Бриана Шилдс

Заклинатель костей

Breeana Shields

THE BONE CHARMER

Text Copyright © 2019 Breeana Shields Published by arrangement with Page Street Publishing Co. All rights reserved.

© Татищева Е., перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

* * *

Судьбу можно предсказать, а выбор – нет.

Моей матери, которая сильнее, чем она думает, и моему отцу, по которому я тоскую каждый день

Саския

Завтра моя участь будет решена с помощью костей пальцев моей покойной бабули. Именно так был предопределен ход всей моей жизни – с помощью костей, крови и потрескивающего пламени. Когда мне было пять дней от роду, моя мать проткнула мне пятку швейной иголкой, держа меня над каменной чашей, полной лопаточных костей быка. Не знаю, сколько капель крови упало в ту чашу. Одна? Две? Десять? Впрочем, это неважно. Крови было достаточно, чтобы напитать кости квинтэссенцией моего естества, достаточно, чтобы моя мать смогла узнать все, что хотела, относительно следующих нескольких лет моей жизни.

Это всегда было источником трений между нею и мной: ее всеведение и мое неведение. И наоборот. Ведь кости не могут показать ей то, что таится в моем сердце.

Я крадучись спускаюсь по лестнице, идя на резкий запах шалфея. Его запах – верный знак того, что матушка гадает на костях, чтобы узнать ответ на какой-то вопрос. Подкрасться к ней незаметно почти невозможно, но я не могу не попробовать, ибо искушение слишком велико. Может статься, если я сумею проведать, чем она занимается сейчас, мне станет известно хоть что-то относительно того, что принесет с собой завтрашнее утро.

Снизу доносится низкий голос, и от неожиданности у меня едва не вылетает из головы, что нельзя наступать на пятую ступеньку сверху, поскольку она скрипит. Матушка не одна – к ней пришел кто-то из местных жителей, чтобы что-то узнать до завтрашнего доведывания. Я прислоняюсь к стене, разочарованная – мне нет дела до чужого будущего, меня заботит только мое собственное.

Однако стоит мне услыхать царапающий звук – это кости скребут по камню, – как ноги сами несут меня вперед. Спустившись по лестнице до самого ее конца, я украдкой заглядываю за угол.

Матушка сидит в середине комнаты напротив одного из самых именитых жителей Мидвуда, богатого фермера по имени Миккел Хемминг. Между ними на полу стоит каменная чаша, в которую брошена горсть костей животных, судя по их виду, дешевых, приготовленных без тщания и не обладающих большой магической силой. Стало быть, это какое-то малозначительное гадание. Ничего похожего на священнодействие, всегда сопровождающее доведывание. Матушка даже не облачилась в плащ Заклинательницы Костей.

– Спасибо, что согласилась принять меня без промедления, – говорит Миккел. – Нынче утром я потрогал почву и сразу же понял, что надо идти к тебе. Не слишком ли сейчас мокро, чтобы сажать спаржу? Я боюсь, что да.

– Мне не составит труда ответить на твой вопрос, – отвечает матушка и, уколов указательный палец Миккела иголкой, выжимает из него несколько капелек крови, которые стекают на кости. Затем огнивом высекает искру и разводит в чаше небольшой огонь.

Комната кренится, и я крепко зажмуриваю глаза. Мне кажется, что проходит несколько минут, и я ясно вижу, как Миккел стоит у двери, держа в руке шляпу и благодарит матушку за то, что уделила ему время. В моей голове звучит его голос, и я вздрагиваю. Открываю глаза, но, к моему ужасу, матушка еще только начинает гадать, высыпав кости на коврик перед собой.

У меня перехватывает горло.

Такого не случалось уже много лет – зыбкости в высыпанных костях, как будто магия, подобно собаке на поводке, стремится добраться до меня, хочу я того или нет.

А я этого вовсе не хочу.

У меня сосет под ложечкой от предчувствия беды. В голове мелькают образы черных татуировок, похожих на наконечники стрел, но я тут же стараюсь выбросить эти мысли из головы. Бабушка как-то сказала мне, что в семьях, издавна занимающихся магией костей – таких, как наша, – магический дар подобен огню, разгорающемуся все жарче и жарче с каждым новым поколением. Бабушка явно считала, что так она поддержит меня и ободрит, но к тому времени я уже знала правду – чем сильнее пламя, тем труднее держать его в узде. И тем скорее оно сжигает все вокруг.

В моих руках магия костей станет опасной.

Я прижимаю руку ко рту. Миккел все еще молча сидит напротив матушки. А то, что я себе представляла, – всего лишь плод моего слишком живого воображения. Но мне совсем не хочется, чтобы завтра доведывание показало, что мне надлежит стать Заклинательницей Костей. Я бы предпочла другой путь, чтобы ненароком не причинить зла кому-то из тех, кому должна была бы помочь.

– Ты прав, Миккел, – голос матушки возвращает меня в действительность. – Коли ты посадишь спаржу, на нее нападет тля и погубит большую часть урожая. В этом году я бы посоветовала тебе вместо спаржи посеять что-нибудь другое – возможно, пшеницу.

Миккел вздыхает и запускает руку в волосы.

– Именно этого я и боялся.

Матушка ободряюще улыбается.

– Прости, что принесла тебе дурную весть.

Он встает.

– Лучше уж узнать сейчас. Спасибо тебе, Делла.

Я прижимаюсь спиной к стене, а она провожает Миккела до двери и тихонько затворяет ее за ним. А я медленно, бочком начинаю подниматься по лестнице.

– Я знаю, что ты там, Саския. Так что незаметно тебе не уйти.

Мне в лицо ударяет горячая кровь. Я спускаюсь по лестнице, перешагивая через ступеньку, заворачиваю за угол и вижу матушку – она стоит, уперев руки в бока, и на лице ее написан укор.

– Ты же понимаешь, что нельзя подсматривать за гаданием. Я очень серьезно отношусь к сохранению конфиденциальности.

– Вряд ли для кого-то может быть секретом то, что мистер Хемминг будет сеять в этом году.

Матушка плотно сжимает губы, так, что образуется тонкая бледная линия.

– Разве тебе хочется, чтобы за завтрашним гаданием на тебя кто-то следил?

Когда она заговаривает о доведывании, у меня падает сердце.

– Я не желаю становиться Заклинательницей Костей, – говорю ей я. – Но ты ведь и сама это знаешь, верно?

Она качает головой и выходит из комнаты. Я иду за ней на кухню, где она берет из вазы яблоко и отрезает от него ломтик.

– Матушка?

– Доведывание нужно не для того, чтобы определить, чего ты хочешь, Саския, а для того, чтобы определить, что именно тебе нужно, что лучше для тебя. И для нашей страны. – Она кладет в рот кусочек яблока.

– Что мне нужно – так это хоть какое-то счастье, – говорю я.

Матушка начинает жевать – ужасно медленно, – глотает и наконец отвечает:

– Дар Ясновидения Первого Порядка порождает больше душевных мук, чем два остальных. Твоей бабушке видения всегда являлись слишком поздно, чтобы можно было что-то изменить и поспособствовать чьему-то счастью. Но может статься, завтра кости откроют в тебе дар к Ясновидению какого-то иного порядка.

Бабушка обладала даром Ясновидения Первого Порядка – способностью видеть прошлое. Матушке присуще Ясновидение Третьего Порядка – способность видеть будущее, – но я бы предпочла, чтобы у нее был дар к Ясновидению какого-то иного порядка, одного из остальных двух. Ведь тогда для доведывания я могла бы обратиться к другому Заклинателю или Заклинательнице Костей, таким, которые бы не заботились о том, чтобы во что бы то ни стало сохранить наследие моей семьи.

Я хочу сказать ей, что она не так меня поняла. Я беспокоюсь не о том, что мой магический дар слишком слаб, – напротив, мне хорошо известно, как бывает тяжело, когда твой дар слишком силен. Но если я заговорю с ней на эту тему, она потребует от меня объяснений, а я не хочу их давать.

Достаточно будет просто сказать, какой я хочу видеть свою жизнь.

– А еще я не хочу, чтобы спутника жизни мне тоже выбрали кости, – произношу я. – Разве что…

Матушка щурит глаза, и я замолкаю на полуслове.

– Кости не слушают ничьих просьб. – Голос ее звучит отрывисто, раздраженно. Она ловко отрезает от яблока еще один кусочек. – Полагаю, тебе бы хотелось узнать о своем будущем как можно больше. Не всем так везет, не все союзы между мужчинами и женщинами заключаются на такой прочной основе.

– Да, я знаю, что мы можем себе это позволить, но что, если я не соглашусь принять того, кого выберут для меня кости? Я не хочу быть всю жизнь привязанной к человеку, которого не буду любить.

– Что за драма, Саския? Никого нельзя насильно привязать к тому, кого он или она не любит. И неважно, как был выбран этот человек – с помощью костей или как-то еще.

Во мне вспыхивает гнев – как же пренебрежительно она относится к тому, что столь для меня важно! В самом деле, меня не станут принуждать принять того, кого выберут для меня кости, но, если я не соглашусь с их выбором, мне придется навсегда остаться одинокой. Ведь никому не захочется иметь спутницу жизни, которую сама судьба предназначила другому.

Я ударяю кулаком по столу, и матушка испуганно вздрагивает. Вот и хорошо. Мне все-таки удалось заставить ее снять маску бесстрастной уверенности, которая обыкновенно не покидает ее лица.

– Неужели ты не можешь хотя бы учесть мои пожелания во время завтрашнего доведывания? – спрашиваю я.

– А чего ты желаешь?

– Думаю, было бы неплохо, если бы доведывание показало, что мне следует стать домашним учителем.

Все домашние учителя, которых я знала, доживали до глубокой старости, и никто из них – при всех своих ошибках – никогда не причинял своим ученикам вреда, если не считать таковым слишком резкую критику или слишком высокие требования. Насколько я понимаю, именно это поприще таит в себе наименьшую опасность.

– Интересный выбор, – замечает матушка. – Его определенно стоит иметь в виду. – Она отрезает еще один ломтик яблока и предлагает его мне. Не самая лучшая замена для обещания, но большего мне от нее не дождаться.

* * *

Наступает утро следующего дня, ясное и холодное.

На площади собираются жители Мидвуда, ежась в стылом воздухе – ранней весной на рассвете он всегда бывает студен. Те из нас, кому в этом году исполняется семнадцать лет, толпятся вокруг Кущи – круглой каменной постройки, в которой моя матушка ждет, чтобы погадать на костях, хранящихся в выложенных бархатом ларцах, и таким образом определить наше будущее.

Сегодня тех, чье будущее она определит, насчитывается восемьдесят три – сорок один юноша и сорок две девушки, и каждому из них соответствует один ларец. Я пересчитала их сама, водя пальцами по орнаментальным завиткам на серебре и полированному дереву, и, считая, чувствовала, как у меня все сильнее и сильнее сжимается горло. Сегодня мы все сможем узнать хотя бы одно – какому ремеслу каждому из нас следует обучаться. Не так, как несколько лет назад, когда на доведывание не явился Кэллум Эллиот и от его семьи не поступил ларец. Он был младшим из десятерых детей, и к тому времени, когда ему исполнилось семнадцать, его семья могла позволить себе только мышиные кости. Моя матушка сказала, что откажется от своего гонорара, но из-за немалой стоимости подготовки костей к гаданию и высокого налога на доведывание, который установил совет, семья Кэллума так и не смогла наскрести достаточно денег для того, чтобы провести его.

Впрочем, скорее всего, доведывание все равно ничего бы им не дало. Вряд ли от мышиных костей был бы толк – они не годились для сложного гадания. Хотя порой даже самые дорогие и тщательно приготовленные кости не дают ясного ответа на вопрос.

И это камнем ложится на сердце каждого из нас, ведь никому не улыбается участь оборыша.

То, что происходит со мной, – прямая противоположность тому, что случилось с Кэллумом. У моей семьи никогда не было таких проблем, как у Эллиотов – мы всегда могли позволить себе гадание на костях, чего бы оно ни касалось. Но я знаю: мне больше не удастся обратиться к матушке – не удастся до самого доведывания, а потому я пытаюсь сосредоточить внимание на чем-то другом: на сотнях и сотнях цветных бумажных фонариков, свисающих с тонких ветвей; на горящем в отдалении огромном костре; на детях, держащих охапки белых одеял и перекатывающихся с пяток на носки то ли от холода, то ли от возбуждения.

– Саския, – произносит так хорошо знакомый мне голос, и от его звука у меня захватывает дух.

Я чувствую на своей шее дыхание Деклана. Наверное, ему не стоило стоять так близко, во всяком случае, пока. А что, если кого-то из нас двоих кости предназначат другому? От этой мысли у меня в животе разверзается пустота. Нет, матушка не посмеет. Ведь ей известно, какие чувства мы с ним испытываем друг к другу.

Прежде чем повернуться к Деклану, я отхожу на шаг. От широкой улыбки на его левой щеке появляется ямочка, веселые глаза лукаво блестят. Он причесал свои обычно непослушные волосы, так что теперь остается всего лишь один непокорный вихор над самым лбом. Сейчас Деклан похож на котенка, которого только что вылизала его мама-кошка.

– Доброе утро, – улыбаюсь я.

Он смотрит мне в глаза чуть дольше, чем следовало бы, и мои щеки вспыхивают. По его лицу снова расплывается улыбка, похожая на растекающийся мед.

– Я буду ждать тебя вон там, – говорит он и, подмигнув мне, отходит. Я смотрю на других девушек, чтобы понять, заметил ли кто-то из них мимолетное нарушение приличий, но на меня никто не обращает внимания. В такие дни, как нынешний, каждая из нас думает только о самой себе.

Я наблюдаю, как Деклан исчезает в толпе парней, и сердце мое сначала переполняется чувствами, а затем его вновь сжимает страх. Мне ли не знать, что, пока кости не сказали своего слова, никому из нас любить нельзя. Но в Деклане, в его непринужденной улыбке, в его жизнерадостном смехе, в его отношении к жизни, таком беззаботном, словно у него нет ни малейших сомнений в том, что судьба всегда будет к нему благосклонна, есть нечто такое… Наверное, если кому-то и можно было бы не волноваться по поводу результата доведывания, так это мне самой, но я ни в чем не уверена. Ни в чем.

Мое внимание привлекает какое-то движение на краю площади. К толпе парней неторопливо приближается одинокая фигура. Брэм Уилберг.

Он едва не опоздал к началу доведывания.

Подойдя к Куще, он останавливается и садится под огромным дубом там, где к брусчатке мостовой прилегает широкая зеленая лужайка. Закрыв глаза, он обращает лицо к небу, прислоняется головой с гривой каштановых волос к стволу и складывает мускулистые руки на груди. К нему никто не подходит. Все стараются держаться подальше от Брэма.

Особенно я.

Вишневые деревья трепещут на ветру, и лепестки их цветков осыпают мои волосы и плечи, точно бледно-розовый снег. Я закрываю глаза и вдыхаю их аромат. Для меня нежное благоухание цветов вишни всегда было неразрывно связано с весной, новым началом и днем доведывания.

Никогда не думала, что, когда этот день настанет для меня, я буду так волноваться.

На мое плечо ложится чья-то рука, я оборачиваюсь и вижу Эйми; ее глаза возбужденно блестят. Напрягшиеся было мышцы моей спины расслабляются, и я обнимаю ее.

– Ты что-то припозднилась, – замечаю я, уткнувшись лицом в ее воротник. – Я уже начала беспокоиться, что мне придется проходить через это одной.

Кости выбрали Эйми мне в подруги еще до того, как мы с ней научились ходить. И наши жизни сплетены вместе так же тесно, как волокна веревки.

Эйми высвобождается из моих объятий.

– Прости, – говорит она, взмахнув рукой. – Это из-за мамы и ее чрезмерной заботы. – Темные волосы девушки стянуты назад и закручены в прихотливый узел, а щеки порозовели от холода. На ней лимонно-желтый плащ, красиво оттеняющий цвет лица. Я тереблю кончики своих волос. Мне даже не пришло в голову, что можно было уложить их как-то по-особенному в честь такого дня. Впрочем, матушки все равно не было дома, так что помочь мне с приготовлениями было некому. Она ушла еще до рассвета, чтобы подготовиться к гаданию. Интересно, каково это – иметь мать, которая озабочена не столько твоим будущим, сколько твоим настоящим? Мать, которая в такое утро, как это, помышляет лишь о том, чтобы заплести твои волосы, надеясь на такой исход доведывания, который сделал бы тебя счастливой.

– Твоя матушка хотя бы намекала, чего тебе следует ожидать? – интересуется Эйми, будто прочтя мои мысли. От этого вопроса мне становится еще хуже.

– Нет, – мотаю головой я. – Она так и не пожелала ничего мне сказать.

Эйми сжимает мои пальцы.

– Думаю, скоро мы узнаем, что нас ждет.

Словно в ответ на ее слова трубит рожок, и на площади воцаряется тишина. Все мы начинаем подвигаться ближе к Куще. Я почти физически ощущаю предвкушение, исходящее от Эйми. Ей не о чем беспокоиться, ведь ее устроит любой исход. Чему быть, того не миновать, – всегда говорит она. У меня же от тревоги сводит живот.

– Удачи тебе, Саския. – Эйми быстро чмокает меня в щеку и занимает место в очереди. Да, удача мне определенно не помешает, и я желаю своей подруге того же.

Я обвожу глазами толпу юношей в поисках Деклана и, отыскав его, замечаю, что он смотрит на меня. Я неуверенно улыбаюсь ему, в его же улыбке читается убежденность в том, что все будет хорошо. Я пытаюсь вспомнить, всегда ли он был настолько уверен, что будущее не сулит ему ничего дурного. Кажется, весь последний год дело обстояло именно так. Это слышалось в словах, которые он шептал мне на ухо, когда нас никто не видел, чувствовалось в мимолетных прикосновениях его рук к моим. Эта его уверенность служит прибежищем, в котором я могу укрыться от бушующих в моей душе бурь. Я мечтаю о том, как проведу жизнь рядом с ним, о том, как буду жить без страхов и тревог. К тому же, что тоже хорошо, при виде его я чувствую, что кровь начинает быстрее бежать по моим венам.

Первая девушка в очереди – Майша – заходит в постройку и исчезает из вида. Ее провожают взгляды всех жителей Мидвуда – тысяча пар глаз воззряется на закрывшуюся за нею дверь. Несколько минут на площади царит молчание, но затем становится ясно, что ждать придется долго. Дети начинают переминаться с ноги на ногу, матери и отцы принимаются перешептываться, беспокоясь о том, с кем кости сопрягут их любимое чадо. Некоторые из юношей и девушек начинают добродушно перешучиваться: они тыкают друг друга локтями, откидывают головы назад, слишком громко смеясь. Другие же молчат. Иные из нас не получат нынче достаточно ясных ответов на вопрос о том, к какому ремеслу им следует себя готовить, а кое-кому выбор костей окажется не по душе.

Наверное, Майша находится в Куще всего-то минут десять, но нам всем кажется, что прошла целая вечность. Она выходит, опустив глаза, и поначалу я думаю, что она плачет. Но затем она поднимает взгляд, и на ее лице расцветает несмелая улыбка. Стало быть, матушка сообщила ей добрую весть.

Вместо того чтобы направиться к костру, она идет туда, где с каменными лицами стоят парни. В толпе слышится аханье. Стало быть, родители Майши раскошелились, заплатив также и за то, чтобы с помощью костей матушка подобрала их дочери суженого. Большинство горожан копят по нескольку лет, собирая деньги на оплату подбора будущего поприща для своих сыновей и дочерей, и только самые богатые могут заплатить еще и за подбор той или того, с кем им лучше всего соединить свою жизнь.

Майша протягивает руку Банте, и площадь разражается аплодисментами. Жители нашего города всегда радуются союзам, заключаемым по любви.

Я смотрю, как влюбленная пара, держась за руки, идет к костру, и у меня начинает сжиматься сердце. Какое это, должно быть, счастье – такое доверие к судьбе. Мне так хочется надеяться на то, что кости не подберут мне сегодня суженого – я желаю быть избранной потому, что так велит любовь, а не судьба, – но едва ли тому суждено сбыться. Матушка никогда не могла устоять перед искушением узнать мое будущее, чего бы это ни стоило. Я обхватываю себя руками, на которых нет никаких меток. Интересно, когда запястье Майши обовьет тонкая красная линия – или она уже там?

К ним подбегает мальчик, держащий в руках покачивающуюся стопку одеял. Банта берет самое верхнее, и они с Майшей садятся возле потрескивающего костра, чтобы впервые поговорить друг с другом в качестве суженых. Я украдкой гляжу на Деклана, но сейчас его взгляд устремлен не на меня.

В Кущу один за другим заходят другие юноши и девушки и выходят, чтобы направиться в учение к ремесленникам, фермерам и торговцам. Несколько будут обучаться какому-то из видов магии костей – им суждено стать либо Косторезами, либо Врачевателями. Но пока что никто из нас не был избран для обучения гаданию на костях. Очередь все уменьшается и уменьшается, вместе с нею убывает и мое присутствие духа.

Я провожу носком ботинка по краю дорожки, ведущей к Куще. Брусчатка мостовой все еще мокро блестит после ночной грозы. Я вспоминаю белые мягкие руки матушки и как она, бывало, обхватывала мое лицо ладонями, уложив меня спать.

Твое будущее может пойти по сотне разных путей, моя голубка, – всегда говорила она мне.

Но из этой сотни путей матушка может выбрать только один. И, к моему несчастью, ее всегда куда больше заботило, что говорят кости, а не то чего хочет ее дочь.

Саския

Утро тянется медленно, словно река, в которой вместо воды течет густой сироп, и все же, когда подходит мой черед, я отнюдь не чувствую себя готовой.

Дверь Кущи отворяется, и мне в нос ударяет густой аромат сандалового дерева. На солнечный свет выходит девушка с кудрявыми черными волосами и смуглой кожей.

– Ну как? – спрашиваю ее я.

Она неуверенно улыбается.

– Я иду в учение к портному, который шьет платье для мужчин, – отвечает она. – Это не так уж далеко от того, на что надеялась я сама. – Ее улыбка гаснет. – По правде говоря, я желала стать белошвейкой, но, – тут она пожимает плечами, – хорошо уже и то, что я смогу работать с тканями. – Она бодрится, но я-то вижу, как она разочарована выбором, который сделали за нее кости. Во мне поднимается гнев. Почему, почему ей придется заниматься тем, чего она не выбирала? Но от того, что я произнесу это вслух, не будет проку ни ей, ни мне.

– Надеюсь, твоя работа будет приносить тебе радость, – говорю я ей.

– Спасибо, – кивает она. – Я тоже на это надеюсь. – И, прежде чем удалиться, сжимает мою руку. – Удачи тебе.

Я смотрю ей вслед, смотрю, как она идет навстречу будущему, которое не слишком ее радует.

Мне ужасно хочется развернуться и убежать. Я прижимаю ладонь к животу и делаю глубокий вдох. Перед моим внутренним взором встает лицо отца. Пытаться убежать от судьбы – это все равно что пытаться заставить жабу распевать, как соловей, – бывало, говорил он. – Какими благими ни были бы твои намерения, ты все равно зря теряешь время. И он был прав.

Кости сказали, что он умрет молодым, и так оно и случилось.

Смерть пришла за моим отцом всего через несколько месяцев после того, как мы потеряли бабушку, и иногда мне кажется, что я чувствую ее холодное дыхание и на своем затылке, как будто она только и ищет предлог, чтобы прийти также и за мной. И, быть может, через несколько минут гадание матушки откроет мне такой предлог. Спрятаться от этого я не могу, и мне никуда от этого не убежать. Остается надеяться, что из всех путей, по которым могла бы пойти моя жизнь, она выберет такой, который будет мне по душе.

Я закусываю губу и толкаю дверь. Куща освещена тускло, и мои глаза не сразу привыкают к царящей здесь полутьме. Мерцающие свечи отбрасывают на каменные стены длинные вертикальные тени, и к потолку подымаются тонкие струйки дыма. Матушка сидит в центре Кущи на большом белом ковре. У ее колен стоит каменная чаша, а сбоку поблескивает серебряный ларец.

Она облачена в плащ из красного шелка, подчеркивающего голубизну ее глаз, а ее светлые волосы заплетены в косы и короной уложены на голове. Она выглядит сейчас так же, как я, только старше.

– Подойди, Саския, – говорит она. – Садись.

Я усаживаюсь напротив нее. Мое сердце бьется часто-часто.

– Тебе тревожно?

Я сглатываю.

– А что, есть из-за чего тревожиться?

Она отпирает запор серебряного ларца и высыпает его содержимое в чашу, и по камню стучат кости пальцев моей бабушки. При виде их меня снова охватывает горе. Бабушка, отец – за последнее время я пережила слишком много утрат. Отведя взгляд от костей, я замечаю, что матушка пристально смотрит мне в лицо.

– Ты веришь мне, Саския?

– Верю ли я тебе? Или костям?

Она плотно сжимает губы.

– Это одно и то же.

Но это не одно и то же. Я знаю, как гадают на костях – кровь и пламя сольются воедино, и матушка увидит множество путей, по которым может пойти моя жизнь. Ветви, уходящие в разные стороны. Расходящиеся дороги, ведущие к разным уделам. Но, став Заклинательницей Костей, она принесла священную клятву, а потому ее долг заключается в том, чтобы избрать для меня такое будущее, в котором мои таланты будут лучше всего служить благу народа Кастелии. Даже если для меня этот путь не является самым счастливым.

– У тебя есть выбор, – говорю я ей.

– Саския…

Но я поднимаю руку, делая ей знак замолчать.

– Не надо. Просто займись гаданием.

Она открывает рот, словно хочет возразить, но, судя по всему, посмотрев на мое лицо, видит на нем нечто такое, что заставляет ее передумать.

– Что ж, будь по-твоему. – Она берет мою руку, и я морщусь, когда она прокалывает подушечку моего среднего пальца швейной иглой. Потом сжимает его и ждет, чтобы выступила капля крови. Я держу руку над чашей и смотрю, как кровь капает на кости.

– Крови слишком мало, – говорит матушка и тыкает иголкой еще в один мой палец, потом еще и еще, пока кости бабули не усеивают темно-красные капли. Убедившись, что крови достаточно, она берет огниво и сноровисто поджигает кости.

Перед моими глазами все плывет, но я точно не знаю отчего – от смеси запахов дыма и сандалового дерева или от мысли о том, что кости бабули будут сейчас использованы против меня. Глаза матушки закрываются, она начинает глубоко дышать, и дым тотчас устремляется в ее сторону, словно готовый исполнить любой ее приказ. Проходит несколько минут, и у меня тоже начинают закрываться глаза, по телу разливается вялость, и я забываю, что именно внушало мне такую тревогу.

Но, услыхав, как на чашу опускается чугунная крышка, я тут же возвращаюсь в реальный мир и, открыв глаза, вижу, как матушка высыпает на белый ковер обуглившиеся, почерневшие кости. Она вглядывается в них, хмурит брови, и, когда поднимает голову, ее глаза блестят.

– Ты отправишься на учение в Замок Слоновой Кости, – бесцветным голосом произносит она, – и станешь учиться на Заклинательницу Костей с даром Ясновидения Второго Порядка. – Она сглатывает и отводит от меня взгляд. – Твой суженый – это Брэм.

В первые секунды я слишком потрясена, чтобы говорить. А затем меня охватывает ярость.

– Зачем ты это сделала?

Она не отвечает. В ушах у меня часто и гулко пульсирует кровь.

– Какая именно из бабушкиных костей велела тебе погубить мою жизнь? – вопрошаю я, схватив с ковра горсть костей.

– Саския. – Ее голос тих, но в нем звучит угроза. – Прекрати.

Но что еще она может мне сделать? Что может быть хуже той участи, на которую она меня обрекла? Меня отправят далеко от дома, чтобы учиться гадать на костях, к чему я совершенно не годна. А еще по ее прихоти я отныне привязана к парню, которого из-за его меток боится весь Мидвуд, к парню, которого я бы ни за что не выбрала сама – если бы выбор был за мной. Мне суждено не только всю жизнь быть несчастной – ко всему прочему я еще и обречена прожить ее в одиночестве.

– Может быть, вот эта? – спрашиваю я, беря с ладони тонкую кость. Ответа нет, я отбрасываю кость в сторону и беру другую. – Или эта?

Моя мать пытается выхватить у меня кость, на щеках у нее выступают два красных пятна, в глазах пылает огонь.

– Отдай. – Она тщится вырвать у меня кость, но я с еще большей силой тяну ее на себя.

И кость ломается надвое.

Лицо матушки бледнеет на глазах, она шумно втягивает в себя воздух и выхватывает из моей руки вторую половинку кости.

Сломанные кости – это к несчастью.

– Что ты натворила? – пронзительно кричит она, и в ее голосе звучит ужас.

Но этот вопрос должна задавать не она, а я. Она лишила меня всякого шанса на счастье. И теперь эти кости ничего не стоят, ибо их можно использовать только один раз. Я встаю на ноги и решительно иду к двери.

– Ответ на твой вопрос – нет, – говорю я. – Я тебе не верю. – Она не отвечает. А когда я оборачиваюсь и смотрю на нее, она по-прежнему сидит, уставившись на сломанную кость и в ужасе прижав руку ко рту.

* * *

Выйдя из Кущи, я щурюсь на яркий солнечный свет. Девушка, стоящая в очереди следующей, нетерпеливо раскачивается на носках.

– Ну как? – весело спрашивает она. – Как все прошло?

Я молча качаю головой и прохожу мимо. Гул голосов вдруг затихает, и я чувствую, как взгляды всех присутствующих устремляются на меня. Жители города и окрестностей смотрят на меня, и в глазах их я вижу и острое любопытство, и откровенное злорадство, как будто скандал имеет запах и они только что уловили его. Но я не доставлю им удовольствия, не дам возможности перемыть мне кости и позубоскалить – и, приклеив к лицу улыбку, я иду туда, где по другую сторону Кущи своей очереди ждут парни.

Деклан со смущенной улыбкой глядит, как я подхожу все ближе и ближе, и у меня сжимается сердце, когда я заставляю себя пройти мимо него.

Останавливаюсь перед Брэмом. Не знаю, хватит ли мне духу сделать это, но выбора у меня нет. Ведь нельзя отвергнуть того, кого выбрали для тебя кости, прямо в день доведывания. Сделав глубокий вздох, я протягиваю руку. Мои пальцы дрожат. Темные глаза Брэма округляются, и он отступает на шаг или два.

Как ни странно, он пятится от меня.

К моему лицу приливает кровь. Я стою с протянутой рукой – стою секунду.

Две.

Три.

Наконец он запускает пальцы в волосы, так что они встают дыбом, и, чуть заметно кивнув в знак покорности судьбе, берет меня за руку. На каждой костяшке его пальцев виднеется маленький черный треугольник, ладони шершавы. Прошло немало лет с тех пор, как Брэм стоял ко мне так близко. Его прикосновение будит в моей душе воспоминания, которые я подавляла долго и упорно, и я делаю над собою усилие, чтобы тотчас не отдернуть руку.

Мы идем к костру, и мало-помалу замолчавшие было люди опять начинают переговариваться, и над площадью вновь повисает гул голосов. Мы садимся на большой плоский камень, и какая-то девчушка сует мне в руки белое пушистое одеяло.

– Поздравляю вас с сопряжением, – говорит она. Краем глаза я вижу, как Брэм вздрагивает, хочу сказать девочке «спасибо», но это слово застревает у меня в горле, и я просто молча киваю, что, похоже, удовлетворяет ее, поскольку она улыбается и бежит прочь.

Я разворачиваю одеяло и накрываю им наши колени. Как только оно ложится на наши сомкнутые руки, Брэм разжимает пальцы и отпускает мою ладонь.

У меня такое чувство, будто он хлестнул меня по лицу. Когда первая острая боль проходит, на поверхность выходит боль тупая, словно вдруг начинает ныть синяк, который, как я полагала, прошел уже давным-давно.

– Будь моя воля, я бы тоже не выбрала тебя, – говорю я.

Он сдвигает брови.

– Что?

– Вполне очевидно, что сам ты меня бы не выбрал. И я хочу, чтобы ты знал – мой выбор тоже пал бы не на тебя.

Несколько долгих секунд он молчит, а когда начинает говорить, голос его звучит сухо, почти скучающе:

– Принято к сведению.

Мы сидим рядом в напряженном молчании, и я думаю: что бы об этом сказал мой отец? Для матушки его выбрали кости, но он утверждал, что, когда она протянула ему руку в день доведывания, он уже любил ее.

– И вовсе ты меня тогда не любил, – фыркнула матушка, когда он поведал эту историю мне.

Отец прижал руку к сердцу.

– Делла, любовь моя, я уязвлен до глубины души. Если ты тогда не любила меня, это вовсе не значит, что я не любил тебя.

– Я что-то не помню, чтобы у тебя на запястье красовалась тогда красная метка, – весело сказала на это матушка. – До дня доведывания мы с тобой едва ли перекинулись хотя бы парой слов. Когда же ты успел в меня влюбиться?

По лицу отца расплылась улыбка.

– В тот день, когда Кайл Деннис поспорил с тобой, что первым добежит до большого дуба, что растет у дома Паулсенов, и взберется на его верхушку, а ты опередила его на целых пять минут.

Она покачала головой с озорным блеском в глазах.

– И каким же образом это внушило тебе любовь?

– Да разве могло быть иначе? Если бы меня не покорили твои смелость и сметка, это сделали бы твои ножки, свисавшие с ветвей, пока ты распевала три куплета песенки «Встретимся наверху».

У меня эта история вызвала смех, а бабушка изумленно ахнула.

– Делла, как ты могла?

В песенке говорится о двух юных влюбленных, которые вынуждены хранить свою любовь в тайне, поскольку для них день доведывания еще не настал. Каждую полночь парень взбирается на дерево, чтобы добраться до окна спальни своей любимой и поцеловать ее. Пропев эту песню, матушка тем самым поддела паренька, который вызвал ее на соревнование. Он не только проиграл, но она ко всему прочему еще и объявила всем тем, кто собрался внизу, что он к ней неравнодушен.

– Справедливости ради надо сказать, – заметил тогда отец, – что в твою матушку было влюблено полгорода. Так что мне повезло, когда выбор костей пал на меня.

А вот мне в отличие от моего отца не повезло.

Бабушкины кости выбрали мне в пару полную его противоположность. Человека, у которого, судя по его меткам, темное прошлое и которому, как показали кости, надлежит вступить в Гвардию.

Что же касается меня… впервые после того, как я в ярости бросилась вон из Кущи, до меня доходит, что кости обнаружили у меня дар Ясновидения Второго Порядка. Я всегда полагала, что, если мне суждено будет стать Заклинательницей Костей, мне окажется присуще либо Ясновидение Первого Порядка, как бабушке, либо Ясновидение Третьего Порядка, как матушке. Но мне никогда не приходило в голову, что у меня обнаружится способность прозревать не прошлое, не будущее, а то, что происходит в настоящем. Это определенно куда безобиднее, чем остальные две категории Ясновидения, – те, кто наделен таким даром, могут находить запропастившиеся предметы, помогать людям в принятии решений, оказывать помощь Врачевателям, когда их пациенты не могут сами сказать, где у них болит. Но тут я вспоминаю, что иногда Заклинателей и Заклинательниц Костей, которым присущ дар к прозрению настоящего, используют при допросах тех, кто обвиняется в преступлениях, и мне становится не по себе.

Я поворачиваю лицо к костру и отдаюсь гипнотическому действию, которое на меня всегда оказывает зрелище всеразрушающего огня. Вначале бревна, которые он пожирает, были огромны и крепки, но скоро от них останется одна лишь серая зола. У меня внутри тоже пылает огонь, и я чувствую – какой бы сильной я ни была, скоро от меня не останется ничего.

Ничего кроме костей.

Когда разрушается и гибнет все прочее, кости всегда остаются целы.

Саския второе доведывание

Матушка держит в руке две половинки сломавшейся кости.

Мои глаза застилает дымная пелена, и мне стоит немалого труда не позволить им закрыться опять. Меня одолевает сон, а так быть не должно. В Куще чересчур жарко, и аромат сандала действует на меня одуряюще. Я тру глаза и вглядываюсь в почернелые кости бабушкиных пальцев, разбросанные на ковре в россыпи золы. У меня немного болит голова, и я думаю: всегда ли доведывание бывает настолько утомительнее, чем обыкновенное гадание? Но когда я перевожу взгляд на лицо матушки, мое замешательство уступает место тревоге. Она неотрывно смотрит на сломанную кость, и вид у нее такой, словно это никакая не кость, а ее собственное разбитое сердце.

– Что стряслось? – спрашиваю я.

Она резко вскидывает голову, словно удивившись тому, что я нахожусь перед ней.

– О, Саския. – В ее голосе звучит укор, но почему? Она что, все еще расстроена моим отказом подтвердить, что я ей верю? Или же кости поведали ей нечто ужасное относительно моего будущего? Я жду, чтобы она сказала что-то еще, но она молчит, пристально глядя на половинки кости и плотно сжав губы.

– Матушка, – говорю я, чувствуя, как мне вдруг стало не по себе. – Ты меня пугаешь.

– Мы с тобой уже делали это прежде, – замечает она.

У меня мороз пробегает по спине.

– Конечно, делали, – соглашаюсь я. Она гадала мне десятки раз, и гадания знакомы мне так же хорошо, как пирожные-корзиночки с ягодной начинкой, которые она каждый год печет ко дню моего чествования жизни.

Она качает головой.

– Должно быть, мы с тобой поспорили, – говорит она. – И ты, видимо, сломала эту кость. – Она осторожно кладет две половинки к остальным костям.

– О чем ты? Ничего я не ломала.

Я ничего не понимаю – она говорит какую-то бессмыслицу. Хотя, с другой стороны, всего минуту назад эта кость была цела – я в этом уверена. И, упав на ковер, она не могла переломиться надвое.

Матушка вздыхает и закрывает лицо руками. Красная круговая метка на ее запястье, появившаяся, когда она влюбилась в моего отца, слишком резко выделяется на фоне ее неестественно побледневшей кожи.

– Эти кости были особенными, – произносит она.

– Потому что они остались от бабушки?

– И поэтому тоже. – Ее дрожащие руки бессильно опускаются. – Но не только. Я придала им еще большую магическую силу с помощью крови трех поколений Заклинательниц Костей, каждая из которых имела дар Ясновидения, отличающийся от тех, которые были присущи двум остальным.

– Я не понимаю, – мотаю головой я. – Ведь мы не знаем никого, кто обладал бы даром Ясновидения Второго Порядка.

Бабушка могла видеть прошлое, матушка может прочесть будущее, но как же способность прозревать настоящее?.. И тут до меня доходит.

– Ты говоришь о моей крови? Дар Ясновидения Второго Порядка присущ мне?

Но как она могла это узнать? Ведь она еще не закончила гадать.

– Дополнительная магическая сила должна была позволить мне увидеть твое будущее намного, намного яснее. Ведь эти кости принадлежали твоей и моей близкой родне и были слиты и с прошлым, и с настоящим – но из-за этого они стали куда более опасны.

– Опасны? Что ты имеешь в виду?

Она сглатывает.

– Я обеспокоена… Саския, я больше не вижу для тебя того пути, который ожидала узреть.

Обруч, туго сжимавший мое сердце, вдруг лопается, и мне становится легче.

– Ну, возможно, то, что говорят кости, просто застало тебя врасплох. И мне предначертан не тот путь, о котором думала ты, а какой-то иной.

– Ты не понимаешь… Посмотри на эту кость. Видишь – одна ее половинка почернела по краям, а вторая выглядит так, словно пламя не касалось ее вовсе. Что-то изменилось. Дополнительная магическая сила… Возможно, из-за того, что эта кость переломилась пополам, твое будущее реально раздвоилось. И вместо двух возможных путей, которые она собой представляла, перед тобой, быть может, теперь лежат два пути, каждый из коих реален. Поэтому-то я и не вижу того, чего ожидала. Дело в том, что путь, предначертанный одной из этих половинок, для меня незрим.

Я пристально всматриваюсь в сломанную кость и вижу, что матушка права – половинки отличаются.

– Но ведь ничего ужасного не произошло, верно? Мы как сидели здесь, так и сидим. Притом мы с тобой все так же составляем одну пару, а не две.

Она устремляет на меня такой взгляд, что я начинаю чувствовать себя крайне неуютно. Мы с тобой уже делали это прежде.

– Не хочешь же ты сказать…

– Я думаю, сейчас ты уже живешь в альтернативной реальности, которую я нагадала тебе прежде.

У меня перехватывает дыхание.

– А что она собой представляет?

– В том-то и дело, – качает головой она. – Я не знаю.

Я дрожу – у меня такое чувство, будто земля покачнулась и качается до сих пор.

– Как же ты это сделала? И зачем тебе было еще больше наращивать магическую силу костей?

Вся моя предыдущая жизнь была жестко предопределена гаданиями моей матушки. Их было столько, что они слой за слоем, будто луковица, уменьшали мою свободу, пока от нее и от моей возможности что-то выбирать самой не осталось вообще ничего. С какой же стати ей вздумалось умножить магическую силу костей? Ведь с их помощью она и так соорудила вокруг меня клетку, из которой не вырваться, не убежать.

Прядка, выбившаяся из одной из ее кос, падает ей на лицо и колышется в такт ее неглубокому дыханию. Обычно невозмутимая, точно озеро в безветренный день, сейчас матушка выглядит такой смятенной, словно у нее помутнение рассудка. Похоже, она даже не осознает, что я что-то сказала.

– И что же нам теперь делать? – спрашиваю я.

Она долго молчит, прежде чем наконец посмотреть мне в глаза.

– Единственное, что мне остается, это выбрать наилучший путь из тех, которые мне известны. Ведь я ничего не могу сказать о том, чего не вижу. – Она делает глубокий вздох и разглядывает лежащие перед нею кости – не только ту, которая сломана, а все вместе. – Мне надо будет отыскать способ все исправить, но мне не удастся узнать, какой путь я выбрала для тебя прежде. Не удастся узнать наверняка. – Прозвучавшая в ее голосе печаль вызывает у меня острое чувство вины, хотя я всего-навсего сидела здесь, и больше ничего.

Она долго разглядывает кости, как будто выбирая между десятками возможных путей. Затем наконец убирает с лица выбившуюся из прически прядь, поднимает голову и садится чуть прямее.

– Ты останешься здесь, в Мидвуде, и станешь домашним учителем. – Следующие слова, похоже, стоят ей больших усилий, и, произнося их, она не смотрит мне в глаза. – Твой суженый – это Деклан.

* * *

Я выхожу из Кущи, словно находясь в трансе, и зажмуриваю глаза. Утро нынче выдалось на редкость солнечным и холодным, особенно в сравнении с жарким полумраком, который я оставила позади. Девушка, стоящая в очереди следующей, нетерпеливо раскачивается на носках.

– Ну как? – спрашивает она. – Как все прошло?

Я открываю рот, чтобы ответить, но мне нечего ей сказать. Я буду учиться именно тому, чему и хотела, и получила именно того спутника жизни, которого желала, однако я никогда еще не испытывала такой тревоги за свое будущее. Матушка сказала, что мы обсудим все позднее, но я совсем не уверена, что такое можно исправить с помощью слов. Девушка смотрит на меня, ожидая ответа на свой вопрос, и в конце концов я лгу:

– Хорошо. Все прошло просто великолепно.

Гудящая толпа вдруг разом замолкает, когда я направляюсь туда, где по другую сторону Кущи своей очереди ждут парни. Деклан смотрит на меня с лукавой улыбкой, как будто ему точно известно, к кому именно я иду. И, хотя он и прав, мой взгляд все равно скользит по лицам остальных парней. Матушка сказала, что выберет для меня альтернативный путь и что два моих будущих, судя по всему, будут совершенно различны. А раз так, не подозревает ли она, что Деклан – не тот, кто мне нужен? Хотя, с другой стороны, как могли кости указать мне на двух разных суженых, если речь идет о союзе, предназначенном мне судьбой?

В моем горле стоит ком, когда я останавливаюсь перед Декланом и протягиваю ему руку.

Он широко улыбается, демонстрируя идеально ровные белые зубы. Глаза его ярко-зелены.

– Я знал, что так и будет, – говорит он, когда мы идем в сторону костра.

Он выхватывает у какого-то мальчика одеяло, и мы садимся на большой плоский камень у огня. Большим пальцем он начинает чертить круги на моей ладони.

– Ты счастлива? – спрашивает он.

– Именно на такой исход я и надеялась, – отвечаю я. Мое облегчение огромно – мне не нужно становиться Заклинательницей Костей, проходить через обряд сопряжения с магией, а значит, мой магический дар мало-помалу сойдет на нет. Но к облегчению в моей душе примешивается смутная тревога. Что происходит со мной в другой реальности? Не сижу ли я в ней сейчас на этом самом месте рядом с кем-то другим? А Деклан?

В которой из двух версий мне уготован лучший удел?

Впервые за много лет я жажду уверенности, которую может дать гадание на костях, жажду узнать путь, предназначенный мне судьбой. Теперь, когда у меня нет такой возможности, я чувствую себя так, словно иду по шаткому, ветхому мостику навстречу будущему, которого не знаю.

Матушка всегда твердила мне, что узнавать грядущее, гадая на костях, – это великое преимущество, которое надо ценить, я же всю жизнь считала, что куда ценнее возможность делать выбор самой.

Быть может, я была не права.

Саския Заклинательница костей

Корабль, на котором мы поплывем к Замку Слоновой Кости, уже почти готов к отплытию, а Брэма все еще нет. Возможно, он счел перспективу союза со мной настолько неприятной, что решил покинуть Кастелию – что ж, это будет не первый раз, когда после дня доведывания кто-то пропадает без следа.

С гавани дует холодный ветер, и по моему телу бегут мурашки. Я тру руки ладонями, пытаясь согреться.

– Ты кое-что забыла. – Мои плечи окутывает тяжелый плащ, дарящий тепло. Я поворачиваюсь и вижу матушку, на лице которой отражаются разноречивые чувства. Она пристально глядит на меня с невеселой улыбкой. – Не беспокойся, дорогая, – говорит она. – Он придет.

Я тереблю красную ткань любимого плаща моей матери. Мне всегда нравилось, как он оттеняет цвет ее лица. И моего тоже. Из всего того, что она могла бы мне дать – такого будущего, которого желала бы не она, а я, права самой принимать решения относительно моей собственной жизни, стези, отличной от той, которой шли она и бабушка, – я не получила ничего, мне достался только этот плащ. Я отхожу в сторону.

– Я и не беспокоюсь, – отвечаю я, и в голосе моем звучит такая злость, что она вздрагивает. И возвращает маску бесстрастия.

Я перевожу взгляд с нее на семьи, собравшиеся в гавани. Все, кому предстоит обучаться вдалеке от Мидвуда, должны взойти сегодня на этот корабль и отправиться вверх по реке Шард к Замку Слоновой Кости. Это и есть одна из причин того, что налог на доведывание так высок – должно быть, затраты на доставку стольких людей в разные концы страны составляют огромные суммы. Подобные сцены можно наблюдать в каждом городе и селе Кастелии. Корабли отплывут и, подгоняемые ветрами, направятся к нашей столице – городу Кастелия-Сити, стоящему в дельте реки, недалеко от моря. Там ученики и ученицы сядут на другие суда и поплывут по течению в города и веси, где им надлежит проходить обучение. Разумеется, кроме тех из нас, кто будет обучаться в Замке Слоновой Кости, так что я и Брэм взойдем на корабль только один раз.

Его все еще нет.

– Саския, – отвлекает меня от размышлений матушка, – я хочу тебе кое-что сказать. Ты должна это знать.

Она берет меня за руки и касается крошечной фиолетовой метки у основания моего большого пальца – самой первой в моей жизни. Она появилась, когда мне было пять лет, в тот день, когда я начала учиться в школе, в ту самую минуту, когда я отпустила руку матушки и вошла в каменное здание, где меня ждал учитель. Метки всегда проявляются в результате сильных эмоциональных переживаний – красные, когда тебе радостно, синие, когда происходящее тебя печалит, и метки многих иных цветов, становящиеся порождением самых разных чувств. Придя днем домой, я показала матушке проступивший значок – маленький, округлый, немного похожий на лепесток цветка. Он появился на том самом месте, где моего большого пальца касался большой палец матушки, когда она вела меня в школу.

– Мама, почему он фиолетовый? – спросила тогда я. – Что это значит? Что я почувствовала, когда отошла от тебя: радость или печаль?

Матушка поцеловала меня в висок.

– Фиолетовые значки появляются тогда, когда радость и печаль сливаются воедино, моя голубка, – ответила она. – Этот цвет означает, что тебе было одновременно и радостно, и грустно.

Сейчас у нее на лице такое же выражение, которое было тогда. Меня тянет к ней, но я все еще слишком зла, чтобы поддаться этому чувству. Со дня доведывания мы все ходим вокруг да около – все последние три дня я знаю, что она хочет мне что-то сказать, а она знает, что мне не хочется ее слушать.

Но сейчас мне предстоит уехать на целый год, что я внезапно и осознаю.

– Что ты хочешь мне сказать? – спрашиваю я.

Она открывает рот, но голос, который я слышу, принадлежит не ей.

– Саския! – кричит Эйми, подбегающая к причалу с развевающимися на ветру волосами. Она крепко обнимает меня и прижимает к себе. – Благодарение костям, я явилась сюда вовремя и успела тебя застать. Я бежала всю дорогу.

Я стискиваю ее в объятиях.

– Мне будет так тебя не хватать. – Говоря эти слова, я вдруг понимаю, что они относятся и к моей матери, хотя, произнося их, я и не могла заставить себя посмотреть ей в глаза.

– Пообещай мне, что будешь писать, – просит Эйми.

– Обещаю.

Мы разжимаем объятия, и в ту же секунду раздается звук рожка. Толпа подается к ожидающему кораблю, и у матушки вытягивается лицо. Что бы она ни хотела мне сообщить, времени на это уже не осталось.

И вместо того, чтобы говорить, она просто целует меня в щеку.

– Я люблю тебя, Саския, – говорит она. – И хочу для тебя только самого лучшего. Прошу, верь мне.

Ей не стоило это произносить, и я чувствую, как стены, возведенные вокруг моего сердца, становятся еще выше.

– Если бы ты и правда хотела для меня лучшего, ты бы так не поступила, – отрезаю я. – С какой стати костям было соединять меня с Брэмом? Смотри, он сюда даже не пришел. Разве я смогу питать теплые чувства к человеку, который слишком труслив, чтобы явиться и посмотреть в глаза своей судьбе?

И Эйми, и моя мать замирают, и на их лицах отражается ужас. Я закусываю губу и медленно оборачиваюсь. В нескольких футах от нас стоит Брэм с котомкой за плечами и каменным выражением на лице.

– О, – говорю я. – Здравствуй.

Его глаза на миг встречаются с моими, после чего он, не говоря ни слова, устремляется к причалу.

* * *

Когда начинает смеркаться, я стою на палубе корабля и смотрю туда, где остался мой дом. Темно-синее небо усеяно созвездиями, похожими на мелкие косточки, рассыпанные по бархату. Как будто, посмотрев на небеса, можно прочесть, что ждет весь наш мир.

Вокруг толпятся десятки других учеников и учениц – они смеются, толкаются, засыпают друг друга вопросами о том, из каких они деревень и где им предстоит обучаться. Что же до меня, то я не в настроении болтать о пустяках.

– Ты тоже оборыш? – Услышав этот вопрос, я вздрагиваю. Девушка, задавшая его, стоит, прислонившись к бортовым перилам. Ее лицо обращено ко мне, но сейчас слишком темно, чтобы можно было разглядеть его черты.

Вопрос застает меня врасплох, и я отвечаю на него не сразу. Оборыш. Так презрительно называют тех, кому оказалось не по карману заплатить за доведывание, или тех, кому оно ничего не дало, поскольку ясных указаний на то, чему им следует учиться и чем зарабатывать свой хлеб, они так и не получили. Таким юношам и девушкам приходится довольствоваться обучением тем родам занятий, которые остались после того, как кости указали всем остальным, какое поприще уготовано им судьбой.

– Нет, я не оборыш, – отвечаю я. – Доведывание показало, что мне предназначено стать Заклинательницей Костей.

– Ах вот оно что. – В голосе девушки я слышу разочарование. – Я просто подумала… – Она поворачивается лицом к воде. – Ты выглядела не такой довольной, как остальные.

Повисает неловкое молчание. Как я могу сказать ей, что она права и я недовольна поприщем, которое выбрали для меня кости, – ведь ее собственная участь намного, намного горше? Моя семья могла позволить себе заплатить за подготовку костей к любому гаданию, так что стать оборышем мне не грозило. Вся моя жизнь была предопределена велениями костей.

Я прочищаю горло.

– А где ты будешь учиться?

– В Лейдене, – отвечает она. – Я буду обучаться ремеслу стеклодува.

– Я побывала в этом городе в детстве и до сих пор помню, как там красиво. Особенно мне запомнились местные витражи. – Я засовываю руки в карманы своего плаща. – Надеюсь, что тебя ждет успех. – Но я и сама понимаю, что мои слова звучат фальшиво, ведь, какой бы способной она ни была, никто не считает настоящими мастерами тех, для кого род занятий был выбран не с помощью костей, не по велению судьбы, а вслепую.

– Да, я тоже на это надеюсь, – откликается она, отойдя от перил. И, прежде чем я успеваю что-либо добавить, исчезает в темноте, как будто уже навострилась оставаться невидимой.

* * *

Когда я спускаюсь в трюм, в то большое помещение, где должны ночевать все ученики, Брэм уже спит. А остальные, по-видимому, все еще празднуют. Похоже, только мы с Брэмом настолько недовольны тем, что уготовили нам кости, что захотели рано лечь спать. Даже девушка-оборыш все еще остается на палубе.

Брэм лежит в одном из нескольких десятков гамаков, подвешенных к потолку, положив руки под голову и вытянув босые ноги. Его лицо освещает мерцающий огонек масляной лампы, висящей на вбитом в стену крюке. И у меня вдруг возникает чувство, будто сейчас я вижу его в первый раз. Покой преобразил его, а может быть, он всегда выглядит иначе, когда думает, что на него никто не смотрит.

Я застываю на месте.

А затем замечаю метку на его ноге – зеленый вьюнок с листьями каплевидной формы, красующийся на верхней части его стопы и уходящий под штанину. Никогда не видела ничего подобного и даже не могу себе представить, какого рода переживание могло породить такой красивый и сложный узор, который совершенно не вяжется со свирепыми черными треугольниками на костяшках его пальцев. Я смотрю на его руки, и мое сердце пронзают страх и чувство вины.

Почему, почему кости выбрали мне в пару солдата? Что, если матушка ошиблась?

Но это не так уж и важно. Когда закончится год ученичества, каждый из нас сможет либо принять, либо отвергнуть того или ту, на кого пал выбор костей. Если этот выбор примем мы оба, то нам надо будет назначить день, когда совершится обряд заключения союза, а если кто-то из нас его не примет, каждый пойдет своим путем и проведет жизнь в одиночестве. Как я и говорила, никто не захочет соединиться с той или тем, кого судьба предназначила кому-то другому.

Я выбираю гамак в противоположном углу от Брэма – так далеко, как только можно. Мне не по себе от мысли о том, что придется спать в такой близости от него, хотя я и знаю, что скоро между нами окажется столько людей, что он даже не узнает, что здесь нахожусь и я. Я смотрю на его грудь, вздымающуюся в такт дыханию.

Внезапно он открывает глаза и, повернув голову, встречается со мной взглядом. Я замираю. Он неотрывно смотрит на меня несколько долгих секунд, словно не понимая, сон это или явь. Затем его лицо делается жестким, и он медленно, нарочито отводит глаза.

Похоже, путь до Замка Слоновой Кости будет долгим.

Саския домашний учитель

Я спускаюсь на первый этаж наутро после отплытия из Мидвуда корабля с учениками и вижу, что матушка сидит в своем любимом кресле, и на коленях у нее лежит ее магическая книга, или гримуар.

Под глазами у нее обозначились голубоватые круги – это от утомления, и она облачена в ту же одежду, что и вчера, теперь уже изрядно помятую. Гадание на костях всегда забирает у человека много сил, а в последние несколько дней матушке пришлось потратить их еще больше, чем обычно. И сейчас она с головой ушла в свои мысли, что бывает с нею редко.

В детстве я часто пыталась заглянуть в ее гримуар, что для меня было своего рода игрой. После того как матушка целовала меня на ночь, я какое-то время ждала, а потом кралась по лестнице вниз, туда, где она работала, сидя за столом. Но всякий раз, когда я уже готовилась подобраться к ней сзади и одним глазком взглянуть на открытые страницы, она, даже не оборачиваясь, говорила:

– Иди в кровать, Саския.

Я тогда частенько гадала – а не может ли она видеть мое будущее, даже не прибегая к помощи костей? Ведь она гадала на меня столько раз, так, может статься, теперь ей ничего не стоит предсказать любой мой шаг без всяких магических штучек?

И потому, видя ее такой, как сейчас – окончательно вымотанной, сидящей, держа магическую книгу на самом виду и не подозревая о том, что я стою рядом, – я чувствую себя как человек, который плывет на лодке по быстрой реке и вдруг замечает, что в днище образовалась пробоина.

Матушка уже три дня пытается отыскать способ срастить переломившуюся кость, то есть сделать так, чтобы она снова стала целой, но все ее усилия тщетны. Мы с ней почти не разговаривали о том, что приключилось во время доведывания.

– Ну как, ты смогла найти то, что искала? – спрашиваю я.

Она вскидывает голову и прижимает руку к груди.

– Саския, – произносит она, широко раскрыв глаза. – Я не заметила, как ты подошла. – Судя по выражению ее лица, она чувствует сейчас то же, что и я, – если мы не будем действовать быстро, и ее, и меня поглотит поступающая в нашу лодку речная вода.

– Я не хотела тебя пугать. – Мой взгляд падает на разворот книги – на страницах изображены различные схемы расположения костей, а на полях видны аккуратные пометки.

Матушка перехватывает мой взгляд и закрывает книгу, после чего кладет ее в деревянный ларец и запирает на ключ, который носит на ленте, надетой на шею.

– Я стараюсь и подхожу все ближе, – отвечает она.

– А что, если… – Я пытаюсь найти слова, чтобы задать ей вопрос, который не дает мне покоя с того самого момента, как закончилось доведывание. – Что будет, если мы не станем ничего предпринимать? Что, если я буду просто жить дальше, не беспокоясь о той кости и не думая о том, что нужно снова сделать ее целой? Так ли уж это плохо – одновременно жить двумя разными жизнями?

Матушка открывает окно, и в комнату врывается прохладный ветерок, благоухающий сиренью.

– Пока кость не станет целой, не станешь целой и ты сама, – говорит она. – Так что нельзя просто сидеть и ничего не делать.

Я смотрю на сломанную кость, которая лежит на полке, прибитой к дальней стене. Одна ее половинка длиннее другой. Интересно, что имела в виду матушка, когда сказала, что я не могу стать целой?

Порыв ветра захлопывает окно, и я вздрагиваю. Матушка же не реагирует вообще. Она сидит, уставившись в пространство и покусывая нижнюю губу.

– Мне нужно, чтобы ты сходила в костницу и купила там кое-что, – говорит она наконец.

При мысли о том, что теперь мне удастся два-три часа пробыть вне дома, меня охватывает такое облегчение, что я сразу же начинаю чувствовать себя виноватой.

– Конечно, – отвечаю я. Матушка пишет список того, что ей понадобится, на листке бумаги и протягивает его мне.

– Если тебя начнут расспрашивать, отвечай туманно, – наставляет она. – И передай Эйми привет от меня.

Не успеваю я дойти до входной двери, как она отпирает ларец и снова берет в руки свой гримуар. Не понимаю, зачем она вообще его запирала.

* * *

Костница находится на окраине города рядом с Лесом Мертвых. Смрад доносится до меня задолго до того, как лес показывается впереди. Ступив на уходящий вверх склон холма, я закрываю нос рукой, но это не помогает – я все равно чую вонь разложения, от которой у меня начинается дурнота.

В лесу полно деревьев, на стволах которых аккуратно вырезаны имена и даты рождений и смертей, а также памятные надписи. С ветвей некоторых свисают джутовые мешки, в которых лежат останки умерших, находящиеся на различных стадиях разложения. Это первый этап подготовки костей – плоть должна сгнить, прежде чем с ними можно будет работать дальше, дабы семья покойного смогла их использовать. Под каждым занятым деревом лежат букеты цветов, безделушки и записки, принесенные скорбящими членами семьи.

Под нашим же семейным деревом ничего нет. Не так давно на нем висели останки моего отца, а до того – останки бабушки, но теперь лютики и голубые колокольчики, лежавшие у его подножия, убраны, а его ветви ничем не обременены. Я провожу рукой по шершавой коре и касаюсь вырезанных на ней имен людей, которых я любила. А затем прижимаюсь к стволу лбом.

Что бы о минувшем доведывании сказала бабуля? Она всегда полагала, что я стану Заклинательницей Костей, и, когда я была маленькой, я надеялась, что так оно и будет. Но потом все изменилось, и мне расхотелось заниматься магией. Как жаль, что я не могу поговорить с бабушкой – мне бы так хотелось побеседовать с ней еще хотя бы раз. Я вспоминаю последние несколько месяцев ее жизни – незадолго до своей кончины она начала видеть то, чего не было, страдать от ночных кошмаров и терять связь с реальностью, потому что была стара. А в самом конце… я трясу головой, стараясь избавиться от тяжелых мыслей. У меня нет времени предаваться горю. Только не сейчас.

Костница находится на другом краю леса в небольшой каменной постройке, увитой плющом. Я толкаю дверь и вижу Эйми, которая сидит за прилавком и работает, разложив перед собою кости и различные инструменты: щеточки, маленькие ложечки, скребки. Ее смоляные волосы падают на лицо. Доведывание показало, что ей надлежит стать обработчицей костей. Этот род занятий не относится к числу тех, для которых требуется магия костей, но люди чтят его ничуть не меньше.

Эйми поднимает глаза и расплывается в улыбке.

– Какой приятный сюрприз, – говорит она и, выйдя из-за прилавка, обнимает меня.

– Как идет твоя учеба? – спрашиваю я.

Она тут же переводит взгляд на мэтра Оскара, который поднимает руку, не произнося ни слова и не отрывая взгляда от кости, которую он чистит небольшой щеткой. Похоже, таким образом он дает Эйми разрешение сделать перерыв.

– Хорошо, – отвечает она. – Но мне нужно столько всего выучить – ведь существует такое множество способов обработки и приготовления костей в зависимости от того, кому они нужны и для чего будут применяться. Боюсь, все их мне никогда не запомнить.

– Полно, конечно же, ты сумеешь их запомнить, – возражаю я.

Мы с Эйми садимся на длинную скамью, стоящую у дальней стены. Нас со всех сторон окружают кости – они разложены на прилавке, вымачиваются в заполненных прозрачной жидкостью стеклянных сосудах, сушатся на полках после того, как на них красками нанесли такие же метки, какие имелись на телах покойных. В центре комнаты расставлены столы, на которых лежат открытые книги и стопки бумаги. Все это в очередной раз напоминает мне, почему готовые кости так дорого стоят. Ведь для того, чтобы их можно было использовать, нужно вложить столько средств – начиная от выплаты жалованья смотрителю Леса Мертвых и обработчикам костей, которые очищают их и готовят, до затрат и вознаграждения торговцев, которые привозят редкие и ценные зелья как из дальних уголков страны, так и из чужеземных краев.

– А ты уже начала работать домашним учителем? – спрашивает Эйми.

Я качаю головой.

– Нет еще, но скоро начну. Одра и ее сын сейчас отдыхают на островах. Я смогу начать, когда они вернутся. – Я протягиваю Эйми листок бумаги, стараясь не смотреть ей в глаза. – Матушке нужно то, что перечислено в этом списке, для какой-то ее работы.

И сразу же начинаю испытывать чувство вины. Эйми единственный человек, который знает все мои секреты, которому ведомо происхождение каждой из проступивших на моем теле меток. Например, розового полумесяца, который появился на моем левом бедре после того, как порыв ветра задрал юбку мне на голову во время игры в Пленника Мертвеца, – остальные дети еще несколько недель дразнили меня из-за оголившегося зада. Или метки на задней стороне моего правого колена – оранжевых языков пламени, которые выступили после самого страшного случая в моей жизни.

Я всегда могла рассказать Эйми о своих опасениях, проблемах и заботах, а мои шутки неизменно вызывали у нее смех. Когда умерла бабушка, а затем и отец, Эйми была рядом и помогала мне справляться с болью утраты. Матушке тогда было не под силу утешить меня – ее собственное горе было слишком велико, чтобы взваливать на плечи еще и мое.

Мне не по себе оттого, что я не рассказываю Эйми о том, что произошло со мною во время доведывания, но я обещала, что буду молчать. Если городской совет прознает, что матушка придала костям бабули дополнительную магическую силу, ей придется предстать перед судом. И все же я чувствую себя не в своей тарелке из-за того, что не могу открыть этот секрет своей лучшей подруге, поскольку отныне мне нельзя рассказывать ей все без утайки.

Эйми внимательно изучает список, который мне дала матушка, берет корзинку и, бормоча себе под нос, начинает складывать в нее маленькие склянки и мешочки с зельями, доставая их из выдвижных ящиков, находящихся под прилавком. Затем отыскивает инструмент с гладкой деревянной ручкой и заостренным концом и тоже опускает его в корзинку.

– Что это? – интересуюсь я.

Она отвечает, даже не подняв на меня глаз:

– Это дырокол. С его помощью в костях проделывают крохотные отверстия для лучшего проникновения подготовительных растворов.

Затем она вдруг перестает выдвигать ящики.

– Мастер Оскар, где мы держим порошок из лошадиных копыт?

Мужчина поднимает голову – впервые после того, как в костницу вошла я.

– А кому он понадобился? – спрашивает он.

Эйми переводит взгляд на него, затем опять на меня.

– Он нужен Делле Холт… Заклинательнице Костей.

Он крякает.

– Я и сам отлично знаю, кто такая Делла Холт. Мне непонятно другое – для чего ей понадобился порошок из лошадиных копыт?

Вопрос повисает в воздухе. Я слышу, как у меня в ушах гулко пульсирует кровь.

– Не знаю, – говорю я наконец. – Боюсь, она мне этого не сказала.

Он щурит глаза, и несколько долгих секунд мне кажется, что сейчас он мне откажет. Затем встает из-за стола, и ножки его отодвигаемого стула громко скребут по деревянному полу. Выдвинув с полдюжины небольших ящичков – у задней стены их, наверное, несколько сотен, – он наконец находит то, что нужно. И кладет в корзинку маленький коричневый мешочек.

Я отсчитываю несколько монет и кладу их в его протянутую ладонь.

Он хмурится.

– Не представляю, для чего Заклинательнице Костей может понадобиться это зелье.

– Я тоже хотела бы это знать, – отвечаю я. И это чистая правда.

* * *

– Мы должны заставить эту кость поверить в то, что она находится внутри человеческого тела, – говорит матушка, когда я возвращаюсь с покупками.

Я устремляю на нее непонимающий взгляд.

– Живого человеческого тела, – уточняет она, как будто источником моего непонимания стало именно это.

– И как же ты намереваешься это сделать? – Я опускаюсь на стоящий рядом с нею стул.

На обеденном столе расставлено множество флаконов и мешочков, и матушка, беря их один за другим, изучает их содержимое.

– Я подумывала о том, чтобы вживить эту кость в мою брюшную полость, – говорит она, – но тогда мы не сможем узнать, идет ли процесс ее сращения или нет – я говорю о кости, а не о моей брюшной полости.

Я ахаю.

– Матушка! Неужто ты говоришь серьезно?

Она пожимает плечами, словно сочтя меня слишком уж слабонервной.

– Костям присущи особые свойства. Внутри живого тела они срастаются сами.

– Это если ты упала с дерева. Но то, о чем толкуешь ты… – я пытаюсь подобрать нужные слова, – это отнюдь не то же самое.

Она заправляет за ухо прядь светлых волос.

– Мы заставим эту кость поверить, что речь идет о том же самом.

– Тогда для чего же нужны все эти зелья? – Я беру со стола один из флаконов с жидкостью. – Раз уж мы отказались от планов разрезать тебя?

– Мы приготовим питательный раствор, – торжественно объявляет она.

Я вскидываю брови.

– Не сиди сложа руки. Помоги мне.

Она подходит к одному из буфетов и начинает доставать оттуда нужные ей предметы: миску, ложку, ступку, пестик и прозрачный стеклянный сосуд.

– Налей сюда воды и вскипяти ее, – говорит она, вручая мне котелок.

Когда вода закипает, мы добавляем в нее сахар, соль и ингредиенты, которые я принесла из костницы: немного костяной муки, порошок из лошадиного копыта, небольшой флакончик слез. Затем матушка достает швейную иглу.

– Дай мне руку, – велит она.

Я вздыхаю.

– Почему тебе вечно требуется моя кровь?

– Твоя кровь обладает магической силой, – отвечает она и прокалывает свой и мой пальцы.

– Это твоя кровь обладает магической силой. А в моей ничего такого нет.

Она застывает, держа одну руку в другой и глядя на каплю крови, краснеющую на ее молочно-белой коже. Я жду, что она возразит мне, повторит то, что сказала во время доведывания, когда дала понять, что мне, возможно, присуще Ясновидение Второго Порядка. То есть мне кажется, что она намекала именно на это. С тех пор мне ужасно хотелось спросить ее, правильно ли я ее поняла, но она была так сосредоточена на поиске способа срастить переломившуюся кость, что я так и не решилась задать ей этот вопрос. Однако сейчас она так и не поправляет меня.

