Ася Петрова

Свободная страна

Руки честного трудяги. Сухие, шершавые, загрубевшие, обветренные, возможно. Руки, которые годами работали с химическими веществами, впитывали краску, воски, спирты, жировые добавки, эфиры. Руки неподвижные, как у хирурга, словно одеревенелые, но на самом деле затаившиеся перед следующим микродвижением – точным, отрепетированным, таким, от которого многое зависит, действительно многое, ведь долгая череда этих микродвижений в результате определит судьбу человека, по крайней мере недели на две. Настроение, планы, самоощущение личности на две недели минимум будут зависеть от сноровки этих рук, от мгновенной реакции мышц на сигнал, посылаемый мозгом, от ловкости, от легкости, от устойчивости и неприхотливости. Ничего не требовать, ни в чем не нуждаться, стремиться к стопроцентному результату – таков удел этих рук.

За свою сорокалетнюю жизнь рукам довелось рыть землю; держать инструменты, из которых пинцет был самым маленьким, а топор самым большим; водить машины, из которых классические «жигули» были самым маленьким транспортным средством, а трактор – самым большим; сверлить лед на замерзшем озере перед рыбалкой; держать большой фонарь горизонтально, так, чтобы хижина шамана не затерялась в лесной чаще; подписывать важные юридические документы – самые простое, что доводилось делать этим рукам.

Наверное, руки следовало бы назвать всеведущими или просто очень опытными в силу невероятного объема знаний о жизни, быте, самоощущении, настроении, планах, прошлом отдельных личностей, коих насчитывались сотни, а может, и больше. За время карьеры руки научились принимать и отдавать, держать и контролировать, а главное – руки научились не упускать того, что идет прямо в руки.

Руки быстро приноравливались к условиям среды: сквозняк ли, мороз ли, жара и пот, стресс, перенапряжение, голод, неудобные материалы и оборудование. Руки приспосабливались.

Ночью, нащупывая пружины старого матраса или воздушную итальянскую простыню, утром, касаясь дешевой пластмассовой ручки электрического чайника или кнопки кофемашины последней модели, поворачивая засаленный кран в ванной комнате старенькой квартиры или сияющий кран апартаментов, руки знали, что их ожидает – холодный ключ, который надо будет повернуть в замочной скважине дважды; колючие шерстяные перчатки или мягкие, от кутюр; затертые до шелковистости денежные купюры возле кассы или выпуклые цифры на поверхности платиновых банковских карт; вибрация электрички или бесшумный ход дорогого автомобиля; чье-нибудь неловкое прикосновение или удар; ветер, дождь или снег, иногда солнце, но чаще всего ветер; гладкие кнопки домофона, ребристая заплеванная решетка ворот, скользкие бахилы, теплая рука кого-нибудь из коллег, резиновые перчатки и – личности с их самоощущением, планами и настроением. Часто руки обходились без перчаток. Потому что они ничего не боялись, не беспокоились понапрасну, вели себя сдержанно и мудро, немного легкомысленно, но в этом нет ничего удивительного, ведь руки воспринимали мир поверхностно.

У рук были свои планы. Погладить кота. Нажать кнопку на пульте от телевизора. Почистить банан. Взять пакет кефира из холодильника или бокал шампанского с барной стойки ресторана. Подписать завещание. Обнять ребенка. Рано или поздно руки намеревались осуществить все намеченные планы и относились к ним со всей серьезностью, как и подобает ответственным рукам честного трудяги, ежедневно зарабатывающего на хлеб с маслом.

Сухие руки, у которых когда-то не водилось денег на хороший увлажняющий крем. Руки, которые за собой не ухаживали, потому что ухаживали за другими или потому что со временем одичали, решили, что и так нормально и не стоит никого впечатлять, радовать своей гладкостью, мягкостью, красотой – всем тем, чего жаждали клиенты со своим самоощущением, планами и настроением.

Руки, которые держали меня за руки на протяжении нескольких лет. Это были руки самого странного человека, которого я знала в те годы. Руки моей маникюрши Юли.

Юля всегда говорила странные вещи, совершала странные поступки, поэтому мне с ней было легко. Я чувствовала, что тоже могу вести себя странно, задавать странные вопросы – в общем, не притворяться.

– А ты могла бы человеку ногу отрезать или руку, ну, если бы пришлось? Вот с помощью твоих маникюрных инструментов, я имею в виду. Никакой тебе пилы.

Юля медленно откусывала от моего безымянного пальца по кусочку, удаляла размягченную кутикулу, и мне чудилось, будто сейчас что-то произойдет, что-то опасное. У Юли в салоне меня охватывало чувство необъяснимого беспокойства. Я часто думала, что больше к ней не приду. Но все равно возвращалась. Хорошую маникюршу не хочется менять, как хорошего гинеколога.

– Если бы пришлось, думаю, могла бы. Но культя осталась бы плохая. Протез человек вряд ли смог бы носить.

Юля приготовила алмазную каплевидную фрезу для аппаратной чистки пазухи между ногтевой пластиной и боковым валиком.

Мини-дрель зажужжала, и фреза стала вращаться со скоростью 25 000 оборотов в минуту.

* * *

Юля выросла в селе М. в Алтайском крае. Из детства она ярче всего запомнила бабушкино лицо на фоне слепящего ледяного солнца. Они тогда шли из школы по лесной тропинке. Лес чередовался с прогалинами, и на одной из них, как в снежном облаке, все мерцало, сияло, белело. Легкая приятная пустота и чистый холодный воздух, а на фоне светозарного неба бабушкино лицо: молодое, худое, почти без морщин, с большими синими глазами, с веснушками и длинными ресницами, не очень красивое, зато спокойное, не такое, как у мамы. Мама Юлю бросила, сбежала с новым мужем в Краснодар. Один только раз пригласила Юлю погостить. Девочке тогда уже исполнилось четырнадцать. И второе, последнее воспоминание из детства: ссора из-за лифчика, большая чувствительная грудь, на которую не налезала нормальная одежда и которая сковывала, не давала бегать. Мама орала, что нужны деньги, что лифчик подождет. Мама все время пила, и муж новый пил. Вернувшись к бабушке, Юля отказалась впредь навещать маму.

Затем внезапно детство кончилось – с каким-то парнем, на скамейке в школьном спортзале. Парень вскоре исчез, а Юля родила сына и больше не узнавала свое тело. Грудь и живот обвисли, щеки стали толстыми, ягодицы – тяжелыми. Порой она смотрела по телевизору передачи о пластических операциях в Голливуде, мечтала тоже когда-нибудь сделать себе грудь.

Артемка рос с мамой и прабабушкой. Он был из числа детей, которых называют сложными, подра- зумевая легкое слабоумие, аутизм, неполноценность, граничащую с болезнью, но все-таки не болезнь. Мальчик не любил разговаривать, иногда молчал, даже если ему задавали вопросы, редко смотрел людям в лицо, но, когда поднимал глаза, было видно: он понимает, просто не хочет говорить. Юле приходилось кричать, чтобы добиться ответа, пока однажды она не нащупала заветную формулу: «Не хочешь, не говори». Стоило произнести эти четыре слова, и Артемка вдруг начинал говорить, говорил мало, коротко и неохотно, но по существу.

Однажды они с прабабушкой Раей, которую Артемка называл просто «баба» и с Юлей обедали на веранде. Весна выдалась неудачная, то дождь и +10, то снег и +4, под ногами грязь, еще не растаявшие сугробы, над головой сумрачное небо, но на веранде уже не колотун, как зимой, и можно обедать.

Двенадцатилетний Артемка, только что вернувшийся из школы, молча окунал блины с мясом в сметану и задумчиво жевал. Он поставил локти на клеенчатую скатерть и растопырил пальцы прямо перед лицом, словно держал невидимый шарик. Время от времени указательным и средним пальцами он утрамбовывал во рту мясо с рисом или выковыривал кусочки из зубов. Потом снова растопыривал жирные пальцы у себя перед носом.

– А нельзя есть по-человечески? Возьми хоть ложку! Куда ты столько заглатываешь? Боишься, что ли, что отберут? – воспитывала внука баба Рая.

Артемка не отвечал. Смотрел узко посаженными голубыми глазами в тарелку и тихо, сосредоточенно водил челюстями.

– Пускай ребенок ест, как ему удобно, – резко сказала Юля и погладила сына по густой рыжей шерстке, сплошь покрывшей голову короткими маленькими колечками.

– А ты была ребенок? – вдруг спросил Артемка, не поднимая глаз.

– Что? – не поняла Юля.

– Ты была ребенок, когда я родился?

Юля изменилась в лице и замолчала. Глубоко вдохнула, сжала губы, сделала языком движение вперед-назад не открывая рта, сглотнула, чтобы не заплакать, выдавила:

– Мне было шестнадцать.

– И ты, чтобы меня кормить, торговала телом?

– Что?

– У вас в салоне красоты. Ты торговала своим телом?

Юля слегка качнула головой, как бы уходя от самой себя, силясь себе соврать. Снова проделала губами и языком те же движения, что в первый раз. Не глядя ни на бабушку, ни на сына, тяжело выдохнула:

– Вроде того.

Артемка отодвинул пустую тарелку с размазанной по краям сметаной, вытер рот рукавом, потому что оцепеневшая баба Рая не успела подсунуть салфетку, аккуратно выдвинулся из-за стола, встал и ушел на улицу. Дверь закрыл за собой осторожно.

– Надо было соврать! – Баба Рая стала складывать грязную посуду в жестяное корыто, а Юля, растерянно зарыдав, побежала в дом.

С детства баба Рая приучала Юлю к тому, что бедный дом может стать красивым и уютным, а в жизни есть ценности посерьезнее денег, внешности, мужа и даже матери. Про деньги, внешность и мужа Юля хоть и не хотела понимать, но понимала, а вот про маму никак не могла взять в толк. «Я за всю жизнь только одно поняла, Юленька: надо работать с тем, что есть. Вот есть у тебя я – цени меня. Есть у тебя наш дом, твой сын – цени. А матери с отцом нет – и не надо. Ты подумай, у тебя ведь нет другой жизни, жизнь одна. Тебе уже двадцать семь лет. У тебя есть только та жизнь, которую ты имеешь. Представь, что ты не знаешь о том, что у тебя была мать. Если бы ты не знала, ты бы и не думала. Телевизор-то – он чем плох? Тем, что показывают то, чего у нас нет, заставляют об этом думать. А думать об этом не надо. Думать об этом вредно. Ты лучше стихи почитай – да такие, чтоб мудреные. Чтоб непонятные. Как музыка. Или просто музыку послушай. Без слов. Она непонятная. Что непонятно, то хорошо. Красиво, до дрожи пробирает, но непонятно. Стихи и музыка душу возвысят. Ты послушай, почитай. А остальное не надо бы. Журналы не надо. Газеты не надо. Это плохо. Интернет самое большое зло, потому что там всё. А жизнь одна, и надо учиться проживать её, её, понимаешь? А не то, что тебе показывают, не то, чего у тебя нет, не то, что могло бы быть. Не живи жизнью других. Не мечтай. Выдохни. Взгляни на то, что у тебя есть. Этим и живи».

Юля смотрела на то, что у нее есть. Баба Рая была на выдумки хитра. Однажды ей подруга, медсестра из больницы, подарила красивое пластмассовое голубое судно. Сказала – пригодится в хозяйстве. Странный подарок, но баба Рая тут же сделала из судна вазу для фруктов. Юля тогда смеялась до слез. Ведь и правда голубое судно в тон к кухонным занавескам стильно смотрелось на столе. Еще баба Рая всегда украшала стол цветами или делала композиции из сухих веток, вереска и шишек. Колесо от сломанного детского велосипеда помыла, прикрепила к стене в спальне и вешала на спицы бусы, полотенца, кулоны на цепочках – прилаживала побрякушки так, что не падали. Сама связала разно- цветные коврики и постелила в двух комнатах и в кухне. Сама сшила бледно-розовые занавески с птичками для веранды. Вообще бабушка прекрасно вязала и шила. Юля сроду не покупала себе одежды. Кроме верхней и белья. На двадцать пятый день рождения баба Рая сшила Юле темно-синее платье до колена с небольшим V-образным вырезом. Юля и спустя пятнадцать лет обожала это платье, говорила, что когда она в нем, голубые глаза ярче и рыжие волосы блестят круче.

Маминых вещей в доме не было. Даже маминой фотографии не было ни одной. Бабушка от всего избавилась. Отца Юля никогда не знала. Баба Рая приучила ее к мысли, что знать его не надо. Поэтому Юля не хотела знать. Иногда она удивлялась тому, как легко ей жить. Казалось бы: отца не знала, мать бросила, мужа нет – жизнь должна быть тяжелой. Положено страдать. Но тяжести Юля не ощущала, и если бы у нее спросили про счастье, она искренне ответила бы, что счастлива. Потому что в доме тепло – они с бабушкой дров накололи и печь растопили, вон старые газеты в уголке ровной стопочкой лежат, ждут огонька; потому что летом, когда тепло, можно вынести на улицу, на травку, пластмассовый столик на качающихся железных ножках и поставить на него миску с салатом из овощей, которые в огороде растут; потому что на продавленной кровати у стенки крепко спится, а если ноги вытянуть, то дотронешься до другой стенки, теплой, нагретой от печки; потому что Артемка здоровый и спокойный, добрый, и кто бы там что ни говорил, он – ее лучшее творение; потому что с девчонками в салоне можно поболтать, выпить и повеселиться; потому что до Горного Алтая рукой подать, а там такая жизнь, что лучше и правда отрубить телефон, не смотреть телевизор, все равно ничего прекраснее в мире нет – белоснежного снега, разноцветных лесов, голубого неба, облаков, изумрудных озер, прозрачного льда и этой божественной геометрии – горных треугольников, трапеций, водных овалов, кругов рая. Юля была в Горном только один раз, очень давно, еще в детстве.

Она не стыдилась того, что в течение нескольких лет после рождения Артемки брала в салоне дополнительную работу. Девчонки-парикмахерши до сих пор этим занимались. И ничего. У некоторых даже мужья знали. Деньги-то нужны. На красоте ногтей далеко не уедешь. Проблемы начинались за стенами салона. Село маленькое, жены узнавали об измене, приходили, устраивали скандалы. Одна девица, Инна, мамаша Артемкиной одноклассницы Лизы, как-то с ножом для мяса явилась, хотела всем клиенткам и мастерам пальцы отрезать. Пришлось полицию вызвать. Приехал Мишка, Юлин друг детства, он и сам иногда в салон захаживал, а с мужем Инны каждые выходные надирался до чертиков. Он сначала хохотал, потом взял себя в руки, скрутил Инну, вышвырнул из салона и уехал. Это случилось лет пять назад, но с тех пор Юлю мамаши из родительского комитета терпеть не могли. А заодно и учителя. И Артемку поэтому не любили. Юля однажды на родительском собрании услышала, как за ее спиной одна мамаша сказала другой: «Мелкий даун этой шлюхи». Она тогда вскочила, схватила за горло разговорчивую мымру и пообещала удавить, если еще раз услышит, как оскорбляют сына. «Я тебе, дрянь, язык отрежу, у меня инструмент специальный есть. Чик-чик!» Юля давно поняла, что в этой волчьей стае нельзя никому ничего спускать. Нет никого, кто заступится, кто встанет на твою сторону. Первый год на школьных собраниях она пропускала оскорбления мимо ушей. Но потом стало ясно: с каждым пропущенным оскорблением, с каждой скрывшейся из виду проблемой, с каждым якобы не замеченным презрительным взглядом или наглой ухмылкой власть мамаш из родительского комитета растет. И бесполезно ждать помощи от учителей или от директрисы – они все заодно. Все из одного теста. Жизнь потрепала их будь здоров, но они не стали от этого милосерднее, добрее к другим или мудрее. Они безвкусно одевались, слишком ярко красились, не умели ухаживать за кожей и волосами, чаще всего слишком увлекались спиртными напитками и были в два раза старше Юли. Наверное, они завидовали ее молодости, ее свежести, тому, что их гулящие мужья предпочитали ее, «даун» Артемка получал сплошные пятерки и четверки, а на беленький домик, сад и огород летом было не налюбоваться.

Борьба мамаш перерастала в борьбу детей. Одноклассники с Артемкой не дружили, на уроках вечно его подкалывали, смеялись, на переменах толкали, на физкультуре норовили сбить с ног, ударить, пнуть – в общем, избить. В отличие от мамы, Артемка не умел защищаться, он надеялся, что все уладится само собой, если не обращать внимания. На мамины и бабушкины вопросы «Почему ты весь в синяках?», «Почему у тебя кровь?», «Кто тебя так?» – он не отвечал. Юля ждала. Не вмешивалась.

Однажды Артемка попросил у бабушки денег на подарок.

– На подарок? Кому подарок? – Баба Рая ни разу не слышала, чтобы Артемка кому-то дарил подарки.

Его и на дни рождения ребята не звали. И учителям он наотрез отказывался дарить цветы и конфеты.

Оказалось, подарок Артемка решил купить Лизе, девочке из класса.

– Вы дружите? – неуверенно спросила баба Рая.

– Общаемся, – неохотно ответил Артемка.

И баба Рая так обрадовалась, что дала правнуку целых триста рублей, на которые он в сельской галантерее купил флакон духов.

После уроков Артемка с Лизой иногда вместе возвращались домой и заходили за магазин. Там начиналось поле, и можно было посидеть на лавочке, посмотреть вдаль, помолчать или поговорить. Местные алкаши обычно собирались либо рано утром, либо поздно вечером, а часа в два, в три никто детям не мешал.

Светло-бежевое поле с примесью зелени и белизны, с частыми черными пятнами – застыло. Жимолость, маральник, заросли можжевельника, таволги, лапчатки, кустарники облепихи, ясменник душистый, брунера, цирцея, эдельвейс хранили молчание и притворялись мертвыми до наступления лета. Даже когда ветер дул, травы не оживали, по крайней мере не подавали виду. Словно чучело зимы еще не сожгли, и радоваться было рано. Далеко впереди начиналась черневая тайга – малина, калина, черемуха, рябина, смородина, а еще кедрово-пихтовые леса и ленточные сосновые боры.

Артемка с Лизой смотрели, как летят облака над полем, и ничего не говорили. Лизины светло-каштановые волосы точно дополняли пейзаж – неподвижные, тонкие, холодные. Серые глаза позволяли облакам, движущимся все время в одном ритме, гипнотизировать себя, отвлекать от мыслей. Из кармана светло-бежевого легкого пальто у Лизы торчал голубой берет. Иногда девочка водила каблуком сапога по мелким бесцветным камням, и раздавался шорох, как будто прилив уносил гальку в море. Артемка взял камень и поднес к уху, словно раковину: ничего. Из-за камня выполз червяк, направился куда-то по своим делам. Артемка взял палочку, аккуратно потыкал его.

Потом расстегнул на груди красно-зеленую куртку и развязал красный шерстяной шарф.

– Жарко.

Артемка достал сигарету, чиркнул спичкой, закурил.

– Зачем? – Лиза повернула голову.

– Что зачем?

– Ты же не куришь. Зачем закурил?

– Не знаю.

– Хочешь быть крутым?

– Типа того. – Артемка засмеялся и бросил сигарету прямо в червяка, но тот неутомимо полз вперед. – У мамы вечно сигарет завались.

Лиза тоже засмеялась.

– Так хорошо, когда тихо и лесом пахнет, – сказала она.

– Да, хорошо.

– Тебе никогда не хотелось уйти в лес?

– В смысле в поход?

– Ну да, спрятаться от всех.

– Не знаю. Наверное, хотелось. – Артемка раздавил сигарету ногой.

– Не убивай! – вскрикнула Лиза и тут же с облегчением выдохнула. – Я думала, ты его сейчас тоже… Ногой.

Она смотрела прямо Артемке в глаза. От этого взгляда его пронзало током. Одно короткое движение головой вперед – его лицо возле ее лица. Он дотронулся правой рукой до ее левой руки, а потом с чувством ужаса, так что сердце забилось в ушах, мягкими губами захватил ее нижнюю губу. И сразу кончил в штаны, проглотив стон до последнего звука.

– Я тебя… люблю… – прошептал он почти неслышно.

Ночью Артемка спал как убитый, а наутро проснулся счастливым.

В школе на уроках все было, как всегда, только Лизины подружки, Маша, пухленькая чукча, и Даша, высокая, со светлой косой, перехихикивались, украдкой поглядывая на Артемку. После шести уроков Артемка хотел во дворе подойти к Лизе, но Виталик и его дружки – всего человек шесть – встали поперек дороги.

– Как жиза? – засмеялся Виталик, показав свои слишком белые зубы.

У Виталика была довольно смуглая кожа, очень темные волосы и черные глаза, поэтому сияющие белые зубы сразу привлекали внимание и выглядели неестественно. «Акула, – пронеслось в голове у Артемки, – акула, акула».

– Нормально, – тихо ответил мальчик.

Виталик и другие пацаны заржали.

– Нормально… – задумчиво повторил Виталик. – Да ты долбаный извращенец!

Виталик изо всех сил врезал Артемке по лицу, и Артемка упал. Парни его окружили. Спустя секунду он поднялся. Из носа шла кровь. Пацаны сомкнулись в плотное кольцо.

– Лиза! – крикнул Артемка.

– Лиза-Лиза, хочешь я тебе кое-что вылижу? – Виталик гримасничал, вихляя задом.

Следующий удар снова повалил парнишку на землю. Артемка не защищался. Он знал, что это бесполезно. Когда он попытался подняться во второй раз, друзья Виталика стали пинать его – то в живот, то в ребро, то в пах. Это продолжалось несколько минут. Лиза с подружками стояла в стороне, наблюдая за происходящим изумленно и растерянно.

Сквозь белесую муть Артемка видел, как парни уходили, он видел, как вслед за ними уходила Лиза с подружками, видел ее глаза – удивленные и равнодушные.

Домой еле добрел, по дороге отыскал сугроб, упал в него лицом. Лежал несколько минут, не думал, плакал. Сильно плакал – до смерти плакал.

Слухи о том, что Артемку избили за приставания к Лизе, то есть за дело, разлетелись по поселку уже к вечеру. Высокая статная блондинка Инна пришла, чтобы поскандалить.

– Тебе мало моего мужа? Взялась за ребенка? О чем он думал? У кого он этому научился? У вас что – семейная сексуальная невоздержанность?

Баба Рая вышла на веранду и сухо сказала:

– Мальчик ничего не сделал. А вот вы, – она указала на Лизину маму, – объясните своей малолетке, что в ее возрасте еще рано быть лицемерной сукой.

Выступление бабы Раи закончилось ором. Побагровевшая от злости Инна полезла драться. Баба Рая попыталась оттащить ее от Юли и получила в глаз, вызвала полицию. Приехал Мишка, поржал, скрутил Инну, выволок из дома.

Артемка, сидя на кухне, слышал все, что происходило на веранде, и плакал.

– Ну что ты ревешь? Я так ничего и не поняла. Если ты ни в чем не виноват, так и скажи! Тебя ведь затравят теперь! – Юля приложила к щеке крупную курицу из морозилки и стояла напротив сына, тараща глаза то на него, то куда-то в пустоту.

Артемка молча плакал.

– Ну что ты ей сделал? За грудь хватал? За задницу? Штаны снимал? Что ты сделал? – Юля вдруг тоже расплакалась.

– Не снимал я штаны. Я в штанах… – прогундосил Артемка сквозь слезы.

– Что в штанах?

– Промочил штаны, когда… ее поцеловал.

– Да ничего он не сделал, она сама хотела, он ей духи купил! Они дружили, – опять вмешалась баба Рая.

– Ты сегодня уже достаточно выступила, бабуль, – крикнула Юля. – Вы дружили? – обратилась она к сыну.

– Немного.

Больше Артемка ничего не сказал. Ночью, когда все уснули, он оделся и распахнул дверь на улицу. Под бесконечным вечным небом, как в поле, Артемка ощутил себя вне всего, словно небо было его соизмерением. Звезды на темно-синем фоне сияли одна ярче другой, и Артемка зашагал вперед по звездной карте, ежась от холода, но полной грудью вдыхая таежный смолистый воздух и наслаждаясь своим отсутствием.

* * *

Утром, перед тем как будить Артемку в школу, баба Рая вышла на крыльцо – проверить погоду, и тут же ей из-за забора стал махать какой-то парень с рюкзаком. Она сняла тапочки, быстро надела галоши на голую ногу, накинула плащ и засеменила к калитке. Мальчик аккуратно прислонил велосипед к воротам.

– Бабушка, возьмите газетку!

– Газетку мне не надо.

– Да она бесплатная.

– Всё равно не надо.

– Там информация про Ц., бывшего кандидата в президенты, политика. Он хочет сделать новую партию. Вы о нем слышали?

– Что-то вроде слышала, – сказала баба Рая.

– А что вы слышали? – улыбнулся кудрявый мальчик в белой футболке, потертой черной куртке из кожзама и джинсах.

– Да не помню уж.

– Ну так возьмите газетку, почитайте его программу.

– Не нужна мне его программа и он сам.

– Почему? Вы разве довольны жизнью?

– Да, – не задумываясь, ответила баба Рая.

– Но у вас же пенсия маленькая, вон домик какой, интернета, наверное, даже нет. Страна разваливается. Никто нормально работать не хочет. Полиция бездействует. В тюрьму невинных сажают. – Мальчик говорил нескладно и неуверенно.

– А мне и так хорошо, сынок. Раньше было намного хуже. А интернет вообще зло. Я нашего президента ценю за терпение. Ладно, мне внука надо будить.

Парнишка интеллигентно попрощался и уехал на велосипеде, а баба Рая пошла готовить завтрак.

За ночь сильно потеплело, с крыши капало, и птицы щебетали до головокруженья.

Баба Рая поджарила гренки со сметаной и с сахаром, сделала яичницу и слабенький сладкий кофе с молоком. Солнце било в окна веранды и впервые с прошлого лета по-настоящему пригревало.

Юля еще не проснулась, и баба Рая сначала пошла будить Артемку, чтобы он в школу не опоздал. Но в маленькой комнатке его не было. Баба Рая на секунду решила, что Артемка, как в детстве, пробудившись, побежал к маме – она всегда спала в большой комнате, а сама баба Рая в кухоньке, напротив печки у окна. Баба Рая улыбнулась и решительно толкнула дверь в Юлину комнату. Юля спала, закутавшись в одеяло, как младенец – только кончик носа торчал.

Баба Рая выскользнула на крыльцо, спустилась по ступенькам, пробежала несколько метров до забора, открыла калитку, высочила на улицу.

– Ар-тем-ка-а-а-а! – крикнула она, сложив ладони рупором, и сердце у нее забилось в приступе паники.

– Может, он уже в школе. – Юля продрала глаза и не могла понять, что случилось.

– Он никогда не уходит так рано, без завтрака и не заправив постель. Да и после вчерашнего… думаешь, он прямо спешил в школу?

Юля наспех оделась, натянула джинсы, рубашку, шерстяную кофту, кроссовки, намотала на шею шарф. Вдохнув аромат гренок, сделала один глоток кофе и отправилась в школу. Ворвалась в класс посреди первого урока.

– Где Артем?

Артемка в школе не появлялся.

– Лиза, ты не знаешь?

Лиза отвела глаза.

– Отвечай! – крикнула Юля.

– Вы не смеете срывать мне урок, – сердито сказала очкастая математичка, одернув коричневую юбку на толстом заду.

– У меня сын пропал! Ребята, вы не знаете, где он может быть? – Юля спросила спокойно, жалобно.

Все опустили глаза, как будто Артемка страшный преступник и говорить о нем – позор. Лиза сидела и вспоминала, как спросила Артемку про лес.

– Да что вы за люди!

Юля всплеснула руками, хлопнула дверью. Побежала обратно домой. Баба Рая обошла всех соседей: Артемки не было. Юля позвонила Мишке, мол, выручай. Мишка приехал и сел за стол на веранде, откусил от гренки.

– Вкусно. Можно? – Он потянулся к банке с малиновым вареньем.

– Съешь хоть все, только помоги Христа ради. – Юля нервно заправляла за уши пряди волос.

– Слушай, мальчики в таком возрасте с такими проблемами сплошь и рядом убегают, а потом возвращаются, – сказал Мишка.

– С какими – такими проблемами? – Юля задергалась.

– Вчерашнюю историю все слышали. Да и раньше он был нелюдимый, такой… ну, ты знаешь… непропеченный.

Баба Рая хлопнула кулаком по столу, протянула руку и отодвинула от Миши тарелку с гренками.

Миша засмеялся. Посмотрел на женщин по-доброму. Погладил модно подстриженную бороду. Поднял карие глаза к потолку. Тряхнул пушистой шевелюрой.

– Ладно. Он раньше когда-нибудь убегал?

– Нет, я же говорю. – Юля собиралась заплакать.

– Ты еще не говорила. Спокойно. Найдется. Надо потолковать с его друзьями. С кем он дружил?

– Да вот с той девахой и дружил. С Лизой. Я сегодня пыталась с ней поговорить, она даже в лицо не смотрит.

Баба Рая тихонечко придвинула гренки обратно к Мише, и он взял еще одну.

– А не было у него какого-то убежища, любимого места? Дети часто облюбовывают какой-нибудь, не знаю, сарай, заброшенный дом, устраивают шалаш, палатку ставят…

– Он всегда был либо дома, либо в школе. Клянусь. То есть я уверена, у него нет никаких тайных мест. Какая еще палатка? Ты видел у меня деньги на палатку?

– А где они встречались с Лизой?

– За магазином. Но это не тайное место. Они просто сидели на лавочке за магазином.

Миша доел все гренки, промокнул маленький жирный рот салфеткой.

– Короче, с Лизой надо поговорить.

Лизу нашли за магазином. Она сидела на скамейке одна и смотрела на поле и на лес.

Юля курила сигарету за сигаретой. Она выслушала от Миши речь на тему «у полиции нет времени искать сбежавшего мальчишку», потом от директрисы школы – монолог на тему «школа не станет заниматься тем, что произошло вне ее стен», и наконец – упреки от соседей на тему «никто не побежит по поселку расклеивать листовки или что вы там хотели». Она оставила дома рыдающую бабу Раю и сама уже не плакала, но с каждым часом отчетливее ощущала, как накатывает мутный тошнотворный ужас, и все, что в жизни казалось хорошим, нормальным, в порядке вещей, вдруг переворачивается с ног на голову и предстает отвратительным, чудовищным, бессмысленным. Юля вдруг почувствовала себя без толку использованной, как будто сама жизнь ее изнасиловала, опустошила, прожевала, проглотила и высрала обратно.

Лиза онемела. Сколько Миша ни пытался ее разговорить – все впустую.

– Да ты пойми, ты же друга своего должна спасти, ты должна сделать доброе дело, а может, и подвиг совершить! Забудь ты о том, кто что подумает, забудь о других, нет никаких других. Будь смелой. Будь смелее, чем все твои одноклассники. Скажи, где он может быть? – Миша умел убеждать.

Не глядя ни на Юлю, ни на Мишу, Лиза подняла руку и молча указала на лес вдали, за полем.

День прошел в интернете и на телефоне. Интернет работал только в магазине бытовой техники на главной улице, туда Юля первым делом и направилась. Миша, девчонки из салона, все товарищи и знакомые бабы Раи писали объявления, расклеивали их по поселку, собирали поисковую группу. В полиции возбуждать уголовное дело отказывались, хотя Юля прочла, что если пропадает несовершеннолетний ребенок, то дело возбудить обязаны. Еще она прочла, что человека, пропавшего в лесу, искать надо сразу, и в первый день шансов найти живым гораздо больше. Полицейские, друзья Мишки, общались с Юлей нормально, не грубо, но никто не хотел искать ее сына, все говорили: «Мало ли, убежал, проголодается – вернется».

Спустя неделю, когда Юля вместе с поисковой группой давным-давно прочесывала лес, уголовное дело наконец возбудили. У Юли спрашивали приметы, во что был одет, какие вещи при себе имел. А она никак не могла понять, в какой он куртке ушел – красно-зеленая куда-то делась, и синяя тоже. «Да вы не волнуйтесь, сядьте, водички попейте», – говорил следователь, теребя гитлеровские усы. Юля опускалась на стул, пила воду и взахлеб начинала рассказывать об Артемке: «Он небольшого роста, но очень худой, поэтому кажется длинным, волосы короткие, густые, рыжие, колечками по всей голове завиваются, глаза голубые, бледно-голубые, сосредоточенный он, весь в себе, шарф и шапка красные, ботинки коричневые, тяжелые, из дома он ничего не взял – ни рюкзак не взял, ничего не взял, а куртка… куртка… я не знаю, в какой он… – Юля заикалась и всхлипывала, – либо в красно-зеленой, либо в синей… Господи, я не помню, какая… Я не знаю, в какой… куртке…» Баба Рая просила передать дело в Следственный комитет, но ей отказывали: «Думаете, все сразу побегут искать вашего внука? Там таких пропавших миллион! Вы на нас орете, что мы тут чай пьем целыми днями, а там, думаете, чай пить не будут, будут прыгать, волноваться, дергаться, мобилизуют всё и вся?» Баба Рая каждую ночь плакала в подушку, резко постарела. О ходе поисков полицейские не рассказывали. Мишка тоже уклонялся от ответов. Как-то Юля устроила истерику, бросилась на него с кулаками. «Ну нечего мне тебе сказать! Нечего! Неужели ты думаешь, что я молчал бы, если бы мне было что сказать?» В тот вечер Мишка ушел, хлопнув дверью, а Юля наутро снова отправилась в лес.

Волонтеры, вызвавшиеся искать Артемку, были в основном молодые. Некоторые специально приехали из Барнаула. Юлин пост разошелся по всему интернету, и люди помогли. Оказалось, в Барнауле существует волонтерская организация помощи в поисках без вести пропавших. «А многих вы вот так… в лесу находили?» – спросила однажды Юля полную студентку в ватнике и в вязаной шапке (перед поисками все утеплялись). Студентка ничего не сказала, только рукой в варежке махнула и носом шмыгнула.

Искали очень просто: ходили по лесу и кричали.

Под ногами хрустели шишки, мшистая почва проседала, ломались сухие ветки. Поблизости от сфагновых болот на остепненных участках с ковылем и ксерофитным разнотравьем было тише всего, даже птицы не пели, ни звука, ни шороха, словно мертвые зоны. Юле становилось страшно. В самих болотах не искали, потому что искали живого, а не мертвого. Глава поисковой группы, мужик средних лет, спокойный, с опытом, сразу предупредил, что водоемы не проверяются: «Это уже не наша вотчина. Это пускай полиция с водолазами».

По укромным, отдаленным от поселений местам, под вековыми соснами из земли кое-где торчали чудесным образом не погибшие за зиму северные орхидеи: ладьян, гнездоцветки. В холоде они поблекли, утратили желтоватый, лиловый, зеленый оттенки, но не сровнялись с землей, как будто лес в тайне собрал себе гербарий и сохранил на память.

В черте массивов старовозрастных сосняков, по опушкам бора, рядом со степными участками на деревьях попадались огромные гнезда. За пищей для птенцов птицы летали на озера и болота. Один раз Юля видела, как на берегу озера отряхивалась косуля. Юле тогда захотелось подойти к ней, спросить, не видела ли она Артемку. Часть озера покрывала тоненькая корочка льда, казалось, вода разделилась на живую и мертвую. А смешанные леса ярусами уходили все дальше и дальше, земля то обрывалась вниз, то взмывала вверх, снег почти везде стаял, встречались огромные, вросшие в твердь валуны, волонтеры на них вставали и оглядывались, кое-кто умудрялся забираться на деревья и оттуда осматривать местность. Ложбины с речками и ручейками вклинивались на каждом шагу. Юля набрала полные кроссовки песка и грязи, промочила ноги.

С горы открывался вид на другие холмы, горы и прогалины. Солнце почти не выглядывало. Из-под белого неба сеялась дымка. Зелень, чернота, лед, бежевые проплешины в лесу застыли, как на фотографии. Юле казалось: здесь сколько ни кричи, никто не ответит.

– Ар-тем-ка-а-а-а!

Так продолжалось дни напролет. Юля спала, ела и шла вперед. Ей стало нравиться прикасаться к деревьям. Она клала ладонь на толстую сосновую кору и представляла, что под ней в стволе бурлит жизнь: клетки в форме неправильных многогранников, напитанные смолой и крахмалом, запасают полезные вещества и заботятся о старых клетках, в полостях которых дышит воздух; молодые клетки проводят воду, поры у них расширены, они кормят старые клетки, растят детишек; по высоте дерева длина и ширина клеток постепенно увеличиваются от основания ствола до кроны; мертвые клетки не падают на землю, а тоже составляют часть ствола, как живые, только уже смола и вода через них не проходят; ствол собирает целые поколения клеток, ствол не забывает мертвых.

– Ар-тем-ка-а-а!

Лисята, похожие на кошек с пушистыми хвостами, покидали свои норы и выходили просить еду. Мама-лисица сидела в стороне и наблюдала. Волонтеры давали печенье и вафли. Лисята ели.

Иногда Юле казалось, что поиски перестали быть поисками и превратились в странную прогулку с незнакомыми людьми. С каждым днем теплело. Волонтеры уже сняли ватники и куртки, ходили в легких свитерах, кое-кто в футболках.

Недалеко от Юлиного дома несколько молодых людей разбили палатку и сказали, что это агитационный штаб политика Ц. Они стали раздавать листовки с портретом Ц., чье лицо совершенно не запоминалось. Мальчики говорили, что Россия вместе с Ц. обретет свободу.

– А что за проблема? Мы и так свободные. Свободные же? Сонь? – Пенсионерки переговаривались, непонимающе глядя на молодых людей.

– Как же свободные? – вопрошали молодые люди. – Государство сейчас все контролирует. Каждый ваш шаг контролируют. А у вас есть шанс стать свободными! За вас все президент решает, а вы можете решать сами! – Молодые люди краснели от удовольствия и волнения.

– Мы не хотим решать! На то он и президент. Россия страна большая, ей нужен сильный президент. Чтоб контролировал!

Пенсионерки уходили, а на их место приходили здоровенные мужики, резали палатку ножами, кромсали листовки, избивали пацанов и убегали. Полиция не вмешивалась.

На пятый день баба Рая нашла в ненавистном интернете телефон экстрасенса и позвонила. Ее попросили сначала перечислить экстрасенсу на карту пять тысяч рублей. Она отказалась. Позвонила по другому телефону. В другом месте ее попросили перечислить на карту три тысячи рублей. Она опять отказалась. Тогда экстрасенс позвонил самолично и заорал в трубку: «Вам три тыщи дороже внука?» Баба Рая бросила телефон в помойное ведро и зарыдала.

– Вы будете что-то еще предпринимать? – спрашивала Юля у Мишки, когда тот вечерами приезжал пропустить стопку.

– А что бы ты хотела? Вертолеты?

– Да! – Юля пила водку, не закусывая.

– Вертолетов не будет. Порядки такие. У государства нет денег, чтобы искать каждого, кто ушел в лес. Ты отдел уголовного розыска у нас видела? Сидят четыре человека: двое по трупам, двое по живым. У них одна машина. Одна! И сорок литров бензина на месяц! На месяц всего сорок! А ты хочешь, чтоб они на вертолетах летали… Да и не нужны тут вертолеты. С вертолетов хорошо видны открытые места, а у нас тайга сплошняком. С вертолета можно костер заметить, дым, огонь, понимаешь?

– У него могла быть зажигалка – моя. – Юля вдруг посмотрела на Мишку с надеждой.

– В лесу очень сыро для костра.

– Миш, ну что это за ёкарный бабай? Что это за долбаная хрень? Ребенок пропал! Почему полиция не ищет? Все же на одних волонтерах держится. Почему власти-то ничего не делают, почему администрация, полиция ничего не делает? Стране разве не каждый ее ребенок важен? Страна ведь должна быть, как семья. А семье важны все ее дети. Что это за сука… херня долбаная… Ты же понимаешь, что если бы он просто ушел погулять, он бы уже вернулся! Господи! – Юля беззвучно хлопнула рукой по столу, чтобы не разбудить бабу Раю.

Миша взял Юлю за руку и крепко сжал ее.

– Юлька, ты в бога веришь?

– Да, и желаю ему смерти.

Ночью по телевизору Юля смотрела сюжет о мартовском пожаре в торговом центре в городе С. Красивая блондинка-телеведущая вспоминала факты трагедии, возмущалась, что траур объявили не сразу. Власти тогда сочли, что погибло слишком мало детей. Из шестидесяти четырех человек всего сорок один ребенок. Маловато для общенационального траура. В конце концов траур объявили, но как-то безучастно, равнодушно, без слез. Так говорила красивая блондинка. По телевизору показали списки погибших. Они наверняка были неполными, неправильными, но Юле хватило. Она подумала, что и сама ведь не слишком горевала о погибших, хотя несколько раз в юности даже ездила в С., знала город. Отупев и присмирев от долгих рыданий, Юля медленно переползла с дивана на кровать, легла, уставилась в потолок и впервые за всю жизнь вдруг испугалась, что сошла с ума. Резко села на кровати. Не поняла, почему она – это она, почему она здесь, вот в этой комнате, в этом поселке, в этом регионе этой страны, почему люди вокруг умирают, а другим дела нет, почему снег, почему весна, почему коврик у кровати, почему баба Рая с утра до ночи рыдает, помирает от горя, а сама всегда говорила – надо радоваться тому, что есть, и забывать то, чего нет.

Белый потолок казался Юле белой простыней, которой укроется земля, когда людей истребят с помощью тяжелой межконтинентальной баллистической ракеты «Сармат» и глубоководных быстроходных аппаратов большой дальности, оснащенных ядерными боеголовками. Тогда миру станет легче дышать – без людей. Погибавшие в пожаре дети, о чем они думали? О том, как жалко расставаться с мамой, с друзьями, с кошкой, о том, как душно, как темно, как пахнет гарью. Вот и все, вот и все – трагедию дети оставили тем, кто выжил. Живым взрослым осталась трагедия, это их трагедия.

* * *

Шестой день выдался ярким. Солнце залило все окрестности, оно просвечивало даже в самом густом лесу, а редкий лес сиял и оживал. Выползли откуда-то пауки и жуки: лубоеды, навозные, майские, маврские клопы. Зажужжали пчелы, затрепетали на теплом ветру стрекозы, пилильщики, листовертки, гессенские мухи. Застрекотали кузнечики. Заторопились по своим делам озимые черви. За один день расцвел розово-лиловый маральник, и листья на деревьях распустились – салатового оттенка, лаймового, оливкового, цвета папоротника, зеленого лука. Последний лед и снег провалились сквозь землю, реки закрутились в новых летних заботах, озера выдохнули, разбавив напоенный ароматами сосновый воздух глубоким запахом водорослей, камней и песка. Весна наступила.

– Ар-тем-ка-а-а!

Через друзей Миша договорился с барнаульской школой МЧС, чтобы прислали водолазов. Никто не знал, где искать, поэтому решили искать в Малиновом озере, где Артемка летом часто плавал. От М. до озера пешком можно было дойти часа за два с половиной. Еще при Екатерине II приезжие иностранцы удивлялись, когда на столе видели соль странного малинового оттенка. Вряд ли они могли предположить, что такую соль привозят из Кулундинской степи, простирающейся у подножья Алтайских гор. Люди, особенно женщины, жили легендами о целебном розовом озере, искупавшись в котором бесплодные рожали, а некрасивые хорошели. Малиновое озеро славилось лечебными солеными водами. Оно действительно омолаживало и очищало кожу, снимало усталость и боль в мышцах, лечило воспаления. Ученые выяснили, что в озере обитает множество водорослей, но разглядеть их можно только под микроскопом. Именно эти водоросли вырабатывают розовый пигмент.

Дно озера было покрыто соляной коркой, и местные жители советовали водолазам идти аккуратно, чтобы не поцарапаться. Миша обрывал мужиков и бабок: «Да не поцарапаются они! Они же в снаряжении!»

Юля ждала на берегу. Людей собралось отовсюду видимо-невидимо. Совершенно некстати, навязчиво и даже нагло в голове звучала песенка:

Не надо, не плачь, пусть он ушел, это не важно,

Все хорошо, все хорошо будет однажды…

Глупая пошлая песенка с такой избитой мелодией, что хуже не придумаешь, дурацкая песенка, услышанная по радио, так въелась в организм, что заменила Юле биение сердца и разметала по углам тяжелые мысли. Не надо, не плачь, пусть он ушел, это не важно… Все хорошо, все хорошо будет однажды…

Юля вцепилась взглядом в солнечный лес на другом берегу. Что за ним, ей не хотелось узнавать – буреломная чащоба ли, дикие звери, нечисть. Озеро было таким плоским, таким спокойным, а сосны вокруг – такими тихими, такими преданными. Как ночью, Юля вдруг испугалась, что сошла с ума и ничего не понимает. Она не могла понять – как это: почему она на озере, почему водолазы ищут ее мертвого сына.

– Господи, я ничего не понимаю, ничего не понимаю, я не понимаю… – бормотала Юля, раздвигая руками толпу и спускаясь к воде.

– Куда она? – раздавались крики. – Куда она собралась?

Юля в одежде вошла в воду по пояс, два раза с усилием оттолкнулась от воды ладонями, проплыла пару метров и нырнула. Пропала из виду.

– Да что за хрень? – Мишка отвлекся от водолазов. – Где она?

– Нырнула! – сказал кто-то в толпе.

– Черт, спасайте ее! Что вы встали! – заорал полицейский на водолазов. – Да чтоб вас! Спасайте ее, она же топится!

Когда Юлю вытащили из воды, она была без сознания. Но потемки обморока пронзала мелодия, пошлая песенка пробралась в самые недра сознания, в сердце страха: «Не надо, не плачь, пусть он ушел, это не важно… Все хорошо, все хорошо будет однажды…»

* * *

После исчезновения Артемки прошло два месяца. У бабы Раи одно плечо опустилось до уровня бедра, она исхудала и почти перестала ходить. Руки тряслись так, что даже кормила Юля ее с ложечки. Врач в поликлинике сказал, что сильный стресс спровоцировал быстрое развитие болезни Паркинсона.

Оплатив дополнительные поисковые операции, дополнительную работу водолазов и круглосуточные вертолеты, которые парили над округой днем и ночью, Юля влезла в такие долги, что пришлось продать дом, огород, кур, уток, кроликов, всё. Она сама не заметила, как перевезла бабу Раю в страшненький трехэтажный многоквартирный дом на окраине. В разгар лета в двухкомнатной квартире было душно и зябко. Из окон открывался вид на пустырь, и Юля, у которой времени на раздумья почти не оставалось, все-таки задумывалась о том, как в таких условиях можно жить, любить, растить детей: в духоте и холоде, под низким полотком убогой халупы, где разве что с полотка не течет, потому что не последний этаж, где нет ни намека на красоту – ни сада, ни деревьев, ни гор, только тусклое небо и позолоченное солнце под наркозом.

Юлино внимание переключилось на бабу Раю, за которой теперь требовался уход. Утром Юля растирала ее тремя разными мазями, клала в ноги двухлитровую пластиковую бутылку с горячей водой, приносила из кухоньки поднос, кормила. Баба Рая как будто напрочь забыла про внука, сделалась капризной и требовательной, каждую секунду дергала Юлю по мелочам.

– Я тебе давно сказала, что хочу пирожков! – сердито заявила баба Рая, когда Юля подала ей на завтрак творог со сметаной.

– Бабуль, каких еще пирожков? Ты знаешь, что я не пеку, – сдержанно ответила Юля, заправляя кровать.

– А когда я пекла, ты ела!

– Ты не мне пекла… Я ела за компанию. Да о чем ты вообще говоришь? Тебе жалко, что ли, было?

– Что ты на меня орешь! Не я сына угробила.

– А кто, я?

Юля схватила поднос с творогом и швырнула об стену. Сметана и варенье потекли по грязным бежевым обоям, наверху отклеившимся от стены и шелестевшим при открытой форточке.

Кроме Мишки и девчонок из салона, никто больше Юле не сочувствовал. Все словно выдохнули с облегчением, когда красивый белый домик с ухоженным садом достался чужим людям, когда Артемка исчез из школы, со двора, с глаз. В автобусе по дороге на работу, глядя, как смеются школьники, как мамы провожают детей на занятия и сами потом с улыбкой идут по своим делам, Юля не могла не думать о том, что все это мираж, на самом деле жизнь не продолжается.

Баба Рая стала бояться оставаться дома одна. Ей мерещилось, что соседи, которые заходят проведать, справиться о ее самочувствии, крадут из квартиры вещи.

– И посуду всю перетаскали, у меня чашечки были такие красивые кофейные, они и то умыкнули, и домашнюю мою одежду, трико, халатик унесли, накидали мне каких-то мужских пиджаков и галстуков. А вот этот вот шкаф, верхняя полка, она была вся заставлена дорогими хрустальными фужерами, рюмками, нет, она фужерами была, верхняя фужерами, а средняя была рюмками. Все было заставлено. Вот ты в гости к тете Любе сходишь, глянешь, вот почти так было заставлено. И сервант у нас пустой. Где хрусталь-то? А вон та была… Вон тот шкаф пустой, где фотография Артема, там вазы всякие стояли хрустальные, ну всякое, ну, вазы назовем, все было заставлено… Ничего нет почти. Ну так, единицы остались. То, что не нравилось, то не брали. У меня был немецкий сервиз. На шесть персон. Чайник – чайник вот остался на столе – а вот кувшин к ему был и к ему было шесть чашечек, я оберегала его, я только когда гости его – не хватало посуды – я ставила его, к нему относилась, как к ребенку. Ни одной чашки теперь, ни кувшина, ничего, ваза с сахаром вот стоит, и то я не уверена, от него она или нет. Так и осталась только ваза вот эта. Теперь… я покупала подруге двенадцать чашек синих. Тогда было с посудой тяжело, и у них не было, и себе двенадцать, ну я где-то перебила, где-то по дороге в посылках, у меня было девять, у меня было девять, и когда я хватилась все проверять, у меня их осталось две, вон чашки, они на кухне – две. У меня ни одного бокала нет, у меня ни одной чашки нет нормальной, ну чай попить, все это ушло. Даже бокал, с которым я ездила всегда в поезде, в больницу брала и знаю, что он был дома, – его тоже нет. Я хватилась идти в больницу – его нет. Они все, что… Это мы коснулись посуды. Я полезла смотреть… Я… У меня состояние такое было, что… И простыни были. Два комплекта новых… белья. Их нет. Они в коридоре в тумбочке лежали. Ну никогда… Всю жизнь у меня в коридоре тумбочка эта стояла, полная, набитая бельем. Она пустая, полупустая, эта тумбочка. Это уже потом вон туда поналожили. Вот здесь, вон там, где стоит трельяж, в углу, лежало у меня, было покрывало дорогое, тогда еще ни у кого не было, а вот мои приятельницы работали продавщицами. Я купила тогда всем друзьям и себе. У меня две кровати вместе стояли, оно было застелено. Оно шелковое, не как газ, а потолще, и внизу оборки, верх простёженный, ну середина, и на нем были – я подбирала под шторы – салатовые цветы. Очень красивое покрывало. Ну, оно уже хоть и много лет прошло, ему ничего не делалось. Его только видели, что оно было после последней кражи. Но его видели соседки, Светка и Наташка. Я, когда принесли мне на дом пенсию… Я положила в белую сумку всю свою пенсию, закрутила в это покрывало и положила в угол, вот за – дверка та не открывается – вот где стоит трельяж – туда в угол затолкала, чтоб можно было только достать, и еще там люстра, не знаю, целая она или нет, и я туда – за люстру. Тут примчалась Светка за деньгами – насчитала, что я аж 16 тысяч должна ей отдать. Где у тебя деньги? Я говорю – вон там покрывало лежит, знаешь, покрывало мое шелковое. И покрывало шелковое цветное присылали из Германии – Артему кровать заправлять – и его нет! И это покрывало, которое двуспальное, красивое и дорогое очень покрывало – она полезла, как она там рылась, не знаю… Его нет! Его нет! Его нет!

