Алексей Винокуров

Темные вершины

Оформление серии Алексея Дурасова

© Винокуров А., 2020

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

* * *

Меж тобой и страной ледяная рождается связь —

Так лежи, молодей и лежи, бесконечно прямясь…

О. Мандельштам

Часть первая

Во тьму

Глава 1

Базилевс

Сегодня был особенный день, редкий, да что там – единственный в жизни.

Сегодня он узнал о том, что он кадавр – живой труп, мертвое тело, ходячий прах. Труп хладный, холодеющий, стылый, хоть и не совсем: мраморная кожа еще догорает рыжими пятнышками беглого тепла. Если бы кто решился сейчас поцеловать царственную руку, то ощутил бы губами остатки звериного жара – странным капризом природы, бывает, хранится он на покойниках еще пару часов после смерти.

Но градусник не человек, в нем гуляет ртуть чистая, допотопная, такой еще мамонтов пользовали… это вам не электроны апокалипсиса, оплошность исключена.

Оттого и стоял теперь над базилевсом матерый эскулап – начетчик, знайка, травленый волк. Стоял, пялился на термометр, не верил глазам, а выстоять ничего не мог. Да вот и сами посудите, коллеги: простой дежурный медосмотр – тут нажать, там воткнуть, моча на просвет, дерьмо на понюх, а в конце вечное, как скрижаль завета, заключение о несокрушимом здоровье…

И вдруг такое. Эдакое.

Да, тут можно сойти с ума, очень даже можно. И не только рядовому лекарю, но и светилу в белоснежном пиджаке, в галстуке – брильянт, в запонках – изумруды.

Что он теперь скажет базилевсу, на что решится и решится ли вообще? И сказать нельзя, и утаить никак: свирепый нрав потентата известен и ближним, и дальним, и казненным, и помилованным.

Не то чтобы базилевс сам обо всем не догадывался. Он догадывался, базилевс, он ведь только с виду простак, на деле же умен, хитер, в бане спиной не поворачивайся, а повернешься – не кряхти. А врач этот… что врач? Он подозрения только подтвердил. Да и не врач даже подтвердил, врач – это так, к обычному градуснику дорогой пережиток. Термометр, друзья мои, – вот что сведет мир с ума, сотрясет в основах, повалит навзничь. 25,1 – это, я вам скажу, температура, это наводит на мысли, на чувства разные. Кто тут, к примеру, в покойники последний? Никого? Так я первый буду, хе-хе…

Мда-с, шутки, веселье, резвость – это прекрасно, это так по-царски. Но при том, как ни крути, его августейшество теперь жмур, усопший, покорник… Это он недавно узнал – человек еще живой, дышащий, но уже преданный трупу – не покойник, но покорник. Хорошо звучит, красиво, а главное – страшно.

А эскулап, не опомнившись толком от потрясения, уже делал привычную работу: заговаривал, убаюкивал, успокаивал – в первую очередь себя самого.

– Перетрудились, базилевс, – мямлил врач, вздрагивал голосом, робел встретиться с застывшими, окаменелыми, но все еще зоркими глазами пациента. Зоркими, проницающими до души, до самых ее потрохов, до последней кишки, до жалкой медицинской потуги. – Нагрузки чрезмерные, упадок сил. Вам бы отдохнуть, потентат. На воды, в южную резиденцию, в теплое море, на солнышки…

Базилевс чуть покривил губу – то ли улыбка, то ли чего пострашнее выползло из желтых его зубов, поди догадайся, эскулапово семя. Нет, солнышки тут не помогут, сколько бездну ни грей, теплее не станет. Вонять – это да, для пущего смраду хорошо останки на солнышко выставить, ну а так… для электората, доктор, прибереги свои рецепты… А разговоры про нагрузки да упадок сил – это все в пользу бедных, в пользу нищих. Он и сам диагноз свой знал, угадывал давно, много дней назад стал выползать он из проломов разума. Но то, что раньше было догадкой, домыслом, смутным подозрением, стало теперь очевидностью, былью, книгой бытия.

А ведь как хорошо начинался день! Настроение с утра было не то что неплохое, а такое… беспечное. Как будто не базилевс он над шестой частью суши, а бодрый какой-нибудь людоед мелкого племени на зеленых, мохнатых, как задница, и забытых богом островах. И всех-то его забот людоедских только и будет, кого сожрать нынче – врага или друга, и в каком именно соусе.

Вот с таким настроением – радостным, солнечным – он и встретил врача. И тот, светило, академик, профессор с подходящей фамилией Хитрован голым инстинктом, чуткой кожей унюхал расположение вождя, а с ним и деньги, почет, славу. Унюхал, расцвел, заулыбался, засиял на высочайшего. Сиял, сиял, пока клиента не настигло законное раздражение, а потом и праведная злоба – у вождей, как известно все праведное, даже понос.

Отчего, однако, злоба и отчего понос? – спросит через века ученый историк, измышляющий биографию высочайшего для просвещения народа, для подражания и примера.

А оттого, знаете ли… Выводил его из себя этот профессор, оскорблял одним присутствием. Врачи, знал, страшнее простых смертных, жизнь их не учит, самый дубовый электорат – и тот приятнее. Парацельсы, авиценны, всякие там эскулапии – тыща лет, как жизни нет! Самонадеянные, наглые, грубые, и хуже всего – профессора. Думают, что они – главные, что всех за яйца держат. Могут и руку сдавить покрепче, в гроб уложить – а кому же в гроб охота, все боятся. Вот и надмеваются над клиентом, важности напускают, снисходительности. К кому снисходительности, козлы безрогие, к высочайшему?! Да он – одним пальцем с лица земли их племя тараканье, сожжет, распылит в прах, уничтожит…

Потентат выдохнул, умерил дыхание, хотел быть справедливым, как великие предтечи его, коим несть ни цифры, ни исчисления. Предтечи все были гуманисты – перед казнью любой враг мог высказаться и покаяться в грехах. Вот и вы, мои хорошие, высказывайтесь, пора… Только не затягивайте, не помогут вам ваши пердисловия, не спасут от насильственной милости.

Конечно, над божественным базилевсом нет у врача власти, пусть даже не надеется. Но ведь и не каждый, кто болен, базилевс. Есть и простые генералы, и олигархи, и бомжи разновсякие, скажете вы. Но и над этим над бомжом нет у врачей власти, даже бомжа не могут они спасти, это уж, извините, от врачей не зависит. А от кого зависит? – спросите. Может, от Бога – который еще неизвестно, есть ли, фактов маловато…

Убить, правда, врачи могут, тут спорить нечего. Убить, покалечить, словом, жизнь испортить так, что хоть заранее вешайся. Но это ведь и любой может убить-покалечить, любой разумный, воспитанный человек, поднявшийся над своей жалкой природой. Милое дело – ближнему жизнь попортить, на его памяти мало кто мог устоять.

А врач между тем мыслей базилевса не слышал, щерился тихо, млел от важности, клизму мечтал великому человеку вставить. Весь мир трепещет, памперсы замочил, снизу вверх на вождя глядя: как бы бомбой не звезданул! – а он, эскулап, изгаляется, харизму священную хочет топтать итальянскими ботиночками на рыбьих шерстях. А после домой, свинья, завалится и мадаме своей, за обедом, за котлетами, порыгивая сладко, начнет врать про кишки и печенки, и про все тайное устройство тела потентата. Тела, непостижимого для целого мира, но не для него, врача и светилы.

Тут базилевс вздрогнул и отвлекся от мыслей – врач что-то говорил, губы ужимались бледными червяками.

– Простите, не расслышал… – буркнул базилевс (до сих пор из него это «простите» лезло, отрыжка бедной юности, а ведь прощать тут может только он, а уж никак не его).

– Аквариум протек, рыбки улетели? – ерничал врач, с любопытством озирая большой стеклянный параллелепипед в углу кабинета.

Базилевс хищно обрадовался: вот случай сбить спесь с дурака.

– Это не рыбки, – отвечал любезно, – это дракон.

Да, ему нравилось такое – с высоты его положения проявить вежливость, любезность, за которой черной пропастью покачивалась дикая ярость, способная уничтожить полмира.

Но доктор не знал этого, принимал все за чистую монету, за так и надо. И сейчас тоже искренне удивился, повернулся, навел воображаемый лорнет.

– Дракон? Какой дракон? Буквально или, я извиняюсь… как символ государственной власти?

– И символ тоже… Но вообще-то обычный, с Комодо. Так сказать, драко натуралис, хе-хе…

Тут сухому докторскому воображению неизвестно почему представились болотного цвета жилистые крылья, длинная морда с неправильным прикусом, холодный рыбий глаз. Он поежился.

– Где же он сейчас, ваш символ?

– Погулять вышел… Гуль-гуль, ням-ням, понимаете? Освежиться, закусить…

На лице доктора отразился легкий ужас. Базилевс злорадно отметил, что бледен стал лекарь, прежде розовый, яко пупс.

– Да вы не бойтесь, – милостиво выговорил потентат. – Ничего с ним не будет, с драконом. Во дворце предупреждены, никто его не тронет… Освежится и вернется.

Доктор шутку не оценил, насупился, сухо перешел к опросу, провел визуальный осмотр, постукал в грудь, заставил дышать – не дышать. Затем измерил давление, и, наконец, добрался до температуры.

Вот тут-то его и шарахнуло со всей дури. 25 и 1 – меньше только в морге. Судя по градуснику, пациент уже какое-то время был в глубокой коме. И оттуда, из комы, раздавал приказания, подписывал законы и отнюдь не торопился на кладбище, где ему самое, между нами сказать, и место.

Профессор еще мямлил что-то, пряча глаза, – прячь не прячь, от судьбы не уйдешь, – а базилевс уже обреченно жал кнопочку тайного вызова, уже мечтал поскорее закончить все дело и забыть, забыть навсегда… ну или хотя бы до ужина.

Вошел сам начальник охраны в ранге Хранителя – по долготе и силе звонка понял, что дело не рядовое, надо явиться лично. Базилевс гримасой отослал врача за дверь, подождал, пока статный Хранитель – золотая звезда на лысом погоне – подойдет поближе.

– Гиппократа наградить, – велел негромко, – и на отдых…

«На отдых» тут могло значить только одно – вечный покой. Идеже нет ни болезней, ни печалей, ни медосмотров. Потентат сказал это тихо, но решительно, не усомнишься.

Сказал – и тут же пожалел… А потом еще и пожалел, что пожалел. Надеялся, что теперь-то уж все станет легко и просто: раз-два, нет человека. Ведь если умирать, то для чего же еще, как не для простоты и легкости бытия? Так и он: мечтал о цельности, несокрушимости, надмирности – и чтоб ни людей, ни пустых сожалений. Мечтал, но пока не добился, что-то не вытанцовывалось. Мертвец еще не взял над ним полной власти, еще шевелилось в душе теплое, слабое, беззащитное… Маленькое, жалкое. Убьешь, говорило маленькое, обратно не воротишь.

Ну и что, отвечал он маленькому беззвучно, какая разница? Вот было, вот нет – всем по барабану.

Но себя убедить не мог, понимал, что есть, есть разница. Не между живым и мертвым разница, кто ее смотрит, а между тираном настоящим и им, базилевсом. Но чем же он хуже настоящего? Разве при нем не убивали людей? Убивали, еще как. Но он об этом как бы ничего не знал. Как бы не имел отношения. Приказов кровавых не раздавал. Не считал, что обязательно всех в асфальт закатать. Это все свита делала, ну на то она и свита, чтобы читать в сердце владыки. В душе только мигнуло что-то, а уж раз – человек и сгинул. А что до самого базилевса – то нет, не говорил, не приказывал, не виновен. И если бы подступил какой-нибудь термидор, брюмер или, не к ночи будь помянут, октябрь, и чернь с голым каком понесла бы все по кочкам, и хотели бы вздернуть вождя на виселицу – то не за что было бы им, не за что. Не виновен, понимаешь, он в крови того-сего праведника. И в крови говнюков тоже не виновен… Теперь вот настал наконец момент отличиться, перейти черту, встать вровень с другими тиранами, а то и превзойти, а он колебался, не решался, сам себя уговаривал: воскресишь – не воскресишь…

Хранитель еще постоял пару секунд, ожидая, не будет ли новых распоряжений. Ничего не дождался, кивнул, вышел вон. Базилевс горько подумал, что слишком много дал воли прислуге. Пора, подумал, давно пора покончить со всем этим дешевым либерализмом… Отчего так мало его трепещут, его, столпа государственности, на котором зиждется страна и даже мельчайший человечек в ней? Нет, теперь, когда он наконец умер, придется все-таки начать новую жизнь. Жестокую, сияющую, историческую. И кесарю в ней будет кесарево, а людишкам – людишково…

Начальник охраны, выйдя из кабинета в прихожую, легко, одним пальцем прихватил Хитрована в его пиджаке, повлек, как есть, белоснежного, с брильянтами-изумрудами за собой по пустым, мрачным коридорам, где с каждой стены затхло дышала то ли вечность, то ли простая плесень рода фузариум. На перекрестке вдруг встал, повернулся, посмотрел прямо в глаза.

– Ну так и что? – сказал.

Врач глядел на него с ужасом. Надо было отвечать – и отвечать правду, шутки кончились, это было ясно, как день.

– Он, кажется…

Охранник все глядел на него – вроде заботливо и в то же время без всякого выражения на твердом лице.

– Кажется, он… – повторил врач, не решаясь идти дальше.

Воплощенная невозмутимость дрогнула, охранник открыл рот, фикса блеснула в глаз самоварным золотом.

– Что?!

– Умирает? – как-то вопросительно сказал врач.

Охранник задумался, чего уж вовсе нельзя было от него ждать, – как если бы задумалась вдруг каменная стена. Потом кивнул головой.

– Умирает, – сказал согласно, – но не он.

– А кто? – чуть слышно спросил врач.

Но вопрос этот был уже лишним, неуместным был вопрос. Все и так сделалось ясно – без криков, шума и выстрелов в упор…

Они стояли и смотрели друг на друга – врач и Хранитель, спаситель и палач. Смотрели минуту, другую, третью.

Наконец врач не выдержал, в голосе дрогнула жалобная нота:

– Мне к пациенту надо ехать… Я свободен или?.. Мне можно идти?

Хранитель только плечами пожал:

– Почему нет, идите.

Врач оглянулся радостно, растерянно: а куда?

Хранитель молча взял его за руку, молча прошли несколько длинных коридоров, загибая все время влево, как бы стремясь не выйти, а войти в центр чего-то несказуемого. И в самом деле, спустя пару минут открылась перед ними стеклянная стена, а за нею сад камней, совершенно японский.

Серый, словно мраморный песок улиткой закручивался к центру, четыре бледных уродливых глыбы стояли по краям, и одна, самая уродливая, длинная, замысловатая, бурая, разлеглась посередине – там, куда следом за вращением Земли двигался и приходил взгляд. Заключенный в четыре стены, смотрелся сад в бледные небеса – хотел, но не мог в них отразиться. А может, наоборот все было – это небеса и вся Вселенная хотели отразиться в саде, но не могли, не могли…

Минуту, другую, третью стоял врач, глядя в сад. Забыв о Хранителе – да никакого Хранителя рядом уже давно не было, – он сделал невольный шаг вперед и прошел сквозь стеклянную стену, шагнул на песок. Он все смотрел и смотрел, не отрываясь, пока, наконец, глаза его не заслезились, и дрогнул, поплыл перед глазами холодный, пустой осенний воздух. И тогда он вдруг увидел, как самый крупный камень зашевелился, поднялся на короткие кривые ноги, обратился в дракона и не спеша двинулся прямо к нему. Изо рта его вынырнул тонкий раздвоенный язык, затрепетал стреноженной молнией…

Хранитель шел по коридорам, уперев глаза в пол и считая шаги, шел, стараясь не спешить, не прийти раньше времени. Вдруг впереди что-то случилось: Хранитель не мог идти дальше. В ярости он поднял пламенеющий взгляд и осекся – дорогу ему преградил невзрачный человек, внешности серой, мышастой, ускользающей от глаза; вокруг него стаей легких бабочек мерцала темнота.

Хранитель замер, почтительно склонил голову, не смел смотреть в лицо темноте.

– Как базилевс? – негромко спросил мышастый. – Что доктор сказал?

– Сказал, что мертв.

Мышастый с минуту стоял в задумчивости.

– Значит, кадавр уже в нем, – проговорил чуть слышно. Вздохнул и кивнул Хранителю: иди, мол, милый, нечего стоять столбом, дырку в земном шаре простоишь.

Хранитель, все еще не поднимая головы, пошел дальше очень прямо, стараясь ставить стопу тихо и ровно, как будто боялся, что ноги вдруг подломятся и он упадет, ткнется лбом в натертый, твердый, как смерть, паркет.

В себя пришел только перед самой дверью базилевса. Стоял, считал вдохи и выдохи, успокаивался. Наконец, когда сердце перестало биться в ушах, взялся за ручку, открыл тяжелую дверь, заглянул в кабинет.

Тут не было ни единой живой души, лишь трехметровый бурый ящер шумно отдувался в углу аквариума, только что пустого.

– Вопрос решим, – негромко сказал Хранитель, не глядя на ящера.

Ящер ничего не ответил. Он и вообще был неразговорчив, этот ящер Varanus komodoensis из семейства варанов (в длину достигает 3 метров, вес – до 166 килограммов, включая непереваренную пищу, образ жизни одиночный, пойкилотермный).

Хранитель еще постоял несколько секунд, вежливо посматривая на замаскированную дверь, – за ней, он знал, была комната отдыха базилевса. Но в кабинете так никто и не появился, и он вышел, бережно прикрыв за собой темные двустворчатые врата тяжелого мореного дуба.

Глава 2

Незваные гости

Грузин сидел в огромном черном кресле, впившись пальцами в подлокотники. Он врос в кресло, утонул в нем, почти растворился – так он думал скрыться от страданий, которые, словно псы преисподней, шли за ним по пятам, преследовали, гнали, рвали на части. Окна, двери – все было закрыто, задернуто, погружено в полутьму, благодатную, холодящую, но все равно жаркую, мучительную, трудную.

Бедная его, почти разломленная пыткой голова запрокинулась назад, глаза мученически уперлись в низкие багровые облака, плывущие по темному, в золотых разводах потолку. Облака пульсировали, вспыхивали, из них вырывались молнии, ударяли прямо в мозг, в правую сторону, живую еще, трепещущую, а левая была суха, мертва, недвижна…

Молнии били одна за другой, а он вздрагивал от чудовищной боли, корчился, как заяц, пойманный в капкан, и корчился с ним вышитый на спинке кресла желтоносый орел-могильник, раздирал могучие крылья, хотел сорваться, улететь прочь. О, если бы разогнать кровавые тучи, распылить, пролить дождем – сразу стало бы легче, спокойнее, он знал это, и никаких денег бы не пожалел. Но тучи были прокляты, на них не действовала ни твердая углекислота, ни йодистое серебро, ни свинец, и не было такого самолета, чтобы доставить к ним нужный реагент.

О смертное тело, изнывающее на эшафоте муки, о боль, способная сломить самую могучую волю, – будь оно все проклято! И будь проклята подлая болезнь гемикрания, от которой страдал еще прокуратор Понтийский Пилат, и многие за ним, а теперь вот, следом за великими, не пощадила злая хворь и его, Валерия Кантришвили.

Прокуратор лечился от болезни, поглаживая дога, и это ему очень помогало – пока на горизонте не появился, осиянный славой, великий лекарь Иисус Назорей. Кантришвили повезло меньше, ему не помогали ни собаки, ни кошки, ни иные звери и насекомые. С каждым новым приступом он все глубже спускался в преисподнюю, а древний доктор все не спешил воскреснуть и явиться на пороге его спальни.

Нет, он не сломился, конечно… не так сразу, во всяком случае. Он перепробовал все, от папазола до обертывания головы кожей молодого крокодила – вычитал в каком-то древнем папирусе этот вернейший способ, которым спасались от мигрени еще цари древнего Та-уи. Но то ли обманули предки фараонов, кинули подлянку, то ли крокодил был недостаточно молодой, а может, и то и другое сразу – кожа не действовала, нет, никак. Часами Валерий Витальевич сидел, обмотавшись зловонной жесткой шкурой, похожий в темноте на страшного выходца с того света, но все было втуне – только башка без толку прела, как утиные яйца в извести.

Но чего же было ждать, скажите, от рядового крокодила, если не спасали даже новейшие топирамат с габалентином!

Не помогало ничто и никто – ни обычные врачи, ни испытанные временем бабки, ни даже маги с экстрасенсами. Маги бешено вращали белками, бормотали о порче и сглазе, экстрасенсы вкрадчиво упоминали об астральных хвостах, которые хорошо бы обрубить… Все это приводило Кантришвили в бешеное раздражение: в разговорах о хвостах чудились ему неприличные намеки на то, что он не законный потомок гордого орла, а байстрюк, осел, рожденный от обезьяны, словно какой-нибудь Чарльз Дарвин. Однако он овладевал собой, соглашался на лечение, ибо лучше здоровой обезьяне, чем дохлому орлу. Порча снималась, хвосты иссекались в лапшу, но болезнь не пятилась, а только набирала силу, грызла, морила, мордовала.

Кто-то из многочисленных и бесполезных докторов рекомендовал ему прогулки на свежем воздухе. Грузин послушался, часами гулял по яблоневому саду, то хрупкому, заснеженному, в узорных ледяных порезах, то в сиренево-белом пушистом цветении, то отягощенному греховными глянцево-красными, как поцелуй, плодами. Гулял, шевелил широкими ноздрями, нюхал кислород, вдыхал полной грудью, до головокружения, до потери себя… Но всего-то и пользы из этого было, что зверский аппетит, а мигрень не делала назад и шагу, будто угнездилась в нем навсегда.

И тогда настал последний и решительный миг, ультима рацио любого лечения, шанс для великой панакеи двадцатого века – неразведенной мочи. Мочу, по верному рецепту, требовалось не только испускать, но и пить – о гемикрания, шени деда, о дочь обезьяны, на что пришлось пойти из-за тебя!

Моча бешено не нравилась бедному страдальцу, кисла в животе, отрыгивалась тухлым, но боль была сильнее отвращения. Каждый день он выпивал мочи довольно, чтобы свалить с ног роту спецназа, но болезнь была тут как тут, а приступы ее, раньше случайные, повторялись нагло, как икота.

Вызванный к телу академик медицины сыпал, гад, непонятными терминами, нараспев, как раввин, читал у одра лекции-молитвы, а затем, взявши немалый гонорар, выписал парацетамол и растворился во тьме, чтобы больше не появиться никогда – гамарджвебит, генацвале Кантришвили! Несчастный же Грузин оставался отнюдь не с победой, но один на один с дикой болью, длящейся по много часов, сутками.

В такие дни империя его – чудовищный колосс, взращенный кровью, воровством, подкупом и обманом, – дрожала на глиняных ногах. Во время приступов он был беспомощен, воля его и мысль каменели в параличе. К счастью, об этом знали немногие, и тайна хранилась свято. Если бы проведали о немощах Грузина, если б его наши враги взяли, то растерзали бы на кусочки вместе с империей и всеми деньгами, и тогда прощай, Валерий Витальевич, гза мшвидобиса! Однако все рты, могущие проболтаться, были замкнуты смертным страхом – Грузин не пощадил бы предателя, разорвал на мелкие части. Казнь к отступникам применялась одна, но страшная: в одном бурдюке смешивались ахашени, вазисубани, киндзмараули, мукузани, напареули, ркацители, телиани, хванчкара и цинандали – и при помощи трубочки чудовищный компот закачивался в задний проход приговоренного. Смерть была не так мучительна, как позорна – какой кавказец мог стерпеть, что столько вина тратится не по адресу, вер мицем танхмоба!

Грузин был великий мыслитель криминального дела, размах его был огромен, воля – несокрушима. Когда бы не подлая гемикрания, уже давно бы он стал повелителем мира. Но, как справедливо гласит старая пословица, у бодливой коровы Бог отнимет последние рога и даже хвоста не оставит в утешение.

Больше всего во всей истории его бесило, что гемикрания досталась ему безвинно, то есть по наследству от матери, простой крестьянки. Ему понятна была бы болезнь, которую он сам заслужил – неумеренными возлияниями, беспорядочным образом жизни, плохим отношением к женщине, еще чем-то столь же отвратительным. Но генетика, продажная девка империализма?! Он ревел, лежа в кровати, и, как бык, бил кулаками по подушке… Как странно и неправедно устроен мир: кому-то в наследство достаются лучшие человеческие черты – смелость, дерзость, сила, ум, богатство, а кому-то, как ему, Грузину, только болезни, да еще такие ужасные.

Последняя его надежда была на профессора Хитрована – тьфу, и подлая же фамилия, прости Господи! Хитрован этот бешеных стоил денег, потому что пользовал самого базилевса. Профессора сосватали ему добрые люди из окружения высочайшего. Обещали, что, если не он, так уж никто, ни даже сам господь Бог ему тогда не помощник в его горе.

Очень надеялся Кантришвили на профессора, а и на кого больше мог он надеяться? Но надежда эта рухнула, пошла прахом. Вчера профессор ходил к базилевсу, сегодня с утра должен был быть у него, Грузина. Но не пришел, не появился, на звонки не отвечал. А добрые люди из окружения сухо сказали, что профессор срочно улетел за границу на неопределенный срок.

Грузин понимал, что значат такие слова, и глупых вопросов – куда да когда вернется – задавать не стал. Просто упал в кресло и приготовился умирать от боли день, два – сколько понадобится, будь она неладна, эта чертова заграница и будь они прокляты, профессора, не умеющие держать слова. Если бы он, Грузин, что-то пообещал, он бы из гроба встал, чтобы выполнить обещание, – но таких людей совсем почти не осталось на свете, измельчал безвозвратно род человеческий.

Ко всему счастью, на вечер назначен был разговор с криминальным авторитетом, держателем воровского общака Сергеем Козюлиным, или, проще, Козюлей. И хотя сам Грузин не был ни законником, ни рецидивистом, но удачный бизнес в городе зависел от связей с преступным миром, который, в свою очередь, был тесно переплетен с прокуратурой, полицией и мэрией.

Воры настойчиво звали его в баню – попариться и перетереть важные вопросы. Но при одной мысли о влажной, жаркой, душной парилке с фальшивым сосновым запахом Грузину делалось дурно, хоть под кровать лезь.

Из-за болезни он уже дважды переносил встречу, вызвав недовольство воров, которые расценили это как плевок в татуированную их рожу.

– Грузин – большой человек, но закон – больше Грузина, – передали ему через гонца в устной форме. – Если Грузин не будет уважать закон, закон будет иметь Грузина.

Под законом, конечно, разумели не Уголовный Кодекс и конституцию, а воровские порядки, по которым, отбросив стыд, жила теперь вся страна.

Посланник воров, худой туберкулезный шнырь с линялыми длинными волосами во всю лысину, стоял перед ним вольно, смотрел нагло, дерзко. Кантришвили мог испепелить его в мгновение ока, но понимал, что все впустую: и с мертвого лица воровские глаза эти будут смотреть так же нагло и насмешливо.

Да, мог убить, растерзать шныря, распылить на атомы, но отпустил с миром, только бросил кратко:

– Передай – буду.

Получить черную метку от криминалитета – вот чего он хотел сейчас меньше всего. Помочь тут не могли даже земляки, грузинские воры. Если есть разговор, надо его разговаривать, иначе отправят на свидание с отцом всех воров Кобой.

Но выходить на терки в таком виде было немыслимо, все сразу бы догадались, что он болен, слаб, уязвим. И немыслимо было не выходить, потому что пошли бы слухи, а они страшнее пистолета, упертого в затылок, и даже страшнее правды. Вот потому Кантришвили сидел теперь на кресле, следил за молниями в мозгу и мечтал только об одном – умереть быстро и окончательно.

Но умереть он не успел.

В болезненной полутьме, слабо разжижаемой ночником, вдруг почуял он какое-то движение, а потом услышал и шорох. На миг в изможденном мозгу вспыхнула паническая мысль: прознали все-таки о его немощи враги, пришли, теперь заберут жизнь Грузина вместе с его империей, со всеми фирмами, банками, фальшивыми авизо и складами оружия.

Грузин собрал остаток сил и спросил, стараясь, чтобы голос звучал твердо:

– Кто здесь?!

Темнота пригнулась к полу в подобострастном поклоне, зашелестела чуть слышно, а Грузину все равно чудилось, что гремит, грохочет, бьет жестяными тарелками прямо над ухом.

– Простите, хозяин, – Грузин узнал голос телохранителя Аслана, выдохнул с облегчением, – простите, беспокою…

– Что стряслось? – Поняв, что врагов нет, что рядом только верный Аслан, Грузин воспрял, и даже боль, кажется, отступила на миг – может, от страха, а может, целебный яд адреналина спугнул ее, отогнал на несколько сантиметров, хотя не до конца: все еще ходила вокруг, дышала жаром в лицо, выцеливала, куда ударить когтистой черной лапой.

– К вам пришли, хозяин…

– Пришли? – Грузин от изумления даже приподнялся из страдальческого своего, полулежачего положения, глядел на охранника, не верил в такую наглость. Он тут мужественно сражается с болезнью, и нате, пришли к нему! Позвольте узнать, что это за пришельцы такие? Может быть, гуманоиды с неведомой планеты? Или какие-нибудь снежные человеки, а?

– Нет, хозяин, обычные лохи. – Аслан юмора не понимал, не за это оценит его история.

Лохи?! Прогнило что-то в датском королевстве, если любой и всякий лох может вот так взять да и прорваться к нему в самый разгар приступа священной гемикрании. Или нет, он путает что-то… Это эпилепсия священная, а гемикрания так, просто невыносимая.

– Я прогнать хотел, они не уходят, – извиняющимся тоном шелестел между тем Аслан, словно и не слышал мыслей Грузина, а ведь должен был, обязан, за то и держали.

– Не уходят? Убить не пробовал? – Кантришвили вдруг сделалось весело: боль рассосалась и обратно пока не шла.

– Без приказа хозяина не имею права, – кланялся Аслан.

– А Уголовный кодекс тебе уже не хозяин? – веселился Грузин.

Охранник понял, что первая опасность миновала, гроза если не разошлась окончательно, то отступила на время, безопасно погромыхивала вдали.

– Живьем прикажете выбросить или наказать за наглость? – Аслан осклабился, он любил, когда хозяин шутит, это было время богатых подарков и душевного спокойствия. В это время можно было жить удобно, не убивать и не умирать самому.

Грузин думал секунду над его словами, потом покачал головой. Выбросить никогда не поздно, но ведь зачем-то пришли к нему совсем незнакомые люди… Грузин, как всякий большой и опасный человек, очень верил в судьбу, фортуну, в то, что все неслучайно.

– Что им надо?

– Говорят, дело жизни и смерти, – потупился охранник.

– Чьей жизни?

– А? – не понял Аслан.

– Чьей, говорю, жизни, чьей смерти – моей?

– Не знаю, хозяин. Ничего не сказали, просят впустить для разговора. Я бы убил для начала, а там как скажете.

Грузин только головой покрутил. «Вот наглые!» – читал в его изумленном взгляде Аслан. Но голова не болела, а хорошее настроение не отпускало, и он махнул рукой.

– Давай, заводи!

Аслан, кланяясь, растворился в полутьме.

Грузин прислушался. Голова, правда, поутихла, но болезнь ходила совсем рядом, на мягких лапах, от присутствия ее жарко вздрагивал воздух у лица, опалял огненным дыханием. Он знал это дрожание, это слабое равновесие: случайный громкий звук, яркая вспышка – и боль вонзится в правое полушарие, уронит на колени, прижмет к полу, придавит когтистой лапой, захрипит в легких.

Он запоздало пожалел, что велел привести нахальных визитеров, надо было их выбросить на улицу – не дай бог, гемикрания вернется во время разговора. Хорош он будет, когда на полуслове вцепится руками в голову, завоет по-волчьи, покатится на пол… Кто спасет его тогда, его честь, его ужасную, как сама погибель, репутацию?

Вы скажете, что выть не обязательно, что любую боль можно стерпеть. Во-первых, видно сразу, что вам незнакомо слово «гемикрания». Во-вторых, Грузин был большим, сильным мужчиной, а такие очень плохо переносят боль, даже мельчайшую, таких даже в кабинет к стоматологу не загонишь, при том, что сами они, может, по колено в крови стоят…

Нет-нет, чужая боль нам безразлична, а своя – будем надеяться, не вернется так скоро. Да и, между нами говоря, не собирался он разговаривать с пришельцами слишком долго. Он бы и вообще не стал разговаривать, но был любопытен, как юная девушка, которая и себя желает показать, и других посмотреть, и узнать что-нибудь, чего никто еще не знает и о чем потом можно посекретничать с подругой. Вот таков был железный человек Валерий Кантришвили, которого посвященные знали под ником Грузин. Впрочем, любопытства своего он не стеснялся, любопытство и сделало его тем, кем он стал. Эта слабость – невинная, но очень человеческая – давала ему интерес к жизни, поднимала над теми, кто жил только жадностью, злобой или простой жестокостью…

Темнота зашелестела, дрогнула, и, откинувшись, как занавеска, впустила в комнату Аслана и за ним еще двоих – широкоплечего, твердо стоящего на ногах, с настороженным лицом, и среднего роста изящного блондина с взглядом рассеянным, почти растерянным. Впрочем, растерянность эта, Грузин увидел сразу, происходила не от страха. А вот широкоплечий боялся, или, точнее, остерегался. Он явно понимал, куда их привели, но вели их не насильно, пришли сами. Значит, повод имелся серьезный. И говорить нужно было, конечно, с широкоплечим.

– Кто такие, что надо? – сухо спросил Грузин.

Вообще-то, когда требовалось, он по части этикета и обаяния мог заткнуть за пояс королеву английскую Элизабет и принца ее Филиппа. Это только в России бизнесмен может быть удачливым, а выглядеть, как бирюк из леса. Настоящий же бизнесмен должен иметь необоримое обаяние, ум, образованность и, когда требуется, вести себя изысканно, иначе не видать ему в жизни счастья и первый же сержант полиции пристрелит его при попытке подломить ларек с колбасой – не говоря уже о коллегах-отморозках.

Но сейчас ситуация была явно неравная, к тому же мутная, а лучший способ рассеять туман – шок. Суровый прием сразу делает разговор конкретным.

– Генацвале, Валерий Витальевич, – сказал широкоплечий. – Я – Александр Коршун, вот это со мной – Максим Максимович Буш.

– Не генацвале, а гамарджоба, – строго поправил его Грузин. – Это если ты поздороваться хотел. А если хотел обратиться со словами «Дорогой Валерий Витальевич!», то все равно, здороваться надо. Так что будем считать, что ты сказал «гамарджоба», а я тебе ответил «гагимарджос» или даже еще лучше – «кетили икос тквени мобрдзанеба!». А теперь к делу – что вам от меня нужно? И имейте в виду, что слова я ценю на вес золота, так что по тридцать раз повторять не буду, это не в моих правилах, понятно или нет? Или мне вам инструкцию распечатать, как нужно обращаться к людям старше вас по возрасту и социальному положению, которые к тому же под плохое настроение и шлепнуть могут?

– Не надо инструкций, Валерий Витальевич, – отвечал Коршун. – Мы к вам за помощью.

Грузин кисло усмехнулся. Вот так всегда, человек думает бог весть что, навоображает себе чудес и небылиц, а дело оказывается совсем простое. Им, видите ли, нужна помощь! Ах, как это оригинально! Всем нужна помощь, ра ткма унда… Но какая помощь, скажите пожалуйста? Только шкурная, и больше ничего. За всю его жизнь ни одна собака не попросила совета бывалого человека, никому не нужна его мудрость, которой он сам так гордится, нет! Зато всем подавай денег, протекции, теплого местечка…

– Укацравад, мой юный друг, ничем не могу помочь, – посочувствовал Грузин. – Возьмите кредит в банке, это вам выйдет дешевле – даже под самый могучий процент.

– Нам не нужен кредит, – покачал головой Коршун. – Нам нужна защита.

Новое дело, защита им нужна, дзалиан сасиамовноа. С этими лохами никогда непонятно, что имеют в виду. Какая еще защита – в суде, или, может, крыша, или просто умирать не хотят? Выражайтесь яснее, биджо.

– Защита от конкретного человека, – уточнил Коршун. – Нас хотят убить.

– Да, это человек конкретный, – вынужден был согласиться Грузин. – Человек абстрактных взглядов на жизнь убивать не станет, разве что случайно. И как зовут этого нехорошего, хотя и конкретного человека?

– Красюк его зовут, Павел Анатольевич. Кличка Холера.

Грузин задумался. Холеру он знал хорошо, тот был фигурой не самой крупной, но весьма мерзопакостной. Никогда он с ним никаких дел не имел и впредь иметь не собирался. Как раз тот случай, когда не тронь говно – не завоняет. Тут можно было бы закончить разговор, но любопытство в очередной раз подвело Грузина. Чем два этих скромных вежливых лоха навлекли на себя гнев Красюка, интересно…

Кантришвили побарабанил пальцами по подлокотнику.

– Ну, и что вы ему сделали? За что убить хочет?

– Максим Максимович облил его вином.

– Каким вином? – не понял Грузин.

Коршун посмотрел на спутника.

– Кабернэ, – отвечал тот, пожав плечами. – А что, есть разница?

– Конечно, есть. Кабернэ на такую тварь жалко тратить. Надо было взять бутылку сангрии или какого-нибудь еще дерьма – и прямо по черепу, не открывая.

Буш задумался на секунду.

– Да, пожалуй, так лучше, – согласился он. – В следующий раз так и сделаю.

Он ясно представил себе, как Холера – разнеженный, полусонный – сидит на веранде, на теплом солнышке, подставив лицо и пиджак ласковым лучам ранней осени. А он, Буш, идет к нему от кухни прямо по дорожке, гравий похрустывает под его ногами, на подносе поддельным рубином сияет бутылка самого дешевого вина. И вот, подойдя совсем вплотную, Буш перехватывает эту бутылку за прохладное узкое горлышко, коротко замахивается и…

– Да, – повторил Буш, – в другой раз так и сделаю.

Грузин посмотрел на него с интересом: молодец парень, не боится. А ведь Красюк – садист конченый, попади ему в руки – распилит на мелкие кусочки.

Аслан понял его взгляд по-своему и хотел уже было уводить гостей, но Кантришвили остановил его легким движением руки.

– Как все вышло? – спросил он благожелательно.

– Случайно, – сказал Коршун.

– Я не тебя спрашиваю… – Грузин смотрел на Буша.

Тот пожал плечами.

– Холера этот ваш заказал бутылку вина, скандалил, бранился. Рука дрогнула.

– Ты что, официант?

– Да.

– Вообще-то он вра… – начал Коршун, но снова был остановлен нетерпеливым жестом.

– Ты – официант, это твой косяк, и приходишь ко мне, серьезному человеку, из-за бутылки вина? Ты знаешь, сколько у меня дел?

– Откуда же мне знать? – Буш, равнодушный к величию собеседника, говорил совершенно искренне. – Я вообще про вас первый раз сегодня услышал.

И этот ответ понравился Грузину. Он хороший парень, этот Буш, хотя и пыльным мешком по голове трахнутый. Плохо только, что боль опять начала закручивать свои вихри. Он почувствовал тошноту – верный признак начала мигрени. Ее прервали насильно, не дали выболеть, и теперь она возвращалась в два раза злее против прежнего. Но он решил держаться до последнего: мужчина он, в конце концов, или потомок Дарвина?

– В первый раз услышал, – терпеливо повторил Грузин, пытаясь заговорить, заболтать подбирающуюся боль. – Зачем же пришел тогда?

– Саша велел. – Буш кивнул на спутника. – Сказал, что Красюк от меня кусок отрежет, пожарит и съесть заставит.

Грузин хмыкнул.

– Ерунда… Жарить не будет, он дикий, сырым есть велит.

Некоторое время Кантришвили размышлял. Коршун зорко следил за его лицом, Буш рассеянно разглядывал золоченый, крытый тьмою потолок.

– Вы хорошие ребята, мне нравитесь, – наконец сказал Грузин. – Ты – гордый человек, не стерпел оскорбления, а ты, Коршун, настоящий друг, рискуя собой, его спасаешь. Все это я понимаю и приветствую. Но вписываться за вас не стану. Сегодня я вам помогу, а завтра здесь будет очередь, и всем срочно помоги. А у меня бизнес, а не благотворительность. Я вам не айболит какой-нибудь, нормальный мафиозо.

– Говорили, Грузин – благородный человек… – хитро начал было Коршун, но хозяин отмахнулся: не дави лестью, не люблю.

– Мое благородство для узкого круга, это капитал, им не разбрасываются. Кто ты мне – брат, сват, нужный человек? Мы раньше даже знакомы не были… Нет, парни, мне вас жалко, но выпутывайтесь сами.

– Я думал, вы все можете, никого не боитесь… – Коршун не отступал, не отчаивался, а может, просто и отступать было некуда. – Я думал, для вас Красюк – не соперник.

– Мне никто не соперник, но у нас свои законы, – высокомерно сказал Грузин. – Медведь не затем в лесу, чтоб у лисы мышей отжимать. Сами подставились, сами разруливайте. Попробуйте еще раз с Холерой потолковать, деньгами откупитесь…

– Нет денег, – сказал Коршун.

– Да ладно! – не поверил Грузин. – Что, пары тысяч баксов за костюм не найдется?

– Парой тысяч дело не обойдется. Максим Максимыч морду Холере начистил.

Грузин только присвистнул.

– Красюку – морду?! Ты японский камикадзе, что ли, или как тебя звать?

– Он первый начал, – сказал Буш и сунул руки в карманы – как мальчишка, честное слово.

Грузин снова смотрел на него с интересом, даже про болезнь, затаившуюся у кресла, забыл.

– Он начал, и ты ответил, да? Скажи, дзамико, кто ты такой, почему я раньше про тебя не слышал? Только не говори, что официантом родился, это подлые душонки, трусливые, за чаевые маму родную продадут. Кто ты, назовись?

– Я врач, – сказал Буш с вызовом. – Врач-гомеопат.

Грузин скислился, весь кураж у него пропал, распылился.

– Еще один врач, да? Ненавижу я вашего брата, все эти врачи, колдуны, экстрасенсы, только и знают, что мочой человека пичкать, хвосты ему резать, а сам – деньги давай, деньги, деньги!

– Он не такой врач… – начал было Коршун.

– Все вы такие, все одинаковые, толку от вас… – Хозяин вздохнул. – Ладно, нет времени с вами, у меня еще встреча серьезная. Аслан, проводи.

Аслан крепко взял гостей под локти, развернул, повел к двери. Еще шаг, другой – и дверной проем поглотил бы их, как могила глотает мертвых – глубоко, невозвратно. Но за секунду до этого Буш вдруг повернул голову к Грузину и сказал:

– Мигрень у вас с аурой?

– С аурой, – механически отвечал Грузин и тут же подскочил. – Что, какая мигрень? Кто раззвонил, замочу! Аслан, ты?

Охранник задрожал от обиды.

– Убей Аллах, хозяин, как можно!

– Тогда откуда? Кто стуканул?

Но Буш не отвечал на крики, словно и не слышал. Он отвел руку Аслана, вернулся к Грузину, смотрел ему в глаза.

– Чем лечитесь?

– Всем лечусь, – с горечью отвечал Грузин, махнув рукой на секретность: знают двое, знает и свинья. – Папазол, диклофенак, кофетамин, суматриптан, топирамат, амриптилин, метопролол, верапамил, ромашка девичья – девичья мне, мужчине! Крокодилом лечусь, мочой лечусь – какашками только не лечусь, все остальное было.

– Ну, так вы долго лечиться будете, – задумчиво заметил Буш. – Так можно до смерти долечиться…

– Вот этого не хочу!

– Никто не хочет. – Буш уже завладел большой рукою Грузина, внимательно разглядывал его ногти, ощупывал кожу, другой рукой запрокинул голову, осматривал нос, глаза, уши, попросил стиснуть зубы, оскалиться, кивал, хмыкал довольно. Потребовал стул, Аслан подставил, тот нагло, как дома, уселся напротив хозяина, стал расспрашивать, были ли контузии, ранения, ушибы, сильные удары по голове. Возмущенный Аслан пытался было возразить: кто посмеет ударить хозяина, особенно когда он, Аслан рядом, но хозяин только рукой замахал – уйди ради Христа! Недовольный Аслан отступил в тень, кляня наглого доктора, от которого он не ждал ничего хорошего, как, впрочем, и от всех докторов. Аллах великий, где это видано – поить живого человека мочой? И эти люди называют себя врачами!

Буш между тем продолжал нескромные расспросы. Нет ли аллергии, насморка, не легче ли на свежем воздухе, как боль реагирует на гнев и волнение, например? Нет ли колик в животе, крови из носа, тошноты, запоров, часто ли простужается, когда обычно болит – с утра или к вечеру? Какая именно боль – стреляющая, колющая, тупая, давящая, сверлящая, пульсирующая, нет ли вбитого в голову гвоздя?

Грузин послушно отвечал на все вопросы, сам удивляясь своей покорности.

Наконец Буш закончил, хлопнул по коленям, сказал, что выпишет брионию, что начать можно прямо завтра с малых разведений, результат появится очень быстро.

– Завтра? – разочарованно переспросил Грузин. – А сегодня нельзя? Очень важная встреча сегодня, доктор, надо быть в форме.

– Можно и сегодня, – согласился Буш, – только на голодный желудок.

– Очень голодный, – закивал Грузин, – с утра ничего не ел, такая боль.

Буш нацарапал на бумажке латинское название, отдал Грузину. Тот посмотрел на бумажку с каким-то священным ужасом: неизвестно почему, но он верил, верил этому странному доктору, вынырнувшему словно из-под земли. Кантришвили поднял глаза и увидел рядом с собой горящий взгляд Аслана. «Отравят, хозяин, – читалось в этом взгляде, – обязательно отравят!»

«Не отравят, – отвечал Грузин тоже взглядом. – А ты бери бумажку и дуй в аптеку!»

Аслан поклонился и исчез. Грузин кивком указал Коршуну на кресло напротив, тот уселся.

– Ну что ж, давайте знакомиться… – задумчиво проговорил Грузин. – Какая же, друзья мои, вкратце будет ваша биография?

Глава 3

И ад, и рай

Институт он тогда почти закончил. Оставалась малость и чуть-чуть – госы, защита, вялые аплодисменты, остро пахнущий кожей диплом, пьянка после выпуска, полуночные хмельные прогулки по реке на пароходике – волны режутся, вскипают под луной белыми бурунами…

А еще оставалась девушка из соседней группы, зеленоглазая, русоволосая, черты чуть неправильные, но очаровательная до дрожи. Вокруг пчелами жужжат мужики – а он так и ходил мимо пять лет, смотрел издали, не решался. Теперь вот набрался смелости, подошел, и она откликнулась, глядела только на него, говорила только с ним, и оказалось, все эти годы ждала, что подойдет, а он все нет. Где же он был столько времени, где он был, где – а сейчас у нее уже и муж, и ребенок…

Ее руки были горячие, а губы нежные, и поцелуй сорвался с них легко, словно бабочка, и вся она была хрупкая, почти невесомая, трепетала в объятиях… и у нее был уже муж и ребенок. Но это ведь совсем неважно – ведь правда?! – потому что мужа она не любит и с ним давно не живет, а любит только его, и всегда любила, только не знала об этом, не могла сказать.

Нет, конечно, муж, ребенок – это не важно.

Для нее не важно, а для тебя важно, важно. И не потому, что неохота на шею чужого ребенка, а просто на женщине, как на вазе – фарфоровой, белой, хрупкой, – сидят отпечатки пальцев того, кто ей владел, и она уже не станет твоей насовсем, какой-то частью всегда будет с тем, с ним, в его грязных лапах, даже если и сама не сознает…

Буш был пьян тогда, сильно пьян, и пытался как-то объяснить ей это все, а она, кажется, не поняла, отошла в сторону и больше на него не смотрела. А он почему-то все время корчился, как на раскаленной сковороде, и, не выдержав, ушел.

А она в тот же вечер упала с четвертого этажа, прямо из окна кафедры вирусологии, упала, как была, с горячими руками и нежными губами, зеленоглазая и русая, в легком белом ситцевом платье – упала на жесткий, холодный асфальт. Упала, лежала, не двигаясь, горько качала над нею веткой пурпурная юная сирень – никто не остановил, не помог, и не было никого рядом в тот страшный миг.

Но, на счастье, он напоил ее в этот вечер, очень сильно напоил, и Бог спас его: она перепутала этажи и упала не с четвертого, смертельного, а со второго, и только сломала ногу, которую ей тут же очень удачно прооперировал профессор Образцов, а больше о ней он никогда ничего не слышал.

Никогда. Ничего…

А может, все это ему привиделось и не было ее – ни губ ее, ни рук, ни белого платья на окровавленном асфальте, и никто никогда не глядел на него зелеными глазами? Или, может быть, это его не было, все было, а его еще не было, в этой пустой, красивой, тленной оболочке не успел еще появиться, вырасти человек… Только понял он это слишком поздно, когда уже не появишься из ниоткуда и не вернешь назад ни жизнь, ни слово, ни легкий, словно бабочка, поцелуй.

Но этого всего не было потом, а сначала еще требовалось закончить институт. Не бином Ньютона, опять же: госэкзамены и диплом – и свободен как ветер. Билеты можно вызубрить, а диплом… Диплом хорошо бы списать, настричь чужие тексты, щедро, до обморока, разбавить водой своего разлива, как гомеопаты разводят исходный материал – на тридцать, двести, тысячу. От лекарства потом остаются отдельные молекулы, атомы, а то и этого не остается – слабое воспоминание, число Авогадро, ухмылка натуры. Но воспоминания этого, жидкого, дрожащего, легкого, довольно, чтобы вылечить любую, самую страшную болезнь.

Первый, стихийный гомеопат Абу Али ибн Сина знал это все и лечил, говорят, этой разведенной водою саму смерть. С тех пор смерть никогда не болеет, не знает усталости и страшную жатву свою снимает днем и ночью, без перерыва, хотя к гомеопатам, по слухам, до сих пор относится с подозрением.

Смерть у нас считают то ли евреем, то ли арабом, что и лестно, и обидно сразу и тем, и этим. Смерть – это Азраил, говорят арабы. Нет, смерть – это арабы, утверждают евреи, и нечего валить с больной головы на ни в чем не повинных ангелов, простых знаменосцев мрака и света. На самом же деле смерть даже не христианка, она за вратами добра и зла, это хрустальная сила закона, ей подвластно все и вся. Ибо все, что однажды началось, должно однажды и кончиться. То же касается и всего, что начинается дважды, трижды, многажды – всякому началу есть свой конец и своя погибель, и арабо-еврейские скандалы ничего тут не изменят. Исключение составляет только бессмертный червь плательминт Гегенбаур, неуничтожимый, вечный, возвращающийся на круги своя, где огнь его не угасает, да, возможно, еще Господь Бог наш, творец неба и земли – если, конечно, не считает он бессмертие шарлатанством, недостойным мыслящего существа…

Хирургом он так и не стал, хотя учился на хирургии и диплом защитил по всем правилам выпускной науки. Иная страсть тогда охватила его сердце, горела вулканом, понуждала к подвигам.

На четвертом еще курсе, в институтской библиотеке, вскарабкавшись как-то на стремянку в поисках справочника по акушерству, наткнулся он на пухлую от старости книгу Кента «Лекции по гомеопатической Materia medica». Тяжелый том цвета обезвоженной мочи на миг застыл в руках, как бы решая, открыться дерзкому или остаться вещью в себе…

Тысяча страниц прочлись единым духом – и гомеопатия явилась ему во всем своем юном варварстве, мудрая и легковерная, как подросток в замке с привидениями. Similia similibus curantur, лечение подобного подобным – от этого веяло безумием, помрачением par excellence. Но что, скажите, кроме безумия, способно вернуть к жизни человека, когда Харон взял уже за перевоз свой проклятый обол?

Уже позже Максим, как и всякий неофит, поклонился «Органону» основателя Ганемана, а затем обратил взгляд к адептам и гениям – Герингу, Тайлеру, Фубистеру, Роялу, Паскеро, Шерингу… Одних было просто не достать, другие не были переведены на русский, пришлось приналечь на языки: зубрить, бубнить, заучивать. Но все в конце концов окупилось сторицей, и даже в пятьсот, тысячу раз – опять же как в гомеопатии.

Одну за другой Буш поглощал книги, ходил на полуподпольные курсы туземных умельцев и лекции заграничных гастролеров.

Но, однако, теория не живет всуе, истине потребна практика. Как ни надсаживайся в эмпиреях, а рано или поздно сойдешь на грешную землю, протянешь руку к пациенту: кто есть сей и кем он будет мне – другом исцеленным или хладным трупом?

Первую практику Буш открыл прямо на дому. Деньги брал небольшие, лекарства – маленькие белые крупинки, на взгляд одинаковые, – выдавал бесплатно, так что народ к нему повалил. Толокся в прихожей, жужжал, волновался: на всех ли хватит докторовой магии?

Почему магия – очень просто: кто-то пустил сплетню, что он колдун и чернокнижник. Гомеопатов у нас испокон веку мешают с травниками и ведунами, ну а где травники, там, понятное дело, и волшба, и оккультизм, и прочая нигромантия.

Смехотворные слухи эти сделали его популярным не только среди простонародья, но и среди инженеров. Инженеры получали не высшее, мировоззренческое, а «верхнее», техническое, образование и оттого верили во всякую чушь, только назови ее позаковыристее. Колдовство доктора нравилось и некоторым православным, которые не могли по памяти произнести Иисусову молитву, а допрошенные ради смеха: благословил ли их батюшка на лечение гомеопатией? – отвечали, что при батюшке стыдно такое слово вслух говорить…

Как бы там ни было, Буш продолжал лечить пациентов, не делая между ними различий. Несмотря на успехи, он еще не считал себя настоящим, зрелым врачом. Потому брал деньги, только закончив лечение или после явного улучшения. Благородная практика эта оказалась глупостью, не годной для наших дней. Исцелившись, больные первым делом забывали о спасителе и не желали с ним расплачиваться: говорили между собой, что за здоровье деньги брать – грех. И уж подавно грехом было за здоровье деньги отдавать.

Богословие это народное шло доктору в прямой убыток, но Буш был готов и к такому. И даже не очень расстраивался, считая, что главная награда врача – здоровый пациент, а деньги откуда-нибудь да появятся.

Однако жизнь устроена сложнее, чем пишут о ней в некрологах. Вот и над головой Буша в конце концов поднялся меч фатума и теперь обрушивался вниз, отражаясь холодной сталью в медленно текущей реке бытия.

Привлеченный успехами нашего доктора и жестяными кимвалами его славы, в окрестностях завелся еще один гомеопат. Это был тихий, тараканьей повадки мужчина, с лицом бледным, но с развесистыми усами, за которыми он ловко скрывал издержки внешности. Действовал тараканий вкрадчиво, но наверняка, к тому же лечил дорого, что вызывало невольное уважение. Лекарства больным он выдавал из общего мешка, но сперва заряжал их двумя электродами – для каждой болезни свой ампер.

Буш, узнав о таком лечении, не поверил ушам. Он собрал соседей-пациентов во дворе и устроил чистку мозгов: объяснял, что все они предались мошеннику и авантюристу.

День был ненастный, клены во дворе шумели, трепетали резными листьями, из соседнего двора приносило низкий медвежий рев мотоциклов, а Буш, продуваемый всеми ветрами, стоял на детской площадке и пытался перекричать вековой порядок вещей.

Народец, ожидавший, чем черт не шутит, бесплатного исцеления, а повезет, то и воскрешения мертвых, был обманут в лучших чувствах. Он безмолвствовал, жался, кряхтел, чесал в затылке, смотрел вбок и мимо, доходил своим умом, что все дело в зависти… Наконец бесфамильная бабушка Егоровна с первого этажа заговорила примирительно:

– Солидный он, Таракан-то. Всегда выслушает, пилюльку зарядит. Уважение к клиенту опять же, этого у него не отнимешь.

– Точно, – поддержал ее техник-смотритель Василий, с рожей рыжей и порепанной, как от шерхебеля. – Он лекарство электризует, а ты, Максимыч, – ничего. Тут, вишь как, теория, доктрина, тебе не понять… А он – научный подход, мы же глядим в оба, сами с усами, техникум кончали… Старое на слом. Последних методов хотим, а не как при царе Горохе лечили.

– Это надувательство, а не научный подход! – злился Буш. – Да и кто вас при царе лечил гомеопатией?

– Не надо передергивать! – солидно останавливал его инженер Колобов с завода имени Хруничева, в старые времена проверявший допуски и посадки у болтов к ракетам – тогда еще летающим, не дырявым. – Должна быть здоровая конкуренция, а народ сам разберется, куда ходить или, еще того не лучше, сидеть на месте.

Буш понял, что народ не переспоришь: народ не верит никому, и себе – в первую очередь. Значит, нужны реальные действия, фактическое разоблачение.

На следующий же день он двинул на прием к тараканьему шарлатану с самого утра. Идти было недалеко – две ступеньки из подъезда, потом направо, обойти гору песка, вываленную грузовиком прямо на тротуар, потом все время прямо и до угла, а там налево, вдоль соседнего дома и до третьего подъезда, где сиял граненым стаканом вход в офис тараканьего.

Однако поход этот судьбоносный оказался совсем коротким: у двери офиса Буша остановил и избил охранник. Избил прямо на глазах у пациентов из очереди – тех самых, которые раньше лечились у него, а теперь перебежали к конкуренту. Никто из них, ни один, не заступился за доктора, еще и подзуживали, оскорбления выкрикивали, кулаками над головой трясли.

Так вдруг узнал про себя доктор, что не только человек он был дурной, но и врач неправильный: одних лечил слишком долго, других, наоборот, быстро, без должного уважения. Кто-то из пациентов завидовал его деньгам, кто-то злился, что он мало берет за прием, брань сыпалась, как навоз из мешка…

Глумление прервал охранник. Он взял молодого доктора за шиворот и милосердно спустил с лестницы. Буш упал на грязный сухой асфальт, упал окровавленным ртом и некоторое время лежал так, даже пошевелиться не мог.

Здесь и нашел его друг Коршун, помог подняться, отвел домой. Там поставил его под душ, тот долго дрожал под горячими струями, согреваясь и отходя от обиды, прыгали посиневшие разбитые губы, глаза смотрели в пустоту, лилась, не чуя себя, вода…

Потом они пили чай, разговаривали, спорили – но так ни к чему и не пришли.

Буш не хотел больше лечить людей, нет, не хотел.

– Как лечить, зачем? – спрашивал он глухо. – Ведь они – враги всему, они даже своей пользы понять не желают…

– Люди разные, – мягко говорил Коршун, – сперва ошибутся, потом, может, и прозреют.

Буш глядел мрачно в запотевшее окно, там над бездонным котлованом парили черные, с серой проседью вороны, тяжко махали крыльями, искали места опуститься, сесть, не находили, с проклятиями улетали прочь. Улетали, чтобы не возвратиться: невермор, никогда – чертили их крылья в низком сизом небе.

– Если они сейчас такие, что будет, когда прозреют? – спрашивал Буш – не о воронах, конечно, о людях, трогал пальцами белую горячую кружку, пил чай, обжигался, не ждал ответа.

Из памяти, из черных провалов, где хранилось отвратительное, поднялась недавняя история. Немолодая уже соседка с четвертого этажа заболела: буйствовала, кричала, норовила растелешиться при людях, вываливала напоказ желтый язык. Буш распознал мозговую конгестию, прописал veratrum viride. Больная принимала препарат в низком разведении, ей полегчало, перешли уже на более высокое. Но тут явились родственники и запретили ей лечиться – не верили в полезные свойства гомеопатии…

– Ведь ей же стало лучше! Как вы могли?! – яростно кричал он на похоронах, а вокруг жмурились постные физиономии, с каждой секундой все более скучные.

Родственники уныло переминались с ноги на ногу возле неглубокой, начинающей застывать на ледяном ветру ямы, молчали, косясь на разверстый гроб с постылыми останками. А он все кричал, не мог остановиться, хотел разбудить в них вину, сострадание, жалость… Да можно ли разбудить то, чего не было, о чем только мимоходом по телевизору слышали? Все это придурь интеллигентская, человеку без надобности…

Неизвестно, чем бы дело закончилось, но к Бушу подошли двое крепеньких в чем-то спортивном, красно-синем, с лампасами, внушительно посоветовали не портить настроение безутешным наследникам. Он отплюнулся горько и ушел.

То был ему первый сигнал, предупреждение, острастка – отступись! Он не поверил сначала. Но прошло чуть-чуть, и правда открылась ему во всей наготе: за зло, по Христу, люди платят и добром, и злом, а вот за добро – только злом. Не такой он правды хотел, но другой, увы, пока ему не встретилось.

Тогда Буш решил отречься от гомеопатии, тянуть лямку простого хирурга. Однако родной его город Коска был невелик, в центральной больнице места заняты, а частным клиникам хирурги не требовались. То есть требовались, конечно, но не такие, как Буш. Нужны были другие: назначать бесконечные анализы, туманить мозги диагнозами и лечить пациента так, чтобы, с одной стороны, не умер, но и не выздоровел совсем. Чтобы к врачу ходил не переставая и не переставая платил за это деньги. На подобные хитрости Буш был не горазд, он привык лечить людей, а не давить из них выгоду, как из коровы кефир.

Разные потом он перепробовал работы – грузчика, продавца телефонов, частного извозчика, еще чего. Все было то слишком тяжело, то страшно, то совсем бессмысленно. В итоге неожиданно обнаружил он себя официантом в ресторане…

Это был не первый встреченный им ад, но ад этот располагался в десяти шагах от рая.

А рай был прохладный, тихий, благословенный. Здесь царил спокойный доверительный полумрак. Здесь не было ни плача, ни жара, ни вечной посмертной суеты, а раскаленные сковородки не оплевывали грешников кипящим маслом, оставляя на измученной коже неизлечимые розовые рубцы.

Усталый глаз здесь услаждали творения великих мастеров – но картины и скульптуры не лезли, как в музее, вперед, нагло оттирая локтями и отпихивая одна другую, а лишь неясно проступали сквозь счастливую полумглу. Музыка струилась вдоль рая чистой рекой, негромкая, прозрачная, изредка вспыхивала случайным восторгом, выходила из берегов, обнимала усталые плечи и снова, устыдясь, стекала хрустальной слезой в туманное русло.

Хрупкие праведницы с журавлиными шеями и нежным профилем сидели за невысокими узорными столиками, вдыхали пузыристый фимиам «Вдовы Клико» – настоящей, цельной, не оскверненной рукой бармена. Расположившиеся чуть поодаль святые и великомученики смущенно поглядывали на дев сквозь иззябшие бокалы, где плавилось золотом, благоухало бельгийское пиво, односолодовое, со вкусом цитруса, а рядом теснились трюфели и фуа-гра, черная икра, сделанная не из химии, как в простом чистилище, но из рыбы, и даже прямо из икры. Высокие помыслы и чистые устремления, радость и надежда, вера и любовь – все это отражалось на лицах, прекрасных, тонких и чуточку скорбных, как и положено мученикам, получившим свое, пусть и несколько запоздалое, воздаяние. Поистине, были они радостны и подобны древним богам, вкушающим нектар и амброзию…

Но тут же, совсем рядом, горели неугасимые костры с адскими котлами и сковородками. Здесь, словно на вулкане, корчились карпы с заживо содранной кожей, покорно вздыхали вызолоченные маслом твердые утки, изнемогали пупырчатые гуси со слабыми шеями, взятые в окружение союзным войском яблок, картофеля и медово-кислых лимонов, тускло щурили припухшие глаза поросюки-ампутанты с ногами, порубленными на рульки… А еще лежали теплыми курганами красно-полосатые креветки, как драгоценные камни, отсвечивали синим, зеленым, желтым крабы и омары, сладко вскрикивали под ножами огурцы, помидоры, редиски и иные мазохисты, так много грешившие на своем веку.

И праведников, и грешников споро обслуживали расторопные служители адских сфер. Грозные кухонные демоны, шустрые барные черти, суетливые анчутки, велиары и бесенята в халдейских белых рубашках и темно-кровавых, как и положено, жилетках носились между кухней и обеденным залом, и каждый тиранил и мучил остальных в силу своего статуса и мерзости характера. Среди грубой мужской нежити вдруг вспыхивали ведьмы-гадуницы с синими змеиными очами; плескали короткие черные юбки, слепили глаз загорелые бедра, опоясанные красным пламенем узких стрингов. Хохотнув призывно, ведьмы получали дежурный шлепок по чему дотянулась рука и, бормоча сальности, не остыв еще от адского жара, выносились с подносами прямо в зал – смущать святых и злить страстотерпиц.

В этой-то дикой суматохе среди прочей нечисти потерянно топтался усталый и смирный Буш – в подземной иерархии стоял он не выше рядового беса, заурядного официанта-стажера…

Здесь же, в аду, он встретился с Галиной, по-старому бы сказали метрдотелем, а сейчас – администратором ресторана, в бордовом пиджачном костюме – широкий белый воротник крыльями лежал на плечах. Оказалась она влюбчивой, страстной и ревнивой до умопомрачения.

– Не думай, – шептала она, отведя его в сторону, и глаза ее сверкали фиалковым огнем, – я все видела… Видела, как ты пялишься на эту тварь Валентину!

Он молчал, отвернувшись, – оправдываться было глупо, бессмысленно.

Она что-то говорила еще, дергала его, терзала, но он не отвечал, глядел то в сторону, то прямо сквозь нее. Наконец, видя, что он не отвечает, умолкла, опустила голову. Буш успел заметить, что в глазах ее что-то блеснуло, скользнуло на щеку, застыло. Галина сердито смахнула слезинку рукой, будто и не было, но он-то знал, что было, он-то видел…

– Ты меня не любишь, – прошептала она.

Он вздохнул, он не мог так больше.

– Да, не люблю, – ответил. – Не люблю, и оставь меня, пожалуйста, в покое.

Он повернулся, чтобы уйти, – совсем, навсегда. И тогда она ударила его по спине острым кулачком между лопаток, ударила больно – и совершенно безнадежно. Он застыл, судорожно поднял плечи, ожидая нового удара, а она сказала очень тихо, так тихо, что он не расслышал – угадал:

– У меня будет ребенок…

Секунду стоял неподвижно. Хотел спросить: «От меня?», но есть ведь пределы свинству, или как полагаете? Теперь он стоял молча, и мысли теснились в черепе, царапали изнутри жадными когтистыми лапами.

Как же страшно ему сделалось тогда, страшно и безнадежно…

Выходило, что он сделал Гале ребенка, а сейчас бросает ее, исчезает – и все потому, что не любит ее и никогда не любил. Или нет, и все наоборот на самом-то деле: это не он исчезает – исчезает она. А что такое мать-одиночка, брошенная мужчиной, брошенная любимым? Это тьма внешняя, где плач, и вой, и скрежет зубовный, – и в эту тьму бросил ее, он, Буш, бросил своими собственными руками.

Он обернулся к Галине. Она вздрогнула и сжалась, как беспризорный котенок, крылья-воротник на ней торчали по-воробьиному, перьями, вся она была маленькая и какая-то безнадежная. Она не глядела на него, но слезы лились у нее по щекам – бесконечно, неостановимо, и некому было их утереть, некому, кроме него.

Он вдруг ощутил, как жалко, невозможно жалко ему эту женщину, только что железную, сильную, страшную, грозу официантов и поваров, и такую, как оказалось, беззащитную на самом деле. Он захотел обнять ее, прижать к груди, погладить по головке, сказать ласковые слова.

И он обнял ее. Обнял, поцеловал в жалобные мокрые глаза. И снова обнял, прижал к себе и повел прочь – прочь от этого чавкающего ада, от вечного похабства кулинарных демонов, от беготни прислуживающих чертей, от чаевых и штрафов, из тьмы внешней – во тьму внутреннюю…

А потом – да, было то, что обычно бывает. Спустя короткое – или как посмотреть – время Галина призналась, что солгала ему, не была она беременной – ни тогда, ни позже.

– Зачем? – только и спросил он.

– Затем, что все так делают, – отвечала она. – Затем, что мужик рядом нужен.

Он ушел, конечно, после этого, не смог с ней жить. Но уйти от обмана было сложнее, чем от человека. Этот удар надломил его – сильнее, может быть, чем все остальные, вместе взятые. Еще один провал появился в его душе – там, где сиял раньше один незамутненный свет.

Глава 4

Наука жизни

Не прав, ах как не прав был Кантришвили насчет докторов, можно даже сказать – ошибался. Или, если уж быть совсем точным, то заблуждался. Не все доктора одинаковые, не все лечат мочой и калом, не все думают об одних деньгах. Максим Максимович Буш, хоть и молодой был, а врач отменный, настоящий, и болезнь вылечил, и денег не попросил за работу – только чтобы Красюк его не убивал. Но это Грузин как-нибудь сам бы догадался, без подсказок, – какое может быть лечение, если доктора грохнут?

А история его печальная – про то, как родился гомеопатом, людей спасал, а пациенты его предали – что ж, таких историй Грузин знал немало. И как женщина обманула – и не любимая, нет, а нелюбимая, что еще хуже, – и это он знал. И как с работой кидают, с зарплатой, как кидают с самой жизнью – все это знал Грузин, знал и не удивлялся.

Да и, между нами сказать, вся история человечества есть история предательства и поношения, тем более если человек великий – так чему же тут удивляться?

На следующий же день Холера-Красюк был вызван на разговор – прямо перед прищуренные, тяжелые очи Грузина. Холера оборзел, приехал с двумя телохранителями, как будто его в мэрию вызвали, а не ко всем известному Валерию Витальевичу Кантришвили, человеку незапятнанной чести и большого мужского достоинства. Телохранители у Холеры были огромные, из борцов-супертяжей набраны, топтались гигантскими ботинками в чистой, вылизанной прихожей, крохотными, как фига, головками утыкались в потолок, Аслан казался рядом с ними шестиклассником. Одеты были в униформу – синие пиджаки и коричневые брюки, взрослый азиатский слон легко бы поместился…

– Ай-яй-яй, – ласково качал головой Кантришвили, – не доверяешь ты мне, Холера-батоно, не уважаешь старого человека. Зачем охрану привел, кого боишься?

– Доверяй, но проверяй, – дерзил Холера-батоно, толстый затылок заплывал кровью от наглости.

– Тоже верно, – подозрительно легко согласился Грузин, – времена пошли кислые, нечестные, ни на кого полагаться нельзя.

Он еще раз благожелательно осмотрел телохранителей (у тех как-то сами собой стали подгибаться ноги), поцокал языком, спросил:

– Где таких красивых берешь?

– Где брал, там уже кончились, – угрюмо отвечал Красюк. – Ты меня зачем пригласил – о мужской красоте говорить?

– Обо всем поговорим, – примирительно сказал Грузин, – и о красоте тоже. О чем еще говорить рыцарям плаща и кинжала, как не о красоте и изяществе?

Холера подозрительно оглянулся на Аслана, пытаясь понять, смеются над ним или уже впрямую издеваются. Аслан смотрел по-доброму, ласково улыбался, сиял глазами, не пойми чего.

Грузин провел гостя в гостиную, правда, охрану и стволы пришлось оставить в прихожей, такие уж тут были правила. Красюк хотел воспротивиться, но без толку: пришлым свиньям чужой монастырь – не свой огород.

Зашли в гостиную, закрыли за собой двери. Спустя секунду из осиротевшей прихожей раздались глухие удары, потом – сдавленные крики. Красюк подозрительно покосился на дверь, но Грузин даже в лице не переменился: знал, что бейсбольная бита в руках Аслана – оружие злое, безотказное. Дождавшись, пока крики стихнут полностью, указал сесть на высокий стул, сам развалился на кресле, заговорил доверительно.

– Вот что я тебе скажу, Холера-батоно, а ты послушай меня и пойми правильно…

Однако Красюк не желал вежливой беседы, был морально неспособен. Пришлось чуть-чуть повысить голос, хотя потом, конечно, Грузин жалел об этом. Не сильно жалел, так, самую малость. Серьезный человек, все знают, не бьет налево и направо, демонстрируя физическое превосходство. Серьезный человек возвышен духом, он фильтрует базар и управляет чувствами, а тринадцать переломов, разрыв селезенки и ножницы в правом боку – это моветон, за это принц Филипп нас не похвалит, не говоря уже о супруге его, королеве Элизабет.

С другой стороны, насрать на августейших знакомых, королева пусть у себя в Лондоне командует, а в этом городе хороший тон задает он, Грузин! И раз ему кажется, что переломов должно быть ровно тринадцать, по числу месяцев в году, так, значит, оно и будет. И упаси вас бог заниматься дополнительными астрономическими исчислениями, если не хотите присоединиться к Холере-батоно, лежащему на скорбном одре в самой захудалой областной больнице, в палате на десять человек – Грузин лично распорядился его туда поместить и не выпускать, пока не выживет.

Таким образом, вопрос с мстительным Красюком был решен если не навсегда, то надолго. Воры не вписались за отморозка Холеру: слишком многим он навяз в зубах со своей наглостью и беспредельщиной. Местное же отделение полиции так и вовсе преподнесло Грузину благодарственный адрес. Адрес звучал несколько туманно: «За заслуги в деле противодействия». Профаны, конечно, терялись в догадках – кому противодействие, чему? – но сапиэнти, как говаривал в таких случаях доктор Буш, было, безусловно, сат, знающие люди все поняли без лишней трепотни.

Теперь доктор Буш оказался намертво приписан к Грузину, и Коршун мог быть спокоен за его дальнейшую судьбу или, по крайней мере, за жизнь и здоровье.

Валерий Витальевич знал толк в людях и умел беречь нужных. Он прекрасно понимал, что мигрень, или, правильнее сказать, гемикрания (мигренью пусть подлые бабы с базара мучаются, а благородному человеку – благородная болезнь) – не последняя хворь на этом свете. С возрастом он не становился здоровее, да и никто вокруг не становился. Возможно, есть какие-нибудь удивительные земли, где люди чем старше, тем бодрее, выше прыгают и громче распевают похабные частушки – какой-нибудь Китай или Япония с Кореей, но Грузин в таких странах не бывал и в существование их не верил. Заиметь под боком универсального врача, который может вылечить от любой болезни, было небывалой удачей.

С каждым днем Буш нравился Грузину все больше и больше. Он, никогда не имевший детей, вдруг обрел в молодом враче сына. Буш ни о чем еще даже не догадывался толком, а уж Грузин приглядывался к нему, примеривался, размышлял, какую бы судьбу ему сварганить дальше. Иной раз даже прикидывал, что Максим Валерьевич Кантришвили звучит куда лучше, звучнее и опаснее, чем Максим Максимович Буш. Что такое Буш? Пуф, ничего, мушка взлетела, мышка пробежала, хвостиком махнула, по яйцам задела, упала и разбилась, дед плачет, баба плачет, – колумбарий какой-то, ерунда, несерьезно…

Но если все-таки браться за Максима, то браться следовало по-настоящему, по-взрослому.

Несмотря на свою гениальность в медицине, реальной жизни Буш не знал совсем, не нюхал ее, не разбирался почти ни в чем, что не касалось диагнозов и анамнезов. Приходилось объяснять своими словами, чтобы дошло до нутра, до сердца, чтобы не думал про старого Кантришвили плохого, думал хорошее, чтобы любил, уважал, почитал за второго отца – вот этого хотелось, и потому-то так подробно рассказывал ему обо всем седовласый авторитет.

– Ты не думай, я не вор, я честный человек, – говорил Кантришвили, сидя в открытой китайской беседке в маленьком своем, уютном – всего три этажа – загородном доме. Яблони тихо качали над головой желтыми листьями, изредка роняли на жухлую траву перезрелое яблоко. – Воров этих, урок поганых, я еще больше тебя ненавижу. Они себя, свою кровь воровскую ставят выше остальных. Понимаешь? Он выше тебя только потому, что и отец его, и старший брат, и мама дорогая – все воры, медвежатники и форточницы. Они лучше потому, что от рождения воруют и убивают и детям своим такую же судьбу готовят. Я не такой.

– Значит, чужого не берете? – лукаво осведомлялся Буш.

Грузин только руками всплескивал от такой бестактности.

– Что ты говоришь, юноша, как можно чужого не брать, мэ цинаагмдеги вар… Все берут чужое – чужую жизнь, чужие деньги, чужой дом, чужую жену, чужих дочерей, чужой труд, чужое время. Все берут, только не все признаются.

– Я имею в виду – имущество чужое… Не берете?

– Зачем не беру – беру. Но я, когда беру чужое, я не горжусь, я скорблю. Потому что это грех, грех страшный, неотмолимый.

– Тогда зачем брать?

Буш совсем забыл про деликатность, но Кантришвили не забыл, поднимал указательный палец, объяснялся.

– Затем, – говорил, – беру, что я гордый человек. У меня есть мозги и сердце. И я не буду перед вчерашним вертухаем лизать ступени, чтобы он мне работу дал. Пусть он лижет передо мной, да еще и деньги за это платит. То, что они сделали со страной, – этого я им не прощу, так и запомни, я патриот. А воры – они воры и есть, у них ни чести нет, ни совести, только и знают, где бы чего украсть, кого убить или зарезать…

– Что, совсем нет совести? – удивлялся Буш. – А как же воровской закон, как же честь воровская, о которой столько разговоров?

– Нету никакой у них чести, – злился Грузин, – нет и не было никогда. А закон придумали, чтобы ловчее лохов нагибать. Даже воры в законе уже поддельные все. Уже кого угодно коронуют за деньги, лишь бы фраер был богатый и сильный. Есть у тебя миллион долларов – завтра тебе устрою, будешь вором в законе. И с любым так, с любым лоботрясом, только бы бабло имелось – сам не заметишь, как станешь вором. Тем более в нашей стране. У нас в каждой семье почти есть люди, которые зону топтали: папа, мама, дедушка, бабушка, двоюродная тетя Мотя – еще при Усатом, кстати, при сородиче моем, не подумай плохого. И вот там-то все они этого воровского порядка набрались и воровской философии тоже. Вот потому весь народ наш порчен блататой. В тюрьму он шел еще нормальным человеком, вернулся – взгляд на мир уже воровской. Потому что там, в тюрьме, он принял это, сам того не зная, кожей впитал, кровью, всем хребтом, до последнего хрящика, а значит, и мозги поменялись, и сбился прицел. У него жена, дети растут – и он им этот взгляд передает, сам собой, даже не думая.

– Но не во всех же семьях люди сидели…

– А во всех и не надо. Во дворах, в школах всем заправляют хулиганы, они пример для подражания, если не хочешь, чтобы били тебя до полусмерти. И за спиной у этих шкетов – взрослые воры, потому они никого и не боятся. Да и привыкли с детства к смертному бою – чем их запугаешь? Не зря пословица гласит – поскреби русского, найдешь вора. У нас младенец еще ходить не научился, а уже по фене ботает. Потому что все вокруг такие. Им книжки читать не надо, они на улицу вышли – подворотня всему научит.

Кантришвили скорбно качал головой, толстая рука его тянулась к бутылке с коньяком, словно роза, вся в волосах и шипах.

– Не вредно, доктор, при моих болезнях? – весело спрашивал он, наливая себе в бокал.

– Ничего не вредно сверх меры, – уклончиво отвечал ему Буш.

Он уже знал, что запрещать что-либо Грузину бесполезно, гораздо эффективнее зародить сомнение…

– Сверх меры – это сколько? – настораживался Грузин, рука замирала над бокалом.

– Вот выпьете – и узнаете, – многообещающе отвечал Буш.

Грузин опускал вислый свой, тяжелый нос в бокал, страстно нюхал коньяк, потом со вздохом выплескивал в траву – насекомая мелочь разбегалась в стороны, замедляясь и хмелея с каждым шагом от коньячных паров.

– Вина хотя бы можно? – жалобно спрашивал Грузин.

– Вина можно, – милостиво позволял Буш.

Аслан приносил вина, разливал – Бушу тоже, хотя тот вина не любил.

– Но я тебе так скажу, гисурвеб ром квела шени оцнеба синамдвилед кцеуликос, – Грузин чокался с Бушем, отпивал кровавого ароматного напитка, – все эти пьяные урки – это все вчерашний день. Сейчас им на смену пришли серьезные люди из органов. За ними будущее, на них работает страна, без их позволения ни человека убить, ни нефтяную скважину украсть, с ними можно все, без них – ничего.

– Тогда не вижу разницы между ними и бандитами, – говорил Буш, осторожно пробуя вино на вкус.

– Ты не прав, разница есть. Органы всегда в погонах, хотя часто их и не видно, – вот это главная, принципиальная разница. Если так дальше пойдет, придется мне тоже в органы записаться, да будет на них благословение господне, хоть и стар я для этого, а как иначе бизнес делать? Генерала, конечно, мне не дадут, в органах генералов мало, это не армия, где каждая собака – генерал, но полковника какого-нибудь – это да, думаю, заслужил… Ты ведь знаешь, что Сам, – Грузин показал пальцем прямо вверх, в синеющие недоступные небеса, – тоже сначала был полковником, и только потом Хозяином стал, а значит, это хорошее начало карьеры и бизнеса. Генералы – не то, генерал думает, что он Бога взял за бороду, что жизнь его удалась, а полковник нет, знает, что есть куда стремиться – и гораздо выше генералов притом. Даже перевороты всегда не генералы делают, а полковники, подумай над этим, сынок. Вот поэтому не мечтай стать генералом, стань полковником, а там все пути для тебя открыты.

Но Бушу было неохота ни в генералы, ни в полковники, о чем он, не обинуясь, и сообщил Кантришвили.

– Знаю, что неохота, – сердился Грузин, – только это все глупость молодая, романтика. Молодые думают: неинтересно шаг за шагом, постепенно, я сразу папой римским стану, президентом Америки стану, Анджелиной Джоли! Нет, не станешь ты Анджелиной Джоли, во всяком случае, на халяву, просто так. Тут сисек мало, попы мало, тут нужен тяжелый многолетний труд, она ведь сама не сразу стала Анджелиной, не говоря уже про папу римского. Сначала поработай простым полковником спецслужб, поешь говна вволю, а потом уже видно будет, какой из тебя президент Америки!

– Валерий Витальевич, мне даже думать об этом противно, – морщился Буш.

– Знаю, что противно, мне самому противно, – желчно отвечал Грузин. – Противно, но надо. В жизни всегда делаешь противное, чтобы потом было хорошо. И не гордись перед полковником, его и так никто не любит. Все думают, что полковник безопасности – это все равно что мент. Нет, это не мент, не простой мент, а мент в квадрате. И все у него в квадрате, по сравнению с обычным ментом, все недостатки, все пороки. Крови он проливает в квадрате, ворует в квадрате, врет в квадрате. Зато и выгоды, которые он получает, тоже все в степень возводятся…

– Валерий Витальевич, а что ваша фамилия обозначает? – переводил разговор Буш с неприятной темы. – Что такое Кантришвили?

– «Кантри» по-английски «страна», «швили» по-грузински «сын», – с охотой объяснял Грузин. – Вместе получается сын отечества. Но близкие люди зовут меня просто Швили. Никнэйм – Грузин.

– Никнэйм – это погоняло?

– Погоняло нужно тем, кого погоняют. А я сам всех погоняю, поэтому у меня никнэйм…

Философские разговоры сменялись яростной деловой активностью. Конечно, во все детали своего бизнеса Грузин Буша никогда не посвящал, но то, что считал нужным и необходимым, – показывал.

– Русский бизнесмен, – говорил, – это самое выносливое существо на земле, хуже таракана. Трави его дустом, жги огнем, бросай ядерную бомбу, все равно будет жить. Никакой другой таракан – ни китаец, ни американец, не говоря уже про разных там французов и немцев, – не вынес бы нашей системы. Ни налогов наших, ни крышевания, ни откатов, не говоря про остальное. Умер бы от разрыва сердца, повесился в ванной на шторке. Мы – держимся. Но чтобы держаться, надо знать все ходы и выходы, нужно не просто раздавать взятки, а знать точно, сколько и кому. И этой тайной науке я тебя научу, не сомневайся…

Буш кивал вяло, а сам думал: что он тут делает, при этом странном авторитете? Ответа не было. Но здесь, во всяком случае, было безопасно, комфортно, карманные деньги ему давали такие, каких бы он не заработал ни на одной работе. Да и, в конце концов, Грузин любил его по-настоящему – смешной, бандитской, но все-таки горячей человеческой любовью. И, пусть пожухлый, но живой, теплый, шумел над головой яблоневый сад, горел желтым огнем, тянулся ввысь, к бесконечным синим небесам…

Глава 5

Наследник

Когда его доставили во дворец в первый раз, он дрожал мелкой дрожью, зубы стучали, глаза выпучились, как у лягухи, глядели в одну точку… Лицо сделалось бледным, руки тоже стали бледными, землистыми, все было белым, бескровным, даже ноги – их, правда, не видать было под ботинками, но зато воняли от страха на ползала.

А зал, скажу я вам, был роскошный, по стенам – сусальные радости золотой вычурой гнутся, диваны и кресла монументами, с потолка голубой палех водопадом, и всюду – картины, фрески, бюсты разной силы и красоты, и одни подлинники притом; Микеланджело, Рубенс, Рафаэль, Дали, Пикассо, Малевич, Гойя, прочие иные, всех не упомнишь, и везде – базилевс в разных видах, возрастах и направлениях мысли: младенцем на руках у Богоматери, мальчиком с трубкой, голым Адамом, тянущим палец к Богу, черным квадратом и алжирской женщиной, весной священной и мыслителем, обнаженной махой и махой одетой, и много еще, много чем – на все вкусы и предпочтения, так и глядел отовсюду, обнимал собой весь существующий мир.

Вот таков он был, базилевс, и таков был зал, куда доставили преемника, а он, представьте себе, со своими носками тут срамится – серыми, непарными и вонючими от страха. Ну уж как застали, так и привезли, федеральной охране некогда носки нюхать, а тем более стирать их с порошком и ждать, пока высохнут, – взяли как есть, трясущегося, бздиловатого капитулянта, а остальное не их забота, где надо – подправят.

Потому и сидел он теперь на кованом стульчике прямо среди зала и боялся так, что на страх этот ушли все силы его души без остатка.

В оправдание ему скажем, однако, что бояться было чего – звериный нрав предтечи знали все. С виду мягкий, вкрадчивый, вежливый почти, почти голубоглазый, совсем беззащитный, одуванчик, а не базилевс, дунь – улетит… Но стоило сказать не то слово, тем паче сделать не то – вмиг загорался он огнем страшным, ледяным, огонь этот пробегал по вертикали от базилевса до последнего сержанта в службе безопасности, и приговоренный исчезал из трех измерений. Так исчезал, что даже на скользкой, смазанной посмертным жиром оси времени, которая по старому договору с Богом сохраняет все, нельзя было найти его следов – разве что в древних газетах, не сожженных по недосмотру, по преступной халатности.

Бывало, однако, что объект августейшего гнева не пропадал, а, напротив, медленно, публично угасал от какой-нибудь редкой, жуткой и особенно мучительной болезни. Привидением, иссохшим от слез и заклинаний, бродил он по коридорам дворца, мечтая случайно встретиться с базилевсом и, страшась, кинуть взгляд влюбленный и молитвенный, чтобы тот увидел, наконец, чтобы простил и отозвал цепного пса смерти назад, в преисподнюю. Но смерть не отступала, тягуче, длинно терзала его ослабевшее тело, и ад мерцал перед окровавленным взором. А если бы заглянул в его глаза базилевс в этот миг, прочел бы там только одно, написанное крупно, коряво: «Прости или убей!»

Но базилевс не мог заглянуть, не мог прочитать, потому что не встретились бы они – властитель и жертва – ни при каких обстоятельствах. Проштрафившееся привидение никто не прогонял, его просто не замечали, и уж подавно никак не могло оно пересечься с потентатом, даже если бы залило своими слезами весь дворец и пресмыкалось по коридорам с хриплыми криками «Пожар! Пожар!».

