Анатолий Полянский

Село милосердия

Вам, счастливо живущим под мирным небом, завещаю вечно хранить память о народных подвигах минувшей войны.

Автор

1. ГОРЬКАЯ ДОРОГА

Киев горел. И без того серое, затянутое низкими давящими облаками небо едва просматривалось сквозь дым. Зловещие отблески пожарищ мрачно мерцали в зеркальных стеклах немногих сохранившихся в городе витрин, окрашивали стены зданий в одинаковый рыже-сизый цвет.

Горели окраины с их старыми, обветшавшими домишками. Горел центр с его массивными каменными зданиями. На всех этажах из оконных и дверных проемов с ревом било яростное пламя, заставлявшее людей шарахаться к середине улицы.

Вместо того чтобы обуздать, укротить разрушительную стихию, обрушивающую на тротуары подточенные огнем балконные стропила, рваные словно раскаленные в доменной печи железные полотнища крыш, народ с опаской обегал эти места.

Бой шел где-то в юго-западном предместье. Сквозь сплошной гул доносившейся оттуда канонады уже различался треск пулеметных очередей. Снаряды рвались на территории Лавры, возле Владимирской горки, залетали на Крещатик и даже на Подол, круша, сметая хибары, сарайчики, складские помещения, тесно лепившиеся к Днепру.

По улицам торопливо шагали группы солдат. Одни шли, тесно прижимаясь друг к другу, словно боялись растерять монолитность армейского подразделения, составляющего их силу; другие — разрозненными цепочками, каждый сам по себе. Мелькали каски, пилотки, фуражки, шлемофоны, бескозырки. Тут были представители всех родов войск: пехота-матушка в измызганном пропотевшем обмундировании; «безлошадные» танкисты, оставшиеся без своих грозных сгоревших или подбитых в бою машин; десантники с голубыми петлицами — все рослые, косая сажень в плечах, и даже моряки в широких, хоть и потрепанных, но не потерявших шика клешах — остатки героически сражавшегося за Киев Днепровского отряда Пинской флотилии.

Кавалерийский отряд с трудом продирался сквозь плотный разношерстный поток войск, не желавший никому, даже конным, уступать дорогу. Тяжело груженные повозки с военной амуницией, обтекаемые пешими, громыхали по развороченной булыжной мостовой, подчиняясь общему темпу движения. Натужно гудели тягачи, волочившие гаубицы.

Весь этот людской поток и техника стекались к Днепру и скапливались у переправ, над которыми неутомимо кружили «юнкерсы». Рев сирен, свист бомб, разрывы, торопливое буханье зениток сливалось в сплошной, рвущий душу вой.

Во дворе Октябрьской больницы, где размещался 151-й медико-санитарный батальон 147-й дивизии, входившей в Киевский укрепрайон, шла эвакуация раненых. Суматошно хлопали входные двери, пропуская носилки. Санитары, врачи, медсестры без различия возраста и звания бегом устремлялись к машинам, выстроившимся вдоль каменной ограды. Там казалось безопасней: кирпичная стена хотя бы с одной стороны защищала от осколков. Носилки стремительно задвигали в крытые кузова, и медики, обгоняя друг друга, устремлялись в здание за следующей партией раненых.

Мест в машинах уже не хватало, и носилки приходилось ставить на землю. Раненые нервничали, норовили вскочить, громко ругались. Их успокаивали, укладывали на место в ожидании подвод. Медсанбат, отступая с дивизией от Шепетовки, потерял при обстрелах и бомбежках много машин, их заменил гужевой транспорт, мобилизованный у местного населения.

Врач медсанбата Рафаэль Поповьянц беспомощно смотрел на страдания бойцов. Напротив больницы горел старинный особняк. Удушливый черный дым, валивший из его окон, заползал во двор, вызывая надсадный кашель. В помещении людям легче, но был получен приказ о срочной эвакуации: враг приближался к городу.

Мысль эта не укладывалась в сознании. Более двух месяцев оборонялась столица Украины, сковывая огромную группировку фашистских войск. Немцы бросили на штурм Киева десятки дивизий, полмиллиона солдат, но взять его в открытом бою так и не смогли. Более того, к середине августа нашим частям удалось отбросить гитлеровцев на юго-западе.

Выезжая по заданию командования на полковые медицинские пункты, располагавшиеся вблизи передовой, Поповьянц воочию убедился: фронт отодвинулся от Жулян, Совков и Мышеловки, где он проходил в конце июля, на дальние подступы к городу — на линию Пирогово — Хотин — Юровка — Тарасовка. И вдруг — отход!

Рафаэль Поповьянц, всего лишь врач медсанбата — красноармеец, не знал, да и не мог знать, насколько трудная сложилась обстановка на данном участке фронта. Сосредоточив огромные массы войск, фашистское командование решило нанести рассекающие удары во фланг ослабленным в предыдущих боях армиям Юго-Западного фронта. Из района Кременчуга в северо-западном направлении обрушилась 1-я танковая группа генерала Клейста. Навстречу ей устремилась 2-я танковая группа Гудериана, выделенная из состава войск, наступающих на центральном направлении. Это, конечно, задержало продвижение немцев на Москву, создав дополнительную возможность подготовиться к ее обороне и к последующему контрнаступлению, но для Юго-Западного фронта стало катастрофой. К середине сентября 1941 года, когда танковые армады Клейста и Гудериана соединились южнее Конотопа, три армии оказались окруженными. Дальнейшая оборона столицы Украины таким образом становилась бессмысленной. 18 сентября войска, оборонявшие Киев, получили приказ ставки Верховного Главнокомандования оставить город и, прорвав вражеское кольцо, занять оборону на заранее подготовленном рубеже по реке Псел, что было уже практически невыполнимо. Гитлеровцы плотно обложили части Юго-Западного фронта, и им предстояло пройти сотни километров по занятой врагом территории, практически не имея боеприпасов, продовольствия и боевой техники, потерянной в предыдущих сражениях…

Над городом снова — в который уж раз — появились немецкие бомбардировщики. Они шли плотным строем, заметно снижаясь. Поповьянц с тайной надеждой оглядел небо: нет ли хоть нескольких наших «ястребков», которых фашистские стервятники побаивались. Накануне Рафаэль видел, как перед внезапно вынырнувшими со стороны солнца «мессершмиттами» оказался один «ястребок». Ему бы впору уклониться от боя, дождаться подмоги, а он вдруг резко взмыл кверху и бросился в атаку. Это было настолько дерзко, что строй «мессершмиттов» от неожиданности рассыпался. Два стервятника вскоре запылали и врезались в землю. Остальные повернули вспять.

Позже один из раненых авиаторов, случайно попавший к ним в медсанбат, рассказал, что летчика, принявшего неравный бой, звали Владимиром Карелиным, и был он из 2-го истребительного полка 36-й авиационной дивизии, геройски охранявшей небо Киева.

Но сейчас ни один «ястребок» не помчался навстречу «юнкерсам». Все уцелевшие самолеты были заняты обороной переправ. На жилые кварталы посыпались бомбы. Одна разорвалась совсем близко, у дома напротив. Брызнули осколки битого кирпича, рухнули с фронтона скульптурные драконы. Двор больницы снова окутало едким дымом, в котором на некоторое время потонуло все живое.

— Торопись! — послышался начальственный голос. — Грузить раненых на подводы! Уплотняйте максимально…

Поповьянц с санитаром подхватили очередные носилки и понесли к воротам, где беспокойно ржали впряженные в телегу перепуганные бомбежкой лошади.

— Доктор, помоги… Нутро горит! — попросил боец. Он лежал, неудобно свесив ноги. Дыхание со свистом вырывалось из забинтованной труди. Губы растрескались.

— Потерпи, дорогой! — попросил Поповьянц, осторожно, чтобы не причинить лишней боли, укладывая раненого на повозку. Чувство бессилия не покидало. Обрабатывая раны, вытаскивая осколки, сшивая, бинтуя, он так верил, что его подопечные выздоровеют. Для этого делалось все. Но оперированным нужен был покой. А о каком покое могла идти речь, если на создание условий, необходимых для эвакуации раненых, не оставалось времени. В город вот-вот могли ворваться немцы. Врачей предупредили: арьергард, сдерживающий врага на окраинах Киева, давая возможность войскам отойти за Днепр, держится из последних сил.

— Помираю! — простонал раненый, и в горле у него заклокотало. — Водицы бы испить, доктор…

Откуда-то сбоку вынырнула тонкая девичья фигура, перепоясанная командирским ремнем. По огненно-рыжим волосам, выбившимся из-под пилотки, Рафаэль узнал военфельдшера Бумагину. Склонившись, она приложила к губам раненого флягу и разрешила сделать несколько глотков.

— Вы почему не в операционной? — спросила Бумагина. — Туда лейтенанта доставили с осколочным ранением в живот.

Поповьянц отвел взгляд, сказал глухо:

— Я там был. Поздно…

За два с половиной месяца боев ему, молодому хирургу, пришлось оперировать сотни раненых. Казалось бы, пора привыкнуть к тому, что не всех удавалось спасти. А он не мог. Когда раненый, попавший на операционный стол, оказывался безнадежным, Поповьянц чувствовал себя виноватым.

— Не растравляйте себя, Рафаэль Степанович. Медики не бога. — Она мягко тронула его за локоть. — Сейчас отправляются последние машины. Нам тоже пора, а то отстанем…

Они пересекли обезлюдевший, притихший больничный двор, только недавно оглашавшийся криками и стонами, вышли за ворота и торопливо зашагали по кривой улочке, полого сбегавшей к Днепру. Оба молчали.

Бумагина думала о родителях — об отце, старом рабочем-металлисте, о маме… Несмотря на все уговоры, оба не эвакуировались, а в Кривом Роге теперь фашисты…

Мысли Поповьянца были о другом. Он увидел бежавших по противоположной стороне улицы подростков в черной форме фэзэушников. И вспомнилась юность, такая сейчас далекая… Рафаэль тоже закончил фабрично-заводское училище в тридцать четвертом году и пошел токарем на завод. Полученная специальность ему нравилась. Работать с металлом, когда точность обработки рассчитана до микронов, необычайно интересно. Но однажды паренька остановил парторг цеха: «Послушай, Рафаэльчик (его, маленького, худющего, все тогда так называли), ты не задумывался над тем, чтобы учиться дальше? Мы тебя можем на рабфак направить…» «Это еще зачем? — удивился он. — Мне и так хорошо…»

Парторг согласился: «В рабочем коллективе плохо быть не может». Потом, хитровато прищурившись, добавил: «Только гляжу, из заводской читальни не вылезаешь. Верно? Значит, прямой тебе путь в институт…»

…От быстрой ходьбы у Поповьянца раскрутилась обмотка. Он остановился, чтобы поправить ее. Рафаэль служил с сентября сорокового, но так и не смог привыкнуть к этому виду обуви. Вечно у него все сползало, перепутывалось, доставляя массу неудобств. Дорого бы дал молодой хирург, чтобы ходить в сапогах, но красноармейцу они были по штату не положены.

Бумагина, деликатно отвернувшись, терпеливо ждала. Они были знакомы, наверное, месяца два, что по фронтовым меркам означало чуть ли не вечность. Однако отношения между ними сложились своеобразные. Поповьянц, дипломированный врач, за год до войны окончил Крымский мединститут. Сара Бумагина имела за плечами всего лишь фельдшерско-акушерскую школу. Зато служила в армии уже не первый год, участвовала в финской кампании. Поповьянц был рядовым, а Сара Бумагина носила на петлицах кубики и, следовательно, принадлежала к командному составу. Из уважения к медицинской квалификации Поповьянца девушка не забывала при обращении к хирургу добавлять к имени отчество. Он же в официальной обстановке вынужден был обращаться к ней не иначе как к товарищу старшему военфельдшеру, хотя и очень хотелось назвать эту симпатичную девчонку просто Сарочкой.

Машины медсанбата, переполненные тяжело раненными, медленно сползали по улице вниз к реке. Двигающимся следом возчикам приходилось то и дело осаживать лошадей.

Чем ближе к переправе, тем гуще, суетливее делалась толпа. Люди толкались, спешили протиснуться вперед, будто это могло ускорить переход на противоположный берег. Среди военных мелькали мужчины в гражданской одежде, тащившие чемоданы и узлы, было много женщин с детьми на руках. Некоторые стремились уйти из города, напуганные рассказами о зверствах фашистов. Но большинство принадлежало к тем, кто не хотел да и не мог оставаться при немцах: члены партии, руководящие работники, старые большевики, их семьи. Многие были занесены гитлеровцами в «Особую розыскную книгу СССР» и подлежали уничтожению в первую очередь.

Поповьянц и Бумагина старались не отставать от повозок с ранеными. В толчее на спуске легко было потеряться.

Немцы усилили обстрел. Снаряды рвались теперь по всему берегу, и на подходе к мосту люди двигались перебежками. При очередном артналете падали, выжидая момент, когда можно вскочить и устремиться вперед. Поповьянц и Бумагина последние сто метров тоже преодолевали рывками.

Подводы с ранеными въезжали уже на мост, и бойцы с зелеными петлицами, несущие на переправе патрульную службу, торопили возниц. Неожиданно перед Поповьянцем вырос лейтенант в начищенных до блеска сапогах и новеньком обмундировании. Белоснежная полоска подворотничка плотно облегала тонкую шею. «Как с картинки сошел», — подумал Поповьянц, невольно взглянув на свою пропотевшую, в бурых пятнах запекшейся крови гимнастерку.

— Куда? — закричал лейтенант. — Кто такие?

От неожиданности Рафаэль опешил, но тут выступила вперед Бумагина.

— Вы почему голос повышаете, товарищ лейтенант? — гневно спросила она. Обычно стеснительная, военфельдшер в трудную минуту умела постоять за себя и за других. — Кто вы такой, чтобы кричать на военврача, сопровождающего раненых?

Лейтенант, не ожидавший отпора, отступил на шаг и растерянно захлопал длинными, как у девушки, ресницами. Ярко-голубые глаза, по-детски полные щеки, мягкая ямочка на подбородке выдавали его юный возраст.

— Простите, ради Бога! — совсем не по-уставному попросил лейтенант. — Нет времени вглядываться в знаки различия. Меня назначили начальником охраны моста. — Лейтенант обращался к девушке и деликатно представился: — Якунин, с вашего позволения, лейтенант войск НКВД… Понимаете, на этом посту суровость нужна, потому как лезут тут всякие…

Он выразительно поглядел на стоявшего неподалеку командира со значком ворошиловского стрелка на гимнастерке. Командир был разгневан. Тонкие губы поджаты. Белесые брови нахмурены. Взгляд серых пронзительных глаз буравчиком ввинчивался в лейтенанта. Догадавшись, что речь идет о нем, офицер подошел и представился:

— Политрук второй батареи девяносто шестого отдельного зенитного артдивизиона Чулков.

— Знаю, — устало махнул рукой Якунин. — А все равно не пущу. И не пытайся…

— Вот видите? — повернулся политрук к Бумагиной, игнорируя рядового Поповьянца. — Дорвался до власти и жмет… Орудия не хочет пропустить. А как же мы на той стороне без пушек-то воевать будем?

— Не дави на психику, политрук! — воскликнул Якунин. — Ты не хуже меня знаешь приказ: сперва раненых пропускать, личный состав…

Неподалеку, вздыбив султаны воды, разорвалось несколько снарядов. Бумагина вздрогнула и подтолкнула Поповьянца вслед за уходящими по мосту повозками. А два лейтенанта, оставшиеся позади, продолжали ругаться. Не так зло, может быть, как вначале, но в полной уверенности, что каждый из них прав.

— Пойми, дурья голова, — убеждал Чулков. — Без зениток воевать никак нельзя. В них наша сила.

— Не имею права! — отбивался Якунин.

— По приказу — не имеешь. А по совести? — не унимался Чулков, все более распаляясь. Особенно злило, что перед ним желторотый пацан. Только из училища вылупился, пороху не нюхал, а командует…

Сам Федор Чулков считал себя ветераном. И законно. В армии он служил с тридцать седьмого года. Начинал на Востоке. Их гарнизон стоял в таежной глухомани. Зимой казармы заносило снегом по самые крыши. Летом одолевал гнус. Осенью неделями «плавали» в промозглом тумане. Впрочем, сибиряку было легче, чем ребятам из средней полосы. У Федора на родине, в Алтайском крае, климат суров. Морозы такие заворачивают, что птицы замерзают на лету. А комары? Величиной чуть не со шмеля, свирепы — спасения нет. Да и другого всякого вредного зверья хватало.

Горечь войны Федор хлебнул еще в зиму сорокового на Карельском перешейке. Потом была передышка. Появилась возможность учиться. Став политруком и получив назначение в Киевский особый военный округ, лейтенант размечтался пожить на Украине, где природа щедра, балует людей теплом и солнцем. И Днепр под боком. Можно в свободное время поплавать, позагорать.

Все, наверное, так и было бы в мирное время, не разразись война. Чулков прибыл в Киев за два дня до ее начала. 22 июня, едва успев получить назначение, он со своей батареей уже отражал налеты фашистской авиации. Беспрерывные «тревоги». Стрельба по целям. Заградительные огни… И так долгих семьдесят суток, вплоть до 18 сентября, когда третья дивизия ПВО, куда входил их дивизион, получила приказ оставить Киев.

— Ложись! — крикнул кто-то истошно.

По пикирующим на мост немецким самолетам с кораблей, стоящих у берега, ударили орудия. Торопливо застучали зенитные пулеметы. Завыли сирены. Послышался нарастающий свист бомб.

— Скорее туда! — схватив Чулкова за руку, бросился Якунин к урезу воды, где были укрытия.

Оба спрыгнули с насыпи, скатились в узкую щель. Чулков, оказавшийся сверху, прикрыл Якунина телом. Вздрогнула от разрывов земля. Засвистели осколки. Несколько минут берег содрогался от бомбовых ударов. Потом наступила тишина, звеняще-пронзительная, как зуммер в наушниках телефона.

— Ну как, цел? — спросил Якунин выглянувшего из щели Чулкова.

— Кто?

— Не кто, а мост, — огрызнулся Якунин.

— А что ему сделается, — засмеялся Чулков, унимая дрожь. — Стоит голубчик, стоит миленький.

Выбравшись из щели, Якунин с сожалением осмотрел перемазанные глиной сапоги и запылившуюся гимнастерку. Неряшливый вид огорчил. Лейтенант еще не успел отрешиться от курсантских привычек. В Саратовском училище, откуда их в связи с началом войны выпустили досрочно и сразу отправили на фронт, с первых дней внушалось: аккуратность и подтянутость — азы воинской дисциплины.

— Смотри-ка, — удивленно сказал Чулков, рассматривая снятую фуражку. — Чуток бы ниже — и амба.

Тулья фуражки была пробита осколком. «А ведь он меня собой заслонил», — с запоздалой благодарностью подумал Якунин и, взглянув на опустевший во время бомбежки мост, неожиданно сказал:

— Слышь, политрук, пока там пехтура очухается, давай-ка жми со своими пушками вперед!

— Ох удружил! — обрадовался Чулков. — Вот спасибо. Тебя звать-то как?

— Миша, — ответил Якунин и покраснел. — Это по дружбе, а правильно будет Михаил Иосифович.

— Ну бывай, Михаил Иосифович, — обнял его Чулков, — Авось еще свидимся. Война — штука долгая… Заводи! — крикнул он поджидавшим его артиллеристам.

На мост медленно вкатились тягачи с зенитками. За ними вновь устремилась пехота. К Якунину подошел немолодой командир. Убедившись, что перед ним начальник переправы, буднично сказал:

— Твоя миссия закончена, лейтенант. Последнее слово за нами.

— А вы, простите, кто?

— Военный инженер третьего ранга Филькенштейн. Ответственный за подрыв моста. Вот документы.

— Уже? — растерялся Якунин.

— Да, лейтенант. Сейчас моряков пропустим и начнем. Немцы близко.

По реке раскатился взрыв. Монитор «Ловчев», стоявший неподалеку от моста, вздрогнул, выбросил упершийся в низкое небо столб черного дыма и стал медленно заваливаться на корму. Еще два взрыва, и бронекатера у берега пошли на дно.

— Что это моряки делают? — не выдержал Якунин. — На чем дальше воевать будут?

Инженер третьего ранга покосился на него, сердито оборвал:

— Зря моряков ругаете, лейтенант. Они свое дело сделали, а корабли… Не отдавать же их врагу?

На мост тем временем вступила колонна в синих форменках. Многие шли прихрамывая. Некоторые, поддерживаемые товарищами, передвигались с трудом, опираясь на самодельные костыли. Почти у каждого были забинтованы рука, или голова, или нога.

— Славно дрались морячки, — вздохнул стоявший позади Якунина солдат.

Лейтенант обернулся к бойцам своего взвода. Были они не то чтобы стары, а на пределе призывного возраста. Каждый минимум в два раза старше своего командира. «Великовозрастное» пополнение, как назвал их комбат, капитан Керман, они получили при последнем переформировании. 4-я дивизия НКВД, в которую был направлен Якунин, — он сумел догнать ее лишь в Казатине, отходила с боями почти от самой границы и понесла большие потери.

Якунин, построив взвод, бегом повел его подальше от берега. Прибежавший от капитана Кермана посыльный сообщил, что батальон отходит в направлении на Борисполь; пункт сбора Дарница. Туда-то и должен лежать их путь.

Они отошли от берега почти на километр, когда позади над Днепром громыхнул мощный взрыв. Якунин стремительно обернулся и увидел: огромная железнодорожная ферма моста Петровского медленно поднялась в воздух, замерла и, будто с трудом решившись, рухнула вниз. Вода под ней, густая, грязная, закипела.

Новый взрыв потряс воздух. На сей раз осел мост имени Евгении Бош. Вокруг его опор еще долго вращался бешено клокочущий водоворот. Надводницкий мост, по которому отходила основная масса арьергардных частей, продолжал, однако, стоять. Якунин подумал: «Уж не случилось ли чего с подрывниками?» Издали хорошо было видно, как по мосту бегут крохотные фигурки, как брызжут автоматные очереди. Это бойцы охраны, до последнего сражавшиеся на правом берегу, отходили по горевшему, подожженному саперами настилу Надводницкого деревянного моста.

Пламя перекидывалось от пролета к пролету. И вдруг на берег выскочили немецкие мотоциклисты. Они с налету ворвались на горящий мост, некоторые достигли уже середины, и в этот момент взорвались привязанные к опорам толовые шашки. Огненная дуга вздыбилась и вместе с мотоциклистами рухнула в реку. Почти одновременно, слившись с предыдущим, раздался еще взрыв. Это перестал существовать самый последний — южный, Дарницкий мост через Днепр.

— Вот и все, — печально сказал пожилой боец, шагавший на левом фланге взвода. Он, как и многие другие солдаты Якунина, был киевлянином.

Теперь действительно все, подумал лейтенант. Автодорожный мост у Окунинова также уничтожен, так что немцы на большом пространстве не смогут беспрепятственно переправляться на противоположный берег.

Знакомый артиллерист еще вчера поведал Якунину трагическую ситуацию вокруг Окунинова. Бросив в бой десятки танков и мотопехоту, фашисты смяли оборонявшиеся там части 27-го стрелкового корпуса. Стоявший на пути к мосту 2-й дивизион 357-го артполка был уничтожен возле села Иваньково. Прорвав редкий заслон стоявших на берегу немногочисленных подразделений 4-й дивизии НКВД, немцы вышли к Окунинову и захватили переправу.

Командующий фронтом Кирпонос, узнав, что автодорожный мост взорвать не сумели, пришел в ярость и приказал уничтожить переправу любой ценой.

Моряки Пинской флотилии попытались подплыть к переправе ночью, но вынуждены были отойти под сильным огнем, потеряв несколько кораблей. Тогда они пошли на хитрость: пустили по течению мины. Но фашисты предусмотрели это и стали вылавливать «плавучую смерть».

За дело взялись авиаторы, но зенитный огонь оказался слишком плотным. Пробиться удалось лишь одному — молодому, но опытному летчику, лейтенанту Сергею Колыбину. Он пролетел на предельно малой высоте над самой переправой и положил бомбы точно в цель. Металлические фермы моста рухнули в Днепр. Но загорелся и самолет Колыбина. Пылающий Ил пронесся над шоссе и врезался в колонну вражеских машин…

Смерть и героизм всегда идут рядом, подумал с болью Якунин и оглянулся. Взвод его, несколько растянувшись, шагал

уже по другую сторону Днепра. В глазах бойцов стояли слезы. И сердце лейтенанта дрогнуло. Тяжко это — видеть, как плачут мужчины. Они оставляли родной город врагу, оставляли жен, детей, матерей. Что станется с ними, никто не знал. Во всяком случае хорошего не ждали. Людям было уже известно о зверствах фашистов на оккупированной территории. Якунин окинул взглядом хмурые лица бойцов и, едва справившись с волнением, негромко сказал:

— Мы еще вернемся сюда, товарищи!

За город, за золоченые купола его многочисленных церквей медленно садилось затянутое крепом багровое солнце. Ветер доносил смрад пожарища. Он дул на восток, куда уходили сейчас советские войска.

2. В КОЛЬЦЕ

Тучи низко стелились над Днепром и почти сливались с рекой. Противоположный берег едва просматривался, а когда срывался дождь, и вовсе исчезал из виду. Лишь багровые всполохи огня иногда подсвечивали серую муть.

Киев, уже оставленный нашими войсками, продолжал гореть. Ворвавшимся в город немцам было не до тушения пожаров. Почти каждая улица встречала их винтовочным и пулеметным огнем. Последние защитники столицы Украины, отходя к Днепру, где не было уже ни одной переправы, спешили выпустить по врагу оставшиеся у них патроны и только потом броситься в реку, чтобы преодолеть ее вплавь. Далеко не каждому это удавалось. А те, кто все-таки переплывал, с трудом выбирались на берег. На людей навалилась страшная усталость, накопившаяся в течение беспрерывных многодневных боев.

Стоя у самого уреза воды, Гришмановский следил за подплывающими к берегу красноармейцами и буквально вылавливал их, видя, что те уже не в состоянии подняться из воды. Пловцы сопротивлялись, когда он заставлял их лечь на землю, норовили вскочить и бежать дальше. Приходилось прикрикивать, удерживать силой. По опыту военврач знал, что бойцам после сильнейшего напряжения необходимо расслабиться. Иначе наступит шок, не выдержит сердце.

Некоторые были ранены, и Гришмановский тут же делал перевязку, благо в его медицинской сумке было полно бинтов и лекарств. Покидая перед взрывом корабль, он взял из судовой аптеки все, что в состоянии был унести.

К берегу, едва перебирая руками, подплыл здоровенный детина, этакий бугай с круглой, стриженной под «ежик» головой. Силы уже оставляли его. Гришмановский с трудом выволок мужика из воды, и тот рухнул на землю. Гимнастерка на бойце была порвана, ремень отсутствовал, так же, как и сапог на левой ноге, зато за спиной на ремне болталась трехлинейка. Штык ее был почему-то примкнут, словно солдат собирался идти врукопашную. Наличие оружия вызвало у Гришмановского невольное уважение. Большинство переплывших через Днепр винтовок не имели.

— Как звать тебя, герой? — спросил он солдата.

— Рядовой Фесенко, товарищ военврач второго ранга. Иваном кличут.

— Из какой части?

— Приписан к четвертому полку НКВД. Мы стояли на охране Дарницкого моста. Слыхали про такой?

Гришмановский кивнул. Еще бы ему не знать… Как раз неподалеку от Дарницкого подрывали последние корабли Днепровского отряда Пинской флотилии, где он служил судовым врачом. Обороняя Киев, моряки держались до последнего. Даже когда пришло распоряжение командования уничтожить суда и отходить на восток пешим порядком, они не хотели складывать оружие, отказываясь верить полученному приказу. Рулевой флагманского корабля, потрясая газетой «Правда Украины», кричал: «Тут же написано, братцы: “Киев был и будет советским!”» И мотористы вторили ему: «Чтоб мы своими руками!.. Не бывать тому!..»

Потом, конечно, все было. Сами закладывали взрывчатку, сами ее и подрывали. Приказ есть приказ, тем более на войне. Афанасию Васильевичу Гришмановскому никогда не забыть лица моряков, искаженные мукой. Сам-то он на судне без году неделя. На флотилии прослужил не более двух месяцев. А до того судьба, как и всякого военного, мотала по всей стране.

После окончания Военно-медицинской академии в родном Ленинграде в 1931 году он служил в Минске, потом во Владивостоке, еще позже — в Севастополе. Менялись госпитали, но работы у терапевта всегда хватало. А накануне войны его назначили начальником армейского санатория в Морше. Оттуда и отступать пришлось, пока не дошел с войсками до Киева, где получил назначение в Пинскую флотилию.

— Ну, отдышался, Иван? — спросил у бойца Гришмановский, увидев, что красное от натуги лицо его приобретает естественный цвет. — Тогда разрешаю подняться. Ты кто — стрелок?

— Не-ет, — мотнул головой Фесенко. — Шваль я.

— Портной, значит? — удивился Гришмановский.

— Так точно. Еще в гражданке на шваля выучился. В полку меня сразу в портняжную мастерскую определили. Мы там обмундирование чинили, маскхалаты шили.

— А говорил, что стоял на обороне моста, — улыбнулся Гришмановский.

— Правду сказал. Нас же всех, когда воевать стало некому, в окопы поставили: писарей, поваров, хлеборезов. А стрелять я давно умею, с тридцать девятого в армии.

— Куда теперь двинешься, Иван? — спросил Гришмановский, помогая здоровяку подняться.

— Велели до Борисполя подаваться.

— Там же немцы!

— Были… Только наша четвертая дивизия НКВД под командованием полковника Мажарина выбила оттуда вражину. Я тому полковнику когда-то френч шил, сильный командир. Вот к нему и пойду. А вы куда, товарищ военврач второго ранга? — в свою очередь спросил Фесенко.

— Хочу добраться до села Русаново. Там, мне сказали, госпиталь стоит, значит, медики нужны.

Гришмановский, отходивший с моряками из Киева, потерял их по дороге. В сутолоке возле переправы смешались кони, люди, орудия, машины. Выбравшись из этого хаоса, Афанасий Васильевич уже никого из своих не нашел и решил искать любое военно-медицинское учреждение.

— Я знаю тот госпиталь, — воскликнул Фесенко. — Это под Броварами!

— Может, проводишь, чтоб зря не плутать? — спросил Гришмановский. — Тебе ведь тоже можно к любой части прибиться.

— Нет, — нахмурился Фесенко. — Мне треба до своих, в Борисполь. Но дорогу я вам подробно укажу. Может, еще свидимся, — сказал боец на прощание. — А коли нет, не поминайте лихом!

— Пока, Ваня. Удачи тебе! И главное — будь здоров, — пожелал солдату Гришмановский и, повернувшись, зашагал прочь.

Вскоре военврачу повезло: попутная машина подбросила его почти до места. Но в Русаново Гришмановского ждало разочарование: госпиталь уже сворачивался. Раненых грузили на подводы, чтобы везти на восток. Немцы были недалеко. Канонада, гремевшая вдали, доносилась все явственнее и слышалась, как определил Гришмановский, именно на востоке. А это значило, что фашисты замкнули кольцо окружения, и вырваться из него, тем более вывезти раненых, будет практически невозможно.

Напрасный труд, подумал Гришмановский, наблюдая за погрузкой искалеченных бойцов. Внезапно он увидел девчушку. Была она в стеганых ватных брюках, заправленных в сапоги, и длинной не по росту гимнастерке, но выглядела штатской. Только кубики на петличках свидетельствовали об обратном.

— Что у вас происходит, товарищ военфельдшер? — спросил он строго.

Девушка, остановленная на бегу, замерла, стрельнула в него синыо огромных глаз и бойко отрапортовала:

— Так эвакуация же, товарищ военврач второго ранга. Приказ прийшол.

— И куда велено направляться?

— То мне неведомо. Начальство в курсе. — И после паузы, словно спохватившись, представилась: — Военфельдшер Голубь.

Девчонка была маленького росточка, тоненькая, хрупкая. Тридцатисемилетнему Гришмановскому она показалась совсем ребенком.

— Хорошая у тебя фамилия, — сдержанно улыбнулся он. — Голубь — мирная, доверчивая птица. Звать-то как?

— Валя… Валентина Андреевна.

— Разве вам не объявили маршрут движения, Валентина Андреевна? — спросил Гришмановский, глядя на девушку в упор. — Человеку военному положено быть в курсе…

— Может, и положено знать, да не велено всем говорить, товарищ военврач второго ранга. Вон наш главный идет, у него и спытайте.

Главврач, молодой капитан, одетый в пехотную форму, тщательно проверил документы моряка и, удостоверившись, что Гришмановский тот, за кого себя выдает, понизив голос, сказал:

— Госпиталь уходит. Куда двигаться, честно говоря, не знаю. Кругом немцы. Кругом…

— Что же вы решили?..

Главврач опасливо оглянулся и еще тише сказал:

— Не вижу иного выхода… Собираюсь оставить тяжелораненых в инфекционном отделении районной больницы. Я там был, коек, чтобы всех разместить, достаточно. Авось фашисты побоятся заразы и никого не тронут.

Идея Гришмановскому понравилась. В данной обстановке это был, пожалуй, единственно разумный выход.

— А что будет с медперсоналом? — поинтересовался он.

Капитан пожал плечами:

— Некоторых в больнице для ухода за ранеными оставим под видом гражданских. Остальные будут пробиваться к своим.

Главврача позвали, и тот отошел, пожелав Гришмановскому выбраться целым из этой передряги. Валя Голубь, внимательно слушавшая разговор двух офицеров, растерянно сказала:

— Вот беда, вот лихо… Куда ни кинь, всюду клин.

— Вы местная, Валентина Андреевна? — спросил Гришмановский.

— Так точно, товарищ военврач второго ранга. Из Красиловки я Иваньковского района.

— Домой тебе надо, Валентина Андреевна…

— Как это домой? — возразила девушка с обидой. — Я ж призвана в армию с тридцать девятого. Как медтехникум закончила, так и взяли. В освободительном походе участвовала.

— В Западную Украину?

— Так. Фельдшером служила. А вы небось думаете, что я ще дитя?

Гришмановский окинул девушку цепким взглядом: конечно, дитя. Страшно представить, что сделают фашисты с таким юным существом, попадись она в их лапы.

— Может, пойдем дальше вместе? — предложил он.

— Як же без приказу? — удивилась девушка неожиданному предложению.

— Ты слышала, что главврач сказал? Медперсоналу действовать по обстановке, самостоятельно пробиваться на восток. Кругом идут бои, и наши с тобой руки могут многим раненым пригодиться.

Девушка нерешительно переступила с ноги на ногу. Синие глаза по-прежнему смотрели на Гришмановского недоверчиво.

— Соглашайся, Валентина Андреевна, — сказал он. — Времени на уговоры не остается.

— Не знаю, не знаю, товарищ военврач второго ранга…

— Обращайся ко мне по имени. Афанасий Васильевич я. Предлагаю в последний раз — выбираться из окружения вместе. Защитой тебе буду. Решайся, пока зову.

— Може и так, — все еще неуверенно произнесла девушка. — Только…

Он перебил:

— Ну вот что, товарищ военфельдшер, изволь подчиниться старшему по званию. С главврачом я все согласую. — И приказным тоном добавил: — Иди, одевайся потеплее, набери в сумку побольше бинтов и медикаментов. Одна нога там, другая здесь! Бегом!

Обычно Гришмановский был мягок и даже деликатен в обращении с младшими по званию. Но когда начинал говорить безапелляционным тоном, его беспрекословно слушались даже бывалые моряки. На девушку это тоже произвело впечатление. Она хоть и поглядела на него испуганно, но послушно сказала:

— Я зараз… Я все сделаю, товарищ… — Осеклась и, улыбнувшись, смущенно заключила: — Я мигом слетаю, Афанасий Васильевич.

Девушка легко сорвалась с места, а у Гришмановского потеплело на душе. Он всегда кого-нибудь опекал. В юности доглядывал за братьями и сестрами. Семья была большая, пятеро детей. Отец с утра до ночи пропадал на работе. Он был сталепрокатчиком на знаменитом в Ленинграде Ижорском заводе. Мать возилась с малышней, вела домашнее хозяйство, а Афанасий занимался теми, кто постарше. Позже, став взрослым и работая грузчиком на барже, помогал двоюродной сестренке Музе закончить учебу. В академии тоже никогда не отказывал товарищам в содействии по всем вопросам. Да и по складу характера был человеком компанейским. Обладая тонким музыкальным слухом, Афанасий выучился игре на многих инструментах. Особенно любил баян и гитару.

Пока девушка собиралась, Гришмановский нашел главврача госпиталя, предупредил, что уходит и собирается взять с собой военфельдшера Голубь. Возражений от капитана не последовало.

Валя появилась так же внезапно, как исчезла. Теперь она была в шинели. Широкий командирский ремень туго перетягивал тонкую талию.

— В какую сторону двинемся? — спросила она, всем видом выражая готовность следовать за военврачом.

Гришмановский задумался. В самом деле — куда? Где удастся просочиться к своим? Обстановка настолько неясная, что трудно даже предположить, как развернутся события.

— Давай, что ли, на Борисполь повернем? — предложил он.

— Нельзя. Его вчера немцы захватили.

— Устарели твои сведения, четвертая дивизия НКВД заняла город снова. Там к какой-нибудь части и прибьемся. Правильно говорю, Валентина Андреевна?

— Да будет вам насмешничать, Афанасий Васильевич. Зовите меня Валей. Я чуток младше вас, двадцатого року рождения.

Ничего себе «чуток» — шестнадцать лет разницы, подумал Гришмановский. В мирное время такая пичуга еще на танцульки бегала бы, чего он, врач с многолетним стажем, позволить себе уже не мог. Война все смешала, сблизила людей разных поколений. Но пуля не спрашивает, сколько тебе лет, косит всех подряд…

Переночевав в брошенной хозяевами хате, Афанасий Васильевич и Валя Голубь лишь к вечеру следующего дня добрались до Борисполя. Город лежал в развалинах. Дома зияли глазницами выжженных окон. Улицы, особенно в центре, были забиты искореженной техникой. На мостовой валялись опрокинутые пушки, раздавленные минометы и «станкачи». У обочин стояли танки с раздробленными гусеницами, уткнувшиеся стволами в изрытый воронками асфальт.

Гришмановский хмуро смотрел на эту картину. Сколько же здесь полегло людей! Валя, подавленная увиденным, шагала рядом. Ей уже довелось хлебнуть лиха, когда отступала с войсками от самой границы. Но всякий раз при виде такой разрухи у нее сжималось сердце.

На площади против горсовета Гришмановский подошел к регулировщику.

— Подскажи, брат, куда идти?

— Направление одно: за околицу. Там формируются сводные батальоны из разных родов войск.

— Это еще зачем? — удивился Гришмановский.

— Тут на восток одна-единственная дорога. Кругом болота. Третьего дня немцы эту дорогу перерезали. Возле хутора Артемовна поставили заслон. Вот наши сводными батальонами и пойдут на прорыв. Такая мясорубка предстоит — ужас!

— Я знаю те места, — сказала Валя. — Топи там и вправду непроходимые. Быки в них тонут вместе с арбами. Представить невозможно, как люди по этой гиблой земле на штурм пойдут. Может, не лезть нам, Афанасий Васильевич, на рожон? Доберемся до Красиловки, переждем, пока стихнет, и потом решим, что дальше делать?

Гришмановский окинул тоненькую фигурку девушки внимательным взглядом. Силенок у нее маловато, подумал с острой жалостью и глухо сказал:

— Думаю, тебе действительно надо повернуть домой.

— А вы? — встрепенулась Валя.

— Я — другое дело. Пойду под Артемовну. Врачу там будет много работы.

— Понимаю. — Валя посмотрела на своего спутника и тихо, но твердо сказала: — Тогда и я с вами.

— Там будет очень страшно.

— А вы меня не пугайте, товарищ военврач второго ранга, — проговорила Валя с вызовом. — Я тоже медик и крови побачила богато.

— Вот это разговор, — рассмеялся Гришмановский и обнял девушку за плечи. — Рад иметь такую храбрую подругу. Ну что ж, вперед!..

3. БОЙ ГРЕМИТ ЗА ОКОЛИЦЕЙ

Артиллерийская канонада, еще совсем недавно едва различимая, постепенно набирала силу. Работавшие в поле люди прислушивались к ней с тревогой. Гул разрывов, доносившийся с запада, неуклонно приближался. Там, за Днепром, лежал Киев, а от него до Кучакова рукой подать — всего сорок с небольшим километров; по «железке», пролегавшей за селом, можно доехать за час.

Стрельба теперь не затихала ни днем, ни ночью. Иногда разрывы были настолько сильны, что люди вздрагивали, инстинктивно втягивая голову в плечи. Старухи истово крестились, приговаривая: «Що ж це робыться на билом свити!» А те, что помоложе, не верящие ни в Бога, ни в черта, отмалчивались, — незачем зря болтать.

На полях работали женщины. На обмолоте и в огородах, на сенокосе и свекловичном поле — везде платки да косынки. Мужиков взяла война. Остались в селе, как говаривали острые на язык девчата, лишь неполноценные: старики, малявки да еще убогонькие, которые даже в обоз не сгодились.

На колхозном току вместо десяти человек, обычно обслуживающих обмолот, работали шестеро. Зерно провеивали, просушивали, ссыпали в кучи, чтобы при необходимости сподручно было закрыть брезентом. Погода не баловала. Дожди шли беспрерывно все лето. От них не было спасения. Округа, и без того болотистая, превратилась в сплошную топь: ни пройти, ни проехать. Даже в селе от хаты к хате впору хоть вплавь добираться. Хаты кучковались на возвышенностях, и между ними даже в сушь сохранялись топкие низинки. Должно быть, от этого Кучаково и получило свое название.

— Швыдче, швыдче, девчата! — поторапливала работавших на току Ольга Комащенко. Она начала бригадирствовать недавно и совсем не умела командовать. Да и по натуре Ольга была мягкой, жалостливой. Большие карие глаза под широкими густыми бровями смотрели на подружек по-доброму, ласково. Пухлые губы смущенно улыбались. И говорила она тихо, словно извинялась за то, что не умеет прикрикнуть. Ольге шел двадцать второй год, а в бригаде были женщины много старше и опытней. Кабы не война, она ни за что на свете не согласилась бы начальствовать.

Когда обоих бригадиров мобилизовали в армию, председатель колхоза позвал ее и, вздохнув, сказал:

— Придется тебе, Ольга Кирилловна, возглавить бригаду… Обращение по имени-отчеству было необычным, отчего она оробела еще больше и попятилась к двери.

— Вот что, Комащенко, — посерьезнел Кравчук, и обычно спокойный, доброжелательный взгляд его черных цыганских глаз стал колючим: — Ты комсомолка, активистка, а колхоз — не детские ясли. Даю тебе партийное задание!

— Может, лучше Катю назначить, Григорий Антоныч? — тихо возразила она. — Катя Пащенко бедовая.

— Дюже бедовая, — проворчал председатель. — Потому для нее другое занятие найдется. А ты будешь делать, что я сказал: принимай бригаду!..

…Ольга взглянула на небо.

— Бабоньки, девчата, быстрее! — торопила она. — Того и гляди, дождь опять хлынет…

— А ты не подгоняй, бригадирша! — сердито огрызнулась Ульяна Хобта, усталым движением вытирая пот со лба. Ей сегодня досталось вращать маховик, приводящий машину в движение, а это не всякому мужику под силу. Ульяна же, еще не справившая совершеннолетия, была хоть и высокой, но худющей. К работе в селе, правда, все были привычны. Ульяна, та с двенадцати лет трудится в поле, помогая матери, — в семье семь ртов, мал мала меньше. Но попробуй погонять это чертово колесо! За полдня она основательно вымоталась. Ломило спину, плечи, тело будто поколотили палкой.

— Да крути ж ты! — в сердцах сказала Ольга, понимая, как мало толку от понукания. Конечно, Ульяне тяжко. Но разве легче таскать мешки с зерном или совковой лопатой махать. Да и предлагали Хобте подмену — не захотела, гордая; сама, мол, управлюсь.

— А чего пуп надрывать? — огрызнулась Ульяна, заправляя под платок выбившиеся волосы. Припудренные половой, они давно утратили блеск и смотрелись поседевшими.

— Глянь, сколько скирд необмолоченных. Потому и надо спешить.

— Так мы с державой уже рассчитались? Сама говорила, неделю назад поставки закончили и натуроплату за работу МТС сдали…

— Зараз год особенный. Хлеб фронту требуется. Вот и идет неплановая сдача. Да еще для себя, для колхоза… Разве не надо?

— Фронту! — воскликнула Ульяна, не обращая внимания на остальные доводы. — Где он, тот фронт. Немец в Киеве. Драпают наши.

— Кончай болтать! — рассердилась Ольга. — Через тебя работа стала.

— Ты мне, бригадирша, рот не затыкай! — взорвалась Ульяна, и по ее скуластому лицу пошли багровые пятна. Вообще-то Хобта была незлобивой, но иногда на дивчину накатывало. В такие минуты с ней предпочитали не связываться.

Комащенко знала об этом, однако не ответить на паникерский выпад не могла. Как язык поворачивается такое говорить! Словно вражина в родном доме. Ольга уже открыла рот, но ее опередил подошедший сзади Лаврентий Гаврилович Билык.

Никого не удивило, что директор Кучаковской школы находится на току. Все лето он, как, впрочем, и остальные преподаватели, работал в поле. В нынешнее время сидеть дома, заниматься личными огородами, когда в колхозе на счету каждая пара рук, учителя считали невозможным. Когда на общем собрании членов артели решили отчислять с каждого колхозника в фонд обороны страны стоимость одного трудодня ежемесячно до полной победы, Билык сказал, что школьные работники тоже присоединяются к общему решению.

— С чего отчислять-то будете? — подал кто-то реплику.

Билык — был он невысок, коренаст и, как говорили на селе, смуглястый — насупился и с достоинством ответил:

— Трудодни заработаем. Считаем себя мобилизованными. Будем участвовать во всех палевых работах.

И первый подал пример. На уборке колосовых Билык выполнял по полторы нормы в день. Исподволь наблюдая за ним, люди, и без того уважавшие строгого директора, оценили его по-своему: этот, мол, не только в грамоте силен, а и трудиться умеет… В устах работящих кучаковцев большей похвалы быть не могло…

— Что не поделили, подружки? — спросил Билык, поглядев сперва на Ольгу, потом на Ульяну.