Баба Рая говорила без пауз, путала прошлое и настоящее, мешала реальность с выдумкой и срывалась на слезы. Плакала безутешно, стонала, кричала, всю душу из Юли вынимала.

Первая сиделка, которую Юля наняла, отказалась спустя два дня. Сказала, мол, многих старушек повидала, но с этой невозможно. Юля покрыла ее матом и через знакомую бабушкину медсестру нашла другую сиделку – Лиду, высоченную, здоровенную, грузную и рукастую. Лида кляла неудавшуюся жизнь и заботилась о бабушке пристойно. Юля успевала работать, успевала спать. Больше ей было ничего не нужно.

Как-то вечером Юля вернулась с работы, когда Лида растирала бабу Раю перед сном. Юля уловила обрывок разговора, Лида рассказывала бабушке о местном богаче, фермере:

– Вот плавно мясокомбинат разорился, и теперь он крутой у нас фермер. Очень богатый. Вот. И ну, можно сделать выводы, откуда первоначальный капитал. Я вот такого мнения, но точно не могу сказать, я же в этих документах не лажу, не знаю. А сейчас они очень крутые, о-о-о… Ну вот как… Деревня Назаровка, Щигуль, Повоямка и наша ездят к нему на работу. Платит он как бы ниче. Двадцать, двадцать пять, тридцатник он платит даже некоторым. Да, зарплата хорошая. С одной стороны, он эти четыре деревни поддерживает, что хоть какая-то работа есть, ну а с другой стороны, ну пусть бы у нас мясокомбинат был… Никто б не отказался, правильно? – Лида как-то нехорошо, как будто завистливо засмеялась.

– Мы хоронили одного знакомого, – вяло заметила баба Рая, – он сказал, что вся беда в том, что совхозы разоряются, все, скота нет, забоя нет, мы план никакой не делаем, у нас ничего нет, вот и все, и поэтому он идет ко дну, вот так он мне сказал.

– Хотите, я вам чашечку чаю сделаю? – спросила Юля, войдя в комнату и устроившись в кресле у изножия бабушкиной кровати.

– Не-е-ет, я дома поела, – сказала Лида, – я поела, а потом думаю: че так плохо? Ну вроде ниче было. Давление померила. Выпила таблетку. Когда у меня высокое давление, я не могу разговаривать, лучше буду молчать. Потом, как давление спадает, я оживаю.

– Время сколько? – спросила баба Рая.

– Уже полвосьмого. – Лида посмотрела на настенные часы.

– И вот так вот, короче. Другие директора заводов такие же. Все разорилось. Один не очень нажился, только квартиру в Барнауле купил и уехал, а эти-то… вон как! Потом пошли у них поля, с полей продукция, семечки, семечки бьют на масло, все это денюжки.

– Если бы поддержали совхозы, то и мясокомбинат бы не разорился, скот бы был, забой бы был, – гнула свою линию бабуля.

– Частники много держат коров. По пять, по семь коров. Но кто ж корову отдаст, если она хорошо молоко дает? Не знаю. Алтайский край самый бедный по России. Потому что никаких ни дотаций, ничего не дают. Ну я не знаю, я же в этой сфере не работаю, я пенсионер давным-давно. Но я слышу, как люди говорят, что Алтайский край самый бедный. Ну действительно, зарплаты очень низкие, цены очень высокие, пенсии низкие, люди живут так – перебиваются, не то что живут, а перебиваются, чтоб как-то… как-то. Вот у меня сейчас два первоклассника пойдут – одному, правда, еще шести нет, а другому семь – собери их в школу! Ой-ой-ой, сколько денег надо! Не знаем даже, как вытянуть. Даже не знаю… На двоих детей в месяц дают триста с чем-то! Это ж смешно! Триста с чем-то!

– Кошма-а-ар, – машинально произнесла Юля.

– Давайте давление мне померяем, да я в туалет пойду, – сказала баба Рая.

– Давайте. – Лида стала мерить давление. – Вот так, Юленька, когда-то мы в Заринске жили, строили завод, я работала в строительном управлении бухгалтером. И к нам в основном были приезжие командировочные – с Питера, потом с Ярославля, с Башкирии, в общем, много народу было, короче, мне тридцатник, может, был, и мы с мужем подружились с начальником управления. И он нам сделал командировочку в Питер. Это было в восьмидесятых годах. Ах, какой город! По-другому бы жизнь сложилась, может, жили бы там! Давление маленько повышено. Пульс ниче. Знаешь, Юленька, меня сейчас отношение богатых к бедным убивает. Раньше же было равенство. А сейчас так. Вот мой, допустим, домик. Небольшой в центре домик, живет старший сын. Я сегодня захожу, смотрю – полный двор воды. Я говорю: а шо случилось? А вон, мне говорит сын, Миша Полянский перекрыл трубу, вот где вода идет, уходит с полей она куда-то, не знаем, но все подкапывают, около двора ложат трубы, по этим трубам вода куда-то идет. Он взял, около своего дома забил трубу чем-то, и вся вода идет к нам во двор. А он это потому, что держит магазин «Берлога»! Пивнушка, ну знаешь. Вот! А мы-то никто. Он, значит, крутой. И некому пожаловаться. Потому что они все руки моют друг другу, все, кто маленько выше нас. Они – а кто вы такие? У нас все на виду. Все дома. Или отделанный сайдингом – или мой стоит плюгавенький домишечко. Хотя мы сюда переехали в шестом году, мы уже себе ничего позволить не могли, это мой муж умер, мне достался этот дом. А дети купили за материнский капитал. Вот так. Невозможно ничего купить. Вот и живем. Не живем, а выживаем. Я в Горном последний раз была сорок лет назад. Потому что нету средств. Последний раз красоту видела сорок лет назад.

– Я сейчас собиралась мыть ноги и спать, – строго напомнила баба Рая. – Всем пора спать.

* * *

Бабу Раю словно подменили. Каждый день она устраивала Юле новые испытания. То оденется и давай расхаживать по дому, громко ударяя об пол новой клюкой – без клюки она теперь не передвигалась. Так она выражала недовольство – например, тем, что Юля супы не варит. Или вдруг ни с того ни с сего нарочно обкакает в туалете пол. Или вдруг снимет с себя трусы с носками и смоет в унитаз – устроит засор, а Юле сантехника вызывать. А сантехник пьяный валяется, трубку не берет. А соседи помогать не хотят, хотя у них есть инструменты, потому что баба Рая из них врагов сделала – всех в воровстве обвинила. Юля орала на бабку. Вспоминала, какими счастливыми они с Артемкой и с бабой Раей были до того, как все случилось. Корила себя за то, что создала мало воспоминаний, и все какие-то неказистые: не было у них с Артемкой ни путешествий, ни веселых дней рождений. Зато были тихие прогулки по лесу, летние купания, первый велосипед – как сияли Артемкины глаза, когда он получил велосипед! – да, кое-что все-таки было. Юля утирала слезы.

Однажды баба Рая додумалась позвонить дочери, Юлиной маме Алене. Та с новым мужчиной пару месяцев как жила в Красноярске. И вдруг явилась в М., прилетела, низенькая, жирненькая, вся опухшая от пьянства, об Артемке ни слова, говорит Юле, мол, я мать забираю, ты за ней ухаживаешь плохо, квартиру я вашу продаю, потому что нужны деньги на уход, квартира стоит четыреста тысяч, это мало, но хоть капля в море, и то хлеб.

Юля так и застыла.

– Бабуль, ты что – с ней поедешь? Ты что – позволишь ей продать квартиру? Да что же это…

Баба Рая молча кивала и отворачивалась к стенке.

Юля прислушивалась к шелесту отклеившихся обоев, и ей хотелось выброситься из окна.

– Ты жизнь свою просрала, ребенка просрала, вот и выметайся из квартиры. Все! Свободна! – пропитым тоненьким голоском скомандовала Алена.

Брошенные на ветер жуткие мрачные слова, на которые баба Рая не отреагировала – продолжала лежать лицом к стенке – сначала ослепили Юлю, подобно ярости, а затем у нее внутри как будто что-то оборвалось. И она тихо собрала вещи, взяла только самое необходимое, с чемоданом постучалась к Катьке, девчонке из салона.

Катька была моложе Юли на пять лет, без мужа, без детей, вся в блестках – с наращёнными ресницами, ногтями, модными широкими бровями и увеличенными губами, худенькая, с попкой в форме сердечка – в общем, конфетка. Катька жила в собственной халупе с маленьким участком. Халупа досталась ей после смерти отца. Почти всю мебель она продала, зарабатывала всеми возможными способами в салоне. Ни на что особо не претендовала. Когда Юля появилась на пороге с чемоданом, Катька только вздохнула, усмехнулась и без вопросов предложила раскладушку или матрас на полу.

– Видишь, выбор-то невелик. Или спишь на матрасе на полу, или на раскладушке.

– Я на матрасе. Кать, ты извини, что я привалила.

Катька махнула рукой.

– Я постараюсь ненадолго. Мне правда… мне правда… – Огромные слезы покатились по щекам. – Мне правда больше некуда пойти. Дело в том, что…

– Слушай, сестрица, не надо мне ничего объяснять. Пришла и хорошо. Уйдешь, тоже будет хорошо. Все окей. Уйдешь, когда сможешь. Коньячку налить?

– Лей.

– Побольше? – Катька подмигнула. – Сейчас лимончика тебе отрежу закусить, выпьешь, отдохнешь, а потом я тебе кое-что расскажу. Будем твою жизнь исправлять. У меня план.

На слово «план» Юля не отозвалась никак. Только качнула головой, плюхнулась на матрас, сказала:

– Давай наливай.

План Катька сочинила о-го-го. В селе Колвань, в Курьинском районе Алтайского края, на реке Белая на склоне Колыванского хребта, где красоты почти такие же умопомрачительные, как в Горном Алтае, летом бывало довольно много туристов. И вот на одном из живописнейших озер построили уже не первый в Колывани шикарный отель для клиентов с тугим кошельком. Отель стоял прямо на берегу озера, выглядел, как замок с башенками, и предоставлял всевозможные услуги спа, в которые входили маникюр-педикюр. На сайте отеля вывесили объявление. Искали новую маникюршу.

– Ну короче, я за тебя заявление заполнила еще месяц назад, тебе было не до того… Ну понятно. Решила, если пригласят на собеседование, скажу, а нет, ты и не узнаешь. Сегодня написали, что зовут.

– Да ты че, Кать, ты совсем охренела, а жить-то я где буду? Мне тут жилье не потянуть, а там вообще!

– Давай ты пройдешь собеседование, а там посмотришь? Может, они тебе предложат что-то. Тебе терять нечего. Да и здесь, честно говоря, тебе делать уже нечего. Ну сама подумай… – Катька на секунду умолкла. – Я же знаю, как ты делаешь маникюр. У нас так никто не делает, никто так не парится по три часа с каждой шваброй. А тебе не все равно, ты в голову берешь, ищешь цвета, лаки, на свои деньги покупаешь блестки, времени не жалеешь, чтобы переделывать, если кому-то что-то взбредет. Ты создана для этой работы! Ты мастер класса люкс. Зачем тебе сидеть в этой дыре?

Еще два месяца назад Юля даже не подозревала, что согласится на такую авантюру. Но теперь ей действительно было нечего терять, и она попросила Мишку довезти ее до Колывани на машине. От М. дорога туда неблизкая, около трехсот километров.

В Колывани издавна добывали серебро и золото. Это место считалось сказочным, некогда процветавшим и очень богатым. Серебряная страна, золотая жила, разноцветный остров сокровищ.

По дороге в Колывань Юля почти не разговаривала, а только смотрела в окно и дивилась разнотравью, цветам, ваньке-ветренику, бескрайним полям, засеянным пшеницей, гречей, овсом, подсолнечниками, лесу, березовому туману – стволы мелькали на фоне рек, и казалось, будто березы утопают в воде. Юля любовалась стадами коров и пастухами на лошадях, чушками-хрюшками, отдыхавшими в больших лужах, и серебристым ковылем.

– Вот я всегда говорил, что сельское хозяйство не может быть убыточным. Фотосинтез бесплатный, дождик бесплатный. В одном колосе двадцать зернышек! Это ж подумать! – рассуждал Мишка, обращаясь к самому себе, потому что Юля его не слушала.

Постепенно равнина уступала место горам – красным, желтым, коричневым, малахитовым. Издалека рельефа была не видать, и оттого краски казались еще эффектнее, насыщеннее. Птицы срывались с места целыми стаями и летели стремительно – как стрелы. У Юли перехватывало дыхание. Она ловила себя на том, что, созерцая божественную красоту, забывает – пусть и на короткие мгновения – о том, что потеряла сына и бабушку, дом, прошлую жизнь.

– Ты, Юлька, всегда была особенной. Понимаешь, – Мишка продолжал говорить сам с собой, – нет в тебе этой суетливой бабской глупости. Ты не баба. Ты женщина, все в порядке, красивая женщина, но у тебя с самого начала жизнь складывалась незаурядно. Сложно, страшно, но ты очень сильный человек, и тебя ждет совсем не такое будущее, как наших теток. Сейчас погано, я понимаю. Может, еще долго будет погано. Но ты достойна другой жизни. Не могла ты до старости просидеть в этом М. Ты далеко пойдешь. Я верю, понимаешь, в тебя. Верю.

– Мишка, не трынди, а? Я отдохнуть хочу.

– Ладно. Говорят, если с вертолета смотреть, то здесь сосновые леса звездой растут.

– Звездой… – мечтательно протянула Юля.

Солнце светило что было мочи, и белые складки гор становились оранжевыми, розовыми. Даже коровы и те вдали от М. выглядели более откормленными, шерсть у них блестела.

– Вон видишь заросли высокой-высокой травы? Она, наверное, выше тебя. Медвежья дудка называется, – засмеялся Мишка. – Переезжаешь жить в другое село – учи названия. – А вон плантации бересклета. Из него добывают каучук, между прочим.

Юля смотрела на необъятные просторы своей родной русской земли и не верила, что такая красота – соседка разрухи и душной сырой нищеты. Юле казалось, что в машине едет не она – и не она собирается начинать новую жизнь.

* * *

В Колывани отель нашли не сразу, пришлось останавливать местного и спрашивать дорогу. Местный долго не отставал, хотел сначала показать «гостям» свои сто двадцать пчелиных ульев. Рожа у него была красная, морщинистая, небритая и неадекватная, он часто чесал под носом и чихал, щеголял в домашних огородных штанах, испачканных в земле, и в старой джинсовой куртке, голову прикрывала засаленная кепка.

– Тут недавно по Колывани медведь ходил. Здоровый. Правду говорю! – не унимался мужик. – Житель я… Родился-вырос в Киргизии, – продолжал пчеловод, – очень интересно… значит… Путешествовал по стране, оканчивал после школы железнодорожное училище в Семипалатинске, потому что в Киргизии было поступить не это… Электрифицировал Курган, Челябинск, Новосибирск, Тайга, Ачинск, Красноярск, в Красноярске меня взяли в армию, попал в Забайкалье, это проклятые места, кто там не был, тот не это самое… После окончания школы авиационных механиков я попал на Украину, на самолетах «Ту-95» я механиком был, поэтому был на воздушном параде в 62-м году в Москве, с Гагариным встречался, мы как раз в Чкаловске базировались, и он там это самое… Фотография у меня есть, я сейчас оставил детям-внукам в Москве, говорю, размножьте, потому что очень было много, стащили, ничего нету. Когда Карибский кризис был, мы на грани ядерной войны были. С нами специалисты в казармах, летчики сидели, ракеты были с ядерными зарядами, но в воздух не подымались, экипажи менялись, в субботу на два часа возили домой, ну, все было это… Самолеты, которые были с ядерными зарядами, в воздух не подымались, охрана сильнейшая была… не это самое… Карибский кризис… Потом я в 62-м году был на воздушном параде, готовили мы самолет… правительственное задание… ну часто… потом узнали результат… Испытание водородной бомбы в районе Новой Земли было. Водородная бомба была… сорок одну тонну весила. Сахаров сопровождал… Бросали в районе Новой Земли с большой высоты. От места сброса не успели уйти, осталось семьдесят кило́метров… «Ту-95» самолеты… Ну… самолет был весь как молочком выкрашенный… все это дело… Их тряхануло здорово, они двенадцать раз с жизнью прощались… экипаж… Командир корабля получил Героя Советского Союза, через год умер, облучился, штурман через два года умер. Когда начался вот этот… кто-то умный додумался… ну и это самое… взрывная волна прошла вокруг Земли несколько раз. В то время… тогда здорово скандинавы орали, что на них пошло облако… Ученые сказали, если таких несколько взрывов, то Земля с орбиты уходит. Так что все вот этот ажиотаж, который ведется, это как эта самая финансовая война с американцами. Конечно, когда вот это… у меня дети все в Москве, я в Москве проводил много времени… Там у меня одна дочь живет в центре Москвы, метро Таганская, вторая дочь в Домодедово живет с внуками все это дело… А пчелами я занимаюсь с 72-го года. Лучшего лекарства против той болезни, которая у меня была, нет. Я ногами не должен ходить. У меня ревматизм с детского возраста, потом сказали полиартрит, приступы, на стенку лазишь. Вылечился я благодаря пчелиному яду. Меня товарищ… как это… завлек… Сегодня врачей готовят в Самаре и в Перми, по-моему. Но у нас государство этим не занималось, мы на предпоследнем месте в мире. Ну когда ко мне люди приходят, я, конечно, медицинскую, как это… я не медик… но оказываю, потому что я на себя испытал. Только так у меня все… Одна семья приезжает издалека, я выделяю им прополис. Все, что для здоровья, у меня идет бесплатно, иначе эффекта не будет. Люди говорят: ой, вы нас вылечили. Я говорю: ну ладно. Значит, пчелы… эта скотинка живет очень ограниченное время… значит, пчелиный год, пчеловодческий год начинается с 14 августа, а в данной местности с 20 августа. В это время пчела, которая работала на мед, она живет четыре недели, у них пенсионеров нет, дармоедов нету, вот пчела вывелась, вывелась… она девятнадцать дней отрабатывает затраты внутри. Здесь они вентиляторщиками, за младенцами ухаживают, чистят это… всю работу… Через девятнадцать дней она переходит в рабочую пчелу, облет делает, изучает местность, утром разведчицы пошли, через пятнадцать – двадцать минут возвращаются и весь шалман с собой ведут… Значит, могут стоять два улика, в одном улике один мед будет, в другом улике другой мед. Разведчики разные, разные поля потому что… Ну и потом она пошла… Она покаместь ходит, утром подходит – пустая пришла – выгнали, не пустят, погибай. Значит, если она не нашла меда, под листиком переночует. Чужая пчела пришла… если с медом – заходи. Если без меда – убьют, выбросят. Значит, июль – август они работают, потом в зиму… в этот период надо наращивать ту пчелу, которая пойдет в зиму. Вот та пчела, которая выводится с 20 августа по 20 сентября, она пойдет в зиму. Она мед не носит, она живет октябрь, ноябрь, декабрь, январь, февраль, март. Весной только… тридцать дней… она выводит новое потомство. До двух с половиной тысяч яиц в сутки. Если у нее условия. Если нет, семья погибает. Выводит новое потомство и сама уходит. Это новое потомство начинает расти. Если в это время паршивая погода, то надо кормить, иначе труба дело. Разводишь сахар или мед. Вот подходит период… здесь ты развил их, а еще цветения особого нету. Они начинают с ума сходить, бездельничать не любят. Неделю до роя перестают работать, неделю после. Это нехороший период. Вот здесь… если семьи сильные, надо делить сразу, чтобы сохранить это самое… дальше. Если ты все это сделал, нарастил, и в период с июля начинается взяток, пошли работать. Не зевай Фома, больше добавляй корпуса, и пошло… и откачка, и все. Значит, здесь очень много было… в данной местности гречки сеяли. Гречишный мед считается по химсоставу наисильнейший. Но люди здесь заелись, и поэтому они его не уважают. Москва, Ленинград – только дай. Но там в магазин приезжаешь – гречишный мед – хрен, я говорю, это не гречишный мед, это подсолнечниковый мед, я говорю, не обманывайте людей.

Юля вышла из машины и слушала местного с удовольствием, а он никак не мог остановиться. Наконец Мишка, который тоже уже вышел из машины и прохаживался по холму, его прервал, заставил показывать дорогу. Пчеловод и дорогу до отеля показал, и дорогу к себе домой, куда отчаянно звал на чай с медом.

Отель назывался «Кристалл» и стоял прямо на берегу Колыванского озера. Посреди озера крошечный круглый островок, а вокруг озера леса, рядами поднимающиеся вверх, в горы. Вдоль берега стояли под белыми зонтиками столики и плетеные кресла, туристы пили шампанское, вино, лимонад и пиво. Все были одеты как иностранцы, очень красиво, но не броско, со вкусом. Юля словно очутилась в новом мире и несмело пошла ему навстречу по асфальтированной дорожке, ведущей ко входу в отель. Мишка сел за столик и взял пиво.

– Я тебя здесь подожду, и не думай возвращаться без контракта! Вперед!

Юля очутилась в прохладном холле со сверкающими, выложенными мозаикой полами, тяжелой мраморной стойкой администратора и гигантской люстрой, которая сияла тысячей лампочек.

– Я на собеседование с главным менеджером, – сказала Юля девушке на ресепшен, – Юля Глазунова.

Девушка модельного вида в шелковой кремовой блузке и черной юбке до колена смерила Юлю презрительным взглядом, тряхнула длинными светлыми волосами, уложенными мастерски, волнами, кивнула:

– Минутку. Ждите здесь. Можете присесть.

Юля оглянулась и увидела у стены белый кожаный диван, два кожаных кресла и перед диваном стеклянный столик, на котором стояла прозрачная ваза с большим букетом белых ирисов. Юля опустилась на диван, хотя боялась ненароком его запачкать. Ее потертые голубые джинсы и голубая футболка совсем не вписывались в изысканный антураж. Юля слегка коснулась столика, и тут же включилась подсветка, озарив стопку модных журналов на дополнительной подставке снизу.

– Господи, – прошептала Юля.

– Придется еще минутку подождать, – из комнаты для персонала выплыла блондинка-модель и, кисло улыбнувшись, спросила: – Кофе хотите?

Юля смутилась. Кивнула.

– Эспрессо, капучино, американо, латте? – Блондинка словно издевалась.

– Простой кофе. С сахаром, – уточнила Юля, покраснев.

Спустя двадцать минут и кофе Юлю позвали в кабинет к менеджеру. Юрий Петрович, в пиджаке и галстуке, плотный, небольшого роста, с приятным лицом, лет шестидесяти, с голубыми глазами и кудрявой аккуратной светлой бородкой, попросил Юлю сесть, и она опустилась на черный кожаный стул. Менеджер открыл ее заявление в компьютере.

– Ваш опыт работы нас устраивает, хотя, конечно, будет много новых материалов, таких, каких не было в М. Вы с гель-лаками ведь работаете?

– Да.

– А с обычными?

– Конечно.

– Ну, остальное придет с опытом. Как у вас с педикюром?

– Хорошо. – Юля непроизвольно повернула голову и посмотрела на золотых рыбок в аквариуме на полке буфета. – Я хорошо работаю с вросшими ногтями.

– О-о, это преимущество. Значит, делаете медицинский педикюр. А дипломы какие-нибудь есть о повышении квалификации?

– К сожалению, нет. В М. ничего такого нет…

– Ну, мы, может, вас направим, если все пойдет хорошо.

Юля от волнения дернулась на стуле. За окном светило вечернее солнце, лучи бегали по озеру, ласкали стволы деревьев и склоны гор. Небо казалось теплым и благосклонным.

– У вас очень хороший стаж. Первое время за вами присмотрит одна из наших сотрудниц зоны спа-процедур. Значит, так.

Юля выпрямила спину.

– Зарплата у нас вообще-то тридцать тысяч, но вы вчера написали, что вам негде жить. У нас есть маленькая комнатка на первом этаже – с тумбочкой и кроватью. Там будете спать. Еда – в общей кухне и в комнате для персонала. Шкаф тоже в комнате для персонала. В комнатке совсем крошечный. Надеюсь, у вас мало одежды?

– Мало.

– Ну и хорошо, все равно вам некуда в ней ходить. У нас форма. Таисия с ресепшен вам ее выдаст. Я вижу, вы любите голубой цвет.

– Люблю.

– Прекрасно. Только вот похудеть придется. Хозяину не нравятся полные, уж извините. И десять тысяч мы будем вычитать из вашей зарплаты за крышу над головой. – Менеджер кашлянул. – Рабочий день восемь часов, суббота и воскресенье выходные. Зарплата десятого числа каждого месяца. В отеле не пить, не курить. Приступаете завтра. Устраивает?

Юля еще раз взглянула на волшебный пейзаж за окном.

– Да, меня устраивает.

Юля никогда не видела роскоши. Такую жизнь, как в отеле, она знала только из кино. Юрий Петрович провел для нее экскурсию, показал номера-люкс с видом на озеро. Эти номера были совсем как маленькие квартирки, с отдельной гостиной, спальней, кухонным уголком, где хороших сковородок водилось больше, чем Юля купила за всю жизнь. С террас и балконов открывался такой вид на озеро, остров и горы – закачаешься. В каждом номере стояли свежие цветы, и каждому гостю при въезде в номер приносили бутылку шампанского в ведерке со льдом и клубнику на ледяном блюде. Широченные кровати с мягкими матрасами застилали белоснежными простынями.

Менеджер объяснил Юле, что среди постояльцев часто бывают не просто богатые туристы, в отеле останавливаются политики, звезды – в общем, медийные личности, поэтому все должно быть безупречно.

– Они же сейчас каждую мелочь выкладывают в «Инстаграм»… Отзывы пишут… – Юрий Петрович покрутил головой во все стороны – вроде как раз- мялся.

– Куда выкладывают? – не поняла Юля.

– Ну вы же интернетом пользуетесь?

– Ну да.

– «Фейсбук» знаете?

– Ну.

– Считайте, это как «Фейсбук», только в «Инстаграм» сплошные картинки. Ну социальная сеть тоже. Модная.

– Ясно, – ответила Юля без малейшего интереса.

– Это я к тому, что работать надо предельно аккуратно. Порежете палец какой-нибудь певичке, отель потом своей репутацией расплачиваться будет.

– Я не порежу.

Юрий Петрович улыбнулся. Ему нравилась Юлина сухость. Они вернулись в кабинет.

– Очень хорошо, что вы не болтливы, некоторые клиенты не выносят разговорчивый персонал. А некоторые, наоборот, очень хотят, чтобы их выслушали. Если что, вы слушайте, задавайте какие-нибудь ненавязчивые вопросы, только очень аккуратные, тактичные, поддакивайте, делайте вид, что вам интересно. Но сами никогда первая не заводите разговор. Все вопросы и уточнения только про ногти. В вашем общении с клиентом не должно быть никакой фамильярности. Понимаете?

Юля кивала, наслаждаясь мягкостью кожаного стула.

– Вы должны, обязаны быть милой и услужливой, – продолжал Юрий Петрович. – Вы обязаны улыбаться. Вы обязаны спросить, не хочет ли клиент чашечку кофе или бокал шампанского, чтобы расслабиться. Но между услужливостью и халдейством огромная разница. Первое очень хорошо, второе недопустимо. Быть услужливым надо с достоинством, вы показываете клиенту, что с радостью выполняете работу, но ни в коем случае не подлизываетесь, не угодничаете, вы должны держать дистанцию. И никогда, слышите, никогда не смейте показывать, что ждете чаевых, подарков, каких-либо знаков внимания. Вы невидимка. Вы есть, но вас как бы и нет. Повторю: для того чтобы работать в сфере услуг, надо обладать чувством собственного достоинства. Это очень важно. Мы обслуживаем людей, у нас меньше денег, чем у них, у нас другой статус, но мы не их рабы. Понятно?

– У меня не будет с этим проблем.

– Очень надеюсь. Но я пока ни разу не видел, чтобы вы улыбнулись. – Юрий Петрович улыбнулся во весь рот.

– У меня в жизни сейчас такой период, что я не улыбаюсь. Но с клиентами буду. Обещаю.

– Хорошо. Я и сам только что развелся, поэтому у меня тоже период. Впрочем, я заболтался. Идите к Таисии, она проводит вас в комнату.

– Юрий Петрович, я хотела спросить насчет зарплаты. Не могли бы вы заплатить мне часть денег сейчас? Мне очень нужен аванс.

– Я спрошу у хозяина.

– Спасибо.

Комнатка, куда Юлю проводила Таисия, действительно состояла из одной кровати. Кровать еле-еле влезла между тумбочкой и почти плоским шкафом. Комнатка находилась на первом этаже, и окошко там было совсем маленькое, квадратное. Юля забрала у Мишки вещи, они договорились созваниваться и крепко обнялись на прощание.

Перед сном Юля прогулялась вокруг отеля, вдохнула чистейший лесной воздух, не удержалась от мыслей об Артемке, который ни разу в жизни не видел таких красот. Каково это? Никогда не видеть красоты, от которой перехватывает дыхание. И тут вдруг Юле пришло в голову, что и эта красота еще не все, есть другая, еще более сильная, выдающаяся, поразительная.

Юля прошла по каменистой дорожке и увидела небольшую современную церковь, кирпичную, с деревянным крестом. Перекрестилась на всякий случай. Вечер клонился к ночи. Юля стала спускаться вниз с холма. Она ступала медленно, наблюдая за тем, как постепенно солнце исчезает за горой, его оранжево-розовые сияющие фрагменты, как леденцы на языке, растворяются в воздухе, тают. Цветущий маральник, черемуха, жасмин, сосны и лиственницы – все пахло, все кружило голову.

Погладив чужую или бездомную собаку, встретившуюся на пути, Юля вернулась к отелю. Под зонтиками в кафе уже никто не сидел. На пустынном берегу Юля скинула одежду, осталась в лифчике и в трусах – так и сиганула в озеро, нырнула, со зверским восторгом проплыла половину расстояния до острова. Вода была темная и тяжелая, но не холодная и на ощупь шелковистая. Так много Юля не плавала уже давно, даже запыхалась. Спросила у Таисии на ресепшен, где можно помыться. Таисия проводила в душевую для персонала. А когда сонная Юля добралась до своей комнатушки, увидела, что на кровати лежит голубой хлопковый халатик с бейджем, на котором указано ее имя. Уже засыпая, не думая ни о чем, даже о предстоящем дне, Юля вспомнила, что забыла поесть. «Ну и хорошо, – пронеслось у нее в голове, – хозяин любит худых».

* * *

В шесть утра Юлю разбудил звонок. Звонила баба Рая.

– Юленька, вернись.

– Бабуль, ты чего?

– Вернись, меня Аленка замучает. Она у меня деньги тащит, она квартиру продаст и все пропьет.

– Бабуль, – Юля никак не могла продрать глаза, – ты же сама так решила, я этого не хотела.

– Я знаю, знаю, я не знаю, что на меня нашло. Аленка на меня орет, ведьмой обзывает, вчера весь день датая ходила, я к им жить не поеду, я не хочу, ее мужа не знаю, ничего не знаю, своих денег у меня только пенсия. Вернись, а? Пожа-а-алуйста. – Баба Рая говорила жалобным детским голосом.

– Я на работу устроилась, бабуль. – Юля села на кровати и посмотрела в окно. – Я не могу отсюда уехать. И перевезти мне тебя некуда. Не хочешь – не продавай квартиру, не уезжай, живи одна, я буду тебя навещать.

– Я одна не могу…

– Ну бабуль, ну что ты придумала? Вы же уже все решили! Ты сама меня выгнала. Мама выставила меня из дома, а ты ей слова не сказала.

– Да я вообще ничего не соображала, в таком состоянии была…

– В каком состоянии? Ну в каком состоянии? Ты болеешь, но с головой у тебя все в порядке, и мы обе знаем, что твое состояние связано с Артемом. Ты просто не можешь смириться с тем, что его нет, и винишь во всем меня. Потому что кого еще винить? Только мать, которая не доглядела, не поняла, не вычислила, не поддержала, не помогла, когда надо было. Ёкарный бабай!

Баба Рая заплакала и сквозь слезы раздражающе мямлила, что не винит Юлю.

– Я тебя вот… вот нисколечко не виню. Ты его любила, ты бы если бы знала, если бы я бы знала… Как ты думаешь, его медведь порвал?

Баба Рая заревела раскатисто и удушающе.

– Зачем ты такое говоришь? – сердито спросила Юля, у которой голос тоже задрожал.

– Но ведь тело-то не нашли!

– Все, бабуль, я вешаю трубку. Мне надо приводить себя в порядок перед работой. Пока.

– Но Юленька… Юленька, не бросай меня!

– Поезжай с мамой, как ты и хотела. Пока.

Баба Рая продолжала умолять, но Юля повесила трубку.

* * *

С десяти утра пошли клиентки. Сначала Юля не поняла, зачем ее берут на целый рабочий день, но вскоре стало ясно, что гостьи этого отеля перекрашивают ногти почти каждый день в зависимости от того, какой наряд надевают. Кроме того, все они делали уход для рук и для ног, массаж рук и ног – процедура затягивалась. Вместе с Юлей в салоне работали еще две девушки, одна Лена – худенькая блондинка со вздернутым маленьким носиком, высоким лбом, тонкими губами и таким выражением лица, как будто она спасает людей от рака; другая Тоня – маленького роста, хрупкая, смуглая, с густыми черными волосами и добрыми карими глазами. Юле в таком цветнике было как-то не очень. Она чувствовала себя некрасивой.

За обедом, который состоял из томатного супа с маскарпоне, кабачковых оладушек и куриной грудки – персонал кормили изысканно – Юля узнала, что ни у одной из девушек нет семьи, что обе приехали из близлежащих деревень и что Лена планировала охмурить кого-нибудь из клиентов, другими словами, выйти замуж за богача.

– Все миллионеры любят покладистых блондинок, – говорила Лена, – а я еще и не храплю.

– А ты покладистая? – спросила Юля, подумав о том, что она сама иногда храпит будь здоров.

– Могу притвориться и покладистой, и строптивой. В зависимости от запросов. – Лена лукаво улыбнулась.

– Хорошо тебе, – сказала Юля. – Но похоже, мужчины здесь редко заходят на маникюр?

– Иногда заходят, – сказала Тоня, – но пока не поддаются Ленкиным чарам.

Юля ничего не рассказала о своей прошлой жизни, на вопросы отвечала уклончиво, ощутила со стороны девочек легкое недоверие. Ей не хотелось говорить о том, что она всю жизнь жила с бабушкой, о том, что мать ее бросила, о том, что она потеряла сына, и уж тем более о том, как выживала в голодные времена. В результате, чтобы хоть немного разрядить атмосферу недоверия, она все-таки призналась в том, что мать ее бросила, но не в детстве, а гораздо позже. Еще Юля наврала, что вместе с коллегами из салона снимала квартиру.

– А чего ты с места сорвалась? – Лена подняла бровь.

– Да так… Наверное, захотелось перемен. Как всем.

Вечерняя клиентка Юле попалась разговорчивая. Она явно хотела рассказать о личной жизни, о том, каким вниманием она в свои шестьдесят пользуется у молодых мужчин, и о прекрасных детях. Слушать было невозможно, потому что она не избавляла Юлю ни от одной интимной подробности. Даже рассказала о том, как отправила очередному ухажеру фотографию своей вагины. А потом рассказала, что секс с мужем стал скучным, а ей хочется чего-то изощренного. Посетовала на то, что муж помешан на сексе, пристает к молоденьким девушкам, чуть не изнасиловал одну их родственницу, а так все в порядке. Клиентка напоминала кукольную бабушку с наращёнными ресницами и натянутым-перетянутым лицом – страшно себе представить, сколько в него вкололи средств и вшили золотых нитей. Юля слушала с чувством долга и с отвращением. Клиентка хотела и похвастаться, и пожаловаться, но пожаловаться так, чтобы это тоже вызывало зависть. Ненавязчивые вопросы для поддержания вежливой беседы не требовались, поэтому Юля спросила, не желает ли гостья еще бокал шампанского. Второй бокал дамочка высадила в два присеста, отчего язык развязался еще больше, а Юле с ней после маникюра предстоял педикюр.

– Я эти реснички, понимаете, почему наклеила? У меня глаза слезились постоянно. Иногда так слезились, что я просто не знала, куда деваться. Не на морозе слезились, а повсюду. В самых неподходящих ситуациях. А потом девочка, которая мне брови делает, как-то предложила попробовать ресницы сделать. Ну, я думаю – почему нет? Положила меня на стол, это довольно долгая процедура. Стала клеить реснички – одну за другой. Там же все сложно, там между вашими же ресницами наклеивают, а не просто так, то есть как бы ваши ресницы делают гуще. Ну так вот, сначала непривычно вроде как было, а потом раз – смотрю, у меня глаза вообще не слезятся. И не слезятся. И не слезятся. И я поняла, что это мое лекарство!

– Надо же. – Юля поняла, что надо вставить реплику. – Удивительно.

– Ну вот… Вообще уход за собой отнимает столько времени. Можно только этим и заниматься. Вон на одни ногти столько времени надо. Мне кажется, я уже столько всего перепробовала. И фракционный RF-лифтинг с микроиглами, и векторный лифтинг с разными препаратами, и процедуры LPG-массажа, и филлеры на основе гиалуроновой кислоты, и нити. С нитями знаете как? Мезонити протянуты внутри специальных игл, которые вводятся под кожу в тех участках, где нужна подтяжка. Иглы стерильные и очень гибкие. Потом иглы удаляют, а нити остаются в зоне установки. Через шесть – девять месяцев мезонити полностью рассасываются, распадаются на воду и углекислый газ и полностью выводятся из организма. Здорово, да? После этого в месте установки нити создается легкое уплотнение соединительной ткани, которое и является каркасом для удержания кожи от провисания, ну, то есть это спасает от образования морщин и складок. Каркас держит лицо года полтора-два, потом надо заново все делать. На зоны воздействия, конечно, надо наносить увлажняющий крем. А в принципе процедура безболезненная и совершенно не травматичная. Места ввода игл быстро бесследно заживают. Сразу после процедуры можно жить нормальной привычной жизнью. Только две недели нельзя в солярий, в сауну, на солнце, на физиотерапию и на фитнес. У меня нити везде! Ну, вы меня понимаете… – Клиентка подмигнула.

– Не совсем… – Юля не отвлекалась от маникюра. – Руку еще раз в лампу. Да, еще раз. Посушите еще.

– У меня нити в интимном месте! – громко объявила клиентка.

Все онемели, а дамочка словно ждала бурной реакции.

– Ну, – сказала Юля, – поздравляю!

Женщина явно ждала другой реакции. Она вдруг выдернула руку из сушки, вся встрепенулась, захлопала ресницами, возмущенно воскликнула:

– Да как ты смеешь? Девчонка!

– Успокойтесь, вы не досушили лак. Я же ничего не сказала. – Юля вдруг испугалась последствий.

– Ты надо мной смеяться будешь, а мне, значит, спокойно сидеть?

После этого вопля все замерли, прилипли к стульям, потому что в двери вошел высокий молодой мужчина в легком льняном пиджаке синего цвета с закатанными рукавами, в белой льняной рубашке и в голубых джинсах. У него были густые волосы цвета соломы и карие глаза, прямой красивый нос, строгие губы. Мужчина поздоровался с девушками, при этом каждая покраснела и опустила глаза. Затем он повернулся к Юле.

– Вы Юля?

– Да, – растерянно ответила Юля, словно за ней явился конвой.

– Зайдите ко мне, когда будет минутка – насчет аванса. Я Андрей. Андрей Горбунов.

– Очень приятно, – все еще растерянно вымолвила Юля.

– Вы из администрации? – затараторила Юлина клиентка. – Ваши сотрудники имеют наглость меня оскорблять прямо во время дорогостоящей процедуры, я буду жаловаться!

– А что случилось? – спросил Андрей.

– Не важно! – Клиентка покраснела. – Важно, что меня подняла на смех какая-то вшивая девка-маникюрша.

От злости Юля была готова воткнуть ножницы прямо клиентке в кисть, но одновременно ее охватил трепет.

– Юля новенькая, не судите ее строго. Уверен, она ничего дурного не имела в виду. Она просит у вас прощения. Да, Юля?

Юля опустила голову, затем подняла, вся сжалась изнутри, изобразила любезную улыбку, выдавила:

– Да. Я прошу прощения.

– Хм! – Клиентка села обратно на стул, отвернулась, положила руку в сушку.

– Принесите нашей дорогой гостье клубники и шампанского! – весело сказал Андрей девушке на кассе. – А вас, Юля, я жду у себя, когда тут закончите.

Юля откинулась на стуле, посмотрела на Лену. Та, все еще красная и взволнованная, ткнула пальцем в пустую дверь и вполне разборчиво, хоть и беззвучно, проартикулировала слово «хозяин».

Растерянная Юля вдруг почувствовала себя круглой дурой, как будто ей лет тринадцать и она школьница. Это чувство сопровождалось легким покалыванием в пальцах рук и ног. Спина вдруг онемела, шею свело, захотелось то ли лечь, то ли, наоборот, попрыгать и размяться. Захотелось пробежаться по коридорам отеля, выскочить на улицу, нырнуть в озеро, доплыть до острова и там во все горло что-нибудь пропеть. Сердце заколотилось, и Юля внезапно улыбнулась клиентке безо всякой натуги, не специально, с радостью и готовностью часами слушать про вагинальные нити.

– Вы меня извините ради бога за то, что я как-то не так отреагировала. Я про ваши процедуры никогда в жизни не слышала, вы мне открыли, можно сказать, другую планету, так что я не знала, как правильно реагировать.

– Ладно. Давайте уже займемся ногами, вы так долго руки делаете – спятить можно!

Клиентка вздохнула, а Юля почему-то опять улыбнулась.

* * *

Кабинет хозяина находился на первом этаже, а спа-зона на минус первом. Юля поднялась на лифте, посмотрелась в зеркало, расстроилась, что выглядит не так, как ей бы хотелось.

Андрей, не назвавший своего отчества, сидел за длинным стеклянным столом и что-то писал. За его спиной окно во всю стену открывало вид на озеро с другой стороны от пляжа – так что ни людей, ни столиков, никакой суеты – только водная гладь.

– Заходите-заходите, садитесь, пожалуйста. Рад знакомству. Я слышал, вы просили аванс.

– Да, – сказала Юля, у которой вдруг задрожал голос.

– А чего голос дрожит? – Андрей улыбнулся.

– Сама не знаю.

– Ну хорошо, аванс я вам выдам. Половину, хорошо? Десять тысяч.

– Спасибо, Андрей… Простите, я не знаю вашего отчества.

– Отчества не надо, все эти формальности ни к чему. Я же не спрашиваю вашего отчества, правда?

– Правда. – Юля слегка усмехнулась и тут же снова сделалась серьезной.

– Я слышал, вы из М.?

– Верно.

– Та еще дыра. А я из Барнаула. Надеюсь, вам здесь понравится. Если что – я всегда к вашим услугам.

– Ой, то есть спасибо. – Юля краснела и запиналась. – Спасибо, Андрей… А, ну да, просто Андрей.

– А что у вас там сегодня с клиенткой произошло? Что вы ей такого сказали?

– Ой, – Юля смутилась, – да что же я все ой да ой… Я сказала ей «поздравляю».

Андрей теребил черную пишущую ручку и смотрел на Юлю так внимательно, как будто мысли читал.

– И с чем это вы ее поздравили?

Юля не знала, куда деться от стыда. Врать она тоже не собиралась. Поэтому она просто молчала.

– Неужели это так страшно? – засмеялся Андрей.

– Думаю, да. Дело в том, Андрей… Андрей, ой, просто Андрей… Без отчества неловко. Ой, вот я дура. В общем, дело в том, что она сказала мне… Она сказала, что у нее…

– Парик? – Андрей заржал.

– Нити в интимном месте! – выпалила Юля и зажмурилась.

Андрей хохотал. Постепенно Юля набралась смелости и открыла глаза. Тоже засмеялась – сначала тихо, а потом все смелее. Так искренне она не смеялась давным-давно. Она вдруг поймала себя на том, что впервые за долгое время ей хорошо, но тут же перестала смеяться.

– Я пойду. – Она встала. – Спасибо вам большое за все.

– Деньги не забудьте. – Андрей выдвинул ящик стола и достал конверт. – Не волнуйтесь, у вас будет белая зарплата. Это только по случаю аванса.

– Спасибо.

Из кабинета Юля мчалась почти бегом. Надо было успеть к последним клиенткам, а потом в магазин за продуктами. Девчонки сказали, что до ближайшего большого магазина надо ехать на автобусе, но в десяти минутах ходьбы есть маленький магазинчик – к завтраку там можно все купить. Юля с радостью прогулялась пешком и получила от прогулки удовольствие. Ей нравились не только пейзажи и красивые дома с ухоженными садиками, ей нравилось ощущение того, что ее никто не знает.

В магазине были куплены творог, клубника, молоко, чай, кефир и сигареты. Юля решила, что на ужин выпьет только кефир, а есть не будет. Вечером позвонила Мишке – узнать, что и как. Мишка сказал, что баба Рая пока никуда не уезжает и каждый день названивает ему, жалуется на дочь, на Юльку, на сиделку, на здоровье и плачет.

– А у тебя веселый голос, – сказал Мишка, – хороший голос.

За хороший голос Юле сразу стало стыдно, она быстро распрощалась и легла спать.

* * *

В шесть утра зазвонил телефон. Матерясь, Юля сняла трубку.

– Юленька? – осторожно спросила баба Рая.

– Да бабуль, ты че, совсем с ума сошла?! Я же сплю!

– Ой, ну извини, я только на секундочку.

– Ну что?

– Да ты представляешь, меня твоя мать вчера заставила холодильник мыть! Больной рукой! Я к ней не поеду, лучше бы я вообще ей не звонила! Теперь не знаю, как ее выгнать из квартиры. Она намерена продавать.

– Бабуль, мы это уже обсуждали. Ты ее сама пригласила.

– Но Юленька! Ласковый теленок двух маток сосет…

– Все! Хватит! – крикнула Юля.

Баба Рая секунду помолчала.

– Ты там, поди, хорошо устроилась… – У бабы Раи в голосе послышалась зависть, и Юля этому очень удивилась.

– Я не хорошо устроилась, а работаю. Тружусь.

– Ради кого?

Юля обомлела.

– Не для кого тебе теперь трудиться! Трудится она… Ты должна быть сломана! Ты должна быть сломана! Я сломана! Почему ты не сломана?! – заорала баба Рая.

– Я вешаю трубку. Хватит мне названивать в шесть утра!

– А вдруг Артемка жив? Вдруг живет в лесу отшельником? – с надеждой спросила баба Рая.

– Тогда бы его нашли.

– Значит, ты не хочешь верить в то, что сын жив. Иначе его надо было бы искать!

– Мы уже обыскались! Хватит меня доставать! Ты сама кого угодно замучаешь! Я смотрю, тебе стало намного лучше, даже разговариваешь иначе, разборчиво! Поживи одна, может, совсем поправишься!

Юля бросила трубку, натянула тренировочные штаны, футболку и решила пробежаться вокруг озера. Целый круг с остановками, отдыхом и приседаниями занял сорок минут. Юля взмокла, и ей захотелось искупаться. Гости отеля все еще спали. Плавание в тишине, в лесу снимало напряжение, приглушало гнев и боль. Юля доплыла до острова, вылезла из воды и села на поросшую мхом землю. Отдышалась. Отель на другом берегу выглядел игрушечным фантастическим замком из сказки. Юля представила себя принцессой, которая живет в башне. Только никто не знает, что она принцесса, поэтому обращаются с ней, как с обычной девушкой. Но когда-нибудь кто-нибудь ее расколдует, и тогда она облачится в свои прекрасные наряды и будет счастлива. Юля представила себе, что и Артемка не погиб, не исчез, а живет где-то в необыкновенном месте, может, в лесной хижине, собирает грибы и ягоды, ловит в реке рыбу, ждет холодов, чтобы вернуться домой.

* * *

Первой утренней клиенткой оказалась спокойная и тихая молодая женщина. После той, которая рассказывала про нити в вагине, Юля была согласна почти на любое нормальное общение. Но Женя – так назвалась девушка – попросила просто включить телевизор. Юля взяла пульт, и плазменная панель высоко на стене заиграла искусственными цветами радуги.

Юля склонилась над руками девушки, внимательно рассмотрела сухую толстую кутикулу, решила, что придется делать комбинированный маникюр и резать основательно. По телевизору показывали новости. Диктор говорил: «Регионы России изнывают от аномальной жары; антироссийские санкции в Германии назвали язвой желудка для Европы; на Украине ситуация продолжает обостряться. Санкции в отношении России – это язва желудка. Это метафора от руководителя Института финансов Германии. Как пишет немецкая пресса: “В деловых кругах Германии растет недовольство по поводу введенных против России экономических мер. Мы не согласны с США”. Европейские компании находят обходные пути для продолжения сотрудничества с Россией. За последние годы экспорт товаров из Европы в Россию значительно сократился. Как сообщил депутат Бундестага Маркус Фронмайер: “Ежемесячно из-за антироссийских санкций немецкий бизнес теряет более 600 миллионов евро. Немецкая экономика во многом ориентируется на экспорт. Согласно данным Института мировой экономики в Киле, потери нашей страны из-за санкций составляют сорок процентов всего ущерба, который несут государства ЕС”. Россия изнывает от аномальной жары…»

Девушка попросила оставить телевизор включенным, но без звука.

– Интересно, – сказала она, – а вот вы от санкций страдаете?

– Я даже толком не знаю, в чем они заключаются, – призналась Юля.

– Вот и я тоже. Вроде бы примерно знаю, но совершенно не страдаю. И раньше у меня было все, что я хотела, и сейчас все есть.

– А у меня и раньше не было, и сейчас нет. – Юля засмеялась.

Девушка тоже засмеялась.

– А от аномальной жары вы не изнываете? – со смехом спросила девушка.

– Как видите, нет; прибавить кондиционер?

– Нет, спасибо. Так очень хорошо. Ну-ка, прибавьте опять звук.

