В этом она не сомневалась. Скоро она выберется за пределы госпиталя. Возможно, очень скоро. И когда это произойдет, она должна быть готова.

Глава 75

Хлопнула входная дверь коттеджа Брэмблс.

– Это ты, любовь моя? – крикнула из кухни Индия, уже два часа ожидавшая возвращения Сида.

– Должна тебя огорчить. Это не мой обаятельный братец, а всего лишь я, – ответила ей Фиона.

Индия засмеялась.

– Хочешь сосиску? – спросила она Фиону.

– Одной мало. Готова слопать целую дюжину, – призналась Фиона, входя в кухню. – И картофельное пюре с луковой подливой. У тебя найдется такой деликатес?

– Хватит на целую армию. Располагайся. Сейчас принесу.

Кухонный стол Индии был завален английскими газетами. Их было не меньше двадцати, причем за некоторыми ей приходилось посылать в Глазго и Лидс. Встав, Индия достала тарелку, вилку, нож и налила Фионе чашку чая.

– Не хлопочи, Индия. Я сама управлюсь, – сказала Фиона, потирая озябшие руки.

Чмокнув невестку в щеку, она взяла чай и села к столу.

– Как Чарли сегодня? – спросила Индия. – Есть улучшения?

– Пока никаких, – ответила Фиона, накладывая пюре. – Мы обработали почти весь розарий, но Чарли так и не вылезает из ступора. После той искорки в его глазах я надеялась, что начнется улучшение. Пусть скромное, но устойчивое. А он совсем не меняется. Я уже начинаю думать, не почудилась ли мне тогда эта искорка.

– Уверена, что не почудилась. Нужно время. Он выберется из своей скорлупы, – сказала Индия. – С такой матерью, как ты, и с таким дядей, как Сид, у него просто нет иного выбора.

Фиона засмеялась, однако Индия видела, насколько устала ее золовка. Сегодня Фиона провела с сыном весь день. Беспокоясь, что постоянные поездки из Лондона в госпиталь и обратно измотают Фиону, Индия с Сидом предложили ей пожить у них в коттедже. Предложение было с благодарностью принято. Мистер Фостер вернулся в Лондон. Фиона решила приезжать домой по выходным, а утром в понедельник возвращаться обратно. Индия была этому только рада. Ей нравилось общество золовки.

– Какая тишина. Дети уже легли спать? – спросила Фиона, добавляя подливу к сосискам и пюре.

– Уложила полчаса назад. Хотели дождаться Сида. Он обещал привезти им подарки. Но в половине девятого не выдержали и начали клевать носом. Я пообещала им, что отец непременно зайдет к ним и поцелует, когда вернется.

– Куда он поехал?

– В Лондон. Уехал вчера вечером. Сказал, что переночует в городе. К половине седьмого обещал вернуться. Не представляю, что́ могло его задержать.

– В Лондон? – с легкой тревогой переспросила Фиона. – Зачем?

– Тебе это тоже не нравится? – насторожилась Индия. – Я просила его не ездить. Но он сказал, что у него там дела.

– Какие дела?

– Сид хотел с кем-то переговорить о поставке материалов для госпиталя. Прежде всего лекарств.

Складка на лбу Фионы разгладилась.

– Ах, так это ваши госпитальные дела. Прости, Индия. Я сдуру подумала про дела, связанные с его прошлым. И заволновалась.

– Знаю. – Индия собрала газеты в стопку. – Я тоже волнуюсь. Всегда боюсь, что кто-нибудь из его прошлого случайно наткнется на него в городе и втянет в беду. Наверное, я просто выдумываю себе страхи, но мне никак с ними не расстаться.

– Думаю, Сид вернется с минуты на минуту. Держу пари, он опоздал на поезд, только и всего… А это у тебя что? Занимательное чтение? – спросила Фиона.

Индии показалось, что Фиона просто решила поменять тему разговора.

– Едва ли занимательное. Стараюсь быть в курсе всех сообщений о распространении «испанки» в Англии. Проклятая болезнь обосновалась и у нас. В Глазго, Эдинбурге, Ньюкасле и Йорке растет число заболевших. В Мидлендсе и Уэльсе оно держится на одном уровне. А в Уэймуте, Брайтоне и Дувре тоже отмечается рост. Я читала, что в большинстве крупных городов принято решение обрызгивать дезинфицирующим раствором улицы и места скопления людей.

– Твоих пациентов пока не задело? – спросила Фиона.

– Слава Богу, нет! Мы на всякий случай устроили карантинную палату. Харриет написала мне: в Лондоне появляются первые заболевшие. В основном в южной части, вокруг Темзы. Жаль, мне никак не уговорить Дженни уехать из города и увезти Джеймса.

– Когда ты ей писала?

– Еще на прошлой неделе. Звала приехать. Она ответила, что не может бросить отца, а он не желает оставлять приход. По ее наблюдениям, в Уоппинге заболевших не так уж и много. Но если положение изменится, Дженни обещала прислать Джеймса сюда. Тебе, Фиона, я тоже советую быть начеку. Если начнется взрывной рост числа заболевших, увози детей сюда. Хотя бы младших.

– Непременно увезу. Мне дважды напоминать не понадобится, – сказала Фиона. – Не заметишь, как мы все окажемся здесь, включая мистера Фостера.

– Это было бы так здорово, – улыбнулась Индия. – По-моему, Брэмблсу просто необходим дворецкий. Это придаст дому оттенок аристократизма.

Они продолжали разговор. Поужинав, Фиона вымыла посуду и сказала, что пойдет спать.

– Совершенно вымоталась, – призналась она. – Напишу Джо письмо – и сразу в кровать. Спасибо тебе за ужин. Просто объедение. А чем ты будешь потчевать завтра? – спросила Фиона, подражая голосу чванливых леди. – Маринованными улитками? Или устрицами?

Индия засмеялась. Она выросла в очень богатой семье, где к столу каждый день подавали изысканные блюда. Но у нее и в мыслях не было научиться готовить их самой. Она вообще держалась вдалеке от кухни, пока не вышла замуж за Сида. Будучи уроженцем Восточного Лондона, он предпочитал простую пищу. Индия не смогла бы приготовить бифштекс с перцем или дуврскую камбалу в соусе, зато ей удавались жареные колбаски, превосходные стейки и почки в тесте, а таких вкусных чипсов с рыбой Фиона нигде не пробовала.

– Завтра я приготовлю тебе угря с картофельным пюре, – пообещала Индия.

– Такого мой брат не ест, – поморщилась Фиона.

– Теперь ест.

Фиона пожелала Индии спокойной ночи.

– Уже поздно. Тебе тоже стоит лечь. Не волнуйся, Сид скоро вернется.

Индия улыбнулась и кивнула:

– Спокойной ночи и приятных снов. Передай от нас привет Джо.

Едва Фиона ушла с кухни, улыбка Индии погасла. Сунув руку в карман платья, она достала яшмовую фигурку Будды. Маленькую, всего два дюйма. Эту фигурку она нашла сегодня в кармане куртки Сида, которую хотела перевесить со стула в шкаф. Откуда у Сида восточная фигурка и зачем она ему? Повертев ее в руках, Индия убрала фигурку обратно в карман. Непонятно почему, но Будда вызывал у нее неприязнь и даже пугал. Фигурка казалась ей дурным знаком.

Желая отвлечься от беспокойных мыслей, Индия встала из-за стола, отложила газеты, вытерла раковину и через заднюю дверь вышла на двор, чтобы стряхнуть скатерть.

Вечер был холодным, но Индия не торопилась возвращаться в дом. Она всматривалась в темноту, надеясь увидеть Сида, шагающего по дороге. Она старалась внять совету Фионы и не волноваться.

Глава 76

– Макс, у меня просто нет слов! Какая красота! Напрасно ты потратился, но все равно я рада, что ты это сделал, – весело сказала Уилла.

– А я рад, что тебе понравилось, – улыбнулся Макс. – Пора переодеться из больничного халата в более элегантную одежду.

Уилла сидела в кровати, окруженная розовыми лентами и листами упаковочной бумаги. Макс расположился на стуле. Несколько минут назад он пришел к ней в палату с ворохом коробок. Внутри лежали туфли из телячьей кожи, шелковые чулки, кружевное нижнее белье и изящное платье. Все цвета слоновой кости.

– Когда ты успел слетать в Париж и вернуться обратно? Мы виделись всего два дня назад! – сказала Уилла, поддразнивая его.

Макс улыбнулся:

– Здесь обитают изумительные швеи. Способны в точности воспроизвести любой наряд. А в местных магазинах попадаются роскошные европейские штучки.

– Спасибо, Макс. Огромное спасибо! Ты слишком добр ко мне. Прикажешь переодеться? Мы снова отправляемся на прогулку?

Пару дней назад Макс посадил ее в кресло на колесиках и целый час возил по улицам Дамаска. Они заехали на базар, где он купил ей красивое ожерелье. Потом они славно посидели в кафе. Когда Уилла почувствовала упадок сил, Макс отвез ее в госпиталь.

– Я бы с удовольствием повез тебя на прогулку, но не могу. Через час у меня встреча с Джемаль-пашой…

Это имя было Уилле знакомо. Джемаль-паша занимал пост турецкого генерал-губернатора Дамаска.

– …но может, ты окажешь мне большую честь и вечером разделишь со мной обед у меня дома. Но только если тебе этого действительно хочется. Настаивать не смею.

– Я бы с удовольствием, – сказала Уилла.

– Вот и чудесно. Я зайду за тобой в восемь.

Уилла вдруг опустила глаза и стала разглядывать новое платье.

– Что-то не так? Может, восемь для тебя слишком поздно? – встревожился Макс.

– Все так. Не волнуйся об этом. Просто эмоции нахлынули. Как здорово чего-то ожидать, да еще с нетерпением, – сказала она. – Я уже и отвыкла от таких ожиданий.

Макс пересел на краешек кровати и приподнял Уилле подбородок, чтобы их лица находились на одном уровне.

– Теперь, Уилла Олден, ты всю жизнь будешь чего-то ждать с нетерпением, – сказал он, целуя ее в губы. – И со мной.

Уилла ответила на его поцелуй. Макс обнял ее и не разжимал объятий, пока не услышал шаги в коридоре.

– Медсестра Анна опять прочтет мне нотацию, – прошептал он. – Скажет, что я тебя утомляю.

– Надеюсь, ты так и поступишь. Утоми меня, – в ответ прошептала Уилла. – Позже.

Макс сделал вид, что шокирован ее словами, а когда в палату вошла медсестра Анна, сказал:

– Тогда до вечера, мисс Олден.

– До вечера, мистер фон Брандт.

– Как сегодня себя чувствует наша пациентка? – спросила медсестра Анна, только заступившая на дежурство.

– Отлично, – ответила Уилла, глядя на закрывшуюся за Максом дверь. – Мистер фон Брандт пригласил меня сегодня на обед.

– Так рано? – удивилась медсестра. – Вы уверены, что вполне окрепли? Вы по-прежнему трижды в день принимаете морфий.

– Я выдержу. Нельзя же вечно уступать боли и слабости. Так войну не выиграешь, согласны? А у нас с мистером фон Брандтом еще полным-полно тем, касающихся войны.

– Конечно, – согласилась медсестра Анна. – Вам помочь с приготовлениями? Сделаю все, о чем ни попросите.

– Приготовьте мне ванну, – сказала Уилла, взглянув на новые элегантные наряды.

– Пойду наполнять. Минут через пятнадцать вас позову.

Уилла кивнула. Медсестра ушла, и улыбка на лице Уиллы тут же сменилась выражением мрачной решимости.

Слишком рано, подумала она.

Провести бы в госпитале еще несколько дней. Ребра по-прежнему болели. И слабость после тифа еще сохранялась. Надо усмирить то и другое, поскольку сегодня она окажется в доме Макса. А там нужно будет действовать решительно. Второго шанса ей не представится. Она должна выглядеть здоровой и жизнерадостной. Оставалось надеяться, что к обеду будет подано вино и в достаточном количестве.

Уилле вдруг стало страшно. Разработанный план показался ей безнадежной затеей. Скорее всего, ее план с треском провалится, и она окажется у тюремной стены с повязкой на глазах, ожидая расстрела.

Она подумала о Лоуренсе, о его борьбе за независимость арабов. Ради этого он столько лет подряд выносил все тяготы и лишения жизни в пустыне. Ей вспомнились Халаф, Фатима и их маленький сынишка. С семьи шейха мысли Уиллы перенеслись на Ауду и других свирепых, неукротимых бедуинов. В голове зазвучал голос Ауды: «Не думай об усталости, тогда твоя сила будет соразмерна твоим желаниям». Уилла сунула руку под матрас и нащупала спрятанные таблетки.

– Нынче вечером, – прошептала она в тишине палаты. – Иншаллах.

Глава 77

За несколько минут до восьми Уилла была готова. Она приняла ванну и теперь стояла возле кровати полностью одетая и причесанная. Казалось, платье, купленное Максом, было сшито специально по ней. Оно великолепно облегало ее худощавую фигуру, удачно подчеркивая бледную кожу, темные волосы и лучистые зеленые глаза. Шею украшало ожерелье, которое Макс купил ей на базаре. Одна из младших медсестер поколдовала над ее прической, уложив волосы в очаровательный свободный узел, и одолжила ей тюбик губной помады.

– Боже милостивый, мисс Олден! – восхищенно произнес Макс, когда ее увидел. – Ты неотразимо прекрасна.

Уилла улыбнулась. Она стояла у изножья кровати. Доктор Мейерс раздобыл ей новый протез взамен прежнего, пострадавшего при падении самолета. Протез хорошо держался и позволял двигаться сравнительно легко, хотя об этом знала только она.

– Спасибо за комплимент, мистер фон Брандт. Ты тоже выглядишь очень красивым.

Макс наклонил голову, принимая комплимент. Уилла медленно подошла к нему, намереваясь взять за руку.

– Я сейчас схожу за коляской. Видел одну внизу.

– Макс, это излишне, – запротестовала Уилла. – Я могу ходить. Мне нужно ходить.

– Я только довезу тебя до своего дома. А там ходи сколько угодно.

– Ну раз ты настаиваешь, – вздохнула она.

Пока Макс катил коляску по улицам, Уилла говорила без умолку. Спрашивала, почему на улицах столько верблюдов и лошадей. Интересовалась, кто живет вон в том красивом каменном доме. А в этом, с белеными стенами? Увидев дом, отделанный плиткой, она предположила, что там живет Джемаль-паша. Потом она пожелала узнать, как выглядит дом Макса.

– Сейчас увидишь, – сказал он, игнорируя все ее вопросы кроме последнего. – Мы почти доехали.

Макс подкатил коляску к красивому дому с белеными стенами. Дом находился примерно в полумиле от городской площади. Сводчатые окна по краям были украшены затейливыми арабскими узорами. Дом стоял чуть в стороне от улицы, и к нему вела дорожка, выложенная синими, зелеными, оранжевыми и желтыми плитками. Колонны по обе стороны двери были увиты роскошными красными розами. Над дверью, излучая мягкий свет, висел фонарь с цветными стеклами.

– Макс, какой у тебя чудесный дом! – воскликнула Уилла.

– Рад, что он тебе нравится. Я снял этот дом у одного богатого турецкого купца. Он с семьей сбежал в Алеппо.

– Так мы находимся вблизи базара? Боюсь, я еще не настолько окрепла, чтобы выносить весь этот шум и гам.

– Базар в четырех улицах от нас. Западнее. Точнее, юго-западнее. Вот там, – пояснил Макс, показав направление.

– Тогда понятно, откуда все эти лошади и верблюды.

– Да. Их продают по воскресеньям и средам. Но торговцы пригоняют их накануне вечером. Отсюда и запруженность улиц. Ведь завтра среда.

Уилла это уже знала. Медсестра Анна рассказывала ей о днях, когда на базаре продают скот. Но она сделала вид, что слышит об этом впервые. Завтрашний день продажи скота и был причиной, заставившей ее принять приглашение Макса. Предложи он другой вечер, не тот, что накануне базарного дня, она бы отказалась, сославшись на вялость и утомление.

Их встретил дворецкий Макса, высокий, в расшитой одежде и шелковом тюрбане. Он сообщил Максу, что повар приготовил божественные блюда, которые вскоре будут поданы в столовую.

– Может, перед едой ты покажешь мне дом? – спросила Уилла, вставая с коляски и беря Макса под руку.

Макс охотно согласился и повел ее по комнатам.

Осмотр начался с гостиной. Уилла восхищалась стульями с затейливой резьбой, диванами, обитыми тяжелым шелком, и толстыми персидскими коврами на полу.

– Неужели этот купец сдал тебе дом со всей обстановкой?

Макс кивнул:

– Посчитал, что дальше оставаться в Дамаске опасно, и уехал, оставив мне все. Мебель, ковры, книги, кухонную утварь. Даже кое-что из одежды в шкафу на случай, если мне захочется сойти за местного.

В бильярдной пол был устлан полосатым ковром. Стены украшали головы львов и тигров, а также старинные мечи и пистолеты. На эфесах и рукоятках многих из них блестели драгоценные камни.

– Мальчишечьи игрушки, – сказала Уилла, проведя рукой по богато украшенному эфесу меча.

Макс засмеялся и повел ее в свой кабинет. Вдоль стен тянулись стеллажи с книгами на английском, турецком и арабском языках. Все они были в красивых кожаных переплетах. Но порядок царил только на стеллажах. На столах и стульях книги валялись вперемешку с журналами и газетами. Возле дивана стояли сапоги Макса и лежал хлыст для верховой езды. Письменный стол был завален картами и бумагами, часть которых упала на пол. Уилла мельком взглянула на стол и повернулась к Максу:

– У тебя жуткий беспорядок, мистер фон Брандт. Думаю, тебе нужна жена.

Макс торопливо собрал бумаги в стопку, положив обратной стороной.

– Можешь назвать кандидатуры? – спросил он, сворачивая карты.

– Дай подумать. Возможно, одну я тебе назову.

В этот момент в кабинет вошел дворецкий и, поклонившись, сообщил, что обед подан.

– Ты голодна? – спросил Макс.

Уилла вернула на полку книгу, которую листала.

– Ужасно, – призналась она, поворачиваясь к Максу и беря его за руку. – Я изголодалась по хорошей пище, хорошему вину и хорошей компании. После стольких лет кочевой жизни в пустыне я чувствую, что меня вдруг занесло в рай.

– Идем, – сказал Макс и повел ее в столовую. – Посмотрим, что нам приготовил повар.

Столовая оказалась столь же красивой и вдобавок романтичной. На столе стояли серебряные канделябры. Зажженные свечи отбрасывали мягкий свет. Розы в напольных вазах источали пряный аромат. Макс подвел Уиллу к торцу длинного обеденного стола из черного дерева, инкрустированного слоновой костью, малахитом и лазуритом, а сам сел справа от нее.

Пока Уилла расправляла салфетку на коленях, Макс наполнил их бокалы вином. Это вновь было бордо редкого сорта.

Их трапеза началась с мезе – дразнящего обилия закусок. Там были виноградные листья, фаршированные бараниной и рисом, пирожки с нутом, хумус и жареные баклажаны, приправленные кунжутной пастой, оливковым маслом, лимоном и чесноком. Уилле было не оторваться от этих деликатесов.

– Макс, это потрясающе вкусно! – признавалась она, уплетая фаршированные виноградные листья. – Я и не подозревала о существовании таких удивительных блюд. Твой повар просто кудесник.

Макс сидел, откинувшись на спинку стула, смотрел, как Уилла ест, и улыбался, радуясь тому, что она наслаждается угощением. За мезе последовал фаттуш, овощной салат, приготовленный из жареных кусочков хлеба, огурцов, помидоров и мяты. Потом дворецкий подал куриный кебаб и киббех, фрикадельки из измельченной баранины с рисом и специями, а на гарнир – чечевицу с рисом и жареным луком, а также фаршированные кабачки и картофель со специями.

– Макс, а что, другие твои гости отклонили приглашение? – через какое-то время поинтересовалась Уилла. – Твой повар наготовил на двадцать персон!

Засмеявшись, Макс с очередной раз наполнил их бокалы:

– Все это только для тебя, Уилла. Мне хотелось немного тебя подкормить, чтобы ты быстрее поправлялась и становилась похожей на прежнюю Уиллу, какой я тебя помню.

За едой Макс расспрашивал ее о Лоуренсе, интересуясь, что́ он за человек. Уилла с восхищением рассказывала о храбрости Лоуренса, о его сметливости и необыкновенном обаянии.

– Вы были любовниками? – вдруг спросил Макс.

Уилла посмотрела на него поверх бокала, затем дразнящим тоном сказала:

– Почему ты спрашиваешь? Если я отвечу «да», ты станешь ревновать? Мне бы хотелось посмотреть, как ты ревнуешь.

– Да, я бы ревновал, – признался Макс.

– Успокойся, Макс. Не были мы с ним любовниками. У Лоуренса только одна возлюбленная, и это не я.

– Тогда кто?

– Аравия.

Макс кивнул:

– Что ж, боюсь, Лоуренсу вскоре придется расстаться со своей возлюбленной. Ее у него попросту отнимут.

Уилла заставила себя улыбнуться, затем попросила Макса передать ей еще порцию куриного кебаба. Она решила, что будет есть, пока пища лезет в рот. Где и когда ей придется есть потом, она не знала.

– Хватит с нас разговоров о Лоуренсе и о войне, – сказала она. – Во всяком случае, на сегодня. Давай поговорим про Эверест.

Макс послушно сменил тему. После того как закончит свою миссию в Дамаске, он вернется в Германию и возьмет ее с собой. До конца войны ему придется оставаться в Берлине, но, как только он освободится от служебных обязанностей, они вновь отправятся на Восток. Какое-то время они говорили о будущем. Их разговор продолжался, пока бутылка не опустела и не принесли другую, пока тарелки не сменились большим блюдом со свежими фруктами, финиками и медовыми пирожными. Пока не догорели свечи в канделябрах и Макс не отпустил слуг.

Они сидели в сумраке, вспоминая Ронгбук. Неожиданно Макс перегнулся через стол и накрыл руку Уиллы своей.

– Я хочу тебя, Уилла Олден, – признался он. – Я хочу тебя весь вечер, как только зашел за тобой в госпиталь. Я едва дождался конца обеда.

– А как же десерт? – жеманно спросила Уилла, засовывая в рот финик. – Не хочешь полакомиться?

– Мой десерт – это ты, – ответил Макс, встал, поднял Уиллу на руки и понес в спальню.

Там он опустил ее на пол, поцеловал ее и осторожно расстегнул пуговицы платья на спине. Уилла взмахнула руками. Платье скользнуло по ее худощавой фигуре и сверкающей шелковой лужицей легло возле ее ног. Уилла осталась в камисоли, нижней юбке и чулках. Макс снял пиджак и рубашку. Он растянулся на кровати, взял Уиллу за руку и притянул к себе. Он целовал ее губы, шею, выступающие ключицы. Уилла зарылась пальцами в его густых светлых волосах и отвечала на его поцелуи. Макс был чертовски обаятельным. Под гладкой кожей ощущались стальные мускулы. Лицо напоминало лицо каменной статуи бога.

При ином ходе событий я могла бы тебя полюбить, Макс, подумала Уилла.

Она помнила его теплые руки и страстные поцелуи. Помнила запах и ощущения. Там, на Эвересте, он был сильным, дерзким, напористым и бесстрашным. Тогда он был ее любовником. Сейчас – врагом. Об этом нельзя забывать ни на мгновение. Забудет – это может стоить жизни не только ей, но и очень многим другим.

Макс развязал ленточки на ее камисоли и взялся за пуговицы. Уилла коснулась его руки.

– Что-то не так? – спросил он.

– Я… Макс, я боюсь, – сказала она.

– Ты? Боишься? Чего?

– Боюсь, что едва ты меня увидишь, у тебя пропадет всякое желание. Ты подарил мне красивую одежду, но под ней скрывается далеко не красивое тело. Сплошные кости и ссадины. У меня вид такой… словно я прошла войну.

Макс засмеялся, подпер щеку локтем и посмотрел Уилле в глаза:

– Когда я впервые увидел тебя в Катманду, то подумал: вот самая красивая женщина из всех, которые мне встречались. С тех пор мое мнение не изменилось. Меня ничуть не пугают твои кости и ссадины. Дай-ка на них посмотреть.

– Хорошо, – согласилась Уилла, дополнив слова страстным поцелуем. – Но вначале давай еще выпьем.

Макс хотел было встать, но Уилла толкнула его обратно на кровать.

– Я сама принесу вино. Ты и так баловал меня весь вечер. У меня хватит сил дойти до столовой и обратно.

Из спальни она выходила медленно, с ленцой, но, очутившись за дверью, прибавила шагу. Соблазнительной улыбки как не бывало. Уилла сознавала: времени у нее совсем немного. Идя так быстро, как позволял протез, она приподняла нижнюю юбку, отогнула резинку чулка и достала квадратный бумажный пакетик. Внутри лежал порошок из растолченных таблеток морфия. Днем, когда ей полагалось спать, она растолкла таблетки между подошвами новых туфель и ссыпала порошок на кусок оберточной бумаги из коробок Макса. Наполнив бокал, Уилла пересыпала туда порошок и размешала пальцем, моля Бога, чтобы морфий побыстрее растворился. Затем она наполнила второй бокал и пошла обратно в спальню, твердо помня, в какой из бокалов насыпала морфий.

– Вот и я, – сказала Уилла, подавая Максу бокал.

Он сделал глоток, поставил бокал на пол и потянулся к Уилле, мгновенно сняв с нее камисоль и нижнюю юбку. После этого Макс разделся сам.

Уилла улыбалась, тыкалась в него носом, но внутри находилась на грани паники. Макс выпил слишком мало. Она не знала, насколько сильна смесь из нескольких таблеток и как быстро подействует морфий. Но если Макс не потеряет сознание, а лишь впадет в одурманенное состояние, то разгадает ее уловку, и тогда все закончится.

Уилла подняла бокал Макса и протянула ему.

– Я хочу выпить за окончание войны, – сказала она, делая глоток.

Макс последовал ее примеру.

– За Эверест, – добавила Уилла, делая второй глоток.

И снова Макс послушно выпил.

– И за нас. За наше будущее, которое начинается сегодня.

Уилла осушила бокал. Макс допил свой. Уилла поставила пустые бокалы на пол.

– А теперь, Макс, я готова к близости. Только не торопись. Я не хочу поспешности. Пусть это продлится подольше, – сказала она нежным, страстным голосом. – Хочу, чтобы сегодня мы никуда не торопились, чтобы все тяжелые воспоминания остались позади и начались новые. Счастливые.

Уилла легла, обняв его за шею. Макс вновь поцеловал ее в губы, затем стал целовать ей груди и живот. Так он добрался до бедер и раздвинул ей ноги.

Уилла тихо застонала, надеясь, что это сойдет за возглас наслаждения. На самом деле ее терзала мысль, сколько еще ждать начала действия таблеток. Ей вовсе не хотелось близости с Максом.

– Боже, как же я тебя хочу! – вдруг пробормотал Макс и вошел в нее.

Уилла вскрикнула и вовсе не от удовольствия. Горячие слезы жгли ей глаза. «Что ты сделала не так? – мысленно допытывалась она у себя. – Почему таблетки не действуют?»

Закусив губу, она выдерживала толчки Макса. Ее план провалился. Она снова окажется в больничной палате… и то, если судьба сжалится над ней и Макс не поймет, чем она его напоила. Потом ей день за днем придется делать вид, что она в него влюбилась, выдерживать совместные обеды, ложиться с ним в постель. И все это время Фейсал, Лоуренс, Ауда и их солдаты будут двигаться к собственной погибели.

И вдруг Макс остановился. Смущенно засмеявшись, он провел рукой по вспотевшему лицу.

– Вино, – сказал он. – Должно быть, ударило мне в голову.

Уилла засмеялась:

– Я тоже захмелела. Но мне это даже нравится. – Она поцеловала Макса. – Не останавливайся, Макс. Доведи начатое до конца. Я так тебя хочу.

Макс сполз с нее и лег рядом. Несколько раз моргнув, он покачал головой.

Страшась, что он догадался о ее проделке, Уилла поспешила его успокоить.

– Ты просто устал. Отдохни, – прошептала она. – Теперь моя очередь.

Она наклонилась к нему, поцеловала, провела рукой по груди. Макс открыл глаза, едва коснулся ее груди, и тут же его глаза снова закрылись, а руки прижались к лицу.

– Голова… кружится, – сказал он.

Уилла снова поцеловала его. Макс ее оттолкнул и сел. В глазах мелькнула догадка.

– Вино, – произнес он, слегка покачиваясь. – Ты что-то подмешала в вино.

Напрягшись, Макс спустил ноги, встал, но не удержался и упал.

– Уилла, зачем? – прохрипел он, силясь подняться.

Он вновь упал, потянув на себя покрывало. Раздался стон. Глаза Макса закрылись. Он замер.

Уилла так перепугалась, что едва дышала. Она легонько толкнула Макса ногой, потом еще раз. Макс не шевелился. Тогда она выскочила из постели и быстро оделась. Поврежденные ребра заныли, но Уилла не обратила на них внимания. Сейчас она была намного сильнее, чем показывала медсестре и Максу.

Беспокойно поглядывая на Макса, она нагнулась к его одежде, разбросанной на полу. В карманах брюк ничего не оказалось. В кармане пиджака лежал бумажник. Забрав оттуда деньги, Уилла швырнула бумажник на пол.

Поспешив в бильярдную, она сорвала со стены старинный меч и три пистолета. Перерыв содержание шкафов и комодов, нашла патроны. Из бильярдной Уилла перебралась в кабинет Макса и схватила замеченные ранее карты. Времени рассматривать их не было.

Подойдя к входной двери, Уилла взялась за ручку и вдруг поймала свое отражение в настенном зеркале. Оттуда на нее смотрела женщина в изысканном платье, сжимавшая в руках оружие и карты. Далеко ли убежит она в таком виде? Конечно же недалеко. Ей нужна другая одежда. Придется вернуться в спальню. Сколько еще продлится действие таблеток? Этого Уилла не знала.

Ступая медленно и тихо, она подошла к двери спальни и заглянула внутрь. Сердце гулко колотилось. Макс по-прежнему лежал на полу.

«Входи, – приказала она себе. – Немедленно. Быстрее!»

Сложив оружие и карты на кровать, Уилла подошла к гардеробу.

– Пусть я найду здесь то, что нужно, – прошептала она. – Пусть мне не придется долго рыться.

Она искала среди мундиров, смокингов, рубашек и брюк. Ничего нужного ей.

– Ну-ка, покажись. Ты должна быть где-то здесь, – твердила Уилла, обращаясь к одежде.

Наконец она заметила то, что искала, – джеллабу, какую носили арабские мужчины. Уилла взяла синюю и белую и такого же цвета шарфы. Быстро надев синюю джеллабу, она обмотала голову шарфом. Сейчас на улицах темно, и в такой одежде она не будет бросаться в глаза.

Уилла снова посмотрела на Макса. Он не двигался. Все внутри ее требовало поскорее бежать отсюда, но Уилла сознавала: ей нужно во что-то положить меч, пистолеты и карты. Идеальным вариантом были бы седельные сумки. Тогда бы она точно не вызвала подозрений в городе, где большинство жителей до сих пор ездит на верблюдах. Но времени искать сумки не было. В любую секунду Макс мог очнуться. И тогда Уилла запихнула все свои трофеи в наволочку, предварительно вытряхнув оттуда подушку. Меч не помещался целиком – конец лезвия торчал наружу. Придется оставить как есть. Она и так слишком задержалась. Надо выбираться из дома.

Уилла подняла заполненную наволочку, и вдруг рука Макса схватила ее за лодыжку. Вскрикнув, Уилла попыталась вырваться, но он сильно дернул ее за ногу. Уилла грохнулась на пол. Рядом приземлилась наволочка, нагруженная трофеями.

– Морфия подсыпала? – хрипло спросил Макс. – Надо было больше сыпать. Тогда бы точно меня угробила.

Уилла не сдавалась. Она лягнула Макса протезом, но он другой рукой схватил ее за эту ступню, не давая шевельнуться. Кое-как Макс встал на колени, подполз к Уилле, взял за руку и потянул, стараясь поставить ее на ноги. Уилла лягалась и вырывалась. В голове стучала только одна мысль: «Высвободиться». Если не сумеет, для нее все будет кончено. Для Лоуренса тоже.

Макс еще сильнее сжал ей предплечье. Уилла царапалась, пытаясь разжать его пальцы, но даже в одурманенном состоянии Макс превосходил ее силой. Она снова его лягнула, угодив в пах. Макс взревел от боли, поднялся и сильно ударил ее по лицу. Уилла повалилась на пол, ударившись головой. Перед глазами замелькали цветные круги. Макс отпустил ее руки, и одна из них при падении уткнулась в наволочку.

Наволочка. Собрав остатки сил, Уилла сунула руку внутрь. Пальцы нащупали дуло пистолета. Он не был заряжен, но этого и не требовалось. Макс стоял на четвереньках и стонал. Уилла вытащила пистолет, подняла повыше и ударила его по голове.

Макс закричал. Его лицо перекосило от боли и злости. Руки потянулись к голове. Воспользовавшись моментом, она ударила его снова. Потом еще и еще… пока он не перестал кричать и стонать, растянувшись и замерев на полу.

Уилла выронила пистолет. С ее губ сорвался тихий стон. Неужели она убила Макса? Боже, только не это! Она вовсе не хотела его убивать. Вырваться из его плена – вот чего она хотела.

– Макс! Макс!

Он не отвечал. Ужас содеянного парализовал Уиллу, но ненадолго. «Выбирайся отсюда, – приказал ей внутренний голос. – Уходи, не мешкай».

Всхлипывая, Уилла отползла от Макса. Лицо и руки были перепачканы его кровью. Кровь попала и на джеллабу. Поднявшись, Уилла побрела в ванную, где быстро смыла кровь. Переодеваться она не стала. На синей джеллабе, да еще в темноте, пятна крови не будут заметны.

Она вернулась в спальню за наволочкой, а затем спешно покинула дом.

Глава 78

– Юго-запад, – шепотом повторяла Уилла, шагая по улицам вечернего Дамаска.

Макс говорил, что базар находится в четырех улицах от его дома, к юго-западу.

Вот только где он, юго-запад? Уилла попыталась идти тем же путем, каким Макс вез ее к себе, однако быстро потеряла ориентацию. Когда подъезжали к его дому, еще не до конца стемнело. Сколько она пробыла у Макса? Часа три с лишним. Тьма такая, что собственных рук почти не видно. Фонарей на улицах не было, луны – тоже. Уилла, почти бежавшая все это время, поняла, что заблудилась.

Она остановилась, пытаясь прийти в себя и сориентироваться. Но как сориентируешься, если она совершенно не знала города и здешних улиц? Сердце отчаянно колотилось, мешая дышать. Ее охватила паника.

Возможно, она убила человека. И не просто человека, а Макса фон Брандта, высокопоставленного германского офицера. Если Макс мертв, это обнаружится не раньше утра, когда в дом, как обычно, придут слуги. Но если он все-таки жив и способен двигаться, то доползет до соседнего дома и попросит помощи. Тогда поднимется тревога, и ее начнут искать по всему городу. Ей нужно побыстрее уехать из Дамаска. И как можно дальше.

Уилла озиралась по сторонам, стараясь унять панику и решить, как ей действовать дальше. Сверху послышался крик. Уилла вскинула голову. Какая-то птица шумно вылетела из гнезда. Должно быть, почуяла крадущуюся кошку. Уилла подняла голову еще выше и увидела ночное небо, усыпанное звездами.

Она чуть не расхохоталась во все горло. Вот же он, компас! Поединок с Максом так ее перепугал, что на какое-то время она лишилась способности рассуждать логично. А нужно было взглянуть на звезды сразу, как только она выскочила из дома Макса. Звезды всегда выручали ее, помогая находить дорогу. Отыскав Полярную звезду, Уилла определила, где находится юго-запад. Путь по прямой увел бы ее далеко в сторону. Уилла свернула направо и минут через десять оказалась вблизи базара.

Под белеными арками светились огоньки керосиновых фонарей. Пахло навозом. До ушей долетали негромкие разговоры бодрствующих торговцев. Уилла поняла, что пришла на базар.

Первая кучка торговцев, на которую она набрела, продавала лишь коз. Следующая торговала лошадьми. Уилла шла дальше, пока не приблизилась к торговцам верблюдами. Ближайшие к ней были из племени ховайтат. Уилла узнала их наречие и одежду. Рядом на земле лежали верблюды. Уилла подошла к бедуину, стоящему чуть в стороне от других. Он ел оливки, выплевывая косточки.

– Мне нужен верблюд и упряжь. Немедленно, – сказала Уилла на языке бедуина.

Она намеренно говорила более низким голосом, рассчитывая сойти за мужчину.

Бедуин подвел ее к продаваемым верблюдам, затем пинками поставил всех на ноги. Уилла выбрала приглянувшегося. Торговец покачал головой, состроил огорченное лицо и сказал, что этот верблюд – лучший из всех и потому стоит очень дорого.

Уилла достала из наволочки старинный меч. Только сейчас она заметила на наволочке кровь. Торговец тоже это заметил. Уилла быстро повернула наволочку пятнами к себе и предложила:

– Отдам тебе меч за твоего верблюда.

Бедуин взял меч, повертел в руках, посмотрел на богато украшенный эфес и вернул Уилле:

– Подделка. Очень умелая, но подделка. Могу взять как часть оплаты. Чем еще можешь заплатить?

– Меч не подделка. Если не возьмешь, найдутся другие желающие, – сказала Уилла, засовывая меч обратно в наволочку.

– Пожалуй, я поторопился, – пошел на попятную торговец.

– Хорошо. Но мое предложение изменилось. Я отдам тебе меч, но, кроме верблюда и упряжи, мне требуется седло, хлыст и бурдюк с водой.

– Как скажешь, – согласился бедуин.

Уилла вновь достала меч и подала торговцу. Тот взял меч и вдруг грубо схватил ее за запястье. Она едва не вскрикнула, но удержалась, не желая привлекать к себе внимание.

– Отпусти, – прошипела Уилла.

Однако торговец и не думал ее отпускать. Вместо этого он завернул рукав ее джеллабы.

– Твоя кожа белая, как козье молоко, – сказал он. – Такая же, как у великого шейха Лоуренса.

Бедуин сорвал с ее головы шарф.

– Да ты еще и женщина. – Голос торговца сделался угрожающим. – Не та ли, которую ищет Лоуренс? Та, что летала в небесах? Что же ты натворила, птичка? Откуда у тебя этот меч? И почему на мешке, где он лежал, пятна крови?

Уиллу охватил ужас. Торговец продаст ее и отнюдь не Лоуренсу. Лоуренс находился слишком далеко от Дамаска. Бедуин вернет ее туркам. Единственным шансом спастись было переубедить торговца.

– Отпусти меня, бедуин из племени ховайтат, – сказала она. – Турки мне не друзья. Отпусти, чтобы я помогла Лоуренсу и Ауде ибу Тайи вернуть тебе и твоим сыновьям землю, которую турки у вас украли. Землю ваших отцов.

Лицо бедуина смягчилось, но ненадолго.

– Лоуренсу не победить, – прищурившись, сказал он. – У шейха недостаточно людей.

– Он сможет победить. И победит, если ты меня отпустишь. – Уилла взмахнула наволочкой. – Здесь у меня важные сведения. Карты, которые я выкрала у турок и немцев. Они помогут Лоуренсу найти самый удачный путь к Дамаску. Ему поможет другой шейх – великий воин из Каира. Вместе они возьмут город.

Торговец смотрел на нее, взвешивая услышанное, затем разжал руку:

– Поезжай на юг. Лагерь Лоуренса за холмами Джабаль-аль-Друз, чуть севернее Азрака и намного западнее Минифира. Отсюда шесть дней пути. Пять, если поедешь быстро. Держись подальше от железной дороги. Турки усилили ее охрану. Будь осторожна.

У нее отлегло от сердца. Облегченно вздохнув, Уилла поблагодарила торговца и подошла к выбранному верблюду.

– Этого не бери, – вдруг сказал бедуин. – Он хромает. Возьми другого. Зовут Аттайе. Он молодой и здоровый.

Торговец подвел ее к Аттайе. Тот был крупнее. Торговец сам приладил седло, дал Уилле хлыст и воду, крепко привязал наволочку к седлу и пожелал, чтобы Аллах странствовал вместе с ней.

Через минуту Уилла уже ехала по спящей улице, направляясь к воротам Баб-аль-Джабийя, расположенным неподалеку от рынка. По обе стороны горели керосиновые фонари. Только бы ворота были открыты. Если их закрыли на ночь, ей конец. Уилла опустила шарф пониже, надвинув почти на глаза.

Подъехав ближе к воротам, она увидела, что те открыты. Уилла возликовала и пришпорила верблюда. Ей выпал единственный шанс выехать из города. Другого не будет, и потому никто и ничто ее не остановит.

До ворот оставалось ярдов двадцать, когда из каменной сторожки, стоявшей слева от них, вышел часовой. Увидев Уиллу, он крикнул, требуя остановиться. Следом вышел второй. Оба вскинули винтовки, нацелив на Уиллу.

– Не закрывайте ворота! – крикнула она по-турецки, старательно подражая мужскому голосу. – Джемаль-паша едет! Джемаль-паша едет! Он позади меня, на своем автомобиле. Спешная поездка! К утру он должен быть в Бейруте! Освободите дорогу Джемаль-паше!

Удивленные часовые опустили винтовки и стали всматриваться в темноту, силясь увидеть автомобиль генерал-губернатора. Их удивление длилось недолго, но этого времени Уилле вполне хватило. Она молнией пронеслась через ворота и помчалась за пределы Дамаска.

За спиной послышались выстрелы. Уилла молила Бога, чтобы пули не задели верблюда и ее. Именно так, поскольку она бы еще выдержала пулевое ранение, а верблюд – нет. К счастью, ни одна из пуль не затронула их. Еще через несколько минут мощеная дорога оборвалась, сменившись песками пустыни. Но Уилла продолжала гнать верблюда, крича и подстегивая его. Она боялась, что часовые отправят за ней погоню. Однако погони не было. В такое время солдатам было не раздобыть ни верблюда, ни машины. К тому же они, скорее всего, и не горели желанием устраивать погоню. Ведь тогда откроется, что они не проявили должной бдительности.

Уилла несколько раз оглядывалась и с радостью видела, как город все отдаляется. Верблюд проворно взобрался на гребень бархана, а когда спустился вниз, Дамаск пропал из виду. Уилла радостно закричала и скрылась в ночной темноте. Только ветер свистел в складках ее джеллабы.

Глава 79

Сид уловил запах чая. Он услышал голоса и плеск воды.

Плеск его испугал. Вода – это опасно. Вода означала смерть. Сид слышал, о чем Мэдден говорил со своими подручными. Они решили бросить его в воду и утопить. Ему уже не видать ни Индии, ни детей. А они так и не узнают, что́ же случилось с ним.

Сид попытался шевельнуться. Попробовал встать, отчаянно стараясь отодвинуться подальше от воды. Его пронзило нестерпимой, обжигающей болью. Боль была везде: в голове, животе, коленях, спине. Казалось, он весь состоит из боли. Сид даже вскрикнул. Потом снова попытался встать или хотя бы открыть глаза, но они не желали открываться.

– Ш-ш-ш! Не дергайся, Сид. С тобой все в порядке. И вообще, пока все нормально.

Напрягшись из последних сил, Сид открыл воспаленные глаза. Окружающий мир расплывался. Над ним склонились двое: мужчина и женщина. Сид видел их лица, но не знал, кто они такие.

– Джон, он нас видит, – сказала женщина. – Только вряд ли узнаёт. Дорогой, поговори с ним. Объясни, кто мы такие.

– Сид! Сид, ты меня слышишь?

Сид кивнул и снова попытался встать.

– А вот это лишнее. Вставать не надо. Вообще не шевелись, иначе опять откроется кровотечение. Лежи тихо. Я Джон. Это моя жена Мэгги. Когда-то я работал на тебя. Давно это было. Ты нас помнишь?

Сид хотел вспомнить, однако боль мешала ему даже думать.

– Не узнаёт он нас. Бедняга, поди, и собственное имя забыл, – шепнула мужу Мэгги. – Сид, однажды ты приходил к нам домой. С тобой еще была докторша. Расспрашивала нас, что мы едим, сколько это стоит и какое у Джона жалованье.

И вдруг Сид вспомнил.

– Мэгги Харрис, – произнес он, шевеля разбитыми губами. – Мэгги и Джон.

– Да! Это мы и есть, – обрадовался Джон.

Разум Сида переместился во времени. В 1900 год. Это было до его бегства из Лондона, до женитьбы на Индии. В тот день Индия ходила на митинг в поддержку лейбористской партии. Митинг разогнали, а ее вместе с другими участницами арестовали. Сиду удалось вытащить ее из полицейского участка, но к Индии прицепился пронырливый репортеришко. Она не желала отвечать на его вопросы, но настырный газетчик не отставал. Чтобы скрыться от него, Сид повел Индию через подземные туннели Уайтчепела в паб «Нищий слепец», где они и пообедали. А потом он решил показать ей жизнь уайтчепельской бедноты.

Одним из домов, куда они заходили, было жилище Джона и Мэгги Харрис. Вместе с шестерыми малолетними детьми супруги ютились в двух тесных сырых комнатках. Час был поздний, однако Мэгги и старшие дети – младшие спали под столом – вовсю работали, клея спичечные коробки. Тем вечером Сид влюбился в Индию.

– Где я? – спросил Сид.

– В трюме моей лодки.

– Как я сюда попал?

Сид помнил, как бросил в Тедди Ко тяжелую статуэтку и успел нанести несколько ударов подручным Мэддена. А дальше – провал.

– Тебя приволокли парни Мэддена. Решили спрятать понадежнее.

Сид вспомнил и это.

– Ты был без сознания. Они запихнули тебя в подвал лодочной мастерской. Сегодня утром, только я приплыл, мне говорят: есть еще работенка. Надо забрать краденое барахлишко в Маргите. Они перенесли тебя ко мне на лодку, положили в трюм. Мэдден велел еще до Маргита выйти в открытое море, вытащить тебя из трюма и бросить за борт. Я сказал, что все исполню, но сделал по-своему. Я тебе тут устроил что-то вроде постели. Дал лауданума.

– Зачем, Джон? С чего ты решил меня спасти? – спросил Сид, прекрасно зная, какая участь ждет Джона, если Мэдден узнает, что он ослушался приказа.

– Ты всегда помогал мне, Сид. Теперь моя очередь помочь тебе. И потом, я ненавижу этого мерзавца Мэддена. Заставляет работать без продыху, а платит гроши. Велит делать то, что мне не по нутру. Одно дело – возить краденое, а уж пачкать руки о мокруху… Ушел бы я от него, но не могу. Для этого нужно уехать всей семьей и как можно дальше, но денег у меня нет. Мэдден угрожал убить нас с Мэгги на глазах у наших детей, если я только вздумаю от него сбежать.

– И что ты скажешь Мэддену? – спросил Сид, сознавая чудовищный риск, на который шел Джон, спасая ему жизнь.

– Скажу, все исполнил, как он велел. Он мне поверит. Причин не верить у него нет. Я проплыву мимо Маргита. Выкину за борт парусиновый мешок со всяким хламом: камнями, обрывками веревок, ломаными инструментами. Это на случай, если кто-то будет следить. Я знаю натуру Билли. Думаю, он обязательно кого-нибудь пошлет. Ну а потом поплыву за его товаром.

– Как я отсюда доберусь домой? – спросил Сид, морщась от боли в разбитых губах.

– Пока никак. В Маргит мне плыть завтра, когда стемнеет. Груз у меня заберут лишь на следующее утро. К этому времени мы благополучно переправим тебя из трюма на берег. А уж дальше сам соображай, как тебе добраться домой.

Сид кивнул.

Джон смотрел на него и хмурил брови. Мэгги приложила тряпку к губе Сида. От разговора раны снова открылись. Сид ощущал ручеек крови, текущий по подбородку. В глазах Джона мелькнуло беспокойство.

– Тебе обязательно надо показаться врачу, – сказал Джон. – Они тебя здорово отделали. Но ты держись, Сид. Слышишь?

Сид кивнул. Окружающий мир стал тускнеть. Боль затягивала его куда-то. Он подумал об Индии. Представил, каково ей сейчас. Надо бы ей сообщить, но тогда придется рассказать Джону, кто она такая и где находится. Этого Сид не хотел рассказывать ни Джону, ни кому бы то ни было из числа связанных с Мэдденом. Незачем им знать, что у него есть семья, не говоря уже о том, где живут его близкие.

– Держись, Сид…

Голос Джона отдалялся и звучал все тише. Сид вновь услышал плеск воды, бьющейся о корпус лодки. Вода хотела добраться до него, заполнить нос и рот, утопить. Он этого не позволит. Он будет сражаться за жизнь. Однажды он чуть не утонул. Это было давным-давно, в другое время, но на той же Темзе. Тогда они с парнями ограбили склад. Время подпирало. Когда выносили награбленное, он свалился с причала в воду, ударился о сваю и пропорол бок. Он чуть не умер от раны. Чувствовал, что умрет, и не особо волновался. Но Индия его спасла. Она сражалась за его жизнь.

Сопротивляясь боли, грозящей утащить его из мира живых, Сид представлял прекрасное лицо жены. В тот раз ему было не для чего и не для кого жить. Он никого не любил.

Сейчас все было по-другому.

Глава 80

Уилла прислонилась к теплому пушистому боку верблюда. Верблюд лежал, наконец-то получив вожделенный отдых. Уилла не щадила Аттайе, хотя и сознавала, что его силы не беспредельны. Если он свалится, ей ни за что не добраться до лагеря Лоуренса.

Уилла не щадила и себя. Сбежав из Дамаска, она ехала всю ночь и весь следующий день, остановившись, лишь когда стемнело. Было восемь часов. Саднили не до конца зажившие ребра. Дорога утомила ее, но сон не шел. Достав из наволочки карты и часть бумаг Макса, которые она успела захватить, Уилла рассматривала свои трофеи. Все указывало на то, что они оба были друг для друга пешками в жестокой игре.

Она прочла несколько отчетов Макса. Он сомневался, что получил достоверные сведения о численности и местонахождении армии Лоуренса. Значит, Макс оказался проницательнее, чем она думала. Естественно, все сообщенные ею сведения были ложными и имели своей целью сбить Макса со следа Лоуренса. По мнению самого Макса, Лоуренс сейчас находился к югу от холмов Джабаль-аль-Друз, откуда собирался двинуться на север и атаковать Дамаск.

Просматривая карты, Уилла сделала тревожное открытие. Оказалось, у турецкой армии имелся второй лагерь, находящийся в десяти милях от лагеря близ Джабаль-аль-Друза. Турецкие войска из обоих лагерей легко соединятся, и тогда противостоять им будет почти невозможно. Это означало неминуемую гибель Тома Лоуренса, Фейсала, Ауды и тысяч их солдат.

Лоуренс и понятия не имел, какая западня ему приготовлена. Ни малейшего намека. Из-за падения самолета и пленения Уилла ничего не сообщила ему и о первом лагере. А о втором пока знали только турки.

Уилла уперлась подбородком в колено и стала думать. На одной из карт Макс обозначил место, где, по его мнению, мог сейчас находиться Лоуренс. Называлось оно Сальхад и находилось гораздо севернее места, названного ей бедуинским торговцем. Макс опирался на сведения, предоставленные ему бедуинскими разведчиками. Но можно ли считать бедуинских разведчиков надежным источником? Действительно ли они служили туркам? Среди бедуинов попадались весьма алчные и коварные люди. Такие не побрезгуют взять деньги от Макса, получить еще больше от Лоуренса, а затем сообщить Максу ложные сведения. Наконец, можно ли доверять торговцу, рассказавшему ей о местонахождении Лоуренса? Что, если с тех пор, как торговец видел его лагерь, Лоуренс куда-то переместился? Местность к югу от Джабала была обширной и безлюдной, и Лоуренс сейчас мог находиться где угодно.

Нужно во что бы то ни стало разыскать Лоуренса. Он должен узнать, какой «сюрприз» ему готовят турки. Поверить сведениям Макса и ехать в Сальхад, как указано на карте? Или продолжать путь на юг, о чем ей говорил торговец?

– И куда нам, Аттайе, теперь ехать? – негромко спросила Уилла.

Верблюд лишь сопел, не отвечая на вопрос.

Уилла свернула карты и убрала их в наволочку. Хорошо, что она их захватила, иначе это была бы поездка наугад. Потом она собрала в стопку отчеты и донесения, решив, что дочитает завтра. Усталость брала свое. Уилле захотелось спать. Пальцы ее плохо слушались. Из стопки выпало несколько листков. Уилла нагнулась за ними, пробежала глазами строчку на самом верхнем и замерла.

Это был смертный приговор, вынесенный ей берлинским начальством Макса и присланный по телеграфу.

Холодея от ужаса, Уилла прочла приговор. Макс не собирался везти ее ни в Германию, ни тем более на Эверест. Предписанный ему путь был гораздо короче: тюремный двор, где ее должны расстрелять. Сегодня. На следующий день после их романтического обеда и интимной близости.

Впервые за все это время мысль о возможном убийстве Макса не вызвала у нее ни капли сожаления. Макс бы ее не пощадил. Ее ждала смерть. Если не вчера, когда она пыталась сбежать, то сегодня.

Бедуин, продавший ей верблюда, дал не только воду. Он поделился пищей и положил в седельную сумку пару сигарет и коробок спичек. Дрожащими пальцами Уилла достала сигарету, закурила и глубоко затянулась.

Где бы сейчас ни находился лагерь Лоуренса, до него еще дни и дни пути. Скудных запасов воды и пищи может не хватить. Уилла похитила у германского офицера исключительно важные военные сведения, способные повернуть весь ход сражения за Ближний Восток. Возможно, вчера она убила этого офицера, и теперь за ее поимку обещана награда. Ее будет разыскивать каждый пустынный разбойник и каждый солдат турецкой армии.

Вчера ей удалось ускользнуть от смерти… вот только надолго ли?

Глава 81

Мэгги приложила ко лбу Сида тряпку, намоченную в теплой воде. Сид поморщился. Он находился в тесной трюмной каютке, служившей Джону столовой и спальней во время плаваний. Сид сидел без рубашки, стойко выдерживая старания Мэгги смыть с него следы крови и грязи.

Было почти десять часов вечера. Джон только что причалил к обветшалому складу в Маргите и теперь делал вид, что проверяет оснастку на палубе, а на самом деле высматривал, нет ли кого поблизости. Ночного сторожа или, хуже того, кого-нибудь из подручных Мэддена. Сиду не терпелось сойти на берег и отправиться домой – к Индии и детям. Они до сих пор не знали, где он и что с ним. Наверняка места себе не находили от волнений и тревог.

– Потерпи еще немного, Сид, – сказала Мэгги. – Куда ты пойдешь со следами крови на лице? Тебя сразу заприметят, и глазом моргнуть не успеешь. Да ты и сам знаешь. Должен помнить по прошлому, как старался не попасться на глаза полиции.

– Это я точно помню, – ответил Сид, улыбнувшись, насколько позволяла рассеченная губа. – Кстати, какой сегодня день?

– Среда.

Среда. Прошло четыре дня с тех пор, как он сцепился с головорезами Мэддена. На лодку Джона он попал вчера. Тело до сих пор болело. Даже глаза держать открытыми и то было больно. Все было трудно: поворачивать голову, нагибаться, стоять и ходить. Глотал он с трудом, а когда вышел помочиться с кормы, моча покраснела от крови.