В ожидании ответа он наклонился к Хобте. Директор был туговат на ухо. Из-за этого его и в армию не взяли, хотя Билык многократно являлся в военкомат, доказывая, что стрелять умеет, руки-ноги целы. Его, списанного по «чистой», неизменно отправляли обратно, разрешив лишь преподавать в школе военное дело.

Не зная еще, о чем идет спор, Билык по взволнованным лицам девчат догадался: разговор серьезный. Все они учились у него — Кучаковской школой Лаврентий Гаврилович руководил с тридцать второго. В селе была тогда восьмилетка, лишь перед самой войной прибавились девятый и десятый классы, которые закончила почти вся молодежь села. Потому-то директор считал себя по-прежнему их наставником.

— Тут у нас паникер выявился, — метнула Ольга на Хобту неприязненный взгляд. — Немцы, говорит, в Киеве! Миленький, Лаврентий Гаврилыч, неужто правда?

Улыбка сбежала с сухих губ Билыка. Лицо окаменело, стало квадратным, некрасивым.

— Точно ничего не известно, девочки, — отозвался он. — Но все может случиться. Положение на фронте тяжелое.

— Вот и я говорю! — воскликнула Ульяна, но в голосе ее не было торжества. — У Окунинова немцы точно Днепр перешли…

— Ой лишенько! Откуда ты знаешь?

— Беженцы рассказывали. Наших там порушили видимо невидимо.

Все работавшие на току женщины слышали, о чем говорила Хобта, и теперь с надеждой смотрели на Билыка. А он стоял и мучительно думал, что сказать? Какие слова найти, чтобы вдохнуть веру? Красная Армия действительно отступает, оставляя город за городом. Возможно, Киев будет сдан. Не исключено, что фашисты придут сюда… Он окинул окруживших его женщин внушительным взглядом и, вытащив из кармана газету, сказал:

— То, что здесь написано, касается нас.

— Кучаковцев, что ли? — заглядывая через плечо директора, поинтересовалась Варвара Соляник, крупная широколицая дивчина с яркими голубыми глазами. Про нее в селе говорили: озорная, огонь-девка.

До войны Варвара работала сверловщицей на вагоноремонтном заводе в Дарнице, получала хорошую зарплату, жила легко и привольно. Кучаковцы думали — назад никогда не вернется. Но в начале июля Соляник, появившись в селе, громогласно заявила: «Все! Хватит мотаться по свету. Домой приехала. Давайте работу!» Она не стала объяснять, что, когда подошли немцы, завод закрылся, а рабочих, в основном женщин, отправили рыть окопы. Две недели с раннего утра до поздней ночи копали они под Киевом противотанковый ров, переворачивая лопатами горы земли. Вкалывали до изнеможения. Лишь когда немцы подошли совсем близко, их отпустили по домам…

Билык с улыбкой покосился на Соляник. Как все жизнерадостные люди, она очень ему нравилась. Много было в дивчине какой-то лихой, неукротимой силы.

— Обращение здесь опубликовано, Варя.

— Чье?

— ЦК партии и правительства Украины.

Он читал медленно, хорошо поставленным учительским голосом. И каждое слово не просто доходило, а впитывалось слушателями.

— «…Стоном стонет теперь земля, куда ступила нога фашистских извергов. Кровавую тризну справляют гитлеровские людоеды. Не проходит дня, чтобы в том или ином месте, захваченном фашистами, не совершалось бы преступления, изуверства, перед которыми бледнеют все ужасы, какие знало человечество…»

На току установилась тишина, нарушаемая лишь отдаленным зловещим рокотом канонады. И, наверное, поэтому то, что читал Билык, приобретало особенный смысл.

— «Весь украинский народ, все народы Советского Союза поднялись на борьбу с фашизмом. — Голос Билыка взлетел немыслимо высоко и подрагивал от волнения. — Никто не должен стоять в стороне. Пусть каждый делает то, что в его силах и возможностях. Пусть каждый помогает ковать победу над фашизмом…»

Директор школы умолк, а девчата под впечатлением услышанного все еще смотрели ему в лицо, словно это помогало усвоить, воспринять, проникнуться страшным смыслом сказанного. Потом молчание рухнуло. Заговорили все разом, нервно, громко, перебивая друг друга.

Ольга Комащенко резко подняла руку:

— Кончайте митинговать, подруги! Все нужные слова в газете есть, лучше не скажешь. Надо делом отвечать!

— Да, девчата, будем работать! — поддержал ее Билык, берясь за лопату.

Кто-то тронул его за плечо.

— Гаврилыч, закурить не найдется?

Он обернулся. Рядом стоял Василий Ерофеевич Дворник, невысокий кряжистый мужичок в неизменно надвинутой на лоб кепочке, отчего лицо казалось как бы приплюснутым. С кепкой Дворник никогда не расставался, прикрывая лысую голову.

Говорили, когда-то Василий Ерофеевич был кудряв. Его смолистому чубу завидовали все парни на селе. Но в двадцать четвертом году волосы, словно их кто вытравил кислотой, вдруг полезли пучками. Что только он ни делал: мыл разными составами, травы, как советовали знахарки, прикладывал, дегтем мазал — ничто не помогало. Голова вскоре стала гладкой, как колено. Доктора потом сказывали — облысел в результате ранения.

Может, и так, кто знает? Дворник ведь был солдатом еще в первую империалистическую. Крепко его садануло в лопатку осколком снаряда, легкие даже задело. Так и осталась памятка на спине в ладонь шириной, затянутая косыми рубцами.

— Тебе махорки, что ли, Ерофеич? — переспросил Билык. Он уважал этого выдержанного, работящего человека, пользующегося среди сельчан славой мужика степенного и рассудительного. Недаром к нему частенько даже с другого конца села шли за советом: когда кабана резать, пора ли картошку сажать, устоялось ли сено…

Дворник никаких начальственных должностей не занимал. Правда, в начале коллективизации, как рассказывали, он играл не последнюю скрипку. Агитатором был хорошим, участвовал в раскулачивании, добывал семенной фонд. Его и в районе знали. Но потом внезапно слег… Сказалось опять-таки ранение, а может, еще и тяжкая работа в неметчине — четыре долгих года пробыл Василий Ерофеевич в германском плену.

Врачи запретили ему работу, связанную с физической нагрузкой. А где на селе другую найдешь? Загрустил Дворник, пал духом. Не по нутру было стоять в стороне да на привязи, когда жизнь такая интересная кругом разворачивалась. И тут председатель предложил: «Возьмись-ка, Ерофеич, за пожарную охрану села. Дело, сам понимаешь, ответственное и вроде бы тебе по силам…» С тех пор вот уже десять лет был Дворник пожарником.

Достав кисет, Билык протянул его Василию Ерофеевичу.

— Махры нет. Табачок у меня легкий…

— И за то благодарствую. Сойдет. Сам-то запалишь? Только не на току…

— При такой мокроте даже захочешь, и то скирду не подожжешь, — окутавшись дымом, заметил Билык, когда они остановились у бочки с водой. — Льет и льет.

— Ошибку даешь, Гаврилыч, — возразил Дворник. — Еще как полыхнуть может. Соседи тому примером: у них днями три штуки словно языком слизнуло. А почему? От беспечности. Инструкцию не соблюдали. А ту инструкцию подписал сам нарком землеробства республики, — произнес он с нажимом и, крепко затянувшись, словоохотливо продолжал: — По военному-то времени, как положено? Скирду делай размером поменьше, ставь одну от другой на пятьдесят метров и непременно обкапывай. Тоща и погасить легче, коли диверсант запалит. Их теперь, тех диверсантов, богато развелось, словно тараканов в хате. С парашютом прыгают, как блохи. Ты, Гаврилыч, видел те парашюты? Сколько ткани переводят! Наши бабоньки наловчились из того материала всякую одежонку шить…

— И то польза, — усмехнулся Билык и, чтобы похвалить самолюбивого Василия Ерофеевича, спросил: — Ну а у нас как, все по инструкции сделано?

— Обижаешь! — воскликнул Дворник. Его задело даже то, что такой вопрос оказался возможным. — Я перво-наперво приказал…

Василий Ерофеевич постоянно находился на посту возле жнивья. Все бы ничего, должность такая, только не с кем словом перемолвиться. С Ваней особенно не разговоришься. Тот или на озеро удерет рыбу ловить, или под телегу заберется и спит, пострел. А поговорить Дворник любил, тем более с таким умным собеседником. И душу излить есть кому, и расспросить заодно о том, о сем…

— А правда, Гаврилыч, наши Берлин бомбили?

— Есть такое сообщение в газете. Ну, я пойду…

Директор школы торопливо притушил окурок и быстро отошел, боясь, что не в меру разговорчивый Дворник замучает его вопросами.

Оставшись один, Василий Ерофеевич вздохнул. Хорошо поговорил, да мало. Надо бы еще разузнать, как на фронте дела идут. Гаврилыч все знает, мудрый мужик. Вернувшись к телегам, на одной из которых стояла бочка с водой, на другой — пожарный насос, Дворник рассупонил лошадей, — пусть малость отдохнут, пощиплют траву, благо она тут высокая, сочная. Он специально выбрал место рядом с болотом, превратившимся после проливных дождей в настоящее озеро. Вода под боком, бери при нужде сколько потребуется.

— Иванко, ты где? — окликнул Дворник сына.

По распоряжению Кравчука младший сынишка должен был помогать на дежурстве. «Ему пятнадцать? — спросил председатель. — Вполне подходящий мужик. Ежели что случится, поначалу вдвоем управитесь, потом народ подоспеет. А женщин отпусти на полевые работы…»

В пожарной команде прежде было трое, но в июне двух мужиков заменили женщинами. На худой конец и они годились, хотя служба пожарная — мужская забота. Только с председателем не поспоришь, да и сам Дворник с понятием. Людей не хватает. Сев озимых требуется закончить, свеклу убирать, а грохочет совсем рядом…

— Тут я, тату, — высунулась из^а куста взлохмаченная темно-русая голова. Голос сонный, глаза припухшие.

— Эх ты, сторож, — укоризненно покачал головой Василий Ерофеевич, но в голосе его не было строгости. Детей в семье четверо. Старшая дочь давно вышла замуж. Николай с первых дней на фронте. Дома оставались Софья да Ваня. Хлопец рос шустрым, смышленым. За последний год так ростом вымахал, что батьку почти догнал, и мог уже самостоятельно справлять почти любую мужскую работу.

— Мамка приходила, — сообщил Ваня, — харч принесла.

На душе Василия Ерофеевича потеплело. Заботливая у него жинка. В звеньевых ходит, как-никак начальство, а про мужа не забывает. Ей в колхозе почет и уважение оказывают. «Евдокия Михайловна, интересуемся вашим мнением!», «Евдокия Михайловна, пожалуйте в президиум!..» Еще бы: первая на селе участница движения пятисотниц. Марию Демченко обгоняет. В прошлом году на хороших местах по семьсот центнеров свеклы с гектара взяла — надо же! В область на совещание ездила…

Говоря откровенно, Василий Ерофеевич чуточку завидовал славе жены. Мужик в доме по всем статьям должен быть главным. А в то же время приятно. Не каждому даже в районе выпадает честь стать участником Всесоюзной сельскохозяйственной выставки. Жаль, война помешала. Поехала бы его Евдокиюшка нынче в Москву свет поглядеть, себя показать. Баба она видная, другим на загляденье. В девчатах так и вовсе была хороша. Волосы светлые, фигура статная, а уж с лица красива, точно яблонька в цвету…

Вдали послышался конский топот. Дворник с неудовольствием поглядел на дорогу. Ну точно, Олексиенко несется во весь опор. Так и коня загнать недолго.

К лошадям Василий Ерофеевич питал особую слабость. Всю жизнь, можно сказать, состоял при конюшне. Еще до революции служил у барина повозочным. Потом в германском плену приставлен был к немецким битюгам. И снова, в колхозе уже, ухаживал за лошадьми, пока мог. Теперь-то под началом у него всего три лошаденки. Он так их берег и холил, что выглядели те справно. Не то что конь у Олексиенко — заморенный, неухоженный. Двор свой небось в порядке содержит, а общественной худобой не дорожит. «Мне, — говорит, — быстро оборачиваться надо, потому как должность такая. Колхозный хлеб от расхитителей храню». И добро бы по молодости так рассуждал, а то ведь шестой десяток добирает. Пора остепениться.

Когда Марка Ипполитовича впервые назначили объездчиком, он, обрадованный полученной властью, смастерил себе из вожжей огромный кнут и охаживал им вдоль спины всякого — и правого, и виноватого, попадавшегося ему в пшенице. Колхозники пожаловались председателю на самоуправство объездчика, и после очередного скандала Кравчук вырвал у Олексиенко кнут, сломал его и в сердцах пригрозил: «Ты эти свои кулацкие замашки оставь!» Обиделся Олексиенко. Один из его родственников действительно был раскулачен, но сам-то он никогда в зажиточных не состоял.

На некоторое время Марк Ипполитович присмирел. Но ездить тихо и молча было для него мукой. И хоть кнута он вновь не завел, но отругать человека умел так, что у провинившегося уши пламенем загорались. Кравчук и об этом узнал, однако от должности отстранять не стал: службу объездчик нес исправно.

Осадив коня неподалеку от пожарной брички, Олексиенко крикнул:

— Председателя не видел?

— На пожар, что ли, поспешаешь? — ехидно поинтересовался Дворник.

— Кравчука в район срочно выкликают, — досадливо отозвался Олексиенко. — Родион Павлович меня за ним послал.

— Бухгалтер, что ли?

— Он самый. С Пащенко разговор короткий: швыдче, сказал, скачи. Сам товарищ Шевченко звонит, партийный секретарь района!

— Да охолонь трошки, Марк Ипполитович, лучше скажи, что в селе делается.

Олексиенко спрыгнул с коня. Был он по-юношески строен, узкоплеч. Лицо, худощавое, продолговатое, заросло жесткой с проседью щетиной.

— Испить бы чего, — попросил Олексиенко. — Кваском не разживусь?

— Ишь чего захотел, — насмешливо отозвался Дворник и кликнул сына: — Тащи молоко, Иванко. У человека от жажды душа с телом расстается.

Пока Олексиенко прямо из кринки жадно пил молоко, Дворник подошел к лошади.

— Загонял ты коняку, Марк Ипполитович. Нема в тебе жалости…

— Да разве ж тут до коняки, — нахмурился Олексиен-ко. — Все село нынче переполошилось. Коров угоняют. Немец, говорят, Киев взял.

— Неужто?

— Точно не знаю. Но наказ гнать стадо за село и далее уже имеется.

— Ой недобро…

— Не врагу ж оставлять?

— Так-то так, только беда народу без коровки. А кто го-нит-то?

— Поначалу Ганну, доярку, хотели занарядить…

— Ту, что за Лукашом Андреем? У бабы же трое малых.

— Оттого и отставили. А она кричит: «Слава Богу, что угоняют. Глаза б мои на ту худобу не глядели, все руки по-оттянула проклятая дойка!» А потом как с новой силой заголосит: «Куда ж вас, моих коровушек, гонят? Как же наши детки без молока?» Вот такие дела… Благодарствую за угощение. Подскажи, где мне председателя шукать?

— Утром был туточки. Потом в огородную бригаду подался, да вряд ли застанешь. Кравчук на ногу быстрый.

— Тогда я назад…

Олексиенко вскочил в седло и лихо пришпорил коня.

Улицы Кулакова, как и других украинских сел, были немощеными даже в центре. После дождей грязь комьями налипала на колеса, присасывала сапоги — ног не вытащить. А стоило чуть подсохнуть, земля задубевала, покрывалась хрупкой коркой, которая вскоре превращалась в едкую мучнистую пыль.

Поторапливая коня, Марк Ипполитович скакал по селу, не замечая ни детишек, разбегавшихся при виде мчащегося всадника, ни испуганных взглядов сельчан, выглядывавших из окон. Плетни, заборы, хаты сливались в сплошную пеструю ленту. Быстрая езда заставляла крепче сжимать бока коня шенкелями, посылая его, как в атаке, вперед широким наметом. Видно, крепко сидели в человеке кавалерийские привычки.

С тех пор как Марк Ипполитович снял военную форму, прошло добрых два десятка лет. Начинал служить еще в царской армии, был и красным конником в гражданскую. Шесть долгих лет, считай, две войны, не снимал с плеч солдатской шинели. Все шло оттуда: лихость и удаль, жестокость и нетерпимость к любой расхлябанности, резкость в обращении с людьми и, чего греха таить, преклонение перед начальством. Зародилось это свойство давно, въелось в плоть и кровь, стало чертой характера.

Осадив коня возле правления, Олексиенко кинул поводья на ограду полисадника. Первым, кого увидел в конторе, был Пащенко. Бухгалтер одиноко сидел в углу за столом и нервно покручивал пышные черные усы. Бледные щеки его ввалились, стала особенно заметна нездоровая худоба. Болел Пащенко еще с гражданской, давало о себе знать тяжелое ранение. В июле его призвали в армию, но сразу же отпустили по чистой. И вернулся он в село к своим бухгалтерским книгам и колхозному архиву, которым заведовал по совместительству.

— Не нашел председателя, Родион Павлович, — тяжело отдуваясь, доложил Олексиенко. — Все объездил — нема. Как сквозь землю провалился!

— Кто? — не понял поглощенный своими мыслями Пащенко.

— Да Кравчук… Ты ж сам за ним посылал, или запамятовал?

— Тут он, председатель, — рассеянно отозвался бухгалтер.

— Зачем же было зря гонять, — разозлился Олексиенко.

— Посылал, потому как он нужен был срочно… И тихо ты, не болобонь. Григорий Антонович по телефону говорит.

Олексиенко послушно умолк. Только сейчас он услышал густой бас председателя:

— Докладываю. Колхоз имени Брусиловского скот эвакуировал. Количество — полсотни голов ровно…

Телефон — продолговатый деревянный ящик с ручкой и двумя блестящими круглыми чашечками звонка — висел на стене. Дверь в соседнюю комнату была приоткрыта, и сквозь щель отчетливо долетало каждое слово.

— Осталось десять коров, — продолжал Кравчук тем же ровным голосом. — Раздали по дворам. Думаю, народ сохранит.

Затем наступила долгая пауза. Видно, там, на другом конце провода, давали подробный инструктаж. Кравчук только изредка ронял: «Понятно. Сделаем. Слушаюсь…»

Председатель стоял у телефона, прижимая к уху черную трубку. В его мозолистых ручищах она казалась игрушечной. Кравчуку было под сорок, ни единого седого волоска не пробивалось в его жесткой смолистой шевелюре. Ворот синей изрядно вылинявшей косоворотки был расстегнут, открывая кирпичную от загара шею. Мужик он был высокий, широкоплечий, с властным характером. За семь лет бессменного председательства привык к тому, что все его распоряжения выполнялись беспрекословно.

— Меня товарищ Шевченко вызывал, — напомнил председатель невидимому собеседнику. — Может, надобность миновала? Нет? Тогда я подожду…

Заметив приникшего к двери Олексиенко, председатель махнул ему рукой: мол, не мешай. Но Марку Ипполитовичу уходить было не с руки. Тут, можно сказать, главное решается. Как же первому не узнать? Сверх меры любопытный, Олексиенко сделал вид, что не понял намека и, потоптавшись на месте, отодвинулся к окну. Однако Пащенко на поленился встать и захлопнуть дверь. В комнате наступила тишина. Зато отчетливо стал различим гул артиллерийской канонады, доносившийся из Борисполя, от которого до села было всего-навсего полтора десятка километров.

Неожиданно дверь соседней комнаты распахнулась. На пороге стоял Кравчук с потемневшим, как грозовая туча, лицом.

— Что случилось, Григорий Антонович? — вскрикнул Пащенко.

Председатель отозвался не сразу. Подошел к окну, выглянул на улицу. Затем, не оборачиваясь, глухо сказал:

— Вот что, Родион, собери-ка колхозный архив, да поживее. Ховать будем. Немедленно! — Повернувшись к Олексиенко, спросил: — Конь при тебе, дед?

— Туточки, товарищ председатель.

— Поручение тебе такое: скачи по селу, выкликай сюда Леонтия Батюка, Федора Гниду, Евдокима Игнатенко, Иосифа Тетеру, Пимена Корницкого, Владимира Литуса.

Каждое имя Кравчук произносил отчетливо, словно отрубал одно за другим из длинного списка, хранившегося в памяти. Председатель знал каждого жителя села поименно.

— Так то ж все партийные, — растерянно протянул Олексиенко. — Собрание проводить надумали?

— Нет, Марк Ипполитович, собираться нам теперь, видимо, не скоро придется. — Кравчук умолк, прислушиваясь к далеким разрывам, тряхнул головой, как бы отгоняя ненужные мысли: — Немцы на подходе. Получен приказ: коммунисты уходят из села на восток!

4. НА ПРОРЫВ

Дорога была сплошь забита войсками. Между машинами, повозками и орудиями шли солдаты из разных частей, сведенные вместе страшной бедой отступления. Гражданских — мужчин, женщин с детьми, тащивших узлы, толкавших перед собой тачки с домашним скарбом, — было сравнительно немного.

Изможденные, давно небритые, почерневшие от грязи и копоти, бойцы устало брели по обочинам, обтекая движущийся судорожными рывками транспорт. Топот сотен ног и натужное дыхание людей сливались с фырканьем автомобилей, скрипом телег, звяканьем пустых котелков в вещмешках за спинами, треньканьем фляг и саперных лопаток, притороченных к поясам. Солдаты двигались молча. Ни оживленных разговоров, ни обычных походных шуточек, ни строевых песен. Обветренные губы скорбно поджаты. На лицах боль и мука. Пальцы крепко стискивают пропотевшие, в разводьях соли ремни винтовок. В них для красноармейцев, за последние дни видевших столько смертей, заключалась хоть какая-то надежность, так необходимая в этом зыбком, рушащемся мире. Когда в руках оружие, человек не беззащитен. Он боец, могущий постоять за себя, способный сражаться и бить врага.

На окраине Борисполя военных отделяли от гражданских и направляли в специально создаваемые пункты сбора. Здесь из тех, кто, с трудом оторвавшись от наседавших немцев, сумел уцелеть и отойти за Днепр, формировались сводные батальоны. Нередко это были хоть и поредевшие, но роты, батареи, по крайней мере считающие себя таковыми и потому более боеспособные; чаще — отдельные группы из различных полков всех родов войск — от пехоты до авиации; а больше всего одиночек…

Возле полуразрушенного завода, от которого остались трубы да обгорелые стены, взвод Якунина остановили патрули. Высокий и оттого, должно быть, сутулящийся капитан с перевязанной грязным бинтом головой устало спросил:

— Кто такие?

Рана явно мучила его, и капитан страдальчески морщился.

— Болит? — участливо спросил сердобольный Якунин.

— А ты как думал? — огрызнулся капитан, оглядывая его неприязненным взглядом. Розовощекое с голубыми простодушными глазами лицо Якунина не очень-то пришлось по душе старому вояке. Больно юн, на его взгляд, был этот аккуратненький, в новеньком обмундировании лейтенантик.

— Откуда? — спросил сердито.

— Четвертая дивизия НКВД. Батальон капитана Кермана.

— A-а, слыхал, — смягчился капитан. — Хорошо дрались.

Я с Керманом рядом воевал. А ваши вроде совсем недавно прошли.

— Мне поскорее их нужно догнать, — обрадовался Якунин.

Ему так хотелось попасть к своим. Быть вместе — это здорово! Капитан Керман — очень требовательный командир и человек замечательный. Он часто повторял: «Мы чекисты!», очевидно, оправдывая тем самым жесткость в отношении к подчиненным. Сейчас комбат, крест-накрест перетянутый скрипучими ремнями, непременно сказал бы своему взводному: «Почему опоздали? Я же установил срок!..» А Якунин стоял бы перед ним навытяжку и молчал. Как объяснить, что и вправду не могли. Дорога одна, на ней то и дело пробки.

Обойти нельзя: чуть в сторону — заболочено. От самого Днепра Якунин никому не давал передышки. Хоть и неловко подгонять людей, каждый из которых годится тебе в отцы, но что оставалось делать?

Обстановка была совершенно неясной. Слухи ходили разные, один нелепее другого. Говорили, дороги, мол, на восток перерезаны. Кое-кто уверял, будто своими глазами видел неподалеку немецких автоматчиков. Некоторые бодрились, утверждая, что фронт еще держится, и помощь близка.

На самом же деле 37-я армия, оборонявшая Киев и отошедшая за Днепр, к 20 сентября была уже не только окружена, а и расчленена в районе Барышевки. Советским войскам можно было вырваться, лишь пробив вражеское кольцо, становившееся все плотнее и плотнее. Пути отхода перекрывались реками Трубеж и Супой, по берегам которых немцы вкопали в землю танки и создали мощные оборонительные рубежи. Взломать их могла только артиллерия. Но орудий оставались считанные единицы, да и снарядов почти не было: все расстреляли в предыдущих тяжелых боях.

— Где ж своих-то найти? — повторил просьбу Якунин. — Мне капитан Керман приказал…

— Брось! — перебил капитан. — В этой кутерьме черт ногу сломит. Ты вот что, видишь слева дом под зеленой крышей? Дуй туда с хлопцами. Там вас и определят.

Однако до указанного места Якунин со своими людьми добраться не успел. Над городом появились фашистские самолеты. Один за другим они сваливались на крыло, входя в пике.

— Воздух! — крикнул кто-то.

Надсадно завыли бомбы. Якунин прыгнул в канаву, наполовину залитую водой. В следующий миг кругом загрохотало, все потонуло в дыму. Тяжелые разрывы вдавили Якунина в липкую жижу. Над головой полетели осколки штукатурки, кирпичи. Едкой известковой пылью забило рот. А бомбы продолжали рушить округу, и любая могла оказаться для каждого солдата последней.

Затем все стихло. Взревев напоследок моторами и сделав круг «почета» над дымившимся городом, «юнкерсы» взмыли в небо и безнаказанно удалились. Наступившая тишина оглушила, словно уши заткнули ватой.

Якунин выглянул из канавы. На месте дома с зеленой крышей — бесформенная гора камней, вокруг которой суетились красноармейцы, растаскивающие завалы. Мелькнула показавшаяся знакомой фигура: развернутые могучие плечи, крупная круглая, как шар, голова с оттопыренными ушами, широкие, словно сажей наведенные брови…

«Где я видел этого парня?» — подумал Якунин. А солдат тем временем ворочал пудовые камни.

— Сюда! Скорее! — крикнул он сновавшим с носилками санитарам. — Раненый под завалом. Командир!..

Якунин не ошибался. Иван Фесенко служил в 4-м Украинском полку имени Дзержинского. Где-то на военных дорогах они наверняка встречались. Выбравшись из канавы, Якунин, облепленный грязью, уже намеревался подойти к знакомому красноармейцу, как его громко и властно окликнули:

— Лейтенант, подойдите сюда!

Худющий майор в круглых очках оказался комиссаром полка НКВД.

— Становитесь во второй ряд! — приказал он, кивнув в сторону дома.

За стеной Якунин с удивлением обнаружил группу командиров. Тут были капитаны, лейтенанты, полковники, представители пехоты, артиллерии, авиации, даже моряки.

— У меня взвод, — попытался было объяснить Якунин. — Пусть неполный, но надо его собрать.

— Это мы и делаем, — пояснил майор. — Ставим всех в строй. Надеюсь, вы не возражаете, лейтенант?.. Пожалуйста, сюда!

— Есть! — козырнул Якунин и пошел к указанному месту. Фесенко между тем вместе с другими солдатами продолжал по распоряжению того же майора растаскивать образовавшиеся после бомбежки завалы.

Родом Иван был из Донбасса. Там погиб его отец, боровшийся за установление Советской власти. Фесенко-младший намеревался вначале, как и многие его сверстники, пойти в шахтеры, а жизнь распорядилась по-другому: отчим увез его в село. Но не лежала у Ивана к землеробству душа. Он долго искал свое дело, работал то в одном месте, то в другом, покуда не выбрал редкую для деревни профессию портного, или, как говорили у них, шва-ля. Ребята над ним подтрунивали: бабья, мол, специальность. Но и завидовали. Зарабатывал он хорошо, от заказчиков отбою не было, потому как шил Иван и зипуны, и армяки, и шубы. Да не просто шил, а по высшему разряду, с придумкой.

Когда в тридцать девятом Фесенко призвали в армию, то и тут пригодилось портняжье искусство. Его сразу же определили в полковую швейную мастерскую. Дел там было невпроворот. Он чинил обмундирование, кроил гимнастерки, шил брезентовые чехлы для машин и орудий.

Возможно, так и не выучился бы стрелять — огневой подготовкой с мастеровыми занимались редко, — не случись войны. Полк бросили на оборону Киева, и все тыловые подразделения пошли на передовую. Пришлось-таки Ивану Фесенко сменить портняжью иглу на винтовку. И тут оказалось, что у него твердая рука, редкое хладнокровие и меткий глаз — настоящие снайперские качества.

Послышалась команда: «Кончай работу! Строиться!..» Развернув карту, майор давал последние указания:

— Двигаемся по дороге на Харьков. Не исключено, что немцы ее уже перерезали. Будем пробиваться. Иного пути все равно нет!

Колонна сводного батальона двинулась по улице. Справа и слева горели подожженные фашистскими бомбами дома. Рядом со сгоревшими стояли белые мазанки, утопающие в садах. Выбивающийся из разукрашенных резными наличниками окон огонь казался ненастоящим. Разум отказывался понимать, почему все это приходится бросать. Шагая мимо, солдаты и командиры только стискивали зубы и опускали глаза.

Якунин кинул прощальный взгляд на горящие хатенки. Между ними метались испуганные женщины, подростки, спасая жалкий, годами нажитый скарб. А он, полный сил мужик, боец, ничем не мог им помочь. Дорого дал бы Якунин за то, чтобы сейчас, немедленно броситься в атаку и стрелять, стрелять, пока хватит патронов.

Вдали показались каменные казармы, принадлежавшие авиаторам. Они тоже горели. Огнем были охвачены и военный аэродром, расположенный за Борисполем, и длинные приземистые армейские склады, забитые всевозможным военным снаряжением. Из-за угла вывернули тягачи с зенитками. «Неужто те самые, что я пропустил через мост?» — обрадовался Якунин. Он поискал глазами ершистого политрука, но Чулкова нигде видно не было.

Комиссар, ведущий колонну сводного батальона, остановил зенитки. Подбежавший к нему капитан стал что-то горячо доказывать, отчаянно размахивая руками. Майор перебил и, сердито поблескивая стеклами очков, распорядился:

— Пойдете с нами как артиллерийское прикрытие!

— Но мне комдив приказал, — растерянно воскликнул капитан. — Нас ждут в квадрате…

— Выполняйте последний приказ! — оборвал майор. — Сколько у вас снарядов на орудие?

— Шесть-семь, не больше. Это НЗ.

— Негусто, — помрачнел майор. — Считайте, что время расходования НЗ наступило. Стрелять только по моей команде.

Одна за другой покидали Борисполь сводные колонны рот и батальонов. В одной из них оказались Поповьянц и Бумагина. Медсанбат (вернее, те несколько машин и повозок, что уцелели при отступлении), попав под обстрел, был рассеян и практически перестал существовать. Очередная бомбежка застала их на одной из центральных улиц. Спасаясь от осколков, Поповьянц и фельдшер рванули в ближайший двор. Оба втиснулись в щель, где уже было полно народу. Прижавшись друг к другу, они переждали налет и когда, измазанные вязкой глиной, выбрались наверх, Сара улыбнулась:

— Ох и вид же у вас, Рафаэль Степанович! С такими руками да в хирургическую…

Поповьянц поглядел на девушку и с облегчением подумал: замечательно, что она не теряет присутствия духа. Только за сегодняшний день они уже трижды попадали под бомбежку. Этого достаточно, чтобы выбить из колеи любого. Хорошо, что у него такая мужественная спутница. Держится молодцом. С ней не пропадешь.

Бумагина в свою очередь отметила выдержку врача. Ей, прошедшей финский фронт, да и теперь хлебнувшей окопного лиха, было не привыкать. А вот за Поповьянца она опасалась: к бомбам непривычен, вполне могут сдать нервы. Он ведь совсем молод. Лицо худое, подвижное. Выражение его постоянно меняется: то хмурое, неприветливое, то вдруг веселое, озорное. Черные, как маслины, глаза, высокий лоб и вьющаяся смолистая шевелюра. Руки не находят себе места. А пальцы замечательные, настоящие пальцы хирурга…

— Надо уходить, — сказала Бумагина, с тревогой прислушиваясь к разрывам снарядов и треску пулеметных очередей, доносившихся с северной окраины города.

— Наседают немцы. Наши тут долго не продержатся, — согласился Поповьянц. — Погоди, я сейчас…

Он подбежал к покореженной взрывом санитарной машине. Кузов был цел, и там вполне могли сохраниться хоть какие-то медикаменты, перевязочные средства. Без них, подумал Поповьянц, какой же ты врач! Он не ошибся. В машине оказалась сумка санинструктора, укомплектованная всем необходимым.

— Порядок, — крикнул он спутнице. — Теперь мы вооружены!

Им встретился командир со шпалой в петлице. Он собирал отставших от своих частей бойцов и, узнав, что Поповьянц и Бумагина медики, предложил:

— Присоединяйтесь к нам. Нужны! Формирую отряд. Пойдем на прорыв!..

Извилистая, стиснутая заборами улочка вывела их отряд в поле. За утопающими в деревьях домишками начиналось жнивье с редко разбросанными копенками. Снопы тонули в грязи, а между ними, как рваные раны земли, темнели воронки, уже заполнившиеся водой. Снова пошел дождь — мелкий, нудный, въедливый. Дорога, и без того исполосованная колесами машин и повозок, превратилась в нечто невообразимое. По обе стороны ее валялась разбитая техника, перевернутые телеги, конские трупы. Некоторые машины казались даже исправными, но со всем, что мешало движению, расправлялись безжалостно.

Впереди показалась железнодорожная насыпь. Она шла перпендикулярно их маршруту. Неподалеку от переезда маячила скособочившаяся будка. Половина шлагбаума с помятым фонарем была задрана в небо.

Внезапно на насыпи в двух местах часто-часто замельтешили огоньки. Рядом с Поповьянцем вскрикнул боец, потом другой. Колонна, попавшая под пулеметный обстрел, рассыпалась, залегла.

— Эх, пушечку бы сюда, — с тоской сказал командир отряда, пристроившийся возле врача в кювете. — Разнесли бы их к чертовой матери!

— Тут совсем близко орудия есть, товарищ капитан, — сообщил лежащий неподалеку боец.

— Позови кого-нибудь из артиллеристов, — распорядился капитан. — Лучше командира.

Через несколько минут следом за бойцом в кювет скатился младший лейтенант, представившийся командиром взвода управления 112-го артдивизиона Крутских.

— Сможешь подавить пулеметы? — спросил капитан.

— Смогу, — отозвался младший лейтенант. — Шлагбаум у нас пристрелян. Вот только снарядов…

— Что, нет совсем?

— Есть, но мало. Майор Соболев приказал без него ни-ни…

— Кто такой Соболев?

— Наш командир. Он сейчас у дальнего орудия. С ним и договаривайтесь.

Они осторожно выбрались из кювета, нырнули в озимые, росшие по обе стороны дороги. Всходы были высокие и надежно укрывали ползущих. Возле поросшей густой осокой возвышенности Крутских остановился.

— Теперь сами доберетесь. Тут рядышком. На кустарник держите…

Через несколько минут Крутских позвали к телефону.

— Подготовь исходные данные по пулеметам, — распорядился майор Соболев. — Да поточнее, чтобы не расходовать лишних снарядов.

«Уговорил-таки комдива», — подумал Крутских. Он быстро сделал расчеты, ввел поправки в угломер, прицел и передал на огневую. Раздались один за другом два выстрела. Вражеские пулеметы смолкли, и капитан поднял бойцов в атаку.

Солдаты уже приближались к железнодорожной насыпи, когда возле будки снова заговорил немецкий пулемет. Но тут опять ударили орудия. Видно, Соболев решил поддержать атаку пехоты до конца. И это дорого обошлось артиллеристам. Со стороны хутора Артемовна, расположенного за насыпью, фашисты открыли по их огневой позиции орудийный огонь.

Крутских спрыгнул в окоп, отрытый для него заботливым ординарцем. На дне хлюпала вода, но он не обратил на это внимания.

Воевал Крутских давно: в финскую был уже сержантом-связистом, а еще раньше участвовал в освобождении Западной Украины. Когда начались события на Карельском перешейке, написал рапорт с просьбой отправить на фронт. Попал в действующую армию, при взятии Выборга был тяжело ранен в грудь. Долго лежал в госпитале, а когда подошло время выписки, тут как раз и подоспел приказ наркома обороны. Всем фронтовикам, отличившимся в боях и имеющим высшее или неполное высшее образование, присваивалось звание младшего лейтенанта. Крутских попал в эту категорию, так как еще до призыва в армию закончил в Москве три курса института прикладного искусства.

Для окончательной поправки здоровья ему предоставили отпуск, который он решил провести с женой и дочкой. Семья жила в Умани, куда Татьяну после окончания мединститута распределили на работу. Жена выбрала себе одну их самых сложных врачебных специальностей — стала хирургом.

Однако доехать до Умани Крутских не успел. Война застала его в столице Украины. С пересыльного пункта, где собрали всех отпускников и командированных, их направили по частям Киевского укрепрайона. Вскоре 112-й артдивизион, в который попал Крутских, уже участвовал в боях…

Обстрел все усиливался. Снаряды густо рвались вдоль посадки. «Что там творится?» — выглядывая из окопа в сторону огневой, со страхом подумал Крутских и окликнул телефониста:

— Позвони-ка, узнай. Может, помощь нужна?

— Связи нет, товарищ младший лейтенант.

— Что значит «нет»? Кто ее исправлять будет?

— Сейчас… Я сейчас сбегаю…

Солдат вернулся не скоро. Скуластое лицо его стало землистым.

— Все, командир, — глухо сказал он. — Накрыло.

— Всех?

— Майор Соболев убит прямо у орудия. Политрук Кокорев тоже.

— А расчеты? Расчеты остались?..

— Один. Еще стреляет… — И вдруг воскликнул: — Товарищ младший лейтенант, пехота за насыпь пробилась! Нам от нее негоже отставать. Вы же теперь за старшего остались, командуйте.

— Правильно, солдат, — горестно вздохнул Крутских. — Собирай ребят. Всех, кто еще жив.

Людей едва набралось на пару расчетов. Да и пушек целых оставалось всего две. С остальных, поврежденных, сняли замки и забросили в болото. Винтовочные выстрелы теперь доносились от самой Артемовки. Там по всем признакам шел ожесточенный бой.

— Двигай! — крикнул Крутских, вскакивая на подножку тягача.

Машина, тяжело переваливаясь, медленно поползла по расквашенной дороге. За ней двинулась вторая. Они перебрались через переезд, но не успели развернуть орудия, как немцы, заметив артиллерию, снова открыли огонь из минометов.

— Не стрелять! — приказал Крутских. — Экономить боеприпасы.

Он распорядился развернуть остатки батареи справа от дороги, где было посуше. Сам наметил место для орудий и стал помогать бойцам отцеплять пушки от машин. Неожиданно рядом шлепнулась мина. Разорвалась негромко, словно кто-то ботинком наступил на лампочку. Горячо, хлестко ударило в бок и опалило. Крутских отбросило в сторону, перевернув, отшвырнуло на болото. Последнее, что он успел подумать: «Мягко, это хорошо. Могло бы зашибить…» Потом наступила тишина.

А бой близ Артемовки продолжался.

Ее удалось удержать совсем ненадолго. Немцы не могли мириться с потерей хутора. Подтянув свежие силы, они ринулись вперед, бросив перед пехотой танки. Поредевшие сводные роты вынуждены были отойти. На считанные минуты наступило затишье. И опять бой загрохотал с новой силой.

Фесенко видел, как геройски сражались и гибли его товарищи, и в бессилии сжимал кулаки. Раненый, он лежал в глубокой воронке, куда санитары снесли еще несколько человек. Превозмогая боль, Иван изредка стрелял из винтовки, экономя патроны. Их у него оставалось не более двух десятков. Да еще граната, которую он берег на крайний, самый крайний случай.

Неподалеку от Фесенко лежал полковник. Седые волосы прилипли к изможденному лбу, грудь перебинтована. Полковник тяжко, прерывисто дышал. На впалых щеках пятнами горел лихорадочный румянец. Подняться командир сам не мог и поминутно спрашивал у выглядывавшего из воронки Ивана.

— Ну как там, солдат? Овладели наши хутором?.. Надо. Надо пробиться!

— А как? — не выдержав, воскликнул Фесенко. — У нас только винтовки, а у них пулеметы! Зазря народ погибает.

— Ошибаешься, солдат, — отозвался полковник. — Не зря гибнут люди. Тут, на полях Украины, сейчас перемалываются части вермахта… Пойми, солдат… Лучшие части!

Он закашлялся. Иван подполз к раненому:

— Может, помочь чем?

Тот отрицательно покачал головой.

— Поздно, солдат… Поздно… А ты смотри, запоминай. — Он слабо вскинул руку и с неожиданной силой заговорил вновь: — Здесь, на этом поле, куется сегодня наша победа… Не удивляйся. Надо подготовиться. Надо собрать резервы. Нужно время. Потому и деремся на каждом рубеже. Любой ценой вырвать день… час… минуту…

Захлебываясь, задыхаясь, полковник говорил страстно, проникновенно, думая, что убеждает солдата, тогда как на самом деле старался объяснить себе, силился понять и осмыслить происходящее. Ему, кадровому военному, слишком многое было неясно, хотя он и был близок к истине. Потому что. верил в силу духа и конечную победу нашей армии, той армии, служению которой отдал всю сознательную жизнь. Потом полковник захрипел, вытянулся и затих. Широко открытые глаза теперь спокойно смотрели в небо.

Тем временем одной из сводных рот вновь удалось прорваться в Артемовку вдоль железной дороги. Возле крытого соломой колхозного амбара, стоявшего за околицей, вспыхнула рукопашная. Не выдержав штыкового удара, немцы начали откатываться. Но тут со стороны Кулакова показалась группа фашистских мотоциклистов. Поливая перед собой смертоносным свинцом, они ворвались в хутор. Улицу буквально вымело пулеметным огнем.

Сводная рота, состоявшая из остатков батальона, отошла за насыпь. Теперь в ней было едва ли больше взвода. Окинув взглядом оставшихся бойцов, Якунин понял: теперь уже не прорваться. Рыжий майор в очках, командовавший ими, погиб еще днем. Убит был, как сообщили Якунину, и капитан Керман, дравшийся с остатками своего батальона неподалеку. Теперь отрядом руководил моряк с нашивками капитан-лейтенанта, высокий, молодцеватый, с громовым голосом.

— Где зенитки? — спросил он, обращаясь ко всем сразу.

— Возле переезда, — угрюмо ответил сержант с перевязанной шеей, появившийся неизвестно откуда. — От них вроде кто-то был здесь.

— А ну найди!

Из кустов выскочил командир с красной звездой на рукаве — отличительным знаком политработника. С ним бежал боец-зенитчик. Якунин не поверил своим глазам. В командире он узнал Федора Чулкова.

— Орудия далеко? — спросил капитан-лейтенант у политрука.

— Стоят на прямой наводке по наземным целям.

— Сколько?

— Осталось два.

— Давай, политрук, врежь по этим мотоциклистам!

— У меня всего четыре снаряда.

— Ну и что? Солить их будешь?.. Выдай прицельно, чтоб с пользой, и кончай с пушками!

— Ясно, — хмуро отозвался Чулков. — Я пошел?

Однако Чулков не успел добраться до места. Разорвался снаряд. Политрук вскрикнул, упал. К нему бросилась санитарка. Перевернув на бок, стала быстро бинтовать бедро, а он что-то торопливо говорил сопровождавшему его бойцу. Тот мотнул головой и бегом бросился вдоль насыпи.

Ждать долго не пришлось. Один за другим отрывисто хлестнули орудийные выстрелы. Зенитные снаряды прошили улицу Аргемовки и разорвались в гуще немецких мотоциклистов.

— Так их перетак! — выругался моряк, вставая в полный рост. — За мной, братишки!..

Якунин перепрыгнул через рельсы, и тут над его головой рванула шрапнель. Осколок ударил в лопатку, сбил с ног. Та же санитарка, которая несколько минут назад оказывала помощь Чулкову, подбежала к нему.

— Сейчас перевяжу, миленький. А дальше ты уж как-нибудь сам, — приговаривала она. — Тут в низинке машина стоит. Ползи к ней, а я другим пока помогу.

Собравшись с силами, Якунин с трудом добрался до грузовика. Ему протянули руку, помогли взобраться в кузов. Едва он пристроился в углу, как под машиной ухнуло. Резкая боль одновременно пронзила ногу и руку. Якунин потерял сознание.

Стрельба постепенно затихала. Кое-где еще раздавались одиночные выстрелы, но и они постепенно смолкали. На израненное, залитое кровью поле медленно опускалась ночь. Была она черной, промозглой. Не переставая сыпал колючий осенний дождь. Небо словно оплакивало павших сынов. А ветер, налетавший порывами, доносил удалявшиеся отзвуки канонады. Это уходили на восток те немногие, которым все же удалось прорваться.

5. ПОЛЕ СМЕРТИ

Еще днем по селу прошел слух, что за хутором на болотах, где двое суток гремел бой, осталось лежать иного раненых красноармейцев. Соседка Ольги Комащенко, прибежавшая из Артемовки, плача и причитая, сообщила:

— Там хлопчики лежат покалеченные без помощи. Да и откуда та помощь явится?

— Как «откуда»? А мы на что? Там ведь свои лежат! — крикнула Ольга.

Набросив на плечи платок, она побежала к Варваре Соляник. Та сызмальства отчаянной была. Когда-то на спор одна на кладбище ходила. Да и под обстрелом побывала, когда работала на строительстве оборонительных сооружений под Киевом. К тому же Варвара, как и Ольга, окончила до войны курсы сандружинниц, организованные сельским фельдшером, и понимала, как с ранеными обращаться.

Соляник уже знала о случившемся под Артемовкой и встретила Ольгу сурово.

— Меня агитировать не надо! — отрезала. — Я уже собираюсь и девчат из соседних домов предупредила. Народу потребуется много. А ты сгоняй к фельдшеру за инструкциями.