«…Более ста снайперов прошли углубленный курс выживания на полигоне Волчихинского района Алтайского края…»

Девушка снова попросила убрать звук. Задумалась о чем-то своем. А у Юли закололо сердце: она представила, что Артемка случайно оказался рядом со снайперами, и его подстрелили, а тело уничтожили. Такой ход событий казался Юле вполне реальным. Чем больше она думала, тем сильнее отвлекалась от работы, и в конце концов промахнулась – сильно поцарапала Жене палец. Брызнула кровь. Тихая клиентка заматерилась.

– Если вы меня заразите через эти инструменты СПИДом, гепатитом или еще какой заразой, я подам в суд на отель и на вас лично! Не надо сидеть в дорогом салоне и брать большие бабки, если у вас руки из жопы!

Юля продезинфицировала ранку, доделала маникюр аккуратно, девушке дали пятидесятипроцентную скидку, но она все равно написала жалобу.

– Вчера вагина, сегодня палец… Поднимаетесь все выше. Завтра воткнете ножницы клиенту в глаз? – спокойно спросил Андрей, вызвав Юлю к себе после обеда.

Юля молчала. Смотрела в пол.

– Ничего не хотите рассказать?

– Мне… мне очень жаль.

Андрей кивнул.

– Видимо, утренние пробежки и заплывы пока не очень помогают. Но я искренне надеюсь, что помогут. – Он улыбнулся.

Юля подняла удивленные глаза.

– Идите. И работайте аккуратно. Юрий Петрович уже и рвет, и мечет.

– Да. Извините. Это больше не повторится.

Юля пошла к двери.

– Со следующим клиентом будьте особенно нежны! – засмеялся Андрей Юле вдогонку.

– Хорошо, – серьезно ответила Юля и подумала: «Господи, еще нежностей не хватало».

Следующим клиентом оказался сам хозяин. Он опоздал на десять минут, извинился, с улыбкой сел за Юлин столик и положил запястья на валик.

Лена с Тоней буквально открыли рты и с большим трудом их закрыли. Судя по румянцу, особенно завидовала Лена. Юля аккуратно прикоснулась к рукам Андрея – профессионально и мягко. Внутри она вся дрожала, от первого прикосновения ее словно ударило током, но внешне она сохраняла безмятежность.

– У нас столько времени. Расскажите о себе, – попросил Андрей.

Юля думала, что сказать. Прикидывала так и сяк, наконец начала:

– Ноготь состоит из тела, ногтевого ложа, валика, ногтевой пластинки и матрицы. Матрица – часть ногтевой пластинки, которая выступает – видите? – в виде беловатого полукруга. Пластинка состоит из слоев кератина и жиро-водяной прослойки, которая придает ногтям упругость и блеск. За неделю ногти на руках отрастают примерно на один миллиметр, а на ногах в четыре раза медленнее, да, именно, на ногах в четыре раза медленнее. Хотя, конечно, все индивидуально, у некоторых ногти растут очень быстро. И волосы тоже. – Юля на секунду взглянула на прекрасную густую шевелюру Андрея, но тут же опустила глаза. – Вообще надо обязательно представлять себе, что такое кутикула. Без кутикулы никуда. Так вот, кутикула – это, как правило, довольно тонкий U-образный край кожи. Он граничит с основанием ногтя. На кутикуле иногда образуются заусенцы, но у вас, похоже, таких проблем нет. Заусенцы иногда возникают, когда слишком сильно обрезаешь кутикулу или, наоборот, недостаточно… Заусенцы и маленькие ранки – ворота для инфекции. Так что обязательно надо следить за ногтями. У мужчин кутикулы более жесткие, а капилляры на околоногтевых валиках расположены ближе к поверхности кожи, поэтому обрабатывать надо более осторожно. Но вы не беспокойтесь, в мужском варианте маникюра нет ничего сложного. Это гораздо быстрее, чем женский маникюр. Мне понадобятся ванночка для рук, теплая вода, средство, размягчающее кутикулы, пушер, ножницы для кутикул, кусачки для ногтей, маникюрные ножницы, среднеабразивная и полирующая пилочки для ногтей, питательный крем для рук, есть миндальный, лимонный и мятный. Вообще для мужчин есть много видов маникюра: классический, французский, аппаратный, горячий с лосьоном для ломких ногтей, солнечный с масляным пилингом, европейский. Чаще всего мы делаем обрезной европейский. Вот так. Не желаете чашечку кофе, бокал шампанского? – Юля посмотрела на Андрея очень серьезно, и он понял, что она не шутит.

– Мне еще работать и работать, так что возьму чашечку кофе, благодарю.

– Я принесу! – с готовностью крикнула Лена.

Юля сосредоточенно работала, стараясь ничего не чувствовать и не думать о том, чьи руки в ее руках. Но ей нравились его руки. Они выглядели привлекательными, нежными, хоть и сильными. Они были не очень большими, и Юля случайно бессознательно прикинула, что ее рука все-таки поместилась бы в его руке. Лена принесла кофе, и Андрей сделал несколько глотков так, чтобы не мешать Юлиной работе. Она про себя отметила, что глотки маленькие, изысканные, очень симпатичные глотки.

– Мужчины все чаще делают маникюр, – сказала Юля, зная, что от нее ждут разговоров. – Вообще мужчины, у которых есть деньги, теперь чаще ухаживают за собой. Даже делают пластические операции. Я читала, что Джордж Клуни всех разыграл и сказал, что сделал подтяжку… Господи, что я несу.

– Какую подтяжку? – заинтересовался Андрей.

– Да так, никакую. Это я к тому, что хорошо, хорошо… что вы пришли на маникюр! – выкрутилась Юля и тут же – хотела передвинуть аппарат, повернулась и с размаху опрокинула горячий кофе прямо Андрею на светлые брюки.

Тоня с Леной засуетились вокруг хозяина.

– Как нехорошо! Ой! Как нехорошо, Андрей Николаевич! – приговаривала Лена.

Андрей только смеялся в ответ и смотрел на Юлю.

– Горячо? – заботливо спрашивала Лена, протирая брюки салфеткой.

– Да уж, не холодно, – весело и даже как-то радостно отвечал хозяин.

* * *

В субботу Тоня пригласила Юлю в гости. Она снимала комнату в доме на маленьком озере, у бабы Сони, платила всего три тысячи в месяц, остальное откладывала. Баба Соня держала корову Нюську, которая давала ароматное сладковатое молоко. Еще у бабы Сони была деревянная лодочка – чтобы рыбу на озере ловить. Иногда она разрешала Тоне поплавать на лодке ради удовольствия, покормить уток, помечтать. На другом берегу озера возвышался большой плоский прямоугольный камень, похожий на односпальную кровать. Легенда гласила, что девушкам, которые хотят забеременеть, надо полежать на этом камне. Все приходили и лежали. Потом и правда рожали. То ли благодаря камню, то ли все-таки – спасибо мужьям. В общем, Тоня сразу же потащила Юлю кататься на лодке, с тем чтобы потом на другом берегу пристроить Юлю на камень. Сама-то она еще не собиралась никого рожать. А Юле, как она считала, уже по возрасту было пора.

Тоня гребла, а Юля время от времени опускала руку в воду, гладила воду, сжимала в руках, дивилась тому, какая вода текучая и неуловимая. Погода стояла теплая. С утра Юля уже искупалась, побегала, поприседала. Ни разу не закурила. Баба Рая не звонила, и Юля умудрилась даже выспаться. Она радовалась, что бабушка не позвонила, но и беспокоилась одновременно. Она в который раз убеждалась в том, что старая мыслит логично, хоть и странно. Правильно ведь баба Рая кричала, что Юля должна быть сломана, сломлена то есть. Она и была сломлена, просто переживала это по-своему. Она чувствовала, что не умерла от горя только благодаря переезду в Колывань.

Солнце светило в глаза, а темных очков у Юли не водилось. Она подставляла солнцу лицо, и на носу, на щеках проступали рыжие пятнышки, а еще ветер ласкал кожу и расчесывал волосы. Сосны, лиственницы, акация, ивы обнимали озеро, склонялись к нему, прятали птиц, белок и бог знает кого еще. В тот момент деревья, вода и солнце казались Юле могущественнее всех на Земле. Тоня рассказала, что баба Соня учила ее молиться Господу и брать энергию у природы.

– Она говорит: солнышко-солнышко, красно-солнышко, золотое солнышко, солнышко катится по небу, солнышко греет землю, дай мне, солнышко, немножко солнышка, немножко сил, побольше сил, побольше здоровья, поменьше хворей, благословенно солнышко, солнышко Господне! – рассказывала Тоня, работая веслами.

– Ты еще не устала грести?

– Не, мне нравится. Но если хочешь, можешь попробовать.

Юля как легла на весла, так и устала сразу. Руки у нее слабыми стали. Тоня сказала, что одолжит ей свои маленькие гантели для занятий.

– Мне сейчас не нужны. Будешь бегать, а потом руки тренировать. Скоро станешь вообще красоткой. А теперь…

Девушки подплыли к другому берегу, Юля сняла босоножки, выбралась из лодки. Тоня привязала лодку к лиственнице.

– Ну что? Назад пешком пойдем? – спросила Юля.

– Нет, поплывем. Но ты погоди… Сначала полежишь на камне. Видишь какой? – Тоня указала на серую, чуть поблескивающую на солнце поверхность. – Здесь все лежат, а потом рожают.

Юля перестала улыбаться.

– Что ты? Не бойся! Это же просто камень, просто легенда… Кто хочет родить, ложится на камень.

– Мне не надо рожать! – крикнула Юля и отдернула руку, когда Тоня попыталась к ней прикоснуться.

– Ну что ты! Что ты! Успокойся!

– Мне не надо рожать! Ясно? – Юля вдруг закрыла глаза и заревела, села на камень, ладонями заслонила лицо, чтобы никто ее не видел.

– Все ясно, не волнуйся, ну не плачь. Пойдем корову доить?

Тоня опустилась на камень рядом с Юлей, обняла Юлю за плечи.

– Ну… Все? Не плачь. Ну? Пойдем? Пойдем коровку доить?

Тоня обещала бабе Соне, что на выходных сама будет доить корову. Девушка не очень любила это занятие, но за дешевую хорошую комнату и свежие молочные продукты давала себя немножко поэксплуатировать – Нюську по выходным доила, вырезала бабе Соне вросший ноготь, педикюр делала, брови выщипывала, иногда в магазин ходила. Юля коров много раз доила, так что она управлялась даже лучше Тони, к тому же после истерики на камне ей хотелось занять чем-то руки.

Вошли в хлев, Юля похвалила корову, похвалила чистый загон, погладила Нюську.

– Скотина-то ласку любит, тогда и молоко лучше у нее, и доить проще, знаешь? – сказала Юля.

Тоня пожала плечами:

– Нет, вообще-то я не знала.

– Ну хорошо, хорошо. – Юля аккуратно похлопала Нюську по левому боку. Корова повернула голову, посмотрела на девушек с благодарностью. – Ты ей хвост-то привязала, чтобы она им не размахивала?

Юля наклонила голову, убедилась, что хвост привязан к задней ноге, села на деревянную скамеечку и подтолкнула вымя к себе.

– Давай теплую воду и губку, я ее хорошенько обмою. Да, Нюсечка? Хорошая девочка! – приговаривала Юля.

Тоня обтерла влажной тряпкой ноги и брюхо коровы, Юля осторожно помыла вымя и стала делать подготовительный массаж.

– Массаж надо делать обязательно, чтобы выдоить все молоко. И когда заканчиваешь дойку, еще раз помассируй, убедись, что молока больше нет. А то в следующий раз молока будет меньше, да еще, не дай бог – мастит. – Юля поглаживала левую и правую части вымени вдоль и поперек, а заодно наставляла Тоню.

Когда соски увеличились, Юля пододвинула ногой белое эмалированное ведро и стала доить – кулаком, пятью пальцами, указательный под большим – все, как учила в детстве баба Рая.

Рыжая с белыми пятнами Нюська стояла кроткая и терпеливая, ждала, пока Юля закончит. Тоня восхищалась, как ловко и быстро у Юли получилось раздоить корову. Дойка Юлю успокаивала, настраивала на мирный лад.

Когда Нюська отдала последние капли, Юля вытерла ее чистым полотенцем и смазала вымя специальной эмульсией. Сказала:

– Нюсечка, коровушка, лапушка! Спасибо тебе!

После дойки пили чай с пирогом, который Юля упорно не ела.

– Кстати, завтра в отеле, на берегу, будет живая музыка, все будут гулять, тех, кто в салоне работает, тоже зовут, – сказала Тоня. – Пойдешь?

– Даже не знаю. Мне и надеть-то нечего, – вяло ответила Юля.

– Так я тебе сарафан одолжу, – настаивала Тоня.

– Ты что, я же не влезу!

– А мы сейчас попробуем. Может, и влезешь.

– А ты ведь не отстанешь… Нет, не отстанешь, – засмеялась Юля. – И откуда в тебе столько оптимизма?

Оптимистами у Тони были родители. Оба работали на молокозаводе, поженились рано, родили сначала старшего брата Тони, а потом саму Тоню. Она с самого детства ничем не болела, в школе училась почти на одни пятерки, у мальчиков пользовалась огромным успехом – в общем, все шло хорошо, но как будто чего-то не хватало. Парень, с которым Тоня встречалась в школе, сделал ей предложение, спланировал свадьбу. Тут-то она и решила, что хочет в жизни: точно не знает чего – но не этого. И уехала в Колывань – устроилась в салон. Маникюр она с детства любила, всем подружкам делала. К тому же ей очень повезло с внешностью, поэтому в отеле ее сразу оценили. Лену тоже взяли в основном за внешность. Маникюршей она проработала до отеля от силы полгода. Тоня сказала, что у Лены в семье ситуация была тяжелая, мама рано умерла, отец пил, она убегала из дома, работала и продавщицей, и кассиром, и швеей, и официанткой, и барменом, а в отель попала, как Юля, случайно – кто-то из друзей посоветовал. В целом обе девушки не жаловались на работу, отель нравился, зарплата тем более, Тоня откладывала деньги на собственное жилье, а Лена присматривалась к Андрею, с самого начала пыталась его заарканить.

– Значит, она в Андрея влюблена. А ты?

– Я нет. Мне нравится Костя. Повар! – уточнила Тоня, потому что Юля сначала не поняла. – А тебе кто-нибудь нравится?

– Ну, я же только приехала. Пока нет, – сказала Юля.

Девушки провели вместе целый день. Вечером топили печку и слушали, как баба Соня вспоминает молодость. Тонино платье Юле не подошло, и она твердо решила на праздник не ходить – тем более какой может быть праздник в ее положении.

Вернувшись в отель, пройдя по коридору и открыв дверь своей комнатушки, Юля сразу в темноте рухнула на кровать и вдруг почувствовала под собой какую-то клеенку. Вскочила и зажгла свет. На кровати в прозрачном чехле лежал изумительный черный шелковый сарафан чуть ниже колена с глубоким вырезом и завязками сзади на шее.

Юля на несколько мгновений замерла, потом втянула живот – примерила платье. Оно пришлось впору. Черный цвет стройнил. Юля попробовала разглядеть себя со всех сторон в небольшое настенное зеркало. Потом разделась, повесила платье в чехле на вешалку, а вешалку – на дверной крючок. И легла спать с легким сердцем.

* * *

В шесть утра позвонила баба Рая.

– Юленька, я хотела… пообедать, а у меня ничего нет…

– Бабуль, ты чего? Рано еще обедать, я сплю!

– Спишь? А сколько сейчас времени?

– Шесть утра!

– Утра-а? – удивилась баба Рая.

– Ну да.

– Вчера ко мне какая-то женщина приходила, кормила меня, а сегодня еще никто не приходил. – Баба Рая говорила очень медленно.

– Какая женщина? – не поняла Юля.

– Не знаю. Вроде немножко похожа на кого-то.

– Да на кого? – Юля села на кровати.

– Не знаю, – глухо ответила баба Рая.

– Ничего не понимаю. А мама у тебя была?

– Мама? – изумленно переспросила баба Рая. – Мама давно умерла.

– Да не твоя мама, бабуль, ну что ты говоришь? Ты дуришь меня, что ли?

– Что?

– Ты мне голову морочишь! Моя мама, я спрашиваю, у тебя вчера была?

– Слушай, ты не кричи, я же ни в чем не виновата, ты просто мне скажи: кто твоя мама?

– Алена, – спокойно, насколько это возможно, ответила Юля.

– Алена твоя мама?

– Бабуль, а я кто? Кто я?

– Ну…

– Ну?

– Ну-у… племянница.

– Да какая племянница? Ты что, с ума сошла?

– С ума – нет… Ну а кто?

– Ну если я тебя называю «бабуль», то кто я тебе, по-твоему?

– Ну не внучка же…

Баба Рая искренне недоумевала, и Юлю это немного пугало.

– Так, понятно. Бабуль, я твоя внучка. А Алена твоя дочка.

– Да ты не кричи, я же просто еще не разобралась, немножко запуталась.

– Еще не разобралась? Что значит «еще»?

– Меня все путают, я не знаю, кого как называть.

– Кто все?

– Ну все, кто тут ходют.

– Господи…

– Да не беспокойся ты, я знаю, кто ты.

– И кто?

– Внучка… Внучка… – неуверенно протянула баба Рая.

Днем Юля позвонила Алене и спросила, что происходит. Алена подтвердила, что у бабушки помутнения, и сказала, что это, скорее всего, из-за болезни. Она то в уме, то вдруг ничего не понимает, а то и прикинется, что ничего не понимает, – театра здесь тоже много. Не стоит это воспринимать всерьез. То есть это надо воспринимать всерьез, но не всегда. Бабушка любит жилы тянуть, она себе кровь полирует. Так Юлю убеждала Алена. Юля перезванивала бабушке – баба Рая спала, потому что ночью не выспалась, Юлю прекрасно узнавала. Поскольку Алена собиралась уезжать домой, Юля позвонила Лиде и попросила ее вернуться на работу. Та со скрипом согласилась.

Целый день Юля маялась. Ей было неуютно в собственном теле, она переживала за бабу Раю, мелькнула даже мысль вернуться в М., потом от безделья Юля вдруг стала усердно взращивать мысль о том, что не имеет права на новую жизнь, и вообще в ее положении правильнее просто утопиться. К счастью, Юрий Петрович постучался в Юлину комнатку и заполнил пустоту деловым предложением:

– У вас выходной, но никого больше нет, а одна важная клиентка очень просит маникюр. Мы вам за дополнительную работу бонусы начислим. Выручайте.

В тот момент Юля согласилась бы поработать и безо всяких бонусов. Что угодно – лишь бы отвлечься от мрачной пустоты и глупости.

Клиентка оказалась интересной блондинкой среднего роста, худой, очень ухоженной, с нестандартными чертами лица – чем-то она напоминала Сару Джессику Паркер, только глаза больше, губы пухлые, брови шире, волосы не такие густые, скорее даже тонкие и жидкие, но блестящие и профессионально уложенные, выпрямленные. Одета женщина была просто, но дорого: джинсы и белая футболка, красивые сабо без каблука. На лице невидимый макияж. Она доброжелательно улыбнулась и попросила смешанный маникюр.

– Я смертельно боюсь маленьких ранок. То есть я понимаю, что у вас стерильные инструменты, но у меня очень чувствительная кожа, сразу воспаляется, стоит только слегка поранить. Так что лучше недорезать, чем перерезать, лучше пусть где-то будет не так аккуратно, но зато… вы меня понимаете?

– Конечно. – Юля улыбнулась и почувствовала себя комфортно, в своей тарелке, словно нашла идеального клиента.

– Я здесь впервые. Проездом. Случайно попала, но рада, что попала. Здесь очень красиво. Туристов мало. Знаете, Горный Алтай слишком уж туристическое место, а здесь отдыхаешь от всего.

Юля кивнула.

– И для оздоровления хорошо. Отель сказочный, абсолютно западного уровня. Можно придерживаться низкоуглеводной диеты, начинать утро с витаминных смузи из овощей и зелени, ходить на пилатес, на йогу, бегать вокруг озера. У меня, конечно, с собой куча баночек с суперфудами и витаминами. Мой ассистент все заказывает на iHerb. Не знаю, что бы я без него делала. Вообще, в мире, где сотни тысяч инстаграм-аккаунтов заполнены крепкими попами и плоскими животами ЗОЖ-адептов, живется тяжело. Постоянно приходится себя ограничивать. Лоу-карб меню, кето-рецепты, антиоксиданты. А что поделать, если фуд-порно и фитнес-мемы просто преследуют? По всему интернету! Я слишком отзывчива к трендам, пробовала веганство, сыроедение, интервальное голодание, безглютеновые продукты, палеодиету, LHCF, отказалась от искусственных подсластителей и насыщенных жиров. Вся моя жизнь – сплошная борьба с целлюлитом и стремление получить идеальное тело вместе с божественным метаболизмом! А ведь на самом деле все это чушь собачья, трата денег и сил, бесконечные мысли о том, что можно, чего нельзя. Я знаю, надо просто слушать свое тело, просто жить, но в какой-то момент сознаешь, что просто жить уже невозможно. Потому что мы перегружены информацией, мы бежим уже не впереди паровоза, а впереди самих себя, мы торопимся, мы нервные, истощенные, уставшие, зато навитаминенные до полного охренения… – Клиентка выдохнула.

– Посмотрите, как вам такая форма? – Юля дослушала монолог, чтобы показать Оксане форму ногтя. – Я немного заузила ваш мягкий квадрат, а то он расползался.

– Так гораздо лучше! Надо же! А я всегда думала, что у меня просто некрасивые пальцы! А оказывается, у меня просто ногти были неправильной формы! – Оксана радостно рассмеялась.

– Значит, оставляем так. У вас замечательные пальцы. Просто ногти надо было… помолодить. Теперь видно, какие молоденькие хорошие пальчики. Знаете, ноготь, если с ним правильно работать, меняется. Кажется: как можно изменить форму ногтя? Но она постепенно изменяется. Ну, как спина. Если делать упражнения, вытягиваться, можно здорово выпрямить спину. Так же и с ногтем. Я сама не верила, но у многих своих клиентов это наблюдала. Делаешь, делаешь, делаешь форму и – хоп! – ноготь вдруг совершенно преображается. Уже растет по-другому. Извините, что нагружаю вас подробностями. Иногда я думаю, что слишком много вкладываюсь в… ногти! Но иначе не могу. Людям кажется, только интеллектуальные профессии, ну типа там врачи, учителя, бизнесмены – это серьезный стресс, а на самом деле маникюр тоже. Порой эмоционально просто лопаешься от нагрузки.

Оксана посмотрела на Юлю с восхищением.

– Мастера своего дела всегда приятно встретить. Вы не думали открыть свой салон?

Юля иронически улыбнулась.

– А что такого? Не работать же всю жизнь на дядю? Надо идти вперед. Тем более по вам видно – у вас есть потенциал.

Юля на секунду оторвалась от ногтей и посмотрела клиентке в глаза – Оксана не шутила.

– Да-да, я вам говорю, я людей сразу вижу. У вас есть план?

– Нет, я… – Юля засомневалась.

– В этой стране сложно что-то планировать, это ясно. И малый бизнес у нас плохо поддерживают, мало поддерживают, вообще не поддерживают. Но все равно можно пробиться, можно прорваться. По мне, так многое из того, что наговаривают на Россию, фигня. То есть да, у нас полно проблем, сплошные проблемы. Знаете, я понимаю тех, кто за смену власти, за политическую жизнь без агрессии, за неприкосновенность других стран – я, конечно, Украину имею в виду – за безграничную свободу слова, за толерантность. И санкции-дуранкции многих раздражают, и отношения портятся с другими странами. Да и вообще, что тут говорить – отъехать на несколько километров отсюда, будет кошмар, но есть же способы жить хорошо в этой стране. Есть большие города, есть работа, вкусная еда, классные магазины, можно путешествовать, творить, смотреть, наслаждаться жизнью. Лично мне в России хорошо. Я, конечно, могу скорчить гримасу и примкнуть к так называемой интеллигенции, которая ходит с плакатами «Свободу Юрию Деточкину», нарывается на аресты, пытается что-то изменить… Не знаю, самое дурацкое заключается в том, что у нас непонятно, кого поддерживать. Ну, я подписываю иногда письма в поддержку политзаключенных, выхожу на какую-нибудь акцию протеста, но на самом деле я это делаю скорее для галочки, чтобы оставаться в ранге «своих», ну, понимаете, типа либералов, типа интеллигентов, типа интеллектуалов, мне по долгу службы вроде как положено. Хотя я понимаю, что сделать особо ничего не могу, никто не может. И знаете что? Может, и не надо ничего делать. Живи да радуйся, не лезь в петлю. Меня так достало обсирать собственную страну! Стыдиться. Я хочу испытывать гордость. Я недавно была на Украине, проездом. Там ведь много проблем, таких, которые не меньше наших, но украинцы гордятся своей страной, они не стесняются говорить об этом. Конечно, теперь у них есть преимущество. Они вместе со всем миром. Типа все против чумазой России с ее страшным, страшным тираном-президентом. – Оксана закатила глаза. – Но этот страшный, страшный президент здорово силен. Черт, иногда он вызывает у меня восхищение – своей выдержкой, своей мощью, своим юмором, своей убежденностью в правильности решений, своей уверенностью! И я не стесняюсь это сказать! Хотя бы вам… А Украина и вправду прекрасная страна. Надо было всю присоединить. Шучу, конечно. А вот эта вся покрытая пылью российская интеллигенция со своими жалобами на страну и бесконечным жертвенным благородством – терпеть не могу.

Юля аккуратно обрезала кутикулу и внимательно слушала клиентку. Оксана грузила, но голова от нее почему-то не болела, не было чувства тяжести или напряжения. Юля слушала с удовольствием. Она ощутила прилив сил, какую-то странную, непривычную смелость. Оксана своей свободой рассвобождала Юлю, и это было очень круто.

– От вас прямо прет позитив, – выпалила Юля и сразу зажала себе рот. – Ой, извините ради бога, я просто, я просто давно ни с кем так приятно не общалась. Вы к нам еще зайдете?

– Конечно, я здесь еще неделю, так что к вам зайду обязательно.

– Выбирайте покрытие.

– Классический красный. Сегодня же танцы. Вы идете?

– Я об этом как раз думала, когда меня позвали к вам.

– Обязательно приходите. Поболтаем. Вы отсюда родом?

– Не совсем. Можно сказать, из соседней деревни. Несколько сотен километров отсюда. Тот самый кошмар, о котором вы упомянули. Я приехала недавно, потому что… – Юля почувствовала, что расплачется, если скажет, а тогда впечатление от маникюра у клиентки будет испорчено. – Я приехала, потому что мне был нужен план, новая жизнь.

– И как? Не слишком близко от дома для новой жизни?

Оксана как будто угадывала все правильные вопросы. Юля смотрела на нее во все глаза и думала о том, что хочет быть такой же веселой, красивой и успешной.

– У меня и дома-то не осталось, так что я не знаю, посмотрим.

– То есть семьи нет?

– Бабушка только осталась. Вообще у меня сложная семейная история, так что я не буду вас утомлять. Третий слой делаем? Или не затемнять? – Юля занесла кисточку над указательным пальцем Оксаны.

– Давайте так оставим. Очень красиво. – Клиентка с любовью посмотрела на ногти, потом загадочно, изучающе – на Юлю.

Когда процедура была успешно завершена, Оксана расплатилась за услугу на кассе, а Юле оставила две тысячи на чай. Просто положила две бумажки по тысяче на стол рядом с цветовыми образцами. Юля сначала даже не поняла, что это чаевые, сказала клиентке, что оплата на кассе, потом, когда Оксана уточнила, что деньги лично Юле – смутилась, покраснела, не знала, как поступить, с ужасом приняла две тысячи и от волнения даже поблагодарить забыла, только изумленными глазами посмотрела Оксане вслед.

Вернувшись в комнату, Юля положила деньги в косметичку, села на кровати, глянула на черное платье на вешалке и, окрыленная встречей с Оксаной, каждой клеточкой своего тела чувствуя приближение будущего, позволила себе расплакаться. Она шумно дышала, сморкалась в платок и снова рыдала, воображала Артемкины похороны, пыталась представить его мертвым, чтобы попрощаться, но это было слишком больно, она зажмуривалась, слезы текли по щекам и по подбородку, капали на кровать. «Господи, как я могу жить, когда мой сын умер, господи, господи, как я могу жить, как я могу жить…» – истерически шептала Юля, раскачиваясь на кровати, держа голову в руках и самой себе напоминая сумасшедшую.

Перед танцами Юля через телефон подключилась к интернету и набрала в поисковике «Инстаграм», с любопытством погрузилась в разглядывание фотографий и видео чужих людей, стала читать комментарии, с удивлением обнаружила, что не знает многих слов, например, «сториз», долго искала в Сети определение, наконец поняла. Оксану Каменеву, дневную клиентку, Юля вычислила почти сразу. У нее был забавный аккаунт, много фотографий в разных нарядах и позах, с мужем и с дочерью, очень красивой и взрослой, на мать совсем не похожей. Сториз тоже были забавные: йога, пробежки, походы, пляжи, острова, вечеринки. Оксана знала звезд российской эстрады, она была главным редактором толстого глянцевого журнала и владела компанией «Мир искусства», которая раскручивала деятелей культуры, в основном музыкантов. Юля вбила имя Оксаны в поисковик и нашла несколько интервью, в которых сорокалетняя предпринимательница рассказывала о том, как в пятнадцать лет забеременела, как переехала из провинции в Питер, как дважды разводилась, как победила алкоголизм, как создала свое дело и вырастила дочь, как умудрилась к сорока годам выглядеть на тридцать. Юля зачиталась, засмотрелась, снова ощутила необъяснимый прилив энергии и желание равняться на новую знакомую. Она примеряла чужую жизнь и понимала, что ей есть к чему стремиться. Бесцельное существование вдруг становилось осмысленным, но тут же снова лопалось, дырявилось и серело – без Артема, без главного человека на земле.

* * *

Вечером, когда на берегу озера заиграл ансамбль, официанты стали разносить бесплатное шампанское и разодетые постояльцы высыпали гулять, отель превратился в радужный замок: разноцветные платья, зеленая трава, синее небо, белые с черным стволы сосен и стены здания из красного кирпича – все отражалось в озере, как в сказке. Юля вышла на берег в своем любимом простом синем платье, которое давным-давно сшила баба Рая. Оно было легкое, трикотажное, с рукавами чуть выше локтя. За прошедшую неделю Юля постройнела и в платье смотрелась изумительно, скромно, строго.

Андрей с бокалом в руках кружил вокруг высокой девушки в светло-бежевом облегающем платье. Ее длинные темные идеально прямые волосы с каштановым отливом блестели на солнце, загорелые худые плечи и руки в модных золотых браслетах выглядели неимоверно сексуально. Белые босоножки с тонкими кожаными ремешками, обхватывающими тонкие щиколотки, фантастически гармонировали со смуглой кожей. Девушка была сама элегантность, сама изысканность, она была воплощением неброского великолепия и безупречного вкуса. Ни грамма косметики на лице, ровная оливковая кожа, длинные ресницы, красивые естественные брови. Андрей увидел, что Юля смотрит в его сторону, она перехватила его взгляд и быстро отвернулась. Он подошел к ней сзади, встал рядом, лицом к озеру.

– Прекрасное платье. Синий вам очень к лицу. – Он улыбнулся озорной улыбкой.

– Спасибо. – Юля не взглянула на него.

– Черное пришлось не ко двору? – Андрей все еще улыбался так, словно ему с рук сошла детская шалость.

– Я не привыкла принимать подарки от начальства. Но спасибо, – строго сказала Юля.

– О-хо-хо, подарки от начальства! – рассмеялся Андрей. – Как все серьезно! А попроще?

– Все серьезно, – утвердительно произнесла Юля, подняла одну бровь и внимательно посмотрела на Андрея.

– Значит, серьезно? – улыбнулся он, но уже мягче, скромнее.

– Да. – Юля улыбнулась едва заметно.

– Андрей! Иди сюда! Боря рассказывает про Атланту! – крикнула идеальная девушка с безупречным вкусом.

– Это мои друзья, я должен идти. Еще увидимся! – Андрей подмигнул Юле и рванул к шумной компании из нескольких мужчин и женщин.

Идеальная девушка одной рукой обвила его шею, а другой поднесла к губам бокал шампанского и сделала глоток. Потом чмокнула Андрея в губы – как бы невзначай, обыкновенно, так, как девушки по привычке целуют своих парней.

Юля отвернулась и снова встала лицом к озеру. Несколько минут она стояла как каменная, делала вид, что наслаждается пошлым громким ансамблем, затем схватила у официанта бокал, выпила залпом. Подошли Тоня с Леной, поболтали о чем-то пустом, Юля послушала, покивала, вставила несколько реплик, которые ничего не означали. Когда народ пустился в пляс, безупречная девушка стала безупречно двигаться под музыку, и Андрей вместе с нею и с друзьями затанцевал, Юля зачем-то дважды обошла отель, посидела на скамейке у входа и вернулась к себе в комнатку.

За окном слышались саксофон, смех и крики. Вскоре стемнело и зажглись фонари. Улица звучала все тише и тише. Юля переоделась в пижаму, легла в кровать и заплакала. В горле стало ментолово-холодно. Она включила торшер и посмотрела на свои сухие белые пальцы. Одна, совсем одна.

* * *

В шесть утра зазвонил телефон. Баба Рая до шести не могла заснуть, а потом решила позвонить Юле.

– Бабуль, я же тебе говорила, я в шесть еще сплю.

– Разве? Ты же говорила, что в шесть на работу идешь.

– Нет, я говорила, что мне надо собираться на работу.

– Ну вот, значит, идешь.

Юля вздохнула.

– Как ты себя чувствуешь, бабуль?

– Да у меня Лидка все таблетки забрала, – горестно, с чувством произнесла баба Рая.

– Это как? Куда забрала?

– Ну то, что у меня под подушкой было заначено… Ну и в носке…

– Что-о-о? Ты таблетки прятала?

– Ну да…

– Какие?

– Ну феназепам. Его при Паркинсоне нельзя, а мне не заснуть. А Лидка на меня сердится, говорит, у меня каша в голове, говорит, я людей не узнаю, ну и врач в поликлинике нашей сказала, что это от феназепама. – Баба Рая тяжело вздохнула.

– А, то есть ты теперь опять нормальная?

– Да нормальная я, Юленька, нормальная, только чувствую себя ненормально.

– Бабуль, принимай только то, что тебе прописано, хорошо?

– Лидка сама феназепам ест горстями. Она его у меня и прихватила, чтобы самой есть. Мамка твоя укатила, меня оставила. Никому я не нужна теперь. – Баба Рая заревела.

– Бабуль, перестань плакать. Я тебя навещу, когда смогу.

– Я к тебе хочу! – детским голосом выкрикнула баба Рая.

– Бабуль, у меня здесь одна комната, ты это прекрасно знаешь. Я работаю. Не капризничай, как маленькая.

– Лидка требует больше денег, не хочет за три тыщи в месяц ходить. Делает все как попало. Кровать как попало застелена. Еда как попало. Не растирает меня, не растирает больше двух минут, сразу убегает, вечно дела какие-то, на меня совсем не тратит время.

– Я с ней поговорю.

– Юленька, ты Богу молишься?

– Да, бабуль, – соврала Юля, чтобы не связываться.

– Ты помолись за Артема как следует, за его душу бессмертную… Боженька, он теперь за него в ответе…

– Бабуль, хватит! Я сама разберусь с Боженькой и душой. Мне надо приводить себя в порядок и собираться. Все, я сегодня позвоню Лиде. Давай. Пока.

– Значит, ты все-таки уже на работу идешь? А говорила, что спишь.

– Железная логика, – буркнула Юля. – Все, пока! Целую!

Даже после пробежки вокруг озера и заплыва Юля чувствовала себя слабой, разбитой и как будто больной. А еще толстой и некрасивой. Тоня с Леной тоже не улыбались и выглядели уставшими – накануне перепили.

Первая клиентка была тощей и не слишком опрятной, с каштановыми волосами и поблескивающей сединой. Она плюхнулась на стул напротив Юли и, презрительно фыркнув, сказала:

– Делайте, как хотите. Столько здесь ненужного хлама!

Юля покосилась на Лену и Тоню, которые отвлеклись от щебета своих клиенток и на секунду прислушались к разговору.

– Вы знаете, что чем меньше вещей используете, тем больше времени остается на саму работу, на общение с людьми?

– Честно говоря, впервые слышу, – ответила Юля и взяла пилочку.

– Просто восемьдесят процентов того, чем вы пользуетесь, чем забиваете шкафы и чемоданы, вам не нужно! Например, я не использую одноразовые пакеты в магазине, всегда хожу со своей матерчатой авоськой. Все продукты покупаю на развес. Никогда не беру рекламные товары – визитки, ручки, брошюры – потому что все это превращается в мусор, все это совершенно не нужно, это хлам, который загрязняет жизнь, не оставляет в ней места для главного. В моем шкафу сейчас десять вещей, все лишнее я отдала соседям, в детские дома, в приюты. Пользуюсь только тканевыми полотенцами и носовыми платками. Пользуюсь натуральной косметикой – тушью для ресниц из жареного миндаля, бальзамом из пчелиного воска. В качестве бронзера я использую какао-порошок, зубы чищу содой, волосы укладываю с помощью геля из лимонной цедры. Я сама плету корзины, сама делаю зубные нити, сама пеку хлеб. Голову мою содой, уксусом и водой. Кстати, уксус прекрасно подходит и для домашней уборки. Еще можно иногда пользоваться мылом без упаковки. Понимаете, я здорово экономлю, и мне действительно не нужны вещи, я прекрасно обхожусь малым и живу без мусора! Еще у меня есть домашний компостер. В России с переработкой мусора проблема. Нет отдельных контейнеров для стекла, для бумаги, все бросают в одну кучу, это неправильно. Планету надо беречь.

– Где же вы покупаете все без упаковки? – полюбопытствовала Юля, оглядев стол и убедившись в том, что все, абсолютно все – упаковано.

– Есть специальное приложение Bulk Finder, туда можно забить любой город, и вы найдете магазины, где продаются товары на развес и без упаковки. Просто надо всегда носить с собой матерчатый мешочек, термос, чтобы не пить из пластиковых бутылок, шарф, плед, наушники, чтобы в транспорте не брать одноразовые.

– А плед зачем?

– А как же! Чтобы, например, в самолете не брать плед в упаковке.

– А маникюр вашему образу жизни не противоречит?

– Противоречит, но раз в месяц я позволяю себе расслабиться, – улыбнулась клиентка. – И знаете, что я тогда делаю? Ужасные вещи! Хожу в «Макдоналдс», ем гамбургеры, картошку фри, чизбургеры, пиццу, пью вино и молочные коктейли, делаю маникюр, педикюр, обертывания, укладку, живу так, как раньше. Но это неправильно, поэтому я быстро беру себя в руки и возвращаюсь к правильному мышлению.

– Покрытие будет? – спросила Юля, приготовившись показать цвета.

– Ну что вы! Конечно, нет! Все-таки я не до такой степени… сошла с ума.

После рассказа о жизни без мусора Юля с наслаждением выпила кофе из одноразового стаканчика в автомате на первом этаже и хотела вернуться в салон, но столкнулась с Андреем.

– Давайте выйдем на минуточку на улицу? Подышим.

Она не собиралась идти, ноги сами понесли.

Солнце спряталось, надвигались большие густые облака с неприятными затемнениями. Небо опустилось низко, почти упало животом в озеро. И деревья тревожно зашелестели, стали поеживаться перед грозой. Трава и розовые, фиолетовые, желтые цветы приникли к земле. В пугающей тишине замерли птицы.

– Душно как, сейчас польет, – сказал Андрей. – О, слышите, как птица бьет крылом о воду? Наверное, чайка. Это к дождю.

Он замолчал. Подул ветерок. Юля подняла голову и сделала глубокий вдох.

– Вы за одну неделю дивно похорошели.

– Я бросила курить.

– От вас не оторвать глаз. Вы всегда не смотрите на человека, когда с вами разговаривают?

– Нет, только иногда. – Юля продолжала не смотреть.

– Вы вчера быстро сбежали.

– Не так быстро, как вам кажется. Вы не заметили. Были заняты своей девушкой. Она очень красива.

– Нет у меня девушки. Это была старая знакомая.

Юля ничего не ответила. Потом спокойно произнесла:

– Надо вернуть вам платье. Все равно в нем некуда ходить.

– Черт! – воскликнул Андрей, полностью развернувшись к Юле. – Ну почему вы вот так? Почему вам надо все перекрутить и… испортить? Не понимаю!

– А я не понимаю, что вам от меня надо!

Небо громыхнуло, и под темно-синими тучами Юля наконец повернулась, чтобы уйти. В этот момент Андрей сделал шаг вперед и поцеловал ее. Хлынул дождь с градом, озеро затрещало, словно кто-то бросал в него горсти маленьких камешков, зашумели деревья, заквакали лягушки – одна прыгнула Юле на ногу.

– Мне надо работать. – Юля вырвалась и побежала в отель.

Андрей остался стоять под дождем.

* * *

От поцелуя тряслись руки и подкашивались ноги. За окнами бушевала гроза, постояльцы повалили на маникюр-педикюр, а Юля думала лишь о том, когда все повторится, когда она снова его увидит. Она никогда никого не любила, кроме Артемки и бабы Раи, и не хотела никого любить. Это казалось ей необязательным. Все окружающие мужчины казались ей необязательными, чужими, безответственными. Никогда еще поцелуй не заставлял ее обо всем забыть – пусть ненадолго, на минутку, но обо всем. Это был такой целительный поцелуй, такой нужный, что Юля решила себя за него даже не ругать.

– Я говорю: мэнчик, встречаемся на блоке. У нас там спот. Он типа такой: йоу, джи! На изи! Ну и я подумал, все типа круто, хотя он и раньше постоянно пытался сбайтить мой стиль, даже лалю себе похожую завел, педали, как у меня, в общем, пытался флексить. У меня-то все само выходит. Я хайпбист. Постоянно в теме. Никогда не выключаюсь. Ну так вот, мы, значит, договорились, и тут он приходит с моей чиксой, моей. И я понимаю, что моя пушка-баба просто к нему переметнулась! Кинула меня и пошла врываться с ним. Я, короче, чуть не убил его, но это жиза, такая жиза. Ты меня слушаешь? – Парень лет восемнадцати, весь в популярных брендах, в татушках и с серьгой в ухе что-то втирал Юле про свою жизнь и требовал внимания. – Можешь меня вот так щас снять для сториз в инсте? Нет, вот так, вот так держи камеру.

Юля послушно взяла камеру и держала ее довольно высоко, как велел парень.

– Вот какие зашибенные ноготочки мне сделали в нейл-салоне отеля «Кристалл»! Пацаны, все сюда! Йоу! – Парень показал в камеру свои черные лакированные ногти. – Все, выключай, выключай. Блин, теперь мое «выключай» будет на видео, ладно, блин, не парься, – успокоил он Юлю.

После трудного подростка Юля позвонила Лиде и долго с ней торговалась. Несмотря на то что в М. зарплата уборщицы в магазине была мизерная, а нигде, кроме магазина, Лида давно не работала, аппетиты у нее росли. Баба Рая сдуру решила похвастаться Юлиной зарплатой, и теперь Лида не отставала.

– Бабулечка тяжелая, с ней не каждый справится, не каждый вытерпит. У нее и убрать, и приготовить, и давление измерить, и в аптеку через раз гоняет, и массаж – руки, ноги, спина. Не набегаешься! А ей еще – то невкусно, это некрасиво, так больно, руку мне не поднимай, сильно не тяни – сломаешь. Требует, чтоб я два раза в день приходила – утром и вечером, потом не отпускает, разговорами держит, ну понятно, ей одиноко одной…

Юля едва сторговалась и обещала попросить бабушку не держать Лиду подолгу.

На обед Юля идти боялась. Она боялась встретить Андрея – не знала, что ему сказать. Они действительно столкнулись в холле, и Юля смутилась, прошла мимо, но Андрей как будто не обратил на нее никакого внимания – словно и не было поцелуя. Юля на секунду даже вдруг подумала, что ей все приснилось.

– Ты чего сегодня такая рассеянная? – спросила Тоня, хрумкая салатом с морковкой.

– Настроение такое. На погоду, наверное.

– Тебе надо больше веселиться. Вчера совсем не потусовалась.

– Да-а, – задумчиво протянула Юля, – а вы как погуляли?

– Нормально, – резко ответила Лена, – видела, какую Андрей привел… модель?

Юля поперхнулась.

– Видела. А она модель?

– Да, она снималась для одного косметического бренда. И еще в паре клипов. Светская московская деваха. Андрей же часто мотается то в Москву, то в Питер. У него там недвижимость. В смысле бизнес, он кучу жилых комплексов там отстроил. Закачаешься. Откуда иначе деньги на отель и раскрутку всего этого колыванского курорта? Столичные деньги.

– Откуда ты все это узнала? – удивилась Юля.

– Я тебя умоляю. – Лена картинно махнула рукой. – Не будь наивной. Везде свои источники. Надо только внимательно слушать.

Юля поковыряла салат и набросилась на рыбу.

– А зачем ему отель здесь, если у него в Москве так хорошо идут дела?

– Не знаю. Верит, что здесь будет такое же крутое туристическое место, как в Горном. Видит перспективу. Ну и потом – а почему нет? Здесь красиво, уже сейчас из Горного народ валит, вон сколько богатых клиентов, скоро весь московский бомонд будет здесь! А он катается туда-сюда, ему в кайф. Родителей он давно в Москву перевез. А сам пока катается. Вообще он отсюда родом. Не из Москвы.

– Ой, извините. – Тоня встала из-за стола и куда-то побежала.

– Куда она? – спросила Юля.

– Это она Костю своего увидела. Он, кстати, симпатичный. Но совсем еще мальчишка. Но ей и нужен мальчишка.

– А тебе кто нужен? – не удержалась Юля.

– Мне нужен богатый надежный мужик. Лучше бы иностранец.

– Правда? – Юля искренне изумилась.

– Да, я сначала на нашего Андрея прицеливалась, но уже вижу, что с ним особо каши не сваришь. Да и девушка у него уже есть. Я вообще всегда хотела уехать подальше из России. Ненавижу эту дыру. – Лена говорила со злостью.

– Почему?

– Странный вопрос. Ты тут сколько? Неделю? И уже забыла, какая жизнь за пределами этого шикарного дворца? Шикарные клиенты в шикарных шмотках с шикарными гаджетами, шикарные вечеринки с шампанским – мы можем только смотреть и облизываться. Нас подпускают близко-близко, но мы всего лишь прислуга, мы из другого мира. И я этот мир ненавижу. Я лучше сдохну, чем когда-нибудь снова вернусь к прежней жизни. Я зубами себе прогрызу дорогу. Хорошо, этот отель попался. А без него – что? Грязь, нищета, огороды, домашний скот, отвратительные продукты, убогие дома, пьяные ленивые мужики. Не-е-ет. Отсюда я уеду или в столицу, или за границу.

Из служебного помещения появилась Тоня за руку с Костей, худеньким молодым человеком небольшого роста, темноволосым и улыбчивым.

– Девушки, я вам сейчас принесу отпадный клубничный десерт! Пальчики оближешь. Кто на диете – не бойтесь, он низкокалорийный. Наши отельные клиентки-фифочки от него в восторге!

* * *

Во второй половине дня на педикюр приходила Оксана и вела свободолюбивые разговоры. То есть Юле они казались свободолюбивыми, потому что Оксана открыто, искренне делилась своим мнением, не стеснялась себя, говорила складно и просто, иногда затейливо, а иногда и мат себе позволяла, при этом мат даже украшал ее речь, придавал ее облику, ее манере необъяснимый шарм. И хотя Юля не любила мат, всю жизнь его слышала в М. от всех подряд – там народ без мата не мог вообще – ей казалось, что Оксана использует мат к месту. У нее мат был какой-то интеллигентно-гламурный, не противный, он придавал высказыванию комический эффект или усиливал драматизм. Юле хотелось говорить так же нескромно, так же смачно, смешно, уверенно и убедительно. Она слушала Оксану, и ей думалось, что если бы она так говорила, ее бы все слышали, все бы уважали ее мнение. Помимо самих слов, важно еще настроить голос, выработать интонацию. У Юли голос всегда был не очень сильный. Не тихий, не слабый, но скорее сопрано. А у Оксаны был яркий альт, голос шел прямо из груди, она очень четко артикулировала, не смазывала звуки, у нее не было ни единого произносительного дефекта, а Юля с детства не выговаривала «л».

Оксана объясняла, что понимает людей с убеждениями. Например, она хвалила какого-то писателя, о котором Юля никогда не слышала.

– Это не мое, я бы так не поступила, я бы так никогда не сказала. Для меня человеческая жизнь бесценна. Но я понимаю человека, для которого Родина больше человека, семья больше человека, нация больше человека. Я уважаю тех, у кого хватает смелости защищать свои убеждения. И когда убогая ограниченная интеллигенция кричит: «Убийца! Убийца! Мерзавец!», это просто какая-то узколобость. Человек защищал своих, защищал идею. Многие решили бы, что я просто дура, но для меня в принципе не существует никаких однозначных мерзавцев. Для меня Гитлер, Шушниг, Зейсс-Инкварт, Сталин – люди, у которых была идея. Да, безумцы, да, маниакальные, да, убивали, но это не делает их однозначными злодеями. Я не оправдываю убийства, я осуждаю, я считаю, что человеческая жизнь – это великий дар, но я понимаю важность каких-то глобальный идей и планов. И потом – в каждом человеке есть что-то хорошее. Каждый достоин прощения. Я верю в хорошее. Я верю в добро, понимаете?

Юля понимала. Кивала головой. Сопереживала. Вдруг сказала:

– Я верю в зло, которое совершается само по себе. Бывают чудеса, а бывает зло.

– Проблема большинства заключается в том, что каждый зациклен на себе, у каждого эго, вокруг которого все крутится. А вы подумайте, даже если с вами произошло что-то плохое, это может уравновеситься чем-то хорошим, что произойдет необязательно с вами, но произойдет. Потому что в природе есть баланс.

– И как я узнаю, что произошло что-то хорошее, если оно произойдет не со мной? – Юля иронически улыбнулась.

– Узнаете. Но с вами тоже произойдет много хорошего.

Юля смотрела на маленькие Оксанины пальчики, и каждая косточка представлялась ей холмом, горкой, за которой простирается чудесная страна.

На вечер к Юле никто не записался, и она хотела пойти к себе в комнату, но в салон заглянул Андрей. Он только просунул голову в педикюрную комнатку, улыбнулся и сказал:

– Переоденьтесь и выходите на улицу, встретимся у входа через пятнадцать минут.

Юля не поняла, во что она должна переодеться, но на всякий случай опять надела синее платье. Сердце колотилось. Андрей ждал ее у входа. Вместе они обошли отель, и Андрей открыл перед Юлей дверцу своей блестящей темно-синей машины. Юля не разбиралась в марках – только в цветах. Машина была цвета лака для ногтей из летней «синей» серии Chanel. А внутри – кремовый кожаный салон с мягкими сиденьями и панелью управления, как на космическом корабле.