– Прежняя твоя одежка годится только в помойку. Джон подобрал тебе кое-что из своих старых вещей. Как только я тебя умою, можешь переодеваться.

– Вы с Джоном очень добры ко мне. Я у вас в долгу.

– Ничего ты нам не должен, Сид Мэлоун, – покачала головой Мэгги. – Мне не упомнить, сколько раз ты нас выручал. Сколько раз подкидывал Джону работенку. Без тебя мы бы точно голодали. Бывало, так прижмет, не знаешь, чем детей кормить.

– А как дети?

Мэгги ответила не сразу:

– С младшими все в порядке. Они еще маленькие. Старшие меня беспокоят. У старшей дочки нелады с легкими. А двое мальчишек… что с мальчишек возьмешь? Начинают характер показывать. Я на них особо не серчаю: что видят, тому и подражают. Надежды не теряю. Все думаю, что повернется к лучшему. Но Мэдден глаз положил на нашего Джонни. Не хочу я, чтобы парень терся возле этого бандита, только попробуй удержи. Мэдден его выпивкой угощал. Слышала краем уха, что и с женщинами знакомил… сам знаешь с какими. Важности ему нагоняет. Дескать, ты хозяин положения. А нашему дуралею всего пятнадцать. Он ничего лучшего не знает. Боюсь, и не узнает. Когда спохватится, будет поздно. – Мэгги тревожно наморщила лоб.

– А ты можешь увезти парня из Лондона? – спросил Сид. – Отослать к родственникам в деревню?

– Нет у нас никого в деревне. Вся родня в Лондоне. Считай меня спятившей, но вот о чем подумываю. Как стукнет ему шестнадцать, уговорю пойти добровольцем в армию. Конечно, если война к тому времени не закончится. На передовой под огнем джерри и то безопаснее, чем рядом с Мэдденом.

Не успела Мэгги договорить, как наверху послышались шаги. Судя по ним, шли двое. Потом зазвучали голоса. Мэгги поднесла палец к губам. Сид напрягся.

– Ну что, Джон, все в порядке? – спросил кто-то. – Устроился на ночь?

– Да, Берт. Все в полном порядке, – ответил Джон.

– Я ухожу. Утром придет Гарри. Он знает, что ты приплывешь. Парни должны появиться рано. Мэдден велел мне передать им, чтобы все погрузили еще до рассвета.

– Буду их ждать. Та-ра, Берт.

– Та-ра, Джон. Спокойной ночи.

Через пару минут Джон спустился по узкому трапу в трюм.

– Берег чист, – сообщил он, закрывая задвижку палубного люка. – Не было никого, кроме Берта. И он сейчас уйдет. – Джон посмотрел на Сида. – На конкурсе красоты тебе с такой физиономией не победить, но выглядишь ты лучше, чем день назад.

– Я бы и до встречи с Мэдденом не победил.

Джон сел напротив, достал из кармана куртки деньги и выложил на стол:

– Здесь два фунта шесть шиллингов. Все, что сумел наскрести. Бери. На билет домой должно хватить.

Сид был глубоко тронут щедростью своего давнего друга. Возможно, эти деньги были у Джона последними. Сид не хотел их брать, но иного выхода не было. Прежде чем засунуть его в трюм лодки Джона, подручные Мэддена пошарили у него в карманах и забрали все деньги.

– Спасибо, Джон. Я их сразу же верну.

Джон кивнул. На столе лежала приготовленная одежда. Сид надел рубашку. Рукава оказались слишком коротки, вызвав смех всех троих. Но его собственная рубашка никуда не годилась. Брюки и куртка вполне подошли. Джон вкратце рассказал Сиду, где в Маргите что находится, и посоветовал, каким путем лучше выбраться из города.

Вроде говорить больше было не о чем. Сид встал. На все его попытки поблагодарить Джона и Мэгги супруги отмахивались.

– Сид, прежде чем ты уйдешь… хочу задать тебе вопрос. Можно? – спросил Джон, и Сид кивнул. – Зачем ты приходил к Тедди Ко и спрашивал про женщину, которая покончила с собой? Про эту Мод Селвин Джонс? Ты всерьез намерен вернуть себе прежние владения или в тот день… малость спятил?

– Представь себе, не то и не другое. Мне требовались сведения. А ты как об этом узнал?

Сид рассказывал Джону про свой приход в контору Тедди Ко, однако причин визита не назвал.

– Когда ты впервые появился у Тедди, вскоре туда приехали мы с Мэдденом. Я слышал все, о чем говорили Билли и Тедди. Я понял, что ты собираешь сведения об этой Селвин Джонс. Твой приход сильно разозлил Билли. И как, собрал тебе китаец сведения?

– Нет, – коротко ответил Сид.

Джон и Мэгги беспокойно переглянулись.

– В чем дело? – насторожился Сид. – Джон, ты что-то знаешь? Можешь рассказать?

– Знаю, и достаточно. Этого хватит, чтобы поставить Билли Мэддена к стенке, чего бы мне очень хотелось. А заодно и меня, чего мне вовсе не хочется.

– Расскажи, Джон, – попросил Сид, вновь садясь. – Что бы ни случилось, обещаю, я вытащу тебя из дерьма.

Джон тяжело вздохнул:

– Еще до войны и до того, как эта женщина покончила с собой, один человек купил у Тедди Ко морфий и шприц. Звали его Питером Стайлсом. В тот день я был у Ко в конторе, забирал еженедельную дань для Билли. Видел, как Стайлс вошел, заплатил и получил коричневый бумажный пакетик. Когда он ушел, я спросил у Тедди, что́ было внутри, и китаец мне сказал.

– При чем тут какой-то Стайлс? – удивился Сид. – Эта фамилия мне ничего не говорит. В полицейских отчетах о смерти Мод он не упоминается. И потом, куча народа покупает наркотики у Тедди.

– Ты дослушай до конца. Этого Стайлса я знал. В том же году он как-то заявился в «Баркентину». Искал встречи с Мэдденом. Я говорю про четырнадцатый год. В общем, снюхались они с Мэдденом… – Джон замолчал; судя по напряженному лицу, ему было нелегко говорить о Питере Стайлсе.

– Джон, я тебя внимательно слушаю.

– В общем, сговорились они, что я буду брать на борт дружка Стайлса. Некоего Хатчинса. Раз в две недели. Мэдден велел мне отвозить его в Северное море, в условленное место. Там мы встречали корабль. Стайлс переправлял что-то на континент. Говорил, что контрабандные драгоценности. Это мне он так сказал… Только сдавалось мне, никакие там не драгоценности. Так вот, в условленном месте нас всегда встречал небольшой корабль. Хатчинс отдавал пакет капитану.

– Что можешь сказать про Хатчинса? – спросил Сид.

– Ничего особенного. Обыкновенный англичанин. А вот капитан того корабля и матросы говорили по-немецки.

– Ну и в переплет же ты попал, Джон. Сколько это длилось и когда закончилось?

– То-то и оно, что не закончилось, – мрачно ответил Джон. – Хатчинс помер. Вроде прибили его по пьяному делу. Его сменил другой парень. Еще в четырнадцатом. А я по-прежнему выхожу в море и встречаю корабль. С этим новеньким. Флинн его фамилия. Сид, я не хочу этим заниматься. И никогда не хотел. Получается, я помогаю переправлять немцам какие-то военные секреты. Представляешь? Наши ребята погибают в окопах, а я помогаю джерри их убивать. Я хочу бросить все это, но не могу. Мэдден со мной разделается. И что будет с детьми?

Голос Джона дрогнул. Он отвернулся, но Сид успел увидеть его глаза, полные душевной муки. Этот взгляд было хорошо знаком Сиду по собственному прошлому.

– Мэдден – законченный мерзавец, – сказал Сид. – Но мы сумеем его обхитрить. Мы что-нибудь придумаем. Не беспокойся, Джон. Я тебе помогу. Но сначала доскажи до конца. Я до сих пор не понимаю, каким образом все это связано со смертью Мод Селвин Джонс.

Джон вытер глаза:

– Про ее смерть писали все газеты. Даже заголовок один помню: «АРИСТОКРАТКА СВОДИТ СЧЕТЫ С ЖИЗНЬЮ». И снимки печатались. Я их видел. И узнал ее. Я видел эту женщину. И Стайлса тоже. В смысле, видел их вместе. Но тогда он звался не Стайлсом.

– Джон, давай по порядку. Не торопись, а то я что-то тебя не понимаю.

– Присмотрели мы в Вест-Энде домик. Я и несколько парней Мэддена. Принадлежал какой-то шишке. Внутри полным-полно серебра, картин и прочего богатого добра. Решили его обнести на выходных, когда хозяин уедет. Предварительно мы с одним парнем притащились туда под видом инспекторов газовой компании. Нужно было глянуть, что́ там наверху, и посмотреть расположение подвальных окон и дверей. Пока мы торчали в передней – делали вид, что проверяем состояние газовой лампы, – они вошли: Мод Селвин Джонс и Питер Стайлс. Только называла она его Максом и представила хозяйке дома как Макса фон Брандта. После смерти Мод я проверил, что он за птица, этот Макс фон Брандт. Узнал, что он из Германии. Билли он назвался Стайлсом и строил из себя англичанина. Думаю, так ему было проще выторговать у Билли лодку. Стайлса я больше не видел. И Билли про то, кто он есть на самом деле, тоже ничего не говорил. А вот с Флинном я по-прежнему встречаюсь раз в две недели. И немцам он передает… не сережки с бриллиантами.

Ошарашенный, Сид привалился к спинке стула. Рой вопросов теснился у него в голове, и он не знал, с какого начать.

– Джон, я верю твоим словам, – немного собравшись с мыслями, сказал он. – Верю, что Стайлс, или фон Брандт, передает немцам важные документы, но это еще не делает его убийцей Мод. У Макса фон Брандта крепкое алиби. С него сняты все подозрения в причастности к смерти Мод. Это написано в полицейских отчетах. Там говорилось, что Мод покончила с собой, вколов себе избыточную дозу морфия.

– Читал я в газетах про их отчеты, – вздохнул Джон. – Но с каких это пор последнее слово оставалось за полицией? Что говорят тамошние умники? Фон Брандт ее не убивал? Ну и пусть говорят. А я говорю, что убивал.

– Каким образом?

Джон покачал головой:

– В этом-то вся и закавыка. Этого я не знаю. Может, подсуетился и вколол ей морфий, когда привез ее домой. Может, приплатил кучеру, чтобы тот сказал, как нужно: дескать, мой пассажир пробыл в доме не больше пары минут, когда на самом деле, он провел там больше времени. Возможно, у него был ключ, и потом он снова пришел к ней домой. А может, ключ и не понадобился. Вернулся якобы мириться, наговорил всего, она его и впустила. Уж если кто и мог устроить хитроумную пакость, так это он. В уме этому Максу не откажешь.

– Но зачем? С какой стати ему было убивать Мод? Ведь он порвал с ней, а не наоборот.

Джон задумался:

– Быть может, это совсем не касалось их любовных отношений. Вдруг Мод что-то узнала? Или увидела такое, чего не должна была видеть?

– Возможно, ты прав, – сказал Сид, медленно произнося каждое слово. – Возникает другой вопрос: где сейчас фон Брандт, Стайлс или как еще он себя называет?

– Не знаю. Я его не видел с самого начала войны.

– Но ты по-прежнему возишь Флинна и документы в указанное место в Северном море? – (Джон кивнул.) – Значит, Мэдден по-прежнему получает деньги. Иначе твои рейсы туда прекратились бы. Наш Билли ничего не станет делать просто так, по доброте душевной. Кто-то по-прежнему пересылает ему деньги… Другой вопрос: откуда Флинн получает документы?

– Не знаю. Он не из разговорчивых. Раз в две недели появляется в лодочной мастерской. Минута в минуту, хоть часы проверяй. Я возил его в прошлые выходные. На следующей неделе, в пятницу, повезу опять.

Сид набрал побольше воздуха и шумно выдохнул:

– Должен тебе сказать, Джон… тут столько всего намешано. Можно бы пойти в полицию, рассказать им все, что тебе известно про фон Брандта, Флинна и Мэддена. И что дальше? Мэдден отопрется. Доказательств его вины нет, а без них твои утверждения голословны. Полиция ничего не сделает, поскольку у нее не те силы и возможности. Мэдден сразу поймет, кто на него донес, и расправится с тобой. Результат блестящим не назовешь.

– Вот-вот, – согласилась Мэгги.

– Можно обратиться к правительству, – продолжал Сид. – Рассказать им про фон Брандта и Флинна. Сказать, чтобы тебя не впутывали. Флинна схватят, едва он появится в мастерской с документами. Так он окажется по уши в дерьме. Ты заявишь, что видишь его впервые и не знаешь, зачем этот человек пришел в мастерскую. Ты будешь чист. Так мы прекратим утечку секретов в Германию. Но ты по-прежнему остаешься привязанным к Билли. А это плохо. – Сид упер локти в стол, обхватил голову, пытаясь найти решение; через несколько минут он вскинул голову. – Джон, Мэгги, послушайте меня… Как вы насчет поездки в Шотландию, а оттуда – в дальние края? В Америку?

– Что? – не понял Джон.

– О том, что я вам сейчас скажу, больше не должен знать никто. – (Джон и Мэгги молча кивнули.) – У меня есть место. В Америке. Громадное ранчо в Калифорнии. Прямо на берегу. У меня есть семья. Перед самой войной они приехали в Англию и застряли здесь. Я поехал следом, поскольку не хотел оставлять их здесь одних. Когда эта поганая война закончится… если она вообще закончится… мы все вернемся обратно. Ранчо я оставил на своего управляющего. Человек он толковый и заботливый. Во всяком случае, я надеюсь. Но помощь надежных людей никогда не бывает лишней. Что, если вы отправитесь в Шотландию, некоторое время поживете в какой-нибудь тихой деревушке, а потом, когда эта бойня закончится, отправитесь в Калифорнию?

Джон смотрел на него раскрыв рот:

– Но как ты это мыслишь, Сид? У нас нет денег.

– У меня есть. Я заплачу за все.

– Мы не можем это принять, – покачала головой Мэгги. – И просить тебя об этом не смеем.

– Смеете. Если бы не вы, сегодня бы моя жена овдовела, а дети остались бы без отца. За это я перед вами в долгу до конца жизни. И позвольте мне начать выплачивать этот долг.

Джон и Мэгги переглядывались. Сид чувствовал, что почти убедил их.

– Представьте… вы живете вдали от Лондона, вдали от Мэддена. В безопасности. Ваши дети растут в самом красивом месте, какое только можно вообразить. Зеленая трава, синее небо и безбрежный Тихий океан, видимый из окон. Ваши сыновья будут заниматься достойной работой, а не разбивать чужие головы и воровать. Ваша дочь будет дышать чистым воздухом. А сколько там солнца! Мэгги… Джон… что скажете?

Мэгги кивнула мужу.

– Ты всерьез можешь это сделать? – спросил Джон. – Переправить всех нас в Калифорнию?

– Могу.

– Хорошо, мы согласны. Готовы ехать. Но как и когда? И как нам развязаться с Флинном и Мэдденом?

– Пока не знаю. Но обязательно что-нибудь придумаю. Перво-наперво нужно сделать так, чтобы Флинна схватили еще до плавания в Северное море. Затем нужно увезти вас и детей от Мэддена и сделать так, чтобы никто ни о чем не догадался. А если потом что и вскроется… ваш след давно простыл.

– Тяжеленькая задачка получается, – сказал Джон.

– Согласен, не из простых. Но если кто и знает, как вывезти вас из Лондона, так это я. У меня опыт бесследного исчезновения. Я уже трижды тонул в Темзе. Куда сложнее сцапать Флинна. Но об этом мы подумаем чуть позже. – Сид встал и сгреб со стола деньги, оставленные Джоном. – Сейчас моя главнейшая забота не немцы, не шпионы и даже не Билли Мэдден. Мне нужно хоть из кожи вывернуться, но добраться из Маргита до Оксфорда за два фунта и шесть шиллингов.

Глава 82

Уилла наклонилась вбок, свесившись с верблюда. Ее вытошнило на песок. Дорожа каждой минутой, она не стала останавливаться. Нещадное солнце прожаривало песок, заставляя его сверкать и усугубляя состояние Уиллы.

Она обманывала себя, не желая признавать происходящего с ней – всех этих позывов на рвоту, спазмов в желудке и судорог в ноге. Все они были симптомами холеры. Стоит их признать, как они тут же завладеют ее мыслями и вызовут беспокойство. А позволить себе такую роскошь, как беспокойство, Уилла не могла.

Вчера она останавливалась возле заброшенного колодца. Старого, которым давно не пользовались. Колодцы просто так не бросают. Значит, на то была веская причина. Вода в нем, темная на вид, отвратительно пахла плесенью. Разум подсказывал Уилле: пить из этого колодца нельзя, но жажда диктовала свое. Она выпила всю воду из бурдюка, полученного от прежнего хозяина верблюда. Аттайе становился все упрямее и несговорчивее. Верный признак того, что и ему требовалась вода. Они оба напились этой странной воды, немного отдохнули и двинулись дальше. За сутки колодезная вода никак не подействовала на Аттайе. А на нее подействовала.

Пару часов назад Уилла сверялась с картой Макса. Согласно карте, на ее пути вскоре должна попасться деревушка. Уилла надеялась, что украденных денег и пистолетов хватит, чтобы получить взамен воду и лекарство. Конечно, если здешние жители настроены дружелюбно, если деревня не является логовом бедуинских разбойников и там не стоят турецкие солдаты. Тогда она передохнет там полдня, подштопает себя и вдоволь напоит Аттайе. При благоприятном раскладе через день она достигнет лагеря Лоуренса. Это если полагаться на карту Макса. Или через два дня, если верить словам торговца, продавшего ей верблюда. Но в ее замыслы вплеталось слишком много «если», и она это знала.

Очередной позыв вновь заставил Уиллу перегнуться через бок Аттайе. Ее выворачивало наизнанку, до слез, такими сильными были спазмы. Когда они прекратились, Уилла сплюнула на песок и вытерла рот рукавом.

Турецкие солдаты, бедуинские разбойники, убийственное солнце, холера, угроза обезвоживания организма, если ее не перестанет выворачивать…

Уилла тоскливо спрашивала себя, какая из бед обрушится на нее первой.

Глава 83

– Шейми, это немыслимая затея. Это безумие. У вас ничего не получится. Отсюда до Дамаска не менее пяти дней пути. Пять дней, чтобы только туда добраться. А дальше? Оттуда до Хайфы еще дней восемь или девять. И это не считая времени, чтобы разузнать о местонахождении Уиллы и ухитриться остаться незамеченным. Вы мне говорили, что должны появиться в Хайфе через восемь дней. То, что вы предлагаете, просто невыполнимо, – сказал Лоуренс.

– Вы уверены, что до Дамаска пять дней пути? – спросил Шейми. – Разве нельзя добраться побыстрее?

– Можно, наверное. Но оттуда вы должны опрометью мчаться на юг, если не хотите угодить под трибунал. Даже если вы туда доберетесь и найдете Уиллу, каковы ваши дальнейшие действия? Или вы думаете, что турецкая армия благосклонно отпустит вас обоих? – (Ответов у Шейми не было.) – Через несколько недель мы начнем наступление на Дамаск. Если Уилла в городе, я найду ее. Позвольте мне самому заняться ее поисками. Вы должны возвращаться в Хайфу. Это единственно возможное решение.

Шейми сокрушенно кивал. Лоуренс кругом прав. Больше ему уже ничего не сделать.

День назад они с Халафом, Азизом и людьми шейха наткнулись на новый лагерь Лоуренса. Обеспокоенный слухами о турецких патрулях, Лоуренс свернул прежний лагерь раньше намеченного срока и передвинулся восточнее. Когда Шейми и остальные нашли этот новый лагерь – спасибо встретившемуся торговцу одеждой, – их там едва не застрелили. Заметив приближавшихся незнакомцев, часовые выслали навстречу вооруженный отряд из пятидесяти человек. Под конвоем их доставили в лагерь. Лоуренс сразу же узнал, кто пожаловал к нему в гости, и тепло встретил Шейми и Халафа. Верблюдов отвели на водопой и отдых, а всех людей позвали к Лоуренсу в шатер, где их ждало угощение. Там они встретили Ауду и рассказали о цели приезда. Узнав, что после крушения самолета Уилла осталась жива, Лоуренс необычайно обрадовался, но крайне разозлился на Азиза, продавшего ее туркам.

– Ты должен был привезти ее прямо ко мне! – кричал на него Лоуренс.

Азиз лишь пожимал плечами:

– А ты должен был побольше заплатить мне за того пленного.

Шейми не оставалось иного, как признать, что его попытка найти Уиллу провалилась. Завтра он двинется в обратный путь, в Хайфу, совершенно не представляя, где сейчас Уилла и жива ли. Лоуренс говорил здравые вещи. Но как же тяжело было возвращаться в Хайфу. Проделать такой долгий путь, почти чудом найти лагерь Лоуренса, чтобы теперь расписаться в собственном бессилии. Но если этого не сделать, если он вернется в Хайфу позже установленного срока, его обвинят в дезертирстве.

– Я отправлюсь с Лоуренсом в Дамаск, – заявил ему Халаф. – Я найду Уиллу Олден. Если ее там нет, я буду искать повсюду. Не успокоюсь, пока ее не найду, а когда найду, дам тебе знать.

Шейми кивнул. Придется соглашаться на вариант Лоуренса и Халафа. Ничего другого он сейчас сделать не мог. Шейми поблагодарил Лоуренса и шейха, внутренне подготавливаясь к обратной дороге. В этот момент снаружи шатра послышались крики. Вскоре в шатер влетел молодой парень из племени ховайтат и взволнованно сообщил Лоуренсу, что с запада к ним приближается самолет.

– Один? – напряженно спросил Лоуренс.

– Всего один.

– Наш или вражеский?

– Наш, сиди.

Лоуренс поднялся и вышел. Потребовав у парня бинокль, он начал следить за приближавшимся самолетом. Шейми тоже достал бинокль. Самолет низко кружил над лагерем, выбирая место посадки. Наконец пилот посадил машину на самом ровном и твердом участке, возле верблюжьего загона. Пилот и единственный пассажир спрыгнули на песок. Рассерженные верблюды встретили их громким ревом и плевками.

– Никак это… – не отрываясь от бинокля, пробормотал Лоуренс.

– Альби Олден, – тихо закончил Шейми.

Его сердце наполнилось ужасом. Шейми знал: Альби считал Уиллу мертвой. Может, поэтому он сюда и прилетел – сказать, чтобы они сворачивали поиски, поскольку он нашел ее тело?

Нет, прибытие Альби никак не связано в Уиллой. Скорее, оно касается наступления на Дамаск. Шейми цеплялся за эту мысль, желая, чтобы так оно и было.

Альби и пилота немедленно окружили вооруженные люди и быстро препроводили в шатер Лоуренса. Лоуренс тепло приветствовал обоих и стал расспрашивать, как им летелось, однако Альби, покрытый пылью, запыхавшийся от быстрой ходьбы к шатру, махнул рукой, прерывая его.

– Она жива и сбежала из Дамаска, – выдохнул Альби. – Теперь пытается добраться до вашего лагеря. Том, вы должны немедленно ее найти. Она захватила карты, показывающие численность и расположение турецких войск на вашем пути в Дамаск. Турки подстроили вам ловушку. Вам нужно во что бы то ни стало ее найти. Турки разыскивают ее повсюду. Они установили награду за ее голову. Всякому, кто ее найдет, приказано забрать карты, а ее саму доставить в Дамаск.

– Откуда вы это узнали? – спросил Лоуренс.

– Некий торговец верблюдами клялся, что в ночь ее бегства из города продал ей верблюда, упряжь и прочее. Она выглядела беглянкой, переодевшейся в мужскую одежду. Торговцу она сказала, что находится на службе великого шейха Лоуренса. Торговец подсказал ей, где расположен ваш лагерь. После ее бегства из города этот же торговец рассказал про все своему брату, который торгует пряностями и странствует по глухим местам между Дамаском и Хайфой. Этот торговец навестил один из борделей Хайфы и рассказал содержательнице борделя, а она – мне. Разумеется, за плату. Но ее сведениям я доверяю. Мои коллеги говорят, что эта женщина их никогда не обманывала.

– Как давно Уилла покинула Дамаск? – спросил Шейми.

– Трудно сказать. Дня четыре назад.

– Тогда она должна быть где-то поблизости, – сказал Том. – Она превосходно ориентируется на местности и никак не могла заблудиться.

– В этом-то вся и сложность, – вздохнул Альби. – Человек, у которого она покупала верблюда, рассказал ей, где искать ваш лагерь. Но вы с тех пор переместились.

– Черт побери! Она же держит путь к старому лагерю! – воскликнул Шейми. – И приедет на пустое место. – Он повернулся к пилоту. – Вы можете слетать к старому лагерю?

– Это около семидесяти миль к западу отсюда, – добавил Лоуренс. – У вас хватит бензина?

– Я не о бензине беспокоюсь, – ответил пилот. – Знаю я те места. Сплошные барханы. Если я посажу там самолет, мне уже будет не взлететь.

– Тогда слетайте на разведку, – предложил Шейми. – Я полечу с вами. Если мы ее заметим, сразу же вернемся сюда и вышлем за ней вооруженный отряд.

– Идемте, – сказал пилот и пошел к самолету.

Шейми двинулся следом, но Альби его окликнул.

– Что-то еще? – насторожился Шейми.

– На этом история не кончается. По словам торговца верблюдами, Уилла убила высокопоставленного германского офицера, некоего Макса фон Брандта.

– Что? Макса, которого мы знали по Лондону? Этого денди, бывшего у меня на свадьбе?

– Да, Шейми. Думаю, он и был координатором шпионской сети. Это его я разыскивал столько лет. Находясь в Лондоне, он работал на германское правительство и сумел наладить связь между своим курьером и осведомителем в Адмиралтействе. Эта цепочка действует до сих пор и снабжает немцев сведениями о местонахождении наших кораблей.

Шейми не верил своим ушам:

– У тебя есть доказательства?

– Пока нет. Только сильное подозрение. Когда сведения начали утекать в Берлин, фон Брандт находился в Лондоне. Теперь он в Дамаске. Точнее, был. Слишком много для простого совпадения. Немцы очень ценили его работу. Сам представляешь, каково им потерять шпиона такого уровня. – Альби сглотнул. – Торговец говорил: если турки ее схватят, в Дамаске ее ждет расстрел. Шейми, найди ее. Пожалуйста, найди. Успей раньше турок.

Глава 84

– Вот и они, – произнесла Уилла, напрягаясь всем телом.

– Только не забывай, что ты немая, – сказал Хусейн.

– Не забуду. И ты помни: если замысел удастся… если они нас пропустят… пистолет твой.

Подросток, которого звали Хусейном, заулыбался во весь рот. У него заблестели глаза. Ему было всего пятнадцать. Может, чуть больше. Эта уловка виделась ему приключением, увлекательной игрой. Если сыграет хорошо, получит награду. Для Уиллы она была вопросом жизни и смерти.

Хусейн пришпорил своего верблюда. Уилла ехала за ним. Аттайе, накормленный, напоенный и отдохнувший, вновь был готов бороздить пустыню. Это радовало Уиллу, и в то же время ей приходилось держать поводья туго натянутыми, чтобы верблюд не наступил и не лягнул одну из двухсот коз, бредущих впереди. Как оказалось, Аттайе не особо жаловал коз.

В деревне Хусейна, расположенной вблизи небольшого оазиса, Уилла появилась рано утром. Воды там хватило с избытком ей и верблюду. К счастью для Уиллы, в деревне жили обычные бедуины, а не разбойники. Турецких солдат там тоже не было. Деньгами Макса она расплатилась за воду и пищу для себя и Аттайе, а также за бутылку невероятно горькой жидкости. Как ей объяснили, жидкость помогала от желудочных спазмов. Уиллу и сейчас постоянно тошнило. Холера у нее или что-то другое, но болезнь продолжала ее изматывать.

Основное население деревни составляли пастухи, пасшие стада коз вблизи воды. Уилла рассчитывала остаться здесь на целый день: отдохнуть и набраться сил. Они с Аттайе неплохо вздремнули в тени финиковых пальм, росших в центре деревни. Потом она спросила у деревенского старейшины, знает ли он, где сейчас находится лагерь шейха Лоуренса. Тот покачал головой и невесело улыбнулся:

– Другие гости тоже хотят об этом знать.

Волосы на затылке Уиллы стали дыбом.

– Какие еще другие гости? – насторожилась она.

– Солдаты, которые проходят через деревню. Поди, каждый день их видим, этих турок.

Уилла вскочила на ноги:

– Куда они направляются?

– Во все стороны, – ответил старик, помахав рукой взад-вперед. – Лоуренса они ищут. А здесь останавливаются набрать воды.

Уиллу охватила паника. Турецкий патруль мог нагрянуть сюда в любую минуту и с любой стороны. Она быстро собрала вещи, наполнила водой бурдюк и оседлала Аттайе. Собираясь, она постоянно оглядывала горизонт – не появится ли где облако пыли. Выехав из деревни, она заметила двоих мальчишек на верблюдах. Один был примерно ее роста, второй поменьше. Верблюдов окружало стадо коз.

Уилла смотрела на ребят, и вдруг ее осенило. Подъехав к мальчикам, она быстро объяснила им, что ей нужно миновать турецкий патруль.

– Давай поменяемся с тобой одеждой, – предложила она старшему. – Ты останешься дома, а я прикинусь тобой и поеду с твоим братом. Если патруль меня не задержит, вас ждет награда. Если мне этого не удастся, я скажу, что похитила твоего брата и заставила ехать со мной.

– Солдаты сразу же поймут, кто ты, едва откроешь рот, – резонно ответил ей старший.

– Тогда пусть твой брат им объяснит, что я немая и глухая. А еще – не совсем в своем уме.

– Тебе нельзя показывать глаза. Они у тебя зеленые, а не карие, как наши.

– Я буду смотреть вниз.

– Ну ты и дурочка! – хмыкнул парнишка. – Так тебя точно схватят. Ты должна ехать не с ним, а со мной, – уверенным тоном заявил он. – И надеть паранджу. Я скажу солдатам, что ты моя немая сестра. Я везу тебя к жениху, который живет в деревне к югу отсюда, и гоню твое приданое – пятьдесят коз.

– Какой чудесный замысел! – обрадовалась Уилла. – Ты просто умница!

– Может, и так. Но я же не сказал, что соглашусь. Какая награда меня ждет?

– Вот эта штучка, – ответила Уилла, показав ему один из украденных ею пистолетов.

У парня округлились глаза. Он смотрел на рукоятку, усыпанную драгоценными камнями. Уилла знала: пистолет стоил столько, сколько юному пастуху не заработать за всю жизнь.

Братья переговорили между собой. Затем старший, которого звали Хусейн, отправил младшего домой за женской одеждой. Когда тот вернулся, Уилла с удовлетворением увидела, что одежда закрывает ее с головы до ног, оставляя узкую щель для глаз, затянутую мелкой сеткой. Хусейн был настоящим гением. Если она найдет Лоуренса, то обязательно расскажет про него. Такой парень – находка для любой армии. Уилла быстро оделась. Паранджа существенно сужала обзор и мешала вертеть головой. Уилла всегда предпочитала ездить с открытым лицом, но сейчас она безропотно надела паранджу, превратившись в деревенскую женщину, лицо которой скрыто от всех, кроме семьи.

Они с Хусейном тронулись в путь. Где-то через полчаса на горизонте показался турецкий патруль.

– Поезжай за мной, – сказал ей Хусейн. – И голову наклони, как надлежит деревенской девушке.

Уилла послушно исполнила его требование.

Приблизившись, турецкие солдаты остановили их.

– Эй, ты! – грубо крикнул капитан. – Откуда едешь и куда направляешься?

Хусейн ответил, добавив, что везет сестру к жениху, который живет в той деревне.

– Как тебя звать, девка? – крикнул Уилле капитан.

– Она не может ответить. Моя сестра глухая и немая, – объяснил Хусейн. – Потому я и гоню столько коз. Поскольку она немая, отец дает за ней в приданое пятьдесят коз вместо двадцати пяти.

– Да неужели? Значит, твоя семья приплачивает жениху за немую невесту? Ну и чудеса. Жаль, что моя жена не из немых, – расхохотался капитан. – По-моему, это жених должен был приплатить твоему отцу за такое сокровище!

Капитан кружил вокруг Хусейна и Уиллы, пробираясь между мекающими козами и не сводя глаз с Уиллы. Сквозь сетчатую щель она видела его действия. Сердце Уиллы гулко стучало. Почему капитан их не пропускает? История Хусейна звучала вполне убедительно.

Вскоре Уилла узнала причину. Подняв хлыст, капитан с силой хлестнул ее по ноге. Уилла, ожидая нечто подобное, успела приготовиться. Она согнулась, бесшумно втянула голову в плечи, схватилась за ногу и принялась раскачиваться, словно ей очень больно, хотя на самом деле капитан ударил по ее протезу.

– Прости, парень, – сказал удовлетворенный капитан. – Нужно было убедиться, что ты не врешь. А то тут разъезжает по пустыне другая женщина, очень даже разговорчивая. Англичанка, шпионка Лоуренса, очень опасная. Если вдруг ее увидишь, непременно сообщи мне или любому турецкому солдату.

– Обязательно сообщу, господин, – ответил Хусейн.

Он ткнул Уиллу хлыстом – это выглядело как приказание перестать дрожать – и пустил своего верблюда шагом. Уилла сделала то же самое. Через полчаса, отъехав на достаточное расстояние от патруля, она крикнула Хусейну, прося остановиться. Вначале она вернула ему одолженную одежду, затем бросила обещанный пистолет.

– Спасибо, Хусейн. Ты спас жизнь не только мне, но и многим другим, – сказала она, повязывая голову шарфом.

Хусейн улыбнулся, пожелал ей странствовать с Богом, затем развернул своего верблюда и погнал коз на запад. Уилла поехала на юг. Вскоре она доберется до Сальхада, где, по мнению Макса, находился лагерь Лоуренса. Оставался всего день пути. Если же его там не окажется, она поедет дальше на юг. Усталая, страдающая от боли в желудке и непонятной болезни, она продолжала свой путь. Горизонт предательски расплывался у нее перед глазами, но она не останавливалась.

– Аттайе, старина, нам остался всего день пути, – сказала она вслух, не обращая внимания на боль в желудке. – Нам с тобой нужно продержаться еще один день.

Глава 85

– Где же он? – бормотала Уилла, едва шевеля потрескавшимися, воспаленными губами. – Где этот чертов лагерь?! – Она вертелась в седле, оглядываясь по сторонам, но лагеря не было. – Ну где же он? – хрипло крикнула она.

Ее голос достиг окрестных барханов и вернулся. Барханы насмехались над ней.

В Сальхаде она расспрашивала про лагерь у местных подростков, но те ничего не слышали о Лоуренсе. Тогда она поехала дальше на юг, к месту, названному ей торговцем. По его словам, лагерь находился севернее Азрака и восточнее Минифира. И снова Уиллу ждала неудача. Возможно, Макс и торговец ошибались. А может, она проехала мимо лагеря, не обратив внимания на сопутствующие знаки вроде верблюжьего помета, позволявшие найти дорогу. Ей было тяжело вертеть головой. Глаза то и дело норовили закрыться. Думать и то было трудно. Любая попытка отзывалась болью. Сил почти не осталось.

Аттайе вдруг споткнулся. Уилла опасно накренилась в седле.

– Держись, старуха, – велела она себе, не узнавая собственного голоса.

В горле пересохло. Вчера она допила остатки воды. Когда именно, уже не помнила. Последние двое суток она ехала почти без остановки, не жалея Аттайе. У нее не было выбора. Уилла сознавала, что умирает. Нужно успеть добраться до Лоуренса раньше, чем ее прикончит боль в желудке.

Уилла не сомневалась, что подцепила холеру. Порой холерные больные выздоравливали, если у них имелись нужные лекарства и они могли позволить себе просто лежать. У нее не было ни лекарств, ни возможности отдохнуть. Уилле отчаянно хотелось остановить верблюда, слезть вниз и растянуться на песке. Но она знала: стоит только лечь, и она уже не поднимется. Ей не хватит сил снова забраться в седло.

Утомленный, измученный Аттайе опять споткнулся и… заплакал. Уилла знала, что верблюжьи слезы вызваны обезвоживанием. Бедняга Аттайе столько времени шел без отдыха, пищи и воды. Уилле хотелось заговорить с верблюдом, успокоить его, ободрить, но у нее не было сил. Она надеялась, что где-то поблизости окажется деревня или бедуинский лагерь, и тогда Аттайе, почуяв других верблюдов и воду, сможет дотащиться туда. Уилла очень на это надеялась. Хрупкая, угасающая надежда… все, что у нее оставалось.

Уилла продолжала ехать. Ее голова качалась из стороны в сторону, в такт усталым шагам Аттайе. Где-то через полчаса верблюд громко заревел, остановился и снова пошел, прибавив шагу. Уилла заставила себя поднять голову. Вдруг случилось чудо и Аттайе увидел впереди оазис, деревушку или еще что-то? Вместо этого ее глаза заметили пыль на горизонте. Может, ей почудилось? Уилла знала: у страдающих от обезвоживания начинаются галлюцинации. Прищурившись, она снова посмотрела вдаль. На горизонте клубилась самая настоящая пыль. Уилла ладонью прикрыла глаза от солнца и увидела троих всадников. Один ехал впереди, заметно оторвавшись от остальных, хотя все они двигались достаточно быстро.

«Только бы не турецкие солдаты! – мысленно взмолилась Уилла. – И не разбойники. Я столько моталась по пустыне с важными картами. Пусть это будут хорошие люди». Уилла знала, что уже не увидит Лоуренса, но надеялась, что всадники доставят карты по назначению.

Через какое-то время, показавшееся ей вечностью, к ней подъехал передовой всадник. Его простая белая джеллаба потемнела от песчаной пыли и пота. Он размотал головной шарф, и Уилла поняла: ее смерть совсем близко.

Перед ней был не призрак, а живой человек. Он что-то кричал ей, но его лицо… его лицо было ее больным видением, галлюцинацией. В последний раз воспаленный разум показал ей того, кого она хотела увидеть больше всех, – Шейми Финнегана.

– Уилла, Боже мой, это ты! – кричал он. – Я тебя нашел. Уилла, теперь все будет в лучшем виде. Ты не одна. Мы отвезем тебя в лагерь.

В его голосе и глазах ощущался страх.

Надо же… даже голос похож на Шейми, подумала она. Он знает мое имя. Должно быть, кто-то из людей Лоуренса. Слава Богу!

Уилла попыталась ему ответить, но не смогла. Из шевелящихся губ не вылетало ни звука. Голос исчез. Жестом она показала, что хочет пить. Человек протянул ей фляжку. Сделав несколько глотков, она застонала от новой волны судорог в животе.

Когда боль отпустила и к ней вернулась способность дышать, Уилла прохрипела свои последние слова. К этому времени она уже раскачивалась в седле. Внутри было пусто. Ни капли сил, ни крупицы воли. Она отыграла свое. Главное – ее усилия не пропали даром. Этот человек ей поможет.

– Послушай… у меня есть карты… документы… отдай их Лоуренсу… скажи ему… Джабаль-аль-Друз – ловушка… пусть передаст моей матери, что я виновата перед ней… и скажет Шеймусу Финнегану, что я его люблю…

Глава 86

– Он мертв. Я знаю, так оно и есть, – отрешенно произнесла Индия. – Это единственное объяснение. Иначе он ни за что не задержался бы на столько дней. С ним что-то случилось. Нечто ужасное.

Было воскресное утро. Фиона сидела с Индией и Дженни на кухне Брэмблса. Она приготовила завтрак на всех, после которого отправила детей играть на улице. Шарлотта и Роуз увели с собой Уиша, Элизабет, маленького Джеймса и младших детей Фионы. Фиона и Дженни намеренно привезли сюда своих детей: пусть составят компанию детям Индии и отвлекут их от мыслей о пропавшем отце. Индия постоянно уверяла их, что у папы дела в Лондоне, потому он и задерживается. Однако с момента отъезда Сида прошла неделя. Нельзя же и дальше кормить их этой ложью во спасение.

Фиона взяла Индию за руку. Все эти дни она изыскивала любые способы, чтобы поддержать невестку и себя, но с каждой минутой поддержка давалась ей труднее и труднее. Конечно же, Индия права. Сид не страдал запоями и не относился к числу мужчин, которым требуется «отдохнуть от семьи» или «проветриться». За годы супружеской жизни с ним никогда не случалось подобных безумств. Фиона не желала себе признаваться, но ей было страшно. С ним на самом деле случилось что-то ужасное, и это каким-то образом связано с его прошлым. Интуиция подсказывала Фионе: так оно и есть.

– С минуты на минуту должен приехать Джо, – сказала она. – Расскажет нам, каковы результаты. Он нанял одного из лучших лондонских частных детективов. Этот человек наверняка что-нибудь разнюхал.

Индия подняла голову, посмотрела на Фиону полными слез глазами:

– И что это даст? Конечно, частный детектив что-то разнюхал, вот только сомневаюсь, что мне захочется об этом услышать.

Через несколько минут во входную дверь постучали. Фиона бросилась к двери. Мистер Фостер вкатил коляску, в которой сидел Джо.

– Привет, дорогой. – Фиона поцеловала мужа и поздоровалась с дворецким. – Какие новости?

– Неважные, Фи, – покачал головой Джо.

Фиона упала духом. Она была готова выслушать любые тяжелые новости, только бы они не касались Сида.

– Давай на кухне, – глухо сказала она. – Там Индия и Дженни. Уберегу тебя от повторения.

Фостер вкатил коляску на кухню. Дженни налила им с Джо по чашке чая. Джо спросил у Индии, как она держится.

– Неважно.

Страх в глазах Индии был настолько велик, что внутри Фионы все сжалось. Она любила своего брата, но для Индии Сид являлся всем. Всей ее жизнью. Оба прошли через нелегкие испытания, и судьба просто не имела права отбирать у нее мужа.

– Джо, что с ним случилось? Что узнал частный детектив? – спросила Фиона.

– Отвечаю на первый вопрос: этого мы пока не знаем. Кевину Макдауэллу – так зовут детектива – удалось выяснить, что в последний раз Сида видели в минувшее воскресенье. Он входил в контору Тедди Ко, находящуюся в Лаймхаусе. Ко – торговец китайскими товарами.

Индия вспомнила фигурку Будды, найденную в кармане куртки Сида.

– Тедди Ко… – с расстановкой произнесла она. – Знакомое имя. Он еще и опиумом приторговывал. Когда-то я пыталась закрыть его заведение.

– Он и сейчас торгует опиумом. Крупнейший лондонский подпольный торговец.

– Но зачем Сид туда отправился? – недоумевала Индия. – Какого черта ему понадобилось у Тедди Ко?!

– Не знаю. Пока лишь известно, что Сида видели входящим в контору, однако никто не видел его выходящим оттуда, – ответил Джо.

Чувствовалось, Джо хотел сказать еще что-то, но не решался. У Фиона и Индии все обмерло внутри.

– Что еще, Джо? – измученным голосом спросила Индия. – Что ты утаиваешь от меня?

Джо глотнул воздуха:

– Минут через пять после Сида туда же вошли Билли Мэдден с двумя подручными.

Индия затрясла головой. Это имя тоже было известно всем.

– Но почему, Джо? Почему он туда отправился? – дрогнувшим голосом спросила она и заплакала.

Дженни подошла к ней, обняла за плечи.

Фиона посмотрела на Джо.

– Билли Мэдден? – переспросила она, и в ее глазах тоже появились слезы. – Зачем Сиду понадобилось связываться с такими, как Мэдден? В прошлом я еще понимаю. Но сейчас-то зачем? Джо, неужели он спятил? Ничего не понимаю. Ничего… – (Ее слова прервал звук хлопнувшей двери.) – Питер, это ты? Иди на улицу и не мешай нам разговаривать! И перестань хлопать дверью! Тысячу раз тебе повторяла!

– Прошу прощения, – ответил мужской голос.

– Ну и красавчик! – воскликнул Джо, увидев вошедшего Сида. – Что у тебя с лицом? Что вообще с тобой приключилось?

Индия вскинула голову. Вскочив на ноги, она подбежала к Сиду и повисла у него на шее.

– Я думала, что ты мертв! – всхлипывая, закричала она. – Я думала, что больше тебя не увижу!

Отпустив шею, Индия схватила мужа за лацканы куртки и начала трясти.

– Ты зачем встречался с Тедди Ко? А с Билли Мэдденом? Зачем? – кричала она. – Они же могли тебя убить. Похоже, им это почти удалось!

– Индия, откуда ты все это знаешь? – спросил ошеломленный Сид.

– Мы наняли частного детектива, – ответил Джо.

Входная дверь снова хлопнула. В кухне появились Шарлотта, Уиш и остальные дети.

– Мамочка, это папа вернулся? – громко спросила Шарлотта.

Едва увидев лицо отца, Шарлотта сразу перестала улыбаться и побледнела:

– Папа, что с тобой стряслось?

Маленький Уиш заревел. Лицо Сида сплошь было в порезах и синяках.

– Прошу прощения, мэм, – обратился к Фионе Фостер. – Не подскажете, где на этой кухне водится бренди?

– В шкафу над раковиной, – ответила Фиона, беря за руку и усаживая на стул близкую к истерике Индию.

Сид, как мог, успокаивал детей, говоря, что с ним приключился несчастный случай и потому он не мог сразу вернуться домой. Но теперь он приехал, и мамочка быстро вернет его лицу прежний вид. Затем Дженни выпроводила Джеймса и остальных детей в сад. Фостер налил взрослым бренди, после чего приготовил горячий шоколад. Разлив шоколад по кружкам и выложив на блюдо печенье, он спросил Шарлотту, не желает ли она подкрепиться и заодно помочь ему вынести угощение в сад.

– Большое спасибо, мистер Фостер, – вежливо ответила Шарлотта. – Но я недавно завтракала и сейчас хочу не шоколада с печеньем, а правдивого объяснения.

– Мистер Фостер, Шарлотта права, – поддержал дочь Сид. – Она уже достаточно взрослая и имеет право знать. Пусть остается. – Он повернулся к дочери. – Рано или поздно ты все равно узнала бы правду обо мне и моем прошлом. Значит, время пришло.

Мистер Фостер невозмутимо составил кружки на поднос и вышел из кухни. К этому времени Индия выпила бренди и перестала всхлипывать. Бокалы Фионы, Джо и Дженни тоже опустели. Сид присел к столу и залпом осушил свой.

– Ты всегда умел выпутываться из всех передряг, – сказал Джо. – Даже когда обстоятельства были против тебя. Но на этот раз даже я струхнул. Так что же с тобой приключилось?

Сид взял бутылку и снова наполнил бокалы.

– Я расскажу вам все, – пообещал он. – Все без утайки. Но вначале рекомендую выпить еще, иначе вы мне не поверите.

Глава 87

– Уилла, ты помнишь Момбасу? А бирюзовое море? Форт с розовыми стенами? Белые дома? Помнишь отель, где мы провели первую ночь в Африке? Мы заказывали два номера, но у них оказался только один. Нам пришлось спать на одной кровати. Я думал, что вообще не усну. Бодрствовал всю ночь и слушал твое дыхание. А ты нет. В смысле, не бодрствовала. Ты мигом уснула и храпела.

Рот Шейми не закрывался.

Я болтаю как сумасшедший, подумал он. Вернее, как торговец.

Именно этим он и занимался – пытался продать Уилле идею остаться в мире живых. Он пытался продать ей идею жизни. Ее жизни. Он говорил об их детстве. О том, как они, Альби и родители Уиллы плавали на яхте. О восхождениях на Сноудон и Бен-Невис. О путешествиях по Лейк-Дистрикту. Потом он заговорил о других путешествиях – по Африке, к Килиманджаро. Вспоминал, какие животные пересекали вельд, какие там удивительные восходы и безбрежное небо. С Африки он переключился на Эверест и сказал, что без ума от ее фотографий, сделанных там. Шейми говорил, что мечтает отправиться туда вместе с ней. Он старательно выуживал самые светлые ее воспоминания. Зная, в каком состоянии сейчас находится ее измотанный болезнью разум, Шейми пытался извлечь оттуда самое дорогое и ценное для нее. Что угодно, только бы она держалась, только бы оставалась с ним.

Уилла была больна, ужасно больна. Шейми давал ей аконит и опиум, а затем и хинин. Ничего не помогало. Жар не спадал. Ее тело по-прежнему корчилось от судорог. Желудок не принимал ни пищу, ни воду, мгновенно исторгая обратно. Столько лет она не щадила свой организм, заставляя выживать в чудовищных условиях. И теперь организм как будто мстил ей, пытаясь загасить неукротимую искру, дававшую ей жизнь. Ее волю, ее энергию, ее душу.

Исчерпав их общие воспоминания, Шейми стал рассказывать ей о путешествии к Южному полюсу, о том, как завывание антарктических ветров и нескончаемый скрип полярных льдин способны свести человека с ума. Мир сплошной белизны, где нет других красок. Белизна днем, а по ночам – черное небо, усыпанное мириадами звезд.

Когда иссякла и тема путешествий, Шейми стал рассказывать ей о своей жизни. О маленьком сынишке Джеймсе, которого любил до безумия. О домике в Бинси, где сын родился. Шейми говорил о сделанных ошибках, о поступках, вызывавших потом сожаление. И о других, в которых он ни капли не раскаивался. Шейми рассказывал о корабле, который ждет его в Хайфе, о том, что ему пора туда возвращаться, но он не хочет ее оставлять.

А потом Шейми вдруг замолчал, уронив голову на руки. Двое суток подряд он сидел у ее постели, прикладывал мокрые тряпки к пылающему от лихорадки телу Уиллы; придерживал, когда ее тошнило или начинались судороги и тело выгибалось дугой. Все это время Шейми почти не спал и настолько утомился, что уже сам начинал бредить. Поиски с самолета ничего не дали. Тогда Шейми отправился к месту прежнего лагеря Лоуренса и на второй день поисков нашел Уиллу.

– Уилла, прошу тебя, не умирай, – повторял Шейми. – Не уходи. Не оставляй меня в этом мире одного. Я счастлив уже тем, что ты находишься со мной на одной планете и совершаешь храбрые, удивительные поступки. Я люблю тебя, Уилла. Я всегда любил и буду тебя любить.

Шейми поднял голову и посмотрел на нее. От прежней Уиллы осталась оболочка, лежащая на подстилке в шатре посреди забытой Богом пустыни, посреди этой проклятой войны. Шейми любил Уиллу, и она любила его, но любовь приносила им только горе. Да и была ли это любовь? А может, просто безумие?

– Я тоже люблю тебя, Шейми, – неожиданно открыв глаза, сказала Уилла.

– Уилла! – Шейми крепко сжал ее руку. – Ты проснулась!

Она поморщилась и жестом показала, что хочет пить. Шейми приподнял ее, напоил, после чего снова опустил на подушку. Лоб Уиллы был мокрым от пота. Она часто и тяжело дышала. Даже питье воды стоило ей усилий.

– Где Лоуренс? – хрипло спросила она.

– Движется на Дамаск с Аудой и армией. Не волнуйся, в ловушки они не попадут. Лоуренс даст большой крюк и обойдет Джабаль-аль-Друз с запада. И все благодаря тебе.

Уилла улыбнулась, посмотрела на Шейми, собираясь с силами, затем сказала:

– Тебе пора уезжать.

– Как уезжать? Я не могу бросить тебя здесь… Ты умрешь… Никак не могу.

– Мне конец, Шейми. Я такая усталая… измотанная болезнью… Со мной все кончено.

– Нет, Уилла. Не говори так, – дрогнувшим голосом возразил Шейми.

– Я… слышала… как ты говорил. Про нас. Про Джеймса. Про свой корабль. Возвращайся, иначе тебе грозит трибунал и расстрел. – Она тяжело сглотнула, и ее глаза наполнились болью. – Неужели ты хочешь, чтобы твой сын остался без отца?

– Нет, но…

– Шейми, мы должны это прекратить. Раз и навсегда. Мы слишком долго мучили самих себя и приносили горе другим. – В глазах Уиллы блестели слезы. – Возвращайся в Хайфу. И не погибни. Переживи эту проклятую войну и вернись домой. К Дженни… и Джеймсу… ты им нужен.

Позывы на рвоту заставили ее замолчать. Уилла наклонилась над медным тазом, и ее снова вывернуло. Шейми поддерживал ей голову, потом уложил на подушку. Ее тело вдруг сделалось совсем обмякшим.

– Нет! – закричал Шейми, испугавшись, что она умерла. – Нет, Уилла!

Он быстро проверил ее дыхание. Прощупал пульс. Уилла была жива, но снова потеряла сознание. До ее кожи было не дотронуться. Шейми намочил тряпку, обтерев ей лицо и тело.

– Не уходи, Уилла, – прошептал он. – Прошу тебя, не уходи.

Воздух в шатре был не только душным, но и зловонным, пропитанным болезнью Уиллы. Пока Шейми пытался хоть как-то облегчить ее состояние, снаружи послышался звон колокольчиков и крики верблюдов. Кто же сюда явился? Лагерь почти опустел. Утром его покинули Лоуренс, Ауда и четырехтысячная армия. Их путь лежал не на север, а на восток, затем на запад, к Шейх-Сааду, где они соединятся с войсками Фейсала и двинутся на Дамаск, счастливо избежав бойни, ожидавшей их в Джабаль-аль-Друзе. И их спасительницей была Уилла. Если бы не ее мужество, везение и упрямое нежелание сдаваться, они бы угодили в западню, из которой вряд ли бы выбрались.

Для охраны Шейми и Уиллы Лоуренс оставил всего горстку солдат. Шейми встал, выбрался из шатра и, прикрывая глаза от слепящего солнца, стал всматриваться. «Что теперь? – мысленно спрашивал он себя. Неимоверная усталость заглушила в нем страх. – Что за чертовщина ждет нас теперь?»

Двигавшиеся к ним не были турками. Уже легче, подумал Шейми. К лагерю приближалась процессия бедуинов численностью человек пятьдесят. Впереди ехали мужчины, за ними – вместительный паланкин, а дальше – снова мужчины, замыкавшие процессию. Подъехав ближе, бедуины остановились. С верблюда слез свирепого вида мужчина, возглавлявший процессию. Подойдя к Шейми, он поклонился:

– Я привез Фатиму, первую жену Халафа аль-Мора, и ее служанок. Она слышала, что здесь находится женщина по имени Уилла Олден, которая нуждается в помощи. Немедленно проводи Фатиму к Уилле Олден.

Из паланкина вышли Фатима и ее женщины. Паранджа скрывала их лица. Увидев Шейми, Фатима откинула паранджу:

– Ты нашел ее, Шеймус Финнеган.

– Нашел, – поклонившись, ответил Шейми. – С твоей помощью.

– Не с моей. С помощью Аллаха, – возразила Фатима. – Веди меня к ней.

– Фатима, она очень больна, – сокрушенно признался Шейми. – За эти два дня я перепробовал все, что только мог придумать.

– У меня есть лекарства. Пустынные травы. Они помогут, – сказала Фатима. – И еще ожерелье. То, что я подарила ей. Оно отгоняет злых духов. Ей сейчас оно очень нужно.

Шейми провел Фатиму в шатер Уиллы. Увидев высохшее, истерзанное болезнью тело Уиллы, потрясенная Фатима не удержалась от горестного вздоха.

– Она так плоха, да? – спросил Шейми.

– А ты ступай в другой шатер и выспись, иначе вместо одного мне придется лечить двоих, – сурово сказала жена Халафа, надевая ожерелье на шею Уиллы.

– Мне не до сна. Я должен спешно возвращаться в Хайфу.