— А если немцы туда нагрянут? — с опаской заметила Комащенко. — Они нам, как тем курам, головы поотрывают.

— А мы осторожно пойдем, задами…

— Все равно боязно…

У бригадирши сердце замирало от страха, но жалость пересиливала. Люди лежат беспомощные, кровью истекают, в беспамятстве. Помочь им — первейшее бабье дело. Особенно тех, которые основу медицинской науки у Горуновичихи целый год в сандружине изучали.

Горуновичиха, так девчата называли единственного медика в селе, фельдшера Евдокию Степановну Горунович, не была коренной жительницей Кулакова. Приехала она сюда из Белоруссии с сыном и мужем, по профессии землемером, которого вскоре похоронила.

Евдокия бессменно заведовала медпунктом. Под ее началом еще до войны в селе была создана сандружина Красного Креста, объединившая, как говорила Катя Пащенко, «двадцать душ полоненных девчат». «Заместо того, чтоб на вечерницах время проводить, — добавляла она, — фельдшерские мудрости познаемо…»

Заскочив на минуту в медпункт, Ольга не застала Евдокию Степановну: та была, как обычно, на вызове. Оставив записку, чтобы фельдшер с остальными девчатами их догоняла, решила — нечего мешкать. День хоть и клонится к вечеру, но до Артемовки рукой подать. А в компании с Варварой не так страшно…

— Господи, и куда ж мы с тобой лезем-то, — вырвалось у Ольги. — Что нам больше всех надо?..

— Да не одним нам, — возразила Варвара. — У Кати Конченко дитя малое, а все одно собирается.

— Какая Катя? Та, что недавно Пащенкой была?

— Она. Сказала: пять братьев воюют да муж… Кто знает, может, своих кого найду. Мало ли мужиков с нашего села да с округи воюют. А коли не местные, все равно живой живому пособлять обязан.

— Не срами меня, Варя, — махнула рукой Ольга. — У самой сердце плачет.

В тот день, 20 сентября, как и в предыдущий, люди в поле не выходили. Какая уж тут работа, когда кругом пальба. Залетел шальной снаряд на улицу, и два дома, как корова языком, огнем слизнуло. Жители в погреба попрятались — надежнее места в деревне не найти…

Не успели девчата отойти от села на полкилометра, как сзади заурчали моторы. Оглянулись и обмерли. Катят по дороге мотоциклы с колясками. На каждом по два немца в касках кричат, хохочут. Рукава засучили, словно на живодерню собрались. И пулемет спереди торчит. Еле успели в кювет сигануть, благо болото тут вплотную к дороге подходит, и осока растет чуть не в человеческий рост.

Моторы давно затихли вдали, а напуганные девчата все еще не решались выйти из укрытия. А когда выбрались на дорогу, увидели Ульяну Хобту и Ганну Лукаш. В селе жили две Ганны, и обе, хоть и не родственницы, носили одну фамилию. Поэтому ту, что сейчас отправилась со всеми в поле, а она была посолиднее, девчата называли Ганной Семеновной.

— Добре, что встретились, — обрадовалась Ульяна, обнимая Варвару. — Гуртом сподручнее… А нас Лаврентий Гаврилович послал. Ступайте, говорит, девчата, к раненым на подмогу.

— Горуновичиха тоже с ним по хатам бегает, сандружину скликает, — добавила Ганна. Она испытывала к фельдшерице особую благодарность и искреннюю привязанность за постоянную медицинскую помощь ее детям.

Ганна Семеновна была старше своих подружек, давно вышла замуж. Невысокая, круглолицая, плотная, она славилась сильным характером и даже ходила как-то размашисто, по-мужски, а голос был зычный, грубоватый.

— Тебя-то куда понесло? — упрекнула Ольга.

— С мамой моей сговорилась, что ли? — всплеснула руками Ганна. — Она тоже за подол хватала.

— Трое деток… А коли с тобою что случится? Не по ягоды идем, Ганна Семеновна.

— Не нагоняй страху, — сердито отрезала Лукаш. — Пошли быстрее.

Хутор Артемовка состоял из двух десятков хатенок, образовавших единственную улицу. Дворы задами выходили в поле, слева упиравшееся в железнодорожное полотно. Тут пролегала ветка Киев — Харьков.

Перед глазами девчат открылась жуткая картина. Впереди, насколько хватало глаз, дымясь, лежала перепаханная снарядами земля. Вывороченная наизнанку, она почернела, разверзлась воронками. И на той земле валялись солдаты в самых нелепых позах, трупы лошадей, покореженные орудия, полуобгоревшие машины, мотоциклы, разбитые повозки, сожженные танки и бронетранспортеры…

Пораженные, стояли на краю поля девчата. Тут и бывалые люди растерялись бы, не сразу сообразив, с чего начать. А они, молодые, красивые, жизнерадостные, впервые вплотную столкнулись с тем чудовищным, беспощадным, что зовется войной.

Из-за кустов вдруг донесся стон; в другой стороне послышался высокий протяжный голос. Варвара и Ольга бросились на зов и увидели красноармейца с вывернутыми под неестественным углом ногами. Глаза его были закрыты, губы закушены до крови.

— Ой лышенько, что делать? — запричитала Ольга. — Его с места тронуть нельзя…

— Шины давай, — решилась наконец действовать Варвара. — Я помню, как надо те шины накладывать. А сверху забинтуем. У тебя в сумке йод есть?

— Трохи осталось, что Горуновичиха давала…

Ульяна с Ганной, прижимаясь друг к другу, пошли наугад в другую сторону и тоже обнаружили раненого. Красноармеец полулежал в воронке. Нижняя часть лица — сплошная рана, едва затянутая бурой коркой запекшейся крови. Зрелище было настолько ужасающим, что девчата в испуге отпрянули. Первой пришла в себя Ганна.

— Для чего пришли? В гляделки играть? — прикрикнула она. — Перевязывать будем.

— Мамоньки, сколько ж тут бинтов потребно, — прошептала Ульяна. Она никак не могла унять дрожь.

— И то правда. У Горуновичихи всех медикаментов — на десяток человек. Ты вот что, Улька, пойди пошукай, — распорядилась более решительная Ганна. — Бачишь машину с червовым крестом? В ней погляди.

То и дело поминаемая девчатами Горунович была в этот момент тоже на подходе к Артемовне. С ней шли четыре сан-дружинницы и Билык.

Директор школы и фельдшерица были не просто знакомы. Горунович, вдовствующая несколько лет, вышла замуж за учителя Ивана Степановича Гладуна, давнего приятеля директора. Поженились они по любви, но, поскольку были не венчаны, на селе о них говорили: сошлись. Билык часто бывал у них в доме. А жила фельдшерица с мужем и сыном в той же избе, где размещался медпункт. Хата была казенной, данной ей сельсоветом. Принадлежала она прежде Ефрему Комащенко, мужику не слишком зажиточному, но, как говорили в Кулакове, справному и потому, очевидно, попавшему в лихие годы под раскулачивание. Дом был просторный, в несколько комнат, однако пол земляной, крыша соломенная.

Повидав на своем веку много горя и страданий, Горунович тем не менее в свои тридцать семь лет не огрубела, остро переживала чужую беду и по-бабьи жалела людей. Только профессиональная выдержка, выработанная годами и жизненным опытом, заставляла ее быть сдержанной, что нередко воспринималось окружающими как черствость.

Когда Билык в полдень пришел в медпункт, Евдокия Степановна уже готовилась к выходу. Она собрала бинты, разрезала на полосы всю имеющуюся в наличии марлю, комплектовала походные аптечки.

— Яс вами пойду, — сказал Билык.

— Пока повременим, Лаврентий Гаврилович, — отозвалась Горунович. — Там еще стреляют. Девчата побоятся.

— А санитарки на фронте? Они из другого теста сделаны?

— Так они ж на передовой…

— И у нас теперь самая что ни на есть передовая, — сухо сказал он. — Враг пришел к нам в дом… Собирайте народ. Уверен, никто не откажется.

И Горунович, отбросив сомнения, побежала по хатам. Билык как в воду глядел: девчата, ее сандружинницы, откликнулись немедленно. Софья Батюк, степенная властная чернобровая красавица, знавшая себе цену, строго сказала:

— За мной не заржавеет. Я враз. Остальных скликайте, Степановна.

А тезка ее Софья Дворник, пообещав прибыть к месту сбора через час, добавила, озорно сверкнув глазами:

— Когда будем молодых хлопчиков бинтовать, так мне чтоб самого гарного отдали…

Она была веселой, жизнерадостной, бойкой на язык толстушкой. На зависть подружкам носила красивые подаренные матерью позолоченные сережки. Та за последний год, получив в звене высокий урожай свеклы, хорошо заработала. Вот и решила порадовать любимую дочку. Будучи на совещании в области, купила ей сережки, каких в селе не было ни у кого.

Услышав слова Софьи Дворник, строгая Лида Пащенко, тряхнув пышными белокурыми волосами, гневно прикрикнула:

— Голодной куме хлеб на уме. Про что думаешь? Нашла время шуры-муры заводить!

— Смех делу не помеха, — обиделась Софья.

— Хватит браниться, девчата, — остановила их Горунович. — Разбирайте поскорее медикаменты и перевязочные средства. Там нас, может, ждут не дождутся, а вы по-пустому сцепились. Приспело время мою науку на практике применить…

Уже за околицей сандружинниц нагнала Ирина Расич. Соседи звали ее Расичкой, добавляя при этом: «Та, что в куркульской хате живет…» Маленького росточка, тонкая, она

смотрелась подростком, хотя на самом деле была значительно старше многих своих подруг. Ирина давно вышла замуж, успела родить и похоронить ребенка. Муж ее был единственным в Кучакове сапожником, ценнейшим для села специалистом. У него шили выходную обувь для деревенских праздников, а в таких случаях даже прижимистые мужики не скупятся; о бабах и говорить нечего. Сапожник был человек состоятельный, построил возле сельмага в самом центре села просторную хату, которую сразу окрестили куркульской, и привел сюда молодую жену. Только недолгим было их счастье. Уже в июне Расича призвали в армию… Ирина одна из первых в Кучакове получила похоронку.

На окраине Артемовки вновь прибывшие встретили Варвару Соляник.

— Ой девоньки, что творится, — заголосила она. — Раненые по всему полю раскиданы. Иные так ослабли, что голоса не подают…

Варвару окружили, начали тормошить, расспрашивать, но Горунович решительно вмешалась.

— Кончайте болтать! — сказала властно. — Раскудахтались. Тут не посиделки. Раненых ищите под каждым кустом, за каждой кочкой. Укладывайте на шинели и волоком… Сейчас укажу, куда сносить.

Фельдшерицу окликнула Ульяна Хобта:

— Тут один дюже тяжелый, Евдокия Степановна. Боимся подступиться…

При виде красноармейца с ранением в челюсть Горунович стало не по себе. С таким она прежде не встречалась. Однако виду не подала. Если заметят, что фельдшер дрогнула, что спрашивать с девчат? Привычно раскрыв санитарную сумку, она начала обрабатывать рану.

— Слышь, Степановна? На том конце поля наши хлопцы, пленные солдаты, убитых собирают…

— Сама видела? — всполошилась Горунович.

— Сама… Хлопчики все оборванные, смотреть страшно! Одних к силосной яме тянут. Там, видать, мертвых складывают; остальных волокут в колхозный сарай…

— И сколько их там, пленных наших?

— Небогато, десятка два. А возле них — немцы с автоматами. Подгоняют, в спины дулом тычут да ругаются…

Горунович задумалась. Ярко-синие глаза ее потускнели. На душе стало тревожно. По всему видно, фашисты распорядились очистить поле от раненых и убитых. В первую очередь выносят, конечно, своих… Но кто знает, как они отнесутся к тому, что на помощь красноармейцам пришли сельчане. Их никто не звал, и это может немцам не понравиться. Вдруг явятся сюда… Она боялась даже подумать о том, что может случиться. Девчата ведь пошли по ее да еще Лаврентия Гавриловича зову…

Горунович вдруг отчетливо поняла, какую страшную взвалила на себя ответственность. А вправе ли была это делать? Скажи она сейчас, что надо уходить, — через минуту здесь никого не будет. Но как бросить людей, нуждающихся в помощи?

Перепуганные девчата окружили ее. Они притихли, ждали, что скажет Горунович. Но тут неожиданно резко заговорила Ольга Комащенко:

— Мы тут по доброй воле. Или не так, девчата? Будем продолжать.

И девчата, словно до сих пор им не хватало уверенности, загалдели:

— Нам ли пугаться?

— Что они, те немцы, с нами сделают?

— Разве ж мы не дома!..

Горунович изумленно глядела на своих всегда послушных подопечных.

— Тихо, девчата, — остановила она их. — Вы… — голос предательски дрогнул. — Вот что я вам скажу: немцы нас тоже давно увидели. Раз до сих пор не явились, значит, вроде признали и нас могильщиками. Давайте работать. Работа любой страх одолеет!

Быстро наступал вечер. Сумерки окутывали поле, постепенно скрывая следы войны. Потонули в темноте воронки. Изрытая снарядами дорога вытянулась в ровную ленту, и было уже не разглядеть по сторонам ни изуродованных машин, ни разбитых пушек. Душная, сырая, пропитанная запахами пороха и крови ночь опустилась на землю.

Горунович подошла к Билыку.

— Мы, наверное, тут останемся, Лаврентий Гаврилович. Как-нибудь до рассвета перекантуемся. Рискованно ходить туда-сюда. А вы поспешайте домой, с утра пораньше надо людей поднимать да раненых забирать отсюда.

— Согласен, Евдокия Степановна. В Артемовке не разместишься, а у нас все-таки без малого двести дворов… Ты только, голубушка, девчат береги. Дежурную на ночь оставь. От фашистов добра не жди, — сказал Билык на прощание.

— Знаю, — так же тихо, чтобы никто не услышал, отозвалась она. — Но сами ж говорили: мобилизованные мы теперь, хоть и у себя дома…

Пока Билык добирался до Кулакова, время перевалило за полночь. До рассвета оставалось четыре часа, можно бы и вздремнуть. Но сон не шел. Одолеваемый тревожными мыслями, Лаврентий Гаврилович ворочался с боку на бок. «Как жить дальше? — думал он. — Красная Армия, конечно, вернется, только когда? Возможно, пройдут недели, месяцы, и немыслимо все это время сидеть, сложа руки, в ожидании, пока кто-то ценой своей жизни добудет победу над врагом…»

Потом он стал думать о раненых. Привезут их завтра в село. А где разместить? Чем накормить? Где добыть медикаменты? И, главное, как уберечь от опасности?.. Конечно, немцы тоже разные. Есть среди них убийцы, грабители, но есть и обычные люди — рабочие, крестьяне. И пусть они одурманены Гитлером, что-то же человеческое в них должно было сохраниться…

Следом за армейскими частями придут, конечно, жандармерия, гестапо — Билык уже читал об этом в газетах. От них пощады не жди. Но для создания администрации на оккупированной территории нужно время. Да и Кучаково — село глухое, окруженное болотами. До него не сразу доберешься. Значит, некоторый срок есть… Знать бы только, сколько его отпущено. И что нужно для того, чтобы скорее поставить раненых на ноги?

Не находя ответа на мучившие его вопросы, Лаврентий Гаврилович испытывал полную беспомощность. То ему казалось, что надо организовать вооруженную охрану и, если немцы нагрянут, дать бой; то думал о том, как понадежнее всех спрятать, чтоб не нашли, даже если возьмутся искать.

Под утро, так и не сомкнув глаз, Билык встал, открыл окно. Ему представилось, как по проходившей мимо дома дороге поутру заскрипят телеги. Первым, конечно, двинется Родион Павлович Пащенко. Бухгалтер — человек долга, пользуется у колхозников заслуженным авторитетом и от общего дела никогда не отставал. За ним другие потянутся. Григорий Дорофеевич Литвиненко, например. Он хоть из рабочего класса, стрелочником служит, но с лошадьми управляется, как заправский кучер. Определенно поедут братья Томилины. И Василий, и Демьян мужики безотказные. На что Василий инвалид (ключица сломана, и рука плохо двигается), а попросит кто помочь, всегда пожалуйста. Такие печи кладет — на век хватает.

Лаврентий Гаврилович поежился, почувствовал прохладу. Выпала роса, значит, скоро утро, подумал он и мысленно вернулся к людям. Олексиенко! Как же он его позабыл? У деда и лошадь есть, и ко всякому риску его, как магнитом, неудержимо тянет. Храбрый, рассказывают, солдат был в свое время и до сих пор отвагу не растерял…

Как ни странно, а может, наоборот, закономерно, однако, не дожидаясь клича, мужики в селе стихийно готовились выехать с рассветом в Артемовку. После ужина к Дворнику зашел живший неподалеку старинный приятель Александр Илькович Лукаш.

— Ты, сосед, как считаешь, ехать нам до Артемовки своим пособить или нет? — спросил он осторожно. Был Лукаш мужик основательный, спешки ни в разговоре, ни в деле не терпел.

Василий Ерофеевич хитро прищурился:

— А у тебя на то своя думка имеется?

Александр Илькович пригладил пышные усы, кашлянул для солидности и басовито произнес:

— Как не быть? Я так разумию; следует двинуть пораньше.

Дворник, любивший подшутить над приятелем, с нарочитой опаской произнес:

— Между прочим, там мины раскиданы. Как бабахнет — волов твоих вмиг раскидает.

— Что волы? Худоба и есть худоба, — резонно возразил Лукаш. — Там червоноармейцы животы свои кладут, в ты — волы…

Василий Ерофеевич переглянулся с женой. Они-то уже раньше обо всем переговорили и пришли к единому мнению, что ехать совершенно необходимо. Так что Лукаш ломился в открытые ворота.

— Ты не серчай, Александр Илькович, — примирительно сказала Евдокия Михайловна. — Мы тоже так решили.

— Тогда ты свой пожарный инвентарь скинь да соломой не забудь возы притрусить, — сказал Лукаш Дворнику.

— Так и сделаем, — согласился Дворник. Не хотелось обижать друга, и потому Василий Ерофеевич не стал объяснять, что еще засветло вместе с Ваней освободил повозки от лишнего имущества. Но Евдокия Михайловна, не сдержавшись, улыбнулась. Муж с сыном часа два возились возле бочек и насосов, отвинчивая и стаскивая их в сарай.

— Прощевай! — сердито буркнул Александр Илькович. — Распустил ты свою жинку. Подумаешь, велика птаха — звеньевая, пятисотница!.. Негоже бабе в мужской разговор встревать!

С трудом успокоив расходившегося приятеля, Дворник условился с ним выехать из села в шесть часов. С тем Лукаш и ушел, намереваясь по дороге зайти еще к брату Трофиму, потому как любое дело вдвоем вершить сподручней.

Задав сено корове, Дворник разделся и лег. Взяв по привычке газету, хоть и десятидневной давности, он стал неторопливо, в который уж раз, просматривать ее от корки до корки.

«В Театре имени Тараса Шевченко прошла очередная премьера Украинского музыкально-драматического театра “Лимеривна” Панаса Мирного», — прочел он и горько усмехнулся. Теперь по театру небось германцы шастают, свои пьески показывают. Среди них, может, и тот жирный бауэр, на которого Дворник вынужден был работать в германском плену еще в первую империалистическую. А не он, так его сыновья. Радуются, сволочуги. Ну да недолго им веселиться. Недаром же пишут, что наши нынче Берлин бомбили.

Василий Ерофеевич перевернул страницу:

«Трудящиеся собирают теплые вещи для бойцов…» Верно. У них в селе тоже собирали. Всем миром тащили кто фуфайку, кто валенцы, а кто и тулуп. Жалко, конечно, отдавать свое, горбом нажитое, но разве ж народ не понимает, что солдату на снегу в окопе теплая одежда, что жизнь…

«Среди трактористов на селе развернулось движение двух-сотников». И такое было. Ребята из МТС на колхозных полях по двести процентов нормы за день вырабатывали. Да и бабоньки шибко нажимали, чтобы, значит, скорее хлеб убрать да озимые засеять. Кому только теперь все это добро достанется?

«В дружинах Осовиахима изучают военное дело», — попался на глаза заголовок, набранный крупным шрифтом. И Василий Ерофеевич подумал, что вся информация идет еще из той, прошлой жизни, хоть уже и не мирной, но привычной. Теперь она кончилась. Пришел на Украину германец, наступила недобрая година. Вот тут и зарыт главный вопрос: можно ли жить под германцем?..

В глубине души Василий Ерофеевич сознавал: жить нужно по-прежнему честно — это и есть главное. Чтобы не стыдно было потом людям в глаза смотреть. А уж что делать — обстановка подскажет.

Евдокия Михайловна, возившаяся у печи, гремела горшками. Было далеко за полночь. Иванко, спавший на печи, давно досматривал третий сон. А Софьи нет, ушла куда-то с девчатами. Но это не очень беспокоило Дворника. Дочь давно стала самостоятельной. Наверное, у подружки заночевала.

— Ты скоро, жена? — спросил он. — Час поздний, пора отдыхать!

— Сейчас, — отозвалась та и, громыхнув еще раз ухватом, вошла в комнату. — Гасить свет или нет?..

Задуть лампу она не успела. В окно, выходящее на огороды, легонько стукнули. Василий Ерофеевич встревоженно вскинулся. Кого нелегкая принесла? Время для гостевания неподходящее. И ежели кто пришел на ночь глядя, то определенно с бедой.

Стук повторился. Евдокия Михайловна накинула на плечи платок и пошла к двери. Прежде чем отодвинуть засов, спросила, кто там.

— Свои, — послышался мужской голос. — Отворите, люди добрые!

Опасливо приоткрыв дверь, Евдокия Михайловна отпрянула и едва не уронила лампу, которую держала над головой. В дверь ввалился высокого роста человек, весь сверху донизу в болотной грязи. На голове его каким-то чудом держалась сплюснутая офицерская фуражка. Лицо заострилось. Щека рассечена, и на ней запеклась кровь.

— Не пугайтесь, ради Бога! Свой я, артиллерист, под Артемовкой в бою был, — с трудом выговаривая слова, пробормотал вошедший. — Попить бы…

Женщина метнулась в кухню, набрала в ковшик воды, дрожащей рукой подала незнакомцу. Тот пил торопливо, захлебываясь. А Евдокия Михайловна стояла рядом и жалостливо глядела на изможденного, смертельно уставшего парня.

В коридор вышел Василий Ерофеевич. Окинул пришельца взглядом и все понял.

— Повечерять собери, жена, — коротко сказал он и, повернувшись к ночному гостю, добавил: — Заходи, будь ласков. В хате расскажешь, в чем нужда.

— За деревней раненых полно. Живые… Еще живые. Погибнут люди! — отрывисто заговорил Крутских, ибо это был он.

Когда взрывная волна отшвырнула его на болото, младший лейтенант потерял сознание. Сколько продолжалось забытье, он не помнил, очнулся в темноте. Сквозь прорехи в облаках выглядывали звезды… Он попытался приподняться и застонал от боли. Затылок разламывало, плечи одеревенели, спина, словно чугунная, не гнулась. Перед глазами все плыло, к горлу подкатывала тошнота.

Собравшись с силами, Крутских с немалым трудом выполз на пустынную дорогу. Пошатываясь, встал. Звезды то тускнели и расплывались, то становились радужно крупными, яркими. Он сделал шаг, другой, покачиваясь от слабости. Колени не слушались, подгибались. Хотелось лечь и снова забыться, но он пересилил себя. Пошел медленно, осторожно. Неожиданно споткнулся и упал на лежащего поперек дороги человека. Ощупал: руки стали липкими от крови. Приложил ухо к груди — сердце стучит… Сделав невероятное усилие, младший лейтенант поднялся и тут же услышал чей-то стон, чей-то вскрик…

«Сколько их? — с отчаянием подумал Крутских. — Может, и мои солдаты здесь? Помочь, немедленно помочь! Нужно найти людей, сам не управлюсь. Должны же быть поблизости жители?»

На хуторе стояла глухая тишина. Никаких признаков жизни. Даже лая собак не слышно. Крутских толкнулся в ближайшую хату пусто, в соседнюю — никого. Пошатываясь, вышел за околицу и медленно побрел по дороге. Им владело сейчас единственное желание — встретить хоть кого-нибудь. Не могли же все попрятаться, уйти, погибнуть!

Свет мелькнул внезапно — впереди, у самой земли. Даже не сразу поверилось в удачу. Может, галлюцинация? Он закрыл глаза, открыл — огонек продолжал гореть, манил, притягивал к себе, и Крутских, отбросив осторожность, пошел на мерцающую в ночи точку, все убыстряя шаг. Последние метры он почти бежал, с трудом удерживая равновесие, пока не наткнулся на изгородь. Перед ним оказалась хата с высокой крутой крышей. Крайнее оконце ее было освещено…

Пока Крутских ел, жадно глотая поданную Евдокией Михайловной заправленную салом картошку, Дворник, сидевший напротив, в упор разглядывал ночного пришельца. Глаза красные, припухшие, под ними темные круги, а ведь совсем молод, едва за двадцать перевалило. Руки дрожат, как в лихорадке. Видя, что парень все время порывается что-то сказать, он жестом останавливал его, приговаривая:

— Подкрепись, поговорим потом… Да не бойся, у своих ты. А насчет раненых мы уже знаем. Чуть рассветет — поедем.

— Нельзя ждать! — воскликнул Крутских. — Там же бойцы кровью истекают!

— Не агитируй, хлопец. Мы и сами с разумением. Только в темноте поисками заниматься толку мало. Кого во мраке сыщешь? Сейчас ложись, немного поспи…

Через пару часов Василий Ерофеевич выглянул в окно и решительно поднялся. Он разбудил сына, велел запрягать лошадей.

— Ты Ваню не брал бы, а? — попросила Евдокия Михайловна. — Мал он на раненых глядеть. Лучше я пойду…

— Нет, жена, по мирному времени он бы еще в маленьких ходил, а сейчас детство кончилось. Мужик он, пусть ко всему привыкает. А у тебя тут других забот полно. Поесть наготовь, да поболее.

— А где людей разместим? Не на один ведь день? — спросил Крутских.

— Ты прав, служивый, — отозвался Василий Ерофеевич, — квартирование — важный вопрос. Не занять ли нам детский сад? Он тут близко…

— Вот это дело!

— Так и поступим. Слушай меня, жена, — беря из рук сына вожжи, сказал Дворник, — детский сад отопри, соломой пол погуще притруси, чтоб, значит, людей не на голые доски класть… Ну, хозяйствуй!

Небо на востоке только чуть посветлело, когда со двора Василия Ерофеевича Дворника одна за другой выехали возы. Дребезжа и подпрыгивая на ухабах, они покатили по еще темной притихшей улице. За ними следом потянулись из села разномастные повозки и телеги.

Ехали братья Томилины и Лукаши со своими сыновьями. Поспешали Олексиенко с Гладуном. Горячили коней Родион Пащенко и Кирилл Заяц. Торопились Григорий Дорофеевич Литвиненко, Иван Прокофьевич Глядченко, Андрей Алексеевич Литус… Все, кто имел лошадей, быков или смог добыть их хотя бы на время у соседей, направлялись сейчас к Артемовке.

Опасность подстерегала на каждом шагу. Бой хоть и кончился, но то здесь, то там еще слышались одиночные выстрелы, — это уходили на восток, отстреливаясь, разрозненные группы красноармейцев. Можно было легко напороться на неразорвавшуюся мину, а то и просто угодить под случайную пулю. Да и встреча с вражеским патрулем не сулила ничего доброго: фашисты не стали бы разбираться, кто ты и зачем выбрался из дому в такую рань.

Но там, среди болот, погибали свои! Сельчане это понимали, потому и было в коллективном порыве нечто сильнее страха.

6. ИНОГО ВЫХОДА НЕТ

Над дорогой клубился зябкий утренний туман. Выползая из болота, он медленно растекался по полю, густо затопляя низины и сглаживая воронки. Сквозь прорехи в мутной слоистой пелене, затягивающей землю, проглядывали то лошадиная морда, замершая в мертвом оскале, то покореженный ствол пушки с продырявленным щитом или человеческая рука, изогнутая в последнем рывке. Все это появлялось внезапно, точно выпрыгивало из болота как привидение, вызывая нервную дрожь. И тотчас исчезало.

Местами туман сгущался настолько, что ноги тонули в нем, как в молочном киселе, и тогда у двух совершенно обессилевших людей возникало ощущение, словно они шагают в пустоту. Поповьянц и Бумагина невольно придерживали шаг, стараясь ступать как можно тверже.

Всю ночь оба, боясь остановиться, проблуждали по незнакомой местности, то выходя на разбитую снарядами и бомбами дорогу, то еле плетясь по превратившимся в топь полям. Сводная рота, с которой шли на прорыв, перестала существовать еще вчера. Большинство бойцов полегло в многочисленных бесплодных атаках, а жалкие остатки были рассеяны пулеметными очередями.

Поповьянц и Бумагина чудом остались живы. Уже в сумерках, насквозь промокшие и озябшие, они с трудом выбрались из зарослей осоки, долго плутали в поисках дороги, потом сбились окончательно с пути и попали на пашню. Лишь под утро подошли к железнодорожной насыпи и там решили дождаться рассвета. Рухнув в густую траву, они прижались друг к другу, чтобы хоть немного согреться, но, несмотря на чудовищную усталость, задремали всего на час-полтора. Проснулись окоченевшие и, ежась от утренней прохлады, двинулись дальше, неизвестно куда.

Из-за тумана в трех шагах ничего нельзя было разглядеть. В одном месте Сара, оступившись, едва не скатилась в глубокую воронку. И тут силы оставили ее. Девушка заплакала.

— Держись, не смей раскисать, — прикрикнул Рафаэль, понимая, что только строгостью, а не жалостью может заставить свою спутницу преодолеть слабость. — Скоро придем…

— Куда?

— Хутор где-то здесь должен быть. На карте видел.

— Артемовка? До нее от Борисполя не больше десятка километров, а сколько идем!

— По прямой близко, но мы кружим.

Разговаривали они вполголоса, точно страшились разбудить тех, кто навечно заснул на погруженном в молочное безмолвие поле. Тишина вокруг стояла непробиваемая. После вчерашнего ада, когда вокруг все гудело и дыбилось, а человеческие крики сливались с диким ржанием коней и ревом моторов, эта тишина казалась особенно зловещей. Звуки глохли в ней, как в вате, оставляя звон в ушах. Даже шум шагов бесследно растворялся в пронизывающей сырости.

Дождь, прекратившийся ночью, все вокруг пропитал влагой. Мокрой была земля, трава, мокрыми были кусты, с которых при малейшем прикосновении срывались гроздья брызг. Даже воздух отяжелел и при вдохе будто застревал в горле.

Впереди показалась будка путевого обходчика. Крыша ее была снесена снарядом, отчего строение скособочилось. Рядом находился переезд. Поповьянц схватил спутницу за руку.

— Мы же тут вчера были, — воскликнул он. — Точно помню разбитый фонарь на шлагбауме.

— Выходит, всю ночь протоптались на месте?

— Следопытов из нас не получится, — сокрушенно вздохнул Поповьянц. — Карты нет, а без нее далеко не уйдешь.

— Давай держаться железной дороги.

— А в какую сторону идти? Где Киев, где Харьков? Не знаешь?.. Я тоже. А главное — где немцы? Как говорится, налево пойдешь — коня потеряешь, направо — головы не сносить…

«Как хорошо, что Рафаэль, несмотря на безнадежность положения, способен пусть горько, но все же шутить», — подумала Сара. Сама она едва держалась на ногах и была страшно подавлена. Прошедшее казалось кошмарным сном. Отступление, разгром, гибель. сотен людей… Не окажись рядом надежного товарища, давно бы потеряла голову. А ведь считала себя сильной, мужественной, способной хладнокровно действовать в любых критических ситуациях. На «скорой», где она когда-то работала, всякое бывало, а на фронте — и говорить не о чем…

Как ни странно, но Поповьянц думал о том же. Не будь с ним девушки, он бы сразу потерял уверенность. Присутствие человека, ощущение, что в тебе нуждаются, побуждало к решительным поступкам.

— Надо разведать, — сказал он. — Пойдем осторожно, пока не наткнемся на станцию или разъезд. Тогда и разберемся, в каком направлении двигаться дальше.

— Хорошо. Одну минуту…

Сара бросилась к будке в расчете найти там какую-нибудь одежду. Поповьянцу необходимо снять форму. На нем красноармейское обмундирование и при встрече с немцами, что было вовсе не исключено, это могло плохо кончиться. Сара еще накануне в какой-то разбитой легковушке обнаружила целый ворох платьев. Взяв самое простенькое, она перепоясалась ремешком и выглядела теперь совершенно по-граждански.

Поиски увенчались успехом. В будке нашелся сундук с рабочей одеждой обходчика. Ситцевая рубашка, парусиновый пиджачок, брюки — все потрепанное, замасленное. Брезгливый Поповьянц поначалу наотрез отказался переодеваться, однако Сара настояла. Ведь предстоит пробиваться к своим, возможно, придется переходить линию фронта, и без маскировки не обойтись. Он неохотно согласился и сердито сказал:

— Не надо на меня смотреть. Отвернись!

До условностей ли было сейчас! Но она послушно отвернулась, напомнив, чтоб не забыл выбросить нижнюю рубашку.

— Это еще зачем? — возмутился Поповьянц, не терпевший насилия.

— Рафаэль, — сказала девушка с упреком, пожалуй, впервые назвав врача по имени, — к чему давать врагу козырь? Белье-то на тебе солдатское… — А сама, прислушиваясь к ворчанию, раздававшемуся за спиной, думала: «Какой он еще мальчишка!»

Хотя оба были почти одногодками, Сара чувствовала себя значительно старше и опытнее. Рафаэль слишком эмоционален. Не далее как вчера утром во время одной из атак, когда роту прижало к земле пулеметным огнем, Поповьянц вдруг вскочил и с криком «За Родину, ура!» устремился вперед. Ох как она за него испугалась! В упор били фашистские автоматы, над полем неслись тысячи пуль, и каждая в любой момент могла его сразить.

Рафаэль упал. У нее оборвалось сердце. Убит? Ранен?.. Она выскочила из окопа, рванулась вслед за ним. Рухнула рядом, увидела его испуганный взгляд и… заревела. Ну не мальчишка ли? Глаз да глаз за ним нужен.

Они пошли прямо по шпалам. Поповьянц в кургузом пиджачке шагал размашисто. Сара, едва поспевая, почти бежала. Справа показались домики под соломенными крышами, сараи, заборы. Несколько хатенок было разрушено, от них остались печные трубы.

— Наверное, Артемовна, — неуверенно сказал Поповьянц. — Точнее то, что от нее осталось. Хутор раз пять вчера переходил из рук в руки.

Еще издали они увидели копошившихся на поле людей. Человеческие фигурки, как муравьи, сновали вокруг скирд, то появляясь, то исчезая. Чем занимались люди, стало понятно, когда они подошли ближе. С поля недавнего боя убирался страшный урожай войны.

— Нам дальше нельзя! — испуганно вскрикнула Сара.

— Как же мы без людей? — возразил Поповьянц. — Да и назад пути нет. Восток ведь там, — кивнул он на Артемовку.

Сара первая заметила немцев. С автоматами в руках они стояли чуть поодаль, наблюдая за работавшими пленными красноармейцами.

— Фашисты! Бежим! — шепнула она, увлекая Поповьянца вниз с насыпи. Но было уже поздно, их заметили.

— Хальт! — прогремел грозный окрик. Послышался лязг взведенного затвора.

— Мы беженцы, — шепнул ей Поповьянц. — Только ради Бога, ни одного слова, иначе…

Сара поняла. Рыжеволосая, курносая, зеленоглазая, она вполне могла сойти за русскую или белоруску. Единственное, что выдавало ее национальность, — грассирующее «р».

Немецкий солдат, окинув по-юношески тонкую фигуру По-повьянца подозрительным взглядом, ткнул в него автоматом и рявкнул:

— Юде?

Сара чуть не закричала, но, вовремя вспомнив предупреждение, прикусила язык.

— Нет, — замотал головой Рафаэль. — Армянин. Слыхал? Армения, Кавказ!..

— О Кауказус! — понял солдат, неожиданно обрадовавшись чему-то. — Кауказус гут! — И показал стволом автомата в сторону хутора. — Шнель.

— Нам не туда. Найн! — воскликнул Поповьянц, пытаясь восполнить незнание языка бурной жестикуляцией. — Нам в Борнсполь!..

— Шнель! — сердито прикрикнул немец и угрожающе поднял автомат.

Понурив головы, оба торопливо, теперь уже не по своей воле, зашагали к Артемовне. Подошел еще один немец, помоложе, что-то сказал конвоиру. Тот лишь брезгливо отмахнулся.

— Спрашивает, обыскал ли нас? — шепнула Сара. — Предполагает, что под лохмотьями спрятаны ценности.

— Откуда ты знаешь немецкий? — удивился Поповьянц.

— В школе учила.

— Я тоже. Еще и в институте. А понимаю не больше десятка слов.

— Не забывай, что я знаю язык своих предков, который, к сожалению, очень с немецким схож…

— Тихо, я понял. — И, наклонившись к ее уху, сказал: — Тебе нужно придумать имя. Нейтральное имя…

От неожиданности глаза Сары округлились и стали похожи на две незрелые виноградины. О чем она подумала в это мгновение? Не о том ли, что имя, данное человеку в момент рождения, становится таким же неотделимым от него, как кожа. И еще: что в имя, придуманное родителями, вложен определенный смысл, ее судьба…

— Лидия! Отныне я Лида! Так звали мою погибшую в боях за Киев подругу. А отчество, если позволишь, возьму твое.

— Дело за фамилией.

— Ее можно было бы и не менять. Впрочем, Бумагина… Бумагина. А что если Кулагина?

— Подходит. Теперь, что бы ни случилось, ты Лидия Степановна Кулагина.

На окраине хутора они увидели вблизи пленных красноармейцев. На людей больно было смотреть, настолько они были измождены. Заросшие щетиной, грязные, оборванные, пленные стаскивали убитых в силосную яму, а раненых на шинельных волокушах заносили в длинный крытый соломой амбар. Туда-то и затолкали конвоиры Поповьянца и Бумагину.

В полумраке они разглядели сидящих и лежащих на земляном полу людей. Было их не меньше сотни. Большинство — в военной форме, некоторые в гражданском платье, но явно с чужого плеча, что, очевидно, и вызвало подозрение немцев. Лица встревоженные, настороженные, глаза лихорадочно поблескивают.

— Кидают увечных, как бревна! — сказал кто-то со злобой. — Хоть бы перевязали, звери!

Рафаэль с Сарой переглянулись. Внутри амбара охраны не было, и они стали осторожно вдоль стены пробираться в другой конец помещения, вздрагивая и замирая всякий раз, когда снаружи раздавался окрик на немецком языке.

Длина амбара достигала не менее ста пятидесяти метров, и половина его была уже заполнена ранеными. Многие метались без сознания, в беспамятстве наваливаясь на соседей. Некоторые были кое-как перевязаны тряпками. У других сквозь дыры в обмундировании зияли открытые раны, привлекавшие мух.

— Воды! Губы смочить! — молил боец, раненный в живот, которому явно нельзя было пить.

— Ох, колено! Спасу нет, болит! — кричал его сосед с оторванной ногой.

— Братцы, — неслось из угла, — кончайте со мной!..

Картина была поистине жуткая, но и знакомая. С чем-то подобным Поповьянц уже сталкивался, выезжая на передовую. В период обороны Киева его как врача-практиканта часто посылали на батальонные медицинские пункты. Там тоже, случалось, шел беспрерывный поток раненых, нуждавшихся в срочной помощи. Приходилось оперировать на месте, зачастую под обстрелом, иногда прикрывая раненого от осколков собственным телом. Поэтому он, не растерявшись и здесь, сразу же начал привычно распоряжаться. Остановив двух красноармейцев, занятых переноской раненых, Поповьянц приказал найти ведра — в разбитых машинах их было полно — и натаскать воды в бочку, обнаруженную в углу амбара. Вода нужна была и для питья, и для элементарной гигиены. Трех других солдат из тех, что выглядели постарше, он попросил исполнять обязанности санитаров.

— Что делать-то? — спросили они недоумевая.

— Прежде всего, подавайте лежачим «утки».

— Смеешься, доктор? Где мы их возьмем?

— Используйте каски.

Бойцы поглядели на него обалдело: никак не предполагали, что каскам можно найти и такое применение.

— Живее! — прикрикнул на них Поповьянц, и солдаты засуетились.

В амбаре оказались две медсестры с санитарными сумками; они сразу приступили к перевязкам. Сару, как медика опытного, Поповьянц направил заниматься переломами: наложение шин требовало сноровки и умения. Сам же принялся за раненых, находящихся в шоковом состоянии.

Дело привычное, но как выйти из положения без самых необходимых медикаментов. Даже йод приходилось расходовать буквально по каплям, а перевязочные материалы и индивидуальные пакеты он разрешил накладывать только непосредственно на раны. Чистое солдатское белье, найденное в вещмешках, пошло на верхнюю подбинтовку.

Проходя между лежащих бойцов, Поповьянц увидел пожилого человека в изрядно потрепанном шевиотовом костюме. Мужчина стоял на коленях и осматривал у солдата простреленное бедро. По тому, как мягко, профессионально пальцы его касались тела, Поповьянц понял: перед ним медик. Мужчина поднял седую голову — глаза усталые, обметаны морщинами — и на вопрос «Кто вы?» ответил, что он доктор Михайловский из Славуты, эвакуировался, но вот… застрял.

— Так это же хорошо! — воскликнул Поповьянц.

— Что ж тут хорошего, молодой человек, позвольте вас спросить?

— Вы меня не так поняли, доктор Михайловский. Я хотел сказать: теперь нас больше!

— И вы полагаете, двое врачей могут тут что-то сделать? — отозвался Михайловский, оглядывая амбар. — Здесь многие в критическом состоянии. У этого юноши, в частности, газовая гангрена, что, как вы знаете, коллега, чревато…

Доктор не закончил фразу и поджал губы.

— Значит, бросим нуждающихся в медицинской помощи людей, даже не попытавшись хоть что-то сделать? — запальчиво крикнул Поповьянц.

Михайловский пожал плечами.

— Не надо громких слов, коллега. Все, что в моих силах, я готов делать…

— Тогда возьмите на себя вот этот угол сарая, — успокаиваясь, сказал Поповьянц.

Михайловский согласно кивнул.

— Вот только хоть немного морфина, — тихо проговорил он.

Поповьянц посмотрел на него с сожалением. Михайловский был врачом старой школы, к тому же еще, как видно, наивным человеком. До чего же он сейчас далек от реальной обстановки! Придется спустить доктора на грешную землю.

— Ничего этого у нас нет! — резко сказал Поповьянц и, перехватив умоляющий взгляд Михайловского, еще жестче добавил: — Ив обозримом будущем не будет!

Михайловский еще ниже склонил голову и, больше не сказав ни слова, повернулся к раненому. А Поповьянца позвала Сара.

— Смотри, — тихо, чтоб не услышали окружающие, сказала она, показывая красную звезду, нашитую на рукаве раненого, — комиссар! Если немцы увидят!..

Половьянц нагнулся, вытащил из нагрудного кармана раненого удостоверение личности, прочел: «Федор Павлович Чулков, политрук. 3-я дивизия ПВО».

— Куда ранен?

— В тазобедренный сустав. Тяжело. Я сделала перевязку.

— Немедленно сними с него гимнастерку!

— А вот еще одно удостоверение, — протянула Сара красную книжечку. — Я нашла ее у другого раненого. Лейтенант Якунин из дивизии НКВД. Понимаешь?

Да, Поповьянц понимал, что грозит таким людям, а заодно и укрывающим их, если фашисты обнаружат, кто здесь лежит.

— Надо бы ребят переодеть, — сказал он. — В крайнем случае, оставить в нижнем белье. Документы необходимо закопать! Подбери для этого в помощь двух-трех наиболее ловких и, с твоей точки зрения, надежных парней.

Вид у Сары был испуганный. Конечно, среди окружавших людей могут найтись такие, которые ради спасения собственной шкуры — это не исключено — выдадут их немцам. Сердце у Поповьянца сжалось. Он вдруг остро почувствовал, какую ответственность взваливает на свои плечи. Но иного выхода не видел.

— Будем надеяться на лучшее, Сара, — сказал он и тут же спохватился: — Еще не привык, Лидия Степановна!..

— Так я пойду? — спросила она.

— Иди. И, как говорится, пусть не покинет нас удача!

Поток раненых не прекращался. Их доставляли в одиночку и целыми партиями, тащили на импровизированных носилках и просто на руках. Занимались теперь этим не только пленные красноармейцы, но и какие-то старики, женщины, подростки.

Поповьянц остановил одного деда, спросил:

— Откуда люди?

Старик окинул с ног до головы молодого человека в странной одежде цепким изучающим взглядом, поскреб густую щетину на подбородке и в свою очередь спросил:

— Сам-то из каких будешь?

— Врач я.

— А не брешешь? — прищурился дед. Видно возраст стоявшего перед ним не внушал доверия.

— Разве не видите, как я раненых обрабатываю?

— Это мы приметили, — отозвался дед. — Только без халата ты. А так ничего, орудуешь, похоже, как наша Горуно-вичиха.

— Кто такая?.

— Фельдшерица тутошняя, кучаковская. А меня Марком Ипполитовичем кличут. За ранеными приехали.

Амбар постепенно заполнялся. Рафаэль уже потерял счет раненым. Сперва их было сотни полторы, потом перевалило за две, достигло трех…

После полудня, когда они кое-как управились с первичными перевязками, в амбаре появился немецкий офицер. Его сопровождал военный моряк в туго перетянутой широким командирским ремнем черной флотской шинели без знаков различия, в брюках-клеш и форменной фуражке с крабом на околышке.

Был моряк сухопар, довольно высок и строен. Небольшой прямой нос. Жестко очерченный подбородок. Тонкие губы. Глубоко посаженные глаза прятались за широкими бровями. На вид ему было далеко за тридцать. Держался он с достоинством: ни в голосе, ни в жестах — никакого подобострастия. Говорил требовательно, напористо. И, судя по тому, как сдержанно вел себя немецкий офицер, было в этой манере нечто, вызывающее невольное уважение. Изъяснялся моряк по-немецки, как видно, свободно. Ни разу не запнулся, не сделал паузы.