Юля ничего не спрашивала, Андрей ничего не объяснял. Поехали. Поднимались все выше и выше в горы. Дома и люди попадались все реже. Сверху блестящая сочная зелень и коричневые, каштановые, серые, белые с черным, поросшие мхом стволы казались нескончаемой чередой счастливых мгновений, дарованных человеку природой просто так, ни за что. А заросли иван-чая, таволги, колокольчиков, клевера, борщевика и ромашек, перемежающиеся с зелеными полями, черными пятнами земли, глины, оранжево-розовыми песочными хребтами гор в солнечном сиянии, вызывали у Юли озноб, восторг до мурашек, до комка в горле, до слез, которые она мужественно сдерживала, чтобы не пугать Андрея. «Вот бы Артемка это видел. Если бы он это увидел, может, он не ушел бы навсегда», – думала Юля и чувствовала, как закипают другие слезы, слезы беды, с которой напрасно борется красота мира.

– Можем остановиться, сфотографируетесь, хотите? – спросил Андрей.

– Я не фотографируюсь, – удивленно ответила Юля.

– Почему? Все фотографируются.

– Я нет.

– Ладно. Но я вас потом все-таки сфотографирую. Когда доедем. У меня очень хорошая камера.

Когда они доехали до места и остановилась, Юля боялась выйти из машины. Она впервые была на такой высоте. Голова кружилась, ноги не слушались, руки дрожали.

– Ой, – вздыхала она и задерживала дыхание, – ой, – она хваталась за голову и не знала, куда смотреть, чтобы не ослепнуть от красоты и от ужаса.

– Не бойтесь, возьмите меня за руку, – сказал Андрей.

– Этого еще не хватало, – буркнула Юля себе под нос.

– Что?

– Ничего, ничего. – И она взяла его за руку.

Они медленно шли по песочному хребту над пропастью, а внизу, насколько хватало глаз, убегали вдаль поля, леса, овраги, мелькали озера и крошечные холмы, крошечные дома, пастбища, цветные пятнышки под чистым-чистым небом. Вокруг не было ничего, только горная дорога, песок и хвойный лес. Сосны высокие – до самого солнца.

Андрей отпустил ее руку и достал из кармана телефон.

– Стойте так, как стоите.

Юля подняла руку и тыльной стороной ладони чуть прикрыла лоб, чтобы солнце не слепило. В такой позе Андрей ее и сфотографировал.

Потом он открыл багажник и достал корзину. Там лежали сыр, виноград, хлеб, орехи и бутылка белого вина. А еще стеклянные бокалы, штопор, нож, салфетки, желтая скатерть и одноразовые тарелки. Андрей расстелил скатерть прямо на песке и стал резать сыр.

– Любите овечий сыр? Он здесь просто фантастический.

Юля смотрела, как Андрей открывает вино, и вдруг спросила:

– Это по-настоящему?

– Что именно?

– Ну, что вы такой классный, веселый и добрый?

– Не знаю. Может быть. Может, это я специально для вас. На самом деле я не такой веселый. Как, впрочем, и вы. Просто – а что еще остается? – Андрей стал разливать вино и застыл с бокалом. – У меня часто бывает ощущение надвигающейся беды. Особенно в такие моменты, как сейчас, когда все идеально, когда вокруг красота, у нас вино и еда, я смотрю на прекрасную женщину и понимаю, что где-то рядом – на самолете можно за два часа долететь – идет война, люди друг друга убивают, им нечего есть, негде спать, они лишились своих сыновей… Один под арестом, другой сотый день голодает, восемнадцатилетнюю девочку держат в СИЗО, легко могут до смерти довести. И все это сосуществует, все рядом, все одновременно.

У Юли лицо свело судорогой. Андрей протянул ей бокал.

– Но сейчас мы здесь, мы не там, мы не держим в руках оружие, не стреляем, не боимся, что нас убьют во сне. Мы счастливы, и я за это благодарен. Давайте просто отдыхать. Не надо ничего анализировать.

Андрей закатал джинсы и сел на краешек скатерти. Юля в платье тоже кое-как примостилась.

– То есть у вас внутри черт-те что, в мире происходит черт-те что, но вы меня сюда привезли отдыхать и радоваться жизни? – серьезно спросила она.

– Да! – засмеялся Андрей и поднял бокал. – За двуличность!

Целый час Юля с Андреем проговорили. В основном говорил Андрей – о своих родителях, о Москве, о бизнесе, о путешествиях по Африке и Латинской Америке. О путешествиях он рассказывал больше всего. А Юля рассказала о салоне в М., о подружках, о бабушке, но ни слова об Артемке. Общий язык искать не пришлось, он нашелся сам, Андрей смешно шутил и казался Юле глубоким, он казался именно тем, кто сможет ее понять. Это было странно, поскольку раньше Юля никогда не думала, что ей вообще нужен кто-то, кто мог бы ее понять. Что там понимать-то? И вдруг выяснилось, что ее надо понимать, ее просто необходимо понимать, потому что у нее в душе целый клубок невысказанных чувств, у нее в душе радости и печали, надежды, страхи, воспоминания и целый темный колодец мертвой воды. Она не умела об этом говорить, ей никогда не приходилось об этом говорить, и она не знала, как это делается.

Вскоре солнце опустилось чуть ниже, птицы запели громче, приветствуя новый свет, свет заката. Они отбрасывали на горы крылатые тени. И все запахи сгустились. И воздух посвежел.

Вдруг раздался грохот, похожий на шум винтов вертолета. Юля вздрогнула и вскочила. Она испугалась, что война, беда, о которой говорил Андрей, все-таки настигла их. И действительно, в небе показался самый настоящий вертолет, он летел над деревьями и постепенно снижался. В конце концов сел на песчаную площадку в нескольких метрах от Юли и Андрея.

– Господи! Что это? – Юля обернулась на Андрея, который встал с земли и стал аккуратно складывать вещи в корзину.

– Это продолжение программы. Вы же не думали, что достигли предельной высоты? – Андрей поднял брови.

– Нет! Нет! – закричала Юля. – Я не сяду! Я никогда не летала! Вы не понимаете, я не хочу! Зачем все это? Вы хотите меня впечатлить? Чтобы я упала в ваши объятия?

– Успокойтесь! Я же сказал: мы просто отдыхаем.

– Но это не отдых! Это вертолет!

Из вертолета вышел улыбающийся Юрий Петрович, сказал Андрею, что пригонит его машину к отелю, и пожелал Юле приятного путешествия.

От грохота винтов и ветра в ушах Юле казалось, что она вот-вот потеряет сознание, затем она приходила в себя и смотрела по сторонам, видела далеко внизу человека, который стирает белье в красном корыте, видела вьющиеся реки, ударяющиеся о камни, смеющиеся и расползающиеся в разные стороны. Воздух бил в ноздри, у Юли кружилась голова то ли от вина, то ли от страха, ей снова казалось, что она падает в обморок, и снова она приходила в себя, и на этот раз видела снежные вершины гор, ледники на склонах, голубые озера, тысячи озер, окруженных тайгой. Небо розовело, становилось фиолетовым и радужным, а вода внизу то бурлила, то, как стеклянная, отражала горы. В некоторых озерах вода была совсем голубая, как в бассейне, в других – зеленая, синяя, как в море, молочная, прозрачная, песочная. Долины рек и котловины разделяли горные хребты. Кое-где берега озер были усыпаны огромными валунами разной формы, на солнце они казались серебристыми, золотыми, черными. Юля зажмуривалась, а когда открывала глаза – видела уже водопады, звонкие, мощные, белые, пенистые, каскадные.

– Смотри, смотри, снежный барс пробежал к пещерам! – смеялся Андрей, а Юля приглядывалась, думала – правда снежный барс.

– Андрей шутит! Но здесь действительно кого только нет! Это же Горный, – улыбнулся пилот.

– А-а, – ошарашенно ответила Юля и снова впилась глазами в пейзаж, внезапно подумав о том, что есть что-то большее, больше ее, больше всех ее чувств.

* * *

В ту ночь Юля спала как убитая. Она была преисполнена благодарности и перед сном даже помолилась, перекрестилась. Впервые со дня исчезновения Артемки спала спокойно и сладко.

На следующий день снова начались утренние звонки бабы Раи, умные и глупые, странные и удивительные клиенты, заботы, пробежки, диета, Оксана, внушавшая чувство свободы, «Инстаграм», где Юля подолгу залипала, наблюдая жизнь звезд и просматривая сториз, и Андрей, который то ухаживал, то пропадал. Так шли недели, месяцы. Оксана уехала, оставив Юле свой номер телефона, адрес электронной почты и сказав, что если Юле когда-нибудь понадобится помощь, убежище, работа – пускай звонит без раздумий.

В октябре Андрей отвез Юлю в Барнаул, чтобы сделать загранпаспорт. Они погуляли, сходили в кино и впервые переспали. В отеле. Это произошло само собой, Юля давно хотела близости и не видела смысла оттягивать момент. Она решила, что Андрей достаточно за ней поухаживал, и если после секса он потеряет к ней интерес – так тому и быть.

Отношения, которые длились уже три месяца, казались Юле неполноценными. Начиналось все как влюбленность, первая в жизни настоящая, не такая, как предыдущие. Но постепенно Юля почувствовала, что Андрей, который тоже, несомненно, был в нее влюблен – она это видела, – словно уклоняется от ответственности, словно боится обязательств, не хочет ничего серьезного и рискует разбить ей сердце. Он ухаживал, даже говорил, что влюблен, но как будто одновременно искал идеальную женщину, которая подойдет ему больше, потому что будет образованнее Юли, умнее, из хорошей семьи, с деньгами, с ногами от ушей. И конечно, такая девушка подошла бы ему больше, чем Юля, Юля это знала, удивлялась, что он выбрал ее, переживала, что бросит. Ведь в Колывани он никому не рассказывал об отношениях, никого из коллег официально не оповещал, не стремился познакомить Юлю со своими друзьями, не расспрашивал о бабушке и вел себя так, будто Юля его тайна, будто ему за нее немножко стыдно. Поэтому погружаться в омут с головой Юля не спешила, она сдерживала себя всеми силами, и это ей удавалось. От страха боли и разочарования она постоянно балансировала на грани, между легкой влюбленностью и полновесной любовью, и во время первого секса не расслабилась ни на минуту. В результате долгожданная близость не сделала Андрея ближе, а лишь утвердила Юлю в ощущении неполнокровности отношений. И все равно эти неполноценные отношения были приятными, они отвлекали, радовали, давали возможность помечтать.

В конце октября Андрей отвез Юлю на Канары, на остров Гран-Канария, где снял роскошный двухэтажный пентхаус с видом на океан и скалы. Юля ходила из комнаты в комнату, на террасу, снова возвращалась в дом, не могла прийти в себя. Ее потрясло все: двадцатиметровый бассейн на террасе, из которого система «инфинити» льет воду прямо в океан; огромный черный аквариум до потолка с разноцветными рыбами; пол из греческого мрамора; подсветка из-под кроватей; большие оливы в кадках по периметру комнат; пуфы-шампиньоны; овальные иллюминаторы в волнистых стеновых панелях; ни одной обыкновенной стены – всюду скульптурные наросты с подсветкой, и цвета меняются так, что комнаты сияют синим, оранжевым, бирюзовым огнями; в каждой комнате белые, красные и черные кожаные диваны и кресла, зеркала от пола до потолка и окна во всю стену, благодаря которым создается впечатление, что пентхаус – это корабль, окруженный водой. На втором этаже открытая веранда и хаммам – тоже с видом на океан, прозрачная душевая кабина, тренажеры, сверху вниз ведет лестница с прозрачными ступенями. В спальне, напоминающей каюту-люкс космического корабля из фильма «Пассажиры», огромная овальная кровать, а на окне занавески из плотных серебристых полосок, которые сдвигаются и раздвигаются автоматически.

Но больше интерьера Юлю впечатлил океан, его изменяющийся цвет – от голубого до темно-синего и зеленого, запах, пенистые волны, разбивающиеся о скалы, и то, как на горизонте небо и море объединяют свои царства.

– Я никогда в жизни не видела ничего прекраснее, – сказала Юля, босиком прошлепав по мраморному полу и плюхнувшись на красный диван. – У меня такое чувство… Ты будешь смеяться. – Ее глаза наполнились слезами, и несколько слезинок упали на диван. – Ты будешь смеяться, но мне кажется, ради такого стоит жить.

– Я не буду смеяться. – Андрей подошел, наклонился и поцеловал Юлю в макушку.

Затем Андрей скрылся в соседней комнатке, достал из холодильника, где не было ничего, кроме шампанского, шампанское Lanson, вернулся к Юле с бокалами. От праздничного звука вылетающий пробки и шипения дорогого напитка Юля вдруг помрачнела. Андрей стал разливать. Протянул Юле бокал. Хотел с ней чокнуться, но она тут же выпила шампанское залпом. Андрей налил еще.

– Я просто думаю о том, что некоторые до этого не доживают. Есть люди, которые никогда, никогда не видели моря и никогда не увидят! – В ее голосе звучал драматизм, переходящий в истерику.

Андрей раздраженно чокнулся с Юлей, не дожидаясь, пока она протянет к нему руку, и сделал глоток.

– Многие люди до чего-то не доживают. Они находят свои радости, – спокойно произнес Андрей и отошел от Юли подальше, картинно встал на фоне террасы, синего моря и белых яхт.

– Но некоторые не находят. Например, дети, которые слишком рано умирают.

Юля потянулась к бутылке на стеклянной черной барной стойке.

– По-моему, пить тебе больше не надо, – строго сказал Андрей.

– Не командуй! Ты только и можешь командовать! – крикнула Юля. – Извини. Извини.

– Что с тобой? Тебя что-то тревожит?

Юля ничего не ответила. Только покачала головой, налила еще один бокал и ушла к бассейну. Она понимала, что когда-то кому-то придется рассказать, но не чувствовала, что момент настал.

* * *

Вечером отправились на пляж. Оба в белом, за руку, но не глядя друг на друга. Спустились на нулевой этаж, перешли узкую дорожку, отделявшую здание от моря, и зашагали по золотому песку. Народу вокруг почти не было. Белые зонтики почти все стояли сложенные.

– Ты на меня не сердишься? – осторожно спросила Юля.

– Ужасно сержусь! – Андрей сдвинул брови, а потом рассмеялся.

Он отпустил Юлину руку и стал раздеваться. Шорты долой, льняную рубашку долой, остался в плавках.

– Ты идешь в воду?

– Я… не умею… – Юля вдруг растерялась.

– Чего ты не умеешь? Ты же озеро переплываешь! А тут вода сама держит! – смеялся Андрей.

– А волны?

– Раздевайся!

Юля сбросила льняной сарафанчик и вместе с Андреем вошла в воду. Чувство было совсем не такое, как в озере. Вода словно общалась, по-своему, конечно. Она подкатывала к ногам, ударялась о голени, о колени, о бедра, журчала, что-то нашептывала, вздымалась и опадала. Юля поплыла и сразу же нахлебалась: во рту стало горько от соли, глаза защипало. Но это невероятное движение морской воды, которая все время что-то делает – закипает, отступает, накрывает с головой, крутит и вертит пловца, ревет и затихает, вдруг становится плоской, гладкой, послушной, а спустя секунду неистовой – настолько отличалось от озерной тишины, что у Юли захватывало дыхание, и она не сопротивлялась счастью.

* * *

Весь следующий день прошел на трехэтажной яхте «Верона», которая запомнилась Юле нырянием с палубы и самым лучшим сексом в жизни. Ныряние в кристальный океан с палубы яхты оказалось Юлиным любимым занятием. Пока она ныряла, Андрей успел съесть лобстера, тарелку жареных креветок, салат, мидии, шоколадный фондан и выпить четыре коктейля из текилы, мараскино, сока лайма и фиалкового ликера Crème de Violette, закусив маракуйей. А Юля все ныряла и ныряла. Иногда она подходила к Андрею, целовала его, выпивала бокал вина и снова прыгала в воду. Иногда Андрей успевал всунуть Юле в рот кусочек манго или креветку, Юля глотала, не жуя, и снова прыгала, и ощущала такой восторг, какого не чувствовала с детства. Она смутно помнила, что в детстве иногда, играя с друзьями в снежки зимой, катаясь на санках или в летнюю пору просто бегая по лесу, играя в прятки, она чувствовала подобие этого восторга, вдохновения, радости, за которую не надо бороться, которой не надо хвастаться, которая просто так, сама по себе, внезапная, беспредельная, настоящая. Такая радость, с которой хочется всех любить, всем желать добра, благодарить Бога и ни о чем не заботиться.

Вечером, когда красная, перемазанная кремом после загара, Юля полулежала на кожаном белом шезлонге верхней палубы и смотрела вдаль, а ветер развевал ее белую рубашку и волосы, Андрей спросил:

– Ну, ты счастлива?

И, чувствуя приятное изнеможение от моря, солнца и вина, Юля искренне ответила:

– Я очень счастлива.

* * *

В прибрежных барах рядом с домом Андрея все знали. Официанты и хозяева заведений приветствовали его, присылали бесплатные напитки и закуски. Андрей всем пожимал руку, у всех по-английски что-то спрашивал, всем отвечал, лучезарно улыбался. В одном из баров красивая молоденькая официантка, внешне похожая на молодую Милу Йовович, сначала поздоровалась с Андреем сдержанно, а затем стала откровенно флиртовать и строить глазки. Когда Юля отошла в туалет, она увидела, что официантка тихонько передала Андрею записку.

Юля ничего не сказала. По дороге домой молчали. В пентхаусе Юля сразу нырнула в бассейн, затем приняла душ, надела белоснежный шелковый халат и присоединилась к Андрею в гостиной. Он переключал каналы плазменной панели телевизора, искал футбол.

– Что в записке? – поддельно-спокойно спросила Юля, чувствуя, что пульс частит.

– В какой записке? – Андрей покраснел.

– Я только спросила, а ты уже врешь. Ты знаешь, о чем я.

– Ладно… Давай успокоимся. – Он взял ее за руку.

– Я спокойна! Ответь на вопрос! – Юля вырвала руку.

– Там просто… пожелание хорошего вечера, и все! – Андрей развел руками и покраснел еще сильнее.

– Ну конечно… Знаешь, я необразованная деревенщина, но не дура. Ты меня кем считаешь? Кто я тебе? Одна из твоих подружек? Может, ты решил, что я твоя шлюха?

– По факту – да.

– Что, прости?

– Я за все плачу, ты со мной спишь. По факту – ты та, кем себя назвала.

Юля размахнулась и ударила Андрея по щеке. Он вскочил с дивана.

– В той записке сказано, что Мия ждет меня сегодня в полночь у себя, ясно? И я пойду. Потому что ты не моя женушка, а это не наш дом.

Андрей быстро оделся и ушел, хлопнув дверью. А Юля осталась плакать в пустом пентхаусе. Спустя полчаса он вернулся. Она сидела на террасе.

– Если тебя это интересует, я к ней не ходил. И если тебя это интересует, я и не собирался к ней идти. Я общался с ней раньше, когда приезжал, но в этот раз я с тобой, и у меня в мыслях не было к кому-то идти. Меня оскорбило твое недоверие. Прости. Прости, что назвал тебя… Это сгоряча. В ответ на оскорбительное недоверие. Ты не… не та, кем себя назвала. Ты не шлюха.

– Вот спасибо! Очень мило! – иронически ответила Юля, у которой уже высохли слезы.

Андрей наклонился и обнял Юлю за шею. Она не обняла его. Вытерпела объятия. Вздохнула.

– Ну что я должен был делать? Швырнуть девушке ее записку в лицо?

– К примеру. Или просто рассказать об этом мне.

– Ну прости, растерялся, я не хотел, чтобы ты думала о других девушках.

– Почему? Потому что они есть? Ты прав, я не твоя жена, это не наш дом, все оплачиваешь ты, ты имеешь право поступать так, как хочешь! – без истерики, твердо произнесла Юля.

Она сидела как изваяние, у нее ни одна мышца на лице не дрогнула. Андрей нервно кружил вокруг.

– Я хочу быть здесь с тобой! Прости, что я сказал гадость! Но я просто хочу, чтобы ты мне доверяла. Я же тебе доверяю, хотя вижу, что ты что-то от меня скрываешь.

Юля опустила голову.

– Не надо мне доверять.

Андрей сел на корточки напротив Юли.

– Почему?

– Я не та, кто тебе нужен. У меня проблемы.

Он пальцами приподнял ее подбородок. Она крутила головой, не хотела смотреть в глаза. Он большим и указательным пальцем крепко сжал ее подбородок и заставил все-таки посмотреть.

– Ты мне действительно очень дорога. Я влюбился. Я сто лет ни за кем так долго не ухаживал. Я богатый красивый парень с классными друзьями и большими достижениями. Я аккуратен, я неплохо готовлю. Более того, я добрый хороший человек. А ты, ты самая трудная, самая непонятная, самая невозможная женщина из всех, кого я знаю. И я влюблен в тебя. Почему ты не даешь мне себя любить?

И тогда, глядя в его прекрасные глаза, Юля поняла, что момент настал. Она должна была рассказать Андрею про Артемку, а потом всю ночь они бы лежали на огромной овальной кровати без сна и разговаривали. Юля бы плакала, глотала слезы и снова и снова вспоминала о пережитом. Андрей бы внимательно слушал, обнимал крепко-крепко, задавал вопросы, гладил по голове, вытирал ее слезы своими пальцами, своими губами. В ту ночь Юля позволила бы узнать себя по-настоящему. Но она не смогла.

* * *

Наступил ноябрь. Колывань потускнела и потемнела, как давно не стиранное белье. Яркие краски сменились оттенками черного, серого, бурого и белого. Озеро покрылось коркой льда, часто шел снег, иногда снег с дождем. Баба Рая каждый день жаловалась, что ей холодно, что батарея еле-еле греет, что приходится спать в трех носках и в шапке, что двухлитровая бутылка с горячей водой в ногах остывает за два часа, и надо все время греть новую воду, и целые дни и ночи проходят в этой борьбе с холодом и духотой. Душно, потому что окна запечатаны ватой и клеенкой, иначе дует. Одна только форточка не запечатана. Откроешь ее, чтобы подышать, и через пять минут холод становится невыносимым, леденящим, от холода кости и голова болят сильнее обычного, аж зубы ломит, и хочется умереть. А в духоте одолевает дурнота, какие-то не то сны, не то видения, кажется, будто сам дьявол грызет бока и ноги, все ноет, не дает покоя, и тоже хочется умереть.

Как-то утром позвонила Лида, сказала, что накануне, уже после ее ухода, у бабы Раи случился приступ, подскочило давление, и ей пришлось вызвать скорую. На скорой, по словам бабы Раи, приехало слишком много людей – мол, человек пять, а это необычно – они шустрили туда-сюда, а наутро Лида пришла и оказалось, что телевизор пропал. Прямо с мясом его вырвали из стены, – охала Лида. Но самое неприятное, продолжала она, баба Рая сама не своя, бормочет какой-то несусветный бред, начинает вдруг кричать, плакать, звать Артема, всех проклинает, у нее поднимается температура, давление прыгает, от еды она отказывается и… – Лида вдруг замолчала.

– Что? – Юлю охватила тревога. – Что? – спросила она громче. – Ну, говорите!

– Она всех уверяет, что вечером ей по телефону позвонил Артем.

Юля села на кровать.

– Дайте ей трубку.

– Она спит. Всю ночь ведь не спала.

– Дайте трубку. Разбудите! Быстро!

Лида разбудила бабу Раю, дала ей трубку.

– Юленька, деточка, слышала, как меня обворовали? Телевизор украли. Я его хоть и не смотрела никогда… – начала баба Рая слабым сонным голосом.

– Плевать мне на твой телевизор! Что ты там несешь насчет Артемки?

– Юленька, он живой! Он живой! Он мне звонил вчера! Сам позвонил бабушке!

Юля стала дышать громко и прерывисто, ее затрясло – как будто в секунду произошел гипертонический криз. Она вся покраснела и заорала:

– Не смей! Не смей! Не смей!

– Что ты, Юленька?

– Что-о-о-о? Ах ты, сука!

– Да как ты с больной бабушкой разговариваешь? Тебе не совестно?

– Я насрала на твою болезнь, если это она сводит тебя с ума! Как ты… Как ты только додумалась! Придумывай какой угодно бред, я вынесу любую чушь, но зачем ты так? Я тебя убью на хрен, если ты мне еще раз такое скажешь!

– Но, Юленька, это правда!

Юля швырнула трубку и зарыдала. Она тряслась, словно кто-то специально тряс ее за плечи, словно ее пытались убить электрошокером, словно ее посадили на льдину и отправили в плавание по океану. Она плакала в голос и ничего не понимала. Потом позвонила Мишке, не смогла ничего толком объяснить, попросила приехать за ней. Отпросилась у Андрея на день за свой счет. Сказала, что бабушке очень плохо. Андрей отпустил.

В М. все улицы завалило снегом. Под снегом обрушились старые заборы и крыши. У кого не было денег починить, шли к соседям или родственникам, пытались занять какую-то сумму, пытались нанять рабочих в долг, купить материалы в долг, чинили сами, наконец. Из-за снегопадов через день случались аварии, в центре поселка и кое-где на окраинах отключали горячую воду, электричество, народ не выходил на работу, в больницах люди умирали как мухи, дети и старики от холода быстро подхватывали простуду, лежали в холодных квартирах и домах с бронхитом – в ледяной темноте с температурой под сорок. Травматология задыхалась от засилья калек, тех несчастных, что падали на улицах – поскальзывались на льду, запинались о колдобины, застревали в сугробах. Мужики пили как никогда, за руль садились пьяные, погибали в автокатастрофах до такой степени регулярно, что все к такому положению дел и к самой смерти привыкли. Родился, выпил, умер. Иногда еще успел покурить, кого-нибудь трахнуть и родить. Поработать толком не успевал почти никто. Единицы. Полностью М. не вымирал лишь благодаря умению и желанию людей трахаться. Постоянно на свет появлялся кто-то новенький.

– Как ты думаешь, люди захотели бы рождаться, если бы их заранее предупреждали о том, какая дерьмовая жизнь их ждет впереди? – спросила Юля, когда они с Мишкой уже въехали в поселок.

– Не знаю, Юль. Лучше бы ты мне рассказала, что у тебя происходит. Столько времени не виделись, а ты молчишь всю дорогу. Я даже не знаю, зачем ты так срочно попросила тебя забрать, – обиженно ответил Мишка.

– У меня все хорошо, работа нравится… – Юля взяла паузу. – Баба Рая говорит, что ей Артемка звонил.

– Да ты что?! – Мишка резко повернул голову, чуть руль не выронил.

– Эй, за дорогой следи! – раздраженно крикнула Юля.

– Извини, я просто… – Мишка снова стал смотреть на дорогу. – Откуда он звонил? Как? Что? Объясни толком.

– Толком я ничего не знаю. Я на нее наорала и бросила трубку, а потом позвонила тебе и попросила за мной заехать. Все. Я уверена, что это какой-то паркинсонический бред. Но… Да там еще у нее приступ был, кто-то телевизор спер, чушь какая-то. Ну ты понимаешь, что дело не в телевизоре… Короче, что я тебе объясняю? Ты сам понимаешь! Он сказала, что ей звонил Артемка! Что мне было делать? На месте сидеть?

– Да уж. Но ты будь готова к тому, что это действительно болезнь, да? Я ведь у бабы Раи несколько раз был. Навещал. Она не совсем в себе.

– Блин, да, Миша, да, я тебе сама об этом первая сказала! – Юля опять прикрикнула.

– Я слышал, что ты сказала, но ты все-таки едешь и ты мать.

– Блин, я знаю, что я мать, твою мать! – заорала Юля. – Извини, извини, пожалуйста, я себя веду как сумасшедшая. Ты ни в чем не виноват, ты мне очень помогаешь, ты друг. Извини. Просто… только я начала… – Юля шумно выдохнула через нос. – Господи, что я говорю? Я не знаю. Ладно, просто не обращай на меня внимания, ладно? Я… постараюсь быть нормальной, ладно? – Юля вымученно улыбнулась и погладила Мишку по руке. – Как ты?

– Нормально. Развожусь. Не парься.

– Мне жаль.

– Говорю же, не парься. Хорошо, что детей не нарожали.

В квартиру Мишка зашел вместе с Юлей. Лида как раз растирала бабу Раю и мерила температуру. Она всплеснула руками, увидев Юлю, – так удивилась. Баба Рая, казалось, не удивилась вовсе. Словно ждала внучку.

– Юлечка, ты надолго? Чайник поставить? – хлопотала Лида.

– Я буквально на день с работы отпросилась, чтобы понять, какого… что здесь происходит. Лида, ничего не надо, я сама поставлю чайник. Потом. Продолжайте растирать.

Юля сняла пуховик, ботинки, села в кресло, посмотрела в дырку, которая образовалась на месте телевизора. После нескольких месяцев отсутствия квартира показалась ей еще более жалкой, чем раньше. А вот баба Рая выглядела лучше, несмотря на болезнь. Она как-то посвежела, разрумянилась, волосы стали пышнее.

– Мишенька, узнай, пожалуйста, про мой телевизор! Тебе Юля сказала, что меня обокрали? – начала баба Рая, скорчив жалобную гримасу.

– Тсс! – Юля резко прижала указательный палец к губам.

– Юленька… – Баба Рая открыла рот.

– Тсс! Тихо! – Юля сверкнула глазами.

– Я разберусь, баб Рая. Мне только надо знать, в котором часу к вам приезжала скорая, – спокойно произнес Мишка, который продолжал стоять посреди комнаты, не зная, идти ли на кухню за стулом или просто свалить домой.

– Всем молчать! – Юля ткнула пальцем в Мишку, потом в бабу Раю.

Все замолчали. В тишине Лида продолжала растирать худые, лишенные мышечной массы старческие плечи.

– Теперь расскажи мне нормально, медленно и толково: когда тебе звонил Артем, откуда, что сказал. Рассказывай.

Юля сосредоточенно смотрела на бабушку. Мишка решил все-таки сходить за стулом. Принес и сел посреди комнаты. Баба Рая вдруг заволновалась и говорит:

– А Мишеньке разве не пора на работу?

Миша удивился, почувствовал себя неловко, промямлил, что может уйти, что не хотел мешать. Встал со стула.

– Сидеть! – скомандовала Юля, которой, похоже, понравилось приказывать.

Миша послушно сел.

– Бабуль, у него нет сегодня работы. И он полицейский, если ты вдруг забыла. Если тебе есть что сказать про Артемку, говори.

– Это наше семейное дело. – Баба Рая внезапно сделалась очень рассудительной. – Лида, хватит! – Она вырвалась из рук Лиды, и та поняла, что ей надо уйти.

Когда Лида оделась и попрощалась, Юля пересела к бабушке поближе, на кровать.

– Бабуль, ты что?

– Пусть Миша тоже уйдет, – твердо сказала баба Рая.

– Я пойду. – Миша опять вскочил.

– Сиди на месте! – крикнула Юля. – Бабуль, ты что? Он же помогал нам искать! Это же наш друг!

– Я при нем ничего не скажу.

– Ха! Совсем сдурела. Ладно. – Юля посмотрела на Мишку, который стоял со стулом в руках. – Иди на кухню, хорошо? Я к тебе выйду, когда она мне все расскажет.

Миша ушел на кухню.

– Закрой дверь, чтоб не подслушал, – прошептала баба Рая.

Юля закрыла дверь. Покачала головой.

– Ну? Ты все это серьезно? Или тебе пора голову лечить?

Баба Рая запила таблетку, поставила чашку на прикроватный столик и откинулась на подушках.

– Юленька, главное, что он живой.

– Да ёперный театр, скажешь ты что-нибудь вразумительное или нет! – Юля начинала задыхаться от злости и мучительной боли.

И баба Рая рассказала, что Артемка прятался в лесу в хижине охотника, считавшего себя шаманом. Охотник стал для мальчика учителем и другом. Он помогал всем, кто просил помощи, и часто укрывал у себя людей. Однажды помог убежать от полиции компании молодых парней, которые устраивали в поселке пикеты, рекламировали нового кандидата в президенты, раздавали листовки и даже поставили большущую палатку, назвав ее штабом новой партии – либеральной демократической партии, которая не скрывала желания устроить государственный переворот. Артемка примкнул к компании этих молодых людей и теперь ездит с ними автостопом по разным деревням, говорит, что ненавидит современную Россию, что нашел цель в жизни, что это опасное, но благородное дело.

– Что? – тихо спросила Юля, как будто оглушенная бабушкиным рассказом.

– Помнишь, у нас в поселке ходили эти парни? Их еще гнали поганой метлой. Им еще палатку изрезали. Вот это они.

– Но их же… их легко найти… Откуда он звонил?

– Он не сказал. Пойми, он рад, что у него теперь есть предназначение – спасти страну. Он ушел, потому что здесь его никто не понимал, здесь он был никому не нужен.

– Что ты говоришь? Он маленький мальчик. Его предназначение любить маму и ходить в школу!

Юля схватилась за голову.

– Мишка-а-а-а! – закричала она.

Прибежал Мишка, и Юля повторила ему все, что услышала от бабы Раи.

– Их же легко найти, да? Теперь их легко найти? Да как же это… Да что же… Отследи звонок, телефонный звонок… ты же можешь отследить телефонный звонок? Почему он матери не позвонил? Как он мог? Спасти страну? Что за сраный бред? Кто этот долбаный шаман? Да его в тюрьму надо засадить, как и этих юных ублюдков, которые мальчика с собой по деревням таскают, оторвали от семьи, уроды поганые. Что они хотят спасти? Это их надо спасать! Это их… Это их…

Юля чувствовала, что комната кружится, кружатся Мишка и баба Рая, и, как во сне, она видит Артемку – он жив, жив, – а комната все кружится и кружится, все расплывается перед глазами, дышать уже совсем нет мочи.

Обморок продлился всего минуту. Постепенно Юля пришла в себя. Мишка положил ее на диван во второй, маленькой комнатке. Открыл форточку. Сел на краешек дивана.

– Его же можно найти? Ты его найдешь? Ты поможешь? – Юля сразу вскочила на диване и схватила Мишку за плечи.

У Мишки было такое суровое лицо, что Юля испугалась.

– Почему ты на меня так смотришь?

– Я полицейский.

– И что? – Юля продолжала смотреть непонимающе.

– Этих ребят ищет полиция. Они хотели устроить государственный переворот и не скрывали этого. Они взорвали одну из сельских дискотек, где в зале висел портрет президента. Три человека погибли. Артемка несовершеннолетний, но… Ты знаешь, что у нас в стране происходит? Я не уверен, что твоему сыну будет лучше, если его найдут.

– Но он же ребенок. Ему только исполнилось… тринадцать. Я отмечала его день рождения. Проплакала весь день в своей комнате. Он ребенок, Миш, он ребенок!

– Он ребенок, но это опасно.

– Ты издеваешься? Мой сын не мог ничего взорвать! Он никогда в жизни не видел взрывчатку! Он маленький мальчик и все! – Юля зарыдала и забегала по квартире. – Мы должны его найти, мы должны его спасти, мы должны его найти, его заставили, он попал в дурную компанию, его заставили… Ты мне поможешь? Ты ведь мне поможешь? Ты поможешь?

Поздно вечером Юля позвонила Андрею и сказала, что ей придется задержаться в М., потому что бабушке совсем плохо. С того вечера в ее жизни начался новый виток – трагическая безысходность сменилась надеждой и диким страхом.

Мишка отследил телефонный звонок, и на следующий же день вместе с Юлей отправился в лес. Хижину охотника они сто раз проходили, когда искали Артемку, полиция туда заглядывала, но следов пребывания мальчика не обнаружила.

Юля промочила валенки, пуховик, шапку, шарф. На отдельных участках снегу в лесу навалило по шею. Иногда Юля проваливалась чуть ли не с головой, и Мишка ее вытягивал за руки. Иногда проваливалась по пояс и вылезала сама. Была мокрая и холодная, но мороза не чувствовала совсем, наоборот, обливалась потом, как в лихорадке при высокой температуре, и рвалась вперед, не видя препятствий, натыкаясь на деревья, ломая ветви. Стороннему наблюдателю показалось бы, что Юля раздвигает деревья на пути к цели, подчиняет себе суровую зимнюю стихию, и лес перед ней отступает. Она падала снова и снова. Один раз задрала штанину – рейтузы, поддетые для тепла, были разодраны, по ноге текла кровь.

Юля шла вперед. Над головой между вершинами деревьев мелькало слепящее белесое небо в клочьях серых туч. Юля прикрывала глаза, и снег ложился на веки, на ресницы, постепенно становился горячим, таял медленно.

– Ты не замерзла? – спрашивал Мишка.

– Снег горячий, – отвечала Юля и бежала вперед.

Наконец добрались до покосившегося деревянного домика на тоненьком фундаменте. Напоминал он скорее сторожевую будку. Как в таком крохотном помещении можно было укрывать целую команду ребят, ни Юля, ни Мишка не понимали. Они растерянно посмотрели друг на друга, затем Юля уверенно постучала в дверь. Никто не отозвался, и Юля постучала сильнее. Послышался шорох, скрип, дверь отворилась, на пороге показался широкоплечий худой мужчина лет шестидесяти с жилистыми руками, небритым лицом, на котором седые волоски соседствовали с темными, в черной шерстяной шапке, в ватнике и в резиновых сапогах. Юлю поразили его большие ярко-синие глаза, которые светились, сияли, и оттенок их завораживал, словно охотник линзы надел. Вокруг глаз не было ни единой морщинки. Юля смотрела, смотрела, смотрела – молча. Ей показалось, что она смотрит в глаза совсем молодого человека.

– Заходите, – произнес охотник так, словно давно ждал Юлю.

Она сделала шаг навстречу, Мишка рванул за ней, но охотник остановил его:

– Только она.

– Я полицейский. Мы разыскиваем мальчика. Мы знаем, что вы его прятали. Я могу запросто вас…

– Ты обещал не угрожать. Я сама. Я тебя позову, если что, – сказала Юля.

Мишка опустил голову и снова поднял, крикнул Юле вслед:

– Я буду здесь! Я здесь!

В домике было пусто и просторно. Снаружи нельзя было вообразить, что внутри так просторно. В углу стояла деревянная кровать, укрытая курткой, посреди комнаты деревянный стол и один стул, под потолком голая лампочка. Вот и все. Еще справа от входа стояла черная ширма.

– Вы пришли узнать о сыне. Но я не знаю, где он, – сказал мужчина и опустился на стул.

В доме было так же холодно, как на улице, и Юля внезапно почувствовала леденящий мороз. У нее посинели губы, ее затрясло.

– Как вас зовут? – выдавила Юля, стуча зубами.

– Зовите меня шаманом.

– Слушайте, мне не до этих ваших игр. Скажите, где мой сын.

– Я уже сказал, что не знаю.

Юля поймала себя на желании посмотреть в окно – на Мишку, но ни одного окна не было.

– Слушайте, мы знаем, что он был здесь, что вы прятали его и других молодых людей. Со мной полицейский. Вы же понимаете, что сейчас вас могут просто арестовать. И как бы мне этого ни хотелось, я пришла не за этим. Мне нужен мой сын!

– Я не знаю, где он, – неумолимо повторил шаман, – но он оставил для вас письмо. Просил отдать вам. Он написал его после того, как позвонил бабушке и покинул меня, чтобы присоединиться к ребятам. Они вернулись за ним.

Охотник зашел за ширму и появился с листком бумаги в руках. Подал листок Юле. Уселся на прежнее место.

Юля сняла варежки, бледные руки дрожали. Она боялась посмотреть на листок.

– Где вы их прятали? Там? За ширмой?

Охотник кивнул. Повинуясь какому-то звериному инстинкту, Юля кинулась за ширму, вскрикнула. На деревянных досках, рядом с дверцей, ведущей в подпол, лежал убитый, истекающий кровью медведь размером с нормальный холодильник. От него воняло шерстью, кровью, и был еще какой-то животный тошнотворный запах, похожий на запах мертвой кошки. Почему-то в комнате Юля запаха не почувствовала. Она попятилась, споткнулась о выступающую на сантиметр половицу, выскочила из-за ширмы.

Охотник усмехнулся.

– Вы их прятали в подполе? Да? А где они спали? Что ели? Они не замерзали? Мой сын здоров?

– Мальчики согревали друг друга, – спокойно сказал охотник. – Прочитайте письмо.

– Согревали? О чем вы? Вы…

Юля вонзилась глазами в серый листок бумаги.

«Мама! Не надо меня искать. Я сам с тобой встречусь через 18 дней, во вторник, у домика шамана в час дня. Даже не думай трогать шамана, иначе никогда меня не увидишь, клянусь. Живи своей жизнью. Я больше не твой жалкий сын. Теперь у меня есть цель, друзья и любовь. Мы с моими друзьями не можем выносить того, что происходит в нашей стране, того, что творят представители нашей беспощадной власти. Они лишили нас права выбора, они лишили нас свободы слова, они лишили нас справедливого суда, они обокрали нас и на наши деньги ведут войны, покупают оружие, мучают и убивают людей. Мы должны сделать ответный шаг. Нас не слушают. Не слушают никого. Всем затыкают рты. Значит, мы силой заставим прислушаться к нам. Мы будем грабить и убивать, мы будем разорять, мы будем взрывать и опустошать. Мы сделаем так, что нас услышат. Демо».

Юля оперлась спиной о дверь, затем подбежала к столу, грохнула кулаками по деревянной поверхности:

– Это не мой сын написал! Он пишет с ошибками, а здесь без ошибок. Он слов таких не знает, он ничего этого не знает! Это не он. Его заставили.

– Его не заставили, ему помогли, ему объяснили и помогли, – невозмутимо произнес охотник.

– Нет, нет! Это безумие какое-то. И что это за подпись? Демо! Его зовут Артем!

– Мальчики считают себя демократами и коротко называют «демо».

– Это какой-то бред. – Юля мотала головой.

С нее упала шапка, шарф развязался, она ерошила на голове мокрые волосы и таращила глаза в пустоту.

– Он сам вам подтвердит, что это он, когда вы встретитесь, – сказал охотник и встал со стула.

– А когда это будет? Когда?

– Я не знаю. Вам пора идти.

– Скажите хоть что-нибудь! Скажите! Когда? Вы прятали моего мальчика в подполе, научили черт знает чему, отвечайте!

Охотник молча посмотрел на Юлю своими красивыми синими глазами и распахнул перед ней дверь. Она выскочила на улицу без шапки. Дверь захлопнулась.

– Ну что? Что он сказал? – Мишка подошел к Юле почти вплотную, разжал ей пальцы на руке, взял шапку, надел ей на голову, заправил волосы.

Юля сделала три судорожных вдоха и выдоха, упала Мишке на плечо и заплакала, а потом закричала – на весь лес.

* * *

На кухне у бабы Раи Юля отогревалась чаем и коньяком, поставив ноги в тазик с горячей водой. Она продолжала плакать и все еще ничего не понимала. Мишка настаивал на аресте охотника, Юля умоляла его этого не делать, потому что охотник – единственная связующая ниточка с Артемкой. Оба чувствовали, что вступают в темную страшную зону, где зло, собравшееся в клубок, разматывается, растекается ручейками, проникая во все сферы жизни и отравляя ее целиком, по существу. Мир почернел.

– Я понимаю, что ты хочешь увидеть сына, но мы не знаем, когда это произойдет. А вдруг его банда за это время еще что-нибудь натворит? Что-то ужасное, необратимое. Лучше пресечь все как можно быстрее. Лучше арестовать этого отшельника, он во всем признается, мы найдем Артемку, вправим ему мозги. Лучше с этим не тянуть. Не говоря уж о том, что я нарушаю закон, скрывая от полиции важную информацию.

– Ну сдай меня, – плакала Юля.

– Ну что ты ерунду говоришь!

– А ты что говоришь? Мой сын ничего плохого не мог сделать, я в этом уверена! Его заставили. Может, его загипнотизировали. Ты видел, какие у этого охотника странные глаза? Наверняка он всех гипнотизирует. Иначе как полиция не нашла у него в доме следов ребят? Полицейские что – не догадались в подпол заглянуть?!

– Ты себя ужасно терзаешь, ты этим делу не поможешь, только хуже себе сделаешь. Давай ты поспишь?

– Юля! Юля! Да когда же ты ко мне придешь? – кричала из-за стенки баба Рая дурным голосом.

– Я сейчас, бабуль! – крикнула Юля. – Мне придется ей рассказать, – обреченно прибавила она, обратившись к Мишке.

– Не рассказывай! – встревожился Мишка.

– Ты не понимаешь. Ты ее не знаешь. Она добьется от меня всего, чего пожелает. Она добьется правды. Только сначала измучает. Лучше сразу рассказать.

– Слушай, я понимаю, что ты в шоке. Я сейчас сам в шоке, поэтому не уверен в том, что даже я могу рассуждать нормально. Но давай я попробую. – Мишка сложил руки в замок и положил на стол, словно собирался молиться перед едой.

Юля смотрела на него слегка безумным, затравленным и усталым взглядом.

– Вот смотри. Ты совсем не политизированный человек. Можно сказать, что ты о политике вообще не думаешь. Бабушка тоже. Бабы наши в школе тоже об этом не говорят, соответственно, не говорят и дети. Правильно?

Юля кивнула.

– Хорошо. Предположим, его обратили в новую, так сказать, веру. И он уцепился за какой-то новый смысл жизни. Ладно. Но если все так уж серьезно, зачем он позвонил бабушке? Зачем он написал тебе? Как-то это по-детски. Привет, бабуль, я спасаю мир. По-детски ведь?

У Юли заблестели глаза.

– Да, это по-детски.

Миша положил свою руку на Юлину руку.

– Человек, твердо убежденный в своей правоте, не стал бы докладывать бабушке и маме.

– Не стал бы, – медленно произнесла Юля. – Значит, он не совсем уверен. И что мы будем делать?

– Если он ведет себя как ребенок, мы будем вести себя с ним, как со взрослым. Подростки это любят.

– И как? – Юля раздраженно развела руками.

– Не нападай на него, не говори ему, что он сошел с ума, не ругай. Скажи, что понимаешь его.

– Я его не понимаю, – строго сказала Юля.

– Не важно. А ты обмани! Вообще скажи, что ты не только понимаешь, но еще и поможешь ему устроить митинг в деревне, если он вернется домой! – Мишка улыбнулся во весь рот, довольный тем, что придумал план.

– Мишка, ты белены объелся? Какой митинг?

– Юленька, иди ко мне! Ко мне! Ко мне! Ко мне! – опять крикнула баба Рая из-за стенки.

– Да я не про настоящий митинг. Я тебе объясняю, что надо обмануть твоего психованного сына, чтобы он вернулся домой! Если он хочет быть с волонтерами от политики, тебе придется притвориться волонтером от политики.

Юля вздохнула, покачала головой, еще раз вздохнула, еще раз покачала головой.

– Я плохо себе это представляю, но предположим, мы подготовимся, я притворюсь, что все понимаю, разделяю его взгляды, а дальше? Он вернется домой, поймет, что я морочила ему голову, и снова сбежит?

– Во-первых, я не тонкий психолог, я толстый психолог, – Мишка усмехнулся, – но мы начали с того, что он не уверен и ведет себя по-детски, а значит, он ищет повод вернуться. Мне так кажется. Поэтому вряд ли он снова сбежит. А во-вторых, ты станешь его лучшим другом и доверительно выяснишь у него про этих ребят. И я поймаю их и посажу шамана. Такой план.

– Ю-ю-ю-ля-а-а! – истошно заорала баба Рая.

– Ладно, – сказала Юля.

Она вынула ноги из тазика, вытерла полотенцем, надела тапочки. Проводила Мишку в прихожую.

– Что ты теперь будешь делать? – спросил Мишка перед уходом.

– Побуду здесь еще денек, потом попрошу тебя отвезти меня обратно в Колывань и буду ждать.

– Ладно, постарайся поспать.

Мишка поцеловал Юлю в лоб и пошел домой.

Всю ночь баба Рая охала, стонала так, словно отдает концы, включала свет, просила измерить ей давление, температуру, рыдала в голос, молилась в голос, просила вызвать скорую помощь, потом говорила, что не надо вызывать, кричала, что давно умерла бы, если бы знала, как все повернется. Когда Юля выключала свет, бабе Рае в темноте кто-то мерещился, она пыталась встать с кровати, падала, обрушивая прикроватный столик с горой лекарств, стаканами, чашкой, тонометром и торшером. Юля включала верхний свет и поднимала бабу Раю, водила в туалет, подтирала, отводила обратно в комнату, укладывала в постель, собирала с пола таблетки и мази, ставила прикроватный столик на место, прибиралась на нем, приносила бабе Рае теплый чай с лимоном. Так продолжалось до утра. Часов в пять баба Рая захрапела, как пьяный мужик, и Юля, подойдя к ней на цыпочках, заметила, что бутылка с водкой, которой баба Рая растирала себе ноги, полупустая.

Следующий день прошел в молчании. Юля умоляла бабушку ни в коем случае не проговориться – ни соседям, ни Лиде. Баба Рая кивала, все понимала, даже пыталась успокаивать Юлю и обещала больше не пить водку. Они договорились ждать и надеяться. Надеяться и ждать. Еще молиться. Держаться. Не сходить с ума. И Юля уехала в Колывань.

* * *

На работе начался тот же хоровод событий, что и всегда: холодный кефир с утра – событие, клиент со своей историей – событие, поцелуй без обязательств с Андреем – событие. Юлю удивляло, что Андрей совсем не расспрашивает ее о том, что было в М., как прошло, чем закончилось. Его как будто совсем не интересовала ее жизнь, и она не могла понять: это он такой деликатный, или ему действительно все равно. Если бы он спросил, она, наверное, ничего бы не рассказала. На Канарах она не открылась ему и после продолжала не доверять. Причины недоверия гнездились глубоко, Юля не хотела о них думать, хотя понимала: вот он не спрашивает, что было в М., и она еще больше ему не доверяет. А спросил бы – она, наверное, ушла бы от ответа, но ей бы понравилось, что он за нее беспокоится, задает вопросы, пытается лучше ее узнать, понять. Именно стремление Андрея отстраниться, не вмешиваться вызывало недоверие.

У Юли голова шла кругом. Сосредоточиться на работе, на клиенте, на разговоре с девчонками или на флирте с Андреем становилось все сложнее. Да и как сосредоточишься, если сердце постоянно выпрыгивает из груди и страх не дает покоя. Каждую ночь кошмары или бессонница, каждый день – тревога, тремор, сосет под ложечкой, не вздохнуть, не выдохнуть. Каторга ожидания изматывала. Юля плохо себя чувствовала. От слабости тряслись руки, напряжение во время работы росло, Юля буквально обливалась потом, силилась держать инструменты ровно, чтобы, не дай бог, не поранить клиента. Один раз пинцет соскользнул, и Юля случайно клипсером срезала клиентке ноготь под корень. Клиентка, сухощавая, загорелая изысканная дама лет шестидесяти с очень короткой модной стрижкой, вскочила и заорала:

– Уберите от меня руки! Я думала, я в приличное место пришла! Это безобразно! Это безобразно! Я сваливаю отсюда. Не надо мне вашего жуткого маникюра. Что это за ногти кошмарной формы? Как лопаты какие-то! Где вас такому обучили?! В сельской школе для дебилок?!