– Сначала выспись. Несколько часов погоды не сделают. А то не видать тебе Хайфы.

Усталость отбила в нем всякое желание возражать.

– Спасибо, что приехала, – сказал он Фатиме. – Прошу тебя, спаси ее.

– Я сделаю все, что в моих силах. Но помни, Шеймус Финнеган: ее судьба не в моих руках, а в руках Аллаха.

– Фатима, поговори с Аллахом, – попросил Шейми. – Он тебя послушает. Скажи Ему: если Он хочет забрать чью-то жизнь, пусть берет мою. Жизнь за жизнь. Мою, а не ее. Скажи Ему это, Фатима. Попроси Его сохранить жизнь Уилле Олден.

Глава 88

– …Дженни собирает данные о численности незамужних лондонских женщин до тридцати лет, которые имеют собственность. Это нам понадобится для кампании письменных обращений в палату общин, – говорила Кейти Бристоу.

Однако Дженни не вслушивалась в слова Кейти. Она сидела в гостиной дома Фионы и Джо, где по вторникам проходили собрания суфражисток, а ее мысли находились за миллион миль отсюда. Кейти вдохновенно рассказывала о недавней кампании их группы, направленной на понижение возраста для избирательниц. Но мысли Дженни блуждали вокруг события двухдневной давности, когда в Брэмблс неожиданно вернулся Сид и она услышала его ужасающую историю. Кровь стыла у нее в жилах, когда он рассказывал о приходе к Тедди Ко и о том, что́ с ним произошло потом. Сид узнал страшные вещи. Макс фон Брандт, скорее всего, являлся германским шпионом и вдобавок убийцей – убийцей Мод. Дженни помнила, как эта новость потрясла Индию и вызвала ярость Джо. Казалось, Индия заново пережила потерю сестры.

– Мы должны немедленно сообщить об этом премьер-министру, – сказал Джо. – Сам фон Брандт уехал из Лондона, однако его подручный Флинн продолжает переправлять сведения. Этого человека нужно схватить, и как можно раньше, пока его действия не отзовутся новыми жертвами среди наших солдат.

– Не так прытко, Джо, – возразил Сид. – В это дело втянут Джон Харрис, спасший мне жизнь. Он не хотел в это влипать, но выбора у него не было. Мэдден ему угрожал. Я обещал Джону, что помогу ему и его семье выбраться из Лондона. Нельзя подступаться к Флинну раньше, чем мы найдем способ уберечь Джона от тюрьмы.

– И оставлять Флинна на свободе тоже нельзя! – запальчиво ответил Джо. – Он в любой момент может сбежать.

– У нас в запасе еще несколько дней, – сказал Сид. – Сегодня воскресенье. Джон говорил, что с Флинном он встречается в следующую пятницу. Тогда-то нам и нужно будет действовать. Надо схватить Флинна с поличным, иначе получится, что мы ложно обвинили ни в чем не повинного человека.

За разговорами никто не обращал внимания на Дженни и не видел, как она вдруг побледнела и задрожала всем телом. С тех пор она постоянно металась между уверенностью и отрицанием, между ужасом и отчаянием, и это состояние разрывало ее надвое.

То она твердила себе, что Сид ошибся и Макс находится на стороне мира, о чем он когда-то ей говорил. Но проходила минута, и маятник ее уверенности качался в другую сторону, а слова Сида воспринимались как правда. И потом, с какой стати Джону Харрису врать? Ни один достойный человек с благочестивыми намерениями не стал бы связываться с такими, как Билли Мэдден. Ни один достойный человек не стал бы покупать морфий у подпольного торговца. И возлюбленная достойного человека не умерла бы от чрезмерной дозы всего через несколько дней после покупки им морфия. Макс фон Брандт был германским шпионом. Он не помогал союзникам, а, наоборот, вредил им. Его шпионаж уносил жизни тысяч и тысяч британских солдат. А она, Дженни Финнеган, помогала ему. Ее руки, как и его, по локоть в крови.

Эта правда была настолько невыносимой, что Дженни не могла ее принять. Дженни снова убеждала себя, что Сид ошибся и Джон Харрис – тоже. Все прояснится, когда они найдут этого Флинна. Он им расскажет, кем на самом деле является Макс и чем занимается. И тогда наступит ясность.

– Тетя Дженни, ты сумеешь подготовить эти цифры к началу следующего месяца? Тетя Дженни, ты меня слышишь?

Голос Кейти выбил ее из раздумий.

– Кейти, прости ради Бога. Даже не знаю, где сегодня витают мои мысли.

– Ты и выглядишь неважно. Что-то случилось?

– Ничего особенного, – ответила Дженни, заставив себя улыбнуться. – Просто немного устала.

Кейти повторила вопрос. Дженни пообещала ей подготовить все данные к сроку. Кейти поблагодарила ее и сочувственно улыбнулась. Скорее всего, Кейти связывала состояние Дженни с последствиями жуткой истории, рассказанной Сидом. На самом деле Дженни терзали противоречия, касавшиеся Макса. К душевным страданиям добавились телесные. У Дженни постоянно болела голова, случались приступы тошноты и охватывал внезапный озноб.

Она с трудом заставила себя слушать и участвовать в собрании, но искренне обрадовалось, когда оно закончилась. Ей хотелось поскорее вернуться в Уоппинг, к Джеймсу и отцу. К автобусной остановке она, как обычно, шла вместе с Глэдис Бигелоу. Они ехали на одном автобусе, идущем в восточную часть города, только Дженни выходила раньше. Когда автобус подошел и они уселись, Глэдис молча протянула Дженни конверт, что делала на протяжении трех с лишним лет.

Дженни уже собиралась опустить конверт в сумку, но вместо этого взяла Глэдис за руку.

– В чем дело? – тихим, бесцветным голосом спросила Глэдис. – Что случилось?

– Глэдис, я должна кое о чем тебя спросить.

У Глэдис испуганно округлились глаза.

– Не надо, – замотав головой, ответила она.

– Надо. Я должна знать про Макса. – (Глэдис вырвала руку.) – Глэдис, я должна знать, – не отступала Дженни. – Должна знать, что он действительно тот, за кого себя выдает. Когда-то он говорил мне, что является двойным агентом и помогает саботировать военные действия Германии. Я должна знать о содержимом этого конверта.

Глэдис покачала головой. Потом засмеялась, однако смех быстро сменился слезами. Она отвернулась от Дженни, не произнося ни слова. И тогда Дженни с пугающей ясностью поняла, что Сид прав. Макс – германский шпион.

– Глэдис, мы должны сообщить властям. Мы должны ему помешать.

Глэдис повернулась к ней, крепко стиснув руку Дженни.

– Закрой рот! – прошипела она. – Ты никому ничего не скажешь. Слышишь? Ты не знаешь этого человека. Не знаешь, на что он способен. Поверь, тебе лучше этого не знать.

– Глэдис, мне больно! Отпусти!

Но Глэдис еще сильнее сжала ей руку:

– Ты передашь конверт, как прежде. Как и должна. Однажды война закончится. Мы все это забудем, как страшный сон. Не будем ни говорить, ни даже думать об этом.

С этими словами Глэдис встала и пересела, уставившись в окно. Когда автобус подъехал к остановке Дженни, Глэдис даже не повернулась.

После разговора с Глэдис на душе у Дженни стало еще муторнее. Ей не хотелось верить в страшную правду о Максе, но убеждать себя в обратном делалось все труднее. Если он на самом деле работал на Германию, она должна кому-нибудь сообщить. Это будет единственно правильным действием.

Но потом в памяти всплыли недавние слова Глэдис: «Ты не знаешь этого человека. Не знаешь, на что он способен. Поверь, тебе лучше этого не знать».

Дженни вспомнила день, когда Макс пришел к ней в отцовский дом, рассказал о своей миссии и попросил помочь. Как всегда, он держался вежливо и дружелюбно. Дженни попыталась отказаться, и тогда дружелюбие исчезло, а его взгляд стал жестким. Макс пригрозил рассказать Шейми о домике в Бинси.

Это воспоминание было для Дженни как нож в сердце. Особенно сейчас. Недавно она послала Джози Мидоуз письмо, вложив фотографию Джеймса. В письме она рассказала подруге, какой это замечательный малыш. Он растет сильным и здоровым. Все его любят и балуют.

Письмо она послала на имя Жозефины Лавальер – таков был новый сценический псевдоним Джози. Дженни сжималась от страха при мысли, что Макс знает о Джози, их переписке и Джеймсе. Вдруг Шейми однажды узнает о ее мнимой беременности, а Джеймс – о том, что они с Шейми не являются его настоящими родителями? Эта мысль приводила ее в ужас.

Дженни подошла к отцовскому дому, открыла дверь. Свет горел только в прихожей. Отец и Джеймс уже спали. Не снимая пальто и жакета, Дженни поспешила в кухню. Там она поставила чайник, но не для чая. Пар из носика поможет ей вскрыть конверт.

Пришло время раз и навсегда узнать истинное обличье Макса фон Брандта.

Глава 89

Дженни сидела за кухонным столом и при свете маленькой лампы смотрела на объемистый конверт из плотной коричневой бумаги. В доме было тихо, если не считать тиканья часов на каминной полке. От Дженни требовалось, как всегда, отнести конверт в церковный подвал и положить в знакомый тайник. Но вместо этого она с помощью пара вскрыла конверт. Оставалось лишь вынуть и прочесть содержимое, однако Дженни мешкала. Ей было очень страшно.

Что бы ни находилось внутри, после прочтения пути назад уже не будет. Она узнает, кем на самом деле является Макс фон Брандт, а заодно и то, какова ее роль во всем этом. Ей станет ясно, помогала она Максу спасать жизни ни в чем не повинных немцев или, наоборот, – губить жизни англичан.

– Ты должна была бы сделать это еще несколько лет назад, – прошептала она себе.

Но она предпочла ничего не делать. Ей было легче не знать правды и верить, будто она делает благое дело. Тем более что Макс обещал удалить Уиллу из жизни ее семьи. Такой вариант был для Дженни предпочтительнее, нежели стать врагом Макса и вынудить его раскрыть Шейми правду о родителях Джеймса.

Дженни потянулась к конверту. К горлу подступила тошнота. Она бросилась к раковине, куда ее и вытошнило. Когда позывы утихли, она прополоскала рот, вытерла лицо и вновь села к столу. С тех пор как Сид вернулся в Брэмблс и поведал им о своих злоключениях, ее физическое состояние заметно ухудшилось. Вот уже несколько дней она никак не могла унять головную боль. А тут еще эта рвота. Кажется, и температура поднялась. Дженни относила все за счет потрясения, пережитого ею после рассказа Сида о Максе.

– Это надо прекратить, – сказала себе Дженни. – Немедленно.

Она вытащила из конверта содержимое, отчаянно надеясь, что все окажется так, как говорил Макс. Первый же лист убедил ее в обратном.

В конверте находились листы копировальной бумаги с оттисками писем сэра Джорджа Бёрджесса к Уинстону Черчиллю, первому лорду Адмиралтейства, и к другим высокопоставленным офицерам ВМФ, министрам кабинета и самому премьер-министру. В письмах содержались сведения о перемещении британских военных кораблей, численности их команды, количестве и технических данных орудий на каждом, а также о миссии каждого корабля.

Дженни смотрела на название кораблей. «Беллерофон», «Монарх», «Конкерор», «Колоссус» и «Эксетер». Одни находились в Атлантике, другие – в Средиземном море. Помимо военных сведений, в письмах были сведения об английских нефтяных месторождениях на Ближнем Востоке, мощности каждого из них и уровне защищенности.

Все это и отдаленно не напоминало личные данные противников кайзера. Не было ни адресов конспиративных квартир в Германии и Франции, ни сведений об англичанах, готовых предоставить кров и обеспечить работой немецких беглецов.

Слова Макса оказались сплошной ложью.

Дженни запихнула листы копирки обратно в конверт и бросила его в сумку. Ей было невыносимо на него смотреть. Закрыв лицо руками, она в ужасе застонала, ужасаясь открывшейся страшной правде. Что она наделала? Сколько сведений она помогла переправить в Берлин? Скольких людей погубил с ее помощью Макс?

Ее охватило чувство вины, усугубленное раскаянием. Дженни понимала: этот конверт нужно немедленно отвезти Джо. Он знает, куда и к кому обратиться. Но ее удерживал страх. Если она передаст конверт Джо, а он – властям, те захотят узнать, каким образом конверт попал к нему. Джо не останется иного, как сказать им правду. Что будет потом? Ее арестуют? А что будет с ее отцом? Ведь конверты с документами передавались через подвал его церкви? Значит, отца тоже арестуют. С кем тогда останется Джеймс?

Дженни снова ощутила позывы на рвоту и усилием воли попыталась их сдержать. В этот момент она вспомнила названия кораблей, перечисленные в письмах Бёрджесса. Одни находились в Атлантическом океане, другие – в Средиземном море.

В Средиземном море.

– Там, где Шейми, – вслух произнесла она.

Названия его нового корабля Дженни не знала. Сообщать об этом в письмах не разрешалось. Но Дженни знала, что Шейми вскоре примет командование новым кораблем, а сейчас долечивается после ранения, полученного при атаке немцев на «Хок». Может, Шейми уже плавает на новом корабле, патрулируя побережье Аравии. И как знать, может, благодаря усилиям Макса и ее пособничеству, германские подводные лодки уже ждут его.

– Боже мой! – вырвалось у Дженни. – Нет, Шейми!

И вдруг с пугающей, душераздирающей ясностью Дженни увидела плоды своих действий. Она помогала Максу фон Брандту, поскольку не хотела, чтобы Шейми узнал правду о ней и Джеймсе. Отчаянно стараясь удержать любимого человека, она в то же время толкала его на гибель.

Дженни наклонилась за сумкой. Она знала, как ей поступить. Конверт она сейчас же отвезет Джо. Без промедлений, не дожидаясь утра. Бёрджесс и Адмиралтейство должны знать о том, что Германии все известно и что британские корабли находятся в большей опасности, чем могло показаться.

Дженни стала надевать пальто. Тошнота заставила ее снова наклониться над раковиной. Спазмы были особенно сильными. Когда они утихли, Дженни еще несколько минут стояла над раковиной, глотая воздух ртом. Ее трясло. Кое-как успокоив дыхание, она открыла глаза и увидела в раковине следы крови.

Дженни коснулась губ. Губы были чистыми. Значит, кровь текла из носа. Она полезла в карман за платком, однако кровотечение не прекращалось. Струйка крови текла все быстрее. Дженни плотно зажала нос платком. Пространство кухни вдруг качнулось, затем вернулось в обычное положение.

– Мамочка! – позвал детский голосок.

Дженни обернулась. В дверях кухни стоял заспанный Джеймс.

– Я услышал шум, – сказал Джеймс. – Мамочка, а у тебя кровь из носа течет.

– Джеймс, дорогой.

Очертания детской фигурки стали размытыми и куда-то отдалились.

– Мамочка, что с тобой? Что случилось?

– Джеймс, – слабеющим голосом произнесла Дженни, чувствуя, что сейчас упадет, – беги будить деда…

Глава 90

– Где я? – спросила Дженни Финнеган, оглядываясь по сторонам.

Она лежала в чужой кровати, одетая в чужой халат. Комната была ей не знакома. Рядом стояли люди, которых прежде она никогда не видела.

Дженни испуганно села, затем спустила ноги на пол и попыталась встать. Ей помешал сильный приступ кашля, перехвативший дыхание и лишивший сил.

– Миссис Финнеган, будьте любезны лежать спокойно! – произнес суровый женский голос. – Резкими движениями вы только провоцируете кашель.

Дженни подняла глаза. Над ней склонилась молодая медсестра. Лицо женщины закрывала белая хлопчатобумажная маска.

– Где я? Что случилось? – спросила не на шутку испугавшаяся Дженни.

– Вы в больнице, миссис Финнеган. В карантинной палате. Вы серьезно больны, мэм. У вас «испанка», – ответила медсестра, помогая Дженни лечь.

– «Испанка»? Боже мой! – прошептала Дженни, в изнеможении откидываясь на подушку.

Теперь она все вспомнила. Вспомнила, как поздним вечером стояла на кухне отцовского дома, потрясенная тем, что узнала про Макса фон Брандта. Потом ее затошнило, голова закружилась и появилась кровь… Она вспомнила кровь в раковине.

– Какой сегодня день? Как я сюда попала? – спросила Дженни, а через секунду мозг пронзила еще одна пугающая мысль. – Где мой сын? Где Джеймс?

– Прошу вас, мэм, успокойтесь. Все в порядке, – невозмутимо ответила медсестра. – Сегодня среда. Сюда вас привез ваш отец где-то около полуночи. Он хотел остаться с вами, но мы, естественно, не могли этого позволить. Он попросил, когда вы проснетесь, сообщить вам, что ночью за Джеймсом приглядывала миссис Барнс, ваша соседка. Сегодня он отвезет мальчика в дом вашей золовки миссис Бристоу.

У Дженни отлегло от сердца. Джеймс в хороших руках. Там о нем прекрасно позаботятся.

– Кстати, меня зовут сестра Коннорс, – представилась женщина. – Я одна из медсестер, которые будут наблюдать за вами.

Дженни кивнула:

– А мои вещи здесь? Моя сумка?

– Нет. Ваш отец привез только вас. Вам что-то нужно? Чем я могу помочь?

– Пожалуйста, выслушайте меня внимательно, – начала Дженни, к которой вернулась вчерашняя решимость остановить Макса, остановить поток военных секретов, уходящих в Берлин. – Приведите сюда Джозефа Бристоу, мужа моей золовки. Он член парламента. Происходит нечто страшное, и он должен немедленно об этом узнать.

– Боюсь, его не пустят в карантинную палату, – деликатно возразила сестра Коннорс.

– Я должна ему сообщить. Можно мне ему написать?

– К сожалению, нет. Нам запрещено передавать что-либо, побывавшее в руках больных.

– Что же мне тогда делать? – возбужденно спросила Дженни.

– Увы, не в моей власти вызывать членов парламента без серьезных на то оснований. Миссис Финнеган, может, вы мне расскажете, почему вам так нужно видеть мистера Бристоу? – любезно предложила сестра Коннорс.

Дженни не хотелось рассказывать о подобных вещах, но другого выбора у нее не было.

– В Лондоне действует шпионская сеть. Они переправляют секреты в Берлин, пользуясь разветвленной системой подземных туннелей. Некоторые пролегают даже под Темзой. Я это знаю, поскольку была невольной пособницей. Вы можете связаться с мистером Бристоу? Вы можете позвонить ему домой или в палату общин? А тут поблизости есть телефон? Я могла бы сама с ним поговорить.

– Минуточку, миссис Финнеган, – ответила сестра Коннорс и отошла.

Дженни видела, как та направилась к старшей медсестре, которая стояла в центре палаты с планшетом в руках и что-то записывала. Сестра Коннорс старалась говорить тихо, однако Дженни услышала каждое слово.

– Сестра Мэттьюс, наша новая пациентка, миссис Финнеган, говорит о каких-то шпионах и утверждает, будто помогала им. По-моему, она просто бредит.

Кивнув, старшая медсестра с озабоченным видом направилась к кровати Дженни.

– Здравствуйте, дорогая. Я сестра Мэттьюс. По словам сестры Коннорс, вы чем-то расстроены, – не опуская маску, сказала женщина. – Вам необходимо успокоиться. Вы серьезно больны, и вам требуется полный покой.

– Вы считаете, что у меня помутился рассудок? Смею вас уверить, что нет. Моему мужу и многим другим, кто находится в Средиземноморье, грозит большая опасность. Я должна поговорить с мужем моей золовки.

Сестра Мэттьюс кивнула.

– Пожалуйста, позовите доктора Хауэлла, – попросила она сестру Коннорс.

Слава Богу! – подумала Дженни. Доктор выслушает ее. Он обязательно позвонит Джо и расскажет о необходимости приехать сюда.

Несколько минут спустя в палату торопливо вошел бородатый мужчина. Вид у него был усталый и измученный. На шее болтался стетоскоп. Грудь белого халата покрывали засохшие капельки крови. В руке он держал чашку.

Представившись, врач заговорил, не дав Дженни и рта раскрыть:

– Так-так, миссис Финнеган. Что это за речи про шпионов? Вам незачем тревожиться о подобных вещах. Уверен, вашему мужу ничего не грозит. Вы же знаете, у нас есть свои шпионы и они трудятся не покладая рук, вылавливая чужих. Это их забота. А ваша – поскорее поправиться. Прошу вас, выпейте это.

– Что там? – спросила Дженни, подозрительно косясь на чашку.

– Лекарство.

Дженни покачала головой:

– Снотворное, да? Вы думаете, я брежу. Но я нахожусь в ясном сознании. Вы должны мне верить, доктор Хауэлл. Слышите? Вы должны…

– Миссис Финнеган, – перебил ее врач, – если вы не выпьете лекарство добровольно, мне придется прибегнуть к другим способам.

– Нет! Я должна поговорить с Джозефом Бристоу! Пожалуйста!

Дженни почти кричала. Возбуждение вызвало новый приступ кашля. Он был куда изнурительнее прежнего и опять сопровождался носовым кровотечением. Доктор Хауэлл вытер кровь салфеткой и показал Дженни:

– У вас муж и маленький сын. Что скажут они, если узнают о вашем нежелании лечиться и скорее возвращаться к ним? А что услышу от них я за потворствование вашим капризам?

Дженни поняла: доктор Хауэлл ей не поверил и не собирается посылать за Джо. Поняла она и другое, о чем пытался растолковать ей врач. Она серьезно больна, и существует вполне реальная перспектива, что она не вернется к мужу и сыну… никогда.

Со слезами на глазах Дженни взяла у доктора Хауэлла чашку и залпом выпила горькую жидкость. Лекарство подействовало почти сразу. Глаза закрылись сами собой. Дженни ощутила, как ее затягивает в глубокий, тяжелый сон.

Прежде чем окончательно уснуть, она почувствовала заботливые руки сестры Коннорс, убиравшие ей волосы с лица. И услышала слова медсестры, говорившей:

– Бедняжка! Уверена, все ее воспаленные фантазии вызваны тревогами за мужа. Война есть война.

– Она бы лучше о себе побеспокоилась, – сказала сестра Мэттьюс. – Ее впереди ждут такие же сражения, как у наших ребят на фронте. И такие же шансы победить.

Глава 91

– Добрый вечер, мамуля! Ты как себя чувствуешь? – громким голосом спросила Глэдис Бигелоу, заглядывая в их тесную гостиную.

Ее мать плоховато слышала. Мокрый зонт Глэдис оставила на стойке в прихожей, сумку опустила на пол и сейчас расстегивала плащ, с которого капало.

Миссис Бигелоу, сидевшая на своем обычном месте у окна, устало улыбнулась и ответила:

– Здорова, как лошадь. А как у тебя?

– День прошел просто жутко. Рада, что закончился.

– А я рада, что ты дома. Вечер такой промозглый. Ужасная погода, и это в сентябре.

– Я на своей шкуре прочувствовала. Едва не утонула в этом дожде. Лучше посмотри, что́ я купила нам к чаю. Стейки из окорока и банку консервированных ананасов. И зеленый горошек. Пожалуй, я приготовлю пюре. Ты же обожаешь стейки с пюре.

– Глэдис, напрасно ты все это.

– Что именно, мама? – спросила Глэдис, снимая плащ.

– Весь день работаешь, не поднимая головы, потом приходишь домой и готовишь мне ужин. Слишком большая нагрузка для одного человека, – сказала миссис Бигелоу, теребя в руках платок.

Глэдис наморщила лоб. Повесив плащ на крючок возле двери, она села рядом с матерью и взяла дрожащие материнские руки в свои:

– Мамуля, в чем дело? Опять что-то болит? Что случилось? – (Миссис Бигелоу отвернулась.) – Мама, не таись. Давай рассказывай.

– Сегодня ко мне заходила миссис Карчер. Пекла дома печенье и принесла меня угостить…

– Так это замечательно.

– Конечно. И миссис Карчер – чудесная женщина. Рассказывала, что ее средняя дочка Эмили помолвлена и собирается замуж. Жених Эмили воюет во Франции. Сделал ей в письме предложение. Написал, что не может положить в конверт кольцо, но обязательно купит, как только вернется домой.

– И что же тебя опечалило, мамуля? – удивилась Глэдис. – Прекрасная история.

– Да, Глэдис, история-то прекрасная, отчего я и грущу. Мне самое время рассказывать такие истории про тебя. Парни должны были бы делать тебе предложение. Но за тобой даже никто не ухаживает, потому что все свободное время ты тратишь на меня.

– Что за глупости, мама! У тебя из-за этого глаза на мокром месте?

– Глэдис, это не глупости. Неправильно, чтобы молодая девушка вроде тебя возилась с матерью. У тебя должен быть молодой человек. Свое жилье. А в будущем – свои дети.

– Всё будет, мамуля. Непременно, – пообещала матери Глэдис.

– А что случилось с парнем, с которым ты встречалась… с Питером? Он вроде моряк.

– Мама, я же тебе говорила. Он погиб в первые дни войны.

– Ах, да. Ты говорила. Какая жалость. Помню, ты так им восторгалась. Называла обходительным. И что же, ты больше ни с кем не познакомилась? За столько-то времени?

– Когда и где? Или ты не замечаешь, что число парней заметно поубавилось? – спросила Глэдис. – Им сейчас не до свиданий. Война как-никак.

– Конечно, – согласилась миссис Бигелоу.

– Дождись, когда война закончится и все они вернутся домой. Представляешь, как они устали от жизни в окопах, где ни одного женского лица? Они будут сами не свои до девушек. А все незамужние девушки вроде меня будут воротить нос и тщательно выбирать. Правда? – с улыбкой спросила Глэдис, стараясь незатейливой шуткой поднять матери настроение.

– Надеюсь, – вздохнула миссис Бигелоу.

– А я знаю, что так оно и будет. И хватит этих глупых разговоров. Ты мне совсем не в обузу. Я люблю возвращаться домой и рассказывать тебе, как прошел мой день. Что бы я делала, если бы мне было не с кем поговорить? Завела бы себе волнистого попугайчика? Я терпеть не могу этих чертовых пташек!

– Глэдис! Что за словечки? Приличные девушки так не говорят.

Но Глэдис видела: мать с трудом сдерживает смех. Поцеловав миссис Бигелоу в щеку, она сказала, что идет заниматься ужином, а то с разговорами они сядут за стол не раньше полуночи.

– Мамуля, почтальон сегодня приходил? – спросила Глэдис, выходя из гостиной.

– Да. Принес несколько писем. Миссис Карчер положила их на кухонный стол.

Глэдис взяла сумку с едой и прошла по коридорчику в кухню. Часть принесенного она сложила в холодильник, после чего повязала фартук. Ее всерьез тревожило состояние матери. Миссис Бигелоу и раньше не отличалась хорошим настроением, но с недавних пор слезливость и беспокойство стали повторяться все чаще. Не далее как вчера Глэдис говорила об этом с доктором Морсом, и он сказал, что подавленное настроение сейчас испытывают женщины разного возраста. Глэдис поинтересовалась, каковы шансы матери вылечиться от донимавшей ее болезни Паркинсона.

– Боюсь, мисс Бигелоу, никаких, – ответил врач. – Болезнь Паркинсона – заболевание прогрессирующее. Оно и дальше будет разрушающе действовать на центральную нервную систему. Двигательные функции вашей матери и ее речь будут лишь ухудшаться. Вы должны быть к этому готовы.

Глэдис не представляла, как изменится ее собственная жизнь, если здоровье матери ухудшится. Ей и сейчас было нелегко. Если бы она смогла проводить с матерью целые дни, но это было невозможно. Без денег, зарабатываемых Глэдис, им не прожить. Им повезло с соседями: днем те приглядывали за матерью. А когда мать больше не сможет ходить? Говорить? Есть самостоятельно?

Глэдис вздохнула. Об этом она подумает потом. Не сегодня, когда она так устала. Сейчас она, как всегда, приготовит чай. Они поедят, потом она вымоет посуду и уложит мать, после чего отдраит пол или что-нибудь постирает. Займет себя каким-нибудь делом. Глэдис это было просто необходимо. Рутинные дела уберегали ее разум от вороха мыслей.

Она поставила на плиту кастрюлю с водой и улыбнулась, повернув кран. Плита была новой, купленной на прошлой неделе. Старая совсем развалилась, и продавец в магазине Гинна, торгующем бытовой техникой, посоветовал лучше купить новую, чем ремонтировать эту рухлядь. Глэдис так и поступила, ухнув деньги на самую дорогую модель. По словам мистера Гинна, самую лучшую. Кремовый, с зелеными крапинками, эмалированный корпус, четыре конфорки, гриль и вместительная духовка. Духовка тоже была газовой, а не угольной, как в старой плите. Мистер Гинн говорил, что обращаться с новой плитой намного легче. Нужно лишь не забывать потом тщательно закрывать все краны.

– Иначе, Глэдис, вы отравитесь газом и умрете, – сказал он. – А мы этого совсем не хотим. Вы одна из моих лучших покупательниц.

Хозяин магазина говорил правду. Не далее как в прошлом году она купила у них холодильник.

Глэдис поставила вариться картошку. На соседней конфорке разогревался зеленый горошек. Она накрыла на стол и решила посмотреть почту. Газовая компания прислала счет, ссудо-сберегательная ассоциация – рекламную листовку с призывом покупать облигации военного займа. Третий конверт – небольшой, темно-желтого цвета – был без обратного адреса. Только ее имя и адрес. Судя по марке, письмо отправили вчера, из Камден-Тауна. Заинтригованная, Глэдис вскрыла конверт. Увидев содержимое, она вскрикнула.

– Глэдис, что случилась? – крикнула из гостиной мать.

– Ничего страшного, мамуля! – сглотнув, ответила Глэдис. – Схватилась за горячую ручку кастрюли, только и всего.

– Будь осторожна, дорогая.

– Конечно.

Глэдис смотрела на отвратительную фотографию, запечатлевшую ее. Этот снимок Макс фон Брандт сделал почти четыре года назад в одной из меблирашек Уоппинга. Глэдис замутило. Она перевернула снимок. Оборотная сторона была чистой. В конверте – пусто. Никакого сообщения. Оно и не предполагалось. Письмо было предупреждением. Что-то пошло не так, и человек, пославший фотографию, требовал все исправить, и поскорее.

Но что могло пойти не так? Глэдис не сомневалась: в любом случае это связано с Дженни Финнеган. Она сразу же вспомнила их вчерашний разговор в автобусе, когда обе возвращались с собрания суфражисток. Сегодня Глэдис весь день только и думала об этом.

Дженни захотела узнать о Максе и содержимом конверта, переданного ей Глэдис. Она даже пригрозила обратиться к властям. Неужели Дженни это сделала? Неужели она настолько глупа? А ведь Глэдис ее предупреждала. Говорила, чтобы Дженни ни в коем случае не вскрывала конверт, просто передав его дальше, как делала всегда. В противном случае она узнает сполна, на что способен Макс фон Брандт. Конечно же, Дженни вняла ее предостережению.

А если Дженни вняла, зачем это письмо с фотографией?

Интуиция подсказывала Глэдис: возможно, кто-то подслушал их разговор. В автобусе находились и другие пассажиры. Несколько мужчин. Может, один из них тоже работает на Макса, и в его обязанности входит следить за курьерами и слушать их разговоры? Так оно и есть. Глэдис похолодела от ужаса. Там, где в дело замешан Макс фон Брандт, возможно всё.

Фотография была предостережением. Приказом держать Дженни Финнеган в узде.

– Боже мой, как мне это сделать? – прошептала Глэдис, цепенея от страха.

Если Дженни решится вскрыть конверт и увидит содержимое, то наверняка обратится к властям. А когда она это сделает, правительство сразу же займется Глэдис. Ее арестуют, станут допрашивать и обвинят в государственной измене. Если не казнят, остаток жизни она проведет в тюрьме.

Этому надо помешать. Она должна запугать Дженни. Запугать настолько, чтобы та и дальше безропотно передавала конверты Макса. Но как? Дженни и не подозревала, что помогает германским шпионам передавать в Берлин британские военные секреты. Дженни ни в чем не виновата. Когда-то Макс сказал ей, что помогает англичанам бороться против кайзера, и она ему поверила. Но по какой-то причине ее вера поколебалась. И что теперь прикажешь с этим делать? Заставить невиновную женщину предать родную страну? Даже если бы Глэдис знала, на какие рычаги нажать, ей бы не хватило духу привести их в действие. Она ни с кем не поступит столь же гадко и бесчестно, как Макс фон Брандт обошелся с ней.

В мозгу Глэдис мелькнула мысль о самоубийстве. Снова, ибо впервые такая мысль пришла ей несколько лет назад, когда Макс показал ей компрометирующие снимки. Но и тогда, и сейчас она не могла решиться свести счеты с жизнью. Если ее не станет, мать отправят в приют для престарелых, где сиделку не докричишься.

– Что же мне делать? – в отчаянии повторила она.

Двигаясь, как деревянная кукла, Глэдис порвала снимок и выбросила обрывки в мусорную корзину. Потом открыла банку консервированных ананасов, достала из холодильника стейки, сложила в миску и полила сиропом, остававшимся в банке. Пока мясо отмокало в ананасном маринаде, Глэдис размяла картошку в пюре, промыла зеленый горошек, после чего посолила то и другое, добавив сливочного масла. Оставалось заварить чай. Глэдис поставила чайник, затем, чиркнув спичкой, зажгла гриль. Газ зашипел, вспыхнув ярко-оранжевым пламенем. Это подсказало ей решение.

Когда стейки были готовы, Глэдис выложила их на тарелку и украсила ананасными кружочками. Потом перенесла на стол пюре и зеленый горошек. Чай она заварила в лучшем чайнике, какой был у них с матерью. Ужин выглядел очень аппетитно. Глэдис подумала, что матери он непременно понравится.

– Мамуля, чай готов! – крикнула она, идя по коридору за матерью. – По-моему, получилось очень даже вкусно. Надеюсь, ты сегодня славно поужинаешь.

Глэдис довела мать до кухни и усадила за стол.

– Ты тоже садись, – сказала дочери миссис Бигелоу. – Дай отдых ногам.

– Сейчас сяду. Из форточки дует. Пойду закрою, чтобы мы не простудились.

Она плотно повернула шпингалет форточки, потом вплотную притиснула половик к кухонной двери, заткнув щель между дверью и полом. Прежде чем сесть, Глэдис открыла краны всех четырех конфорок, гриля и духовки, делая вид, что их закрывает. Из-за тугоухости мать не услышит шипения газа.

– Глэдис, какой чудесный ужин! – воскликнула миссис Бигелоу, пытаясь дрожащими руками разрезать стейк. – Лучший способ разогнать мрак этого мерзопакостного дождливого вечера.

Глэдис кивнула и улыбнулась. Слезы она успела вытереть, и мать их не увидела.

Глава 92

– Ну что, джентльмены, попытаемся еще раз? – спросил Джо, въезжая в кабинет сэра Джорджа Бёрджесса, следом за ним туда вошел Сид Мэлоун. – Зароем топор войны на время нашей встречи?

Сид кивнул. Бёрджесс, стоя за столом, тоже кивнул.

– Прошу располагаться, – произнес он, указав на два стула, поставленные с внешней стороны стола.

Сид отодвинул один, чтобы коляска Джо подъехала вплотную, затем уселся на второй. Бёрджесс налил им по чашке чая из большого серебряного чайника. Делал он это не слишком умело и расплескал чай на блюдце Джо.

– Прошу прощения. Обычно чай разливает моя секретарша Глэдис Бигелоу. Да вы ее знаете, Джо. Сегодня она не вышла на работу. Надеюсь, она не подхватила «испанку». Я уже отправил своего помощника Хейнса к ней на квартиру – узнать, в чем дело. Слышал, ваша родственница заболела «испанкой».

– Увы, это так, – подтвердил Джо. – Ее отправили в больницу.

– Мне тягостно слышать об этом.

– Благодарю за сочувствие, сэр Джордж, – сказал Джо и, помолчав, добавил: – А теперь перейдем к делу. Итак, у нас есть главный шпион фон Брандт, который сейчас находится вне нашей досягаемости. И есть курьер Флинн, которого мы можем схватить. Мы знаем, когда и где искать Флинна. Нам неизвестен лишь его пособник – человек внутри Адмиралтейства, снабжающий курьера сведениями. С этим вы согласны?

Сид и Бёрджесс ответили «да».

– Прекрасно, – произнес Джо. – Это хорошее начало.

Пару дней назад он приводил Сида в кабинет Бёрджесса, где попросил повторить хозяину кабинета все, что Сид рассказывал ему о Максе фон Брандте и Флинне. Сид рассказал и о своем друге Джоне, который регулярно плавал с Флинном в Северное море и обратно и который недавно спас Сиду жизнь. Имени друга он не назвал.

Встревоженный услышанным, Бёрджесс потребовал немедленно арестовать и допросить Джона, а вместе с ним схватить и Флинна. Сид ответил, что немедленно не получится, поскольку Флинн появлялся в лодочной мастерской Джона раз в две недели. Далее Сид заявил, что не позволит арестовывать и допрашивать Джона, поскольку жизнь этого человека будет поставлена под удар. Пришлось объяснить и роль Билли Мэддена, угрожавшего расправой Джону и его семье.

Бёрджесса ничуть не заботили Билли Мэдден и угрозы; он хотел заполучить Джона, и как можно скорее. Сид ответил, что не выдаст друга, и встреча превратилась в состязание по разговору на повышенных тонах.

– Одному Богу известно, сколько зла причинила эта шпионская сеть и сколько жизней унесла! – кричал Бёрджесс, ударяя кулаком по столу. – Сид, я требую назвать имя вашего друга. Требую выдать его мне.

– Как вы сказали? – крикнул в ответ Сид, подаваясь вперед. – Вы… требуете?

– Да, я требую.

Сид засмеялся:

– Ничего-то вы не получите. Никаких имен, дат и мест.

– Я ведь могу вас и арестовать. Это вполне в моей власти.

– Валяйте. А я буду отрицать все, что вам тут сказал. И вы окажетесь в еще более дурацком положении, чем до этого.

– Послушайте!

– Нет, это вы послушайте. Вы не понимаете. Совсем ничего не понимаете и ничего не знаете о трудностях, которые толкнули моего друга на такую жизнь, – сказал Сид. – Я не допущу, чтобы он пострадал.

– А как насчет других людей, уже пострадавших и страдающих сейчас? В эту самую минуту? Из-за шпионской сети, действующей в Лондоне? Как насчет них? – спросил Бёрджесс.

– Тогда давайте сядем и попытаемся выработать хоть какой-то план! – предложил разгоряченный Сид.

Попытки закончились провалом. Ни одна из сторон не желала идти на уступки. Сид отказывался подвергать опасности Джона с семьей. Бёрджесс не давал никаких гарантий. Возмущенный тупиковой ситуацией, Сид выскочил из кабинета. Следом выехал Джо. За все это время они ни на шаг не продвинулись к поимке Макса фон Брандта.

– Джо, с чем мы пришли, с тем и уходим, – сердито признался Сид. – Только время зря потеряли!

– Добро пожаловать в удивительный мир политики, старина, – ответил Джо.

Сегодня они решили снова навестить Бёрджесса и попытаться еще раз выработать взаимоприемлемый план. И Джон, и Сид сознавали: они не могут уйти без плана. Ставки были слишком высоки.

– Итак, друзья, вопрос остается прежним: как нам схватить Флинна, не поставив под удар друга мистера Мэлоуна? – начал Бёрджесс.

Сид явно был готов к такому вопросу.

– Никак, – ответил он. – Во всяком случае, сейчас.

Бёрджесс поднял бровь.

– Выслушайте меня, – продолжил Сид. – Сам по себе Флинн вам не нужен. Флинн – пешка. Схватите его – и ниточка между Лондоном и Берлином порвется… но надолго ли? Где бы сейчас ни находился фон Брандт, он введет в игру другого курьера. Быть может, в Лондоне их целая дюжина. Только и ждут сигнала. Если хотите прекратить утечку секретов в Германию, нужно найти поставщика сведений. Человека внутри Адмиралтейства. И этого человека надо схватить одновременно с Флинном.

– Продолжайте, – попросил заинтригованный Бёрджесс.

Но продолжить Сиду помешал стук в дверь.

– Входите! – рявкнул Бёрджесс.

В кабинет влетел запыхавшийся молодой человек, плотно закрыв за собой дверь.

– Мой помощник Уильям Хейнс, – представил его Бёрджесс. – Что у вас, Хейнс?

– Сэр Джордж, – выдохнул молодой человек, – открылись весьма важные подробности в деле, которое мы обсуждали ранее, и я…

– В каком именно? Мы обсуждали несколько дел.

– Сэр, речь идет о деле весьма деликатном… – Хейнс замолчал, поглядывая на Джо и Сида.

– Говорите смело, приятель, – сказал Бёрджесс.

– Благодарю, сэр. Мы только что получили депешу из Хайфы. Человек, вызывавший у нас повышенный интерес… некий Макс фон Брандт… скорее всего, убит в Дамаске. Его убил человек, близкий к Лоуренсу, некто Олден Уильямс.

– Хорошая новость. Одним крупным шпионом меньше. К сожалению, его ставленники по-прежнему находятся в Лондоне. Благодарю вас, Хейнс, – произнес Бёрджесс, деликатно выпроваживая помощника.

– У меня есть и другая новость, сэр Джордж…

– Да? И какая же?

– Вы посылали справиться о состоянии мисс Бигелоу… К моему великому сожалению, Глэдис обнаружена в своей квартире мертвой.

– Что? – переспросил потрясенный Бёрджесс. – Глэдис… мертва?

– Да, сэр. Мы все весьма опечалены случившимся. Учитывая место, где она работает… точнее, работала… полиция сразу же поставила нас в известность. Газетчики уже пронюхали об этом… По нашей просьбе, полиция сообщила им, что Глэдис случайно оставила газ включенным. Она недавно купила новую плиту, где устройство кранов отличалось от старой. Но полицейские, как и мы, подозреваем, что она совершила самоубийство.

– Боже, о чем вы говорите, Хейнс? Почему вы так думаете?

– Потому что, сэр, на плите были открыты краны всех четырех конфорок. Можно случайно не закрыть один, но не четыре. Вдобавок были открыты краны гриля и духовки. В пользу версии самоубийства говорят и такие факты, как плотно закрытое кухонное окно и половик, которым Глэдис заткнула щель между дверью и полом.

– Понятно, – пробормотал Бёрджесс.

– В кухне находилась и мать мисс Бигелоу. Она тоже умерла от отравления газом. Мисс Бигелоу не оставила записки, однако полицейские нашли в мусорной корзине вот это.

Хейнс подал Бёрджессу черно-белую фотографию, склеенную из мелких кусочков.

Увидев снимок, Бёрджесс выругался.

– Благодарю вас, Хейнс. Я вас потом вызову. – Бёрджесс подтолкнул снимок Джо и Сиду.

– Кто-то ее шантажировал, – сказал Джо, когда за Хейнсом закрылась дверь. – По этой фотографии видно, что ее либо напоили допьяна, либо чем-то одурманили. Кто-то сделал это намеренно, затем раздел Глэдис, сфотографировал и далее стал шантажировать, требуя похищать секретные материалы из вашего кабинета. Спорю на сто фунтов, что это фон Брандт. Вернее, это был фон Брандт.

– Похоже, мы уже нашли главного виновника утечки сведений, – сказал Сид. – И раньше, чем мы думали. Нам лишь не приходило в голову, что это женщина, которая вдобавок мертва.

Бёрджесс молчал, качая головой.

– Нет, такое просто невозможно. Глэдис Бигелоу никоим образом не могла передавать документы Флинну.

– Почему вы настолько уверены? – спросил Джо.

– Потому что мы следили за ней, причем неоднократно.

– Вы ее подозревали? – спросил Сид.

– Ничуть. Если кому я и доверял больше всего, так это Глэдис, – опечаленно признался Бёрджесс. – Но когда началась война, мы установили наблюдение за всеми работниками Адмиралтейства. Обычная процедура, чтобы убедиться в их абсолютной надежности. Я вполне уверен, что слежка регулярно ведется и за мной. По крайней мере, надеюсь. – Бёрджесс налил себе чая. – Я лично читал результаты наблюдений за Глэдис. Все ее перемещения были на редкость рутинны. Из развлечений – кружок по вязанию и собрания суфражисток. Продукты покупала в «Хансенс». Одежду – в «Гилфордсе». По воскресеньям вывозила свою мать в парк. Мужчин в ее жизни не было вообще. Ни одного. Могу вам с полной уверенностью сказать: Глэдис Бигелоу не встречалась с германскими шпионами ни в прокуренных пабах, ни на берегу Темзы под покровом ночи, ни где-либо еще. Тогда каким чертовым образом документы из ее рук попадали в руки Флинна?

– Думаете, в этой цепи было еще одно звено? – спросил Сид. – Кто-то, забиравший документы от Глэдис и передававший их Флинну?

– Все говорит об этом, – ответил Бёрджесс.

– В таком случае за эти десять минут мы продвинулись совсем ненамного. Известна виновница утечки секретных материалов. Но между ней и Флинном существует промежуточное звено. И кто он, мы не знаем, – сказал Джо.

– Боюсь, что так, – согласился Бёрджесс. – И еще боюсь, времени на выяснение у нас нет. Насколько помню, Сид, вы говорили, что ваш друг должен отправиться в Северное море в пятницу. Значит, завтра. Флинн, как и все мы, читает газеты. Он узнает, что Глэдис Бигелоу мертва. Без нее нужных для передачи сведений ему не получить. Следовательно, у него нет причин оставаться в Лондоне. Он либо уйдет в подполье, либо вообще покинет Англию. Мы его потеряем и, что еще важнее, потеряем все сведения, которые могли бы выжать из него. – Бёрджесс посмотрел на Сида. – Мы должны сделать шаг. У нас просто нет иного выбора. Я прошу вас о помощи. Не требую. Прошу.

Сид кивнул:

– Дайте мне несколько часов. Я что-нибудь придумаю. Мне нужно время до завтрашнего утра.

– Хорошо. Даю вам время до завтрашнего утра, – согласился Бёрджесс.

В дверь снова постучали.

– Простите, сэр Джордж, что вновь вам мешаю, – сказал Хейнс. – Но у меня важное сообщение для мистера Бристоу от его жены. Она недавно звонила.

– Что такое? – насторожился Джо.

Хейнс зачитал по бумажке:

– Миссис Бристоу просит вас немедленно приехать к ней в Уайтчепельскую больницу. По ее словам, ваша родственница находится в крайне тяжелом состоянии. Врачи опасаются за ее жизнь… Я вам безмерно сочувствую, сэр, – добавил он, посмотрев на Джо.

Глава 93

Сид вкатил коляску с Джо в вестибюль Уайтчепельской больницы.

– Как Дженни? – спросил Фиону Джо.

Та молча покачала головой. Ее глаза были красными от слез.

– Долго она не протянет, – сказала Индия, тоже не пытавшаяся сдерживать слезы; маска, обязательная при посещении карантинного отделения, висела у нее на шее. – То приходит в сознание, то снова впадает в беспамятство. И так уже несколько часов подряд. Джо, она спрашивала о тебе и просила тебя приехать.

– Меня? – удивился Джо. – С чего бы это?

– Твердит, что должна тебе о чем-то рассказать, – сделав глубокий вдох, ответила Индия. – Это касается Макса фон Брандта и… Адмиралтейства.

– Как ты сказала? – опешил Джо. – Откуда Дженни знает про фон Брандта и Адмиралтейство?

– Это нам неизвестно. Поначалу медсестры и доктор Хауэлл, лечащий врач, полагали, что она бредит, – продолжала Индия. – Но Дженни упорствовала в своих просьбах. Днем я пришла ее проведать. Дженни буквально заставила меня принести из ее дома хозяйственную сумку. Она не успокоилась, пока я не сходила за сумкой. Там лежал конверт со сложенными листами копировальной бумаги. Дженни утверждает, будто на этих листах – копии важных писем, которые сэр Джордж Бёрджесс отправлял из Адмиралтейства.

– Боже милостивый! Но как они попали к Дженни? – спросил Джо.

– Не знаю. Мне она не сказала. Все это попахивает безумием, однако после всего, что мы узнали от Сида про Макса фон Брандта, я не могу отмахнуться от слов Дженни. Пришлось вызвать тебя сюда.

– Индия, я рад, что ты это сделала. Можно мне отправиться к ней?

– Больничные правила допускают на карантинное отделение только персонал, но я сказала доктору Хауэллу, что у Дженни есть важные сведения и она должна сообщить их члену парламента. Он разрешил тебе доступ на десять минут. С ней сейчас преподобный Уилкотт. Он не только ее отец, но и ее священник, а духовенство имеет особые привилегии. Но тебе придется надеть вот это. – Индия протянула Джо маску. – Должна предупредить: ты очень сильно рискуешь. Если «испанкой» заражается взрослый, последствия зачастую бывают фатальными.

– Поехали, – без колебаний ответил Джо.

– Сид, Фиона… мы скоро вернемся, – пообещала Индия.

– Передайте ей, что мы ее очень любим. Скажите, что с Джеймсом все в порядке. Двоюродные братья и сестры прекрасно заботятся о нем… – дрожащим от горя голосом произнесла Фиона.

Сид обнял сестру за плечи.

– Отправляйтесь в палату, – сказал он Индии и Джо. – Не мешкайте.

Лифт поднял их на третий этаж. Вскоре Индия и Джо оказались у дверей карантинного отделения. Индия сама повязала Джо маску, предохранявшую нос и рот, и вошла первой. Джо въехал следом, закрыв за собой массивные двойные двери.

Проехав совсем немного, Джо остановился, оцепенев от количества пациентов и их страданий. Одна женщина кашляла кровью, другая судорожно дышала ртом. Тощий, похожий на скелет мужчина стонал и бредил.

– Где она? – спросил Джо.

– В середине палаты. Смотрю, ты побледнел.

– Я возьму себя в руки, – пообещал Джо.

Они с Индией пошли дальше.

– Папа, – послышался слабый голос, когда они приблизились к нужной кровати. – Папа, это Джо? Кажется, я слышала его голос. Вы исполнили мою просьбу и он здесь?

Индия остановилась. Джо тоже. Взглянув на Дженни, он едва ее узнал. Она невероятно исхудала, ее кожа приобрела пугающий синюшный оттенок. Дышала Дженни с трудом. Ее глаза были открыты: лихорадочно блестящие и уже остекленевшие. Джо перевел взгляд на преподобного Уилкотта и чуть не задохнулся, увидев безбрежное горе в глазах отца Дженни.

– Папа! – уже громче позвала Дженни.

– Я здесь, Дженни, – ответил преподобный Уилкотт, торопливо беря ее за руку.

– Мне нужна моя сумка, – тихим, возбужденным голосом произнесла Дженни.

– Дженни, она на месте. Прошу тебя, успокойся. Не надо волноваться по…

– Папа, пожалуйста!

– Ну хорошо… вот… вот она. – Преподобный Уилкотт нагнулся и достал из-под кровати сумку. – Что тебе оттуда вынуть?

– Там лежит конверт. Папа, позови Джо. Обещай, что позовешь. Потом отдай ему конверт. Пусть посмотрит содержимое. Скажи ему…

– Дженни, дорогая, Джо уже здесь. Он приехал. Он рядом, – ответил дочери священник.

Дженни попыталась сесть, но не смогла. Отец помог ей, поддержав за руки.

– Дженни, что в конверте? – осторожно спросил Джо, подъезжая к кровати и беря Дженни за руку.

Дженни тяжело закашлялась. Из носа потекла кровь, которую отец тут же принялся вытирать. Джо видел, каких усилий стоит Дженни говорить и даже дышать. Сейчас она сражалась не за свою жизнь. Дженни знала, что эту битву она проиграла. Сражение шло за несколько дополнительных минут.

– Я должна… должна тебе кое-что рассказать. В четырнадцатом году Макс фон Брандт… приходил ко мне.

Значит, это правда, подумал Джо. Боже, нет! Дженни, только не ты!

– …Он сказал, что является двойным агентом и нуждается в моей помощи. Ему нужно было переправлять в Германию поддельные документы, чтобы инакомыслящие немцы могли покинуть страну. Он сказал, что я буду получать конверты…

– От Глэдис Бигелоу, – подсказал Джо.

– Откуда ты знаешь? – кивнув, спросила Дженни.

– Глэдис покончила с собой. Мы полагаем, что ее шантажировали, – сказал Джо. – А еще, по некоторым сведениям, Макс тоже мертв, – добавил он, надеясь этим хоть немного утешить больную.

Дженни закрыла глаза. По щекам потекли слезы. Когда она снова заговорила, ее голос стал еще слабее:

– Он велел мне относить конверты в подвал церкви. Там лежит разбитая статуя святого Николаса. Конверты нужно было опускать в голову статуи. Макс говорил, что тем самым я помогаю ему спасать невиновных. Я ему поверила и безропотно относила конверты в подвал. Но он мне солгал. На прошлой неделе я открыла очередной конверт. Я должна была это сделать еще тогда, в самом начале войны. – Дженни пододвинула сумку к Джо. – Конверт внутри. Возьми его. Макс – шпион, которому я помогала все эти годы. Джо, они знают. О Шейми. О кораблях. Они знают. Прошу тебя, помоги ему… помоги Шейми… – Дженни замолчала, тяжело привалившись к протянутым рукам отца.

Джо открыл конверт и похолодел, увидев листы копировальной бумаги из кабинета Бёрджесса. Поднеся один лист к свету, он прочитал сведения о кораблях: названия, имена капитанов, численность команды и местонахождение.

– Дженни… – начал было Джо.

– Помолчите, – плачущим голосом остановил его преподобный Уилкотт. – Разве не видите? Она совсем обессилела.

Однако Дженни открыла глаза и посмотрела на Джо.

– Когда ты должна была относить конверты в подвал? По каким дням?

– По средам. В этот день я всегда прибирала в ризнице.

– А курьер – посланец Макса – тоже забирал их по средам?

– Не знаю. Я не проверяла. Всякий раз, когда я приносила новый конверт, прежнего уже не было.

– Спасибо, дорогая. – Джо крепко сжал руку Дженни. – Дженни, мы все исправим. Обещаю тебе. Мы прекратим этот кошмар.

Дженни улыбнулась ему сквозь слезы:

– Позаботься о Джеймсе. Обещай, что позаботишься. Скажи ему, что я любила его… что он всегда был моим прекрасным мальчиком… что бы ни случилось. Ты передашь ему? Обещаешь? – спросила она, вдруг снова придя в возбужденное состояние. – Пожалуйста, скажи ему, что…

– Успокойся, Дженни. Конечно же, я сделаю все, о чем ты просишь. Джеймс в надежных руках. Двоюродные братья и сестры очень заботливо к нему относятся. Он передавал тебе привет. Сид с Фионой тоже.

Дженни закрыла глаза.

– И Шейми скажи, что я люблю его… и что я виновата… – слабеющим голосом пробормотала она.

– Девочка моя дорогая, тебе не в чем себя винить. За тобой нет никакой вины. Дженни, ты слышишь меня? Дженни! – позвал дочь преподобный Уилкотт.

Но Дженни уже не слышала отца. Она покинула этот мир. Священник прильнул к голове дочери и заплакал. Индия нежно коснулась его спины. Джо, сжимая конверт, тихо поехал к выходу. У двери его остановила дежурная медсестра, сняла с него маску и заставила вымыть руки.

– Она скончалась, – сообщил Джо, вернувшись к Фионе и Сиду.

Фиона покачала головой, словно отказываясь в это верить.