– Любая кровь обладает силой, – произносит она наконец.

Мы держим руки над котелком, в него стекает по нескольку капель ее и моей крови, и варево слегка розовеет. Пока я мешаю полученный раствор, матушка дыроколом проделывает в каждой из половинок кости несколько крохотных отверстий.

– Раствор загустевает? – спрашивает она.

– Кажется, да. – Я поднимаю ложку. Жидкость стала студенистой.

– Отлично. – Матушка берет котелок и переливает его содержимое в стеклянный сосуд, затем соединяет половинки кости и кладет ее в получившийся отвар.

– А что теперь? – спрашиваю я.

Она отирает пот со лба.

– Теперь надо подождать.

Я прижимаю ладонь к груди и думаю о тамошней метке, напоминающей очертаниями натянутую тетиву лука, к которой приставлена стрела. Эта метка появилась у меня сразу после смерти бабушки – тогда она была темно-синей. А когда умер отец, стала черной.

– Я могу сказать тебе одну вещь? – спрашиваю я.

На лице матушки отражается удивление, и меня вновь пронзает чувство вины. Раньше я рассказывала ей все, но, когда приблизился день доведывания, перестала. Мысль о том, что мне, возможно, придется учиться на Заклинательницу Костей, хотя я знаю – в моих руках магия станет опасной и я осрамлю и мою бабушку, и мою мать, – давила на меня, словно чугунный плащ.

– Разумеется, – отвечает матушка, и ее голос звучит нарочито бесстрастно. – Ты можешь говорить мне все.

– Я боюсь того, что произойдет, если кость срастется.

– Ты хочешь сказать – если она не срастется?

Я качаю головой. Да, мысль о том, что по Мидвуду сейчас разгуливает не одна Саския Холт, а две, пугает, но, когда я представляю, что одна из этих версий вдруг прекратит свое существование, меня и вовсе охватывает ужас.

– Нет, – отвечаю я, прикусив губу. – Я не хочу, чтобы эта версия меня исчезла.

– О, Саския. – Матушка обнимает меня. От нее пахнет ванилью, и это так остро напоминает мне мое детство, что я крепко прижимаюсь к ней. – Видимо, я не все объяснила тебе, моя голубка. Если кость не срастется, исчезнут оба твоих будущих.

Я отстраняюсь.

– Как такое возможно?

Она плотно сжимает губы.

– Я сделала нечто такое, чего делать нельзя, – отвечает она. – Применила магический прием, пользоваться которым запрещено, и если об этом прознает совет…

– Что это было? Какой прием?

– Гадание на костях субъективно, а я хотела, чтобы доведывание о твоем будущем не имело изъянов. – Она вздыхает. – Готовя кости, я напитала их квинтэссенцией твоего естества.

– Что-то я не понимаю. Ты всегда напитываешь кости квинтэссенцией моего естества. – И я думаю обо всех тех бесчисленных гаданиях, когда она втыкала иголку мне в палец и на кости капала моя кровь.

– Нет, на сей раз все было не так, – возражает она. – Я напитала кости не только твоей кровью, но и моей, и той, что осталась от твоей бабушки. – Теперь я вспоминаю, как во время доведывания она сказала мне, что придала костям дополнительную магическую силу, чтобы увидеть мое будущее яснее.

– А каковы были остальные мои пути? Из чего ты выбирала?

Она отводит глаза.

– Я уверена, что первое твое доведывание показало мне много возможных путей, но ты же сама знаешь – после того, как та кость сломалась, я уже не могла видеть то, о чем говорила другая ее половинка.

– Но ты ведь все равно увидела не одно возможное будущее, а больше, верно?

Она вздыхает.

– Тебе известно, что я не могу говорить об этом с тобой.

– Но почему? Ты ведь все равно не придерживаешься правил.

Она качает головой.

– Неразумно и небезопасно чересчур много знать о том будущем, которое тебя ждет.

– И это говоришь мне ты? – Вся моя жизнь была основана на ее гаданиях относительно моего будущего.

– Это не то же самое, – молвит она. – Тем, кто занимается гаданием на костях, запрещено гадать о своем собственном будущем, и на это есть веская причина. Когда ты знаешь слишком много, это мешает тебе принимать правильные решения и меняет твой путь. Прости, Саския, но я не могу рассказать тебе, что я увидела.

– Ты говорила… – Я сглатываю. – Во время доведывания ты что-то сказала о трех поколениях Заклинательниц Костей.

– Я определила тебя в домашние учителя, – тихо говорит она.

– Но…

– Думаю, это был один из твоих возможных путей. Больше я ничего не могу тебе сказать. Результат доведывания окончателен, так что теперь ты не можешь пройти через обряд сопряжения с магией, и тебе никогда не стать Заклинательницей Костей. Только не в этой жизни.

Я чувствую несказанное облегчение – без сопряжения мой магический дар мало-помалу сойдет на нет.

– Выходит, бабушкины кости не были напитаны кровью трех поколений Заклинательниц?

Матушка заламывает руки.

– Не в этой реальности, – отвечает она. – В ней они напитаны кровью двух Заклинательниц и одного домашнего учителя. Что делает их куда слабее, чем мне бы хотелось.

– А если та кость не срастется…

– Теперь с нею неразрывно связана вся твоя судьба. Мне так жаль, Саския. После окончания доведывания я намеревалась запереть бабушкины кости на замок. Они могли бы пролежать в затворе многие годы, на протяжении жизни нескольких поколений. Я не ожидала, что одна из них переломится пополам.

Мне чудится, будто пол уходит у меня из-под ног, но мне все же хватает силы духа, чтобы задать еще один вопрос.

– А что насчет этой сломанной кости в моей второй реальности?

– Та кость, быть может, и впрямь напитана кровью трех поколений Заклинательниц Костей, а раз так, два твоих пути могут быть абсолютно различны. Любое изменение в настоящем способно повлечь за собой сдвиги в будущем, как малые, так и большие. Возможно, в той реальности я придумала какой-то иной способ исправить дело. – Она гладит меня по щеке тыльной стороной руки. – Остается надеяться, что мне хватит ума выправить ситуацию хотя бы в одной из них.

Саския Заклинательница Костей

Замок Слоновой Кости стоит на высоком холме перед первым разветвлением реки Шард. Это огромное, сияющее белизной здание с сотнями окон и несколькими десятками башен, врезающихся в небеса. По склону холма проложены четыре дороги, ближайшая из которых идет параллельно порту, где пришвартован наш корабль.

Все ученики и ученицы толпятся на палубе, отталкивая друг друга в стремлении получше рассмотреть Замок Слоновой Кости и пристань. Я стою, прижавшись к бортовым перилам, пожирая Замок глазами, так же жадно, как и все остальные. Вдоль берега выстроились ряды кораблей, похожих на наш.

Над нашими головами летают чайки, причем траектории их полета отнюдь не выглядят случайными. Я вижу на берегу несколько человек в зеленых плащах, которые играют на тонких костяных флейтах, устремив свои взоры в небеса. Белые полоски на обоих рукавах свидетельствуют о том, что все они состоят в Гвардии, но при чем тут музыка? Я смотрю на них несколько минут, прежде чем до меня доходит, что это Хранители – избранные из числа Гвардейцев, которым также присущ магический дар. Отец рассказывал мне о них, когда я была маленькой.

– Папа, если бы ты мог выбрать для себя любой род занятий, связанный с магией костей, который из них ты бы предпочел? – спросила я его как-то раз. Дело было вечером, и мне пора было ложиться спать, так что этот вопрос я задала скорее для того, чтобы потянуть время, а не из любопытства. Но он подыграл мне, как делал нередко.

– Я бы стал Хранителем, – ответил он.

Я наморщила лоб.

– Такой магии не существует. – Я знала, что все профессии, требующие магического дара, имеют в своих названиях слово «кость». Заклинатели Костей вроде мамы и бабушки, Косторезы, Костоломы, Костеврачеватели.

– Ты ошибаешься, моя птичка. Официально этих людей именуют Костопевцами, но если твоя задача – это защита отечества, разве тебе понравится, чтобы тебя называли таким несерьезным словом? Поэтому-то они и предпочитают, чтобы их называли Хранителями. Это звучит куда внушительнее. – И он начал рассказывать мне о тех, кто умеет посредством музыки управлять животными.

Хранители управляют полетом чаек и смотрят их глазами, обозревая все, что творится внизу. По берегу ходят огромные белые собаки, а их проводники стоят в некотором отдалении, облаченные в такие же зеленые плащи, но играют они на более крупных флейтах. Чтобы управлять тем или иным видом животных, флейты должны быть изготовлены из их костей. Я думаю об Эйми, оставшейся в Мидвуде, чтобы работать и учиться своему ремеслу в костнице, и меня пронзает острая тоска. Научится ли она так обрабатывать кости, чтобы Косторезы могли смастерить из них флейты?

Кто-то подходит к бортовым перилам рядом со мной, я поворачиваю голову и вижу Брэма. На протяжении всего нашего путешествия он меня избегал, но, быть может, сейчас, глядя на столицу Кастелии, он чувствует то же, что и я, – все здесь другое, а наш дом теперь далеко-далеко.

– Привет, – говорю я.

Он слегка приподнимает подбородок, но не отвечает, как будто мы с ним не знакомы и не прибыли из одного и того же городка. Как будто кости не связали нас друг с другом.

Я вздыхаю и призываю на помощь все свое терпение.

– Тебе тревожно?

Его темные глаза изучают мое лицо.

– Почему мне должно быть тревожно? Потому что я слишком труслив, чтобы явиться и посмотреть в глаза своей судьбе? – Он так крепко стискивает поручень перил, что его костяшки белеют, и черные метки на них выделяются особенно резко.

У меня вспыхивают щеки.

– Я вовсе не хотела сказать… – начинаю я, но он перебивает меня, не дав закончить фразу:

– Очень даже хотела.

С корабля спускают сходни и объявляют, что пора сходить на берег. Брэм поворачивается ко мне спиной и исчезает в толпе.

* * *

На пристани царят шумная сутолока и многоцветье. Разносчики продают еду: длинные шампуры с нанизанными на них кусочками нежного мяса, поджаристые овощи, шарики из сахарной ваты с ягодной начинкой, маленькие порции потрохов.

По пристани расхаживают и другие торговцы с висящими на груди коробами с товаром – маленькие игрушечные флейты, вырезанные из дерева и покрашенные в белый цвет, наборы ненастоящих деревянных костей, с которыми детишки могут играть в доведывание, и даже ракушки и зубы, годные разве что для того, чтобы с помощью гадания по ним выбрать наживку для рыбной ловли.

Кастелия-Сити – это крупный торговый узел, и с берега до меня доносятся обрывки разговоров, ведущихся на языках, которых я не знаю, – долгие мелодичные гласные систонийского, резкие, гортанные звуки наречия жителей Новиниума, а также звуки иных языков, настолько чуждых, что я не могу сказать, из каких земель явились те, кто на них говорит.

Судя по всему, пассажиры со всех стоящих в гавани кораблей сошли на берег одновременно, и вскоре по склону холма в сторону Замка Слоновой Кости начинает двигаться огромная толпа учеников. Меня подхватывает людская волна, и мне остается надеяться, что в первых ее рядах есть те, кто знает, куда мы идем.

Подъем оказывается круче, чем можно было предположить по его виду, и вскоре у меня начинают болеть мышцы ног. К тому времени, как мы добираемся до вершины холма, день уже успевает угаснуть. Солнце опускается к горизонту, и по западному краю неба разливается нежно-розовое сияние.

На ящике стоит женщина, выкрикивая указания и жестами показывая толпе, чтобы та собралась вокруг нее. Ее серебристо-седые волосы заплетены в косу и уложены узлом на затылке, а на шее виднеется метка – желтый полумесяц. И голос ее, и повадки ясно говорят о том, что с ней шутки плохи. Пожалуй, она немного напоминает мне мою бабулю.

Я вытягиваю шею, пытаясь лучше рассмотреть Замок Слоновой Кости, но сейчас мы уже находимся слишком близко от него, и он слишком велик. Так что я вижу только одно – белую каменную стену, в которой темнеют чугунные арочные ворота, украшенные инкрустированной картой русла реки Шард.

Когда мы все собираемся вокруг женщины, она вскидывает обе руки, и гул возбужденных голосов стихает.

– Меня зовут Нора, – говорит она. – Я Управляющая Замком Слоновой Кости, и я сделаю так, чтобы нынче все вы были четко распределены по комнатам и узнали расписание своих учебных занятий. Те из вас, кому предстоит обучаться профессиям, связанным с магией, будут очень часто видеть меня на своих семинарах.

Она показывает рукой на мужчину помоложе, стоящего рядом с ней.

– Если вам предписано обучаться чему-то другому, следуйте за Джонасом к задним воротам, а если вы будете учиться магии костей, вам нужно следовать за мной.

Нора слезает с ящика и, взяв его под мышку, с решительным видом идет в сторону главных ворот.

Большинство учеников уходит вслед за Джонасом, а меньшая часть спешит за Норой. Брэм шагает рядом со мной, и я растерянно поворачиваюсь к нему. Может быть, он прослушал?

Я украдкой разглядываю его профиль. У него высокие скулы и волевой подбородок, на котором, если приглядеться, можно рассмотреть едва заметную щетину. Внутри меня идет борьба – я никак не могу решить, говорить или не говорить ему, что он идет не туда? Если я скажу, станут ли наши отношения лучше или, наоборот, хуже? Сочтет ли он мои слова оливковой ветвью или же увидит в них вызов?

– Брэм, – осторожно говорю я, – по-моему, тем, кому предписано учиться на Гвардейцев, несущих обычную службу, надо идти не сюда.

На его челюсти дергается желвак, и это единственный знак того, что он меня услышал, поскольку он даже не поворачивается ко мне.

Помолчав, он говорит:

– Я умею следовать инструкциям, Саския.

– Но… ты что же, будешь обучаться магии костей?

– Похоже на то, – мягко отвечает он.

– Какому из ее видов?

– Ломанию костей.

В моем мозгу звучит сигнал тревоги.

– Почему ты ничего мне не сказал? – удивляюсь я. – Почему позволил мне думать, что тебе уготована обычная служба в Гвардии?

– Ты не просила меня что-либо тебе говорить.

– А разве я должна была просить?

– Не знаю. В самом деле – должна ли великая Саския Холт о чем-то просить?

Его слова ранят, как лезвие ножа. Я уже сталкивалась с таким отношением – люди завидовали тому, что я веду жизнь, в которой все предопределено выбором костей и ничего не отдано на волю случая. Как будто невозможность принимать решения самой – это хорошо. Как будто это не то же самое, что томиться в тюрьме.

– Это нечестно, – говорю я.

Он пожимает плечами.

– Для большинства из нас жизнь вообще нечестная штука.

Я так крепко сжимаю руки в кулаки, что мои ногти больно впиваются в ладони.

Те деньги, которые матушка заплатила за приготовление костей к гаданию о моем суженом, были потрачены зря. Потому что, каким бы она ни видела мое будущее, я ни за что не влюблюсь в Брэма Уилберга.

* * *

Мы вслед за Норой проходим через огромные арочные ворота, и у меня возникает такое чувство, будто на меня давит сам здешний воздух. Внутри у меня что-то обрывается, начинается звон в ушах, голова кружится, но стоит мне опереться рукой о стену, чтобы не шататься, как многоголосый говор толпы стихает, и меня окутывает гробовая тишина.

А затем до меня доносится глухой гул, такой тихий, что я сомневаюсь, в самом ли деле я его слышу, но я его чувствую. Как будто меня со всех сторон окружает шепот.

Чьи-то руки отрывают меня от стены, и гул сразу же стихает. Нора ведет меня куда-то вперед и усаживает на стул.

– Должно быть, ты Заклинательница Костей, – говорит она.

Мне хватает сил только на то, чтобы кивнуть.

– Посиди здесь какое-то время. Это пройдет.

Я открываю рот, чтобы спросить, что случилось, но тут на меня опять накатывает головокружение, и мне так и не удается выдавить из себя вопрос.

– Замок Слоновой Кости целиком построен из костей, так что какое-то время тебе будет не по себе. Поначалу Заклинателям и Заклинательницам приходится здесь особенно тяжело, но ты привыкнешь. А до тех пор советую тебе как можно реже дотрагиваться до стен и других элементов здешней архитектуры.

Меня пробирает дрожь. Невозможно даже представить, сколько костей ушло на строительство такого огромного замка. И что произошло, когда я дотронулась до стены? Было ли это началом гадания на костях? Неужели все это – человеческие кости? Я чувствую, как волоски на моем теле встают дыбом.

Когда я была маленькой, мне нередко снились кошмары, и я просыпалась в таком ужасе, что едва могла дышать. Тогда к моей кровати подходил отец, обхватывал мое лицо ладонями и нежно прижимался лбом к моему лбу. «Сделай глубокий вдох, моя птичка, – говорил он, и вдыхал одновременно со мной. – А теперь выпусти воздух. Вдох. Выдох». И мы сидели, прижавшись друг к другу лбами и дыша в такт, пока мое дыхание не выравнивалось и я вновь не обретала покой.

Сейчас я тоже слышу его голос, пока с усилием втягиваю в себя воздух и с таким же усилием выталкиваю его из легких. Мало-помалу головокружение проходит, и я наконец могу оглядеть огромный вестибюль – по краям его видны две изящные дугообразные лестницы, ведущие на верхние этажи, канделябры украшены сверкающими хрустальными подвесками, а белые полы блестят, словно полированный мрамор, хотя они наверняка тоже сделаны из костей.

Я сосредоточиваю внимание на том, что говорит Нора – она рассказывает о правилах, которым мы должны будем следовать, живя в Замке Слоновой Кости. Что-то о том, что нам предстоит жить по два человека в комнате и есть в трапезной, а также о расписании учебных занятий, одни из которых будут индивидуальными, а другие – групповыми. Но я все еще сама не своя, и большая часть речи Норы до меня так и не доходит.

К счастью, говорит она недолго и в конце концов объявляет, что сейчас служители разведут нас по нашим комнатам. Поднимаясь по лестнице, я нечаянно касаюсь рукою перил, едва не падаю, но мой локоть сжимает чья-то крепкая рука и удерживает меня от падения.

Брэм.

Как только я восстанавливаю равновесие, он убирает руку и продолжает молча идти рядом. На мгновение мне чудится, что я слышу, как по его венам бежит кровь, но я тут же понимаю, что это ропот стен.

Когда мы доходим до места, где коридоры расходятся – мужское общежитие находится слева, а женское справа, – он, не оглядываясь, идет прочь.

* * *

Проснувшись поутру, я вижу, что на краю моей кровати сидит девушка моих лет с большими карими глазами и вьющимися волосами, доходящими ей до талии. Она одета в белую ночную рубашку и смотрит на меня изучающим взглядом.

Я испуганно вздрагиваю.

– Прости, что напугала тебя, – говорит она.

С какой стати она взгромоздилась на мою кровать? Я тру кулаками глаза.

– Кто ты такая?

– Меня зовут Тесса.

Я моргаю, не понимая, зачем она здесь.

Она сдвигает брови.

– Я твоя соседка… помнишь?

– Извини… я…

– Тебе лучше? Вчера вечером тебе было совсем худо.

Я пытаюсь вспомнить, что происходило накануне, но в моей памяти всплывают только неясные обрывки. Я смутно припоминаю, как шла в сторону женского общежития, как слышала голос, без умолку болтавший мне на ухо, как у меня из-под ног ушел пол и я рухнула на кровать. Посмотрев вниз, я вижу, что на мне надето то же платье, что и вчера.

Тесса все еще говорит.

– Если бы у нас уже начались занятия, я, быть может, и смогла бы тебе помочь, но мы ведь еще даже не прошли через обряд сопряжения, а раз так, то что я могла сделать? Я подумала было, что надо поискать настоящего Врачевателя, который уже научен этому ремеслу, но у меня создалось впечатление, что ты этого не хочешь. Надеюсь, ты не в обиде за то, что я ушла и оставила тебя одну.

– Я не в обиде, – говорю я.

Она испускает вздох облегчения.

– Вот и хорошо. Мне ведь совсем не хотелось произвести на тебя плохое впечатление. – На одном ухе у нее белеют мелкие звездочки, а на правой руке синеют завитки.

– Меня зовут Саския, – представляюсь я, садясь. И сразу же чувствую легкое головокружение и дурноту.

– Да, вчера вечером ты назвала мне свое имя. А потом оттолкнула меня и ничком повалилась на кровать.

– Извини. Я тогда была сама не своя. – Я расплетаю косы и пытаюсь пальцами расчесать волосы. Кожа головы саднит – жаль, что, прежде чем заснуть, я не смогла взять себя в руки и вынуть из волос шпильки.

Тесса глядит на меня с сочувствием.

– Это из-за здешних стен, да? Я читала, что они особенно тяжело действуют на тех, кто учится гадать на костях.

Я киваю, и головокружение усиливается.

– До прибытия сюда я и не подозревала, что Замок Слоновой Кости сложен из костей. А на тебя они не действуют?

– Действуют, – кивает Тесса. – Но не так сильно, чтобы я чувствовала себя худо.

– А что чувствуешь ты?

Она закидывает голову назад и воззряется на потолок, словно пытаясь подобрать нужные слова.

– Мне… немного не по себе. Это от ран и недугов, от которых умерли те, в чьих телах находились все эти кости.

– Стало быть, они впрямь человеческие?

– Определенно. Думаю, многие из этих людей при жизни были военными – наверное, это были кастельцы, погибшие в Трансдормийских войнах. Их кости действуют на меня особенно сильно. Но другие люди, видимо, умерли от естественных причин, выбрав местом своего упокоения этот замок. Их кости… не вызывают во мне такого отклика, как кости тех, кто был убит.

Я сглатываю.

– Ты смогла столько всего распознать, и от всего этого у тебя даже не болит голова?

У нее розовеют уши.

– А каково сейчас тебе? Что чувствуешь ты помимо дурноты?

Каково мне? В первые секунды меня так и подмывает выложить ей правду – признаться, что магия костей внушает мне ужас. С момента окончания доведывания мною владело такое чувство, будто я стою на вершине крутого холма, зная, что меня вот-вот толкнут в спину и я полечу вниз, сметая все на своем пути. Я надеялась, что прибытие в Замок Слоновой Кости придаст мне уверенности, укрепит мою связь с магией, однако вместо этого стоило мне ступить в замок, как я оказалась полностью выведена из строя.

Но это постыдные секреты, и вместо того, чтобы признаться, я нахожу иное объяснение тому, что со мной происходит.

– Мне кажется, что от стен исходит шепот.

Глаза Тессы округляются.

– А что они говорят?

Этот вопрос застает меня врасплох. Должна ли я знать, о чем они говорят? Если бы я могла контролировать заключенную во мне магию, сумела бы я различить что-то в этом чуть слышном гуле? Мое сердце сжимает страх.

– Этого я не знаю.

На лице Тессы отражается что-то похожее на жалость.

– Ну ничего, уверена, что все дело в обычной дурноте. Когда ты здесь пообвыкнешь, то, вероятно, сможешь рассказать мне кучу интересных историй.

Мне бы ее уверенность.

Быть может, в роду Тессы магический дар передавался из поколения в поколение дольше, чем в моем? И именно поэтому она уже сейчас может контролировать свою магию? И дело не в том, что со мной что-то не так, а в том, что она особенная?

Я тереблю одну из шпилек.

– А в твоем роду ты первая Врачевательница? – спрашиваю я.

– Нет, – отвечает она, и мне становится чуть легче на душе, но тут она продолжает: – Врачевательницей была одна моя пращурка, которую от меня отделяют девять поколений, так что думаю, дар пришел ко мне от нее, просто в предыдущих коленах он не проявлялся. – Она смеется – непринужденно, беспечно.

Шпилька в моей руке переламывается надвое. Лучше прекратить разговор на эту тему.

– Кстати, о вчерашнем дне. Честно говоря, я не слышала, какие указания давала Нора. Тебе известно, куда мне надлежит явиться нынче утром?

Тесса достаточно бодро улыбается.

– Поэтому-то я тебя и разбудила. Чтобы успеть, нам нужно идти прямо сейчас. Вот-вот начнется обряд сопряжения с магией.

* * *

Я шагаю торопливо, в такт частому биению моего сердца, направляясь вместе с Тессой в большой зал, где должен пройти обряд нашего сопряжения с магией. Доведывание – это только приглашение к изучению магии костей, окончательно же ты сливаешься со своим магическим даром, когда совершается этот обряд. После его завершения обратной дороги нет.

Большой зал представляет собой просторное прямоугольное помещение, длина которого раза в три больше, чем его ширина. С левой стороны расположен ряд окон, через которые струится яркий солнечный свет. Весь центр зала занимают ряды длинных узких деревянных столов, на каждом из которых расставлено по шесть каменных чаш. Рядом с чашами лежат аккуратно сложенные плащи разных цветов.

Тесса ошеломленно втягивает в себя воздух. Меня тоже переполняют изумление и трепет.

На возвышении в дальнем конце зала стоит Нора.

– Добро пожаловать, – говорит она. – Прежде чем начать, оглядитесь по сторонам. Обратите внимание на десять боковых окон – они символизируют десять членов Верховного совета Кастелии. Пять мужчин и пять женщин – по одному члену от каждого из ремесел, связанных с магией костей, и четыре члена, не обладающих магическим даром. Быть может, когда-нибудь в совет войдут и некоторые из вас. Многие из нынешних его членов были сопряжены со своей магией в этом самом зале.

Затем Нора рассказывает, что деревья, вырезанные на стенах, – это карты притоков реки Шард, что круглые окна, расположенные за возвышением, должны напоминать нам о судьбе, а витражи изображают три основные метки.

Я чувствую слабость в коленях и не знаю, что именно так действует на меня: то, что исходит от костяных стен, или же колдовское величие этого удивительного зала.

– Пора, – говорит наконец Нора, сложив перед собой ладони. – Пожалуйста, найдите на столах свои имена и встаньте каждый рядом со своей чашей.

Тесса поворачивается ко мне.

– Удачи. – Она почти шепчет это слово, как будто не желая портить торжественность момента.

– Спасибо, – так же тихо отвечаю я. – Да сопутствует удача и тебе.

Я нахожу свое имя на столе, близком к передней части зала. Мое сердце бьется часто-часто. Когда-то – я тогда была очень мала – я мечтала об этом дне. Мечтала стать Заклинательницей Костей, как мои бабушка и мать. Я чувствую, что где-то в глубинах моей памяти сокрыта та маленькая девочка – она стоит на цыпочках, взволнованная и полная такого же воодушевления, как и остальные ученики. Но затем ее образ вытесняют другие – пылающий огонь, ужасное ощущение безвыходности, – и искорка сладкого предвкушения, горевшая во мне когда-то давным-давно, гаснет. Это не то будущее, которое я бы выбрала для себя сама.

Во всяком случае, теперь.

– Между всеми вами существует связь, – торжественно произносит Нора. – Косторезы изготавливают флейты, играя на которых Хранители управляют животными, и оружие, с помощью которого Костоломы защищают нашу страну. Мешальщики изготовляют снадобья, которые используют Врачеватели, леча раненых и больных. И, разумеется, Заклинатели и Заклинательницы проводят гадания для каждого из нас. Вы познакомитесь друг с другом на семинарах, на которых вам предстоит изучать дисциплины, без знания которых нельзя заниматься магией костей, – анатомию, историю, этику. Настоятельно советую вам всемерно оказывать друг другу помощь и поддержку.

Она обводит глазами ряды столов и смотрит на каждого из нас.

– Но главными для вас станут индивидуальные занятия и ваши отношения с вашими Наставниками.

Впереди отворяется дверь, и в зал входят несколько десятков мужчин и женщин в плащах различных цветов.

Нора простирает вперед руки, держа их ладонями вверх.

– Наставники, – говорит она, – познакомьтесь с вашими учениками. – И Наставники один за другим находят тех, кого каждый из них будет учить. Я окидываю глазами передние ряды столов и вижу молодого человека – не старше тридцати, – который стоит перед Брэмом. А перед Тессой стоит пухленькая женщина постарше с приветливым лицом.

Наконец одна из Наставниц останавливается и передо мной.

– Здравствуй, Саския, – говорит она. – Я Наставница Кира. – Она и не молодая, и не старая, со смуглой кожей и черными волосами, стянутыми на затылке в затейливый узел. На ней красный плащ.

Я открываю рот, собираясь ответить, но Кира коротко качает головой. Я плотно сжимаю губы.

– Наставники и ученики, – торжественно произносит Нора, – добро пожаловать на церемонию сопряжения с магией. Вы можете начинать.

Зал наполняется гулом – все Наставники разом начинают говорить.

– Саския Холт, – молвит Кира, – тебе предстоит стать Заклинательницей Костей с даром Ясновидения Второго Порядка, и нынче ты сопряжешь себя с этим видом магии, как магия сопрягла себя с тобой.

Она берет мою левую руку и колет указательный палец иглой.

– Перед тобой лежат кости Заклинателей минувших времен. Свидетельствуешь ли ты своей кровью, что будешь чтить их наследие?

– Да, – отвечаю я, держа палец над чашей, пока на кости не падает капля крови.

– Клянешься ли ты использовать свои дары во благо других, а не ради собственной выгоды?

– Да. – На кости стекает еще одна капля крови.

– Клянешься ли ты помогать своим соотечественникам обретать счастье, а также направлять их таланты на службу нуждам страны?

– Да. – На кости в чаше падает третья капля крови.

– Обещаешь ли ты придерживаться всех без изъятия заповедей и нравственных ценностей, которые будут преподаны тебе в сих стенах, и использовать свою магию во благо?

– Да. – Мне приходится сжать палец, чтобы выдавить еще одну каплю крови.

Наставница Кира высекает огнивом искру и поджигает кости в чаше. Затем достает из кармана плаща мешочек и высыпает его содержимое в огонь. Пламя вздымается и окрашивается в голубой цвет.

– Саския Холт, – говорит Кира, – отныне ты сопряжена со своей магией и можешь надеть свой ученический плащ.

Она указывает кивком на лежащий рядом с чашей сложенный плащ, такой же красный, как и ее собственный. Развернув его, я замечаю, что он плотнее, чем шелковые плащи, в которые облачены Наставники и Наставницы. Я оглядываюсь по сторонам и вижу, что у каждого вида магии собственный цвет – черный для Костоломов, синий для Врачевателей, а еще зеленый, фиолетовый, оранжевый, – но у учеников плащи на два-три дюйма короче, чем у Наставников. И сшиты они не из шелка, а из шерсти.

Я думаю о том, как перед тем, как я взошла на корабль, матушка накинула мне на плечи свой плащ, и в горле у меня встает ком. Тот плащ был точно такой же, как этот. Я думала, что ее любимый плащ – это просто замена ее шелковых плащей, годная для ношения в холодную погоду, однако теперь понимаю, что значил этот ее жест. Провожая меня на учебу, она отдала мне частицу себя.

А я тогда даже не хотела с ней говорить.

Я надеваю плащ и ощупываю его плотную ткань. Теперь обратной дороги нет. Мне не хотелось, чтобы меня сопрягли с магией, но судьбе не было дела до моих планов, как не было дела и до большей части того, что происходило со мной в жизни. Мне нужно научиться контролировать свой магический дар, сколь невозможным это бы мне ни казалось.

У меня остается только этот путь.

Саския домашний учитель

На парадном крыльце меня ждет Деклан, сжимая в руке букет фиолетовых цветов и нервно перекатываясь с пяток на носки. До доведывания он целый год напропалую со мной флиртовал, но теперь, после того как кости сопрягли нас друг с другом, он при каждой нашей встрече выглядит как волнующийся школьник.

Глядя на него, я не могу удержаться от улыбки.

Идя к дому, я смещаю корзинку и прикрываю ее рукой, чтобы он не смог увидеть, что я в ней принесла. Я возвращаюсь после моего очередного похода в костницу за новой порцией зелий для питательного раствора, и хотя среди них нет ничего такого, что скомпрометировало бы меня, я предпочла бы избежать вопросов.

– Привет, – говорю я.

Деклан широко улыбается и протягивает мне букет фиолетовых лилий.

– Они прекрасны. – Я беру цветы и подношу их к лицу. От них исходит нежное благоухание, немного напоминающее аромат меда. – Спасибо.

– Я боялся, что разминулся с тобой, – признается он. – Где же ты пряталась? – Его голос звучит игриво, и это раздражает меня. Наверное, я не была бы такой чувствительной, если бы мне действительно было нечего скрывать.

– Да так, ходила по всяким скучным делам, – небрежно отвечаю я и тут же меняю тему: – Как идет учеба? – Обсуждать наше обучение – это все равно что сыпать песок в банку, полную ракушек. Эта тема упоминалась в каждом разговоре, который мы вели в недели, последовавшие за доведыванием, заполняя паузы и пустоты.

– Как нельзя лучше, – улыбается он. – Я недооценивал суммы, выкладываемые богачами за редкости, которые им не нужны. – Деклан поступил в ученики к коммерсанту, который торгует редкими артефактами, и в последнее время он ездил по деревням, добывая вещи для продажи их коллекционерам. – О присутствующих я, разумеется, не говорю.

Я хмурюсь.

– Мы не богачи.

– Ты не избалована, – пожимает плечами он. – В этом-то все и дело.

Я неопределенно хмыкаю. Еще одна тема, которой я бы предпочла не касаться.

– Что у тебя тут? – Деклан пытается выхватить у меня корзинку, и я тут же отступаю, чтобы он не смог меня достать. В его глазах вспыхивают шаловливые огоньки, и он, снова бросившись ко мне, пытается разжать мои пальцы, сжимающие ручку корзинки.

– Прекрати, – приказываю я.

Но он продолжает.

Я дергаю корзинку на себя и упираюсь ладонью ему в грудь.

– Деклан! Прекрати сейчас же!

Он застывает, и у него вытягивается лицо. Я опускаю руку, прерывисто дыша.

– Прости, – бормочет он. – Я просто дурачился. И вовсе не хотел вести себя беспардонно.

В потасовке цветы упали на землю, и теперь они рассыпаны у наших ног, и мы топчем их. Мы одновременно нагибаемся, чтобы их собрать.

– Я погорячилась, – говорю я в конце концов. Мы сидим на корточках рядом, и я чувствую его дыхание на своей щеке. Я показываю ему содержимое корзинки. – Это просто-напросто кое-какие зелья, которые я купила в костнице для моей матушки.

Он почти не смотрит на мою корзинку.

– Я просто пытаюсь стать частью твоей жизни, – молвит он. – Но получается у меня не очень-то хорошо.

Удрученное выражение его лица будит во мне совесть. Мне ужасно хочется рассказать ему все, позволить ему обнять меня, как он столько раз делал прежде, и уверить, что все будет хорошо. Но я боюсь, что, если скажу ему правду, станет только хуже. Как мне объяснить семя сомнения, которое доведывание посеяло в моей душе? Мне неизвестно, что именно кости показали матушке относительно моего будущего. Является ли Деклан моим суженым в обеих реальностях? А если во второй это не Деклан, то кто?

Беззащитность, которую я вижу в его глазах, окончательно гасит мой гнев. Я касаюсь тыльной стороны его руки.

– Я понимаю. Мне тоже хочется стать частью твоей жизни.

Он сплетает свои пальцы с моими.

– Когда ты в следующий раз пойдешь в костницу, можно мне пойти с тобой?

Я хочу сказать нет, но ведь он мой суженый, так что когда-нибудь мне все равно придется перестать сомневаться в том, что это воля судьбы, и начать вести себя соответственно.

Я делаю глубокий вдох.

– Да, конечно.

Он закладывает цветок мне за ухо.

– Я буду с нетерпением ждать этого дня.

* * *

Мы с Эйми сидим на берегу Шарда, опустив ноги в воду. Это первый по-настоящему теплый день весны и последний день моей свободы, ведь завтра я наконец начну исполнять обязанности домашнего учителя.

С самого детства это наш с Эйми излюбленный обычай для тех дней, когда жарко или тепло, – мы берем с собой корзинку, полную еды, идем на травянистый берег реки и бросаем кусочки хлеба уткам либо пускаем бумажные кораблики и спорим, докуда они доплывут.

Мои шею и плечи ласкают солнечные лучи. Приятно находиться вне дома и не видеть, как матушка не сводит глаз со сломанной кости в стеклянном сосуде, как будто усилием воли может заставить ее срастись.

– Итак, – говорит Эйми, – как развиваются ваши отношения с Декланом?

– Нормально, – нехотя отвечаю я.

– Нормально? Не очень-то романтичный ответ для описания отношений с тем, кто предназначен тебе судьбой.

Мой секрет подобен пузырю, готовому вот-вот лопнуть. Но я не могу, не могу сказать ей, что у меня нет уверенности в том, что Деклан в самом деле предназначен мне судьбой.

Я перебираю пальцами одну из блестящих черных кос Эйми, затем заправляю эту косу ей за ухо.

– Это ты у нас любишь романтику, а не я.

Она улыбается.

– Моим родителям было не по карману заплатить за гадание о суженом, а он, кем бы он ни был, по-видимому, тоже недостаточно богат, чтобы узнать, кто из девушек предназначен ему судьбой. Так что просвети меня – как это бывает?

– Ну, не знаю. Иногда он просто замечательный, а иногда… – И я рассказываю подруге, как Деклан попытался отобрать у меня корзинку несколько дней назад.

Эйми кривит рот.

– Ты должна откровенно поговорить с ним, Сас. Помнишь, что он вытворил, когда мы были детьми и родители попросили его набрать хвороста? Он тогда решил, что будет смешно, если он уляжется на землю рядом с топором и притворится мертвым. Когда его нашла его мать, она завопила так истошно, что сбежался весь город. Она была готова убить его – на сей раз взаправду, – а ведь Деклан в самом деле был уверен, что эта его шутка приведет ее в восторг. Он вечно пытается все обратить в игру и порой переходит все границы.

Эйми права – именно Деклан постоянно подбивает своих приятелей ни с того ни с сего устраивать бег наперегонки, затевает розыгрыши, старается рассмешить всех и вся. Это и есть одна из причин, по которым меня всегда тянуло к нему, – если он и рискует, то только ради веселья. Ему по душе лишь та опасность, которая в итоге оборачивается смехом.

Эйми болтает ногой в воде.

– Не потому ли ты придираешься к нему, что боишься?

У меня по спине бегут мурашки. Эйми слишком уж хорошо понимает, что творится в моей душе.

– Может быть, и так, – пожимаю плечами я. – Разве тебе никогда не случалось усомниться в результатах гадания?

Какое-то время Эйми молчит.

– Что с тобой происходит? Ты мне явно чего-то не договариваешь.

Меня охватывает чувство вины, и я беру ее за руку. Пусть я и не могу рассказать ей всего, но дружба с нею для меня то же самое, что для утопающего спасательный круг.

– Я просто растерялась, – говорю я. – До доведывания я была уверена, что Деклан именно тот человек, который мне нужен, но теперь…

– Теперь, узнав, что он и впрямь твой суженый, ты избегаешь его, проводя все свое время со мной в костнице. – Она устремляет на меня пристальный взгляд. – А он таскается за тобой, словно брошенный щенок. – Эйми стискивает мои пальцы. – Ему, ясное дело, не может нравиться, что ты держишь его на расстоянии. Может, поэтому он и перегнул палку пару дней назад? Может, так он просто пытался тебя раскрепостить? Хотя он, конечно, и должен был остановиться сразу, когда ты сказала ему, чтобы он прекратил свои штучки. Теперь, узнав, что вы предназначены друг другу судьбой, ты должна научиться говорить с ним всякий раз, когда что-то начинает тебя беспокоить. Это единственный способ построить хорошие отношения.

Хотя Эйми и не знает всей правды, ее совет кажется мне дельным.

Я бью ногой по воде, и брызги летят ей на икры.

– Почему ты всегда рассуждаешь так здраво?

Подруга улыбается.

– Потому что я чертовски умна.

– Неужели тебе никогда не случается сомневаться в правоте костей?

Ее голос становится тихим:

– Я никогда не имела достаточного доступа к гаданиям на костях, чтобы искать в них ошибки.

Я напрягаюсь. Нет, родители Эйми не бедняки, но они и не богачи, так что гадания для них – нечастая роскошь.

– Прости, – мотаю головой я. – С моей стороны это было бестактно.

Она пожимает плечами.

– Просто, на мой взгляд, ты не стала бы сомневаться в правоте костей, если бы гадания на них не были для тебя такой рутиной.

Слова Эйми звучат в моем мозгу весь остаток дня. Когда я входила в Кущу, мне хотелось, чтобы моим суженым оказался Деклан. Мне хотелось стать домашним учителем. И вот теперь у меня есть все, чего я желала, однако я не чувствую себя счастливой. Что, если это просто потому, что я боюсь? Потому, что я позволила матушке заронить в мою душу сомнение из-за той сломанной кости? Если она выбрала мне в суженые Деклана, значит, это было одним из моих возможных путей, так почему же я сомневаюсь?

Деклан не виноват в том, что матушка придала тем костям дополнительную магическую силу. И не его вина, что одна из костей сломалась. Разумом я это понимаю. Если бы только я могла убедить в этом и свое сердце.

* * *

Оказывается, частное преподавание отнюдь не дает того морального удовлетворения, как мне казалось, когда я сказала матушке, что мечтаю именно об этой работе.

Одра Ингерсон ходит взад и вперед по гостиной – одной из по меньшей мере десятка гостиных, которые имеются в ее громадном особняке. Она вечно здесь что-то перестраивает, переделывает, притом безо всякого смысла, так что спальни у нее соседствуют с кухней, коридоры зачастую превращаются в бесполезные тупики, а в межкомнатных стенах проделаны окна.

– Она немного эксцентрична, – предупредила меня нынче утром матушка, перед тем как я вышла из дома. Но такого я не ждала.

Ботинки Одры стучат по дорогому паркету, при этом она даже не замечает, что ее сын Уиллем карабкается вверх по лестничным перилам.

– Это такое трудное решение, – вскидывает руки она. – Не знаю, следует ли тебе сначала провести с ним урок грамматики, а потом чистописания, или сначала урок чистописания, а потом грамматики. – Она останавливается и проводит ладонью по каминной полке. Белая краска здесь местами облупилась, и там, где ее нет, видна красная кирпичная кладка. – А может быть, мы могли бы начать день с преподавания Уиллу истории?

Я держусь за подлокотники стула, на котором сижу. Он обит таким скользким шелком, каким нельзя обивать мебель – мне кажется, что стоит мне расслабиться, и я соскользну на пол.

– Вряд ли последовательность уроков имеет большое значение.

Одра поворачивается ко мне, разинув рот. Она шокирована.

– Разумеется, это имеет значение. Просто во время последнего гадания я забыла спросить, в каком порядке должны проводиться уроки.

Экономка, смахивающая с мебели пыль, смотрит на меня с сочувствием. Уиллем соскальзывает с перил и с глухим стуком падает на пол у подножия лестницы.

– Не могла бы ты спросить об этом у своей матушки? – Тон Одры пылок и нетерпелив.

– Вряд ли…

В это мгновение снаружи слышится колокольный звон. Одра прижимает руку ко рту.

– Неужто уже так поздно? О нет! Мне пора идти, ведь последнее гадание ясно показало, что ровно в полдень я должна явиться на рынок. – И хотя сегодня стоит теплынь, она хватает с крюка на стене шаль и накидывает ее на плечи. – Я скоро вернусь. – Она тычет в мою сторону пальцем и добавляет: – Не учи Уиллема ничему, пока мы не решим вопрос.

Одра закрывает за собой дверь, и я поворачиваюсь к экономке, не зная, что делать. Каким образом мне занимать Уиллема, если я ничему не могу его учить? Я полагала, что Одра желает нанять для своего сына домашнего учителя, дабы он мог заниматься индивидуально, но, право же, ему было бы лучше учиться в городской школе, чем весь день бездельничать дома.

– Ничего не поделаешь, – грустно усмехается экономка. – Одра не принимает ни одного решения без совета костей. Я говорю серьезно – ни единого.

– Но она же уже несколько лет не заходила к моей матери, – удивляюсь я. – Во всяком случае, насколько мне известно. – Я ерзаю на стуле и соскальзываю в угол его просторного сиденья.

Экономка приносит грубошерстное одеяло и протягивает его мне.

– Чтобы не скользить, – подмигнув, говорит она. Я стелю одеяло на сиденье, и стул наконец прекращает свои попытки сбросить меня на пол. – Теперь Одра устраивает себе гадания на костях за пределами Мидвуда. – Экономка смотрит на Уиллема, чтобы удостовериться, что он ее не слышит, и так оно и есть – он уже почти добрался по перилам до второго этажа. – Ваша матушка уже много лет назад заявила, что не станет терпеть ее сумасбродства. Так и сказала – безнравственно, мол, гадать на костях ради каждого чиха в то время, как другие даже не могут позволить себе заплатить за доведывание. Но Одре вынь да положь – вот она и ездит в другие города, где Заклинатели и Заклинательницы Костей с радостью берут у нее денежки и советуют, как потратить их еще больше. Перестрой это, переделай то, купи еще побрякушек в новолуние, чтобы отвести несуществующую беду.

Я даже представить себе не могла, что кто-то может использовать свой магический дар для таких недостойных целей. Я думаю о том, как Одра побежала на рынок, воображая, будто ее судьба зависит от того, явится ли она туда в определенное время. А ведь из рассказов моей матушки следует, что гадания на костях работают совсем не так.

И где Одра вообще берет кости для стольких гаданий?

Уиллем падает с перил и тяжело плюхается на стул.

– Может быть, тебе пора поиграть в какую-то другую игру? – предлагаю я. – Твоей матушке не понравится, если ты что-то сломаешь.

Он пожимает плечами.

– Ей есть дело только до того, о чем говорят кости.

Ну и как с ним спорить – ведь мне известно, что он прав.

* * *

– Одра Ингерсон просто ужасна, – заявляю я матушке, когда наступает вечер.

Мы сидим за немудреным ужином, состоящим из хлеба и овощного рагу, но вместо того, чтобы есть свои овощи, матушка только рассеянно тыкает их вилкой, уставясь на стену. Я смотрю туда, куда устремлен ее взгляд, и вижу стеклянный сосуд, стоящий на полке.

– Может статься, будет лучше, если эта кость не срастется и я перестану существовать вообще, – замечаю я. – Возможно, это предпочтительнее, чем пытаться работать с этой женщиной.

Матушка сердито смотрит на меня.

– Не смешно.

– А по-моему, немного смешно, – чуть слышно возражаю я.

– Одра не ужасна, – молвит матушка. – Она просто пребывает в заблуждении – она воображает, что, если она будет достаточно осторожна, ей удастся избежать несчастий. Но это не удается никому.

– Но почему она стала такой? – спрашиваю я. – И как она смогла настолько разбогатеть?

Матушка смотрит на меня с неодобрением.

– Ты же знаешь – я не люблю сплетен.

– Если это правда, то это не сплетни, – возражаю я. Матушка поджимает губы, но прежде, чем успевает сделать мне выговор, я поправляюсь: – Хорошо, хорошо, это не сплетни, поскольку я не собираюсь злословить. И спрашиваю я не из праздного любопытства, а потому что, если мне придется с ней работать, было бы неплохо понять, с чем именно я буду иметь дело.

Матушка склоняет голову набок, обдумывая мои слова. Когда ее плечи расслабляются и она откидывается на спинку стула, я понимаю, что в нашем споре победа осталась за мной.

– Дед и бабка Одры эмигрировали из Систонии, где мало кто прибегает к магии костей, – приступает к рассказу матушка. – Поэтому ее семья и не считала нужным пользоваться гаданиями. Они вообще не собирались проводить доведывания ни для нее, ни для остальных своих детей. – Она задумчиво водит пальцем по краю своей чашки.

– Тогда что же изменилось? – недоумеваю я.

– Когда Одре было четырнадцать лет, ее семья отправилась на отдых, они собирались неделю ходить по Дроймианским горам. Но уже в первый день Одра подвернула лодыжку. Местный Врачеватель порекомендовал ей несколько дней не нагружать ногу, и она всю неделю оставалась в домике, который ее родители взяли в аренду. В последний день их отдыха в горах случился оползень, и вся ее семья погибла.

Я втягиваю в себя воздух.

– Какой ужас.

– Вот именно, – соглашается матушка. – После этого Одра и помешалась на гаданиях на костях. Возможно, она считала, что если бы ее родители обратилась к Заклинателю или Заклинательнице, это спасло бы им жизнь. Она вышла замуж за одного богатого старика, потом, когда он умер, за другого – мистер Ингерсон был последним в длинной череде ее пожилых мужей – и все увеличивала и увеличивала свое состояние, вкладывая деньги, которые ей оставляли мужья. Когда у нее родился Уиллем, гадания на костях и вовсе стали для нее навязчивой идеей. – Матушка вздыхает. – Правда, от этого ее поведение не становится более приемлемым, и терпеть его отнюдь не легче – кости свидетели, я пыталась, – но надеюсь, теперь, когда ты знаешь ее историю, это поможет тебе смотреть на нее с некоторым сочувствием.

Раздается стук в дверь, и мы переглядываемся. Никому из нас не хочется вставать из-за стола.

– Дверь не заперта! – кричит матушка.

Входит Эйми, ее глаза покраснели и опухли, щеки мокры от слез. Я отодвигаюсь от стола.

– Что стряслось?

Она судорожно вздыхает.

– Нечто ужасное. – Голос ее срывается на визг. – Кто-то ограбил костницу.

Матушка закрывает рот рукой.

– Ох, – говорит она. – Мне так жаль.

Эйми качает головой, зажмуривает глаза, и по щекам снова текут слезы.

– Вы не понимаете, – говорит она, глядя попеременно то на матушку, то на меня. – Те кости, которые украли… Саския, это были кости твоего отца.

Саския Заклинательница Костей

Пока что мое обучение буксует.

Мы с Наставницей Кирой сидим друг напротив друга за круглым столом в одном из кабинетов для индивидуальных занятий. На расстеленном передо мной куске ткани рассыпана горсть костей животных. В воздухе стоит удушливый запах ладана.

– Ты не сосредоточена, – говорит Наставница Кира. Я должна определить, гадая на костях, что спрятано в левом кармане ее плаща. На первый взгляд это кажется простой задачей, особенно по сравнению с тем, что делает моя мать. Но как бы я ни старалась, закрывая глаза, я вижу только одно – красноватую пустоту.

– Это кольцо?

Она вздыхает.

– Нет. Не пытайся отгадать. Вместо этого попробуй мысленно увидеть, что лежит у меня в кармане.

Я чувствую, как с моей шеи стекает капля пота и течет по спине. Мне вспоминается лицо матушки, каким оно бывало во время гаданий – тогда ее разум словно покидал тело и уносился в какой-то далекий дивный мир.

– Ты слишком усердствуешь, – говорит Кира.

Я широко раскрываю глаза.

– Вы же только что сказали, что я недостаточно усердна.

– Нет, я сказала, что ты не сосредоточена. Гадание на костях требует как полного сосредоточения, так и умения отрешаться.

– И только-то? – бормочу я.

Она сжимает челюсти.

– Попытайся еще раз. Сосредоточься и расслабься.

Я пытаюсь сосредоточиться на разложенных передо мною костях, смотрю на них и мысленно приказываю им дать мне ответ, но они просто лежат, и все, лежат неподвижно и безмолвно. Мои глаза начинают слезиться, и я позволяю им закрыться. Если мне удастся хотя бы сделать вид, что я сосредоточилась, возможно, Наставница Кира станет меньше на меня наезжать. Я расслабляю плечи и лоб, делаю глубокий вдох, и мне начинает казаться, что запах ладана стал еще гуще, как будто Кира придвинула курильницу ближе. Перед моим мысленным взором что-то дергается – чуть различимо, едва заметно, и мало-помалу начинает вырисовываться какой-то неясный образ.

И тут комнату сотрясает взрыв.

Образ тут же рассеивается, и глаза мои открываются сами собой.

– Что это было?

Наставница Кира, похоже, не обеспокоена, а только раздражена.

– Это Мешальщики, – говорит она, кивком показывая на дверь. – Они по меньшей мере раз в месяц едва не взрывают все учебное крыло. Тебе придется научиться не обращать на них внимания.

Из-под двери начинает сочиться черный дым, и Кира вздыхает.

– Пожалуй, на такое будет трудно не обращать внимания. – Она распахивает окно, и в аудиторию врывается прохладный ветерок. – Давай сделаем перерыв, – предлагает она. – Иди поешь. И постарайся вернуться сюда отдохнувшей и готовой к работе.

Не дожидаясь ответа, она открывает дверь и выходит. Кабинет наполняется дымом, который жжет легкие и щиплет глаза. Я высовываю голову в окно и начинаю глубоко дышать. Частый сухой кашель Наставницы Киры становится все тише по мере того, как она уходит все дальше и дальше по коридору.

Далеко внизу течет Шард – сине-зеленая река с белыми барашками пены там, где ее воды разбиваются о валуны. Замок Слоновой Кости, а вернее, холм, на котором он стоит, разделяет реку надвое – это первое ее разветвление, и оно уменьшает ее мощь и вместе с тем расширяет ее охват.

– Тут все в порядке?

Я оборачиваюсь и вижу высокого мужчину в красном плаще, застегнутом у горла на костяной аграф[1], похожий на медвежий коготь. На висках его темные волосы тронуты сединой и связаны сзади в хвост кожаным шнурком.

– Да, со мной все хорошо.

Он усмехается.

– У тебя такой вид, будто ты пытаешься сбежать. Что, твой первый урок был так ужасен?

– Я просто пытаюсь спастись от дыма, – отвечаю я, – и вовсе не собираюсь сбегать.

Он достает из кармана плаща мешочек и высыпает его содержимое – белый порошок – на ладонь. Затем наклоняется и осторожно дует, словно ребенок, дующий на одуванчик. Порошок повисает в воздухе, будто облачко, затем оно разделяется на тонкие струйки, которые вбирают в себя весь дым. И воздух в комнате вдруг становится таким же свежим, как веющий ветерок.

Меня охватывает восторг, и я радостно смеюсь.

– Так лучше? – спрашивает он.

– Намного. Вы Костемешальщик? – Увидев его красный плащ, я подумала, что он Заклинатель, но, возможно, я была не права. Матушка никогда не проделывала подобных манипуляций.

– Нет, – отвечает он. – Просто у меня есть на редкость одаренные друзья. Я Лэтам, преподаватель гадания на костях с даром Ясновидения Третьего Порядка.

– А я Саския Холт, – говорю я, пожимая его протянутую ладонь, – ученица с даром Ясновидения Второго Порядка.

– Я так и думал. Ты точная копия своей матери. – Лэтам отпускает мою руку и опирается на стол, сложив руки на груди.

– Вы ее знаете?

– Мы вместе учились. Два ученика с даром Ясновидения Третьего Порядка, проходящие обучение одновременно, – это редкость, и мы с ней сдружились. Как она? Мы так давно не виделись.

– Она… – Меня вдруг захлестывает острая тоска по дому, и я осекаюсь. – Она здорова, – выговариваю я наконец.

– Рад это слышать. А как ты сама?

Быть может, это из-за тоски по дому, быть может, оттого, что меня измотали мои сегодняшние неудачи, но я вдруг падаю на стул и со вздохом говорю:

– Бывали времена и получше.

Он подается вперед и понижает голос:

– В мой первый день в Замке Слоновой Кости меня вывернуло наизнанку прямо под воротами. На глазах у всех учеников. Это было очень унизительно.

– Правда?

Стало быть, вначале Лэтаму пришлось еще хуже, чем мне, однако он все равно смог стать Наставником Заклинателей Костей. А раз так, может быть, все-таки есть какая-то надежда на то, что мне удастся научиться управлять своей магией? И у меня вдруг возникает такое чувство, будто он взял ножницы и перерезал веревку, которой ко мне были привязаны моя тревога, мой страх. Они уплывают прочь, и у меня с души спадает тяжкий груз.

– Когда впервые входишь в этот замок… это нечто, не правда ли?

– Да, – киваю я. Несмотря на то что я тут уже пообвыклась, я все еще чувствую некоторую тяжесть в животе, хотя она и выражена слабо – это немного похоже на морскую болезнь. А еще у меня иногда шумит в ушах. – Почему нас не предупреждают? Если бы я знала заранее, каково здесь таким, как я, мне, возможно, удалось бы справиться лучше.

Он пожимает плечами.

– Думаю, им нравится сохранять флёр тайны. – Его взгляд скользит по костям на столе. – Кира ведь не заставляет тебя учиться вот на этом, а?

– Да… а что? – неуверенно отвечаю я.

Лэтам качает головой.

– Дай угадаю: ты смогла погадать на них не лучше, чем по горсти монет.

– С монетами у меня, наверное, получилось бы лучше.

Он подходит к дальней стене и начинает рыться в одном из шкафов, пока не находит серебряный ларец с затейливой защелкой.

– Давай попробуем вот с этим.

Лэтам расстилает темно-синий бархат и высыпает на него содержимое ларца – восемь небольших костей. Они почернели по краям, как будто их уже использовали для гадания, но я все еще могу различить нанесенные на каждой из них красные линии – копии метки, которая находилась на левом запястье.

– Чьи они? – спрашиваю я. Кости человеческих запястий и кистей чрезвычайно ценны. Поверить не могу, что Лэтам в самом деле собирается использовать вот эти восемь костей для того, чтобы учить меня гадать.

– Это учебные кости, – объясняет он.

– Учебные? Они что, ненастоящие?

– О, они очень даже настоящие. Просто их специально обработали так, чтобы на них можно было гадать снова и снова, притом без крови и с несколько большей ясностью, чем бывает обычно.

Я провожу пальцем по бархату, оставляя на нем заметный след.

– Не знала, что такое возможно.

– Мы нечасто практикуем подобные вещи, – говорит Лэтам. – Чтобы добиться такого результата, нужно готовить кости, используя кровь Заклинателя или Заклинательницы, так что нельзя проделывать это со всеми наборами костей – ведь Заклинателей не так уж много, и нам совсем не нравится исполнять роль подушечек для булавок. Но для обучения это очень полезно, поскольку позволяет ученикам проводить гадания, не требуя от них полного сосредоточения.

– А для чего они были использованы в первый раз? – спрашиваю я.

– Для доведывания.

Моя надежда гаснет.

– Но у меня же дар к Ясновидению Второго Порядка, а не Третьего, – говорю я.

Он машет рукой, словно отметая сомнения, звучащие в моих словах.

– Это не имеет значения. Ты все равно сможешь понять, что они говорят.

Я хочу спросить, как это возможно, но он уже запаливает ладан.

– Закрой глаза, – велит он, и я подчиняюсь. – Когда будешь готова, дотронься до костей.

Я делаю несколько глубоких вдохов, медленно, осторожно направляю пальцы к костям, сгребаю их и сжимаю в руке. И на сей рез передо мной встает не смутный непонятный образ, а разворачивается четкое, полнокровное видение в цвете и звуке, и мне абсолютно ясно, что речь идет о мужчине, в чьем сознании и нахожусь, хотя и не понимаю, каким образом это произошло.

Передо мною лежат его возможные пути – их множество, и они похожи на расходящиеся ветви огромного дерева. Но две из этих дорог шире остальных, и от них исходит слабое свечение.

Я иду по одной из них и вижу, что он становится плотником. Он любит свою работу – любит свежий запах дерева, его шершавую текстуру под своими ладонями до того, как он обстругает его, и гладкую, как атлас, после – и к тому же он получает глубокое моральное удовлетворение оттого, что своими руками создает то, что полезно людям. Однажды в его мастерскую приходит девушка с зелеными глазами и огненными волосами. Она весела и дарит ему радость. Он спрашивает, не хочет ли она, чтобы он приготовил ей обед, а через несколько недель приглашает ее на танец, и они танцуют в его мастерской, танцуют босиком на ковре из сосновой стружки. Проходит несколько лет, и он спрашивает ее, согласна ли она заключить с ним союз, поскольку он не мыслит своей жизни без нее.

Я смотрю, как они вместе строят жизнь – их дом стоит на лугу, где пестреют полевые цветы, их сад полон персиковых деревьев, и часто на окнах дома остывают ароматные фруктовые пироги. Лунными вечерами они сидят на крыльце и говорят допоздна.

У них трое детей – мальчики с румяными щеками.

Я смотрю, как они веселятся – и как страдают. У мужчины умирает мать, и он думает о том, что ее жизнь оборвалась безвременно, когда вырезает ее имя на коре их семейного дерева. Но несколько лет спустя погибает один из его сыновей – тонет в реке, – и он понимает, как в действительности выглядит безвременная смерть.

В его жизни переплетаются головокружительное счастье и безутешное горе, и, дойдя до конца этого пути, я понимаю, что это хороший выбор. Такая жизнь принесла бы ему немало радостей. Я поворачиваюсь и следую по этому пути обратно к его началу, глядя, как дети мужчины становятся все младше и младше и как разглаживаются морщины на лбу спутницы его жизни.

Добравшись до развилки, я вместо того, чтобы пойти направо, сворачиваю налево и иду по второму из возможных путей. На сей раз мужчина живет в столице, и из окон его мастерской виден Замок Слоновой Кости, сияющий белизной. Ему присущ магический дар – он Косторез, – и его руки ловко и проворно мастерят из костей флейты для Хранителей, оружие для Костоломов, полированные ларцы, не боящиеся краж, и шкатулки для хранения воспоминаний. Эта работа также приносит ему глубокое моральное удовлетворение, однако оно отличается от того, которое он получал от плотницкого ремесла, – теперь к сознанию того, что он мастерит нечто полезное, примешивается чувство принадлежности к чему-то важному и большему, чем он сам. Натура его в этой жизни тоже отлична – он немного смелее и увереннее в себе.

На этом пути спутница его жизни трудится Врачевателем, она молчалива и спокойна – настолько спокойна, что ее безмятежность передается и тем, кто ее окружает. Она не так хороша собой и не так весела, как девушка на первом из его возможных путей, но она глубоко мыслит, и благодаря ей он становится лучше. Их жизнь полна радостей, малых и больших. У них есть дочь – всего одна, хотя они хотели иметь больше детей, – у нее смоляные волосы и дар к вычислениям. Они живут в просторном доме, который стоит на полпути между ее лекарней и его мастерской. По вечерам они гуляют по брусчатке приречных улиц, освещенные теплым светом уличных фонарей. Мать мужчины и на этом пути умирает, и он так же плачет, горюет и, вырезая на коре семейного дерева ее имя, думает о том, что ее жизнь оборвалась безвременно.

Некоторые вещи одинаковы для двух его возможных жизненных путей, но есть и отличия, причем большие. В этой жизни старость приходит к нему более медленно, и он стареет в большем достатке. Его подруга умело врачует его пораженные артрозом суставы. И в этой его жизни переплетены и радости, и печали, она тоже насыщенна и полна, но так отличается от первой.

Я открываю глаза и поначалу вижу окружающую обстановку неясно, но потом ее очертания медленно обретают четкость. Я чувствую себя опустошенной.

– Какой из путей выбрала бы ты? – спрашивает Лэтам.

Этот вопрос тяжким грузом ложится на мое сердце. Прежде я до конца не понимала, какая ответственность давила на мою мать – ведь, выбрав один путь, ты тем самым полностью исключаешь второй. Мое видение было таким ярким, таким реальным, что выбор кажется мне уничтожением. Если я выберу тот из путей, в котором мужчина становится Косторезом, три румяных мальчика просто перестанут существовать, хотя мне уже знакомы тембры их голосов и известно, какой из молочных зубов у каждого из них выпадет первым. Однако, если родятся они, не родится его дочь и мир лишится ее беззаботного смеха и острого ума.

Но мне не нужно выбирать – ведь это всего лишь учебные кости.

– Не знаю, – говорю я. – Ни один из путей не кажется мне лучше, чем другой.

– Это ответ труса. Выбирай.

Я сглатываю.

– Второй путь, тот, в котором он Косторез, – отвечаю я, решив, что лучше было бы избавить его от горя, вызванного смертью сына.

– Заклинатель выбрал тот путь, в котором он плотник, – делится Лэтам. – Хотя он так и не влюбился в ту женщину с рыжими волосами.

Я чувствую одновременно и острую печаль, и удивление от того, что вообще испытываю ее, – ведь этот мужчина даже не был мне знаком, и, пройди он мимо меня на улице, я бы его не узнала.

– Но почему? – спрашиваю я.

Лэтам пожимает плечами.

– Судьбу можно предсказать, а выбор – нет. Думаю, после доведывания он принял какие-то решения, приведшие к тому, что он ее так и не встретил. А может быть, встретил, но неосторожно сказал нечто такое, что уничтожило его шансы на союз с ней. Чтобы узнать наверняка, что произошло, нам понадобился бы Заклинатель или Заклинательница с даром Ясновидения Первого Порядка.

Я стискиваю в кулак ткань моего плаща.

– Тогда зачем вообще нужны гадания на костях? Чего ради, если нет гарантий?

– Потому что знание – сила. Но Ясновидение Третьего Порядка, к сожалению, ограниченно – оно показывает нам лишь возможные пути, которые не всегда воплощаются в жизнь.

– Тогда я рада, что мне присуще Ясновидение Второго Порядка, – говорю я.

Он смеется.

– Я тоже рад. Хотя мне жаль, что в этом году у меня нет учеников. Поскольку доведывание ни у кого не обнаружило дара Ясновидения Третьего Порядка, мне придется довольствоваться помощью другим учителям. – Он сгребает кости запястья с бархата и кладет их обратно в серебряный ларец.

– А что с ним теперь? – интересуюсь я.

– Несколько лет назад он скончался, – отвечает Лэтам. – Мы никогда не используем такие кости, пока человек, относительно судьбы которого проводилось доведывание, не уходит из жизни. Иначе это было бы опасно. – Он закрывает защелку ларца и ставит его обратно в шкаф.

– Спасибо, – говорю я.

– На здоровье. Но, думается, нам с тобой лучше не распространяться о том, что я тебе помог. – Он кивком показывает на кости животного, на которых я пыталась учиться прежде. – Кира предпочитает, чтобы навыки доставались ее ученикам тяжело, и не сразу начинает использовать учебные кости, а мне бы не хотелось ее злить. Ведь я не просил у нее разрешения помогать ее ученице.

При мысли о том, что мне придется солгать Наставнице Кире, мне становится не по себе, но я тут же отметаю это чувство. Я не собираюсь ей лгать, я просто не расскажу ей, как мне помог Лэтам.

Ведь, кости свидетели, мне пригодится любая помощь.

Саския домашний учитель

У меня такое чувство, будто мой отец умер еще раз.

Я ощущаю одновременно и тяжесть на сердце, и щемящую пустоту.

Мы с матушкой стоим в просторном зале, расположенном в задней части костницы. Три его стены заставлены широкими стеллажами, на которых стоят ларцы различных размеров и форм. Посреди комнаты на полу стоит красивый бело-синий ларец, искусно сработанный из ребер кита и инкрустированный лазуритом. После того как умер мой отец, матушка заказала его изготовление Хильде Бистром – хотя в Мидвуде она единственный Косторез, более талантливого мастера не найти и в десятке городов. Ларец являет собой настоящее произведение искусства – бело-синий, гладкий, словно жемчуг, и сейчас абсолютно пустой.

Исчезла правая плечевая кость, на которой Оскар изобразил яркие, разноцветные волны, украшавшие при жизни верхнюю часть руки, которой отец писал картины. Прекрасный волнистый узор становился все затейливее с завершением каждого живописного произведения, которому он отдавал свой талант. К концу его жизни этот орнамент покрывал его правую руку от плеча до локтя, словно рукав цветов.

Нет и левой плечевой кости, на которой не было меток. Пропали и его череп, и грудина, и коленные чашечки, на каждой из которых имелось по три косых серых черты – копии меток, появившихся на его коленях, когда в юности на него напали разбойники и он упал на колени, моля их пощадить его жизнь.

Украдено все. Все, что рассказывало о его надеждах, мечтах, страхах и о том, кого и что он любил.

Мэтр Оскар стоит здесь же, его зеленый фартук покрывает костяная пыль, лицо осунулось, под покрасневшими глазами темнеют сине-фиолетовые круги.

– Ума не приложу, как это могло произойти, – растерянно произносит он. Его руки опущены, и он то сжимает их, то разжимает, как будто тщетно пытается что-то удержать.

– Но почему вор оставил его здесь? – вопрошает матушка. Ее голос хрипл и полон горя. Она наклоняется и проводит пальцами по краю ларца с такой нежностью, словно гладит отца по щеке.

– Я… – Мэтр Оскар запинается и вытирает пот, выступивший у него над верхней губой. – Думаю, дело в том, что ларец слишком тяжел, чтобы можно было его унести.

Матушка устремляет на него пристальный взгляд, заставляющий его замолкнуть.

– Нет, я не об этом. Почему вор оставил его здесь, на полу посреди зала, так, чтобы о краже стало известно сразу? Ведь он мог поставить ларец обратно на полку, и тогда мы обнаружили бы, что кости пропали, лишь через несколько недель, месяцев или даже лет.

Оскар бледнеет, как будто сам он об этом не думал. Его взгляд скользит по стеллажам – по сотням ларцов, в которых покоятся хранимые и оберегаемые им кости. И мне становится очевидно, что сейчас он гадает о том же, о чем и я: а вдруг и среди них есть пустые?

– Может быть, вор торопился? – предполагаю я. – Ведь не мог же он не знать, что ему грозит в случае поимки. – Кража костей – это преступление, караемое смертью, так что пойти на такой риск может только глупец. Или же тот, кто дошел до края.