Вот по этому по всему, когда преемника доставили во дворец, он и содрогался, умирал от страха, нырял трусливо в кратковременную кому. Потом выныривал, вдыхал деревянного, неподвижного воздуха, снова утопал – и так до бесконечности. На счастье, триумвират был рядом: три монументальных, словно бы каменных фигуры – и слово поддержки, и нашатырный спирт.

– Не падайте духом, – в голосе Мышастого рокотал океан верховной власти, – никто не остров, с первого раза всем страшно, а привыкнете – весь мир у вас в руках. Мы рядом, а значит, бояться некого, нечего…

Как это – некого бояться?! А базилевса? А палача его, Хранителя с холодным взором?

– Хранитель – раб базилевсу, а базилевс слился с океаном великой пустоты, – увещевал Мышастый, и остальные, Хабанера и Рыжий, медленно кивали головами: да, океан, да, пустота, а главное, слился, слился…

Но постойте, вскидывался он, какой еще океан, какая пустота?! Ведь только вчера базилевса по телевизору показывали. Живым показывали, живым и здоровым… и страшным вдобавок, хуже самой смерти!

Показывали, был грех, не отрицаем… властительные головы покачивались чудовищно, глухо, как у китайских болванчиков. Но то была фикция, запись, на такой именно случай всегда есть в запасе несколько роликов, где базилевс жив, здоров и людоеден по-прежнему, и не даст врагам внешним и внутренним ронять куда попало национальную валюту.

Наследник и верил уговорам, и не верил, и снова верил, и опять колебался. Но трое напротив не теряли терпения, увещевали, доказывали – и холодными жадными звездами сияли на него державные зеницы.

И он все-таки доверился им, не удержался. В самом деле, кто посмел бы при живом базилевсе доставить во дворец преемника? Высочайший растер бы их в порошок, в молекулы, в межатомную пыль. Они триумвиры, но они не камикадзе, не токкотай какие-нибудь, это же так ясно, потентат, о чем тут еще говорить!

Да, хорошо, пусть так, пусть не о чем, он согласен, но тогда возникает вопрос, непременный, последний, главный: что дальше? Вопрос этот он задал не сразу, спросил сначала глазами, лицом, всем телом, и лишь не получив ответа, решился все-таки, произнес вслух:

– Что же дальше?

И тут случилось такое, чего он не мог ожидать, да и никто не мог, между нами говоря. Триумвиры, монументальные, неподвижные, почти из мрамора высеченные, вдруг переглянулись, заморгали глазами. Он испугался, оробел, думал, не то сказал, но они все трое склонились перед ним в глубоком поклоне: теперь базилевс – вы, ваше августейшество…

Вот так он и стал базилевсом, стал потентатом, высочайшим и драгоценнорожденным, – ритуал оказался совсем простой. Это было все равно как если стать вдруг Богом. А то и почище – Бог ведь имеет границы: он есть свет, добро, любовь, и в нем нет никакой тьмы. Базилевс же не ограничен ничем, он может быть и светом, и тьмой, в зависимости от своей воли и указаний триумвиров.

Как ни странно, едва только став базилевсом, первым делом столкнулся он не с выгодами и преференциями, а с проблемами странными и удивительными.

Первым сюрпризом стал чудовищный бурый варан, который засел в стеклянном вольере в его, базилевса, законном кабинете. При появлении нового хозяина уродец привстал на четырех коротких лапах, сделал пару волочащихся шагов, хвост его тяжким бревном отъехал в сторону, изо рта вынулось и запульсировало бледное жало… Варан глядел с длинной морды глазами разумными, хмурыми – словно целился укусить гнилыми зубами, где кишмя кишели злые бактерии.

– Что это? – спросил наследник, в ужасе озирая зверя и не решаясь переступить через порог.

– Это символ, – важно отвечал Мышастый, – государственной власти. Живая ваджра от потентата к потентату, дракон мощи, атрибут владычества.

И отмахнул ящеру вежливый поклон – то ли шутейный, то ли взаправду.

Разговорами про атрибут наследника не убедили, он захотел прибить варана, а если нет, хотя бы уволить на пенсию. Однако триумвират не позволил. По легенде, сказали, пока варан торчит в кабинете базилевса, власть крепка, а стране ничего не угрожает.

– Это хтоническое чудовище, – толковал Мышастый, – от уицраора государственности посланец. Приглядитесь, высочайший, узрите сияние вокруг. Се – иглы духа, любого врага пронзит насквозь.

Потентат честно таращился, но никаких игл узреть не мог. Однако благоухал варан изрядно – этого у посланца уицраора было не отнять.

– Привыкнете, – кратко комментировал Мышастый.

На осторожный вопрос базилевса, не сожрет ли его зверюга, триумвир отвечал, что беспокоиться не о чем: варан хорошо питается и без письменного разрешения аквариум свой покинуть не имеет никакого права. В благонамеренность варана не очень-то он поверил, но сделать все равно ничего не мог, не было у него пока такой власти – чего-то делать.

Вторая трудность относилась уже прямо к работе базилевса, или, правильнее сказать, к миссии как таковой. Надо было как можно натуральнее изображать покойного предтечу перед широкой публикой, особенно в телевизоре. Пластический грим лишь частично решал проблему, одной похожей физиономии мало было, чтобы сойти за базилевса. Следовало так же трогательно и неуклюже приподнимать плечо, так же насмешливо щуриться в ответ на неприятные вопросы и, наконец, остро шутить в особенной базилевсовой манере. Все это давалось непросто, и если шутку могли еще подсказать по наушнику в ухе, то махать рукой, щуриться и изображать стареющего, но вечно юного супермена приходилось уже самому.

Часами наследник высиживал перед экраном, просматривал видеозаписи, кадр за кадром изучал повадку потентата – среднюю между чутким тигром в зимней ночи и разухабистым алехой в тюремной камере. Он усваивал манеру почившего вождя не только говорить и двигаться, но и манеру мыслить, а значит, влиять на людей: запугивать их или, напротив, располагать к себе…

Но вот, наконец, предварительные муки кончились и перед привычно ликующими подданными явился новый базилевс – не экранный, из телевизора, а живой, теплый, натуральный.

Он стоял на дворцовой площади, прямо на трибуне, и людское море волновалось перед ним – тщательно отобранное, проверенное и совершенно безопасное, к тому же под заботливым присмотром снайперов. Базилевс не боялся покушений, не научился еще бояться, но порядок требовал: в любом собрании не меньше трети – офицеры службы хранителей. То есть все шло по старой испытанной формуле: где двое соберутся во имя мое, там и я с ними.

Но базилевс не думал в тот миг о формулах и догмах, лишь в восторге и упоении созерцал человеческое море.

– Соотечественники! – сказал он, и голос его, поддержанный электронными усилителями, прогремел как будто с самых небес. – Пришла пора подняться с колен!

Заклинание было беспроигрышным. Год за годом народ призывали подняться с колен – и люди принимали это с восторгом. Да, да, великий базилевс, подняться с колен, а как же иначе, давно пора, да славится наш потентат, гип-гип, ура! Потом крики понемногу стихали, апатия овладевала массами, и все еле таскали ноги вплоть до нового призыва…

– Поднялись с колен – и легли на бок, – рискованно шутил Хабанера, вызывая недовольство потентата, который, как ни крути, и сам был из народа, а потому не мог не верить словам верховной власти – то есть своим собственным.

Но прежде чем настал великий день и наследника выпустили перед народом, перед этим, говорю я, много дней и недель ему, словно кинозвезде, устраивали кинопробы, записывали речи и выступления. И втуне это не прошло – с каждым днем он становился все ужаснее, все ближе к сияющему образу всемогущего владыки: место кесаря, вопреки пословице, очень красило человека – красило, меняло, выворачивало наизнанку.

Было тут, впрочем, и еще одно могучее обстоятельство, о котором он никому не говорил, но в которое свято уверовал.

Источник могущества, питавший базилевса, находился не в воздушных эмпиреях каких-нибудь, а прямо здесь, под боком, – шел напрямую от варана. Зверь в вольере испускал страшную силу, потентат ощущал ее то как жаркий ветер, то как темный, мерцающий свет, а то как просто коридор, который вел от него к варану и дальше, в необозримую пустоту.

Может, не соврал Мышастый и варан подлинно был драконом, через которого сферы транслировали силу и волю прямо к нему, базилевсу? Этот вопрос следовало изучить или, напротив, не совать длинный нос куда не надо – а вдруг источник силы прекратит существование или, чем пес не шутит, прекратят самого наследника?

Мышастый, к чьему мнению он прислушивался, тоже рекомендовал ему не слишком-то заноситься.

– Скромность, базилевс, скромность и смирение – вот свойства подлинного властителя, – говорил многоопытный триумвир. – Иному в зад подуло из вентилятора, а он уж думает, что это ветры истории…

Такие слова слегка обижали потентата, так, совсем чуть-чуть. Он и правда считал, что история подхватила его, несет на широких крылах, поднимая все выше и выше для дел удивительных и ужасных, а вентилятор тут и вовсе ни при чем, вентилятор и выключить можно. Он уже не был тем гниловатым юношей, которого презирали и чуть побаивались знакомые и родственники, он был призван и избран.

Благодаря темной ли силе или ухищрениям помощников, но базилевс теперь был вылитый предтеча, в телевизоре уже и сам себя не разбирал: где он, а где покойник. Правда, предтеча был постарше, и это беспокоило – элите все равно, но не заметят ли разницы смертные телезрители?

Мышастый уверял, что не заметят, а заметят, так спишут все на пластику, на ботокс.

– Настоящий мужчина, – разъяснял триумвир, – ботокс колет не реже чем раз в год, а истинный мачо – раз в полгода. Кто чаще – тот уже не мачо, а метросексуал, таких мы не приветствуем, они подозрительны…

Время шло, и наследник все больше входил во вкус: ему нравилось думать про себя, что он в самом деле базилевс – драгоценнорожденный и законно избранный. Тем более что все вокруг подтверждало это – и почтение челяди, и роскошные апартаменты, и встречи с иностранными лидерами, и, конечно, варан в аквариуме.

Базилевс теперь часто подходил к загородке, с нежностью смотрел на чудовищного зверя. Ящер всякий раз поворачивал к нему голову, глядел одним глазом, иногда даже вставал на ноги и тяжело подползал к стеклу, чтобы приложить к нему тупую, как снаряд, брылястую морду. Владыка привык к варану: казалось, между ними затеялась связь не только мистическая, но и человеческая – варан полюбил потентата, хотел сказать ему что-то, но не решался: в конце концов, он ведь тоже был подданным, хоть и с хвостом.

Ну нет, так и нет, думал потентат, может, не время еще. И, успокоенный, отходил прочь, шел любоваться садом камней.

Сад этот он обнаружил случайно: гулял по коридорам от скуки и на каждом углу заворачивал все время влево – интересно было, придет ли туда, откуда вышел. Но туда не пришел, а вышел прямо к застекленной стене, за которой открылся ему удивительный и странный вид.

В тесном закрытом дворике, квадратном, как китайский сыхэюань, на сером песке, в космической пыли лежали гигантские прозрачные кристаллы. Здесь было зябко и безветренный воздух стоял неподвижный, пустой, прохладный, словно только что открыли холодильник. Временами сверху на кристаллы падал прямой луч солнца, и они вспыхивали тысячью радужных огней, ослепляли глаз, и потом надо было долго моргать, чтобы восстановить развалившийся мир.

При близком рассмотрении кристаллы оказались не чем иным, как обработанными алмазами. Правда, алмазы это были не природные, а выращенные искусственно, при помощи высокого давления. Впрочем, как известно, искусственные еще даже лучше настоящих, они кристально чисты, в них нет трещин, замутнений или вкраплений.

– Есть у меня тут один в администрации, это он завел, – объяснил Мышастый изумленному базилевсу. – Он, понимаете, из поколения дворников и сторожей, работал в котельной углетопом, теперь вот тоскует по старой жизни. Но по статусу не может углем любоваться, западло ему, вот и любуется алмазами…

И верно, по сути алмазы были тем же углем, только не пахли удушливо сырыми недрами и доисторическим пластами. Во всем остальном это был тот же уголь, тот же углерод.

Созерцая драгоценные грани, базилевс думал о том, как странно поворачивается рогатая морда судьбы. Обычно кусок угля не стоит ничего, а кусок алмаза – миллионы. Все хотят алмазов, а не угля, а тут все наоборот: углетоп жаждал угля, а вынужден был довольствоваться алмазами. Была тут какая-то важная для жизни идея, которую потентат чувствовал, но не мог сформулировать…

Несмотря на философию, алмазы из сада базилевс велел все-таки убрать – посчитал всю историю фальшивой и неаутентичной. Родоначальники каменных садов, китайцы и японцы, любовались настоящими булыжниками, а не алмазами или, еще того не лучше, изумрудами. Базилевс лично отобрал четыре гранитных, источающих радиацию камня, поставил их по четырем сторонам света и теперь приходил иногда любоваться на них и о чем-то думать – о чем именно, не знал даже триумвират.

Впрочем, тут мы дали маху, триумвират знал все, но держал рот на замке. А вот свита – свита не знала. Хотя знать входило в ее прямые обязанности.

Тяжело об этом говорить, но умалчивать тоже нельзя – свиту потентату набрали очень странную. Непонятно было вообще, зачем она нужна такая. Кто знает, пусть ответит, зачем влачилось при базилевсе ближнее окружение: все эти министры, помощники, советники и иная шелупонь, если последнее слово все равно было за триумвирами?

Сколько потентат ни думал о свите, ничего, кроме шпионства, не приходило ему в голову. Во всех остальных вопросах, включая и государственные, шелупонь проявляла полную и окончательную ничтожность.

Хотя, справедливости ради, имелась все-таки у свиты одна важная функция – доставка потентату барышень, или, изящнее сказать, свинюх, стервей и блядюшек.

История с барышнями стала для потентата новой и волнующей. Пока он был простым обывателем, барышни не спешили упасть ему в объятия. Наследник был некрасив, мелковат, субтилен и не принадлежал к мужчинам, на которых кидаются женщины и под визжание группы «Продиджи» забрасывают купюрами и использованным нижним бельем.

К счастью, времена переменились – да будет здоров покойник базилевс! Нынче он сам мог завоевать любую, только назвав свою должность, да и не называя даже, – кто же не знает в лицо порфироносного? Любые барышни вплоть до матрон и бабушек (то есть тех же барышень, но вышедших в тираж) пошли бы за ним на край света, точнее, во дворец базилевса, даже не спрашивая о возмещении, которое платит обычно мужчина – будь то замужество, подарки или просто деньги.

Тем не менее, когда ему в первый раз привезли на смотрины свинюх, стервей и блядюшек, он слегка смутился.

– Это как-то неудобно, – сказал он придворному своднику Листевнику, – как-то припахивает. Все-таки я базилевс, всемирный идеал, а тут барышни без штанов будут бегать и меня домогаться – верно ли это? Может быть, в глазах мировой общественности правильнее будет жениться?

– Нет, не будет, – отвечал Листевник вежливо, но решительно. – Вы – национальное достояние, должны принадлежать всем женщинам. Тем более что в стране демографический кризис.

Спорить со знающим человеком базилевс не решился и подчинился обычному порядку – смиренно принимать барышень, приуготовленных для томлений, радостей и упоений.

Увы, при ближайшем рассмотрении барышни его совсем не устроили, хотя, как свинюхи, стерви и блядюшки, они, вероятно, не имели себе равных. Однако в них днем с огнем нельзя было найти юной свежести, не говоря уже о том, что они были…

– …в употреблении! – согласился дворцовый сводник. – Правда ваша, царственный базилевс, немножко они б/у, а как без этого? Мы же не можем убивать женщин после каждого соития, это будет разбазаривание генофонда. Что у нас тут осталось, кроме балета и девушек? Или вы, может быть, хотите пересмотреть базовые ценности?

Потентат гневно сказал, что ничего уже не хочет, однако потребовал привести других барышень – менее, что ли, покоцанных. Тут уже на арене появился Мышастый во всей своей мрачной красе и объяснил, что так делать ни в коем случае нельзя.

– Вызовет подозрение, высочайший, – угрюмо бурчал он. – Предтеча этих пользовал и всегда был доволен – и вдруг отказываемся. Почему, отчего? Пойдут неприятные слухи, а где слухи, там и бунт. А нам лучше не рисковать: известно, народный бунт – дело бессмысленное и никому, кроме самого народа, не нужное.

Горькие слова Мышастого немного остудили его, он задумался.

– Им деньги-то платят? – спросил он наконец жалостливо.

– А как же – все по КЗОТу. Чем они хуже остальных работников? К тому же – патентованные красавицы.

Патентованных красавиц поместили для осмотра в оранжерее, среди тропических растений и фруктов, – чтобы выгодно оттенить их красоту. Под высокими стеклянными сводами кисло томились желтые лимоны, вяло свисали зеленые, травянистые на вкус бананы, важно глядели из тугой широкой листвы родичи солнца помпельмусы. Бил холодными струями помещенный в бассейн с лотосами фонтан, по краям бассейна тянулись в невыносимую высь чудовищные кактусы.

В оранжерее было влажно и тепло, девушки потели, но не сдавались – крики их и повизгивания слышны были даже через стену. Они топтались на кафельном полу, хихикали и неразборчиво, как цирковые лошади, цокали каблуками.

Повинуясь долгу, базилевс вышел-таки в оранжерею и оглядел красавиц с отвращением: на них негде было ставить клейма. Тут имелись разной масти – рыжие, черные, светлые, но все подтянутые, в облегающих платьях, с голыми ногами и руками, на которых кое-где поигрывали даже невесть откуда взявшиеся мускулы.

«Ну зачем им мускулы? – с тоской подумал он. – Что они будут с ними делать?»

Сама мысль, что лошади эти кому-то принадлежали, да еще не по любви, а за деньги, или пусть даже из патриотизма, была тошнотворной. Девушки кокетливо поглядывали на него и как-то так хитро переступали, что видно было полное отсутствие нижнего белья. Но легче ему от этого не делалось, только противнее.

Тех, которые за деньги, он считал проститутками. Нормальным женщинам он нравился сам по себе, только лишь за высокий пост. А проститутки непременно хотели денег, денег, денег…

А вот ему хотелось совсем другого – за деньги мил будет и последний жулик. Ему хотелось, чтобы о нем слагали стихи, поэмы, пели песни, наконец. Чтобы молоденькие девушки с визгом резали на себе кружевное белье, когда он выходит на дворцовую трибуну. Однако девушки не спешили сочинять стихов – разве что штатные проститутки, нанятые охраной из числа журналистов, писали восторженные книги. Но штатные были обрюзгшие, немолодые и, что еще хуже, часто были мужчинами. А увлекаться мужчинами он не был готов, он не познал пока всех высот женской страсти.

А журналистки – что ж, журналистки да, вились вокруг. Но не встречалось среди них интересных, да и не подпускали их к нему: язык, известно, что черная дыра, узнают что-то – не заткнешь. Но папарацци не отчаивались, ползли, лезли изо всех дыр, как тараканы и глисты, исполняли служебный долг. Иные готовы были отдаться последнему клерку из администрации, лишь бы какую-никакую информацию получить. Но это все было зря: информацию-то получить можно, а вот публиковать ее – нельзя. А все потому, что свобода слова и демократия не должны подменять собой базовых ценностей – патриотизма там, любви к базилевсу, остальное сами додумайте…

Кстати, сам потентат считал, что подлинная демократия началась у нас с той поры, когда разрешили голосовать мертвым. Этим своим решением базилевс очень гордился. Даже оппозиция и журналисты ничего не вякнули, не могли осознать слабым своим умишком. А кто вякнул, тому пришили тут же и разжигание, и экстремизм, и прочее остальное – чтоб впредь неповадно было.

Раздухарившись, он придумал мертвецов еще и судить – за преступления реальные или даже мнимые. А то так всякий нагадит, а потом сбежит на тот свет. Но напрасно, мы его и оттуда достанем! – потирал ручки базилевс.

Тут, надо сказать, даже привычные ко всему триумвиры крякнули и задумались.

– А мертвецов-то зачем судить? – спросил Мышастый с искренним изумлением. – Им ведь уже не чувствительно.

– Мертвецам, может, и нет, зато родственникам очень даже, – разумно отвечал базилевс.

И Мышастый живенько заткнулся, нечем ему было крыть.

Правда, некоторые журналисты, опомнившись, взвоняли что-то там про мораль и нравственность. Но им крантик-то быстро перекрыли, навык уже имелся.

Время от времени случались непредвиденные скандалы – то там, то сям писали в газетах о романах базилевса с певичками, фигуристками, разновсякими там балеринами и депутатками. Поговаривают, была среди них даже одна работница государственного музея. Все это крайне озлобляло потентата.

– Что происходит? – возмущался он. – Откуда это все? Империя у нас или что? Какие балерины, какие певички? При чем тут музеи? Я не люблю изобразительного искусства, заткните их, наконец!

Однако Мышастый его успокоил.

– Пусть их болтают, – сказал, – нам же слава. Народ должен знать о вашей несокрушимой мужской силе. То, что вы делали с девицами, легко сделаете и с врагами государства, так что нехай трепещут, мерзавцы!

Он в конце концов согласился: нехай трепещут и нехай мерзавцы. Правду сказать, ему сейчас было не до диффамаций и балерин. Что-то странное с ним творилось, страшное и холодное. К привычной уже силе варана прибавилась новая сила – ригидная, темная. Если варан испускал мощь жаркую, живую, то тут, он чувствовал, блеклым морозом затуманивалось его сердце, как бывает, когда заходишь в мертвецкую и оттуда с каждой лавки подглядывают пустым белесым взором охлаждаемые перед загробным огнем покойники.

Когда и где прошел он через эту мертвецкую, знать он не мог – может, во сне, может, еще как, но холод этот просквозил его навылет, просквозил и остался с ним. С тех пор сердце его сделалось каменным, а кости – изо льда.

Слияние двух чудовищных сил дало странный эффект: из него будто выветрились все человеческое, даже и то немногое, что было. Исчезли всякие чувства, остались только эмоции – похоть, ярость, ненависть, гнев, раздражение, отвращение, тревога, обида, враждебность. Подпираемые жаркой животной мощью варана, они множились многократно, возводились в квадрат, в куб – и казались злонамеренными тварями, демонами или бесами, которые рвали его сердце, вплетались в нервную систему и играли на ней дикие, болезненные симфонии.

Однако тварей этих он не сдерживал, не хотел сдерживать. Ведь стоило только дать волю сатанинским стихиям, как он начинал чувствовать свободу и силу необыкновенную, какой не бывает у простых смертных. И тогда ему казалось, что он перекидывается, но не как оборотень – в зверя, а в остов, обгрызенного тлением мертвеца, голого, страшного – и необыкновенно могущественного.

Временами в нем прорывалась дикая, злобная похоть, которую не могли обуздать ни барышни на зарплате, ни балерины с певичками. Даже в глазах всемогущих триумвиров стал он читать страх и сомнение: говоря с базилевсом, старались они не глядеть ему в лицо, чтобы не разозлить, не накликать беса.

И только мудрый Мышастый оказался, как всегда, на высоте: он привел откуда-то женщину. Женщина эта была удивительной красоты – и уродства тоже. Базилевс сразу понял, что это смерть: она перехитрила охрану и триумвиров и пришла теперь за ним.

– Кто она? – спросил у Мышастого, не отводя от нее взора. – Царица мертвых?

Мышастый ничего не ответил, лишь потупил блудливые очи.

Была ли Хелечка царицей мертвых или нет, но она одна могла хоть ненадолго утишить и насытить его страсть – и более никто.

Однако, кроме похоти, имелись у него и другие мании. А вот их утолить уже было нечем, они не оставляли его, охватывали все крепче, делали все более могучим и свободным, ибо душа, если она и была у него, не имела уже доступа к телу. Впервые он понял, что это за предприятие такое – душа – и сколько сил отнимает она у человека. Он вдруг осознал, как бесконечно можно возвыситься над всем родом людским – только держи душу подальше от себя, а лучше – и вовсе от нее избавься.

Но перед тем как решиться на такое, надо было понять кое-что. Если душа забирает столько сил, то для чего ей эти силы? Неужели для того только, чтобы в миг тяжелый, страшный, пожертвовать собой – ради любви, отечества, наконец, за други своя?

Не может быть, чтоб так просто, думал он, наверняка была там еще какая-то тайна, была, но не давалась в руки…

Он гнал от себя эти мысли, без них было легче, головокружительнее. Свобода его теперь выражалась не только во внутреннем опьянении, он переродился и физически. Слух базилевса, обоняние и зрение обострились необыкновенно. Он улавливал запахи цветущего сада через наглухо закрытое окно, слышал мертвую мышь в дальнем конце дворца, любой предмет, однажды увиденный, оставлял на сетчатке и в памяти вечный отпечаток – крепче, чем на кинопленке, и уж подавно крепче, чем на винчестере.

А еще он мог без вреда для здоровья прыгнуть с третьего этажа, мог карабкаться на голую стену, цепляясь одними пальцами, мог легким движением сломать человеку руку, ногу, другую ногу – все, до чего дотянется, мог бежать километр за километром, даже не запыхавшись. Еще чуть-чуть – и он преодолел бы земное притяжение, он взлетел бы, он чувствовал это ясно, как никогда…

Но, однако, не взлетел, не случилось. Хватило ума в последний миг остановиться.

Хладная сила претворяла его тело в могущественный и непобедимый снаряд, но пьянила и помрачала сознание. В минуты просветления его обуревал страх. Ясно было, что однажды он не вернется назад из этого опьянения, из черно-красной пустоты, не взглянет взглядом теплым, живым, человеческим. Как-то раз после очередного эксцесса он вдруг увидел свое будущее необыкновенно отчетливо – это был лик смерти, жадной, яростной. Уже он сам должен был стать смертью и выйти в мир собирать страшную жатву.

И тогда он содрогнулся. Он всегда гордился своей холодностью, свободой от человеческих слабостей, таких как любовь, привязанность, сострадание, потребность в заботе. Он считал себя сверхчеловеком, рожденным для особой миссии. Но тут вдруг понял, что человеческого в нем было гораздо больше, чем он думал. И человеческое это боролось сейчас, сопротивлялось, не хотело уходить, погибать, и борьба эта приносила ему невыразимые мучения.

Базилевс понял, что надо решаться. Прямо сейчас, не откладывая на завтра. Триумвиры наверняка знали, что с ним происходит – иначе разве стали бы они терпеть его дикости?

Однажды вечером, когда варан перестал буравить его глазами и тихо прилег в углу своего аквариума, базилевс вызвал Мышастого. Тот вошел сосредоточенный, смотрел на владыку с опасением. Базилевс тоже поглядел на него, прямо в лицо. Раньше он был неспособен на такой подвиг, живший в Мышастом мрак пугал его, отталкивал. Но теперь в нем самом развернулась тьма такой силы и глубины, что Мышастый почувствовал это, отвел глаза, отступил назад.

– Я умру? – только и спросил его базилевс.

– Все умрут, о высочайший, – осторожно отвечал триумвир, глядя сквозь пол куда-то в нижний этаж, – таков закон.

– Но отчего умру я? – не отступал базилевс.

Мышастый поднял глаза, и снова посмотрел на потентата, в глазах его загорелась тревога. Губы его зашевелились, неслышно, только для себя, но базилевс разобрал этот легкий шорох, даже не напрягаясь.

– Неужели он уже здесь? – шептал триумвир. – Но почему, почему же так быстро?..

Глава 6

Крыса при делах

…А время шло, бежало, ехало, то растягиваясь незаметно на поворотах, то ускоряясь, как паровоз в ночи, то замедляясь перед семафорами, а то и вовсе останавливаясь на глухих полустанках: набрать воды в котелок, наскоро перекусить в буфете, добежать до станционного сортира, заплутать в трущобах, выкрутиться, сделать дело, а потом обратно, трусцой – и снова вперед, к последней, скорбной станции, где непременно высадит строгий проводник, сколько ни кричи, сколько ни тычь ему в лицо билетом, выданным, как казалось, на весь срок бесконечного путешествия, которое оказалось и не бесконечным вовсе, и даже совсем непродолжительным…

Грузин решился все-таки приобщить доктора к делу, решился, хоть и не без сомнений. А как иначе, пора уже было Бушу расти над собой, обретать свойства человека взрослого, серьезного, человека, ворочающего деньгами и делами, да будет он благословен милостью Господа нашего… Тут, впрочем, каждый сам решает, какого именно господа подставлять – Иисуса ли Христа, Яхве ли Элохим-Адонай, Аллаха милосердного, Будду или какого-нибудь вовсе Маммона, не обещающего ничего хорошего в отдаленной перспективе, но незаменимого в финансовых махинациях.

Буш, правда, приобщаться к Маммону не рвался и вообще к грузиновым делам испытывал только отвращение, но выбора особенного не было, приходилось брать что дают.

– Сходишь с Асланом на разговор, посмотришь, как это все бывает, – сказал Грузин однажды холодным осенним вечером, когда лягушки в саду уже умолкли, а звезды в небе еще не затянули свой тысячелетний гимн. В голосе его непреклонном сквозило все-таки легкое сожаление, чуть-чуть ему было жалко доктора: слишком хорошо он знал, что делают с новым человеком на балу жизни, когда, наконец, гаснут тысячи ярких свечей и смрадная похотливая тьма заполоняет углы.

Буш возражать не стал, только кивнул молча: разговор так разговор, как скажете, дорогой сын отечества.

На самом деле никакой это был не разговор, конечно, а простая дача взятки должностному лицу. Для кого, впрочем, простая, а для кого первая в жизни, дебют, так сказать, – тот самый первый бал, который во тьме светит, и тьма не объемлет его…

Дело, по словам Грузина, совсем простое, несколько усугублялось тем, что даваемым лицом оказался заместитель мэра города.

– С хорошей позиции стартуешь, – бодрил тем не менее Буша Грузин, – некоторые всю жизнь тужатся, а выше взятки участковому подняться не могут. А ты – сразу с вице-мэра начинаешь. Будь спокоен, Максим, старый Швили тебе устроит большое будущее, не век же организованную преступность пилюлями пичкать.

У Буша на этот счет было свое мнение, но он опять же не стал распространяться. Грузин если вбил себе чего-то в голову, его не сдвинешь… Ох, ох, знать бы, где упадешь, соломки бы подстелил, а что стелить, если падаешь в бездну? И все падают – о, сколько их упало в эту бездну! – вот только направление у всех разное: одни в нижнюю бездну падают, другие – в верхнюю, есть еще разновсякие вечности, и десять тысяч миров, и тьма внешняя, и скрежет зубовный. И надо, надо сделать шаг и упасть куда-нибудь, а так не хочется, так не… И пусть бы все было как есть – стоять на краю, озирать бытие в неизреченной его красоте, сияющей, вечной, или вернуться, встать на дорогу без конца, дорогу, вымощенную желтым кирпичом, на которой есть все, и нет только страданий, потерь и смерти…

– Реально, конечно, деньги самому мэру идут, вице не при делах, – объяснял Аслан, короткими рывками проталкивая бронированный «Джип Чероки» сквозь глухую пробку в центре города. – Но мэр – большой человек, в тюрьме сидеть не хочет. Вот возьмет он деньги, а вдруг подстава? Набегут оперативники, ОМОН разный, примут, на кичу посадят. Для такого случая и есть должность вице-мэра…

– Вице-мэр по взяткам? – усмехнулся Буш.

– По экономическим вопросам, – уточнил Аслан. – А взятки – это и есть вся их экономика, на том стояли и стоять будут.

Буш кивнул, хотя и не поверил все-таки.

– Правильно не веришь, – согласился Аслан. – Не может экономика целого города стоять на одних взятках. Тут и рейдерство, и откаты, и заносы, тендеры всякие, торги, распилы, контрабанда, – я уж не говорю про серьезные дела, по которым пожизненное дают. А что делать, кушать-то людям хочется, неотложные нужды опять же, то-се.

Он стал загибать пальцы, считая нужды людей.

– Ребенка в Англию учиться – раз, дом построить – два, второй дом построить – три, виллу на Канарах где-нибудь – четыре, самолет, яхта, остальное по мелочам… Жену за границу отправить, чтобы глаза не мозолила, – пять, любовницу содержать – шесть, к девкам ходить – семь, себя содержать – восемь, взятки туда-сюда, крыша – девять, ну и на карманные расходы тоже.

Буш был вынужден согласиться, что людям нынче приходится нелегко, живут они трудно. Но Аслан его почему-то не поддержал.

– Какие там люди – чиновники, крысы канцелярские, – брезгливо бурчал он. Обычно молчаливый, сегодня чеченец разговорился: может, тоже нервничал, худое подвижное лицо стало неожиданно грустным. – Хуже клопов они, кровь сосут. Нормальные люди воруют, убивают, оружием торгуют, наркотиками – короче, все делом заняты, одни только чиновники груши околачивают, разрешения выдают. Это у нас проблема – не то, что воровать нельзя, а что на это разрешение нужно. И есть, которые это разрешение выдают. Вот это и называется бизнес по-русски. И пока это не изменится, ничего тут хорошего не выйдет, верь моему слову, доктор.

Спустя пятнадцать минут они уже заходили в кабинет вице-мэра. Странное ощущение лицемерия и фальши захлестнуло Буша еще на лестнице, укрытой красной толстой дорожкой, в кабинете же чиновника оно только усилилось. Вице-мэр был серенький суетливый человечек, чем-то похожий на крысу, – при улыбке обнажал остренькие нечистые зубы, хотелось заглянуть ему под пиджак, нет ли там хвоста, но хвоста, скорее всего, не было – тут тоже царствовал обман.

Вице-мэр мягенько и с готовностью пожал руку Аслану, глазки его вопросительно пробежали по лицу Буша.

– Это наш стажер, надежный человек, присматривается к жизни… – объяснил Аслан.

– К жизни? – удивился чиновник. – У меня тут? Что, другого места не нашел?

– С тебя начнем, дальше вверх двинемся, все как положено, – толковал Аслан.

Как ни странно, дикое объяснение это, похоже, успокоило вице-мэра. Он кивнул крысиной головкой Бушу, пригласил гостей сесть.

Буша поразила демонстративная бедность кабинета – строгий стол, суховатое жесткое кресло, даже стулья пластиковые, как из ИКЕИ, даже сейфа не было или шкафа какого-нибудь захудалого. Все здесь словно вопияло об умеренности и неприхотливости, вплоть до самого вице-мэра. «Да, крыса, да, беден, – как будто бы с достоинством говорила его остренькая физиономия, – но верой и правдой служу отечеству». Недостаток роскоши, впрочем, с избытком возмещал огромный портрет базилевса при всех орденах на стене да золотые часы самого чиновника, стыдливо выглядывавшие из-под рукава потертого пиджачка. Несмотря на уроки Кантришвили, Буш еще слабо разбирался в роскоши, но даже и он понял, что часы дорогие – может, десять тысяч долларов, может, сто.

– Часы – первое дело в человеке, ибо сказано: по часам их узнаете их, – толковал ему Кантришвили. – Человек может быть хитро одет черт-те во что, ездить на ржавом «жигуле», это все маскировка, но часы и ботинки должны у него быть в порядке, потому что по ним встречают и провожают тоже.

– А если часов нет?

– Как – нет? – не понял Грузин. – Куда делись, украли, что ли?

– Нет, просто нет. Не носит он часов, – объяснил Буш.

– Ну если он часов не носит, значит, он не серьезный человек: не чиновник, не силовик, не бизнесмен. А если так, то кто он такой, чтобы о нем думать?

Вице-мэр был, конечно, серьезный человек, и часы у него были серьезные, и базилевс на портрете тоже был очень-очень серьезный, даже обычная его монгольская хитринка в глазах куда-то делась.

Несколько секунд Аслан и чиновник смотрели друг на друга, смотрели внимательно, не отводя взгляда. Буш даже удивился, он думал, что чиновники могут только глазами бегать по сторонам – нет, смотрел не отрываясь.

– Значит, договоренности наши действуют? – сказал наконец Аслан.

– Действуют, – не возражал вице-мэр.

– И все в порядке?

– В полном, – отвечал вице-мэр. – Во всяком случае, у нас. А раз мы в порядке, то и вы в порядке, я правильно понимаю?

– Я ровно это и хотел сказать, – кивнул Аслан. – С языка у меня снял.

После этого он осторожно сунул руку во внутренний карман пиджака – ради такого случая Аслан сменил на костюм вечную свою кожаную куртку («из драконьей жопы делана, ни один кинжал не возьмет!» – хвастался он Бушу) – и вытащил оттуда пухлый конверт. Посидев с конвертом в руке несколько секунд, будто сомневался еще: давать, не давать (а у чиновника за это время расцвели на физиономии горячие красные пятна), Аслан все-таки протянул конверт вице-мэру.

В ту же секунду землю тряхнуло и здание пошло ходуном,

«Землетрясение… – не понял Буш, – откуда?», а вокруг уже все заволоклось мутным белым туманом – он клубился, сухо поскрипывал на зубах. Сквозь туман этот стало почти ничего не слышно и лишь неясно видно, как Аслан, вскочив со стула, выхватил пистолет и стал стрелять куда-то в сторону двери.

«От землетрясения отстреливается?» – успел еще удивиться Буш, но тут набежавшие люди в черном сбили Аслана с ног, прижали к полу, распластали, как ящерицу, только хвоста недоставало, нечего откинуть и убежать.

Это было последнее, что он успел подумать. Тяжелое ударило по затылку, в глазах стало темно и кроваво, в ушах зазвенело, и вся вселенная провалилась к чертям собачьим…

Глава 7

Начало времен

В начале сокрушил Бог небо и землю. Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою…

Нет, не носился. Никак не носился. Хабанера проглядел все глаза, сидя на берегу мировых вод, волны стального цвета колыхались от глубинных течений, адский пламень горел с небес, слепил красным, вздымались и обрушивались в бездну громады бесформенной материи, а Духа все не было. Ни Духа, ни душка, ни даже дуновения ветра.

И свет не отделен был от тьмы, и ночь ото дня, и твердь от воды. Это Хабанера почуял ясно, когда стали мерзнуть ноги. Задом он сидел на теплой тверди, а ноги утопали в стылой жидкости стального цвета.

– Это морок, – сказал себе Хабанера, – видение, глюк. Нельзя гнездиться сразу на тверди и в глубинах океана, я ведь не бегемот какой-нибудь, не к ночи будь помянут и не к такой-то матери пошел.

Однако ошибался Хабанера – все это был не морок и не видение, это была реальность, данная ему в ощущениях: маленькие морские мандавошки полоскались в неотделенной воде, больно кусали за голые пятки, проплывали дальше, выше, жадно устремлялись к чреслам, щипали их, домогались, пережевывали. То были чудовища бездны левиафаны, но Хабанера, чтобы не так страшно, звал их мандавошками. Теперь вот они добрались до души его, до самой сути, и грызли, терзали, мучили.

Хабанера, не выдержав, закричал тоскливо, как степной волк, и отпихнул чудовищ бездны ногою. И убоялись они, как сказано где-то в Писании, и отступили прочь. Но не совсем, не окончательно, а только затаились, глядели из-под стальной колеблющейся пустоты, ждали момента восстать, сокрушить и низвергнуть…

Но и это все тоже было наваждение. Сон разума рождал мандавошек, которых не было, не могло еще быть, потому что первую живую тварь Бог произвел только в день пятый – в том числе и мандавошек, и других гадов, морских и обычных, а сейчас вокруг стоял день первый, и даже, может быть, нулевой, то есть никакого дня не было. Но была уже твердь, были воды и были мелкие, но чрезвычайно кусачие твари из бездны. Откуда же взялись они и когда, наконец, начнется настоящее творение, и прервется бесконечное одиночество Хабанеры, и в друзья ему хлынут люди, скоты, звери и гады земные, и птицы, и пресмыкающиеся, и светила на тверди небесной, и трава, и древо, приносящее плод?

Но ничего этого не было и не начинало быть, и даже не обозначилось в ближайшей перспективе. И тогда страх объял Хабанеру всего, от глаз до гениталий, обнял, сковал, заморозил, погрузил во тьму и возжег в сердце его огнь небывалой силы, жгучий, проклятый, и он понял, что никогда не настанет первый день творения, ни второй, ни третий, и так и будет он сидеть на берегу безвидной земли, а безвидное море будет подступать ему к горлу, чтобы объять, поглотить, войти в горло бесконечным потоком, душить, заливать, топить, но не утопит совсем, потому что не было еще шестого дня творения и не было человека и грехопадения его, а значит, не было смерти. И муки Хабанеры будут вечными, вечными, если только он сам не сделает все, что потребно, чтобы весь мир развернулся в пустоте бесконечной метафорой.

Сам, вы говорите? Но что значит это сам? Мозг еще только холодел в ужасе и предвкушении, а душа уже все постигла. Сам – это и значит сам, потому что никого, кроме него, не существует на свете, он, Хабанера, и есть первый и последний, он и есть Тот, Кто создаст эту вселенную, и тьму других, и даже вселенную теоретической физики, которую населяют сферические кони в вакууме – и все это сделает он, Хабанера, ибо он и есть Бог, а бог есть Он.

И все же Хабанера чувствовал, что он не один – левиафаны не в счет. Кто-то хитрый и огромный, кто-то невидимый, но вездесущий незаметно подглядывал за ним, укрывшись в проломах пространства и времени. Враг это был или друг – Хабанера не мог вспомнить, хотя раньше знал, знал наверняка… Но сейчас ему было не до тайных вуайеристов, сейчас надо было делать дело.

Хабанера поднялся на ноги – твердь постанывала под неимоверной тяжестью его подошв, – отряс прах и персть земную, морскую стальную пыль и заплутавших мандавошек, все это унесла вода, сглотнула, растворила без остатка, поднял вверх ладони – вверх, в немыслимую высоту, к собственному сердцу, и произнес страшное заклятие, сотворяющее мир во всей его нечистоте и ошибочности.

– Ом-м-м! – загремело под сводами пустотелых небес, и дрогнул, попятился адский огонь, до того горевший над головой прямо, недвижимо, словно сделанный из шершавого камня-гранита, исторгающего вечную радиацию, предтечу долгожданной смерти.

И в один миг сотворился свет и отделился он от тьмы, а твердь от воды, и нижняя твердь, которая земля, от верхней тверди, которая небо, и произвела земля зелень и древо, дающее плод, и явились два великих светила на тверди небесной, и множество мелких, включая комету Галлея и безымянные астероиды («потом назову», – подумал Хабанера), и произвела вода пресмыкающихся, душу живую, а небо произвело птиц, а земля скотов, гадов и зверей по роду их…

И устал Хабанера, измучился, сотворяя мир, и захотелось ему присесть, отдохнуть на мягком диванчике, забить косячок или хоть пива выпить – «Рэйтбир» выпить или, на худой конец, какого-нибудь «Гиннеса», потому что трудно это, очень трудно и страшно творить мир по своему образу и подобию, со всеми своими комплексами, обидами и проблемами, которые, теперь уже ясно, никто никогда не сможет разрешить, и даже по головке никто не погладит – да и кто может погладить Создателя, кто дотянется?

Но отдыхать было нельзя, отдыхать было рано, впереди было главное дело. Хабанера хлопнул в ладоши, запрокинул голову и приготовился изрыгнуть самое страшное, несказуемое проклятие, от которого, наконец, явился бы миру человек.

Но тут, как назло, из-под ног его раздался жалобный поросячий визг – это вновь созданная вселенная требовала к себе внимания, нервничала, ревновала, просила тепла, нежности, наставления.

– Подожди, – сказал вселенной Хабанера, – еще совсем немного. Я создам тебе господина, царя, высшее существо, с которым по зверству не сравнится ни волк в лесах, ни тигр в пещерах. Постой, природа, погоди чуть-чуть, и я удалюсь от дел, и только он, человек, будет насиловать тебя, нагибать и уничтожать, и пробовать тебя на крепость, и травить, и жечь, и подвергать разным геноцидам.

Но вселенная не унималась, визжала поросенком – видно, исполнилась страха за свое будущее, отчаянного страха, звериного, смертного.

– Понимаю тебя, – сказал Хабанера с легкой укоризной, – понимаю, как никто. Но если не закончить дела, я так и буду сидеть на берегу свинцовых вод без света и тьмы, и только адский огонь будет гореть над моей головой, как символ вечного страха и вечных мук. А так я смогу удалиться на покой, меня больше не будут донимать левиафаны, и никто не будет, я поставлю этот мир на перемотку и буду созерцать его, лишь иногда притормаживая на особенно драматических моментах, чтобы восхититься мужеством человека или содрогнуться его жестокости.

Однако вселенная не отступала, не желала угомониться, только визжала от ужаса все выше и ужаснее.

И тогда Хабанера не выдержал, дрогнул, опустил поднятые вверх ладони. И только что созданный мир стал оседать, разваливаться, как оседает взорванный дом: сначала стены и крыша большими кусками, потом, продолжая падать, разваливается на куски более мелкие, теряя остатки божественной формы, и, наконец, рассыпается в песок, в прах, в невидимую пыль, в пустоту, в ничто. Еще одно мгновение – и мир, созданный с таким трудом, исчезнет навсегда, и вместе с миром исчезнет и он, его создатель…

Хабанера открыл глаза. Разметавшись, в полном одиночестве лежал он на влажной клетчатой простыне, а из окон с укором глядел на него зрелый осенний день. На прикроватном столике визжал-заливался обессилевший мобильник.

Хабанера вспомнил сон и содрогнулся.

«Что мы внюхивали вчера, – спросил он себя, – и что пили, раз мне снятся такие сны? И что, скажите, будет дальше – четыре коня апокалипсиса, священная корова Исиды или мировой глист Ёрмунганд?»

Но тут же и вспомнил, что засада не в нюхании и не в питье – засада в базилевсе, перешедшем черту, вот в чем была засада и геморрой. Теперь с базилевсом придется что-то делать… то есть не что-то, известно, что, но думать об этом было неприятно, не сейчас, во всяком случае.

Он наконец протянул руку к мобильнику, взял его, тот был влажным от неумолчного трезвона. Номер не определился, зиял на дисплее бесконечными тире, как будто у всемирного радиста сломался аппарат и издавать он мог только длинные и бессмысленные крики. Хабанера приложил телефон к уху, осторожно сказал:

– Спикинг…

– Хорхе Борисович, это Кантришвили говорит, – сказала трубка знакомым тяжким баритоном.

– Здравствуй, Грузин. – Хабанера бросил быстрый взгляд на часы, было полвторого. – Ты что так рано звонишь, или распорядка моего не помнишь?

– Помню, Хорхе Борисович, все помню, – сокрушенно сказал Грузин, – но дело уж больно срочное.

– Срочное дело – это начало ядерной войны, – веско отвечал Хабанера. – Все остальные дела ждут.

– Хорошо, – покорно проговорил Грузин. – Я тогда позже перезвоню. Когда война начнется.

И хотел уже повесить трубку, но Хабанера тормознул его.

– Стой, – сказал, – говори свое дело. Все равно уже разбудил.

Грузин стал объяснять, и Хабанера сначала подумал, что тот спятил, сошел с ума. Из взволнованных его, но невнятных слов выходила полная ерунда: какие-то чудесные гомеопаты, подставленный ментами Грузин, ненасытные полковники следственного комитета и прочая таинственная, хоть и правдоподобная хренотень.

С помощью наводящих вопросов ситуацию удалось немного прояснить.

– Требуют бизнес отдать, понимаете? – толковал Кантришвили. – Весь, до копейки. А если, говорят, упрешься рогом, мы твоего гомо в асфальт закатаем.

– И в чем проблема? – сухо спросил Хабанера. – Пускай закатывают.

– Да он же мне вместо сына, он меня от гемикрании вылечил…

– Ну, тогда сдай бизнес, – пожал плечами Хабанера.

– Как это – сдать бизнес? Да ведь это жизнь моя. Мы же деловые люди, мы понимаем…

Да, Хабанера понимал. Сдать бизнес в России означало обессмыслить существование. Для чего тогда были бессонные ночи, изнурительные переговоры, взятки и откаты, аресты и отсидки, ложь и кровь, воровство и насилие, для чего пережитые болезни и смертный страх, и самое главное – для чего заработанные таким ужасным образом деньги, если все теперь сдать?

Понимая все это, Хабанера, однако, потихоньку терял терпение, которого после недавних неприятностей с базилевсом и без того оставалось с гулькин клюв.

– От меня-то ты чего хочешь? Чтоб я тебе задницу прикрыл?

– Типа того, – промямлил Грузин.

Хабанеру прорвало. Он начал орать – громко, не стесняясь. Забыв про оператора из службы охраны, который наверняка подслушивал разговор и мог от такого крика запросто оглохнуть. Да как этот гребаный Валерий Витальевич смеет лезть к нему со своими говенными заморочками?! Он что, не знает, сколько на нем дел?! Он не знает, что страна гнется под бременем неразрешимых проблем, а вместе с ней гнется и он, Хорхе Борисович?! У него нервы ни к черту, пальцем тронь – полопаются! Он тут судьбы мира решает, а ему каких-то гомеопатов подсовывают… Какого хрена, мать вашу! Да пусть он, Кантришвили, сдохнет вместе со всеми гомеопатами на земле – Хабанера пальцем ноги не пошевельнет, чтобы их спасти… и чтоб больше не появлялся он на горизонте, ныне и присно и во веки веков!

Кантришвили на том конце слушал, кряхтел, пыхтел сокрушенно, но возражать не пытался, несмотря на упрямый и крутой нрав. И это тоже было странно, до такой степени странно, что Хабанера неожиданно для себя успокоился. Вообще-то он и так был спокоен, искусством гневаться и орать без всякого душевного волнения он, как всякий начальник, овладел давным-давно. Но орать тем не менее перестал.

– Ты меня слушаешь вообще? – спросил он у трубки.

– Да слушаю я, слушаю, – проворчал Грузин. – Можно я к вам подъеду?

– Зачем это? – удивился Хабанера.

– Разговор есть, – туманно отвечал Грузин. – Надо встретиться.

Хабанера от такой наглости опешил, хотел было еще заорать, но вспомнил, что орал уже только что, и решил поберечь драгоценный ресурс.

– Не будет никакого разговора, – отрезал он. – Ты из своего Мухосранска когда еще доберешься, а у меня работы по уши…

– Да я уж тут, возле двери, – мирно отвечал Грузин.

И точно, в дверь позвонили. Хабанера накинул халат, прошлепал к двери босиком, благо прихожая недалеко была от спальни, всего метров пятьдесят по прямой. Глянул в домофон, увидел топчущегося на лестничной площадке Грузина – небритая рожа смотрела одновременно дерзко и покаянно. Хабанера покачал головой, удивляясь настырности старого бандита, открыл дверь, впустил внутрь.

– Как ты мимо охраны прошел? – поинтересовался. – Почему меня не предупредили?

– Большое человеческое обаяние, – нагло отвечал Кантришвили.

– Знаю я это обаяние, – проворчал Хабанера. – В косарь баксов обошлась тебе твоя невидимость…

– Не надо все мерить деньгами, – назидательно заметил Кантришвили. – Сам человек – вот наш важнейший ресурс.

Хабанера бросил на него уничтожающий взгляд, но ничего не сказал, только указал глазами снять ботинки: натопчешь, старая сволочь, а мне внепланово домработницу вызывать. Он пошел вперед, а потом свернул налево, в гостиную. За ним мягко, как кот, шел в белоснежных, рваных на пятке носках Грузин.

До гостиной идти было минуты две, так что хозяин дома решил прервать тягостное молчание.

– Чего носки такие дырявые? – спросил он. – Заштопать некому?

– Издержки холостой жизни, – беспечно отвечал Грузин. – Да и незачем вроде. Дома перед кем стесняться, а в гостях я ботинок не снимаю. Только для вас сделал исключение, из большого личного уважения. Ноги опять же проветриваются, грибка не будет.

Хабанера поморщился. Грузин, знакомый с августейшими особами всего мира, все-таки по сути своей был простой крестьянин, грубый и малоизящный, хотя хитрости и даже некоторой жестокой изощренности ума ему было не занимать. Однако лично он, Хабанера, даже за все сокровища мира не хотел бы работать под началом Грузина и нюхать его дырявые носки – нет, воля ваша, это было бы чересчур.

Долго ли, коротко, дошли наконец и до гостиной – хозяину нравилось, что квартира такая большая, можно фитнесом не заниматься: пока обойдешь всю по периметру, вот тебе и полноценная прогулка. Хабанера шлепнулся на диван, глазами указал гостю место напротив. Грузин осторожно опустился в глубокое кресло, оно бережно охватило со всех сторон корпулентное тело бывшего спортсмена.

– Ну? – отрывисто бросил Хабанера.

Грузин поднял глаза к потолку, сделал выразительный круговой жест указательными пальцами: не подслушивают ли?

– Нет, – сердито отвечал Хабанера. – Говори.

Но Кантришвили сомневался.

– Уверены? – спросил он одними губами. – Откуда знаете?

– В интернете погуглил, – злился хозяин. – Давай уже, а то так сидеть будем до моржового заговенья, скоро вечер, мне на работу пора.

Кантришвили молча и уважительно наклонил голову: знаем, мол, знаем, какая именно работа, респект, дорогой товарищ, весьма впечатлены. Потом сунул руку в карман, Хабанера напрягся, но вместо ствола с маленькой гладкой смертью внутри Грузин выбросил на стол, как туза, изящный телефончик.

Хабанера вопросительно поднял бровь. Грузин постучал пальцем по экрану, перешел в папку «мои фото», раскрыл ее, нажал на последнюю, перегнулся, протянул телефон к Хабанере.

– Это вот он и есть, мой гомеопат, Максим Максимович, иными словами, Буш. Славный парень, как считаете?

Хабанера молча и оцепенело смотрел на фотографию… Заговорить смог только через минуту.

– Что за шутки, – сказал он Грузину. – Откуда у тебя эта фотография?

– Правда, похож? – засмеялся Грузин.

Хабанера снова перевел глаза на телефон – с экрана глядел на него молодой базилевс…

Глава 8

Тролль на озере

В себя Буш пришел уже только в камере. Камера было сырой, темной, одиночной, сам он лежал на нарах лицом кверху, взгляд упирался в беленый грязный потолок. Под потолком медленно умирала лампа, забранная ржавой гнутой решеткой, в неверном свете подрагивали косые бурые стены, тусклыми везикулами высыпала на них штукатурная сыпь. В углу древнее туалетное очко распространяло бесстыжую хлорную вонь, от которой должны были болеть и дохнуть микробы, но скорее дохли невольные постояльцы этого грустного заведения.

Бушу было нехорошо. Его подташнивало, затылок ныл, под ложечкой взмывало и падало, голова слегка кружилась. Он повернул глаза налево, в сторону стены, почувствовал боль и понял: сотрясение мозга, счастье – не ушиб.

Полежав без движения, соскучился, перевел глаза вверх, узрел на стене крупного таракана, молчаливого покровителя всех узников. Таракан сидел, нахохлясь, двигал усами, из-под рыжего хитина торчали мутные кончики призрачных крыльев. Может, покой гостя охранял или, напротив, ждал момента, когда тот умрет, чтобы прыгнуть и рвать на части. Буш не верил, что тараканы едят людей, но все равно сделалось неприятно.

– Уйди, животное. – Он вяло махнул непослушной рукой.

Таракан оказался слаб, от грубого слова дрогнул и побежал по стене вверх и наискосок, дрейфуя поперек земного притяжения. Потом уселся в дальнем углу на потолке, приклеился матовым брюхом кверху и там, невидимый за тенью, продолжал молча и неприязненно разглядывать человека.

Буш захотел понять, как он здесь оказался и почему лежит на нарах в грязной камере. Он боялся, что не вспомнит, что у него случилось выпадение памяти, как это бывает при ударе по мозгам или сильном опьянении. Но, на счастье, вспомнил все довольно легко.

Они с Асланом пошли давать взятку вице-мэру, это у Грузина называлось большим будущим и обустройством карьеры. И хотя Буш до последнего сомневался, примет ли подношение канцелярская крыса, не убоится ли чужого человека, – вековая жадность победила, деньги перекочевали из рук в руки. И тут же, как будто черти из-под земли, началось землетрясение – не стерпел, взъярился чиновничий бог-покровитель. Через секунду, однако, стало ясно, что бог тут ни при чем. Это оперативники УБЭП ломали дверь в кабинет, чтобы взять с поличным их всех – и взяточника, и взяткодателей.

– Это будет твое боевое крещение, – сказал ему накануне Кантришвили, отправляя в мэрию. – Опасности никакой, зато увидишь реальную жизнь.

Никакой жизни он, конечно, не увидел, и крещения тоже не было, а вот опасность оказалась вполне натуральной, и срам, и позор. Теперь вот он лежал в камере и смутно ждал, в чем его обвинят.

Впрочем, это не бином Ньютона, в чем – в даче взятки, конечно. И хоть лично он ничего никому не давал, но присутствовал – а значит, соучастник. Все это было крайне неприятно, и даже думать не хотелось, что его теперь ждет. Вот разве что Грузин напряжет свои связи, не даст любимого гомеопата в обиду…

Однако додумать эту мысль он так и не успел. Снаружи загремело, дверь камеры распахнулась, и на пороге пророс конвойный с полосатыми погонами сержанта.

– На допрос, – сказал он сухо, обращаясь то ли к одному Бушу, то ли еще и к таракану на всякий случай.

Буш сел на нарах, поморщился: его опять тошнило, голова заболела с новой силой.

– Нельзя ли отложить разговор? – попросил он. – Похоже, у меня сотрясение мозга.

Сержант поглядел на него с диким изумлением, в ответной речи был краток:

– Быкуешь, козел?! На допрос, кому сказано!

Быковать дальше Буш не осмелился, послушно поднялся с нар.

На нем защелкнули наручники (вздрогнул, засуетился на потолке таракан), провели по длинному, слабо освещенному коридору, отперли дверь, завели в комнату для допросов. Здесь не было сортира и нар, зато стоял обшарпанный стол и две грязноватые дурно обструганные лавки. Под потолком от невидимого ветра покачивалась голая тюремная лампа, ходили по полу неверные тени, надолго застревали в углах…

– Сесть, – неприязненно сказал конвойный, и Буш послушно сел на лавку.

Лавки были отполированы бесчисленными задами заключенных, а стол шероховато топорщился занозами – как длинными, так и совсем незаметными, они показывались, только больно воткнувшись в ладони.

Умостившись на лавке, Буш вопросительно посмотрел на сержанта, но тот замер, глядя сквозь стену в видную ему одному даль. Твердые желваки на бритых, как терка, щеках ясно говорили о нежелании беседовать на отвлеченные темы.

Не успел Буш соскучиться, как дверь распахнулась и в камеру поршнем вдвинулся массивный человек, вытеснив из нее половину света и три четверти воздуха. Форма сияла на нем синим, небесным, на плечах тяжело, словно каменные, лежали погоны полковника юстиции. Лицо твердое, ромбом, казалось длиннее из-за гоголевского носа, тянувшегося к подбородку, как если бы нос желал поцеловать его или клюнуть – по настроению. Большие, поломанные, как у борца, уши указывали на избыток жизненной энергии, резкие морщины от носа нисходили к неожиданно красным, чувственным губам. Левая бровь легкомысленно взметнулась вверх, правая, напротив, опустилась. Глаза, зеркало души, были прищурены, лишь где-то на самом дне сетчатки полоскалась легкая хитреца, голый череп мужественно отражал вялые наскоки электрического света.

В руках полковник бережно, двумя пальцами держал белую одноразовую сидушку. Аккуратно положил ее на лавку, потом сам опустился с неожиданной легкостью, на Буша не смотрел.

Конвойный молча развернулся, вышел, в замке лязгнули ключи. Сидели молча минуту, другую. Буш не выдержал, заерзал, хотя и знал, что нельзя: всеми силами надо показывать спокойствие. Полковник, видно, счел наконец, что клиент готов, и заговорил тихим голосом.

– Как же так, Максим Максимович? – сказал он с искренней обидой. – Как же так, а? Ай-яй-яй, вот не найду другого слова, просто ай-яй-яй!

– Простите, с кем имею удовольствие? – сухо поинтересовался Буш. Начало беседы его не обрадовало: все развивалось по наихудшему сценарию, о которых он много читал в книге «Архипелаг Гулаг» лауреата Солженицына. Но собеседник то ли лауреата не знал, то ли вообще чувствовал себя вольно – представиться не захотел.

– Я вижу, вы педант, – выговорил он скучающе. – Ну какая вам разница, с кем? Я ведь не Кони, не Плевако какой-нибудь и даже не Берия с Вышинским. Моя фамилия никому ничего не скажет, ровным счетом ничего…

– И тем не менее, – настаивал Буш, – пусть не скажет, но я хотел бы знать.

Полковник выдержал томительную паузу и все-таки назвался: словно нож в цель метнул – чуть качнувшись, с прицелом, с оттягом, но все равно вышло внезапно и больно.

– Предположим, я – полковник Сергухин. Что дальше?!

Буш похолодел. Полковника Сергухина изредка поминал в своих разговорах Кантришвили, и не как Офелия Гамлета, а самыми неприятными словами. Это был пес из следственного комитета со стальными челюстями, советской еще закалки и фантастического бесчестия.

«В последней ментовской гниде можно откопать человеческое, но не в полковнике Сергухине, – говаривал, бывало, Грузин. – Если попал ему в лапы – молись, потому что спасти тебя может только Бог, да и тот вряд ли».

Вот почему Буш дрогнул, дрогнул совсем незаметно, но полковник все-таки заметил, улыбнулся.

– Что-то слышали все-таки, – промолвил не без удовольствия. – А раз так, то уже, наверное, поняли, что дело серьезное.

– Сколько мне грозит? – спросил Буш напрямую.

– Да при чем тут вы, – отмахнулся полковник, – о вас вообще речи нет.

Буш вдруг обнаружил, что все время разговора не дышал, а теперь вот захотелось выдохнуть. И он выдохнул, дрожащей рукой утер со лба холодный пот, которого вроде бы не было раньше…

– Не обо мне, – повторил он. – А о ком?

Сергухин нахмурился.

– Не валяйте дурака, – сказал он сердито. – Интеллигент – еще не значит слабоумный.

Полковник перегнулся через стол, уставил на Буша узкие холодные глаза, перешел на «ты».

– Ну что, сынок, догадался?

Буш сглотнул.

– Не догадался, – отвечал хрипло, вспомнив совет Кантришвили никогда ни в чем не сознаваться.

«Им надо – пусть они и копают, – вслух размышлял тот, задумчиво глядя в фактурный розовый закат из мшистых недр своей китайской беседки. – С какой стати облегчать работу мусоров, им только палец дай, всю руку откусят. С волками жить – по-волчьи выть. Ложь – вот наше оружие в этом лучшем из миров».

Буш не собирался ни жить с волками, ни заниматься с ними хоровым пением. Но сейчас не было у него другого выхода, кроме как отбиваться от волков их же оружием – зубами, когтями и враньем.

Сергухин вздохнул и нудно, противно стал зачитывать ему статью 291 пункт 2 уголовного кодекса. За дачу взятки должностному лицу светило ему, Бушу Максим Максимычу, лишение свободы на срок до 8 лет. А восемь лет в российской тюрьме, заметил полковник, – это вам не фунт изюма. Далеко не всякий мог выдержать такой срок, да что греха таить, не всякий и доживал.

– Так что же вам от меня нужно? – спросил Буш с виду спокойно, но липкий ужас холодил сердце, растекался за воротником.

На это полковник снова вздохнул – он что-то много вздыхал для прокурорского – и сказал, что откровенность за откровенность: им нужен Грузин. И не просто нужен, а очень-очень нужен.

– Некоторые, – начал он доверительно, – считают, что деньги – это субстанция и нет ей конца и краю. Но это, мой юный друг, не совсем так. В мире деньги – это целый океан. В стране – это море. Ну, а у нас в городе – это небольшое озерцо. И к этому озерцу, как в джунглях, ходят самые разные существа. Помнишь, у Пушкина: «Приходи к нему напиться и корова, и волчица, и жучок, и паучок, и последний червячок…» Словом, всем нужно. Одни пьют мало, какой-нибудь мышке и чайной ложки довольно. Другие – побольше. Третьи пьют редко, но помногу. Главное, чтобы всем хватило. Но, дорогой мой Максим Максимыч, случилась у нас огромная неприятность: на берегу озера засел страшный тролль и никого к деньгам не подпускает.

– Тролль – это Кантришвили? – догадался Буш.

Полковник пришел в восторг от его сообразительности. Потом заметил назидательно, что все это очень несправедливо. А где несправедливость, там и народные волнения, бунты и революции всякие. А революций с нас хватит, наелись. И лучше спихнуть одного тролля, чем уничтожить весь лес, согласен со мной?

Буш молчал. Полковник не отводил от него пронзительного взгляда, ждал ответа. И Буш плюнул на страх, на осторожность, решил сказать, что думает.

– Я вот одного не понимаю, – сказал он, – как это Кантришвили может не пускать остальных к деньгам?

Полковник только руками всплеснул от такой наивности. Дело, по его словам, было совсем простое: сам Кантришвили или его люди сидели на всех денежных потоках, приходивших в город.

– Детали тебе знать не надо, – говорил Сергухин внушительно, – просто поверь слову офицера. Кантришвили – очень, очень плохой человек. И очень жадный. Но царствию его пришел конец…

– Ибо оно не от мира сего? – не удержался Буш.

Полковник чуть скривил губу, давая понять, что шутку понял, но не одобрил.

– От мира, от мира. Слишком уж от мира. Но это ничего, у нас свои аргументы. Есть, есть еще влиятельные люди и настоящие патриоты, которые прижмут твоего тролля к ногтю, а деньги направят куда требуется…

Сергухин молол языком, но Буш его почти не слушал. Бушу сделалось нехорошо, по-прежнему болела голова и тошнило. Он устал от задушевных разговоров с людоедом Сергухиным, от всех этих его сказок про троллей и червячков. Больше всего сейчас хотелось повалиться на нары, закрыть глаза – и чтобы оставили в покое хотя бы на полчаса.

Наконец он не выдержал, грубовато прервал Сергухина:

– Лично от меня-то вам что надо?

Полковник был откровенен с ним, как с родной матерью.

– Сдай Грузина, – сказал он.

И видя, что не совсем еще понятно, терпеливо объяснил.

Чтобы прижать Кантришвили, нужен был серьезный компромат. Такого заслуженного тролля нельзя было просто взять и бросить в тюрьму по ложному обвинению. Фактура требовалась настоящая, и такой фактурой мог обладать только близкий к Грузину человек. Например, Буш.

– Я-то лично считаю, что все это лишнее, – доверительно говорил следователь. – Все эти дела, доказательства, адвокаты, суды. Если речь о благе родины, на закон можно и не оглядываться. Польза отечества – вот главный и единственный закон. К сожалению, не все я решаю, есть люди и повыше меня. Им, понимаешь, еще нашим западным партнерам мозги пудрить, законность изображать, легитимность. Так что ты не подведи нас, Макс, не подведи страну, сдай Грузина по-хорошему, а?

С минуту Буш молчал, думал о чем-то – о чем именно, не догадался даже такой кусаный волк, как полковник Сергухин, с надеждой глядевший на него. Потом заговорил – медленно, с расстановкой, не торопясь.

– Мне вот что интересно, – начал Буш, отчетливо выговаривая каждое слово. – И вы – патриоты, клейма ставить некуда, и Кантришвили – патриот. Что же вы между собой не договоритесь по-хорошему, зачем вам нужен я, интеллигент поганый и пятая, если приглядеться, колонна…

Несколько секунд полковник смотрел на него молча, играли желваки на твердом лице, качалась под потолком лампа, подрагивали тени под глазами. Большим негнущимся пальцем нажал он звонок под крышкой стола, вошел конвоир…

– В карцер его, – велел полковник. – На хлеб и на воду.

* * *

Буш поднял от пола помутившийся взгляд, пытался навести на резкость – вышло не очень-то хорошо, не очень-то славно.

Он сидел на корточках, уперевшись спиной в ледяную стену, сидел, дрожал, потому что стоять больше не мог, не мог и ходить, а сидеть на шконке днем в карцере не позволялось, шконку поднимали и пристегивали к стене. А еще в карцере была лампочка, которая не выключалась даже ночью, и незакрывающаяся форточка на улицу, вечный источник собачьего холода, асфальтовый пол, куда не дай бог упасть, отвратная баланда и, наконец, венец цивилизации – засыпанная хлоркой параша. И все эти кошмарные радости были измыслены гибким человеческим умом только затем, чтобы заключенному жизнь, и без того горькая, кислая и несъедобная, не казалась молоком и медом, чтобы окончательно и бесповоротно превратилась в ад.

На улице стояла глубокая осень, а в карцере – уже и полная зима, даже серая изморозь проступала по утрам на бетонной оторочке окна. Здесь было нестерпимо холодно, болели суставы, немела кожа – с каждым днем верные признаки ревматизма окружали Буша, теснили, как вражеское войско. По ночам сотрясал его глубокий кашель, не давал уснуть, выматывал, а днем он опять ходил, стоял и сидел на корточках, потому что лежать запрещалось.

На свободе Буш в один момент справился бы и с кашлем, и с ревматизмом… Он, конечно, все равно пытался: попросил конвойного принести ему калькорея фосфорика в разведениях 3 и 6.

– Я, видите ли, болен, – сказал он хмуро, не поднимая глаз. – Ревматические явления…

Конвойный смотрел на него через окошко в железной двери совершенно равнодушно. И Буш, пересилив себя, добавил:

– Если это, конечно, возможно… Я был бы очень благодарен…

Конвойный с лязгом захлопнул окошко и ушел.

Буш подумал, что надо было предложить ему денег. Денег, которых у него все равно нет.

Его захлестнуло отчаяние. Сержант был первый человек за много лет, который ревностно отнесся к своим обязанностям – и человек этот оказался тюремщиком. «Почему у нас добросовестны только бандиты и палачи? – думал Буш. – Разве природная склонность народа – в зле и насилии, разве в этом весь смысл его существования?»

Ответить на такой вопрос было нельзя, во всяком случае вслух. Да он уже, признаться, и не хотел отвечать. Уже он понемногу переходил в иное состояние, туда, где заканчивается все вопросы, где все – один сплошной ответ…

С каждым днем становилось все хуже. Форточка стояла открытой круглые сутки, и холодное дыхание ноября сгущалось ночью на лице его, словно кровавые слезы, и черной коростой покрывало заледеневшее лицо, так что по утрам ни оттереть, ни согреться. Еду подавали пес знает какую, совсем для еды не годную, жидкое мутное хлебово, глинистый хлеб, которого есть сначала не хотелось, а потом – уже не хватало.

Буш теперь не требовал, ничего не просил, только тихо угасал, сидя на корточках возле стены.

Он был молод, силен, но любой, даже самый крепкий организм рано или поздно исчерпывает свой запас. Оставалось гадать, сколько продержится он, как тяжело заболеет и чем – легочной ли хворью, ревматизмом или первым начнет сдавать сердце. Вопрос был только во времени, а время у его мучителей имелось.

Большую часть дня он пребывал в тяжелом, мутном затмении, лишь изредка выныривал из него наружу. В эти краткие мгновения он думал, не сделал ли он ошибку, отвергнув предложение полковника. И приходил к выводу, что да, похоже, сделал, что надо было семь раз отмерить и только потом отказаться. А лучше – согласиться.

Он был доведен до того, что согласился бы на все. Но даже и этого от него уже не требовали. О нем забыл весь мир, если не считать конвойного…

Как-то в минуту просветления Буш рассмотрел себя, рассмотрел подробно, с близкого расстояния, как предмет, как какой-нибудь стакан, – и обнаружил, что он стал гораздо хуже. Это был уже не тот человек, что поступал в институт, и не тот, что лечил больных, и даже не тот, что жил у Грузина. Он был теперь совсем другой, скверный, отвратительный, дрянь человек. Это заключение, эта постоянная мука испортила его окончательно, обрушила в нем какой-то становой хребет.

Наверное, все началось с отступничества пациентов. Потом были поиски места, рабская работа в ресторане, предательство Грузина. Он ведь его предал, предал – а иначе почему до сих пор не появился, не выручил? Хотя, наверное, первый удар себе нанес он сам – еще тогда, в институте, когда оттолкнул девушку с зелеными глазами, оттолкнул так, что она упала на асфальт. И не его заслуга, что со второго этажа, должна была с четвертого – и разбиться насмерть.

Но сильнее всего разрушала его постылая тюремная мука, ежедневный холод, голод и унижения.

Приличия, порядочность, честность, доброта – все сдуло с него, как ветром. Все это хорошо было в обычном измерении, в старые времена. Нынче вся эта гуманность и нравственность – только вериги, кандалы, и ничего больше. Ведь что такое жизнь с точки зрения большинства? Это просто место, где раздают еду, деньги и привилегии. И пока ты со своими кандалами – честью, совестью и прочим – доковыляешь до места, там уже все разобрали другие.

– Как же справедливость? Как же очередь? – вопиет незадачливый благородный муж.

А нет никакой очереди, отвечают ему, нет и не было. А если и была, то осталась в прошлом, можете пойти туда.

Чехов, говорят, всю жизнь выдавливал из себя раба. Ну, и сколько же можно жить по Чехову? Может, пора уже начать выдавливать из себя человека… Или, думаете, поздно?

За несколько недель в карцере, он, кажется, постарел лет на пятьдесят. Теперь он хотел только одного – тепла, сытости, комфорта. За это можно было отдать все, предать и продать душу дьяволу. Однако дьявол не спешил выходить на связь, а может, душа доктора и не представляла для него никакого интереса…

Но вот сегодня среди пустоты и забвения дверь в карцер открылась сама – словно под страшным преисподним ветром. В камеру после небольшой паузы ввалился сначала конвойный, потом полковник Сергухин. Перед глазами у Буша потемнело, поплыла, изогнулась в воздухе кровь – что еще они придумали, какую пытку?

Но мучители повели себя странно. Изо всей силы стали закрывать дверь изнутри, пытались не пустить внутрь кого-то еще более ужасного, чем они сами.

Одно мгновение казалось, что им это удалось. Дверь совсем было сомкнулась с притолокой, но страшное снаружи пересилило. Оно, страшное, нанесло по двери такой удар, что та хрустнула в петлях, перекосилась и отбросила конвойного и полковника в глубину карцера. Они еще копошились на полу, раздирали в беззвучном крике рот, а уж в дверь посыпались, как черти, люди в черных светонепроницаемых масках, в черных же мускулистых штанах и куртках с надписью «Спецназ».

Спецназовцы скрутили конвойного и полковника, вывернули руки за спину так, что те ткнулись физиономиями в твердый каменный пол, замычали от боли, дали юшку, она расплылась по полу – вялая, светло-рыжая, смешанная с соплями…

В карцер, сдержанно улыбаясь, вошел Коршун.

Буш не поверил своим глазам… Сашка захватил власть в стране, сам стал базилевсом и пришел его освободить? Невозможно? Конечно, невозможно. А то, что в камеру врывается спецназ и бьет всемогущего Сергухина, разве это возможно?

Все, впрочем, выяснилось довольно быстро. Следом за Коршуном в камеру важно, крупно вдвинулся Грузин. Подмигнул Бушу так, что тот, хоть и зол был на старого бандита, не удержался, растянул в улыбке закостеневшие, обветренные губы.

– Как эти сволочи с тобой обходились? – спросил Грузин.

Буш взглянул на Сергухина, который все еще лежал, прижатый коленом спецназовца к полу. В глазах того зажегся дикий огонь, жуткий, почти животный страх. Он понял, что Буш сдаст его, не станет защищать. А Буш, глядя в черные от страха глаза полковника, понял цену подлинному милосердию.

И еще он понял, что не готов платить эту цену, совсем не готов.

Он ничего не сказал, но Грузин уже все увидел по одному его взгляду.

– Люлей им – и покрепче! – скомандовал Грузин.

Словно огромные пауки, бросились люди в черном на полковника и конвойного, стали избивать – молча, страшно, безжалостно. Не прошло и полминуты, как оба лежали окровавленными тушами – неподвижные, бездыханные.

– Вы что творите, дуболомы?! – закричал Грузин на спецназовцев. – Кто так бьет? Надо растянуть удовольствие, чтобы восчувствовали… А так – какая польза от воспитания?

Он еще бранил их, и еще, и еще, кричал, плевался, но тут в карцер вошел новый человек, и Грузин затих. Вошедший был брюнет настолько жгучий, что, казалось, во всем мире выключили свет, с римским носом и твердыми, чуть брюзгливыми губами. С первого взгляда на него стало ясно, кто тут главный. И, возможно, не только тут, а и повсюду…

Секунду брюнет ласково разглядывал узника, потом вздернул подбородок и сказал, смеясь глазами:

– Значит, это вы и есть Максим Максимович Буш?

На этих словах Буш потерял сознание и повалился со своих тюремных корточек прямо на холодный каменный пол.

Глава 9

Город ночи

Очнулся он в доме Кантришвили. Лежал в гостиной на диване – мягко лежал, коричнево, покойно, тепло, даже есть не хотелось. Рядом сидел, плющил тугие диванные мяса Валерий Витальевич, улыбался ласково, по-отцовски, по-грузински, сиял умеренным светом любви и дружбы, и сразу забылись все на него обиды и что не шел так долго.

Может, оно и к лучшему, что не шел. Теперь он, Буш, изведал все пропасти человеческие, и как низко можно пасть, когда тебя мучают, – пусть даже только в сердце своем, а другим не видно.

Окна были открыты, чтобы свежий воздух входил беспрепятственно, склонившись голой веткой, трепетала, заглядывала в комнату из сада озябшая юная яблонька.

Буш вспомнил, что Грузин не верит в целительные свойства свежего воздуха, улыбнулся, перевел взгляд направо. Там, на высоком стуле, прямой, как аршин воткнули, торчал Коршун. Лицо у него было бледное, измученное, как будто в карцере все это время сидел не Буш, а он сам. Казалось, он постарел лет на десять, а то ли помолодел, с ходу не поймешь, уж слишком бледен и строг, и улыбаться не хочет. И еще кто-то был в комнате, но его Буш не видел, обзора не хватало, или, может, нарочно прятался, публичности не любил.

– Позвольте представиться, – сказал тем не менее невидимый, – Хабанера, Хорхе Борисович.

Буш заворочал головой, пытаясь отыскать все-таки глазами, сфокусировать. Но не мог, не давался ему невидимый образ, растекался по мысленному древу, а чувства не дотягивались ощупать, материализовать.

– Лежите, лежите, – проговорил Хабанера или как его там. – Не беспокойтесь. Не обязательно на меня смотреть, даже лучше вообще не видеть. Пусть я буду для вас голосом свыше, гласом судьбы или Бога, уж как вам самому угодно – тем более что примерно так оно и есть на самом деле. В вашем случае по меньшей мере.

Буш неожиданно для себя успокоился – судьба так судьба.

– А почему Хабанера? – только и спросил.

– Фестиваль молодежи и студентов, – отвечал ему голос свыше приятным баритоном, – помните, был такой, тоже судьбоносный? А может, и не фестиваль никакой. Может, просто папа – испанский студент, пусть даже и без фестиваля. Маманя, романтическая девушка, влюбилась в него без памяти – и вот родился я, к вашим услугам, так сказать, – не поймите, впрочем, буквально. А еще может быть, что я внук испанских грандов, спасенных от режима Франко, тоже нельзя исключать, разные есть версии. Теперь уж все равно не узнаешь, мать-старушка умерла родами, спросить некого.

Бушу почему-то совершенно было не жалко испанолюбивую старушку. Никак он это все не прокомментировал, только посмотрел, в свою очередь, на Грузина.

– Что же вы так долго не шли? – спросил.

Кантришвили ухмыльнулся криво, косо, нехотя стал объяснять, что не до того было, так насели со всех сторон менты и прокурорские – себя бы спасти. Пришлось держать осаду страшную, небывалую, впору коньки отбрасывать, какая уж тут гомеопатия! На счастье, Коршун на горизонте появился, требовал, чтобы Кантришвили, кровь из носу, вытащил Буша из холодных застенков.

– Ох и суров твой друг, – посмеивался Валерий Витальевич, – ох и грозен. Прижал к стене, замочить угрожал, если не спасу тебя. Я ему говорю: да я сам тебя замочу, а он мне – буду, говорит, в кошмарах вам являться, как тень отца Гамлета, с черепом в руках… И, поверишь, не врал, даже уже и начал – еще до смерти.

Грузин говорил это со странной улыбкой, так что не понять, серьезно или шутит, а Коршун все сидел с лицом сердитым и непроницаемым, взъерошенный сидел, как настоящий коршун.

– Напугал, значит, вас Сан Саныч?

– Напугать дешевле всего, – согласился Грузин. – Но не всякого, знаешь, можно напугать. Тут всегда по человеку смотреть надо: напугать или подкупить, взять лестью или лаской.

– И чем же он вас взял?

Коршун, как оказалось, взял Грузина соображениями чести и долга.

– Не то чтобы я помереть боялся, – объяснял Грузин, – все рано или поздно умрут. Но неудобно было, что вроде как предатель получаюсь корпоративных интересов. А предателей и прочих сук, сам знаешь, правилка ждет и на том свете, и на этом.

Грузин разошелся, стал философствовать. Эту его слабость, похоже, знали все присутствующие, никто даже не пытался остановить. Было тут много сказано об экзистенции русского человека, и как его следует брать не силой, но лаской, а силу беречь напоследок – то есть когда уже подцепили, как рыбу на крючок, и вот тут-то надо поддергивать туда и сюда, как того же карася, чтобы ни минуты покоя не знал и не возомнил о себе многого.

– На этом весь русский бизнес стоит, – жарко толковал Грузин. – Не давать людям роздыху, пусть трепещут и бесперечь обсираются. Человек каждую секунду должен думать о том, как ему выжить. Если его от страха освободить, он же о правах своих задумается, о повышении зарплаты и восьмичасовом рабочем дне.

– А у нас разве не восьмичасовой?

– По закону – да, а на практике… Вот у меня банкир знакомый, и фамилия подходящая – Грех, так он своим работникам вечно переаттестации устраивает, переэкзаменовки, штрафы выдумывает, новые программы вводит. Так, чтобы после работы только до постели добраться могли да и рухнуть без памяти. С менеджментом тоже суров. То здоровается, то нет, а они все время на измене: что не так, чем недоволен? А он всем доволен, просто вожжи нельзя ослаблять. Вся потогонная фордовская система – детский сад рядом с нашим русским бизнесом… Только я зря это все говорю. Как неграмотный не разберет, что в книге писано, так и честный не поймет, что такое есть русский бизнес. Ну а если в двух словах, то человек человеку волк – вот и весь бизнес, и больше ничего. Ясно это?

– Теперь да, – искренне отвечал Буш.

Грузин посмотрел на него с легким удивлением, но все-таки кивнул, довольный.

– У нас вся жизнь – один сплошной бизнес, все волки, и никому верить нельзя. У нас любой кинет любого, сын – мать, дочь – бабушку. И всех вместе кинет государство. Да что кинет – уже кинуло, и не раз. И чего? Бунт начался, революция? Капитаны да майоры взяли табельные пистолеты и пошли строить генералов, которые при новых властях людоедствуют? Да ничего подобного. Потому что в органах такие же люди, как и везде, у них кишка тонка. А кишка должна быть толстой и непроходимой. А кулак – всегда готов к удару. Я, когда в школе учился, знаешь, что мне в дневнике писали? «Дрался как умел – царапался, кусался, дергал за волосы и визжал…»

Да, так оно и было, детство Грузина прошло в борьбе за жизнь. Зато все боялись его еще со школы, за версту обходили, потому что он духовитый был, жестокости не робел. Ему даже в борьбу предлагали идти, в дзюдо, но он не согласился: дзюдо подлый вид спорта, узкоглазый. Конечно, вслух этого не говорил, наоборот, говорил, что он легкий слишком, его все время бросать будут, бить башкой об ковер. Ему советовали в ответ незаметно кусать врага за яйца – вот и выйдешь в чемпионы, так все делают. Но подобная кулинария не пришлась мальчику по сердцу, и он пошел в бокс. Там для победы не обязательно было кусать за яйца, можно было просто ударить туда же, вместо того чтобы кусать. Правилами запрещалось, конечно, но кто же для правил идет в спорт, давно нет таких дураков. К тому же боксеры девушкам нравятся, и не потому что от хулиганов защищать, а потому что сам кавалер способен заехать девушке промеж ушей, а у нас в России известно: бьет – значит, любит. И наоборот, бросает через бедро – значит, не любит.

Человека же, по мнению Грузина, надо было любить, человека вообще, а не только девушек. Любить, а не бояться. Об этом еще Иисус Христос наш православный говорил, а мы все тут православные – иначе бизнеса не сделаешь, люди не поймут. И крест на нас не просто так висит, для украшения, крест – это маяк наш, чтобы мы видели, куда идем, а паче того видели нас. С крестом не во тьме грехи наши, а сияют на полмира, адских сфер достигают, меа кульпа, вопиют, меа максима кульпа, величайшая вина, а как иначе! Да, да, вина, а вины мы не боимся, пусть наши грехи и небо узрит – не один ад. Грешим, это есть, но о прощении не просим, ибо гордые, ибо орлы… Не просим, нет, но если вдруг простят – возражать не станем, спасибо скажем, цинасцар гихдит мадлобас!

Буш едва не уснул под темпераментные, но однообразные крики Грузина – Хабанера не дал.

– Это все, – сказал он неприязненно, – надо было объяснить человеку раньше, до того как в свой бизнес поганый его втягивать. Тут тебе и крест был бы, и рэкет, и распилы бюджетов. А после драки, знаешь, кулаками не машут. Но теперь, слава богу, все это позади. А лично я вам, Максим Максимыч, уполномочен сделать такое предложение, от которого вы не сможете отказаться, просто не захотите.

– Что за предложение? – с любопытством спросил Буш, он чувствовал, что понемногу оттаивал не только снаружи, но и даже изнутри. Мир опять сделался ему интересен, хотя, что греха таить, был это совсем другой мир, очень непохожий на то, что Буш знал раньше. Вдруг, почудилось, открылись перед ним страшные и сияющие перспективы – темные, пугающие и ослепительные вершины, на которые не способна подняться и сама смерть…

И, почуяв это, он даже привстал от нетерпения, и сел на диване, и увидел, наконец, Хабанеру. Тот сидел совсем недалеко, в огромном черном кресле, и черные глаза его мечтательно глядели в потолок, а то, может, и прямо в небеса он смотрел – кто их знает, этих испанцев, как это у них там принято.

– Хотите перейти на нужную сторону Силы и чтоб все как у людей? – сказал Хабанера, не отводя глаз от потолка. – На первых порах предлагаем десять тысяч долларов ежемесячно…

– Десять тысяч?!

Хабанера тонко улыбнулся.

– Ну хорошо, не десять – пятнадцать. Не бог весть что, но подумайте и о перспективах.

Буш с минуту молчал, потом хмуро сказал, что вынужден отказаться от такого лестного предложения. Он ведь даже украсть не способен – не то что человека убить, а за что еще такие деньги?

Хабанера и Грузин быстро переглянулись.

– Ну что вы, какое там убийство, смешно даже слушать… – В голосе Хорхе Борисовича звучал сарказм. – На мокруху больших денег не надо. В отечестве нашем богоспасаемом цена всему – две копейки, в том числе и киллерам. Иные и вовсе убивают бесплатно, из чистого удовольствия. Они, видите ли, потомки викингов, романтические герои. Всадить пулю в спину, ковырнуть ножом, плеснуть яду в какао – ведь это так возвышенно, так героически… Но это не к вам совершенно.

– Тогда за что такие деньги? – не понимал Буш.

– За профессиональные навыки, – отвечал Хабанера. – Знаете, сколько влиятельных людей мучаются хворями? Очень много. А вы можете их спасти. Ведь это вы можете?

Буш мрачно заметил, что он больше не практикует. Но Хабанера знал это. Знал он и то, что Буша предали его пациенты.