– Мы оставили Джеймса под присмотром мистера Фостера. Он сейчас играет с нашими младшими. Как я объясню ему, что его мамочки больше нет? А как я сообщу Шейми? – спросила она, вытирая глаза.

– Фиона, дорогая, прости, что в такую минуту покидаю тебя, но мне нужно ехать. Я вынужден отодвинуть скорбь на потом. Нужно срочно увидеться с сэром Джорджем. Если я этого не сделаю, как бы нам не пришлось вскоре оплакивать Шейми.

– То, что Дженни успела тебе рассказать… о чем ты ее спрашивал… все это совпадает с рассказом Сида? Со всем, что касается Джона Харриса, Мэддена и Макса фон Брандта?

– Все до мелочей, – ответил Джо. – Шейми грозит большая опасность. И многим другим тоже.

– Поезжай, – упавшим голосом сказала мужу Фиона. – И ради Бога, задержите этого Флинна.

Фиона осталась дожидаться Индию. Джо отвел Сида в сторону и быстро пересказал услышанное от Дженни.

– Я еду в Адмиралтейство. Нужно немедленно сообщить все это Бёрджессу. Ты со мной?

– Поезжай. Расскажи Бёрджессу все, что узнал, а конверт отдай мне.

– Зачем?

– Это наш единственный шанс сцапать Флинна. Ты говорил, Дженни не знала, в какой день он забирает конверты. Возможно, по средам. Но может, нам повезет, и это случится сегодня, в четверг. Если да, нужно, чтобы конверт, как всегда, находился на месте. Иначе мы спугнем Флинна. Если нам крупно повезет, он еще ничего не знает о Глэдис. И уж точно не знает о Дженни. Откуда ему знать? Будем надеяться, что он придет за конвертом сегодня, а завтра вечером как ни в чем не бывало появится в лодочной мастерской. Там его будет ждать не только Джон, но и я. А ты будешь ждать меня выше по течению. С экипажем. – (Джо улыбнулся.) – Встретимся завтра у тебя. Часов в пять. Передай Бёрджессу, чтобы приехал на место. Оба будете меня ждать.

– Я велю приготовить экипаж. Что-нибудь еще от меня требуется? – спросил Джо, передавая Сиду конверт.

– Да, еще кое-что.

– Что именно?

– Надеяться изо всех сил, что мы не опоздали.

Глава 94

– Не придет он, – сказал Сид.

– Придет, никуда не денется, – возразил Джон. – Он никогда не появляется минута в минуту. Бывает, приходит в десять. Или в одиннадцать. А то и в полночь. Я уже привык.

– Что-то его спугнуло.

– Дождь его задержал. Не видишь, как хлещет?

– Он догадался. Нутром чую, что догадался. Этот парнишка Флинн изворотлив. Столько лет ухитрялся не попасться. Значит, осторожный. Опасность чувствует за десять миль. Не придет он сегодня. Вот увидишь.

Джон бросил на стол карты, которыми играл:

– Сид, ты похож на ворчливую старуху, которая всегда все знает. Не замечал такого за собой?

Был вечер пятницы. Почти одиннадцать часов. Сид с Джоном коротали время, играя в спойл-файв[16] в трюме лихтера Джона, стоявшего на причале у лодочной мастерской Билли Мэддена. Но мысли Сида были далеко от карт. Он был слишком напряжен. Джон тоже, но ему удавалось лучше скрывать свое состояние.

Оба ждали Флинна. Взяв у Джо конверт, Сид отнес его в подвал церкви Святого Николаса и спрятал в отбитой голове святого. Сделал он это сразу же, как покинул больницу. Но вдруг он опоздал?

Естественно, Сид не знал, когда и в какое время Флинн путешествует по туннелям и забирает конверт из подвала. А вдруг он приходил в другой день? Вдруг он уже слышал про самоубийство Глэдис Бигелоу? Адмиралтейство распорядилось, чтобы газеты не печатали сенсационную новость сразу, а выждали день. Но Бёрджесс не мог заткнуть рот подругам и соседям Глэдис, равно как и ее квартирному хозяину, торговцу, накануне продававшему ей яблоки, или продавцу газет на углу.

Сегодня слишком многое зависело от правильного расчета времени. Да и от чистого везения тоже. Бёрджессу требовался Флинн. Требовалось узнать масштабы сведений, известных Берлину. Этот курьер был нужен и Сиду – выяснить, насколько очередная порция шпионских сведений угрожает его брату Шейми. Наконец, в скорейшем появлении Флинна был заинтересован и Джон. Пусть этот чертов Флинн покажется и ступит на борт лодки. Требовалось все обставить так, словно Джон, как обычно, отправляется в Северное море. Тогда у него появится фора в три дня, прежде чем Мэдден сообразит, что Джон исчез навсегда.

– Вылези на палубу, погляди, нет ли его… – успел произнести Сид, и в то же мгновение на причале послышались шаги.

Сид молча встал из-за стола и переместился поближе к лестнице, встав так, чтобы, спустившись, Флинн его не увидел. Джон ему рассказал, что Флинн всегда спускается лицом к ступенькам.

Первыми Сид увидел сапоги, затем худощавые сильные ноги, сумку, болтающуюся на плече, и, наконец, туловище рослого мужчины. Глядя на него, Сид радовался, что последовал совету Джо и взял пистолет.

Едва Флинн достиг последней ступеньки, Сид бесшумно подошел к нему сзади и упер в затылок дуло пистолета. Затем щелкнул предохранителем. Этот характерный звук заставил Флинна замереть.

– Дальше, приятель, ни шагу, – сказал Сид. – Руки вверх и держи их так, чтобы я видел.

Флинн повиновался. Сид уже приготовился защелкнуть наручники на его запястье, как вдруг Флинн пригнулся, резко повернулся и ударил Сида кулаком в живот, заставив скрючиться от боли.

Держась за живот, Сид попятился назад, пытаясь вернуть дыхание. Флинн полез на палубу.

Нет! – мысленно выкрикнул Сид, ковыляя к лестнице. Но Джон его опередил. Взлетев по ступенькам, он обхватил шею Флинна, зажав в кулаке прядь волос курьера, после чего ударил голову Флинна о ступеньку.

Флинн закричал от боли. Руки разжались. Потеряв равновесие, он упал, увлекая за собой Джона. Оба рухнули вниз. Джон ростом и телосложением уступал Флинну, зато действовал проворно. Оседлав Флинна, он стал колотить курьера по лицу. Флинн извивался всем телом, пытаясь сбросить Джона и нанося ответные удары. От некоторых Джон уклонялся, другие стойко принимал, но они его не останавливали. Он знал, что сражается за свою жизнь и жизнь своей семьи.

Сиду удалось восстановить дыхание. Он потянулся за валявшимися на полу наручниками. Лицо Флинна успело покрыться синяками и кровоподтеками. Невзирая на силу, с двумя ему было не справиться. Вскоре Сид и Джон заломили ему руки за спину, защелкнули наручники, втолкнули в рот кляп и связали ноги.

– Отлично поработали, – сказал Сид, когда они обездвижили Флинна.

Сид тяжело дышал. Джон вытирал кровь. Но им досталось меньше, чем Флинну.

– Я уж боялся, что мы его упустим, – признался Джон.

– Я тоже. Я…

– Джон! – позвал снаружи зычный голос. – Джон Харрис!

Сид с Джоном замерли. Они хорошо знали этот голос. Билли Мэдден.

– Джон! Ты внизу?

– Поднимайся на палубу, – прошипел Сид. – Веди себя так, будто ждешь Флинна.

– Здесь я, Билли! – откликнулся Джон.

Глаза Флинна следили на ним. Сид взял со стола нож с длинным, тонким и чрезвычайно острым лезвием, которым Джон обычно резал канат. Потом наклонился над Флинном.

– Пикнешь – я поднимусь наверх и застрелю Мэддена, – прошептал Сид. – Потом спущусь сюда. В тебя стрелять не буду. Глотку тебе перережу. Очень медленно и основательно.

Флинн смотрел на него во все глаза. Затем кивнул.

– Где Флинн? – сердито спросил Билли, когда Джон оказался на палубе.

– Не появлялся еще, – ответил Джон.

Билли выругался:

– Задолжал мне, паршивец. Вернее, его хозяин. Я каждый месяц получал конверт. Ни разу сбоев не было. А в этом месяце – кукиш. Скажи ему…

– Билли! Не прохлаждайся, дорогуша! – позвал другой голос, женский. Вероятно, женщина находилась дальше от лодки. – Ты говорил, мы поедем в клуб «Касба», а сам привез меня в эту поганую старую мастерскую.

– Пасть закрой, глупая сука, не то сброшу тебя с причала! – крикнул в ответ Билли.

– Ну Биллииии! – захныкала женщина.

– Совсем себя вести не умеет девка. Придется тебе сбросить за Маргитом еще один труп, – хмуро произнес Билли. – В общем, как Флинн объявится, скажешь, что я хочу его видеть. Сразу же, как вернется. Я тут делами занимаюсь, а не благотворительностью.

– Хорошо, Билли. Я ему передам.

– Когда тебя ждать?

– Как обычно, дня через три-четыре. Туда вроде поплывем нормально, а вот на обратном пути, если волны поднимутся, поползем медленнее.

– Ты тоже ко мне зайди, когда вернешься. Есть для тебя работенка. На этот раз картины. Получил их из большого особняка в Эссексе. Надо на юг переправить.

– Сделаю.

На причале снова послышались шаги. Сид ждал, когда Джон спустится вниз. Ожидание растянулось на целых десять нервозных, напряженных минут.

– Ты чего там канителился? Я едва не обделался от ожидания!

– Хотел удостовериться, что Билли и впрямь уехал.

– Так он уехал?

– Ага. Я за ним следил. Видел, как они с этой шлюхой уселись в экипаж.

– Тогда выбираемся отсюда, – сказал Сид.

Джон и сам был рад выбраться отсюда. Он быстро отвязал причальные канаты. Вскоре заработал двигатель лихтера, и они отчалили. К часу ночи им нужно было добраться до Миллуолла, и все говорило за то, что они доберутся. Еще через полчаса Джон и Сид подвели лихтер к небольшому причалу за местным пабом «Веллингтон». К великой радости обоих, на причале их уже ждали Мэгги Харрис и дети.

– На борт, и поживее! – прикрикнул на своих Джон, даже не потрудившись привязать судно.

Один за другим члены его семьи поднимались на борт. Все это время Джон боязливо озирался по сторонам.

Днем Сид появился в доме, где жила семья Джона, и вручил Мэгги пятьсот фунтов – огромную сумму, которую ей было даже страшно взять в руки, – и листок с двумя адресами: в Инвернессе и Пойнт-Рейесе.

– Вначале доберетесь до Инвернесса. Там разыщете «Агентство недвижимости Смитсона». Спросите Алистера Брауна. Он вам все объяснит. Для вас снят домик. Арендная плата внесена вперед. Когда война закончится и пассажирские корабли снова будут ходить через Атлантику, пусть Джон продаст свою лодку, и вы все отправитесь сначала в Нью-Йорк, а оттуда в Калифорнию. Я буду вас ждать. Надеюсь, вам понравится ухаживать за скотом. У меня там четыреста голов.

Мэгги залилась слезами. Сиду пришлось дожидаться, пока она не успокоится и он не сможет объяснить ей план действий на сегодня. Важно, чтобы она внимательно слушала и понимала его слова. Ошибок быть не должно.

Когда слезы у Мэгги высохли, Сид заговорил снова. Согласно его плану, ко времени вечернего чая она с детьми должна покинуть дом. Кроме одежды, что на них, с собой ничего не брать. Им нужно добраться до Миллуолла и разыскать расположенный у реки паб «Веллингтон». Там Сид, назвавшись вымышленным именем, снял им комнату, где они и должны будут оставаться, пока не настанет время идти на причал.

– Вы, – обратился Сид к трем старшим детям, – выйдете из дому не гурьбой, а по одному, как будто отправились к друзьям или по какому-то делу. Ты, Мэгги, возьмешь остальных и корзинку, словно собралась на рынок. Запомни: никаких чемоданов и саквояжей. Ни у кого не должно возникнуть подозрений, что вы сваливаете насовсем. У Мэддена по всему Восточному Лондону полно глаз и ушей.

Мэгги ответила, что поняла. Дети дружно закивали.

– Хорошо. Значит, добираетесь до «Веллингтона» и сидите в комнате. Около часу ночи спуститесь на причал. Он сразу за пабом. Будете ждать там. Старайтесь действовать как можно тише. Мы с Джоном приплывем за вами. Ни с кем никаких разговоров не заводить.

Как только последний отпрыск Джона оказался в трюме – каждому было строго приказано не прикасаться к лежащему на полу человеку, – Сид оттолкнулся от причала. Джон сел за руль, и они поплыли дальше. Еще через четверть часа они достигли обветшалого здания прибрежного склада, на стене которого крупными белыми буквами было выведено «БРИСТОУ». Там их ожидали двое. Один сидел в инвалидной коляске, второй расхаживал взад-вперед, куря сигару.

Увидев судно, Бёрджесс поспешил к краю причала и поймал брошенный Сидом канат. Когда лодку привязали, Сид спустился в трюм, обрезал веревки, стягивавшие ноги Флинна, и велел тому подниматься на палубу. Поскольку руки Флинна оставались в наручниках, Сид подталкивал его снизу, а Джон поддерживал сверху. Вдвоем они переправили пленного с палубы на причал.

– Познакомьтесь с Джеком Флинном, – обращаясь к Бёрджессу и Джо, сказал Сид.

Сэр Джордж изумленно покачал головой:

– Будь я проклят! У вас получилось.

– Вы с ним поосторожнее, – предостерег Сид, усаживая Флинна на причал. – Он скользкий, как угорь. – Сид повернулся к Джону. – Отчаливай, – тихо сказал он. – Выбирайся из Лондона и из прежней жизни.

– Сид, я… даже не знаю, как тебя благодарить.

– Еще не известно, кто кого должен благодарить. Если бы не ты, я бы не увидел, как растут мои дети. А это – лучшая для меня благодарность… Отчаливай. Чем дальше ты окажешься от Билли Мэддена, тем лучше.

– Сид, мы еще увидимся, – сказал Джон. – Настанет такой день.

– Обязательно настанет, Джон.

Сид отвязал и бросил Джону канат. Затем помахал отплывающему лихтеру. Сид надеялся, что еще увидит Джона. Искренне надеялся. Ему хотелось, чтобы у Джона и его семьи все сложилось благополучно, но гарантий судьба не давала. Чтобы оторваться от прежней жизни, оставив ее позади, требовалось немало времени. Сид хорошо это знал по собственному опыту.

В последний раз помахав удалявшемуся судну, Сид повернулся к своим спутникам:

– Одной задачей меньше. А теперь уводим мистера Флинна отсюда.

Вместе с Джорджем они подняли Флинна на ноги и наполовину повели, наполовину поволокли к складу. Джо следовал за ними на коляске.

– Вы отправили телеграмму? – спросил у Бёрджесса Сид.

Едва узнав, что Германия располагает сведениями о местонахождении английских кораблей в Средиземном море, Сид забеспокоился насчет корабля Шейми. Когда они с Джо покидали больницу, где скончалась Дженни, Джо пообещал, что попросит сэра Джорджа незамедлительно отправить телеграмму военно-морскому командованию на Ближнем Востоке и известить сами корабли.

– Телеграмму-то мы отправили, но нынче телеграммы из Лондона на Ближний Восток идут долгим и кружным путем. Мы известили командование в Хайфе и послали предупреждение на борт «Эксетера». Пока ждем подтверждения. Через день-другой рассчитываем получить.

– Слава Богу! – выдохнул Сид. – От сердца отлегло. Просто камень огромный свалился.

Сид, Бёрджесс, Джо и пленник находились у самых дверей склада, когда их вдруг окликнули с подплывшей моторной лодки.

– Джек Флинн! – прокричал мужской голос. – Я старший следователь Скотленд-Ярда Стивенс. Вы арестованы. Приказываю сдаться!

– Что за… – пробормотал Джо.

– Твою мать! – прорычал Сид, в лицо которого ударил слепящий свет полицейского фонаря.

– Всем стоять! – послышался тот же голос. – Взять их!

На причале стало шумно. Вскоре Сид, Джо и сэр Джордж оказались в кольце полицейских.

– Кто вы такой? Что здесь происходит? Как это понимать? – потребовал объяснений возмущенный Бёрджесс.

– Я старший следователь Стивенс, – ответил высокий человек в форме. – Прибыл для ареста Джека Флинна по подозрению в получении краденых вещей. Вас я также задерживаю для допроса.

– Ничего-то вы не сделаете! – заявил Бёрджесс, загораживая собой Флинна.

Стивенс деликатно, но твердо оттеснил Бёрджесса в сторону.

– Ваше имя, сэр? – спросил он у сэра Джорджа, одновременно подтягивая к себе Флинна.

– Вы что, дурачка из себя разыгрываете? Не знаете, кто я, черт вас побери?! Я сэр Джордж Бёрджесс, второй лорд Адмиралтейства! Только дотроньтесь до меня еще раз – и я лично позабочусь о том, чтобы вас разжаловали в констебли. Будете совершать обходы в какой-нибудь захолустной чеширской деревушке! Не смейте трогать этого человека! Он германский шпион.

Стивенс едва заметно кивнул одному из полицейских. Вскоре на руках Бёрджесса, Джо и Сида защелкнулись наручники.

– Старший следователь, вы совершаете ошибку, – сказал Стивенсу Джо.

– Да неужто? – повернулся к нему Стивенс. – А вы кто будете?

– Джо Бристоу, член парламента от Хакни. Сэр Джордж совершенно прав насчет Флинна. Он германский связной. Я могу это доказать. При нем находится конверт с листами копировальной бумаги. На этих листах – копии писем, написанных сэром Джорджем и выкраденных из его кабинета. В письмах содержатся подробные секретные сведения о местонахождении британских кораблей. Эти сведения Флинн регулярно передавал в Берлин через корабли в Северном море. Откройте конверт – и вы увидите.

Стивенс задумался над словами Джо, затем с недоверчивым видом подошел к Флинну и расстегнул куртку. Во внутреннем нагрудном кармане лежал большой желтый конверт, сложенный пополам.

Сид, с затаенным дыханием следивший за действиями следователя, облегченно выдохнул. Это был конверт, полученный Джо от Дженни. Сид узнал конверт. Сейчас Стивенс убедится, что они правы, отпустит их и позволит забрать с собой Флинна, которого ждет допрос у Бёрджесса и работников секретной службы.

Стивенс открыл конверт, заглянул внутрь и улыбнулся. Затем наклонил конверт, высыпав на ладонь горсть бриллиантов, рубинов и изумрудов. Несколько полицейских подошли ближе.

– Парни, вы сейчас смотрите на камешки, стоящие не меньше пятидесяти тысяч фунтов, – сказал он. – Их украли в ювелирном магазине в Брайтоне и собирались переправить в Амстердам. – Он мрачно посмотрел в сторону Джо. – Я не знаю, кто вы трое на самом деле и что делаете глубокой ночью возле этого склада, да еще в компании Джека Флинна. Но это мы выясним. Зато я прекрасно знаю, кто такой Джек Флинн. Известный преступник – вот кто. Мы давно следили за ним, однако не могли взять с поличным. А сегодня ночью нам это удалось. Верно, Джек? – Стивенс подмигнул Флинну, затем аккуратно ссыпал драгоценные камни обратно в конверт. – Жаль, нам не удалось схватить и лодочника, помогавшего Флинну переправлять краденое в Голландию. Юрким оказался, мерзавец. Пришлось выбирать: или гнаться за ним, или прищучить Флинна. Парни, грузите их на борт. Всех.

Сида и Бёрджесса усадили на палубе полицейского катера. Рядом поставили коляску Джо, надежно застопорив колеса. Катер развернулся и поплыл вверх по реке. Флинна отвели в трюм. Когда его проводили мимо них, Сид заметил улыбку, мелькнувшую на лице шпиона, и был готов поклясться, что ему не почудилось.

– Абсурд какой-то! Откровенный фарс! – возмущался Бёрджесс, когда катер вышел на середину Темзы. – Это же конверт, полученный от Дженни Финнеган. Тот самый. Я полностью уверен. Даже пятнышко на клапане от копирки. Я хорошо его запомнил. Что же за чертовщина приключилась?

– Кто-то предупредил Флинна, – сказал Сид. – Сказал, что его схватят. Этот кто-то не хотел, чтобы при Флинне нашли копии секретных документов. И тогда листы копировальной бумаги заменили драгоценными камнями. Ему велели, как обычно, отправляться в путешествие… Но меня по-настоящему волнует другое. Этот кто-то настолько влиятелен, что сумел втянуть в игру и Скотленд-Ярд.

Джо и Бёрджесс молчали, переваривая слова Сида.

– Но зачем? – нарушил молчание Бёрджесс. – Почему бы попросту не приказать Флинну смыться из Лондона или залечь на дно? Зачем придумывать эту хитроумную затею с арестом Флинна как заурядного преступника? И зачем арестовывать нас? Уверен, нас продержат не более десяти минут, затем отпустят с извинениями.

– Кто-то хотел доказать, что мы не правы. Дискредитировать нас. Опровергнуть наши высказывания о фон Брандте, Флинне и Глэдис Бигелоу. Сделать так, чтобы все походило на фарс, – объяснил Сид.

– Но кому все это понадобилось? Кто еще знал? Кому вы рассказывали? – допытывался Бёрджесс.

– Никому, – ответил Джо.

– И я никому, – сказал Сид. – Об этом не знал никто, кроме нас троих… если только вы, сэр Джордж, не рассказали кому-то еще.

– Я поставил в известность Черчилля. Он сообщил Асквиту, – признался Бёрджесс. – Отсюда следует единственный вывод…

– Что Черчилль работает на кайзера, – сухо договорил Сид. – И Асквит тоже.

Джо рассмеялся, однако глаза его оставались жесткими, а голос звучал мрачно.

– Это значит, что Макс фон Брандт по-прежнему жив. Иначе и быть не может, поскольку некто, находящийся на самом верху, лезет из кожи вон, защищая его.

Глава 95

До Уиллы донеслось негромкое мелодичное женское пение. Эту песню она уже слышала, но не могла припомнить, где именно. Чьи-то заботливые руки протирали ей влажной тряпкой лоб, щеки и шею. Ужасающее жжение прекратилось. В теле ощущались покой и легкость, сравнимая с легкостью пустынного ветерка. Уилле казалось, будто она плавает в чистом озере оазиса, а где-то поблизости находится Шейми. Ей хотелось навсегда остаться в этом прекрасном месте. С Шейми. Но она не могла. Что-то мешало. Она должна была что-то вспомнить, что-то сделать.

Тихо вскрикнув, она села и открыла глаза.

– Лоуренс, – хрипло произнесла она. – Карты… Я должна попасть к Лоуренсу…

От резкого движения у нее закружилась голова, и Уилла застонала.

– Тише, Уилла Олден. Ложись, – произнес все тот же женский голос. – Лежи спокойно.

Уилла обернулась на голос и увидела бедуинку, отжимавшую тряпку над тазом. Женщина улыбнулась ей.

– Фатима? – удивилась Уилла, сразу узнав женщину. – Это ты?

– Я.

– Фатима, мне нужно увидеться с Лоуренсом. Я должна рассказать ему про карты. Это очень важно.

Фатима поспешила к постели и уложила Уиллу на подушку:

– Все хорошо. Очень даже хорошо. Лежи спокойно.

– Но там ловушка. Турки подстроили ее Лоуренсу!

– Лоуренс в безопасности. Фейсал, Ауда, Халаф аль-Мор – все они в безопасности. Неужели не помнишь?

– Нет. Я… ничего не помню. Все как в тумане. Где они сейчас?

– Само собой, в Дамаске.

– Ты хочешь сказать… – удивленно заморгала Уилла.

– Уилла, они взяли город, – улыбнулась Фатима. – Дамаск в руках англичан, а Аравия наконец-то снова в руках арабов. Хвала Аллаху!

Уилла закрыла глаза, закричала от радости, потом громко засмеялась. Смех сменился кашлем.

– Лежи спокойно, – велела ей Фатима. – Ты была очень больна. Холерой. Мы опасались за твою жизнь, и не однажды. Сейчас ты вне опасности, но выздоровление займет еще много дней.

– Фатима, расскажи, как все было. Разум совсем затуманен. Помню, что была в деревне. Коз помню, пастухов. А дальше… ничего.

– Ты добралась до лагеря Лоуренса. Но это был его старый лагерь. Люди Лоуренса тебя нашли. К тому времени ты была на грани смерти. Естественно, что ты ничего не помнишь. Ты говорила про карты. Когда тебя привезли в лагерь, Лоуренс осмотрел твои сумки и нашел все, что ты ему привезла. Он увидел, где турки поставили свои войска и какую ловушку ему приготовили.

– Что он сделал?

– Объехал ловушки стороной! Вместе со своими солдатами проехал восточнее места, где были турки. Племена бени-сахр, ховайтат, руала – все поехали с ним. Никто не пострадал. Возле Дамаска их встретил английский шейх Алленби, и общими усилиями они взяли город.

– Фатима, у них получилось, – прошептала Уилла.

– Да, получилось. Благодаря тебе, Уилла Олден. Не появись ты с захваченными картами, воины Лоуренса угодили бы в ловушку к турецким солдатам. Сколько бы их там погибло.

– А ты откуда знаешь про взятие Дамаска? – спросила Уилла.

– Халаф прислал гонца. Вот, выпей. Тебе нужно пить много воды.

Фатима приподняла ее и подала стакан с водой, который Уилла мигом осушила.

– Спасибо, – прошептала Уилла.

– Не за что. Подумаешь, воду тебе подала.

– Я не о воде. За то, что спасла мне жизнь. От холеры чаще умирают, чем выздоравливают. Я перед тобой в долгу.

– Нет, не передо мной, – отмахнулась Фатима. – Моя помощь маленькая. Благодари другого человека.

– Другого? – удивилась Уилла. – Кого?

– Капитана Шеймуса Финнегана.

Уилле показалось, что у нее снова начались галлюцинации.

– Как ты сказала?

– Шеймуса Финнегана. Когда с тобой стряслась беда, он находился в Хайфе. В то время там был и твой брат. Ему сообщили, что самолет, на котором ты летела, разбился в пустыне.

Фатима рассказала, как Шейми незамедлительно отправился ее искать и наконец нашел.

– Он привез тебя сюда и непонятно как… такое ведомо лишь Аллаху… уберег от смерти. Я приехала, когда самое худшее осталось позади.

Шейми был здесь. С ней, в пустыне. Уилле не верилось. Это было настолько нереальным, что у нее снова закружилась голова. Сердце наполнилось любовью и благодарностью к человеку, которого она так сильно любила и с которым судьба сводила ее снова и снова, чтобы затем разлучить. От этого Уилле стало грустно.

– Фатима, а мне ведь казалось, что он здесь. Все время, пока я валялась в беспамятстве, у меня сохранялось это ощущение. Помню, как он говорил… кажется, с Богом. Нет, с тобой. Просил тебя договориться с Богом. Просил забрать его жизнь и пощадить мою. Но когда я очнулась, то подумала, что все это мне приснилось.

– Не приснилось. Он на самом деле был здесь.

– Где он сейчас? Фатима, ты можешь его позвать? Я хочу его видеть.

– Не могу, – с грустью посмотрев на Уиллу, ответила Фатима. – Его нет в лагере. Он уехал.

– Но почему? Как он мог уехать, даже не простившись? – спрашивала Уилла.

– Ему надо было вернуться в Хайфу. На корабль.

– Да. Теперь вспоминаю. Он говорил мне, что должен уехать, – устало произнесла Уилла. – Память ко мне возвращается, но как-то обрывочно.

– Он оставил тебе письмо.

На столике, рядом с тазом, лежал сложенный вдвое листок бумаги. Фатима подала письмо Уилле. Уилла дрожащими руками развернула листок.

Моя дорогая Уилла!

Прости, что покидаю тебя раньше, чем ты очнешься. Я знаю, что самое страшное уже позади, и теперь заботами Фатимы ты пойдешь на поправку. Надеюсь, ты поймешь обстоятельства моего спешного отъезда. Я должен принять командование кораблем «Эксетер», а потому мне надлежит как можно скорее вернуться в Хайфу. Возможно, в будущем мы встретимся, и ты подробно расскажешь, как тебе, такой больной и изможденной, удалось столько проехать по пустыне и сохранить карты германского верховного командования. Уверен, это будет чертовски захватывающий рассказ. Уилла, береги себя. Пожалуйста. Ты даже не представляешь, насколько в этот раз ты была близка к смерти. Думаю, даже ближе, чем тогда, на Кили. Перестань себя корить. Хотя бы ради меня. Мы совершаем ошибки и расплачиваемся за них. Но я не знаю, как мне жить дальше, если что-то случится с тобой. Не знаю, как бы я жил до сих пор, если бы ты постоянно не находилась в моих мыслях и сердце всякий раз, когда я смотрю на небо, ощущаю запах моря или взбираюсь на вершину горы, ледника или песчаного бархана… просто посмотреть, что́ там дальше. Я люблю тебя, Уилла. На радость или на беду, но я люблю тебя, всегда любил и всегда буду любить. И не отнимай этого у меня.

Твой Шейми

Уилла сложила листок с письмом. Эх, заплакать бы сейчас! Слезы бы ей помогли. Но она не могла. Испытываемая ею боль была слишком глубокой.

Фатима отнесла письмо обратно на стол.

– Гляжу, письмо тебя только огорчило. Знала бы, не дала его тебе. Попроси Аллаха о помощи. Он услышит. Он отвечает на наши молитвы. Ответил на мои, ответит и на твои. И на молитвы Шеймуса Финнегана тоже.

Уилла улыбнулась одними губами. Она не сомневалась, что Бог слышал молитвы Фатимы. Но вряд ли Он станет слушать ее просьбы. Да и Шейми Он тоже не послушает.

Она вновь подумала о просьбе Шейми. Он просил Фатиму помолиться Богу, чтобы Бог оставил Уиллу в живых. За это Шейми был готов отдать свою жизнь.

Уилле вдруг сделалось зябко. Почему он так сказал? Этот вопрос не давал ей покоя. Шейми не должен был так говорить.

Уилла отчаянно надеялась, что права как раз она, а Фатима ошибалась. И еще она надеялась, что Бог не послушает Шеймуса Финнегана.

Глава 96

– Мистер Уокер, доложите обстановку, – приказал своему лейтенанту Шейми.

– Все чисто, сэр. Целое утро ни на горизонте, ни вокруг – никаких судов. Даже рыбачьих лодок нет.

– Странно, – пробормотал Шейми. – Капитан Гиддингс что-то видел в том месте, где мы сейчас находимся. Он был уверен, что это немецкая канонерка. Он даже погнался за ней, но та сумела ускользнуть.

– Должно быть, немцы сообразили, что их заметили, и решили убраться подальше, – предположил Уокер.

– Вполне допускаю, – ответил Шейми, щурясь от солнечных бликов на голубой воде. – Держите меня в курсе, мистер Уокер.

– Слушаюсь, сэр!

– Мистер Эллис, курс на северо-северо-восток, – распорядился Шейми. – Стрелкам занять позиции у орудий. Посмотрим, что там на северном побережье острова.

– Есть, сэр! – ответил старшина-рулевой.

«Эксетер» с Шейми и командой на борту патрулировал побережье Кипра. Хайфу они покинули сутки назад. Незадолго до этого в порт пришел другой британский корабль, чтобы пополнить запасы топлива. Питер Гиддингс, капитан корабля, поднялся на борт «Эксетера» и сообщил Шейми, что в верхней части залива Фамагуста видел немецкую канонерку. Он стал ее преследовать, но та завернула за мыс на северо-востоке острова и скрылась из виду. По словам Гиддингса, у него кончалось топливо, иначе он бы продолжил погоню. Капитан посоветовал Шейми проявлять максимальную бдительность в тех местах.

– Мне думается, эта канонерка – уловка джерри с целью заставить нас обогнуть мыс. А там уже стоят наготове другие канонерки.

Шейми поблагодарил за сведения. Вскоре «Эксетер» вышел в море. То, что корабль покинул порт под командованием Шейми, граничило с чудом.

Чудом было и само возвращение Шейми. В Хайфу он въехал около шести часов утра, а уже в восемь должен был принять командование «Эксетером». Добравшись до дома Альби, Шейми забарабанил в дверь. Когда заспанный, взлохмаченный Альби открыл, Шейми вручил ему поводья, бросив, что должен спешно вымыться и побриться. К счастью, форму он оставил у Альби. К семи утра вымытый и побритый Шейми облачился в форму. Сбежав вниз, он сообщил Альби, что Уилла жива, но не совсем здорова, затем объяснил, где ее искать, и предложил отправиться туда на своем верблюде. Затем Шейми залпом проглотил чашку чая, съел тост и выскочил из дому. Ровно без двадцати восемь он поднялся на борт «Эксетера».

Переход до Кипра выдался спокойным, но теперь, когда «Эксетер» взял курс на северо-северо-восток, в душе Шейми стала нарастать тревога. Действительно немецкая канонерка просто убралась подальше или Гиддингс был прав и немцы намеревались заманить английский корабль в ловушку? Дальнейшее плавание требовало предельной осторожности.

Шейми уже собирался покинуть мостик и отправиться проверять готовность орудий, когда ожила корабельная радиостанция. Из наушников послышался треск и попискивание. Шейми обернулся. Они находились слишком далеко от Хайфы, и командование не могло связаться с ними. Значит, вызов с одного из кораблей, находящихся в зоне досягаемости радиосвязи. Если кто-то решился на сеанс радиосвязи, сообщение имело предельную важность. Лейтенант Лиддел, корабельный радист, потянулся к наушникам. Он стал крутить ручки настройки и нажимать кнопки, затем схватил карандаш и начал быстро записывать. Пару раз он останавливался и что-то выяснял. Через несколько минут передача закончилась. Лиддел снял наушники и встал. Обычно румяные щеки лейтенанта были белыми.

– Капитан Финнеган! Сэр, только что поступила радиограмма от капитана судна «Харриер». Оно находится к юго-востоку от нас, примерно на полпути между нами и Хайфой. Поскольку командование не могло связаться с нами, они попросили «Харриер» передать нам послание из Лондона, от самого сэра Джорджа Бёрджесса.

– Читайте, – напряженно произнес Шейми.

– Нам приказано отставить патрулирование и немедленно возвращаться в Хайфу.

– Что? – удивился Шейми. – Мы едва прибыли сюда!

– Бюро секретной службы подтвердило данные разведки о перемещении германской флотилии в юго-восточную часть Средиземного моря и сосредоточении у восточного побережья Кипра. Флотилии…

– Флотилии? Какой еще к черту флотилии?! Вокруг – ни одного корабля! – почти закричал Шейми. – Ни одного! Они там что, с ума посходили? Мы не можем повернуть назад.

– Прошу прощения, капитан Финнеган, – продолжал лейтенант Лиддел. – Позвольте пояснить. Речь идет не о флотилии военных кораблей, а о… флотилии подводных лодок.

На мостике воцарилась тишина.

– Мистер Эллис, разворачивайте корабль, – приказал Шейми. – Задайте курс…

Договорить ему не удалось. Первая торпеда ударила в носовую часть «Эксетера». Вторая – угодила в правый борт. «Эксетер» вспыхнул и через десять минут погрузился на дно голубого безмятежного моря.

Часть третья

Декабрь 1918 года. Лондон

Глава 97

– Эй, миссус! Будь я вашим мужем, то подсыпал бы вам отравы в чай! – крикнул горластый подвыпивший мужчина.

– Будь я вашей женой, то выпила бы его! – задорно рассмеявшись, ответила Кейти Бристоу.

Крикун нахмурился. Толпа на переполненном крытом рынке ответила громогласным смехом. Кейти только что доказала всем, кто здесь собрался: она – одна из них; такая же крепкая, задиристая, способная выдержать удар.

Джо сидел, сердито стиснув челюсти и сжав кулаки. Услышав ответ дочери, он тоже засмеялся. Его так и подмывало врезать грубияну, но он знал: заступничество разозлит Кейти, даже если он словесно отбреет этого пьянчугу. Дочь его предупредила: не вмешиваться в ее разговор, какой бы неуправляемой ни становилась ситуация.

– Слушай, па, если ты будешь взрываться всякий раз, когда какой-то дурень раскроет свою пасть, лучше не ходи, – сказала ему Кейти накануне выступления. – Иначе как это будет выглядеть со стороны? Получится, я перекладываю свои сражения на отцовские плечи. Вот как. Такое добром не кончится ни для кампании Сэма, ни для моей, когда настанет время. Так что, если поедешь со мной, веди себя тихо.

Джо пообещал дочери не вмешиваться. Ему не хотелось оказаться выпровоженным с этой встречи, не хотелось пропустить ни единого слова Кейти. Она была блистательным оратором, энергичным и находчивым. Но до чего трудно сохранять спокойствие. На счету Джо было множество избирательных кампаний: собственных и в поддержку других кандидатов-лейбористов. Он прекрасно знал, сколько всякой словесной дряни выплескивается из толпы на подобных встречах. Но за всю свою политическую карьеру он не слышал непристойностей, какие сейчас раздавались в адрес Кейти.

Всеобщие выборы были назначены на десятое декабря. Благодаря своей пролейбористской газете и деятельности в поддержку профсоюзов Кейти сделалась популярной фигурой в Восточном Лондоне. Рождественские каникулы она тратила на выступления в поддержку Сэмюэла Уилсона, лейбориста, претендовавшего на представительство от Тауэр-Хамлетса. В этот округ входил и Лаймхаус, где происходила встреча. Едва Кейти начала кампанию в поддержку Уилсона, газеты набросились на нее, обвиняя в поведении, недостойном юной леди. Кое-кто из тех, кого она пыталась склонить к поддержке Уилсона, награждали ее эпитетами и похуже. Взрослые мужчины позволяли себе мяукать, улюлюкать, перебивать и говорить вещи, допустимые разве что на скотном дворе, но никак не в общественном месте. Большинство женщин и даже некоторых мужчин такие словечки вогнали бы в краску и заставили покинуть трибуну.

Но только не Кейти. Она стояла, скрестив руки, и спокойно ждала, когда очередной противник умолкнет, после чего давала блестящую отповедь.

Фиона, побывав на первой встрече дочери с избирателями, изрядно расстроилась.

– Кейти, эти люди вели себя на редкость отвратительно. Неужели их выкрики тебя не задели?

– Ма, я просто не позволяю, чтобы меня это задевало, – ответила Кейти. – Мне нельзя поддаваться эмоциям. Потом настанет время проводить собственную кампанию. Там обстановка будет еще тяжелее. Ну а пока я помогаю Сэму, и это дает мне шанс научиться общению с толпой, где большинство настроено враждебно. Прекрасная возможность набраться опыта. Я учусь выслушивать все оскорбления и издевки в свой адрес и отвечать, не роняя достоинства и не опускаясь до их уровня.

Джо продолжал слушать Кейти. Какой-то умник крикнул ей, что она женщина, а место женщины – дом.

– Целиком с вами согласна, – проказливо улыбнулась Кейти. – Потому-то я и пришла сюда. Я очень хочу попасть в один дом. Да вы его знаете. Такой большой, внушительного вида дом. Называется палата общин.

В толпе засмеялись еще громче. Кейти немного посмеялась, но затем ее лицо сделалось серьезным.

– Да, я женщина, – продолжила она, и в ее голосе вдруг появился металл. – И очень этим горжусь. Война закончилась. Мы отпраздновали День примирения. Теперь самое время поговорить о роли женщин в минувшей войне. Мы должны всегда помнить, что именно женщины берегли тепло домашних очагов, пока их мужчины сражались на фронтах. Именно женщины работали на военных фабриках, а по вечерам возвращались домой, где им нужно было кормить детей теми скудными продуктами, которые выдавали по карточкам. И так изо дня в день. Именно женщины целых четыре года в одиночку несли на своих плечах все тяготы заботы о семьях. Да, я горжусь тем, что я женщина. Но отнюдь не это побуждает меня призывать к голосованию за моего кандидата. Нет, я призываю вас голосовать за Сэма Уилсона потому, что мы с ним оба являемся членами лейбористской партии.

Впервые за вечер послышались приветственные крики.

– Я обращаюсь к женщинам, пришедшим сюда. В суровый час страна воззвала к вам, и вы ответили на ее призыв. – Металл в голосе Кейти сменился огнем. – Вы работали, жертвовали собой, терпели лишения и не знали, увидите ли снова своих сыновей, братьев и мужей. Некоторые из вас их так и не дождались, получив телеграммы об их гибели. Но кто вступится за вас теперь, когда вы испытываете острейшую нужду в поддержке?

Женщины, сидевшие в первых рядах, бурно зааплодировали.

– Я обращаюсь к мужчинам. Никто из вас не просил этой проклятой войны, но вы ее получили, – продолжала Кейти. – Вы выдержали ад при жизни на берегах Соммы и Марны, в Атлантике и Средиземноморье. Сотни тысяч… нет, миллионы ваших товарищей погибли, оставив безутешными матерей и отцов, жен и детей. Многие из вас вернулись искалеченными, неспособными работать, а порой и просто влиться в мирную жизнь. Вы сражались за нас. Но кто теперь будет сражаться за вас?

Послышались новые крики. На этот раз никто не улюлюкал и не выкрикивал оскорблений. Под сводами рынка громко и мощно звучало всего одно слово: «Лейбористы! Лейбористы! Лейбористы!» Кейти не призывала к тишине. Пусть скандируют, пока от этого слова, превратившегося в боевой клич, не задрожат потолочные балки.

Когда толпа вновь успокоилась, Кейти сказала:

– Леди и джентльмены! Все мы уже не те, какими были четыре года назад. Мы живем в мире, измененном войной, и мы более не может терпеть старую, отжившую политику. Дайте шанс Сэму Уилсону, дайте шанс лейбористам представлять ваши интересы в этом новом мире. Вы сражались, жертвовали собой, стойко выносили жизненные тяготы… Теперь настал черед лейбористов. Позвольте Сэму сражаться. Дайте ему возможность сражаться за более высокооплачиваемую работу для тех, кто вернулся с войны. За пенсии для семей погибших. За новые больницы для пострадавших на войне и новые школы для детей наших мужественных солдат и матросов. Жители Лаймхауса, позвольте Сэму Уилсону сражаться за вас!

Раздался гул. В воздух полетели шляпы и шапки. Пятьсот голосов дружно скандировали:

– Уилсон! Уилсон! Уилсон!

Джо посмотрел на дочь. Щеки Кейти пылали, синие глаза сверкали. Она стояла, высоко подняв голову. Джо захлестнуло волной гордости за нее. А ведь ей всего двадцать. Многие ли девчонки в ее возрасте находятся на последнем курсе университета, получают отличные оценки и при этом успевают издавать собственные газеты, а на каникулах проводят кампании в поддержку потенциальных членов парламента?

– Как вижу, яблоко от яблони недалеко упало, – послышалось рядом с Джо.

Джо повернулся. Этот голос был ему очень хорошо знаком.

– Было бы странно, Джимми Девлин, если бы оно закатилось в какую-нибудь канаву.

Джеймс Девлин был издателем и главным редактором «Клариона», газеты Восточного Лондона, в типографии которой Кейти печатала «Боевой клич».

– Джо, у вас смелая дочь. Не считайте мои слова просто комплиментом. Я видывал мужчин – опытных политиков, – которые поджимали хвосты, оказавшись перед напором толпы вроде здешней.

– Самая смелая из всех известных мне женщин. Разумеется, за исключением ее матери, – ответил Джо.

– Она четко распознаёт настроение собравшихся, – с восхищением продолжал Девлин. – Без обиняков говорит им, что война изменила привычный порядок вещей. Так оно и есть, все изменилось далеко не в лучшую сторону. Но не каждый кандидат заявит об этом во всеуслышание. День примирения мы отпраздновали месяц назад. Однако многие политики и сейчас продолжают бить в барабаны, разглагольствуя о доблести, славе и подобной мишуре. А что славного в гибели миллионов солдат?

Джо покачал головой. Девлин был прав. Война закончилась, и уставшая, измученная Европа радовалась этому. Однако война навсегда изменила привычный миропорядок. От прежней жизни не осталось и следа. Не было семьи, по которой не прошлась бы война. Потери не обошли и семью Джо. Бедняга Чарли до сих пор восстанавливался после психологической травмы. Успехи сына были более чем скромными. «Испанка» унесла жизнь Дженни. От рук Макса погибла Мод. Последней жертвой стал Шейми. Его корабль затонул в Средиземном море. Тело Шейми так и не нашли, и родным было нечего хоронить. Джеймс, сынишка Шейми, которому не исполнилось и четырех, остался круглым сиротой. Джо и Фиона немедленно забрали малыша к себе и относились к нему с не меньшей заботой и любовью, чем к своим детям. Других родственников у Джеймса не было. Преподобный Уилкотт, отец Дженни, вскоре после ее смерти тоже заболел «испанкой» и последовал за дочерью. Макс фон Брандт, повинный в смерти Мод и, вероятно, в смерти Шейми, а также принесший столько душевных терзаний Дженни, возможно, тоже был мертв. Однако Джо в это не верил. Никто не мог подтвердить или опровергнуть сведения, поступавшие из Дамаска, да и вряд ли сможет в ближайшем будущем.

Индия с Сидом и детьми вернулись в Калифорнию. Дождавшись конца войны, туда же из Инвернесса отправилась семья Джона Харриса. Однако госпиталь, созданный Индией и Сидом в Уикершем-Холле, продолжал принимать и лечить ветеранов войны. Преемницей Индии стала доктор Эллисон Рид, рекомендованная Харриет Хэтчер. Индия с Сидом и Джо с Фионой продолжали финансово поддерживать госпиталь.

– А времени на кампанию за ваше место в парламенте у вас хватает? – поинтересовался Девлин.

– Едва-едва, – признался Джо.

Его избрали председателем партии, и теперь он проводил время в разъездах по стране, поддерживая кандидатов в их округах, находящихся очень далеко от Лондона.

– Смотрите, не потеряйте ваше парламентское кресло, – предупредил Девлин. – Нынче лейбористам нужно изрядно потрудиться, чтобы приобрести голоса. Подтверждение этому я видел на митингах по всему Лондону.

– Думаю, лучшее, на что мы можем рассчитывать, – это на новые голоса для лейбористов. А победа достанется либералам. Пройдет еще не один год, прежде чем мы увидим кого-нибудь из наших на Даунинг-стрит, десять. Весьма вероятно, моя политическая карьера к тому времени уже закончится. Но надеюсь, карьера Кейти будет в самом расцвете. Быть может, я еще доживу до этого счастливого дня.

– Вы ведь пока не собираетесь уходить из политики? – спросил Девлин. – Не мечтаете о тихой, спокойной жизни?

– Недурно было бы помечать о ней, Джимми, – ответил Джо.

– А почему бы нет? Война закончилась. Или вы об этом не слышали? – пошутил газетчик.

– Слышал. Но иногда я думаю: та война, которую мы ведем и которую вели всегда… она вряд ли закончится. Тяжелая война, Дев. Она изнуряет тело.

– Согласен. Особенно старые тела вроде наших.

Джо засмеялся. Ему исполнилось пятьдесят три. В его жизни хватало дней, когда ему хотелось понежиться в постели, попивая чай и читая утренние газеты. Но были и другие дни, когда он чувствовал себя полным сил и готовым и дальше самоотверженно трудиться на ниве социальных реформ. И таких дней было гораздо больше. Его самоотверженность только возрастала. Помимо того, что Джо теперь возглавлял лейбористскую партию, он работал в нескольких правительственных комитетах, занимаясь делами ветеранов, образованием и борьбой с безработицей. Столько дополнительных нагрузок в его возрасте. Фиона испытывала по этому поводу противоречивые чувства. Она не раз спрашивала мужа, почему бы ему не заняться собиранием марок или, вторя словам Девлина, не насладиться покоем. Но Джо знал: такое не для него, потому что в мире, где они жили, не было покоя.

После случившегося с Чарли о покое не было и речи. Всякий намек на покой и удовлетворенность исчезал, стоило Джо увидеть своего психически травмированного сына и других таких же несчастных, совсем молодых ребят, по-прежнему находившихся в Уикершем-Холле. Похоже, там они и останутся, поскольку иного места для них не было. Всякий намек на покой и умиротворенность таял, стоило Джо проехать через трущобы Восточного Лондона или трущобы Ливерпуля, Лидса, Глазго и Манчестера. Да, война всё изменила… только не в трущобах. Там к прежним бедам добавились новые.

– А что скажете про себя, Дев? Вы ведь тоже не первой молодости. Не собираетесь отойти от дел? Скажем, сменить пишущую машинку на удочку и заняться рыбалкой?

– И отдать освещение лондонских новостей в руки молодчиков с Флит-стрит? – фыркнул Девлин. – Нет уж! Кто-то должен рассказывать лондонцам правду.

Джо улыбнулся. Джеймс Девлин тоже упорно сражался, пусть и в своей манере. Газетчику нравились громкие происшествия: убийства, ограбления. Чем больше крови и жертв, тем успешнее расходилась газета. Однако тот же Девлин без конца печатал статьи об ужасающих и опасных условиях труда на фабриках и причалах. Он рассказывал о скученности трущоб и чудовищной антисанитарии, угрожающей здоровью людей. Не менее, чем Джо, хотя и иным способом, Девлин привлекал общественное внимание к вопиющей нужде и нескончаемым страданиям жителей Восточного Лондона. Джо знал: обостренное чувство социальной справедливости – вот что заставляло Джеймса Девлина вставать с постели по утрам.

– Я вам так скажу. Когда мы победим в нашей войне, а она еще продолжает бушевать, тогда и подумаем о покое. Но никак не раньше. По рукам? – спросил Джо, протягивая Девлину руку.

– По рукам, – улыбнулся Девлин, ответив рукопожатием.

Рынок вновь загудел. Повернувшись, Джо и Девлин увидели, как несколько рослых мужчин забрались на трибуну, где Сэм Уилсон только что закончил выступление. Они подняли Сэма на плечи и понесли к выходу. Вскоре на плечах у другой группы оказалась и Кейти. Обоих вынесли на улицу, где еще более многочисленная толпа встретила их приветственными криками.

– Ребятам придется еще побороться, – сказал Девлин, глядя, как Сэм и Кейти исчезают среди уличной толпы. – Он переминался с ноги на ногу, болезненно морщась. – Артрит. Разыгрался сильнее прежнего. Честно говоря, я рад, что молодежь включилась в борьбу. – Девлин почесал вспотевший лоб и вновь надел шляпу. – Уж я-то буду следить за их битвами.

– И я тоже, Дев, – улыбнулся Джо. – Буду следить во все глаза.

Глава 98

– Оскар, потерпите еще немного, – попросила Уилла. – Еще чуть-чуть – и я позволю вам встать. Обещаю. Сейчас такой удивительный свет, а через несколько минут он исчезнет. Декабрьские дни совсем короткие. Посмотрите в окно.

Музыкант Оскар Карлайл накрыл руками свою трубу, повернул голову и выглянул в окно.

– Идеально! – воскликнула Уилла.

Глаза музыканта удивленно распахнулись. Уилла знала, что так оно и будет. На его губах заиграла улыбка. Громадные окна ателье Уиллы выходили на запад. Струящийся свет закатного солнца завораживал людей. Околдовывал. Делал мягче, заставлял убирать привычную внутреннюю защиту. И люди ненадолго раскрывались, пораженные зрелищем. Этого Уилле хватало, чтобы поймать частичку их души и навсегда запечатлеть на пленке.

– Закат над Парижем. Потрясающее зрелище! – произнес Оскар со смачным бруклинским акцентом. – Как вам вообще удается работать? Я бы весь день стоял перед окнами.

– Вам нельзя разговаривать! – упрекнула его Уилла. – Испортите снимок.

Она делала снимок за снимком, работая с максимальной быстротой и стараясь выжать все из последних нескольких минут естественного света. Ей хотелось, чтобы этот сеанс получился чем-то волшебным и необычным.

Серия снимков была заказана ей журналом «Лайф». Они готовили большую статью об Оскаре, молодом авангардном композиторе, и хотели, чтобы его снимал не менее авангардный фотограф.

Месяц назад закончилась война. Люди заново привыкали к мирной жизни. Им хотелось иных новостей, уже не связанных со смертью, болезнями и разрушениями. Среди последних работ Уиллы были фотопортреты ирландского писателя Джеймса Джойса и темпераментного испанского художника Пабло Пикассо.

Оскар жил в Риме. Узнав, что у него намечается выступление в Париже, издатели «Лайфа» немедленно связались с Уиллой и попросили провести фотосессию. Сама она жила в Париже менее двух месяцев – с начала ноября, – но уже успела сделать себе имя.

Число отснятых кадров перевалило за тридцать. К этому времени солнце окончательно скрылось за парижскими крышами. Когда погасли последние золотистые лучи, Уилла опустила аппарат.

– Вот и все, – сказала она. – Позирование закончено.

– Слава Богу! – обрадовался Оскар и встал, разминая затекшее тело.

– Думаю, я сделала неплохие снимки. У вас удивительное лицо. Чувственное, эмоциональное. Настоящая мечта фотографа.

– Тогда будем надеяться, что моя смазливая мордашка соберет несколько залов, – с улыбкой ответил Оскар. – Бог знает, что мой агент в этом не силен.

– Отдохните на диване, – предложила Уилла. – Я вас ненадолго покину.

– Меньше всего меня тянет снова садиться, – ответил Оскар, подходя к стене с обилием черно-белых фотографий. – Уж лучше я полюбуюсь на ваши снимки. Мне захотелось их рассмотреть с первых же минут, как я попал в ваше ателье.

Ателье находилось на Монпарнасе на левом берегу Сены и ранее принадлежало модистке. Уилла перебралась сюда две недели назад, съехав с прежней квартиры близ реки. Чтобы попасть в ателье, требовалось пешком подняться на верхний этаж грязного обшарпанного дома, но помещение было просторнее ее прежней квартиры и стоило довольно дешево.

– Развлекайтесь, – сказала Оскару Уилла.

Она отнесла фотоаппарат в проявочную, устроенную возле единственной раковины с холодной водой. Стенками служили развешанные одеяла. Аппарат Уилла поставила на столик раковины. Проявлением пленки можно будет заняться потом, когда Оскар уйдет. Рядом с раковиной лежали шприц, резиновая трубка, служившая ей жгутом, и стоял пузырек с морфием. Этим она тоже займется позже, когда проводит Оскара, проявит пленку и вернется после ночного шатания по кафе с подругой Джози. Когда уже не нужно будет ничего делать и никуда идти, когда она останется наедине со своими призраками и горем.

Морфий она получила от врача, едва приехав в Париж. Сказала, что так ей легче снимать боль в увечной ноге. Она солгала. Нога ее почти не беспокоила, зато хватало других причин. В Европе настал мир, но только не для Уиллы. Для ее души мира не было и не будет.

Уилла взяла с полки полупустую бутылку вина, вытащила пробку и наполнила два бокала.

– Отпразднуем, – сказала она, выходя из проявочной. – Вы замечательно позировали. Спасибо.

Оскар будто не слышал ее. Он бродил по ателье, вглядываясь в фотографии на стене. Уилла подошла к нему, протянула бокал.

– Кстати, пару дней назад я была на вашем концерте в Опере. Мне понравилось. А над чем вы работаете сейчас?

– Над новой симфонией. Ищу новый музыкальный язык для нового мира, – рассеянно ответил он.

– И это все? – пошутила Уилла, поднося бокал к губам.

– Наверное, я объясняю как последний болван, – засмеялся он, поворачиваясь к ней. – Простите, отвлекся. Да и как тут не отвлечься? Это что-то запредельное.

Он указал на снимок обнаженной женщины, выдержанный в серебристых тонах.