— Кого еще принесло на нашу голову? — тихо спросил Поповьянц.

— Не знаю, — отозвалась Сара шепотом. — Наверное, какой-нибудь немецкий прихвостень. Впрочем, подожди, ничего не понимаю. — На лице девушки отразилось недоумение: — Моряк говорит, по законам международного Красного Креста с пленными, особенно с теми, что ранены, противник обязан обращаться гуманно. Есть Женевская конвенция, подписанная также и Германией. Он, как врач, настаивает…

— Значит, тоже врач?

— Ну конечно. Нужный немцам специалист… Иначе они наверняка не стали бы с ним церемониться.

Немецкий офицер властно перебил моряка. Он громко, надменно стал объяснять русскому, что война у них идет с большевистской заразой и поэтому не подпадает под юрисдикцию обычных военных законов, принятых в цивилизованном мире. Однако немецкая армия, одерживающая одну победу за другой, может проявить снисходительность и оставить раненых русских солдат на попечении собственных медиков, коли таковые найдутся, и местного крестьянского населения, если оно выразит согласие взять на себя дополнительную обузу. У немецкой армии сейчас есть более важные задачи: идти на восток и к зиме завершить блицкриг. Разумеется, ни медикаментов, ни продовольствия выдаваться не будет. Придется обходиться своими силами и средствами. Великая Германия не намерена лечить и кормить воевавших против нее солдат. Остальные пленные, все, кто в состоянии держаться на ногах, немедленно отправляются в созданный для них лагерь.

Моряк попробовал еще что-то сказать, но офицер оборвал.

— Достаточно, герр доктор! — резко сказал он по-русски. — Вы должен быть согласен с тем, что я имел вам сообщить. Только на такой условий мы не станем забирать вас самого в лагерь. Благодарите немецкого бога, герр доктор.

— Понял вас, — глухо отозвался моряк, опуская глаза, которые, как заметил Поповьянц, недобро щурились. — Постараюсь оправдать ваше доверие, господин капитан.

— Гут! — удовлетворенно хмыкнул немец. — Я рад, что мы установили договор. Но есть главный условий: среди раненый не может остаться ни один комиссар и юде. Враги рейха подлежат полному немедленному уничтожению! Вы хорошо поняли меня, герр доктор?

— Так точно!

Моряк согласился слишком поспешно, чтобы его ответ можно было принять за чистую монету. Но немец остался доволен, только предупредил:

— Отвечает ваша голова. Мы будем проверять.

Офицер обернулся и что-то приказал вошедшим за ним солдатам. Те не спеша двинулись между ранеными, пристально всматриваясь в лица. Коротко ударил выстрел, второй, третий. Сара судорожно вцепилась в Поповьянца.

Следом за солдатами, оставив моряка на месте, двинулись два офицера. Они шли, наступая на лежащих, не обращая внимания на стоны и крики, громко переговариваясь.

— Вы только послушайте, о чем говорят эти убийцы, — сказала Сара, забыв об осторожности. — Пусть русские сами лечат и кормят своих калек. Без квалифицированной медицинской помощи выживут только сильнейшие. А Германии как раз и нужен крепкий рабочий скот.

— Ох гады! — с ненавистью пробормотал солдат, услышавший ее слова. — Мы еще вам покажем рабочий скот. Только бы на ноги встать!

— Ничего, друг, выздоровеешь. — Поповьянц мягко положил руку на плечо солдата.

— Только вы, доктор, Христом Богом просим, не покидайте нас, — сказал боец. — Иначе всем крышка!

Рафаэль протолкнул ком, застрявший в горле, сказал:

— Крышка будет немцам, а мы еще повоюем, дружище…

Если у него и было раньше намерение бежать и пробиваться к своим — они даже обсудили это с Сарой, — то теперь оно само по себе отпало. Оба должны, обязаны остаться здесь. При любых условиях, что бы ни случилось, врач не может, не имеет права бросить раненых!

Моряк между тем уже распоряжался в амбаре. Легко раненных заставил очищать помещение от мусора; медсестер послал поискать в ближайших домах любые перевязочные средства; доктору Михайловскому приказал взять на учет оставшиеся в санитарных сумках медикаменты. Действовал он решительно, говорил властно, как человек, привыкший повелевать.

Поповьянц наблюдал за ним с двойственным чувством. Ему понравились деловитость и организаторская хватка, и в то же время он не мог отделаться от неприязни. Рафаэль, конечно, понимал: моряк остался здесь не по своей воле. У них, оказавшихся в тылу врага, одинаковая судьба. Но контакт с немцами настораживал…

И все же Поповьянц первым подошел к моряку, решив познакомиться поближе. Хочешь — не хочешь, а отныне им предстоит работать вместе.

Моряк вскинул на него испытующий взгляд, но узнав, что перед ним хирург, откровенно обрадовался.

— Сам я терапевт, а хирург, честно скажу, никакой, — признался он с обезоруживающей искренностью. — Операций делать не приходилось, разве что пустяки. Сами знаете, моряки — народ здоровый. Я из Днепровского отряда Пинской флотилии. Военврач второго ранга Гришмановский Афанасий Васильевич.

— А вас, товарищ военврач второго ранга, немцы как терапевта оценили? — спросил Поповьянц с иронией.

Гришмановский побагровел, на скулах заиграли желваки. Он собрался сказать что-то резкое, но сдержался, лишь едко усмехнулся.

— Догадываюсь, о чем вы подумали. Только напрасно… Я действительно представился врачом и предложил свои услуги. Понадеялся, что клюнут. Как видите, не ошибся. Ведь немцам приказано пленных сгонять в спецлагеря, а им некогда. Одно на уме: «Дранг нах остен!..» — Моряк помолчал, сдвинув густые брови, и спросил уже спокойнее: — Но вы… Какое право вы имеете меня подозревать? Кому-то надо было взвалить на себя эту ношу?

— Простите! — буркнул Поповьянц. — В нашей ситуации сразу трудно сориентироваться.

— Ну вот и объяснились, — улыбнулся Гришмановский. — Впрочем, на вашем месте у меня тоже, наверное, появились бы всякие нехорошие мыслишки… А я ведь, откровенно говоря, действовал нахрапом. Подошел к немецкому офицеру — слава Богу, язык их знаю — и прямо, без околичностей, заявил, что могу в силу своей профессии быть полезным…

— В чем полезным? — спросил Поповьянц. Он понимал, что человеку очень хочется выговориться и совершенно необходимо, чтобы его поддержали свои.

— В организации сбора раненых и отправке их в спецлагеря, — усмехнулся Гришмановский. — Тут был, конечно, свой психологический расчет. Держись я униженно, жалким просителем, — могло и не получиться. Но мне все равно терять было нечего. А смелость, говорят в народе, города берет…

Гришмановский нисколько не кривил душой. Конечно, он не был таким уж отчаюгой, хотя решительности и мужества было не занимать. Однако встречи с врагом безусловно побаивался. Когда они с Валей после долгих мытарств добрались наконец до Артемовки и вышли прямо на немцев, Афанасий Васильевич поначалу растерялся. Но, поразмыслив, решил: фашисты сегодня чувствуют свое превосходство над напуганными, подавленными страхом людьми. И если повести себя с ними на равных… Офицер, к которому обратился Гришмановский, а заговорил он с ним громко, требовательно, буквально опешил. Морская форма, которую тот и не подумал снять, тоже впечатляла. Немец окинул его удивленным взглядом и достаточно вежливо сказал; «Слушаю вас, герр доктор…»

— Вероятно, вы поступили правильно, — отозвался Поповьянц. — Поживем — увидим… Кстати, со мной здесь фельдшер, — сказал он, вспомнив о Саре. — Лидия Кулагина. Опытный медик.

— Опыт — дело хорошее, — нахмурился Гришмановский. — Только нам сейчас больше надежность нужна.

— Что вы имеете ввиду?

Гришмановский покосился на него с усмешкой:

— Женщина — существо слабое. Выдержит ли?

— Вы женоненавистник? — возмутился Поповьянц. — Она же наш, советский человек!

— Эх дорогой хирург, — вздохнул моряк, — время сейчас такое, всех проверяет на излом. У меня вот старший корабельный военфельдшер испарился. Был и весь вышел…

— Кулагина не испарится! Ручаюсь, — отрывисто бросил Поповьянц и неожиданно для себя добавил: — Жена мне она! — В следующую секунду он пожалел о сказанном, с ужасом подумав, как сможет теперь объяснить это Саре. Но слово вылетело, и отступать было поздно. — Да, жена! — повторил он уже менее уверенно.

— Тогда другое дело, нитка тянется за иголкой, — не обратив внимания на дрогнувший голос, примирительно сказал Гришмановский. — Вдвоем, конечно, легче. Я вот не знаю, где мои. Эвакуировал семью из Киева и след потерял… А медики нам нужны. Со мной тоже пришла медсестра. Она из местных — Валентина Голубь. По дороге случайно встретились…

Оба вышли из амбара. Солнце уже скрылось, и над полями во все небо разлился кровавый закат.

— Что будем делать дальше, Рафаэль? — глядя перед собой, спросил Гришмановский. — В Артемовне нет ни подходящего помещения, ни людей, которых можно было бы привлечь в помощь… До Борисполя рукой подать. Там ведь очень скоро появятся и комендатура, и гестапо. Нам от такого соседства, пока не поздно, надо ноги уносить куда-нибудь подальше, в глушь…

— У вас что-либо определенное на примете?

— Есть неподалеку небольшое село. Вы видели крестьян, помогавших заносить раненых в амбар? Эти люди по собственной инициативе пришли сюда. Ну не молодцы ли?

— Сюда-то они пришли, а согласятся свои дома подвергать опасности?

— Кучаково стоит в окружении болот. После обильных дождей к нему подобраться трудно. Хаты там вразброс стоят. Впрочем, лучше взглянуть самому…

— Согласен.

— Тогда оставайтесь пока здесь и с помощью крестьян тщательно прочешите весь район. А я отправлюсь в село на разведку…

Вдалеке послышался скрип колес. По дороге, подпрыгивая на ухабах, бойко катила повозка. Возница то и дело подгонял лошадь, покрикивая и подстегивая ее кнутом. Когда телега приблизилась, Поповьянц окликнул:

— Куда путь держите, Марк Ипполитович?

— Еще троих хлопцев подобрал. В село везу, — охотно пояснил Олексиенко, останавливаясь.

— Почему не в амбар? — спросил Гришмановский.

— Там и так навалом. Лаврентий Гаврилович наказал в школу возить. По хатам, куда смогли, уже разместили.

— А кто такой Лаврентий Гаврилович? — поинтересовался моряк.

— Наш директор школы. Они вместе с Горуновичихой так решили.

— Горунович — местная фельдшерица, — пояснил Поповьянц.

— А меня, дед, возьмешь с собой? Я разведчик.

— Ишь, разведчик! В бричке все одно места нет. Там лежачие. А ты, коли нужда имеется, следом поспешай.

— Строгий ты, однако, дед. Ну да я привычный: пешком так пешком. Показывай дорогу…

Олексиенко дернул было вожжи, но снова остановился.

— Совсем забыл. — Он достал из-под соломы сверток и протянул Поповьянцу: — Бери, доктор. В брошенной санитарной машине нашел. Без врачебной формы тебе негоже. Прощай!

Стук колес давно затих на дороге, а Поповьянц все еще стоял на месте, зажав под мышкой белый халат и задумчиво глядя в затягивающуюся туманной дымкой даль. Потом он медленно натянул халат, привычно завязал тесемки и пошел в амбар. Нужно было продолжать обрабатывать раненых.

7. С МИРУ ПО НИТКЕ…

По обычно сонным зеленым улочкам Кучакова нескончаемо двигались повозки. Перестук колес, скрип стареньких, запряженных волами возов смешивался со стонами раненых, выкриками возниц, понукавших усталых животных. Выбегавшие из хат бабы жалостливо глядели на скорбное шествие с тайной надеждой: «Может, и мой где-нибудь тут?» От двора к двору неслось.

— Родненькие!

— Страдальцы!

— Шо ж воны с вами сробыли, проклятущие!..

Бабы совали красноармейцам яйца, лепешки, куски сала, а чаще выносили крынки с молоком, ковшики с водой.

В глазах рябило от окровавленных повязок. Мест на подводах всем не хватало. Те, кто хоть как-то был в состоянии двигаться, ковылял следом, вцепившись в края брички.

Второй день текла по селу река человеческих страданий. У церкви, где скрещивалось несколько дорог, она разветвлялась на тропки, бежавшие в разных направлениях и упиравшиеся в дома сельчан. Одна за другой заполнялись хаты. Потеснив своих, крестьяне старались освободить для бойцов как можно больше места.

В «куркульской» избе Ирины Расич уместилось шесть человек. У Ольги Комащенко тоже шестеро. Григорий Тригубенко сумел пристроить четверых — больше не вместилось. Ганна Семеновна взяла к себе троих.

И так везде. В селе не оставалось хаты, где бы не приютили раненых воинов. Укладывали в горницах на парадной кровати и прямо на пол, на печах и на сеновалах, во флигелях и даже в банях. Но мест катастрофически не хватало. И Горунович, окончательно растерявшись, сказала мужу:

— Ума не приложу, Иван, что делать дальше. С двадцати возов уже разместили около ста человек. А в Артемовне, сам видел, раза в три больше наберется.

Никто ее не уполномочивал, тем более не заставлял возиться с ранеными. Но в селе не было других медиков, и не оказать покалеченным бойцам Красной Армии посильную квалифицированную помощь Евдокия Степановна не могла. Она считала себя в ответе за все происходящее. Людей следовало разместить, напоить, накормить, организовать за ними уход. А как это сделать, Евдокия Степановна представляла себе пока смутно.

— Что ж тут думать? Не о себе хлопочем. У нас есть школа, она сейчас пустая стоит, — отозвался Гладун. Сам он только вернулся из Артемовки, где занимался захоронением погибших. Билык еще утром предлагал занять школу под лазарет.

— И то верно, — обрадовалась Евдокия Степановна. — Пошли к Лаврентию Гавриловичу!..

Школа в Кучакове была построена еще в начале века, называлась сперва церковно-приходской и размещалась в здании по тем временам добротном — кирпичном, под железной крышей. Из детей богатеев набиралось не более двух классов, и помещения хватало. После революции, когда в школу пошли все сельские ребятишки, она сразу оказалась тесной, и тогда наискосок через улицу выстроили еще одно здание, чуть просторнее, тоже одноэтажное, только деревянное. В конце тридцатых годов, после организации сельхозартели, село разрослось. По решению правления колхоза школе было отдано третье здание, стоявшее чуть на отлете. Это был довольно просторный деревянный дом в несколько комнат с пристройкой, где для ребят оборудовали раздевалку.

В этих-то трех школьных зданиях и было решено разместить раненых. Ну а уж для тех, кто не поместится и туда, в резерве оставались помещения сельсовета и клуба, не считая детского сада, расположенного за домом Василия Ерофеевича Дворника.

Когда Горунович и Гладун пришли в школу, там вовсю уже шла работа. Ребята-старшеклассники под руководством директора выносили из классов парты, составляя их во дворе, девочки старательно мыли полы и окна, со скотного двора тащили солому для подстилки.

— Никак не придумаю, чем солому застлать, — посетовал Билык. — Колючая. А у нас даже брезента нет.

— Придется покрыть шинелями да солдатскими плащ-накидками, — сказал Гладун.

— Они ж грязные, Иван, нельзя, — возразила Горунович.

— Слишком много хочешь, Евдокия, — развел руками Гладун. — Чем богаты, тем и рады…

— Думаю, надо в вагонах поискать. Там и белье должно найтись, и медикаменты.

— Ты санпоезд имеешь ввиду? — спросил Гладун.

— Ну да, тот, что за селом фашисты разбомбили. Несколько пульманов, я видела, уцелело. Их повалило, но внутрь залезть можно.

— А если там немцы охранение выставили? Постреляли же они из того санпоезда врачей и сестер? Прямо возле насыпи из автоматов покосили.

— Я попробую, — сказал Билык. — Надо только подводу найти.

— Тогда и я с тобой! — решительно заявил Гладун.

К школе тем временем подкатил на телеге Александр Илькович Лукаш, доставивший из Артемовки очередную партию раненых. Долговязый, хмурый, он держался подчеркнуто молодцевато, точно солдат на смотру: плечи расправлены, грудь вперед. В движениях медлителен, вальяжен, как и его волы, при которых Лукаш состоял в колхозе с незапамятных времен.

Бойцов начали заносить в помещение. Тем, кто не мог двигаться, помогали легко раненные. Лукаш же, скрутив цигарку, подошел к Гладуну.

— Так что семьдесят три человека перевез, — не без гордости сообщил он. Лет Лукашу было за пятьдесят, но волосы оставались густыми, темными, лишь в усах пробивалась седина. — Поначалу мы с жинкой Анной Андреевной возили, — затягиваясь, произнес он доверительно. — А потом я ей сказал: треба хлопцам еду сготовить. Им харч подавай для пополнения силы. Вот и поехали мы с Васькой, — кивнул он на верткого, такого же черноголового, как отец, паренька, с важным видом стоявшего возле повозки с кнутом в руке. — Не дивись, Иван, шо малый, с быками справляется запросто. Брат Трофим тоже помогал…

— А другие сколько перевезли? — поинтересовался Гладун. — Знаете?

— Как не знать? Со всеми в Артемовке встретился. Значит, так… Томилин Вася сорок бойцов доставил, братуха его Демьян — трохи больше. А вот Григорий Дорофеич Литвиненко, тот человек за восемьдесят уже привез. Столько же Василь Дворник с сыном. Родион Пащенко не очень от них отстал, даром что хворый…

— Дело к тебе есть, Александр Илькович, — вмешался в разговор Билык.

— Слушаю вас, Лаврентий Гаврилыч.

— К разбитому санпоезду не подвезешь? Медикаменты нужны, а там, надеемся, не все сгублено. Только сам знаешь, если немцы поблизости, нас могут и недобро встретить. Настаивать права не имею.

Лохматые брови Лукаша угрожающе сошлись над переносицей, на высокий крутой лоб набежали гневные морщины.

— Ты за кого меня принимаешь, уважаемый Лаврентий Гаврилыч? — обиженно сказал он, от негодования переходя на ты. — Лукаши еще никогда труса не праздновали. — Он отобрал у сына кнут и, велев тому, чтоб стрелой мчался домой, скомандовал: — Сидай, директор. Сидай и ты, Иван Степанович, коли с нами…

Горунович поглядела вслед удаляющейся повозке, и сердце ее сжалось. Вернутся ли? Ведь все может случиться!.. Однако предаваться горьким мыслям было некогда, и она заторопилась в школу. Раненых везли и везли. К вечеру их число перевалило за четыреста. Кто мог предположить, что в их небольшом селе сможет расположиться столько пришлого народа? Сумеют ли девчата управиться с таким количеством нуждающихся в помощи людей? В сандружине всего двадцать семь человек, опыта у них кот наплакал. Конечно, другие женщины помогут убрать, накормить, а дальше что?

Верные и неизменные помощницы тем временем без дела не сидели. Все крутились, как заведенные. Юркая Катя Кон-ченко и быстроногая Наталка Олексиенко метались по коридорам, нося ведра с водой, подавая напиться то одному, то другому. Лидия и Одарка Пащенко, обе худенькие, подвижные, большеглазые, притащили из дому огромную кастрюлю борща и кормили тех, кто сам не мог держать ложку.

Ганна Семеновна двигалась степенно, что не мешало ей поспевать всюду. Крупная в кости, сильная, она и бойцов перетаскивала, и раны бинтовала. В паре с ней расторопно действовала Варвара Соляник. Опыт общения с больными у нее был поболее других: она хоть и недолго, но уже практиковала в медпункте у Горунович.

Девчата не гнушались никакой работой, стаскивали с солдат пропитанное кровью белье, обмывали их, одевали в чистую, прихваченную из дома одежду. Раненые изголодались. Некоторые не ели по два дня, и покормить их сейчас, справедливо считали девчата, первейшее лекарство.

Еду варили всем селом. Варили в кастрюлях, ведрах, чугунках. Кто в хате, кто в сарае, а кто прямо во дворе. Дымились печи. Полыхали костры. Каждый нес все, что имел: сало, яйца, сметану, мед. Бидонами, крынками тащили молоко. Вереницей тянулись к школе бабы с котомками и узелками в руках: «Годуйте хлопцив! — приговаривали, передавая сан-дружинницам свои приношения. — Хай поправляются!» Уходили одни, появлялись другие. И так час за часом — до самой темноты.

Уже в сумерках Евдокию Степановну окликнули с улицы. Она выскочила из здания школы, увидела Олексиенко.

— Вам чего, Марк Ипполитович? — спросила отрывисто. — Болтать мне недосуг…

— Тут один человек к тебе, Степановна….

Только сейчас Горунович заметила стоявшего возле Олексиенко незнакомого мужчину. Лица в темноте не разглядеть, но по всему чувствовалось, что это не раненый. Человек в разговор вступать не спешил, разглядывая ее внимательно, с пристрастием.

За последние недели Горунович повидала немало разного народа. Через село шли отступающие, беженцы, окруженцы, гражданские и военные всяких рангов. Пришедший же с Олексиенко человек не походил ни на одного из этих людей.

— Так вы и есть фельдшер Горунович? — спросил он.

Голос был низкий, с хрипотцой, точно простуженный. Манера держаться властная, самоуверенная. Во всяком случае моряк — Горунович наконец разглядела, что на незнакомце форма морского командира, — не походил на человека, который чего-то опасается. А ведь тут был вражеский тыл, следовательно, весьма вероятна встреча с немцами, а то и с предателем.

«А может, он подосланный? — мелькнула мысль. — Прикидывается, в доверие хочет войти!..»

— Что вам угодно? — сухо спросила Горунович.

Моряк улыбнулся. Нетрудно было вообразить, о чем подумала женщина, и уже иным тоном он представился.

— Вы доктор? — недоверчиво переспросила она.

— Диплом предъявить не могу, а вот личную печать врача — пожалуйста.

Она настолько обрадовалась, что не заметила иронии. И, порывисто подавшись вперед, воскликнула:

— Боже мой, какая удача! Вы не представляете, сколько у нас людей нуждаются в немедленной помощи.

— Почему не представляю? Я сам направлял сюда из Артемовки раненых бойцов.

— Из Артемовки? — переспросила она, сразу насторожившись. Подозрение вспыхнуло с новой силой. — Там ведь немцы! Как же они отпустили вас, красного командира?

Моряк не без горечи сказал:

— Не следует впадать в подозрительность, Евдокия Степановна. Уж кто другой, а вы-то должны понимать, что медик, если только он имеет хоть малейшую возможность, должен сделать все, чтобы помочь раненым. Во имя спасения людей можно пойти на любой риск и даже на некоторый компромисс с врагом.

— Может, и так, — устало согласилась Горунович. — И вы думаете, фашисты нас не тронут?

— Не уверен. Но надо сделать все, чтобы этого не случилось. — Гришмановский помолчал, потом раздумчиво сказал: — Те немцы, с которыми мы сейчас столкнулись, ушли или уйдут на фронт. Они уже не опасны. А вот когда в округе будет создана гитлеровская администрация… Тогда не исключаю, что нам придется с ними как-то договариваться, а то и на поклон идти…

Горунович пожала плечами. Все, что говорил незнакомец, звучало не очень убедительно. Но делать было нечего. Ни ей, ни ее сандружинницам не под силу справиться с потоком раненых, прибывавших в Кучаково.

— Ладно, проходите, — распахнула дверь в школу Горунович. — Если вы действительно врач, сами найдете, чем заняться.

Моряк вошел в помещение и как-то незаметно сразу включился в работу. Указания его были лаконичными, настолько деловыми и конкретными, что ни у кого не вызвали сомнений.

— Тяжело раненных сосредотачивайте в каменном здании, — распорядился он. — Операционная будет здесь, в угловой комнате. Она самая светлая.

— Вы и за хирурга сможете? — удивилась Горунович, и в голосе ее послышалось неподдельное уважение.

— Я — нет, — ответил моряк. — Но хирург есть. Он в Артемовне и скоро прибудет.

В сопровождении фельдшера Гришмановский переходил из одного школьного здания в другое. Ему все важно было увидеть собственными глазами и лично выяснить, есть ли неподалеку питьевая вода и как организовать ее ритмичную доставку, кто возьмется стирать обмундирование и отдельно бинты, где брать продовольствие…

Олексиенко, все еще стоявший на дороге возле повозки, нерешительно подошел к моряку и, преодолев смущение, сказал:

— Извиняйте, товарищ! Вы кто ж такой будете?

— Поздно проявлять любопытство, дед, — рассмеялся Гришмановский. — Мог бы поинтересоваться в пути.

— Тогда несподручно было. Я же заместо «скорой помощи» работал. А сейчас последнего хлопца сдал — почему не поговорить…

— Марк Ипполитович у нас на все руки мастер, — вмешалась в разговор Горунович. — А уж какой принципиальный!

— Важное качество в характере! Пойдешь ко мне завхозом, дед?

— А ты над чем начальник-то будешь? — осторожно, не торопясь давать согласие, спросил Олексиенко.

— Над госпиталем. Разве не ясно? Раненых лечить будем. Но их еще во что-то одеть надо да накормить, что особенно сложно. Планового снабжения нет и не предвидится. Хозяйство придется создавать самим. Вот и предлагаю тебе, как человеку принципиальному, значит, честному, его возглавить.

— Оно можно бы, только…

— Что мешает?

— Будут ли слушаться? Я ж рядовой колхозник.

— Вчера рядовой, а сегодня руководитель. Война все карты смешала. А насчет послушания не волнуйся, я тебе документ выдам.

— С печаткою?

— Обязательно. Даже по-немецки должность запишу. Значит, договорились, Марк Ипполитович? — Гришмановский протянул Олексиенко руку. — Первым делом завтра собери артель из мужиков покрепче. Необходимо в округе осмотреть каждую брошенную машину, каждую повозку. Там найдется НЗ: продукты, комплекты одежды, белье. Брать все! Учет возлагаю на тебя. И куда свозить — сам придумай. В общем, проявляй инициативу.

— Краше всего свозить в сельпо. Там склад есть.

— Добро. Действуй, дед!

Олексиенко вскочил в телегу и умчался. А на дороге снова послышался скрип повозок и голоса.

— Еще везут, — вздохнула Горунович, — конца не видно… Ульяна, ты, что ли?

— Кому еще быть, — отозвалась Хобта. — Ой, кто это? — испугалась она, увидев Гришмановского.

— Доктор. Заведовать лазаретом будет.

— Каким еще лазаретом?

— А таким, где раненых на ноги ставить будем.

— И кто ж его до нас послал? — не сводя глаз со статного моряка, спросила Ульяна, упорно обращаясь только к фельдшеру.

— Сам пришел по доброй воле, — вмешался Гришмановский, которому надоел разговор о нем в третьем лице. — Разве так не бывает? А вы, насколько я уловил, сандружинница?

— Лекаря мы никудышные. Совсем мало у Евдокии Степановны учились. Кто же знал, что война придет! Зато я вам настоящего помощника привела. Поди сюда! — позвала Ульяна. — Да отцепись от воза. Уже добрались до места.

Из темноты выступил высоченный худой красноармеец с забинтованной рукой и что-то пробормотал.

— Ты по-людски говорить разучился? — прикрикнула Хобта. — Отвечай, кто ты есть!

— Санинструктор я, — выговорил наконец красноармеец. — Цыпкин Александр Захарович. Можно звать Сашей. Рана у меня легкая.

— Вот и хорошо. Завтра придешь и займешься делом, — распорядилась Горунович. — А пока пристрой его, Ульяна, к кому-нибудь в хату. Кто с тобой еще из Артемовки прибыл?

— Дворники. Василий Ерофеевич с сыном. И Софья. Они до дому подались. За их хатой детский садик. Туда тех, кто не дюже тяжелый, собирают. Лекарь у них свой объявился…

Доктор, о котором говорила Хобта, был не кто иной, как младший лейтенант Крутских. Стал он медиком, как говорится, поневоле. Когда Дворник и Лукаш привезли первых раненых, распоряжаться в помещении детского сада было некому. Единственным командиром, оставшимся на ногах, был Крутских, и хотя после контузии у него по-прежнему разламывалась голова, болела спина и рука разгибалась с трудом, Александр стал руководить размещением людей; наметил проходы, чтобы удобнее было подойти к раненым, назначил очередность перевязок. Иначе он просто не мог: тут были бойцы, его товарищи по оружию. Бросить их без помощи на произвол судьбы было бы предательством.

Помощников у Крутских было достаточно. Григорий Шевцов, Дмитрий Тулушев и другие легко раненные солдаты привычно выполняли распоряжения командира. Евдокия Михайловна Дворник с дочкой Софьей, Анна Андреевна Лукаш с младшей дочкой Соней и еще несколько женщин накормили солдат чем смогли. Но раны загрязнились, кровоточили… И тоща Крутских, засучив рукава, взялся за перевязки.

Кое-какой опыт в этом деле у него был. После ранения шесть месяцев сам пролежал в госпитале, видел, как оказывается первая помощь. Да и жена у него хирург. Еще в период ее студенчества Александр частенько увязывался за ней в анатомичку. Сам он готовился стать художником, и поэтому интересовался строением человеческого тела.

Александр без всякой брезгливости помогал жене в практических занятиях, и она говорила: «У тебя большие способности. Меняй профессию, пока не поздно». Сейчас ему пришлось вспомнить все, что он слышал и знал.

Увидев Крутских, сосредоточенно бинтующего кисть руки молоденькому солдату, кто-то из раненых попросил:

— Доктор, и мне смените повязку. Жжет, сил нет!

Александр смутился, собрался было сказать, что он не врач. Но оказавшийся поблизости Иван Фесенко схватил его за руку и шепнул:

— Не сознавайтесь. Нельзя этого делать, товарищ младший лейтенант!.. Посудите сами. Если объявить, что вы к медицине не имеете никакого отношения, люди тотчас разуверятся, падут духом. И тогда им капут. А так, коли врач рядом, есть вера…

Что-то в словах Фесенко показалось разумным. Психологический фактор играет важную роль, а в тех условиях, что они оказались, особенно. На территории, занятой врагом, другой помощи ждать неоткуда. И ложь тут только во спасение.

— Доктор, помоги! — позвал кто-то, и Крутских поспешил к раненому, решив пока саморазоблачением не заниматься.

Вернувшись из очередной «экспедиции» по округе, Фесенко протянул младшему лейтенанту белый халат.

— В разбитой «санитарке» нашел, Александр Петрович. Примерьте, по-моему, будет впору. — Он помог натянуть халат, завязал на спине тесемки и удовлетворенно заметил: — Теперь вы даже на настоящего профессора похожи. А диплома у вас тут не спросит никто.

— Тебе, кроме халата, ничего больше не попадалось? У нас бинты на исходе…

— А как же? — радостно сообщил Иван. — Какие-то мази, порошки, пузырьки разные. Мы скопом целую аптеку прихватили на всякий случай. Да еще два ящика бинтов, ваты тюк. Вот — поглядите…

— Может, инструмент какой докторский найдешь? Тащи сюда. И вот еще что, Иван… Это уж между нами, — понизил голос Крутских. — Раздобудь какую-нибудь книжку по медицине. Хорошо бы попроще…

— Будет сделано, — заговорщически подмигнул боец.

Фесенко сдержал слово. Он, правда, не сказал, что для этого пришлось часа два лазить по болоту от одной разбитой машины к другой, но медицинское пособие по военно-полевой хирургии он все-таки раздобыл и вручил его младшему лейтенанту весьма торжественно.

Отныне по ночам, когда госпитальный филиал засыпал беспокойным сном, артиллерийский командир Александр Крутских раскрывал книгу и начинал штудировать далеко не всегда понятный текст. Таня бы в два счета сама разобралась и ему объяснила. Да где они теперь, Таня и маленькая дочка? Александр живо представил себе жену, какой видел ее в последний раз. В голубом платье с оборочками она казалась воздушной. И смеялась, смеялась, точно знала, что скоро им будет не до веселья. Куда же забросила война самых близких, дорогих людей?

Отогнав тревожные мысли, Александр снова углублялся в книгу. Открытый пневмоторакс. Эвентрация внутренностей… Черт ногу сломит. Но хочешь — не хочешь, а придется разбираться. Надо лишь представить, что по ночам он — студент мединститута; ведь это вполне могло случиться, не начнись война. Живой помогает живому — таков закон военного братства.

В комнатку — в нее с трудом уместились койка, столик и табурет — заглянул Дмитрий Тулушев. Был он совсем молод и по характеру робок, хотя в бою, по рассказам товарищей, дрался умело и отчаянно, в штыковой атаке уложил даже двух фашистов. Из-за чрезмерной худобы гимнастерка висела на нем мешком, точно на вешалке. Тулушев не был серьезно ранен и чудом спасся от плена. Немцы, пристреливавшие раненых, не заметили лежавшего на болоте в нелепой позе лицом в грязь солдата и прошли мимо.

— Простите, доктор, там один очень мается. Мочи нет, говорит. Пособить бы…

Крутских поднялся. Сопровождаемый стонами и сонным бормотанием, он прошел вдоль узкого длинного помещения, где в несколько рядов лежали его подопечные раненые — пятьдесят шесть человек. Помещение скудно освещалось несколькими плошками.

В дальнем углу на соломенной, покрытой рядном подстилке метался человек с забинтованными левой голенью и правой рукой. Черты лица заострились, высокий покатый лоб покрылся испариной.

— Рука! Ой рука, — сдавленно причитал он. — Пальцы!

— Дмитрий, лампу сюда! — распорядился Крутских, опускаясь на колени. — Кто такой? Откуда?

— Лейтенант Якунин… Михаил, — простонал раненый, с трудом сдерживаясь, чтобы не перейти на крик. — Четвертая дивизия НКВД.

— Тихо! — Крутских оглянулся. Тут могли оказаться разные люди, и слышать всем, что раненый — командир да еще чекист, не следовало. — Ты вот что, Якунин, — сердито сказал он, приглушая голос, — забудь пока свою биографию. Ты Мишка, рядовой из пехоты. Лучше из обоза! Заруби себе это на носу. Понял?

— Так точно, — с усилием отозвался Якунин. — Из обоза…

— То-то же… А где твоя гимнастерка?

— Не помню. Снял кто-то.

— И правильно сделал…

При свете керосиновой лампы, которую принес Тулушев, Крутских размотал на руке бинты. Вид у кисти был ужасный. Три пальца оторваны, уцелели средний и безымянный, но и они были багровы и вспухли.

— Отрежь их к черту, доктор! — взмолился Якунин. — От боли небо с овчинку кажется!

Синевы Крутских не обнаружил, что могло бы явиться признаком гангрены. На ампутацию он решиться не мог и подумал: подождем, может, обойдется.

— Нет, брат Мишка, резать не надо! — уверенно сказал он. — Потерпи, пальцы тебе в будущей жизни еще пригодятся. Потом благодарить будешь, что я не пошел у тебя на поводу.

Он промыл рану перекисью водорода, густо залил йодом. «Хуже от этого не будет, — рассудил, — а польза, пожалуй…» Якунин скрипел зубами, до крови закусил губы, но молчал. И Крутских был ему благодарен. При его «врачебной» квалификации от крика раненого было бы и вовсе худо.

Уже рассвело, когда Крутских и Тулушев вышли из душного, пропитанного больничными запахами помещения. Воздух был бодрящим, пахло спелыми яблоками.

— Вам бы поспать чуток, доктор, — сказал Тулушев.

— Некогда уже, Митя, — вздохнул Крутских. — Скоро люди проснутся, кормить надо, а я ума не приложу, как организовать приготовление горячей пищи. Она и здоровым-то полезна, а уж раненым просто необходима.

— Я за Артемовкой полевую кухню заметил. Перевернутая валяется в болоте.

— Достать можно, как думаешь?

— Постараюсь, Александр Петрович.

— Займись этим, Митя. Назначаю тебя главным кашеваром.

— Какой же из меня повар? Я и при мамке сроду щей не варил.

— Боец Тулушев, — перебил Крутских, — вы получили приказ! Ясно?

— Я что, — упавшим голосом отозвался Дмитрий, — я приказу подчиняться приучен.

Крутских смягчился. Захотелось сказать солдату: «Думаешь, мне легче? Я тоже сроду в докторах не ходил!» Но говорить этого не следовало: взвалил на себя нелегкую ношу, неси до конца.

— Не трусь, Митя, — сказал он. — Все мы занимаемся незнакомым делом. Иди попроси Василия Ерофеевича, чтобы за кухней с тобой съездил. Он мужик безотказный.

Боец, сокрушенно покачав головой, направился к дому Дворника. А Крутских решительно шагнул в помещение детского сада, где его ждали новые дела, о которых он чаще всего имел самое смутное представление. Но не отступать же. Да и не имел он на это права, потому что был не просто человеком, отвечающим лишь за самого себя, а командиром Красной Армии.

8. ЛИХА БЕДА НАЧАЛО

Последняя группа раненых — около сорока человек покинула Артемовку в полдень 23 сентября. Не успели выйти за околицу, как пошел дождь. Словно пропущенный через сито, он сыпал мелко, нудно. От сырости не было спасения. Промокшая насквозь одежда липла к телу.

Зябко поеживаясь, Поповьянц с тревогой поглядывал на медленно движущийся конно-пеший обоз. Раненые ослаблены, простуда будет грозить дополнительными осложнениями. Он, правда, распорядился укрыть лежащих на подводах плащ-накидками, но многим не досталось. Шинели, и те сохранились далеко не у всех.

Надо бы двигаться скорее, но бойцы, которым мест на возах не хватило, едва бредут. К тому же дорогу расквасило: ноги скользят, разъезжаются.

Поповьянц и Бумагина шли замыкающими, следя за тем, чтобы никто не отстал, в любую минуту готовые прийти на помощь. Сара, видя, что ее спутник, поглощенный своими мыслями, насупился, не решалась нарушить молчание, хотя ей и хотелось кое о чем спросить. Рафаэль же хмурился потому, что испытывал неловкость. Он так и не сказал своей верной попутчице, что в разговоре с Гришмановским назвал ее женой. Следовало сразу же выложить начистоту. А он как-то постеснялся, беспечно подумал: ладно, обойдется… Подходящее время было упущено, и теперь Рафаэль раскаивался в своем легкомыслии. Они приближались к Кучакову, где их ждала встреча с Гришмановским, и тот мог запросто поставить обоих в неловкое положение.

Поповьянц, возможно, и решился бы на откровенный разговор, но впереди сквозь сетку дождя уже проглянули крайние хаты. Колонна сразу оживилась. Чувствуя конец пути, и люди, и лошади заторопились. Времени на объяснение не осталось, и Рафаэль мысленно отмахнулся: будь что будет…

Моряк встретил обоз у школы. Распорядившись, как и где разместить раненых, он подошел к Поповьянцу, крепко тряхнул руку.

— Заждался я вас, дорогие ребята, — неожиданно нежная интонация выдала истинные чувства Гришмановского. Окинув Сару цепким взглядом, он улыбнулся и галантно произнес: — Рад познакомиться с вами, Лидия.

— Я тоже рада, — отозвалась Сара. И оттого, должно быть, что она, оказавшись в окружении своих, потеряла бдительность, буква «р» прозвучала с заметной картавинкой.

Гришмановский пристально поглядел на девушку. Она смутилась.

— А вы знаете, Лида, — поспешил Гришмановский на выручку, — я в детстве тоже ужасно картавил. Потом попался хороший логопед. Дефект речи исправить несложно. И вообще его может никто не заметить, если помалкивать.

Он давал ей тот же совет, что и Рафаэль. Сара посмотрела на моряка с благодарностью.

— Я постараюсь… помалкивать, — тихо сказала она.

— Вот и отлично, — удовлетворенно заметил Гришмановский и, подозвав распоряжавшуюся возле школы Горунович, познакомил ее с вновь прибывшими.

Евдокия Степановна Поповьянцу понравилась. Миловидная, белокурая, синеглазая, она, оказавшись в обществе двух врачей, держалась несколько стесненно и в то же время по-деревенски радушно. Горунович тотчас предложила Поповьянцу и Бумагиной поселиться у нее: места хватит, есть свободная комната с большой кроватью.

— Как, вместе? — удивленно спросила Сара, выдав себя с головой.

Горунович поспешно заверила, что она со своим мужем жить будет, конечно, отдельно. А по тонким губам Гришма-

новского скользнула усмешка, но он ее тут же подавил, сделав вид, что ничего не заметил.

— Вы не поняли, Лида, — пояснил Гришмановский, выразительно глядя на нее. — Для вас с мужем, — последнее слово моряк произнес с ударением, — Евдокия Степановна выделяет отдельное помещение, где никто не будет мешать…

Краска снова залила лицо девушки. На сей раз она промолчала и вслед за Поповьянцем двинулась к дому Горунович. Когда их оставили вдвоем, Поповьянц упавшим голосом сказал:

— Извини, ради Бога. Иначе я не мог тебя защитить.

— Не оправдывайся, пожалуйста, — остановила его Сара. — Надо было просто предупредить. А этот… Афанасий Васильевич проницательный мужик.

В дверь заглянула девушка. Ее блестящие карие глаза смотрели испуганно.

— Вы будете лекаря? Прощенья просим. Там один солдатик, сдается, помирает…

— Иду. А ты кто?

Дивчина, стоявшая на пороге, была рослой, крепкой, с горделивой осанкой.

— Ольгой Кирилловной зовут. Сандружинницы мы. Навроде медсестер.

— Солидный ты человек, Кирилловна, — улыбнулся Поповьянц, надевая оставленную Горунович рубашку.

— А мне иначе нельзя. Бригадиром я была до войны.

— Ну тогда другое дело, — развел руками Рафаэль и поглядел на Сару. Глаза его впервые за сегодняшний день повеселели. — Пойдем, что ли, с Ольгой Кирилловной?

— Разумеется. Теперь я не только твоя… операционная сестра, — спешно построила фразу Сара, и оба поняли, что неловкости больше не будет.

— А вы, Ольга Кирилловна, не согласитесь быть процедурной сестрой?

— Ой, что вы! Я не умею…

— Не отказывайся, Оля, — сказала Сара, обнимая девушку за плечи. — Доктор Поповьянц набирает штат Кучаковского госпиталя. Небольшая подготовка у тебя есть. Остальному научим. Практика, как ты понимаешь, у нас будет обширная.

Раненый, о котором шла речь, лежал в каменном здании школы возле окна и уже не стонал, а хрипел. Глаза закрыты, дыхание тяжелое, прерывистое. На щеках багровые пятна.

Поповьянц снял с ноги повязку, машинально отметив, что наложение шины сделано не совсем грамотно: в местах костных выступов не было положенных в таких случаях ватных прокладок. Ранение было осколочным. Бедро сильно отекло, кожа стала синюшной.

Сзади подошел Гришмановский, заглянул через плечо и все понял.

«Газовая гангрена, — подумал Поповьянц, — ногу не спасти». Он поднялся с колен и, взяв моряка под руку, увлек в сторону.

— Надо оперировать, — сказал тихо, — иначе… — Он не продолжил фразы, но и без слов все было понятно.

— А чем? Ни пилки, ни скальпеля, ни шелка…

Неуверенность, прозвучавшая в словах Гришмановского, задела горячего по натуре Поповьянца. Вскинув голову, он в упор посмотрел на собеседника. Конечно, ему не так много лет, но кое в чем он давно научился разбираться.

Моряк взгляда не отвел. Глубоко посаженные глаза его сощурились и стали серыми, точно их присыпали пеплом.

— Вы что-то хотели возразить, коллега? — спросил он.

— Я хотел сказать, что для операций действительно нужны соответствующие условия и хотя бы минимальный набор хирургических инструментов.

— А если нет ни того, ни другого? — ехидно спросил Гришмановский.

Поповьянц разозлился окончательно. Как же Гришмановский намерен действовать дальше? Собрать людей, свезти их под крышу и уложить на солому — только часть дела. И не самая главная. Не сидеть же, сложа руки, в ожидании манны небесной? Рафаэль мог бы, конечно, добавить, что у него нет не только необходимых инструментов, но и нужного опыта. Хирург с годичным стажем… В мирных условиях его ни к одной самостоятельной серьезной операции не допустили бы. Но сейчас обстоятельства необычные. Они даже не на фронте, а в тылу врага…

— Мы, кажется, распределили обязанности, Афанасий Васильевич, — сурово сказал Поповьянц, и было странное несоответствие между молодостью говорившего и уверенностью, звучавшей в его словах. — Разошлите крестьян во все концы и обязательно к Артемовке. Пусть ищут в санитарных машинах любые медикаменты. А я уж пока как-нибудь выкручусь…

Глаза Гришмановского потеплели, в голосе прозвучало уважение:

— Прости, Рафаэль! Прости, я подумал… Впрочем, не все ли равно, что я подумал. Ты здесь главный и пока единственный хирург. Действуй!..

Подозвав Ольгу Комащенко, Поповьянц дал ей задание найти нитки и иголки.

— Какие? — недоверчиво переспросила Ольга, слышавшая разговор врачей.

— Самые обычные, портняжные. И еще пилу… Желательно лучковую. Поняла? Беги…

Сара липших вопросов не задавала. Лишь задумчиво сказала, что пока не придумала, как быть с автоклавом.

— Попроси у местных женщин котел размером побольше. Продрай с песочком… Чем не стерилизатор? Поспрашивай у стариков бритву. Кто-нибудь наверняка имеет. Простую опасную бритву… Ее тоже в котел.

Увидев Олексиенко, сидевшего возле школы, Рафаэль окликнул его:

— На вас, Марк Ипполитович, возложены обязанности завхоза. Правильно?

— Навроде того, — не без гордости отозвался Олексиенко.

— Мне нужен самогон. Много самогона. Достанете?

— Потукаем, — пробормотал ошарашенный Олексиенко. — Для сугрева, значит? Это мы понимаем…

Рафаэль улыбнулся. Не хотелось разочаровывать деда, но врать было ни к чему.

— Нет, Марк Ипполитович, первачок нужен в сугубо медицинских целях. Вместо спирта. Позаботьтесь, пожалуйста, о его постоянном запасе.

Через два часа все было готово. Поповьянц тщательно вымыл руки, продезинфицировал их самогоном и в сопровождении Сары шагнул в маленький класс-операционную, где на столе лежал раненый. Так началась его первая операция в Кучаковском госпитале.