– Поймите, это все плебс, низкие люди, просто электорат, – уговаривал он. – У нас же вы будете иметь дело с элитой, а элита способна быть благодарной.

– Я не практикую, – повторил Буш, но, кажется, чуть менее уверенно. И изменение тона тут же уловил Хабанера, да будет его сила, и слава, и хитрость во веки веков.

– Как же – не практикуете? – воскликнул он. – А наш общий друг Валерий Витальевич?

Буш отвечал, что случай с Кантришвили – это исключение, это чисто по-дружески. На что Хабанера возразил, что и все остальное тоже будет исключение и чисто по-дружески, и никак иначе. Ему, Бушу, ведь не рутину какую предлагают, а настоящее дело с размахом. Свой центр исследования гомеопатии – как вам это, друзья мои? Да что там центр – целая клиника, нет, лучше даже институт. Международный институт исследования гомеопатии под его, Буша, непосредственным руководством. Да любой врач только мечтать может о подобном – или вы, Максим Максимович, и не были врачом никогда?!

Тут в разговор вмешался и Грузин. Какая, в самом деле, у Буша альтернатива? В ресторане тарелки разносить? Или, может, двор мести по утрам? Так и не выйдет, все теплые места уже заняты таджиками и молдаванами…

В конце концов Буш, конечно, согласился. Да, без особой радости, но согласился. И подтолкнула его не мысль заработать большие деньги, а небывалое ощущение пропасти над головой – пропасти страшной и манящей одновременно. Он чувствовал, что разговоры про гомеопатию – это только предлог, на самом деле он нужен таинственному Хабанере для чего-то совсем другого, таинственного, невероятного. Но понять, для чего именно, было пока нельзя, невозможно…

* * *

В столицу они выехали тем же вечером и были на месте уже с восходом солнца.

Справедливости ради, солнце так и не взошло, хотя должно было и, наверное, даже хотело. Вместо него тьму на улицах вытеснила какая-то серая смурь – смог не смог, туман не туман, пахнет плесенью и дохлой рыбой. Смурь эта медленно поднималась от подвалов и мусорных баков, восставала, пылясь и сгущаясь, из канализационных колодцев, медленно овладевала городом, а ночная тьма пятилась, пятилась, пока не рассосалась по подъездам и углам, не легла вдоль бордюров и мусорных баков… Солнце же так и не явилось на небесах, словно решило почему-то обогнуть город, не заглядывать в него, катиться по небосводу дальше.

– Тут всегда так, доверительный интим, ну и секретность, конечно, – объяснил Хабанера подозрительное поведение светила. – Врагов, врагов не любим, шпионов всяческих, агентов просто не переносим, оттого и темно, оттого и смутно, чтобы не облегчать их подлой работы.

Так это было или фантазировал удивительный Хабанера, но столица на самом деле оказалась сугубо ночным городом, весьма удобным для вампиров, если бы они тут водились. Сюда пришла уже зима, из-за нее рано смеркалось, а уличные фонари загорались еще до темноты, словно торопя ночь, желто и тускло глядели сквозь сыплющую с неба мелкую крупу. В городе всегда было грязно и сыро, снег не лежал сугробами, а отекал серой мокрой кашей. Тягостное настроение усиливалось огромными каменными черепами, могильными плитами и надгробиями, которые стояли по всему городу незыблемо, как тысячелетний экстерьер, для какой-то ужасной цели перемещенный с ближних и дальних погостов.

Днем, в смутном мареве, горожане неуютно, перебежками пробирались от дома к дому, от надгробия к надгробию, при первой возможности норовя шмыгнуть в какие-нибудь двери, в машину или даже под землю, в переходы, в метро. Свет и воздух открытых пространств язвил их, обжигал, в себя они приходили только в замкнутом помещении. Но ближе к ночи все-таки выбирались наружу – развлечься в кино, театрах, ночных клубах, на соревнованиях, наконец.

Хабанера тоже повез Буша на соревнования, на турнир по художественной гимнастике – в тот же вечер, как они приехали в город.

– Турнир не простой, чемпионат мира, будет на что поглядеть, – говорил он, загадочно улыбаясь; за тонированными стеклами его авто ускользала, растворялась в пустоте угрюмая действительность.

В городе имелось несколько спортивных арен. Нужная им привольно раскинулась на юго-западе столицы – там, где роза ветров неустанно гнала сквозь город воздушные массы, очищая дымную горелую атмосферу. Гигантское круглое строение с окнами-бойницами окружал узкий ров и изящный, в китайском духе парк-гунъюань, сквозь который шли миниатюрные, удобные для прогулок дорожки.

Оставив на стоянке неприметный серый «Дартс Промбронь», Хабанера и Буш по мосту перешли через ров и вошли в парк. Вероятно, весной здесь все цвело, зеленело и поражало глаз буйством красок. Сейчас же деревья в парке стояли голые, смутно рисовались в тумане их обнаженные ветви, грязные пятна мокрого снега бесприютно лежали у корней, словно выплюнутые подгулявшим ночным чудовищем.

Они не пошли в центральный вход («Так ходят только лохи, не смыслящие дальше буфета, – объяснил Хабанера. – Через центральный вход никуда по-настоящему войти нельзя, это глупость, утопия…»), свернули влево, прошли метров двести, увидели стальную дверь, вдавленную в толстую крепостную стену. Точнее, увидел Хабанера, и то только потому, что знал, что она здесь есть. Постороннему человеку обнаружить этот вход не было ни возможности, ни, главное, желания.

– Увы, – сказал Хабанера, как бы извиняясь, – современный мир – это вселенная дикарей и профанов, приходится отгораживать себя от праздных зрителей.

– Но я что-то не вижу зрителей, ни праздных, никаких, – осторожно заметил Буш.

И действительно, вокруг было пусто, как в подзорной трубе, ни единой живой души, даже ветер не гулял по аллеям среди неподвижных деревьев.

– Зрители есть, – не согласился Хабанера, – но их немного. Дело в том, что и сам чемпионат не обычный, он закрытый.

– Закрытый чемпионат мира? – удивился Буш.

– Именно, – кивнул Хорхе Борисович, нажимая незаметную кнопку звонка сбоку от двери. – Вы наверняка слышали про гамбургский счет…

Дверь, тягостно зевнув, бесшумно открылась перед ними сама и так же молча закрылась.

Несмотря на невиданную конспирацию, внутри все было как на обычном крытом стадионе. Под трибунами тянулись коридоры, рассеченные радиусами на сектора, по обеим сторонам секторов шли двери служебных помещений и раздевалок. При самом входе, сразу за дверями был небольшой пятачок, где стояли две белые гипсовые фигуры – мускулистый пионер в шортах и футболке и девушка в купальнике с обручем в руке. Пионер выступил немного вперед, как бы загораживая собой девушку, та выглядывала из-за его плеча без страха и чуть кокетливо.

Проходя мимо, Буш зачем-то коснулся пальцем стройной гипсовой ноги. Нога показалась неожиданно теплой и, уклоняясь, дрогнула под пальцем. Буш поднял глаза и с изумлением увидел, как щеки девушки зарозовели из-под гипса. Девушка по-прежнему каменно глядела вперед, но пионер, почудилось Бушу, скосился на него с большим неудовольствием. Буш подумал почему-то, что если такой вот пионер даст пинка, то будет, наверное, страшно больно…

– Не отставайте, – кинул ему Хабанера, успевший уже уйти вперед. – Тут настоящий лабиринт, заплутаете на всю оставшуюся жизнь.

– И Минотавр в этом лабиринте имеется? – пошутил Буш.

– Я бы не советовал искать, – мрачно отвечал Хорхе Борисович.

Попетляв между радиусами и миновав пару секторов, они дошли до нужного места; поднялись по небольшой, в несколько пролетов лестнице, одной стороной примыкавшей к стене, а с другой стороны ничем не огороженной, так что даже при самом небольшом желании легко было упасть на пол и свернуть себе шею.

Хорхе Борисович толкнул незаметную низкую дверь в конце лестницы – и все сразу изменилось вокруг.

Скупая и туповатая лаконичность коридоров осталась за дверью. Они стояли в небольшом, тускло освещенном предбаннике с мягкими кожаными стенами, на которых лежало тихое радужное сияние от спрятанных по углам светильников.

Сразу за дверью, у входа, высилось огромное, в два роста зеркало в карминной, искусно вырезанной нефритовой раме. Судя по размеру, смотреться в него должен был загулявший горный тролль. Но тролля в зеркале не было, вместо него отразилась озадаченная, слегка напуганная физиономия. Вот только физиономия эта была не его, Буша, а совсем чужая, неизвестная: крашеные черные завитки, наспех приклеенные усики и эспаньолка совершенно изменили доктора…

– Это нужно, нужно, – объяснял Хабанера накануне, а сам вращался вокруг Буша по загадочным орбитам, лично подкрашивал, подвивал белесую голову. – Зачем, для чего, не спрашивайте, верьте на слово.

Он и не спрашивал, и верил, а теперь вот, забыв, содрогнулся, увидев в зеркале вместо себя какого-то пикадора. Но долго ему любоваться не позволили, они уже шли дальше, через длинный коридор, Хабанера впереди, он следом. Здесь тоже не было живой души, но при тихом мягком свете он разглядел вырезанные в тяжелых стенах барельефы – могучие атлеты в спортивных плавках, набедренных повязках и даже вовсе голышом.

Хабанера перехватил его взгляд, слегка улыбнулся, кивнул головой.

– Так выступали древние греки на соревнованиях. Только не трогайте их руками, они этого не любят…

Буш промолчал. Они прошли по коридору дальше, отодвинули свисающие шелковые портьеры, горящие живым зеленым огнем, словно обитатели морских глубин, – и оказались в уютной ложе. Здесь стояли стол, диванчик и несколько мягких кресел в свободном беспорядке. Рядом, а также сверху и снизу шли другие ложи, пчелиными ярусами спускавшиеся вниз, к гимнастической площадке. Между ложами имелись переходы и удобные лесенки, по которым перемещались гости.

Хабанера кивнул Бушу на кресла, они уселись. Буш огляделся по сторонам.

В ложах царил интимный полумрак, над каждым из столов парила в воздухе маленькая семицветная радуга, освещая стол и еще чуть-чуть вокруг него. Площадка внизу, по краям темная, озарялась разноцветным жестким светом юпитеров.

– Мы как раз вовремя, – заметил Хабанера.

Грянула музыка, на площадку выбежало с десяток девушек в гимнастических юбочках, юных, стройных, с лентами в руках, у каждой на груди и на спине фосфоресцировал свой номер. Под венский вальс Шуберта с необыкновенной ловкостью и слаженностью стали они выполнять упражнения – так, что даже Буш, равнодушный к спортивным радостям, загляделся. Софиты уткнулись в гимнасток теплым глазом, рассматривали, ласкали, преподносили всех вместе и каждую отдельно в свете самом выгодном, ярком, соблазнительном.

Когда номер кончился, девушки присели в книксене и унеслись с арены. Вслед им, прощаясь, черканул в темной пустоте желтый луч софита, раздались жидковатые аплодисменты…

Темнота за спиной у них затрепетала, из нее выступил стройный юноша в коротком греческом хитоне, в каждой руке у него было меню в тяжелом сафьяновом переплете.

Буш механически принял меню, официант растворился в привычном мраке. Буш посмотрел вокруг и увидел, что все ближние ложи заняты. В них было темно, интимно, высокие спинки кресел почти скрывали гостей, так что каждый получал свою порцию уюта и приватности.

Им самим, однако, этой приватностью не удалось насладиться. Из ближайшей ложи встал человек и двинулся к ним. Вместе с человеком этим, казалось, воздвиглась из-за стола и пошла на них сама тьма, пошла, не отставая от своего повелителя ни на шаг. Слабые отсветы радуги над столом не могли рассеять эту тьму и даже не пытались, холод исходил от нее, холод и ужас.

– Это Мышастый, глава администрации, – быстро проговорил Хабанера, наклоняясь к Бушу. – Молчите и улыбайтесь.

– Какой администрации? – не понял Буш, но Хорхе Борисович уже поднимался из-за стола, уже протягивал руки Мышастому в жесте искренней любви и дружества.

Из мерцающей тьмы, сквозь которую невозможно было разглядеть ни глаз Мышастого, ни его лица, вдруг грянул тяжелый бас:

«Звезд блеклый ворох! Ваш приют

В углу убогом.

Заботы мерзкие вас ждут

И смерть пред богом…»

– Он стихотворец, наш Андрей Сергеевич, он проклятый пиит, – в восторге воскликнул Хорхе Борисович. – Наш, русский Артюр Рембо, прошу любить в традиционной манере, любить и жаловать!

Мышастый захохотал, они обнялись с Хабанерой, и русский Рембо наконец перевел глаза на Буша. Тот не увидел это, скорее почувствовал – мерцающая тьма все еще заслоняла лицо Мышастого, не давала разглядеть черты.

– Вот, позволь тебе представить, – Хабанера кивнул на Буша. – Это и есть наш знаменитый доктор, наш, так сказать, гиппократ и авиценна, наш эскулап и подалирий…

Новоявленный подалирий, не зная, что делать, привстал с кресла, слегка поклонился. Мышастый подал ему руку и наконец вынырнул-таки из маскирующей тьмы. Внешность у него оказалась совсем простая и располагающая – круглая стриженая голова, серенькие моргающие глазки, веселая улыбка.

– Очень, очень рад, – сказал он уже не басом, а совершенно обычным голосом. – Значит, будем играть в доктора? Кажется, на моей памяти еще такого не было. Любопытно, любопытно будет посмотреть…

Помня, что сказал Хабанера, Буш только вежливо улыбнулся и неопределенно повел плечом.

– Он вас небось запугал, черт-те чего обо мне наговорил. – Мышастый подмигивал ему левым, выдвинутым из тьмы глазом. – А ведь я совсем ничего, я простой русский человек, люблю выпить, закусить. Чего же тут бояться? А скажите, это правда, что вы гений?

Буш хотел было тактично улыбнуться, но губы его не двигались, замороженные, тоска захлестнула сердце, дрогнула, повела вглубь, в пустоту, в пропасть…

– Не стесняйтесь, мы, гении, всегда поймем друг друга, – продолжал Мышастый, внимательно разглядывая Буша. – Ну или бывшие гении, это уж как кому угодно. Хорхе Борисович ведь не совсем точно выразился, я не поэт, я был поэтом. Знаете, в чем разница?

– В чем? – выдавил Буш, потому что молчать было бы уж совсем нехорошо.

– Поэт обычно умирает вместе с человеком, – объяснил Мышастый. – И неважно, как именно он умер – от пистолетной ли пули, от яда, в петле или мирно в постели, окруженный детьми и внуками, – главное, чтобы человек и поэт умерли вместе. А вот когда поэт умирает раньше человека, то есть бросает писать стихи, он тем самым выносит приговор окружающему миру, всей вселенной. А вселенная не знает, не хочет знать, что приговор вынесен и даже приведен в исполнение, что она уже висит в петле, вывалив наружу синий опухший язык, и предсмертные судороги принимает за пароксизм удовольствия…

Хабанера переменился в лице и покосился на Буша, и даже как будто мигнул ему, словно пытался предостеречь, предупредить. Но Буш стоял растерянный и вовсе ничего не соображал. Одна только мысль вертелась у него в голове: «Зачем он мне все это говорит? Зачем?»

Мышастый смотрел на него, прищурив один глаз, и словно все ждал чего-то. Ждал, ждал, но так и не дождался, запел.

– Как грустно, туманно кругом, тосклив, безотраден мой путь… – тем же хорошо поставленным басом пел Мышастый. – А прошлое кажется сном, томит наболевшую грудь… Ямщик, не гони лошадей…

Он отвернулся, снова скрылся во мраке, и мрак этот, пошатываясь, шел прочь, к соседней ложе, и слова все тише и тише доносились до них, растворялись в воздухе, умирали.

Хабанера расплющил пальцем пробившуюся на лбу капельку пота, похлопал себя по груди, словно проверяя, весь ли он тут, на месте, не унес ли Мышастый с собою какую-нибудь часть. Но, похоже, проклятый пиит их пощадил, выражение озабоченности и напряжения постепенно сходило с лица Хабанеры. Он даже снова стал поглядывать на арену, где гимнастки выступали уже по одной, морща лоб, поднимая брови, бормоча себе под нос что-то примирительное…

Буш наконец не выдержал:

– Зачем мы здесь?!

Хабанера посмотрел на него настороженно:

– А что такое? Вам не понравилась гимнастка? Сейчас другая выйдет…

Но дело было не в гимнастке, черт с ней, с гимнасткой, Буш просто хотел знать, зачем они тут и для чего. Хабанера в ответ произвел неопределенное движение пальцами и как-то неуверенно сообщил, что они пришли поразвлечься, заодно посмотреть нужных людей и себя показать.

– А Мышастый – нужный человек?

Хабанера покосился в ту сторону, куда ушел Мышастый, криво улыбнулся.

– Мышастый – не просто нужный, он тут главный человек. И не только в нашем деле, в любом здешнем начинании. Он может придать предприятию невиданную скорость, а может и затормозить его, и вовсе похоронить – он все может. Собственно, ради него мы сюда и пришли сегодня. Надо было произвести хорошее впечатление…

– Произвели? – усмехнулся Буш.

Но Хорхе Борисович шутки не принял, был совершенно серьезен.

– Все, что нужно, он увидел.

Буш растерялся.

– Что увидел? Я ведь и двух слов не сказал… молчал все время.

– И очень хорошо, что молчали. Он сразу понял, что вы замкнутый, хитрый и самолюбивый человек.

– Да вовсе я не такой! – воспротивился Буш.

– Мышастому виднее, какой вы, – сухо заметил Хабанера. – А вы – замкнутый, хитрый и самолюбивый, советую это запомнить.

Буш хмуро умолк, уставился на очередную девушку в блестящем красном костюме, которая немыслимо изгибалась под софитами. Но не вынес все-таки молчания, прервал его первый.

– Предположим, – сказал он зло. – Предположим, что я такой – хитрый и так далее. Какая, скажите, тут связь с моей врачебной специальностью?

– Здесь все связано со всем… – рассеянно сказал Хабанера, а сам уже не глядел на Буша, забыл про него, смотрел вниз – неотрывно, напряженно. Буш подумал было, что он заинтересовался новой гимнасткой, но нет, причина его интереса была другая.

Снизу, от подиума, шла к ним женщина красоты удивительной, страшной, почти уродливой. Карминное платье в пол при каждом шаге раскрывалось, обнажая в длинном боковом разрезе ее всю, от узенькой щиколотки до подмышки. Величественная грация царицы, пышные черные волосы, шея длинная, лебединая, губы алые, а на ногах и руках – синевато-белая кожа шероховатыми пятнами, словно их попробовал на вкус грубый напильник… В районе живота и груди кожа утолщалась, переходила в пугающую болотную зелень, словно не человек шел к ним сейчас, а мертвец.

Буш не поверил глазам, решил, что помстилось, что цвет кожи, играя, меняют воздушные радуги, вися над столами. Но нет, она подошла поближе, и зелень, мешаясь с синевой, застыла прямо у него перед глазами, бесстыдно маяча в распахнутом платье. Он судорожно поднял глаза вверх и увидел то же самое – прекрасное в своей бледности лицо, тонкие ясные черты и синие, фиолетовые, в мелких потертостях и чешуйчатых бляшках пятна разложения на нем.

Невообразимая женщина мимоходом чмокнула Хабанеру, скользнула равнодушным взглядом по Бушу и пошла дальше, к ложе Мышастого.

– Хороша? – заговорщицки подмигнул Хабанера.

Буш не знал, что ответить, по коже у него до сих пор бежал холодок.

– Кто это? – наконец выговорил он.

– Это Хелечка. Она… как бы это выразиться… – Хабанера на миг замолчал, подыскивая слова. – Словом, приглядывает за юными дарованиями, отбирает, так сказать, кандидаток.

– Она тренер?

Хорхе Борисович улыбнулся кривой улыбкой.

– Можно и так сказать…

Буш молчал, думал, наконец решился, хоть и не без труда.

– А… что с ней такое?

Хабанера непонимающе поднял брови.

– Я имею в виду лицо, кожу… – заторопился Буш.

– Ах, это… – кивнул Хабанера. – Ничего особенного, проказа, лепра… Но не бойтесь, это не заразно.

Буш на миг потерял дар речи, пришел в себя не сразу.

– Почему вы так уверены?

– Потому что… – тот оглянулся по сторонам, перегнулся над столом прямо к Бушу и прошептал чуть слышно: – Потому что с ней спит Мышастый.

Буш содрогнулся, не поверил, уставился на Хабанеру. Тот откинулся на спинку дивана, качал ногой в остроносом ботинке, глядел насмешливо.

– Но зачем ему?!

Хабанера молчал несколько секунд, смотрел сквозь Буша. Потом заговорил медленно, отчетливо.

– Знаете ли вы, что такое любовь? Но не звериная похоть, а любовь подлинная, всепоглощающая, та, что движет солнце и светила? Любовь, когда не видишь ни тела человека, ни кожи его, ни даже внутренностей, а видишь только вечное сияние его души… Так вот, эта любовь тут ни при чем.

Хорхе Борисович усмехнулся, довольный произведенным эффектом, потом продолжал:

– Вы, конечно, слышали про спортсменов-экстремалов…

– Статья двести восемьдесят два уголовного кодекса? – с невинным видом уточнил Буш, его стала раздражать снисходительность Хабанеры.

Хорхе Борисович лениво кивнул, показывая, что шутка зачтена.

– Хорошая идея, избыток спортивности, на мой взгляд, разрушает общество. Пора бы уже прижать к ногтю этих адреналиновых наркоманов.

– Надеюсь, Мышастый не из их числа? – осведомился Буш.

– Все шутите, – покачал головой Хабанера. – Впрочем, ничего, вам можно… Нет, Мышастый, к счастью, других взглядов на жизнь. Лазать по горам, нырять в океанские впадины, прыгать из самолета с грязным носовым платком за плечами – это для дураков. Однако на тех вершинах, где пребывает Мышастый, жизнь, как бы это помягче выразиться, становится пресной. И каждый ищет свои развлечения, свой риск, свой экстремальный спорт.

– Значит, его спорт – спать с прокаженной? Так он себе нервы щекочет?

– Сказано немножко в лоб, но, в общем, да, примерно так дело и обстоит. Вы же видели Хелечку, можете вообразить, каково это. Спишь с живым человеком, а как будто с царицей мертвых. О, это по-настоящему возбуждает, не каждому так везет, скажу я вам. – Он оглянулся по сторонам и еще понизил голос, до шепота почти. – К тому же ходят слухи, что в постели она крайне искусна. Но имейте в виду, я вам этого не говорил, до этого вы сами дошли, своим умом.

Буш молчал несколько секунд, потом, наконец, выдавил с отвращением:

– Ужасно это все…

– Ай, бросьте, вы же доктор. – Вид у Хабанеры был беспечный. – Ну подумайте, такие, как мы с Мышастым, всю жизнь свою тратят на служение отчизне, нервы на пределе, надо же как-то развлечься. А традиционные способы того эффекта уже не приносят, увы, нет.

– Но она хотя бы лечится? Дапсон, клофазимин – все это возможно сейчас.

Хабанера удивился наивности Буша.

– О чем вы, какое лечение? Ну, предположим, вылечили ее. Кому она будет нужна, куда пойдет? Доить коров, укладывать шпалы, торговать на рынке помидорами? Нет-нет, Хелечка нежное создание, обычной жизнью она жить не сможет. Да вы не волнуйтесь, уверяю вас, она счастлива. Ее любят, ее носят на руках, ей ни в чем нет отказа… Кстати, вы ее заинтересовали.

– Я? – с ужасом спросил Буш.

– Конечно, вы, – Хабанера усмехнулся, скабрезная улыбка гуляла на его губах. – Голову даю на отсечение, что мы ее еще увидим сегодня, знакомство ваше еще только начинается.

Он замолчал, потому что Хелечка и в самом деле возвращалась.

Она молча шагнула в их ложу и молча села рядом с Хабанерой. На лице у царицы мертвых застыло брезгливое выражение, как будто прокаженными были они, а не она. Хорхе Борисович представил ей Буша, та лениво протянула руку для поцелуя, однако доктор не смог себя пересилить и лишь слегка пожал влажные вялые пальцы.

Тут кто-то из нижней ложи помахал Хабанере, и тот, извинившись, стал спускаться по лестнице вниз.

Они остались вдвоем с царицей мертвых. Буш боялся смотреть ей в лицо, опустил глаза. Прямо на него глядело из разреза красного платья тонкое колено, плавно переходящее в стройное бедро. Буш заметался, открыл меню, но там вместо блюд стояли какие-то иероглифы, отдаленно напоминавшие древнеегипетские. Буш с минуту тупо пялился на них, потом беспомощно захлопнул меню.

– Новенький? – лениво спросила Хелечка, не глядя на него.

– Да, – выдавил он. – Только вчера в Москву приехал…

С минуту они молчали. Хелечка, прищурясь, наблюдала за людьми в соседних ложах: те коротко пересмеивались и что-то отпивали из одинаковых коричневых пузырьков, которые разносили официанты.

– Как же я их всех ненавижу, – процедила Хелечка, – тупые, жестокие, жизнерадостные скоты! Все, все на продажу. Даже жизнь и смерть – всего лишь повод для развлечения. Перегрызла бы горло каждому по отдельности, а потом бы умерла на их трупах совершенно счастливая.

Буш не знал, что ответить, только сжимал левый кулак, который пронизывала невесть откуда взявшаяся дрожь. Она взглянула прямо на него, в упор, видна стала левая, изъязвленная часть лица.

– Ну а вы? Зачем вы приехали? Зачем не умерли, как все? Почему предпочли сойти в ад живьем? Наверное, деньги… Или нет, не деньги. Может быть, зависть… месть, разочарование в жизни – что?

Он молчал. Она смотрела на него – пронзительно, не отводя глаз, в полутьме они горели диким белым огнем.

Такая женщина должна быть страшным врагом, думал он. Но почему ее не боится Мышастый? Не потому, что любит, конечно. Наверное, потому, что очень силен. Это его все боятся. И даже она.

– Это случайно вышло, – наконец выдавил Буш. – Само собой, я не хотел.

Она только отмахнулась.

– Само собой ничего не бывает. Случайно можно пирожком отравиться или в космос полететь, это все можно случайно. Но если вы попали сюда, да еще вместе с Хабанерой, это все не может быть случайно.

Он пожал плечами, да и что он мог ответить? В последнее время его не оставляло ощущение судьбы, точнее, фатума, рока, который творится над ним чьей-то могущественной волей – не Бога, не дьявола, но какой-то третьей силы. Да есть ли она на самом деле, эта третья сила, или просто когда-то придумали ее, потом забыли, а теперь вот снова вспомнили, от страха и безысходности, от несбывшихся надежд…

– Будете что-нибудь? – Она кивнула на меню.

– Я… да… – Он смешался, не знал, что сказать. – Тут непонятно.

Хелечка улыбнулась язвительно, щелкнула пальцами. Снова явился юноша в хитоне, она ткнула пальцем в меню, сказала что-то негромко, он поклонился, исчез и тут же вернулся с подносом в руках. На подносе стоял маленький графинчик с чем-то темным, коричневым, булькающим, источающим аромат сладковатый и терпкий.

– Это сома, напиток богов, – сказала она на его вопросительный взгляд. – Попробуйте.

– А вы?

Она усмехнулась.

– Пейте.

Буш поднес графинчик к носу, голова у него закружилась, его повело, и он как-то пропустил момент, когда все содержимое оказалось у него во рту. Он пытался распробовать вкус, но вкуса никакого не было, только маслянистая ускользающая влага на языке – то ли пил, то ли почудилось.

Буш вопросительно поднял глаза на Хелечку, та смотрела на него дерзко и вызывающе.

– Что такое? – спросил он заплетающимся языком.

– Ничего, – отвечала она, пожав плечами.

А сома между тем уже начала действовать…

Буш ощутил, как его стало вытягивать вверх и закручивать по спирали вокруг своей оси. Чувство было небывалое, но сосредоточиться на нем не вышло: невесть откуда, прямо из тишины задрожала музыка. То нарастая, то затихая, она не просто звучала, но разбрызгалась в воздухе, висела, как водяная пыль, как радуга, вздрагивала, вибрировала, мерцала. Спустя мгновение Буш понял, что музыка и была радугой, именно ее он видел над столами. Просто уши его разума были закрыты до поры до времени, он видел, но не слышал. Теперь же все его органы заработали в полную силу: он не только слышал и видел музыку, он ее осязал, он вдыхал ее, пробовал на вкус и даже исчислял, как математическую формулу. Музыка смешалась с ним, вздрагивала и колотилась в теле, каждая клетка была охвачена музыкой, опоясана ей, отравлена, взята в плен, билась и стонала в унисон с ней.

Блуждающий взгляд его вдруг наткнулся на женщину, сидящую напротив. Он не помнил, что это за женщина, но помнил, что должен сказать ей что-то важное. Он судорожно пытался вспомнить, что же нужно ей сказать, а она молчала и смотрела на него. Она смотрела, и в глазах ее разгоралось какое-то пламя. Не желтое и красное, как положено, не белое даже, а фиолетовое, что ли. Это потом он догадался, что не пламя фиолетовое, а просто тушь на ресницах, тени – вся косметика была фиолетовой, а пламя просто прикидывалось, маскировалось…

Но в тот миг это было пламя, оно сияло, жгло, и когда оно сделалось, наконец, нестерпимым, женщина напротив вдруг сузила глаза, встала и, взяв его за руку, повлекла за собой – по лестнице вниз, оставляя за собой ложи, полные веселящимися людьми.

«Куда мы?» – хотел он спросить, но не мог, губы окаменели. Дойдя до арены, где очередная гимнастка выделывала вещи для честной девушки оглушительные, Хелечка свернула в угол, туда, где обычно висят пожарные топоры. Буш шел за ней, как прикованный, да он и был прикован, рука ее, холодная, влажная, держала его крепче адмиралтейского якоря.

Здесь, в углу, она толкнула незаметную серую дверь – перед ними открылась комната с барельефами в стенах, драпированных красным шелком. В комнате на длинном алом диване две гимнастки обхаживали клиента. Одну он даже узнал, она выступала под номером 9, а сейчас не то что номера не имела – была совершенно голой. Вторая же, напротив, не сняла с себя купальника, для остроты ощущений, конечно. Клиент же был одет полностью: бордовый костюм-тройка, золотая сорочка, штиблеты Stefano Bemer, галстук-бабочка, борода, лысина. И вот этого-то полностью упакованного космонавта гимнастки ласкали, целовали в разные одетые места – жилетку, галстук, пиджак и даже бороду. Космонавт заводил глаза, постанывал, сжимал девчонок пальцами, крепко, страстно, до синяков на нежных телах.

– Прочь, – только и сказала Хелечка, не глядя на развеселую компанию.

Девушки испарились сразу, космонавт еще секунду приходил в себя, потом встал и, не открывая глаз, пошатываясь, вслепую, но с безошибочной точностью вышел в открытую дверь и даже притворил ее за собой. Щелкнул английский замок, Хелечка толкнула Буша на диван, села ему на колени, провела длинными нервными пальцами по глазам, по щекам.

– Я нравлюсь тебе, – проговорила она. – Я всем нравлюсь…

Он молчал, дыхание его прерывалось, стало шумным, коротким. На него волной накатывал ужас и где-то в самом центре волны – странное, боязливое сладострастие. В мягком, приглушенном свете пораженная кожа ее приобрела совсем уже дикий оттенок, и теперь не было никаких сомнений, что на коленях у него сидит мертвая, нет, не мертвая – во всей своей ужасающей красоте сидит сама царица мертвых.

Она засмеялась, впилась ему в губы, ужалила пронзительным, болезненным поцелуем. Он резкого движения его бутафорский ус отклеился. Хелечка увидела это, отпрянула, глядела с недоумением, потом захохотала:

– Это что, это приклеено?

Она рванула с него фальшивые усы и эспаньолку, вцепилась пальцами в шевелюру, словно и ее проверяя на крепость, придвинула лицо совсем близко. Глаза ее сияли, обещая радости подземные, нечеловеческие, он только судорожно вдохнул, чувствуя, как страшный водоворот увлекает его вниз, в пропасть… Но тут что-то в ней дрогнуло, зрачки расширились, огонь в них погас, зажегся другой, новый, – страха, трепета, изумления. Не отрываясь, она вглядывалась в него, шептала хрипло:

– Не м-может быть… не может…

Хрустнул сломанный английский замок, с пушечным звуком вылетела дверь, на пороге стоял Хабанера.

Но она даже не обернулась, все глядела с ужасом на Буша, пятилась, сползала у него с колен, упала на пол, не смотрела на него, стонала в истерике, обхватив голову:

– Нет-нет, не надо, прошу… Ведь ты – не он, скажи, что не он, умоляю!

Хабанера в два прыжка пересек комнату, подхватил ее под мышки, прижал к себе стальными руками. Но она не успокаивалась, билась, извивалась, кричала тихо:

– Прошу, пожалуйста, только не он… Скажи, что не он!

– Тихо, тихо, спокойно, – голос Хабанеры вздрагивал. – Не бойся, это почудилось, только почудилось тебе. На вот, выпей, выпей…

Словно из воздуха материализовался коричневый пузырек. Хабанера прислонил его к губам Хелечки, пузырек всхлипнул два раза, отдавая содержимое, задергалось горло на лебединой шее, глаза царицы мертвых осоловели, закатились, она перестал биться, обмякла в руках Хабанеры. Из темной стены, из барельефа выломились двое мощных, голых, бережно подняли женщину, провалились с ней в темноту.

Хабанера проводил ее взглядом, медленно повернулся к Бушу. Глаза его – черные, мертвые, неподвижные – похожи были на пушечные жерла.

Буш хотел сказать, что он ни при чем, что не виноват, что очень сожалеет, но не мог даже разомкнуть губы. По лицу у Хабанеры пошли полосы – черные и желтые, оно стало сплющиваться, неуловимо меняться, превращаясь в звериную морду.

Голова у Буша закружилась, он попятился, споткнулся, упал на пол. Хотел вскочить и не смог: руки свело, сдавило судорогой. Глянул вниз – пальцы на руках скрючились, ногти удлинились, поползли вперед, изогнулись, кисти вспухли, посинели и стали обрастать тяжелой, бронированной, словно у прокаженного, шкурой. Спину ему скрючило дугой, каждый позвонок на хребте выгнулся и вспучился, растягивая кожу, а сам хребет стал мощным и гибким одновременно. Он перестал быть человеком, сделался ящером – допотопным, нелетучим, свирепым, мозг заливала мутная злоба…

Буш лежал на полу на желтом рыбьем брюхе, задние лапы скребли по паркету, цепляясь за толстый, выгнутый, резко сужающийся к концу хвост. Он открыл рот, чтоб закричать, но из тяжелого зоба вырвалось только тонкое угрожающее сипение, сверкнул, затрепетал жадный змеиный язык.

В последнем усилии Буш пытался оттолкнуться от земли, поднял вверх тупую грубую морду и увидел, как нависла над ним сама смерть – тигриная полосатая голова, ощерившаяся тонкими и острыми зубами-лезвиями. Тигр рявкнул и впился ему в загривок, сдавил зубы и Буш почувствовал, как жизнь уходит из него, уходит быстро, с шипением и свистом, словно сдувался воздушный шарик…

Глава 10

Саркофаг

– С-с… С-с-с… Сссс…

Базилевс проснулся в холодном поту.

Пришел, сел на край постели ночной кошмар, нашептал злые слова, и поселился в голове кто-то чудовищный, неживой – труп, кадавр, мертвец. Он знал его, он ждал его, но не сейчас, не так сразу, после – еще хотя бы неделя, денек еще, последний час, считаные минуты побыть живым, побыть человеком.

Проснулся, выдохнул – нет, привиделось, все сон, наваждение, не может такого быть. Но звуки не смолкли, мертвец уже вошел в него, уже взял власть над ним – и не ночную, хрупкую, а полную, всеобъемлющую, великую. Теперь вокруг всегда будет ночь, и вечный морок, и тьма, и ужас даже при самом ярком солнце.

Он задрожал, крикнул отчаянно – и не услышал собственного слова. Только свистела в мозгу змеиная мелодия, складывалась в пустые, темные, мерзкие слова.

– Ссс… Сстррах… ссмеррть… сскорбь… ссмять… ссмрад… ссссора… сстервь…

Господи помилуй!

Он не хотел этого, он не знал этого. Да нет, хотел, знал, думал… ждал, что ему не будет равных по силе, что станет он надо всем мирозданием, станет богом, ибо смерть, живущая в нем самом, не сможет тронуть его, не сможет убить себя самое. Но это вышло так страшно, что лучше было бы просто умереть. Но как, скажите, умереть тому, в ком живет смерть?

– Ссерость… ссука… ссволочь… – сипел голос, наполнял его мраком, мерзостью, отвращением к жизни, заполонял его всего, вытеснял остатки живого, светлого. Он ощутил, что страшный голос этот был не один. Сплелись в его мозгу, смешались голоса многих кадавров, его предшественников, его предтеч, его ужасных отцов – ни живых, ни мертвых.

– Ссвинья, ссобака, сскот… ссплющить, ссаван, ссадануть, ссадист…

Он хрипел, он вырывался, пытался сбросить их с себя, но слова навалились могильной плитой, вбивали, вгоняли в землю, душили, приканчивали.

– Ссаркофаг, ссаркома, ссброд… свара, свинство, свихнуться, свищ…

Слова ускорялись, звучали все пронзительней, выше и быстрее, переходили в единую безумную музыку – нечеловеческую, неживую.

– Сгинуть, сглодать, сгнить, сгноить, ссссс… скопец, склеп, ссдавить, сдохнуть, скончаться, сжечь, скелет, скальп, скверна…

На помощь!

Собрав уходящие силы, он закричал отчаянно, в последней надежде не спастись, так хоть успеть сказать о себе, об ужасе, который его настиг, подмял, уничтожил. Но ни единого звука не вырвалось из мертвого горла.

Холодной мраморной рукой нащупал он кнопку звонка, нажал раз, другой – ни единого звука не влилось в каменные уши. А внутри все пело, визжало, уходило в темные бездны…

– Сскорбь, сскотина, скрежетать, скрючиться, скряга, скудоумный, скукота, скулить, скунс, скупердяй, слабоумный…

Он не слышал звонка, но они, видимо, слышали. Они ворвались втроем, три каменные, темные фигуры, чудовищные, головою под потолок, но мертвец в нем достиг такой силы, что перед ним казались детьми, школьниками, слабыми, не могущими.

– Ссладострастный, сслащавый, сслезы…

Ворвались, бросились к нему, душили, не могли задушить, стреляли, порох не зажигался, осечка, вторая, третья… Резали ножом, тупили о задубелую кожу острый металл, ни капельки крови не выступило, да и было ли уже чему выступать… На губы ему посыпались яды – мгновенные, страшные, горькие, он сглатывал их, как сахар, и сладка ему была отрава.

– Сслизняк, слюнявый, смерд…

Собрав последние силы, они оковали его, оковали и сунули в черный ящик, где не мог он шевельнуться и не мог издать звука, потому что горло ему проткнули серебряной спицей, заговоренной, волшебной…

Смерть. Скорбь. Смрад.

Глава 11

Триумвират

Буш сидел в святая святых, в кабинете базилевса. Так, во всяком случае, ему сказали. Впрочем, почему бы и нет, мало он, что ли, насмотрелся чудес за последние дни? Никакого особенного трепета он не испытывал, базилевс так базилевс, Буш не верил ни в божественную природу властителя, ни в сугубую его гениальность. Слава богу, ели эту гениальность годами, да полной ложкой, до сих пор оскома во рту, никакой зубной пастой не ототрешь.

Кабинет, как и положено, был большой, хоть и пустоватый, на полу натертый дубовый паркет, по правой стене огромный террариум, по левой – шкафы, беспробудные, наглухо запертые, словно гробы на тот свет. В них, в гробах, лежали файлы и секретные досье на разных людей. Стоило подойти, отпереть дверь, толкнуть досье подальше, поглубже – и оно проваливалось в царство теней вместе с человеком, на которого написано. У задней стены кабинета стоял монументальный стол, за ним – коричневое кресло, слева от него – парадный поясной потрет базилевса в золотой раме, со всеми регалиями, знаками и орденами.

Неизвестно, как это удавалось художникам, но на всяком новом портрете базилевс выглядел по-разному, хотя всегда сохранял сходство с оригиналом. На здешней парсуне, например, он несколько смахивал на императора французов Бонапарта… Да, было, было что-то неуловимо общее – то ли безумное выражение глаз, то ли ордена, осыпавшие грудь, то ли заложенная за спину сохнущая левая рука. Впрочем, особенно удивляться не приходилось: диктаторы – они все такие, все похожи друг на друга, как глист, как бычий цепень. Буш бы и глазом не моргнул, если бы сейчас под носом базилевсовым выросли усы щеточкой и он, подпрыгнув от избытка первобытных чувств, вскинул бы ладонь в древнеарийском приветствии – хайль!

Но кидать зиги нарисованный базилевс все-таки не отважился: может, подвергся денацификации, а может, и не было у него никаких усов, а был он, напротив, скромным поклонником каббалы, каких теперь развелось – хоть ложкой хлебай.

Однако насладиться портретом ему не дали, отвлекли дела и люди более важные.

Оседлав тяжелые кованые стулья, выжидательно мерцали перед ним три загадочных фигуры: Мышастый, Хабанера и еще один, незнакомый – в полосатом пиджаке, с веселым взглядом, Чубакка Рыжий, его же есть сила, и слава, и деньги во веки веков. Из всех троих он казался самым простецким и, чего греха таить, самым симпатичным – великим искусством обладал человек: нравиться, несмотря ни на что.

Однако Буш еще не решил, нравится ему Чубакка или нет, это мы еще подумаем, покумекаем, помозгуем. Первое впечатление, он знал, бывает ошибочным. Нельзя бросаться на шею человеку только потому, что он при тебе никого не убил и не ограбил, – может, просто случай не подвернулся. Надо дать ему шанс, пусть покажет себя во всей красе, а там и видно будет.

Решив так, Буш и устыдился, и возгордился одновременно. Устыдился понятно почему, а возгордился оттого, что уроки Кантришвили не прошли даром, и теперь мог он глядеть на мир сквозь черную призму недоверия. Призма эта мрачная была гарантией от многих ошибок. Ибо если ты никому не веришь, то кто же сможет тебя обмануть – верно ведь? Существует, впрочем, и другое мнение…

– Почему все-таки я? – наконец выговорил Буш.

Триумвиры переглянулись (они часто переглядывались, эти триумвиры, то ли таиться не умели, то ли не считали нужным). Первым заговорил Мышастый. Говорил витиевато, страшненько, слова гнулись, как змеи, ползли, шипели, покусывали.

Очень убедительно триумвир говорил о том, что потентату не нужно грузиться мировыми проблемами. У него другая миссия, высшая над всеми. Миссия трудная, почетная, но об исполнении ее позвольте позаботиться, им, его слугам. А он, августейший, может просто считать себя избранным и на этом основании дуть щеки. Потентат ведь наверняка смотрел кино…

– Кино? Какое еще кино? – удивился Буш.

– Неважно какое – которое показывают, – терпеливо объяснял Мышастый. – Сейчас всюду галдят об избранности обывателя. Вот он спит, простой филистер, вот ест, гадит, ходит на фитнес и на службу, а в один прекрасный миг вдруг оказывается избранным. Почему, спросите? Да нипочему. Просто надо заморочить ему башку, чтобы вопросов не задавал, чтобы делал, что говорят, и верил, что тоже окажется избранным. Хотя по природе своей он всего-навсего – бессмысленный червь.

При этих словах Буш поморщился.

– Отличную вы нам аттестацию дали, нечего сказать.

– Кому это – нам?

– Да нам, человечеству. Черви, филистеры, засранцы…

Триумвир изумился: при чем тут человечество? Он, Мышастый, вовсе даже и не про человечество, он – про обывателей, про большинство, не к ночи будь помянуто, одним словом, про прямоходящих. А настоящее человечество, как известно, составляет меньшинство и из меньшинства же состоит. И уж подавно тут ни при чем высочайший, у него совсем другая история – большая, эпическая, респектабельная. Хотите вы верьте, а хотите нет, но он, Буш Максим Максимович который, – на самом деле носитель миссии и на самом деле избранный. А вот почему так случилось, они пока не скажут, просто не имеют ни морального, ни физического права…

Но если все-таки приоткрыть завесу, под его, Мышастого, ответственность, то он, Максим Максимович, в базилевсы был избран не случайно, а по правилам древней и тайной науки, вроде той, когда избирают далай-ламу. Наука эта осечек не дает, в отличие от разных там физик и химий, которые, что ни век, меняются на сто восемьдесят градусов поперек себя. Вывод из всего этого очень простой: Буш должен поверить им на слово и делать что скажут. Тем более что ничего плохого говорить ему не будут, уж он, Мышастый, лично за этим проследит.

Буш минуту молчал, думал, снова молчал и снова думал. Потом наконец заговорил.

– Все это очень странно, хотя и соблазнительно, – сказал он негромко. – Очень соблазнительно, очень… И я, конечно… Словом, я не уверен, что мне все это нравится. И я… да, именно так, я бы хотел отказаться от столь высокой чести.

Фигуры триумвиров замерцали и потухли. На лицо Мышастого упала болезненная тень, дернулся кончик рта. Повисла пауза – долгая, тяжкая, невыносимая почти. И вот, когда Буш уже решил, что так они все и будут сидеть до скончания века четырьмя каменными изваяниями, Мышастый вдруг сунул руку в карман и вытащил спичечный коробок с угрюмой физиономией пионера-героя Вали Котика на кровавом коммунистическом фоне. Триумвир пощелкал по нарисованному герою пальцем, прислонил к уху, послушал. Буш глядел на это с возрастающим изумлением.

– Что там у вас такое?

– Друг ваш, – охотно отвечал Мышастый. – Мой первый друг, мой друг бесценный – помните, конечно?

Он протянул коробок к Бушу и открыл его кратким щелчком. Если бы Буш мог попятиться на своем кресле, он бы сделал это, не сомневайтесь. Но кресло не было рассчитано на езду, даже самую недалекую, и он просто вжался в его спинку. Из коробка глядел на него давешний таракан, с которым они делили камеру в тюрьме, Буш опознал его по мрачному выражению лица.

– Что это значит? – спросил он, не отводя глаз от таракана.

Таракан промолчал, за него ответил Мышастый – в голосе его звенело злорадство.

– Это значит, любезный Максим Максимович, что полковник Сергухин ждет вас на выходе из дворца. Он честный служака, зачем мешать ему выполнять свой долг? А таракан вам пригодится в тюрьме как давний товарищ ваших игр и развлечений.

Буш затравленно посмотрел на Мышастого: это он серьезно или нет? – но тут, на счастье, встрял Хабанера.

– Секунду, – сказал он Мышастому, – одну секунду. Я немного знаю Максим Максимыча. Его ни в коем случае нельзя шантажировать, не тот он человек. С Максим Максимычем надо вежливо, доверительно и честно.

И продолжал, вежливо, доверительно и честно глядя прямо в глаза Бушу. Из его слов выходило, что они, триумвиры, зовут потентата вовсе не на торжество и не на воскресный пикник. Они зовут его ни много ни мало на жертву, и не надо скептически улыбаться, дорогой доктор, сейчас вам будет не до улыбок… Народ наш, великий и многострадальный, отравлен правлениями предыдущих базилевсов, опрокинут, приведен в растительное почти состояние. А Буш, да прославится он в веках в качестве потентата, придет к этому народу как лекарство, растворится в нем в тысячных, миллионных разведениях, растворится и исцелит его – вот таков будет смысл его правления, если говорить совсем коротко, а на долгие разговоры, признаться, нет уже у них времени…

Буш слушал Хабанеру, слушал и глядел на него с изумлением: да они ему голову морочат, наверное, или как прикажете это понимать?

Хабанера еще не закончил, еще тянул последние звуки и многоточия, а уж в дело вмешался Чубакка Рыжий в своем полосатом прохиндейском пиджаке.

– Опять не туда, – сказал он, – вижу. Давайте вот что, давайте иначе посмотрим на проблему. Прямо посмотрим, откровенно. Для чего, августейший, люди становятся правителями? Кто для чего, скажете, это уж само собой. Один, к примеру, хочет страну спасти, другой – бери шире, все человечество. Но ни страну, ни человечество спасти нельзя – на этом весьма серьезные бобры зубы пообломали, не нам, грешникам, чета. Но значит ли это, что все пропало и совсем невозможно ничего поделать? Нет, не значит, бороться надо до последнего, если уж не до победного конца. К слову сказать, высочайший, роль личности в истории никто не отменял…

Чубакка был убедителен, как может быть убедителен только по-настоящему рыжий человек. Он говорил о власти, о силе, о пьянящем ощущении всемогущества, которое даст ему должность базилевса. Нет, возражать не нужно, все прекрасно понимают, что Буш – интеллигентный человек и его не волнует вся эта суета сует и томление духа. Однако не так ли, даже не попробовав вина, отказываются от него любители здорового образа жизни, а скопцы – уж простите за откровенность – отказываются от женщин? Но давайте спросим себя: разве он, Буш, – скопец? Разве он не в силах оценить вкус хорошего вина и красивую женщину? И давайте учитывать, что женщин и вина может быть много, а ответственности – никакой. У базилевса, и это установлено наукой, не бывает похмелья, а вчерашняя женщина не придет к нему с претензиями, а даже если и придет ее… гм… вежливо отправят назад к… ну сами решайте, куда именно. И это только самое простое, явное, то, что лежит на поверхности. А сколько есть удовольствий помимо этого, знает ли об этом наследник? Нет, не знает. И не может знать, пока не попробует. Но, впрочем, как уже говорилось, он ведь интеллигентный человек, ему все это неинтересно. Что такое неограниченная власть с интеллигентской точки зрения? Всего лишь неограниченный соблазн. А если посмотреть на дело непредвзято, если посмотреть шире? Неограниченная власть в первую очередь – неограниченные возможности. Это шанс творить добро, высочайший, творить добро и остаться не только в истории – в ней все остается, всякая шелупонь, – но и в памяти благодарных потомков. Это прямая возможность наградить всех друзей и покарать наконец-то всех врагов, а у кого их нет, скажите, у кого их нет? Однако, кажется, у вас вспыхнули глаза, о базилевс…

– Не называйте меня базилевсом, – глухо произнес Буш, – я не дал еще своего согласия.

Конечно, не дал, но глаза-то вспыхнули. И правильно вспыхнули, и верно, потому что карать врагов необходимо. Ведь если за зло платить добром, то чем же, высочайший, платить за добро? За зло надо платить справедливостью. И если не покарать врагов сегодня, то завтра от них пострадают еще многие ни в чем не повинные люди.

– Что значит – покарать? – глухо спросил Буш, не поднимая глаз от пола, где взгляд его, казалось, уже прожег дыру – черную, обугленную. – Как именно покарать?

– Как угодно. Зуб за зуб или за зуб – целую челюсть. – Чубакка ангельски улыбался, рыжие волосы сияли нимбом. – А будучи базилевсом, всему роду людскому можно челюсть выбить, в конце концов, а не отдельному человеку – да истребится дурное семя!

Буш хмуро молчал некоторое время… А если он не хочет выбивать челюсти, что тогда?

Да нет же, он хочет, Максим Максимыч, хочет, и это сразу видно. Тому, кто не хочет, никогда и не предложат стать базилевсом, это технически невозможно, говорили же ему про древнюю науку отбора, которая не дает сбоев…

Триумвиры, все трое, пытливо смотрели на Буша, и Буш вспоминал тюремный карцер, и свои муки, и готовность отказаться от всего – и от веры, и от доброты, и от мужества.

А Чубакка продолжал соблазнять речами вкрадчивыми, льстивыми, рыжими, говорил и кивал головой, словно слышал самые потаенные мысли Буша. Ведь что такое власть, если приглядеться как следует? Власть, потентат, – это та же женщина. Сильный мужчина не разменивается на предварительные ласки, он берет ее сразу, с ходу, берет силой. И в этом особый восторг, особое превосходство, которое хочется показать всему миру. И у него, потентата, будет такая возможность, и более того, он восторжествует не только над страной, но и над целым светом.

– И для этого мне придется стать злодеем? – проговорил Буш медленно.

Чубакка только руками развел изумленно.

– Да при чем же тут злодей? Злодеи – это те, кто против вас. И они понесут заслуженное наказание. А не хотите – не понесут. Будьте кем хотите, делайте что хотите… Возможно, это единственный, небывалый шанс послужить людям именно на этом посту – высочайшем в нашей стране, а то и, чем черт не шутит, во всем мире.

– Людям послужить или вам? – остро спросил Буш.

Триумвиры молчали, отражались в лакированных дверцах гробов с файлами, только Чубакка улыбался как-то криво…

– Людям, – наконец твердо сказал Хабанера.

– И вы развяжете мне руки? Позволите делать, что я хочу? Проводить любые реформы?

Они опять молчали. На этот раз заговорил уже Мышастый.

– Мы позволим, – сказал он. – Позволим все, что не будет мешать нашему служению.

– А что за служение у вас?

Он думал, что ответом снова будет молчание, но Мышастый ответил на удивление быстро.

Служение триумвиров – дело тайное, несказуемое. Если говорить совсем просто, то они сохраняют государство, не дают ему обрушиться в пропасть. А Буш теперь должен им в этом помогать… Они знают, потентат не тщеславен, но все-таки их долг сказать ему всю правду. Если все удастся, Максим Максимович Буш останется в истории как величайший правитель, больше того – величайший благодетель всего человечества.

Мышастый умолк, воцарилась долгая пауза. Секунды не тикали, как обычно, а тянулись длинно, тягостно, будто капли из неплотно закрытого крана… Буш медленно обвел взглядом триумвират. Они сидели перед ним, словно каменные, не двигались, ждали.

– Не очень-то я вам верю, – выговорил он наконец.

Все трое, казалось, вздохнули с облегчением, Чубакка даже головой кивнул.

– Это нормально, – сказал. – Люди вообще не верят друг другу. Люди судят по себе и опираются на свой опыт. Их часто обманывали, еще чаще обманывают они. Почему обманывают, спросите вы? Очень просто – из соображений выгоды, от скуки, по привычке. А еще потому, что обман заложен в природе человека.

– Кем заложен?

– Да вы знаете кем. Обычно его зовут врагом, отцом лжи, обезьяной бога, хотя, уверяю вас, он далеко не обезьяна.

– Вы что, знакомы? – перебил его Буш.

– Не так чтобы очень близко, – неожиданно заулыбался Чубакка. – Впрочем, сейчас не об этом. Ложь, как уже говорилось, заложена в нашей природе. Чувство лжи прививается человеку с ранних лет. У многих оно развивается в тягостную, непобедимую болезнь. Кое-кто успешно противостоит ей. Но никто не свободен, никто не может отойти от нее окончательно. Ведь ложь растворена в воздухе. Вдохнул – заразился. Услышал – занемог. Сказал слово – солгал.

– Тогда почему же до сих пор мир стоит, почему в нем что-то еще делается? Потому что лжи противостоит правда?

– Не правда – надежда. Человек уверен, что его обманут, но где-то глубоко, в самом дальнем углу сердца он надеется, что все-таки, возможно, в этот раз что-нибудь да выйдет. И, знаете, иногда выходит. Вот потому мир еще существует.

– И на этом основании вы предлагаете мне поверить вам?

– Не поверить. Всего лишь не терять надежды…

Буш вздохнул. Не то чтобы ему хотелось довериться триумвирату, но выбора-то все равно не было. В конце концов, в сердце у него скопилось достаточно тьмы и обиды на людей, чтобы взяться этими самыми людьми повелевать… Он пытался, хоть и без особой надежды, услышать голос сердца. Но сердце молчало. Молчали также легкие, печень и желудок. Справедливости ради, что-то невнятно бурчало в кишечнике, но оттуда он разумного совета как раз не ждал, да и кто бы ждал на его месте? Что ж, сказал он сам себе, раз уж так вынесла судьба… Видит Бог, он не хотел, и все в таком роде…

Но все-таки один вопрос его беспокоил.

– Что стало с моим предшественником? – спросил он.

Триумвиры опять переглянулись. Заговорил Мышастый.

– Предтеча умер, – ответил он кратко.

– Это я понимаю, – сказал Буш. – Но почему?

– Потому что спутал себя со страной, – отвечал Мышастый. – Он состарился, стал жестким, ригидным. Если бы он просто думал о власти, выгоде, женщинах, ну или даже мужчинах – это все было бы еще ничего. Но в нем проснулась гигантомания. Величие государства, готовность пожертвовать всем ради этого, прочие сверхценные и самоубийственные идеи. Он сделался неуправляем и способен на все. А у нас, вы знаете, ядерная держава. Так ведь можно погубить не только отдельную страну, но и весь мир. Вот поэтому он и умер.

– Я не умру, не надейтесь, – предупредил Буш.

– Ни в коем случае, – кивнул головой Мышастый. – У нас на вас совершенно другие планы…

Они ушли, поклонившись ему особым поклоном – троекратным простиранием, как китайскому императору, объяснил позже Хабанера. Они ушли, а он остался один. Впрочем, нет, не совсем один. За прозрачной пластиковой стенкой террариума сидел и пялился на него огромный бурый варан, весь в старческих складках и пятнистых морщинах, как ветеран народного просвещения.

– Ну что, хвостатый? – Буш подошел к террариуму, щелкнул по стенке. – Тебя, небось, тоже уговаривали стать базилевсом? Говорили, что покараешь всех своих врагов, что все бабы будут твои – так я понимаю? Но только ты умнее меня оказался, не попался на эту удочку…

Варан, глядевший на него неподвижно, вдруг приподнялся на коротких лапах и издал сдавленный звук. Зоб его заходил ходуном, как будто он попытался то ли проглотить что-то, то ли, напротив, сказать вслух.

– Тошнит тебя? – догадался Буш. – Понимаю, меня самого тошнит от всех этих дел. А может, просто съел что-то не то? Вот тоже проблема, в любой момент подкинут какую-нибудь гадость – и прости-прощай. Может, мне императорского дегустатора завести, пусть пробует сначала, а потом уж я? Или уж это слишком по-базилевски будет, по-потентатски, как думаешь?

Варан ничего не ответил, только нажилился, втянул голову, дважды дрогнул зобом, судорожно открыл пасть и вдруг вывернулся, изверг на пол своего аквариума что-то маленькое, белое, запачканное в вязких желудочных соках.

Буш попятился, как будто варан был диверсантом и мог выплюнуть что-то опасное: гранату, например, или химический элемент полоний, шестнадцатая группа шестого периода, восемьдесят четвертый атомный номер. И хоть Буш не знал точно, как выглядит полоний, но почему-то решил, что все-таки нет, не может быть, чтобы варан плевался полонием, должно быть что-то другое. Да и любопытство, в конце концов, взяло все-таки верх, подталкивало посмотреть, удостовериться. Он сделал шаг вперед, наклонился пониже, пригляделся и разглядел наконец, что такое выплюнул чудовищный зверь.

Это была обычная usb-флэшка.

Буш обескураженно покачал головой.

– Э, брат, что же дальше-то будет? – заметил он варану. – Сейчас флэшками плюешься, потом, того и гляди, начнешь ноутбуками гадить… В другое время, конечно, мы бы с тобой электронный магазин открыли, обогатились бы не по-детски. Но сейчас извини, не до этого.

Варан, будто поняв замешательство новоявленного потентата, подошел поближе к флэшке и подтолкнул ее носом – один раз, другой, третий. Флэшка отскочила, перевернулась, ударилась о стену. Варан смотрел на человека, не отрывая глаз. Буш поневоле задумался.

– Ты серьезно? Хочешь, чтобы я это взял? – спросил он неуверенно и сам себя выругал за длинный язык: ему бы просто отвернуться, уйти прочь, а флэшку бы уборщики выловили. Но было поздно, вопрос уже прозвучал, а варан медленно, очень медленно поднял голову и опустил ее вниз. Буш был готов поклясться, что зверь понял его вопрос и ответил на него утвердительно.

– А может, лучше охрану… – сделал он последний робкий заход.

Варан злобно оскалил желтые зубы и зашипел, как огнетушитель. Стало окончательно ясно, что с содержимым драконовой утробы придется разбираться самому.

Буш извлек из кармана носовой платок с вензелем базилевса – платками и другими знаками верховной власти снабдили его еще утром и обещали снабжать по необходимости. Борясь со рвотными позывами, базилевс осторожно приоткрыл дверь вольера, сунул руку с платком внутрь, внимательно следил за вараном – не бросится ли? Но варан демонстративно отвернул морду в сторону – бери, не спрашивай.

И он взял.

Преодолевая отвращение, как мог, вытер флэшку платком – она, кстати, не сильно-то и испачкалась, он ожидал худшего, вставил в ноутбук. Теперь, конечно, придется менять компьютер, наверняка испортится, но любопытство оказалось сильнее брезгливости. Ни разу до этого он не слышал, чтобы вараны плевались флэшками, вот уж поистине, не дворец базилевса, а арабская сказка тысячи и одной ночи.

Компьютер пожурчал немного, пробуя флэшку на вкус, Буш даже подумал, что не примет, срыгнет, повреждена смертельными кислотами варанова желудка. Но тот как ни в чем не бывало проглотил флэшку и отразил на экране в папке «Устройства и диски». Буш дважды щелкнул мышкой, открылась папка «Наследнику».

Он удивился: наследнику – это же ему. Но от кого и почему таким диким путем – через драконью утробу – пришло ему письмо, понять он не мог. Пожал плечами, подвел курсор к папке, открыл ее и увидел несколько видеофайлов. Щелкнул по первому.

На экране развернулось темное окно видеозаписи. Из окна этого глядело его собственное лицо – но только старое, измученное, страдающее. Сомнений быть не могло, это был он, потентат.

Точнее не он, а его предтеча, который, как говорили члены триумвирата, внезапно заболел и умер. Здесь, на экране, он был еще живой, и он говорил, обращаясь к нему, своему наследнику.

– Здравствуй, базилевс, – хрипло сказал с экрана живой мертвец. – Шансов, что эта запись окажется у тебя, немного. Но если все-таки ты это смотришь, значит, триумвиры устроили переворот и меня уже нет на свете.

Он прикрыл глаза, помолчал и закончил:

– Или, что еще хуже, я пока жив…

Глава 12

Крылья

На двадцать четвертый этаж Приметливый поднялся пешком, по черной лестнице, лифта вызывать не стал. Постороннему взгляду предосторожность эта могла показаться лишней, ненужной, но он никогда не делал ничего лишнего. Лифт был вратами в провал, в неудачу: внутри работала камера наблюдения, там мог оказаться нежелательный попутчик, да и, в конце концов, кабина могла просто застрять между этажами. Бывший батальонный разведчик, Приметливый знал, как много зависит от грубой случайности. А случайности он допустить не мог – ни грубой, никакой, это была непозволительная роскошь.

Чердак, куда вела ржавая пожарная лестница, оказался заперт на висячий замок. Препятствие это задержало его ровно на полминуты, да и то только потому, что осторожничал, прерывался и прислушивался, не идет ли кто? Не понадобилась даже отмычка, у него был свой ключ от чердака. Два дня назад Приметливый снял проржавевший казенный замок, который в любой миг могло заклинить, и заменил его своим собственным, по виду точно таким же, но идеально смазанным и готовым открыться при самом легком прикосновении.

Отомкнув замок и сунув его в карман, он толкнул крышку люка вверх, подняв тучу пыли, от которой в других обстоятельствах наверняка бы расчихался, но не сейчас – нельзя было, невозможно. Чтобы не чихнуть, пришлось тереть нос – неистово, остервенело, до припухлой горячей красноты.

Он забросил наверх тяжелую винтовку, спрятанную в чехле, замаскированном под виолончель, потом влез сам и аккуратно прикрыл за собой люк. Внутри было пыльно, мрачно, по углам подрагивала паутина, пустая, без единой мухи, давно покинутая отчаявшимся мизгирем. Единственное, как глаз циклопа, окно уставилось прямо в серую, поднявшуюся до небес башню «Коалиция» – несокрушимую, стальную, бетонную.

Башня была построена по новейшим западным технологиям – бронированная, неуязвимая практически, даже окна сделаны из пластика, выдерживавшего прямой минометный выстрел. Надежно защищенное от террористов, диверсантов и народных мстителей, здание имело все-таки ахиллесову пяту, о которой знал только Приметливый, – за то и дали ему такую кличку боевые товарищи-разведчики, что все он замечал и все понимал раньше остальных.

Главной слабостью «Коалиции», прорехой в ее неприступной броне был живущий на последнем этаже башни Чубакка Рыжий – его же есть сила, и слава, и деньги во веки веков. Чубакка иногда выходил на крышу и обозревал с головокружительной высоты подвластные ему городские пространства, и не просто обозревал – камлал, управлял стихиями, разгонял облака и поднимал бури. Именно в эти мгновения он становился уязвим, становился виден с чердака дома, стоявшего от него в трех километрах. С чердака, где сейчас сидел Приметливый.

Ну и что, что виден, скажете вы, как через человека, которого только видно в оптический прицел, войти в само здание?

Но в здание Приметливому и не было нужно. Его целью был сам Чубакка.

Чубакка Рыжий, непотопляемый, вечный при всех властях, Чубакка и нашим и вашим, Чубакка-душка, Чубакка, за которым последнее слово, – вот этого самого Чубакку готовился сейчас уничтожить бывший батальонный разведчик, капитан запаса Приметливый.

Уничтожить Чубакку – скажете вы и весело засмеетесь, – да разве это возможно? Чубакку, на которого покушались десятки, сотни раз, и все неудачно – такого человека уничтожить нельзя. Все враги Чубакки давно глодают землю в холодных могилах, загибаются в тюрьмах или едят горький хлеб изгнания в немыслимой дали – вот что такое подлинный Чубакка, а не просто рыжий хитрый взор, нечеловеческое обаяние и необозримая куча денег.

Уничтожить везунчика Чубакку, при котором пистолеты дают осечку, гранаты не взрываются, а яды теряют свою смертоносную силу? Уничтожить Чубакку, которого круглосуточно охраняют отборные псы из службы хранителей, подчиняющиеся лично ему и больше никому, даже базилевсу? Наконец, уничтожить Чубакку, за спиной которого стоит всемогущий Мышастый, распорядитель добра и зла, повелитель бабочек мрака, господин над жизнью и смертью?

И это не говоря уже о том, что между незадачливым убийцей и его рыжей жизнерадостной целью – два километра пустоты, исполненной бушующего ветра, от одного рывка которого любая пуля дрогнет, собьется, потеряет всю убойную силу. На что он рассчитывает сейчас, что за тайное, небывалое оружие лежит в его чехле, что за гиперболоид такой, если даже сверхнадежная, проверенная временем снайперская винтовка Драгунова берет прямым прицельным выстрелом не больше семисот метров? Да и откуда появится такой гиперболоид, если уже лет десять, как все огнестрельное оружие вплоть до охотничьих карабинов взято государством на строжайший учет?

Но, видно, Приметливый знал что-то особенное, что-то такое, чего не знаем мы, что-то, что позволяло ему не мучиться пустыми вопросами. Он явно был не Гамлет, Приметливый, не Макбет он был и даже не король Лир. Без трепета и рассуждений нагнулся бывший разведчик к виолончельному чехлу, вскрыл его и отодвинул в сторону замасленную оберточную бумагу.

Глазам его открылась СВЛК-14 С «Сумрак» – самая дальнобойная в мире снайперская винтовка. Даже и в разобранном состоянии она пугала, угрожала, наводила ужас – хоть отходную молитву читай. А уж если собрать ее, то даже воздух вокруг боязливо пятился, расступался, и в пустоте оставалась только она одна – чудовищная, длинная, протыкающая пространство и время, воплощенная смерть, такая же страшная и неотвратимая, хищная стрекоза Люцифера.

Спустя короткое время стрекоза эта в собранном виде уже стояла у ног Приметливого, и око ее – выпуклое, цветное, беспощадное – смотрело на крышу «Коалиции», туда, куда совсем скоро должен был подняться Чубакка Рыжий, по общему мнению, для ежеутреннего моциона, а на самом-то деле – умереть.

Он наклонился над винтовкой, чтобы установить ее в окне поудобнее, и из кармана его вылетел пожелтевший листок «Еженедельного обозрения». Листок этот он нашел у изголовья своего деда, когда, вернувшись из долгой командировки, обнаружил старика иссушенным и мертвым на сиротской своей, ветхой кровати…

С горьким чувством невосполнимой утраты Приметливый поднял упавший листок с заросшего пылью пола, на глаза ему попался заголовок «Кровавый заговор гипофизарных нанистов». Эту статью Приметливый помнил хорошо. Статья рассказывала, как тайная организация этих самых нанистов, или, говоря по-человечески, карликов спланировала покушение на базилевса, которое, к счастью, раскрыли и предотвратили наши доблестные хранители, да будет им служба судьбою. Имелась тут даже фотография наниста – главного вдохновителя заговора. Длинное тельце, короткие кривые ножки, куцые, совсем не приспособленные для заговоров ручки, приподнятые, судорожно зажатые плечи и крупная печальная голова, откуда с детским удивлением смотрели припухлые, нечеловечески большие глаза. Наниста было жалко и не хотелось верить, что такой небольшой человек способен желать зла базилевсу – да будет он велик и долог…

Дикие страсти разгорелись в социальных сетях после этой статьи.

Наиболее рьяные патриоты проклинали коварных карликов, требуя поголовно кастрировать их и сослать на необитаемые острова в северных морях; другие, более гуманные, утверждали, что во всем виноват цирк, где служили заговорщики, а в заговор их втянули помимо своей воли; третьи доподлинно знали, что никаких гипофизарных нанистов в природе не существует, карлики – лишь прикрытие для пятой колонны, всюду мечтающей нагадить и навести свои порядки.

Но не ради нанистов, пусть и трижды гипофизарных, хранил Приметливый газету, нет. На листке этом желтом, на оборотной стороне была маленькая заметка о том, что начиная со следующего месяца пенсионные выплаты отменяются вплоть до особого распоряжения правительства. Заметка эта была жирно выделена фломастером, да так и осталась на тумбочке возле дедовой постели, где ее и нашел Приметливый, вернувшись после шестимесячной командировки.

Дедушка его стал не единственной жертвой пенсионной реформы. Многие одинокие старики тихо умерли в своих квартирах от голода и холода: даже за коммунальные услуги платить им было нечем, и квартиры их отключали от воды и отопления, а некоторых даже выгоняли на улицу.

Впрочем, не все пенсионеры расстались с жизнью легко. Некоторые постояли за себя, взбунтовались, приспособились даже: сидели с шапкой вдоль дорог, собирали милостыню по поездам с гармошками, воровали в магазинах еду. Наиболее находчивые просто ложились под окнами жилых домов и дико кричали во весь голос – до тех пор, пока им не давали чего-нибудь, лишь бы наконец умолкли.

Но дед был гордый: ни воровать, ни просить милостыню он не решился и умер от истощения в собственной постели. И хотя пенсионный эксперимент признали удачным, серьезно разгрузившим бюджет, но закон о выплатах все-таки отменили, пенсии вернули назад, хоть и поурезанными немного. Однако деду это было уже все равно, дед до этого не дожил.

Вот почему Приметливый был здесь, на чердаке. Аккуратно собрав и установив чудовищное свое оружие, он терпеливо дожидался, когда на крыше в двух километрах от него появится Чубакка Рыжий. Пусть снайперская пуля объяснит ему теперь, объяснит просто и доступно, что такое пенсионные выплаты и голодная смерть тысяч стариков.

Приметливый поглядел на часы – Чубакка уже должен был выйти на крышу. Что его задержало: внезапный вызов к базилевсу, государственные дела, еще какая-то чертовщина? Он хотел закончить все сегодня, не хотел снова возвращаться сюда со смертельной стрекозой в музыкальном футляре…

За спиной скрипнула половица. Приметливый вздрогнул: он не запер чердак изнутри!

Кляня свою забывчивость, мгновенно обернулся, выполнил кувырок и подкат, сбил стоящего возле люка человека, с грохотом опрокинул на пол. В следующий миг уже прижимал локтем горло врагу, так что ни пикнуть, ни вздохнуть, а в правой руке его посверкивал ядовитым жалом нож разведчика, плавал над глазами незваного гостя.

Человек под локтем тихо хрипнул. Приметливый пригляделся – незагорелое нежное лицо, острые скулы, вздернутый носик, брови вразлет, глаза цвета бледного, небесного…

– Ты кто такая? – прошипел он, не убирая ножа.

Девушка под локтем хрипнула еще раз. Он секунду подумал и ослабил давление на горло. Она закашляла, заперхала. Он подождал несколько секунд, повторил вопрос.

– Кто, отвечай?!

– Я… кх-кх… я Настя.

– Какая еще Настя? На Чубакку работаешь?

– Д-да…

Он не ждал такой откровенности, чертыхнулся, прижал ей лезвием сонную артерию, готовый в любой момент полоснуть.

– Н-нет, – проговорила она, – не надо. Я не на него, я у него. Уборщицей.

Он коротко оскалил зубы.

– Уборщицей? Так я тебе и поверил… Как ты меня вычислила?

Она смотрела на него прямо, неотрывно, и он почувствовал, что руки его слабеют.

– Не убивай Чубакку, – вдруг сказала она.

– А тебе-то что? – опешил он.

– Потому что у нас на него свои планы.

Секунду он смотрел на нее изумленно.

– У нас? У кого это – у нас? – спросил Приметливый. – Кто вы вообще такие?

– Мы – это Орден…

* * *

Чубакка Рыжий стоял на крыше башни «Коалиция», смотрел под ноги, вниз, в серую мглу.

– Мы рождены, чтоб сказку сделать пылью, преодолеть границы бытия… – сквозь зубы напевал он. Напевал неточно, слегка фальшивя, но искренне, с чувством. – Нам дал Мертвец стальные руки-крылья, а вместо сердца не дал ничего…

Сто двенадцать этажей пустоты было у него под ногами, и черное всевидящее око Саурона над головой. Око пялилось в недужный рассвет, трепетало на ветру тощей жестью, издавало жалобные консервные звуки.

Око не нравилось Чубакке, он хотел его сковырнуть и сбросить вниз, на головы пешеходам – не фига ходить под окнами его резиденции. Но Мышастый воспротивился.

– Нехай будет, – сказал, – пусть электорат любуется, трепещет.

Хабанера его поддержал – два против одного, пришлось отступить. Чубакка не одобрял дешевой мистики, он и в Великого кадавра не очень-то верил. То есть не то чтобы не верил – кадавра он видел, еще когда доступ к нему был разрешен. Мертвец лежал в своей пирамиде в открытом гробу – лысый, картавый, с хитрым прищуром в глазу, в темных перчатках на костистых полуразложившихся лапках. И позже триумвиры неоднократно посещали страшную усыпальницу – как говорил Мышастый, поклониться великому праху. Ну пускай поклониться, пес с ним, Мышастому виднее, это он у нас тьмой заведует, управляет мертвечиной забытых традиций…

Рассветный ветер дунул, оледенил спину, задрожало перышко на крыле у Чубакки. Он зябко приподнял плечи, оглянулся назад. Крылья за спиной висели мертво, не двигались, не слушались. Он снова посмотрел вниз – все та же серая мгла, рассвет жидко плавал за тучами, никак не мог проклюнуться, коснуться живым красным лучом усыпляющей скудной земли. Там, во мгле, он знал, осторожно пробираются редкие автомобили, стараясь не провалиться в ямы и траншеи, раскопанные когда-то, да так и оставленные, как вечный памятник деловитости городских властей…

Прыгнуть или нет? Раньше бы не задумался ни секунды – прыгнул, мощные крылья подхватили бы отяжелевшее тело, распороли воздух, вознесли вверх, к свежему дрожащему эфиру, прорезали бы мутные тучи, выбросили прямо к звездам. Сгорел бы он на солнце, как Икар, упал бы вниз или, свободный, счастливый, равный богам, парил там, в высоте, где водят хороводы хоры стройные светил?

Прежде, в старые времена, не сгорел бы, конечно, да и с чего сгорать – он был им родственник, этим сферам, этим светилам. Нынче не то, нынче, пожалуй, от любого шага можно ждать самого худшего. Теперь не донесут его крылья до сфер, переломятся, и рухнет он со всего маху о твердый, как пасть динозавра, асфальт – отскребай потом кровавую лепешку, гастарбайтер Сухроб, бранись на древнем своем индоиранском наречии.

Он еще раз глянул в пустоту под ногами, покачал головой, аккуратно отстегнул крылья, сунул под мышку, пошел к своей мансарде. Рыжий, как сам Чубакка, луч солнца все-таки пробился, выпростался из-под облаков, ткнул его в спину. Но он уже не почувствовал, уже перешагнул через подоконник, спрыгнул на пол, крылья кинул в угол.

Из-за них, из-за крыльев этих, он знал, да еще из-за мансарды Хабанера и Мышастый дразнили его втайне Карлсоном-пролетчиком. Знал, но не обижался, всему свое время, поглядим, что дальше будет, кто в пролете окажется.

Крылья должны были вернуться, он верил, вернуться и возвратить ему былую силу. Ведь он летал на них когда-то, летал, пусть даже всего только во снах. А с нынешними и наяву не полетаешь. При том, что материал наилучший: гагачий пух на основе новейших поликарбонатов – прочных, легких, не подверженных разложению и коррозии. Те, старые, были совсем простые, он даже не знал толком, из чего сделаны, да и зачем, если летают?

Чубакка прошел сквозь гостиную, вошел в спальню. Прямо над диваном – узеньким, аскетичным, сиротским почти – был вделан огромный сейф с деньгами: для лучших снов. Сейф был такой большой, что Чубакка мог сам в нем спрятаться, да еще бы и для Мышастого с Хабанерой место осталось. Но даже мысли такой ему не приходило, в сейфе и без того было неладно: там хранились деньги. Если бы посчитать все, что там помещалось, вышло бы, наверное, что-то около миллиарда, вряд ли меньше.

По утрам, спустившись с крыши, он обычно открывал сейф, погружал в деньги руки, лицо, погружал туда всю свою душу, вспоминал великого русского поэта: «Весь день минуты ждал, когда сойду в подвал мой тайный, к верным сундукам…», а потом и великого английского поэта: «О дочь моя! Мои дукаты! Дочь!». Вспоминал и не мог понять, откуда такое пренебрежение, откуда смех? Разве люди не мечтают иметь побольше денег? Разве Бог не награждает деньгами тех, кто ему угоден, а дьявол разве не отнимает деньги у тех, кто не угоден ему… Быть нужно дельным человеком и верить в банковский кредит – кто это сказал? Да уж наверняка кто-нибудь поумнее нас с вами: Пушкин, Лермонтов или даже Мао Цзэдун.

Чубакка вспомнил бедное детство, вспомнил рваные кеды, жженых сахарных петушков на палочках: они казались ему вкуснее шоколадных конфет, которых он и не пробовал тогда, и на глазах у него появились слезы. Блеснули, обожгли, одна покатилась по щеке – ловить не стал, стыдиться ему нечего и не перед кем. При всех базилевсах был он эффективным менеджером, и дальше так же будет. Всю свою жизнь был он честен, во всяком случае, перед собой. Это тоже надо иметь в виду, когда настанет час давать ответ перед силой большей, чем базилевс, и даже большей, чем Мышастый.

Слезы продолжали литься, все равно как у японских самураев, известных своей сентиментальностью. Настоящий мужчина всегда готов пролить слезы, вот как считалось на Востоке, откуда, как известно, к нам ex oriente lux. Эту его слезливость хорошо знали двое оставшихся триумвиров, но числили ее не по части чувствительности и вдохновения, а по части гиперфункции почек.

– Ты пей меньше, а то вон рожа пухнет, – глумливо советовал Мышастый, – от людей стыдно, от наших западных партнеров, если что…

Рыжий только губы кривил: западные партнеры! Ну какие у нас могли быть на Западе партнеры, если все приличные люди там спали и видели, как бы закопать нас поглубже? Или, может быть, Мышастый офшорные зоны считал партнерами?

Чубакка не любил рациональности, механистичности. Люди простые полагали, что денежка любит счет, а он, Чубакка, знал, что денежка любит слезы. Понимать это надо было широко: плачет и тот, у кого денежку забирают, плачет и тот, кто забирает. Иногда от смеха, иногда – от отдаленных последствий своей жадности. Так уж лучше он, Чубакка, поплачет заранее, без видимого повода, чем потом, когда уже поздно будет. Расплачиваться, то есть плакать, лучше до того, как счет предъявят, вот это надо понимать отчетливо.

Кроме денег, была у Рыжего еще одна слабость – искусство. Но не так, чтобы на стены вешать Гойю и Веласкеса за бюджетные миллионы, нет. Любовь его к искусству была непосредственной, бескорыстной.

Чубакка любил авторскую песню.

Любил страстно, истово и в то же время нежно. Любил не только слушать, но и петь. Временами, под хорошее настроение, надевал он на себя черный семитский парик Элвиса Пресли, брал в руки гитару сэра Пола Маккартни (сэр не промах оказался, когда узнал, кто гитару торгует, вздул цену до миллиона баксов, сразу видно, аристократ, его усовестить пытались, говорили, что такая же на аукционе за шестьсот тысяч ушла, он только плечами пожимал, объяснял: так то для лохов, а Чубакка серьезный человек, если не нравится, так я Хабанере за полтора лимона скину; впрочем, может, и не говорил он этого ничего, все придумал надежный посредник – склизкий человечек из Внешторга, да и неважно, в конце концов, миллион, миллиард, главное, чтобы было) и пел песни Азнавура.

Может, зря он это делал, может Азнавур не потерпел бы такого нарушения авторского права – Чубакка, грешным делом, не отчислял роялти за исполнение никаким правообладателям. Но столетний дед Азнавур был далеко, на том свете, а гитара близко, вот он и пел ничтоже сумняшеся, пел, потому что просила душа.

А впрочем, была ли у него душа, осталась ли после стольких лет в триумвирате, на высочайших вершинах власти? Он считал, что да, была, только ушла, скрылась до времени. Мышастый же говорил, что никакой души вообще не существует, есть лишь химические реакции после принятия на грудь разных бодрящих веществ. Хабанера полагал, что душа либо есть, либо ее нет, промежуточных состояний не признавал.

Но ни Хабанера, ни Мышастый не были для него авторитетами, он сам для себя был альфой и омегой, тем, который… ну, словом, вы поняли. И он знал верный рецепт повысить себе настроение. Для этого надо было окунуться в изначальную энергию, слиться с ней, сплавиться, раствориться.

Он встал с узенького своего, вдовьего дивана, подошел к стене. Там, чудовищно углубясь в бетонный массив, царил и властвовал огромный сейф. Чубакка набрал сложный шифр из 64 символов, которые описывали все возможные состояния во вселенной, приложил к сканеру пальцы, тот распознал отпечатки, и тяжелая дверь, которую не пробить было танковым снарядом, отъехала в сторону.

Он дрогнул и замер, не веря глазам…

Хранилище изначальной энергии было осквернено. Нет, сама энергия никуда не делась, лежала толстыми пачками зеленой материи, в которую обратилась по закону Ломоносова – Лавуазье, ласкала глаз, ластилась, звала. Но Чубакку было не обмануть – кто-то надругался над святыней, запятнал ее, загадил, опоганил. И хоть внешне все было в порядке, но он чувствовал неладное кожным зрением, нюхом, третьим глазом, он не мог ошибиться, не мог!

Чубакка отступил на шаг. Теперь можно было обозреть сейф и его содержимое целиком, не переводя глаз. И он тут же увидел физическое доказательство поругания: в нижнем левом углу лежал маленький желтый стикер. Чубакка протянул руку, чтобы выбросить, растоптать, уничтожить, но тут же и застыл на месте. Стикер мог быть отравлен, мог быть заражен, мог исторгать радиацию… Надо было вызвать охрану, спецслужбы… Но если вызвать, то все увидят его тайну тайн, он будет ходить, как голый среди них. Нет, нельзя, придется все делать самому.

Чубакка надел на руки серые перчатки из тончайшей рыбьей кожи, брезгливо взял стикер, понес было к унитазу – топить, но увидел фиолетовые закорючки на обратной стороне. Поднес к глазам, прочитал торопливые каракули:

«Еще не поздно!»

И грозная подпись – «Орден».

У Чубакки дрогнула нижняя челюсть. Достали все-таки!

Левой, дрожащей рукой он вытащил из кармана зажигалку из белого и розового золота Ligne 5 Prestige Collection, щелкнул ею, извлек язычок пламени, поднес к стикеру, поджег. Держал, не чувствуя жара непроницаемой рыбьей кожей, пока все не обратилось в черный, серый пепел, не посыпалось и не растворилось в воздухе.

Опоганенную перчатку и зажигалку заодно он выбросил в ведро, вернулся к сейфу, осмотрел со всех сторон. Да, явились, да, достали. Но кто, как?

Он позвонил на пульт охраны, вызвал начальника смены. Тот пришел небритый, припухший, клялся, что в апартаменты никто не входил, да никого бы и не впустили, кроме триумвиров. Чубакка не выдержал, сорвался, закричал:

– Соображаешь, что говоришь? По-твоему, это Хабанера мне сейф взломал? Или, может, Мышастый? Или, того не лучше, базилевс у меня тут шарился?

Начальник смены посерел от ужаса, вытянулся во фрунт, стоял, как каменный, губы шевелились слабыми червяками:

– Никак нет, ваше высокопревосходительство, базилевса бы не допустили, инструкцию помним…

– Записи, – рявкнул Чубакка, – с видеокамер!

Но на видео тоже не было никого чужого. Но откуда же взялись кощунники и святотатцы? Пробрались через крышу? Нет, исключено: залезть незаметно на сто двенадцатый этаж не смог бы и человек-паук. Сбросили с вертолета? Тоже нет, вертолет сбили бы зенитками. Так что, письмо само появилось в сейфе вопреки законам физики? Или правду говорят об Ордене шепотом, что работают на него могущественные маги и невидимки?

Но Чубакка не верил в сверхъестественное, даже, как уже говорилось, и в самого кадавра-то не очень, не говоря уже про каких-то идиотских невидимок. Он вытребовал к себе всю смену охраны: кроме начальника – еще пятерых. После пяти минут допроса один из них – кучерявый, губастенький, бестолковый, как херувим, – вспомнил, что пару часов назад из апартаментов выходила Настя. Но ведь Настя не в счет, она всегда приходит и уходит, и никто никогда ее не видит. Или нет?

Чубакка сморщился, как от зубной боли.

Ну конечно, Настя. Почему он не подумал, ведь на нее первую должно было упасть подозрение. Должно было, но не упало. И он прекрасно знал, почему так…

Настя появилась у него совсем случайно. Был очередной закрытый чемпионат мира по гимнастике, тот самый, где окружение базилевса, все более-менее приближенные или желающие приблизиться выбирают себе девушек для утех, девушек, тщательно отсортированных и подготовленных самой Хелечкой. Чубакка мало интересовался продажным спортом, но не ходить на чемпионаты не мог – и без того над ним смеялись и Мышастый, и Хабанера. Ты, говорили, странный какой-то, подозрительный, не той масти, наверное. Он скалился в ответ, отшучивался, что масть у него самая правильная, рыжая…

Конечно, триумвиры смеялись по-доброму, по-товарищески, но все равно было неприятно. Он отлично знал, как переменчива судьба и за то, о чем шутят сегодня по-товарищески, завтра уже могут спросить на полном серьезе.

Поэтому он и ходил время от времени на чемпионаты, одолевал брезгливость, изображал интерес, которого не было, не могло быть на таких условиях.

В этот раз все шло как обычно – лениво, тускло, даже сома не веселила душу. Не выдержав глупых подколок Мышастого и Хабанеры, он встал и двинул в туалет – чтобы хоть пять минут подышать свободно, без пригляда. Тем более что в туалет ходят все, даже богоподобные триумвиры, нет в этом никакого греха или, скажем, измены родине. Вот и он тоже пошел, только дело сделать – и обратно, кисло наблюдать за тощими изгибами чемпионок.