Уилла взглянула на хорошо знакомую фотографию. Это был автопортрет. Снимок она сделала недели две назад и вместе с еще несколькими выставила в местной галерее. Фото вызвало сенсацию. Уилла назвала снимок «Одалиска». Она запечатлела себя сидящей на кровати, без протеза, совершенно голой, демонстрируя свое исхудавшее, покрытое шрамами тело. Уилла не стала стыдливо отворачиваться от камеры. Наоборот, она дерзко, вызывающе смотрела прямо в объектив. Обозреватели консервативных парижских газет называли снимок «шокирующе бесстыдным» и «подрывным». Но более прогрессивно мыслящие критики находили его «блистательно символичным» и «душераздирающе откровенным», а Уиллу именовали «современной, покалеченной войной одалиской, вполне отвечающей состоянию нашего современного, истерзанного войной мира».

– Вы не боялись сниматься целиком обнаженной и такой пронзительно уязвимой? – спросил у нее Оскар.

– Нет, не боялась, – ответила Уилла. – Чего еще мне бояться? Мое тело покрыто шрамами. Покалечено. Я что-то в себе утратила. А разве все мы не утратили что-то за эти четыре года?

– Да, – печально улыбнулся Оскар. – Мы все что-то утратили.

Он продолжал переходить от снимка к снимку. Некоторые были вставлены в рамки, другие просто пришпилены к стене. Остальные свисали на бельевых прищепках с веревки, протянутой во всю длину помещения.

– Ничего подобного я еще не видел, – тихо признался музыкант.

– Не только вы. Многие. Думаю, в этом-то и главный смысл моих работ.

Уилла не снимала умильных детишек, аллеи парков и благопристойных парижских буржуа на воскресной прогулке. С ее фотографий смотрели лица проституток и сутенеров, безруких и безногих солдат, просящих подаяние на улицах. Героями ее снимков становились пьяный мужчина, валяющийся в канаве, и тощая замызганная девчонка, поющая возле дверей ресторана в надежде получить несколько жалких монет. Многие фотографии Уиллы были уродливыми, жестокими, бьющими по нервам и предельно вызывающими.

Они показывали души изнуренных войной людей наравне с ее собственной, ибо на этих снимках Уилла выворачивала наизнанку и себя, выплескивая свои чувства, страсти и печаль. Искусство фотографии было ее единственным утешением, единственным способом выразить невыразимое: печаль и гнев, испытываемые ею после затяжной, полной ужасов войны, в которой она выжила, ничуть не радуясь этому.

– Такое обилие снимков, – тихо произнес Оскар. – Должно быть, вы и спать не ложитесь.

– Бывает, и не ложусь, если получается, – ответила Уилла. – А вот сейчас я присяду, даже если вы и не настроены сидеть, – добавила она, плюхаясь на протертый и обшарпанный кожаный диван.

Оскар устроился в таком же обшарпанном старом кресле. Уилла вновь наполнила бокалы.

– Что произошло с вами? Я имею в виду во время войны, – спросил он, внимательно глядя на нее.

– Странствовала с Лоуренсом по пустыне. Фотографировала его самого и его солдат.

– Звучит интригующе.

– Так оно и было.

– А что еще случилось? Ведь наверняка было что-то еще. Эти фотографии… – Оскар замолчал, только сейчас заметив другие снимки, разбросанные на столе, разделявшем его и Уиллу. – Скорее всего, вы испытали какое-то глубокое потрясение. Только оно помогает вам так легко понимать чужую боль.

Уилла печально улыбнулась. Она смотрела не на гостя, а в полупустой бокал.

– Я потеряла человека, которого любила больше всех на свете. Он был капитаном военного корабля. Его корабль затонул в Средиземном море.

– Мне больно это слышать, – признался взволнованный Оскар.

– А мне больно это сознавать, – прошептала Уилла.

Ей вспомнился день, когда она узнала о гибели Шейми. Она находилась в лагере Лоуренса, оправляясь после холеры. Она полулежала в постели и ела какой-то суп, когда в палатку вдруг вбежала Фатима и взволнованно затараторила:

– Уилла, к тебе гость. Такой высокий, красивый. Говорит, что знает тебя.

Уилла отставила миску. Неужели Шейми? Неужели вернулся? У нее заколотилось сердце.

Но это был не Шейми. Откинув полог палатки, вошел ее брат. Его лицо сильно загорело. Он был в военной форме. В руках он теребил пробковый шлем.

– Здравствуй, Уилла. Я за тобой. Мы отправимся в Хайфу. Поживешь там у меня. Дом довольно неплохой. Конечно, если ты согласишься поехать.

– Альби! Ну и сюрприз! А я-то думала… Я думала, что…

– Ты подумала, что приехал Шейми, – догадался Альби и опустил глаза, вперившись в свой шлем.

– Да, подумала, – нехотя призналась Уилла. – Но я очень рада тебя видеть. Честное слово! Садись.

Альби присел на подушку возле постели:

– Я тоже рад тебя видеть. Столько времени прошло. Наслышан о твоих подвигах. Как ты сейчас?

– Гораздо лучше. С каждым днем возвращаются силы. Желудок больше не исторгает съеденное и выпитое. Могла бы и не хвастаться, но для меня, поверь, это большое достижение.

Альби засмеялся, однако его глаза оставались грустными. Уилла хорошо знала брата. Отношения между ними были напряженными. Они годами не виделись, но это роли не играло. Она знала характер Альби и сейчас по его поведению понимала: случилась какая-то беда.

– Альби, что произошло? – напрямую спросила Уилла.

– Боюсь, я привез тебе не самые лучшие новости.

– Что, мама? – спросила она, хватая брата за руку. – Я угадала? Альби, что с ней?

– Нет, не мама. На прошлой неделе получил от нее письмо. С ней все в порядке.

Альби замолчал. Уилла видела, как он мучительно подбирает слова.

– Шейми, – наконец выдохнул он.

– Нет, Альби! Нет! Этого не может быть!

– Прости, что принес тебе такую весть, – прошептал Альби.

– Когда? Как это случилось?

– Несколько дней назад. Вблизи берегов Кипра. Его корабль был торпедирован германской подводной лодкой. Прямое попадание. Корабль загорелся и затонул. Выживших обнаружить не удалось.

Уилла протяжно застонала. Ей показалось, будто у нее вырвали сердце. Он ушел. Шейми ушел. Навсегда. Боль утраты казалась ей невыносимой.

Плача, она вспоминала слова Шейми, когда он уговаривал ее не умирать. Как он просил Фатиму помолиться за нее. Голос Шейми Уилла слышала в своих горячечных снах. Он продолжал звучать и сейчас, в ее кошмарах.

Фатима, поговори с Аллахом. Он тебя послушает. Скажи Ему: если Он хочет забрать чью-то жизнь, пусть берет мою. Жизнь за жизнь. Мою, а не ее. Скажи Ему это, Фатима. Попроси Его сохранить жизнь Уилле.

Бог услышал молитвы Фатимы и забрал Шейми.

– И вы прямо из пустыни отправились в Париж? – спросил Оскар, прерывая ее грустные воспоминания.

– Нет, конечно. Я отправилась в Хайфу. Несколько дней провела в доме брата. Потом поплыла домой, в Англию. Пожила у матери. Но Лондон был такой серый, печальный и полный призраков. Куда ни посмотришь – сплошные потери. Я выдержала несколько дней, а затем сбежала в Париж. Здешние призраки принадлежат другим, не мне.

Она не стала рассказывать Оскару, что своим отъездом сильно опечалила мать. Как только Альби вернулся из Хайфы, мать отправила его в Париж за Уиллой. Едва войдя в квартиру, где она жила, и взглянув на нее, брат мрачно спросил:

– По-прежнему пытаешься свести счеты с жизнью? Теперь с помощью иглы?

Домой он вернулся один.

Оскар взял снимок гримирующейся актрисы. Уилла запечатлела ее смотрящейся в зеркало гримерной. Волосы актрисы были накручены на бигуди. Пышные груди почти вываливались из черного корсета. Она сосредоточенно наносила на лицо белый грим, а взгляд был таким, словно она ждала, что зеркало расскажет ей правду о самой себе.

– Жозефина Лавальер, l’Ange de l’Amour[17], – сказал Оскар.

– Вы ее знаете? – спросила Уилла.

– Думаю, ее знает весь Париж по фотографии, сделанной в «Бобино». Я про ту, где она стоит на сцене с пушистыми крыльями за спиной и почти без одежды. Этот снимок я видел несколько дней назад на стене в «Ротонде». Тоже ваш?

Уилла кивнула:

– Снимок опубликовала одна из ежедневных парижских газет. Издатель был возмущен, что подобное допускается на парижской сцене. Но после публикации этот спектакль пошел с полным аншлагом. Билеты были раскуплены на много дней вперед. – Уилла рассмеялась. – Постановка довольно откровенная, если не сказать, нахальная. Вы ее видели?

Оскар ответил, что нет. Уилла посоветовала непременно сходить.

– Сегодня же и отправимся. Приглашаю. Кстати, вы женаты?

Оскар ответил, что не женат.

– В таком случае считайте это свиданием. Но вначале заскочим в «Ротонду» перекусить.

– Вы же говорили, что билеты раскуплены. Как мы попадем в театр?

– Джози нас проведет, – пообещала Уилла. – Мы с ней подружились. Неплохо ладим. Знаете, мы с ней заключили что-то вроде пакта: все разговоры о прошлом запрещены. Когда мы вместе, есть только настоящее. Никаких разговоров о войне и утратах. Мы говорим о картинах и театре, о том, что ели на обед, кого видели. Естественно, о нарядах. И больше ни о чем. Кстати, Джози – англичанка. Вы об этом знали?

– Нет, я думал, что она чистокровная француженка, как луковый суп.

Уилла засмеялась:

– С ее помощью я попадаю за кулисы. Фотографирую ее и других актрис. Вообще все, что попадается. Ассистента режиссера. Закулисные сортиры. Девиц в сценических костюмах. Закулисные страсти. А расплачиваюсь с Джози фотографиями.

Взглянув на снимок в руках Оскара, Уилла улыбнулась. Она гордилась этим снимком.

– Джози потрясающе умеет веселить публику. Хотя она и англичанка, я считаю ее олицетворением Парижа. Города, который ломали, но не смогли сломить. По-прежнему красивого и непокорного.

Еще немного полюбовавшись своим удачным снимком, Уилла сказала, что им пора выходить. Они надели пальто и шляпы. По пути к двери внимание Оскара привлекла фотография над диваном, который заменял Уилле кровать. Снимок молодого человека на вершине горы. Казалось, весь мир простирался у него за спиной.

– Где было сделано это фото? – спросил Оскар.

– На Килиманджаро. На вершине Мавензи.

– Это он? Тот самый капитан?

– Да. Я сфотографировала его вскоре после нашего восхождения на Мавензи. Потом мы начали спускаться, я упала и повредила ногу.

Уилла вкратце рассказала Оскару историю того восхождения.

– Боже мой! – произнес потрясенный Оскар. – А сейчас вы можете подниматься в горы?

– Только на вершины холмов, – ответила Уилла, нежно дотрагиваясь до снимка. – Я любила лазать по горам больше, чем что-либо и кого-либо, за исключением Шейми. У нас с ним были грандиозные планы. Мы собирались побывать на вершинах всех гор мира. Мы часто говорили о качествах, присущих хорошему альпинисту. И пришли к выводу: главное – это всепоглощающее желание быть первым, увидеть то, что до тебя никто не видел. – Она грустно улыбнулась и добавила: – Это было много лет назад. Еще до того, как я потеряла ногу. До гибели Шейми. Но я по-прежнему думаю о Килиманджаро, Эвересте и других горах. И в своих снах я взбираюсь на них. Вместе с ним.

От Оскара не ускользнула пронзительная грусть в ее голосе.

– Жуткая это штука, – тихо сказал он, когда Уилла открыла перед ним дверь.

– Вы о чем? – спросила Уилла, доставая ключ из кармана.

– О том, что нами движет, – ответил Оскар и начал спускаться по лестнице. – Наша цель. Мы с вами оба ее пленники. У меня – музыка, у вас – горы. И никто из нас никогда не будет свободным.

– Мне думается, ценность свободы излишне завышена, – сказала Уилла, запирая дверь. – Кем был бы каждый из нас без своей цели? Кем была бы я без моих гор? Вы без вашей музыки?

Оскар остановился посередине лестничного марша и посмотрел на нее.

– Счастливым, – ответил он и пошел дальше.

Уилла невесело рассмеялась и последовала за ним.

Глава 99

Еще немного – и он умрет. Он это знал. Вот уже три дня, как он ничего не ел. Вода закончилась днем позже. Ни пищи, ни воды в лагере не было. Не было и надежд на их появление.

Солдаты, сторожившие их, ушли. В пустыне новости распространяются медленно. Об окончании войны здесь узнали через две недели после Дня примирения. Услышав, что наступил мир, солдаты забрали верблюдов, коз, все оружие, всю еду и воду и покинули лагерь. Семьдесят два британских военнопленных, уцелевших после атак подводных лодок в Средиземном море, остались брошенными на произвол судьбы. В самом сердце пустыни.

Уходя, солдаты открыли двери камер. Спасибо и на этом. Те из бывших узников, кто еще держался на ногах, смогли хотя бы обследовать лагерь в надежде отыскать случайно оставшиеся съестные припасы.

Обследование было коротким и безуспешным. Тюрьма, в которой содержались англичане, представляла собой несколько каменных хижин. Когда-то здесь была деревня. Хижины превратили в камеры, заделав металлическими листами окна и снабдив двери висячими замками. Не было ни отхожих мест, ни умывальников, ни коек. Постелями служило тряпье, расстеленное на полу. Кормили тем, что тюремщики считали пригодным для желудков пленных, – полугнилыми отбросами. Днем воздух раскалялся до ста десяти градусов, а ночью температура опускалась ниже пятидесяти.

Из семерых членов экипажа «Эксетера», выживших после атаки германской субмарины, трое умерли от ран в первую же неделю. Три дня назад от голода умер Уокер. Минувшей ночью не стало Лиддела. Бенджамин еще держался, но тоже был на грани. Скорее всего, не дотянет до вечера.

А Эллис… Он не знал, жив сейчас Эллис или нет. Девять дней назад его старшина-рулевой вместе с еще двумя пленными отправился в Дамаск, поклявшись, что непременно туда доберется. Но между этим проклятым лагерем и Дамаском было более ста пятидесяти миль пути по жаре и пескам. Эллис и его спутники едва держались на ногах, ослабев от недоедания. Скорее всего, умрут в пустыне один за другим.

Значит, ни в Дамаске, ни в Хайфе так и не узнают о его судьбе, судьбе Бенджамина и остальных бывших военнопленных.

Три месяца назад немцы выловили его из моря. Он цеплялся за обломок деревянной конструкции. Форма на нем превратилась в лохмотья. Из носа и рта сочилась кровь. На затылке зияла глубокая рана. Вся правая часть – рука, нога и туловище – сильно обгорели.

– Когда немцы вас выловили, вы находились при смерти, – сообщил ему потом Эллис. – Вы бредили. Рассудок помутился. Вы даже забыли собственное имя.

Турецкие солдаты прозвали его Бир Гюзель – Красавчик. Такова была их незатейливая шутка, ибо с распухшим, израненным лицом он менее всего походил на красавчика.

Когда ему полегчало и он смог открывать глаза и говорить, то узнал, что несколько дней провалялся без сознания. Эллис и другие члены экипажа ухаживали за ним, не давая умереть.

Впервые очнувшись, он вообще ничего не помнил. Мало-помалу память стала возвращаться. Вспомнилась радиограмма, полученная с другого корабля. Торпеды, выпущенные германской подводной лодкой. Ужасающая гибель членов его экипажа. Гудение пламени и крики обреченных. А затем – жуткая тишина, когда корабль ушел под воду.

Караульные им почти ничего не рассказывали. Пленные и не знали, что война закончилась победой союзных сил, пока солдаты не вывели их из камер и не сообщили об этом. Турки с издевкой добавили, что теперь англичане свободны и могут идти на все четыре стороны. Указав на юг, они сказали, что Дамаск находится в том направлении и там сейчас англичане. На верблюдах туда добираться пять дней, если, конечно, пленные раздобудут верблюдов. Когда турки покидали лагерь, один из них обернулся и швырнул Эллису компас.

В ту ночь они посовещались, оценили скудные запасы пищи и воды и решили отправить в город небольшой отряд. Идти вызвались трое самых сильных и крепких. Выходили с надеждой, что сумеют попасть в Дамаск и привести помощь, пока еще будет кому помогать.

Его обожженные ноги еще не зажили. Ходить он не мог и едва мог сидеть. Естественно, ни о каком его походе в Дамаск не было и речи. Бо́льшую часть последующих одиннадцати дней он просто лежал в своей камере. Товарищи приносили ему крошечные порции воды и пищи. Потом не стало и этих крошечных порций.

Его окружали прекрасные люди. Он надеялся, что они выживут. Он уже не выкарабкается, а они должны жить. Он отчаянно надеялся, что помощь не запоздает.

Закрыв глаза, он погрузился в глубокий сон, рассчитывая не проснуться ни от ужасающей жажды, ни от грызущей боли в желудке. Ему снился маленький сынишка, мать ребенка и темноволосая женщина с зелеными глазами. Она стояла у подножия горы и улыбалась ему. Она была такой красивой. Настоящая роза, его дикая роза. Осталось совсем немного: отпустить боль, печаль и страдания. Отпустить все. Но однажды он обязательно разыщет эту женщину. Он знал, что так оно и будет. Уже не в этой жизни, а в следующей.

Он был готов умереть. Смерть его совсем не ужасала, однако звук громких, взволнованных голосов вернул его из забытья в лагерную действительность.

– Боже милостивый! Здесь покойник! А там – еще один!

Он слышал, как кто-то ногой распахнул дверь его камеры, которая из-за жары почти всегда оставалась закрытой.

– Сержант, этот тоже скончался, – произнес второй голос, раздавшийся совсем рядом. – Постойте-ка! Он не… Он дышит! Он еще жив!

Открыв глаза, он увидел стоящего над ним английского солдата. Потом солдат опустился на колени и поднес к его губам фляжку. Схватив дрожащими руками фляжку, он принялся жадно пить.

– Пока хватит. Остановитесь, иначе вас вытошнит. У нас большие запасы воды. Ваше имя, сэр?

– Финнеган, – ответил он, щурясь от яркого пустынного солнца, струящегося из раскрытой двери камеры. – Капитан Шеймус Финнеган.

Глава 100

– Джеймс, дорогой, иди сюда. Вот эту игрушку отдай Чарли, а эту – Стивену, – сказала Фиона, вынимая из объемистой коробки две елочные игрушки.

Был канун Рождества, которое она, Джо, их дети и малыш Джеймс проводили вместе с пациентами госпиталя для ветеранов в Уикершем-Холле.

Джеймс осторожно взял игрушки и подошел к парню, стоящему возле елки.

– Держи, Стивен, – сказал малыш, подавая ему фигурку снеговика. – Повесь повыше. Нет, не туда. Еще выше. У нас там ни одной игрушки.

От Стивена Джеймс направился к Чарли. Тот сидел на диванчике и смотрел в стену. Джеймс вложил ему в руку игрушку, однако Чарли и не подумал идти вешать ее на елку. Джеймс был слишком мал. Он ничего не знал о психологических травмах и не мог прочувствовать всю трагедию семнадцатилетнего парня. Ему казалось, будто Чарли просто ленится украшать елку.

– Ну давай же, Чарли, – нетерпеливо подгонял двоюродного брата Джеймс. – Ты ведь знаешь: каждый должен делать свою долю работы. Дедушка всегда так говорил. Он говорил: надо делать то, что на нас возложено, и не отлынивать.

Когда и эти слова не подействовали на Чарли, Джеймс схватил его за руку и буквально стащил с дивана. Чарли нехотя встал.

– А теперь вешай свою игрушку рядом со снеговиком Стивена.

– Настоящий маленький генерал! – восхищенно произнес Джо.

Фиона, смотревшая на двоюродных братьев, один из которых был рослым, а второй – совсем маленьким, кивнула и улыбнулась. Украшение елки относилось к числу простейших занятий, но от одного вида Чарли, вешающего игрушку, сердце Фионы наполнялось счастьем. Чарли медленно, но уверенно возвращался к нормальной жизни.

За месяцы пребывания в госпитале его дрожь уменьшилась. Он вновь научился самостоятельно есть и помогал в простых работах. Вот только спал он по-прежнему плохо и почти не говорил.

В октябре Фиона и Джо забрали сына домой, надеясь, что привычная обстановка родного дома поможет ему выбраться из скорлупы. Все оказалось куда сложнее, чем они думали. Младшие дети просто пугались брата, да и старшим видеть его каждый день было нелегко. Он с трудом ел и плохо спал. Его мучили кошмары. Чарли было трудно подниматься и спускаться по лестнице. С большой неохотой Фиона и Джо вернули сына в Уикершем-Холл, ибо там ему было лучше. Обстановка в госпитале была спокойнее, а жизнь протекала по распорядку. Как ни странно, распорядок благотворно действовал на Чарли.

Фиона и Джо разыскивали по всей Европе лучших врачей, приглашая их в госпиталь. Врачи приезжали, один за другим, однако никто так и не мог помочь Чарли. Фиона с ужасом вспоминала одного пражского врача. Тот объявил, что разум Чарли безнадежно поврежден и рассчитывать на некоторое улучшение состояния можно только после применения шоковой терапии. Так назывался изобретенный этим врачом метод лечения. Чарли введут повышенную дозу стимулятора, названия которого Фиона не могла даже выговорить. Это вызовет у него сильный эпилептический припадок.

– В медицине это называется генерализованным припадком, – пояснил пражский врач. – Он воздействует на все отделы мозга. Я надеюсь через этот припадок восстановить поврежденные мозговые связи. Не бойтесь, миссис Бристоу. Ваш сын будет крепко привязан к кровати специальными кожаными ремнями, скрепляющими руки и ноги. Они уберегают пациента от членовредительства во время припадка. – Врач весело улыбнулся и добавил: – А еще больше они уберегают врача!

Разъяренная Фиона потребовала от эскулапа побыстрее убраться, чтобы и духу его здесь не было. Потом взяла беднягу Чарли за руку и повела из палаты в сад. Там она усадила Чарли на траву, где можно было не опасаться, что он покалечится, а сама принялась собирать груши для поварихи. С собой она захватила только секатор, забыв взять корзину. Срезав несколько груш, она протянула их Чарли. Разговор с пражским врачом настолько разозлил и опечалил ее, что она напрочь забыла о неспособности сына держать что-либо. Повернувшись снова, Фиона увидела, что Чарли уже не дрожит, как прежде. Дрожь не исчезла совсем, однако значительно уменьшилась. Груши лежали на траве, но одну из них Чарли вертел в руках и рассматривал. Затем он поднес грушу к носу и стал вдыхать ее аромат. Потом посмотрел на мать… по-настоящему, впервые с момента появления в госпитале. Посмотрел и улыбнулся.

– Спасибо, ма, – достаточно внятно произнес он.

Фиона едва не закричала от радости. Она обнимала и целовала Чарли. Он вновь опустил голову и отвернулся, что делал всякий раз, когда к нему подходили слишком близко. Но с того дня начались его шаги к улучшению. Он стал произносить слова и фразы и уже не отворачивался, когда на него смотрели. Это было медленное пробуждение, медленное возвращение в нормальную человеческую жизнь. Фиона не сомневалась: наступит день, когда ее сын окончательно оправится от последствий психологической травмы.

На следующий же день, вернувшись в Лондон, она передала руководство чайной империей своему первому заместителю Стюарту Брайсу. Она назначила его председателем и дала абсолютные полномочия. Так за считаные часы она простилась с делом, которому отдала не один десяток лет.

– Фи, ты уверена? – спросил Джо, узнав о ее решении.

– Уверена, – без тени сомнения, без колебаний и слез ответила она.

Да, чайная империя была ее детищем, взращенным с любовью. Но еще больше она любила своих детей. Чарли остро нуждался в ее заботе, как и маленький племянник Джеймс.

Фиона стала проводить в Уикершем-Холле как можно больше времени. Она приезжала туда с Джеймсом, а иногда брала и близнецов, останавливаясь в Брэмблсе. Вместе с Чарли и младшими детьми она занималась работой, до которой у госпитального садовника не доходили руки. Они сажали и пололи, обрезали сухие ветки, собирали плоды, а затем стали готовить деревья к зиме. Они высадили двести луковиц крокуса, триста луковиц тюльпанов и пятьсот луковиц нарциссов.

С наступлением осени у всех появилось крепнущее чувство, что война скоро закончится. В нее вступили американцы, воюющие на стороне союзников. Это серьезно повлияло на расклад сил. Все говорило за то, что кайзеру долго не продержаться. С каждым днем крепли надежды Фионы на скорое окончание войны, а это означало благополучное возвращение ее брата Шейми.

А потом настал ужасный день, когда к ним неожиданно приехал Джо. Фиона сразу поняла причину его появления. Ей было незачем читать привезенную им телеграмму. Она уже все прочла в его глазах.

– Фиона, я не нахожу слов, – тихо сказал муж. – Я сам поверить не могу.

Чарли был первым, кто подошел к ней, кто обнял ее.

– Не плачь, ма, – произнес он, когда она опустилась на стул и зарыдала от горя.

Фиона горевала не только о потере брата. Она горевала по Джеймсу, за считаные недели потерявшего родителей и деда.

– Успокойся, ма, – нежно повторял Чарли.

Те же слова повторяла ему она, когда он не мог есть или спать, когда его одолевали кошмары.

Сид тоже горевал по брату. Сильно. Гибель Шейми подхлестнула его решение вернуться в Америку. В Пойнт-Рейес, никак не связанный с воспоминаниями о Шейми. Вместо себя Индия оставила доктора Рид, которой передала все свои полномочия, после чего с Сидом и детьми отплыла из Саутгемптона в Америку. Они благополучно добрались до Нью-Йорка, а затем и до их горячо любимого Пойнт-Рейеса. Фиона ужасно по ним скучала, но понимала их желание уехать из Англии.

Спустя несколько недель из Хайфы прибыли личные вещи Шейми. И больше ничего. Останки Шейми покоились на дне моря. Поэтому Фиона просто заказала надгробный камень, который поставили рядом с могилой Дженни, на уайтчепельском кладбище, где покоились Финнеганы. Они с Чарли посадили между могилами желтую розу. Желтую, чтобы помнить. Она знала, что и без розы никогда не забудет горячо любимого брата. Сейчас он находился с их родителями, сестренкой Эйлин и своей женой Дженни.

Навещая семейные могилы, Фиона всякий раз просила родителей обнять за нее Шейми – эту несчастную, неугомонную душу. Судьба не пожелала подарить ему счастье. Несколько лет назад казалось, что он обрел счастье, встретив Дженни и женившись на ней. Но очень скоро к его счастью примешалась печаль, и былое беспокойство вспыхнуло снова. Фиона знала, что на похоронах адмирала Олдена Шейми вновь встретился с Уиллой. Пусть он и женился на Дженни, но пережить расставание с Уиллой так и не смог. Фиона понимала, сколько душевной боли это приносило брату. Когда-то она сама прошла через такую же боль. Давным-давно, в Нью-Йорке, думая, что Джо потерян для нее навсегда, она едва не вышла замуж за Уильяма Макклейна, человека, которого, как ей казалось, она любила. Случись это, она бы навсегда лишилась счастья узнать настоящую любовь. Она едва могла себе вообразить жизнь без Джо. Фиона думала об этом, и ее сердце снова сжималось от боли за брата. За его несостоявшуюся совместную жизнь с Уиллой, его единственной настоящей любовью.

Фиона оглянулась на елку. Джеймсу помогали восемь пациентов плюс Джо. Однако из коробки достали и развесили еще не все игрушки. Пациенты радовались возможности собраться возле елки, завести граммофон, угоститься горячим шоколадом и подогретым сидром с пряностями. Для многих из них это было первое настоящее Рождество за минувшие четыре года.

Праздник был желанной переменой не только для ветеранов, но и для семьи Фионы. В начале декабря Джо пришлось побороться за сохранение своего представительства от Хакни. Прежний премьер-министр ушел в отставку, но Джо сохранил не только место в парламенте, но и получил повышение. Дэвид Ллойд-Джордж, новый премьер-министр, назначил его главой лейбористской партии. Сэм Уилсон, в избирательной кампании которого Кейти принимала столь активное участие, победил на выборах. Лейбористы в целом получили много новых мест. Борьба была напряженной, и Джо с Кейти изрядно устали. Они заслужили несколько дней отдыха.

– Вот тебе еще игрушка, – сказала Фиона, подавая Джеймсу очередную фигурку, вынутую из ящика. – Ты заставил всех ребят украшать елку, а сам ни одной игрушки не повесил. Давай наверстывай.

– Тетя Фи, это ангел, – сказал малыш, восторженно глядя на фарфорового ангела.

– Да.

– У меня мамочка – ангел. И папочка тоже. Они теперь на небесах.

Фионе пришлось выждать, пока сможет ответить без дрожи в голосе.

– Да, мой дорогой. Они там.

Она смотрела, как Джеймс вешает ангела на елку. Шейми было немногим больше, когда они потеряли родителей. Она заменила младшему брату и мать, и отца. Теперь она растила его сына.

Повесив ангела на елку, Джеймс повернулся к Фионе и сообщил:

– Тетя Фи, а я есть хочу. Стивен съел все пирожки с мясом.

Он выбежал из госпитальной гостиной, где стояла елка, и помчался по коридору на кухню.

– Джеймс, а ну вернись! Слышишь? Куда ты отправился, маленькая обезьянка? – крикнула ему вслед Фиона. – Будешь клянчить пирог у миссис Калверт? – Вздохнув, она спустилась со стремянки. – Чарли, дорогой, развесь еще несколько игрушек. Я пошла за Джеймсом.

Чарли кивнул.

Ну и непоседа наш Джеймс, думала Фиона, спеша по коридору. Совсем как Шейми в детстве. Вопреки словам Джеймса, она очень сомневалась, что ее брат попал на небеса. Там бы ему быстро наскучило. Он находился на Южном полюсе или на Северном. А может, на вершине Эвереста. Где бы он ни был, Фиона очень надеялась, что брат наконец-то обрел покой.

– Вот ты где! – воскликнула Фиона, войдя на кухню.

Джеймс сидел за рабочим столом поварихи, рядом с кузиной Кейти. Та пила чай, попутно делая макет нового номера «Боевого клича», который должен выйти на следующей неделе. Джеймс зачарованно следил, как повариха раскатывает тесто для пирожков.

– Надеюсь, ты не станешь мешать миссис Калверт, – сказала племяннику Фиона.

– Он мне ничуть не мешает, – ответила повариха. – Он смышленый и воспитанный малыш. Правда, дружок?

Джеймс кивнул с набитым ртом. Миссис Калверт приготовила еще два блюда с пирожками для гостиной.

– Миссис Бристоу, пусть Джеймс побудет здесь. Я совсем не возражаю. Наоборот, поможет мне тесто раскатывать.

– Вы уверены, миссис Калверт?

– Вполне.

– Хорошо. А то я хочу поскорее закончить с украшением елки.

Фиона взъерошила Джеймсу волосы, взяла тарелку с мясными пирожками и собралась уйти. Идя к двери, она машинально взглянула в окно и увидела немолодого, сурового вида мужчину, прогуливавшегося с одним из пациентов.

– А это кто? Не помню, чтобы этот человек появлялся здесь.

Кейти подняла голову и тоже посмотрела в окно:

– Так это же Билли Мэдден. Тот самый Билли Мэдден.

Фиона оцепенела:

– Кейти, а ты откуда знаешь?

– Я провожу немало времени в Лаймхаусе. Он тоже, – лукаво улыбнулась Кейти.

Фиона помнила, как в начале осени Билли Мэдден пытался расправиться с ее братом Сидом.

– Он приехал навестить сына. Младшего своего. Парня привезли на прошлой неделе, – сообщила миссис Калверт.

– Питер Мэдден, – вспомнила Фиона.

Она видела это имя в списке новых пациентов, но и представить не могла, что Питер окажется сыном Билли.

– Он самый, – подтвердила миссис Калверт. – Слышала, старший и средний сыновья Билли погибли на Сомме. Этот получил ранение в голову и повреждение мозга. Доктор Барнс считает его положение безнадежным. Говорит, что парень таким и останется на всю жизнь.

– Я знаю Питера, – сказал Джеймс. – Новенький. Очень тихий.

Фиона смотрела на ссутулившегося, побитого жизнью Мэддена, который вел своего молчаливого, по-старчески семенящего сына. Ей стало почти жаль его. Почти.

– Я слышала про него разные жуткие истории. – Миссис Калверт прервала работу и тоже взглянула на отца с сыном. – Но что-то не верится. Посмотрите на него… совсем не похож на страшного злодея. Наоборот, кажется, жизнь изрядно его помяла.

– Кого помяла? Кто злодей? – спросил Джеймс, подойдя к окну.

Фиону, продолжавшую следить за Мэдденом, прошиб озноб.

– Тетя Фи, кто злодей? – не успокаивался Джеймс. – Тот человек за окном? Он папа Питера? Он совсем не похож на злодея. Просто… грустный.

– Здесь нет злодеев, Джеймс, – сказала Фиона. – Ешь лучше пирожок.

Сама же она по-прежнему смотрела на Мэддена. Тот, держа сына за руку, указал на что-то вдали и улыбнулся. Фиона посмотрела в том направлении и увидела сокола, кружившего над полем.

Миссис Калверт думала, будто жизнь помяла Мэддена и он изменился. У Фионы такой уверенности не было. Люди, подобные Мэддену, никогда не меняются. Она хорошо это знала. Склонность к насилию остается в них всегда, таясь внутри, как свернувшаяся кольцами гадюка.

В кухне вдруг хлопнула наружная дверь, и уже в следующую секунду Фиона увидела, как по лужайке несется Джеймс. Он бежал прямо к Билли Мэддену, что-то сжимая в руках.

– Джеймс! – Поставив блюда с пирожками на подоконник, Фиона бросилась за ним. – Джеймс, вернись! – крикнула она, выбегая из кухни.

Но Джеймс уже подбежал к Билли Мэддену и потянул его за рукав куртки. Мэдден обернулся. Джеймс ему что-то подал. Подбежав ближе, Фиона увидела: это был пирожок с мясом. Второй пирожок Джеймс протянул Питеру.

– С Рождеством! – весело сказал Джеймс.

Мэдден, держа пирожок, присел на корточки. Его лицо почему-то побледнело, словно он увидел призрака. Фиона смотрела, как он взял Джеймса за руку.

– Уильям? Сынок, это ты?

Голос Мэддена звучал мучительно и натужно. Округлившиеся глаза на побледневшем лице так и буравили Джеймса. Это пугало малыша.

– Отпустите меня, – запищал Джеймс, пытаясь выдернуть ручонку.

– Отпустите ребенка! – подбежав к ним, потребовала запыхавшаяся Фиона. – Немедленно!

Словно опомнившись, Мэдден разжал руку и посмотрел на Фиону.

– Я… простите, мэм, – смущенно пробормотал он. – Я не собирался пугать мальца. Да и вас тоже. Он… понимаете… задал он мне встряску. Ваш мальчишка – вылитый мой старший сын Уильям, когда он был маленьким. Ну как две капли воды. Я сам оторопел. – Мэдден сглотнул. – Убили моего Уильяма, мэм. Во Франции. В прошлом году.

– Примите мои соболезнования, – сказала Фиона. – Смотрю, вы гуляете с Питером. Не станем вам мешать. Идем, Джеймс.

Джеймс взял Фиону за руку, и они вдвоем пошли к кухонной двери. Фиона чувствовала, что Мэдден смотрит им вслед.

– Ма, что там было? – спросила Кейти, когда Фиона вернулась на кухню, загнав туда Джеймса.

Не отвечая дочери, Фиона попросила Джеймса:

– Дорогой, сбегай в гостиную, посмотри, как твой брат украшает елку. Сбегаешь?

Покладистый Джеймс с тоской посмотрел на оставшиеся пирожки и выбежал в коридор.

– Сама хотела бы понять, – призналась Фиона, когда они остались втроем. – Но я не хочу, чтобы Джеймс снова приближался к этому человеку. Миссис Калверт, если Джеймс снова придет на кухню, проследите за ним. Не давайте ему выбегать наружу.

Фиону охватил непонятный страх за малыша.

– Я присмотрю за ним, – пообещала повариха. – А вам, миссис Бристоу, нечего бояться Билли Мэддена. Он сюда приезжает уже в четвертый раз. И всегда ведет себя как настоящий джентльмен.

Фиона кивнула. Она взяла оставленные на подоконнике блюда. «Что ты глупости придумываешь?» – мысленно отчитала она себя. И тем не менее, прежде чем вернуться в гостиную, она задвинула тяжелый засов на кухонной двери.

Глава 101

– Вы никак настроены шутить, мистер Симмондс? – прорычал адмирал Харрис из недр своего кабинета. Дверь туда была открыта, и Шейми, сидя в приемной, слышал каждое слово. – Я сейчас ломаю голову над тем, как бы быстрее перебросить из Средиземного моря в Атлантику четыре эсминца, три канонерки, восемь подводных лодок и двести матросов. Как видите, мне не до шуток.

– Уверяю вас, сэр, у меня и в мыслях не было шутить, – ответил его секретарь Симмондс.

Шейми, одетый в армейскую форму, которую ему одолжили солдаты, спасшие его и остальных военнопленных, всего несколько минут назад переступил порог штаба Королевского ВМФ в Хайфе и едва успел рассказать мистеру Симмондсу об обстоятельствах своего спасения.

– Меня, мистер Симмондс, интересует только одно: каким образом это произошло? Как вообще их нашли?

– Не знаю, сэр. Полагаю, это заслуга одного из армейских подразделений, расквартированных к западу от Хамы. Может, капитан Финнеган лучше сам обо всем вам расскажет?

– Где он сейчас?

– В приемной, сэр.

– Так ведите его сюда, черт побери!

Мистер Симмондс высунул голову из кабинета и кивком позвал Шейми. Шейми медленно, нетвердой походкой вошел в кабинет адмирала Харриса и, как положено, отсалютовал. Адмирал смотрел на него во все глаза, потом ответил на приветствие.

– Будь я проклят! – пробормотал он и уже громче добавил: – Располагайтесь, дружище! Где вас черти носили?

– Это долгая история, сэр. Прежде чем я расскажу ее, хочу сообщить, что старшина-рулевой Эллис и гардемарин Бенджамин также живы, хотя и не совсем здоровы. Как только они окрепнут, сразу отправятся из Хамы в Дамаск. Позвольте узнать, сэр, известно ли вам что-нибудь о других выживших с «Эксетера»?

– Увы, нет. Вы, Эллис и Бенджамин – единственные, о ком я услышал, и то от вас.

Шейми удрученно кивнул. Он лелеял дурацкую надежду, что еще кому-нибудь из членов его экипажа удалось спастись, что они не попали в руки немцев и были подобраны английским спасательным судном или сумели добраться до берегов Кипра. Его бы устроил любой невероятный вариант.

– Ваш сигнал бедствия приняли на «Брайтоне», – сказал адмирал. – Эсминец прибыл в Фамагусту где-то через час после гибели «Эксетера». Вели поиски, пока было возможно. Затем разразился шторм, что вынудило прекратить поиски. Выживших они не обнаружили и не знали, кого из спасшихся подобрал германский корабль. – Адмирал помолчал. – Представляю, как вы корите себя за случившееся. Не надо. Вы никоим образом не могли знать о подводной лодке.

– И тем не менее я не снимаю с себя вины, – ответил Шейми.

– Конечно не снимаете, – сказал адмирал, снова усаживаясь за стол. – И никто из капитанов, служивших под моим началом, не снимал с себя вину. Но, как говорят, время лечит.

Шейми кивнул, хотя и не поверил словам адмирала. Вряд ли и сам Харрис верил в них.

– Смотрю, вы дезертировали с флота в армию, – съязвил адмирал, косясь на солдатскую форму Шейми и пытаясь немного разрядить тягостную обстановку.

Шейми улыбнулся. Симмондс принес чай и печенье. За чаем Шейми рассказал адмиралу Харрису о случившемся на борту «Эксетера», своем ранении и о том, как он и другие выжившие были подобраны германским кораблем и переданы туркам. Турки отвезли их в жуткий лагерь, устроенный в пустыне. После окончания войны турки ушли, бросив пленных на произвол судьбы. Эллис и еще двое отправились в Дамаск, но по ошибке отклонились на восток и очутились в Хаме. Это было необычайным везением, ибо они едва дотащились до Хамы. До Дамаска им было бы не дойти. Появившись в казарме местного гарнизона, они рассказали командиру о лагере. Тот незамедлительно отправил в пустыню двадцать солдат на верблюдах, груженных пищей, водой и лекарствами. Кто-то не дожил до прихода спасателей, но многих удалось спасти.

– Невероятно! – выдохнул адмирал. – Какая удивительная история. А ваши ожоги… заживают?

– Начали заживать. В Хаме оказался прекрасный врач. Но свобода движений оставляет желать лучшего, – признался Шейми.

– Наш врач не хуже. Он осмотрит ваши ожоги, а заодно и вас целиком. Мы немедленно отправим телеграмму вашим родным и сообщим им замечательную новость. – Адмирал снова сделал паузу. – Капитан Финнеган… Шеймус… прежде, чем я это сделаю, должен сообщить вам отнюдь не радостную весть.

Шейми внутренне напрягся. Он слышал о чудовищной эпидемии «испанки», бушующей на родине, и о ее многочисленных жертвах.

– Только не мой сын! – вырвалось у Шейми. – Только не он!

– Нет, не ваш сын. Ваша жена. Нынешней осенью миссис Финнеган заболела «испанкой» и скончалась.

Шейми схватился за край адмиральского стола. Перед глазами все поплыло. Ему не верилось, что Дженни могла заболеть, не верилось в ее смерть. А где же Джеймс? – со страхом подумал он. Затем напомнил себе, что в Лондоне у него сестра и зять. Конечно же, Джеймс сейчас находится в доме Фионы и Джо. Они забрали малыша к себе, в чем Шейми не сомневался. Мысль об этом прогнала страх, но никак не горе, испытываемое им. И чувство вины. Он хотел стать хорошим мужем для Дженни. Обещал, что так оно и будет, когда он вернется домой. Если ему суждено вернуться, он обязательно станет лучше, чем был. Станет мужем, какого Дженни заслуживала… Его обещания запоздали и уже не осуществятся.

– Я разделяю вашу скорбь, капитан Финнеган. Вам сейчас наверняка хочется побыть одному. Пару дней назад один наш офицер отбыл в Англию. Его комната прибрана и подготовлена для следующего жильца. Я попрошу мистера Симмондса проводить вас туда. И сделаю все, что в моих силах, чтобы как можно быстрее отправить вас в Лондон.

– Благодарю вас, сэр, – тихо ответил Шейми. – Знаете, я почти не хочу уезжать. Часть меня была бы не прочь остаться здесь. Я бы и остался, если бы не сын.

– Думаю, вы оказались бы в неплохой компании, – сказал адмирал. – Большинство из находящихся в этом здании предпочли бы остаться, в том числе и я. Так намного легче, чем возвращаться домой, к горю и могилам. Но мы должны делать то, что надлежит. Ваш сын лишился матери. Теперь ему, как никогда, нужен отец. – Адмирал встал, и Шейми тоже встал. – Пора отвести вас на отдых. Вы испытали ужасное потрясение и нуждаетесь в отдыхе. Я позабочусь, чтобы вам принесли подобающую одежду, еду и бутылку хорошего вина.

– Большое спасибо за заботу, сэр.

Адмирал дружески коснулся его плеча:

– Да, парень, тяжело терять тех, кого мы любим. Особенно любимую жену. Это тяжелейшая из всех потерь.

Шейми кивнул. Произнося эти слова, адмирал имел самые благие намерения, но, сам того не зная, причинил ему еще больше душевной боли.

Если бы я действительно ее любил, подумал Шейми. Если бы так оно и было.

Глава 102

– Ну хватит, Уиллс, идем, – ныла Джози Мидоуз, кутаясь в накидку из лисьего меха. – Я скоро задницу отморожу. Здесь такая холодрыга.

– Как же мы уйдем, когда только пришли? – возразила Уилла, открывая крышку фотоаппарата и доставая кассету с отснятой пленкой. – Я делаю прекрасные снимки.

– А я все больше нервничаю, – заявила Джози, тоскливо оглядываясь по сторонам.

– Они не сделают тебе ничего плохого. Уж если на то пошло, они сами тебя побаиваются. Джо, выпей еще бокал вина. Расслабься, – предложила Уилла, поднося аппарат поближе к свече, горевшей на маленьком столике в углу обтрепанного пестрого шатра.

Шатер принадлежал цыганам и стоял в дальнем уголке Булонского леса, куда редко заглядывали гуляющие. Уилла обнаружила цыганский шатер и его обитателей пару недель назад, когда бродила по парку, фотографируя проституток, бродяг и прочую ночную публику.

Уиллу мгновенно потянуло к цыганам. Ее захватила их первозданная, суровая красота. Всё вокруг просилось на пленку: темные настороженные глаза старухи, блеск серьги на фоне черных волос, внезапно вспыхнувшая и столь же внезапно погасшая улыбка, нежность, с какой молодой цыган держал в руках помятую трубу, словно младенца, удивление на детских лицах при появлении чужой женщины и страх на лицах старших.

Уилла еще тогда попыталась их фотографировать, но цыгане испытывали суеверный страх перед фотоаппаратом. Их ни на мгновение не покидала настороженность. Съемки не получилось. Цыгане боялись полиции, солдат. Боялись обычных горожан, невзлюбивших их и старавшихся выгнать. Потом она узнала, как ночью эти горожане являлись сюда с палками и намерением осуществить задуманное.

И тогда Уилла решила завоевать доверие цыган. Она стала приходить к их шатру каждый день, принося небольшие подарки: караваи хлеба, корзину яблок, кофе, теплую одежду для детей. Она старалась продемонстрировать, что не причинит им вреда, не сообщит в полицию и не приведет сюда ораву разозленных обывателей. И постепенно лед недоверия начал таять. Несколько мужчин заговорили с ней. Одна из женщин угостила ее чашкой крепкого кофе, а кто-то из ребятишек попросил разрешения посмотреть ее аппарат.

Наконец цыгане пригласили ее в свой шатер. Он стоял в стороне от цыганских кибиток, в самом глухом углу Булонского леса. Здесь они пели и танцевали. Пускали сюда только тех, кого знали. Здесь можно было купить бутылочку вина, хлеб и сыр, послушать цыганские песни.

Уилла рассказала Джози, что нынче вечером собирается в цыганский шатер, чтобы сделать удачные снимки. Джози это показалось увлекательным приключением, и она стала уговаривать Уиллу взять ее с собой.

Однако сейчас она была иного мнения.

– Они меня пугают, – призналась Джози.

– Я ведь уже говорила: они не сделают тебе ничего плохого, – нетерпеливо ответила Уилла, вставляя в аппарат новую кассету.

Она сама недооценила некоторые обстоятельства. Цыгане разрешили фотографировать их, однако по-прежнему вели себя скованно и робели перед объективом. Света нескольких керосиновых ламп и свечей было чудовищно мало. А теперь еще приходилось успокаивать нервничающую Джози.

– Ну что, по-твоему, они могут с тобой делать? Похитят? Продадут их королю или как он у них называется?

– Они владеют магией. Особенно тот, с ножами. У него острый глаз. Видит насквозь.

– Что за ерунду ты городишь?

– Он вроде провидца. Видит человека насквозь. Я знаю. Я всегда вижу тех, у кого острый глаз. У мамаши моей был. Это не пустяки. Пошли отсюда.

– Сомневаюсь, что l’Ange de l’Amour, женщина, которая показывает le tout Paris[18] почти все, чем наградил ее Бог, и делает это ежедневно, кроме понедельника, может чего-то испугаться, не говоря уже о горстке цыган, – решила поддразнить подругу Уилла.

– Между прочим, l’Ange de l’Amour переводится как «ангел любви», а не как «ангел сомнительных ловкачей, так и норовящих всех убить».

Уилла вынула из брючного кармана пузырек, проглотила две белые таблетки и запила глотком вина.

– Что это за зелье? – насторожилась Джози.

– Болеутоляющее.

– Помогает?

– Нет.

– Нога продолжает болеть? – тревожным тоном спросила Джози.

– С моей ногой все в порядке.

Джози смерила ее взглядом:

– А доза, что ты вколола в проявочной перед уходом? Уже не хватает? Не таращи глазки на меня. Я знаю, чем ты там занимаешься. Не только свои пленочки проявляешь.

– Джо, мне не хватит всего морфия в мире, – сказала Уилла.

– То-то и оно, как не хватит всего вина, мужчин, денег, драгоценностей и нарядов, – вздохнула Джози. – Занимайся своим делом, Уиллс. Щелкай снимки. Что значит смерть какой-то хористки по сравнению со служением великому искусству?

Уилла засмеялась и поцеловала Джози в щеку. Джози была единственной, кто ее понимал. Даже Оскар Карлайл, ставший с недавних пор ее любовником, не обладал таким пониманием.

Морфий лишь притуплял боль. Единственным средством, способным остановить боль, для Уиллы были снимки. Когда она смотрела в видоискатель аппарата, выбирая ракурс съемки, то забывала обо всем. Даже о собственном существовании.

Пока она готовила аппарат к новым съемкам, со сцены ушли певец и скрипач, на которых у нее закончилась прежняя кассета. Их место заняла девушка, совсем юная, пухленькая и минимально одетая. Она стояла возле деревянного задника сцены, уперев руки в бедра и широко расставив ноги.

Вскоре на сцене появился мужчина, которого Джози ранее назвала провидцем. Он держал в руке с полдюжины ножей. Мальчишка опустил рядом с ним корзину, где лежало еще несколько. На сцену выскочил другой мужчина, юркий коротышка, который объявил, что сейчас выступит Антуан Великолепный, несравненный метатель ножей. Коротышка в шутку посоветовал тем, кто боится крови, заблаговременно уйти. Произнеся эти слова, он спрыгнул со сцены.

Уилла торопливо достала несколько франков, подошла к Антуану и протянула ему деньги, надеясь, что это сделает его сговорчивее и он разрешит фотографировать свое выступление. Антуан взглянул на деньги, затем на нее и покачал головой. Уилла сникла, однако затем метатель ножей показал на нее и на сцену.

Поначалу Уилла не поняла, но потом, заглянув в темные глаза цыгана, способные, по мнению Джози, видеть человека насквозь, сообразила, что к чему.

– Хорошо. Я согласна.

– Что? – почти закричала Джози. – Что происходит? Что он тебе сказал? Уилла… ты же… нельзя соглашаться на такое. Ты совсем спятила? – (Уилла поднесла палец к губам.) – Уилла, не делай этого! Не смей! Пожалуйста! – причитала Джози. – Он пьян! Я видела, как он пил!

Но Уилла уже стояла на сцене.

– Я не буду на это смотреть! – заявила Джози. – Такое не для моих нервов.

Она закрыла лицо руками, однако все равно подсматривала сквозь пальцы.

Метатель ножей что-то крикнул девице, и та быстро ушла. Уилла заняла ее место, встав у задника, так же расставила ноги, но упирать руки в бедра не стала. Вместо этого она подняла свой аппарат – портативную камеру «кодак», маленькую, незаметную, позволявшую снимать с короткой выдержкой.

Уилла встала поудобнее, затем быстро кивнула метателю ножей. Зрители взволнованно зашептались. Уилла их игнорировала. Все ее внимание было сосредоточено на Антуане. Она ждала особого взгляда или характерного движения, сигнализирующего о первом броске. Послышалась барабанная дробь. Антуан прошелся взад-вперед, плюнул на пол, глубоко вдохнул и метнул первый нож. Нож с резким звуком вонзился в дерево задника, всего в паре дюймов от правой лодыжки Уиллы. Раздались аплодисменты и испуганные возгласы. Уилла их даже не слышала. Она успела сделать снимок. Но сумела ли она поймать момент метания? Она перемотала пленку и приготовилась снимать дальше.

Метания следовали одно за другим. Ножи впивались в дерево справа и слева от Уиллы. Джози что-то кричала, но Уилла не разбирала слов. Зрители хлопали, вскрикивали, орали. Антуан продолжал метать ножи. Скорость метания нарастала. Один нож пробил ей ткань брюк, пригвоздив брючину к заднику. Джози завопила. Уилла не шевельнулась и даже не дрогнула. С максимально возможной быстротой она продолжала щелкать затвором и перематывать пленку, пытаясь запечатлеть лицо метателя ножей, когда он прицеливался, летящий к ней нож, зрителей, их лица, освещенные свечами и скрытые полумраком. Она не давала себе ни малейшей передышки, сохраняя полное самообладание. Ее руки с «кодаком» ни разу не опустились. Ножи летели все выше, окаймляя ее ноги, туловище, плечи, шею и, наконец, голову.

– Прекрати! Слышишь? Перестань! Ты ее убьешь! – кричала Джози.

Оставшиеся несколько ножей Антуан метнул на бешеной скорости, создав из них своеобразный ореол вокруг головы Уиллы. Сделав секундную паузу, цыган метнул последний нож. Тот вонзился всего в дюйме от ее левого уха. Раздались неистовые аплодисменты и крики «браво». Антуан поклонился, затем махнул Уилле. Она тоже поклонилась, вызвав целый шквал зрительских восторгов.

Ее щеки пылали, а сердце громко колотилось. Уилла не сомневалась: ей удалось поймать несколько удачных моментов. Может, нечто и вовсе потрясающее. Возбужденные зрители остались довольны зрелищем. Все, кроме Джози. Она тоже раскраснелась, но от гнева.

Вскочив со стула, Джози подбежала к метателю ножей и высказала все, что о нем думала. Ее словесный фонтан не утихал несколько минут, вызывая смех Антуана и зрителей. Уилла хотела утихомирить подругу, но обнаружила, что ей не сдвинуться с места. Оказалось, ножи пробили брючину в двух местах. К Уилле подошла ассистентка Антуана и вытащила ножи.

Уилла спрыгнула со сцены и поспешила к подруге. Та тыкала изящным пальчиком, обтянутым перчаткой, цыгану в грудь и сердито говорила:

– Большей глупости ты не придумал! Ты же мог ее убить!

Уилла подоспела вовремя и потому видела, как цыган улыбнулся, и слышала его ответ:

– Как я мог убить ту, кто уже мертва?

Глава 103

– Капитан Финнеган! Капитан Финнеган, прошу вас, повернитесь в мою сторону! – крикнул фотограф.

Шейми, идущий к дверям дома Фионы и Джо, обернулся. И сейчас же сверкнули не менее дюжины фотовспышек, чуть не ослепив его.

– Капитан Финнеган! Ваши ощущения по возвращении на родину?

– Самые прекрасные, – ответил Шейми, перед глазами которого еще плясали отсветы вспышек. – Я очень счастлив вернуться в Лондон.

Шейми не ожидал такой встречи. Думал, что спокойно и незаметно приедет в Мейфэр, однако репортеры и фотографы пронюхали о его возвращении и набросились на него сразу же, едва он вышел из экипажа. Шейми быстро протолкнулся сквозь их толпу, поднялся по ступеням крыльца и протянул руку, чтобы постучаться в дверь, как дверь распахнулась сама.

На пороге показался сидящий в коляске Джо:

– Входи, парень, и поскорее, пока эти пираньи не сожрали тебя живьем.

Шейми поспешил внутрь, радуясь возможности оставить позади толпу орущих, пихающихся газетчиков. Те двинулись следом, выкрикивая вопросы:

– Капитан Финнеган! Расскажите об атаке на ваш корабль!