Гришмановский терпеливо ждал. Глядя со стороны, никто бы не подумал, что он волнуется и тревожится за исход ампутации. Сидит человек на крыльце, беспечно помахивает прутиком, точно ему больше делать нечего. Во рту цигарка, фуражка сбита на затылок.

Военврач умел держать себя в руках, но он более чем кто-либо другой понимал, насколько важна для них эта первая операция. Успех Поповьянца вселит в раненых надежду на исцеление, поднимет жизненный тонус, поможет выздоровлению. И наоборот, если хирурга постигнет неудача, сам факт этот посеет в душах уныние и безысходность. Да и сам Поповьянц еще слишком молод, чтобы не поддаться сомнениям в собственных способностях. И тогда будет совсем худо.

Тихо подошла Валя Голубь, присела рядом.

— Не переживайте, Афанасий Васильевич, — сказала мягко. — Все обойдется, вот увидите.

— А если нет? — спросил он. — Представляешь, какой это будет удар для остальных… Боюсь, не выдержит хлопец. Без помощи сколько часов лежал, крови потерял много. Сердце может сдать.

— Выдюжит, — сказала Валя убежденно. — В таких условиях человек как бы второе дыхание приобретает.

— Твоими устами да мед бы пить, — сказал Гришмановский.

Уверенность девушки подействовала ободряюще, и он с благодарностью подумал: хорошо, что Валя рядом. С виду она истинный одуванчик, дунет ветер посильнее — вмиг улетит. Но была в ней, несмотря на внешнюю хрупкость, внутренняя сила. Валя не только помогала управляться с ранеными, но заботилась также о нем. Ходить бы Гришмановскому голодным, если бы не девушка, умевшая находить с местными жителями общий язык. Она достала продукты, выстирала его белье. Да и поселились они в одной избе, только в разных комнатах.

— Не пойти ли нам до дому? — спросила Валя. — Вижу, намаялись вы за день, Афанасий Васильевич.

— Посидим еще немного. Поповьянц, наверное, скоро выйдет… — Однако Гришмановскому не удалось дождаться конца операции. К нему подбежал деревенский паренек и, оглядываясь по сторонам, спросил:

— Дяденька, ты моряк?

— Разве в форме не разбираешься? — серьезно отозвался Гришмановский, поправляя фуражку. Глаза его затеплились. Он очень любил детей и когда-то мечтал стать педиатром, а пришлось лечить не коклюши и ветрянки, а стреляные и колотые раны.

Паренек сделал таинственный знак рукой и, наклонившись, прошептал на ухо:

— Дядька Родион задание дал найти моряка. Понятно? Сказал, чтоб быстро и секретно… Давай, дяденька, иди до него.

— Веди, коли велено, — сказал Гришмановский, поднимаясь с крыльца.

Родион Павлович Пащенко звал моряка не зря. К тому были серьезные основания. Еще в полдень, когда во всю нахлестывал дождь, осторожно звякнуло окно. Стучали со двора. Туда можно было пройти только задами, а на огородах грязь непролазная. Когда Родион Павлович с опаской открыл дверь, на пороге стоял Кравчук.

— Григорий Антоныч! — воскликнул Пащенко, не веря своим глазам. — Вы ж на восток подались?

— Подались, да не добрались, — хмуро отозвался председатель колхоза.

— Что так? Да вы заходите в хату!

В заляпанных грязью стоптанных сапогах и видавшем виды брезентовом плаще с капюшоном Кравчук выглядел постаревшим на добрый десяток лет. Ввалившиеся щеки густо покрывала угольно-черная щетина. Глаза припухли от усталости и недосыпания. Заметив, что председатель опасливо оглядывается, Пащенко поспешил успокоить:

— Моих нема, Григорий Антонович. Проходите, раздевайтесь! Они не скоро возвратятся, а я зараз на стол соберу. Небось давно не ели?

— Да уж, — усмехнулся Кравчук. — Последнюю краюху хлеба вчера утром поделили на семерых.

— Что ж с вами приключилось?

— Немец все пути перерезал. Пришлось вернуться, несолоно хлебавши.

— И остальные с вами?

— Держались вместе. Несколько дней скрывались в лесу. Потом я в Борисполь пробрался. Там кое-кто из наших людей оставлен.

— Из райкома?

— Оттуда тоже.

— Сами или по приказу?

— Об этом теперь не спрашивают. Главное, что они без дела не сидят… Я пока получил указание вернуться домой. Рассказывай, что тут у нас?

Пока Кравчук жадно поглощал кашу, Пащенко торопливо пересказывал сельские новости.

— Старосту немцы еще не назначили? — поинтересовался председатель.

— Кандидатуру вроде наметили. Вы его знаете. Ефрем Комащенко.

— Тот, что из раскулаченных?

— Он самый, бывший хозяин хаты, где нынче медпункт. Комащенко, конечно, властью обижен, но, сами знаете, — не вредный…

— Трудно предсказать, как он теперь себя поведет.

— Согласен, время для всех проверочное.

— Вот-вот, поостеречься не худо…

Рассказал Пащенко и о госпитале, созданном в селе, но Кравчук перебил:

— Слыхал. О нем уже и подпольный райком информирован.

— Разве есть такой? — удивился Пащенко. — И кто голова? Неужто товарищ Шевченко?

— Вопросов не задавай. Что можно, сам скажу, — отмахнулся Кравчук. Он не то чтобы не доверял Пащенко, просто законы конспирации, которым председатель колхоза только начинал учиться, не позволяли говорить лишнего, хотя именно с товарищем Шевченко, оставшимся в подполье первым секретарем райкома, и был у Кравчука разговор о кучаковских делах.

— Велено помочь бойцам. И главное — сберечь! — с нажимом сказал председатель. — Ты вот что, Родион, покличь ко мне… Кто у них там за главного? Разговор имеется.

— Не по нраву мне госпитальный начальник. При форме ходит показушно, немецкий язык понимает…

— Напраслину на человека не возводи, Родион. Про моряка справки наводили. По всему видать, верный человек. Мне так и сказали: можно полагаться. А форма — не помеха. Сам посуди, какое впечатление это производит. Мне, мол, нечего скрывать, врач я, весь на виду… Что по-немецки говорит — тоже слава Богу. Делу полезней. Ему еще придется столкнуться с вражинами, да не раз… Зови!

Так Гришмановский попал в дом Пащенко. Разговор его с председателем колхоза носил исключительно деловой характер. Кравчук выяснял нужды госпиталя, интересовался квалификацией и надежностью хирурга, порядком регистрации раненых и особенно тем, как удалось скрыть командиров, комиссаров, а также евреев, за которыми фашисты особенно охотились.

— Будьте осторожны, Афанасий Васильевич, — предупредил Кравчук. — Староста в Кучаково уже назначен. За ним появятся полицаи.

— Против этих мы имеем кое-какое противоядие. Госпиталь в конце концов официально разрешен немецкими властями.

— Официально — это когда документ за семью печатями есть. А те немцы, что не воспрепятствовали сбору раненых, теперь далеко, — усмехнулся Кравчук. — Но для старосты и для тех негодяев, что в полицаи пойдут, такое объяснение на первых порах сойдет.

— Думаете, жандармерия нагрянет?

— Вы на что надеетесь? Конечно, нагрянет, за ней дело не станет. Впрочем, об этом мы уже думали.

— Кто — мы?

— Те, кому положено.

Кравчук спокойно выдержал взгляд моряка, ни один мускул не дрогнул в лице. Гришмановский первым отвел глаза, и тут председатель наконец улыбнулся:

— Ну, коли все ясно, твое дело — службу править. Мнение есть такое: в школе оставить самых тяжелых и как можно меньше…

— Ас другими что делать?

— Остальных разместим по самым дальним дворам.

— К которым из-за болот и добраться-то нельзя? — поинтересовался Гришмановский.

— Ага, — засмеялся Кравчук. — Даже вам, лекарям, и то трудненько будет туда ходить. Ну а если немцы все же объявятся, надо постараться убедить, что вы действуете в их интересах.

— Так ведь фашисты могут и в самом деле поверить, что мы ставим бойцов на ноги только затем, чтобы передать их в лагерь для военнопленных?

— Пусть верят… Однако пока человек не может держать в руках оружия, — с нажимом сказал председатель, — он должен выглядеть постельным больным. Понятно?

— Так точно, ясно, — ответил моряк.

На прощание Кравчук сказал:

— Я в селе слишком приметная личность и буду держаться в тени. Искать встречи со мной не надо.

— А если крайние обстоятельства?

— В селе живет железнодорожный мастер Андриян Васильевич Заноза. Он работает у немцев… По заданию, разумеется. В селе мало кто знает, что Заноза партийный. Связь будем держать через него…

Возвращаясь в школу, Гришмановский припоминал детали разговора с Кравчуком и все глубже осознавал важность задачи, поставленной перед ним. Война продолжается, набирает силу. Только фронт их проходит здесь, в немецком тылу. На передовой легче. Там все четко, ясно. Перед тобой фашист — бей его. А тут изворачивайся, обманывай, выкручивайся, но дело свое, долг свой исполни. Ты в ответе не только за жизнь людей, но и за то, чтобы бойцы вернулись в строй и с оружием в руках продолжили борьбу с врагом.

Улицы Кулакова заволакивали сырые сумерки. Дождь перестал, но деревья часто-часто роняли на землю крупные капли. Брызги, холодные, колкие, попадали в лицо. Ощущение такое, будто стоишь на палубе, а корабль идет полным ходом…

«Как там в операционной?» — подумал вдруг Гришмановский. Отвлеченный иными заботами, он на время забыл о Поповьянце и сейчас, вспомнив, встревожился снова. «Только бы благополучно прошла ампутация», — мысленно, как молитву, повторял он, прибавляя шаг.

Гришмановский взбежал по ступенькам и рывком открыл дверь школы. В крайнем классе лежало человек тридцать, и все, кто был в состоянии, повернулись к нему. В лихорадочно блестевших глазах отражался свет керосиновой лампы.

В проеме двери, ведущей в соседний класс, стояла, закрывая собой лампу, Горунович. Разметавшиеся светлые волосы, подсвеченные со спины, ореолом окружали голову. Подойдя к ней, Гришмановский увидел строго поджатые губы и, не удержавшись, тревожно спросил:

— Что, плохо?

— Вы о чем?

— Поповьянц расстроен?

Горунович удивилась:

— Не знаю. Он еще занят.

— Разве операция до сих пор не закончилась?

— Простите, Афанасий Васильевич, вы что имеете в виду?

— Как что? — недоуменно переспросил он. — Ампутацию, конечно…

Горунович облегченно вздохнула:

— С этим все нормально. Раненый давно спит. Рафаэль Степанович делает другую операцию.

Гришмановский не нашел в себе сил обрадоваться. Вдруг представилось, как трудно будет им, и особенно Поповьянцу, справиться с госпиталем. Михайловский и он — терапевты, если и смогут делать операции, то только самые простые. Основная тяжесть ляжет на Рафаэля, а он так молод. Наверное, во время первой операции зверски устал, а тут сразу вторая…

Примерно так же рассуждал и сам Поповьянц. Закончив ампутацию ноги, он совершенно обессилел. Ныли плечи. Ломило спину. Пот заливал глаза. Оперировать лучковой пилой при свете керосиновой плошки стоило неимоверного напряжения. Он рухнул на стул, закрыв глаза, но не успел прийти в себя, как к нему подбежала Соляник.

— Хрипит тут один, Рафаэль Степанович. Кажись, помирает, — запричитала она.

— Спокойно, Варя, — устало сказал Поповьянц. — Суетиться в нашем деле противопоказано. — Он вымыл руки и только тогда спросил: — Где лежит твой хрипящий?..

Девушка повела его к раненому в самый дальний угол класса. Дышал солдат тяжело. Услышав характерный свист, хирург сразу определил: ранение в грудную клетку, наружный воздух попадает в легкие.

— Ой батюшки! — вскрикнула Варя, со страхом глядя на синюшные губы бойца. — Что вы стоите? Делайте хоть что-нибудь, доктор!

Поповьянц не ошибался. У бойца осколком было пробито легкое, и он быстро терял силы.

— У нас есть еще стерильные бинты? — спросил Рафаэль у Сары, подбежавшей с яркой лампой.

— Остались индивидуальные пакеты.

— Дай один!

Сдерживая нетерпение, Поповьянц не спеша наложил повязку. Свист тут же прекратился. Это означало, что наружный воздух перестал поступать в легкие через рану. Боец, почувствовав облегчение, задышал ровнее, прекратилась дрожь. Но врач-то знал: повязка — мера временная и кардинального улучшения не даст. Что делать дальше? Снова оперировать?.. Он не мог без содрогания вспомнить о только что сделанной ампутации. Орудовать портняжной иглой и швейными нитками, не иметь элементарных зажимов… А какую адскую боль должен был чувствовать оперируемый! Но если есть хоть один шанс спасти человека, разве можно им не воспользоваться?

— Как у нас с морфием? — спросил Рафаэль у Горунович.

— Пока есть, — сообщила она.

Поповьянц решительно поднялся.

— Так тому и быть… Дайте раненому морфий, — распорядился он, — и готовьте к операции. Попробуем зашить!

Было уже за полночь, когда хирург вышел из помещения. Его шатало от усталости, перед глазами вспыхивали радужные круги, руки дрожали.

На крыльце сидел Гришмановский. Он ничего не спросил, отодвинулся, освобождая место рядом. Оба долго молчали, думая об одном и том же. Потом Гришмановский сказал:

— Госпиталь будем рассредоточивать. И как можно скорее.

— Зачем? — недоумевая спросил Рафаэль. — Когда все в куче, удобнее вести медицинское наблюдение. Нас, врачей, и так мало.

— А о безопасности ты забыл?

— Есть дурные вести?

— Пока нет, — вздохнул Гришмановский. — Но ни на минуту нельзя забывать, что мы находимся в тылу врага и задача поставлена перед нами сложнейшая!

— Поставлена? — еще более удивился Поповьянц. — А я-то полагал, что мы сами, так сказать, по велению сердца…

— Конечно, сами, — сердито перебил Гришмановский. — Но не думаешь же ты, что если на нашу землю пришел враг, то Советская власть перестала существовать?

Рафаэль резко повернулся. Какая муха укусила начальника госпиталя? Неужели что-то случилось и моряк знает больше, чем говорит?

— Я так не думаю, Афанасий Васильевич, — ответил Поповьянц. — Но в той неразберихе…

— Ошибаешься, Рафаэль, — уже спокойно сказал Гришмановский. — Все остается по-прежнему, хотя, конечно, в несколько измененном виде.

— Послушайте, Афанасий Васильевич, может, не стоит темнить? Разве я не вправе рассчитывать на большее доверие? Или не заслужил?

— Не надо, — тихо попросил Гришмановский. — О доверии между нами вопрос давно решен. Но иногда надо быть любопытным… в меру. Чем меньше знаешь, тем лучше. Сегодня я получил первый урок по законам конспирации… Знай одно: дано задание сделать все, чтобы максимальное количество раненых вернуть в строй. И в этом нам обещали помощь!

Рафаэль, еще не успокоившись, собрался возразить. Всегда все же лучше знать цель и средства ее достижения. Это способствует психологической устойчивости, вооружает!.. Однако сказать он ничего не успел. На крыльцо выскочила Софья Батюк, сменившая на дежурстве Ольгу.

— Доктор, доктор, где же вы? Беда! — закричала она.

— Тихо. Когда я вас научу не устраивать паники! — с досадой сказал Поповьянц и тяжело поднялся.

Гришмановский тоже встал.

— Иди, Рафаэль, — сказал мягко. — Если нужна операция, я буду ассистировать.

9. ПЕРВАЯ ЛАСТОЧКА

Раненые в школе лежали впритык друг к другу. Лишь узкие проходы разделяли каждые два ряда. Они оставлялись для того, чтобы врач при обходе мог подойти к любому. Дежурной сестре отвели в каждом классе крохотный закуток, где еле-еле умещались табурет да тумбочка с бинтами и лекарствами. Если присядешь ночью на несколько минут, — ноги вытянуть невозможно. А они гудят, проклятые, отнимаются… С утра до вечера так набегаешься, что хочется, когда все затихает, хоть на мгновение расслабиться. А как, если ты вся скрюченная?

Однажды Ульяна Хобта пожаловалась Гришмановскому. Высокая, размашистая, привыкшая к простору сельской хаты, она особенно остро страдала от тесноты и скученности.

— Может, вам кровать поставить? — сказал Афанасий Васильевич ядовито. Он был и без того замотан вконец, а тут, как ему показалось, лезли со всякими пустяками.

— Не треба мне ни кровати, ни перины! — вспыхнула девушка. — Я не белоручка. Могу и в похоронную бригаду пойти…

Она соглашалась на самую черную и неблагодарную работу, от которой многие отказывались наотрез. Гришмановский пожалел, что поддался раздражению. Не следовало обижать ее. Да и других тоже. Девчата в госпитале были незаменимыми помощницами, безотказными в работе. Они рисковали больше, чем кто-либо. С кем, как не с медперсоналом, лечащим красноармейцев, фашисты, если что, расправятся в первую очередь!

— Не сердись, Ульяна. Видишь ведь, как мы экономим каждый сантиметр пространства, — примирительно сказал он. — Бойцов класть негде… А за предложение твое у меня даже слов благодарности не хватит!

Начальник госпиталя лично руководил уплотнением. Никогда не думал Гришмановский, что ему вообще доведется возглавить столь необычное лечебное учреждение, которое и классифицировать-то трудно. Ни соответствующего оборудования, ни хирургических инструментов, ни условий — ничего подобного нет и в помине. Так какой же это госпиталь?

Рассказать бы учившим его профессорам, что такое оказалось возможным… В Военно-медицинской академии, где Гришмановский учился долгих пять лет, вплоть до 1931 года, программа была определена раз и навсегда. Как лечить, какими методами и препаратами — все было разложено по полочкам, и не дай Бог нарушить каноны. Никому в голову не могло прийти предложить в лечебной практике что-нибудь свое…

За время службы после окончания академии Гришмановский работал во многих местах: в знаменитом Владивостокском морском госпитале, в севастопольском, в минском окружном. Был начальником Моршанского санатория ВМФ, что расположен в Дрогобычской области на Украине. И всегда врач Гришмановский строго, жестко, принципиально выполнял медицинские правила. А сейчас…

Невеселые думы Афанасия Васильевича прервал вошедший в палату огромного роста мужик. Электричества в Кучакове вообще никогда не было, и помещение скудно освещалось керосиновой лампой.

— Никак ты, Иван? — спросил Гришмановский, взглянув на широченные борцовские плечи и мощный торс.

— Я самый, Афанасий Васильевич, Иван Фесенко. Признали?

— Тебя трудно с кем-нибудь спутать, — подтвердил Гришмановский. — Как заживает рука?

— Не беспокойтесь обо мне, Афанасий Васильевич. Я двужильный. Оклемался…

После их давней встречи у Днепра Гришмановский неожиданно столкнулся с Фесенко в Кучакове. Боец попал сюда, как и сотни других. Своих в Борисполе Фесенко не нашел. Был определен комендантом в сводный батальон, который бросили в бой под Артемовной. Солдат был ранен и серьезно контужен. Попав в Кучаково, он довольно быстро оправился от контузии и взялся помогать младшему лейтенанту Крутских в уходе за ранеными, но лучше всего проявил себя в качестве снабженца.

— Рад за тебя, Иван. По делу пришел? — спросил у бойца Гришмановский.

— Так точно. Врач меня послал.

— Крутских, что ли?

— Он самый. Вы не думайте, младший лейтенант врачует по всем правилам, с большой пользой для людей…

Гришмановский уже знал о «высокой» медицинской квалификации Крутских, но солдаты, размещенные в детском саду, в него верили, а заменить было все равно некем.

— За чем же тебя твой начальник послал? — спросил Гришмановский как можно строже.

— Бинты кончаются. Не позычите?

— У нас, к сожалению, тоже не густо, но поделимся. Загляни в кладовую, там Варя Соляник командует. Скажи, что я велел дать вам немного перевязочного материала. Да передай своему доктору, чтоб экономней его расходовал. Взять-то неоткуда.

Боец ушел, оставив в душе Гришмановского теплое чувство. Не будь у него таких безотказных людей, трудно было бы поддерживать в госпитале даже элементарный порядок. И что бы там ни писали в медицинских учебниках, какие бы ни предписывали бывшие его профессора в академии нормы поведения, у них создан и функционирует самый настоящий военно-полевой госпиталь, где раненые в тылу фашистских войск получают необходимую помощь.

Гришмановский, а за ним дежурившая ночью Софья Батюк и совсем еще девчонка Софья Лукаш медленно пошли между рядами лежащих на полу раненых. Помещений катастрофически не хватало: во всех трех зданиях школы набиралось едва с десяток комнат, в которых лежали теперь самые тяжелые.

В классах, именовавшихся палатами, где девчата совсем недавно сидели за партами, стоит какая-то особая, ни на что не похожая тишина. И спокойно вроде бы с виду. Ну, вскрикнет кто-нибудь в беспамятстве, забормочет невнятно или застонет протяжно — и снова тихо. Лишь дышат натужно, словно все разом тяжелый воз в гору тащат… Но главное — лица: осунувшиеся, напряженные, обострившиеся.

Рядом лежат пожилые, убеленные сединой мужчины и совсем безусые юнцы, смуглые, красивые горцы и светлоглазые прибалты, крупные, плечистые сибиряки и скуластые казахи. Все разные, но удивительно схожи. Словно надели одинаковые маски… Губы растрескались. Кожа на лицах обветрена, в багровых пятнах. Брови опалены… Раненые словно к чему-то прислушиваются. Война, что ли, в них вошла?

Фронт ушел далеко на восток. Уже и отзвуков канонады не слыхать. Потому и тревожно, муторно на душе: что дальше-то? Кругом ведь враг!.. В любой момент фашисты могут нагрянуть в село и учинить жестокую расправу. И не только над красноармейцами. Девчата понимают: им тоже несдобровать. Можно и жизнью поплатиться. Немало таких, как они, погибло в Борисполе, в окрестных селах. Расстреливают, вешают, насилуют….

Когда думаешь об этом, жутко становится. Лучше гнать тревожные мысли прочь, заглушать их работой. Все равно не уйдешь, не бросишь беспомощных, так на тебя надеющихся людей. От жалости завыть по-бабьи хочется. Сколько им, бедным, пришлось перенести всякого лиха. Одни глаза чего стоят. Все в них: мольба и страх, надежда и обреченность. Перехватишь такой взгляд — сердце заходится. К этому невозможно привыкнуть. Во всяком случае труднее, чем к виду открытых ран и крови, культяпкам рук и ног, к тому, чтобы обнаженное мужское тело не просто поднимать, переворачивать, а бинтовать, отбросив условности и стыдливость, это им-то, воспитанным в строгих деревенских правилах. Им, которым по шестнадцать — восемнадцать… А помочь человеку оправиться?.. Тут надо не просто через обычную девичью застенчивость перешагнуть…

Софья Батюк, считавшаяся среди парней недотрогой, никак не может забыть, как в первый раз подавала раненому судно. Ее всю перекорежило. Подруги рассказывали, зарделась, как маков цвет, каска, она же судно, в руке дрожит. И несла она ее так, словно то была граната, готовая в любую секунду взорваться. А потом, когда Софье довелось раздевать солдата догола, она даже зажмурилась, но тут же с отчаянной решимостью заставила себя открыть глаза. И стало ей сразу как-то спокойно. Она вдруг взглянула на себя со стороны. Медицинская сестра, выполняющая профессиональный долг, — этим же можно только гордиться. Значит, она на любое дело способна. Недаром ее, после ухода мужиков на фронт, Кравчук поставил бригадиром наравне с Ольгой Комащенко.

Странная эта Ольга. Завидно чуток, но и жалко, что она, как телушка. Софья — та может и прикрикнуть, и отругать провинившегося человека. Комащенко же совсем из-за своей мягкости в командиры не годилась. И как ей только бабы в бригаде подчинялись. Скажет тихонько: «Надо, мои хорошие…» Те и рады стараться. Так же, как раненые сейчас. Просто удивительно, как они к ней относятся. То и дело слышишь: «Олечка, поди сюда, милок!» «Оленька, посиди рядом, дай душе отдохнуть!..» Софью это даже немного задевало, хотя не могла она пожаловаться на отсутствие внимания со стороны раненых бойцов.

Сама же Ольга Комащенко ничего особенного в своем новом положении не находила. Раз надо ухаживать за ранеными — она готова. И сделает для каждого все, как для родного батьки. Милосердие было изначально заложено в ее натуре; и еще — совестливость. Ольга знала, что подруги считают ее излишне доброй, и думала: пусть! Зачем наступать другим на горло, если всего добиться можно терпением, лаской? Раненые — как дети малые. Им утешение, нежность требуются, а ласку ничем другим заменить нельзя…

И все же самой, пожалуй, надежной помощницей была у Поповьянца Варя Соляник. В отсутствие Бумагиной она, и только она, ассистировала хирургу при операциях. Среди сельских сверстниц Варя была самой опытной и грамотной. Быстрая, легкая, она успевала повсюду, работа горела у нее в руках. Да и умела поболее других. Если подружки до войны жили в Кучакове и дальше Борисполя порой не ездили, — Соляник прошла хорошую школу в рабочем коллективе. Успевала не только ударно трудиться, но занималась еще общественными делами, изучала оружие, стала ворошиловским стрелком, значкистом-осовиахимовцем. Не удовлетворившись учебой у Горунович, Варя поступила в Дарнице на специальные курсы Красного Креста. Окончила на «отлично» и получила свидетельство на звание медсестры.

Сестры и няни в госпитале сменялись по утрам, когда наступала самая горячая пора: обход, перевязки, операции. Тут только успевай поворачиваться. Одного на операционный стол помочь отнести. Другого на место уложить. Третьему повязку поправить. Четвертому воды подать. Вот и носятся, как угорелые, туда-сюда без передышки. А еще накормить всех надо! Их же не пять — десять человек, а сотни.

Для варки пищи пришлось приспособить несколько больших котлов со скотного двора. Раньше в них кипятили воду во время окота овец или опороса свиней. Котлы установили возле школы, и под ними с утра до ночи полыхал огонь. Над каждым командовали по очереди две поварихи, у которых было по помощнику из выздоравливающих бойцов, чтобы воду носили и заготовляли дрова.

Раненые требовали постоянного внимания.

Иногда человеку нужно только слово сказать или по руке погладить — он сразу и затихнет. По этой части у Ирины Расич нет равных. И откуда у такой маленькой женщины сила берется мужиков здоровенных перетаскивать? «Так он же совсем легонький…» — приговаривает она, когда ей бросаются помочь.

Ирине трудно вырываться из дома: мать не пускает. Своих, мол, постояльцев много… У Расички, так теперь ее и раненые окликают, действительно шесть пациентов, однако она не считает себя вправе отказываться от ночных дежурств.

— Никто за меня не обязан работать, — говорит. — Я и в хате, и в школе поспею.

Руки у Расички просто золотые. Стоит ей только подсесть к мечущемуся после тяжелой операции бойцу, тот мгновенно успокаивается.

Как-то из операционной вынесли солдата после ампутации как раз во время дежурства Ирины. Стонал он невыносимо и то и дело вскрикивал. «Ой пальцы! Ох ладонь!..» Ни того, ни другого у него уже не было — торчала культя, туго перетянутая бинтом, сквозь который проступало черно-красное пятно. Расичка бросилась к оперированному, присела рядом на корточки и начала приговаривать, как заклинать: «Все, милый, все, родимый… Сейчас полегчает, ты поспи, глазоньки закрой, а я тебе заспиваю. Как дитю малому… Ну, будет, спи!..» И странное дело, боец вдруг затих. Он уже не кричал, только всхлипывал. Поповьянц, вышедший из операционной следом, поразился.

— Смотри, Лида, — сказал он. — Я, признаться, думал, что парень всю ночь промается. Такая тяжелая операция и без морфия…

Поповьянц вообще нарадоваться не мог на своих юных помощниц. Без них, как без рук… И что удивительно: нет у девчат ни настоящей квалификации, ни опыта. Восполняют они их отсутствие человеческим теплом, женской нежностью, лаской.

Нет для бойца на свете ближе людей, чем мать, жена, подруга. Но до них сейчас не то что рукой, сердцем не дотянуться. Вот и видит он тех, самых любимых, но бесконечно далеких, в этих простых крестьянских девчатах. Они для раненых не просто сестры милосердия, а еще и самые родненькие. Это как раз и способствует выздоровлению. В борьбе с недугом помогает не только медицина, но и заботливые руки. Недаром на Украине говорят не вылечить, а выкохать…

На смену выбившимся из сил дежурным приходят другие девчата, отдохнувшие и снова готовые к работе. Только Поповьянца заменить некем. Хирург, к сожалению, один. Он часто и спит здесь же, в углу операционной. Прикорнет на часок-другой и снова за дело. Помимо основных операций все время идут повторные. И как все-таки важно, что рядом с тобой юные лица, девушки с сильными молодыми руками, всегда готовые прийти на помощь, взять на себя частичку твоего бесконечного труда.

Каждую из девчат Поповьянц встречает с улыбкой. Как бы ни был измотан, находит доброе слово.

Идет на смену Варя Соляник. Рафаэль очень высоко ее ценит. У девушки, кроме довольно приличных знаний, редкая выдержка и способность схватывать все на лету с первого объяснения. У нее твердая рука, которая в критическую минуту не дрогнет, а следовательно, не подведет.

Появляется Лида Пащенко. Она всегда подтянута, держится подчеркнуто строго. Косы уложены на голове в тугой узел. Девушка нетороплива в движениях, однако поспевает всюду. Пока хирург после операции моет руки и устало стаскивает халат, Лида успевает обежать палаты. Там взобьет соломенную подстилку, чтоб раненому удобнее было лежать; здесь оботрет воспаленное лицо водой — человеку сразу полегчает; подаст напиться, поправит сползшую шинель. Движения у нее плавные, и прикасается она к ранам так неслышно, что бойцы при этом даже не вздрагивают от боли.

На пороге показываются две сестры Бабич — худенькая Вера и непоседа Ольга, требующая, чтобы ее теперь называли не иначе как Мухиной. При этом она гордо добавляет: «По мужу!..» У нее любовь с первого взгляда. Увидела раненого, лежащего без сознания здоровенного чернявого красавца, и сказала:

— Ой девоньки, какой же он гарный! Пусть мой будет.

Девчата посмеялись. Думали, пошутила. А Ольга через пару дней подходит к Гришмановскому и просит:

— Товарищ начальник, отдайте мне Анатолия Мухина. Ничего, что он тяжкий. Я выкохаю!

Гришмановский с сомнением покачал головой. У солдата черепное ранение и тяжелая контузия. Они, профессиональные медики, и то не знали, сумеют ли поставить этого раненого на ноги. Однако Поповьянц, взглянув на державшуюся с вызовом дивчину, неожиданно спросил:

— А что, нравится парень?

Ольга вспыхнула, даже лоб покраснел. Опустила глаза и кивнула головой.

— Ну вот и хорошо. Лично я не возражаю, — Поповьянц выразительно подмигнул Гришмановскому. — Операция ему уже сделана. Прошла вроде бы нормально. Пару дней за ним понаблюдаем, и забирай.

Позже он Гришмановскому сказал:

— Зря сомневаетесь. У этой хрупкой на вид девушки сила неизбывная. Вы представить не можете, какие чудеса творит истинная любовь.

Поповьянц не ошибся. Мухин, поддерживаемый Ольгой, едва достававшей ему до плеча, ушел из госпиталя на костылях, едва переставляя ноги. У солдата подергивалась голова, взгляд был пустой, безжизненный. Глядя ему вслед, кто-то из бойцов вздохнул: «Не жилец на этом свете!»

Но Мухин, вопреки печальным прогнозам, как и предсказывал хирург, начал быстро поправляться. Через несколько дней он уже с помощью Ольги выходил из хаты посидеть на завалинке под осенним солнцем. А однажды утром Ольга прибежала на дежурство возбужденная, радостная и во всеуслышание заявила, что выходит замуж. Подруги стали ее отговаривать: до любви ли, когда идет война. Да и зачем брать калеченого… На что Ольга ответила:

— Люблю я его, девоньки. Хай ненадолго, да будет мой!

Пришлось всем отступиться. И хотя Ольга с Анатолием были, как говорится, не венчаны, — расписались у Кравчука позже, она все равно называла себя Мухиной. И Поповьянц, глядя на нее, не мог сдержать доброй улыбки. Настойчивая дивчина, добилась своего! И, несмотря ни на что, счастлива. Наверное, так и должно быть. Жизнь не остановишь. Пусть кругом горе, огонь, смерть — любовь неистребима.

День у хирурга пролетает незаметно. Только что было утро, девчата на дежурство заступали, и уже обед: несут ему миску с кашей. А что успел? Еще до самых дальних дворов не добрался. Потом две-три сложные перевязки, плановая, а чаще срочная операция… И вот солнце село, наступил вечер. А там и ночь, сутки прочь. Сколько этих суток миновало? Двенадцать или пятнадцать?

Поповьянц еще раз обошел палаты. Никто особой тревоги не вызывал. Он поглядел на часы, перевалило за полночь. «Не пойти ли домой, — подумалось. — Хоть бы немного отоспаться…»

На крыльце Поповьянц столкнулся с Гришмановским.

— Куда направляешься? — спросил тот и, услышав ответ, воскликнул: — Ты разве ничего не знаешь? Ведь это именно на сегодня намечено!

— Что намечено? — насторожился Поповьянц, по опыту зная, что любые неожиданности не сулят ничего доброго.

— Будто с луны свалился, — удивился Гришмановский и возбужденно хлопнул Рафаэля по плечу. — Мы решили этой ночью первую партию выздоровевших отправить.

— Куда? Кто такие «мы»? — спросил пораженный Поповьянц. Событие действительно важное. Обидно, что он услышал об этом впервые.

— Прости, пожалуйста, Рафаэль! — покаянно сказал Гришмановский. — Я тебя щажу, и так замотался, что забыл по ходу дела информировать. Да не обижайся. Незачем тебе забивать голову лишними заботами.

— Не слишком ли ты меня оберегаешь? — ревниво возразил Поповьянц.

Гришмановский покорно согласился:

— Ладно, не держи на меня зла. Ты же знаешь, как здорово нам помогают? Местное подполье…

— Откуда оно взялось?

— До чего ты наивен, Рафаэль, — примирительно сказал Гришмановский. — Пойдем в операционную. Я тебе покажу кое-что. Только сначала попрошу дежурную сбегать за Ганной Лукаш. Полночь — самое время для такого задания.

— Это которая Лукаш? Ганна Семеновна? — уточнила Комащенко.

— Точно, — засмеялся Гришмановский. — Солидная такая, с характером.

В операционной он вытащил из нагрудного кармана лист бумаги и бережно разгладил его на столе ладонью.

— Вот смотри, — сказал торжественно, — план местности, куда двинут наши орлы. Видишь лес возле села Ерковцы? Там, по имеющимся данным, располагается один из первых в районе партизанских отрядов.

— А сведения точные?

— Точнее некуда, — усмехнулся Гришмановский, сразу вспомнив вчерашнюю встречу, начавшуюся самым нелепым образом.

…Приходит под вечер человек. Вваливается прямо в комнату без стука. Красивый мужик с шикарным русым чубом, выбивающимся из-под лихо сбитой на затылок кепки. Брюки со стрелкой заправлены в сапоги, а те скрипят, дегтем в нос шибает.

— Мое почтение, доктор, — заговорил пришедший и заговорщически подмигнул. — Дело есть не пыльное, но денежное…

«Гость» Гришмановскому ужасно не понравился.

— Ошибся адресом, милейший. Катись-ка отсюда. Вот тебе Бог, а вот порог!

Человек расхохотался, обнажив великолепные зубы. Смеялся он открыто и заразительно.

— Таким я вас себе и представлял, Афанасий Васильевич. Дозвольте назваться. Заноза Андриян, по батюшке, как и вы, Васильевич. Железнодорожный мастер.

— Что ж вы комедию ломаете? — рассердился Гришмановский.

— А я хотел сперва на вас поглядеть, реакцию определить…

— Дурацкий способ! Это, вероятно, тоже конспирация?

— Угадали. Все мы под Богом ходим. Меня, кроме богатой информации про вас, интересовало личное впечатление.

— Ну и как? — насмешливо спросил Гришмановский. — Экзамен выдержал?

— Надеетесь, что похвалю? И не подумаю. В нынешних условиях бескомпромиссность может дорого стоить. К вам зашел незнакомый человек, а вы с ходу: «Пошел вон!» Сейчас без хитрой личины выжить нельзя…

— Спасибо за урок, — засмеялся Гришмановский. — Постараюсь запомнить.

— Извините, — смутился Заноза, — если что не так сказал…

Железнодорожный мастер, конечно, понимал: окажись он на месте доктора, тоже бы возмутился. На самом деле, чего выкоблучиваться перед уважаемым человеком? Разве тот не проверен?.. Но таковы были инструкции, данные Кравчуком, а следовательно, и теми, кто стоял выше: выдавать себя везде за этакого вахлака. Не выполнить их Заноза, привыкший подчиняться железной партийной дисциплине, не мог, хотя это и было ему не по душе.

— Полицаи в селе объявились, — посерьезнев, снова заговорил Заноза. — Возглавляет их хорошо знакомый нам Павло Скакун, сволочь первостатейная. Для него и остальных полицаев требуется всячески распространять версию, что госпиталь разрешен немецкими властями. Такую бумагу из Бориспольской управы постараются достать. Пусть холуи к вам не суются.

— Понял вас, Андриян Васильевич…

Гришмановский нахмурился и подумал: вот она, реальная опасность, что с каждым днем все ближе, все неотвратимей надвигается на госпиталь. Впрочем, он не сбрасывал ее со счетов даже в самые первые дни. Над ними все время висит дамоклов меч. Предвидеть, какие обстоятельства обрушат его на головы медиков, раненых и сельчан, трудно, но необходимо. Любая, самая, казалось бы, незначительная ошибка может свести на нет все, что так терпеливо ими создавалось. И цена такой ошибки — жизнь, сотни жизней.

Заноза прав: опасность увеличивается. На оккупированной территории постепенно создается немецкая администрация, появляются карательные органы, разрастается агентурная сеть… Сколько еще удастся продержаться? Ведь на ноги поставлено всего несколько десятков человек. Да и тех, если по большому счету, выписывать как окончательно выздоровевших рано.

— Сколько народа уже могут винтовки держать? — спросил, будто угадал его мысли, Заноза.

— Люди, Андриян Васильевич, до конца не окрепли, но, учитывая ситуацию, тридцать, а то и поболее поставить в строй можно.

— Неплохо, — обрадовался Заноза. — Всего за каких-то две недели!

— Лечение идет успешно, — подтвердил Гришмановский. — Питание неплохое, уход отменный. Из местных девчат получились хорошие сестры милосердия.

— Вы думали, наши селянки маху дадут? Они ж почти все комсомолки!.. А дело такое, Афанасий Васильевич. Тех, кого удалось восстановить, надо отправлять, — так велел передать Кравчук. — Заноза достал из-за пазухи бумагу, на которой был старательно вычерчен план. — Председатель сам все нарисовал. Вот тут, видите, лес. В нем партизаны объявились — комсомольцы села Бековцы. Старшим у них сельский секретарь Володя Бойко — гарный хлопец, бедовый. Какой-то старшина-танкист из окруженцев к ним прибился, Георгием Титаренко зовут. Да еще Николай Свистунов, военфельдшер. Этот из немецкого лагеря сбежал. Ежели к ним ваших тридцать добавить, представляете, Афанасий Васильевич, какая будет силища?..

— Выходит, они через болото должны идти? — вторгся в мысли Гришмановского Поповьянц, продолжавший пристально разглядывать лежавший на столе план.

— Через болото. Там, сказали, тропа есть, — пояснил Гришмановский.

— Кто ж ее в темноте найдет?

Ответить Гришмановский не успел. В дверь постучали. На пороге появилась Ганна Лукаш. От всей ее крепко сбитой фигуры веяло силой, энергией, так и бившей через край.

— Звали, Афанасий Васильевич?

Гришмановский спросил, разбирается ли она в карте. Ганна взглянула на обозначенный пунктиром маршрут через болото и сказала:

— Не велика наука. Тут еще мой батька, как Сусанин, хаживал!

— Значит, дорогу знаешь. А не побоишься? — спросил Поповьянц. — Ведь берешь на себя большую ответственность за людей, да и возвращаться придется ночью одной.

— Чего бояться? — усмехнулась Ганна. — Лес наш. Пусть там немец трясется от страха, а меня каждый куст, каждая березка сбережет.

— Хорошо сказано, Ганна. Так мне о вас и говорили: проводник достойный… Отправляетесь в два ноль-ноль. Задача — довести бойцов до леса близ Ерковцов и постараться отыскать отряд Бойко. Если никого встретить не удастся, покажете отряду путь дальше на восток. Сами возвращайтесь. Командир группы бойцов на это время поступает в ваше полное распоряжение. Вопросы есть?

Ганна Лукаш выпрямилась, точно стала по стойке «смирно»:

— Нет вопросов, товарищ начальник. Будет исполнено!

Когда они остались вдвоем, Гришмановский обнял Поповьянца за плечи и грустно сказал:

— Вот и выпускаем мы с тобой, Рафаэль, первую стаю. За ней другие ласточки полетят… Дай Бог, как говорится, успеть сняться с якоря. Ну а нам все равно покидать корабль последними.

10. ЗА ВСЕ В ОТВЕТЕ

Гришмановский вышел из хаты во двор и зажмурился. Вокруг все сверкало, искрилось — глазам больно. Еще вчера вдоль дороги лежала пусть пожухлая, но все еще зеленая трава. Деревья с плотной желто-оранжевой листвой стояли вокруг школы. А сегодня все окрест покрылось серебристым инеем. Хаты, выглядывавшие из-за побелевших заборов, превратились в сказочные сахарные теремки.

Колючий ветер опалил лицо. Гришмановский поежился, глубже засунул руки в карманы, подумал с тревогой: грядут заморозки, а с ними новые заботы. Нужно топливо, много топлива, чтобы поддерживать в помещениях, где лежат раненые, мало-мальски приемлемую температуру. А где его взять? Разве что воровать уголь на станции. Охотники, конечно, найдутся, но ведь там можно запросто пулю схлопотать. Немцы железную дорогу тщательно охраняют.

Придется с Занозой потолковать. Железнодорожный мастер знает на станции все ходы и выходы. Забавный мужик этот Андриян. Артист! Как он при первой встрече проверял флотского командира на «всхожесть»?..

Виделись они еще пару раз накоротке и только по делу. Подпольщики-таки выправили в Бориспольском бургомистрате бумагу, подтверждающую легальное существование госпиталя. Заверенный немецкой печатью, документ выглядел достаточно солидно. Заноза, принесший бумагу, рассказал, что на данном этапе немцы не шибко зверствуют и к украинцам относятся лояльно. Отпускают даже из концлагерей, если за ними приезжают родственники. Дезертиров из Красной Армии не преследуют. А тем, кто в селах оседает, и вовсе аусвайсы выдают.

Гришмановский недоверчиво усмехнулся: откуда такая информация? Но Заноза сослался на Кравчука. Политика немцев сейчас, мол, такая: Украина — житница, изобильная и богатая. Прибрать ее земли к рукам — святое дело. Но труд сельский тяжелый, немецким господам нежеланный. Пусть уж украинский народ пуп надрывает и германскую армию кормит.

Заноза, конечно, рассуждал примитивно. Но ведь не зря фашисты объявили Украину протекторатом, поставили над ней гауляйтера Коха и некоторое послабление жителям дали. Поэтому, наверное, и госпиталь не рушат. Пока…

Полицаи уже наведывались в школу. Особенно активен Павло Скакун. Выслуживаясь перед немцами, повсюду сует свой нос. Но девчата на стреме, дали этому типу однажды добрый отпор. Варвара Соляник такой шум подняла… Смелая дивчина, пальца в рот не клади. Впрочем, и другие готовы глаза выцарапать всякому, кто на раненых бойцов покушается.

Замечательные у госпиталя помощницы. Почти из каждого двора есть свои полномочные представители. Одни сестрами работают, другие нянечками, третьи продукты достают…

Позади легонько скрипнула дверь. На крыльцо вышла Валя Голубь. Бледная, похудевшая, она едва держалась на ногах. Неделю назад девушка простудилась, но не сразу приняла меры. А сейчас у нее температура под сорок, надрывный кашель, в груди — хрипы. Явное воспаление легких.

— Ты почему вышла? — всполошился Гришмановский. — Я же тебе категорически запретил вставать!

— Мне уже легче, — слабо улыбнулась Валя. — Вы ушли, одной лежать надоело. Вот взгляну на вас, хлебну глоток свежего воздуха и лягу…

— Нельзя тебе! — воскликнул не на шутку встревоженный Гришмановский. — Сейчас же в постель!..

Странные сложились между ними отношения. Поначалу Гришмановский ничего, кроме жалости, к девушке не испытывал. Когда уговаривал отступать вместе, думал: без защиты пропадет. Но шли дни, и его отношение к Вале стало постепенно меняться. Афанасий Васильевич по-прежнему держался с медсестрой подчеркнуто строго, ничего лишнего себе не позволял, но в глубине души стал испытывать к ней какое-то особое расположение. Заметил, что смотрит на девушку с нежностью. Так захотелось приласкать ее, прижать к груди.

С начала войны он не знал близости с женщиной и, как мужик вполне здоровый, горячий, уже ощущал по ночам тайное томление. Но Валя была просто доброй подружкой, а он для нее оставался старшим, умудренным жизнью товарищем, которого девушка беспрекословно слушалась. Афанасий Васильевич заботился о Вале, старался облегчить ей жизнь, помогал скрашивать неудобства военного быта. Но жизнь брала свое, и обстоятельства тому способствовали. Они жили в одной избе, и дома и в госпитале были почти все время рядом. Валя становилась необходимой, однако Афанасий Васильевич и мысли не допускал, что отношения могут измениться. Первый шаг сделала Валя.

Однажды поздним вечером оба сидели у него и пили чай, отдыхая после напряженного госпитального дня. И вдруг Валя спросила:

— Где ваша семья, Афанасий Васильевич?

— Понятия не имею, — признался Гришмановский, несколько удивленный вопросом. — Потерял все концы. Жена уехала из Морши с первым эшелоном.

— И вас бросила? — изумилась Валя.

— Что значит бросила? — возразил Гришмановский. — Женам офицеров помогали эвакуироваться. Оставаться смысла не имело.