– Быть может, вор хотел, чтобы мы узнали, что костей тут больше нет? – предполагает матушка. – Быть может, он желал, чтобы об этом узнала я. – На лице ее написаны разноречивые чувства – горе, страх, покорность судьбе. Но, как ни странно, не потрясение, не шок. Это не похоже на внезапный ледяной холод, поразивший меня, когда Эйми, войдя в нашу кухню, выпалила горестную весть, пронзивший мое сердце нестерпимой болью, которая сначала охватила меня всю, а затем уступила место оцепенению, полному отсутствию чувств.

Матушка видит, что я на нее смотрю, и мы переглядываемся.

– Ты знала, что произойдет такое? – тихо спрашиваю я.

– Разумеется, нет, – отвечает она. Но ее взгляд сверлит меня, говоря нечто иное: Не задавай таких вопросов. Только не здесь.

Мэтр Оскар опускается на корточки и разглядывает отверстие размером с большой палец, служившее замком – замком, запечатанным с помощью магии костей, которая должна была закрыть доступ к костям отца всем, кроме матушки и меня. Однако ларец все равно открыт и пуст.

– Зачем ворам желать заявлять о себе? – спрашивает Оскар. – Особенно тебе?

Она оставляет его вопрос без ответа.

– Мы должны выяснить, кто это сделал. И выяснить быстро.

– Я не успокоюсь, пока кости не найдутся и виновные не понесут наказания, – говорит он. – Даю слово.

Но сдержать это обещание ему не под силу. Вполне может статься, что отыскать кости не удастся – ведь зачем было кому-то их красть, если не для того, чтобы гадать? При мысли о том, что кости моего отца будут потрачены впустую, потрачены на гадание для кого-то чужого, меня охватывают ярость и ужас, и в моих жилах закипает кровь.

Матушка качает головой.

– Прости, Оскар, но твоего слова недостаточно. Это не тот случай.

– Если люди прознают… – Он замолкает, но то, что он хочет сказать, ясно и так. Если жители города и окрестностей решат, что он не может в целости сохранить кости усопших, он разорится.

Я думаю о Врачевательнице, которая практиковала в Мидвуде, когда я была маленькой. За три недели умерло трое ее пациентов, и, хотя в каждом из этих случаев имелось понятное объяснение – маленький мальчик, который подавился яблоком и к моменту прихода Врачевательницы уже посинел, старик, чье сердце наконец перестало биться, и спустя день его жена, умершая от разбитого сердца, – трех смертей за такое короткое время оказалось достаточно для того, чтобы люди начали обеспокоенно шептаться. И вскоре горожане уже плавали по реке в Бризби или Кольм к Врачевателям, практиковавшим в этих городах. В конце концов Врачевательница, жившая в Мидвуде, незаметно покинула город, и мы так и оставались без Врачевателя, пока этому виду магии костей не обучился тот, у кого доведывание обнаружило соответствующий дар.

– Прости, – говорит матушка, – но выбора у меня нет.

Прежде чем мы уходим из костницы, я прижимаю к ларцу ладонь и закрываю глаза. Этот ларец был местом упокоения моего отца, и я не знаю, сможем ли мы когда-нибудь отыскать его кости.

И мне впервые в моей сознательной жизни хочется, чтобы у меня был магический дар. Не дар к гаданию на костях, присущий матушке и бабушке, а магия Костолома, ибо Костоломы могут вершить правосудие. Карать, причиняя боль.

Добиваться мщения.

* * *

После бессонной ночи я, оставив наконец тщетные попытки заснуть, встаю на рассвете. Матушка явно также плохо спала, потому что, когда я спускаюсь на первый этаж, она уже стоит перед дверью, застегивая на горле красный шелковый плащ. Волосы ее заплетены в косы и восьмеркой уложены на затылке.

– Я иду с тобой, – говорю я.

– Никуда ты не пойдешь. – Она говорит это, даже не взглянув на меня, как будто я щенок, которому можно дать команду «Место». Она натягивает длинные черные перчатки. – Я скоро вернусь.

Матушка состоит в городском совете вместе с нашими Косторезом, Врачевателем, Мешальщицей и еще двумя членами: мужчиной и женщиной, не владеющими магией костей. Совет Мидвуда составлен по тому же принципу, что и Верховный совет Кастелии, заседающий в столице, и находится в его прямом подчинении в отношении всех тех вопросов, которые нельзя решить на месте. Вчера вечером после возвращения из костницы матушка созвала экстренное заседание нашего совета.

И я твердо намерена присутствовать на нем.

Я засовываю руки в карманы своего серо-голубого плаща и выхожу из дома вслед за ней. Увидев меня, матушка вздрагивает и плотно сжимает губы.

– Я сказала нет.

Дверь остается наполовину открытой, пока она сверлит меня взглядом, пытаясь заставить вернуться в дом.

Я продолжаю стоять.

– Саския, – сердито говорит она, – у меня нет на это времени.

– Мне известны мои права, – отвечаю ей я. – Если совет рассматривает вопрос, касающийся члена моей семьи, я имею право присутствовать на заседании самолично.

Она прижимает затянутую в перчатку руку ко лбу.

– Тебе незачем туда идти, – молвит она. – Обещаю, что после заседания я тебе все расскажу.

– Как ты рассказала мне об особой подготовке бабушкиных костей? Как рассказала о том, каковы были мои другие пути? Нет уж, благодарю покорно. Я лучше узнаю все сама.

Выражение, промелькнувшее вчера на ее лице, это полное отсутствие удивления при виде пустого ларца, высвободило что-то в моей душе – как будто катушка, лента с которой до того разматывалась медленно, мало-помалу, вдруг упала, покатилась, и теперь лента размоталась и, спутанная, лежит у моих ног.

Она открывает рот, чтобы возразить, но, похоже, видит решимость, написанную на моем лице, потому что так ничего и не произносит. Вместо этого она протягивает руку и запирает дверь.

Мы молча идем к ратуше. Сейчас холодно, и наше дыхание превращается в белесые облачка, но на деревьях распевают птицы, как будто одной частью мы находимся в зиме, а другой – в весне.

По мере того как мы приближаемся к площади, напряжение между нами все нарастает, нарастает, как будто это некая субстанция, к которой можно приложить ладонь и которую можно оттолкнуть. Матушка хочет мне что-то сказать и пытается подобрать слова. Не знаю, как я это поняла – наверное, по едва различимым вдохам, которые человек делает перед тем, как заговорить, но которые сейчас всякий раз заканчиваются не речью, а молчанием. Или же дело в том, что она то и дело слегка наклоняется в мою сторону, но потом вновь подается назад? Я уверяю себя, что это не предчувствие и что мой все еще не сошедший на нет дар к магии костей здесь ни при чем. Просто это моя мать, и я хорошо ее изучила. Так же бабушка знала, что приближается гроза, потому что у нее начинали ныть колени.

– В чем дело? – не выдерживаю я.

Вопрос смягчает выражение ее лица – взгляд становится добрее, губы трогает ласковая улыбка. Но когда она поворачивается ко мне, я не вижу ничего, кроме тревоги.

– Если ты придешь на сегодняшнее заседание, совет может устроить тебе допрос, – говорит она.

– Допрос? За то, что я пришла на заседание совета?

– Ты одна из двух людей, которые могли открыть ларец.

Я останавливаюсь.

– Но я же не открывала его. Поэтому-то и нужно было созвать заседание совета. Разве что… ларец открыла ты?

– Не говори глупостей, Саския. Если бы его открыла я, это не было бы преступлением. Но исчезновение костей – дело серьезное, и совет начнет с допроса тех, у кого был к ним доступ. И они будут дотошны, они досконально изучат все.

Я склоняю голову набок и устремляю на нее пристальный взгляд. Не понимаю, к чему она клонит.

– Вряд ли мое отсутствие на нынешнем заседании заставит их отказаться от мысли допросить меня на каком-то другом.

Она прикусывает нижнюю губу.

– Ах, вот ты о чем.

Она надеялась получить возможность подготовить меня. Меня пробирает дрожь. Подготовить к чему?

– У совета есть… свои методы, чтобы выяснить правду.

– И они ее выяснят. Я не касалась папиного ларца.

– Да, но в последнее время ты много времени проводила в костнице.

И меня осеняет – так в темной комнате зажигают фитиль свечи. Со дня доведывания я хожу в костницу по меньшей мере раз в неделю. И хотя это никак не связано с нынешним преступлением, матушка предпочла бы, чтобы остальные члены совета не узнали причину моих визитов туда. Если им станет известно, что она усилила магическую силу костей, применявшихся в моем доведывании, ее могут лишить звания Заклинательницы Костей.

Я снова иду вперед, и она тоже.

– Ну подготовь меня, – говорю я. – Ведь мы уже почти пришли.

Она напрягается – должно быть, она надеялась, что я развернусь и пойду домой. Но я не собираюсь этого делать.

– Говори правду так умно, как ты только можешь, – советует она.

* * *

Ратуша Мидвуда – это самое большое здание в городе, в нем три этажа, и оно построено из кремового камня. Его стены обвивает плющ вплоть до самой островерхой крыши, с которой на площадь смотрят мансардные окна, похожие на всевидящие очи. Зал заседаний расположен в центре ратуши, которая расположена в центре площади, которая расположена в центре города.

И когда мы входим внутрь, у меня возникает такое чувство, словно мы находимся в бьющемся сердце Мидвуда. В воздухе здесь пульсирует сила – так в человеческих жилах пульсирует кровь.

Шестеро членов совета сидят за каменным столом на возвышении в дальней части зала. Они расселись по старшинству слева направо: первым сидит Андерс, наш Врачеватель, облаченный в синий плащ, затем моя мать в красном, затем Ракель, Мешальщица, в фиолетовом, и Хильда, городской Косторез. За правым концом стола сидят Валерия и Эрик, члены совета, не владеющие магией, на которых вообще нет плащей.

Стены зала сложены из камня, но с потолка до пола они завешаны тяжелыми темно-синими драпировками, создающими впечатление мягкости и тепла и, вероятно, приглушающими звуки, устраняя эхо, которое иначе доносилось бы до остальных помещений ратуши, что нарушало бы тайну.

Я сижу на одной из длинных скамей в задней части зала вместе с Эйми, Декланом, мэтром Оскаром и еще несколькими людьми, за которыми совет послал, узнав, что кости моего отца пропали. Мы с матушкой переглянулись, когда посыльные по одному ввели их в зал. Вот видишь? – хотела сказать я. – У тебя не было бы времени, чтобы меня подготовить, если бы мы действовали так, как хотела ты.

Пальцы Деклана сжимают мою руку.

– Как ты? – спрашивает он. – Эйми мне все рассказала, и мне здорово не по себе.

Матушка так и не задала мне этот вопрос. Как ты? Как ты справляешься с тем, что потеряла отца еще раз? Она просто обнаружила перед собой проблему и начала ее решать. «Работа в режиме “загадка – отгадка”» – любовно называл это мой отец. Когда я была маленькой, меня приводил в восторг ее отрешенный вид, когда она погружалась в свою магическую книгу. Но когда я стала старше, меня начало злить, что в такие моменты я для нее перестаю существовать вместе со всем остальным.

Я сжимаю руку Деклана.

– Со мной будет все хорошо, – говорю я, хотя я вовсе не уверена, что так оно и будет.

– Совет во всем разберется, – успокаивает меня он. – Кто бы это ни сделал, ему не уйти от ответа.

Я собираюсь ответить – сказать ему, что я надеюсь, что он прав, – но тут встает Врачеватель Андерс, и все разговоры разом стихают.

– Вас всех пригласили сюда в качестве свидетелей, – говорит он, – в деле о краже костей Филипа Холта.

Несколько человек, ранее не слыхавших эту весть, ахают, после чего в зале воцаряется зловещая тишина. Как будто из него выкачали все звуки. И хотя я знала, что скажет Андерс, его слова все равно звучат как удар.

– Прошу вас подходить по одному для допроса, – продолжает Врачеватель. – Начиная с мэтра Оскара.

Оскар продолжает сидеть, опустив голову и так стиснув руками колени, что у него побелели костяшки пальцев. Проходит несколько томительных секунд, но он по-прежнему молчит.

– Оскар. – Голос Андерса звучит мягко. – Подойди.

Смотритель костницы встает со скамьи и с мрачным видом направляется в переднюю часть зала. Его поступь тверда, руки сжаты в кулаки. Он совсем не нервничает, понимаю я.

Он в ярости.

Оскар садится в свидетельское кресло, стоящее у правой стены зала, так чтобы его могли видеть и совет, и все остальные.

– Это не официальное заседание суда, – говорит Андерс. – Никого ни в чем не обвиняют. Мы просто собираем показания, чтобы понять, куда двигаться дальше.

Но по тому, как Оскар сжимает челюсти, видно – он чувствует себя подозреваемым.

Раздается стук в дверь, и Ракель встает. В зал входит подмастерье – девушка по имени Бетт, которая прошлой весной вернулась из Замка Слоновой Кости, отучившись год ремеслу Мешальщицы, и с тех пор обучается под руководством Ракель. В руке Бетт держит керас – рог для питья, судя по всему, козий.

– Спасибо, Бетт, – говорит Ракель, забирая у нее рог. – Ступай.

Фиолетовый плащ Ракель колышется, когда она подходит к Оскару и протягивает ему керас:

– Пей.

Он облизывает губы.

– Так ли уж это необходимо?

– Если тебе нечего скрывать, то нечего и бояться.

Из глубин моей памяти всплывает воспоминание. Я была совсем мала – не старше семи лет, – когда несколько деревьев в Лесу Мертвых было осквернено. Кто-то изрезал написанные на них имена ножом так, что их стало невозможно прочесть.

– А вдруг осквернителей не найдут? – спросила я матушку за ужином.

– Найдут, – ответила она. – Доедай свой картофель.

Я потыкала еду вилкой.

– А что, если нет? Что, если кто-нибудь изрежет наше дерево?

– Не беспокойся, Саския, – сказала бабушка, похлопав меня по руке. – Мы непременно их найдем. – Бабушка входила в состав совета, и ее голос прозвучал уверенно и сердечно. Но мой страх не утих. За несколько лет до того умер дедушка, и, хотя я помнила его смутно, мне становилось не по себе, когда я думала о том, что и его имя будет нельзя прочесть.

– Почему ты так в этом уверена? – спросила я.

Бабушка наклонилась ко мне и накрыла мою ладонь своей.

– Потому что у совета есть секретное оружие.

Я широко раскрыла глаза.

– Какое?

– Сиденье истины, – ответила она. – Никто из тех, кто садится на него, не может солгать.

И мои страхи сразу же растаяли, как дым. Бабушка всегда знала, что именно надо сказать. Став постарше, я решила, что история про сиденье истины – это такая же сказка, как и те многочисленные небылицы, которые бабушка сочиняла, чтобы успокоить меня, когда что-то вызывало во мне тревогу. Вроде байки про сову, которая каждый вечер садилась на ветку рядом с окном моей спальни и которую, как уверяла бабушка, послала мне судьба. Она послана, чтобы оберегать тебя – чтобы высматривать ночные кошмары и глотать их, прежде чем они доберутся до тебя.

Но теперь то, что она сказала мне тогда, обретает новый смысл, и мороз пробегает у меня по спине.

Сиденье истины. Сыворотка правды.

Рука Оскара трясется, когда он подносит рог к губам и залпом выпивает его содержимое. Затем отдает керас Ракель. Его лицо и шея покрываются красными пятнами, и он дергает себя за ворот.

– Давай начнем с простых вопросов, – произносит Андерс, когда Ракель снова садится в свое кресло. – Как тебя зовут?

– Оскар.

– У тебя есть прозвища? Уменьшительные имена?

Он плотно сжимает губы, словно не желая, чтобы с них слетел ответ. Несколько секунд он хранит молчание, и его лоб покрывается потом. Наконец ему становится невмоготу. – Оски, – выпаливает он. – Так меня называла моя мать.

По залу пробегает волна смешков. Компаньон Оскара, Маркус, сердито смотрит на всех, кто посмел смеяться. Особенно грозный взгляд он бросает на нас. Сидящий рядом со мной Деклан прикрывает рот рукой, чтобы спрятать ухмылку.

Но мне не смешно, а страшно.

– Каков род твоих занятий?

– Я Обработчик Костей и смотритель костницы.

– Можно ли сказать, что ты исполняешь свои обязанности со всем подобающим им тщанием?

На его челюсти вздуваются желваки.

– Само собой.

– Это ты украл кости Филипа Холта?

– Нет, – решительно отрезает Оскар. – Я их не крал.

– Не подговорил ли ты кого-то другого их украсть?

– Нет.

– Не продал ли ты их? Не подговорил ли ты кого-то другого продать их вместо тебя?

– Конечно, нет.

– Знаешь ли ты, кто мог быть замешан в этом преступлении?

Следует пауза. Молчание тянется, как патока, стекающая с ложки.

– Отвечай на вопрос, – приказывает Андерс.

– Не знаю, – отвечает Оскар и, вынув из кармана платок, вытирает лоб. – Может быть. Это всего лишь подозрение.

– Кого ты подозреваешь в краже костей Филипа Холта? – спрашивает Андерс.

Взгляд Оскара останавливается на моей матери.

– Деллу, – говорит он.

Саския Заклинательница Костей

Когда в трапезную вхожу я, она уже полна народу. За длинными столами, тянущимися от стены к стене, сидят ученики. Из-за их ярких разноцветных плащей сцена походит на калейдоскоп – кажется, что стоит повернуть его, и узор станет не менее красивым, но иным. Все увлечены беседами, и помещение наполняет негромкий гул голосов.

Куда же мне сесть?

Я неловко переминаюсь, и мне ужасно хочется сбежать и снова оказаться в уединении своей комнаты, однако от голода у меня сводит живот. Я уже собираюсь развернуться и уйти, но тут ко мне подбегает Тесса.

– Мы сидим сзади, – говорит она. – Пошли. – Не понимаю, кто такие эти «мы», ведь я почти никого тут не знаю, но я ей благодарна. Тесса ведет меня по проходу между двумя столами к дальней части зала. – Я приберегла местечко и для тебя, – улыбается она, садясь на одну из скамей и показывая на незанятое место рядом с собой.

– Спасибо, Тесса.

Усевшись, я обнаруживаю, что прямо напротив меня сидит Брэм.

У меня екает сердце.

– Еще раз привет. – Я говорю это как можно более небрежно и беззаботно.

Сидящая рядом с ним девушка толкает его в бок.

– Вы знакомы? – Ее черные волосы блестящими волнами падают ей на плечи. На ней такой же черный плащ, как и на Брэме, – стало быть, она тоже Костолом.

Брэм прочищает горло и кивает.

– Линнеа, это Саския. Саския, это Линнеа.

– Рада с тобой познакомиться, – киваю я.

– Я тоже. – Она улыбается и вопросительно смотрит на Брэма.

– Саския и я… Мы…

Ага, ему не хочется признаваться, что мы сопряжены друг с другом.

– Мы из одного города, – перебиваю его я.

Брэм быстро поднимает взгляд на меня. Мне не удается понять, что может означать то или иное выражение на его лице – наверняка на нем отображаются самые различные чувства, но для меня все они то же самое, что чужеземная речь – не разобрать ничего. Не знаю, что его лицо выражает сейчас – облегчение, досаду или же что-то, далекое от обоих этих чувств.

Линнеа вздыхает, и его внимание вновь обращается к ней.

– Умираю от голода, – жалуется она.

– Ну, похоже, теперь нам уже недолго ждать.

В трапезную входят служители, несущие блюда с жареным мясом, от которых поднимается аппетитно пахнущий пар, вазы ягод и румяные плетеные булки.

Тесса испускает обрадованный вздох.

– Я уже собиралась закусить своей собственной ногой, но это куда лучше.

Мой живот согласно урчит, и девушка смеется.

– Занятия магией костей явно повышают аппетит, – говорит Тесса. – Не помню, когда я в последний раз испытывала такой зверский голод.

И, похоже, она права – все разговоры затихают, и какое-то время слышатся только звуки двигаемых по столам тарелок и стук вилок и ножей. Затем беседы возобновляются, и в трапезной вновь повисает гул голосов.

Пока мы едим, Тесса знакомит меня с остальными учениками, сидящими за нашим столом, включая Тэйлона, Хранителя с копной темно-рыжих волос и россыпью веснушек на носу и щеках. Удивительно, как Тессе удалось так быстро завести сразу нескольких друзей – похоже, ей это дается так легко, словно речь идет о собирании ракушек на песчаном берегу и складывании их в карман.

– Ну как? Как прошло твое первое занятие? – спрашивает меня Тэйлон.

Я отрываю кусок от лежащей передо мной плетенки.

– Вначале не очень-то хорошо, но ближе к полудню дело пошло на лад. – Я не упоминаю ни Лэтама, ни учебные кости. – А как дела у тебя?

– Меня укусила собака, – отвечает он. – Так что… совсем паршиво.

– У меня тоже выдалось ужасное утро, – замечает Тесса. – Мне надлежало облегчить головную боль у одной пациентки, но я уверена, что сделала ей только хуже. К моменту своего ухода она чуть не плакала. Что, если я так и не научусь врачевать и смогу использовать магию костей только для того, чтобы причинять людям боль, а вовсе не для того, чтобы им помогать?

Брэм напрягается и замирает, не донеся ягоду до рта.

Видимо, Тесса понимает, что попала впросак, поскольку становится красной как рак.

– Я вовсе не имела в виду…

Брэм кладет ягоду в рот. На кончиках его пальцев краснеет сок.

– Я не то хотела сказать, – оправдывается Тесса. – Просто считается, что, врачуя, ты помогаешь людям, а ломая…

Мы все понимаем, о чем она – Костоломы причиняют людям боль. Переламывают кости их рук, ног или пальцев. Меня пробирает дрожь, когда я начинаю думать о том, как нынче утром проходили уроки у Линнеи и Брэма и как могли выглядеть их неудачи.

Линнеа устремляет на Тессу убийственный взгляд.

– Костоломы защищают людей. А значит, помогают им.

– Я знаю, – соглашается Тесса. – Я и не собиралась этого отрицать.

– Да ну? А мне показалось, что ты считаешь, будто одни магические специальности лучше других.

– Прекрати, – вмешиваюсь я. Глаза Линнеи округляются, как будто она не привыкла к резким словам. Она плотно сжимает губы, и мне кажется, я слышу скрежет ее зубов. Но я продолжаю: – Тесса говорила не о тебе и не о Брэме, она говорила о себе самой и о том, как всем нам приходится нелегко. И что нам лучше не судить друг друга так строго.

Девушка поворачивается к Брэму, как бы говоря: Ты это слышал? Да как она смеет! Но он не глядит на нее, а всматривается в меня с выражением, которого я не понимаю, хоть убей.

– Саския права, – произносит он наконец.

Линнеа отшатывается, как будто он ударил ее.

Брэм поворачивается к Тессе:

– Не бери в голову.

Ее плечи расслабляются, и она облегченно вздыхает.

– Спасибо. И прими мои извинения.

Взгляд Линнеи скользит с Брэма на меня, потом снова на него. Во взгляде этом сквозит расчетливость, нечто такое, от чего мне становится не по себе. В один миг я понимаю, какой свирепый из нее выйдет Костолом. Но затем она вдруг лучезарно улыбается, как будто вовсе и не испытывала лютого гнева, – так солнце вдруг показывается между туч. Она смеется.

– Иногда я немного горячусь, – говорит она.

Тэйлон, до этого наблюдавший за нашей перепалкой молча, вдруг включатся в разговор.

– Я слыхал, что Мешальщики устроили нынче взрыв и пожар, – сообщает он. – Так что, похоже, у них денек выдался еще хуже, чем у нас всех, вместе взятых.

Напряжение спадает, и мы все разражаемся смехом.

Даже Брэм.

Смех у него низкий, грудной, как басовые ноты мелодии какой-то песни. Я перевожу на него взгляд и успеваю заметить на его лице намек на улыбку. На мгновение я забываю, что у меня есть веские причины избегать его, и чувствую, что меня тянет к этому парню, как будто он такой же, как все. Как будто я могу захотеть провести с ним еще какое-то время. Но тут он чешет лоб, и я снова вижу черные метки на костяшках его пальцев.

Брэм опасен. Я тоже. Так что, сойдись мы вместе, случилась бы беда.

Я не должна об этом забывать.

* * *

Когда мне было двенадцать, я впервые увидела у пристани Мидвуда плавучую тюрьму.

Самых опасных преступников Кастелии отправляют на Остров Клыков – в тюрьму, находящуюся на дальнем рубеже, там, где рукава дельты реки Шард впадают в море. Свое название остров получил от гигантских заостренных бивней, торчащих из земли по его периметру, – они почти так же высоки, как деревья. После оглашения приговоров в Замке Слоновой Кости преступников везут на Остров Клыков в сопровождении Костоломов. По дороге перевозящие их корабли делают остановки, чтобы пополнить запасы продовольствия, но в Мидвуде ни один из них не останавливался еще никогда.

А потому, когда наши жители поняли, что к чему, молва мгновенно облетела весь город, и вскоре на берегу собралась изрядная группа зевак.

По сравнению с торговыми судами этот кораблик был совсем мал. И самым примечательным в нем была стоящая на его палубе костяная клетка.

Клетка, в которой находился человек.

– Как вы думаете, что он натворил? – спросил один из братьев Паулсен. Они были двойняшками, и у меня никогда не получалось их различить.

– Наверное, кого-то убил, – предположила Эйми.

Второй близнец Паулсен рассмеялся.

– Это еще что. Мой дед когда-то работал Костоломом на Острове Клыков, и он говорил, что если рассказать, что творили арестанты до того, как их изловили, те, кому доведется услышать этот рассказ, на всю жизнь утратят способность спокойно спать по ночам.

Мы с Эйми содрогнулись.

– Спорю, что никто из вас не решится взойти на борт и дотронуться до этой клетки, – сказал Питер. Он был на два года младше меня и вечно подначивал других сделать это или то, но никогда не участвовал в подобных спорах сам.

– Только не я, – сразу же заявила Эйми. – У меня нет желания умирать.

– И не я, – сказал кто-то за моей спиной.

– А как насчет тебя, Саския? – спросил Питер.

Я начала было качать головой, но тут кто-то из близнецов Паулсенов засмеялся.

– Это Саския-то? Она сделает это, только если до того ее мамочка погадает ей на костях.

Остальные тоже покатились со смеху – все, кроме Эйми.

Меня обжег стыд, я почувствовала, что сейчас заплачу, но мне не хотелось, чтобы мальчишки видели мои слезы. Для них я всегда буду девочкой, чья мать видит будущее. Девочкой, которой всегда благоволит судьба.

И вдруг я представила, как касаюсь костей, из которых сделана клетка, и убегаю с торжествующей улыбкой на лице. А остальные смотрят на меня с завистью и восхищением. За последний год такое случалось уже раз пять или шесть. Всякие мелкие предчувствия – уверенность в том, что сейчас придет Эйми, и вот она уже стучится в дверь, мысль о том, что нынче отец приготовит на ужин жареного гуся, и тут он входит, неся набранные на огороде луковицы и сверток из плотной оберточной бумаги из лавки мясника.

– Расцветающая магия, – так назвала это бабушка, когда я рассказала ей, что со мной происходит. – Но она станет твоей по-настоящему только после того, как будет с тобой сопряжена, – подмигнув, добавила она.

И вот снова это чувство, успокаивающее, точно добрый знак. Я всем им докажу, что я не трусиха, подумала я. И, бросившись к плавучей тюрьме, взбежала на палубу. Кто-то на берегу закричал, но в ушах у меня так стучала кровь, что я не расслышала слов. Палуба качалась, но я все равно подбежала к клетке и коснулась ее ладонью.

Кости оказались горячи, как огонь.

Я взвизгнула и отдернула руку. Должно быть, на костяные прутья клетки навели чары, чтобы преступник не смог убежать. Я повернулась, чтобы кинуться прочь, но тут какая-то сила рванула меня назад. Арестант сжимал в кулаке ткань моей юбки. На каждой из костяшек его пальцев чернел треугольник.

– Куда это ты собралась, красотка?

Мое сердце бешено забилось.

– А ну, пусти.

Он скрипуче засмеялся – как будто раздавил сапогом стекло.

– Разве паук отпускает муху, которая оказалась слишком близко от его паутины?

Он подтянул меня еще ближе, и я ощутила исходящий от костей клетки жар. Кожа на моей ладони уже начала покрываться волдырями. Я вцепилась ногтями в его запястье.

– Пусти!

Арестант крякнул, и я увидела несколько капель крови там, где мои ногти пронзили его кожу. Он вырвал запястье и прижал мою руку к костяным прутьям клетки. Мои пальцы снова обжег свирепый жар.

Поле моего зрения вдруг резко сузилось, и стало темно.

Я стояла в пещере глубоко-глубоко под землей. Вокруг меня вздымались белоснежные стены, полные суровой красоты.

Соляная шахта.

Мои губы пересохли, мне хотелось пить, мышцы ныли, как будто я проработала весь день, но куда сильнее боли была ярость, бушующая в моей груди. Я повернулась к мужчине, стоящему подле меня – он был мне не знаком, и в то же время я чувствовала, что видела его прежде. Тут до меня и дошло, что знаю его не я, а арестант.

Я оказалась заперта в его сознании. Это была его жажда. Его ноющие мышцы. Его гнев.

– Никто из тех, кто переходит мне дорогу, долго не живет, – произнес арестант, и его руки сомкнулись на горле незнакомца. Я ощущала под своими ладонями щетину, кадык, мышцы шеи, напрягшиеся в попытке избежать удушения, – ощущение было такое, будто его душила я сама.

Мне пришлось приложить все силы, но я смогла вырваться из объятий видения, едва только незнакомец рухнул наземь.

Арестант по-прежнему сидел в костяной клетке, и губы его кривила злорадная усмешка, как будто он нарочно думал о своих преступлениях и заставлял меня переживать их.

– Пожалуйста, – взмолилась я, – отпусти меня.

Но он не отпустил. Вместо этого он прижал мое запястье к костяному пруту клетки, и меня засосало в другое видение. Передо мной одна за другой вставали ужасные картины: вот он вырезает из груди женщины все еще бьющееся сердце, вот заживо закапывает еще одну жертву и преспокойно сидит у ее могилы, пока она не задыхается и доносящийся из-под земли шум не затихает. При этом я переживала чувства, которые испытывал он сам: жажду убивать, наслаждение страхом жертв, извращенное удовлетворение от сознания, что из их тел уходит жизнь.

– Пусти! – На сей раз это сказала не я – между прутьями клетки просунулась чья-то рука, и арестант зашипел от боли. Он отпустил меня, и его рука бессильно повисла – она была сломана.

Меня охватило несказанное облегчение, я обернулась и увидела пред собой Брэма Уилберга.

– Спасибо, – выдохнула я, чувствуя, как по спине моей течет пот.

Брэм легко коснулся моего локтя.

– Зачем ты это сделала? Ведь он мог убить тебя.

Но я не успела ему ответить – арестант высунул наружу ту руку, которая осталась цела, причем на костяшках пальцев этой его руки чернели такие же четыре треугольника, как и на пальцах первой, и схватил меня за лодыжку. Я резко втянула в себя воздух, и глаза Брэма округлились. Он потянул меня за руку, но арестант оказался сильнее. Он рванул меня на себя, мой бок прижался к клетке, и все тело пронзила жгучая боль.

Я снова погрузилась в видение, но на сей раз я оказалась не в сознании преступника, а в сознании Брэма, в то же время видя его со стороны. Ему было года четыре, он стоял перед обуглившимися развалинами дома, и по его черному от сажи лицу текли слезы. А в душе клокотали ярость и желание уничтожить все вокруг. К нему подошел мужчина и положил руку ему на плечо.

– Все могло бы окончиться еще хуже, – произнес он. – Там мог оказаться и ты сам.

Глаза Брэма широко раскрылись, как будто он никак не мог поверить в то, что произошло.

– Лучше бы я оказался там, вместе с ними. Лучше бы я умер, чем стоял сейчас здесь, с тобой.

Мужчина нахмурился.

– Это ужасные слова, молодой человек.

Лицо Брэма потемнело, мужчина отдернул руку, лежавшую на его плече, и, истошно завопив, прижал к груди сломанные пальцы.

– Ты чудовище. – Мужчина отступил назад.

– Это ты чудовище, – чуть слышно проговорил Брэм.

Из его сознания я вновь перенеслась внутрь сознания арестанта. Он шел по конюшне, держа факел и поджигая стожки сена. Воздух был полон дыма и испуганного ржания лошадей.

Меня дернули за руку, и я вновь оказалась с Брэмом. Пламя и ярость. Потом с арестантом. Пламя и ярость. Два лица слились в одно, так что я больше не могла их различить. Меня захлестнул страх, мне казалось, что горю и я сама.

Раздался громкий треск, и меня швырнуло обратно в реальность. Костяная клетка была сломана – несколько ее прутьев переломилось посередине, – и арестант, пролезший в дыру, выбрался наружу. На берегу один из Костоломов, охраняющих плавучую тюрьму, вопя, бежал к нам. Но было уже поздно – преступник успел исчезнуть в трюме.

На борт вбежал другой Костолом, схватил меня за плечи и начал трясти, точно тряпичную куклу.

– О чем ты только думала?

– Это… я сделала это на спор, – тихо пробормотала я.

– А что было бы, если б я не успел, если бы я опоздал? – В голосе Костолома звучал гнев. Все мое тело дрожало, и я ухватилась за его руку, чтобы не упасть. Мне хотелось сказать ему, что он все-таки опоздал, что арестант успел отнять у меня то, чего мне уже никогда не вернуть. Судьба была отнюдь не на моей стороне. Магия меня предала. Мне не удастся уйти с этого корабля, торжествуя, – мне придется уйти сломленной. Но эти слова застряли у меня в глотке.

– А ты… – Костолом повернулся к Брэму. – Ты тоже пришел сюда на спор?

– Нет. Я просто пытался помочь.

– Лучше бы ты предоставил это взрослым. – Костолом наклонился, чтобы осмотреть разломанную клетку. – Не может быть, – пробормотал он, обращаясь скорее не к нам с Брэмом, а к себе самому. И провел рукой по сломанным костям. – Кто-то помог ему убежать.

Я дрожу от страха.

– Кто? – спрашиваю я. – Кто ему помог?

Костолом досадливо махнул рукой, отметая мой вопрос. Я хотела попытаться заставить его все-таки дать мне ответ, когда на другой стороне корабля вдруг началась суматоха. Арестант бежал по трапу вверх, на главную палубу, за ним гнался Гвардеец. Арестант несся прямо на меня, вытянув вперед руки, словно собирался меня задушить.

Но прежде, чем успел коснуться меня, вмешался Костолом и, согнув запястье, переломил его плечевую кость. Арестант взвыл, выругался и изрыгнул проклятье на весь мой род на тысячу поколений вперед.

Гвардеец, гнавшийся за арестантом, завернул за угол и повалил его наземь.

– Он убил трех членов команды еще до того, как я успел спуститься в трюм.

Время, тянувшееся и тянувшееся, вдруг рвануло с места в карьер. Мое сердце пронзил ужас. Это была моя вина. Я поверила своему предчувствию, и вот теперь три ни в чем не повинных человека мертвы.

Меня затошнило. Бабушка ошибалась, у меня нет дара. В моих руках магия костей опасна. Ей нельзя доверять.

Костолом взял меня за плечи и повернул к себе, что-то говоря. Его губы шевелились, но я не слышала его, поскольку в моих ушах шумела кровь. Затем до меня все-таки донесся его голос.

– Тебе нужен Врачеватель, – сказал он.

Я посмотрела на свои руки. Мои ладони сверху донизу покрывали ожоги, из которых сочилась кровь.

– Я отведу ее, – сказал Брэм, шагнув вперед. Но едва мой взгляд упал на его лицо, как оно превратилось в лицо арестанта.

– Нет, – замотала головой я. – Мне не нужна помощь.

Брэм сдвинул брови.

– Нет, нужна. – Он попытался коснуться верхней части моей руки. – Позволь мне…

Я отшатнулась и поспешно сошла на берег сама. Там уже успела собраться большая толпа, и все они заговорили разом, обрушив на меня град вопросов. У меня кружилась голова.

– Саския, – сказал Брэм, схватив меня за локоть. – Подожди.

– Кто погиб в том пожаре? – тихо спросила я, повернувшись к нему лицом.

– О чем ты…

– Я тебя видела, – сказала я, на сей раз уже громко. Толпа вдруг замолкла. – Ты был зол и сломал пальцы того мужчины, и…

По его лицу медленно разливался ужас. Я почувствовала себя чудовищем – ведь я подсмотрела его самые сокровенные воспоминания и использовала их против него, – но, когда он попятился от меня, я вздохнула немного свободнее. Мне не хотелось, чтобы меня опять коснулся Брэм Уилберг. Больше никогда.

Питер протолкался к краю толпы и дернул меня за рукав.

– Так Брэм пытался помочь тебе или, наоборот, причинить тебе вред?

– Не знаю, – буркнула я и, отойдя от толпы, упала в объятия Эйми.

Потом мне еще много месяцев снился один и тот же кошмар: я бегу по улицам Мидвуда, за мной гонятся, меня хватают руки с черными метками на костяшках пальцев, а потом поглощают тьма и боль. И всякий раз я просыпалась в холодном поту, с колотящимся сердцем и с уверенностью в том, что я видела свою собственную смерть.

Горожане начали шептаться по поводу Брэма, гадая, почему я избегаю его, не исходит ли от него опасность. И начали подчеркнуто обходить его стороной. Я едва не попыталась их поправить, памятуя от том, что это я приняла дурацкое решение побежать на корабль, это из-за моей ошибки погибло трое ни в чем не повинных людей. Но передо мной стояла увиденная мною картина из прошлого Брэма. Не он ли устроил тот пожар? Могу ли я в самом деле уверить жителей Мидвуда в том, что он не опасен, после того, как увидела мрак, таящийся в его сердце?

А потом, несколько недель спустя, в день нашего местного праздника, я увидела, как Брэм Уилберг участвует в перетягивании каната. Он обеими руками тянул на себя толстый канат, и на костяшках его пальцев чернели треугольные метки с покраснениями по краям, как бывает, когда метки появились недавно. У меня сжалось горло.

У него было напряженное выражение лица, брови сосредоточенно сведены. И передо мною снова явственно встал тот день, когда его лицо слилось с лицом преступника и я не могла их различить. А теперь у них еще и оказались одинаковые метки.

Я смотрела на него, широко раскрыв глаза, покуда он не поднял голову и его взгляд на миг не встретился с моим. Он с силой рванул на себя канат, и команда соперников полетела вперед, падая на землю.

Толпа оглушительно захлопала в ладоши.

Я же повернулась и побежала прочь.

* * *

Мой второй урок с Наставницей Кирой проходит еще хуже, чем первый. У меня уходит целое утро на то, чтобы увидеть предмет, который, как мне кажется, лежит в ее кармане, и в конце концов перед моим внутренним взором все-таки формируется некий образ.

– Это ключ, – говорю я, испытывая одновременно облегчение и торжество.

– Даже не близко. – И она достает из кармана плаща перо.

Мне становится страшно. Увидеть то, чего нет, – это даже хуже, чем вообще ничего увидеть.

– Но должен же быть какой-то более легкий путь, – говорю я, когда Кира сгребает со стола кости и ссыпает их в бархатный кошель, висящий на ее поясе. – Разве нельзя обучаться на более мощных костях? – Меня так и подмывает рассказать ей о своем успехе с Лэтамом и попросить позволения использовать учебные кости.

– Для решения такой несложной задачи не нужны более мощные кости, – отрезает она. – Использование костей, обладающих большей силой, чем это необходимо, – это все равно что здоровому человеку опираться на костыль. Не говоря уже о том, что это неэтично. Каждая кость, используемая для упражнений, могла бы быть использована для чего-то еще.

– Но ведь…

– Ты научишься, вникнешь в смысл, – говорит Кира. – И когда это произойдет, у тебя будет особенно хорошо получаться благодаря тому, что сейчас тебе приходится трудно.

Каким образом мои неудачи могут сделать меня лучшей Заклинательницей Костей? Непонятно. Я открываю рот, чтобы возразить ей, но она жестом велит мне молчать.

– Я Наставница, а ты ученица – и на то есть причина. Ты должна учиться, а я – учить. А теперь иди на следующий урок. – С этими словами она поворачивается ко мне спиной и уходит.

Мой взгляд устремляется на шкаф, в котором хранятся учебные кости, и у меня руки чешутся использовать их.

Но сейчас на это нет времени.

Я выхожу в коридор и вливаюсь в толпу других учеников, выходящих из кабинетов. Следующий урок – это семинар, одно из немногих занятий, в которых будем участвовать мы все, и он должен проходить в зале, находящемся под Замком Слоновой Кости. Этот зал называется мастерской.

Мы все медленно идем в одном направлении, двигаясь по коридорам, точно огромная пестрая змея, пока не доходим до красивой широкой лестницы, которая сначала изгибается, а потом уходит вниз, в подвал. Я встаю на цыпочки и скольжу взглядом в толпе, пытаясь отыскать знакомое лицо – Тессу, Тэйлона или даже Брэма, – но нас здесь слишком много, а пространство слишком тесное, так что мне так и не удается найти тех, кто мне знаком.

Всем не терпится увидеть мастерскую, и мы начинаем спускаться по лестнице, идя плечом к плечу и заполняя весь лестничный пролет. Когда мы добираемся до самого низа, я уже с трудом могу дышать.

Я ожидала увидеть сырой, пахнущий плесенью подвал, но вместо этого вхожу в просторный, сухой, ярко освещенный зал, такой длинный, что я не вижу его конца. По его периметру висят скелеты, как человеческие, так и принадлежавшие животным, а рядом стоят витрины, полные костей, снабженных аккуратными надписями, в которых указаны их названия и виды магии, для которых та или иная кость годится лучше всего. В середине зала стоят рабочие столы, за которыми мы будем сидеть во время гонки костей.

– Быстрее, быстрее, – слышится вдалеке голос Норы. – Не мешкайте, не тяните волынку.

Зал все никак не кончается. Мы проходим мимо книжных полок, на которых стоят толстые, переплетенные в кожу тома, столов, на которых разложены карты Кастелии, и развешанных на стене плакатов со схемами различных частей человеческого тела.

Наконец-то я вижу Нору. Она стоит на сцене небольшого амфитеатра.

– Займите места в соответствующих секторах, – распоряжается она. – И поторапливайтесь.

Скамьи амфитеатра выкрашены в те же цвета, что и наши плащи. Огромные зоны: синяя и зеленая – для Врачевателей и Хранителей, зоны поменьше: черная для Костоломов, фиолетовая для Мешальщиков и оранжевая для Косторезов. А в самом центре крошечная красная зона, где одновременно могут сидеть не более шести учеников.

В этом же году нас только двое.

На краю красной зоны сидит девушка – насколько я понимаю, Заклинательница Костей с даром Ясновидения Первого Порядка. Ее рыжеватые волосы заплетены в затейливую косу, похожую на скелет селедки. Увидев меня, она широко раскрывает глаза и улыбается.

– Я искала тебя везде, – говорит она и протягивает мне руку. – Меня зовут Ингрид.

– Саския, – представляюсь я, садясь рядом с ней. – Я тоже тебя искала.

Мы разговариваем, пока остальные ученики занимают места в своих секторах. Оказывается, Ингрид приехала из Найберга, города вдвое более крупного, чем Мидвуд, – когда там проводилось последнее доведывание, на него явилось более двухсот человек. Ингрид самая младшая в семье, и у нее есть трое братьев и сестер.

– Тебе стало плохо в наш самый первый день тут? – интересуется она. – Лично мне было совсем паршиво.

Я смеюсь.

– Да, моя соседка по комнате была готова послать за Врачевателем.

– Тебе еще повезло. Я упала без чувств, едва мы вошли.

У меня возникает такое чувство, словно я пришла с холода и держу озябшие руки над огнем. Как же хорошо разговаривать с кем-то, не испытывая ни неприязни, ни подозрений. Должно быть, это и есть чувство принадлежности к чему-то большему, чем я сама.

Нора три раза хлопает в ладоши, и зал затихает. Ингрид сжимает мою руку, затем устремляет взгляд вперед. Я осматриваю зал, и мои глаза останавливаются на Брэме. Он и еще несколько Костоломов сидят вместе, и видно, что они только что закончили что-то обсуждать. Он кажется спокойным и расслабленным, как будто знал остальных учеников всю свою жизнь. Я плотно сжимаю губы и отвожу взгляд, злясь на себя из-за того, что мои глаза всегда находят именно его, что бы я ни искала.

Когда я была маленькой, матушка нередко нарочно вводила меня в заблуждение, говоря о результатах гаданий. Она рассказывала мне о множестве возможных путей, после чего лгала по поводу своего выбора, зная, что таким образом ей удастся склонить меня пойти по другому пути, тому, который она предпочитала на самом деле. Но скоро я поняла, что к чему, поскольку заметила, что всякий раз, когда я выбираю противоположный путь, на ее лице расцветает самодовольная улыбка. Я была отнюдь не дурой.

Но мне ужасно не нравилось то, что делала со мной моя мать. Не нравилось, как легко ей удавалось манипулировать мной, даже когда я пыталась ей противостоять.

И теперь я не могу не гадать – в какую игру она играла, когда на доведывании заявила, что мой суженый – это Брэм? Кого она в действительности увидела на моем пути? Куда на самом деле пыталась меня повести?

И что я сейчас делаю: противостою ее истинному плану или действую в соответствии с ним?

В мои размышления врывается голос Норы:

– Добро пожаловать в мастерскую, ученики. В этом году вам предстоит провести здесь много времени.

Я выбрасываю из головы все мысли о доме, матушке и Брэме и сосредоточиваю все внимание на Норе. Я полна решимости научиться всему, что преподают в Замке Слоновой Кости, дабы овладеть гаданием на костях раз и навсегда.

Тогда все вокруг меня будут в безопасности, и только я сама буду контролировать свою судьбу.

Саския домашний учитель

Сыворотка правды пахнет ужасно.

Поднеся ее к губам, я корчу гримасу – отчасти из-за того, что от этого запаха меня мутит, отчасти затем, чтобы выиграть несколько секунд, продлить время, когда мои мысли еще никто не может узнать. Говори правду так умно, как ты только можешь.

Как сделала она сама.

Мы находимся в зале совета уже несколько часов. Часов долгих, как дни.

Мэтр Оскар привел убедительные доводы, обвиняя мою мать, – заявил, что я приходила в костницу за порошком лошадиного копыта, поведал, как я отказалась сказать ему, для чего он понадобился моей матери, как необычно долго общалась с его новой ученицей, как часто являлась в костницу в его отсутствие, так что он узнавал о моих визитах только потом.

И, разумеется, Эйми подтвердила все его слова. Да, казалось, что я нарочно прихожу в костницу, когда там нет мэтра Оскара. Нет, я не говорила ей, для чего матушке понадобились зелья. Да, однажды я привела в костницу своего суженого, хотя у него не было там никаких дел.

Все это время я искала на лице матушки хоть какие-то признаки беспокойства, но оно оставалось невозмутимым, хотя на лицах остальных членов совета отражалась все большая и большая тревога.

Допрос Деклана оказался самым коротким, но и самым мучительным. Андерс спросил его, приходил ли он в костницу, и если да, то зачем. Деклан отвечал коротко и уверенно. Он сказал, что хотел узнать, как я провожу время, желал познакомиться с моей лучшей подругой, а также бывать рядом со мной как можно чаще и как можно дольше.

– Насколько хорошо ты знаешь Саскию?

Его взгляд встретился с моим.

– Очень хорошо, – ответил он. – Мы с ней знакомы с детства. И мы… – Он вдруг замолк, и его глаза округлились, как у зверька, который только что осознал, что угодил в силок.

– И вы что?

Деклан сглотнул.

– Мы начали встречаться еще до доведывания.

На лице Андерса отразилось неодобрение, и я вздрогнула. На заигрывания до дня доведывания всегда смотрят косо, поскольку это создает проблемы – ведь в таком случае чей-то суженый или суженая, на которых пал выбор костей, может любить кого-то другого. Андерс на несколько секунд замолчал, прикидывая, следует ли выспрашивать Деклана о том, что предшествовало доведыванию, и, похоже, решил, что дело того не стоит. Однако плохо уже и то, что именно теперь Андерс узнал, что порой мне случается отступать от правил.

– Не замечал ли ты недавно каких-либо перемен в поведении Саскии?

Деклан прикусил щеку и на несколько секунд замолчал.

Андерс прочистил горло.

– Ну так как? Замечал?

– Да, – тихо ответил Деклан.

– И в чем они заключались?

– После доведывания она стала… немного не такой.

– Менее честной?

– Я бы так не сказал.

– А как бы ты сказал?

Деклан заерзал.

– Она стала более сдержанной. Менее открытой.

– Как будто у нее есть от тебя секреты?

Деклан наморщил лоб, словно пытаясь заставить себя не отвечать. Но ответ все-таки сорвался с его уст:

– Да.

В зале воцарилась гробовая тишина.

– Еще один вопрос, последний. Находясь в костнице, ты заходил куда-либо помимо торгового зала?

– Нет, – просто ответил Деклан. – Я все время был с Саскией и Эйми.

– Спасибо, – сказал Андерс. – Ты можешь идти.

Андерс повернулся к моей матери:

– Делла, мне очень не хочется…

– О чем речь, – беззаботным тоном перебила его она. – Мне нечего скрывать.

И залпом выпила сыворотку правды. На сей раз Андерс не стал ходить вокруг да около, задавая простые вопросы, а сразу взял быка за рога.

– Зачем тебе понадобился порошок из лошадиного копыта?

Голос матушки был звонок и чист.

– Одна из костей, которые я использовала во время доведывания, сломалась. Я хотела срастить ее.

У меня замерло сердце, но остальные члены совета, похоже, не встревожились. Дело наверняка заключалось в том, как она готовила кости для моего доведывания, но Андерсу было невдомек, что нужно задать именно такой вопрос, а ее ловкий ответ на тот вопрос, который он задал, заставил всех подумать, что она просто-напросто убирает небольшую трещинку – а не пытается объединить две версии моего будущего в одну.

– А почему ты не сказала об этом Саскии? – спросил Андерс. – Почему она не смогла ответить на вопрос Оскара о том, для чего тебе понадобились зелья?

– Я не сказала ей, потому что не хотела, чтобы она испытывала чувство вины.

– А из-за чего у нее могло возникнуть чувство вины?

Матушка перевела взгляд на меня и ответила не сразу.

– Дело в том, что это она сломала кость.

Эти слова полоснули меня, как нож, ибо она сказала их, словно обвиняя, словно не могла солгать.

Впервые после доведывания я поняла, что она держит на меня зуб за что-то, чего я даже не помню. И пока она давала дальнейшие показания, я сидела, не поднимая глаз. До того самого момента, когда Андерс вызвал для дачи показаний меня саму.

Говори правду так умно, как ты только можешь. Матушка сказала совету правду – кость сломалась, и она хочет срастить ее, – но она сказала отнюдь не всю правду. Она не упомянула о том, что придала костям дополнительную магическую силу. О том, что кость сломалась не после доведывания, а во время него. О том, что она пытается обмануть эту сломанную кость, заставив ее думать, что та находится внутри живого тела.

Матушка ответила на все вопросы так, будто ей нечего было скрывать, хотя на самом деле она много чего скрывала. К тому времени, когда она встала с кресла для допросов, даже мэтр Оскар выглядел так, словно ему было стыдно, что он ее обвинил.

Но я не такая, как матушка, и могу выболтать ее секреты. Рог дрожит у моих губ, когда я делаю мелкий глоток. Сыворотка правды так горька, что я давлюсь. Лучше бы я выпила ее залпом. Допив, я возвращаю керас Ракели. К моим щекам приливает горячая кровь, и я пытаюсь остудить их, прижав к лицу прохладные ладони.

– Ты готова? – спрашивает Андерс. Его голос доносится словно издалека – как будто он кричит со дна глубокой ямы.

Я киваю.

– Как тебя зовут?

– Саския. – Ответ срывается с моих уст сам собой, словно неожиданное чихание.

– Сколько тебе лет?

На сей раз я уже более готова к ответу. Секунду я молчу, но ответ рвется наружу. Это похоже на кашель, который я могу сдерживать до поры до времени, но который я не в силах удержать совсем.

– Семнадцать.

– Доведывание определило твоего суженого?

– Да.

– И кто это?

– Деклан.

– А у тебя есть от него секреты?

– Да. – Дав ответ, я сразу же соображаю, что мне не следовало так говорить. Надо было сказать: Я рассказываю ему не все, но уверена, что со временем это изменится. Краем глаза я вижу, как Деклан отводит взгляд.

Однако у меня нет времени обдумывать дальнейшие ответы, поскольку вопросы следуют один за другим:

– Когда тебе стало известно о пропаже костей твоего отца? Почему ты так часто ходишь в костницу? Знала ли ты, что твоя мать собирается делать с порошком из лошадиного копыта?

Затем звучит вопрос, на который я не могу ответить:

– Почему ты сломала одну из костей, которые использовались при доведывании?

На сей раз слова не срываются с моих уст сами собой. Это и удивляет меня, и вызывает облегчение. Это что-то вроде зуда, который прекращается, если не чесать. Наверное, я могу контролировать свой ответ потому, что полноценного ответа у меня нет.

– Не знаю, – отвечаю я наконец. – Думаю, это вышло случайно, и мне ужасно жаль. – Я перевожу взгляд на матушку, и она отвечает мне грустной улыбкой. Не знаю, искренна ли эта улыбка или предназначена только для отвода глаз.

Лицо Андерса смягчается.

– Уверен, что так оно и есть, – кивает он. – Сначала кость твоей бабушки, а теперь еще и это.

Меня охватывает печаль и увлекает в то темное место, куда меня затягивало так часто с тех пор, как умерли бабушка и отец. В последние годы слова, которые произнес Андерс, звучали в моем мозгу много раз. А теперь еще и это. А теперь еще и это. А теперь еще и это.

Не знаю, сколько еще поломок я смогу выдержать прежде, чем сломаюсь сама.

* * *

Деклан, Эйми и я идем по городу, погруженные в свои мысли. Мы слышим только стрекот сверчков и стук подошв наших ботинок по брусчатой мостовой. В общем-то мы направляемся к дому Эйми, хотя никто из нас особо не спешит.

Совет заслушал всех свидетелей, и теперь заседает без публики, обсуждая свои дальнейшие шаги. Хотя они и опросили кучу народу, бывавшего в костнице, им так и не удалось приблизиться к ответу на вопрос о том, кто унес кости моего отца.

События сегодняшнего дня пристали к моей памяти, как мох к камню.

Интересно, Эйми и Деклану сейчас так же боязно говорить, как и мне? Они тоже беспокоятся о том, что действие сыворотки правды еще не прошло и их секреты могут вырваться на волю, точно разнузданные и непривязанные кони?

– Хотите есть? – спрашивает Эйми.

Мы как раз проходим мимо таверны «Тибиа и фибула»[2], названной так в честь ее завсегдатая, который как-то раз так нализался, что упал и сломал себе обе эти кости. Я всегда удивлялась тому, что это заведение не разорилось, несмотря на свое несчастливое название, но, видимо, тем, кто топит печаль в крепком пойле, плевать. Вероятно, они считают, что удача и так от них отвернулась.

– Я не настолько голоден, чтобы есть в этом кабаке, – говорит Деклан. Из таверны выходит клиент, из открытой двери слышится пронзительный смех и доносится запах жаренного на огне мяса.

Эйми улыбается.

– Собственно, я имела в виду «Сладкоежку». – Она поворачивается ко мне. – Что скажешь?

Я едва не говорю ей «нет», но тут понимаю, что мне ужасно хочется чего-нибудь сладкого, чтобы перебить горечь последних часов, – это относится и к вкусу сыворотки правды, и к выражению глаз моей матери в те минуты, когда она обвинила меня в том, что я сломала бабушкину кость.

– Да, – хором говорим Деклан и я. Мы все смеемся, и напряжение немного спадает.

Мы доходим до конца улицы, миновав гостиницу «Белый дракон» и «Дом врачевания», в витринах которого выставлены сотни снадобий в бутылочках и склянках. Когда мы добираемся до кондитерской, Эйми открывает дверь, и до нас доносится восхитительный аромат.

Мы заказываем столько лакомств, что хватило бы и на десятерых, – крошечные сладкие булочки с начинкой из миндаля, кусочки поджаренного хлеба, обвалянные в сахаре и корице, сырные квадратики с ягодами черной бузины. Кондитер заворачивает все в полотно и слоями укладывает в маленькую ивовую корзинку, которую вручает Эйми.

– Приятного аппетита, – говорит он.

Эйми отвечает не сразу, и на лице ее написано беспокойство, как будто она боится сказать что-то не то. Затем наконец произносит:

– Спасибо.

Мы едим на ходу, доставая из корзинки, висящей на локте Эйми, очередной десерт, как только дожевываем предыдущий. Ибо, жуя, ты не говоришь.

Из наших трех домов ближе всего к площади дом Эйми. Это одно из самых приветливых жилищ во всем Мидвуде. Когда тепло, его дверь всегда открыта, и с кухни так пахнет свежевыпеченным хлебом, словно тебя приглашают войти. А из цветочных ящиков под окнами второго этажа по фасаду спускаются цветущие вьюнки. Когда мы были маленькими, ее дом и мой походили друг на друга. И в одном, и в другом жила любовь, жили наши матери, отцы, бабушки и дедушки, обожавшие своих внучек. Но потом мало-помалу мой дом опустел, и образовавшуюся в нем пустоту заполнила печаль, а дом Эйми остался таким же.

И теперь, когда я сравниваю их, у меня щемит сердце.

Когда мы доходим до парадной двери дома Эйми, день уже подходит к концу. Солнце заходит за горизонт, и по западному краю неба разливается оранжевый свет.

Прежде чем войти, Эйми поворачивается и обнимает меня.

– Прости меня, – дрогнувшим голосом говорит она.

– Полно, Эйми. Тебе не за что извиняться.

Но ее глаза наполняются слезами.

– Я говорила так, словно ты в чем-то виновата, хотя и знаю, что это не так. Но ответы выскакивали у меня сами, и я… ничего не могла с этим поделать. Не могла ни внести ясность, ни что-либо объяснить.

Я сжимаю ее руку.

– Я понимаю. Со мной все было точно так же. – Я оборачиваюсь и смотрю на Деклана, который отошел в сторонку, чтобы дать нам возможность поговорить один на один, и с подчеркнутым вниманием разглядывает овощи, растущие в огороде семьи Эйми. – Ты не делала ничего дурного. Но я понимаю, почему тебе хочется извиниться. Мне тоже нужно кое-что объяснить.

Эйми смотрит на меня с сочувствием.

– Ты просто сказала все как есть.

– Да, – соглашаюсь я, – но так еще труднее отболтаться.

Она переводит взгляд на Деклана, затем снова глядит на меня.

– Тебе придется рассказать мне, какие секреты ты от него скрываешь.

Я пытаюсь рассмеяться, но мой смех звучит натужно.

Эйми легко толкает меня бедром.

– Если только ты не скрываешь их и от меня. – Она говорит это игриво, но я знаю ее достаточно хорошо, чтобы расслышать в ее голосе неуверенные нотки.

– Эйми… – Я хочу объясниться, но не могу подобрать слова. А что, если сыворотка правды все еще действует? Что, если, начав говорить, я случайно скажу лишнее?

Выражение ее лица меняется, и между нами пробегает холодок.

Я уже столько потеряла. Я не могу потерять еще и Эйми.

– Мы поговорим завтра, обещаю.

Она кивает, но лицо ее напряжено. Она отдает мне корзинку с лакомствами:

– Тебе они нужнее, чем мне.

Я не могу разобраться в овладевших мною чувствах. Когда я подхожу к Деклану, он спрашивает:

– С Эйми все в порядке?

– Да. Просто из-за сыворотки правды она немного выбита из колеи.

– Думаю, это можно сказать о каждом из нас. – Выражение его лица изменилось, и я вдруг понимаю, что при Эйми он притворялся, не подавал виду. Он явно обижен на меня куда больше, чем я думала.

– Деклан…

– Если ты не хочешь быть со мной, почему бы просто не отвергнуть выбор костей?

– Разумеется, я хочу быть с тобой.

Он качает головой.

– Я не смогу жить с той, у которой есть от меня секреты, Саския.

У меня сжимается сердце.

Во всем этом виновата моя мать. Ей вообще не следовало гадать о том, кто мой суженый. Я уже была влюблена в Деклана, когда она во время доведывания назвала его имя и посеяла в моей душе семена сомнений. Если кости сопрягли тебя с кем-то, но кто-то из вас отвергает этот выбор и вы расходитесь, это не сулит ничего хорошего ни девушке, ни парню. Надо найти способ все утрясти.

Я касаюсь его предплечья.

– Деклан, ты же знаешь, какие чувства я питаю к тебе. Прости, что я так вела себя в последнее время.

– Я просто никак не пойму, что я такого сделал.

– Ты не делал ничего плохого. Моя мать… – Я лихорадочно ищу способ сказать ему правду, не говоря лишнего. – Она знала, что я не хочу, чтобы она гадала мне о моем суженом, поэтому, когда она назвала твое имя…

Он жестом останавливает меня.

– От таких слов мне отнюдь не стало легче.

Я смеюсь.

– Нет, дело вовсе не в том, что я не хотела, чтобы мы были вместе, а в том, что я желала, чтобы ты выбрал меня сам.

– Но, Саския, – мягко говорит он, – я и так выбрал именно тебя.

Все во мне становится мягким, как масло в теплой кухне. Я была так несправедлива к нему. Я провожу ладонью по его руке от плеча до кисти и переплетаю свои пальцы с его пальцами.

– Давай начнем все сначала, – предлагаю я.

Он смотрит на меня с каменным лицом.

– У меня остался только один вопрос.

Я холодею.

– Какой?

– Как по-твоему, сколько этих десертов я смогу запихнуть в рот за один раз?

Я улыбаюсь, и страх разом покидает меня – так разматывается бечевка, когда запускаешь воздушного змея. Деклану никогда не удавалось подолгу оставаться серьезным.

– Хм-м. Четыре?

Он прижимает руку к груди.

– Твое неверие в мои силы обижает меня, Саския.

– Пять?

Он качает головой, изображая досаду, и, одновременно достав из корзинки горсть лакомств, начинает на ходу запихивать их в рот.

Одно. Три. Пять. Восемь.

– Остановись, – молю я. – Ты же не сможешь дышать.

Он только пожимает плечами, как будто воздух – или его отсутствие – не имеет значения. Особенно если речь идет о том, чтобы доказать что-то другим или себе самому.

Десять. Двенадцать. Четырнадцать.

Он поворачивается ко мне – щеки у него раздуты, как у пирующего бурундука.

Я хихикаю – поначалу негромко, – но затем плотину прорывает, и я начинаю хохотать, хохотать так, что от смеха по щекам моим текут слезы. И если кто и задыхается, то не Деклан, а я.

– Что тут смешного? – спрашивает Деклан. По крайней мере, мне кажется, что он произносит именно эти слова. Но точно я сказать не могу – у него слишком набит рот. Он делает еще одну попытку, и ягода черной бузины выпадает у него изо рта и прилипает к подбородку.

– Прелестно, – говорю я, морща нос. – Право же, ты никогда еще не был так красив.

Уголки его губ приподнимаются. Он жует еще несколько минут, прежде чем наконец глотает и испускает довольный вздох.

– Весьма впечатляюще, – подвожу итог я. – Странно, что кости не выбрали для тебя карьеру дегустатора. Ведь ты способен отведать так много за столь малое время.

Он улыбается, демонстрируя фиолетовые зубы.

Мы уже подошли к моему дому. Он так не похож на дом Эйми – мой дом строг и чопорен, а ее приветлив. В небе уже висит полная луна, в ее свете белый камень стен словно сияет, а листья дубов отливают серебром. В отдалении слышится крик совы, и я представляю себе, как она ловит и проглатывает кошмар.

Деклан провожает меня до парадной двери.

– Спасибо за то, что рассмешил меня, – говорю я.

– Спасибо за то, что ты смеялась. Это подняло мне настроение. – Его взгляд теперь нежен, и на лице более нет ни тени насмешливости или веселья.

– Прости, что так вышло, – качаю головой я. – Я вовсе не хотела сказать… – Я сплетаю руки в замок. – Я не хотела отвечать так, как ответила. Нет, я тебе не лгала. Просто…

– Саския, – останавливает меня Деклан, – не извиняйся за то, что ты сказала правду.

– Я не хочу, чтобы ты думал…

Он заправляет мне за ухо выбившуюся из косы прядь.

– Я умею быть терпеливым, – говорит он, – только скажи мне, что у меня есть шанс стать тем человеком, которому ты доверишь свои секреты. – Он проводит большим пальцем по моей щеке, затем опускает руку. И я замечаю на его запястье розовую полоску, такую бледную, что, возможно, это всего лишь игра света.

На моем сердце тяжестью висят события сегодняшнего дня – пропажа костей отца, сыворотка правды, осуждение на лице матушки. Ничто из этого не способствует романтическим чувствам. Но Деклан каким-то образом сумел, невзирая на все это, достучаться до моей души и подарить мне ощущение защищенности и покоя. Он любит меня. Любит при всех моих недостатках.

– Так и будет, – говорю я. И говорю искренне. Пора уже мне стать хозяйкой своей судьбы и довериться своему сердцу. Деклан выбрал меня задолго до того, как свое слово сказали кости.

Пора уже и мне выбрать его.

Саския Заклинательница Костей

Придя нынче утром на урок с Наставницей Кирой, я вовсе не собиралась красть учебные кости.

Но прошло уже несколько недель, а я за все это время смогла продвинуться лишь едва-едва. Тесса уже врачует сложные травмы; Тэйлон овладел навыком видения глазами собак и теперь изучает управление птицами; даже из писем Эйми явствует, что она быстро учится ремеслу обработчицы костей в костнице Мидвуда. Я же все никак не могу овладеть азами.

А Наставнице Кире, похоже, все равно.

После сегодняшнего урока – во время которого я потратила большую часть утра, пытаясь определить, что она ела и пила за завтраком (сухарь, чай с одним кусочком сахара и миску ягод), – она похлопала меня по плечу и заявила, что я делаю успехи.

Почему же тогда меня не покидает чувство постоянных неудач? Вчера я видела, как из кабинета вышла Ингрид с магической книгой под мышкой и радостным румянцем на лице. Мне же, по мнению Наставницы Киры, еще рано выдавать собственный гримуар. Я происхожу из семьи Заклинательниц Костей. Разве гадания не должны даваться мне без лишних усилий, раз у меня точно такие же глаза, как у матушки, и точно такой же смех, как у бабушки?

Когда я была мала, я чувствовала заключенную во мне магию, как чувствовала биение собственного сердца. В тот день на палубе плавучей тюрьмы она накатила на меня, словно приливная волна, грозящая затянуть в пучину. Такая могучая, что забрала жизни трех человек. После этого я пять лет всеми силами отталкивала от себя магический дар. Но не стало ли от этого только хуже? Потому что теперь, когда я ищу свою магию, мне удается выжать из себя лишь самую малость. Что же произойдет, если она вдруг нахлынет на меня опять, а я к тому времени так и не научусь держать ее в узде? Теперь, когда я сопряжена с магией костей, ставки сделались куда выше. Скоро мне уже начнут поручать реальные дела.

Что, если я причиню кому-нибудь вред? Что, если мне нужно будет установить вину или невиновность человека, обвиняемого в преступлении, а мое видение окажется недостоверным? Я могу обречь на повешение невинного, или же виновный выйдет сухим из воды, и именно я буду виновата в том, что он совершит новые преступления.

Наставницу Киру это, похоже, не волнует, но меня саму снедает тревога. Я не могу позволить себе двигаться вперед таким черепашьим темпом.

И теперь я стою перед шкафом, стоящим у задней стена кабинета, ведя войну с самой собой.

Если я стану действовать за спиной Наставницы Киры, это будет нечестно, говорю я себе. Ведь я уверена в том, что она позволит мне пользоваться учебными костями, когда решит, что я к этому готова, однако при таких темпах до тех пор может пройти не один месяц. А Лэтам счел меня готовой уже в самый первый день. На моих ладонях выступает пот, я вытираю их о плащ. Возможно, метод преподавания, которым пользуется Наставница Кира, просто недостаточно гибок. Эта мысль действует на меня как свежий ветерок, вдруг подувший в жару. И подтверждает мою правоту.

Я открываю дверцу шкафа и вижу, что одна его полка заставлена коричневыми ларцами различных размеров. На каждом есть наклейка с надписью, аккуратно сделанной от руки. Кости ушастой совы, полный набор, сила: 38. Кости лопатня, только шейные позвонки, сила: 52. Кости предплюсны и плюсны серой крысы, сила: 5.

На соседней полке стоят небольшие каменные чаши, лежат огнива и куски смолы ладана. На еще одной полке стоят переплетенные в кожу тома: Гадание на костях: полная история. Основы гадания на костях. Анатомия человека. Зоология: кости животных в гаданиях на костях. Но ни одного гримуара – их всегда хранят под замком. Матушка не показывает то, что написано в ее гримуаре, даже мне.

И никаких учебных костей. Я открываю один шкаф за другим, но результат один и тот же – множество обычных костей, но ничего, похожего на те, которые продемонстрировал мне Лэтам в первый день после моего приезда. Возможно, он убрал их отсюда, чтобы не искушать меня. Я уже готова сдаться, когда в окно вдруг врывается яркий солнечный свет и я вижу на верхней полке шкафа золотой блеск.