– Капитан Финнеган! Когда вы узнали о смерти вашей жены?

– Капитан Финнеган! Это правда, что вы женились на арабской девушке?

– Ребята, на сегодня довольно вопросов! – оборвал их Джо. – Капитан Финнеган очень устал после долгого пути домой.

– Мистер Бристоу! Когда вы узнали, что брат вашей жены жив?

– Капитан Финнеган уже виделся со своим сыном?

– Как миссис Бристоу восприняла радостную новость?

– Ну и дьявольское отродье, – проворчал Джо, въезжая внутрь и захлопывая входную дверь.

Едва войдя в холл, Шейми оказался в объятиях плачущей Фионы.

– Шейми, мы ведь считали тебя мертвым. До сих пор не верю, что ты к нам вернулся, – всхлипывая, призналась Фиона.

– Все хорошо, Фи. Все хорошо… – повторял Шейми, крепко обнимая сестру.

Телеграмму адмирала Харриса они получили еще в январе. Сейчас был конец марта. Врачи в Дамаске противились раннему отъезду Шейми, настаивая на лечении ожогов. Пришлось задержаться еще на месяц. А затем началось полуторамесячное плавание к родным берегам. Разлука тяжело сказалась на всех.

Когда Фиона выпустила брата из объятий, его обнял Питер, затем Кейти и близнецы. Его встречали все, кроме Роуз и Джеймса.

– Как Джеймс? – спросил Шейми, когда закончилась череда объятий.

– Немного нервничает, – ответила Фиона.

– Иного я и не ожидал, – признался Шейми.

Попробуй тут не нервничать! Как Джеймс вообще не забился в угол от страха? Не так давно он потерял мать, затем деда, а потом – отца. Так ему сказали взрослые. И вдруг его отец, которого он совсем не помнил, снова возвращается в его жизнь. Шейми видел Джеймса лишь младенцем, приезжая в краткосрочный отпуск. Сейчас сыну было четыре года. Вряд ли в памяти мальчика сохранились те встречи с отцом. По сути, его ждала встреча с совершенно чужим человеком.

– Он хочет меня видеть? – спросил Шейми.

– Конечно хочет, – ответила Фиона. – Он сейчас наверху, с Роуз. Я нарочно оставила его там, чтобы привести потом, когда мы все успокоимся. Особенно я. Мы много рассказывали Джеймсу про тебя. Он забросал нас вопросами. Хочет услышать, как ты плавал на «Эксетере» и выжил после торпедной атаки. Послать за ним?

– Да.

Фиона отправила наверх служанку, предложив всем перейти в гостиную. Когда они прошли туда и расселись, на пороге появилась Роуз, ведя за руку Джеймса.

При виде сына у Шейми потеплело на сердце. Он вспомнил, как не раз поддразнивал Дженни, говоря, что Джеймс – сын молочника, поскольку у малыша не было ничего от Финнеганов. Белокурый, со светло-карими, как у матери, глазами. Даже его красота была материнской.

Джеймс подошел и встал рядом с Фионой.

– Тетя Фи, а он взаправду мой папа? – услышал Шейми шепот сына.

– Да, Джеймс. Это действительно твой папа, – успокоила племянника Фиона. – Хочешь с ним поздороваться?

Джеймс кивнул. Он робко приблизился к Шейми, затем по-мужски протянул руку. Шейми тронула храбрость сына. Он протянул свою и пожал ручонку сына.

– Здравствуй, Джеймс, – сказал он.

– Здравствуйте, сэр. – Джеймс неуверенно поглядел на отца и добавил: – Мой дядя Джо – член парламента.

– Да ну? Тогда я буду держаться с ним поосторожнее, – сказал Шейми.

– А вы не из проклятых тори? – опасливо спросил Джеймс. – Проклятые тори очень злят дядю Джо.

Фиона выразительно посмотрела на мужа.

– Сколько раз тебе говорила, чтобы попридержал язык при детях, – с упреком прошептала она. – Они же все слышат и запоминают.

Джо смотрел в потолок.

– Понимаю, – ответил сыну Шейми, давясь от смеха. – Ты не волнуйся. Я из лейбористов. Думаю, дядя Джо на меня не рассердится.

– А ты приехал меня забрать? – вдруг горестным тоном спросил Джеймс.

Шейми ясно увидел испуг в глазах сына. Маленький ты страдалец, подумал он. Столько бед выпало на твою душу.

– Нет, Джеймс, – ласково возразил он. – Наоборот, я хотел тебя спросить: можно мне пожить здесь немного? С тобой, тетей Фионой и дядей Джо. Я бы очень хотел остаться, но только если ты не возражаешь.

Личико Джеймса просияло.

– Тетя Фи, можно? – спросил он, поворачиваясь к Фионе. – Можно он у нас останется?

– Конечно можно. Мы приготовим твоему папе комнату и застелим кровать.

Джеймс улыбнулся и сообщил Шейми:

– А мне на Рождество подарили заводную железную дорогу. Хочешь посмотреть?

– Очень хочу.

– Тогда пошли, – сказал Шейми, протягивая ему руку.

Шейми взял сына за руку, и они пошли наверх. Впервые за много месяцев, с того самого дня, как «Эксетер» ушел на дно, он чувствовал радость.

Он радовался, что остался жив.

Радовался возвращению домой.

Радовался единственному правильному поступку, который сумел совершить, – малышу Джеймсу.

Глава 104

Уилла лениво потянулась в постели, затем села. Часы показывали три часа ночи. Вскоре она встанет и займется печатью фотографий. Она полностью проснулась и была полна энергии. Интимная близость всегда действовала на нее так.

Она оглянулась на Оскара Карлайла, своего обаятельного американского любовника. Он лежал на спине, зарывшись в простыни и закрыв глаза.

Любовник, подумала Уилла, поворачивая голову к большим окнам ателье и ночному небу за ними. Как странно звучит для меня это слово.

Уилла не любила ни Оскара, ни других мужчин, с кем была близка в Париже. Жаль, конечно. Ей искренне хотелось полюбить этого музыканта.

– Я люблю тебя, Уилла.

Она вступала в интимную связь с мужчинами, но в глубине души сознавала: она отдает им лишь свое тело, но не сердце. Этого она не могла. У нее не было сердца. Она отдала его Шейми, а Шейми погиб.

– Я люблю тебя, Уилла.

Ее окутало черной, удушающей волной горя. Она не могла смириться со смертью Шейми. Не знала, как дальше жить в мире, где его нет. Мысленно она по-прежнему вела с ним разговоры. Вместе с ним наслаждалась закатами. Рассказывала о своей работе, делилась мечтами однажды вернуться на Эверест. И Шейми отвечал ей. Как он мог исчезнуть из мира живых?

Ей на спину легла рука. Уилла даже подпрыгнула от внезапности.

– Где ты, Уилла. Куда ты исчезла? – спросил Оскар.

– Никуда, – улыбнувшись, ответила она и повернулась к нему. – Я здесь.

– Я говорил, что люблю тебя. Целых пятнадцать раз.

Уилла наклонилась и поцеловала Оскара в губы, но ничего не ответила.

– Я проголодался, – признался Оскар. – В твоем ателье водится хоть какая-то еда?

– Вроде шоколад остался. И апельсины.

Оскар вылез из постели. Он был моложе Уиллы – всего двадцать семь. Она любовалась его прекрасным, бронзовым, мускулистым телом. Их связь началась более трех месяцев назад. В тот день Уилла фотографировала его для «Лайфа», после чего они замечательно провели время, под конец оказавшись в одной постели. Оскар был добрым, умным и забавным. Уилле нравилось, проснувшись ночью, протянуть руку и ощутить рядом его теплое тело. Через две недели он вернется в Рим. Уилла знала, что будет по нему скучать.

Оскар подхватил со стула ее шелковое кимоно и надел на себя.

– Вы выглядите очень соблазнительно, мадам Баттерфляй, – пошутила Уилла.

Взяв журнал, Оскар стал обмахиваться им, как веером. Затем, подражая походке гейши, прошел туда, где стояла глубокая тарелка с апельсинами. Уиллу это рассмешило.

Оскар принес несколько апельсинов и полплитки шоколада в серебристой фольге, захватив и бутылку вина. Одну они уже распили.

– Ну и холодина здесь! – воскликнул Оскар, завязывая кушак кимоно.

Он прошел в дальний конец комнаты, где возле окон стояла небольшая чугунная плита, открыл дверцу и подбросил угля. На обратном пути к постели он задержался возле рабочего стола, где были разложены недавние снимки Уиллы.

Несколько минут Оскар молча разглядывал фотографии. Некоторые он брал в руки и качал головой, бормоча:

– Черт бы тебя побрал, Уилла!

Уилла знала, на что он смотрит. Эти снимки она делала пару дней назад в борделе. Фотографии запечатлели проституток днем, до начала их работы. Они стирали постельное и нижнее белье, готовили еду, ели и смеялись. Возились со своими детьми. Снимки Уиллы показывали их обычными людьми.

– Изумительно! – тихо произнес Оскар. – Просто потрясающе! У критиков крыша съедет.

– В положительном или отрицательном смысле? – спросила Уилла, улыбаясь его сочному бруклинскому акценту.

– В обоих. Бесстрашная ты женщина, Уилла, – сказал Оскар, возвращаясь в постель. – И дело не в твоей смелости. Просто тебе ровным счетом наплевать, что́ может случиться с тобой. Ты не боишься, что шлюхи могут сделать из тебя отбивную. Тебя не пугают цыгане, полицейские и критики. – Он хмуро покосился на апельсин, после чего отломил большой кусок шоколада. – А еще какая-нибудь еда в твоем доме существует?

– Сомневаюсь.

– Неудивительно, что ты такая тощая, – сказал Оскар, отламывая второй кусок и отправляя Уилле в рот. – Вечером поедем ко мне. Я приготовлю стейк-фри.

– Звучит заманчиво. Пожалуй, я соглашусь.

Пока Оскар наливал вино, Уилла потянулась к ночному столику, где у нее стоял пузырек с таблетками. Она хотела незаметно проглотить две, чтобы притушить боль, до сих пор терзавшую ее при воспоминаниях о Шейми. Однако Оскар заметил:

– Опять таблетки?

– Мне они нужны. Снять боль.

– Какую боль? Где?

– В ноге.

– Нет, – покачал головой Оскар. – Не в ноге. – Его ладонь легла Уилле на грудь – туда, где находилось сердце. – У тебя болит здесь.

Уилла отвернулась. Ей не хотелось говорить об этом. Но Оскар нежно взял ее за подбородок и повернул лицом к себе:

– Посмотри на меня, Уилла. Почему ты такая печальная? Всегда печальная? Тощая и печальная. – Он взял ее за руку и поцеловал внутренний сгиб локтя. – Почему твои руки выглядят подушечками для булавок? Почему ты горстями глотаешь эти таблетки?

– Оскар, не надо…

– Потому что ты кого-то потеряла? На войне? Да, я знаю. Я видел снимок этого парня. Там, на стене. Не ты одна кого-то потеряла. У каждого найдется кто-то погибший… Но ведь ты нашла меня, а я нашел тебя, – помолчав, добавил он. – Это уже что-то. Это тебе поможет, если не будешь отгораживаться.

Оскар отправил себе в рот последний кусок шоколада, затем соорудил из фольги кольцо, ногтем сделав выпуклость, означавшую бриллиант. Надев кольцо на палец Уиллы, он сказал:

– Уилла, выходи за меня замуж.

– Прекрати, дурачок.

– Я серьезно. Даже очень серьезно. Выходи за меня. – (Уилла покачала головой.) – Не упрямься, Уилла. Будь моей женой. Я вытащу тебя из этого болота. Поедешь со мной в Рим. Подыщем уютный домик с центральным отоплением. У тебя будет сад и кухня. Я куплю тебе фартук и сервиз… – (Уилла расхохоталась.) – И пылесос. – Оскар понизил голос. – Я не шучу. У нас будут дети. Тосты по утрам. Нормальный обед. Мы будем жить как нормальные люди.

– Оскар, все это звучит очень красиво. В самом деле, – тихо призналась Уилла.

Ее глубоко тронуло, что Оскар заботится о ней и хочет сделать счастливой.

– Так оно и будет. Обязательно будет. Только сделай первый шаг. Оставь своего призрака на кладбище. Его место там. А сама сделай первый шаг.

Уилла знала, что Оскар не шутит. Хороший человек, талантливый музыкант и чертовски обаятельный. Большинство женщин пошли бы на что угодно, только бы услышать от него предложение замужества.

– Соглашайся, Уилла. Выходи за меня, – сказал он, крепко обнимая ее. – Я люблю тебя как безумный. Что ты на это скажешь? Я бросаю тебе спасательный канат. Не делай глупости. Хватайся за него.

Возможно, Оскар прав, а она ошибалась. Возможно, судьба давала ей шанс. Им обоим. Никакие прежние ухищрения не помогли ей забыть Шейми, но опять-таки она и не делала никаких радикальных шагов. Сделай ей предложение кто-нибудь другой, она бы сочла это безумством или глупостью. Быть может, замужество принесет ей счастье. Жизнь в доме, где есть центральное отопление и пылесос. Вдруг у нее получится? Уж если на то пошло, она была перед Оскаром в долгу за всю его заботу.

– Хорошо, Оскар. Ты прав. Почему бы и нет? Да, я выйду за тебя.

Глава 105

В кабинет премьер-министра Ллойд-Джорджа заглянула его секретарша Аманда Даунс:

– Прошу прощения, сэр, но вас и членов кабинета ждут внизу для фотографирования с немецкой торговой делегацией.

Ллойд-Джордж, сменивший на этом посту Асквита, вместе с остальными членами кабинета слушали витиеватое выступление Эндрю Бонара Лоу, канцлера казначейства. Оно касалось предложенного правительством бюджета.

– Благодарю вас, Аманда, – сказал премьер-министр и повернулся к министру торговли Арчибальду Грэму. – Напомните мне, Арчи, зачем мы участвуем в этом цирке. Это ведь было вашей затеей? И с какой целью?

– Восстановить торговлю с Германией. Взаимное снятие эмбарго. Займы. Отмена тарифов, – ответил Грэм.

– Как всегда, деловые интересы превыше всего, – язвительно заметил Джо Бристоу.

– Совершенно верно. Немцам нужен наш чай. А нам – их мотоциклы.

– И ничто не сдвинется с места, пока мы не оставим позади незначительный инцидент.

– Незначительный инцидент? – изумился Грэм. – Что вы имеете в виду?

– Недавнюю войну, – ответил Джо.

– Я бы выразил это несколько по-другому, но смысл таков, – сказал Грэм.

Ллойд-Джордж взял со стола снятый галстук.

– Полагаю, там будут и газетчики? – спросил он, завязывая галстук.

– Да, и в немалом количестве, – ответил Грэм.

Министр торговли встал. Встали и десять других членов кабинета, заседавших за массивным столом из красного дерева в кабинете премьер-министра. Все, кроме Джо, который просто оттолкнул свою коляску.

– Сначала кайзер устраивает войну, убивает миллионы, а теперь хочет продавать нам мотоциклы, – возмущенно заявил он. – Я не желаю в этом участвовать.

– Наши желаемые действия далеко не всегда совпадают с вынужденными, – покровительственным тоном произнес Грэм. – Политика – это искусство лавирования и компромиссов. Вы не первый год заседаете в парламенте. Вам ли этого не знать? А предлагаемый компромисс пойдет на пользу нашей стране.

– Вы так думаете? – ехидно спросил Джо.

– Он восстановит торговлю, а торговля создаст новые рабочие места. Наши солдаты, защищавшие родину и вернувшиеся домой, отчаянно нуждаются в работе. Мы идем на сделку с недавним врагом, имея в виду собственные преимущества.

– Вы, конечно же, правы, Арчи, – тяжело вздохнул Ллойд-Джордж.

– Я часто бываю прав, сэр, – улыбнулся Грэм. – А вам, джентльмены, я предлагаю продемонстрировать газетчикам нашу сплоченность в этом вопросе. Улыбки и теплые слова будут совсем не лишними.

Джо, подъехавший к дверям, развернул коляску, загородив выход.

– Сплоченность? – переспросил он, разочарованно качая головой. – Не знаю, Арчи. Думаю, в Восточном Лондоне продать вашу затею будет очень трудно.

– Ага. Вот мы и подошли к сути вопроса. Удивлен, что вы так долго до нее добирались, – игриво заметил ему министр торговли.

– Мне нужно нечто конкретное, о чем я смогу рассказать своим избирателям.

– У вас есть свои соображения на этот счет?

– Представьте себе, есть.

– Так я и думал. Выкладывайте.

– Я хочу, чтобы построили три новые фабрики. Одну – в моем округе Хакни, вторую – в Уайтчепеле, а третью – в Лаймхаусе. Если джерри хотят продавать нам мотоциклы, мы великолепно можем делать их у себя в Восточном Лондоне по их лицензии и чертежам. – Помолчав, Джо добавил: – Политика, Арчи, – это искусство лавирования и компромисса. Вы не первый год в парламенте, и вам ли этого не знать?

Грэм скрестил руки на груди и задумался.

– Две фабрики, – сказал он. – Стройте их, где вам заблагорассудится.

– По рукам, – ответил Джо, широко улыбнувшись министру торговли.

– Джентльмены, вы всё обсудили? – нетерпеливо спросил премьер-министр.

– Да, – ответил Джо, освобождая выход.

Премьер-министр шел по коридорам своей резиденции на Даунинг-стрит, 10, держа путь к вестибюлю. Министры двигались следом. Спустившись вниз, Ллойд-Джордж обменялся рукопожатиями с Вильгельмом фон Бергом, главой немецкой торговой делегации. Разговор был сдержанным и прохладным. Обе стороны общались по необходимости, а отнюдь не по желанию.

Джо побеседовал на общие темы с угольным бароном из бассейна Рура, берлинским экономистом и фабрикантом, производящим товары для фермеров. Атмосфера была жесткой и неуютной. Джо всерьез захотелось оказаться среди сборища газетчиков и фотографов.

– Мистер Бристоу, примите мои поздравления по случаю вашего переизбрания, – послышалось у него за спиной.

Удивленный безупречным английским языком, Джо повернулся. Перед ним стоял высокий блондин. Взглянув на него, Джо узнал этого человека. Его волосы стали короче, чем в день их прошлой встречи. Левую часть лица уродовал крупный шрам, но в остальном немец мало изменился за прошедшие четыре с лишним года.

– Макс фон Брандт, – представился он. – Мы встречались перед войной. Вначале в тюрьме Холлоуэй. Затем вы пригласили меня к себе домой на свадьбу брата вашей жены.

– Да, – холодно ответил Джо. – Я помню обстоятельства нашего знакомства.

– Рад видеть вас снова, – добавил Макс. – На сей раз будучи участником торговой делегации.

При виде фон Брандта внутри Джо поднялась мощная волна гнева. Ценой неимоверных усилий он заставил себя сдержаться. Сейчас он представлял интересы британских деловых кругов, а не свои собственные. Ему было что сказать фон Брандту, но эти слова обождут. Джо заставил себя вежливо и учтиво слушать, пока Макс и еще двое членов делегации здоровались с ним и поздравляли с переизбранием.

– Джентльмены, попрошу вас туда… – услышал он слова Арчи Грэма.

Их вывели из дверей резиденции премьер-министра. На улице толпа газетчиков, стремясь прорваться за кордон, принялась забрасывать их вопросами.

– Такое ощущение, будто мы стоим перед расстрельным отрядом, – признался Грэм, оказавшийся рядом с Джо.

– Думаю, расстрельный отряд переносился бы легче по сравнению со всем этим, – ответил Джо.

Было объявлено, что премьер-министр, члены кабинета и их гости из Германии вначале попозируют фотографам, а затем ответят на вопросы. Среди моря газетчиков Джо заметил свою дочь. Та лихорадочно строчила в блокноте. Рядом стоял фотограф. Джо нахмурился. Каникулы давно закончились. Кейти сейчас должна бы находиться в университете. Ее появление в Лондоне означало, что она пропустила занятия. Если Фиона узнает, ей это очень не понравится. Жди крупного разговора. Джо гордился дочерью и ее приверженностью журналистике, но «Боевой клич» порою доставлял ей немало бед.

После нескольких минут фотографирования хлынула волна вопросов. Газетчики кричали, перебивали друг друга и требовали ответов. Это разгневанное племя с Флит-стрит хотело знать, почему вообще правительство ведет торговые переговоры с заклятым врагом Британии.

Первым выступил Грэм. Он говорил о том, как восстановление торговых связей укрепит британскую экономику. Его сменил премьер-министр, напиравший на великодушие, которое должна проявить страна-победительница. Затем настал черед немцев, от лица которых выступил Макс фон Брандт. Каждое его слово было выверено. Он четко и убедительно рассказал о планах делегации, подробно остановившись на взаимных выгодах, которые получат Англия и Германия от восстановления торговых связей. Свое выступление, длившееся около десяти минут, он закончил словами:

– Разумеется, в моем кратком выступлении я не мог рассказать обо всем. В течение ближайших нескольких недель мы все подробно обсудим с нашими британскими коллегами. Но мы признательны за возможность изложить наши замыслы перед вами. Флит-стрит, олицетворяющая британскую прессу, встретила нас враждебно. Я вполне понимаю ваши чувства, однако хочу заверить вас в моей искренней надежде и надежде германского народа… Сейчас, когда вражда и неприязнь между нашими странами остались в прошлом, я искренне надеюсь, что мы способны работать вместе во имя мира и процветания, во имя блага наших народов. Благодарю вас за внимание.

Пока Макс выступал, Джо сидел и натянуто улыбался, хотя внутри по-прежнему бушевал гнев. Само присутствие фон Брандта было для него жестокой насмешкой. Джо не верилось, что этот человек, принесшей столько горя его семье и великому множеству других семей, теперь стоит здесь, улыбается и как ни в чем не бывало говорит о грядущем процветании. Гнев не утихал, и Джо больше не мог сдерживаться.

Еще через несколько минут премьер-министр простился с газетчиками и направился в свою резиденцию.

– Мистер фон Брандт, можно вас на минутку? – спросил Джо, когда члены кабинета и германская делегация оказались внутри.

Макс остановился и вопросительно посмотрел на Джо.

– Пройдемте сюда, – предложил Джо, указав на приемную.

Макс последовал за ним. Джо плотно закрыл дверь.

– Берлину стоило прислать кого-нибудь другого. Кого угодно, только не вас, – сказал Джо.

– Мне жаль, что вам, мистер Бристоу, это видится в таком свете. Надеюсь, вы не нашли изъянов в моем выступлении?

– Я знаю, кто вы на самом деле и чем занимались. Не от ваших ли рук погибла Мод Селвин Джонс? Почему вы убили ее? Не потому ли, что она увидела нечто такое, чего не должна была видеть? Глэдис Бигелоу покончила с собой, поскольку вы ее шантажировали. Дженни Финнеган сошла в могилу, терзаясь сознанием того, что помогала вам, германскому шпиону. Ее муж едва не погиб из-за сведений, которые ваша шпионская сеть передавала в Берлин. Но, полагаю, в любви и на войне все средства хороши?

Макс покачал головой и недоуменно улыбнулся:

– Боюсь, мистер Бристоу, я понятия не имею, о чем вы говорите. Но прежде, чем разрушать чью-то репутацию, обвиняя человека в шпионаже, стоило бы позаботиться о доказательствах. Причем о солидных доказательствах. Насколько мне известно, британское законодательство предусматривает весьма суровое наказание за клевету.

Разумеется, Макс был прав. Никаких конкретных доказательств, позволявших обвинить его, у Джо не было. Джо поверил рассказам Дженни Финнеган и Джона Харриса, а другие не поверят. Помнил Джо и о том, чем закончилась попытка арестовать Джека Флинна за шпионаж.

– Вы бессердечный мерзавец, – сказал Джо. – Если бы я мог встать с коляски, то собственными руками придавил бы вашу голову к полу.

– Как же мне повезло, что вы не можете! – уже без улыбки ответил Макс; его синие глаза смотрели холодно и жестко. – Позвольте дать вам совет. События, мистер Бристоу, не всегда таковы, какими кажутся. Особенно в политике. Война закончилась. Весь мир это признал. Настоятельно советую вам сделать то же самое. Всего хорошего.

Макс наградил его ледяной улыбкой, затем ушел, шумно хлопнув дверью. Джо смотрел на закрытую дверь, сознавая, что ему не добраться до Макса. В его распоряжении лишь умопостроения и слухи, но никаких доказательств. Этот вероломный и опасный человек вновь ходит по улицам Лондона, а он бессилен что-либо сделать. Будь у него хоть какая-то зацепка, хоть какой-то способ, что угодно, он бы показал миру, кем на самом деле является Макс фон Брандт.

– Будь ты проклят! – вслух произнес Джо.

Он схватил стеклянное пресс-папье и швырнул в дверь. Ударившись, оно просыпалось на пол дождем мелких осколков.

Глава 106

Уилла разметалась на постели, запутавшись в скомканных простынях. Она впала в глубокий наркотический сон. На полу валялся резиновый жгут, а рядом – шприц. Правая рука Уиллы была согнута в локте, и оттуда капала кровь.

Ей снилось, что она стоит на платформе железнодорожной станции. Совсем одна. Поздний час. Вокруг темно, завывает ветер. Она попала в опасное место, откуда нужно поскорее выбраться. Но как? Не было ни указателей, ни дверей, ни лестниц. Вообще ничего.

Она не помнила, с чего все началось. Боль донимала ее сильнее, чем обычно. Это она помнила. Ранним вечером, купив вина, хлеба и сыра, она шла по набережной Сены, возвращаясь домой. Навстречу шел мужчина. Рослый, симпатичный, рыжеволосый. На мгновение ее сердце возликовало, и она подумала, что это он, Шейми. Естественно, она обозналась. Шейми мертв.

Случай на набережной подкосил Уиллу. Она вдруг пронзительно ощутила свое одиночество. Мысль о том, что она уже никогда не увидит его лицо, отозвалась мучительной болью. Уилла поспешила домой, вывалила на стол купленную еду, обмотала резиновым жгутом руку и всадила себе изрядную дозу морфия. Ничто не спасало ее: ни работа, ни Оскар. Хороший человек, но она его не любила. И не могла полюбить. Когда не стало Шейми, в ней тоже что-то умерло. Ее сердце. Так пусть теперь умрет и все остальное.

В клубах пара к платформе подошел поезд. Уилла обрадовалась. К этому времени ветер стал еще холоднее, а темнота – еще более угрожающей. Ей хотелось поскорее подняться в вагон. Из вагонных окон на нее смотрели серые, невыразительные лица, но их она не боялась. В этом поезде где-то едет Шейми. Я знаю, что едет. Ей нестерпимо хотелось снова увидеть его лицо, услышать его голос, прикоснуться к нему. Она поднялась в вагон и пошла по проходу, всматриваясь в лица. Однако Шейми среди пассажиров не было. Она перешла в другой вагон, потом в третий.

– Где он? – спрашивала она вслух. – Где?

Она уже не шла, а бежала, выкрикивая его имя. Но его здесь не было.

– Уилла!

Она остановилась, обернулась. Это он? Она же слышала его голос. Но где же он?

– Шейми! – крикнула она. – Шейми, где ты?

– Уилла, просыпайся. Давай садись…

Она почувствовала внезапную резкую боль. Кто-то бил ее по щекам, снова и снова делая ей больно.

– Перестаньте! – кричала она. – Отпустите меня!

– Слава Богу, она в сознании! Уилла, открой глаза.

Она попыталась, но это было невероятно трудно.

Чьи-то руки усадили ее на постели. Поднесли к губам стакан. Чей-то голос велел ей пить. Уилла послушно выпила, после чего заставила себя открыть глаза. Над ней склонилась Джози. Вид у подруги был испуганный. Уилла заметила, что Джози нарядно одета.

– Шикарно выглядишь. Куда-то собралась? – заплетающимся языком спросила Уилла.

– Собиралась, – сухо поправила ее Джози. – Мы собирались встретиться с тобой и пойти на обед. Я и Оскар. Помнишь? Сколько ты себе вколола?

– Как видно, мало, – ответила Уилла.

– Давай поднимайся! – скомандовала Джози. – Надо выпить кофе, а потом подвигаться, чтобы эта дрянь вышла из тебя.

Пока Джози пыталась стащить ее с постели, послышался другой голос, мужской.

– Черт тебя побери, Уилла! – произнес вошедший Оскар.

Вид у него был удрученный.

– Прости, – прошептала Уилла.

– Как ты могла это сделать?

– Ох, Оскар, – упавшим голосом произнесла она. – Как я могла этого не сделать?

Глава 107

Билли Мэдден поднял стакан виски – пятый за этот час – и залпом проглотил. На столе рядом с бутылкой лежала фотография троих его сыновей. Снимок был сделан перед их отправкой во Францию. Все трое были в солдатской форме.

– Бенни, я до сих поверить не могу, – сказал Мэдден. – Уильям и Томми мертвы. Питер в госпитале. Тень, а не человек. Говорить не может. Еле ходит. Только и может, что дрожать. Трясется – страх смотреть. Из-за этой дрожи ему ложку не удержать. Карандаш из рук валится. Он и помочиться сам не может. Сиделки с ним возятся.

Бенни Дин, один из ближайших подручных Мэддена, сидел за столом напротив Билли и читал газету. Часы показывали четыре. Посетителей в «Баркентине» – всего горстка. Бенни опустил газету и сказал:

– Хозяин, ты устроил его в хорошее место. Я слыхал, это лучший госпиталь. Он поправится. Тебе же говорил этот доктор… Барнс, кажется… что они помогают даже самым тяжелым и безнадежным?

– Поправится? С какого хрена он поправится? Может, потом научится сам ходить и есть без помощи няньки. Но ему оттуда не выйти. Он так и помрет в этом госпитале. Не будет у него нормальной жизни. Ни жены, ни детей. Вообще ничего. Такой же мертвец, как мои двое. Даром что живой. – Билли налил себе очередную порцию. – По жене это вдарило, как бомбой. Дом запустила. Ничего не делает. Не говорит. Не ест. Только сидит на кухне и пялится в окно. Будто ждет, что все трое домой вернутся.

– А она что, больше не может?

– Чего не может?

– Новых детей родить.

– Не может, тварь ты безмозглая! Стара она уже для этого. Сорок ей. Или сорок один… не помню. И даже если б могла. Дети – это не шляпы: одна потерялась – завел другую. Ты меня лучше не зли. Читай свои юмористические странички.

В этот момент дверь «Баркентины» открылась. Вошла молодая, хорошо одетая женщина, держащая в руках стопку газет.

– Мистер Мэдден здесь? – спросила она у бармена.

Тот уже собрался сказать, что нет, но она заметила Билли, сидящего на своем обычном месте у окна.

– А вот и он. Большое вам спасибо, – сказала она оторопевшему бармену и направилась к столу Билли.

– Мистер Мэдден, можно отнять у вас немного времени? Меня зовут Кейти Бристоу. Я редактор и издательница газеты «Боевой клич». Я помогаю Сэму Уилсону, вашему члену парламента.

– Барышня, мне нет дела до того, кто ты такая. А делать тебе здесь нечего, – ответил Билли. – Это заведение не для женщин и уж тем более не для молодых девиц.

– Мистер Мэдден, Сэм Уилсон хотел бы обсудить с вами очень важный вопрос.

– Чего ж он сам не явился? – прорычал Мэдден.

Кейти нахмурилась, уставившись в пол, затем снова подняла глаза на Билли:

– Мистер Мэдден, только между нами… Думаю, он побаивается. Не каждый решится пойти в эту часть Лаймхауса.

– Да ну? А чего ж ты не испугалась, настырная стрекоза?

– Потому что я видела вас с вашим сыном Питером. Это было в Уикершем-Холле на Рождество. Вы с ним ели мясные пирожки и совсем не показались мне страшным.

Билли откинулся на спинку стула, ошеломленный тем, что эта девка знает про Питера и, более того, совсем не боится говорить с ним напрямую.

– Вы не одиноки, мистер Мэдден, – продолжала Кейти. – Мой брат Чарли тоже находится в Уикершем-Холле. Он вернулся из Франции и до сих пор оправляется после психологической травмы. Этот госпиталь основала моя семья. Мои родители поддерживают его деньгами. Я туда часто езжу, хотя это и нелегко. Мне еще нужно учиться, заниматься газетой и помогать мистеру Уилсону. Но в декабре я там была и видела вас с Питером.

– Чего тебе надо? – угрюмо спросил Мэдден, не любивший говорить о сыне с чужаками.

– Правительство ведет переговоры с немцами о строительстве в Лондоне двух фабрик по изготовлению мотоциклов. Возможно, одна из них будет построена в Лаймхаусе. Но конкуренция очень жесткая. Другие члены парламента нам сопротивляются. Они хотят, чтобы фабрики строились в их округах. В следующую субботу Сэм Уилсон устраивает митинг в поддержку фабрики. Он хочет видеть вас на митинге.

– Хозяин, не хочешь нести какой-нибудь транспарант? – расхохотался Бенни. – Или значки раздавать?

Мэдден тоже засмеялся:

– Ты шутишь, что ли? Хочешь, чтобы я пошел на митинг… в пользу джерри? Тех, кто затеял войну, погубил двоих моих сыновей и искалечил третьего?

– Митинг будет совсем не в пользу джерри, – возразила Кейти. – Мы добиваемся, чтобы фабрика появилась в Лаймхаусе, а не в другом месте. Поймите, мистер Мэдден: жители Лаймхауса остро нуждаются в работе. Это один из беднейших районов Лондона, да и всего Соединенного Королевства. Продолжительность жизни здесь – одна из самых низких в стране, зато смертность среди новорожденных, безработица, преступность, недоедание имеют крайне высокие показатели. Мистер Мэдден, вы в Лаймхаусе – влиятельная фигура…

– Это точно! – поддакнул Бенни.

– Если люди увидят, что вы поддерживаете строительство, они тоже поддержат. Если мы хотим убедить правительство в целесообразности строительства фабрики именно здесь, численность нам очень важна.

Назойливая девица и ее пространные речи начали утомлять Мэддена.

– Ты обратилась не по адресу, – сказал он. – Митинги не по моей части.

Но Кейти не собиралась отступать.

– Я знаю, что́ по вашей части… Почему бы вам не сменить… род деятельности? Мистер Мэдден, я видела вас, когда вы гуляли с сыном, – тихо сказала она. – Вы были добрым и заботливым. Вы были…

Билли Мэдден решил, что с него достаточно. Разговоры о сыне повергали его в состояние беспомощности, а сознание собственной беспомощности вгоняло в ярость.

– Мой сын тебя вообще не касается. Убирайся отсюда, и поживей! – почти выкрикнул он.

Кейти моргнула, но не испугалась.

– Можно, я оставлю вам номер моей газеты? Там рассказывается о фабрике. На досуге почитаете.

– Если я скажу «да», ты свалишь отсюда? – едва сдерживаясь, спросил Билли.

– Немедленно, – пообещала Кейти.

– Давай свою газетенку. Пусть Бенни посмотрит. Он любит глазеть на картинки.

– Спасибо, мистер Мэдден. Всего хорошего, – сказала Кейти, кладя на стол номер «Боевого клича».

Мэдден, смотревший на реку, промолчал.

– Заноза долбаная! – проворчал он, когда Кейти ушла. – Пусть Уилсон засунет эту поганую фабрику себе в задницу. Не хочу иметь дел ни с фабрикой, ни с погаными джерри. Сожги ее бумажку! – велел он Бенни, затем налил себе виски, все так же глядя на реку, вспоминая, каким когда-то был его Питер.

Бенни потянулся за «Боевым кличем», потом встал и понес газету к камину. По дороге он пробежал глазами передовую статью. Внимание Бенни привлекли фотографии – снимки премьер-министра, членов кабинета и германской торговой делегации. Один снимок заставил его остановиться.

– Хозяин, ты только посмотри, – сказал он, возвращаясь к Мэддену. – Не тот ли это парень, который шастал сюда? Он еще нанимал у тебя лодку – возить его человека в Северное море. Здесь у него другое имя, но, клянусь тебе, это он!

– О чем ты там болтаешь? – не сразу понял Мэдден.

Бенни разложил газету на столе и ткнул в один из снимков:

– Вот. Максимилиан фон Брандт, представитель германской делегации. Видишь его? Второй слева.

Билли прищурился на фотографию. Виски затуманило ему мозги.

– Ты прав. Это он. Точно он, – после долгого рассматривания согласился Мэдден. – Мне он назвался Питером Стайлсом. А здесь, значит, он фон Брандт. Как бы его ни звали, из-за этого сукина сына я потерял хорошего лодочника. Когда полиция сцапала его подельника Флинна, Джон Харрис как сквозь землю провалился. Если Харрис мне попадется, врежу ему по полной за уход от меня. – Билли продолжал читать, трезвея от прочитанного. – Бенни, ты только послушай. Оказывается, во время войны этот фон Брандт был офицером германской армии и находился в дружеских отношениях с кайзером. Теперь он важная шишка в ихнем правительстве. Ихний новый правитель – Фридрих Эберт – лично выбрал его для отправки в Лондон. Здесь написано: «Для успеха переговоров».

– Да? И что?

– И что? А то! – сердито ответил Билли. – Врал он нам! Приперся тогда в «Баркентину», выдал себя за англичанина. Дескать, он один из нас. Оказалось, вранье. А он был немцем. Вот так-то, Бенни. Офицером в армии джерри. Дружок кайзера… Здесь так и написано.

– Ну и что? – по-прежнему не понял Бенни.

– Ставлю в заклад свое правое яйцо, что в Северное море его человек возил совсем не камешки!

– Хозяин, так ты думаешь, он того… шпионом был? – спросил Бенни, до которого начало доходить.

– Я не думаю, дурень. Я знаю, что он был шпионом! – воскликнул Билли, изумленно качая головой. – Представляешь, Бенни? Все время… все это время я считал его барыгой, толкавшим хабар. А он-то вот кем был! И что же получается, Бенни? Я помогал этому Максу долбаному фон Брандту снабжать джерри военными секретами. Помогал вонючему шпиону. Будь я проклят! Нет… будь он проклят!

Билли вскочил, схватил недопитую бутылку виски и швырнул в зал. Бутылка едва не задела бармена, угодив в зеркало за его спиной.

– Полегче, хозяин, – сказал Бенни.

Увы, было слишком поздно. Билли опрокинул стол, за которым сидел. Та же участь постигла и остальные столы в зале. Со стен полетели репродукции в застекленных рамках. Зазвенело стекло разбитых окон. Следом затрещали стулья, которые Билли швырял в стену. Обезумев, он кричал и ругался. Погром прекратился, когда в зале было сломано, разбито и раскрошено всё.

– Бьюсь об заклад, это он погубил моих парней! – бешено вращая глазами, заявил тяжело дышащий Билли. – Бьюсь об заклад, он переправлял джерри все нужные им сведения! По вине этого Макса фон Брандта мои Уильям и Томми мертвы, а Питер вернулся калекой.

– Успокойся, хозяин, пока стены не разнес.

– Ничего, я успокоюсь, Бенни. И моего спокойствия хватит, чтобы найти фон Брандта.

– Билли, пораскинь мозгами. Фон Брандт – человек из германского правительства. Он целыми днями якшается с премьер-министром и другими шишками. Нам к нему даже не подступиться.

– Я уже раскидываю мозгами, – ответил Билли, глаза которого пылали гневом. – Считай, что почти раскинул. Я сделаю так, что его папаша разделит мою участь. Я заставлю его отца вдоволь нахлебаться горя. Пусть узнает, каково терять сына.

– Остынь, хозяин. Мы же не можем…

– Можем, Бенни. И сделаем. Должен быть способ до него добраться. Какой угодно способ. Я найду. А когда найду – Максу фон Брандту не жить.

Глава 108

Макс фон Брандт налил себе чашку крепкого кофе и уселся за письменный стол в своем номере отеля. Он посмотрел на часы. Всего половина четвертого, а он успел изрядно устать. День выдался утомительным: сначала встречи в Вестминстере, потом интервью для ежедневных лондонских газет.

Вечером его ждал обед в доме лорд-канцлера. Скорее всего, там он засидится допоздна. А до этого ему нужно успеть сделать дюжину телефонных звонков и быстро прочитать внушительную кипу докладов. Он протянул руку к телефонному аппарату и вдруг услышал, как в дверь номера постучали.

– Телеграмма для мистера фон Брандта, – произнес мужской голос.

– Сейчас открою, – отозвался Макс.

Он встал и, быстро подойдя к двери, открыл ее. Раньше, чем Макс успел вскрикнуть, на него набросились двое. Первый – широкоплечий великан – ударил его кулаком в лицо, свалив на пол.

Второй быстро закрыл и запер на ключ дверь.

– Бенни, тащи его к стулу! – скомандовал второй. – Усаживай. И привяжи.

Удар оглушил Макса. Из разбитой челюсти капала кровь. Он почувствовал, как его подняли и поволокли. Макс попытался сунуть руку в карман, где у него лежал нож, но не успел. Его толчком усадили на стул и крепко связали по рукам.

– Хорошо ты его обмотал, парень, – сказал второй. – Теперь не сбежит. Правда, мистер Стайлс?

Макс, упрямо пытавшийся разорвать веревки, поднял голову. И тут же кулак Билли ударил его в скулу, нанеся вторую рану. Голова Макса запрокинулась назад, забрызгав кровью стену.

Когда боль немного утихла и к нему вернулась способность нормально видеть и говорить, он сказал:

– Привет, Билли. Как я рад снова тебя видеть.

– Пасть заткни, мерзавец! Дырка немецкая. Шпион паршивый.

– Билли, я не…

– Я сказал, пасть закрой! – крикнул Билли.

Выхватив из кармана пальто пистолет, Мэдден направил его на Макса:

– Ты убил их. Ты убил моих мальчишек – Уильяма и Томми. По твоей вине мой Питер оказался в госпитале до конца жизни.

Макс понял, что ему грозит нешуточная опасность. Билли Мэдден и раньше не отличался уравновешенностью, а теперь совсем спятил. В глазах – ничего, кроме безумия и гнева. Вместе со словами изо рта Билли вылетали брызги слюны. Он весь вспотел и дрожал.

– Билли, дай мне объясниться. Выслушай меня… Я не причинял зла твоим сыновьям. Клянусь тебе!

– Бенни, хочешь его послушать? Он мастер врать. «Не причинял зла»? Да ты их убил! – закричал Мэдден. – Я тебя узнал, фон Брандт. Сразу, как увидел твою рожу в газете. Ваш новый правитель послал тебя сюда любезничать с премьер-министром. Решил меня одурачить? Никакой ты не Питер Стайлс и не англичанин. И совсем не хабар ты переправлял в Северное море. Ты со своим дружком-кайзером хуже всяких воров. Ты и твои пособники крали сведения и отправляли в Германию. Ты сообщил кайзеру, где будут находиться мои ребята, а он шарахнул по ним снарядами. Ты их убил. Это так же верно, как то, что я стою перед тобой… и как то, что сейчас я тебя убью.

Мэдден вновь поднял пистолет. Макс понимал: для спасения собственной жизни у него остаются считаные секунды.

– Билли, ты совершишь чудовищную ошибку, если меня убьешь.

– Я так не думаю, – ответил Мэдден.

Билли обошел стул и приставил дуло пистолета к затылку Макса.

– У тебя есть еще один сын.

– Есть. Но ты и его искалечил, – сказал Мэдден, взводя курок.

– Я не про него. Про ребенка Джози Мидоуз. Если помнишь, она сбежала от тебя, будучи беременной. Беременной твоим ребенком. Опусти пистолет, Билли, и я тебе скажу, где она находится.

Глава 109

– Папа! – позвал Джеймс.

Шейми улыбнулся. Ему нравилось, как звучит это слово в устах сына. Даже если он проживет сто лет, он и тогда не устанет от сыновнего «папа».

– Да, Джеймс.

– А расскажи мне снова про Лоуренса. И про Ауду с Фейсалом. И про пустыню.

Шейми сидел у камина на старом мягком диване в домике в Бинси.

– Дружок, а не пора ли тебе спать?

– Всего одну историю. Папа, ну пожалуйста.

Шейми улыбнулся. Он был готов рассказать сыну хоть двадцать историй.

– Ты умылся? – спросил он сына.

– Да.

– Зубы почистил?

– Да.

– Тогда садись рядом, – похлопав по диванной подушке, сказал Шейми.

Джеймс, уже переодевшийся в пижаму, взобрался на диван вместе со своим плюшевым мишкой Велли.

Отец с сыном приехали сюда на неделю. Они вдвоем и больше никого. С момента появления Шейми в доме Фионы и Джо прошло несколько недель. Поначалу Джеймс держался настороженно, но постепенно оттаял и уже сам начал называть Шейми папой. Когда Шейми предложил ему съездить в Бинси и побродить по Котсуолду, Джеймс немедленно согласился.

– Едем! – закричал он.

Зима не торопилась отступать. Сознавая, что за городом еще холоднее, Шейми с Джеймсом отправились в магазины на Джермин-стрит, где купили теплые ботинки, краги, детский альпеншток, непромокаемый плащ, рукавицы и теплую шерстяную шапку. В домик они приехали три дня назад и с тех пор замечательно проводили время: готовили себе еду, гуляли, забредали в паб на ланч, разговаривали и сидели у камина. Шейми хотелось побольше ходить с Джеймсом, забираясь на окрестные холмы, но раны еще не вполне зажили.

– Если бы ты хоть раз увидел Лоуренса в пустыне, – начал свой рассказ Шейми, – тебе непременно захотелось бы оказаться на его месте и идти штурмовать Дамаск.

– Почему, папа?

– Слушай, и я тебе расскажу. Лоуренсу предстояло едва ли не самое крупное в его жизни сражение. Битва, исход которой повлияет на судьбу всех народов, живущих в тех местах. И не только в тех. Он намеревался захватить пустынный город, который турки превратили в неприступную крепость. В случае успеха он нанесет смертельный удар во врагам Англии и совершит ни много ни мало освобождение всей Аравии…

Джеймс сидел с широко распахнутыми глазами, замерев от внимания. Шейми продолжал рассказывать сыну, как выглядел лагерь Лоуренса накануне похода на Дамаск. Он рассказывал о громко ревущих верблюдах и тысячах свирепого вида бедуинских бойцов. Говорил, как Лоуренс ехал впереди арабских иррегулярных войск, сопровождаемый Фейсалом и Аудой. Не жалея красок, Шейми живописал Джеймсу, как выглядел каждый из троих. Все они были в джеллабах, с винтовками за спиной: величественный Фейсал, прирожденный воин Ауда с резкими чертами лица и сверлящими, соколиными глазами и, наконец, сам Лоуренс – англичанин до мозга костей, с синими глазами и непринужденной улыбкой, и в то же время – сын Аравии, целиком принадлежавший в тот момент пустыне и ее народу.

Джеймс узнал, что выступление в поход заняло многие часы, а когда армия двинулась, над ней висели облака пыли. Издали это было похоже на человеческое море, движущееся на Дамаск.

– Папа, а что там делал ты? – вдруг спросил Джеймс.

– Где? В лагере?

– Нет. В пустыне. Ты же морской капитан, правда? А в пустыне нет океанов.

– Это ты правильно подметил, Джеймс. Хвалю за наблюдательность. – (Джеймс гордо улыбнулся.) – Я разыскивал в пустыне своего друга. Этот друг очень храбро сражался бок о бок с майором Лоуренсом, но попал к туркам в плен, откуда бежал.

– И ты его нашел?

– Ее. Видишь ли, я сказал «друг», но на самом деле это была моя подруга. Я разыскал ее и привез к Лоуренсу в лагерь.

– Ее? – наморщил нос Джеймс. – Ты дружил с девчонкой?

– Дружил, – засмеялся Шейми.

Но смех быстро утих. Шейми перестал улыбаться, а в его голосе появились оттенки грусти. Что-то сталось с Уиллой. Шейми не видел ее с тех самых пор, как оставил в лагере с Фатимой. Что было с ней дальше, он не знал. Через несколько дней после их прощания он отправился в свое первое плавание на «Эксетере», оказавшееся и последним. Потом плен, больница. Альби к тому времени вернулся в Кембридж. Написав ему, Шейми узнал, что Уилла находится в Париже. Ее нынешнего адреса Альби не знал. Он сообщил, что однажды пытался увезти сестру домой, но все закончилось скандалом. С тех пор их переписка прекратилась. Альби дал Шейми последний из имевшихся ее адресов. Шейми сразу же написал, однако Уилла, должно быть, снова переехала, ибо письмо вернулось нераспечатанным. Он часто думал, слышала ли она о его гибели, а затем и о том, что он остался в живых. Шейми решил, что вскоре сам отправится в Париж, но не раньше, чем их с Джеймсом совместная жизнь войдет в колею. Он только-только появился в жизни сына и чувствовал, что не имеет права снова покидать малыша.

– Значит, она была тебе очень хорошей подругой, если ты искал ее по всей пустыне, – заключил Джеймс.

– Ты прав. Очень хорошей, хотя и девчонка, – заговорщическим тоном произнес Шейми.

– Мама тоже была девчонкой, – сказал Джеймс. – Ты любил свою подругу так, как маму?

Шейми осекся на полуслове. Вся его прежняя боль вернулась. Вспомнились былые ошибки и предательства. Он думал о печали, раскаянии, чувстве вины и чувстве потери. Об этом и взрослому-то человеку не расскажешь, не говоря уже о маленьком мальчишке!

– Вот что, дружище, эту историю я расскажу тебе в другой раз. А сейчас тебе пора ложиться спать. Время уже позднее.

– Ладно, – согласился Джеймс и поцеловал Шейми в щеку. – Папа, я люблю тебя.

Шейми оторопел. Эти слова Джеймс произнес впервые. Шейми наклонился к сыну и тихо произнес:

– И я тебя люблю, Джеймс.

Они сидели – отец и сын – и смотрели на огонь. Шейми забыл о том, что Джеймсу пора ложиться. Забыл недавние мучительные мысли и чувства.

Впервые за долгое время он не думал о прошлом и обо всех своих потерях. Он думал только о настоящем, о том, что у него есть и насколько это превосходило заслуженное им. Шейми молился о том, чтобы ни в коем случае не потерять обретенное.

Глава 110

– Это вранье! – заявил Билли Мэдден. – Ты состряпал эту историю ради спасения своей шкуры.

– Я не вру. Развяжи меня, и я расскажу тебе больше, – пообещал Макс, надеясь убедить Билли в правдивости своих слов и спасти себе жизнь.

– А может, я просто выбью из тебя это твое «больше». Надежный способ сделать тебя разговорчивым.

– Ты чувствуешь себя сильным. Во всяком случае, горилла, с которой ты пришел, так думает. Знай, Билли: я способен выдержать избиение. В моей работе это один из необходимейших навыков. Если слишком дашь волю кулакам, глядишь, и убьешь меня. И это станет твоим величайшим несчастьем. О твоем сыне знают всего двое, и я один из них. Джози тоже знает, где находится мальчишка, зато ты не знаешь, где сейчас она. А убьешь меня – так вообще не узнаешь.

Мэдден бросил задумчивый взгляд на Макса, а потом распорядился:

– Бенни, развяжи его.

Едва с него сняли веревки, Макс встал.

– Условие первое: он должен уйти из номера. – Макс кивнул на Бенни. – Затем ты разрядишь свой пистолет и отдашь мне патроны.

Мэдден выполнил оба условия.

Когда Бенни отправился в холл отеля, а патроны оказались у Макса в кармане, он посмотрел на Мэддена:

– Слушай внимательно. Дважды повторять не буду. Когда расскажу все, ты тоже уйдешь. – (Мэдден кивнул.) – Джози в Париже. Я следил за ней. Она там актриса, выступает под сценическим псевдонимом Жозефина Лавальер. Работает в мюзик-холле «Бобино» на Монпарнасе. От тебя она сбежала в четырнадцатом году, будучи беременной. Потом родила сына, отдала его, а сама отправилась на континент.

– Отдала? Кому? Он в Лондоне? В приюте?

– Нет. Ребенка она отдала своей подруге. Та женщина умерла. Мальчишка жив и здоров. Он живет с мужем этой женщины, которого считает своим отцом.

– Какой женщины? Перестань темнить и назови имя ее мужа!

– Извини, Билли, но этого я не сделаю. Так я выиграю немного времени. Считай это моим страховым полисом от повторения сегодняшней истории. Пока я знаю, где твой сын, ты меня не убьешь.

– Я все равно тебя убью, фон Брандт. Но сначала разыщу эту суку Джози и выбью из нее имена тех, кому она отдала моего сына. Потом вернусь и займусь тобой. Прикончу тебя тихой ночью, когда ты меньше всего будешь этого ждать.

– Я так не думаю. За то время, пока ты в Париже разыскиваешь Джози, а потом возвращаешься в Лондон, я успею вернуться в Берлин. Настоятельно не советую пытаться меня искать там. У меня в Берлине много друзей.

Билли Мэдден молча встал и вышел, хлопнув дверью. Макс запер дверь на ключ. Пройдя в гостиную, он поднял валявшуюся на полу веревку, смотал и убрал в портфель. От нее он избавится потом. Затем он прошел в ванную, взял салфетку, намочил и стер кровь со стены.

Сделав это, Макс вернулся в ванную и внимательно осмотрел лицо. Ллойд-Джорджу, Бонару Лоу и другим приглашенным на обед он скажет, что у него произошла уличная стычка с незнакомым мужчиной. Тот потерял во Франции сына и хотел расквитаться за это с немцем. Макса он узнал по фотографиям в газете. Этот рассказ будет не так уж далек от правды.

Умывшись, Макс налил себе виски. Ему требовалось успокоить нервы, ведь он едва не получил сегодня пулю в голову. Глотая виски, он подумал, что неплохо бы убить Билли Мэддена. Не мешкая. Этим же вечером. Но он понимал, что такое невозможно. Рядом с Мэдденом всегда находился кто-то из его подручных, если не двое или трое. Сегодняшняя история сделала лицо Макса слишком заметным, чтобы беспрепятственно разгуливать по Лондону. Даже если воспользоваться гримом, найдется ли у него время на расправу с Мэдденом? Его вечера были заполнены обедами и приемами. Сейчас он должен играть роль цивилизованного дипломата и не устраивать тайных вылазок в Восточный Лондон.

Придется оставить затею расправы с Мэдденом. Другого выбора не было. Ненадолго Максу стало не по себе от того, что он рассказал Мэддену про Джози. Это ставило под удар саму Джози и ее сына. В его нынешнем состоянии Билли вполне хватит ума… точнее, безумия, чтобы отправиться в Париж.

Макс мысленно проиграл возможные варианты. Что сделает Мэдден, если разыщет Джози? Потребует сказать, у кого находится ребенок. Возможно, даже поколотит. Как поведет себя Джози? Она может сказать Мэддену, где мальчишка, а может и не сказать. Но даже если и скажет, неужели Билли Мэдден настолько спятил, чтобы пытаться отобрать ребенка у такого человека, как Шеймус Финнеган? У героя войны, чудом пережившего все старания Германского военно-морского флота уничтожить его вместе с кораблем? Да он убьет любого, кто попытается отобрать у него сына. Даже если Билли каким-то чудом и заберет мальчишку, газеты раструбят об этом по всей Англии, и вся страна подключится к поискам.

Неуправляемость Билли Мэддена Макс целиком относил за счет горя, постигшего этого громилу. Потерять двоих сыновей. Фактически троих. Когда Билли немного успокоится, то поймет всю нелепость своей затеи и откажется от нее. Непременно откажется.