Но обратно не вышло, во всяком случае, не так сразу.

В предбаннике туалета, там, где приличные люди моют руки, а дикие – голову, он обнаружил весьма неприглядную картину. Откормленный мерзкий тип зажал в углу тонкую, маленькую, напуганную гимнастку. И не только зажал, нет, но еще и тискал, пыхтел, дышал жарко. Та, кусая от ужаса губы, шептала что-то, пыталась отбиваться.

«Э, – брезгливо подумал Чубакка, – да ты, брат, извращенец…»

На чемпионатах было не принято зажимать и бесплатно лапать. На чемпионатах всегда договаривались по любви и по тарифу. Но откормленному, видно, не терпелось, распалился, решил прямо тут, сразу, – а может, просто сэкономить хотел.

Насильник был ражий, с красной мордой, на жирной груди висела, побрякивала под дурацким зеленым пиджаком толстая золотая цепь. Он навалился на девушку, притер ее к холодной кафельной стене, тяжело дышал, выламывал тонкие руки.

– Пустите… пустите… – чуть слышно бормотала она, на тонком скуластом лице отразился детский страх вперемешку с гадливым отвращением.

Чубакка хотел пройти мимо – не его это было дело, силком никто никого в гимнастки не тянул, сама должна понимать профессиональные риски. Но, как нарочно, глаза его встретились с глазами девушки, и в них было такое отчаяние, что Чубакка заколебался. А тут еще скотина в зеленом пиджаке грубо, изо всей силы встряхнула девчушку и уперлась ей коленом в плоский, беззащитный живот. Она не выдержала, заскулила от боли.

Поморщившись, Чубакка подошел к мужику, взял его за жирное плечо, развернул к себе. Морда – отекшая, красная – была незнакома Чубакке, а значит, и персона совсем незначительная, из числа прилипал при министрах и сенаторах. Такой должен был упасть в обморок при одном виде грозной физиономии триумвира. Но не упал отчего-то, а наоборот, со словами «отвали, козел!» грубо пихнул его в грудь.

От толчка Чубакка отступил на шаг, поднял рыжие брови, удивился: что такое? Триумвиров не узнают в лицо? Рушатся последние святыни, небо падает на землю?

В следующий миг он понял: насильник просто не узнал его, глаза ему заволокло красным огнем похоти, единственное, что он видел сейчас, – это тонкое, беззащитное девичье тело, в которое хотел он войти со всей отпущенной ему яростью.

Конечно, можно было прижать тайный тонкий браслет на правой руке, и через полминуты сюда ворвались бы хранители, а еще через десять секунд перед ним лежала бы отбивная в зеленом, заляпанном кровавыми пятнами пиджаке.

Но Чубакка, хоть и триумвир, был все-таки мужчина. И потому он не стал никого вызывать – просто ударил жирного кулаком прямо в нос.

Удар вышел болезненный, острый. Враг глухо взвыл, согнулся, двумя руками сгреб в горсть жирную свою физиономию, замычал от злобы и, не разгибаясь, внезапно, подло лягнул Чубакку в колено. Удар был сильный и, если бы триумвир стоял на месте, мог раздробить колено. Но в Чубакке уже проснулся беспризорник, прошедший злую школу городских дворов. Он, не думая, поднял ногу, и вражеский пинок попал в голень – тоже чувствительно, но неопасно.

– Вот мы, значит, как, – сказал Чубакка, загораясь, завел речитативом, голос его сверкал высоким серебряным баритоном.

«Да ты же блудный зверь, кровосмеситель,

Волшбой ума, коварства черным даром —

О гнусный ум и гнусный дар, что властны

Так обольщать! – склонил к постыдным ласкам

Сию, казалось, чистую жену…»

Незадачливый кровосмеситель не дал ему закончить монолог. Оторвал руки от лица, бросился на Чубакку, хотел протаранить, ударить бычьей башкой прямо в лицо.

В триумвире плеснула живая, безошибочная ярость – плеснула, повела за собой. Серию он провел как по нотам: печень, селезенка, скула. Враг качнулся, застыл на одной ноге, хватаясь за воздух… Не удержался, шумно повалился в угол, судорожно дергал руками, окроплял белую сорочку жидкой красной струйкой из носа.

Чубакка небрежно сбил с пиджака приставшую пушинку, обаятельно улыбнулся закаменевшей от страха гимнастке.

– Впредь, мадемуазель, советую быть аккуратнее при посещении мужского туалета, – сказал и двинулся к выходу.

Он уже открыл дверь, уже вышел, дверь уже даже почти закрылась за ним, но тут девушка слабо крикнула вслед:

– Подождите… Не уходите, прошу.

Он обернулся, поднял бровь вопросительно.

– Я боюсь, – прошептала она виновато. – Можно я с вами?

Вид у нее был совсем цыплячий, не женщина, а недоразумение. Впрочем, наверху таких любят – пресыщенные царедворцы и миллиардеры, испробовавшие с обычными женщинами все и вся.

Думал он недолго. Ему льстил пугливый восторг на ее влажной роговице, восторг искренний, настоящий, восторг, каким спартанские девы некогда встречали своих юношей-победителей. Да и, в конце концов, полезно будет показаться миру с девушкой, чтобы Хабанера и Мышастый заткнули наконец свои поганые пасти.

Он ничего не сказал, рассчитывая на женскую сообразительность, и вышел вон. Дверь за ним медленно закрылась сама собой. Он слегка огорчился: все-таки не решилась или не поняла? Но тут слева от себя почувствовал легчайшее дуновение, скосил глаза и увидел ее, рядом и чуть позади. Какое-то странное, забытое, непривычное спокойствие снизошло на Чубакку Рыжего, спокойствие, которого не мог припомнить он от начала времен.

Как-то так само вышло, что она оказалась на сиденье его автомобиля, когда он возвращался с чемпионата домой. И он уже не помнил, почему на следующий день он проснулся, а Настя лежала рядом, положив ладошку под щеку, и тихо, чуть слышно посапывала.

И так повелось у них с той поры, повелось и продолжалось день за днем. Иногда он удивлялся, как так вышло, но все чаще ему казалось, что так оно было всегда и по-другому быть не могло.

Но сегодня, когда он проснулся, Насти не оказалось рядом. Чубакка не обеспокоился, она ведь время от времени уходила в город по каким-то своим делам. Все-таки она была профессиональная спортсменка, ей надо было тренироваться. Так, во всяком случае, он думал.

А теперь вот выяснилось, наконец, что она за спортсменка. И кто ее на самом деле тренировал.

Не помня себя, Чубакка ходил большими шагами по комнате. Что делать, что делать, что? Утаить историю с запиской? А вдруг это провокация Мышастого, ведь он всегда копает, он никогда не останавливается. Промолчишь – а потом окажешься изменником родины, утаившим сношение с государственными преступниками. Тем более что шум он уже поднял, и отголоски этого шума наверняка дошли до Мышастого. Сидит теперь, потирает ручки.

Нет, надо идти к триумвирам сдаваться, пока хуже не стало. Это ведь Хелечкина воспитанница, вот пусть с ней и разбираются! Решив так, он перестал ходить, вызвал начальника охраны, велел везти себя во дворец…

– Так что же было в записке? – Мышастый смотрел не по-хорошему, щурился, цеплял глазом.

– Ерунда какая-то, – пожал плечами Чубакка, – чушь собачья, бессмыслица.

– А поподробнее?

Мышастый не отводил от него взгляда, сверлил прямо из темноты, объявшей его, как стая бабочек, трепетавшей, наводившей ужас. Хабанера притулился в дальнем углу, на мягком диванчике, безразлично смотрел в потолок, но тоже уши навострил, ни слова старался не упустить – а как же, Орден!

– Да там пара слов всего и была. – Вид у Чубакки был нарочито равнодушный. – Что-то вроде «Пока не поздно» или «Еще не поздно». И подпись – Орден.

Мышастый закряхтел, оглянулся на Хабанеру. Тот только молча поднял брови. Установилось молчание – тяжелое, нехорошее. Чубакка все-таки не выдержал, заговорил первым.

– Ну, и что это может значить, по-вашему?

Тут уже ответил Хабанера.

– Мы знаем, что это значит, и ты, Рыжий, знаешь. И не надо изображать, что подсел на измену.

Мышастый покивал головой.

– Ждут они тебя, Чубакка. Рассчитывают на тебя. На твое благоволение и помощь.

– Да с какой стати им на меня рассчитывать?! – взорвался наконец Чубакка.

– Имидж у тебя такой, человекообразный. – Мышастый хохотнул сухим смешком. – Ну и прошлое, конечно. От звания либерала не так-то просто отмыться, если уж запачкался, то на всю жизнь.

– Да какой я там либерал, я только по части денежку скопить, – защищался Рыжий.

– Это ты так говоришь, а Орден, видишь, по-другому считает…

Все замолчали. Молчал Чубакка, молчали и другие триумвиры.

– А впрочем, – выговорил вдруг Мышастый, – может, оно и к лучшему. Может быть, из этого можно извлечь какую-никакую пользу.

– Какую пользу? – Чубакка смотрел на него недоверчиво. – Какая тут может быть польза?

– Не знаю пока. Подумать надо…

Глава 13

Предтеча

Бушу сад камней не понравился.

– Мертво как-то, – сказал он и велел засадить сад кленами и каштанами.

Триумвиры, однако, воспротивились.

– Неаутентичненько выходит, базилевс, – проскрипел Мышастый. – Цельность теряется, единство. Сад потому и называется садом камней, что там одни камни.

– А мне плевать, – сказал Буш. – Хочу, чтобы тут пальмы росли.

В конце концов сошлись на соснах как наиболее подходящих по стилистике. В один день привезли множество молодых сосенок, сад камней перерыли, а деревья укрепили в специально доставленном грунте. Теперь в саду стало гораздо уютнее и даже, казалось, воздух был уже не такой холодный и пустой.

Дворцовый садовник, однако, тихо страдал: он боялся, что сосны не приживутся, потому что место, видите ли дурное, проклятое. Но его никто не спрашивал: базилевс велел, значит, примутся не только сосны, но даже и мимозы.

Но на самом-то деле Бушу было все равно – пальмы, сосны или камни.

Буш скучал. Скучал и томился.

Сиятельная должность базилевса оказалась нестерпимо нудной. Заняться ему было нечем, разве что тараканов давить, но с этим пока справлялась дворцовая служба дезинфекции. Государственные же дела любезно взяли на себя триумвиры, потентата лишь извещали о том, о чем нельзя было не извещать.

– Ваша функция, светлейший, на данном этапе – исключительно презентационная, – объяснял ему Мышастый.

– Что это значит? – раздражался Буш.

– Это значит, что нечего совать нос куда не просят.

Бушу, в общем, было все равно, но на всякий случай он уточнял, что это за дела такие, куда ему не нужно совать нос.

– Внутренние дела государства. – Бабочки тьмы, порхавшие вокруг лица Мышастого, на миг разлетались, глаза его заволакивались нежнейшим белым туманом, но потом снова становились жесткими, стальными. – Печень, почки, желудок нашей необъятной отчизны. У отчизны сейчас проблемы с кишечником, надо бы разобраться.

– Так, может, я могу помочь? – спрашивал Буш.

– Вот как раз об этом я и говорю: ни в коем случае… Вы – что такое, базилевс?

– Что я такое? – не понимал Буш.

– Вы – законно избранный правитель. Когда надо будет показать миру живое воплощение демократии – вот тут-то и настанет ваш час. А до того – ни-ни, не ослепляйте вашим сиятельным ликом человечества. Может, вам свинюх подогнать? – спросил он внезапно тоном интимным и доверительным.

Но Буш от свинюх отказался. С течением времени свинюхи не молодели и уж подавно не становились краше. И если предтеча хоть и ворчал, но еще как-то мирился с ними, то Буш с самого начала не скрывал брезгливости. Все аргументы насчет человеческого ресурса впечатления не произвели: свинюх отправили в бессрочный отпуск.

– Бессрочный отпуск, – сладко повторил Мышастый. – Думали вы, потентат, что на самом деле означает это выражение?

Буш похолодел.

– Что означает?

– Это я вас спрашиваю – что? Где у нас несть ни времени, ни срока, ни болезней, ни воздыхания?

Буш задохнулся.

– Врете, – проговорил он неуверенно. – Я такого приказа не давал.

И посмотрел с надеждой на сидевшего тут же Хабанеру. Тот отвел глаза.

– Вот что бывает, когда базилевс не слушается советов триумвирата, – сказал Мышастый с неожиданной грустью. – Вы взрослый человек, должны понимать причину и следствие. Если не нужны свинюхи, с какой стати тратить на них государственный бюджет и обязательное страхование? А значит – увы…

Тут и Хабанера подключился, поднял на Буша глаза, смотрел с упреком.

– Что вы, в самом деле, высочайший, – потерпеть не могли, что ли? Имитировать, так сказать, удовлетворение, все так делают. А теперь уж все, назад на службу не примешь.

Но Буш все-таки не поверил триумвирам, не мог поверить: уж больно это было жестоко, жестоко и бессмысленно.

Но даже если со свинюхами и впрямь вышло так печально, все это были дела частные, сиюминутные. Что же касается дел больших, государственных, то от них, как уже говорилось, держали его подальше. Да и были ли эти дела вообще, осталось ли в стране что-нибудь, кроме бесконечных распилов, откатов и крышевания?

Буш, начавший уже сомневаться в компетентности триумвиров, не выдержал-таки, съязвил при встрече с Хабанерой (тот зашел к нему о встрече с госсекретарем США покалякать):

– Не зря народ про вас говорит, что вы – бездельники и дармоеды.

Хабанера ничего не ответил, даже ноги со стола не убрал – так и сидел, откинувшись на стуле, и брезгливо смотрел в потолок. Тонкий профиль его рельефно выступал на бледном фоне стены, как будто профиль этот вырезали в камне еще при жизни. Дело теперь было за малым – подождать, пока Хабанера умрет, и аккуратно отделить голову от остального тела, оставив профиль вечным свидетелем того, какого величия может достигнуть человек, ничего при этом не делая.

А Буш все не унимался, дал волю злости и раздражению.

– Лично у меня складывается ощущение, что вы, триумвиры, государственными делами не занимаетесь вообще, – зудел он. – Или занимаетесь, но в глубокой тайне. А результат такой, что лучше бы и не занимались…

Хабанера подумал немного и убрал одну ногу со стола. Покосился на раздухарившегося базилевса, как бы размышляя, не ударить ли его чем-нибудь тяжелым – да вот хоть хрустальной вазой для фруктов, стоявшей прямо посреди стола? Думал несколько секунд, но решил оставить этот деликатный вопрос на потом.

– Это все клоуны виноваты, – сказал он хмуро.

– Какие клоуны?

– Которые наши западные партнеры. Их хлебом не корми, дай только нас дураками выставить… Мы-де воруем, не работаем и вообще не на своем месте сидим.

– А что – не так? – Буш и правда чего-то разошелся сегодня, самому было удивительно.

– Не так. – Хабанера убрал со стола и вторую ногу, перегнулся через стол, смотрел солидно, доверительно. – Мы серьезные люди, потентат. Если я тебе скажу, сколько мы за этот год в офшоры перевели, ты жить не захочешь…

С этими словами триумвир поднялся со стула, сунул руки в карманы и, насвистывая, вышел вон из кабинета.

Возможно, другой какой базилевс обиделся бы на такое обращение. Но Бушу только того и надо было.

Убедившись, что Хабанера не вернется, он быстро подошел к тяжелой бронированной двери, запер ее, потом вернулся к столу, подмигнул дремлющему в террариуме комодскому дракону, включил ноутбук, вытащил из кармана флэшку, вставил ее в порт, открыл папку «Наследнику».

Видеофайлы поблескивали перед ним синим, холодным. Буш знал, что стоит кликнуть по любому из них – и на экране появится мертвенное лицо предтечи. Не то чтобы он ждал этого с нетерпением, нет, было страшно, отвратительно… но любопытство подталкивало идти вперед, до конца. Чем, если подумать, мог навредить ему сиятельный покойник? Вставить в запись двадцать пятый кадр, от которого на встрече с госсекретарем его начнет тошнить и пучить, из-за чего две великие державы перессорятся и начнется третья мировая? Едва ли мизантропия предшественника простиралась так далеко, едва ли. Ну а раз так, то и бояться нечего…

Базилевс щелкнул мышкой по видеофайлу, окно развернулось во весь экран.

Предтеча выглядел хуже, чем в прошлый раз, хотя, казалось, хуже уже и некуда. В неверном свете кожа его казалось пергаментной, туго натянутой на череп, только глаза еще упрямо блестели да губы шевелились. Вокруг предтечи было по-прежнему мрачно и тесно, словно он лежал в гробу. Он долго, трудно откашливался, потом умолк, наконец, утер лоб рукой, заговорил. Голос был тусклый, слабый.

– Здравствуй, наследник, – сказал он хрипловато, – здравствуй, высочайший.

Буш не стал отвечать. Он знал, что это не сеанс связи, а заранее записанные на камеру судороги обреченного человека. Ах, какой страшной волей, волей и выдержкой обладал несчастный его предшественник: ни на миг не дал он себе послабления, не закричал, не забился, пытаясь вырваться из тесных объятий рока, хоть на шаг да отпрыгнуть от подступающей смерти. Вел себя образцово, как древний философ, которому что выпить бокал италийского вина, что чашку цикуты опорожнить – все одно, если того требует честь и кодекс римского сверхчеловека виртус.

– Знать бы, от чего я умер, – проговорил предтеча чуть слышно. – От пули, от яда, от веревки? А может, в женских объятиях…

Он закрыл глаза, чуть заметные судороги пробегали по его лицу.

– Была там одна такая, Хелечка, – заговорил он снова. – Наверное, познакомили вас. Она – да, она может… От нее жди всякого.

Буш при имени Хелечки вздрогнул, присунулся ближе к экрану. Предтеча открыл глаза, пергаментное лицо его застыло.

– Но я сам виноват, – сказал он тихо, – я грубо с ней поступил… Не надо было так. С другой стороны, она ведь жива осталась… Что не про всех можно сказать.

И засмеялся сухим кашляющим смехом. Буш смотрел на пришельца из адской тьмы со смешанным чувством страха и брезгливости. Предтеча перестал смеяться, тоже глядел на него жадно, как будто на самом деле видел, чувствовал Буша за глухой чернотой экрана.

– Триумвират, – проговорил он наконец. – Ты о них хочешь знать, правда? Правильно хочешь. Что бы ни случилось дальше с тобой, со страной, со всеми людьми – все это сделают они. Поэтому первое дело – триумвиры. Но сперва я скажу одну вещь, которую должен знать всякий тиран, да и и любой правитель тоже.

Лицо предтечи застыло, не менялось, только губы чуть шевелились, с трудом выталкивая слова из немеющего рта.

– Запомни эту вещь, потентат, и прими как руководство к действию. Людей часто делят на порочных и святых, замазанных и безгрешных. Это глупое заблуждение, оно мешает делать дело, мешает руководить – неважно чем, государством ли, фирмой ли или тюрьмой. Я хороший, ты плохой, я не буду тебе подчиняться, я буду тебя осуждать – сколько беды принес такой взгляд и сколько принесет еще в будущем. Так вот, имей в виду, что нет людей безгрешных, нет людей, ни в чем не виновных. А если и есть, то, значит, надо вменить им что-нибудь в вину, надо на них навесить грех, надо замазать их преступлением – большим или малым. И только в этом случае общество будет едино, только тогда всех свяжет круговая порука, как кольцо всевластия, которое в руках у одного, но скрепляет многих. Ты понял это?

Ответа не требовалось, некому было слушать этот ответ, поэтому базилевс молчал, думал. Молчал и предтеча, только глядел на него мрачно, нетерпеливо. Наконец повторил требовательно:

– Ты понял?

– Да понял я, понял, – раздраженно сказал Буш.

Предтеча кивнул удовлетворенно, словно услышал все-таки. Но услышать, конечно, ничего он с того света не мог, так что, скорее всего, просто предвидел положительный ответ.

– Но соединить всех виной – мало, – продолжал он. – Есть тут, как во всякой медали, и противоположная сторона. Древние называли этот метод дивидэ эт импера, разделяй и властвуй.

– Что разделять? И над кем властвовать? – механически спросил базилевс.

Но предтеча опять как будто услышал его.

– Разделяй всё и всех. Мать с дочерью, отца с сыном, троюродную бабушку с работницами собеса. Разделяй душу с мозгом, а человека с душой, разделяй тело с руками и ногами, а потом, разделив, над всем этим властвуй.

Предтеча закашлялся, прикрыл глаза. Он отяжелел, опух, кожа его белела, как приговоренный к смерти гигантский опарыш, под глазами голубели круглые отеки.

Потом, еще не откашлявшись толком, заговорил быстро, страстно, не открывая глаз.

– Достань их всех. И свиту, и последнего охранника, и, главное, триумвиров. Но убивай не сразу, медленно. Пусть побесятся, сволочи, попрыгают на сковороде. На тебя теперь вся надежда. Кого я не добил, добьешь ты…

Потентат понял, что предтеча не в себе, бредит, не выдержал, дрогнул, потянулся рукой к мышке, чтобы остановить безумие, пресечь предсмертную лихорадку. Но предтеча открыл глаза, глядел прямо, черно, глубоко.

– И еще одна вещь, – проговорил. – Нас часто стыдят, срамят, проклинают, зовут тиранами, кровопийцами, людоедами. Может, оно и так. Больше скажу. Может, только так оно и может быть – и никак иначе. Чем мы отличны от всех этих демократических президентов? Президента выбрали на четыре года, а потом скинули, с него взятки гладки – если чего и не успелось, не по его вине. Мы же, базилевсы, сами выбираем себя стране, выбираем на всю жизнь. А раз так, то и отвечаем мы за все, что творится вокруг, в самом отдаленном пространстве. За войну, которую ведем, – ты, кстати, знаешь, что мы воюем? За женщину, выбросившуюся с ребенком из окна, – ребенок умер, а женщина выжила. За то, что другим детям не хватает иностранных лекарств, которые мы запретили, а своих не имеем. За живых и мертвых, и за тех, кто еще умрет, и за тех, кто родится, – за них за всех отвечаем мы, мы с тобой, и базилевсы до нас, и те, кто придет за нами. Это очень тяжелый груз, очень, даже если ты перестал уже быть человеком. Как же тут спастись от страшных мыслей, как сохраниться? Очень просто: нужно понять, что есть величие миссии. У нас такая миссия, где жизнь одного человека ничего не значит, и двух тоже, и трех, и больше. В конце концов, даже гибель всех не значит ничего рядом с этой миссией…

– Что же это за миссия такая? – не удержался потентат.

Предтеча продолжал, словно и не слышал, – и на самом деле не слышал, слова его шли прямо из-за гроба.

– Ведь то, что тираны к власти приходят, что людоеды правят бал – это все не случайно. Это история нас призвала. Чем больше страна, тем жестче должен быть каркас. Иначе все захватят дикари. Взгляни на Европу с ее демократией, с ее хилыми президентами. Сколько лет ей осталось – десять, двадцать? Ну, пусть пятьдесят, а потом все будет сметено ордами дикарей, да уже сейчас сметается, медленно, понемногу, но все быстрее и быстрее… Пойми, там, где нет нас, нормальных тиранов, там рано или поздно появится тиран ненормальный, появится Гитлер. Потому что демократические, а значит, слабые президенты не пойдут на решительные меры. Они думают, что два миллиона беженцев в год – это ерунда. А помнишь историю про политических зэков и уголовников, которые ехали в одном вагоне? Уголовники потребовали отдать им вещи. И те не отдали, и уголовники избили их до полусмерти, хотя политических было больше. Почему, спросишь? Потому что уголовники готовы убивать за свой интерес, за чужое добро, а те – нет. Сотни миллионов европейцев пасуют перед несколькими миллионами мигрантов потому, что те готовы убивать, а эти – нет. И что теперь? Их уже пустили, они там, обратного хода нет. Единственная защита – жесткая, авторитарная воля, готовая взять всю ответственность на себя, не боящаяся этой ответственности, потому что спросить с нее некому.

– Ну леваки и либералы с тобой бы поспорили… – не выдержал базилевс.

Предтеча едко усмехнулся.

– Либералы вечно ведут народ к пропасти. А потом на полном ходу соскакивают с паровоза и говорят: вы там как-нибудь сами, здоровья вам и хорошего настроения.

Базилевс, однако, не мог согласиться с предтечей.

– Почему же тогда, – спросил он ехидно, – почему слабые эти, никуда не годные демократии живут так прилично? Благополучно, весело, толерантно. У них даже хватает сил и средств на доброту, на милосердие, на то, чтобы кормить миллионы этих самых беженцев… За что им такие льготы?

– За грядущую близкую смерть, – спокойно отвечал предтеча. – Это последнее утешение перед тем, как сомкнется над ресницами тьма. Так больному перед самой кончиной становится вдруг легче, он дышит свободно и легко, видит ясно, как никогда, понимает вдруг то, чего не мог понять всю жизнь. Все это плата за страдания и гибель. Только дается эта плата вперед, потому что посмертной платы не существует…

И когда предтеча умолк, Буш вдруг понял, что говорит с базилевсом. Да не просто говорит, но ведет диалог, и тот, кого он считал покойником, движущейся картинкой, отвечает на его вопросы.

Минуту он молчал, потом решился все-таки.

– Ты что – меня слышишь? – спросил он, потрясенный.

Предтеча ядовито ухмыльнулся.

– Дошло наконец. Не только слышу, но и вижу. Однако туго же ты соображаешь, потентат. С такими способностями, пожалуй, на этом посту долго не протянешь.

– Но как же такое возможно?

Мертвец только ухмыльнулся из далекого своего загробного царства, ничего не ответил. Буш нахмурил лоб, думал, размышлял.

– Постой-постой, – сказал он наконец. – Кажется, понимаю. Выходит, флэшка – ретранслятор? Ты не умер, но сидишь где-то сейчас и разговариваешь со мной?

– Не сижу, а лежу, – хрипло сказал базилевс. – И не где-то, а неизвестно где. Я замурован.

Ну конечно… Буш ударил себя по лбу: как он сразу он не догадался!

– Значит, тебя не убили?

– Не до конца, во всяком случае, – пробормотал базилевс как-то неуверенно.

– Но почему? – Буш смутился. – То есть прости, я имел в виду…

– Брось, – отмахнулся предтеча, – что ты, как институтка!

Он понизил голос, Буш наклонился к экрану, чтобы расслышать.

– Видишь, какое дело. – Покойник жевал иссохшими губами, искал слова. – Триумвиры наши – они же не просто так погулять вышли. Они все мистики, оккультисты. Помешаны на колдовстве и тибетском буддизме. А там есть милый обычай – закапывать человека в основание монастыря живьем.

– Но почему живьем?

– Чтобы усилить мистическую силу общины. Телепатия там, связь с духами и прочее чернокнижие очень хорошо идет, когда кто-то рядом безмерно страдает. И даже когда несчастный умрет, все равно, согласно поверью, дух его, запертый в тесном пространстве, будет нести свою страшную вахту. Ты был во дворце Потала, который для Далай-ламы построен?

– Нет, откуда?

– Там, в Потале, множество лестниц, – продолжал предтеча. – Они перевернуты и закреплены на потолке. Как думаешь, для чего такие лестницы, кто может ходить по ним вверх ногами?

Потентат молчал, по спине его пробежал холод.

– И я не один такой, – добавил предтеча. – Все базилевсы, от первого до последнего, рано или поздно вступают в этот круг. Образуют непрерывную цепь непогребенных, по которой идет сила от самого первого, которого зовут Великим кадавром.

– Великий кадавр?

Что-то знакомое промелькнуло в этих словах, откуда-то из детства вынырнул привычный образ – скуластое недвижное лицо, белесые редкие волосы…

– Ну да, да, это он, наш вождь, создатель государства, – нетерпеливо говорил предтеча, – про него тебе в школе рассказывали, стишки учил, помнишь?

«Когда мертвец был маленький

С кудрявой головой,

Он так же страшно скалился

Улыбкой ледяной…»

– Помню, только там ничего не было про мертвеца, – растерянно сказал Буш.

Предтеча едко улыбнулся.

– Да потому что все книги про него, все стихи, все пьесы, все оратории были отредактированы. И тайное его, подлинное имя было заменено другими, профанными, – чтобы не добрались до сути, не извлекли его из адских глубин, откуда продолжает посылать он силу и тьму своей стране.

– Но я думал… я думал, что все это просто миф, красивая легенда. Что никакого создателя не было.

– Да? А кто же, по-твоему, лежит в пирамиде? Или нужно было громоздить такое сооружение, чтобы заключить в него пустоту? Господи, ты просто молодой, не помнишь ничего. А еще когда я был мальчишкой, в пирамиду пускали людей, они могли посмотреть на кадавра. А потом триумвиры решили, что не нужно, что так попусту расходуется мистическая сила. И пирамиду закрыли.

Буш молчал. Во все это трудно было поверить. Но как не поверить, когда с тобой разговаривает человек, которого все считают покойником?

– Объясни мне одну вещь, – проговорил наследник осторожно. – Объясни, почему ты сразу не сказал, что ты живой?

Предтеча хмуро улыбнулся.

– Во-первых, нужно было проверить, не сдашь ли ты меня триумвирату.

– И что же, не сдам?

– Нет. Ты их тоже уже ненавидишь, хотя и десятой доли не знаешь того, на что они способны. И второе – раньше ты был беспомощен, беззащитен. Но теперь дракон передал тебе достаточно силы.

– Дракон?

– Варан. Живая ваджра. Он служит звеном в цепи, передает силу от мертвого живому. Он настолько древний, что для него почти нет разницы между живым и мертвым. Но, чтобы обезопасить себя, ты должен сделать еще одну вещь. Ты должен взять на должность Хранителя преданного тебе человека. Есть такой на примете?

Буш сразу вспомнил о Коршуне, кивнул молча.

– Отлично. После этого, наконец, ты сможешь начать игру с триумвиратом. Начать – и уничтожить их…

Предтеча умолк, о чем-то мрачно думал, лицо его подергивалось.

– Я одного не пойму, – осторожно сказал Буш, – как тебе удалось их обхитрить и выйти со мной на связь?

– Я знал, что меня хотят сбросить, заранее знал, – отвечал ему базилевс. – Я не мог сбежать, не мог защищаться, потому что вся охрана была на их стороне, за каждым моим шагом следили. Единственное, что я мог, – взять с собой в могилу телефон с мощной зарядкой на много дней и попытаться подкинуть тебе ретранслятор – так, чтобы его не нашли триумвиры. Ты вставляешь его в компьютер, активизируешь – у меня срабатывает смартфон. Я вижу тебя, ты – меня, но до поры до времени думаешь, что имеешь дело с записанными уже роликами. Вышло, согласись, остроумно. Однако шансов, что получится, был один из ста. И все-таки нам необыкновенно повезло и шанс этот реализовался. И вот ты не один, ты со мной…

Теперь молчали уже оба. Внезапно раздался звон, выбранилась в настенных часах кукушка, снова упряталась внутрь… Стало тихо, только ходики тикали: тик-так, тик-так.

– Кто они – триумвиры? – откашлявшись, спросил базилевс. – Тибетские демоны? Воплощение мировой хитрости? Всадники апокалипсиса?

– Всадников было четверо, а этих трое, ты считать-то умеешь? – перебил его предтеча.

– Их трое плюс один базилевс – всего как раз нужное число, чтобы рухнуть миру…

Предтеча покачал головой.

– Никакие они не демоны и не всадники. Просто люди, больные властью и деньгами. А это пострашнее любых всадников. Всадники появляются зачем-то, а триумвиры – просто потому. Потому что им хочется денег и власти. Хочется женщин, детей, мужчин, животных, трав, растений, лесов, гор, морей – всей земли. Все это они намерены изнасиловать, сожрать, предать бесконечному огню. И ты теперь – их помощник.

Буш мрачно улыбнулся.

– Мерси за комплимент. Только неизвестно еще, кто чей помощник.

Предтеча тоже улыбнулся из тусклой темноты экрана.

– Как думаешь, почему именно ты меня заменил?

– Я похож на тебя?

– Ерунда! На меня похож каждый десятый взрослый мужчина в стране. Таков уж этот фенотип – стандартный, часто встречающийся. Нет, не внешность, а особые свойства, которые в тебе есть…

– Да, они говорили, что я избранный, – мрачновато пошутил Буш. – Может быть, пророк, а то и, чем черт не шутит, мессия? Где мой нимб над головой, где мой терновый венец?

– Нимба не обещаю, а венца ты, скорее всего, дождешься, – посулил предтеча. – Но не в нимбе дело. Свойства твои более человеческой природы. Вспомни себя. Ты ведь был хорошим, добрым и при том необыкновенно одаренным человеком. Но с тобой плохо обошлись – подло, предательски и, что хуже всего, неразумно. И так обходились день за днем, раз за разом. И в какой-то момент ты сломался. Ты изменился, стал другим, тебя отравила несправедливость и глупость окружающего мира… Но, видишь ли, это только полдела – быть отравленным. Человек ведь так непостоянен, сегодня злой и черный, а не доглядишь за ним вдруг и проснется в нем милосердие, вдруг воскреснет душа, пусть даже на миг, на короткий срок. А вот стать источником отравы, рекою яда, морем токсинов, стать черной звездой – на это способен далеко не каждый. Именно это выделило тебя из других, именно это отличает каждого базилевса – когда-то ангел, рожденный на спасение людям, он рано или поздно становится демоном смерти. Надо только еще немного потрудиться, сделать последнее усилие, и ты станешь совсем черным. Черным без чувств, без обид, без жажды мести – очищенной чернотой, злом как таковым. И вот тогда-то ты исполнишь свою миссию.

– Какую миссию? – сглотнув, выговорил Буш, ему было страшно и тоскливо, он не знал за собой таких ужасных свойств. – Какую еще миссию?

Но базилевс не слушал его, говорил о своем, торопливо, жарко, как будто оправдаться за что-то хотел, спешил, не успевал…

– Как думаешь, Усатый просто так начал репрессии? Нет. Его слишком часто обижали. Начал из мести, а потом понял, что иначе со страной не справиться. И вот уже раскручен маховик, уже несет его нелегкая на тройке, уже постораниваются другие народы и государства, уже открылась пропасть, чтобы принять эту тройку целиком – вместе со стариками, детьми и беременными женщинами…

– И все-таки в чем моя миссия? – перебил его Буш.

– Миссия в том, чтобы всю страну спасти, как Усатый пытался. А чтобы жила страна, ты уничтожишь их всех… Тех, кто тебя обижал, их детей и родителей, их жен и мужей, их родственников, друзей, знакомых, всех, кто был жесток или просто недобросовестно выполнял свои обязанности. Их не переделать, а кого не переделать, того надо остановить. Такова твоя миссия в конечном итоге, и ее блюдут триумвиры.

– Им-то это зачем?

– Во время уничтожения всего и вся и деньги легче добывать, и власть безусловнее. Знаешь, почему меня убрали? Потому что я усомнился в этой миссии. Я не смог стать океаном черной желчи. А ты, наверное, сможешь. Вот только захочешь ли? Подумай и скажи себе, хочешь ты стать причиной гибели миллионов? Нет? Тогда выпусти меня… Слышишь? Я где-то тут, во дворце. Может, в пирамиде, неподалеку от кадавра, но я где-то рядом, я чувствую… Потребуй у триумвиров, а нет, так сам найди меня, по радиосигналу, но выпусти, прошу тебя, выпусти… Выпусти, иначе доберутся и до тебя… Доберутся и сделают с тобой такое, о чем даже подумать страшно. А я не позволю им. Я смогу тебя защитить. Не веришь? Знай, они будут сосать из тебя жизнь, сосать и отдавать кадавру! Но ты даже пальцем пошевелить не сможешь. У тебя один шанс – это я. Освободи меня, прошу… Не сегодня, так завтра, через год, через тысячу лет… Я буду ждать, слышишь, буду ждать сколько нужно, только освободи! Умоляю!

Мертвец кричал во весь голос, надсаживался, впечатавшись, впившись лицом в экран.

Буш не заметил, как встал со стула, как пятился прочь, с ужасом глядя на искаженное смертной мукой, бледное, синее лицо базилевса. Не заметил, как толкнул спиной дверь и вошел, не глядя, прямо в пластиковый террариум, где сидело бурое, окаменевшее чудовище. Не увидел, как поднялся варан на коротких ножках, как разверзлась нечистая пасть, как мелькнуло в ней жадное змеиное жало…

Глава 14

Хамбо-лама

Во дворце было непривычно тихо. Все его насельники попрятались по углам, как тараканы, и старались не выходить лишний раз на свет. Если и надо было кому пойти по делам, тот старался прошмыгнуть неслышно, тенью. Даже тяжеловесные хранители передвигались на цыпочках. Ощущение близкой беды витало под низкими сводами…

Мрачнее тучи сидел базилевс в своем кабинете.

Вот уже полдня он не выходил отсюда, не ел ничего и не пил. Челядь, чувствуя надвигающуюся грозу, не решалась и носа к нему сунуть. Триумвиры тоже не показывались на горизонте, только верный варан устало лежал в своем аквариуме, прикрыл глаза веками – то ли спал, то ли просто так отдыхал.

Было, было от чего мрачнеть и хмуриться, было от чего трепетать царственному сердцу. Восставший из мертвых предтеча напугал его так, как никто и никогда до этого. Он не всему поверил, конечно, несчастный предшественник его был явно не в своем уме. Но если даже десятая часть сказанного правда – страшно подумать, что может случиться дальше.

Надо было что-то решать, что-то делать – но он не мог. Воля его и мысль были подавлены, парализованы страхом, только и способен он был, что оцепенело сидеть в кресле за столом…

В самый разгар мрачного и бессмысленного сидения открылась тяжелая дверь кабинета. Но открылась не полностью, слегка, будто у того, кто стоял с другой стороны, сил не хватало открыть ее настежь. Через проем, легко мерцая, влетела одинокая бабочка. Базилевс нахмурился еще больше: он прекрасно знал, кто появится следом.

Бабочка протанцевала сквозь весь кабинет и бесследно растворилась в пыльном столбе солнечного света, тянувшегося от окна прямо к варану. В следующую секунду в кабинет вошел уже и сам Мышастый – вошел и остановился на пороге, с вызовом глядя на базилевса.

Много чего странного и удивительного повидал во дворце за эти дни Буш, но вид триумвира – дикий и неподобающий – все равно поразил его.

Свой вечный серый костюм Мышастый сменил на красную накидку, что-то вроде буддийской рясы, которая спускалась почти до пола. Безволосые руки, важно сложенные на животе поверх рясы, были совершенно голыми (это наводило на мысль, что под рясой ничего нет, кроме самого Мышастого). Снизу из-под рясы сиротливо выглядывали серые матерчатые тапочки вроде тех, которые носят в Шаолине китайские монахи. Но хуже всего и удивительнее гляделась лысая голова царедворца: короткие пепельные волосы его начисто истребила какая-то злая сила.

Постояв несколько секунд, словно давая высочайшему по достоинству оценить его новый образ, Мышастый решительно заявил:

– Собираемся, потентат. Пора ехать,

– Куда собираемся? – не понял Буш. – И почему вдруг такая срочность?

– Надо повидать одного бога, – кратко отвечал Мышастый…

Бог, которого требовалось повидать, жил в Бурятии, в Иволгинском дацане. Звали его хамбо-лама Итигэлов.

– Впрочем, «живет» – не совсем то слово, правильнее говорить «пребывает» или даже «присутствует», – объяснил Мышастый базилевсу. – Да вы наверняка про него слышали, потентат. Великий нетленный лама, 75 лет на том свете с возвращением на этот, и так далее, и тому подобное.

Буш кивнул головой. Про Даши-Доржо Итигэлова он и в самом деле читал что-то. Считалось, что лама этот, умерев, не умер на самом деле, а ушел в медитацию-самадхи, а тело его сохранялось нетленным уже около ста лет.

– Вот-вот, – покивал Мышастый. – Только это далеко не все. Нетленно не только тело, сознание ламы тоже живет… И есть версия, что и мы, и весь окружающий нас мир – всего лишь проекция этого самого сознания.

Удивительный этот разговор проходил на борту реактивного самолета Airbus-380. Базилевс и триумвиры привольно раскинулись на мягких, нежнейших диванах уютного голубого оттенка, чуть слышно, успокаивающе гудели моторы, прямо над головой распростерлось небо – необычно синее, насыщенное, слово опрокинутый ввысь океан. Ветерок из кондиционеров ласкал лицо, и казалось, будто нет над ними прозрачной пластиковой крыши, а несутся они на огромной летающей лодке, из которой так легко выпасть в бездонную пропасть под ногами.

– А это не опасно? – спросил Буш, осторожно поглядывая вверх, туда, где глубоким темно-синим огнем горели небеса. – Не разобьется?

– Тут нечему биться, – отвечал Чубакка. – Это не настоящее стекло, просто проекционный экран. Хотите, сменим картинку?

Он нажал кнопку на пульте, и на потолке возникли горные вершины. Бушу показалось, что они летят вверх ногами, его замутило.

– Нет-нет, – сказал он, – верните, пожалуйста, назад.

Чубакка пожал плечами, глазам их опять открылась черная синева ближнего космоса.

– Не знал, что у меня есть такой самолет, – заметил Буш, не зная, что сказать.

– Так у вас его и не было раньше, – отвечал Рыжий, – только вчера отжали у одного узбека…

– В смысле – купили? – уточнил Буш, хотя, конечно, прекрасно знал смысл слова «отжать».

Триумвиры дружно и как-то уж слишком весело рассмеялись.

– На вершине пищевой цепочки товарно-денежные отношения не имеют особенной цены, – назидательно заметил Хабанера. – Есть воля, которая волит всех, и против нее бессильны даже деньги. Подумайте, базилевс: всего одна самая маленькая ядерная бомба – и человека не спасет даже крепость из денег. Конечно, на таких условиях никому и в голову не придет попросить возмещение за товар, ибо плата за него – жизнь. И так уж глупо и несчастно устроен человек, что жизнь для него дороже всего… Хотя, – и он хозяйским оком обозрел салон, – тут, конечно, было бы за что попросить. Концертный зал на десять персон, небольшой бассейн, банкетный зал, гараж на две машины, конференц-зал, фитнес-центр, не говоря уже о разных мелочах вроде пяти спален, декорированных золотом и швейцарским хрусталем… И все это теперь ваше, базилевс.

– Впечатляет, – сказал Буш с фальшивым воодушевлением.

Триумвиры снова засмеялись. Теперь они все выглядели одинаково – так же, как Мышастый. На всех были красные рясы, китайские тапочки-сецзы и лысые черепа. И даже на самом Буше была ряса и лысый череп.

– Все-таки богу визит наносим, – объяснил Мышастый, – надо соответствовать.

Спасибо еще, что лысины на них были не свои, поддельные. Волос решили не брить, больно много мороки потом отращивать – просто надели на голову лысые парики, которые легли как родные, от настоящих не отличить.

Тут Буш вспомнил про хамбо-ламу – тоже лысого, он ведь монах – и про его сознание, которого все они были проекцией. Признаться, понять это было не так легко, как кажется, хотелось деталей, подробностей…

– Хабанера, это твоя зона ответственности, растолкуй августейшему, – попросил Мышастый.

Хабанера сверкнул глазами: видно, ему эта зона ответственности очень нравилась.

– Все дело проще пареной репы, – важно сказал он, – ребенок разберется. Про дхьяну, дхарму, карму и прочее в том же роде вы, конечно, слышали?

Наверное, Буш слышал, но нельзя сказать, чтобы сильно всеми этими вещами проникся.

– Если совсем просто, то всякий приличный буддист практикует дхьяну, или, по-нашему, созерцание, – начал Хабанера. – Некоторые, правда, полагают, что ламаистов нельзя называть приличными буддистами, но это заявление пусть останется на их совести. Можно выделить три мира, в которых развертывается всякое сознание. Первый мир – кама дхату, или мир желаний. К нему относятся почти все типы живых существ. Второй мир – рупа дхату, он же мир форм. Это уровень высших небожителей. И, наконец, третий мир – арупа дхату, мир не-форм. Здесь развертывается сознание практикующих йогинов, разного рода грядущих будд, архатов и бодхисаттв. В мире арупы есть восемь уровней этого самого созерцания. На каждом уровне сознание созерцающего разворачивается по-своему и в разных системах координат. Ни для кого не секрет, что уже на четвертом уровне можно окончательно освободиться от колеса перерождений и перейти в нирвану. Широко известный нынче царевич Гаутама так и поступил в свое время, сделавшись еще более известным Буддой Шакьямуни. Однако перед тем, как окончательно расстаться с колесом сансары, Гаутама из вполне понятного любопытства прошел и оставшиеся уровни, до восьмого включительно. И хотя сам он не оставил об этом опыте достоверных свидетельств, в самых общих чертах мы все-таки можем предполагать, что встретило его на этих высших уровнях… Вам это вообще интересно, базилевс? – спросил он, заметив, что Буш смотрит куда-то в сторону и вроде даже слегка позевывает.

– Мне? Очень, – спохватился Буш. – Очень, очень интересно.

– Хорошо, – с подозрением сказал Хабанера. – А то уж я, признаться, подумал, что вам до сраки и рупа, и арупа, не говоря уже про карму и дхарму.

– Нет-нет, мне совершенно не до сраки и даже совсем наоборот, – уверил его базилевс. – Так что же там есть, на этих уровнях?

– Подробностей приводить не стану, чтобы не напугать кое-кого до смерти, – сурово отвечал триумвир. – Тем более что описанию это все равно не поддается. Одно могу сказать точно – достигший этих уровней человек может длить свое существование почти бесконечно. Рано или поздно, само собой, и бесконечности наступает конец. Но произойдет это очень нескоро, срок измеряется многими эонами. Кроме того, что сознание созерцателя разворачивается в бесконечном времени, оно разворачивается в бесконечном же пространстве.

Он неожиданно умолк, сурово глядя на Буша.

– И? – робко осведомился Буш.

– И у нас есть все основания полагать, что хамбо-лама Итигэлов достиг одного из высших уровней арупы и остался на нем, – отчеканил Хабанера. – Остался ли он там добровольно или по каким-то причинам не смог вернуться обратно – этого мы сказать не можем. Для нас в данном случае важно нечто иное.

– Иное… – эхом повторили Мышастый и Чубакка. Лица у них сделались зачарованными, не отрываясь, глядели они на Хабанеру. В своих лысинах и красных рясах они теперь похожи были на фарфоровых китайских болванчиков, которых хотелось столкнуть с дивана, чтобы они раскололись.

– Пробужденный, – веско продолжал Хабанера, – может пребывать вне всякой системы координат, а может создать свою собственную. Так вот, мы считаем, что Даши-Доржо Итигэлов, находясь в арупе, создал свою систему координат, или, проще говоря, вселенную. И вселенная эта – тот самый мир, в котором мы живем.

Некоторое время все молчали.

– Если я вас правильно понимаю, мы – плод фантазии хамбо-ламы? – осторожно спросил базилевс.

Хабанера слегка поморщился.

– Не фантазии, а сознания, – уточнил он с легким неудовольствием.

Буш задумался ненадолго, а потом вдруг брякнул со всей возможной откровенностью:

– По-моему, все это один черт, что сознание, что фантазия. Главное то, что нас не существует, что мы – выдумка.

Самолет встряхнуло – он вошел в зону турбулентности. Буш, чтобы не слететь на пол, ухватился за спинку дивана, триумвиры же сидели как вкопанные.

– Нет, не выдумка. – Буш думал, что Хабанера разозлится, но он говорил спокойно. – Почему же выдумка? Вот вы, например, мыслите, вы чувствуете, вы ощущаете реальность себя, других людей, этого самолета и, наконец, всего мира. Мы с вами (да и все живое тоже) рождаемся, живем, умираем – почему же мы выдумка? Только потому, что созданы сознанием высшего существа? Но ведь это есть в разных религиях, даже в некоторых диких культах. Мысль о том, что мир создал христианский Бог, вас не смущает, а мысль, что его создал хамбо-лама Итигэлов, вам кажется странной? В чем причина такой дискриминации? В том, что хамбо-лама бурят? Или, по-вашему, миры могут создавать только представители белой расы?

– Да нет, при чем тут это. – Буш чувствовал себя раздосадованным. – Просто я не понимаю… Если мир создал хамбо-лама, то, значит, никакого единого Бога не существует?

– Почему не существует? Существует, конечно. Иначе кому бы мы молились, у кого просили помощи и спасения?

Буш был окончательно сбит с толку.

– Но тогда в каких отношениях находится хамбо-лама с Богом?

– В таких же, как и со всеми: он его создал.

– Кто кого создал? – не понял базилевс.

– Итигэлов создал Бога.

Буш почувствовал, что, если дело пойдет так дальше, он начнет потихонечку сходить с ума. Очевидно, это почувствовал и Хабанера, он слегка смягчился.

– Да тут нет ничего такого, – успокаивающе сказал триумвир. – Вы просто не знакомы с базовыми концепциями сотворения мира. Итигэлов и Бог соотносятся как Брахман и Атман. Это же так очевидно, высочайший.

Буш стал закипать.

– Действительно, очевидно, – сказал он ядовито. – Как это я сразу не заметил!

Но Хабанера не обратил внимания на его сарказм.

– Брахман есть абсолют, душа мира, первооснова всех вещей и феноменов, изначальный импульс, из которого мир вышел и к которому рано или поздно он вернется. В нашем случае Брахманом, вероятно, является Итигэлов. Он создает мир, созерцая его, но в созерцании этом нет никакого чувства и даже мысли – это чистое видение. Он пребывает, но даже не осознает своего существования, как и положено Брахману. Функции же управления миром находятся в руках Бога, который является Атманом. Он вечная, неизменная духовная сущность, абсолют, сознающий свое существование. И поскольку Атман, или, иначе, Бог, сознает свое существование, к нему есть смысл обращаться, он может что-то изменить как в мире, так и в жизни человека… Хотя в последнее время идет на это крайне редко.

– Ладно, – сказал Буш, – ладно. Правильно ли я понимаю тогда, что в этом мыслимом мире Атман – это триединый Бог христиан, а все остальные – дешевая подделка. Например, африканские или там индийские боги, все эти Шивы, Кришны, Кали и тому подобное?

Хабанера улыбнулся.

– Вы же врач, – сказал он. – И как врач знаете, что существует множество концепций человеческого тела. Есть современная академическая медицина, есть медицина Ибн Сины, есть традиционная китайская, есть гиппократова с ее жидкостями и соками, есть ведовство и знахарство, есть гомеопатия – и много еще чего. Как узнать, какая концепция верна?

– Вероятно, практическим путем, – влез в разговор Чубакка Рыжий.

– Вот и видно, что ты не врач, – отнесся к нему Хабанера. – А вот Максим Максимович знает, что верны все концепции. Одного и того же человека, одну и ту же болезнь можно лечить самыми разными способами, подчас взаимоисключающими, лечить и вылечить. Так же и мир в целом. В том-то и прелесть мира, что он устроен по-разному. Он одновременно такой, сякой, пятый и тридцать девятый. И только совсем уж ограниченные догматики полагают, что мир только такой – и никакой больше. Возьмите, например, языческих богов и духов, царствовавших на земле до появления единого Бога. Когда-то они были в тренде, потом настало им время уступить дорогу новому. Но что было делать со старыми богами в новые времена? Объявить яко небывшими, не видеть в упор? Но это было бы глупостью несусветной, хотя обычно люди так и поступают – не видят то, что не хотят видеть. Однако проповедники единого Бога были людьми неординарными. Они не стали опровергать очевидное, но дали ему другую оценку. Они обозвали богов древности демонами, бесами, злыми духами и загнали их в ад, на дальнюю периферию видимого мира. Но уничтожить их они, конечно, не смогли. Потому что уничтожить ничего нельзя, можно лишь закрыть глаза на что-то, упорно не видеть то, что есть… А уничтожить ничего нельзя – запомните это, базилевс.

Хабанера умолк, молчали и все остальные, тишину нарушало лишь еле слышное гудение реактивных двигателей.

– Хорошо, – сказал Буш, – пусть будет так, как вы говорите. Одного я не понимаю – зачем мы к нему летим, к этому самому хамбо-ламе?

– В созданной им вселенной мы стоим на вершинах, – любезно отвечал Хабанера, – мы практически управляем этим миром. Хотя и не одни, конечно, но все же, все же… И вот как добросовестные управители мы должны знать, к чему клонится все дело. Так сказать, есть ли у мира шанс, или он все-таки окончательно загонит себя в яму, после чего его покинут и Атман, и Брахман, и он опрокинется в хаос. Если шанс все-таки есть, мы должны это знать и должны понимать, как его использовать. Вот за этим мы и летим к хамбо-ламе – задать ему кое-какие вопросы.

Буш был поражен.

– Вопросы? Какие еще вопросы? И зачем? Если он, как вы говорите, Брахман – верховный принцип, не осознающий себя, а нас и подавно, то что он может ответить?

– Он сам, конечно, не может. Но ведь есть Атман. И время от времени Атман, который есть функция Брахмана, возвращается к нему. А вот к Атману, как мы знаем, вполне можно обратиться с вопросом. И если он посчитает нужным, он нам ответит.

– А кто будет спрашивать? – поинтересовался Буш.

Триумивиры весело переглянулись между собой, и Хабанера отвечал, не моргнув глазом:

– Спрашивать, высочайший, будете вы…

Глава 15

Арупа

Мощный бронированный джип с хранителем в чине полковника за рулем подвез их прямо к главному входу дацана. Степь расстилалась вокруг, засыпанная снегом, горели загнутые вверх золотые крыши пагод на смутном фоне близких, седых по-зимнему гор.

Желто-красные резные ворота монастыря, увенчанные чем-то вроде крыши, показались Бушу смутно знакомыми, как будто он был здесь уже, и, может быть, даже не один раз. Об этом, кстати, его еще раньше упредил Хабанера.

– Если в дацане вас настигнет ощущение дежавю, не удивляйтесь…

– Что я был тут в прошлой жизни? – пошутил базилевс.

– В этом мире, как мы знаем, нет ничего невозможного, – уклончиво отвечал Хабанера.

Прежде чем покинуть машину, базилевс и триумвиры накинули поверх ряс теплые плащи («Из шерсти лам сделаны», – пошутил Чубакка, и только спустя пару минут Буш понял, что речь шла не о монахах, а о животных). Пешком, как простые смертные, они вошли на территорию дацана. Вокруг было пустовато, прихожан не было видно, только кое-где торопливо перебегали от здания к зданию легко одетые монахи в таких же, как у них самих, красных и красно-желтых рясах. Полковник из службы охраны остался в джипе, так что их теперь никто не сопровождал.

– Мы что, так и пойдем – без охраны? – удивился Буш.

– Не волнуйтесь, базилевс, – хитро улыбнулся Мышастый. – Иволгинский дацан – одно из самых защищенных мест на земле.

– Ну да, понимаю, – кивнул Буш. – Кто же осмелится напасть на место, где пребывает Брахман…

– И это тоже, – согласился Мышастый.

Буш думал, что они сразу направятся к главному соборному храму Цогчен-дуган, который маячил прямо перед ними, но Мышастый подтолкнул его налево, к неширокой серой дорожке, слегка присыпанной мокрым снегом. Дорожка эта, как выяснилось, обходила по периметру весь монастырь. Буш слегка удивился такой бесцеремонности и вопросительно посмотрел на триумвира: что происходит? Но вместо Мышастого ответил шедший чуть впереди Хабанера:

– Для начала, августейший, мы с вами совершим гороо, ритуальный обход дацана.

Буш не возражал: гороо так гороо, ему и самому любопытно. Поинтересовался только, какой во всем этом смысл.

– Миряне считают, что гороо очищает от мирской скверны, настраивает сознание на нужный лад, уничтожает дурные мысли, – отвечал Хабанера, неторопливо отмеряя шаги по дорожке. – Вот видите, вдоль всего нашего пути стоят барабаны-хурдэ. Внутри в них записки с мантрами. Таким образом, вращая барабаны, вы как бы возносите Победоносному молитвы, только тысячекратно умноженные и усиленные. Есть в этом обходе и практический смысл…

Он показал на вытянувшиеся неподалеку торговые лавки с разной сувенирной и богослужебной мелочью. Тут были нефритово-голубые диски би, которые кладут на грудь умершего, священные колокольчики, связки монет с мантрами, отгоняющие злые силы и привлекающие богатство, четки, китайские статуэтки Милэ, черепах и трехпалой жабы, монашеские чаши, глиняные лошадки для успеха в учебе и карьере, буддийские иконы на ткани танки, верблюжьи одеяла для паломников, островерхие белые калмыцкие шапки, теплые угги и даже почему-то изображения Конфуция, непонятно как попавшего в буддийский стан конкурентов. Среди всего этого дешевого великолепия на стене сиротливо висело мокрое, оборванное объявление: «Сдается в аренду монгольская войлочная юрта…»

Чубакка, забежавший вперед, уже хищно приглядывался к замысловатой, покрытой патиной статуэтке Майтрейи – судя по всему, старинной, антикварной.

– Монахи, – продолжал тем временем Хабанера, – справедливо полагают, что совсем неплохо будет, если публика купит что-то на территории монастыря. В конце концов, это дополнительный источник дохода для общины.

– Значит, Будда не возражает против торговли в храме? – улыбнулся Буш.

– Будда – чрезвычайно широко мыслящий человек, если вообще можно говорить так о Будде, – заметил Хабанера. – Но вообще говоря, это неважно. Главный здесь, как мы помним, – не давно почивший господин Шакьямуни, а конкретный и вечно живой хамбо-лама Итигэлов.

Буш кивнул понимающе. Проходя мимо рядов, он тоже, как и Чубакка, присмотрел себе очаровательный маленький чайничек из прозрачного зеленого нефрита. Он хотел бы взять его на память, но что-то не видел рядом продавца. И вообще, как уже говорилось, людей вокруг почти не было, если не считать небольшого количества лам и послушников-хувараков, которые сновали туда и сюда по каким-то своим надобностям.

– А сегодня что – выходной в монастыре? – спросил Буш.

– Почему вы решили? – удивился Хабанера.

– Да вот, ни верующих не вижу, ни торговцев. Одни монахи.

– А зачем вам, высочайший, нужны какие-то там дурацкие верующие, не говоря уже о вонючих торговцах? – ввязался в разговор Мышастый.

Базилевс только плечами пожал.

– Ну вот я бы, скажем, купил бы тут чего-нибудь, – сказал он с легким неудовольствием.

– Что, например?

Буш указал пальцем на нефритовый чайник. Мышастый тут же взял чайник и решительно протянул его базилевсу.

– Он ваш. Считайте этот сувенир подарком от Будды.

Буш помялся немного, но чайник все-таки взял. На улице было сыро и холодно, заметно ниже нуля, поэтому он ждал холодного каменного ощущения в пальцах. Однако чайник был теплым, словно недавно его сняли с огня…

Шагом не слишком быстрым, но решительным миновали они маленький деревянный Майдарин-сумэ, возведенный в честь будды грядущего Майтрейи, затем прошли красного кирпича тантрический храм Жуд-дуган, с двумя золотыми львами у входа, которым, похоже, снились страшные и сладкие сны. Проскочили гостиницу и на миг задержались у желтенькой с зеленой крышей и наличниками резиденции хамбо-ламы, но не того, который Брахман, а нынешнего начальника монастыря. Подивившись, как похожа резиденция на пряничную русскую избушку, бросили беглый взгляд на белые ступы-субурганы и перешли прямо к дворцу хамбо-ламы Даши-Доржо Итигэлова. Здесь они и остановились, с легким ужасом и благоговением взирая на высокий красный терем.

– Пришли, – сказал Мышастый дрогнувшим голосом. Кажется, начал волноваться даже железный триумвир.

Буш немного удивился, что обход-гороо остался незаконченным.

– Наша цель, высочайший, – хамбо-лама Итигэлов, – объяснил Хабанера, – остальное, если захотите, можем посмотреть потом… Если потом, конечно, настанет.

Последнюю фразу он произнес совсем тихо, но Буш услышал, посмотрел на него вопросительно.

– Вы же не думали, потентат, что разговор с абсолютом – дело простое и безопасное? – наклонившись сзади к его уху, прошептал Мышастый, и Буш вздрогнул.

Прежде чем войти во дворец, они все четверо по очереди выполнили положенные простирания. Пока Буш глядел, как неуклюже простирается на деревянном помосте Мышастый, пребывавший, очевидно, в неважной физической форме, в голову ему пришла внезапная мысль.

– Я вот о чем подумал, – тихо сказал он Хабанере. – Ведь мир, судя по всему, висит буквально на волоске. Что будет, если какой-нибудь ненормальный проберется во дворец и, ну скажем, ударит хамбо-ламу по голове дубиной? Наш мир погибнет?

– Нет, – так же, шепотом, отвечал ему Хабанера. – Во-первых, лама сидит в специальном стеклянном саркофаге. Во-вторых, его там на самом деле нет. Это только его проекция в наш мир.

– А где же сам лама?

– Точнее всего, я думаю, было бы назвать это место «Нигде и Никогда».

– Так зачем же мы пришли, если ламы здесь нет, только его проекция?

– С проекцией тоже можно иметь дело, – отвечал Хабанера, неожиданно подмигнув.

Мышастый закончил простирания и о чем-то негромко переговаривался в стороне с Чубаккой. Где-то далеко за ними, неистребимые, как тараканы, торопливыми тенями мелькали ламы и послушники.

– Я, кажется, понял, почему здесь безопасно, – сказал Буш, провожая глазами одного особенно толстого ламу, который, несмотря на лишний вес, передвигался с удивительной скоростью. – Сами монахи тут и служат охранниками, так ведь?

– И так, и не так, – улыбнулся Хабанера.

Базилевс посмотрел на него внимательно. То ли лысый вид, то ли вся атмосфера монастыря каким-то странным образом изменили триумвиров. Теперь в них не было ничего удивительного, мистического, они казались совершенно обычными людьми, даже простоватыми немного, усталыми, рассеянными.

– А почему местом своей проекции Итигэлов избрал буддийский дацан? Почему не христианский храм, например?

– Я думаю, – сказал Чубакка, прищуриваясь на какой-то, видимый одному ему, предмет где-то вдалеке, – я думаю, это потому, что Христос только один, а вот буддой может стать всякий. И не только может, а должен. Или если не буддой, то как минимум архатом. Вот почему он здесь. А может быть, по привычке, все-таки же сам Итигэлов, до того как стать Брахманом, был ламой. Кто его знает, темна вода во облацех.

К ним подошли Мышастый с Чубаккой – одинаково лысые и улыбающиеся сейчас, как близнецы.

– Ну что же, пора, – сказал Мышастый.

– Пора, – согласился базилевс и поднял было царственную ногу, чтобы взойти вверх по ступенькам. Однако его притормозили.

– Одну минуту, – сказал Хабанера.

Он вытащил из кармана плаща черную повязку и завязал ею глаза базилевса.

– Нельзя, чтобы вы слишком рано увидели Брахмана, – объяснил он.

Чубакка и Хабанера взяли Буша под руки, он услышал, как открываются двери. Невыразимый ужас вдруг объял его, он ощутил, как бешено бьется его сердце и ледяной пот градом стекает по лицу.

– Постойте, – просительно сказал он, – постойте. Я хочу знать, что я там увижу?

– Там внутри вы увидите с виду мертвого, но на деле живого человека, – вот и все, – отвечал ему из темноты голос невидимого Хабанеры.

– Нет-нет, что я увижу там, у хамбо-ламы, в мире арупы?

Секунду они молчали, потом заговорил Мышастый.

– Мы не можем сказать, что вас там ждет. Если мы скажем, вы увидите не то, что есть на самом деле, а то, что мы вам скажем. Поэтому, когда окажетесь в арупе, не спрашивайте ничего, просто идите и смотрите.

– Идти? – переспросил Буш.

– Именно. Идите вперед, и ответы придут сами.

И они повлекли его во дворец. Он несся, почти не касаясь земли ногами, – наверное, так ангелы перемещают на небеса праведников, а может, и наоборот, бесы переносят грешников в преисподнюю.

Внутри было прохладно и тихо. Поддерживая Буша под руки, триумвиры еще прошли с ним вперед, потом остановились. Что-то ткнулось ему под коленки, и он оказался на стуле. Страх постепенно растворялся где-то в глубинах сердца, он почувствовал себя куда увереннее.

Из темноты донесся голос Хабанеры:

– Выпейте это. – И к губам его поднесли пузырек.

Он ощутил знакомый сладковатый и одновременно терпкий аромат сомы, аромат тяжелый и маслянистый. Но к этому аромату примешивался какой-то новый запах – как будто чего-то мерзкого, горелого… Базилевс заколебался.

– Пейте, – повторил Хабанера и прижал пузырек к губам теснее, так что сделалось больно.

Не в силах сопротивляться, Буш одним глотком выпил все, что было в пузырьке. И закашлялся.

– Отлично, – сказал Хабанера – как показалось Бушу, с некоторым облегчением. И снял с Буша повязку.

Буш моргнул глазами и оцепенел. Прямо напротив него на возвышении в стеклянном саркофаге сидел мертвый человек в высокой желтой митре и облачении ламы. Рот его был закрыт куском желтой ткани, глаза опущены вниз. Человек сидел, как живой, и при этим был совершенно и бесповоротно мертв, в этом не могло быть никаких сомнений.

– Смотрите прямо на него, – велел стоящий сзади Хабанера, – смотрите и не отводите глаз.

Но Буш и не мог отвести глаз, даже если бы и хотел. Мертвое лицо притягивало взгляд будто магнитом, от него шла чудовищная сила. Оно мерцало и плыло перед базилевсом, проворачивалось, поднималось и опускалось – казалось, он видит ламу сразу с трех сторон…

Сквозь разноцветный морок до него гулко, словно со дна пропасти, донеслись слова Хабанеры:

– Попав в арупу, сохраняйте полное спокойствие – иначе можете не вернуться назад. Это сакральное пространство, подсознание демиурга. Если оно опознает вас как чужого, на вас обрушится вся его мощь. Вас будет сдавливать сила в миллионы атмосфер, но вы не сможете ни уклониться, ни умереть. И так будет длиться миллиарды лет, это будет бесконечная боль. Помните об этом и сохраняйте спокойствие, полное спокойствие, что бы ни случилось.

Буш мысленно заметался, хотел закричать, что он не хочет, он не будет, он хочет назад, во дворец, домой, к маме, куда угодно – но было поздно. Тело не слушалось, язык во рту окаменел, лежал тяжело, как убитый. Загробный лама, мерцавший перед ним, вдруг стал виден весь – необыкновенно ясно, объемно, словно на черно-белом экране вдруг возник трехмерный цветной персонаж. Он выступал теперь из плоского пространства, как барельеф из стены, и чем дальше, тем становился отчетливее, стереоскопичнее. Он тянулся из этой стены, норовил выломиться, проклюнуться в иную реальность – туда, куда уже сделал первый шаг сам базилевс. Мертвое лицо великого сновидца корчилось от непомерных усилий, темнело, багровело, под желтым шарфом мучительным провалом зиял рот, глазные яблоки шевелились под застывшими веками, на лбу проступили синие вены, по всему лицу прорезались морщины, такие глубокие, что в них можно было провалиться, еще секунда – и голова его раскололось бы на части, с грохотом осыпалась на холодный пол…

Но тут все замерло. Замерло и исчезло. Исчезли триумвиры, стены вокруг, весь мир исчез, растворился даже саркофаг, в котором сидел лама. Теперь ничто не разделяло их – покойного повелителя вселенной и перепуганного базилевса. С необыкновенной ясностью он увидел, как лама шевельнулся и легко, без усилия, открыл слепые мертвые глаза. В глазах этих не было ничего: ни света, ни мрака, ни даже самой пустоты.

Секунду Буш глядел в них, забыв себя, глядел без мыслей, без чувств, без содрогания. Затем он ощутил, как глаза эти с чудовищной силой потянули его к себе. Сопротивляться он не мог и в следующий миг влетел в них, как крохотный метеорит влетает в черную дыру.

Это и была черная дыра. Только не было тут горизонта событий, не было гравитационного радиуса, а главное, не было излучения Хокинга, чтобы покинуть дыру, – все врет теоретическая физика.

Из всего множества космических объектов в мире осталась одна только пустота. И он падал теперь в эту пустоту, падал долго, нескончаемо. И Брахма вдохнул, и тысяча махаюг пролетели, как стая журавлей, и кончился день Брахмы, и началась ночь. И Брахма выдохнул, и восстала махапралая – и распался космос, и погибли дэвы. И Махавишну принял в себя остатки вселенной, и растворился сам Брахма, а Буш все падал и падал. И он знал, что это великое возмездие настигло его за дерзость, и так теперь будет всегда. Брахма будет возрождаться и умирать, а вместе с ним и вся вселенная, а он, Буш, все будет падать и падать, и не будет этому ни конца ни края…

Но тут вдруг его со всего маху ударило о землю – да так, что искры из глаз посыпались. Он ощутил затылком что-то твердое, голова заныла, как от удара, да похоже, как раз от удара она и ныла.

Буш открыл глаза. Он лежал на лавке в комнатенке, завешенной буддийскими танками, и на него не отрываясь глядели три пары глаз. Сначала он подумал, что это гигантский шестиглазый паук-огр затащил его к себе в логово. Потом разглядел, что у каждой пары глаз есть своя голова, разглядел рыжие волосы Чубакки и понял, хоть и не без труда, что смотрят на него всего-навсего триумвиры.

Правда, триумвиры эти были какие-то странные. В таких случаях обычно говорят, что ненастоящие. Но эти как раз были слишком настоящие, куда более настоящие, чем все вокруг. Они были чересчур яркие и выпуклые на фоне плоской, стертой и какой-то смазанной действительности. Смотреть на них было больно, глаза никак не хотели фокусироваться.

Вид триумвиров – яркий, объемный – напомнил ему сидящего в саркофаге хамбо-ламу, и он тихо застонал.

– Живой, – с облегчением сказал Чубакка.

– Живой, – подтвердил Хабанера.

И только Мышастый наклонился к нему поближе и словно обнюхал, но так ничего и не сказал.

– Что вы там видели? – спросил его Хабанера. – Там, в арупе…

Базилевс поморщился, вспоминая. Потом посмотрел на триумвира с легким удивлением.

– Я… я ничего не видел. – Ему самому было удивительно.

– Совсем ничего? – настойчиво переспросил Хабанера.

– Совсем. Я просто падал в полной темноте.

– А когда вы упали? Что было потом?

– Потом я очнулся… и увидел вас.

Триумвиры помолчали. Постепенно они принимали нормальный вид, такой же, как и все вокруг, словно в телевизоре понемногу убавляли яркость.

– Я так и думал, – сказал Чубакка с разочарованием. – Дохлый номер, лама его не принял, зря только время потратили.

Но Мышастый, видимо, считал иначе. Он навис прямо над Бушем, навис так низко, что тому стало неудобно, тесно, не хватало воздуха, – и сказал требовательно:

– Высочайший, это очень важно. Вы должны были что-то видеть. И вы что-то видели. Осталось только вспомнить.

Буш послушно наморщил лоб, но без толку. Все, что он помнил, – это искаженное лицо мертвеца и свой полет в пустоте.

Однако Мышастый не отступал. Глаза его буравили базилевса, проникали в мозг, требовали, настаивали.

– Смотрите на меня, августейший. Смотрите мне прямо в лицо и вспоминайте. Вспоминайте все, каждый миг, каждую секунду, шаг за шагом.

При этих словах яркая вспышка озарила мозг базилевса. Ну, конечно же, шаг за шагом… Теперь он вспомнил все. Ключевым оказалось слово «шаг»…

Да, он падал в небытие. Он падал, валился, обрушивался, проваливался, низвергался, пока вдруг не понял, что давно уже стоит на месте и никуда не движется. Вокруг по-прежнему царило небытие, но падение прекратилось. Он поднял взгляд, и перед ним простерлась арупа, мир не-форм – бесконечный жаркий клубящийся хаос. Мир этот был безвидным и чужим, как в первый день творения, и даже еще страшнее – мира не было вообще. Буш почувствовал, что стоять и глядеть на это можно веками, тысячелетиями и все равно ничего не изменится.

Однако стоило ему сделать шаг («иди и смотри!» – вспомнил он Хабанеру), как ближайшее пространство начало обретать форму. В том месте, куда он шагал, из хаоса оформлялся видимый космос. Он, базилевс, создавал мир одним своим присутствием.

На втором же шаге под ногой его сгустилась земля, и он увидел, что это летняя степь, с сухой травой, белыми цветами ромашки и девясила, ползучими побегами тимьяна и безымянными колючими былинками… Где-то рядом, кажется, был даже суслик. Он не видел его, не мог увидеть, но точно знал, что суслик есть.

Буш поднял глаза от земли – перед ним по-прежнему клубился хаос. Там, куда он не ступил, еще не было ничего. Он оглянулся назад – там тоже царила смятенная пустота, он ушел оттуда – и мир исчез. Он снова опустил глаза и опять увидел под ногами степь. Но теперь степь была иная, странная. Травянистая сухая земля под ним стала стекленеть, опрозрачниваться. Теперь он видел не только верхний, открытый глазу слой, но и подземный, где сквозь желтые суглинки проходили витые тощие корни.

Этим дело не кончилось, с каждой секундой взгляд его проникал все глубже и глубже. Сквозь осадочные породы, гранит и базальт он углядел пылающую, выплескивающую огненные языки магму. Там, в магме, в самом сердце ее, в самом пекле открылись ему перекошенные болью лица подземных жителей – окровавленных, лишенных рта грешников и вечных стражников их, заиндевелых, когтистых, бело-голубых от холода угрюмых бесов…

Испуганный, что его сейчас увидят оттуда, из-под земли, он отвел глаза, поднял их вверх, туда, где в обычном мире были небеса. Секунду над ним не было ничего, вообще ничего. Но потом в черном пустом хаосе образовался пролом, словно выдуло его струей ветра, и в проломе этом показались тяжелые багровые тучи – точь-в-точь такие, какие видел он над Москвой. Однако тучи над Москвой были пусты, а здешние хранили в себе страшную тайну. Снова задул ветер, и словно по команде тучи развеялись. С кровавых высот явились ему обитатели небес: праведники, такие же страшные, как и грешники, только на месте глаз были у них раскрытые зубастые рты, и стояли над ними величественные грозные духи – когтистые, рогатые, но с крыльями за спиной, ибо такова уж природа сфер, что без крыльев там не жизнь, а сплошная мука. И в небесах, и в преисподней было одно – вековечная тяжкая мука и страдание…

Тут он почувствовал, что земля под ногами сделалась мягкой, топкой и ноги его стали проваливаться вниз с пугающей скоростью, как в болото. Буш пытался вытянуть их, освободить, выбраться на твердое место, но увязал все глубже и глубже.

Теперь ему оставалось только одно – взлететь. Да, другого выхода не было, и он взмахнул крыльями и полетел. Полетел прямо в клубящуюся пустоту, которая раздвигалась перед ним при каждом взмахе крыла. Скосив глаза, он увидел, что оброс перьями и превратился в царицу зенита, страшную птицу моцхун.

Буш поднимался все выше и выше, и чем выше он поднимался, тем большее пространство разворачивалось перед ним. Он видел теперь степь на многие мили вперед, и степь эта была бесконечна и вела за горизонт. Он знал, что ему нельзя опуститься на землю, ибо там, в магме, ждут его злобные мертвецы цхун, но нельзя и подниматься слишком высоко в небеса, ибо там сожжет его гнев небожителей тхе. Он знал, что рано или поздно крылья его ослабеют и он рухнет, но не терял надежды, летел вперед и дальше…

Наконец внизу, под самой линией горизонта, среди пустой степи увидел он какое-то пятнышко. Продолжая лететь вперед, он стал медленно, плавно спускаться. Точка росла в размерах, увеличивалась, и вот уже он увидел, что это не точка, а человек посреди степи, человек, прикованный цепью к столбу, вкопанному в землю… Подлетев поближе, он разглядел его лицо. Прикованный был основатель государства, вождь, первый в цепи базилевсов, тот, кого предтеча звал Великим кадавром. Кадавр стоял, опустив руки, и глядел в зенит, откуда спускался к нему в облике птицы моцхун базилевс…

– Так-так, – оживился Мышастый, – и что же он вам сказал, когда вы спустились к нему?

– Он ничего не сказал, – ответил Буш. – Он не мог ничего сказать, он был мертв.

– Этого не может быть, – засмеялся Мышастый. – Это здесь, в мире желаний, его еще можно перепутать с мертвецом, но там, в арупе, он вечно жив.

Буш помолчал недолго время, потом повторил с тихим упрямством.

– И все же он мертв…

– Да почему вы так решили? – внезапно и визгливо закричал Мышастый. – Потому что он молчал? Или потому что глаза у него были закрыты?!

– У него не было глаз, – отвечал базилевс, не глядя на триумвира. – Их выклевали птицы. А сам вождь был мертв, он разлагался.

– А я вам говорю, что это невозможно, – озлобленно перебил его Мышастый. – Вождь – это не просто вождь. Он…

Но тут Хабанера коснулся его руки и Мышастый осекся, умолк. Наступила мертвая тишина. Он смотрел на триумвиров, а триумвиры смотрели на него. А тишина все длилась и длилась.

Наконец Мышастый тяжело вздохнул и снова заговорил.

– Хорошо, – сказал он брюзгливо, – оставим вождя в покое. Что еще вы видели? Или кого?

Буш закрыл глаза и снова увидел, словно наяву, как, сложив крылья, обходит он мертвое тело кадавра. С другой стороны к столбу был привязан еще один человек, он был живой. Буш содрогнулся, увидев его лицо, так неожиданно и страшно было то, что предстало его глазам…

– Что за человек? – быстро спросил Мышастый. – Вы его знаете?

Он заколебался, говорить или нет… И вдруг увидел, как Хабанера сделал быстрое движение рукой, словно отмахивался от назойливой мухи. Однако Буш знал, что муха тут ни при чем. Он сразу понял смысл этого жеста – Хабанера прижимал палец ко рту, запрещал ему говорить.

– Ну, – повторил Мышастый нетерпеливо, – узнали вы его или нет?

– Нет… – сказал он, – нет. Я не узнал его.

Базилевс соврал, и ложь эта была страшна. Но еще страшнее была правда…

– И вот еще что, – медленно выговорил Мышастый. – Если вам дорога жизнь, никогда и нигде не упоминайте о том, что здесь видели. Никогда и нигде.

Часть вторая

К вершинам

Глава 16

Де профундис

Мышастый сидел за столом в Драконовых чертогах, подперев подбородок кулаком, и глядел в окно, прямо в непроглядную тьму. На улице был день, светило солнце, но только не у него здесь, не любил он этих дешевых ультрафиолетовых демонстраций. В Чертогах всегда было открыто око тьмы, куда он смотрелся, как в зеркало. Тьма, царящая в душе, тьма вечная, метафизическая, не позволяла отвести от себя глаз – баюкала, ласкала, успокаивала. Тьма эта пребывала и менялась, порождала Мышастого и возвращалась к нему, тьма хранила его, и тьма была им хранима.

Но это была, конечно, не та тьма, о которой толкуют глупые поповские сказки, тьма преисподняя, демоническая. Нет-нет, то была тьма изначальная, откуда родится мир, – тьма теплая, нежная, доверчивая. Та самая Тьма, которая располагается в тени горы и которой древние даосы дали имя Инь: тьма-мать, тьма-женщина, без нее же ничего не было и ничего не будет…

Триумвир задумчиво сидел за столом темно-зеленого игорного сукна, протяженным, как футбольное поле. На краю стола стояла квадратная стальная клетка. В клетке суетилась черно-белая ручная крыса Дуська: бегала, вдруг замирала, прикусив зубами прут, глядела мило и печально, чуть пошевеливались светлые усы. Прутья клетки отбрасывали на зверька тень, и крыса казалась полосатой, как старорежимный каторжник, только кандалов на лапках недоставало.

– Что сидишь, Дуняша? Выходи, прогуляйся, – предложил Мышастый.

Но крыса выходить не хотела: то ли чуяла что-то, то ли из чистой осторожности. Вот тоже метафизика, поставленная на голову. Крыс боится весь свет, а сама крыса боится из клетки нос высунуть. Может, и с нами так же, и мы тоже крысы, сидим в клетке, а мировой разум нам сыплет сквозь прутья манну небесную, зерновую смесь, и мы так же становимся на задние лапки, трясем эту клетку, а выйти не можем, боимся.

Мышастый вздохнул: далеко зашло дело, ах как далеко… С каждым годом все труднее удерживать власть, базилевсы сменяются, как блядюшкины перчатки, Великая цепь непогребенных все длиннее, и в строгом соответствии с законами физики силы сквозь нее проходит все меньше и меньше, потому что часть тратится на проклятое сопротивление материала – хоть и мертвого, но упорного.

Крыса, обеспокоенная оцепенелым видом хозяина, зашебуршалась в своей клетке, и Мышастый пришел в себя. Прямо перед ним лежала общая тетрадь: ученическая, серая, внутри – линованные страницы, исписанные почерком тряским, фиолетовым, неразборчивым. Но разобрать все-таки придется, и разобрать до последней буквы: тетрадь эта – не просто тетрадь, а дневник базилевса.

Почивший в бозе, или, вернее сказать, во диаволе непогребенный, потентат не доверял современной технике. Компьютер можно взломать, цифровую информацию украсть, расшифровать, размножить в любом количестве. А тетрадь – она одна и все время при базилевсе. Значит, никто не сунет в нее гриппозный нос – влажный, шмыгающий, любопытный.

Одного не учел базилевс, да, одного – что он сам не вечен, сам прах и ко праху отойдет, а тетрадь его останется голой, беззащитной перед стальным взглядом Мышастого, выдаст рано или поздно ему все свои тайны. Дело оставалось за малым – увидеть, что он там писал, а значит, понять, что творится в самом низу, в глубинах, недоступных пока ни самому Мышастому, ни лелеемой им тьме.

Триумвир потер ладони, разогревая, открыл первую страницу и углубился в чтение – в медленный, по словам, по буквам разбор. Тут были малые отрывки, отдельные фразы, замечания, а были и длинные, на страницу, рассуждения. Все это казалось бесценным для Мышастого, за словами этими стояли дела – дела мрачные, страшные, еще не совершившиеся даже, но готовящиеся в немыслимых пропастях, откуда брал силу Великий кадавр.

В первых заметках ничего интересного не было: открывался дневник с ожидаемых размышлений о родине, с того, что Хабанера называл «патриотизм мелкой продрисью».

– Не могут они без этого, – говорил Хабанера, – ни украсть, ни убить, ни солгать, чтобы родину несчастную не приплести, как будто им за это все спишется, любая гадость, любое преступление.

А может, и спишется, думал про себя Мышастый, кто его знает, как там все устроено, назад-то ведь никто не возвращался, ну, или почти никто…

«Отчизна для меня – не пустой звук, – трудно выводились по серой бумаге лиловые базилевсовы каракули. – Я люблю эти гребаные просторы, это говенные дали, эти мутные красоты… Все, все меняется в отечестве нашем богоспасаемом, не меняется только вечная любовь к нему и болтовня о милосердии. Какое вам, на хрен, милосердие, если даже маленький человек уже не Акакий Акакьевич, а Упукий Упукьевич? Акакия можно пожалеть, хотя и смешно, а Упукия? Упукия жалеть не надо, он сам себя пожалеет, а всех остальных загрызет… Был бомж Акакий, стал вор Упукий. Воры, известно, сами себе дают заранее смешные, ничтожные прозвища, но только отвернись – голову откусит…»

Мышастый только плечами пожал, молча читал дальше.

«Народ наш – особенный среди всех народов Земли. Рабское свое покорство перед властью они полагают своим достоинством и хвалятся им – потому что других не имеют. Если завтра велю им есть людей, они только спросят: жарить их или варить? Надо – съедят и живьем. Таким образом, живут они бессмысленно, дико, а смысл жизни получают, только когда их нагибают. Поэтому надо их нагибать, не жалея. Если придется, то и до смерти… См. Иван Грозный, Петр Романов, Иосиф Джугашвили…»

На лбу у Мышастого обозначилась вертикальная морщина.

«Люблю народ, но ненавижу обывателя, – писал далее покойный потентат. – Весь этот обыватель – это все падаль, грязь, которую надо поскорее очистить с ног… Страшнее обывателя не знаю никого, это гад худший, мерзейший. Оппозиция там или Орден – эти хотя бы враги, они голову поднимают, в глаза смотреть не боятся. И польза от них, кстати, есть – в науках, медицине, развлечениях: не обыватель же, в самом деле, теорию струн будет доказывать или фильмы снимать. А эти, про которых речь, – на что они способны? Только и могут, что нажраться и кричать: да здравствует базилевс! Так неужели они думают, что этого довольно, чтобы уйти от кары, которая всех постигнет? Нет, не уйдут, я лично позабочусь. Будут хрустеть под сапогом истории, под моим, базилевса, сапогом, как последние навозные жуки. Потому что все их предназначение – размножаться и подыхать безответно. Что бы с ними ни сделали, будут вести себя тише воды ниже травы… На все только и будут бормотать: лишь бы хуже не стало! Забери у них машины, жилье, работу, еду, убей родных – в ответ не возвысят голос, только и будут шелестеть: лишь бы не стало хуже. Пытай их, казни, закопай в братскую могилу – и оттуда, из разложившихся останков все будет доноситься шепот: «лишь бы хуже не стало».

– На охлофобию смахивает, – проговорил Мышастый с легкой укоризной. – Покойничек явно был не демократ…

Он перелистнул страницу, читал дальше. Тема народа продолжалась, но в связи уже с международной политикой.

«А за укропов, считаю, мы правильно взялись, тут триумвирам респект. Они же в НАТО лезли, бандеровцы, а нам это смерть. Какое наше дело, скажете, суверенная, дескать, страна, пусть хоть в Лигу арабских государств вступает. Не-ет, политически неверно рассуждаете, нам до всего есть дело. Мы, если надо, пингвинов в православную веру обратим, панд отправим уголек рубать, с африканских бегемотов спросим по самому строгому счету… Ладно, насчет бегемотов – это шутка, бегемоты пусть их резвятся, но с укропами по-другому поступить было нельзя. Это ж они нам в морду плюнули, хотя, наверное, и сами об этом не догадывались. И пришлось, конечно, принять меры. Как говорится, войны не хотим, но к отпору готовы. А наши западные партнеры, резинки рваные, так ничего и не поняли в нашей геополитике, вонь подняли до небес: агрессоры, дескать, захватчики. А того не видят, дураки, что разницы нет, кто агрессор, главное, что победа за нами. Победителей же не судят. А агрессоры обычно и бывают победители, только отступать нельзя, идти до конца надо.

А насчет санкций – тьфу, не напугали. Мы на их санкции положили с прибором, да еще и своими ответили. Мы же их предупреждали, что на расширение НАТО будет ответка, разбомбим Воронеж. Они думали, это шутки. Мы сами думали, что шутки, а оказалось, что всерьез. Вы, значит, не уважаете наших авторитетов, не пускаете к себе? Так мы за это наших холопей еды лишим, выкусите! Это тактика испытанная, тюремная, воры в законе ей балуются. Если, скажем, администрация тюрьмы беспредельничает, так вор свои яйца к шконке гвоздями приколачивает. Но мы-то не простые воры, мы дальше пошли. Мы теперь не свои, мы чужие яйца приколачиваем. Взяли в заложники своих же холопей и приколачиваем. Они там у себя на Западе думают, что те сопротивляться будут. Поглядели бы, как они тут радуются, как повизгивают от восторга: «Давай, отец родной! Глубже забивай, сильнее, чтоб даже врагам не отодрать!» Так что плевали мы на их санкции. Это даже для бизнеса хорошо, импортозамещение опять же. Как говорится, будем есть и пить все свое, пока не перекинемся в едином порыве».