Ларец с учебными костями, которые достал из шкафа Лэтам, был сделан из серебра, но, быть может… Подтащив к шкафу табурет, я залезаю на него и, встав на цыпочки, шарю по верхней полке. Поначалу мои пальцы находят только деревянные ларцы, но затем касаются металла – судя по всему, это затейливо украшенная крышка. Мое сердце начинает биться часто-часто. Я беру ларец с полки и, слезши с табурета, начинаю разглядывать его. Он сделан из серебра, снабжен изогнутыми фигурными ножками в виде звериных лап, а его крышка украшена золоченым узором из выпуклых чеканных виноградных листьев и роз – должно быть, именно эта позолота и блеснула на солнце. Это не тот ларец, которым пользовался Лэтам, но, надо полагать, в Замке Слоновой Кости имеются сотни ларцов с наборами учебных костей. Я осторожно переворачиваю его вверх дном и читаю наклейку. Кости взрослой женщины, только фаланги пальцев, подготовленные в учебных целях (Ясновидение Первого, Второго и Третьего Порядков, общее назначение), сила: 486. Я отпираю серебряную защелку. Внутри ларец выложен дорогим синим бархатом.

А кости выглядят точно так же, как кости пальцев моей бабушки.

Этого следовало ожидать – ведь кости пальцев одной женщины похожи на кости пальцев другой, но при виде этих костей в моем горле все равно образуется ком, который мне так и не удается проглотить. Интересно, кем была эта женщина и что побудило ее завещать свои кости для такого применения? Когда я начинаю думать о том, что кости бабули могли бы храниться в подобном шкафу и раз за разом использоваться чужаками, мне становится не по себе. Закрыв ларец, я снова влезаю на табурет. Собственно говоря, я ведь даже не представляю, что буду делать с этими костями.

Открыв шкаф, я ставлю ларец обратно на полку. И тут мои пальцы касаются кожи – кажется, это корешок книги. У меня перехватывает дух. Зачем кому-то прятать книгу за ларцами, полными костей? Я начинаю тянуть ее к себе и, когда она оказывается достаточно близко, достаю ее с полки.

Это магическая книга – гримуар.

Может быть, мне все-таки стоит прихватить с собой набор учебных костей.

* * *

По дороге в женское общежитие я пытаюсь идти спокойно, но чем ближе подхожу, тем быстрее двигаются мои ноги, как будто они уверены в том, что за мною следят, хотя мои глаза говорят, что это не так. Последние несколько шагов я преодолеваю почти бегом. Краденые кости и магическая книга оттягивают мою сумку, словно они сделаны из свинца.

Когда я поворачиваю ручку двери моей комнаты, руки мои трясутся.

Тесса сидит за своим письменным столом, положив перед собой открытый гримуар; она так увлечена его чтением, что даже не слышит, как в комнату вхожу я. Ее подбородок опирается на руку, а кудрявые волосы ниспадают на одно плечо.

При виде ее меня пронзает тревога.

И я крепче прижимаю к себе сумку.

– Что-то ты сегодня рано, – замечаю я. При этом в голосе моем звучат обвинительные нотки, хотя я вовсе не хочу ее обвинять. Тесса вздрагивает и поднимает взгляд.

Если она и замечает прозвучавшую в моем тоне досаду, она ничем этого не выдает. Только устало улыбается.

– По-моему, это ты припозднилась.

Я смотрю в окно и вижу, что она права. Солнце стоит высоко, в окно льется теплый свет, и в комнате почти нет теней. Утро уже прошло.

Я сажусь на кровать и, сняв с плеча сумку, украдкой засовываю ее за спину.

– Наверное, я потеряла счет времени.

Она склоняет голову набок.

– С тобой все в порядке?

– Да, все хорошо. А что?

– У тебя немного взбудораженный вид. Хочешь, я тебя осмотрю?

На лбу у меня выступает пот, щеки вспыхивают. Мне совсем не хочется, чтобы Тесса осмотрела меня и пришла к выводу, что я не больна и мое состояние объясняется тем, что я тщусь скрыть обман.

– Нет, – мотаю головой я. – Думаю, я просто устала.

Она прикусывает губу.

– Это потому, что ты мне не доверяешь? Но ведь я теперь знаю и умею куда больше, чем несколько недель назад. – Она показывает на свой гримуар: – Я занимаюсь как проклятая, и если мне и не удастся улучшить твое самочувствие, уверяю тебя – оно не станет и хуже. Или, если хочешь, я могу сходить за Наставницей Дайной. От ее врачевания ты мигом почувствуешь себя обновленной.

На меня волной накатывает нежность. Словоохотливость Тессы нравится мне все больше и больше, теперь она кажется мне успокаивающей, словно океанский прибой. И потому я чувствую себя еще более виноватой из-за своей лжи.

– Разумеется, я тебе доверяю, – говорю я. – Просто я уверена, что дело в обыкновенной усталости, только и всего.

– Тогда тебе, наверное, лучше сейчас отдохнуть, чем спускаться в трапезную. Если хочешь, я могу тебе что-нибудь принести.

В моей душе расцветает надежда. Это идеальное решение проблемы – так у меня появится время для того, чтобы почитать магическую книгу без посторонних глаз, и не придется объяснять, почему я куда-то ушла.

– Спасибо, – благодарю я. – Думаю, я прилягу.

На лице Тессы появляется такое же выражение, какое я видела у матушки после того, как она уговаривала меня проглотить ложку лекарства, когда я была мала, – легкое неудовольствие, уже начавшее уступать место облегчению. Тесса встает, потягивается – и я в который раз любуюсь метками на ее руках. Они немного похожи на метки моего отца, хотя она не говорила мне, что пишет картины. И хотя считается, что расспрашивать о чужих метках бестактно – ведь они почти всегда являются результатом переживаний, носящих слишком личный характер, чтобы обсуждать их с посторонними, – мое любопытство все же настолько велико, что так и подмывает спросить. Может быть, я задам ей вопрос позже, когда мы узнаем друг друга лучше.

Тесса накидывает на плечи плащ.

– Я скажу остальным, что ты решила прилечь, – произносит она. – Уверена, что им будет тебя недоставать.

Я ложусь, всем своим видом демонстрируя, что мне хочется поспать, но я совсем позабыла про сумку у меня за спиной. Угол ларца с костями врезается в мой крестец, и я невольно морщусь. Тесса останавливается в дверях. И смотрит на меня с таким видом, будто складывает в уме большие числа.

Затем открывает рот – наверняка для того, чтобы обрушить на меня град вопросов. Но я опережаю ее.

– Ты хорошая подруга, Тесса, – говорю я и, повернувшись на бок, закрываю глаза.

* * *

Я целую вечность лежу неподвижно, притворяясь, будто меня сморил сон. А что, если Тесса сейчас вернется, чтобы еще раз посмотреть, как я? И только когда из трапезной до меня доносится едва слышный гул голосов, я наконец решаюсь сесть и достать из сумки гримуар.

Его переплет сделан из темно-синей кожи, такой темной, что она кажется почти черной, а по углам украшен вставками вишневого цвета. На передней части обложки затейливыми золотыми буквами вытиснены два слова: «Магические действа».

Я открываю книгу, и внутри меня расцветают эмоции, словно цветок, в котором заключен яд, – я ощущаю сладость запретного плода и вместе с тем страх.

Страницы книги заполнены схемами различных расположений костей, длинными абзацами, содержащими пояснения, и рукописными пометками на полях. Одна из надписей гласит: Заклинание Тяжелого Сердца (Ясновидение Первого Порядка): Используются грудная кость любого теплокровного животного либо человека, а также четыре ребра, взятых от того же существа. Особенно эффективно данное заклинание проливает свет на прошлые события, вызывающие душевную боль или чувство вины. Может применяться без крови, однако при наличии крови и огня результаты становятся точнее.

Я перелистываю страницы и открываю раздел, посвященный Ясновидению Второго Порядка. Заклинание Западни (Ясновидение Второго Порядка): Используется седалищная кость нелетающей птицы, положенная параллельно бедренной кости любого четвероногого животного. Особенно эффективно данное заклинание проливает свет на причины, заставляющие субъекта гадания чувствовать себя так, будто он находится в западне. На полях страницы виднеется пометка: Кости страусов намного действеннее костей пингвинов. Куриные кости делают видение туманным.

Я одну за другой просматриваю страницы, содержащие схемы расположения костей и практические советы по приданию видениям большей определенности. В конце книги помещен целый раздел, посвященный доведыванию, – здесь говорится о том, насколько важно использовать наиболее мощные из имеющихся в наличии костей, и о том, что, если есть такая возможность, надлежит использовать кости человека. А также о том, что чем ближе родственная связь этого человека с субъектом гадания, тем точнее результат. Использование костей людей, состоявших с субъектом гадания в прямом родстве, дает наиболее достоверные результаты. Я провожу пальцем по этим словам. Вот почему матушка хотела, чтобы кости бабули были подготовлены заранее, чтобы успеть ко дню моего доведывания.

Кому принадлежит эта книга? И почему в ней содержатся сведения для всех трех Порядков Ясновидения? Ведь гримуары носят индивидуальный характер. Для любого носителя магии костей его гримуар – это его самое ценное достояние, которое он бережет как зеницу ока. Я листаю страницы в поисках имени владельца книги или каких-то иных указаний на то, кто это может быть, но не нахожу ничего.

Мои мысли прерывают доносящиеся из-за двери голоса. Я успеваю только сунуть книгу под подушку и закрыть глаза. В комнату врывается шум: болтовня, смех и раздраженные призывы Тессы говорить тихо:

– Саския пытается заснуть, так что ведите себя тише.

Я поворачиваюсь к ним лицом и открываю глаза. Тесса держит в руках поднос с фруктами и хлебом.

– Тебе повезло, – улыбается она. – Нора объявила, что сегодня занятий больше не будет, так что продолжай отдыхать. – Тэйлон, Брэм и Линнеа стоят у нее за спиной с сумками в руках.

– Куда это вы идете?

Тесса ставит поднос мне на колени.

– Мы решили, что сейчас самое время осмотреть Кастелия-Сити, – объясняет она. – Жаль, что ты чувствуешь себя неважно.

Какое разочарование! Я бы с удовольствием выбралась из Замка Слоновой Кости и погуляла несколько часов, но не могу же я чудесным образом исцелиться за такое короткое время.

– Мне тоже жаль, – сетую я. – Надеюсь, вы хорошо проведете время.

Брэм сверлит меня испытующим взглядом.

– Что же с тобой не так?

– Ничего, – пожимаю плечами я. – Просто устала.

Он продолжает смотреть мне в глаза.

– Мы все устали. Есть что-то такое, чего ты нам не говоришь.

Линнеа касается его локтя.

– Да ладно, пошли. Зачем ты устраиваешь допрос?

Но Брэм не слушает ее.

– У тебя на коже красные пятна.

От этого замечания вся моя кровь приливает к лицу. И я почти чувствую, как краснеют мое горло, моя грудь.

Тэйлон смеется.

– Это проклятие всех светлокожих, – говорит он. – Когда я болею, у меня на коже тоже проступают красные пятна.

– Саския покрывается пятнами, когда нервничает, – замечает Брэм. Я прижимаю ладонь к горлу. Моя кожа горяча, как огонь.

– А также когда я болею или чувствую себя плохо, – поспешно оправдываюсь я. Это чистая правда, но, когда я говорю это, мой голос предательски дрожит. От пристального взгляда Брэма у меня возникает такое чувство, будто меня вывернули наизнанку, чтобы посмотреть, что у меня внутри.

Тесса поджимает губы и прикладывает пальцы к внутренней части моего запястья.

– Твой пульс частит. Думаю, мне лучше остаться здесь, с тобой.

– Не надо, – отказываюсь я. – Со мной все в порядке.

– Да я совсем не против. Я просто…

– Я в порядке, – уже тверже возражаю я. – Пожалуйста, иди.

Если прежде мне и не хотелось прилечь, то теперь я и впрямь этого хочу.

Все четверо уходят, хотя перед уходом Тесса оборачивается и бросает на меня еще один обеспокоенный взгляд. Дверь щелкает, и меня охватывает несказанное облегчение. Однако это продолжается всего несколько секунд, а затем меня пронзает ощущение утраты. Ведь осматривать столичные достопримечательности куда приятнее, чем торчать в этой душной комнате. Похоже, моя неспособность контролировать заключенную во мне магию вновь крадет у меня радость.

Внезапно на меня накатывает тоска – тоска по смеху Эйми, по матушкиной стряпне, по сове, гнездо которой находится рядом с окном моей спальни. И я предаюсь жалости к самой себе, пока не начинаю чувствовать себя опустошенной. А затем запираю все свои эмоции на замок.

И вновь открываю магическую книгу.

Саския домашний учитель

Сломанная кость бабушки начинает срастаться.

На краях излома образовывается мозоль, новая ячеистая костная ткань, и, по мнению матушки, это говорит о том, что питательный раствор действует.

– Сколько еще времени уйдет на сращение этой кости? – уточняю я. Мы стоим перед полкой, разглядывая стеклянный сосуд с костью. Смотрим, но не касаемся ее – кости нужен максимальный покой.

– В живом теле кость срастается за месяц или два. Но, думаю, в нашем случае сращение продлится дольше… – Она вздыхает и трет виски. – Хотя точно я не знаю. – Темные круги под ее глазами стали еще заметнее, чем прежде. Очевидно, в последнее время она плохо спит, и мне жаль, что я не могу ей помочь ни словом, ни делом. Но я не представляю себе, как можно преодолеть выросшую между нами стену.

– А что произойдет, когда эта кость срастется совсем? – спрашиваю я. – Одна из двух моих реальностей попросту исчезнет? Исчезнет мгновенно?

Мы говорили об этом и раньше, но все это по-прежнему не укладывается у меня в голове. Страх таится в моем сердце, словно спящий зверь. Иногда я вообще забываю о том, что он все еще там, – проходят целые дни, в течение которых я и не вспоминаю, что живу в раздвоившейся реальности, а вернее, не в одной реальности, а в двух. Но затем происходит нечто такое, что заставляет страх пробудиться, расправить члены, и я снова осознаю, насколько он велик, и думаю о том, что он в любую минуту может поглотить меня целиком.

Уголки рта матушки приподнимаются. Это грустная улыбка. Она протягивает руку и заправляет мне за ухо прядку, выбившуюся из косы.

– Это будет небольно, моя голубка. Ты даже не поймешь, что это произошло.

Но эти слова почему-то не приносят мне успокоения.

– Какие еще возможные пути тебе удалось увидеть? – спрашиваю я. – Мне нужно знать. – Она отвечает не сразу, и я торопливо говорю: – Если вот эта реальность оборвется, я вообще не буду знать, что мы говорили об альтернативных путях. А если так, то эти пути окажутся неважны, разве нет? Ведь свое веское слово скажет сама судьба.

– Саския…

Тишину разрывает пронзительный свист, затем слышится птичий крик. Хранители.

После того как мэтр Оскар обнаружил, что из костницы пропали кости еще трех человек, городской совет отправил в Замок Слоновой Кости ходатайство с просьбой прислать в Мидвуд дополнительные силы. И несколько дней назад – почти месяц спустя – в город явилась команда Костопевцов, и теперь над нашими головами кружат наблюдающие за всем птицы, улицы патрулируют собаки, а вход в костницу охраняет какой-то неизвестный зверь, похожий одновременно и на волка, и на льва. Хотя я и знаю, что без приказа Хранителя, который им управляет, этот зверь не нападет, у меня при каждом визите к Эйми все равно пересыхает во рту. Наш городок, где я всегда чувствовала себя такой защищенной, теперь словно затаил дыхание, готовый к удару, который может быть нанесен буквально в любой момент.

Всего неделю назад я могла сказать, что никогда в жизни не видала костяной флейты, а теперь я могу отличить мелодию, с помощью которой собаке дают команду «Место», от мелодии, призывающей птиц. Но свист, который мы только что слышали, мне не знаком, он вообще ни на что не похож.

Мы подходим к окну. В северной части города по небу строем летают десятки воронов, где-то остервенело лают собаки Хранителей, которых видно из наших окон.

– Как ты думаешь, они отыскали кости папы?

На ее лице отражается нечто среднее между страхом и надеждой, и я не знаю, какое из этих чувств победит. Ее взгляд устремлен на небеса. Несколько секунд мне кажется, что она так и не ответит, что она слишком погружена в свои мысли, но затем она вдруг поворачивает голову ко мне. Ее лицо непроницаемо.

– Давай пойдем и узнаем, – говорит она.

* * *

Похоже, та же самая мысль пришла в голову всем жителям Мидвуда.

Мы проходим мимо людей, вышедших из своих домов, запрокинув головы, мимо детей, карабкающихся для лучшего обозрения на деревья, – а еще больше горожан высыпало на улицы и спешат в сторону кружащих птиц, словно это маяки.

Стая воронов то и дело меняет конфигурацию своего полета, словно пытаясь получше разглядеть то, что происходит внизу, но всякий раз, когда мне начинает казаться, что я поняла, над чем именно они находятся, они изменяют строй.

Когда мы выходим на площадь, мимо меня пробегает Уиллем Ингерсон, а за ним идет Одра, крича сыну, чтобы он сбавил шаг. Я уже раз двадцать пять приходила в дом Ингерсонов, чтобы заниматься с Уиллемом, но пока его обучение идет с переменным успехом. Иногда Одра ведет себя спокойно, сдержанно и не мешает мне учить своего сына, однако временами она бывает взбудоражена и настаивает на том, что прежде, чем я произнесу хоть слово, нужно непременно погадать на костях. В такие дни все идет наперекосяк. К счастью, Уиллем способный мальчик и схватывает все на лету, но процесс его обучения все равно идет раз в десять медленнее, чем следовало бы.

Одра замечает нас и останавливается.

– Делла, что происходит?

Матушка пожимает плечами:

– Не знаю. Мы с Саскией пытаемся выяснить это, как и все остальные.

Одра щурит глаза.

– Ты лжешь, – говорит она. – Почему ты не хочешь мне говорить?

– Мне известно не больше, чем тебе.

– Я тебе не верю. – Одра смотрит на матушку сощуренными глазами, похоже, совершенно забыв о том, что Уиллем убегает все дальше. Я вытягиваю шею, окидываю взглядом толпу и немного успокаиваюсь, когда вижу, что он разговаривает с другими детьми, стоящими возле Кущи.

– Ты можешь верить чему угодно, – отвечает матушка. – Меня это не касается. – Она пытается отойти, но Одра вцепляется в ее руку.

– Делла, пожалуйста. Мне погадали нынче утром, но об этом кости не сказали ничего. Почему?

Вместо ответа матушка демонстративно смотрит на пальцы Одры, сжимающие ее руку. Проходит несколько секунд, и Одра наконец отпускает ее запястье. Матушка холодно смотрит на нее:

– Думаю, они ничего не сказали потому, что происходящее тебя не касается. Кости никогда не станут служить тебе одной, Одра, просто потому, что ты так богата. Ты когда-нибудь думала о тех детях, которые могли бы избежать участи оборышей, если бы ты не столь глупо распоряжалась своими деньгами?

Одра явно изумлена – как и я сама. Матушка редко выходит из себя, а подобные проповеди от нее можно услышать и того реже.

– Оборыши – это не моя забота, – цедит сквозь зубы Одра. – И если бы ты в самом деле так уж их жалела, тебе бы следовало гадать мне и дальше. Тогда ты бы заработала кучу денег и смогла бы спасти хотя бы нескольких из них. – С этими словами она разворачивается и уходит прочь. В сторону, противоположную тому месту, где стоит Уиллем.

Я смотрю ей вслед, пока она не спохватывается и не возобновляет поиски сына. До этого проходит немало времени, и я уже начинаю беспокоиться, но в конце концов она все-таки делает разворот.

– Это было… интересно, – комментирую я.

Лицо и шею матушки покрывают красные пятна – на эмоциональный накал ее кожа реагирует точно так же, как и моя.

– Эта женщина… – Матушка переводит взгляд на меня и вздрагивает, как будто начисто забыла, что я стою рядом. – Прости, Саския. Мне не следовало так говорить с Одрой.

Она делает несколько глубоких вдохов и вновь обретает нормальный цвет лица. Я всегда завидовала ее способности моментально возвращать себе спокойствие, как будто речь идет о том, чтобы накинуть халат, но сейчас это вызывает у меня разочарование. Мне так редко удается понять, что по тому или иному поводу в действительности думает моя мать, и я надеялась, что проявление ее истинных чувств не будет столь мимолетным. Она оберегает свои мысли так же ревностно, как и свой гримуар, и теперь, когда она заметила, что я пялюсь на нее, раскрыв рот, она поспешила вернуть своему лицу бесстрастие и невозмутимость.

– Но почему? Ведь если ты и впрямь думаешь о ней именно так, почему тебе нельзя высказываться откровенно?

– Нам не следует позволять себе говорить жестокие слова просто потому, что такова правда. Кроме тех случаев, когда мы считаем, что это может изменить ситуацию к лучшему.

– А сейчас ты так не считаешь?

Она качает головой:

– Одра Ингерсон и так отлично знает, что я думаю о ее непрестанных обращениях к гаданию на костях. Знает уже давно.

– Из-за этого могут возникнуть трудности, когда я вновь приду к ней, чтобы учить ее сына, – замечаю я.

Матушка машет рукой, словно отметая мои опасения:

– К тому времени Одра уже все забудет. Это одна из ее проблем – она живет только настоящим моментом и никогда не просчитывает отдаленных последствий. Ей хочется видеть свой путь лишь настолько, чтобы знать, что ее ждет за ближайшим поворотом, но ей не очень-то важно, куда этот путь приведет ее в конце концов. Или как тот или иной ее выбор может повлиять на ее будущее.

А куда ведет мой путь? И не оборвется ли он? Таковы вопросы, которые матушке хочу задать я сама. Хочу прокричать их и трясти ее, схватив за плечи, пока она не даст мне исчерпывающих ответов. Но я знаю – она не станет об этом говорить. Особенно здесь, на площади, которая все больше и больше заполняется народом.

Стая воронов опять изменила вид своего полета – теперь их кружение сделалось более естественным, чем раньше. Они кружат еще севернее, чем казалось мне поначалу. Мы пересекаем площадь и идем по широкой улице, заканчивающейся кварталом с большими домами и маленькими дворами, – отец называл его непраздным, но бесплодным. Живущие здесь горожане имеют кучу денег, но у них нет времени на то, чтобы заботиться о плодовых деревьях или цветах.

В конце улицы мы замечаем суматоху и ускоряем шаг. Вокруг одного из домов собралось множество Хранителей вместе с собаками, лошадьми и целой толпой горожан. На крыльце стоит мэтр Андерс и о чем-то говорит с одним из Хранителей – при том, судя по тому, как он размахивает руками, речь свою он ведет на повышенных тонах, хотя мы с матушкой пока еще находимся слишком далеко, чтобы слышать, о чем он толкует, – до нас доносится лишь гул толпы, в которой, пожалуй, не менее сотни человек.

Матушка вдруг шумно втягивает в себя воздух.

– В чем дело? – обеспокоенно спрашиваю я.

Она побледнела и прижала руку к груди.

– Матушка, что стряслось? Чей это дом?

В ее голосе звучит ужас.

– Ракель, – тихо произносит она.

Ракель. Мешальщица, входящая в городской совет. Мое сердце начинает биться чаще.

– Ты думаешь, это она украла кости?

– Конечно же, нет, – мотает головой матушка. – Она бы ни за что не сделала такого. – Но тревога в ее голосе говорит об обратном. Они с Ракель уже много лет близки, и я даже не могу себе представить, как на нее может подействовать предательство. Но что еще могло вызвать такой переполох?

С краю толпы я вижу Деклана и зову его. Он машет рукой и подбегает к нам.

– Что случилось? – спрашиваю я. – Тебе что-нибудь известно?

Его темно-русые волосы падают ему на глаза, и он откидывает их, после чего берет меня за руку. Его запястье обвивает розовая метка, и нынче она немного темнее, чем когда я видела его в прошлый раз. Мое же запястье все еще чисто, хотя я гляжу на него каждое утро, проверяя, не появилась ли на нем метка, говорящая о любви.

– Это как-то связано с госпожой Ракель, – отвечает Деклан, – но это все, что я слышал.

– Идите за мной, – командует матушка и начинает проталкиваться сквозь толпу. – Извините. Расступитесь, дайте дорогу. – Ее голос громок и повелителен, и все беспрекословно дают ей пройти. Мы с Декланом идем следом.

– Не понимаю, как это могло произойти, – говорит Андерс. – Ведь Хранителей в Мидвуде сейчас столько, что и не счесть. Разве вы здесь не для того, чтобы предотвращать подобные несчастья?

Я чувствую, как по телу пробегают мурашки.

Лицо Хранителя напряжено.

– Вы просили нас сосредоточить внимание на костнице, и именно это мы и делали, – возражает он. – Боюсь, в дальнейшем нам придется взять под контроль уже весь город.

На крыльцо поднимается моя мать.

– Андерс, – она касается его локтя, – что тут происходит?

Врачеватель оборачивается к ней.

– О, Делла. – Он произносит ее имя тоном отца, чье дитя случайно забрело в комнату в момент безобразного скандала, – в его голосе звучит потрясение и сожаление о том, что он не может повернуть время вспять. Его лицо искажено горем.

– Ракель погибла, – говорит он наконец. – Ее убили.

Саския Заклинательница костей

– Источник любой магии – это кости, – говорит Нора, расхаживая по сцене амфитеатра. – Они самая прочная часть наших тел, продолжающая существовать еще долго после того, как сгнивает наша плоть. Но, даже находясь в наших живых телах, они обладают магической силой. Будучи сломаны, они могут срастись, а содержащийся в них костный мозг отпугивает зло и предотвращает болезни. Но в конце концов никто из нас не может избежать смерти, после которой остается только магия, заключенная в наших костях.

Повернувшись к нам, она улыбается.

– Вам повезло. Именно вам доверено использование этой магической силы. Пользуйтесь ею мудро, чтобы я смогла вами гордиться. А теперь можете идти.

Я встаю и потягиваюсь. Нам предстоит короткий перерыв, после которого мы примем участие в гонке костей в другой части мастерской.

Ингрид прикрывает рот рукой и подавляет зевок.

– Хорошая лекция, – говорит она. – Но в ней было и кое-что лишнее, ведь то же самое написано на первых страницах наших магических книг.

Меня пронзает чувство вины, но я стараюсь придать своему тону беззаботность.

– Думаю, повторение нам не помешает. – Я не рассказываю ей, что гримуар мне выдали только нынче утром, и мне еще нужно потрудиться над тем, чтобы открыть его, прежде чем я смогу прочесть первые страницы. При этом я ни словом не упоминаю краденый гримуар, который полон тайн, но на страницах которого нет ничего, касающегося высоких материй, о коих нам только что рассказывала Нора.

Ингрид смотрит на меня с одобрительной улыбкой.

– Ты права. Наставница Яффа все время твердит, что повторенье мать ученья. – Собрав свои вещи, она легко касается моего плеча. – Пойду в трапезную, пока все лучшие столы не заняли Костоломы. Никогда не видела, чтобы люди двигались так быстро.

– Да, конечно, – улыбаюсь я. – Я тебя догоню.

Мои дни в Замке Слоновой Кости похожи один на другой. По утрам у меня уроки с Наставницей Кирой, затем, после полудня, мы все занимаемся в мастерской, а в трапезной я сижу вместе с Тессой, Тэйлоном, Брэмом и Линнеей.

А оставшись одна, я использую каждую минуту, чтобы изучать украденный мною гримуар. Для меня это стало чем-то вроде наваждения, неудержимой тяги – я должна, должна овладеть гаданием на костях, чтобы подчинить магию своей воле и не дать ей поработить меня саму.

Я перекидываю сумку через плечо и направляюсь между рядами скамей в дальний конец мастерской, где вокруг столиков уже толпятся ученики.

Я обвожу глазами толпу, пытаясь отыскать Тессу, но ее нигде не видно. Места вокруг столиков, за каждым из которых могут разместиться четверо человек, заполняются, и я никак не могу решить, занять ли стул сейчас или продолжить искать в толпе лицо кого-то из моих новых друзей. Кто-то берет меня за локоть, и я оборачиваюсь, ожидая увидеть Тессу или Тэйлона. Но это Лэтам.

У меня екает сердце. Я не видела его с того самого дня, когда он показал мне набор учебных костей.

– Саския, – говорит он, и его голос полон теплоты. – Я все это время хотел узнать, как у тебя дела. Как твоя учеба?

– Хорошо, – отвечаю я. – У меня все великолепно. – И мысленно сжимаюсь от собственной лжи.

Брови Лэтама сходятся вместе, и он наклоняется чуть ближе.

– А как на самом деле? – Его вопрос волей-неволей заставляет меня вспомнить матушку, которая по моему голосу всегда могла определить, правду я говорю или нет. И у меня возникает такое чувство, будто я сделана из прозрачного стекла.

– Я… думаю, мне хотелось бы учиться быстрее.

– Стало быть, Кира по-прежнему движется со скоростью горного ледника?

Я широко раскрываю глаза и пытаюсь понять, что лучше – солгать или ответить честно и дурно отозваться о Наставнице Кире в разговоре с одним из ее коллег.

Он смеется, словно ему ничего не стоит прочесть мои мысли.

– Можешь не отвечать. Но меня удивляет, что ты не попыталась разыскать меня. Я же говорил тебе, что готов помочь.

Но мне становится неуютно при мысли о том, чтобы заниматься с ним, раз у меня уже есть Наставница. Это было бы неправильно по отношению к Наставнице Кире.

– Спасибо, – говорю я, – но думаю, в конце концов я все-таки смогу уловить суть. Вероятно, мне просто нужно больше практиковаться.

– Ну что ж, если передумаешь, заходи, не стесняйся. Я обычно бываю здесь после ужина. У меня ты бы в два счета научилась гадать на костях.

Не дожидаясь ответа, он легко хлопает меня по плечу и идет прочь. И мне кажется, что все решилось само собой. Как будто судьба уже определила мой путь.

* * *

Пока я разговаривала с Лэтамом, за столиками успели заполниться почти все места. Я хожу взад и вперед, пытаясь отыскать свободный стул. Прохожу мимо Тессы – она и Тэйлон сидят за столом, остальные места за которым уже заняты, – и девушка смотрит на меня с виноватой улыбкой. Наконец я замечаю столик, за которым сидят всего два человека. Они оба повернуты ко мне спиной, и один из них облачен в фиолетовый плащ, а второй – в черный. Мешальщика я уже видела несколько раз, но он мне почти незнаком.

А Костолом в черном плаще – это Брэм.

– Можно мне тут сесть?

Брэм ногой выдвигает для меня стул, стоящий напротив него.

– Ты не нуждаешься в том, чтобы я тебе что-то позволял.

– Знаю. – Я сажусь на стул и кладу сумку на пол. – Я просто хотела быть любезной.

– Ах вот оно что. А я и не знал, что ты бываешь любезной.

Я сердито смотрю на него, но тут вижу, что уголки его рта слегка приподняты. Он что же, поддразнивает меня? Это вдребезги разбивает мое впечатление о нем, и я пытаюсь собрать осколки и сложить их во что-то знакомое.

Но у меня ничего не выходит.

– А где Линнеа? – интересуюсь я. И сразу же начинаю жалеть, что задала этот вопрос. Он прозвучал так, словно я завидую их дружбе, а я не хочу, чтобы он подумал, будто мне не все равно. Потому что мне все равно. Просто мне нужно вновь увидеть его в истинном свете. Вновь найти того человека, которого я знаю по Мидвуду – молчаливого, опасного. А не этого незнакомца, которого я никак не могу понять.

Его взгляд встречается с моим.

– Сегодня я ее не видел. Но уверен – она где-то здесь.

– Вы с ней что, поссорились?

Его лицо мрачнеет – наконец-то хоть что-то узнаваемое.

– Нет, – кратко отвечает он. – А почему ты спрашиваешь?

– Просто потому, что вы, Костоломы, похоже, неразлучны. – Я стараюсь звучать как можно более беззаботно.

– Что ж, я, кажется, забыл произвести очередной еженедельный платеж Хранителю, который следит за ней с помощью своего кота-шпиона.

На сей раз приподнимаются уже уголки моих собственных губ.

Мешальщик смотрит то на Брэма, то на меня, явно не понимая, в чем тут суть.

Нора несколько раз громко хлопает в ладоши, и зал затихает. Ученики обожают гонки костей, и все они предвкушают эту потеху.

– Готовы запустить обратный отсчет перед стартом? – В ответ раздается ритмичный стук – несколько сотен кулаков в такт стучат по столам. – Три. Два. Один. Марш!

Я сдергиваю со стола сложенную ткань и бросаю ее на пол. Перед каждой из групп лежит беспорядочная груда костей – наша задача состоит в том, чтобы, работая в команде, собрать их в скелет и определить, какому животному он принадлежит.

Рука Брэма задевает мою, когда мы оба хватаемся за череп. Подушечки его пальцев мягки. Прикоснувшись к моей руке, они резко вздрагивают.

Я отдергиваю руку первой.

– Бери.

Он берет череп и, поворачивая его в руках, рассматривает со всех углов.

Я начинаю собирать остальные кости – ребра, бедренные кости, большие берцовые и малые берцовые кости ног – и сопрягаю их, подвешивая к раме. Ученик-Мешальщик кусает губу, пристально глядя на разрозненные позвонки, но не касаясь их. Он явно растерян. Я протягиваю руку и сгребаю в ладонь эти мелкие косточки, считаю их и складываю в надлежащем порядке.

– Это Bradypus, – шепчу я.

– Почему ты так думаешь? – произнося это, Брэм не отрывает глаз от складываемых им костей. Его пальцы двигаются быстро и ловко.

– Девять шейных позвонков. Зубы с высокими коронками и открытыми корнями. И отсутствие резцов.

Брэм рассматривает локтевые и лучевые кости, кости пальцев.

– Думаю, ты права.

– Что такое Bradypus? – спрашивает Мешальщик.

– Трехпалый ленивец, – одновременно отвечаем Брэм и я.

Мы устанавливаем на место последние несколько костей и выпрямляемся.

– Готово! – кричит Брэм.

Зал оглашается хором разочарованных стонов, но никто не прекращает работу. Нас объявят победителями только после того, как наша работа будет проверена на точность.

Нора подходит к нашему столу и осматривает собранный нами скелет.

– Хорошая работа, – кивает она. – А вы можете сказать, что это за животное?

– Это Bradypus, – отвечаю я.

Она одобрительно приподнимает брови.

– Опять верно. Из вас получилась хорошая команда.

Она говорит это нам всем, но ведь парень-Мешальщик почти не притрагивался к костям. Работали только я и Брэм. Нора считает, что из нас двоих получилась хорошая команда. Я думаю о плавучей тюрьме – тогда мы в последний раз действовали сообща, – и мне вдруг становится не по себе.

– Нам просто повезло, – пожимаю плечами я.

Глаза Брэма гаснут, улыбка сползает с его лица, и меня сразу же пронзает чувство утраты.

Меня охватывает смятение, и я заставляю себя посмотреть на его руки, лежащие на столе. На костяшки его пальцев. Брэм следит за моим взглядом, его руки сжимаются в кулаки и исчезают в карманах плаща.

– Брэм…

Но он не дает мне закончить.

– Мне надо идти.

– Брэм, подожди… – Я хватаю его за плащ, но он вырывает его из моей руки, даже не посмотрев на меня.

И уходит, так и не дождавшись момента, когда Нора объявляет нас победителями костяной гонки.

* * *

Брэм так и не приходит в трапезную на ужин.

Я сажусь на свое обычное место между Тессой и Тэйлоном. Линнеа садится напротив. Место рядом с ней, на котором всегда сидит Брэм, показательно пусто. Хотя я пытаюсь вести себя так, будто это нисколько меня не волнует, по-видимому, мне это не удается, поскольку Тесса отвечает на мой так и не заданный вопрос:

– У него разболелась голова.

Линнеа кивает, опускает ложку в суп, подносит к губам и осторожно дует на нее. Затем отправляет суп в рот.

– Он сейчас лежит у себя в комнате.

– У бедняги был такой вид, будто кости только что предсказали ему безвременную скорую смерть, – говорит Тэйлон.

Мне становится неуютно. Выходит, Брэм рассказал о своих горестях остальным? Сказал ли он им, что я обидела его? Эта мысль вызывает у меня такое чувство, словно я отравилась несвежей едой.

Я рассеянно мешаю свой суп, подцепляю ложкой овощи, но не подношу ее ко рту, и они плюхаются обратно. Я потеряла аппетит.

– Ну, так как у вас всех идет учеба? – интересуется Тесса.

– Похоже, от упражнений по развитию музыкального слуха в самом деле есть толк, – говорит Тэйлон. – Я наконец-то научился отличать ту мелодию, которой призывают пятнистых сов, от той, которая предназначена для серых волков.

– Похоже, эти две мелодии здорово отличаются друг от друга, – весело замечает Линнеа. – Должно быть, у тебя совсем нет слуха.

Тэйлон бросает ей в голову кусочек хлеба.

– Мелодия для тех и других одна и та же, – возражает он. – Разница состоит только в высоте тона. И да будет тебе известно, что от моей игры млеют и женщины, и мужчины.

Линнеа опирается подбородком на руку.

– Ого, да ты еще и стал хвастуном. Что ж, позволь нам послушать твою хваленую игру. Сыграй нам что-нибудь.

– Не могу, – ответствует Тэйлон. – Сама посуди – как тогда почувствуют себя менее способные ученики? Кстати, я знаю одного Хранителя, которому не мешало бы сломать парочку костей.

Линнеа смеется.

– Если бы мне того хотелось, скоро я уже смогла бы это сделать. В последние несколько дней у меня начало получаться чаще ломать намеренно, а не нечаянно, и это весьма приятная перемена.

– Должно быть, это удачная неделя, – кивает Тесса. – Сегодня в амбулатории мне удалось залечить резаную рану, впервые не породив при этом других проблем. – Повернувшись ко мне, она тыкает меня локтем в бок: – А как дела у тебя, Саския? Ты можешь сказать, какие вопросы достанутся нам на экзаменах?

Я выдавливаю из себя улыбку.

– Только если Тэйлон согласится нам поиграть. – Но чувство у меня такое, словно мое горло сжимает петля. Все они уже добились немалых успехов, а я терплю неудачу за неудачей – и в гаданиях на костях, и в отношениях с другими людьми. Наверное, я сделала глупость, отказавшись от помощи, которую мне предложил Наставник Лэтам.

Я встаю и ставлю свой ужин на поднос. Нет смысла сидеть тут, попусту тратя время, если вместо этого могла бы работать с учебными костями.

– Тебе не хочется есть? – удивляется Тэйлон.

– Вообще-то нет. К тому же мне надо кое-что сделать.

– Разве это не может подождать? – вопрошает Линнеа. – Ты же почти не притронулась к еде.

Я стискиваю поднос, и он дрожит в моих руках. Почему она решила, что может говорить со мной как с ребенком? Мне не сразу удается овладеть собой, но я понимаю, что огрызаться на Линнею не имеет смысла. Я изображаю спокойствие и заставляю свои пальцы расслабиться.

– Боюсь, что не может, – отвечаю я. – Мне следовало есть быстрее, но сейчас уже поздно об этом говорить. У меня встреча с одним из Наставников.

* * *

Кабинет Лэтама почти так же велик, как аудитория для практических занятий, но куда более роскошен. По краям большого панорамного окна висят плотные красные шторы, перехваченные золотыми шнурами, концы которых лежат на блестящем белом полу. Стены уставлены стеллажами, на которых стоят книги и разложено множество артефактов и костей. Мы с Лэтамом сидим друг напротив друга в богатых креслах за стоящим посреди комнаты большим столом. Передо мной на черном бархате лежит кучка учебных костей. На сей раз это не кости запястья или пальцев, а семь костей человеческой предплюсны – пяточная кость, таранная кость, кубовидная кость, ладьевидная кость и три клиновидные кости.

Я в предвкушении.

– Кира уже занималась с тобой гаданием без применения крови? – спрашивает Лэтам.

– Нет, – отвечаю я. В нескольких местах книги заклинаний говорится о гаданиях без применения крови, но о них написано недостаточно подробно, так что я так и не смогла понять, каким образом следует их проводить.

– Это продвинутый навык, и на овладение им требуется длительное время, но думаю, учебные кости позволят тебе получить результат. – И он раскладывает кости в прямую линию. – Для гадания на костях требуется кровь субъекта данного гадания, дабы сопрячь магию с костями – иначе прошлое, настоящее или будущее бывает слишком обширно, чтобы можно было увидеть все сразу. Магию нужно сфокусировать, для чего и требуется кровь – она служит своего рода рамкой для того, чтобы мы могли рассмотреть именно тот аспект, который нам нужен. Однако особенно искусные Заклинатели Костей способны направлять магию не с помощью крови, а с помощью своих мыслей.

Я думаю обо всех тех гаданиях, когда матушка колола мои пальцы, и думаю: почему же она не могла гадать без применения крови? Впрочем, может статься, она и проводила такие гадания, однако не сообщала о них мне.

– А как это работает?

– Положи на кости руки. Ты должна касаться их всех.

Я кладу руки на линию костей так, чтобы касаться каждой из них.

– Да, именно так, – кивает Лэтам. – А теперь закрой глаза и подумай о ком-то, кого ты хорошо знаешь. О ком-то из тех, кого ты можешь представить себе совершенно ясно. – Лэтам делает паузу. – Например, о твоей матери.

Я закрываю глаза, пытаюсь сосредоточиться, но первым перед моим мысленным взором предстает Брэм. Я делаю глубокий вдох и предпринимаю еще одну попытку. И представляю себе матушку – тонкие морщинки, образующиеся в уголках ее глаз, когда она улыбается, то, как она вполголоса напевает песенки, когда находится в добром расположении духа, россыпь веснушек, выступающих у нее на переносице каждое лето. Я скучаю по ней куда больше, чем ожидала. Как хорошо будет увидеть ее снова.

Я позволяю волне воспоминаний подхватить меня, чувствую знакомый рывок со стороны костей перед началом видения.

Но вижу я не матушку.

Я вижу Брэма.

Он лежит на кровати в своей комнате, заложив руки за голову и уставясь в потолок. Вздрогнув от неожиданности, я отдергиваю руки от костей и открываю глаза.

Лэтам смотрит на меня, склонив голову набок.

– Ты сопротивляешься своему видению.

– Просто… я увидела не то, что ожидала.

– Ты увидела именно то, что и хотела увидеть.

Я кладу ладони на стол.

– Я отвлеклась, – говорю я. Ни за что не поверю, что я хотела увидеть Брэма.

Как-то раз отец подарил мне головоломку – два входящих друг в друга стальных кольца, которые, по его словам, можно было разъединить. Я корпела над этой задачкой несколько недель, разглядывая головоломку, крутя кольца и так, и этак, досадливо откладывая их и вновь беря через несколько минут. Я была одержима ими – пока не отыскала разгадку. Однако после того, как мне в конце концов удалось их разъединить, я больше ни разу не взяла их в руки.

Брэм – это всего-навсего еще одна головоломка, секрет которой мне не удается раскрыть. Стоило матушке назвать мне его имя во время доведывания, как он превратился для меня в загадку. И то, что когда-то произошло на плавучей тюрьме, вновь оказалось в центре моего внимания. Тот убийца был самым страшным человеком из всех, кого я когда-либо встречала, и я снова и снова вижу, как его лицо сливается с лицом Брэма – оба они освещены пламенем, и их сердца полны ярости, пока они смотрят на окружающий их огонь. То общее, что я видела в их прошлом, словно заноза, засело в моей душе. Всякий раз, когда я вижу черные треугольники на костяшках Брэма, сразу же переношусь в тот ужас, который я пережила на плавучей тюрьме. Проведя какое-то время с Брэмом, я нисколько не приблизилась к разгадке – да, он не кажется мне таким, каким я представляла его себе последние пять лет. Но почему у него точно такие же метки, как у того преступника? Стало быть, между ними имеется некое существенное сходство?

После того как я узнаю его секреты, мне больше не нужно будет думать о нем.

Я кладу на кости обе ладони и делаю еще одну попытку. На сей раз кости затягивают меня в видение еще быстрее.

В дверь Брэма стучат. Он садится на кровати и трет лицо рукой, потом говорит:

– Войдите.

На пороге стоит Тэйлон, держа в руке бумажный пакет.

– Ничто не излечивает головную боль так, как краденые сласти, – говорит он и встряхивает пакет, прежде чем протянуть его Брэму. – Я рисковал жизнью, тыря их из кухни, так что надеюсь, ты оценишь их по достоинству.

Брэм выдавливает из себя улыбку.

– Обещаю, что съем все улики.

– Вот и хорошо. Тебе уже лучше?

Брэм трет затылок.

– Вообще-то нет. Думаю, мне просто нужно поспать.

– Ну, тогда оставляю тебя наедине с твоими рулетами и подушкой.

– Спасибо, что пришел, – кивает Брэм. – И спасибо, что принес мне эти десерты.

– Не стоит благодарности. – Тэйлон выходит из комнаты и закрывает за собой дверь.

Брэм ставит пакет на прикроватную тумбочку, откидывает одеяло и снимает с себя рубашку.

У меня перехватывает дыхание. Я открываю глаза и кладу руки на колени.

– Что ты видела? – спрашивает Лэтам.

– Ничего, – отвечаю я. – Ничего вообще.

Саския домашний учитель

Мидвуд считается безопасным местом. Поэтому-то я и хотела остаться здесь, вдалеке от опасностей магии костей. Но с тех пор, как убили Ракель, мое сознание переполняют яркие жуткие картины – перерезанное горло, вытекающая из раны кровь, угасающие карие глаза.

И учить Уиллема становится почти невозможно.

Сейчас он должен бы подписывать карту Кастелии, которую я ему дала, – писать названия больших и малых городов, притоков реки Шард. Но вместо этого он рисует на полях карты животных.

– Уиллем, – говорю я, – тебе нужно сосредоточиться, иначе мы никогда не закончим эту работу.

– Как ты думаешь, они вернутся? – спрашивает он, рисуя чешую на изображенной внизу карты рыбке.

– Кто?

– Убийцы.

У меня сжимается сердце. Ребенок не должен беспокоиться о таких вещах. Никто вообще не должен беспокоиться о таких вещах. Но после убийства все жители Мидвуда задают себе одни и те же вопросы. Кто это сделал? Почему? Будет ли убит кто-нибудь еще?

– Знаешь что? – говорю я. – Думаю, сегодня нам надо заняться чем-то другим. Как насчет того, чтобы поиграть в игру?

Уиллем оживляется и отбрасывает назад кудрявую прядь, упавшую на глаза.

– В какую игру?

– Что ты скажешь о поиске в вашем доме вещей, похожих на места, изображенные на карте?

Он вскакивает со стула.

– Здорово!

Дом Одры идеально подходит для таких игр – в нем множество уголков, закоулков и комнат, полных самых неожиданных сокровищ. Уиллем бегает, показывая мне примечательные предметы – вот кусок веревки, напоминающий вытянутый в длину городок Селваг, вот миниатюрное деревце для подвешивания драгоценностей, похожее на реку Шард со множеством впадающих в нее притоков, вот лоскутное одеяло, сшитое из разноцветных кусков ткани, которые уменьшаются в размерах по мере приближения к его центру, точь-в-точь как план Мидвуда.

Играя в эту игру, Уиллем забывает об ужасных событиях, которые произошли в городе за последние несколько недель.

Мало-помалу игра начинает больше походить на прятки. В любой другой день я напомнила бы Уиллему, что он должен учиться, а значит, ему нужно искать предметы, похожие формой на места на карте, но сегодня мне не хочется этого делать. И я закрываю глаза и начинаю считать, слушая, как его шаги затихают вдали.

Искать Уиллема в этом доме – это все равно что исследовать некий фантастический лабиринт. Я отворяю двери, ведущие в никуда, иду по коридору с проделанным в его полу окном, через которое видна гостиная, расположенная на первом этаже, вхожу в комнату, где с потолка свисают сотни разноцветных хрустальных подвесок.

– Уиллем, – зову я, – где ты?

Открыв дверь стенного шкафа, я вижу множество длинных бальных платьев, расшитых блестками, жемчугом, украшенных перьями и искусственными цветами. Вид у них всех такой, словно их никогда не надевали. Неужели гадания на костях указывали Одре еще и покупать наряды?

В таком месте вполне мог бы захотеть спрятаться маленький мальчик.

Я отвожу платья в сторону и вместо стены вижу перед собой массивные распашные двери, такие, которые вполне могли бы украшать вход в богатый дом. Похоже, они сделаны из древесины грецкого ореха, а их верх украшен матированным стеклом. Я поворачиваю дверную ручку.

– Уиллем! Ты здесь?

Я распахиваю двери, и у меня захватывает дух. Комната полна костей – их тут сотни, все они подписаны и хранятся под стеклом. Это не обыкновенные кости. Над ними уже потрудился Обработчик Костей – они выбелены солнечным светом, и на них нанесены разноцветные метки, имевшиеся на телах тех, кому они принадлежали при жизни.

Это настоящий музей костей.

Я подхожу к одной из витрин и кладу ладонь на ее стекло. Под ним лежат бедренная кость, на которой лиловой краской выведены три косых штриха, череп с оранжевой спиралью на макушке и ключица с рядом нарисованных на ней цветов. Эти кости не принадлежали жителям Мидвуда, и, насколько я могу судить, они также не являются и останками родственников Одры.

Тогда почему же они находятся у нее?

Мое внимание привлекает открытая витрина, стоящая в углу.

В ней лежит кость с меткой, которую я узнала бы всюду.

Мое сердце начинает биться так часто и гулко, что мне кажется, будто оно бьется не только в груди, но и в горле, и в ушах.

Я подхожу к открытой витрине и провожу пальцами по плечевой кости моего отца с копией его метки мастерства – разноцветным волнам, которые так похоже изобразил мэтр Оскар.

Комната вдруг резко кренится, я зажмуриваю глаза и явственно вижу лицо моего отца. Открыв глаза, я отдергиваю руку. Такое со мной уже случалось, но ведь этого просто не может быть. Мой магический дар уже должен был угаснуть, сойти на нет. Я не проходила через обряд сопряжения с магией, и мне никогда не доводилось слышать, чтобы у кого-то так долго не исчезала склонность, не связанная с тем родом занятий, который ему или ей предписало гадание на костях. Я начинаю вдыхать и выдыхать медленно, размеренно, чтобы заставить мой страх пройти. Когда он проходит, меня пронизывает душевная боль, и на глазах выступают слезы. Сейчас речь идет не об арестанте, чьи воспоминания будут преследовать и мучить меня, а о моем отце – и я готова на все, лишь бы увидеть его вновь.

Даже если для этого мне придется прибегнуть к магии костей.

Я беру плечевую кость из витрины, закрываю глаза и позволяю магии подхватить меня и унести. И снова вижу отца, в руке он держит кисть, и перед ним стоит холст, натянутый на подрамник. В комнату вхожу я – в этом видении я младше, чем теперь, – и лицо его озаряет улыбка.

– Что ты об этом думаешь, моя птичка?

Это портрет матушки. На нем она качается на качелях, подвешенных к ветке дуба. Носки ее босых ног обращены к небесам, голова запрокинута, она смеется, и ее распущенные светлые волосы развеваются на ветру. Я никогда не видела ее такой беззаботной.

– По-моему, здорово, – говорю я.

Он лучезарно улыбается.

– Вы с ней так похожи, верно?

Видение гаснет – гаснет слишком быстро, – и меня жжет боль, она сжигает все другие мои чувства, пока не остается только ярость. Одра не имеет права!

Я выбегаю из комнаты и захлопываю за собою дверь. На шум прибегает Уиллем.

– Саския, ты что, заблудилась? В нашем доме плутают все! – Он замечает кость в моей руке и широко раскрывает глаза. – Тебе надо вернуть ее на место. Маме не понравится, что ты ее трогала.

Я наклоняю голову, чтобы не задеть хрустальные шарики, свисающие с потолка.

– Мне плевать, что об этом подумает твоя мать, – резко отвечаю я.

Он прикусывает нижнюю губу. Я вздыхаю и напоминаю себе, что он всего лишь ребенок. Не мое дело говорить ему, что его мать воровка, а возможно, и убийца, хотя мне ужасно хочется во весь голос выкрикнуть эти слова, если так я смогу утихомирить вихрь моих мыслей. Сейчас мой мозг похож на улей – суматоха, хаос и гудение сотен пчел. Но Уиллем не отвечает за то, что натворила его мать.

– Все образуется, – успокаиваю его я, когда мы возвращаемся в основную часть дома. – А теперь поди в свою комнату и побудь там.

Посмотрев в большое окно, я вижу идущую к двери Одру. У меня перехватывает дух. Теперь я уже не могу уйти незаметно. Можно либо положить кость туда, где я ее нашла, и доложить обо всем совету – пусть они обнаружат ее и воздадут Одре по заслугам, – либо мне придется сей же час потребовать у нее объяснений. Если бы эта кость принадлежала кому-то другому, я бы не стала вступать в схватку с Одрой, а просто поспешила бы домой, но ведь речь идет о моем отце. Я не могу оставить здесь часть его останков ни на одну лишнюю минуту.

Я представляю себе, как наброшусь на Одру, когда она войдет в дверь, припру ее к стенке и буду прижимать кость моего отца к ее горлу, душа ее, пока она не выложит мне все, что я хочу узнать.

Но когда я слышу, как в замке поворачивается ключ, что-то внутри меня словно обращается в камень. Я сажусь, держась прямо, точно клинок ножа, и положив плечевую кость на колени. Одра неторопливо входит, держа в руках несколько пакетов. Увидев меня, она вздрагивает, затем ее взгляд падает на кость.

– Что ты себе позволяешь? – визжит она. Пакеты падают на пол.

– По-моему, этот вопрос должна задавать не ты, а я.

Одра прищуривается и злобно кривит губы.

– Да как ты смеешь?

– Эта кость была украдена из костницы несколько недель назад. – Мой голос звучит бесстрастно, ровно. Ярость сконцентрировалась во мне, превратившись в острую ледышку, которую я готова использовать как оружие. – Все это время городской совет искал вора, чтобы примерно его покарать.

Одра бледнеет. Мои слова попали в точку.

– Тебе же известно, как поступают с похитителями костей, не так ли? – говорю я.

Она начинает теребить драгоценное колье, украшающее ее шею.

– Я не крала эту кость, Саския. Я…

– Их вешают.

Одра прижимает руку к груди, словно пытаясь успокоить биение своего сердца.

– Я ничего не похищала. Я купила эту кость, заплатив за нее справедливую цену – и даже более чем справедливую, – так что теперь она принадлежит мне.

Моя ярость вдруг взрывается, разлетается на тысячу острых осколков, которые врезаются в каждую часть моего тела.

– Она принадлежала моему отцу!

Одра с шумом втягивает в себя воздух.

– Не может быть…

Я вскакиваю так резко, что мой стул опрокидывается.

– Куда ты дела остальные?

Она пятится от меня, пока ее спина не упирается в окно.

– Какие остальные? Я не понимаю, о чем ты.

– Из костницы похитили все кости моего отца. Я хочу, чтобы ты вернула их сейчас же!

Одра выпрямляется, выражение ее лица становится холодным.

– Я купила только эту кость.

– Где? У кого?

Она натянуто улыбается.

– Боюсь, это не твое дело.

– Не мое дело? Это кость моего отца. Она принадлежит моей семье.

– Откуда мне было знать, что она краденая? Если кто-то ее и украл, это была не я.

И тут до меня доходит. Если бы из костницы украли только эту кость, совет возложил бы вину на Одру. Но ведь были украдены и другие кости, а у нее их нет. Выходит, она говорит правду – ей неизвестно, где они сейчас.

Я вспоминаю своего отца, вспоминаю его любовь к игре. Он часто говорил, что для победы нужно знать не только свои собственные сильные стороны, но и слабости противника – а также умение использовать главную свою силу так, чтобы поразить его в самое уязвимое место.

Я знаю, что делать. Знаю, как развязать ей язык.

– Думаю, моя мать права. Учить Уиллема мне больше не придется. Ему больше не понадобится домашний учитель.

Лицо Одры застывает. Она растерянно моргает.

– О чем это ты? Разумеется, ему нужен учитель.

Я собираю свою сумку и иду к двери.

– А кости говорят, что нет.

Одра вцепляется в мою руку и рывком разворачивает меня к себе.

– Твоя мать провела гадание?

Я повторяю ей ее собственные слова:

– Боюсь, это не твое дело.

– Саския, прошу тебя. – Голос Одры так и сочится елеем. – Твоя матушка в самом деле гадала на костях?

Я делаю вид, будто размышляю над ответом. Затем вспоминаю то, что бабушка говорила о лжецах, но заставляю себя выбросить ее слова из головы. Если мне нужно лгать, чтобы отыскать кости моего отца, то так тому и быть.

– А иначе откуда мне, по-твоему, стало известно, где искать эту кость?

Мне следовало бы устыдиться удовлетворения, которое я чувствую при виде ее страха, но я не стыжусь.

– А что еще показало ее гадание? – спрашивает она.

– Мне нельзя об этом говорить, – говорю я, зная, что так ей еще больше захочется получить ответ и ради этого она будет готова на все.

Ее взгляд падает на кость в моей руке.

– Я не знала, что она принадлежала твоему отцу. Мне очень жаль.

Ничего ей не жаль. Она просто пытается мною манипулировать, чтобы получить то, чего хочет, но не только ей известны правила этой игры.

– Моя мать увидела два пути. На одном из них ты поможешь мне разыскать кости моего отца, а на другом с тобой произойдет нечто ужасное. – Я делаю паузу. – И с Уиллемом тоже.

У Одры вытягивается лицо.

– Что? Что должно произойти?

Я качаю головой:

– Этого я не знаю. Матушка сочла, что я слишком расстроюсь, если она посвятит меня в детали. Ну, так как, Одра, какой ты выберешь путь?

– Но как я могу тебе помочь? Мне же не известно, ни кто украл эти кости, ни где они теперь.

Она пытается уйти от ответа на мой вопрос. Я спрашиваю еще раз:

– Где ты купила эту кость? У кого?

Одра сглатывает. Над ее верхней губой блестит пот.

– Я не могу тебе этого сказать.

Я изображаю на лице печальную улыбку.

– Матушка мне так и сказала. Передай Уиллему, что мне его будет недоставать.

И, не дожидаясь ответа, иду к двери. Я уже почти переступила порог, когда у меня за спиной слышатся ее шаги.

– Подожди. – Это слово явно дается ей с немалым трудом.

Я поворачиваюсь. И вскидываю брови.

– Есть один торговый корабль, который иногда бросает якорь неподалеку. Они продают товары, которые… не совсем обычны.

– Под не совсем обычными ты разумеешь краденые?

Она вытирает ладони о юбку.

– Нет… то есть… – Она кивком указывает на плечевую кость моего отца. – По-видимому, иногда бывает и так.

– Как мне найти этот корабль?

– Он каждый вечер бросает якорь в новом месте. Так что без доверенного лица тебе его не найти.

– Этим доверенным лицом можешь стать ты, – отвечаю я.

Она качает головой:

– Нет. Это невозможно.

– Значит, ты предпочитаешь альтернативный путь?

Нас прерывает стук детских шажков.

– Привет, мама, – говорит Уиллем. А затем спрашивает меня: – А что такое альтернативный путь?

Взгляд Одры мечется между ее сыном и мной. Она заламывает руки.

– Сегодня вечером мы с твоей мамой собираемся провернуть одно очень интересное дело, – весело говорю я. – Когда я приду к вам в следующий раз, я тебе о нем расскажу.

У Одры поникают плечи. Страх перед костями отнял у нее все, в том числе и свободу. Она знает, что выбора у нее нет.

– Мы пойдем, когда стемнеет, – сдается она.

Впервые с начала этой беседы я делаю глубокий вдох. Скоро я приду за тобой, папа.

Саския Заклинательница костей

Когда я встречаюсь с Лэтамом в следующий раз, он выкладывает на стол дополнительную кость.

– Поскольку во время последней попытки тебе так и не удалось что-либо увидеть, я решил испробовать вот это. – Его руки лежат на столе, и я вижу, что его левое запястье обвивает выцветшая красная метка, как будто он кого-то любил когда-то давным-давно.

Он смотрит на ту метку, на которую устремлен мой взгляд, и на его лице мелькает боль.

– Она была… – Он чуть заметно качает головой. – Не обращай внимания, это дело прошлое.

– Она умерла? – Как только этот вопрос срывается с моих уст, я начинаю жалеть, что задала его. Он слишком уж личный, и я чувствую, как к моим щекам приливает кровь.

– Нет, не умерла. Я любил ее, но правила, установленные Верховным советом, не позволили нам быть вместе. Как я уже говорил, это дела давно минувших дней. Итак, начнем?

О чем он толкует? Какие такие правила могли не дать паре быть вместе? Разве что кости предназначили девушку, в которую он был влюблен, кому-то другому – и она принимала этот выбор. Может быть, он любил ее, а она его нет?

Лэтам прочищает горло, и мое внимание вновь обращается к нему.

Я разглядываю кость – она крупнее тех, с которыми мы работали прежде, видимо, это бедренная кость взрослого мужчины.

– Что она может сделать? – спрашиваю я. – Это тоже учебная кость?

– В каком-то смысле да, – отвечает он. – Это усилитель. Все учебные кости, которыми мы пользовались, представляют собой усилители, но именно эта особенно сильна. Применяя ее для гадания, ты можешь как усилить свой магический дар, так и расширить свой диапазон.

– Мой диапазон?

– Возможности Ясновидения каждого Заклинателя или Заклинательницы Костей имеют предел. Один человек с даром Ясновидения Третьего Порядка может видеть будущее только на год или два вперед, а кто-то иной, обладающий большим талантом, способен предвидеть грядущее на несколько десятилетий. То же самое можно сказать и о Заклинателях с даром Ясновидения Первого Порядка – то, насколько далеко они могут заглянуть в прошлое, определяется доступным им диапазоном. Эта кость-усилитель должна расширить твою способность видеть как будущее, так и прошлое. Если обычно твое видение простирается всего на несколько часов вперед и настолько же назад, то этот период удлинится до нескольких дней или даже до нескольких месяцев.

Еще одна вещь, о которой Наставница Кира мне не сказала. Я чувствую неприязнь. Не потому ли, что она считает меня слишком неспособной, а значит, недостойной ее усилий?

Может быть, мне стоит признаться ему, что на самом деле во время моей последней попытки мне все-таки явилось краткое видение, но я решаю не рисковать – а вдруг Лэтам захочет убрать усилительную кость? Интересно, что же произойдет, когда я воспользуюсь ею? В последние несколько недель мои занятия с Наставницей были удручающе скучны.

– А мне нужно предпринимать какие-то особые меры, чтобы воспользоваться ею?

– Нет. Это работает как любое гадание без применения крови. Тебе нужно просто-напросто все время касаться учебных костей, включая кость-усилитель.

Я делаю глубокий вдох. Я полна решимости увидеть Эйми. Сегодня я думаю о ней весь день – в моем мозгу роятся воспоминания, и перед моим мысленным взором встают ее смоляные волосы, непринужденная улыбка, то, как она взволнованно качается на носках. Надеюсь, это поможет мне увидеть ее яснее.

– Готова? – спрашивает Лэтам.

Я киваю и кладу ладони на кости так, чтобы касаться их всех. Закрываю глаза и сразу же ощущаю тягу.

Эйми. Длинные черные волосы, падающие на лицо, обсыпанный белой костяной пылью передник. Она опирается локтями на прилавок в костнице, положив подбородок на сомкнутые руки. Ее щеки порозовели, на лице играет улыбка.

– На этой неделе ты приходишь сюда каждый день, – говорит она. – Если ты не поостережешься, я подумаю, что ты со мной флиртуешь.

– А что, если так и есть?

Деклан. То, что я увидела, так изумляет меня, что мое видение резко обрывается, и я вдруг явственно ощущаю кости под своими ладонями, прохладный ветерок, дующий в окно. И тоску по дому. В своих письмах Эйми ни разу не упомянула о том, что Деклан повадился ходить к ней в костницу. Может быть, ее беспокоят мои чувства? До дня доведывания мы с Декланом встречались, но после моего прибытия в Замок Слоновой Кости я о нем больше не думала, не вспоминала. Ни разу.

– Ты отвлеклась. – Голос Лэтама рывком возвращает меня к стоящей передо мной задаче. Он стучит по костяному аграфу на вороте своего плаща. – Не позволяй своему вниманию рассеиваться.

– Извини, – говорю я и, очистив разум от посторонних мыслей, снова сосредоточиваю свое внимание на Эйми. Но прежде, чем мне удается увидеть ее, меня затягивает в другое видение.

Большое помещение с длинными скамьями, стоящими вдоль стен. Земляной пол, покрытый слоем соломы. На расположенном посреди помещения ринге противостоят друг другу двое парней. Один из них высок, мускулист, у него коротко стриженные волосы, на лице написана свирепость. Его шея обвита меткой, похожей на зубья пилы.

Второй парень – Брэм.

Видение кренится и скользит, как будто мой разум движется по льду. Я начинаю отходить в сторону. Не противься. Слова Лэтама словно доносятся с вершины горы – я едва могу их расслышать, хотя они звучат настоятельно и веско.

Парни кружат по рингу, а из-за канатов их наставники выкрикивают указания. Когда он раскроется, не зевай. Его слабость – это твой шанс. Давай!

Брэм сует руку в висящий на его поясе бархатный кошель, полных мелких костей, достает одну из них и двумя пальцами, большим и указательным, слегка сгибает ее. Его противник морщится и хватается за локоть.

Лицо Брэма напряжено. Он внимательно следит за вторым парнем, ни на миг не сводя с него глаз, а его пальцы шарят в кошеле. Вот он находит ту кость, которую искал, и сжимает ее середину.

Его противник ощеряется, сует руку в кошель, висящий на поясе, и, достав из него кость, ломает ее пополам.

Брэм стонет и валится на пол. Его лицо побледнело, дыхание стало шумным, неровным. А левая нога согнута под неестественным углом.

– Это недопустимо! – кричит Наставник Брэма, врываясь на ринг. И поворачивается к своему коллеге: – Дариус, твой ученик пошел вразнос.

Наставник Дариус поворачивается к парню с меткой в виде зубьев пилы.

– Умерь свой пыл. Ты можешь причинить ему достаточную боль и без ломания костей.

Парень пожимает плечами.

– Но ведь ломать куда приятнее, – замечает он с таким выражением на лице, что мне хочется дать ему оплеуху. Мои пальцы судорожно вцепляются в кости, разложенные на столе.

– Сядь, – говорит Наставник Дариус. – На сегодня ты удален. – Затем поворачивается к Наставнику Брэма: – Ты слишком мягок. Не забывай, что мы учим их быть воинами, а не дипломатами.

– Да, и твой ученик должен уразуметь, что существует разница между воином и дикарем. Ему нужно научиться сдерживать себя.

Я с нарастающим негодованием наблюдаю за их перепалкой. Никто из них даже не пытается помочь Брэму. Его губы крепко сжаты, словно для того, чтобы сдержать крик, руки сжимают солому. Я пытаюсь подбежать к нему, но тут вспоминаю, что на самом деле меня там нет. И я не могу ни вызвать Врачевателя, ни приблизиться к Брэму и пообещать ему, что все будет хорошо.

Картина сужается, ее края темнеют, как будто я вошла в туннель. Последнее, что я вижу, – это исказившееся лицо Брэма и его закрывающиеся глаза.

Я хватаю ртом воздух и снова вижу вокруг себя кабинет Лэтама. Голые белые стены, обдувающий кожу ветерок.

– Похоже, на сей раз тебе сопутствовал успех, – произносит Лэтам.

Я киваю. Но я опустошена – это куда больше похоже на поражение, чем на победу.

– Ты видела что-то неприятное? Скажи мне, что это было.

– Да, – киваю я. – Я видела одного из учеников. Парня из Мидвуда. Она был покалечен во время урока.

Только когда лицо Лэтама вытягивается, до меня доходит – прежде оно говорило о том, что он полон надежд.

– Я сделала что-то не так? – спрашиваю я.

– Нет. – Он качает головой. – Конечно, нет. Просто я ожидал, что ты увидишь свою мать, только и всего.

Мой взгляд падает на его запястье и побледневшую красную метку.

– Ты напоминаешь мне ее, – замечает он, словно прочитав мои мысли.

– Мы похожи только внешне, – говорю я. – По характеру мы с ней всегда были очень различны.

– Полагаю, у тебя с твоей матушкой больше общего, чем думаешь ты.

Но он ошибается. Он недостаточно хорошо знает меня, чтобы судить о сходстве и различии между моей матерью и мной. Я могла бы рассказать ему об этом, если бы не чувствовала острую настоятельную потребность в том, чтобы выяснить, что случилось после того, как Брэм закрыл глаза.

* * *

Уроки закончились более часа назад, но в учебных коридорах все еще полно народу – стоящие группками ученики, хвастающиеся друг перед другом своими сегодняшними успехами, Наставники, обсуждающие неудачи своих подопечных, шелест десятков плащей.

Брэма тут нет.

Я брожу по учебному крылу, по мужскому общежитию, заглядываю в трапезную и даже в лазарет, но мне так и не удается его найти.

Меня снедает панический страх.

Я твержу себе, что моя тревога относится не только к Брэму, что я бродила бы по этим коридорам ища и любого другого ученика, если бы увидела, как он получил травму. Мне даже не нужно говорить с Брэмом. Я почувствую себя лучше, даже если просто смогу мельком увидеть его и узнать, что он дышит, что его рана исцелена.