Макс допил виски и усилием воли выбросил из головы недавний визит Мэддена. У него были другие заботы, помимо этого безумца из Ист-Энда. Он не успел сделать то, что намечал. Никому не позвонил, не прочитал отчеты. Времени на это уже не оставалось. Нужно спешно принимать ванну и одеваться, иначе он опоздает на обед.

А после обеда его ждала еще одна встреча весьма частного характера. Здесь, в его номере. Поздно вечером.

Макса фон Брандта назначили главой торгово-финансовой делегации не просто так и вовсе не потому, что он был gemütlich[19] с президентом Германии. Газеты могли утверждать что угодно. Цель его приезда была иной, а делегация служила лишь удобным прикрытием. Ему требовалось сделать нечто более важное, чем договориться о постройке заводов по производству мотоциклов.

Он должен был восстановить нарушенную цепь.

Глава 111

– Bonjour, Уилла! – поздоровалась с ней жена пекаря.

– Bonjour, Аделаида, – ответила Уилла, подходя к прилавку. – Ça va?

– Oui, ça va! Et toi?

– Je suis bien, merci, mais j’ai faim. Un croissant, s’il vous plaît, à aussi une baguette[20].

Заворачивая круассан и багет, Адеалаида попеняла Уилле, что та совсем отощала и рискует не найти себе мужчину. Какой мужчина захочет обниматься с женщиной, похожей на садовую жердь? Добрая француженка сказала, что добавит и второй круассан, но Уилла должна пообещать, что съест их оба.

Уилла заставила себя улыбнуться и пообещала выполнить просьбу Аделаиды. Расплатившись, она покинула булочную и побрела домой. Причин торопиться не было. Ее никто не ждал. Поднявшись к себе, она выложила на стол пакет с круассанами и багетом, затем вынула купленную по дороге бутылку молока и поставила воду для кофе. Сняв пальто и дрожа от холода, она нырнула в оставленный Оскаром шерстяной кардиган, теплый и мягкий, хорошего качества. Надо будет вернуть ему кардиган, подумала она. Непременно верну, если снова его увижу.

Оскар понял, что уютный дом с фарфоровым сервизом и пылесосом не решит проблем Уиллы. Ни сейчас, ни в будущем. Через несколько дней после случая с передозировкой они расстались. Оскар вернулся в Рим. Уилла не винила его и не сердилась на него. Если ей было не ужиться с собой, зачем ему нужна такая женщина рядом?

Вода закипела. Уилла размолола кофе, пересыпала во френч-пресс и налила воды. Плеснув в большую кружку жирного молока, она добавила туда заварившийся кофе, после чего отнесла кружку к столу. В окна светило утреннее солнце. Уилла повернула стул к окну так, чтобы солнце грело ей спину, села, обхватила голову и заплакала.

Это повторялось каждый день. Печаль не отпускала ее, накрывая колпаком и практически лишая возможности двигаться. Уилла почти не спала, ела от случая к случаю и совсем перестала работать. Жаль, что Джози и Оскар помешали ей тогда отправиться на тот свет. Вколотой дозы морфия вполне хватило бы. И была бы она сейчас не одна, а с Шейми вместо этой отвратительной жизни без него.

Отодвинув завтрак, Уилла потянулась к пузырьку с таблетками. Морфий для уколов у нее закончился. Таблетки были не такими сильными, но ничего другого у нее не осталось.

Она успела проглотить три таблетки, когда в дверь постучали.

– Кто там? – крикнула Уилла.

– Твоя тетя Эдвина. Впусти же меня!

– Тетя Эдди? – удивилась Уилла.

Она поспешила к двери, а когда открыла, увидела свою тетю в дорожном пальто и шляпе, с саквояжем в руке.

– Боже мой! – угрюмо произнесла тетя, смерив Уиллу взглядом. – Тот человек был прав. Ты выглядишь развалиной. Мне хотя бы можно войти?

– Конечно, тетя Эдди, – ответила Уилла, забирая у нее саквояж. – Какой человек? Что он сказал? Почему ты здесь?

– Какой теплый прием! – фыркнула Эдди. – А я-то спешила сюда как ненормальная.

– Прости меня, Эдди. – Уилла обняла тетку. – Конечно же, я рада твоему приезду. Просто меня смутили твои слова о том человеке.

– Один мужчина написал Альби, – начала Эдвина, сняла пальто и бросила на спинку стула. – Объяснил, что нашел адрес Альби у тебя в квартире, среди старых писем. Он написал, что ты находишься в жутком состоянии и что Альби нужно срочно ехать за тобой. Поскольку Альби однажды уже безуспешно съездил за тобой, я решила поехать сама. Словом, я приехала с намерением увезти тебя домой.

– Погоди, тетя Эдди… как зовут этого мужчину? – спросила Уилла, все еще пребывая в ошеломленном состоянии.

– Какой-то Оскар. Фамилия вылетела из головы. Он писал, что встречался с тобой. Его беспокоило твое состояние. Он пытался тебе помочь, но ты отказывалась принимать его помощь. По его мнению, тебя нельзя оставлять наедине с собой… Это пахнет кофе или мне показалось?

– Не показалось. Сейчас я тебе приготовлю.

Значит, это дело рук Оскара. Тревожась за нее, он написал Альби. Уилла вспомнила, что́ она говорила Оскару при расставании. А он все равно беспокоился за нее. Это настолько глубоко тронуло Уиллу, что она едва сдерживала слезы.

– Уилла, я приехала по письму Оскара, поскольку, как вижу, он не преувеличивал. Но у меня была еще одна причина для приезда. – (Уилла, размешивавшая молоко в кружке, настороженно обернулась.) – Не смотри на меня так испуганно. С матерью и братом все в порядке. У меня есть для тебя новость. Хорошая, но весьма шокирующая. Думаю, тебе лучше сесть. Садись, – сказала Эдди, похлопав по дивану рядом с собой.

Уилла послушно села.

– Знаешь, тетя Эдди, все это очень странно, – сказала она, подавая тете чашку с горячим кофе. – Какая новость? О чем? Разве нельзя было просто написать, а не мчаться из Кембриджа в Париж?

Эдди молча открыла саквояж, достала газету и подала Уилле. Это был номер лондонской «Таймс», вышедшей несколько недель назад.

– Прочти, – сказала Эдди.

Заголовки сообщали о переходе Эльзаса от Германии к Франции, о восстановительных работах в районе Марны и о визите бельгийского короля в Париж. Глотая кофе, Уилла пробегала глазами статью за статьей.

– Что именно я должна здесь прочесть? – не выдержав, спросила она.

Потом она увидела фотографию в нижнем правом углу газетной полосы. Кружка выскользнула из ее руки, покатилась по столу и шлепнулась на пол. Уилла не слышала звука разбитой кружки, не видела обломков, торчащих из кофейной лужицы. Она видела только лицо Шейми.

– Боже мой, Эдди… этого не может быть, – прошептала она.

Но это не было фантазией газетчиков.

«КАПИТАН КОРОЛЕВСКОГО ВМФ ВОСКРЕС ИЗ МЕРТВЫХ», – гласил заголовок. «Шеймус Финнеган, капитан „Эксетера“», – стояло под снимком.

Дрожащими пальцами Уилла коснулась газетной фотографии. Она стала читать статью и узнала, что́ произошло с Шейми, когда в его корабль попала немецкая торпеда. Она засмеялась, потом расплакалась и снова засмеялась. Продолжая читать, Уилла узнала, что месяц назад Шейми вернулся в Лондон и собирался некоторое время пожить в доме сестры и ее мужа. Там же находился и его подросший сын, которого Шейми не видел несколько лет. Последние месяцы ребенок жил у родных. Уилла с ужасом узнала, что инфлюэнца унесла жизнь его матери. Капитан Финнеган сообщил газетчикам, что в дальнейшем он намерен перебраться вместе с сыном в семейный дом в Котсуолде.

– Не верится. Просто не верится, – прошептала Уилла. – Эдди, он жив.

– Да. Правда удивительная история? Я надеялась, что попаду в Париж раньше лондонских газет. Оскар писал про твое крайне неустойчивое состояние. Я не знала, как эта новость подействует на тебя.

Уилла встала. Она снова плакала, но теперь слезами радости. Ее душа ликовала. Шейми жив. Он по-прежнему в этом мире, а не в потустороннем.

– Ты знаешь, в какой части Котсуолда находится Шейми? – спросила Эдди.

– В газете написано, что он переезжает в семейный дом. Как-то он упоминал домик в Бинси, принадлежавший его жене.

– После того как вернемся домой, ты сможешь туда поехать, – сказала Эдди.

Улыбка на лице Уиллы погасла.

– Нет, тетя Эдди. Не смогу.

– Почему?

– Есть причина… Там, в пустыне, когда Шейми нашел меня и привез в лагерь Лоуренса, я сказала ему, что мы должны отпустить друг друга. Перестать причинять боль друг другу и окружающим. То, как мы вели себя до войны… так больше нельзя. Может, ты ничего об этом не знала. А может, и знала.

– Не знала, пока ты сейчас не сказала.

– Тяжело любить того, кого тебе нельзя любить, – вздохнула Уилла. – Радости это не приносит. Только сплошные горести.

– Но его жена умерла, – осторожно напомнила Эдди. – Шейми теперь вдовец.

– И как, по-твоему, я должна поступить? – с горечью спросила Уилла. – Полететь к нему, словно хищная птица? Я не могу. Мы с ним и так наделали кучу ошибок и достаточно нагрешили. Дженни заслуживала лучшей участи. Альби тоже. Да и сам Шейми. Нет, я останусь здесь. Мы расстались по серьезной причине, и она никуда не делась. Мы не подходим друг другу. Так было в Африке. Потом в Лондоне в четырнадцатом году. Поверь мне, с тех пор ничего не изменилось.

Эдди протяжно и тяжело вздохнула.

– Спасибо, что приехала сюда, – сказала Уилла, беря тетю за руку. – Тобой двигала забота обо мне, и за это я тебя очень люблю. Но пойми меня, тетя Эдди. Я не могу вернуться. Никак не могу. Это слишком болезненно.

– Я тебя понимаю, – кивнула Эдди. – Одному Богу известно, как я это объясню твоей матери, но я тебя хорошо понимаю.

Уилла поцеловала ее:

– Спасибо за понимание. Ты ведь не сразу уедешь? Побудь со мной немного.

– Конечно побуду. Я сама хотела немного проветриться и побаловаться отменной французской кухней… Уилла, у тебя руки дрожат, – нахмурилась Эдди. – Я тебя застала не в лучшем состоянии. Боюсь, своим приездом я сделала только хуже.

– Ничего подобного, – замотала головой Уилла. – Я счастлива, очень счастлива узнать, что он жив. Он в моем сердце, в моей душе. Просыпаться с мыслью, что он жив, что он не… – Ее голос дрогнул; боясь снова расплакаться, Уилла кое-как совладала с нахлынувшими чувствами. – Не могу сидеть дома. Мне надо прогуляться.

– Хорошая мысль. Прогулка прочистит тебе мозги. Пока ты гуляешь, я заварю себе еще кофе, а когда вернешься, надеюсь, ты поводишь меня по Монпарнасу.

Уилла еще раз поцеловала тетку, схватила пальто и помчалась вниз по лестнице, забыв шарф и шляпу. Она забыла обо всем, кроме удивительной новости, до сих пор кажущейся невероятной: Шеймус Финнеган жив.

Глава 112

– Джози! – крикнула Уилла, стучась в дверь квартиры своей подруги. – Джо, это я, Уилла! Открой!

Уже целую минуту Уилла барабанила в дверь, однако Джози не отзывалась. Уилла знала: подруга дома. Никакая сила не могла заставить Джози выйти из дому такую рань. Обычно она спала до полудня.

Уилле захотелось ее видеть. Джози была самой близкой ее подругой. Кому еще расскажешь, что Шейми жив? Уилле хотелось вдоволь наговориться и нареветься.

– Джози, поднимайся, ленивая ты девица! Вставай, лежебока, и открой дверь! – крикнула Уилла, вновь принявшись колотить в дверь.

Ответа по-прежнему не было.

– Странно, – пробормотала Уилла.

Она нажала дверную ручку, и та повернулась. Это тоже было странно. Уилла толкнула дверь.

– Джо! – снова позвала она, уже не так уверенно.

В прихожей было темно. Глаза Уиллы не сразу привыкли к темноте, а когда привыкли и она прошла дальше, увиденное заставило ее остановиться как вкопанная. Всё в квартире Джози было перевернуто вверх дном. На полу валялись сорванные со стен картины, обломки разбитых ваз и статуэток. Портьеры разорваны. От изящной шелковой обивки на мебели Джози ничего не осталось. Из вспоротых стульев и диванов торчали клочья набивочного материала.

– Джози! – испуганно позвала Уилла.

Из спальни донесся звук, похожий на стон. Уилла бросилась туда.

Увидев подругу, она вскрикнула.

Джози лежала в постели, избитая так, что на лице не осталось живого места. Простыни были мокрыми от крови. Кровь продолжала сочиться и из-под ее платья.

– Джози… боже мой! – Уилла подбежала к кровати.

– Уилла, я не сказала, – всхлипнула Джози, протягивая к ней руку. – Я ему не сказала.

– Кому? Кто так издевался над тобой? – спросила Уилла, сжимая окровавленную руку подруги. Она опустилась на колени перед кроватью. – Нет, не надо отвечать. Не говори. Не двигайся. Лежи спокойно. Я сбегаю за помощью.

– Нет! – простонала Джози.

– Тебе нужен врач!

– Времени нет. Послушай меня, Уилла. Пожалуйста… У меня есть сын, – с усилием произнесла Джози.

– Что-о?

– Четырехлетний малыш. Он остался в Англии. Джеймсом звать. Я залетела от одного мерзавца… Билли Мэддена. Он, когда узнал, требовал, чтобы я избавилась от ребенка. А я не захотела. Я родила и отдала ребенка своей подруге Дженни. Она моя бывшая учительница. Своего ребенка она потеряла. Выкидыш случился. Муж ее не любил, а она думала… вот родит ему ребенка, и он изменится. Но не родила. Женские внутренности у нее были повреждены после катастрофы. Я сбежала из Лондона. Пряталась у нее в домике. В Котсуолде… – Джози замолчала, закрыла глаза и лежала, тяжело дыша.

Уилла похолодела. Покойную жену Шейми звали Дженни. У нее был домик в Котсуолде. Их сына звали Джеймс, и ему тоже было четыре года. Нет, подумала Уилла. Этого не может быть. Просто совпадение.

Джози вновь открыла распухшие глаза. Они были полны душевной боли. Под каждым темнел синяк.

– Джози, ты лучше помолчи. Побереги силы. Я приведу врача. Продержись.

– Времени нет, – повторила Джози, тихо застонала и сморщилась, теперь уже от телесной боли. – Врачу, который принимал роды, я соврала. Назвалась Дженни. Так что в свидетельстве о рождении он написал нужное имя. Джеймса я отдала Дженни на другой день после родов, а сама уехала в Париж. Дженни врала мужу… разыгрывала беременность… потом сообщила, что родила. Я просила ее писать почаще… присылать мне снимки… Ой, как болит, – оборвав рассказ, застонала Джози.

– Джози, прошу тебя… не противься и позволь мне сходить за помощью.

Джози покачала головой:

– Кто-то рассказал Билли про ребенка, и теперь Билли хочет его забрать. Уилла, он совсем обезумел. Я думала, он меня убьет. Говорил, что потерял на войне сыновей и теперь намерен забрать Джеймса. Требовал, чтобы я назвала имя Дженни и ее мужа, но я ничего не сказала… Он требовал. Я молчала, и тогда он… Сама видишь. Потом он заявил, что все равно отыщет и заберет Джеймса, и ушел. – Из глаз Джози хлынули слезы. – Помешай ему, Уилла. Не дай забрать Джеймса…

– Тише, Джози… помолчи.

– Письма я прятала. – Голос Джози становился истеричным. – Письма от Дженни. Билли перевернул всю квартиру, но их не нашел. Они у меня в шкатулке с драгоценностями. Возьми их. На них адрес Дженни. Расскажи ей, как все обернулось. Там и деньги лежат. Они тебе пригодятся. Бери деньги, поезжай к ней. Предупреди ее. Торопись.

– Джози, где мне искать? Где эта шкатулка?

Уилла решила найти шкатулку, надеясь, что это успокоит Джози.

– В гостиной.

Уилла вернулась в разгромленную гостиную. Шкатулку она нашла у окна, но пустую. Рядом валялись выпавшие драгоценности. Внутри не было ни писем, ни денег.

– Черт! – досадливо прошипела Уилла.

Она уселась на пол и принялась ломать шкатулку. Вырвала подкладку, выломала ящички и полочки. И снова ничего. Тогда она подняла шкатулку над головой и с силой швырнула на пол. Потом еще раз. На третий днище треснуло, обнажив потайной отсек. Уилла отломала куски днища и увидела пачку писем, аккуратно перевязанных шелковой ленточкой. Там же был и небольшой кожаный кошелек, набитый французскими франками и английскими фунтами, туго свернутыми вместе.

Уилла развязала ленточку, вынула верхнее письмо и перевернула конверт, сжавшись от предчувствия.

– Боже, только не это! – прошептала она.

Обратный адрес был лондонским. Уилла знала этот адрес… адрес квартиры, которую снимал Шейми. Отправительницей значилась Дж. Финнеган. Дженни умерла, а Джози и не знала. Дженни была замужем за Шейми. А ее сын… Джеймс… был тем самым ребенком, за которым охотился Билли Мэдден. Шейми и не представлял, какая беда ему грозит.

– Нашла? – слабым голосом спросила Джози, когда Уилла вернулась в спальню.

– Нашла, – ответила Уилла, кладя письма и деньги на ночной столик.

– Ты должна ей сообщить. Обещай мне! – с внезапным неистовством потребовала Джози.

Уилле не хватало духу сказать Джози, что ее подруга умерла.

– Джо, я обещаю. Клянусь тебе, я что-нибудь сделаю… позвоню ей… или… или… пошлю телеграмму. Скоро. Очень скоро. Но прямо сейчас я займусь помощью тебе.

На платье Джози и на постели было подозрительно много крови. Слишком много крови.

– Что же мне делать? Как же мне разрешить эту чертову ситуацию? – шепотом спрашивала себя Уилла, затем вспомнила, что приняла целых три таблетки морфия; неудивительно, что у нее туман в голове. – Шевели мозгами, Уилла, – приказывала она себе. – Начинай соображать!

Она выбежала на площадку и забарабанила в дверь соседней квартиры. Открывшему мужчине торопливо объяснила, что ее подруга подверглась нападению, была сильно избита и нуждается в срочной врачебной помощи. Сосед сказал, что на последнем этаже живет врач, и сам вызвался его позвать. Еще через несколько минут врач уже сидел у постели Джози. По его словам, нападавший задел вену на подбородке Джози, что и явилось результатом обильного кровотечения. Врач сказал, что прижжет поврежденную вену, а затем наложит швы на крупные лицевые раны Джози.

– Ваша подруга обязательно поправится, – обнадежил он Уиллу. – Хорошо, что я оказался дома и сразу же пришел. Еще немного – и она могла бы умереть от потери крови.

Оставив Джози с врачом, Уилла поспешила в гостиную. Телефон, как и все остальное, валялся на полу. Уилла молила Бога, чтобы аппарат работал. Она положила трубку на рычаг, выждала несколько секунд, снова сняла и, услышав гудок, набрала номер междугородней. Ей почти сразу ответила дежурная телефонистка. Уилла попросила соединить ее с домом, адрес которого значился на конверте. Увы, телефон по этому адресу был отключен. Тогда Уилла попросила соединить с мисс Эдвиной Олден, Хайгейт-Хаус, Карлтон-вей, Кембридж.

Ждать пришлось несколько минут. Из трубки, сквозь щелчки и потрескивания, донесся далекий мужской голос:

– Хайгейт-Хаус. Слушаю вас.

– Альби! – закричала в трубку Уилла. – Слава Богу, ты дома!

Воцарилась пауза.

– Уилла, это ты?

– Да, Альби. Мне нужна твоя помощь. Срочно отправляйся к Шейми. Его сыну Джеймсу грозит ужасная опасность. На самом деле ребенок не является родным сыном Шейми. Мальчика отдала Дженни другая женщина – Джози Мидоуз. Настоящий отец Джеймса – закоренелый лондонский преступник Билли Мэдден. Альби, он охотится за ребенком. Совсем недавно Билли вломился в парижскую квартиру Джози и избил ее до полусмерти.

– Уилла, – перебил ее брат.

– Альби, не перебивай. Просто послушай.

– И не собираюсь. Хватит с меня твоих историй. Ты явно спятила. И мы оба знаем причину.

– Альби, я совсем не спятила. Угроза реальная. Ты должен связаться с Шейми и сообщить ему. Немедленно!

– Надеюсь, тетя Эдди уже добралась до тебя. Дай ей трубку.

– Не могу. Она осталась в моей квартире, а я звоню из квартиры подруги. Альби, прошу, выслушай меня.

У нее все сильнее дрожал голос. Уилла пыталась говорить спокойно, но не могла.

– Слышала бы ты со стороны, какую чушь несешь. Я больше не желаю слушать этот бред, – заявил Альби. – Пожалуйста, больше в таком состоянии мне не звони. Слезешь с наркотиков, тогда и поговорим.

– Альби, постой. Не вешай трубку!

– Ответь: ты сегодня что-нибудь принимала?

Ей не хотелось отвечать на этот вопрос.

– Да, Альби, принимала, – решила сказать правду Уилла.

– Так я и думал.

В трубке громко щелкнуло, затем послышались короткие гудки.

– Он думает, что у меня от морфия начались галлюцинации! – в отчаянии выкрикнула Уилла.

Да и мог ли Альби думать иначе? Когда он приезжал в Париж, рассчитывая забрать ее домой, то с первого взгляда понял, что она сидит на морфии. А теперь она ни с того ни с сего вдруг звонит ему и рассказывает какую-то нелепую историю.

Уилла начинала паниковать. Если ей не связаться с Шейми, а Альби не желает помогать, на чью помощь она может рассчитывать?

– Думай, Уилла, думай, – твердила она себе.

В надежде переговорить с Джо Бристоу, она снова позвонила на междугороднюю и попросила соединить ее с Уэстминстером. Телефонистка молча повесила трубку.

Паника Уиллы нарастала. И вдруг ей вспомнился домик в Бинси. Шейми говорил репортерам, что намерен перебраться в семейный дом в Котсуолде. Значит, в Бинси. Другого места быть не может. Уилла снова схватилась за телефон, попросив соединить ее с Шеймусом Финнеганом в Бинси. Телефонистка ответила, что такой в списке абонентов не значится.

– А есть в Бинси хоть какое-то место с телефоном? – спросила Уилла. – Церковь, магазин, паб, что угодно?

Телефонистка сообщила, что телефон есть в местной гостинице, и пообещала соединить.

– Гостиница «Королевская голова». Я могу вам чем-то помочь? – спросил женский голос.

– Здравствуйте. Да, можете. Скажите, вы знаете капитана Шеймуса Финнегана?

– Опять репортеры? – после недолгой паузы спросила женщина, изменившая тон. – Сколько раз повторять вашей настырной публике: оставьте человека в покое!

– Я не репортер. Я друг капитана Финнегана, – сказала Уилла.

– Так я вам и поверила. Дурочку нашли, – усмехнулась женщина и повесила трубку.

Уилла отупело смотрела на бесполезный телефон, не зная, кому еще звонить. Как добраться до Шейми и предупредить его? Этого она не знала, но одно знала наверняка: Билли Мэдден сейчас держит путь в Англию с твердым намерением разыскать маленького Джеймса Финнегана. В своем безумном желании заполучить ребенка он не остановится ни перед чем. Жестоко избитая женщина в соседней комнате – лучшее тому подтверждение.

И вдруг в голове Уиллы сложился отчетливый план действий.

Она вернулась в спальню, опустившись на колени перед кроватью Джози:

– Джози, я очень тебе сочувствую. Прости, что оставляю тебя в таком состоянии, но я должна спешить. Я возвращаюсь в Англию. Я разыщу Шейми – отца Джеймса – и расскажу ему о случившемся. Я сделаю все, чтобы остановить Билли Мэддена. Обещаю.

– Уилла, бери деньги. Поезжай. Скорее.

– Возьму, Джози. Своих у меня сейчас нет. Но я не оставлю тебя одну. Ко мне приехала моя тетя Эдди. Собиралась увезти меня домой. Я пришлю ее к тебе. Она побудет с тобой.

Уилла наклонилась и поцеловала избитую подругу в лоб. Потом встала, взяла с ночного столика пачку писем и деньги, запихнув то и другое в карман брюк.

– Пока, Джози, – сказала она и, покинув квартиру, помчалась к себе.

Глава 113

– Поверить не могу, – повторяла Уилла. – Какая-то невероятная чертовщина!

Ей понадобилось менее суток, чтобы добраться из Парижа до Кале, а оттуда до Дувра. На паромном причале она взяла кеб и велела кучеру как можно быстрее гнать на железнодорожную станцию. Пока ехали, она все время торопила беднягу. Он добросовестно гнал лошадей, но, увы, прибыв на станцию, Уилла узнала, что поезд в Лондон ушел шесть минут назад. Шесть проклятых минут! Следующий будет только через пять часов.

Не было у нее этих пяти часов, чтобы прохлаждаться в Дувре. И у Шейми с Джеймсом их тоже не было. Одному Богу известно, где сейчас находился Билли Мэдден. Страх подсказывал Уилле: он вполне уже мог вернуться в Лондон и теперь разыскивает их. Она заглушила этот мерзкий голос, в очередной раз напомнив себе: Джози не назвала ему имени Дженни. И про Шейми ничего не сказала. Этой мыслью Уилла успокаивала и ободряла себя с тех самых пор, как выбежала от Джози. Не зная имен, Мэдден не сможет разыскать место, где находится ребенок. Пока он не знает имен, у нее есть некоторый выигрыш во времени. Потом Уиллу огрело другой мыслью: ведь кто-то рассказал Мэддену про сына Джози. Вдруг этот кто-то знает, где искать мальчика?

Но должен же существовать еще какой-то способ добраться до Лондона и вокзала Паддингтон, где она сядет на поезд до Оксфорда. Может, отсюда в Лондон ходит автобус? Или нанять другой кеб и проехать хотя бы часть пути? Уилла вышла со станции, оглядываясь по сторонам и пытаясь сообразить, как ей быть дальше. И тут она заметила парня-посыльного на легком мотоцикле, к багажнику которого был прикреплен деревянный кофр. Он стоял возле газетного киоска, куда привез кипу газет, и теперь собирался отправиться дальше.

– Постойте! – крикнула Уилла. – Не уезжайте!

Парень обернулся. Уилла побежала к нему, размахивая руками. Желая убедиться, что этой странной женщине нужен именно он, посыльный кивнул и указал на себя.

– Да, вы! – крикнула она. – Почем мотоцикл? – спросила она, подбежав к парню.

– Зависит от того, куда вам надо отвезти заказ. Для местных разъездов я беру за каждую милю. За поездки в Кентербери и другие окрестные города у меня твердые расценки.

– Мне не надо отвозить заказ. Я хочу купить мотоцикл. Сколько он стоит?

– Мисс, мой мотоцикл не продается. Я на нем деньги зарабатываю.

– Я дам вам двадцать фунтов, – сказала Уилла и полезла в сумку за бумажником.

Парень недоверчиво прищурился:

– Вы, часом, не сбежали откуда-то?

– Нет. Я опоздала на поезд, а мне очень нужно в Лондон. – Уилла нашла бумажник, выудив оттуда двадцатифунтовую банкноту. – Так продадите мне свой мотоцикл?

Посыльный кивнул.

– А вам доводилось ездить на мотоциклах? – спросил он.

Уилла ответила, что доводилось. В Каире она постоянно гоняла на мотоцикле.

– Бак наполовину полон, – сообщил парень, подавая ей мотоциклетные очки. – Советую заправиться у Бротона. Это на западном выезде из города. Вы все равно поедете мимо. Через двадцать пять миль на дороге будет еще одна заправочная станция, но та частенько бывает закрыта.

Уилла отдала деньги, поблагодарила парня, запихнула сумку в кофр и умчалась. Через несколько минут она подъехала к заправочной станции и попросила владельца залить ей полный бак. Пока он выполнял ее просьбу, Уилла ходила взад-вперед, топая ногами и пытаясь взбодриться. Ее одолевали тошнота и головная боль. Вот уже более суток она не принимала морфий и чувствовала все симптомы абстиненции. На пароме она пыталась вздремнуть, надеясь, что сон притупит болезненные ощущения, но получилось наоборот. Стоило ей закрыть глаза – перед ней возникало избитое лицо Джози.

Из квартиры Джози Уилла поспешила к себе и рассказала тете Эдди о случившемся. Эдвина, отличавшаяся хладнокровием и невозмутимостью, была шокирована. Уилла попросила ее позаботиться о Джози. Эдди вскочила с дивана, быстро надела пальто и спросила адрес. Уилла перехватила ее у двери.

– Тетя Эдди, когда будешь у Джози, прошу тебя, позвони Альби. Телефон прямо в квартире. Я ему уже звонила, пыталась объяснить, но он и слушать не захотел. Он думает, что я свихнулась. Тебя он послушает.

– Хорошо. Позвоню сразу же, как окажусь у твоей подруги. А ты поезжай не мешкая.

Сборы были недолгими. Уилла надела теплый джемпер, самые крепкие ботинки, какие у нее были, и толстое пальто. Ограничилась одной сумкой, куда сложила письма и деньги. На вокзале ей повезло: она сумела купить билет на поезд, уходивший в Кале в 16:30. А вот с паромом нет. На отходящем свободных мест уже не было. Пришлось взять билет на ночной. Сейчас было около восьми часов утра.

Еще в Париже у нее мелькнула мысль: может, стоит обратиться в полицию? Рассказать о случившемся с Джози, о том, что человек, жестоко избивший ее подругу, теперь собирается похитить ребенка? Следом явилась другая мысль: «А если мне не поверят? Или, что еще хуже, поверят? Полицейские потребуют отправиться вместе с ними в участок и зададут кучу вопросов. Их первой заботой будет расследование происшествия с Джози, а не защита какого-то английского ребенка. Я застряну в участке, помогая им восстанавливать картину преступления, а Мэдден тем временем уже будет плыть на пароме».

Нет, обращение в парижскую полицию не поможет ни Джеймсу, ни Джози. Нужно предупредить Шейми, что Билли Мэдден охотится за его сыном. Поскольку ей не удалось убедить Альби, поскольку телефонистка не захотела соединить ее с Джо Бристоу, а женщина в Бинси приняла ее за настырную репортершу, оставалось одно – самой добраться до Шейми.

– Бак вашего мотоцикла полон, – сообщил заправщик. – Но до Лондона вам придется заправиться еще раз.

Он рассказал, в каком городке есть хорошая заправочная станция и хороший паб на случай, если она захочет передохнуть и подкрепиться горячей едой. Уилла поблагодарила его, снова надела очки, запустила мотоциклетный двигатель и выехала из Дувра.

По пути она решила еще раз позвонить брату, если в пабе, рекомендованном заправщиком, есть телефон. Возможно, Эдди успела до него дозвониться. Если нет, то, может, в этот раз она сама убедит Альби отправиться в Оксфорд, забрать Шейми и Джеймса и увезти их от грозящей беды.

Конечно, если брат ее послушает. И если Билли Мэдден уже не находится гораздо ближе к Бинси, чем она думает.

Глава 114

Звонящий телефон Альби Олден услышал еще в гараже. Вытащив из машины корзину с покупками, он побежал в дом. Погода была премерзкая. Пробежав несколько ярдов, отделявших гараж от задней двери, Альби успел насквозь промокнуть.

– Да! Да! Громче говорите, я плохо слышу! – донеслось до него, когда он вбегал в кухню. Трубку успела взять миссис Лапхэм, приходящая уборщица, которая по настоянию тети Эдди появлялась дважды в неделю. – Уилл? Какой Уилл? – кричала миссис Лапхэм.

Альби поморщился. Должно быть, опять Уилла. Опустив корзину на кухонный стол, он прошел к круглому столику, где стоял телефон.

– Миссис Лапхэм, спасибо. Я сам поговорю! – крикнул он.

Уборщица подпрыгнула:

– Альби? Это вы, дорогой? Ну и напугали же вы меня! А вам тут кто-то звонит.

– Я так и понял.

Миссис Лапхэм передала ему трубку и вернулась к уборке. Альби прижал трубку к груди, выжидая, пока уборщица отойдет подальше, потом вспомнил, что глуховатая женщина все равно ничего не услышит.

– Кажется, я просил тебя не звонить до тех пор, пока не распрощаешься с морфием, – вместо приветствия сказал он сестре.

– Я с ним распрощалась. Больше суток не принимала ни одной таблетки. Чувствую себя прескверно. Кажется, вот-вот голова взорвется, – сказала Уилла.

Из трубки доносилось завывание ветра и барабанная дробь дождя. На несколько секунд телефон умолк, затем снова ожил.

– Где ты сейчас? – спросил Альби.

– На заправочной станции к западу от Лондона.

– Что? Какого черта ты там делаешь?!

– Тебе тетя Эдди звонила?

Альби оглядел столик. Не обнаружив никакой записки, он сказал:

– Нет. Во всяком случае, при мне. Меня вчера долгое время не было. А с чего ей мне звонить?

Он услышал, как Уилла застонала.

– Я пытаюсь попасть в Бинси. К Шейми.

– Уилла, назови место, где находишься. Я кого-нибудь отправлю за тобой, – сердито произнес он.

– Кого-нибудь с большой сетью, да? И со смирительной рубашкой? – дрожащим голосом огрызнулась Уилла. – Альби, я вчера видела, как мою лучшую подругу избили так, что живого места не осталось. Я пытаюсь спасти другого своего друга от еще более страшной беды. Я ехала без остановки прямо из Парижа. Не спала. Промокла под этим чертовым дождем. Тащусь на паршивом мотоцикле, который того и гляди заглохнет. В моем организме нет ни капли морфия, и с ума я не сошла. Безумие – оно для коротких расстояний. Безумец не попадет за сутки из Парижа в Оксфорд. Чтобы выдержать все это, нужен здравый ум. А я сейчас нахожусь в здравом уме. Клянусь тебе! Напугана – это есть. И шокирована тоже. Но не свихнутая. – Уилла замолчала, чтобы перевести дыхание. – Альби, это не мои фантазии. Это вопрос жизни и смерти для Шейми и его сына. Позвони в Бинси, в паб. Называется «Королевская голова». Спроси, могут ли они позвать Шейми к телефону. Пусть пошлют за ним какого-нибудь мальчишку. Он придет в паб и перезвонит тебе. Будешь с ним говорить, расскажи ему все, о чем я тебе говорила вчера. Пожалуйста, Альби. Сделай это для меня, и я больше никогда тебя ни о чем не попрошу. Я еду в Бинси, но мне еще долго ехать. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, исполни мою просьбу.

– Ну хорошо. Я позвоню в паб, – пообещал Альби, которому передалась тревога Уиллы. – Ты только успокойся.

В трубке снова затрещало, затем разговор прекратился. Альби поставил высокий, напоминающий подсвечник телефонный аппарат на столик в коридоре, глубоко вдохнул, потом выдохнул и стал думать, как же ему быть.

Даже без воздействия морфия Уилла всегда была порывистой и непредсказуемой. Еще девчонкой залезала на вершины гор, куда отважится подняться далеко не каждый мужчина. Затем, поддавшись капризу, отправилась в Африку, потом в Тибет, в Аравию, в Париж. Сумасбродная, не привыкшая думать о последствиях и где-то даже беспощадная. Беспощадная в своей погоне за желаемым, беспощадная к другим, если они становились на ее пути к желаемому. Только в одном она отличалась завидным постоянством, как бы дорого это ей ни стоило, – в своих чувствах к Шейми Финнегану. Альби вдруг понял: все, что сейчас творилось с Уиллой, обусловлено ими, а не морфием. Сначала узнать о его гибели, поверить в это. И вдруг оказывается, Шейми жив. Альби представил, какой колоссальный шок пережила его сестра.

Он снова снял трубку.

– Будьте добры, соедините меня с деревней Бинси, близ Оксфорда, – попросил он телефонистку. – Паб «Королевская голова».

Ждать пришлось несколько минут.

– Неполадки на линии, – объяснила телефонистка.

Наконец он услышал мужской голос:

– Добрый день. Паб «Королевская голова». Мистер Питерс слушает.

– Здравствуйте, мистер Питерс. Меня зовут Альби Олден. Я друг капитана Финнегана. Мне необходимо с ним поговорить.

– Вам повезло. Они у нас – капитан Финнеган и его сын. Пришли на обед. Сейчас я вам его позову.

Шейми удивился звонку Альби, но был рад услышать голос друга. Альби сказал, что тоже рад его слышать, извинился за прерванный обед и сразу перешел к сути.

Закончив, Альби выразил надежду, что Шейми как-нибудь выберется в Кембридж вместе с Джеймсом. Шейми пообещал приехать.

Альби попрощался и повесил трубку. С Шейми и его сыном было все в порядке. Никаких избиений, убийств и похищений. Совсем наоборот. Отец и сын наслаждаются обедом в «Королевской голове», после чего неспешно вернутся к себе в домик.

– Надо было догадаться, – сказал себе Альби. – Все это полнейшая чепуха. Очередное безумство Уиллы. И зачем вообще я ее слушал? Если уж кто спятил, так это я, поймался на ее телефонные бредни.

Он выглянул в окно. Дождь и не думал прекращаться. На дворе было холодно. Начинало темнеть. Едва ли подходящее время для автомобильного путешествия, но что еще ему оставалось? Его сумасшедшая сестрица намеревалась свалиться на голову его лучшему другу. Шейми никак не ожидал ее визита. Такое вообще трудно ожидать. Альби решил, что привезет Уиллу к себе, а потом поищет ей врача. Должен же кто-то это сделать.

– Альби, дорогой, вы закончили разговор? – крикнула миссис Лапхэм, начищавшая кухонную раковину.

– Да! – крикнул в ответ он.

– Вот и славно. Пока не забыла… Тут ваша тетя Эдвина звонила…

Альби застонал. Эдди собиралась привезти Уиллу домой, а не отпускать ее одну в это сумасбродное путешествие. Он не представлял, что́ услышит от тетки и не хотел это слушать. Во всяком случае, сейчас. И так придется ухлопать вечер на возню с одной свихнутой. Вторую он не выдержит.

– Она просила позвонить ей. Номер оставила.

Мисс Лапхэм достала из фартука клочок бумаги и подала Альби.

– Спасибо, – сказал он.

Довольная миссис Лапхэм улыбнулась и снова взялась за работу.

Альби сунул бумажку в брючный карман, затем подошел к миссис Лапхэм:

– Миссис Лапхэм, мне нужно съездить в одно место. На автомобиле. Я вернусь позже, чем вы закончите уборку. Пожалуйста, когда будете уходить, не забудьте запереть дверь.

– Не забуду, – не поднимая головы, пообещала миссис Лапхэм. – И куда же вы собрались, Альби?

– За одной сумасбродной особой.

– Как вы сказали? За совой? Вот уж не знала, что вы интересуетесь птицами. Что ж, удачной охоты, Альби. Резиновые сапоги не забудьте, а то в лесу нынче сыро.

Глава 115

Мотоцикл Уиллы ехал по длинной извилистой дорожке, ведущей к домику Шейми. Во всяком случае, Уилла надеялась, что это та дорожка. Если, конечно, мистер Питерс в пабе, у которого она спрашивала, как добраться, ничего не напутал.

Стемнело. Дорожка была вся в рытвинах, а от дождей совсем раскисла. Уилла вцепилась в руль, с трудом удерживая вихляющий мотоцикл и не давая ему опрокинуться. Она промокла до нитки, озябла и очень устала. Но больше всего она боялась опоздать; боялась, что Билли Мэдден успел добраться сюда раньше ее.

– Он не может, – твердила себе Уилла. – Он не знает имени Дженни. Не знает, где находится домик.

Через несколько минут впереди показалось небольшое каменное строение. Уилла подъехала к дому и заглушила мотор. Когда она слезала с мотоцикла, дверь распахнулась. Из дома вышел Шейми. В одной руке он держал керосиновый фонарь «летучая мышь», другой прикрывал глаза от хлещущего дождя. Он всматривался в темноту, но Уиллы пока не видел.

Ее сердце сжалось. Не от страха. От раздирающей любви. Той непреходящей любви, которая жила в ней всегда. Уилла сняла очки и рукавом стерла грязь с лица.

– Здравствуй, Уилла! – крикнул Шейми, перекрывая шум дождя. – Входи.

Уилла, шедшая к домику, замерла:

– Шейми… как… откуда ты знаешь, что это я?

– Мне звонил Альби.

У нее отлегло от сердца.

– Слава Богу! – произнесла она, подходя к крыльцу. – Тогда ты знаешь.

– Да. Он мне все рассказал.

Шейми крепко обнял Уиллу, прижавшись губами к ее щеке. От его объятий Уилла растаяла. Она жаждала его губ, тепла тела, запаха. Наконец-то она встретилась с тем, кого любила всю жизнь. С тем, кто воскрес из мертвых.

– Я думала, ты погиб, – сказала Уилла, борясь с подступающими слезами. – Думала, больше никогда тебя не увижу.

Уилла обхватила его лицо и крепко поцеловала. Ей хотелось замереть в его объятиях, остаться в этом моменте. Но разум твердил: нельзя. Возможно, Билли Мэдден уже где-то близко.

– Шейми, мы должны… – начала она.

– Знаю. Мы сделаем все, что нужно. Но сначала идем в дом, пока ты не замерзла до смерти.

Ей показалось или в его голосе действительно звучала грусть? Сейчас ему впору тревожиться, а не грустить.

– Не будем тратить время. Джеймс с тобой? – спросила Уилла. – С ним все в порядке?

– Что? Естественно. В полном порядке. Он уже спит.

– Спит? Шейми, его надо разбудить. Немедленно. Альби рассказал тебе только часть всего. Эта история более запутанная. Я тебе потом все расскажу, а сейчас бери самое необходимое и поехали в Кембридж. В дом моей тети Эдди. Там вы оба будете в безопасности и…

– Уилла, идем в дом. Тебе нельзя ехать в промокшей одежде. Я налью тебе бренди.

Уилла замотала головой. Все шло совсем не так. И Шейми вел себя совсем не так. Откуда такая беспечность? Неужели он не понял, какая опасность грозит ему и Джеймсу?

– Шейми, мне некогда распивать бренди, – напряженно возразила она. – У тебя здесь есть машина?

– Да, но…

– Где она? Я заведу мотор.

Шейми смотрел на нее. Его глаза скользили по ее скуластому, забрызганному дорожной грязью лицу, исхудавшему телу, посиневшим от холода рукам. И вдруг эти опечаленные глаза наполнились слезами.

– Уилла, что с тобой случилось? Идем в дом. Пожалуйста. Тебе нужно отдохнуть.

– Шейми, да очнись ты, черт побери! Вы с Джеймсом в опасности, и опасность эта очень велика.

– Уилла… я знаю.

– Знаешь?

– Я знаю о твоей зависимости от морфия. Когда Альби звонил в паб, мы с Джеймсом там обедали. Он рассказал мне о твоей парижской жизни. Об Оскаре Карлайле. О том, как однажды ты чуть не умерла от избыточной дозы морфия. Он рассказал мне все.

Теперь понятно, почему у Шейми был такой печальный вид. Почему он уложил Джеймса спать и не стал собирать вещи. Спасибо, братец, за услугу, сердито подумала Уилла. Шейми ничего не знал о Мэддене. А ведь она просила, буквально умоляла брата. Но вместо этого Альби рассказал Шейми, что она приобрела болезненную зависимость от морфия и это повлияло на ее рассудок. Отсюда и все эти бредовые рассказы о воображаемых преступниках.

– Значит, Альби рассказал тебе все? – сердито спросила Уилла. – И о чем же он тебе рассказал? О том, что я и часа не могу прожить без морфия? Черт бы побрал этого Альби, а заодно и тебя! Я пережила Мавензи, Эверест и Дамаск. Я пережила твою гибель. Точнее, переживала ее каждый день. И это привело меня в жуткое состояние, когда единственным средством на время забыться стал морфий. Он повредил мне рассудок, и я принялась сочинять историю о преступниках, замышляющих похищение детей. Из-за вымышленной истории я помчалась из Парижа в Бинси, добравшись сюда в рекордно быстрый срок. И все из-за вымышленной опасности, в которую я поверила. Так?

– Уилла, о чем ты говоришь? Какие преступники? Какие дети? Альби ничего мне не говорил.

Уилла молча открыла кофр на багажнике мотоцикла, выхватила сумку и прошла мимо Шейми в дом. Внутри было тесно. Уилла остановилась в комнате, одновременно служившей гостиной и кухней.

– Шейми, я хотела, чтобы все прошло мягче и деликатнее, – сказала она. – Хотела, чтобы ты узнал об этом от меня или Альби. Но, поскольку ты считаешь меня свихнутой, придется тебе обо всем узнать самому. – Она вручила Шейми пачку писем. – Читай, но быстро. Когда прочтешь, мы немедленно уедем. – Она вытащила стул, придвинутый к кухонному столу. – Садись. Это лучше читать сидя.

Глава 116

Шейми смутно догадывался, что Уилла сама разыскала бренди. Открыв бутылку, она наполнила два бокала и отнесла на стол. Выдвинув второй стул, она тоже села и стала ждать, пока Шейми закончит чтение.

Минут через двадцать он поднял голову и ошеломленно признался:

– Уилла, я не понимаю. Кто такая Джози Мидоуз? Откуда Дженни ее знала? Откуда ты ее знаешь?

– Я познакомилась с Джози в Париже несколько месяцев назад. Мы подружились. Она выросла в Восточном Лондоне. Джози ходила к Дженни в школу. Вот тебе и ответ, откуда Дженни ее знала. Потом Джози выросла и стала выступать в мюзик-холлах Ист-Энда. Там она и познакомилась с Билли Мэдденом.

– Но что означают эти письма? – спросил Шейми, хотя в глубине души знал ответ.

Уилла глотнула бренди:

– Это значит, что Джеймс не твой сын.

– Но как… Дженни родила ребенка… в Бинси… Она…

Шейми чувствовал, что вот-вот свалится со стула.

– Дженни потеряла ребенка. В самом начале беременности. Она вообще не могла иметь детей. Джози мне рассказала. На то была причина…

– Несчастный случай, – глухо произнес Шейми. – В детстве ее сбила карета. Она сильно покалечилась.

Разрозненные сведения складывались в неприглядную картину. Теперь понятно, почему Дженни, забеременев, отказывалась от интимной близости с ним и уклонялась от обыкновенных ласк. Почему постоянно ездила в Бинси. Потом оттуда пришла телеграмма с известием о рождении ребенка и просьбой не беспокоиться, поскольку они оба прекрасно себя чувствуют. Боже, как же он мог оказаться настолько слепым?! Настолько глупым и доверчивым?

– Джози рассказала мне, как все было. Дженни только разыгрывала беременность. По-настоящему беременной была одна Джози. Она же и родила Джеймса в Бинси. Джози пошла на хитрость, назвалась именем Дженни, и потому в свидетельстве о рождении матерью была записана Дженни Финнеган. Родив ребенка, Джози отдала его Дженни. Джеймс не твой сын и не сын Дженни. – Видя, как болезненно сморщился Шейми, Уилла торопливо добавила: – Я не это хотела сказать. Он твой сын, но только по духу, а не по плоти и крови. Его настоящие родители – Джози Мидоуз и Билли Мэдден.

Это имя было знакомо Шейми. Билли Мэдден. Безжалостный преступник, пытавшийся убить Сида.

– Мэдден знал о Джеймсе?

– Поначалу он вообще не знал о рождении Джеймса. Когда Джози сообщила ему о беременности, Мэдден потребовал избавиться от ребенка. Джози не захотела и сбежала из Лондона. Все месяцы своей беременности она провела в Бинси, где и родила. Потом уехала в Париж.

– Но теперь Мэдден знает.

– Да. Каким-то образом он узнал про Джеймса. И захотел забрать ребенка. Джози говорила, что он совсем обезумел. Двое его сыновей погибли на войне, третий вернулся безнадежным инвалидом. Потому-то Мэдден и уцепился за Джеймса. – Уилла ненадолго замолчала, затем усталым, сокрушенным голосом сказала: – Шейми, он чуть не забил Джози насмерть. Я видела, во что превратилось ее лицо. Он требовал сведений о Джеймсе, но она ничего не сказала.

– Получается, он не знает, кому Джози отдала Джеймса. Не знает про Бинси и про то, что малыш живет со мной.

– Трудно сказать, что известно Мэддену, а что нет. Кто-то ведь рассказал ему о Джеймсе. Кто – я не знаю. Джози тоже не знает. Я боюсь, что тот, кто это сделал, может знать о Дженни, тебе и доме в Бинси. Мэдден не станет церемониться. Он просто выбьет из этого человека все, что ему нужно. И потому я тревожусь… нет, я до смерти боюсь, что он узнает, где вы оба находитесь. Потому я и добиваюсь, чтобы мы поскорее отсюда уехали.

– Уилла, Джеймс спит. Уже поздно. Я не могу перенести его в машину и отправиться в дом Эдди. Я уверен, Мэдден не сможет так быстро добыть нужные сведения. А если и добудет, то не посмеет приехать сюда и забрать Джеймса.

Уилла вскочила как ужаленная, опрокинув стул, на котором сидела:

– Да пойми же, Шейми, именно это он и сделает! Не посмеет? Еще как посмеет! Ты не видел Джози, а я видела! Видела, как Мэдден ее измолотил. Не знаю, сумеет ли она окончательно поправиться. Боюсь, на сцену ей уже не вернуться… Потому я и помчалась сюда из Парижа, а не из-за одурманенности морфием и безумных фантазий. Я видела, на что способен Билли Мэдден. Вы с Джеймсом должны уехать. Плевать, что время уже позднее! Уезжай в Кембридж – и немедленно. Пока Мэддена не схватят и не обезвредят, тебе нужно прятать Джеймса.

– Ну хорошо, Уилла. Я… – начал Шейми, но его перебил детский голосок:

– Папа, ты с кем ссоришься? Я слышал голоса.

В кухню притопал заспанный Джеймс, одетый в яркую пижамку.

– Привет, малыш, – сказал ему Шейми. – Прости, что мы тебя разбудили. Я ни с кем не ссорюсь. Мы тут просто разговаривали с моей подругой. Джеймс, познакомься с мисс Олден. Уилла, это мой сын Джеймс.

– Рад с вами познакомиться, мисс Олден, – сказал Джеймс. – Вы и есть та самая папина подруга из пустыни? Вы сражались вместе с майором Лоуренсом?

– Да, Джеймс, это я. Я тоже очень рада знакомству с тобой. Извини, что явилась к вам в таком виде. Я ехала на мотоцикле под дождем и сильна промокла, – улыбаясь, объяснила Уилла.

Шейми смотрел на Уиллу, говорившую с его сыном. Такую усталую, такую изможденную. Насквозь промокшую, дрожащую от страха, а может – от утомления или от холода. Она была сильно напугана случившимся с ее подругой, тем не менее у нее нашлись силы добраться из Парижа до Кале, оттуда до Дувра и наконец сюда. Шейми не представлял, где и у кого она раздобыла мотоцикл, чтобы потом столько времени ехать сюда под проливным дождем. Ради него и Джеймса. Казалось, она вот-вот свалится от усталости. Однако она улыбалась, говорила тихо и ласково, стараясь не напугать малыша.

– Джеймс, послушай меня, – обратился к сыну Шейми. – Сейчас мы тоже отправимся в путешествие. Ты, я и мисс Олден. Иди к себе и оденься потеплее. Хорошо?

– А почему нужно ехать так поздно? – удивился Джеймс.

– Я тебе потом расскажу. Не волнуйся, мы тебя уложим на заднее сиденье, и ты отлично выспишься. Мы возьмем с собой печенье. Это будет отличное приключение. Тебе понравится. Иди собирайся.

Джеймс молча кивнул и побежал в спальню.

– Джемпер надеть не забудь! – крикнул вдогонку Шейми.

– Вылитая Джози, – тихо сказала Уилла, когда за Джеймсом закрылась дверь спальни.

– Уилла, он мой сын. Мне ровным счетом плевать, кто его зачал, кто вынашивал и кому потом отдал. Он мой сын.

– Да, Шейми. Потому я и приехала. – Уилла повернулась к нему. – Давай собирайся. Тебе нужно взять что-то из своих вещей?

– Кое-что надо. Сейчас я за ними схожу.

Шейми повернулся и хромая вышел в коридор. Видя его изменившуюся походку, Уилла пошла следом.

– Почему ты так странно ходишь?

– Ожоги. Вся правая часть туловища обожжена. После попадания торпеды корабль вспыхнул. Вот и мне перепало.

– Ну и парочка мы с тобой. Если нас сшить вместе, глядишь, получится один полноценный человек, – криво усмехнулась она.

Пока Шейми собирал вещи, Уилла зашла в комнату Джеймса, нашла чемодан и побросала туда детскую одежду. Закончив, она отнесла чемодан к входной двери. Джеймс с Шейми были уже там. Малыш держал в руках плюшевого мишку.

– Велли можно поехать с нами? – спросил он.

– Обязательно, – ответил Шейми. – Я бы ни за что не оставил Велли здесь.

– Печенье не забудь.

– Не забуду. Мы возьмем целую коробку.

– А чай? Папа, сделай чай в термосе. И молока налей побольше.

– Дружок, нам некогда готовить чай. Вместо этого мы возьмем…

Слова Шейми прервало негромкое царапанье. Все трое услышали этот звук и одновременно повернулись туда, откуда он раздавался, – к входной двери. Шейми увидел, как дверная ручка повернулась: вначале вправо, затем влево. После этого дверь стали дергать. Шейми знал, что так просто дверь не откроется. Впустив Уиллу, он запер дверь на замок. Но, учитывая возраст двери и проржавевшие петли, долго она не продержится. В его распоряжении оставались считаные секунды.

Шейми схватил Джеймса за руку и повел по коридорчику в спальню. Там он быстро открыл окно.

– А теперь, Джеймс, слушай меня внимательно и делай, как я скажу. Когда я уйду, запрешь дверь на засов, а сам вылезешь через окно и побежишь в деревню. В паб «Королевская голова». Скажешь мистеру Питерсу, что твоему папе нужна помощь. Пусть он пошлет констебля.

– Но папа…

– Представь, что я – майор Лоуренс. Ты – Ауда, и тебе нужно получить помощь от Халафа аль-Мора. Крепость окружена турками. Они не должны тебя видеть.

Личико Джеймса просияло. Он по-военному отсалютовал.

– Торопись, Джеймс, – сказал Шейми и тоже отсалютовал. – Запри за мной дверь. Вперед!

Шейми закрыл дверь, затем услышал, как Джеймс закрывает ее на задвижку. Над камином висела старинная сабля. Успеть бы до нее добраться. Шейми поспешил в гостиную и увидел, как Уилла безуспешно пытается подпереть диваном входную дверь. Шейми хватило времени, чтобы сдернуть саблю со стены. Но поднять саблю над головой он не успел. Треснувшая дверь распахнулась.

Глава 117

– Брось железку! Ну, чего стоишь? Бросай, или я застрелю девку, – сказал Билли Мэдден.

Он оказался быстрее Уиллы и Шейми. Ворвался так стремительно, что Уилла не успела отскочить от двери. Одной рукой Мэдден схватил ее за волосы, другой прижал к голове дуло пистолета.

Шейми опустил саблю, но бросать не стал.

– Сказано было: брось! – рявкнул Мэдден и с силой дернул Уиллу за волосы.

Она закричала от боли. Шейми повиновался.