Мышастый раздраженно побарабанил пальцами по столу. Если и все в таком же роде, стоит ли тратить время и глаза утруждать? Обычная либеральная пропаганда, непонятно только, где ее базилевс набрался… Раздражала еще и специфическая интонация – то ли всерьез пишет, то ли сарказмами исходит. Можно просто позвать секретаршу, пусть она надрывается, а у него и без того головной боли хватает.

Привлеченная стуком пальцев, вышла наконец из клетки черно-белая Дуська, хвост тащился за ней веревкой. Принюхалась тревожно, чихнула, но назад не убежала, осталась сидеть на столе, нос нюхал, пожимался мелко, как у кролика.

Мышастый устыдился своего малодушия. Стареем, стареем, удобства ищем, как бы на чужом горбу в рай въехать. Нет, твою работу за тебя никто не сделает. Отдашь дневник секретарше, а она, сучка, отнесет его Рыжему или, того не лучше, Хабанере, и все тайны им достанутся. А что тайны есть в дневнике, Мышастый не сомневался. Не мог базилевс обойти тему кадавра, не мог не написать о Силе, которая шла через него. Ну а раз так, то любой ущерб будет покрыт с лихвой – будь то потерянное время или пошатнувшееся зрение.

Триумвир плюнул на палец, перевернул страницу. Механически подумал про себя, что старой закалки царедворец в жизни бы такой ошибки не сделал: сколько народу померло из-за отравленных книг и дневников. Но времена поменялись, сейчас все это гораздо проще, хотя, бывает, и дороже. Если надо будет кого убить, найдут способ не такой истасканный.

Утомленный, видно, длинными текстами, базилевс перешел на выражения краткие, афористические.

«Политика – это концентрированное выражение блядства» – гласила первая на странице фраза. Последнему слову на строчке места не хватило, но и переносить его базилевс не захотел по каким-то тайным, одному ему известным причинам. Потентат решил во что бы то ни стало оставить его тут, для чего пришлось сжать слово до крайней степени и вывернуть книзу, отчего интеллектуальная потуга звучала еще жальче и ничтожнее, словно милостыню просить пыталась.

Впрочем, тут же обнаружилось, что максима на этом не кончалась, а имела философское развитие на следующей строке. Вместе получалось вот что.

«Политика – это концентрированное выражение блядства. Но почему же блядей мы презираем, а политики требуют к себе уважения?»

Мышастый с детства не любил риторических вопросов, с тех самых пор, когда дорогая его бабуля, подкравшись к нему с тыла с ремнем, вопрошала: «Кто сожрал все конфеты?» Как будто и без того не ясно было, кто.

Он недовольно отмахнулся от дурацких воспоминаний, читал дальше.

«Всё без причины – признак дурачины, – уведомлял следующий пассаж. – У всего на свете должна быть причина или хотя бы следствие…»

– Чжуан-цзы, – не удержался от язвительного комментария Мышастый.

Крыса, словно привлеченная именем древнего мудреца, побежала по столу прямо к хозяину. Черно-белые толстые окорока ее перекатывались, шевелились на ходу, будто проснулась в ней ее подлинная природа – не крысы, но морской свинки. Или, может, хомяка? У хомяка, конечно, пиар лучше, гламурнее, но Мышастому такой пиар не нужен. Ему нравится крыса, она натуральнее.

«Сегодня стал членом клуба самокатчиков-патриотов «Бешеные собаки», – сообщал дневник далее. – Девиз у них хороший: «Для бешеной собаки весь мир – не крюк». Теперь вот хотят проехать по этому самому миру, собирая деньги на мой день рождения. Но прежде, оказывается, нужно дать им денег на поездку. Представляю, сколько эти гады высосали денег из бюджета…»

– Тебе-то что за дело? – сквозь зубы процедил Мышастый. – Из твоего, что ли, кармана брали?

По комментариям и выражению лица триумвира любому было заметно, что не особенно-то он уважает покойного базилевса, может быть, совсем не уважает.

Следующее замечание базилевса тоже было с экономическим уклоном.

«Сто миллионов потратили на мой портрет. Почему так много? Оказалось, что портрет объемный. Его выставили на площади, чтобы даже незрячие могли его осязать. Мне это показалось грубовато, в лоб, слишком уж льстиво. Почему именно я на площади, – может, лучше кого другого, Джоконду например? Не лучше, уверяли триумвиры, никак не лучше. Джоконда баба, она не президент, не вождь, она иностранка – не надо ее. Пришлось уступить…»

– Еще бы ты не уступил, – с легкой угрозой произнес Мышастый.

Следующая запись оказалась с потугой на экзистенциальность.

«Принесли меню моего обеда с немецким канцлером. Третьим пунктом значится: «Котлеты телячьи, одноразовые». Что они хотели этим сказать?»

Мышастый хмыкнул, перевел взгляд на следующую страницу.

«Случайно узнал, что вчера были демонстрации бюджетников, которым якобы сократили зарплаты. Кажется, требовали моего ухода. Был взволнован, вызвал Хабанеру. Спрашиваю у него строго:

– Что происходит? Мы власть или хрен собачий?

Он подумал и говорит:

– И то и другое одновременно…»

Мышастый скорчил рожу. Ему совсем не понравилось, что базилевс втайне от него консультировался с Хабанерой, а тот, гадюка, даже не поставил его в известность. Правда, повод-то был ничтожный… Хотя как посмотреть – вопрос о бунтах стоял, о безопасности. Впрочем, что ревновать попусту, базилевс уже там, идеже нет ни болезней, ни печалей, ни воздыхания. Как пел в древности один популярный пьеро: «Где вы теперь? ЧТО вам целует пальцы?» Метафизичненько выходит, бездны разверзаются почище Марианской…

Дальше шли замечания бытового характера, типа того, что в народе называют злобой дня, хотя, признаться, злобы нашей хватит и на тысячелетия.

«Неделю назад объявил кампанию в поддержку демографии. Сегодня уже появились первые результаты. Губернатор одной из областей велел не хоронить умерших, а по ночам вывозить их к соседям, таким образом снижая смертность у себя в губернии».

Эту историю Мышастый помнил. Губернатор тогда отделался строгим выговором, даже с должности снимать не стали. Да и кого вместо него ставить? Не так много у нас толковых губернаторов…

«Устроили мне встречу с редакторами оппозиционных изданий. (Не знал, что такие есть, Мышастый говорит: надо, наши западные партнеры требуют.) Спрашиваю у одного: «Как вы пишете про дворцовую политику, вы же здесь раньше ни разу не бывали?» А он и говорит: «Данте тоже в аду не бывал, на то есть уполномоченные черти…» Интересно, на кого намекает?»

Мышастый задумался. Ему тоже было интересно, кто из челяди сливает информацию в газеты… Ладно, потом разберемся.

Дальше была тема, имевшая непосредственное отношение к Мышастому. Речь шла об интригах триумвиров…

«Надоели мне хуже горькой редьки, – жаловался базилевс. – Каждый интригует, тянет в свою сторону. Каждый хочет, чтобы стояла его креатура – его министр иностранных дел, его министр финансов, его министр обороны, его Хранитель. Приходится все время лавировать, держать равновесие. Как хочется плюнуть на это все, поставить верного, преданного лично мне человека. Я осыпал бы его золотом, дал бы ему все, но только бы знать, что он не предаст, не воткнет нож в спину… Нет, все эти игры не по мне. В молодости это было еще туда-сюда, даже нравилось – какой базилевс без интриг? Но сейчас… Сейчас душа моя дала трещину… Ладно, пусть не душа, нет у меня души, но нервная система как минимум. Не могу так, устал…»

– Работа такая, нервная, – философски заметил Мышастый. Следующая запись безусловно подтверждала его слова.

«Покушались тут на меня, – мрачно писал потентат. – Кто, зачем, почему – неизвестно. Думаю, это свои. Убить хотят только свои, потому что чужим я ничего не сделал. Но это они зря. Нельзя загонять крысу в угол – она бросится. И я брошусь, хотя гораздо лучше крысы. Да что там, никакого сравнения с крысой – гораздо, гораздо лучше. Только хвоста нет и ноги две вместо четырех, а остальное все в плюс…

Тут Мышастый не выдержал, ухмыльнулся. Некий непосредственный, хотя и мрачноватый юмор, безусловно, был дан базилевсу самой природой.

«Иногда говорят, что я часть системы, а основа всего триумвиры, – продолжал рассуждать бумажный двойник потентата. – Идиоты, это система – часть меня. А впрочем, пусть думают как хотят, не жалко. Главное, что я сам знаю правду. А триумвиров я в гробу видал».

– Именно, – нежно пропел Мышастый. – Именно что видал. Только не в гробу, а из гроба.

Следующая запись, наконец, заставила его сделать стойку.

«Впервые ясно почувствовал проникновение кадавра. Обнаружил, что перестал стареть. Ничего не болит, не беспокоит. Морщины у глаз разгладились, ночью сплю как убитый, в туалет не встаю. Спросил у Чубакки, тот сказал, что это нормально. Научное объяснение даже выискал: температура, мол, снижена, отсюда – замедленный обмен веществ. Но какой там, к черту, обмен, если новый зуб прорезался. Нет, это он, я знаю, чувствую… А еще обаяние. Кадавр же был обаятельным, близко не подходи. Все эти улыбочки, усмешечки, которые мы помним с детства по фильмам, книгам, простота при всем величии. Но с теми же улыбочками он отправлял на смерть миллионы, целыми сословиями… Смог он, смогу и я».

Мышастый потер ладони, уселся поудобнее. Все, что знали они о Великом кадавре, знали лишь теоретически. А светлейший влияние его испытывал прямо на себе, и тут всякое свидетельство было бесценным, даже оставленное таким дураком, как базилевс.

«Все время чувствую какое-то похабное веселье. Или наоборот, злобу остервенелую, нечеловеческую. Или есть еще третье – тоска. От тоски этой, кто послабее, руки на себя накладывают. Кто покрепче, убивают других. Сколько нужно убить, чтобы развеселиться? Вот, например, Гитлер убил миллионы. Веселее ему стало? Непохоже. Но все-таки какое-никакое, а развлечение…»

И тут же без перерыва:

«Вот, повеселили наконец. Через министерство культуры принесли петицию: сохранить свободу слова и культуру, сокрушить коррупцию. Чего-то стало смешно, взял и поменял: сокрушить культуру и сохранить коррупцию. Пускай, бумага все стерпит. Никто даже не пикнул, так и опубликовали в газетах…»

Мышастый поморщился: опять демагогия. Перелистнул страницу, стал просматривать быстро, искать нужное, нашел наконец.

«Сначала испугался, что с проникновением Мертвеца потеряю душу. Каково человеку без души – страшно ведь! Но потом посмотрел вокруг и понял, что большинство давно уже такие же. Нет у них никакой души, а может, и не было. Если верна теория реинкарнации, что душа из одного тела переходит в другое, то откуда столько душ набраться, население-то растет. На всех душ просто не хватит… Вот, например, овечка Долли без души родилась, научным экспериментом. Но овечка эта без души жила очень мало. А человек без души может жить очень долго… Душа – это паразит на теле. На самом деле бессмертна вовсе не душа, а именно тело. И душа, чтобы стать бессмертной, потихоньку забирает бессмертие у тела. А если нет души, то тело так и остается бессмертным. Вот, для примера, червь плательминт Гегенбаур…»

Тут у базилевса потекла ручка, и несколько дальнейших слов были завозюканы и размазаны фиолетовым. Мышастый пытался разобрать, не вышло, плюнул и стал читать дальше.

«…труп и человек, два в одном. Сила и ригидность. Попробуй убей труп, попробуй сломай его. А человек пламенеет страстями, которые трупу уже не по зубам, но которых он так жаждет. Это и дар, и явное преимущество перед простыми смертными. Может, таковы были греческие боги?»

– Все может быть, – азартно пробормотал Мышастый, предчувствуя, что вот сейчас, еще немного, и откроется наконец, станет ясно как день.

«Мертвец растворяет меня и растворяется во мне, как лекарство в воде. – Буквы тряслись, как в лихорадке. – В юности я был только человеком и влиял лишь на себя и своих близких. Когда в меня вошел мертвец и человека осталось мало, я стал влиять на очень многих. Что будет, когда мертвец растворит меня полностью? Возможно, мы сольемся с миром и уничтожим его…»

Мышастый ударил кулаком по столу.

– Вот, – сказал он торжествующе. – Вот откуда правило менять базилевса, пока он не захвачен кадавром полностью.

«Сила кадавра необыкновенная, сокрушительная. – Базилевс вел его все дальше и дальше. – Я чувствую ее как чудовищную злобу, готовую поглотить весь мир. Я сам становлюсь этой злобой. Что-то во мне еще сопротивляется, но, знаю, сопротивляться будет не сильно, не долго…»

Больше на странице ничего не было, ни единой записи. И на двух следующих тоже. Мышастый забеспокоился. Специально ли базилевс пропустил эти две страницы, случайно, или на них что-то было записано тайнописью, симпатическими чернилами? Ничего, отдадим на анализ, все узнаем, ничто от нас не ускользнет.

Перелистнув пустые страницы, он наткнулся на следующую запись.

«Отчетливо понимаю, что нужна война. Экономические трудности, недовольство народа, зверства местных начальников, воровство свиты и триумвиров – только война покроет все это. Как ни смешно, самые примитивные методы – одновременно самые эффективные. Кроме того, без войны меня не полюбят, как отца родного. Без войны злобные враги просочатся в каждый дом, будут убивать и насиловать женщин, детей и персональных пенсионеров… Да, именно так. Чем безумнее мысль, тем легче она западет в голову народа. Осознать он ее не может, отбросить тоже – начальство сказало – потому остается только довериться ей…»

Крыса, утомленная путешествием по столу, добежала до него, ткнулась носом в руку. Он, не глядя, механически погладил ее, а глаза его уже бежали дальше по строчкам.

«Как начать войну? Очень просто – пусть враги собьют наш самолет. И не военный, пассажирский. Полный женщин, стариков, детей… Недурно придумано, не так ли? Кто-то скажет, что это слишком жестоко – старики, женщины, дети… А кто решает, что слишком жестоко, а что нет? А все остальное – не жестоко? Все, что творится на земле каждую минуту, – это не жестоко? И где, например, были все эти так называемые старики, женщины и так называемые дети, когда я умирал под забором, гнил от голода и страха, когда меня, как зайца, гнали бандиты, когда я хлебал дерьмо полной ложкой? Никто обо мне не думал, почему я должен думать о ком-то, кроме себя? Потому что я теперь высочайший, я властелин?

Но я-то этого не хотел, я об этом не просил. Я не мечтал управлять жизнью миллионов и думать, как бы половчее отправить их на тот свет. И почему же тогда я сам был вынужден зависеть от кучки негодяев, называемой народом, и от ее так называемой элиты? Тогда от меня ничего не зависело, а от них – все. И как поступали со мной, так поступлю с ними и я. Даже в Библии сказано: поступайте с другими так, как они поступали с вами. И за каждый глаз возьми у врага два и четыре. А если врага уже нет, найди любого, кто подходит под это определение…

Или все-таки я не прав? И народ не заслужил такой кары? И надо грохнуть самолет не с обычной публикой, не с так называемыми избирателями, а с самой что ни на есть элитой, с кумирами, которым публика молится – с футбольной командой. например. Со всеми этими художильными миллионерами, только и умеющими, что отправлять мяч выше ворот, харкать прямо на поле да бить головой в нос противнику. Со всеми их тренерами, массажистами, врачами и женами, которым все равно, кому давать, лишь бы деньги были. Вот так – раз, и нет сборной по футболу. А потом по хоккею. По баскетболу. Какие еще есть виды спорта? Марафон? Марафонцы – нет, пусть живут, они сами голые, как церковная мышь, вся зарплата уходит на кроссовки. А вот этих да, этих надо…»

– Черт, – нетерпеливо проговорил Мышастый. – Не испытывай уже мое терпение, дорогой покойник, давай ближе к делу.

«Кадавра во мне все больше и больше. Сначала никак не мог понять, почему я до сих пор живой, почему не умер. Потом осенило. Все дело в драконе, который сидит в своем аквариуме и не сводит с меня глаз. От окончательной смерти меня удерживает зверь, он вплескивает в меня чудовищное количество жизненной энергии. Ночью его влияние ослабевает и усиливается влияние мертвеца, а днем – наоборот…»

Мышастому вдруг стало душно, он оттянул ворот на шее. Но было все равно душно, жарко. Он включил кондиционер на зверский холод, пальцем пошебуршал крысу, перелистнул страницу.

«Итак, во мне одновременно живут две сущности – мертвец и зверь. Ночью я иногда не помню, какие распоряжения давал днем, а днем – что было ночью. Осталось ли во мне что-то от человека? Или, может быть, смешение мертвеца и зверя – это и есть настоящий человек, так сказать, человек будущего, к которому мы все идем?»

Мышастый поморщился. Он хотел фактов, фактов, а уж осмыслить их он мог бы и сам, без посторонней помощи, и рассуждения потентата тут были ни с какого боку.

«Как бы там ни было, ветхий Адам еще живет во мне. В голову вдруг пришла неконтролируемая мысль о сострадании. Что это – дар или проклятие? Если дар, то почему мать Тереза к концу жизни почти утратила веру? Вся ее жизнь прошла в служении людям, и чем все закончилось. Что происходит и зачем, какое ко всем этим мукам имеет отношение Бог?

Может быть, миром все-таки управляет не Бог, а дьявол? И тогда Бог не хранит всех и вся, вопреки расхожему Deus conservat omnia. Но если не всех он хранит, то, значит, хранит избранных. И тогда надо понравиться Богу, стать избранным. Но, вероятно, это так сложно, что почти невозможно. Да и не обещает Бог человеку ничего на земном его пути, только за гробом. Который неизвестно, существует ли вообще. Во всяком случае, применительно ко мне, базилевсу, одной ногой стоящему в жизни, другой – в смерти.

Есть, однако, вариант – идти по пути дьявола. Но что потом? Привилегированное место в аду? Может быть, даже назначат дежурным чертом. Кто откажется выкручивать другим кишки, лишь бы его самого оставили в покое…

Ну а если и ада нет? Значит, и наказания никакого нет, и Бог прощает всех.

Вот эта мысль сводит меня с ума. Бог прощает всех. Значит, и я могу быть прощен. Значит, и я могу всех простить… Значит, ничего еще не кончено, ничего не определено…»

Тут у страницы был оторван большой кусок. Ничего, дадим экспертам, они по вдавлинам на следующем листе установят, что было написано.

«Опять притащился епископ. Раздражает меня. По телевизору посмотришь – грозен, яр, настоящий силовой патриарх. Небось и с Богом с позиции силы говорит. А со мной нет – мягонький, лебезящий. Все лезет, подсовывается, приветы от кого-то передает. Я ему говорю:

– А с папашей покойным связать меня можете?

Он даже рот открыл. Остолбенел, стоит, глазами лупает: это каким же путем?

– А путем столоверчения – вот как!

Испугался, бежал прочь. Даже камилавку свою забыл, или как там у них это называется – со складным крестом на темечке, чтобы в машину залезать удобнее.

Мне больше чернец нравится. Тот тихий, благолепный, глазки хитрые, бульк-бульк туда-сюда, как мыши все равно. Епископ всюду лезет, дай ему и то, и се, и в тройном размере, а чернец деликатный, ничего не просит. Наверное, все и так дается, по молитвам его.

Вечером чернец меня исповедал, потом ушел, а я вдруг задумался. Вечернее время – ни рыба ни мясо, ни Богу свечка, ни черту кочерга. Интересно, когда он мне грехи отпускает, кто именно ему исповедуется – зверь или мертвец? И что бы он сказал, если бы узнал, например, что отпустил грехи зверю? На все Божья воля, что-то в этом роде, наверное…

Нашему народу – жестоковыйному, истеричному – очень нужен был этот Бог, пусть даже его и нет на самом деле, и эта вера очень была нужна – для просвещения души, для зрячего сердца. Но она не спасла его, вера, потому что в массе своей он ее не воспринял, а лишь приспособил к своим надобностям, текущим нуждам. Спаси нас всех, Господи, если ты есть, а если нет… то пропади оно все пропадом!»

Мышастый оторвался от чтения, поморгал глазами, чтобы отдохнули, задумался, вспомнил, что вступление потентата на трон сопровождалось дурными знаками: землетрясениями, затоплениями, терактами. Но августейшего это почему-то не пугало, он уже освоился во дворце.

– Это как выезжать в дождь, – шутил он. – Добрая примета.

Да, добрая… Много ли у нас осталось доброго за вычетом примет? Мышастый чувствовал ускоряющееся движение времени, словно из-под ног его уходила и осыпалась почва, а он, чтобы устоять на вершине, чтобы не рухнуть, вынужден был идти все быстрее, временами переходя на рысь. Да еще и Рыжий с Хабанерой в спину дышат, только ошибись – сметут, затопчут. Староват он уже в марафонах-то участвовать…

С отвращением посмотрел на тетрадь – надо было возвращаться к мерзким откровениям мертвеца – вдвойне мерзким оттого, что беспорядочным, то громами разит, то слюни распускает: Бог, вера, зрячее сердце. Но надо читать, надо, может, найдется еще что полезное. Перевернул страницу.

«Вышел сегодня во внутренний двор, в сад камней. Пейзаж вокруг был холодный, заледенелый, ледяной… Пронизывал сердце скальпелем, листья – желтые, сухие, не успевшие опасть – становились на морозе хрупкими и ломались в руках. И чувства мои были сильными, но ледяными. Я подумал, что все не зря, что такому пейзажу и нужен ледяной правитель – кадавр, труп…»

«Не то плохо, что смерти нет, хуже, что нет и жизни. То, что я вижу вокруг, лишь инстинктивные судороги бессмысленной плоти, не одухотворенной ни разумом, ни душой. Почему они все так боятся умереть, все эти простейшие, считающие себя венцом творения? При таких условиях смерть – не страшней мандавошки, которую, признаться, я и в глаза не видел. Так же, как, впрочем, и смерть – вот уже хотя бы в этом они уравнены…»

От этих слов на Мышастого полыхнуло не глупостью уже, не банальностью даже, а полноценным безумием. На миг ему стало зябко, он повел плечами, но читал дальше.

«Вызвал сегодня к себе Хабанеру, предложил устроить акцию: расстрел прокуроров. Типа флэшмоба. Разрешим каждому гражданину по одному прокурору расстрелять. Особо отличившимся дадим расстрелять двух прокуроров. Я думаю, народ одобрит. Справедливая вещь.

Хабанера топтался, в глаза не смотрел. Я стал наливаться злобой, в глазах сделалось красно. Он почувствовал опасность, заторопился.

– Идея прекрасная, потентат. Одна только проблема. Сейчас мы всех прокуроров постреляем, а кто нам потом народ будет расстреливать?

Это он подловить меня хотел, показать, что лучше в государственном управлении разбирается. Врешь, Хабанера, я тут базилевс.

– Кто будет расстреливать, говоришь? А мы новых прокуроров назначим. Из гаишников. Ух, они лютые, еще покруче старых будут…»

Мышастый посмотрел прямо перед собой – туда, где сиял глаз тьмы. Крыса в волнении слегка прикусила ему палец, но он не чувствовал, не замечал.

– А он везунок, наш базилевс, – сказал он злобно. – Замуровали в стену, а могли просто в сортире замочить…

«Уже давно я понял, что смерть ничего не отменяет, – продолжал говорить с ним дневник знакомым голосом базилевса. – Те, кто были врагами, не искупают свою вину, даже умерев. Смерть в их случае – лишь попытка ускользнуть от наказания. Но не выйдет. Я доберусь до них всюду, даже за гробовой чертой… Столоверчением, проклятьями, клеветой. Они ответят мне, а если не они, так дети их и внуки, друзья, знакомые, коллеги. Даже просто имя их понесет на себе всю тяжесть моего гнева».

Последняя запись в дневнике была очень краткой, она гласила:

«У меня нет теперь врагов – мне враг вся вселенная…»

Мышастый захлопнул дневник и посмотрел на крысу. Пощекотал ее, погладил, взял на ладонь.

– Вот так-то, Дуська, – сказал он. – И с такими людьми приходится строить счастливое будущее.

Крыса крутилась на ладони, нюхала пальцы, тыкалась холодным смешным носом в линию жизни.

На столе Мышастого завибрировал телефон. Он мельком глянул на определитесь, поднял трубку.

– Хабанера, я работаю…

Но Хабанера не слушал, кричал:

– Базилевс сбежал!

На миг он онемел, потом оскалился в бешенстве:

– Как – сбежал? А Хранитель куда смотрел? Куда смотрел этот чертов Коршун?!!

– Хранитель убит…

– Что?

– Застрелен.

Несколько секунд он молчал. Бабочки смерти сгустились вокруг его лица, порхали, мерцали. Не владея больше собой, он судорожно сжал кулак. Черно-белая крыса в его руке забила лапками, жалобно разевая рот, пискнула, хрустнула и затихла…

Глава 17

Побег

Ну, вывози, нелегкая…

Буш и сам до конца не понял, как это вышло – бежать из дворца, от страшного полумертвого предтечи, от вездесущих триумвиров, окруживших его заботой стальной, несгибаемой, вечной. Ведь это, воля ваша, изменой попахивало, предательством, государственным преступлением…

Но решился все-таки, решился, хоть и боялся, умирал со страху, трепетал всеми фибрами. Бежал, потому что другого пути не было. Бежал, потому что понял – прав безумный предтеча, и скоро и его, базилевса, соединят с великой цепью непогребенных.

Тогда, в дацане, он не сказал Мышастому, что за человек был привязан к кадавру в арупе. Не сказал не потому, что Хабанера не велел. Не сказал потому, что понял – говорить нельзя. Ведь этим человеком был он сам, Буш. Он, одетый перьями свирепой птицы моцхун, глядел на самого себя, прикованного к телу мертвеца, глядел – и задыхался от страха и безнадежности. Вот какое будущее уготовили ему проклятые триумвиры, вот зачем он был им нужен, а вовсе не для заботы о народе, не для величия государства.

Но, однако, постойте, погодите, еще не все потеряно. Он просто так не дастся, он не умрет. Он будет бороться, бороться до последнего. А для начала надо было сбежать из дворца. Вот только сделать это было невозможно. Ну или почти невозможно…

Во всяком случае, один он, конечно, никогда бы не справился, но, по счастью, в самый страшный миг рядом оказался верный Коршун.

То есть как Коршун, – спросите вы, – что, откуда? Где августейший базилевс и где начальник смены в рядовом охранном предприятии? – предвижу я совершенно законные вопросы.

Да вот то-то и оно, что не рядовой уже, и не смены, а гораздо, гораздо выше – сам Хранитель с золотыми звездами на погонах, глава и начальник всей дворцовой полиции, самого страшного силового органа во всем государстве.

Как же так вышло – а вот так, спасибо предтече: подал здравую мысль сделать Хранителем верного человека. А кто у Буша верный человек? Конечно, Коршун, который за него и в огонь, и в воду, и в медные трубы, и на урановые рудники. Вот его-то Буш и назначил Хранителем.

Опасался, что не дадут триумвиры, не позволят, воспротивятся. Но те, удивительное дело, особенно и не возражали… Желание светлейшего – закон, пусть будет новый Хранитель. Это ведь ничего не меняет, служба-то не под Хранителем ходит, а под триумвирами, как и все в отечестве нашем богоспасаемом.

Коршуна взяли прямо дома, в кровати, тепленьким, под белы руки привели к базилевсу – штандарт целовать. К чести его скажем, не сомневался Сан Саныч и не раздумывал ни секунды. Годился он в Хранители, конечно, годился. И армейский опыт у него был, и в охране он служил, да если бы и не служил даже, все равно, главное – Бушу нужно. А уж кем там служить, генералом или простым полотером – это дело второе, третье, даже тридцать третье, вообще никакого счета не имеет.

Александр Коршун помнил и до последнего дыхания будет помнить, кто спас его мать, старую Коршуниху, спас, когда от нее отступились все врачи. Буш ее спас, Максим Максимович, и никто иной. А будут другие претендовать, так просто плюньте им в очи и идите своим путем, потому что всегда есть бесстыжие люди, которым сколько ни плюй в органы зрения, осязания и обоняния, все будут подличать и приписывать себе чужие подвиги.

У матери Коршуна отказали почки – это случается с матерями, слишком боязливыми, слишком беспокойными, чересчур мнительными. Теперь надо было умирать или тянуть лямку на вечном гемодиализе, с постоянной ходьбой в клинику к аппарату, что при сильном воображении можно, конечно, посчитать за марафонский спорт, но уж никак не за нормальную жизнь. Испробовав все академические и бабушкины средства, перебрав всех возможных и невозможных врачей, Коршун совсем было отчаялся, но вдруг услышал про колдуна и чернокнижника, который наговоренными горошинами душит любую болезнь.

И тогда он в старорусском духе пошел к чудотворцу – а им оказался, как легко догадаться, не чернокнижник никакой, а врач-гомеопат Максим Максимович Буш – и бил ему челом, и просил не погубить. И Буш не погубил, хотя и мог бы, но не погубил, хотя очень даже мог…

Не боясь уронить профессиональную гордость будущего базилевса, скажем, что Коршуниха оказалась не самым сложным случаем в его практике. Мочилась кровью, стонала от боли в почках и жжения в мочевом пузыре, дико выла при каждом походе в туалет – типичный случай в патогенезе Terebinthinae oleum.

Как всякий типичный случай, этот был излечен сравнительно быстро. Кроме того, женщина страдала тромбофлебитом и геморроем, но с этим Буш разобрался еще проще – помог лахезис, страшный яд гремучих змей, в нужном разведении годный не только для убийства, но и для лечения всех матерей на свете, а разобраться, то и многих других тоже.

Вот так оно и случилось, что Буш спас старую Коршуниху от верной гибели. И, конечно, если был человек, которому мог базилевс довериться со всеми потрохами, то человека этого звали Александр Александрович Коршун, и именно он стал новым Хранителем.

Старого, конечно, тоже не обидели, дали хорошую пенсию, отправили доживать век в охраняемый пансионат для госслужащих – а иначе нельзя было, слишком много он знал. Видно от этого, от многой мудрости, много в нем сделалось печали, и скоро нашли его повешенным, а то ли повесившимся в номере на крючке для душа. Как выдержал слабый крючок тяжелую тушу генерала, нам неизвестно, да и не наше это дело, это все – забота триумвиров.

Главное было то, что Коршун стал все-таки Хранителем. Правда, ненадолго.

Не успел он толком привыкнуть к новопошитой форме, не успел ознакомиться с охранным хозяйством, как на пороге возник базилевс собственной персоной.

Коршун только взглянул ему в глаза и сразу все понял. Но ничего не сказал, просто отвел базилевса в тайный внутренний двор к саду камней. Камни, оттесненные новопосаженными соснами, стыли по четырем сторонам света, а самого большого, который бурый варан, не было – видно, ушел по своим делам, да оно и к лучшему, меньше свидетелей.

– Бежать? – только и спросил Коршун.

– Ну, прости, – развел руками Буш.

– Ты уверен?

Буш молчал некоторое время, уперев глаза в серый песок, которым засыпан был сад камней. Легкий ветер, налетевший то ли с высоких небес, то ли от кондиционеров, дул, пришепетывал, шевелил отдельно песчинками. О, если бы стоять так и молчать, и ничего не делать – а больше ничего не надо… Но молчать вечно было нельзя, не было у Буша на это вечности, все же он не кадавр покуда, не мертвец, не стоячий труп. Надо было что-то говорить, что-то убедительное, правдоподобное. Коршун имел право спросить, ведь он был другом, может, единственным на весь свет. Он ждал молча, вся молодцеватость его куда-то исчезла, ждал, мучительно вытянув голову вперед. Сейчас он и правда был похож на встопорщившегося коршуна, готового прямо со скалы прыгнуть на добычу.

Буш, наконец, поднял взгляд, заговорил тихо.

– Мне вдруг все стало ясно. Так ясно, как только перед смертью бывает. Некогда Бог создал землю и был тут, рядом с нами. Об этом еще Иоанн Павел II сказал: «Бог не так далеко от нас…» Но те времена прошли, прошли безвозвратно. Бога нет рядом с нами. А если и есть, то он недоступен, мы его не видим. И даже больше того: он не видит нас. Что тому виной, я не знаю, но все поменялось и ныне дьявол – князь мира сего.

Он помолчал несколько секунд и заговорил снова.

– Сегодня особенный день, Коршун. Сегодня я отвергаю дары Сатаны – славу, власть и богатство. Я хочу бежать отсюда, хочу вернуться к жизни, живой, настоящей, пусть трудной, неподъемной даже – но живой. Сегодня я не билет творцу возвращаю, я возвращаю кредитную карту дьяволу. И пусть ищет себе в любимчики кого-то другого…

Коршун смотрел на Буша молча, какая-то мучительная мысль отражалась на его лице. Наконец он заговорил, слова давались ему с трудом.

– Ты же понимаешь, что этого мало, – сказал он. – Да, ты отрекся от дьявола. Тут, при мне, при свидетеле отшатнулся, отвратил свое лицо. Но дьявол-то от тебя не отрекается…

Он проговорил это негромко и как-то обреченно. От слов этих, а больше – от интонации Бушу стало не по себе.

– Дьявол, – повторил Коршун, – никогда от тебя не отступится. А значит, тебе придется отрекаться от него всю оставшуюся жизнь – от него и его соблазнов. Каждый новый день, каждый твой шаг, каждое решение, самое мелкое, безобидное с виду, – все это будет освещено, как прожектором: отрекся ли ты от него снова или все же не выдержал, впустил его в себя, в жизнь свою, в свою душу. Понимаешь ли ты это, готов ли к этому?

– Я же сказал, – неуверенно произнес Буш.

– И ты готов повторять это снова и снова? Готов стоять к ним лицом к лицу? А если он будет испытывать тебя, если станет мучить? Тем более если Бог уже не видит нас, не защитит нас больше. Тогда единственная серьезная сила здесь – это он, дьявол. Ведь ты не просто отрекаешься сейчас, ты вступаешь с ним в битву. И битва эта – на всю жизнь, а может, и дальше. Готов ли ты к такому?

Мучительная судорога пробежала по лицу базилевса, оно стало вдруг старым и страшным, и он так похож сделался на кадавра в его пирамиде, что даже Коршун содрогнулся.

– Да нет у меня выбора, – закричал Буш, – нету, понимаешь?!

И он рассказал Коршуну все. Все, что видел, и все, что слышал. Про живого мертвеца, через которого управляют государством, и про Мертвеца мертвого, великого, от которого все началось. Только про Брахмана, про хамбо-ламу рассказывать не стал, это было бы уже чересчур. Торопясь, запинаясь, захлебываясь, он говорил, как ему страшно и как с ним хотят сделать то же самое – но он лучше умрет. Хотя, может, им только того и надо, чтобы он умер, – тогда будет еще один в Великой цепи непогребенных. А значит, он не умрет. То есть он умрет, конечно, но сперва уйдет, сбежит отсюда. Потому что другого выхода у него нет – во всяком случае, пока он человек. А сколько он еще будет оставаться человеком, об этом, наверное, не знает даже комодский дракон в его кабинете…

Коршун молчал, склонив голову, и ничего не говорил. О чем он думал в этот миг? О золотых ли погонах, о власти и деньгах, о матери, терпеливо ждущей его возвращения в маленькой своей квартире, о Буше, которому грозила смерть, а то и похуже смерти. Что он мог, он, Коршун, и что должен был сделать сейчас? Разве не спасал он Буша много раз, разве не отдал он свой долг наконец, разве не свободен поступить так, как велит ему страх и присяга?

Сборы были короткими. Да, собственно, и не было никаких сборов – ровно столько, чтобы потайными путями, известными теперь Хранителю, вывести Буша из дворца. Проблем нигде не возникло, никто не задавал вопросов, только обмирали при виде грозного Хранителя и еще более грозного базилевса – кому же хочется раньше времени сыграть в ящик? И лишь на последнем, внешнем рубеже молодой подтянутый полковник осмелился почтительно осведомиться: куда следует базилевс, когда есть твердое предписание не выпускать его за пределы дворца одного, без триумвиров?

Базилевс дрогнул, кинул затравленный взгляд на Коршуна. Тот стоял неколебимо, тени от ламп вырезали на лице мраморные морщины.

– Операция «Гарун аль-Рашид», – сказал он спокойно. – Базилевс выходит в город неузнанным, чтобы окунуться в жизнь народа…

Но полковник по-прежнему стоял на дороге.

– Потентат, – сказал он (именно так и назвал – не «августейшим», не любым другим титулом, а просто «потентат»), – я должен быть уверен, что вы выходите по собственной воле, что вас не принуждают и не похищают.

Базилевс медленно сдвинул на него свои глаза, словно каменные сейчас, секунду смотрел, не отрываясь, – сила от мертвеца еще жила в нем, и полковник не выдержал, опустил взгляд.

– Кто может меня принудить? – спросил базилевс. И, не дождавшись ответа, ответил сам: – Никто.

Хранитель, пользуясь моментом, отодвинул подчиненного, пропустил Буша вперед, сам пошел следом, чувствуя спиной пристальный, прицеливающийся взгляд полковника, а бедром – свой холодный пистолет с полным магазином патронов.

Он вышли на площадь – Буш почувствовал, как полыхнула в нем сила. Почувствовал это и Коршун: здесь, у Восточных ворот, видимо, было особенное место, не зря неподалеку высилась пирамида кадавра. Секунду они стояли и смотрели вниз, туда, где простиралась площадь, где простирался весь мир… Потом спохватились, не говоря ни слова быстрым шагом пошли прочь – мимо почетного караула, мимо праздных туристов, жующих мясные пирожки пополам с мороженым, когда-то вкусным, славным на весь мир, ныне же почти несъедобным, на сплошном пальмовом масле, на чистой ерунде.

Площадь, сверху бесконечная, прервалась на удивление быстро. Они вошли в переулки, завернули в один, второй, третий. Последний переулок был короткий, гулкий, пустынный, ни единого человека не было тут в этот ранний час. Только здесь они почувствовали себя в сравнительной безопасности.

И тут, наконец, Буш спохватился.

– А как же твоя мать? Они ведь ее теперь… Они тебя…

Он растерянно умолк, он-то знал, чего можно ждать от триумвиров. Но Коршун только улыбнулся.

– Не беспокойтесь, базилевс. Я спрятал ее, спрятал надежно.

– Хорошо, – кивнул Буш, думая уже о чем-то своем. – Хорошо. Тогда идем, нас будут искать. Для начала надо где-то спрятаться.

Он двинулся вперед, прошел несколько шагов, услышал, что позади никого, обернулся – Хранитель все стоял на том же месте.

– Что такое? – удивился Буш. – Идем, времени мало. Они, наверное, уже тревогу объявили.

Но Коршун только головой покачал.

– Прощаться надо, Максим Максимович, – сказал он невесело.

– Прощаться? – занервничал Буш. – Почему прощаться? Я думал, ты со мной.

Буш развел руками.

– Нельзя.

– Почему нельзя, что случилось?

– Они все предусмотрели, триумвиры. Перед тем как повесить на меня погоны, в меня вшили радиочип.

– Радиочип?

– Куда бы я ни пошел, отследят по сигналу. Так что от меня лучше держаться подальше. Придется вам самому.

– О господи. – Буш растерялся, не знал, что сказать, вернулся, подошел к Коршуну, положил руку на плечо. – Какая глупость, какая ерунда… Если бы я знал!

– Вы много чего не знаете, базилевс, – улыбнулся Коршун. – Может, оно и к лучшему.

– Саша, перестань… Хватит звать меня базилевсом. Ведь мы друзья и… И я не базилевс никакой, ты же знаешь.

– Знаю.

Коршун вытянулся, щелкнул каблуками, как положено по артикулу дворцовой службы хранителей.

– Прощай, Максим Максимыч. Даст бог, еще увидимся. А Бог не даст – так пусть хоть дьявол…

На глазах его стояли слезы. Буш не выдержал, притянул его к себе, обнял, держал, не отпускал.

– Пора… – прошептал Коршун. – Пора. Времени совсем нет.

Буш развернулся, пошел прочь. Он шел, не оглядываясь, как будто жена Лота, чтобы не остолбенеть, не превратиться в соль, в камень. Он шел и потому не увидел, как Коршун вытаскивает пистолет.

Коршун врал. Он не прятал маму. Да и зачем ему ее прятать, если он стал одним из самых могущественных людей в стране. Но так было всего полчаса назад. Теперь все изменилось. И времени подстелить соломку не было совсем, это он знал наверняка… А еще он знал, что триумвиры ему не простят. Нет, его не поймают, тут он тоже соврал: не было никакого чипа в руке, а если бы и был, вырезать его морским кортиком – дело двух минут. Но мать, мать… Они отыграются на матери. Значит, надо было выбирать – между ней и Бушем. Надо было выбирать, и быстро, прямо сейчас.

И он выбрал.

Коршун поднял пистолет. Помедлил секунду и поднес к виску – так, чтобы наверняка, чтобы не промахнуться. Подождал, пока Буш завернет за угол, и нажал спусковой крючок. С шумом взлетели вспугнутые сизари, а вместе с ними взлетела ввысь душа Коршуна – белая, чистая, не омраченная ни предательством, ни изменой.

Он упал на холодный, жесткий асфальт и уже не слышал, как где-то неподалеку взвыла полицейская сирена. Но услышал Буш. Услышал и понял, что Коршун был прав и их уже ищут…

За себя Буш не боялся. Каждый десятый мужчина в стране был похож на него. Если самому не назваться базилевсом, никто и не заподозрит. Так что искать его будут только хранители. Да и тем, наверное, не скажут сути: побег базилевса – чрезвычайное происшествие, скандал и кошмар. Скажут, может быть, что появился опасный террорист, похожий на потентата, смутьян и революционер, которого нужно во что бы то ни стало изловить. А хранители не вездесущи, так что время у него есть. Осталось только понять, куда именно двигаться теперь.

А может, и не двигаться никуда, просто затеряться в Москве? Но здесь у него нет знакомых – если, конечно, не считать триумвиров, пары-тройки министров да нескольких человек дворцовой челяди. Были бы деньги, можно было бы спрятаться где угодно. Формально деньги у него имелись – деньги несчетные, неисчислимые, и в разных концах земли причем, в самых разных странах. Вот только ключа к этим деньгам не было. Никто же не рассчитывал, что базилевс уйдет в бега, и даже простейшей кредитной карты ему не оформили… Ну нет, так и нет, будем исходить из того, что есть.

А был у него во всем мире один только его отчий дом, родимый мухосранск – в пятнадцати часах езды на поезде от столицы мира. Дома, он знал, и стены помогают. Конечно, ехать домой было опасно, там, скорей всего, ждала его засада. Но ведь и Буш был не дурак. Он не собирался идти прямо к себе на квартиру. Был у него один запасной адрес…

Когда Буш заканчивал школу, недалеко от него, в соседнем доме, жил алкоголик дядя Коля – а точнее сказать, умирал понемногу. Алкоголик этот когда-то был хирургом, и, говорят, хорошим. Но потом ошибся, отрезал что-то не то влиятельному человеку – выпил, кажется, перед этим.

Впрочем, нет, не выпил ничего, и вообще не так все было.

Пациента этого из аварии взяли – «Мерседес» в лепешку влепило о грузовик, вывернуло наружу крашеными немецкими потрохами. Мертвеющего, синего от потери крови, привезли влиятельного в пятницу, в три часа ночи, и уж ни на что он тогда влиять не мог, конечно, даже если б и захотел.

Позади у дяди Коли был безумный день с кучей операций, и глаза уже щипало, жмурило от усталости, когда в приемный покой вошло на потертых носилках окровавленное тело. Его с шутками и прибаутками волокли врачи «Скорой помощи», сгрузили скорей от греха, чтоб не погнали в другую больницу. Пациенты, пришедшие своим ходом, смотрели с ужасом на бренную оболочку, которую почти уже оставила душа.

– Жить будет, доктор? – робко осведомился один из них.

– Это уж как я решу, – строго отвечал дядя Коля.

Это была, конечно, тоже шутка, но о ней донесли родным, а они шутку не оценили. Решили, что приговорил больного доктор, а не глупое стечение звезд на небе.

Словом, день выдался тяжелый, невыносимый, вот и промахнулся хирург, отчекрыжил не то, не там. Не по злобе, конечно, а так уж вышло, не он первый, не он последний. Влиятельный, однако, не оценил добрых намерений, так и умер под ножом, а сказали – зарезал.

– А вот и не зарезал, ничего не зарезал, – толковал Бушу дядя Коля, склонив косматую седеющую голову над столом, где благоухал на блюдце соленый огурец, и водка плескалась в стопке вольною птицей, норовя взлететь и камнем, соколом упасть в глубины живота, а там уж и почки, и печень, и весь органон был бы охвачен ее благодетельной силой, все в точности по врачебной науке. – Не зарезал – не спас!

Строго говоря, граждане судьи, виноват-то был анестезиолог – это если приглядеться к делу без гнева и пристрастия. Все он, лысая сволочь, он писал диссертацию по препарату… нет, не буду говорить, какому, чтобы под статью о клевете не попасть. Одно только скажу: препарат был неопробованный, экспериментальный, а он его на людях, на людях, гад, – вот и остались от больного рожки да ножки, а все аллергия виновата, мгновенный отек легких, анафилактический шок. Интубация, адреналин, все доступные процедуры – ничего не спасло. Клиент и без того на ладан дышал, а тут и вовсе сердце встало, не завелось, привет родителям и всем знакомым.

Виноват, повторим, был анестезист, но отвечать, как всегда, довелось хирургу. Вот он и ответил. Затравили дядю Колю злые родичи покойного, чтоб им за это ни дна ни покрышки, добились увольнения и суда.

– Спасибо судье – добрый человек, дал всего два года условно, а мог ведь и ногою по яйцам дать, – бормотал дядя Коля, и взмывали стрижами, ласточками все новые стопки, и ныряла водка в желудок, и грела сердце, и туманила мозг.

– Да, да, два года условно – это немного, – соглашался Буш, – мог и ногой, конечно.

Ну вам, может, два года немного, а дяде Коле вполне хватило. Запил дядя Коля – страшно, нечеловечески, как только на святой Руси умеют. А пьющий хирург – это уже и не хирург вовсе, это насмешка природы: глаза, хоть и зоркие, слезятся, руки, хоть и сильные, трясутся. Это, воля ваша, выходит уже совсем другая специальность: то ли мясник, то ли киллер на доверии.

Конечно, не надо понимать всё буквально. Все врачи могут пить, и все пьют, и многие остервенело, день за днем, год за годом. И, заметьте, на качестве услуг это никак не сказывается, как умирали пациенты, так и продолжают умирать. Но почему-то единственные, кому пить не дозволяют, так это хирурги – и где после этого справедливость?

– Нет справедливости, – соглашался Буш, отставляя подальше хрустальную стопку с водкой-предательницей. – Может, хватит вам, дядя Коля?

– Молчи, сопляк! – крикнул дядя Коля и кулаком так ударил по столу, что в буфете треснул и раскололся туманный от старости стакан. – Мне хватит, когда прах мой остынет и смешается с мировым разумом…

Нет, дяде Коле точно было не хватит, душа его горела вулканом, жаждала справедливости. А ее все не было, да и, скажем прямо, не могло быть.

Как раз от отсутствия справедливости и пил наш дядя Коля, а за это отовсюду его выгоняли. И чем больше выгоняли, тем больше он пил, и опять, и снова – так что вся жизнь стала порочным кругом и развалилась в руины. Дочка, не выдержав отца-алкоголика, вышла замуж и уехала к мужу, жена сбежала к любовнику.

Бить любовника и возвращать жену дядя Коля не пошел, хотя собутыльники – два молодых гастарбайтера – его сильно к тому подначивали.

– Бигзор бармегардад, – говорили ему внушительно. – Касе, ки ба ту хӯроки нисфирӯзӣ омода хоҳад буд?

Но дядя Коля только головой качал – со временем ставшей пегой и косматой, как у старого пса.

– Намехоҳам, – говорил он. – Это ее жизнь, а мне пропадать.

Его тощая угрюмая фигура, во все сезоны в одном и том же засаленном плаще, перемещалась теперь по двору, словно заблудшая тень с берегов Ахерона. Летом он вставал рано утром, раньше дворников, и шел в ближний лес собирать грибы, а когда грибов не было, собирал бутылки. Теперь нельзя было поверить, что когда-то этот человек держал за хобот саму смерть и от единого его движения зависела жизнь очень важных персон.

Именно он посвятил Буша в тайное знание о врачах и рассказал все, что знал сам, и даже больше. Человек он был простой, но лишь дело касалось медицины, начинал говорить велеречиво и сладкоглагольно.

– Тяжело быть хирургом – и вотще! – проповедовал дядя Коля с горечью много бывалого человека.

Он был прав, прав тысячу раз. Хирургия – не увеселительная прогулка, она требует от человека изящества и легкого садизма. Здесь нужно пилить больного вдоль и поперек, и по кругу тоже, пилить красиво и без гарантии, что получится. То ли дело терапевт: выписал пилюли, больной принял, его пронесло – и опять готов к лечению, гип-гип, ура! Хирург же – совсем иной коленкор. Тут следует резать, строгать, кромсать, потрошить, вычищать, снова резать, и так без конца, ведь плоть, в отличие от духа, неуничтожима и все время себя воспроизводит.

– Врач, держащий пальцы веером, чтобы на них удобнее было надевать перчатки, врач, красиво спасающий больного, – это для кино, – говорил дядя Коля. – На самом деле все проще и страшнее. Санитаров нет, ассистенты – идиоты, анестезист – сволочь, а если не сволочь, то пьяная скотина, нанюхался с утра казенного обезболивания. Перчатки, бахилы, шапочки, антисептики, маски, колпаки – всего этого не существует или покупай сам.

– Что – и перчатки за свой счет? – не верил Буш.

– Да, – кивал дядя Коля, – и перчатки тоже. А ведь нужны одноразовые – брать за горло судьбу, она же любит чистоту и деликатность. Ко всему надо деликатно, ко всему бережливо… Одноразовые шапочки по полгода носишь, и ничего им не делается, только в дырках все, как в тоннелях, хоть поезда сквозь них пускай.

Не только о шапочках, о многом рассказывал старый хирург, ни о чем не умолчал: пусть знает будущий эскулап, какого дурака он готовится свалять.

– Аспирантам, интернам и ординаторам за работу не платят, – сурово чеканил дядя Коля, – санитарки вымерли, как мамонты. Никто уже не различает, где санитар, где доктор, где больной – вид у всех одинаково похабный.

Рассказывал, как экономили на наркозе – давали не полную анестезию, а спинальную: все, что ниже пупка, немеет, а голова у среднего пациента и без того не работает.

– Тут, главное, руки больному привязать, чтобы врача душить не начал… Очень они нас не любят, пациенты, наверное, чувствуют что-то. Или просто догадываются…

Даже истории болезни звучали у дяди Коли, как злые сказки: «дважды падал с третьего этажа, на третий раз не смог дойти, упал со второго», «безуспешно пытался отрезать себе голову», «носовое кровотечение, переходящее во внутреннее», и все в таком вот роде.

– И никаких шуток, все правда, хоть сейчас можно заглянуть, прочитать, – настаивал бывший хирург.

Вот такой человек вводил Буша во врата медицинской учености.

Но, несмотря на диковинного наставника, на все истории и страшилки, Буш все-таки поступил в медицинский. И специализацию себе выбрал хирургическую. Ведь он, Буш, был совсем не то, что старый алконавт дядя Коля, уж в его-то руках скальпель не дрогнет и неповинный орган не посечет. Вышло, конечно, не так, как он думал, да и вообще жизнь перевернулась с ног на голову, но одно оставалось неизменным – взаимная его приязнь со старым хирургом, которую нельзя было преодолеть, сколько ни выпей.

Вот именно поэтому, как к последнему приюту, направлялся сейчас Буш к дому дяди Коли, даже не предупредив о визите, – а впрочем, так оно и спокойнее.

Глава 18

Рыцари

Если бы кто сейчас подошел к стандартному шестнадцатиэтажному дому по улице Усиевича, поднялся бы на шестой этаж – лифтом или, если лифт сломан, то можно и пешком, пыхтя и кляня скуповатый ЖЭК, экономящий на ремонте, – и приложил ухо к коричневой дерматиновой двери с номером 34, то ничего бы он не услышал. Но если бы, ничего не услышав, не отошел бы сразу, а продолжал смиренно ожидать у моря погоды, рано или поздно терпение его было бы вознаграждено. До него донеслась бы тихая, завораживающая сердце песня, которую печально выводил чистый девичий голос…

«Жили у бабуси

Два веселых гуся,

Один черный, другой вздорный,

Два безвидных гуся.

Стали тянуть карму

У кого кошмарней?

Один томный, другой стремный,

Оба лучезарны.

Мыли лабутены

На краю вселенной,

Один пьяный, другой странный,

Два гуся нетленных.

Оба гуся спьяну

Отошли в нирвану,

Гуси были, гуси сплыли —

Спят в паринирване.

Ой, гуси пропали,

Гусей закопали!

Разноси к чертям планету,

Жги, бабуся Кали…»

Пение за дверью прервалось, стали слышны человеческие голоса.

– Что за песня такая?

– Старинная, колыбельная. Ее еще мне бабушка моя пела.

– Это бабушку твою, что ли, Кали зовут?

– Напрасно смеешься. У меня такая бабуля была – она, случись чего, самому кадавру горло могла перегрызть. Жалко, умерла старушка, а так бы сносу ей не было. Теперь таких не делают, теперь таких рожать надо…

Удивительный этот разговор происходил между двумя рыцарями Ордена – слесарем Василием и гимнасткой Настей, той самой, которая, по верному предположению Чубакки Рыжего, подбросила ему в сейф записку, переполошившую не только хранителей, но и самих триумвиров. Еще больше следовало бы напугаться базилевсу, потому что записка эта, при всей ее краткости, имела к нему самое прямое отношение. Но базилевсу никто ничего не сказал, и светоносный, как все думали, по-прежнему коротал время в сомнительной компании варана комодского, обыкновенного.

Тут, конечно, многие удивятся – как так вышло, что рыцарем тайного ордена сделалась женщина? На дворе, однако, стоял XXI век, много воды утекло со времен первых тамплиеров и розенкрейцеров, а женщины были эмансипированы раз и навсегда. Теперь они могли тайно, а равно и явно изъявлять свою волю на выборах и становиться не только леди, но даже и рыцарями.

Хотя, если начистоту, Настя была не совсем рыцарем, а всего только сквайром-оруженосцем. Причиной этому стали не половая дискриминация, как можно подумать, а лишь небольшой срок ее пребывания в Ордене. Теперь же, после удачно проведенной операции, Настю просто обязаны были посвятить в рыцари. Так, во всяком случае, считал слесарь Василий.

– Ты, Настасья, считай себя уже рыцарем, – говорил он солидно, перебирая свои слесарные причиндалы, которыми можно было починить не только водопровод, но и любую коммуникацию на свете. – Получишь светлый плащ, кинжал, начнешь бороться с мировым злом – все у тебя будет как у людей.

Такой взгляд на вещи, наверное, многих бы удивил, но Настя отнеслась к словам старого слесаря весьма серьезно. Пока Василий ковырял гаечными ключами дырку в раковине, она, разгладив мятую бумажку, вслух заучивала по ней клятву рыцаря.

– Я, имярек, рыцарь Ордена, клянусь моему господину и повелителю, и преемнику Князя Света, и всем его наследникам в вечной верности и послушании. Клянусь, что не только словом и делом, но и всеми силами души и разума моего буду служить высокой цели Ордена… Обещаю повиноваться Великому магистру Ордена и быть послушным, как того велят уставы, даже если и потребуют от меня отдать мою собственную жизнь…

Голос ее от волнения сорвался, она остановилась и посмотрела на Василия. Глаза у Насти, заметил тот, были тускло-голубые и будто слегка повытертые, как наше северное небо. Может, от природы так было, а может, это самое небо отражалось в них столько лет, что уже и глаза стали его частью.

– И такое случается, – кивнул Василий, не отрываясь от работы – он был рыцарь опытный, повидал на своем веку всякого. – Жизнь, милаха, не самое страшное, что можно потерять. Но только Орден на то и стоит, чтобы ни жизнь твоя, ни душа не понесли никакого урона.

Настя ничего не сказала на это, опустила глаза на линованный листок, где горел жарким огнем писанный от руки текст клятвы.

– Даю обет бедности, отрекаюсь от имущества своего, от родственных и иных связей, – говорила она, глядя в листок. – В жизни моей и смерти отныне волен лишь Великий магистр и командоры Ордена. Клянусь исполнять все приказы Магистра и вышестоящих братьев без обсуждения и размышлений. Клянусь отдать все силы для уничтожения богомерзкого царства Мертвеца и слуг его, триумвиров. Клянусь прервать бесчеловечную цепь перерождений базилевса и тем освободить мою родину и весь мир от темной власти Сатаны… Да будет так!

– Все верно, – заметил Василий. – Только «да будет так!» – это не ты скажешь, это великий приор, который тебя посвящать станет. И еще мечом по плечу огреет – не больно, но чувствительно. А бумажку ты сожги – не ровен час кто обнаружит.

Настя прижала руки к груди, глаза ее горели.

– Даже не верится, что буду рыцарем, – сказала она. – Вот бы бабуля-покойница порадовалась.

– Да, это тебе не гусей в мировом океане купать, это дело серьезное… – снова кивнул Василий.

Василий знал, что говорил. Несмотря на невысокий социальный статус – до сих пор, кажется, в стране нашей не установили ни одного памятника слесарю-сантехнику, – в Ордене он занимал видное место. Проще говоря, без него Орден был как без рук: в городе часто ломался ветхий уже и редко чинимый водопровод. И хотя Орден был организацией чрезвычайно могущественной, своими силами справиться с канализацией он не мог – ибо это стихия первобытная, изначальная, не подчиненная даже высокой магии.

Читатель, конечно, спросит, что же это за орден такой, о котором столько разговоров, но нет никаких вещественных доказательств его существования – даже свидетельства о госрегистрации не имеется? К сожалению, ничего определенного сказать мы тут не можем, разве что взяться пересказывать все те же слухи и домыслы, о которых вы, наверное, и так осведомлены не хуже нашего.

Единственное, о чем, пожалуй, все-таки можно упомянуть, так это то, что Орден был делом настолько тайным, что никто толком даже не знал, как именно он называется – не исключая его сквайров, капелланов, рыцарей и даже, чем черт не шутит, самого Великого магистра. Может, он и вовсе никак не назывался – по той простой причине, что это был единственный орден в стране, да и вообще единственное тайное общество, если не считать за таковые незаконные казино, у которых есть свои рыцари, за лишнюю фишку готовые удавить весь видимый и невидимый мир.

Конспирация тут была настолько высокая, что даже те члены Ордена, кто знал друг друга в лицо, не знали настоящих имен своих товарищей. Так что и Василий был не Василий, и Настя – не Настя, и если уж правду говорить, то и канализация была не канализация, а тайный канал пневмопочты для быстрой доставки сообщений.

Пневмопочта по нынешним временам – дело крайне редкое. Для чего, спросит кто-то, было разводить такую экзотику на ровном месте, если есть телефоны и интернет?

К сожалению, для нужд тайного ордена и то и другое подходило плохо. О том, что в стране прослушиваются телефоны и просматривается электронная почта, знали все – исключая, пожалуй, народ. Народ почему-то упорно верил, что жульничать может только он сам, а все остальные будут играть с ним честно. Эта убежденность народа, что именно он самый ушлый и всех в конце концов надует, была главной его верой на протяжении столетий. Рядом с этой верой меркли учения Христа, Будды и Магомета, не говоря уже об эволюционной теории Дарвина.

Так или иначе, самым надежным средством связи, как ни странно, оказалась простая пересылка сведений на бумаге, упакованной в специальные тубы. Оттого-то и работала круглосуточно пневмопочта, тугой паутиной соединяя отдаленные концы города, а там, где не доходила сеть, сновали незаметные курьеры – уполномоченные рыцари Ордена. Рыцарей этих сложно было убить, еще сложнее – поймать, и уж совсем невозможно было заставить их выдать доверенные им тайны. Гонцы-рыцари знали многие хитрости и уж такой простой трюк, как откусывание себе языка с последующим захлебыванием собственной кровью, исполняли не задумываясь. Во многом знании есть много печали, говаривал когда-то Шломо Иедидиа, и гонцы, словно подтверждая старые еврейские пересуды, были, пожалуй, самыми печальными людьми на свете…

Один из таких рыцарей уже поднимался по лестнице дома на Усиевича – они всегда поднимались по лестнице, эти рыцари, даже если лифт работал, такова уж была техника безопасности. Именно поэтому, наверное, среди гонцов совсем не было тучных людей: тысячи, десятки тысяч ступеней преодолевали они ежедневно, не требуя за то премий и сверхурочных, и вообще ничего не требуя, кроме права умереть за Орден.

Нашего рыцаря звали Быстроногий – во-первых, потому, что так оно и было на самом деле, а во-вторых, гонцов защищала высшая секретность и они не носили традиционных имен, только цветистые прозвища, как у индейцев: Соколиный Глаз, Острый Коготь и так далее, вплоть до Белой Орхидеи, кому что нравится…

Поднявшись на шестой этаж, Быстроногий бесшумно подошел к дерматиновой двери, остановился, прислушался на миг. Не услышав ничего ни внутри, ни снаружи, приложил руку к замочной скважине – и дверь тут же открылась, словно сама по себе. Рыцарь нырнул в потаенные недра квартиры.

Гонец шел совсем тихо, но, когда вошел все-таки в квартиру, увидел стоящего в прихожей Василия с занесенным гаечным ключом – и вздрогнул помимо воли.

– Легче, легче, – сказал Быстроногий. – Это я.

– А пароль? – спросил Василий.

– Ты меня не узнаешь?

– Пароль, – упрямо повторил Василий.

– 1267189935, – отвечал Быстроногий.

Для пущей секретности пароли составляли из цифр, потому что слово можно случайно угадать, а вот десятизначное число угадать гораздо сложнее.

Василий отступил в сторону. Быстроногий прошел в квартиру и, хотя тут же были Василий с Настей, не поленился обойти ее всю, чтобы знать наверняка, что никого тут больше нет.

Квартира была большая, со множеством комнат. Сейчас она стала единственной на этаже, когда-то в нее объединили все прочие. Входные двери, кроме одной, вели теперь в стену, для пущей секретности дополнительно укрепленную кирпичами.

– Что-то срочное? – спросил Василий у разведчика.

– Срочное, – отвечал тот коротко. – Пару часов вам придется где-то погулять…

– Я еще пневмопочту не дочинил…

– К чертям пневмопочту, – холодно отвечал Быстроногий.

Василий удивился.

– Ты очумел? – сказал он искренне. – Орден без связи останется.

– К чертям связь, – не меняя физиономии, повторил рыцарь.

– Куда же мы пойдем? – не унимался Василий. – Настю ищут, вдруг хранители объявятся? Что мне делать тогда, драться с ними?

Гонец молчал секунду. Потом взглянул на часы.

– Два часа, – сказал он сухо. – Гуляйте, об остальном будете осведомлены отдельно.

Василий хотел еще протестовать, но вспомнил, что гонцы, несмотря на их суетную работу, относятся к старшим ступеням посвящения, где-то между командорами и бальи, и слова протеста застряли у него в горле.

Он быстро собрал весь своей инструмент в чемоданчик, и они с Настей прошли к выходу. Быстроногий больше не взглянул на них, стоял у окна, не отрываясь смотрел на улицу.

Василий молча подтолкнул Настю к двери, и они вышли на лестничную клетку. Настя хотела спросить что-то, но Василий прижал палец к губам…

На улице было холодно и грязно, слабый ветер не мог одолеть смога, лишь медленно перемещал вдоль улиц дымные, горько пахнущие облака, в которых гасли запахи, звуки, краски и даже сам дневной свет. Гулять в такое время было глупостью несусветной и погибелью для легких.

– Пойдем-ка перекусим, – решительно сказал рыцарь Василий.

Через пятнадцать минут они уже проталкивались сквозь толпу в дешевой забегаловке, держа в руках по тарелке пельменей и стакану жидкого белесого кофе. Все места были заняты, кроме одного круглого столика без стульев в дальнем углу, будто нарочно оставленного для них. С двух сторон столик был ограничен стенами, так что, когда они встали за него, мест за столиком больше не осталось, и никто не мог к ним присоединиться, даже если бы очень хотел.

Настало уже время обеда, народ толпился вокруг, и шум стоял неимоверный, а значит, беседовать можно было спокойно, не опасаясь чужих ушей. Василий покосился на соседей – компанию работяг с красными от водки лицами. Один из них – крупный, лысый, отдаленно напоминавший депутата от коммунистов, кричал так, будто хотел взорвать атомную бомбу. Остальные тоже переговаривались далеко не шепотом. Как это часто бывает при громком разговоре, понять, что именно говорят, не было никакой возможности, отчетливо звучали только бранные слова, которых, надо отдать работягам должное, звучало тут в избытке…

С минуту Василий и Настя сосредоточенно ковыряли пельмени вилками. Пельмени были белые, разваренные, привкус у мяса – бумажный, но оба так погрузились в свои мысли, что вкуса не замечали.

Первым заговорил Василий.

– Что ты сказала стрелку? – спросил он.

– Сказала, что Рыжего нельзя убивать, – не поднимая глаз, отвечала девушка. – Что у него важная миссия.

– Он поверил?

– Нет, конечно. Кричал, что во всем виноват Чубакка. И что, если бы не Чубакка этот самый, все бы у нас было хорошо, и дедушка его тоже был бы жив.

– А ты что?

– А я ему объяснила, что пенсиями не Чубакка занимается. И что если он хочет отомстить, то может застрелить министра экономики, а также министра социального развития и всех их замов вместе с секретаршами и аппаратом. Тут он чуть-чуть остыл и уже мог говорить разумно.

Василий подцепил вилкой протекший дырявый пельмень, не горячий уже, остывший до теплого, отправил в рот, прожевал, задумчиво посмотрел в окно…

– Что в итоге?

– Растолковала ему, что он теперь в резерве Ордена, взяла клятву без команды ничего не предпринимать и отправила домой.

Василий секунду подумал, потом удовлетворенно кивнул головой.

– Молодец, девка. Хороший из тебя будет рыцарь. Умный.

На щеках Насти расцвели пунцовые розы и тут же увяли, стали бледными.

– Я все-таки не понимаю, – сказала она озабоченно, – что с Быстроногим?

– А что с Быстроногим? – Василий не глядел на нее.

– Он какой-то не такой… Не дал починить связь. Прогнал нас. Что за срочность такая? Тебе не кажется, что происходит что-то странное?..

Старый рыцарь только головой покачал.

– Происходит, – отвечал он хмуро. – Хоть и не знаю, что. На моей памяти такого не было.

Они умолкли, дружно ткнули вилками в пельмени. Настя рассеянно посмотрела в пыльное, грязное, почти не пропускавшее света окно.

– Может быть, великий капитул?

Василий задумался. Выплюнул изо рта кусочек салфетки, контрабандой забравшийся в пельмень, постукивал вилкой по столу.

– Капитул, говоришь? Ну разве что экстренный. Созванный срочно, притом вручную, гонцами – пневмопочта-то не работает.

Он вздохнул.

– Хотел бы я знать, что там у них стряслось, раз они вне срока созывают великий капитул. Кадавр, что ли, восстал…

Василий осекся – Настя пнула его ногой под столом.

В пельменную вошли два хранителя в черной форме, внимательно осматривали помещение, проталкивались сквозь клиентов, явно искали кого-то. Если человек, как им казалось, пытался спрятать лицо, не стеснялись, брали за подбородок, поднимали вверх, к свету, чтобы лучше видеть.

Настя почувствовала, как покрывается гусиной кожей.

– Это за мной, – прошептала она. – Из-за Чубакки…

– Стой, не дергайся, – тоже шепотом велел ей Василий. – Ешь.

Он наколол на вилку ускользающий пельмень, исподлобья мазнул взглядом по хранителям. Один молодой, рыжий, высокий, второй лет сорока, видимо, старший у них, с лицом жестким, твердым. Судя по виду, оба опытные, тертые, на кривой козе не объедешь… Еще пара минут у них с Настей имеется, а потом придется что-то делать.

Вопрос только – что?

Можно, конечно, попробовать прорваться к выходу, а там – давай бог ноги! А если стрелять начнут? Да и на улице в случае чего не убежишь, подоспеет полиция, повяжут, отведут в участок. А там уж и хранители подтянутся, начнут развязывать языки, а это они умеют, дело знакомое, вкусное, любимое. Ах ты, черт, надо же было такому случиться! А все келейность дурацкая и гонор гонцов…

Хранители между тем хоть и не быстро, но подвигались к ним, проталкивались через толпу, все так же зорко поглядывали по сторонам.

Василий посмотрел на Настю. Она наклонила голову, замерла, только плечи чуть подрагивали. Ах, как глупо это все, глупо и не ко времени. Сидели бы они себе на Усиевича, да пусть бы даже и капитул там собрался – тихо заперлись бы в ванной, и все дела. Но нет, надо было их выгнать, там, видишь ли, секретность… а что теперь с девчонкой будет?

Может, изобразить пьяного, броситься, отвлечь внимание, а она тем временем прорвется к дверям? Хорошо, если прорвется, а вдруг клиенты задержат – у нас, известно, народ любит власти помогать, особенно когда его не просят. Да и не хотелось, признаться, самому идти в лапы хранителей. За нападение ему и срок могут выписать, а если начнут разбираться, что да почему, страшно подумать, до чего могут докопаться.

Документов хранители не спрашивали, видно, хорошо знали, кого ищут…

– Я побегу, – сквозь зубы проговорила Настя.

– С ума сошла… – прошипел он, старательно ужевывая пельмень – со стороны и непонятно было, что они разговаривают.

– Я не смогу, – сказала она умоляюще, – если меня возьмут, начнут пытать, боюсь, не выдержу, скажу все, что знаю…

Голос у нее дрожал, глаза были на ровном месте.

Ах ты, черт, вот тебе и гуси у бабуси, вот тебе и посвящение в рыцари! Но язык слесаря уже работал прежде головы, болтал, успокаивал:

– Уймись, девка, кому ты нужна – пытать тебя… Да и что ты там знаешь, что ты можешь сказать?

Настя не слушала, паника захлестнула ее:

– Я не выдержу, не выдержу… Пусть лучше выстрелят – и чтоб сразу!

Он только зубами скрипнул. Может, правы были древние, что не брали в Орден баб? Ну не женское это дело, рыцарем быть, что в Средние века, что сейчас. Женщине дома нужно сидеть, детишек воспитывать, а тут… Все под Богом ходим, конечно, только не до всякого ему дело есть.

Настя отложила вилку, подняла глаза. Лицо у нее было бледное, решительное.

Ах ты, господи ты боже мой! Что делать? За руку схватить, не пускать – шум поднимется, внимание привлечешь. А если побежит, то как раз в спину и бабахнут.

Хранители уже были в двух шагах. Один скользнул взглядом по Василию, рыцарь скорчил на небритой роже умильное выражение – горючая смесь патриотизма, преклонения и восторга, не подкопаешься. А Настя уже уперлась руками в стол, чтобы резче был рывок – оттолкнуться, выбросить себя над столами, сломя голову броситься к окну, выбить стекло…

И тут в голове словно молния сверкнула. Как же он сразу не понял!

– Стой, – прошипел он так, что она вздрогнула. – Они не тебя ищут!

– Не меня? – глянула с робкой надеждой.

– Они мужика ищут. Мужикам в лица заглядывают…

Секунду Настя еще стояла, напрягшись, как струна, но тут же и поняла, что прав старый рыцарь. Дошедший до стены хранитель – тот, что повыше, рыжий – посмотрел на нее совершенно равнодушно и повернулся к пьяным пролетариям. Те глядели недружелюбно, но все-таки поутихли: все знали, что такое хранители – и без причины руки-ноги переломают, а уж если виноват в чем, до конца времен законопатят, мать родная не вспомнит, как тебя звали.

Удовлетворившись, по всей видимости, осмотром и не найдя того, кого искали, хранители стали протискиваться к выходу… Ноги у Насти подкосились, она навалилась животом на столик, едва не перевернула вместе с пельменями, в последний момент Василий успел подхватить.

Задумчивым взглядом он проводил уходящих хранителей.

– Что-то случилось, – сказал он. – Что-то из ряда вон…

Глава 19

Дорога

Здесь, на стоянке, было зябко и влажно, откуда-то сбоку ветер доносил слабый запах гари – и совсем близко, плотно воняло соляркой, сложно перемешанной с бензином. Чудовищные грузовики взревывали моторами, стреляли черным выхлопом и тяжело выворачивали со стоянки прямо в серую, заметавшую горизонт пустоту. Уменьшались, таяли вдалеке, как древние корабли викингов, только не безумных берксерков с обметанной кровью ртом везли они в своих недрах, а безобидные мороженые овощи и фрукты, а если и попадалось где-то мясо, то безликое, говяжье или свиное, убитое в строгом соответствии с требованиями санэпиднадзора.

Коля Беспалый хмуро ревизовал видавший виды мотор своего старого, песзнаетсколькилетнего «Дэу», – ревизовал, копался, глухо выстукивал железные кишочки масляным ключом. Копаться, прямо скажем, было нечего: все, что нужно, давно уже выкопано и починено. Но над душой стоял, свербел зубным сверлом друг-дальнобой Петюня Черноус, зудел, пылесосил мозги, жаловался на жизнь, справедливости хотел. А какую, между нами говоря, справедливость мог ему предложить Беспалый?

– Нету справедливости! – все вскрикивал о своем Петюня, красные губы обиженно дрожали на закопченной физиономии, как у американского негра, бьющегося за лучшую жизнь чтением рэпа на сцене Карнеги-холла, не хватало только розовых пальцев козою, в лад чтению тычущих куда-то в вечность. – Нет справедливости для простого человека…

Тут Беспалый мог с ним поспорить, доказать как дважды два, что ни для кого нет справедливости – ни для дальнобойщика, ни для профессора физики: и тот и другой за тяжелый свой труд гребут копеечное жалованье дырявой лопатой. Но Петюне было не до того, ему хотелось рвать на себе тельняшку, хотелось попрекнуть весь божий свет.

– Гнобят нашего брата, живьем со свету сживают, – жаловался Петюня, дергая на горле воротник, несправедливость душила его. – Намедни вскрыл капот: обратно масло на патрубках! А ведь мало не вчера турбокомпрессор менял, мать его так! Сказали, сволочи, сто лет будет стоять… Вот тебе и сто лет, пару тысяч кэмэ проехал – снова здорово. По новой, что ли, компрессор покупать? Тут никаких заработков не хватит, тут надо взятки брать, а кто мне взятку даст, разве я чиновник или патриот какой-нибудь, не к ночи будь помянут?

– А ты что – не патриот? – хмуро уточнил Беспалый.

– Типун тебе на язык, конечно, патриот, – Петюня труханул, оглянулся даже по сторонам, не слышит ли кто, – патриот стопудовый. Только ведь я не на должности, я самодельный, не назначен, а мамой рожден, а это по результату, считай, та же пятая колонна: в любой момент за ушко да на солнышко. Еще даже и хуже колонны выходит – те, случись чего, за своего человечка вонь поднимут на весь мир, а наш брат только о себе и думает, на остальное насрать…

– Разжигаешь, – кратко осадил его Беспалый.

– Я разжигаю? Да ни в жизнь! – Петюня от избытка искренности даже взялся рукой за сердце, а то ли, может, просто прощупывал, не ушло ли в пятки. – Я это в том смысле, что экзистенция наша и так говенная, а тут еще «Сократ» этот гребаный! Кто его только выдумал, сократа этого, поглядеть бы тому в глаза его бесстыжие да монтировкою бы по харе, да по харе, да с оттяжкою! Отвести бы душу хоть раз, а потом, что ж, граждане правоохранители, вяжите меня за белые руки, ведите в камеру предварительного заключения, самое там место теперь рабочему человеку.

– А есть они? – спросил Колька, не поднимая глаз от мотора.

– Кто?

– Да вот рабочие-то люди… Остались еще, кроме нас, имею в виду, дальнобоев?

– А черт его знает! – с небывалым ожесточением произнес Черноус. – Заводы, говорят, фабрики все перепозакрывали, одна, значит, космическая промышленность действует как угорелая, макак в космос без конца закидывает красножопых, чтоб жрали там свои бананы, резвились, укрепляли славу и мощь нашего великого государства и, что греха таить, его международный авторитет.

– Так, думаешь, для макак стараемся? – глубокомысленно протянул Беспалый.

– Да уж конечно! – В голосе Петюни сквозь вековую горечь рабочего человека прорезался ядовитый, как белена, сарказм. – У нас что для человека, что для макак ничего никогда не делалось, кого это красножопие колышет? Нет, брат, это все прикрытие, настоящий-то наш космос – это не спутники и не белки со стрелками, не гагарины всякие, чтоб им ни дна ни покрышки. Наш космос – военные ракеты, тактические да стратегические, баллистические и крылатые, с ядерными боеголовками и такие, на кого бог пошлет. Ты телевизор-то включаешь?

– А что?

– А ты включи, включи. Увидишь, на что наши кровные идут. На защиту родимого государства, на, мать его, боеспособность от пятой колонны и нацпредателей, которые спят и видят, как бы сменить божественную власть базилевса? А вот и хренушки! Какали они на боеспособность!

– Тебя, Петюня, язык до КПЗ доведет, – кратко отвечал Колька.

– Да ладно КПЗ, чего мне КПЗ, мне КПЗ – дом родной, – отмахнулся Черноус. – Мне что – денег жалко? Да если бы и правда на боеспособность – берите за милую голову, пожалуйста. За страну себя не пожалею, кусок отрежу, зажарю и съем. Но страна-то тут и вовсе ни с какого боку. Воруют деньги, вон оно че, Коляныч, от офшоров пухнут, а мы зубы на полку складываем целыми челюстями…

Несмотря на произносимые громкие декларации, Колька почти не слушал Петюню, только для виду пошевеливал ближним к тому ухом да поигрывал масляным ключом, сам же все косился, поглядывал вбок. Там, в боку, метрах в двадцати, что ли, а то и меньше, ходил какой-то белобрысый, вида интеллигентного, малахольного даже, – то к одному водиле приткнется, то к другому, что-то спросит, да так и отойдет, несолоно хлебавши. Наконец встал, растерянный, посреди стоянки, озирался затравленно по сторонам, не знал, что делать.

Беспалый бросил ключ, вытер руки ветошкой, двинул к белобрысому. Петюня ошеломленно поглядел ему вслед, спросил в спину: «Ты куда?», никакого ответа не получил, пожал огорченно плечами, и, бормоча под нос очередные жалобы, потрюхал к своей фуре – самой маленькой среди прочих и самой, что греха таить, занюханной.

А Колька подошел к белобрысому почти вплотную, сунул руки в карманы, смотрел в упор взглядом сильным, огневым.

– Ну, – сказал, – чего надо, пешеход, чего зря фары благородному собранию полируешь?

Пешеход глянул на Кольку без страха, улыбнулся. Улыбка у него была хорошая, теплая, человеческая, с такой и правда можно никого не бояться, разве уж совсем каких-нибудь выродков, а впрочем, и выродков у нас хватает, так что все равно бояться надо, никуда не денешься, такая жизнь, будь она неладна, и такие люди…

– Мне бы, – сказал белобрысый, – до Коски добраться, а никто в ту сторону что-то не едет.

– До Коски? – недоверчиво переспросил Беспалый, как будто ему предложили ехать как минимум к пингвинам в Антарктиду, где, как известно, пролегает последний рубеж наших государственных интересов. – Ну, для примера, я мимо еду.

– Вы? Так, может, подбросите? – обрадовался белобрысый.

Беспалый не отвечал сразу, сотворил на лице опасливую рожу. По роже этой нельзя было ничего понять определенно: может, подбросит, может, нет, может, и третьим каким-то образом. Белобрысый молча смотрел на него, молчал и Колька – из присущей русскому человеку осторожности. Молчание затягивалось и могло тянуться, по самым скромным прикидкам, хоть целую вечность…

– Что платим? – наконец спросил Беспалый, из чего тут же и ясна сделалась его сдержанность – вышибить из белобрысого побольше тугриков.

– Ничего не платим, – весело отвечал Буш, а это был, конечно, он. – Денег нет, миляга. Имелись бы, не толокся бы здесь, сел бы себе на поезд и поехал.

Заявление это, с виду правдоподобное, от начала до конца было выдумкой. С деньгами или без – не пошел бы Буш ни на вокзал, ни к автобусам дальнего следования. Дураку было ясно, что там везде уже снуют шпионы, выискивая беглого базилевса. Именно поэтому Буш и топтался на стоянке дальнобойных грузовиков, надеясь найти водителя, который подбросит его до родного города.

В ответ на слова Буша Колька лишь покивал задумчиво, потом молча развернулся и пошел к своему грузовику. Буш даже огорчился немного: Беспалый ему понравился, надежный, немногословный, чем-то на Коршуна похож, с таким бы и поехать до дома. Но на нет, видно, и суда нет, да и не только суда – ничего нет.

Беспалый между тем забросил инструмент и ветошку в кабину, сам залез внутрь, сел за руль, завел мотор, минуту его прогревал… Белобрысый все смотрел на него издалека, все надеялся, что передумает. Но Беспалый не передумал: включил первую передачу и выехал со стоянки.

То есть почти выехал. В последний момент все-таки притормозил неизвестно почему, крикнул в открытое окно:

– Что стоим, кого ждем? Или тебе особое приглашение нужно?!

Обрадованный Буш трусцой побежал к грузовику, оттолкнулся от широкой ступеньки, птицей-ласточкой влетел в кабину, захлопнул за собой дверь, и тяжелая фура, низко урча мотором, грузно, медленно выехала на серую трассу, отороченную по краям нежным утренним ледком.

– Спасибо, – сказал Буш.

– Спасибо не булькает, – привычно парировал Колька, потом покосился на белобрысого, хмыкнул: – Ладно, расслабься, все свои. Тебя как зовут?

– Максим Максимыч, – отвечал Буш.

– Ишь ты, Максимыч! Ну будем знакомы, Максимыч. Меня Колька зовут, или, для своих, Беспалый.

И он, оторвав от руля, показал Бушу левую руку, на которой в самом деле не было двух пальцев – мизинца и безымянного.

– Несчастный случай? – сочувственно спросил Буш.

– Родился не у тех родителей, вот мой несчастный случай, – буркнул Коля. – Пили бы меньше, так у меня, может, вместо восьми пальцев все двенадцать были бы…

Было ясно, что Колька шутит, к уродству своему давно уже притерпелся и воспринимает его философски. Но Буш отнесся к его словам серьезно.

– Родители тут могут быть и ни при чем, просто генетический сбой. Между прочим, такое отклонение часто встречается у людей гениальных или просто выдающихся.

– Моей гениальности, Максимыч, только на то и хватило, чтобы водилой стать, – ухмыльнулся Колька.

Замолчали. Колька рулил, Буш думал о чем-то своем и, в отличие от большинства попутчиков, не считал долгом развлекать водителя байками. Дорога катилась навстречу тяжелая, круглая, серая, по обочине стояли черно-зеленые, угрюмые, вечно мерзлые ели, за которыми, чудилось, пряталась сумрачная, древняя, медвежья страна с мрачными, медвежьими же порядками. Лишь кое-где на асфальтированных пятачках пространства порядки эти слегка разжижались культурой и человечностью, чтобы за ближайшим поворотом сомкнуться на горле еще крепче – до дрожи, до смертной судороги.

Колька включил радио. Там грубо ругались: то ли юмористическая программа шла, то ли общенациональные новости. Колька поморщился, сплюнул, выключил. Снова воцарилась тишина, прерываемая только тяжелой натугой мотора.

Колька все же не выдержал молчания, заговорил первым.

– Бежишь от кого-то? – спросил он небрежно, а сам все смотрел вперед, на дорогу, как будто надеялся увидеть там что-то, чего не увидел за предыдущие пятнадцать лет.

Буш выдержал паузу, неопределенно пожал плечами, что тоже можно было расценить двояко: может, бегу, может, нет, всякое может быть. Но Колька понял все правильно.

– Ясно, не дурак, – буркнул он. – Бежишь – не бежишь, не мое собачье дело…

Буш рассеянно кивнул, решив, что теперь уже наконец поедут молча, но дальнобойщик полагал иначе.

– Столичный житель? – спросил коротко.

Буш задумался – на малый только миг. Как ответить, что? Сказать, что не столичный, пойдут новые вопросы – откуда, да что за жизнь там, где нет дворца, пирамиды кадавра и божественного базилевса. А вопрос, знаете ли, вопросу рознь, на ином ведь и засыпаться можно. Поэтому, подумав совсем чуть-чуть, Буш все-таки кивнул утвердительно, дескать, ваша правда, дяденька, столичная я штучка, а как же иначе…

– А чем по жизни занимаешься? – не унимался Беспалый.

– По жизни я доктор. – Тут Буш не соврал, тем более что докторов все побаиваются, и это в глазах народа дает им некоторое преимущество перед простыми смертными.

– Наук доктор или настоящий?

– Настоящий… – признался Буш, хотя знал, что некоторые гомеопатию медициной не считают. Но если все время на дураков оглядываться, то так ведь и будешь всю жизнь ехать на дальнобойной фуре и никуда в конце концов не доберешься.

– А чего лечишь? – Водитель попался какой-то удивительно настырный, Буш даже напрягся немного.

– Смотря по тому, – неясно отвечал он, – а также как придется…

Опять ехали молча, и дорога катилась под колеса асфальтовым катком, а пустые зябкие поля сменялись черно-зеленой еловой глухоманью. Время от времени Буш чувствовал на себе косвенные взгляды водителя. Так, бывает, посматривают на некрасивую девушку, заинтригованные ее некрасивостью, которая есть тайна не меньшая, чем женская красота, за которой может ничего и не быть, а вот за некрасивостью всегда что-то да кроется…

По-прежнему не отрывая глаз от дороги, Колька вдруг сказал как-то очень нежно, почти пропел:

– А говорили тебе, доктор, что ты на базилевса похож?

Буш вздрогнул от неожиданности, подумал немного, выдавил фальшивую улыбку.

– У нас, – сказал, – каждый второй на него похож. Такой уж фенотип.

– Нет, я не про фенотип, – покачал головой Беспалый. – Ты и правда похож. Только помоложе будешь. Может, родственник?

Буш сделал серьезное лицо.

– Да, – сказал, – родственник. Он мне – двоюродная бабушка. Только никому не говори.

Беспалый засмеялся неожиданно радостно, даже машина чуть вильнула.

– Ты, я гляжу, не боишься.

– А кого бояться?

– Да хоть меня. За такие слова о базилевсе знаешь что могу с тобой сделать?

– Что?

– Что угодно. Могу, например, взять и высадить посреди дороги.

– Ты высадишь, другой подберет – мир не без добрых людей, – отвечал Буш.

Колька поглядел на него с удивлением, ничего не сказал. Снова дорога катилась под колеса, снова ехали, думая каждый о своем. На черной приборной панели потряхивало красным стрелку тахометра, а спидометр держался ровно на девяноста километрах – ни вверх, ни вниз.

Наконец Колька выговорил мечтательно:

– А я бы хотел быть базилевсом. Сидишь, ни черта не делаешь, и все бабы твои…

– Да, бабы – да… – рассеянно кивнул Буш, глядя в сторону.

Беспалый глянул на пассажира, сказал как бы между делом:

– Одно плохо: говорят, у него в спальне крокодил живет.

– Не крокодил, варан, – механически поправил Буш.

И обмер…

Покосился на водителя. Тот усмехнулся криво:

– Значит, бывал все-таки во дворце. Может, оттуда и бежишь?

Буш молчал, лихорадочно перебирал варианты: что сказать? Но Беспалый его опередил.

– Не дрейфь, не выдам…

Буш на всякий случай попытался отбиться.