Меня так и подмывает вернуться в кабинет Лэтама, это искушение похоже на кусок мяса, которым соблазняют щенка. Я могла бы попросить его о еще одном гадании, могла бы осознанно попытаться увидеть Брэма вместо того, чтобы противиться видению. Но когда я думаю о том, чтобы открыться Лэтаму, поведать ему о моих страхах – нет, я не могу этого сделать. Одно дело принимать его помощь в учебе, но доверить ему что-то личное – это значило бы переступить черту.

Я думаю о спрятанных в моей комнате учебных костях. Пока что я не пыталась использовать их на ком-то кроме себя самой, ведь мне была доступна только моя собственная кровь – вот я и посвящала большую часть времени не костям, а краденому гримуару. Но теперь, когда я понимаю, что такое гадание без применения крови, и имею некоторый опыт в концентрации моей магической силы, эти кости могут оказаться намного более полезны.

Мои ноги несут меня в сторону женского общежития, несут сами собой. У двери комнаты я останавливаюсь и прислушиваюсь. Если Тесса сейчас там, я не смогу провести гадание.

Но ее нет. И я вздыхаю с облегчением.

Встав на колени, я достаю из-под своей кровати спрятанные там учебные кости, магическую книгу и кусок бархата. Мое сердце учащенно стучит, пока я листаю страницы книги, отыскивая уже виденное мною описание чар, касающееся «самочувствия и здоровья». И укладываю кости так, как указано на рисунке – в виде расходящихся во все стороны колесных спиц.

Положив руку на кости, я закрываю глаза, и перед моим мысленным взором встает лицо Брэма – волевой подбородок, темные глаза, непослушная копна каштановых волос. Магия начинает затягивать меня в свои глубины, и тут я вдруг явственно вижу костяшки его пальцев. Мои собственные пальцы начинают дрожать, мне хочется убрать их с костей и прервать гадание, но я заставляю себя продолжать. И стараюсь увидеть лицо Брэма. Я думаю о гонке костей – о том, как он сосредоточенно работал, слегка поджав губы, о торжестве, осветившем его черты, когда наша группа выполнила задание первой, вспоминаю боль в его глазах, когда я отказалась признать, что вместе мы работали хорошо. И не успеваю я обдумать мое сожаление по этому поводу, как меня затягивает в видение.

Брэм прогуливается по холму, на котором стоит Замок Слоновой Кости, засунув руки в карманы черного плаща и, похоже, с головой уйдя в свои мысли. Я всматриваюсь в его фигуру, стараюсь разглядеть, не хромает ли он, не морщится ли, ступая на левую ногу. Но ничего такого я не нахожу. Судя по всему, он вполне здоров. Я продолжаю наблюдать. Он слегка ударяет носком по камешку и смотрит, как тот скатывается вниз по холму. Затем садится на низкую каменную стену и обхватывает лицо руками.

Видение гаснет. Я вовсе не чувствую того удовольствия, которое рассчитывала испытать, проведя свое первое гадание без применения крови. Не знаю, чего именно я ожидала, но, подсмотрев такой личный момент, отнюдь не предназначенный для чужих глаз, я не испытываю торжества, а чувствую себя так, словно совершила бестактность. Сгребши все кости, я кладу их обратно в ларец, закрываю магическую книгу и прячу все под кровать.

Затем сажусь на ее край и устремляю взгляд в белую костяную стену, однако на самом деле не вижу ничего.

У Брэма ничего не болит – только это и имеет значение. А не мое разочарование, причина которого мне до конца не ясна.

Может быть, мои гадания недостоверны. И Брэму вообще никогда не ломали ногу. Может быть, он сейчас просто-напросто сидит в своей комнате.

Есть только один способ это узнать. Я накидываю плащ и выбегаю за дверь.

* * *

Брэм находится именно там, где мне и показывали кости.

Он сидит спиной ко мне на низкой каменной стенке. Солнце садится за горизонт, и западный край неба окрашен кроваво-красным. В своем черном плаще, с каштановыми волосами Брэм кажется темным пятном на фоне яркого цвета небес.

Если я сейчас уйду, он так и не узнает, что я приходила сюда.

И я не ухожу.

Я делаю шаг в его сторону, случайно поддеваю носком ботинка камешек, и он катится вниз по склону холма. Брэм поворачивается, и долю секунды на его лице не отражается абсолютно ничего, как будто его мозг еще не осознал, что именно видят его глаза. Затем выражение его лица становится изумленным.

– Саския, что ты тут делаешь? – Он подвигается, чтобы освободить место для меня, и я сажусь рядом с ним.

– Я беспокоилась о тебе, – говорю я.

Он вопросительно наклоняет голову набок.

– Ясновидение Второго Порядка.

Выражение его лица становится настороженным.

– Ты меня видела?

– Да. Ты тренировался. И получил травму.

– Я получаю травмы каждый день. При моем роде занятий в этом нет ничего странного.

У меня вспыхивают щеки. Я смотрю вниз, на город, расстилающийся у подножия холма, и думаю: сколько из живущих там людей сейчас смеются? А сколько скорбят? Что из происходящего уже видел Заклинатель Костей?

– Твоя нога уже зажила?

– Моя нога? – Он ерзает на месте. – С моими ногами не происходило ничего дурного.

– В самом деле? – Я смотрю на него, и он смеется над моим удивленным выражением лица – оказывается, у него низкий и мелодичный смех.

– Возможно, тебе нужно больше упражняться, – говорит он, шутливо толкая меня плечом.

– Наверное, – отвечаю я. Но тут до меня доходит – все дело в кости-усилителе. Лэтам сказал, что она расширит доступный мне временной диапазон. Быть может, то, что я видела, еще не произошло. – Есть ли среди Костоломов парень с зубчатой меткой на шее? Похожей на пилу?

– Это Виктор, – кивает Брэм. – Телосложением он напоминает гору, а темперамент у него, как у медведя, которому в задницу только что вонзилась стрела.

Я улыбаюсь.

– Такой нрав не очень-то подходит для Костолома.

– Ну, ты же знаешь, каковы мы, Костоломы. Все мы звери и дикари. – Он говорит это небрежно, но в голосе его звучит горечь.

Между нами пробегает холодок, особенно неприятный после того, как мы ощутили такую теплоту.

Я наматываю на палец нитку, свисающую с края рукава.

– Берегись его, – говорю я.

Он смотрит мне в глаза.

– Мне не нужны твои советы. – Его голос тих, как змея, ползающая по траве, – бесшумная, но опасная. Я вспоминаю, как и сама произносила эти же самые слова. Всякий раз, когда матушка предостерегала меня после гадания, давала советы, я негодовала, мне казалось, что ее наставления и увещания – это веревки, привязывающие меня к тому или иному пути. Я смотрю в глаза Брэма, полные вызова, и думаю: не испытывала ли она тогда такую же беспомощность, что и я теперь?

Когда матушка давала мне советы, мне всегда мнилось, что она хочет навязать мне свой собственный выбор. Но что, если она просто остерегала меня, пыталась уберечь от того, что выбирала я сама?

Я встаю и разглаживаю плащ, хотя морщинки на нем и не видны.

– Виктор борется нечестно, не по правилам, – остерегаю я его. – Просто будь осторожен.

Он негромко хмыкает, давая понять, что слышал, но ничего не обещает.

– И знаешь что, Брэм? – Я касаюсь его плеча. – Я вовсе не считаю тебя ни зверем, ни дикарем.

Говоря это, я понимаю – так оно и есть. За последние несколько недель мое восприятие его личности мало-помалу изменилось. Так ночь медленно-медленно движется к рассвету, движется минута за минутой, каждая из которых кажется точным повторением предыдущей – пока ты не открываешь глаза и внезапно не видишь, что мир совершенно преобразился.

Я все еще не знаю, что Брэм за человек, но уверена – он вовсе не таков, как я думала в день доведывания.

Мои пальцы касаются его плеча.

– Мне жаль, что я судила о тебе превратно. – Я сглатываю. Следующие слова даются мне труднее: – И особенно жаль, что я позволила также и другим превратно судить о тебе.

Он поднимает руку, и на мгновение мне кажется, что он хочет коснуться меня, что сейчас он положит свою ладонь на мою, и мы сможем начать сначала. Но вместо этого он запускает пальцы в волосы. Выбирает иной путь. Опускает руку на колени.

Я отнимаю пальцы от его плеча. И ухожу, не прощаясь.

Саския домашний учитель

Маленькая лодочка Одры тихо скользит по недвижным черным водам Шарда. Мы с Одрой сидим друг напротив друга, не произнося ни слова и не глядя друг другу в глаза. Единственные звуки – это негромкий плеск весел, которые держат двое слуг, гребущих к городу, где я никогда не была.

В отдалении я вижу корабль, представляющий собой всего лишь темный силуэт, вырисовывающийся на фоне ночного неба. Я убегала от опасности много лет, и вот теперь я плыву ей навстречу. Но если есть хоть один шанс узнать, что случилось с остальными костями моего отца, я должна рискнуть. Я поправляю капюшон моего серого плаща, чтобы на мое лицо падала тень.

– Тебе не удастся подойти достаточно близко, чтобы что-то увидеть, если тебя можно будет узнать, – сказала Одра перед тем, как мы вышли из ее дома. – Если мы попадемся, пока будем находиться на борту, живыми нам оттуда не уйти.

Мои косы заколоты у меня на затылке, а светлые волосы покрывает темный платок. Мои руки затянуты в атласные перчатки Одры, доходящие мне до локтей, – это нужно, чтобы прикрыть похожую на лепесток метку на моем большом пальце.

Одру часто окружают слуги, так что, если она явится на черный рынок в сопровождении служанки, чтобы та помогала ей нести покупки, это не покажется чем-то необычным. Но это все равно рискованное дело. Хотя встреча с кем-то из жителей Мидвуда и маловероятна, ее все же нельзя назвать невозможной. Ведь кто-то украл кости из костницы, а это требовало по меньшей мере одного визита в наш город.

Возможно, мне следовало обратиться к моей матушке и прочим членам совета вместо того, чтобы являться на корабль, полный злодеев. Но от матушки нелегко узнавать даже сведения, касающиеся моей собственной жизни, от нее не получить даже их обрывков. А об истории с кражей костей она вообще молчит как рыба.

Я думаю обо всем том, что может пойти не так. Мой капюшон может соскользнуть, открыв лицо. И кто-то может меня узнать. Одра может сбиться, проговориться и выдать нас – ведь она далеко не самый надежный человек, которого я когда-либо знала.

Должно быть, она тоже думает о чем-то таком, потому что подается вперед.

– Это была ужасная мысль. Еще не поздно повернуть назад.

Нельзя допустить, чтобы она потеряла присутствие духа, ведь сейчас в ее руках моя жизнь.

– Если мы повернем назад, ты приговоришь сама себя. – Это напоминание запечатывает ее уста, как если бы я залепила их горячим воском. Она выпрямляется и отводит глаза.

Мы причаливаем к пристани, и двое гребцов удерживают лодку в равновесии, пока мы сходим на берег. Одра наклоняется и шепчет мне на ухо:

– Опусти голову и ничего не говори. Ни единого слова.

На пристани стоят четверо мужчин. Не знай я, что здесь, вот на этом корабле, располагается черный рынок, я бы не обратила на них ни малейшего внимания – один мужчина вышел на ночную рыбалку, двое увлечены беседой, четвертый задумался, как будто у него разбито сердце от несчастной любви или он не знает, как выплатить долг.

Однако, поскольку мне все известно, я понимаю, что эти четверо дозорные, расставленные таким образом, чтобы охранять все подступы к кораблю.

Одра смотрит одному из них в глаза и одним пальцем касается своего виска. В ответ он чуть заметно кивает. Мы можем идти на корабль.

Я следую за Одрой по сходням, и сердце мое стучит так громко, что мне кажется, его услышит первый же человек, который попадется на нашем пути, и, заподозрив меня, сорвет с моей головы капюшон. Но когда мы оказываемся на палубе, она пуста, и на ней царит могильная тишина. Я собираюсь спросить у Одры, что происходит, но она взглядом приказывает мне молчать.

Когда мы заворачиваем за угол, я понимаю, почему она бросила на меня этот взгляд. Палуба все же не совсем пуста – на стоящем на ней стуле, заложив руки за голову, сидит мужчина и охраняет вход на трап, уходящий вниз. Увидев нас, он встает, и стул со стуком становится на все четыре ножки.

– Госпожа Ингерсон, – произносит он. – Вы вернулись к нам так скоро?

Она беззаботно смеется.

– Что я могу сказать? У меня ненасытная страсть к качественным товарам.

– И великолепный вкус. – Он пристально смотрит на меня. – А кто ваша подруга?

Одра небрежно машет рукой.

– Она не подруга, а служанка. Не можешь же ты ожидать, что я сама понесу все мои покупки, что, разве не так?

– Я должен докладывать о каждом новом покупателе моему патрону, а он уже решает, пускать его или ее или не пускать. Так что пусть она лучше подождет здесь, пока вы не закончите свои дела.

– Она не покупательница, Макс. – Голос Одры так и сочится презрением. – Она служанка. А теперь пропусти нас. Я не собираюсь торчать здесь всю ночь.

Макс переминается с ноги на ногу и вытирает лоб рукой.

– Я трачу здесь больше, чем десять других покупателей, вместе взятых, – напоминает Одра. – Так что хорошо подумай, прежде чем отсылать меня прочь.

Макс вздыхает и отходит в сторону.

– Хорошо. Но в следующий раз…

Одра проходит мимо него, так и не дав ему закончить предложение, а я семеню следом, уверенная в том, что сейчас выгляжу точь-в-точь как робкая, забитая служанка.

Мы спускаемся по трапу и оказываемся в совершенно ином мире – вокруг толкутся говорящие вполголоса люди, на лотках разложено множество товаров, мужчины и женщины сидят за столами, едят, пьют, смеются произнесенным шепотом шуткам. При таком количестве народа здесь должен бы стоять громкий многоголосый шум, но вместо него все происходит тихо и чинно. Такой контраст выбивает из колеи.

Висящие на стенах фонари освещают рынок мерцающим светом, что делает эту картину еще более зловещей.

Я прячу лицо в тени капюшона, пока мы проходим один лоток, потом другой, третий. На одном из них стоят подносы, на которых разложены драгоценности – скорее всего, ворованные, поскольку каждое украшение уникально, а на золотых оправах некоторых из них выгравированы инициалы. На другом лотке полно зелий, сделанных с добавлением костяного порошка, – снадобий, которые якобы излечивают всяческие хвори, таких, которые должны бы обеспечить тебе красоту, а также будто бы обостряющие чувства или, наоборот, лишающие человека всяких чувств.

Мы проходим мимо торговца, продающего изделия из кости: тарелки и ложки, скульптуры и венки. Мне становится тошно – только теперь я по-настоящему понимаю досаду матушки на то, каким образом Одра тратит свои деньги. До того как я начала учить ее сына, я никогда особенно не задумывалась о том, как используются кости, но теперь, когда я думаю, что одни пьют чай из костяных чашек, а другим не хватает средств на кости, пригодные для доведывания, меня охватывает гнев. Полки здесь ломятся от товаров. Сколько же костей было потрачено на пустяки, чтобы дать возможность богачам выставить напоказ свои богатства? Сколько детей выросло, так и не узнав, куда могут вести их пути, – и все ради того, чтобы из недоступных им костей наделали ненужных безделушек?

Я засовываю руки в карманы плаща, чтобы не поддаться искушению смахнуть весь этот товар наземь и посмотреть, как эти непотребные безделки разлетятся на тысячи осколков.

Но следующие лотки оказываются еще хуже.

Кости для доведывания, цена которых определяется тем, кому они принадлежали – кости запястья, якобы взятые у Врачевателя, фаланги пальцев, будто бы принадлежавшие Косторезу. Не подлежит сомнению, что они краденые, ведь те, у кого нет умершей родни, могут купить кости для доведывания на городских рынках. Так что честным людям нет нужды тайком приобретать их здесь, как тать в нощи.

Еще один торговец продает краденые воспоминания. Вывеска над его лотком гласит: НАСЛАДИТЕСЬ ЧУВСТВОМ ОПАСНОСТИ БЕЗ РИСКА! Воспоминания заключены в маленькие косточки, помещенные в цветные склянки различных размеров и форм. Каждая из них снабжена этикеткой с описанием пережитой опасности. СОВЕРШИ ПУТЕШЕСТВИЕ ПО ВОДОПАДУ В ДЕРЕВЯННОЙ БОЧКЕ! ВЗБЕРИСЬ НА ВЕРШИНУ ГОРЫ ОСТА! ЗАЙМИСЬ ЛЮБОВЬЮ С КРАСИВОЙ ЖЕНЩИНОЙ!

Я сжимаю кулаки, вонзив ногти в ладони. Эти воспоминания были добыты у реальных людей.

Одра касается моего локтя и нараспев произносит:

– Поторопись. – И больно щиплет меня. Должно быть, ужас, с которым я пялюсь на товар, привлекает внимание. Проведя меня мимо еще нескольких торговых палаток, она наконец останавливается.

Я поднимаю глаза, и у меня падает сердце. Кости моего отца выставлены здесь на всеобщее обозрение, выставлены запросто, словно куча яблок. Его ребра, череп, корзинки с костями пальцев его рук и ног. Вывеска на стене гласит: ИСКУСНО ОБРАБОТАННЫЕ КОСТИ! ДЛЯ САМЫХ РАЗНЫХ ЦЕЛЕЙ!

Меня захлестывает лютый гнев. Сейчас я понимаю, почему люди прибегают к насилию.

Одра смотрит на меня через плечо, словно говоря: Ты их увидела. Пойдем.

– Купи их, – говорю я.

В ее глазах вспыхивает паника.

– Что? – В ее голосе звучит возмущение.

– Купи их все.

Одра хватает меня за локоть и тащит в сторону, чтобы нас не услышал продавец.

– Мы так не договаривались, – шипит она.

Я устремляю на нее ледяной взгляд.

– Либо ты купишь все эти кости до единой, либо я закачу такую сцену, что весь корабль узнает, что ты изменница.

Она сглатывает. Ее глаза полны ненависти и страха, но мы обе знаем, какое из этих чувств победит. Она достает кошель и возвращается к продавцу.

– Я покупаю их все, – объявляет она.

Продавец присвистывает.

– Я не могу продать вам их все, дамочка. Ведь тогда нам нечем будет торговать.

– Мои деньги ничем не хуже денег других покупателей, – надменно изрекает Одра. – Так не все ли тебе равно?

Он наклоняется и кладет локти на прилавок.

– Не все равно – ведь если ко мне подойдут другие покупатели, а мне будет нечего им продать, может статься, позже они к моей палатке уже не подойдут, понятно?

Я уже собираюсь сорвать с головы капюшон и закатить сцену, но тут из задней палатки слышится голос:

– Ничего, продавай. Скоро мы получим еще.

Этот голос мне знаком, но из-за стоящего здесь гула я не сразу понимаю, кому он принадлежит. Я подхожу к Одре, всматриваюсь, но в задней части палатки слишком темно, так что я вижу только неясную тень.

Продавец оборачивается.

– Ты уверен?

– Уверен. Завтра прибудет еще один полный набор, а еще через несколько недель нам и вовсе обломится крупный куш. Мы только что замочили в Мидвуде одну Мешальщицу.

У меня холодеет кровь и начинают подгибаться колени. Они говорят о Ракель, о том, что они убили ее ради ее костей. А этот голос…

Он принадлежит Деклану.

* * *

Одра покупает кости, и продавец складывает их в джутовый мешок – такой же, как те, в которые кладут мертвые тела. Он протягивает мешок мне, как будто я и правда служанка Одры и сейчас он не возвращает мне мое собственное украденное сердце. Я крепко сжимаю зубы, борясь с искушением плюнуть ему в лицо. Голова моя по-прежнему опущена, лицо скрыто капюшоном, и я не смотрю на заднюю часть палатки, где в темноте стоит Деклан.

Я молча выношу мешок из трюма, в котором располагается черный рынок, и кладу его на дно лодки Одры. Ее слуги начинают грести в сторону Мидвуда. Когда корабль исчезает из виду, я перегибаюсь через борт, и меня вырывает.

Я говорю себе, что отнюдь не из-за трусости я не ворвалась в ту торговую палатку и не вцепилась в горло Деклана. Говорю себе, что теперь у меня есть важные сведения, которые я сообщу городскому совету. Сведения, которые я не смогла бы им сообщить, если бы убили и меня. Я говорю себе много чего. Но беда в том, что я не могу отличить, что из этого правда, а что ложь.

Я думаю о том, как Деклан брал меня за руку, о его дыхании на моей шее, когда он говорил, что влюбился в меня. О том, как я каждый день с надеждой смотрела на свое запястье, ища на нем первые признаки метки любви.

Меня снова начинает тошнить, мысли так путаются, что кружится голова. Как я могла быть такой дурой? Неужели я совсем не разбираюсь в людях? И вдруг меня словно ножом пронзает ужасная мысль – а сколько на черном рынке могли бы стоить мои собственные кости? Особенно если кто-то считал – несколько месяцев назад, – что доведывание обнаружит во мне дар Заклинательницы Костей. А сколько бы стоили кости моей матери?

Надо полагать, куда проще убить того или ту, кто тебе доверяет.

Всю дорогу до Мидвуда Одра молчит, и так, вероятно, лучше. Внутри меня растет и ширится нечто темное, нечто опасное. Я чувствую, как оно расправляет крылья.

Лодка причаливает к пристани, и я, не дожидаясь, когда слуги Одры выровняют ее, вскакиваю на ноги и кладу на пристань мешок с костями моего отца. Затем перебираюсь на пристань, закидываю мешок за плечо и поворачиваюсь в сторону дома.

– Подожди, – говорит Одра. Я оборачиваюсь и вижу, что она смотрит на мешок. – Ты должна заплатить мне за эти кости.

У меня закипает кровь.

– Тебе заплатит за них судьба, Одра. Я очень на это надеюсь.

* * *

Матушка сидит в кресле, стоящем у камина, а рядом на столе тускло горит масляная лампа. На коленях у нее лежит ее магическая книга, а на кожаном переплете покоится ее рука, как будто она инстинктивно оберегает свой гримуар даже во сне.

Я прочищаю горло, и она шевелится и открывает глаза. Они округляются от страха, матушка вскакивает и хватает висящую у камина кочергу.

До меня вдруг доходит, как я сейчас выгляжу – лицо закрыто капюшоном, на руках перчатки, за спиной мешок, – как будто я явилась затем, чтобы ограбить ее или того хуже – убить.

– Это всего лишь я, – говорю я.

– Саския? – Голос у нее растерянный и сонный. – Ты меня напугала. Где ты была?

Я опускаю джутовый мешок на пол.

– Я попыталась погадать на костях, чтобы отыскать тебя, – объясняет она. – Но для этого мне нужен был кто-то с даром Ясновидения Второго Порядка. Ты была слишком близка к настоящему, и я не могла увидеть тебя сама.

– Прости. – Я снимаю плащ, сдергиваю с головы платок и вынимаю из кос шпильки.

– Ты плачешь, – замечает она.

– Нет, не плачу.

Но когда я дотрагиваюсь до щеки, черный атлас перчатки намокает. Я больше ни секунды не смогу терпеть прикосновение этих шикарных перчаток Одры к коже моих рук! Сдернув одну за другой, я бросаю их в камин. И смотрю, как они горят. Воздух наполняется горьким смрадом.

Мои ладони вспотели, а на одной из костяшек чернеет краска. Как же это уместно – Одра одолжила мне перчатки, которые, намокнув, линяют.

Я тру пятно большим пальцем, но оно не сходит.

Я подношу руку ближе к глазам и понимаю, что это не краска, а новая метка. Маленький черный треугольник.

Саския Заклинательница костей

Я полулежу в тени осины, прислонившись к ее стволу и положив локти на траву. Тесса лежит рядом со мной на животе и задает мне вопросы, касающиеся пернатых позвоночных. Мягкое тепло весны сменилось летней жарой, а потому находиться на травянистых склонах холма, на котором стоит Замок Слоновой Кости, сейчас куда приятнее, чем в жаркой духоте наших комнат и учебных кабинетов. Тэйлон и Линнеа сидят рядом, работая с копиями костей животных. При этом они оба опознают кости только на ощупь – овладение этим навыком полезно для нас всех, но особенно для Линнеи и других Костоломов. Брэма здесь нет, и я пытаюсь не думать о том, где он может сейчас быть, не думать о нем вообще. Очевидно, что он не заинтересован в том, чтобы устранить наш разлад. Он ясно дал мне это понять, когда я попыталась извиниться.

– Саския?

Я резко вскидываю голову. По досаде, звучащей в голосе Тессы, я понимаю, что она уже не в первый раз пытается привлечь мое внимание и не в первый раз называет мое имя.

– Извини, – говорю я. – В чем дело?

– Ты сегодня такая рассеянная. Что-то не так?

– Нет, все в порядке. Просто отвлеклась. Не могла бы ты повторить вопрос?

Тесса смотрит в свою книгу.

– Назови трех птиц с пилообразными клювами, которые нередко ошибочно принимают за зубы… и основные области их магического применения.

Я думаю.

– Серый гусь, тукан… и пестрая кошачья птица.

– Хорошо. А каковы области магического применения их клювов?

Я постукиваю пальцами по поросшей травой земле.

– Мешальщики используют их для изготовления зелий, растворяющих металлы… А что еще?

– Косторезы мастерят из них ножи, – замечает Тэйлон. Его глаза закрыты, руки ощупывают копию локтевой кости аллигатора.

– Да ну?

– Ага, – отвечает он. – Это не самые мощные инструменты, изготовляемые Косторезами, но ими хорошо резать мягкие предметы. Например, помидоры.

Линнеа смеется.

– Только тебе может прийти в голову использовать магию для того, чтобы резать еду.

Тэйлон улыбается глуповатой улыбкой; глаза его по-прежнему закрыты. Во взгляде Линнеи читается нескрываемая нежность. Я никогда не видела у нее такого выражения прежде. Ее щеки разрумянились, глаза блестят особенно ярко. Зеленые и пленительные.

– Я отношусь к еде очень серьезно. – Пальцы Тэйлона обхватывают конец кости. – Кажется, это предплечье, да?

– А нельзя поконкретней? – говорит Линнеа.

– Лучевая кость?

Губы Линнеи изгибаются в улыбке.

– Не-а.

Тэйлон открывает глаза и смотрит на фальшивую кость.

– Обманщик, – говорит Линнеа, хлопнув его по руке.

– Это не я сжульничал, а Саския. Она узнала ответ на вопрос от меня.

Я начинаю протестовать, когда Тесса устремляет взгляд за мою спину, и лицо ее светлеет.

– А вот и Брэм.

Я отрываю локти от травы и сажусь прямо. Своими добродушными шутками Тэйлон создал вокруг меня тонкий пузырь из неги, но, когда я вижу Брэма, спускающегося по склону холма, этот пузырь лопается, словно его проткнули иглой. Я застываю, и дело не только в том, что он шагает с трудом, неловко, словно избегая лишних движений, но и в том, что на лице его написана беззащитность, и оно искажено.

Ему больно.

Я, не раздумывая, вскакиваю на ноги.

– Что стряслось?

Брэм смотрит мне в глаза. Взгляд у него странный.

– Виктор.

Я думаю о том неестественном углу, под которым в моем видении была согнута его нога.

– Тогда как же тебе удается ходить?

Я чувствую, что остальные смотрят на нас. Чувствую, что им хочется задать вопросы.

– Что тут происходит? – не выдерживает Тесса.

– Сегодня во время тренировки Брэм получил травму, – объясняет Линнеа. И переводит взгляд на меня. – Но я не понимаю, откуда это известно Саскии.

– Я увидела это, гадая на костях. – Я не говорю, что видела эту сцену несколько дней назад – и что Заклинательнице с даром Ясновидения Второго Порядка такое обычно не под силу, – не говорит об этом и Брэм. К счастью, остальные так беспокоятся за него, что тоже не задают вопросов.

Я поворачиваюсь к Брэму:

– В моем видении у тебя была сломана нога.

Он морщится и опускается на траву.

– Врачеватели, – говорит он. – Хорошие.

– Тогда почему же тебе по-прежнему больно? – уточняет Тесса.

– Мой Наставник не верит в обезболивание. Он считает, что научиться справляться с дискомфортом – это важная часть обучения Костолома.

– Как так можно? Это же нелепо. – Тесса встает перед ним на колени. – Саския, я принесла с собой несколько костей. Пожалуйста, принеси мне их.

У самых корней дерева лежит ее наплечная сумка.

– А магическая книга тебе тоже нужна? – спрашиваю я.

– Нет. Я запомнила расположение костей. Мне нужны только кости и игла.

Я шарю в сумке Тессы, слушая, как она задает Брэму вопросы по поводу терзающей его боли – где болит больше всего, как давно ему сломали ногу, что делал другой Врачеватель, чтобы помочь ему. Голос ее тих и звучит успокаивающе.

Я нахожу в сумке иглу и небольшой мешочек костей. Тесса раскладывает их рядом с Брэмом, затем выдавливает на них несколько капель его крови. Затем проводит ладонью от его бедра до лодыжки, сначала легко, затем надавливая сильнее.

Брэм выглядит как человек, который мучился от жажды и которому только что дали кувшин воды. На его лице отражается облегчение. А затем по нему разливается блаженство, и я чувствую, как к моим щекам приливает горячая кровь.

Тесса садится на пятки.

– Тебе лучше?

Он берет ее за руку.

– Да. Спасибо тебе.

Я думаю о том, как положила руку на его плечо, и жалею об этом.

* * *

– Ты делаешь значительные успехи, – произносит Наставница Кира. Я только что сказала ей, сколько Косторезов находится в соседнем учебном кабинете, и сумела подслушать, о чем разговаривают Мешальщики в аудитории напротив.

В последние несколько недель мы выполняем все более и более сложные задания, и благодаря моим занятиям с Лэтамом и обычным урокам с Наставницей Кирой я наконец-то чувствую прогресс.

– Если так пойдет и дальше, скоро у тебя появится метка мастерства, – говорит Кира.

И у меня возникает чувство, будто в холодный день я подошла к огню.

В наших учебниках по истории говорится, что есть три основных метки, говорящих о том, что твоя жизнь была прожита не зря. Это метка любви, появляющаяся в результате возникновения особенно крепких эмоциональных уз, причем не обязательно романтических; метка утраты, обычно появляющаяся после потери кого-то из близких; и метка мастерства, наиболее неповторимая, которую дают высокие достижения в твоем ремесле. По тем, кто умирает безо всех трех, скорбят особенно безутешно. Первыми обычно появляются метки мастерства – ведь многие достигают высот в своем деле до того, как обретают любовь или теряют кого-то из близких людей, – но только у самых способных учеников метка мастерства появляется до окончания учебы.

Я вспоминаю яркий разноцветный волнистый узор на правой руке моего отца – своего рода произведение искусства, отражавшее не только его талант и мастерство живописца, но также и радость, которую живопись дарила ему. И метку мастерства моей матери – вертикальный овал внутри большего горизонтального с толстыми линиями вверху и внизу. Как кошачий глаз. Эта метка красуется под ее плечом, она мельче и не такая красочная, как та, что была у моего отца, но ей она подходит не меньше.

– Метка мастерства? Вы в самом деле так думаете? – спрашиваю я.

Она улыбается, что с нею случается редко.

– Да, думаю. Попробуем выполнить еще одно задание?

– Да, – киваю я. – Дайте мне какую-нибудь трудную и интересную задачу.

Она задумчиво постукивает пальцем по губам.

– Выбери кого-то, кто находится в Замке Слоновой Кости, – и постарайся найти его. – Я начинаю закрывать глаза. – Направить магию на конкретного человека без применения крови – это продвинутый навык.

Но Наставнице Кире неизвестно, что я уже несколько недель занимаюсь гаданиями без применения крови с Лэтамом.

– Как насчет Норы? – спрашиваю я.

Кира смеется.

– Ты никогда не выбираешь легких путей, верно? Нора использует щит. Ее невозможно увидеть.

– Щит?

– Талисман, изготовленный Косторезом и блокирующий магию. Такие носят большинство Наставников, чтобы защититься от недовольных учеников. Только представь себе, что мог бы натворить обозленный молодой Костолом. Или Мешальщик, на скорую руку готовящий яд. – Она иронично поднимает брови. – Или Заклинательница Костей, которая может подсмотреть любой сугубо личный момент.

Я морщу нос. У меня нет желания подсматривать за Норой в ее сугубо личные моменты.

– Тогда как насчет моей соседки по комнате?

– Хорошо. Попробуй.

Я кладу ладони на кости. Стараюсь представить себе Тессу как можно яснее – ее широко поставленные карие глаза, кудри, обрамляющие лицо и ниспадающие на спину, метки в форме звездочек на шее, мелодичный голос, навевающий успокоение. Я ощущаю, как меня куда-то тянет некая сила – стало быть, я уже близко. Передо мною мелькают неясные призрачные фигуры, то они есть, то их нет, но они не уплотняются, не становятся четче.

Меня охватывает досада от собственного бессилия, и видение рассыпается в прах.

Мои лежащие на костях руки дергаются, но я не убираю их. Я могу это сделать. Я концентрирую внимание на своих вдохах и выдохах, на моих легких, то наполняющихся воздухом, то сдувающихся.

Я делаю еще одну попытку.

Меня тянет к костям. Я вижу силуэт Тессы, вижу кудри, обрамляющие ее лицо, когда она наклоняется над чем-то. Но продвинуться дальше я не могу. Пытаться удержать этот образ – это все равно что пытаться удержать пригоршню воды. Мне удается удержать видение только несколько секунд, а затем оно начинает мало-помалу исчезать.

Мою голову пронзает острая боль. Я закусываю губу и пытаюсь удержать образ, но у меня ничего не выходит. Видение гаснет.

Я поднимаю руки и откидываюсь на спинку стула. Боль пульсирует в моих висках, и, когда я открываю глаза, комната начинает отливать красным и расплываться.

– Для первой попытки неплохо, – говорит Наставница Кира. – Как тебе кажется, что именно пошло не так?

У меня раскалывается голова, и я уже не могу мыслить ясно.

– Не знаю, – говорю я. – Я не смогла получить четкий образ. Может быть, с усилителем у меня получилось бы лучше.

Кира с шумом втягивает в себя воздух.

– Что ты сказала?

– Я просто… – Выражение на ее лице таково, что слова застревают у меня в горле. Ее ладони упираются в стол, в глазах полыхает ярость. Надо было рассказать ей об уроках, которые давал мне Лэтам. Не знаю, почему я этого не сделала. Поначалу всякий раз, когда мне хотелось заговорить о них, я останавливала себя, опасаясь, что она положит им конец. А затем, когда я действительно начала делать успехи, мне захотелось, чтобы Наставница Кира решила, что я добилась их сама. Теперь я понимаю, что это было ошибкой.

– Практикуясь, ты пользовалась костью-усилителем?

– Я не имела в виду ничего дурного, – пытаюсь оправдаться я. – Я просто пыталась научиться лучше гадать.

– Темную магию нельзя применять для того, чтобы ускорить обучение. – Она едва сдерживается, чтобы не кричать на меня. Как будто удерживает на поводке бешеного пса.

Меня начинает охватывать ужас.

– Я не знала, что это темная магия. – Мой голос звучит жалко.

Наставница Кира ударяет кулаком об стол.

– Усилители – это самый темный из видов магии. Ты наверняка знаешь, как их получают, если сумела раздобыть такую кость.

Ее гнев словно пульсирует в моей голове.

– Нет, – говорю я. – Я этого не знаю.

Она сверлит меня взглядом.

– Усилители можно изготовить только из костей человека, который был убит. – Она сглатывает. – Жестоко убит.

Ее слова вонзаются в меня, точно ножи. В горле моем поднимается тошнота.

– Нет, – мотаю головой я. – Не может быть. Может быть, я неправильно расслышала название той кости?

– Откуда у тебя взялся усилитель, Саския?

– У меня нет усилителя. Наставник Лэтам дал мне воспользоваться своим собственным. Он помогает мне, давая дополнительные практические уроки.

Губы Киры сжимаются в тонкую линию. Я чувствую – она мне не верит.

– Не лги мне. Наказание за использование темной магии сурово. Искреннее признание может существенно смягчить твой приговор.

– Приговор? Но я же не знала, что это темная магия. Лэтам говорил…

Она поднимает руку, давая мне знак замолчать.

– Ты меня глубоко разочаровала. Я должна доложить о тебе Норе. Она решит, следует ли передавать это дело на рассмотрение Верховного совета.

– Прошу вас, – молю я. – Это недоразумение. Спросите Лэтама. Он подтвердит мои слова.

В окно льется солнечный свет. Прежде он казался мне ободряющим, танцующие в лучах солнца пылинки казались золотыми, несущими тепло. Сейчас же свет кажется мне резким. Слепящим. Моя одежда пропиталась потом и прилипла к телу.

По жесткому взгляду Наставницы Киры я вижу – она мне не верит.

Но она поймет, что я говорю правду. Поймет, как только поговорит с Лэтамом.

* * *

Два Гвардейца сопровождают меня в зал собраний. В центре его стоит длинный стол. С одной его стороны сидят Нора и все три Наставника По Гаданию На Костях. При виде Лэтама у меня перехватывает дух. Он может все объяснить и положить всему этому конец.

С другой стороны стола стоит пустой стул, предназначенный для меня. Садясь, я пытаюсь поймать взгляд Лэтама, но он не смотрит мне в глаза.

– Саския, – без злобы в голосе говорит Нора, – я уверена, что ты понимаешь, почему ты здесь.

– По правде говоря, нет, – отвечаю я. – Не совсем. – Мой взгляд останавливается на Лэтаме. Я жду, чтобы он вступился за меня, извинился или объяснил, как в действительности обстояло дело.

Но он молчит.

И уверенность покидает меня, как вода вытекает из опрокинутого стакана.

Нора устремляет на меня испытующий взгляд.

– Это правда, что ты пользовалась усилителями, практикуясь в гадании на костях?

Я сажусь прямее. Я не позволю им объявить меня виновной в том, чего я не делала.

– Вскоре после моего прибытия в Замок Слоновой Кости ко мне подошел Наставник Лэтам и предложил давать мне дополнительные индивидуальные уроки. Это он принес кость-усилитель. Я и не подозревала, что это запретная магия, пока сегодня мне не сказала об этом Наставница Кира.

Нора переводит взгляд на Лэтама, который пожимает плечами:

– Как я уже говорил ранее, я понятия не имею, о чем она толкует.

У меня возникает такое чувство, будто земля ушла у меня из-под ног, будто она исчезла и теперь подо мною только воздух. Какой ему смысл все отрицать?

– Почему вы лжете? – Я всматриваюсь в лицо Лэтама, но сейчас это не тот Наставник, которого я знала, а совершенно иной человек. Морщинки в уголках его глаз разгладились, а губы, уголки которых прежде были немного приподняты, как будто еще немного – и он улыбнется, сейчас сурово сжаты.

Он подается вперед, опершись локтями на стол.

– В чем бы ни заключался твой план, он тебе не поможет. У нас есть способы узнать правду.

От его слов у меня стынет кровь. Мы оба знаем, что его интересует отнюдь не правда, но я никак не пойму, что он может выиграть от своей лжи. Разве помощь ученику другого Наставника – это так уж предосудительно?

Лэтам поворачивается к Норе:

– Вы обыскали ее комнату?

От моего лица отливает вся кровь, и Нора это замечает – я вижу, как меняется выражение ее лица. Как с него исчезает сочувствие.

Так вот оно что. Лэтам пытается не защитить себя, а подставить меня.

– Обыщите ее комнату, – говорит Нора одному из Гвардейцев, – и принесите нам все, что имеет отношение к делу.

У меня встает ком в горле. Я вижу исход этого дела так же ясно, как если бы у меня имелся дар Ясновидения Третьего Порядка. Обыскивая мою комнату, Гвардеец найдет краденую магическую книгу и краденые учебные кости – две вещи, которые не связаны с Лэтамом. Однако я почему-то уверена – он знает, что они там.

И я буду выглядеть лгуньей.

Помощь Лэтама была блестящей приманкой, которую мне вообще не следовало трогать. Я и не подозревала, что это оружие, пока оно не вонзилось в меня и не потекла кровь. Пока не стало поздно.

* * *

Гвардеец возвращается, неся магическую книгу и ларец с набором костей и помещает их на середину стола.

– Объясни, откуда ты это взяла, – просит Нора.

Серебряный ларец блестит. Мне хочется протянуть к нему руку и в последний раз провести пальцами по выпуклому узору из виноградных лоз и роз.

Я сглатываю и сплетаю пальцы.

– Я нашла их в учебном кабинете и взяла, чтобы практиковаться.

Наставница Кира придвигает ларец к себе и открывает его. Ее брови ползут вверх.

– В моем учебном кабинете не было таких костей.

Я поднимаю глаза и смотрю на нее.

– Они там были.

Она чуть заметно меняется в лице, и на секунду мне кажется, что она мне верит. Но затем она вздыхает.

– Ты была такой многообещающей ученицей, Саския. Тебе не было нужды прибегать к таким вещам.

– Простите, что я взяла учебные кости, – говорю я. – Это была ошибка. Но вы должны верить…

– Учебные кости? Учебными являются те кости, которые мы используем в процессе учебы. А это… – ее губы сжимаются, – это нечто совсем иное. Во время обучения мы никогда не используем кости-усилители.

– Лэтам сказал мне, что это учебные кости. Он говорил, что они помогут мне быстрее двигаться вперед. – Я перевожу взгляд с Наставницы Киры на Нору, затем на Наставницу Яффу, отчаянно желая убедить хотя бы одну из них поверить, что я говорю правду. – Как бы я смогла узнать, как их применять, если бы он мне не рассказал?

Лэтам прочищает горло.

– Возможно, ты узнала об этом дома. Ведь твоя мать тоже Заклинательница Костей, не так ли?

От ярости у меня закипает кровь.

– Вы и сами отлично знаете, что так оно и есть. Вы же вместе учились.

Лэтам словно замирает.

– Ах вот оно что, – тихо произносит он. – Думаю, теперь я понимаю, в чем дело. – Он поворачивается к остальным. – Когда мы с Деллой Холт были учениками, между нами существовало своего рода соперничество. Я рассматривал его как дружеское соревнование, но боюсь, Делла не всегда считала его таким уж дружеским. Возможно, она высказала свои претензии своей дочери, и именно поэтому Саския и назвала мое имя, когда ее приперли к стене.

Я вскакиваю на ноги.

– Как вы смеете? Как вы смеете в чем-то обвинять мою мать, когда после моего появления здесь вы только и делали, что плели козни?

– Плел козни? Да я только несколько минут назад узнал, кто ты такая. Хотя мне следовало бы понять это, как только ты вошла в зал. Ты точная копия своей матери.

В нашу первую встречу он сказал мне эти же самые слова. Однако вид у него сейчас самый невинный – его лицо похоже на гладкий камешек со дна Шарда.

– Наверняка кто-то видел нас вместе, – говорю я. – Должен же быть способ уличить его во лжи.

– Такой способ есть, – кивает Нора. – Яффа?

Наставница Яффа достает кусок бархата, швейную иглу и набор костей.

– Давай посмотрим на твое прошлое, дорогуша. – Меня охватывает облегчение. Никогда еще мне так не хотелось предоставить свою кровь для гадания на костях. Я смотрю на лицо Наставницы Яффы, пока она гадает, ищу на нем признаки того, что она видит, как Лэтам предложил поучить меня. Как он нашел меня в мастерской и попросил прийти в его кабинет. Напряжение во мне нарастает.

Когда Яффа наконец открывает глаза, несколько секунд ее лицо не выражает ничего, вообще ничего. Затем она поворачивается к Норе и печально качает головой. Как она могла не увидеть его в моем прошлом? Как же ему удалось обмануть Заклинательницу Костей, имеющую дар Ясновидения Второго Порядка?

Последняя моя надежда угасает.

Нора вздыхает и трет виски.

– Мне жаль, Саския, но у нас нет выбора – мы должны попросить тебя покинуть Замок Слоновой Кости. Твое ученичество прекращено.

Саския домашний учитель

За всю мою жизнь я слышала плач матушки три раза. В первый раз она плакала в тот день, когда умерла бабушка. Она сдерживалась, пока я не легла спать и она не вытерла мои слезы после того, как выслушала мои воспоминания о бабуле. А затем, позже, когда она решила, что я уже сплю, из ее спальни до меня донеслись ее приглушенные рыдания, надрывные и безутешные.

Она плакала точь-в-точь как ребенок, потерявший свою мать. И тут до меня дошло – так камень падает в пруд, образуя круги на воде, – матушка чувствует себя сиротой.

И дважды я слышала, как она плакала о моем отце. В тот день, когда он умер, и еще раз, когда мы провели над ним посмертный обряд и повесили его тело на наше семейное дерево. Перед этим она в последний раз поцеловала его в висок, в последний раз посмотрела на его лицо.

Но до сих пор я никогда не видела, как матушка плачет.

Похоже, ее горе смогло проявиться полностью, только когда к нему присоединилось облегчение. Когда я высыпаю содержимое мешка, который я положила к ее ногам, по ее лицу начинают течь безмолвные слезы. Они текут, пока она пересчитывает его кости, чтобы удостовериться, что все они здесь. И так оно и есть – здесь есть они все, включая и ту, которую я взяла из дома Одры.

Перед нами на полу лежат кости моего отца, и я снова вспоминаю его. Слышу его смех. Ощущаю всегда исходивший от него слабый запах красок. И сажусь рядом с матушкой.

– Тебе не следовало делать это одной, – говорит матушка, вытирая лицо рукавом. – Ведь тебе могли причинить вред. И даже убить.

– Но ведь ничего такого не случилось. Что нам делать теперь?

– Мы сообщим городскому совету и предоставим им разбираться с этим делом.

Ее взор падает на мои руки, и я понимаю, что она увидела новую метку на костяшке моего пальца.

– О, Саския, – с грустью говорит она.

Меня обжигает стыд, и я прячу руку за спину, чтобы скрыть метку.

– Я никому не причиняла вреда, – оправдываюсь я. – Я только хотела это сделать.

Между бровями матушки появляется морщинка.

– Почему ты решила, что речь идет о причинении вреда?

Этот вопрос застает меня врасплох. Мои мысли словно натыкаются на преграду.

– Эта метка… я всегда полагала, что такие метки как-то связаны с насилием.

– Нет, – тихо говорит она. – Такие метки встречаются редко, поэтому-то мы обычно о них и не говорим, но обычно они свидетельствуют о том, что тот, у кого появилась подобная метка, пережил предательство. Саския, что с тобой произошло?

Я вспоминаю, как видела такие метки прежде, и на меня словно накатывает волна и полностью меняет расклад. Так отлив уносит с собой вынесенные на берег водоросли и оставляет на песке ракушки.

– Мы не можем сообщить об этом городскому совету, – говорю наконец я. – Там был Деклан. – Произнося его имя, я снова испытываю потрясение. Я думала, метка появилась на моем пальце из-за того, что я представила себе, как мои руки смыкаются на его горле, но, выходит, дело в том, что он меня предал.

– Деклан был где?

– На черном рынке. – Я сглатываю. – И он не покупал, а напротив – продавал.

Ее лицо напрягается, горло тоже.

– Продавал кости твоего отца?

Меня пронзает чувство вины. За то, что я сообщила ей дурную весть. За то, что не смогла раскусить Деклана. За то, что оказалась не такой дочерью, какую она хотела иметь.

– Да.

Она опускает взгляд, наклоняется и проводит пальцем по плечевой кости моего отца, как будто гладит его по руке.

– Ты не удивлена, – замечаю я.

– Нет, думаю, меня это не удивляет.

– Но ты все равно объявила его моим суженым. – В то время именно этого хотела и я сама, но ведь она моя мать. И Заклинательница. Ей нельзя было так ошибаться.

– Это сложно.

– Как так, матушка? Что тут сложного?

Она не отвечает, и ее молчание кажется мне более оглушительным, чем любой гром.

– Зачем ты это сделала? Какая именно из бабушкиных костей велела тебе погубить мою жизнь?

Мороз пробегает по моей спине. Я вспоминаю день доведывания. Вспоминаю голос матушки, когда она держала на ладони сломанную кость. Мы с тобой уже делали это прежде.

Эти ее слова вертятся сейчас на моем собственном языке – у них вкус какого-то горького зелья. Я чувствую отголосок точно такого же момента, его эхо отдается в моих костях, и по лицу матушки я вижу, что то же самое ощущает сейчас и она. Значит ли это, что она была не права, говоря, что другое мое будущее не похоже на это? В той другой реальности не сидим ли мы в эту минуту на этом же самом месте и не беседуем ли о том же самом?

Я дотрагиваюсь до ее запястья выше метки любви, красный цвет которой только стал еще более насыщенным с тех пор, как умер отец.

– Ты объявила моим суженым преступника. Не кажется ли тебе, что ты просто обязана мне все объяснить?

Между нами повисает молчание – молчание длиною в жизнь, полную полуправд, лжи и недомолвок.

Матушка вздыхает.

– Что именно ты хочешь узнать?

– Правду.

– Когда речь идет о гадании на костях, все не так просто. Правд бывает много, одни из них более вероятны, чем другие, и все меняется, меняется постоянно. То, что сегодня является правдой, завтра может обратиться в ложь.

– Перестань говорить загадками. Ты не удивилась тому, что Деклан продает краденые кости. Почему?

– Ты забываешь, что я гадала на Деклана с самого его рождения. И знаю его характер. Он не может никого вести сам, он по натуре ведомый. Этот мальчик всегда стоял на грани между добром и злом. И мог пойти как путем добра, так и путем зла.

Интересно, каково это – раз за разом заглядывать в будущее людей, зная, на что способен тот или иной человек и что он может сделать? Зная, что он мог бы сделать, но не сделал. Значит ли это, что она судит любого из горожан по тому, что они не выбрали, чего не совершали? Как судит меня за то, что я сломала кость бабушки, хотя я этого не делала? Во всяком случае в этой версии моей жизни.

– Тогда почему ты выбрала его мне в пару? – Мой голос жалобен и тих. А мои слова звучат как мольба.

Мне хочется, чтобы она сказала мне, что у нас с Декланом могла быть великая любовь, что он мог сделать меня счастливее, чем кто-либо другой, что именно я могла отвести его от грани, за которой начинается зло, и сделать так, чтобы он прожил жизнь честно и достойно.

Но она говорит совсем не это:

– Выбрав его тебе в пару, я сделала так, что мы пришли к этому моменту, верно? Отыскали кости твоего отца. И смогли узнать правду.

– Ты использовала меня, чтобы добиться того исхода, которого хотела?

– Нет, все было совсем не так. – Но все было именно так. Я вижу это по ее лицу.

Мне становится тошно. Перед доведыванием я так боялась, что матушка выберет для меня поприще Заклинательницы Костей, что она не посмотрит на то, чего хочу я сама. Но мне даже не приходило в голову, что она не позаботится о моей безопасности, хотя именно этого я и хотела на самом деле.

– Деклан мог убить меня, – говорю я ей. – И он может сделать это и сейчас.

– Мы донесем на него совету. И его приговорят к смерти либо отправят на Остров Клыков. И он станет тебе не опасен.

– Из этого ничего не выйдет, – возражаю я. – Ему помогает кто-то из членов совета.

Она вскидывает брови:

– Почему ты так думаешь?

– Сыворотка правды. Он лгал, даже выпив ее. Он продавал папины кости на черном рынке. Так что ему наверняка что-то известно о том, каким образом они пропали из костницы.

По ее лицу я вижу – она поняла. Кто-то в зале совета сделал так, что в керас Деклана попала не сыворотка правды, а что-то еще, что-то, что не мешало ему лгать. Матушка прижимает руку ко лбу.

– Ни в одном из моих гаданий я не смогла разглядеть, что в этом замешан кто-то из членов совета.

Я встаю и барабаню пальцами по каминной доске. Огонь в топке потрескивает, одно из поленьев опрокидывается, рассыпав сноп искр. И я думаю о том, что за тепло, которое дает пламя, надо платить – оно пожирает и пожирает, никогда не насыщаясь. Этот голод не утолить.

– Впечатление такое, словно то, что прежде было правдой, перестало быть таковой, – говорю я. – И у нас больше нет выбора.

– Нет, это не так, – не соглашается она. – Я все могу исправить.

– Извини, но после всего, что произошло, мне трудно тебе верить.

– Саския. – Она закрывает глаза и сжимает зубы. – Прошу тебя, не злись на меня. Решения, которые мне приходится принимать, чрезвычайно сложны. Перед тобою было множество путей. И я выбрала тот, который принесет наилучшие плоды наибольшему количеству людей.

– Но не тот, который был бы наилучшим для меня самой.

– Доведывание не лишает тебя возможности выбирать. Оно служит лишь для того, чтобы направить тебя.

Ее оправдания и пустые дежурные фразы раздражают меня. Вообще-то это именно тот удел, которого я и хотела, так что мне следует злиться на себя саму. Но она ведь не просто Заклинательница Костей, она моя мать. Она должна была защищать и оберегать меня.

– Ты подыскала мне суженого, мама, – напоминаю я. – Дала мне в пару человека, которому, как тебе было известно, нельзя доверять. И теперь мне придется прожить жизнь в одиночестве. Это, по-твоему, и есть возможность выбирать?

Она встает и делает шаг в мою сторону.

– Я не знала, что ему нельзя доверять. – Ее голос слаб и тонок. – Я сказала, что не удивилась, но увидеть будущее Деклана всегда было нелегко, какими дорогими и тщательно обработанными ни были бы используемые кости. У него всегда было больше возможных путей, чем у большинства людей…

– А его пути, которые ты увидела во время доведывания, показали, что он станет преступником?

Она закусывает губу, и по лицу ее пробегает тень. От осознания у меня перехватывает дыхание, словно мое тело вдруг обдал порыв ледяного ветра.

– Результаты его доведывания были неясны, верно? Деклан оборыш. – По выражению ее лица я вижу, что так оно и есть. – Ты объявила моим суженым парня, будущее которого ты так и не смогла прочесть?

– Я увидела его на одном из твоих возможных путей. Этого было достаточно.

– Теперь уже очевидно, что это далеко не так.

– Ты сломала ту кость, Саския! – кричит она. – Ты не оставила мне выбора!

– Нет, – говорю я. – Я ее не ломала. И, как ты только что сказала сама, у всех нас есть возможность выбирать.

Она вздыхает и наматывает на ладонь одну из моих кос.

– Тебе не придется жить в одиночестве, моя голубка. Осужденным за преступления не разрешается быть чьими-то сужеными. Если мы не можем доверять членам совета Мидвуда, мы донесем на Деклана Верховному совету страны. И тебе больше не придется с ним встречаться.

– Я вовсе не собираюсь разрывать отношения с ним, – говорю я.

Она отпускает мою косу и отшатывается, будто от удара.

– Что за чушь! Разумеется, ты с ним порвешь.

– Как только он узнает, что я ему не верю, моя жизнь окажется в опасности. Мне придется продолжить встречаться с ним, делая вид, будто ничего не произошло.

– Это неприемлемо. Пока эта ситуация не разрешится, я отошлю тебя к одной моей старой подруге, которая живет в деревне недалеко от столицы. Там ты будешь в безопасности.

– Я не уеду, – возражаю я. – Те, на кого работает Деклан, убили Ракель. Они могут убить и тебя.

– Со мной все будет хорошо. – Ее голос не дрожит, но ее выдают глаза. Слезы оставили на ее щеках мокрые следы, поблескивающие в пламени камина. – Беспокоиться надо не обо мне, а о тебе.

Я раздраженно смеюсь.

– Ты не беспокоилась обо мне, когда на доведывании заявила, что мой суженый – это Деклан.

– Саския…

Я поднимаю руку, делая ей знак замолчать.

– Ты сама сказала, что у меня есть возможность выбирать. И сейчас я делаю выбор. Я продолжу встречаться с Декланом. И буду использовать его точно так же, как он использовал меня, – для сбора данных, для того, чтобы подобраться к тому или тем, кто все это совершил. Когда нам станут известны все его преступления и имена его сообщников, мы донесем на него и на них Верховному совету.

– Саския, пожалуйста… – Ее голос затихает, когда она видит, что мой взгляд устремлен на сломанную кость.

– Быть может, опасность, угрожающая моей жизни, не имеет значения, – говорю я. – Быть может, нам обеим повезет, и эта реальность не сохранится.

* * *

Мы с Эйми сидим на берегу Шарда, водя носками босых ног по поверхности воды, когда к нам подходит Деклан. Он широко улыбается – сама невинность.

Я знала, что мне нелегко будет увидеть его вновь. Но я не готова к той жгучей ярости, которая сейчас при виде его разрастается в моей груди. Не готова к тому, как тяжело мне будет проглотить эту ярость и сделать вид, будто все остается как прежде. Но я знаю – даже самая мелкая моя оплошность может стоить мне жизни, а потому заставляю себя разжать кулаки и изгибаю губы в улыбке.

– Я искал тебя везде, – говорит он и, наклонившись, целует меня в лоб. Губы у него сухие, обветренные, и я невольно думаю, что, наверное, такова же на ощупь сброшенная змеиная кожа.

– А я тут. – Мой голос звучит неестественно, напряженно.

Между бровей Деклана появляется складка – он услышал это тоже. У меня такое чувство, будто я подошла слишком близко к краю обрыва и из-под ног моих в пропасть летят камни, сыплется земля. Мне нужно отойти от опасного края, заставить его поверить, будто я осталась такой же, как в тот день, когда мы с ним виделись в прошлый раз.

Вот только я не знаю, смогу ли.

Как мне удастся продолжить вести себя с ним приветливо после того, как я узнала, что он натворил? Как я смогу держаться как ни в чем не бывало в то время, как у меня руки чешутся сделать ему так же больно, как он сделал мне?

Я вспоминаю, как отец обхватывал ладонями мое лицо, каким взглядом он смотрел на меня, когда я давала ему повод гордиться мной. И думаю о том, как его кости были выставлены на продажу на том черном рынке.

Моя решимость крепнет, становится твердой, как стальной клинок.

– Садись рядом, – говорю я, похлопав по земле рядом с собой.

Его лицо расплывается в улыбке, и к моему горлу подступает тошнота. Я гляжу на Эйми, на ее приветливое лицо. Я ничего не рассказала ей о Деклане – не хочу подвергать опасности и ее жизнь, – и теперь я рада. Изобразив такие же приветливость и теплоту, какие я вижу на лице моей подруги, я предлагаю Деклану яблоко и несколько ломтиков сыра из нашей корзинки для пикника.

– Спасибо, – кивает он. – Ну, так чем вы, девушки, занимались нынче утром? – Едва он начинает задавать этот вопрос, как я откусываю кусок хлеба. Мне хочется, чтобы первой заговорила не я, а Эйми – я знаю, каков будет ее ответ, и мне не терпится понаблюдать за его реакцией на ее слова.

Эйми вздыхает.

– Мэтр Оскар и я работаем над подготовкой костей Ракель. То, что с ней произошло, – это так ужасно.

В глазах Деклана вспыхивает интерес, и я стискиваю зубы.

– Да, это трагедия, – произносит он. – Несколько дней назад я ходил в Лес Мертвых, чтобы почтить память умерших, и увидел, что ее семейное дерево опять незанято. Наверное, очень тяжело день за днем иметь дело с ее костями после того, что с ней произошло. Уверен, что, завершив работу, ты почувствуешь немалое облегчение.

Деклан ловко утопил в сладкой вате сочувствия сразу несколько замечаний, и хотя ни одно из них не прозвучало как вопрос, они были сформулированы так, что ответы напрашиваются сами собой. Похоже, Эйми сейчас начнет выкладывать ему то, что его и интересует.

– Да, это и впрямь тяжело, – подтверждает она. – Я все время думаю о том, каково было Ракель в последние минуты ее жизни, какой ее терзал страх. И всякий раз, когда я касаюсь ее костей, у меня на глаза наворачиваются слезы. Но через неделю или две мы завершим работу, отдадим кости ее семье, и тогда мне больше не придется так переживать.

Мои пальцы судорожно сжимают траву. Надо как можно быстрее сменить тему разговора, прежде чем Эйми выложит все, что только можно.

– А как дела у тебя, Деклан? – спрашиваю я. – Чем занимаешься ты?

Он проводит пальцем по моей руке от плеча до запястья, и по моей коже бегут мурашки.

– Да так, сплошная скука. Самая интересная часть моего сегодняшнего дня – это встреча с вами.

Сколько раз он уже делал это? Ловко уклонялся от моих вопросов с помощью медовых речей. Отвлекал мое внимание чем-то еще, чтобы не говорить о том, как он сам проводит время. Внезапно я ощущаю гордость от того, что на моем левом запястье нет красной метки, – какое счастье, что мое сердце оказалось мудрее, чем разум.

Эйми встает с земли и стряхивает с брюк хлебные крошки.

– Мне пора, – говорит она. – Я отсутствую уже слишком долго, и мэтр Оскар, наверное, уже гадает, куда я подевалась.

Я тоже встаю и обнимаю ее. Мысль о том, что сейчас она оставит меня наедине с Декланом, внушает мне ужас. А вдруг она чувствует, как колотится мое сердце? Но, видимо, она этого не чувствует, потому что уходит, не оглянувшись.

Я снова сажусь на траву рядом с Декланом.

– Итак, мы говорили о том, как идет торговля.

– Нет, – возражает он, намотав на палец прядь моих волос. – Думаю, мы разговаривали о том, как ты красива.

Я хмурюсь.

– Почему ты все время это делаешь?

– Делаю что?

– Меняешь тему. Ты не желаешь ничего рассказывать мне о своей жизни.

Он меняется в лице. Я выбила его из колеи, и теперь достаточно только немного его подтолкнуть. Я провожу пальцем по едва различимой розовой полоске вокруг его запястья. Думаю, мне удастся притворяться достаточно долго, чтобы вытянуть у него нужные мне сведения.

– Знаешь, мне будет нелегко влюбиться в тебя, если ты не рассказываешь мне о себе ничего вообще.

На его лице мелькает тревога – всего на мгновение, – но я успеваю понять, что на кону что-то стоит и ему не хочется это потерять. По какой-то причине он не желает, чтобы я отдалилась от него.

И я твердо намерена выяснить, что это за причина.

– Прости, – пожимает плечами он. – Все объясняется просто – моя работа настолько скучна, что мне куда интереснее разговаривать о чем-то другом. – Он улыбается, но я продолжаю смотреть на него с каменным лицом. Я вспоминаю, как он рассказывал мне о том, что идет в ученики к торговцу, и как скрыл, что его доведывание так и не дало ясного результата. Он знал, что моя матушка никогда не нарушит конфиденциальность, и использовал ее молчание против меня. Ничего, я тоже могу воспользоваться этим оружием.

– Работа домашнего учителя не особо интересное занятие, – тихо замечаю я, – но я все равно не отказываюсь рассказывать тебе о том, чем занимаюсь.

Он ерошит пальцами волосы.

– Да, верно. Так что ты хочешь узнать?

– Все, – отвечаю я. – Куда ты ходишь каждый день? Чем занимаешься?

– Я тебе уже все рассказал, – говорит он. – Я разыскиваю редкие артефакты для тех, кто готов тратить большие деньги.

– Артефакты какого рода?

Он сглатывает.

– Самые разные. Например, на прошлой неделе один человек попросил нас раздобыть ему костяную доску для игр.

– Для игр?

Он бросает на меня удивленный взгляд:

– Да. А что в этом дурного?

– Разве тебя не беспокоит то, что кто-то расточает кости на такие пустяки? Вместо того чтобы употребить их с настоящей пользой?

Он невесело смеется.

– Никогда не думал, что ты такая идеалистка. Саския, эта костяная доска для игр уже существовала. Я ее не мастерил, а просто помог ее раздобыть.

Мне хочется возразить, хочется сказать, что, разыскивая и продавая такие предметы, он обеспечивает дальнейшее существование рынка для подобных безделок и побуждает Косторезов продолжать изготавливать их. Но я напоминаю себе, что я здесь не затем, чтобы изменить его, а затем, чтобы вызнать его секреты.

– Думаю, ты прав, – говорю я, придав своему тону максимальную беззаботность. – Возможно, я и впрямь слишком идеалистична. Просто мне хочется, чтобы со всеми обходились справедливо.

Он сжимает мои пальцы, и я с трудом удерживаюсь от искушения и вырвать руку.

– Я многое люблю в тебе, Саския, в том числе твое доброе сердце.

Я едва не начинаю смеяться. Ведь сейчас мое сердце полно такого мрака, словно оно было опущено в чан с чернилами и извлечено из него, сочась чернотой.

Деклан что-то чертит большим пальцем на тыльной стороне моей руки.

– О чем ты сейчас думаешь? – спрашивает он.

Я опускаю взгляд на наши сплетенные пальцы. И вижу на его штанине красное пятно, похожее на кровь.

Я отдаюсь мраку, живущему в моем сердце, и он захлестывает меня. Я изображаю на лице улыбку – нежную и кокетливую.

– Я думала о том, что не была у тебя дома с тех самых пор, как кости показали, что мы с тобой предназначены друг для друга. И о том, собираешься ли ты пригласить меня к себе.

* * *

– Тебе надо прекратить с ним встречаться, – говорит матушка, когда я во второй половине дня возвращаюсь домой.

Она просит меня об этом не в первый раз и наверняка не в последний. Предыдущие несколько недель я проводила с Декланом каждый свободный момент. Я подолгу гуляла с ним в окружающих Мидвуд лугах и лесах, позволяла ему закладывать цветы мне за ухо и делала вид, будто я влюблена в него, одновременно пытаясь вызнать все детали его жизни. Как часто он бывает в отлучках. Города и деревни, в которые он ездит, – о том, куда именно, можно судить по длительности его отлучек.

Но я нисколько не приблизилась к ответу на вопрос о том, кто ему помогает и почему.

Я гляжу на осунувшееся лицо моей матушки. На ее запавшие глаза. На открытую магическую книгу, лежащую на полу рядом с куском бархата, на котором разложены кости.

– Почему? – спрашиваю я. – Ты увидела что-то важное?

– Нет, – отвечает она. – Я не вижу ничего. – Она трет лоб. – Просто это слишком опасно. Мы должны отыскать другой путь.

Ее взгляд смотрит на мое запястье, обвитое бледно-розовой меткой. Она морщит нос.

– Это мерзость.

Я улыбаюсь. Мне понадобилось несколько недель, чтобы сообразить, откуда у Деклана взялась метка любви. Каждый день я смотрела на эту метку с удивлением и омерзением, видя, как она становится все темнее и темнее, и желая, чтобы в ответ на ложь, которую я твержу сама себе, и на моем запястье появилась бледно-розовая полоса.

Я всячески искала решение, глядя на нее то под одним углом, то под другим. Метки всегда выступают в результате острых эмоциональных переживаний – так, может быть, мне нужен какой-то эмоционально заряженный момент с Декланом, что-нибудь такое, что убедило бы мое тело в том, что я запала на него, хотя моему разуму ясно, что это фарс.

Но я никак не могла избавиться от чувства, что я что-то упускаю. Так бывает, когда ищешь какой-то предмет, зная, что недавно ты его где-то видела, но при этом тебе никак не удается сообразить, где именно. А потом в один прекрасный день я вспомнила кровь на штанах Деклана. И мое сознание зацепилось за это пятно. Я начала думать о том, как сидела рядом с моим отцом и наблюдала за тем, как он смешивает краски на своей палитре – как несколько капель белой краски превращают темно-сапфировый цвет в небесно-голубой, а если добавить еще белого, цвет становится бледно-бледно-голубым, как небо у самой кромки горизонта.

А что, если это была не кровь? А краска? Что, если Деклан пролил ее, готовясь смешать две краски – много капель белой краски и красную для ранней метки любви, а затем с каждым днем все меньше и меньше капель белого, чтобы казалось, что метка постепенно темнеет.

– Может быть, это и мерзость, – говорю я. – Но задумано умно.

Последним подарком, который преподнес мне мой отец, был набор красок и самая маленькая кисточка с такими тонкими волосками, что она может нарисовать линию совсем тонкую, едва различимую, например, травинку или ненастоящую метку любви.

Выражение торжества, появившееся на лице Деклана при виде моего разрисованного запястья, стоило тех часов, которые я потратила на эксперименты, стараясь изобразить метку похоже и сделать ее цвет таким, чтобы она выглядела свежей, а значит, бледной и в то же время вполне различимой. И к тому же не ощущалась на ощупь.

– Ты играешь с огнем, Саския, – говорит матушка.

– Может быть, и так, – отвечаю я. – Но огонь дает нам тепло, пищу и жизнь. Иногда только он и дарит человеку возможность уцелеть.

Она сглатывает.

– Мы могли бы испробовать иной способ.

Я качаю головой. Мы с ней разговаривали об этом уже столько раз, что и не счесть.

– Мы не можем обратиться к городскому совету – ведь я так и не выяснила, кто из его членов помог Деклану, подменив сыворотку правды.

– Нет, я не об этом.

Я склоняю голову набок и прикусываю щеку, уверенная, что сейчас она снова предложит мне уехать из города.

– Я могла бы научить тебя гадать на костях.

Это как внезапно выроненный кубок вина. Кубок летит на пол, и его звон застает меня врасплох.

– О чем ты говоришь? – спрашиваю я.

Она скрещивает руки на груди и берет себя за локти, словно пытаясь согреться.

– Доведывание не лишает тебя способностей, данных тебе природой. Ты все равно можешь научиться гадать на костях.

– Ты же сама сказала, что в этой жизни я не могу стать Заклинательницей Костей, сказала, что результат доведывания окончателен и что обряда сопряжения с магией не будет.

– Так оно и есть. Но это ограничения, налагаемые законом, а не природой. Верховный совет никогда не признает тебя Заклинательницей. И, уча тебя, я нарушу этические нормы – если об этом кто-то прознает, у меня могут возникнуть большие неприятности, – но и это не должно помешать тебе учиться. И мой план не так опасен, как твой. – И она указывает рукой на нарисованную метку на моем запястье.