Валя посмотрела на него задумчиво. Синие глаза, от которых он порой не мог оторвать взгляда, подернулись грустью.

— Я бы ни за что не уехала, — тихо сказала она. — Коли муж люб, можно ли его бросать…

— Так война, — объяснил он. — Понимаешь, война — дело мужское. Место женщины в тылу. Да и приказ был…

— Какой может быть приказ, — отмахнулась Валя, и глаза ее потемнели. — Жене всегда дело на фронте найдется, если она того пожелает.

— У моей жены не было медицинского образования, — возразил Гришмановский не очень уверенно.

Валя ответила не сразу. Обхватив плечи руками, словно внезапно озябнув, она убежденно сказала:

— Вы зря жинку свою защищаете. Ничего, кроме желания, не требуется, чтобы стать нянечкой либо санитаркой.

— Ты права в главном, Валюша, — решился на откровенность Гришмановский. — Мы с женой последний год неладно жили. Разные оказались, вот и разъехались, как только беда пришла.

— О чем же тогда жалеть? — спросила Валя, заглядывая собеседнику в лицо. — Вы теперь, можно считать, свободны от всех обязательств.

Гришмановский покосился на девушку с недоумением.

— Это ничего не меняет. Война не разбирает, женат ты, холост или вдовец, — всех уравнивает перед Богом и судьбой…

Они еще долго сидели молча, забыв об остывшем чае. Потом Валя встала и вышла из комнаты какая-то притихшая, ни слова не сказав на прощание. А он долго не мог заснуть, ощущая непонятное волнение.

Ночью, перед самым рассветом, Валя пришла к нему и скользнула под одеяло. А он, обняв ее удивительно нежное и вместе с тем упругое тело, вдруг понял, как дорого ему это маленькое хрупкое существо, за которое он отныне в любой момент готов отдать жизнь…

Гришмановский обнял Валюшу за плечи, увел в избу и уложил в постель, подоткнув со всех сторон одеяло.

— Мне пора идти, Голубка. Ты уж лежи смирно да поскорей выздоравливай. Неизвестно, что предстоит нам в ближайшее время…

Еще издали моряк увидел бегущую ему навстречу Горунович.

— Беда, Афанасий Васильевич! — закричала она. — Хлопцев наших пострелять хотят!

— Каких хлопцев?

— Тех, что в железнодорожной команде работают на станции. Им по четырнадцать-пятнадцать годков, а за старшего в команде Ваня Глядченко. Да вы его знаете…

— Глядченко? Какой он из себя?

— Чернявый такой, мордатый. Волосы на голове дыбом торчат. Ваня с Гладуном, мужем моим, раненых возил на арбе из Артемовки. А потом убитых хоронил…

— Что он натворил? За что ребят к стенке хотят поставить?

— Ох Афанасий Васильевич, они ж еще дети. Нашли на свалке футбольный мяч и ну его гонять.

— За это не стали бы расстреливать. Что еще?

— Тут такое совпадение: партизаны под Морозовкой путь порушили. Фашисты и подумали, что это работа хлопцев. Мол, радуются делу рук своих… Миленький, Афанасий Васильевич, никто с немцами объяснится не может, а вы по-ихнему умеете. Попробуйте коменданта уговорить…

Черта с два их уломаешь, угрюмо подумал Гришмановский. Еще чего доброго самого под расстрел подведут как пособника. Но ребят спасать надо. Может, объяснить коменданту, что истребление молодой рабочей силы не в интересах рейха?

— Хорошо, Евдокия Степановна, я попробую, — хмуро сказал Гришмановский. — Вы вот что, пробегите по дворам, соберите продуктов побольше — солений, сала, яиц. И обязательно самогону!

— О Господи, как же я раньше не додумалась. Подкупить их надо! — воскликнула Горунович. — Немцы страсть как до горилки охочи!

— Тогда действуйте, Евдокия Степановна, — поторопил Гришмановский. — Я пошел на станцию. Смотрите, чтобы гостинцы не запоздали…

В приемной начальника станции, куда стремительно, широко распахнув двери, вошел человек в черной флотской шинели, сидел дежурный офицер. Он уставился на непрошеного посетителя и грозно спросил:

— Кто такой? Что нужно?

— Яс визитом к коменданту, — заявил моряк и, не дожидаясь разрешения, прошел в начальственный кабинет.

С комендантом Гришмановский уже встречался. Тот приходил в госпиталь в сопровождении двух солдат проверять, нет ли среди раненых комиссаров и евреев. Афанасий Васильевич заверил его, что таковых в подведомственном ему лечебном учреждении не имеется. Офицер не очень-то поверил, но спорить не стал. Полицейские функции в его обязанности не входили, и комендант, очевидно, посчитал ниже своего достоинства опускаться до расследования.

— Какая нужда привела вас ко мне, герр доктор? — недовольный вторжением, спросил комендант.

— Я пришел просить вашего снисхождения к ребятам из рабочей бригады, герр обер-лейтенант. — Он сразу заметил новенькую звездочку на погонах коменданта и не преминул польстить.

— Партизанен? — нахмурился комендант. — Враги рейха должны быть уничтожены. Они сейчас копают себе могилу.

— Какие же они враги? — как можно беспечнее сказал Гришмановский.

— Они совершили диверсию!

— Не они, точно знаю. Хлопчики во время диверсии мяч гоняли у всех на виду…

Но комендант стоял на своем. Наверх уже доложили, что партизан, совершивших диверсию, поймали. И сколько Гришмановский ни убеждал, что расстрел украинских жителей противоречит интересам рейха и указаниям гауляйтера Коха, тот на уговоры не поддавался.

Обер-лейтенант уже начал выходить из себя, но тут появилась спасительница в лице Анны Андреевны Лукаш. В ее руках была огромная корзина.

— Вовремя явились, Анна Андреевна. Избавили меня от смерти неминучей, — шепнул ей Гришмановский и снова повернулся к коменданту: — Благодарные жители села шлют вам небольшой презент, герр обер-лейтенант.

Эффектным жестом он откинул прикрывающий корзину платок. Оттуда выглянула трехлитровая бутыль с самогоном, окруженная яблоками, грушами, помидорами.

Комендант при виде бело-розового кусища сала невольно заулыбался.

— Гут! — кивнул он. — Вам нельзя отказать в сообразительности, герр доктор. Вы сами видели ребят, играющих в мяч? Сами лично?

— Так точно, герр обер-лейтенант, — отчеканил Гришмановский со всей убедительностью, на которую был способен. — Не буду же я вас обманывать!

— Хорошо, пусть будет так, — согласился комендант. Повернувшись к дежурному офицеру, приказал привести арестованных. Пусть больше не роют себе могилу, казнь отменяется. И, обратившись к Гришмановскому, жестко заключил: — Отпускаю футболистов под вашу личную ответственность, герр доктор. Если они будут замечены в нарушении дисциплины, голову теряете вы!

Гришмановский не опустил глаз, хотя внутри у него так и захолонуло. Он снова, в который раз, шел по лезвию ножа. Сегодня, кажется, пронесло.

— Премного благодарен за доверие, герр обер-лейтенант. Всю ответственность я беру на себя. Обещаю, ничего подобного больше не повторится.

Вечером следующего дня, вызвав к себе главного виновника переполоха Ивана Глядченко, Гришмановский зажал его в углу и твердо сказал:

— Не вздумай баловать, Иван. Понял?.. Не занимайся самодеятельностью. Я отвечаю за раненых. Под монастырь не только меня, слишком многих можешь подвести.

— Мы ущерб врагу нанесли. Хотели как лучше, — смущенно пробормотал парень.

— Все надо делать с умом, хлопец, — укорил Афанасий Васильевич. — Если уж подался в диверсанты, соблюдай осторожность. И не попадайся!..

11. ЗАБОТЫ… ЗАБОТЫ…

Каждое утро, просыпаясь на рассвете, чтобы заняться приготовлением завтрака, Тулушев замечал, как постепенно наступает осень. День становился короче, побурели листья деревьев, по утрам становилось все холоднее. Если неделю назад он выскакивал из хаты без сапог — приятно босиком пробежаться, как в детстве, по мягкой щекочущей траве, — то теперь роса обжигала ступни, словно крапива. А однажды, выйдя поутру во двор, Тулушев его не узнал. На пожухлых листьях лежал иней. Яблони, крыши домов, стебли кукурузы — все стало колюче-белым.

«Скоро зима, — подумал Дмитрий с тоской. — Надо отапливать помещение, иначе люди померзнут. А чем? Дров и на приготовление пищи не хватает». Каждый день один и тот же вопрос: где достать топливо? Хочешь — не хочешь, а котел три раза вскипятить надо. Разбирают заборы, плетни, срубают сухостой. Но этого мало. Лес хоть и близко, но путь к нему через болото. Спасибо Ванюшке Дворнику, выручает малец. То ящики откуда-то притащит, то бревно прикатит. Шустрый парнишка и, главное, сознательный. Как же, говорит, не пособить красноармейцам… Золотой народ в селе. Каждый старается помочь по мере возможности. Отрывают от себя, несут последнее…

Полевая кухня стояла неподалеку от детсада в выкопанной Тулушевым яме. Колесо оторвало снарядом, пришлось под ось выложить стеночкой кирпичи. Это Василий Ерофеевич придумал. Заботливый мужик, мастеровитый. Надо шины или костыли сделать — бегут к нему. Картошки накопать, капусты с поля привезти или кукурузы наломать — без Василия Ерофеича дело не освятится.

Дмитрий заложил в топку дрова, приподнял крышку. Котел был полон, и Тулушев снова с благодарностью подумал о Ванюшке — натаскал с вечера воды, пострел. И ведь никто не просил… А колодец глубокий, одно ведерко вытащить — труд, тем более котел наполнить.

Кухня дымила вовсю, когда появилась Анна Андреевна Лукаш, худенькая подвижная женщина с добрыми жалостливыми глазами. Она испуганно озиралась.

— Вы что, мама? — всполошился Тулушев. — Кто-нибудь напугал?

— И не говори, Дмитро, — покачала она головой. — Скакун проклятущий встретился, тот, что у полицаев главный начальник. «Что несешь в котомке, старая? — кричит. — Кому? Повешу, расстреляю!..» У меня аж ноги отнялись.

— Надо было вернуться, мама. С полицаями лучше не связываться.

— Верно говоришь, сынок. Им пристрелить человека недолго. Народ боится по улицам нынче ходить… А я тебе заправки трошки припасла. Знаю, у вас еще вчера вся кончилась.

Анна Андреевна вытащила кусок сала, завернутый в тряпицу, и протянула Дмитрию.

— Зачем вы, мама? — сказал Тулушев. — Я и так обойдусь. Нужда всему научит. Я теперь, как в той детской сказке, суп из топора могу сварить.

— Ты бери. Хлопцам для поправки потребно. А я для себя еще найду…

— Где найдете-то, мама, — грустно сказал Тулушев. — Знаю же, что нету у вас!

— Не перечь, сынок. — Она чуть не силой сунула кусок сала в руки. — Лучше собери грязное белье. Соня постирает.

Анна Андреевна позвала стоявшую неподалеку дочь. Соня взглянула на Дмитрия лукаво, знала, что повар перед ней робеет и ничего с собой поделать не может. Как увидит дивчину, слова в горле застревают. Нравится ему Соня, нравятся ее пышные вьющиеся волосы, тяжело падающие на плечи. Ей нет и шестнадцати, но выглядит совсем взрослой. Не один Тулушев на нее засматривается. Однако Соня знает себе цену и давать волю рукам никому не позволяет. Так отбреет, что ухажеры из выздоравливающих сразу в сознание приходят.

— Что стирать-то? — спросила Соня, насмешливо рассматривая смутившегося Тулушева. — Повязки?

— Ага! — воскликнул Дмитрий, обрадовавшись, что девушка сама к нему обратилась. — Доктор велел кипятить долго-долго.

Для ежедневных перевязок нужны были бинты, горы бинтов. Новых взять неоткуда. А старые при многократном использовании требовалось стерилизовать особенно тщательно: не менее двух часов кипятить и проглаживать раскаленным утюгом. Работа требовала предельной аккуратности, терпения, и занимались ею десятки женщин. Во многих дворах, не затухая ни днем, ни ночью, горели костры. В котлы беспрерывным потоком закладывали перевязочный материал. Не успевали вытащить одну партию, как наготове другая. Едва подсохшие бинты пускали под утюг. А для утюга нужен древесный уголь, да чтобы горел он синим пламенем — морока!

Соня за день так выматывалась со стиркой, что к вечеру не чуяла под собой ног. Но она никогда не жаловалась. Вот и сейчас, привычно затолкав в корзину гору использованных бинтов, с иронией спросила:

— Только и всего? А разговору-то сколько… Скидавай гимнастерку! Срам кашевару в такой грязищи ходить.

— Да я уж сам…

— Кому сказала!

— Переодеться не во что…

— В исподнем походишь, не пан.

Тулушев медлил, не решаясь остаться в белье, которое тоже было не первой свежести. На выручку пришла Анна Андреевна.

— Да отвернись ты, девка, очи твои бесстыжие! — прикрикнула она на дочь. — Или не бачишь, хлопец застеснялся?

— Очень интересно на Кощея глядеть, — фыркнула Соня.

— Были бы кости целы, мясо после войны нарастет. Правильно, сынок? Ты исподнее тоже давай…

— Вы уж и шкуру заодно сдерите, мама. В чем же я останусь? — в ужасе воскликнул Дмитрий.

— Халат у доктора одолжи. Стряпухе в белом положено ходить, — хохотнула Соня.

Они таки заставили Тулушева переодеться в докторский халат и ушли, пообещав вернуть одежду и бинты к вечеру.

— А я пособить пришел, — раздался за спиной Тулушева зычный бас. Из-за угла дома выдвинулась массивная фигура Ивана Фесенко. — У Дворников еще не проснулись?

Солдат держал перед собой забинтованную руку и нес ее бережно, как ребенка, только что не баюкал. Вначале рана не очень его беспокоила. Фесенко считал ее пустяковой. Ну чиркнул осколок по предплечью — подумаешь, делов-то. Вот контузия — это да. Но потом не только предплечье, а вся рука воспалилась. Видно, в рану попала инфекция, и боль стала донимать. Да ведь могло быть и хуже…

— Знаем, кто тебя интересует, — хитровато прищурился Тулушев.

— Это ты зря, — пробурчал Фесенко, отводя глаза. — У них все семейство замечательное: что Василий Ерофеевич, что Евдокия Михайловна, даже малец Ванюшка и тот…

— Брось, — перебил Дмитрий, подбрасывая дрова в топку. Вода вот-вот должна была закипеть. — Спишь и во сне видишь небось золотые сережки.

— Какие еще сережки? — рассердился Иван. Врать он не умел, а признаться, что Тулушев попал в точку, было неловко.

— От меня-то что скрывать, — заметил Тулушев. — Да и ребята в курсе, потому как на лице твоем круглом все написано.

— Так Соня мне, можно сказать, жизнь спасла!

Говоря так, Фесенко ничего не придумывал. Когда остатки его взвода в последний раз поднялись в атаку, раненый Иван, не выдержав, тоже выскочил из воронки. Прижимая к груди автомат, успел пробежать метров тридцать и от резкого удара вдруг рухнул на землю. Что-то сверкнуло перед глазами. По руке словно раскаленным прутом стеганули. Еще один взрыв, и его отшвырнуло в сторону. Уткнувшись головой в куст, Иван потерял сознание.

Очнулся от прикосновения чьих-то рук. Открыл глаза и не поверил тому, что увидел. Склонившееся над ним лицо показалось наваждением. Мраморно-белый лоб, глубокие, как омут, глазища… С ума сойти!

— Уйди! — попросил он. — Не береди душу!

Печальная улыбка на склоненном лице обозначила ямочки на щеках.

— Очнись, солдатик, — потрясло «наваждение» за плечи. — Не спи, спать потом будешь…

Он застонал. Опираясь на протянутую руку, встал на колени, потом поднялся, шатаясь, словно пьяный. Сделал шаг, другой, чуть не упал: ноги подгибались.

— Держись, солдатик, и не шуми. Шуметь опасно, — шепнула она. — Пошли, сховаю…

С того дня Ивану действительно снились часто золотые сережки, вдетые в нежные девичьи уши. Разумеется, он ни словом никому об этом не обмолвился и наивно полагал, что окружающие не подозревают о его чувствах. Поэтому Тулушев, угадавший тайну, которая, собственно, ни для кого, в том числе и для Сони, уже секретом давно не была, поверг Фесенко в смятение.

— Тоже друг! — разозлился он. — На твоем месте я бы язык проглотил, а ты распустил его, как баба на базаре!

— Да я ничего, — растерялся Дмитрий. — Прости, коли что не так сказал!

— Ладно, — смягчился Фесенко. Он был отходчив и не умел держать зла. — Только никому ни слова! Говори, чем помочь…

— Куда тебе с одной-то рукой?

— Думаешь, силу совсем растерял? Смотри…

Здоровой рукой Иван схватил кочергу, зажал между колен, согнул ее и тут же вскрикнул от пронзительной боли.

— Ты что делаешь, Фесенко? — раздался гневный окрик. На крыльце стоял Крутских. — Я тебя стараюсь вылечить, руку сберечь, а ты… Дурную силу девать, что ли, некуда? — Крутских поднял согнутую кочергу, увидел расстроенные лица солдат и смягчился: — Зачем же казенное имущество портить?

Лицо Ивана расплылось в улыбке.

— Так я мигом ту кочергу в прежнее состояние верну, доктор. Не серчай…

— Совсем с ума сошел! Хочешь, чтоб рана открылась? А ну, марш на место! — Он повернулся к Тулушеву. — Как с завтраком, Дмитрий?

— Через тридцать минут будет готов.

— Поторопись…

Во двор вихрем влетел Ванюшка и с ходу закричал:

— Доктор, доктор! Там до вас пришли! Лекарка наша Горуновичиха интересуется, как вы с ранеными управляетесь…

Крутских, больше всего боявшийся разоблачения перед ранеными, насупился. Этого только не хватало. Ревизия, черт бы ее побрал! Добро бы начальство какое, а то сельская фельдшерица. Всю картину может изгадить…

Встретил он Горунович настороженно, неприветливо. Даже внешность ее показалась неприятной. Глаза строгие, холодные, глядят с прищуром. И говорит назидательным тоном. То повязка наложена неправильно. Кто вас учил?.. То антисептика не на высоте. Кто же так содержит медикаменты?..

Крутских крепился, хотя сбывались самые худшие его опасения. Грубить женщине — последнее дело, тем более медику, пусть и местному. И все же не выдержал:

— С какой стати вы меня отчитываете, как мальчишку? Спросили бы поначалу, нуждаюсь ли я в вашим советах!

Горунович была оскорблена в лучших чувствах. Она пришла помочь, подсказать… И вот благодарность! Евдокия Степановна круто повернулась и молча пошла прочь.

Крутских долго не мог успокоиться. Ходил вокруг дома, курил и думал. Конечно, у него не семь пядей во лбу. Наверняка погрешности допускает. Но разве правильней было бы оставить людей совсем без помощи? Ведь заявилась эта фельдшерица только сейчас, когда первая помощь раненым уже оказана. Худо-бедно, многие начинают выздоравливать…

Рассуждал Крутских верно, только со своей колокольни. В подопечном ему помещении детского сада находилось после отбора пятьдесят шесть легко раненных бойцов. В остальных же местах созданного в Кучакове военного госпиталя лежало свыше четырехсот человек. Многие из них с опасными для жизни ранениями находились на грани жизни и смерти, нуждались в операционном вмешательстве и длительном лечении. Здесь-то и сосредоточились все имеющиеся в наличии медицинские силы, сюда и было главным образом обращено внимание жителей села. О филиале лазарета, что располагался на краю Кулакова, многие просто не знали.

Крутских, как маятник, ходил вдоль длинного приземистого здания. Человек впечатлительный, он после разговора с Горунович никак не мог успокоиться. Тем более что подсознательно чувствовал определенную основательность ее упреков. Как-никак, а он все же не врач. Вслух, разумеется, признаваться в этом нельзя, потому что повредит делу. Раненые чутко реагируют на его состояние. Им мгновенно передается бодрость и оптимизм так же, как и нервозность «доктора». Но от себя-то не спрячешься…

— Пора делать обход, Александр Петрович, — донеслось из окна.

Приятный грудной голос принадлежал Виктории Михалевич. Крутских узнал бы его из сотен других голосов. Виктория появилась в Кулакове в конце сентября. Как-то утром Крутских увидел на улице девушку в страшных лохмотьях. Она остановилась неподалеку от кухни и, как завороженная, смотрела на Тулушева, вернее, на кашу, которую он раздавал раненым.

— Митя, покорми человека! — крикнул Крутских.

Тот неохотно зачерпнул каши, поколебавшись, отправил половину обратно в котел, оставшееся с сожалением плюхнул в миску.

— Ходят тут всякие, — заворчал Тулушев, но ослушаться не посмел, хотя во всем, что касалось питания раненых, Дмитрий был крайне прижимист. Основания к тому были: продуктов оставалось все меньше, а поступления от сельчан сокращались. Тулушев умудрялся экономить даже на собственном желудке.

— Не надо! — испуганно воскликнула девушка.

— Митя, — повторил Крутских укоризненно, — не жмись. Человек от голода умирает, разве не видишь?

— А если у меня всего на десяток заправок осталось? — не сдавался Тулушев. — Вы же сами потом с меня спросите.

— Спрошу. Но одно к другому не относится. Отдай мою порцию!

— Я чужого не ем! Я не возьму! — задрожав от обиды, отвернулась девушка.

Крутских не стал слушать и чуть ли не силой сунул ей миску в руки. Она не выдержала, схватила дрожащими руками ложку и стала жадно глотать кашу.

— Простите меня, крошки во рту не держала несколько дней, — выговорила наконец девушка, утолив первый голод.

Теперь Александр хорошо рассмотрел ее. Если бы не изможденный вид, девушку можно было назвать красивой. Правильный овал лица, темные, как спелые сливы, глаза, тонкая талия — все это делало ее облик чрезвычайно трогательным.

— Вы что умеете? — поинтересовался Крутских.

— Я закончила медучилище. Работала в больнице…

— Не может быть! — воскликнул он, не веря удаче. Заполучить настоящую медсестру в его двусмысленном положении — о таком он не мог и мечтать.

— Оставайтесь у нас, — попросил Крутских.

— Где у вас?

Поспешно, боясь, что получит отказ, он рассказал ей про госпиталь.

— Ну конечно же, я согласна, — не задумываясь, ответила девушка.

Так Виктория Дмитриевна Михалевич стала незаменимой помощницей «доктора», получив должность старшей медицинской сестры. А дальше произошло неожиданное…

Намаявшись за день, Виктория как-то зашла под вечер в каморку Крутских, где тот, по обыкновению, используя каждую передышку, читал медицинское пособие. В тайну его статуса врача Виктория была посвящена, но что они вообще знали друг о друге? Война сорвала их с места, выбросила из привычной жизни и столкнула в маленьком украинском селе, о существовании которого оба прежде не имели представления. На своей родной земле, ставшей вражеским тылом, два человека оказались объединенными общим делом. Их прочно связало чувство долга и ответственности за жизнь людей, силою обстоятельств вверенных их попечению. Но этого казалось мало. Нужно было полное доверие. И Крутских ничего не утаил…

Сидя в закутке, отгороженном от госпитальной палаты, Виктория слушала исповедь Александра, как страшную в своей обнаженности легенду. В ней было все: воспоминание о трудном сиротском детстве, о любви к живописи и мечте стать художником; о службе в армии и двух войнах, пусть кратких по времени, но оказавших на характер молодого человека большое влияние; о жене и маленькой дочке…

Несколько дней назад кто-то из сельчан принес весть: на ближайшей от села железнодорожной станции возле сгоревшего санитарного эшелона расстреляли врачей, отказавшихся работать на немцев. Станционные служащие рассказали, что одна из расстрелянных, молодая женщина-врач все рвалась к полыхающему вагону, где, говорят, осталась ее маленькая дочь. Такой она и запомнилась, выкрикивающей проклятия, поседевшей на глазах у очевидцев от ужаса перед совершаемым злодейством, бессильная что-либо изменить.

Александр знал точно: Таня в армии с первых дней. А дочь?.. Ее ведь не с кем было оставить. Значит, взяла с собой? Мыслимо ли представить, что случившееся коснулось ее? И в то же время приметы, дошедшие в пересказе до Крутских, до мелочей совпадали…

— Только не жалей меня, — грубовато оборвал Крутских свой скорбный рассказ, заметив горестное лицо Виктории.

— Не жалость это, Саша. Мне больно за тебя и за ту женщину, — сказала она тихо и вышла.

С тех пор он постоянно следил за Викторией взглядом, будто боялся потерять точку опоры. Между ними не было сказано ни одного слова, выходящего за рамки деловых отношений, но оба знали, что питают друг к другу нечто большее, чем просто дружескую симпатию. Впрочем, они тщательно скрывали то, что стали уже замечать окружающие…

— Вы меня слышали, Александр Петрович? — высунувшись из окна, переспросила Виктория. — Пора делать обход.

— Иду, — отозвался Александр, стараясь настроить себя на деловой лад.

Ежедневный обход он ввел сам. Во время финской кампании, лежа в госпитале после ранения, Александр наблюдал ритуал обхода и думал тоща: что толку спрашивать каждое утро одно и тоже — где болит, как самочувствие? Словно нельзя справиться у дежурной сестры?

Теперь сам, оказавшись в роли человека, слово которого стало авторитетным, он почувствовал: обход — не пустая формальность. Раненые ждут его посещения. Одобрительный жест, утешительное слово, ободряющая улыбка — все годится. Человеку всегда дорого внимание, особенно, когда он болен…

Однако на сей раз пришлось неожиданно изменить установившееся правило. Едва Крутских вошел в помещение и надел халат, как в дверях появился моряк. Александр слышал о Гришмановском от хирурга, бывавшего здесь дважды, знал о его роли в госпитале, но встречаться не доводилось.

— Александр Петрович? — спросил вошедший и протянул руку. — Рад познакомиться. Я как-то сюда заглядывал, но вас, к сожалению, не застал.

— Знаю, доложили. Я ходил в тот день насчет продуктов договариваться, — буркнул Крутских. Он чувствовал себя скверно. Хирург — тот ни о чем не допытывался, отобрал несколько человек, нуждавшихся в операции, и ушел. А этот явился неспроста, он не сельская фельдшерица, с которой можно не посчитаться. Если уж найдет недостатки, добром не кончится. Время военное, и намерения самозванца, пусть самые распрекрасные, в расчет не идут.

— Живете на отшибе, прекрасное место по нынешним временам, — продолжал между тем Гришмановский. — Чуть ноги не вывернул, пока добрался… Вы, говорят, отлично справляетесь со своим хозяйством. Если не возражаете, давайте сделаем совместный обход.

Моряк говорил приветливо, но Крутских все равно было не по себе. Он шел, сопровождаемый взглядами раненых, чуть отстав от Гришмановского, и внутренне напрягся, готовый к защите или, если понадобится, к отпору. Лицо моряка оставалось невозмутимым. В вопросах, что он задавал, подвоха не чувствовалось. Врач спрашивал о медикаментах, перевязочных средствах, интересовался, в чем они испытывают особую нужду, как обстоит дело с питанием. Именно потому, что Александр ждал какой-нибудь каверзы, его сразу насторожил вопрос, заданный как бы вскользь: что за конфликт произошел у него с фельдшером Горунович?

«Успела нажаловаться чертова баба», — подумал Крутских и с неожиданной злостью сказал:

— А пусть не вмешивается! И то не по ней, и это. Появилась, как гастролер, и поучает. Сама бы покрутилась возле раненых сутками напролет — другие бы песни запела!

— Она и крутится, как белка в колесе, — спокойно отозвался Гришмановский. — У нее, кроме госпиталя, еще и село на руках. Среди жителей больных хватает, а от должности завмедпунктом ее, хоть и война, никто не освобождал…

Крутских хотел сказать что-то в свое оправдание, но Гришмановский, окинув еще раз палату оценивающим взглядом, предварил его:

— А мне здесь нравится! Чувствуется армейский порядок. Остается его поддерживать.

То, что моряк похвалил и бесспорно признал коллегой, обрадовало Крутских лишь в первую минуту. Однако он тут же подумал: правду от специалиста надолго не скроешь. А с ложью в сердце он никогда не жил и жить не собирается. Поэтому, как только они остались вдвоем, Крутских стремительно выпалил:

— Простите, Афанасий Васильевич, но я… я не врач!

— Очень интересно, молодой человек, — несказанно удивился Гришмановский. — А кто же вы? — и поглядел пристально, будто увидел впервые.

— Я вам все объясню… Так случилось. А вообще-то я командир, младший лейтенант, артиллерист!

— Ну и молодец, младший лейтенант! — присаживаясь на табурет, уважительно сказал Гришмановский. — Тебе сколько? Двадцать три? Всего-то? Лихой парень. Доведись мне, ей-богу, не решился бы…

Губы Крутских помимо воли расползлись в улыбке.

— Правда? — обрадовался он.

— Думаешь, льщу? Нисколько. Наоборот, отдаю должное силе воли, мужеству. К тому же, если честно, зря удивился. Жизнь сейчас такова, что поднимает в человеке подспудные резервы, и они, как показывает твой случай, поистине неисчерпаемы…

Гришмановский умолк, задумался. Насколько же, действительно, велик в людях запас прочности. В мирной жизни его не замечаешь, а на таких крутых поворотах… Мог ли он три месяца назад представить себя начальником госпиталя, находящегося в тылу врага? Кругом фашисты, а у него и маленькой группы товарищей на руках полтысячи раненых, полных два батальона!.. Положим, лечить людей его учили. Лечить, но и только. Сейчас же помимо врачевания приходится заниматься снабжением медикаментами и продуктами без расчета на привычные в мирное время плановые поставки…

А связь с подпольем? Кто, когда, где обучал его хитрости, притворству, изворотливости? Приходится прятать истинные мысли даже от своих только потому, что кто-то вдруг может оказаться нестойким, ненадежным…

Третьего дня у него снова был Заноза. Вырядился, как жених перед свадьбой. Увидел, что Гришмановский обратил внимание на его «петушиный» вид, и нахмурился.

— Знаете, Афанасий Васильевич, — говорит, — я бы вам тоже посоветовал одежонку сменить. Зачем гусей дразните?

— Ни в коем случае, Андриян, форме своей не изменю, — возразил Гришмановский. — Без нее я голый. А что касается «гусей», то они к моему виду привыкли, считают меня простаком, служакой. Верно?

— Пожалуй, что так, Афанасий Васильевич. Ваша правда… Я зашел спросить, как у вас с продуктами?

Гришмановский развел руками. Хвастаться было нечем. Проблема питания с каждым днем становилась все острее.

— Кравчук велел передать: часть коров, что спрятали, голов пять-шесть, можно забить для госпиталя. В отчетных бумагах «народного господарства» засвидетельствован падеж скота. Только глядите, чтобы староста не прознал.

— Говорят, он мужик невредный.

— Прежде проверим. Пока он действительно себя с плохой стороны не проявил, но поостеречься не грех. — Уже собираясь уходить, Заноза внезапно вспомнил: — Просьба, Афанасий Васильевич. Есть у вас санинструктор Сашко Цыпкин…

— Отличный малый, — похвалил Гришмановский. — Он и в госпитале на все руки мастер, и свадьбу успел справить. В жены взял сельчанку Марию Литвиненко.

— Знаю, — улыбнулся Заноза, — Сашко в дружки приглашал, но мне высовываться не с руки. Венец в церкви над ним Иван Глядченко держал.

— Неужто венчались?

— А кто еще нынче брак зарегистрирует? Не ехать же к немецкому коменданту в Борисполь?.. Так отдадите мне Цыпкина?

— Очень нужен?

— Иначе не просил бы… Немцы на станции пост организовали. Их немного, шесть человек. Я при той команде работаю. Но без переводчика трудно, из-за незнания языка много ценных сведений упускаю. А Сашко прилично знает немецкий…

— Цыпкин — еврей.

— Про это известно мне да вам. На лбу у него не написано. А на взгляд он за кавказца сойдет.

— Думаешь, не подведет?

— Проверен. Тех, что боятся, не берем…

…Погруженный в воспоминания, Гришмановский вздрогнул, когда обеспокоенный затянувшимся молчанием Крутских спросил:

— Пробу не снимете?

— Какую пробу? — недоуменно переспросил Гришмановский, с трудом возвращаясь к действительности.

— Обед скоро. Уже сготовили.

— Ах вот вы о чем, — улыбнулся, как бы извиняясь за рассеянность, Гришмановский. Выражение его глаз смягчилось.

— У меня кашевар замечательный. Ни одной жалобы нет.

— Вот тебе и лучшая оценка качества! А проба? Отдай кому-нибудь эту порцию в качестве добавки…

С улицы послышалось:

— Начальник! Доктор!

— Что-то стряслось! — воскликнул Гришмановский и выбежал вслед за Крутских на крыльцо.

Едва переводя дух, посреди двора стояла Софья Батюк.

— Слава тебе, Господи! — воскликнула она. — Вы тут, доктор? А я по всему селу шукаю! Немцы, Афанасий Васильевич.

— Где?

— Да где же! В школе! Офицер с тремя солдатами. На мотоциклетках подкатили. С автоматами!

Гришмановский стиснул зубы. Глаза его сузились. Он посмотрел на Крутских, на Софью Батюк и тихо произнес:

— Вот и началось! — Повернувшись к Софье, отрывисто бросил: — Идем!

12. ОПАСНОСТЬ НАРАСТАЕТ

Еще вчера на улицах Кулакова было грязно, неуютно. Вдоль дорог, как солдаты в шеренгах, стояли серые, пропитанные сыростью, замшелые заборы. Сверху на них, словно озябнув в непривычной обнаженности, обволакивались мокрые, без единого листочка ветви яблонь и вишен. Вилась меж потемневших от дождей хаток разъезженная, разбитая колея. Перепаханная колесами глина бугрилась в огромных лужах, где телеги тонули по ступицы.

За ночь же село похорошело. Выпавший снег укрыл его мохнатым ковром, выбелил хаты, опушил сады.

— Ух, красота! — крикнула Катя Конченко, выбегая из дому к поджидавшему ее Олексиенко.

— Красота, да не дюже, — буркнул Марк Ипполитович, усаживаясь в телегу. — Рановато ныне зима заявилась.

— Ноябрь уже. В самый раз.

— Не нужно нам сейчас холода. Топить нечем, — сокрушенно сказал Олексиенко, трогая лошадь.

— А по-моему, наоборот, — возразила Катя. — От мороза болота вымерзнут. По зимнику в лес поедем дрючки собирать.

— До тех холодов, когда грунт промерзнет, далеко, и при нашем климате не в каждую зиму бывает. А пока… Поторопись, милая! — прикрикнул Олексиенко, понукая лошаденку, и повернулся к девушке: — Мешки припасла?

— А как же? Еще с вечера положила…

Катю Конченко Гришмановский выделил Олексиенко в помощь. Деду одному все труднее становилось справляться с большим хозяйством. Энергичная, или, как ее звали подружки, бедовая, дивчина как раз подходила для роли помощницы. Тем более что раненые постепенно выздоравливали и во многом стали подменять медсестер.

— Только вряд ли мы в те мешки чего-нибудь наскребем, — вздохнула Катя.

— Это ты зря, — возразил Марк Ипполитович. — Не может того быть, чтоб люди нам не пособили.

— Так не от жадности, самим взять негде…

С каждым днем госпиталь все острее испытывал нужду в продовольствии. Для того чтобы обеспечить хотя бы двухразовое питание пятисот человек, нужны были ежедневно десятки килограммов хлеба и мяса, жиров и овощей. Уже давно забили скот, который можно было изъять незаметно для немцев из остатков колхозного стада; израсходовали общественное зерно, хранившееся в деревянной церквушке, вырыли и съели картошку, свеклу, капусту, оставшиеся на окрестных полях. Подошли к концу продовольственные запасы и жителей Кулакова. Все, что можно было, они уже отдали, оставив немногое, чтобы как-то прокормить детей и самим не умереть с голоду. И тогда Олексиенко предложил обратиться за помощью к крестьянам других сел, расположенных в округе.

— Думаешь, дадут? — с сомнением спросил тогда Гришмановский. От Занозы он знал о грозных приказах немецкой комендатуры по поводу продуктов. Для нужд Германии с Украины сплошным потоком отправлялись на запад эшелон за эшелоном. За укрывательство скота, птицы, зерна грозила тюрьма и даже расстрел. Крестьяне были об этом широко оповещены.

— Должны дать, — ответил Олексиенко. — Понятно, опасаться будут. Кому охота погибать? Но без обьявы, втихую, обязательно поделятся для нашего святого дела…

Олексиенко оказался прав. С Катей Конченко и Ириной Трегубенко они уже побывали в Артемовне, Сулимовке, Лебедине, Малой Старице. И везде получили поддержку. Селяне отдавали для раненых все, что могли оторвать от себя. Сегодня путь добровольных снабженцев лежал в Синьковку.

Улица сделала крутой поворот и пошла под уклон. Лошадь побежала резвее. Запрыгали на выбоинах колеса, разбрызгивая ошметки грязи и мокрый снег.

— Стой! — раздался окрик.

— Староста! — вскрикнула Катя, увидев выросшего перед ними на дороге человека.

Ефрем Комащенко стоял, широко расставив ноги, по-бычьи наклонив голову. Глубоко спрятанные за лохматыми бровями глаза недобро буравили Олексиенко.

— Куда гонишь?

— Мы тут до соседей собрались, Ефрем Якимыч, — затараторил Олексиенко, осаживая лошадь. — А что, гостеванье нынче в запрете?

— Почему же? — усмехнулся староста. — Только смотря с какой целью.

— Хотели в синьковской церкви лампадного масла позычить…

Староста ткнул пальцем в мешки, лежавшие на телеге, и с издевкой спросил:

— В них, что ли, лампадное масло наливать собираешься?

Мужик тертый, дед и тут не растерялся.

— Мешки к маслу отношения не имеют. То я к куму намеревался заехать, потому как он мне в долг зерна насыпать обещал.

— Кум да кума — сказки. А присказка такая: поворачивай, Марко, назад. В Синьковку тебе ехать не следует!

— Отчего так? — заартачился самолюбивый Олексиенко.

— Говорю тебе, нельзя! — рассердился Ефрем Комащенко.

— А ты мне не указ… не указ, — посыпал скороговоркой Марк Ипполитович. — Подумаешь, власть!.. Я человек ныне вольный. Солдатом еще в германскую воевал, от батюшки-царя награду получил…

— Не тарахти, — сердито оборвал Ефрем. — Поворачивай оглобли! — И, видя, что тот упрямится, глухо добавил: — Для твоей же пользы говорю, Марко.

Катя схватила деда за руку и, опасливо косясь на старосту, жарко зашептала на ухо:

— Повергайте, Марк Ипполитович. Кабы беды не было… Пусть он, тот староста, провалится, поворачивайте!

С трудом сдерживая гнев, Олексиенко развернул лошадь. Он больше ничего не сказал Ефрему, но взгляд был красноречивее слов и не предвещал старосте ничего доброго. Тот это прекрасно понял: слишком давно знали друг друга два немолодых мужика. Однако Комащенко промолчал, только резко махнул рукой: езжай, мол, скорее прочь!

Яростно нахлестывал Олексиенко лошаденку. Самолюбие было глубоко уязвлено. Наконец не выдержал и разразился в адрес старосты, этого куркуля недобитого, бранью.

— Кто его пожалел? — выкрикивал он. — Я — старый дурень, я!.. От своих оборонял. Глотку рвал, все доказывал: мол, какой он кулак!.. Думал, Ефрем — человек, зла на народную власть держать не станет. Поймет нашу радяньску правду!..

— Хватит вам, диду! — досадливо воскликнула Катя. — Только сердце надрываете…

— Все едино по-моему будет, — заявил расходившийся дед. — Свергаем в проулок — ив Синьковку!..

Напрасно Катя пыталась его отговорить. Упрямый Олексиенко ничего слышать не хотел. Он съехал с дороги и, проскочив через чей-то разгороженный двор, выбрался на параллельную улочку.

— Вот тебе, выкуси, — злорадно сказал он, адресуясь к старосте, и погнал лошадь. Марк Ипполитович торопился добраться до Синьковки, чтобы успеть обернуться засветло.

— Может, к обеду сала привезем, — сказал мечтатель. — Хлопцы который день пустые щи хлебают.

— И цыбули не забыть достать для заправки, — подсказала Катя.

Они почти подъезжали к цели, когда впереди на дороге замаячили фигуры двух рослых парней с винтовками наперевес. По белым повязкам на рукавах Катя поняла: полицаи.

— Назад, диду! — вскрикнула она. Но было поздно, их заметили.

— А ну подкатывай, — крикнул здоровенный детина с круглым изрытым оспой лицом.

— Сдается, они, — шагнул навстречу второй. Раскосые глаза его, казалось, целились поверх голов.

— Здоровеньки булы, — осклабился косой, шутовски приподнимая шапку. — С прибытием!

— Павло, поди сюда, — позвал круглолицый. — Глянь на ездового!

Из кустов вышел Скакун. Олексиенко сразу его узнал. Еще в начале тридцатых годов тот был раскулачен и на каждом перекрестке грозился отомстить своим обидчикам. Олексиенко и сам был не из бедных, имел в доме полный достаток. Он не сразу вступил в колхоз, однако вовремя опомнился. Потому и считал его Скакун предателем. За сопротивление коллективизации сам он был выслан в Сибирь. По слухам, бежал оттуда, был пойман и отправлен в места достаточно отдаленные. С началом войны, как выяснилось впоследствии, Скакун попросился на фронт. Ему поверили, направили в действующую армию. Но при первой же возможности Павло дезертировал и, добравшись до родных мест, предложил свои услуги фашистам.

— Так это ты, сволочь? — надвинулся Скакун на деда. — Выслуживаешься? Великую тебе должность большевики предназначили, — протянул он с издевкой. — Слыхали, мужики? Земляк наш на старости лет в объездчики выдвинулся, — захохотал Скакун, обращаясь к своим помощникам.

— Ты меня не замай, — вскипел Олексиенко.

— Молчи, комиссарский прихвостень! — рявкнул Скакун. — Сколько тебе карбованцев отвалили за лакейскую службу?

— Я-то никогда в лакеях не служил, — закричал Олексиенко. — А ты нанялся!..

— Заткнись! — Скакун с размаху огрел старика плеткой и угрожающе потянулся к висевшей на поясе кобуре.

— Не трожь, — закричала Катя, загораживая собой деда. — Или в тебе совести нет?

— Глянь, девка! — удивился круглолицый, только что заметивший Катерину. — А она ничего… Дозволь, пан начальник, девку пощупать.

— Я те дозволю, — гневно сдвинул брови Скакун. — Вы для чего ставлены на пост?

— Бей! Бей, гадина! — кричал между тем разошедшийся Олексиенко. — Сила пока на твоей стороне!

— А ты на возвращение большевиков надеешься? — остывая, насмешливо спросил Скакун.

«Сейчас такое брякнет, — с отчаянием подумала Катя, — запросто пристрелить могут». Она вцепилась в деда и потащила его к телеге, приговаривая:

— Пошли, диду, пошли. Уважайте власть!

— Да какой он мне начальник! — задохнулся от злости Олексиенко.

— А вот я тебе сейчас покажу какой, — усмехнулся Скакун. — Была у тебя коняка — и нет. Считай, конфискована…

— Права не имеешь! — закричала, не выдержав, Катя. Боязнь потерять единственный госпитальный транспорт пересилила в ней страх перед полицаем.

— Права? — переспросил Скакун. — Да у меня нынче больше прав, чем у бывшего председателя колхоза! Я вас всех согну!..

— Не трогай коня, — попросил Олексиенко, понимая, насколько его унижение бесполезно. — Не мой он…

— Скажи спасибо, сам пока цел. За противозаконные действия я могу вас обоих… Тикай отсюда, пока я добрый!

Олексиенко горестно качнул головой и неохотно последовал за Катей.

— А до вашего лазарета я еще доберусь, — крикнул вдогонку Скакун.

— Руки коротки! На лазарет сами немцы разрешение дали! — отчаянно закричала Катя.

— Слыхал! — рявкнул Скакун. — Но я знаю, как вас достать. За укрывательство комиссаров и инородцев немцы по голове не гладят. А они у вас есть. И я их найду! Так и передай своему моряку. Болтаться ему на осине с петлей на шее!..

Спотыкаясь на кочках, Катя и Марк Ипполитович медленно побрели назад. Возмущенный до предела дед без устали бормотал угрозы, на чем свет стоит костерил новоиспеченных представителей «власти» и особенно этого раскулаченного гада, который их, сволочь, подстерег.

— Неужели они нас выследили? — спросила Катя. Она понуро плелась следом, думая об отобранной лошади. Откуда теперь достать другую? Всех коней давно реквизировали немцы…

— А кого, ты думаешь, они ждали? — сердито отозвался Марк Ипполитович.

— Что ж тогда получается, — протянула Катя. — Ефим Комащенко нас как бы предупреждал?

Олексиенко покосился на нее неодобрительно.

— Не нашего разума это дело. Вот доложим Афанасию Васильевичу — он и разберется…

Гримашновский выслушал их молча. Даже сожаления по поводу пропажи коня с повозкой не высказал, чем несказанно обидел Олексиенко, очень нуждавшегося в сочувствии. А еще лучше, кабы ему прямо сказали: не виноват ты, дед. Однако Гришмановский лишь задумчиво покачал головой и сказал не совсем понятно:

— Та-ак, теперь ясно, откуда ветер подул. — Вид у него был при этом хмурый.

— Не до нас ему теперь, — шепнула Катя деду. — Пошли!

Гришмановский остался сидеть в операционной. Последние дни она зачастую пустовала. Необходимые операции были сделаны, а в повторных люди нуждались крайне редко. Афанасий Васильевич любил, когда разрешало время и дела, посидеть в этом светлом классе с тщательно выбеленными стенами и надраенным до яичной желтизны деревянным полом. Комната напоминала корабельный лазарет, где царила такая же чистота.

Последнее время он частенько вспоминал свою службу в Пинской флотилии. Командующий у них был педантичный придира и спуску никому не давал. Каждое утро контр-адмирал Рогачев появлялся на палубе подтянутый, тщательно выбритый. Даже во время боев он умудрялся сохранять безукоризненный внешний вид. При малейшей возможности командующий объезжал суда, внимательно все осматривал, и горе было тому, у кого обнаруживал недостатки. За серьезные упущения мог немедленно отстранить от должности, а за более мелкие прегрешения учинял такой разнос, что тошно становилось.