– С чего ты взял, что я из дворца?

– А как ты про варана узнал?

– А ты как?

– Пацаны рассказали. – Колька притормозил перед поворотом, фуру чуть-чуть, но занесло все-таки, он хотел чертыхнуться, передумал. – У нас, у дальнобоев, везде уши, много чего знаем.

– Откуда? – заинтересовался Буш.

– Все тебе скажи, – загадочно проговорил Колька и умолк.

Молчал и Буш, смотрел вперед, на дорогу, прикидывая, не сойти ли самому, пока не поздно, не затеряться ли в медвежьих еловых зарослях? Но тут Беспалый снова заговорил, не выдержал все-таки, хотелось похвастаться, значительность свою показать.

– Мы, Максимыч, разных людей видим. Бывает, что на дороге кому поможешь – запчасти, бензин, то-се. Бывает, подбросишь кого до нужного места. Когда за деньги, когда за так. Но даже если без денег, люди нам все равно платят. И знаешь чем?

– Слухами, – догадался Буш.

– Информацией, – важно поправил его Колька. – Кто-то что-то своими глазами видел, кто-то слышал, кто читал. У другого кого родственники работают высоко или друзья детства. Вот так вот оно и идет – от человечка к человечку, и к нам приходит. Ну а уж мы, дальнобои, друг от друга секретов не имеем.

– Да, вам можно информационное агентство открывать, – задумчиво сказал Буш.

– Не информационное – шпионское, – пошутил Колька. И тут же, во избежание, уточнил: – Это я шучу так глупо.

– Шутка не такая глупая, как кажется, – заметил Буш. – Но все же не советовал бы шутить ее при посторонних.

Водитель поразмыслил и согласился со вздохом:

– Это ты не в бровь, а в глаз. Шутка у нас на Руси вообще дело опасное. Могут буквально понять. Вот у меня с тестем была история, он в банке операционистом работал. Маленький банк, карманный, два филиала, три отделения. И вот, значит, хозяин у них был говнюк, каких свет не видывал…

Не договорив, Колька вдруг стал притормаживать. Буш глянул вперед и увидел, что на обочине стоит, помахивает полосатой палочкой гаишник, указывает остановиться, съехать с трассы.

Буш затравленно поглядел на Кольку, тот смотрел только на гаишника, но взгляд пассажира почуял, сказал сквозь зубы тихо:

– Сиди, Максимыч, не дергайся…

Грузовик, тормозя, громко выдохнул сжатым воздухом, замер на обочине. Не дожидаясь, пока подойдет сержант, шофер глянул в зеркало заднего вида, открыл дверцу, выпрыгнул на разогретое шинами и слабо тлеющим предвесенним солнцем шоссе, пару раз присел, поклонился, разминая затекшую спину, а гляделось, будто в пояс гаишнику.

– Здорово, командир!

Дальнейшего разговора Буш не слышал – Колька захлопнул за собой дверь. Впрочем, даже если бы и слышал, вряд ли бы что-то понял.

– Бабушка покойная тебе командир… – беззлобно сказал Кольке сержант, чернявый, твердолицый, страшноватый той дикой южной красотой, которая безотчетно ассоциируется нынче с дорогими кортежами, шумными свадьбами и прицельной стрельбой в атмосферу. – Документы предъявите, гражданин дальнобойщик.

Беспалый предъявил спрошенное, стараясь встать так, чтобы сидящий в кабине Буш не видел лица сержанта, – а может быть, и наоборот, оба не видели друг друга. Сам гаишник, впрочем, зорким своим, как положено, взглядом, прекрасно углядел попутчика, кивнул вопросительно:

– Клиент?

– Ну дык… – непонятно отвечал дальнобойщик.

– И как?..

– Пойдет, – по-прежнему туманно отвечал Колька.

– Ну и ладушки, – удовлетворился сержант, возвращая документы.

Колька спрятал права и наряд в карман, хотел было иди прочь, но напоследок неожиданно отнесся к полицейскому:

– Работа у нас, понимаешь, тяжелая. На износ, понимаешь…

– Иди, божий человек, – строго отвечал ему сержант. – Иди и не греши.

Колька влез в машину, завел мотор, двинулся.

– Что ему надо было? – спросил Буш.

– Плановая проверка «вихрь-антитеррор», – бодро рапортовал Колька.

Машина медленно отъехала от поста. Набирая скорость, покатила дальше. Оба молчали. Дорога стала неровной, разбитой, провинциальной, даже тяжелый, мощный грузовик потряхивало на колдобинах.

– Кучу денег им на сократа ихнего платим, а дороги починить не могут, – сердито сказал дальнобойщик. – Ты вот знаешь, от чего слово «сократ» происходит?

– От чего? – заинтересовался Буш.

– От сокращения. Сокращай, дескать расходы, работяга, закатывай губу и затягивай пояс потуже. Вот это и есть «Сократ». А сейчас еще и «Аристотеля» будут вводить. Это уже, сам понимаешь, для тех, кто недоволен. Арестовывать будут – и сажать, и все для нашего же блага.

Буш только головой покачал озадаченно.

– Не знал, что так запущено. Что делать будете?

– Протестовать, вот что делать… Вонь подымем. Только толку все равно не выйдет никакого. Пригонят хранителей с автоматами, дадут очередь. Сначала поверх голов, конечно, а там уж как бог на душу положит. Кто останется, тех пустят по тундре, по железной дороге, голой жопой мерзлоту растапливать… А если серьезно, одна у нас теперь надежда – на Орден.

– Что за Орден? – заинтересовался Буш.

От неожиданности Колька вильнул рулем, чуть на обочину не съехал, в последний момент, однако, все же удержал тяжелую фуру на дороге.

– Про Орден не слышал? – изумился он. – Ты вчера родился, что ли? Или голову мне морочишь?

– Честное слово, – сказал Буш, – в первый раз в жизни… Может, расскажешь? Или это тайна?

– Это, конечно, тайна, но тебе, так уж и быть… – Колька неожиданно подмигнул ему.

То, что он рассказал потом, действительно слышал Буш в первый раз и даже предположить ничего подобного не мог. Общественное, а равно и государственное устройство представлялось ему довольно простым: наверху стоят базилевс и триумвиры, все остальные, начиная от министров и парламента и кончая последней уборщицей, изображают декорацию свободного общества для наших западных партнеров – чтобы легче продавать углеводороды.

Однако, если верить словам Беспалого, в действительности все обстояло далеко не так лучезарно. Божественной власти базилевса и хитроумной стратегии триумвиров противопоставила себя крупная и хорошо законспирированная тайная организация, проросшая, как ядовитая грибница, во все слои общества.

Вот о чем поведал пассажиру Беспалый, пока за окном наворачивались на колеса бесконечные километры русской земли.

…Когда-то – а когда именно, теряется во тьме времен – власть в стране была захвачена Великим кадавром, он же – новый Саладин. Сначала, впрочем, он не был еще кадавром, был человеком и даже, кажется, хотел добра для подданных. Тут как раз ничего удивительного не было, такое часто бывает с деспотами в начале их пути. Да и в самом деле, если бы тираны сразу являли подлую звериную суть, кто бы подпустил их к трону? Нет, главная сила всякого будущего тирана – в обаянии и кажущейся безобидности для всех остальных. С течением времени, конечно, все меняется, но в первые месяцы, может, даже годы, народ искренне славит нового правителя.

Так же было и с кадавром, пока его не умертвили.

Случилось это до обидного просто: экзальтированная дамочка выстрелила отравленной пулей – прямо в башку. Любое живое существо на его месте умерло бы мгновенно, но кадавру были даны особенные силы. Несколько месяцев он отчаянно сражался со смертью, чудовищным усилием воли локализовал и капсулировал яд в небольшой части мозга, не дал растечься по всему телу. Однако с каждым днем сил у него оставалось все меньше, воля таяла, мозг медленно капитулировал. Тем временем огромная страна, лишенная руководства, содрогалась от атак врагов внешних и внутренних, ее рвали на части; словно жертвенная корова при последнем издыхании, исходила она кровью. Казалось, дни ее сочтены, и даже больше – сочтены дни населяющих ее народов.

И вот тут-то невесть откуда, как три волхва, явились три могущественных сарацина – позже их назовут триумвирами. Триумвиры поклонились умирающему кадавру, как богу, и испросили у него согласия на ритуал…

Беспалый внезапно умолк и некоторое время так и ехал молча, вглядываясь в одному ему видную кривую линию горизонта вдалеке.

– Что за ритуал? – не выдержал наконец Буш.

– Ритуал вечно живых мощей, – неохотно отвечал Колька. Он словно бы пожалел уже, что начал рассказывать. Но пути назад не было, начал, так договаривай.

Рассказ захватил Буша, тем более его вся эта история касалась впрямую, хотя Колька и не мог этого знать…

Итак, кадавр стал первым Непогребенным. Триумвиры, свирепые маги, соединили его с темными стихиями вселенной, с каналами жизни и смерти, с изначальной силой государства, пребывающей в провалах времени и пространства. Силу эту он передавал последующим правителям, которых звали базилевсами, и триумвирам. Великая тьма неслышно восстала над страной и стала медленно заливать ее от горизонта до горизонта…

Но так уж устроен мир, что, если где-то появляется слишком много тьмы, туда устремляется и свет – тот самый, который во тьме светит, и тьма не объемлет его. У нас этим светом оказался рыцарский Орден Последней зари, созданный по заветам Раймона Льюля, средневекового мага, алхимика и историка рыцарства.

Согласно Льюлю, рыцари появляются, когда потеряна надежда на справедливость и обновление, когда хаос и безумие грозят обрушить тварный мир в пустоту. И хоть в нашей традиции рыцари чаще всего служат триединому христианскому Богу, но к подлинному служению призывает их муза истории Клио: именно она дает имя новому ордену, а рыцарям его – устав и конечную цель борьбы.

Цель эта проста и несменяема, пока живет Орден: отвоевать гроб, но не Господень, как у ветхих рыцарей, а гроб кадавра, который отравляет страну, держит ее на смещенной оси и уничтожает все живое, человеческое. Рыцари должны будут освободить землю, прежде чем на нее ступит спаситель. Орден Последней зари обладает тайным знанием об ответных мощах – тех, которые следует противопоставить заклинанию мощей вечно живых. Но что это за мощи и как их следует применить в борьбе с кадавром и богомерзкими триумвирами – об этом, похоже, знает только Гроссмейстер Ордена.

– Гроссмейстер? – переспросил Буш.

Беспалый кивнул.

– Его еще зовут Страж Дома, Блюститель рати, Великий Магистр. – Лицо водителя осветилось, он говорил как завороженный. – Это пожизненное звание, он монарх милостью Божией. Гроссмейстер Ордена – великий маг, и на груди у него татуирован его собственный лик. Когда настанет решительный час, только он сможет выйти против кадавра и сокрушить его…

Кроме Гроссмейстера, к высшим иерархиям Ордена относились еще командоры, бальи и великие приоры. Столпами, на которых зиждился Орден, были собственно рыцари, его кавалеры. Ниже простых рыцарей стояли только капелланы – те занимались хозяйственными и бюрократическими вопросами – и оруженосцы-сквайры.

При посвящении рыцарь Ордена давал три обета: веры, послушания и свирепости. Веровал он в спасителя, который своей смертью должен был попрать богомерзкое существование кадавра. Кроме того, всякий рыцарь обязан беспрекословно слушаться вышестоящих и быть беспощадным к врагам Ордена.

Помимо Великого делания – так, алхимически, называлась борьба с кадавром и его сарацинами – всякий рыцарь должен был следовать теории малых дел. Все почти кавалеры Ордена были волонтерами: работали в детских приютах, домах престарелых, больницах, в поисковых и спасательных командах во время пожаров, аварий и стихийных бедствий.

Орден не давал своим рыцарям ни денег, ни привилегий, кроме привилегии в любой миг умереть за Орден по приказу бальи, командоров или самого Гроссмейстера…

За окнами упали на лес серые сумерки, и только тут Буш понял, что весь день они ехали и весь день Беспалый рассказывал ему про Орден. Кажется, они останавливались пару раз на заправках перекусить бутербродами, кажется, шофер перекидывался парой слов со встречными водителями, кажется даже, отходил куда-то по делам – ничего этого Буш не помнил. Перед глазами его, заслоняя призрачную действительность, воздвиглось величественное и загадочное здание Ордена – организации, которая должна была уничтожить и его тоже, потому что он тоже стоял уже в этой цепи базилевсов и потентатов, страшной цепи непогребенных…

– Но главный секрет не в этом, – вдруг сказал Колька.

– А в чем? – спросил Буш, внутренне холодея: неужели дальнобойщику известно и про хамбо-ламу тоже…

– Секрет, – проговорил Беспалый негромко, – в том состоит, что никто не знает, где на самом деле лежит кадавр.

– Как – не знает? Он в пирамиде.

– В пирамиде, – саркастически повторил Колька. – Прямо на главной площади, в самом центре страны, у всех на глазах. Да кто же этому поверит?

– А почему нет?

– Если бы так, его бы давно по кирпичикам разнесли. Орден бы гранатами закидал или наши западные партнеры бомбу сбросили – атомную, с бозоном Хигса, и будьте здоровы, господин покойник, не кашляйте. Не-ет, тут дело гораздо сложнее. На месте кадавра в пирамиде лежит двойник, понимаешь? А настоящего кадавра увезли в глухомань, место тайное, тихое, намоленное. Там, видишь ли, сила прямо из-под земли идет, входит в кадавра беспрепятственно и через базилевса распространяется по всей стране.

– По стране? – переспросил Буш, поражаясь, откуда простой водила знает такие страшные метафизические тайны, которые и сам-то он, будучи базилевсом, узнал совершенно случайно.

– А ты как думаешь, чего мы так кучеряво живем? Ни в Пиндосии, ни в гейропе растленной даже близко так не шикуют – и не будут, потому что нет у них нашего кадавра.

Буш немного удивился разговорам о благосостоянии: он не так долго пробыл базилевсом, чтобы забыть реальную жизнь, но Беспалый не останавливался, говорил, говорил, говорил, так что сделалось уже почти нестерпимо его слушать…

– А хочешь, – вдруг сказал он, прервав самого себя, – хочешь на кадавра посмотреть? Только не поддельного – настоящего? Хочешь?

– Нет, не хочу, – сказал Буш. А вдруг Беспалый все-таки знает про Итигэлова – бог знает, чем все это может закончиться. И уж точно он не хотел видеть вечно живого ламу во второй раз, ничего хорошего от такой встречи он не ждал.

– Да ладно тебе, неужели неинтересно? Он же здесь, совсем рядом, в паре километров. Лежит в лесной избушке, один-одинешенек. Хочешь?!

Совсем рядом? Но тогда это точно не хамбо-лама. А кто?

Однако сказать он ничего не успел. Колька уже переехал через сплошную, свернул влево, помчал по какой-то проселочной дороге, грохоча и отбрасывая колесами тяжелую мерзлую грязь.

– Эх, прокачу! – ревел Колька, бешено ворочая рулем, глаза у него стали белыми, бельмастыми, как у безумного или зомби.

Они въехали в лес, затряслись на буераках.

Дорога скоро кончилась, грузовик пробирался вдоль лесных тропок, то появлявшихся, то снова исчезавших. Темные еловые лапы, обиженные, били по лобовому стеклу, заслоняя и без того небогатую видимость. Казалось, вот-вот уткнется машина в дерево, встанет, не сможет ехать дальше. Но в самый последний момент, вильнув, тропка вела их дальше, и ровно настолько ее хватало, чтобы только-только протиснуться сквозь лес, прижав, как уши, исцарапанные боковые стекла.

Вокруг быстро темнело. Сквозь натужный рев мотора пробился дальний волчий вой.

– Не бздеть! – велел Колька – то ли Бушу, то ли, чем черт не шутит, себе самому.

Грузовик потряхивало, руль в руках шофера погуливал, вместе с ним погуливала и машина, их бросало, как сардины в коробке. Дважды уже Буш, сам того не желая, ударился головою о потолок и чуть не расквасил нос о лобовое стекло, а они все ехали, тряслись, содрогались.

Наконец мука эта закончилась – и как-то быстро, в один момент.

Они остановились на небольшой поляне. В центре стояла обычная деревенская изба, какие от веку принято строить на святой Руси, без всяких притом изменений и модернизаций. Небольшое крыльцо, сделанное из пегих от старости досок, покосилось, голубые когда-то наличники на окнах выцвели до белесых кальсон, окна были глухо закрыты ставнями, да еще для надежности крест-накрест перебиты доской.

– Вот, – сказал Колька, тяжело дыша, – здесь он. Весь тут, как огурчик.

– Не нужно, – попросил Буш. – Не стоит…

Но Колька не слушал его, открыл дверь, вытолкнул из кабины Буша, выпрыгнул сам, схватил за руку, поволок за собой, в дом. Когда поднимались на крыльцо, ветхая доска под ними подломилась, едва не упали. «Плохая примета», – смутно подумалось Бушу, но они уже заходили внутрь, распахнув настежь скрипучую дверь.

Буш судорожно зажал нос, ожидая смрада, тления, тяжелого духа или, на худой конец, запаха формалина, но с удивлением обнаружил, что воздух обычный. Спертый немного, это да, но как же не спереться при закрытых окнах и дверях?

Буш и Беспалый прошли сквозь сени, поднялись вверх еще на несколько ступенек, вошли в горницу. Слева стояла беленая большая печь с наполовину разинутой темной пастью, прямо – начисто струганный обеденный стол с лавками, а справа на высоком помосте – красный, изготовившийся к преисподней гроб. С порога нельзя было понять, пуст гроб или место уже занято законным владельцем. Да, признаться, и не хотелось выяснять таких тонких вопросов, хотелось только уйти побыстрее.

Однако тут случилось странное: Колька, стоявший чуть позади, быстро и резко толкнул его в спину, так что Буш полетел в центр горницы, споткнулся, замахал руками, еле удержался на ногах. В гневе он обернулся назад, но увидел только захлопнутую дверь, услышал лязг задвигаемого засова и удаляющийся, как гиена, хохот Кольки.

Буш похолодел: он попался в ловушку.

Беспалов, который так красочно рассказывал ему про Орден, оказался стукачом, а может, даже и штатным осведомителем. Наверняка уже набирает номер федеральной службы хранителей. Пройдет совсем немного времени, и сюда вломятся офицеры в элегантной черной, как у древних фашистов, форме. Они бросят Буша лицом в пол, наденут на него наручники, отвезут обратно во дворец. Мышастый будет читать ему нотацию, Хабанера укоризненно качать своей испанской головой, а Чубакка Рыжий безразлично улыбаться, глядя сквозь потолок куда-то в непроглядные, как бетон, и серые небеса. А потом… Потом они сделают с ним то же, что сделали с предтечей – похоронят живьем.

Буш рванулся к двери, застучал, стал бить в нее ногами, кричать… Нет, не рванулся, не закричал, не стал бить. Дверь была крепкая, с первого взгляда видно, ногами такую не возьмешь. Но, может быть, лом или топор? «Откуда здесь лом или топор?» – сказал он сам себе и сам себе же ответил: «Но ведь это просто изба. Могли же здесь сохраниться орудия труда, всякие там мотыги, ухваты и грабли…»

Не очень, однако, веря в предприятие, он все же пошел по горнице, заглядывая в углы и надеясь где-нибудь да обнаружить искомое. Проходя мимо гроба, повторял тихо: «Не смотри, не надо, не смотри, не надо…»

Но не выдержал, конечно, посмотрел. И содрогнулся. До последнего он надеялся, что гроб пустой, что никого там нет, – но в гробу лежал кадавр. Выглядел он точно так, как в хрестоматиях: с высоким лбом (для врагов – лысый), с еле уловимой картавинкой в углу рта, в темных перчатках на костистых полуразложившихся лапках. Сквозь закрытые навек глаза все еще чудился хитрый прищур. Только лежал он не в костюме, как принято было изображать, а в грубом белом саване, будто простой смертный…

В выражении его лица – желтого, воскового – вдруг почудилось Бушу что-то обиженное. «Голубые глаза и горячая лобная кость… – вспомнил он. – Мировая манила тебя молодящая злость…» Это были стихи другому мертвецу, совсем другому, но как они подходили тут, как были к месту, ко времени… Или стихи эти подходили всякому человеку, любому, незаслуженно ввергнутому в смерть? А есть ли заслуженная смерть, и все ли, кто смертью умрет, по вине своей страдают… Может быть, скоро так лежать и ему, Бушу? Или все-таки бывают исключения?

– Бедняга, – неожиданно для себя проговорил Буш. – Каково тебе тут одному – в пустоте, сироте?

В ту же секунду случилось необыкновенное: древний базилевс открыл глаза, посмотрел ими на Буша – и глаза эти оказались выцветшими, как васильки, как наличники на окнах, как все наше чужое среднерусское небо.

Буш попятился, крик застрял у него в глотке.

– Где я? – жалобно спросил великий старец.

В голосе его, сухом, надреснутом, не было ничего ужасного или даже просто пугающего. Это был просто старик, перенесший инсульт, старик, который проснулся в собственном доме и не узнает ничего вокруг.

– Где я? – повторил он, устремив на Буша васильковые глаза (Буш подумал, что, наверное, такие же, выцветшие и беспомощные, должны быть и у него самого, иначе кто бы поставил его базилевсом).

– Вы в безопасном месте, – выдавил Буш – а что он мог еще сказать?

– В безопасном? – переспросил первый предтеча и, видимо, не поверил Бушу, не до конца поверил. Вместо того чтобы продолжить разговор, он уперся тощими пигментными руками в края домовины – старые доски затрещали – и сел в своем гробу. Желтый, почти прозрачный, смотрел он на Буша с упреком, губы шевелились беззвучно, белесая бровь подергивалась.

– Я вспомнил, – пробормотал он с испугом, – я все вспомнил. Вы меня похоронили. Там было еще трое таких. Страшные, они звали себя триумвирами. И вот похоронили, а я живой. За что? За что вы так со мной? Что я вам сделал плохого?

Щека у него задрожала, сухой глаз с выпавшими ресницами увлажнился.

– Ничего я не сделал плохого, – повторил предтеча убежденно, – ничего! А меня похоронили. Живьем. Вот так-то…

Он вытянул восковые свои, старческие руки по направлению к Бушу.

– Помогите выбраться, – потребовал он.

Буш заколебался. Страшная картина встала перед его глазами – оживший мертвец, бредущий в полной темноте по дремучему лесу, хриплым голосом выкликающий из-под земли то ли мертвых товарищей своих, то ли само вековечное Зло, гнездящееся до поры в тектонических пустотах.

– Помогите, – повторил старец, – прошу…

Превозмогая себя, содрогаясь от ужаса, а больше – от жалости, Буш взял его за протянутые руки. Несмотря на восковую их желтизну, были они теплые, живые. Предтеча закряхтел, напрягая слабые свои силы, попытался встать, но у него не получилось. Он заплакал от обиды.

– Что со мной сделали люди, – он размазывал по лицу медленные старческие слезы, – что вы со мной сделали…

Не в силах противиться жалости, Буш обнял его, приподнял легкое тело, оно оказалось хрупким, мягким, почти прозрачным, как будто было телом младенца, а не каменным трупом, вытащил из гроба. Не зная, что делать дальше, так и застыл, прижимая к себе.

Так он стоял секунду, другую и вдруг почувствовал, что тело в его руках быстро разогревается, как будто идет из него невидимый огонь – горит, язвит, жжет руки. Он захотел поставить предтечу на пол, но тот, словно клещ, вцепился в него, не оторвать никакими силами. Буш чувствовал, как это чужое, страшное тело проникает в него, прорастает, пускает корни, становится с ним одним целым. Теперь его жгло не только снаружи, но и изнутри, погибельный огнь охватил его, жег живьем, превращал в пепел, в дым.

Предтеча взревел, распахнул чудовищную пасть и впился в него – и это был уже не человек и не мертвец даже, а бессмертный червь плательминт Гегенбаур, неуничтожимый, вечный, возвращающийся на круги своя, где огнь его не угасает…

Буш закричал от нестерпимой боли и проснулся.

– Что, братишка, задремал? – дружелюбно спросил его Беспалый.

Буш посмотрел по сторонам, с трудом понимая, где он и что. Навстречу катилась дорога, ели отмахивали своими мохнатыми лапами, помечая километры, воздух за окнами сгущался, превращаясь в голубое вечернее желе.

Ему приснилось это, подумал он с облегчением, всего только приснилось. Но тут же в голову пришла и другая мысль: а что именно ему приснилось? Только ли кадавр или все остальное тоже – вся эта история про Орден, про страшные тайны триумвиров, про хамбо-ламу, наконец…

Конечно, можно было спросить у водителя, но Буш отчего-то не захотел.

Воздух стал уже совсем синим, и на небе зажглись первые звезды, когда Беспалый притормозил и с непонятной грустью сказал Бушу:

– Поворот на Коску. Тут до города два километра всего топать. Хочешь, поймай кого-нибудь, хочешь, так иди…

– Спасибо, подумаю, – осторожно отвечал Буш, открывая дверцу и с трудом опуская на ступеньку затекшие ноги.

– А хочешь, подкину тебя прямо до дома – только адрес скажи, – неожиданно предложил ему дальнобойщик, и глаза его сверкнули в подступающей тьме желтым, то ли от фар встречной машины, то ли сами по себе, от неизвестных причин.

– Нет-нет, благодарю, – отказался Буш, который все уже обдумал и прикинул: и отлучки Беспалого, и вдохновенный тон его, когда говорил об Ордене. Счастье еще, что он не все знает. Если бы Колька понял, кого везет, страшно подумать, куда бы в таком случае можно было доехать…

И, пожав руку водителю, спрыгнул на ночную, схваченную ледяной окалиной дорогу.

– Дело хозяйское, – пробурчал Колька, вроде как обидевшись.

А если даже и так – какое ему, Бушу, в конце концов, дело, ему бы побыстрее исчезнуть отсюда, из голой этой пустыни, спрятаться за жильем, прислониться к крепкой стене, сполоснуться в горячем душе, передохнуть, сменить рубашку. Не думал, никогда не думал он, что так страшна и тягостна доля беглеца, а ведь все еще только начиналось, и сколько впереди будет у него таких дней, таких ночей, а то и хуже, гораздо хуже…

Он пошел по обочине прямо к городским огням, пошел, не оборачиваясь, не видел, как Колька, ловко управляясь тремя пальцами, набрал на мобильнике чей-то номер, заговорил в телефон, грея дыханием окоченевшую мембрану.

Если бы спустя минуту Буш оглянулся бы на грузовик, то был бы очень удивлен. Фура, вместо того чтобы ехать дальше, сделала широкий трудный разворот на дороге и, тяжко выдохнув мотором, покатила в обратную сторону. Но этого ничего не видел Буш.

Может быть, и хорошо, что не видел…

Глава 20

Нохча

Леча был Кутаев – то есть орел, рожденный в Рамадан.

Именно так переводились его имя и фамилия, если поставить их рядом и начать перекладывать с чеченского на остальные. Можно даже сказать, что был он не простой орел, а орел в квадрате – ну это для тех, кто математику знает. Для тех же, кто не пошел путем учености слишком далеко, был он просто замиренный нохча. Для совсем простых людей – чучмек и бандит, и для всех перечисленных без исключения – лейтенант федеральной службы хранителей.

Не все поверят, конечно, да всем и не надо, но дома у Лечи лежала форма с тремя звездочками на погонах. Даже две формы: повседневная, черная, на всякий случай жизни, и парадная синяя – покрасоваться перед присевшим от страха обывателем. Еще у Лечи были красной кожи удостоверение, пистолет, фуражка и казенные ботинки сорокового размера, две пары. Но главным было то, что сидел он сейчас за рулем служебной «Газели», замаскированной под перевозки грузов мелкого и среднего назначения. Справа, вдавившись в сиденье тяжелым телом, сверлил темноту взглядом непосредственный его начальник Сорокапут Егор Егорович – потомственный русак и капитан хранителей. Ждали опасного преступника, Максима Буша, без пяти минут террориста, сбежавшего из дворца с важными государственными тайнами в кармане. Именно поэтому сверлил сейчас темноту Сорокапут, стерег, вдруг нарисуется Буш возле собственного дома: преступник ведь дурак, всегда норовит на место преступления. А где главное преступление всякого разбойника? Конечно, там, где, маскируясь, живет он день за днем среди людей, бременит собой землю и отягощает правоохранительные органы.

Леча скосился на начальника, усмехнулся про себя: ночь уже упала на землю, сырая, городская, тягучая, сверли не сверли, ничего не высверлишь. Обшарпанные подслеповатые фонари – по одному на каждый дом – ничего не освещали, только сетчатку пятнали, оставляя на ней фиолетовые следы, тусклые, липкие, не проморгаться. Но капитан все равно смотрел, исполнял службу, показывал пример молодому подчиненному.

Хотя, между нами, еще вопрос, кто тут молодой и кому пример показывать. По возрасту старшим был все-таки он, Леча. Это ему месяц назад стукнуло двадцать семь лет, а капитану – всего двадцать шесть. Так что сами делайте вывод, граждане, если сильны в точной науке математике.

Нет, Леча не спорит, по званию капитан старше лейтенанта, зачем ему врать. Но кто же смотрит на звание и с каких пор? Человека судят по годам, по жизненному опыту, а не по звездочкам на погонах. Звездочки нацепить несложно, а спроси капитана, как подковать коня, как закалить сталь, как в горах на рассвете под росой отличить целебную траву от ядовитой? Ничего этого он не знает и, хуже того, знать не хочет – а как без этого жить человеку? Скажут, конечно, что городские живут и в ус не дуют, не нужна им ни росная трава, ни добрый конь. Но если завтра накроет человечество бомба, отключится интернет, вырубится электричество, а воду из крана всю выпьют нехорошие люди, куда побежит городской? В горы побежит, в лес, к реке – там жизни искать, воды искать, пропитания и спасения.

И что он там найдет? Ничего. Потому что порвал с природой, забыл традиции, забыл семь предков по отцовской линии и восемь – по материнской. Не знает он жизни, не уважает природы. В лесу его первый же медведь сожрет, волк сожрет, барсук последний сожрет. Потому что в своем лесу и хомяк – медведь, а в чужом – и волк хуже мыши.

Но не верят городские в опыт, не верят в возраст, судят человека по погонам, по должности, по количеству денег в банке. Не каждый день река мусор приносит, но за год на целую плотину набирается. Так же и с людьми – здесь на шаг от правды отступили, там на несправедливость глаза закрыли, вот уже и горизонта не видать…

На душе сделалось горько, и, как всегда в таких случаях, вспомнился Лече родной аул, отчий дом, отец с матерью. Мама всегда говорила, что Леча добрый, простодушный, отец, любя в душе, звал его разными словами.

– Тебе, дураку, с такими взглядами надо было двести лет назад жить, – сердился отец. – Где ты набрался этих глупостей про справедливость, честь, благородство, выдержку? Откуда взялись все эти твои яхь, все эти юхь и все эти эхь?

– Не взялись, отец – всегда были, – почтительно, как и положено сыну, отвечал Леча. – Это наши традиции, во всех книгах пишут.

– Какие еще книги? – ворчал отец. – Знаешь, что народная мудрость говорит? Книги да устазы до добра не доведут. У святых своя жизнь, у нас, грешников, своя… Или, думаешь, книги позволят тебе на жизнь заработать, место дадут хорошее?

– Я хорошего места не ищу, у меня в сердце – адамалла, – говорил Леча. – Если в сердце истина, все само собой устроится.

Отец, не найдя, что ответить на такую глупость, махал рукой и в великом раздражении выходил из комнаты, мать только вздыхала. Но Леча все стоял на своем – со всем почтением, но твердо.

Родственники не раз ему предлагали теплое местечко в администрации района, звали даже в национальную гвардию, но Леча всякий раз отказывался. В администрации, все знали, сидел многоглавый змей-аждаха, прислуживали ему хвостатые черти-йилбазы из чиновников. За годы работы все человеческое из йилбазов выветривалось. Злобные, хитрые, лживые, они заставляли людей платить деньги за то, что им и так было положено по закону. Но черти стерегли закон от народа, не давали ему работать – только бы им деньги неси.

Не лучше дело обстояло и с национальной гвардией. Говорили про борьбу с врагами, а сами мучили и пытали невиновных. И не только пятую колонну какую-нибудь, те пусть, так им и надо – зачем не любят нашу родину? Но ведь пытали и мучили и простых крестьян, которые не то что предать родину, но и газету с трудом могли прочесть, не говоря о более тяжелых прегрешениях. За всеми государственными структурами смутно проступал, дрожал, чудился в неверном сумеречном свете единый страшный дракон. И казалось молодому чеченцу – он рожден, чтобы сокрушить этого дракона, вернуть на святую землю предков старые добрые традиции, честные и смелые рыцарские времена…

Неудивительно, что в конце концов Леча стал юкъйихкина – взял зарок рыцаря-къонаха. Об этом не знали ни мать его, ни отец, ни даже Мадина – девушка, которую он видел своей невестой. Никто не знал, один Леча знал, но никому не сказал.

В старину рыцарем становились, чтобы защищать слабых и беззащитных, выпрямлять кривду, восстанавливать справедливость. Леча хотел, чтобы знали все: нохча – не бандит, не террорист, настоящий нохча – это къонах, у него есть гIиллакх. Но как доказать это, если в глазах людей чеченец – это разбойник с автоматом? Силою его не победить, он сам всех победит, всех взорвет и расстреляет. Значит, единственный способ – добрый пример. А кто может послужить таким примером? Только он сам, Леча, других не видно.

Это, конечно, казалось глупостью – какой-такой добрый пример, кто станет смотреть, а тем более следовать ему? Всем известно, что нынешние люди не знают ни адамаллы, ни нохчаллы, ни, подавно, къонахаллы. Денег хотят, власти, стрелять-убивать, и только в этом видят честь и славу мужчины, гордость нохчи.

Но Леча понимал, что все не так просто. Зорким своим взглядом подмечал он, что и в современной молодежи, попорченной войной, деньгами, интернетом, гордыней, во всех этих безответственных, диких городских парнях с белыми от дурных веществ глазами живет все-таки частица древнего духа их предков – смелых и терпеливых, благородных и почтительных, не боящихся умереть, но превыше всего ценящих всякую жизнь. Такими были къонахи Средневековья, такими были старинные чеченцы – не злодеи, не воры, угонявшие табуны и фальшивые авизо, а люди чести, благородства и душевной чистоты. Таких людей помнили столетние старики в их ауле, много слышал Леча их дрожащих, седовласых, слезящихся рассказов.

Этот исконный дух, он верил, жил в сердцах молодых парней, надо было только пробудить его к жизни, указать путь, а ненависть, которой горели их сердца, повернуть к любви. Нельзя все время жить местью, тем более к тем, кто лично перед тобой не виноват. Прощение – вот высшая доблесть чеченца, даже кровная месть его допускает. Прости ты, и пусть простят тебя, начни жизнь с чистого листа, будь истинным человеком – и станешь истинным чеченцем…

Сила – последнее средство, силой ничего не решить, в этом Леча был свято убежден. По старому поверью, истинный къонах не действует оружием. Ему это не нужно, ибо он поборол все страхи. Сердце къонаха настолько чисто, а духовная сила так высока, что он способен пробудить в человеке истинную доброту и раскаяние. Это подобно тому, как божественная искра разжигает в душе огонь благочестия. И вот тогда раскаявшийся тоже может стать къонахом и тоже ступить на путь истины…

Так думал Леча Кутаев, орел, рожденный в Рамадан. Но Иблис – А’уззу би-л-Ляхи минаш-Шайтани р-раджим! – проклятый враг Аллаха и всего человечества, думал иначе. Часто люди грешат на людей, на обстоятельства, на судьбу. Но не люди и подавно не судьба подстерегли Лечу – ненавистный шайтан встал ему поперек дороги, злобой и колдовством искривил его пути, предал соблазну и проклятию, как когда-то адитов и самудян.

Леча, давший нигат къонаха, Леча, идущий путем адамаллы и нохчаллы, взыскующий истины, – этот Леча, которого знал весь аул, выстрелил в человека. Это было как гром с ясного неба – для родных его, для односельчан и для него самого. Гром небесный ударил в его сердце посреди бела дня и расколол душу надвое.

Леча убил своего названного брата Сулима из тейпа Энгеной…

Убил не за деньги, не в ссоре, не из ревности, не оттого, что тот нравился Мадине, – все эти мотивы не были, не могли стать причиной убийства для къонаха, и ничто не могло. А если все-таки была причина, то ей стали блудодейные происки Шайтана – да будет он проклят во веки веков, вводящий в заблуждение, изменник, предатель, къул а’уузу би-рабби_н-наас!

В тот день прямо с утра пораньше вместе с Сулимом вышли они на охоту. У Сулима был самозарядный карабин «Тигр», за который, наверное, можно было купить целую саклю, у Лечи – старое, но верное ружье «Иж-52», с ним еще дед его охотился после Отечественной войны.

День был яркий, солнечный, и было утро, нежное, как девушка. Ясень и орешник разрослись, хотели закрыть все вокруг, но за деревьями на горизонте вставал, высился зеленый с кирпичными вкраплениями скошенный горб Островерхой горы.

Из леса выбежала серна – стройная, длинноногая, с короткой рыжей шерстью, повернула голову, смотрела на них большими пугливыми глазами.

– Как Мадина, да? – шутливо сказал Сулим, подмигивая Лече.

Леча, поднявший уже было свое ружье, опустил, не смог стрелять. Сулим засмеялся, вскинул карабин, прицелился…

– Беги, – чуть слышно сказал Леча.

Серна словно услышала его, подскочила вверх, метнулась прочь и исчезла в лесу. Сулим выстрелил ей вслед, но так, ни на что не надеясь, больше для очистки совести.

– Э, ушла, – сказал с досадой. – Почему не стрелял?

Леча не ответил: что объяснять, если так не понятно? Перехватил ружье поудобнее, двинул к лесу, где, может быть, ждал их дикий кабан или, если повезет, то даже и медведь. Но не кабан их ждал и не медведь, в раскидистом тесном лесу ждала их сама смерть.

Как и почему так вышло, что ружье его, надежное, дедово, зацепилось за ветку, как он дернул его, попал пальцем в спусковой крючок и выстрелил в спину идущего впереди Сулима – этого не знал ни он сам, ни, подавно, Сулим.

Но выстрел грянул, запахло порохом… Сулим оглянулся, поглядел на Лечу через плечо с диким изумлением и медленно, молча осел на землю.

Секунду Леча смотрел на него, не веря глазам. Потом закричал, и эхо разнесло его крик по окрестным аулам, дрожало, смеялось шайтановым смехом.

Он поднял Сулима на руки, держал, прижимал к груди, и кровь друга снова жгла его руки, как в первый раз, когда они, братаясь, порезали себе пальцы и смешали эту кровь. Но в сейчас это была кровь смерти, кровь расставания. Брат лежал на его руках мертвый, суровый, без улыбки, лицо его белело под небесами, как снег, стремительно холодея.

Откуда-то прилетела муха, чуть слышно жужжа, стала примериваться к лицу мертвеца, к открытому его, потускневшему карему глазу. Хотела сесть, промахнулась, стала примериваться снова…

Леча выбежал на дорогу, неся Сулима на руках, все еще не понимая до конца, еще смутно надеясь на какое-то чудо.

– Люди! – закричал он. – Люди, помогите, я убил брата!

Но, как нарочно, никого не было на дороге в этот ранний час. И Леча наконец понял, что он натворил, и понял, что все это – невозвратно, ничего исправить нельзя.

И тогда его охватило отчаяние, отчаяние окончательное, безнадежное, все силы покинули его, душа опустела, и труп на руках сделался неимоверно тяжелым, как черный камень Каабы, черный и тяжкий от человеческих грехов. Он не вынес этого отчаяния, выронил тело, отступил, поддался страху и побежал прочь, прочь, забыв обо всем…

Недалеко от дома его, обезумевшего, перехватил отец. И хоть Леча путался в словах, не мог ничего сказать, только выкрикивал: «Сулим! Сулим!», по виду его, окровавленному и безумному, старый чеченец сразу все понял, оседлал коня, помчался к телу… но опоздал, опоздал безнадежно. Холодеющего Сулима уже нашел проезжавший мимо сельчанин, погрузил в машину, отвез домой.

Если бы тело привез сам Леча, беду еще можно было поправить. Нет, никто бы не воскресил Сулима, но все хотя бы поняли, что это несчастный случай и, значит, кара ему не может быть слишком жестокой, а скорее всего, его бы сразу простили. Теперь же дело выглядело так, что он попросту убил друга и сбежал с места убийства, как подлый шакал и сын шакала, – тем более все знали, что причины для убийства есть: Лече нравилась Мадина, а Мадине нравился Сулим. Но вышло как вышло, и вот уже почернело солнце над аулом – поднял голову змеиный закон кровной мести.

В тот же день, не дожидаясь обвинения, Лечу тайком, в багажнике всепроходного джипа вывезли из аула, отвезли в Грозный, а оттуда первым же самолетом – в Коску. Влиятельный родственник похлопотал, его приняли в службу хранителей и сразу же выдали лейтенантские погоны, форму и табельное оружие.

Конечно, лучше всего было попасть прямо в Москву, но на это влияния у родственника недостало. Впрочем, и Коска было тоже хорошо, глубинка, далеко от Чечни, в жизни никто не догадается, где Леча.

И хоть теперь он был защищен всей мощью государства, но для кровной мести, древней, как любовь и смерть, это не значило ровным счетом ничего. Его нашли бы и покарали, стань он даже самим базилевсом, об этом знали все, знал и отец Лечи, старый Саид-ваши, который сидел сейчас в своей сакле, опустив от позора седую голову на руки, и ждал приезда родственников для переговоров с кровниками. Единственным способом спасти сына была попытка объяснить случайность убийства, попытка откупиться или вымолить прощение.

Делать это надо было быстро, Саид-ваши не достиг еще возраста развязывания пояса, гнев кровников мог упасть и на него тоже. Но главное было сделано – согласно обычаю, убийцу увезли как можно дальше от места убийства, и теперь в дело вступала древняя чеченская дипломатия, еще более древняя, чем кровная месть.

Вот как вышло, что вместо того, чтобы стать рыцарем-къонахом, Леча стал убийцей и лейтенантом федеральной службы охраны. Его пристроили в седьмое управление, знаменитую наружку – легконогий, зоркий, приметливый чеченец очень пришелся тут ко двору. А присматривать за новичком, учить жизни и сыскному делу, а по необходимости и стреноживать поставили капитана Сорокапута, славного своим терпением и толерантностью – не только слова «чучмек» ни разу не произнес он при людях, но даже ни единого еврея не попрекнул сомнительным его происхождением.

Впрочем, изъяснялся Сорокапут максимально ясно, как и положено служивому человеку.

– Здесь тебе не там, – первым делом сказал он чеченцу, бешено сверкавшему на него глазами. – Свои горские замашки можешь засунуть себе в службу тыла. Земляки твои думают, что им всюду стрелять можно. Так вот, за Грозный не скажу, там свои добрые традиции, но тут, в Коске, стрелять могут только люди с погонами… И то по приказанию.

– А мне кто приказывать будет? – спросил Леча, вспыхнув от уязвленной гордости.

Капитан молча постучал себя в грудь пальцем – таким крепким и толстым, что, казалось, можно им продырявить бетонную стену.

– Аз есмь, – сказал он внушительно, – альфа и омега, начало и конец. Се, гряду скоро, и возмездие мое со мною, чтобы воздать каждому за неподчинение его… Уловил суть сообщения?

Много еще чего хотел спросить Леча в запальчивости, но по кратком размышлении решил не дразнить капитана. И правильно сделал. В сущности, начальник его был человек хороший – насколько, конечно, вообще может быть хорошим человеком хранитель.

Несмотря на опытность свою, погоны и суровый вид, Сорокапут был любопытен и имел живой ум. Он знал, конечно, что Леча ходит под кровной местью, интересовался деталями: когда закончится и закончится ли вообще?

– Кровная месть у чеченцев не имеет срока давности, – объяснял ему Леча. – Даже если на пенсию вышел, даже сто лет человеку исполнилось, все равно найдет его кровник, найдет и убьет.

– А если не найдет? Если тот умрет раньше? Машина, например, собьет? – спрашивал капитан.

– Если он такой наглый, что даст себя сбить машине, тогда месть на его родственников переходит – на братьев, детей, племянников, внуков – до седьмого колена.

– А если никого нет, только какая-нибудь троюродная бабушка? – не унимался Сорокапут. – Ее убьют?

– Если бабушка мужского пола, то убьют, – хмуро отвечал Леча. – А вообще с женщинами нохчи не воюют.

– Харам, знаю, – кивал головой капитан.

– Харам – это в шариате, для всех мусульман, – уточнил Леча, – а у нас еще свои законы есть, адаты называются. Женщина у нас – особый человек, не будет женщины – не будет человечества…

Сорокапут кивал согласно, не возражал как будто, но, стоило расслабиться, вдруг поднимал голову и говорил что-то вроде:

– Все ваши адаты, нохча, и весь ваш обычай кровной мести – только способ удержать буйную кровь в жилах. Потому что человек так устроен: от преступления его может удержать только страх наказания, смерти, страх за близких, а еще стыд и позор…

Лече было неприятно это слушать, но в глубине души он не мог не согласиться с капитаном. Тем более что тот вовсе не хотел поставить русский народ над чеченским, как это часто бывало с другими, да и ни над каким не хотел.

– Не думай, – говорил Сорокапут, – что вы одни такие из себя горные жители. У нас тут тоже кровная месть, только другая.

– Какая другая? – любопытствовал Леча, он прожил всю жизнь в ауле, о русских обычаях слышал только понаслышке: медведь, балалайка, водка из метанола, чу! русским духом пахнет, повернись ко мне передом, к лесу задом – и все в таком роде…

– Помнишь майора Зотова из отдела кадров? – спрашивал Сорокапут. – Он тебе еще удостоверение выписывал, довольствие, все дела. Помнишь?

– Помню, – кивал Леча, – угрюмый человек.

Угрюмый, конечно, было не то слово для характеристики майора. Но правильное слово говорить не пришлось, капитан и сам его знал.

– Говно человек, – припечатывал капитан. – Вот он как раз, Зотов, и есть типичный русский кровник. Только он не конкретному человеку мстит, а всему человечеству. Тебе, мне, всем вокруг, исключая вышестоящее начальство… Понимаешь?

– Не понимаю, – признавался Леча, не мог понять, да и как прикажете понять такое. – Зачем мстит, или у него убили кого-то?

– У него конкретно – никого. Но у кого-то где-то наверняка кого-то убили. Не может быть такого, чтобы нигде никого не убили.

– Почему? Православный Иса запрещает же убивать…

– Начхать нам на Ису, на Мусу и на всех пророков и апостолов, вместе взятых, – веско говорил Сорокапут. – Иса-Муса нам не шьет, не порет, он жизни нашей не видел, иначе бы совсем другую Библию написал… У нас, брат Леча, такая история, что читать про нее страшно, не то что жить ею. Крепостное право, революция, Гражданская война, Отечественная, коммунизм опять же, не говоря уже про стукачей. Представляешь, сколько народу пострадало? А раз так, то, значит, всегда есть за кого мстить. Вот он и мстит.

– Кому? – не понимал Леча.

– Всем. Всем, кто под руку попадется…

Леча молчал, думал, опять не понимал. Он думал, он къонах, думал, что мудрый, что Иблис лично против него войну развязал, а выходило, что мальчишка, щенок, обычных русских вещей не понимает. Или русских вещей никто в мире не понимает, даже сами русские? Ах, трудно, тяжело в этом разбираться, но надо, надо, если тут живешь…

И Леча делал новую попытку.

– А может, этот, который под руку попал, – он и не виноват ни в чем? Может, он никого не убивал?

Сорокапут улыбнулся как-то очень хорошо и обаятельно. Леча уже заметил, русские умеют так – обаятельно, хорошо, только не понял еще, что это такое значит и к каким последствиям ведет.

– Ты анекдот про кошелек знаешь?

– Нет, – повинился нохча, – я только пословицы, поговорки. Песни еще знаю… «Расцветали яблони и груши…» – запел он жалостным, как и положено тут, в средней полосе, голосом.

Но Сорокапут прервал его, махнул рукой досадливо.

– Обожди с яблонями, послушай лучше. Вечер. Какой-то мужик лазит на четвереньках под фонарем, что-то ищет. Идет мимо прохожий, спрашивает его: «Что-то потерял?» – «Да, кошелек с зарплатой». Стали искать вместе. Полчаса ищут – ничего нет. Прохожий не выдержал: «Ты его точно здесь потерял?» – «Вообще-то вон там, в кустах.» – «А чего же ты тут ищешь?» – «А тут светлее»…

Сорокапут посмотрел на Лечу.

– Понимаешь теперь?

– Понимаю, – кивнул Леча, он и правда, как ему казалось, понимал. – Это притча. Загадочная русская душа называется.

Капитан только усмехнулся, но объяснять не стал: придет время, сам дотумкаешь…

Бывало, что от философских разговоров переходили к личному. Сорокапут вытаскивал из кармана бумажник, из бумажника – фотографию жены и сына, лютого бутуза лет полутора, вряд ли больше. Бутуз смотрел сурово, грозно, как будто надул в штаны, а никто их не меняет. Так смотрел, словно всю оставшуюся жизнь, даже и выросши, предстоит ему теперь дуть в штаны и при этом делать вид, что это он по своей воле, что ему даже нравится…

– Хороший, – сказал Леча, глядя на маленького Сорокапута. – Вырастет – тоже, как папа, будет капитаном.

– Ну уж нет, – решительно отвечал начальник, – какие там капитаны, не меньше полковника бери. У тебя, кстати, у самого есть жена или девушка?

Леча вспомнил Мадину, с трудом подавил горький вздох. Даже если все уладится и его простят кровники, вряд ли она выйдет теперь за убийцу, тем более Сулим ей нравился. Это Леча считал ее своей невестой, а она, может, как раз себя считала невестой Сулима, теперь уже все равно не спросишь… Но капитану всего этого не стал объяснять, все равно не поймет, загадочная его душа, сказал только, что есть невеста.

– Сложно у вас там ухаживать? – спросил Сорокапут. – Небось, чадра там, лица не видно, только догадывайся, красивая или так себе…

Леча замотал головой.

– Нет-нет, у нас не то, – сказал он. – У нас женщины свободные, лица не закрывают, сами выбирают, за кого выходить. Не это сложность. Сложно, чтобы не было общих родственников – семь колен со стороны жениха, восемь – со стороны невесты. Если хоть один общий есть – нехорошо, нельзя.

– Семь поколений, – хмыкнул капитан. – Да я вон прадеда своего со стороны отца не помню, как зовут…

Леча неуверенно засмеялся, думая, что капитан так неудачно пошутил, что ли… Но капитан и не думал шутить. Позже Леча убедился, что некоторые русские не только семь поколений предков, но даже и деда своего не знали, как звать, и, что самое странное, не интересовались. Так что семь поколений предков здесь заменяла одна мать. Ее поминали при каждом удобном и тем паче – неудобном случае. Имя матери звучало всегда, когда кому-то что-то не нравилось. Причем звучало очень странно: тот, кто чувствовал себя обиженным, угрожал обидчику стать его отцом.

– Я твоим отцом стану! – так примерно звучала эта угроза, если перевести ее на понятный язык.

По-русски тут употреблялось короткое слово «йоп», оно означало продолжение рода. Отнесенное же к матери собеседника, оно указывало на желание стать ему отцом, то есть требование большего к себе уважения.

Иной раз это было совершенно невозможно. Ведь угрожали не только старые молодым, но и молодые старым. Впрочем, конечно, у молодого могла быть старая жена, и тогда теоретически… Нет, все-таки даже теоретически это было очень странно.

Еще дома, в ауле, Леча слышал, что русские не знают стыда, вместо стыда у них совесть. Он не понимал, как это может быть и почему стыд надо обязательно чем-то заменять… Разве стыд и совесть не могут уживаться в одном человеке? Или это опять загадочная русская душа?

На самом деле все оказалось сложнее. Как ни странно, русские часто поминали стыд вслух.

– Эхь, – говорили они, сожалея о чем-то, – эхь…

А ведь эхь по-чеченски – это и есть стыд. Значит, думал Леча, русские хоть что-то, но взяли от нас полезного для себя и своего народа. Это радовало его, примиряло с суровой действительностью, отогревало душу. Он сразу вспоминал старое дедовское поверье, что у всех людей на земле одна кровь, только понятия различаются. Но, как видим, не все понятия различны, значит, и русского можно считать братом, хотя, вздыхал Леча, много, много обид нанесли русские чеченцам…

Мысли его прервал капитан Сорокапут. Ему было скучно, он устал и не верил в успех предприятия.

– Сидим тут, как куры на насесте, – бурчал он, – а толку никакого. Они правда думают, что он домой к себе пойдет, этот Буш? Надо совсем дураком быть, чтобы на такое решиться…

Внезапно зазвонил телефон. Капитан подобрался, взял трубку.

– Слушаю, товарищ полковник, – сказал он. – Уже здесь? Не может быть, мы бы не пропустили… Ага… Ага, понимаю. Так точно. Так точно. Слушаюсь!

Он положил трубку и посмотрел на Лечу.

– Засекли все-таки, – сказал. – Сигнал поступил, что видели его тут рядом.

Глава 21

План «Б»

Буш, конечно, не был совсем дураком.

Но, положа руку на сердце, недалеко ушел от этого. Во всяком случае, с точки зрения профессионала оперативно-розыскных операций.

К себе он, конечно, не пошел, пошел к старому своему наставнику дяде Коле. Но ведь это было совсем рядом с его домом, в соседнем дворе.

Когда Буш добрался до знакомой улицы, вокруг уже совсем стемнело. Редкие городские фонари длинно и глупо тянулись вверх, фиолетовыми своими, подслеповатыми, а кое-где и просто выбитыми глазами не могли и не хотели разогнать влажной липкой темноты. Но он все равно сторожился открытых мест, обходил их, держался в тени домов, прятался – мало ли что.

Так, незаметный, добрался он до знакомого подъезда, набрал пальцами код на домофоне, вошел в дом. На голову упала унылая электрическая полумгла, в ноздри стремглав кинулся теплый запах человеческой мочи пополам с какой-то затхлой, душной, несвежей бедностью. Кинулся – и застрял там, обжился навеки, так, что уже через полминуты он принюхался, перестал его различать.

Лифт, к счастью, был не сломан, работал… Что ж, пока ему везет, может, и дальше все получится.

Буш вошел в лифт, ткнул в пятый этаж. С надсадным гулом кабина полезла вертикально вверх, а он стоял и молился, чтобы не застрять или, хуже того, не рухнуть обратно, не разбиться в щепы вместе с ненадежным изобретением человеческого гения.

Лифт все-таки докарабкался до нужного этажа, несколько секунд стоял, словно раздумывая, выпускать ли пассажира. Наконец смилостивился, открыл дверь – всего одну из двух, но и на том спасибо.

Буш выскользнул на лестничную клетку, сделал два шага, оказался в предбаннике, отыскал взглядом знакомую обшарпанную дверь, номер 38. Волновался он сейчас, как первоклассник. Когда они виделись со старым хирургом в последний раз? Наверное, когда Буш завел свой собственный кабинет – пришел тогда хвастаться, не удержался. Как там дядя Коля, жив ли, в ясном ли уме, вспомнит ли его вообще?

Он надавил на звонок. Ждал минуту, другую, снова звонил, снова ждал – все без толку.

Когда уже совсем отчаялся, хотел уходить – заскрежетал засов, дверь приоткрылась. Буш растерянно заморгал глазами: вместо дяди Коли на него настороженно смотрел дворник-гастарбайтер… Как же его – Сухроб, не Сухроб…

– Чӣ лозим?

Буш напрягся, вспоминая уроки иностранного языка в школе, ничего не вспомнил, махнул рукой.

– Доктор дома?

В глазах Сухроба мелькнул страх.

– Дар хона касе нест, – сказал он и прикрыл дверь, в щель теперь торчал только узкий желтый нос. Кто-то еще мелькнул в щели, замаячил второй таджик.

– А когда вернется? – спросил Буш.

Таджики бурно заговорили между собой, голоса их дрожали от страха и возбуждения.

– Когда будет? – повторил он громче, думая, что его не расслышали, не поняли.

– Никогда, – наконец ответил второй. – Умер доктор, мурд, понимаешь?

Он вздрогнул – и тут покойник. В голову пришла дикая мысль, что хранители первыми добрались до доктора, взяли под руки, увели… Но если так, почему в квартире гастарбайтеры, кто их пустил?

– Давно умер? – спросил Буш осторожно.

– Моҳҳои пеш, – отвечал второй. – Месяц уже как.

Буш вздохнул с облегчением. Месяц назад он еще был во дворце, значит, хранители ни при чем.

Однако что же делать дальше? Не возвращаться же, в самом деле, обратно.

– А можно мне тут побыть немного? – проговорил он, заискивая слегка. – Я друг доктора, вы же меня знаете.

Таджики даже совещаться не стали, замахали руками в ужасе:

– Нельзя, нельзя!

И захлопнули дверь – чтобы не спросил еще что-нибудь такое же страшное.

В растерянности Буш стоял перед дверью. Как же хваленое восточное гостеприимство, на худой конец – простая человечность? Или азиаты так долго у нас живут, что забыли и про гостеприимство, и про человечность, не лучше местных теперь будут…

Буш очнулся, пришел в себя. Безжизненное белесое электричество от ламп дневного света заполняло пространство, мигало перед глазами, постукивало в висках: «умрешь – не умрешь, умрешь – не умрешь…».

Надо куда-то идти, не стоять же до второго пришествия. Но куда идти? В гостиницу его не пустят, документов нет. Может, обратно, в Москву? Но в Москве его и подавно никто не ждет, ни единая душа, если не считать Коршуна, но Коршун ведь скрылся неведомо куда, чтобы не подставлять его, Буша.

Минуты тикали, отсчитывая уходящую вечность, на улице в сырых и темных своих обносках топталась ночь, заглядывала в сердце глухими глазами. И он решился, да, он решился…

Когда Буш думал про себя, что нет у него в запасе плана «Б», он лукавил. План «Б» всегда есть, просто не хотел о нем вспоминать, надеялся, что обойдется. В принципе, план «Б» всегда имеется у любого, потому что Бог, если он есть, дал всем свободу воли, а если его нет, то и подавно делай что хочешь. Каждый человек перед лицом безысходности может призвать себе на помощь вечность и верную ее слугу смерть – равнодушную, тысячеликую, блаженно-страшную. Она придет, она обступит… о, она не промахнется, только повод дай!

Но Буш не хотел смерти, смерть у него была в плане «В» или даже еще дальше, как судьба распорядится. Не хотел он также и возвращения во дворец, на драконовый трон базилевса, это было еще похуже смерти.

Его план «Б» был совсем простой – Валерий Витальевич Кантришвили, грузин, авторитет и сын отечества. Тот самый Кантришвили, который и сам когда-то хотел его усыновить, дать ему свое родовое имя, деньги и всю финансовую империю. Но так уж вышло, что империя ему в руки отошла не финансовая, а самая настоящая. А Кантришвили стушевался, скрылся до времени за туманными горизонтами того самого отечества, которого был он верный сын.

Это был план не самый лучший, но другого сейчас у него не имелось. Буш вытащил мобильник – перед побегом из дворца Коршун дал ему, сказал, что симка серая, что по ней его не отследят – и набрал домашний телефон Грузина.

Некоторое время никто не подходил, потом трубку все-таки взяли.

– Алло? – сказал хмурый голос, Буш узнал Аслана, верного телохранителя Кантришвили.

– Аслан, привет, – проговорил он. – Это Буш, доктор, помнишь меня?

– Максим?! – Голос железного охранника дрогнул. – Ты где сейчас?

– Я тут, недалеко. Позови к трубке Валерия Витальевича, пожалуйста…

Секунду трубка молчала, потом заговорила:

– Хозяин не может подойти, ты где? Я приеду за тобой, заберу.

Буш секунду колебался. Аслан знал, что Буша забрали во дворец, и, может быть, догадывался, зачем. Не настучит ли он хранителям?

С другой стороны, Аслан предан Кантришвили и вряд ли играет за две стороны одновременно… В конце концов, волков бояться – в лес не ходить. Да и другого выхода все равно не было. И Буш назвал адрес.

Повесив трубку, задумался на миг – ждать тут или выйти на улицу? Решил на улицу, там ночь, а темнота всякому беглецу – мать родная и отец тоже.

На улице все было по-прежнему: мрачно и смутно. Сырость висела в воздухе, не развеивалась, но и на землю дождем пролиться не могла. Буш не стал стоять у подъезда, куда с трудом, но доставал все-таки рассеянный свет фонаря, прошел вдоль стены, слился во мраке с ее серым боком, сам себя уже не мог разглядеть, не говоря про остальной мир.

Спустя минуту, шелестя шинами, к подъезду подкатил небольшой крытый фургон, какие развозят по домам мебель. Инстинктивно Буш вжался в стену, чем-то ему этот фургон не понравился. Но тревога оказалась ложной: постояв минуту и ничего не выстояв, фургон поехал дальше по своим делам, завернул за угол.

Спустя еще пару минут из-за угла вышел невысокий худощавый человек, лица его в темноте было не разобрать, подошел к подъезду, набрал код, дверь открылась, и он исчез в дурно пахнущих глубинах дома.

Напряжение не оставляло Буша. Интуиция его обострилась, как у загнанного зверя, ему казалось, что и фургон, и худощавый тут не просто так. Хотя даже если гастарбайтеры позвонили хранителям, не могли те так скоро быть на месте. Нет-нет, нечего запугивать себя призраками, надо успокоиться и терпеливо ждать. По его расчетам, Аслан должен быть на месте минут через двадцать, не позже…

На всякий случай он все-таки нагнулся и нырнул в нишу под балконом первого этажа. Здесь и днем-то его трудно было обнаружить, а ночью и подавно.

И правильно сделал, что спрятался, потому что через минуту дверь подъезда открылась, оттуда снова вышел худощавый и внимательно огляделся. Глаза его просеивали тьму зорко, безжалостно, как глаза ночной рыси, протыкали ее насквозь. И он бы, конечно, увидел Буша, если бы тот стоял там же, где и раньше. Но Буш спрятался в нише, а бетонную стену не пробьет даже самый зоркий глаз, нет на это разрешения от науки физики…

Как-то незаметно, словно растворившись в темноте, исчез худощавый. Ночь успокоилась, отстоялась, даже сырости как будто стало в ней меньше. Буш подумал, что будь он во дворце, он бы наверняка уже спал. Но сейчас спать совсем не хотелось – то ли выспался днем, то ли от нервного напряжения.

Снаружи снова зашелестели шины. Буш выглянул из своего убежища и увидел в ночи знакомые очертания тяжелого, как носорог, джипа Аслана. На всякий случай не стал выходить – мало ли что, дождался, пока завибрирует в руке телефон.

– Доктор, ты где? – спросил Аслан в трубке. – Я уже на месте…

Буш неуклюже выбрался из своей ниши, озираясь, потрусил к автомобилю, влез внутрь, захлопнул дверь – и выдохнул наконец.

– Ты как? – спросил Аслан.

Буш только рукой махнул – поехали! Аслан понятливо кивнул, тронул педаль газа. Понемногу ускоряясь, выкатились они со двора, как птица на крыло, встали на прямую, стрелой, ночную дорогу, круглые километры споро покатились под колеса.

Следом за ними с погашенными фарами, неразличимый в ночи, без натуги и суеты поспевал фургон Лечи и капитана Сорокапута…

– Надо подкрепление вызвать, – сказал Леча, поглядывая на каменный профиль капитана.

– Не надо, – буркнул тот.

– Почему? – удивился Леча.

– Потому что тогда вся слава начальству достанется. Или тебе новая звездочка на погон не нужна?

Леча помолчал. Ему не нужна была новая звездочка, но, похоже, она очень нужна была Сорокапуту.

– А если не справимся? – спросил Леча.

Сорокапут слегка дернул уголком рта.

– Не справимся – тогда и будем подкрепление вызывать, – сказал он сухо…

Если бы этот разговор мог слышать беглый базилевс, думается, чувствовал бы он себя куда менее спокойно и уверенно, чем сейчас. А Буш и в самом деле успокоился: еще немного, и он окажется в крепких, теплых объятиях Грузина, под его надежной, как все у Грузина, крышей.

– Что сказал Валерий Витальевич, когда узнал, что я тут? – спросил Буш.

– Сказал везти тебя домой, – пасмурно отвечал Аслан.

– А сам он чем занят?

Аслан молчал, рулил сосредоточенно. Буш покосился на него. Мрачный, темнокожий, с резко и тонко вырезанным профилем, больше всего Аслан был сейчас похож на какого-то индейского бога, сошедшего со стелы где-нибудь в Трес-Сапотесе. Хотя, конечно, вряд ли Аслан был богом. Маловероятно, что бог, даже второстепенный, стал бы служить криминальному авторитету, каковым, вне всяких сомнений, являлся Валерий Витальевич Кантришвили. Однако бог там или нет, но Бушу надо было понять, что происходит.

– Почему, – повторил он, – Кантришвили сам на звонок не ответил?

Темное каменное лицо индейского бога дрогнуло, рассыпаясь на части.

– Хозяин в Москве, – отвечал он. – Срочные дела.

– Мы что, в Москву поедем? – удивился Буш – это в его планы никак не входило.

– Хозяин велел пока затаиться здесь, в доме. Сказал, что тебя ищут, что тут надежнее будет.

Буш молча кивнул. Кантришвили, конечно, был в курсе происходящего, давний друг Хабанера наверняка его посвятил. Может, надеялся, что тот знает, проговорится. Но старый вор верен своему слову, вырви ему язык – все равно не скажет.

– Хозяин тебя не сдаст, – сам того не зная, подтвердил его мысли Аслан. – Это в падло ему – близких людей сдавать. Не по понятиям.

Правду сказать, не на воровские понятия рассчитывал сейчас Буш, а на чисто человеческую симпатию, которую, он знал, испытывал к нему Грузин, и на старческую его сентиментальность.

Спустя пятнадцать минут они въехали в ворота грузиновой загородной дачи. Стальные автоматические ворота закрылись за ними, надежно отделив от остального мира. Поспевавшая следом «Газель» равнодушно проехала мимо, доехала до конца улицы и исчезла за поворотом…

За короткие секунды, проезжая мимо дома Грузина, капитан Сорокапут успел оценить обстановку – и темные, глухие окна, и мертвую тишину за дверями.

– Дома никого, – сказал он Лече. – Значит, их всего двое.

– И нас двое, – сказал Леча.

– Доктор не в счет. Он сопротивляться не станет.

– А с водилой что делать?

– По обстоятельствам, – равнодушно отвечал капитан. – Если без оружия, просто дадим в тыкву. Если стволом начнет махать – со святыми упокой.

Они остановили фургон на обочине, чтобы никому не мешал, вытащили из бардачка переделанные специально для хранителей «глоки» с глушителем, вышли в темноту. Шли скрытно, тихо, держались вдоль заборов, стараясь ненароком не разбудить сторожевых псов.

Мучимый бессонницей нейрохирург Шервинский, выглянув в окно, увидел в слабом свете ночного фонаря, как мелькнули мимо его дома две неясных тени. А может, и не мелькнули, показалось нейрохирургу: после тяжелой и вдобавок неудачной операции и не такое причудится – особенно если строптивый пациент возьмет и самочинно отправится на тот свет. Вздохнул хирург и пошел на кухню – искать снотворное, может быть, даже двойную дозу…

А упорные тени все мелькали и мелькали мимо домов, пока, наконец, не домелькали прямо до дачи Грузина. Тут они особенным способом, пришедшим еще от узкоглазых японских ниндзя, преодолели забор с пропущенным сквозь него электричеством, а потом мимоходом и очень тихо тремя выстрелами в упор убили чудовищного алабая Армази, который, надеясь на свою силу, пошел рвать их без лая, бесшумно.

– Ты с черного хода, я через окно, – велел капитан и скрылся в кустах черемухи – они обросли темнотой и обступали дом по периметру, как забор.

Леча двинул к черному ходу. Ему повезло, тот не был закрыт на засов изнутри, только на замок. Он вытащил отмычку, поколдовал с замком, на ходу вспоминая спецпрактику в школе хранителей. Замок, хоть и нехотя, но подчинился, дверь открылась без единого скрипа…

С улицы он сразу, без перехода, попал в заднюю комнату. Именно сюда привел Аслан Буша. Доктор сидел в мягком кресле, Аслан колдовал с коферваркой. Ослепленный ярким светом, Леча во весь рост застыл на пороге – ненадолго, на один миг всего. Но этого мига хватило, чтобы Аслан обернулся на легкий шум.

– А, это ты, – сказал, поднимая пистолет.

Но перед тем как Аслан выстрелил, Леча еще успел узнать его. Аслан был брат убитого им Сулима, но только не настоящий, не названый, а двоюродный. Но двоюродный или нет, он был теперь кровником Лечи и должен был его убить, где бы ни встретил. Все это не успел подумать Леча, потому что пистолет в руке Аслана полыхнул чудовищно ярким огнем – и мир кончился для къонаха Лечи, кончилось для него и время, и пространство…

Знал ли он, мог ли знать, что так скоро возьмет по нему хворостину старый отец, что примет тезет, что покроют ему, Лече, голову саваном, обрызгают благовониями, раздадут за него красную милостыню… Нет, не раздадут, ибо никто не узнает, где он умер и как, никто не подсыпет ему земли под щеку, не ляжет он на барам, не поднимется в небеса высокий юношеский голос пропеть о нем салават-молитву. Не прочтут с четырех сторон старики суры из Корана, не украсят заботливые женские руки могилу плоскими камешками, не посадят на ней дерево. Думал ли Леча, что закопают его в землю собачьим русским обычаем и православный мулла в невидимых погонах хранителя закричит по нему отходную, и дадут в небеса богомерзкий воинский салют…

Буш вжался в кресло, с ужасом глядя на лежащего на полу человека. Отверстие во лбу было небольшое, аккуратное, и крови вытекло совсем немного. Аслан, не обращая внимания на мертвеца, засыпал в кофеварку кофе, залил сливок.

– Зачем ты его убил? – спросил, наконец, Буш.

– Это кровник мой, – сказал Аслан. – Закон гор: где увижу, там убью.

Чуть слышно пикнул телефон в кармане Аслана. Он вытащил его, прочитал сообщение от дяди: «С Кутаевыми договорились, выплатили откупные. Чир – отбой, встретишь Лечу – не убивай…»

– Черт, – не удержался Аслан. – Черт, черт…

Надо было, конечно, сказать по-чеченски, шайтан сказать, йилбаз, лилбаз, найти еще какое-то слово к случаю. Но так долго он прожил среди русских, что даже думать стал, как они, и ругаться, как они. И даже выстрелил не сразу, после секундного замешательства. Вот как плохо было с Асланом, совсем потерял тут форму. Все же знают, что стрелять надо или сразу, или ждать две секунды, пока не придет эсэмэска, которая все отменит – и выстрел, и месть-чир, и даже самое смерть…

– Как он тут оказался? – спросил Буш, по-прежнему со страхом глядя на мертвеца.

Аслан нахмурился. Этот вопрос надо было задать прежде всего, и вопрос этот должен был задать он, а не доктор.

Аслан подошел к остывающему телу, нашел в кармане и взвесил в руке пистолет, отыскал удостоверение красной кожи.

– Все ясно, – сказал он. – Мы с тобой, доктор, грохнули хранителя. Как говорит хозяин, нам теперь терять нечего, кроме своих золотых цепей.

И жутко оскалился, изобразив улыбку. Потом бросил удостоверение на грудь Лече, выключил свет и быстро вывел Буша из дома – как раз через тот самый злополучный черный ход, через который, на свою беду, вошел Леча. Ветки черемухи, обступившей дом, как часовые, схоронили их от постороннего глаза, плеснули в ночи ранним цветом.

– Куда мы? – шепотом спросил Буш.

– Прочь бежим, – шепотом же отвечал Аслан. – Или думаешь, он один сюда пришел?

Спустя минуту, взревев мотором, его мощный, как носорог, джип вырвался с грузинова двора…

Когда дом Грузина остался далеко позади, впереди беспрепятственно катилось шоссе, Аслан вдруг выговорил печально:

– Да, не смогли мы его удержать.

– Как удержать, – не понял Буш, – от чего удержать?

– Это так говорится, когда человек умирает: не смогли мы его удержать, – с легким раздражением объяснил Аслан и продолжал: – Аллаху, видно, он нужнее.

– Аллаху нужнее? – поразился доктор. – Какому Аллаху, ты же сам его к Аллаху и отправил!

Аслан молчал с минуту, потом сказал с тихой ненавистью:

– Что ты понимаешь в наших обычаях, ты, дикарь?! Думаешь, мне нравится убивать? Думаешь, я пою и танцую, когда убиваю человека, тем более соплеменника? Но долг мне велит делать это, закон кровной мести, а еще адаты и преданность хозяину.

– Слишком много у тебя законов, – проговорил Буш негромко. – И все почему-то велят убивать…

А в задней комнате дома Кантришвили стоял, покачивался в такт неслышной музыке, капитан Сорокапут. Он держал на руках легкое, невесомое почти тело лейтенанта Лечи Кутаева, орла, рожденного в Рамадан, орла мертвого, убитого беспощадным врагом. Глаза капитана были темны, недвижны и сухи, только отдельная капелька пота – соленая, горькая – выступила отчего-то на щеке.

– Дурак ты, – сказал он, кусая губы, – куда же ты полез? Дурак чеченский, щенок глупый, молоко на губах…

Он не мог дальше говорить, капля пота, иссыхая, стекла со щеки на шею, и тоска, тоска встала перед его глазами, сжала сердце, сузила небосвод до полоски узкой, последней, предсмертной.

Глава 22

Хаос милостью божьей

– Жил в Аравии когда-то царь от Бога, царь счастливый – Ростеван, бесстрашный воин и владыка справедливый… Снисходительный и щедрый, окруженный громкой славой… он-достарости-глубокой-управлял-своей-державой-и-былауростевана-дочьцаревнатинатина-а-а-а… А! А-а-а-а!

Сначала медленно, потом все быстрее и быстрее, задыхаясь и подвывая, бормотал себе под нос священные строки Валерий Витальевич Кантришвили, широко известный воровскому сообществу под ником Грузин. Бормотал, прогонял, заговаривал боль, но тщетно, тщетно…

Не выдержав, наконец, страшной муки, он вскрикнул и схватился руками за голову, за раскалывающийся от боли череп, свалился с кресла на пол, пополз по нему, по мягким, нежным, тысячекратно истоптанным персидским коврам, уперся головой в стену, надавил сильно, еще сильнее, как бы надеясь выдавить муку из головы. На миг ему стало легче, он вспомнил, кто он, где – и снова застонал, от новой боли, уже душевной.

Бог, Бог наказал Валерия Витальевича, обрушил на него семь казней египетских – да нет, не семь, одной хватило, проклятой гемикрании. «Объяли меня воды до души моей, бездна заключила меня…» – грянуло в нем ветхозаветным громом. Бледный, как утопленник, обвитый зеленой морской травой, восстал перед взором его древний пророк Иона, вода лилась у него по лицу, по рукам, изливалась в океан, стоявший, словно суша, у ног его.

И его, Грузина, как смертельные эти воды объяла болезнь гемикрания, обступила со всех сторон, бездна боли заключила его в свои объятия, он трепетал в них последней дрожью, будто рыбка в руках рыбака. За что, за что, жестокий Бог, обошелся ты так с Валерием Витальевичем, авторитетом, уважаемым человеком, которого почтили своей дружбой все европейские монархи, да что там, сам Хабанера давал ему аудиенции в любое время дня и ночи – за что?

Нет, не говори, Бог, молчи, не размыкай тысячелетних уст, аравитар шемтхвеваши! Он сам все знает, Валерий Витальевич, знает и не ропщет, не винит никого. Да и кого винить, если сам виноват, своими руками отдал на заклание единственного друга, врача, спасителя, Максим Максимовича Буша… Но ведь он не для выгоды, не из страха – только для его же пользы, чтобы великому человеку – великое будущее…

Ай, врешь, Валерий Витальевич, брешешь, как последняя собака, рогори мтцухарэба, были бы силы, сам бы себя заколол кинжалом от позора! Не для пользы Максима, а лишь из страха, и еще для собственной выгоды отдал ты его дворцовым истязателям, обезумевшим от власти и денег садистам, которые замазали его макияжем, как последнюю проститутку, заставили служить себе, своим деньгам и своей дешевой идее, поставили вместо мертвеца, которого давно пора похоронить, но никак не решатся, чтобы по-человечески, по-божески. И ты тоже с ними, в одной упряжке с этими гибельными ослами, несущими возок государства вскачь к последней зияющей пропасти…

Он отдал его, предал, и в наказание ему, в возмездие вернулась страшная болезнь, от которой, мнилось, навсегда избавил его Буш. Но Бог все видит, и Бог карает, ибо он яростный, грозный, и тех, кто не соблюдает завет с ним, тем лучше не родиться на земле. Как это люди не хранят, что имеют, не понимают своего счастья, принимают все как должное?! И на них, беспечных, тоже есть вина, но двойная, тройная вина на тех, кто свое счастье предает, думая, что больше не понадобится, думая, что счастье лежит на каждом углу, только наклонись да подними его. Но нет, не так устроен мир, и, если уж дано тебе счастье – великое, настоящее, счастье встречи с человеком – храни его, береги как зеницу ока, взращивай, подпитывай. Ведь настоящий человек – это образ Спасителя нашего, отразившегося в смертной оболочке, он не тебя одного спасает, он многих спасает, всех, на кого падает его взгляд…

Так думал Грузин, сжимая от боли зубы, – железно, страшно, как тиски, – думал в те краткие мгновения, когда боль отступала и в мыслях хоть немного, но прояснялось. Он думал так и приуготовлялся нести эту боль по жизни дальше, месяцы, годы, сколько хватит сил.

Но вот еще что есть Бог – любовь, милосердие, и это в нем – в первую очередь. Бог – он всемилостивый, милосердный, он прощает всех, даже таких закоренелых грешников, как Грузин, которым клейма негде ставить, на всех местах позор виден и без клейма, невооруженным глазом. Чем еще, как не милосердием Божиим, объяснить тот благословенный полуночный звонок, который прервал его, Грузина, муку сообщением тревожным, удивительным, но главное – радостным, чудесным, таким, в которое и поверить было нельзя!

Аслан позвонил ему на домашний московский номер, позвонил и сказал, что на горизонте объявился Буш, что он в бегах, что ему потребна помощь. Одна только новость эта произвела на Грузина необыкновенное действие, восхитила дух его, отогнала проклятую болезнь, которая убоялась великого доктора, сжалась, скорчилась и затихла за горизонтом, на самых дальних подступах к нему.

Обрадованный Грузин хотел было тут же везти доктора в Москву, но потом понял, что это будет рискованно. По дорогам рыскают хранители, вся полиция на ушах – ищут опасного преступника, похожего на базилевса. Похожего – ха! Да если бы они знали, что ищут не преступника, а именно что самого базилевса, да будет он долог и всемогущ, представляю, что бы они сказали, хоть сейчас уши затыкай! А может быть, и ничего не сказали бы, может, им все равно, кого искать, в кого стрелять. Иногда Грузину казалось, что обычные люди совсем перестали соображать, делегировали эти полномочия вышестоящим, а те – еще выше – и так по ступенькам, вплоть до самого верха, до базилевса и триумвиров, и это теперь называлось вертикалью власти.

Нет, в Москву было нельзя, во всяком случае, не прямо сейчас, не так сразу. И Грузин велел Аслану отсиживаться в его старом доме – никто, само собой, и подумать не мог бы, что беглый потентат появится вдруг у Грузина. Никто, кроме Хабанеры, конечно. Но Хабанера знал Грузина за разумного человека, понимал, что тот, в свою очередь, понимает и, случись чего, охулки на руку не положит, сообщит, да что там сообщит, сам первый схватит и приведет под белые руки.

И Грузин, конечно, понимал, он понимал… Дело это, которое с базилевсом, оно не просто государственное или еще там какое, это вопрос жизни и смерти. И жизнь эта, а еще больше смерть, уже забурлили, поднялись кошмарной волной, замутили горизонт, сдвигая с места людей и события, бросая их в воронку разбушевавшегося хаоса. Уход базилевса из дворца сорвал какие-то тайные пружины, на которых держался мир, всю привычную механику сорвал с нормального ритма и нормальной резьбы.

Прямо на глазах необъятная наша отчизна стремительно проваливалась в чудовищный коллапс. Вдруг поползла изо всех щелей оппозиция, про которую, признаться, уже изрядно подзабыли, – как обычно, с бешеными своими, наглыми требованиями. Требовали отменить запреты на ввоз в страну еды, на усыновление детей иностранцами, на ввоз лекарств, на выезд граждан из страны, уголовное преследование детей младше четырнадцати лет, а также уголовную ответственность за оскорбление государственного флага, гимна и должности базилевса. Требовали отменить освидетельствование новобрачных, православный и мусульманский дресс-код, обязательную сдачу ГТО всеми гражданами до 70 лет и закон об обязательности доносов. Требовали восстановить дееспособность пожилых, разрешить усыновление больных детей, отменить конфискацию частной собственности для государственных нужд… Требовали дезавуировать еще многие разумные и полезные законы, сохранявшие порядок и стабильность в богоспасаемом нашем отечестве, много еще чего требовали раздухарившиеся человечки.

Ну, в конце концов, черт с ней, с оппозицией, от нее никогда ничего хорошего не ждали. Гораздо хуже было, что пропаганде поддались и простые люди, они же электораты, или, по-старому, народ. Последним выступлением народа на памяти Грузина были забастовки дальнобойщиков против дорожного налога «Сократ», но и те были неуверенные, половинчатые, слабые и быстро разгонялись полицией и хранителями. Теперь же на улицах стали появляться одиночные пикеты и даже выплескиваться небольшие несанкционированные митинги, которые грозили разрастись до настоящих демонстраций. Бузили даже обычно безответные бюджетники, то есть люди, переведенные на подножный корм и начисто лишенные способности мыслить. Мыслить-то они не мыслили, но чувств, как выяснилось, до конца не растеряли… Впрочем, не в чувствах тут было дело. За хилыми спинами оппозиции и обманутого народа маячила зловещая физиономия настоящей пятой колонны – трижды клятого Ордена, почувствовавшего слабину и, как волк, вгрызшегося в изнеможенную добычу.

Не лучше обстояло и с внешними делами. За прошедшие сутки бандеровцы трижды обстреляли границу, требуя назад утраченные земли, а водоплавающие крымские татары подпилили опоры Керченского моста. Японцы, десятилетиями терпеливо ждавшие возвращения северных территорий, неожиданно отправили ноту с требованием немедленно передать им острова, в противном же случае просили считать себя находящимися с нами в состоянии войны. Менее деликатные китайцы захватили два российских пограничных пункта и открыли там беспошлинную торговлю с аборигенами. Американцы, которые, казалось, ко всему уже привыкли и не выклюют нам глаз ни при каких обстоятельствах, опубликовали полный список расстриг, владеющих офшорами, и объявили, что ворюга им не милей, чем кровопийца, тем более что некоторые ухитряются успешно объединять. Всегда же толерантные и терпеливые европейцы ужесточили санкции – невъездными в Евросоюз стали любые государственные чиновники, независимо от чина, должности и министерства, в котором служилый человек подвизался.

И все это были только цветочки, а ягодки, судя по всему, вызревали со страшной скоростью. Конечно, будь на месте Грузина Хабанера, Мышастый или, на худой конец, подкованный в метафизике дальнобойщик Беспалый, любой из них не задумываясь сказал бы, что все это – признаки того, что Великий кадавр в бешенстве, ибо сила, которую он транслирует, не находит себе приемника и возвращается назад, ввергая страну в хаос и нестроение. Впрочем, Буш, бывший в арупе и видевший кадавра мертвым, мог предполагать и другие причины наступления хаоса.

Так или иначе, государство разваливалось с необыкновенной скоростью.

Неоспоримым доказательством этому служили два малоизвестных, но важных события. Во-первых, варан откусил руку уборщику и сбежал из террариума. Во-вторых, триумвиры поссорились страшно, открыто, как не ссорились, наверное, с сотворения мира.

– Гори в аду, сволочь! – орал Мышастый на Хабанеру. – Это все твой сраный гомеопат, чтоб он трижды сдох и не воскрес ни разу! Какого хрена ты нам его подсунул?

– Во-первых, решение принимали все вместе, – негромко отвечал ему бледный как смерть Хорхе Борисович. – Во-вторых, у тебя были другие кандидатуры? Если были, почему ты их не предложил?

Ответом стала была божба такой силы и густоты, которую я здесь не решаюсь привести, и даже беспечный Чубакка Рыжий позеленел, когда ее услышал.

Но еще больший гнев Мышастого вызвала международная ситуация.

– Свое назад хотят?! – орал он. – Пусть выкусят! Нет у них ничего своего – ни у бандеровцев, ни у косых, ни у других косых – ни у кого! Все вокруг – наше, было или будет, наше, и ничье больше. Дайте срок – и до фрицев с лягушатниками доберемся, и до пиндосов тоже, дайте только срок!

Некоторое хладнокровие сохранял один Чубакка.

– Базилевса ищут, – говорил он, – ищут, и не сомневаюсь, что найдут.

– Найдут? Когда его найдут? – кричал Мышастый, и бабочки тьмы густо мерцали вокруг него. – Да за это время страна провалится в тартарары… А что с нами будет, об этом я даже думать не хочу. Сколько нам осталось – год, месяц, неделя, может быть?

– И что ты предлагаешь? – хладнокровно спрашивал Чубакка. – Вернуть предтечу?

– Предтечу?! – поразился Мышастый. – Да он уже задохнулся давным-давно в своем саркофаге.

– Как знать, как знать, – загадочно отвечал Чубакка. – Наши базилевсы, сам понимаешь, живучие, как настоящие мертвецы.

Мышастый на миг задумался, что-то соображая, но потом обреченно покачал головой.

– Нет, – сказал, – невозможно. Он же первый нам горло перегрызет, если вытащить его.

– Ну тогда, значит, ищем Буша, – подвел итог разговору Хабанера.

Ничего этого не слышал и не знал, конечно, старый авторитет Кантришвили. Но и того, что знал он, ему хватало. Неладно, совсем неладно обстояли дела в бескрайнем нашем отечестве. И виной тому, возможно, стал его обожаемый Максим Максимович Буш. Но ему, Кантришвили, было уже все равно. Единственное, о чем он мог думать, – так это о том, что вскоре здесь, рядом с ним окажется его любимый доктор, Максим Максимыч дорогой, а там уж все пойдет хорошо: он покается, и гемикрания исчезнет, окончательно и бесповоротно растворится за горизонтом…

С этой мыслью Грузин и уснул, на губах его играла счастливая улыбка.

Сны ему снились странные, тягучие. Сначала он был морской мандавошкой-левиафаном и лез из первобытной мокрой тьмы на сушу, а гигантский Хабанера, голова в небесах, безжалостно спихивал его ногой обратно, в небытие. Потом появился пылающий Чубакка с рыжими огненными крыльями за спиной, вид у него был печальный и гневный. Он взял Грузина за горло, так, что сердце забилось бешено и быстро, а глаза полезли наружу, взмыл вместе с ним под облака, показал землю с птичьего полета:

– Посмотри, как прекрасен Божий мир! Что ты хочешь с ним сделать?

Напрасно Грузин что-то лепетал, пытаясь объясниться, таращился с ужасом в мутную пропасть, разверзшуюся под ногами, пропасть, которую Чубакка почему-то звал прекрасным Божьим миром, но которая совершенно не нравилась Грузину. Чубакка не стал слушать его лепетания, размахнулся и с силой швырнул вниз, в земное притяжение.