Не так опасен? Я думаю о том, как из-за моей магии осужденный преступник убил троих ни в чем не повинных людей. Думаю о последовавших затем месяцах, когда я терзалась, представляя себе их тела, висящие в каком-то далеком Лесу Мертвых, их имена, с любовью вырезанные их родными на коре семейных деревьев, горе их семей, в котором виновата я.

– У тебя есть дар Ясновидения Второго Порядка, Саския, – говорит матушка, и голос ее звучит еще настойчивее. – Я почти уверена в этом. Подумай сама, что это может значить.

Я могла бы тайно наблюдать за Декланом, следить за ним. Видеть его делишки, не приближаясь к нему.

Учиться магии костей отнюдь не безопасно, но, может статься, небезопасно и отвергать мой дар. Возможно, мой страх не так уж отличен от страха Одры. Мы обе пытаемся избежать несчастий, управляя нашей судьбой, – только она одержима силой магии костей, а я всячески дистанцируюсь от нее. Но, отвергнув магию, я не смогла защитить себя. Ракель погибла. Деклан стал предателем. А моя жизнь в любую минуту может исчезнуть, исчезнуть совсем.

Мой взгляд падает на кость бабушки. Она почти полностью срослась.

– Времени у нас остается все меньше, – тихо говорит матушка, словно видя направление моих мыслей. Я чувствую ком в горле. Должно быть, она считает, что исчезнет именно эта реальность. Я прижимаю руку ко лбу. Надо рискнуть и принять мой дар.

– Хорошо, – говорю я. – С чего мы начнем?

Ее напрягшиеся плечи расслабляются, на лице отражается облегчение. Она садится на пол возле костей и хлопает по месту рядом с собой.

– Садись, – молвит она. – Я тебе покажу.

Саския Заклинательница костей

Я стою на пристани, ожидая корабль, который отвезет меня обратно в Мидвуд. Сегодняшняя сутолока похожа на ту, которой порт встретил меня, когда я прибыла сюда, – в воздухе так же аппетитно пахнет жареным мясом, торговцы расхваливают свой товар и выкрикивают его цены, над головой, крича, носятся чайки. И все же чувство, которое я испытываю сейчас, отличается от тогдашнего. Точно так же было с шалашом на дереве, который мы с Эйми построили в детстве, – когда мы заночевали в нем несколько лет спустя, все уже было совсем иначе. И в том и в другом случае ты понимаешь, что изменилось не место – оно осталось таким же, – а ты сама.

Я много лет боялась стать Заклинательницей Костей и надеялась, что на доведывании матушка скажет, что я буду заниматься не магией, а чем-то иным. Но теперь магия стала неотъемлемой частью моего естества, и потеря возможности стать Заклинательницей ударила меня в самое сердце. Как будто гроза поразила только что зацветший цветок и его лепестки оказались развеяны по ветру. Я чувствую себя уничтоженной.

За моей спиной кто-то громко прочищает горло.

Брэм.

– Ты не пришла на ужин, и Тесса сказала, что из комнаты пропали все твои пожитки. А Наставники сообщили мне только одно – что ты едешь домой. Это правда?

Я сглатываю.

– Наполовину. Я не еду домой.

– Расскажи мне, в чем дело.

При мысли о том, чтобы признаться ему, что меня исключили, я чувствую острый стыд. Несмотря на историю наших отношений, мне не хочется еще ниже пасть в его глазах.

Я смотрю на маленькую девочку с двумя хвостиками, которая, склонившись с пристани, пускает по воде маленький деревянный кораблик. Она тащит его за собой, водит его кругами, выдергивает из воды, затем топит и отпускает. Кораблик уплывает, и она разражается слезами. Отец девочки нагибается, достает мокрый кораблик из реки и вкладывает его в ее ручку. Она шмыгает носом и вытирает слезы тыльной стороной руки.

Как же хорошо, когда у тебя есть кто-то, кто исправляет твои ошибки и в последнюю минуту спасает тебя от разочарования и душевных мук. Кто-то сильный, возвращающий тебе то, что ты потеряла.

Брэм все еще смотрит на меня, ожидая ответа на свой вопрос.

– Меня выгнали, – говорю я, охваченная горечью бессилия. – Один из Наставников подставил меня. Он хотел, чтобы меня исключили, и мне нужно выяснить почему. Так что я не могу просто взять и вернуться домой. Мне надо отыскать кого-то, кто бы занимался темной магией.

Он отшатывается.

– Погоди. Что такое ты говоришь? Ты что, сошла с ума?

От его слов я начинаю чувствовать себя еще более униженной и наивной. У меня вскипает кровь.

– Прощай, Брэм. – Я резко разворачиваюсь и со всех ног бегу к кораблю.

Он бежит за мной.

– Саския, остановись.

Но я не останавливаюсь.

Он хватает меня за запястье и разворачивает лицом к себе. Мне кажется, что сейчас он начнет кричать на меня – взгляд у него сердитый, – но выражение на моем лице, заставляет его смягчиться. Жесткие складки вокруг его рта разглаживаются, глаза теплеют.

– Просто расскажи мне, что стряслось.

Мое сердце начинает биться чаще. Внутри меня идет борьба – не знаю, могу ли я выложить ему правду. Если даже Наставница Кира – одна из самых непредубежденных людей, которых я знаю, – мне не поверила, с какой стати мне поверит Брэм? Ведь я ничем не заслужила доверия с его стороны. Но сейчас я чувствую себя одинокой как никогда, и, наверное, именно поэтому я становлюсь смелее.

– Наставница Кира заявила, что я занимаюсь темной магией. Это и помогло мне так далеко заглянуть в твое будущее и увидеть, как тебе сломали ногу.

– Что значит, утверждает? Ты либо занималась темной магией, либо нет.

Я рассказываю ему о Лэтаме, об учебных костях и более крупной кости-усилителе. Объясняю, что Лэтам заставил меня поверить, будто он хочет мне помочь, хочет, чтобы я добилась успеха. При этом я ожидаю, что сейчас на лице Брэма отразится подозрение или гадливость, но ничего такого на нем нет. Он просто внимательно слушает меня, сосредоточенно наморщив лоб и поджав губы.

– Ты думаешь, Лэтам хочет отомстить? – спрашивает он. – За что-то, произошедшее между ним и твоей матерью?

– Таким было мое первое предположение, – говорю я, – но теперь я думаю, что речь идет о чем-то большем. Если бы ему была нужна только месть, он мог бы подставить меня, не тратя столько времени на мое обучение. Так что дело тут в чем-то другом. Я чувствую это.

Брэм постукивает пальцами по бедру. Я уже не раз замечала у него этот жест – он выстукивает пальцами дробь, когда задумывается, как будто его мысли ищут некий ритм.

С корабля на берег перебрасывают сходни, и кто-то из матросов во всеуслышание объявляет о начале посадки. Я легко касаюсь руки Брэма, и он смотрит мне в глаза.

– Мне надо идти. Попрощайся за меня с остальными.

Он не отвечает, и я, повернувшись, иду по сходням. Но тут слышу за спиной его шаги.

Я поворачиваюсь к нему лицом:

– Что ты делаешь?

– Я еду с тобой.

Я качаю головой:

– Нет.

Он смеется:

– Нет?

Я перевожу взгляд на сходни. Сейчас их уберут, и станет поздно.

– Тебе надо возвращаться в Замок Слоновой Кости. Если ты сейчас исчезнешь, тебя исключат.

– Возможно, я смогу тебе помочь. – Его пальцы сжимают мой локоть, и я замираю. Он смотрит туда, куда смотрю я, и его взгляд падает на метки на костяшках его пальцев. – Или ты боишься, что я убью тебя во сне?

Мои щеки вспыхивают.

– Что за чушь. Я тебя не боюсь. – Но остальную часть правды я ему не говорю – не говорю, что дело не в его метках, а в том, что моя кожа горит от прикосновения его пальцев.

Он придвигается ко мне, и я пячусь, пока не упираюсь спиной в деревянные бортовые перила. Он берется за них по обе стороны от меня – теперь он так близко, что я чувствую его дыхание на своем лице. Мой пульс начинает частить.

– Я тебе вот что скажу, – говорит он. – Если ты пообещаешь выслушать меня, я пообещаю, что не стану убивать тебя без веской причины.

Я сглатываю.

– А что могло бы стать веской причиной?

Один уголок его рта приподнимается.

– Это я сообщу тебе потом.

Корабль отходит от пристани. Теперь Брэм уже не сможет вернуться в Замок Слоновой Кости.

– Хорошо, – соглашаюсь я. – Я тебя выслушаю.

– Думаю, я знаю человека, который сможет нам помочь.

Я отмечаю про себя, что он сказал «нам». И чувствую трепет в груди, там, где находится сердце. Но тут до меня доходит смысл его слов.

– Не знаю. После того, что сделал Лэтам, мне надо быть осторожной. Я не могу доверять абы кому.

– Если ты хочешь больше узнать о темной магии, тебе придется кому-то довериться. И ты почти наверняка ошибешься в своем выборе.

Он прав.

– Ее зовут Эсме, – говорит он, словно почувствовав, что я колеблюсь. – Она подруга твоей матери.

Я настораживаюсь и смотрю на него с опаской. Лэтам тоже говорил мне, что он друг моей матери – он сказал это, чтобы заставить меня доверять ему. Почему все считают, что, заговорив о ней, они тем самым завоюют мое доверие?

Брэм качает головой, будто чувствуя, в какую сторону повернули сейчас мои мысли.

– Я не пытаюсь тебя обмануть. Твоя матушка доверяет Эсме. Во всяком случае, так было раньше. А теперь ей доверяю я.

Я прикусываю щеку. Мне необходимо побольше узнать о темной магии, которой пользовался Лэтам, и план Брэма не кажется мне плохим.

– А где она живет?

– Недалеко. Мы могли бы добраться до ее дома за день или за два. – Брэм трет затылок. – Есть только одна загвоздка.

Я вопросительно поднимаю брови:

– Какая?

Он вздыхает и показывает назад:

– Она живет вон там.

* * *

Следующую остановку корабль делает поутру в Колдене, и мы сходим на берег. Занимается день, и воздух прохладен и чист. Мы с Брэмом одеты в неприметные серые плащи и несем мои пожитки не только в сумке, но и в корзине, положив сверху фрукты, которые я стащила из кухни. Будем надеяться, что так мы сойдем за простых фермеров, переходящих из города в город, продавая то, что они вырастили сами.

Когда мы сходим на берег, никто не глядит нам вслед. Возможно, команду корабля не просили следить за Брэмом и мной. Возможно, в этом не было нужды, поскольку за нами наблюдает кто-то другой. Тот, кому не нужно находиться поблизости. Кто может наблюдать за нами, не выходя из уютного кабинета в Замке Слоновой Кости.

Меня пробирает дрожь.

Мы с Брэмом наскребаем ровно столько денег, чтобы хватило заплатить лодочнику, который отвезет нас назад, в городок Гримсби, до которого надо плыть вверх по реке. От столицы до него еще один день пути на юг. Пока мы плывем, Брэм рассказывает мне об Эсме – о том, что она историк, знаток всех видов магии костей, особенно глубоко изучивший Заклинание Костей. Он не говорит, как познакомился с ней, а я не спрашиваю. Напряжение, существовавшее в наших с ним отношениях прежде, все еще немного чувствуется – так бывает после того, как ударяются медные тарелки – уже не шум, но еще и не полная тишина.

Когда мы прибываем на место, солнце уже почти зашло. Небо залито неярким светом и мало-помалу начинает темнеть.

Городок полон очарования и сразу же покоряет мое сердце. Он выстроен на холмах, под ногами у нас брусчатка, здания выкрашены в яркие цвета, а крыши у них всех зелены – ни дать ни взять детишки в шерстяных шапочках, жмущиеся друг к другу в холодный зимний день.

Брэм ведет меня мимо аптеки, в витрине которой красуются ряды флаконов и склянок, мимо пекарни с витриной, где выставлено с полдюжины пирогов, мимо магазина игрушек – из его открытой двери доносится детский смех.

Мы молча идем дальше, проходим через менее оживленную часть Гримсби, мимо стоящих здесь домов. К тому времени, как солнце исчезает за горизонтом, Брэм уже завел меня глубоко в лес.

Невольно я замедляю шаг. И чувствую смутную тревогу.

– Я все еще не планирую тебя убивать, – бросает Брэм через плечо.

Я ощетиниваюсь.

– Я вовсе об этом не думала.

Он оглядывается на меня.

– Ты уверена?

Меня берет досада.

– Перестань.

Он поворачивается.

– Перестать спрашивать, уверена ли ты? – Он нарочно строит из себя тупицу, и мне хочется снять ботинок и запустить им в него.

– Я вовсе не думаю, будто ты собираешься меня убить.

Он вскидывает одну бровь.

– Хотя, если бы ты собирался это сделать, – бормочу я, – это место подошло бы идеально.

Уголки его губ приподнимаются, и он разражается смехом, словно не может его удержать, словно он и сам удивлен тем, что рассмеялся.

Владевшее мною напряжение проходит – так разжимается кулак или распускается бутон. Мне сразу же становится легче дышать, и мы идем дальше.

Сумерки становятся все гуще.

– Теперь уже близко, – говорит Брэм. Солнце давно зашло, и сквозь листву светит луна.

После того как мы долго шли по густому лесу, задевая макушками ветки и слыша, как другие ветки хрустят у нас под ногами, я ожидаю увидеть что-то вроде охотничьего домика, сложенного из грубо обтесанных бревен. Однако дом Эсме так же хорош, как и остальные дома Гримсби. Он стоит посреди поляны, полной полевых цветов, его окна освещены сиянием свечей.

Брэм касается моей руки.

– Я должен сообщить тебе еще кое-что… – Он сглатывает. – Род занятий Эсме не был определен выбором костей.

Меня словно окатывает холодная волна, и моя надежда гаснет.

– Но ты же назвал ее знатоком… Ты сказал…

– Она и есть знаток, – произносит Брэм. – Все, что я рассказал тебе, чистая правда.

– Ты хочешь доверить мою судьбу оборышу? – Во мне нарастает паника. Я изо всех сил толкаю его в грудь, но он не сдвигается с места. – Ты обманул меня. – Я толкаю его снова, досадуя на его силу. И на свою слабость.

Он берет меня за оба запястья и прижимает мои руки к своей груди.

– Думаю, это все-таки лучше, чем твой прежний страх передо мной.

– Ты лжец! – злюсь я.

– Я тебе не лгал.

– Ты не сказал мне правды. Это то же самое, что ложь.

– Если род занятий Эсме не был определен выбором костей, это вовсе не значит…

Но я больше не желаю его слушать. И, вырвав запястья из его хватки, поворачиваюсь, чтобы пойти назад.

– Саския. – Его голос звучит резко, сердито. – Ведь теперь и ты сама стала оборышем.

Его слова пригвождают меня к месту, лишают дара речи, и несколько долгих секунд я молчу.

– Это не то же самое.

– Разве?

Я была так сосредоточена на раздумьях о том, как выяснить, в какую игру играет Лэтам, что не подумала о последствиях, которые исключение из числа учеников и изгнание из Замка Слоновой Кости могут иметь для моей дальнейшей жизни.

– Моя мать сможет опротестовать решение Норы. Она все исправит. – Я смотрю ему в глаза. – Для нас обоих.

Он запускает пальцы в волосы.

– Возможно, у Эсме просто не было никого, кто мог бы все исправить, – тихо отвечает он. – Ты в самом деле считаешь, что это делает ее хуже тебя?

– Я не говорила, что она хуже. Я просто… – Но слова замирают на моих губах. Какую неприязнь я бы ни испытывала к гаданию на костях, я тем не менее всегда рассматривала их как наиболее надежный источник знаний. Но ведь исключение из числа учеников не стерло то, чему я научилась, – а то, что матушке были доступны хорошо подготовленные кости для доведывания, вовсе не делает меня более способной к магии костей, чем те, чьи семьи бедны. Матушка объяснила мне это. Но это не меняет моего первого импульса – я инстинктивно не доверяю тем, чей род занятий не был определен с помощью магии костей. Когда я думаю об этом, меня обжигает стыд.

– Дай ей шанс, – просит Брэм.

Я киваю и следую за ним к двери. Эсме открывает сразу. Она намного ниже меня ростом, у нее приятное лицо, изборожденное морщинами, и белые как лунь волосы, собранные в узел.

Я ожидаю, что сейчас она поздоровается с Брэмом, но вместо этого она устремляет взгляд на меня.

– Саския Холт, – произносит она, – я тебя ждала.

Саския домашний учитель

Я сижу перед куском бархата, на котором разложена дюжина пястных костей. За последние семь дней я, можно сказать, только и делала, что ела, спала и пыталась научиться гаданию на костях с Ясновидением Второго Порядка у Заклинательницы с даром Ясновидения Третьего Порядка. Я достигла кое-какого успеха в гадании на мою мать, поскольку у меня есть доступ к ее крови, но что касается всего остального, я могу видеть только неясные очертания предметов и людей. Мучаясь от головной боли, я пытаюсь сосредоточиться на Деклане, пытаюсь отдаться магии, которая создает тянущее ощущение где-то внизу моего живота. Но у меня ничего не выходит.

Я делаю глубокий вдох и открываю глаза.

Матушка наблюдает за мной с выражением такой надежды на лице, что мне становится тошно при мысли о том, что мне придется признаться в очередной неудаче. Я качаю головой, и ее глаза гаснут.

– Прости, мне очень жаль, – говорю я. – Я подхожу к нему так близко, но могу различить одни лишь тени.

Она встает, подходит к распахнутому окну и вцепляется в деревянную раму. Костяшки ее пальцев белеют.

– Нам нужна кровь Деклана, – решает она.

Во мне вспыхивает раздражение.

– Ах вот оно что. Почему же ты не сказала об этом сразу? Я сейчас сбегаю и попрошу его поделиться ею со мной.

Матушка сжимает губы и закрывает глаза, словно призывая себе на помощь терпение.

– Саския, я знаю, что ты стараешься изо всех сил. Но этого недостаточно.

– Тогда я снова начну встречаться с Декланом. Ведь не будет же он вечно верить тому, что я больна. – Матушка держит Деклана на расстоянии – и Одру тоже, – рассказывая всем и каждому, что я подхватила острое кишечное расстройство.

– Нет, я не могу это принять.

– Ты можешь предложить что-то получше?

– Возможно. – У нее делается отсутствующий вид. – Существуют летучие мыши, которые сосут кровь. В их слюне есть обезболивающее вещество, так что они могут кусать спящих животных, не будя их, и таким образом спокойно пить их кровь.

Когда я представляю себе эту картину, к моему горлу подступает тошнота.

– Ну и что? Нам теперь что, искать Хранителя, умеющего управлять летучими мышами, которые сосут кровь?

– Я не настолько доверяю Хранителям, чтобы просить кого-то из них о такой услуге, но у твоей бабушки когда-то был клиент с особой чувствительностью к боли, и она заказала для него специальную иглу, сделанную из кости крыла такой летучей мыши-вампира. Игла была вымочена в слюне этого существа. И бабушка могла получать у этого клиента кровь так, что он ничего не чувствовал.

– Вряд ли у Оскара в костнице найдутся такие иглы.

Матушка улыбается – впервые за несколько дней.

– Да, вряд ли. Но думаю, мне все же удастся раздобыть одну такую иглу.

* * *

Вечером следующего дня матушка возвращается домой с костяной иглой. Ее не было так долго, что мой оптимизм мало-помалу сменился беспокойством, а беспокойство переросло в страх. А к тому времени, когда я слышу скрежет ключа в замке, страх уже превратился в иррациональный гнев.

Я встречаю ее у двери, готовая обрушить на нее град сердитых вопросов, но, увидев ее лицо, проглатываю их. Такого выражения лица я не видела у нее никогда. Такого страдальческого, беззащитного. И виноватого.

Ее дрожащие руки держат небольшую деревянную коробочку. Она не похожа на те ларцы, в которых обычно держат кости, – серебряные или золотые, выложенные бархатом… дорогие. Коробочка сделана из простой дешевой древесины и выглядит так, будто в ней хранятся рыболовные принадлежности.

– Ты в порядке? – спрашиваю я.

Она не смотрит мне в глаза.

– Да, все хорошо, только устала. Раздобыть иглу оказалось труднее, чем я ожидала, и мне пришлось приобрести ее у торговца, продающего сомнительный товар. – Она кладет коробочку в верхний ящик своего письменного стола. – Завтра я отыщу Деклана и добуду у него столько крови, чтобы тебе хватило на много гаданий.

От ее тона мне становится не по себе.

– Как ты собираешься это сделать? Не можешь же ты попросту подойти к нему и уколоть его этой иглой.

Она смотрит на меня с усталой улыбкой и касается рукой моей щеки. Ее пальцы холодны, как лед.

– Я что-нибудь придумаю. А теперь ложись спать. Тебе будет легче учиться гаданию на костях, если ты как следует выспишься.

Она сбрасывает с ног туфли и босиком идет по коридору. Затем я слышу, как она тихо закрывает за собой дверь своей спальни.

Я смотрю на пустую комнату, которую она только что покинула, и у меня возникает такое чувство, словно из-за того, что ей пришлось пережить, чтобы раздобыть специальную костяную иглу, это пустое пространство пульсирует, будто оно стало чем-то живым.

Я достаю деревянную коробочку из ящика стола и открываю ее крышку. Игла лежит на мягкой ткани. Я осторожно беру ее большим и указательным пальцами и разглядываю. Она изготовлена из тонкой острой кости, практически невесома и кажется такой хрупкой, словно достаточно небольшого усилия – и она переломится пополам. Внутри игла полая, и в ней имеется полость для сбора крови. Я прижимаю острие к подушечке пальца, ощущаю легчайшее давление, но больше ничего. И, только увидев кровавое пятно, понимаю, что игла проткнула кожу. Я переворачиваю иглу, заглядываю в полость и вижу там несколько капель крови.

Мое сердце начинает колотиться – это действительно может сработать. Но я не могу представить себе ни одного расклада, при котором матушке удалось бы подобраться к Деклану достаточно близко, чтобы воспользоваться иглой, не вызвав при этом подозрений. Так что сделать это должна я сама. Причем, если я подожду до утра, у меня ни за что не получится уговорить ее отпустить меня к нему. Она наверняка встанет на дыбы. Она не пускала меня играть с подругами в водах Шарда, пока мне не исполнилось десять лет, потому что считала, что я еще недостаточно хорошо плаваю. Однако теперь ее стремление оградить меня от Деклана может погубить нас обеих.

Я иду к себе в спальню и достаю набор красок, который подарил мне отец. Я не подновляла фальшивую метку любви на моем запястье с того дня, когда виделась с Декланом в прошлый раз. Сейчас я добавляю к красной краске на одну каплю меньше белил, чем тогда, – ведь если бы я запала на него по-настоящему, разлука должна была бы усилить любовь. После того как краска высыхает, я нахожу две костяные заколки, которые он оставил для меня матушке, когда услыхал, что я захворала, – они были привезены из его очередной поездки, но до сих пор я на них даже не взглянула.

Однако сегодня мне нужно будет пустить в ход все средства обольщения.

Я разделяю волосы на две части и, соорудив из них узел, закрепляю его с помощью тех самых костяных заколок. Затем сдергиваю с крючка свой плащ и тихонько выхожу в темноту.

* * *

Стылый воздух холодит мои щеки, когда я дохожу до берега реки и иду вдоль него. Лунный серп в небе едва заметен и почти не светит. Коробочка с иглой в кармане моего плаща кажется мне тяжелой, словно кирпич, хотя на самом деле она почти ничего не весит.

Первым делом я проверила, нет ли Деклана у него дома, – вскарабкалась на дерево и постучала веткой в его окно, – но он либо спал так крепко, что не услышал меня, либо еще не пришел.

В следующий раз я останавливаюсь на берегу напротив торгового корабля. Когда Деклану надо отправиться куда-то ночью или на рассвете, он проводит ночь на его борту. Увидев, что корабль здесь, что он пришвартован к пристани, я одновременно желаю, чтобы Деклан оказался там, и надеюсь, что его там нет.

Подойдя к краю причала, я достаю из кармана камешек – я собирала камни всю дорогу от дома Деклана до берега реки – и кидаю его в воду, чтобы разбудить моего ухажера, поскольку знаю, что он ночует именно с этой стороны. Потом жду, но ничего не происходит. Ночь тиха, в воде отражается мерцающий свет масляного фонаря. Я кидаю камень покрупнее. В борт корабля плещет вода. По-прежнему ничего.

Я быстро один за другим кидаю еще три камня. Каждый раз ночную тьму оглашает громкий всплеск. Но на корабле так ничто и не шевелится.

Чувствуя одновременно разочарование и облегчение, я поворачиваюсь, чтобы уйти.

– Саския?

Развернувшись, я вижу Деклана – он сошел по сходням на берег, без рубашки и босой. Волосы его растрепаны, лицо заспанное.

– Ты здесь, – выдыхаю я.

Он трет глаза.

– Да, но что здесь делаешь ты?

В моих ушах стучит кровь, к горлу подкатывает тошнота.

– Мне недоставало тебя, – говорю я. Он дрожит. – Ты замерз. Прости меня. – Я тру ладонями его руки от запястий до плеч и при этом думаю о книгах по анатомии, над которыми матушка заставляла меня корпеть всю минувшую неделю. Затем беру обе его руки в свои и вожу большими пальцами по венам на тыльной стороне его ладоней. Но если я использую иглу, чтобы уколоть его здесь, он это заметит.

Он притягивает меня к себе.

– Не извиняйся. Мне тоже недоставало тебя. – Он сплетает свои пальцы с моими. Я касаюсь артерии над его запястьем, но быстро отказываюсь от мысли добыть кровь из нее, ведь кровотечение из артерии было бы слишком обильным. – Тебе уже лучше? – спрашивает он.

– Да, намного. – Мой взгляд падает на вену под его ключицей. – Я хотела поблагодарить тебя за заколки. – Я поворачиваю голову, чтобы он смог увидеть, что я их надела.

Он улыбается.

– Они тебе нравятся?

– Очень. – Я сую руки в карманы плаща и большим пальцем открываю коробочку, затем беру иглу.

Деклан смотрит вниз, и у меня падает сердце.

– Все в порядке?

У меня пересыхает во рту.

– Конечно. А что?

Он заправляет мне за ухо выбившуюся из прически прядь.

– Только что ты касалась меня, а теперь вдруг засунула руки в карманы.

Я сглатываю. Деклан уже вполне проснулся, и внимание его обострено. Моя задача становится еще труднее, чем я ожидала.

– Я замерзла. – Я вынимаю руки из карманов, пряча иглу в согнутой ладони.

Его руки обвивают мою талию.

– Я буду счастлив тебя согреть.

По моему телу пробегает дрожь, но ночной холод тут ни при чем. Я провожу большим пальцем по горлу Деклана, ища вену. Он вздыхает, его теплое дыхание обдает мою шею. Я все никак не могу подыскать подходящий кровеносный сосуд, но, даже если бы мне это и удалось, колоть еще рано – его внимание недостаточно отвлечено, и он наверняка что-то заметит.

Мне мешает земное тяготение – оно делает его вены слишком плоскими. А мне нужно, чтобы они разбухли. А значит, необходимо уложить его на спину.

Я опять ощущаю тошноту, но все равно улыбаюсь и тяну Деклана за руку. Затем веду его прочь от дощатой пристани на берег, где мы опускаемся на холодную траву. Его зрачки мерцают в тусклом свете фонаря.

– И откуда что взялось? – На его лице отражается нечто среднее между радостным удивлением и сомнением.

Я кладу руку на его затылок, по-прежнему сжимая иглу.

– Я люблю тебя, – шепчу я.

Его глаза вспыхивают. Он уже видел потемневшую метку на моем запястье, но это одно, а сказать слова любви вслух – это нечто совсем другое, куда более личное, куда более сокровенное. Он притягивает меня еще ближе к себе, и мне становится не по себе. Мое сердце бунтует – ведь сейчас мне придется подарить ему поцелуй.

Я придвигаю к нему лицо, и наши губы сливаются.

Мой мозг отключается, словно провалившись в пустоту. Это мой первый поцелуй, но он не что иное, как обман, сплошной обман. Меня пронзает мучительное чувство утраты. Деклан отстраняется и всматривается в мое лицо.

– С тобой все в порядке? Ты вдруг отдалилась – опять.

Лучше всех ложь распознают лжецы.

Мне надо заставить себя сыграть свою роль убедительнее, иначе я все испорчу.

– На насколько секунд ты заставил меня забыть, где я нахожусь. – Я произношу эти слова, слегка задыхаясь. – Возможно, у меня получится лучше, если мы сделаем это еще раз.

На сей раз я целую его сама, для меня он сейчас просто сосуд, в который я могу излить мой гнев, мою тревогу, мой страх. Я изливаю и изливаю в него все свои отрицательные эмоции, пока внутри меня не разгорается яростный огонь. Я зарываюсь пальцами в его волосы, валю его на спину и ласкаю его шею. Он с жадностью отвечает на каждый мой поцелуй.

Вот оно. Его яремная вена. Я вжимаю все пальцы в его горло и в то же время втыкаю в вену костяную иглу. Он стонет и целует меня еще более страстно. Я жду, пока не убеждаюсь, что раздобыла достаточно крови, затем вынимаю иглу и прижимаю к проколу большой палец, чтобы не дать крови вылиться наружу. Пальцы Деклана шарят по моему лицу, а я продолжаю сжимать его шею.

Наконец, решив, что кровь уже свернулась и не вытечет из ранки, я незаметно кладу иглу обратно в карман плаща и отстраняюсь.

– Вернись. – Деклан снова тянет меня к себе, но я упираюсь рукой в его грудь.

– Скоро проснется матушка. Я не хочу, чтобы она узнала, что я выходила из дома.

Он тяжело вздыхает и садится.

– Уверен, сегодня она проспит дольше обычного.

Я кивком показываю на восточный горизонт, на котором появилась ярко-розовая полоса.

– Она ранняя пташка. К тому же… – Я легко тыкаю его локтем в бок. – Ведь впереди у нас вся жизнь, разве не так?

Он прочищает горло.

– Ты права. – Но я успеваю заметить тень, пробежавшую по его лицу.

Лучше всех ложь распознают лжецы.

Саския Заклинательница костей

Мы с Брэмом сидим напротив Эсме в гостиной ее небольшого дома. В камине пылает огонь, а на стоящем между нами низеньком столике разложены лакомства и стоит чайник с давно остывшим чаем. Я пыталась задавать Эсме вопросы, но она всякий раз только цокала языком.

– Поговорим после того, как ты поешь и отдохнешь, деточка. – Она говорила это мягко, но тон ее не терпел возражений. Она миниатюрная, но ведет себя властно.

Брэм знает ее куда лучше моего, так что я пытаюсь брать с него пример, но с момента нашего прихода он только и делает, что ест и нахваливает, не уставая повторять, как все вкусно.

Наконец я чувствую, что больше не могу болтать ни о чем, и, набравшись смелости, снова заговариваю об интересующем меня предмете.

– Должно быть, вам присуще Ясновидение Третьего Порядка, – предполагаю я.

Эсме разражается смехом – он звонок, как колокольчик, и делает ее куда моложе ее лет, по всей вероятности немалых.

– О небо, нет! Я обладаю даром Ясновидения Первого Порядка. Разумеется, неофициально, ведь я не проходила через обряд сопряжения с магией. А почему ты решила, что мне присуще Ясновидение Третьего Порядка?

Я растерянно прикусываю губу.

– Когда мы пришли сюда, вы сказали, что ожидали меня. Так что я подумала… – Я замолкаю.

– Ах вот оно что. – Она слизывает с пальца кусочек сахарной ваты. – Это благодаря письму, которое прислала для тебя твоя мать.

Мы с Брэмом одновременно с шумом втягиваем в себя воздух.

– Матушка прислала мне письмо? Когда? О чем оно?

Реакция Брэма куда резче:

– Эсме, почему ты не сказала нам об этом сразу?

Эсме смотрит на него с укором, и его уши розовеют.

– Извини. – Брэм опускает взгляд на свои колени. Он явно дорожит ее мнением – таким смущенным я не видела его никогда.

Эсме поворачивается ко мне:

– Я не знаю, о чем оно. У меня нет привычки читать чужие письма. Подожди здесь, и я его принесу.

Она удаляется в спальню, по-видимому, находящуюся в задней части домика.

– Твоя матушка знала, что ты явишься сюда, – говорит Брэм. – Как ты думаешь, что это значит?

– Не знаю. – Мое сердце сжимает страх.

Эсме возвращается, неся письмо. И она, и Брэм выжидательно смотрят на меня, пока я ломаю восковую печать и разворачиваю листок кремовой бумаги. В него завернут костяной кулон с изображением трех пересекающихся колец. Я кладу его на стол. При виде мелкого аккуратного почерка матушки у меня сжимается горло.

Дорогая Саския!

Я надеялась, что тебе никогда не придется получить это письмо, и мне горько, что теперь ты его все-таки читаешь. Во время доведывания я выбрала для тебя тот путь, который, как мне казалось, принесет тебе наибольшее счастье. Твой главный путь разветвлялся не один десяток раз, и каждое из его ответвлений разделялось снова. Небольшие изменения, из-за которых твое будущее могло пойти множеством разных троп. Почти все они были одинаково хороши, но несколько ответвлений вели к опасности – я так и не смогла разглядеть, где именно она зародится, но ясно видела, что дело неизменно заканчивается бедой. И всякий раз, когда происходило нечто ужасное, развилка находилась в домике Эсме, посему я отправляю это письмо именно туда в надежде, что оно дойдет до тебя до того, как станет поздно.

Какие решения ты бы ни принимала после того, как прочтешь его, ни в коем случае не возвращайся в Мидвуд, покуда я не свяжусь с тобой и не сообщу тебе, что это неопасно. Прошу тебя, пообещай, что исполнишь мое желание, хорошо? Как бы тебе ни хотелось вернуться домой, мне необходимо, чтобы ты не возвращалась.

Вместе с этим письмом я посылаю тебе щит – Эсме объяснит тебе, как он работает. Саския, я уверена, что кто-то следит за тобой. Кто-то, имеющий доступ к защитной магии. Возможно, тебе уже известно, кто это, я же пока этого не знаю. Но, решаясь довериться другим людям, будь осторожна.

Я люблю тебя, моя птичка. Никогда этого не забывай.

Твоя матушка

Письмо выпадает из моих ослабевших пальцев и опускается на пол. Из моих легких будто выкачали весь воздух. Что именно видела матушка – мою безвременную смерть? Она не сказала об этом прямо, но я не могу не читать между строк. И особенно меня выбивают из колеи слова «моя птичка» – ведь так меня называл только мой отец. Должно быть, называя меня так, матушка была сама не своя.

– Что там? – Голос Эсме звучит мягко. Я открываю рот, но тут же закрываю его снова. Я не могу подобрать слов. Она поднимает письмо с пола. – Ты позволишь мне его прочесть?

Я киваю. Эсме читает, и между бровями ее появляется морщинка.

– Надо же, – говорит она, дочитав письмо до конца. Затем берет со стола отложенный мною кулон. – Лучше тебе надеть его сейчас, деточка.

Но сейчас ее голос звучит так, будто он доносится до меня с другого конца туннеля. Я смотрю на нее, но вижу и ее, и себя как бы со стороны. Эсме переглядывается с Брэмом, он встает, берет у нее кулон, потом заходит за мою спину и отводит мои волосы в сторону. Надев кулон мне на шею, он застегивает его сзади, и его пальцы касаются моего затылка.

Я сразу же выхожу из состояния отрешенности и чувствую, как бьется мое сердце. Как учащается дыхание.

Я ерзаю, и руки Брэма перестают касаться моей шеи. Но я все равно не сразу обретаю дар речи.

– Что это? – спрашиваю я, подняв кулон.

– Это щит, – отвечает Эсме. – Пока ты будешь носить его, тебя не сможет увидеть никто из Заклинателей и Заклинательниц Костей.

– Даже моя мать?

Эсме хмурит брови.

– Даже твоя мать.

Мне становится еще более тревожно. Матушка настолько обеспокоена, что хочет спрятать меня от всех Заклинателей и Заклинательниц Костей. Даже от себя самой.

– Тебе известно, кого она имеет в виду? – спрашивает Эсме, взглянув на письмо. – Кто может следить за тобой?

Я рассказываю ей о Лэтаме. Мой рассказ звучит путано. Эсме слушает молча, и в глазах ее я вижу сочувствие и потрясение. Брэм также внимает каждому слову, хотя кое-какие подробности ему уже известны. Когда я завершаю рассказ, Эсме плотно сжимает губы.

– Дело тут явно не в какой-то мелкотравчатой мести твоей матери, вместе с которой этот Лэтам учился, но боюсь, мне суть этой истории понятна ничуть не больше, чем тебе самой.

Я сглатываю.

– Я слыхала, что вы разбираетесь в темной магии.

Она смотрит на Брэма, потом снова на меня. Повисает неловкое молчание. Наконец она нарушает его:

– Кое-что мне известно.

– А вы расскажете об этом мне?

Она вздыхает.

– Полузнание может принести много горя.

– Да, – соглашаюсь я. – Я знаю. Полузнание – это все, что Лэтам был готов мне дать.

Эсме поджимает губы и постукивает по ним пальцами.

– Ну что ж, будь по-твоему.

Встав, она подходит к книжному шкафу, стоящему у дальней стены, достает из него несколько томов и кладет их мне на колени.

– Почитай эти книги – может быть, тебе удастся найти в них то, что ты ищешь. Но помни – магия требует жертв. А темная магия дается особенно дорогой ценой.

– Я вовсе не собираюсь пользоваться черной магией, я просто хочу понять, что именно делает Лэтам.

Она ласково кладет руку мне на макушку, и я вспоминаю мою мать.

– Я знаю, что не собираешься, – говорит она. – Просто будь осторожной.

* * *

Я корплю над книгами при тусклом свете масляной лампы. Брэм спит рядом, негромко похрапывая. Он продержался дольше Эсме, которая отправилась спать несколько часов назад.

Читая страницу за страницей, я испытываю неловкость и стыд. У меня такое чувство, будто слова – это нечто живое, нечто таинственное, мрачное и зловещее, и они липнут ко мне, словно нити паутины. Но сколько я ни вчитываюсь, мне не удается отыскать ничего, что могло бы объяснить тот интерес, который Лэтам проявил ко мне. Он не брал у меня ни крови, ни волос, чтобы с их помощью наложить на меня проклятие, не стирал мою память, не лишал меня дара речи. Я никак не могу понять, что он выиграл, дав мне несколько уроков, и зачем ему следить за мной сейчас – если предположить, что за мной следит именно он, а не кто-то другой. А что, если матушка видела в моем будущем какую-то иную опасность?

За моей спиной слышится шум, и я резко поворачиваюсь.

– Я не хотела тебя пугать, – говорит Эсме. Выражение ее лица заставляет меня осознать, что одна моя ладонь прижата к груди. Под ней часто бьется мое сердце. Я делаю глубокий вдох и пытаюсь убедить свое тело, что мне не грозит опасность.

– Я вас разбудила? – спрашиваю я.

Эсме кутается в шаль.

– У меня вообще неспокойный сон. – Она подходит к буфету и достает из него две чашки. – Как насчет того, чтобы сделать перерыв?

– Да, спасибо, не откажусь. – До меня вдруг доходит, что мне ужасно хочется получить передышку от проклятий и убийств.

Эсме ставит на огонь чайник.

– Так что за история у вас двоих? – Она машет рукой, показывая на Брэма, спящего рядом со мной.

Мне становится немного не по себе.

– Никакой истории нет. – Скепсис, отражающийся на ее лице, так похож на укор, что я заливаюсь краской. – На доведывании кости выбрали нас в пару друг другу, но вряд ли… – Я не могу подобрать слов, чтобы описать смущающие мой покой чувства, которые будит во мне Брэм. Да, мое собственное мнение о нем изменилось, но он по-прежнему видит во мне ту девочку, которая сломала его жизнь. – По истечении года никто из нас не примет выбор костей.

Эсме разливает чай, и над чашками поднимается пар.

– А ты в этом уверена?

Я дергаю себя за рукав.

– А как с Брэмом познакомились вы?

Она смеется.

– Тебе нужно учиться искусству уклонения от ответа на вопрос, деточка. Сейчас это вышло у тебя совсем неумело. – Она ставит передо мной чашку чая и протягивает мне ложку. – Но я удовлетворю твое любопытство. Брэм родился в Гримсби. Я была дружна с его родителями до того, как с ними случилась беда.

Видимо, на моем лице отображается потрясение, поскольку Эсме перестает помешивать свой чай.

– Разве тебе не известна его история?

Я качаю головой.

– Я знала, что он оказался в Мидвуде, когда был маленьким, но не знала… – Я замолкаю, не зная, как задать вопросы, роящиеся в моем мозгу. – А что это была за беда?

Эсме кладет в чай мед.

– Пожар. Брэма спас один из жителей, но его родители погибли в огне. После этого магический дар Брэма создал определенные трудности… с его устройством в приемную семью, и он жил со мной, пока твоя матушка не помогла мне найти в Мидвуде пару, которая захотела взять его к себе.

У меня пересыхает во рту, становится трудно дышать. Как же я не поняла, что в том пожаре погибли его отец и мать? Увидев ярость в сердце маленького Брэма, я тогда ужаснулась, но ведь она была естественной. Я вспоминаю смерть моего отца. В тот день, когда Оскар вырезал на нашем семейном дереве его имя, я взяла из кухни стопку дорогих шикарных тарелок и начала одну за другой кидать их в стену нашего дома просто затем, чтобы посмотреть, как они разлетаются на куски.

В тот день мне хотелось разбить и разломать все вокруг, чтобы превратить остальной мир в такие же руины, в какие обратилась моя душа.

Но когда я увидела прошлое Брэма, мои бабушка и отец были еще живы, и я не понимала, что горе и ярость могут накладываться друг на друга. Могут настолько слиться, что становится невозможно отделить первое от второй.

Я не сразу обретаю дар речи.

– Брэм выказывал способности к магии уже в таких ранних летах?

– Все дети, имеющие склонности к магии костей, проявляют их рано, – объясняет Эсме. – Думаю, твоя мать давно знала, что ты станешь Заклинательницей Костей, я права? – Я ерзаю, и кресло скрипит. Эсме кивает, как будто моя неловкость говорит сама за себя. – Доведывание не создает правды – оно лишь открывает ее.

– А почему найти для него приемную семью было трудно? – спрашиваю я, взглянув на Брэма. Его дыхание ровно и глубоко. Наверное, мне не следовало говорить о нем без его согласия, но мое любопытство пересиливает чувство вины.

– Он был растерян и зол, – отвечает Эсме. – При подобных обстоятельствах любой ребенок чувствовал бы себя так же. Но у Брэма был могучий магический дар, а потому порой, выходя из себя, он причинял людям вред.

– Какой вред?

– Он ломал их кости.

Я ахаю.

– Но как он, находясь в столь раннем возрасте, мог получить доступ к костям? И как мог творить магические действа, не пройдя обучения?

– Ему были не нужны обработанные кости – он способен извлекать магическую силу из костей, находящихся внутри живого тела. Поэтому-то люди его и боялись.

Меня пробирает дрожь.

– Я тоже его боялась. Я думала, что он склонен к насилию, жесток.

Эсме сощуривает глаза.

– Брэм не жесток. Разве в детстве тебе не случалось закатывать истерики, выходя из себя? Ты никогда не срывалась? Он был тогда маленьким ребенком, и он горевал.

По моей щеке скатывается слеза, и я вытираю ее тыльной стороной руки.

– Теперь я это понимаю, но уже слишком поздно. Я разрушила все, что могло нас связать. – Я рассказываю Эсме про плавучую тюрьму, про то, как я заглянула сначала в сознание арестанта, а затем в сознание Брэма. Рассказываю, как для меня их лица слились воедино. О сломавшейся клетке, позволившей тому преступнику сбежать. И о том, что тогда погибло трое человек.

– Ах вы, бедняжки. – Эсме говорит это так, словно Брэм сейчас не спит и эту историю мы рассказали ей вместе. – Должно быть, это было ужасно. А что на сей счет сказала твоя мать?

Я качаю головой.

– Я ей ничего не сказала. Мне было так стыдно, что мое видение оказалось ошибочным и что из-за меня погибли люди.

– Их убила не ты, а тот преступник. – Она переводит взгляд на Брэма. – Уверена, что точно так же думает и Брэм.

– Мне следовало спросить его о том пожаре. Но когда я увидела метки… такие же, как у арестанта… я струсила.

Она накрывает мою руку своей.

– Ты была ребенком. – Почти так же она говорила и о Брэме. – И тебе пришлось нелегко.

Внезапно меня осеняет.

– Кости, из которых была сделана та клетка, были усилителями. Поэтому-то мои магические способности и возросли настолько, чтобы я смогла увидеть то, что произошло несколько лет назад. – Я думаю о сломавшейся клетке. Брэм не собирался помогать преступнику бежать так же, как я не собиралась читать его мысли. – И способности Брэма возросли тоже.

Эсме встает и касается моего плеча.

– Наверное, ты права. И вам обоим нужно оставить свои горести и обиды в прошлом, чтобы они не мешали вам жить.

Взяв свою чашку с чаем, она идет в сторону спальни. Мой взгляд падает на магическую книгу. Я вчитывалась в нее несколько часов, но так ничего и не поняла. И сейчас из-за этой своей неудачи и того, что я только что узнала о Брэме, я чувствую себя такой опустошенной, что мне хочется свернуться клубком и заплакать.

– Эсме, подождите.

Она останавливается. Поворачивается ко мне.

– Заклинательница с даром Ясновидения Первого Порядка сказала, что не увидела Лэтама в моем прошлом, но что, если она говорила неправду? Что, если она покрывала его? – Эсме наклоняет голову набок и ждет, когда я закончу. – Вот я и думаю – если бы я смогла увидеть все мое общение с Лэтамом снова, зная то, что мне стало известно сейчас…

– Ты хочешь, чтобы я погадала тебе на костях?

Я сглатываю.

– А вы бы согласились?

Выражение на ее лице становится мягче.

– У меня есть идея получше.

* * *

Мы с Эсме сидим на полу ее спальни перед каменной чашей, полной костей. В воздухе витает слабый аромат ванили.

Я дую на прядь волос, упавшую на лицо.

– Не понимаю, как я смогу это сделать.

– Все очень просто, – объясняет Эсме. – Я использую эти кости для того, чтобы погадать на тебя – увидеть твое прошлое, – а ты будешь одновременно гадать на меня, на мое настоящее. Чтобы увидеть то, что я вижу в твоих воспоминаниях. Если у нас получится, все будет происходить так, будто ты обладаешь Ясновидением Первого Порядка и заглядываешь в свое собственное прошлое. Таким образом ты сможешь поискать в своем общении с Лэтамом то, чего не заметила в первый раз и что могло бы прояснить дело. Как тебе такой план?

– В теории?

Она гладит меня по руке.

– Мы используем и мою, и твою кровь, чтобы ты смогла увидеть свое прошлое яснее. – Она дает мне иглу. – Но тебе придется снять свой щит. Иначе он заблокирует твою магию.

Я снимаю с шеи кулон и кладу его рядом с собой.

– Возможно, я не сразу отыщу те воспоминания, которые тебе нужны. Сосредоточь все свое внимание на мне и на твоем общении с Лэтамом. И ни на чем другом, ты меня поняла?

Я киваю. Мои мысли уже много часов целиком заняты Лэтамом, так что мне будет нетрудно думать именно о нем.

Эсме колет свой палец и выжимает на кости несколько капель крови. Затем поджигает их, и из чаши идет дым. От жара кости трещат. Наконец она накрывает чашу тяжелой крышкой и тушит пламя. В большей части моих уроков не использовалось пламя – его применение требует более продвинутого уровня знаний, – но я десятки раз видела, как это делает моя мать, и сейчас меня пронзает острая тоска по дому.

Эсме высыпает кости на кусок бархата, лежащий между нею и мной, и я закрываю глаза. Использование огня делает прикосновение к костям ненужным, и я ожидаю, что из-за этого гадать станет труднее, однако тягу магии я чувствую сразу.

И погружаюсь в видение.

Я вижу матушку, она моложе, чем я ее помню, и так близка, что я могу разглядеть персиковый пушок на ее щеках. Моя крошечная ручка сжимает ее нос, она смеется и целует мою младенческую ладошку.

Другое видение. Я чувствую, как Эсме тянет меня вперед, и следую за ней. На сей раз я уже светловолосая малышка, пытающаяся научиться ходить. Вижу, как я, годовалая кроха, хватаюсь за край низкого деревянного стола и, держась за него, встаю. Мой отец сидит рядом и хлопает в ладоши.

– Ты сделала это, моя птичка! – Малышка поворачивается к нему и беззубо улыбается – пока что у нее есть всего четыре передних зуба: два вверху и два внизу.

Я вижу сотни сцен из моего детства, они проносятся так быстро, что я не успеваю их рассмотреть. И вот я уже сижу напротив матушки на доведывании, наблюдаю, как выхватываю из ее пальцев бабушкину кость, она ломается пополам, и мне становится не по себе.

Эсме тянет меня дальше – и передо мною проносится дорога до Замка Слоновой Кости, затем обряд сопряжения с магией и наконец мое первое занятие с Наставницей Кирой. Тогда-то я и познакомилась с Лэтамом. Я чувствую, как Эсме замедляет ход гадания. В моем видении раздается взрыв, и учебный кабинет наполняется дымом. Наставница Кира распахивает окно.

– Давай сделаем перерыв, – говорит она. – Иди поешь. И постарайся вернуться сюда отдохнувшей и готовой к работе. – И выходит из кабинета. Сейчас сюда войдет Лэтам.

Но этого не происходит.

Я смотрю, как какое-то время я сижу у окна, вдыхая свежий воздух. А затем встаю и выхожу – одна.

Я, задохнувшись, вырываюсь из объятий видения и открываю глаза. Глаза Эсме открываются тоже.

– Это многое объясняет, – говорит она, вытирая пот со лба.

Я сжимаю свои колени.

– Это не объясняет ничего. В тот день Лэтам был там. Он показал мне учебные кости, и я погадала на них. – Я прижимаю ладони к щекам. – Вы должны мне верить.

Взгляд Эсме мягок.

– Разумеется, я тебе верю. Твоя матушка написала, что тебе грозит опасность от кого-то, обладающего защитной магией, и это самые действенные защитные чары, которые я когда-либо встречала.

У меня перехватывает дыхание.

– Вы увидели Лэтама?

Эсме качает головой:

– Нет, но я смогла различить отголоски той магии, которую он использовал, чтобы стереть себя.

– Стереть себя?

– Это примерно то же самое, что и вырезать кусочек из середины отреза ткани, а затем сшить края прорехи вместе. Если смотреть очень внимательно, всегда можно заметить шов, но его шов был сделан так искусно, что стал почти неразличим. Если бы я не знала, что он есть, я бы его не обнаружила. – Она склоняет голову набок и пристально смотрит на меня. – Хочешь, я тебе покажу?

– Да, – говорю я, – конечно.

– На сей раз будь внимательна – вглядись в тот момент в твоих воспоминаниях, когда должен появиться Лэтам. Его ты не увидишь, но если сосредоточишься на том месте, где он должен находиться, то сможешь рассмотреть изъян в его чарах.

Она снова поджигает кости, и я погружаюсь в еще одно видение. Мастерская. Нора только что завершила свою лекцию, и скоро начнется состязание – гонка костей. Я ищу то самое место, где увидела Лэтама. Я помню, как он подошел ко мне и поздоровался. Как предложил давать мне дополнительные уроки. Но я не могу отыскать даже намека на то, что мы с ним когда-либо говорили. Не успеваю я опомниться, как мы с Брэмом уже собираем скелет трехпалого ленивца.

Эсме тянет меня дальше. Я вижу, как из трапезной иду к кабинету Лэтама. А затем все замедляется, как будто Эсме дает мне несколько дополнительных секунд, чтобы я смогла всмотреться повнимательнее. Вот оно. Видение слегка расплывается по краям. И вместо того чтобы войти в кабинет Лэтама, я сворачиваю в сторону своей комнаты.

В горле встает ком. Неудивительно, что он смог выставить меня лгуньей. Картинка начинает колебаться, и я уже собираюсь открыть глаза, но тут передо мной встает другое видение.

Лэтам. Он идет по темной, мощенной брусчаткой улице мимо аптеки, пекарни и магазина игрушек. И вдруг останавливается как вкопанный, дотрагивается до своей ключицы. Ругается. Затем разворачивается и идет назад, глядя на мостовую. Вздыхает с облегчением, когда видит на брусчатке костяной аграф, которым обычно застегнут его плащ, и подбирает его. Аграф имеет форму медвежьего когтя. Лэтам подносит его к горлу и возвращает на место.

И тотчас исчезает.

Я сразу же открываю глаза. От ужаса у меня занимается дух.

– Я потеряла тебя из виду, – говорит Эсме. – Вместо моего видения ты оказалась в своем собственном. – Она вглядывается в мое лицо: – Что ты увидела?

– Нам нужно уходить, – быстро произношу я.

– Саския, успокойся. Скажи мне, что стряслось.

– Лэтам идет сюда. Нам нужно уходить – немедленно.

На лице Эсме отражается тревога.

– Ты увидела его?

– Как только мое внимание рассеялось, я увидела, как он идет по улицам Гримсби.

Она зарывается пальцами в свои белые волосы и массирует кожу головы.

– Это имеет смысл. Ведь твое внимание было сосредоточено на нем весь вечер. Однако…

Я рассказываю ей о костяном аграфе, который Лэтам обронил. Должно быть, он работает так же, как мой кулон. И на какое-то время я сняла свой щит, а он обронил свой.

Лицо Эсме покрывает смертельная бледность.

– Мне не следовало позволять вам так долго оставаться в этом доме. Я не думала… Да, деточка, поспеши.

Я торопливо надеваю кулон на шею и бегу в гостиную. Заспанный Брэм трет глаза.

– В чем дело?

– Сюда идет Лэтам. Нам нужно уходить.

– Что? Откуда ты знаешь?

– Не задавай вопросов. Просто поспеши.

Он бросает на меня странный взгляд, но все же встает и начинает собирать мои вещи.

Перед моим внутренним взором встает строчка из письма матушки. И всякий раз, когда происходило нечто ужасное, развилка находилась в домике Эсме. Как же глупо с моей стороны было мешкать здесь, надеясь на магический щит. Должно быть, Лэтам увидел, как мы с Брэмом явились сюда, еще до того, как я получила письмо моей матушки.

Я хватаю книги Эсме.

– Можно, я возьму их с собой? – спрашиваю я, засовывая тома в свою сумку.

– Конечно, бери.

Услышав эти слова, я настораживаюсь:

– Но вы же пойдете тоже, не так ли?

Она натянуто улыбается, как человек, который изо всех сил старается скрыть свою тревогу.

– Я останусь и задержу Лэтама. Это поможет вам выиграть какое-то время.

Лицо Брэма напрягается.

– Эсме, нет. – Я еще никогда не видела у него такого выражения, как сейчас, – беззащитного, как у малого ребенка. Не знаю, реально ли оно, или же я вижу не нынешнее выражение его лица, а то, которое видела у Брэма-ребенка. – Пойдем с нами. Пожалуйста.

Эсме встает на цыпочки и берет его лицо в ладони.

– Вам нужно идти немедля. Постарайтесь уйти как можно дальше. – Она переводит взгляд с Брэма на меня и обратно. – Защити ее.

Брэм кивает, затем прижимает Эсме к груди и кладет подбородок на ее голову.

– Я не приезжал к тебе слишком долго и пробыл здесь слишком мало.

– Когда кого-то любишь, времени всегда не хватает. – Она улыбается ему. – Я тоже тебя люблю. А теперь уходите.

Мы с Брэмом покидаем домик Эсме и уходим в темноту, которая так густа, словно ночь проглотила нас целиком. Идем в сторону, противоположную Гримсби, забираясь все глубже и глубже в лес. По моей спине бегут мурашки, я вздрагиваю каждый раз, когда под нашими ногами хрустит сухая ветка, при каждом порыве ветра, из-за которого шелестит листва. Лэтам может быть где угодно. А что, если он видел, как мы выходили из домика Эсме? Что, если ему станет известно, куда мы придем в конце концов, еще до того, как это узнаем мы? Я прижимаю ладонь к кулону, чтобы удостовериться в том, что он по-прежнему находится здесь. И в том, что матушка сумеет сквозь пространство и время каким-то образом защитить меня.

Я спотыкаюсь об упавший сук, невольно вскрикиваю и едва не падаю, но в последнее мгновение Брэм успевает схватить меня за локоть и поддержать.

Я вспоминаю свой первый день в Замке Слоновой Кости. Вспоминаю, как он не дал мне упасть. Но тогда он вдруг отдернул руку, как будто вовсе и не собирался мне помогать.

На этот же раз он не отнимает руки от моего локтя, его пальцы скользят по моему предплечью, сжимают ладонь.

У меня перехватывает дыхание, и я радуюсь тому, что здесь темно и меня не видно, тому, что мне не надо думать о выражении моего лица и никто не сможет увидеть, что на нем написано.

Ладонь Брэма шершава, но тверда и помогает мне идти более уверенно.

Ночную тишь разрывает какой-то громкий звук. И я, и Брэм останавливаемся как вкопанные.

– Что это было? – шепчу я.

Не успевает он ответить, как вспыхивает свет и освещает его лицо. Мы оба поворачиваемся. Домик Эсме охвачен огнем. До него уже так далеко, что кажется, будто это всего лишь мерцающий огонек. Брэм издает сдавленный крик.

– Как бы быстро мы ни бежали, нам от него не скрыться, – говорю я. – Нам нужно найти укрытие и спрятаться.

Он не отвечает – на его лице застыл ужас.

Я трясу его.

– Брэм? Нам нужно идти. – Никакой реакции.

Я обхватываю ладонями его лицо. Заставляю его посмотреть на меня.

– Эсме там не было, – убеждаю его я. – Она спаслась. – Его взгляд становится осмысленным. – Брэм, она спаслась.

Наверняка он понимает, что без костей я не могу узнать, что Эсме спаслась. Но сейчас ему нужна эта ложь, нужна, чтобы уцелеть. Она нужна нам обоим.

Брэм сглатывает. Коротко кивает. И мы оба пускаемся бежать.

Саския домашний учитель

Матушка вне себя.

– Ты хоть понимаешь, насколько это было опасно? – Костяная игла дрожит в ее пальцах. На ее виске пульсирует жилка.

– Не так опасно, как было бы, если бы это попыталась сделать ты, – отрезаю я.

– Саския! – Ее лицо бледно, но на щеках горят два пунцовых пятна. – Почему ты все осложняешь? Неужели ты не можешь хотя бы раз в своей жизни не брыкаться и просто-напросто пойти мне навстречу?

– Полагаю, под движением навстречу ты подразумеваешь беспрекословное подчинение, да? Ты что же, не хочешь, чтобы я думала своей головой?

Она вздыхает и опускается на стул.

– Нет, это не то, что я хотела сказать.

Сколько раз отец садился на мою кровать, утешая меня после моей очередной ссоры с матушкой.

– Это не то, что она хотела сказать, моя птичка, – сказал он как-то раз после того, как она назвала меня тупицей, упертой, как осел. Эти ее слова очень меня оскорбили – ведь она сравнила меня с ослом.

– Но она же это сказала.

– Ну, дело в том, что иногда люди говорят не совсем то, что хотели сказать. Иногда они говорят что-то другое, потому что им слишком страшно сказать правду.

– Да ведь это не имеет смысла, – помотала головой я. – Ты просто пытаешься ее защитить.

Он похлопал меня по лодыжке.

– Пусть это не имеет смысла сейчас, но когда-нибудь это будет иметь смысл. И я пытаюсь защитить не только ее, а вас обеих.

Я сложила руки на груди.

– Значит, когда она назвала меня тупицей и сравнила с ослом, в действительности это означало, что она считает меня очаровательной и умной?

Он захохотал, и уголки моего рта невольно поднялись вверх.

– Не уверен, что сам я употребил бы слово «очаровательная», – сказал отец с лукавым огоньком в глазах, – во всяком случае, не сейчас. Но, возможно, в действительности это означает, что вы с твоей матушкой очень похожи. Представь себе, что ты ведешь спор с самой собой. В таком споре ты всегда окажешься проигравшей.

К концу нашего разговора я начала размягчаться по краям – так начинается процесс таяния льда. Таким был мой отец – он всегда представлял человека в самом выгодном свете и судил людей по их намерениям, а не по ошибкам. Когда он умер, мы с матушкой потеряли не только его, но и то, что нас соединяло.

Я сажусь рядом с ней. Костяная игла по-прежнему зажата в ее кулаке.

– Какова настоящая причина твоего гнева? – мягко спрашиваю я.

Она встречается со мной взглядом, и выражение на ее лице становится мягче. Быть может, сейчас она тоже думает об отце.

– Ты напугала меня, – говорит она. – Я не знала, где ты, и предположила худшее.

Я кладу голову ей на плечо.

– Прости. Мне тоже было страшно. Но я подумала, что мне скорее удастся добыть у Деклана кровь, чем тебе.

– И как же ты это сделала?

Мои щеки вспыхивают, и глаза матушки округляются, как будто выражение моего лица сказало ей больше того, чем ей хотелось бы знать.

Она сжимает мою руку.

– Пожалуй, некоторые вещи лучше не обсуждать.

По крайней мере, тут я с ней согласна.

* * *

Кровь Деклана изменяет все.

Ощущение такое, словно до сегодняшнего дня я пыталась отыскать выход из лабиринта с повязкой на глазах, теперь же она спала, я вижу ясно – и гадание на костях дается мне без усилий. Как нечто хорошо знакомое, как будто я овладела этим искусством много лет назад и мне надо было лишь напомнить, что я гадаю на костях уже давным-давно. Это так же легко, как лечь в теплую ванну.

Но день все тянется, и наблюдение за Декланом быстро теряет свою первоначальную привлекательность и становится скучным.

– Поверить не могу, что ты объявила его моим суженым, – говорю я матушке. Я только что оторвалась от видения, в котором Деклан ел из миски суп, ел еще более неряшливо и некрасиво, чем какой-нибудь двухлетний карапуз. Жидкость текла по его подбородку, стекала на грудь, и он даже не давал себе труда вытирать ее. Но это все равно предпочтительнее, чем лицезреть, как он чешет свой зад – это мне пришлось наблюдать минувшей ночью. – Он просто шут гороховый.

Матушка пропускает мои сетования мимо ушей.

– Почему ты перестала наблюдать за ним?

– Но он же ничего не делает, – говорю я. – Он не сходил с места уже несколько часов.

– Саския, нам необходимо… – Она меняется в лице и, схватив меня за локоть, начинает разглядывать мое плечо.

– Ой, больно! – вскрикиваю я. – Что ты делаешь?

Она отпускает меня и закрывает рот рукой.

Я смотрю на верхнюю часть моей руки. На моей коже проступила едва различимая метка – сетка из переплетающихся миндалевидных овалов, посреди которой красуется круг. Получился затейливый плетеный узор с тремя углами.

– Что это?

– По-моему… – Вид у нее такой, словно ее только что сшибли с ног. – По-моему, это метка мастерства.

Я смеюсь.

– Да ведь это невозможно. Я же только-только начала учиться.

Взгляд матушки падает на бабушкину кость.

– Две половинки кости срастаются.

Теперь мне уже не до смеха.

– Но ведь два моих пути не могут влиять друг на друга. Или все-таки могут?

– Раньше я считала, что нет. Но я не знаю, как еще это объяснить.

На моем теле выступает пот, и блузка липнет к коже. Большим пальцем я тру фальшивую метку любви на моем запястье. И думаю о том мрачном удовлетворении, которое я испытываю последние несколько недель, о том, что, как это ни мучительно, теперь у меня есть цель, и впервые после смерти отца я чувствую себя самой собой. Но ведь эта жизнь – такая же ложь, как появившаяся на моей руке метка мастерства.

Это жизнь, которой суждено исчезнуть.

Когда ко мне возвращается дар речи и я начинаю говорить, мой голос дрожит.

– Значит ли это, что в моей другой жизни я хорошая Заклинательница Костей?

Только это и есть у меня, мысль о том, что другая версия меня самой – более счастливая – продолжит существовать после того, как я исчезну. Я дорожу этим проблеском надежды, он как огонек свечи, который я ладонью защищаю от ветерка.

Матушка смотрит мне в глаза, и во взгляде ее читается такая боль, что я вздрагиваю.

– Не знаю, Саския, – говорит она. – Я не знаю, что все это значит.

* * *

Дым разъедает глаза, забирается в нос. Он липнет ко мне, как песок липнет к мокрым босым ногам. Я накрываю чашу крышкой, чтобы потушить пламя, затем высыпаю кости на кусок бархата, лежащий передо мной. Сила магии затягивает меня в очередное видение, и я улыбаюсь. Здешний воздух чист и свеж.

Деклан стоит на палубе корабля, окруженный небольшой группой людей. И я с изумлением вижу, что рядом с ним стоит мужчина, облаченный в красный плащ. Заклинатель Костей. Он намного старше Деклана, на вид он примерно такого же возраста, как и моя мать. У него длинные темные волосы с проседью на висках, стянутые сзади в хвост и перевязанные кожаным шнурком.

– Все идет как надо, – произносит Деклан. – Сегодня к концу дня кости Ракель уже будут у нас. – Он игриво толкает локтем девушку, стоящую рядом. – А потом с помощью Бетт мы прикончим и следующего члена совета. – Бетт. Мне знакомо это имя – это подмастерье Ракель. Значит, вот как Деклану удалось всех обмануть – вместо сыворотки правды Бетт наполнила его керас чем-то безвредным. И у нее имелся неограниченный доступ к Ракель, что весьма удобно, если ты планируешь убийство. Девушка хихикает, и Деклан целует ее в шею. К моему горлу подступает тошнота, и мне приходится заставить себя не отрываться от видения.

– Отлично, – говорит Заклинатель. – А как обстоит дело с нашим вторым проектом?

– Лучше не бывает, – отвечает Деклан. – Саския уже почти дозрела.

– Она ничего не подозревает?

Он смеется и качает головой:

– Нет. Она как глина в моих руках. Когда подойдет время, она будет готова, я обещаю.

Заклинатель Костей сощуривает глаза, и улыбка Деклана тускнеет, затем гаснет совсем.

– Ты довольно самонадеян для человека, который может потерять все. Тебе известно, что я делаю с теми, кто не оправдывает моего доверия? – Он кивает мужчине, стоящему рядом, и Деклан вдруг вскрикивает и хватается за плечо. Заклинатель наклоняется к нему. – Я их ломаю.

Деклан ахает.

– Ты велел… – Его лицо искажено болью.

– Велел ли я Ларсу сломать тебе плечо? Нет, он всего лишь слегка мазнул по нему для острастки. – На лбу Деклана выступил пот, вид у него такой, будто сейчас он начнет блевать. Заклинатель кладет руку на не пострадавшее плечо Деклана. – Сделай так, чтобы девчонка втюрилась в тебя. Ты меня понял?

– Да, – шепчет Деклан.

– И проследи за тем, чтобы к заходу солнца кости Ракель оказались у нас. Я возьму то, что мне нужно, чтобы наделать еще усилителей, а ты сможешь оставить себе барыш от продажи остальных.

Усилителей? Мне не знакомо это слово. Не для этого ли были предназначены и кости моего отца? Нет, не может быть. Ведь я смогла получить их все обратно, стало быть, этот Заклинатель не мог использовать ни одну из них. Зачем вообще было их красть? Неужели просто затем, чтобы Деклан мог продать их на черном рынке?

Заклинатель Костей поворачивается и уходит прочь. Остальные следуют за ним, остаются только Деклан и Бетт. Они сходят на берег. Лицо Деклана все еще искажено болью.

– Ты в порядке? – спрашивает Бетт, когда они ступают на землю.

– Разве по мне не видно, что нет? – огрызается Деклан.

Бетт вздрагивает и недовольно кривит губы.

Деклан вздыхает.

– Прости. Это из-за боли. Тут нет твоей вины.

Она трет его спину основанием ладони.

– Этот малый просто ужасен, – качает головой она. – Не понимаю, почему ты вообще имеешь с ним дело.

– Потому что он сделает меня богачом, – отвечает Деклан. Затем, увидев выражение на ее лице, поправляется: – Сделает нас богачами.

– Когда в прошлом году я приехала на учебу в Замок Слоновой Кости, мне и в голову не могло прийти, что один из тамошних Наставников торгует на черном рынке. И организовывает убийства людей. Интересно, как он дошел до такого?

– Не знаю и знать не хочу, – говорит Деклан. – Меня интересует только одно – чтобы он и дальше продолжал делать свою часть работы.

– Но это же не имеет никакого смысла…

Деклан кладет ладонь на ее затылок и целует ее в губы. Она тут же перестает спорить.

Я с шумом втягиваю в себя воздух и выхожу из видения. Мое сердце бьется в бешеном ритме.

– Нам нужно добраться до костницы, чтобы предупредить мэтра Оскара и Эйми, – говорю я. – Сегодня вечером Деклан собирается выкрасть кости Ракель.

– Погоди, – останавливает меня матушка. – Расскажи мне, что ты смогла увидеть.

– Надень плащ. Я все расскажу тебе по дороге в костницу.

* * *

По небу плывут тяжелые тучи. Я засовываю руки в карманы плаща.