Однажды и Гришмановскому от контр-адмирала досталось. Тот обнаружил беспорядок в одном из корабельных лазаретов и выдал старшему врачу по первое число. Пришлось объездить все суда флотилии и досконально проверить их медико-санитарное состояние. А было в Пинской флотилии семнадцать мониторов и канонерских лодок, девятнадцать сторожевиков и двадцать два бронекатера. Каждую посудину Гришмановский облазил, что называется, от киля до клотика… Лежат сейчас эти красавцы на дне Днепра. Но закроет моряк глаза, и встают перед мысленным взором один за другим суда — грозные, наводящие страх на врага.

Как давно это было, подумал Гришмановский. А ведь всего-то два с небольшим месяца прошло с тех пор. Война убыстряет события, сжимает время. Недаром на фронте один год службы считается за три.

Мысли вернулись к повседневным делам. Рассказ Олексиенко по-новому высветил недавний визит немцев. До этого те не проявляли к Кулакову особого интереса, и Гришмановский, признаться, подумывал — пронесет… К тому же были приняты некоторые меры: в школе оставили только самых тяжелых, остальных с согласия сельчан разместили по окраинным хатам. Теперь Поповьянцу для обхода пациентов требовалось несколько часов…

Подпольщики добыли в Бориспольской управе официальный документ, где черным по белому было написано: власти разрешают лечить раненых русских солдат. По выздоровлении тех следует направлять в лагерь для военнопленных, расположенный в Дарнице. Самая строгая персональная ответственность за исполнение данного распоряжения возлагалась на шефа лазарета господина Гришмановского.

Перечитывая текст, напечатанный по-русски и по-немецки, Афанасий Васильевич прекрасно сознавал, скольких ухищрений, ловкости, мужества потребовалось от подпольщиков для того, чтобы достать подобную бумагу. Тем более печать внизу стояла подлинная. Ну а что касается подписи… Кто же сейчас будет заниматься графологической экспертизой?..

Тот же Заноза, поддерживающий постоянную связь с городским подпольем, передал, что Гришмановскому предлагается лично побывать в Бориспольской комендатуре.

— Что я там забыл? — удивился Гришмановский.

— Вам следует представиться новым немецким властям и заверить их в своей полной лояльности, — невозмутимо пояснил Заноза.

— Только этого еще не хватало! — разозлился Афанасий Васильевич.

— Зря возмущаетесь! — Голубые глаза Занозы глядели на моряка строго. — Идти придется, так велели передать. И еще сказали: знание немецкого языка вам очень должно помочь.

И пришлось Гришмановскому отправляться на поклон. Он побывал в Бориспольской комендатуре, вел себя смирно, постарался понравиться. Знание языка действительно произвело впечатление. Комендант поинтересовался, откуда у доктора такое прекрасное произношение — истинный «хох дойч». Гришмановский доверительно объяснил, что мать его, чистых кровей немка, вышла замуж за петербургского чиновника, не сумевшего своевременно эмигрировать. Комендант остался доволен. Знал бы он, что отец Гришмановского был старым питерским рабочим, а мама — швеей, научившейся грамоте в ликбезе.

Немецким языком Афанасий Васильевич занялся поначалу самостоятельно, став уже судовым врачом. Корабельная служба оставляла много свободного времени. Моряки, отличавшиеся завидным здоровьем, были редкими пациентами, и Гришмановский, пристрастившийся к книгам, решил прочесть понравившиеся ему стихи Гейне в подлиннике. Овладеть разговорной речью и отшлифовать произношение удалось уже после окончания Военно-морской медицинской академии, которая дала ему прочные знания немецкой грамматики. Остальное пришло потом, когда он заставил себя читать вслух не только Гейне, но и других немецких писателей.

Сделал Афанасий Васильевич еще один шаг, укрепивший, по его мнению, положение госпиталя в глазах немцев. Поновьянц поначалу не соглашался с его затеей, но участвовать не отказался. Гришмановскому пришла мысль отправиться в Дарницу, в лагерь для военнопленных, с целью забрать оттуда раненых, если таковые найдутся. Рафаэль только руками развел.

— Вы полагаете, — резонно спросил он, — нам их отдадут?

— Почему же нет? Представь, приезжают два русских врача, предъявляют официальную бумагу и говорят: так, мол, и так, хотим избавить вас от липшей обузы. Вылечим, вернем здоровыми. Вам же нужна крепкая рабочая сила!.. Разве не эффектно?

— А если они нас с вами эффектно там оставят?

— Не исключаю. Но понадеемся на лучшее. Конечно, я могу поехать один, однако вдвоем убедительнее. Ты будешь в белом халате, при сумке с красным крестом. Впрочем, не настаиваю…

Они поехали. Риск был, конечно, немалый. Но чтобы упрочить положение госпиталя, пусть ненадолго, стоило идти на все. Гришмановский рассчитал правильно. При виде русских, прикативших прямо в лагерь, немцы обалдели. Был тотчас вызван комендант. Майор, прочтя предъявленную бумагу, говорил с ними на удивление довольно вежливо и заверил, что раненых в лагере не имеется.

Расчет оказался верным вдвойне. Об их визите в концлагерь стало известно Бориспольской комендатуре. Позиции врачей вроде бы упрочились. Однако через несколько дней в школу явился Заноза и передал Гришмановскому, что подпольный райком никоим образом не одобряет его самовольных действий. Хорошо, что обошлось, а то ведь и головой можно было поплатиться. Подобная самодеятельность несовместима с партийной дисциплиной. Впредь по собственной инициативе приказано было ничего похожего не предпринимать.

Выговор был неприятен. Но делать нечего, пришлось заверить Занозу, что отныне врачи без согласования никуда шагу не ступят. Правда, в душе Гришмановский остался убежден, что приструнили его напрасно. В конце концов победителей не судят… Это и притупило бдительность. Немцы появились настолько внезапно, что Гришмановский, не позволявший себе надолго отлучаться, оказался даже на другом конце села, где отделением легко раненных, как он окрестил детский сад, руководил этот странный, но весьма симпатичный младший лейтенант.

По дороге в школу, едва поспевая за Софьей Батюк, начальник госпиталя вдруг вспомнил, что не далее как позавчера распорядился снять повязки с лиц двух бойцов-евреев. В свое время было решено спрятать от вражеских глаз их слишком характерную внешность под бинтами. Но люди так устали от сдавливающих масок, так просили хоть ненадолго освободить их, что он согласился…

Гришмановский прибежал в каменное здание школы, когда немецкий офицер оттуда выходил. Они столкнулись в дверях, и Афанасий Васильевич поспешно отступил, давая дорогу «гостю». Немецкий офицер окинул его холодным взглядом и, четко выговаривая слова по-русски, сказал:

— Мы имей сообщение, вы скрываете юде!

— Ни в коем случае, господин капитан! Это поклеп, — воскликнул Гришмановский, обращаясь к офицеру на ранг выше. — Я свято чту немецкий порядок. И сейчас вы убедитесь в этом собственными глазами. Прошу вас, господин капитан, лично проверить документацию, людей.

— А что есть поклеп?

— Вас ввели в заблуждение.

— Так. А забирать у бауэр молоко, хлеб, яйка для ваш солдат тоже есть заблуждение?

— Неправильная информация. Мы держим раненых на самом скудном рационе: брюква, капустная похлебка, мамалыга… Да вы проходите, господин капитан! — Увлек Гришмановский немца к деревянному зданию, холодея при мысли, что если тот вздумает направиться в третье, самое маленькое школьное помещение, то госпиталю крышка и ему тоже.

— Не хотите ли пообедать? — предложил с преувеличенным радушием Гришмановский. — Сейчас распоряжусь. Только для господина офицера… Есть яйца, мед, сметана и галушки — украинский деликатес. Имеется также превосходный шнапс. Первачок. Местное производство…

Офицер, уже более небрежно и почти не глядя по сторонам, прошелся между рядами раненых и милостиво согласился откушать. Выпив, он несколько подобрел, однако прежней подозрительности окончательно не утратил. И хоть не пошел осматривать злополучный третий дом, позволив Гришмановскому вздохнуть наконец с облегчением, но, уезжая, строго предупредил:

— Мы будем часто проверяет. Юде прятать нет. Не забывать, господарское хозяйство работает на великую Германию. Брать продукты вам нет права. В других селах тоже. Ваша голова, герр доктор, отвечать…

Сейчас, когда появилась возможность сопоставить разрозненные факты, Гришмановский начал догадываться, откуда немцы получили данные о наличии в госпитале евреев и о его снабжении. Не зря Павло Скакун со своими подручными выследил продовольственных заготовителей и отобрал транспорт. Кто-то из них к тому же, как рассказывал доктор Михайловский, вертелся возле маленькой школы.

Что же делать? Вдруг немцы и вправду нагрянут с ревизией?.. Кое-какие мизерные запасы продуктов легко, предположим, спрятать. Выздоравливающих всегда можно уложить и выдать за тяжелых. Что касается коммунистов, на лбу у них об этом не написано; партийную принадлежность на глаз не определить. А вот евреев…

В операционную заглянул Поповьянц.

— Заходи, Рафаэль, очень вовремя, — обрадовался Гришмановский.

За те без малого два месяца, что они проработали бок о бок, он полюбил никогда не унывающего парня, оказавшегося к тому же прекрасным хирургом. Напрасно тот поначалу скромничал, объясняя, что не имеет опыта и сложных операций до войны не делал. На Поповьянца, по сути, легла вся тяжесть хирургического лечения нескольких сот людей. И не только госпитальных раненых, а и многих посторонних: беженцев, окруженцев, местных жителей. Ведь на десятки километров окрест не было сейчас больше ни одного специалиста его профиля.

Народ прозвал Рафаэля Поповьянца волшебником, утверждая, что он возвращает людей с того света. К доктору шли отовсюду, и он никому не отказывал.

— Присаживайся, — подвинулся Гришмановский, освобождая скамью, стоявшую вдоль так называемого операционного стола, грубо, но прочно сколоченного дедом Олексиенко. — Без работы остаешься?

— Ну, совсем-то не останусь, — усмехнулся Поповьянц. — Травмы, аппендициты и всякая прочая мелочь…

— Роды добавь, — засмеялся Гришмановский, вспомнив, как неделю назад его подняли ночью с постели отчаянным криком: «Ратуй, доктор! Баба на сносях!..» Пришлось послать к роженице Поповьянца.

Оказалось, он и это умеет, как умел или выучился, вынуждаемый необходимостью, делать сложнейшие операции при керосиновой коптилке примитивными хирургическими инструментами с полустерильным материалом. В результате его усилий люди не только выживали, но и выздоравливали. Невероятно! Гришмановский хорошо помнил, когда у них кончился эфир. Это была катастрофа! Делать операцию без наркоза прежде всего адски мучительно для раненого, не всякий выдержит. И тогда не кто иной, как Поповьянц, предложил при операциях на нижних конечностях использовать новокаин для спинномозговой анестезии, благо новокаина у них было достаточно. Гришмановский слышал о таком методе, однако самостоятельно делать подобное не доводилось.

— Плохой я тебе в этом помощник, Рафаэль. Чего не умею, за то, извини, не возьмусь.

— Не огорчайтесь, Афанасий Васильевич. Этой методикой мало кто владеет даже среди опытных хирургов. Мне просто повезло. В тридцать девятом году после четвертого курса института я поехал на практику в Севастополь. Был субординатором в хирургическом отделении местной больницы. На мое счастье, там как раз работал профессор из Москвы, блестяще делавший сложнейшие операции на нижних конечностях. Он-то и научил меня, как в таких случаях применять новокаин…

Поповьянц проводил операции под спинномозговой анестезией не только на нижних конечностях, но также на органах брюшной полости, и все оканчивалось благополучно, потому что к искусству хирурга добавлялось еще одно немаловажное обстоятельство: тяжелые фронтовые условия, как показывал опыт, повышают стойкость организма, его невосприимчивость к инфекциям, помогают бороться с недугом.

Обстановка, в которой оказались оба врача, постоянная опасность, подстерегающая каждого, очень сдружили их. И хотя Гришмановский относился к Поповьянцу чуть-чуть покровительственно — как-никак был намного старше, — он тем не менее очень доверял молодому хирургу. Однажды в минуту откровенности Афанасий Васильевич рассказал, что он член партии, и попросил, если что-нибудь с ним случится, рассказать после войны всем, как врач и коммунист Гришмановский вел себя во вражеском тылу.

— Не нравитесь вы мне, Афанасий Васильевич, последние дни, — сказал Поповьянц. — Стряслось что-нибудь особенное?

— Визит фашистов не выходит из головы. Кто знает, какие он может иметь последствия?

— Да-а, — протянул Рафаэль. — Особенно худо придется ребятам-евреям.

— Надо что-то предпринимать. Повязки на пустом месте — не защита. Надрезы, что ли, на лицах сделать? Как думаешь?

— Это несложно. Я уже некоторых по их просьбе разукрасил, сделал что-то вроде пластической операции. Боль, конечно, несусветная…

— Жизнь стоит того, чтобы потерпеть. — Гришмановский встал, подошел к окну. — Ты вот что, Рафаэль, — сказал, не оборачиваясь, — поговори-ка с людьми. Объясни — это единственный шанс. Немцы могут нагрянуть в любой момент.

Поповьянц ушел, а начальник госпиталя еще долго стоял у окна. Мысли были далеко. Как чувствует сейчас себя Валюша? Воспаление легких — коварная штука. Перелом наступил еще здесь, но как продвигается выздоровление, Афанасий Васильевич не знал.

Гришмановского очень беспокоило внимание немцев к его подопечным. Он не переставал думать, как уберечь раненых, как не дать им после выздоровления попасть в концлагерь. Но к этим раздумьям добавлялась тревога за Валю. Ее так не хватало…

Неделю назад, когда Валя начала уже вставать с постели, в доме появилась ее мать. Женщиной она оказалась крепкой, в отличие от дочери довольно дородной и властной. Мать сразу же заявила, что забирает свою детину домой, нечего ей по чужим хатам валяться.

Валя пыталась возразить. Здесь, мол, под постоянным доглядом замечательного доктора ей хорошо. Дело идет на поправку. Но говорила она не очень уверенно. Видно, побаивалась грозной мамаши.

— Да ты на себя глянь! — воскликнула мать. — Кожа да кости… А какая справная дивчина была!..

— Валюша действительно поправляется, — не очень решительно вмешался Гришмановский.

— А ты кто такой? — спросила мать, поворачиваясь к нему могучим торсом.

— Так он же доктор, мама, начальник тутошнего лазарета, — ответила за него Валя и, помолчав, с внезапной решимостью добавила: — И муж он мне!

В последней фразе прозвучала отчаянная нотка, словно Валя с разбегу бросилась в прорубь.

— Вот, значит, как! — выдохнула мать гневно. Лицо ее стало каменным. — То-то я гляжу — мужик чужой в хате отирается…

— Не надо, мама! Не говорите лишнего, потом пожалеете. Да и меня вы дюже хорошо знаете. Лучше благословите…

— Ох, батьки нема! Он бы тебя высек… — Мать тяжело вздохнула и, повернувшись к Гришмановскому, сказала: — Ну лады… Как кличут-то тебя? Афанасием? Чудно, по-нашему буду звать Антоном… Вот что, Антон, Валюшку я забираю до дому. Там она скорее поправится. А ты, коли промеж вас серьезно, приезжай в Красиловку.

— Я не могу бросить госпиталь! — воскликнул Гришмановский.

— А я тебя и не тороплю, — возразила мамаша. — Когда сможешь, тогда и приезжай. Фельдшера у нас нема, на войну забрали. Так что работать есть где…

Мать укутала Валю в привезенный с собой полушубок, с помощью Гришмановского вывела ее из хаты и усадила в запряженную понурой лошаденкой бричку.

Первые несколько дней Афанасий Васильевич не находил себе места. Потом боль и обида несколько притупились, но чувство полного одиночества не проходило.

За окном, возле которого стоял Гришмановский, стало заметно темнеть. Короткий день был на исходе, от деревьев расползались длинные тени, казавшиеся на фиолетовом снегу изжелта-синими. По улице протарахтела бричка. В вознице Гришмановский узнал Пащенко. «На Родиона Павловича можешь полагаться, не подведет, — вспомнились слова председателя колхоза. — Мало ли что может произойти. Война, хоть мы и в тылу врага, для нас не кончилась. Наоборот, только разворачивается. Так что верных людей запоминай, чтоб знал, на кого можно опереться в трудную минуту. Попомни: народ у нас замечательный…»

«А ведь Кравчук прав, — подумал Гришмановский, — надежных людей в селе много». Он стал мысленно перебирать добровольных помощников, как бы заново их оценивая. Пащенко, Олексиенко, Лукаш, Дворник, Литвиненко, Томилин… Что бы он делал без этих самоотверженных мужиков? Они умудрялись доставать продукты, одежду, топливо, перевязочные средства… Рисковали? Конечно. Но в том и состоит истинный героизм, что делали они все как тяжелую, но необходимую работу. А девчата? Соляник, Конченко, Батюк, Мухина, Расич, Комащенко, Хобта… В их возрасте впору с парубками за околицей гулять. А они, падая от усталости, сбиваясь с ног, несут на своих плечах основную тяжесть ухода за больными воинами. Не всякому мужику такое под силу!..

Гришмановский потер пальцами виски. Заботы одолевают одна сложнее другой. Голова идет кругом от мысли, чем ежедневно накормить несколько сот человек, как снабдить хотя бы самой необходимой теплой одеждой бойцов, кому приспело время уходить… Необходимо к тому же создать у людей соответствующий моральный настрой, от которого тоже в известной мере зависит выздоровление. Да вдобавок изыскать надежные пути эвакуации тех, кто способен снова активно бороться с врагом.

Для всего этого нужна постоянная связь с подпольным райкомом, ведающим переправкой групп через линию фронта, с начинавшими создаваться в округе партизанскими отрядами. И рисковать. Рисковать каждодневно, ежечасно! Черт бы с ним, если бы только своей головой… Но ведь стоит немцам узнать, что в действительности происходит в госпитале, — а об этом и старосте, и полицаям в конце концов удастся разнюхать, — как село и его жителей не спасут никакие силы.

Кто-то торопливо постучал и, не дожидаясь разрешения, вошел. Обернувшись, Гришмановский увидел улыбавшегося Занозу, плотно прикрывшего за собой дверь. Железнодорожный мастер в лихо сдвинутой на затылок ушанке был необычайно возбужден.

— Добрые вести, Афанасий Васильевич! — не дожидаясь вопроса, выпалил Заноза. — Брешут всё немцы, что Москву взяли. Седьмого ноября в столице нашей Родины состоялся парад!

— На Красной площади?

— Точно. Сам товарищ Сталин на Мавзолее стоял!

— Откуда узнал?

— Сведения достоверные. Я вам кое-что принес… — Заноза долго возился с ремнем, наконец вытащил несколько сложенных листочков и протянул Гришмановскому. — Не знаю, разберете ли. Те, кто переписывал, каллиграфии не обучались.

— Что это?

— Доклад товарища Сталина в Москве на Торжественном заседании в честь двадцать четвертой годовщины Великого Октября.

— Где взял?

— Прислали из Борисполя. Специально для вас нынче ночью доверенный человек доставил.

— Вот так подарок!

— Вы только послушайте, о чем тут говорится! — воскликнул Заноза и развернул листок: — «Нужно сокрушить военную мощь немецких захватчиков, нужно истребить всех немецких оккупантов до единого, пробравшихся на нашу Родину для ее порабощения…»

— Дай сюда!

— Сейчас. Тут обо всем откровенно сказано, — продолжал Заноза. — О причинах наших неудач и про то, кто такие национал-социалисты. И, главное, сказано: разгром немецких империалистов и их армий неминуем! — Заноза засмеялся от избытка чувств. — Вот вам еще одно лекарство для раненых. И какое!.. Нужно бить врага! Уничтожать его, где можно: на фронте и в тылу!

— Ив тылу? — переспросил Гришмановский.

— А вы думаете, мы сидим, сложа руки? Ошибаетесь! — Заноза, озорно тряхнув русым чубом, понизил голос: — Мы тут одно дело проворачиваем. Трахнем под Морозовкой так, что немцам не поздоровится!

— Только осторожнее. На себя их не наведи, а заодно и на госпиталь. Я ведь давно понял, что выздоравливающие не зря к тебе льнут. И не только не препятствовал, а наоборот…

— Думаете, я того не ведаю? Люди мне о вас много хорошего рассказывают. А насчет опасности для госпиталя, так оттого и остановились на Морозовке, чтоб подальше от Кумакова. Пустим эшелон под откос — комар носу не подточит…

Оставшись один, Гришмановский зажег коптилку, запер дверь и торжественно разложил драгоценные листки с докладом. Он читал не торопясь. Некоторые места разбирал с трудом: русские слова мешались с украинскими. И чем дольше вчитывался, тем отчетливей понимал, насколько вдохновляющей и поистине всеобъемлющей была выдвинутая программа по разгрому врага. Все тщательно взвешено, предусмотрено: работа тыла, создание боевой техники, действие армий, партизанское движение, организация антигитлеровской коалиции…

Вот он, заряд небывалой силы. Заноза прав, многим это придаст энергии, поможет окрепнуть, воодушевит на борьбу. Гришмановский решительно встал, отпер дверь, велел дежурной сестре позвать к нему Чулкова. Тот явился мгновенно. Вошел, сильно прихрамывая и опираясь на палку.

— Федор Павлович, если не ошибаюсь? — спросил Гришмановский. — Присаживайтесь. Нога все еще болит?

— Плясать не пробовал, но воевать, если надо, смогу, хоть и с костылем.

— Я ждал от вас именно такого ответа. Будем считать, что вы возвращены в строй. Вот что, товарищ политрук…

По обращению стало понятно: дело предстоит серьезное. Чулков встал, вытянулся; палка упала, и он пошатнулся, но это не помешало ответить:

— Готов выполнить любое задание!

— Как начальник госпиталя, я принял решение поручить вам исполнять обязанности политрука. Негласно, разумеется, дорогой Федор Павлович. Знать об этом мы будем только вдвоем. Вот возьми! — протянул Гришмановский мелко исписанные листки. — Это доклад товарища Сталина на Торжественном заседании шестого ноября.

— Откуда? — воскликнул Чулков, схватив драгоценные листки.

— О таких вещах не спрашивают, — строго сказал Гришмановский. — Но ты должен знать: на нашей земле, пусть в тылу врага, существуют и партийная, и Советская власть… Доклад изучи сначала сам, потом прочти и разъясни бойцам. Ясно?

— Все сделаю, товарищ… Простите, не знаю вашего звания.

— Военврач второго ранга.

— Понятно. Не беспокойтесь, товарищ военврач второго ранга. Доклад товарища Сталина будет доведен до личного состава!

Чулков торопливо вышел из операционной, забыв даже попрощаться. Гришмановский проводил его понимающей улыбкой. Все правильно: и радость, и реакция. Родина жива, Москва стоит нерушимо, победа над врагом неминуема… Он и сам испытывал небывалый подъем, точно глотнул свежего воздуха после долгого пребывания в затхлом помещении.

Придя домой, а квартировал Гришмановский по-прежнему у деда Лукаша, чей домик стоял неподалеку от сельпо, он долго не мог заставить себя лечь спать. Ходил по комнатке, думал о том, что пора и им начинать активные действия. Может быть, создать из выздоравливающих самостоятельный партизанский отряд? Оружие, если поискать, найдется. С боеприпасами будет поначалу туговато, но и их со временем можно раздобыть. Взрывчатки тоже нет, а она очень пригодилась бы, если, к примеру, начать с диверсии на станции и вывести из строя железнодорожную ветку Киев — Харьков. Конечно, все надо согласовать с подпольем. Хватит с него одного выговора за недисциплинированность…

Мысли прервал осторожный стук в окно — два удара, после паузы еще три. Так могли стучать только свои.

— Ты? — удивился Гришмановский, увидев Кравчука.

— Обстоятельства заставили.

Кравчук прошел в комнату. После их последней встречи он еще больше зарос, похудел. На лице обозначились острые скулы. Глаза недобро щурились и воспаленно поблескивали.

— Несколько членов подпольного райкома арестованы, — сдавленно сказал Кравчук. — Какая-то сволочь продала…

— А первый секретарь?

— Товарищ Шевченко пока успел скрыться… Только работу развернули — и на тебе!

Кравчук устало опустился на стул, заскрипевший под его могучим телом. Дрожащими пальцами скрутил цигарку, жадно затянулся. Гришмановский, не переносивший табачного дыма, распахнул окно. В лицо пахнул морозный воздух.

— Зима на носу, — заметил Кравчук, — тяжко вам будет.

— А где легче? Читал, что товарищ Сталин сказал? Борьба предстоит упорная и длительная. Она потребует немало жертв…

— Знаю. Потому и пришел, нарушив свою же установку. Скольких бойцов ты сможешь отпустить?

— Большая часть уже ушла, но человек двести подниму.

— Подсчитай точно. Есть сведения, что скоро нагрянут каратели. Конечно, это может произойти не завтра, но вряд ли стоит дожидаться. Все, кто в состоянии, должны уходить, таково решение райкома. — Кравчук подошел к окну, выбросил окурок и захлопнул створки. — Тебе, Афанасий, тоже пора собираться в дорогу.

— А как же раненые? Ходят далеко не все…

— Не знаю. Думай. Но помни: тебе оставаться опасно. Горунович с девчатами управятся теперь сами.

— Нет, Григорий, взялся за гуж — не говори, что не дюж. К тому же я моряк, а капитан, сам знаешь…

— Тебе постановление райкома в письменном виде подать?

— Я коммунист и всегда безоговорочно выполняю партийные решения, но в данном случае… Давай не будем об этом говорить.

— Ну не знаю, не знаю… Может, ты по-своему прав. Мне пора. Добрый ты человек, моряк! — Кравчук на прощание стиснул Гришмановскому руку, на секунду прижал к себе. — Всех тебе благ! Будь жив!..

Заперев за Кравчуком дверь, Афанасий Васильевич разделся и лег. Беспокойные мысли теснились в голове. Вот и пришел их черед. Никто не может предугадать, как скоро это произойдет, но надо готовиться к худшему.

Заснул он под утро. Едва рассвело, как снова раздался условный стук. Под окном, переминаясь с ноги на ногу и ежась от холода в кургузом пиджачке, стоял Гладун.

— Беда, Афанасий Васильевич, — тихо сказал он.

— Что?!

— У нас сейчас полицаи побывали. Поповьянц и Лида Кулагина, жена его, арестованы! Их под конвоем отправили в Борисполь!

13. НАДО УХОДИТЬ!

За ними пришли на рассвете. Постучали так, что содрогнулся дом.

— Эй, Евдокия! — раздался крик. — Где твои постояльцы?.. Скажи, пусть выходят по-доброму, а то выволочем!

Сара первой услышала шум. Она вскочила. Плохо соображая, начала торопливо одеваться. Выглянула в окно и обмерла. Возле крыльца стояли два дюжих мужика. У одного в руках винтовка, палец на спусковом крючке. Другой, много старше, седой и обрюзгший, барабанил рукояткой пистолета в дверь.

Поповьянц, спавший обычно лицом к стене, все еще ничего не слышал. Натрудившись за день, он вечером как подкошенный валился с ног.

— Что? Вызывают? — пробормотал хирург, не открывая глаз.

— Полицаи пришли!

Сон сияло как рукой. Рафаэль вскочил. Дверь с грохотом распахнулась, на пороге с пистолетом в руке стоял Павло Скакун.

— Собирайтесь! — рявкнул он. — Приказано отвести вас в Борисполь!

— Вы не имеете права, — шагнул вперед Поповьянц. — Я врач госпиталя, она — фельдшер. Нас ждут раненые…

— Заткнись, сука! Обойдутся твои большевистские калеки без лекарей. — Скакун толкнул Поповьянца в грудь. — Выходи!

— Дайте хоть вещи взять, — попросила Сара, все еще выгадывая время и надеясь неизвестно на что.

— Шмотье вам вряд ли потребуется, — осклабился молчавший до этого второй полицай, — а любовь крутить без одежки сподручней…

— Даю на сборы пять минут, — сказал Скакун и кивнул напарнику: — Перекур устроим около хаты. Не вздумай шут-ковать, доктор! — Потряс он кулаком под носом Поповьянца и с угрозой, не оставлявшей никаких сомнений в том, что так и будет, добавил: — Задумаешь тикать со своей бабой — пристрелю, как собак!

Поповьянц и Бумагина, оставшись в комнате, молча смотрели друг на друга. Они давно уже думали и чувствовали одинаково. К тому же десятки раз обсуждали, как лучше держаться при аресте, как вести себя, если за ними придут. Вроде бы заранее приготовились ко всему — так им, по крайней мере, представлялось. И все же случившееся оказалось полной неожиданностью. Поповьянц вдруг отчетливо понял, что рассуждения на тему бежать или оставаться, поднять шум или уйти тихо — безнадежно наивны. Пришла реальная опасность, и уже ничего не изменить. Все следует делать до, а не после свершившегося. Остается покориться своей участи, но вести себя так, чтобы не навредить другим, не поставить под удар госпиталь.

Это подсказывал разум, основывающийся на железной логике, всегда свойственной Поповьянцу. Сердце же не хотело соглашаться, и мысль лихорадочно металась в поисках спасения. А если все-таки бежать? Пусть с риском для жизни, но попытаться? Наверное, сыграет роль заступничество жителей села, для которых они с Сарой так много сделали. Но как и кому сообщить?

При выходе из дома Поповьянц увидел стоявшего в дверях комнаты Гладуна и успел шепнуть:

— Найди Гришмановского… Расскажи о нас…

Подгоняемые полицаями, Рафаэль и Сара двинулись по селу. Стояло раннее утро, и улицы были пустынны. За околицей Кулакова Скакун, решив передохнуть, остановил арестованных.

— Времени нет, а тут возись со всяким дерьмом! — прошипел он, свертывая цигарку. — Шлепнуть бы, и дело с концом.

«А ведь может, — подумал Поповьянц. — Скажет — при попытке к бегству… Кто будет разбираться?»

— У вас есть приказ доставить нас в Борисполь. Вот и исполняйте, — с угрозой сказал он. — В селе знают, куда вы нас повели. Известно также, что мы пошли добровольно!

Скакун поглядел на врача мутным, ненавидящим взглядом, однако ничего больше не сказал. У него чесались руки, так хотелось разрядить пистолет, но напарник его, видно, крови не жаждал, да и побаивался самовольной расправы, понимая, что шила в мешке не утаить.

— Давайте, пан начальник, я их сам отконвоирую, — предложил он. — Вам других дел хватает.

Скакун, у которого с похмелья раскалывалась голова, хмыкнул и неожиданно согласился.

— Веди, — сказал хрипло, — только не упусти. Побегут — стреляй без предупреждения…

Сразу за Артемовной троих идущих в затылок людей нагнала бричка. Правил ею, лениво подергивая вожжами, старик с рыжей бороденкой. В бричке сидел молодой парень. Лицо его было знакомо. Вглядевшись, Поповьянц узнал в нем своего пациента. «У этого красноармейца ранение в область левого локтевого сустава», — вспомнил он. Когда бойца привезли, Рафаэль с трудом остановил кровотечение. Однако прошло несколько дней, и кровь хлынула вновь. Провозившись еще дольше, чем в первый раз, сделав перевязку, хирург с облегчением подумал: рука у парня останется. Минуло еще четыре дня. При очередном обходе Поповьянц вдруг обнаружил, что рука у бойца стала холодной, пульс не прощупывался. Раненый быстро терял силы, побледнел, покрылся испариной. Медлить больше было нельзя, для спасения жизни следовало пожертвовать рукой.

— А ну тормозни, батя! — крикнул красноармеец, когда телега поравнялся с Поповьянцем. — Куда это вы идете, доктор?

Вместо Рафаэля ответила Сара:

— Арестовали нас.

— За что? — воскликнул боец. — Эй ты, — обратился он к полицаю, — по какому праву медиков конвоируешь?

— Не твоего ума дело, — огрызнулся тот.

— Как не моего? — повысил голос боец. — Доктор мне жизнь спас! Батя, — повернулся он к старику, — бачишь, кого сцапали?

Старик, приехавший в Кучаково забрать сына, по счастливой случайности оставшегося в живых, до сих пор сидел молча. Оценив ситуацию, он понял, что нахрапом тут не возьмешь.

— Сидайте все! — неожиданно предложил он. — Подвезу. Пеший конному не товарищ.

— Вот это подходящий разговор, — обрадовался полицай.

«А не рвануть ли у него винтовку?» — мелькнула у Поповьянца мысль. Но он тут же отверг ее. Полицай был начеку и мгновенно мог всадить пулю.

Несколько минут ехали молча. Парень бросал на полицая весьма красноречивые взгляды, но отец молчал и сын ждал.

— Ты, служивый, наказ сполняешь али как? — поинтересовался старик у полицая.

— Ясно, не по собственной воле, — буркнул тот. — Сам, наверное, служил, батько, знаешь…

— Было дело, служил… в солдатах, — подтвердил старик. — Тебя тогда еще на свете не было.

— Все едино — солдатом или еще кем, — возразил полицай. — Тебе должно быть понятно, батько, что я распоряжение начальства выполняю.

— Начальство начальством, а что людям скажешь? Они ведь спросят, для чего лекарей сгубил?

— Что ты, батько, его убеждаешь! — не выдержав, вмешался сын. — Он давно совесть потерял.

— Ну ты, не замай! — угрожающе вскинул ружье полицай.

— Спокойно, сынок, — обернулся старик, и было непонятно, к кому конкретно он обращается, а может, и к обоим сразу. На лице пожилого человека заиграла доброжелательная улыбка. — Совесть — она, брат, штука непростая. Если что в жизни не так сделал, не уйдешь потом сам от себя.

— С меня, коли что, голову снимут, — угрюмо ответил полицай.

— И голову терять негоже. Она, коли путная, пригодится, чтоб думать.

— На преступление толкаешь, дед?

— Упаси Бог. Вразумить желаю…

Полицай все больше мрачнел. Слова старика основательно допекли. А тот продолжал:

— Война свой конец имеет, по собственному опыту знаю. А после победы народ обязательно спросит, как каждый человек под немцем жил…

— Останови! — крикнул полицай. Он соскочил с телеги, выругался, махнул рукой и пошел прочь.

Старик с удовлетворением посмотрел ему вслед.

— Дошло все же до служивого. Выходит, не конченый человек. Сходи, доктор, прибыли…

Поповьянц выскочил из брички, помог слезть Саре и, пожимая руку старику, взволнованно сказал:

— Спасибо, дорогой товарищ! И сын твой молодец. Спасли вы нас.

— Не благодари, доктор. Ты мне сына вернул. Мы, простые люди, добра не забываем. — Старик тронул лошадь. — Прощевайте, люди хорошие. Дай вам Бог удачи!

Повозка давно скрылась за поворотом, а Рафаэль и Сара, все еще не веря чуду своего спасения, крепко обнявшись, стояли на месте. Из оцепенения их вывел послышавшийся издали цокот копыт. Они шарахнулись и затаились в глубокой воронке. Всадники промчались мимо. Просидев в яме дотемна, окончательно замерзшие, они бегом двинулись к Кулакову.

— Может, заглянем домой? — спросила Сара. — Потеплее бы одеться да еду захватить. Ведь уходим в неизвестность…

— Не стоит рисковать. Только Гришмановского следует известить.

Постучавшись в крайнюю хату, Поповьянц попросил хозяина сходить за моряком и передать, пусть придет за околицу.

Гришмановский явился тотчас. Он обнял верного товарища и обрадованно воскликнул:

— Жив! Оба живы! Впрочем, я и не сомневался, что вас выручат.

— Кто?

— Вы разве не встретились? Я ведь по вашим следам Занозу послал с двумя хлопцами. Сказал, делайте что угодно, ребята, но без врача и фельдшера не возвращайтесь…

— Теперь догадываюсь, — отозвался Поповьянц, вспомнив всадников на дороге. — Мы-то их видели, да себя не обнаружили.

— Значит, расстаемся, — даже не спросил, а грустно констатировал Гришмановский.

— Если надо остаться…

— Ни в коем случае. Ни тебе, ни твоей красавице жене оставаться тут больше нельзя. Да и нужды особой нет. Вот возьми, — протянул он листок бумаги, — справку приготовил, пригодится.

— Что в ней?

— Справка как справка — так, мол, и так, работали такие-то в госпитале на территории, занятой врагом, где лечилось около двух тысяч раненых и больных.

— Неужто через наши руки прошло столько людей? — усомнился Поповьянц.

— Думаешь, преувеличиваю? Нисколько. Я ведь учет вел. Архив в тайнике держу… Если суммировать четыреста восемьдесят семь стационарных раненых и проходивших через село окруженцев, беженцев, местных — всех, кому оказывалась медицинская помощь, — еще больше наберется. Ну, будь! Береги Лиду!

Трое за околицей молча обнялись и расстались. Расстались, чтобы уже больше никогда не встретиться…

В полночь, обойдя село задами, Рафаэль и Сара выбрались в поле. Низко над деревьями висела луна, окруженная белым ореолом. В ее мерцающем свете отчетливо просматривалась посеребренная дорога. Двумя черными колеями она, змеясь, уходила по снежной белизне прямо к лесу.

На опушке оба остановились, обернувшись, долго смотрели на село, где прошло два с лишним месяца нелегкой жизни. В ней, в этой жизни, были страдания и горе, в ней были свои радости, маленькие и большие профессиональные победы; был труд, каждодневный, изнуряющий. И была любовь, вспыхнувшая, как пламя, и давшая двоим молодым людям возможность полнее ощутить смысл жизни… Однако впереди их ждала неизвестность — полная опасности и тревог зима первого военного года.

— До свидания, Кучаково, — прошептала Сара. — Когда-нибудь мы вернемся сюда. Если будем, конечно, живы!

Рафаэль говорить не мог и был бесконечно благодарен своей названой жене за то, что выразила и его ощущения. Молодость, общие интересы, опасная работа и обоюдные чувства так сблизили двоих, что сердца их давно уже бились в унисон. И хотя вокруг были кровь и боль, смерть и страдания, а нервы напряжены до предела, любовь все равно торжествовала.

Рафаэль нежно взял Сару за локоть и, увлекая за собой, решительно шагнул в лес…

14. ПРОЩАЙ, КУЧАКОВО!

Один за другим уходили бойцы из Кучакова. Шли группами и в одиночку; не только выздоровевшие, а и с незажившими ранами, даже на костылях. Каждый, кто был в состоянии двигаться, покидал приютившее их село. Так потревоженные птицы разлетаются из гнезда по сигналу опасности.

Каратели могли нагрянуть в любой день и час. Гришмановский понимал это лучше, чем кто-либо другой. Заноза, постоянно информировавший его о положении дел в Борис-поле, сообщал: обстановка все более накаляется. Арестованы еще два члена подпольного райкома партии. Многие коммунисты, комсомольцы и активисты брошены в эти дни за решетку. Гестапо свирепствовало. В городе и окрестностях почти каждый день проводились облавы. Заборы пестрели грозными приказами: за неповиновение властям — смерть, за укрывательство красноармейцев — смерть, за пособничество бандитам (читай — патриотам) — смерть.

Гришмановский не мог знать, что уже действует «Распоряжение об обращении с советскими военнопленными», введенное гитлеровцами в действие 8 сентября 1941 года, где говорилось: «…большевистский солдат потерял всякое право претендовать на обращение с ним, как с честным солдатом в соответствии с Женевским соглашением… В отношении советских военнопленных, даже из дисциплинарных соображений, следует прибегать к оружию».

Каждое утро, делая обход, Афанасий Васильевич с тревогой и надеждой спрашивал у каждого:

— Ну как, братишка, силенок прибавилось? Может, сумеешь встать? Уходить пора, родной…

Он бывал даже беспощаден. Хоть сердце обливалось кровью, решительно выписывал из госпиталя еще не совсем окрепших людей.

— Надо, солдат! — говорил сурово. — Если хочешь остаться в живых и бороться с врагом, соберись с силами, и в путь.

Дошла очередь до Якунина. Чувствовал он себя скверно. Рана на руке едва затянулась, воспаленная вокруг нее кожа зудела нестерпимо. Голова разламывалась, от слабости шатало.

Моряк хмуро выслушал жалобы. По худощавому, еще более заострившемуся за последние дни лицу Гришмановского пробежала судорога. Он закусил губу.

— Знаю, — сказал глухо, — силы в ногах у тебя настоящей нет. Но и ты должен понять меня. Как врач говорю: двигаться можешь. Трудно, согласен, но надо! Помни, ты командир, а это ко многому обязывает…

Впервые с тех пор, как Якунин по совету Крутских «забыл» свою биографию, его сегодня назвали командиром. По документам он проходил рядовым пехотинцем. Значит, начальник госпиталя был посвящен в его тайну. Знал и молчал, более того, помогал скрывать истину.

— Очень вам признателен за все, товарищ военврач второго ранга, — дрогнувшим голосом сказал Якунин. — Очень! — повторил с нажимом.

Гришмановский мягко улыбнулся.

— Чего уж там, свои люди — сочтемся. Вот возьми, пригодится. — Он протянул лист бумаги, исписанный четким почерком. — Твой документ на ближайшее время. В нем написано: рядовой Якунин, украинец, находился на излечении в Кучаковском госпитале по поводу ранения левой голени и правой руки. Выписан в удовлетворительном состоянии. К воинской службе негоден. От тяжелого физического труда освобожден. Направляется по месту жительства, что подписью и печатью удостоверяется.

— А печать откуда? — поразился Якунин. — Неужто немецкая?

— Нет, — усмехнулся моряк, — печать личная. После окончания Военно-медицинской академии вручена мне, как врачу. Тут и имя мое: Гришмановский Афанасий Васильевич. Так что персонально теперь за тебя отвечаю.

— И вы полагаете, этот документ поможет?

— Немцы почтительно относятся ко всякого рода казенным бумагам. Опыт показал, что моя личная печать также воспринимается с должным уважением.

В путь Якунина собирали по присказке «С миру по нитке — голому рубаха». Гимнастерку и брюки выдал со «склада» Олексиенко. Обмундирование было изрешечено дырочками от пуль, тщательно, впрочем, заштопанными. Шинель у запасливого деда тоже нашлась, а в качестве обувки санитар предложил Якунину старенькие галоши.

— На, — сказал, — больше ничего нет. Намотай портянки потолще и веревкой подвяжи.

— Роскошные штиблеты, — скептически хмыкнул кто-то из раненых, — только без учета русской зимы.

— Постой, — нашелся санитар. — Я сейчас…

Он метнулся в кладовку и вынес оттуда противоипритные чулки.

— Надевай, — воскликнул, — они воду не пропускают, и от ветра защита какая ни на есть!

Непокрытой осталась голова. И тогда безногий солдат Семен, которому было отсюда уже не уйти, сорвал с себя пилотку.

— Возьми, Мишка, — протянул Якунину. — Лучше нет головного убора, чем этот солдатский, непромокаемый.

У Якунина защемило сердце. Нужно было бы подбодрить человека, но что он мог сказать в утешение. Как вернуть безногому уверенность в будущем? И Якунин только наклонился к солдату, с трудом сдерживая закипавшие на глазах слезы, и крепко поцеловал.

Точно так, всем миром, собирали в дорогу Чулкова. Нашли шинелишку, стоптанные опорки и довольно крепкую гимнастерку. Не было только брюк. Запасы на «складе» истощились, новых взять неоткуда. И тогда дед Олексиенко, мастер на все руки, сшил Чулкову знатные портки из байкового одеяла. Вручая, заверил, что им сносу нет. А чтоб снизу не поддувало, он к каждой штанине приладил резинку, плотно охватывающую ногу.

Новые костыли выстрогал Василий Ерофеевич. Получились они крепкими, надежными. Дворник остался доволен своей работой.

— Гарно! — крякнул он, вручая Чулкову. — До самого дому с форсом дотопаешь!

Темной ноябрьской ночью покидал село Иван Фесенко. Он бы, возможно, не стал еще торопиться. Откровенно говоря, уходить очень не хотелось. Тут были товарищи, еще нуждавшиеся в его заботе: последнее время Иван исполнял обязанности санитара. Тут была и та, что притягивала словно магнит. Но оставаться, оказалось, дальше нельзя. Накануне к Дворникам, у которых жил теперь Фесенко, зашел Александр Илькович Лукаш.

— Иди сюда, хлопец, — позвал он Ивана и, отведя в сторону, долго рассматривал парня, точно видел впервые. Наконец глухо сказал: — Слышал, как Павло Скакун разорялся. «Тот мордатый, — это про тебя, — пусть к вам пристраивается. Здоров, как бугай… А не пойдет в полицаи — отправлю в лагерь к немцам». Вот я и говорю тебе: бери ноги в руки и дуй отсюда, куда очи поведут…

После такого предупреждения Иван не имел права оставаться в селе ни одного лишнего часа. Он быстро собрал немудреные вещички, откопал спрятанный наган и попрощался с хозяевами. Проводить его вышла Софья. Даже в темноте глаза ее светились, как пылающие угольки.

— Вот и расстаемся, Ванечко, — тихо и грустно сказала она, впервые назвав его так ласково. — Разбегаются наши шляхи-тропки.

— А может, еще сойдутся? — с надеждой спросил он.

— Хотелось бы, — вздохнула Софья и легонько провела по его щеке рукой. — Только не тешь себя даром, Ванечко. Чует мое сердце, жить нам врозь.

— Ты же, считай, меня выходила! — с жаром возразил он. — А теперь навсегда гонишь?

— Разве я тебя одного выходила?

Вдали послышались чьи-то шаги. Она вздрогнула.

— Иди, — шепнула торопливо, — вдруг за тобой?

Ему бы сказать дивчине самые теплые, самые нежные слова, но говорить их он не умел, просто не успел выучиться. И потому, отступив на шаг, Иван низко, в пояс поклонился.

Софья быстро пошла к своему дому и издали увидела Гришмановского, делавшего очередной обход. Шел моряк почти на ощупь. Редкие огоньки в окнах окраинных хат света почти не давали. Они мерцали, как искорки из далекого костра, и словно гасли на ветру.