Грузин понесся к земле, все ускоряясь, в груди его надулся холодный шар ужаса… Секунда, другая, третья – и он грянулся оземь с неимоверной силой. Холодный шар лопнул в его груди, лопнул и облился горячей кровью. Теперь он, Грузин, был мертв, но еще мог слышать и видеть.

И он увидел, как подошел и наклонился над ним хранитель тьмы, Мышастый, и бабочки смерти мерцали вокруг него, утаивая лицо. И Мышастый наклонился еще ниже, и еще, и он, Грузин, сам превратился в бабочку и растворился в вечном угрюмом танце небытия…

Кантришвили проснулся в холодном поту, за окном вымораживалось утро. Он утер мокрый лоб мокрым же одеялом, булькая горлом, выпил воды из графина. Вода, леденея, упала в желудок, разбилась на мелкие брызги, оросила усталую печень.

Сиреной взвыл на тумбочке телефон, Грузин выронил графин из рук, тот упал, раскололся, изверг остатки воды на ковер. Грузин дрожащей рукой взял мобильник, на том конце был Хабанера, яростный, как всякий демиург, когда все пошло не по плану.

– Ты что творишь, старый пес! – громом небесным грянул голос триумвира, молнии, шипя электричеством, посверкивали в нем. – Тебе, может, жить надоело?!

– Что творю? – похолодел Грузин, мысли заюлили в голове, трепетал, пытался понять, чем провинился перед вышестоящим.

– У тебя, значит, Буш в лапах, а ты затихарился, говнюк?

– В каких лапах, где Буш? – Грузин изо всех сил делал голубые глаза, валял ваньку, придуривался: знал, что сразу вину признавать – последнее дело, даже если просто рассаду с грядки стащил, не говоря уже о материях высоких, государственных. – Зачем обижаешь, дорогой?

– Я тебе не дорогой, – рявкнул Хабанера. – Этой ночью базилевс прятался у тебя на даче, а ты, значит, ни сном ни духом?

– Мамой клянусь, – заторопился Грузин, – бабушкой, всем, кем хочешь, – ничего не знал, даже подумать не мог… Если бы знал, конечно, тебе первому бы позвонил.

Грузин морочил мозги Хабанере, а сам между тем благодарил Бога, радовался, что поставил на телефон новейшую американскую программу от прослушивания. Всякий раз, как он с кем-то разговаривал, фоном подставлялась разная незначащая болтовня, которую они с Асланом заранее записали. Если бы кто прослушал его, был бы в уверенности, что ничего важного в разговоре нет. Программка эта, надо думать, сегодня спасла ему если не жизнь, то свободу. А еще после этого пиндосов ругаем, говорим, что плохие. Спасибо, дорогие пиндосы, что есть вы на свете, спасибо, что спасли сегодня Валерия Витальевича, а он человек, который добра не забывает, придет срок – и он Америку от чего-нибудь да спасет, не сомневайтесь.

– Короче, – перебил его Хабанера, – сегодня ночью два хранителя отследили Буша, когда он прятался у тебя на даче…

Грузин похолодел: прощай, Максим Максимович, здравствуй, беспощадная болезнь гемикрания!

– …Когда пришли его брать, одного он убил, от второго сбежал, – продолжал Хабанера.

– Клянусь, я ни при чем! – горячо воскликнул Грузин: он уже не знал, чего ему больше теперь – радоваться или бояться.

– Это мы выясним, – недобро пообещал Хабанера. – Разговор сейчас не о том. Если Буш полез на дачу, он может и в Москву к тебе заявиться.

– Да он не знает, где у меня в Москве дом…

– А чечен твой? – перебил его Хабанера. – Чечен твой знает?

Прежде чем ответить, Грузин сглотнул судорожно: что-то вдруг в горле пересохло.

– А при чем тут чечен? – спросил осторожно.

– При том, что, похоже, как раз он базилевса и везет…

Секунду Грузин молчал, лихорадочно соображая, потом заголосил, заполошно, как баба на базаре:

– Ах он, сволочь! На такое решился и мне ничего не сказал… Не сомневайся, Хорхе Борисович, как появится Аслан, я ему глаза оторву, яйца выколю, на раскаленную плиту голым посажу…

– С чеченом своим можешь делать что хочешь, – перебил его Хабанера, – но когда он доставит тебе Буша, то ты, уж будь так любезен, сообщи нам.

– Да я… само собой, а как иначе, – заторопился Грузин, растворяя безнадежность в облаке трусливой радости, что все-таки не задела его гроза, не тронула, прошла стороной, лишь слегка чиркнув. А Аслана правда надо будет яйцами на огонь посадить, даже не позвонил, скотина. С другой стороны, может, берегся…

– И имей в виду, я с тобой не в бирюльки играю. Если хоть что-то косяком пойдет, сдам Мышастому. А уж он не пожалеет, проведет у тебя такой аудит – все грузины до конца времен не забудут!

От такого обещания похолодеть бы Валерию Витальевичу, только вот невозможно было, уже и так он стал холодный от предыдущего разговора, дальше некуда.

Не попрощавшись, Хабанера бросил трубку, а Кантришвили остался один на один со страшными и горестными мыслями. Но обдумывать их было некогда – кто-то настойчиво звонил в дверь. Кто бы это мог быть? Аслан с доктором? Нет, вряд ли, не успели бы доехать. Или все-таки успели, гнали на всех парах по ночным дорогам, двести километров в час делали?

Грузин осторожно подошел к двери, поглядел в домофон. За дверью топтался человек в спецовке. Гимнастка Настя сразу бы распознала в нем рыцаря Василия, главного в Ордене по коммуникациям, в миру – слесаря-сантехника. Но Насти не было, и рыцарь так и остался для Грузина безымянным пролетарием из числа тех, кого еще полтора века назад хотели соединить Маркс и Энгельс, да так и не вышло, не не таковских напали.

– Что надо? – спросил Грузин, с сожалением заметим, довольно грубо.

– Сантехника вызывали? – спросил в свою очередь Василий.

– Какого сантехника, зачем сантехника? – удивился Грузин.

– Авария у вас, – сообщил Василий. – Вызов поступил.

– У меня авария? – разозлился Грузин. – У тебя сейчас у самого авария в башке будет…

Василий переступил с ноги на ногу, тяжелый портфель с инструментами слегка оттягивал ему руку.

– Вызов поступил, – повторил он. – Авария, протечка…

В другое время Грузин, конечно, послал бы его куда подальше, но этим утром он натерпелся такого страху, что ему жизненно необходимо было как-то развеяться. Вот почему, увидев туповатого сантехника, он хищно обрадовался. Не думая уже ни о чем, Грузин открыл дверь и стал орать на пришельца, мешая русские проклятия с грузинскими…

Стойко выдержав первую волну ругательств, Василий решительно отодвинул в сторону хозяина дома и вошел внутрь. Грузин, не в силах остановиться, шел за ним следом и орал прямо в затылок.

– Хорошая квартира, – улучив момент, одобрительно заметил сантехник, вызвав новый поток судорожной брани. Справедливости ради заметим, что Грузин не был таким уж грубым человеком, бывают и похуже. Но стресс, который он только что пережил, требовал выхода, и он кричал, кричал без передышки.

Однако пробить Василия было невозможно. Мягкой, как бы кошачьей походкой он прошел по коридору, исследовал уборную, ванную, крякнул, увидев сразу два биде, но воздержался от комментариев и прямо завернул в кухню. Здесь и обнаружилась искомая протечка. Из трубы под раковиной – новой, швейцарской, – неторопливо, тонкой струйкой лилась вода. Лилась она, очевидно, уже какое-то время, потому что драгоценный дубовый пол был залит полностью, и здесь уже при желании могла устроить себе купальню небольшая домовая мышь, если бы таковая водилась в доме.

Увидев потоп, Грузин забыл обо всем и на миг онемел.

– Ну что, хозяин, будем чинить? – поинтересовался солидно Василий.

Грузин тут же обрел голос.

– Конечно, чини, дорогой, что ты спрашиваешь?! – закричал он и, причитая, побежал в ванную – за тряпкой.

Василий аккуратно снял тяжелые пролетарские ботинки, оставшись в одних синих носках. Подумав немного, снял и носки, осторожно, словно позабытая богиня Афродита Анадиомена, вступил в воду, выговорил непонятное: «Се, грядет голубица!» – и побрел прямо к трубе.

Удобно положил портфель на обеденный стол, открыл его, вынул инструмент и стал колдовать над трубой, перекрывая все и всяческие вентили. Вот, друзья мои, преимущества этих новых домов, строенных по особым технологиям, – не нужно спускаться в темный подвал, испрашивать допуск у крысиного короля, возиться с огромными, перемазанными соляркой и мокрой плесенью кранами.

Тут явился и Грузин с дорогой, в цветах перламутра половой тряпкой в руках – от Гуччи, надо думать, ну или от Картье как минимум. Зачем на этой тряпке сияли, маскируясь под чистой воды брильянт, камни Сваровски, о том, я думаю, не знал даже сам Сваровски. Исходили, видимо, из соображений, что за свои деньги покупатель должен получить все лучшее, спасибо, брильянтов не нацепили, все же они тверже, острее…

Так вот, Грузин явился, да и застыл на пороге рукотворного озера с этой своей тряпкой, сообразив вдруг, что не тряпка тут нужна, а корабельная помпа, иначе никак.

– Ничего, – сказал рыцарь Василий, не оглядываясь, словно глаза на затылке прорезались, – ничего, хозяин, вода дырочку найдет.

Хозяин открыл свой хозяйский рот, чтобы, вероятно, сказать что-то язвительное, но снова закурлыкал журавлем дверной звонок. Грузин уронил драгоценную тряпку в помутившиеся уже воды, шаркая тапками, двинул в прихожую. Глянул по привычке в видеодомофон и оцепенел: смотрела оттуда тревожная, защетиненная физиономия Аслана, а рядом с ней – благословением и проклятием – стоял Максим Максимович Буш, доктор и базилевс. Страшное ругательство упало с уст Грузина, ударилось об пол, подскочило, покатилось длинно в сторону кухни, где его чутким ухом уловил Василий.

Нельзя сказать, что не ждал Грузин Буша, – собственно, только это он и делал со вчерашнего вечера, даже во сне, когда пришли его терзать триумвиры. И все равно застали его врасплох. Явился дорогой доктор – но не к добру был этот приход, и не радоваться, а скорбеть должен был теперь Валерий Витальевич Кантришвили, авторитет и сын отечества, – да пожрет садиста Хабанеру самый ужасный из древнеримских богов, бог вечности Кронос!

Да разве он, Грузин, мог бы даже подумать о том, чтобы выдать Буша головой – гостя, спасителя, названного сына? От такого позора перевернулись бы в гробу все его предки и все грузинские родственники отреклись бы от него, даже и мертвые, а живые – в особенности. Нет, он лучше бы умер, погиб, зарезал бы сам себя дорогим кубачинским кинжалом, гордо висевшим как раз для такого случая в гостиной на стене.

Но в том-то и дело, что страшный Хабанера обещал ему муку пострашнее простой смерти, муку, которой не мог выдержать ни один денежный человек. Все счета его, все офшоры, все великие и оттого тайные дела вытащил бы на свет Мышастый. И что после этого осталось бы от Грузина, кроме дурного воспоминания, – да ничего!

В дверь снова позвонили, Грузин за тяжелыми мыслями так и не решился открыть замок. Может быть, и не надо ничего открывать? Может быть, сделать вид, что нет его дома? Может быть, Буш уйдет куда-нибудь в другое место и уже там его возьмут хранители, а у него, Грузина, совесть будет чиста, как душа первоклассницы? Но нет, нет, это было невозможно, потому что рядом с Бушем Аслан, а это пес со стальной хваткой. Уже он убил одного хранителя, убьет и любого другого, кто подойдет к Бушу, а отвечать придется ему, Кантришвили, – зачем не отозвал, старый шакал, зачем не сделал «фу»?

Немеющей ладонью провел Грузин по своему лицу, стирая знаки ужаса, горечи и грядущего предательства. Той же рукой отпер дверь, засиял белозубой улыбкой – спасибо западным дантистам, имплантат к имплантату, хоть сейчас в гроб ложись, не стыдно людям показаться.

– Максим! – воскликнул, избегая встретиться глазами, обнял, обхватил в медвежьи объятия, приподнял от избытка чувств. – Как я по тебе соскучился, генацвале, куда же ты пропал?!

Последнее восклицание, пожалуй, было лишним, учитывая, что Грузин сам, своими руками сдал его триумвирам, но, как говорится, кто старое помянет – тому в глаз, да и вообще, поговорим лучше о чем-нибудь хорошем, позитивном… В любом разговоре главное – не дать собеседнику опомниться, а то вон уже и Аслан косит подозрительно, чует, что-то не так. Ну, погоди, волк, я тебе устрою незапланированные сюрпризы хозяину подносить, на всю оставшуюся жизнь закаешься…

Так думал старый вор, а сам уже вел дорогого гостя в гостиную, отпихнул по дороге вынырнувшего из кухни с каким-то вопросом сантехника («Не до тебя, дорогой, ме дакавебули вар!»), вел, не отпускал из рук, лично посадил в самое мягкое кресло («Так удобно? Может, на диван?»), смотрел, ласкал взглядом, улыбался во всю ширь.

– Как же я тебе рад, дзалиан михариа! – с фальшивым восторгом сказал он, все еще не выпуская руку Буша из своих. – Что будешь пить?

– Если можно, чаю, – робко сказал Буш, отвыкший от жаркого темперамента Грузина и слегка ошеломленный бурным приемом. – И поесть чего-нибудь, сутки уже не ел.

Грузин хлопнул себя по лбу, лицо его выражало сокрушенное отчаяние:

– Ну конечно, поесть, какой же я дурак!

Он решительно двинул в кухню, ступил в воду прямо в тапках – черт с ним со всем! – открыл холодильник, стал вытаскивать и класть на поднос мясные нарезки, масло, сыр – все настоящее, запрещенное, европейское. Потом вытащил из буфета булочки с маком, добавил сюда же… Вспомнил что-то, посмотрел на сантехника, который возился тут же.

– Чайник можно поставить?

– Не советую, коротнет, – отвечал Василий.

– Вина выпьем, – решил Грузин, – от вина никому еще плохо не было.

Он взял поднос и пошел с ним вон из кухни. Но перед этим, правда, вытащил из штанов мобильник, соединился с Хабанерой, сказал два слова: «Он здесь!» – и уж только потом, пританцовывая, вышел вон. Василий проводил его задумчивым взглядом.

В коридоре Грузина перехватил Аслан. Встал на дороге, глядел прямо в лицо глазом волчьим, прищуренным.

– Чего ты? – грубо сказал Кантришвили.

– Сдать доктора хочешь? – прямо спросил Аслан. – Хранителям сдать?

– Не твое собачье дело, – отвечал Грузин и хотел идти дальше. Но худощавый Аслан как-то так стал в широком коридоре, что обойти его никак было нельзя, разве что выстрелив прямо в лоб. Но стрелять в лоб Аслану Грузин был не готов, да и не из чего было, пришлось притормозить.

– Удивляюсь я на тебя, Грузин, – сказал Аслан, вместо привычного обращения «хозяин» употребив кличку. – Ты кавказский человек, законы наши знаешь и хочешь отдать гостя?

Грузин переменился в лице страшно, секунду казалось, сейчас ударит Аслана по голове подносом. Но сдержался, черты лица его разгладились.

– Это политика, понимаешь, – сказал он неожиданно просительным голосом. – Государственные интересы, понимаешь? Страна в опасности, понимаешь?

– Да хоть бы весь мир взорвался, – сказал Аслан, – законы наши крепки, крепче, чем смерть. Если ты будешь соблюдать законы, я могу стоять за тебя до конца. Если не будешь, не смогу стоять за тебя до конца.

Грузин спиной привалился с подносом к стене, на Аслана не смотрел, смотрел куда-то в сторону, в пустоту.

– Что скажут люди потом? – продолжал Аслан, не отводя огненного взора. – Что Грузин не человек, что гостя отдал, друга отдал, доктора отдал, который его от болезни спас… Что Грузин предатель, что слова доброго о нем нельзя сказать, что забыть надо само его имя. А если Грузин выстоит, если не отдаст доктора, если даже погибнет – вечная память ему будет среди людей и вечная благодарность…

– Хватит, – сказал Грузин, глаза его странно блестели. – Хватит, я понял.

– Так что ты решил, Грузин? – не отступал Аслан.

– Пойдем есть, пить, все будет хорошо. Все будет как надо…

И Грузин прошел сквозь Аслана, как будто и не стоял никто на пути. И была в нем сейчас такая правота и решимость, что и сам Аслан, секунду поколебавшись, пошел в комнату следом за ним.

В этот раз Грузин был в ударе. Они ели, пили, а он развлекал гостя смешными и страшными историями из жизни, байками, анекдотами, даже песни пел, грузинские песни, какие же еще?

«Сакварлис саплавс ведзебди-и

Вер внахе дакаргулико-о

Гуламосквнили втироди-и

Сада хар чемо Сулико-о-о?…»

Жаль, не было тут телевизионщиков, жадных до зрелищ и разговоров, вот уж нашли бы, чем поживиться. Но и без телевизионщиков было им хорошо, было замечательно, даже хмурый Аслан немного оттаял, скупо улыбался искрометным шуткам хозяина. И Буш, проведший бессонную ночь, немного взбодрился, не клевал уже носом, с аппетитом пробовал наспех состряпанные Грузином бутерброды.

Наверное, поэтому – от песен, шуток, громких разговоров – они расслабились, не услышали, как медленно, тихо-тихо отворилась запертая входная дверь и в квартиру бесшумно скользнул капитан Сорокапут – даже Аслан с его волчьим слухом не услышал. Впрочем, нет, услышал что-то, насторожился, но Грузин кивнул ему: «Все нормально, это сантехник» – и Аслан снова расслабился, пил, ел, слушал.

Первым делом Сорокапут заглянул в кухню, но никого там не увидел, кроме свежепочиненного крана и медленно сохнущих лужиц на полу. Той же бесшумной тенью Сорокапут прошел по коридору и безошибочно вышел к дверям гостиной, откуда доносились громогласные крики Грузина.

Капитан подошел к двери и осторожно, таясь, глянул в комнату одним глазом. Тут в гостиной, он увидел накрытый стол, тарелки, множество тяжелых винных бутылок, полных темным, как кровь, вином, увидел поющего Грузина, улыбающегося Буша и Аслана, глядящего прямо на него и поднимающего свой пистолет.

Но, видно, в этот раз сплоховали чеченские боги. А то ли, может, предки до седьмого колена по мужской линии и до восьмого – по женской отвернулись от Аслана, лишили своего покровительства за бесчестное убийство Лечи Кутаева, который, если разобраться, был виноват всего-навсего в том, что стал къонахом и хотел сделать мир лучше.

Так или по-другому как-то, но капитан стоял уже с поднятым пистолетом в тот миг, когда Аслан свой еще поднимал. И выстрелили они почти одновременно, только капитан стрелял живой, а Аслан – уже мертвый. И мертвая рука изменила чеченцу, не смогла отомстить за хозяина: выпущенная из пистолета слепая пуля не настигла хранителя, зря разбила драгоценную вазу эпохи Тан в мелкие осколки, в труху, в прах – но никому от этого уже не было ни вреда особенного, ни, подавно, пользы.

Конечно, Грузин не сплоховал, не стал терять время на глупые вопросы вроде: кто ты такой да за что убил моего охранника? Нет, ничего этого не спрашивал Грузин, просто метнулся к комоду, где хранился у него пистолет – именной, с серебряной рукояткой, подаренной лично министром внутренних дел с формулировкой: «За вклад в общее дело». Отличный был пистолет, пристрелянный, безотказный, сам ложился в руку.

С этим-то пистолетом в руке и настигла Грузина смерть, вгрызлась в мощную спину, швырнула слепо к золотым с серебром обоям, повалила на картины ручной европейской выделки с красивыми полуголыми дамами, и все так натурально, по-старому – специально для него постарались средневековые художники, французы да голландцы. Но картины не удержали могучего тела, в котором еще на пятьдесят лет было жизни как минимум. Грузин упал, обрушился на дубовый пол, хрустнул под ним паркет, затрещал, умирая: сколько сил, времени, нервов стоило его положить, люди совсем потеряли способность к настоящему ремеслу, мастеров своего дела теперь только среди воров и встретишь, а впрочем, не о том был стон Грузина, стон последний, предсмертный.

Теперь оба они, и Сорокапут, и Буш смотрели на Грузина, и не они одни, надо сказать, еще кое-кто смотрел на него, смотрел, не отводил взгляда.

Ну что же ты Грузин, что же ты делаешь… Подожди, постой, не умирай, я не дам тебе, не позволю. Пока я говорю, еще дышишь ты, хоть и трудно, еще слышишь меня, еще течет холодеющая кровь по старым жилам. Ты не обманешь меня, Грузин, поддельной улыбкой на мертвеющих губах, я не попадусь на блеск в тускнеющих глазах, он от серебряной люстры в тысячу свечей, но то, что сейчас с тобой, я вижу яснее прочих, яснее, дальше…

Я ведь знаю о тебе больше других, больше родной матери, даже больше тебя самого. Да, были у тебя на совести грехи, и ужасные ошибки, и тяжелая вина сдавливала иной раз волосатую грудь так, что трудно дышать. Но, несмотря ни на что, ты ведь не окончательный злодей, не мерзавец, не убийца, есть в тебе и хорошее, есть разное… Так что слушай меня теперь, слушай и живи, Грузин. Потому что пока я говорю, а ты слушаешь, времени нет и смерти нет, а вокруг нас, неодолимая, мерцает вечность. И потому, если хочешь, встань и иди, встань с пола, вытри кровь с разбитого лица, сядь, выпей вина, съешь мяса, все будет как при жизни, ты только слушай меня, я один твоя стена, перегородка между тобой и смертью… Я ведь, знаешь, не только могу остановить время, я могу его и вспять повернуть, мне здесь все можно, у меня все получится. Я могу воскресить тебя… Нет, прости, воскресить не могу, рана слишком тяжелая, но могу сделать так чтобы никакой раны не было, никто бы в тебя никогда не стрелял. Ведь ты разумный человек, Грузин, ты старый лис, ты склонен к переговорам и компромиссам… Ты можешь начать говорить с капитаном, вот именно, говорить, а не лезть за пистолетом. Пусть он целится в тебя, ты не бойся, он не выстрелит, я не позволю, отведу ствол, остановлю шаг смерти – тяжелый, невыносимый. Но и ты мне помоги, не делай глупостей, разговаривай с ним. Он, например, скажет: «Отдайте мне Буша». А ты сразу не соглашайся, это подозрительно будет – сразу согласиться, подозрительно и позорно. Скажи: «Как же я его отдам, ведь он мой друг, он спас меня!» А он, наверное, захочет тебя застрелить после этого, а ты скажи, что зачем же тебя убивать, ведь ты ничего плохого ему не сделал. И так, слово за слово, и он не станет стрелять, а ты остаешься живой. Ну Буша придется отдать, конечно, отдать триумвирам. Лучше тебе не знать, что его ждет, что с ним сделают там, я и сам еще не знаю, но уверен – ничего хорошего. Но зато ты будешь жив, не будешь лежать на твердом полу в багровой, быстро темнеющей луже… Грузин, ты слышишь меня? Почему ты такой холодный? Почему молчишь? Ты и не дышишь к тому же – зачем, почему? Встань и иди, слышишь, велю тебе, встань и иди!

Нет, молчит, не слышит…

Ах, Грузин, Грузин! Посмотри на себя, что ты лежишь тут без движения, без дыхания, а ведь был когда-то живой, веселый, пел песни, говорил, ругался, все это было совсем недавно, а теперь что?

Гза мшвидобиса, дорогой Валерий Витальевич, мог ли ты подумать, что этим все кончится? Плохо, совсем плохо твое дело – цудад по-грузински, да и по-русски не лучше, и на любом другом языке. Лежишь теперь как мертвый и ни деньги с карточки снять не можешь, ни чек подписать, ни стрелку добрым людям назначить.

Нет, не как мертвый ты, ошибся я, промахнулся, сплоховал. Ты и есть мертвый, ты умер, Грузин, вот оно что, умер, а значит безнадежно опоздал я со своими проповедями и душеспасительными беседами. Ах, как бы я хотел воскресить тебя, тебя и других близких мне людей. И не только людей, но и собак, кошек, деревья – всех, всех, целый мир, который потерял я за некороткую уже свою жизнь, мир, по которому плачу, который хочу вернуть, но не могу, не могу! И слепнут глаза мои от слез, и черное солнце встает надо мной, солнце мертвых, ушедших, тех, кого не увижу больше никогда…

Но нет уже, нет у меня времени думать о них и скорбеть по ним, потому что навел уже свой пистолет капитан Сорокапут на оцепеневшего Буша, глядит ему прямо в лицо черный ствол дыркою на тот свет. Но Буш, Буш молодец, он не растерялся, не стал ни в кого стрелять, ни драться, стал говорить, ибо слово дано нам от Бога, и слово было у Бога, и слово было Бог.

– Так вы хранитель? – спросил Буш у капитана, не сводя глаз с пистолета. – Вас триумвиры прислали, да? Увезете меня или прямо здесь, на месте, кончите?

– Много болтаешь, – хмуро отвечал ему Сорокапут. – Поднимайся, пойдешь со мной.

– Зря вы убили Валерия Витальевича, – покачал головой Буш. – Он неплохой был дяденька, хоть и со своими тараканами в голове. Вдобавок друг Хабанеры и вообще человек влиятельный. Хорхе Борисович вам этого не простит.

– Ничего, как-нибудь переживу, – отвечал капитан, теперь уже не словами, но только пистолетом показывая встать и идти к выходу.

Буш с сожалением отложил недоеденный бутерброд, поднялся с кресла, хотел спросить, а что же будет с Грузином, точнее, с телом его, но не успел. Раздался глухой звук – это ударил в голову капитана гаечный ключ, лихо брошенный чьей-то сильной рукой. Исполнив свою злую миссию, ключ мягко упал на толстый персидский ковер, за ним так же мягко повалился оглушенный капитан.

Буш поднял глаза и увидел на пороге незнакомого человека в спецовке. Лицо у человека было сильным и серьезным.

Глава 23

Кадавр

– Нет! – сказала Настя. – Я говорю тебе: нет, мы не отдадим его!

Рыцарь Василий смотрел на нее с удивлением. Блеклые голубые глаза оруженосца горели гневом, на щеках, вечно бледных, откуда ни возьмись выступил румянец. Василий решил все-таки воззвать к разуму, тем более, говорят, он есть у некоторых женщин.

– Настя, ты понимаешь, кто это? Это базилевс, наш вечный враг, порождение тьмы…

– Он не враг! – мотнула головой Настя, и соломенные ее, обычно собранные в гладкий пучок волосы рассыпались по плечам. – Он хороший!

Хороший? Да сама такая мысль не могла прийти в голову ни одному рыцарю Ордена. Базилевс хороший? Это все равно что крокодила назвать хорошим. Или там гремучую змею. То есть, конечно, как крокодил он, может быть, и хороший, но всем вокруг от него один ущерб и разорение как раз из-за его крокодильей природы. Базилевс хороший – надо же было такое ляпнуть!

– Ты не знаешь его, – упрямилась Настя.

– А ты знаешь? – многомудрые глаза рыцаря насмешливо сощурились.

– Знаю.

– Откуда?

– Он два раза приходил к Чубакке, разговаривать. И он хороший.

Рыцарь Василий тяжело задумался. Конечно, мнение сквайра считалось ничтожным и не могло быть принято во внимание. Но ему не хотелось обижать Настю, он относился к девчонке, как к дочке, тем более своих детей у одинокого сантехника, отдавшего жизнь Ордену, не было. И еще ему хотелось понять причину такого неожиданного сопротивления.

– Хороший человек базилевсом не станет, – начал было Василий, но тут же и был прерван дерзким:

– А он – хороший!

– Да что в нем хорошего-то? – не выдержал, наконец, рыцарь.

Настя поглядела на него исподлобья.

– Он умный. Он честный. Он… – она запнулась, подыскивая слово.

– Ну? – подтолкнул ее Василий.

– Он человечный, вот что! – выпалила она. – И он в сто раз лучше некоторых рыцарей, вот так вот!

Василий тяжело вздохнул. Теперь все встало на свои места. Девчонка просто втюрилась в проклятого потентата. Ну это они умеют, конечно, – в смысле, девчонки влюбляться, а властители влюблять. Да и есть ли в мире обаяние более сильное, чем обаяние власти? Кто из нас не мечтал понравиться императору, тирану, президенту, да просто вышестоящему начальству? Ну не так, может быть, прямо, чтобы зад ему лизать, а вот так, чтобы разглядел он в нас необыкновенные таланты, приблизил к себе, вел бы философские разговоры о том о сем… А хоть бы даже и зад лизать, что в этом такого, если от зада этого жизнь целой страны зависит, а то и выше бери, всего подлунного мира?

Об этом с горечью думал рыцарь Василий. Он знал природу человеческую и лично знал многих людей, которые были на все готовы. Как же мог он жить, спросите вы, когда понимал эту природу и сам не стал таким? А вот так и жил – опустошив душу и похоронив себя как человека. Все это случилось ради дела… да нет, «дело» – уже не то слово, опаскудили его, опоганили проклятые торгаши. Ради миссии он пожертвовал и душой своей, и судьбой. И вот теперь, когда миссия эта близка к счастливому завершению, вдруг такой казус – ну что ты будешь делать?!

Он все-таки не оставлял надежд уломать девчонку, не мытьем так катаньем склонить ее к пониманию важности момента.

– Ты ведь знаешь, Настена, что виной всем нашим бедам – непогребенный кадавр, – начал он голосом внушительным и одновременно мягким.

Она только головой дерзко мотнула: знаю, мол, и при чем тут это?

– И знаешь, что кадавра этого убить нельзя, не живой и не мертвый лежит он в своей пирамиде глубоко под землей, стерегут его отборные роты хранителей… – говорил он низко и распевно, будто сказитель. – И через него течет в нашу страну злая сила из адских сфер. Оттого-то и живем мы жизнью страшной, бессмысленной, бесчеловечной.

– Вы прям про Кащея Бессмертного рассказываете, – с насмешкой заметила она. – И нечего утруждаться попусту, про кадавра я понимаю не хуже вашего.

– Может, и понимаешь. Только ты не понимаешь одной вещи: убить кадавра и пресечь поток можно лишь через ответные мощи.

– То есть?

– То есть на вечно живые мощи кадавра положить вечно мертвые мощи его наследника. И тогда темная сила закольцуется и пожрет сама себя.

– Так ведь он умрет тогда, базилевс! – воскликнула она, с ужасом глядя на рыцаря.

– Умрет, – кивнул он. – Но ведь он и должен умереть, и другого выхода никакого просто нет, не существует его.

– А мне плевать, что не существует, – сказала она. – Все равно не позволю.

Он снова вздохнул: ну что ты скажешь? Вспомнил вдруг рассуждения модного литератора – из нынешних, домостроевских. «Капризна русская женщина, – писал модный, – и на кухне ей жарко, и в прачечной мокро, и на огороде пыльно. Не хочет покоряться, стоит на своем. Нет чтобы радоваться жизни, а она все норовит улизнуть от домашней работы, и то ей не так, и это не сяк: зачем мясо перемороженное, зачем картошка гнилая, зачем цены высокие? Нет в ней смирения, даже не ищите. А ведь если подумать без гнева и пристрастия – как бы прекрасно прийти после напряженного рабочего дня и окунуться с головой в домашние хлопоты! Умиротворяет, успокаивает, наполняет жизнь смыслом… Рядом – заботливый муж… Ладно, пусть не рядом, пусть опять в кабак пошел, скотина. Зато рядом ребенок, Богом данный, младенец, кричит благим матом, уже и пеленки запачкал, а все успокоиться не может, животик болит. Вот сейчас поменяем ему подгузник, застираем, повесим сушиться, а после уж и к другой работе вернемся. Ну разве не красота? Не о том ли она мечтала, выходя замуж за прекрасного, хоть и несколько нетрезвого принца?»

Василий хмыкнул – ядовит литератор, язвит не в бровь, а в глаз, вот только при всей важности женской темы все это детские игрушки рядом с тем, что им предстоит. Надо, надо отдать базилевса – отдать руководству Ордена, во власть холодной, медленной, мучительной могилы. А иначе зачем годы, десятилетия борьбы, зачем безвозвратно потрачена жизнь многих людей – впустую, что ли?

Конечно, если бы его спросили, он бы сказал, что способ, который к базилевсу применят, способ этот жестокий, бесчеловечный, бессмысленный даже. Так что очень хорошо он понимал Настю и даже сочувствовал ей. К тому же и базилевс этот, который просил звать себя не базилевсом даже, а просто Максимом, и правда был с виду парень хороший, славный. Может, именно поэтому и сбежал из дворца, не захотел участвовать в этом шабаше. Но пути назад не было, не могло быть, уже стояла на нем черная метка, дьявольская печать, уже подключен он был к адской цепи непогребенных. И значит, только он мог разорвать эту цепь, каким бы он там ни был человеком – хорошим или плохим. Это не мы, это жизнь так устроила, что иногда из положения есть только один выход, других не предусмотрено. Ну или уж вовсе никаких, тогда смерть и черное небытие.

Так уговаривал себя старый рыцарь, уговаривал, а уговорить не мог. Вот поэтому уже третий день торчал он с Настей и базилевсом – и не на конспиративной квартире даже, а в своей собственной. Потому что стоило туда отвезти базилевса, как тут же о нем узнал бы Орден, а там чикались бы недолго.

– Вы меня не отдавайте триумвирам, – попросил базилевс при первом же разговоре, – лучше просто убейте. Я там такое видел, что лучше сразу умереть, но не возвращаться.

«Эх, милый ты мой, – думал Василий, – знал бы ты, что тебя у нас ждет, может, не стал бы так скоро открещиваться от своих триумвиров…»

Он вспоминал, как года два назад, глядя в телевизоре на выступление прежнего базилевса, не ставшего еще в цепь непогребенных, сказал он Насте:

– Великого хитрожопия человек: врет как дышит.

Этот же, нынешний, был совсем иной, мальчишка был глупый, наивный и честный, и даже, кажется, пребывание во дворце его не поменяло. Ну как такого убьешь, как положишь его живьем к смердящим, вечно живым мощам кадавра, как накроешь прозрачным стеклом, чтобы мучился, чтобы погиб?

Но решать надо было что-то, и решать быстро, срочно, потому что разваливалась страна, разваливалась на куски. Тут либо вернуть базилевса во дворец, чтобы им, как пробкой, заткнули борт тонущего государственного титаника, либо уж по всем канонам похоронить на мощах кадавра. Но выбирать, конечно, они не могли. Выбирать будут другие, их дело – отдать базилевса высоким людям в целости и сохранности, а там уж как Орден решит, будь то Суд девяти, эгар или даже сам Великий Магистр единолично.

Настя прочитала, конечно, все эти мысли в его глазах, да и как не прочесть, подошла к нему, взяла за плечи, смотрела прямо, неотрывно.

– Что ты, дядя Василий, – сказала она, – в самом деле хочешь убить Максима?

Он чуть не заплакал.

– Ну как же так – хочу, как ты можешь даже спрашивать такое?

В глазах ее зажглась надежда.

– Значит, не выдадим его? Поможем спастись?

Он молчал, прятал глаза, не смотрел.

– Ну что ты? – она тряхнула его. – Говори, не молчи.

Он заговорил медленно, с болью, голос звучал глухо.

– Не могу тебе передать, как мне горько сейчас, горько, что не понимаешь ты, что осудишь…

– Осудишь? За что?

– За это вот… Прости, Настена.

Булавка выметнулась из-под его рукава, ударила в вену, кольнула отравленным жалом. Затуманились горящие глаза, побледнел румянец на щеках.

– Зачем… – успела еще прошептать она, оседая на пол.

Но он не дал ей упасть, поддержал заботливо, подхватил, отнес на руках к дивану.

– Прости, дочка, что я так… Но надо, понимаешь, надо.

И заплакал все-таки, не удержался.

* * *

Мышастый мыкал горе.

Да, именно так, и никак иначе – мыкал горе, и все тут.

Казалось бы, эти два понятия, мыканье горя и Мышастый – не что иное, как полные и окончательные оксюмороны. Как, скажите, может мыкать горе человек, стоящий на вершине власти и проникший в тайны мира, иначе говоря, как может мыкать горе Мышастый?

И однако ж, было так. Шел пятый день бегства базилевса, страна трещала по всем швам, могучее государство, возведенное на самой мощной основе – на смерти, рассыпалось в прах. «Живи недаром – дело прочно, пока под ним струится смерть…» – писал древний поэт. И в самом деле, пока за спиной базилевса стояла безупречная любовница смерть, все они были живы, благополучны, все питались чудовищной темной силой. Но кто же мог подумать, что базилевс сбежит так подло, так нежданно? И кто мог подумать, что столько времени он сможет проводить в бегах – один, без друзей, без помощников.

Уже, казалось, поймали его, был он в руках – но снова растворился, прошел, как песок между пальцами. Когда группа захвата прибыла в дом к Грузину, там обнаружили только бездыханного хозяина, его охранника Аслана с дыркой во лбу и оглушенного капитана Сорокапута. А Буша опять не было – исчез, растворился.

Сорокапута взяли в оборот в его же собственном ведомстве, стали допрашивать с пристрастием, да так усердно, что в пару часов выбили из него все дерьмо, все внутренности, все выбили, кроме единственного главного – куда подевался Буш? Не знал этого капитан, не мог знать, потому что, если бы знал, давно бы уже все сказал.

Сколько им осталось еще до того, как рухнет страна? Неделя, хорошо месяц – на большее рассчитывать не приходится. Срочно искать другого базилевса? Но пока канал замкнут на прежнего, пока он жив, здоров и на свободе, новый базилевс не примет на себя силу. Базилевс один: пока не подвергнут он магической трансформации и ритуальным похоронам, другой на его место прийти не может.

Внезапно Мышастый обнаружил, что сидит не на диване давно уже и не на кресле даже, а на табуретке, сидит, сунув руки между колен, раскачивается и тоненько воет… В какой момент не выдержало, отключилось могучее его сознание, когда отказала железная воля?

На вой в чертог заглянула Хелечка, тусклый свет ламп отразился зеленым на ее щеке.

Среди всего этого ужаса и хаоса Хелечка одна была для него отдушиной. Когда Мышастый смотрел на нее, просто смотрел, не сексом даже занимался, ему становилось легче, спокойнее, казалось, что царица мертвых с ними, а значит, все будет в порядке, ничего плохого не случится.

Хелечка заглянула, сказала только:

– Там к тебе человек, – и исчезла тут же, словно обычная женщина, а не подземная владычица.

Мышастый не стал спрашивать, что за человек: раз добрался до него в Чертоге, значит, человек правильный, нужный, надежный. Хотя чем черт не шутит, в нынешнем хаосе случиться могло все что угодно.

Мышастый перешел с табурета на кресло, имелось у него одно такое – высокое, с золоченой спинкой, поверху крупные брильянты и изумруды, под камни Сваровски замаскированы, чистый, одним словом, императорский трон, такого даже у базилевса нету. Да и с какой стати быть такому у базилевса, если он всего только функция, шланг, через который бьет сила, а в реальности делами управляет Мышастый. Ну пусть не один Мышастый, пусть втроем с еще двумя, но последнее-то слово всегда оставалось за ним, так что и трон у него по праву…

В зал бесшумно вошел среднего роста худощавый человек. Если бы сейчас сюда заглянул бы Василий или Настя, они бы изрядно удивились, узнав в пришельце гонца-рыцаря по имени Быстроногий – а это был именно он. Конечно, трудно представить себе место, менее подходящее для рыцаря Ордена, чем чертоги Мышастого, но, однако ж, так оно и было. Удивительнее всего, что Быстроногий, похоже, явился по собственной воле, никто его не принуждал, и явился, видимо, с важной вестью.

Смуглое, обычно непроницаемое лицо рыцаря несло в себе сейчас какое-то тайное торжество. Это торжество сразу уловил и Мышастый, в волнении поднялся со стула.

– Приветствую тебя, господин мой триумвир, начальник над жизнью и смертью… – начал рыцарь.

– Хватит, командор, – перебил его Мышастый, – оставим этикет до другого раза. Есть новости?

– Есть, – Быстроногий наконец улыбнулся, уже не скрывая торжества. – Я нашел базилевса!

– О! – только и сказал Мышастый. – Он здесь?

– Он здесь, – подтвердил рыцарь.

– Так давай его сюда!

Быстроногий вышел из зала, Мышастый в изнеможении повалился обратно на кресло, Слава Богу, или скорее уж слава дьяволу! Базилевс пойман, страна спасена…

Конечно, окажись здесь сейчас любой из рыцарей Ордена, он был бы потрясен. Командор их тайной организации – почему, кстати, командор, он ведь как будто бы обычный гонец? – встречается с заклятым врагом Ордена. Очевидно, тут творится измена, предательство, а как иначе прикажете все это называть?

Но не было, не было тут ни одного рыцаря, и даже сквайра-оруженосца надо было днем с огнем искать. Потому-то не мог никто здесь задаваться такими вопросами, не мог – и не задавался.

Мышастый в нетерпении ходил по залу: что же это он там возится, силой, что ли, тащит сюда Буша? Но тут, словно отвечая на незаданный вопрос, вернулся Быстроногий. Рядом с ним неуверенно, слепо, неровно ступая по полу шел человек с серым мешком на голове, руки его были заведены назад и скованы наручниками, Быстроногий придерживал его за рукав, чтобы шел прямо, не споткнулся, не упал – вот какая забота у триумвиров о людях, а злые языки говорят, что они только о себе думают, о своей мошне и власти. Врете, злые языки, наговариваете на дорогих триумвиров, в особенности же – на Мышастого, человека поистине великого, вот бы кого базилевсом поставить, а не всех этих блеклых недоносков.

Мышастый, дрожа от возбуждения, подошел к человеку в наручниках, не отказал себе в удовольствии самолично сдернуть мешок с головы. С уст его сорвался негромкий торжествующий крик – на него печально глядела помятая физиономия беглого потентата.

– Ступай, – велел триумвир Быстроногому.

Быстроногий замялся, хотел что-то спросить. Мышастый усмехнулся: наверняка награды потребует. Что ж, заслужил, но это все потом, не сейчас, сейчас есть дела поважнее.

– Ступай, – повторил он, – позже поговорим.

Рыцарь подошел к нему вплотную, вложил в руку ключ от наручников, поклонился и молча исчез, словно растворился в воздухе. Мышастого всегда поражало это его умение – была тут какая-то магия, или гипноз, или просто нечеловеческая ловкость. Но сейчас ему было не до магии, сияющими глазами смотрел он на Буша, а Буш смотрел в пол.

– Ну здравствуй, Максим Максимович, – сказал триумвир, потирая ручки, – здравствуй, дорогой!

– Потрудитесь обращаться ко мне в соответствии с протоколом, – хмуро пробурчал Буш. – Или вы уже моего титула не упомните?

– Титул твой я, конечно, помню, а как иначе. Вот только титула этого ты не заслужил, нет, не заслужил – за свинское твое и предательское поведение.

– Ну тогда лишите меня его… Или, может, руки коротки?

Мышастый криво ухмыльнулся, бабочка слетела было с его плеча, но тут же и растаяла в воздухе.

– Лишить – это можно, но только вместе с жизнью, вот такая вот неувязочка… Желаешь такого развития событий?

– Мне все равно, – дерзко сказал Буш, – теперь уже все равно.

Мышастый подошел к нему вплотную, глядел прямо в глаза.

– Сука ты, – выплюнул он, – сука конченая…

Даже ко всему привычный Буш изумился: такого от Мышастого он не ждал.

– Ты думаешь, ты от нас сбежал? – взвизгнул Мышастый, он уже не сдерживал себя. – Ты от всей страны сбежал! Ты не нас бросил, ты народ свой бросил! Ты знаешь, что сейчас происходит – прямо здесь, сейчас? Страна гибнет – и все по твоей вине.

– Будьте любезны, объяснитесь. – Взгляд у Буша сделался ледяным, наполнился обжигающей силой – совсем недолго был он во дворце, а уж настиг его мистический поток власти, на глазах он наливался ею. Даже Мышастому стало трудно смотреть.

– Я объяснюсь, – сказал Мышастый. – Объяснюсь, не беспокойся.

Он зашел к Бушу со спины. Ах, как ему хотелось, как безудержно хотелось ударить по этому самодовольному предательскому затылку – да так, чтобы он хрустнул, проломился, но чтобы скотина Буш не потерял бы при этом сознания, ощущал бы все, чувствовал, как наяву. Как бы он завизжал тогда – резаной свиньей, освежеванной кошкой, как бы забился у ног его на полу, истекая по каплям тяжелой багровой кровью. Но он не мог позволить себе такой роскоши, нет, не мог. Потому что всякой власти есть граница, даже власти его, Мышастого, да будет его сила и слава и тьма во веки веков!

Мышастый отомкнул и снял наручники, Буш нервно растирал руки.

– Я тебя сейчас отведу в одно место, – сказал Мышастый. – И покажу одно представление. Только ты уж, будь любезен, не теряй сознания, не бей меня и не пытайся бежать, от этого только хуже будет. Обещаешь?

– Нет, – сказал Буш, подумав самую малость.

– Вот и ладушки, – кивнул Мышастый, как будто не слышал ответа или недопонял, что ли.

Буш думал, что Мышастый позовет охрану, но Мышастый никого не стал звать – то ли слишком надеялся на себя, то ли понимал, что теперь-то Буш точно никуда не сбежит, просто не сумеет. Впрочем, вскоре Буш убедился, что дело обстоит не так и не сяк, а движется по третьему, секретному фарватеру.

Они покинули чертоги, но не вышли из дворца: в отличие от Чубакки и Хабанеры, Мышастый устроил себе жилье прямо во дворце, для этого отвели весь левый флигель со всеми его кровавыми средневековыми тайнами и тоскливыми привидениями умученных тут.

– Призраки по ночам не воют? – подтрунивал над ним Чубакка, как бы не всерьез, но рыжие глаза смотрели не моргая, внимательно.

– Пусть себе воют, – отшучивался Мышастый, – я сплю крепко, у меня совесть чистая.

Такой чистой совести, как у него, надо было, конечно, еще поискать, да и не у современников, а среди царственных фигур прошлого, мрачно влачившихся когда-то в этих подвалах – Грозного, Великого, Усатого. Эти много чего могли порассказать о чистой совести, которая не мучает, что ни соверши.

Пошли по длинным, темным, заковыристым коридорам, где под тусклым светом флюоресценции расцветала, множилась плесень рода фузариум. В этой части дворца Буш бывал редко, ориентировался здесь плохо, впрочем, судя по всему, принцип тут был тот же самый – если поворачивать все время налево, то рано или поздно можно прийти к какому-то центру. В главной части дворца это был сад камней с вараном посредине, здесь же… Что именно было здесь, предстояло базилевсу узнать очень скоро.

Сначала Буш думал, что Мышастый ведет его в какую-то особенную темницу, где в старые времена держали взбунтовавшихся вельмож и где теперь Мышастый будет самолично его пытать и мучить. Мысль была страшноватая, но совсем ребяческая, глупая, и базилевс отогнал ее, хоть и не без труда.

Они все шли и шли, и должны были бы уже оказаться на месте, но коридоры никак не кончались. Буш заметил, что коридоры эти были не совсем обычные: не вели ровно, но шли под углом, спускались куда-то в глубину, затягивали в земные недра.

– Куда мы? – наконец не выдержал Буш.

– Увидишь, – кратко отвечал Мышастый.

И точно, коридоры кончились, последний из них обрывался в узкую темную пропасть. Приглядевшись, Буш понял, что пропасть была обустроена – в нее вела крутая лестница, а снизу исходил тусклый свет.

– Прошу, – сказал Мышастый, кивая на пропасть.

– После вас, – вежливо отвечал Буш.

Конечно, вряд ли Мышастый спихнул бы его со ступенек вниз, в пустоту, но, как говорится, береженого Бог бережет, по крайней мере, он сделал все, что от него зависело.

Мышастый пожал печами, стал спускаться. Вот он скрылся в бездне по колено, потом по пояс, вот уже из бездны глядела одна его голова – чудилось, что он погружается в бездонную океанскую пучину, сейчас его накроет так, что вздохнуть будет нельзя. Голова повернулась к Бушу и проговорила весело и грубо:

– Не бзди, базилевс, прорвемся…

И пропала, сгинула, напевая под нос на неизвестный мотив:

В парке плакала девочка:

«Посмотри-ка ты, папочка,

у хорошенькой ласточки

переломлена лапочка…»

Буш вздохнул, но, видя, что делать нечего, тоже стал спускаться вниз, в неясный, расплывчатый вакуум. Спускаться было трудно, света хватало только чтобы видеть ступеньку, где стоишь, и следующую за ней, куда еще надо ступить. Лестница эта странным образом напомнила ему спящего бога Итигэлова и арупу, где мир создавался оттого, что он, базилевс, просто двигался в пространстве…

Справа от лестницы шли перила, за которые можно держаться и таким образом не упасть вниз со страшной, наверное, высоты, не разбить вдребезги голову, не лежать потом, истлевая, бледной мумией на холодном, далеком, тоже каменном полу.

Почему возник у Буша в этот миг образ мумии, он и сам не мог бы сказать, но очень скоро все прояснилось. Тот же самый тусклый свет, неизвестно откуда идущий, озарил конец лестницы и ровный серый пол, от которого веяло таким собачьим холодом, что впору вешаться.

Глаза у Буша попривыкли, и он теперь гораздо яснее видел пространство вокруг.

Он стоял в пирамиде кадавра, построенной еще в начале прошлого века. Наследники так торопились сбыть с рук могущественного правителя, что возвели ее еще до смерти, пока кадавр лежал в коме, не шевелился, глядел на мир черным глазом сквозь иссохшее правое полушарие.

Когда-то сюда водили экскурсии: детей, стариков, беременных женщин, даже иностранцев некоторых пускали. Потом экскурсии свернули, пирамиду закрыли, зайти можно было только по специальному разрешению, да еще врачам из числа хранителей, ухаживавшим за мумией. Похоже, Мышастый тоже заглядывал сюда по каким-то тайным государственным надобностям.

Полупрозрачный саркофаг с кадавром стоял посреди зала – не очень большого, надо сказать, Буш ожидал чего-то более помпезного. Впрочем, сам саркофаг был огромен, монументален и казался выломанным из единого куска ледяной первобытной скалы. Там, в скале этой, как бабочка в янтаре, навеки застыл он – ни живой, ни мертвый – Великий.

Мышастый склонился над саркофагом, глядел жадно, словно видел впервые или, напротив, в знакомых мрачных чертах тщился разглядеть что-то новое. Не отрывая глаз, кивнул Бушу:

– Подойди…

Буш сделал шаг вперед, холод стал заливать руки. Он замер. Мышастый покосился на него сердито: что стоишь, иди! Буш сделал еще шаг, еще. Холод окоченил руки, ноги, добрался до спины, но он все равно шел вперед – Мышастый же стоит совсем рядом, значит, и он, Буш, тоже сможет.

И он смог, он подошел к саркофагу совсем близко, даже заглянул внутрь. Кадавр лежал на спине, лежал неподвижно, посмертная мука исказила его лицо. Белесые брови, маленький рот, залысины на лбу… И снова, как когда-то, поразился он тому, насколько же кадавр похож на него, Буша. Это лицо чудилось ему в зеркале по утрам, когда он брился: и необязательная белесость, и незаконченность в лице, и рано обозначившиеся залысины – все это он видел в зеркале, вот только лет на двадцать моложе.

– Послушай, – сказал Мышастый, – послушай.

Буш наклонился, прислонил ухо, боясь, что будет очень холодно. Но пуленепробиваемый пластик был обычной комнатной температуры, и ни единого звука не донеслось из гроба.

– Не так, – досадовал Мышастый, – глупый ты! Не ухо – сердце прислони…

Буш выпрямился, секунду думал – как же это, прислонить сердце? – потом махнул рукой, стал смотреть в лицо кадавру, вглядываться, присматриваться: какой он белый, маленький, беззащитный. Он снова вспомнил арупу и гниющего там мертвеца и содрогнулся. А потом вспомнил свой сон, когда кадавр жаловался ему, что его похоронили, а он ведь живой, живой, вот пощупай – и тянул свои маленькие, почти детские руки.

И пока он думал, жалость и сострадание стали потихоньку заполонять его сердце, и сердце его открылось, и открылся его подлинный, внутренний слух…

Дикий, нечеловеческий, неутихающий вой пронесся по залу. Буш дрогнул и отступил. Тоска, боль и ужас были в этом вое, вечная обреченность звучала в нем.

– Он не умер, – прошептал Буш. – Он правда жив…

Мышастый криво улыбнулся.

– А ты думал, что все эти разговоры про вечно живого мертвеца – это фигура речи, метафора? Нет, милый мой, есть вещи, которые надо понимать буквально. Тело его сковано смертью, но душа здесь, она привязана, не может отлететь, живет в мертвом теле.

– Чем скована?

– Древней тибетской магией. Или ты забыл про хамбо-ламу?

Нет, он не забыл, конечно, он всегда помнил, но это… это было бесчеловечно.

Мышастый не спорил: бесчеловечно, только другого выхода все равно нет.

– Через кадавра, – сказал он наставительно, – идет особая сила, поднимается из пустот небытия, наполняет собой государство. Благодаря ей все мы и живем. Попробуй что-то переменить, все рухнет в одночасье. И если мы правы и хамбо-лама Итигэлов – Брахман нашей вселенной, то кадавр – ее Атман. Через него идет и претворяется им изначальная сила. Однажды его уже пытались вывезти из пирамиды – страна раскололась на несколько частей, с трудом удалось спасти остатки.

– Хочешь сказать, без него мы погибнем?

– А ты сам не видишь?

Буш молчал, думал.

– Постой, погоди. – Он поднял голову. – Кадавра положили сюда только в начале прошлого века. Но ведь до этого страна существовала уже тысячу лет.

Мышастый горько усмехнулся.

– Да разве мы можем знать, сколько существовала наша страна, да и весь наш мир. Это зависит от того, когда ушел в арупу Доши-Доржо Итигэлов. Хотя и это неважно, он ведь за одно мгновение может переживать миллионы лет. Да и вообще, на самом деле никакого Итигэлова нет, просто нам так удобнее иметь дело с абсолютом. Но если считать, что он как бы есть, то вот тебе разница между ним и кадавром. Если хамбо-лама ушел сам, то кадавр был принесет в жертву хаосу. Его уложили в саркофаг ни живым, ни мертвым. Потом на него направили мистические потоки страшной силы. Через него потоки эти вошли в следующего правителя и позволили ему невиданной жестокостью обуздать хаос.

– Я помню. Миллионы убитых задешево…

– Об этом сейчас не говорят. – Мышастый слегка поморщился. – Слезинка ребенка и все в таком роде… Второго базилевса сменил третий, того – следующий, так оно и пошло. Мы поняли, что, если оставлять живым предыдущего, государство теряет силу. Надо было закапывать каждого правителя. Оттого у нас вся стена в покойниках. Когда из пирамиды вынесли второго базилевса, все затряслось. Пришлось закопать кучу народу – военачальников и политических деятелей, чтобы хоть как-то восстановить баланс. Так или иначе, мы все оказались на игле этой силы, на самом ее кончике. И, как обычно бывает с иглой, стали ее заложниками. Теперь уже нельзя ничего изменить, поверь мне, – разве только ценой гибели всей страны. Ты этого хочешь?

– Я не хочу, но все это как-то… – Буш запнулся, – по-сатанински, что ли.

Мышастый криво улыбнулся.

– Сатана, дьявол… Ты же видел истину, ты знаешь, что все это только слова, истерики клерикалов. Дьявол тут ни при чем. Есть Бог или нет Бога, есть дьявол или нет его – неважно. Важно, что в итоге силы уравновешивают друг друга. Спроси у одного человека – справедлив ли мир, он ответит: конечно, нет. Спроси у другого – он ответит, что да. Первый бедный, второй богатый – такая мелочь дает две противоположные картины мира. Но есть ведь третий путь, если хочешь, назови его срединным. Вот, например, кадавр, он где пребывает – на том свете, на этом? Ни там, ни там, это третье пространство и третий путь. И путь этот и есть наш особый русский путь, которым мы ото всех отличаемся, путь гибридный, путь неопределенности, путь внезапных поворотов судьбы.

– Но если кадавр на самом деле ни жив ни мертв, ведь это страшная мука.

– Кому мука? Кадавру? – Мышастый только плечами пожал. – А остальным зато чистая радость. Сам подумай, огромная страна, величайшая по территории, не делает вообще ничего, пальцем о палец не ударит, а просто сосет черную кровь и смрадный газ, который ей сопутствует, сосет и торгует ею. Ты думал, откуда эта кровь и почему ее столько? Рожденная третьим пространством, она выталкивается наверх муками кадавра. Страшно? Страшно. А теперь спроси у людей: хотят ли они жить как все, хотят ли трудиться в поте лица, зарабатывая себе хлеб насущный? Девять из десяти скажут, что нет, не хотят. И пусть живут они не очень хорошо, но лучше им не нужно.

Буш обошел саркофаг по периметру. Если приглядеться, то лицо кадавра было не страшным, удивленным и каким-то даже по-детски обиженным. Буш снова вспомнил свой сон, передернул плечами.

– Значит, Хабанера все-таки соврал насчет Бога? – задумчиво спросил он. – Он ведь говорил, что Бог есть, что это он Атман…

– Атман у всякого свой, – отвечал Мышастый. – У одного атман – Бог, у другого – дьявол, у третьего – деньги, у четвертого – еще что-нибудь… Даже если Бог и существует, то что он такое? Может быть, Бог и есть мир во всем его разнообразии. Бог пресуществился в этот мир, стал им. Служи миру – будешь служить Богу. Сохраняй статус-кво…

– Статус-кво? Но вы же не всегда стояли на этом месте, вы, триумвиры?

– Знаешь, сколько мне лет? – перебил его Мышастый.

– Нет.

– И я не знаю. Только я видел Великого кадавра, когда он был еще живым.

Буш прикинул, изумился, уставился на него.

– Но это… Этого же не может быть! Как вам удалось?

– Из кадавра идет великая сила. И мы, триумвиры, получаем свою часть. И ты тоже можешь получить ее, а не просто быть звеном в цепи. Пойми простую вещь: живые питаются мертвым, мертвые – живым. Вы верите, что у человека есть душа. На самом деле это просто одухотворяющая субстанция. Вот ей мы и питаемся.

– Кто это – мы?

– Мы все, вся страна, – терпеливо отвечал Мышастый. – Именно отсюда в нас столько злобы и ненависти, а вовсе не оттого, что мы плохие люди. Мы ведь все почти вурдалаки.

– Все?! – не поверил Буш.

– Ну есть, конечно, исключения, – поморщился триумвир. – Процентов, я думаю, десять. Но тоже никакой их заслуги в этом нет, это просто от природы непереносимость. Вот ими мы и питаемся. Они этого не знают, хотя и чувствуют что-то не то… Отсюда их отчаяние, депрессии, попытки бунтовать. Остальные же сделают, что им скажут. А почему? А потому что мы всех подсадили на это питание. Они ведь не помнят себя. Все время повторяют заученные формулы. А попробуй их заставь думать самим – им это неприятно, страшно, они прячут голову или, наоборот, бросаются со злобой. Вот оттого им так скучно жить. Мертвецам скучно, пока они ни там и ни там, ни в гробу, ни за гробом.

– А вы, значит…

– А мы – да. Храним гармонию. Слышал про Трех чистых – на небесах?

– Кажется, у китайцев, – наморщил лоб Буш. – Создатели мира…

– Именно. Так вот, они – трое чистых, а мы…

– Трое грязных?

Мышастый злобно ухмыльнулся, но сдержал раздражение.

– Не грязных, базилевс. Мы – трое нижних. Они мир создали, мы его сохраняем.

– То есть вы, Хабанера и Чубакка существуете от начала времен? – не поверил Буш.

– Почти. Во всяком случае, в мире, созданном хамбо-ламой…

– И вы не добро и не зло?

– Добро и зло выдумали люди, – покривился триумвир. – Выдумали и до сих пор не могут определиться с тем, что такое добро. Ну отдельный человек – ладно, отдельный человек всегда идиот – и в древнегреческом смысле, и в таком. Но целые народы, страны, религии… Казалось бы, могли уже прояснить термины. Нет, ничего похожего. У русских одна добродетель, у американцев другая, у китайцев третья. У евреев один единый для всех Бог, у христиан другой единый для всех, у мусульман – третий. На Кавказе гостя надо накормить, в Полинезии съесть, у нас – пусть проваливает, покуда цел. И так во всем. Чего тогда удивляться, что наше отношение к добру и злу ситуативное? Сейчас мы противостоим злу, понадобится, встанем против добра. Мы гармония, порядок, а это выше добра и зла. И это тоже наш особый путь, всех касается, не только триумвиров.

Буш некоторое молчал, думал, потом поднял взгляд на Мышастого:

– Так что же ты хочешь от меня?

Мышастый как-то особенно блеснул глазами, в руке его, заметил Буш, висел какой-то шнур. Он перехватил взгляд базилевса, осклабился, протянул кулак к его лицу. Буш содрогнулся: это был не шнур, не веревка, а самый настоящий хвост – бело-черный, запачканный присохшей кровью, с корнем вырванный из чьего-то маленького тела.

– Это крыса моя. Преставилась, чистая душа. Скоро будет девять дней, как… Вот, храню на память.

Мышастый сжал кулак с хвостом, смахнул слезинку, базилевса замутило.

– Что я должен сделать? – повторил Буш, стараясь не глядеть на висящий между пальцев триумвира кусочек мертвой плоти.

– Да что же ты сделаешь, – вздохнул тот. – Видно, пришло ей время, не воскрешать же ее назад, правильно?

– Я не о крысе. Я вообще.

– Ах, вообще… – Мышастый подобрался и хищно сверкнул глазами, и Буш подумал, что он и сам похож на крысу, не зря у него такое прозвище. Или это не прозвище, фамилия? – Ну для начала вернись во дворец. Снова стань базилевсом во всей силе. Восстанови статус-кво.

– Статус-кво? – Буш повысил голос. – Вот, значит, что тебе нужно…

– Это не я, это судьба, – смиренно проговорил Мышастый.

– Судьба? – Буш свирепел прямо на глазах. – Получается, это судьба хочет, чтобы народ и дальше пребывал в оцепенении, не видя вокруг ничего, кроме своей исключительности, про которую опять же нашептали ему вы? Чтобы он по-прежнему утыкался глазом в свое корыто, не поднимая головы? Это судьба велела ему подыхать в нищете, когда руководство лопается от денег?

Мышастый устало покачал головой.

– Послушай, что ты так бьешься? Что тебе этот народ? Ленивый, тупой, нелюбопытный… Он предал тебя уже и предаст снова, будь ты доктор простой или базилевс. Помани только его минимальной выгодой, здесь и сейчас, и он пойдет на все. Потому что природа его такая – жадность и предательство.

– Это вы его таким сделали… Год за годом, десятилетие за десятилетием уничтожали его, чтобы выживали только самые беспринципные!

Мышастый помолчал секунду.

– Люди обычно имеют дело с результатом, а не с процессом. А результат всегда печален, – холодно сказал он. – Однако ты – особый случай и можешь выбрать, с кем тебе быть – с процессом или с результатом.

И выразительно поглядел на маленькое мертвое тело, заживо укупоренное в саркофаге.

Бушу хотелось броситься и задушить его – здесь, прямо сейчас, задушить, загрызть, разорвать на части, и пусть бы бабочки смерти до скончания века летали над головой своего бездыханного хозяина. Но он не зря был базилевсом, он уже научился подавлять сердечные порывы, он стал хитер, предусмотрителен…

– Мне надо подумать, – сказал Буш.

– Тебе надо подумать, – повторил Мышастый так, как будто не слышал Буша, а мысль эта пришла ему в голову сама. – Что ж, думай, твое право, только не очень долго. Иначе нам придется искать другого базилевса.

Глава 24

Враг моего врага

Рыцарь Василий глядел на Хелечку в упор, страшное, обожженное болезнью лицо ее вспыхивало зеленым огнем проказы. Оба молчали. За спиной их на продавленном от времени диване сидела, дрожала Настя. «Господи, господи, – шептала она, прикрывая голову руками. – Господи, господи…»

– Ты врешь, – наконец выговорил Василий непослушными губами, – брешешь ты, собака!

Настя подскочила на своем диване, метнулась к нему

– Не смей ее оскорблять! – закричала Настя. – Ты сам предатель! Это ты его выдал!

Василий, не глядя, сильно толкнул ее назад, она отлетела на диван, впечаталась в спинку, схватилась за голову руками, опять забормотала свое «господи, господи».

– Ты ведь врешь, – повторил рыцарь, уже не так уверенно, уже почти спрашивая, – скажи, что врешь!

Хелечка презрительно улыбнулась, пожала маленькими плечами, ничего не сказала.

Василий переменился в лице, в глазах его мелькнуло сомнение, дрогнул и разлился страх – нет, не страх, настоящий ужас.

– Этого не может быть, – повторил он. – Быстроногий никогда…

– Проверь, – сказала Хелечка. – Я за этим сюда и пришла. Проверь, ты же можешь.

Воцарилась тишина – кромешная и тугая, будто лопнула струна, ударила по лицу и тонко звенела теперь во всем теле, глушила прочие звуки. Рыцарь опустил голову, стоял как мертвый, думал о чем-то.

– Но если это так, – проговорил он медленно, – если это так, то надо сообщить наверх. Надо упредить командора.

И он вопросительно поглядел на Хелечку.

– Ты что, не слушал меня? – сказала она с легкой досадой. – Мышастый звал его командором. Он и есть командор, этот твой гонец. Или я опять вру? Или этого тоже не может быть?

– Может, – мстительно сказала Настя со своего дивана. – Очень даже может. Командор и великий магистр – это неизвестные отцы, лично их знают только восемь высших офицеров Ордена.

– Иными словами, – сказала Хелечка, – иными словами, в Орден проникла измена. И на самом высоком уровне.

Василий поглядел на нее с ужасом.

– Что тебе надо? – сказал он севшим голосом. – Зачем ты здесь? И с каких пор ты помогаешь Ордену?

– Мне плевать на ваш орден, – высокомерно сказала царица смерти. – Можете с триумвирами перегрызть друг другу глотки. Но мне жалко эту маленькую дурочку…

И она кивнула на Настю, которая сжалась на своем диване совсем уже в комочек и только гневно сверкала оттуда глазами на рыцаря.

– Значит, это все ради нее?

Хелечка сперва заколебалась, но решилась все-таки.

– Не только. Буша мне тоже жалко. Из всех этих белесых червяков он один – человек. Слабый, конечно, но человек. Добрый, милосердный. А этого так мало осталось. И если они сейчас закопают его…

– Они не закопают, Буш нужен им!

– Если они его закопают, – продолжала она, как будто не слыша, – то всему конец… Нет, что-то еще будет тут копошиться – век-другой, людская флора ведь почти неуничтожима, инстинкты размножения и сохранения жизни, все дела. Но страны не будет.

– Ее и так уже нет, – проговорила Настя печально.

– Все познается в сравнении…

Помолчали.

– Короче говоря, – сказал Василий, – нужно довести информацию до Великого магистра?

Хелечка ничего не отвечала, глядела на него с усмешкой.

– Что ты смотришь на меня? – взорвался он. – Что опять не так?

– У вас тут все не так, – сказала она. – Эх, было бы время, я бы вашим орденом занялась. Заставила бы его работать. Но времени нет. Базилевса вашего скоро подвергнут решительному испытанию. И в зависимости от результатов уничтожат его или вознесут на вершину. И то и другое будет иметь самые дурные последствия.

– Откуда ты все это знаешь? – с раздражением спросил рыцарь. – Про испытание, про последствия?

– Потому что я сплю с триумвиром, – холодно отвечала Хелечка. – Этого мало? Нужны дополнительные доказательства моей компетентности?

Рыцарь сердито засопел.

– Не нужно никаких доказательств. Просто скажи, что делать.

Хелечка села на диван рядом с Настей – та смотрела на нее с обожанием и надеждой – вытащила из сумочки шафрановую коробочку Fantasia Deep, открыла, в задумчивости глядела на тонкие радужные сигареты, словно решая, какая лучше, выбрала зеленую с золотым фильтром, закурила. Тонкий дымок поднялся и растаял под потолком.

– Во-первых, никому не говорить о том, что знаете. – Хелечка глядела на рыцаря взглядом упорным, гипнотическим. – Если командор предатель, где гарантия, что остальные честны? Наверняка у него есть сообщники. Вы и рта открыть не успеете, как вас сотрут в порошок.

– А во-вторых? – Рыцарь безуспешно боролся с раздражением, которое вызывала у него эта демоница, тварь из адских областей, со своими худыми пятнистыми щеками – известно же, Бог шельму метит.

– Во-вторых, придется нам самим вытаскивать Буша из дворца.

– С какой стати?

– С такой, что больше некому…

– И как же ты собираешься это провернуть?

Тут она тоже ответила не сразу, курила, следила за струйкой дыма, которая летала в воздухе, подхваченная сквозняком, и все никак не хотела раствориться, слиться с космосом, боролась за жизнь, совсем как человек. Но вот и ее разъяло на части, распылило до последнего атома. Хелечка вздохнула, словно что-то увидело особое, тайное, какой-то знак и в борьбе в этой, и в поражении.

– В компании триумвиров есть слабые звенья. На них мы и будем давить.

Она задумчиво оглядела сообщников.

– Вам надо изменить внешность, – сказала. – Ты, Настя, все еще в розыске, а тебе рыцарь, нет нужды лишний раз показывать свою настоящую физиономию. Я вами займусь.

Спустя полтора часа Настя и Василий сидел друг напротив друга и глядели с изумлением.

– Не узнать, – сказала Настя.

– Не узнать, – согласился рыцарь.

– Ну хватит любоваться, – прервала их Хелечка, – еще будет время… А сейчас последние инструкции. Первое: держаться за моей спиной. Второе: рта не раскрывать, что бы вас ни спросили. Максимум, что можете себе позволить – кивать, подтверждая мои слова. Третье: будьте готовы к самому худшему.

– Нас убьют? – дрогнувшим голосом спросила Настя.

– В конце концов – конечно, – кивнула Хелечка. – Но не сразу. Сначала помучают. А мучить хранители умеют. Так что валите все на меня, скажите, что это я вас подкупила, а больше ничего не знаете.

– Годится, – хмуро сказал рыцарь. – Если даже мы погибнем, Орден не пострадает.

– Я бы на твоем месте вообще об Ордене не думала, – загадочно проговорила Хелечка. – Во всяком случае, не сейчас.

– Мы идем во дворец? – спросила Настя.

– Не совсем, – отвечала Хелечка…

* * *

Мимо охраны в башне «Коалиция» они прошли легко. То есть Хелечка прошла легко, а спутников пропускать не хотели.

– Это моя свита! – высокомерно сказала Хелечка.

– Не велено, – вежливо, но решительно заявил начальник смены, от круглой его, стриженой головы любые доводы отскакивали, как горох от стены.

Рядовые охранники обступили их с трех сторон, смотрели тяжело, неприязненно. Василий почти почувствовал, как зашевелились в складках его одежды отравленные иглы. Хелечка бросила на главного испепеляющий взгляд, но, видимо, решила, что не тот случай, успокоилась.

– Позвоните Чубакке, – только и сказала.

– У него посетитель, – возразил начальник смены.

– Ты что, человеческого языка не понимаешь? – ледяным тоном осведомилась она.

Вид разъяренной царицы ада подействовал даже на пустоголового охранника. Поколебавшись самую малость, он все-таки ушел в дежурку, взял трубку телефона, негромко сказал в нее несколько слов, потом еще что-то добавил, вышел и молча кивнул: проходите…

Когда они вошли в квартиру, Чубакки там не было.

Он сидел в кресле на крыше, озирая распростершийся под ним великий город, исковерканный застарелыми переделками и задыхающийся от вечного смога. Перед триумвиром стоял незнакомый Хелечке человек довольно простого вида, вылитый пролетарий. Острый взгляд Василия сразу отметил, что у человека нет на левой руке двух пальцев. Если бы здесь вдруг оказался Буш, он бы наверняка поинтересовался, что в доме у Чубакки Рыжего делает его знакомый дальнобойщик Коля Беспалый, каким, так сказать ветром надуло и по какому поводу? Но Буш сидел во дворце под домашнем арестом и размышлял о своей непутевой жизни, так странно и удивительно сложившейся или, может, не сложившейся, – как посмотреть. Так что задавать неудобные вопросы было некому, вот никто и не задавал.

Увидев гостей, Чубакка кивком головы отослал Беспалого прочь, встал с кресла навстречу гостям, секунду с интересом рассматривал их.

– Здравствуй, Хелечка, – сказал он, – а я тебя ждал.

Потом перевел глаза на сопровождающих, что-то дрогнуло в них, но он пересилил себя, улыбнулся даже.

– Настя, тебя и не узнать под этим гримом… А это, как я понимаю, рыцарь Василий?

Отравленная игла легла в правую руку Василия, левой он уже держал Хелечку за горло, прижимал к себе.

– Не двигаться, – велел негромко, – или убью ее!

Настя оцепенела, переводила глаза с Чубакки на рыцаря и обратно.

– Отпусти, дурак, задушишь, – прохрипела Хелечка.

– Ты предала нас, гадина! Ты умрешь!

Чубакка протестующе поднял руки.

– О, нет-нет, – сказал он, – никто никого не предавал. Но у меня, как бы сказать… очень хорошая служба оповещения.

Он подошел к Хелечке, коснулся ее пальцами, вытащил из ворота микроскопический микрофон, показал рыцарю.

– Ах ты, сволочь! – Разъяренная Хелечка оттолкнула растерянного Василия, дала Чубакке тяжелую пощечину. Он поморщился, потер щеку, посмотрел на нее укоризненно.

– Был бы я сволочью, рассказал бы Мышастому, что твоя воспитанница Настя работает на Орден. И ты бы уже корчилась в пыточной у хранителей. Но ведь я ничего не сказал, правда же, Хель?

Хелечка смотрела на него, адским пламенем сияли ее глаза. Но чем дольше она смотрела, тем меньше становилось сияние, спокойнее, тише, на его место пришла растерянность.

– Я не понимаю, – наконец сказала она.

Чубакка усмехнулся.

– Все ты понимаешь, – отвечал он. – Все абсолютно. А иначе зачем же пришла ко мне сегодня? Я ведь слабое звено в государственной цепи, так или не так?

– Я не знаю, – хмуро сказала Хелечка.

Чубакка посмотрел на Настю, подмигнул ей.

– По старой памяти притащишь из дома стулья? Я, конечно, почетный хранитель, но каких жучков они там понаставили в доме – этого даже я не знаю. Не хотелось бы, чтобы наш приватный разговор стал достоянием общественности.

Настя пошла за стульями, рыцарь отправился ей помогать. Хелечка смотрела на Чубакку исподлобья.

– Рыжий, что за игру ты ведешь?

– Пока никакой, – беспечно отвечал Чубакка. – Пока только хочу понять, с чем вы пришли.

– Ты же подслушивал. Ты должен знать, о чем мы говорили.

– В самых общих чертах, – вздохнул триумвир. – Меня, видишь ли, постоянно отвлекали.

Появились Настя и Василий со стульями в руках. Чубакка по-прежнему сидел в кресле, остальные расселись напротив.

– Мог бы уступить даме место получше, – попрекнула его Хелечка.

– Вы пришли ко мне не как к мужчине, а как к государственному деятелю, – парировал Чубакка. – Так что скажите спасибо, что сидите, а не стоите коленопреклоненными…

На лице его мелькнула ухмылка.

– Тогда в двух словах. – Хелечка как ни в чем не бывало взяла деловой тон. – Базилевс сбежал от вас, вы организовали за ним погоню, но мои друзья нашли его первыми.

Она посмотрела на рыцаря и Настю. Оба сидели неподвижно, не меняясь в лице, словно небольшие египетские сфинксы.

– Они доставили его в тайное место, а потом передали в руки Ордена, который поставил своей задачей разрушить власть триумвиров и базилевса, а кадавра отправить туда, куда и следует – на тот свет.

– И нас, значит, тоже на тот свет? – с легкой укоризной спросил Чубакка у Василия. Тот промолчал.

– Однако в Ордене завелась измена, причем на самом верху, – продолжала Хелечка. – И поэтому базилевс снова попал в руки триумвиров.

Чубакка саркастически поморщился.

– Измена… Слова-то какие, как будто в Средневековье. Нет там никакой измены, в этом вашем Ордене.

– Я своими ушами слышала, как рыцарь Быстроногий пришел к Мышастому, привел ему базилевса, а Мышастый звал рыцаря командором.

– Ну слышала, ну и что? – скучно протянул Чубакка. – Почему ты решила, что это измена? Может быть, человек просто добросовестно выполняет свои обязанности.

– Кто выполняет? – не выдержал Василий.

– Ну этот ваш, командор… Как его там бишь… Быстроногий. Ему дали задание поймать беглеца, он поймал и отчитался перед начальством.

– Перед каким начальством? – изумилась Настя. – У него один начальник – Гроссмейстер Ордена.

– Ну вот, а я о чем, – невозмутимо кивнул Чубакка.

На секунду установилось полное молчание, слышен был только комариный зуд автомобильных моторов глубоко внизу.

– Ты хочешь сказать, что Мышастый и есть Великий магистр? – спросила Хелечка. Впервые, кажется, она потеряла свой гордый и неприступный вид и смотрела ошарашенно.

– Само собой. – Чубакка пожал плечами и глянул на Настю и Василия. – А вы что, не знали? Я думал, все знают.

– Это ложь! – звенящим голосом вскричала Настя.

Чубакка снова пожал плечами.

– Честное слово, даже обидно такое слушать. Я, между прочим, триумвир.

Хелечка смотрела на него испытующе.

– Рыжий, согласись, в это трудно поверить. Даже мне.

– А в то, что командор Мышастому прислуживает, – в это тебе поверить не трудно?

Возникла пауза, она длилась и длилась. Рыцарь играл желваками, Настя прижала руки к груди и не отрываясь смотрела на Чубакку.

– Вы все ничего не понимаете в государственном управлении, – сказал он, явно наслаждаясь ситуацией. – Любой политик знает, что чуму надо истреблять холерой. Вспомните, что было еще лет десять назад. Эта гнусная оппозиция, эта поганая пятая колонна, эти мерзкие иностранные агенты, которым мог стать буквально любой, даже новорожденный младенец. Как они мутили народ, как баламутили! И то им не то, и это не се… Им, видите ли, не нравилась уголовная ответственность для детей старше двенадцати. Ну а что же делать, как иначе справиться с этими злобными и дикими карликами? Вы не представляете, сколько крови нам попортили все эти сетевые хомячки и примкнувшие к ним креаклы! Эти их белые ленты, эти их дурацкие гимны…

Он пропел, кривляясь:

– Я – хомяк, красивый сам собою,

Мне от роду – всего сорок три года…

– Это был мирный протест, – тихо сказала Настя.

Чубакка прервался, посмотрел гневно на Настю.

– Мирный протест, как бы не так! Да лучше бы они взяли в руки колья и прямо пошли на дворец… Дали бы по ним залп из минометов, как при чучхе, и вопрос решен. Но ведь они же мирно протестуют, мирно! А как разгонять мирные демонстрации, что скажут нам наши западные партнеры? Нам, между прочим, еще бабло в офшоры качать. И вот они со своим мирным протестом не просто поперек власти стали, хрен бы с ней, с властью. Они встали нам поперек финансовых потоков. А это уже серьезно. Это очень серьезно, друзья мои. И вот Мышастый, светлая голова, придумал Орден, якобы борющийся с властью кадавра, с базилевсами и триумвирами. И что же? Протестная активность сразу пошла на спад. Все тайное всегда вызывает интерес и благоговение. Кому нужна оппозиция, если есть Орден? Орден – это великий соблазн. Невидимые герои, готовые отдать жизнь за народ, отважно борются с властью. А остальным и делать-то ничего не надо. Гениальная идея! Власть, которая борется сама с собой. И, конечно, сама себя никогда не победит. Отсюда необыкновенные возможности Ордена, неуловимость его рыцарей и тому подобное. Если бы надо было, Хранители разорвали бы Орден за три дня. Но кто же это сделает, если Великим магистром стал сам Мышастый?

– Выходит, нас обманули, – тихо сказал Василий. – Нас, простых рыцарей.

– Не обманули, а попользовались, – поправил Чубакка. – Притом в извращенной форме. Но вы разве ждали чего-то другого от власти?

Он неожиданно подмигнул им.

– Почему ты все это нам рассказываешь? – спросила Хелечка.

– Я так понимаю, сейчас войдут хранители и отправят нас в казематы, – тяжело заметил Василий.

Чубакка глядел на них, молчал и посмеивался. Потом все-таки заговорил.

– Для спасителей человечества вы слишком мало доверяете людям, – сказал он. – У меня зуб на Мышастого. Орден-то он создал, но нам с Хабанерой про него не рассказывал. Из чего мы сделали вывод, что он постепенно прибирает власть к рукам. Вероятно, от всего триумвирата вскорости останется один Мышастый. Как именно это произойдет чисто технически – вопрос другой. Но к этому все идет, не сомневайтесь.

– Так ты поможешь нам? – с надеждой спросила Настя.

Он покачал головой.

– Нет. Это ведь будет государственная измена, это будет повод для Мышастого сместить нас с Хабанерой.

– Он же все равно сместит!

– Ну это мы еще посмотрим…

Они помолчали.

– Выходит, ты все-таки арестуешь нас. – Голос у Хелечки сделался безнадежным.

– Я же говорил, не будьте вы такими маловерами. Нет мне смысла вас сдавать. Слышали поговорку: враг моего врага – мой друг? Ну большими друзьями мы не станем, но задерживать вас я тоже не буду. Даже тебя, Настя…

Он посмотрел на нее долгим взглядом, та вспыхнула и потупилась.

– Возвращайтесь, друзья мои, обратно в Орден, расскажите своим братьям, кому на самом деле они служат. Пусть потребуют показать им Великого магистра, того самого, которого никто не видел, кроме командора Быстроногого. А когда этого не случится, вот тогда задумайтесь, что вам делать дальше…

Спустя пять минут, миновав молчаливую охрану, Настя, Хелечка и рыцарь покинули дом Чубакки Рыжего. Сам же Чубакка сидел, развалившись на кресле, и глядел в свинцовые, непроницаемые небеса. Потом показал небесам средний палец и проговорил довольно громко:

– Выкуси, Мышастый!

Глава 25

Последняя жертва

Варан спал. Спал сном тяжелым, глубоким, беспробудным. Он теперь спал почти все время, лежал в углу террариума неподвижной кучей бурой кожи, мяса и толстых костей. Иногда базилевсу казалось, что он вообще умер: ни единого движения, даже самого легкого дыхания не исходило из чудовищных дырчатых ноздрей.

«Но если бы он умер, он уже начал бы разлагаться, – думал базилевс. – Или мистические орудия вообще не разлагаются? Вот взять хоть кадавра…»

На этом мысли его кончались. Думать было как-то трудно, муторно, почти невозможно. По ночам ему снилось, что он тоже варан, лежит в дальнем углу аравийской пустыни, недвижный, наполовину занесенный желтым песком, спит, и нет у него сил проснуться.

Когда же он все-таки просыпался, первое, что он видел, был спящий варан.

Теперь он все время проводил в кабинете, ел, пил и даже спал в нем. Он хотел выйти, прогуляться – да хоть бы и в саду камней, что ли, – но Мышастый не пускал его.

– Надо, чтобы сила опять соединилась с вами, потентат, – говорил он.

Он не возражал, соглашался, просто потому, что не было сил возражать. Но сам про себя знал, что не вернется эта сила. Во всяком случае, пока он не даст согласия и дальше быть базилевсом. А он все никак не мог решиться, не мог сказать «да». Хотя выхода все равно не было. У него имелось два варианта: согласиться на предложение триумвирата и вернуться к обязанностям или отказаться. И тогда он и сам, как несчастный кадавр, присоединился бы к великой цепи непогребенных.

Конечно, надо было соглашаться. Но он все тянул, все раздумывал невесть о чем. Даже если бы его самого спросили – о чем ты думаешь, он бы, скорее всего, не знал, что ответить. А все потому, что не думал, думать было тяжело, трудно. Он просто длил существование – и вечным немым упреком глядела на него из террариума куча костей, покрытых бурой кожей.

С каждым днем базилевс все больше проводил во сне. Да и не во сне даже, а в какой-то смертной полудреме, в которой он был вараном, а варан был им.

«Видимо, так и присоединяются к великой цепи, – думал он иногда, встряхнувшись от своего оцепенения. – Постепенно переходят из жизни в сон. Сначала еще просыпаются иногда, потом все реже и реже и, наконец, в один прекрасный миг не просыпаются вовсе…»

Надо было бы испугаться, исполниться ужаса от этой мысли, но сил не было даже на это – ни душевных, ни физических. В один прекрасный день, когда базилевс по привычке дремал за своим огромным столом, в кабинет вошел Мышастый. Вошел без стука, как к себе самому: после давешнего побега кабинет потентата не закрывался на ключ, к нему могли войти, даже когда он сидел на горшке, – тяжелая плата за власть, точнее, за ее отсутствие.

Базилевс приоткрыл один глаза и безразлично посмотрел на триумвира. Он с трудом вспоминал, что может быть нужно от него этому человеку. Мысли ворочались медленно, затихали, снова пытались приподняться и падали. Но он все-таки вспомнил.

– Я, – сказал базилевс, трудно ворочая языком, – еще не решил. Я еще думаю.

– Я не за тем, – отмахнулся триумвир, – я по другому делу.

И повернулся к двери. Обе дубовые створки раскрылись настежь, и два хранителя ввезли на каталке большое тяжелое тело. Оставили его посреди кабинета, а сами вышли вон. Базилевс смотрел на тело без интереса, смутно, не узнавая. Но тело открыло рот и простонало чуть слышно:

– Максим… Максимушка…

«Зачем его привезли сюда, – подумал базилевс с какой-то странной, удивившей его самого тревогой. – И кого он зовет?»

– Максимушка, дорогой… – слезливо повторило тело.

И тут базилевса словно молнией ударило. Он узнал и голос этот, и неподвижное тело, и узнал даже свое собственное имя, которое произносилось тут вслух. Перед ним – о господи, не может этого быть! – перед ним лежал Грузин. Настоящий, живой Валерий Витальевич Кантришвили. Грузин, которого похоронил он давным-давно, которого оплакал и забыл, это самый Грузин лежал теперь перед ним на каталке и звал его, звал голосом жалобным, слабым, но таким знакомым, живым, настоящим.

Базилевс поднялся со своего кресла, все еще не веря глазам сделал шаг вперед, потом другой. В глазах его двоилось от волнения и сонливости, он не мог сфокусироваться, понять, точно ли перед ним старый Швили или это очередная дьявольская шутка триумвиров. Но зачем понадобилась бы им такая шутка?

Нет, все-таки не шутка, перед ним на самом деле лежал Грузин.

Но ведь этого просто не может быть. Ведь он видел своими глазами, как его убили, как вошли в его большое сильное тело две маленьких гладких пули, он сам держал его холодную, бездыханную руку, просил не уходить, остаться, послушать его… Так что же получается, Грузин послушал, остался, не ушел?

– Валерий Витальевич, – сказал он неуверенным голосом, – Валерий Витальевич, это ты?

Грузин заплакал, по неподвижному лицу текли медленные старческие слезы.

– Видишь, я теперь какой, – говорил он невнятно, язык не очень-то ему подчинялся, – совсем никуда не годный. Только и осталось, что на помойку меня выбросить.

– О чем ты, Валерий Витальевич! – Буш, успокаивая, гладил его холодную, бледную руку. – Не говори так, не надо.