У Юли в этот момент в голове как будто что-то стукнуло – маленький медный молоточек.

– Простите, простите, – тихо повторяла она.

– Извинения не приняты! – членораздельно заявила клиентка так, чтобы все слышали и бросилась из салона прочь. – Я буду жаловаться вашему начальству!

После обеда Юлю вызвал Юрий Петрович, спросил, как она себя чувствует, рассказал про недовольную клиентку. Юля пожаловалась на сезонное недомогание, мол, так и так, витаминов, наверное, не хватает, слабость, пообещала больше есть.

– Вы уже достаточно похудели. Я бы сказал, совсем отощали. Вас это не портит, даже идет, но немного прибавить не помешает. И чувствовать себя будете лучше, – сказал Юрий Петрович.

Юля насильно впихивала в себя еду, аппетит пропал совсем, во рту пересыхало, постоянно хотелось пить. От сухости во рту и ощущения тремора Юля не могла кусок курицы разжевать, у нее челюсть сводило, мясо прилипало к нёбу, застревало в горле. Только суп вливался в глотку без проблем, и то Юля частенько норовила поперхнуться. По вечерам она не могла удержаться – перечитывала письмо Артемки, вспоминала секунду за секундой их последний день вместе. Вспоминала, как ругали Артемку за Лизу, вспоминала, как разъярились школьные мамаши, а потом раз – и наступило утро, когда Артемка пропал: она тогда еще кофе успела отхлебнуть.

Юля больше не плакала. Теперь ее мучило уже не то, что Артемка сбежал из дома, не то, что нашел новых людей, которые интересовали его больше мамы с бабушкой, больше омерзительной школы, омерзительных одноклассников, омерзительных учителей, омерзительного М., ее мучило не то, что сын хотел исчезнуть и скрыться – как раз это она могла понять. Она не могла понять новых слов, новых оборотов, новых выражений. Он ведь ничего не понимал в политике. Все, что знала сама Юля, – имя президента. Она даже не знала, кто у нее в стране министр, например, образования. И Артемка не знал. Она была уверена, что Артемка тоже ничего не знал и знать не хотел. Он смотрел по телевизору мультики, фильмы, играл в компьютерные игры. Он любил озеро, лес, горы, холмы, любил бабушку и маму. Это и была его страна: мама, бабушка, деревья, цветы, насекомые, травы, небо над головой. Он все это любил. «Он добрый мальчик, добрый мальчик, он добрый мальчик…» – нашептывала Юля в подушку, задыхаясь и пряча лицо в наволочку, чтобы ни единая душа на свете ее не услышала, не увидела, не узнала про беду.

Потом Юля вытирала слезы и начинала думать о том, что Мишка прав и надо попробовать Артемку обмануть. Но для этого действительно нужна была подготовка. Юля решила искать в интернете все плохое, что пишут о России. А иначе как поймешь, от чего ее надо спасать? Юля набрала в поисковике: «Что плохого говорят о России?» Открыла первую ссылку. Там разные люди рассказывали о том, что слышали о России за границей: пьют много водки, холодно, талантливые гимнасты, фигуристы, шахматисты, агрессия на Украине. Юля полистала комментарии – большинство упоминали эту самую агрессию. И этот пункт казался самым серьезным наряду с водкой и морозом. Тогда Юля набрала в поисковике «Агрессия России на Украине», выпала ссылка на какую-то энциклопедию. Юля открыла и стала читать. Было ужасно скучно и непонятно. Но это не самое неприятное. Вчитавшись, Юля совершенно разочаровалась в статье, поскольку из нее следовало, что Украина воюет сама с собой. А русские тут вообще не особо виноваты. Взяли Крым, который им исторически принадлежал, и все. Юля покраснела от напряжения и решила сформулировать вопрос более умно. Написала коротко: «Критика российской политики». Первая ссылка заинтриговала: «Пять критиков президента, которые убиты или умерли при загадочных обстоятельствах». В статье приводилось пять примеров. То есть журналист утверждал, что пять человек могли быть убиты из-за критики в адрес президента. «Ладно, – подумала Юля, – это можно как-нибудь использовать. Но этого мало». Юля по очереди открывала одну ссылку за другой, но вместо критики на нее сыпались статьи, критикующие критику: «Все кому не лень критикуют Россию…», «Критики российской власти отмывают бабки…», «Критика российской власти и беспочвенные обвинения…»

– И как мне подготовиться, если даже в интернете я не нахожу нормальных, понятных ругательных статей о России? – допекала Юля Мишку по телефону.

– Ну-у-у… Если ничего не находишь, придумай сама.

– Что придумать?

– Подумай и скажи, что в жизни плохо, – неуверенно, но бодро сказал Мишка.

– Ну, бедность.

– Хорошо! Еще?

– Ну… медицина. Лекарств нет. И врачей толковых.

– Во-от! Молодец!

Похвала подействовала на Юлю благотворно, и она с готовностью выпалила:

– Сантехники!

– Какие сантехники? – не понял Мишка.

– Ну… они все ужасно выглядят и алкаши.

– И что?

– Я смотрела один американский сериал, там у главной героини муж был сантехник. Красавец просто! И зарабатывал очень неплохо. Наверное, в Америке все сантехники такие. А у нас… нет.

– Так… ладно. Про сантехника не надо. Вот очень хорошо было про медицину, про бедность и что там еще?

– Ох, больше ничего. Ну еще я прочитала, что кого-то там убили из-за типа протестов или вроде того. Но разве всего этого нет в других странах?

– Да есть, конечно.

– И какой тогда смысл?

– Смысл в том, чтобы ты поддержала того, кого мы не будем называть по телефону. Смысл в том, чтобы ты тоже выразила несогласие и протест, ясно? Попробуй вызвать в себе чувство протеста.

– У меня чувство протеста против этого бреда! – закричала Юля.

Спустя неделю после отъезда из М. как-то утром позвонила Лида и сказала, что собиралась звонить еще несколько дней назад, но не все сразу поняла.

– Я смотрю: водки для растираний в бутылке нет, подумала, ну, закончилась, Купила другую бутылку. На следующий день прихожу: половины опять нет. Ну, бабулечка мне наплела что-то – что много раз себе стопы растирала, потому что холодно. Ну я что? Я ничего. И так у нее постоянно водка уходила – просто бутылка за три, а то и за два дня, а сегодня я не могла ее добудиться, и вонища от нее жуткая, проспиртовалась бабулечка ой-ой-ой! Не знаю, Юленька, так можно ведь и сердечный приступ заработать, и что хочешь в ее-то возрасте. И с лекарствами от Паркинсона пить-то ведь нельзя! Ну да и вообще. Что делать будем?

Как несколько дней назад, когда закричала клиентка с окровавленным пальцем, Юля почувствовала, будто у нее что-то стукнуло в голове – тук – и тишина.

– Водку отберите. Вообще отберите. Совсем. И не приносите больше. Пускай греет ноги горячей водой. Сама она до магазина не дойдет. А… И соседям, пожалуйста, скажите, чтобы они ей ни в коем случае не приносили.

– Хорошо, Юленька. – Лида замялась. – А чего это она вдруг? Как ты думаешь?

– Нервы. Все болезни от нервов, всё от нервов, – строго сказала Юля.

На том и порешили.

Весь день Юля тряслась – переживала, что в пьяном виде бабушка может кому-нибудь что-нибудь сболтнуть. Позвонила Мишке – попросила через день навестить, проверить, нет ли в доме водки, трезвая ли баба Рая, удостовериться.

Клиенты раздражали неимоверно. Один, полный, низенький молодой человек, рассказывал, что у него болит горло и почему-то воспалились железки под языком:

– Понимаете, это как когда десна, например, воспаляется при стоматите. Вот такие же почти ощущения под языком, только еще болит, и там набухло какое-то красное мясцо, и появились красненькие бугорки, так сложно объяснить, вот посмотрите!

Молодой человек открыл рот, поднял язык вверх и даже привстал, чтобы Юля могла лучше разглядеть его «бугорки». Юля сочувственно вздохнула. Пахло изо рта отвратительно.

Другой клиент, девушка лет тридцати с хвостиком, исповедовалась на тему того, как сложно снова влюбиться и довериться мужчине:

– Вы смотрели шоу «Замуж за Бузову»? Вот Бузова мне не очень нравится, но в принципе что-то в ней есть. И шоу хорошее. Но ведь в реальной жизни десять мужиков не придут бороться за ваше сердце! У нее вот приходят, и то она не может никого выбрать толком. Оказывается, один не заинтересован, другой дурак, третий пришел ради денег, четвертому еще что-то от нее надо. Всем от тебя что-то надо, и никому не нужна девушка. Нет мужиков! Нет!

Третий клиент, пожилой ухоженный мужчина, рассказывал Юле о том, какой у него загородный дом в Подмосковье, сколько комнат, чем отделана ванная комната, примыкающая к спальне, какие виды из окон. При этом мужчина подмигивал, нахально улыбался, флиртовал напропалую, и Юле все время хотелось послать его подальше и заорать, чтобы он засунул свой дом себе в одно место. Но Юля так и не послала и так и не заорала.

Последняя клиентка жаловалась на мастопатию: «У меня груди от стресса так набухли, так болят, ну прямо невозможно ходить, больно ужасно, и лифчик надевать больно, все давит, жмет, и я как будто потолстела, то есть это какое-то гормональное, и я теперь не знаю, как от этого избавиться! Ничего не помогает, к груди не притронуться, я и мастодинон принимаю, и гелем каким-то мажу, а во всем виноват мой старый муж, дурак, урод, всю жизнь мне испортил, молодость отобрал! Теперь из-за него сиськи как арбузы!» Женщина принималась рыдать.

Юля все внимательно выслушала, доделала работу и пошла к себе. Она хотела позвонить бабе Рае, но вдруг опять позвонила Лида.

– Что случилось? – упавшим голосом спросила Юля, предчувствуя плохие новости.

– Ой, Юленька, совсем беда! Я утром оставшуюся водку унесла, сейчас прихожу, бабулечка не в своем уме, совсем крыша съехала: не узнает меня, какой-то бред несет, не знает, где она, какой год, просто как умалишенная! И пахнет от нее корвалолом! На всю квартиру корвалолом этим воняет. И пузырек пустой стоит на столике. Весь корвалол выпила. Я скорую вызвала, так это оставлять нельзя, ее сейчас забрали в больницу, сказали, будут промывать, капельницу ставить. Юленька, мне так жаль! И что на нее нашло?

И в третий раз за последнее время Юля почувствовала, как что-то стукнуло у нее в голове.

– Юленька? Ты меня слышишь? – спросила Лида.

– Да. – Юля очнулась. – Лида, спасибо вам за все, идите домой. Я попрошу друга навестить бабушку в больнице и позвоню вам, когда ваша помощь снова понадобится. Думаю, это будет очень скоро. Вряд ли ее продержат дольше трех дней.

Тем вечером после разговора с Мишкой Юля направилась в кабинет к Андрею и попросила трахнуть ее на столе. Это было совсем не в ее духе, выглядела она осунувшейся, слабой и взбудораженной, вела себя странно. Села перед Андреем на стол и задрала юбку. Он сидел в кресле и внимательно смотрел ей в глаза.

– Прикройся, пожалуйста. Юбку опусти, – сдержанно сказал Андрей.

– Почему? Ты меня не хочешь? – развязным тоном спросила Юля.

У нее немножко дрожал голос.

– Хочу, но не так. Это не ты. Я не знаю, что с тобой происходит, но это не ты.

– Это я, и я хочу на столе! Разве это не весело? Тебе не весело? – истерически вскрикнула Юля.

Андрей аккуратно взял ее за талию и попытался снять со стола.

– Слезай, давай лучше поговорим, мы давно не говорили, – мягко произнес он.

– Ты не хочешь со мной говорить. – Юля соскочила со стола и сняла с себя юбку. – Ты не задаешь вопросов. – Она сняла колготки. – Ты предельно отстранен. – Она сняла трусики.

– Что ты? Что ты делаешь? – Андрей поднял юбку с пола.

– Ты хочешь, чтобы мы просто трахались. – Юля сняла кофточку. – А ты бы потом ходил такой загадочный, равнодушный и свободный. – Она сняла лифчик. – Давай! Я согласна! Ты же этого хочешь!

Андрей собрал с пола Юлину одежду и вручил ей по очереди: юбку, колготки, лифчик и остальное. Она стояла как истукан.

– Оденься, я подожду, пока у тебя закончится истерика, и поговорим, – невозмутимо произнес Андрей.

– А вот и нет! – Юля бросила одежду на пол и выбежала из кабинета в чем мать родила.

Она пронеслась мимо стойки ресепшена с такой скоростью, что администраторша успела только ойкнуть. Распахнула дверь на улицу и стала танцевать под окнами отеля – ходить взад-вперед, виляя бедрами, горланить «А я сяду в кабриолет и уеду куда-нибудь» и подпрыгивать – голая, босая, на снегу. Продолжалось зрелище не дольше пары минут. Андрей выбежал следом, накинул на Юлю свое черное пальто и аккуратно, под руку, увел в спальню.

* * *

Андрей поселил Юлю в одном из номеров отеля. Около недели она лежала пластом, пила таблетки, разговаривала с психиатром, которого Андрей велел доставить прямо из Барнаула. Потом постепенно стала выходить на улицу – гулять. Не работала, все время чувствовала себя слабой и сонной, заторможенной от лекарств. Врач сказал, что ничего ужасного не произошло – просто нервный срыв.

– То есть она не сошла с ума? – допытывался Андрей, стоя посреди Юлиного номера, пока она спала.

– Нет, нет, это просто самый настоящий нервный срыв, – тихо говорил психиатр со специфическим спокойствием, свойственным лишь людям его профессии.

– А она станет прежней? Нормальной?

Доктор замолчал, повернул голову на спящую Юлю, кивнул, снова посмотрел на Андрея.

– Да, да. Возможно, понадобится психотерапевт, хотя тут я обычно оставляю ситуацию на усмотрение больного. Если ей захочется выговориться, разобраться в себе. В любом случае, в Колывани нет никаких психотерапевтов, – опомнился врач.

– Да. Долго она еще не сможет работать?

– Она может начинать работать, как только ей захочется. Смысл не в том, чтобы не работать, а в том, чтобы не было стресса. У нее, очевидно, было сильное потрясение. Но мне она ничего не захотела рассказать.

– У нее есть какой-то секрет. Но она мне ничего не говорит. Я думал, она в порядке, а вот, видимо, что-то копилось и выплеснулось, – сказал Андрей.

Врач поднял брови, хотя до этого момента его лицо оставалось совершенно неподвижным.

– Да, видимо, это тяжелый стресс, накопившееся напряжение. Еще и не такое могло быть. У всех разная психика.

– Но она не сошла с ума? – встревоженно переспросил Андрей.

– Нет, нет. Она не сошла с ума. Ей просто надо восстановиться, окрепнуть. Пусть ест побольше, пусть сейчас отдыхает.

Днем Юля проснулась, пообедала в постели и попросила позвать Андрея. Она сидела в кровати, откинувшись на большие подушки в голубых шелковых наволочках и выглядела уже совсем не сумасшедшей, а тихой и подавленной. На обед ей принесли из ресторана жареную курицу, картошку фри, салат с сельдереем и креветками и фруктовый салат со свежей клубникой, апельсином, бананом и киви. Еще она попросила заварить травяной чай с мятой, ромашкой и шиповником. Шеф приказал исполнять все желания больной. Прислуга так и делала.

Андрей вошел в комнату и сразу улыбнулся. Сел в кресло напротив Юли.

– Прости меня ради бога. – Юля закрыла глаза, из-под ресниц выкатились две слезинки.

– Не плачь, тебе не за что просить прощения. Или плачь, если тебе так легче! Делай так, как тебе сейчас проще. И не напрягайся, я тебя очень прошу.

– Прости за этот цирк, за то, что меня было слишком много, прости, что я свалилась на твою голову со своими проблемами, о которых не хочу говорить, прости, что я теперь не работаю и занимаю номер… – Юля смотрела себе под нос, боялась поднять на Андрея глаза.

– Тссс! Стоп. – Андрей не дал Юле договорить. – Девочки в салоне прекрасно справятся какое-то время без тебя. Ты и сама знаешь, что в это время года отель не битком набит, у нас есть пустые номера. Почему бы тебе не пожить в одном из них. Просто отдыхай. Постарайся ни о чем не думать. Или думай о хорошем. Думай о море, о том, что наступит весна. Спасайся мыслью о том, что весна все равно наступит! – Андрей нагнулся и ласково погладил Юлю по руке.

– Спасибо тебе огромное за все. И за врача. Он сказал принимать лекарства месяц. А потом что?

– Потом мы ему позвоним.

– Можешь на кровать ко мне сесть?

– Я не хотел пачкать белье, но ладно. – Андрей пересел.

Юля обняла его, положила голову ему на плечо.

– Я с ума не сойду?

Андрей засмеялся, высвободился из объятий.

– Слушай, знаешь, я об этом у врача несколько раз спросил – специально. Тоже как-то сомневался после твоего «Кабриолета» на снегу.

Юля засмеялась вместе с Андреем, хотя выражение лица у нее оставалось мученическое.

– Ну и что врач сказал?

– Сказал, что можешь даже не надеяться. Никуда ты не сойдешь. Ладно, мне надо идти работать, я попоз- же еще зайду. Если что-то понадобится, сразу звони на ресепшен.

– Господи, меня же все видели голой…

– Ты хорошо смотрелась! Как на обложке спортивного журнала! – Андрей снова засмеялся и закрыл за собой дверь.

* * *

Четыре дня до приезда врача Юля не звонила в М. и не снимала трубку. Почти четыре дня она провела во сне. Доктор консультировал Андрея по телефону и велел давать Юле таблетки, от которых она все время спала. Этот сон, вероятно, пошел на пользу, потому что теперь Юля чувствовала себя немного лучше. Она взяла мобильник и набрала Мишку.

– Ты куда провалилась? Почему четыре дня на телефон не отвечала? – нервно выкрикнул Мишка, даже не сказав «привет».

– Я заболела. Врач говорит, у меня нервный срыв. Крыша поехала, короче говоря. Я четыре дня провела фактически во сне, теперь постельный режим и принимаю таблетки для психов. Так что прости меня, пожалуйста.

На другом конце провода повисла пауза.

– Эй, ты чего? Я же в итоге прихожу в себя, просто… ты сам знаешь, что меня подкосило. Все сразу. Ну так что там у вас? Бабушку выписали? Ты изъял у нее все спиртное и все капли?

Мишка продолжал молчать.

– Ты меня слышишь?

– Да, выписали. Слушай, ты там поправляйся, береги себя, не… Не думай об Артеме, не думай ни о чем. Тебе надо окрепнуть.

– С бабой Раей окрепнешь. Сейчас как начнет названивать опять каждый день в шесть утра.

– Не начнет, я ее попрошу, чтобы она потерпела.

– Кстати, она мне ни разу не позвонила за это время.

– Она была не в состоянии.

– Но теперь она в норме? Она не сошла с ума?

– Нет, нет, она не сошла с ума.

Мишка говорил очень отрывисто и неуверенно, не так, как всегда.

– Ладно, я ей сама позвоню.

– Э… знаешь, не надо. Она, как и ты, только приходит в себя. Ей надо полежать в покое, подумать.

– Ну ладно. Ты обещаешь мне сказать, если будут новости про шамана или про Артема?

– Да, конечно.

– Точно? И не побоишься, что я слабая и не перенесу?

– Не побоюсь.

– Поклянись.

– Клянусь. Если будут новости от Артема, я тебе сразу позвоню. Поправляйся. Не перечитывай письмо, я знаю, что ты его перечитываешь. И позволь людям о тебе позаботиться.

– Андрей очень заботится. Я тебе про него особо подробно не рассказывала.

– Мне и без особых рассказов все про вас понятно. Вот пускай он заботится. Отключись на какое-то время от всего, кроме себя. Прислушайся к своему организму.

– Я ничего ему не рассказала.

– Это сейчас не имеет значения.

Мишка с Юлей распрощались, а спустя час Мишка позвонил в отель и попросил к телефону Андрея. Сразу извинился за то, что не знает отчества. Представился. Андрей про Мишку от Юли много раз слышал, а отчество совсем ни к чему – так сказал Андрей. И Мишка поведал ему о том, что Юлина бабушка попала в больницу в тот самый день, когда у Юли случился срыв. Спустя два дня ее выписали, отвезли домой, но сердце не выдержало. Похороны уже завтра.

– Не знаю. Честно. Вы ее дольше и лучше знаете, – напряженно вздохнул Андрей. – Вы бы видели, что здесь было. Я думал, она самым натуральным образом сошла с ума. Да, собственно, так и было. Потом мы ее просто свалили с ног успокоительным, вызвали скорую, у нее началась истерика, ей вкололи лекарства, и она заснула. Потом я позвонил своему знакомому врачу, и он уже по телефону мне объяснял, что ей давать до его приезда. Ей немного лучше, она соображает, но понимаете, какая у нее сейчас хрупкая психика. Мне врач велел ограждать ее от малейшего стресса, а смерть бабушки, похороны… Это ее просто угробит окончательно. Она же и физически очень слабая, а в М. ехать далеко. Да если бы и близко. Вы меня понимаете?

– Абсолютно. Поэтому я ничего и не сказал. Хотел у вас узнать, как она. Просто потом-то она все равно узнает. Сколько это можно от нее скрывать?

– Хотя бы пока не окрепнет. Хотя бы еще недели полторы. – Андрей поднял вверх левую руку, мол, не знаю – как будто собеседник его видел.

– Извините, что я вас отрываю, просто вы ей не чужой человек, а сейчас вообще единственный человек рядом, – Мишка выдохнул, – просто я пытаюсь понять, как все будет. Вот через полторы недели она, например, чуть окрепнет, и тут я ей звоню и говорю, что мы без нее две недели назад похоронили ее бабушку…

– Которая была для нее всем. – Андрей закончил фразу за Мишку.

– Вы правы, бабушка заменила ей мать. Поэтому потеря очень тяжелая.

– Да.

Оба мужчины замолчали.

– Все равно я считаю, что сейчас говорить нельзя, – сказал Андрей. – Подождем столько, сколько сможем. Кстати, на похороны ведь нужны деньги?

– Ну что вы, я тут справлюсь. Спасибо, что спросили.

– Будем держать связь.

– Да, я позвоню.

* * *

Хоронили бабу Раю совсем беззвучно, совсем незаметно, на похоронах не было никого. Дочь не приехала. Юля ни о чем не знала. Только Мишка был в морге и на кладбище в М., принес цветы. Бабу Раю похоронили рядом с мужем, за чьей могилой она всегда следила; иногда, бывало, придет, сядет – поплачет, новости ему расскажет. Мишка нашел красное бархатное платье, в котором баба Рая завещала себя похоронить, в нем и погребли. Ни Лида, ни соседи не пришли проводить бабу Раю в последний путь. Шел снег, кругом было белым-бело, на кладбище – тишина. Мишка сел на деревянную скамеечку и на минутку задумался о том, почему жизнь такая короткая и почему большинство людей проживают ее совсем не так, как хотят.

В небе сновали черные птицы. Бездомные собаки шлялись вдоль кладбищенского забора. Несколько минут Мишка оставался на скамейке, а потом сквозь метель зашагал к машине, зная, что уже через полчаса могила бабы Раи окончательно скроется под снегом.

* * *

Почти полторы недели никто никому ничего не говорил. Снег сменился дождем, потом опять снегом. В окно выглядывать не хотелось, мрачными были утренние часы, и дневные, и вечерние. Юля в основном лежала, закрыв глаза, еще ела, иногда смотрела телевизор. Пыталась слушать новости и вникать. В итоге поняла, что ничего не понимает – то ли сама тупая, то ли новости тупые. Переключалась на сериалы, на фильмы, в которых люди жили счастливой богатой жизнью в красивых местах. Постепенно она успокаивалась, вернее – правильно подобранные лекарства успокаивали ее, она чувствовала, что способна здраво рассуждать, руки больше не трясутся, сил прибавляется, голова не кружится. Прогулки очень помогали даже в плохую погоду. Андрей часто присоединялся, водил Юлю под руку, говорили они об отвлеченных вещах, больше молчали. Юля не хотела эмоций, Андрей тем более боялся ее волновать.

Мишка в М. занимался своими делами, подписал бумаги о разводе, пытался завести любовницу – не получилось. О встрече с Артемом он на какое-то время решил забыть – тоже не получилось.

Тоня обручилась с поваром. Лена по-прежнему красила ногти клиентам и ждала принца.

Баба Рая лежала в земле.

Через две недели Мишка снова позвонил Андрею. Андрей позвонил психиатру, а психиатр позвонил Юле и поговорил с ней по телефону – узнал о состоянии. Перезвонил Андрею.

– Да, расскажите ей. Состояние приемлемое, а дольше ждать просто неприлично. Только перед тем, как будете рассказывать, пускай примет оба лекарства на голодный желудок и феназепам. Проконтролируйте.

– А с катушек она не съедет? – спросил Андрей.

– Надеюсь, что нет, – твердо произнес доктор.

– То есть гарантий никаких? – волновался Андрей.

– Она получает все необходимые лекарства, она более или менее уже окрепла, мы подстрахуемся от приступа истерики так, как я вам сказал. С тем, что в жизни происходят драматические события тогда, когда нам они не нужны, сделать ничего нельзя. – Доктор замолчал.

– Черт, как люди умеют снимать с себя ответственность! – вскричал Андрей, уже повесив трубку, и позвонил Мишке. Они договорились, что Миша приедет, сообщит новость лично и заберет Юлю на несколько дней: надо ведь решить квартирный вопрос и все такое.

Когда Андрей радостно сказал Юле о приезде Миши, она совсем не развеселилась, даже не улыбнулась. Она перевела взгляд с Андрея на стену перед собой, зрачки потемнели, губы плотно сомкнулись, словно сдерживая слова, мимику, звуки. У Андрея глаза бегали, ему сделалось не по себе, и на всякий случай, чтобы Юля его ни о чем не спросила, он просто тихо вышел из комнаты. А Юля так и сидела, с отчаянием глядя в одну точку.

* * *

Мишку в Колывани встретили радушно, Андрей пожал ему руку и сразу проводил к Юле, предложил переночевать в номере, если решат ехать не сразу.

– Она приняла лекарства заранее? – спросил Мишка, которому Андрей рассказывал о плане действий.

– Да, еле заставили. Сказали, что врач попросил сегодня сделать такой эксперимент. И врач ей прислал эсэмэску. Она спокойная, но мрачная.

Юля сидела на кровати в одежде, Мишке печально улыбнулась. Обнялись, поцеловались. Андрей оставил их одних. Мишка сел в кресло. Юля тоже перебралась с кровати в кресло. За стеклянным столиком они оказались друг напротив друга.

– Ну? Как ты себя… – начал Мишка, но Юля его перебила.

– Говори. Ты долго ждал. Говори все сразу. Ты же за этим приехал – за мной. Ну так что там? Бабушка умерла? Что? – Юля говорила сдержанно, но со злостью, как будто Мишка виноват.

При этом руки она сложила в замок, опустила на стол и не жестикулировала.

Мишка вздохнул. Не знал, с чего начать.

– Я и правда выждал, потому что…

– Понятно, я психованная. Давай к делу.

– Не злись, – тихо произнес он.

– Я не злюсь. Нет, я злюсь, злюсь, потому что… я на свою беспомощность злюсь, понимаешь? – Юлины глаза наполнились слезами. Она чуть не разрыдалась, но все-таки не разрыдалась. Глаза высохли. Она сделала два ровных вдоха и выдоха. – Я успокоюсь, хотя это очень сложно. Я буду нормальной, спокойной и адекватной. Я буду адекватной, – повторила Юля, чтобы уж наверняка.

Она помолчала. Мишка тоже помолчал.

– Ну все, теперь говори. Бабуля умерла?

– Да. – У Мишки голос почему-то сделался хриплым, и он кашлянул.

Юля упала головой на руки. Мишка испугался. Вскочил со стула, подбежал к ней, взял за плечи. Она подняла голову. Она не плакала.

– Сядь, пожалуйста, напротив, и не надо вокруг меня скакать.

– Я думал, ты плачешь.

– Нет. Я не плачу.

– Да. Я вижу.

Юля посмотрела в окно, подумала: на таком фоне только о смерти и говорить, и умирать, умирать.

– Я знала. Я знала это. – Юля выдохнула, как будто давно хотела признаться. – Она бы мне позвонила. Точно. Когда она не позвонила, я поняла. А когда я позвонила, а она не сняла трубку – раз, два не сняла, три – я… я поняла. И я поняла, что ты решил мне не говорить, но… у меня все-таки была маленькая надежда. И я, – Юля снова запнулась, – я не хотела точно знать, – она сглотнула, – поэтому сама не спрашивала. – Это из-за отравления, да?

– Инфаркт. Слушай, она слабая была, больная, Паркинсон, плюс плохие новости, расстройство, горе, алкоголь. Все это огромная нагрузка на организм.

– Господи… Бабулечка моя. Я теперь совсем одна. У меня никого нет. Давай на улицу выйдем. Пройдемся.

Они оделись, вышли к озеру. Побрели по мокрой дорожке. Ломались сухие ветки, шуршали под тонким слоем снега черно-бурые листья. Было так тихо, что хруст корочки льда – то здесь, то там – воспринимался как событие. Или вот еще – взмах крыла какой-нибудь трепетной птицы. Тоже звуковое событие.

Дышалось свободно, хорошо, как всегда в Колывани.

– Кто бы мог подумать, что зимой здесь так мрачно, да? – сказала Юля.

– Да, – вздохнул Мишка и приказал себе больше не вздыхать.

– Алены, конечно, на похоронах не было, – констатировала Юля.

– Нет, зато она сейчас приехала. За квартирой.

Юля остановилась рядом с березой.

– Я искал подходящий момент, чтобы тебе сказать, но не нашел, – оправдывался Мишка.

Юля задрала голову и закатила глаза.

– Господи ты боже мой! – Она изо всех сил пнула березовый ствол, и крупными хлопьями посыпался снег.

– Но у тебя же есть завещание? – Мишка помолчал, понаблюдал за тем, как Юля воюет с березой, бьет ее кулаками в варежках, стучит по ней, словно в закрытую дверь. – У тебя нет завещания. Ясно.

– Блин! Было не до завещания! Артемка, работа, черт, я об этом вообще забыла! – Юля оставила березу в покое, пошла дальше. – И что – теперь у меня никаких прав?

– Боюсь, что нет. Квартиру наследует самый близкий родственник, то есть дочь. А кто эта дочь, кто ты, какая там у вас история – никто в нашем суде не будет разбираться. Измотаешь все нервы, потратишь кучу времени и ничего не получишь.

Юля кивнула.

– Значит, у меня теперь нет квартиры. Нет бабушки, нет квартиры. Давай что-то третье, а то мне мало. Я чувствую, должно быть что-то третье.

Мишка вздохнул – в этот момент он убить себя был готов за эти бессмысленные глупые вздохи.

– Что, правда есть третье? – У Юли задрожал голос.

– Нет, – опять вздохнул Мишка. – Третье заключается в том, что можешь сказать Артему: мол, согласна насчет несправедливого суда.

– А что, в других странах справедливый? – Юля остановилась у дуба.

– Не особо, я думаю.

– Неужели все это по-настоящему? – Юля сглотнула, но не заплакала. – То есть я понимаю, что все это происходит. Но я не верю, что все это происходит.

– Мне ужасно жаль бабу Раю…

– Да я не про нее! Ну нет, это горе, но на самом деле она была в таком состоянии, что… Сейчас меня больше всего беспокоит Артемка. Ты думаешь, это может оказаться какой-нибудь глупостью? Ну, ерундой? Ну, из разряда подросток заигрался?

– Не знаю, – честно ответил Мишка. – Нет, ну, конечно, все может быть, но давай просто не надеяться на то, что все окажется ерундой и легко разрешится.

– Но ты сам сказал, что он вернется, а ты всех засадишь.

– Да, – Мишка в сотый раз вздохнул, – мы постараемся, чтобы так и было.

Юля смиренно кивнула.

– Я плохо подготовилась. Вообще не подготовилась практически. Я не знаю, где взять информацию. По телевизору показывают какую-то фигню, в Сети – я тебе говорила, я искала, но не нашла. Может, я плохо умею искать. По радио тоже одна фигня. Знаешь, я не совсем дура. – Юля вдруг задрала подбородок и посмотрела на Мишку сурово.

– Я никогда и не…

– Нет, подожди. Ты подумал, что я дура, когда я тебе сказала про сантехника из сериала. Ну помнишь, мы обсуждали…

– А-а-а… Да… В смысле – нет, я не считаю тебя дурой. Просто пример был неудачный. Ну ты сама понимаешь, что сантехники не самая большая проблема российской жизни.

На ветке закаркала ворона. Юля подняла голову, спокойно сказала: «Заткнись». Ворона послушалась.

– На самом деле пример удачный, – Юля склонила голову чуть набок, – потому что вот я смотрю фильмы, сериалы… Нерусские… А еще я недавно была в Испании, представляешь? И… ну я же вижу, что жизнь там другая. Наверное, там тоже разные серьезные проблемы, но выглядит по-другому. Выглядит намного лучше. Я не могу этого объяснить, я не знаю, что мы делаем не так, но у нас все выглядит плохо, а у них – в загранице – хорошо, намного лучше. Выглядит. Это неспроста. И если у них круассаны вкуснее, может, у них и сантехники трезвее? Я никогда не ела таких вкусных круассанов, как в Испании.

– В больших городах, наверное, есть, – опешил Мишка.

– Барнаул довольно большой город. Новосибирск большой город. Я была, ты был, таких круассанов, как в Испании, там нет. Уверена, за этими круассанами что-то стоит.

Вечером ужинали и пили чай втроем с Андреем. Юля вспоминала бабушку – забавные истории из своего детства. Говорила о том, какой у бабы Раи был железный характер, какая воля. В отличие от многих, она прожила насыщенную яркую жизнь, дожила до старости, любила своих детей, а дети любили ее. По крайней мере, Юля и Артемка. Алена, конечно, тоже любила. Просто она – мать – несчастная дура, но и она любила по-своему. В молодости бабу Раю очень уважали коллеги, она привыкла командовать, она все умела, все-все: от блинов до покраски дома. Она весь дом слепила своими руками. Она и обои клеила, и оформляла все, всегда хотела, чтобы было красиво и уютно. А если бы надо было построить дом, она бы и построила с нуля. Такая у нее была энергия, никогда не болела. И столько пережила.

– Не бывает бессмертных людей. Если дожил до старости и позади осталась яркая, интересная жизнь, то смерть – это конец отличного пути, правда? – сказала Юля.

* * *

В М. Юля остановилась у Мишки, потому что в квартиру, которая ей больше не принадлежала, она совершенно не хотела возвращаться. Там жили сплошь дурные воспоминания. Ровным счетом ничего хорошего там не произошло. Всю вторую половину дня Юля просидела на могиле у бабы Раи, поплакала, погуляла по кладбищу, рассказала мертвецам о том, что ее сыночек жив, рассказала бабуле о своем ожидании, пообещала всегда ей обо всем рассказывать. К вечеру занервничала. Никак не могла лечь спать, потом легла, но не смогла заснуть, потом стали сниться странные неприятные сны.

За завтраком Юлю слегка трясло, каждые три минуты наворачивались слезы. Она судорожно вытирала их салфеткой и силой впихивала в себя холодный йогурт, давилась, кашляла.

– Тебе плохо? – спросил Мишка.

Он энергично жевал ватрушку и старался на Юлю не смотреть.

– Снились неприятные сны.

– Какие?

– Что-то про озеро, про то, что я плыву… – Юля заплакала, взяла четвертую салфетку, стала сморкаться.

– Ясно.

Как-то сгорбившись, Юля вымыла посуду, не обращая внимания на Мишкино «да оставь», оделась в три слоя и встала у двери.

– Выходи. – Мишка показал на дверь, но Юля не шелохнулась.

– Пообещай.

– Что?

– Пообещай: что бы ни случилось, ты его не арестуешь.

– Я не арестую его, я это доказал, потому что никто в округе не знает о том, в какой он банде. Никто не знает, что он жив. Никто из моих коллег ничего не знает. Я всем вру. Ради тебя. Мне тоже тяжело. Так что поверь мне уже. Выходи.

По лесу шли медленно и осторожно, как будто навстречу опасности. Юля иногда останавливалась, что-то обдумывала, прислушивалась – то ли к деревьям, то ли к себе. Было не так холодно, как в прошлый раз по дороге к шаману. Облака на небе опухли от постоянного снега и дождя и устало смотрели вниз, не ожидая от судьбы ничего хорошего. Юля вглядывалась в небо, и впервые за всю жизнь оно казалось ей некрасивым, обыкновенным, даже пошлым.

Когда стали подбираться к домику шамана, Мишка сказал, что спрячется за деревьями и дальше не пойдет, чтобы Артем думал, будто она одна.

– Наверное, он хотел, чтоб я пришла одна.

– Наверняка. Но я не мог тебя отпустить одну. Мне и самому здесь не по себе. А вдруг с ним кто-то будет?

– И ты их арестуешь?

– Я… не… зна… ю! – произнес Мишка по слогам и со злостью. – Но на всякий случай у меня есть это. – Он показал пистолет.

– Убери! – почти крикнула Юля. – Убери! Убери!

Мишка убрал пистолет.

– Иди, – тихо сказал он.

У домика шамана никого не было. Юля сначала стояла на месте, потом стала ходить взад-вперед. Прошло, как ей показалось, минут двадцать. Она решила постучаться. Шаман не откликнулся. Она несколько раз громко постучалась. Тишина. В тот момент, когда она собралась постучаться в очередной раз, кто-то похлопал ее сзади по плечу. Она обернулась. Хотела броситься Артемке на шею, но он сделал несколько шагов назад.

– Мама. Не надо.

Она смотрела на него во все глаза. Он похудел и вытянулся. Стал совсем прозрачным.

– Ты смотри! – Юля всплеснула руками. – Ты весь грязный и… Господи, что за отрепья? Надо помыться, одеться нормально, поесть. Ты голодный?

– Мама, со мной все порядке, – мягко, но отстраненно ответил мальчик.

– Да как же в порядке, когда ты весь… грязный!

Юля не понимала, что говорит, у нее тряслись губы, она собиралась говорить совсем другое.

– Вернись, пожалуйста, домой, – неуверенно произнесла Юля, забыв о том, какой был план.

Голос дрожал, слова подбирались не те. «Где же те слова? Где те? Где те? Те, те, те, которые у меня внутри?» – проносилось у Юли в голове.

– Я пришел тебе сказать, что не вернусь домой. У меня теперь своя жизнь. Я тебе написал.

– Кстати, это действительно ты написал?

– Да.

– Объясни, пожалуйста, что это за безумие? Ты ведь не собираешься делать того, о чем написал? Вот всех этих ужасов? И ты ведь не имеешь отношения к тому взрыву на дискотеке? Это не ты?

Юля сделала несколько шагов навстречу и приблизилась к Артемке почти вплотную.

– Мам, это я. Не только я. Но это я.

– Как? – Юля закричала, схватила Артемку за плечи и стала трясти, затем обняла, прижала к себе крепко-крепко. – Нет, нет, нет.

– Отпусти, – тихо сказал он.

– Нет! – прошептала Юля.

Артемка рванулся из ее объятий.

– Нет! – заорала Юля на весь лес. – Откуда в тебе это?

– Я ушел из дома, потому что не видел для себя места в нашем обществе. Я всегда чувствовал себя чужим. Я не хочу быть частью этого общества. Я хочу разрушить это общество, уничтожить эту жалкую жизнь. У меня такое предназначение. Я не могу остаться и быть таким, как парни из школы, как мои учителя и как ты. Я хочу свободы.

Юля спотыкалась о слова: предназначение, общество, свобода. Кто его этому научил? Все у нее в голове путалось. И вдруг она придумала умный ответ:

– Есть ведь и другой способ бороться с системой. Ты можешь закончить школу, поступить в хороший университет – даже в Москве, стать политологом, журналистом, кем захочешь. И у тебя будут человеческие способы для твоей борьбы. Ты сможешь бороться, не причиняя никому вреда.

Артем рассмеялся, и Юля заметила, что один зуб у него сильно потемнел.

– Что ты смеешься?

А он все смеялся. Юля испугалась.

– Почему ты смеешься?

Артем резко замолчал.

– Потому, мама, что борьба не бывает без причинения вреда. Кто-то должен пострадать.

– Но не живые люди! Ты понимаешь, что из-за тебя уже погибли люди?

– Я это прекрасно понимаю. Но вряд ли ты когда-нибудь это поймешь. Ради свободы в этой стране я готов на все. Мне надо идти.

– Нет, нет! Подожди! Я тебя понимаю. Я тебя понимаю! – Юля взяла себя в руки. – Я знаю, что в стране куча проблем! У нас ужасная медицина, нищета, протестующих убивают, нет информации, ужасный суд. Я понимаю! Вернись домой, и я помогу тебе, я сделаю все, что в моих силах, я помогу тебе устроить демонстрацию, пикет, протестную акцию, буду с тобой разносить листовки, агитировать, поставим палатку, разобьем лагерь, будем писать жалобы во все инстанции, я займусь общественной деятельностью. Мы добьемся того, чтобы у всех была информация и чтобы все могли делать правильный выбор. Я буду твоим главным союзником. И нас никто не остановит, потому что Мишка работает в полиции. Он сделает так, что нас никто не тронет. Я тебя поддержу.

У Артемки дернулся глаз. Он сделал шаг навстречу Юле и посмотрел на нее с огромной жалостью.

– Мамочка… – он вдруг искренне улыбнулся, как улыбался прежде, а потом устало прикрыл глаза, и у него из-под ресниц потекли слезы, – у тебя ничего не выйдет…

Юля бросилась к сыну и крепко его обняла.

– Почему? Почему не выйдет? Выйдет! Выйдет! Пойдем домой!

Артемка высвободился. Захныкал как маленький:

– Я уже был дома! Я знаю, как у нас все делается. Никак! И люди даже не знают о том, что с ними происходит, потому что никто им не рассказывает. У нас даже библиотеки нет! Где брать информацию, если интернет в одном магазине и нет даже библиотеки? Как ты выросла в селе, где нет библиотеки?

– Не знаю, – удивленно ответила Юля и поняла, что никогда об этом не задумывалась. – А если я все-таки попробую что-то сделать? Докажу тебе, что жизнь можно менять мирным способом?

– Как?

– Придумаю.

– Мам, это глупость.

– Но давай хотя бы попробуем? Ты сразу выбрал самый жесткий способ. А давай попробуем по-хорошему? Хотя бы попробуем? Ты ведь даже не пробовал. Как ты можешь сказать, что не выйдет, если даже не попробовал? – настаивала Юля.

– Ладно, пробуй. Если у тебя хоть что-то выйдет, я подумаю о том, чтобы вернуться домой.

– Правда? Хорошо. – Юля погладила Артема по плечу. – Главное, пойми: я тебя поддерживаю. Поддерживаю твою идею, протест, возмущение. Просто я хочу применить другой метод.

– Примени, – растерянно сказал Артем.

– А может, пойдешь со мной? – Юля попробовала сделать еще один заход.

– Нет. Сделаем так, как я сказал.

– Ладно, сынок. Не волнуйся. Я не подведу. А как мы будем держать связь?

– Через шамана. Просто приходи сюда и жди.

Артем развернулся и пошел прочь. Через несколько секунд его силуэт скрылся за деревьями.

– Вот черт, – заторможенно произнесла Юля.

Несколько секунд она смотрела вдаль, а затем упала на колени, лицом в снег. Она плакала безутешно, плакала так, словно жалела о своем появлении на свет, словно жалела о том, что Артемка не умер, словно опять сошла с ума. Время от времени она отрывала подбородок от земли и в пустоту задавала вопросы: «Кто его научил так говорить? Он что, не понимает, что нельзя взрывать людей? Что мне делать? Господи, что мне делать?»

Мишка стоял над Юлей и ничего не говорил, не трогал ее, не пытался помочь.

Она пролежала на снегу ровно полтора часа и когда затихла, Мишка поднял ее с земли и всю дорогу до дома нес на руках.

Дома Юля легла в постель, приняла аспирин и свои успокоительные.

– Я понимаю, что тебе очень тяжело, но есть и хорошая новость, – сказал Мишка, размешав малиновое варенье в чашке с кипятком.

– Какая новость?

– Ты почувствовала, какой он неуверенный? Сначала гнул свою линию, а потом так обрадовался, когда ты сказала, что поможешь! Даже заплакал!

– Ну да… Но он же не пошел домой.

– Пока не пошел. Но знаешь что? Я думаю, он ничего не взрывал. Он говорит, что взрывал, но у него не тот настрой. Он хоть и спорит, но все еще допускает, что другие методы тоже могут сработать. Он не взрывал. Он специально тебе это говорит, чтобы ты испугалась. – Мишка протянул Юле чай с малиной.

– Я испугалась.

– Я тебе говорил, что он ведет себя, как ребенок. И это так и есть. Он неуверенный маленький мальчик. Надо на этом сыграть.

– И что я теперь должна сделать? Я же ему пообещала, что что-то сделаю. Что мне делать? Как мне ему доказывать, что я права? – Юля глотнула чаю и обожглась.

Мишка прислонился к стене.

– Есть одна идея.

Оказалось, что в М. по случайности как раз в это время приехал внук Мишкиной соседки, бодрый молодой человек, преподаватель МГУ и довольно известный писатель, медийная личность. Мишка предложил позвать его в Артемкину школу – выступить перед детьми.

– Знаешь, говорят, у него лекторский дар. Он не имеет никакого отношения к политике, но имеет отношение к культуре. И мы можем, например, попросить его рассказать детям о жизни российского писателя.

– И как это поможет?

– Не знаю. Артем же жалуется, что нет библиотеки. А тут целая библиотека придет прямо к детям. Этот мужик столько читал, лучше любой библиотеки.

– Я вообще не понимаю, откуда у Артемки все эти мысли. – Юля рассеянно посмотрела в окно. – Он как будто прочитал реестр умных мыслей или вроде того. Вот он в жизни меня даже не просил купить книжку или почитать ему что-нибудь. Всегда с такой ненавистью зубрил стихи для школы. Зачем ему вдруг понадобилась библиотека?

– Мозги промыли. Вот и понадобилась. Он же говорит не своими словами. Он так говорить не умеет. Но ему понравились чужие мысли. Понимаешь?

– Да… Ладно. А школа согласится позвать писателя? А он согласится пойти? И как мы потом докажем Артемке, что у нас был писатель?

– Запишем на телефон.

– Это чушь какая-то! Мой сын решил, что убивать людей отличная идея, а мы тут с каким-то писателем будем возиться! – Юля грохнула донышком пустой чашки о тумбочку.

– Давай ты сейчас отдохнешь. Попробуй расслабиться. А я пойду попытаюсь договориться.

Мишка ушел. Юля смотрела на потолок, на голубые стены, на светлое кресло в углу и яркую лампу. Она пыталась сосредоточиться на комнате, на обстановке, на предметах. Она знала, что ей надо сосредоточиться на чем-то конкретном, чтобы начать рассуждать здраво. Светлое старое кожаное кресло, чистое, отмытое, наверное, хорошей хозяйкой или хозяином. Светлый шерстяной плед на кресле – нужен тому, кто сидит в кресле и мерзнет. Еще это покрывало можно положить на кровать – деревянную с толстым удобным матрасом, не слишком мягким, упругим. Кровать с деревянной спинкой, на которую неудобно опираться, потому что она жесткая. Торшер возле кровати – на деревянной ножке, с белым абажуром. Свет от него рассеянный, неяркий, глаза не утомляет, а вот синяя лампа под потолком светит слишком ярко и, наверное, много электроэнергии жрет. Надо ее выключить. У подножия кровати голубой пуфик – явно лишний предмет мебели. На окнах стеклопакеты. В комнате очень чисто, почти стерильно. Для холостяцкого дома это странно. Хотя Миша всегда был аккуратист. Его бывшая жена, искательница приключений и отчаянная домохозяйка, которая после развода уехала к маме в Вологду, сердилась, что он одежду складывает чуть ли не по цвету. Юля эту женщину почти не знала, зато в Мишке не сомневалась никогда. Его родители, местные добропорядочные алкаши, давно умерли, оставили квартиру и благородного сына с огромным сердцем.

* * *

Писатель был маленький, худой и кудрявый. В прямоугольных очках и в старой одежде. Он вовсе не походил на столичного писателя и вообще на столичного человека и вполне мог бы сойти за алтайского сельского жителя, если бы не речь. Специфическая интонация в сочетании с очками производила довольно любопытный эффект – хотелось слушать и вдумываться в то, что этот неказистый парень хочет сказать.

Услышав про школу, писатель не очень воодушевился, сказал, что у него вообще-то мало времени и он приехал только ради бабушки. Но бабушка, тетя Тоня, старая подруга бабы Раи, больно хорошо относилась к Мишке и стала умолять внука.

– Ты столько лекций читаешь! Тебе что – жалко?

– Вообще-то, – сказал Мишка, сидя у тети Тони на кухне прямо напротив писателя, – мне неловко. Тем более – денег никто не заплатит. Но у нас даже библиотеки нет. Представляете, дети растут без библиотеки! Было бы здорово, если бы они увидели настоящего живого писателя.

Писатель поправил очки и безрадостно взглянул на пестрые засаленные занавески.

– Ну хорошо, – внезапно согласился он. – Но только старшие классы.

Уговорить писателя оказалось в сто раз легче, чем директрису. Она просто села в кресло, положила свою гигантскую грудь на стол, произнесла короткое «нет» и сомкнула красные губы. Мишка принялся убеждать, как умел. Директриса была непреклонна.

– Но это известный писатель! – упирался Мишка.

– А мне плевать – у меня план. Программа и план. И что ты так усердствуешь? У тебя даже детей нет!

Мишка смутился, но не сдался.

– Слушайте, Светлана Павловна, я не хотел об этом напоминать… Но невозможно забыть, как один пьяный человек пытался украсть из магазина стиральную машину жене на Восьмое марта.

– Он же извинился! Ты правда хочешь прищучить моего мужа сейчас?

– Продавец до сих пор помнит, как из магазина чуть не вынесли стиральную машину.

– Это комедия! Стиральную машину вынести невозможно! А продавец сам виноват, что спал! – Директриса сжала зубы, поправила лямку бюстгальтера и, выпучив глаза, громко произнесла: – Ладно! Зови своего писателя!

Так в школу М. впервые за историю ее существования пришел писатель. В украшенном розовыми и золотыми гирляндами актовом зале собрались все учителя. Несмотря на высокомерный, недовольный и печальный вид, ученикам одиннадцатых классов писатель почему-то сразу понравился, и слушали они его более или менее внимательно. Он говорил много непонятного и нового, рассказывал о зарубежной литературе двадцатого века, которую преподает в университете, вел себя очень естественно, раскованно и обаятельно.