Всю середину ноября стояла холодная погода. Ночью подмораживало, отчего дороги становились твердыми, глыбастыми. Но к концу месяца наступила оттепель, и по селу снова нельзя было ни пройти, ни проехать. На сапоги, тонувшие в вязкой жиже, пластами налипала рыжая глина. Набухшая от влаги шинель стояла коробом и давила на плечи.

Устав до изнеможения, Гришмановский с трудом добрался до окраинных хат, где лежало несколько раненых, требующих врачебного присмотра. Туда по болоту не то что немцы, даже полицаи не отваживались шастать. В школе же оставалось не более двадцати человек, самых тяжелых. Трогать их с места было невозможно.

Пока Афанасий Васильевич осмотрел и перевязал раненых, пока вернулся домой, наступила ночь. После ухода доктора Михайловского, после прощания с Поповьянцем и Бумагиной основная тяжесть медицинской заботы легла на плечи Гришмановского. Конечно, у него были верные помощницы, но девчата лишь исполняли его указания, а за все решительно был в ответе только он, начальник госпиталя и единственный оставшийся в нем врач. Серьезных операций делать уже не доводилось, разве что шов у кого разойдется или рана загноится. Но на днях пришлось-таки взяться за скальпель…

Однажды, года два назад, исполняя обязанности корабельного врача в дальнем походе из Владивостока в Одессу, Афанасий Васильевич вынужден был вырезать аппендикс. У матроса случился сильнейший приступ, и Гришмановскому ничего не оставалось, как сделать операцию. Он боялся тогда так же, как и сейчас. Поняв, что у бойца может начаться перитонит, он дал команду нести того на стол. Слава Богу, все обошлось!..

В доме было тепло. Гришмановский с благодарностью подумал о своих хозяевах. Заботятся о нем трогательно. Печку в его комнатке каждый день протапливают, непременно что-нибудь поесть оставляют: то кусок сала, то кружку молока с хлебом или несколько сваренных вкрутую яиц… Вот и сейчас, вздув керосиновую лампу, Гришмановский обнаружил на столе миску с пшенной кашей и краюху свежеиспеченного хлеба.

Поев, он устало откинулся на спинку стула. Ноги гудели, ныла спина, руки налились тяжестью. Но голова была свежей, спать не хотелось… Афанасий Васильевич достал из полевой сумки лист бумаги и огрызок карандаша. Пожалуй, впервые с начала войны вспомнилось давнее увлечение, которое он сам иронически называл рифмоплетством. Работая в молодости грузчиком, а потом матросом на барже, он чувствовал потребность излить привязанность к морю в стихах:

О море! Ты всегда умело Покой и счастье в душу влить, Вот почему с надеждой смелой Я так любил к тебе ходить…

Далекие от совершенства строчки были искренними, шли от сердца. Стихи — самый лучший способ самовыражения…

Облокотившись о стол, Гришмановский, как всегда в минуты отдыха, подумал о Вале. Дорого бы дал он за то, чтобы его Голубка оказалась сейчас рядом. Придвинув лампу, Афанасий Васильевич взялся за карандаш. Перед его мысленным взором встало милое лицо, глубокая синь глаз. Валя представилась настолько осязаемой, будто стояла рядом.

Первые строчки легко, как бы сами собой, легли на бумагу:

Давно уже, мой друг родной, Давно не брал пера я в руки, И рифмы, сладостные звуки, Давно слух не ласкали мой, А на дворе уж ночь давно, И сквозь искусные узоры. Холодные бросая взоры, Луна смеется мне в окно.

И от лучей ее вся кровь Как будто в жилах замерзает, Но сердце жаркое терзает В бессильной ярости любовь.

Сейчас я о тебе грущу, Хоть сам создал я муки эти. Теперь я ни за что на свете Тебя на миг не отпущу.

Хочу тобой одною жить, Хочу я жизнью наслаждаться, Тобой все время любоваться, Тебя одну ласкать, любить…

Писалось легко и свободно. Карандаш будто сам летал по бумаге. Но тут в лирическое настроение ворвалась грубая реальность.

— Отоприте, доктор! Швыдче! — послышался за дверью мальчишеский голос.

На пороге появился запыхавшийся от бега Ваня Глядченко, совсем недавно спасенный Гришмановским от расстрела на железнодорожной станции.

— Что случилось, Ваня, рассказывай? — поторопил парня Гришмановский.

— Тикать вам отсюда надо, доктор, — торопливо произнес Ваня. — Меня с этим наказом Григорий Антоныч направил.

— Кравчук?.. Почему он тебя послал, а не Занозу? — спросил Гришмановский, сразу посерьезнев.

— Вы ничего не знаете! — воскликнул Глядченко. — Занозу еще утром немцы арестовали!.. Кравчука тоже хотели. А он из хаты задами ушел, пока бандиты с его собакой расправлялись.

— Повтори точно, что Кравчук велел мне передать, — попросил Гришмановский, заранее предчувствуя ответ.

— Вам велено уходить! — выпалил Ваня. — Григорий Антонович сказал: немедленно!

— А раненые?

— Вас жандармы шукают! Все равно заберут, — загорячился парень. — Кравчук велел обязательно тикать. А за остатними ранеными Горуновичиха присмотрит.

Стук в окно заставил вздрогнуть обоих.

— Неужто немцы? — испуганно шепнул Ваня. — Я ж так бежал…

— Чему быть, того не миновать, — усмехнулся Гришмановский и решительно распахнул дверь.

В хату вошли двое: впереди Горунович, а за ней — Афанасий Васильевич не поверил своим глазам — Валя, его невенчанная, горячо любимая женушка.

— Ты? — изумленно проговорил он. — Откуда?

— Из Красиловки, конечно, — вместо покрасневшей Вали ответила Евдокия Степановна с едва уловимой усмешкой. — Пришла за вами, Афанасий Васильевич. И как раз вовремя… А ты, Ваня, что тут делаешь?

— Меня Кравчук послал, — ответил Глядченко.

— Выходит, тебя к врачу послал, а потом для страховки ко мне зашел? Ну и беспокойный мужик наш председатель, — вздохнула Горунович. — Ему самому поскорее уходить надо, а он все о других хлопочет.

Валя тем временем подошла к Гришмановскому. Глаза ее буквально сняли от счастья.

— Ох миленький, Афанасий Васильевич, как же я за вас испереживалась, — тихо заговорила она, дотрагиваясь до Гришмановского рукой. — Немцы кругом — страшно. Девчат да парубков в Германию гонят. Всех активистов у нас поарестовали. Я все думала… Я не могла больше ждать…

— Вот и правильно сделала, девка! — убежденно сказала Горунович, давно догадавшаяся об их отношениях. — И ко мне пришла тоже верно. Он бы, — кивнула Евдокия Степановна в сторону Гришмановского, — тебя не послушал, по доброй воле из села не ушел бы. А теперь обязан выполнить партийный наказ. Идите с Богом, доктор! Вы свое предназначение исполнили, а за теми ранеными, что остались, я с девчатами пригляжу. Собирайтесь, Афанасий Васильевич, — ив путь!

Они уходили на рассвете. Получившая от Гришмановского подробный инструктаж относительно раненых, Горунович пошла их проводить. Остановились возле хаты, где располагался сельский медпункт.

На прощание они обнялись. И Гришмановский, положив Вале руку на плечо, повел ее вдоль улицы. У поворота оба обернулись: Горунович стояла у калитки, провожая их взглядом. В сиреневом рассвете на фоне покосившегося забора фигура сельской фельдшерицы казалась особенно величественной и статной. Евдокия Степановна хотела крикнуть что-то доброе, хорошее, но спазмы сдавили горло, на глаза навернулись слезы. И она только слабо махнула рукой.

Гришмановский прибавил шаг, увлекая за собой юную спутницу. Вскоре его плечистая, слегка сутулящаяся, но по-военному подтянутая фигура растаяла в дымке окутавшего село тумана…

Одним из последних покидал Кулакове младший лейтенант Александр Крутских. С ним уходили полтора десятка бойцов из тех, что лечились в помещении детского сада…

Под вечер в каморку, где ютился Крутских, прибежала Виктория Михалевич и испуганно сообщила:

— Саша, тебя староста зовет. Во дворе он!

Крутских взволновался. Уж не совершил ли какой оплошности? Жизнь в филиале госпиталя шла обычно: перевязки, уколы, лечебная гимнастика. Питание скудное. Топлива в обрез… Может, из-за коровы, что они забили тайком? Но корова была бесхозной, по крайней мере, так заверяли ребята. А ну как его обманули, и староста дознался? А вдруг пронюхал, что среди раненых читались сводки Совинформбюро?

Полный тревожных догадок, Александр вышел во двор. Возле крыльца стоял кряжистый, как старый пень, Ефрем Комащенко.

— Отойдем в сторону, подальше от лишних глаз и ушей, — предложил староста, несказанно удивив Крутских.

«На секретную беседу зовет, что ли?» — подумал тот и возмутился: какие могут быть тайные сношения с предателем? Он собрался нагрубить, но Комащенко, то ли догадавшись, то ли заранее предвидя реакцию, протестующе поднял РУКУ

— Погоди. И чего вы все кидаетесь на меня, как цепные? Послушай, начальник, как там тебя?

— Александр Петрович…

Ефрем Комащенко покосился на него неодобрительно.

— Ну, до Петровича ты по сельскому разумению еще чуток не дорос… Меня, старого, послушай да на ус намотай. Каратели сюда вот-вот заявятся. Да, каратели! — рубанул староста рукой, словно вбил в доску гвоздь.

— Чего они тут забыли? — буркнул Александр. Трудно было сразу поверить немецкому ставленнику.

— Ты про вражий эшелон слыхал?

— Какой эшелон? Много их…

— Не придуряйся. Я про тот, что под Морозовкой под откос пустили. Говорят, ваших хлопцев работа. А?

— Напраслина это. Раненые и на ногах-то плохо держатся! — возмутился Крутских не совсем искренне.

— Будет брехать! — досадливо остановил его Ефрем Комащенко. — Я тебе и так сказал больше, чем следует. Поступай, как знаешь. Все!

Грузно ступая, он пошел прочь. Крутских смотрел вслед уходящему, и взгляд его теплел. А ведь староста прав, подумал, фашисты за подрыв эшелона могут запросто к стенке поставить. Они не будут устраивать разборки, суды да пересуды. Тем более, его ребята действительно участвовали в диверсии на железной дороге под руководством Андрияна Занозы…

— Ефрем Якимыч! — запоздало спохватился Крутских.

— Чего тебе? — остановился староста.

— Поблагодарить хочу. Извините, что плохо о вас думал.

— Бог простит, — усмехнулся Комащенко. — Время нынче такое. На каждый роток не накинешь платок. Всяк камень за пазухой держит…

Вечер ушел на сборы. На рассвете Крутских поднял людей и построил отряд.

— Сколько у вас оружия? — спросил.

— Две винтовки и один автомат, — ответил Тулушев, совмещавший службу кашевара с должностью заместителя командира по снабжению.

Настроение у Дмитрия было отвратительное. Накануне вечером он несколько раз бегал к Лукашам, но Соню не заставал. Сейчас было слишком рано, чтобы людей будить. А ему так хотелось, так было необходимо попрощаться с девушкой. Да, видно, не судьба…

— Три единицы боевого оружия — для начала не так уж мало, — сказал Крутских. — Остальное добудем у врага. Думаю, никто не рассчитывает на легкую увеселительную прогулку?

Он не спеша прошел вдоль строя, пытливо всматриваясь в лица бойцов. Выдержат ли? Многие еще не совсем окрепли, а пройти предстоит сотни километров по тылам врага, вряд ли удастся избежать стычек…

— Идем на восток, к своим! — сказал Крутских.

— Долгонько топать, — присвистнул кто-то.

Александр отыскал глазами говорившего и поглядел на него в упор.

— Да, — выдержав паузу, продолжал Крутских, — дорога неблизкая. Может, с боем пробиваться придется. Но мы дойдем. Дойдем во что бы то ни стало!..

Отряд вышел из села, когда солнце поднялось над крышами, прогнав синеву с окрестных полей. В его косых пронзительных лучах заискрился, засверкал снег. И только там, где стояли деревья, еще лежали длинные голубые тени.

Кучаково только просыпалось. Из печных труб потянулись сизые дымки — это хозяйки разжигали печи. Будто устроив перекличку, горласто закричали немногие оставшиеся в живых петухи. В заливистый собачий лай вплелось жалобное мычание нескольких коров.

И хотя никто не скомандовал, отряд остановился на взгорке, и все повернулись в сторону села. С волнением смотрели бойцы на несколько улочек, составлявших Кучаково. Там оставались люди, выходившие их, и сердца солдат были переполнены чувством благодарности. Каждый из стоящих сейчас в рассыпавшемся строю был признателен этому маленькому уголку родной земли, где живет добрый, самоотверженный народ. Не повстречайся на пути такие люди, кто знает, что было бы с ними. Вряд ли шли бы они сейчас на восток, навстречу новым боям и победам. И, как бы выражая общее настроение, кто-то из бойцов сказал:

— Прощай, Кучаково! Прощай, милосердное село!

— Прибавить шагу! — скомандовал Крутских, и отряд двинулся в путь.

Дорога круто повернула, пошла под уклон. И долго бойцы все еще оборачивались, ища глазами Кучаково. Соломенные крыши хат постепенно скрывались за пригорком, пока не исчезли совсем. Теперь позади оставались лишь небо, поле да ветер. Впереди же было неведомое.

Впереди была война.

ВМЕСТО ЭПИЛОГА.

НЕ ПОМЕРКНЕТ НИКОГДА

На одной из встреч с читателями разговор зашел об отражении войны в современной документалистике. Я рассказывал собравшимся о литературе, посвященной подвигам советских людей. Тема была близка и мне, много писавшем об этом, и слушателям. Вдруг поднимается тоненькая девчушка со смешными рассыпавшимися по лбу кудряшками и говорит:

— Вот вы и другие писатели о войне в своих книгах рассказываете. Но ведь про нее уже все писано-переписано. А что упустили, — давно забылось, как окопы, травой поросло. Откуда же материал берется? Выдумываете, да?

Конечно, ей, родившейся много лет спустя после того, как отгремели пушки, невдомек, что война, пройдя через многие людские судьбы, навсегда осталась в памяти народной. И чем дальше в прошлое уходят события грозных лет, тем острее и четче они воспринимаются, приобретая в исторической перспективе все более значительный смысл. Не зря же говорится, никто не забыт, ничто не забыто, слава героев не померкнет в веках!

О войне действительно написано немало книг, создано множество фильмов, спектаклей. Воспеты тысячи подвигов, совершенных советскими патриотами в годы борьбы с немецко-фашистскими захватчиками. Тем не менее осталось много неизвестного, достойного получить общественное, всенародное признание. Все новые и новые имена героев ежегодно вписываются в славную летопись Великой Отечественной войны. Однако воскресить некоторые события, погребенные под грузом лет, бывает ох как нелегко. Не скоро доберешься до истины. На то, чтобы восстановить правду истории, уходят порой годы упорного труда.

Так случилось и с этой книгой.

Ее могло и не быть вовсе. Потому что факты, на основе которых она написана, настолько поразительны, что поначалу невольно вызывают сомнение. Да было ли это на самом деле?

Впервые я услышал о рассказанной выше истории от Александра Петровича Крутских, ветерана войны, жившего в начале восьмидесятых на пенсии в Москве. Мы познакомились случайно и однажды разговорились, вот тут-то он и поведал мне кучаковскую историю.

Откровенно говоря, я не поверил. Госпиталь, где лечилось полтысячи раненых? На территории, занятой фашистскими войсками? В украинском селе, насчитывающем всего каких-то сто восемьдесят дворов? Однако Крутских стоял на своем. Он показал письма бывших раненых, лечившихся в селе, предложил съездить туда, чтобы на месте рассеять все сомнения.

Село Кучаково, ныне Киров о, расположено в десяти километрах от Борисполя, знаменитого нынче тем, что в нем — центральный Киевский аэропорт. Лежит легендарное село в живописной местности. Особенно красиво тут весной. Белые с просинью домики тонут в кипени цветущих садов. Ярко-зеленые поля, голубые озера, холмы, покрытые ветвистым кустарником, сбегающим в низинки, огороженные частоколом осоки. Рощи островками врезаются в степь густо-изумрудными табунками. И повсюду цветы: синие, желтые, красные, оранжевые — глаза разбегаются.

Встретили нас в селе радушно, как умеют встречать на украинской земле. Председатель сельсовета Ольга Михайловна Рудая, невысокая круглолицая женщина с ярким румянцем во всю щеку, с удовольствием и гордостью рассказала о жизни селян, познакомила со многими из них.

Надо отдать должное, Рудая хорошо знала земляков. Наверное, потому, что жила их жизнью и десять лет к тому времени бессменно руководила кировским Советом народных депутатов. Ольга Михайловна во многом содействовала успеху моего поиска: отыскивала нужных людей, организовывала встречи с ними, тактично создавая при этом доверительную обстановку, без которой немыслима откровенная беседа.

Разумеется, годы идут, и многих крестьян, особенно стариков, непосредственно спасавших раненых красноармейцев осенью сорок первого, уже не было в живых. Однако немало свидетелей и участников тех давних драматических событий еще оставалось. Каждый, конечно, рассказывал о славных делах минувших дней со своей точки зрения и то, что помнил. А память иногда подводит. Да и знать-то всего каждый житель села в отдельности не мог.

Позже я познакомился с архивными документами. Оказалось, они тоже существуют. Встретился с некоторыми из раненых, лечившихся в Кучаковском госпитале. Разыскал работавших там медиков.

Постепенно отлетало все наносное, несущественное, а такого, к сожалению, оказалось немало, и еще ярче вырисовались истинные дела и поступки людей. Кое-кому хотелось приписать себе главенствующую роль в описанной истории. Потому пришлось, отбросив тенденциозность высказываний некоторых очевидцев, тщательно сопоставлять рассказы всех оставшихся в живых участников событий с архивными материалами, проверять и перепроверять факты и по крупицам восстанавливать реальность. Это был долгий, извилистый путь. Тем не менее он дал желаемый результат.

Подвиг кучаковцев поистине необычен. На временно оккупированной территории госпитали для раненых красноармейцев создавались и в других местах. Но в описанных журналистами и писателями случаях в этих госпиталях лечилось не более нескольких десятков солдат, здесь же сельчане, как говорят на Украине, выкохали, вернули в строй свыше полутысячи бойцов Красной Армии. В историографии Великой Отечественной войны подобные примеры неизвестны.

Это был массовый народный подвиг, совершенный, что называется, всем миром — от мала до велика. В нем, как в капле воды, отразились лучшие черты наших народов: величайший патриотизм и развитое чувство интернационализма. Украинцы спасали русских и татар, узбеков и евреев, грузин и азербайджанцев. Крестьяне считали бойцов своими родными людьми, и в этом особенно ярко проявилось нерасторжимое в те времена единство армии и народа, извечное стремление людей прийти на помощь тем, кто в ней нуждается.

Сегодня, вспоминая то грозное время, кучаковские старушки говорят: «Разве кто из нас думал — подвиг это или нет? Наши люди, наши солдатики были больные и голодные. Они умирали на поле боя, и мы знали — за нас… Вот мы и варили борщи да каши не в кастрюлях, а в ведрах. Отдавали лучшее полотно на перевязки. Стирали белье и бинты. Пеленали, бинтовали, кормили, ухаживали, как за родными. Это делали все. Это делало все село…»

Как же могло случиться, что подвиг кучаковцев долгое время оставался неизвестен народу? Речь ведь идет о событии, в котором принимали участие десятки, сотни людей? Что в дальнейшем стало с героями повествования? Как сложились их судьбы?..

Сказать, что попыток восстановить правду и отметить мужество кучаковцев не предпринималось, — нельзя. Еще в 1958 году четырнадцать жителей села, наиболее отличившихся, были представлены к правительственным наградам. Вот их имена: Василий Ерофеевич Дворник, Евдокия Михайловна Дворник, Софья Васильевна Дворник, Екатерина Симоновна Дворник, Евдокия Степановна Горунович, Екатерина Порфирьевна Конченко, Григорий Дорофеевич Литвиненко, Александр Илькович Лукаш, Марк Ипполитович Олексиенко, Иван Родионович Пащенко, Лидия Степановна Пащенко, Варвара Степановна Соляник, Демьян Федорович Томилин. Список подписали секретарь Бориспольского райкома КПСС Соколов и райвоенком подполковник Князик.

Однако представлениям к награждению дальнейшего хода почему-то не дали. Возможно, посчитали, что факты нуждаются в проверке и уточнении. Во всяком случае, в областном партархиве сохранился лишь вышеприведенный список с характеристиками на каждого из представленных к награде крестьян, подписанными председателем сельсовета Чубой и секретарем Буряком.

Несколько раз рассказ о Кучаковском госпитале публиковала местная пресса. Она же печатала благодарственные письма бывших раненых, присылаемые сельчанам, информировала читателей о событиях осени сорок первого года, рассказывала об отдельных отличившихся жителях.

12 января 1967 года бюро Бориспольского райкома КПСС принимает специальное постановление о патриотической деятельности жителей села Кирово в период временной немецко-фашистской оккупации. Это постановление вскоре было утверждено решением бюро Киевского обкома партии. Подвиг кучаковцев получил, таким образом, официальное подтверждение. Уж теперь-то, казалось, ему обеспечена широкая гласность и всенародное признание.

К сожалению, это решение осталось на бумаге. Может быть, людей, обязанных довести дело до конца, захлестнула текучка или они были перенацелены на более актуальные в тот момент задачи. Ведь, чтобы все проверить, требовались немалые усилия и время, а его-то в горячке послевоенных будней, в кипении восстановительных работ как раз и не хватало…

Так случилось и с Кучаковским госпиталем. Правда, в разное время о нем продолжали появляться публикации в периодике. Корреспонденции на эту тему помещали газеты «Правда Украины», «Комсомольская правда», журнал «Украина», чуть позже «Литературная газета». Не все в том, что печаталось, как очевидно сегодня, бесспорно, порой допускались субъективные суждения. И все же информация ширилась. Возникла наконец необходимость обстоятельно проверить ее, обобщить, за что и взялась газета «Правда», послав меня в Кирово в качестве специального корреспондента. И там выяснилось следующее.

В 1978 году Киевский облвоенком, получивший из Москвы письмо от того же неугомонного А. П. Крутских с запросом о Кучаковском госпитале, дал указание Бориспольскому военкомату провести по данному поводу самое тщательное расследование. Проверка была осуществлена, для чего в Кирово выехали работники военкомата и опросили местных жителей, причастных к спасению раненых бойцов осенью 1941 года.

Наконец, уже в 1980 году, Киевский обком партии по запросу Центрального Комитета КПСС, куда мне пришлось обратиться с докладной запиской, официально сообщил, что осенью 1941 года «был организован подпольный госпиталь, где оказывалась всесторонняя помощь раненым в трудных условиях фашистской оккупации». Так в конце концов была восстановлена истина, и это дало возможность беспрепятственно заняться сбором материалов для книги «Село милосердия».

В художественно-документальном произведении автор вправе домысливать ситуации и детали в соответствии с правдой характеров создаваемых им образов, даже вводить вымышленные персонажи, давая их во взаимодействии с реально существующими лицами. Таковы законы жанра, хотя он вовсе не исключает, если так можно выразиться, чистой документалистики. Именно таким путем — путем строгого соответствия историческим фактам — я и пошел.

В книге нет выдуманных героев. В этом просто не было нужды. Живые люди оказались настолько яркими и сильными личностями, что не нуждались ни в каком приукрашивании. Я постарался вывести их такими, какие они есть или были, с достоинствами и недостатками. Я посмотрел на своих героев со стороны, стараясь понять душу каждого. И тут очень помогли сами события, полные трагизма и героики, они побуждали людей действовать с полной отдачей, обнажили их самые потаенные мысли и стремления.

Мне удалось разыскать и связаться со многими участниками описанных выше событий, и я постараюсь коротко об этом рассказать.

Поповьянц и Бумагина после ухода из Кулакова долго блуждали по территории, захваченной фашистами. К концу осени сорок первого года немцы продвинулись далеко на восток, подошли к Москве, откуда их вскоре погнали. Но от Киева до линии фронта было много сотен километров. Даже просто пересечь такие расстояния пешком — труднейшая задача, а если на каждом шагу еще подстерегает опасность…

Останавливаясь в глухих селах, Поповьянц и Бумагина — они сами рассказывали мне об этом — предлагали помощь в лечении больным крестьянам и раненым красноармейцам, выходившим поодиночке или небольшими группами из окружения. За это люди кормили медиков, отогревали, снабжали на дорогу продуктами. Много раз молодые люди рисковали жизнью, прежде чем сумели наконец перейти линию фронта в районе Пятихаток. После соответствующих проверок оба вернулись в действующую армию. Как мужа и жену их направили работать вместе в один из ближайших госпиталей.

Вскоре у Сары родился сын. Накануне этого события Поповьянц отвез жену к ее родителям в город Горький, а сам вернулся в часть. Ему присвоили офицерское звание, и военный хирург Рафаэль Поповьянц прошел по дорогам войны до самой Победы.

Переписка между двумя очень близкими и дорогими друг другу людьми шла поначалу активно. «Добрый день, дорогие Ксаничка (так нежно называл Поповьянц любимую) и Арик (сын)!.. Последнее письмо меня так обрадовало… Пиши подробнее о нашей крошке… Научи Арика так, что когда я приеду, он мне покажет на фотографии своего папку…» Потом письма и посылки стали приходить все реже. И наконец их ручеек иссяк. Трудно сейчас судить, кто из двоих не сдержал слова, но, с моей точки зрения, в разрыве всегда виноват мужчина… Каждый пошел дальше по жизни своим путем. Извилисты и неисповедимы фронтовые дороги, когда смерть идет с тобой в обнимку, — знаю это по собственному опыту.

Тридцать с лишним лет носил Поповьянц погоны и, лишь выслужив все армейские сроки, в звании полковника уволился в запас. Рафаэль Степанович — хирург высшей категории, заслуженный врач РСФСР, живет в Хабаровске. Несколько раз мы с ним встречались, и я узнал массу подробностей о Кучаковском госпитале и о самом хирурге. Через всю жизнь пронес Поповьянц ту человечность, неистребимую любовь к людям и высочайшую профессиональную смелость, что отличали его, еще совсем молодого, в годы тяжелых военных испытаний. Об этом, пожалуй, лучше всего свидетельствуют письма, полученные мною после выступления по Всесоюзному радио с рассказом о Кучаковском госпитале. Вот что, например, написал из Горького полковник в отставке М. И. Жигалов. «Рафаэль Степанович сделал все возможное, чтобы вырвать меня из лап смерти. После выздоровления врачи сказали, что в моем состоянии остается в живых один из тысячи… Хирург высшей категории и человек большой, доброй души — таким остался для меня Рафаэль Степанович на всю жизнь. Его работа и после войны стала продолжением подвига».

Вряд ли что можно добавить к этим взволнованным, идущим от самого сердца словам.

Сара Самойловна Бумагина, получив в 1943 году звание лейтенанта медицинской службы, после рождения сына, оставив его на попечение родителей, вернулась на фронт и также несколько лет уже после войны оставалась в армии. Вначале она работала в одном из фронтовых медсанбатов, а потом, вплоть до конца 1947 года, была начальником санчасти лагеря для немецких военнопленных. Нетрудно представить, сколько мужества и гуманности понадобилось этой смелой женщине, чтобы лечить бывших врагов. Уволившись в запас, она уехала на родину в Горький (нынче Нижний Новгород). Живет там и поныне. Будучи фельдшером первой категории, Бумагина бессменно заведовала медпунктом чулочно-трикотажного объединения имени Клары Цеткин, пока не ушла на заслуженный отдых. Она воспитала, вырастила, дала образование сыну, который стал хорошим человеком, прекрасным мужем и отцом.

Долго не удавалось ничего узнать о дальнейшей судьбе Афанасия Васильевича Гришмановского. О нем ходили самые разноречивые слухи. В селе говорили, будто его выследили полицаи и убили. Так, в частности, утверждал бывший тогда председателем сельсовета инвалид войны Андрей Андреевич Литус. На все запросы по поводу личности Гришмановского приходили из архивов ответы типа: не знаем… не числится… Причину собственных поисковых неудач я понял значительно позже, в мае 1985 года, в Главном управлении кадров Министерства обороны СССР. Оказалось, что Гришмановский Афанасий Васильевич, а не Антонович (в селе за давностью лет мне сообщили неверное отчество), служил до 1955 года в армии, был уволен в запас в звании подполковника медицинской службы, состоял на военном учете в военкомате города Баку и умер 1 июля 1984 года. Мы бы вполне могли с ним встретиться, так как поиск по селу милосердия я начал за четыре года до ухода Гришмановского из жизни. Но… видно, не судьба.

В столице Азербайджана Баку я разыскал вдову Гришмановского, врача Лею Зеликовну, и двух его сыновей от второго брака — Юрия и Александра. Мы встречались в Кирове, куда вся семья приезжала по приглашению местных властей на торжества по поводу награждения села Почетной грамотой Верховного Совета Украины в 1985 году. Потом они приезжали ко мне в Москву и передали ряд ценнейших документов, в том числе знаменитую личную печать врача Гришмановского.

Удалось разыскать Валентину Андреевну Голубь, проживавшую в селе Федоровка Иваньковского района Киевской области, а также ее сына — Гришмановского Вадима Афанасьевича, поселившегося с семьей в селе Иваньково. Валентина Андреевна и Вадим прояснили мне многое, казавшееся туманным, расплывчатым в дальнейшей жизни начальника госпиталя.

Гришмановский оказался у немцев под сильным подозрением. За ним установили слежку и даже готовились арестовать, но до поры не трогали. Как ни странно, Гришмановский внушал невольное уважение. Его как бы побаивались, о чем рассказал мне бывший полицай, после отбытия наказания доживший свой век в Кирове. Ходил врач по селу с гордо поднятой головой в неизменной военно-морской форме.

Получив предупреждение о том, что приказ об аресте уже подписан, Гришмановский с пришедшей за ним любимой подругой Валей Голубь в ту же ночь покинул село. Глухими тропами прошли они десятки километров, заметая следы, и только через неделю добрались до Красиловки. Тут мать Вали благословила их старинной семейной иконой, и Гришмановский на правах «законного» мужа поселился в ее доме. Вскоре он получил официальное разрешение и начал работать фельдшером. Должность при красиловском медпункте оказалась очень удобной. Афанасий Васильевич собрал нескольких комсомольцев в подпольную группу и поставил перед ними задачу собирать сведения о войсках противника, вести разъяснительную работу среди местных жителей, добывать для партизан продукты и медикаменты.

Гришмановский связался с отрядом имени Щорса, только что созданным в тех местах, и передавал туда разведданные. Периодически он сам отправлялся в отряд, прихватив медицинскую сумку, чтобы оказать помощь раненым и больным партизанам. Тех, кто нуждался в стационарном лечении, направлял в районную больницу под видом местных жителей. Спасая молодежь от угона в Германию, выдавал липовые справки о разного рода болезнях: туберкулезе, сифилисе, хроническом бронхите. Конечно, опасность грозила врачу на каждом шагу. Но он был бесстрашным человеком. Он ничего не боялся.

Валентина Андреевна Голубь, рассказывая о Гришмановском, не роптала на судьбу и сумела сохранить о своей первой и, похоже, единственной любви самые прекрасные воспоминания. До недавнего времени она хранила черную флотскую шинель Афанасия Васильевича, пока та совершенно не истлела.

Однажды, рассказала Голубь, в село нагрянули жандармы. До них стали доходить слухи о подозрительных делах красиловского фельдшера… Заходят двое в хату и говорят:

— Собирайся, лекарь, пойдешь с нами…

— У вас есть письменный приказ о моем аресте? — строго спрашивает Афанасий Васильевич на немецком языке.

Жандармы опешили. Они привыкли, что селяне при их появлении гнули спины, униженно кланялись, а этот…

— Нет, — отвечают, — звонил герр комендант, велел…

— Полагаю, он меня с кем-то перепутал. В нашем протекторате поощряется работа специалистов. Сейчас я иду принимать роды. Должен родиться мальчик, будущий рабочий для Германской империи. Так что не мешайте мне, господа, трудиться!

С этими словами Гришмановский спокойно взял медицинскую сумку и не спеша прошел мимо остолбеневших от невиданной наглости немцев.

Эпизод, поведанный Валентиной Андреевной Голубь, очень характерен для поведения Гришмановского в тылу врага, человека удивительного мужества и стойкости. По его наводке партизаны внезапным налетом разгромили отряд карателей в Пантелеевке того же Иваньковского района, пустили под откос два воинских эшелона, шедших к фронту.

В последние недели оккупации, опасаясь ареста, Гришмановский ушел в лес. В партизанском отряде доктора встретили с распростертыми объятиями. Вскоре, однако, приключилась беда. Афанасий Васильевич подорвался на мине и был ранен в правую голень, отчего всю последующую жизнь прихрамывал. Не успел как следует поправиться, как совершенно случайно наткнулся на немецкий патруль. Его таки арестовали, повели в Иваньково, но там чудом удалось бежать: попросил конвоира отвести его в туалет, обнаружил, что доски задней стенки расшатались. Раздирая в кровь пальцы, раздвинул их, выскользнул наружу и задами ушел из села.

Наступающие войска Красной Армии Афанасий Васильевич встретил в качестве врача партизанского отряда. В 1966 году в Баку пришло сообщение, что он удостоен партизанской медали. Гришмановский был болен, поехать в Москву за наградой не смог. Она разыскала героя уже после его смерти.

После тщательной проверки тут же на фронте Афанасию Васильевичу присвоили звание майора и направили врачом в полевой госпиталь 13-й армии 1-го Украинского фронта. С боями дошел Гришмановский до Берлина, участвовал во встрече на Эльбе с американцами. За исключительное хладнокровие и смелость, проявленные на передовой, майора в конце 1944 года наградили орденом Красной Звезды. А вот и характеристика, выданная Гришмановскому начальником 849-го полевого инфекционного госпиталя майором Масловым, хранящаяся у меня в архиве:

«Работая в госпитале 849 с 21.12.44 г. по 6.06.45 г., показал себя трудолюбивым, хорошо знающим свое дело начальником терапевтического отделения и врачом. Отеческая забота о больных, чуткое к ним отношение, желание использовать все возможные средства для скорейшего излечения больного вызвали самую горячую благодарность со стороны пациентов».

Что касается личной жизни моего героя, то и здесь произошло крушение судеб. Война развела Гришмановского с его славной, милой Валюшей Голубь. Он долго писал ей с фронта, получал весточки от нее. Но переписка становилась все реже, особенно когда Афанасий Васильевич попал в инфекционный госпиталь, где работы было невпроворот. К тому же он сам заболел. Выходила его врач Рубина Лея Зеликовна, ставшая впоследствии его женой.

Еще долгие годы оставался Гришмановский военным врачом. Служил за границей, в центральной России, в Сибири и везде был на самом хорошем счету. Об отношении к нему больных свидетельствуют многочисленные благодарственные письма, присланные вылеченными им людьми на имя своего ангела-хранителя…

Уволившись в запас, Гришмановский с 1955 по 1982 год работал в 3-й поликлинике города Баку заместителем главврача по лечебной части. И здесь о нем сохранились только самые теплые воспоминания. В благодарственном адресе перед уходом на заслуженный отдых начальник поликлиники и сослуживцы написали:

«Дорогой Афанасий Васильевич! Коллектив с глубоким признанием, душевным волнением и сердечной благодарностью отмечает ваш долголетний труд на страже здоровья трудящихся. Вся ваша сознательная жизнь отдана беззаветному служению Родине и народу. Ваше исключительное великодушие, чуткость и внимание снискали непоколебимый авторитет, уважение и всеобщую любовь…»

Добавить к этим словам нечего.

А теперь о других участниках кучаковской госпитальной эпопеи.

Тяжелые испытания выпали на долю лейтенанта Якунина. С покалеченной и практически недействующей правой рукой, едва волоча ноги, Михаил Иосифович вынужден был первую военную зиму скитаться по территории, временно оккупированной немецко-фашистскими захватчиками. Прошел Киевскую, Черниговскую, Могилевскую области, добрался до Смоленской и тут дождался своих. То, что ему пришлось за это время пережить, может составить отдельную книгу.

После прихода на Смоленщину Красной Армии Якунина демобилизовали по инвалидности. Кем только он ни работал на гражданке: военруком в школе, заведующим складом, начальником АХО. Потом перебрался в Москву, вернулся на родной завод имени С. Орджоникидзе. Отсюда его направили в Высшую профсоюзную школу. Пришлось выучиться писать левой рукой. Перед уходом на пенсию бывший командир работал ведущим инженером в Министерстве промышленного строительства.

С Якуниным мы часто перезванивались, иногда встречались, а на 9 мая отправлялись в Кирово. Здесь у братской могилы Михаил Иосифович неизменно встречал жену и сына своего бывшего командира капитана Кермана, которые ежегодно приезжали весной в Артемовку почтить память дорогого им человека.

Не менее сложной оказалась судьба Дмитрия Васильевича Тулушева. Как он сам написал бывшей няне Кучаковского госпиталя Анне Андреевне Лукаш, которую когда-то звал мамой, «пришлось пережить очень многое. Я испытал ужасы плена, побег из Германии, войну в партизанах, тяжелое ранение, стал инвалидом войны…» Д. В. Тулушев жил в городе Раменском Московской области, однако на письма, посланные мною недавно, он уже не отозвался.

Нелегкая доля выпала Федору Павловичу Чулкову. Уйдя из Кучакова, он по дороге в селе Хотимск был схвачен гитлеровцами. Спасли политрука крестьяне, помогли бежать из плена, а укрыла сельская учительница. В феврале 1942 года Чулков был уже в своей части, где продолжал воевать до 1944 года. Однако раны, полученные под Артемовкой, дали о себе знать, и он был комиссован по чистой. Придя домой, долго лечился. В Новосибирском институте восстановительной хирургии его поставили на ноги. Хоть и с костылями, а начал ходить. Работал бухгалтером в Михайловском лесхозе на Алтае, потом инженером-экономистом. У него трое детей, четверо внуков. Последнее время жил со старшей дочерью в Барнауле.

С Иваном Тихоновичем Фесенко мы встречались в Кирово, куда он регулярно приезжал погостить. Уже пенсионер, он был по-прежнему высоким, плечистым — косая сажень в плечах. На моложавом лице озорно поблескивали карие глаза, но шевелюра, все еще густая, поседела. У Фесенко трое взрослых детей. Все получили образование, стали нужными обществу людьми. По последним данным, жил Иван Тихонович в селе Николаевка Амвросиевского района Донецкой области.

Об Александре Петровиче Крутских я уже упоминал. Он москвич, жил неподалеку от меня, потом куда-то переехал. Группа бойцов, что уходила с ним из Кучакова, с боями прошла по тылам врага. В пути они действовали как партизанский отряд. Нападали на фашистские обозы, устраивали завалы на дорогах, уничтожали небольшие группы гитлеровцев. Каждый боец обзавелся трофейным оружием. Боеприпасы, патроны, гранаты тоже добывали у врага. Маневренный, сплоченный отряд нанес фашистам немалый урон, и те все время преследовали его. Красноармейцам приходилось уходить в леса, делать обходные маневры, чтобы снова ударить в самом неожиданном для противника месте.

Ичня, Нежин, Конотоп, Обоянь — вот вехи этого трудного, извилистого пути. В январе 1942 года они пересекли линию фронта в районе Старого Оскола и попали в расположение 40-й армии Юго-Западного фронта. В один из ее полков была откомандирована санинструктором Виктория Михалевич. Дальнейшие следы ее затерялись. Остальные бойцы под командованием Крутских были направлены на спецзадание по срочной эвакуации зерна из хутора Лог за Волгу. Затем они влились в состав 1-й гвардейской армии Сталинградского фронта, где и начали свой путь на Запад.

Лейтенант Крутских стал командиром взвода связи 3-го гвардейского стрелкового корпуса, воевал на Дону, на Украине, в Польше. Победу встретил в Берлине.

Затерялись следы доктора Михайловского из Славуты. Известно только, что он покинул Кучаково незадолго до ликвидации госпиталя и направился на родину.

Теперь о жителях села.

Все восемь коммунистов Кулакова во главе с Григорием Антоновичем Кравчуком вслед за членами подпольного Бориспольского райкома партии были схвачены гестапо и погибли в фашистских застенках. Последним, уже летом 1942 года после совершения ряда диверсий на вражеских коммуникациях второй раз был арестован Андриян Васильевич Заноза. В сорок первом немцы, продержав его месяц в тюрьме, выпустили. Но Заноза, вернувшись в село, продолжил подпольную деятельность. Подпольщики предупредили Андрияна Васильевича о приходе эсэсовцев, и он мог бы спастись. Но Заноза бежать отказался, заявив: «Если скроюсь, погибнут жена, дети, отец и мать, семья брата. Не могу этого допустить!» Андриян Васильевич и тут поступил как мужественный человек. Он пожертвовал своей жизнью, чтобы спасти близких.

Стариков-кучаковцев В. Е. Дворника, Р. П. Пащенко, А. И. Лукаша, М. И. Олексиенко, директора школы Л. Г. Билыка нет давно в живых. Погибли на фронте уже после освобождения Украины санинструктор А. 3. Цыпкин и учитель И. С. Гладун, муж Е. С. Горунович.

Евдокия Степановна Горунович, дважды вдова, проработав сорок два года бессменной заведующей медпунктом, ушла на пенсию. Вскоре ее не стало. Хоронили ставшую родной фельдшерицу всем селом.

Бывшие сандружинницы, медицинские сестры Кучаковского госпиталя, конечно, постарели, болеют. Некоторых уже давно нет в живых.

Не вернулись с войны пять братьев Екатерины Порфирьевны Конченко, в девичестве Пащенко. В память о них одна из улиц села названа улицей братьев Пащенко.

Много воды утекло с тех памятных дней сорок первого года, заросли окопы. Зарубцевались раны. Выросли новые поколения селян.

Не узнать теперь Кирово. Разрослось село, вобрав в себя ближайшие хутора, в том числе многострадальную Артемовну. Теперь это крупный населенный пункт. Вдоль заасфальтированных улиц стоят нарядные дома с телевизионными антеннами на крышах. Село постоянно благоустраивается. В нем давно есть электричество, радио, газ, водопровод. Построена новая школа-десятилетка. Есть стадион, клуб.

Я очень признателен всем товарищам, способствовавшим в сборе и организации материалов для книги: бывшему секретарю Бориспольского горкома партии, руководящему ныне одной из киевских строительных организаций, Анатолию Петровичу Зозуле, бориспольскому райвоенкому, тоже бывшему, Николаю Антоновичу Мельникову, работнице Киевского областного архива Ольге Сергеевне Кременчугской и главе сельского Совета, ушедшей со своего поста Ольге Михайловне Рудой.

Но особую благодарность за активную помощь хочу выразить секретарю Украинского фонда «Поиск» неутомимой Стефании Петровне Цакун. Она многие годы собирает материалы о павших и забытых героях Великой Отечественной войны. Именно благодаря стараниям С. П. Цакун были восстановлены некоторые детали создания и работы Кучаковского госпиталя.

Спасибо также ее боевой помощнице Ольге Васильевне Бачинской, содействовавшей организации встречи в селе Кирово. Благодаря ее неуемной энергии, умению убеждать в правоте задуманного людей разного возраста и занимаемого положения мероприятие состоялось.

Таким образом, недавно, в пятьдесят пятую годовщину создания Кучаковского подпольного госпиталя мне снова довелось побывать в этом легендарном селе, почетным гражданином которого по решению Сельской Рады я являюсь с 1985 года. Украинский фонд «Поиск» и его председатель Георгий Евтихиевич Ясев пригласили меня на проходившую там торжественно-траурную церемонию памяти павших в грозном сорок первом под Артемовной и живых, возвращенных в строй Селом Милосердия. В который раз я встретился с героями моей книги. Немного их осталось. Со слезами на глазах ко мне подходили участники трагических событий первого периода Великой Отечественной…

Я снова увидел замечательных людей, образы которых ношу в сердце, — Ивана Васильевича и Софью Александровну Дворник, Ольгу Кирилловну Комащенко, Екатерину Порфирьевну Конченко, Лидию Степановну Пащенко, Ульяну Елисеевну Хобту, Софью Ивановну Тригубенко и других.

Эти простые сельские люди всегда восхищали своим неброским мужеством, скромностью, стойкостью. Им и по сей день, могу это утверждать, присущи удивительная душевная щедрость, отзывчивость на все доброе, благородное.

В селе во время торжественно-траурных церемоний был заложен мемориальный музей, посвященный подпольному госпиталю. Надеюсь, в его экспозиции разместят портреты всех без исключения селян, участвовавших в спасении и лечении раненых воинов.

Давно носилась в воздухе идея представить подвиг кучаковцев в экспозиции Национального музея Великой Отечественной войны 1941–1945 годов. И вот недавно я получил письмо за подписью директора музея А. С. Артемова, где он подтвердил: «Пришло время отразить подвиг кучаковцев как ярчайший пример душевной силы наших людей и в экспозиции мемориала».

Я готов всемерно содействовать такому благородному делу, подлинные документы, фотографии героев книги, письма раненых, бывших на излечении в госпитале, знаменитая печать доктора Гришмановского — это и еще многое другое, хранящееся в моем архиве, будет передано музею.

Воистину народный подвиг, совершенный крестьянами села Кирово — Кучаково, как говорилось на торжественно-траурном митинге, не померкнет никогда. Слава его будет жить в веках!

1980–1982.

с. Кирово, Киев, Москва

Content

Анатолий Полянский
Село милосердия

1. ГОРЬКАЯ ДОРОГА

2. В КОЛЬЦЕ

3. БОЙ ГРЕМИТ ЗА ОКОЛИЦЕЙ

4. НА ПРОРЫВ

5. ПОЛЕ СМЕРТИ

6. ИНОГО ВЫХОДА НЕТ

7. С МИРУ ПО НИТКЕ…

8. ЛИХА БЕДА НАЧАЛО

9. ПЕРВАЯ ЛАСТОЧКА

10. ЗА ВСЕ В ОТВЕТЕ

11. ЗАБОТЫ… ЗАБОТЫ…

12. ОПАСНОСТЬ НАРАСТАЕТ

13. НАДО УХОДИТЬ!

14. ПРОЩАЙ, КУЧАКОВО!

ВМЕСТО ЭПИЛОГА. НЕ ПОМЕРКНЕТ НИКОГДА