– Нам повезет, если мы успеем добраться до костницы до того, как польет дождь. – Я внутренне съеживаюсь при звуке собственного голоса. Он звучит так фальшиво. Но мне хочется прервать молчание, сказав хоть что-то.

Мною все больше завладевает ужас.

– Саския, – тихо говорит матушка. – Что ты увидела? – Ее голос звучит печально, как будто она готова к худшему. Как будто где-то в глубине души она уже знает, что я собираюсь сказать.

– С Декланом был Заклинатель Костей, – говорю я.

Я не вижу ее лица, но чувствую – она напряглась.

– Ты знаешь, кто он?

Когда я описываю внешность Заклинателя, ее дыхание становится неглубоким и частым.

– И вот еще что, – продолжаю я, – он Наставник в Замке Слоновой Кости. – Она резко втягивает в себя воздух, как будто кто-то пнул ее в живот. – Ты его знаешь?

– Его зовут Лэтам. Мы с ним вместе учились в Замке Слоновой Кости.

– И каким он был тогда? – спрашиваю я, отчаянно пытаясь понять, что к чему.

– Когда мы познакомились, он был настроен дружелюбно. Располагал к себе. У него была суженая – девушка по имени Эвелина. Они с Лэтамом были из соседних городков и, судя по всему, очень любили друг друга. Но в середине учебного года она вдруг покинула Замок Слоновой Кости, и никто ее больше не видел. После этого Лэтам изменился, стал другим. Он замкнулся в себе и словно обиделся на весь мир.

– А ты знаешь, что случилось с той девушкой? Почему она вдруг уехала?

– Точно не знаю, хотя до меня дошел слух о каком-то скандале. Толковали, что родители Эвелины подкупили Заклинательницу Костей, подговорили ее сфальсифицировать результаты гадания, и, когда об этом прознал Верховный совет, их сопряжение было признано недействительным. Что бы ни произошло на самом деле, Лэтам был вне себя от горя. И страшно зол и на совет, и на всякого, кто оказывал ему поддержку. – Она вздыхает. – Но это не объясняет, почему он вдруг оказался замешан в похищении костей из костницы Мидвуда.

Начинает накрапывать дождик, его капли падают на наши плащи. Щеки матушки влажно поблескивают под вечерним солнцем. То, что я должна рассказать ей теперь, давит на меня, словно тяжелый камень.

– Деклан смог уклониться от необходимости выпить сыворотку правды благодаря помощи Бетт, подмастерья Ракель. – Это самая легкая часть из того, что мне нужно сказать. Как же рассказать остальное? Мне не хочется лгать матушке, но я также не хочу и причинять ей боль.

Матушка прижимает руку к горлу.

– Скажи мне все.

– Я часть их плана. Этот Заклинатель…

– Лэтам, – хрипло шепчет она.

– Да, Лэтам. Кроме всего прочего, он поручил Деклану ухаживать за мной и сделать так, чтобы я в него влюбилась. Думаю, он намерен… – Я сглатываю. – Думаю, Лэтам намерен убить меня.

Матушка молчит. Ее молчание – это не просто отсутствие слов. Это несытое, голодное молчание, поглощающее и то, что сказано, и то, что не сказано, и все то, что будет сказано в будущем. Такое полное, что оно выпирает по краям.

– Нет. – Она произносит это тихо, но в ее голосе звучит такая сила, что окружавшая нас тишь взрывается, разлетается на куски. Окрепший ветер треплет наши волосы, дождь усиливается, становится косым, хлещет нас и промачивает до нитки.

– Что?

– Нет, – повторяет она. – Он не убьет тебя. – Она поворачивается, смотрит на меня, и лицо ее сейчас столь свирепо, что я начинаю чувствовать себя так, словно выпустила из клетки дикого зверя. – Я ему не позволю.

* * *

Костницу по-прежнему сторожат Хранители, над нею строем летают стаи птиц. Вокруг здания ходят собаки, а перед дверью взад и вперед вышагивает патрульный зверь, похожий одновременно и на волка, и на льва. Матушка делает знак женщине, которая стоит на опушке леса, прижав к губам большую костяную флейту. Пальцы женщины начинают быстро бегать по ее инструменту, и патрульный зверь ложится на брюхо и закрывает глаза, точно дремлющий на солнце домашний кот.

Хранительница подбегает к нам.

– Чем я могу вам помочь?

– Мне нужно поговорить с Оскаром, – говорит матушка.

– Могу я спросить, зачем?

Матушка выпрямляет спину.

– Я второй по старшинству член городского совета Мидвуда и Заклинательница Костей с даром Ясновидения Третьего Порядка. По-моему, этого достаточно, вам так не кажется?

Брови Хранительницы ползут вверх.

– Разумеется, – бормочет она. – Простите мне мою дерзость.

Мы осторожно обходим патрульного зверя, который теперь оглушительно храпит.

Когда мы входим в костницу, Эйми поднимает взгляд от своей работы, и ее лицо озаряется улыбкой. Это одна из тех черт, которые я люблю в ней больше всего, – она всегда готова просиять, словно внутри у нее постоянно теплится свет.

– Привет, – кивает она. – Похоже, тебе уже лучше.

Мне не по себе от лжи о моей болезни, но рассказать Эйми правду я не могла. Раз я хотела, чтобы в мою болезнь поверил Деклан, в нее должен был поверить весь город.

– Да, – отвечаю я. – Намного лучше. А как идут дела тут?

Ее взгляд падает на окно, за которым дозором ходят собаки.

– У нас тут малолюдно, – говорит она. – И скучновато.

Из дальнего зала выглядывает Оскар. При виде матушки по лицу его пробегает тень.

– Делла, что ты здесь делаешь? – Его тон куда менее приветлив, чем тон Эйми. Он и моя мать не разговаривали с тех самых пор, как она пришла в костницу по поводу украденных костей моего отца и совет допросил нас всех. И, судя по всему, Оскар все еще таит обиду.

– Ты должен переместить кости Ракель, – говорит ему моя мать. – Сегодня.

Лицо Оскара багровеет.

– Кости Ракель нужно перенести в другое место. – На сей раз матушка произносит свое требование еще более отчетливо, еще более демонстративно, и я вдруг понимаю, что и она держит на него зуб. Ее сардонический тон еще сильнее выводит Оскара из себя – его руки дергаются, и я начинаю гадать, что собой представляет воображаемая месть, которую он проигрывает в мозгу сейчас.

– Откуда ты это взяла?

Я стараюсь сохранять спокойствие на лице, но чувствую, как щеки мои заливает краска. Наверняка Оскар был бы счастлив донести на матушку за то, что она нарушила закон, научив меня гадать на костях.

Матушка смотрит на него с сарказмом, подняв одну бровь.

– Из видения, Оскар, откуда же еще? Я гадала на костях, которые приготовил ты.

Оскар издевательски смеется.

– Полно! Чтобы проникнуть через заслон Хранителей, понадобился бы целый полк Гвардейцев. Твое видение показало, каким образом кто-то может пробраться сюда мимо Хранителей?

Матушка пожимает плечами.

– Я же сюда пробралась. – Теперь она дразнит его.

– Более безопасного места в городе не сыскать, – говорит Оскар. – Что-то подозрительно, что ты просишь меня переместить эти кости куда-то еще.

Матушка картинно закатывает глаза.

– Твои попытки переложить ответственность за твои собственные провалы на меня начинают мне надоедать. Переместишь ты эти кости в другое место или не переместишь – это зависит от тебя. Но если что-то произойдет, я прослежу за тем, чтобы совет узнал об этом разговоре. – Она поворачивается ко мне: – Пойдем, Саския.

Мы с Эйми смущенно переглядываемся. Едва мы успели поздороваться, как ситуация сделалась неловкой.

– Прости, – одними губами произношу я. Она улыбается, округлив глаза, и машет рукой, пока матушка ведет меня к двери.

Ливень превратился в моросящий дождик, но земля уже успела раскиснуть. Матушка идет быстро, я поспеваю за ней с трудом. Наши ботинки чавкают по грязи. На ходу она что-то бормочет, но я могу различить только отдельные слова, которые ветер относит назад.

– Чванливый. Наглый. Дурак.

– Делла! Подожди! – Оскар бежит к нам, его подошвы скользят по мокрой траве. К тому времени, когда он наконец добирается до нас, дыхание его становится тяжелым, одежду забрызгала грязь. – Я проверил ларец, в котором хранились кости Ракель, – задыхаясь, выговаривает он, – и их уже нет.

Я цепенею.

– Не может быть.

Матушка взглядом приказывает мне замолчать.

Оскар поворачивается ко мне:

– Почему, Саския? Почему этого не может быть? Разве ты явилась в костницу не затем, чтобы предупредить меня именно об этом?

Я плотно сжимаю губы, боясь сказать что-то не то.

– Об этом тебя хотела предупредить я, – отрезает матушка. – А Саския явилась, чтобы проведать Эйми.

Но по лицу Оскара я вижу, что ее слова не убедили его.

– Что происходит? – Его взгляд мечется, устремляясь то на матушку, то на меня.

– Не знаю, Оскар, – говорит она. – Но тебе надо будет найти ответ на этот вопрос, прежде чем к тебе явится весь городской совет.

– Ты знаешь больше, чем говоришь.

– Ты ошибаешься. Я пыталась помочь, но было уже поздно. Ты же все время находился в костнице.

Он всплескивает руками.

– Я тут ни при чем! Я не виноват!

– Тогда тебе, полагаю, нужно приложить все силы, чтобы выяснить, кто виноват. – У костницы вспыхивает суматоха, Хранители подзывают своих животных и начинают совещаться, говоря на повышенных тонах. – Похоже, ты нужен там, – говорит матушка.

Оскар запускает пальцы в волосы.

– Это еще не конец.

– Да, именно этого я и опасаюсь.

Мы идем по Лесу Мертвых, и меня все больше и больше охватывает медленно нарастающий ужас, от которого стынет кровь. По словам матушки, мне присущ дар Ясновидения Второго Порядка. Но меня томит нехорошее, тревожное чувство, ибо я понимаю – я увидела не настоящее время.

Я увидела прошлое.

Саския Заклинательница костей

Где-то далеко за нашими спинами пылает лес.

Мы с Брэмом бежим, наши легкие горят, мы спотыкаемся о корни и камни и стараемся не дать друг другу упасть. И вдруг прямо перед нами встает скальное образование, торчащее из земли и похожее на спящего зверя. Его освещает только мерцающий свет далекого пожара.

– Нога Великана, – говорит Брэм, и в голосе его звучат узнавание и удивление. – Идем, я знаю, где мы можем укрыться.

Он тащит меня вперед и начинает карабкаться вверх. Он что, хочет, чтобы мы укрылись под нависающим выступом плато?

– Там нас будет легко увидеть, – возражаю я.

– Нет, – говорит он, – мы направляемся не туда. Просто доверься мне.

И мы продолжаем взбираться.

Я карабкаюсь вслед за ним по неровным острым скалам, стараясь не отставать, пока он наконец не останавливается. За зарослями кустов и небольших деревец спрятана тесная пещера. У меня вырывается вздох облегчения.

– После тебя, – говорит он, отведя в сторону ветки, чтобы я смогла залезть внутрь. Брэм следует за мной, и мы оказываемся в полной темноте.

Я вся покрыта царапинами и ссадинами. Видеть их я не могу, но могу нащупать как их, так и кровь, сочащуюся из моих ладоней и локтей.

Я осторожно сажусь на землю, Брэм опускается рядом.

– Ты уверен, что здесь он нас не найдет? – спрашиваю я.

– Уверен. – Брэм сидит так близко, что его дыхание шевелит пряди волос, выбившиеся из моей косы. – Я играл здесь, когда был ребенком. Эту пещеру можно увидеть, только если начнешь искать.

– Но Лэтам будет искать.

– Тогда ему придется карабкаться по тем же скалам, по которым сюда взобрались мы. Мы услышим его задолго до того, как он доберется до нас.

Я предпочитаю не указывать ему на тот факт, что, даже если мы услышим, как он приближается к нашему убежищу, нам все равно будет некуда идти.

Несколько минут мы молчим, пытаясь устроиться поудобнее, но вместо этого только наталкиваясь друг на друга.

В пещере едва хватает места двоим.

Молчание становится гнетущим.

– Мне очень жаль, – говорю я.

– О чем ты?

– Об Эсме. Если бы ты не привел меня в ее дом, этого бы не случилось. Я не… – Я сглатываю. – Я надеюсь, что она спаслась.

– Я тоже, – тихо отвечает он. – Я тоже.

В эту минуту мне отчаянно хочется видеть его лицо. Узнать, что на нем сейчас написано: понимание или злость.

– Мы можем остаться здесь до утра, – говорит Брэм. – А затем придумаем, что делать дальше.

«Мы». Это слово согревает мое сердце. Я кладу сумку под голову и пытаюсь заснуть.

* * *

Открыв глаза поутру, я обнаруживаю, что Брэма нет.

Меня пронзает разочарование, острое и холодное. Должно быть, в конце концов он все-таки решил не оставаться со мной и уйти. А я-то глупая вообразила, что мы будем искать выход вместе. Представляла, как Брэм поможет мне отыскать те глубинные причины, из-за которых распалась вся моя жизнь. Что он поможет мне опять собрать ее воедино.

Я сажусь и подтягиваю колени к груди. Глаза горят от непролитых слез. Никогда еще мне не было так одиноко. Я не могу вернуться в Замок Слоновой Кости. Не могу вернуться в Мидвуд. И в мире у меня нет ни единого друга, который мог бы стать для меня безопасной гаванью. Я позволяю себе на минуту предаться отчаянию – всего лишь на минуту отдаюсь печали, которая нарастает во мне и поглощает все и вся, – но затем отворачиваюсь и полностью игнорирую это чувство, как игнорируют капризничающих детей. Такая роскошь, как жалость к себе, – это не для меня. Только не теперь.

Если я больше не могу сказать «мы», мне нужно придумать план.

В пещеру просачивается мягкий свет. Наверняка его будет достаточно, чтобы читать. Я придвигаюсь ко входу в пещеру, достаю из сумки одну из книг Эсме и кладу ее на колени. Чтобы спастись от Лэтама, мне нужно понять, чего он хочет.

Я открываю страницу, которую изучала минувшей ночью. Мои глаза стекленеют, когда я читаю про темную магию – про страдания и убийства людей, – и я чувствую себя грязной. Мне становится противно оттого, что Лэтам вовлек меня во все это, от осознания, что я бывала погружена в этот ужас по нескольку часов. И тут мне на глаза попадается фраза, от которой у меня замирает сердце. Три поколения Заклинателей Костей.

Я читаю дальше, и у меня холодеет кровь.

Полный контроль над судьбой – это самая могучая темная магия, и достичь такой цели почти невозможно. Для ее достижения нужны кости трех поколений Заклинателей Костей – одного с даром Ясновидения Первого Порядка, одного с даром Ясновидения Второго Порядка и одного с даром Ясновидения Третьего Порядка. Все они должны быть жестоко убиты, чтобы их кости превратились в усилители. Магическая сила этих костей зависит от того, как долго прожили их носители, и чем длиннее жизнь, тем мощнее будут кости. До того, как он будет умышленно убит, самый младший из Заклинателей должен иметь на теле как минимум три основных метки. Удачливый маг, который сможет решить эту трудную задачу, обретет способность совершенно ясно видеть прошлое, настоящее и будущее, то есть будет иметь колоссальные силу и власть.

У меня перехватывает дыхание. Лэтам хочет, чтобы я была убита. И не только я, но и моя мать. Меня мороз продирает по коже, когда я начинаю думать о последних днях моей бабушки. О ее паранойе. Но теперь я понимаю – это был не бред, а обоснованный страх. Лэтам убил ее, наверняка убил. Не пугал ли он ее нарочно в последние недели, предшествовавшие ее гибели, чтобы ее убийство стало еще более жестоким?

Я вспоминаю день доведывания, тогда матушка видела все мои возможные пути. Видела ли она меня с Лэтамом, видела ли, как я принимаю его советы, хотя никогда не прислушивалась к ее собственным? Знала ли она, что он захочет убить меня? Что он убил бабушку? Не были ли для нее мои отношения с Лэтамом как острие ножа?

Я выбрасываю эти мысли из головы. В своем письме она написала, что ей неизвестно, кто за мной следит. Знай она о Лэтаме, она ни за что не позволила бы мне покинуть Мидвуд.

В зарослях слышится шелест, и я вскакиваю на ноги. Кто-то идет сюда. Мой пульс начинает неистово частить. И, когда ветки раздвигаются, я уже готова. Подняв над головой тяжелую книгу Эсме, я изо всех сил бью врага по лицу. Он кричит. С глухим стуком падает на землю. Но это не Лэтам.

Это Брэм.

У меня сжимается сердце, и, упав на колени, я поднимаю его голову.

– Прости меня, прости, – умоляю я, ощупывая его лицо, чтобы оценить степень ущерба. Кости, похоже, не сломаны, но из носа у него идет кровь, один глаз уже начинает заплывать, а щека побагровела.

Он стонет.

– Надо будет запомнить, что к тебе нельзя подходить без предупреждения.

Я хватаю плащ и прижимаю ткань к его носу, чтобы остановить кровотечение.

– Я приняла тебя за другого.

– Стало быть, ночью в пещеру проник кто-то еще? Я так и знал – глупо было надеяться, что ты будешь так возиться со мной.

Я то ли плачу, то ли смеюсь.

– Я чувствую себя так ужасно.

– И недаром. Я бываю сам не свой, когда меня тискают незнакомцы и незнакомки.

– Я думала, ты меня бросил.

– Нет, – говорит он, и в тоне его больше нет ни намека на шутливость.

Он садится, и я вижу, что выражение его лица стало совсем другим – как будто он снял доспехи и сделался беззащитен.

– Я ходил к домику Эсме. Подумал, что будет безопаснее наведаться туда без тебя – на тот случай, если Лэтам все еще там.

– И?

Он закрывает лицо руками, как будто хочет спрятать его от меня. Как будто боится показать мне свою боль.

Я дотрагиваюсь до его колена, и он отнимает руки от лица.

– Эсме погибла, – бесцветным голосом произносит он. – А Лэтам ушел.

Мое сердце щемит от боли. Я вспоминаю свое видение – маленький Брэм стоит перед обугленными развалинами дома своих родителей. То, что так же погибла и Эсме, – это для него тяжелый удар. А может быть, Лэтам знал историю Брэма. И сделал это нарочно.

– Брэм… мне так жаль… – Но у меня нет слов, которые могли бы утешить его, а их поиск вызывает у меня такое чувство, будто я пытаюсь умалить его горе, втиснуть его в такие рамки, которые станут понятны и мне самой.

И вместо этого я беру его за руку и кладу голову ему на плечо.

– Это не сойдет Лэтаму с рук, – говорю я. – Мы не позволим ему уйти безнаказанным.

– Но нам даже неизвестно, что он задумал.

– Собственно говоря, думаю, как раз это уже известно.

* * *

Прочитав текст в книге Эсме, Брэм меняется в лице. Так сумерки переходят в темноту. Так любопытство превращается в ужас.

– О, Саския. – Он произносит мое имя так, будто оплакивает меня. Будто я уже умерла.

– Это объясняет, почему Лэтам пожелал учить меня. Почему он так жаждал, чтобы я овладела гаданием на костях. Он надеялся, что у меня появится метка мастерства, и тогда, убив меня, он получит более мощные кости. Хвала звездам, что у меня нет этой метки.

Брэм вздрагивает и широко раскрывает глаза.

– Что?

– Саския, по-моему…

Я смотрю туда, куда смотрит он – на мою руку от локтя до плеча, – и вижу, что на коже у меня расцвела метка: переплетение миндалевидных овалов, посреди которых находится круг. Сложный плетеный узор с тремя углами.

– Как это может быть? Ведь вчера тут ничего не было.

– Ты сказала, что вместе с Эсме провела сложное гадание, – напоминает Брэм. – Возможно, его оказалось достаточно для того, чтобы достичь мастерства.

Я прикусываю нижнюю губу. Наставница Кира говорила, что скоро у меня может появиться эта метка. Но неужели для ее появления достаточно всего одного гадания, пусть даже и сложного? И неужели метки мастерства появляются вот так? За одну ночь и в ярких красках?

– Хорошо, что я хотя бы не влюблена. – Эти слова срываются с моих уст прежде, чем я успеваю подумать. Мои щеки заливает румянец. Брэм кашляет. Прочищает горло. И отводит взгляд.

Между нами повисает неловкое молчание. Первым его нарушает Брэм.

– И что же ты собираешься делать? – Он показывает на книгу: – Насчет вот этого.

– Не знаю, – отвечаю я. – Жаль, что у меня нет доступа к костям.

Его глаза загораются.

– Он у тебя есть. – Он выходит из пещеры и возвращается с большой торбой на плече. – Я принес это из дома Эсме, – объясняет он, – но позабыл об этом, когда ты набросилась на меня.

Я беру у него торбу и смотрю на ее содержимое. Она полна костей, разделенных на наборы для гаданий, а на дне лежат огниво и кусок бархата. А еще две фляги с водой и немного еды.

Я ощущаю ком в горле.

– Тебе хватило силы духа собрать все это?

– Нет. Эсме оставила все это специально, оставила для тебя.

– Как? Где?

– Внутри скамьи для хранения вещей. Когда я был маленьким, я обожал прятаться в ней, это был мой любимый тайник. Наверное, Эсме знала, что если я вернусь, то загляну туда. – Он трет лицо ладонью. – Снаружи скамья обуглилась, но внутри все осталось цело. Это был хороший тайник.

Я провожу пальцами по орнаменту на ткани торбы.

– Используя эти кости, я буду чувствовать себя виноватой.

– Не стоит. Эсме жила, не жалея ни о чем. Она сама предпочла пожертвовать жизнью, чтобы дать нам возможность спастись. Она бы рассердилась, если бы ты не использовала ее дар и не сделала это с умом.

Я улыбаюсь.

– Мне не хотелось бы сердить Эсме.

Брэм улыбается мне в ответ – из-за распухшей щеки улыбка у него получается кривой, к тому же она исполнена печали, от которой у меня сжимается сердце.

– Нет, – соглашается он, – ты бы не стала этого делать.

* * *

С неба сыплется пепел, похожий на серый снег. Пожар уже давно потух, сжегши лес до самого берега Шарда, – и теперь ветер подымает с земли пепел, и видно, как он осыпается перед входом в пещеру, напоминая обо всем том, что мы потеряли.

На расстеленном передо мною куске бархата разложены кости. У меня немного болит голова. Я весь день пыталась увидеть Лэтама, но так ничего и не добилась.

– Думаю, нам нужен запасной план, – говорит Брэм. – Если Лэтам продолжает носить щит, ты, возможно, никогда его не увидишь. – Он переводит взгляд на небольшое количество еды и воды, которые оставила нам Эсме. – А мы не можем остаться здесь навсегда.

Я тру глаза, чувствуя себя как выжатый лимон.

– Рано или поздно, но ему придется его снять. Если он хочет убить меня, сначала ему придется меня поискать.

Брэм кладет ладонь на мое колено.

– Но если тебе не удастся увидеть его в ближайшее время…

Я вздыхаю.

– Тогда мы вернемся в Замок Слоновой Кости и попытаемся добиться, чтобы нас выслушал Верховный совет.

Брэм ничего не говорит о том, что это, скорее всего, недостижимо. Верховный совет не дает аудиенции каждой недовольной ученице – особенно если эта ученица была исключена. Так что вряд ли мы с Брэмом добьемся встречи с кем-то из тех, кто мог бы нам помочь, куда более вероятно, что нас обоих арестуют.

Я думаю о Тессе, Тэйлоне и Линнее, представляю себе, как они сидят под деревом, задавая друг другу вопросы по анатомии и перемывая косточки Наставникам. Интересно, думают ли они о нас с Брэмом, скучают ли по нам? Как же хорошо было беспокоиться только о том, достаточно ли быстро я обучаюсь гаданию на костях и с тем ли человеком я была сопряжена.

– Ты выглядишь усталой, – замечает Брэм. – Может быть, тебе стоит сделать перерыв?

Я качаю головой:

– Нет, я продолжу.

Он всматривается в мое лицо.

– Хорошо, но хотя бы попей. – И протягивает мне флягу с водой. Только теперь до меня доходит, как же сильно мне хочется пить. Как же приятно чувствовать, как в мое горло льется прохладная вода.

– Спасибо, – благодарю его я, возвращая флягу.

Затем кладу руки на кости и делаю еще одну попытку.

* * *

Лэтам стоит неподалеку от Замка Слоновой Кости, освещенный мягким светом угасающего дня. Все вокруг окутывает дымка. Он окидывает взглядом окрестные холмы и видит множество учеников. Одни из них читают книги, другие едят, некоторые гуляют под ручку, разрумянившись от нежных чувств.

К Лэтаму подбегает ученица в синем плаще с копной темных вьющихся волос. Тесса.

– Извините, – говорит она. – Можно задать вам вопрос?

– Само собой. – Лэтам улыбается ей с той же показной искренностью, которая внушила мне такое доверие, когда я разговорилась с ним в первый раз.

– Поскольку вы Наставник Заклинателей Костей, не могли бы вы сказать мне, что случилось с моей подругой? Ее зовут Саския Холт.

Лэтам поднимает взгляд к небесам, как будто пытается вспомнить, о ком идет речь.

– Она одна из учениц, и у нее дар Ясновидения Второго Порядка, – подсказывает Тесса. – Недавно она вдруг уехала и даже не попрощалась.

– Ах да. Я знаю, о ком речь. Извини, но я не могу обсуждать результаты дисциплинарного производства.

Тесса изумленно открывает рот.

– Она совершила дисциплинарный проступок?

Лэтам изображает досаду.

– О нет, я сказал лишнее. Пожалуйста, не говори об этом другим. Уверен, Саскии от этого было бы очень неловко.

– Разумеется, – отвечает Тесса. – Но я ничего не понимаю. Что такого она могла натворить?

– Я уже говорил, что этого я не могу тебе сообщить.

– А вы можете хотя бы сказать, вернется ли она?

Лэтам грустно качает головой:

– Уверен, что нет.

У Тессы вытягивается лицо. Он кладет руку на ее плечо.

– Завтра утром я отплываю в Мидвуд – у меня там дела. Хочешь, я разыщу ее и попрошу написать тебе письмо?

Тесса прижимает руку к груди.

– Да, – говорит она. – Конечно.

Лэтам дергает себя за ворот, и видение исчезает.

* * *

Я открываю глаза. Брэм лежит на боку и спит. Я смотрю на его вздымающуюся и опускающуюся грудь, на полуоткрытые полные губы. На метку на его ноге в виде зеленого вьюнка. Его вид пробуждает что-то в моей душе, и мне становится грустно.

Я тихонько трясу его за плечо, и он просыпается.

– В чем дело? Что-то не так?

– Нам надо вернуться в Мидвуд.

Он садится.

– Стало быть, у тебя получилось? Что ты увидела? – Когда я рассказываю ему о своем видении, по его лицу пробегает тень. – Разве в своем письме твоя матушка не запретила тебе возвращаться домой?

– Он плывет в Мидвуд, чтобы убить ее. Мы должны ее остеречь.

Я начинаю собирать вещи – магические книги Эсме, кости, фляги с водой – и засовывать их в сумку.

Брэм касается моего запястья.

– Погоди. Что, если это ловушка?

– Конечно, это ловушка. Лэтам не просто так снял с себя щит – не мог же он забыть. Он хотел, чтобы я вернулась в Мидвуд, но в том-то и суть – теперь я знаю, что и он едет в Мидвуд.

Брови Брэма ползут вверх.

– Что-то я не пойму.

– Лэтам не единственный, кто может устраивать ловушки. Я знаю, что он пытается выманить меня обратно в Мидвуд, чтобы убить. Но, возможно, мы сумеем перехитрить его. Возможно, нам удастся сбить его с толку и не давать ему разобраться, что к чему, достаточно долго, чтобы успеть предупредить о нем мою мать.

– Саския, вряд ли…

– Если бы речь шла о твоей матери, что бы ты сделал?

Для него это тяжелый вопрос, ведь я знаю – он винит себя в том, что его родители погибли и он не смог их спасти, но мне нужно, чтобы он понимал, чего я хочу. Без него у меня ничего не получится.

– Ну так как?

Он вздыхает и запускает пальцы в волосы.

– Я бы вернулся. Но как нам удастся сбить его с толку, если он нас даже не видит?

– Это можно устроить, – говорю я. – Скажи, ты хороший актер?

Саския домашний учитель

Путь из костницы домой кажется мне какой-то фантасмагорией – как будто кто-то опрокинул мою жизнь, и теперь я уже не помню, как она была устроена прежде.

Что же сейчас скажет матушка, чтобы развеять охватывающее меня ощущение полного краха? Я уже несколько недель изучаю гадание на костях, и что же? Все свелось к тому, что я неправильно истолковала свое видение, решив, что оно относится к настоящему, в то время как на самом деле я увидела то, что случилось в прошлом. Мы не смогли уберечь кости Ракель – их уже украли.

– Твоя метка мастерства имеет три угла, – говорит матушка. Ее голос раскалывает молчание, как набат врывается в рассветную тишину. Пугающий и внезапный.

– А что, это важно?

Вместо того чтобы ответить на мой вопрос, она задает мне свой собственный:

– А ты знала, что обряд сопряжения с магией существовал не всегда?

– Нет, не знала.

– Когда-то магия могла развиваться совершенно свободно, не зная никаких границ. И такой узкой специализации, как сейчас, не было и в помине. Но некоторые ученики имели способности ко многим видам магии и владели соответствующими навыками, в то время как другие могли заниматься только одним. И Верховный совет решил, что это создает неравенство возможностей и сил, и попытался выровнять их с помощью обряда сопряжения с магией. Теперь, если во время доведывания обнаруживается, что человек обладает магическим даром, ему предписывают ограничиться всего одной узкой областью магии. И, проходя через обряд сопряжения, он соглашается оставаться в этих рамках. Это похоже на подрезку сада, при которой с деревьев удаляют лишние ветки. Таким образом, его магические способности ограничиваются и он сосредоточивается на чем-то одном. И в конце концов его задатки в других областях магии сходят на нет. А тот магический дар, который пестуют и лелеют, напротив, становится сильнее.

– Но ведь у большинства людей вообще нет магических задатков, – говорю я. – Так что неравенство возможностей и сил существует и сейчас.

Матушка улыбается чуть заметной улыбкой, словно ее порадовал мой ответ.

– Да, ты права. В прежние времена считалось, что магия принадлежит всем. Конечно, не все владели ею, но все имели доступ к ней. Магию можно было уподобить женщине с красивым голосом – поет она, а ее пением наслаждаются все. Точно так же пекарь может печь вкусный хлеб, и все могут купить его и съесть. – Она вздыхает. – Теперь же кости покупают и продают. Магия стоит денег. И из-за этого страдаем мы все.

Я думаю о ссоре, которая произошла у нее с Одрой несколько недель назад. Ты когда-нибудь думала о тех детях, которые могли бы избежать участи оборышей, если бы ты не столь глупо распоряжалась своими деньгами? Я никогда не понимала, почему город считает нашу семью богатой, хотя это не так. Мы всегда жили в достатке, но, если не считать бесконечных гаданий, которые проводила для меня моя мать, мы никогда не позволяли себе мотовства. Теперь же я понимаю, что, возможно, мы все же имели достаточно денег, чтобы нас можно было назвать богачами, но мои родители никогда не тратили эти деньги попусту, не расточали их на предметы роскоши для себя самих.

По моему телу разливается тепло.

– Но как все это связано с моей меткой мастерства?

– Ты не проходила через обряд сопряжения с магией, – объясняет матушка, – а потому твоя магия не подверглась, так сказать, подрезке, то есть удалению некоторых ветвей. Вместо этого она растет, как растут растения в дикой природе, распространяя свои корни и протягивая ветки туда, куда хочется им самим.

– Выходит, я обладаю даром Ясновидения не Второго, а Первого Порядка?

– Думаю, у тебя может быть дар и к одному, и к другому, – отвечает она. – А также, возможно, и к Ясновидению Третьего Порядка.

От меня не ускользает парадоксальность такого положения дел – я обладаю куда большей магической силой, чем когда-либо предполагала сама, однако в глазах властей Кастелии я не обладаю ею вообще.

* * *

На следующее утро я просыпаюсь от громкого, настойчивого стука во входную дверь. Мало-помалу он вытягивает меня из туманной пелены сна. Я встаю, шлепаю босиком по коридору, но матушка опережает меня. Я слышу скрип дверных петель.

– Валерия, что стряслось? – слышится встревоженный голос матушки.

Я заглядываю за угол. На пороге стоит одна из тех членов городского совета, которые не обладают магическим даром. Ее губы сжаты, глаза полны горечи. Может быть, до нее дошла весть о краже костей Ракель? Бабушка, бывало, говаривала, что дурные вести движутся быстрее грозовых туч.

– Андерс, – говорит она, и в ее голосе звучит горе. Время замедляется, растягивается. Как же мне не хочется, чтобы Валерия продолжила свою речь. Хоть бы эта минута, отделяющая незнание от знания, длилась вечно. Но этого не происходит. – Он погиб.

Матушка хватается за край двери, и ее костяшки белеют.

– Когда? Как?

– Минувшей ночью он был убит, – отвечает Валерия. – У него было перерезано горло… – Она судорожно вздыхает. – Как и у Ракель.

У меня звенит в ушах. Андерс был Врачевателем – он облегчал страдания других. Если кто и заслуживал безболезненной смерти, то это он.

Валерия кладет ладонь на предплечье моей матери.

– Делла, теперь старейший член совета – это ты. И ты должна решить, что нам делать дальше.

Матушка издает горький смешок.

– Я должна решить, как помешать им поубивать нас одного за другим?

Валерия хмурит брови.

– Мы должны остановить эту череду убийств.

Матушка меняется в лице – так опускаются шторы.

– Собери остальных членов совета. – Ее голос звучит безжизненно, отрешенно. Меня продирает мороз. – Через час в ратуше Мидвуда.

* * *

Если бы матушка была дома, она пришла бы в ужас от того, что я сделала. Наш дом перевернут вверх дном, словно по нему прошлась разбойничья шайка. Дверцы шкафов распахнуты, ящики выдвинуты, мебель сдвинута со своих мест.

Я искала несколько часов, прежде чем смогла отыскать ларчик с костями бабули, спрятанный в нижнем ящике матушкиного комода. Ларчик покрыт позолотой, и его крышку украшает изображение львицы. Он был тщательно запрятан – обернут в синий шелк и накрыт стопкой одеял.

Матушка будет в ярости, когда поймет, что я гадала на бабулиных костях. Но лучше разозлить ее, чем увидеть, как ее убивают.

Во время доведывания она сказала мне, что придала костям бабули дополнительную магическую силу, чтобы увидеть мое будущее яснее. Надеюсь, теперь они помогут мне точнее увидеть планы Деклана, дабы мы смогли остановить его.

Я собираю все, что нужно для гадания, и зажигаю палочку корицы, чтобы сосредоточить внимание. Затем опускаюсь на гадательный коврик матушки и высыпаю бабулины кости в каменную чашу. Костяная игла лежит на полу рядом с моим коленом, но я еще не решила, использовать ее или нет. Ума не приложу, за кем мне надо следить. За Декланом? Или за матушкой?

Мои раздумья прерывает стук в дверь. Может быть, оставить его без внимания? Нет, нельзя, ведь речь может идти о краже костей Ракель или же о том, что мне нужно прибыть в ратушу.

Отворив дверь, я вижу Деклана, ожидающего на парадном крыльце. Его вид пригвождает мои ноги к полу.

– Привет, – говорит он и наклоняется, чтобы чмокнуть меня в щеку. – Я по тебе скучал. – Он, не дожидаясь приглашения, проходит в дом.

Меня охватывает паника. Палочка корицы все еще горит, чаша полна костей. А на коврике лежит игла, полная его крови.

Деклан останавливается, увидев приготовления к гаданию на костях. И одно притворное выражение на его лице сменяется другим – теперь вместо любви и нежности на нем написано легкое любопытство. Но я могу разглядеть его истинные чувства – он что-то подозревает.

– О, стало быть, твоя матушка не ушла? – По его словам и тону я сразу же смекаю, что, идя сюда, он знал, что ее не будет дома. Он смотрит на меня, затем на кости и снова на меня, будто пытаясь разгадать загадку.

Я моргаю. Оцепенение начинает отпускать меня. Надо действовать осторожно и умно.

– Нет, она ушла, – говорю я, кивая на каменную чашу. – Ей пришлось уйти второпях.

Я отламываю зажженный конец палочки корицы и бросаю его в тазик с водой.

– Все в порядке? – уточняет Деклан и, зайдя мне за спину, обнимает за талию. Мышцы моих плеч напрягаются.

– Нет, – отвечаю я, осторожно высвободившись из его объятий и повернувшись к нему лицом. – Мы только что получили дурную весть. Убит Андерс.

Он округляет глаза.

– О, Саския, мне так жаль. Наверное, твоя мать сейчас безутешна.

Я представляю себе, что в руке у меня нож. Когда я покончу с тобой, горе твоей матери будет еще более безутешным. Но пока еще рано. Он должен верить, что я влюблена в него и воображаю, будто он на моей стороне. Однако искушение слишком сильно, и я не могу не подразнить его.

– Да, она убита горем, – говорю я, – но у совета есть зацепка, которая, возможно, позволит им определить виновного, так что, кем бы он ни был, будем надеяться, что скоро он будет пойман.

Деклан вздрагивает – почти незаметно, но это едва различимое подергивание мышц наполняет меня мстительным удовольствием. Однако его лицо тут же вновь становится бесстрастным.

– Я тоже на это надеюсь. – Его пальцы обхватывают мои запястья, и я радуюсь тому, что вчера перед походом в костницу подновила фальшивую метку любви. – Я могу тебе чем-то помочь? – Его ладони гладят мои руки и задирают рукава. Я пытаюсь опустить их, но делаю это недостаточно быстро, и его взгляд цепляется за мою метку мастерства.

Его глаза вспыхивают.

– Раньше ее тут не было.

Передо мной будто встало видение – видение будущего. Настоящий момент – Деклан застал меня в доме одну с чашей, полной костей, и зажженной палочкой благовоний – вот он соображает, откуда взялась моя метка мастерства, – вот доносит на нас Верховному совету – вот матушку лишают статуса Заклинательницы Костей и, возможно, она оказывается в тюрьме.

Как же мало нужно, чтобы погубить и ее, и меня.

Но тут я вспоминаю своего отца. Вспоминаю его мудрые слова.

– Обычно самое вероятное из возможных объяснений и бывает верным, – сказал он мне как-то раз, когда я пыталась разгадать его стратегию в игре «Ветра и течения». – Так что, услышав хлопанье крыльев, следует предположить, что это птицы, а отнюдь не драконы.

Наиболее вероятное объяснение того, что в чаше лежат кости, – это гадание, к которому готовилась моя мать, когда ей вдруг пришлось уйти. А мою метку мастерства вполне можно объяснить тем, что я достигла высот в том ремесле, к которому меня приписало доведывание. У Деклана нет причин не доверять мне, если я не дам ему их сама.

– Знай я, что метка мастерства домашнего учителя окажется такой большой, мне бы наверняка захотелось чего-то другого, – говорю я, придав своему тону долю беззаботности.

– Но еще же слишком рано для достижения вершины мастерства. Ведь ты учишь Уиллема еще совсем недолго.

Я возмущенно округляю глаза.

– Ну спасибо. Ты хоть представляешь себе, насколько трудно учить этого ребенка, учитывая, что представляет собой его мать? Я удивлена тем, что эта метка не появлялась так долго.

Деклан смеется, и мое напряжение спадает. Он проводит по метке большим пальцем.

– А почему у нее три угла?

– Тело, разум и дух. Три краеугольных камня всестороннего образования.

Он удовлетворенно хмыкает. Видимо, мой ответ убедил его – подозрение исчезает с его лица. Притянув меня к себе, он целует меня в лоб. Я заставляю себя не отшатываться.

– Мне нужно идти, – говорит он.

– Так скоро? – спрашиваю я, охваченная облегчением.

– Речь идет о срочной доставке. Но обещаю – скоро мы увидимся вновь.

Надеюсь, что исполнить это обещание ему так и не удастся.

* * *

Кости бабули затягивают меня в видение с еще большей скоростью и силой, чем когда-либо прежде.

Но это все равно что пытаться плыть по бурным волнам. Образы накатываются на меня, сменяя друг друга, сбивая с толку, – вот матушка стоит на берегу реки, глядя на воду; вот Деклан и Лэтам сидят в углу пивной; вот Эйми ест спелое яблоко. Не знаю, что именно я вижу – прошлое, настоящее или будущее, мне непонятно даже, что я вижу вообще. У меня кружится голова.

Для гадания я решила использовать свою собственную кровь. Быть может, она в достаточной мере похожа на кровь матушки, чтобы я смогла увидеть ее на нынешнем заседании совета или даже заглянуть в будущее, дабы узреть таящуюся в нем опасность.

Мало-помалу перед моим взором вырисовывается морщинистое лицо, мудрые серые глаза, кривая улыбка, полная лукавства и любви. Мое сердце замирает. Я вижу не матушку, а бабулю.

Меня охватывает острое чувство бессилия. Мне так хочется броситься в ее объятия, прижаться головой к ее плечу, обнять ее и, улегшись рядом с нею на траве, засыпать ее вопросами. Я чувствую одновременно и радость оттого, что снова вижу лицо бабули, и печаль оттого, что на самом деле ее больше нет.

Бабуля сидит перед зеркалом за своим туалетным столиком, расплетая косы, и ее седые волосы струятся по спине, точно снег. Она напевает себе под нос, и я узнаю мотив – это старинная колыбельная, которую она часто пела мне, когда я была мала. В дверь ее комнаты тихо стучат.

– Войдите, – говорит она голосом, хриплым от преклонных лет, но таким родным, что у меня щемит сердце.

В комнату вхожу я – здесь я лишь немного младше себя нынешней, – целую ее в макушку и усаживаюсь у ее ног.

– Что тебя беспокоит, детка? – спрашивает бабуля.

– Бабушка, как ты думаешь, кости всегда правы?

У меня сжимается сердце. Я помню этот разговор – он происходил в тот вечер, когда бабушка умерла. Мне невыносимо наблюдать за ним и было бы так же невыносимо прервать видение.

Она кладет руку мне на голову.

– Это трудный вопрос. Думаю, кости всегда говорят правду, но степень достоверности гаданий бывает разной.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Наиболее достоверными являются гадания, связанные с Ясновидением Первого Порядка – ведь прошлое нельзя изменить. Гадания тех, кому присуще Ясновидение Второго Порядка, обыкновенно также бывают точны. Иногда люди в самый последний момент принимают решения, отличные от того, что показало такое гадание, но, как правило, это связано не со степенью достоверности, свойственной тем или иным костям, а с временным диапазоном, доступным Заклинателю. Труднее всего приходится Заклинателям, которым присуще Ясновидение Третьего Порядка.

В видении я прижимаюсь к бабуле, а ныне мне вспоминается аромат цветков сирени, исходящий от масла, которое она использовала, борясь с сухостью кожи.

– Стало быть, результаты гаданий, проводимых Заклинателями и Заклинательницами с Ясновидением Третьего Порядка, могут быть недостоверны?

Бабуля смеется.

– По-моему, ты пытаешься подловить свою бедную мать. Нет, они всегда достоверны. Просто их можно по-разному истолковать. Гадая, Заклинатели и Заклинательницы с даром Ясновидения Третьего Порядка видят великое множество возможных путей. И они не могут исследовать каждый из этих путей, ибо это заняло бы несколько лет. А потому им приходится выбирать наиболее вероятные пути и смотреть, что субъекту гадания несут они.

Я поднимаю взгляд на нее.

– А как же доведывание?

– Что ты имеешь в виду?

– Что, если матушка не захочет исследовать тот путь, который выбрала бы я сама?

Бабуля гладит меня по голове, и я нынешняя почти что чувствую прикосновение ее руки.

– Саския, ты ведешь себя так, будто судьба противостоит свободе.

– А разве это не так?

– Нет, детка, в танце жизни они не противницы, а партнеры. Они кружат вокруг друг друга, соприкасаются, затем расходятся вновь, и при том каждая из них становится еще краше благодаря существованию другой.

В видении я меняюсь в лице, и мне вспоминается, как я подумала: а не заговаривается ли моя бабуля, как это все чаще случалось с нею в вечерние часы? И что представляют собой ее слова – мудрость или вздор?

События движутся дальше. Я нынешняя смотрю, как я тогдашняя обнимаю бабулю, желаю ей спокойной ночи, затем перехватываю взгляд, которым она провожает меня, и вижу в нем такую любовь, что у меня заходится сердце.

Затем слышится шум – чьи-то шаги.

– Кто здесь? – спрашивает бабуля. И из сумрака выходит мужчина – тот же самый, которого я видела с Декланом. Лэтам – так назвала его моя мать. На нем черные кожаные перчатки, и в руке он держит тряпицу.

– Опять ты, – вздыхает бабуля. – Зачем ты здесь?

– Какая красивая речь о судьбе и свободе, – говорит Лэтам, подходя к ней. – Я здесь, потому что собираюсь взять и ту и другую под контроль.

– Убирайся. – Голос бабули тверд.

Он смеется – как же зловеще и гадко звучит его смех.

– Конечно же, я уйду. Но сначала получу то, за чем пришел. Я много лет ждал, ища три поколения Заклинательниц Костей.

Теперь смеется бабуля.

– Саския еще даже не прошла через доведывание. Кто знает, кости могут определить ее и в пекари.

Лэтам презрительно усмехается.

– Думаю, мы оба отлично знаем, что пекарем ей не бывать. Я наблюдаю за Саскией уже очень, очень давно. Уж кто-кто, а она определенно наделена даром Заклинательницы.

Взгляд бабули становится твердым, как кремень. Оттолкнув от туалетного столика стул, она делает шаг в сторону Лэтама.

– Если ты воображаешь, что это сойдет тебе с рук, ты плохо знаешь женщин нашей семьи.

Она открывает рот, собираясь закричать, но тут Лэтам прижимает тряпицу к ее носу и рту. И, пока она пытается вырваться из его хватки, он шепотом рассказывает, как будет убивать ее дочь и внучку. Рассказывает, не пропуская ни одной ужасной детали.

Мне нынешней хочется закричать мне тогдашней, которая уже удалилась в соседнюю комнату:

– Сделай же что-нибудь! Помоги ей!

Но я не могу ее спасти. Прошлого не изменить. Бабушка умерла, зная, что те, кого она так любила, умрут в муках. И для нее это была самая жестокая и ужасная смерть.

* * *

Выйдя из глубин видения, я дрожу и чувствую, что на лбу у меня выступил пот. К горлу подступает тошнота, я выбегаю из дома, и меня выворачивает наизнанку до тех пор, пока я не выблевываю все содержимое моего желудка. Вытерев рот тыльной стороной руки, я опускаюсь на траву.

Бабушку убили, пока я находилась в соседней комнате. От сознания, что я была так близко, мое поутихшее было горе превращается в открывшуюся рану, и боль становится невыносимой, она душит меня. Если бы я только знала, что ей грозит опасность. Если бы я только зашла к ней еще раз.

Вместе с горем меня охватывает смятение. Если цель Лэтама заключалась в том, чтобы убить нас всех, нас трех, почему же он не сделал этого в тот самый вечер? Ведь мы все находились в одном и том же доме. Убить нас тогда было бы так легко. И зачем ему нужен Деклан? Зачем ему нужно, чтобы тот делал вид, будто влюблен в меня? Вопросы без ответа роятся в моем мозгу, словно колония муравьев.

Я вспоминаю твердый взгляд бабушки, когда она сказала, что женщины нашей семьи не допустят, чтобы убийства сошли Лэтаму с рук. И, встав с земли, возвращаюсь в дом, чтобы погадать еще раз.

Моим последним даром бабуле станет претворение ее слов в жизнь. Ее убийство не сойдет Лэтаму с рук.

Саския Заклинательница костей

Мы с Брэмом собираемся использовать план Лэтама против него самого.

Он сделал так, чтобы я узрела его в видении, – его целью было заманить меня в Мидвуд. Но если он в своем видении узрит нас, возможно, мы сможем завлечь его куда-то еще. Но это может получиться, только если он не заподозрит, что мы пытаемся его обмануть.

Мы с Брэмом стоим у входа в пещеру. Я сжимаю шнурок, на котором висит мой щит, но другая моя рука прижимает костяной кулон к груди, чтобы он продолжал касаться моей кожи.

– Ты готов? – спрашиваю я. – Как только кулон перестанет соприкасаться с моей кожей, нам надо будет исходить из предположения, что за нами следят.

– Я буду готов, как только будешь готова ты сама.

Я цепляю шнурок к ветке деревца и отпускаю кулон. И мы с Брэмом начинаем усердно собирать ягоды с кустов, стараясь вести себя как можно более естественно. Затем возвращаемся в пещеру, собираем вещи и, немного подождав, Брэм касается моей руки.

– Как ты себя чувствуешь? – вопрошает он. Это сигнал, о котором мы договорились перед тем, как я сняла щит.

– Немного нервничаю, – отвечаю я. – Но мне удалось выручить за те кости, что нам оставила Эсме, достаточно денег, чтобы заплатить за отправку моей матушке Быстрого Письма.

Быстрые Письма – это послания, передаваемые с помощью птиц, обычно беркутов или иглохвостых стрижей. Эти птицы и сами по себе очень быстры, но, когда они несут костяные капсулы с посланиями и ими управляют Хранители, их полет становится стремительным, как никогда. Но стоят они бешеных денег.

– И где же ты попросила ее встретить нас? – спрашивает Брэм.

– На пристани Колдена. – И затем неуверенным тоном добавляю: – Как ты думаешь, это достаточно далеко от Мидвуда?

– Надеюсь, что да.

Я подношу руку к горлу.

– Мой щит… – говорю я, изобразив панический страх. – Он куда-то делся.

Брэм округляет глаза и вскакивает на ноги.

– Наверняка он где-то здесь. Я помогу тебе найти его.

Мы обшариваем пещеру, затем прилегающие заросли, пока не находим кулон именно там, где оставили его.

– О, хвала костям, – говорю я. – Должно быть, он зацепился за ветку. – Я надеваю шнурок на шею и вздыхаю с облегчением. Если Лэтам поверит, что я и Брэм встречаемся с моей матушкой в Колдене, возможно, он сначала отправится туда, чтобы попытаться нас перехватить. Это дало бы нам возможность оказаться в Мидвуде до того, как туда прибудет он.

Остается надеяться, что Лэтам наблюдал за нами. И что мы с Брэмом держались более убедительно, чем он.

* * *

Мы с Брэмом стоим на пристани в Кастелия-Сити, ожидая встречи со шкипером «Сокола». Это один из кораблей, называемых быстрокрылыми, – небольших узких судов с тремя мачтами и прямым парусным вооружением, которые в основном используются для перевозки пряностей и чая. Команды на таких кораблях малочисленны, и пассажиров они, как правило, не берут. Но они самые быстроходные в стране, и я полна решимости отправиться в Мидвуд уже сегодня, когда «Сокол» отплывет.

Я переминаюсь с ноги на ногу и чувствую, как на ладонях выступил пот.

Наконец я вижу, что к нам идет мужчина – он моложе, чем я ожидала, на вид ему лет тридцать пять, у него медно-рыжие волосы и такая же рыжая, аккуратно подстриженная борода.

– Чего вы хотите?

– Нам нужно в Мидвуд, – отвечаю я.

– Так вы для этого потребовали у моей команды прислать меня к вам? Юные идиоты. Пойдите купите билеты. – Он показывает в противоположную сторону гавани. – Пассажирские суда отходят вон оттуда.

– Нет, мы хотим пойти на «Соколе», – возражаю я.

– Я не беру пассажиров, а если бы и брал, вам это было бы не по карману. – И он идет прочь.

– Мы можем заплатить костями, – кричу я ему вслед.

Он останавливается. Поворачивается.

– Что за кости?

– Высококачественные. Смесь костей людей и животных. Полностью подготовленные для гаданий. – Я открываю свою сумку и показываю ему один из наборов костей.

Он едва смотрит на них.

– Неплохо, но сделки не будет. Вы двое займете место, которое я мог бы использовать под товар, и этих костей не хватит на то, чтобы возместить мне ущерб.

Я сглатываю. Достаю еще один набор костей.

– А что, если к тем костям я добавлю еще и эти?

В его глазах мелькает интерес.

– Ну-ка, сколько у тебя костей?

Мы с Брэмом переглядываемся. Мы надеялись сохранить хотя бы один набор, но, похоже, выбора у нас нет. Я широко открываю сумку и показываю ему все, что там есть. Он присвистывает.

– Ничего себе. Что же может заставить вас пожертвовать таким количеством костей, чтобы попасть ко мне на борт?

– Нам нужно как можно скорее попасть в Мидвуд. Это вопрос жизни и смерти.

Он, прищурясь, оглядывает нас с Брэмом с головы до ног. И наконец говорит:

– Отказаться от такого выгодного предложения я не могу. Давайте сюда кости и следуйте за мной.

Я отдаю ему сумку, надеясь, что не совершаю ошибку. Ведь без костей я буду слепа.

* * *

Мы с Брэмом сидим на нагретой солнцем палубе. Матросы порой бросают на нас недоуменные взгляды, но по большей части не беспокоят.

Ветер играет моими волосами, бросает их мне на лицо – при любых других обстоятельствах это действовало бы на меня успокаивающе, но сейчас я могу думать только о том, чтобы добраться до матушки быстрее, чем это сделает Лэтам. А что, если нашими последними минутами, проведенными вместе, окажется наше пребывание в гавани Мидвуда, когда я отплывала в Замок Слоновой Кости? Тогда я была так на нее зла, что почти не разговаривала с ней. Даже не захотела попрощаться. Что, если она умрет, считая, что я ее ненавижу?

Приняло бы дело иной оборот, если бы я признала результаты доведывания? Если бы я простила матушку за ее служение судьбе? Быть может, тогда мы бы расстались по-хорошему и, явившись в Замок Слоновой Кости, я бы не начала сразу же терзаться тоской по дому. Быть может, тогда утверждение Лэтама о том, что он друг моей матери, так не обезоружило бы меня и я отнеслась бы к нему с большим недоверием. Я вздыхаю.

– Ты ушла в свои мысли, – замечает Брэм. – О чем ты так замечталась?

– Тебе никогда не хотелось вернуться назад во времени и выбрать иной путь?

Он с минуту молчит, и я вижу, что он взвешивает свой ответ.

– По правде говоря, нет.

Я удивляюсь:

– Неужели тебе ничего не хочется изменить?

– Со мной происходили ужасные вещи, но я бы не стал менять то, что выбрал сам. Ведь именно выбирая, делая ошибки и все такое, я стал тем, кто я есть сейчас. И почем знать, что иной путь привел бы меня к чему-то лучшему? Он вполне мог бы завести меня туда, где мне было бы хуже. – Он легонько тыкает меня в плечо. – Но само собой, возможно, я смотрел бы на вещи иначе, если бы был Заклинателем Костей.

– Значит, ты больше веришь в свободу, чем в судьбу?

– Я верю и в то и в другое. Когда мы говорим о судьбе, речь идет о вариантах, которые ты, скорее всего, выберешь. Судьба отнюдь не обирает тебя, не лишает тебя свободы.

В этих его словах мне слышится что-то знакомое.

– Кто тебе это сказал?

Брэм улыбается, словно вспомнив нечто приятное.

– Твоя мать.

Его тон будто отпирает дверь в моем мозгу, дверь незнания, и за нею моему взору открываются яркие, блистающие истины.

– Стало быть, ты знаешь ее. И не только как Заклинательницу Костей.

– Она всегда опекала меня. Думаю, она считала, что это ее долг перед Эсме. Еще до того, как я переехал в Мидвуд – в то время, когда Эсме пыталась уговорить меня перебраться туда, – Делла явилась в ее домик и погадала мне на костях.

– И что показало это гадание?

Его губы изгибаются в мягкой улыбке.

– Этого она мне не сообщила. Она просто накрыла мою ладонь своей и сказала: «Я заглянула в твое будущее, Брэм, и уверяю тебя, что там тебя ждет много счастья». Этого оказалось достаточно, чтобы склонить меня к переезду.

Меня охватывает печаль, в горле встает ком. Что, если в его будущем матушка увидела меня? Что, если я должна была стать частью этого счастья? А я вместо этого провела последние несколько лет, отталкивая Брэма и обвиняя его – во всяком случае, про себя – в том, что он чудовище.

Когда я была маленькой, бабушка подарила мне одеяло. На его лицевой стороне была выткана чудесная летняя сцена – деревья, птицы и золотое солнце на голубом небе. Однако изнанка выглядела совсем иначе – месиво из разноцветных нитей, не имевшее, казалось, никакого смысла. Когда матушка сопрягла меня с Брэмом, я решила, что она выбрала мне в пару парня, который, как она знала, был склонен к насилию. Но, быть может, она просто подобрала для меня такого суженого, чье будущее, как она знала, будет полно счастья?

* * *

В полдень шкипер, которого, как мы недавно узнали, зовут Гуннар, приносит нам скромный обед – галеты, вяленое соленое мясо и по одному яблоку Брэму и мне.

– Вероятно, это не то, к чему вы привыкли, но больше у нас ничего нет, – говорит он. – Так что оставьте свои жалобы при себе.

Но Гуннару незачем беспокоиться – как по мне, так я еще никогда не ела более вкусных вещей. Еда утоляет грызущий голод, который мучил меня с тех самых пор, как мы оставили пещеру. И Брэм, видимо, чувствует то же самое, поскольку ест он жадно и не отвлекается на разговор о пустяках.

Когда мы разделываемся с едой, команда показывает нам помещение, где мы можем отдохнуть, – крошечную каюту с двумя койками, расположенными одна над другой. Здесь так тесно, что стоять одновременно мы бы не смогли, так что я опускаюсь на нижний матрас и жду. Брэм залезает на верхнюю койку.

Проходят минуты, и единственное, что я могу слышать, – это ровное дыхание Брэма.

Мне хочется столько всего сказать. Мне все утро хотелось с ним поговорить, но всякий раз, когда я подходила близко к тому, чтобы выложить все как на духу, в последний момент мне не хватало смелости. Однако теперь я чувствую себя иначе – почему-то, когда я оказалась с Брэмом один на один, но не вижу его, у меня развязывается язык.

– Перед своей смертью Эсме рассказала мне, что случилось с твоими родителями. До этого я не знала, и мне так жаль. В тот день на плавучей тюрьме… коснувшись меня, убийца затащил меня в видение о своем прошлом. И я увидела немыслимые злодеяния, которые он творил. Я была в ужасе. А затем, когда меня схватил ты, я увидела пожар в твоем прошлом. Ты был так зол. Вы оба были так злы. А потом, когда я увидела твои метки… я испугалась и поспешила сделать выводы. Я была не права, Брэм, и мне очень жаль. Прости меня.

Он так долго молчит, что я решаю, что он уже уснул. Но затем слышу, как он ворочается надо мной, как втягивает в себя воздух.

– Ты помнишь день, когда мы познакомились? – спрашивает он.

Этот вопрос так неожидан, что я замираю.

– Да, – тихо отвечаю я. Это было в день Праздника Урожая вскоре после того, как Брэм приехал в Мидвуд. Я увидела его, когда он сидел под тенистым дубом, плетя гирлянду из вьюнков, – и я тогда села рядом и сказала, как меня зовут. Поначалу он стеснялся, но я не отставала и в конце концов разговорила его. В конце нашей беседы он сделал из своих вьюнков венок и возложил его мне на голову. Сохрани его, – сказал он. – Он твой.

Я не вспоминала тот день много лет.

– Когда я переехал в Мидвуд, я был так разбит, – говорит Брэм, – но, поговорив с тобой, почувствовал, что у меня все-таки есть шанс обрести там счастье. Что меня все же смогут полюбить. И несколько лет все шло хорошо. Пока…

Я перестаю дышать. У меня возникает чувство, будто мое сердце сделано из стекла. Будто оно прозрачное. Хрупкое. Я ожидаю, что сейчас он закончит фразу. Пока я не попытался помочь тебе, а ты не предала меня. Пока ты не растоптала мое доброе имя. Пока не обошлась со мной как с преступником.

Но он не говорит этих слов. А только вздыхает.

– Мне жаль, что все произошло так, а не иначе.

– Мне тоже. – Мой голос дрожит, я хочу добавить что-то еще, чтобы перекинуть мост через разделяющую нас пропасть, но не знаю, как это сделать. Когда-то у нас с Брэмом был один и тот же путь. Пока я не разрушила все.

Пока не позволила моей свободе обобрать мою судьбу.

* * *

Проходят дни, и я понимаю, почему такие суда, как «Сокол», называют быстрокрылыми – они идут так быстро, что кажется, будто они не плывут, а летят. Мы несемся мимо городов и деревень, до которых нам бы оставалось плыть еще неделю или дольше, если бы мы сели на какой-то другой корабль.

Я стою на палубе, не сводя глаз с фиолетовых облаков на северном краю неба. Вдалеке сияют звезды.

Ко мне подходит Брэм. Кладет руку на полированное дерево бортовых перил. Вокруг так темно, что я вижу его всего лишь как неясную тень.

– Мы приближаемся к дому, – произносит он. – Ты готова?

– Вряд ли я когда-нибудь буду готова, – отвечаю я.

Мы с ним больше не возвращались к тому разговору, который я завела в каюте, и он стоит между нами, словно громадный валун, перегораживающий тропу. Мы оба вежливо обходим его, но мысленно я постоянно слышу слова Брэма: Мне жаль, что все произошло так, а не иначе.

За последние несколько дней в моей душе поселилось нечто теплое. Тяжелое. Небольшое. Похожее на камешек, обкатанный морской водой.

– Уже поздно, – говорю я. – Думаю, я пойду спать.

– Подожди. – Его пальцы сжимают мой локоть, и я замираю.

– Тот наш разговор в каюте… У меня ушло несколько дней на то, чтобы собраться с мыслями. – Он отпускает мой локоть и запускает руку в волосы. – Ошибки совершала не только ты. Я ненавидел тебя за то, что ты увидела те воспоминания, ведь мне хотелось одного – оставить прошлое позади. И потом… после доведывания… ты даже не представляешь, как я ужаснулся, когда стало ясно, что нашей городской Заклинательницей Костей предстоит стать именно тебе. Когда я понял, что за гаданиями мне придется обращаться к человеку, который как-то заглянул в мои воспоминания и увидел несостоятельность моей натуры. – Мне становится тошно, и я судорожно стискиваю перила. – А когда мы оказались сопряжены друг с другом, все стало еще хуже. У меня было такое чувство, будто теперь мне от тебя не спастись, не убежать. И отныне то, как на меня будут смотреть другие, зависит только от тебя.

Голос Брэма завораживает меня, в нем я чувствую затаенную боль. Я словно гадаю ему на костях и смотрю, как он стоит на развилке двух дорог, не зная, каким из путей ему пойти. Один его выбор разобьет мне сердце, а другой исцелит его.

Он прочищает горло и продолжает:

– После нашего прибытия в Замок Слоновой Кости мне начало казаться, что иногда я снова вижу тебя такой, какой я знал тебя до того, что произошло на плавучей тюрьме. Вижу ту девочку, которая была моим другом. И я подумал, что, быть может, общаясь со мной, ты вспомнила нашу прежнюю дружбу.

Я накрываю его ладонь своей.

– Я в самом деле стала смотреть на тебя по-другому, но не потому, что вспомнила, каким ты был тогда, а потому, что узнала какой ты теперь. И поверь, твоя сила меня больше не пугает.

– Я рад, – говорит он. – Я бы никогда не сделал тебе больно, Саския. – Его голос напряжен, как натянутая струна.

– Я знаю. Прости, что не понимала этого прежде.

– И ты меня прости.

– Значит, ты больше не питаешь ко мне ненависти?

Он смеется – коротко, негромко.

– Нет, не питаю.

Наверное, это больше, чем я заслуживаю, но намного, намного меньше того, на что я надеялась.

Какое-то время мы стоим молча, и тут до меня доходит, что моя ладонь все еще лежит на его руке. Мои щеки заливает краска, и я сую сжатые кулаки в карманы плаща.

Его пальцы отпускают перила, и я пугаюсь, что сейчас он уйдет.

– Брэм…

– Да?

– Я бы хотела… – Подобное чувство возникает, когда идешь по комнате в полной темноте. И пытаешься схватиться за что-то, что отчаянно хочешь отыскать, но оно не дается в руки.

– Чего, Саския? Чего бы ты хотела?

Я поворачиваюсь к нему. Теперь его лицо наконец достаточно близко, чтобы в серебряном свете луны я могла различить его подбородок. В его глазах читается немой вопрос. Я не отвожу взгляд.

Он запускает пальцы в мои волосы, его рука ложится мне на затылок. У меня перехватывает дыхание. Большим пальцем Брэм гладит меня по щеке, и от его прикосновения по моей коже пробегают искры. Я придвигаюсь к нему ближе, касаюсь рукой его груди и чувствую бешеный стук его сердца. Он наклоняется ко мне.

Но тут налетает порыв ветра, в борт корабля ударяет волна, нас бросает в стороны, и я хватаюсь за поручень, чтобы не упасть. Мое дыхание стало неровным, мысли путаются. Мне хочется опять коснуться руки Брэма, хочется, чтобы его лицо вновь оказалось рядом с моим, но те мгновения были подобны бабочке, вдруг севшей на мою ладонь, – чему-то невесомому, чему-то такому, что унеслось прочь и чего теперь уже не поймать.

Мимо проходит группа пьяных матросов, громко разговаривая и смеясь.

Брэм вздыхает, и в его вздохе слышится такая же досада, какую сейчас испытываю и я сама.

– Уже поздно. Думаю, нам нужно поспать.

Засыпая, я невольно гадаю – случится ли судьбе когда-нибудь оказаться на моей стороне?

Саския домашний учитель

Воздух полон едкого дыма, к которому примешивается запах ванили. Тошнотворное сочетание, от которого у меня кружится голова. Я высыпаю на коврик еще один набор бабулиных костей. И видение подхватывает меня точно так же, как если бы я свалилась в воды быстрой реки. Я несусь, влекомая течением, бороться с которым мне не по плечу.

Я начинаю глубоко дышать, пытаясь сосредоточиться. На сей раз я использовала кровь Деклана. Как бы ни хотелось мне вновь увидеть бабулю, у меня нет времени на копание в прошлом. Ведь мне нужно остановить Лэтама до того, как он убьет мою мать. Нужно найти Деклана, и притом быстро. Я сосредотачиваю все мысли на нем, стараясь увидеть его лицо, передо мной проносятся неясные картины, и наконец я вижу его.

Деклан и Лэтам стоят за ратушей Мидвуда, прислонившись спинами к ее задней стене.

– Твоя девчонка поняла, в чем заключается план? – спрашивает Лэтам.

– Да, – небрежно отвечает Деклан. – Можешь не беспокоиться. У Бетт все под контролем. – Лицо Лэтама становится жестким, и Деклан ежится под его немигающим взглядом. – Она оставит заднюю дверь открытой и задержит Деллу в зале заседаний, пока туда не войдем мы.

– Мы не можем позволить себе промашки, – цедит Лэтам. – Ты ответишь передо мной лично, если что-то пойдет не так, тебе ясно?

– Конечно. Я все понимаю.

– Я в этом не уверен. – Лэтам переводит взгляд на летнее небо – оно ярко-голубое, безоблачное, солнце стоит в зените. Сидящий на ветке ближайшего дерева полосатый кот громко мяукает. – Скоро заседание совета завершится. Ступай к фасаду и подай мне знак, когда члены совета начнут выходить. Как только они уйдут, мы зайдем внутрь.

Я вырываюсь из глубин видения и снова вижу вокруг себя комнату. Мое сердце гулко стучит в ушах. Лэтам хочет заманить матушку в смертельную ловушку. Я должна добежать до ратуши до того, как окончится заседание совета, чтобы успеть ее предупредить.

* * *

Мои легкие горят как в огне, ноги болят. Мне еще никогда в жизни не случалось бегать так быстро. Одна моя ладонь прижата к боку в попытке унять колющую боль.

Ратуша стоит на той стороне площади, значит, надо собраться с силами и перебежать ее. Я ищу глазами Деклана, но не нахожу. Либо он очень ловок, либо заседание совета уже завершилось и я опоздала. Я вбегаю в здание, и меня встречает гробовая тишина. Я несусь по коридорам, и моим шагам вторит гулкое эхо. В моем сердце змеей свернулся страх. Надо было засунуть в ботинок нож, думаю я.

Вход в зал заседаний преграждают тяжелые распашные двери, и я тяну одну из створок на себя. Как хорошо, что двери не заперты.

Зал пуст.

Я в растерянности обвожу его взглядом. Я точно знаю, что сегодня утром должно было состояться заседание совета – ведь я своими собственными глазами видела, как матушка спешно ушла в ратушу. Я знаю, что здесь были Лэтам и Деклан. И на сей раз я была внимательна к деталям, чтобы не спутать настоящее с прошлым. Время сейчас то же, небо сияет точно такой же голубизной. Я выбегаю из зала заседаний, мчусь по коридорам к задней двери. Лэтама и Деклана нигде не видно – значит, я ошиблась.

Я замечаю сидящего на ветке полосатого кота. Тот самый кот, который привлек мое внимание в видении. Неужели Лэтам сумел каким-то образом подделать видение, чтобы обмануть меня? Возможно ли такое?

Боковым зрением я замечаю оранжевое пятно и поворачиваюсь к нему.

– Хильда! – кричу я. Косторез, облаченная в оранжевый плащ, поворачивает голову, и я подбегаю к ней.