– Знаете, какой был очень важный вопрос для писателей двадцатого века? Как научиться говорить от своего имени. От себя. Мы с вами все думаем, что мы говорим от своего имени. От себя. Но ведь это не совсем так. На самом деле мы повторяем то, что кто-то уже сказал. Мы прочитали какие-то книжки, полистали какие-то журналы, посмотрели какие-то картинки, фильмы, сериалы и перенесли это на себя. И нам кажется, что это наше, а это чужое. Вот, например, фраза «Я тебя люблю».

Подростки оживились, глаза у них заблестели. Писатель продолжал:

– Когда мы кого-то любим, нам кажется, что нас переполняют неповторимые, удивительные эмоции. И мы говорим: «Я тебя люблю». Можно еще прибавить: «Как никто никого не любил». – Писатель усмехнулся. – Если нас переполняют такие интересные неповторимые эмоции, что же мы такую пошлость несем? Зачем же мы повторяем банальность, которую произносят все? Придумайте что-то свое! Говорите от своего имени! Как? Очень сложно. Почти невозможно. Когда американский писатель Джеймс Джойс создает свой текст, текст из сплошных цитат, он показывает нам, что нас как бы нет, нет никакого глубинного я, никой первоосновы, личность стерта. Простите, ребята, но вас нет. И меня нет. Никого из нас нет, потому что мы все говорим не своими словами. Это не я так говорю, это Джойс так говорит. Мы можем даже не знать о том, что мы кого-то цитируем. Просто какие-то тексты настолько прочно вошли в жизнь, их растащили на цитаты и спели какие-то попсовые звезды… И даже если вы в жизни не прочитали ни одной книжки, вы все равно будете разговаривать скрытыми и открытыми цитатами. Потому что мир – это текст.

Писателю хлопали и задавали вопросы. Один мальчик спросил, как ему удалось добиться успеха, и писатель сказал, что ему не удалось, что он вообще не верит в либеральную теорию успеха, в то, что можно добиваться и добиться. Он сказал, что всю жизнь работает, но денег так толком и не заработал, поэтому успех для него – это что-то призрачное.

Директриса была так довольна выступлением, что сама первая бросилась к писателю за автографом. Попросила расписаться на листочке и сфотографироваться с ней и с ребятами.

Мишка отправил запись Юле. Юля прослушала, сидя на кровати, и не впечатлилась. А эпизод про то, что писатель не верит в «добиваться и добиться», вообще попросила Мишку вырезать. Вырезать он не умел.

– Я не умею вырезать и не знаю никого, кто бы умел, – рассердился он.

– А зачем ты вообще это снимал? Надо было прекратить! – Юля одевалась, хотя на улице уже темнело.

– Я решил снять все! Он говорил умные вещи. И доступные. Не все доступные. Иногда было слишком заумно, но много понятного.

– Я не понимаю, как это может сработать.

– Куда ты собралась? Темно на улице!

– Я пойду к домику шамана. Еще десяти нет.

– Давай дождемся утра? Давай завтра!

– Я не могу ждать! Надо все делать быстро, иначе… Я просто не могу ждать.

– Ладно, я с тобой. Подожди минуту.

В темноте по лесу идти было тяжело. Юля то и дело спотыкалась, но решительно раздвигала перед собой ветви, которые частенько били по лицу Мишку. Он просил, чтобы Юля пустила его вперед. Но она бессвязно отвечала, что должна идти сама, первая – так у нее ощущение, что она быстрее придет. Внезапно Юля остановилась, обернулась на Мишку, посветила фонариком прямо ему в глаза.

– Что ты делаешь? – Мишка убрал от лица фонарик.

– Ты слышал?

– Что?

– По-моему, здесь кто-то есть. – Юля стала оглядываться.

– Наверное, белка. Или кошка. Или еще кто.

Кто-то действительно ступал в темноте совсем рядом.

– Это не белка, – напряженно произнесла Юля.

Мишка крепко схватил ее за плечи и аккуратно развернул от себя. Юля вскрикнула.

– Это… это… – лепетала Юля.

– Стой спокойно, – сказал Мишка.

– Я думала, они есть только в Горном… В заповеднике…

– Видимо, не только.

Юля и Мишка стояли неподвижно и смотрели в большие карие глаза северного оленя.

– Не свети ему в глаза, – тихо сказал Мишка.

Юля направила фонарик в сторону. Олень молчал. Даже в темноте были видны его высокие мощные рога. Шерсть, темно-коричневая на спине, книзу светлела, на животе и на груди казалась почти белой. Олень стоял смирно, только слегка посапывал.

– Он так и будет стоять? – спросила Юля.

Олень поднял голову и посмотрел на пористую белесую луну.

– Ладно, пойдем, давай аккуратно его обойдем. – Мишка потянул Юлю за руку.

У хижины шамана Юля попросила Мишку опять спрятаться и постучала в дверь. Шаман открыл, увидел Юлю, издал странный звук, похожий на клич: «У-у-э-э-г!» и захлопнул дверь у Юли перед носом. Спустя несколько секунд дверь снова открылась, вышел Артемка.

– Слава богу, ты здесь! – Юля всплеснула руками и попыталась обнять Артемку, но он увернулся так ловко, словно играет в какую-то игру.

– Зачем ты пришла?

– Мы договорились, что я докажу тебе. Я кое-что сделала. Хочу показать. Мы с дядей Мишей пригласили в твою школу писателя. – Юля внимательно смотрела на сына и чувствовала себя дурой.

– И что?

– Ну как? Ты сам говорил – библиотеки нет. Информации нет. А тут, можно сказать, ходячая библиотека. Я записала его выступление. Посмотришь?

Артемка выглядел ошарашенным и даже испуганным. Юля протянула ему телефон. Он недоверчиво взял.

– Может, присядем? – Юля огляделась. – Можно под елкой.

– Нет, – с сомнением ответил мальчик.

– Ну ладно.

И он включил запись. Посмотрел всю встречу стоя, сорок минут не отрываясь от телефона. Юля ужасно замерзла. У Артемки текло из носа, и он постоянно шмыгал носом. Когда запись закончилась, отдал Юле телефон. Взгляд сделался тревожным.

– Лиза это слышала?

– Нет, это было только для совсем старших классов. А что?

– Ничего.

– Ну так… как тебе?

– Нормально, – сказал Артемка, – но это ничего не доказывает.

– Как это? Это же какой-то шаг… – Юля не знала, что говорить, потому что тоже думала, что все это чушь.

– Пришел умный парень из большого города и рассказал о том, что успеха добиться невозможно.

– Я так и знала, что ты к этому привяжешься! – Юля ударила кулаком в варежке об стену домика. – Он же не только это сказал!

– Не только. Вообще-то мне даже понравилось. Но это ничего не значит.

– Но тебе же понравилось! Разве это ничего не значит? Знаешь, там многим ребятам понравилось. Может, они теперь захотят книжки читать! Или что-то в своей жизни изменить.

– Я хочу изменить все! – заорал Артемка, побелев от ярости. – Ты не понимаешь! Не надо делать вид…

– Вернись домой, все нельзя изменить в одну секунду, мы будем менять постепенно.

– Я никуда не вернусь, оставь меня в покое, просто уходи!

В этот момент в домике что-то загремело.

– Там кто-то есть, кроме шамана? – воскликнула Юля.

– Нет. – Артемка отвел глаза.

– Значит, есть. – У Юли кровь стучала в висках, глаза стали горячими и заболели, голова тоже раскалывалась. – Мишка, – крикнула она, не помня себя, задыхаясь. – Мишка! Арестуй их! Они в доме!

Артемка посмотрел на мать с ненавистью, распахнул дверь и юркнул в дом.

Мишка выбежал из-за деревьев, вместе с Юлей он стал колотить в дверь, кричать и угрожать.

– Ломай дверь, – твердо сказала Юля.

– Ты уверена? Назад пути не будет.

– Ломай эту чертову дверь!

Мишка выбил дверь, она упала посреди пустой комнаты.

– Посмотри в подполе! – крикнула Юля.

В подполе никого не было. Нигде в домике никого не было. Юля заглянула в туалет и увидела за вонючей дыркой в полу вторую дверь. Она выглядела ветхой, прогнившей, словно оставшейся от какой-то другой старой постройки.

– Они ушли через черный ход. Что делать? Бежать за ними?

– По темноте без подкрепления… может плохо кончиться, – сказал Мишка. – И потом, ты уверена? Мы же боялись, что Артема поймают.

– Ни в чем я не уверена! Черт! Так я и знала, что ничего не выйдет с этим писательским бредом.

Юля села на единственный стул и зарыдала.

* * *

На протяжении следующих недель Юля каждый день ходила в лес и ждала Артемку у домика шамана. Она ходила по лесу взад-вперед, просто стояла или сидела на пне. Она брала с собой термос, чтобы греться. Она смотрела в пустоту и думала о том, что жить больше незачем. И удивлялась тому, как рано стало незачем жить. Люди до старости доживают – и то у них есть в жизни цель, импульс какой-то, стимул, они полны жизни. А в ней, в Юле, жизни совсем не осталось, словно выпили из нее всю жизнь. В то хорошее, ради которого стоит терпеть плохое, Юля слабо верила. Без Артемки не могло быть ничего хорошего. Теперь, когда он оказался живым и чужим, примириться с его отсутствием она не могла никак. Поэтому она ходила, ходила, ходила. Совсем тощая стала, бледная. Мишка ей ничего не говорил, ничего не советовал, на глаза особо не показывался, работал сутками, приходил поздно.

За десять дней до Нового года Юля снова увидела Артемку. Она сидела на пне неподалеку от домика шамана, смеркалось, и вот из чащи появилась знакомая фигура. Юля побежала, чтобы Артемка не успел войти в дом, схватила его за плечи.

– Мама, что ты делаешь! – от неожиданности Артемка крикнул точно с такой интонацией, как прежде, – ребяческой, ребеночьей, нормальной.

Он крикнул, как обычный мальчик, недовольный тем, что мама застала его врасплох. Холодными замерзшими губами Юля порывисто поцеловала его в щеку. Он не успел отстраниться.

– Слушай, прости за прошлый раз, я не должна была приходить с Мишкой. Теперь я пришла одна. Постой.

Артем сделал шаг от Юли в сторону домика.

– Постой! Я думала о том, что ты сказал. Я пыталась тебя понять. Но дело не во мне. А в тебе. В будущем ты можешь изменить свое мнение. И тогда тебе станет очень больно. Еще больнее, чем сейчас, чем раньше. Я знаю, тебе было одиноко, плохо, но если ты сейчас меня послушаешь, попытаешься меня понять, как я пытаюсь понять тебя, мы уедем. Я тебя отсюда увезу и попытаюсь дать тебе другую жизнь. – Юля говорила впопыхах, боялась, что Артемка в любой момент убежит. – Когда я работала в Колывани, я кое с кем познакомилась. Я уверена, что она мне поможет. Успешная женщина из большого города, не то что я. И я схвачусь за эту возможность. Ты прав – мы в дыре, и мы должны выбраться из дыры. Писатель ошибается. Можно добиться успеха.

Артемка покачал головой.

– Ты ничего не поняла. – Голос сделался суровым. – Я хочу, чтобы ты дала мне идти своей дорогой и говорить от своего имени. Надо говорить от своего имени, тут твой писатель попал в точку. И вот я подумал и говорю тебе от своего имени: я останусь со своими друзьями. Я буду их поддерживать. Но я не буду убивать. Я не хочу убивать людей, не могу. И я не буду. Я говорю это от своего имени. На этом наши пути расходятся.

Юля оцепенела. У нее мурашки побежали по коже.

– Я что, радоваться должна? – истерически засмеялась она. – Это ты меня так обрадовал? Тем, что убивать не будешь? Что ж, я рада! Рада-рада-рада! – У Юли от натуги слюна брызнула. – Но когда тебя вместе с твоей шайкой поймают, это будут кранты. Думаешь, кто-то будет разбираться в том, кто убивал, а кто нет? Ты можешь понять, что ты меня своим поведением убиваешь? Ты говоришь, что принял решение не убивать. Спасибо. Но меня ты убиваешь. Ты что, смерти моей хочешь?

– Если это спасет страну.

Юля отпрянула. На секунду прикрыла глаза, потому что шею пронзила дикая боль. Когда открыла, Артема уже не было.

* * *

За пять дней до Нового года Юля выгребла из вещей телефон Оксаны и набрала номер.

– Оксана, вы меня, наверное, не помните. – Юля произнесла шесть слов, и у нее почему-то слезы подступили к глазам. – Это Юля, маникюрша из Колывани.

– Юля, я вас прекрасно помню! – весело ответила Оксана.

– А помните, вы мне сказали, что я могу позвонить?

– Конечно, для того я и оставила телефон, – засмеялась Оксана. – Как у вас дела?

– Скажу честно. Я звоню, потому что у меня все плохо. Бабушка умерла. И у меня случилось еще одно горе. О котором я не могу говорить. И теперь… я не могу больше оставаться там, где я есть. Я бы хотела все изменить. Я помню, вы говорили…

– Приезжайте, – перебила Оксана. – Я закажу вам билет. Приезжайте в Петербург. У меня найдется для вас работа. Сможете быть в одном лице маникюршей и личной помощницей по всем вопросам, включая, может быть, даже иногда мытье посуды, хотя для этого есть специальный человек? Жить у нас. Зарплата – сорок тысяч.

– Когда?

– Можно прямо завтра. Или вам надо собраться?

– Нет, не надо. Завтра в самый раз.

Мишка не понял, что происходит.

– Ты уезжаешь в Питер? Зачем?

– Не знаю. Переменю обстановку. Ты меня в Барнаул отвезешь?

– Отвезу. Но что ты там будешь делать?

– Моя клиентка из Колывани сказала, что у нее для меня есть работа.

– А где ты будешь жить?

– Сначала у нее.

– Ты с ней так близко знакома?

– Нет, хотя… какая разница? Учитывая, что я вообще не знаю собственного сына, которого родила и вырастила… Понимаешь?

Юля собирала чемодан и ходила по комнате кругами.

– И ты просто сорвешься с места и улетишь? Это же далеко!

– А что мне делать? Остаться здесь и умереть?

Мишка был не в восторге. Андрей, которому Юля позвонила, собрав чемодан, тоже не обрадовался.

– Я не вернусь на работу.

– Не возвращайся на работу, вернись ко мне, – не слишком настойчиво говорил Андрей.

– Ты никогда не просил меня быть с тобой. Выброси мои вещи, если в комнате что-то осталось.

И Юля просто уехала в Барнаул и просто села в самолет.

Одна пересадка в Москве – и аэропорт «Пулково». На выходе Юлю встретил мужик с табличкой «Юля маникюрша», представился водителем, имя не назвал, посадил в машину на заднее сиденье и повез по городу. В окно Юля любовалась празднично украшенными улицами и набережными. Примеряла, как это звучит: я живу в Петербурге, я живу в Питере. Ночное сияние бесчисленных огней Юлю взбодрило: она словно оказалась в другой жизни, в той, которой живут счастливые люди. На улицах было чисто, и очень людно, и много машин, таких пробок Юля не видела никогда, они создавали ощущение ритма – гудки автомобилей, вой сирен скорой помощи, звук тормозов, скольжения по асфальту – и скорости, все куда-то спешили, все жили, все торопились жить. Юле понравилось, что все торопятся. Она бы тоже хотела торопиться. Быть занятой. Быть нужной.

Проехали по набережной Невы мимо Университета. Юля слышала о дворцах и набережных Петербурга и попала как будто в какое-то кино или в сон. Она знала, что все это существует, но не представляла, что оно живое, элегантное, искрящееся, бликующее, на воде.

Оксанин дом на улице Бармалеева отличался от всех, потому что был современным – из стекла и бетона, натуральный небоскреб. С консьержем.

На восьмом этаже Юля в сопровождении молчаливого водителя вышла из лифта. Оказалось, Оксанина семья занимает весь этаж.

– Юля, добро пожаловать, заходите. – Оксана вышла и помогла Юле с чемоданом.

Оксана была одета по-домашнему, в голубой тренировочный костюм, без косметики, улыбалась искренне, хоть и сдержанно.

Юля не бывала в таких квартирах. То есть на Канарах они с Андреем жили в шикарном месте, но это не то, не постоянное место жительства. А тут – нормальная квартира, никаких архитектурных безумств, излишеств, все обыкновенно, но красиво, уютно, просторно, высокие потолки. В гостиной, которая модно соединялась со столовой, Юле понравился длинный-предлинный бежевый диван в форме полукруга с кучей разноцветных подушечек. А еще старинные деревянные напольные часы до потолка с золотым циферблатом и много удивительных торшеров, много света, и главное – теплые оттенки, много красного, коричневого, желтого. «Осенняя гостиная, – подумала Юля, – я бы принимала гостей в такой столовой». Юля не завидовала, у нее сил не было завидовать, в ней жизни осталась такая капля, что на зависть не хватало. Она не любила зависть, но сейчас с удовольствием позавидовала бы, чтобы почувствовать себя живой.

Оксана провела Юлю по коридору, мимо своей спальни, мимо еще двух спален, мимо комнаты с тренажерами, мимо кухни, ванной и туалета, еще одной ванной, еще одного туалета, кабинета, они пересекли небольшое помещение, сделанное под зимний сад, и оказались как бы в другой квартире, тоже уютной, но более скромной, хотя светлой и новенькой, как будто сразу после ремонта.

– Это гостевая квартира, здесь живут друзья, когда приезжают, здесь ночуют мои помощники, если надо, раньше здесь жила няня. Теперь вы будете жить. Ванная прямо напротив комнаты, здесь есть своя кухня, столовая, в общем, можно сказать, что в вашем распоряжении отдельная квартира. – Оксана развела руками и сделала паузу, чтобы Юля оценила, как ей повезло. – Но не удивляйтесь, если ее придется с кем-то разделить.

Юля стояла на пороге своей новой спальни, не решалась войти, внимательно слушала Оксану.

– Ну, я вас оставлю пока. Примите душ, переоденьтесь, поешьте, в холодильнике полно еды. Можем все обсудить завтра.

– Давайте сегодня. Я немного приведу себя в порядок, быстренько и…

– И придете в гостиную! В мою гостиную.

– Да.

– Не заблудитесь? – Оксана снова улыбнулась. – Ну и хорошо.

Пока Юля раздевалась, разбирала маленький чемоданчик, стояла под горячей водой в душе, потом вытиралась чистым мягким полотенцем, сушила волосы, она ощущала себя так, словно ее усыпили, даже убили, и теперь она в новом мире и чувствует новый мир, а сама невесомая, саму себя Юля не могла нащупать.

У Юли не было нормальной домашней одежды, поэтому она надела единственные джинсы и черную футболку и пришла в гостиную. Оксана сидела с ногами на диване и что-то просматривала в айпаде. Сразу отложила его, увидев Юлю.

– Можно, я сяду в кресло? – спросила Юля, указав на кресло рядом с диваном, у стеклянного журнального столика.

– Никогда не спрашивайте такие вещи! Чувствуйте себя как дома. Сейчас вы не на работе. Вы еще не приступили. В конце концов, вам придется научиться чувствовать себя здесь и как на работе, и как дома. – Оксана вздохнула.

Юля заметила, что хозяйка дома тоже устала.

– Я вам очень благодарна, – сказала Юля. – Эту благодарность не выразить, ни во что не облечь. Ей нет эквивалента, никакого эквивалента… Вы просто меня спасли.

– Вы мне сразу понравились. И я сразу знала, что понадоблюсь вам. И что у вас все будет не так, как у… обычных людей.

– Да. Это точно.

– Мне очень жаль вашу бабушку. И очень жаль, что у вас случилась еще какая-то беда. Я так понимаю, что сделать ничего нельзя?

– Вы уже многое делаете. Но с тем, что случилось, видимо, ничего нельзя сделать.

– А ваш молодой человек? Ну тот, хозяин отеля.

– Он мне не молодой человек. Это было сложно и не совсем серьезно.

– Я бы с удовольствием с кем-нибудь вас познакомила, – улыбнулась Оксана. – Не сейчас, потом, когда вы захотите.

– Хорошо. – Юля тоже улыбнулась.

– Ну так вот, о работе. Маникюр маникюром, я вообще хожу в салон, но мне иногда надо что-то подправить, поменять, сделать уход и вообще. То есть вам надо все посчитать, заказать все необходимое для маникюра-педикюра, чтобы я в любую минуту могла это сделать. Это первое, но это будет далеко не основная ваша функция, как я уже сказала. У меня есть домработница, прекрасная, поэтому что-то помыть и, грубо говоря, подмести – я могу вас попросить, но это тоже не ваша обязанность. В основном мне нужна помощь как бы… ассистента, что ли. Понимаете, я не успеваю все делать. Мне нужен такой человек, которому я могу дать с утра список самых разных дел. Сходить в химчистку, закупить в магазине ту еду, которая мне нужна, отправить по почте посылку, письма, отправить документы DHL, заправить за мной постель, распечатать что-то, разложить что-то, подхватить тогда, когда нужна помощь. Было бы идеально, если бы вы могли отвечать за меня на некоторые письма. Ну не знаю, реально ли это.

– Я пишу с ошибками. – Юля покраснела.

– Компьютер ошибки исправляет, к тому же вы могли бы поработать над этим, слова ведь можно проверять, над орфографией можно работать. Может, сначала я давала бы вам какие-то очень простые письма, где не так страшно сделать ошибку. Это бы меня очень выручило. У меня такой огромный наплыв почты, я совершенно не успеваю отвечать, секретарь есть в офисе, но мне и на личную почту сыплются письма как дождь…

– Ну, если что-то простое, я, в общем, за. Когда бы я еще стала работать над орфографией!

– Отлично, отлично. Глядишь, и выращу из вас первоклассного личного ассистента. И вы решите от меня уйти.

– Ну что вы.

– А что? Я же не покупаю вас, как рабыню. Юля, вы были смелее и как-то увереннее, когда мы виделись в последний раз.

Юля так тяжело вздохнула, так резко опустила глаза, что Оксана мысленно себя осадила.

– Извините меня, я понимаю, что у вас очень тяжелый период. И дорога была тяжелая. Давайте отдыхать. Завтра будет новый и уже рабочий день, договорились?

– Конечно. Спасибо еще раз огромное.

– Пока не за что. Да, кстати, муж в командировке. Вернется завтра, я вас представлю.

– А дочь? Простите, я видела ее на фото в «Инстаграме».

Оксана улыбнулась так, как улыбаются гордые матери:

– Учится в Нью-Йорке.

* * *

Спала Юля как убитая. Никто ее не будил, и когда она открыла глаза и посмотрела на телефон, было уже 11:18. Юля вскочила с постели. Она переживала, что опоздала на свой первый рабочий день. Хотя Оксана не сказала ей, когда надо прийти на работу. Да и приходить-то ведь никуда не надо. Она ведь и так на работе. По пути в душ на минуту Юля вдруг остановилась, испугалась, не поняла, что она здесь делает, не поняла, зачем она здесь, подумала, что не сможет здесь остаться – в чужом доме, с чужими людьми, в чужом городе. Но это был самый лучший из существующих вариантов, фактически единственный нормальный вариант, большая удача, счастливый случай, шанс на хорошую жизнь. Потому что нельзя всю жизнь потратить на муки, нельзя умереть. И Юля отправилась в душ.

На кухне Оксана в спортивной форме варила кофе.

– Я еще не опоздала? – спросила Юля.

– Доброе утро! Я решила, что сегодня вам надо выспаться. Вы позавтракали?

– Нет, – смущенно сказала Юля, – я не успела, в смысле – я думала, я опаздываю.

– Садитесь, я как раз варю кофе. Вот клубника, малина, черника, ежевика, обезжиренный творог, соевое молоко, джем без сахара на виноградном соке. – Оксана доставала из большого холодильника все для завтрака. – Я сразу все комментирую, потому что вам придется все это закупать. Круассаны хотите?

– Нет, спасибо.

– Правильно. И давайте на ты? Будет проще.

– Я попробую. – Юля улыбнулась.

– Ну и славно.

Юля села на высокий барный стул, обеденная зона осталась у нее за спиной, Оксана налила кофе в большие белые фарфоровые кружки.

Юля огляделась, впечатлилась тем, как на кухне просторно, светло и как шикарный интерьер совмещается с внушительной функциональностью: повсюду удачно вписанные ящички, тумбочки, удобные полки со специальными разделениями. Сочетание цветов: кирпичный, асфальтовый и бирюзовый.

– Ой, вилки-ложки забыла. Смотрите, посуда в этом шкафчике. – Оксана выдвинула бирюзовый эмалированный ящик, потом открыла дверцу шкафчика такого же цвета и достала вилку, ложку, тарелку.

– А вы… то есть ты не будешь завтракать?

– Я уже давно позавтракала, позанималась йогой, посмотрела новости, пролистала ленту в «Фейсбуке»… – Оксана села на стул. – Лента просто взбесилась, никто адекватно не реагирует на критику. Один дизайнер раскритиковал обложку журнала, который я спонсирую. Так художник, автор обложки, побежал к дизайнеру и обвинил его в антисемитизме и еще там в чем-то! Какой бред! Да и обложка нормальная, зачем писать гадости? Но если уж про тебя написали гадость, зачем обвинять в расизме? Все психи! – Оксана махнула рукой.

– А вы… то есть ты… всегда пишешь только хорошее?

– Нет, конечно. Но в целом я лучше промолчу, если вопрос не принципиальный. А если мне что-то нравится, то тем более – похвалю. По-моему, соцсети должны приносить положительные эмоции! Я вообще всех, кто пишет что-то неприятное, сразу баню. Я удаляю из жизни все неприятное.

– Я думаю, это правильно, – сказала Юля и положила в рот большую ежевичину.

– Я тоже. Кстати, я видела в новостях – у вас там ведь на Алтае группа молодых парней все громит в знак протеста. Бедные мальчики, они не понимают, что бессмысленно тратят время. Юность, революционные настроения. Бывает. Но насилие – это ужасно.

Юля поперхнулась. Сделала глоток кофе.

– Мозгов нет, заняться нечем – вот и пошли все взрывать и громить. Пустили свою жизнь под откос ради ерунды, – продолжала Оксана. – Не ценят жизнь.

Юлю затошнило. Она откинулась на стуле.

– Может, они считают эту ерунду своим призванием. Может, они на самом деле думают, что их поступки что-то изменят.

– Они-то, может, и думают. Но мы-то с тобой знаем, что они просто безумцы.

Оксана поставила свою чашку в посудомоечную машину.

– Ладно, хватит о грустном. Сейчас мы с тобой разберемся с предновогодними делами. Я составила список. Подожди минутку, принесу из кабинета.

Оксана убежала за списком и вскоре примчалась с тремя исписанными листами формата А4. Юля испуганно подняла брови.

– Не пугайся, это дела не на сегодня, а до 31 декабря.

Женщины сели на диван, и Оксана стала объяснять. В списке значились покупки – еда, канцелярские товары, новогодние свечи, разные украшения для стола, специальные шарики на елку, подарки – книги, косметика, украшения, тапочки; многие вещи надо было отправить по указанным адресам скорой почтой DHL; еще необходимо было украсить купленную елку, разослать нескольким людям вежливые письма с отказом прийти на новогоднюю вечеринку, разослать несколько формальных поздравлений с праздниками, отправить цветы двум подругам Оксаны на день рождения, забрать на почте экземпляры каких-то книг, получить письма на обычной почте, упаковать подарки, сделать Оксане маникюр и педикюр, помыть полы во всей квартире, встретиться с двумя людьми и передать им подписанные бумаги в пакете.

– Транспортные расходы на мне, адреса смотри в интернете, письма отправлять – с ноутбука, я тебе выдам, еще тебе надо купить новый телефон, потому что с этим монстром жить невозможно, по такому телефону даже «Убер» нормально не заказать. Ну и тебе надо еще привести себя в порядок перед Новым годом, у нас будет маленькая вечеринка, – я думаю, ты останешься? У тебя ведь нет других планов пока?

– Нет, конечно. С удовольствием останусь. Спасибо.

– После праздников надо будет открыть тебе счет. Пока что я выдам аванс наличными. Ну и вообще тебе после праздников надо будет разобраться с документами, надо оформить медицинский полис. Пока бери деньги на проезд по рабочим делам из аванса, потом составишь мне отчет по перемещениям – «Убер» присылает на мейл квитанции. Я тебе отдам деньги. Кстати, а мейл у тебя есть? Если нет, надо завести. «Убер», наверное, может присылать эсэмэс, но для многого другого мейл понадобится. С чего начинать – решай сама. Маникюр-педикюр можно в последнюю очередь, чтобы к празднику как раз был свеженький. Кстати, насчет телефона – у меня сохранился мой старый айфон, надо его зарядить и сходить в магазин напротив, попросить вставить тебе сим-карту. Я думаю, вот с этого надо начать. Мой телефон у тебя есть. Я по делам. Будут вопросы – звони. Ключи от дома на подзеркальнике в прихожей. Деньги на покупки – пока тоже наличные.

Оксана вручила Юле старый айфон, зарядку и вскоре ушла.

Юле вдруг стало тревожно. Даже руки онемели. Она совсем не знала людей, к которым приехала жить. Она задумалась о том, можно ли вообще кого-то узнать. С бабой Раей она жила всю жизнь, но после побега Артемки все изменилось. Артемку она растила, любила, опекала, а он пошел своей дорогой, на которую Юля смотрела с трепетом и страхом – издалека. Андрея Юля пыталась узнать – он закрылся. И она закрылась. Юля вдруг поняла, что ее саму никто по-настоящему не знает. Мир незнакомцев, в котором ты сам главный незнакомец, развернул свои карты и предложил Юле выбрать ее собственный маршрут. Стоп. Она заставила себя перестать думать. Ей надо было делать дела.

Когда телефон зарядился, Юля пошла в магазин и попросила сделать ей новый номер и вставить сим-карту. Установить приложение «Убера» оказалось довольно легко, и первым делом Юля отправилась за покупками. Оксана велела поехать в «Стокманн» на Восстания. Магазин Юля нашла быстро, спросила у прохожего, ей подсказали, где вход. На улице как раз пошел снег, и Юля поспешила укрыться, хотя до этого планировала прогуляться по Невскому. Она даже обрадовалась, что пошел снег, потому что и Невский, и весь Питер внезапно в Юлиных глазах потеряли свой шарм, стали неинтересными, непривлекательными и ненужными. Юля чувствовала себя тотально одинокой, ей хотелось домой. Но у нее больше не было дома, и мысль о том, что возвращаться некуда и не к кому, просто убивала.

Юля спустилась на минусовой этаж, принялась выбирать продукты, внимательно сверять их со списком, и каждое яблоко, каждое идеальное глянцевое яблоко без вмятин и черных точек казалось ей гигантской несправедливостью. Золотой миндаль – маленький пакетик за шестьсот рублей, помидоры на ветках, дорогущая сушеная клюква, крошечные коробочки малины – десять малининок за триста рублей, десять клубничинок – за пятьсот, а двадцать – за семьсот, манго – сто рублей штука. Несправедливость. Жесть. Никто не может себе этого позволить. И нигде этого нет. Юля складывала в каталку красивые дорогие продукты и морщилась от отвращения к богатым людям, к богатым магазинам. Ест ли ее сын вообще хоть что-то? На кассе девушка упаковывала каждую коробочку с ягодами, рыбой или сыром в отдельный пакетик, аккуратно завязывала узелком. Пакеты сама открывала, чтобы Юле удобнее было складывать покупки. В конце сказала: «Спасибо. Хорошего дня». Юля не нашлась, что ответить. В М. никто никогда никому не желал хорошего дня, потому что это звучало как издевательство. Все дни были по-своему плохими, и каждый знал, что ничего хорошего его не ждет.

Юля провела в магазине не меньше двух с половиной часов, из которых каждая минута давалась с трудом. Окончательно обезумев после покупки туалетной бумаги за двести рублей и зубной пасты за пятьсот, Юля с четырьмя пакетами поднялась наверх и поняла, что за другими вещами придется ехать завтра – оставить-то пакеты негде. Она долго ждала машину, потом долго не могла ее найти, не могла засунуть пакеты на заднее сиденье, наконец укомплектовала все, включая себя саму, и поехала в квартиру.

* * *

Большой заснеженный город мелькал в окне. Позади оставались высокие дома, рельефные, с колоннами, с эркерами, с длинными темными окнами, в которых, кажется, никого не было. Под небом и на гигантских фонарях сияли белые и голубые украшения, весь Нев- ский одели в переливающиеся кокошники, многие здания сплошь мерцали крошечными золотыми лампочками, на дверях, на фасадах – везде висели новогодние венки с большими красными бантами. У дверей стояли большие и маленькие елки, и на них горели серебряные звезды. Дворцовая площадь – раньше Юля видела на ее на фотографиях – поражала своим величием, размахом, разгулом: посреди площади устроили каток, звучала музыка, все блестело, светилось, кружилось. Снег падал в такт музыке.

Юля попросила таксиста остановиться на площади и пять минут ее подождать. Она вспомнила, как в детстве с бабушкой каталась на коньках на озере. Тогда за счастье не приходилось бороться. Стоило просто проехать по льду, скатиться с горки на санках, потом снова подняться и снова скатиться, раскраснеться, вспотеть, а в конце прогулки вдруг сильно проголодаться и сладостно ждать пирожков с морковкой, с капустой, с картошкой, пирога с клюквой и шоколадного торта с кремом из сметаны и сгущенки. А какие баба Рая готовила ватрушки! Иногда Юля съедала по десять штук. И ведь живот не болел. Наоборот, пищеварение было идеальное. Идеальное детское здоровье и свежий воздух, сказки и песни на ночь, крепкий сон, светлая голова по утрам – Юля росла абсолютно счастливым ребенком.

Когда Юля вернулась с покупками, Оксана уже была дома.

– Я забыла паспорт! – всплеснула руками Оксана. – Мне сегодня кровь из носу надо в банк, перевести деньги на операцию одному нашему другу. Он переводчик, великий переводчик английской поэзии и известный детский писатель. Мы его очень любим.

Юля стала разгружать пакеты.

– У него нет денег на операцию? – удивилась Юля.

– Не всем так везет, как нам, – спокойно сказала Оксана.

– Но ты же говоришь – он известный писатель? – Юля складывала в холодильник йогурты.

– Ну, относительно известный, очень талантливый. Что поделать? Это же не бизнес. Совсем другой мир. Но я согласна – обидно. На человеке, можно сказать, держится культура страны, часть культуры по крайней мере, а у него нет денег на операцию. – Оксана вздохнула. – Ты сможешь сейчас сходить в химчистку?

– Я думала, сначала на почту. Но могу сначала в химчистку.

– Вещи на кровати в моей комнате. И сделай, пожалуйста, к моему возвращению салат. Салат такой: свежая морковка, маленькие помидорки, желтый перец, базилик, листья салата, укроп, огурцы, креветки с солью и с тыквенным маслом. Все, я помчалась. Вернусь около восьми.

Юля разгрузила пакеты, посмотрела в интернете адрес химчистки и решила пойти туда пешком. Вещей Оксана попросила отнести всего ничего. Несколько шелковых блузок. В химчистке пришлось постоять в очереди, потом приятная круглолицая женщина за прилавком сказала, что материал одной из блузок слишком прихотливый и в результате обработки оливковый цвет может потускнеть. Юля стала звонить Оксане, но та не сняла трубку, и Юля согласилась на обработку. Юля подумала: «Это всего лишь блузка. С пятном она все равно носить не будет».

Прямо из химчистки Юля вызвала такси и поехала на обычную почту. Там она простояла полтора часа, чтобы отправить хиленький конвертик. Отметила, что в Питере на почте работают так же медленно и общаются так же по-хамски, как на Алтае. В DHL ехать было не за чем, поскольку подарки она еще не купила, до возвращения Оксаны оставалось два часа, Юля решила пойти домой, помыть пол и приготовить салат.

Открыв дверь квартиры, Юля сразу увидела клетчатый кожаный чемодан и поняла, что приехал Оксанин муж. Она хлопнула дверью так, чтобы он услышал. Он действительно услышал, появился посреди коридора в джинсах и в белом свитере – высокий, стройный, но не худой, брюнет с модной стрижкой, с веселыми круглыми глазами, длинным носом и белыми американскими зубами. Необычное лицо, приятное.

– Вы Юля? – улыбнулся мужчина.

– Да. – Юля тоже улыбнулась.

– Женя, очень рад знакомству. Осваиваетесь? – Женя пожал Юле руку, и она удивилась, что женщине пожимают руку.

– Да, постепенно. Вам не помешает, если я здесь сейчас пол помою?

– Нет, наоборот, мне это очень поможет. – Женя засмеялся.

Юля пошла к себе, надела футболку и шорты, взяла ведро, тряпку, швабру и стала мыть. Женя с макбуком уселся на диване в гостиной.

– Оксана мне говорила, что вы прекрасный человек. И отлично делаете маникюр, – произнес Женя, не отрывая взгляда от макбука.

– Спасибо. Я могу и вам маникюр сделать.

– Я не к этому. – Женя усмехнулся. – Но Оксана ничего не рассказывала о вашей семье.

– Я недавно осталась одна. Собственно, поэтому я и позвонила Оксане. Не хотела оставаться там, где тяжелые воспоминания.

– Извините за вопрос. Просто хочется лучше узнать человека, с которым фактически в одной квартире живешь, ну, понимаете.

– Конечно. Все в порядке.

– В Питере у вас никого?

– Нет. – Юля отжала тряпку, а Женя положил левую ногу на правую.

– Постепенно люди появятся. Надо только… – Женя замялся.

– Только что?

– Я не хочу быть тем, кто дает советы. Но раз уж начал, скажу: надо только быть доброжелательным и хотеть дружить, хотеть собирать вокруг себя людей. До того, как мы с Оксаной встретились… я вас не отвлекаю разговорами? – Женя поднял голову от компьютера.

– Нет, я, наоборот, боюсь, что это я вас отвлекаю. – Юля драила пол изо всех сил, всю энергию направляла в пол, все свои страхи и всю боль – в пол, в пол.

– Так вот, до того как мы с Оксаной встретились, у меня было мало друзей. По крайней мере, не столько, сколько сейчас. Она не просто познакомила меня со многими, она научила меня хотеть общаться с людьми, хотеть собирать их вокруг себя, хотеть делиться хорошим настроением, хорошими советами, хорошими контактами, деньгами, когда надо. По ее инициативе я сделал благотворительный фонд для сирот, и это привлекло ко мне еще больше людей. И сейчас я чувствую, что чем больше отдаю, тем больше получаю. То есть понимаете, как это работает? Чем больше ты сам делишься тем, что у тебя есть, – и не важно, что это, это может быть твоя улыбка, твоя энергия – тем больше отдача. У Оксаны просто врожденный дар – она умеет делиться, созидать. У нее абсолютно все получается.

Юля раскраснелась и вспотела.

– Значит, вы вместе не так давно?

– Три года.

– А, я думала… Понятно. Я заметила, что Оксана умеет делиться. Даже то, что она захотела помочь мне и пригласила меня сюда – это поражает.

– У Оксаны нюх на людей. Если она в кого-то вцепилась, значит, человек этого стоит. И если она говорит, что что-то не так, это, как правило, тоже подтверждается. У нее невероятная интуиция. Я думаю, именно поэтому у нее так все круто с бизнесом.

– А вы тоже бизнесом занимаетесь?

– Не-е-ет, ну что вы, я и считать-то не умею. Я художник. То есть это я сейчас могу гордо заявлять, что я художник. А три года назад я был толстым лысеющим парнем без копейки денег, но всегда с бутылкой коньяка. Мы с Оксаной познакомились на выставке, из множества картин она выбрала и купила именно мою. С тех пор мы не расстаемся. Благодаря ей я понял, что даже художник способен зарабатывать хорошие деньги. Знаете, принято ведь считать, что художники, поэты… все равно что бомжи какие-то, ничего не могут заработать и пьют запоем. Но Оксана кого угодно раскрутит, посадит на здоровое питание и заставит пить смузи из капусты. – Женя усмехнулся.

– Выходит, нам повезло.

– Всем, кто рядом с Оксаной, повезло.

Больше Женя ничего не сказал, Юля ничего не спросила, домыла пол и занялась салатом.

Юля чистила морковку и представляла себе, что это ее уютная квартира, в которой она готовит ужин себе и мужу, но снова возвращалась к реальности, проверяла телефон. Мишка на ее сообщение ничего не ответил. Наверное, обиделся. Он хотел, чтобы она осталась. В голове роились дела, которые надо было переделать до Нового года.

Оксана пришла ровно в восемь и сразу бросилась обнимать Женю.

– Какой у нас пол, просто сверкает! – воскликнула Оксана, оглядев чистый пол темно-красного дерева.

– Я как раз закончила салат. Если я больше не нужна, пойду. Кстати, в химчистке сказали, что оливковая блузка может потускнеть, но иначе пятно не убрать.

– Потускнеет – я ее тебе отдам. Еще поболтаем! – Оксана снова набросилась с объятиями на мужа, а Юля пошла к себе.

Юля сделала себе бутерброд с сыром и поняла, что у нее нет никаких сил есть. Еда вызывала отвращение. Хотелось плакать. И с чего она взяла, что переезд поможет? Она включила телевизор, пощелкала каналы, попала на какой-то американский сериал про врачей. У симпатичной женщины-врача как раз погиб муж, и она осталась одна с тремя детьми. Юля решила, что этот сюжет ей подходит. Принялась сосредоточенно смотреть. На душе стало как-то полегче. Героиня тоже страдала, но стоически. Даже не плакала. Юля решила тоже не плакать. Правда, у героини было очень много денег, и она могла позволить себе абсолютно все. Юля подумала, что никакие деньги не помогли бы ей образумить Артемку. Правда, если бы у нее с самого начала были деньги, если бы он рос в других условиях, тогда он, может, не зашел бы так далеко. А может, и зашел бы. Любой человек в любых условиях может слететь с катушек. От всех этих мыслей Юля все-таки расплакалась. В дверь постучали. Она быстро вытерла слезы. Вошла Оксана, включила свет. Юля выключила телевизор.

– Я зашла спросить, как дела, но уже вижу, что не очень, – расстроилась Оксана. – Ты что-нибудь ела, кроме этого? – Оксана указала на тарелку с надкусанным бутербродом.

Юля помотала головой. Оксана села на диван перед телевизором, Юля опустилась в кресло.

– Как сегодня прошел день?

– Хорошо. – Юля почувствовала, что слезы катятся по щекам.

– Я могу тебе как-то помочь?

– Надо завтра не забыть заказать все для маникюра. Только сейчас на твои ногти посмотрела и вспомнила, – сказала Юля.

– Тебе и самой маникюр бы не помешал.

– Это точно. Я познакомилась с Женей. Он классный.

– И очень талантливый. – Оксана мягко улыбнулась. – Я вообще счастливый человек и этого не скрываю. И с тобой все будет хорошо. У тебя сейчас просто такой неустойчивый период. Постепенно устаканишься.

– А если не устаканюсь? Я не планировала тут рыдать. Сама от себя не ожидала. Я ведь работать приехала, а не рыдать.

– Ничего, каждый может порыдать. Давай спать ложиться? Я тебе сейчас принесу свою любимую подушку!

* * *

На следующий день Юля покупала подарки, упаковывала их, отправляла по DHL разным друзьям и знакомым Оксаны и училась писать правильные электронные письма. Оксана объяснила, что любой мейл надо начинать с приветствия, которое должно содержать обращение к человеку по имени.

– Всегда пиши «здравствуйте» или «добрый день», «добрый вечер», «доброе утро». – Юля сидела в кресле за компьютером, Оксана стояла над ней и, словно учительница, разъясняющая правила орфографии, трясла указательным пальцем. – Всегда обращайся к человеку по имени, а лучше еще и отчество на всякий случай указать, если письмо деловое. То есть вот это просто железно: здравствуйте, уважаемый такой-то или дорогой такой-то. Иначе это невежливо. Иначе это почти хамство. И в конце письма обязательно «с уважением». Сейчас еще Новый год, так что не забывай писать «с наступающими вас праздниками!», потом весь январь надо будет писать «с прошедшими вас праздниками». Пиши сначала в «Ворде», чтобы он тебе исправлял ошибки, потом копируй текст в тело письма.

– Что такое тело письма? И «Ворд»…

Юля училась быстро, умела сосредоточиться, собраться. В какой-то момент она поняла, что ей нравится сам процесс обучения, потому что ошибки и осваивание чего-то нового отвлекают, голова постепенно прочищается, мысли становятся более светлыми.

Она с удовольствием наряжала высоченную пушистую елку, которая пахла на весь дом. Она с удовольствием печатала, промахивалась, искала буквы, показывала письма Оксане, переписывала, отправляла письма и забирала вещи из химчистки, делала Оксане маникюр и педикюр. К Новому году она закончила все дела, сходила к парикмахеру и купила себе черное платье со стразами для вечеринки.

Новогодний маникюр Оксаны оценили все подруги и потребовали телефон мастера. Поскольку это было прямо на вечеринке и Юля все слышала, Оксана призналась, что чудесный маникюр – дело рук ее новой помощницы.

– Ну, мы, конечно, не будем устраивать у тебя дома салон красоты, – сказала тощая молодая брюнетка с высокими скулами, как будто прямо из кабинета пластического хирурга.

Юля отметила, что из всех женщин на вечеринке Оксана выглядит наиболее естественной.

– Мы подумаем, как попасть к вам на маникюр! – засмеялась другая брюнетка в черном платье с золотым воротничком. – Я бы вас с радостью взяла в свой салон.

– Так-так-так! – весело закричала Оксана. – Руки прочь от моего мастера. Ишь ты! В салон захотела ее увести!

Юля пробыла на вечеринке не больше часа, потом ушла к себе и заснула, а гости бушевали до рассвета.

Год начался с новых поручений и заданий. Юля была немножко курьером, немножко поваром, немножко закупщиком продуктов и всякой всячины, немножко секретаршей и, конечно, маникюршей. Когда выяснилось, что она отлично умеет укладывать волосы, Оксана попросила делать и это. Юля сопровождала Оксану в поездках – каталась с ней несколько раз на «Сапсане» в Москву и один раз летала в Париж. Всюду и всегда Юля приходила на помощь. Иногда помощь требовалась ночью – сбегать в круглосуточную аптеку, ответить на письма, которые приходили сотнями. Юля успевала все, схватывала на лету, составляла списки дел, сортировала почту, готовила Оксане правильную еду и в поездках вовремя успевала подать овощной смузи, салат или ягоды, мыла пол лучше всех, работала с ногтями так, что завидовали светские львицы, – любимые подруги Оксаны даже иногда приходили в гости специально за маникюром и оставляли щедрые чаевые. Вскоре Оксана стала поручать Юле делать рекламные посты в своем «Инстаграме». За полгода Юля так научилась печатать и вести переписку, так погрузилась в работу, фактически отказавшись от выходных, что Оксана в три раза повысила ассистентке зарплату. Юля взялась за собственный имидж, полностью обновила гардероб, у нее появились любимые стилисты и марки, она стала откладывать деньги.

Париж в конце сентября оказался волшебным. Юля не думала, что город может быть таким шикарным и вместе с тем скромным, таким ажурным, серо-голубым, бело-черным, ярко-красным, с праздничными ресторанами и кафе, с величественными старинными замками, с галереями, бесчисленными музеями и магазинами, с головокружительной Эйфелевой башней. В опере Гарнье на «Травиате» Юля плакала; прогуливаясь по набережным, она от восторга не могла дышать; но во время любого светского или делового общения она сосредоточивалась, стояла рядом с Оксаной, конспектировала важную информацию, записывала имена, отмечала в блокноте детали, которые Оксана могла забыть.

– Смотри, как ты за девять месяцев встала на ноги. Я же говорила: все будет хорошо, – улыбнулась Оксана и поднесла к губам бокал безалкогольного шампанского.

Они с Юлей сидели в кафе напротив оперы и отдыхали после вечернего шопинга. На следующее утро они летели домой.

– Я встала на ноги благодаря тебе.

– Не только. Ты притягиваешь людей. Ты талантливая и сильная, только взгляни на себя: конфетка! – Оксана засмеялась.

– Ты могла взять любую девушку и обучить ее так же, как меня.

– У любой девушки нет твоих способностей и твоей доброты.

– И твоей доброты с твоими способностями тоже ни у кого нет.

Они чокнулись.

Время шло, и с каждым годом Юля становилась увереннее, красивее и незаменимее. Спустя четыре года в Питере Юля купила собственную маленькую квартирку и наконец переехала от Оксаны. Было ясно, что в качестве личного ассистента Юлин срок истекает, и внезапно Оксана решила открыть салон красоты и сделать Юлю арт-менеджером. Теперь Юля решала, кого нанимать на работу. Она лично провела не меньше сотни собеседований с мастерами маникюра, отобрала лучших, помогла Оксане с дизайном помещений. Подруги решили, что это будет лучший салон красоты в России. Оксана призвала на помощь приятельницу из клиники пластической хирургии, та порекомендовала косметологов.

Салон предоставлял все виды услуг: инъекции, массажи, обертывания, аппаратные процедуры, омолаживающие, антистрессовые. Вместе с Юлей Оксана нашла лучших стилистов и визажистов, лучших интерьерных дизайнеров, и уже спустя полтора года после открытия салон «Мисс Россия» стал приносить прибыль.

Юля хотела назвать место как-нибудь иначе, но Оксана зациклилась на том, что салон лучший в России, поэтому в названии должно быть слово «Россия».

– И вообще, в какой другой стране ты бы получила такие возможности? – радовалась Оксана.

– Не знаю, – поджимала губы Юля.

– Отвечаю: ни в какой!

Вскоре Оксана повысила Юлю до креативного директора, и Юля стала настоящей светской дамой. Она даже стала ходить на свидания. С последним партнером бурный роман перерос в нечто большее. Его звали Никита, и он владел огромным рекламным агентством. Познакомил муж Оксаны на вечеринке, и сразу Юля поняла, что это ее человек – надежный, спокойный, умный, немножко неухоженный, очень высокий, широкоплечий, полноватый, темноволосый, лохматый, не стильный, с трехдневной щетиной. На внешность Юля не обращала внимания. Впервые за много лет она чувствовала, что по-настоящему доверяет мужчине. Она переехала к нему – в большую квартиру напротив Новой Голландии, где, кстати, располагался салон. В квартире с Никитой жила его дочь Саша от первого брака, очаровательная девушка-подросток, открытая и очень приятная. Она совсем не мешала, в основном сидела в своей комнате или пропадала на занятиях в университете и у друзей. Ее мать жила в Москве, Никита вырастил дочку сам – Сашу воспитывали папа с бабушкой и няня.

Юля продолжала часто делать клиентам маникюр сама – просто так, для удовольствия. Она немного соскучилась по временам, когда именно сам процесс работы с ногтями был ее главной обязанностью, когда друг за другом сменялись клиенты и каждый представал со своими особенностями, заморочками, странностями, требованиями, недостатками и достоинствами.

– Что ты паришься? Ты директор! Лучше бы поухаживала уже за собственными руками! Они у тебя сухие, как наждак! – не понимала Оксана. – Делай маникюр только мне! – смеялась она, оставляя Юлю за маникюрным столом и убегая домой наводить красоту перед праздничным ужином.