– Асланчика убили. – Кантришвили, недавно сильный, мощный, непреклонный, плакал теперь, как старик, не мог остановиться. – Совсем убили, а меня только наполовину. До груди парализовало, доктор сказал, всю жизнь так лежать буду. Да и сколько той жизни. Ах, Максимушка, да разве думал я, что такое со мной сотворят? Я ведь только помочь тебе хотел, ты ведь мне вместо сына…

Смутный упрек почудился Бушу в этих словах, что-то кольнуло его в сердце.

Внезапно подал голос Мышастый, о котором как-то забыли. Голос этот был неприятный, жесткий, скрежещущий.

– Вместо сына, говоришь? А кто предал высочайшего, когда он пришел к тебе просить убежища и защиты? Кто стуканул на него Хабанере, скажешь, Пушкин? Или, может, Лермонтов, Гоголь, Тургенев – кто?!

Буш посмотрел на разгневанного триумвира с удивлением: о чем ты?

Губы на бледном лице Грузина задрожали, потом замерли.

– Я… я не сам. Я не хотел. Мне угрожали… Я не думал. Прости меня, Максимушка. Прости… Спаси и помилуй!

Буш ужаснулся. Не от отчаянного вида Грузина, не от беспомощного его состояния, а от этих слов – спаси и помилуй. Грузин обращался к нему в последней надежде, обращался, как к Богу, как будто подлинного Бога уже не было, окончательно он покинул эту землю и этих людей.

И ему стало страшно, страшно, что он не сможет спасти ни Грузина, ни других, никого, никого! Что же тогда вся жизнь его, зачем он отдал ее, зачем предался дракону власти, если даже единого человека спасти не в силах? Но нет, нет, постойте, ведь он же врач, он гений, это миссия его, именно это, а не какие-то там мировое господство и слава! И пусть он от смерти спасти не может, но от болезни, от хвори, от раны наконец…

Он лихорадочно думал о грузиновой ране. Что это может быть? Вялый паралич? Но периферический нейрон не задет, голова ведь цела… Влияние послераневой опухоли? В мозгу всплыл параграф учебника: «Паралич при ранениях и переломах может возникнуть при нарушении двигательных проводящих путей и центров…» Не работают ни руки, ни ноги. Тетраплегия, очевидно, синдром Броун – Секара. Шейный отдел позвоночника, спинной мозг. Bellis perennis, что ли, на первых порах… Черт, да что он гадает! Наверняка без операции не обойтись.

– Какой диагноз? – спросил он, но не у Грузина, конечно, откуда тому знать, а у Мышастого.

– Что? – искренне изумился тот. – Диагноз? Ты что, лечить его собрался?

– Конечно, собрался, – не понял Буш, – а как иначе?

Мышастый только головой покачал.

– Потентат, ты не слушал меня, что ли? Этот человек предал тебя, понимаешь, предал. И судьба его за это наказала. Не ты, не я, а сама судьба.

– Да и черт бы с ним, что предал, – отмахнулся Буш. – Ерунда это все, главное, что жив.

Он посмотрел на Грузина, тот дрожал, но он успокоил его взглядом, потом, видя, что этого мало, еще и словами сказал:

– Ты, Валерий Витальевич, держись, ничего. Мы тебя вылечим, обязательно. Вот посмотрю заключение хирургов, анализы сделаем, томографию…

Мышастый поднял руки, как бы сдаваясь.

– Ладно, черт с тобой! Все я понял. Ошиблись мы, уж извини. Внешне уж очень подходил, но внешности недостаточно. Не быть тебе базилевсом. Свойства души нужны особые.

– Какие еще свойства? – рассеянно спросил Буш, он все приглядывался к Грузину, искал симптомов лицевого пареза, всего, что могло внести ясность в лечение болезни.

– Человеческие… Злость, ненависть, зависть, обида, гордость, мстительность. Все то, из чего состоит человек, все то, что у базилевса должно быть в десятикратном размере. А у тебя, уж извини, нет этого ничего.

– Ну и ладно, – сказал Буш, – давай-ка займемся больным.

– За больного ты не волнуйся, им займутся и без тебя, – веско сказал триумвир (Грузин почему-то снова заплакал). – Ты бы о себе подумал, Максим Максимыч, о своей дальнейшей судьбе.

Буш посмотрел на триумвира. Лицо его закрылось мерцанием, бабочки тьмы порхали вокруг и умножались, постепенно заполоняя все вокруг.

– Не бойся ничего, – гулко повторила сияющая тьма, – ты тоже пользу принесешь. Великую пользу…

* * *

Тьма рассеялась, стала тихим светом, бледным, неярким, слабоуловимым. Буш медленно приходил в себя.

Но лучше бы не приходил, лучше бы так и оставался вечность в объятиях тьмы – зыбкой, неровной, ускользающей. То, что увидел он вокруг себя, потрясло его до глубины души.

Он лежал в стеклянном саркофаге – несокрушимом, цельном, словно выточенном в куске светлого янтаря еще в незапамятные времена, а он сам застрял в нем в те же самые времена, как муха застрял, как бабочка… Все мышцы его были скованы, окаменели, и сам он не мог вдохнуть и пошевельнуться, не мог сказать ни единого слова.

Над ним из воздуха соткалось неверное лицо Мышастого, был он не сер, как обычно, и не темен, как иногда, был светел и тих, покоен. Лишь самая легкая грусть временами отражалась в его лице и снова таяла, растворялась.

Мышастый говорил, говорил негромко, но Буш слышал каждое слово – звук шел через вделанный в стену саркофага ретранслятор.

– Талант сродни горю, – говорил Мышастый. – Он, как и горе, расщепляет душу. Точнее, не саму душу, а ее защитную оболочку. Из-под нее-то на свет выходит истинная душа – сияющая, бессмертная. В ней горит огонь великих страстей и великих устремлений, но и великого противостояния миру. Так вот, базилевс, огонь этот опасен. Его нужно направить на большие цели, иначе он сожжет человека, испепелит изнутри.

Он внимательно смотрел на Буша, словно пытался угадать, слышит ли он его, понимает ли?

– У тебя тоже был талант – талант особенный, грандиозный. Но мы его не распознали, мы ошиблись. Мы думали, ты новый базилевс, ты встанешь в Великую цепь, на тебе, как на горном хребте, повиснет огромная страна – и ты будешь держать ее десять лет, двадцать, сколько хватит сил. Но ты оказался неспособен, физиология твоей души совсем иная. Ни обида, ни гордость, ни месть, ни злоба не затронули тебя по-настоящему, а без этого не стать базилевсом, как ни старайся. Но тебе была назначена иная миссия, большая этой. Что за миссия, скажешь ты? Простая и в то же время величественная. Ты станешь ответом черной воле кадавра, ты подавишь его вечно живые мощи, прервешь темную цепь силы, приходящей из адских пустот. Страна, наконец, вырвется из вечного круга, по которому она ходит, она выберет нового базилевса, не связанного с магией и смертью… Страна пойдет вперед, не оглядываясь на то, что было и что быльем поросло.

Мышастый снова умолк, тень грусти затмила его лицо.

– Но для этого, уж прости, придется тебе умереть – так назначено. Ты ведь наверняка слышал про ответные мощи? Но даже если и не слышал, ничего, просто поверь мне. Силу вечно живых мощей могут одолеть только мощи вечно мертвые, а ими станешь ты. Это жертва, к которой ты предназначен судьбой. И в арупе ты это видел, потому что это ты был прикован там к телу погибшего кадавра. Я ведь догадался, хоть ты и не сказал.

Видимо, в глазах Буша мелькнул ужас, потому что Мышастый печально улыбнулся.

– Я бы предпочел, конечно, чтобы ты был живым базилевсом, а страна худо-бедно продолжала свой путь по кругу. Но нельзя, время упущено. Ты прервал связь с силой, она не хочет возвращаться в тебя, и единственный способ ее обуздать – просто запереть. А замком послужишь ты, никто больше на это не способен.

Буш ощутил, как что-то маленькое и теплое скатилось по его щеке, коснулось губ, сделало их солеными.

– Не плачь, не надо… – Мышастый качал головой. – Это искупительная жертва, подумай о миллионах спасенных, отмоленных ею, и тебе станет легче. Что может быть прекраснее, чем умереть за ближнего, что может быть выше, разве не этого ты хотел, когда стал врачом?

Буш хотел ответить, хотел крикнуть, что, конечно, он хотел совсем не этого, он хотел не умереть за ближнего, а жить для него, ведь это не одно и то же, как он не понимает!

Мышастый как будто услышал его мысли, покачал головой сурово.

– Нет, – сказал он, – не тут и не сейчас. Здесь можно только жить вместо кого-то или умереть за него, третьего не дано. Жить вместо кого-то ты не захотел, значит, умрешь. И, уверяю, хоть это и обидно, и жестоко, это не самый черный ад из всех, которые могут постигнуть человека. Прощай, базилевс, я горжусь, что знал тебя…

Мышастый отступил, исчез из поля зрения, только таяли над саркофагом редкие стайки мерцающих бабочек. Буш вдруг почувствовал, что оцепенение отпустило его, он, наконец, смог вдохнуть, он обнаружил, что между ним и крышкой саркофага есть пустое пространство. Он сделал один вдох, второй, третий. Вдохи эти кружили ему голову, пьянили, наполняли его счастьем и необыкновенной тоской. Он ощутил, как прекрасна, восхитительна и желанна жизнь, как осмысленна и цельна она сама по себе, без всякой даже посторонней цели. Каждый вдох, каждый шаг, морской песок, лесные травы, стриженный газон или даже разогретый, душно пахнущий мазутом асфальт – все это бесценный дар, которым надо пользоваться здесь и сейчас. Журавль в небе, синица в руке, жук на лесной тропинке, человек за письменным столом – все это дается один раз, и нельзя не видеть этого, не ощущать всем сердцем, всей душой.

Он почувствовал, что воздуха в саркофаге не хватает, стал дышать чаще, глубже. Перед глазами его возникло белое сияние, в немыслимой высоте пели ангельские голоса, в них была печаль и восторг: «Святый Боже, святый крепкий, святый бессмертный, помилуй нас!» Глядели на него глаза тысяч, миллионов спасенных, отмоленных этой его жертвой. Он чувствовал, что уходит, медленно удаляется по дороге, залитой ярким светом, уходит в никуда…

Но тут что-то случилось. Свет померк, движение прекратилось, ангелы, поперхнувшись, дали петуха и сконфуженно умолкли. Тьма глубокая, глубочайшая медленно обступала его со всех сторон, нависала, давила, господствовала. Он стал задыхаться, кровь билась в висках с нечеловеческой силой, руки холодели.

Ему сделалось страшно, обидно до боли: вдруг он вспомнил, как его предали люди, одни, другие, и предавали снова и снова… И он понял, что и эта так называемая жертва во спасение не что иное, как очередное предательство, только уж последнее, окончательное, после которого не будет ничего.

Ярость, гнев, обида затопили его, и он стал бить руками в крышку саркофага, бить с нечеловеческой силой. Один удар, второй, третий – но воздуха уже не было, в легкие вошла пустота, они сокращались, пульсировали, лопались, заливались кровью хрупкие лобулы, чернела, иссыхала плевра. Невидимый удав опоясал его горло, сдавил с нечеловеческой силой, в глазах стало темно, и он рухнул в бездну – необитаемую, необозримую, вечную…

Но бездна только чудилась бездной или, во всяком случае, было и у ней дно, потому что очень скоро из тьмы, прямо со дна проступила рыжая физиономия Чубакки. Чубакка больно шлепал Буша по щекам и приговаривал:

– Ну, давай же, базилевс, будь мужчиной! Поднимайся, нам сейчас не до смерти, чего ты разнюнился?!

С трудом, но все-таки разлепил Буш веки, увидел, что Чубакка не приснился ему и не почудился, на самом деле навис над ним, как давеча Мышастый, – вот только не было между ними крышки саркофага, и он мог при желании потрогать Рыжего и даже вцепиться ему в горло.

– Очухался? – сказал Рыжий. – Ну отлично, вылезай тогда, нечего тут лежать, это приспособление не для тебя приготовлено…

Буш не стал уточнять, для кого приготовлено приспособление, опираясь на руку Чубакки, полез вон из хрустального гроба. Голова слегка кружилась, но чувствовал он себя на удивление хорошо, легко.

Они быстро, как только мог Буш, пошли вон из пирамиды, но уже не тем путем, которым Буш сюда явился в прошлый раз, а каким-то другим, незнакомым.

Чубакка все время оглядывался назад и поторапливал Буша, который шел неверной стопой, пошатывался, как пьяный.

– Быстрее, – говорил он, – если не хочешь назад улечься.

Буш не хотел и поспешал как мог. Но все равно, наверное, было медленно: лицо Чубакки мрачнело с каждой секундой. Он, кажется, предвидел погоню, но не хотел говорить Бушу, не желал огорчать, может быть.

И все же они успели. Тайными коридорами добрались до кабинета Чубакки, никого не встретив по пути, а оттуда нырнули в еще один подземный проход. Буш и не знал, что дворец весь изрыт переходами, словно веками здесь тужились огромные мыши.

– Не мыши, не кроты даже – базилевсы древности понаделали, – объяснил Чубакка. – Очень предусмотрительно, при нашей жизни всегда пригодится.

Этот туннель вел наружу почти напрямик, пару раз только вильнул, огибая твердые породы…

Из туннеля они выбрались уже за пределами дворца, на улице их ждал неприметный старый автомобиль отечественной марки «Лада Калина».

За руль Чубакка сел сам, Буш устроился рядом. Триумвир завел мотор, подождал минуту, чтобы разогрелся. Кабина быстро наполнилась синеватым бензиновым смрадом, захотелось выскочить наружу. Но Чубакка открыл окно, сразу стало легче.

– А они разве ездят? – осторожно спросил базилевс, вдруг вспомнив все, что слышал об отечественном автопроме.

– Этот – ездит, – кивнул Чубакка. – Сделан по спецзаказу, не машина – ласточка, даже двери закрыть можно.

Наконец мотор разогрелся, и машина, тяжело громыхая железными внутренностями, вязко тронулась с места. Меньше всего она была похожа на ласточку, но Буш не стал об этом говорить: Чубакке виднее, он лучше разбирается в импортозамещении.

Возможно, автомобиль этот был не самый лучший, быстрый и комфортабельный из всех, которые можно себе представить, но он обладал одним несомненным достоинством – он все-таки довез их до башни «Коалиция». Прежде чем выйти из машины, Чубакка набросил на Буша просторный серый плащ и надел на голову кепку.

– В целом не поможет, конечно, – сказал он хмуро, – но хотя бы лишний раз глаза не мозолить.

Спустя пять минут, вознесенные на вершину могучим лифтом, они быстро прошли через охрану и вошли в квартиру Чубакки, занимавшую не только два верхних этажа, но, как знал Буш, даже и крышу.

– Выпьешь чего-нибудь? – спросил хозяин, открывая бар.

Буш пожал плечами.

– Надо выпить, – решил Рыжий.

Налил себе и Бушу коньяка, опрокинул в себя, не поморщившись, целую рюмку, налил еще.

– А ты что же? – спросил у базилевса.

Буш послушно вылил содержимое в рот, вкуса не почувствовал.

Чубакка посмотрел на часы, вздохнул, уселся в полосатое кресло и сказал:

– Времени у нас немного. Скоро появятся псы Мышастого. Мои парни не смогут их долго удерживать. Так что поспеши с вопросами.

Буш задумался. Он не знал, что спрашивать, и спросил первое, что пришло ему в голову.

– Почему вы меня спасаете? – спросил он.

Триумвир горько усмехнулся.

– Я не всегда был Чубаккой. Когда-то я был другим… Совсем другим.

Взгляд его затуманился, но времени не было, и Буш задал следующий вопрос:

– Что будет со страной дальше?

– Ничего не будет, – сказал Рыжий. – Как жила, так и станет жить.

Буш изумился.

– Но Мышастый сказал, что нужна жертва. А я должен умереть, чтобы жили люди.

– Мышастый соврал, – внушительно заметил Чубакка, – соврал, как и всегда. Ему надоело быть триумвиром и делить власть. Он сам хочет стать базилевсом. Но только настоящим, а не марионеткой. Извини, – добавил он, увидев, как изменилось лицо Буша.

Буш открыл было рот, но тут из-за двери донеслись крики и частые хлопки.

– Стреляют, – Чубакка нахмурился. – Мышастый идет ва-банк. Перебьют моих парней, за нас примутся.

Лицо у него сделалось мрачным, уксусным, он подошел к окну, обвел взглядом дымные окрестности. Где-то в недрах квартиры, в самом конце коридора загрохотали в дверь.

– Что делать будем? – спросил Буш, ему не хотелось обратно в хрустальный гроб, не хотелось слушать пения ангелов, не хотелось умирать ни за Мышастого, ни даже за все человечество.

Чубакка шагнул на подоконник, решительно распахнул широкую фрамугу, окно открылось, в комнату ворвался мутный, пропитанный гарью воздух мегаполиса.

– Бежим? – с надеждой спросил его Буш.

Чубакка ничего на это не ответил, просто потянул базилевса за собой, на подоконник, а потом вытолкнул его из комнаты. Буш ступил на тусклую, громыхнувшую железом крышу, растерянно огляделся по сторонам, увидел тонущий в вечернем мареве город, увидел провалы в пространстве, торчавшие там и сям зубья небоскребов, услышал дребезжание ока Диурона за спиной.

Чубакка уже стоял рядом, незаметно подталкивал его вперед и вперед, к самому краю крыши. Когда крыша кончилась и под ногами разверзлась пропасть, по дну которой чуть заметно ползли букашки-машины, Чубакка наконец остановился.

– Вот, – сказал он. – Это единственный путь.

Буш посмотрел на него изумленно: стоило спасать его из гроба, чтобы сбросить потом с крыши! Но Чубакка, видно, его скепсиса не разделял, все кивал мрачно головою, да, говорил, единственный путь, другого нет, или хочешь обратно в саркофаг, к удушью, к оцепенению, к визгливому пенью ангелов?

Но Буш хотел понять главное.

– Все-таки ты не ответил. Зачем ты меня вытащил?

Чубакка поморщился.

– Когда-то у меня были крылья, – сказал он с неохотой. – Давно, очень давно. Так давно, что все уже забыли. Но я не забыл, я помню еще. Ладно, не помню. Но что-то во мне помнит – маленькое, слабое. И его хватит, чтобы… чтобы… – он запнулся, – ладно, сам увидишь.

Порыв ветра донес до их ушей грохот из квартиры.

– Ага! – сказал Чубакка. – Входную дверь, похоже, вышибли. Остались только внутренние, в самом доме. Поспешим, однако.

Он нырнул обратно в комнату. Буш все смотрел под ноги, в пропасть, открывшую серую дымящуюся пасть, не мог прийти в себя: и это все было затем, чтобы вот сейчас, так просто и глупо сделать шаг вперед? Так, может, не Мышастый обманул его, может, обманул Чубакка, может, все его обманывают? И если так, то что ему теперь делать: кричать, сопротивляться, столкнуть с крыши самого Чубакку, сдаться Мышастому – что?

Но думать было поздно: Чубакка уже лез обратно на крышу, лез неловко, в руках у него вяло погромыхивали большие белые крылья.

– Вот, – сказал он, – модифицированные, кой-чего изменил. Как прыгнешь, дернешь вот за это кольцо. Это дополнительное раскрытие, площадь увеличится, полет замедлится, станет более управляемым. Как приземлишься – сбросишь, побежишь.

– Куда побегу?

– Вот тебе адрес. По нему найдешь рыцаря Василия, он поможет.

В карман базилевса перекочевал истертый клочок бумаги с каракулями, писанными рукой быстрой, неразборчивой.

– Если Василия не будет – ищи Хелечку. Ищи по второму адресу, она бывает там вечерами. Не спрашивай, при чем тут она – она при всем.

Говоря это, Чубакка торопливо помогал Бушу надевать крылья. Проверил все в последний раз, остался доволен, хлопнул по плечу.

– А ты как же? – спросил Буш. – У тебя есть еще? Ты со мной?

Чубакка покачал головой.

– Разберусь как-нибудь, – сказал. – Но не плачь, друже, не рыдай мене. Каждый сам выбирает жребий. Я тоже выбрал когда-то – назад не повернешь. Ты это запомни и всем скажи: что один раз сделано, потом не поправить. Ни ошибок не совершайте, ни преступлений, потому что живем набело. Словом, меня крылья уже не поднимут, а тебе – в самый раз…

Буш снова посмотрел вниз, и ему стало невыносимо страшно. Бездна, прежде холодная, устойчивая, покачнулась под его ногами, внизу стлался серый туман, из которого неровно выступали здания, – ни людей, ни машин уже не было видно.

– Как ими управлять? – с опаской спросил Буш. – Как управлять крыльями?

Чубакка пожал плечами:

– А черт его знает… Прыгнешь – сам разберешься, по ходу дела.

Но прыгнуть он не успел. На крышу, грохоча жестью, выбежали несколько человек в черной форме хранителей, взяли на мушку его и Чубакку. Закричали разноголосо:

– Стоять, не двигаться! Будем стрелять! Руки в гору, быстро, быстро!

Чубакка медленно, не торопясь, повернул к ним голову. Взгляд его зажегся холодным желтым огнем.

– Кто позволил, – сказал он, и голос его звучал звуком низким, преисподним, разнесся далеко по крыше, – кто вам позволил вломиться в мой дом?

Хранители застыли, держали на мушке и Чубакку, и Буша.

– Я спрашиваю: кто позволил?! – рявкнул Чубакка, и хранители дрогнули, попятились – так силен был привычный страх перед могущественным триумвиром.

Но один, старший, с погонами полковника, не попятился, глядел хмуро, насмешливо.

– У нас ордер на арест Максима Буша, – сказал он. – Желаете посмотреть?

– Желаю, – кивнул Чубакка.

Старший опустил пистолет, вынул из внутреннего кармана сложенный вчетверо лист, развернул и показал его издали триумвиру. Тот прищурился, пытаясь разглядеть написанное.

– Интересно, – проговорил он медленно, – а где же тут подпись базилевса?

И без всякой паузы сильно толкнул Буша в спину. Сердце его ухнуло в холод, в пустоту, а следом за сердцем ухнул и он сам. Первой мыслью полыхнула обида: он не ждал от Чубакки такой подлости. Но ветер, бьющий в лицо, летящие вверх этажи быстро задули обиду, не до того стало – дневи довлеет злоба его.

Он падал вниз камнем, кирпичом, холодело сердце, осыпались с него крошки ужаса… И вдруг за спиной дрогнули и затрепетали крылья. Он было воспрял духом, но стало только хуже – теперь он не просто падал, а падал, вращаясь вокруг своей оси, перед глазами мелькали стены, земля, снова стены, не успевал поворачивать голову, да и толку не было… Пропасть заглатывала его, тянула в себя, гудя и ускоряясь.

Его охватило отчаяние, мысленно он воззвал к Чубакке, закричал безголосо:

«Ты же сказал, что они мне в самый раз! Клялся, что они меня поднимут!»

Хладный вакуум вдоль стен небоскреба ответил ему голосом триумвира:

«Они модифицированные… Как прыгнешь, дернешь за кольцо. Это дополнительное раскрытие, площадь увеличится, полет замедлится, станет более управляемым…»

Кольцо! Он стал судорожно искать пальцами проклятое кольцо, а этажи все падали и падали вверх. Наконец нащупал скользкий пластиковый кружок, рванул что было сил. Оторвал, держал кольцо в окаменелых пальцах – сиротливое, отдельное, ни на что не способное…

Завыл от ужаса, от безнадежности, но крылья уже встрепенулись, дернулись, раскрываясь, раскладываясь в пустоте… что-то толкнуло его, схватило и потащило вверх.

Он едва успел опереться на пространство, развернувшееся под ним, встать на крыло – и беспорядочное вертлявое падение сменилось медленным полетом.

Он летел, парил над городом, а под ним плавно проплывали жилые дома, магазины, узкие улицы, укупоренные пробками подземных переходов, бульвары с мамашами, катящими коляски, старичками, забивающими козла, хипстерами на привязных колесах, поедающими третью порцию мороженого. Так давно, казалось ему, он не видел этого – обычной, простой человеческой жизни, целая вечность минула с тех пор.

Взревывали, пугая сизарей, тяжелые грузовики, разбитые рыжие автобусы очумело неслись по выделенной полосе, отпихивая чадящие автомобили, цокала копытами вывалившаяся из прошлого тысячелетия гнедая лошадь, отмахивалась хвостом, нервно дергала головой, откидывала челку с глаз, возница на привязанном к ней древнем трехколесном мотоцикле не бил кнутом, уговаривал лапушку ехать, не тормозить, а уж до дома доберемся, там все будет – и хлебушек свежайший, буханками, и овсяное печенье, и водица свежая, студеная, прямо из водопровода.

Наконец, пролетая над площадью низко-низко, только что деревья не задев, он увидел под собой хранителя в черной форме. Хранитель был маленький, тщедушный, может, вчера из училища, волосенки рыжие, редкие, говорил в рацию что-то серьезное. Буш против воли подумал, что такой бы вполне сгодился базилевса изображать – как там было сказано Хабанерой: «Каждый десятый относится к фенотипу и способен». Но, пока Буш летел и примеривал маленького хранителя на свое место, тот поднял глаза и увидел летящего над собой ангела – в белых крыльях и с бессмертным лицом базилевса. Лицо тщедушного дрогнуло от радости, он приподнял пистолет и тщательно, как на стрельбище учили, в ангела прицелился…

Чубакка все еще стоял на краю здания «Коалиции», смотрел вниз, вслед базилевсу. Когда крылья раскрылись и Буш начал мягко планировать над домами, на лице его наконец расцвела хмурая улыбка. Ветер, налетевший снизу, выбил слезу из рыжего глаза, она затрепетала и застыла на лице, иссохла, растворилась. Подошедший полковник угрюмо играл желваками, но не решался сделать последний шаг, взять триумвира за руку: ему тоже было страшно.

В кармане у полковника ожила рация – потрескивала, хрипела, откашливалась.

– Слушаю, триумвир, – почтительно сказал полковник.

– Дай-ка мне его, – сказала рация, как будто могла не только слышать происходящее силою радиоволн, но и различать чудом телевидения.

В ладонь Чубакки услужливо лег черный передатчик.

– Глупо, Рыжий, ах как глупо, и, главное, чего ради? – заговорил передатчик голосом Мышастого.

Чубакка только плечами пожал.

– Так ты бы все равно… – отвечал он. – Я же понимаю, что не жилец. Предать, не предать, все равно бы ты до меня добрался. Три правителя на одном троне – это ведь перебор, да?

Мышастый усмехнулся на том конце.

– Ну может быть, может быть… И знаешь, я рад, что ты сам понял. В самом деле, подумай, что за три головы? Это же дурной вкус, какой-то Змей Горыныч… Ни о чем не договоришься… Две – совсем другое дело, две – всегда. Это прозрачно, эффективно. Так что извини, дорогой, извини…

Рация всхрипнула и умолкла. Сияющая бабочка смерти вылетела из нее, облетела Рыжего вокруг и канула в серую пропасть.

– Если спросите моего мнения, я тоже считаю, что глупо, – заговорил вдруг полковник. – Лично к вам-то претензий не было. А теперь придется отвечать. И по полной программе притом.

Чубакка не возражал, даже согласился.

– Придется, – кивнул. – Конечно, придется. Только не перед вами.

– Ну уж без глупостей, – сказал полковник, цепко беря его за плечо. – Вас-то мы не упустим. У вас ведь ни дельтаплана, ни парашюта.

– Мне и не нужно, – улыбнулся Чубакка, лицо его из мрачного, твердого, недоверчивого, сделалось симпатичным, располагающим, молодым, ужасно обаятельным – словом, таким, когда он был когда-то, совсем давно, когда не был еще триумвиром, еще только начинал свой путь.

Он мягко убрал руку полковника со своего плеча и, все еще улыбаясь, шагнул в бездну. В последний миг, оступаясь, проваливаясь, почти пожалел уже, почти огорчился, но сердце не слушалось сухого ума, сердце возликовало: наконец-то! Налетевший невесть откуда могучий ветер подхватил его, развернул за спиной невидимые крылья, приподнял и понес вверх, словно Ариэля. Спустя пару секунд он выметнулся из серой тьмы, стал виден ошеломленным хранителям и снова исчез – уже в недосягаемой вышине. По широким окружностям поднимался он все выше и выше, среди холода и пустоты, вверх, к дальним созвездиям, чьи знакомые светлые спирали легко различал он теперь бессмертным взором, парил в бесконечности, купался в звездной пыли, растворялся в Млечном Пути. И, увлеченный этой вечной игрой, он не посмотрел вниз и не увидел, как бренное тело его, ускоряясь, пролетело сквозь сто двенадцать этажей, тяжко ударилось об асфальт и лопнуло, как мешок с нечистотами…

Глава 26

Святой Франциск и другие неудачники

Рыцарь, известный Ордену как гонец Быстроногий, сидел в конспиративной квартире на улице Усиевича на кухне и глядел в окно. Во внутреннем кармане его нагревался, ждал своего часа мобильный телефон – вещь, невозможная для рядовых рыцарей. Но ведь он и не был рядовым рыцарем, он был командором Ордена, а значит, ему было позволено то, о чем и подумать не могли остальные.

Командор ждал звонка от Гроссмейстера. Великие приоры были предупреждены, и весь Орден находился в готовности номер один. Сегодня был великий день – городу и миру собирались возгласить имя нового базилевса. С предыдущим вышел несчастный случай – он то ли свалился с крыши, то ли случайно выстрелил сам в себя на охоте, в общем, что-то темное, путаное, как, впрочем, и вся жизнь базилевсов за последние лет сто.

Но отныне все должно было пойти иначе – ясно, прозрачно, эффективно. Базилевсом становился триумвир Мышастый – так решили все трое триумвиров, об этом и по телевизору сказали. Правда, объявлял это почему-то один только Мышастый, прочих никого не было. Ну так это и логично, если подумать, он теперь базилевс, все сам и решает. Зачем ему какие-то триумвиры?

Так или иначе, день был особенный, и доверенные рыцари Ордена уже собирались недалеко от дворцовой площади, где в прямом эфире должна была идти инаугурация. Сегодня все решится, сегодня, наконец, кончится богомерзкое царство кадавра. Сегодня Орден скажет свое слово, и страна пойдет совсем другим путем – новым, невиданным, необычайным.

Обычно чуткий, командор так задумался о будущем, что пропустил момент, не услышал, как бесшумно открылась в квартире дверь и кто-то вошел в нее – кто-то чужой, легкий, опасный. Опомнился Быстроногий, только когда пришелец вырос перед ним, словно из-под земли.

Секунду командор моргал на него сухими, красными от бессонницы глазами, потом выдохнул: перед ним стоял рыцарь Василий.

– Черт, – сказал он, – это ты!

– А ты ждал кого другого? – спросил Василий.

Быстроногий смерил его взглядом. Василий взгляд выдержал, глаз не отвел.

– Нет, – Быстроногий покачал головой. – Не ждал. У тебя все готово?

– У меня всегда все готово, – сказал Василий.

И опять тон его не понравился Быстроногому, и опять он посмотрел на слесаря, пытаясь уловить что-то недосказанное в его лице. Но лицо это, как и следует рыцарю Ордена, было совершенно непроницаемо.

Василий раскрыл свой чемоданчик, вытаскивал оттуда инструменты. Надо было проверить пневмопочту – чтобы в решительный миг сработала железно, без перебоев, чтобы информация дошла до каждого рыцаря в нужное время, не опоздала. Он никуда не торопился, аккуратно раскладывал газовые ключи, прессы и труборезы, протирал их, поднимал к окну, чтобы видно было, рассматривал во всех деталях.

Быстроногий сначала не обращал на все это внимания. Потом стал глядеть на слесаря с холодным изумлением. Наконец не выдержал, сдвинул брови.

– Так и будешь тут шуровать? – процедил он сквозь зубы.

– А где прикажешь мне шуровать? – удивился Василий.

– В ванной.

Рыцарь покачал головой.

– В ванной тесновато будет, неудобно… Ванная – это заключительный этап.

И он снова, по которому уже разу, стал перебирать свои железки. Они постукивали, позвякивали, ложились то в одном порядке, то в другом. Быстроногий, нервы которого последние дни натянуты были как струна, скрипнул зубами.

– Ты мне мешаешь, – не выдержал он.

– Чем это я тебе мешаю? – удивился Василий и поглядел наконец ему прямо в лицо. В глазах его Быстроногий уловил странное выражение. Больше всего оно было похоже на злость. Если бы перед ним был не Василий, а другой рыцарь, так бы он и решил. Как говорили древние: настоящую злобу не спутать ни с чем… Но Василий не мог испытывать сильных чувств, это все знали. Во всяком случае, сильных отрицательных чувств. Ненависть, злоба, ярость, презрение – все это старый рыцарь изжил давным-давно, а может, и сразу появился на свет с таким мирным и спокойным характером. Но сейчас глаза его смотрели как-то по-новому, по-особому.

Быстроногий чуть не сказал, что ждет важного звонка, но вовремя прикусил язык. Василий ведь не знал, что он командор, да и незачем ему было это знать, знали об этом только ближние приоры Ордена.

– От размышлений отвлекаешь, – пробурчал Быстроногий, ничего более убедительного не нашел.

Василий только ухмыльнулся в ответ:

– Какие твои размышления, гонец? У тебя все мозги, как у футболиста, давно в пятки стекли…

И эти слова не понравились командору, совсем не понравились. Никогда раньше не позволял себе спокойный, выдержанный Василий так явно грубить. Субординации между ними особой не было, для Василия он был просто гонцом, но Василий и к нижестоящим всегда обращался с уважением, не говоря уже о равных.

«Он что же – с ума сошел? – лихорадочно думал Быстроногий, на Василия не глядел, чтобы не выдать себя блеском глаз. – Или провоцирует меня? Но чего ради?»

Конечно, можно было попробовать усмирить Василия, командор владел психотехниками высшего уровня, о которых рядовые рыцари только догадываться могут. Но, во-первых, не в том он сейчас был состоянии, чтобы укрощать своей волей чужую, его и без того трясло. А во-вторых, нет ни одной техники, действенной на сто процентов. Ну и черт с ним, с Василием, не до него сейчас, после разберемся.

– Ладно, – Быстроногий улыбнулся криво, – нет так нет. Ты тогда здесь, а я там.

И он двинул в гостиную, краем глаза приглядывая, что будет делать Василий. Но старый рыцарь спокойно вернулся к своим инструментам.

В гостиной Быстроногий сел было в кресло, но спустя несколько секунд понял, что сидеть не может, слишком он взвинчен, слишком напряжен. Ни один человек в мире этого бы не понял по виду его, спокойному и слегка отчужденному, но внутри него все клокотало.

Сегодня все решится, сегодня дело их получит окончательное завершение и перейдет на другую, новую стадию, о которой рядовые рыцари и догадываться не могли. А он, командор, мог, и не только мог, но и знал наверняка и сам активно во всем этом участвовал по прямому приказу Великого магистра. Теперь оставалось совсем немного, последние указания, несколько точных перемещений – и…

Ожил, наконец, во внутреннем кармане телефон. И хоть командор предусмотрительно перевел его в бесшумный режим, но от внезапной вибрации едва не подпрыгнул. Сделал один неторопливый вдох, выдох – еще медленнее, взял телефон.

– Слушаю, – сказал он…

Закончив разговор, Быстроногий отключил мобильник, сунул его во внутренний карман – и встретился глазами со взглядом Василия, который покинул кухню и невесть как оказался в комнате во время разговора.

– Так-так, – серьезно сказал старый рыцарь, – по телефону болтаем?

Командор выдержал паузу.

– А тебе-то что? – сказал он. – Мне по работе нужно.

– Не нужно по работе, – покачал головой Василий. – Параграф устава 2.6 запрещает рыцарям Ордена разговоры по мобильному телефону.

– Да и черт с ним, – грубо отвечал Быстроногий. Все уже было ясно, можно было не сдерживаться. Одним рыцарем больше, одним меньше, какая разница? – С дороги, старик.

Но старик не ушел с дороги.

– Измена, однако, – выговорил он, сурово глядя на Быстроногого.

Быстроногий не стал тратить время на слова. Отравленный дротик скользнул из рукава ему в ладонь, оттуда, почти не задержавшись, полетел в старого слесаря. Дротик ударился ему в грудь и, отскочив, бесполезно повалился на пол.

Гонец глазам своим не поверил. Кираса? С какой стати? Василий носил ее на всякий случай или о чем-то догадывался?

– Измена, – повторил Василий, в руке его сверкнул гаечный ключ.

– Стоять! – властно велел командор, складывая пальцы в мудру господства. Но голос его предательски дрогнул, и Василий не послушал его. А может, у него была кираса не только против оружия, но и против внушения?

Василий стоял в пяти шагах, ближе не подходил – все-таки, видно, побаивался не в меру шустрого гонца.

– Кто тебе звонил? – спросил Василий.

– Это тайна, – сухо отвечал командор, нащупывая дротик уже в левом рукаве. Второй раз промахнуться нельзя, кидать надо в голову, в глаз. Иначе яд не подействует сразу, а за это время слесарь много бед может натворить со своими ключами. Да, кстати, у него и у самого могут быть дротики – почему не использовал, интересно? Видимо, что-то подозревает, но настоящего положения вещей все-таки знать не может. Да и откуда ему знать тайну между двумя? Нет-нет, это он, Быстроногий, выдумал себе бог весть что. А Василий просто подозрительный идиот, с которым если не сейчас, то потом можно будет разобраться без шума и пыли. А пока говорим, забалтываем старого дурака…

– Из дворца звонили? – уточнил Василий. – Мышастый собственной персоной?

Быстроногий похолодел: ах как плохо, как погано! Такого уже не заболтаешь, такого надо рвать на части, сжигать в подземных печах, развеивать по ветру… Но откуда он мог узнать, откуда, откуда? Знали ведь только двое – он и сам триумвир. А может, все-таки… Нет, конечно, никто не мог видеть, как Быстроногий входит в чертоги к Мышастому, он пользовался тайным подземным ходом. Но там, в чертогах, внутри… Прислуга, хранители? Он никогда не показывал лица. Тогда кто, кто?

Время неслось с необыкновенной скоростью, а он все думал, думал, пытаясь понять…

Да, была там одна баба – страшная как смерть, да, может, она и есть смерть, триумвиры между собой звали ее Хель, царица мертвых. Может, она и подслушала, она и рассказала. Но какое дело подземной правительнице до нашей грешной тверди, до наших мелких забот и мышиной возни? Но, кроме нее, ведь, кажется, больше никого…

Пока он раздумывал, дротик надежно лег в левую руку. Не смотреть в глаза, без подготовки, иначе поймет, догадается. Метнуть придется не замахиваясь, снизу, под углом – не самый удачный ракурс, но ничего, справимся, не зря учили лучшие мастера этого дела. Ну, с богом… Р-раз!

Плюх! Бамм!

Быстроногий взвыл сквозь зубы, схватился за левую руку. Многоопытный Василий рассмотрел-таки приготовления, по глазам ли прочел, по мельчайшим судорогам лица – но увидел и успел первым, метнул свой чертов гаечный ключ.

Твердая железяка ударила в плечо, ушибла мышцы, заставила разжаться руку, повалилась с лязгом на пол. Он было нагнулся за выпавшим дротиком, но остановился, увидев глаза Василия.

– Ну-ну, – сказал тот хмуро, – следующая в глаз прилетит.

И командор почему-то поверил ему. Может, лицо было такое, а может, просто увидел, что в руке тот держит дротик. Терять Василию и правда было нечего. Быстроногий медленно выпрямился.

– Слушай, – сказал он. – Я все объясню. Это игра такая, понимаешь? Типа шпионской. Двойной агент, слышал когда-нибудь? Я – двойной агент. И нашим, и вашим.

– А на самом деле кому? – Ничего не прочесть на хмуром лице Василия.

– На самом деле нашим, конечно. То есть Ордену, – поправился командор.

Василий сдвинул брови, похоже, не верил.

– Сомневаешься? Тогда я тебе вот что скажу. – Он как бы в волнении сделал шаг к Василию. – Задание это дал мне лично Великий магистр, понимаешь? Я должен был к ним в доверие внедриться. – Он сделал еще шаг, руками показывая, как именно он внедряется в доверие к врагам.

Василий смотрел на него молча, в лице не менялся. В окно ударила капля, начинался дождь. Или, может, никакого дождя, просто ударила отдельная капля и все еще можно открутить назад? Конечно, можно, кто, как не он – великий, избранный самой судьбой, неужели не одолеет какого-то там старого слесаря?

– Ты веришь мне? – спросил Быстроногий.

Василий как-то непонятно покачал головой.

– Кто Гроссмейстер Ордена?

– Гроссмейстер? – Он поднял брови и опустил, колебался. – Ну это высшая секретность, но тебе – конечно. Но только ты никому…

Командор сделал еще шаг к Василию, чуть наклонившись, точно желая прямо тут, сейчас, поведать ему на ухо все тайны мира. Василий, словно загипнотизированный, тоже качнулся к нему.

И тут Быстроногий ударил. Ударил страшно, резко, так, что не отбить – прямо в живот.

Удар был чудовищной силы – всю свою ненависть вложил в нее командор Ордена, все презрение к глупым людишкам, не понимавшим его подлинного масштаба, к дуракам, носившимся с гуманистическими идеями, от которых в мире только разлад и неясности.

Но Быстроногому не везло сегодня. Он так был выведен из себя, что забыл о кирасе. Если бы не кираса эта, Василий отправился бы на тот свет немедленно. Но и без того от удара он взлетел согнувшись, как тряпичная кукла, над землей и рухнул на пол.

Молча, без единого звука, кинулся на него Быстроногий, сжал железные пальцы на старческом, в диетических складках, горле. Василий глядел на него выпученными глазами, хрипел, схватил за запястья, но выкрутить не мог – не было сил… Командор чувствовал, как под руками медленно, подергиваясь, выходит из человека слабая старая душа, выходит покорно, не сопротивляясь почти, не переча. В глазах Василия он увидел туман, предвечную черноту, которая предшествовала самой смерти. Еще минута, полминуты еще, несколько секунд – и все будет кончено…

– Руки! – сказал кто-то за его спиной.

Он ушам своим не поверил – почудилось, да и кто мог сказать, никого здесь не было, никого, кроме него и Василия.

– Руки, – повторила пустота за спиной, и что-то тяжелое, жесткое ударило его по затылку. Он повалился на пол, но сознания не потерял. Лежа на спине, смотрел вверх. В глазах мутилось от удара, но он разглядел, увидел два женских силуэта. Один он узнал сразу – это была Настя, сквайр на испытательном сроке. А вторая… Нет, вторую он тоже узнал – царица мертвых, Хель. И хоть ему было не до веселья, но он все-таки мысленно усмехнулся: лично пришла за ним владычица ада, не побрезговала. Выходит, что-то значил он в этой жизни, не зря землю бременил.

Женщина с лебединой шеей, с кожей синей, зеленой, с глазами страшными, мертвыми, присела над ним, коснулась лица тонкими пальцами, секунду смотрела, потом сказала ласково:

– Поговорим, командор?

* * *

Главный Хранитель – молодой, статный, только-только назначенный, парадная черная форма, золотая звезда на лысом погоне – стоял за спиной Мышастого навытяжку, возвышался над ним на целую голову, но это ничего, не было у Мышастого комплекса перед высокими людьми, да и кто осмелится быть выше базилевса, разве что длиннее…

Вчерашний триумвир, без пяти минут потентат, с удовольствием разглядывал себя в огромном зеркале. Белоснежный мундир базилевса со всеми орденами и знаками власти очень шел ему, сидел как родной. Признаться, мундир этот не вчера был сшит, хранил его Мышастый, лелеял, ждал момента, счастливого шанса – и вот он настал, шанс, явился, словно по зову, вышел из-за угла, поклонился, клялся быть верным, послушным.

Одно немного омрачало радость: сбежал настоящий базилевс, выбрался из гроба благодаря предателю Чубакке. Ну да ничего, не страшно, – поскрипывал зубами Мышастый, – найдут, найдут и упокоят, и будет все прекрасно, будет все замечательно. А Чубакка… Чубакка уже поплатился за предательство, сам себя сбросил с немыслимой высоты, так и надо мерзавцу. И со всяким будет так, урок остальным, то-то Хабанера притих, даже на горизонте не появляется, испанец фальшивый, заперся у себя, знай только виски глушит, алкоголик…

– Что прикажете с триумвиром делать? – откашлявшись, как мог деликатнее спросил Хранитель.

Улыбка сползла с лица Мышастого.

– С каким триумвиром? – неприятным голосом спросил он.

– С господином Чубаккой…

Мышастый почувствовал, как кровь ударила ему в голову, билась там горячими красными толчками, гнев из самого сердца разливался по всему телу. Хотел заорать, обернуться на мундирного дурака всем ужасом смертельных бабочкиных крыльев, но передумал, сдержал себя. Только смерил с ног до головы взглядом, сказал сквозь зубы:

– Был триумвир, да весь сплыл. Погань, тухлятина, выбросите его на помойку, там ему самое место.

Генерал побледнел, но пересилил себя, подобострастно улыбнулся, приложил пальцы к фуражке: слушаюсь, мол, и повинуюсь. Но Мышастый уже передумал. Прах к праху, вспомнил он, это дало ему интересную идею.

– Кем он себя возомнил, этот рыжий поганец? – сказал он как бы сам себе, но достаточно громко. – Кем? Гуманистом, благодетелем, спасителем мира? Святым, может быть? И очень даже просто, а вы что думали? Должность ответственная, большая, нагрузка непомерная, можно и крышей поехать, так ведь, генерал?

– Так точно, ваше… – тут генерал запнулся, но преодолел себя, закончил все-таки, – ваше августейшество.

– Не спеши, – Мышастый поднял руку упреждающе, – августейшеством я стану ближе к вечеру, после инаугурации. Так вот, я про Рыжего. Раз он весь из себя такой святой, то мы им – что?

Он повернулся на хранителя, хитро подмигнул. Тот мгновенно подхватил, тоже заулыбался – так хитро, как только мог, приоткрыл рот, как бы уже готовый угадать, но не смея без высочайшего разрешения.

– Мы им дыру заткнем, – веско припечатал Мышастый, не дождавшись угадки.

– Какую дыру? – осмелился все-таки спросить генерал.

– В цепи, – рассеянно отвечал Мышастый, думал уже о чем-то своем. – Пусть на себя удар примет, пока базилевса не отыщем.

Хранитель ничего не понял, но на всякий случай кивнул. Мышастый посмотрел на него одобрительно: молодцеват, исполнителен, прям на все готов – идеальный генерал. При этом дело свое знает хорошо, не из паркетных вояк, настоящий полевой разведчик. И прозвище имеет подходящее, как же его там? Внимательный, что ли… или приглядчивый. Нет, не так, не внимательный и не приглядчивый – приметливый. Точно, Приметливый. Чубакки Рыжего креатура, между прочим, – видно, надеялся хранителей под себя подмять. А что в итоге? Нет никакого Чубакки, а Хранитель новый после краткой беседы предан ему с потрохами, готов за Мышастого в огонь и воду – вот так-то дела надо делать, учитесь, будущие поколения!

Видя устремленный на себя одобрительный взгляд, генерал, как водится у любимчиков, капризом судьбы попавших в случай, осмелел.

– Я как раз по поводу инаугурации, – сказал он. – Правильно я понимаю, что охрана минимальная?

– Только непосредственно рядом со мной, – отвечал Мышастый, сбивая пальцем пылинку с белоснежного мундира, ордена при этом мелодично звякнули.

– Значит, всех в штатском – на площадь? – уточнил Хранитель.

– Никаких штатских, – отрезал он, отыскав еще одну пылинку и тщательно ее истребляя.

Молодцеватое лицо генерала стало тревожным.

– Но ведь, базилевс, – сказал он, – ведь это очень опасно. Если вдруг буча начнется, одни снайперы на крышах не справятся, неужели зенитную установку ставить?

– Не надо, – повторил Мышастый, – ни снайперов, ни зениток.

Генерал скуксился, будто его несильно ударили в зубы.

– Но это же… – начал нерешительно, – самоубийство, нет? Оппозиция, пятая колонна, а самое страшное – Орден. Ведь они готовят, они наверняка готовят…

– Пусть готовят, – перебил его Мышастый. – Ничего у них не выйдет. Народ встанет за меня стеной, народ не позволит, народ защитит. Никакой охраны, пусть весь мир увидит, как народ меня любит.

– Пиар, понимаю, – склонил голову генерал.

Мышастый вздохнул: все-таки даже самая очаровательная глупость может раздражать временами.

– Где Хабанера? – спросил он.

– Кушает, – деликатно отвечал генерал.

– В смысле – нажрался как свинья? – уточнил Мышастый.

– Так точно, – вынужден был согласиться генерал, – не без этого, конечно.

– Давай его ко мне, – велел будущий потентат. – Прямо сейчас, немедленно…

Но Хабанера прийти не мог, он был пьян безбожно, нечеловечески.

Пришлось идти самому.

Незаконный испанский сын лежал в комнате отдыха на безразмерном диване, разбросав, сколько возможно, руки и ноги по сторонам, ему было дурно. Глаза были закрыты, но не спал триумвир – подрагивало за тонким, изможденным веком круглое глазное яблоко. Вокруг валялись в беспорядке пустые бутылки, рюмки, недоеденные бутерброды, намазанные полузасохшей икрой, паштетом из трюфелей, еще чем-то, чего не установить уже, но если по цене, то чистым золотом. На диване и в окрестностях кто-то разметал женское белье разных фасонов и размеров, по преимуществу красное, но также и черное, и невинно-белое. Женщин, впрочем, возле белья не было, куда-то они ушли не помня себя, похоже, ушли как были, в натуральном виде, а может быть, просто растворились в кипящем океане бытия. Лежали тут же непарные ботинки, носки, конструкторы лего, палехские шкатулки, цветочные горшки, тамагочи и прочая ерунда. Взгляду постороннего показалось бы, что в комнате царит первозданный хаос, человек искушенный бы догадался, что над интерьером поработал модный дизайнер – прихотливый и плохо образованный.

– Сокрушение мира, день первый, – заметил Мышастый, брезгливо огибая наиболее выразительную гору. – Мандавошки уже добрались до пяток?

– Левиафаны, – простонал Хабанера, не открывая глаз, – сколько раз тебе говорить: не мандавошки – левиафаны!

Мышастый уселся в единственное незагаженное кресло, стоящее, как девственный кусочек суши в самом жерле извергающегося вулкана, потянул носом, сказал гневно:

– Пьяная скотина, до чего же ты воняешь!

– Кал еси, гной еси, пес смрадный, – согласился Хабанера.

– Не еси, а есмь, – поправил его Мышастый. – Ты же про себя говоришь, дурак, при чем тут второе лицо?

Хабанера на это ничего не ответил, только пошевелился чуть заметно у себя на диване. Мышастый с минуту молча созерцал его, полнился отвращением, готовым выплеснуться каждую секунду. Не выплеснулся все-таки, сдержался.

– Да что с тобой такое? – с тихой яростью заговорил он.

Хабанера долго молчал. Так долго, что Мышастый уже было стал подыскивать бутылку потяжелее, чтобы ударить его по голове и хоть тем вызвать какое-то движение мысли. Но не понадобилось, Хабанера заговорил сам, гулко, как сивилла.

– Миру конец, – сказал он, не открывая глаз. – Базилевс сбежал, варан издох, Чубакка разбился…

Тут из горла его вырвалось рыдание, вырвалось и затухло.

– Рыжий сам виноват, – с ненавистью отвечал Мышастый. – Никто не просил его умыкать базилевса из гроба, никто не заставлял сигать с крыши без парашюта.

– Ты бы все равно его прикончил…

Хабанера, разговаривающий с закрытыми глазами, производил странное впечатление. Как если бы мертвец не поднялся еще из гроба, но уже заговорил.

– Ты бы все равно его прикончил, – повторил Хабанера, видно, не в силах придумать ничего умнее.

– Не исключено, – хмуро согласился Мышастый. – Но какого черта? Кем он себя вообразил на старости лет? Франциском Ассизским, Богоматерью, Духом Святым, каким-то другим неудачником? Чего ради был весь этот балаган? Если бы ради власти, денег – но нет, никакой пользы.

– Ты не поймешь, – сказал Хабанера, сказал тихо, но Мышастый услышал, покривился.

– Ну конечно, где уж мне… Ладно, я не за тем пришел.

– За мной?

Вопрос прозвучал так серьезно, что даже Мышастый на миг опешил, вгляделся в лицо, – серьезно ли, – но ничего не рассмотрел под застывшей пьяной маской деквалифицированного демиурга.

– Сиди спокойно, кому ты нужен. Хотя для инаугурации было бы неплохо иметь под боком триумвира.

– Какой я триумвир? Нет триумвирата, нет и триумвира… Кончишь меня теперь, да?

Мышастый взбесился, заговорил медленно, отчетливо.

– Никто никого не кончит. Триумвиром тебе, конечно, уже не бывать, но моим советником – запросто. Лишняя знакомая рожа рядом, народу опять же спокойнее.

– Что я могу тебе насоветовать: иди повесься? Так ты все равно не послушаешь…

Мышастый засопел – вдох-выдох, – успокаивая себя. Чего-то нервы в последние дни совсем расшатались, так нельзя. Заговорил снова, только когда красный шар ярости перед глазами опал, растворился.

– Я насчет Чубакки, – сказал веско. – Он, конечно, нагадил нам знатно, но есть тут и одна хорошая вещь.

– Хорошая вещь, – без всякого интереса повторил лежащий на диване человек.

– Да, хорошая. Пока ищем базилевса, Чубаккой можно заткнуть дыру. Обезвредить кадавра. Положить рядом, пусть экранирует. Как тебе идея?

Хабанера ничего не ответил, только из-под неподвижного века неожиданно вытекла на щеку медленная мутная слеза. Глядя на эту слезу, Мышастый неожиданно почувствовал себя одиноким и никому не нужным.

– Алкоголик, – сказал он с ненавистью. – Торчок проклятый…

Встал с кресла, секунду глядел на распростертое тело, размышляя, не пнуть ли ногой – такая горела в нем злоба, – но все-таки не стал, плюнул, пошел к дверям. На пороге вспомнил, повернулся к Хабанере, сказал:

– Я тебе врачей пришлю… Чтобы к вечеру был в форме!

И вышел вон.

Спустя секунду веки Хабанеры задрожали и открылись. Взгляд его – трезвый, ясный – был исполнен нечеловеческой ненависти.

Глава 27

Клятва

Отдельными каплями – маленькими, цветными, серыми, полупрозрачными – стекались люди ко дворцу, в прилегающих переулках сливались в узкие ручейки, набирали силу, мощь, втекали на площадь, заполняли ее, сжимались, утрамбовывались, сплющивались, чтобы новым и новым досталось место, чтобы было куда встать. Именно здесь на главной и проклятой площади города становилась ясна изначальная природа человека: он не вода, как думали древние, а газ, и оттого может сжиматься почти бесконечно – и все для того только, чтобы взорваться в конце концов и разнести в клочья все живое…

В набирающих силу людских потоках шагали суровые, мозолистые по всему телу, а не только на ладонях рабочие, с детских лет на «ты» с шерхебелем и отверткой; тянулись хипстеры на привязных колесах, в чьих жилах коричнево, сладко течет капучино; кокетливо шествовал гламур и глянец в прозрачных сетчатых маечках, сквозь которые соблазняют добрых людей тонкие подростковые мослы – продукт хитроумных диет; топали зверообразные футбольные фанаты, среди них, как в Ноевом ковчеге, всякой твари по паре – и грязные панки с зеленым гребнем на голове, и панки чистые, выбритые, и древние полузабытые хиппи с медными фенечками по всему телу, и черные, проколотые насквозь дедушки-эмо и готы, не умершие в своей срок, а только состарившиеся раньше времени, в сорок лет глядящие на девяносто, фашики и скины, пожертвовавшие внутренним изяществом ради наружного блеска, и прочие, прочие; толкались, тыкали острыми локтями под ребра ближнему провинциальные учительши и неуемные, рано встающие аграрии в подобающих лохмотьях, зачем-то оторванные насмешливой судьбой от своих плугов и орал, изменившие на короткий срок своим подлинным богам – помидору и кабачку, ради бога случайного, политического, – все эти и многие иные, кого не перечислишь, шли сейчас, текли, вжимались в площадь, огромную, истыканную углами, и все же слишком маленькую, чтобы вместить в себя все прошлое, настоящее и, может быть, даже будущее великой страны – то самое будущее, о которым мы ничего не знаем, даже и того, будет ли оно на самом деле или упадет сейчас на голову сдутый с крыши ветром кирпич, и все, наконец, кончится – и вчера, и сегодня, и уж подавно завтра.

Но пока ветер не задул, пока кирпич лежит на крыше, как прибитый, – кто его туда забросил, кстати, и зачем? – мы все идем, идем предназначенной дорогой, мы вливаемся на площадь судьбы сквозь ворота северные, западные, южные и особенно восточные, потому что мы не что-нибудь, не размазанный по блюду хрен с горы, и путь у нас особый, восточно-гнездовой, мы сами себе экс ориентэ люкс, сами себе светим, сами же собой и освещаемся. И пусть об этом помнит весь мир или хотя бы те, кто знает о нашем существовании, поскольку миг придет, и мы поднимемся выше Уральских гор, нажилимся, грянем – и научим, наконец, мир жить, а паче того – умирать. А кто не захочет жить по нашим рецептам, тому мы выпишем такого пургена – век благодарить будет…

Вот такие примерно речи, хоть и не буквально такие, можно было слышать сейчас на площади – очень патриотические, конечно, а как по-другому? Большинство же людей и вовсе молчало, только жадно поглядывало по сторонам, патриотизм его не нуждался в формулах, он растворен был у них в сердце, желудке, печенках, почках, во всех пяти плотных органах и шести полых, как учит нас старая наука. Каждый шаг их, каждый вздох, каждый поворот головы, любое отправление организма, само даже существование было гимном патриотизма, потому что иначе не может жить русский человек. А кто не такой, тот нам не русский и вовсе не человек.

Мышастый еще не вышел на трибуну в своем белоснежном, как смерть, мундире, еще не звякнули под ветром заботливо развешанные на груди разноцветные ордена, но уже заалело на стене, и солнце, опускаясь в ядовито-розовый закат, ярко вычернило тени и то место, где должен был он стоять, принимая присягу потентата. На самом деле никакого солнца не было, город, как и всегда, по самые уши завешен был смогом и сизыми вялыми тучами. Эффект заката создавали специальные осветительные пушки, направленные на стену и на трибуну, где прямо сейчас, только пробьют на стене часы, появится новый базилевс, выйдет твердой поступью, окинет народ взором мягким, ласковым и осчастливит, но не так, как в похабных романах чуждой гейропы, а по-нашему, по-человечески.

И ждали не зря, не напрасно. Взревели юпитеры, засверкали вспышки блицев, напряглись снайперы на древних каменных стенах дворца, выискивая цели через оптический прицел, да нет, не выискивая, теперь вся площадь была их целью, все хипстеры, аграрии, пролетарии и оппозиционеры, все, кто был на ней, а в перспективе и те, кто не был, все их родные, знакомые и незнакомые, вся страна, сама того не ведая, готовилась отдать жизнь за потентата.

Шагом сильным, торжественным, быстрым и величественным одновременно выступил на трибуну Мышастый, белый мундир под лучами искусственной зари стал розовым, кровавым, ордена пускали шаловливых зайчиков, слепили народ и праздную публику. По бокам, охраняя от невидимых зол, шли еще два человека – красивый, молодцеватый, глупый Хранитель и очень прямой Хабанера, вдвойне серый от выпитых лекарств.

Площадь взорвалась от восторженных криков, над головами поднялись транспаранты со словами любви и благодарности, в воздух тяжело полетели шляпы, кепки, мотоциклетные шлемы, а также лифчики разных цветов и фасонов. Они взлетали, парили и падали, и снова взлетали, и опять, и снова. Когда именно барышни успели растелешиться, оставалось тайной, возможно, впрочем, что лифчики были припасены заранее и даже раздавались при входе на площадь – министерство пиара и пропаганды не зря ело свой хлеб. И в самом деле, что это за инаугурация без единого лифчика? Пусть наши западные партнеры видят, что мы государство свободное, либеральное, и лифчиков нам не жалко, а надо будет – и трусы в ход пойдут.

Кое-где, впрочем, среди восторгов тренированный слух охраны различал и негодующие возгласы – как ни фильтровали публику, на площадь все-таки попало небольшое количество оппозиционеров. Все они, впрочем, были известны в лицо, все были наперечет и настоящей опасности не представляли.

Спроси их, зачем пришли, они бы, верно, и сами не знали. Вероятно, как всегда, требовать свобод, честных выборов – да что честных, для начала хоть каких-нибудь, а там уже видно будет. Хотели, в сущности, перемен, но при этом пришли протестовать против переворота, который и есть всегда главная перемена. А ведь до того сами собирались базилевса свергнуть, покрикивали на кухнях, карбонарии, якобинничали, пили спирт, тошнили в унитазы. Все за них сделали – нет, опять недовольны: базилевс ли, Мышастый – хрен редьки, шило против мыла. Только слышно унылое, мутное, бормочущее: «доло-ой… доло-ой…» Ничего, настанет срок, мы эту дурную траву всю под корень, вспомнят тридцатые годы, попрыгают…

Мышастый спохватился, что черные мысли на лице отразятся, изменил физиономию, с силой улыбнулся, поднял руку, помахал – площадь грянула в едином порыве любви и восторга, и низкие, унитазные голоса оппозиции пропали, растворились в этом бушующем море. Море мощно рокотало, только кое-где выплескиваясь брызгами истерических выкриков.

– Базилевс! – накатывало море. – Базиле-е-евс!

Сделав десяток шагов и попав в геометрический центр трибуны, вся троица остановилась. Перед Мышастым выдвинулся из трибуны удобный выступ вроде столика – мраморно-серый, под цвет пирамиды. Хранитель положил на него толстую красную Конституцию, черт знает когда еще принятую, а до сих пор рабочую, до сих пор лучшую в мире.

Оглушительно грянул гимн, подавляя все живое, кричащее самодеятельно и не в лад. Площадь утихла, пораженная торжественным и людоедским мелосом, в котором чуялась вся ширь и глубь соборной души народа и его верного, как бешеный пес, государства. В лад тяжеловесным аккордам поднялись, задрожали над площадью мрачные тени убитых, замученных, репрессированных, от стонов их дрогнула земля и, словно Канченджанга, воздвигся над всеми чудовищный дух Великого кадавра.

Тяжело и медленно, как обвал в горах, осели последние аккорды. Мышастый положил левую руку на Конституцию, правую – на сердце («отсутствующее» – злобным шепотом чуть слышно пошутил Хабанера) и звучным голосом начал присягу.

– Я, базилевс, верховный правитель, избранный Богом и народом во славу и для служения моей великой родине, глава государства, гарант конституции, прав и свобод человека, Верховный судья, Верховный главнокомандующий, начало и конец, альфа и омега, путь истина и жизнь, торжественно обещаю и клянусь: уважать и охранять права и свободы подданного и человека, соблюдать и защищать Конституцию, защищать суверенитет и независимость, безопасность и целостность государства, верно служить народу…

Замерев, площадь слушала слова клятвы. Там, в толпе, нечуемый никем, никем не узнанный, стоял и Буш, смотрел на Мышастого, без пяти минут базилевса, и видел то, чего не видел, вероятно, никто.

– Ну что, так и будем торчать? – спросил его Василий, топтавшийся рядом. – Сейчас он закончит, и тогда все, присяга принята, он базилевс наш перед Богом и людьми. Чего ты ждешь, решайся, останови его!

Буш слышал это все, но не отвечал, думал: стоит ли, нужно? В нем нет этого страшного голода к власти и деньгам, нет ярости и злобы к людям, а раз так, сможет ли он быть базилевсом в стране, где все стоит на краденых деньгах, на ярости, на злобе? Добром и одного человека не насытишь, а яростью можно отравить миллионы, и она будет только расти. Что он со своим гуманизмом может здесь, где за тысячелетия ничего не добились апостолы и пророки, святые и поэты, где как стояла эта земля, так и стоять будет, ни шага не делая вперед, ни взгляда вперед не бросив. Где прогресс потребен, только если несет выгоду лично тебе и прямо сейчас, а иначе не нужен, прочь его, как и все остальное новое, удивительное, небывалое. Так жили отчич и дедич наши, так и мы будем жить – вот что говорит народ, вот что на самом деле ему нужно. Поговорку про «хоть гирше – да иньше» совсем другие придумали, которые столетиями хитро притворялись нам братьями, а сами оказались врагами, бандеровцами, супостатами. Наша же поговорка вечная, на все времена: «пусть горше – да так же». Что было, пусть будет, пусть останется, не тронь, не завоняет – вот оно, вечное кредо святой Руси. И тогда куда он, Буш, зачем, какой из него базилевс? Разве он Христос, Будда, разве сможет он изменить природу людей, вернуть их к изначальной сути?

– Может, и не сможешь, но попробовать-то стоит, – не унимался Василий. – Иначе чего ради ты вообще тут появился, зачем тебя судьба так высоко вынесла? Только для того, чтобы мордой в грязь ткнуть? Ты, конечно, не Христос, не Будда, не Моисей даже, но все-таки человек. А ведь этот – урод, зверь, скотина последняя, он ведь вобьет в землю, в асфальт закатает то немногое живое, что тут еще осталось по недосмотру. Останови его, Максимушка, только ты теперь можешь…

Он это все понимал, понимал и соглашался в глубине души. Но одно дело – соглашаться и совсем другое – стать против потока, против уничтожения, смерти, а душа плачет, а плоть трепещет, ей страшно, не хочется ей. Уж лучше спрятаться, закуклиться, закрыться, как устрица в своей раковине. Да разве он не дотянет, не доживет жизнь так? Какая бы ни была, а своя, своя, другой ведь не будет, тем более что врачи везде нужны, так что не пропадет он, не умрет с голоду, проживет.

Да и потом, по-хорошему если, почему это он должен все останавливать? Ведь Мышастый – не ему, Бушу, базилевс, он всему народу базилевс, он народом будет править, его в землю втаптывать. Почему же народ безмолвствует? Или нет, не безмолвствует – еще хуже, встречает его криками восторга?

– Народ любого встретит криками восторга, любого, на чьей стороне сила и право, – негромко говорил Василий. – Иногда нужно идти поперек народа, чтобы он, народ, выжил. Но уж, конечно, ответственность придется брать на себя, тут уж ничего не сделаешь. И если провалишься, ты один будешь кормить тюремных крыс, один будешь болтаться на виселице, тебя одного предадут анафеме на веки вечные, народ тут будет ни при чем, и никто тебе тут не помощник. Так что решайся, базилевс, решайся, пока не поздно.

Мышастый же тем временем продолжал бубнить, постепенно ускоряясь, шел к концу, договаривал присягу. Секунда-другая еще, и все, уже будет поздно, ничего не вернешь. И очень хорошо, и не надо, и хватит с него, доживет так…

Мышастый умолк. Убрал руку с книги. Вот и все. Всему конец.

Отворачиваясь трусливо, краем глаза Буш ухватил лицо старого рыцаря, точнее, не лицо, только часть его – нос, глаза. И в глазах этих не было ни презрения, ни осуждения, ничего – одна печаль, но печаль столь великая, нестерпимая, какой он ни видел до этого нигде и никогда.

И он не выдержал этой печали, не вынес стыда. Махнул все-таки рыцарям из Ордена, которые стояли вокруг него дозорным кругом, чтобы, случись чего, не добрались бы до него хранители, подал условленный знак. В один миг они растолкали толпу и подняли его вверх, на плечи, и он виден стал всей площади, и вся площадь стала видна ему. Василий бросил ему вверх радиомикрофон, он поймал его в кулак, прижал ко рту.

Площадь застыла, не успев грянуть аплодисментами. Зато грянули динамики, спрятанные на крыше ближнего задания, загрохотали не хуже, чем официальные, телевизионные. Звук потянулся к трибуне длинный, тонкий, взвизгнул и затих.

– Мышастый, стой! – сказал Буш.

Это уже было лишнее. Мышастый, углядев его со своей трибуны, и так замер как вкопанный, все в нем остановилось – руки, лицо, взгляд, даже медали не звенели на белоснежной мундирной груди. Замер бессмысленно красивый Хранитель, застыл и Хабанера, только на сером, усталом лице его вдруг скользнула тенью злая улыбка.

– Ты узурпатор, Мышастый, – продолжал Буш (эх, где наша не пропадала, вывози, нелегкая). – Ты узурпатор и негодяй. Ты убил триумвира Чубакку, ты пытался убить меня, шантажом и угрозами ты подчинил триумвира Хабанеру…

При этих словах стоявший на трибуне Хорхе Борисович улыбнулся, как будто услышал что-то необычайно приятное, и кокетливо помахал толпе на площади.

– Ты решил не останавливаться ни перед чем, лишь бы отобрать власть, – продолжал Буш. – Меж тем законный базилевс я, и последний ребенок на площади знает, что это так. Ты зашел слишком далеко, и я тебя остановлю. Я ваш базилевс, люди. Верьте мне. Я приведу вас к свободе, счастью. Только слушайте меня, верьте мне, следуйте за мной…

Толпа начала скандировать:

– Ба-зи-левс! Ба-зи-левс! – сначала неуверенно, но потом все громче и громче.

Скандирование превращалось в грохот, горный обвал. Все взгляды теперь направлены были на базилевса, юпитеры поймали его в перекрестье лучей, казалось, он не просто освещен, но сам источает свет. И чем яснее был виден Буш на плечах рыцарей, тем больше стушевывался, мельчал, размазывался грязной тенью на трибуне Мышастый. Казалось, еще секунда-другая, и он окончательно растворится, исчезнет, перекинется в крысу и провалится сквозь землю в ближайшую смрадную дыру…

Но тут случилось чудо. Откуда-то из пустоты выпорхнула серебристая бабочка, облетела дважды вокруг застывшего лика Мышастого, замерла в воздухе, трепеща. От нее отслоилась еще одна, потом еще, они запорхали в воздухе, делясь и умножаясь, и вот уже все лицо Мышастого скрылось в мерцающей тьме.

– Взять его! – рявкнула тьма. – Он не настоящий базилевс, он террорист, он заговорщик!

Люди медленно поворачивались к Бушу. На лицах их лежало странное оцепенение, глаза бессмысленно смотрели в одну точку.

Василий чертыхнулся.

– Только не это!

Буш посмотрел на него сверху вниз, он все еще стоял на плечах рыцарей.

– Что происходит?

– Гипноз фараона, – проговорил Василий. – Подчинение толпы, воздействие высшей ступени.

Люди на площади медленно, покачиваясь и мерцая, двинулись на Буша. Вразвалку, словно на палубе корабля, шли на него суровые рабочие, хипстеры, зверообразные футбольные фанаты, полузабытые хиппи и готы, не умершие в своей срок, фашики, скины, провинциальные учительши и неуемные аграрии в лохмотьях и сотни, тысячи иных, кого и не перечислишь теперь. Они шли медленно, но неуклонно, наступая, тесня, стремясь раскатать, раздавить, втоптать в неровный булыжник древней площади. Окружившие Буша кольцом рыцари ощетинились, встали, уперлись, пытались удержать толпу.

Неожиданно им это удалось. Инертная, безвольная, подталкиваемая только чуждой внешней силой, столкнувшись с сопротивлением, толпа заколебалась, потеряла цель, затопталась на месте.

Бабочки вокруг головы Мышастого танцевали смертельный танец, ускоряясь все больше и больше.

– Убить его! – проревела в микрофон сияющая тьма. – Разорвать, уничтожить!

Встрепенувшись, толпа снова пошла вперед. Теперь в глазах людей, помимо оцепенения, жила еще и ненависть. И ненависть эта безошибочно вела их к жертве. Они давили, теснили, рыцари Ордена изнемогали, сопротивлялись, использовали силу, били отравленными дротиками, тормозили людей взглядом, тайными словами пытались вырвать из-под власти гипноза…

Но все было тщетно. Кольцо вокруг Буша сужалось, еще минута – и их затопчут.

– Народ мой! – захохотал Мышастый с трибуны. – Народ боготворит меня, он сделает для меня все… Убить, убить!

Хабанера и генерал обменялись быстрыми взглядами. Хранитель сделал два шага назад, за спину Мышастому. В руке у него явилась рация, он негромко сказал в нее несколько слов.

Спустя секунду на площадь клином вошел отряд черных хранителей. Они рассекали толпу, как нож идет сквозь масло, как журавли буравят небо, двигались прямо к Бушу и небольшой группе рыцарей. Толпа подавалась трудно, но хранители колотили налево и направо жесткими дубинками, стреляли в воздух – и продвигались, продвигались неуклонно.

Бабочки вокруг Мышастого стали останавливать свой танец, затрепетали неуверенно, падали вниз, на площадь, растворялись в пустоте. Лицо его вынырнуло из пустоты, он обернулся на Хранителя.

– Зачем это? – сказал он тягуче. – Кто велел?

– Я, – отвечал генерал сухо. – Я велел.

– Не нужно! – раздраженно проговорил Мышастый. – Отзови их назад! Пусть его разорвут люди.

Хранитель только головой покачал сокрушенно.

– Нет, триумвир, никак невозможно. Он же наш базилевс.

Мышастый изумился, он все еще не понимал…

– Он предатель, изменник! Базилевс – я! Отзови их!

Но генерал только стоял и улыбался, сволочь, и глаза его из глупых, молодцеватых сделались вдруг пронзительными, ненавидящими. И Мышастый снова вспомнил, что генерала этого сосватал ему в суматошные дни кризиса сам Чубакка. Глуп как пробка, сказал, предан как пробка. Может быть, оно и так, может, и предан, да только не ему, Мышастому, и не Чубакке покойному даже, а предателю Хабанере. Вот оно как бывает, когда хоть на секунду доверишься другому человеку…

Прорвавшиеся сквозь толпу хранители уже подняли базилевса на руки, уже несли его прочь, к выходу с площади. По бокам их сопровождали растерзанные, но радостные рыцари Ордена.

Мышастый уставил на Хабанеру огненный взгляд. Но взгляд не подействовал, слишком много сил потратил он, управляя толпой. Хабанера ухмыльнулся, как бы даже немного сожалея.

– Прости, Мышастый. Ты – всего-навсего триумвир, – проговорил он. – К тому же бывший.

– Триумвир умер – да здравствует базилевс! – в отчаянии, словно надеясь еще на что-то, крикнул Мышастый. Но микрофон его был уже отключен, и никто его не услышал.

– Да здравствует, – согласился Хабанера. – Вот только базилевс – не ты.

Ах, предатель! Негодяй! Ведь он же хотел его уничтожить, хотел, но решил отложить до инаугурации…

И вдруг Мышастый, словно припомнив что-то, захохотал отвратительным лязгающим смехом. Хабанера посмотрел на него с удивлением.

– Что с тобой? – спросил он брезгливо. – Крыша от страха поехала?

Но Мышастый хохотал, закатывался истерическим бабьим взвизгом, не мог остановиться.

– Вы… вы… – захлебывался он, в горле булькало, текло, – вы идиоты! Вы ничего не поняли… А я все знал… я знал заранее…

Хабанера переменился в лице. Глядя на него, помрачнел и Хранитель, сам еще не понимая почему.

– Еще… еще древние все знали… – хохотал Мышастый, утирал кончиком пальца выступившие слезы. – Все предви… дели… ах-ха-ха! Хранители – да? Изменники-рыцари, да? Аха-ха… Они в ваших руках – и все решено? Да нет же, нет!

Он все хохотал, не мог остановиться. Но Хабанера уже не смотрел на него.

Откуда-то сверху, из-за низких облаков донесся тяжелый гул. Спустя минуту из мутного тумана вынырнули тяжелые бомбардировщики, медленно, как бы примериваясь, прошлись над площадью, сделали разворот, пошли на новый круг.

– Ты спятил? – кротко спросил Хабанера у Мышастого. – Собрался площадь бомбить? Но ведь никто же не уцелеет… Ни они, ни мы, ни ты – никто.

Толпа на площади тоже увидела бомбардировщики, запрокинула головы, застыла, ничего не понимая, думая, что, может быть, это что-то вроде торжественного пролета, как бывало всегда на военных парадах. Застыли в толпе черные хранители, и рыцари Ордена застыли вокруг Буша, прекратилось всякое движение, только, казалось, легкий ветер еще доходил от самолетов.

Мышастый тоже поднял взгляд, следил за полетом крылатых вестников смерти.

– Я же говорю: идиоты, – проговорил он презрительно.

Бомбардировщики, идущие клином, наконец достигли площади, и у них, словно по команде, стали открываться бомболюки. Толпа ахнула и присела, но из бомболюков на головы людям посыпались не бомбы – посыпался, развеиваясь в воздухе, обычный песок.

– Я похороню вас, – мстительно сказал Мышастый. – Похороню всех, кто предал меня. Поставлю в великую цепь – пусть кадавр захлебнется мертвецами.

Песок густо сыпался на людей сверху, запорашивал глаза, попадал в рот, в волосы, затекал за шиворот. Люди на площади кашляли и отмахивались, трясли плечами, словно сражаясь с невидимыми паразитами, забравшимися за воротник.

– Ты точно сбрендил, – сказал Хабанера Мышастому. – Каждый самолет – несколько тонн песка. Если взять их все вместе – ну пусть даже сто тонн. Этого не хватит на площадь, неужели ты не понимаешь?

Мышастый сверкнул на него глазами.

– Это только обряд, ритуал, – отвечал он. – Настоящая работа начнется сейчас.

Хабанера услышал, как на окраинах площади взревели моторы. Пока бомбардировщики отвлекали внимание толпы, площадь окружили танки. За ними возвышались гигантские карьерные самосвалы и огромные, похожие на чудовищных насекомых карьерные бульдозеры. Кузовы самосвалов были доверху полны грунтом, он тяжело громоздился, возвышаясь над краями, тихо осыпался вниз бурыми струйками.

– 450 тонн в каждой машине, – хвастливо заявил Мышастый. – Как полагаешь, теперь на всех хватит? Или кто-то все-таки останется непогребенным?

Хабанера не ответил, они с Хранителем в ужасе смотрели на то, как отъезжали танки, освобождая дорогу самосвалам. Те стали медленно вываливать непомерный свой груз по краям площади. Народ испуганно попятился к центру, не понимая еще, что происходит, кое-где раздались панические крики.

– О, – воскликнул Мышастый с восторгом, – мое правление начнется с чудовищной катастрофы! Оно запомнится потомкам на долгие века… Таких похорон еще не было в истории.

И снова залился диким, безумным смехом.

Тем временем, избавившись от груза, отползли назад и самосвалы. Их место заняли медлительные тупоносые бульдозеры. Уткнувшись массивными отвалами в горы земли, они медленно пошли вперед, гоня перед собой убийственную тяжкую волну грунта высотой в двухэтажный дом – земля наваливалась на толпу, текла, осыпалась, грозила похоронить.

Опомнившись от первого шока, люди бросились бежать. Но земля, подталкивая стопятидесятитонными монстрами, шла на них со всех сторон, словно очнулся от своего сна сам Великий мертвец, пришел, наконец, забрать своих поданных – всех до единого. Редкие переулки, через которые можно было ускользнуть, блокировали солдаты с автоматами: они давали очереди, едва кто-то из толпы пытался к ним приблизиться. С многометровой высоты трибуны было видно, как метались люди, словно мыши в яме. Многоголосый испуганный крик наполнил площадь, эхо гуляло и глохло между древних стен.

– Теперь ты понял, почему не нужны снайперы на крышах? – спросил Мышастый у Хранителя, криво улыбаясь. – К чему нам глупая и опасная для жизни перестрелка?

Но Хранитель не смотрел ему в лицо. Он смотрел на руку бывшего триумвира, в которой тот держал небольшой жезл, прижимая его пальцами. Туда же смотрел и Хабанера.

– Он подает сигналы, он управляет ими, – сказал Хабанера. – Останови его!

Мышастый снова захохотал – наверное, за всю жизнь до этого он не смеялся столько, сколько сегодня.

– Остановить меня? – В голосе его было такое презрение, что Хабанера на миг заколебался – ведь бабочек смерти никто не отменял.

Но Хранитель знал свое дело.

Он шагнул к взбесившемуся триумвиру длинным быстрым шагом и одновременно нанес сокрушительный удар в лицо – вперед и чуть сверху, так, чтобы нельзя было блокировать или защититься. Но маленький Мышастый и не стал защищаться. Легко, словно танцуя, он уклонился от удара и остановил Хранителя встречным в горло.

Удар был такой силы, что тот захрипел и повалился на спину, натужно кашляя и пытаясь пальцами вытолкнуть из горла вдавленный кадык. Хабанера, преодолевая страх, сам шагнул вперед, но Мышастый погрозил ему пальцем и тем же пальцем указал на поверженного врага.

– Ну-ну, – сказал он, – будь хорошим мальчиком.

Хабанера с ужасом посмотрел на багрового, задыхающегося Хранителя и замер на месте.

– Вот так-то, – кивнул Мышастый, – и пусть все идет своим чередом. И все получат то, что заслужили. Жившие рабской жизнью заслужили рабскую смерть, не так ли?

Взгляд Хабанеры наткнулся на двух хранителей из личной охраны базилевса.

– Взять его, – крикнул он во весь голос, – взять изменника-триумвира!

Мышастый оглянулся, увидел офицеров, идущих на него и синхронно вытаскивающих из кобуры пистолеты.

– Ах ты, дурак, – сказал он. – Ах ты…

И сделал шаг к Хабанере – страшный, смертельный. Хабанера отшатнулся, оказался на краю трибуны. Еще пара секунд, и Мышастый столкнул бы его в охваченное паникой людское море внизу. Но секунд этих у него не было – за спиной, словно тени аида, выросли офицеры охраны.

Мышастый вильнул в сторону и пошел прочь, все ускоряясь. Офицеры бросились за ним. Он перешел на легкую рысь – ускорились и преследователи. Он завернул направо, к лестнице, ведущей вниз, на миг исчез из виду. Офицеры побежали, затопали, вылетели на прямую линию – и упали, сначала один, потом второй. Времени у триумвира было много, в чертогах своих часами проводил он в тире и стрелял ловко и точно. Первый офицер упал сразу и не двигался, пуля попала ему прямо в висок, второй лежал на полу, держась за бок правой рукой, на лбу выступил холодный пот, мучительно и жалко подгребал левой ногой: казалось ему в предсмертном бреду, что он все еще преследует убийцу…

Мышастый только криво ухмыльнулся: не загоняйте крысу в угол – бросится.

Он ринулся вниз по лестнице. Здесь, во дворце, среди хранителей и рыцарей Ордена, рядом с предателем Хабанерой его подстерегала смерть, но он и не собирался испытывать судьбу. Три десятка ступеней вниз, юркнуть в потайной ход, добежать до вертолетной площадки, еще двадцать минут на вертолете до резиденции. Пока летишь, связаться с командующим сухопутными силами, пусть вводит войска в город, пусть расшлепывает, как тараканов, хранителей и рыцарей, и обывателей тоже, если будут мешаться под ногами. И все, сила на его стороне, и право, и победа тоже, лишь бы какой-нибудь обезумевший хранитель не полоснул из ракетного комплекса «игла» по вертушке, несущейся на полном ходу над сизой от марева столицей. Но не полоснут, не посмеют…

Он миновал последнюю ступеньку, рванул вперед по уходящему вниз тайному ходу и – влетел в стену, встал как вкопанный, еле на ногах удержался. Впрочем, не совсем так: стена была, но не каменная, а живая, и было у стены зеленое, исковерканное болезнью лицо. О, как он знал это лицо, сколько раз висел над ним в пароксизме безумной страсти!

Царица мертвых, Хелечка стояла перед ним.

– Ну здравствуй, базилевс, – сказала она.

По лицу ее он все понял – сразу, мгновенно. И так же мгновенно, не думая, выстрелил из пистолета – прямо в уродливую, страшную, нечеловеческую физиономию. Он знал, что даже царица ада не вынесет свинцовой пули, не переварит ее, слаб желудок… Но пистолет дал осечку.

В следующий миг она выбила пистолет, и тот, лязгнув о каменный пол, полетел куда-то вбок, в пустоту. Затем без паузы пнула триумвира прямо промеж ног – и с такой силой, словно ударила не одного триумвира, но всех на свете мужчин сразу.

В глазах у Мышастого потемнело от боли, он повалился на хладный каменный пол, скорчился, тихо воя. Она наклонилась над ним, взяла за плечо, взглянула в глаза. Пустота и небытие страшнее глаз Великого кадавра возникли перед ним и укололи прямо в сердце, словно отравленная ржавая игла…

Хабанера стоял на трибуне, молча глядел на замершие бульдозеры, на отступающие с площади войска. Холодный грунт, накрывший площадь грязным могильным саваном, кое-где мелко шевелился, не желая отдавать страшной своей добычи… Немногие чудом спасшиеся торопливо растекались с площади в переулки, людские ручьи высыхали прямо на глазах. Рядом с Хабанерой, опершись о трибуну, стоял бледный, постепенно приходящий в себя Хранитель.

Прошло еще несколько минут, и площадь сделалась пустой, лежала внизу угрюмо, глухо, безнадежно под гнетом ядовитого, дымного смога. Но сверху уже начинал дуть ветер, и в разрывах появилось небо – синее, темнеющее, предвечернее. С каждой секундой небо становилось шире, заполоняло собой все видимое пространство, изогнутым сапфирным мостом спускалось, кажется, прямо к самой земле.

– Что ж, поздравляю, – негромко сказал Хабанера то ли генералу, то ли самому себе, голос у него был хриплый, неверный. – Теперь у нас новый базилевс, Максим Максимович Буш. Великий, милосердный. Бесконечный, как сама жизнь…

На несколько секунд воцарилась пауза.

– А что с кадавром? – все-таки спросил Приметливый. – Закопаем наконец?

Он ждал ответа – секунду, другую, потом еще и еще, ждал, поглядывал на триумвира.

Но Хабанера так ничего не ответил. Только щурился вверх, смотрел, как миражом, призрачным видением отражается древнее здание дворца в глубоких, дальних, в кои-то веки синих небесах.

Снова и резко подул свежий ветер, разгоняя остатки смрадного тумана, кровавое жидкое солнце, утопая за горизонтом, в последний раз залило дворец и окрестности багровым закатным пламенем. И под кровавым этим огнем судорожно шевелилась на площади мертвая жадная земля, накормленная, казалось, на столетия вперед, но все равно прожорливая, все равно хищная, все равно ненасытная.

Но снова, как миллионы лет назад, на жадной этой, хищной, предательской земле расцветала уже жизнь и неизменные, неуничтожимые, нежные спутницы ее – вера, надежда, любовь. И как миллионы лет назад спал, спал вечным сном в хрустальном своем саркофаге хамбо-лама Даши-Доржо Итигэлов, и на губах его, закрытых от чужого взгляда желтым шарфом, бродила легкая, чуть лукавая улыбка…

Content

Алексей Винокуров
Темные вершины

Часть первая Во тьму

Глава 1 Базилевс

Глава 2 Незваные гости

Глава 3 И ад, и рай

Глава 4 Наука жизни

Глава 5 Наследник

Глава 6 Крыса при делах

Глава 7 Начало времен

Глава 8 Тролль на озере

Глава 9 Город ночи

Глава 10 Саркофаг

Глава 11 Триумвират

Глава 12 Крылья

Глава 13 Предтеча

Глава 14 Хамбо-лама

Глава 15 Арупа

Часть вторая К вершинам

Глава 16 Де профундис

Глава 17 Побег

Глава 18 Рыцари

Глава 19 Дорога

Глава 20 Нохча

Глава 21 План «Б»

Глава 22 Хаос милостью божьей

Глава 23 Кадавр

Глава 24 Враг моего врага

Глава 25 Последняя жертва

Глава 26 Святой Франциск и другие неудачники

Глава 27 Клятва