– Саския, зачем ты здесь?

– Я ищу мою мать. Ты ее не видела?

– Полагаю, она уже дома. Заседание недавно закончилось.

– Она не задерживалась в зале?

– Нет, мы все вышли одновременно. Я сейчас иду обратно, поскольку забыла там кое-что. – Хильда склоняет голову набок. – А что, дорогая, что-то не так?

– Ты видела, как она выходила?

– Саския, что стряслось?

Я нетерпеливо машу рукой.

– Так ты видела, как она вышла, или нет? Это важно.

– Да, мы вышли вместе. Она направилась к вашему дому, и мы попрощались. А теперь скажи, чего ты так всполошилась?

Но у меня нет времени на то, чтобы отвечать. Я бегу домой, бегу так быстро, как только могу, как меня еще способны нести мои усталые ноги.

* * *

Парадная дверь слегка приоткрыта. Мой затылок начинает покалывать, я дышу судорожно, тяжело. Что-то не так, ужасно не так. Но я все равно вхожу в дом.

У меня занимается дух. Матушка привязана к стулу, стоящему посреди комнаты. За нею стоит Деклан, держа нож у ее горла. По комнате взад и вперед расхаживает Лэтам.

– Саския, – говорит он, – как славно, что к нам наконец присоединилась и ты.

Саския Заклинательница Костей

«Сокол» приходит в гавань Мидвуда ближе к полудню. Стоит чудесный летний день – безоблачное голубое небо, ярко-зеленая листва. Сегодня тепло, но не жарко. Мы с Брэмом сходим на берег, он держит мою руку в своей. Мои нынешние чувства поражают меня своей новизной. Как чудесно, что мы наконец увидели друг друга, увидели посреди безысходности – мы с ним точно две свечи, мерцающие во тьме. Прикосновение его ладони к моей одновременно и успокаивает, и напоминает мне о том, что я могу потерять.

Проснувшись поутру, я обнаружила на своем запястье розовую линию, такую бледную, что она была едва различима. Какая ирония! Метка, говорящая о том, что я начинаю влюбляться, одновременно увеличивает ценность моих костей для Лэтама. То, благодаря чему я чувствую себя такой живой, делает особенно ценным мое тело после того, как я умру.

– Добро пожаловать домой, – говорит Брэм, когда мы ступаем на сушу. Его голос звучит точно так же, как себя чувствую и я, – в нем звучит тревога, но также брезжит и проблеск надежды.

Мне хочется сказать что-то успокаивающее, но мы оба знаем, что это было бы неправдой. Я почувствую себя лучше, только когда увижу свою мать.

Всякий раз, когда я думаю о ее письме, меня охватывает тревога. Ни в коем случае не возвращайся в Мидвуд… Прошу тебя, пообещай, что ты исполнишь мое желание… Как бы тебе ни хотелось вернуться, мне необходимо, чтобы ты не возвращалась. Но, выводя эти слова, матушка, наверное, не понимала, о чем просит. И я не стану исполнять ее желание, если это ставит под угрозу ее жизнь.

Когда мы с Брэмом идем по Мидвуду, это кажется мне какой-то фантасмагорией. Все вокруг кажется мне меньше, чем прежде, словно город уменьшился в размерах из-за того, что я побывала где-то еще.

Мимо нас пробегает Уиллем, сын Одры Ингерсон, за ним гонится женщина – его домашний учитель. Вид у частной наставницы издерганный.

– Уиллем, вернись! – кричит она. – Сейчас же остановись! – Я ее не узнаю – должно быть, она из другого города. Меня охватывает сочувствие к бедняжке – похоже, иметь дело с Уиллемом совсем не просто.

– Я когда-нибудь говорила тебе, что мне хотелось, чтобы на доведывании матушка определила меня в домашние учителя? – спрашиваю я.

Брэм улыбается мягкой улыбкой.

– В самом деле?

– Да, так оно и было. – Я смотрю, как Уиллем взбегает на холм и, обернувшись, показывает своей наставнице язык. – Хотя теперь я уже не понимаю почему.

Брэм смеется. Затем говорит, уже серьезно:

– Такое занятие тебе бы подошло.

– Больше, чем гадание на костях?

Он задумывается.

– Может быть, и нет. Но я все равно уверен, что из тебя вышел бы хороший домашний учитель.

– А что надеялся услышать на доведывании ты сам?

– Мне хотелось поставить свои способности на службу людям. Чтобы они видели во мне источник благ, а не бед.

– И все?

– В общем, да.

– Стало быть, ты получил именно то, чего хотел?

От него не ускользает мой кокетливый тон, и он игриво толкает меня плечом.

Но когда впереди показывается мой дом, мои мышцы напрягаются, и желание разрядить обстановку сходит на нет. Брэм сжимает мою руку.

– Все будет хорошо. – Мы всходим на крыльцо. – И, Саския, вот еще что…

Я поднимаю голову, смотрю на него, и его глаза теплеют.

– Да, я получил именно то, чего хотел.

Во мне сплетаются противоречивые чувства. Надо всем преобладает печаль оттого, что я не могу остановить время, удержать этот прекрасный миг. Как же мне хочется насладиться той простой радостью, которую я испытываю теперь.

Но передо мной лежит иной путь.

Дверь скрипит, и я отворяю ее. Мы переступаем порог. Воздух в доме неподвижен и затхл.

Я хожу по комнатам, зовя матушку, но ответа нет, в доме стоит тишина. Матушка может быть где угодно. На рынке. В костнице. В ратуше.

Где бы она ни была, дома ее нет.

Я захожу в свою спальню – сейчас она опрятнее, чем когда я уезжала, – лоскутное одеяло аккуратно застелено, подушки взбиты, на мебели не видна пыль. Под кроватью стоят мои ботинки.

Я чувствую комок в горле. Матушка скучает по мне. Она никогда не была мастерицей говорить ласковые слова – мой отец куда более открыто выражал свои чувства, – но когда я оглядываю эту спальню… Это все равно что читать письмо, в котором она пишет о своей любви ко мне.

Я сажусь на кровать, и Брэм опускается рядом.

– Нам нужно найти ее, – говорю я. Меня терзает тревога.

Брэм переплетает свои пальцы с моими.

– Мы ее найдем.

* * *

Дойдя до площади, я вижу Хильду, которая выходит из ратуши. Вижу ее оранжевый плащ, и вздыхаю с облегчением.

– Должно быть, на сегодняшнее утро было назначено заседание совета, – говорю я Брэму. Солнце стоит высоко, уже почти полдень.

– Хильда, – кричу я, – подожди!

Косторез поворачивается и удивленно округляет глаза.

– Саския, что ты делаешь в Мидвуде?

– Да вот, решила вас навестить. Ты сегодня видела матушку?

Она подозрительно щурит глаза.

– А ей известно, что ты вернулась в Мидвуд?

– Это сюрприз. Так ты ее видела?

– Да, – кивает Хильда, – заседание совета только что завершилось, но твоя матушка задержалась в зале. Бетт попросила ее поговорить с ней наедине.

Я не сразу вспоминаю это имя. Бетт – это подмастерье Ракель. Она закончила свое обучение искусству Костемешания весной и вернулась в Мидвуд, когда Брэм и я отправились в Замок Слоновой Кости.

– Спасибо, – благодарю я Хильду.

Мы торопливо направляемся к ратуше. По брусчатке неторопливо идет полосатый кот, останавливается, чтобы посмотреть на нас с Брэмом, и шествует дальше.

Ратуша Мидвуда почти пуста. Наши шаги отдаются гулким эхом, когда мы проходим по коридорам, направляясь к залу заседаний. Дойдя до распашных дверей зала, мы беремся за их ручки и одновременно открываем их.

Время застывает, в мире воцаряется тишина. Я слышу каждый удар моего сердца. Матушка привязана к стулу, стоящему в центре зала. Рядом стоит Лэтам, держа в руке большой нож. Здесь же стоит мужчина, которого я прежде не видела, скрестив мощные руки на широкой груди. Он облачен в черный плащ. Костолом.

Лэтам опередил меня. Я думала, что сумею перехитрить его, но мне следовало понять, что его не переиграть. Он все время был на шаг впереди.

Но именно разочарование, отразившееся на лице матушки, добивает меня.

Время возобновляет свой ход. В моих ушах стучит кровь.

Мы все тут умрем.

Саския домашний учитель

Стены комнаты словно сжимаются, давя на меня. Я была так уверена, что найду Деклана и Лэтама у ратуши и смогу вовремя предупредить матушку. Кости бабушки обладают большой магической силой – видения, которые я наблюдала с их помощью, были такими яркими. Но я слишком им доверяла. Возможно, если бы я осталась дома, все было бы иначе и я смогла бы это предотвратить.

– Полно, не стой столбом, – говорит Лэтам. – Иди к нам. – Он улыбается, словно мы на балу и он приглашает меня на танец. Я делаю еще один шаг, лихорадочно пытаясь отыскать выход. Но я не уверена, что смогу найти его.

– Саския, подумай… – начинает матушка. Но Лэтам поднимает палец, и Деклан прижимает нож к ее горлу.

– Давай не будем болтать, Делла. У нас нет на это времени.

– Что тебе нужно? – Я нарочно тяну время. В моем сознании роятся обрывки мыслей и воспоминаний, похожие на рассыпанные фрагменты картинки-головоломки. Я подбираю каждый из них, рассматриваю его. Откладываю в сторону, если он не подходит. Что же матушка пыталась сказать мне, когда я вошла в дом? Подумай о чем? И при чем тут мое видение? Я вспоминаю плавучую тюрьму, и к моему горлу подступает тошнота. В тот раз мне казалось, что магия на моей стороне, но я обманулась – я была настолько не права, что из-за этого погибли люди. Что, если это случилось опять? Что, если, попытавшись предупредить матушку, я только поставила ее жизнь под еще большую угрозу?

– Разве это не очевидно? – говорит Лэтам. – Мне нужна твоя мать. И ты.

– Мы нужны тебе мертвые?

– К сожалению, да. Ваши кости принесут мне пользу, только если вы умрете. Ничего личного.

В моем сознании я слышу голос отца. Найди слабое место твоего противника.

– Вам что, недостаточно тех денег, которые вы выручили, продав на черном рынке кости Ракель? Теперь вам нужны и наши?

Глаза Деклана округляются, его устремленный на меня взгляд становится виноватым. Нож в руке дрожит. Ага, выходит, ему неприятно, что мне известны его делишки. Стало быть, слабое место – это он.

Лэтам смеется.

– Ты пыталась вести расследование, Саския. Прелестно, прелестно. Но нет, я вовсе не собираюсь продавать ни твои кости, ни кости Деллы на черном рынке, для этого они слишком ценны.

Если он не хочет продать наши кости, то зачем же они ему? Чем мы с матушкой отличаемся от всех остальных? Не были ли кости моего отца – а также кости Ракель и Андерса – только затравкой для того, чтобы соблазнить Деклана? Барышом, который Лэтам пообещал ему, чтобы с его помощью заполучить меня?

Что-то в моем последнем видении… там было нечто такое… В сознании начинает брезжить какая-то мысль, но осмыслить ее до конца я пока не могу.

Матушка ерзает на стуле, и я заглядываю в ее глаза. Она явно пытается мне что-то сказать, но что?

– Неужели Деклану так уж необходимо держать у ее горла нож? – спрашиваю я, говоря это главным образом потому, что мне нужен предлог для того, чтобы продолжать смотреть на нее, не вызывая у Лэтама подозрений.

– О, дорогуша, по-твоему, это тянется слишком долго? Ты бы предпочла, чтобы он перерезал ей горло прямо сейчас?

У меня пересыхает во рту. Мне надо подумать.

– Ты сказал моей бабушке, что хочешь убить нас сам. Всех трех. А теперь хочешь поручить это какому-то лакею?

Лэтам сощуривает глаза. И смеется.

Я опять украдкой смотрю на матушку. Ее многозначительный взгляд устремлен на кисть моей левой руки. Я дотрагиваюсь до запястья, и ее глаза вспыхивают. Нарисованная метка любви. Но чего именно она ждет от меня сейчас?

– Кто-то втайне изучал гадание на костях, и должен сказать, что это радует меня чрезвычайно. А то, что у тебя есть дар ко всем трем порядкам Ясновидения, особенно приятно. – Он поворачивается к матушке: – Ты всегда была такой правильной, Делла. Не думал, что ты осмелишься на такое отступление от правил. Но я тебе благодарен. Метка мастерства на теле Саскии – это последнее, что мне было нужно.

Его упоминание о моей метке не может быть совпадением. Может быть, матушка хочет дать мне понять, что я должна избавиться от нарисованной метки любви? Я лижу большой палец и начинаю тереть запястье. Ее напряженные плечи немного расслабляются, стало быть, я правильно ее поняла. Но фальшивая метка никак не желает стираться.

– Зачем тебе наши кости? – задаю вопрос я, продолжая избавляться от краски.

Он улыбается, словно кот, держащий в лапах мышь. Все это явно доставляет ему удовольствие.

– Значит, Делла не рассказала тебе, чего можно достичь с помощью костей трех Заклинательниц Костей? А, ну конечно. Она не верит в темную магию. Разумеется, кроме тех случаев, когда речь идет о том, чтобы защитить тебя.

У меня холодеет кровь.

– О чем ты толкуешь?

– Делла? Ты сама расскажешь своей дочери, на что ты пошла? Или же хочешь, чтобы ей рассказал я? – Он делает знак Деклану опустить нож. Когда тот убирает клинок от ее горла, матушка делает глубокий вдох.

– Саския уже знает, что я придала костям дополнительную магическую силу.

Дополнительную магическую силу. Ах вот оно что – теперь я, кажется, поняла. Мое видение не было недостоверным. Кости бабушки намного мощнее других, так что, возможно, мое видение относится к другой версии моей жизни. На меня медленно наползает ужас – ведь раз так, то два моих пути не столь уж и различны. Видимо, я осталась в Мидвуде на них обоих. И Деклан работал с Лэтамом на них обоих. И слабый проблеск надежды, что второе мое будущее лучше, гаснет.

– Полно, Делла, не скромничай, – говорит Лэтам и снова поворачивается ко мне. – Чтобы сделать кости твоей бабушки особенно мощными, твоя матушка воспользовалась такой магией, которая запрещена. Право же, это был блестящий ход. Я и без того планировал превратить ваши кости в усилители, жестоко убив вас всех. Но обработать кости с помощью крови всех трех поколений – это просто гениально. И я намерен повторить этот прием.

Усилители. То же самое слово, которое он употребил в моем видении, когда говорил с Декланом о похищении костей Ракель. И тут все, что касается недавних убийств, встает на свои места. Лэтам убивает людей, чтобы заполучить как можно больше особенно мощных костей. Быть может, именно благодаря им он так много знает о нашей семье – он гадал на костях-усилителях, чтобы увидеть наши будущие пути. Но тогда зачем ему понадобились кости моего отца? Ведь папа не был жестоко убит, а значит, его кости не могут быть усилителями.

– Мы не так уж отличаемся друг от друга, твоя мать и я, – продолжает Лэтам. – Просто для моих чар нужно, чтобы она была мертва. И, боюсь, ты тоже. Когда ваши кости окажутся у меня, я смогу увидеть все, что мне нужно, взять под контроль все, что мне захочется, – и прошлое, и настоящее, и будущее.

– Это ничего тебе не даст, – спокойно произносит матушка. – Прошлое не изменишь, какой магической силой ты бы ни обладал. То, что произошло с Эвелиной…

– Не произноси ее имени. – Лицо Лэтама искажается от ярости. – Ты даже не представляешь, что я могу сделать.

Мое сердце так колотится, что, кажется, готово выпрыгнуть из груди. Наше время почти на исходе. Надо надавить на слабое место. И я поворачиваюсь к Деклану:

– Что он тебе пообещал? Деньги?

Деклан дергается. Вид у него такой, словно ему не по себе, так, может быть, до настоящего момента Лэтам не раскрывал ему весь свой план? Не осталось ли в нем какого-то чувства ко мне? Если да, я, возможно, сумею этим воспользоваться.

– Значит ли это, что наши отношения были ложью от начала до конца? – вопрошаю я. – Были ли у тебя какие-то чувства ко мне до того, как к тебе обратился Лэтам, или ты все это время попросту играл роль?

Он не отвечает, но переминается с ноги на ногу. Нервно облизывает губы.

– Хватит болтать. – В голосе Лэтама отчетливо слышится раздражение. – Деклан, дай мне нож.

Но Деклан не двигается.

– Он использует тебя, – продолжаю я. – Неужели ты в самом деле думаешь, что он оставит тебя в живых после того, что ты сейчас услышал?

Деклан переводит взгляд на Лэтама и крепче сжимает нож. Кажется, рукоять ножа сделалась скользкой от его пота. Он моргает. Ага, он уже почти созрел. Нужно только немного его подтолкнуть.

– Он уже получил от тебя все, что ему было нужно, Деклан. Как только мы умрем, он прикончит и тебя.

Лэтам протягивает руку ладонью вверх:

– Дай его сюда.

Деклан колеблется, и я использую этот момент, чтобы с разбега врезаться в его бок и оттолкнуть его от Лэтама. От толчка скользкая рукоять выпадает из его руки, и я, схватив большую вазу, обрушиваю ее на его голову. Деклан мешком валится на пол. Я кидаюсь к ножу, хватаю его, во мне начинает подниматься волна торжества.

И тут за моей спиной раздается смех, от которого стынет кровь.

Саския Заклинательница костей

Наш план не сработал. Лэтам опередил нас и успел схватить матушку. У меня сжимается сердце, когда я смотрю на нее, привязанную к стулу, стоящему посреди зала заседаний совета, когда вижу в руке Лэтама нож. Брэм встает передо мной, загородив меня своим телом.

– Не выходи из-за моей спины, – говорит он.

Зал оглашается смехом Лэтама.

– Надо же, Саския притащила с собой своего собственного Костолома. Ну разве это не прелестно, Делла?

Матушка не удостаивает его вниманием. Ее взгляд устремлен на меня.

– Разве ты не получила мое письмо?

– Получила.

– И все равно явилась сюда? Саския, я же велела тебе не возвращаться. – Ее глаза гневно горят.

Я много раз представляла себе, как увижу матушку снова. Эта мысль была словно серебряная монета в моем кармане, которую я нащупывала опять и опять, чтобы удостовериться в том, что она никуда не делась и по-прежнему находится там. Я рискнула всем, чтобы оказаться здесь. Чтобы предупредить ее. Я надеялась, что она будет благодарна, что она будет гордиться мной. И совсем не ожидала, что мое появление ее разозлит.

– Твоя дочь явилась сюда, чтобы спасти тебя, и так-то ты ее благодаришь? – В голосе Лэтама звучит возмущение, разумеется, притворное. Но впечатление такое, словно он отлично знает, на каких струнах моего сердца нужно играть, чтобы извлечь наиболее надрывный звук. Как же досадно, что он видит меня насквозь, хотя это было не под силу даже моей матери.

– Лэтам, ты сошел с ума, – говорит матушка. – Сколько бы магической силы ты ни заполучил, ты не сможешь изменить того, что случилось с Эвелиной.

Я перевожу взгляд с него на нее и обратно. Он сжимает кулаки – видно, что имя Эвелина действует на него. Я вспоминаю выцветшую красную метку на его запястье и то, что он сказал мне во время одного из наших уроков: Я любил ее, но правила, установленные Верховным советом, не позволили нам быть вместе.

– О, Делла, давай не будем делать вид, будто мы с тобой так уж отличаемся друг от друга. Вспомни, на что ты пошла, чтобы изменить судьбу Саскии. И все же, все же…

– Развяжи ее. – Голос Брэма дрожит от ярости, руки сжались в кулаки. – Сейчас же.

Глаза Лэтама изумленно округляются. Одна его нога резко сгибается в колене.

– Не смей, маленький Костолом. Тебе не выиграть этой игры. Ларс?

Костолом постарше засовывает пальцы в кошель, висящий у него на поясе, и, быстро достав оттуда небольшую кость, ломает ее. Одно из ребер Брэма ломается с жутким треском, его лицо бледнеет. Он прижимает руку к боку, но выражение его лица остается таким же сосредоточенным. Ларс кряхтит от боли.

– Саския, – шипит матушка. – Беги!

Я качаю головой.

– Я тебя не оставлю. – Я перевожу взгляд на Брэма, сражающегося с Ларсом. – И его тоже.

– Пожалуйста, – умоляет она. – Пожалуйста, уходи. Пока они заняты.

Вместо этого я подхожу ближе, чтобы лучше разглядеть узлы на ее руках. Возможно, если мне удастся развязать ее запястья, у нас появится шанс убежать.

Ларс врезается в возвышение, на котором заседает совет. Брэм бросается на него, срывает с его пояса кошель с костями и отбрасывает его. Взгляд Лэтама мечется между ними, затем падает на меня. Ему нужно вернуть своему Костолому кошель с костями, иначе Брэм одолеет его.

Лэтам тычет пальцем в мою сторону:

– Не двигайся с места!

Но едва он отводит глаза, я подбегаю к матушке. Веревки стерли кожу на ее запястьях до крови – она явно пыталась освободиться от них.

Брэм вскрикивает, я смотрю на него и вижу, что на лице его выступил пот, но он по-прежнему держится на ногах. Я пытаюсь развязать узлы.

– Оставь меня, – просит матушка – Прошу тебя, Саския. Сделай для меня хотя бы это.

Хотя бы это. От этих слов у меня сжимается сердце. И я продолжаю свои попытки.

Внезапно Лэтам хватает меня за волосы, дергает назад. К моему горлу прижимается холодный клинок.

– Остановись, или она умрет, – приказывает Лэтам.

Брэм замирает. Меняется в лице – теперь на нем отражается ужас.

– Отпусти ее. – Это не приказ, а мольба.

Я чувствую горячее дыхание Лэтама на своей шее, и меня охватывает тошнота.

– Ты не оставил мне выбора, маленький Костолом. Я надеялся продлить удовольствие – ведь чем медленнее она будет умирать, тем ценнее станут ее кости. Но, похоже, ты слишком ловок, а я не могу позволить тебе испортить дело.

Я пытаюсь вырваться, но хватка Лэтама слишком крепка. Хотя у него и повреждено колено, его руки сильны.

Когда я пинаю его, он вжимает нож в мое горло, и я чувствую, как по нему течет теплая кровь.

– Перестань. – Брэм молит его.

– Ты любишь ее?

Брэм колеблется, на его лице отражается сразу несколько чувств.

Лэтам с силой прижимает меня к себе, и я едва сдерживаюсь, чтобы не закричать.

– Ты. Ее. Любишь?

– Да! – кричит Брэм.

– Отлично, – удовлетворенно произносит Лэтам. – Мы все должны испытать любовь, прежде чем умрем. Это делает наши кости намного, намного мощнее.

Его нож вонзается между моих ребер, и я чувствую острую боль, которая тут же уступает место онемению, настолько полному, что мне начинает казаться, что я только вообразила себе, будто в меня вошел клинок. Лэтам отпускает мои плечи, и я, спотыкаясь, ковыляю вперед. Я смотрю вниз и вижу расплывающуюся на моей блузке кровь. Но это происходит словно во сне – если бы я и впрямь умирала, боль была бы острее. Я прикладываю пальцы к ткани и вижу, что на них краснеет кровь.

Кто-то кричит.

Брэм бросается ко мне, его лицо искажено. Я хочу спросить, не травмирован ли он, но не могу. Он подхватывает меня, и мы опускаемся на пол.

Кто это кричит? Матушка?

Брэм прижимает руку к моему животу, но я все равно чувствую, как из меня вытекает кровь.

– Не уходи, – шепчет он. – Не уходи.

Я никуда и не ухожу, но у меня не получается дышать ровно. Я касаюсь его лица. Его щеки мокры от слез.

– Саския?

Я понимаю, что мои глаза закрылись сами собой, и делаю усилие, чтобы открыть их. Лицо Брэма расплывается. Мне знакомо это выражение – точно таким же его лицо было в моем видении, когда он смотрел на свой догорающий дом. На нем было написано такое же безутешное отчаяние.

– Брэм?

– Да? – Он убирает с моего лица волосы, и я чувствую, что и мои щеки мокры – но, может быть, это не мои слезы, а его?

– Метка. – Я выговариваю это слово едва слышно, но, похоже, он все-таки понимает, что я имею в виду. Он поднимает мою руку, и меня душит всхлип. Его большой палец легко касается тонкой розовой линии на моем запястье. Он подносит мою руку к губам и целует внутреннюю сторону запястья. Я дотрагиваюсь до его подбородка, он склоняется ко мне, и его пальцы шарят по моему лицу, как будто он пытается запомнить его. Затем он целует мои виски, щеки, шею под ухом.

Наконец его губы находят мои. Его поцелуй нежен и солон от слез.

Я чувствую такую любовь. Мне так много надо сказать ему, но вряд ли у меня найдутся для этого силы.

– Ты… меня… – Мне не хватает дыхания, чтобы договорить.

Брэм задирает рукав, и я вижу на его запястье красную метку, яркую-яркую.

– Это не первая метка, которую мне подарила ты. – Его пальцы нежно гладят мой лоб, его слезы продолжают капать на мое лицо. Я вспоминаю метку на тыльной стороне его стопы и лодыжке – зеленые каплевидные листья на вьюнке. Из такого же вьюнка Брэм сплел тот венок, который водрузил мне на голову много лет назад. Я слышу конец этой фразы, хотя он и не произносит его. Метка любви не единственная, которую ему подарила я. Но она станет последней.

Я подношу пальцы к его губам и пытаюсь говорить.

– …любишь…

Перед моими глазами пляшут черные точки. И мир окутывает тьма.

Саския домашний учитель

Деклан лежит на полу в осколках стеклянной вазы, которую я разбила об его голову. По его виску течет кровь. Он смотрит на мою руку, сжимающую нож, с таким видом, словно прежде никогда меня не видел. Но в смехе, доносящемся с другой стороны комнаты, отнюдь не звучит страх.

Повернувшись, я вижу Лэтама, который держит матушку, прижав ее к груди и держа у ее горла еще один, более длинный нож. От его смеха мороз бежит по коже.

– Неужели ты думала, что у меня нет другого ножа? Что единственное свое оружие я отдал этому дураку?

– Отпусти ее, – прошу я. – Пожалуйста.

Матушка даже не вырывается, только неотрывно смотрит на меня. Словно просит меня о чем-то – но о чем?

– Так-то лучше. Продолжай.

– Продолжать что?

Лэтам улыбается мерзкой, злобной улыбкой.

– Продолжай умолять.

Почему она не сопротивляется? Не об этом говорила бабуля, когда сказала, что убийства не сойдут Лэтаму с рук.

– Сделай что-нибудь. – Эти слова обращены не к Лэтаму, а к моей матери. Но, похоже, он все равно доволен.

– Делла не сделает ничего, дорогуша. Она знает, что я хочу для нее жестокой смерти, а потому тщится ускользнуть от меня, умерев без мук, и, хотя у нее ничего не выйдет, меня восхищает ее решимость.

Я стискиваю нож и делаю шаг по направлению к Лэтаму. Быть может, мне все-таки удастся причинить ему вред. По крайней мере, нужно попытаться. Но матушка чуть заметно качает головой.

Лэтам неодобрительно цокает языком, и я вскрикиваю от острой боли в ноге. Оглядываю зал и вижу мужчину в черном плаще, притаившегося в темном коридоре. Костолом.

– Спасибо, Ларс, – говорит Лэтам, и мужчина растворяется во тьме. – Считай это предупреждением. Итак, на чем мы остановились?

– Перестань играть в свои игры, Лэтам, – слышится голос матушки. – Не трогай ее. Мои кости дадут тебе достаточно магической силы – более чем достаточно для одного.

– Полно, я делаю это не только ради себя, а ради каждого Заклинателя, чья сила была ограничена Верховным советом. Ради каждого Заклинателя, который не потерял бы близкого, если бы не совет. Ради каждого Заклинателя, которому нелепые правила совета не дают взять судьбу под контроль. Я полагал, что уж кто-кто, а ты, Делла, поймешь меня.

– Я никогда этого не пойму.

Голос Лэтама становится нежным, как будто он нашептывает слова любви.

– Разве не ты всегда говорила, что доведывание должно быть бесплатным? Что правила, установленные советом, благоприятствуют не самым одаренным, а тем, у кого много денег? Ты была права. Если бы не совет, мы с Эвелиной были бы вместе. И, возможно, твой муж был бы сейчас жив, если бы ты была готова нарушить парочку правил.

От моего лица отливает вся кровь. Неужели она могла спасти отца?

– Даже если бы ты был прав, то, что предлагаешь ты, это не выход. И я никак не смогла бы спасти Филипа. Есть вещи, которых нельзя изменить.

– Если имеешь достаточно магической силы, можно изменить все. Ты даже представить себе не можешь, какие чудесные вещи я уготовил Кастелии. Можешь считать вашу смерть жертвой, приносимой ради блага твоей страны.

– Тебе плевать на всех, кроме себя самого. Ты всегда был таким.

Лэтам вжимает нож в ее горло, и по нему течет ярко-алая кровь.

– Больше я не стану просить тебя замолчать.

– У тебя нет костей моей бабушки, – говорю я, хватаясь за этот факт, как за ветку, нависшую над водоворотом. – Если ты нас убьешь, тебе никогда их не найти.

– Да ну?

Я перевожу взгляд на матушку – ее лицо остается бесстрастным.

– Да, я пока не получил их все. Какую-то их часть Делла использовала для доведывания. – Он взмахом руки показывает на каменную чашу в дальней части комнаты. – И, судя по всему, недавно кто-то из вас использовал еще несколько штук. Но остальные принадлежат мне.

– Этого не может быть.

Он смеется.

– Значит, Делла тебе не сказала? Кости твоей бабки находятся у меня с тех самых пор, как обработчики закончили свой труд. Кроме тех, которые Делла тайком приготовила сама, но со временем я заполучу и их.

– Ты лжешь, – говорю я. – Оскар сказал бы нам, если бы они пропали.

– Оскар бездарный глупец. Ему до сих пор невдомек, что в костнице их нет. Так что, забрав кости твоего отца, я нарочно обставил все так, чтобы он уразумел, что они пропали. Этот штрих был нужен для того, чтобы в дело вступила и ты, моя дорогая Саския.

Я вспоминаю открытый ларец на полу костницы. Тогда матушка сказала, что кто-то хочет, чтобы о краже костей моего отца узнала она. Лэтам провоцировал ее. Но зачем? Я пытаюсь вспомнить, что он сказал о моей метке мастерства. Что-то насчет того, что это последнее, что ему нужно. Похищение костей моего отца, а также убийство Ракель побудили матушку научить меня гадать на костях. Стало быть, Лэтам заранее знал, какая цепь событий приведет к тому, что на моей руке появится метка мастерства. Он планировал все это не один месяц. А может быть, и не один год.

А я все сделала так, как ему нужно.

Если бы кость бабушки не сломалась, если бы я просто смирилась со своей участью, приняла свою судьбу, может быть, он бы сейчас здесь не стоял. И я бы не чувствовала себя такой беспомощной.

Но я не беспомощна. Пусть доведывание и не определило меня в Заклинательницы Костей, но я обучена этому искусству. И кое-что умею, хотя сейчас я не могу достать кости и погадать на них. Найди у своего противника слабое место. Тот магический дар, который пестуют и лелеют, становится сильнее. Мудрость моего отца и мудрость матушки сливаются воедино, и я вспоминаю то, что мне показало мое первое успешное гадание на костях. Вспоминаю то, что Лэтам сказал Деклану. Сделай так, чтобы девчонка втюрилась в тебя.

Мои мысли кружатся, словно юла.

Затем замедляются.

Опрокидываются.

И замирают.

Лэтаму нужно, чтобы у меня имелась не только метка мастерства, но и метка любви.

А у меня ее нет.

Мой обман, то, что я заставила Деклана поверить, будто я влюблена в него, и есть слабое место Лэтама. И моя сила.

Я изо всех сил тру запястье, и наконец метка начинает сходить.

– Лэтам, не делай этого, – говорит матушка. – Пожалуйста.

Она пытается выиграть хоть какое-то время, чтобы я могла использовать его. Я опять лижу большой палец и размазываю краску по коже запястья.

– Эвелина не захотела бы, чтобы ты творил такое. Она была бы в ужасе, если бы узнала, чем ты стал.

Лэтам с шумом втягивает в себя воздух и поворачивается ко мне. Я замираю. Он вопросительно, по-птичьи склоняет голову набок.

– Ну как, Саския, хочешь обнять свою мать в последний раз?

Я знаю – это какая-то игра. Но в чем ее смысл?

Он опускает нож.

– Ну?

– Да, – выдавливаю из себя я.

Он толкает матушку в мою сторону.

– Давайте, попрощайтесь друг с другом.

Она делает шаг. Второй. Ее лицо печально, и на нем написана покорность судьбе. Она чуть заметно улыбается, затем ее глаза вдруг распахиваются широко-широко, и она смотрит на свою грудь, на которой расплывается кровь.

Я собиралась обнять ее, когда Лэтам воткнул в ее спину нож и пронзил ее насквозь.

Я кричу:

– Мама, нет! Нет!

Матушка шатается, я подхватываю ее, и мы обе валимся на пол. Она задыхается, глаза ее стекленеют. Я прижимаю ладони к ее ране, и сквозь мои пальцы сочится кровь. А по щекам текут слезы.

Лэтам хватает меня за руки и рывком тянет назад. Матушка продолжает задыхаться.

Я пытаюсь вырваться, локтем бью Лэтама в нос, он рычит и сжимает меня еще крепче. Мое плечо пронзает острая боль. Он переворачивает меня на спину, ставит колено мне на грудь и прижимает к моему горлу нож. Я бью кулаком ему в лицо.

Он поворачивает нож и бьет меня рукояткой в висок. Мою голову раскалывает боль, по щеке течет теплая кровь.

– Моя метка любви фальшивая! – кричу я.

Он меняется в лице.

– Что?

– Я бы никогда не смогла полюбить такого, как Деклан.

Он резко поворачивает голову к Деклану.

– Тебе придется худо, если она говорит правду.

Лэтам коленями прижимает мои плечи к полу, хватает мое запястье, больно выворачивает руку и, поднеся ее к лицу, вглядывается в метку. Надеюсь, я хорошо размазала краску.

Деклан издает писк, словно перепуганный зверек. Его глаза прикованы ко мне и полны ужаса. Лэтам плюет на мое запястье и с силой трет его. Его черты искажает ярость, но затем его губы вдруг расплываются в улыбке. Он смеется.

Отпустив мою руку, он садится на пятки. Я смотрю на метку, и мое сердце обдает холод. Под размазанной краской мое запястье обвивает едва заметная розовая линия.

А я понятия не имею, откуда она взялась.

Я ползу к матушке.

– Не трудись, – спокойно говорит Лэтам. – Она уже умерла.

Он лжет – наверняка лжет! Я подползаю к ней, несмотря на резкую боль в голове. Она лежит навзничь в луже крови. Ее глаза открыты и пусты.

– Нет! – вырывается из моего горла. – Нет!

Я беру ее холодеющую руку, и глаза мои застилает пелена. По щекам текут горячие слезы, и я не пытаюсь их вытирать. Я несколько месяцев беспокоилась о том, как бы эта реальность не исчезла, но если бы она сгинула, это было бы куда более милосердным концом.

– Ларс, – отдает распоряжение Лэтам, – свяжи ее. Мы убьем ее медленно.

Костолом рывком заводит мне руки за спину и связывает их веревкой. Я вырываюсь, но мои попытки тщетны – я потеряла слишком много крови, а Ларс слишком силен. Лэтам уходит в кухню, и я слышу, как он открывает и закрывает шкафы. У меня сжимается сердце. Наверное, он ищет предметы, которыми они будут меня пытать.

Я поворачиваюсь к Деклану – он неподвижно сидит в углу, окруженный битым стеклом. Вид у него затравленный, на лице написано раскаяние. Он стал моим проклятием, но он также и мой последний шанс на спасение.

– Ты так и не ответил на мой вопрос, – тихо говорю я. – Были ли у тебя вообще какие-то чувства ко мне?

Он вздрагивает. Неуверенно смотрит на мое запястье. Гадает ли он сейчас, что означает моя метка любви? Означает ли она, что я все-таки в него влюблена? Можно ли использовать это, чтобы спастись?

– Мы столько всего пережили. Деклан, пожалуйста.

Он переводит взгляд на Ларса, который перебирает кости в своей заплечной сумке. Пальцы Деклана сжимают осколок стекла. Я ободряюще киваю – если он сможет вывести Ларса из строя, наши шансы на спасение возрастут. Без своего Костолома Лэтам уже не будет так силен.

Деклан молниеносно вскакивает на ноги, однако вместо того, чтобы атаковать Ларса, кидается к дверям. Последняя моя надежда гаснет, и меня обжигает жгучая ненависть. Мне следовало бы понять, что он бросит меня и попытается спастись сам.

Деклан распахивает дверь, выбегает.

– Помогите! – вопит он. – Кто-нибудь, помогите! Мы… – И, задохнувшись, падает на пол. На пороге стоит Ларс, его сумка с костями раскрыта, а между большим и указательным пальцами зажат сломанный позвонок. Он переломил Деклану хребет, понимаю я, и к моему горлу подкатывает тошнота.

Из кухни выбегает Лэтам, его лицо искажено яростью. В одной руке он держит деревянный молоток, в другой – длинную иглу.

– Идиот! – орет он на Ларса. – Ты дал ему сбежать?

У Костолома делается каменное лицо. Он сует руку в свою суму и достает горсть костей.

– В городе полно Хранителей, – напоминает он. – Лучше убей ее сейчас.

Лэтам смотрит в окно и стискивает зубы.

– Слишком поздно. Сейчас сюда войдут Гвардейцы.

Он наклоняется и сгребает в охапку бездыханное тело матушки. Я толкаю его ногу плечом, пытаясь остановить его, но он ударом в висок отбрасывает меня в сторону. Мою голову простреливает боль, я чувствую на языке что-то соленое и не могу понять, что это: слезы, кровь или и то и другое.

Лэтам тащит матушку к двери.

– Не забирай ее, – рыдаю я. – Пожалуйста.

Он смотрит на меня и улыбается.

– Скоро увидимся, Саския, можешь не сомневаться. – Он выходит, и я остаюсь одна, не понимая, как мое разбитое сердце еще продолжает биться.

Саския

Я пытаюсь выбраться из темных глубин, но меня все тянет и тянет вниз.

Мой череп тяжел, его раскалывает неутихающая боль. Я смутно понимаю, что что-то требует моего внимания – мое сознание тянется к этому, но не может дотянуться. Грохот в моей голове слишком громкий, чтобы можно было сосредоточиться. Передо мной всплывают образы, влекущие меня к поверхности, – матушка, заплетающая свои светлые волосы в косы; Эйми, лежащая на берегу Шарда, поросшем ярко-зеленой травой; бабушка, сажающая меня на колени, чтобы рассказать историю. Но затем приходят другие образы, вновь затягивающие меня глубже во тьму, – блеск ножа, прижатого к горлу, широко раскрытые глаза, в которых застыл шок; разъедающий страх.

Я приказываю себе открыть глаза, но они не открываются – слишком тяжело. И я сдаюсь, отдаюсь тьме, позволяю ей поглотить меня, увлечь туда, где нет боли и где не разбиваются сердца.

В окутывающую мое сознание темноту врывается крик. Мои глаза открываются. Я пытаюсь сесть, но мою голову пронзает дикая боль. Мои члены словно налиты свинцом.

– Саския? – В голосе Эйми звучат истерические нотки. Она опускается на колени рядом со мной. – Ты меня слышишь? Что случилось?

Я пытаюсь отстраниться от воспоминаний, роящихся в моем мозгу. Это кошмары. Всего лишь кошмары. Вот только… они не растворяются, не уходят, как уходят дурные сны. А напротив, становятся ярче. Реальнее. Меня душит горе.

Эйми развязывает веревки на моих запястьях и рукавом вытирает кровь с моего лба.

– Там мертвый Хранитель… – Ее голос дрожит. – И Деклан… Сас, кто это сделал?

Я зажмуриваю глаза, затем открываю их.

– Матушка… Я хочу к матушке… – Как же тяжело говорить, слова выходят из моего горла с трудом.

Эйми прикусывает губу, и глаза ее наполняются слезами.

– Тебе нужен Врачеватель. – По голосу слышно, что ей нелегко держать себя в руках. Она ласково сжимает мое плечо. – Мне нужно привести сюда помощь, но я скоро вернусь. Обещаю, с тобой все будет хорошо.

Но она ошибается. Мне уже никогда не будет хорошо.

Двери комнаты закрываются за ней, и я снова пытаюсь сесть. Моя голова раскалывается, кружится. Когда мое зрение наконец проясняется, я начинаю жалеть, что открыла глаза. Тела матушки нет, но лужа ее крови осталась, напоминая мне о том, что это не просто дурной сон. В горле у меня встает ком.

Я перевожу взгляд на полку, на которой за стеклом лежит кость бабушки. Я так боялась, что эта моя жизнь сгинет, но сейчас я надеюсь только на это. Мне так хочется, чтобы все это исчезло и я жила в том мире, где матушка жива.

Я осторожно поднимаюсь на ноги и беру с полки сосуд, в котором в питательном растворе плавает бабушкина кость. Я верчу сосуд в руках, разглядывая ее со всех сторон.

И падаю на колени.

Кость полностью срослась. Стало быть, из двух реальностей осталась только эта.

Я слышу слова бабушки. Как же горька эта правда. Прошлого не изменить.

Матушка ушла навсегда.

Время идет, тени искажаются, становятся все длиннее. Более темные и уродливые версии правды.

Где же Эйми? И тут я вспоминаю, что в Мидвуде больше нет своего Врачевателя. Андерс убит. Как и Ракель. И Деклан. И матушка.

Я начинаю стирать с запястья краску и тру, пока розовая линия не становится яснее. Когда-то я думала, что она появится вот-вот, поскольку я влюбляюсь в Деклана, потом мне хотелось обмануть мое тело, заставить его поверить в неправду, но метка так и не проступила. Так почему же она появилась сейчас?

Метки всегда появляются после острых эмоциональных переживаний. Поэтому-то любовь детей к своим родителям и порождает метки любви так редко, ведь эта любовь слишком инстинктивна, слишком спокойна. Но у многих людей, у которых прежде не было меток любви, они появляются, когда они впервые берут на руки своих детей.

Ибо в эти минуты они испытывают всепоглощающую любовь.

Но, может быть, когда я увидела нож у горла матушки – когда осознала, что могу потерять ее, – этого оказалось достаточно для появления метки? Это единственное объяснение, которое приходит мне на ум.

За дверями слышатся голоса, их звуки выводят меня из раздумий. Я быстро вынимаю кость бабушки из питательного раствора и сую ее в карман.

Двери открываются, и в комнату входит Эйми, за которой следуют двое членов совета, не имеющие магического дара – Валерия и Эрик, – и еще несколько человек, которых я не знаю. Все ахают.

– О, моя дорогая, – шепчет Валерия, и от сострадания, прозвучавшего в ее голосе, из моих глаз начинают литься новые слезы. – Что тут стряслось?

Я начинаю говорить – слова слетают с моих уст, похожие на град битого стекла, россыпь осколков с острыми, ранящими краями. Я рассказываю им все, кроме того, что случилось из-за того, что бабушкина кость сломалась. Потому что не знаю, как это объяснить, к тому же хотя матушки больше нет, мне все равно не хочется раскрывать ее секреты. Возможно, моя жизнь никогда и не разделялась на две отдельные жизни. Возможно, эта ужасная жизнь – единственная, которая у меня когда-либо была.

* * *

На следующее утро из Бризби приезжает Врачеватель. Это пожилой мужчина с густой гривой волос. Он осматривает меня, и его руки ласковы и осторожны. На голове у меня шишка размером со сливу, и мне все еще больно, когда я шевелюсь.

– Ты поправишься, но несколько дней тебе надо отдыхать. Никакого бега, никакого плавания и как можно больше сна.

Вся моя семья мертва. И мне хочется одного – спать.

Он кладет ладонь на мое предплечье.

– Для такой молодой девушки ты пережила слишком много горя. Я не настолько искусный Врачеватель, чтобы уметь облегчать душевную боль. Она не уйдет – не уйдет полностью, – но помни, что со временем все острое становится тупым.

Я отворачиваюсь к стене – я не в том настроении, чтобы выслушивать народную мудрость и пустые заверения. Врачеватель какое-то время ждет, затем до него доходит, что больше я не хочу говорить.

– Я оставлю на тумбочке снадобье, которое ослабит боль, – говорит он и, неловко погладив меня по спине, уходит, закрыв за собой дверь.

Я выпиваю лекарство залпом, и у меня становится горько во рту. Я откидываюсь на подушки и жду, когда боль пройдет. Но она не проходит.

Я пытаюсь заснуть, но мои попытки тщетны. Всякий раз, едва начав дремать, я резко вскидываюсь, тяжело дыша. Как будто мой мозг понимает, что сон – это опасный когтистый зверь. И что с пробуждением мои кошмары никуда не уйдут.

Раздается тихий стук в дверь, и в комнату заглядывает Эйми. Я украла у нее ее спальню, ее кровать, ее покой.

– Я могу войти?

– Конечно.

Она садится на край кровати.

– Тебе лучше?

Я пожимаю плечами. Действие снадобья начинает ослабевать, мое сознание проясняется, и от этого мне становится совсем худо.

– Верховный совет отправил к нам группу расследователей, – делится последними новостями Эйми, – и Лэтама ищут Гвардейцы. Я подумала, что ты захочешь это узнать.

– Они его не найдут.

Она хмурится.

– А может, и найдут.

Но она ошибается. Он сумел ограбить костницу, несмотря на то что вход в нее охраняли Гвардейцы. Несмотря на патрулирующих вокруг нее животных, которых контролировали Хранители. Так что его магия явно мощнее, чем то, что есть у них.

* * *

Через шторы просачивается свет занимающегося дня. Все это время часы казались мне долгими, как дни, а дни тянулись, как месяцы. Странное дело – время течет сразу и слишком медленно, и слишком быстро. Поверить не могу, что после смерти матушки прошла уже почти неделя. Но у меня такое чувство, будто теперь она далеко-далеко, будто мы с ней не виделись целый год.

И я никак не могу заставить себя вернуться в наш дом.

Кто-то прочищает горло, и я смотрю на дверь.

На пороге стоит Брэм Уилберг. Я узнаю его сразу. После того, что произошло на плавучей тюрьме, при каждой нашей встрече я испытывала страх и чувство вины и быстро отводила взгляд в сторону. Но сейчас… я чувствую что-то иное. Некое волнение в груди, некую смесь растерянности и любопытства.

– Извини, что я пришел без предупреждения, – говорит он. – Можно войти?

Я приглаживаю волосы, внезапно ощутив неловкость из-за своей неопрятной косы, которую я не расплетала целый день.

– Да, конечно. – Мой голос звучит хрипло, не знаю, то ли от того, что я слишком много плакала, то ли от того, что я слишком мало говорила.

Брэм подходит к моей кровати и изумленно округляет глаза, посмотрев на мои руки. На что он глядит – на метку любви на моем запястье? Нет, не на нее, а на маленький черный треугольник на костяшке моего пальца. Внезапно между нами, словно баррикада, встает история с плавучей тюрьмой. Я прячу руки под лоскутное одеяло.

Изумление сходит с его лица.

– Я слышал, что произошло с твоей матушкой, и мне так жаль. Она была замечательной женщиной. – Примерно то же самое я слышала, наверное, от четырех десятков горожан, которые приходили ко мне, чтобы выразить свои соболезнования.

– Да, – безо всякого выражения отвечаю я, – она была замечательной. – У меня мелькает какая-то неуловимая мысль, но какая? Я чувствую себя слишком уставшей, чтобы пытаться это понять.

– Как ты? – спрашивает он.

– Выживаю.

У него вытягивается лицо.

– Прости, это был ужасный вопрос. Конечно же, тебе сейчас плохо. И ясное дело, что, после того, как я провел шесть дней в пути, на корабле, мне следовало бы придумать слова получше.

Комната вдруг приобретает четкие очертания, и я наконец понимаю то, чего не могла понять до сих пор. Брэм добрался до Мидвуда намного быстрее, чем представляется возможным. Раз последние шесть дней он провел на корабле, выходит, что Замок Слоновой Кости он покинул почти сразу после того, как погибла моя мать.

– Как ты узнал о том, что произошло?

– О, мне сказал Наставник Лэтам.

У меня екает сердце.

– Ты виделся с Лэтамом? Он был в Замке Слоновой Кости?

Брэм растерянно сдвигает брови.

– Собственно говоря, нет, он прислал мне Быстрое Письмо, в котором написал, что тебе не помешал бы мой визит. А поскольку ему было известно, что я был близок к твоей матушке… – У меня холодеет кровь, и Брэм осекается. – В чем дело? Что не так?

– Брэм, именно он ее и убил.

Он бледнеет.

– Нет, не может быть.

– Я была там. Она рухнула в мои объятия после того, как он ударил ее ножом в спину.

– Как? Зачем ему это? И зачем он послал письмо мне?

Я тру ладонями руки – мне вдруг стало холодно. Как же ему все объяснить? С чего начать?

Брэм дотрагивается до моего локтя.

– Я могу тебе чем-то помочь? – Почему-то и тон его, и выражение его лица кажутся мне необычайно знакомыми.

– Да, можешь, – киваю я. – Не мог бы ты принести мне каменную чашу для гадания на костях?

Саския

Я сижу на полу в комнате Эйми перед каменной чашей, на дне которой лежит всего одна кость.

– Я по-прежнему не понимаю, как ты сможешь гадать на костях, если доведывание определило тебя в домашние учителя.

Я точно не знаю, что стоит говорить ему, а что нет. В моей душе борются два противоречивых чувства. Одно – это моя необъяснимая нежность к Брэму, почти неудержимая тяга к нему, из-за которой мне хочется рассказать ему все. Но второе чувство не менее сильно, и я не могу ему не доверять. Последний парень, которого толкнул ко мне Лэтам, предал меня. А что, если Брэм – это второй Деклан?

Я сглатываю и выбираю компромисс.

– Во время доведывания одна из костей моей бабушки сломалась, и это… осложнило ситуацию. Надеюсь, что теперь, когда у меня зажила голова, я смогу увидеть то, что видела моя мать, чтобы понять, что делать.

– Но ты же не обучена гаданию на костях, – напоминает он, затем, помолчав, добавляет: – Или обучена?

– Я обучена в достаточной мере.

Я колю палец швейной иглой и капаю на кости своей кровью. Бабуля, где бы ты сейчас ни была, пожалуйста, сделай так, чтобы у меня все получилось. Я высекаю огнивом искру и поджигаю кость, после чего закрываю глаза.

Меня затягивает в видение – передо мной десятки широких путей, разветвляющихся на сотни более мелких. Но некоторые тропы шире и ярче остальных. Я иду по ярко освещенному пути и вижу себя – на этом пути я нахожусь в гавани, ожидая корабль, который должен отвезти меня в Замок Слоновой Кости. Вместе со мной на борт поднимается Брэм. Кости сопрягли нас друг с другом, но это не нравится ни мне, ни ему. Эта тропа ветвится на десятки тропинок, и я исследую их одну за другой.

На большинстве из этих путей мы с Брэмом мало-помалу находим общий язык, разрушаем разделяющую нас стену и влюбляемся друг в друга. Но на нескольких путях мы избегаем друг друга и оба отвергаем выбор костей. Я вижу, как учусь на Заклинательницу Костей, как поначалу у меня ничего не выходит, но в конце концов я добиваюсь успеха. Принимаю свой магический дар. Но затем что-то происходит и резко останавливает меня. На некоторых путях имеются пробелы, промежутки времени, где я словно бы исчезаю. На каждом из этих путей я оказываюсь в каком-то маленьком домике в незнакомом мне городке. Я вижу, как погибаю – меня убивают, – хотя мой убийца везде остается незримым. На других путях я держу в руках письмо от моей матушки, в котором она предупреждает меня о том, что мне грозит опасность. Из его конверта выпадает кулон, на котором изображены три кольца, переплетенные друг с другом. Я надеваю его на шею, и мой путь исчезает. И это не пробел, а конец. Я смотрю, как я погибаю опять и опять. Не сомневаюсь, что будущее, которое выбрала для меня моя мать во время первого доведывания, подарило мне богатую и полноценную жизнь – иначе она бы его не выбрала. Но, видимо, то, что затем раз за разом выбирала я сама, увело меня в сторону и привело к беде.

Я торопливо возвращаюсь к началу и следую по каждому из путей, на которых я остаюсь в Мидвуде. На них нет пробелов. На иных из них кости выбирают для меня поприще домашнего учителя, и я обретаю метку мастерства, совсем не похожую на ту, которая ныне украшает мою руку. На других я становлюсь ювелиром, пекарем, сапожником. На каждом из этих путей моя метка мастерства выглядит по-своему, и каждый обрывается, едва начавшись, – я погибаю от руки человека, которого не вижу я и не видела моя мать. Лэтам. Это он убивает меня в конце всех этих путей.

Всех, кроме одного.

На одной узкой, тускло освещенной тропе моим суженым становится Деклан, и на ней моя жизнь развивается примерно так, как она и развивалась на самом деле. На этом пути погибает моя мать. А я остаюсь жива.

Когда она испускает последний вздох, передо мной оживает множество других путей. И в начале каждого из них в тени меня поджидает Лэтам, чтобы убить. Я пытаюсь последовать по этим путям, но все они слишком туманны, чтобы можно было что-либо разобрать. Видимо, у меня недостаточно костей – или недостаточный временной диапазон, – чтобы пройти дальше.

Я выхожу из видения, задыхаясь и рыдая. Матушка знала, что, если она выберет этот путь, Лэтам ее убьет. Она погибла, чтобы я могла жить.

На мое плечо ложится рука.

– Саския, все в порядке?

Я и забыла, что Брэм рядом. Звук его голоса будит во мне все нежные чувства, испытанные мною, когда я бродила по тем моим жизненным путям, которые включали в себя учебу в Замке Слоновой Кости. Встав с пола, я поворачиваюсь к нему и говорю с тревогой в голосе:

– Тебе нужно вернуться в столицу. Рядом со мной тебе будет грозить опасность.

Теперь понятно, почему Лэтам отправил Брэма ко мне. Брэм – это не новый Деклан. Во всяком случае, не в том смысле, о котором я подумала вначале. Каким-то образом Лэтам сумел набрать достаточно усилителей для того, чтобы увидеть все мои пути.

Я думаю о той радости, которую Лэтам выказал, говоря о моей метке мастерства перед тем, как убил мою мать. Ему было необходимо, чтобы я обрела ее до того, как он убьет и меня, стало быть, он рассчитывал, что она появится у меня и в моей второй реальности – но она появилась не в той, а в этой. И тонкая розовая линия, которая выступила на моем запястье, хотя я и не влюблялась, – должно быть, это отголосок того, что случилось на том моем пути, на котором я училась в Замке Слоновой Кости, хотя Лэтам полагал, что я влюблюсь в Деклана и обрету эту метку в Мидвуде.

Он знал, что метки любви появятся у меня на обоих моих путях, и рассчитывал убить меня и на одном, и на другом. Если он видел и остальные мои возможные пути, ему известно, что на них моим суженым стал бы Брэм. Поэтому он и отправил его ко мне в Мидвуд. Лэтам хочет, чтобы я и в этой реальности влюбилась в Брэма.

Потому что метки любви могут исчезать – как исчезает и сама любовь. То, что не пестуют и не лелеют, в конце концов сходит на нет. А без всех трех меток мои кости станут для него бесполезны. Так что, сделав так, чтобы в этой реальности моя метка любви не исчезла, Лэтам получает больше времени для того, чтобы убить меня.

Чем теснее Брэм будет связан со мной, тем больше станет грозящая ему опасность, а значит, мне нужно держаться от него подальше.

– Что случилось? – спрашивает он. – Что ты увидала?

– Лэтам хочет убить меня. Он завладел и костями моей бабушки, и костями матушки и будет преследовать меня, пока не убьет. – Я беру его за руку, и она кажется мне такой знакомой, такой родной. – Спасибо, что приехал, но тебе нужно вернуться.

– Саския, в чем дело? Я не оставлю тебя, если тебе грозит опасность.

Мне так хочется прильнуть к нему, попросить его остаться и сражаться вместе со мной, сказать, что нас может связать великая любовь, что в другой нашей жизни так и было. Но мне пора повзрослеть, пора стать достойной дочерью своей матери. Я должна быть такой же бескорыстной, какой была она. И я отпускаю его руку.

– Уезжай, – прошу я его. – Пожалуйста.

– Нет, Саския. Я хочу помочь тебе.

На его лице написаны такая искренность, такой пыл.

Я знаю, что должна делать, но от мысли об этом мне становится тошно. Сделав глубокий вздох, я придаю своему тону как можно большую холодность.

– Избегая меня, ты обеспечишь себе куда лучший путь. Возвращайся в Замок Слоновой Кости и забудь обо мне.

Он склоняет голову набок и пристально всматривается мне в лицо.

– Ты не гадала мне на костях – так откуда тебе знать, что иной путь приведет меня к такому будущему, которое будет лучше? Оно с таким же успехом может оказаться и хуже.

Эти слова отдаются в моем мозгу – что-то в этом же духе он уже говорил мне прежде. В другом месте, в другое время. Я готова поклясться, что так оно и было.

– Брэм, прошу тебя. – В горле у меня стоит ком, мне хочется одновременно и обнять его, и оттолкнуть. – Лэтам хочет убить меня. И я не желаю втягивать в это еще и тебя.

– Он убил твою мать, а затем отправил к тебе меня, чтобы я помог тебе пережить твое горе. – Пальцы Брэма обвивают мои. – Думаю, теперь уже поздно.

Мне следовало бы накричать на него, сказать нечто столь ужасное, чтобы ему вообще расхотелось говорить со мной. Найти способ так его обидеть, чтобы не поставить его жизнь под удар.

Но я чувствую себя такой опустошенной, что, кажется, могла бы уплыть по воле волн, и его рука – это единственное, что еще держит меня. Я не могу заставить себя оттолкнуть его.

– Когда-то мы дружили, – говорит он. – Помнишь?

– Да, – тихо отвечаю я. – Помню.

– Тогда позволь мне помочь тебе. Ради твоей матушки. И ради тебя.

Мысль о том, что рядом со мной будет Брэм, что мне не придется бороться в одиночку, согревает мое сердце. Может быть, мне достанет сил принять его дружбу, не влюбляясь в него? И метка любви все же исчезнет, так что опасность не будет грозить ни ему, ни мне?

А может быть, у судьбы иные планы.

* * *

Проходит еще одна неделя, и я наконец заставляю себя вернуться домой. Кто-то – наверное, по просьбе городского совета – полностью вымыл и вычистил мой дом. Кровь отмыта и с пола, и со стен, битое стекло убрано. В воздухе стоит густой запах полировочного средства для древесины.

Я перехожу из комнаты в комнату, и дом кажется мне пустой оболочкой. Его душой была матушка, и теперь он превратился просто в собрание вещей, находящихся в одном и том же месте.

Я провожу рукой по каминной доске. Теперь я сирота. Я чувствую, как сознание моего сиротства перекраивает меня, делает тверже, жестче. Но что же мне делать, куда идти?

– Здравствуйте. Кто-нибудь есть дома? – Порог моего дома переступает женщина с серебряными косами, уложенными в узел на затылке и желтой меткой на шее, имеющей форму полумесяца. Увидев меня, она улыбается. – Дверь была открыта, – говорит она, протягивая мне руку. – Должно быть, ты и есть Саския.

– Да. – Я пожимаю ее руку. – А вы кто?

– Меня зовут Нора. Я Управляющая Замком Слоновой Кости. – Увидев непонимание, написанное на моем лице, она поясняет: – Я руковожу всеми учениками, которые проходят обучение в столице.

– Рада с вами познакомиться.

– Мне так жаль. Деллу любили все, кто ее знал. – Но ее сочувствие не находит отклика в моей душе, ибо все во мне онемело.

– А вы ее знали?

– Только понаслышке. Но многие Наставники в Замке Слоновой Кости очень хорошо отзывались о ней.

– Один из ваших Наставников ее и убил, – говорю я. Запас моего терпения совсем обмелел и испаряется быстро.

Нора сглатывает.

– Я знаю. Мы делаем все, что в наших силах, чтобы отыскать Лэтама, и я уверена, что мы его найдем. Но я приехала не поэтому.

– А почему?

– Твоя матушка так и не сообщила Верховному совету результат твоего доведывания.

Мне становится жарко.

– В самом деле?

Нора качает головой.

– Уверена, что она просто забыла. Насколько мне известно, недавно скончалась и ее мать…

– Да, моя бабушка. Лэтам убил и ее.

Она меняется в лице.

– Этого я не знала. Мне очень жаль, – тихо произносит она и проводит рукой по своей блузке. – Я слыхала, что недавно Делла потеряла и своего мужа – твоего отца. Столько несчастий, столько проблем. При обычных обстоятельствах мы попросили бы другого Заклинателя или Заклинательницу Костей проверить полученные результаты и доложить о них совету, но, к сожалению, кости, использованные для твоего доведывания, пропали.

– Я не знаю, где они.

– Конечно. Не могла бы ты сама рассказать мне, что показало доведывание? Я знаю, что какое-то время ты работала домашним учителем, но не могу себе представить… Кости в самом деле определили тебя в домашние учителя?

Я рада тому, что мои длинные рукава скрывают метку мастерства.

– Тебе не грозят неприятности, – успокаивает меня она. – Мне просто нужно знать, чтобы сделать соответствующую запись.

Я думаю о той жертве, которую ради меня принесла моя мать. Вспоминаю свирепое выражение на ее лице, когда я сказала ей, что, похоже, Лэтам хочет меня убить. Я ему не позволю.

И она не позволила.

Матушка никогда ничего не делала просто так, и если она не сообщила в столицу результат моего доведывания, это было отнюдь не случайно. Возможно, имея несколько костей моей бабули, она смогла увидеть нынешний мой путь яснее и дальше, чем я, имея всего одну. Возможно, именно этого она всегда и хотела.

Передо мною словно разворачивается карта неизведанной земли. Не знаю, смело ли то, что я задумала, или глупо.

Я будто стою на обрыве, не ведая, какова из себя виднеющаяся внизу вода – тиха и глубока или мелка и бурлива. Не ведая, что произойдет, если я прыгну, – доплыву ли я до более счастливых берегов или разобьюсь об острые скалы.

– Саския, – торопит меня Нора. – Ты была определена в домашние учителя?

– Нет, – отвечаю я. – Я была определена в Заклинательницы Костей. – Быть может, это и ложь, но у меня такое чувство, словно это правда.

Удивление появляется на ее лице лишь на миг, как будто она была готова к такому ответу.

– Но почему ты не явилась в Замок Слоновой Кости, чтобы начать учебу?

– Мой отец только что умер, а перед ним умерла и моя бабушка. Я была не готова уехать из дома.

– Понимаю, – кивает она. – Обычно мы не позволяем ученикам начинать обучение так поздно – после окончания обряда сопряжения с магией мы не берем новых учеников. Но при сложившихся обстоятельствах… – Под обстоятельствами она разумеет то, что один из их собственных Наставников убил мою семью. – Думаю, в данном случае было бы уместно сделать исключение. Хочешь поехать в Замок Слоновой Кости и начать учиться гаданию на костях?

Поначалу мне становится тревожно, но затем мысль о том, чтобы отправиться в Замок Слоновой Кости, начинает казаться мне заманчивой, полной света, словно жемчужина, извлеченная из моллюска. Если не считать Эйми, в Мидвуде меня ничто не держит. А Лэтам преподавал именно в Замке Слоновой Кости. И хотя теперь он покинул его, там вполне могли остаться какие-то подсказки. Мысленно я слышу его голос: Ты даже представить себе не можешь, какие чудесные вещи я уготовил Кастелии. Возможность отыскать ответы – и получить шанс остановить его – настолько заманчива, что перед таким искушением мне не устоять.

А ведь есть еще и Брэм. Если мы будем действовать сообща, находясь в Замке Слоновой Кости, он сможет продолжить свою учебу. И, чтобы помешать планам Лэтама, нам понадобятся все знания, которые мы только можем получить.

Я делаю вдох и прыгаю с обрыва вниз.

– Да, – говорю я. – Очень хочу.

Нора улыбается мягкой улыбкой.

– Думаю, из тебя выйдет замечательная Заклинательница Костей. Такая же, какой была твоя мать.

Надеюсь, что она права. Я не могу представить себе лучшей судьбы.

Благодарственное слово

Писательский труд нередко требует уединения, но, чтобы превратить набросок в книгу, нужны усилия многих людей. И я чрезвычайно благодарна каждому из них.

Во-первых, огромное спасибо тебе, мой великолепный редактор Эшли Херн, за то, как замечательно ты поняла мой замысел относительно сюжета и персонажей этой книги, поняла с самого начала. Твои блестящие советы не только сделали лучше эту книгу, они также помогли стать лучше и мне самой как писателю. Ты настоящий Заклинатель Книг!

Спасибо моему потрясающему литературному агенту Кэтлин Рашалл, которая пришла в восторг от идеи «Заклинателя Костей» сразу же, стоило мне только изложить ее, и с энтузиазмом отстаивала ее на каждом этапе пути. У меня просто нет слов для того, чтобы как следует выразить насколько я тебе признательна! И в том, что касается твоей прозорливости как редактора, и в том, что касается твоих мудрых профессиональных советов, ты всегда указывала мне верный путь.

Я благодарна также и остальным умным и участливым женщинам из Литературного агентства Андреа Браун; и хочу выразить особую признательность Дженнифер Марч Солоуэй, которая любезно согласилась прочитать первоначальную версию книги и дала мне бесценные замечания и советы.

Я благодарна всей команде «Пейдж Стрит» за то, что они помогли этой книге появиться на свет: издателю Уиллу Кистеру; рекламным агентам Лорен Сеперо и Лорен Вол; редакторам-практикантам Трише Тобайас и Челси Хенсли; заведующей производством Мег Палмер; редактору по производству Хейли Гандлак; ответственному редактору Мариссе Джамбеллука; оформительнице Кайли Алекзандер; художнице-иллюстратору Майне Прайс; и потрясающей группе продаж в «Макмиллан». Я благодарна каждому из вас за ту роль, которую вы сыграли в появлении этой книги, и за то, что вы сделали ее лучше, чем она была бы без вас.

Огромное спасибо также и Кэйтлин Северини за продуманное художественно-техническое редактирование и за то, что благодаря тебе я стала выглядеть умнее, чем я есть.

Моя сердечная благодарность Кейти Нельсон, Кейт Уотсон, Эмили Р. Кинг, Розалин Ивз и Трише Ливенселлер. Я обожаю вас всех и так рада тому, что вы есть в моей жизни и как мои коллеги-писатели, и как подруги.

Также спасибо авторам, которые встречаются со мной в кафе: Мариссе Мейер, Лиш МакБрайд, и Рори Шею. Спасибо вам за то, что благодаря вам моя работа становится менее уединенной. (И за то, что вы помогаете мне находить нужное слово после того, как я слишком долго глядела в пространство.)

Пока я работала над этой книгой – пока исследовала идеи, касающиеся судьбы, горя и любви к семье, – я и представить себе не могла, что вскоре после того, как я закончу писать последнюю страницу, у моего отца обнаружат рак пищевода. Не знала я и того, что он умрет перед самым началом моей работы над проверкой и правкой рукописи. Как же больно мне было осознать, открыв этот файл на компьютере, что в начале книги речь идет о девушке, недавно потерявшей отца, – и что это было написано тогда, когда я еще и не подозревала о том, что скоро отца потеряю и я сама. Мой отец был одним из тех, кто оказывал мне наибольшую поддержку на творческом пути, и, редактируя файл, я чувствовала его на каждой странице. Папа, мне так жаль, что я не смогла увидеть, как ты постареешь; ты был нужен мне куда дольше, но я буду всегда благодарна и за то, что ты вообще был в моей жизни.

Спасибо моей маме, которая пережила худший год в своей жизни, одновременно умудряясь помогать людям, которые ее окружали. Я люблю тебя всем сердцем!

Спасибо моим детям, Бену, Джейкобу и Изабелле, которые умны, смешливы и являются одними из самых лучших людей, которых я когда-либо имела честь знать. Мне не терпится увидеть, куда вас приведут ваши пути!

И наконец спасибо Джастину, который помогает мне создавать миры – и реальные, и воображаемые, – а затем держит меня за руку, пока мы в них живем. Ты мое все.

Примечания

1

Аграф – застежка в виде броши, обычно имеет форму пластины или розетки с крючком и петлей.

2

Латинские названия большеберцовой и малоберцовой костей голени.

Content

Бриана Шилдс
Заклинатель костей

Саския

Саския

Саския второе доведывание

Саския Заклинательница костей

Саския домашний учитель

Саския Заклинательница Костей

Саския домашний учитель

Саския Заклинательница Костей

Саския домашний учитель

Саския Заклинательница Костей

Саския домашний учитель

Саския Заклинательница Костей

Саския домашний учитель

Саския Заклинательница костей

Саския домашний учитель

Саския Заклинательница костей

Саския домашний учитель

Саския Заклинательница костей

Саския домашний учитель

Саския Заклинательница костей

Саския домашний учитель

Саския Заклинательница костей

Саския домашний учитель

Саския Заклинательница костей

Саския домашний учитель

Саския Заклинательница костей

Саския домашний учитель

Саския Заклинательница Костей

Саския домашний учитель

Саския Заклинательница костей

Саския домашний учитель

Саския

Саския

Благодарственное слово

Примечания