– Мне это в радость. Я ведь не сижу тут с утра до вечера. Работаю тогда, когда хочу. Кстати, полностью аппаратный маникюр у меня так и не выходит, представляешь? Я так долго наблюдала за мастерами, а у самой все равно не получается. И двадцать пять курсов повышения квалификации ничего не дали. Кутикула все равно рваная какая-то… Не знаю, неаккуратно. На самом деле это мало кто умеет. Я смотрела, как делают наши девочки. Кто-то делает неплохо, но и не очень-то хорошо. И я не понимаю, какой в этом смысл? Уж если делать маникюр, он должен быть совершенным! А некоторые клиенты просят именно только аппаратный. Что за мода пошла? Думают, что аппаратный безопаснее. – Юля всплеснула руками.

– Да, это распространенная глупость. Фрезой можно еще хуже поранить. Не получается – плюнь.

– Не хочу. Я должна все уметь, иначе какой из меня начальник? И какой мастер? Буду тренироваться. Хотя, что бы там ни говорили, смешанный маникюр все равно самый лучший и самый чистый, я считаю. А насчет безопасности: ты представляешь, мне один мужик тут сказал, что делал маникюр в каком-то салоне на Фурштатской. И говорит, там все инструменты одноразовые! Вообще все! Я ему объясняю, что быть такого не может, наверное, просто из пакетика одноразового достают и распечатывают простерилизованные инструменты, а он мне говорит: нет, я видел собственными глазами, как их выбрасывают… Заинтриговал. Из чего, интересно, сделаны эти инструменты, если их выбрасывают? Из какого-то суперплотного пластика? Но это тогда должен быть супердорогой маникюр. А он сказал, цена обычная.

– Надо разузнать. – Оксана заинтересовалась. – Позвонишь в этот салон?

– Обязательно. Заодно спрошу, как они делают полностью аппаратный маникюр. – Юля засмеялась. – Ну правда, это проблема. У всех кутикула разная. Кто-то просто не выдерживает обрезной маникюр. Заусенцы, все такое…

– Да, не поспоришь. Кутикула у всех разная! Я тебе подарю майку с такой надписью!

Приближался Новый год – первый Новый год с Никитой и с Сашей, первый Новый год, когда Юля украшала не просто собственную елку, а собственную елку дома, рядом с человеком, которого любит. Она вспоминала, как украшала елку Оксаны, только переехав в Петербург, как мечтала и сама не верила в свои мечты. Год выдался отличный. В салоне дела шли прекрасно. С Никитой тоже. Женя должен был получить премию президента в области искусства, Оксана гордилась.

– Ты слышала эту кошмарную новость? – сказал Никита, войдя в квартиру и отряхнув пальто.

– Нет, а что случилось?

– В Галерее какой-то урод бросил взрывчатку прямо в толпу людей. Раненых навалом, несколько человек погибли на месте. – Никита снял пальто и зашел в гостиную. – Какая у нас красивая елка!

– Да. – Юля вздохнула. – Ужасная новость. Там мог оказаться любой из нас.

– Мужика схватили. И вместе с ним, кажется, повязали еще кого-то. – Никита сел на диван и вытер со лба пот, снял пиджак.

– А точно схватили виновных? А то мы же знаем, как это бывает, кто-то кого-то схватил… – Юля стояла на лесенке и пыталась приспособить на елку большущий красный шар, который все время соскальзывал с веток.

– Это те самые парни, которые несколько лет назад устроили то ли поджог, то ли взрыв, я уже не помню, на Алтае. Помнишь, их никак не могли поймать, они еще кого-то ножом пырнули, полиция за ними гонялась, они орали, что Россию, мол, хотят спасти, а потом куда-то пропали. И вот тебе!

Большой красный шар выскользнул из Юлиных рук и разбился. Она уставилась в одну точку, слегка пошатнулась.

– Эй, осторожнее! – крикнул Никита и подскочил к Юле, помог спуститься.

Она медленно подошла к дивану, медленно села, не говорила ни слова, потом спросила:

– Где теперь эти парни?

– Не знаю, в следственном изоляторе, наверное. По крайней мере, скоро там будут.

– Сколько их?

– Слушай, я не запомнил, вроде бы двое.

– Как их зовут?

– Этого я вообще не знаю! Да что случилось?

– Подожди, включи телевизор! Нет, лучше дай мне планшет, скорее, планшет, они должны быть на фотографиях.

Юля схватила планшет и стала просматривать новости. Почти сразу наткнулась на фотографию каких-то парней в наручниках. Отложила планшет и закрыла глаза.

– Что происходит? – Никита взял Юлю за руку.

– Это не он. – Она сжала руку.

– Кто не он?

И Юля рассказала Никите обо всем, что было на Алтае.

– Мне надо пойти прогуляться, – сказал Никита, дослушав рассказ до конца.

Он ушел, а Юля проплакала три часа. Она не знала, что делать, за что хвататься, кому звонить. Она почему-то испугалась, что Артемки нет в живых. Ей вдруг стало ясно, что все эти годы она только и ждала крутого поворота и новой встречи с сыном. Она бы не задумываясь променяла все, чего добилась, на возможность общаться с сыном, как раньше, в его детстве. Она отдала бы все – и эту прекрасную квартиру, и работу, и Новый год с Никитой, и даже самого Никиту. Только никто не предлагал ей ничего обменять. Ей вообще никто ничего не предлагал, кроме фотографии двух незнакомых парней.

Через три часа вернулись почти одновременно Никита и Саша. Никита принял душ, надел пижаму и лег на кровать.

– Ты меня ненавидишь? – спросила Юля.

– Конечно, – спокойно ответил Никита и обнял невесту.

– Я хочу найти сына.

– Нельзя.

– Я хочу пойти в СИЗО и поговорить с этими парнями.

– Вот это уж точно нельзя. Тебя тут же схватят.

– Плевать.

Юля встала с постели, ушла в гостиную и легла на диване. Она дрожала всем телом, ее трясло, как в ознобе, руки и ноги были холодными и неподвижными, словно одеревенелыми. Юля захотела в туалет и не смогла спустить ногу на пол. Ее словно парализовало. Наконец она стащила одну ногу, подтянула другую, но, поднявшись, тут же с размаху упала на пол. Ноги не шевелились. Юля заплакала от страха.

Пришел Никита, включил свет, сел на пол, размассировал Юле ноги, потом аккуратно посадил ее на диван и заварил ромашковый чай.

– Я думаю, это такая истерика, но завтра сходи к неврологу, – строго сказал Никита. – И думать забудь про СИЗО. Ты себя подставишь, а они тебе ничего не скажут. Просто сядешь с ними. Заодно.

У Юли дернулось лицо.

– Не надо было мне уезжать. Они были правы. Нет никакого успеха. Добиться и добиться. – Юля пила чай мелкими глотками и говорила, не глядя на Никиту. – Я застряла. Я застряла в том моменте. Да так надо-о-о-олго, – Юля то ли усмехнулась, то ли скривилась, словно сама над собой издевается, – что проще было бы уже сдохнуть. – Она опять заплакала. – Чем каждый день притворяться, пробиваться, бороться, каждый день вставать, краситься, мыться, одеваться, работать, работать, работать, общаться, делать вид, что тебе нормально и даже верить в это. Я уже забыла, что такое нормально! Я забыла, что такое ощущать себя нормально!

Никита стоял над Юлей и не садился. Не любил, когда плачут. Начинал нервничать и чего-то бояться.

– Слушай, ты на нервах. И я уверен, что ты преувеличиваешь. У тебя в жизни много хорошего.

В квартире было тихо. В незанавешенных окнах черно. По белому широкому подоконнику полз какой-то крошечный древесный жучок. Юля сидела к нему спиной, а Никита украдкой за ним наблюдал – это отвлекало.

– Да, – Юля вытирала слезы, которые снова лились, – моменты есть. Но общий фон никогда не менялся. И наверное, не изменится.

* * *

Дни тянулись чередой живых трупов. Они семенили друг за дружкой, водили хороводы, совершали действия и совершенно не отличались друг от друга. Было не жалко потерять минуту, час, сутки. Время обесценивалось. Юля ходила на работу, на йогу, к неврологу. Делала МРТ поясницы и головного мозга, ходила в аптеку и ловила себя на странном желании скупить всю аптеку: ей казалось, что она умрет, если не примет витамин С и не укрепит кости, если не выпьет жидкое железо и не поднимет гемоглобин, если не забросится витамином D и не повысит иммунитет, если забудет про омегу-3 и не выровняет холестерин, если не возьмет витамины для волос и ногтей, БАДы для суставов, оксолиновую мазь от вируса, кетонал от боли, согревающий пластырь на спину от остеохондроза, нексиум от гастрита, фитолакс от запора, энтерол от поноса, эриус от аллергии, йод от случайных ранок, стоматофит от воспаления десны, лирику и клоназепам по рецепту, чтобы не слететь с катушек, и но-шпу на всякий случай. Только в аптеке Юля чувствовала себя в безопасности. Потому что там были средства от всего.

Никита сердился на то, что дома весь кухонный стол завален таблетками, требовал, чтобы Юля все убрала в шкаф, а у нее действительно болели и голова, и желудок, и спина, и было не заснуть и не проснуться – организм разваливался. Его разваливал невроз.

На улице было непонятно какое число. Вмерзшие в тротуар куски коричневого и серого от грязи льда, на котором люди ломали ноги каждый день даже в центре города, казались обломками жизни после бомбежки. Этот лед выглядел таким неподвижным – казалось, он не исчезнет никогда, и до скончания веков изъязвленный город будет стоять больным, без врача и без перемен. Короткий путь от подъезда до машины оборачивался целым приключением: не подвернуть ногу на льду, не упасть в грязный снег, не убиться под гигантской сосулькой, не испортить пальто грязной водой, капающей с крыш, с труб, из немытых глаз заспанного питерского неба с биполярным расстройством.

С тех пор как Юля переехала, блистательный город с открыток перестал казаться ей таким уж блистательным. То есть проехаться ночью по пустынным набережным или летом погулять по центру – да, но зимой вот так просто пройтись даже по самой распрекрасной улице Рубинштейна, чтобы встретиться с подругой в ресторане… Юля думала, только в М. не чистят дороги. Во-первых, невозможно идти лилипутскими шагами – никуда не придешь, а если идти нормально, свернешь шею; во-вторых, невозможно идти, не поднимая головы и глядя только под ноги, – это угнетает, от этого болит шея и кружится голова.

После работы Юля возвращалась домой около пяти. Иногда позже, иногда раньше – самое раннее в час дня. Но во сколько бы они ни возвращалась, она сразу ложилась в постель, включала какой-нибудь сериал или фильм и лежала так до ночи. Потом выключала свет и засыпала. Она перестала ходить в гости и развлекаться. Вернее, стала делать это очень редко, для галочки – красилась, наряжалась, укладывала волосы и пару часов притворялась веселой. Потом возвращалась домой, ложилась в постель и смотрела сериал. Чтобы не превратиться в грымзу, Юля тратила силы на уход за собой. Она делала процедуры у косметолога, а дома использовала скрабы, делала маски, ванны, увлажняла кожу, но потом – ложилась в постель и смотрела сериал. С Никитой разговаривала только за завтраком. Обедала она обычно на работе, а ужинала в постели. В постели она проверяла почту, ела, говорила по телефону, смотрела сериал – в общем, жила. На то, чтобы одетой сидеть на стуле, скажем, за столом, у Юли физически не было сил. Никита раздражался. Он говорил:

– Ты меня извини, но ни один человек не ложится спать в шесть часов вечера.

– Я не ложусь спать. Я просто ложусь.

– Но ты кучу времени проводишь в постели. Можно в это время что-то сделать, куда-то сходить, позаниматься спортом…

– Слушай, я схожу в субботу в бассейн. На спорт сил нет. Я так выживаю. Пусть лучше будет так. Я сейчас не могу по-другому. Я ведь не лежу в кровати весь день. Я делаю дела, хожу на работу, ухаживаю за собой, разговариваю с людьми, готовлю здоровую еду. Я себя не разрушаю. Я веду себя нормально.

– Но… – Никита разводил руками и пытался подобрать слова так, чтобы не поссориться, – но почему бы тебе не вести себя… нормально, как ты говоришь… на стуле, например? А не в кровати?

– Мне тяжело. Сил нет.

– Так сходи к врачу. У тебя, наверное, депрессия.

– Я и так не вылезаю от врачей в последнее время. Мне сказали, что у меня нет депрессии.

– А что у тебя?

– Я тебе уже говорила. Тревожность. Невроз. Упадок сил. Я не в депрессии.

– А выглядит, как будто в депрессии…

– Хватит это повторять! – сердилась Юля.

– Но надо же что-то делать?

– Я переживаю трудный период.

– А если тебе всю жизнь будет трудно? Учитывая твоего сына.

– Вот сейчас мне настолько трудно, что я могу либо принять пузырек снотворного, либо изо всех сил стараться и жить в таком режиме.

Никита качал головой и выходил из комнаты. Он терпел отсутствие секса, приходил в постель, когда Юля уже засыпала, часто спал в другой комнате, ужинал один перед телевизором и думал о том, что все разваливается.

Как-то раз Никита пришел полежать рядом с Юлей. Просто полежать в знак примирения, полежать и поддержать. Юля нажала сериал на паузу, посмотрела на Никиту, улыбнулась. Заговорили о чем-то отвлеченном, перебрасывались репликами, шутили. Вдруг Никита говорит:

– Я тебе завтра помогу накрыть на стол и все сделать.

– Что все? – напряглась Юля.

– Ну завтра же Боря с Аллой придут и Оксана с Женей. Мы ведь давно пригласили.

Юля перестала улыбаться, у нее повисли уголки губ и вид сделался больной, осунувшийся.

– Слушай, это было так давно, что я забыла. Я… сейчас не могу.

– В смысле?

Никита, лежавший навзничь, резко приподнялся на локте.

– Ну… я не могу сейчас принимать гостей.

– Да какое там принимать! Не надо ничего особенного. Купим закуски, вина и все!

– Нет, это у тебя и все, а мне надо, чтобы все было приготовлено, помыто и красиво. А я не в состоянии. И если завтра буду кого-то принимать, я вообще боюсь, что сорвусь. – Юля скривилась и заплакала.

– Начинается. – Никита сел на кровати. – Боря приезжает раз в полгода, мне надо с ним поговорить о работе.

– Он ленивый высокомерный придурок, а жену его я вообще не знаю.

Никита вытаращил на Юлю глаза – обычно она не обзывала людей.

– Я не хочу! – кротко произнесла она. – Я не могу. Если бы еще только Оксана с Женей…

– Но я не могу отменить людей, которых уже позвал! Это договоренность! Мне неловко. Ты понимаешь, что мне неловко? – Последнюю фразу Никита тоже произнес кротко, чтобы давление было неочевидным.

– Ну пожалуйста! – взмолилась Юля.

– Нет, это ты пожалуйста…

– Нет, ну серьезно. Сейчас не то время. Для меня это огромное напряжение. – Юля говорила тихо.

– Ты можешь пойти мне навстречу? – Никита встал с постели и склонился над Юлей.

– А ты мне?

– Ладно, подумай полчаса. Полежи, а потом скажешь.

И Никита вышел из комнаты, а Юля осталась лежать в постели и плакать. Лицо, краешек ярко-синего одеяла, которым она укрывалась, подушка – все было мокрым от слез. Юля съежилась под одеялом, повернулась набок. Ей хотелось взять себя в руки, развеселиться, сказать: конечно, давай, пускай все приходят, я только рада. Но от этих мыслей об ужине, о притворстве, о лицемерии, о том, что придется искусственно улыбаться и поддерживать светскую беседу изо всех сил ее в прямом смысле тошнило, трясло, ей казалось – гости придут, а ее на них вырвет, ее вывернет наизнанку, с ней случится что-то плохое.

Юля встала с кровати и голая вышла в коридор. Открыла дверь в Никитин кабинет, кашлянула.

– О, голые люди, – безрадостно констатировал Никита.

– Я не могу.

– Что? – Никита зачем-то сделал вид, что не понимает, о чем речь.

– Отмени, пожалуйста. – Юля говорила спокойно.

– Ну пожалуйста, давай не будем отменять! – Никита говорил жалобно.

– Можешь не отменять, но тогда я на весь вечер уйду.

– Ну Юля!

Юля опять заплакала. Новые слезы полились поверх еще не высохших старых.

– Хорошо, я звоню и отменяю. – Никита резко встал и пошел за телефоном. – Накануне. Очень красиво.

– Значит, теперь ты меня уже не любишь? И будешь на меня сердиться?

– Не буду, – сурово сказал Никита.

– Но будешь вот так вот строго разговаривать, да? – заводилась Юля.

– Все, я отменяю. – Никита взял с тумбочки в холле телефон и набрал номер.

– Повесь! Жми на «отбой»! Жми! – Юля запрыгала на месте. – Подожди. – Она охнула и пошла в ванную.

Никита засмеялся, сбросил звонок, пошел за Юлей. Она стояла и смотрела на себя в зеркало. Потом взяла баллончик с минеральной водой Vichy, зажмурилась и опрыскала лицо.

– Я хочу пойти тебе навстречу, но сейчас не могу.

– То есть? Ты же сказала повесить трубку и не отменять? – Никита повысил голос.

– Потому что я хочу пойти тебе навстречу! – крикнула Юля. – Но не могу!

– Ну это уже вообще издевательство! Я либо звоню и отменяю, либо нет!

– Отменяй!

– Это неловко… – произнес Никита сквозь зубы, выдвинув челюсть вперед.

– Если бы ты меня любил, ты бы не давил.

– Если бы ты меня любила, ты бы не орала.

– Ты по-тихому вообще не понимаешь!

– Все, я отменяю!

– И будешь теперь на меня сердиться?

Никита ушел в другую комнату звонить, Юля его больше не останавливала. Из-за стенки она слышала, как Никита жалуется на то, что подхватил вирус и боится всех заразить.

Оксана заметила перемены в Юле не сразу. Слишком много было своих забот. После того как арестовали террористов, прошло почти два месяца, за которые Юля ни разу не поболтала с подругой ни по телефону, ни на работе, нигде. Обычно они общались регулярно и вполне душевно, отнюдь не формально, а тут два месяца – «привет, пока».

На улице все растаяло, по городу текли грязные реки – как дешевая тушь по лицу обиженной женщины. Даже дорогая тушь выглядит дешево, когда течет. Юля промочила одну ногу, наступив в снежное смузи песочного цвета на набережной Адмиралтейского канала, и вбежала в салон злая на весь мир. Она даже не заметила испуганных взглядов маникюрш.

– У вас в кабинете… – Администратор не успела договорить, потому что Юля уже влетела в кабинет.

За столом сидела Оксана, а напротив высокий широкоплечий полицейский с озабоченным лицом. Полицейский пришел, чтобы забрать Юлю в СИЗО. Один из террористов пошел на сделку и рассказал полиции, что третий человек из их компании – Артем Глазунов, сын известной деловой женщины Петербурга. Полицейский не собирался ни в чем разбираться на месте, он просто хотел побыстрее Юлю забрать, но Оксана уговорила его дать им несколько минут. Когда он вышел за дверь, Юля хотела открыть рот, но Оксана приложила палец к губам.

– Молчи. Сначала я. Мои вопросы. Первый: ты думала, я какая-то пустышка, с которой нельзя поделиться серьезными вещами? Второй: твой сын правда террорист? И последний. А последнего и нет.

Юля села напротив Оксаны. Вздохнула. Надула щеки, сдула, похлопала себя по щекам подушечками пальцев, потерла лоб. Лоб стал красным. Оксана в свекольном костюме встала и прошлась по кабинету, постояла у окна, вцепившись в подоконник. Она выглядела совершенно растерянной.

– Мой сын не убийца, – тихо сказала Юля.

– А кто?

– Слушай, я родила его совсем в юности. Когда ему было двенадцать, почти тринадцать, у него в школе произошел конфликт, и он сбежал из дома. Его искали все. Полиция, волонтеры, МЧС, водолазы, на вертолетах. Очень долго. Бабушка из-за всего этого заболела, слегла, нам пришлось продать дом. Это было самое ужасное время в моей жизни, потому что Артемку не нашли. И тогда я уехала в Колывань, устроилась в отель, встретила там тебя, пыталась начать новую жизнь.

– Господи. – Оксана качала головой.

– Но потом, – продолжала Юля, – в один прекрасный день он позвонил. Не мне. Бабушке нашей. И это долгая история, но суть в том, что я узнала, я узнала, что мой сын связался с нехорошими людьми. Я не видела никого из них, никого из этих людей, но я знаю, что они его обработали, они внушили ему страшные вещи. Понимаешь, он был хрупким мальчиком, у него никогда не было отца, только я и бабушка, другие дети его не любили, вечные проблемы в школе, и у него как бы, видимо, какой-то опоры не было, я, наверное, не сумела дать ему ощущение опоры и тыла, уверенности. И поскольку ему не на что было опереться, он нашел опору в этих бредовых идеях, которые принадлежат непонятно кому! Монстрам! – Юля размахивала руками. – Но он никого не взрывал. Это не он. Я уверена. Он пропагандировал, поддерживал, но не занимался терроризмом. Я видела его после смерти бабушки. Я пыталась разговаривать, что-то объяснять, я пыталась как-то его образумить. Это было так ужасно. Вот я сейчас говорю о том, как это ужасно, и… я не могу выразить. Короче, все закончилось тем, что он сказал мне одну вещь, и я поняла: мне с ним не справиться. И тогда я решила попробовать поставить на этом крест, потому что это было выше моего… Не только выше моего понимания, это было выше моего организма, я чуть не сошла с ума, у меня был нервный срыв, я принимала лекарства и реально боялась, что у меня съедет крыша. И я приняла решение – сохранить жизнь хотя бы себе. Потом я приехала сюда, все завертелось благодаря тебе. Я построила новую жизнь благодаря тебе. И тут… – У Юли опять потекли слезы. – Но я уверена, что он никого не убивал. Он… Когда я видела его в последний раз, он сказал мне, что не будет убивать людей.

– И мы должны верить в это, потому что… ты так хочешь. – Оксана стояла бледная и еле шевелила губами. – Как ты могла! – воскликнула она, повернувшись к Юле и все еще держась за подоконник.

– Он же мой сын! Я, – Юля запнулась, – я хотела сохранить ему жизнь. Я надеялась, что он исправится или… Я не знаю, я просто хотела, чтобы он жил. – Юля развела руками.

– Но он… преступник! – Оксана подняла плечи.

– Но не убийца!

– Но мы этого точно не знаем.

– Нет, я знаю. Я – знаю.

– Уму непостижимо! Это просто невероятно!

– Я не могла его сдать.

– И что нам теперь делать? Твой сын преступник, все сейчас узнают, кто его мать. Кто подруга его матери, все и так знают. А Жене должны в этом году президентскую премию вручать. Супер. Нас всех посадят. Даже если не посадят, то бизнес уж точно прогорит. Твое вранье все погубит, – заключила Оксана и сложила руки замочком.

– Ты думаешь о бизнесе, а я о том, что вычеркнула сына из жизни! – Юля закрыла лицо руками. – У меня ощущение, что я совершила и продолжаю совершать какой-то страшный грех. Какая мать предпочтет собственную жизнь?

Оксана подошла и взяла Юлю за руки.

– Главное сейчас – не глупи, не говори полиции, что ты его видела. Исчез и точка.

– У меня такое ощущение, что меня посадят. А еще… у меня такое ощущение, что я не буду возражать. Я хочу, чтобы меня наказали. Я хочу.

Сразу после разговора с Оксаной Юлю отвезли в СИЗО. Два часа она чего-то ждала, сидя на деревянной скамье в комнате, похожей на пещеру. Стены были выкрашены серой краской, за маленьким столиком сидел охранник, за спиной у Юли висело зеркало. Она почти не почувствовала, как прошли два часа, ее словно погрузили в сон наяву. Она проснулась, когда появился человек в форме и сказал, чтобы она прошла по коридору – на оформление. В другой безликой комнате люди, одетые не в форму, а в обычные костюмы, мужчина и женщина, усадили Юлю за стол и допросили. Они хотели знать, когда Артемка сбежал, почему сбежал, с кем общался, связывался ли с ней за эти годы. Юля была не готова. Она не планировала говорить об этом, забыла про меры предосторожности, забыла про адвокатов. Она говорила, что не видела Артемку с тех пор, как он исчез, но ей задавали одни и те же вопросы снова и снова, ловили на словах, загоняли в угол, она начинала сомневаться, медлила, путалась и видела, что ей не верят. Допрос закончился, и Юлю попросили подождать еще. Затем отвели в камеру. Никита был в таком отчаянии, что заявил следователю, мол, Юля сотрудничала с полицией на Алтае. Следователь обратился к прокурору. Юле это не помогло абсолютно, а вот Мишку на следующий же день засунули в камеру.

На допросе он во всем признался, рассказал все как есть, ничего не скрыл, объяснил, что Юля от горя была психически не в форме, есть даже выписка врача о нервном срыве. Мишка заявил, что сначала предложил не искать Артема, а потом, когда тот нашелся, он сам принял решение не сообщать коллегам, потому что знал мальчика с детства и боялся за него.

Юлин адвокат взял карты в руки и стал упирать на то, что Юля была не в себе, когда сын пропал, принимала психотропные вещества, лечилась от нервного срыва и не может отвечать за свои поступки. Однако на Юлином мнимом сумасшествии защиту выстроить не получилось. Кроме того, Юля утверждала, что Мишка ни в чем не виноват и вообще про Артема ничего не знал, ей не помогал и с ней не виделся. Ложь выглядела очевидной и только вредила. Мишку посадили. Шамана привлечь не удалось, потому что он два года как скончался. Причастность Артема к террористической деятельности доказать не могли. Отыскать его не удавалось. Юлю не отпускали. Адвокат заявил, что на самом деле Юлю могут держать до бесконечности. Никита решил сменить адвоката.

* * *

На свободе, внутри города, вне стен СИЗО Никита и Оксана с Женей представляли себе, что происходит с Юлей. Они представляли, какой запах она вдыхает – сырости, отходов или, возможно, краски. Представляли, какую еду она ест – бело-голубые переваренные холодные яйца, кашу, возможно, манную, очень жидкую или, наоборот, недоваренную, с комками. Представляли, по какому полу она ступает – грязному, почти черному от грязи, заплеванному. Представляли общую душевую – серую, грязную, вонючую, такую, в которой даже вода кажется бензином – и Юля хочет надеть хотя бы резиновые шлепанцы, а у нее нету, хочет помыть голову шампунем, а у нее даже мыла нормального нет, хочет вытереться чистым полотенцем, но ей вручают тряпку, к которой страшно прикасаться. Потом она, стуча зубами от холода, идет по коридору, натянув на мокрое тело ту же одежду, что вчера, позавчера, две недели назад, месяц назад – тот же свитер, тот же лифчик, те же трусы, которые давно пора выбросить. Она идет по коридору, чьи стены и впрямь обладают слухом, и боится, что кто-то услышит ее мысли, проникнет в ее голову, внедрится в ее телесность, чтобы впечатать свою волю. Она заходит в камеру, где сидят еще шесть или десять человек, и от каждого несет, и каждый, даже если молчит, мешает одним своим присутствием, каждый оказывается толпой, содержит в себе все характеристики толпы, все признаки, все отличительные черты. В камере один человек – толпа, а несколько – глобальное перенаселение, с которым надо бороться любыми способами. И Юля постепенно звереет, так же, как звереют все остальные. Ей внезапно начинает хотеться перестрелять всех соседей по койкам, и она ловит себя на том, что теперь уже понимает, что значит ненавидеть людей. Койка железная, с тоненьким дырявым матрасом, простыни нет, одеяла нет, подушки – только у пяти задержанных. Юля лежит в одежде, в сапогах, потому что холодно, и смотрит в тусклый зеленоватый потолок с желтыми подтеками и в трещинах. Взгляд медленно сползает по зеленой облупленной стене – вместе с тараканом, который бежит сверху вниз. У заключенных есть игра – раздави таракана. Это увлекательно. Команды следят за тараканом, а кто первый набросится и прихлопнет, тот победил. Играть можно долго – тараканы очень быстрые.

Юля ни с кем не разговаривает. Молчит. В игру не играет. Все время хочет пить. Воды не дают. Три раза в день дают чай, а воду нет. Воду приходится специально просить. На просьбы сердятся. Лишний раз не попросишь. Поэтому Юля терпит. Многие просто пьют воду из-под крана. А Юля терпит, сохнет, но чувствует, что скоро тоже начнет пить из-под крана. Тем более та вода, которую иногда приносят в жестяной кружке, на вкус как из-под крана. Наверное, она и есть из-под крана, и зря Юля терпит.

Сон очень прерывистый. Из-за того, что ночью Юля просыпается по пять раз, днем ее все время клонит в сон, и голова дурная. В этом дурмане реальность начинает походить на сон. Юля теряет способность ясно мыслить и четко отвечать на вопросы адвоката.

Когда Юлю привели в серую комнату и усадили за стол перед адвокатом, она готовилась к тому, что ее будут защищать, но вместо защиты ощутила невыносимое давление. Новый нанятый Никитой адвокат – Анна, полноватая темноволосая женщина в модном брючном костюме и в очках – откинулась на стуле и посмотрела на Юлю так пристально, что ей захотелось убежать. Она машинально глянула на железную дверь, потом на оконную решетку. Некуда бежать.

– Вы читали, в чем вас обвиняют? Вам показывали? Вы ознакомились? – спросила Анна.

– Н-нет, – неуверенно ответила Юля. – Но я так поняла, что меня обвиняют в пособничестве.

– Но у вас был допрос? Вы общались со следователем?

– Да! – поспешно выпалила Юля.

– Что у вас спрашивали?

– Он спрашивал, видела ли я сына, говорила ли с ним, знаю ли, где он, я все отрицала. Вообще все. Я не знала, что делать. А из меня пытались выбить правду.

– Выбить буквально? – строго спросила Анна.

– Нет.

Она кивнула.

– Вам объяснили вообще, почему они задают эти вопросы?

– Да, арестованный парень, который бросил взрывчатку, сказал, что я мать и общалась с Артемом, когда он уже состоял в организации типа… Он сказал, что я была в курсе того первого взрыва на Алтае… Я и правда была в курсе, но… Я не знаю, кто положил взрывчатку…

– Получается, вы с ним виделись. Вы виделись один раз?

– Два.

– А вы обсуждали с ним что-нибудь до взрыва на Алтае?

– Нет.

– Вас предупредили, что вы можете не свидетельствовать против близких родственников? Вы имеете право не свидетельствовать против себя и своего сына. Вас предупредили?

– Нет.

– Обычно это считается ложными показаниями. Когда вы говорите «нет» – Анна усмехнулась и поправила очки. – Но в вашем случае вы имеете право не свидетельствовать про себя и против сына. Проблема в том, что ваш друг Михаил такого права не имеет. Для него это будут ложные показания.

– Ясно.

– Так… А что сказал Михаил? Если он сказал, что вы знали, что ваш сын состоит в террористической организации, – это одно. А если вы просто встретили сына в лесу в компании шамана – это другое.

– По-моему, он во всем признался.

– Ясно. Мы обратимся к следователю и ознакомимся с его допросом. До взрыва вы виделись с сыном?

– Нет. Но он оставил мне письмо.

– Вот то письмо, которое уже изъяли. Зачем вы хранили его в квартире?

– Не знаю.

– А когда вы читали это письмо в первый раз, сына рядом не было?

– Нет.

– А он не бывал после взрыва там, где вы жили? У вас дома?

– Нет.

– Он передавал вам что-нибудь? Вы что-нибудь хранили? Кроме письма.

– Нет.

– А почему вы переехали в Питер?

– Ну, потому что я поняла, что Артемку уже не вернуть.

– А почему вы приехали именно в Питер?

– Я познакомилась с Оксаной в Колывани, мы подружились, она сказала, что если будут какие-то проблемы, понадобится что-то, я могу позвонить.

– А вы как ей объяснили переезд?

– Сказала, что у меня бабушка умерла. Типа душевная травма. Но это правда. Бабушка правда умерла.

– Хорошо. Это хорошо. Дальше. Дальше взрыв. Вы знали, что он подготовит взрыв, или знали, что он собирается делать так же?

– В письме все абстрактно. Но когда я с ним встречалась, он сказал, что это он. Но я в этом сомневаюсь.

– Кто-нибудь осужден по поводу взрыва на Алтае? Это дело раскрыто?

– Нет. Их так и не поймали.

– А сейчас дело объединено?

– Да.

– Я запрошу ознакомления. Мы прочитаем протокол допроса Михаила. Прочитаем обвинительные заключения. Узнаем, что вашему сыну вменяют и в какой степени. Фактически я не вижу пока доказательств того, что вы знали о террористической угрозе. Кроме того, что сказал этот парень ради привлечения внимания. Вы ничего не знали и ничего не видели. Вы не видели, чтобы ваш сын копил взрывчатку, совершал ритуальные песнопения или что-нибудь подобное. Ничего странного вы не видели. Да, вы слышали, что он что-то там говорит, но молодые люди много чего говорят. У вас не было оснований считать, что ваш сын присоединится к террористам.

– Никаких!

– Ваш сын был уже достаточно взрослым, чтобы разобраться во всем самостоятельно. Вы вырастили его. Конечно, вы не могли не поговорить с ним, получив такое письмо, но остальное не ваша вина.

После того как адвокат произнесла «это не ваша вина», Юле стало не по себе. Ей вдруг показалось, что Анна не подготовилась, что она ошибается, что она настроена слишком оптимистично.

– Меня будут еще допрашивать?

– Думаю, да.

– Что мне говорить?

– Нет смысла противоречить Михаилу. Не стоит отрицать, что вы встречались с сыном. Но про конкретный факт участия во взрывах вы ничего не знаете. Вы когда-нибудь видели этих парней?

– Нет.

– Не знаете, как их зовут? Как они выглядят?

– Нет. Вообще.

– Вы на самом деле не знаете, знаком ли с ними ваш сын. Или они просто так сказали. Ваш сын вел себя несколько странно, у вас испортились отношения, вы перестали с ним общаться и переехали в Петербург.

– Нет. Все было не так…

– Нет, для допроса все было так. Ваш переезд со взрывом не связан. Иначе получится, что вы ничего не знали, ни в чем не участвовали, а потом внезапно переехали на другой конец страны. Почему? У вас умерла бабушка, подвернулась работа, и вы уехали. Понимаете, вас тут держат, чтобы все не выглядело так, будто бедных мальчиков арестовали, а вот ее, известную бабу, не тронули. Понимаете, дело резонансное, все боятся, что не отработают его на сто процентов. Слишком много к нему внимания. Преступление очень тяжкое.

– А меня будут пытать?

– Нет. Вас не имеют права допрашивать без адвоката. Если вас захотят допрашивать без адвоката, вы должны расписаться, что согласны. Но вы не согласны. Любой допрос можно прервать, чтобы переговорить с адвокатом. Все не так плохо. Прямых доказательств вашего участия нет. Вы не скрывались от следствия. Вы не препятствуете расследованию. Вы содействуете в меру возможностей.

– Почему меня тогда не выпускают под залог? За меня могут сразу внести все деньги.

– Заключение под стражу – самая жесткая мера пресечения, предусмотренная уголовно-процессуальным кодексом, но все зависит от мнения судьи. Суд считает, что вы можете скрыться. Решение суда основывается на внутреннем убеждении судьи. – Анна иронически улыбнулась. – Это прописано. Решение основывается на внутреннем убеждении судьи.

– На внутреннем убеждении судьи… – машинально повторила Юля.

– Давайте еще раз. – Анна опять поправила очки и уперлась локтем в стол. – Когда вы виделись после взрыва на дискотеке и письма, вы спросили у сына про взрыв?

– Конечно.

– И что он сказал?

– Что это он.

– Нет… Так не пойдет. – Анна сняла очки. – Он вам ничего такого не говорил. И… вам надо отдохнуть.

* * *

Дело Юлии Глазуновой попало во все газеты. Радио и телевидение трубили о том, что наконец удалось поймать страшных преступников, один из которых признался, что членом группировки является сын популярной светской дамы, креативного директора лучшего салона красоты в Петербурге «Мисс Россия». Отыскать этого сына пока, впрочем, не удавалось. Тот парень, что сдал Артема, с прессой не разговаривал, зато другой, Сева, активно выступал, говорил, что целью работы группировки была борьба с существующим тираническим режимом, что он не сомневается в своих сторонниках и что теперь ему очень интересно, удастся ли властям учинить над ним расправу. «Ну же, вы все, все, кто ненавидит тирана, как я, протяните мне руку помощи, покажите, на что вы способны! Спасем Россию!» – орал Сева в камеру. Выглядел он при этом совершенно безумным.

За пять дней до суда тридцатилетний парень, сдавший Артема, повесился в камере, попросив через Севу передать всем, что это его жертва в память о погибших. «Мы не бесчеловечные твари. Нам жаль, что людям пришлось пострадать. Но наш президент понимает только язык силы, крови и войны. Так мы показываем ему, что готовы к битве», – заявил Сева.

Перед СИЗО каждый день стали выстраиваться противники власти, защитники Юли, называющие себя оппозицией, демократами, либералами и добрыми людьми. «Отпустите мать!», «Мать чиста!», «Мать пыталась!», «Нельзя винить мать!», «Свободу Юлии Глазуновой!» – от плакатов рябило в глазах. Среди демонстрантов были известные деятели культуры – переводчики, писатели, а еще депутаты и просто борцы за мораль и нравственность. Каждый день их разгоняли, но они приходили вновь, доставали плакаты – показывали свое неравнодушие и несогласие с властью. Прогрессивная молодежь сделала себе майки с портретом Юли и надписью «Долой власть!». В интернете студенты и коллеги призывали всех сознательных граждан, которым есть дело до судьбы России, заказывать такие майки и приходить в них в общественные места. И люди стали заказывать. Кто-то на майках выручил неплохие деньги. Из-за этих маек чуть не сорвали книжный салон в Петербурге: группа поклонников уважаемого классика современной литературы явилась на презентацию с плакатами и в таких майках. Презентация новой книги не состоялась, поскольку полиция всех арестовала. Студентов, пришедших в майках на занятия в институты, исключили. В поддержку Юли и в знак солидарности с повесившимся преступником несколько молодых людей покончили с собой и в предсмертных записках написали, что не могут больше жить в этой стране. Все либеральные журналисты говорили о том, что Артем заслуживает освобождения. Развязалась целая кампания. Новости распространились за океан. В Америке в газетах стали писать, что мать невинной жертвы тоталитарного режима оказалась за решеткой; известные деятели искусства высказались в защиту Юли и тоже оказались за решеткой. Главы европейских государств выступили с призывом освободить Юлию Глазунову. Во Франции журнал «Фигаро» вышел с портретом российского президента на обложке, а известный карикатурист разрисовал портрет так, чтобы президент походил на Гитлера. Европейские державы объединились и заявили всему миру, что против России будут введены новые санкции, если Юлию Глазунову не освободят.

Чем больше демонстрантов, защитников Юли, сажали, тем больше набегало новых. Их били дубинками, травили слезоточивым газом – все впустую. Демократически настроенный народ уперся.

Севу посадили. Юлю продолжали держать в СИЗО. Артема так и не нашли. Общественность продолжала бушевать, хотя со временем все меньше и меньше. В конце концов остался только один демонстрант – какой-то бедовый литературный переводчик. Он одиноко стоял на Невском проспекте с плакатом «Свободу Глазуновой!», а вокруг него тусовались пять человек полицейских.

Никаких новых санкций, несмотря на угрозы, против России не ввели – словом, все шло своим чередом.

Оксана не знала, как себя вести, не звонила Никите, думала о себе, не хотела испортить свою жизнь, кропотливо выстроенную и почти идеальную. Она даже заменила Юлю на работе новой сотрудницей, спокойной, улыбчивой и очень красивой блондинкой Вероникой.

– А тебе не кажется, что ты как-то поторопилась менять Юлю? – обескураженно спросил Женя за ужином.

– А что, мне ждать, пока ее выпустят? Ее посадят, это ясно. А если вдруг случится чудо, она все равно уже не сможет у нас работать, к нам же никто ходить не будет. Уже и так клиентов гораздо меньше! Никто не хочет красить ногти у матери преступника!

– Господи, Оксана! – Женя жевал китайскую лапшу, но она не лезла ему в горло.

– Ты с таким осуждением на меня смотришь!

– Я… ты… ты ее лучшая подруга, а не я.

Оба сидели на высоких стульях на кухне и ели китайскую еду, заказанную в любимом ресторане.

– Как ты можешь быть такой жестокой? Извини, я знаю, ты сильная, ты счастливая, ты помогаешь людям, но сейчас ты ведешь себя странно. Подруга попала в беду, а ты делаешь вид, что ее не знаешь! Ты большее участие проявляла, когда она была просто незнакомой алтайской девушкой!

– Я боюсь за свою семью, ясно? Все зыбко и непостоянно. Я знаю, что с детьми бывает очень сложно, тяжело, бывает отчаяние. Помнишь, Аня таблеток наелась из-за своей несчастной любви?

– Такое забудешь.

– Ну вот! Так что не надо говорить, что у меня все идеально, поэтому я не понимаю, как тяжело приходится некоторым. Я бывшая алкоголичка, я знаю, что можно очень низко пасть. Но я столько усилий приложила для того, чтобы встать на ноги и получить все, о чем мечтала! Я не могу позволить это разрушить. Даже подруге! Да и чем я могу ей помочь?

– Не знаю. Хоть Никите бы позвонила.

– Позвоню после премии.

– Неужели тебе его не жалко?

– Жалко. Он вообще отличный парень. Волосатую бородавку с носа удалит – вообще будет супер.

– Оксана! – Женя уронил на стол кусочек курицы в соевом соусе.

– А что?

* * *

Никита представлял самые ужасные вещи. Он представлял, что Юлю пытают, окунают головой в холодную грязную воду и держат до тех пор, пока она не начнет захлебываться. Он представлял, что ее заставляют стоять в ведре с кипятком, представлял, что ей ломают пальцы, руки. Представлял, что ей вырывают ногти – по одному. Даже один раз с ужасом представил, что ее насилуют. Но чаще всего Никита думал о зубной щетке. Ему почему-то казалось, что Юле не дали зубную щетку, не говоря о пасте, и у нее постоянно отвратительное ощущение во рту, и пахнет изо рта, и портятся зубы, и воспаляется десна. «Какое счастье было бы хорошенько почистить зубы!» – думал Никита, воображая себя на месте Юли и водя языком по зубам.

Время от времени Никита представлял себе секс с другими женщинами, но не возбуждался. Его вообще уже ничто не возбуждало. Он даже сходил на прием к урологу, который отправил его к психологу.

Однажды на Невском, недалеко от Дома книги, Никита встретил Женю. Тот куда-то бежал с книгой в руках. Столкнулись. Обнялись. Похлопали друг друга по плечу.

– Ну как ты, друг? – спросил Женя. – Ты извини, что я давно не звонил, замотался.

– Ничего. Я понимаю.

– Есть какие-нибудь новости?

– Никаких. Представляешь, я как раз думал: что бы сказали наши с Юлей друзья, если б я ее бросил… – Никита усмехнулся.

– А ты… бросить ее хочешь? – смутился Женя.

– Хочу. Очень хочу. Но не могу, – растерянно ответил Никита.

– В смысле – не можешь из-за того, кто что подумает? Непорядочно и все такое?

– Нет. Просто не могу.

– Любишь, – понимающе кивнул Женя.

– Да нет, сейчас я даже не совсем люблю… То есть не знаю. Какое-то безволие. Знаю только, что не могу. Не могу бросить.

– Но вы даже не женаты. В смысле… Вроде как обязательств нет. Хотя это, конечно, не совсем так.

– Вот именно.

– Слушай, ну, если нужна будет какая-то помощь, ты говори сразу. Я просто не знаю, чем могу помочь. Адвокатов у тебя больше знакомых. Это дорогое удовольствие, так что деньги в любой момент. Только скажи. Хорошо?

– Спасибо, друг. А куда это ты с таким томом собрался?

– Да это… Оксана просила купить. Ей насоветовали. Говорят, модный писатель. Московский. Он еще известный лектор. Говорят, у него какой-то лекторский дар. Может, я и сам почитаю.

– А мне запретили Юле даже книжку передать… Представляешь, телевизора нет, Сети нет, телефона нет, даже книжки нет. С ума можно спятить.

* * *

В СИЗО Юля вдруг поняла, какой ошеломительный эффект на людей оказывает лишение свободы. Замкнутое пространство, которое никогда не разомкнется. Физическая несвобода перерастала в ментальную скованность. Становилось тяжелее думать. Думать можно было только в рамках изолятора. Вот жесткая страшная койка, и ты сначала думаешь о том, что все койки в мире такие же страшные и жесткие, не можешь вообразить другую койку, диван, кровать, раскладушку, шезлонг – словно их не существует. А потом вдруг раз – и просто весь мир начинает превращаться в одну-единственную жесткую койку, как будто весь мир состоит из этой койки, длинной, растянувшейся вокруг земного шара. Или вот зеленая стена с трещинками и облезшей краской. Тоже замещает пространство, не успеешь оглянуться, а мир – это уже не бескрайние поля, а стена или даже трещина на стене. Очень сложно мыслить в рамках трещины на стене. Мысли делаются плоскими, уродливыми, они уже и не мысли, а так, обрубки какие-то. Обрубки разговаривают с тобой, диктуют свои правила, очень простые правила: ударь или ударят тебя; отбери или у тебя все отберут; укради или ничего не получишь; соври или попадешь в ад; повтори, как попка, какую-нибудь чушь, чтобы не получить в зубы; убей, если хочешь жить. Обрубки мыслей диктовали действия, но это было не все. Было еще что-то страшное, беспокойное, аура зла, внутри которой приходилось не просто лгать или совершать дурные поступки, но и верить в то, что это правильно. Изолятор требовал от своих гостей, чтобы они не просто вели себя как монстры, изолятор хотел, чтобы они стали монстрами. Иначе не выжить. С человеческим лицом в тюрьме не выжить.

Юля честно признавалась себе в том, что готова сделать любую подлость, лишь бы выйти на свободу. Она была готова на все – и вспоминала, как ее сын говорил, что готов на все ради свободы в стране. Ей становилось жутко, на какое-то время она вновь возвращала себе себя – прежнюю, нормальную, с человеческими чувствами. «Надолго ли хватит этих чувств? – думала Юля. – Надолго ли?»

* * *

Женя готовил речь при вручении премии. Придумал банальные слова, потом заменил на оригинальные, потом решил, что банальные лучше дойдут до слушателей, потом сообразил, что не стоит так плохо думать о слушателях, и снова добавил оригинальности.

– Ну как речь? – взволнованно спросила Оксана, улыбаясь во весь рот и демонстрируя супругу шикарное, но скромное черное платье. – Как я тебе?

– Отпад.

– А речь?

– Я все-таки остановился на банальной версии. А то вдруг меня не поймут? Скажу все просто! Как есть!

– Ну и правильно! – И Оксана пошла надевать шубу.

В Кремле на церемонии Оксану посадили в пятый ряд. Гордилась она неимоверно. Гордость настолько переполняла Оксану, что она была готова вытерпеть награждение всех лауреатов и прослушать все речи, лишь бы лаврами увенчали ее Женю. Он сидел в первом ряду рядом с очень старым режиссером и довольно старым писателем, и Оксана еще больше радовалась, потому что Женя добился высот до того, как седина ударила в бороду.

Когда до Жени дошла очередь, и он в черном костюме, белой рубашке и черном галстуке вышел произносить речь, Оксана с трудом сдержалась, чтобы не завизжать, но даме на соседнем стуле все-таки шепнула: «Это мой!» Дама на нее удивленно покосилась.

Женя, как положено, поприветствовал президента и членов экспертного совета, кашлянул – голос у него действительно вдруг сел – и начал:

– Я от всего сердца благодарю вас за высокую оценку моей работы. Когда оцениваются достижения в области точных наук, у нас практически нет сомнений в том, что оценка точна. Но когда речь идет об искусстве, все несколько сложнее, потому что искусство субъективно. Мы часто слышим выражение «дело вкуса». Искусство действительно дело вкуса. К несчастью, талант не всегда может пробиться. Для этого нужны определенные обстоятельства, не только усердная работа, но и удача. Мне улыбнулась удача: эстетические представления и вкус людей, которые меня оценивали, совпал с моими. Я хочу поблагодарить мою семью за поддержку во всем и любовь. Я хочу поблагодарить моих друзей. И я хочу воспользоваться тем, что я здесь стою, чтобы вспомнить о моем друге, о человеке, который попал в беду и нуждается в помощи. Я долго думал, имею ли право занять десять минут вашего времени и рассказать всем, кто меня видит, а главное – нашему уважаемому президенту – историю, которая представляется мне чрезвычайно важной для меня лично и для нашего общества. Я решил, что расскажу эту историю. Вы позволите?

Женя посмотрел на президента, президент кивнул. Оксана перестала улыбаться, от страха у нее перехватило дыхание, потом стало першить в горле, и она на весь зал закашляла, но никто в ее сторону даже не повернулся, все с интересом ждали историю. И Женя продолжил:

– Моя подруга, вернее, наша с женой подруга, родилась далеко отсюда. На Алтае, в маленьком селе. Она росла без родителей, потом воспитывала сына без мужа. Всю жизнь работала. Маникюр делала. Первоклассный маникюр, как говорит моя жена. Жизнь у этой женщины была, как вы понимаете, очень сложная. Но она со всем справлялась. Потому что она сильный человек. И однажды случилось горе, с которым она не смогла справиться. Пропал ее двенадцатилетний сын. Исчез. Ушел из дома и не вернулся. Его искали чуть ли не всем краем. Не нашли. Наша подруга переехала в знаменитый и очень красивый поселок Колывань, там устроилась работать мастером по маникюру в отель, где познакомилась с моей женой. Они тогда подружились. Потом так случилось, что внезапно, спустя месяцы, мальчик, сын нашей подруги, вдруг объявился. Но объявился лишь для того, чтобы сказать, что больше никогда не вернется домой. Каким-то образом он связался с плохими парнями, которые… – У Жени задрожал голос, он вдруг задохнулся. – Простите, я очень волнуюсь. Так вот, плохие взрослые парни попытались внушить мальчику, что служить Родине – значит убивать. – Женя замолчал на секунду и продолжил: – Но Артем Глазунов не стал убивать. Он не убийца. Он занимался пропагандой, агитацией, но он не взрывал и не убивал. И это главное. Наша подруга была в таком шоке, что у нее случился нервный срыв. Я думаю, у многих из нас поехала бы крыша, если бы родной сын сначала исчез, а потом объявился и… такое выдал. Наша подруга принимала лекарства, какое-то время не работала, не могла прийти в себя. Да еще у нее умер единственный близкий человек – бабушка, а мать, которую Юля не видела много лет, – приехала и отобрала квартиру. Юля – так зовут нашу подругу. То есть, представляете, жилье отобрали, единственный по сути родственник умер, сына превратили в преступника. Вы бы такое выдержали? Я нет! А Юля выдержала и не сошла с ума. Она пыталась вернуть сына, образумить его, но он ничего не слушал. Да и видела она его всего раз или два. Единственный человек, которому Юля рассказала – это ее друг детства, который работал тогда в полиции. Он пытался помочь Юле образумить сына, а когда не вышло, оба испугались – испугались сообщать полиции, испугались, что мальчика схватят и что-нибудь с ним случится плохое. Этого мальчика так и не нашли. Его не могут судить, потому что его нет. Но есть его мать. Даже если сын совершил ошибки, почему мать должна нести ответственность? Эта женщина за свою жизнь настрадалась больше, чем многие из нас вместе взятые. Но она всегда верила в светлое будущее. Поэтому она приехала в Питер, начала новую жизнь, постоянно трудилась, честно трудилась, честно и в поте лица. Сутками. Это было на моих глазах. И она очень поднялась, она полностью изменила свою жизнь, у нее появилось все. Вместе с моей женой она открыла салон красоты. Она построила свою жизнь. А теперь она в СИЗО. За то, что несколько лет назад не выдала сына-подростка полиции. Я повторю: эта женщина росла без родителей, продала дом, чтобы оплатить дорогостоящее лечение бабушки, воспитывала сына одна, работала всю жизнь как вол и добилась успеха благодаря оптимизму, вере, трудолюбию и упорству. Сейчас она в СИЗО, но у нее все еще есть шанс сохранить свою жизнь и свое лицо. Разве она заслуживает гнить в тюрьме? Спросите себя: кому бы хватило духа выдать полиции собственного несовершеннолетнего сына, не оставив ему шанса исправиться самостоятельно? – Женя тяжело вздохнул. – Юля Глазунова, простая и сильная русская женщина – воплощение человеческого героизма, это та самая русская женщина, которая войдет в горящую избу. Такими людьми страна может гордиться. – Женя уперся руками в кафедру, опустил голову, поднял плечи, вжал голову в плечи, затем резко поднял. Посмотрел на президента. Сухо и сурово произнес: – Я прошу о помиловании.