– Шевельнешься – ей конец, – пригрозил Шейми Мэдден и повернулся к подручному. – Бенни, тащи мальчишку.

– Нет! – закричал Шейми.

Запрокинутая голова не позволяла Уилле видеть происходящее. Она лишь слышала шарканье ног. Затем раздался жуткий звук, словно кость ударилась о кость и хрустнула. Что-то тяжелое упало на пол. Послышался стон Шейми. Потом она услышала шаги Бенни по коридору. Подручный несколько раз подергал дверь детской спальни, сорвал задвижку и распахнул дверь.

– Остановитесь, – сдавленно прохрипела Уилла. – Пожалуйста…

– Пасть закрой! – рявкнул Мэдден и еще сильнее запрокинул ей голову.

Уилле стало тяжело дышать.

– Хозяин, мальца там нет, – сообщил вернувшийся в гостиную Бенни.

– Как нет? – заорал Мэдден.

– А так. Сбег он. Окошко открыто. Вылез и дал деру.

– Где он? – крикнул Мэдден, обращаясь к Уилле.

Выпустив ее волосы, он прижал Уиллу к стене и сдавил шею. Уилле показалось, что у нее вот-вот хрустнут шейные позвонки.

– Бенни, беги за мальчишкой! – не получив ответа от Уиллы, велел Мэдден.

Бенни выбрался наружу. Уилла заметила, что и он вооружен пистолетом. Мэдден вновь повернулся к ней:

– Я с тобой разделаюсь. Клянусь, так и будет! А потом порешу и его. – Мэдден дулом указал на Шейми. – Говори, где мальчишка?

Он больно стиснул ей горло, почти лишив возможности дышать. Уилла царапалась, пыталась лягать его здоровой ногой.

– Где мальчишка? – снова спросил он, когда она перестала сопротивляться.

Билли ждал ответа. Минуты тянулись еле-еле. Уилла задыхалась, но молчала.

– Последний раз спрашиваю.

Уилла молчала. Тогда Мэдден упер дуло пистолета ей в щеку и взвел курок.

– Полегче, Билли. В этом нет необходимости, – произнес голос, часто звучавший в кошмарных снах Уиллы. – Мы ведь об этом говорили. Никакой крови в доме и вокруг. Полиция не должна ничего заподозрить, иначе ты все испортишь.

Нет, это не он, подумала Уилла. Такого не может быть. Это у меня от белой горячки или нехватки кислорода. Может, Альби прав: я действительно свихнулась, и у меня расщепление разума.

Мэдден немного ослабил хватку. Уилла судорожно глотала воздух. Повернув глаза влево, к входной двери, она увидела его – высокого светловолосого мужчину. Лицо уродовал шрам. Шрам, оставленный ею.

– Намасте, Уилла Олден, – слегка поклонившись, произнес Макс фон Брандт. – Вот мы и снова встретились.

Глава 118

Ошеломленная Уилла не верила своим глазам:

– Я же тебя убила. В Дамаске.

– Почти, – сказал Макс. – Но не до конца. Я бы посоветовал в следующий раз действовать тщательнее, однако, боюсь, следующего раза уже не будет.

Мэдден, по-прежнему удерживающий Уиллу за шею, навел на Макса пистолет:

– Зачем вылез из машины? Не двигайся! Говорю, не двигайся. Только шевельнись, фон Брандт, – и я ухлопаю тебя на месте!

– Полегче, Билли, – повторил фон Брандт, словно пытаясь успокоить дикое животное. – Это вы с Бенни вооружены, а я нет. Убедись. – Он медленно поднял руки, показывая Мэддену, что у него ничего нет.

– Бенни где?

– Снаружи. Он велел мне сходить за тобой. Он поймал мальчишку, связал и посадил в машину. Готов ехать.

– Нет, – слабым голосом возразил Шейми, пытаясь встать с пола. – Не трогайте ребенка…

Из разбитой губы Шейми капала кровь. Его глаза были полны ужаса. Уилла попыталась вывернуться из хватки Мэддена, но тот снова припечатал ее к стене.

– Макс, ты мерзавец! – крикнула она. – Как ты мог это сделать? Джеймс – ребенок! Невинный ребенок. А ты отдаешь его преступнику. Убийце!

Мэдден ударил ее по лицу рукояткой пистолета.

– Ты ее знаешь? – спросил он у Макса.

– Давно и очень хорошо, – ответил Макс; в руках он держал два мотка веревки.

– Ухлопаем обоих прямо в этой халупе. И дело с концом, – заявил Мэдден.

– Нет, – возразил Макс.

Шейми, еще находящийся в полубессознательном состоянии, опять попытался встать. Макс уперся сапогом ему в спину, схватил за руки и связал их. Затем связал руки Уиллы.

– Билли, я же тебе говорил. Все должно быть чисто и аккуратно, иначе каждый полицейский Англии будет разыскивать мальчишку. Это ты помнишь, Билли? Помнишь, что́ я тебе говорил?

Билли кивнул. Уилла посмотрела на него. Глаза Мэддена были темными и пустыми. Вот как выглядит настоящее безумие, подумала она. Не вмешайся Макс, он бы не задумываясь убил их обоих. Без малейшего сожаления. Но почему Макс ему помешал? Вскоре она поняла почему.

– На берегу найдут куртку капитана Финнегана, – сказал Макс, обращаясь к Билли. – Его трость. Бинокль. Увидят проломленный лед. Все будет выглядеть так, словно капитан Финнеган с сыном отправились погулять по берегу реки. Шустрый мальчишка выбежал на лед и провалился. Отец попытался его спасти, но не смог. Сил не хватило. Еще не вполне оправился после ранений. Оба утонули.

– Нет! – крикнула Уилла, перебивая Макса. – Твоя уловка не пройдет. Мой брат… моя тетка… они узнают.

Макс влепил ей сильную пощечину. Билли недоверчиво смотрел то на Уиллу, то на Макса, однако Макс, ничуть не смутившись словами Уиллы, спокойно продолжил:

– Билли, не обращай на нее внимания. Такой изворотливой вруньи я еще не встречал, а мне в жизни попадалось достаточно врунов. Все будет выглядеть очень правдоподобно и очень трагично, учитывая героическое прошлое капитана Финнегана. Его тело найдут ниже по течению. Весной. А тело бедного маленького Джеймса так и не найдут. Полицейские эксперты решат, что тело унесло течением, когда на самом деле мальчишка будет жить себе со своим новым отцом. Точнее, со своим настоящим отцом. А я благополучно вернусь в Берлин, поскольку выполнил свою часть сделки – помог тебе его найти. – Макс замолчал, выразительно глядя на Билли. – Ты помнишь наш уговор, Билли? И мы должны его придерживаться. Только так ты не только получишь Джеймса, но и сохранишь его.

Говоря, Макс расхаживал по комнате, наводя порядок. Он вернул на место диван, поднял опрокинутый приставной столик и собрал щепки, упавшие на пол, когда треснула входная дверь.

– Ты прав. Кругом прав. Сделаем все чисто и шито-крыто. Без погрома и без зацепок, – согласился Билли.

– Вот и хорошо. Выводи Финнегана. Сильный удар по голове – и в воду.

– Макс, не делай этого. Пожалуйста, – взмолилась Уилла.

– А с ней что будем делать? – спросил Билли, снова упирая дуло пистолета в голову Уиллы.

– О ней можешь не беспокоиться, – улыбнулся Макс. – Это моя проблема, которую я сам и решу. Причем решу с большим удовольствием. Пошли, Билли.

Макс снял с вешалки куртку Шейми, взял прислоненную к стене трость, затем поднял с пола самого Шейми, которого не столько вывел, сколько выволок наружу. Следом Мэдден вывел Уиллу, захлопнув дверь дома.

– Давай быстрее, – поторопил Мэддена Макс. – Я хочу поскорее вернуться. Мы и так слишком задержались здесь.

Машина Мэддена стояла на достаточном расстоянии от дома. Расчет был понятен: преступники не хотели спугнуть обитателей дома. Глядя на автомобиль, Уилла думала, что ее, скорее всего, ждет последняя в жизни поездка. Она отчаянно старалась придумать способ спасти Джеймса, спасти их всех, но в голове было пусто. Макс и Мэдден вели ее и Шейми к реке. Расклад сил был не в их пользу. К тому же Мэдден и Бенни вооружены. Здесь никакие уловки не помогут.

– Я отведу девку в машину, – сказал Мэдден. – Ты и один справишься с Финнеганом.

– Нет, Билли. Веди ее к реке, – потребовал Макс. – Пусть посмотрит. Она меня чуть не убила. Из-за нее я почти месяц провалялся в госпитале. Хочу, чтобы она видела, как тонет герой войны.

Мэдден хмуро смотрел в сторону машины. Чувствовалось, ему не хочется идти к реке.

– Где этот поганец Бен…

– Билли, не забывай, что ты передо мной в долгу, – сухо оборвал его Макс. – Я помог тебе найти сына. Без меня ты бы так ничего и не узнал о его местонахождении.

– Ладно, – согласился Билли. – Только давай по-быстрому. Сам же говорил, что мы здесь и так долго торчим.

Вот и конец. Уилла больше не питала никаких иллюзий.

Она изо всех сил пыталась спасти Джеймса и не смогла. Теперь ей придется расплачиваться за провал. Вместе с Шейми. Жизнью.

Глава 119

– Шевели ногами! – прикрикнул на Уиллу Мэдден, толкая ее перед собой к реке. – Где этот чертов Бенни?!

– Я же сказал: в машине. С мальчишкой, – ответил Макс и еще крепче сжал плечо Шейми. – Прошу без глупостей, – предупредил он Шейми.

Шейми не ответил. Он смотрел вперед, поверх голов Уиллы и Мэддена. Шейми смотрел на реку, пытаясь найти способ спасения. От удара, полученного от Бенни, он на какое-то время потерял сознание, но сейчас голова снова была ясной. Если бы не связанные руки, он бы справился с фон Брандтом. Но даже если он одолеет Макса, Мэдден держит Уиллу на мушке. А в машине вместе с Джеймсом сидит вооруженный Бенни.

Они приближались к воде. Когда до кромки осталось не более десяти ярдов, Шейми напрягся всем телом.

– Не трогайте их, – обратился он к Максу. – Пощадите ее и моего сына.

Макс молчал и пристально смотрел на Уиллу, начавшую сопротивляться Мэддену. Шейми он держал стальной хваткой.

– Стойте спокойно, или я застрелю ее, – тихо сказал Макс.

Уилла лягнула Мэддена. Тот покачнулся, но не упал и в ответ сильно ударил ее. Уилла попятилась назад и рухнула на землю.

– Ах ты, сука! – крикнул Билли. – Хватит мне с тобой чикаться!

Он поднял пистолет и направил на Уиллу.

– Нет! – закричал Шейми.

Они оба услышали выстрел.

Голова Билли запрокинулась. Шейми обернулся. Оба одновременно посмотрели на Макса и увидели в его руке что-то блестящее. Оба поняли, что немец держит в руке серебристый дымящийся пистолет.

Глава 120

Уилла почувствовала горячую липкую кровь у себя на лице и шее. Ноздри уловили густой медный запах крови, разлившийся во влажном ночном воздухе.

Макс застрелил ее. Не Мэдден. Макс. Она видела, как он поднял пистолет и выстрелил. Странно, но боли она не ощущала. Ей уже приходилось бывать на грани смерти, и тогда это сопровождалось жуткой болью. Сейчас она совсем ничего не чувствовала. Может, это и есть настоящая смерть? – подумала она. Уилла посмотрела себе на грудь, ища след от пули. Куртка была перепачкана кровью, и только. Куда же он стрелял? В шею? В голову?

– Уилла, все закончилось, – сказал Макс. – Можешь вставать.

Уилла по-прежнему лежала на земле. Только теперь над ней не склонялся орущий Мэдден. Где же он? Уилла села и увидела, что Мэдден лежит рядом. Остекленевшие глаза смотрели в небо. Во лбу темнела окровавленная дыра.

Уилла повернулась и посмотрела на Макса. Тот развязал ей руки, забрал у мертвого Мэддена пистолет и засунул себе за брючный ремень.

– Где Джеймс? – крикнул Шейми. – Где мой сын?

– Этого, мистер Финнеган, я не знаю, – ответил Макс.

– Вы же говорили, что он в машине!

– Я соврал Билли. Повернитесь, иначе я не смогу развязать вам руки.

Едва Шейми освободился от веревки, он бросился к машине Мэддена, зовя Джеймса. Уилла встала и поспешила за ним.

Шейми поочередно открыл все дверцы.

– Его здесь нет. Боже… где же он?

– Посмотри в багажнике, – подсказала Уилла.

Шейми повернул рычажок и поднял крышку багажника. Уилла вскрикнула. Внутри лежал Бенни с перерезанным горлом.

– Джеймс! – кричал Шейми, бегая кругами. – Джеймс, где ты?

Уилла уже хотела захлопнуть багажник, когда подошедший Макс попросил немного повременить. Обернувшись, она увидела, что Макс подтаскивает тело Мэддена. Зачем ему понадобилось тащить убитого от реки к машине?

– Ничего не понимаю, – пробормотала Уилла.

Она действительно ничего не понимала. Совсем ничего. Казалось, она застряла в кошмарном сне и никак не могла проснуться.

Пока она стояла, пытаясь разобраться в случившемся, Макс затолкал тело Мэддена в багажник и шумно захлопнул крышку.

– Джеймс! – продолжал звать сына Шейми.

На его взволнованный крик отвечало только эхо, долетавшее из-за темных деревьев.

– Нужно помочь капитану Финнегану найти сына, – сказал Макс.

– С его сыном все в порядке, – послышался новый голос, и из темноты медленно вышел человек. В руках он держал дробовик, нацеленный на Макса. – Я знаю, где ребенок. Там он в полной безопасности.

Это был невероятно всклокоченный Альби.

Глава 121

– Шейми, не волнуйся. Джеймс у твоих соседей, в надежных руках, – произнес Альби, по-прежнему целясь в Макса.

– Альби, а ты как здесь оказался? Как ты вообще сюда попал? – спросила Уилла.

– На машине. После твоего звонка я понял, что мне нужно срочно ехать в Бинси за тобой и увозить в Кембридж. Я взял машину Эдди, но в нескольких милях от деревни закончился бензин. Автомобиль я оставил на обочине, а дальше пошел пешком. Когда сворачивал на дорожку, ведущую сюда, на меня буквально налетел Джеймс. Он был очень испуган, но все же сумел рассказать мне о произошедшем. Я привел его в дом семьи Уоллес. Мистер Уоллес с Джеймсом отправились в полицию. Скоро должны быть здесь.

– А этот дробовик вы тоже позаимствовали у соседа? – спросил Макс, косясь на оружие.

– Странная у нас встреча, мистер фон Брандт, – произнес Альби, не отвечая на вопрос. – Я очень давно охочусь за вами, но никак не ожидал, что найду вас в Бинси. Хотелось бы знать, что́ вы здесь делаете.

– Долго рассказывать, мистер Олден.

– Ничего, я не спешу. Да и вы отсюда никуда не уедете.

Макс рассказал им о первом приходе Билли Мэддена к нему в номер отеля и о том, как ради спасения собственной жизни был вынужден рассказать Билли о Джеймсе.

– Я и представить не мог, что Мэдден отправится в Париж и разыщет Джози Мидоуз, – признался Макс. – Думал, это просто вспышка безумия. Горе отца, потерявшего сыновей. День-другой – и он успокоится. Но я ошибся. Ранним вечером он вновь явился ко мне. Я только вылез из экипажа и шел к дверям отеля. Билли поджидал меня с пистолетом. Заставил сесть к нему в машину и сказал, что побывал в Париже, нашел Джози, но та не назвала ему ни имени мальчика, ни местонахождения. Мэдден пригрозил меня убить, если я не покажу дорогу туда, где сейчас находится его сын. Я согласился, решив, что за время поездки обдумаю способ убить Билли, ибо понимал: он не остановится, пока не разыщет Джеймса, а этого я никак не хотел. Не хотел отягчать свою совесть участием в похищении невинного ребенка. Оценив возможности, я понял: с Бенни я справлюсь, если он будет один. Побег Джеймса из окна очень мне помог. Бенни отправился искать Джеймса. Я увидел, как он покинул дом, и двинулся следом. Я завладел его пистолетом, а его самого тихо убил складным ножом, который Билли по глупости оставил в кармане моих брюк. Тело Бенни я запихнул в багажник.

– Макс, а откуда ты вообще знаешь Билли Мэддена? И Джози Мидоуз? Откуда ты знаешь про Бинси? – спросила Уилла.

– Мистер фон Брандт много чего знает, – ответил сестре Альби. – Даже слишком много. Он еще до начала войны был координатором германской шпионской сети в Лондоне. На этой почве он познакомился с Мэдденом. На одной из лодок Мэддена он переправлял наши военно-морские секреты в Северное море, где лодку поджидал германский корабль. Он расскажет нам всё, что ему известно. Всё до последнего. Поднимите руки, мистер фон Брандт. Вы арестованы.

– И не подумаю.

– Я вооружен и не побоюсь пустить оружие в ход, – угрожающе произнес Альби.

– Вы меня не застрелите, мистер Олден, – устало возразил Макс. – Этот дробовик весьма почтенного возраста. Курок успел заржаветь. Держите вы оружие неправильно. Вероятно, дробовик даже не заряжен. Но если и заряжен, у меня два пистолета, и стреляю я гораздо лучше вас. Я попаду в вас первым.

Альби по-прежнему отказывался опустить дробовик.

– Мистер Олден, если вы меня застрелите, это крайне огорчит двух премьер-министров. Мистера Асквита, который оберегал меня в годы войны. И мистера Ллойд-Джорджа, который продолжает меня оберегать. Вы правы, мистер Олден. Я… шпион. Но я не работаю на Германию. И никогда не работал.

– Боже мой! Это значит… – пробормотал Альби, когда до него окончательно дошел смысл сказанного Максом.

– Это значит, что он – двойной агент, – сказал Шейми. – Ад кромешный!

Макс печально улыбнулся:

– Так оно и есть, капитан Финнеган. Абсолютно кромешный ад.

Глава 122

– Макс, когда это случилось? – спросила Уилла. – Когда тебя перевербовали? Когда ты стал двойным агентом?

– Меня никто не перевербовывал. Я с самого начала был двойным агентом, – ответил Макс. – Вот уже несколько лет я являюсь членом Британской секретной службы и занимаю там достаточно высокое положение. Образно говоря, я еще очень давно увидел письмена на стене. Я понял, насколько безумен кайзер. Ему требовалась любая причина для развязывания войны. Не Сараево, так нашелся бы другой прецедент. Я хотел сделать все возможное, чтобы помешать этому безумцу и предотвратить войну.

Уилла недоверчиво покачала головой:

– И как же ты мешал кайзеру? В Дамаске я сразу поняла, на чьей ты стороне, и это не было стороной союзников. Я и подумать не могла, что ты – двойной агент.

– Моя роль была тяжелой, но я должен был ее играть и играл. Вначале понадобилось убедить Берлин в моей лояльности кайзеру. Это оказалось достаточно просто. На военной службе мне дали безупречную характеристику, после чего я вошел в состав германской секретной службы. Начальство узнало, что у меня есть дальние родственники в Лондоне, и уцепилось за эту ниточку. Меня заставили устроить ссору с моим дядей, промышленником, главой нашей семейной фирмы и горячим приверженцем кайзера. Спектакль был публичным. Мы с дядей прилюдно рассорились в ресторане из-за моего недовольства политикой кайзера. Дядя заявил, что отныне знать меня не желает. Через несколько дней я приехал в Лондон. Благодаря моим здешним семейным связям и публичной критике кайзера меня радушно принимали повсюду.

– Вы были вне подозрения, что позволяло вам руководить шпионской сетью. Именно это и требовалось Берлину, – сказал Альби.

– Совершенно верно. Приехав в Лондон, я сразу же занялся построением сети. Мне требовалось снабжать Берлин сведениями. Важными сведениями. Постоянно. В противном случае, меня бы заподозрили. Отсюда и документы в конвертах, которые Глэдис передавала Дженни, а та – моему курьеру. Но Лондон получал от меня гораздо больше, чем Берлин. Кроме Асквита, обо мне никто не знал. Ни вы, мистер Олден, ни Бёрджесс, ни даже Черчилль. Они и не должны были знать, иначе это ставило меня под удар. Должен сказать, Асквит мне великолепно подыгрывал. Он даже приглашал меня в свое загородное поместье одновременно с другими шпионами. Я имею в виду германских агентов, находящихся в постоянном контакте с Берлином. Таким образом, в Берлине получали косвенное подтверждение, что я выполняю свою работу. Два дня назад я виделся с Асквитом, и он сказал, что союзники победили во многом благодаря моим усилиям. Хотя эти лавры мне нужно бы разделить с «испанкой». Полагаю, она унесла больше жизней немецких и австрийских солдат, нежели солдат союзных сил.

– Но из-за ваших лондонских делишек умирали люди! – сердито бросил ему Шейми.

Взгляд Макса стал жестким.

– Да, умирали. Когда я находился в Лондоне, в глазах других немецких шпионов я должен был выглядеть как германский шпион. Отсюда все эти жестокие и очень жестокие действия. Я сожалею о смерти Мод Селвин Джонс и смерти Глэдис Бигелоу. Я сожалею обо всех страданиях, причиненных Дженни Финнеган. Но такова была плата за роль, которую мне приходилось играть. Очень высокая плата.

– Дженни Финнеган была моей женой, – сказал Шейми. – Моей женой, – повторил он. – Наша жизнь вас не касалась… вы не имели права…

– Да, она была вашей женой. А кем были все германские моряки, которых вы, капитан Финнеган, отправили на дно Средиземного моря? Кем были они? Я вам отвечу. У каждого из них была мать. Кто-то из них был женат и имел детей. Согласен, Дженни страдала. Мод и Глэдис расстались с жизнью по моей вине. Но как насчет других жизней, которые я спас? Их было гораздо больше. Сколько людей остались в живых благодаря тому, что я и подобные мне способствовали скорейшему окончанию войны? Сотни тысяч? Миллионы? Что правильнее: пожертвовать многими жизнями ради спасения одной? Или одной жизнью ради спасения многих? На этот вопрос, капитан Финнеган, я никогда не найду ответа, и он всегда будет преследовать меня.

Вдали между деревьями вдруг замелькали лучи фонариков.

– Это наверняка местный констебль. Идет сюда вместе с мистером Уоллесом и Джеймсом. Пока они еще далеко, но я должен исчезнуть раньше их появления, – сказал Макс. – Когда они появятся, расскажите им, что Мэдден с подручным попытались проникнуть в дом с целью ограбления. Вы, капитан Финнеган, застрелили их, поскольку у вас дома имелся пистолет.

Макс вынул из-за пояса пистолет Мэддена и подал Шейми.

– Теперь у вас есть шанс, капитан Финнеган, – тихо произнес Макс. – Воспользуйтесь им, если считаете нужным.

Шейми покачал головой:

– Война окончена.

– Прощайте, капитан Финнеган.

Макс протянул ему руку, однако Шейми не подал своей.

– Прощайте, мистер фон Брандт. Спасибо, что спасли моего сына.

Шейми повернулся и зашагал к дому. Альби пошел вместе с ним.

Уилла осталась стоять. Потрясение лишило ее способности двигаться.

Макс повернулся к ней:

– Я очень виноват перед тобой. Прости, что пришлось тебя ударить. Там, в доме. Но у меня не было иного выбора. Требовалось, чтобы ты замолчала. Если бы ты и дальше говорила про брата и тетку, которые все знают, это могло бы еще сильнее вздернуть Билли. Он вполне мог застрелить и тебя, и капитана Финнегана.

– Не беспокойся, Макс, – горько вздохнула Уилла. – Я не держу на тебя зла. Ни за сегодня, ни за прошлое. Совсем не держу.

– И что ты намерена делать теперь? – глядя в землю, спросил Макс.

– Не знаю. Переоденусь в сухое. Высплюсь. Потом, наверное, вернусь в Париж, – устало ответила она.

– Зачем? Чтобы закончить работу? – подняв голову, спросил он.

– Какую работу?

– По самоуничтожению. Ты всегда пыталась это сделать. На Эвересте. В пустыне. А теперь в Париже, с помощью иглы. Не надо делать большие глаза. Я умею распознавать зависимых. Ты должна это прекратить.

– Какая странная забота о моей жизни. А по-моему, Макс, ты хотел моей смерти. Ты же намеревался расстрелять меня в Дамаске. Я видела берлинский приказ о моей казни. Он был среди бумаг, которые я у тебя похитила вместе с картами.

Макс покачал головой:

– Я выполняю большинство приказов, но не все подряд. Я бы никогда не позволил тебя расстрелять. Особенно тебя. Я бы стал тянуть время, убеждать Берлин, что у тебя есть еще немало ценных сведений. Но я бы никогда не обрек тебя на казнь. Я бы не смог этого сделать. Такое было бы равносильно самоубийству. – Он помолчал и с грустью добавил: – Убийству всего лучшего в себе. – (Теперь уже Уилла отвернулась.) – Расстанься с морфием. Раз и навсегда. Ты рядом с Шейми. Он рядом с тобой. Вы всегда хотели быть вместе. Так оставайся с ним.

– После всего случившегося? – невесело рассмеялась Уилла. – После того, что я сделала его жене?

– А что ты ей сделала? Что сделал ей Шейми, встречаясь с тобой в «Кобурге»? Что сделала сама Дженни, солгав ему насчет их сына? Что сделал я? Тебе в Дамаске… Дженни в Лондоне… десяткам других… Подумай о мальчике, – помолчав, продолжил Макс. – Если бы не ты, Джеймс не был бы сейчас с отцом. Да и Шейми вряд ли был бы жив. Без тебя события пошли бы совсем иным, куда более трагичным образом. Подумай об этом. Возможно, в дальнейшем тебе это поможет немного уравновесить чаши внутренних весов. – (Уилла смотрела на него глазами, полными слез.) – Не делай глупости, Уилла. Прими любовь, которую способен подарить тебе этот развороченный мир. Ее не так уж много. Держись за нее обеими руками. Ради себя. Ради Шейми. Ради Джеймса. – Макс крепко обнял ее и поцеловал в губы, потом разжал руки; ему было пора уезжать. – Прощай, Уилла.

– Прощай, Макс.

Она повернулась и побрела к дому. Макс открыл дверцу машины. Не зная, каким путем ему ехать, чтобы выбраться на шоссе, он посмотрел на небо, надеясь сориентироваться по звездам. Увиденная небесная картина заставила его улыбнуться.

– Уилла! – окликнул он, вспомнив, как когда-то давно, в Ронгбуке, она сидела на скале и смотрела на небо.

– Что? – упавшим голосом спросила она.

– Посмотри, – сказал он, указывая наверх.

Уилла подняла глаза. На ее щеках серебрились слезы. А в небесной выси, раскинувшейся над ними, Великий Охотник натягивал лук. В безбрежном океане ночи сверкало созвездие Ориона.

Эпилог

Сентябрь 1919 года. Кения

Шейми с Джеймсом бегали по траве, стараясь не дать упасть воздушному змею, которого они сделали из газеты. Уилла наблюдала за ними с крыльца бунгало.

Дому было около двадцати лет. Его окружали красивые цветущие сады. Розы росли и вокруг крыльца. Сейчас они были в полном цвету.

– Дикие розы, – пояснил Артур Уэйланд, прежний владелец бунгало. – Мы их везли сюда из Англии. Там они украшали живую изгородь. Жена очень их любила и не хотела с ними расставаться. Как видите, здесь они великолепно прижились.

На прошлой неделе Шейми с Уиллой купили этот дом и двести акров прилегающей земли. После сорока лет, проведенных в Африке, мистер Уэйланд возвращался в Англию. Его жена умерла. Двое сыновей жили в Лондоне. Настало время вернуться на родину.

Уилла влюбилась в этот дом с первого взгляда. Из его окон, выходящих на запад, открывался захватывающий вид на Килиманджаро. Все трое были счастливы поселиться здесь после нескольких месяцев, проведенных на пароходах, в поездах, отелях и палатках.

Она наблюдала за Шейми и Джеймсом и заметила, что Шейми начал прихрамывать. Шрамы, оставшиеся после ожогов, порой досаждали ему. Побаливала и увечная нога Уиллы. Потому-то она и сидела на крыльце, а не запускала змея с ними. Уилла до сих пор привыкала к новому протезу, купленному перед самым отъездом из Англии. Легкостью и возможностями движения он превосходил все ее прежние протезы, однако она все еще приспосабливалась к изменившейся походке и до крови натирала культю. Изготовители протезов значительно усовершенствовали искусственные руки и ноги. Жизнь заставляла. С войны вернулись тысячи безруких и безногих, а этим людям требовалось работать, ходить, поднимать на руки детей.

Все мы со шрамами. Все трое. Все покалеченные, думала Уилла, растирая колено. Были раны телесные и раны душевные, спрятанные глубоко внутри. Джеймс и сейчас иногда плакал по матери, а по ночам вскакивал с криком, в испуге, что за ним явились плохие дяди.

Мрачные дни бывали и у Шейми. Визит Билли Мэддена в Бинси очень тяжело сказался на нем. Он до сих пор не смирился с ложью покойной Дженни и причинами, заставлявшими ее лгать. Иногда это вызывало у него злость, но чаще – глубокую печаль. Его печалило, что он не сумел стать для Дженни хорошим мужем. А она всеми силами старалась удержать его любовь. Отсюда и этот обман, и ребенок чужой женщины, выданный за их собственного. Печалило Шейми и то, что жертвой обмана стала Джози Мидоуз, пострадавшая от рук Билли Мэддена.

У самой Уиллы тоже хватало сомнений и страхов. Некоторые были настолько сильными, что порой ей хотелось схватиться за шприц, но она держалась. Бывали дни, когда она сомневалась, что им с Шейми удастся построить отношения. Слишком многое пережил каждый из них. Уилла боялась, что ошибки прошлого всегда будут преследовать их, а их любовь всегда будет разрушительной.

После отъезда Макса она вернулась в дом и рухнула в кресло. Через несколько минут пришли местный констебль, мистер Уоллес и Джеймс. Шейми рассказал им о происшествии, воспользовавшись сочиненной Максом историей. Затем, поблагодарив соседа и полицейского, он простился с ними и уложил Джеймса. Альби разжег огонь, положил на блюдо сыр, маринованные огурчики, ветчину и хлеб, потом открыл бутылку бренди.

Несколько часов подряд они ели, пили бренди и разговаривали. Потом уснули: Альби – в кресле, Уилла – в другом, а Шейми – на диване. Впервые с подростковых лет они снова были вместе. Утром все трое решили, что правду расскажут только Фионе, Джо, Сиду и Индии. Остальным, включая полицию, незачем об этом знать, поскольку такая правда лишь повредит Джеймсу. Шейми решил, что когда-нибудь он все расскажет сыну. Но до того дня Джеймсу еще расти и расти.

Альби пробыл в Бинси целый день, а затем предложил Уилле поехать с ним в Кембридж.

– Нет, – ответил за нее Шейми. – Уилла, оставайся. Пожалуйста.

– Ты уверен? – спросила она.

Она думала, что после стольких переживаний отец и сын захотят побыть вдвоем. Она любила Шейми и хотела остаться с ним, но не знала, хочет ли он того же. Особенно после случившегося.

– Пожалуйста, – повторил Шейми.

И она осталась.

Они избегали говорить о своих чувствах, о Дженни, Максе и событиях далекого прошлого. Шейми рассказывал ей о лагере для военнопленных и о том, как после войны часть его личности очень не хотела возвращаться в Англию. Он не знал, как жить дальше самому, как растить Джеймса. Уилла рассказывала о своей парижской жизни, о фотографиях и говорила, что рано или поздно вернется в Париж, поскольку совершенно не может жить в Лондоне.

Оба были измотаны и потрясены случившимся и тем, что едва не случилось. Жили тихо, выходя лишь на прогулки с Джеймсом и за едой на деревенский рынок. Иногда бродили по окрестностям или отправлялись на ланч в «Королевскую голову». Завтракали дома. Там же читали и играли с Джеймсом.

Шейми не дотрагивался до нее и даже не целовал. Уилла понимала его состояние. Он горевал, сердился, его терзало чувство вины. Уилла тоже не решалась проявлять чувства, боясь быть отвергнутой.

Так прошла неделя. Потом месяц. Уилла поймала себя на том, что не знает, как ей быть дальше. Остаться или уехать? Она хотела знать чувства Шейми, но спрашивать боялась. Впервые в жизни она боялась. Лучше не знать и жить надеждой, чем узнать наверняка, что Шейми больше не испытывает к ней тех же чувств, какие были у нее к нему. Больше всего Уилла боялась услышать, что он ее уже не любит.

В один из вечеров Шейми вдруг ответил на все ее вопросы.

– Я так больше не могу! – резко произнес он, когда они сидели у камина.

Уилла сникла, подумав, что он имел в виду ее и их отношения. Она надеялась: вдруг у них есть шанс построить совместную жизнь. Но на чем строились ее надежды? В прошлом они доставили друг другу слишком много боли и душевных терзаний. Слова Шейми не удивили ее. Вот и ясность, которой она так добивалась.

Как же она ошибалась!

– Я больше не могу жить в Бинси, – продолжал Шейми. – Для меня это невыносимо. Я пробовал приспособиться к здешней жизни ради Джеймса, поскольку ему нравится жить на природе. И ради тебя, потому что ты терпеть не можешь Лондон. Но не смог. Мне осточертела здешняя жизнь! Осточертел этот домишко! В нем слишком много призраков. Я больше не хочу оставаться в Англии. Хочу вернуться туда, где наша жизнь пошла наперекосяк, и выправить ее. Хочу уехать в Африку с тобой и Джеймсом. – (Уилла потеряла дар речи.) – Считаешь это плохой затеей? – разочарованно спросил Шейми.

– Нет, ничуть. Наоборот. Я считаю это прекрасной затеей. И как скоро мы туда отправимся?

– Как только ты выйдешь за меня замуж.

– Шейми, я…

– Уилла, скажи «да». Сейчас. Или возвращайся в Париж. – В голосе Шейми звучала боль. – Если хочешь снова уйти из моей жизни, уходи сейчас, пока Джеймс не полюбил тебя так же сильно, как люблю я. Я перенесу удар, а он нет. Он и так достаточно пережил.

– Да, – сказала Уилла.

Шейми долго и пристально смотрел на нее. Потом схватил за руку, буквально выдернул из кресла и повел к себе в спальню. Они любили друг друга в темноте, под шум ветра. Оба не заметили, как уснули, а когда проснулись, в окно лился мягкий свет раннего утра.

На следующий день Шейми повез Уиллу в Оксфорд и посадил на поезд. Она на несколько дней возвращалась в Париж, чтобы собрать вещи и отправить их к матери. С вокзала он поехал к ювелиру и купил два золотых кольца. Их свадьба состоялась через три недели в Лондоне, в доме, где прошло детство Уиллы. Церемонией руководил Альби. Миссис Олден приготовила великолепный свадебный завтрак. Гостей было не много. Приехали Фиона с Джо, а с ними Чарли, к которому вернулась способность говорить. Приехала Кейти, окончившая Оксфорд и готовившаяся баллотироваться кандидатом лейбористов от Саутуарка. Приехали и все остальные их дети.

Через день после свадьбы Шейми, Уилла и Джеймс уже поднимались на пароход, отплывавший в Восточную Африку. Прибыв в Момбасу, они, как и много лет назад, отдали вещи носильщикам, а сами отправились на долгую неспешную прогулку, начав знакомить Джеймса с Африкой. Они решили обосноваться в Кении, вблизи Килиманджаро.

Уилла закончила массаж колена. Боль уменьшилась. Уилла знала: со временем, когда тело полностью приспособится к новому протезу, боль исчезнет совсем. Она встала и, прикрывая глаза от солнца, улыбнулась мужу и Джеймсу. Он не был ее сыном. Возможно, когда-нибудь станет, если захочет признать ее матерью. А пока он звал ее Уиллой, а она его Джеймсом, и обоих это вполне устраивало.

Спустившись с крыльца, Уилла пошла к Шейми с Джеймсом. Ее походка стала более легкой и плавной; почти такой же, как до потери ноги. Новый протез был настолько хорош, что Уилла подумывала через какое-то время снова подняться в горы. Конечно, не на Мавензи. На пик Ухуру. Подъем туда она выдержит. Пусть он значительно легче, ее это вполне устроит.

Когда-то давно она хотела быть дерзкой, напористой и смелой. Быть первой.

Сейчас она хотела просто быть.

Хотела по ночам смотреть на небо, любоваться звездами и не спрашивать у них, куда ей идти. Хотела медленно брести по вельду и джунглям, останавливаться на отдых и смотреть на стада антилоп, вторить крикам птиц. Ей хотелось с радостью наблюдать, как маленький Джеймс восхищается африканскими закатами, во все глаза смотрит на проносящихся мимо гепардов и заводит дружбу со сверстником из племени масаев.

Она хотела вечерами сидеть с Шейми у огня, иногда разговаривать о чем-то, а иногда просто вслушиваться в звуки вечерней африканской природы, не переставая удивляться этому чуду.

Много лет назад их с Шейми отношения дали серьезную трещину. Это случилось здесь, в Африке. А в 1914 году весь прежний мир покрылся трещинами и распался на куски. Сейчас они оба и мир возвращали былую цельность. Медленно, с болью и сожалением, но и с надеждой они и мир двигались вперед.

Уилла не знала, каким образом это происходит. У нее не было ни карты, ни ответов, ни тем более гарантий.

У нее был лишь этот день.

Эта невообразимо прекрасная гора, возвышавшаяся перед ней.

Это солнце и это небо.

Этот мужчина и этот ребенок.

И эта непредсказуемая, удивительная любовь.

Библиография

Я никогда бы не написала эту трилогию, если бы много лет назад мне в руки случайно не попало четырехтомное исследование Генри Мэйхью «Рабочие и бедные Лондона» (London Labour and the London Poor), посвященное лондонскому рабочему классу Викторианской эпохи. Мэйхью брал интервью у всех: уличных торговцев, воров, проституток, чистильщиков сточных канав и даже у тех, кто зарабатывал себе на жизнь сбором окурков. Он подробно описывал их занятия и то, как они это делают. Особую ценность представляло то, что Мэйхью приводил их рассказы без обработки, теми словами, какие слышал сам. Это просто волшебные книги. Если вам вдруг представится возможность их прочесть, не упустите ее.

Немало других книг помогли мне воссоздать в романах трилогии атмосферу Лондона, Нью-Йорка и многих других мест, а также характеры их жителей. Ниже я привожу полную библиографию по всем трем романам.

Abbot, Willis John. The Nations at War: A Current History. New York and London: Syndicate Publishing Company, 1915.

Balson, Consuelo Vanderbilt. The Glitter and the Gold. New York: Harper & Brothers, 1952.

Barltrop, Robert, and Jim Wolveridge. The Muvver Tongue. London: Journeyman Press, 1980.

Barr, James. Setting the Desert on Fire: T. E. Lawrence and Britain’s Secret War in Arabia, 1916–1918. New York & London: W. W. Norton & Company, 2008.

Beckett, Stephen. In Living Memory: Photographs of Tower Hamlets. London: Tower Hamlets Local History Library & Archives, 1989.

Berridge, Virginia, and Griffith Edwards. Opium and the People: Opiate Use in Nineteenth-Century England. New Haven and London: Yale University Press, 1987.

Black, Mary. Old New York in Early Photographs 1853–1901. Second revised edition. New York: Dover Publications, Inc., 1976.

Blair, Richard, and Kathleen Goodwin. Point Reyes Visions. Inverness, Calif.: Color & Light Editions, 2002.

Bonner, Thomas Neville. To the Ends of the Earth: Women’s Search for Education in Medicine. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1995.

Booth, Martin. Opium: A History. London: Pocket Books, 1997.

Boyles, Denis. African Lives. New York: Ballantine Books, 1988.

Breashears, David, and Audrey Salkeld, with a foreword by John Mallory. Last Climb: The Legendary Everest Expeditions of George Mallory. Washington, D. C.: National Geographic Society, 1999.

Burnett, John. Plenty & Want: A Social History of Food in England from 1815 to the Present Day. Third edition. London: Routledge, 1989.

Burrows, Edwin G., and Mike Wallace. Gotham: A History of New York City to 1898. New York and Oxford: Oxford University Press, 1999.

Byron, Joseph. Text by Clay Lancaster. Photographs of New York Interiors from the Turn of the Century. New York: Dover Publications, Inc., 1976.

Cannadine, David. The Decline and Fall of the British Aristocracy. New York: Vintage Books, 1999.

Chauncey, George. Gay New York: Gender, Urban Culture, and the Making of the Gay Male World 1890–1940. New York: Basic Books, 1994.

Chesney, Kellow. The Victorian Underworld. London: Penguin Books, 1989.

Churchill, Winston Spencer. My African Journey. London: Hamlyn Publishing Group, 1972.

Coleman, Elizabeth Ann. The Opulent Era: Fashions of Worth, Doucet and Pingat. Brooklyn, N. Y.: Brooklyn Museum, 1989.

Cooper, Diana. The Rainbow Comes and Goes. London: Rupert Hart-Davis, 1958.

Cox, Steven M., and Kris Fulsaas. Mountaineering: The Freedom of the Hills. Seattle, Wash.: The Moutaineers Books, 2003.

Darby, Madge. Waeppa’s People: A History of Wapping. Colchester: Connor & Butler on behalf of The History of Wapping Trust, 1988.

Davies, Jennifer. The Victorian Kitchen. London: BBC Books, 1991.

Dickens, Charles. The Uncommercial Traveller. New York and Boston: Books, Inc., 1860.

Digby, Anne. The Evolution of British General Practice 1850–1948. Oxford: Oxford University Press, 1999.

Dudgeon, Piers. Dickens’ London. London: Headline Book Publishing PLC, 1989.

Ellmers, Chris, and Alex Werner. London’s Lost Riverscape: A Photographic Panorama. London: Viking, 1988.

Fido, Martin. The Crimes, Detection & Death of Jack the Ripper. London: Weidenfeld and Nicolson, 1987.

Fido, Martin. Murder Guide to London. Chicago: Academy Chicago Publishers, 1986.

Fishman, William J. East End 1888. Philadelphia: Temple University Press, 1988.

Flanders, Judith. Inside the Victorian Home: A Portrait of Domestic Life in Victorian England. New York and London: W. W. Norton & Company, 2004.

Foote, Edward B., M.D. Plain Home Talk Embracing Medical Common Sense. Chicago: Thompson and Thomas, 1870.

Foreman, Freddie, with John Lisner. Respect. London: Arrow Books, 1997.

Fraser, Frankie, as told to James Morton. Mad Frank: Memoirs of a Life in Crime. New York: Warner Books, 2000.

Fraser, Frankie, with James Morton. Mad Frank’s London. London: Virgin Books Ltd., 2002.

Fried, Albert, and Richard M. Elman, editors. Charles Booth’s London: A Portrait of the Poor at the Turn of the Century, Drawn from his „Life and Labour of the People in London“. New York: Pantheon Books, 1968.

Gann, L. H., and Peter Duignan. The Rulers of British Africa 1870–1914. Stanford, Calif.: Stanford University Press, 1978.

Geniesse, Jane Fletcher. Passionate Nomad: The Life of Freya Stark. New York: The Modern Library, 1999.

Gernsheim, Alison. Victorian and Edwardian Fashion: A Photographic Survey. New York: Dover Publications, 1981.

Gilmour, David. Curzon: Imperial Statesman. New York: Farrar, Straus and Giroux, 2003.

Grimble, Frances, editor. The Edwardian Modiste. San Francisco: Lavolta Press, 1997.

Hart, B. H. Liddell. Lawrence of Arabia. A Da Capo Press reprint of Colonel Lawrence: The Man Behind the Legend. New York: 1935.

Heussler, Robert. Yesterday’s Rulers: The Making of the British Colonial Service. Syracuse, N. Y.: Syracuse University Press, 1963.

Hood, Clifton. 722 Miles: The Building of the Subways and How They Transformed New York. Baltimore and London: Johns Hopkins University Press, 1993.

Hughes, Kristine. The Writer’s Guide to Everyday Life in Regency and Victorian England. Cincinnati, Ohio: Writer’s Digest Books, 1998.

Hughes, M. V. A London Girl of the 1880s. Oxford and New York: Oxford University Press, 1988.

Huxley, Elspeth. The Flame Trees of Thika: Memories of an African Childhood. New York: Weidenfeld & Nicolson, 1987.

Huxley, Elspeth, and Arnold Curtis, editors. Pioneers’ Scrapbook. London: Evans Brothers Limited, 1980.

Jackson, Kenneth T., editor. The Encyclopedia of New York. New Haven and London: Yale University Press, 1995.

Jalland, Pat, editor. Octavia Wilberforce: The Autobiography of a Pioneer Woman Doctor. London: Cassell, 1989.

Jasper, A. S. A Hoxton Childhood. London: Readers Union, 1971.

Johnson, Boris. Friends, Voters, Countrymen: Jottings on the Stump. London: HarperCollins Publishers, 2001.

Johnstone, R. W., C. B. E. William Smellie: The Master of British Midwifery. Edinburgh and London: E. & S. Livingstone Ltd., 1952.

Kisselloff, Jeff. You Must Remember This: An Oral History of Manhattan from the 1890s to World War II. San Diego: Harcourt, Brace, Jovanovich, 1989.

Knight, Stephen. Jack the Ripper: The Final Solution. London: Granada, 1983.

Lambert, Angela. Unquiet Souls: The Indian Summer of the British Aristocracy. London: Macmillan, 1984.

Lawrence, Lady (Rosamond Napier). Indian Embers. Palo Alto: Trackless Sands Press, 1991.

Lawrence, T. E. Seven Pillars of Wisdom: A Triumph. New York: Anchor Books, 1991.

Llewelyn Davies, Margaret, editor. Maternity: Letters from Working Women. London: Virago, 1989.

Llewelyn Davies, Margaret, editor. Life as We Have Known by Co-operative Working Women. New York: W. W. Norton & Company, Inc., 1975.

London, Jack. The People of the Abyss. Chicago: Lawrence Hill Books, 1995.

MacColl, Gail, and Carol McD. Wallace. To Marry an English Lord or, How Anglomania Really Got Started. New York: Workman Publishing, 1989.

Manton, Jo. Elizabeth Garrett Anderson. New York: E. P. Dutton & Co., Inc., 1965.

Maxon, Robert M. East Africa: An Introductory History. Second revised edition. Morgantown: West Virginia University Press, 1994.

Mayhew, Henry. London Labour and the London Poor, Vol. 1 – Vol. 4. London: George Woodfall and Son, 1851.

McCormick, J. H., M. D., editor. Century Book of Health. Springfield, Mass.: The King-Richardson Company, 1907.

McGrath, Melanie. Silvertown: An East End Family Memoir. London: Fourth Estate, 2003.

McGregor, Deborah Kuhn. From Midwives to Medicine: The Birth of American Gynecology. New Brunswick, N. J.: Rutgers University Press, 1998.

Morton, James. East End Gangland. New York: Warner Books, 2000.

Naib, S. K., al-, editor, with R.J.M. Carr. Dockland: An Illustrated Historical Survey of Life and Work in East London. London: North East London Polytechnic, 1988.

National Cloak & Suit Co. Women’s Fashions of the Early 1900s: An Unabridged Republication of New York Fashions, 1909. New York: Dover Publications, Inc.

Nevill, Lady Dorothy. The Reminiscences of Lady Dorothy Nevill. Sixth edition. London: Edward Arnold, 1902.

Nevill, Lady Dorothy. Under Five Reigns. New York: The John Lane Company, 1910.

Newsome, David. The Victorian World Picture. London: John Murray, 1997.

Nicolson, Juliet. The Perfect Summer: England 1911, Just Before the Storm. New York: Grove Press, 2006.

Nicolson, Louise. Fodor’s London Companion: The Guide for the Experienced Traveler. New York and London: Fodor’s Travel Publications, 1987.

Novak, Emil, A. B., M. D., D. Sc., F. A.C. S., F. R. C. O. G. Gynecologic and Obstetric Pathology with Clinical and Endocrine Relations. Third edition. Philadelphia and London: W. B. Saunders Company, 1952.

O’Neill, Gilda. My East End: Memories of a Life in Cockney London. London: Penguin, 2000.

Pratt, James Norwood. The Tea Lover’s Treasury. San Ramon, Calif.: 101 Productions, 1982.

Peterson, Jeanne M. The Medical Profession in Mid-Victorian London. Berkeley: University of California Press, 1978.

Pullen, Bob. London Street People: Past and Present. Oxford: Lennard Publishing, 1989.

Reeves, Maud Pember. Round About a Pound a Week. London: Virago, 1988.

Rey, H. A. The Stars: A New Way to See Them. Boston: Houghton Mifflin Company, 1980.

Roberts, Bob. Last of the Sailormen. London: Seafarer Books, 1986.

Roberts, Robert. A Ragged Schooling: Growing up in the Classic Slum. Manchester, UK: Manchester University Press, 1987.

Roberts, Robert. The Classic Slum: Salford Life in the First Quarter of the Century. London: Penguin Books, 1971.

Ruffer, Jonathan Garnier. The Big Shots: Edwardian Shooting Parties. Debrett-Viking Press, 1978.

Rumbelow, Donald. Jack the Ripper: The Complete Casebook. Chicago: Contemporary Books, 1988.

Scannell, Dorothy. Mother Knew Best: Memoir of a London Girlhood. New York: Pantheon Books, 1974.

Shonfield, Zuzanna. The Precariously Privileged: A Professional Family in Victorian London. Oxford and New York: Oxford University Press, 1987.

Speert, Harold, M. D. Obstetrics and Gynecology: A History and Iconography. Revised third edition of Iconographia Gyniatrica. New York: Parthenon Publishing, 2004.

Speert, Harold, M. D. Obstetrics and Gynecology in America: A History. Chicago: The American College of Obstetricians and Gynecologists, 1980.

Traxel, David. 1989: The Birth of the American Century. New York: Alfred A. Knopf, 1998.

Trzebinski, Errol. The Kenya Pioneers. New York and London: W. W. Norton & Company, 1986.

Tuchman, Barbara W. The Guns of August. New York: Ballantine Books, 1962.

Tuchman, Barbara W. The Proud Tower: A Portrait of the World Before the War 1890–1914. New York: Bantam Books, 1989.

Unsworth, Walt. Everest: The Mountaineering History. Third Edition. Macclesfield: Bâton Wicks, 2000.

Unsworth, Walt. Hold the Heights: The Foundations of Moutaineering. Seattle: The Moutaineers, 1994.

Wallach, Janet. Desert Queen: The Extraordinary Life of Gertrude Bell: Adventurer, Adviser to Kings, Ally of Lawrence of Arabia. New York: Anchor Books, 1999.

Weightman, Gavin. London Past. Collins & Brown Limited, 1991.

White, Jerry. Rothschild Buildings: Life in an East End Tenement Block 1887–1920. London: Routledge & Kegan Paul, 1980.

Wohl, Anthony S. Endangered Lives: Public Health in Victorian Britain. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1983.

Wolveridge, Jim. ‘Ain’t it Grand?’ or ‘This was Stepney.’ London: The Journeyman Press, 1976.

Woodward, Kathleen. Jipping Street. London: Virago Press, 1983.

Youngson, A. J. The Scientific Revolution in Victorian Medicine. New York: Holmes & Meier Publishers, Inc., 1979.

Благодарности

Выражаю особую признательность следующим книгам и их авторам:

«Эверест. История восхождения» Уолта Ансуорта (Everest: The Moutaineering History by Walt Unsworth);

«Лоуренс Аравийский» Б. Х. Лиддела-Харта (Lawrence of Arabia by B. H. Liddell Hart);

«Пустыня, охваченная огнем» Джеймса Барра (Setting the Desert on Fire by James Barr) и

«Семь столпов мудрости. Триумф» Т. Э. Лоуренса (Seven Pillars of Wisdom: A Triumph by T. E. Lawrence).

Искренне благодарю следующие интернет-ресурсы: www.firstworldwar.com; Wikipedia; www.parliament.net; www.bbc.co.uk/history; virus.stanford.edu/uda; www.cliffordawright.com; www.jordanjubilee.com, а также цифровую библиотеку Корнеллского университета, где в режиме онлайн я просматривала номера периодического журнала «Littel’s Living Age» («Живая эпоха Литтела») с 1844 по 1900 г.

Хочу поблагодарить покойную Шери Нюстрём, щедро делившуюся со мной своими знаниями и опытом по ампутации конечностей и последствиям. Пользуясь случаем, благодарю и ее мужа Клея Нюстрёма.

Как всегда, благодарю мою удивительную семью за постоянную поддержку.

Огромное спасибо моим литературным агентам Саймону Липскару и Майе Николич, а также моим издателям Лесли Уэллс и Томасу Теббу.

И наконец, что никак не уменьшает степени моей признательности, благодарю моих замечательных читателей, книготорговцев, блогеров и рецензентов, которые с удивительной теплотой приняли мою трилогию. Мне не хватает слов, чтобы рассказать, как высоко я ценю ваш энтузиазм, электронные письма и добрые слова.

Примечания

1

«Пребудь со Мной», известный англиканский религиозный гимн, написанный в середине XIX в. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Непереводимая игра слов. Шейми прочитал «no», что означало «нет». С добавлением той самой буквы слово превращалось в «now», то есть «сейчас».

3

«Мое сердце открывается твоему голосу» (фр.) – ария Далилы из оперы Сен-Санса «Самсон и Далила».

4

«Осенний сон» (фр.) – вальс, хорошо известный в России под тем же названием.

5

Боже, черт меня побери! (нем.)

6

В переводе с английского «endurance» означает «стойкость».

7

Знаменитая шотландская деревня, где браки заключались без соблюдения формальностей, требуемых в других местах.

8

Кислая капуста (нем.).

9

Пиллоуи (англ. Pillowy) напоминает английское слово «pillow» (подушка).

10

Презрительное название немцев, принятое в англоязычном мире.

11

Шеймус – ирландский вариант имени Джеймс.

12

Порода собак.

13

Персонаж старинной английской детской песенки о девочке, потерявшей овечек.

14

Боже ты мой! (нем.)

15

41,1 °C.

16

Карточная игра.

17

Ангел любви (фр.).

18

Всему Парижу (фр.).

19

Находящийся в дружеских отношениях (нем.).

20

– Привет!

– Привет! Как дела?

– Все хорошо. А у тебя?

– Благодарю, у меня тоже, но я зверски голодна. Будь добра, один круассан и багет (фр.).

Content

Дженнифер Доннелли
Дикая роза

Пролог Август 1913 года. Тибет

Часть первая Март 1914 года. Лондон

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Часть вторая Февраль 1918 года. Хиджаз, Аравия

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Глава 67

Глава 68

Глава 69

Глава 70

Глава 71

Глава 72

Глава 73

Глава 74

Глава 75

Глава 76

Глава 77

Глава 78

Глава 79

Глава 80

Глава 81

Глава 82

Глава 83

Глава 84

Глава 85

Глава 86

Глава 87

Глава 88

Глава 89

Глава 90

Глава 91

Глава 92

Глава 93

Глава 94

Глава 95

Глава 96

Часть третья Декабрь 1918 года. Лондон

Глава 97

Глава 98

Глава 99

Глава 100

Глава 101

Глава 102

Глава 103

Глава 104

Глава 105

Глава 106

Глава 107

Глава 108

Глава 109

Глава 110

Глава 111

Глава 112

Глава 113

Глава 114

Глава 115

Глава 116

Глава 117

Глава 118

Глава 119

Глава 120

Глава 121

Глава 122

Эпилог Сентябрь 1919 года. Кения

Библиография

Благодарности

Примечания