Люди в зале сидели тихо-тихо. Оксана плотно закрыла рот ладонью. В ее глазах дрожали слезы.

* * *

Женю наградили за достижения в области искусства, а спустя два дня после церемонии президент созвал пресс-конференцию и на всю страну объявил, что принято решение помиловать и освободить Юлию Глазунову, а также снять с нее все обвинения. Президент улыбался и выглядел прекрасно, естественно. Великодушие было ему к лицу. Он говорил о том, что любой человек может оступиться, совершить ошибку, но важно принимать во внимание все обстоятельства и порой милосердие проявить просто необходимо.

Защищавшие Юлю либералы орали, что президент все отлично продумал и спланировал, художника заранее подговорил, чтобы тот речь толкнул. Ведь сколько молили этого президента освободить кого-нибудь из политзаключенных, а он выбрал Юлю, чтобы отмазаться на долгие годы, чтобы народ видел в нем доброго царя.

О помиловании целую неделю трубили по всем каналам, по радио, в газетах – в России и во всем мире. Народ гордился.

* * *

– Я же говорила, что у нас свободная страна! – веселилась Оксана, накрывая на стол.

После слез, истерики и криков о том, что Женя своим выступлением разрушил их жизнь, Оксана пришла в себя и теперь мужем восхищалась. Восхищаться она стала сразу после заявления президента. Но когда Никита позвонил и сказал, что все, они едут домой, можно открывать шампанское, Оксана занервничала.

– Ага, такая свободная, что иногда доходит до полного беспредела, но в целом и общем… Непростая у нас свобода, – подмигнул Женя.

– Она же меня простит? За то, что я не приходила, – с тревогой спросила Оксана.

– Простит, конечно. Она хороший, добрый человек. Где у Никиты может быть штопор, как ты думаешь?

Юля плакала в СИЗО, когда узнала новости, плакала, глядя в экран планшета и слушая речь Жени, плакала в машине, рассматривая свободный мир из окна, плакала, обнимая Никиту, плакала, когда ей разрешили позвонить Мишке.

– Ну что ты рыдаешь? Радоваться надо! – хрипел Мишка по телефону.

– Я так виновата! Я себе никогда не прощу. Ничего не прощу. И того, что меня выпустили, а тебя нет, – тоже себе не прощу.

– Адвокат, которого нанял твой друг, сказал, что есть шанс сильно сократить мой срок, так что все будет хорошо.

– Ты и сам знаешь, что хорошо – это… совсем другое…

– Другое, но у нас будет жизнь. Тебя практически вернули с того света. Мне просто придется подольше потерпеть. Ничего. Я крепкий парень. И я не жалею о своих поступках. Я всегда тебя любил.

– Я этого не заслужила. Миш, я приеду, как только смогу.

Дома после очередной порции Юлиных слез, после душа, после объятий, после слез Оксаны и Саши все сели за стол. Оксана накупила белых роз и расставила вазы по всей квартире. В гостиной на фоне фиалковых стен белые цветы выглядели, как нарисованные.

Оксана с Женей не спрашивали о том, что было в тюрьме, только повторяли, как прекрасно Юля выглядит.

– Как тебе это в голову пришло? Как ты решился? – спросила Юля у Жени спустя час.

– Да уж, я бы не смогла, – сказала Оксана.

– Это мы и так понимаем, милая, – скептически ухмыльнулся Женя.

– Эй! – Оксана шлепнула его по руке.

– И все-таки… Как? – повторила Юля.

– Ну, в голову мне это пришло сразу.

– Я думала, нам всем поотрубают головы! – Оксана вставила свои пять копеек.

Юля посмотрела на Женю, а потом на всех сидящих за столом.

– Теперь он для меня герой. Президент. Забавно. У меня сейчас в голове жуткая каша. Мою жизнь как будто разорвали на мелкие кусочки, словно она бумажная. И эти кусочки все еще продолжают на меня падать.

* * *

Перед поездкой на Алтай Юля пробыла дома всего десять дней. Сходила к врачу, поговорила с Оксаной о работе. Оксана, естественно, взяла Юлю назад.

– Кстати, ты знаешь, что новые девочки в салоне обижаются на слово «маникюрша»? А про «маникюрщицу» вообще можешь забыть, – смеялась Оксана. – Новое поколение требует большего уважения к себе.

Подруги сидели в кафе в торговом центре, мимо проходили люди.

– И как их тогда называть? Мастерами маникюра, что ли? – Юля тоже смеялась, она никогда не обращала внимания на то, как ее называют.

– Ага.

– Правда, глупость? Все равно что про сантехника сказать – мастер унитаза!

Они засмеялись, и Оксана поперхнулась латте.

– Еще разрешено: маникюрист! – Оксана выдохнула после продолжительного смеха.

– Хоть горшком назови.

– Я тоже так считаю. Суть не изменится, маникюрша ты или маникюрист, ты все равно будешь красить ногти! – Оксана перестала смеяться и аккуратно сменила тему. – Твоему другу-полицейскому сильно скостили срок?

– Да. Но все равно три года сидеть. Долго. И я во всем виновата. И Никита немножко.

– Ты про этого друга никогда не рассказывала. У вас роман, что ли, был? – Оксана отдала официанту пустую чашку и попросила счет.

– Нет, никогда. Но так вышло, что он был самым надежным мужчиной в моей жизни. До Никиты. С Мишкой всегда было ощущение защищенности. Это был мой тыл. Я всегда знала: что бы ни случилось, я могу на него рассчитывать. Он прекрасный человек. Добрый. Совсем не эгоист.

– Да… Эгоист бы в таком положении не оказался. Наверняка он был в тебя влюблен.

Юля улыбнулась.

– Он мне как брат. Честное слово.

– Что – прямо дружба между мужчиной и женщиной? – удивилась Оксана.

– Ты же феминистка и вообще веришь в равноправие. Почему бы и не дружить с мужчиной?

Оксана подняла одну бровь.

– Просто у меня никогда не получалось. Но ты другой человек.

* * *

В Барнаул Юля прилетела за пару дней до встречи с Мишкой, так, чтобы успеть съездить в М., хотя навещать было уже некого.

От Барнаула до М. пришлось взять такси. Раньше всегда возил Мишка. Юля сначала села на заднее сиденье, но потом ее укачало, и она перебралась на переднее. Седой старый водитель, аккуратный, в чистой, хоть и потрепанной одежде, время от времени косился на Юлю, и ее это раздражало.

– Хорошо выглядите, – неожиданно произнес он, глядя уже не на Юлю, а на дорогу.

Юля в недоумении уставилась на него. Приплюснутый нос, маленькие карие глаза и толстые губы, густые волосы, широкие плечи – водитель абсолютно никого не напоминал.

– Вы меня знаете? – опасливо спросила Юля.

– Конечно. И сына я вашего помню еще мальчишкой маленьким. И бабушку. Я батрачил раньше в М. сантехником, а потом это… мой сын переехал в Барнаул это… и устроил меня в свою компанию это… ну… водителем. Я Николай Николаич, не помните? – Старик не улыбался, но интонация у него была приятная, доброжелательно-ненавязчивая, Юля сразу перестала раздражаться.

– Да что вы? Извините, я совсем не помню.

– Хорошая у вас была бабушка. Работящая, добрая, красивая. Всю жизнь вам посвятила. Так жалко ее, ну это… ну… что так с ней мальчик ваш поступил. Никого не пожалел. Бабку-то старую мог бы пожалеть. – Старик вздохнул, а Юля сжала зубы.

– Николай Николаич, не надо судить! Особенно тех, кого нет в живых. Мой сын очень любил бабушку.

Юля посмотрела в окно на любимый пейзаж: поля, рощи, леса, горы. Алтайская природа всегда казалась ей бесстрашной, очень мощной, разудалой – деревья разных пород, равнины и горы, вода и камни, и все огромное, бескрайнее. Когда Юля выезжала из Питера, природа вокруг выглядела скромной, сдержанной, спокойной: сосенки стояли, елочки, никаких неровностей и северных джунглей. А здесь – масштаб обрывал дыхание, от высоты и бесконечности кружилась голова. Юля выдохнула, чтобы не заплакать.

– Да простите вы меня, что я не так сказал… ну! Я не хотел обидеть… ну! Просто бабушка ваша мне всегда очень нравилась. Она заводная была. В руках все горело. В доме всегда у вас было так уютно, чисто, красиво, любо-дорого посмотреть! А пирожки какие пекла! И пирожки, и пироги, и блины, и ватрушки – все, что хочешь!

– Вы ее и правда знали. – Юля хмыкнула. – Как же так вышло, что я вас совсем не помню?

– Постарел! Я к вам всегда приходил все чинить. Однажды все трубы заменил на участке и везде, трубы все прогнили, у вас еще прямо из раковины стала вода грязная идти, а денег не было платить, я взял только за материалы, но все равно дорого вышло… Еще бы! Все трубы, не шутка!

– Точно, было такое. – Юля улыбнулась. – Вы тогда еще разрешили заплатить не сразу и по частям. Спасибо! – Она усмехнулась.

– Не за что! Хорошим людям не жалко! – Старик крякнул и закашлялся. – Рак легких. А никогда в жизни не курил. Пить пил, но не курил.

– О-о, ужас, я вам очень сочувствую, – искренне сказала Юля.

– А, ничего! Я прожил отличную жизнь.

– Правда? – Юля скрыла изумление и постаралась задать вопрос равнодушно.

– Конечно! У меня было все, что нужно в жизни. Дом, сад, огород. Ну… репа, зараза, какая-то не такая росла, а все остальное – помидоры какие ароматные были! Клубника сладкая! Картошка – ой, картошечка прелесть была, не очень крупная, зато вкуснющая – хоть жарь, хоть варь, хоть пюре! Чудо! А ягод сколько было! Моя жена не успевала варенье делать и замораживать на зиму, чтоб ну это… витамины были! Жена у меня была золотая – как ваша бабушка, на все руки мастер, дом держала в порядке, сама красавица до самого… ну… почти до самого конца. Два года назад ушла. – Николай Николаич быстро перекрестился. – Прожили сорок лет душа в душу. Летом в походы с ней ходили, в речке купались, на велосипедах ездили, за грибами, за ягодами… Так что мне умирать хорошо. Я даже и внука понянчить успел. А вы молодец. – Старик глянул на Юлю. – У вас лицо чистое. Печати нет.

– То есть? – Юля не поняла.

– Ну… у тех, кто детей теряет… ну это… я заметил давно… Печать остается на лице. Как напоминание о боли, которая никогда не пройдет. А у вас нет печати.

– И что это значит?

– Не знаю, но это хорошо. Вы не рады?

– Может, и рада. Но я, если честно, постоянно думаю о том, что это я во всем виновата. То есть я думаю, если бы я как-то по-другому растила сына, если бы не в этом месте… Он это место ненавидел! Я думаю, что именно ненависть к этому месту заставила его… вы понимаете.

– Нет. Это не то. Вы тоже выросли в М., и я, и бабушка ваша, и Миша.

– Вы и Мишку знаете?

– Не у одних же вас я сортир чинил.

– Действительно.

– Так вот… Никто не виноват. Он просто был несчастен. И в том, что он делал, не было никакого смысла.

За разговорами доехали быстро. Николай Николаич высадил Юлю прямо около Мишкиного нового дома. После Питера село наводило на Юлю куда большую тоску, чем раньше. И дело было даже не в грязи, не в убожестве, не в бедственном состоянии, не в раздолбанной дороге, не в покосившихся заборах, не в старых грязных одноэтажных домах, а в ощущении заброшенности, покинутости, пустоты. Юля посмотрела направо, налево – ей показалось, что она в каком-то специальном аду, где никто не живет. На улице почти никого не было. И Юля вспомнила о том, что ведь и правда, людей вечно не хватало: не хватало врачей, а у тех, что сидели на месте, не хватало медсестер, они жаловались, что все приходится делать самим; не хватало нормальных учителей, не хватало даже сиделок, сантехник был один Николай Николаич на всю округу – теперь Юля его вспомнила – он тогда сильно пил и частенько не брал трубку. Но люди-то были. Люди были, но не работали. Все пили. Главный кардиолог, тетка, пила так, что ее выгоняли чуть ли не каждый месяц, а потом назад брали, потому что больше некому было работать, не умел никто ни эхо делать, ничего. Люди с образованием уезжали. Оставались только неудачники.

Юля простояла в прострации минут десять, наконец набралась смелости и постучала в синюю дверь голубого домика. У нее поджилки тряслись. За жилье она обещала Мишкиной жене Инне хорошо заплатить – все равно остановиться больше негде. Та сначала отказывалась, потом согласилась, но Юля продолжала бояться встречи.

– Открыто! – крикнула Инна. – Я сейчас.

Юля вошла в дом, вытерла ноги. Сняла кроссовки. Чемодан поставила рядом с дверью у маленького деревянного столика. Инна вышла из комнаты в футболке и в джинсах.

– Извини, никак не могла успокоить близнецов.

Юля смотрела на нее непонимающим взглядом. Постепенно глаза раскрывались шире. Рот раскрывался тоже. Лоб разглаживался от изумления. Сердце начинало стучать в ушах. Юля узнала Инну. Это была та самая Инна, мама Лизы.

– Что… что ты здесь делаешь? Ты… ты… это ты?

– Да, это я, а что?

– Я ничего не понимаю. Я подумала, я по телефону… подумала… я почувствовала, что голос знакомый, но я не поняла, что это ты! Э… э… Почему Мишка не сказал мне, что это ты? То есть… – Юля села на низенький грязноватый диванчик у двери, прикрыла глаза, провела пальцами по векам. – Все ясно… Но как?

– Пойдем в комнату. Хочешь чаю?

– Нет, нет, я не хочу чаю, я хочу понять, почему он мне все это время не говорил, что женился на… тебе!

– Ты бы орала.

– Верно. Но… я и сейчас могу, – растерянно произнесла Юля.

– Это вряд ли. Вставай. Пойдем.

Инна провела Юлю по дому и в большой комнате усадила за стол возле печи. Налила чаю с медом.

– Выглядишь шикарно! – сказала Инна, и Юля узнала прежнюю грубую интонацию.

Сама Инна сильно похудела, постарела, но выглядела довольно привлекательно, хотя и немного вульгарно, как раньше: длинные светлые волосы, густые и гладкие, собраны в хвост, на губах розовая помада, на ногах резиновые розовые шлепанцы, на футболке сердечки и красные блестки.

– И когда вы с Мишкой?.. – Юля отпила чаю.

– Три года назад. Мой ублюдок продолжал изменять. – Инна подмигнула. – А сейчас спивается потихоньку.

– И как ты решилась рожать?

– Да так и решилась. Здоровье у меня крепкое, несмотря на возраст.

– А Лиза где?

– В Барнауле. Учится.

– Та-а-ак…

Юля огляделась. Обстановка не радовала. Дом был довольно большой, но пустоватый, почти без мебели, и в порядок его, судя по всему, Инна не приводила. Несмотря на тусклый свет одной-единственной лампы под потолком, Юля заметила на полу, особенно в углах – слой пыли. Печную плитку давно не мыли, светло-зеленые занавески, похоже, не стирали. Под потолком кое-где виднелась паутина.

– Не надо презрительно озираться! – рявкнула Инна. – Я почти всю мебель продала, когда Мишку посадили. Если ты теперь живешь в хоромах, это не значит, что можно смотреть свысока. Мой муж в тюрьме по твоей вине.

– Я не смотрю свысока! Мне очень жаль. И я извиняюсь постоянно. При каждой возможности. Но давай, раз уж зашел разговор, не будем о том, кто, что и по чьей вине! – Юля резко опустила кружку на стол, чуть не расплескала чай.

– Не ори, у меня дети спят! – зашипела Инна. – И на что ты намекаешь?

– На то, что ты прекрасно помнишь, при каких обстоятельствах мой сын ушел из дома! Тварь!

– Шлюха!

– Сука!

Юля выплеснула горячий чай Инне в лицо. Та вскрикнула. В соседней комнате заплакал ребенок.

– Молодец! – Инна схватила полотенце и пошла к детям, а Юля сразу почувствовала себя вино- ватой.

Она встала и открыла дверь в соседнюю комнату.

Инна держала на руках карапуза в яично-желтой распашонке. У него были ярко-красные аллергичные щеки и большие карие глаза. Увидев Юлю, он сразу заулыбался и потянул к ней пухленькие ручки.

– Сколько ему уже? – спросила Юля, улыбаясь ребенку.

– Почти год.

– А как зовут?

– Матвей. Да, Матвей? А как твоего братика зовут? Ми-и-иша – как папу, да?

Юля заглянула в деревянную кроватку и увидела близнеца, который лежал тихо-тихо и смотрел на свою маму и на незнакомую тетю.

– Один спокойный, а второй все время орет. А еще говорят – близнецы! – сказала Инна.

– Они так быстро растут. Оглянуться не успеешь, как перестанут орать и начнут выпрашивать карманные деньги, – усмехнулась Юля.

– Это точно, – криво улыбнулась Инна.

– Как ты справляешься? – спросила Юля.

– А ты как?

– Молюсь… ну… типа… Богу.

– А-а-а… Ты из этих… Я как-то сама справляюсь. Правда, иногда хочется застрелиться. Но это только иногда. В основном из-за нищеты. Я эту нищету уже просто не выношу, она меня за глотку держит всю жизнь. Конечно, здесь все так. Ни у кого ни копейки, и попросить не у кого. С деньгами все было бы по-другому. Но я же ничего не умею. Всю жизнь с мужиками. Без мужика не могу. Никогда одна не была. С четырнадцати лет. А теперь вот осталась…

– Это скоро закончится! Решение могут изменить.

Инна села на стул и вдруг зарыдала.

– Кто его знает, что в этой тюрьме может случиться! Я каждый день боюсь, что он умрет! Что его убьют! Изобьют! Покалечат! Ты представляешь себе, что такое тюрьма?

Юля хотела сесть на стул напротив, но Инна закричала, что у него ножка вот-вот отвалится.

– Вон, даже стульев нормальных нет! – Инна зарыдала пуще прежнего. – Ничего нормального нет в этой жизни! Стараешься-стараешься, строишь, любишь, заботишься, а тебе плюют в лицо, пытаешься дружить, ищешь понимания, делишься сокровенным, а тебя обвиняют в том, что ты мрачная, а теперь меня вообще все вокруг сторонятся, никто не подойдет, не спросит, как дела. У меня ни одной подруги нет! Вообще нет друзей! Никто не поможет. Денег нет, мужа нет, двое маленьких детей на руках, какой из меня друг? Никому к черту не нужен такой друг. Всем нужны состоятельные, приличные, оптимистичные. Всем надо, чтобы все было красиво! А если некрасиво, то на помойку тебя! А ты еще приезжаешь и… обвиняешь! – Инна вдруг перестала орать и стала говорить тихо. – Ты знаешь, как Лиза переживала, когда твой сын пропал? Она ночами не спала, заработала себе невроз, головные боли, чуть не погубила всю жизнь. Говорила, что это она надоумила Артема уйти в лес, как бы в поход или… не знаю. И винила себя, меня винила, у нас жутко испортились отношения, она со мной под одной крышей находиться не могла. Вот тогда-то и отец ее стал уставать от меня, от наших бесконечных криков с Лизой. Как-то раз я не выдержала и влепила ей хорошую такую пощечину, и она сбежала из дома. Мы ее быстро нашли, но я чуть не рехнулась. Так что я хлебнула, не смей меня упрекать, я никогда не желала твоему сыну такого… У тебя хоть что-то в жизни получилось! Конечно, сравнивать нельзя, ты потеряла сына, но у тебя хоть работа, хоть мужик, хоть деньги, друзья, это уже много! А у меня теперь только дети. И я никогда не выберусь из этой поганой дыры!

Пока Инна болтала, Юля аккуратно взяла у нее ребенка и стала качать, приговаривая: «Мама расстроилась, но скоро все будет хорошо. Мама просто поплачет, и все будет нормально. Мамы тоже иногда хнычут».

– Отдай мне ребенка, сучка. – Инна громко высморкалась.

– Ладно, – Юля протянула ребенка, – сопли подбери, мамаша.

* * *

Вечером Юля не удержалась и отправилась к хижине шамана. По старому маршруту. Как несколько лет назад. Под ногами ломались веточки, хрустели шишки, скользили листья. На месте хижины ничего не было. Ровный квадрат земли и камни. Юля подняла с земли один камешек, покрутила, подбросила в воздух, не поймала. Камешек ударился о другие камни. И снова сделалось тихо. Юля постояла на месте, а затем стала медленно спускаться вниз по холму – с противоположной стороны от дома Инны. Здесь лесная тропинка постепенно расширялась, переходила в дорогу из плотно утрамбованного песка. Дорога вела к больнице, которую перекрасили, и теперь она выглядела намного приличнее, чем раньше – светло-серая, с темно-серой черепичной крышей и белыми ставнями. Юля шагала медленно, вслушивалась в собственные шаги. Солнце еле проклевывалось сквозь облака, и начинал накрапывать дождь. Когда Юля поравнялась с больницей, дождь усилился, но спрятаться было негде. Юля помнила, что за больницей есть крыльцо с навесом, что-то вроде служебного входа. Она обогнула домик, вжав голову в плечи, – холодные капли здорово хлестали по лицу. Крыльца не было. Видимо, когда больницу перекрашивали, ее еще и перестроили. Юля снова обошла здание и дернула дверь – заперто. И вывески никакой нет. Даже не написано, что это больница. Юля вдруг засомневалась, что пришла именно к больнице, потому что здание вблизи сильно отличалось от того, старого, которое она помнила. Она заволновалась, пожалела, что не пошла домой старой дорогой. Мимо проехала машина. Юля махнула рукой, но машина не остановилась. Юля посмотрела в обе стороны – машин не было, через дорогу от больницы бурлила серебристая река. Теперь, чтобы попасть домой, надо перейти мост, а на нем ветром сдувает. Юля увидела вдали еще одну машину – белую, похожую на «жигули». Только бы остановилась. Юля подняла обе руки и стала интенсивно махать водителю. Машина остановилась.

– Извините, я вся мокрая, вы меня через мост не перевезете? Я заплачу.

Водитель молча кивнул. Юля улыбнулась. Поблагодарила. Человек молчал. Его суровое небритое лицо показалось Юле знакомым.

– Извините, а мы раньше встречались? – спросила Юля, потому что молчание ее тяготило.

Человек молчал.

– А мы через мост разве не поедем? Вы свернете дальше? – всплеснула руками.

Человек молчал.

– Так, вы меня извините, но я что-то не очень понимаю… – Юля начинала вертеться в кресле.

Человек молчал.

– Остановите машину, пожалуйста! – крикнула Юля.

Машина ехала вперед, куда-то поворачивала, снова ехала вперед. Юля уже не понимала, где находится. Всего за несколько минут она очутилась на окраине М.

Водитель резко затормозил, Юля грохнула дверцей. Огляделась. Она стояла на опушке леса, вдоль которой выстроилось несколько кособоких домиков и палаток. Пара лачуг была покрашена в малиновый и зеленый цвета, другие – не покрашены вовсе. Палатки в основном встречались коричневые и серые брезентовые. Группа людей жарила что-то на костре. Девушка в бледно-розовом балахоне и в платке шла от одной хибары к другой с ведром. Большая дворняга бегала без дела.

– Что это за место? – спросила Юля. – Зачем вы меня сюда привезли?

– Я не хочу ничего обсуждать, – сурово произнес незнакомец. – Можно помолчать?

Юля подняла брови и хмыкнула.

– Идите за мной.

– Никуда я не пойду!

– Хватит разговаривать.

Мужчина пошел вперед, и Юля, пожав плечами, последовала за ним. Она оглянулась на машину. Машину человек предусмотрительно закрыл.

У костра мужчина остановился. Люди жарили еду – хлеб и картошку. Что-то варили в больших и маленьких кастрюльках. Тут же чумазая женщина в пестром платье и в мужской куртке купала младенца. Окунала его в таз, вытирала тряпочкой, снова окунала, ребенок плакал. Мужчина, который привез Юлю, окликнул женщину по имени. Она обернулась, посмотрела на Юлю и кивнула.

– У-у-у-эээ-г! – крикнула она. – У-у-у-эээ-г!

Юля дернулась. Из малинового домика, стоявшего прямо на земле, вышел худой, но крепкий высокий мужчина с длинными рыжими волосами, усами и курчавой бородой. На нем были широкие холщовые штаны, простая черная футболка и длинный серый плащ. Ноги босые, грязные. Он медленно подошел к Юле. Она подняла голову. Он показался ей великаном. Не издав ни одного звука, а только выдохнув, захлебнувшись воздухом и снова вдохнув, Юля уткнулась лбом в твердый торс. Артемка обнял ее.

Спустя несколько минут они шагали по лесной тропинке чуть в стороне от лагеря, и Юля удивлялась тому, какой Артемка спокойный и тихий. Совсем как в детстве. Она была в таком странном состоянии, что не могла решиться нормально заговорить, только смотрела на сына, смотрела, смотрела.

– Я не просил привозить тебя сюда, это он сам решил, – сказал Артемка совершенно новым голосом, изменившимся, мужским.

– А кто он? И что это за место? – смущенно спросила Юля.

– Он отец одного из наших. Вернее, уже давно не из наших. Даже наоборот. Помнишь, я был с двумя парнями, когда ты меня нашла? Ну вот это отец одного из них.

– Того, который устроил в Питере взрыв и повесился?

– Я не знал, что он повесился. Его отец просто сказал – погиб. Сначала он ушел вместе со мной сюда, а потом снова решил… ну, ты знаешь.

– Нет, вообще-то не очень. Я не очень понимаю – что это за место? Какая-то секта? – волновалась Юля.

– Нет. Это просто люди, которые почему-то не могут жить среди обычных людей, понимаешь?

– Н-нет. То есть не совсем…

От лагеря тянуло дымом. Запах леса, хвои и дыма слегка кружил голову.

– Мы не согласны с тем, как все устроено. Поэтому решили жить здесь по своим правилам. – Артемка смотрел под ноги.

– По каким правилам?

– Да по обычным. Готовим еду, стираем одежду, ведем хозяйство. Не вредим природе, вообще никому и ничему не вредим. Ни насекомым, ни растениям.

– А если кто-то заболеет?

– Никто не болеет. Но если заболеет, лечим травами.

– А когда ты рвешь траву, ты не вредишь?

– Ради чьего-то здоровья можно.

– А если кто-то умрет?

– Сжигаем или просто хороним в земле. Как сам человек пожелает.

– А дети?

– Живут такой же жизнью.

– А школы?

– Они не нужны. Но если кто-то захочет уйти, мы никого не держим.

– А как же твоя… борьба? – не выдержала Юля.

– Я хочу быть человеком.

– Ты и так человек…

– Нет. Я имею в виду – бороться нельзя. Я пытался понять, что происходит. И эта попытка понять привела к смерти. – Артем остановился, погладил сосновые иголки, одну сорвал, положил в рот, пососал, выплюнул. – Когда я пытался что-то понять, то пытался что-то изменить. А когда я пытался что-то изменить, то понимал, что это невозможно без насилия. Чтобы что-то изменить, надо перестать быть человеком. Я не хочу перестать быть человеком. Я не хочу перестать говорить от своего имени. Помнишь? Говорить от своего имени. Это ты меня научила. Говорить от своего имени – значит быть человеком. А в нашем мире человеком быть невозможно.

Юля закрыла лицо руками. Потом взяла Артема за руку. Положила его ладонь на свою щеку. Поцеловала ладонь.

– А как же я? – тихо спросила Юля.

– Ты решила адаптироваться, – спокойно произнес Артем.

– Значит, я не человек?

– Человек. – Артем грустно улыбнулся. – Но несвободный.

Дальше они шли, взявшись за руки. Юля смотрела то на лес, то на Артема и как будто все понимала, хотя и чувствовала при этом одновременно ужас и умиротворение.

– А как мыться? – спросила она.

– В ручье.

– А зимой?

– Зимой мы не моемся.

– А еда?

– В основном сами выращиваем. Много нам не надо.

– А как ты сюда попал?

– Меня привел шаман. Это он здесь все придумал. Я ушел сюда почти сразу после того, как мы с тобой в последний раз виделись.

– Значит, ты не… – Юля помотала головой, не зная, как сказать.

– Не террорист ли я?

– Да.

– Нет.

Юля выдохнула. Машинально перекрестилась. Артем усмехнулся. У него не хватало нескольких зубов.

– Не смотри так. Это тело не имеет такого уж значения.

– Да? А что имеет?

– Душа. Чем меньше внимания телу, тем больше душе. Аккуратнее!

Юля остановилась.

– Ты чуть не наступила на майского жука. Мы не причиняем вреда, помнишь?

Юля попросила показать ей лагерь. В домах почти ничего не было. Только самое необходимое. Деревянные лавки, вместо столов – коврики, вместо кроватей – матрасы прямо на полу. А еще несколько стопок книг в углу.

– Откуда столько книг? – изумилась Юля.

– Шаман доставал.

– Ты живешь здесь один?

– Нет. Ты видела женщину, которая купала ребенка. Вот…

– Это твой ребенок? – закричала Юля так звонко, что голос разнесся по всей округе.

Артем кивнул.

– О боже! Боже! Боже мой!

Юля выбежала на улицу, расцеловала незнакомую женщину средних лет, схватила младенца, прижала к груди и стояла с ним, глядя в небо, обливаясь слезами и чувствуя, как накатывает то, что называется счастьем. У женщины были большие карие глаза и обаятельная улыбка. Под платком, упавшим с головы на шею, вились густые темные волосы. Женщина была крупная и высокая, фигуру под балахоном Юля не разглядела. Большими руками женщина взяла младенца у Юли, два раза кивнула и слегка присела – словно поклонилась. Юля погладила ее по руке.

– Как зовут? – не удержалась Юля.

– Елизавета, – громко сказал Артем. – Красивое имя.

Женщина еще раз кивнула и понесла девочку в дом. А Юля с Артемом остались на улице.

– Она немая, – тихо произнесла Юля, когда женщина исчезла за дверью.

– Да. Это хорошо, – ответил Артем.

– Понятно.

Юля посмотрела вокруг, заморгала, но не заплакала.

– Можно я буду приезжать и навещать вас? – спросила она очень серьезно и без слез.

– Да. Но не говори никому, что мы здесь.

– Не скажу. – Юля крепко обняла Артемку и, не выпуская из объятий, шепнула: – Скажи мне, скажи: тогда, тот первый взрыв на дискотеке, – это ведь был не ты? Не ты?

– Я не люблю вспоминать прошлую жизнь. Только эта жизнь имеет значение.

На обратном пути в машине опять молчали. Теперь молчание казалось естественным, в молчании заключалась истина, оно было священным.

* * *

Могила бабы Раи сильно заросла. Юля пришла с перчатками, тяпкой и граблями, вырвала сорняки, посадила цветы, разложила цветы, купленные у дороги, убрала старые листья, вся взмокла.

Села на скамеечку и посмотрела в голубое небо. «Видишь, бабуль, как все складывается? И так… И сяк…»

Потом она собралась, оставила Инне обещанные деньги и поехала в тюрьму. В Барнауле сняла номер в гостинице, вещи не распаковывала, только душ приняла и поела в ресторане.

Юля не знала, к чему готовиться, чего ждать от встречи с Мишкой. Она понимала, что совесть он ей не облегчит, успокоить – не успокоит, она его тоже успокоить не сможет и вряд ли сможет подбодрить, но для заключенного любой дружеский визит важен, даже если от него нет никакой пользы. Юля представляла себе, что Мишка изменился, выглядит, возможно, иначе, но когда он вышел к ней, опираясь на палку и еле переставляя ноги, у нее губы задрожали.

Ноги казались огромными – гораздо толще, чем любая здоровая нога. Руки тоже распухли. Каждый палец на руке распух и покраснел, Мишка ими еле шевелил. При этом лицо у него было осунувшееся и бледное, с красными кругами по линии верхних и нижних век. Он выглядел совершенно истерзанным.

– Привет, – тихо сказала Юля, пытаясь хотя бы первые секунды удерживаться от вопросов.

– Привет, – улыбнулся Мишка, и у Юли закололо сердце.

– Ты говорил, что все нормально.

– А все так и есть, – усмехнулся Мишка.

– Да? А как понимать твой вид? Что это за хрень? – У Юли скривилось лицо – так хотелось заплакать.

– Не смей тут нюнить!

– Ладно. – Юля выдохнула, поджала губы. – Так что это такое? Говори!

– Пришла в тюрьму и хочет говорить о плохом! Поговорим о чем-нибудь приятном! – прикалывался Мишка.

– Ты что, идиот? Хватит!

– Ладно, слушай, у меня это давно началось, ясно? Я все откладывал поход к врачу. Да и нет у нас нормальных врачей здесь, ты же знаешь. Я был у одного – мне сказали, что-то с почками, потом другой сказал, что артрит, но толком никто не разобрался, что это такое. Лекарства я принимал, какие давали, мне не помогало. Ну а потом я попал сюда. И внезапно все стало гораздо хуже. В ногах вообще адские боли. Меня как будто на части разрывает. И… кожа лопается, ранки везде, из них вытекает лимфа… – Мишка поморщился. – А руки так болят, что я ложку с трудом держу.

– Боже мой! А здесь у тебя был врач? Ты просил?

– Слушай, ты разговариваешь, как девочка какая-то наивная, первоклассница.

– Но можно же потребовать! – Юля в отчаянии повысила голос. – И не ори на всю комнату, – шепнула она, глядя по сторонам и проверяя, не таращатся ли другие посетители.

Но другие были заняты своими проблемами.

– Еще можно потребовать, чтобы мне на завтрак подавали блины с икрой и поставили в камеру телик с плоским экраном! Блин, Юля, о чем ты говоришь… Когда в еде нет стекла, я уже на седьмом небе. А ты, понимаешь, недовольна, тебе врача подавай! – Мишка опять усмехнулся. – Ладно, если тебя это так волнует, то встреча с врачом у меня завтра.

– Ну хорошо, хоть что-то.

– А что толку? Нормальные-то врачи не помогли, а здесь что? Вообще ничего не будет. Один Бог знает, как я боюсь лишиться конечностей. Лучше смерть.

– Нет, не лучше. И ты не останешься без конечностей. Мы как-нибудь решим этот вопрос. Я тебе обещаю. Я не знаю как, но если тебе в быстром темпе не помогут, я добьюсь через адвоката, чтобы к тебе прислали самого лучшего врача. И мы найдем самого лучшего врача. Слушай, я понимаю, что тебе ужасно, паршиво и больно, но ты только продержись! Я тебя умоляю! Я твоих детей видела, они чудо!

– У меня сил нет. – Мишка изменился в лице, он больше не шутил и выглядел растерянным, как ребенок. – Такое бессилие в организме, в голове. Я даже… Мне даже говорить тяжело. Такое ощущение, что что-то глушит мой голос изнутри. – Мишка кашлянул.

– Что глушит? – испугалась Юля.

– Не знаю. У меня как будто закончился какой-то… ресурс. Даже словесный. Сказать не могу, попросить не могу, мне тяжело лишнее слово выдавить из себя. – Мишка смотрел на Юлю очень жалобно, и глаза у него были, как у больной собаки, такие, что сердце разрывалось.

– Я тебя никогда таким не видела. Ты же сила и мощь нашего поселка! Ты мой герой. Для меня ты – герой и лучший друг на свете. Пожалуйста, только не сдавайся. Настрой – это главное. Настройся. Настройся и делай все правильно. Надо перетерпеть, а дальше поправишься, выйдешь, у тебя семья, дети, Инна! – Юля столько сил тратила на убеждения, что вспотела и раскраснелась.

– Как ты с Инной? – улыбнулся Мишка.

– Поорали друг на друга, пообзывались, пооскорбляли, порыдали, а потом вроде ничего, свыклись.

– Я рад, она вообще-то хороший человек, она изменилась.

– Ладно, с ней все будет хорошо, мы поможем деньгами.

– Хватит про деньги! – резко перебил Мишка.

– Я слова не сказала про деньги, – оторопела Юля.

– Я счастлив, что у тебя есть деньги, но они не все на свете решают. – Мишка сжал зубы.

– Не все, но многое. Не наезжай на меня. Я не пытаюсь исправить положение деньгами, я просто хочу помочь.

– Тогда зачем ты сказала про деньги?

– Чтобы ты об этом не волновался! Если не хочешь, больше ничего об этом не скажу. Просто знай, что твоя семья…

– Хватит о том, как ты поддерживаешь мою семью!

– Да что с тобой такое?

– Потому что… – Мишка стукнул по столу распухшим кулаком, и охранник на него рявкнул. – Потому что я сам должен помогать своей семье, а не ты!

– Слушай, давай не будем тут сейчас разбираться с твоими комплексами. «Я мужик, я должен…» Ты еще какой мужик! Ты хренов человек-паук, который по моей вине оказался в тюрьме. Дай мне побыть хорошим другом хоть в чем-то. Я же тоже чувствую себя паршиво и каждый день думаю: если бы не я, ты был бы на свободе. У меня такой комплекс вины, какой тебе и не снился. Я чувствую себя жалким ничтожеством. И та единственная помощь, которую я могу оказать… материальная помощь… не лишай меня возможности сделать хоть что-то. Пожа- луйста.

Последнее слово Юля произнесла почти шепотом.

– Хорошо. Извини. Просто я не вижу вообще никакой перспективы… Даже если представить, что я дотяну до освобождения, останусь невредимым, перетерплю эту боль, меня же никто на работу не возьмет! Что я буду делать? Как я буду кормить семью? Я не смогу брать у тебя деньги вечно.

– Я всегда буду тебе помогать. Это моя обязанность. Ты мне как брат. После всего, что ты для меня сделал.

– Я не позволю. Сейчас, когда я здесь, помогай. Мне неловко, неудобно, но я проглочу свои комплексы, как ты говоришь, постараюсь не подавиться и приму твою помощь ради семьи. Но когда я выйду, я попрошу тебя прекратить. Мне придется как-то выкручиваться самому. И за что Инне такой муж? И за что моим детям этот позор?

– У Инны прекрасный муж. Она это знает. И дети твои поймут, когда придет время, что ты совершил благородный поступок, ты пошел ради меня на жертву. – Юля говорила очень серьезно, у нее даже брови поднялись, и глаза открылись шире.

– Только жертва вышла боком. И никого я не спас. Мы с тобой сделали глупость. Правда?

Юля опустила глаза, стала тарабанить пальцами по холодному серому столу.

– Признай. Мы ошиблись.

– Мы же не знаем, как бы все обернулось, если бы мы поступили иначе, – вздохнула Юля.

– А ты себе не воображала, как бы это было? Никогда?

Юля подняла на Мишку сухие пустые глаза.

– Представляла, конечно. Но жизнь не переиграть. А у тебя усы поседели. – Юля улыбнулась.

– А ты выглядишь так шикарно, что просто дух захватывает, – улыбнулся Мишка.

Юля вдруг перестала улыбаться и посмотрела на Мишку свирепо.

– Ты все это время знал?

– Знал что? – не понял Мишка.

– Ты полицейский, ты знаешь, где искать тех, кто скрывается.

– Ну знаю.

– Если ты знаешь, то знают и другие полицейские.

– И что?

– Тогда почему, черт возьми, Артема не нашли?

Юля смотрела так, что все было ясно.

– Потому и не нашли, что я знал. Я знал, когда будут искать, где и кого. И предупредил.

– И вместо того чтобы сдать… пошел в тюрьму?

* * *

Прилетев обратно в Питер, Юля бросилась обсуждать с Никитой Мишкиного адвоката, условия предоставления дополнительных медицинских услуг и выделение дополнительных денег для Инны с детьми. Никита раздражался.

– Ты меня извини, но мы не Дональд Трамп, у меня не столько денег, чтобы помочь всем страждущим. – Никита ходил по квартире в халате, собирался на работу.

– Не разговаривай со мной таким тоном. И это не все страждущие, а сам знаешь кто! – Юля убирала со стола остатки завтрака.

– Чего ругаемся? – весело спросила Саша, убегая в школу.

– Ничего! – в один голос сердито ответили Никита с Юлей.

Саша пожала плечами и закрыла за собой дверь.

– Мне надоело думать о чужих людях с их сложностями и потребностями, я хочу подумать о нас, – сказал Никита.

– Это очень эгоистично, ты не находишь? Надо было думать о нас, когда выдавал Мишку с потрохами! А теперь я буду думать о своих друзьях.

– Они тебе не друзья! – вырвалось у Никиты. – Ты этому своему другу сто лет даже не звонила! А эту его жену терпеть не можешь, ты сама сказала!

– Я не так сказала! Я сказала: у нас свои счеты.

– Ты не так сказала.

– Ты будешь мне говорить, как я сказала?

– Хорошо, забудь, как ты сказала, я сейчас не о том.

– Нет, о том.

– Что ты к словам придираешься?

– Потому что ты не хочешь брать на себя никакую ответственность. Ты хочешь просто закрыть глаза, отмахнуться, сделать вид, что я вышла из тюрьмы и все прекрасно. – Юля бросила полотенце, которым вытирала со стола, на табуретку и застыла на месте.

– Знаешь, что меня удивляет? – Никита тоже застыл. – То, что ты в сто раз больше говоришь о Мишке, чем о своем сыне. Ты так пытаешься убежать от мыслей? Но это не поможет. Надо сходить к психотерапевту.

Юля покраснела, и у нее затряслись руки, которые она сразу сложила в замок на животе.

– Не пойду я ни к какому психотерапевту. Мне не надо, чтобы кто-то говорил мне, что я чувствую.

– А что ты чувствуешь?

– Я чувствую, что не смогу тебе все рассказать.

И Юля рассказала о том, как нашла Артема, как увидела внучку, как ужаснулась, а потом обрадовалась, как не поняла, а потом вдруг поняла. Юля неуклюже, но пылко попыталась пересказать все, что Артемка ей говорил, все, что казалось ей безумием и одновременно радовало. Никита старался понять. Смотрел на Юлю сочувственно и отстраненно. Хотел сопереживать, но ловил себя на безразличии. С каждой минутой сознавал, что ему в этой Юлиной вселенной места нет, потому что он все-таки из другого теста.

– Знаешь, я за тебя правда рад. Хорошо, что ты снова его обрела. Да еще стала… бабушкой! Но я всего этого не понимаю. Зачем жить отшельником? Зачем прятаться? Зачем так проводить свою жизнь? Ты тоже хочешь уйти в монастырь?

Юля вздыхала. Отвечала, что это не монастырь, что она не собирается никуда уходить, что ей такой образ жизни тоже не нравится, но она способна понять и принять.

– Не знаю, Юль, если бы мой ребенок так себя повел, я бы, наверное, не смирился. Мне сложно понять людей, которые поступают так, как я бы никогда не поступил.

– У тебя идеальная дочь.

– Я старался.

– Я тоже старалась. Это от стараний не зависит. У каждого свой путь. Знаешь, сначала я очень удивлялась, что Артемка не похож на меня, думает о чем-то своем, боится чего-то своего. А потом я поняла, что он просто отдельный человек со своим миром. Почему мы так зациклены на своем образе жизни? Почему мы думаем, что у каждого нормального человека должны быть офис, квартира, машина? А может, кому-то комфортнее в шалаше. Или вообще на необитаемом острове. Или на краю света. У каждого своя жизнь – и у жука майского, и у травинки, и у солнца с луной, и у цветка. И у каждого человека. – Юля говорила просветленно.

– Я уважаю твое мнение.

– Не разговаривай со мной, как с коллегами по работе.

– А что мне еще сказать? Я не понимаю!

* * *

Юля с Никитой так и не поженились. Уже после того, как они разошлись, Юля узнала, что беременна. Она ждала девочку и придумывала для нее имя. Как-то раз на шестом месяце беременности Юля вышла из такси и направилась к торговому центру. Светило солнце, Петербург сиял и бурлил, люди торопились по своим делам, хотя день выдался неудачный: заминировали больницу, школу и театр. Тревога оказалась ложной, и вскоре всех эвакуированных отпустили, но город успел понервничать.

Навстречу Юле уверенно шагал какой-то мужчина в деловом костюме. Когда они поравнялись, Юля узнала Андрея. Он ее, конечно, тоже узнал, ахнул.

– Потрясающе выглядишь! И какой знатный живот!

– И тебе привет. – Юля улыбнулась.

– Привет! Дай обниму!

Они осторожно обнялись.

– Замужем? – спросил Андрей.

– Нет. А ты? Женат?

– Нет, так и не решился. Наверное, это вообще не для меня. Не могу долго быть с одной женщиной.

Юля понимающе кивнула.

– Видел тебя по телевизору. Как и вся страна… Сочувствую.

– Не будем об этом.

– А я все не мог понять, почему ты так странно себя ведешь. Думал, у тебя раздвоение личности. То нормальная Юля, то…

– Давай не будем. Особенно на улице. Как-то это все неловко. Ты прости, что я тебе ничего не говорила.

– Да уж. Это на самом деле, наверное, правильно. Хотя мне и жаль, что ничего не вышло. – Андрей усмехнулся, и Юля поразилась тому, до какой степени он не изменился внешне.

– Да брось! Ты тут по делам?

– Да-а… С каждым годом все сложнее заниматься бизнесом. Если и дальше так пойдет, а дальше, конечно, так и пойдет, еще хуже будет… Я даже думаю перевести все дела куда-нибудь в Европу. Может, и сам перееду. А может, на Алтае останусь, еще не решил. Больно там природа красивая. Но у меня все друзья разъехались. Кто в Барселоне, кто в Лондоне, ты вот испарилась. Никого нет. Грустно. Тебе не грустно?

– Нет, я много работаю. И у меня друзья все на месте. Мне в жизни очень повезло. – Юля искренне улыбнулась.

– Ну, рад был тебя видеть! Давай я тебе свой новый телефон оставлю. Позвони как-нибудь! – Андрей выгреб из кармана мобильник вместе с визиткой, Юля взяла визитку.

– Ладно, идти надо. Который час?

Летела пыль. На Невском реставрировали очередной дом. Юля закашлялась.

Андрей нажал кнопку на айфоне. На экране высветилось время и фотография: та самая фотография Юли, сделанная перед полетом над Горным Алтаем. Юля в синем платье под солнцем, стоит, прикрыв лоб тыльной стороной ладони.

Юля открыла рот. Закрыла. Смутилась. Андрей тоже смутился, покраснел.

– Береги себя и звони. – Андрей погладил Юлю по плечу.

– Да. Счастливо тебе, – сказала Юля, зная, что никогда не позвонит.

* * *

После Юлиного освобождения салон «Мисс Россия» проработал недолго. Бизнес пришлось свернуть, но Юля с Оксаной продолжали дружить.

Юля родила здоровую девочку, которую назвала Раей в честь бабушки. Никита помогал всем, чем мог.

Мишка отсидел в тюрьме год. Когда приняли решение делать операцию, он уже совсем не мог двигаться. Восстановление заняло еще целый год. Ноги он не потерял, но заработал инвалидность, ходить без костылей не мог, терпел постоянные сильные боли, и в связи с тяжелой болезнью его освободили раньше срока по гуманным соображениям. Кто-то из прежних друзей устроил его продавцом шин. Он с радостью взялся за дело. С Юлей они регулярно перезванивались и планировали, что как-нибудь Мишка со всем семейством приедет в Питер в гости.

Суд объявил Артема умершим. Дело закрыли.

* * *

Я познакомилась с Юлей, когда она открыла маленький собственный салон. Она казалась мне загадочной, хотя рассказывала о своей жизни много. Все время собиралась на Алтай и каждый раз откладывала поездку. Даже билеты покупала, потом возвращала, покупала такие, которые не подлежат возврату, теряла деньги. Как-то даже в аэропорт приехала, но в самолет не села. Мне кажется, она боялась, что если полетит на Алтай снова, больше уже не вернется. В апреле я хотела сделать маникюр, но Юля отменила запись. Я позвонила позже – она не сняла трубку. Я позвонила в салон – девочки сказали, что она все-таки полетела на Алтай и взяла с собой дочку. С тех пор прошло два года. Я давно сменила мастера, сменила салон. Знаю, что свой Юля продала. Там теперь другая хозяйка. И девочки работают другие. Намного хуже прежних. А Юля мне так и не ответила. Молчит. Наверное, гуляет по лесу, растит дочку, нянчит внучку, купается в Малиновом озере и никогда не наступает на майских жуков.

КОНЕЦ

Благодарности

Спасибо Валерии Пустовой за правку, советы, идеи, комментарии и сопереживание; Татьяне Соловьевой – за «Юность» и всю последующую дружескую поддержку; Алле Штейнман – за огромное количество практических рекомендаций; Андрею Аствацатурову – за то, что разрешил использовать текст лекции и сделать себя персонажем; Юре Кулику – за то, что показал мне Колывань; Денису Веселову – за то, что всегда в меня верил и в нужный момент со мной поссорился; Татьяне Тимаковой – за самую лучшую редактуру на свете; Михаилу Яснову – за то, что в конце концов научил меня не торопиться; Юлии Селивановой – за всё.

Автор выражает благодарность салону Андрея Сильченко за многочисленные профессиональные консультации.

Content

Ася Петрова
Свободная страна

Благодарности